Бенсон Энн

Огненная дорога

Энн Бенсон

«Огненная дорога»

Элю Прайвесу и Линде Коэн Хорн, которые вдохновили меня.

Благодарности

Мэрил Глассман провела основательные, великолепные исследования средневековой Франции, без чего мне не удалось бы создать соответствующие реалиям и одновременно живые характеры персонажей четырнадцатого века. Чудесные люди из «Делакорт-пресс», в особенности мой драгоценный редактор Джеки Кантор, помогли реализации этого очень трудоемкого проекта, однако сам факт его осуществления был бы невозможен без Дженифер Робинсон, Питера Миллера и Делин Кормени из «PMA Literary» и «Film Management». Друзья и семья своей поддержкой внесли неоценимый вклад и подарили мне огромную радость. Я благодарна всем, кто так или иначе помогал мне на пути.

Один

1358

Когда Алехандро Санчесу последний раз довелось читать на том языке, каким написана лежащая перед ним рукопись? Спросонья вспомнить никак не удавалось.

«В Испании… — подумал он. — Нет, во Франции, когда я впервые оказался здесь. Ах да, — вспомнил он, — это было в Англии. Письмо отца, которое он оставил, когда мы спасались бегством».

Он силился мысленно вернуться в то время, сорвать завесу лет, поскольку под горькой мудростью зрелости скрывалась свежая пылкость мальчика, каким он был в пору, когда под испытующими взглядами родных изучал эти буквы при свете свечи. Он получал удовольствие от этого занятия, хотя сверстники его роптали.

«Что толку заучивать все это? — говорили они. — Скоро нас все равно заставят говорить по-испански».

«Если не убьют прежде», — думал он тогда.

С первой страницей было покончено, буквы наконец сложились в слова. Он почувствовал гордость, столь знакомую по воспоминаниям о том маленьком мальчике, и страстное, никогда не умирающее желание похвалы. До самой глубины своей бессмертной души он хотел продолжать, однако смертное тело, похоже, было полно решимости лишить его этого удовольствия. Что будет дальше? Он проснется в холодной лужице собственной слюны, с промокшей рукописью под щекой? Или, пока он спит, уронив голову на грудь, свеча догорит и воск закапает страницы? Нельзя допустить ни того ни другого.

Он вернулся к рукописи и перечитал то, что только что перевел. Символы, чистейшим золотом аккуратно выведенные на странице, читались справа налево.

«Еврей Авраам, принц, жрец, левит, астролог и философ, ко всем евреям, гневом Господа рассеянным среди галлов, с пожеланием здоровья».

Страницы сии, утверждал аптекарь, таят в себе великие секреты. И только огромная нужда, уверял этот мошенник, заставляет его расстаться с таким сокровищем. Услышав это, молодая женщина, которая называла Алехандро Санчеса «père»,[1] достала из кармана юбки золотую монету и обменяла ее на книгу. Недаром, значит, он настаивал на том, чтобы она всегда носила золото с собой, если ей случится отправиться куда-то одной. На этот раз Алехандро послал ее в аптеку за травами, а вернулась она с листками совсем другого рода. Она понимала, что это будет значить для него.

Он бросил взгляд на женщину, спящую у противоположной стены маленького дома, где они сейчас жили, улыбнулся и пробормотал:

— Значит, я хорошо тебя учил.

Молодая женщина зашевелилась. Зашуршала солома, и мягкий голос произнес нежно, но с укоризной:

— Père? Ты все еще не спишь?

— Да, дитя, — ответил он, — твоя книга не отпускает меня.

— Я больше не дитя, père. Называй меня «дочка» или по имени, как тебе больше нравится. Но не «дитя». И это твоя книга, хотя я начинаю жалеть, что купила ее для тебя. Ложись-ка спать и дай глазам отдохнуть.

— Мои глаза и так слишком много отдыхают. Они изголодались по тому, что написано на этих страницах. И не стоит жалеть об этой покупке.

Она приподнялась на локте и потерла лицо, прогоняя сон.

— Нет, я буду жалеть, если ты не внемлешь собственному предостережению о том, что долгое чтение губит глаза.

Сквозь полутьму он вглядывался в лицо молодой женщины, ставшей такой прекрасной, такой решительной, сильной и справедливой. Сейчас в ее облике оставался лишь легкий налет детского, но вскоре, понимал Алехандро, и это исчезнет — вместе с невинностью. Однако пока девичий румянец все еще цвел на ее щеках, и Алехандро втайне желал, чтобы он сохранился как можно дольше.

«Она стала совсем взрослой», — вынужден был признаться он самому себе. И понимание этого вызвало знакомое чувство, природу которого ему никогда не удавалось выразить словами, хотя, как он думал, «беспомощная радость» было ближе всего. Это чувство притаилось в его сердце с того самого дня десять лет назад, когда судьба вручила ему эту малышку, чтобы он вырастил ее; и становилось все отчетливее по мере того, как выяснялось, что, несмотря на все свои обширные знания, он подготовлен к этой роли не лучше любого необразованного простолюдина. Некоторые мужчины, казалось, каким-то образом знали, что и когда делать, но он не мог похвастаться, что выполняет родительские обязанности с естественной непринужденностью. Ему казалось, это жестокая шутка Бога — что «черная смерть» скосила так много женщин, ведь именно они наряду с врачами трудились, облегчая страдания своих умирающих мужей и детей, и поэтому во множестве погибали сами. Алехандро предпочел бы, чтобы умерло больше священников. Выживали в основном те, кто ради самосохранения запирался и не выходил из дома, пока их самоотверженные собратья гибли, помогая людям. И таких, кто думал лишь о самом себе, было оскорбительно много.

Он делал для девочки все, что мог, в одиночку, без жены, поскольку не хотел пятнать память о женщине, которую любил в Англии, женитьбой по расчету. И Кэт никогда не жаловалась на недостаток материнской заботы. Сейчас она стояла на пороге прелестной женственности и была готова в любой момент перешагнуть через него. Выросшая без материнской ласки, под опекой беглого еврея, она каким-то образом превратилась в ангельское создание, внушающее благоговение.

Прекрасное создание заговорило снова.

— Пожалуйста, père, умоляю, прислушайся к голосу разума. Ложись спать. А иначе, когда ты состаришься, мне придется читать тебе.

Эти слова заставили его улыбнуться.

— Может, Бог в своей мудрости дарует мне долгий век, я доживу до этого, и ты тогда все еще будешь со мной. — Он бережно закрыл рукопись. — Однако ты права, нужно поспать. Меня так и тянет прилечь.

Он отодвинул книгу в сторону, чтобы не закапать ее воском, оградил рукой пламя свечи и вдохнул, чтобы задуть ее.

И тут в дверь постучали.

Обе головы одновременно повернулись на стук, и Кэт испуганно прошептала:

— Père? Кто…

— Ш-ш-ш, дитя… молчи, — прошептал он в ответ, замерев в кресле.

Стук повторился. Потом послышался мужской голос, полный решимости.

— Умоляю, мне требуется помощь целителя… аптекарь послал меня сюда.

Алехандро бросил тревожный взгляд на Кэт, которая сидела на соломенной постели, дрожа и натянув до подбородка шерстяное одеяло. Наклонившись к девушке, он прошептал:

— Откуда он узнал, что я целитель?

— Он… Он думает, что это я целитель!

— Что за чушь?

— Надо же мне было что-то наплести аптекарю, père! — отчаянным шепотом ответила она. — Он так и сыпал вопросами. И это вовсе не чушь — ты сам учил меня искусству исцеления. Чтобы удовлетворить его любопытство, я и сказала, что я…

— Целительница! — снова послышалось из-за двери. — Пожалуйста! Заклинаю, откройте! Нам необходима ваша помощь!

Алехандро хотелось просто отечески пожурить ее, погрозить пальцем, сказать, чтобы никогда больше не вела себя так глупо, — и покончить с этим. Так бы и произошло, если бы не незнакомец за дверью.

— Почему ты ничего мне не рассказала? — спросил он.

— Я подумала, что в этом нет нужды, père, — торопливо объяснила она. — Когда аптекарь спросил, зачем мне травы, я сказала, что училась искусству исцеления. Поэтому он и показал мне книгу. Клянусь, я ни словом не обмолвилась о тебе.

Он увидел испуг в ее глазах и понял, что она боится его. Печальное открытие, заставившее его устыдиться. Ее усилия были направлены на то, чтобы, приобретя книгу, доставить ему удовольствие, но при этом никак не выдать его. Возмущение Алехандро угасло.

— Ладно. Что сделано, то сделано, — сказал он. — Нужно подумать, как нам поступить теперь.

Кэт отбросила одеяло и поднялась с соломенного тюфяка, вздрагивая в своей тонкой сорочке. Найдя шаль, она закуталась в нее.

— Можно просто не обращать внимания… — прошептала она. — Дверь вон какая прочная. В конце концов он сдастся и уйдет.

Снова послышался стук, еще настойчивей. Они испуганно переглянулись.

— Если его преследуют, ему некуда уйти.

— Тогда давай откроем и прогоним его! — еле слышно ответила Кэт.

— Может, так легко от него не отделаешься.

— Я скажу ему, что не могу помочь, и все. Он поймет, что настойчивостью тут ничего не добьешься.

Снова стук, и вслед за ним умоляющий голос.

— Целительница… пожалуйста, откройте! Я не причиню вам вреда… у меня тут раненый!

— Подождите немного, сэр! — ответила Кэт, лишая себя таким образом возможности затаиться. Заметив изумленное выражение на лице Алехандро, она прошептала: — Он говорит как человек образованный. Он не разбойник.

— Это не означает, что он не способен причинить вред. Или выдать нас. Какой-нибудь крестьянин вряд ли знает, что нас ищут. Другое дело, человек образованный.

Они перешептывались торопливо, охваченные паникой.

— Но к чему такие ухищрения? Разговоры о раненом? Почему бы просто не захватить нас, и дело с концом?

Раненый… работа для его рук. У Алехандро ожили инстинкты целителя, и все остальное отступило. В последнее время руки у него часто трепетали от желания заниматься привычным делом. И ведь не исключено, что этот человек действительно пришел сюда только потому, что ему требуется помощь.

Сердце Алехандро возликовало.

Он кивнул в сторону двери и прошептал:

— Бог не допустит, чтобы мы пожалели о сделанном.

Незнакомец между тем продолжал колотить в дверь и молить о помощи.

— Целительница!

— Ложись на свой тюфяк, père, — прошептала Кэт, — и накройся, чтобы он тебя не разглядел. Я сама поговорю с ним.

— Я не допущу, чтобы ты разговаривала с этим человеком наедине…

— Прошу тебя, успокойся! Ему нужна Целительница, ее они получат. Притворись немощным… если мне понадобится твоя помощь или совет, я скажу, что должна поухаживать за тобой. Встану рядом на колени, и мы пошепчемся, он ни о чем не догадается.

— Ладно. Когда это ты успела стать такой сообразительной и смелой? — Он обнял ее, испытывая тоску по той девочке, которой она когда-то была. — Да поможет нам Бог.

Он с неохотой отпустил ее.

Подняв повыше свечу, она вглядывалась в лицо стоящего на пороге человека, никакого не дьявола, как она ожидала, а испуганного, растерянного — и совершенно незнакомого; она определенно не встречала его ни в соседней деревне, ни во время их недавнего путешествия в Париж. А между тем внешность у него была приметная, она наверняка запомнила бы его, если бы видела раньше.

Его фигура почти целиком заполнила дверной проем. Чувствуя, что он рвется войти, Кэт, собрав все свое мужество, решительно преградила ему дорогу. По виду незнакомец был моложе отца, но старше ее самой, рыжеволосый, с умным, цепким взглядом и высоким лбом. Его одежда не свидетельствовала о бедности, но была в беспорядке и испачкана, так же как и волосы. Складывалось впечатление, что совсем недавно он участвовал в схватке.

На его настойчивость она ответила полным решимости взглядом.

— Сэр, аптекарь преувеличил мои умения, и я не…

Не дослушав, он оттолкнул ее в сторону и перетащил через порог волокушу, на которой лежали два человека — тяжелая ноша даже для мужчины гораздо более сильного.

— Они ранены! Помогите им!

Он наклонился к своим товарищам, один из которых корчился и стонал от боли. С его губ слетали слова:

— Гильом… Помоги мне, Гильом… Он проткнул меня… насквозь…

— Дайте света… ничего не разглядеть, — властным голосом обратился незнакомец к Кэт.

Она подняла повыше свечу, а он откинул одеяло, которым были накрыты раненые. Увидев то, что скрывалось под ним, она часто, тяжело задышала и забормотала молитву. Грязная, разорванная одежда обоих мужчин пропиталась кровью. На первый взгляд было невозможно сказать, чья это кровь, обоих или только одного раненого.

— Господь Всемогущий! — воскликнула Кэт. — Что, где-то был бой? — Она испуганно посмотрела на того, кого назвали Гильомом. — Рядом англичане?

Незнакомец бросил на нее подозрительный взгляд.

— Целительница, хотя, клянусь, вы слишком молоды для такого звания, с этими добрыми людьми разделались не псы-англичане, а солдаты Карла Наваррского, наши же соотечественники!

Испытывая острое чувство облегчения, она услышала, что Алехандро окликнул ее. Гильом мгновенно повернулся на голос, положив руку на рукоять пристегнутого к поясу ножа.

Это мой père, — торопливо объяснила Кэт. — Он нездоров.

Она метнулась к тюфяку Алехандро и опустилась рядом с ним на колени.

— Будь осторожна, — зашептал Алехандро, — тут, возможно, кроется опасность…

— Что мне делать? Он говорит, это не англичане.

— Никогда не знаешь, откуда могут появиться шпионы Эдуарда.

Один из раненых застонал. Кэт поднялась, собираясь вернуться к ним, но Алехандро удержал ее, схватив за край шали.

— Постой! Не предпринимай ничего, сначала посмотри, что он будет делать.

— Целительница! — окликнул ее Гильом. — Что вы там застряли? Идите сюда немедленно!

— Мой père… — начала она, но стоны раненых заглушили ее слова.

Алехандро не мог больше этого выносить. Бормоча проклятия, он отбросил одеяло, встал, подошел к раненым и опустился рядом с ними на колени.

— Посвети мне!

Гильом удивленно посмотрел на лекаря, потом перевел взгляд на его дочь.

— А вы не такая уж неумелая, — сказал он. — Смотрите, какое чудо сотворили с больным отцом, целительница. — Последнее слово он произнес с нескрываемой издевкой. — Хотя, может, мне сразу следовало обратиться к нему, а не к вам.

Окончив осмотр раненых, Алехандро резко встал и вытянул измазанную кровью руку. За долгие годы Кэт усвоила, что это означает, и дала ему тряпку. Он вытер руку и повернулся к молодому человеку.

— Может, вам и впрямь следовало сразу обратиться ко мне, но это не означает, что вы можете разговаривать с моей дочерью в таком тоне.

Они стояли, сверля друг друга взглядами. Ни один не хотел уступать, и все же первым сдался незнакомец.

— Я не хотел никого обидеть, — сказал Гильом Каль, — как не хотел причинить никому вреда. Я пришел к вам в надежде на помощь, рассчитывая найти всего лишь целительницу. Ваши дела меня не касаются. Мне нельзя попадаться кому-нибудь на глаза, поскольку все в округе знают меня, а, как вы сами видите, ночь выдалась… нелегкая. — Он кивнул в сторону своих товарищей. — Буду благодарен за все, что вы или ваша дочь сделаете для этих двоих. — Он сглотнул. — Вы ведь уже осмотрели их. Что скажете?

Алехандро слегка расслабился, бросил окровавленную тряпку на стол, взял Гильома за локоть и увел в дальнюю часть комнаты, чтобы раненые не могли их слышать.

— Один выживет, хотя придется отнять ему руку.

— Вы сможете сделать это?

Алехандро кивнул, медленно и устало.

— Я лекарь.

Каль с искренним удивлением воззрился на него.

— Тогда вы хорошо сумели затаиться, сэр. Мне сказали, что поблизости нет ни одного лекаря.

— Не слишком хорошо, по-моему, раз вы сумели найти меня. В противном случае вам пришлось бы самому отнять ему руку, можете не сомневаться.

— Не думаю, что способен на такое, — с сомнением ответил Каль. — А что второй?

Алехандро вздохнул и медленно покачал головой.

— Скажите, вы человек милосердный?

Гильом вскинул подбородок, словно его оскорбили.

— Даже чересчур.

— Тогда явите милосердие этому второму, убейте его быстро. Он проживет не больше нескольких часов, и, поверьте, это будет мучительная агония. У меня достаточно опия для того, кому придется отнять руку, но чтобы облегчить страдания другому, его не хватит. Быстрый, сильный удар меча — вот лучший способ избавить его от них.

Явно нервничая, Гильом глянул туда, где Кэт хлопотала над ранеными: вытирала пот, умывала лица холодной водой.

— У вас нет яда? — негромко спросил он.

Алехандро посмотрел ему в глаза и распознал в них то выражение, которое часто видел, глядясь в зеркало: выражение страха и неуверенности человека, за которым гонятся. Он решил, что ничего не потеряет, ответив честно.

— Я обучен искусству исцеления и дал клятву никому не причинять вреда. Теперь уж и не упомню, сколько раз я нарушал ее, но сейчас делать этого не собираюсь. Я не разбираюсь в ядах. Об этом лучше спросить аптекаря. Или алхимика. Это их дело, не мое.

— Я не хотел обидеть…

— Я и не обиделся. Этот человек ваш друг или я не прав?

Гильом с убитым видом опустил взгляд.

— Да. И очень достойный.

— Тогда будьте и вы достойны его дружбы. Убейте его.

На лице Гильома возникло выражение ужаса.

— В сражениях я убил немало солдат, но чтобы своего… Я видел, как это делается, но не уверен, что смогу…

Алехандро протянул руку и мягко коснулся ею груди Гильома, прямо над сердцем. Тот замер, но не отодвинулся.

— Приставьте меч горизонтально между вот этими ребрами, — нажатием пальцев Алехандро отметил нужное место, — а потом нанесите один быстрый удар.

Гильом Каль вздрогнул, как если бы меч вонзился между его собственными ребрами.

— Метод тот же, как если убиваешь кабана или другого крупного зверя, — с сочувствием продолжал Алехандро, — хотя, думаю, вам неприятна эта мысль. — Он посмотрел Калю в глаза. — Но нужно поторопиться. Как только душа умирающего отойдет к Богу, мы сможем вплотную заняться живым.

Понимая, что Алехандро прав, рыжеволосый воин кивнул.

Они подняли с волокуши того, кого рассчитывали спасти, и положили на стоящий в центре комнаты стол. Алехандро вручил Гильому окровавленное тряпье и прошептал:

— Прежде чем нанести удар, оберните меч, чтобы впиталась кровь. Когда будем отнимать второму руку, крови тут и без того будет предостаточно. Давайте, быстро, или мы потеряем обоих.

Гильом Каль стоял над своим смертельно раненным товарищем, с тряпкой в одной руке, мечом в другой. Когда он приставил кончик меча к груди умирающего, его глаза наполнились слезами. Он перекрестился и со всей силой надавил на меч. Несчастный дугой выгнул спину и резко выдохнул, но не издал ни звука, просто обмяк. Из открытого рта потекла струйка крови.

Алехандро сочувственно кивнул и сказал:

— Вы поступили мужественно. Это достойная смерть. Оттащите его в сторону; мне понадобится ваша помощь.

Потрясенный Гильом сделал, как ему было сказано, и вернулся к столу, за которым уже трудились Алехандро и Кэт. Они срезали рукав, обнажив искалеченную руку, и пытались замедлить кровотечение, крепко перетянув предплечье обрывком рукава. Теперь кровь не фонтанировала, а вытекала тонкой струйкой; тем не менее кожа выглядела ужасно бледной.

— Времени у нас мало, — заговорил лекарь. — Я дал ему опий, но его действие не продлится долго. Кое-что он все же будет чувствовать, поэтому вам придется навалиться ему на грудь, чтобы он не дергался. — Он коснулся губ пациента ручкой деревянной ложки, и тот инстинктивно прикусил ее. — Кричите, если так вам будет легче, только не выплевывайте деревяшку. Тогда никто снаружи вас не услышит. Я постараюсь сделать все как можно быстрее. — Он коснулся лба испуганного воина. — Бог да не оставит вас.

Гильом прижимал раненого к столу, но смотреть в исполненное ужаса лицо товарища у него не хватило мужества. Бесцельно бродя, его взгляд наткнулся на лежащие на краю стола инструменты; тоже не слишком приятное зрелище. Ему не раз приходилось видеть, как похожего вида предметы использовали, чтобы с медленной, намеренной жестокостью истязать человека. Лекарь, однако, действовал быстро и явно более умело, чем ожидал Каль; поразительно, но раненый не дергался. В конце концов он потерял сознание, за что Гильом безмолвно вознес благодарственную молитву.

— Вот и все. — Алехандро коснулся плеча Гильома. — Больше можете его не держать.

Он отошел к камину, вытащил лежащий на раскаленных углях железный стержень и прижал мерцающий кончик к кровоточащему обрубку. Послышалось шипение, в воздухе распространился тошнотворный запах, и все трое отвернулись. Сделав прижигание, Алехандро полил почерневший обрубок вином и наложил повязку из чистой тряпки.

Закончив операцию, он сел на лавку и закрыл лицо руками. Несколько раз глубоко вдохнул, посмотрел на двух других и сказал:

— Здесь воздух плохой. — Он подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул наружу. — Все еще темно. — Он поманил к себе Гильома и Кэт. — Пошли на улицу, прочистить мозги.

Вслед за отцом девушка вышла в ночную прохладу. Алехандро обнял ее за плечи. Гильом чувствовал, что эта близость помогает им обоим успокоиться. Сквозь бархатистую тьму ночи он видел лишь их силуэты и удивился, только сейчас заметив, что молодая женщина выше мужчины, которого называла отцом. Она расплакалась, уткнувшись ему в плечо, а он успокаивающим, отеческим жестом гладил ее по волосам.

И хотя недавние события привели Гильома Каля в состояние, когда обычные мысли казались чем-то почти противоестественным, он не мог не удивиться тому, насколько эти двое не похожи.

Когда свет дня просочился в маленький дом, Гильом Каль сидел на скамье и следил взглядом за тем, как медленно вздымается и опускается грудь его товарища, все еще пребывающего без сознания. Обрубок его левой руки был замотан тряпкой, но кровь на ней выглядела не ярко-красной, а бледной, даже коричневатой. Это свидетельствовало о том, что все идет хорошо, насколько это вообще сейчас возможно.

Он оглянулся, позволив себе теперь, когда можно было никуда не торопиться, хотя бы отчасти удовлетворить одолевавшее его любопытство. Лекарь лежал на соломенном тюфяке и, по-видимому, спал, но, как говорится, вполглаза. У Каля возникло ощущение, что этот человек привык спать урывками. Позади него на своем тюфяке лежала девушка. Лекарь был худощавый, угловатый мужчина, с оливково-смуглой кожей и мягкими локонами угольно-черных волос. Он казался странно привлекательным — длинноногий, с изящными кистями рук. А у Кэт, тоже высокой и хорошо сложенной, облик был скорее нордический — белокурые волосы, розовая кожа; и Каль помнил, что ночью в свете свечи глаза ее искрились голубизной.

Как будто почувствовав его взгляд, лекарь зашевелился. Оперся на локоть, встретился взглядом с Калем и спросил:

— Ну, как ваш человек?

— Спит. Я не даю ему ворочаться, как вы велели.

Алехандро поднялся и бросил взгляд на повязку.

— Нового кровотечения нет. Это хороший знак.

Он достал из шкафа таз, наполнил его водой из большого, стоящего на краю камина кувшина, снял рубашку и начал мыться: сначала лицо, потом верхнюю часть тела и под конец, особенно тщательно, руки. Хотя Алехандро стоял под таким углом, что его грудь не была видна полностью, Каль заметил на ней нечто похожее на шрам. Он хотел спросить, что это, но потом решил проявить сдержанность.

Сам лекарь, однако, не счел нужным сдерживать свое любопытство. Одеваясь, он сказал:

— Я не слышал ни о каких сражениях поблизости. Как этих людей ранили? И вопреки тому, что, возможно, вы слышали, ходят слухи, что в соседнем городке есть лекарь. Почему вы не пошли к нему, а искали всего лишь целительницу?

— На какой вопрос мне ответить сначала? — настороженно спросил Каль.

— Как вам будет угодно, — не менее настороженно ответил Алехандро. — Однако ответьте на оба.

Рыжеволосый воин посмотрел прямо ему в глаза.

— Как пожелаете. Я готов, но учтите, у меня тоже есть вопросы.

— Не сомневаюсь, — сказал Алехандро. — Посмотрим, смогу ли я ответить на них. Однако не забывайте — на данный момент вы у меня в долгу, не я. — Он бросил взгляд на спящего раненого. — Расплатитесь, откровенно ответив. Для начала скажите, как вас зовут.

Незваный гость на мгновение заколебался, но потом сказал:

— Вы слышали, как мой человек называл меня ночью.

— Он называл вас Гильомом.

— Гильом Каль. — Он слегка поклонился. — Многие немало заплатили бы за то, чтобы знать, где я, — с горькой усмешкой добавил он. — Но вот я здесь и, как вы сказали, у вас в долгу. Окажите мне честь, назовите свое имя и объясните, почему вы тоже скрываетесь.

Такая быстрая, точная оценка их положения удивила лекаря. Он вскинул бровь.

— Все в свое время. Как пострадали эти люди?

Каль сделал глубокий вдох.

— Вместе со мной они боролись против гнета дворян. Ранения получили, отстаивая свое законное право на часть французской земли.

Алехандро увидел в глазах молодого человека фанатичный огонь, а на лице тяжкую усталость — неизбежную расплату за такой пыл.

— Разве во Франции еще есть что делить? — спросил он. — Разве не все отошло войскам?

— Они забрали все золото и серебро, — возмущенно ответил Каль. — Но сама Франция, добрая французская земля, по-прежнему существует и будет существовать всегда. Мы хотим лишь, чтобы каждый человек получил надел, который позволил бы ему жить достойно. Хотим избавления от непомерных налогов, которыми дворяне облагают нас, чтобы вести свои презренные войны.

— А! Понимаю, — откликнулся Алехандро. — Простые, в общем-то, требования.

Каль бросил на него язвительный взгляд.

— Нужно прятаться в шкафу, чтобы не знать о таких вещах. Как вам это удалось?

Губы Алехандро искривила легкая улыбка.

— Мы поговорим о моих делах, когда полностью разберемся с вашими.

Каль снова набрал в грудь побольше воздуха и продолжил:

— Этой ночью мы напали на королевский дворец в Мо. На Карла Наваррского. Однако он оказался гораздо лучше подготовлен к нашему нападению, чем мы ожидали. Кроме этих двоих, было много других раненых. Все, кто сумел, рассеялись по стране.

Алехандро мысленно представил себе дорогу на Мо. Он много раз ходил по ней. Без груза и при дневном свете путь занимал больше часа. Однако этот человек волоком тащил двух раненых товарищей, и всего лишь при тусклом свете луны! Мнение Алехандро о рыжеволосом бунтаре изменилось в лучшую сторону.

— Некоторые разбежались по домам, — продолжал между тем Каль. — И унесли столько раненых, сколько смогли, хотя далеко не всех. Один Бог знает, что будет с телами павших. Мы не могли задерживаться из-за них.

— А кто об этом позаботится? — Алехандро кивнул на покойника. — Пройдет совсем немного времени, и его присутствие здесь станет не слишком приятным.

Тело уже начало вздуваться по мере того, как разлагались внутренние органы.

— Я, надо полагать, кто же еще? — с видом покорности ответил Каль.

— Рядом с нашим домом его нельзя хоронить, — поспешно предупредил Алехандро.

Каль вздохнул.

— Тогда отнесу его в лес. — Он бросил взгляд на спящего товарища. — Вместе с рукой Жана.

За их спинами зашуршала солома — это проснулась Кэт.

— К северу отсюда в лесу есть полянка, — сказала она. — Ягодное место, но в последнее время я никого там не видела. Правда, это не святая земля, но в остальном вполне подходящая для погребения.

— Боюсь, во всей Франции святой земли не осталось, — ответил Каль. — Спасибо, что рассказали об этом месте.

Она кивнула в сторону умершего.

— Все храбрые люди заслуживают достойного конца, верно?

Некоторое время Гильом Каль пристально вглядывался в лицо Кэт и, казалось, вбирал в себя ее образ, потом неохотно отвел взгляд и посмотрел на Алехандро. Щеки у него пылали, точно его поймали на непристойных мыслях.

— Может, если вы согласитесь, ваш père позволит вам показать мне эту полянку, — еле слышно произнес он.

Алехандро не понравилось, что Кэт слишком горячо откликнулась на эту просьбу.

— С радостью.

— Мы пойдем туда все вместе, — заявил Алехандро.

— А как же мой человек? — спросил Карл.

— Прежде чем уйти, мы о нем позаботимся. Вымоем, дадим воды и немного оставшегося у меня опия. И крепко привяжем к столу. Так что, думаю, беспокоиться вам нечего.

«Не то что мне — когда придется оставить тебя наедине с Кэт», — подумал он.

Два

2007

Джейни Кроув подрезала кустарник на заднем дворе под неподражаемое пение Марии Каллас, когда в кармане у нее завибрировал мобильник. Она ожидала звонка, но полная погруженность в музыку заставила ее слегка подпрыгнуть, и, резко сдирая наушники, она зацепилась ими за прядь волос. Пока она выпутывала их, в незащищенные уши хлынул птичий гомон слишком теплого для весны дня. Она подняла взгляд на верхушки деревьев и крикнула:

— Замолчите!

На мгновение воцарилась тишина, а потом щебет зазвучал снова.

Однако эти птицы, которые ежедневно роняли на ее драгоценные цветы свой мерзкий помет, обладали одним замечательным свойством: они поедали огромных москитов, переносчиков самых разных заболеваний, которые мигрировали с севера в эту область Западного Массачусетса. Поскольку еды здесь было в изобилии и атмосфера стала заметно чище, птицы воспринимались как признак возвращения к нормальной жизни по сравнению с тем ужасом, который царил в этих местах всего несколько лет назад.

Она с сожалением сняла наушники. К несчастью, в обозримом будущем ожидать возвращения Марии Каллас не приходилось, как бы тщательно ни очищалась атмосфера и сколько бы москитов ни поедалось птицами.

«Было бы грандиозно вернуть ее к жизни, — мелькнула у Джейни мысль. — Она похоронена в Париже…»

Однако простые смертные вроде нее самой не могли рассчитывать на получение визы в Париж. И никаких больше раскопок, как настаивал адвокат Джейни. От них одни неприятности.

Вытаскивая из кармана сотовый телефон, она загадала желание, чтобы этот звонок был от того самого адвоката и чтобы, в виде исключения, он сообщил ей хорошие новости. Она откинула крышку аппарата и сказала тем ровным тоном, который он был обучен распознавать:

— Включение. — И потом, уже более дружески: — Алло.

Услышав знакомый, слегка усталый голос адвоката Тома Макалистера, Джейни подумала: «Наконец-то».

— Ты во дворе, — сказал он после того, как они обменялись приветствиями. — Птицы.

— Да. Подстригаю кусты, которые, похоже, собрались дотянуться до Флориды. Им эта теплая погода нравится гораздо больше, чем мне — на меня нападает вялость, а они счастливы. — Она опустилась в шезлонг. — Судя по тому, как звучит твой голос, ты тоже не слишком жизнерадостен. Кажется… чем-то встревожен.

— А ведь я был полон решимости сделать хорошую мину.

Она знала, что если бы сидела в доме перед экраном компьютера, на который выведен телефон, то увидела бы, что Том хмурится. Именно это она и услышала в его голосе.

— Может, с присяжными оно и срабатывает, Том, но я знаю тебя слишком хорошо.

— Неужели? — с иронией спросил он. — Тогда почему мне всегда хочется, чтобы мы узнали друг друга еще чуть-чуть лучше?

С игривым смешком она ответила:

— Существует только один способ узнать друг друга еще чуть-чуть лучше.

Он рассмеялся.

— У тебя или у меня?

— Ну вот, теперь ты больше похож на самого себя.

— Хорошо. — Он помолчал, а когда заговорил снова, его голос звучал предельно серьезно. — Есть новости из комитета по восстановлению в правах. Насчет твоего заявления.

Джейни оказалась права. Он был расстроен, и она тотчас расстроилась тоже. Когда-то, теперь казалось — в прошлой жизни, Джейни была неврологом, и неплохим. Все изменилось после Вспышек — когда чума, порожденная отбившимся от рук штаммом золотистого стафилококка (Доктора Сэма[2] — такой акроним придумал один журналист, позже упившийся до смерти), обрушилась всей своей тяжестью на неподготовленный мир.

Откуда им было знать? Как они могли подготовиться? Никто даже не представлял себе такого ужаса. Она едва вслушивалась в перечисляемые Томом детали того, как рассматривалось ее прошение о возвращении к прежней профессии. Том говорил сочувственно, но причины, по которым прошение было отвергнуто, она слышала от него не в первый раз. И в какой бы обертке он ни преподносил ей дурные вести, с каждым днем она воспринимала их все хуже. Под монолог Тома в ее сознании вспыхнула сцена из вчерашнего дня, и сколько она ни пыталась избавиться от этого воспоминания, ничего не получалось. Перед глазами так и стояли тело на тротуаре, полицейские машины, сгрудившиеся на парковке супермаркета, зеленые биозащитные костюмы, зеленая ограждающая тесьма и то, как потом, когда она медленно проезжала мимо с опущенным оконным стеклом, до нее долетели слова копа, сказанные по сотовому телефону: «Скажи там, чтобы отключили счетчики».

Она знала, какие счетчики он имеет в виду. Их уже отключали однажды. Это был крошечный шажок в длинной цепи событий, приведших к трагическим изменениям в ее жизни. Она была хорошей матерью, любящей женой, человеком, довольным жизнью и открывающимися впереди горизонтами. Однако все это у нее отняли — сначала семью, которую сгубила сама болезнь, и потом профессию, в результате вынужденной перестройки медицины во времена после Вспышек. А потом была эта роковая поездка в Лондон, которая, как предполагалось, поможет ей выйти на новую дорогу, построить многообещающую карьеру судебного археолога; поездка, ставшая самым большим фиаско в ее жизни. Теперь, с помощью прекрасного адвоката, своего давнего и близкого друга, она отчаянно пыталась вернуть себе хотя бы частичку прежней жизни.

Начинало казаться, что в конечном итоге этот процесс сам уничтожит ее.

До Джейни снова начал доходить смысл того, о чем говорил Том.

— Большое количество профессиональных и служебных прав было отменено во время первой волны, и дела, потенциально способные создать прецедент, все еще не решены в суде. Однако пока ни один групповой иск отозван не был, поэтому мой тебе совет продолжать. Будем и дальше бороться за индивидуальное восстановление твоей лицензии. Что сработает раньше, нам без разницы. Главное, чтобы ты смогла вернуться к работе, и не важно, каким путем это будет достигнуто.

— Господи, Том, у нас же есть билль о правах, конституция…

— Знаю. Все знают. Только не спрашивай меня, как получилось, что мы обо всем этом забыли.

— Разве не ради этого вы избираем конгрессменов — чтобы они следили за соблюдением наших прав?

— Твоя конгрессменша уже сказала, что не может ничем тебе помочь. И существует твердо устоявшийся прецедент — во времена чрезвычайной ситуации правительство получает самые широкие полномочия делать все, что сочтет необходимым, для «поддержания порядка». Что бы это ни означало.

— Чрезвычайная ситуация закончилась. Сканеры не применяются, изолированные палаты демонтированы…

— Знаю. — Он сделал паузу, гораздо более длительную, чем казалось нужным. — По крайней мере, в основном. И все же я не стал бы рассчитывать на то, что в самое ближайшее время права будут восстановлены.

— Почему, бога ради?

— Я много раз обсуждал это с самыми разными людьми, — в его голосе послышались нотки смирения, — но выводы всегда неутешительные. Есть мнение, что существует сильное сопротивление тому, чтобы ситуация снова стала такой, как прежде, — в особенности среди власть предержащих. Им ограничения по душе. Вспомни, что произошло, когда попытались уничтожить Большую базу?

Это был почти курьезный пример безнадежной борьбы. Коалиция людей, озабоченных соблюдением гражданских свобод, возбудила иск, требуя уничтожения универсальной генетической базы данных (так называемой Большой базы), медленно накапливавшейся на протяжении нескольких лет перед тем, как был принят моральный кодекс ДНК, и достигшей своего расцвета во время первой Вспышки. Она хранилась на каком-то гигантском сервере, со всеми своими опасными и коварными данными — как постоянное напоминание о том, что ничего по-настоящему личного и неприкосновенного больше не существует. В конечном счете, говорили сторонники ее сохранения, она скорее полезна, чем вредна. И учет болезней, утверждали они, совершенно необходим. Оппоненты отвечали на это шквалом демонстраций с размахиванием флагами и риторикой на тему защиты частной жизни, с чем Джейни, в общем и целом, была согласна. И учет болезней можно было вести другими, менее суровыми методами. Джейни помнила, какая оторопь ее взяла, когда Верховный суд с необыкновенной быстротой принял решение по этому делу, и удивившее ее саму ощущение страха, когда выяснилось, что они сочли эту базу данных неизбежным злом и позволили сохранить ее.

— Ты, наверное, вычитал все это в «желтой» прессе, — сказала она.

— Такие вещи ни в какой прессе не появляются.

Он стал экспертом в области медицинского законодательства много лет назад, задолго до того, как потребность в специалистах его профиля резко возросла в связи со сложностями и переменами, порожденными Вспышками. Во время первой волны он достиг небывалых высот как защитник тех, кого подвергали изоляции и карантину или просто остерегались. Потом, в более спокойный период, практика Тома продолжала расцветать, и он заключил множество потенциально выгодных альянсов, которые хранил про запас и, как было известно Джейни, всегда без опасений прибегал к ним в случае необходимости. Он поддерживал контакты с группами, занимавшимися поисками Вспышек этой зверской болезни, которая подбиралась к Соединенным Штатам, делал это, несмотря на страстные и непрекращающиеся возражения скептиков, не воспринимавших угрозу всерьез. А между тем им следовало бы быть осмотрительнее. Болезнь бушевала, подчиняясь исключительно собственным законам и вопреки постоянным усилиям медиков одолеть ее. Впервые явив себя миру и породив долгое царство ужаса, она в конце концов исчезла, подчиняясь собственному капризу и оставив позади множество сбитых с толку, подавленных специалистов.

Не говоря уж о тех, кто умер.

— И что, по-твоему, я должна делать? — устало спросила Джейни.

— Прямо сейчас? Абсолютно ничего.

— Том, я…

— Знаю, — прервал он ее, — терпение не числится среди твоих достоинств. К несчастью, выбора у тебя практически нет. И терпение — по-прежнему наилучший вариант.

Он предупреждал Джейни, что, скорее всего, ее прошение о возвращении к неврологической практике будет отвергнуто, и сейчас фактически лишь подтвердил это. Тем не менее слышать это было очень, очень огорчительно.

— Боже! Все в моей жизни словно заморожено. Не знаю, насколько еще у меня хватит сил проявлять терпение, — вырвалось у нее как стон, как жалоба.

— Что еще тебе остается, Джейни? Давить на этих людей бесполезно. Они по уши завалены прошениями. Знаешь, я бы выждал полгода, прежде чем подавать следующее.

— Не хочу я ждать так долго. Разве что в случае крайней необходимости.

— Я думаю, сейчас дело именно так и обстоит. Если только обстоятельства не изменятся самым драматическим образом. Ты могла бы вернуться в профессию прямо сейчас только в одном случае — если бы владела какой-нибудь уникальной специальностью… например, восстановление зрительных нервов или функций поврежденного мозга. Или чем-то в этом роде, равным образом для тебя недостижимым.

— Двадцать лет обучения и практики ничего не стоят?

— По-видимому, нет. Прости, знаю, это звучит ужасно. Однако наверху считают, что в стране сейчас больше неврологов общего профиля, чем требуется исходя из существующего народонаселения. Если бы во время Вспышек вас погибло больше, тогда другое дело. Но если бы ты все же решилась заняться инфекционными заболеваниями…

— Не надо об этом, Том.

— Я всего лишь говорю, что это очень востребованная специальность, дающая возможность быстрого восстановления. Если ты действительно хочешь снова стать практикующим врачом, стоит учиты…

— Нет. Не сейчас и, более того, никогда.

— Твои способности очень бы там пригодились, Джейни.

Джейни довольно долго молчала.

— Знаю. Но просто не могу.

— Ладно. Тогда тебе еще какое-то время придется довольствоваться исследовательской работой в своем фонде. Пока не умрут несколько стариков. Или просто ситуация не изменится к лучшему. Тогда мы предпримем новую попытку.

Она вздохнула, глубоко разочарованная.

— Это ужасно.

— Знаю. Но, по крайней мере, у тебя есть работа.

— Если можно так выразиться. Ненавижу свою работу. Это все равно что быть секретаршей. Я просто раскладываю все по полочкам, больше ничего.

Он сумел выдавить смешок.

— Ты всегда можешь заняться судебной археологией.

— И это говорит человек, который советует мне вообще забыть о раскопках! — Джейни закрыла глаза и потерла лоб, чувствуя, как боль охватывает голову. — Есть новости из иммиграционной службы?

— К сожалению, нет, — ответил Том. — Ты сама позвонишь Брюсу или хочешь, чтобы я это сделал?

— Нет. Я так и так собиралась звонить ему завтра. Если бы новости были хорошие, позвонила бы сегодня, а плохие могут и подождать.

Джейни сняла садовые перчатки и положила их в корзину с инструментами. Однако прежде чем вернуться домой, она зашла в гараж и постояла рядом со старым, но все еще вполне дееспособным «вольво», который купила тысячу лет назад новеньким и сияющим. Присутствие рядом хорошо знакомой машины действовало успокаивающе, и Джейни непроизвольно потерла ладонь, грезя о более легких временах. Ей никак не удавалось нащупать маленький имплантат в ладони около большого пальца; не осталось даже крошечной выпуклости. Сам чип, как и обещал офицер иммиграционной службы в Бостоне («Пройдет день-другой, и вы забудете, что он там»), окружающие ткани растворили, как если бы это было питательное вещество, но не раньше чем его электронные данные впитались в ее плоть. Это дозволенное законом физическое надругательство применялось теперь практически повсеместно; оно было спровоцировано чрезвычайно умелой деятельностью какого-то хакера, который, «взломав» соответствующий сервер и внеся в нужные места всего несколько кодов, отправил идентификацию по роговице глаза и отпечаткам пальцев туда, где на небесах зарезервировано место для архаичных, бесполезных технологий.

Однако время шло, и неприязнь к электронному вторжению стиралась, поскольку это оказалось очень удобно — иметь мгновенную идентификацию. До тех пор пока кредитоспособность Джейни находилась на должном уровне, она могла получить практически все, что нужно, простым прикосновением руки. Однако никакой гордости сродни той, которой когда-то сопровождалось получение номера социального страхования или водительских прав, она не испытывала. Напротив, всякий раз, глядя на маленькое красное пятнышко на ладони, она чувствовала мучительную тоску по двадцатому столетию.

Тогда ее возвращение из Англии в Соединенные Штаты едва не сорвалось, а последней каплей, окончательно приведшей ее в отчаяние, стал отказ в визе человеку, за которого она собиралась выйти замуж, как только они оба окажутся на другой стороне океана. Причина отказа состояла в том, что кому-то в Лондоне взбрело в голову наказать этого человека за несчастный случай, произошедший в институте, где он работал.

На самом деле несчастье, едва не приведшее к катастрофе, произошло из-за исследований образцов почвы, которыми занималась Джейни. Брюс не имел к этому проекту никакого отношения, если не считать того, что он работал в том отделе, где должны были сделать химический анализ образцов. Он был ни в чем не повинным свидетелем и оказался замешан в эту интригу, когда стал помогать Джейни выпутаться из неприятностей. Вдвоем с помощницей, одевшись во все черное, под покровом ночи они, точно грабители, добыли образцы почвы с частного участка, вопреки желанию того, кто был приставлен его охранять. И в почве этой оказался клочок ветхой ткани, между волокнами которой сохранилась бактерия в споровом состоянии, древняя бактерия, существующая и в наши дни, но значительно видоизмененная. Поначалу никто даже не понял, что это такое. Однако из-за случившейся в лаборатории небольшой аварии бактерия возродилась к жизни, и стало ясно, что это Yersinia pestis…

Возбудитель бубонной чумы. Бактерия быстро усвоила случайно попавшие на ткань питательные вещества и превратилась в настоящего монстра.

Приложив невероятные усилия, Джейни, ее помощнице Кэролайн и Брюсу удалось сдержать бактерию, когда она начала воспроизводиться с такой скоростью, как будто собиралась взять реванш за шестисотлетний простой. К их ужасу, несколько человек умерли, хотя на самом деле им следовало бы радоваться малому числу жертв — все могло закончиться куда хуже. Кэролайн тоже заболела и едва не умерла.

Благодаря умелым и разумным действиям Брюса Джейни удалось избежать расследования этого инцидента, хотя, по правде говоря, она была замешана в нем несравненно больше, чем он.

Она стояла, погрузившись в воспоминания и пытаясь загнать их обратно, в глубинные слои памяти, но они упрямо пробивались на поверхность. Взгляд скользнул в угол гаража, где в потрепанной брезентовой сумке лежали исследовательские инструменты, которые она привезла, возвращаясь из Лондона. Может, они там уже проржавели?

«Избавься от них», — не раз говорила она себе.

И пыталась сделать это, но не смогла. Они представляли собой связующее звено с чем-то, что она не была готова отринуть; и когда она летела из Лондона домой, созерцание их позволяло отвлечься, не сосредоточиваться на несравненно более необычном предмете, который в противном случае непременно завладел бы ее вниманием.

«Жаль, что нельзя было завернуть Брюса в белье и затолкать его в чемодан вместе с этим дневником…»

…С дневником, хранящим секреты древнего врача, чьи решительность и умение стали для Джейни своего рода «светом в конце туннеля», когда, казалось, все вокруг погрузилось в непроницаемый мрак.

Она вздохнула и покачала головой.

«Все было бы гораздо проще, получи я возможность заниматься каким-то стоящим делом…»

«Уникальная специальность», — сказал Том.

«Разве в этом мире осталось хоть что-то уникальное?» — уныло спрашивала себя Джейни, оставив мир грез и возвращаясь в дом.

В универсальной генетической базе данных, усердно пополнявшейся на протяжении последних лет, содержались полные геномы практически всех граждан США, включая правительственных чиновников самой высокой масти. Когда Джейни уселась перед компьютером, собираясь совершить очередное путешествие в недра этой базы, она, как обычно, почувствовала смятение и подавленность.

«Пора бы уже привыкнуть, — говорил инспектор в "Фонде новой алхимии", где она нынче трудилась. — Это просто часть работы».

Так оно и было, конечно, и Джейни вполне освоила технику сбора, сортировки и оценки данных, однако база, которую она собиралась открыть, воспринималась как пугающее, запретное место — хотя бы из-за одних ее размеров. Отношение Джейни к ней менялось ото дня ко дню. Иногда база казалась страной чудес, жаждущей, чтобы ее исследовали, а в другой раз — пустошью, через которую приходилось уныло тащиться, вооружившись сложным инструментарием, правда, не физического, а умственного свойства. И всегда, собираясь проникнуть внутрь, Джейни чувствовала себя кем-то вроде нарушителя, чужака — в общем, человека, не имеющего права там находиться. Это ощущение подкреплялось тем, что, открыв окно операционной системы, она видела не что-то вроде: «Приветствуем вас в Большой базе, заходите, будьте добры», а совсем другую надпись: «Остановитесь! Вы запрашиваете вход в защищенную базу данных. Пожалуйста, точно следуйте всем дальнейшим инструкциям. Нарушение этого требования может привести к немедленному отключению и аннулированию разрешения на вход в будущем. Это посещение будет зафиксировано во всей своей полноте».

«Когда-нибудь, — подумала она, — я наберусь смелости просто прогуляться по базе, изучая то, что подвернется под руку, не имея никакой конкретной цели…»

Но не сегодня. Джейни в точности выполнила все инструкции и инициализировала все команды. Приложила к экрану компьютера правую руку с невидимым, но безошибочно распознаваемым электронным чипом и подождала, пока сенсор обработает его. При этом она представляла себе, как где-то глубоко в недрах базы сделана пометка, что некая белая женщина средних лет, с высшим образованием и большим опытом работы, имеющая доход выше среднего и работающая на данном конкретном компьютере, закрепленном за «Фондом новой алхимии», вошла в систему в поисках информации. Возможно, кто-то когда-то заинтересуется этими сведениями, однако Джейни не хотелось бы встречаться с этим человеком. Никогда.

Экран окрасился желтым — слишком жизнерадостный фон для появившегося на нем сухого, строгого текста. Ей было предложено указать маршрут в базе данных, следуя которому она выйдет туда, куда желает. Она прикоснулась к входной точке на экране, с молчаливым изумлением глядя, как, следуя ее указаниям, продвигается поиск: сначала на юг по Бой-бульвару, затем на шоссе 13 и поворот влево на Уайт-стрит. Гораздо проще было бы набрать имя интересующего ее мальчика, Абрахама Прайвеса, но в этом, как казалось Джейни, было что-то отталкивающее, сродни насилию.

Потому что внутри у нее все леденело при мысли, что кто-то может вот так же ввести в базу данных ее имя и получить всю информацию сродни той, что собиралась затребовать она. Конечно, кто-то наверняка так и делал, может, и не один человек, по причинам, о которых ей не хотелось бы задумываться.

«C’est la vie,[3] — подумала она и постаралась выкинуть эти мысли из головы. — Но если когда-нибудь я смогу позволить себе быть непослушной девочкой…»

«Абрахам Прайвес» — вспыхнуло на экране, когда был найден соответствующий файл. Как холодно и безлично все это выглядело в электронном варианте! Появилась фотография, и Джейни прикоснулась к монитору, чтобы задержать изображение. Симпатичный, улыбающийся в камеру мальчик лет десяти-одиннадцати, умные карие глаза, хотя в них чувствуется некоторая сдержанность. Может, он немного застенчивый?

Ну, застенчивость, видимо, не мешала ему заниматься спортом. Он играл в футбол и во время игры столкнулся с другим игроком. Обычное дело, однако для Абрахама этот несчастный случай закончился тем, что он оказался на койке в Мемориальном госпитале Джеймсона, полностью утратив способность двигаться, с двумя позвонками, разлетевшимися на осколки, словно хрустальный бокал, отчего, естественно, сильно пострадал весь позвоночник. Загадочная травма, несоответствующая заурядной природе самого инцидента, и эта ненормальность подтолкнула кого-то из приемного покоя травматического отделения Джеймсоновского госпиталя связаться с «Фондом новой алхимии», где работала Джейни.

Она собиралась скачать этот файл туда, где хранила свои, имеющие отношение к фонду документы, чтобы позднее не спеша, подробно изучить его. Однако прежде чем сделать это и выйти из базы, пробежала взглядом по информации об Абрахаме, в надежде лучше представить его себе, пусть пока в самых общих чертах. База данных поведала ей, что коэффициент умственного развития у него девяносто четыре, что он полностью иммунизирован, что его отец умер во время Вспышек, но мать выжила. Он увлекался спортом, а в школе изучал русский язык. Симпатичный, самодостаточный тринадцатилетний парнишка поколения после Вспышек.

Прежде у него уже случался перелом — запястья, в прошлом году. Сложный, поставивший в тупик ортопеда и потребовавший необычно долгого периода восстановления. Ортопед проверил, нет ли у мальчика какого-то общего дефекта костеобразования, однако довольно редкие аномалии такого рода обычно проявляют себя вскоре после рождения, и результаты проверки у Абрахама, как и следовало ожидать, оказались отрицательные.

Мальчик всего месяц как снова вернулся к своему любимому футболу, когда произошла эта трагедия с позвоночником.

«Он упал, точно мешок с картошкой, и больше не двигался, — сказал его тренер, когда Джейни связалась с ним. — Я просто не понимаю…»

Джейни понимала — в особенности сравнение с мешком с картошкой. «Плохие вести…» — подумала она, прикоснувшись к «иконке» на экране и тем самым переслав файл в свой компьютер.

В ее списке дел в связи с ситуацией Абрахама Прайвеса значился разговор с человеком в больнице Джеймсона, который первоначально позвонил в фонд. Однако когда она попыталась связаться с ним, выяснилось, что никто в больнице такого сотрудника не знает. Она подумала, что, наверное, ее руководитель перепутал имя, и разозлилась на него; обычная реакция, учитывая их натянутые отношения. Хотя… в общем-то, не так уж это было и важно — кто именно позвонил; важно, что позвонил. Гоняться за вестниками, доставляющими плохие новости, и приканчивать их не входило в обязанности Джейни.

Прежде чем выйти из базы, она взглянула, как обстоят дела с вестниками судьбы — счетчиками болезней, и испытала сильное желание прикончить их. В основном все было так, как она ожидала: туберкулез слегка пошел на убыль, пневмония немного прибавила, СПИД, как всегда, коварно вырос. Однако когда она перешла к Доктору Сэму, появилось сообщение, что счетчик этого заболевания временно заблокирован.

В конечном счете все всегда сводилось к деньгам. По крайней мере, это не изменилось и, скорее всего, никогда не изменится.

— Послушай, это интересный случай, и я понимаю твое горячее желание заняться им, но бюджет у меня не резиновый, — сказал Честер Малин.

— Тогда зачем ты поручил мне заниматься этим?

— Кто-то позвонил, помнишь? Я же не мог проигнорировать звонок. Мы обязаны проверять всех потенциальных кандидатов, но кого брать, а кого нет, решаем не мы.

Джейни часто спрашивала себя, как этот человек стал начальником. В данный момент он сидел, балансируя на двух задних ножках кресла и скрестив руки на пухлом животе. Как всегда, рукава рубашки были закатаны, обнажая волосатые предплечья, на одном из которых красовалась татуировка в виде двух скрещенных револьверов. Человек-Обезьяна[4] — так за спиной называли его сослуживцы; не отдавая себе в этом отчета, он поддерживал жизнестойкость образа, имея привычку в моменты раздумий скрести пальцами лысый череп.

И хотя он не раз «клеился» к ней, Джейни относила его к разряду почетных членов своего личного клуба «Самых неподходящих мужчин на Земле».

Она постаралась не обращать внимания на его странности — убедить его казалось гораздо важнее.

— Ох, Чет, кто-то ведь счел, что этот случай соответствует нашему профилю! И вчера мне звонили из Северной больницы Бостона. В деталях я пока не разобралась, но выглядит очень похоже. У обоих детей так серьезно затронут позвоночник, что, по-моему, мы просто обязаны включить их в свой проект — пока кому-нибудь не пришло в голову спросить, почему мы этого не сделали. Нас даже могут обвинить в том, что мы пытаемся скрыть факты. Два случая — разве не странно? Что, если это какое-то новое заболевание? Подумай, что это могло бы означать для фонда. Наша репутация взлетит до…

— Никакое это не новое заболевание, — резко оборвал он ее. — Просто очень неудачный перелом. Может, тренер прикрывает собственные грешки — то, что он допустил возникновение опасной ситуации на поле.

— Я разговаривала с людьми, которые видели, как все произошло… тренер сам дал мне их имена. И они подтвердили его рассказ — что никакое это было не грубое столкновение, вообще ничего из ряда вон. Обычно дети в таких случаях вскакивают, отряхиваются и продолжают играть. Кстати, другой мальчик так и сделал. Но не Прайвес. Мне просто хотелось бы выяснить почему.

— Мне неприятно говорить тебе такое, но ты этого не выяснишь. Слишком дорого.

— Но должен же быть какой-то денежный фонд на случай таких вот непредвиденных обстоятельств. И мы тратим немалые суммы на тех, кто уже попал в проект… еще один человек погоды не сделает. Никто этого и не заметит.

— Шутишь? Наверху сидят орлы, не синички. Они замечают все.

— Думаешь, им эта идея не понравится?

— Да, именно так я и думаю.

— И ты не станешь поддерживать меня.

— Нет, если ты не представишь более убедительных причин, с какой стати я должен делать это.

Джейни в раздражении покинула его офис. Едва она ушла, Малин открыл на компьютере программу по учету кадров, сделал короткую запись и снова закрыл программу.

Джейни уже несколько месяцев не виделась со своим бывшим академическим куратором Джоном Сэндхаузом и удивилась, когда, позвонив ему, узнала, что он переехал из просторного дома в пригороде и теперь живет в одной из квартир Университетского общежития.

— Привет, рад видеть тебя, — улыбнулся он, открывая ей дверь.

— Взаимно. — Джейни обняла его. — Нужно чаще встречаться.

— Ты права. Просто моя жизнь катится вперед все быстрее и быстрее, такое складывается впечатление.

— Мне знакомо это чувство. — Она повела рукой вокруг. — Это все, наверное, очень ново для тебя.

— Начинаю привыкать помаленьку, — ответил он. — Может, со временем и полюблю. Кэти, по крайней мере, точно нравится. Знаешь, прошлой осенью я как-то смотрел в окно на листопад, и меня словно ударило: если сосчитать все время, что я потратил, сгребая листья, получится, скорее всего, не меньше полугода. Именно в тот момент до меня дошло, что я не могу больше этим заниматься. Никогда. Опадающая листва стала для меня символом ловушки, в которую загоняют нас жесткие поведенческие рамки современного общества. Подумать только! Я, тупица, тратил столько времени, пытаясь заставить природу вести себя, как мне того хочется. Вот мы и переехали. И теперь у нас есть неиссякаемый запас бебиситтеров прямо на дому и гарантия, что каждый сентябрь он будет возобновляться.

— Равно как неиссякаемый поток отупевших от пива юношей и девушек, который тоже будет постоянно возобновляться. Проблема в том, что их уже не отшлепаешь.

— Да? Однако посмотри на меня. Пока все в порядке. Нам нравится. Не думаю, что смог бы поселиться в одном из этих новых общежитий… слишком стерильно. Здесь, однако, мило. Напоминает то общежитие, где я жил, когда учился в Кембридже. И плата приемлемая, это уж точно.

— Надеюсь, ты получил за свой дом приличную цену…

— В разумных пределах. Рынок, знаешь ли, все еще наводнен предложениями. Честно говоря, я счастлив, что мы вообще сумели продать его.

— А вот я больше переезжать не собираюсь. Никогда. Разве что меня соскребут с кухонного пола.

— Конечно, тебя связывает с домом множество воспоминаний. Мы такого не пережили.

— Вам очень повезло.

— Да. — Джон помолчал. — Пойдем, я все тебе покажу.

Обойдя квартиру, они уселись на кухне, в подробностях рассказывая друг другу, что произошло с каждым за последние месяцы.

— Эта девушка, которая работала с тобой в Англии… — начал Джон.

— Кэролайн.

— Да. Как она?

— Гораздо лучше. Вообще-то пару месяцев назад она вышла замуж.

— Правда? Это замечательно! — Джон помолчал. — Вроде бы ты говорила, что к ней воспылал нежными чувствами какой-то английский коп. Это он?

— Он самый. Теперь он лейтенант Биопола в западном округе Массачусетса.

— Ух ты! Это впечатляет. Однако меня больше интересует ее… ну…

— Состояние здоровья, — с улыбкой закончила за него Джейни. — Оно все время улучшается. Заживление большого пальца на ноге идет полным ходом. Правда, время от времени он начинает побаливать… точно не знаю почему, а она никак не хочет обращаться к медикам…

— Ее можно понять.

— Да, наверное. И все же ей гораздо лучше. Она старается спускаться по лестнице, не хромая, и, слава богу, у нее получается, хотя это и нелегко. А вот что касается психики, я не уверена, что тут возможно полное исцеление. По счастью, Майкл человек понимающий. — Она усмехнулась. — Для биокопа. Никогда не думала, что она может выйти замуж за человека такой профессии. Однако они действительно любят друг друга, это по всему видно…

— Разве что-нибудь другое имеет значение? Даже копы влюбляться. Иногда я забываю, что внутри этих костюмов живые люди. Рад, что в последнее время их вроде бы стало меньше.

Когда Джон произнес эти слова, в сознании Джейни вспыхнул вопрос: а может, наоборот, в последнее время их стало больше? Временами складывалось именно такое впечатление.

— Это было суровое испытание — то, через что ей пришлось пройти, — продолжал Джон. — И тебе тоже.

— Да, правда. Думаю, мы обе в некотором роде все еще не до конца оправились.

— Просто не забывай, что все могло быть хуже. Гораздо хуже. Эй, а как тот парень, с которым ты там встретилась? Все еще пытаешься вытащить его сюда?

Джейни опустила взгляд, как будто внимательно изучая ручку кофейной кружки.

— Да, пытаюсь, но пока одни разочарования. Зато мой адвокат, наверное, разбогатеет.

— Том?

— Да.

— Что он говорит, каковы шансы?

— К несчастью, не очень велики. Главная трудность в том, что Брюс гражданин США. Прожил в Англии двадцать лет, но паспорт у него все еще американский.

— Не пойму, в чем тут проблема?

— Когда сканировали его паспорт, все у них там зазвенело и засвистело.

— А с твоим все было в порядке.

— Да. Невероятно, но факт.

— Везет же длинноногим. Ну, кто знает? Все еще может измениться, и он пробьется сюда.

— Не сказала бы, что жду быстрого успеха.

— Сейчас никто не ждет быстрого успеха. Да, ты сказала, когда звонила, что тебе нужны мои мозги…

Джейни села прямо; лицо у нее прояснилось.

— И твой компьютер, если не возражаешь.

— Меньше чем за миллион баксов я к компьютеру не прикоснусь.

— Я не имею в виду, что ты должен буквально прикасаться к нему, Джон, в смысле, пачкаться сам. Просто мне нужно узнать, куда обратиться кое за чем, вот и все.

— Что я такое знаю, имеющее отношение к компьютеру, чего не знаешь ты?

— Мне нужно узнать, как раздобыть денежную субсидию. По-моему, ты всегда имел неиссякаемый их источник, а я какое-то время была лишена доступа к этой информации… Ты ведь у нас Король Субсидий, правда? Или растерял свои связи?

— Ох, перестань, Джейни.

— Нет, в самом деле. Ты всегда умел достать деньги, притягивал их, как магнит.

— Для чего тебе деньги?

— Одного парнишку направили в наш фонд с тяжелой травмой позвоночника, но мой начальник не желает брать его. И есть еще один схожий случай в Бостоне, который мне тоже хотелось бы включить в наш проект. Но, по-видимому, у фонда нет денег.

Джон с любопытством взглянул на нее.

— Конечно есть. С такими-то пожертвованиями? Вы бы в жизни столько не имели, если бы были прибыльной компанией. — Он размешал кофе и постучал ложечкой по краю чашки. — Они просто не хотят тратить их. Надеюсь, тебя это не удивляет.

— На самом деле нет… Разочаровывает, конечно, но не удивляет.

— Хорошо. Мое высокое мнение о тебе слегка упало бы, если бы дело обстояло иначе.

— Однако есть и другая причина… — Она рассказала, что Том говорил о возобновлении лицензии. — Чем больше я узнаю об этом несчастном мальчике, тем больше мне кажется, что его случай в чем-то уникален.

— Но у него же сломана кость… это не неврология.

— У него сильно травмирован позвоночник. Это неврология. Послушай, я знаю, это не твоя сфера, поэтому ты, возможно, не видишь того, что я. Однако поверь, здесь точно есть что-то уникальное. Может, достаточно уникальное для того, чтобы я смогла вернуться к медицинской практике — если хорошенько постараюсь.

— Это так валено для тебя?

— Я терпеть не могу то, чем занимаюсь теперь. Совершенно бессмысленно. Я что-то вроде доярки, честное слово: выкачиваю информацию из одного места и переношу в другое, давая возможность нашим деятелям продемонстрировать, насколько эффективны их препараты.

— Ну и как, эффективны?

— Отчасти. Пара-тройка сулят серьезные перемены. А теперь, когда у них есть деньги и персонал, главная задача — чтобы все продолжало вертеться, не то получится, что уже сделанные вложения вроде как потрачены впустую. Ну что им стоит подключить моего парнишку?

— Никто не знает, почему такого рода организации делают то, что делают. У них, как и во всякой большой компании, есть совет директоров. Фактически это и есть большая компания, только заявляющая, что их цель не прибыль. По какой-то причине правительство позволяет им действовать таким образом. Слишком много политики, слишком мало науки.

— Эта идея заставляет меня чувствовать себя… ну, почти шлюхой. Однако, наверное, все так и есть. Я связалась с этим фондом, потому что мне нужна работа, все равно какая, лишь бы занять голову и не думать обо… всяком; но не только. Мне казалось, что там присутствует… совесть, что ли? По крайней мере, вначале. Теперь я, конечно, сомневаюсь.

Джон иронически усмехнулся.

— Когда я начинал здесь, у меня было такое же чувство, но теперь я смотрю на все иначе. Башня из Слоновой Кости… Нет, я не хотел быть просто еще одним наемным служащим, бредущим к пенсии. Но, увы, таков я и есть. Что поделаешь? Так уж устроен мир в наше время. — Он с улыбкой пожал плечами. — Мы можем делать только то, что можем, верно?

— Правильно. И ты можешь поискать для меня грант.

Как всегда по вечерам, когда Брюс уже спал в Лондоне, а она еще бодрствовала в Массачусетсе, чувствуя себя в особенности одинокой, Джейни страстно желала, чтобы он каким-то образом сумел перебраться сюда. Год назад в Лондоне она провела вместе с ним всего несколько спокойных вечеров, и, не считая самого начала, на пути их встреч одна за другой вставали бесконечные трудности. Однако она удивительно быстро приобрела вкус к таким вечерам и постоянно вызывала в воображении безопасные, трогательные картины того, как они проводили время, словно возлюбленные, которые прожили вместе не один год, хорошо знали и прощали друг другу все слабости. На самом деле между ними пролегала огромная неизведанная территория, на которой еще многое предстояло обнаружить.

И хотя Том не раз повторял Джейни, что для нее всякая связь с возникшей в Англии «проблемой» закончена, для Брюса эта опасность все еще существовала. Он жил там и по-прежнему находился под расследованием, хотя никаких обвинений ему не предъявляли и, скорее всего, не предъявят — британские биокопы пока не придумали ничего более страшного, чем держать проклятого янки при себе, не выпуская его из поля зрения. Однако они совершенно точно знали, что он причастен к одному очень запутанному делу, и старались всячески осложнить ему жизнь — видимо, компенсируя таким образом собственную некомпетентность.

Для Джейни это было странное, незнакомое ощущение — барахтаться во вредных испарениях жалости к себе. Глядя на опускающееся за ее обожаемый сад солнце, она приказала себе: «Прекрати. Ты выдержала и не такое». И это была правда — ее психика оказалась достаточно гибкой и сумела найти источники новых сил для возрождения. Просто в последнее время возникало чувство, что эти вновь обретенные навыки самозащиты отчасти стали утрачиваться.

Мелькнула мысль, что, возможно, у нее депрессия.

«Ничего удивительного — я ненавижу свою работу, а человек, которого я люблю, по ту сторону огромного океана».

Она сделала упражнения, очищающие дыхание, и переключила внимание на лежащий на коленях предмет. Хотя дневник совсем не пострадал, когда пересекал океан, завернутый в пропотевшую тенниску Джейни, его древность и хрупкость не вызывали сомнений. Судя по растрескавшемуся кожаному переплету и загрязненности пергаментных страниц, он, по мнению Джейни, представлял собой рабочую тетрадь, из тех, которые постоянно берут в руки, может, даже ежедневно. И делали это множество владельцев, которым тетрадь принадлежала на протяжении долгих лет. Каждый оставил на ее страницах свой след — записи, переводы, пометки здесь, пятна там, — начиная с фотографии последней перед Джейни владелицы и заканчивая выцветшими, истончившимися каракулями человека, для которого изначально и была переплетена эта тетрадь.

Интересно, спрашивала себя Джейни, сколько стоило изготовить такой переплет в те времена, шестьсот дет назад? И какой монетой какого королевства заплатил за нее отец молодого человека, для которого она предназначалась? Гордясь успехами сына, он, скорее всего, пошел к переплетчику и заказал ему тетрадь, чтобы Алехандро Санчес, покидая дом и отправляясь на учебу, имел возможность заносить в нее свои наблюдения по мере того, как расцветал его интеллект. Юноша учился в Монпелье и, делая там заметки, временами переходил с иврита на французский. В особенности тяжело Джейни давался перевод последних; она постоянно консультировалась с помощью Интернета с группой франкофилов, которые получали наслаждение, погружаясь в la langue française ancienne.[5] До сих пор она не показывала дневник никому, кроме Кэролайн.

Она уже много раз открывала тетрадь, читала и перечитывала ветхие страницы, и все равно немало вопросов оставалось без ответа. В последние месяцы, располагая массой свободного времени и имея острое желание отвлечься, она все чаще и чаще обращалась к дневнику, и постепенно очарование древних текстов завладевало ею.

— Почему ты так внезапно исчез из поля зрения? — вслух спросила она.

«В тысяча триста сорок восьмом году половина жителей Лондона умерли», — тут же всплыла в мозгу подсказка.

— А может, ты сбежал, как я?

«Но если он сбежал, то почему расстался с этой тетрадью, которая, несомненно, была очень важна для него?»

Почему-то этот древний врач не казался ей человеком, который мог с легкостью бросить или просто забыть нечто столь для себя драгоценное.

«Ну, во всяком случае, теперь ты точно мертв, так что покойся с миром».

Старое деревянное кресло-качалка ритмично поскрипывало, когда Джейни раскачивалась в нем с открытой тетрадью в руках.

«Я тоже рассталась с Брюсом, а ведь он очень важен для меня.

Но то были совсем другие времена.

Или нет?»

Три

В другие времена наверняка под рукой нашелся бы более подходящий материал, однако сейчас Кэт пришлось пойти на жертву, чтобы сделать то, что требовалось. Она с болью смотрела, как Алехандро разорвал одну из двух оставшихся у нее сорочек на длинные полосы, чтобы надежно закрепить раненого на столе.

— Мы купим тебе новую, — заверил он ее.

— И ты, конечно, уверен, что солдаты не тронули портних и те продолжают трудиться над женскими нарядами, — с горечью ответила она. — Раздобыть новую будет не так-то просто, père.

— Знаю, — с извиняющейся улыбкой сказал он. — Будь у меня лишняя рубашка, я использовал бы ее.

— А почему не одежду с мертвеца?

— Неужели мы допустим, чтобы он предстал перед Господом обнаженным? — запротестовал Каль. — Еще со времен Адама люди прикрывали перед Господом свою наготу.

Она тяжело вздохнула.

— Лучше было бы использовать что-то вроде веревки. Тут поблизости растет много виноградных лоз, которые еще не успели сжечь. — Она посмотрела на раненого в полубессознательном состоянии, который сейчас был надежно привязан к столу. — Во всяком случае, моя сорочка послужила благой цели.

— Да, — согласился Алехандро. — Если бы он начал вертеться, у него могло бы открыться кровотечение. — Он наклонился к раненому и прошептал ему на ухо, хотя и сомневался, что тот в состоянии его услышать: — Мы скоро вернемся. Здесь ты будешь в безопасности. Постарайся не кричать.

Он от всей души надеялся, что, вернувшись, они застанут этого человека живым, хотя и не был уверен в этом. Однако говорить о своих сомнениях не стал.

Когда они понесли волокушу с телом покойного по лесу, рассвет уже наступил, но среди деревьев все еще царил полумрак. Однако спустя некоторое время солнечные лучи пробились сквозь листву и идти стало легче. В кустах ежевики шуршали мелкие зверюшки, а когда маленький караван углубился в заповедную территорию, воздух заполнили протестующие крики птиц, не решавшихся, однако, покинуть верхушки деревьев. Возможно, их отпугивало отвратительное, раздувшееся тело покойника.

— Будь проклят твой конь, — проворчал Карл. — Жалкое, непослушное животное. Будь он мой, я бы отхлестал его как следует и добился своего.

— Ему никогда не нравился запах смерти, — объяснил Алехандро. — Поэтому он и уперся. А я знаю, что может натворить упирающийся конь, если на него давить, и не желаю повторения.

В памяти всплыло зрелище взбрыкнувшего осла и крик молодой испанки, когда из тележки, которую тащил осел, на мостовую выпал труп. То было начало долгого бегства Алехандро через всю Европу, которое закончилось в Лондоне. Он выбросил эти мысли из головы и покрепче взялся за деревянные жерди волокуши.

— Зачем нужно обязательно нести волокушу? — сказал он. — Может, легче тащить ее?

— Ага, и оставить за собой след, который сможет разглядеть даже любой дворянин, — усмехнулся Каль. — Даст бог, Наварра не пошлет своих людей искать меня до того, как мы вернемся за Жаном. Убегая нынче ночью, я, конечно, старался замести следы, но было уже темно, и я очень торопился. Не знаю, хорошо получилось или нет. — Он нервно оглянулся на четко различимую цепочку следов, которую они оставляли за собой. — Не знаю, как замаскировать эти следы.

— По-моему, нужно просто срезать ветку, — ответил Алехандро.

— Что ж, в этом есть толк. Как и в том, что я должен немного передохнуть.

Спустя несколько минут необычная троица возобновила путь. Кэт несла в одной руке маленькую лопату Алехандро, жалкую по сравнению с той тяжелой, железной, которую кузнец Карлос Альдерон когда-то выковал для него в Испании. Он использовал ее, чтобы выкопать тело покойника, и тяжко расплатился за этот «грех».

Муха лениво опустилась лекарю на нос. Он дунул вверх, она взлетела в поисках другой потной жертвы и в конце концов уселась на труп.

«Да и разве это грех — жажда знаний?» — спрашивал себя Алехандро.

Мерный, тяжелый шаг способствовал размышлениям.

«Почти десять лет прошло».

Эта мысль наполнила сожалением его душу, с каждым шагом он все глубже погружался в грустные воспоминания.

Полные хаоса годы, чума, всеобщая разруха и бегство. Вынужденный скитаться по всей Европе, он потратил это время, пытаясь избежать столкновения с войсками Эдуарда Плантагенета и огромного множества его родственников, из которых фактически состояла французская королевская семья. Казалось, никто из них не отдавал себе отчета в том, что истинный правитель Европы — бубонная чума, такая отвратительная, такая неумолимая болезнь, что даже Создатель наверняка трепещет в ее присутствии. На протяжении этого долгого десятилетия Алехандро наблюдал, как чума то ослабевала, то разгоралась с новой силой и так без конца, охватывая Францию, Англию, Испанию, Богемию и все другие страны, где могли существовать ее носители, крысы. Почти половина граждан этих так называемых «просвещенных» государств оказалась в могиле. На протяжении срока длиной в десятую часть столетия молодой врач с девочкой перемещались из одного «безопасного» места в другое, делая все, чтобы их не узнали — только ради того, чтобы убедиться: и это место недостаточно безопасно. Где бы они ни оказывались, всегда находились люди, которые, увидев рядом с золотоволосой девочкой смуглого мужчину, вопросительно вскидывали брови. Кем приходится ему эта маленькая красавица?

«Уж конечно, — говорили их обвиняющие взгляды, — она не может быть его дочерью. Ее лицо кажется таким знакомым… или она кого-то напоминает».

Первую холодную зиму они провели в пригородах Кале, переходя из одного покинутого дома в другой и всего на шаг-другой опережая тех, кто разыскивал их, соблазнившись изрядной суммой вознаграждения, назначенного за голову Алехандро. До него дошли слухи о гетто в Страсбурге, и они в отчаянной надежде поскакали туда.

Однако тем зимним днем они нашли не долгожданное безопасное убежище, a confutatis, maledictus.[6] Тысячи евреев из Базеля и Фридберга со своими пожитками сгрудились на городской площади, со всех сторон окруженные стоящими наготове лучниками и взбешенными христианами, выкрикивающими оскорбления и ни на чем не основанные обвинения в отравлении источников. Алехандро восхищался мужеством руководителей христианских общин Страсбурга, снова и снова повторявших, что им нет причин жаловаться на «своих» евреев, и молился Богу, чтобы этот мудрый подход возобладал.

Была пятница, тринадцатое. Он в ужасе смотрел, как разъяренная толпа вытащила из зала совета сочувствующих евреям руководителей христианских общин Страсбурга, заменив их своими сторонниками. Утром в День святого Валентина евреям предоставили выбор: баптизм или сожжение. Около тысячи вышли вперед, согласившись получить причастие святого Иоанна. Остальные, по слухам тысяч пятнадцать, были сожжены прямо в гетто, медленно поджарены на больших общих платформах; многие предпочли сами покончить с собой.

Даже сейчас он почти ощущал запах их витающего в воздухе пепла и слышал громкое ржание своего вставшего на дыбы коня. Грязь из-под копыт, казалось, снова летела в лицо, ослепляя, выжимая из глаз слезы. Алехандро погружался в этот ужас, взывая о милосердии, молясь об освобождении…

Из этой бездны его вырвал далекий голос Кэт.

— Père…

Она уже тысячу раз видела такое выражение на его лице и взгляд, подернутый поволокой боли. На него нередко вот так накатывало, казалось бы, совершенно неожиданно — точно тень огромной горы, спастись от которой можно было только с помощью света.

— Père, мы пришли.

Он выглядел сбитым с толку.

— Что? Куда?

— На поляну.

— А-а, ну да… — ломким голосом произнес он. — Так быстро?

Этот спокойный, явно не впервые практикуемый ритуал спасения отца дочерью не ускользнул от внимания их спутника.

«Им овладели какие-то ужасные воспоминания, и она вырвала его из них», — мысленно заключил он, опуская на землю концы жердей.

Алехандро, почти автоматически, сделал то же самое.

— Ну, не так уж быстро, — отозвался Гильом на его замечание, разминая затекшие руки. — Будете и дальше терзаться?

Лекарю понадобилось несколько мгновений, чтобы окончательно прийти в себя. Гильом внимательно вглядывался в его лицо. Алехандро потряс головой, прочищая мозги, и потер ладонями лицо.

— Нет, сейчас нам и без того забот хватит. — Он взял у Кэт лопату, приставил кончик к земле и надавил. — Похоже, почва тут мягкая. Давайте я буду копать, а вы оттаскивайте землю.

Гильом опустился на колени и голыми руками начал отбрасывать в сторону то, что выкапывал Алехандро. Кэт ему помогала, и очень быстро яма стала настолько глубока, что рыжеволосому французу пришлось спрыгнуть вниз и выбрасывать почву оттуда. Они прекратили работу, когда яма углубилась до уровня его груди.

— Хватит, я думаю, — сказал Гильом.

«Нет, нужно бы вырыть в полный человеческий рост, — подумал Алехандро, — а то звери разроют яму».

Ему, однако, приходилось видеть совсем неглубокие братские могилы, где лежали сотни погибших от чумы, едва присыпанные землей, и эта по сравнению с теми выглядела почти как королевский склеп. Он протянул Гильому руку, помог ему выкарабкаться наверх, и вдвоем они свалили тело в могилу, вместе с рукой раненого.

Когда яму забросали землей, мужчины в молчании замерли по сторонам могилы. Кэт удивило, что Гильом, так жаждущий предать тело товарища земле, как положено, сейчас, казалось бы, не проявлял никакого интереса к тому, чтобы позаботиться о его вечной душе. Пренебрежение Алехандро было объяснимым: он открыто презирал все христианские ритуалы. Однако девушка очень быстро поняла, в чем тут дело, поскольку еврей и француз примерно с равной степенью взаимного недоверия смотрели друг на друга. Молитвы о душе покойного были забыты.

«Ах, père, — с грустью подумала Кэт, — когда горечь перестанет разъедать тебе душу? И случится ли это когда-нибудь?»

Она знала — ему невероятно трудно проникнуться доверием к новому человеку, и он будет держать свои сокровенные мысли при себе, пока не почувствует, что ему ничто не угрожает.

Однако француз был не настолько осторожен или нерешителен.

— Ну, дело сделано, — сказал он. — Одному мне было не справиться, и я не могу выразить, как благодарен вам за помощь. А ведь вы меня совсем не знаете. Наверное, это говорит о родстве душ, о котором мы не догадываемся. — Он отошел к ближайшему дереву и отломил три длинные, покрытые листьями ветки. — Это чтобы заметать следы, когда пойдем обратно. — Он вручил ветки остальным. — И, может, по дороге мы сумеем разобраться, что же нас роднит. Думаю, для начала нужно рассказать друг другу, почему мы скрываемся.

Однако, пока они шли через лес, Алехандро и Кэт говорили мало; Гильом Каль не дал им такой возможности.

— Это было не сражение, а пародия на него, — рассказывал он. — Один купец как-то говорил мне, что есть такое словечко — фиаско — для описания того, когда все идет не так. Ну, хуже, чем в этом сражении, все пойти не могло. Противник превосходил нас числом, был лучше вооружен, и люди Наварры оказались гораздо более преданы ему, чем мы ожидали, хотя это казалось почти сверхъестественным — что этот изверг способен вызвать такое к себе отношение. — Он удрученно вздохнул. — Мы выступили против него вчера днем, когда узнали, что он собирается конфисковать у одного крестьянина приличный запас шерсти, которую тот благоразумно припрятал. Этот человек хотел продать ее и хорошо заработать на этом. А что, разве он не заслужил? Однако Наварра рассудил иначе. Он решил отослать шерсть ткачихам, на зимние туники для своих сторонников… мало ему, что отсюда и до Богемии он забирает себе каждый мешок пшеницы, каждую связку сосисок; теперь ему понадобилось и то последнее, благодаря чему эти несчастные могут прикрыть тело холодной зимой! И вдобавок ко всему королева и все ее дамы как раз были в замке. Объедались деликатесами, когда все крестьяне в округе умирают с голоду.

«Еда!»

Кэт почувствовала, что живот у нее свело. Вполуха слушая рассказ француза, она мечтала о золотистых булочках — в ранние времена их совместного путешествия Алехандро всегда извлекал их из какого-то потайного места в своей сумке — этой привычкой он был обязан давным-давно умершему товарищу, которым не раз восхищался.

«И я, маленькая дурочка, думала тогда, что здесь какая-то магия! Сейчас-то понятно, что это был простой здравый смысл».

Бросив взгляд на Алехандро, она заметила отрешенное выражение его лица.

«Наверное, тоже мечтает о магических булочках».

Гильом Каль продолжал говорить, на ходу оглядываясь и заметая следы веткой.

— Мы стояли твердо и, казалось, были близки к победе. — В его голосе послышалась ярость. — Но тут прямо ниоткуда возникли два рыцаря. Мы просто глазам своим не поверили! Кузены, один англичанин, другой француз, но оба поклялись не бросать леди в беде, и не важно, какого мерзкого плута она допустила к себе в постель. — В его словах отчетливо прозвучала горечь. — Это было для нас последней каплей. Они атаковали верхом, с мечами и луками; где нам выстоять против них со своими жалкими кольями и ножами? Не сомневаюсь, сейчас шерсть уже на пути к ткачихам Наварры, и кони, на которых ее увезли, проскакали прямо по телам тех, кто ее защищал.

Он, казалось, не знал усталости, подхлестываемый собственными словами.

— Они обращаются с крестьянами не намного лучше, чем с животными, и ждут, чтобы те работали, работали, работали! Однако во всей Франции не осталось ни одного плуга… хотя даже если бы они были, нет лошадей, кроме совсем дряхлых, чтобы тащить плуги. Но если бы каким-то чудом появились кони и плуги, ни у кого больше нет семян. Все съели…

Во время своих скитаний Алехандро и Кэт не раз слышали подобные сетования, но в силу необходимости ни во что не вмешивались, стараясь не обращать внимания на растущий хаос. Однако страстная речь Гильома вновь напомнила им об ужасном положении во Франции. Слушая его рассказ о борьбе за права жестоко угнетаемых крестьян, Кэт подумала, что он взвалил на свои плечи непосильную ношу и превратился в такого же гонимого, как они.

У него, однако, крепкие плечи, против воли обратила внимание она. Вообще он мужчина красивый и хорошо сложенный, хотя с необычной для француза фигурой: высокий, как люди в той стране, откуда она родом. Шагал Каль твердо и целеустремленно, в серых его глазах посверкивали искорки волнения; Кэт невольно загляделась на этого человека. Он, казалось, справился с пережитым этой ночью ужасом coup de grâce,[7] и в его голове роились новые планы.

Не успело солнце подняться высоко, как впереди стали видны знакомые приметы местности. Путники остановились в маленькой рощице, когда до дома оставалось шагов сто.

— Никаких признаков того, что здесь кто-то побывал, — глядя в прорехи между ветвями, заметил Алехандро, — однако само спокойствие настораживает.

— По сравнению с грохотом сражения это просто блаженство, — ответил Гильом и двинулся в сторону дома.

— Постойте! — Алехандро схватил его за руку.

— А как же Жан? Может, он нуждается в помощи?

Гильом попытался вырваться, но Алехандро держал крепко.

— Если ему суждено умереть от ран, сейчас он уже мертв. Потерпите немного. Угрозу часто сразу и не разглядишь. Чего не видят глаза, может почувствовать сердце. И моему сердцу эта мирная тишина кажется обманчивой.

Француз с явной неохотой снова присел на корточки и несколько мгновений сквозь ветки разглядывал местность.

— Ни глаза, ни сердце ничего мне не говорят, — буркнул он.

Алехандро с усмешкой посмотрел на него.

— Ваше сердце еще молодо. Доживете до моих лет и будете знать, что разбить его можно в одно мгновение. Когда-то у меня был друг, опытный воин. Он часто повторял, что такое безмятежное спокойствие должно настораживать.

Они еще несколько минут молча наблюдали за домом.

— Никого там нет, — в конце концов заявил Гильом. — Пошли, посмотрим на раненого. Если удастся, я отнесу его к родным, а потом попробую увидеться с теми, кто вчера уцелел.

И снова Алехандро сдержал пыл молодого человека.

— Ждите здесь. Я сам пойду и посмотрю, нет ли у нас незваных гостей. Мне почему-то кажется, что сейчас вас разыскивают упорнее, чем нас. — Он медленно встал. — Если никакой опасности нет, я вернусь за вами.

— А если есть? — после короткой паузы спросил Гильом.

— Тогда я закричу, как хищная птица. И вы возьмете мою дочь за руку и убежите. Она знает, где встретиться со мной снова. — Он улыбнулся молодой женщине и отеческим жестом погладил ее по щеке. — Уверен, все будет хорошо.

Он сделал несколько шагов в сторону дома, но потом остановился, вытащил из кармана маленький мешочек и вложил в руку Кэт. Звякнули монеты. Она сунула мешочек в карман юбки и понимающе кивнула. Алехандро устремил на дочь долгий взгляд, а потом сказал, обращаясь к Гильому:

— Пообещайте мне: если Господь пожелает разделить нас, вы сделаете все, чтобы мы снова воссоединились. И когда это произойдет, для вас же будет лучше, если Кэт ни на что не пожалуется.

Где бы они ни были во время своих скитаний с тех пор, как покинули Англию, им постоянно внушали беспокойство многочисленные окна в домах. Обозревая очередное выглядевшее покинутым жилище, они прежде всего задавались вопросом, не слишком ли много здесь способов заглянуть внутрь. Еврей-врач и его приемная дочь, христианка, поневоле приобрели немалый опыт в том, как укрыться от мира с помощью пергамента, или ткани, или деревянных планок. Он учил ее, успокаивал, а иногда и распекал в тусклом свете факелов и свечей. Оба страстно, почти отчаянно тосковали по дневному свету, но почти в совершенстве научились ориентироваться во тьме.

Однако сейчас он оказался в положении человека, желающего заглянуть внутрь собственного дома и посмотреть, изменилось ли что-нибудь за время их отсутствия. Сделать это можно было через единственное окно, занавешенное так тщательно, что заглянуть в него не представлялось возможным. Алехандро выругал себя за склонность делать хорошо все, за что бы ни брался.

Он прокрался между деревьями и проскользнул в конюшню. Упрямый конь был там, благодушно жевал траву, груду которой положили перед ним еще вчера. Вода в лотке кончилась, однако было ясно, что поход к ручью с ведром придется отложить до более благоприятного момента. Алехандро ласково погладил коня, тот в ответ негромко фыркнул — как будто понимая, что ржанием мог выдать местонахождение хозяина. Лекарь прошептал на ухо жеребцу несколько успокаивающих слов и снова выскользнул наружу.

Держась у самой стены, в тени, он крался вдоль дома. Добравшись до угла, присел на корточки и осторожно выглянул. Привязанных коней не обнаружилось, но на мягкой пыли виднелись следы копыт — множества копыт, — явно оставленные не одним конем; видимо, здесь побывал целый отряд верховых. Однако это, надо полагать, произошло давно, потому что пыль успела осесть.

«А ведь мы могли быть тогда здесь, — мелькнула не слишком приятная мысль, — если бы не похороны покойника. Но что, если они оставили кого-то внутри дома?»

Человеческих следов в направлении двери видно не было, но, может, их тоже затерли веткой, как делал он сам в лесу? Холод страха начал скапливаться внутри, хотя явного повода для этого не было. Дверь оставалась в том же положении, в каком была, когда они уходили, но это ни о чем не говорило: открыть и снова закрыть ее ни для кого не составило бы труда.

«И почему я не оставил на двери прутик, или камешек, или еще что-нибудь, как поступаю обычно, чтобы по возвращении сразу стало ясно, прикасались к ней или нет?»

Ответ был предельно прост: Алехандро так взволновало внезапное появление француза и то, как тот разглядывал Кэт, что все остальное выскочило из головы. Понимая, что эта промашка может дорого им обойтись, он клял себя на чем свет стоит.

Он прокрался вдоль передней стены, на пробу постучал в дверь и сделал шаг назад, дожидаясь, не последует ли изнутри какого-нибудь ответа, но услышал только стон привязанного к столу раненого. Вжавшись спиной в стену, Алехандро выждал еще несколько мгновений — это время показалось ему вечностью, — но никто не появился. Тогда он решительно — или безрассудно — сильным толчком распахнул дверь. Она со скрипом отворилась.

Он замер в нерешительности, опасаясь, что сейчас столкнется с каким-нибудь самодовольно ухмыляющимся рыцарем, предвкушающим, какой огромный выкуп получит за всех прячущихся тут. За голову француза наверняка назначена приличная награда, может, даже больше, чем за голову самого Алехандро. И вдобавок немалая сумма за королевскую дочь. В целом очень даже неплохая добыча.

Однако, слава богу, никого внутри не оказалось. Его встретили лишь стоны и мольбы однорукого раненого, которому повезло — если это слово было к нему применимо, — что он вообще еще дышал. Некому было помочь ему оправиться, поэтому он лежал в собственных нечистотах и пропитанных кровью повязках. В закрытом доме воздух пропитался запахом его выделений. И все же он был жив и имел силы стонать.

«Неплохой знак», — с облегчением подумал Алехандро.

Он вошел, настороженно оглядываясь; сначала посмотрел за дверью, никого там не обнаружил и закрыл ее за собой. Поворошил пепел в камине, нашел тлеющий уголек и зажег свечу. Дождался, когда глаза привыкнут к полумраку, и быстро оглядел все вокруг.

«Как будто ничего не тронуто, — подумал он, — но как-то, по-моему, уж слишком нетронуто».

Книга, которую он изучал прошлой ночью, по-прежнему лежала рядом с его тюфяком. Он сунул руку под тюфяк, нашарил металлическое кольцо и с огромным усилием потянул его вверх, подняв скрытую деревянную панель. Заглянул в подвал и увидел, что его драгоценная кожаная сумка по-прежнему на месте. Он поднял сумку; судя по тяжести, ее содержимое осталось неприкосновенным. Положил сумку и опустил крышку тайного подвала, облегченно улыбаясь и думая о том, что, когда они наконец осядут где-нибудь, он сможет купить Кэт любые сорочки, какие еще остались во Франции, — если она пожелает.

Сейчас, ясное дело, им снова придется переселиться. Алехандро не сомневался — те, кто преследует француза, будут делать это со всей яростью и неотступностью.

«Каков он, однако, — мелькнула мысль. — Либо невероятно храбр, либо безрассудно глуп. Повел людей в атаку на замок, где находились женщины и дети королевских кровей. Такое не прощают».

— Вы, конечно, должны были осознавать, — говорил Алехандро Гильому, когда они шли через лес, — что слух о вашем нападении немедленно дойдет до всех рыцарей, где бы они ни были. Леди в опасности, а раз так, то можно забыть о разногласиях и раздорах. Любой рыцарь, будь он англичанин, француз или даже богемец, тут же бросится на помощь! Таков рыцарский долг.

— И откуда лекарю известно о таких вещах? — поинтересовался Карл.

— Я ученый человек. — Вот все, что Алехандро осмелился сказать, хотя мысленно добавил: «Ученый человек, которому сам король Англии обещал рыцарское звание и руку фрейлины принцессы Изабеллы…»

Раненый на столе снова вскрикнул от боли, и Алехандро выбросил из головы воспоминания. Бедняга вспотел, но, приложив руку к его лбу, лекарь не почувствовал жара.

«Он вспотел от боли, а не от лихорадки», — понял Алехандро.

Он влил в рот раненому немного воды и рукавом вытер потеки слюны на подбородке.

— Прости, но больше ничем не могу тебе помочь, — мягко сказал он.

Несчастный в конце концов смог заговорить.

— Я не чувствую боли в обрубке, но то, что раньше было и чего теперь нет, как будто горит огнем, — прохрипел он. — Словно моя рука горит в аду, но все еще связана со мной.

Алехандро уже приходилось слышать такое от тех, кто потерял руку или ногу, — как будто фантомная конечность продолжает жить собственной жизнью и не дает забыть о себе оставшемуся телу.

— Мы ее похоронили. Сожалею, что пришлось отнять ее, но не сделай я этого, ты уже был бы на пути к вечности.

— Если Наварра найдет нас, — в голосе человека зазвучал страх, — ему доставит удовольствие отнять мне вторую руку. — Он попытался приподнять голову и оглянуться. — А где Гильом? Если его схватят, нашему делу конец!

Алехандро вытер ему лоб.

— Ждет неподалеку отсюда вместе с моей дочерью. Я сделаю для тебя все, что смогу, а потом подам им знак возвращаться. Работать сподручнее, когда он не стоит за спиной. Он… отвлекает внимание, — приговаривал Алехандро, обтирая и осматривая пациента, на которого, казалось, его слова действовали успокаивающе. — И конечно, Наварра не причинит тебе вреда. Это был бы тяжкий грех — не проявить милосердия к тому, кто так сильно изувечен, в особенности после того, как мы потрудились, спасая тебя. За такой грех любого ждет Божья кара.

— Когда Наварра творит свои грязные дела, Бог смотрит в другую сторону.

— Бог никогда не смотрит в другую сторону, друг мой. Он видит все. Сейчас, к примеру, Он, безусловно, видит твою рану. И выражается это в том, что я здесь и стараюсь облегчить твои страдания.

Алехандро начал разматывать повязку на обрубке.

«Может, жизнь без рук хуже смерти?» — с содроганием подумал он.

И возблагодарил судьбу за то, что, скорее всего, никогда этого не узнает.

Внезапно в тишине ему почудился отдаленный стук копыт. Он замер, прислушиваясь. Звук, казалось, на мгновение исчез, но потом послышался еще громче и определеннее. Пациент в безмолвном страхе посмотрел на дверь. Он снова обмочился, понял Алехандро. Лекарь торопливо замотал ту же повязку, кляня свое невезение. Он даже руки не успел вымыть, а ведь недавно брался за мертвое тело.

«Но какое это будет иметь значение, если всадники не проскачут мимо? — подумал он, чувствуя, как заколотилось сердце. — Боже, сделай так, чтобы они вообще не заметили этого дома!»

Алехандро остановил свой выбор на нем именно из-за его уединенности; здесь, казалось ему, они будут в большей безопасности. Война и чума унесли так много жизней, что сейчас пустовали сотни домов. Однако Гильом Каль нашел их без особого труда и наверняка оставил какие-то следы, как ни пытался их скрыть.

«Неужели я не мог отыскать ничего получше?»

Он начал отвязывать жалобно бормочущего пациента, однако цокот копыт раздавался теперь совсем близко. Он достал из сапога нож и принялся разрезать полоски ткани, на которые разорвал сорочку Кэт. Однако за время его отсутствия льняная ткань, казалось, задубела, а нож необъяснимым образом затупился. Так и не освободив до конца пациента, Алехандро кинулся к окну, содрал с него занавеску, приложил руки ко рту «ковшиком» и издал крик сокола; ах, как ему сейчас хотелось действительно стать им! Схватив металлическое кольцо под тюфяком, он с силой дернул крышку подвала вверх и убедился, что внизу вполне достаточно места для двоих.

Однако ему помешала нехватка не места, а времени. Копыта грохотали, точно гром, стало слышно фырканье взмыленных коней. Как Господь рассудит — должен ли он спасаться прежде всего сам, если не ради себя, то ради Кэт? И ради всех тех страждущих, которым он еще может помочь в отпущенное ему время?

Обдумывать эту проблему не было времени. Он в отчаянии прошептал, обращаясь к раненому:

— Прости, мне очень жаль, до глубины души. Умоляю, не выдавай нас. Ради моей дочери. Бог да пребудет с тобой.

После чего юркнул в подвал и лег на землю рядом со своей сумкой. Крышка упала, вместе с ней тюфяк и все остальное. Прежде чем глаза освоились во мраке, всадники остановились рядом с домом. Стало слышно, как распахнулась дверь и мужские голоса заговорили по-французски. Внезапно возникло ощущение, что мочевой пузырь переполнился и вот-вот лопнет. Алехандро лежал, моля любого бога, который его слышит, чтобы еще хоть раз в жизни иметь возможность облегчиться стоя.

Четыре

Рядом с постелью Абрахама Прайвеса в Мемориальном госпитале Джеймсона сидела женщина, в которой любой безошибочно узнал бы мать мальчика, если не из-за их явного внешнего сходства, то по удрученному выражению ее лица. Джейни вскинула руку, собираясь постучать в приоткрытую дверь, но потом передумала. Миссис Прайвес сжимала руку сына и что-то негромко говорила ему; не стоило им мешать.

«Скорее всего, он все слышит», — с грустью подумала Джейни, хотя не была уверена, появится ли у нее возможность проверить слух мальчика.

А мать тем временем будет ждать — малейшего признака того, что сын слышит ее, и, более того, возвращения того мальчика, которого она знала. Она не одинока в этих чувствах; в мире всегда есть матери и отцы, ждущие возвращения своего ребенка, что бы под этим ни подразумевалось.

Несколько лет назад Джейни стояла у этой самой больницы, перед поспешно возведенной оградой — леденящей душу данью военному положению, с которым до Вспышки не сталкивались ни она, ни кто-либо из тех, кто тогда стоял рядом. На протяжении всей жизни Джейни не происходило ни войн, ни гражданских волнений, однако сама эта ограда воспринималась как чужеземный захватчик. Ненавистный барьер продолжал делать свое грязное дело и после того, как был убран, и его вид навсегда отпечатался в памяти Джейни. Она и сотни других людей умоляли пропустить их за него, но их не подпускали копы с ружьями наготове, выглядевшие такими же испуганными, как толпа, которую им вменялось в обязанность сдерживать. У многих из этих противостоящих друг другу людей в больнице лежали родственники, или друзья, или просто знакомые, которые внезапно стали жертвами смертоносной бактерии. Чума изменила все, всех, везде, и хотя сейчас условия стали гораздо легче и жизнь почти вошла в нормальную колею, она больше никогда не будет такой, как прежде.

Джейни стояла у входа в палату Прайвеса и ждала, рассеянно потирая ладонь и погрузившись в воспоминания о тех мрачных временах. Все словно снова ожило перед ней: ощущение холодных металлических звеньев заградительной цепи, металлический запах, который они оставляли на пальцах, мигалки на машинах «скорой помощи», караваном медленно тянущихся по девятому шоссе в сторону временного крематория, который так до сих пор и не демонтировали. В сырые дни Джейни иногда казалось, что она чувствует запах сажи — тела сжигали, чтобы зараза, сгубившая людей, не распространялась дальше. Однако она распространялась, а кое-где не угасла и до сих пор. Наверное, ее никогда не удастся искоренить полностью, можно лишь все время подавлять.

Среди погибших была и ее единственная дочь, которая никогда не вернется, сколько бы Джейни ни ждала.

Выждав еще несколько мгновений, она негромко постучала в дверь. Мать повернула голову.

— Миссис Прайвес?

Женщина кивнула.

— Я Джейни Кроув, из «Фонда новой алхимии». Мы… э-э…

Миссис Прайвес, рыхлая женщина с седеющими волосами, в очках с толстыми бифокальными стеклами, быстро вскочила, нервно пригладила блузку и сказала тоненьким голосом:

— Ох, да.

Джейни остановилась в дверях, не зная, что делать. Миссис Прайвес жестом пригласила ее войти.

— Я не хочу мешать…

Губы женщины тронула чуть заметная улыбка.

— У меня не один ребенок, так что я привыкла к этому. — Она повернулась к сыну. — Аби не… приходит в сознание, так мне кажется, поэтому вы вряд ли его побеспокоите.

Джейни подошла к постели.

— Этого никто никогда не знает. Надеюсь, что смогу побеспокоить его. И очень надеюсь, что это быстро выяснится — удалось мне побеспокоить его или нет.

Миссис Прайвес перевела взгляд с сына на Джейни.

— Это определенно стало бы шагом вперед. У вас есть новости… в смысле, вы хотите сообщить мне что-то?

Джейни понимала суть ее вопроса. Это очень грустно, но люди часто стесняются спросить о том, что имеют право знать. Как случилось, что эта манера увиливания так широко распространилась, стала практически повсеместной? Джейни сама нередко испытывала подобные чувства и ненавидела себя за это, потому что боязнь задать прямой вопрос могла основываться только на страхе.

— Я пытаюсь добиться, чтобы мы смогли забрать его в свой медицинский центр. Не скрою, я столкнулась с определенными трудностями. Нужно решить кое-какие финансовые проблемы.

Выражение горечи возникло на лице матери.

— Всегда так.

— Согласна. Мне очень жаль, в особенности если выяснится, что я обнадежила вас без достаточных на то оснований. Если это вас хоть немного утешит, вы не одиноки — мы пытаемся забрать к себе еще одного мальчика, у него схожая с Абрахамом проблема…

— В каком смысле схожая? — перебила ее миссис Прайвес.

— Раздробление костей примерно того же рода.

— А мне говорили, что такое случается редко.

— Да, так считается.

— А вы что думаете?

Джейни заколебалась; ей хотелось сформулировать ответ максимально четко, но по возможности не огорчая женщину.

— Вообще-то никто пока серьезных исследований в этом направлении не проводил. Я сейчас пытаюсь добиться разрешения произвести системный поиск схожих случаев.

— Это трудно?

— К несчастью — или к счастью, все зависит от точки зрения, — да, это трудно. Но не невозможно. Фонд располагает большими возможностями с точки зрения получения доступа к базе данных.

— А этот другой мальчик местный?

— Из Бостона.

— Ох! Тогда, наверное, это еще сложнее.

Джейни помолчала.

— Нет. Полагаю, что нет.

Она молча скрестила пальцы за то, чтобы позволение на доступ, запрос о котором она уже подала, было получено, и подумала: «Когда речь идет о таких случаях, местными можно считать всех, кто живет в том же полушарии».

Она так увлеклась телефонными звонками по поводу Абрахама, что почти забыла о своей дневной встрече. Однако в конце концов возникла более или менее свободная минутка, Джейни заглянула в рабочий блокнот, и вот она там — встреча, о которой она договорилась несколько дней назад и чуть не забыла.

Так можно и опоздать, спохватилась она, схватила сумочку и выскочила за дверь.

Лифт, в котором она спускалась, обитый темными панелями и отделанный латунью, выглядел так, как будто сохранился еще со времен коммерческого банка, когда-то занимавшего это здание, но не устоявшего под прожорливым натиском Доктора Сэма и так и не сумевшего возродиться. Это был классический случай времен Вспышки — когда большая корпоративная рыба пожирала маленькую рыбку и почти вся прибыль доставалась наиболее пробивным и удачливым акционерам, у которых хватило предусмотрительности сорвать банк, пока бушевал мор.

Джейни повезло больше обычного — когда она сбегала по гранитным ступеням, как раз подошел нужный автобус. Она приложила правую ладонь к сенсору у входа и поднялась в автобус, едва открылась дверь, жалея, что не может поехать на машине — это было бы намного быстрее. Едва данные обо всех поездках сегодняшнего дня поступят в Большую базу, в ее файле будет сделана пометка об этой автобусной поездке. Как женщина одинокая, бездетная и не имеющая иждивенцев, она попала в самую низкую категорию с точки зрения распределения топлива и уже использовала большую часть своего бензина на сомнительные прогулки. Большая база бдит, от нее не ускользает ничто. Джейни постаралась выкинуть эти мысли из головы.

«Может, если процесс иммиграции упростят, рабочих для производства топлива снова станет хватать, — с надеждой подумала она, когда автобус тронулся в путь. — Может, и Брюс смог бы приехать, если бы согласился работать на очистительном заводе…»

Если ее заокеанский любовник сумеет когда-нибудь вернуться в Соединенные Штаты, он заработает больше, занимаясь очисткой нефти, чем в качестве врача в какой-нибудь больнице. Эта мысль заставила ее иронически хмыкнуть.

Национальное хранилище еврейских книг находилось совсем неподалеку от остановки автобуса, среди буйно разросшихся деревьев в северном конце университетского кампуса. Гармонично вписываясь в окружающие его деревья, это потрясающе современное здание благодаря умелому дизайну, скрывающему его размеры, выглядело весьма скромно. Джейни проводила здесь исследования раньше и знала, что система безопасности в хранилище оборудована на самом высоком уровне; этого почти до неприличия настойчиво добивалась хранительница, с которой у нее сегодня была назначена встреча. Обшивка здания из грубо обтесанных досок скрывала непроницаемую для пуль, бомб и огня конструкцию из стали и бетона, защищающую бесценное содержимое хранилища от злонамеренных покушений, которые политически значимое учреждение подобного рода, несомненно, могло провоцировать.

Хранительница, Майра Росс, седоволосая женщина лет шестидесяти, обладала духом и личностными качествами, казавшимися несоразмерными ее миниатюрному облику. Когда пару недель назад они впервые встретились на открытии какой-то выставки, эта крошечная женщина смотрела снизу вверх на высокую, все еще темноволосую Джейни с нескрываемой завистью, но очень быстро очаровала ее умом, несомненным обаянием и интеллигентностью. В свете той энергии, которую излучала хранительница, ее зависть показалась Джейни забавной, поскольку, по ее представлениям, сама она такой жизненной силой не обладала.

Майра встретила Джейни в приемной, крепко пожала ей руку и повела в свое личное «логово» со словами:

— Должна признаться вам, доктор Кроув, в нашей практике редко случаются потенциальные дары, окруженные столь интригующими обстоятельствами. Обычно я хорошо представляю себе объекты, по поводу которых со мной входят в контакт. Однако вы меня ошеломили и, позвольте добавить, очаровали.

Она сделала жест в сторону удобного кресла, куда Джейни и опустилась.

Быстро оглянувшись, она увидела, что на стенах офиса висят впечатляющие дипломы и сертификаты вперемежку с фотографиями, где была изображена сама хранительница вместе с дарителями, среди которых узнавались очень, очень известные люди.

— Вы встречались с Барбарой Стрейзанд? — с благоговением спросила Джейни.

— Несколько раз. Ей очень нравится наше хранилище.

— И что она собой представляет?

— О, она замечательная женщина. Истинная леди, в отличие от некоторых наших дарителей. «Вот вам чек, а теперь мне пора» — только на это и хватает многих из них. На самом деле они хотят остаться в стороне. Однако Барбара лично организовала здесь прием. Это было потрясающе. И она все еще очень хороша собой. Нам всем не помешало бы выглядеть точно так же.

— Не в этой жизни, — с иронической улыбкой ответила Джейни.

— Ну, да… у каждого из нас своя ноша. Но у вас, насколько я понимаю, нет причин жаловаться. А теперь не будете ли так любезны рассказать чуть побольше об этой вашей книге. Как я уже говорила, вы меня заинтриговали.

— На самом деле это, скорее, дневник, — заговорила Джейни. — Первоначально он принадлежал еврею-врачу, жившему в четырнадцатом столетии. Впоследствии он прошел через руки множества людей, и все они использовали его по назначению — описывали случаи из своей врачебной практики. — Она помолчала. — По правде говоря, я удивилась бы, если бы выяснилось, что вы уже слышали об этом дневнике. До сих пор его практически никто не видел — по крайней мере, насколько мне известно. Более шестисот лет он пролежал в одном и том же месте, в маленьком доме в пригороде Лондона. Слово «интригующий», наверное, уместнее было бы применить к тому, каким образом он попал в мои руки, поэтому-то я и не слишком распространялась на эту тему.

— Вы должны рассказать мне о том, как получили его, доктор Кроув. Можете не сомневаться, все услышанное останется строго между нами.

— Понимаю. И уверена, что так оно и было бы. Однако в том, каким образом он попал ко мне в руки, есть элемент некоторой… нелегальности, так бы я выразилась. Не уверена, что вам следует знать об этом. По крайней мере, без особой необходимости. — Испытывая неловкость, она поерзала в кресле. — Однако в последнее время у меня возникло чувство, что дневник нужно хранить в более надежном месте, чем то, где он сейчас находится. Ну, я начала разузнавать, где бы это могло быть, и наткнулась на вас.

Майра Росс вперила в Джейни неожиданно суровый взгляд — как будто погрозила указательным пальцем.

— Если он украден, вы должны рассказать мне об этом. Потому что в этом случае, конечно, вы понимаете, мы не можем…

— Нет. Я его не украла. И не думаю, что это сделал кто-то другой. Как я уже сказала, долгие века он был потерян для мира. Пока… давайте просто ограничимся констатацией того факта, что его последний владелец мертв, сгорел во время пожара, дотла спалившего его дом. — Это была правда, пусть и не вся. — Наследников у него нет. Фактически я спасла дневник, когда все это произошло, а иначе и он сгорел бы. Поверьте, это была бы ужасная потеря.

— Если все так и есть, как вы говорите, то безусловно. — Откинувшись в кресле, Майра несколько мгновений вглядывалась в лицо Джейни. — Итак, вы хотите, чтобы дневник хранился здесь. Простите за прямоту, но я рискну предположить, что вы хотите получить что-то взамен. Так обычно делается.

— Я хочу получить гарантию того, что буду иметь к нему доступ всякий раз, когда пожелаю. И ваше обещание, что если вы когда-нибудь купите его у меня, то никому больше не продадите.

— Я могу обещать, что вы будете иметь к нему доступ в часы, когда хранилище открыто, и даже в другое время, если договоритесь об этом заранее. С учетом соображений безопасности, конечно.

— Да. Это понятно.

— А что касается покупки дневника… Если ваше право обладания им хоть в чем-то сомнительно, то проблемы будут и у нас, и мы при всем желании не сможем продать его снова. С другой стороны, если все, что вы рассказали, правда, то наше владение им особых вопросов не вызовет, так что, наверное, имеет смысл подумать о покупке. Существует множество вариантов. Первое, что приходит на ум, это соглашение, предпочитаемое многими учреждениями нашего типа, — так называемое «долговременное» хранение, закрепленное контрактом. В этом случае тетрадь всегда будет принадлежать вам. Мы будем хранить ее здесь, будем выставлять, но она останется вашей собственностью. Вы сможете одалживать ее кому-либо, если вам потребуются деньги, брать в личное пользование и так далее. Вы наверняка видели таблички в музеях, на которых написано что-то вроде «Из собрания такого-то».

— Видела. Но я не хочу, чтобы где-нибудь фигурировало мое имя.

— Тогда можно написать «Из анонимного собрания», если вы это предпочитаете.

— Так предпочтительнее, да.

— Никаких проблем. Это стандартная практика. Теперь, если вас устраивают наши условия, необходимо произвести оценку дневника, чтобы застраховать на соответствующую его ценности сумму. На сколько он застрахован у вас сейчас?

— Ни насколько, должна признаться к стыду своему. У меня просто обычная страховка на дом.

Хранительница окинула Джейни критическим взглядом.

— И как вам удается спать по ночам, доктор Кроув?

— Не знаю, — с виноватым видом ответила Джейни. — Честно говоря, некоторые ночи я совсем не сплю. Отчасти поэтому я здесь.

— Ну, так все оставлять нельзя, согласны? Приносите свое сокровище сюда, и чем скорее, тем лучше. И будьте осторожны.

Разница во времени — вот еще одна вещь, к которой Джейни никак не могла привыкнуть. Она все еще была на работе, а Брюс готовился ложиться спать. Они заранее договорились о разговоре, но она на несколько минут опоздала, и, когда наконец спохватилась, он уже ждал, улыбаясь ей с экрана компьютера — видение в клетчатой фланелевой пижаме.

— Симпатичная пижамка, — заметила она. — Новая?

— Да. Нравится?

— Ага.

— У «Харродза» была распродажа. Я и тебе кое-что купил. Из нижнего белья.

— Ох, покажи!

— Ни за что! Подождет до личной встречи.

— Которая состоится, рада тебе сообщить, в следующем месяце.

— Да ты что? Ох, господи, это замечательно! Где?

— Ни за что не догадаешься. В Исландии.

Восторг его несколько поубавился.

— Ты права. Что-что, а это мне никак не пришло бы в голову.

— Агент говорит, это очень спокойное и замечательное место.

— Джейни, это же просто большая скала у черта на рогах.

— Нас это волнует? Думаю, мы найдем чем заняться. И она обещала прислать мне буклет, так что в свободное время мы будем знать, куда пойти.

— На какое время ты можешь уехать?

— На пять или, может, шесть дней.

— Тогда нам не понадобятся никакие буклеты.

Джейни рассмеялась.

— Я тоже об этом подумала. Агент обещала, что окончательный маршрут будет уточнен через пару дней.

— Хорошо. Перешли его мне…

— Конечно, как только получу. — Она помолчала. — Как же я соскучилась по тебе. Понимаю, по телефону такие вещи не передашь, но, надеюсь, ты знаешь это, чувствуешь. Я очень хочу, чтобы ты почувствовал это.

— Я чувствую и тоже соскучился по тебе.

— Извини, что опоздала со звонком.

— Все в порядке. Я еще не спал. Уже пару ночей только беспокойно мечусь и ворочаюсь. Вроде как места себе не нахожу… столько нерастраченной энергии.

Она игриво усмехнулась.

— Проблемы с правой рукой?

— Ха-ха! Я левша, помнишь?

— Ох, да. Мы так давно не виделись, что я забыла. Прости. У меня была важная встреча. — Она снова помолчала. — Сегодня днем я ходила в хранилище еврейских книг.

Лицо Брюса слегка омрачилось.

— Зачем?

— Хочу передать им на хранение дневник.

— Ох, бога ради, снова об этом… ты же обещала, что не будешь зацикливаться на нем.

— Я и не зацикливаюсь. Просто… проявляю осторожность. Я беспокоюсь — вдруг с ним что-то случится? Я никогда не прощу себе.

— Джейни, ну что может случиться? У тебя же установлена сигнализация, и соседи, по твоим словам, приличные люди.

— Это так, но не так давно неподалеку отсюда произошло несколько ограблений. Мне страшно…

— И конечно, ворам позарез нужна заплесневелая старая тетрадь, хотя все твои драгоценности хранятся дома. Перестань. Вряд ли кто-то позарится на твой дневник.

— Может, и нет. Но я беспокоюсь.

— Ну, не вижу в этом смысла, однако делай, что считаешь нужным. Просто, мне кажется, ты могла бы тратить энергию на более важные вещи.

Внезапно в разговоре возникла пауза.

— Кстати, есть какие-нибудь новости? — в конце концов спросил Брюс.

— Есть, — со вздохом ответила Джейни. — Том сказал, мое прошение о восстановлении на работе снова отклонили.

— Мне очень жаль. — Брюс помолчал, прежде чем задать следующий вопрос. — А насчет остального что он говорит?

— Пока ничего не слышно.

— У него есть хоть какое-то представление о том, когда может быть принято решение?

— Нет.

— Ну, значит, это надолго.

На это Джейни возразить было нечего.

— По правде говоря, я думала, что к этому времени хоть что-то уже прояснится. Остается последовать совету Тома и «проявлять терпение».

— Наверное. Просто это так трудно… Но, мой бог, мы же увидимся в следующем месяце. Кажется, со времени нашей последней встречи прошла целая вечность. В смысле, личной встречи.

— Так оно и есть, — печально улыбнулась Джейни.

Разговор с Брюсом занял определенное время, и ей пришлось немного задержаться на работе, чтобы разобраться кое с какими тупыми мелочами, из которых, собственно, и состояла ее работа. Она заполнила журнал наблюдений, поставила дату и просмотрела свою корреспонденцию, главным образом электронную.

Когда она открыла свой почтовый ящик, на экране возникла обычная заставка: забавный маленький человечек в форме почтовой службы США, размахивающий пачкой писем — знак того, что есть новые сообщения. Она нажала несколько клавиш, и он выразил готовность удовлетворить все ее потребности в обслуживании электронной почты.

Если бы он мог к тому же удовлетворить ее потребности как мужчина…

Она написала и отправила все, что требовалось, потом открыла новые сообщения.

Как обычно, в основном это оказался спам. Короткое любовное послание, оставленное Брюсом еще до разговора с ней; приглашение принять участие в семинаре по медицинской технологии, спонсором которого был медицинский институт, где она училась; целая уйма рекламных объявлений, которые она с радостью уничтожила. И еще одно странное, короткое сообщение:

КТО ВЫ?

Джейни недоуменно смотрела на таинственное послание. Отправителем значился некто Вогел. Оно раздражало и интриговало, хотя она и не могла объяснить почему.

Она внимательно изучила послание, открыв вкладку «Свойства». Судя по отсутствию маркировки, оно было личное, не какая-нибудь рекламная штучка или замаскированная приманка. Однако ничего больше ей извлечь не удалось, поскольку дата и время отправки были заблокированы и обратный адрес (во всяком случае, видимый) отсутствовал. В сообщении имелась ссылка для ответа напрямую. Джейни могла бы сделать это, так и не узнав, куда ее ответ уйдет.

Зачем трудиться создавать ссылку по неизвестному адресу? Это достаточно сложный процесс, за который возьмется только человек, помешанный на всяких причудах электронной почты.

Значит, это либо не причуда, либо какая-то очень уж замысловатая причуда.

— Ладно, подыграю, — вслух сказала она и написала в ответ:

КТО СПРАШИВАЕТ?

Вогел. Такой псевдоним мог бы использовать кто-то из молодых, скорее всего — девушка.[8]

«Детки, — подумала Джейни. — Хитроумные детки. Слишком хитроумные».

Потом она сделала несколько коротких телефонных звонков, последний Джону Сэндхаузу.

— Я нашел кое-что. По-моему, стоит этим заинтересоваться, — сообщил он ей. — Мой студент рассказал мне об одном сайте. Ты сообщаешь им, что тебе нужно, а они подбирают список финансовых организаций, готовых выделить средства на такого рода дела. Весь процесс занимает пару дней.

— Как-то слишком просто, — скептически заметила Джейни.

— Ну да. Правда, тут есть одна хитрость. Они берут вознаграждение в размере одного процента от той суммы, которую ты реально получишь. И ничего, если дело не выгорит.

— По-моему, стоит попробовать. В особенности учитывая, что вознаграждение берется по завершении сделки. Если бы они требовали деньги вперед, я бы даже связываться с ними не стала.

— И я тоже. Может, не стоит откладывать дело в долгий ящик? Хочешь, заскочи ко мне, и я помогу тебе заполнить форму.

— Ты что, готов по доброй воле прикоснуться к компьютеру?

— О каком моем прикосновении к компьютеру идет речь? Заполнять, отправлять и все такое прочее будешь ты сама, а я просто дам тебе ценные указания. В конце концов, что ты теряешь?

Потенциально очередную небольшую долю сугубо личного, неприкосновенного — если вообще что-то такое осталось. В организации «Получи грант» не удовлетворились ее электронным адресом и описанием предполагаемой работы; они пожелали узнать о ней все, разве что размером обуви не поинтересовались.

— Тебя не волнует, что приходится сообщать им всю эту информацию о себе? — спросил Джон.

Допечатав последние данные, она ответила:

— Обо мне уже столько сведений в разных базах данных, что это почти не имеет значения. Вряд ли моя жизнь сколько-нибудь заметно изменится, если я отошлю еще и эту анкету.

«Хотя кто знает?» — добавила она мысленно.

Пять

Стук копыт достиг зарослей, где, сидя на корточках, прятались Кэт и Каль. Они в ужасе прислушались. Цоканье с каждой секундой становилось все громче, постепенно заглушая щебет птиц над головой.

Потом стук превратился в настоящий грохот, сквозь который тем не менее донесся сигнал Алехандро. Птицы тоже расслышали шум и на мгновение смолкли, но потом взлетели повыше и разразились такими громкими криками, что, наверное, смогли бы разбудить и беднягу, похороненного сегодня утром.

— Ох, père… — простонала Кэт.

Гильом Каль схватил ее за руку и попытался потащить в глубь леса.

Она, однако, сопротивлялась, выворачивала руку, и в конце концов ему пришлось тащить ее силой. Правда, когда фырканье и ржание коней раздалось, казалось, всего в нескольких шагах, до нее дошло, что у них нет выбора. Больше она не сопротивлялась, и они начали продираться сквозь чащу в направлении от дома, избегая полянок и троп. Кустарник подлеска в клочья рвал одежду, до крови царапал руки и ноги. Они бежали так долго, что стали задыхаться. Кэт с силой потянула Каля за рукав, чтобы задержать, потому что не могла бежать дальше без передышки. Сила ее рывка удивила его, и он так резко остановился, что она врезалась в него. Они зашатались, хватая ртом воздух и вцепившись друг в друга, чтобы обрести равновесие, а потом рухнули на колени, по-прежнему не разжимая рук и жадно вдыхая теплый, напоенный запахом сосны лесной воздух.

Человек, в облаке пыли спрыгнувший с коня, мог бы стать королем Франции, если бы все пошло в соответствии с его планами или, как он выражался в минуты раздражения, сталкиваясь с ограничениями своей власти, если бы только его мать была личностью. Однако его мать, дочь Луи X, была отстранена от центральной власти; ей отдали управление Наваррой, горной провинцией Франции, королем которой сейчас мог назвать себя и Карл, — королевство слишком незначительное и окраинное, чтобы удовлетворять его высокие амбиции.

Маленького роста, он тем не менее всем своим обликом внушал страх и, казалось, всегда был окружен атмосферой порочности, как будто постоянно замышлял какую-то пакость. Рассказывают, что, впервые услышав, как его называют Карлом Злым, молодой король Наварры улыбнулся.

— Пусть считают меня злым, — в восторге взревел он, — так будут больше бояться!

Это лишь поможет осуществлению его планов. Он ничего не добьется, если дворяне сочтут его слабым и уязвимым.

Он распахнул дверь и, с мечом наготове, вошел в маленький каменный дом. Во всем его облике ощущалась королевская самоуверенность, он даже не позволил сопровождавшему его рыцарю проверить сначала, нет ли внутри опасности. Бросив быстрый, пренебрежительный взгляд на распростертого на столе раненого, Карл Наваррский обошел все небольшое помещение, наугад тыча кончиком меча то туда, то сюда, и с удовлетворением пришел к выводу, что, кроме однорукого человека, здесь никого нет.

Подойдя к столу, он остановился над испуганным раненым, злобно усмехаясь ему.

— Так-так-так, ты только глянь-ка, — окликнул он своего спутника. — Похоже, Каль позаботился о том, чтобы мне было чем заняться. А я ведь не считал, что он способен на такое великодушие. — Он ткнул в кровоточащий обрубок кончиком меча, и раненый вскрикнул от боли. — Хотя, признаюсь, я предпочел бы выпытать его местонахождение у целого крестьянина, а не у какого-то жалкого калеки.

— Свинья, — сквозь зубы, но с вызовом прошипел раненый.

Наварра снова ткнул его, и человек заплакал от боли. Король наклонился над ним и понюхал воздух.

— От тебя смердит страхом, мсье Жак.[9] Точнее, от твоих штанов, так мне кажется. — Он злобно ухмыльнулся. — Не стоит бояться меня; я исполнен жалости и сочувствия. Расскажи все, что знаешь, и я позабочусь о тебе.

— Я ничего не знаю…

— Ох, брось! Ты что, считаешь меня тупицей? Даже жаки не станут ввязываться в сражение, не имея заранее разработанного плана бегства. Или этот сукин сын Каль так же самонадеян, как его пикардийские собратья, и вообразил, будто ему не понадобится такой план?

Сквозь тюфяк и деревянные планки до Алехандро донеслись рыдания и стоны несчастного.

— Ничего…

— Как? Ничего? Совсем ничего? Тогда я сообщу тебе кое-что новенькое. Отныне ты будешь лишен удовольствия почесать собственную задницу.

Алехандро услышал, как меч со свистом разрезал воздух и треснула кость, когда Наварра отсек лежащему на столе человеку вторую руку. Ударившись о стол, прекрасный клинок зазвенел, словно колокол. Раненый издал долгий, душераздирающий крик и смолк.

Рукавом отрезанной руки Карл Наваррский вытер кровь с меча, с силой воткнул его в набитый соломой тюфяк и выругался так нечестиво, что Алехандро в своей подземной темнице подумал, что одно это существенно уменьшает его шансы когда-нибудь попасть на христианские небеса.

Кончик меча застрял в деревянной планке. Алехандро отчаянно искал, за что бы удержать ее, а не то, когда Наварра будет вытаскивать меч, планка может подняться, открыв тайное убежище. В глаза попала пыль, просочившаяся сквозь трещины в планке, и он зажмурился, продолжая шарить в темноте. Нащупал отверстие от выпавшего сучка, сунул в него палец и изо всех сил потянул вниз, как раз перед тем, как Наварра выдернул меч. Милостью судьбы меч легко освободился, а Алехандро справился с непреодолимым желанием чихнуть из-за набившейся в нос пыли.

Наварра осмотрел кончик меча, убедился, что клинок не пострадал, и сунул его в богато украшенные ножны, пристегнутые к поясу. Его смуглое лицо исказилось, выражая отвращение.

— И снова этот негодяй ускользнул от нас, — сказал король рыцарю. — Сюда он не вернется, помяни мои слова. Понимает, что здесь для него теперь небезопасно. И в Мо возвращаться ему тоже нет смысла, поскольку его люди разбежались во все стороны! Почему они не стояли насмерть и не сражались как истинные рыцари? Почему трусливо сбежали и попрятались?

— Сир, они люди необученные, лишенные воинского духа, незнакомые с этикетом сражений… скверно экипированные, перепуганные…

— И тем не менее они каким-то образом сумели причинить нам серьезный вред! Мне стыдно, что мои лорды упорно проявляют такую почти сверхъестественную безмятежность, тем самым позволяя повстанцам добиваться успеха.

— Сир, о каком успехе вы говорите? — запротестовал рыцарь. — Мы разгромили их у Мо! Теперь, конечно, они оставят всякую надежду собрать сколько-нибудь значительные…

— Прежде чем мы «разгромили» их, как ты выражаешься, они чуть не захватили замок! Когда мы «громили» их, они, можно сказать, уже колотили в дверь! И, не появись неожиданно капитан де Бюш и граф Феб, они, может, ворвались бы внутрь и славно попировали бы с тремястами леди и детьми! И я был бы опозорен перед всей Францией! Если бы они захватили заложников, все отшатнулись бы от меня.

— Но, к счастью, сир…

— Не смей говорить о счастье — мне не знать его, пока Гильом Каль не будет мертв. Когда он попадет ко мне в руки, мы провозгласим его королем Жакерии и тут же свергнем, и его коронованная голова упадет к моим ногам, и я буду иметь удовольствие топтать ее. — Он хлопнул затянутыми в перчатки руками по столу, где лежал изувеченный человек, теряющий последние жизненные силы. — Этот нам больше ничего не скажет.

Наварра принялся вышагивать туда и обратно, в страшном возбуждении. Рыцарь, явно нервничая, напряженно провожал его взглядом и вздохнул с облегчением, когда Карл наконец остановился.

Его взгляд был прикован к предмету, неуместному в этой обстановке, — массивной, окантованной медью книге, лежащей у камина. Он опустился рядом с ней на колени, открыл и сделал рыцарю знак подойти.

— Что ты думаешь об этом?

— Сир, что я могу о ней думать? Это какой-то варварский язык. Я таким вещам не обучен.

Карл Наваррский перевернул страницу.

— Мне уже приходилось видеть такие записи. Это рука еврея.

— Разве они тут остались? — недоуменно спросил рыцарь.

— Я не знаю ни одного, — ответил Наварра. — А вот Каль, похоже, сумел найти какого-то и пришел к нему за поддержкой. Очень подходит тому человеку, в которого Каль превратился, — друг пахарей, нищих и поденщиц уж конечно должен был стать и другом евреев.

Однако книга не могла сообщить, где находится его враг, и Карл Наваррский оставил ее лежать, где лежит. В конце концов, пнув несколько раз ногой отрезанную руку и плюнув на умирающего солдата, он покинул дом, одним грациозным движением вскочил в седло, натянул поводья и пустил коня в галоп.

Молодой рыцарь со страхом наблюдал за ним. Он знал, что допустил ошибку, и не одну, за что будет наказан и очернен: позволил Карлу отправиться на поиски Гильома Каля, не поставив об этом в известность военных советников короля; более того, допустил, чтобы тот подвергал себя риску, обыскивая дом, где, возможно, укрылся бунтарь. Торопливо, даже не закрыв дверь, рыцарь выбежал из дома, сел на коня и поскакал следом за Наваррой, держась на расстоянии от вздымаемого им облака пыли. Что же делать, пусть бранят его — он не тот человек, чтобы удержать подверженного порывам Карла от совершенно безумных действий, на которые его толкало негодование. Даже передвигаясь со скоростью улитки, они добрались бы до крепости гораздо быстрее, чем хотелось рыцарю.

Алехандро осмелился поднять деревянную крышку своего подземного убежища лишь после того, как все смолкло и долгое время стояла тишина. Выбравшись на свет, он тут же удостоверился, что бедняге на столе ничем не поможешь. Несчастный теперь скорее походил на ствол дерева, чем на человека. Рука, которую Карл Наваррский так умело отсек, валялась в пыли под столом и уже начала привлекать к себе мух. Лишенный обеих рук воин побледнел и лежал почти без движения, но удивительным образом все еще дышал.

«Даже когда всякая надежда потеряна, мы продолжаем цепляться за ее иллюзию, — с грустью подумал Алехандро. — Какой ужас сейчас владеет им?»

Он стоял над изувеченным солдатом, который, возможно, проявил выдающуюся доблесть, раз сумел пережить то, что, по словам Гильома, было жесточайшим сражением.

«Бог даст, мне не придется испытать подобное».

Он — в который раз — отложил в сторону клятву Гиппократа и вытащил из сапога нож, давным-давно в Испании подаренный отцом.

— Я замолвлю за тебя словечко перед твоим богом, — прошептал он и нанес быстрый удар в сердце несчастного.

Жизнь покинула тело еще до того, как Алехандро вытер нож и сунул его за голенище сапога.

— А теперь в Париж, — громко произнес он, и звук собственного голоса удивил его.

Если Бог будет милостив и Гильом Каль окажется человеком слова, Алехандро найдет Кэт в Париже, в городе, где они часто бывали в пору ее детства. Он достал из подвала сумку и положил ее на пол. В ней находилось его богатство: золото семьи, золото, полученное от Папы, и золото, которым наградил его король Эдуард; за десять лет, пока они с Кэт находились в бегах, он практически к нему не прикасался. Этого золота хватило бы, чтобы покрыть все улицы Парижа изящными, прекрасно сотканными женскими сорочками — если только их наберется в достаточном количестве. Он положил в сумку немного еды, в последний раз оглянулся вокруг и увидел, что тяжелая рукописная книга все еще лежит около камина.

Не стоит оставлять ее здесь, как он поступил с другой книгой, убегая из Англии. Нельзя, чтобы описанные тут секреты попали не в те руки.

Когда Кэт сообщила, что местом встречи будет Париж, Гильом удивился, но не огорчился.

— Почему именно там? — спросил он. — Насколько я понял, вы и ваш отец в бегах, как и я. Мне Париж представляется опасным местом.

— Так оно и есть. Однако в наши времена нельзя быть уверенным, что любое другое место встречи вообще уцелеет. Сколько сожженных деревень и разрушенных замков разбросано по всей стране? Множество. Может то же самое случиться с Парижем? Никогда. Он всегда будет стоять. И я всегда смогу найти дорогу туда. Все дороги ведут в Париж, говорит père.

— Все дороги ведут в Рим, так говорит легенда.

— Ну, это же было сказано много веков назад, в пору расцвета Рима. В наше время Париж центр мира. И некоторые кварталы этого города я знаю очень хорошо.

— Откуда же, интересно?

— Мы подолгу жили там, когда я была девочкой.

— А мне показалось, что вы и сейчас еще девочка, — заявил Каль. — Боюсь, Париж сильно изменился с тех пор, как вы были там в последний раз.

— Мне семнадцать, — она вздернула подбородок, — и я веду хозяйство père.

— Хм-м… Какое там хозяйство!

Она погрозила ему пальцем.

— Какое-никакое, а мы сумели помочь вам и вашим людям. И теперь, из-за того, что вы тут появились, нам с père придется искать новый дом.

Каль счел упрек уместным и промолчал. Они отдыхали на берегу ручья, из которого сейчас пили кони — те, которые были им похищены из конюшни местного помещика. Кэт не хотела участвовать в таком деле, как воровство, но совсем устраниться не могла и стояла на страже снаружи. Пока все это происходило, Гильом сильно нервничал, не зная, как девушка поведет себя, если их схватят. Задушит ли разъяренного конюха белыми, длинными, красивыми пальцами? Или врежет ему в пах изящной ногой?

«Вряд ли, — думал он. — В лучшем случае предостережет меня криком».

Все, однако, прошло гладко, и сейчас Каль не спускал глаз с украденных коней, поскольку они не знали их с Кэт и потому были непредсказуемы. Дождавшись, пока кони хорошенько напились, он привязал их к дереву и решил сам освежиться.

Он набрал в пригоршню чистой, быстро бегущей воды, но не успел поднести ее ко рту, как Кэт остановила его, взяв за руку.

— Только умойтесь. Прежде чем пить, воду надо процедить сквозь ткань.

Он разжал пальцы, и вода пролилась на землю.

— Чушь какая-то.

— Вовсе не чушь. Напротив, очень мудро.

— Любопытная мудрость, — заметил он. — И явно нездешняя.

— В воде живут крошечные животные. Так père говорит. И еще он говорит, что люди часто страдают животом из-за того, что неосторожны с водой, которую пьют.

Гильом вперил в нее недоверчивый взгляд.

— Он что, видит этих животных или только воображает их?

— Он знает, что они там есть.

— Как он может это знать?

— Père изучает все, что видит. И не только то, что видит, но и то, что может вообразить, глубоко размышляя над увиденным. Он очень ученый человек, как он сам вам сказал. Он служил Папе, учился у лучших профессоров и заботился о здоровье… ну, многих важных особ.

Едва не проговорившись, она отвернулась, чтобы скрыть свое замешательство. Ее слова разожгли любопытство Гильома, но он постарался скрыть это. Снова повернувшись к нему, Кэт показала ему квадрат искусно вытканного шелка.

— Каждый из нас носит с собой такой платок, чтобы очищать воду, которую пьем. Если удается, мы даже кипятим воду.

— Господи, с какой стати? От этого вся жизненная сила из нее уходит.

— Как, по-вашему, есть на свете животное, все равно, большое или маленькое, способное пережить кипячение? — с улыбкой спросила она.

— Хм… Нет.

Теперь его одолевали вопросы. Это были очень смелые утверждения — что в воде живут какие-то маленькие животные, что ее отец служил Папе. Похоже, он человек очень необычный. Однако Гильом решил отложить свои расспросы до того времени, когда девушка проникнется к нему большим доверием. Он задумался над тем, как ускорить этот процесс.

«Прояви интерес, — мелькнула мысль. — Ни одна дама перед этим не устоит и примется молоть языком».

Собственное хитроумие порадовало его.

— И что, это излечивает от болезни живота?

— Не знаю, — с гордостью заявила она, — потому что я никогда животом не страдала.

Гильом недоверчиво вскинул брови. Он знал, что практически ни одному человеку не удалось избежать поноса, в особенности во время войны, когда реки и ручьи покраснели от крови.

— И вы всю воду всегда процеживаете через эту… тряпку?

— Да. — Она вручила ему платок. — Посмотрите, как плотно он соткан. Père говорит, такие вещи делают на другом конце земли, в месте под названием Ниппон.[10] Там эта ткань так же часто встречается, как у нас самая грубая шерсть. Он очень дорогой, и я поклялась, что не потеряю его. Пряди ткани задерживают всех грязных животных. Саму ткань я кипячу так часто, как удается.

— Удивительно. — Гильому не приходилось изображать интерес — услышанное и впрямь заинтриговало его. Он вернул Кэт тончайший кусок ткани. — Никогда не видел такого чуда.

— Père знает много такого, чего не знает никто.

— Он, кажется, человек необычный.

Кэт вздохнула и вытерла слезинку.

— Больше, чем вы можете себе представить. Он самый замечательный врач на свете. — Она с вызовом поглядела в глаза французу, понимая, что ему будет трудно поверить в ее слова. — Когда мне было семь лет от роду, он вылечил меня от чумы. А потом заболел сам, но тоже вылечился.

Немыслимо! Каль смотрел на нее во все глаза.

— Вы перенесли чуму и остались живы?

Она положила ткань на колени, медленно скинула шаль и обнажила белую шею, с обесцвеченными участками кожи в некоторых местах, окруженными крошечными шрамами — безошибочными знаками, которыми бубонная чума метит свои жертвы.

У Алехандро на груди тоже был шрам, Каль вспомнил, что видел его, когда врач мылся.

— Но… как?

— Он давал мне ужасно невкусное лекарство и ухаживал за мной, и через две недели я выздоровела.

В это было трудно, почти невозможно поверить. Однако… у Кэт действительно были шрамы. Он неуверенно протянул руку к ее шее, не зная, позволит ли она прикоснуться к себе, но она не отодвинулась. Кончиками пальцев он нащупал затвердение под одним из шрамов.

— Простите мою вольность. — Он отдернул руку. — Просто очень трудно поверить. Никогда не слышал о человеке, который выжил, заболев бубонной чумой. Хотя есть такие, кто почему-то не заболел.

— Это редкость, знаю. Père говорит, выживают те, кому Бог пожелает сохранить жизнь. У некоторых людей внутри есть вроде как защита против чумы. Их тела сражаются с ней, почти как если бы бились на мечах. Он не понимает почему.

— Нельзя же понимать все.

— Не стоит недооценивать его. Я сильно болела и ни за что не выжила бы, если бы не он. — Кэт задумчиво отвела взгляд. — Я мало что помню, только что père все время был рядом… — Она помолчала. — Думаю, меня вылечило лекарство, о котором он от кого-то узнал.

Убежденность в ее голосе заставляла поверить в невероятную историю, которую она рассказала. И хотя Каль понимал, что Кэт очень огорчена разлукой со своим предполагаемым отцом, он не считал, что от этого она не в себе.

— Многие женщины по присущей им слабости характера легко впадают в заблуждения, — заметил он, — но вы вроде бы этим не страдаете. Мне кажется, вы верите, что все так и было.

Она взглянула на него с вызовом.

— Какая мне выгода обманывать вас?

— Не знаю, — ответил Каль.

«Какая фантастическая история!» Ему страстно хотелось расспрашивать дальше, но он с неохотой придержал язык.

«Не стоит пугать ее, а то еще замолчит, — предостерег он себя. — Ведь, похоже, ей есть о чем рассказать».

Он удовольствовался тем, что какое-то время просто смотрел на прелестную золотоволосую девочку-женщину, с которой его так неожиданно свела судьба.

«Природа не часто создает такие чудеса».

Он перевел взгляд на коней.

— Я ужасно проголодалась, — сказала она. — В животе бурчит. У вас есть что-нибудь?

— Ни кусочка.

Раньше они пробегали через фруктовый сад, но, опасаясь преследования, Каль не решился остановиться. К великому сожалению, сад остался далеко позади.

— А оружие, чтобы охотиться?

— Только меч.

— Тогда нам пригодится вот это.

Она приподняла край юбки и вытащила из-за края чулка нож, маленький, тонкий, с блестящим и, как показалось Гильому, очень острым лезвием.

— Вы полны сюрпризов, девушка, — заметил он.

— Père всегда учил меня, что я должна уметь выжить в любых условиях. Он говорит, что неожиданности подстерегают на каждом шагу.

— Похоже, этот человек изрекает только мудрости! В жизни не сказал ничего глупого или бессмысленного?

Она усмехнулась.

— Он вообще не так уж много говорит, и каждое его слово — жемчужина. Однако давайте сейчас не будем об этом. Поймайте кого-нибудь, а я освежую. — Она достала из кармана маленький кусочек стекла для разведения огня. — И зажарю.

— Боюсь, я не слишком опытный охотник. Этот меч по большей части рассекал шеи людей, не животных.

— А до того как вы вооружились мечом, вам приходилось стрелять из лука?

— Разве что в детстве. Меня по договору отдали в помощники счетоводу, служившему одному пикардийскому дворянину. До того как примкнуть к этому восстанию, я в основном имел дело с цифрами и в лесу бывал редко. Я многому научился в счетоводстве. Еще знаю французские и латинские буквы, но лучше всего управляюсь с цифрами.

— Уверена, вас ценили еще и за скромность, — с улыбкой заметила Кэт.

— Я работал, как и всякий другой.

— Не сомневаюсь. И притом задешево. Хозяин на вас прилично зарабатывал.

— Верно. На трудах своих подчиненных всегда зарабатывают лорды и леди. Я копил деньги и не раз предлагал их хозяину, чтобы он отпустил меня на свободу. Счастье еще, что я не женился и не должен был содержать жену и детей. Однако я хотел продвижения по службе в надежде, что тогда смогу обзавестись семьей. Но он всегда отказывал мне.

В голосе Гильома звучали горечь и сожаление; Кэт тут же прониклась сочувствием к нему.

— Это было скверно с его стороны… Однако прямо сейчас нам нужно добыть какую-нибудь еду. Если вы думаете, что не сможете, так прямо и скажите.

Его молчание было красноречивее всяких слов, и с удрученным вздохом Кэт встала.

— Я смастерю самую простую ловушку, и, если Бог поможет, мы поймаем кролика. Лично мне больше нравится хорошо прожаренная самка. Правда, находить внутри нее детенышей неприятно, но есть их не обязательно. Хотя если сильно проголодаешься, наверное, и они покажутся вкусными…

Гильом порадовался, когда она ушла в кусты и прекратила свои рассуждения о том, как вкусны могут быть зародыши кроликов. Он с любопытством смотрел, как она срезала маленькие ветки, а потом умело начала сплетать из них похожую на корзину ловушку. Наконец она замахала ему рукой, шикнула и сделала знак спрятаться. Он тоже углубился в заросли и вскоре услышал, как она зашелестела ветвями где-то рядом, издавая особый, видимо, призывный звук. Спустя некоторое время из подлеска выскочил толстый кролик — прямо в плетеную ловушку Кэт. Миг, и она перерезала ему горло.

— Самец, — заявила она, оглядев его брюхо. — Жаль. Ну, это не помешает нам набить животы.

Гильом в немом изумлении смотрел, как золотоволосая богиня, молодая женщина, которую, как предполагалось, он должен защищать, сноровисто разожгла костер и приготовила добычу, которую сама только что поймала и убила. Она в мгновение ока освежевала незадачливого зверька, выпотрошила и насадила на заостренную ветку, пока ее спутник истекал слюной.

— Мех такой мягкий. — Она погладила шкуркой щеку. — Жаль, что нельзя сохранить его, чтобы сделать перчатки. Не тащить же его с собой? — Она завернула в шкурку лапы и внутренности кролика и забросила их на другую сторону ручья. — Когда мы уйдем отсюда, сеньора лисица полакомится ими.

Вскоре воздух наполнился восхитительным запахом жареного мяса, и Гильом выразил опасение, что это может привлечь нежелательное внимание.

— Нужно взять еду с собой и поесть где-нибудь подальше отсюда, — сказал он.

Она кивнула и потыкала в мясо ножом.

— По-моему, готово. — Она сняла с огня вертел с шипящим мясом и, не выпуская его из рук, вскарабкалась на коня. — Мы кого боимся — медведей или дворян?

— И тех и других, — ответил Гильом. — По правде говоря, я съел бы кролика сырым.

— Père говорит, что мясо всегда следует хорошо прожаривать, потому что…

— В зверях тоже живут крошечные животные? — насмешливо спросил он.

— Да, — совершенно серьезно ответила она. — Как вы догадались? В особенности в мелких, покрытых мехом. Он запретил мне есть крыс. Говорит, лучше голодать. Видите ли, когда мы едим больших животных, то рискуем проглотить и маленьких…

Гильом снова прервал ее.

— Большие животные всегда поедают маленьких, не важно, ядовитые они или нет. И редко позволяют себе роскошь зажарить их. На все воля Божья. Чтобы понять это, никаких особенных знаний не требуется.

Он развернул коня и поскакал по дороге, рассчитывая найти уединенное местечко, где можно будет в безопасности насладиться нежным кроличьим мясом, не думая о том, есть там крошечные звери или нет.

Мясной сок стекал у Гильома по подбородку.

— Наверняка это то, что ест Бог, — сказал он. — Поэтому Он и Бог. Потому что ест такую вкуснейшую пищу. — Гильом отшвырнул обглоданную кость и облизал с пальцев жир. — Жаль, что Он не догадался сделать кроликов покрупнее. Я бы съел еще одного.

— Или двух, — согласилась Кэти встала. — А теперь мне нужно заняться кое-какими женскими делами.

«Что она имеет в виду? Что еще за женские дела?»

— Куда вы? — спросил он.

— К пруду тут, неподалеку.

— Здесь есть пруд? Как вы узнали?

Она засмеялась.

— Гуси. Слышите? Может, если повезет, поймаем одного и зажарим.

Он прислушался и вскоре действительно стал различать приглушенные звуки, очень похожие на крики диких гусей. Конечно, он и прежде мог слышать их, но голод мешал ему сообразить, что они означают. Он отбросил кость, которую обгладывал, и встал.

— Я пойду с вами.

Щеки у нее слегка порозовели.

— Простите, но мне нужно побыть одной.

— Но я же должен приглядывать за вами, — взволновался Гильом. — Я обещал вашему отцу.

— Поверьте, я вернусь целая и невредимая. Просто хочу помыться. В уединении.

— Я отвернусь, но буду неподалеку.

— Как пожелаете, — ответила она с явным неудовольствием, — но, пожалуйста, уважьте меня. Время от времени женщине нужно побыть в тишине и спокойствии.

У него едва не вырвалось: «Ты еще девочка, не женщина!», но она уже отвернулась и пошла в том направлении, куда указывала. Он проследил за ней взглядом и заметил, что движется она совсем не по-девичьи. Он отвязал коней и повел их по высокой траве.

Сквозь густой кустарник они пробрались к краю небольшого пруда. В угасающем свете дня было видно, что в центре его бьет ключ. Это было прекрасное зрелище, и Кэт не удержалась от вздоха восхищения.

— Père говорит, что воздух остывает быстрее воды и вытягивает из нее тепло. Вот почему лучше всего купаться в это время дня. Что я и делаю.

— Вы собираетесь купаться здесь? — удивился Гильом. — Вы же сказали, что просто хотите помыться.

— А как лучше сделать это, если не выкупаться?

— Это не повредит вашему здоровью? — встревоженно спросил он.

— Поверьте, я стану лишь здоровее. Ну, вы обещали мне уединение. Или забыли?

Он без единого слова отвернулся и вскоре услышал шелест снимаемой одежды. Потом послышался негромкий всплеск — когда Кэт входила в воду, — а спустя какое-то время звуки, свидетельствующие о том, что она поплыла.

«Сейчас она полностью в воде, и я могу посмотреть», — мелькнула мысль.

Только он начал поворачивать голову, как мимо, рассекая воздух, пронеслось что-то большое, серое и мокрое; он резко присел, и это нечто едва не задело его. Плоская, округлая рыба шлепнулась в траву и забилась на ней.

— Завтрак! — крикнула Кэт смеющимся голосом, со своим занятным английским акцентом. — Пока я плаваю, проследите, чтобы мадам Рыба не ускакала обратно в воду. А иначе будете сами добывать себе завтрак.

Кэт выжала из волос воду и теперь сушила их в тепле костра. Они расположились на маленькой полянке, окруженной очень высокими деревьями, — так, чтобы дым от костра рассеивался еще среди ветвей и его нельзя было заметить, если кто-то наблюдал со стены замка. Развесив выстиранную одежду для просушки на ближайших ветвях, Кэт сидела, завернувшись только в шаль.

— Бог даст, ночью никто нас не потревожит, а то мне придется скакать, прикрываясь только волосами да шалью.

Возникшая перед мысленным взором Гильома картина доставила ему удовольствие. Тем не менее он прошептал себе под нос:

— Бог не допустит этого.

Неподалеку от пруда они набрели на одинокую яблоню и нарвали столько яблок, сколько смогли унести в мокрой одежде Кэт. Еще не успев выбрать место для ночевки, они перемазали руки и лица соком кислых фруктов, но тем не менее животы набили. Кэт ножом разрезала одно яблоко пополам и выковыряла середину, превратив половинки в две маленькие чашки, из которых можно пить. Сквозь шелковую ткань вода просачивалась в одну из этих яблочных чашек, и, когда она наполнилась, девушка протянула ее Гильому. Тот жадно напился.

— Père говорит, что, оказавшись у источника свежей воды, всегда нужно напиться. Хотя сейчас живот у меня так набит яблоками, что, кажется, для воды уже места нет.

Гильом помолчал, подставляя яблочную чашку под капающую сквозь ткань воду. Потом посмотрел в глаза Кэт и заявил решительно:

— Он вам не отец. Не могут родственники быть так не похожи друг на друга.

Она неловко заерзала, поплотнее закутываясь в шаль, и посмотрела в сторону, явно не желая встречаться с ним взглядом.

— Как вы можете говорить такое? Вы ничего не знаете о нас.

— Где ваша мать?

Казалось, этот вопрос застал ее врасплох, но после мгновенного колебания Кэт ответила, сухо, почти безжизненно:

— Умерла.

— От чего?

— От чумы.

И судя по выражению боли на ее лице, Гильом понял, что она говорит правду — как и тогда, когда заявляла, что этот человек вылечил ее, а потом и самого себя.

«Тогда почему он не вылечил мать?»

Словно прочтя его мысли, Кэт объяснила:

— Она заболела до того, как он закончил изготовление лекарства. Однако она прожила две недели, но потом все равно умерла. Представляете? Целых две недели!

На миг лицо Кэт осветилось от дорогих ее сердцу воспоминаний, но потом снова погасло. Поскольку она так и не ответила на его первое смелое заявление, Гильом повторил его.

— Я стою на том, что он вам не отец.

Она вперила в него сердитый взгляд поверх пылающего костра. Освещенное оранжевым светом, ее лицо превратилось, как показалось Гильому, в маску ненависти. Пауза затягивалась, и, не в силах выносить ее, он — ужасная глупость! — обрушил на Кэт обвинения.

— Я не верю, что в вашем прекрасном теле есть хоть капля его темной крови. И дочери простых врачей не получают такого образования, как вы. Вы говорите с английским акцентом, выглядите как англичанка, а французский у вас такой, на каком говорят при дворе. И вы сказали, что умеете читать. Женщины не умеют читать, если только они не из знатной семьи!

— Père учил меня. И, уверяю вас, он не из знатной семьи.

— Но он человек образованный. И в его французской речи слышен отзвук испанского языка. Видимо, оттуда он и родом, учитывая его христианское имя — Алехандро.

До этого она неотрывно смотрела на Гильома, но тут внезапно отвела взгляд и опустила голову, как будто не в силах больше выносить этот допрос. Однако когда она снова посмотрела на него, в ее взгляде читался откровенный вызов.

— Надо же, какой вы проницательный! Столько всего успели заметить.

— Я человек чести и просто пытаюсь понять, что представляет собой девушка, вверенная моему попечению. Я намерен сдержать слово, данное человеку, который просил меня позаботиться о вашем благополучии, кем бы он вам ни приходился. Но я гораздо успешнее справлюсь с этой задачей, если буду лучше осведомлен о ваших обстоятельствах. — Он помешал угли веткой, чтобы усилить тепло затухающего костра, поскольку воздух стал заметно прохладнее. — И, должен признаться, я человек любопытный. Вы кажетесь такой необычной парой.

Кэт молча наблюдала за его действиями, за его уверенными, но осторожными движениями; он сумел разворошить костер, не подняв снопа искр, который заставил бы их отодвинуться. Когда она наконец заговорила, в ее голосе все еще чувствовалась горечь, но не такая острая, как прежде.

— Вы правы — на самом деле он мне не отец. Однако человек, почти насильно заронивший свое семя в лоно моей матери, да покоится она в мире, был мне не больше отцом, чем крыса — лилии. Да, я знатного происхождения, но в доме человека, которому я обязана своим появлением на свет, была просто пылью под его кроватью — и так же легко меня вымели. Père делает для меня все, что должен делать настоящий отец, и даже больше! И только потому, что любит меня. Он не обязан мне ничем, просто у него доброе сердце. Это благословение Божье — что меня вырастил и воспитал такой отец, как он.

Она отвернулась и легла на сосновые ветки, тем самым давая понять, что разговор окончен. Шаль прикрывала все, что следовало прикрывать, но была из тонкой ткани и вряд ли хорошо согревала Кэт. Одежда ее еще не высохла, и Гильом забеспокоился, как бы она не простудилась. Человек, которого она называла отцом, поручил ему позаботиться о ее жизни и благополучии. Храбрая, умелая, она, в конце концов, была всего лишь юной девушкой в бегах, наедине с мужчиной, которого едва знала, страстно желающей и надеющейся снова обрести семью, состоящую из одного-единственного загадочного человека, который не был ее подлинным родителем.

«Это тяжкая ноша для столь юной девушки, — с сочувствием подумал Каль. — И слишком много секретов».

— Простите, если мои расспросы огорчили вас, — мягко сказал он. — Мне просто любопытно. Ваша жизнь кажется такой… необычной.

— Ох, ее вправду можно так назвать, — вздохнула она. — Но все так и есть.

Она вздрогнула от ночного воздуха.

— Становится холоднее, — сказал Гильом. — Воздух вытянул все тепло из пруда и превратил его в огромные белые облака. — Он усмехнулся в надежде, что шутка позабавит ее. Однако она промолчала. — И вы дрожите.

Он подвинулся ближе к ней.

— Я всегда мерзну, — приглушенно ответила она. — Такое чувство, будто до конца никогда не согреюсь.

И вдруг она горько расплакалась.

Гильом потихоньку подвинулся совсем близко к ней и лег рядом. Ее тело слегка напряглось, но она не оттолкнула его, когда он прижался животом к ее спине и поерзал, устраиваясь поудобнее. Потом он обнял девушку, щедро делясь с ней своим теплом, и спустя какое-то время почувствовал, что она расслабилась и уснула. Он лежал без сна, вдыхая аромат ее пахнущих дымом волос и прислушиваясь к тому, как неистово колотится в груди сердце.

Шесть

Когда на следующее утро Джейни пришла в исследовательский центр, Человек-Обезьяна вручил ей листок, на котором было что-то напечатано, и вперил в нее яростный взгляд, отчетливо требуя: «Объясни!»

Она, напротив, наградила его самым невинным из своих взглядов и молча проглядела текст, пытаясь скрыть волнение, с таким видом, как если бы прочитанное для нее самой было совершеннейшей загадкой. Однако когда она добралась до конца страницы, притворное удивление сменилось подлинным.

— О господи, Чет… мой запрос на широкий системный поиск удовлетворен.

— Я и сам читать умею. Интересно другое: я даже понятия не имел, что ты подавала такой запрос. — Он не одобрял ее действий и не скрывал этого. — Мне казалось, мы вчера уже все обсудили.

— Ну да. Однако, как мне показалось, ни к какому соглашению не пришли, и я подумала, что вреда не будет, если подать заявку, просто на всякий случай. Если не хочешь, можем вообще не воспользоваться этим разрешением. Но если мы так поступим, то…

— По-видимому, ты в таких делах разбираешься хуже, чем я думал, — презрительно заявил он. — Все такие заявки отслеживаются, чтобы ты знала. Поэтому, если ты запрашиваешь разрешение на поиск и получаешь его, но ничего не делаешь, в твоем электронном досье появляется миленькая такая пометочка. Типа «работник не использовал выделенное ему время поиска» или что-то в этом роде. Господи, Джейни, нельзя сделать запрос, заставить людей потрудиться, решая эту проблему, а потом просто отмахнуться и сказать: «Обойдусь»!

Ее заинтересовало, каких «людей» он имеет в виду, но спрашивать она не стала, поскольку в долгосрочном плане это не имело значения.

— Ну, остается еще шанс, что…

— Что? Те, кто сидит наверху, вдруг ни с того ни с сего раскошелятся? Я совершенно точно помню, что говорил тебе: вероятность этого ничтожно мала.

Говорил, она не могла отрицать. Могла лишь надеяться утихомирить его гнев.

— Возможно, мне удастся получить грант, хотя это пока точно неизвестно. И все равно мне кажется, что ты должен поднять этот вопрос там, наверху. Ну что плохого они тебе сделают?

— Что бы ни сделали, пострадаю я, не ты. Может, просто поджарят мою тупую задницу за то, что я вообще поднял этот вопрос.

«Ага, твою тупую и к тому же наверняка волосатую задницу, хотя этого я, надеюсь, никогда точно не узнаю».

— Никто тебя поджаривать не собирается. И вообще, они же могут сказать «да».

— Послушай, Джейни, насчет Прайвеса они мне однозначно скажут «нет». Это слишком рискованно. Если мы возьмем его, а он не среагирует на лечение, рейтинг нашего успеха понизится. А это означает одно: мы получим на продолжение своих работ гораздо меньше денег, чем сейчас. Думаю, ты и сама понимаешь, что это означает для всех здесь.

Сокращение пожертвований, урезание бюджета, потенциальные увольнения, падение популярности. Доктора и специалисты, которые, возможно, призадумаются, не стоит ли переключиться на работу на сборочном конвейере. И она сама среди них. Джейни тяжело вздохнула.

— Понимаю.

Но что, если они добьются успеха? Это сулит огромные выплаты. Джейни с вызовом улыбнулась Чету и спросила:

— Тебе не приходило в голову, что произойдет, если наши лекарства и процедуры сработают конкретно на этом мальчике? Ведь пока еще неизвестно, сколько других, схожих случаев.

— Речь идет о редком типе травмы. Очень редком. Откуда возьмутся другие?

— Пока не знаю. Но выясню, когда осуществлю поиск.

— Никакого поиска ты делать не будешь.

— Н-но… Ты же сам только что сказал… Это означало бы, что мы не воспользовались полученным разрешением.

— Воспользуйся им, — ответил он, — но для поисков какой-нибудь ерунды. Выясни, к примеру, сколько ангелов могут танцевать на кончике булавки. И больше ничего такого не предпринимай, не спросив сначала меня.

Последовала долгая, напряженная пауза.

— Ты не знаешь, что я могу найти, если осуществлю этот поиск, Чет. Просто не можешь знать.

— Наверное, но в данный момент меня это не волнует. Здесь ведутся серьезные, перспективные разработки, и мне ни к чему безнадежные случаи, которые могут все загубить. И еще мне доподлинно известно, что я буду выглядеть идиотом в глазах тех, кто наверху, потому что они решат, будто я санкционировал всю эту бодягу. Не хочу наводить их на мысль, будто я способен ввязываться в истории такого рода, с непредсказуемым результатом.

— Может, мне следует обратиться к кому-то другому за поддержкой, — сказала Джейни. — Представь только, какие объяснения ты будешь давать своим начальникам, если у меня все получится, а ты окажешься тут ни при чем.

Честер хмуро посмотрел на нее.

— Если бы запрос был не от твоего имени, я бы сделал все сам и покончил с этим. А теперь иди, залезь в базу и выясни, сколько Пап были католиками. И не забудь написать мне отчет о результатах поисков. И больше на свой страх и риск ничего не предпринимай. Не выставляй нас в дурацком свете.

Несмотря на гнев и отвращение, от которых Джейни буквально трясло, она сумела закрыть дверь своего крошечного офиса, не сорвав ее с петель. Следующие несколько минут она бормотала под нос ругательства в адрес Честера Малина, настолько неприличные, что произнеси она их вслух, да еще прилюдно, и ее непременно обвинили бы в нарушении общественного порядка. В конце концов, достаточно поостыв, чтобы заняться делами, она некоторое время наводила порядок на письменном столе, пытаясь очистить мозги от всякой шелухи, которую подобные стычки всегда оставляли.

«Вот свинья, — думала она. — Наверняка он услужил кому-то, чтобы получить эту работу. Но, милостью Божьей, туда пойду я».

Она выбросила из головы все свои огорчения.

— Черт тебя побери, Чет, — сказала она вслух. — Туда пойду я. Поймай меня, если сможешь.

Она несколько раз сжала и разжала пальцы, чтобы придать им гибкость, и вошла в базу данных, однако едва получила доступ к информации, в голове зазвучал строгий, но одновременно дружеский голос Тома Макалистера.

«Больше никаких раскопок».

— О чем ты, мой ангел-хранитель? — прошептала она.

Перед ее мысленным взором возник Том, ухмыляющийся ей из головки огромной булавки, готовой пришпилить ее. Однако она постаралась выкинуть эти картины из головы.

Как обычно, на экране высветилось предостережение базы данных, потом оно поблекло, и в конце концов она получила разрешение ввести критерий поиска. Его результатом стали десятки страниц. Она пробежала взглядом по списку и, как и ожидала, увидела имена Абрахама Прайвеса и другого мальчика, из Бостона. Однако информация выглядела все еще неопределенной, поэтому она попросила базу выделить лишь те случаи, где кость была расщеплена или раздроблена.

Она ожидала, что на поиск уйдет несколько секунд, поскольку, если в базе не находилось ни одного соответствующего запросу случая или находилось очень мало, программа допускала наличие ошибки и автоматически перепроверяла сама себя, что приводило к некоторой задержке. Однако результат был получен почти мгновенно. Джейни с удивлением изучала список почти из тридцати имен.

Расширив зону поиска на год вперед и назад, она получила более ста имен.

— А ведь это уже нечто, — сказала она, обращаясь к компьютеру. — Поищи взаимосвязи и распечатай по дате получения травмы. Так, так, так… — приговаривала она, изучая окончательный результат. — Посмотрим, что у нас тут.

Джейни позвонила Тому Макалистеру, чтобы договориться о встрече.

— Сегодня слишком хороший день, чтобы торчать в офисе. Давай встретимся в сквере. Мне, кстати, тоже нужно кое о чем с тобой поговорить.

— Начинай ты, — сказала она, когда спустя час они встретились.

— Мне казалось, даму следует пропускать вперед.

— Ошибаешься. Дама решает, вот как правильно.

— Ладно. Может, тебе не понравится то, что я скажу, но выслушай меня, прежде чем начать визжать.

— Я когда-нибудь визжу?

— Бывает. Возможно, это как раз такой случай. Я продолжаю заниматься иммиграционной проблемой Брюса, и у меня такое чувство, будто я бьюсь в непробиваемую стену. Мне кажется, все в подобной ситуации натыкаются на эту стену, и ничего особенно страшного тут нет, в долговременном плане проблема решаемая. Однако я не слишком сведущ в вопросах иммиграции и плохо представляю себе, как преодолеть эту стену. Не уверен, что мне следует и дальше оставаться твоим адвокатом.

Говоря все это, он отводил взгляд, и у Джейни возник естественный вопрос о причинах. Может, он лжет или скрывает что-то такое, что, по его мнению, ей не хотелось бы услышать? Может, у него есть какое-то личное суждение относительно ее ситуации, которое ей не понравилось бы? Том обычно такой прямой. Сейчас его поведение слегка нервировало Джейни.

Но что бы его ни волновало, она всегда доверяла ему и не видела причин менять свое отношение.

— Я верю в тебя, — сказала она.

Он снова посмотрел ей в глаза; как всегда, ей почудилась в его взгляде напряженность.

— Знаю. И в обычной ситуации я чувствовал бы себя польщенным, вот только… Брюс не… в смысле, мой клиент ты, и — я просто обязан быть честным — иммиграционные законы не моя специфика. Я хорошо владею законодательством в области медицины и биотехники, но в остальном не чувствую себя уверенно. Может, тебе лучше найти кого-то более сведущего в этих проблемах.

Он оказался прав — ей захотелось завизжать. Однако он явно не в первый раз обдумывал этот вопрос, был, очевидно, обеспокоен тем, что, как он считал, у него пока ничего не получается, и Джейни стало почти жаль его. Во всем его облике ощущалось чувство разочарования в себе. И пожалуй, впервые она заметила у него на лбу продольные морщины.

Они подошли к скамейке и сели. Джейни взяла своего давнего друга за руку и слегка пожала ее.

— Ты мой адвокат, Том. И я уверена — если понадобится проконсультироваться со специалистом, ты это сделаешь. Не хочу я ни с кем другим иметь дело, в особенности сейчас, когда столько всего идет… наперекосяк. — Она улыбнулась ему. — И кроме всего прочего, я привыкла к твоему лицу или что-то в этом роде… ну, ты понимаешь.

Он коротко улыбнулся ей и со вздохом покачал головой.

— Ты просто королева штампов.

— Извини.

— Да ладно, я тебя прощаю. Однако я говорил совершенно серьезно. Иммиграция за пределами сферы моей компетенции — по крайней мере, на таком уровне. И к тому же внезапно у меня возникли некоторые другие обязательства, не подлежащие обсуждению, и появилось чувство, будто я взвалил на себя слишком много.

— Что это? — полюбопытствовала Джейни.

— Мне предложили работу консультанта в биотехническом исследовательском центре. По какой-то причине они решили, что неплохо бы иметь собственного юриста. По-видимому, речь идет о биопатентных проблемах.

— Том, это же замечательно…

Он широко улыбнулся.

— Конечно. Это то, что мне на самом деле нравится; область, в которой я чувствую себя как рыба в воде. Однако понадобится некоторое дополнительное время, прежде чем я войду в ритм. Вот мне и кажется — не могу я брать у тебя деньги, если не в состоянии сделать то, за что они заплачены.

— Господи, как старомодно!

— Такой уж я, извини. — Он кивнул на торговый автомат. — Хочешь хот-дог?

— М-м… Нет, спасибо. Ты знаешь, из чего их делают?

— Ага. Из дерьма разного рода. Буквально.

— И все равно ешь их?

— Даже с удовольствием.

— Господи, Том, и ты еще отчитываешь меня за штампы. С каждым годом твои шутки становятся все более глупыми.

— Как и я сам, моя дорогая.

— Да, мы все медленно катимся вниз, такова жизнь. Послушай, я тронута твоей искренностью насчет и твоей, и моей ситуации. Однако сейчас у меня нет желания менять адвоката. Поручи кому-то делать реальную работу, если сам не сможешь, и я заплачу ему, но разговаривать напрямую я хочу только с тобой. Ты единственный адвокат, которого я в состоянии выносить. Будь моим буфером. Вот чего я хочу.

— Ладно. — Он улыбнулся, как показалось Джейни, с оттенком грусти. — Если ты уверена.

— Уверена.

Улыбка на лице Тома погасла, на мгновение сменившись выражением нерешительности. Джейни хотела спросить, что еще его тревожит, но так же быстро это выражение исчезло, и перед ней снова сидел тот человек, которого она знала с самого детства.

— Ну, я поныл и похныкал насчет своей профессиональной неадекватности. Насчет чего тебе хочется поныть и похныкать?

— На самом деле нет ничего такого. Напротив, я хочу показать тебе кое-что, скорее, очень возбуждающее.

Он улыбнулся, украдкой оглянулся и наклонился к ней поближе.

— Прямо здесь? В смысле, я, конечно, трепещу, но мы, что ни говори, в общественном…

Джейни не смогла не рассмеяться.

— Успокойся, слышишь? В прошлый раз ты говорил о том, что неплохо бы мне иметь какую-то уникальную специальность. Как, по-твоему, если я решу уникальную проблему, пусть и не по своей специализации, это может произвести тот же эффект с точки зрения возвращения в профессию?

— Все зависит от проблемы, но да, может. Ты на что-то наткнулась?

— Думаю, да. И не исключено, что на новый синдром. — Она протянула ему список имен. — У всех этих детей одна и та же так называемая «очень редкая» проблема: не то чтобы сломанные, но буквально раздробленные кости. Я добыла это в Большой базе — и не волнуйся, у меня было разрешение.

— Ну, по крайней мере, это радует.

— Я не копалась там нелегально. Стараюсь не делать таких вещей… по совету своего адвоката.

— Абсолютно уверен, что твой адвокат всячески одобряет такую позицию.

— Если не считать того, что от этого, возможно, пострадает его доход.

— Это он переживет.

— Уверена, что да — со мной или без меня. Как бы то ни было, я выявила определенную схему. Как я уже сказала, кости не просто сломаны, они расщеплены, раздроблены. Сходство слишком бросается в глаза, чтобы его не заметить. Я отсортировала все случаи по дате — глянь-ка сюда. — Она вручила ему соответствующую диаграмму. — Видишь? Вот это внезапное возрастание частоты. — На диаграмме был виден драматический пик. — И во всех случаях, о которых я пока читала, самое поразительное сходство состоит в том, что сама по себе травма не могла создать столь серьезной проблемы.

— Что ты хочешь сказать?

— Что здесь налицо какой-то врожденный недостаток. Что-то, делающее организм предрасположенным к неожиданному, необъяснимому раздроблению кости. Может, это генетика. Но не исключено, что в основе лежит какая-то болезнь. И, судя по медицинским записям в картах этих детей, нет никаких признаков, что кто-то другой исследовал проблему. Разве это не делает ее уникальной?

— Похоже на то. Тебе нужно связаться со специалистом в области костных проблем.

— По-твоему, это так просто? Найду кого-нибудь на нефтяной вышке и выдерну оттуда.

Она думала, Том рассмеется, но он вместо того нахмурился.

— Джейни, поищешь и найдешь, не сомневаюсь. Идея исследовать эту проблему, по-моему, неплохая, но я должен быть уверен, что ты будешь информировать меня обо всем, что делаешь. Однако использовать это как средство для восстановления твоей лицензии… не знаю. По-моему, это перебор.

Она задумалась, но потом ее лицо приняло решительное выражение.

— Может, и так. Но, черт побери, мне нужно же чем-то заниматься! Моя нынешняя «работа» не значит для меня абсолютно ничего. Приведет это к восстановлению лицензии или нет, есть шанс сделать доброе дело. В свое время именно это соображение подтолкнуло меня пойти в медицину, просто с годами я как-то подзабыла об этом. А теперь вспомнила и больше забывать не собираюсь.

Кэролайн Портер Розов сидела в кресле рядом с кухонным столом, вытянув правую ногу и положив ступню на кусок ткани, покрывающий колени Джейни. Она слегка повернула ногу, чтобы Джейни был лучше виден все еще чувствительный обрубок мизинца, удаленного почти год назад. Джейни, в бионепроницаемых перчатках, легонько двигала обрубок из стороны в сторону.

Изучая его, она болтала, отчасти чтобы отвлечь Кэролайн, у которой осмотр, наверное, вызывал не очень приятные ощущения, а отчасти потому, что у нее были новости, которыми хотелось поделиться. После того, что им пришлось вместе пережить, они стали больше чем подругами, и секретов между ними практически не было.

— Похоже, меня снова ожидает секс.

— Надеюсь, ты не купила одну из этих… штучек?

— Нет, умница ты моя. Агент по туризму сказала, что получить визу в Исландию не составит труда. Вот там мы с Брюсом и встретимся… в следующем месяце.

— Джейни, это же здорово…

— Еще бы! Я в восторге. Правда, Брюс был немного разочарован, когда узнал, что речь идет об Исландии.

— Главная их «фишка» — вулканы… так что не забудь прихватить зонтик. Да побольше и огнеупорный. Это случайно не та же агентша, которая организовывала поездку в Лондон?

Джейни принялась сгибать и разгибать другой палец на ноге Кэролайн, чуть более сильно, чем обрубок.

— Она самая.

— Ничего себе!

— Да брось ты! Что там может произойти? Это же просто кусок скалы. Там раскопками при всем желании не займешься. — Она начала работать со всей передней частью ноги Кэролайн. — Так не больно?

— Совсем немного. — Кэролайн слегка вздрогнула и поерзала в кресле, как будто изменение положения могло сказаться на ощущениях в ступне. — Господи, ведь именно тогда все это у вас и началось. Сколько времени прошло с тех пор?

— Четыре месяца. После Мехико. И, поверь, Исландия по сравнению с этим определенно шаг вперед. — Теперь Джейни сгибала и разгибала все пальцы. — Сейчас болит сильнее, чем на прошлой неделе?

— Нет. — Кэролайн снова вздрогнула. — Я соврала. Да. Однако болит, в основном, когда идет дождь. И когда двигаешь пальцем.

— А до болезни он тоже болел в дождь?

— Иногда.

— А-а… Ну, может, вот и объяснение. Удивительный феномен фантомной боли. — Раздвинув пальцы на ногах Кэролайн, Джейни внимательно изучила пространство между ними. — Тут небольшое покраснение, что меня не радует. Тебе туфли не жмут?

— Все еще жмут.

— Даже с губчатой прокладкой?

— Почти никакой разницы. Немного помогает, но я по-прежнему все чувствую. Господи, я готова пойти на убийство, только бы снова получить возможность носить симпатичные туфли на шпильках.

— Боюсь, эти дни для тебя в прошлом, детка. Очень жаль. По крайней мере, ты не потеряла ногу… и можешь носить ажурные чулки — если будет настроение. — Она ласково похлопала по ступне Кэролайн и отпустила ее. — А теперь покажи руку.

Кэролайн протянула ей покрытую веснушками левую руку, явно выставляя на обозрение обручальное кольцо, растопырила пальцы и засмеялась. Джейни слегка шлепнула ее, взяла ее руку в свою и наклонилась поближе, внимательно изучая.

— Ты своего добилась, я завидую, — сказала она. — Довольна? Твой парень здесь, а мой нет. Твой женился на тебе. Мой говорит, что женится на мне, если сумеет оказаться здесь. Но разве у меня есть кольцо? Нет.

Кэролайн снова засмеялась и покачала головой.

— Ох, господи, мы иногда бываем так эгоцентричны… хотя вообще-то тебе нужно одно — другая работа.

— Да уж. — Джейни иронически усмехнулась, перевернула руку Кэролайн и принялась разглядывать ладонь, где не увидела ничего неожиданного — темные пятна давно сошли, и остались лишь еле заметные шрамы на месте немногочисленных бубонов. — Выглядит неплохо. Я опасалась повышенной реакции, когда тебе вводили идентификационный датчик, поскольку иммунная система слишком сильно пострадала от чумы. Но все просто прекрасно.

Внезапно Кэролайн отдернула руку.

— Это было почти год назад. Почему ты до сих пор даже не заикнулась о своих опасениях?

После недолгой паузы Джейни ответила:

— Не хотела беспокоить тебя. Я ведь говорила, что ты должна находиться под наблюдением, верно?

— Да, но не объяснила, что это может означать.

— Ну, ничего не произошло. Значит, и беспокоиться нечего.

— Я беспокоюсь из-за всего, ты же знаешь.

— Бог помогает тем, у кого есть дети. — Джейни понизила голос, чтобы не услышал Майкл, муж Кэролайн. — Кстати о детях, у тебя были месячные?

На лице Кэролайн возникло выражение неуверенности, она покачала головой.

— Здорово! Может… На сколько задержка?

— Всего на день.

— Буду держать за тебя кулачки.

— Спасибо.

Кэролайн в Лондоне тяжко переболела чумой, и Джейни опасалась, что это может плохо сказаться на всем ее организме; по правде говоря, почки у нее были сейчас совсем не в том состоянии, что раньше.

— Когда забеременеешь, — говорила она Кэролайн, — то будешь не вылезать из туалета.

Однако Кэролайн не забеременела, хотя вот уже на протяжении восьми месяцев усердствовала в этом направлении ежедневно, а то и дважды в день, с учетом своего цикла и никак не предохраняясь. Не слишком хороший знак.

«Она упала и сильно разбилась, — говорили они работнику иммиграционной службы в лондонском аэропорту. — Поцарапала руку».

Это объясняло синяки, повязки, хромоту и слабость Кэролайн.

«У нее легкое сотрясение мозга, голова до сих пор кружится», — растолковывала Джейни агенту иммиграционной службы уже в Бостоне.

И хотя странное состояние Кэролайн вызвало недоуменные взгляды, сенсоры никаких сигналов не подавали, поскольку перед отъездом из Британии Кэролайн хорошенько продезинфицировали. Джейни затаила дыхание, когда та проходила через вирусоискатель, но все обошлось.

— Теперь, что касается твоей ноги. Палец не так уж меня радует. Похоже, он по-прежнему сохраняет чувствительность.

— Да, есть немного.

— Ты все время ходишь в носках?

— Если не в сандалиях, то да.

— Нельзя, чтобы палец был открыт, понимаешь? Если ты поцарапаешь или стукнешь его обо что-то, может возникнуть проблема. Ты часто меняешь носки?

— Да.

— Стираешь их в большом количестве воды с хлоркой?

— Конечно.

— И новые тоже стираешь, прежде чем надеть?

Молчание.

— Кэролайн, это важно.

— Знаю. Но иногда забываю.

— Постарайся не забывать, пожалуйста. Многие из них импортные и не проходят такую проверку, как в США.

— Поэтому я и могу позволить себе покупать их. Ладно, буду поосторожней.

Кэролайн надела чистый носок на пострадавшую ногу, а Джейни сняла перчатки и положила в пластиковый мешок, чтобы позже избавиться от них. Моя руки над кухонной раковиной, она сказала:

— Итак, твой принц по-прежнему очарователен…

— Да, но он жалуется, что нам не хватает величия.

— Что, он никогда не слышал о Кеннеди?

— Он слишком ирландец, чтобы интересоваться такими вещами.

— Ох, бедняжка! Он по-прежнему добивается, чтобы ты готовила ему йоркширский пудинг?

— Думаю, что касается этого, он скоро отступится. На прошлой неделе я снова пыталась приготовить этот его пудинг, но просто не в состоянии класть туда столько масла. Ну, он и получился сухой. Майкл был явно разочарован.

— Он по-прежнему не хочет, чтобы ты работала?

— Да, — ответила Кэролайн. — И, по правде говоря, меня это вполне устраивает.

— Ты уже, наверное, привыкла. — Джейни вытерла руки бумажным полотенцем и бросила его в мусорную корзину. — В смысле, я могу это себе представить, хотя сама реально не помню, что при этом чувствуешь, — последний раз я не работала или не училась, когда Бетси была младенцем. И продолжалось это всего несколько недель.

Последовала долгая пауза. Видя, какие противоречивые чувства владеют Джейни, Кэролайн сказала сочувственно:

— Сидеть дома — это не для всякого. У тебя была любимая работа.

— Надеюсь, будет снова.

— О! Есть новости?

— Фактически есть. По-моему, я нашла кое-что достаточно уникальное, что поможет мне вернуться к работе. — Она еще раз рассказала обо всем, что обнаружила, и, по мере того как говорила, все больше убеждалась, что этим стоит заняться. — Дело в том, однако, что мне понадобится кое-какая помощь. В смысле поиска данных. Внимательно изучив полученные результаты, я вижу пару аспектов, которые требуют более пристального изучения.

— И это…

— Ну, для начала, почему все произошло так внезапно? Может, до этого неожиданного всплеска были, по крайней мере, несколько других?

— Может, и были, но никто не обратил на них внимания. А может, они происходили еще до базы данных. Иногда я просто забываю, что эта база данных была не всегда.

— Да. И хоть мы и стремимся видеть старые добрые времена исключительно в розовом цвете, тогда тоже было много скверного. Может, в те времена бывали похожие случаи, но никто не связывал их между собой. Или, может, кто-то связывал и даже додумался до чего-то, но во времена Вспышек все отошло на второй план и было заброшено.

— Разумное предположение.

— Меня беспокоит, как быстро это нарастает, поскольку я подозреваю наличие тут генетической проблемы. Или, по крайней мере, генетической предрасположенности.

— Что наводит тебя на такие мысли?

Джейни достала из сумки список имен и протянула его Кэролайн.

— Взгляни и скажи, если что-нибудь заметишь.

Кэролайн взяла список и начала читать вслух имена.

— Давид Аарансон, Эллиот Бернштейн, Майкл Коэн… — Она подняла взгляд и недоуменно пожала плечами.

— Все эти мальчики евреи.

Кэролайн задумалась.

— Ну и к кому ты собираешься обратиться за помощью?

— К твоему принцу, моя дорогая. К твоему возлюбленному, который наполовину еврей.

Майкл Розов, в прошлом британский биокоп, нещадно преследовавший международных биопреступников — одним из которых, так уж получилось, оказалась его нынешняя жена, — сын отца-еврея и матери-христианки, не выразил ни малейшего восторга по поводу идеи Джейни.

— Моему королю это не понравится, — решительно заявил он.

— Твой король вряд ли осознает, что он король. Он даже не поймет, если Лох-Несское чудовище вынырнет и проглотит его. И тебе, по-хорошему, нет дела до того, что он думает или не думает. Ты же в ближайшее время не собираешься туда возвращаться. Поэтому давай говори начистоту, что тебя действительно беспокоит в связи с моим предложением.

Майкл задумался.

— Я боюсь, что меня поймают, вот и все.

У Джейни заранее были заготовлены возражения на случай такого ответа.

— Это я могу понять. И меня удивило бы, если бы ты не волновался по этому поводу. Но ты согласишься, если мы придумаем способ, как сделать так, чтобы тебя не поймали?

— Не знаю.

— Можно было бы использовать идентификацию какого-то другого человека.

Майкл вперил в Джейни осуждающий взгляд.

— Что, просто отрезать кому-то руку?

Джейни содрогнулась, вспомнив тот жуткий эпизод в Лондоне, на который намекал Майкл.

— Нет. Это я не имела в виду.

— Конечно, — сказал Майкл. — Ты хочешь выждать по крайней мере год после того случая. Вполне разумно.

В конечном счете, после длительной пикировки и бесконечных придирок со стороны Майкла — так Джейни, по крайней мере, казалось — он проговорился, что если кто-то вошел в компьютерную систему, идентифицировавшись, то потом можно проникнуть в базу данных анонимно, с помощью специализированного инфракрасного устройства, которым были оснащены миниатюрные компьютеры-наладонники, являющиеся частью стандартного снаряжения биокопа. В этом случае база отнесет вход в нее на счет того человека, чей датчик первоначально активировал компьютер, и отследить «контрабандиста» не представится никакой возможности.

— Могу я раздобыть такой наладонник? — спросила Джейни.

— Шутишь? У меня он есть только потому, что я лейтенант. Никому рангом ниже использовать их не дозволяется.

«Так, — подумала она, — значит, у него эта штука есть».

Осталось лишь найти ни о чем не подозревающего сообщника.

Возвращаясь домой, Джейни остановилась перед одним из симпатичных компьютерных баров, на который не раз обращала внимание прежде, но куда никогда не заходила. Этим вечером снаружи очереди не было, поэтому она быстро провела расческой по волосам, привела в порядок одежду и вошла внутрь.

Внутри были сплошное стекло и хром, освещение неяркое, кое-какая еда и выпивка — в общем-то, Джейни этого и ожидала, хотя как раз это заведение отличалось от прочих явным присутствием вкуса благодаря стараниям и щедрости высокопоставленного спонсора. Сейчас как раз был разгар «счастливого часа», и тут толклась целая толпа молодых нуворишей техноэлиты, проматывая денежки, новые электронные доллары, на дорогущую выпивку по ценам, которые насторожили бы и Рокфеллера. Они сидели за нумерованными терминалами и анонимно обменивались остротами с симпатичными посетителями у других терминалов. И хотя у Джейни не было причин волноваться за свою техническую грамотность и все это сверкание вокруг не производило на нее особого впечатления, она почувствовала себя не на месте, поскольку была на добрые двадцать лет старше любой находящейся тут женщины.

Она уселась в конце стойки, потихоньку потягивая «Пино нуар», а заигрывания вокруг разгорались все жарче. Она внимательно наблюдала за всеми действиями лощеных кибер-юнцов, ловя любые детали, которые могли бы породить какую-нибудь идею.

И в конце концов ее терпение было вознаграждено, но не благодаря некоей неожиданности, а вследствие того, что она уловила общую схему. Понимание пришло постепенно, где-то в середине третьего стакана вина, который она нахально позволила себе, потому что домой должна была возвращаться на автобусе — одна, но, в виде исключения, не чувствуя себя несчастной. Джейни заметила, что люди сначала устанавливали контакт на своих терминалах, и если кто-то проявлял к ним интерес, он или она вставали, не выключая терминал, и подходили к реальному человеку. Компьютер оставался в рабочем состоянии еще пять минут, в программу можно было войти, и работавший на нем человек имел бы алиби. Обвинить его было бы невозможно.

Она одним глотком допила оставшееся вино и покинула бар, так и не перемолвившись ни с кем ни единым словом.

— Я хочу, чтобы завтра вечером мы с тобой кое-куда сходили, — сказала она по телефону Кэролайн, вернувшись домой, когда туман в голове немного рассеялся. — Только ты и я.

— Что-то случилось?

— Нет. Пока. Но я работаю над этим.

И Джейни изложила свой план. Кэролайн, пусть и неохотно, согласилась помочь и сделала предложение, на которое рассчитывала Джейни.

— Кэролайн, это замечательно… ты просто не представляешь, как я благодарна тебе за помощь в этом деле.

— Я только надеюсь, что результат будет лучше, чем в прошлый раз, когда мы устроили маскарад, чтобы заполучить то, к чему кое-кто не хотел тебя подпускать.

Семь

Конь Алехандро весь день вел себя беспокойно — из-за запаха смерти, избавиться от которого было невозможно. Дорогу усеивали вздувшиеся тела тех, кто погиб, спасаясь от гнева Карла Наваррского. Потом Алехандро попался участок дороги, где тела были обуглены, как если бы какой-то великодушный благодетель полил их маслом, без которого трупы не горели бы так долго, чтобы, по крайней мере, к ним не могли подобраться животные.

Он уже видел такое десять лет назад, по дороге в Англию, когда скакал мимо Парижа, направляясь в Кале. Гуляя по Европе, чума изрядно потрудилась во Франции, запечатлев свой смертоносный поцелуй на лбу чуть ли ни каждого встретившегося ей человека. Вдобавок война тогда еще не так бушевала, а масла было в изобилии, по крайней мере больше, чем сильных рук, которые могли рыть могилы. Поэтому тела просто сжигали прямо там, где они лежали, и перед внутренним взором Алехандро до сих пор стояли эти погребальные костры. Одну такую дорогу он описал когда-то в своей давным-давно утраченной «книге мудрости».

Кто читает ее ныне? И читает ли кто-нибудь? Кто узнал из нее тайны его жизни, откровения души, которые он запечатлевал на пергаменте? Этого он не узнает, пока не вернется в Англию, что казалось невозможным.

Он скакал прямо по пылающим телам, шепотом молясь за души мертвых. В конце концов он увел недовольного таким соседством коня в лес и поскакал параллельно дороге, тревожась главным образом о том, чтобы ни у кого в памяти не осталось и следа встречи с ним.

Он останавливался у каждого водоема, и если вода казалась ему хорошей, процеживал ее через кусок шелковой ткани и пил, сколько влезет. В одном месте вода была уж очень свежа и чиста, поэтому он нацедил ее в специальный кожаный мех и выпил столько, что под конец стало казаться, будто он вот-вот лопнет.

Вскоре они добрались до следующего водоема, и хотя самому Алехандро пить не хотелось, он подвел к воде коня. В ней было много ила, берег скользкий, и никаких признаков рыбы, лягушек и насекомых. Конь не проявил к воде ни малейшего интереса.

— Что, друг мой? Ты так уверен, что вскоре опять будет водоем, что можешь позволить себе пренебречь этим? Значит, ты умнее своего всадника.

Алехандро спрыгнул на землю, взял в руки поводья и подвел коня к самому краю воды, но тот все равно пить не стал.

— Выходит, правду говорят, что коня следует подводить к воде. — Он погладил коня по шее. — Так и в колдовские рассказы поверишь.

Он опустился на колени рядом с водой и провел по ней пальцами, ощутив при этом знакомый запах. Сера. Тот самый запах, который ощущался у дома матушки Сары около Лондона.

Он наклонился поближе, принюхиваясь. Так оно и есть — а он-то думал, что никогда больше не найдет серы! Алехандро побежал к коню, схватил мех для воды, отпил из него, сколько смог, а остальное вылил. И, не процеживая, наполнил мех желтоватой магической жидкостью, пробивающейся из-под земли.

Для питьевой воды придется раздобыть другой мех, но это не имело значения. Пройти мимо было никак нельзя.

— К этому времени мы уже должны быть в Париже, — с несчастным видом сказала Кэт.

— До него совсем недалеко.

— Но мы все скачем и скачем, а туда никак не доберемся. Не понимаю, почему ты выбрал эту дорогу. Père будет беспокоиться.

Она уже не в первый раз протестовала против того, что они едут окольным путем, и, как и прежде, Гильом постарался отвлечь ее. А когда из этого ничего не получилось, пустился в запутанные, малопонятные объяснения.

— Твой père велел мне доставить тебя живой и здоровой. О том, какой дорогой ехать, он ничего не говорил. Как и о сроке.

— С каждой лигой мне все неспокойнее. И с какой стати мы так часто останавливаемся в крестьянских домах? Ты исчезаешь внутри, а меня оставляешь снаружи напоказ всему миру.

Так или иначе, ему всегда удавалось ее успокоить, но не настолько, чтобы она совсем перестала поднимать этот вопрос. Так и получилось, что она, волнуясь и негодуя, дожидалась его то у одного дома, то у другого, а Каль заходил внутрь, рассказывал новости, получал сообщения, обсуждал дальнейшие планы восстания. Иногда он возвращался с едой, но гораздо чаще делился с обитателями очередного дома тем немногим, что имел сам.

На этот раз он вышел из дома с половиной каравая хлеба, разломил его надвое и протянул Кэт ее часть. Хлеб был несвежий, но она жадно впилась в него зубами.

— Были бы мы в Париже, — с презрительным смешком сказала она, — ели бы хлеб с вареньем. И вовсе не от случая к случаю.

— Скоро, скоро мы там будем, и ты сможешь есть любые лакомства, какие найдешь. — Он бросил на нее осуждающий взгляд. — Скажите, какая принцесса! Варенье ей подавай.

Она почувствовала, что краснеет.

— Да не нужно мне варенье. Просто иногда помечтать о чем-то хорошем и то приятно. Разве я этим причиняю кому-то вред? На самом деле меня волнует одно — как бы поскорее встретиться с père.

— Скоро, совсем скоро, — повторил Гильом.

В конце концов эти постоянные задержки начали превышать меру ее терпения.

— Наверное, мне надо расстаться с тобой и скакать прямо в Париж, — заявила она на третий день их путешествия. — Тогда ты сможешь заниматься своим важным делом, а я своим.

Она с горделивым видом сидела на коне, ожидая благодарности за то, что скоро ему не нужно будет заботиться о ее безопасности.

Однако ничуть не бывало. Тоном крайнего удивления Гильом спросил:

— Ты сошла с ума? Одинокая девушка — легкая добыча для любого странствующего рыцаря, а их тут очень много. — Он усмехнулся. — Готов признать, ты неплохо владеешь своим маленьким ножом, однако против меча он ничто.

— Ни один истинный рыцарь не причинит мне вреда!

Конь Гильома до сих пор не привык к незнакомому всаднику, а тут и вовсе встал на дыбы, почувствовав, что тот взволнован.

— А что сделает тот, кого нельзя назвать истинным рыцарем? Этого не знает никто! Как получилось, что ты совсем не представляешь себе, что творится в мире в наше время? Что, père держал тебя взаперти в шкафу?

Кэт смущенно отвела взгляд. У нее не было объяснения причин той изоляции, в которой жили они с Алехандро.

— Давай-ка я просвещу тебя насчет того, как рыцари, даже самые что ни на есть истинные, ведут себя в наши дни, — продолжал француз. — Они шатаются по всей Франции, не подчиняясь никому. Их лорды предпочитают жиреть на дармовых хлебах при дворе Эдуарда, хотя фактически они его заложники. И если вдруг у какого-то из них хватит глупости предпочесть свободу роскошной жизни при английском дворе и вернуться во Францию, где царит хаос, у его вассалов нет средств, чтобы содержать его. Сейчас рыцари готовы стать вассалами кого угодно. Эти «герои» воруют все, что плохо лежит, в том числе и женщин, которых используют в свое удовольствие, а потом выбрасывают за ненадобностью.

— Я не верю тебе! Не могут все они быть такими извергами…

— Прости, — с иронией ответил он. — Я преувеличиваю. Один-другой пришли к нам. Есть и такие, для кого Бог превыше короля, они не участвуют в осквернении Франции. Зато остальных тебе следует опасаться. Если ты будешь одна.

Как она могла оправдать свое неведение, всю глубину которого начала понимать только сейчас? Надо было придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение.

— Я много времени уделяла изучению… м-м… искусства исцеления.

— Что толку от твоих занятий, если ты будешь лежать мертвая на краю дороги, растерзанная каким-нибудь якобы «благородным» рыцарем? Если хочешь принести своим умением пользу людям, нужно постараться уцелеть. От тебя может быть большая помощь нашему делу — если то, что ты говоришь, правда. — Он с вызовом посмотрел на нее. — Поехали со мной, сама все увидишь.

Он пришпорил коня и поскакал прочь. И вопреки всему, что казалось ей осмысленным, она последовала за ним.

На этот раз Гильом не оставил ее дожидаться снаружи. На пороге маленького, ветхого каменного дома их встретила женщина с мрачным лицом, тонкими, как веточки, руками и заметно выступающим животом. Судя по впалым щекам, дитя высасывало из матери все соки, мало что оставляя ей.

«Дай Бог, чтобы я никогда не знала такой нужды», — мысленно взмолилась Кэт, удивленно разглядывая женщину.

Хозяйка, в свою очередь, с великим подозрением смотрела на Кэт, но Каль поручился за нее, и только после этого их пригласили в дом.

Мебель в доме имелась только самая простейшая; за отсутствием свечей внутри было полутемно и за отсутствием огня в камине — холодно. В воздухе ощущался влажный запах болезни.

— Bonjour, madame,[11] — сказала Кэт и вежливо кивнула.

К ее удивлению, истощенная женщина слегка присела и с надеждой посмотрела на Гильома.

— Ну, как твой муж? — спросил он.

Хозяйка сделала жест в сторону набитого соломой тюфяка у остывшего камина. Ее муж лежал там — молча, неподвижно, тощий, как ветка, бледный, как луна.

— Он встает, только чтобы облегчиться, — сказала женщина. — И слава богу, что пока у него хватает сил на это, потому что мне его теперь не поднять. Все, что ни съест, тут же выходит из него грязной водой. Хотя он и не ест почти ничего.

— А что малыш? — спросил Гильом, оглядываясь.

Женщина сделала жест в сторону темного угла. Оттуда пустыми, ничего не выражающими глазами на них глядел маленький мальчик, который не думал ни о чем, кроме еды.

— Он не заболел, слава тебе, Господи, но ничуть не подрос с позапрошлого лета. И больше не разговаривает, — с болью в голосе ответила женщина. — Боюсь, у него в голове помутилось.

Кэт оглянулась, но больше никого не увидела.

— Есть и еще дети? — спросила она.

Женщина прижала к груди тонкие руки и разрыдалась:

— Был один, да его чума взяла!

Кэт и Гильом обменялись взглядами.

— Что, тут есть чума? — спросил Гильом.

Женщина сказала сквозь слезы:

— Она то и дело возвращается и каждый раз забирает кого-нибудь, прежде чем снова убраться в свою нору.

Кэт подошла к женщине и положила руку ей на плечо; возникло ощущение, что под рваной одеждой лишь кости, покрытые тонкой кожей.

— Когда умер ваш ребенок?

— Одну луну назад.

— И вы похоронили его?

— Как смогла… Вырыла неглубокую яму на западном краю поля, положила его туда и засыпала камнями, молясь, чтобы звери не добрались до него.

— Мадам, у вас тут много крыс?

Взгляд запавших глаз женщины был прикован к лицу Кэт.

— Зачем вам это?

— Я спрашиваю, потому что лекари думают, что чуму разносят крысы.

— Значит, мы все умрем, потому что вынуждены есть их.

Кэт чуть не стошнило.

— А ваш умерший сын? Он ел крыс?

— Наверное. Точно не могу сказать. Он был в том возрасте, когда сам мог охотиться. И мы уже до того дошли, что не всегда делились друг с другом тем, что сумели поймать. — Женщина быстро перекрестилась. — Может, мальчик был так голоден, что поймал крысу и съел ее сам, не принес домой. Но точно я не знаю.

«Даже не сварив», — подумала Кэт.

— Нельзя есть крыс, — твердо сказала она. — Это почти верная смерть.

— Мы все равно все умрем, — безнадежно ответила женщина.

На это Кэт нечего было сказать. Отчаянное положение обитателей дома ужасало ее. Она отдала женщине последнее яблоко и внезапно устыдилась своей здоровой, цветущей плоти.

— У вас хоть хлеб есть? — спросила она.

— Откуда? Плуг забрали, поэтому нет пшеницы и, значит, муки. И копать землю муж не в состоянии, нам не удалось вырастить даже репу. А весь наш скот отобрал Наварра!

Женщина яростно сплюнула на пыльный пол и снова заплакала. Тут из темного угла вышел мальчик и вцепился в ее юбку.

— Как мы дошли до этого? — рыдала женщина. — Ведь у нас было и что есть, и что продать, а теперь не осталось ничего!

Гильом наклонился к Кэт и прошептал ей на ухо:

— Можешь что-нибудь сделать для ее мужа, целительница?

Она испуганно, неуверенно взглянула на него, однако подошла к тюфяку крестьянина, истощенного, с бледно-желтой кожей, и склонилась над ним, разглядывая, но не прикасаясь, из страха, что болезнь может перейти на нее.

«Холера», — решила она.

Алехандро часто описывал симптомы этой болезни; в частности, с горечью и нежностью рассказывал о своем старом друге-солдате, который до глубины души боялся холеры, но вместо этого пал жертвой чумы.

— Здесь мало что можно сделать, — прошептала она Гильому. — И все же попытаться нужно. — Она перевела взгляд на женщину. — Соберите все дрова, которые сможете, потому что вашему мужу нельзя давать некипяченую воду. А он должен пить как можно больше. Видите, какая у него сухая кожа? — Кэт посмотрела на мальчика. — Знаешь, как выглядят одуванчики?

Он кивнул.

— Тогда набери их побольше, потому что это поможет твоему отцу поправиться. Принеси листья maman, и она сварит из них чай. — Кэт снова обратилась к хозяйке. — Чай из листьев одуванчика укрепит его желудок. Может, ваш муж сумеет удержать внутри хоть какую-то еду, если будет его пить. — Кэт положила руку на раздутый живот женщины. — А листья, которые останутся от чая, вы должны высушить, растолочь и принимать как порошок. В них есть магическая сила, которая поможет и вам, и ребенку.

Женщина, по виду почти вдвое старше Кэт, дающей ей советы, подозрительно посмотрела на Гильома. Тот, в свою очередь, перевел взгляд на девушку. Поняв их колебания, она твердо заявила:

— Père многому научил меня, — и прошептала на ухо Гильому: — Когда разговаривал со мной через дверь шкафа, где я сидела.

Гильом не сумел сдержать улыбки, хотя и попытался скрыть ее от измученной женщины.

— Это хороший совет, — сказал он ей, — и ты должна выполнять его.

— Но она такая молодая…

— Ее отец лекарь. И хотя эта целительница очень молода, она многому научилась у него.

Этот ответ, похоже, удовлетворил женщину. Она обняла сына и отправила его собирать листья одуванчика.

— За домом еще остались дрова.

Она закутала хрупкие плечи в рваную шаль. Вслед за хозяйкой они вышли наружу и принесли в дом столько дров, сколько смогли. На этом Гильом попрощался с женщиной.

— Я буду каждый день молиться за твоего мужа.

Они покинули дом и его несчастных обитателей.

— Почему она сделала реверанс, увидев меня? — спросила Кэт, забираясь на коня.

— Потому что она уже очень давно не видела здоровых людей вроде тебя. Ты, наверное, показалась ей кем-то вроде богини. — Гильом усмехнулся. — Или принцессы.

Она в смятении посмотрела на него, но потом поняла, что это шутка. Внезапно ею овладело настойчивое, почти непреодолимое желание. Поискав взглядом солнце, она определила направление и взмахнула рукой.

— Вон туда, на запад.

Она развернула коня.

— Куда ты? — крикнул Гильом и поскакал следом.

— К западному краю поля.

Могилу они нашли легко. Некоторые камни были сдвинуты, но зверю, который сделал это, завершить свою работу не удалось. И все равно Кэт порадовалась, что ей не придется растаскивать все камни.

Гильом с благоговейным ужасом смотрел, как она убирает оставшиеся, и даже хотел подойти ближе, но Кэт замахала на него рукой.

— Стой там… тогда тебя нельзя будет обвинить в соучастии.

— Наказание за это смерть! — воскликнул он. — Прекрати!

Расшвыривая камни, она ответила:

— Не могу. Это очень важно.

— Но зачем? Зачем девушке…

— Сейчас я не девушка, а целительница. Стой на страже…

Груда камней рядом с ней становилась все больше, и у Кэт мелькнула мысль, что могила не такая уж неглубокая, но тут она наткнулась на уже тронутую гнилью плоть бедра. Отбросив еще несколько камней, она обнаружила покоившуюся на бедре руку мертвого ребенка. И потом на глазах у застывшего от ужаса Гильома она достала свой маленький нож, отсекла руку от тела на уровне запястья и завернула ее в кусок шали, решительным движением оторвав его. Поднялась, мертвенно-бледная, в полуобморочном состоянии, сотрясаясь от рвотных позывов.

Их взгляды встретились, и на миг Гильом увидел в ее глазах страх загнанного животного.

— Сумасшедшая… — прошипел он.

Однако спустя миг перед ним снова была девушка, в полной мере отдающая себе отчет в том, что делает.

— Говори тише, не то Бог тебя услышит. Поверь, нам очень повезло, что мы нашли это. — Она кивнула на сверток в руке. — Но еще больше нам повезло, что запаха больше нет.

Алехандро, сидя у маленького окна чердачной комнаты на улице Роз, наблюдал за тем, как старая женщина в простом сером платье и белом фартуке встречает новый день с метлой в одной руке и ведром в другой. Сначала она смахнула с камней нападавший за ночь мусор, отмела его подальше от крыльца, к водосточному желобу, бормоча при этом проклятия. Потом вылила на камни воду из ведра и снова принялась яростно скрести метлой, стараясь, чтобы совсем ничего не осталось. И вчера она делала то же самое, и позавчера, Алехандро видел.

«Будь жители Лондона так аккуратны, — с сожалением подумал он, — может, их больше уцелело бы…»

Хотя… еще во время первой волны «черной смерти» умерло огромное количество парижан, несмотря на то, что город поддерживался в относительной чистоте; значит, грязь в Лондоне — не единственная причина произведенного там опустошения. Многие считают, что англичане вообще не такие, как французы, более дикие, почти варвары. И, по правде говоря, он не мог припомнить, чтобы какая-нибудь англичанка боролась с грязью на булыжной лондонской мостовой с такой же яростью, как эта старуха-парижанка. И все же он не соглашался с широко распространенным среди французов мнением, что все англичане лентяи, поскольку во многих других случаях они боролись, и очень даже яростно.

С французами, например. При любой возможности. Губы Алехандро тронула легкая улыбка.

Сейчас старая женщина деятельно открывала ставни, которые по ночам защищали ее круги сыра и горшки от тех, кто мог покуситься на них, от sans sou.[12] Из-за войны еда очень вздорожала, и добрая порция сыра стала роскошью, которую могли позволить себе только очень богатые или очень ушлые. Когда ставни были открыты, по улице поплыл острый запах створожившегося молока; Алехандро мгновенно почувствовал голод и покинул свое сырое, убогое временное пристанище, чтобы поискать, чем набить живот.

У входа в крошечный магазин висела большая деревянная вывеска в форме клина, выкрашенная желтым, с вырезанной на ее поверхностью надписью «Сыры». В углублениях прорезей скопились копоть и грязь, но вывеска висела слишком высоко, чтобы старая женщина могла отмыть ее. У Алехандро мелькнула мысль помочь ей — исключительно от доброго сердца, ведь даже после всего пережитого он оставался добрым человеком.

Однако этой глупости он не сделал — поскольку такая редкая доброта запечатлела бы его образ в памяти женщины. Дважды с момента прибытия в Париж Алехандро удерживался от подобного искушения, позволяя себе лишь наблюдать за живущими поблизости. Больше он ничего не делал — если не считать чтения книги Авраама — и удивлялся тому, как много успел заметить: темпераментная молодая женщина снова и снова водила мужчин к себе вверх по темной лестнице, и днем и ночью; мальчишки играли в палочки, ссорились и даже дрались, в общем, беззлобно, но, случалось, и до крови; застенчивая молодая вдова в черном тянула за собой сопящего ребенка, с корзиной в другой руке, всегда выглядевшей такой пустой. Он уже знал всех этих людей, хотя прожил рядом с ними всего несколько дней. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем кто-то из них заметит его?

Вчера он услышал нежный голосок маленькой девочки, которая воскликнула:

— Père!

И от этого крика у него перехватило дыхание. Он резко обернулся и увидел счастливого отца, возвращающегося домой с покупками для своей малышки — и любовью к ней, переполнявшей его сердце. Отец подхватил смеющуюся девочку на руки и принялся целовать розовое личико; Алехандро с завистью наблюдал за этой сценой.

«Он еще не знает, как быстро бежит время, как скоро она станет женщиной и больше не будет нуждаться в нем».

Алехандро заходил то в одну лавку, то в другую, стараясь нигде подолгу не задерживаться. Однако всегда зорко поглядывал по сторонам, поскольку знал, что именно на этой улице, в одном из этих маленьких магазинчиков и рынков, среди последних парижских евреев Кэт будет разыскивать его.

Пока он не беспокоился, что она еще не появилась, ведь он-то скакал верхом, а ей предстояло добираться сюда на собственных ногах. А может, они как-то сумели раздобыть коней? И по-прежнему ли уместно здесь слово «они»? Что Алехандро беспокоило, что подхлестывало его нетерпение, так это мысль о том, можно ли доверять Калю, или он удрал вместе с золотом, которое получил от Алехандро, и бросил Кэт. У нее было собственное золото в секретном кармане юбки, застегивающемся на пуговицу, чтобы оно случайно не выпало. Он учил ее, что никогда не нужно жалеть денег на то, что необходимо для выживания. За одну золотую монету — если тратить ее с умом — можно было объехать половину Европы, а девушка выросла бережливой. Из нее получится хорошая жена, с гордостью считал Алехандро, несмотря на их скитальческую жизнь. Когда придет время и она выйдет замуж, то, несомненно, будет хорошо ухаживать за мужем, вести хозяйство, заботиться о детях и учить их.

«Может, Бог даст, мир снова обретет здравый смысл, и она сможет познать простые радости жизни».

Оказывается, задумавшись, он застыл перед прилавком с сырами, и старая женщина в сером платье спрашивала его, что он желает. Он выбрал самый скромный вариант, расплатился мелкими монетами, с улыбкой поблагодарил хозяйку быстро пересек улицу и направился в булочную, где купил длинный золотистый батон еще теплого хлеба. С того момента, как оставил свою комнату, и до самого возвращения он ни с кем не перекинулся ни словом.

Снова усевшись у окна, он возобновил свои наблюдения.

По дороге Кэт была спокойна и едва произнесла несколько слов до очередной остановки у ручья.

— Какие ужасы эта женщина рассказывала — стыдно слушать, что такое происходит! Красть у человека вообще недостойно, — заговорила она, процеживая воду через шелк, но ограбить его так, чтобы он лишился всех средств содержать семью, совсем другое дело. Это самое ужасное воровство.

— Они украли у этих крестьян все. Жак Боном[13] — добрый крестьянин. Самый тяжкий его грех в том, что он родился не богачом.

— Мы все рождаемся во грехе, но родиться бедным вовсе не грешно. Грешно не стараться приумножить свое добро.

— Французские лорды лишили своих подданных этой возможности.

— Тогда я тоже восстала бы, если бы со мной так обращались, — сказала Кэт, — а то стыдно было бы предстать перед лицом Господа. Не могу понять, почему Он не позволил вам победить. — Она в недоумении покачала головой. — Наверное, ваше поражение — часть какого-то плана, какого-то великого замысла, поскольку Бог наверняка не спускает с вас глаз. Нам неведомы Его пути.

Ее слова, казалось, рассердили Гильома.

— Бог тут ни при чем, просто нам не повезло! Если бы не появились эти два рыцаря, мы захватили бы жену королевского сына и запросили немало за ее голову.

— Не может быть, чтобы вы так поступили с леди!

— Почему? Только потому, что она родилась в королевской семье? Ее муж запросто поступает так со своими подданными, часто совсем по пустячному поводу. Почему бы ей не разделить их судьбу? Если ценой ее головы мы могли купить тысячу плугов, по-моему, такой обмен был бы только разумен.

Молодая женщина, чье пленение могло обеспечить покупку куда больше тысячи плугов, невольно приложила руку к шее и сказала:

— Может, для тебя это честный обмен. Но, уверяю тебя, она вспахала бы все французские земли собственными руками, лишь бы ее голова осталась на шее.

Гильом усмехнулся.

— Нужно жить ее жизнью, чтобы понять эту точку зрения. Теперь она под защитой Наварры, и у меня нет возможности выяснить, так ли это. Пока. Однако подождем и увидим.

Алехандро все чаще грызло беспокойство, и единственное, что позволяло отвлечься, хотя бы отчасти, это бесценная книга, которую купила ему Кэт. Только что он изучал страницы в надежде узнать что-то новое, важное, и вот уже его взгляд снова прикован к улице, а сердце переполнено надеждой. Сгорбившись, он в свете дня сидел над древним томом, но все чаще, хмуря брови, переводил взгляд на улицу, перебегая им с одной молодой женщины на другую и мечтая о том, чтобы следующей оказалась та, кого он ждет.

Увы, мимо проходила одна незнакомка за другой, и Алехандро охватило чувство разочарования. Тем не менее работа над книгой продвигалась вперед как бы по собственной воле и вскоре стала его единственной радостью. Строчка за строчкой он постигал смысл символов, из которых складывались слова, намертво запечатлеваясь в памяти. Однако от этого его беспокойство лишь усиливалось: что толку понять и запомнить всю эту премудрость, если евреи, Божьей волей рассеянные по Галлии, никогда ее не узнают, поскольку она останется заключенной в его голове?

«И что, если… — подумал он с содроганием, — что, если я умру до того, как поделюсь с кем-то своими новыми знаниями?»

Нельзя допустить, чтобы, раз выйдя на свободу, они пропали втуне. По крайней мере, это не вызывало у него сомнений.

Он купил перо и чернильницу. Но на чем писать перевод? Разве что на самой рукописи?

«Кощунство! — возопила совесть. — Портить такую красоту своими каракулями! Рукопись принадлежит не мне, а тем несчастным евреям, ради которых и была написана».

Однако разум тут же возразил: «А разве я не один из них?»

И в конце концов разум победил.

«Все мои усилия пропадут даром, если я этого не сделаю».

«Итак, — подумал он, отчасти даже с внутренней усмешкой, — этот спор решен, причем в мою пользу».

Солнце достигло высшей точки в небе, и Алехандро внезапно понял, что за весь день не произнес ни единого слова.

— Господь всемилостивый, — вслух взмолился он, — пожалуйста, даруй мне собеседника. Стыд какой! Я уже разговариваю сам с собой.

Он начал писать перевод на лицевой стороне страниц. Вряд ли стоит писать на иврите, этом устаревшем языке, недоступном многим даже образованным евреям, решил он. Лучше всего на французском, поскольку этот язык всегда будет самым значительным в мире, и всегда найдутся евреи, способные понимать его.

Интересно, как это сокровище попало к аптекарю? Уж конечно, не от самого Авраама, поскольку книга очень древняя. Алехандро не сомневался, что умный и знающий автор рукописи давным-давно умер и покоится в мире в компании теней своих предков. Может, мошенник, продавший книгу Кэт за золотую крону, выкрал ее из чьей-то дорожной сумы, а может, купил за горстку пенни у несчастной вдовы, отчаявшейся накормить своих детей?

Нет, никогда ему не узнать судьбу этой книги до того, как она попала к нему в руки. В одном он не сомневался — золотую крону она стоила, а может, и больше.

«Надеюсь, Авраам, — думал он, — Бог даровал тебе мир, за такую-то прекрасную работу. И книга обрела вторую жизнь благодаря девушке-христианке, сумевшей каким-то образом понять ее значимость».

Вот сюрприз для древнего, давно умершего священника, если он видит это, сидя сейчас на Небесах бок о бок с пророками.

Однако откровения левита были не всегда понятны. После первоначального приветствия последовала цепь суровых предостережений по поводу возможного неправильного толкования и использования изложенных в книге мудрых истин. «Maranatha», — писал автор, слово, которое Алехандро, выступающий сейчас в роли одновременно и лекаря, и писца, не знал, как перевести, хотя само его звучание производило сильное впечатление. Оно то и дело встречалось на странице среди резких предостережений, но попытка понять его смысл, увязывая с соседними словами, ни к чему не привела.

«Горе тому, кто, не будучи ни Писцом, ни Жертвователем, посмеет бросить взгляд на эти страницы. Maranatha!»

Что это значит? Конечно, в данный момент Алехандро мог рассматривать себя как писца, но что такое «жертвователь»? Стоит ли продолжать, не разобравшись в этом? Какое проклятие сулит ему чтение древнего текста?

«Поистине, я уже пережил столько бедствий, что еще одного можно и не опасаться», — думал он.

Глаза начали уставать, и он потер их, снимая напряжение. Припомнилось, как Кэт советовала не утомлять глаза слишком сильно. Алехандро откинул с лица прядь волос, и несколько волосинок выпали на страницы рукописи. Он попытался подцепить и выбросить их, но пальцы оказались слишком неловкими.

«В конце концов они сами рассыплются в прах», — решил он и оставил все как есть.

Бережно положил книгу в сумку, бросил последний взгляд в окно и покинул комнату, отправившись на поиски кого-то, кто мог бы растолковать ему значение таинственного слова. И хотя в глубине души он считал всех священников шарлатанами, паразитирующими на чувствах верующих, почему-то ему казалось, что, возможно, один из них даст ответ.

«Они знают имена всех своих врагов», — вспомнил он.

Конечно, найдется и такой, кто понимает значение этого слова. Если спрашивать с умом, это не вызовет особых подозрений. Он может представиться, скажем, ученым…

«Ах, это мысль! Может, вообще лучше расспросить ученого!»

В университете их хватает, и это совсем рядом. Там его расспросы уж точно не вызовут никаких подозрений.

«Может, удастся даже с кем-то поговорить…»

Кэт рано или поздно появится, понимал Алехандро в глубине души, и ни своим беспокойством, ни усилием воли он не сможет ускорить момент ее прибытия. Он будет отсутствовать недолго, скорее всего, несколько часов, и если она придет на место встречи и не обнаружит его, то просто подождет. Он понимал, что нет никакой необходимости проглядывать глаза, сидя сиднем на одном месте и поджидая ее. Только страстное желание скорой встречи заставляло его делать это.

Восемь

Когда Кэролайн Розов вошла в компьютерный бар и оглянулась, на ее лице возникло смешанное выражение любопытства и пренебрежения.

— Совсем не то, чего я ожидала.

— А чего ты ожидала? — наклонившись к ней, спросила Джейни.

— Сама не знаю. Но не этого. Здесь так… уныло.

— Между прочим… я рада, что ты здесь, — сказала Джейни. — Я боялась, что ты можешь передумать.

— Чуть не передумала. Майкл пришел домой ужасно взволнованный, и я не знала, останется он на вечер или нет. Если бы он снова ушел, ему мог бы понадобиться наладонник.

— У него на работе что-то произошло?

— Да, хотя не конкретно с ним. Но что-то случилось, это точно. — Кэролайн помолчала. — Они нашли еще одного сегодня. Время от времени такое случается. Майкл пришел домой очень расстроенный. Сказал, что уже забыл, как жутко они выглядят. По-видимому, этот парень не обращался ни за какой медицинской помощью. — Она тяжело вздохнула. — Майкл сказал, что к тому времени, когда он умер, у него не было пальцев на руках и ногах.

— Ну и ну… — Джейни подумала, что, может, речь идет о том несчастном, которого она видела около супермаркета, но решила умолчать об этом. — Откуда он?

— Из Кендалла.

— Господи, это же совсем рядом.

— Знаю. Майкл сказал, что этот парень принадлежал к общине, где принципиально избегали медицинской помощи, обращаясь за ней только при совсем уж крайней необходимости.

— Разве Доктор Сэм не крайняя необходимость?

— Может, все произошло слишком быстро.

— Так всегда бывает с этой болезнью.

— Однако даже тупице, в угоду своим иррациональным верованиям доведшему себя до смерти, можно посочувствовать.

Джейни услышала звук открывающейся двери и быстро обернулась.

— По-моему, неплохой вариант, — негромко сказала она и отступила в тень.

Перед ней, правда в сугубо американском стиле, разворачивалось маленькое представление, из тех, которые каждый день бессчетное число раз повторяются по всему миру с самыми разными людьми, каков бы ни был цвет их кожи. Кэролайн, умопомрачительно одетая, с прекрасным макияжем и очаровательной прической, ослепительно улыбнулась молодому человеку, когда тот проходил мимо. Он слегка замедлил шаг, улыбнулся в ответ и оглядел ее сверху донизу, явно одобрительно, после чего продолжил путь к свободному терминалу.

Кэролайн сделала то же самое. Джейни заметила, что она слегка прихрамывает, опустила взгляд на ноги подруги и в изумлении открыла рот: оказывается, та надела старые, но очень эффектные туфли на высоких каблуках.

— Вот черт, — пробормотала Джейни себе под нос. — Кэролайн, что ты вытворяешь?

Однако та, вопреки желанию Джейни, меньше всего думала о своих ногах. Едва устроившись перед терминалом, молодая женщина быстро вошла в систему, и прошло не более трех минут, прежде чем она потерла ухо — заранее оговоренный сигнал о том, что она вошла в контакт с кем-то за другим терминалом. И самодовольно усмехнулась, из чего Джейни заключила, что это тот самый проходивший мимо парень, на которого они обратили внимание.

Кэролайн негромко сказала что-то, надо полагать сексуальным голосом, хотя в баре стоял такой глум, что слов было не разобрать. Как и следовало ожидать, на другом конце комнаты молодой человек оторвался от своего терминала и небрежной походкой направился в сторону Кэролайн, с победоносной улыбкой на лице и бутылкой вина в руке. Отодвинув соседнее с ней кресло, он сел и протянул для приветствия руку.

— Нет, не пожимай ее, — прошептала Джейни.

Однако Кэролайн сделала это, заставив Джейни испуганно прикрыть рот рукой. А вдруг останутся следы?

«Господи боже, Кроув, не сходи с ума…»

Она закрыла глаза и попыталась избавиться от растущего чувства тревоги, а когда снова открыла их, Кэролайн оживленно беседовала со своим «уловом», очень высоким, худощавым, но тем не менее по-своему симпатичным молодым человеком. На вид ему было под или чуть за тридцать, на голове густая, светлая, с рыжеватым отливом шевелюра, и еще у него имелась нелепая бородка — эспаньолка того типа, какие вошли в моду в конце прошлого столетия.

— Давай, отвлеки его на несколько минут, — прошептала Джейни, встала со стоящего в сторонке стула и через весь бар зашагала к покинутому молодым человеком терминалу.

Уселась на некотором расстоянии от него и достала из сумки «позаимствованный» у Майкла наладонник. Открыла его и ввела сообщенный Кэролайн пользовательский номер, открывающий доступ к любой базе данных. Без ввода этих цифр ее немедленно арестовали бы. Джейни нацелила инфракрасный транслятор в направлении покинутого терминала, и спустя несколько мгновений произошло электронное сопряжение компьютера с его сигналом.

Джейни взглянула на таймер на экране: еще три минуты, и терминал перейдет в «спящий» режим.

— Я должна сделать это, — полная решимости, прошептала она.

И внимательно, продуманно защелкала по клавишам, поскольку наладонник не реагировал на ее голос. Спустя несколько секунд его экран вспыхнул желтым и на нем появилось знакомое предостережение Большой базы.

Она заранее выучила наизусть необходимые команды и сейчас ввела их в таком темпе, как будто обезвреживала атомную мину замедленного действия. Прикусив губу, порхая пальцами по клавишам, она все глубже проникала в базу данных, пока не нашла то, что требовалось.

Экран заполнили названия файлов. Их оказалось очень много, и она засомневалась, что память наладонника вместит их, но выбросила эти мысли из головы, потому что надо было сделать все возможное, а там будь что будет — другого варианта все равно не существовало. Что бы она ни раздобыла во время своего незаконного вторжения, все пригодится.

Таймер неумолимо отсчитывал время, и в конце концов, когда оставалось меньше десяти секунд, последний файл перетек в наладонник.

Когда она захлопнула его крышку, оставалось всего шесть секунд.

— Он такой милый, — сказала Кэролайн.

— Хотя выглядит необычно, — заметила Джейни.

— Может, но все равно парень симпатичный. Раньше он был компьютерным асом, а сейчас помощник баскетбольного тренера в университете.

— Забавно. Это как-то не вяжется с его обликом. Высокий, да, но на вид слишком умный…

— Он такой и есть, по-моему, — сказала Кэролайн. — Мне он понравился. Очень даже.

Джейни как раз закончила перекачивать похищенные файлы с данными в свой ноутбук и осуждающе покачала головой.

— Как бы то ни было, на этом все, миссис Розов. Развлеклась немного и хватит. Как-никак ты замужняя дама.

На все еще ярко-алых губах Кэролайн возникла сладострастная улыбка. Одной рукой миссис Розов взбила волосы, другую соблазнительным жестом приложила к губам.

— И как должна себя вести замужняя дама?

Джейни закрыла крышку ноутбука и вздохнула.

— Не очень хорошо помню. Но, скорее всего, не так, как ты сейчас.

Кофеин сделал свое дело, и в два часа пополуночи Джейни все еще не спала, глядя, как ее программа биостатистики сортирует, систематизирует и обрабатывает данные. Конечно, если бы она использовала для этих целей механизмы самой Большой базы, все прошло бы легче и быстрее, однако было что-то почти опьяняющее в том, чтобы работать с сырым материалом, не запятнанным прикосновением того, кто понятия не имеет, как его интерпретировать. Цифры, упорядоченные списки и коды ДНК говорили с Джейни на своем собственном языке, недвусмысленно сообщая ей: «Здесь кое-что есть, просто приглядись повнимательней».

Джейни ждала, пока компьютер закончит работу. Ей нравилось то удивление, которое возникает, когда становится ясен смысл, кроющийся в данных. Для нее это была азартная игра, порождающая острое чувство предвкушения, другими способами недостижимое. В процессе такой работы некая сердитая древняя богиня просыпалась и проникала глубоко в ее психику, после тысячелетней спячки ожидая возможности дать волю своей созидательной ярости и направить ее на поиски ускользающей истины.

Джейни бросала взгляд то туда, то сюда, подмечая определенные схемы, но в какой-то момент наткнулась на препятствие, которое с ходу никак не могла себе объяснить. Похоже, никто из родителей мальчиков не страдал выходящими за рамки обычного переломами костей, выпавшими на долю их детей.

Она глянула на настенные часы. Брюс в Лондоне недавно проснулся и сейчас выполнял обычные утренние процедуры.

Она позвонила ему по телефону, не через компьютер. Как всегда, он терпеливо и вдумчиво выслушал ее рассуждения по поводу возникшей проблемы.

— Я думала, это генетика, — сказала Джейни, — но теперь не уверена. Может, все дело в окружающей среде.

— Из твоих данных можно извлечь демографическую информацию? Где они живут, чем занимаются?

— Да. Не устаю поражаться тому, как много я раздобыла за столь короткое время.

— Нанеси их на карту, — посоветовал Брюс. — Может, что-нибудь и выявишь.

Логично!

— Замечательная идея. Я всегда знала, что существует причина, почему я люблю тебя.

— Мы хорошая команда, даже если находимся по разные стороны океана.

Джейни вздохнула. Внезапно ей страшно захотелось обнять его, прикоснуться к нему. Где-то на уровне фона она слышала звук бегущей воды.

— Ты бреешься?

— Да.

— Хотелось бы мне почувствовать запах крема, которым ты пользуешься.

— Мне тоже хотелось бы, чтобы ты могла почувствовать этот запах.

— Исландия, — прошептала она.

— Жду не дождусь.

Когда на следующее утро, после практически бессонной ночи Джейни позвонила Тому, то снова услышала, как бежит вода и лезвие скребет кожу. Усевшись за столик, где они договорились встретиться за завтраком, она остро почувствовала запах его крема для бритья, показавшийся ей замечательным.

По-видимому, она изголодалась по мужским запахам сильнее, чем осознавала, поскольку почувствовала, что краснеет, и постаралась отвлечь внимание от этого, широко улыбнувшись Тому.

«Воспринимай его как священника, — сказала она себе. — Тогда эти низменные потребности быстро сойдут на нет».

Она набрала в грудь побольше воздуха и сделала первое признание.

— Благослови меня, отец, ибо я согрешила.

— Ох, Джейни, мне прямо плохо делается, когда ты таким образом начинаешь разговор. Ладно, что ты натворила на этот раз?

— Я снова занялась раскопками. Однако не в земле.

— Уже легче, по крайней мере…

— Может, и нет. Я… позаимствовала кое-какие данные в Большой базе.

— Джейни! Какого черта… — Он перегнулся через стол и понизил голос. — Ничего не хочу слышать об этом!

— Ты сам сказал, чтобы я рассказывала тебе обо всем, что делаю…

— Все, что имеет отношение к твоему прошению о восстановлении на работе.

— Это имеет отношение, пусть даже не прямое.

— В прошении нельзя делать ссылку на информацию, полученную нелегально. Я имел в виду только твою легальную деятельность.

Она помолчала, огорченная его резкой отповедью.

— Если бы все, что я делаю, было легально, зачем ты вообще мне нужен?

Том сделал глубокий вдох. Джейни не сомневалась, что он считает до десяти. Он выпрямился, стараясь взять себя в руки, и когда заговорил снова, то вполне владел собой.

— Я тебе и не нужен — если тебя не волнует, как провести оставшуюся жизнь. Не нужен — если ты довольна своей нынешней профессиональной ситуацией. Не нужен — если тебя устраивает секс по телефону, хотя, как я уже говорил, кто-то другой, возможно, успешнее меня уладил бы иммиграционную проблему. Если ты абсолютно уверена, что случившееся в Лондоне не будет иметь никаких последствий…

Он замолчал. Джейни, чувствуя себя чуть ли не преступницей, тоже не произносила ни слова.

— Знаешь, какой вопрос стоит под номером один в списке тех, которые юрист не должен никогда задавать клиенту? — спросил он в конце концов.

— Нет.

— Так я тебе скажу. «Вы это сделали?» — вот какой. И я объясню почему. Если кто-то спросит: «Мистер адвокат, ваш клиент виновен?», мы имеем возможность не просто бросить: «Без комментариев», а ответить: «Лично мне ничего об этом не известно».

— Том…

— Поэтому, если кто-то в Биополе пожелает разузнать о твоей несанкционированной экскурсии в их базу данных, что, как тебе несомненно известно, карается законом, я смогу с чистой совестью ответить: «Лично мне ничего об этом не известно». — Он помолчал, явно раздраженный, собираясь с мыслями. — Просто поверить не могу, что Кэролайн принимала в этом участие.

— Похоже, она не думала, что это так уж рискованно.

— Конечно рискованно. Все, что связано с этими идиотами, рискованно.

Она выждала, пока неожиданная эмоциональная пыль осядет, и сказала:

— Мне очень жаль. Просто я никогда не думала, что нужно утаивать что-то от тебя. Прежде у нас не было секретов друг от друга.

— Когда вы с Гарри были женаты, у вас были секреты друг от друга?

— Конечно. Немного.

— Вот и здесь то же самое.

Это прозвучало как последнее слово.

Мгновение Джейни боролась с искушением напомнить ему, что некоторые вещи, которые она в прошлом утаивала от Гарри, были связаны с самим Томом. Кое-какие совместные неблагоразумные юношеские поступки, оставившие по себе сладко-горькие воспоминания. Торопливо загашенная сигарета с марихуаной, выброшенная пивная бутылка. Копы застукали Джейни и Тома, которые припарковали свою машину на пустынной сельской дороге; в те времена в общине, где они вместе росли, люди еще занимались сельским хозяйством, относились к жизни серьезно и были бы, наверное, оскорблены, наткнувшись на них, пребывающих в таком состоянии. Унижение, которое они испытали, когда их заставили выйти из машины, едва одетыми, и коп пробегал лучом фонарика вверх и вниз по их молодым телам, от чего они почувствовали себя окончательно пристыженными. Одеяло на побережье в Велфлите, туман, проникающий под него — и на много миль вокруг никого, кроме одинокого, увлеченного своим делом серфингиста, — где они ласкали друг друга с юношеским восторгом и благоговением.

Однако вряд ли в данный момент имело смысл ворошить прошлое.

— Как бы то ни было, теперь ты знаешь.

— Знаю, — удрученно сказал он. — И мне это не нравится. Будь осторожна, когда тобой вновь овладеет любопытство. Пожалуйста. Никогда не известно, кто крутится поблизости.

Она не совсем поняла, что он имеет в виду, но пообещала:

— Ладно, буду осторожна.

Едва разделавшись с текущей работой, Джейни открыла в компьютере фонда свою программу с данными, произнесла все необходимые магические слова, и на экране возникла усыпанная красными точками карта, на которой каждый значок обозначал местожительство одного из ее «объектов».

Увиденное изумило ее. Карта изображала все Соединенные Штаты, но точки, за небольшими исключениями, были сгруппированы на северо-востоке. Одна-две на западном побережье в огромном Лос-Анджелесе и всего одна на Среднем Западе, в Сент-Поле, Миннесота.

Однако все обитали в городах, и по большей части на востоке. Самая большая группа сосредоточилась между Нью-Йорком и западным Массачусетсом, где жила сама Джейни.

Фамилии у всех были еврейские. Никто из родителей не имел таких проблем, с какими столкнулись их сыновья, — по-видимому, они досаждали лишь молодому поколению.

Пора поговорить с кем-нибудь из них.

Телефон у пояса резко зажужжал, разрушив сосредоточенность Джейни. Она быстро ответила, выслушала, что ей было сказано, и перевела свою программу в «спящий» режим. Ее желал видеть Человек-Обезьяна.

— Я по-прежнему жду отчета о Папах-католиках, — заявил он.

— Я была слишком занята, Чет.

— Чем?

— Работой, которую, как предполагается, я должна выполнять, чем же еще?

— Я просто проверяю. Не хочу, чтобы ты сделала очередную глупость.

— Чет, все, чем я тут занимаюсь, ужасно глупо.

Малин, похоже, был шокирован тем, что она ему перечит, и на миг утратил дар речи.

— Ладно, — в конце концов сказал он, — просто будь осторожна. Несанкционированные глупости могут повлечь за собой много неприятностей.

— Постараюсь запомнить.

Жаль, что начальник не санкционировал ее действия. Джейни чувствовала, что могла бы с энтузиазмом погрузиться в то, что обнаружила, и не сомневалась, что нашла нечто крайне интригующее. Она решила связаться с семьями на свой страх и риск, надеясь, что даже простой разговор может подсказать стоящую идею. Как все хорошие врачи, практикующие или нет, она знала, что лучше всего начинать лечение со знакомства со всей историей пациента. И у нее возникло множество вопросов, ответ на которые нельзя было извлечь из полученных данных.

С учетом принятого решения визит к Абрахаму Прайвесу был вполне оправдан, хотя, может, и не в блестящих маленьких глазах Честера Малина, но… пусть и не мечтает удержать ее на привязи.

Добравшись до Мемориального госпиталя Джеймсона, она, как обычно, вошла туда через запасной вход, потому что нужно было прихватить результаты анализов тканей и, кроме того, оттуда до палаты Прайвеса было ближе всего. Внутри стояла суматоха, все бежали куда-то. По обеим сторонам ведущего в главное здание коридора тянулись одноместные палаты, каждая с потенциально герметически запирающейся дверью и непрозрачной занавеской, которую опускали в случае необходимости. Проходя по коридору, Джейни вертела головой из стороны в сторону; видела мальчиков в пневмокорсетах, стариков под капельницами, мужчину, похожего на строителя, с окровавленной повязкой на руке — обычный набор больных.

А потом она увидела копов в зеленых костюмах, которые держали…

Она остановилась. Это не обычный пациент, поняла она, заглянув в палату. Конечно, на пунктах первой помощи люди иногда бьются на полу в конвульсиях, однако присутствие биокопов придавало всему другую окраску.

Один из «зеленых» увидел ее и рывком опустил непрозрачную штору.

Затаив дыхание, она пробежала оставшуюся часть коридора и, только когда дверь лифта закрылась, снова задышала.

«Если это Доктор Сэм, палата будет закрыта до тех пор, пока ее не обдерут до каменного основания, — думала она, пока лифт нес ее вверх. — Господи, пожалуйста, пусть это будет что-то другое».

Выйдя из лифта на этаже Абрахама, она села в кресло в небольшом зале ожидания, глубоко подышала до тех пор, пока не успокоилась, и только после этого вошла в палату, серьезная и сосредоточенная.

Миссис Прайвес сидела точно на том же месте, что и в прошлый раз — в кресле рядом с постелью, — и разговаривала с сыном, по-прежнему никак не реагировавшим на ее слова. Увидев Джейни, она обрушила на нее град вопросов.

— Очень жаль, но пока мне нечего вам сказать, — ответила та. — Денег я еще не нашла, но не сдалась и продолжаю поиски. На это нужно время.

— Похоже, время нужно на все.

— Понимаю, как это тяжело для вас. — Джейни помолчала. — Что говорят врачи Абрахама?

— Что прямо сейчас для него мало что можно сделать. По крайней мере, пока не спадет опухоль.

— Скорее всего, так оно и есть. До тех пор нет смысла предпринимать что-либо. Опухоль — вот главный виновник его нынешнего состояния. Позвоночник просто стал слишком велик для того пространства, которое для него предназначено. Поэтому подход «подождем — увидим» сейчас самый разумный.

— В таком случае зачем вы здесь, — с горечью спросила женщина, — если пока ничего нельзя сделать?

— Я не сказала, что ничего нельзя сделать, просто прямо сейчас предпочтительнее не делать ничего. А я здесь потому, что хочу задать вам несколько вопросов. Конечно, исключительно на добровольной основе. Если пожелаете, можете указать мне на дверь.

— Нет, — устало ответила мать. — Я не буду указывать вам на дверь. Простите, что рявкнула на вас. В эти дни я на всех бросаюсь.

— Прекрасно вас понимаю. — Джейни в общих чертах обрисовала женщине картину обнаруженного, не упоминая, однако, о том, что удивительно большое количество жертв имеют сходные проблемы. И перешла к вопросам. — Из базы данных я выяснила, что вы живете в этом городе около пяти лет.

— У меня семья здесь неподалеку. И школьная система мне нравится. После смерти мужа мне не хотелось оставаться там, где мы тогда жили.

— И где это?

— Хай-Фолс, штат Нью-Йорк. Захолустный городок в долине реки Гудзон. Муж преподавал в колледже Вассара. Это совсем рядом — на другой стороне реки. Там было замечательно.

— Я знаю эти места, кое-где там и вправду очень хорошо. Абрахам родился, когда вы жили в этом городе?

— На самом деле он родился на Манхэттене. Мы переехали в Хай-Фолс, когда ему было около двух лет. — Женщина бросила взгляд на сына. — Помню, поначалу было трудновато; я привыкла, чтобы все было рядом, под рукой. Но потом начала лучше узнавать эти места и полюбила их. Привыкла никуда не торопиться. И детишек, с которыми мог играть Абрахам, там легко было найти. Со временем мне стало казаться, что это просто рай.

Джейни достала из кармана блокнот и написала на первой странице: «Хай-Фолс, штат Нью-Йорк».

— Когда вы жили там, возникали ли какие-нибудь необычные проблемы, связанные с внешней средой?

Миссис Прайвес сосредоточенно нахмурилась.

— Нет, ничего такого не припоминаю. Муж — вот он мог бы. Он постоянно читал газеты, больше, чем я, и всегда обращал внимание на такие вещи. Мне с детьми хватало хлопот, я не очень-то обращала внимание на то, что происходит вокруг.

— Но, может, что-то отложилось в сознании? Типа проблем с водой или загрязнением окружающей среды?

— Мы, конечно, пили бутылочную воду, но можно было этого и не делать. Воду там все время проверяли. Она была очень жесткая — помню, я добавляла какое-то средство во время стирки, чтобы машина не портилась, — но никакого загрязнения не было.

«Жесткая вода», записала Джейни, хотя сомневалась, что это имеет значение. Почти во всех штатах страны можно найти воду с высоким содержанием минералов. И она не делает кости хрупкими — скорее, наоборот, укрепляет их, предотвращая переломы.

— Еще я видела в истории болезни Абрахама, что он полностью иммунизирован. Были ли у него какие-то необычные болезни, которые не попали в базу данных?

— Ничего не припоминаю. Он всегда был такой здоровый, вот почему с этим так трудно смириться. — Миссис Прайвес снова бросила взгляд на сына. — И невероятно активный. Любил ходить пешком, плавать и… — Она на секунду замолчала, напрягая память. — Однажды Абрахам был в лагере и плавал в пруду, в котором оказались какие-то бактерии, связанные с бобрами, их обнаружили позже. Чтобы предотвратить желудочно-кишечную инфекцию в лагере, всем мальчикам сделали инъекцию антибиотика. Это я помню точно, потому что мне звонили и просили разрешения. Он терпеть не может уколы. Я даже хотела съездить туда — это рядом с границей штата, на нашей стороне.

В голове Джейни вспыхнул маленький костер, но она постаралась сдержать себя.

«Может, это ничего не значит».

— Сколько лет ему тогда было?

— Шесть, по-моему. Да, шесть. Он тогда первый раз был в лагере. И слава богу, что он туда попал, потому что после Вспышек лагерь на пару лет закрыли… его владельцы умерли, и никто из их родственников не хотел с этим возиться. Правда, через два года они все же кого-то нашли.

— И Абрахам снова ездил туда?

— Да. Мы отправляли его туда каждый год — когда было возможно. Это религиозный лагерь для мальчиков, изучающих иврит. Хотя мы все не такие уж религиозные, по правде говоря.

Женщина снова поглядела на сына и печально вздохнула. Джейни задала еще несколько несущественных вопросов, просто из вежливости, записала услышанное и только потом спросила о том, что в действительности имело для нее значение.

— Кстати, возможно, мне понадобится узнать название того антибиотика и для этого войти в контакт с людьми в лагере. Могу я при этом сослаться на вас?

— Конечно, конечно, если это может помочь, — ответила миссис Прайвес. — Лагерь «Мейр», в честь Голды Мейр, в маленьком приграничном городке, который называется Огненная Дорога.

Поеживаясь от ночного холода, Джейни сидела на качелях с древней тетрадью на коленях.

«Огненная Дорога, — думала она, — почти невероятное совпадение».

«…И часто тела не находили упокоения в земле, поскольку не хватало ни места, ни людей, способных копать могилы. Тела складывали по краям дороги и потом сжигали прямо там… бывали дни, когда казалось, что пылает сама дорога».

— Представляю, что ты чувствовал, — сказала Джейни, обращаясь к своему давным-давно умершему коллеге, врачу, чьим изящным почерком были написаны эти слова.

«Кажется, даже сейчас дороги горят повсюду. Куда ни повернешься, непременно увидишь еще одну».

На качелях рядом с ней лежала газета. В короткой заметке на второй странице говорилось о трех новых незначительных вспышках заболевания, порожденного разгулом Доктора Сэма. Доктор Джейни содрогнулась, снова перечитывая сообщение.

Иногда ночью Джейни просыпалась от ночного кошмара, в котором она прокладывала свой путь между погребальными кострами, и поэтому, очнувшись, вначале всегда испытывала чувство радости из-за того, что все кончилось. Однако на этот раз чувство радости быстро сменилось другим — когда она осознала, что именно вырвало ее из одного ада, чтобы, возможно, открыть дверь в другой, гораздо более близкий и реальный. Негромкий звук разбившегося стекла, донесшийся с кухни, вот что это было. Ледяные пальцы ужаса скользнули по ее позвоночнику, она инстинктивно протянула руку к выключателю. Однако дверь в коридор была приоткрыта, поэтому звук оказался достаточно громким, чтобы разбудить ее.

«Они увидят свет», — дошло до нее.

Она села на постели, натянула одеяло до подбородка и некоторое время просто смотрела в темноту, всеми фибрами своего существа желая, чтобы ей было к кому протянуть руку и разбудить.

Новые звуки, трудноопределимые, но несомненно пугающие, донеслись со стороны кухни, окна которой выходили не на улицу, а в лес. Дрожа, Джейни нащупала рядом с постелью телефонную трубку и набрала 911, однако гудка не услышала.

«Где мой сотовый?»

На кухне, заряжается от сети, потому что она забыла оставить его на свету и батарейка полностью разрядилась. Он лежал в уголке, не на виду — а теперь и за пределами досягаемости.

Мучительно медленно, стараясь не шуметь, Джейни выбралась из постели, на цыпочках прошла по покрытому ковром полу, юркнула в ванну и заперла за собой дверь, безмолвно поблагодарив божество петель за то, что при этом не раздалось скрипа. На Джейни была только тонкая ночная рубашка, и, вздрагивая от прохлады и страха, она завернулась в большое махровое полотенце.

Так она и сидела, трепеща, и только запертая деревянная дверь отделяла ее от проникшего в дом незваного гостя. Прижав ухо к стене между ванной и коридором, она вслушивалась, безошибочно понимая, что в доме идут поиски. Только по прошествии пятнадцати минут полной тишины она осмелилась снова открыть дверь.

Когда она наконец добралась до своего сотового и произнесла имя Кэролайн, голос так дрожал, что телефон не распознал ее. Пришлось посмотреть в телефонную книжку и набрать номер на кнопках. Потом она точно так же позвонила Тому.

Только после этого Джейни включила в кухне свет и увидела, что там творится. Выдвижные ящики вытащены, их содержимое вывалено на пол, кресла разбросаны, на письменном столе все перерыто — и ноутбук исчез! Они унесли его.

«Зачем, бога ради? Они сейчас такие дешевые…»

И потом до нее дошло — там находилась информация, та информация, часть которой она добыла не совсем законным путем. На мгновение она запаниковала, но потом вспомнила, что все же получила разрешение, так что большая часть проделанной ею работы совершенно легальна. И она скопировала данные на диск, чтобы отнести его в офис. Диск лежал в сумочке, висящей, как обычно, на крючке на внутренней стороне шкафа для верхней одежды, и по счастливой случайности вор ее не заметил.

Она бросилась в гостиную — там тоже все было вверх дном — и устремила взгляд на книжную полку.

Он лежал на своем месте — дневник Алехандро. Она ринулась к нему, схватила с полки и прижала к груди.

Все приехали почти одновременно — Майкл, Том и полиция. Их присутствие мало повлияло на ужасное, тошнотворное ощущение осквернения, все сильнее овладевавшее Джейни по мере того, как она медленно осознавала, что произошло. Она сидела в кресле в гостиной, с полотенцем на плечах, и покачивалась из стороны в сторону, прижимая к груди дневник. Том успокаивающе положил ей на плечо теплую руку.

В течение часа стало ясно, что тот, кто проник в дом, был достаточно хорошо знаком с техникой расследований, чтобы не оставить практически никаких следов.

— Хотелось бы заверить тебя, что мы найдем этого ублюдка, но сильно сомневаюсь, — сказал Майкл. — Этот тип, по-видимому, действовал в гидрокостюме. Нет ни волоска, ни перхоти, ни отпечатков, ничего. Никакой зацепки. Единственное, что нам может помочь схватить его, — это добыча. Чего, по-твоему, недостает?

— Только компьютера, — ответила Джейни. — Насколько я могу судить. — Она подняла взгляд и увидела, что Майкл обеспокоенно смотрит на нее. — Он даже не потрудился заглянуть в спальню. И слава богу, потому что не знаю, что бы я тогда делала. Все мои драгоценности хранятся там, хотя, конечно, ничего из ряда вон у меня нет.

— Но, может, вор хотя бы заглянул туда? — спросил Том.

— Он не взял и столовое серебро, оно мне от бабушки досталось и лежит в серебряном ящичке на буфете. Стоит, наверное, целое состояние.

Майкл вздохнул и сел на кушетку.

— Значит, он хотел только заполучить компьютер.

— И еще напугать меня, — сказала Джейни. — Сильно напугать.

Следователи из полиции еще немного покрутились, но практически без толку, и уехали, когда первый утренний свет проглянул сквозь верхушки деревьев.

— Кэролайн сказала, чтобы ты со мной поехала к нам, — твердо заявил Майкл. — Может, тебе нужно что-нибудь собрать?

— Нет, за меня не беспокойся, — ответила Джейни и кивнула на окно. — Уже утро. Я ненадолго пойду к себе в фонд, только сначала приведу себя в порядок. Не думаю, что сейчас смогу уснуть. Слишком взбудоражена.

— Если хочешь, я приготовлю тебе завтрак, — предложил Том, — а потом отвезу в фонд.

Она благодарно улыбнулась ему.

— В данный момент ты мой герой, и это очень приятно. — Она посмотрела на Майкла. — Но непременно скажи Кэролайн, что я ее люблю, и не только из-за приглашения. И еще заверь ее, что со мной все будет в порядке.

Том чувствовал себя в ее большой кухне как дома, и, пока Джейни в душе тщетно пыталась смыть с себя мерзкое чувство осквернения, соорудил знаменитый мексиканский омлет, а еще тосты и фруктовый салат. Покончив с едой, она почувствовала себя почти нормально.

Однако ощущения безопасности у нее не возникло. Пока Том приводил в порядок кухню, Джейни пошла в гостиную и взяла дневник с полки, куда положила его раньше. Потом заглянула в шкаф для верхней одежды и достала из сумочки диск с данными, сунула его под обложку дневника, а последний — в большой конверт из кислотостойкой бумаги.

— Можешь положить это в свой офисный сейф?

— Конечно. Что…

— Кое-что лично для меня очень важное. Только до тех пор, пока я сама не обзаведусь сейфом.

— Он тебя напугал?

— Ох, да.

Они в молчании ехали через деловые кварталы города, Том — за рулем, Джейни — на пассажирском сиденье. У порога фонда он пообещал вскоре проверить, как она там, «клюнул» ее в щеку и ободряюще улыбнулся. Поднимаясь по ступенькам, она чувствовала, что он провожает ее взглядом. Возникло неоправданно сильное желание обернуться и помахать ему, но она сдержалась и повернулась только тогда, когда услышала шум отъезжающей машины. Теперь, понимала она, скорее всего, он смотрит не на нее, а на дорогу, и она может позволить себе проводить его взглядом. Что и сделала, удивляясь самой себе.

Интересно, почему она позвонила ему этой ночью, хотя Майкл гораздо лучше годится на роль защитника и к тому же лицо официальное?

«Казалось, это так естественно — позвонить Тому», — сказала она себе.

Кроме того, он ведь ее адвокат.

Дверь лифта открылась, и Джейни вошла внутрь; снова со всех сторон ее окружала блестящая полированная бронза. В офисе ощущение безопасности почти вернулось — что сейчас было для нее очень важно. Джейни села к компьютеру и погрузилась в текущую работу. Проверила все, что требовалось проверить, и с огромным облегчением выяснила, что на сегодня никаких встреч не назначено. Оставалось лишь прочесть бумаги внутреннего пользования.

Однако существовала еще электронная почта. Маленький почтовый человечек приветствовал ее на экране компьютера, размахивая зажатой в руке пачкой писем. Первое было от Кэролайн.

«Позвони, если тебе что-нибудь понадобится. В "Компьютерном рае" сейчас распродажа ноутбуков, можно купить взамен твоего. Если захочешь выйти, я могу отвезти тебя. Майкл оставил мне много топлива».

Еще одно от автомеханика:

«Пора сменить масло».

Письмо от Брюса:

«Люблю, скучаю, поговорим позже, пока».

Он еще не знал о том, что произошло этой ночью, и она не жаждала рассказывать ему: непременно начнет казниться из-за того, что не был здесь, когда она нуждалась в нем.

И было еще одно послание.

«Не бойся» — вот что в нем говорилось. И подпись: «Вогел».

Девять

Все утро Карл Наваррский стоял на башне замка де Куси и смотрел, как нескончаемый поток придворных вливается сквозь прочные ворота во внутренний двор. Все они пришли к нему в надежде заключить союз, поскольку хаос во Франции достиг небывалых размеров и срочно требовалось каким-то образом обуздать его. И хотя дворяне, ныне жаждущие, чтобы он стал во главе их, умело расправились с крестьянами, взбунтовавшимися против них в Мо, король Наварры знал, что благоприятный исход этого столкновения отнюдь не был предопределен до того, как оно началось. Если бы у мятежников оказался более способный лидер, они могли победить. Восстание крестьян, получившее название Жакерия, подошло слишком близко к победе, чтобы любой французский дворянин мог спокойно спать, и все те, чьи владения пока оставалась в неприкосновенности, соглашались с тем, что удар должен быть нанесен быстро и решительно — если они хотят сохранить свое право властвовать и собирать налоги.

День был ясный, с легким приятным ветерком, небо голубело над головой, а солнце светило так ярко, что Карлу пришлось защищать от него глаза. Глядя на богатейшие владения хозяина замка и понимая, как умело они размещены, Карл испытывал чувство зависти. Правда, одного взгляда на цветущие сельские угодья барона де Куси было достаточно, чтобы понять, каким образом этот храбрый и чертовски привлекательный человек унаследовал свои богатства. Однако вот вопрос: каким образом, погрязнув в неописуемой бедности и лишениях, жалкие нищие, которые трудятся на де Куси, смогут и дальше платить налоги? Даже Карл Злой, самый презираемый деспот во всей Франции, понимал, что из камня крови не выжать.

И тем не менее он и вся остальная братия только этим и занимались. На самом деле он не мог винить бедняков за то, что они восстали, как и буржуазию за то, что она поддерживала их, как и некоторых дворян за очевидное нежелание втаптывать их в грязь. В такие тяжкие времена любой мятеж оправдан.

Тем не менее мириться с этим нельзя, ни сейчас, да и никогда. Карл верил, что таков его священный долг — собрать силы, подавить восстание и объединить под своей мощной властью всех дворян, сумевших пережить этот кромешный ад. Это право, а может, и обязанность дарованы ему Богом через деда, самого великого Луи. Он готов с радостью ответить на этот вызов, поскольку королевство Наварра слишком мелко для его амбиций: затерянное в предгорьях Пиренеев, оно находилось чересчур далеко от центров власти и богатства, чтобы устраивать его.

«Будь проклят дофин, — думал он, глядя на продолжающийся парад дворян, — и пусть его ничтожный отец жиреет и тупеет при дворе этого идиота Эдуарда, который держит его как пленника. Чтоб он сдох на этом сыром, жалком острове!»

Гильом Каль не мог отвести взгляда от ужасного зрелища, открывшегося ему.

— Нет! — воскликнул он и спрыгнул с коня. — Только не это опять!

Кэт осталась на коне, с такой силой сжимая поводья, что побелели костяшки пальцев. Крепко зажмурившись, она начала молиться.

— Славься Мария, полная благодати, Господь с тобою…

Каль заговорил громко, яростно, перекрывая ее бормотание:

— Злобный ублюдок! Похоже, он собирается прикончить всех нас! — Он потряс в воздухе кулаком. — Сам Сатана не мог придумать более жестокой пытки!

— …ныне и вовеки веков, — закончила Кэт, перекрестилась дрожащей рукой и вытерла слезы. — Аминь.

Перед ними было тело тощего крестьянина, стоймя привязанного к дереву за заведенные за спину руки и прижатые к стволу ноги. Чудом уцелевшая голова свешивалась на грудь, и широко раскрытые, невидящие глаза «смотрели» вниз, на внутренности несчастного, вытянутые из тела на расстояние не меньше трех шагов. Они лежали на земле, в луже крови, и были слегка обгрызены каким-то голодным зверем.

— Здесь побывал волк. — Карл на негнущихся ногах подошел поближе к ужасной находке. — С каждым днем они становятся все смелее, потому что люди слабеют от голода. И они достаточно умны, чтобы чувствовать в нас запах страха.

А может, в ночи сюда прокралась ласка или лисица, чтобы пообедать несчастным? Кэт никак не могла выкинуть из головы мысль о том, сколько времени, прежде чем потерять сознание, этот человек смотрел, как лесные животные с глазами, горящими во тьме, точно угли, грызутся за его внутренности.

В конце концов она собрала все свое мужество и спешилась, как раз в тот момент, когда Гильом отвернулся от жуткого зрелища и его вырвало.

— Это дело рук Наварры, — с горечью сказал он, вытирая рот, и сплюнул на землю. — Но как, интересно, ему удается быть одновременно везде?

— Может, это сделал один из его сторонников.

— Все равно это он обучил их своим жестоким выходкам!

Едва ли час назад они натолкнулись на другую несчастную жертву Наварры: человек сидел, прислонившись к прогнившей дождевой бочке, а его отрубленная голова аккуратно лежала у него на коленях. За день до этого они похоронили трех других, одного распятого, другого поджаренного, третьего с выколотыми глазами и отрезанным языком. Каждая последующая могила, которую они выкапывали жалкими палками и осколками камней, оказывалась мельче предыдущей; возникло ощущение, что их путешествие так никогда и не закончится, превратившись в вереницу похорон. Они отвязали труп от дерева, и кончиком сапога Гильом пододвинул внутренности под его живот, даже не попытавшись затолкать их внутрь.

— Почему, Бога ради, они так калечат этих несчастных крестьян? — спросила Кэт. — Почему просто не убивают их?

— На этот вопрос, может, и сам Бог не знает ответа. Наварра превратил своих рыцарей в банду убийц. — Гильом бросил на Кэт мрачный взгляд. — Ну что, будем и этого хоронить?

— У тебя есть силы? У меня так точно нет.

— Нельзя же просто бросить его здесь.

— Если мы будем хоронить всех изуродованных, на кого наткнемся, то никогда не доберемся до Парижа!

Гильом понимал, что Кэт права. С усталым видом он сел на упавшее дерево.

— Как с этим бороться, а? По-моему, наше дело безнадежно.

Она опустилась рядом с ним, немного помолчала и потом сказала:

— С огнем можно бороться только огнем.

Гильом бросил на нее бесконечно усталый взгляд.

— Не понимаю. Мы — всего лишь крошечные свечи, которые можно погасить одним дуновением, а Наварра — пылающий факел, и его трудно загасить.

Она успокаивающим жестом положила ему на плечо руку.

— Это понятно. Однако лучший способ ответить на нападение — напасть самому. По-моему, это логично. — Она помолчала. — Я расскажу тебе кое-что, о чем мне говорил père.

Гильом застонал.

— Не слишком подходящее время для рассказов твоего père.

— Сначала выслушай, а судить будешь потом. Помнишь, я говорила, что он исцелил меня от чумы?

— Ага. Твоя чумная история. Но я пока не решил, правда ли это.

Ее лицо окаменело.

— Зря ты сомневаешься. И в этой истории содержится очень важный урок, который может принести тебе большую пользу, если ты достаточно умен, чтобы понять его. Видишь ли, по словам père, чтобы исцелить меня, он использовал прах мертвых — высушенную и истолченную в порошок плоть тех, кто умер от той же болезни. Вот зачем я взяла с собой руку ребенка, умершего от чумы. Этот секрет поведала ему очень знающая целительница, та самая, которая принимала роды у моей матери, когда я появилась на свет.

Гильом со вздохом уткнулся лицом в ладони.

— Уверен, ты искренне считаешь, что эти сокровища целительства могут каким-то образом помочь мне, но я пока не понимаю…

— Подумай, Гильом, — прервала его Кэт. — Вникни в то, о чем я говорю. Использовать чуму, чтобы бороться с чумой, — что может быть изобретательнее? Так же нужно поступить и с этим чумным Наваррой.

— Что, наслать на него болезнь? — с иронией спросил он.

— Может, это не так уж и глупо, как тебе кажется. Однако я имею в виду другое. — В ее глазах вспыхнула недевичья решимость. — Вы должны стать для него таким же бедствием, как он для вас. Его войска хорошо организованы, вооружены и действуют военными методами. Значит, вы должны делать то же самое.

— Это невозможно для нас!

— Ваш ответ должен быть точно таким же по своей природе, в той степени, в какой это возможно. Вот что вы должны делать, а не разбегаться, точно крысы перед стаей псов.

Рыжеволосый бунтарь надолго задумался над ее словами. В наступившей тишине было слышно, как над трупом жужжат мухи, откладывая яйца в еще не засохшую рану. Неподалеку громко закаркала ворона, созывая своих далеких собратьев на пир.

— Ты должен объединить своих сторонников, — продолжала втолковывать ему Кэт. — Договориться встретиться в каком-то месте, прихватив с собой все, что можно назвать оружием. Найди что-то, что может послужить знаменем, и представь это, когда все соберутся. Тогда они тоже почувствуют себя солдатами — и действовать станут так, будто они и есть солдаты!

До сих пор эта мысль не приходила ему в голову. Они — Жакерия и, значит, уж никак не солдаты.

— Эти люди простые крестьяне и знать ничего не знают о таких вещах.

— Так научи их! — быстро ответила она. — Любого крестьянина можно обучить солдатскому делу, если взяться за это с умом.

— Но кто… Как?

— Не стоит недооценивать себя, Гильом. И своих приверженцев тоже. Чего-чего, а таких действий ваш враг никак не ожидает. Это даст вам преимущество, которого вы не имели прежде.

Даже у Мо, несмотря на то что их было много, в большой степени собственная неумелость мятежников стала причиной поражения. Однако они едва не добились успеха! Может, они победили бы, если бы наступали как истинная армия — строем, с командирами во главе, используя стратегию войны?

Каль сам удивился, подумав: «А что? Вполне возможно».

Поразительно просто и так очевидно. Почему он раньше, не додумался до этого? Ужасная оплошность с его стороны, и в результате столько погибших в бою, а еще больше — от последовавшей за ним жестокой расправы. Может, сейчас эти люди были бы живы?

— Ты во всем права, — взволнованно сказал француз, вглядываясь в юное лицо Кэт и недоумевая, откуда к ней могли прийти все эти знания. — Как получилось, что ты, девушка, так хорошо разбираешься в воинских делах?

На ее лице возникло выражение грусти.

— Когда я была маленькой, люди, которые часто бывали у нас, только и говорили, что о войне. Если я спрашивала их о чем-то другом, они просто отмахивались от меня. Но вот слушать их или нет — в этом у меня не было выбора. Все они толковали о войне, об оружии, о стратегии, о солдатских делах. Может, кое-что и застряло в голове.

— Запросто. И благодаря тебе дошло и до меня. — Каль встал, потирая руки. — И сейчас мне совершенно ясно, что нам следует делать. То, на чем ты все время настаивала, — как можно быстрее ехать в Париж. Там есть люди, которые помогут мне разработать стратегию.

— Наконец-то! — воскликнула Кэт, даже не пытаясь скрыть радость.

— Это самый логичный вывод. Ты сумела убедить меня в том, что сам, в одиночку, я больше ничего не могу сделать. Мне требуются совет и помощь Этьена Марселя.

— Кого?

Он бросил на нее недоумевающий взгляд.

— Марселя. Неужели ты, такая образованная девушка, не знаешь, как зовут парижского прево?[14]

Она с веселыми искорками в глазах пожала плечами.

— Père всегда расстраивался из-за политики и не разговаривал со мной о ней, пока я сидела в шкафу.

— Тогда я расскажу тебе кое-что по дороге. Ты должна знать.

Он сложил ладони и подставил ей. Она поняла его, поставила ногу на сцепленные руки и забралась на коня. Он сделал то же самое.

— И когда в Париже мы встретимся с твоим père, я скажу ему, что нельзя держать тебя в неведении относительно того, что происходит в мире.

Она бросила последний взгляд на мертвого крестьянина.

— Думаю, я уже знаю об этом больше, чем хотелось бы.

Алехандро шел по улице Роз в направлении улицы Старого Замка, вглядываясь во все дверные проемы в поисках мезуз,[15] когда-то украшавших их. Увы, все они исчезли, остались лишь еле различимые следы клея или гвоздей на косяках, часто стыдливо закрашенные известкой, если хозяева могли позволить себе такую роскошь. Он спрашивал себя, какие мыс ли бродили в головах еврейских домохозяек Парижа, когда они убирали эти знаки, грозившие бедой тому, кто жил внутри. Как это происходило? Высыпали они все на улицы и вместе оплакивали свою судьбу? Или выбирали момент, когда никто не мог застать их за этим занятием, и грустили в одиночку. Да какая разница? Факт, что надписи исчезли. Парижские евреи не хотели, чтобы было известно об их принадлежности к этому народу, поскольку это могло принести только страдания.

Однако тот, кто умел смотреть, все еще мог обнаружить следы их присутствия здесь. Путем вежливых расспросов Алехандро нашел этот парижский квартал много лет назад, после того как они с Кэт чудом избежали сожжения в Страсбурге, и знал, что, если понадобится, он сможет затеряться среди живущих тут людей, по крайней мере на время. Снова и снова он ощущал запахи, или слышал, или просто чувствовал нечто такое, что возвращало его в прошлое. И всякий раз, когда это происходило, сердце болело от одиночества, но он все равной искал и жаждал столкновения с этими осколками прошлой жизни.

Он свернул на улицу Старого Замка, потом свернул еще раз и пошел вдоль реки, поражаясь разнице между относительной чистотой Сены и прискорбной грязью Темзы. Он хорошо помнил свое впечатление от этой реки, когда впервые приехал в Лондон: плавающие в вонючей воде тела, отвратительное зловоние, поднимавшееся до планок высокого моста, и гребцы, обмотавшие рты и носы кусками ткани. И тем не менее англичане продолжали заниматься своими делами как ни в чем не бывало, как будто не жили на берегах выгребной ямы. В Париже можно пересечь Сену по любому из множества мостов без того, чтобы тебя вырвало, поскольку парижане не потерпели бы такого надругательства над своей прекрасной рекой.

«И все же лишь безрассудный человек станет пить эту воду», — подумал Алехандро.

На мосту попадались почти исключительно пешие люди, поскольку лошади нынче стали очень дороги. Он прилично заплатил за то, чтобы оставить своего жеребца в конюшне на окраине города, и пообещал конюху еще больше по возвращении — больше, чем тот мог рассчитывать выручить, продав коня. Дворяне сидели по домам или вообще покинули город, поэтому кареты в поле зрения можно было пересчитать по пальцам. Один раз ему встретилась подвода, которую тащил мул, но в основном все шли на собственных ногах.

Перейдя на остров, он остановился, глядя на кафедральный собор Парижской Богоматери, впечатляющий своей величиной и христианской мощью, сквозь которую проглядывала чистейшая красота. Алехандро разрывался между восхищением и пониманием того, что это здание в себе воплощало. По его мнению, сейчас строительство собора уже должно было закончиться. Когда десять лет назад он скакал через Францию, сопровождавшие его папские охранники рассуждали на эту тему и горько сетовали, что вряд ли смогут увидеть храм во всей красоте. По их описанию, запечатлевшемуся в его памяти, тогда одна башня была выстроена полностью, а вторая лишь отчасти. Повертев головой, он сравнил их между собой и пришел к выводу, что сейчас высота их одинакова.

Мелькнула мысль: «Как, учитывая принесенное чумой опустошение, удалось найти опытных, умелых исполнителей этой работы? Наверное, тех, кто умел делать такие вещи, просто заставили, не спрашивая их согласия».

Он знал — христианские священники умеют «убеждать» свою паству трудиться во имя Бога. Для этого у них есть множество способов.

Во всяком случае, священников он тут должен найти. Сейчас во многих церквях Франции служить было некому, однако жемчужина короны французского христианского мира наверняка была наводнена священниками. Он не завидовал прихожанам.

Пересекая большую открытую площадь и обходя вездесущих голубей, он удивлялся тому, как это их до сих пор не переловили и не съели. С каждым шагом собор, казалось, все больше нависал над ним. Дрожь пробежала по спине Алехандро, когда тень здания упала на него; возникло чувство, будто христианский Бог протянул с небес руки и всей своей тяжестью давит ему на плечи. Сквозь подошвы ботинок Алехандро внезапно ощутил холод каменной мостовой и остановился.

Из распахнутой двери огромной церкви доносились монотонные звуки песнопений. Алехандро стоял, слушал, и, вопреки неприятию всего христианского, эти пленительные, гармоничные звуки овладевали его душой. Почему их музыка так чертовски прекрасна, если все остальное просто отвратительно? Его возлюбленная Адель часто исповедовалась в грехах под такое колдовское пение, и однажды, дожидаясь ее, он и сам подпал под очарование навязчивой мелодии.

Однако сейчас никакой кающейся грешницы он не ждал и не мог допустить, чтобы музыка завладела им, не мог позволить себе такой чувственной роскоши, по крайней мере в данный момент. Он пришел сюда, чтобы узнать смысл таинственного слова.

— Скажите, — обратился к первому же проходящему мимо священнику, — что означает «маранафа»?

Однако священник, выглядевший ужасно неряшливо для служителя такого собора, только глянул на него и пошел дальше.

Следующий, по крайней мере, улыбнулся и сказал:

— Бог знает, сын мой, но уж точно не я.

Алехандро поблагодарил его, оставшись тем не менее разочарован тем, что не получил на свой вопрос ответа. Третий священник просто покачал головой.

«Значит, лучше пойти в университет», — разочарованно подумал Алехандро.

Мысль о том, чтобы отправиться туда, приятно волновала его, и в то же время он хотел как можно быстрее вернуться на улицу Роз. Он глянул на солнце. Оно все еще стояло высоко; значит, можно позволить себе короткую прогулку на другой берег Сены. Он вышел из тени собора Парижской Богоматери и зашагал в сторону моста.

Удивительно, что даже в такие времена кто-то еще стремился к знаниям, но тем не менее это, несомненно, было так. Народу здесь было определенно меньше, чем в мирные времена, и все же ему то и дело попадались молодые люди в простых одеяниях студентов. И некоторые из них несли книги! Ему доводилось слышать о книгах под названием инкунабулы; страницы в них делались из тонких срезов дерева, а чернила — из жира и сажи. Однако он думал, что такие чудеса существуют только на Востоке. Может, в руках у этих юношей они и были? Вот было бы замечательно! Студенты сидели за маленькими столиками, пили самое дешевое вино, которое продавалось в кафе, и спорили с непробиваемой самоуверенностью неискушенной юности, хотя как такое возможно, чтобы молодежь будто понятия не имела о чуме, войне и голоде, было выше понимания Алехандро. Потом ему припомнились собственные славные студенческие деньки, и все встало на свои места. Тогда он чувствовал себя бессмертным, несокрушимым и даже не предполагал, что ждет его впереди.

Проходя мимо прекрасного особняка, выглядевшего таким современным, таким новым среди окружающих его древних зданий, он на минуту остановился в восхищении. Его поразила прочность каменной кладки, заинтриговали изящные детали отделки. Он увидел стекло — стекло! — во всех окнах. Те, кто жил в этом особняке, могли наслаждаться светом, не страдая от порывов ветра.

Налюбовавшись новым зданием, он направился в сторону Сорбонны. Со всех сторон слышалась латынь, поскольку студенты, собравшиеся в Париже со всего мира, могли разговаривать друг с другом только на этом древнем, вечном языке. Алехандро говорил на многих языках, но этот был самый любимый; он слетал с губ мягко, точно поцелуй, и легко проникал в уши слушателя. И только благодаря тому, что он бегло говорил на латыни, ему удалось освоить трудный, скучный язык англичан, которые с необыкновенной легкостью заимствовали чужие слова. И почему английский заполучил такую популярность? Алехандро не понимал. Все были согласны с тем, что он слишком беден и прост для любезного разговора. Кэт говорила на этом языке хорошо, но в ее французском проскальзывали его отзвуки, и Алехандро не раз предостерегал ее о необходимости противостоять этому влиянию.

«Интересно, есть в английском языке слово или фраза, которые передают значение таинственного "маранафа"? — подумал он. — Скорее всего, нет. Безусловно, скажется недостаток глубины. Другое дело латынь».

Он прошел мимо группки ученых, замедлил шаг и оглянулся; некоторые стояли к нему спиной. Неподалеку маячили два солдата, со скучающим видом и явно чувствуя себя не на месте. Алехандро подумал, что они наверняка не понимают ни слова из того, о чем рассуждают ученые. Да им и неинтересно.

«Тогда почему бы не спросить?»

Ему ничто не угрожает, если вопрос будет задан на латыни. Может, ученые примут его за одного из них, за путешествующего учителя, скажем, учитывая, как бедно он одет. А потом, когда загадка будет разрешена, он сможет вернуться на улицу Роз, раствориться в ее знакомой безопасности и дождаться Кэт.

Он вернулся к ученым, извинился за то, что вмешивается в разговор, и пожелал всем доброго здоровья. И хотя ответили ему вежливо, он чувствовал, как взгляды этих людей буравят его лицо; их любопытство ощущалось, словно уколы острого кинжала, пытающегося ковырнуть в тех местах, которые помогут обнаружить его сущность.

«Все равно я уже здесь, — подумал он, преодолевая неуверенность, — и, раз так, спрошу».

— Маранафа, — сказал он, тщательно выговаривая каждый слог, и добавил на латыни: — Я наткнулся на это слово в рукописи и не понимаю его значения. Надеюсь, кто-нибудь из вас может пролить свет на эту загадку.

К его удивлению, ответ прозвучал по-французски, и, даже не успев разглядеть лица говорящего, он узнал голос.

— Это искаженное «Venez, mon dieu», — сказал Ги де Шальяк. — Грубо говоря, «Приди, о Господи». Это арамейский язык, я неплохо изучил его в процессе своих занятий. И позвольте сказать, коллега: «Добро пожаловать в Париж». Давненько мы не виделись.

Ги де Шальяк всего лишь щелкнул пальцами и кивнул в сторону Алехандро, и тут же два скучающих солдата — надо полагать, личная стража французского сановника — накинулись на него, напав сзади. Он боролся, как мог, но где ему было одолеть двух сильных мужчин. Тем не менее он вырывался, словно дикий зверь, на что элегантный де Шальяк среагировал выражением отвращения на лице и взмахом руки. В результате Алехандро с силой ударили по затылку, и он рухнул на руки и колени. Вцепившись в свой драгоценный мешок, он попытался проползти между ногами солдат, но его схватили за одежду сзади и окончательно сбили на землю.

Потом два грубых галла потащили его по улицам. Процессию возглавлял величавый де Шальяк, неся все богатство, которым Алехандро владел в этом мире. Точно самого обычного преступника, его волокли по разбросанным на булыжной мостовой грудам конского навоза, толпа раздавалась перед ними, и парижане глазели на него. Ничего удивительного: вопя, точно безумный, весь в пыли и крови, он вряд ли представлял собой приятное зрелище. Ярость бушевала в нем, и сильнее ее был только стыд.

Стоя наверху лестницы, де Шальяк смотрел, как его головорезы швырнули Алехандро вниз, и, пересчитав все ступени, он скатился на влажный каменный пол чего-то вроде склепа. От удара весь воздух вырвался из его груди, и он остался лежать, ошеломленный падением и внезапным поворотом фортуны.

Постепенно дыхание восстановилось, он приподнялся на локтях и оглянулся. В глазах все расплывалось, в голове гудело, однако спустя какое-то время он стал видеть яснее. Хорошо хоть, что из расположенного у самого потолка узкого окошка проникало немного света: когда десять лет назад, перед тем как покинуть Испанию, он попал в темницу, света там не было вовсе. Он разглядел длинный камень прямоугольной формы, в верхней части которого был вырезан простой крест.

«Это надгробие. Похоже, я в склепе».

Безмолвно извинившись перед тем, кто покоился внутри, он ухватился за каменный край и попытался встать, но с огорчением обнаружил, что одна нога подворачивается. Он снова сел, вздрагивая, ощупал ногу и с облегчением пришел к выводу, что кость не сломана. Однако щиколотка начала опухать, и следовало ее перевязать.

Он снял рубашку и только собрался оторвать рукав, чтобы использовать его в качестве повязки, как дверь наверху лестницы отворилась. Подняв голову, он увидел силуэты спускающихся к нему солдат и торопливо натянул рубашку. Солдаты подхватили его под руки и рывком подняли на ноги.

Проведя через склеп, они потащили его вверх по лестнице. Выйдя наружу, он понял, что находится во внутреннем дворе того самого особняка, которым восхищался совсем недавно. И почему, спрашивается, он не споткнулся тут о каменную мостовую, почему его не пробрала дрожь, когда он проходил мимо, — учитывая, кто, оказывается, проживает в этом здании?

Хозяин ждал его в отделанной деревянными панелями большой комнате, красиво меблированной и богато украшенной вышитыми драпировками. Алехандро грубо швырнули на прекрасный тканый ковер перед знатным врачом, сидящим в кресле с высокой спинкой и разглядывающим его с очевидным злорадством, молчаливо требуя объяснений тому, что произошло за последние десять лет.

«Он не поверит, если я расскажу, через что мне пришлось пройти. Решит, что я сошел с ума».

Поэтому Алехандро промолчал, оглянулся по сторонам и, к своему удивлению, обнаружил, что в комнате полно книг. Стараясь по возможности сохранять достоинство, он разглядывал полки с книгами и пытался хотя бы примерно оценить их количество. Наверное, их тут сотни, и хотя ему приходилось слышать, что в библиотеке Кордовы томов больше, чем человек может сосчитать за неделю, со времен своего ученичества в университете Монпелье он никогда не видел такого огромного собрания, как сейчас. Библиотека короля Эдуарда в Виндзорском замке была вполовину меньше.

— Вижу, вам нравится моя библиотека, лекарь, — заметил де Шальяк. — Меня это не удивляет. Здесь множество прекрасных томов, собранных за долгие годы.

Алехандро смотрел на него, не зная, что и сказать. В конце концов он с насмешливой улыбкой произнес:

— Приветствую вас, мосье… ах, пардон! Я имею в виду Доктор де Шальяк. Мы оба стали старше, но вынужден признать, что годы пошли вам на пользу и выглядите вы отменно здоровым!

— Мерси, доктор Санчес. Вы недолго учились у меня, но я помню, что вы всегда отличались наблюдательностью.

Конечно, де Шальяк узнал, каково его подлинное имя. От испанских солдат, прибывших в Авиньон, чтобы арестовать его, но обнаруживших, что он успел скрыться.

— А как поживает ваш патрон, его святейшество Папа Клемент?

«Очень мило, что вы интересуетесь этим, но что за странный вопрос? Вы, должно быть, прожили эти годы где-нибудь в пещере» — вот что, по мнению Алехандро, должен был ответить ему де Шальяк.

Однако вместо этого тот сказал:

— Сожалею, сообщая вам печальную весть, но мой благочестивый патрон погиб от удара молнии вскоре после того, как отослал вас в Англию. Увы, я не смог спасти его, как ни пытался. Вся кровь в нем вскипела от силы этого удара. Непривлекательное зрелище, должен признаться. Это был, скажем так, несчастный случай.

«Ирония слишком очевидна, чтобы поверить в нее», — подумал Алехандро.

— Такая трагедия… в особенности после того, как вам удавалось так долго сохранять ему здоровье.

Однако, стоя здесь, в окружении впечатляющего собрания мудрости, заключенной во всех этих книгах, Алехандро, вопреки себе, не мог хотя бы отчасти не восхищаться бывшим папским доктором. Несмотря на зло, которое ныне погибший Клемент и де Шальяк причинили ему, отослав в Англию, он за довольно короткое время многому научился у этого своего учителя.

— Вы должны сделать все, чтобы полностью изолировать своих подопечных, — говорил де Шальяк, готовя его к путешествию. — Основываясь на наблюдениях, я пришел к выводу, что болезнь передается невидимыми парами. Больной выдыхает эти пары в атмосферу, распространяя вокруг себя эти мельчайшие частицы, которые затем настигают новую жертву. Один Бог видит и знает, каким образом передается чума, а мы можем только пытаться представить себе это. Однако она существует, и это так же неоспоримо, как семь дней Творения. И если будет угодно Господу, когда-нибудь и мы сможем увидеть эти вредоносные испарения.

Алехандро знал, что в воде есть крошечные животные; подобно ему, де Шальяк подозревал наличие крошечных животных в воздухе.

— Все дело в крысах, — выпалил Алехандро.

Де Шальяк вскинул бровь и наклонился вперед.

— Пардон?

— В крысах, — повторил Алехандро.

Взгляд голубых глаз де Шальяка метнулся в угол комнаты.

— Уверяю вас, здесь нет крыс. На кухне, может быть, но и то где-нибудь в подвале. — К удивлению Алехандро, в его голосе послышался оттенок обиды. — Я думал, что моя коллекция произведет на вас большее впечатление.

— Нет! — воскликнул Алехандро. — В смысле, да! Ваша библиотека… — Он постарался найти подходящее слово. — Она изумительна! Такого я никогда не видел.

Удовлетворенная улыбка расплылась на лице де Шальяка, однако потом, может, даже вопреки собственному желанию, он нахмурился и спросил с оттенком неуверенности:

— Тогда с какой стати вы заговорили о крысах?

— Зараза! — взволнованно ответил Алехандро. — Чумная зараза. Ее переносят крысы, я уверен в этом!

Некоторое время де Шальяк пристально вглядывался в его лицо, потом издал смешок, другой, третий, все громче и громче, пока не разразился бурным, насмешливым хохотом. Вскоре он схватился за бока. Даже охранники у двери не смогли сохранить своего обычного хладнокровия.

— Я уверен в этом! — прокричал Алехандро, и смех оборвался.

Де Шальяк медленно, величественно поднялся из кресла во весь свой немалый рост, подошел к Алехандро, почти вплотную приблизил к его лицу свое и произнес низким, ровным голосом:

— Вы в моем доме гость, мсье, и не должны возвышать свой голос. Я полагаю это дурным тоном.

Алехандро молчал. Услышав слово «гость», он воспринял это как напоминание, что он пленник, что в любой момент де Шальяк может отправить его обратно в ужасный склеп, и решил, что ни в коем случае больше не возвысит голос.

— Прошу прощения, мсье, — покаянно сказал он. — В мои намерения не входило злоупотреблять вашим гостеприимством. Лишь огромное желание поделиться с вами своим знанием заставило меня возвысить голос.

Де Шальяк по-прежнему не сводил с него глаз, и Алехандро увидел в них что-то, чего не понимал. Было ли это… но нет. Невозможно. На одно краткое мгновение ему показалось, что он разглядел в этих голубых глазах выражение сродни печали. Как если бы де Шальяк чувствовал, что его… предали.

Внезапно тот отвернулся, взял с ближайшего стола груду аккуратно сложенной одежды и подвинул ее к Алехандро.

— Это вам. Мы обсудим вашу безумную теорию за обедом. — Он ткнул пальцем в сторону испачканных штанов Алехандро. — Только сначала приведите себя в порядок. От вас несет.

И де Шальяк величественно выплыл из комнаты, оставив Алехандро наедине с охранниками и книгами. Насладиться последними, однако, возможности не представилось. Охранники тут же заставили его покинуть комнату и по длинным, изгибающимся коридорам и переходам повели через весь особняк, имеющий, казалось, бесчисленное множество комнат. Алехандро попытался запомнить дорогу, но понял, что любая попытка бегства может быть пресечена во множестве точек пути через дом. Путешествие закончилось в маленькой комнате на самом верхнем этаже. Когда деревянная дверь захлопнулась за ним, он огляделся. Окно с окантованным деревом прозрачным стеклом было достаточно велико, чтобы сквозь него протиснуться, однако, открыв его и глянув вниз, он почувствовал легкое головокружение и понял, что вряд ли уцелеет, прыгнув вниз. Люди сплошным потоком шли по улице, и даже если он не сломает обе ноги, его, несомненно, схватят. И что потом?

Нет. Он подождет и хорошенько пораскинет мозгами, прежде чем что-либо предпринимать.

Высунувшись из окна и изогнув шею, он с трудом нашел взглядом реку. На том берегу, в квартале, получившем название «Болото»,[16] находилась улица Роз с ее относительной безопасностью. Может, Кэт уже добралась туда и сейчас тщетно ожидает его? Если да, то лишь он один в этом виноват. Им двигало исключительно любопытство относительно смысла странного нового слова, а на поверку выяснилось, что этот смысл не столь важен по сравнению с бедствиями, которые навлекли на Алехандро его поиски.

«Горе тому…», — с содроганием припомнил он слова рукописи.

Похоже, этот Авраам был еще и пророком.

«Божье проклятие, вот что такое мое любопытство, — уныло думал он. — Вечно от него одни неприятности».

Если бы не любопытство и не желание узнать, от чего точно умер Карлос Альдерон, Алехандро не стал бы вскрывать его труп и ему не пришлось бы бежать из Испании.

Если бы не стремление узнать, как именно практикуют врачи в Авиньоне, де Шальяк, в те времена доверенное лицо хитрого, умелого манипулятора Папы Клемента VI, и знать не знал бы о его существовании, не призвал бы к себе и не отправил бы в Англию охранять здоровье королевского семейства.

И снова, если бы не любопытство, побудившее выяснить, какое лекарство от чумы нашла английская целительница, не пришлось бы бежать во Францию.

«Но тогда Кэт не выжила бы. И я тоже».

И с учетом такого исхода обмен казался стоящим. Алехандро сел в кресло, постарался собраться с мыслями и тут, в тишине и сосредоточенности, почувствовал собственный, не слишком приятный запах — результат того, что его волочили по улицам. На столе стоял кувшин с водой, рядом лежал кусок ткани. Следуя совету де Шальяка, Алехандро помылся, как смог, и надел свежую одежду; при этом он снова вспоминал события этого дня, в особенности окончание своего разговора с де Шальяком. И несмотря на все неприятности, испытал неожиданное чувство удовольствия оттого, что впервые за много дней его речь была обращена не к себе самому, а к кому-то другому: сначала к священникам, потом к ученым и, в конце концов, к бывшему учителю. Что-то, сказанное де Шальяком, застряло в сознании, словно мясное сухожилие между зубами. Что это было? О крошечных животных в воздухе? Он никак не мог припомнить и знал, что не успокоится, пока это не произойдет.

Поскольку, несмотря на все сложности своего положения, снова находился во власти любопытства.

Десять

«Лагерь "Мейр"», — напечатала Джейни задание поисковой системе. Ее снедало любопытство; кроме того, она надеялась, что поиски могут привести туда, где обнаружатся ответы хотя бы на некоторые вопросы.

Первой оказалась ссылка на буклет, рекламирующий лагерь родителям, желающим отправить детей на летний отдых. Джейни внимательно изучила его, даже просмотрела все ссылки, возвращаясь назад, если требовалось. Тут имелись прекрасные фотографии идиллических пейзажей и жилых помещений, таких чистеньких и аккуратных, какими, не сомневалась Джейни, в реальной жизни они никогда не выглядели: ни паутины, ни слепней, ни влажных полотенец, забытых на койках. Эти фотографии наверняка понравятся родителям, однако их дети лучше знают, как все обстоит на самом деле. Еще там было приведено меню, сопровождающееся восторженными отзывами директора и контролирующих работников. Цветущего вида воспитатели в одинаковых голубых теннисках и шортах цвета хаки, взявшись за руки, улыбались с групповой фотографии. И конечно, имелись снимки крепеньких мальчиков с белозубыми улыбками и чистыми, загорелыми лицами; ни одной рваной рубашки, боже упаси. Счастливые дети в замечательном летнем лагере, все до одного.

На втором сайте лагерь «Мейр» стоял в списке летних лагерей, где учили иврит; тут же имелась ссылка на сайт, который Джейни только что просматривала. Третий представлял собой просто справочник летних лагерей штата Нью-Йорк, и Джейни лишь бегло проглядела его.

Четвертая и последняя страница оказалась самой интересной. Она принадлежала четырнадцатилетнему мальчику, имевшему множество всяких увлечений, о которых он с воодушевлением писал, и, среди прочего, побывавшему в лагере «Мейр». Он хотел связаться с другими приятелями по лагерю. На странице была и фотография мальчика; улыбаясь, он сидел в инвалидной коляске.

Джейни сделала закладку этой страницы, распечатала ее и сунула листок в свою сумку.

Миссис Прайвес, с тем же утомленным видом и в той же позе, как и прежде, когда Джейни приходила сюда, сидела у постели сына. Мелькнула мысль: выходит ли бедная женщина куда-нибудь, кроме туалета, и есть ли кто-то из числа друзей, родственников, соседей, кто приносит ей из дома свежую одежду? Если нет, решила Джейни, она предложит сделать это сама.

Только она хотела поздороваться, как женщина повернулась, и Джейни удивилась тому, как поразительно изменилось выражение ее лица.

— Ему стало лучше, — взволнованно сказала мать. — Временами он приходит в сознание.

В ее улыбке сквозила трогательная надежда.

Джейни ответила не сразу. То, что мальчик приходит в сознание, это, конечно, хороший знак, но он вовсе не обязательно свидетельствует об улучшении с точки зрения повреждения позвоночника. Однако она решила не высказываться по этому поводу и вложила в улыбку всю искренность, на какую была способна.

— Это замечательно, — сказала она, отошла к двери, выглянула в коридор, никого в поле зрения не обнаружила и плотно закрыла дверь.

Снова вернувшись к постели, она взглядом попросила у матери разрешения, и та энергично закивала в ответ.

Она быстро осмотрела мальчика, ища малейшие признаки подлинного улучшения. Однако в целом все выглядело точно так же, как прежде. Потом Джейни взяла у него небольшой соскоб кожи, положила в пластиковый мешок и тщательно запечатала. В ногах постели был укреплен дисплей с данными о текущем состоянии больного, но, к разочарованию Джейни, ее идентификационный чип не относился к числу тех, которые имели право открывать программу просмотра. Даже если миссис Прайвес не будет возражать против этого, отсутствие у Джейни официального статуса не позволит убедить администрацию больницы открыть ей доступ к файлу. И Честер Малин в этом помогать уж точно не станет. Хуже того, он будет всячески мешать ей.

Однако она выкинула эти мысли из головы, поскольку сильно сомневалась, что извлечет из электронного файла намного больше того, что уже знала. И у нее не хватило мужества сказать полной надежды матери, что бессознательное состояние — отнюдь не самая тяжкая проблема Абрахама.

«Пока был без сознания, он, по крайней мере, не понимал, что парализован, — подумала она, — зато теперь…»

Тем не менее это, безусловно, радость для матери, заслуживающей того, чтобы ее ноша стала легче, хотя бы ненамного.

Поэтому Джейни снова оставила свои мысли при себе и перешла к другой проблеме.

— Этот лагерь, куда ездил Абрахам и где ему делали инъекцию… Я бы хотела получше разобраться с этим, если не возражаете.

— Зачем?

— По тому, что вы рассказывали, я могу предположить, что он подвергся воздействию лямблий. Эти организмы способны вызвать серьезное заболевание и распространяются через источник воды, где обитают. Симптомы временами трудно определить, — солгала Джейни, — но иногда случаются последствия, выявляющиеся позднее. Бывает, что и спустя годы.

Она бросила многозначительный взгляд на Абрахама. Улыбка миссис Прайвес увяла.

— Ох, дорогая, я и понятия не имела… никто и словом не заикался ни о чем таком.

— Ну, это не очень широко известно, и, по правде говоря, во времена Вспышек мы мало задумывались о лямблиях. Нашим вниманием полностью завладел Доктор Сэм. Но меня вот что интересует: не осталось ли у вас с тех пор каких-либо медицинских справок или других документов?

— Нет, когда мы в последний раз переезжали, я взяла только самое необходимое. Со временем, знаете ли, надоедает таскать за собой скарб, а после Вспышек эти бумаги казались… не такими уж важными, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю.

— Не помню, чтобы мне попадалось что-то такое, когда я последний раз делала генеральную уборку.

— Не возражаете, если я свяжусь с лагерем и попрошу у них медицинскую карту Абрахама?

— Конечно не возражаю. — Миссис Прайвес помолчала с задумчивым и обеспокоенным видом, а потом посмотрела Джейни в глаза. — Вы же не думаете…

У нее, казалось, не хватало сил закончить вопрос.

«…Что его пребывание в лагере имеет отношение к тому, что с ним сейчас? Держу пари, что это так, но точно пока не знаю».

И снова Джейни солгала.

— Сомневаюсь. И не хочу строить необоснованных предположений. Хотя, мне кажется, покопаться в этом стоит. Мне понадобится письмо, подтверждающее ваше согласие. — Она достала из сумки листок бумаги и ручку. — Я принесла его, в надежде, что…

Миссис Прайвес взяла ручку и подписала письмо, не читая.

— Я согласна на все, что, по-вашему, может помочь. — Она вернула письмо. — Как там насчет фонда… ничего не слышно?

— Нет. Мне очень жаль. Но я все еще занимаюсь этим и буду продолжать, пока не иссякнет всякая возможность. До этого еще далеко.

— Хорошо. Спасибо, что не отступаетесь.

— Давайте просто надеяться, что все получится… Так что вам сказали здесь насчет того, что Абрахам очнулся?

— Они вообще мне ничего не говорили.

Взглядом Джейни спросила: «Тогда как?..»

— Доктор Кроув, я же его мать. Мать знает свое дитя.

На это нечего было возразить.

Она была раздражена из-за недосыпания и вообще сбита с толку событиями прошедшей ночи. Следовало просто пойти домой, перекусить и вздремнуть, чтобы, когда она проснется, голова работала как следует и можно было уловить хоть какой-то смысл в том безумном водовороте, в центре которого она внезапно оказалась.

«Пожалуйста, пусть я просто усну, а когда снова открою глаза, пусть уже будет Рождество, и все проблемы останутся позади».

В сознании против воли зазвучала рождественская мелодия, но с незнакомыми словами…

«Снова все прямо как в Лондоне…»

Живот у нее свело.

«Ох, пожалуйста, только не это, не как в Лондоне. Пусть будет что угодно, только не как в Лондоне…»

…с его «компудоками», и биокопами, и дружески улыбающимися людьми, которые за каждый чих без носового платка сдают тебя полиции, прежде, однако, вежливо предложив чаю. Сначала город показался ей таким благородным, таким цивилизованным, таким опрятным, однако к тому времени, когда она оттуда сбежала, в голове билась одна мысль: «Нет места лучше дома, нет места лучше дома…»

Однако сегодня даже само понятие дома утратило свою обычную притягательность, по причинам, о которых Джейни была не в состоянии думать. Подчиняясь требованию полусонного сознания, она отправилась в ближайшее кафе, чтобы выпить кофе и, может быть, что-нибудь съесть.

В обычный день она уселась бы за самый уединенный столик в углу, который смогла найти, открыла бы ноутбук и, откусывая сэндвич, ознакомилась бы по Интернету с последними новостями. Перескакивала бы с международных новостей на местные, на новости науки и спорта, а потом, если было бы время, заглянула (ругая себя) на сайт таблоида «Пипл». Таков был предсказуемый, до боли знакомый, обычный ежедневный ритуал, но сейчас он оказался нарушен внезапным исчезновением ноутбука.

И каждый раз, когда Джон Сэндхауз разглагольствовал о том, что компьютеры забрали слишком много власти над людьми, и предсказывал, что в конце концов они станут новыми большевиками; каждый раз, когда он всячески обзывал свой компьютер и молился о том, чтобы Большая база, которая, казалось, знала все обо всех, провалилась в тартарары, Джейни грозила ему пальцем и говорила: «Прикуси язык, неандерталец. Как бы мы жили без компьютеров?»

Теперь она ответила на собственный вопрос тем, что купила газету.

Печальный факт, однако, состоял в том, что «газета» представляла собой Интернет-терминал с возможностью печати. Чтобы расплатиться, Джейни прижала руку с ИД-датчиком к распознающему устройству, а потом, нажав кнопку, стояла и смотрела, как машина печатает копию местной газеты, информация в которой обновлялась каждый час. Некоторые новейшие машины такого типа даже складывали газеты.

Но не эта. Джейни сложила газету сама, получая удовольствие от знакомого, успокаивающего хруста бумаги. Сунув под мышку все еще теплую газету, она взяла со стойки сэндвич, кофе и пошла, лавируя между столиками в поисках более или менее уединенного места. Найдя его, она села, внезапно почувствовав себя старой и усталой.

Положила на столик газету и прочла выделенный жирным шрифтом заголовок:

МЕДИКИ ОПАСАЮТСЯ НОВОЙ ВСПЫШКИ

Дыхание у нее перехватило. За много, много дней она видела всего второе такое сообщение, однако чума до такой степени стала неотъемлемой частью жизни, что редко удостаивалась упоминания на первых полосах газет. Это происходило лишь тогда, когда болезнь наносила сильный, быстрый удар.

Джейни поставила кофейную чашку.

Значит, это серьезно.

«Администрация города вынуждена закрыть единственную начальную школу вплоть до…» — прочитала она.

«Ох, нет, не дети, пожалуйста, пусть больше не страдают дети!»

То, о чем говорилось в газете, произошло в тысяче миль отсюда. Однако пострадавший, о котором рассказывала Кэролайн, жил на расстоянии не больше двадцати миль. Мили Вспышек очень, очень коротки и зависят от перемещения носителя болезни.

«Должны же быть хоть какие-то хорошие новости», — огорченно подумала Джейни, развернула газету и прочла следующий заголовок:

ПОМОЩНИК ПОПУЛЯРНОГО ТРЕНЕРА

ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ

ВО ВРЕМЯ ВЕЛОСИПЕДНОЙ ПРОГУЛКИ

И подзаголовок:

Должностные лица университета

настаивают на тщательном расследовании

необъяснимого несчастного случая

Еще тут имелась фотография, сделанная, наверное, два-три года назад. Бородка клинышком отсутствовала, волосы были длиннее, но, вне всякого сомнения, это был тот самый человек, которого Кэролайн очаровывала несколько вечеров назад с целью вынудить его отойти от компьютерного терминала.

Волна адреналина захлестнула Джейни, и хотя желудок давно переварил приготовленный Томом завтрак, возникло сильнейшее желание избавиться даже от воспоминаний о еде.

Приступ тошноты сопровождался выступившим по всему телу липким холодным потом. Газета выскользнула из рук и с шумом спланировала на пол.

Люди вокруг моментально обернулись в ее сторону, на что она отреагировала почти злобным взглядом, говорящим: «Не ваше дело». Когда интерес к ней угас, она закрыла глаза и прижала ко лбу руку. Потом заставила себя поднять газету и прочесть статью, хотя испытывала страх перед тем, что может там обнаружить.

«…Опытный велосипедист, никогда не нарушавший правил уличного движения… обычной дорогой возвращался с работы домой… на безлюдном участке… по необъяснимой причине съехал в котлован… шлем спас голову от повреждений, однако шея оказалась сломана, и, по-видимому, он умер мгновенно».

Джейни достала из сумки сотовый телефон и произнесла имя Кэролайн, хотя сомневалась, что он распознает ее дрожащий голос. Распознал. Кэролайн ответила после второго гудка.

— Нужно рассказать Майклу, — сказала она, услышав новости.

— Конечно, — ответила Джейни, заранее страшась его реакции.

Она не согласилась прийти в полицейский участок, настояв на встрече в сквере, где никто не мог их подслушать.

— Господи! — воскликнул Майкл, прочтя статью. — И что?

— Как «что»? Этот человек погиб, причем внезапно. И мы общались с ним всего несколько дней назад.

— Может, это всего лишь невероятное совпадение, — ответил Майкл, пытаясь неумело сложить газету.

— Майкл, пожалуйста. Ты же коп и знаешь, что таких совпадений не бывает. В мой дом вломились, но не унесли ничего, кроме компьютера, в котором по чистой случайности были украденные данные. А потом парень, принимавший участие в краже этих данных…

— Он же не знал об этом, значит, и рассказать никому не мог…

— Этого и не требовалось. Компьютерный терминал в баре зафиксировал его идентификационный пароль. В смысле, я того и добивалась — чтобы подумали на него, если незаконное проникновение будет обнаружено, однако меня беспокоило официальное расследование. Мне даже в голову не приходило, что может случиться такое… и мы действовали очень осторожно, не желая подставлять его. Я хотела лишь получить эти данные, а теперь… о господи!

— Джейни, аварии с велосипедистами происходят сплошь и рядом, люди постоянно гибнут в них, и сломанная шея — один из самых распространенных вариантов.

— Майкл, почему ты здесь? — неожиданно спросила Джейни.

— Потому что ты позвонила мне, — с недоуменным видом ответил он, — и попросила встретиться с тобой.

— Нет. Я имею в виду, почему ты оказался в этой стране?

— Какое отношение это имеет…

— Я объясню тебе какое. Ты здесь, потому что, когда в Лондоне люди внезапно начали умирать от чумы и под ногтями одной из жертв обнаружились ДНК Кэролайн, ты не счел это простым совпадением.

Он не сводил с нее пристального взгляда.

— Потому что, как большинство людей, у которых имеется в наличии хотя бы половина мозгов, ты убежден, что истинные совпадения — вещь чрезвычайно редкая. А ведь я тебе даже еще не все рассказала. Сегодня утром по электронной почте я получила странное сообщение без обратного адреса. Между прочим, уже второе с тем же псевдонимом — Вогел. В первом было просто «Кто ты?», и я подумала, что оно послано наобум или, может, какой-то слишком башковитый ребенок развлекается. Но в сегодняшнем письме сказано «Не бойся». — Джейни помолчала. — Оно пришло как раз в тот момент, когда я тряслась от страха. Не думаю, что это случайность.

Майкл не стал открыто соглашаться с ее гипотезой, но и аргументов против у него не нашлось.

— Я могу провести расследование и попытаться выяснить, что скрывает в себе это сообщение. Иногда внутри них есть нечто, недоступное простому прочтению.

— Шутишь? А я так верю в новые средства связи.

— Прости, милая, — ответил Майкл. — Не надо понимать все буквально. — Вздохнув и иронически глядя на нее, он добавил: — Знаешь, ты застала меня немного врасплох со всем этим.

Он был так добр к ней! По-хорошему, он должен был накричать на нее — за то, что они стащили его прибор. С искренним раскаянием Джейни сказала:

— Майкл, мне очень жаль. Я понимаю, что это было…

— Забудь, — оборвал он ее. — На твоем месте я, наверное, поступил бы так же. Вот что… это сообщение… какой там псевдоним?

— Вогел, — с облегчением ответила Джейни. — И больше ничего.

Когда позже тем же днем она вошла в приемную юридической фирмы Тома, выражение усталой озабоченности на ее лице было так заметно, что секретарша Тома спросила, хорошо ли она себя чувствует. Джейни ответила утвердительно — хотя на самом деле это было не так — и попыталась дать неуклюжее объяснение:

— Не выспалась ночью, вот и все.

Женщина, которая в общих чертах знала о произошедшем, сочувственно кивнула ей.

— Мне очень жаль. Для вас, наверное, сейчас трудное время, но, уверена, скоро все наладится. Мистер Макалистер усиленно занимается вашим делом.

«Правильнее сказать, делами, — подумала Джейни, — и, может, будут и новые».

— Знаю. И полностью доверяю ему. Послушайте, мне не назначено, но я займу не больше пары минут. Я дала мистеру Макалистеру кое-что, чтобы спрятать в сейф, а сейчас хочу забрать это, будьте так любезны.

— Может, присядете? А я пока выясню, чем он занимается.

Джейни была жутко взвинчена и, скорее, походила бы туда-сюда, чтобы выпустить энергию, но тем не менее послушалась. Кресло было такое удобное и мягкое, что, когда несколько минут спустя Том вышел из своего офиса, она почти засыпала. Он мягко дотронулся до ее плеча.

— Эй, соня!

Джейни мгновенно очнулась, резко выпрямилась, протерла глаза и провела рукой по волосам.

— А ведь этого следовало ожидать, верно?

— Ладно, не расстраивайся. — Он тепло улыбнулся и похлопал ее по плечу. — Даже сверхчеловеку время от времени требуется сон. Моника говорит, ты хочешь забрать из сейфа свои вещи.

— Да. Хотя… не вещи, а вещь. В этом конверте их две, одна пусть останется здесь. Но я, наверное, вскоре заберу и ее, просто сначала мне нужно кое-что организовать.

— Хорошо. Пошли со мной в святая святых.

Джейни встала и вслед за Томом прошла через его офис. Она бывала тут неоднократно и воспринимала его кабинет почти как свой собственный, но он нравился ей гораздо больше. Все здесь дышало той же умеренностью, которой отличался и сам Том, — ничего ненужного, ничего нефункционального. Мебель дорогая, тщательно подобранная, но неброская; как-никак Том успешно трудился на благо своих клиентов и прилично зарабатывал.

Он прямиком направился к деревянному шкафу позади письменного стола и открыл его медным ключом. Стал виден встроенный в шкаф серый металлический сейф.

— Отвернись, — сказал он, — чтобы никому не пришло в голову пытать тебя, добиваясь комбинации.

— Ну, если это заставит меня проснуться…

Он засмеялся, нажал на панели нужные кнопки, и внутренняя дверца открылась; он повторил с ней ту же операцию.

— Ничего себе сейф, — сказала Джейни, все еще стоя спиной к нему и прислушиваясь. — Что ты там держишь, особо важные секреты?

— Только твои, — ответил он. — Других таких интересных клиентов у меня нет. — Он пошарил внутри сейфа, достал конверт, повернулся и протянул его Джейни. — Хочешь чашку кофе? Может, это тебя взбодрит.

Как бы не слыша его, она взяла конверт двумя руками и ощупала содержимое пальцами. Положила конверт на колени, расстегнула зажим, осторожно вытащила дневник и с благоговением раскрыла старую тетрадь. Зачарованный, Том смотрел, как она вынула спрятанный среди страниц четырнадцатого столетия диск века двадцать первого.

— И что ты собираешься сейчас забрать?

— Диск, но только для того, чтобы скопировать его, и тут же верну обратно. А дневник оставлю здесь, может, еще на несколько дней. Если не возражаешь.

— Конечно не возражаю. И, если пожелаешь, можно скопировать диск прямо сейчас, а оригинал оставить в сейфе.

Она настолько плохо соображала, что даже не подумала сама попросить об этом.

— Это замечательно… и избавит меня от хлопот.

Том нажал кнопку внутренней связи, и в дверном проеме возникла секретарша.

— Пожалуйста, возьмите этот диск и снимите с него копию.

Потом он снова предложил Джейни кофе.

— Спасибо, но, думаю, мне лучше просто взять диск и уйти. Я так устала, что едва соображаю. Безумный день.

— Ночь, ты хочешь сказать.

— Нет, именно день… сегодня еще кое-что случилось…

— Хочешь об этом поговорить? — спросил Том.

— Да. Некоторые вещи мне просто необходимо обсудить с тобой, но не прямо сейчас. Пусть сначала все уляжется. Может, завтра.

Вернулась Моника с двумя дисками. Джейни положила один в конверт, другой в свою сумку и отдала конверт Тому, который снова убрал его в сейф.

— Ладно, — сказала она, — с этим покончено. Пойду-ка я домой, пока прямо тут не рухнула. Не очень-то мне хочется, по правде говоря, но, наверное, так будет лучше. — Она усмехнулась. — В конце концов, я там живу.

— Я тебя отвезу. На сегодня все дела у меня закончены.

— Правда?

— Да. Здесь мне больше делать нечего. Я должен просто сосредоточиться и подумать, а дома это получается лучше, чем здесь.

— Ты слишком добр ко мне, Том. Спасибо. Я боялась, что засну в автобусе.

— Нет уж. Только этого не хватало.

Дом не ощущался как дом, когда она вошла внутрь. Казалось, он был загажен, даже осквернен. Джейни знала, что со временем это чувство пройдет, но не скоро. Открыв дверь ключом, она вошла внутрь; Том по пятам за ней.

Беспорядок еще оставался, но был не слишком велик; копы, которых привел с собой Майкл, многое подобрали, перевернули и поставили на место. Однако, чтобы привести дом в привычный для Джейни вид, ей предстояло потрудиться самой с ведром, веником и скребком. И Марией Каллас.

«Может, пригласить экзорциста…»

Но здесь по-прежнему была постель, ее постель, с чистыми, прохладными простынями, и пуховыми подушками, и одеялом в шелковом пододеяльнике.

Джейни сняла телефонную трубку, и гудок известил ее о том, что телефонная компания выполнила свое обещание. Она оглянулась вокруг и с удрученным видом посмотрела на Тома.

— Знаешь что? Я просто возьму и лягу. Даже думать не могу о том, чтобы убираться прямо сейчас.

Он подвинул стоящее у кухонного стола кресло и сел.

— Я побуду здесь, пока ты не уснешь.

— У тебя есть на это время? А как же работа?

— У меня в машине портфель. Не беспокойся, все в порядке.

— Ты только тем и занимаешься, что спасаешь мне жизнь. Я всегда спрашиваю себя, чем заслужила такое отношение. — Джейни зевнула и потерла лоб. — Я предложила бы приготовить тебе что-нибудь поесть, но не думаю, что сейчас у меня хорошо получится.

— Выброси это из головы. Я не голоден и перекушу позже, когда уеду.

— Ладно. В таком случае доброй ночи.

Она повернулась и пошла по коридору.

— Джейни…

— Что?

Последовала крошечная пауза, и потом Том сказал:

— Оставь дверь приоткрытой, чтобы я мог видеть тебя и понять, когда можно уходить.

Том уже собирался покинуть дом, когда зазвонил телефон. Звонили, конечно, не ему, но естественное желание ответить взяло верх. Он снял трубку еще до второго звонка.

— Дом доктора Кроув.

Последовала краткая пауза, и потом удивленный мужской голос произнес:

— Кто это?

— Адвокат доктора Кроув.

— Том?

— Да…

— Это Брюс.

— Ох! Привет.

Новая пауза.

— Джейни здесь?

— Да, но она спит.

Брюс, казалось, на мгновение утратил дар речи.

— Это… что… у вас сейчас ведь семь часов? Или я перепутал?

— Нет, не перепутал. Семь часов восемь минут, точнее говоря. Просто нынешней ночью возникла небольшая проблема.

Даже на расстоянии почувствовалось, как встревожился Брюс.

— Что за проблема?

— Кто-то вломился сюда.

— О господи, с ней все в порядке?

— Все нормально. Она спряталась в ванной… этот тип туда заглядывать не стал. Правда, она вся измотана… это случилось вскоре после двух, и копы оставались тут до рассвета. Ей просто нужно как следует выспаться, хотя она, конечно, перенесла шок.

— Ну, это… в смысле, кто…

— Пока неизвестно. Сюда сразу же приехал Майкл Розов, но никаких следов они не нашли и, по-моему, не рассчитывают поймать этого типа. И кстати, он взял только ее компьютер. Надо думать, все произошло очень быстро, хотя для нее, наверное, растянулось на часы.

Несколько мгновений Брюс переваривал услышанное.

— Ты уверен, что с ней все в порядке?

— В порядке — насколько это возможно при данных обстоятельствах. Я привез ее домой из своего офиса и как раз… собирался уходить.

— Можешь сначала оставить ей записку от моего имени?

— Конечно.

— Напиши, что я звонил. Нет… постой. Еще напиши, что я ее люблю.

Том старательно вывел на листке блокнота: «Звонил Брюс», и добавил: «Я люблю тебя». Положил листок на стол, чтобы он сразу попал в поле зрения Джейни, и ушел.

Одиннадцать

Бдительные городские правители столетиями укрепляли стены Парижа, и проникнуть в город стало нелегкой задачей. На протяжении нескольких предыдущих дней ворота закрылись одни за другими, и все, кто пытался войти, оказались отданы на милость грубых охранников. Однако Гильом, осторожно расспросив, нашел среди них тайно сочувствующих, и один из этих людей согласился пропустить их. Они оставили ему своих коней, пообещав хорошо заплатить за уход за ними, и договорились, что, если в обусловленный срок не вернутся, он возьмет коней себе. В любом случае этот человек выигрывал и поэтому был рад угодить им.

Кэт объяснила, где находится заранее оговоренное место встречи.

— С какой стати он назначил тебе встречу там? — спросил Гильом. — Это же квартал, где живут евреи.

Полная колебаний и неуверенности относительно того, какое именно дать объяснение, Кэт ответила:

— Потому что никому не придет в голову искать там.

Гильом все еще не знал, почему они в бегах.

— Давай-ка расскажи мне, — потребовал он, — кому может понадобиться вас искать.

— Я оставлю это père, — с улыбкой ответила она.

Ее улыбка неожиданно доставила ему удовольствие, отвлекла хотя бы на короткое время от войны и страданий.

«Мне будет недоставать звука ее голоса, когда она уйдет, — осознал он. — И ее сверхъестественной сообразительности».

Однако он оставил эти мысли при себе, понимая, что для него гораздо лучше, чтобы она ушла. Он должен целиком посвятить себя делу, а она будет отвлекать его, и чем дальше, тем больше. Его ждут опасности, и у него нет времени защищать женщину в условиях назревающего мятежа.

«В смысле, девушку».

Так или иначе, особу женского пола, а с ними, как известно, всегда много хлопот.

Однако время шло, тени заметно удлинились, и он начал задаваться вопросом, освободится наконец от забот о ней или нет.

— Ты уверена, что это то самое место?

— Никаких сомнений.

— И давно вы последний раз были здесь?

— Много лет назад, но с тех пор мало что изменилось. — Она кивнула на желтую вывеску в форме клина над лавкой, где торговали сырами. — Она и тогда висела здесь.

Видя ее уверенность, он решил воздержаться от дальнейших расспросов. Однако чем ближе к концу дня, тем сильнее становилось нетерпение Гильома. В конце концов он не выдержал.

— Что, если он задержался в пути? Мы можем прождать здесь всю ночь.

— Тебе нет нужды ждать, ты свое обязательство выполнил. Однако верни мне деньги, пожалуйста.

Она протянула руку.

Такой поворот событий удивил его.

— Как у тебя поворачивается язык оскорблять меня после всего, через что мы вместе прошли? Думаешь, я способен украсть твои деньги и оставить тебя ни с чем?

Его вспышка застала ее врасплох.

— Я… Прости… Я не хотела тебя обидеть… но я же не останусь ни с чем.

«Может, это страх заставляет ее вести себя с напускной храбростью? Может, она таким образом пытается скрыть его? Нужно быть с ней помягче».

— Может, твой père не успел войти в город до того, как закрыли ворота.

— Он должен был добраться сюда гораздо раньше нас. В любом случае он найдет способ проникнуть внутрь. Он очень умный.

— По твоим словам.

— Это правда. И я умная только благодаря ему.

— Тем не менее я не оставлю тебя одну до его прихода.

— Как пожелаешь, — ответила она.

Наконец солнце скрылось за самым высоким зданием на улице.

— Мне нужно идти к Марселю, — сказал в конце концов Гильом.

— Так иди, — ответила Кэт. — И спасибо за то, что проводил меня. И за хорошую компанию.

Она снова протянула руку за деньгами. Он не знал, что делать, — темнота сгущается, Кэт не устроена на ночлег, а ведь она молодая женщина, совсем одна…

…и пока он вовсе не жаждал расставаться с ней.

— Мне претит оставлять тебя здесь, — сказал он. — Это как-то недостойно, учитывая, что я обещал позаботиться о тебе. Пошли со мной в дом прево. Он даст нам приют на ночь, а утром вернемся сюда. Скоро станет слишком темно, чтобы разглядеть твоего отца, даже если он появится. И, уверен, он не хотел бы, чтобы ты оставалась здесь одна.

Сквозь решительное выражение ее лица проглядывала тревога, как и он, девушка не была уверена, что делать дальше.

— Пожалуйста, — добавил Гильом.

— Ладно, — в конце концов согласилась она, — но смотри, ты пообещал мне вернуться сюда утром.

Облегчение охватило Каля, но он постарался, чтобы Кэт этого не заметила.

— Я тебя не подведу, — торжественно заявил он, взял ее за руку и повел в сторону реки.

— Ах, доктор Санчес, — воскликнул де Шальяк, когда его умытый, переодетый в чистое, но прихрамывающий пленник вошел в освещенный свечами обеденный зал, — присаживайтесь. — Он сделал жест в сторону кресла напротив. — Вашей ноге нужен покой.

Охранники остались за дверью. Алехандро проковылял к креслу.

— Вы уже выяснили, что у вас с ногой? — спросил француз.

— Не думаю, что кость сломана, — ответил его «гость». — Через несколько дней все будет нормально.

— Прекрасно, прекрасно! Но, конечно, я хотел бы сам осмотреть вас. Пока вы предоставлены моим заботам. Не хочу, чтобы вы хоть сколько-нибудь пострадали. Сделаем это после обеда.

— Как вам будет угодно, де Шальяк, но уверяю вас, кость цела.

— По моим наблюдениям, у евреев вообще хрупкие кости, должен сказать. Еще в Монпелье я пришел к заключению, что переломы — дело для них обычное, в особенности у стариков.

— Нас не так легко сломить, как вам, возможно, кажется.

— Ах, я прекрасно помню, что вы всегда были сильны духом, и мне это нравится. Особенно приятно находиться в вашей компании, когда вы встревожены. — По взмаху руки де Шальяка в комнате возник слуга с бутылкой и наполнил бокалы темным, ароматным вином. Де Шальяк в знак приветствия поднял свой бокал и широко улыбнулся. — Я предлагаю тост за предстоящие нам искрометные беседы. И за возвращение блудного сына.

— Я слышал эту притчу о вашем Христе, но никогда не понимал ее.

— Ну да! Как не поняли, что означает «маранафа».

Алехандро заерзал в кресле, оказавшемся гораздо менее удобным, чем оно выглядело.

«Он играет со мной, — подумал он, — и ему это нравится».

— Я вам объясню, — продолжал де Шальяк. — Сын получает свою долю отцовского богатства, уходит в дальние края и там проматывает его. Он становится нищим, но отец радостно встречает его, когда тот возвращается, не попрекая беспутным поведением.

Чувствуя все большую неловкость, Алехандро ответил:

— Способность прощать, бесспорно, качество хорошее, в особенности когда речь идет об отце и сыне. Однако я не промотал богатство отца, и у меня нет сыновей, поэтому в чем смысл этой притчи применительно ко мне, я по-прежнему не понимаю.

Пристально вглядываясь в его лицо, де Шальяк сказал:

— К нам из Англии дошли слухи, что есть некая особа, которую можно назвать вашей дочерью.

Алехандро пронзило холодное копье страха.

Заметив это, де Шальяк улыбнулся, почти злорадно.

— Впрочем, эта притча не о сыновьях или дочерях, а, скорее, о даре, который не был использован с умом. Видите ли, в Авиньоне вы получили дар, от меня самого, от его святейшества Папы — и промотали этот дар.

Он поставил бокал и кивнул слуге, который тут же принес тарелку с едой и водрузил ее на стол между собеседниками.

Де Шальяк понюхал исходящий от кушанья пар.

— Прекрасно. — Наслаждаясь ароматом грибов и специй, он на мгновение прикрыл глаза. — Однако давайте временно отложим этот разговор. Он слишком волнующий, а это вредит пищеварению. В наши дни такие деликатесы — большая редкость, поверьте мне. — Он взял нож, отрезал кусок мяса и положил его в рот. — Пожалуйста, ешьте. Хотя вы выглядите в общем неплохо, но прибавить жирку вам не помешает.

Алехандро в молчании принялся за мясо, подозрительно следя взглядом за хозяином и думая: «Такое впечатление, будто он планировал мое возвращение».

— Теперь вы должны рассказать мне о своих странствиях, лекарь. После вашего бегства из Кентербери мы о вас почти ничего не слышали.

«Мы?» Кто, собственно говоря, эти «мы»? Наполовину бессознательно Алехандро крепче стиснул нож, так что вены на руке набухли. Мелькнула мысль вскочить и вонзить лезвие в горло этого опасного, высокомерного человека, захватившего его в плен.

Опасаясь насторожить хозяина, Алехандро положил нож на стол, но руку все время держал рядом. Что, если все же… Это можно сделать в мгновение ока, однако охранники тут же набросятся на него, и что он выиграет?

Более того, так мог поступить зверь, не человек. В отличие от этого мерзавца, испанского епископа, де Шальяк обладал умом, который стоило сохранить для человечества.

«И я до мозга костей устал от всех этих смертей, — признался сам себе Алехандро. — Нет, должен быть другой способ».

Он убрал руку от ножа и вздохнул.

— Мои странствия — история долгая и печальная. Вряд ли она развлечет вас.

Однако де Шальяк широко улыбнулся.

— А вот я думаю иначе — если вы не изменились с тех пор, когда мы разговаривали с вами в последний раз. Однако я вижу признаки того, что некоторые качества по-прежнему при вас. Вы все еще человек-загадка. Иначе откуда та Рукопись, которая была с вами, когда я нашел вас?

При упоминании о рукописи на лице Алехандро возникло выражение тревоги.

— Не бойтесь, — продолжал де Шальяк. — Вы не можете не понимать, что я больше, чем кто-либо другой, пекусь о сохранности таких вещей. И буду обращаться с ней очень бережно.

Алехандро немного расслабился.

— Начните с Кентербери. Что было до этого, мне, в общем, известно. При любом европейском дворе вы услышали бы немало песен, слагаемых о вас трубадурами. Вы стали чем-то вроде легенды, знаете ли.

Гильом Каль выжидал, пока совсем стемнеет и парижане, по крайней мере те, у кого есть чем подкрепиться, разойдутся по домам на ужин.

— Даже в такие недобрые времена те, кто патрулирует улицы, сделают перерыв, чтобы немного перекусить, — сказал он. — Париж не до конца утратил свою цивилизованность.

Тем не менее у него хватило ума не входить через главные ворота Дома с колоннами,[17] где Этьен Марсель жил после того, как стал купеческим старшиной и парижским прево; искушать судьбу не имело смысла. Вместо этого они прокрались к двери кухни, заглянули в окно и увидели служанку, стоящую у плиты и старательно помешивающую содержимое железного горшка.

Гильом трижды постучал по стеклу. Однако служанка повернула голову не к окну, а к двери; на ее лице возникло выражение радостного ожидания.

— Наверное, у нее есть любовник, — прошептал он. — Думаю, стук — это их условный сигнал.

Так оно, скорее всего, и было, поскольку девушка быстро вытерла о фартук руки и пригладила волосы.

— Держи наготове свой нож, — велел Гильом Кэт.

— Гильом! — в ужасе прошептала она. — Это же просто девушка! Она даже моложе меня…

— Я не собираюсь причинить ей вред, хочу просто припугнуть ее. Убеждать и одновременно угрожать ей ножом я не могу. Все, что от нее требуется, — это чтобы она отвела нас к Марселю.

— Ты что, не знаешь Марселя в лицо?

— Никогда не встречался с ним, хотя мы и братья по духу.

Больше Кэт не успела сказать ни слова, потому что девушка распахнула кухонную дверь, выглянула из нее и вышла наружу, предвкушая, что ее заключат в объятия.

Не дав ей издать ни звука, Гильом схватил служанку и зажал ей рот рукой.

— Нож! — приказал он.

Кэт вытащила его из чулка и, заметно нервничая, ткнула девушке под нос. Глаза той расширились от ужаса, и, к удивлению Кэт, она не заметила, как дрожит рука с ножом.

— Марсель дома? — грубым шепотом спросил Гильом.

Поскольку его рука все еще прикрывала ей рот, девушка истово закивала.

— Отведи нас к нему, — потребовал он. — Я не хочу причинять тебе вреда, но меня никто не должен видеть, и, защищаясь, я пойду на все. Сейчас я уберу руку, но если закричишь, тебе будет очень больно, не сомневайся.

Повинуясь молчаливому приказу спутника, Кэт прижала кончик ножа к шее девушки сзади. Гильом убрал руку, перехватил нож, свел руки служанки за спиной и подтолкнул ее вперед.

— Веди нас.

По узкой, темной лестнице она повела их в глубь освещенного факелами особняка, и там, в большом зале, они увидели сидящего к ним спиной человека. Он склонился над каким-то пергаментом, читая при свете ярко горящих свечей.

— Мсье прево, — пролепетала девушка.

— Да? — рассеянно ответил он.

— Здесь к вам… гости пришли.

Этьен Марсель отложил письмо, повернул голову и, увидев, кто захватил служанку, резко встал, твердо глядя на пришельцев и положив руку на рукоять короткого меча.

— Отпустите ее! — приказал он. — Только трус прячется за женщиной.

— Я не трус, мсье, и пришел к вам с добром. Однако откуда мне знать, какая встреча меня ожидает? Вот я и постарался, чтобы все прошло гладко. Никто не пострадает, уверяю вас.

Гильом отпустил руки девушки, она тут же отскочила от него и в страхе прижалась к хозяину. Гильом вскинул руки, показывая, что у него только нож, и сделал знак Кэт, стоящей у него за спиной. Она взяла маленький нож и сунула его за чулок.

— Вы Марсель, так я понимаю, — сказал Гильом.

Этьен Марсель, все еще не убирая руку с меча, кивнул в знак подтверждения.

— А вы кто?

— Я Гильом Каль.

Марсель с радостным видом протянул ему руку.

— Бог мой! — воскликнул он, энергично встряхивая руку Каля. — Вот уж кого я меньше всего ожидал увидеть здесь! — Он повернулся к недоумевающей служанке. — Не стой, принеси вина, да побольше!

Она выбежала исполнять поручение, а Марсель указал им на кресла.

— Наконец-то Бог решил, что нам пора встретиться.

Как можно описать это время, даже имея своим собеседником человека с таким острым умом, как де Шальяк? Все, что Алехандро видел; все места, где побывал; ад на земле — или, может, это и есть небеса? Ему встречались такие дикие комбинации того и другого, какие прежде казались невозможными…

Видя нерешительность Алехандро, де Шальяк задал вопрос, на который нельзя было не ответить:

— Как вы рискнули взять с собой ребенка?

Вопрос вывел Алехандро из состояния задумчивой меланхолии.

— Потому что и она, и ее няня умоляли меня сделать это. Обе страшились гнева Изабеллы, и, думаю, не без оснований. — Он поглядел в глаза де Шальяку. — Вы были правы, предостерегая насчет Изабеллы. Мне следовало быть бдительнее.

Де Шальяк цинично усмехнулся.

— Даже Адам не сумел распознать змею.

Услышав этот комментарий, Алехандро сдержанно улыбнулся и продолжил свой рассказ.

— Покинув Англию, мы постоянно перемещались; где бы мы ни оказывались, везде на глаза нам попадались английские солдаты. Знаю, у них много других причин находиться во Франции, но меня не покидала мысль, что они ищут нас. Я не мог позволить Кэт — так зовут девочку — говорить, поскольку она могла выдать себя. Она была очаровательным, очень разговорчивым ребенком, и меня сильно огорчала необходимость заставлять ее помалкивать.

— Вы, похоже, тепло относитесь к ней.

Алехандро вздохнул.

— Как если бы она была моей дочерью. Я уже отчаялся вложить свою душу в собственное дитя, поэтому она очень много значит для меня.

Может, под воздействием вина, но де Шальяк больше не язвил; скорее, в нем ощущалось сочувствие.

— Но вы же еще молоды, — сказал он. — По крайней мере, гораздо моложе меня. И конечно, если мы сумеем пережить это ужасное время, ничто не мешает нам обзавестись детьми. В Париже полным-полно беременных женщин, хотя один Бог знает, многие ли из них доживут до родов. Однако жизнь продолжается, доктор, как всегда было и, если Бог пожелает, всегда будет. И хотя многие говорят, что евреев следует уничтожить раз и навсегда, я с этим не согласен. В Божьем мире есть место для всех. Недаром Бог позаботился о том, чтобы Ной прихватил в свой ковчег каждой твари по паре. А раз так, вряд ли в Его планы входило полное изничтожение евреев.

Дружеская атмосфера, возникшая между ними, при этих словах растворилась без следа.

«Значит, мы для него «твари», животные, — подумал Алехандро. — Однако ясно одно — убивать меня он не собирается. И то хорошо. Но что дальше? Какие у него планы относительно меня?»

— И если уж евреям суждено плодиться и размножаться, — закончил де Шальяк, — я предпочел бы, чтобы они были похожи на вас.

— То есть не выглядели и не вели себя как евреи?

— Чтобы они были людьми умными и здравомыслящими. Людьми, которые понимают мир и то, каким он должен быть.

— Мир должен быть лучше, — заметил Алехандро.

— Вы правы, коллега. Такое впечатление, будто мы все, и христиане, и евреи, игрушки в руках Сатаны, который со злобной радостью смотрит на нас с высоты. Я верю, что со временем это изменится… Однако продолжайте свой рассказ.

Преодолев снова охватившую его нерешительность, Алехандро так и сделал.

— После первой зимы мы отправились в Страсбург.

— О! — Де Шальяк грустно покачал головой. — Очень печально — то, что случилось там.

— Думаю, это еще мягко сказано. Помрачение ума, так будет вернее. Но как ни назови эту трагедию, оставаться там мы не могли. Отправились в Париж и некоторое время жили в Болоте среди евреев.

— Вы были здесь, в Париже?

Алехандро кивнул.

— А потом снова сбежали на север.

— Куда именно?

— Легче назвать место, где мы не были, — со вздохом ответил Алехандро. — Поселиться в какой-нибудь деревне и тем самым выдать себя мы никак не могли. Смотрите! Вот они мы, презренный еврей, сбежавший от английской принцессы, и незаконная дочь короля Эдуарда, похищенная по собственному настоянию у ее жестокого отца! У кого при виде такой пары возникло бы любое другое желание, кроме как получить за нас выкуп?

— Тогда как же вы жили? Уж конечно, никто не пустил бы вас к себе.

— В заброшенных домах никогда недостатка не было. Мы всегда выбирали самый уединенный и оставались там до тех пор, пока, как казалось, нас не заметили. Тогда мы перебирались в следующий, унося с собой все, что имели, а это не так уж много, как вам известно, поскольку все мое богатство сейчас у вас.

Де Шальяк хмыкнул.

— Ну, не так уж и мало. У вас есть золото, часть которого, не сомневаюсь, вы получили еще от моего святого патрона. Вы, евреи, бережливый народ.

— Да — когда иначе не выживешь.

— И вы все это время не практиковали медицину? В вашей сумке есть кое-какие превосходные инструменты.

— Очень мало, — с сожалением ответил Алехандро.

Де Шальяк откинулся в кресле.

— Видите? Вы впустую растратили свой дар.

— Я передал мой дар девочке, научив ее всему, что знал сам, — возразил Алехандро. — Она стала прекрасной целительницей. И если кто-то всерьез нуждался в моей помощи, я всегда оказывал ее. Однако каждый раз, когда после этого о нас становилось известно, мы были вынуждены снова бежать. Риск того, что нас поймают, слишком увеличивался.

— Возможно, вам нет причин так уж волноваться из-за этого, по крайней мере теперь. — Де Шальяк наклонился вперед, опершись подбородком на сложенные руки. — Я расскажу вам, что слышал от своих шпионов. Первый год охота на вас действительно велась активно, в особенности пока был жив Клемент. Он, естественно, был разочарован, когда узнал, кто вы такой на самом деле; и хотя некоторые называли его приверженцем евреев, его не покидало чувство, что, послав вас в Англию, он каким-то образом унизил себя. Я, конечно, пытался защищать вас, как мог, подчеркивая, что вы очень успешно справились со своей миссией. Ни один член английской королевской семьи не умер от чумы. Тем не менее это его не успокоило.

— Значит, мы и вправду были в опасности.

— Какое-то время. Однако после смерти Клемента только Изабелла имела на вас зуб — ее отца гораздо больше занимали дела государства. Она еще несколько лет продолжала охотиться на вас, однако чем больше Эдуард втягивался во все продолжавшуюся войну, тем меньше у него оставалось желания потакать ее прихотям.

— Ему всегда было трудно ей сопротивляться.

— Да. Он просто души в ней не чаял. Однако сейчас, по правде говоря, он мечтает об одном — как бы выдать Изабеллу замуж.

— Что? Она все еще не замужем? Но ведь ей сейчас, наверное, уже двадцать шесть или двадцать семь.

Де Шальяк рассмеялся.

— Почему это вас удивляет? Мегера королевских кровей все равно мегера. Она ухитрилась добиться согласия своего брата Эдуарда продолжить охоту на вас, а он бывает во Франции гораздо чаще отца. Он превратился в грозного воина… сейчас его называют Черным принцем — из-за доспехов, которые он предпочитает. Во время одного своего приезда сюда он расспрашивал меня о вас, но его интерес не показался мне искренним. Возникло чувство, будто он преследует вас только по настоянию сестры. Они по какой-то причине питают нежные чувства друг к другу.

— Знаю. Меня всегда это удивляло.

— Да уж. Так вот, он полностью отказался от охоты на вас. — Де Шальяк увидел выражение облегчения на лице Алехандро, и это ему не понравилось. — Однако их брат Лайонел совсем не в такой степени увлечен войной. Сейчас он в Париже, со всем своим семейством. Меня как-то вызывали оказать помощь его родным. У духовенства я вышел из милости, а вот королевским семействам все еще требуются мои услуги. — Увидев беспокойство на лице гостя, де Шальяк рассмеялся. — Не бойтесь. Лайонел вас не помнит. Я осторожно расспросил его об этом, вызвав, между прочим, немалое раздражение. Некоторые слуги, бывшие при нем в Виндзоре к концу вашего пребывания там, вот они, возможно, видели вас, но сам Лайонел во время разгара чумы был в Элтхеме с Гэддсдоном. И, отправляясь сюда, слуг он с собой не взял.

— Хм-м… Несравненный мастер Гэддсдон, — заметил Алехандро.

— Идиот, — отрезал де Шальяк. — Никто не в состоянии понять, почему Эдуард так верит ему.

«Привезите нам доказательства, — сказал Гэддсдон, когда Алехандро умолял его о встрече с королем Эдуардом, — и вас услышат».

— Он не поверил мне насчет крыс.

Де Шальяк ногтем выковырял застрявший между зубов кусочек мяса и наклонился вперед.

— Ах да, крысы. Простите, что я прежде насмехался над вами. На первый взгляд ваша теория показалась мне ужасно глупой, но я всегда готов выслушать доводы. Будьте любезны, изложите их. Я весь внимание.

— Как прикажете, — сказал Алехандро.

Вечерняя прохлада была приятна после жаркого дня, и парижане высыпали на улицы, однако Этьен Марсель и Гильом Каль остались дома, в духоте: слишком многое им нужно было срочно — и притом по секрету — обсудить.

Кэт страдала от жары вместе с ними, то и дело призывая их говорить тише, поскольку окна были широко открыты.

«Как быстро эти двое нашли общий язык, — думала она. — Только что познакомились, а уже спорят, точно закадычные Друзья».

— Наварра — всего лишь еще один дворянин, — настаивал Каль, — хотя и называет себя королем. Однако он и в самом деле может стать королем Франции, от чего нам всем придется несладко. По крайней мере, будет не лучше того, что у нас есть сейчас.

— Не согласен, друг мой. Он гораздо лучше нынешнего монарха. Сильнее, по крайней мере.

— Видел я доказательства его силы. Избавь нас от них Бог.

Марсель сердито нахмурился.

— Мы можем его использовать. Он готов сражаться с другими дворянами и сделает это за нас, и гораздо лучше, чем если бы мы стали действовать самостоятельно. Поэтому имеет смысл помочь ему в этом.

— Он злобный мерзавец, и ему нельзя доверять!

— Нет, ему можно доверять, пока он преследует собственные интересы и пока наши и его интересы совпадают.

— Не понимаю, как наши интересы могут совпадать? Он добьется того, что станет новым владыкой, причем гораздо более жестоким, чем тот слабовольный, который претендует на трон сейчас. И он не сделает ничего, чтобы остановить войну, поскольку она служит его целям! Это война всех со всеми: Иоанн[18] против Эдуарда, Наварра против дофина, крестьяне против дворян, дворяне друг против друга! Франция в состоянии полной анархии, в каком никогда не бывала прежде. Мы должны поднять восстание, пока есть шанс, и захватить власть!

— Все, что вы говорите, правильно, мсье Каль, но не слишком хорошо обдумано, — возразил Марсель. — Подумайте вот о чем: если мы пообещаем Наварре поддержку в его борьбе против дофина, дворянство передерется не на жизнь, а на смерть. При этом мы окажемся тут как тут и будем при оружии! Когда битва закончится, их число заметно сократится. Они ослабеют, и мы сможем нанести роковой удар.

Примерно то же самое излагала Гильому Кэт. И хотя ему претила идея поддерживать Наварру даже в собственных интересах, по всему выходило, что эта самая выгодная позиция для него и его людей, чтобы в конечном счете поднять восстание против Наварры.

— Должен признать, — сказал он, — что в этом есть смысл.

— Ну наконец-то мы пришли к согласию! — воскликнул Марсель и сделал знак служанке, которая, получив извинения от Гильома и Кэт за их грубое вторжение, стояла наготове. — Налей нам еще вина! Выпьем за то, чтобы дворяне перебили друг друга и оставили Францию нам!

Девушка подошла к столу и наполнила их бокалы.

Марсель произнес тост:

— За низвержение дворянства!

Они с Калем чокнулись.

— И за то, чтобы в конце концов Наварра тоже оказался в числе низвергнутых, — добавил Каль. — Клянусь, я скорее лишусь головы, чем назову его королем!

Марсель слегка приподнялся и погрозил ему пальцем.

— Мы используем его к своей выгоде, а вы глупец, если не понимаете, какой это умный ход!

Воздух, казалось, искрил от их споров. Они соглашались и тут же расходились во мнениях, оскорбляли друг друга и снова мирились. И пили, пили, пили.

«Истинные французы», — думала Кэт, глядя, как они соревнуются, кто кого переспорит и перепьет.

Они поднимали бокалы и осыпали друг друга проклятиями почти без передышки, перебрасываясь теориями мятежа, словно горячими угольями, и каждый новый удар порождал еще более мощный ответ. В конце концов Кэт не смогла больше держать язык за зубами.

— Джентльмены! — воскликнула она. — Вы же, что ни говори, сражаетесь на одной стороне! Мсье Марсель прав, и Гильом прав. Но, мне кажется, Каль чуть больше прав.

— Видите? — взревел Каль. — Даже женщина в состоянии понять.

Марсель с трудом разлепил полузакрытые глаза и уставился на нее.

— А? Что за чушь несет ваша служанка?

— Эта «служанка» своими глазами видела, что творит Наварра, — ответила Кэт. — И на месте любого крестьянина я скорее вступила бы в сговор с дьяволом, чем согласилась зависеть от прихоти Карла Наваррского.

Марсель вперил в нее любопытный, пьяный взгляд.

— Но ты и есть крестьянка. И премиленькая, как мне кажется.

Каль с пьяным видом подмигнул Кэт и поднял бокал.

— Тост за прекрасную служанку!

Она не знала, как это воспринять, то ли с благодарностью, то ли как оскорбление.

Они выпили за нее, а потом спор разгорелся с новой силой — по мере того как все больше затмевался разум. В конце концов Кэт снова не выдержала и вскинула руки.

— Господа! — прошипела она. — В вас говорит только вино и потому слова почти лишены смысла!

Марсель пьяно воззрился на нее.

— Прекрасная и дерзкая. — Он перевел мутный взгляд на Каля. — Где, говорите, вы нашли ее?

Каль взял Кэт за руку и притянул к себе. Какое-то время она сопротивлялась, но в конце концов оказалась у него на коленях.

— Она не служанка, — с гордостью заявил он. — Она целительница. И мне доверил позаботиться о ней ее отец.

Кэт пронзил ужас. Неужели Гильом настолько пьян, что выдаст ее?

Однако Марсель громко расхохотался и хлопнул ладонями по столу.

— Ну конечно! Просто с пьяных глаз я принял ее за не столь уж давний плод трудов какой-то повитухи. Она же чистый младенец на вид. Свеженькая, розовая и пухленькая, как новорожденная, разве нет?

Кэт вспыхнула от стыда и возмущения. Как смеют эти пьяные дурни рассуждать с такой легкостью о ее призвании и вообще говорить о ней так, словно она их не слышит? Она переводила яростный взгляд с одного на другого. Гильом ничего не замечал, поскольку глаза у него уже смотрели в разные стороны.

Марсель снова рассмеялся.

— Ладно, пьяным дурням и впрямь пора спать.

Он сделал попытку встать, но потом решил, что не стоит трудиться. Рухнул в кресло, опустил голову на руки, закрыл глаза и спустя несколько мгновений захрапел.

Служанка унесла бокалы и вернулась с парой зажженных свечей, с видом искреннего неодобрения перевела взгляд с одного мужчины на другого и презрительно покачала головой.

— Идите за мной, — сказала она Кэт, — и своего джентльмена ведите.

— Он не мой джентльмен. — Кэт высвободилась из объятий Гильома, слезла с его колен и с трудом, то толчками, то рывками, заставила встать на ноги. — В данный момент он больше похож на куль муки, и толку от него столько же.

— Я не куль муки, — пьяно пробормотал он.

Кэт закинула его руку себе на плечи, стараясь не вдыхать запах немытого тела и крепкого красного вина, и вслед за служанкой повела Каля вверх по узкой лестнице.

В крошечной комнатке на самом верху не было ничего, кроме кровати с соломенным тюфяком и ночного горшка в углу. Здесь даже едва хватало места, чтобы воспользоваться им. Увидев выражение смятения на лице Кэт, служанка сказала:

— Больше ничего нет, только комната господина.

«Куда этот самый господин нынче ночью не попадет, разве что его туда отнесут. И служанке это явно не по силам. Значит, в его просторной постели будет нежиться какой-то слуга, а мне придется ютиться тут, рядом с этой пьяной свиньей».

— Пожалуйста, помоги мне затащить его на постель, — попросила Кэт.

Общими усилиями молодые женщины ухитрились взгромоздить могучего Каля на соломенный тюфяк. Кэт распахнула ставни маленького окна.

— Сможешь принести немного воды и кусок ткани? Я не в состоянии лечь рядом с этим псом, пока хоть немного не приведу его в порядок, а ведь мне нужно встать с петухами.

Мария — так звали служанку — принесла то, о чем ее просили, и удалилась, наградив Кэт иронической сестринской улыбкой.

— Приятно провести время, мадемуазель.

Оставшись наедине со своим бесславным героем, Кэт с великими трудностями принялась раздевать его, поднимая при необходимости руки, ноги и рывками стаскивая предметы одежды. С сапогами возникли особые трудности, поскольку старая кожа за долгие годы приняла форму ног. Встав в конце постели, Кэт тянула и тянула, освобождая сначала одну ногу, потом другую; обе покрылись волдырями и ссадинами от долгого путешествия. Как и ее собственные ноги, хотя она носила не такую тесную обувь. Штаны пришлось расшнуровывать, и когда она этим занималась, Гильом пьяно пытался увернуться, так что одной рукой ей пришлось придерживать его, чтобы он не ерзал. Когда она через голову стягивала с него жакет, волосы зацепились за разлохматившиеся пряди поношенного наряда, которому, безусловно, требовалась серьезная починка, если Каль и дальше собирался его носить. Одежда была грязная, пропотевшая и жутко воняла, и Кэт сложила ее около окна. Француз лежал на тюфяке, обнаженный и беспомощный, даже не осознавая, какую добрую услугу оказала ему молодая женщина, которой, повернись судьба по-другому…

Кэт разглядывала его в свете свечи, восхищаясь сильным телом и чувствуя, как пылают щеки. Неожиданно ей показалось, что в комнате очень жарко. Кэт окунула пальцы в кувшин с водой и смочила лоб, но это мало помогло.

Если бы père увидел ее сейчас… что бы он сказал? Отругал бы за то, что она раздела беднягу и глазела на него, зная, что он лишен возможности прикрыться?

«Он понял бы. Ведь это все ради опрятности, а père так любит опрятность…»

В комнату проник лунный луч, и Кэт задула свечи; теперь скромность Гильома была уязвлена не так сильно. Налив воды в чашу, девушка смочила в ней ткань, отжала ее и начала смывать грязь с мужского тела.

Он застонал во сне, и она подумала, что, может, прикосновение влажной тряпки его беспокоит. Однако, наклонившись, она разглядела, что, хотя его глаза по-прежнему закрыты, на губах расплылась блаженная улыбка.

«Прохлада воды приятна его коже», — рассудила она, страстно желая поскорее вымыться самой.

Она продолжала трудиться над ним и уже добралась до груди, когда ее внимание привлекло какое-то движение.

«Бог мой, — подумала она, — так вот что имеют в виду, говоря о…»

Она сидела, с настороженным восхищением глядя, как поднимается плоть Гильома, и чувствуя прилив тепла в той части тела, где никогда прежде его не ощущала. Она всмотрелась в его лицо, но он полностью погрузился в свой пьяный мир. Очень медленно, чувствуя, как дрожат пальцы, она протянула руку и прикоснулась к вздыбившейся плоти.

Внезапно эта часть его тела снова пришла в движение. Кэт отдернула руку и прижала ее к груди.

Однако пальцы все еще сохраняли ощущение его кожи. Кэт вытянула руку и внимательно всмотрелась в нее. Она выглядела, как и раньше, — ее собственная, хорошо знакомая рука. Тем не менее ощущение было какое-то новое.

Вздрогнув, она как можно лучше прополоскала грязную тряпку, вылила в окно использованную воду и налила в чашу свежую. Сняла одежду и вымылась сама, время от времени оглядываясь через плечо на своего нежданного «кавалера». Натянула нижнюю сорочку и легла, и, когда солома при этом зашелестела, Гильом потянулся к ней, как будто это была самая естественная вещь — обнять ее. На миг он приоткрыл глаза и невнятно пробормотал:

— Я сплю или и впрямь обнимаю тебя?

После короткой паузы она ответила:

— От тебя несло, и я тебя вымыла. Нам предложили всего одну постель.

Вид у него сделался смущенный.

Рука Гильома на ее плече была теплой, прикосновение нежным, и вопреки собственной воле Кэт почувствовала к нему расположение. Однако она тут же взяла себя в руки и сказала строго:

— У нас нет выбора, придется спать вместе. Я верю в твое благородство, а иначе мне придется вылить на тебя остатки воды.

— Что ты… — забормотал он. — Я могу поклясться…

Кэт приложила палец к его губам.

— Ты пьян, Гильом, — прошептала она. — Давай спи дальше.

Он закрыл глаза и начал засыпать.

— Пьян… да… ты права… — Он произносил слова так невнятно, что она едва понимала их, однако последняя фраза прозвучала на удивление разборчиво: — А ты прекрасна.

Почувствовав, что сыт, Алехандро невольно ощутил себя виноватым при мысли о Кэт, которая, может быть, в этот момент бродит голодная где-то по улицам, пока он объедается в роскошном особняке.

«Где она сейчас? Понимает ли этот грубый француз, как следует о ней заботиться?»

Еще он задавался вопросом, стыдится ли хоть отчасти де Шальяк богатства своего стола, когда крестьяне по всей стране голодают, и решил, что вряд ли: не тот он человек, чтобы обременять себя подобными вещами.

«Но он, безусловно, хочет услышать от меня слова восхищения».

— Благодарю за гостеприимство, — сказал Алехандро, с трудом преодолевая чувство горечи. — Такого я не ел со времен пребывания при дворе Эдуарда.

— Я польщен, доктор, поскольку Эдуард известен своим гостеприимством. — Де Шальяк вскинул бровь. — Конечно, вы и сами могли бы жить очень даже неплохо.

«А теперь не смогу, поскольку мое богатство в твоих руках, и ты, надо думать, воспользуешься им сам».

— Это не проблема экономии, — сказал Алехандро. — Я не хотел привлекать внимание вызывающим поведением.

— Расходование денег на еду вряд ли можно счесть вызывающим поведением. Не забывайте, вы во Франции. Здесь все питаются так хорошо, как могут. Одни лучше, другие хуже, конечно.

Алехандро спрашивал себя, имеет ли де Шальяк вообще представление о царящем во Франции голоде. Гнев заклокотал внутри, однако каким-то чудом он сумел сдержать его усилием воли, внешне оставаясь спокойным. Единственное, что его по-настоящему волновало сейчас, это как сбежать и встретиться с Кэт. И если не удастся вернуть свое золото, что же… так тому и быть. Он выживет.

Да, есть же еще книга Авраама, как с ней? Несомненно, де Шальяк понимает ее ценность и будет обращаться с ней бережно, но если она останется у него, люди, для которых она предназначена, так и не узнают скрытых в ней сокровищ мудрости.

«Может, он все же вернет ее мне…»

Нет. Глупо даже спрашивать. Де Шальяк ни за что не согласится.

«Однако без помощи еврея секреты книги останутся для него за семью печатями, а единственный еврей, который у него есть, это я».

Какой смысл спорить с самим собой, когда рядом сидит человек, от которого…

— Рукопись, которая была при мне, — начал Алехандро, тщательно подбирая слова.

— Ах да. — Де Шальяк откинулся в кресле, ожидая продолжения.

— Она очень много для меня значит.

— Прекрасная книга, должен признать, но, как мне представляется, не более ценная, чем любая другая. В чем ее значение?

Де Шальяк снова играл с ним, это ясно, поскольку даже переведенного отрывка достаточно, чтобы понять природу скрытых в книге секретов.

«Он хочет услышать это от меня».

— В ней сокрыто послание мудрости, предназначенное для моих соотечественников.

— Послание от вашего бога?

— Нет.

— Тогда от кого? — В голосе де Шальяка внезапно послышались нотки раздражения.

Алехандро молчал.

— Повторяю вопрос: от кого?

— Не знаю я, от кого! — почти прокричал Алехандро. — Знаю лишь, что ее написал человек по имени Авраам, который называет себя священником или левитом.

— На некоторых страницах есть алхимические символы, коллега. Этот Авраам… он разбирается в искусстве алхимии?

— Я расшифровал недостаточно, чтобы ответить на ваш вопрос.

Некоторое время элегантный француз с задумчивым видом сидел в резном кресле и глядел в пространство, по-видимому забыв о госте. Потом он поднялся и начал расхаживать по комнате, но в конце концов остановился и посмотрел на Алехандро.

— Завтра я приглашу кое-каких гостей отобедать со мной. Среди них будет человек, знакомый с искусством алхимии.

Алехандро вперил в де Шальяка ледяной взгляд.

«Завтра? — подумал он. — Нет, не завтра, поскольку завтра я сбегу отсюда, даже если это будет стоить мне сломанной ноги».

Вслух же он сказал:

— Как пожелаете. Буду с нетерпением ждать.

Когда сменившиеся охранники снова отвели Алехандро в крошечную комнатушку, он с великим огорчением обнаружил, что окно заколочено редкими деревянными планками. Работа явно была сделана на скорую руку, плотник даже оставил на полу маленькие обрезки дерева. Алехандро поднял один из них и повертел в пальцах.

«Значит, де Шальяк намерен и дальше держать меня здесь, — подумал он. — Властям выдавать не собирается».

Горький смех сорвался с его губ.

«Сейчас и властей-то никаких нет».

Он попытался выглянуть наружу, но голова не пролезала между планками.

«По крайней мере, одно он мне оставил, — мелькнула горькая мысль. — Вид на реку. Значит, остается и надежда».

Двенадцать

Птицы. Солнечный свет. Запах кофе.

«Вчера, прежде чем уйти, Том запрограммировал кофеварку, — подумала Джейни, испытывая жгучую благодарность к нему. Мелькнула мысль, удивившая ее саму: — Жаль, что его здесь нет, а то снова приготовил бы завтрак».

Но потом ее внимание привлек изумительный аромат свежеиспеченных оладий.

«Он остался».

Эта мысль была неожиданно приятна. Может, спал на кушетке. Она надела поверх ночной рубашки халат и пошла на запах — в кухню.

На столе тарелка с золотистыми оладьями, на которых таял кусочек масла, рядом — кружка с кофе, накрытая блюдцем. И около нее лежала записка.

«Звонил Брюс… Я тебя люблю».

Джейни вытянула записку на длину руки, прочла ее.

И тут услышала шум в гостиной.

— Том?

Никакого ответа. Сжимая в руке записку и рассчитывая услышать «доброе утро», Джейни направилась в гостиную, большую, полную света комнату с высоким потолком.

Однако это оказался не Том, давний друг и адвокат. Вместо него она увидела абсолютно незнакомую молодую женщину, лет, наверное, двадцати с небольшим; если память не изменяла Джейни, она никогда ее прежде не видела, и уж точно не в своем доме. Негромко напевая, девушка приводила в порядок остатки вчерашнего разгрома. Длинноногая, худощавая, с густыми, вьющимися светлыми волосами, перевязанными банданой, и в фартуке. На вид добродушная, деятельная — ни дать ни взять хозяйка или служанка за домашней работой.

Тем не менее она была тут посторонняя. Джейни потрясенно выругалась и, все еще сжимая в руке записку, бегом вернулась на кухню в поисках чего-нибудь режущего, колющего… в общем, достаточно устрашающего.

Девушка выронила вещи, которые только что подняла, и бросилась следом.

— Постойте!

Оказавшись на кухне, незнакомка увидела Джейни, вскинувшую в поднятой руке блестящий изогнутый нож.

— Убирайтесь отсюда!

— Нет, постойте, это совсем не то, что вы думаете…

— Вам мало того, что вы унесли в прошлый раз?

Джейни взмахнула ножом.

— Доктор Кроув, подождите минуточку… я не вор… может, вы положите…

Джейни снова взмахнула ножом, на этот раз более угрожающе. Молодая женщина в страхе отшатнулась.

— Кто вы?

Возникла напряженная пауза.

— Я задавала вам тот же вопрос.

— Никаких вопросов вы мне не задавали. Мы никогда не встречались прежде.

— Лично нет. Пожалуйста, положите нож.

— Нет — пока вы не объясните мне, какого черта делаете здесь. — Голос Джейни дрожал от страха, но она не собиралась сдавать позиции. — И я сама буду решать, использовать его или нет.

Девушка отступила чуть дальше, оборонительным жестом выставив перед собой руки.

— Не бойтесь, — негромко сказала она.

— Что?

— Я сказала: не бойтесь.

Электронная почта. Видимо, именно эта девушка отправила ей то послание.

— О господи!

Джейни и девушка, не отрываясь, смотрели друг на друга. Спустя несколько мгновений Джейни медленно положила нож на стол, не отнимая, однако, руки от его рукоятки и взглядом говоря незнакомке: «Не делайте никаких глупостей».

Девушка выдохнула; чувствовалось, что несколько мгновений она вообще боялась дышать. Снова продемонстрировав пустые руки, она сказала:

— Я безоружна. У меня нет даже пилки для ногтей.

Это, однако, никак не объясняло ее присутствие здесь.

— Продолжайте, — сказала Джейни.

— Хорошо. Просто… расслабьтесь. Меня зовут Кристина Вогел. — Она настороженно сделала шаг вперед и протянула Джейни руку. — Я давно жду встречи с вами.

Джейни не была готова пожимать незнакомке руку; она отступила и поплотнее запахнула халат.

Вогел. Ну конечно.

— Значит, это вы…

Кристина улыбнулась.

— Да, все правильно.

— Что вы делаете у меня в кухне?

Как если бы этот вопрос удивил ее, Кристина сделала жест в сторону тарелки с оладьями и кофейной кружки.

— Я приготовила вам завтрак, — с невинным видом ответила она. — Подумала, что вы проголодаетесь. — Она повернула голову в сторону гостиной. — И еще я подумала, что стоит немного убраться, но как раз хотела разбудить вас, потому что есть вещи, которые не знаю, куда класть, да и оладьи были уже готовы…

— Остановитесь. Просто остановитесь. — В сознании Джейни вспыхнул образ: она просыпается и обнаруживает стоящую над ней незнакомку. И не успокаивал даже тот факт, что Кристина казалась такой… молодой. — Я хочу знать, как вы оказались здесь.

— Просто толкнула дверь. Она оказалась незаперта.

«Незаперта? Невозможно, — подумала Джейни. — Том в жизни не оставил бы дверь незапертой».

Она прищурилась, подозрительно глядя на девушку.

— Это Том послал вас?

— Кто такой Том?

Проснувшись, Джейни испытывала почти зверский голод, но утренние события так ошеломили ее, что она лишь отщипнула оладью, даже не почувствовав ее вкуса. Записка Тома с ее очаровательной двусмысленностью была мгновенно забыта.

В конце концов Джейни удалось добиться более или менее внятного ответа.

— Лагерь «Мейр», — сказала Кристина. — Вот почему я здесь. Своими расспросами вы попали не в бровь, а в глаз. Нужно же было что-то сделать в ответ.

— Но… вас кто-то послал или это ваша собственная инициатива?

— Нет, меня послали. — Кристина отпила глоток кофе.

— Кто?

— Вы правда хотите это знать?

— Конечно!

— Мне очень жаль… пока я не могу вам ответить. Сначала нужно кое-что выяснить. У вас.

Джейни сердито смотрела на свою гостью. Какое нахальство, какая бесцеремонность!

«Какое бесстрашие, — подумала она. — И как сильно девушка похожа на Бетси!»

— Если вам известно о моих расспросах насчет лагеря, вы, надо думать, пристально следили за мной.

— На самом деле — нет. На самом деле это вы нашли нас. Вы заглянули на некий веб-сайт, а мы просто отследили это.

— Думаю, его посещают множество людей.

— Вы единственная, у кого нет детей.

Выждав, пока утихнет боль, вызванная этим замечанием, Джейни сказала:

— Бросьте. Уверена, на этот сайт не раз натыкались люди, не имеющие к тому серьезных оснований.

— Натыкались, смотрели и уходили. Вы же проглядели другие связанные с ним сайты. И один даже распечатали.

Джейни почувствовала, как подскочило давление.

— Значит, вы отслеживали мои поиски в Сети… отсюда явно следует, что вы очень много обо мне знаете.

— Кое-что. То, что можно узнать таким способом. Однако у компьютеров есть свои ограничения, знаете ли. Нам по-прежнему непонятно, каким образом вы вышли на лагерь «Мейр».

— Вышла? Я не выходила на него. Мне о нем рассказали, а я просто проверила эти сведения, потому что делаю кое-что для мальчика, когда-то отдыхавшего там.

В глазах Кристины промелькнуло выражение понимания; Джейни даже подумала, что вот-вот услышит имя Абрахама Прайвеса. Однако она была разочарована. Кристина сказала лишь:

— Вы распечатали сайт с мальчиком в инвалидной коляске. Из вашего резюме нам известно…

— Постойте-ка… Вы все время говорите «нам», «мы»… Кто эти «мы»?

Кристина Вогел, по-видимому, не привыкла, чтобы ее перебивали, и не испытывала удовольствия по этому поводу.

— Минуточку, — с нотками возмущения в голосе сказала она, — я боюсь потерять мысль. Как уже было сказано, мы ознакомились с вашим резюме, с другими вашими работами и пришли к выводу, что вы умная женщина и основательный, наблюдательный ученый. Ваши труды в области нейрохирургии можно назвать блестящими. Кстати, в связи со всем этим мы считаем позором тот факт, что у вас возникла проблема с возобновлением лицензии.

Джейни поражение смотрела на молодую женщину, продолжающую детально излагать ее, Джейни, историю.

— А что касается исследования почвы в Лондоне… насколько я могу судить, это просто замечательная работа. Очень впечатляющая.

— Я ее пока не публиковала.

Кристина на секунду растерялась.

— Да? Как бы то ни было, я ее читала, понятия не имея, что она не опубликована.

— Она на жестком диске моего компьютера. Того самого, который украли. И на моем рабочем компьютере, и еще отпечатанная копия хранится у моего адвоката.

— Ну, в общем, не важно, каким образом…

— Напротив, важно. Для меня, по крайней мере.

Вымученно улыбнувшись, Кристина продолжала гнуть свою линию, пропустив мимо ушей выпады Джейни.

— Не важно, каким образом мы узнали о ваших качествах ученого. Важно, что узнали. И естественно, сделали вывод, что, заинтересовавшись лагерем «Мейр», вы сложили два и два и получили пятьдесят три. Или любую другую сумму.

— Это можно допустить.

Джейни устремила долгий взгляд на сидящую напротив молодую женщину, не в силах отделаться от мысли, что ее собственной дочери Бетси через месяц исполнилось бы двадцать — если бы она не пала жертвой чумы.

«Этой девушке примерно столько же».

Джейни попыталась представить себе Бетси, сидящую за кухонным столом совершенно незнакомой женщины, к которой она явилась без приглашения, и чувствующей себя при этом абсолютно спокойно. А что? Картина казалась вполне реальной. Бетси была энергичным ребенком, просто судьба не дала ей возможности полностью раскрыть свой потенциал.

И откуда такая юная женщина черпает свое бесстрашие? Многие пережившие Вспышки молодые люди стали более смелыми, даже более жесткими… в их среде огромным успехом пользуются всякие культы силы. Но можно ли сказать, что этой девушке присуща жесткость?

«Нет. Смелость — да; сила, может быть».

Однако не жесткость. Напротив, здесь ощущалась даже некоторая уязвимость, некоторая жажда одобрения.

— Думаю, пора объяснить наконец, кто такие «мы».

Кристина выглядела сбитой с толку.

— Мы?

— Да, мы. Вы только что говорили: «мы узнали то, мы узнали это, мы сделали вывод…» и прочее. Я спрашиваю, кто такие «мы».

— Ну-у…

— Не можете вспомнить?

У Кристины сделался такой вид, точно она усиленно напрягает память. Как будто, пока Джейни задумалась, она мысленно уплыла куда-то.

Потом ее лицо озарил свет понимания.

— Ох, да! Мы.

Оправившись от своего недолгого забытья, Кристина сделала глубокий вдох, как бы готовясь произнести речь. Однако ее объяснение оказалось таким коротким и механическим, что у Джейни сложилось впечатление, будто оно было тщательно заготовлено заранее и заучено наизусть.

— Мы — агентство обеспокоенных граждан-добровольцев, занимающееся расследованием случаев, которые, возможно, связаны с незаконными генетическими манипуляциями.

«Простенько, но со вкусом», — подумала Джейни.

— Правительственное агентство?

Вопрос, казалось, почти оскорбил Кристину.

— Нет, нет. Частное. Полностью независимое. Добровольцы, как я сказала.

— Кто вас спонсирует?

Девушка ответила не сразу, как бы решая, что именно сказать; складывалось впечатление, что этот вопрос не был предусмотрен сценарием.

— У нас есть свои методы. — Вот и все, что она выдала в конце концов. — Но пусть это вас не беспокоит, по крайней мере в данный момент.

— Меня это беспокоит, что бы вы ни думали по этому поводу. Точно так же, как меня беспокоит, каким образом вы получили доступ к моим лондонским запискам. Однако еще больше и прежде всего меня беспокоит, зачем вообще вы здесь. Это никак не может быть данью моей научной проницательности. И плохо верится, что вас прислал кто-то из лагеря «Мейр».

— Вот это уж точно нет.

— Значит, вам что-то от меня нужно.

— М-м… да.

— И что именно?

— Мы хотим, чтобы вы кое-что для нас сделали.

«Вот это сюрприз».

— Что именно?

— Небольшое расследование.

— Я не специалист по расследованиям. Безусловно, есть множество людей, гораздо более сведущих в этой сфере. Почему бы вам не обратиться к ним?

— Потому что мы не доверяем никому из них.

— А мне доверяете?

— Да. Вас нам… рекомендовали.

— Вы не будете возражать, если я поинтересуюсь кто?

— Думаю, на данном этапе раскрывать это неразумно.

«Она играет со мной, как кошка с мышкой. Какая нелепость!»

— Ох, бога ради…

Кристина просто отмахнулась от возражений Джейни.

— У нас есть собственная база данных, и кое-какие люди в ней помечены как возможные жертвы генетических манипуляций. Вы наткнулись на некоторых из них, и у вас достаточно умения, чтобы помочь нам выяснить, что на самом деле происходит.

— Но я не генетик.

— Это несущественно. Я неплохо знакома с генетикой. У нас есть и другие люди, которые помогут разобраться с той информацией, которую вы добудете в…

— В Большой базе, надо полагать?

Кристина кивнула, достала из кармана маленький сложенный листок бумаги, развернула его и прочла, что там написано.

— Абрахам Прайвес. Можно только поражаться точности вашей интуиции. Вот мы и решили, что стоит присмотреться к вам. И когда присмотрелись, нам понравилось то, что мы увидели.

Джейни сделала жест в сторону гостиной.

— Можно было действовать поделикатнее.

— В чем мы проявили неделикатность?

— Прошлой ночью… это проникновение.

— Это не мы, — очень взвешенно и серьезно ответила Кристина. — Это как раз то, почему я сегодня здесь. Мы пришли к выводу, что ждать больше нельзя.

Поначалу Джейни не верила, что Кристина и ее группа не имеют отношения к событиям прошлой ночи, однако девушка стояла на своем. И потом, почти против воли и уж точно вопреки здравому смыслу, Джейни начала прислушиваться к ее доводам.

— Тогда кто это мог быть?

— Вот этого мы не знаем, хотя очень хотели бы знать. Слишком уж много совпадений: вы находите способ тайком добыть данные, и компьютер с этими данными оказывается единственной вещью, которую тут же украли в вашем доме. — Кристина наклонилась вперед, с вызовом глядя в глаза Джейни. — У вас есть умение, мотивация и упорство, чтобы выяснить, кто старается защитить секреты лагеря «Мейр» и почему. Однако я должна предостеречь вас — возможно, это дело опасное. Если вы решите помочь нам, на что мы очень надеемся, вам на всякий случай следует привести свои дела в порядок.

Джейни снова насторожилась.

— По-вашему, кто-то может попытаться причинить мне вред?

— Скорее всего, не физически. Однако вам лучше копировать все материалы и то, что у вас есть ценного, хранить в надежном месте. Просто на всякий случай.

— Когда я должна сообщить вам о результатах?

— Как можно быстрее.

— Как мне связаться с вами?

— Мы сами с вами свяжемся.

И на этом Кристина отбыла, уехала в маленьком автомобиле, который ночью припарковала на подъездной дорожке.

Провожая его взглядом, Джейни спрашивала себя, во что ввязывается.

Потом она сидела на кухне, собираясь с мыслями. Записка от Брюса, написанная Томом, по-прежнему лежала на столе. Джейни уставилась на нее, словно ожидая, что та заговорит. Однако записка стоически молчала и даже еще больше запутывала ситуацию.

Это не было их обычное время звонка, но ей очень требовалось разобраться в том, что происходит. По счастью, Брюс все еще был у себя в офисе.

— Ты не поверишь, что произошло за последние двадцать четыре часа.

Брюс выслушал ее, не перебивая. По ее возбужденному тону было ясно — она рассчитывает, что он поймет, насколько притягательна для нее вся эта история в целом. Однако его реакция охладила ее энтузиазм.

— Я знаю, тебе не понравится то, что я скажу, — заявил он, — но мне все это совсем не нравится. На протяжении двух дней в твоем доме дважды объявляются незнакомцы. Кто-то «приглядывается» к тебе. Джейни… я обеспокоен… все это очень странно, и, по-моему, тебе следует быть менее опрометчивой. Такое впечатление, что ты готова погрузиться в это дело с головой. Может, разумнее выйти из игры… раздобыть визу, куда получится, и убраться к чертям подальше. Плюнуть на свою работу и просто уехать. Куда угодно.

— Брюс, о чем ты говоришь? Я не могу просто уехать… в смысле, я с радостью плюнула бы на свою работу, но вот все остальное… Нет, я не могу просто сбежать.

— Почему?

— Потому что… потому что у меня есть чувство ответственности, вот почему.

— Ради чего такого уж важного стоит подвергать себя опасности?

«Ради счастья делать что-то, имеющее смысл, — вспыхнуло в ее сознании. — Ради выброса адреналина, которым это сопровождается. Ради Абрахама Прайвеса, а может, и ради других мальчиков».

Однако ничего этого она не сказала.

— Прежде всего я вовсе не уверена, что мне угрожает реальная опасность.

— Человек мертв, в твой дом вломились. Появляется очаровательная незнакомка — по чистой случайности, разумеется, возраста твоей покойной дочери, что, конечно, глубоко затрагивает твои чувства, и пытается втянуть тебя во что-то, сильно отдающее нарушением законности. Это опасно.

— Со мной все будет в порядке, я в состоянии позаботиться о себе…

— А как насчет нас? Если у тебя возникнут новые проблемы, это затронет нас обоих. Не исключено, что тогда мы вообще не сможем быть вместе… ты этого хочешь?

По ее мнению, она достаточно ясно дала ему понять, что жаждет их воссоединения. Как только ему могла прийти в голову мысль, что это для нее не важно? То, что он заговорил об этом, ужасно нервировало.

— Нет, конечно нет, — ответила она после паузы. — А как насчет моей ответственности по отношению к самой себе? Это Может стать чем-то, что я хочу делать. Вот почему это так… важно.

— Знаю. Ты ненавидишь свою нынешнюю работу, я понимаю. Но ты же знаешь, это временно, пока не наладится нормальная жизнь.

— Не похоже, что это произойдет скоро.

— Джейни, пожалуйста, брось все это.

— Брюс… пожалуйста, не проси меня об этом. Я уже влезла во все это.

Услышав его вздох, она почти обрадовалась, что он не видит ее.

— Том оставил тебе записку, как я его просил?

— Да.

— Там все чистая правда. Я люблю тебя и просто хочу, чтобы все у нас было хорошо.

Закончив разговор, Джейни скомкала записку и бросила ее в мусорную корзину. Настало время привести в порядок свои дела, как выразилась Кристина.

Сначала она позвонила в хранилище еврейских книг. Майра Росс ужасно обрадовалась тому, что услышала.

— В любое время, — сказала она. — Позвоните мне, как только дневник будет у вас. — В ее голосе послышались восторженные нотки. — Это замечательно, просто замечательно! Жду с нетерпением.

Позвонив Тому и убедившись, что он в офисе, Джейни потратила драгоценное топливо на поездку к нему. Она взяла с собой целую сумку личных вещей, главным образом драгоценностей: обручальное кольцо, подаренное ныне покойным мужем, кое-какие недорогие, но бесценные для нее безделки, оставшиеся от матери, тоже павшей жертвой чумы, бабушкин серебряный сервиз. Маленький конверт с молочными зубами Бетси и локоном ее золотистых волос. Еще один диск с копией фотоальбома и коллекцией домашних видеозаписей, где была запечатлена ее жизнь до того, как все пошло прахом.

— Мне понадобится сейф побольше, если ты и дальше будешь приносить свои вещи, — заявил Том, когда она приехала. — Может, тебе просто переехать сюда?

— Жаль, я не влезу в сейф, а то стоило бы обдумать эту идею. Послушай, Том, когда я в последний раз меняла свое завещание?

— Три месяца назад.

— Ох, ну да. Я забыла.

На лице Тома возникло выражение беспокойства.

— Голова у тебя сейчас, конечно, забита, но обычно ты не забываешь о вещах такого рода, так что для меня удивительно…

Это замечание заставило Джейни вспомнить о сбое в памяти Кристины Вогел.

Может, это заразно?

— И копии моих страховых полисов тоже у тебя?

Лицо Тома еще больше омрачилось.

— Ты о чем-то недоговариваешь, да? Ты еще вчера сказала, что хочешь поговорить. Сейчас у меня есть время.

Джейни смотрела на него, спрашивая себя, стоит ли рассказывать об утреннем событии. Она доверяла ему все; почему не это?

— Нет, — в конце концов ответила она, хотя испытывала странное чувство печали, произнося это слово. — Все, в общем, свелось к пустякам. Просто от усталости разыгралось воображение. — Она улыбнулась. — Ты же меня знаешь. Всего лишь страх перед еще одной ночью. Не хочу, чтобы пропали важные для меня вещи. Иногда я думаю, это будет все, что останется у меня, когда я состарюсь. Если состарюсь.

— Может, ты немножко паникерша?

— Нет, — твердо ответила она. — Не думаю.

Оставив машину припаркованной возле офиса Тома, Джейни взяла такси. Цена была непомерной, но казалась почти ничтожной на фоне ощущения, что все в ее жизни, включая Дневник, внезапно может быть похищено. Она возликовала, когда такси остановилось у порога хранилища и ей осталось со своим бесценным грузом преодолеть всего несколько ступенек.

Когда она вылезала из такси, на стоянку въехал автомобиль с тонированными стеклами и занял место между двумя другими машинами. Джейни остановилась, ожидая, что водитель выйдет. Однако этого не произошло. Она замерла, прижимая к груди конверт с дневником.

«Это ничего не значит».

Она сумела убедить себя в том, что все дело в повышенной восприимчивости, вполне естественной, учитывая события последних дней. Однако, преодолевая последние несколько шагов до хранилища, она очень торопилась. Миссис Росс ждала ее в приемной.

— Не возражаете, если мы пройдем в одно из рабочих помещений? — спросила она.

Джейни кивнула и пошла рядом с хранительницей по длинному коридору, обшаривая взглядом каждую дверь, мимо которой проходила.

— С вами все в порядке? — спросила Майра. — Вы как будто чем-то взволнованы.

«Значит, это заметно».

— Все нормально, — ответила Джейни, стараясь успокоиться. — Просто нервничала по дороге, когда везла сюда дневник.

Майра бросила взгляд на пакет, который крепко стискивала Джейни, и одарила ее почти материнским взглядом.

— Могу понять. — Она остановилась и указала на дверь справа. — Вот мы и пришли.

Они вошли в большую комнату, свет в которую вливался через застекленную крышу и был ярким, но непрямым. Минимум мебели, вся сугубо функциональная. Джейни положила пакет на стоящий в центре большой стол и подвинула его в направлении Майры.

— Мы используем это помещение для восстановительных работ. Здесь превосходное оборудование. — С взволнованным видом, более уместным, по мнению Джейни, для малого ребенка, Майра притянула к себе пакет и расстегнула зажим. — Простая коричневая суперобложка. — У нее вырвался легкий смешок. — Должно быть, поначалу вы сочли эту тетрадь просто каким-то отчетом, но уж никак не сокровищем.

Майра достала из выдвижного ящика стола перчатки из латекса и натянула их, как показалось Джейни, ритуальным жестом. Сняла с дневника коричневую суперобложку, положила его на стол, бережно открыла обложку и взглянула на первую страницу.

— Боже мой!

Глаза хранительницы увлажнились слезами.

— Мне казалось, я единственная, кто способен прослезиться при виде такой вещи, — сказала Джейни.

— О, я в этом смысле безнадежна, — ответила Майра. — Ужасно эмоционально воспринимаю редкие вещи. Хотя, должна признаться, давненько не плакала над новым экспонатом. — Она шмыгнула носом. — Если это то, чем, по вашим словам, оно является, а на первый взгляд так оно и есть, то… — она провела над дневником рукой, как бы гладя его на расстоянии, — это просто чудо. — Она снова опустила взгляд на страницу. — Алехандро Санчес. Испанец. Фамилия относительно широко распространенная, но вот имя для еврея того столетия необычное.

— Мне мало известно об этом периоде истории. Только то, что я прочитала с тех пор, как дневник попал в мои руки, — сказала Джейни. — Я пыталась понять контекст тех времен, но это нелегко… и большая часть дневника относится не к жизни в Испании, а к тому, как он учился во Франции, и последующим путешествиям. Эту часть я сумела перевести сама, правда, с помощью специалистов по архаичному французскому, которых нашла в Интернете. А вот самое начало, на иврите… тут я пас.

Она остановилась, надеясь, что Майра скажет: «О, не беспокойтесь, дорогая, я сумею это прочесть». Однако хранительница молчала.

— Можете сказать, о чем там говорится? — наконец спросила Джейни.

Майра бегло проглядела текст на иврите и вздохнула, с оттенком огорчения.

— Нет. Точнее, могу, но с очень большим трудом. Мне лучше за перевод не браться, но, уверяю вас, существует огромное множество людей, способных сделать это, и с некоторыми из них я поддерживаю контакт.

— Замечательно. В самом деле замечательно.

— На это потребуется время.

— Понимаю.

Майра между тем внимательно изучила переплет, поставила дневник вертикально, осмотрела корешок и снова положила.

— Хм-м… Здесь есть что-то странное, чего вы, скорее всего, не заметили…

Джейни усмехнулась.

— Я много чего не заметила. Что конкретно вы имеете в виду?

— Мне кажется, его переплетали заново. Фактически я уверена в этом, если только дневник не подделка, а даже беглый взгляд убеждает в том, что он подлинный. — Она обратилась к концу книги и взглянула на самые последние записи, сделанные на английском. — Иврит должен быть в конце, книги обычно начинаются на основном языке. — Она снова вернулась к началу. — Страницы расположены не в том порядке, как я ожидала. Наверное, в какой-то момент времени дневник разобрали на части, а потом переплели заново. — Майра достала из ящика металлическую указку и провела ее кончиком вдоль еле заметного шва на коже. — Видите? Вот здесь. Точно, его сброшюровали заново.

— Бог мой…

— О, это ни в коей мере не уменьшает ценности дневника, это просто странно, вот и все. Можно предположить, что чье-то ощущение порядка было оскорблено тем, что иврит в конце. Наверное, это сделал не еврей.

— Не могу сказать точно, но, мне кажется, после Алехандро дневник принадлежал не евреям, а англичанам, — сказала Джейни. — Или, точнее говоря, англичанкам, потому что все, за исключением самого последнего владельца, были женщинами.

Бережно переворачивая страницы, Майра бросила на нее подозрительный взгляд.

— За всем этим явно кроется целая история.

Джейни вздохнула.

— Вы сможете прочесть ее и сами, я же скажу лишь, что Алехандро Санчес большую часть времени был в бегах. Медицину он изучал во Франции…

— В Монпелье, надо полагать.

— Да! Как вы догадались?

— Просто это единственное место, куда его приняли бы.

— Это мне не пришло в голову.

— Откуда вам было знать? Однако продолжайте.

— Ему пришлось бежать через всю Европу, потому что он убил епископа.

— Ох, дорогая …для еврея это скверно. — Майра чуть лукаво улыбнулась. — Однако осмелюсь предположить, что для этого у него была веская причина.

— Действительно. И, судя по более поздним записям, он предстает очень вдумчивым и серьезным человеком. По крайней мере, не таким, который с легкостью пошел бы на убийство.

— Никто не делает такие вещи с легкостью, — с оттенком грусти сказала Майра. — Никто в здравом уме, по крайней мере. Однако вы говорите о нем так, словно он еще жив.

— Для меня он такой и есть, — задумчиво произнесла Джейни. — Совершенно живой. Отчасти именно поэтому я добиваюсь того, чтобы он продолжал жить здесь. — Она прикоснулась к обложке дневника. — И здесь. — Она дотронулась до груди в области сердца и добавила после небольшой паузы: — Знаете, он, скорее всего, просто перевернул тетрадь и начал писать снова, на французском. Тогда никто не увидел бы сзади иврит.

— Наверное, если бы не стал искать специально. — Майра бережно перевернула страницу. — Почерк у него великолепный. Такой изящный.

— У меня такое чувство, что этот человек был изящен во всем.

Майра улыбнулась.

— Каким годом, вы говорите, датирован дневник?

— Самый худший год «черной смерти», тысяча триста сорок восьмой.

— Тогда, возможно, вы немного романтизируете этого Алехандро. Он, скорее всего, не был тем героем, каким вы его воображаете. Чтобы выжить, ему наверняка приходилось делать вещи, которые вам не понравились бы. Такие тогда были времена. Сейчас легче.

Джейни рефлекторно глянула на журнал, потом перевела взгляд на Майру.

— Легче? А меня те времена чем-то притягивают. Мы находимся под таким давлением — со стороны правительства, со стороны собственных обстоятельств…

— Простите меня, моя дорогая, — возразила Майра, — но вы понятия не имеете, что такое давление. И, надеюсь, никогда не будете иметь. — Она бережно взяла дневник и снова, убрала его в конверт. — Послушайте, я собираюсь внимательно изучить это чудо и привлечь некоторых знающих людей, с которыми достаточно легко связаться, так что пройдет не больше пары дней, и я смогу сообщить вам кое-какую новую информацию. Перевод займет больше времени. А я пока застрахую дневник на двести пятьдесят тысяч долларов.

Джейни удивленно раскрыла рот.

— Ничего себе!

Майра рассмеялась.

— А сколько, по-вашему, стоит такого рода рукопись?

— Понятия не имею, но не так много. Может, имеет смысл попросить дружков-головорезов выкрасть ее?

Майра устремила на Джейни саркастический взгляд.

— Думаю, им не доставит удовольствия реакция нашей системы безопасности.

— Простите, я пошутила глупо. — Джейни рассмеялась, немного нервно. — Просто меня поразила названная вами сумма. Что вы подразумеваете под информацией, которую вскоре сможете мне сообщить?

— О, здесь имеется в виду множество характеристик: где был произведен пергамент, кто был первым переплетчиком, какой тип чернил использовался, и прочее в том же духе.

— Ну, нельзя сказать, что отсутствие этих сведений лишает меня сна.

— Есть люди, которые воспринимают их именно так, верите вы мне или нет.

— Конечно верю. А вы не могли бы хотя бы в общих чертах описать, как, по-вашему, выглядел Алехандро…

— Боюсь, это за пределами нашей компетенции, — ответила Майра. — Для этих целей вам нужно поискать кого-то другого.

Тринадцать

Ночью сквозь открытое окно лился холодный лунный свет, но теперь он сменился жарким солнечным, и Кэт проснулась от прикосновения к руке теплого лучика. Она открыла глаза, выглянула в окно и увидела, что солнце уже высоко. И хотя спала она долго, но все еще ощущала некоторую сонливость. Она медленно села и огляделась по сторонам.

Одежда Гильома больше не лежала в углу. Интересно, как он сумел заставить себя натянуть ее снова, такую вонючую? Кэт все так же медленно встала и надела поверх тонкой сорочки блузку и юбку. Прежде белые, они стали серыми от сажи и грязи.

«Хорошенько постирать и вывесить на несколько часов на солнце — и все было бы в порядке», — подумала Кэт, приглаживая пальцами волосы.

Однако сейчас это казалось недоступной роскошью, ввиду отсутствия горячей воды, таза и мыла. В кувшине осталось совсем немного тепловатой воды, и, умывшись ею, Кэт почувствовала себя бодрее. Живот подвело от голода, и в поисках еды она отправилась вниз.

В большой приемной за столом Марсель и Каль склонились над тем, что по виду напоминало карты. Продолжают разрабатывать планы своего восстания, решила Кэт, но, по крайней мере, стали больше похожи на нормальных людей, поскольку оба были свежевыбриты и аккуратно причесаны. И, к великому удивлению Кэт, на Гильоме была совсем другая, чистая одежда.

«Хозяин дома, наверное, одолжил свою».

Мужчины были примерно одного роста, однако Марсель гораздо полнее и старше; Каль же стройный, мускулистый, вынуждена была признать она со смутным раздражением, и гораздо лучше сложен.

«Не важно, если одежда чуть-чуть висит на нем, — подумала Кэт с облегчением. — По крайней мере, от нее нет запаха».

— Добрый день, — сказала она, и оба посмотрели на нее.

— Ах, мадемуазель! — С кривой усмешкой Марсель слегка приподнялся и вежливо кивнул ей. — Вы спали так крепко, что напугали Марию. Она подумала, уж не отправились ли вы на встречу со своим богом. Я рад, что этого не произошло. Мы оставили вам немного еды. Спуститесь в кухню, Мария покормит вас.

Покончив, таким образом, с проявлениями вежливости, он вернулся к своим занятиям.

Кэт перевела взгляд на Гильома, тоже вежливо кивнувшего ей. Однако в выражении его лица чувствовался легкий оттенок усмешки, неопределенный намек на некоторую интимность. Внезапно почувствовав неловкость, она улыбнулась ему и отправилась в кухню.

Там пахло щелоком, повсюду была развешана мокрая одежда Гильома.

— Он собирается снова носить ее в этом доме, — возмущенно заявила Мария. — Я ему не позволю.

— Очень разумно.

Кэт взяла свисающий рукав, поднесла его к носу и ощутила запах мыла и лаванды. Гильому, безусловно, наплевать, чем пахнет его одежда; может, подумала Кэт, служанка добавила лаванды в воду, чтобы сделать приятное его спутнице, то есть самой Кэт? Они что, производят впечатление людей, между которыми есть какая-то связь? Какого рода связь? Поинтересоваться этим она, однако, не осмелилась.

— Ты совершила чудо, — сказала она. — И хотя, возможно, джентльмен этого не заметит, зато я вижу. Спасибо. Мсье Марсель сказал, что здесь для меня оставлена еда.

Служанка кивнула и достала из корзины маленькую булку.

Кэт взяла ее, поднесла к носу и с наслаждением вдохнула аппетитный запах.

— Откуда у вас такая прекрасная мука?

— У мсье есть помощники, — ответила служанка. — Я не спрашиваю, кто они. Просто беру то, что дает мадам, и веду хозяйство.

— Мадам тоже сейчас здесь?

— Ах, нет, мадемуазель! Мсье отослал мадам, ради ее же безопасности. На юг, к своей матери.

— И ты с ней не поехала?

Мария кокетливо сверкнула глазами.

— Конечно нет. Кто будет заботиться о нуждах мсье прево?

В самом деле, кто? Хлеб в руке Кэт был еще чуть теплый; она отломила кусочек и положила в рот. Это был не грубый, зернистый крестьянский хлеб, а золотистая булочка, выпеченная из прекрасной, легкой муки, редкой и дорогой даже в мирные времена. Изумление девушки только возросло, когда служанка достала из буфета зрелую сливу и с улыбкой вручила ее гостье.

Сидя в прохладной подвальной кухне, она ела предложенные ей яства с удовольствием человека, знакомого с такими деликатесами не понаслышке, но давным-давно лишенного их. Потом она напилась воды, горячо поблагодарила свою благодетельницу и снова поднялась к мужчинам.

Они энергично строили планы, по-видимому придя к некоторому взаимопониманию и отбросив пьяные ночные разногласия. Еще поднимаясь по лестнице, Кэт услышала слова Марселя:

— Наварра вот здесь, в замке барона де Куси, который пригласил его к себе.

Палец прево заскользил по карте.

«Мне знакомо это имя — де Куси», — внезапно поняла Кэт и попыталась вспомнить, где она его слышала. Кажется, при дворе отца.

Она подошла поближе, на что Марсель среагировал явно неодобрительно. Он не сказал ничего, просто сердито воззрился на Каля, как бы предлагая тому призвать спутницу к порядку.

Не дожидаясь реакции Гильома, Кэт подошла еще ближе, встала у него за спиной и с интересом взглянула на стол через его плечо.

Марсель подозрительно сощурил глаза.

— Она умеет читать карты? — подчеркнуто обращаясь к Калю, спросил он.

Каль явно занервничал и встал.

— Пожалуйста, извините меня, мсье прево, я сейчас.

Он взял Кэт за руку и отвел в другую комнату, поменьше, где можно было поговорить наедине.

— Умоляю, сделай, как я прошу, — сказал он. — Я должен посовещаться с Марселем, пока есть возможность. Мне меньше всего хочется оставлять тебя одну или подвергать сомнению твой ум, но, боюсь, у меня нет другого выхода.

— И чем мне прикажешь заняться, пока ты обсуждаешь свои важные дела?

На мгновение задумавшись, Каль ответил:

— Может, служанка пойдет на рынок. Почему бы тебе не составить ей компанию?

А вдруг он и впрямь сказал Марселю, что Кэт его служанка? Во всяком случае, судя по обращению с ней хозяина дома, тот именно так и считал. Неприятная мысль обожгла Кэт, но выяснять подробности она не стала.

— А как же с возвращением на улицу Роз? — спросила она.

— Мы непременно пойдем туда днем, как только я закончу переговоры с Марселем.

Рассерженная, обиженная и отчасти недоумевающая, Кэт тем не менее согласилась оставить Гильома наедине с Марселем.

— Прекрасно! — презрительно фыркнула она. — Пойду посмотрю, устроит ли служанку моя компания.

Она резко повернулась и, охваченная раздражением, отправилась на кухню. По крайней мере, хоть сорочку выстирает.

К тому времени, когда появился Гильом, чтобы отвести Кэт на улицу Роз, сорочка была выстирана, высушена и снова надета.

Кэт собрала свои немногочисленные вещи и попрощалась с Марией, которая вела себя вполне дружелюбно на протяжении того недолгого времени, что они провели вместе. Марсель был занят, поэтому она не смогла поблагодарить его лично — да, по правде говоря, и не очень жаждала этого, поскольку было в нем что-то такое, отчего по спине у нее пробегал неприятный холодок. Ей хотелось знать, испытывает ли Гильом такое же ощущение, но спрашивать она не стала. Скоро она встретится с père, и это не будет иметь никакого значения.

— Пожалуйста, передай ему мою благодарность, когда вернешься, — сказала она Гильому, когда они спускались по лестнице.

— Можешь рассчитывать на меня, — галантно ответил он. — Я тебя не подведу.

— Не очень-то я верю твоим обещаниям — ты едва не подвел меня сегодня. Я начала думать, что ты так никогда и не оторвешься от своего приятеля.

— Ты же знаешь, мы разрабатывали планы мятежа, — взволнованно, с затаенной надеждой сказал Гильом. — Этьен Марсель убежден, что, если мы временно присоединимся к Наварре, король может потерпеть поражение.

— Но… Наварра же настоящее чудовище! По-твоему, ему можно доверять?

— Не знаю. Но, думаю, над этим стоит хорошенько поразмыслить.

Услышав неуверенность в его голосе, она подумала, что он прав в своих колебаниях. Однако этот странный союз навязывал ему сильный, энергичный, умеющий убеждать политик, и в дипломатии Каль ему не ровня.

«Может, нужно попытаться отговорить его. Ни к чему хорошему это не приведет».

— Гильом, я думаю… — начала Кэт.

— Что?

— Ох, ничего. Не важно. — Совсем скоро она встретится с père, и все эти заботы ее не будут касаться. — Я просто хотела сказать, что желаю тебе удачи в твоем деле и благодарна за то, что ты проводил меня. — Потом она сменила тему. — Твоя «минутка» затянулась так надолго! Мария милая девушка, но эта ее болтовня — мадам то, мсье это! Бедняжка и понятия не имеет, что творится за стенами дома. Я бы умерла, выпади мне такая судьба.

— Тогда будь благодарна Богу, что Он не уготовил для тебя эту участь и ты знаешь что-то, кроме подневольной работы. Однако заметь себе: Мария живет в приличном доме, всегда сыта, и время от времени ей перепадают одно-два су. За пределами Парижа мало кто может этим похвастаться. Да и здесь, если уж на то пошло. И Марсель, в соответствии со своей философией, предоставляет ей некоторую свободу. В его доме часто бывают очень влиятельные люди. Возможно, он хочет показать им пример того, как нужно обращаться со слугами.

«Уж очень он восхищается этим Марселем, — внезапно подумала Кэт, снова охваченная беспокойством. — Это наверняка влияет на ход его мыслей».

— Тем не менее она остается служанкой.

— Это так. Ее свобода ограничена. И ты, леди, гораздо свободнее нее.

«Если это можно назвать свободой».

Однако она почувствовала себя пристыженной; по сути, он был прав.

— Я благодарна за все, чем Бог одарил меня. Однако Создатель прихотлив в своих дарах — то дает, то отнимает. Думаю, Он играет со мной.

— Ты не больше и не меньше игрушка в руках Бога, чем любой смертный.

Она замедлила шаг, остановилась и пристально посмотрела на него.

— Нет, Гильом, больше. Бог с особым увлечением играет со мной. И с père. Больше, чем ты даже можешь себе представить.

В его взгляде, прикованном к ее лицу, вспыхнуло любопытство.

— Умоляю, расскажи, что ты имеешь в виду.

Его интерес казался таким искренним; возникло искушение открыться ему. Это было бы такое облегчение — свободно говорить о своей жизни с кем-то, кроме Алехандро, — какого она не знала со времен детства. Однако она не вправе принимать такое решение самостоятельно.

«Нужно обсудить эту идею с père», — подумала она.

— Я… я хотела бы, но должна сначала поговорить с père.

Его разбирало любопытство, но даже сильнее этого было внезапно вспыхнувшее осознание того, что совсем скоро Кэт вернется к Алехандро и вся ее привязанность, все любящее внимание будут полностью обращены на него. Само ее присутствие рядом действовало на Каля успокаивающе, и на один краткий миг в его сердце вспыхнуло желание сбросить с себя все навалившиеся обязанности, оставить позади борьбу и неизбежно сопутствующее ей кровопролитие. Снова стать как все, жить жизнью обычного мужчины, со всеми ее тяготами, испытаниями и мимолетными радостями.

«Если бы она, пусть еще совсем девочка, была рядом, это облагородило бы всю мою жизнь! Поистине, это судьба!»

Однако она вот-вот покинет его. С каждым шагом, приближающим их к месту встречи, мысль о надвигающейся разлуке с Кэт становилась все более мучительной. До улицы Роз оставалось совсем немного, когда Каль набрался мужества взять девушку за руку и заставить ее остановиться.

— Знаю, ты торопишься, но мне хотелось бы прежде обсудить кое-что с тобой, — сказал он. — Мне было бы очень приятно сознавать, что я смогу снова увидеться с тобой, когда все это безумие закончится. — Потом, совсем тихо, он добавил: — Если, конечно, ты тоже хочешь этого.

Их взгляды на мгновение встретились, но Кэт тут же отвернулась. Ее щеки пылали.

— Мне тоже было бы приятно, — прошептала она.

— Как твой père отнесется к идее, чтобы ты осталась со мной?

На ее лице возникло удивленное выражение.

— Только я?

— Нет, — тут же поправился Гильом. — Я, конечно, имел в виду вас обоих.

Кэт переполняли странные, незнакомые эмоции: надежда, волнение, радостное предвкушение; однако реальность их нынешнего положения перекрывала все.

— Понятия не имею, как он отнесется к этому плану. Если ты имеешь в виду, что мы станем твоими соратниками, он вряд ли согласится. Однако пусть лучше он сам даст тебе ответ.

Каль взял ее за руку. По контрасту с его собственной ее ладонь была маленькой и изящной. Задавая следующий вопрос, он постарался вложить в него уверенность, которой на самом деле не чувствовал.

— А ты не против, чтобы я поговорил с ним об этом?

— Нет, Гильом, я… мне кажется… думаю, я буду рада.

Он продолжал допытываться, неуклонно стремясь к тому, к чему, он надеялся, эти расспросы выведут.

— А если бы ты могла бы ответить на мой вопрос сама, что бы ты сказала?

— Думаю, да.

Выражение непритворного счастья на его лице поразило ее.

— Однако я должна учитывать желания père, — быстро добавила она.

— Лекарь был бы очень полезен для нашего дела.

— Уверяю тебя, он не захочет участвовать в войне.

— А как насчет целительницы? Я видел, на что ты способна.

Кэт еле заметно улыбнулась.

— Мне еще учиться и учиться, однако я попыталась бы стать полезной.

— Я видел, какую пользу ты можешь принести. Вообще-то даже если бы ты просто оставалась рядом со мной, даруя успокоение самим своим присутствием, я был бы счастлив.

Признавшись, таким образом, во взаимной привязанности, пусть и в достаточно расплывчатых выражениях, они продолжили путь.

Первый день пленения Алехандро провел в предоставленной ему маленькой комнате в приятном одиночестве. Вездесущие охранники оставались снаружи; два сильных солдата не разговаривали друг с другом, но стоически выполняли возложенную на них задачу. Алехандро не сомневался, что, попытайся он вырваться из заточения, они мгновенно набросятся на него. Однако пока он вел себя хорошо, они не беспокоили его.

Мансардное помещение, где он находился, было не лишено комфорта. Здесь хватало воздуха, потолок недавно побелили, и проникающий сквозь окно свет, отражаясь от наклонной поверхности, наполнял все пространство теплым мерцанием. Де Шальяк был настолько добр, что снабдил его для отвлечения внимания изумительной вещью, редкой и очень ценной, — недавно приобретенной рукописью греческой трагедии, за что Алехандро испытывал к нему благодарность, хотя и вступавшую в противоречие со всеми остальными его чувствами по отношению к этому человеку. Видимо, де Шальяк тем самым хотел продемонстрировать, что заботится о досуге своего пленника. И хотя Алехандро плохо знал греческий и отчасти позабыл даже то, что знал, поскольку отец не поощрял его в этом направлении, он помнил достаточно, чтобы почувствовать все очарование книги. Однако это почти насильственно навязанное ему развлечение не рассеивало постоянной, гнетущей тревоги; Алехандро опасался, что сделал неверный выбор, поручив Гильому Калю заботу о Кэт.

«Если она хоть как-то пострадает, я убью его собственными руками, — думал он. — Обреку на такие муки, которых не испытывал ни один христианин».

Послышался шелест одежды и звуки приближающихся шагов. Подняв взгляд, Алехандро увидел стоящего в дверном проеме де Шальяка.

— Приветствую вас, коллега, — величественно кивнул ему француз. — Как поживаете столь прекрасным днем?

Алехандро с холодным негодованием смотрел на своего хозяина.

— Неплохо, если не считать того, что я в плену.

— Я предпочел бы, чтобы вы чувствовали себя гостем в моем доме. — Де Шальяк поджал губы в полуулыбке. — Просто пока лишенным возможности покинуть его.

— Ваше гостеприимство не знает себе равных, коллега, в особенности с учетом того, в какие времена мы живем. И все же считаю своим долгом сказать: я предпочел бы страдать на свободе, чем быть обласканным у вас в плену.

— Советую не забывать, что не исключен и такой вариант: вы будете страдать у меня в плену, — с кривой улыбкой ответил де Шальяк.

Алехандро медленно поднялся и подошел к нему.

— Я не настолько глуп, чтобы не учитывать эту возможность.

Де Шальяк рассмеялся.

— Я никогда не считал вас глупым, друг мой.

— Вам нет нужды льстить мне, де Шальяк. Вы можете позволить себе быть со мной искренним. Мы не друзья. Если же вы считаете иначе, тогда ваше представление о дружбе гораздо шире моего. Друзья не держат друг друга в кандалах.

— Прошу вас, Алехандро! — воскликнул француз. — Вы не в кандалах.

— Однако я не свободен покинуть вас.

— Я просто не могу допустить, чтобы вы покинули меня до того, как я в полной мере получу удовольствие от вашего визита. Видите ли, у меня в отношении вас большие планы. Нам столько всего нужно обсудить! Признаюсь, я давно жаждал этой встречи. На протяжении многих лет, по правде говоря. И пожалуйста, не думайте, что пребывание здесь — это время, пропавшее даром. Завтра вечером у меня будет прием, как я вам уже говорил. Думаю, общество весьма известных людей не только доставит вам удовольствие, но и окажет на вас плодотворное воздействие.

— Предпочитаю сам выбирать себе компанию, — холодно ответил Алехандро. — А вы не боитесь, что меня могут узнать? И отберут у вас новую игрушку.

Де Шальяк вперил в него ледяной взгляд голубых глаз и отчеканил:

— Уверяю, коллега, я не играю с вами. Не сомневайтесь, если до этого дойдет, вы поймете.

Алехандро решил больше пока не нарываться.

— Может быть, пока я лишь ожидаю этого, вы будете столь добры и вернете мне мою рукопись? Работа над ней только начата. И хотя греки доставили мне огромное удовольствие, хотелось бы, как вы выразились, не тратить времени даром. Пока вы решаете, что со мной делать.

Де Шальяк замер, не говоря ни слова. Алехандро вглядывался в его лицо, пытаясь разгадать обуревавшие того эмоции. Он увидел подавляемый гнев, безусловно, и сомнения относительно того, как поступить. Однако было и еще что-то, отчасти неожиданное. Казалось, де Шальяк… уязвлен. После долгой паузы он произнес:

— Полагаю, можно вернуть вам рукопись — если это отвлечет вас.

Алехандро кивнул в знак благодарности.

— В таком случае, до завтра.

С этими словами де Шальяк вышел.

Алехандро застыл, глядя в окно.

«До завтра? — думал он. — Завтра меня здесь не будет».

Кэт успешно боролась со слезами почти до самого Дома с колоннами, но когда они с Гильомом в последний раз свернули за угол, не выдержала и расплакалась. Поначалу он хотел войти с ней через переднюю дверь, но, увидев, что в приемной горит свет, передумал и повел Кэт через кухню.

Дверь, как и следовало ожидать, открыла Мария.

— Что это, вы вернулись?

Слезы так и лились из глаз Кэт. По-сестрински кудахча, Мария втянула плачущую девушку внутрь и, сердито глянув на Каля, усадила ее на стул. Снова вперив обвиняющий взгляд в молодого человека, она проворковала, обращаясь к Кэт:

— Что он вам сделал, этот зверь?

Каль, естественно, запротестовал, однако Мария тут же выставила его из кухни.

— Идите к своим мужчинам, — сердито заявила она. — Они наверху, придумывают новые способы, как заставить женщин плакать.

Ему ничего не оставалось, как повиноваться.

— Выпейте вот это, — продолжала Мария, наливая Кэт стакан крепкого красного вина. — Оно успокоит ваши нервы, а, похоже, как раз это сейчас и требуется. Что, этот мужлан плохо обошелся с вами?

Кэт с трудом заговорила, продолжая безуспешно бороться со слезами.

— Гильом не сделал мне ничего плохого. Напротив, он был очень добр и сдержал свое обещание. Мы должны были встретиться с моим père в заранее обусловленном месте, но когда пришли туда, его там не оказалось. — Она повысила голос. — И самое страшное, это огорчило меня не так сильно, как должно было бы. Я совсем запуталась! Вдруг с père случилось что-то ужасное? А я… я…

— Ох, замолчите! — откликнулась Мария. — Не высказывайте таких нечестивых мыслей. Уверена, он просто задержался.

— А вот я совсем не уверена! Прошло столько времени, и ему пора быть здесь. Мы договорились только об этой встрече, но не о том, что будет дальше… И вдобавок, — рыдала Кэт, — я хочу остаться с Гильомом! Не знаю, что и делать. Это все так сбивает с толку.

Мария обхватила Кэт за плечи и попыталась успокоить ее.

— И расстраивает. Еще бы! Вы разрываетесь между отцом и любовником, но ведь рано или поздно такое случается со всеми женщинами.

— Он мне не любовник, но… но…

— Но вы хотели бы, чтобы он им стал.

— Да! Нет! Не знаю! Ох, как можно не понимать собственного сердца?

— Когда кто-то понимал собственное сердце? Нужно просто подождать, пока оно заговорит само.

Кэт устремила на Марию страдающий взгляд.

— А что мне делать до тех пор? У меня нет дома, я не могу найти père, а еще и Гильом… Это все так ново для меня…

— Конечно, вам нужно оставаться здесь, в доме господина Марселя. Он человек великодушный и не выставит вас. Да и я этого не допущу! У него сейчас полно дел, а мадам далеко, и то, что вы здесь, для меня просто подарок!

Кэт попыталась запротестовать, но служанка не стала ее слушать.

— Да не беспокойтесь вы так! По правде говоря, я считаю, что от вас может быть толк. В конце концов, в доме два кавалера, а чтобы обслужить двух кавалеров, требуется по крайней мере сотня дам, согласны? Хотя они в жизни этого не признают.

Кэт не имела опыта, на основе которого могла бы согласиться с этим утверждением или опровергнуть его, но возражать не стала.

— Я не знаю привычек молодого господина, но, может, вы насчет них лучше осведомлены. — Мария подмигнула Кэт. — И уж конечно, ваш господин предпочел бы, чтобы его вонючую одежду стирали вы. — Она захихикала. — Да и мне бы этого хотелось.

— Но что он подумает, если я начну его обслуживать? Может, вообразит, что я его… женщина? Я вовсе не уверена, что хочу этого.

— Он подумает, как много потеряет, если вы не станете делать этого, и будет вдвойне стараться угодить вам. Вытрите-ка слезы и возьмите себя в руки. Поверьте моему опыту, скоро вам все станет ясно.

Оставшуюся часть дня они провели, готовя скромный ужин. После трапезы джентльмены снова удалились наверх для продолжения своих стратегических споров, и Мария помогла Кэт вымыть длинные волосы. Пока они сохли, Кэт учила служанку играть в карты, от чего та пришла в полный восторг, поскольку раньше не была знакома с этой игрой.

— Ты быстро соображаешь, — заметила Кэт.

— А толку-то? Только у благородных есть время на такие пустые развлечения. Это мсье Каль научил вас?

В ответ Кэт сказала правду, хотя и не всю.

— Когда-то моя мать прислуживала одной высокородной леди в Англии.

«Если бы только я могла признаться, насколько высокородной!»

— Там она узнала много интересного и научила меня, — закончила Кэт.

— Я заметила, что вы очень милая и воспитанная, — сказала Мария. — Интересно, откуда у вас это?

— Можно многому научиться, просто наблюдая, — ответила Кэт в надежде, что такого объяснения будет достаточно.

Мария засмеялась.

— Ну да, в надежде, что это сделает тебя богатой.

— Не завидуй богатым, — заметила Кэт. — Они не всегда счастливейшие из людей.

— Хотела бы я убедиться в этом на собственном опыте. — Служанка с победоносным видом раскрыла свои карты. — Можете не сомневаться, я сумела бы доказать, что вы не правы.

Внезапно игру прервал звон колокольчика — это Марсель вызывал служанку. Мария тут же положила карты и заторопилась вверх по лестнице. Спустя несколько мгновений она вернулась и оживленно сообщила:

— Мсье прево нужно отправить сообщение. Одну он не стал бы меня посылать, но сказал, что раз мы вдвоем, ничего с нами не случится. То есть если вы, конечно, захотите составить мне компанию. Дело может подождать до утра, но я не против глотнуть свежего воздуха. Это недалеко.

Пока девушки добирались до места назначения, Кэт все время вспоминала выражение беспокойства, возникшее на лице Гильома, когда она уходила. Странно, но его очевидное волнение за нее было приятно; она почувствовала бы себя обиженной, если бы он со спокойной душой отпустил ее, пусть и ненадолго.

По правде говоря, она почти только и думала, что о нем, с тех пор как они признались друг другу… как бы это правильнее выразиться… в любви?

«Нет, это слишком сильное слово. В преданности? Он предан своему делу больше, чем когда-либо будет предан мне или кому-либо еще», — подумала она.

Нет, нужно подыскать более мягкое слово. «Взаимная привязанность», — решила она, вот что точнее всего описывает то, что существует между ними.

Она все время спрашивала себя, что подумает Алехандро о ее привязанности к Калю. Надо полагать, он в какой-то степени доверял французу, раз вручил Кэт его заботам; однако это в большой степени было актом отчаяния. Со временем, узнав Каля получше, сочтет ли он его храбрым, умным и энергичным, каким она сама видела его? Даже Алехандро должен признать, что для нее вполне естественно привязаться к сильному мужчине, способному позаботиться о ней. И не только естественно, но и разумно.

Сколько времени пройдет, прежде чем страсть возьмет в ней верх над разумом?

Эти мысли так завладели Кэт, что она едва слышала болтовню Марии. Уж слишком стемнело, чтобы глазеть на всякие городские чудеса вокруг; хотя в Париже и царила анархия, он по-прежнему поражал воображение. Да и времени приглядываться не было; совсем скоро они оказались в выложенном булыжником внутреннем дворе, перед массивной деревянной дверью.

— Мы принесли сообщение для вашего господина, — сказала Мария слуге, ответившему на ее стук. Она вручила ему маленький сложенный пергамент. — Ответ просили передать с нами, если можно.

— Пожалуйста, подождите здесь, — ответил слуга.

— Ты не пригласишь нас внутрь? — дерзко спросила Мария.

Этот вопрос, похоже, не вызвал у слуги удовольствия, он тревожно оглянулся. Его явная сдержанность возбудила любопытство Кэт, и она попыталась, стараясь не привлекать к себе внимания, разглядеть внутренность дома за спиной у слуги, пока он препирался с Марией. Хотя смотреть особенно было не на что, поскольку дом в основном утопал во мраке.

«В нынешние времена даже богатые экономят на свечах», — подумала она.

За распахнутой дверью виднелся большой вестибюль, а за ним — несколько других комнат, только в одной из которых мягко мерцал свет. У закрытой двери этой комнаты стояли на страже два охранника; они глядели прямо перед собой, не обращая внимания на посетительниц.

Из этой комнаты не доносилось ни звука; мелькнула мысль, что, может, тот, кто находится там, читает или изучает что-то. Удивительно, но мягкий свет притягивал Кэт, словно мотылька. Мария все еще пыталась убедить слугу впустить их в дом, но безуспешно.

— Думаю, вам лучше подождать здесь, — в конце концов заявил он со странной улыбкой и закрыл за собой дверь.

Глядя на прочные деревянные планки, которые только и оставалось рассматривать, Кэт не могла отделаться от ощущения иронии происходящего: «Я королевская дочь, а какой-то слуга захлопывает перед моим лицом дверь».

Размышления ее, однако, длились недолго, поскольку вскоре дверь снова открылась. Заглянув слуге за спину, Кэт увидела, что в прежде освещенной комнате стало темно и стражники у ее дверей исчезли.

«Так внезапно, — подумала она. — Интересно почему?»

Но конечно, ответа на этот вопрос она не получила. Слуга вручил Марии тот же пергамент.

— Отдайте его мсье Марселю, — сказал он.

— Хорошо. До свидания.

Мария слегка присела и повернулась, чтобы уйти. Кэт чуть-чуть замешкалась, надеясь разглядеть еще что-нибудь внутри, но Мария взяла ее за руку и потянула за собой.

Сквозь свое частично заколоченное деревянными планками окно Алехандро смотрел на улицу, пристально вглядываясь в бархатную парижскую ночь и надеясь еще раз увидеть посетителей, которые стали причиной того, что его с такой поспешностью отвели наверх. Он разговаривал сам с собой вслух, чтобы не отвыкнуть вообще говорить, и нимало не волновался, что подумают по этому поводу охранники.

«Подумаешь! Они и так презирают меня за то, что я еврей; ну а теперь сочтут еще и сумасшедшим».

— Завтра, — сказал Алехандро, — он собирается представить меня своим гостям, а сегодня не хочет, чтобы я попался на глаза этим незнакомцам. Странно.

Он услышал скрип закрываемых ворот и удаляющиеся шаги. Увидел две фигуры и понял, почему шаги были такими легкими.

«Это женщины, — осознал он. — Одна очень высокая, как моя Кэт».

При мысли о ней заныло сердце.

Посетительницы растворились во тьме. Как хотелось ему просто поговорить с ними, перекинуться хотя бы несколькими словами! А еще лучше поменяться местами с одной из них, пусть даже ненадолго.

«В данный момент, — с печалью размышлял он, — я готов даже превратиться в женщину — если это позволит мне обрести свободу».

Они вернулись в дом через кухонную дверь.

— Мсье сказал, что сегодня ночью ждет много гостей, — тараторила Мария. — Снова будут войну обсуждать. Он велел, чтобы их не прерывали. Будто я так уж хочу, чтобы они дергали меня своими просьбами. Мария, сделай то! Мария, сделай это! Самое умное вообще не сообщать им, что мы уже вернулись, верно?

«Гильом тоже будет там», — подумала Кэт.

И удивилась острому чувству разочарования, которое испытала, осознав, что он не останется рядом с ней.

Они с Марией снова играли в карты, под доносившийся сверху приглушенный шум голосов. Слов было не разобрать, но общий возбужденный тон дискуссии не вызывал сомнений.

Мария печально покачала головой.

— Им нравится эта война.

— Только тем, кто не знаком с ней по собственному опыту, — возразила Кэт. — Жестокость этой войны трудно даже вообразить.

В сознании вспыхнули ужасные сцены, увиденные во время их с Калем путешествия в Париж. Воспоминания о зверствах были слишком живы и тяжким бременем давили на душу. Внезапно усталость окутала Кэт, словно плотное, влажное облако.

— Что-то я притомилась, — сказала она, — и не прочь отдохнуть.

Мария с любопытством посмотрела на нее.

— Снова будете спать наверху?

Кэт сложила свои карты.

— А разве другая комната есть?

— Нет, но, если хотите, можно положить тюфяк на кухне. Иногда я сама сплю здесь, хотя где буду нынешней ночью, пока неизвестно. — Мария подмигнула Кэт и рассмеялась. — В любом случае выбор за вами. Однако спать на полу не так удобно, как на постели.

Удобство — это как раз то, в чем Кэт сегодня нуждалась больше всего.

— Тогда я, наверное, пойду наверх.

— Вот и хорошо. Мсье не будет возражать, если вы перед сном выпьете стаканчик вина. Он сам почти всегда так делает. Говорит, это подхлестывает его… как он выражается? Ах да, его темперамент. А вы, может, будете крепче спать.

— Тогда я не против.

Мария принесла бутылку, стакан и налила Кэт щедрую дозу темно-красного вина, а себе плеснула поменьше в кружку и подняла ее, произнося тост.

— За то, чтобы сегодня вы нашли в постели не только удобство, но и утешение.

«Неплохо бы», — подумала Кэт и осушила стакан.

Когда она, наклонив голову и глядя вниз, проходила мимо собравшихся в зале мужчин, они заговорили тише, провожая ее взглядами. Мужчины при дворе короля Эдуарда никогда так не делали. Но, с другой стороны, тогда она была надоедливым ребенком, а не легким в движениях, золотоволосым объектом желания, каким стала сейчас. Взгляды незнакомых мужчин, казалось, прожигали ее насквозь. Однако стоило ей скрыться, как их несбыточные фантазии рассеялись, и очень быстро мужчины вернулись к тому, чем занимались. Голоса снова зазвучали громче, в высказываниях то и дело проскальзывали слова войны. Чувствовалось, что все полны энтузиазма.

Однако один провожающий ее взгляд надолго оставил след в душе Кэт. Даже оказавшись наверху, она ощущала его, словно прикосновение руки к спине; это чувство сохранялось и тогда, когда она разделась и легла. И, быстро погружаясь в сон под влиянием выпитого вина, испытывала ощущение теплой, твердой руки на бедрах; более того, оно не покидало ее и во сне.

Проснувшись ночью, она увидела, что Гильом стоит на коленях рядом с постелью, и его самая настоящая рука лежит там, где она и воображала, нежно лаская ее тело. Он неотрывно смотрел на нее, в выражении лица сквозила неуверенность.

«Как может он думать, что я не хочу его?» — сонно удивилась Кэт.

Она взяла его руку, поднесла к губам и нежно поцеловала. Его ладонь загрубела и была покрыта мозолями от меча и поводьев. Потом Кэт потянула его к себе. Он с радостью обнял ее, неся то, чего она так жаждала, — полное нежности и силы утешение. Теперь их взаимная привязанность обрела реальное воплощение, а голос разума смолк.

Алехандро приснился сон, настолько тягостный, что он проснулся, охваченный страхом. Он боролся изо всех сил, стремясь стряхнуть наваждение, однако холодные пальцы страха не отпускали. Мысль о том, что ночные кошмары, от которых он избавился после долгих лет мучений, могут вернуться вновь, наполняла ужасом.

— Ах, Карлос Альдерон, — прошептал он в ночную тьму, — неужели ты снова вернулся? Пожалуйста, оставь меня, не лишай той малой доли покоя, которая еще есть.

Однако, лучше припомнив недавний сон, Алехандро осознал, что на этот раз ему привиделся не призрак кузнеца. То была Кэт, не ее призрак, а живой образ самой девушки; именно он оставил в душе Алехандро такое сильное ощущение страха. И в отличие от прошлых кошмаров, где Карлос Альдерон гнался за ним, на этот раз Алехандро сам стал преследователем, а жертвой, к его ужасу, была она. Однако он не сумел схватить Кэт, хотя ее юбка мелькнула совсем рядом. Он громко окликнул ее, протянул руку в надежде поймать, но она умчалась прочь. Оказалась за пределами его досягаемости, оторвалась от него, стала самостоятельной женщиной.

Четырнадцать

После того как дневник оказался в безопасности в хранилище, а ее личные сокровища тоже под присмотром, Джейни почувствовала себя не такой уязвимой. А раз так, можно было действовать дальше, к чему ее настойчиво подталкивала Кристина Вогел.

Прежде всего нужно было установить контакт с новыми владельцами лагеря «Мейр».

— Мы купили его у предыдущих владельцев еще два года назад, сразу после первой Вспышки, — сказал Джейсон Дэвис, когда она ему позвонила. — Мы с братом сами ездили туда, когда были детьми.

— Ваш брат тоже занимается лагерем?

— Наверняка занимался бы, если бы все еще был с нами. Нет, мы купили лагерь вдвоем с женой.

— Простите, — сказала Джейни. — Мне следовало лучше подготовиться к разговору с вами.

— Мы все кого-нибудь потеряли, доктор Кроув. Я на вас не в обиде. Наши с братом родители считали, что поездки в этот лагерь очень полезны для нас, что они помогут сформироваться нам как молодым людям, поэтому я счел возможным истратить часть оставленных ими денег на эту покупку. По тем временам цена была очень хорошая. Просто позор, что лагерь оказался заброшен, и я решил, что он будет лучшим памятником родителям. Вы там когда-нибудь бывали?

— Нет, — ответила Джейни, — но хотела бы. В последнее время у меня небольшой перебор топлива.

— М-м… К несчастью, автобусы туда пока не ходят.

— Может, и не к несчастью. Однако ваш веб-сайт очень хорошо сделан, и, мне кажется, я получила из него достаточно полное впечатление о лагере.

— Да, он помогает понять, как выглядит это место, какими возможностями располагает, однако в обстановке лагеря есть нечто особенное, чего нельзя передать никакими фотографиями. Нечто, относящееся к области духа. И речь вовсе не о религии. Программа никогда не фокусировалась на религии. Это нечто гораздо более тонкое, неуловимое. Может быть, ощущение… братства. То, чего не слишком много осталось в мире. И это ощущение становится сильнее, хотите верьте, хотите нет. — Он привел Джейни пример запавшего в душу воспоминания. — Мать всегда говорила, что я и до лагеря «Мейр» был славным мальчиком, но по возвращении оттуда стал еще лучше и покладистее.

— Для подростка это вещь немаловажная.

— Мне ли не знать этого — у меня сын-подросток. Иногда он меня просто ужасает.

«Конечно, этот сын-подросток наверняка бывал в лагере…»

Джейни быстро произвела подсчет.

— Сколько вашему сыну, мистер Дэвис?

— Семнадцать. Хотя ему нравится воображать, будто уже все тридцать. Я не устаю повторять ему, что не стоит так торопиться взрослеть.

— Он бывал в лагере до того, как вы купили его?

— Да.

— Случайно не тем летом, когда возникла паника из-за лямблий?

Последовала небольшая пауза.

— Это произошло до того, как мы стали владельцами. В тот год у нас с женой возникли некоторые трудности. Она на все лето уехала с детьми в штат Мэн, к своим родителям. В то время это казалось разумным поступком.

«Никогда не знаешь, что разумно, а что нет».

— Дети очень легко приспосабливаются.

— Это правда. Доктор Сэм заставил нас на многое взглянуть по-другому, и мы с женой преодолели свои трудности. Счастлив сказать, что мы по-прежнему вместе.

— Рада слышать.

— Как бы то ни было, после того как мы купили лагерь, сын снова поехал туда. Увы, он, по-моему, воспринимает его далеко не так, как мы. Что ни говори, он дитя нового тысячелетия. Однако хватит обо мне. Вы сказали, что интересуетесь старыми медицинскими записями.

Джейни испытала чувство облегчения, когда они перешли к тому, ради чего она позвонила Дэвису; это стало почти частью нового этикета, необходимым элементом приветствия — рассказывать друг другу свои истории.

— Да, но еще из тех времен, когда вы не были владельцами. А именно, меня интересует то лето, когда возникли неприятности с лямблиями. Я сейчас занимаюсь одним мальчиком, когда-то побывавшим в лагере, его зовут Абрахам Прайвес. С ним произошел несчастный случай, и я… выясняю все обстоятельства для его матери.

— Что именно с ним случилось?

— Играя в футбол, он столкнулся с другим мальчиком и сломал позвоночник.

На другом конце линии возникла такая непроницаемая тишина, что Джейни подумала, будто разговор прервался.

— Мистер Дэвис? Вы еще здесь?

— Да, — ответил он наконец. — Здесь, — продолжил он тихо, почти грустно. — Я просто потрясен, вот и все. Такие вещи — кошмар для любых родителей. — Затем он как будто немного оправился. — Однако, боюсь, должен разочаровать вас, доктор Кроув. Записи того периода очень неполны. Видите ли, они хранились в бумажном виде, и пока лагерь был, так сказать, ничьим, в нем похозяйничали вандалы. Какие-то скваттеры[19] разломали один из шкафов с документами. Мы в конце концов сумели выселить их, но до тех пор они успели причинить имуществу немало вреда.

Эта новость, конечно, не обрадовала Джейни.

— Не понимаю, как люди могут так себя вести.

— Я тоже.

Она вздохнула.

— А нельзя получить хотя бы список тех мальчиков, которых лечили по поводу лямблий? Или, на худой конец, список всех детей, в то лето отдыхавших в лагере.

— Честно скажу, не знаю, есть ли он у нас.

— Уцелели хоть какие-нибудь документы, где указан конкретный человек, объявивший о заражении лямблиями?

— Наверное, это был представитель отдела здравоохранения, но точно не знаю.

— А на территории какого города находится лагерь? Может, удастся получить помощь в органах местного самоуправления?

— Город называется Огненная Дорога. Если вы ничего не добьетесь у них, можете попробовать обратиться в округ.

Джейни не слишком-то верила в органы местного самоуправления и в очередной раз убедилась в своей проницательности к тому времени, когда переговоры с городскими и окружными чиновниками были закончены. Они отказались сообщать что бы то ни было, пока она не представит запрос, используя соответствующие формы Закона о свободе информации.

— Мне всего лишь нужно выяснить, кто в это время работал в отделе здравоохранения, а психические особенности и половые пристрастия мэра меня не интересуют, — заявила Джейни ответственному клерку, тут же пожалев о том, что в ее тоне присутствовала ненужная агрессивность.

«Но как можно добиться чего-то от психопатов и умственно отсталых?» — с горечью думала она.

И позже этим вечером, сообщая Кристине Вогел о результатах своих первых усилий в их совместных поисках, она почувствовала необходимость сказать:

— Вообще-то, знаете ли, далеко не все, чем я сегодня занималась, требуется конкретно мне. С какой стати это должна делать я, а не вы или кто-то другой из вашей группы?

— Потому что в данный момент у нас нет никого подходящего. Наша группа малочисленна. И вы скорее вызовете доверие, чем я. Вы старше и гораздо опытнее во всех этих социальных вещах. А я напоминаю этим людям их собственных детей. Они не станут разговаривать со мной так, как с вами.

— Я же разговариваю с вами.

— Вы достаточно умны и любознательны, чтобы моя молодость не стала для вас преградой. Большинство людей не такие.

Это правда; более того, именно в молодости Кристины отчасти крылось ее очарование для Джейни. Испытывая смущение, она спросила:

— «Не такие» — в смысле неумные или нелюбознательные?

— О, большинство людей умны. Но вот что касается любознательности… это качество встречается нечасто. Такое впечатление, будто люди больше не задаются никакими вопросами.

«Больше?» Джейни хотелось спросить с иронией, сделала ли юная Кристина такой мудрый вывод на основе долгих собственных наблюдений или по крохам собирала факты, накопленные другими. Однако она решила приберечь этот вопрос до тех времен, когда научится пресекать стремление девушки уходить от ответа.

Пока она просто согласилась с ней.

— Думаю, это результат того, что в последние годы люди получают на свои вопросы ответы, которые им неприятны. Сейчас так много вещей, о которых мы все просто не хотим ничего знать. Раз так, то к чему спрашивать? Вполне понятная реакция.

— И, согласитесь, трагическая. Однако есть еще одна причина, почему мы нуждаемся в вас. Некоторые из нас занимают в обществе заметное положение. Не поймите меня неправильно — вы тоже человек известный. Однако кое-кому из моих коллег было бы гораздо труднее, чем вам, задавать подобные вопросы без того, чтобы их собеседник удивленно вскинул бровь.

«Коллег? Интересно, с каких это пор такие юные девушки имеют "коллег"?»

— Честно говоря, это не совсем то, чего я ожидала, давая согласие, — сказала Джейни. — В смысле, я позаботилась о ценном для меня имуществе и вообще, как вы выражаетесь, привела свои дела в порядок, но если этот проект то, чем кажется, не думаю, что мне угрожает серьезная опасность.

— Еще не вечер, доктор Кроув, еще не вечер. Пожалуйста, не обманывайтесь. Теперь, похоже, нам нужно каким-то образом сменить курс. У нас есть список мальчиков со схожими проблемами, однако нет лагерных медицинских записей, поэтому мы лишены возможности выяснить, перекрываются ли они хотя бы отчасти.

— А как насчет другого веб-сайта — того, где мальчик, когда-то побывавший в лагере, хочет связаться с другими ребятами? Может, они что-нибудь рассказали ему. Или, может, у него есть электронные адреса тех, кто отдыхал вместе с ним.

Последовала небольшая пауза.

— Полагаю, с ним можно было бы связаться. Однако мы предпочитаем без крайней необходимости не вовлекать в этот процесс самих детей.

— Почему?

Кристина Вогел ответила все тем же выдержанным, спокойным тоном:

— Они, знаете ли, не слишком хорошо реагируют, когда советуешь им привести свои дела в порядок. Однако, если придется, мы сделаем это.

Майкл Розов скучал по дням в Англии, когда он вставал и шел на работу, облачившись в трехцветный костюм со стандартным черным зонтиком, прицепленным к правому предплечью, еще до того, как ношение пистолетов стало обязательным.

«Чертовски неудобно», — помнится, думал он, когда зонтик заставили перенести на левую руку, чтобы освободить правую для огнестрельного оружия.

И он только-только начал привыкать ко всему этому как к одной из привилегий своего лейтенантского звания, когда впервые из Мехико нагрянула болезнь, порожденная штаммом Доктора Сэма, и его, как практически всех британских копов любого ранга («одноразовый» материал, куда же денешься?), перевели в Биопол. «Только временно», — заверяли их, но, как всем было ясно с самого начала, это «временно» означало «навсегда». Потому что с каждым очередным, даже незначительным по масштабам возрождением болезни страх перед новой глобальной Вспышкой возвращался снова. Майкл больше не верил, что этот страх когда-нибудь перестанут испытывать те, кто пережил Вспышки.

Оказавшись в Биополе США, он с удивлением обнаружил, что здесь перевод в такие части носит добровольный характер.

— У нас хороший профсоюз, — объяснил ему один сослуживец.

— У нас есть Билль о правах, — сказал другой, — поэтому нас не могли принудить ни к чему. По крайней мере, на первых порах.

«А еще ваше правительство медленнее всех реагировало на Вспышки, и у вас самая высокая смертность в цивилизованном мире», — подумал он тогда.

Он ненавидел странные, сморщенные, ярко-зеленые, полностью автономные костюмы, известные как биозащитные. А когда пули в его пистолете заменили на химические гранулы, он ненавидел их даже больше, хотя вынужден был признать, что политика «никакой крови» имеет смысл, сколь ни обременительно ее осуществление. Однако он любил некоторые другие «игрушки» биокопов и с огромным удовольствием использовал их: именно на экране специального компьютера, воссоздающего облик человека по его ДНК, он впервые увидел Кэролайн — и влюбился в нее.

Поэтому, отправляясь к следователю, который возглавлял группу по расследованию смерти помощника баскетбольного тренера, он рассчитывал узнать данные анализа посмертного отпечатка тела жертвы, услышать о целом мешке улик, найденных на месте происшествия, и о компьютерном анализе сделанных там же фотографий.

— Моя жена знакома с человеком, который знал покойного. — Так Майкл объяснил свой интерес коллеге. — Говорят, парень был вполне приличный. Немного повеса, но за это ведь не убивают, верно?

— А иначе мы все были бы уже мертвы, — усмехнулся следователь. — Слушай, я как раз собираюсь в лабораторию. Они там вот-вот получат отпечаток тела парня.

— Что, это еще не сделано?

Следователь нервно оглянулся по сторонам.

— Они немного задержались. У них сейчас куча дел из удаленных районов. И нет такого снаряжения, как у нас.

Майкл не стал допытываться, о каких делах говорит коллега; фактически он не хотел этого знать.

— Слушай! — внезапно воскликнул коп. — Хочешь, поедем со мной? Увидишь все сам.

— Отличная идея.

Ехали они в фургоне Биопола, оснащенном самыми новейшими «игрушками». Коллега сидел за рулем, а Майкл с энтузиазмом изучал следовательские принадлежности, сравнивая с теми, которые имел в Англии. Здесь все было более крупное, блестящее, мощное и новое.

— Все это вполне в американском духе, — заметил Майкл. — Но, позволь заметить, в доброй старой Англии наши специалисты по разработке вооружения тоже чертовски хороши. Мне просто хочется взглянуть на ваши маленькие водяные пистолеты.

Он открыл отделение, где лежало оружие, рассчитывая обнаружить обычный набор пистолетов, ружей и несколько пустых желобков там, где во времена Вспышек лежали химические ружья. Однако здесь эти самые ружья оказались на месте! Некоторое время он тупо смотрел на них, вспоминая, как в последний раз использовал такое оружие в Англии во время несчастного случая в лаборатории, выстрелил в незадачливого охранника, смерть которого была вовсе не необходима, просто ему не повезло оказаться в неподходящем месте в неподходящее время. Мысленно он прокручивал сцену: охранник схватился за шею сзади, куда угодила пуля, и медленно осел на землю; реакция на яд была почти мгновенной. Эти ружья немного отличались от пистолетов, стреляющих смертоносными дротиками, но обладали большой мощностью и точностью. И, к сожалению, в разгар чумы применялись часто.

Он не видел их почти год — с тех пор как покинул Англию. И вот они снова тут как тут. Майкл закрыл отделение и вернулся на пассажирское сиденье.

— У вас опять химические ружья.

— Да, — ответил коп. — Их выдали всем подразделениям пару дней назад.

«Почему я об этом ничего не знаю?»

— Кто-нибудь объяснил зачем?

— Нет. И я не спрашивал. — Они остановились на красный свет, коллега отвел взгляд от дороги и посмотрел в глаза Майклу. — По правде говоря, лейтенант, и не хочу знать. Если понадобится, я просто буду делать то, что мне прикажут. А до тех пор даже думать об этом не желаю.

Свет сменился; остальной путь они проехали в молчании.

Так же в молчании Майкл смотрел, как негнущееся тело покойного с осторожностью укладывают на горизонтальный стол, вставляют во все соответствующие места зонды и опускают верхний модуль с десятью тысячами гибких электронных датчиков. Последовала вспышка, за ней другая, и каждый датчик послал в центральный компьютер крошечное изображение для воссоздания трехмерного образа.

— Отпечаток хороший, — сказал коллега Майкла, когда чуть позже лаборант вручил ему распечатку полученных данных и диск с их копией, — однако на первый взгляд результаты мало что дают. — Он передал Майклу заполненный разве что на треть листок бумаги. — Позор! И это как раз тогда, когда баскетбольная команда снова становится на ноги.

Майкл ожидал, что страниц будет три, может быть, четыре.

— И это все?

— Ты же собственными глазами видел, как они получали отпечаток. Делали все, как положено.

— А как насчет улик, найденных на месте преступления? — спросил Майкл. — Тут вам больше повезло?

— Мы собрали все, что там было, то есть практически ничего.

— Вот черт!

— Полностью с тобой согласен. С каждой минутой дело выглядит все более странным. — Коп задумчиво помолчал. — Знаешь, если бы я не был уверен, что это не так, то сказал бы, будто кто-то оказался на месте раньше нас и унес все улики. Мы должны были получить отпечатки как минимум пятисот людей — это же оживленная дорога, по которой то и дело ездят на велосипедах и бегают трусцой. Господи, да сам президент бегал по этой дороге. Между прочим, говорят, он сильно потеет. Однако там все смешалось воедино.

— А что дали расспросы друзей и родственников?

— Мы, конечно, побеседовали с ними, и по всему выходит, что он был обычный американец. На работе его уважали, по месту жительства тоже никто худого слова не сказал. Не был он ни психованным «правым», ни педофилом; в общем, никем таким, кого можно заподозрить, когда человек умирает при подозрительных обстоятельствах.

— А на теле ничего не обнаружено?

— Ничего такого, что не принадлежало бы ему. Ни чужих лобковых волос, ни остаточного запаха духов, ни перхоти под ногтями. Есть одна деталь касательно этой жертвы… но учти, это не подлежит разглашению.

— Конечно, конечно, — сказал Майкл.

— Потому что баскетбольной команде нужно сохранять свой имидж.

— Понимаю. Обещаю — никому ни слова.

Следователь наклонился к Майклу и прошептал:

— Нигде на его теле не обнаружено и следа женской ДНК. Такое впечатление, будто парню напрочь не везло с женщинами. Либо кто-то очень уж тщательно его вымыл.

По дороге в участок Майкл погрузился в размышления и, оказавшись на месте, тут же пересел в свою машину и поехал домой. Записи о том, что с его наладонника входили в Большую базу, не осталось, чему Майкл был очень рад. Джейни аккуратно сделала свое грязное дело.

Позже Майкл спросил Кэролайн, дотрагивалась ли она, так или иначе, до того парня.

— Мы пожали друг другу руки.

— Хм-м… Не осталось ни единой молекулы.

«Дети не слишком хорошо реагируют, когда советуешь им привести свои дела в порядок», — сказала Кристина. Руководствуясь этой очевидной истиной, Джейни подавила порыв связаться с мальчиком-инвалидом через Интернет и попросить у него список тех ребят, с которыми он общался в лагере. Вместо этого она снова обратилась к миссис Прайвес; та, несмотря на все свои огорчения, охотно шла на сотрудничество.

Женщина перечислила фамилии, которые сохранились в памяти.

— Дома у меня есть адреса некоторых из них, — сказала она, — но я поддерживаю отношения всего с двумя семьями. Может, какие-то записи есть и у Абрахама, но я не знаю, где он хранит их.

— Спасибо большое, — ответила Джейни, решив, что, может, и этого окажется достаточно. — Вы очень помогли мне.

«Немедленно купи новый компьютер», — приказала она себе, глядя на короткий список.

Начать можно было и в офисе, компьютер там обладал способностью и упорядочить, и оценить данные, но страшно не хотелось застревать здесь и оказаться подобием пуповины, связанной с серверами фонда. Однако все здешние компьютеры имели некоторые уникальные возможности, в том числе способность отслеживать то, что находится «за пределами ожидаемых и приемлемых границ». Впервые прочтя эту фразу, Джейни «запала» на нее и начала активно использовать в собственном лексиконе. Ее новой целью стало обнаруживать нечто «за пределами»; было грустно сознавать, какой замкнутой она сделалась в процессе решения своих жизненных проблем, хотя, несомненно, намерения имела прямо противоположные. Она занималась поиском «за пределами», когда наткнулась на мальчиков из лагеря «Мейр» и начала осознавать всю важность их ситуации.

Закончив сверку, Джейни обнаружила, что все без исключения мальчики из лагеря «Мейр» оказались в списке тех, у кого возникли проблемы с раздробленными костями.

«Ну вот, — подумала она, — если когда-то и были хоть малейшие сомнения, теперь с ними покончено».

Нужно показать результаты Кристине.

«Давно не виделись», — послала ей Джейни сообщение по электронной почте.

Кристина объявилась тем же вечером, как раз тогда, когда Джейни готовила ужин из коричневого риса, тофу и брокколи, хотя после короткого разговора с Майклом аппетит у нее почти пропал.

У Кристины, напротив, с аппетитом явно не было проблем.

— Берите кресло, — сказала Джейни, — и садитесь к столу. Здесь на обеих хватит.

— Спасибо. Я могу есть двадцать четыре часа в сутки.

Джейни критически оглядела ее худощавую фигуру.

— Оно и видно.

— А вот вес прибавить никак не могу.

— Я знаю еще одного такого же человека. Вы оба чертовски меня раздражаете.

— Попробуйте пожить с моим метаболизмом день-другой, а потом говорите.

Джейни уже заметила, что Кристина обладает темпераментом, который можно охарактеризовать как деятельный или даже нервный. Ее запасу энергии можно было только позавидовать — на первый взгляд. Однако, глядя, как эта молодая женщина ест — очень похоже на то, как это делала бы Бетси, сидя за тем же самым столом, — Джейни невольно задавалась вопросом, как ее матери удавалось справляться с ребенком, в котором столько энергии и напористости.

Мать была счастлива, решила она.

— Ну, — заговорила Джейни, стряхнув с себя это Бетси-наваждение, — начало списка у нас есть. Мать Абрахама назвала мне кое-какие имена, и все они совпадают с теми, которые я обнаружила в Большой базе. Что навело меня вот на какую мысль. Думаю, вы правы в том, что не следует контактировать с мальчиком с веб-сайта. А как насчет его матери или отца?

Узнать их номер особого труда не составило — на своей странице, которую Джейни распечатала и сохранила, мальчик вывесил и фамилии родителей. А эти родители, когда им напомнили о пугающей истории с лямблиями, сообщили новые имена. К тому времени, когда Джейни обзвонила и этих, обработанной оказалась треть списка.

— Да, вроде бы все одно к одному, — сказала Кристина, ознакомившись с результатами трудов Джейни. — Просто удивительно, почему никто больше этого не увидел.

— Ни у кого не было причин сопоставлять.

— Ладно, пора переходить к следующей фазе, — заявила Кристина.

— В чем она будет состоять?

— Мы должны иметь полные досье на всех этих мальчиков. Потом, отсортировав их по дате, мы, возможно, обнаружим некоторую общую схему. Если мы не в состоянии найти чиновника, способного дать нам объяснения, нужно просто получить их самим.

— У меня больше нет компьютера. — Джейни оглянулась с беспомощным видом. — Прежде чем продолжить, я должна пойти и купить новый.

— О господи, совсем забыла! — воскликнула Кристина и вскочила. — Подождите минуточку.

Она бросилась из дома к своему маленькому автомобилю, очень быстро вернулась с обмотанной скотчем коробкой, на которой подозрительным образом отсутствовала всякая внешняя маркировка, и осторожно положила ее на кухонный стол.

— Это мне? — удивленно спросила Джейни, глядя, как Кристина отрывает скотч.

Девушка с улыбкой кивнула и принялась вытаскивать из коробки куски пузырчатой упаковки, один за другим. И когда начало казаться, что, кроме них, в коробке ничего нет, Кристина осторожно достала оттуда портативный компьютер и поставила его перед Джейни.

— Знакомьтесь, доктор Кроув, это Виртуальный Мнемоник. Маленький подарок от нас.

— Картинка очень хорошая, — сказал один из наблюдателей.

— Ты уверен, что пора давать ей устройство? — спросил второй. — Я беспокоюсь, не рано ли.

— А я беспокоюсь, что если бы мы не дали его сейчас, то упустили бы прекрасную возможность. Эта женщина похожа на курицу-наседку, у которой нет яиц, — подсунь ей чужое, и она станет его высиживать, просто чтобы было чем заняться.

— А тебя не беспокоит, что мы используем человека из внешнего мира? Меня — да.

— Нет. Совсем нет. Фактически, я думаю, это очень умно, потому что повышает степень изолированности. Мне не нравится, что Кристина вынуждена в такой степени открывать себя. Однако вот что действительно беспокоит меня, и очень сильно, — то, что конкретно эта женщина находится во внешнем мире. Ей следует быть здесь, с нами.

— Значит, по всей стране должны быть другие такие же, как я, — сказала Джейни.

— И некоторые из них, те, кто находится в нужных местах, разыскивают других мальчиков из этого списка — в точности как вы нашли Абрахама. У нас множество сторонников по всей стране, в основном примерно в том же положении, что и вы, то есть они имеют доступ к пациентам, к Интернету, к компьютерным системам, но официально не ухаживают за больными. Лаборанты, администраторы среднего уровня, исследователи, которые могут проникать в различные базы данных и осуществлять поиск, не оставляя следов. Однако в одном отношении все они от вас отличаются.

— В каком же?

— Вы будете говорить им, что делать.

— Нет! — мгновенно среагировала Джейни. — Не могу. Я по натуре не лидер.

Кристина усмехнулась.

— А вот мы слышали о вас другое.

— Что, интересно, вы слышали?

— Доктор Кроув, пожалуйста, не делайте вид, будто вы не понимаете, почему мы привлекли вас на свою сторону. Потому что следили за вами и остались довольны увиденным.

Джейни, чувствуя неловкость, несколько мгновений обдумывала, какие доводы привести.

— Думаю, вы путаете понятия «лидер» и «негласный лидер», — в конце концов возразила она. — Со вторым я готова согласиться, с первым — нет. На протяжении многих лет я вела себя именно так, не занимая никакой административной позиции, и намерена продолжать в том же духе до конца своих дней. Это просто не мой стиль — надзирать за другими людьми. Слишком тесное взаимодействие; то, что мне в особенности не нравится.

— Думаю, вы себя недооцениваете. Вы прекрасно справитесь.

— Я так не считаю. И еще одно — конкретно в данный момент мне будет трудно куда-то выбираться, потому что…

— Не беспокойтесь об этом, ни о каких поездках речь вообще не идет, — заявила Кристина таким тоном, словно проблема решена, словно мнение Джейни о том, что кажется ей предпочтительнее, вообще не играет никакой роли.

— Я собираюсь в Исландию, если на то пошло.

— Нам это известно, однако я имею в виду поездки, связанные с работой. Ваше путешествие в Исландию не должно помешать тому, что вы делаете для нас. Несколько дней отсрочки решающим образом ничего не изменят. Если, конечно, не произойдет что-то совсем уж неотложное.

— И что тогда?

— Тогда и станем думать, что делать.

— Меня не будет пять дней.

— Как я уже сказала, это не должно создать никаких проблем. Однако если вы сами сильно втянетесь в то, что делаете, и пожелаете отложить поездку, никто возражать не будет.

Джейни на мгновение задумалась: а может, правда, отложить? И тут же разозлилась на себя за это.

— Я четыре месяца не виделась с близким человеком.

— Мы знаем об этом и считаем, что вам следует встретиться с ним. Если это произойдет, вы будете чувствовать себя лучше и, следовательно, лучше работать. И, возвращаясь к вопросу о вашем лидерстве, хочу сказать, что единственный вид взаимодействия, который вам грозит, — это взаимодействие посредством компьютера. Вы будете говорить остальным, какие дополнительные данные вам требуются или что вас не устраивает в присланном материале. Примерно то же, что вы сейчас делаете в фонде, с той лишь разницей, что сможете осуществлять все эти операции прямо отсюда, а лично будете контактировать только со мной. — Она положила руку на крышку маленького компьютера. — И Виртуальным Мнемоником.

— Хорошо, — ответила Джейни. — Вы меня немного успокоили. Хочу спросить вас, почему этот парнишка, — она кивнула на компьютер, — удостоился собственного имени.

— Потому что он уникален — единственный в своем роде, по правде говоря. Он обладает особыми возможностями, которые члены нашей группы разработали с учетом конкретных особенностей того, чем мы занимаемся. Программы, написанные специально для этого проекта, специализированные устройства связи и многое другое, чего нет в обычном компьютере. По мере того как данные поступают из различных источников, они автоматически сбрасываются в соответствующие программы. Вам даже не нужно задумываться об этом, просто отслеживать процесс.

— Хм-м… — протянула Джейни. — Вообще-то мне нравится задумываться.

— В этом недостатка не будет, как я уже сказала. Когда мы соберем все, что требуется, здесь есть также программа оценки. И еще надежный порт, который никто не в состоянии взломать.

— По моим представлениям, сейчас такого просто быть не может.

— Да, если у вас нет собственного спутника.

Джейни удивленно воззрилась на Кристину.

— Да вы что!

Девушка улыбнулась.

— Мы запустили его год назад, и с тех пор он действует безотказно. Только те компьютеры, которые получили от нас вы и остальные, могут выходить на этот спутник.

— Надо полагать, вы истратили на это целую гору денег.

— Как сказать. Мы очень разумно расходуем деньги, которыми располагаем.

— Откуда они поступают?

— Из различных источников. Больше я ничего не могу по этому поводу сказать.

— За вами наверняка стоит кто-то очень могущественный. Или что-то.

— Могу сказать лишь, что у нас есть щедрые сторонники, верящие в то, что мы делаем.

Эти расплывчатые ответы, конечно, не удовлетворили Джейни; более того, они подстегнули ее подозрительность.

— Как без этого, — заметила она.

— Вот именно. И мы надеемся, вы тоже поверите в то, что мы делаем.

— В данный момент ничего обещать не могу — для начала нужно поглубже погрузиться во все это.

— И все же позвольте высказать предположение, что вы будете с нами — как и все остальные, к кому мы обращаемся. — На лице Кристины снова появилось выражение вызова. — Тем временем я должна еще кое-что объяснить вам относительно этого компьютера. Первое и самое важное: он ни в коем случае не должен попасть в чужие руки.

— Наверное, глупо задавать этот вопрос, и все же: почему?

— Потому что кое-какая собранная нами информация, скажем так, требует деликатного обращения.

— У меня такое чувство, будто это относится ко всему вашему проекту.

— В общем-то — да.

— Ладно. В таком случае я буду внимательно приглядывать за Малышом.

— Очень хотел ось бы, — сказала Кристина. — Дальше, вы должны каждый день копировать файлы, пересылая их на спутник. И учтите — если вы на протяжении трех дней не обновите копию, спутник уничтожит соответствующие файлы.

— Ох, дорогая! — воскликнула Джейни. — По-моему, это невежливо с его стороны. Даже постояльцам в гостинице обычно дают неделю.

— Чтобы позволить себе это, нужно иметь более сложный спутник, а у нас он простенький и небольшой. Мы решили, что так разумнее. Федеральная комиссия связи верит, что наш спутник принадлежит адвокатской организации, связанной с защитниками природы, и что мы используем его для мониторинга окружающей среды. Именно таким образом мы получили разрешение запустить его, после чего купили стандартный маленький отслеживающий спутник, удалили из него всю начинку и заменили ее своей.

— У вас есть специалисты такой квалификации?

— Да, — с горделивой улыбкой ответила Кристина.

Джейни покачала головой.

— Вы сумели произвести на меня впечатление.

Так оно и было. Внезапно до нее дошло, что в этой организации непременно должен быть кто-то, обладающий и дальновидностью, и волей, а иначе ничего не получилось бы. И фонды он наверняка умеет добывать. Так почти всегда происходит с организациями или затеями такого масштаба: ими движет энергия одного-единственного человека. Остальные следуют за ним, некоторые настолько близко, что выглядят членами лидерской группы, однако настоящий лидер всегда один.

«Интересно, кто бы это мог быть? Скорее всего, человек, о котором я никогда не слышала, кто-то, обладающий большой властью и не меньшим мужеством».

Она знала, что будет либо поклоняться этому человеку, либо возненавидит его — если им доведется встретиться.

— И что теперь, когда вы показали поводок?

— Думаю, вы пойдете выгуливать собаку.

Пятнадцать

Открыв утром глаза, Алехандро увидел на столе у окна отцовскую рукопись, а рядом с ней чернильницу и перо. К его удивлению, здесь также стоял поднос с завтраком — большое красное яблоко, кусок сыра, булка с золотистой корочкой. Обнаружились и фарфоровый таз, кувшин с водой, чистая белая одежда.

«Неужели я спал так крепко, что не слышал, как кто-то входил сюда?»

Эта мысль была ему неприятна. И вот что еще огорчало: пусть он пленник де Шальяка, но тот обращался с ним не хуже, чем король Эдуард, когда Алехандро был его гостем в Виндзорском замке.

«Он наверняка делает это не без расчета, — мелькнула мысль. — Хочет, чтобы я был посговорчивей. Этого нетрудно добиться. Жесткая, полная постоянной неуверенности в завтрашнем дне жизнь в бегах так измотала меня, что я слабею, сталкиваясь с простейшими проявлениями доброты».

Его жизнь в последние годы была тяжелой, иногда непереносимо тяжелой. Однако вопреки всему он вырастил ребенка — даже вопреки самим правилам природы, которые диктуют заботиться прежде всего о себе самом, а уж потом об отпрыске другого человека. Он воспринимал как чудо тот факт, что до сих пор сохранил собственные зубы, ведь человеку не такому волевому пришлось бы размачивать хлеб в воде, прежде чем проглотить его, и лишь мечтать о том, чтобы сжевать это замечательное яблоко. Он все еще был силен и готов к борьбе за выживание. И хотя он, конечно, был уже не тот, что раньше, пострадала главным образом душа, не тело.

«Кто осмелился бы осудить меня за то, что я позволяю себе маленькое удовольствие?»

Это было так тяжко — ночь за ночью во сне убегать от давным-давно умершего, одержимого жаждой мести великана или тщетно гоняться за теми, кого любишь, а по утрам, дрожа от холода, просыпаться на грязном полу сарая. Наверное, это просто язвительная шутка христианского Бога, который глядит вниз с небес, смеется над трудностями презренного, неугомонного еврея и дергает за ниточки судьбы, получая удовольствие от вида того, как несчастный дергается и прыгает, словно марионетка. Просыпаться в чистой постели, без того чтобы мыши бегали так близко к уху, что можно слышать шуршание соломы и ощущать движение воздуха, создаваемое их маленькими, юркими телами, — какая роскошь! Он оперся на локоть и оглядел свое удобное жилище.

«Если уж быть пленником, то пусть в таких условиях!»

Алехандро умылся, поел, с благодарностью к судьбе пережевывая пищу прекрасно сохранившимися зубами, и занялся рукописью, заполняя страницы прекрасным почерком. Суждения Авраама и за века не утратили своей первозданной мудрости. Работая над ними терпеливо и тщательно, как сейчас, Алехандро практически не испытывал трудностей с переводом, даже немного дивясь собственной сообразительности.

И потом наткнулся на отрывок, бросавший вызов здравому смыслу.

«Берегите свои кости, — было сказано там, — старайтесь не ломать их. Среди вас есть те, у кого недостает…» И что это за слова дальше? Складывая архаические буквы и так и этак, он пришел к выводу, что буквальный перевод надо понимать как «костей спины». В контексте всего отрывка это могло иметь единственный смысл — позвоночник. К чему такое конкретное предостережение? Ни одна другая проблема здоровья не рассматривалась столь пристально. Интересно, что сказал бы по этому поводу де Шальяк?

Он решил пока просто оставить пустое место в надежде, что со временем ему станет ясен смысл этих слов.

«А это непременно случится», — убедил он сам себя и начал разбирать следующие строчки, как вдруг послышался стук в дверь.

Открыть дверь Алехандро не мог — по приказу де Шальяка тот же плотник, который заколотил окно, удалил ручку с внутренней стороны двери, — и, следовательно, стук был проявлением вежливости, не больше. Спустя несколько мгновений дверь открылась и, глядя вниз, вошел один из охранников.

То, что все они никогда не смотрели ему в лицо, страшно бесило Алехандро.

«Что, я для них просто вещь, которую по приказу их господина нужно доставлять то туда, то сюда?»

А может, это просто проявление вежливости? Конечно, в доме, где все дышит элегантностью, даже охранники должны вести себя вежливо.

И вдруг его осенило: «Нет, они просто боятся меня! Но не потому, что я могу причинить им вред».

Охранник протянул ему стопку новой одежды, по-прежнему отводя глаза.

— Для вечернего приема, — пробормотал он.

Алехандро стоял неподвижно, молча призывая охранника посмотреть ему в лицо и думая с горечью: «Что он опасается увидеть? Какого-то экзотического зверя, с отвратительными, непостижимыми привычками?»

Его возмущение нарастало с каждым мгновением.

«Боится, что войдет, а я сижу со своим членом в руке и выражением нечестивого удовольствия на лице? Или что я обнажу зубы и покажу клыки, с которых, как утверждают их священники, капает кровь христианских младенцев?»

Он протянул руку и вырвал у охранника одежду. Тот мгновенно удалился.

Все еще кипя от ярости, Алехандро осмотрел принесенную одежду. Наряд был великолепный; мелькнула оскорбительная для де Шальяка мысль: «Если уж имеешь игрушку, она должна выглядеть как можно лучше».

Здесь были прекрасная льняная рубашка голубого цвета и элегантные черные штаны длиной чуть ниже колена. Алехандро приложил одежду к себе: все подходило отлично. Подумалось — может, пока он спал, де Шальяк подослал к нему портного?

«А, какая разница, — с улыбкой решил он. — Зато буду замечательно выглядеть, когда сбегу отсюда».

Карл Наваррский взял письмо у пажа барона де Куси и быстрым взмахом руки отпустил слугу. Он сразу же узнал красную печать на письме, поскольку в последнее время видел ее неоднократно.

«Еще одно сообщение от моего «союзника» в Париже».

Подумать только, сколько коней тратят силы, практически ежедневно доставляя эти письма! Ужасное расточительство, но, увы, необходимое.

Он с живейшим интересом прочел письмо Марселя.

«Как вы и предсказывали, прошлой ночью здесь объявился Гильом Каль. По моему мнению, он человек умный, разве что чересчур пылкий, однако вся его страсть направлена только на восстание и может хорошо послужить нам. К моему удивлению, его сопровождает молодая женщина, что, по-видимому, большое утешение для него, поскольку она очень хороша собой. Кто осудит мужчину за то, что даже в такие времена, как сейчас, он позволяет себе радость общения с женщиной? В конце концов, каждый из нас должен получить свою долю удовольствий. С удовлетворением сообщаю, что он не позволяет ей отвлекать себя от дела восстания, которому предан больше любого из своих товарищей. Мое мнение таково: если удастся его убедить, он способен собрать целую армию крестьян в помощь нашему делу.

Однако с сожалением вынужден сообщить, хотя это вряд ли удивит вас, что он ненавидит вас с той же страстью, с какой любит свободу. И если правда то, что он рассказал мне о ваших эскападах по стране, я, признаюсь, не могу его винить за чувства, которые он испытывает. Может быть, милостивый государь, для вас настало время пересмотреть свою политику в отношении крестьян. Теребите их, конечно, это никого не заденет, но не убивайте с таким явным удовольствием. И своих последователей убедите хотя бы слегка уняться.

И еще заклинаю вас, прекратите преследовать самого Каля, поскольку, мертвый или в кандалах, он для нас бесполезен. Напротив, перетянуть его на свою сторону, хотя бы на время, чрезвычайно выгодно для нас; в особенности с учетом того, как много у вас противников. Если вы будете сражаться одновременно и с ним, и со сторонниками короля, это приведет к распылению сил.

Конечно, все это лишь временные уступки. Как только вы окажетесь там, где заслуживаете быть, и решите, что Гильом Каль несет в себе слишком большую угрозу, ничто не помешает вам поступить с ним так, как вы сочтете нужным».

В письме содержались и другие новости, менее важные.

— Я доволен, — заявил Наварра позже барону де Куси, — действиями Марселя.

«Однако он делает все это отнюдь не из преданности мне, — подумал он. — Марсель поступает так, потому что надеется, что, когда цель будет достигнута, он по-прежнему останется править Парижем».

Такая заносчивость недопустима со стороны человека буржуазного происхождения.

«Когда я стану королем Франции, может, он и останется на своем месте. Если я пожелаю».

Никогда свет солнца не казался таким приятным, а соломенный матрас таким удобным.

Кэт повернула голову к Гильому, который все еще спал, и провела кончиком пальца по линии его подбородка. Почувствовав нежное прикосновение, он открыл глаза, улыбнулся и притянул ее к себе.

Чувство блаженства затопило ее, и она подумала: «Можно ли быть счастливее, чем я сейчас?»

— Какая чудесная ночь, — прошептал он. — По мне, так солнце взошло слишком быстро.

— А я лежу тут и думаю, как прекрасен сегодня его свет. — Кэт рассмеялась. — Видишь? Мы уже в чем-то не согласны и вряд ли сумеем переубедить друг друга.

Он поцеловал ее в лоб.

— Что бы мы ни думали, все пойдет своим чередом. Солнце будет подниматься и заходить, не заботясь о наших желаниях. — Потом его улыбка угасла. — Другие проблемы, однако, сами собой не разрешатся.

Едва эти слова слетели с его губ, Кэт внезапно и остро ощутила, что время-то идет, быстро и безвозвратно. Ночь закончилась, неумолимо разгорался день. Они покинут соломенную постель и вернутся к жизни, которую вели прежде, и то, что произошло между ними этой ночью, странным образом не окажет воздействия на их дневные занятия. Восстание необходимо организовать, отца необходимо найти. Эти два нависших над ними меча не отменит никакая ночь любви; они появились из воздуха по воле Божьей, и только Он может удалить их.

И когда она наконец встретится с père, он, конечно, сразу же заметит происшедшую в ней перемену, которую с ужасной остротой ощущала и она сама. Возможно ли скрыть от него эту перемену?

«Нет, даже прибегни я к помощи Девы Марии».

Он с первого же взгляда поймет, что больше она не только его дочь.

«Не может же он думать, что я вечно буду ребенком? Он должен понимать, что это невозможно».

Гильом приподнялся, собираясь встать, но она обхватила его руками, в отчаянии думая: «Пожалуйста, еще чуть-чуть».

— Неужели необходимо так быстро покидать меня?

Он снова лег, притянул Кэт к себе и прошептал ей на ухо:

— Будь моя воля, я никогда не покидал бы тебя. Однако невозможно убить дракона, лежа в объятиях красавицы, которую от этого же дракона нужно защитить.

— Драконы подождут.

— И все равно их необходимо убить.

Она притянула его еще ближе к себе.

— Они подождут.

По мере того как солнце опускалось к горизонту, тени становились все длиннее. Тягостное молчание повисло между Кэт и Гильомом, пока они снова прокладывали себе путь на улицу Роз; Кэт приходилось почти насильно заставлять себя делать каждый шаг, настолько отягощали ее смущение и сожаление.

«Что это за странное новое тело, в котором нынче обитает моя душа? — спрашивала она себя. — В один прекрасный день оно обрело собственную волю, совершенно неподвластную мне».

Однако какое соблазнительное ослушание, какой сладкий стыд! Она остро ощущала некоторые сугубо женские части своего тела, поскольку впервые в жизни применяла их так, как было предназначено Богом. «Предназначено Богом!» — мысленно повторяла она.

Откуда в таком случае чувство стыда?

У нее возникли множество вопросов, которыми она никогда не задавалась прежде. Если мужчина и женщина спят вместе, всегда ли «маленькие человечки» переходят с него на нее и зарождается дитя?

«Конечно нет, — решила она, — а иначе женщины только и делали бы, что вынашивали детей! Но что, если да?»

Куда деваются эти «маленькие человечки», если не приживаются в женской утробе? Может, есть какое-то специальное место, где они накапливаются? Это казалось вполне разумным. И что делать женщине, если любовник хочет быть с ней, а у нее месячные?

Она с тоской подумала о покойной матери, или даже старой няне, или матушке Саре; любая из них ответила бы на все эти вопросы, по-доброму подмигнув ей с блеском понимания в глазах. Père как-то говорил Кэт, во время одного из редких и напряженных обсуждений женских вопросов, когда он неумело пытался быть ей и отцом и матерью, что у евреев очень строгие законы касательно того, каким образом мужчины и женщины могут оказаться в постели.

«В этом вопросе христиане более разумны, — неохотно признал он. — У них только одно ограничение — чтобы мужчина и женщина прежде были обвенчаны».

А она так вопиюще пренебрегла этим священным ограничением! Внезапно Кэт ощутила необъяснимый страх. Вдруг за это она будет гореть в аду?

«Пожалуйста, Господи, нет! Неужели я недостаточно настрадалась по Твоей прихоти?»

Разве это справедливо? Сколько женщин перебывало в постели ее настоящего отца, хотя женат он был лишь на одной из них? Никто никогда их не считал в интересах его репутации, хотя он сам весьма вяло старался скрывать свои измены. И разве собственная мать Кэт не была любовницей Эдуарда, пусть и не по доброй воле, и не страдала от тягостных последствий такого положения?

Кэт от всей души верила, что ее мать покоится в руках Самого Господа и ангелы утешают ее обещанием вечной жизни, менее трагической, чем земная. Другой судьбы для такой страдалицы невозможно себе представить.

«Бог снисходителен к нашим грехам, — уверяла себя Кэт, — что бы там ни говорили священники».

Но вот когда père взял к себе в постель леди Троксвуд, результат оказался не слишком-то хорош.

«Я должна молить Бога о прощении», — думала она.

Но до чего восхитительный грех! Она без единого слова жалобы заплатила бы продавцу индульгенций, сколько понадобится, если бы только в результате это и впрямь освободило ее от греха.

И когда, так и не найдя Алехандро, они снова вернулись в дом Марселя, Кэт испытала странное чувство облегчения.

По всему дому де Шальяка сновали слуги, заканчивая подготовку к вечернему приему. Алехандро сидел за столом в кабинете хозяина, наблюдая за всей этой безумной суматохой. Перед ним лежала раскрытая рукопись. Сам де Шальяк сидел на другом конце стола с медицинским томом в руках, однако все время отрывался от чтения, строго следя за тем, как идет подготовка. Судя по недовольному выражению его лица, дела шли не так быстро, как ему хотелось, и Алехандро удивлялся, почему у него нет домоправительницы, чтобы надзирать за подобными вещами. И с какой стати он, Алехандро, должен сидеть здесь и быть свидетелем всего этого?

— Хочу, чтобы вы присутствовали при моих ученых занятиях, — такое объяснение француз дал Алехандро, когда того доставили сюда. — Может возникнуть необходимость обсудить кое-что.

— Тогда вызовите кого-нибудь из своих студентов, — ответил ему Алехандро. — Уж конечно, они готовы передраться за право заниматься у ваших ног.

— Готовы, это правда, однако во время занятий я предпочитаю компанию равных себе, — возразил де Шальяк.

— Вы явно раздражены и не в состоянии ничего изучать, коллега. Зачем вам моя компания?

— Потому что я так хочу, испанец. — Де Шальяк язвительно улыбнулся. — Хотя пока толку от вас немного.

«Потому что я не доставляю тебе удовольствия беседой».

Если не считать высказанных претензий, Алехандро по доброй воле не произнес ни слова, отвечая лишь на вопросы хозяина, хотя на самом деле томился по разговору о чем угодно, лишь бы отвлечься от мыслей о своем нынешнем тягостном положении. Странные слова, недавно обнаруженные в рукописи, так и остались неразгаданными, да и другие места требовали разъяснений. И все же он не мог позволить себе простой радости игры ума, потому что это доставило бы удовольствие и де Шальяку, а он не хотел ни в чем потакать человеку, который держит его в плену.

С приближением вечера начали прибывать те, кто должен был развлекать гостей на приеме. Первыми появились музыканты и шут, потом экзотического вида смуглая, темноволосая женщина, в чем-то похожая на самого Алехандро; де Шальяк клялся, что ее танцы заставят его трепетать.

— Она чрезвычайно соблазнительно качает бедрами, — сказал он с озорной, почти мальчишеской улыбкой. — В такие трудные времена она рада любой работе и будет выкладываться изо всех сил.

Алехандро проводил ее взглядом, когда она пересекала вестибюль, и легкая усмешка тронула его губы. Он прервал молчание, спросив:

— А как леди воспримут это зрелище?

Де Шальяк рассмеялся.

— Сегодня здесь не будет ни одной. Их всех по большей части отослали из города, пока жизнь не войдет в прежнее русло.

Алехандро подумал о Кэт, которая, наверное, сейчас уже в Париже. И помолился за нее, чувствуя саднящую боль из-за того, что она по-прежнему остается с Калем.

— Здесь сейчас и впрямь опасно для женщин? — спросил он.

— Только для дворянок, — ответил де Шальяк. — Простолюдинки могут спокойно ходить, куда пожелают. — Он бросил взгляд на окно, оценивая время. — Думаю, вам пора вернуться к себе, хотя это вовсе не означает, что я отказываюсь от наших вдохновляющих дискуссий. Просто вам нужно отдохнуть и подготовиться.

«Подготовиться к чему?» — спрашивал себя Алехандро, когда охранники уводили его.

Спустя примерно час де Шальяк собственной персоной возник на пороге его комнаты, чтобы сопроводить Алехандро вниз.

— Прекрасно выглядите, лекарь, — сказал он. — Хотя вы поражали благородством облика еще в те времена, когда я отослал вас в Англию. И время как будто не коснулось вас. Должен сказать, никому никогда и в голову не приходило, что вы еврей.

«И тебе тоже», — подумал Алехандро, однако промолчал, не желая раздражать своего тюремщика; пусть пребывает в безмятежности, насколько возможно. Для целей Алехандро касательно нынешнего вечера так будет лучше.

Словно прочтя его мысли, француз сказал:

— Хочу сделать доброе дело, предостеречь вас. Не пытайтесь воспользоваться тем, что я занят с гостями, и сбежать отсюда. Сегодня вечером тут будет множество охранников. Вы можете передвигаться по дому, как любой другой гость, но за вами будут постоянно приглядывать. И очень внимательно. Я ясно выразился?

— Вполне.

— И вот еще что. Я представлю вас гостям как доктора Эрнандеса.

«Если среди вас есть евреи, пусть сделают шаг вперед».

В ушах, казалось, все еще звучали эти слова де Шальяка, сказанные много лет назад и обращенные к лекарям Авиньона, сумевшим избежать когтей чумы. Тогда, во дворце Папы в Авиньоне, этот элегантный умница выглядел, конечно, иначе, чем сейчас. Алехандро не вышел вперед, выдав себя за друга, испанца Эрнандеса, накануне умершего от чумы. Он вспомнил, как стоял, глядя на выполняющих приказ де Шальяка евреев, и как ужасно завидовал, когда их отпустили, решив, что они не подходят для дела его святейшества Папы Клемента VI. Один шаг, всего один шаг, и его жизнь потекла бы совсем по другому руслу.

Де Шальяк не заметил, что Алехандро погрузился в свои мысли, и продолжал предостерегать его.

— Верю, что вы не поставите меня в неловкое положение, поскольку такая глупость добром для вас не обернется. Советую просто радоваться обществу; кто знает, когда вам снова представится такой случай?

— А если кто-нибудь поинтересуется, кто мы друг другу?

— Мы ответим, не отступая от правды, что вы мой бывший ученик, а ныне довольно известный доктор в своей стране. — Де Шальяк приторно улыбнулся. — Можно добавить, что вы приехали в Париж специально, чтобы повидаться со своим наставником. Это тоже правда — в какой-то мере.

«Да, если добавить — против своей воли».

— Больше ничего объяснять не нужно. И будьте уверены — вам придется несладко, если своими действиями вы так или иначе посрамите меня.

Покончив с увещеваниями, де Шальяк двинулся дальше. Алехандро последовал за ним, строя в уме планы, один безумнее другого.

Дом был залит светом бесчисленных факелов и свечей, в воздухе плыла музыка — не те странно навязчивые звуки, которые можно услышать в христианских церквях, а более жизнерадостные и быстрые светские мелодии. Пахло редкими специями и травами, которые использовали повара де Шальяка, готовя угощение для его гостей. У входа стояли двое слуг в ливреях, и по всему дому Алехандро увидел множество других, молчаливых и неподвижных; их было гораздо больше, чем требовалось, чтобы не дать ему сбежать. Как и обещал де Шальяк, они были расставлены во всех стратегически важных местах. Алехандро постоянно ловил на себе их настороженные взгляды.

Разряженные гости один за другим входили в сибаритское царство де Шальяка, и Алехандро представляли каждому из них, как и было оговорено заранее. Когда в зале собралось шесть человек, оживленно беседующих между собой, появился невысокий, полный, гораздо более скромно одетый гость. К удивлению Алехандро, де Шальяк тут же переключил на него все внимание, просто источая любезность.

— Ах, господин Фламель, — заливался он, — какая радость, что вы пришли! Я уж начал опасаться, что вас сегодня не будет с нами.

Сбросив плащ на руки слуге, Николас Фламель ответил:

— Извините за задержку, господин лекарь. Ничего не мог поделать. Видите ли, моя жена не любит, когда я оставляю ее одну.

Коротышка преувеличенно низко, неумело поклонился; Алехандро припомнилось, каким неуклюжим он сам поначалу чувствовал себя при дворе Эдуарда и как Кэт, тогда семилетняя, взялась обучать его придворным манерам.

«В те времена она была моим единственным другом», — подумал он.

Фламель продолжал свои объяснения, хотя, судя по выражению лица де Шальяка, тот вполне обошелся бы и без них.

— Прежде чем она отпустила меня, я должен был выполнить некоторые ее требования.

— Понятно, что она рассердилась, лишаясь вашего общества. Чтобы исправить положение, мы ни в коем случае не отпустим вас домой с пустыми руками. Надеюсь, что прекрасные сласти поднимут ей настроение.

— Только если я сам скормлю их ей кусок за куском, — со смешком ответил Фламель.

Очередная ненужная подробность, однако де Шальяка, похоже, это ничуть не раздражало; у Алехандро создалось впечатление, что по какой-то неведомой причине он настойчиво добивается внимания странного коротышки.

— Тогда так и сделайте. — Де Шальяк подмигнул ему. — Одна надежда, что вам и самому это доставит удовольствие. — Он взял Фламеля под руку и подвел его к Алехандро. — Позвольте представить вам еще одного моего коллегу, достопочтенного доктора Эрнандеса, человека, к которому я питаю почти такое же уважение, как и к вам, поскольку он отличается редкостной ученостью и мудростью. Но как может быть иначе? Он ведь когда-то был моим учеником.

— В университете? — задал неожиданный вопрос Фламель.

И, не дав де Шальяку увести разговор в сторону от этой опасной, непредвиденной темы, Алехандро ответил:

— В Авиньоне. В первый год чумы.

На лице Фламеля вспыхнуло любопытство.

— Не были ли вы одним из тех, кого отослали из страны по приказу его святейшества Папы Клемента, да покоится он в мире?

Де Шальяк, казалось, потерял дар речи от ужаса, а Алехандро с улыбкой ответил:

— Да. Я был среди них.

— Удивительно! И к какому двору вас направили?

Алехандро увидел, как кровь отхлынула от лица хозяина дома, и внутренне улыбнулся.

«Твои игры не всегда проходят так, как планируется», — подумал он.

— Я много где побывал. По правде говоря, у меня всегда была склонность к путешествиям.

Услышав, как искусно ушел от ответа Алехандро, де Шальяк, казалось, отчасти успокоился.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы взглянули на рукопись, которую доктор Эрнандес привез с собой, — сказал он Фламелю, — поскольку в ней присутствуют алхимические символы. Уверен, вы будете восхищены.

Лицо Фламеля вспыхнуло от волнения, изо рта полетели брызги.

— Так вот каков сюрприз, о котором вы упомянули в своем приглашении! — Он расплылся в улыбке. — По правде говоря, поначалу я не понял, в чем причина вашей любезности. На такое я и рассчитывать не мог! — На мгновение лицо его приняло задумчивое выражение. — Боже мой… мсье де Шальяк… не смею надеяться… неужели это рукопись некоего Авраама?

С притворно невинным видом де Шальяк посмотрел на Алехандро и вопросительно вскинул бровь.

— Что скажете, коллега?

Сердце у Алехандро упало.

— Да, — только и смог выдавить он.

— Слава тебе, Господи! — почти закричал Фламель. — Я слышал об этой книге. Более того, годами разыскивал ее!

— И сегодня вы ее увидите! — тоном триумфатора заявил де Шальяк. — Когда остальные гости разойдутся. Эта рукопись требует полной сосредоточенности. Сдержите свое нетерпение, пока мы отобедаем и посмотрим выступление, и потом мы вместе займемся ею.

— Тогда вам придется хорошенько снабдить меня сладостями для жены, — почти игриво ответил Фламель.

— Насчет этого не беспокойтесь.

Между тем прибывали новые гости, однако де Шальяк уделял им значительно меньше внимания, хотя и вел себя как любезный хозяин дома. Атмосфера праздника невольно увлекла Алехандро, он почти начал получать от нее удовольствие, но тут в двери возник стройный молодой человек, которого правильнее было бы назвать мальчиком.

Одетый как паж или лакей, он стоял с пергаментом в руке, оглядываясь по сторонам, смотрелся здесь ужасно неуместно, даже больше, чем раболепный Фламель, и явно нервничал.

Вглядевшись, Алехандро буквально не поверил своим глазам: плащ пажа украшала эмблема Плантагенетов. Он встревожился еще больше, когда паж заговорил с охранником по-французски с вполне определенным акцентом.

«Английский акцент!»

Де Шальяк выступил вперед и протянул руку.

— Надо полагать, это сообщение для меня?

— Да, если вы, как выразился мой патрон, «знаменитый, замечательный лекарь господин де Шальяк».

Де Шальяк просиял.

— И, судя по вашему плащу, вы посланы знаменитым, замечательным принцем Лайонелом, юный паж.

Алехандро затрепетал и потихоньку оглянулся, ища, где бы укрыться. Нет, это бессмысленно; здесь полно охранников и гостей, которые, конечно, не оставят без внимания его попытку спрятаться, поскольку такое поведение покажется им странным и любопытным.

«Лайонел! Младший брат Изабеллы!»

— Джеффри Чосер, к вашим услугам, — снова заговорил юноша, — о, знаменитый, замечательный доктор. Мне строго наказано передать вам от принца самые сердечные пожелания приятного вечера.

«Старший сводный брат Кэт!»

— Позвольте спросить, юный Чосер, почему принц не прибыл сюда лично по моему приглашению?

— Принц умоляет о снисхождении, сэр, и выражает сожаление, что не смог быть здесь сегодня вечером.

Алехандро почувствовал, как охвативший его ужас медленно рассеивается.

— А вчера он обещал, что будет! — разочарованно воскликнул де Шальяк. — Я огорчен и обижен!

Паж опустился на одно колено и разыграл самоуничижительный спектакль, защищая своего господина.

— Пожалейте его, милорд! Он лежит в постели с приступом подагры, сильно страдает от боли и клянется, что не в состоянии подняться с постели.

— Ох, дорогой мой, скажите, может, с ним плохо обращаются?

— Нет, сэр, что вы, — ответил паж. — Правда, дофин сделал все, чтобы Лайонел чувствовал себя достаточно стесненно, как и все остальные… люди не королевского происхождения. Никакой роскоши, и тем не менее в целом все устроено вполне удовлетворительно.

Де Шальяк жестом велел пажу встать, явно довольный тем, как многословно тот извинялся перед ним и молил о прощении — разумеется, по указанию принца.

— Хорошо, вы меня успокоили. Мы, французы, склонны обращаться со своими пленниками с нежностью и заботой, не правда ли?

И хотя де Шальяк не отводил взгляда от пажа Лайонела, Алехандро прекрасно понял, кому предназначается последнее замечание.

— В самом деле, милорд, французы такие… любезные! — воскликнул Чосер.

Де Шальяк рассмеялся.

— Дофин поручил мне заботиться о здоровье принца Лайонела, пока он гость в нашей стране. По-видимому, я не слишком преуспел в этом, о чем искренне сожалею. О! — трагически воскликнул он. — Позор! Не можем же мы отослать доброго принца к любящему отцу, допустив, чтобы по нашему недосмотру его жизненная сила истощилась? Нет, нет! Это необходимо исправить.

— Если вам известно лекарство от подагры, уважаемый лекарь, — сказал паж, — умоляю, пошлите его моему господину.

— Лекарство? Ах, ну да. Жаль, но такого не существует. Однако можно принять некоторые меры предосторожности. В самое ближайшее время я посещу вашего принца и напомню их ему. Впрочем, он безрассудно пренебрегает моими советами ради собственных удовольствий. Передайте ему, что, хотя я люблю его, он ужасно непослушный пациент, и я им недоволен. И конечно, мои пожелания скорейшего выздоровления.

Юноша кивнул и ответил:

— Я так и сделаю, милорд, и немедленно.

И он с поклоном повернулся к выходу.

Де Шальяк, однако, остановил его, взяв за руку.

— За столом для него приготовлено место, и теперь оно будет пустовать. Бог не простит мне, если я это допущу. Вы кажетесь любезным молодым человеком. Оставайтесь здесь, займите место вашего сеньора.

Чосер явно занервничал, услышав это предложение.

— Но он ожидает моего возвращения!

— Значит, он будет разочарован — как и я тем, что его нет за моим столом, — ответил де Шальяк. — По-моему, справедливая компенсация.

— Я не гожусь для того, чтобы занять место принца, милорд, в этом нет никаких сомнений. И что с охранниками, доставившими меня сюда? Им приказано сопроводить меня обратно.

Однако де Шальяк был неумолим. Обхватив юного пажа за плечи, он сказал:

— Их как следует покормят, пока они будут ждать, я лично позабочусь об этом. Как, вы сказали, вас зовут? Я запамятовал.

— Джеффри, сэр.

— А фамилия у вас есть, юный Джеффри?

— Да, сэр. Чосер.

— А-а, слышал, слышал. Ваш принц очень высоко отзывался о вас, юный Чосер! Он говорит, у вас богатое воображение и слушать ваши рассказы — одно удовольствие. По-английски, разумеется.

И, будто не в силах справиться с собой, де Шальяк бросил хитрый, саркастический взгляд в сторону Алехандро.

— Вы говорите по-английски, сэр? — взволнованно спросил его паж.

Алехандро быстро взглянул на де Шальяка, который, казалось, получал удовольствие от того, что поставил его в неловкое положение. Однако француз не предпринял попытки сменить тему, и Алехандро ответил:

— Немного.

— Тогда я вдвойне рад нашему знакомству. — Чосер пожал Алехандро руку и перешел на английский. — Мне тут и поговорить не с кем.

Ответ вырвался у Алехандро против воли.

— Я сам страдаю от этого.

— Где вы выучили язык?

Молодой человек с каждой минутой нравился Алехандро все больше и больше, и тем не менее он заколебался.

— Я много путешествовал и не раз сталкивался с англичанами, — ответил он в конце концов. — Слушая их речь, я как-то незаметно освоил язык. Это мой дар, в каком-то смысле нежеланный.

— Такое впечатление, будто всякий имеет мнение о нашем языке. Скажите, — попросил Джеффри, — что вы о нем думаете?

Это был опасный поворот, но, может, любопытный юный Чосер вынесет больше из отказа Алехандро ответить, чем из того удивительного факта, что он вообще знает английский язык? Приходилось рискнуть.

— Я нахожу его трудным. И запутанным. Он не похож на другие языки, которые я учил. Мне часто бывает нелегко найти нужные слова, чтобы выразить то, что я хочу сказать.

— Придет время, и его будут больше ценить, — заявил Чосер.

Алехандро не смог сдержать улыбки.

«Жаль, что этот парнишка не еврей, — мелькнула мысль. — Остается надеяться, что со временем английские правители оценят его».

— Если нужда заставит, — с улыбкой заключил юный Чосер.

Когда все собравшиеся уселись за огромным дубовым столом, выяснилось, что еще два места пустуют; де Шальяк полностью игнорировал это обстоятельство, целиком посвятив себя остальным гостям. Алехандро был доволен, что его посадили рядом с юным пажом, но немного огорчен тем, что по другую руку от него расположился чересчур надоедливый Николас Фламель.

Однако вскоре он и думать забыл о своих соседях, потому что в обеденный зал вошла давешняя смуглая молодая женщина в сопровождении музыкантов. В ее полных чувственности плавных движениях проглядывало что-то восточное. Какое-то время она просто покачивалась под бой барабанов, однако с каждым последующим шагом одно бедро чуть больше выдавалось вперед, а другое назад — дразнящие движения, которые оказывали завораживающее воздействие на гостей де Шальяка.

И потом, к удивлению Алехандро, она поставила обнаженную ногу на одно из пустых деревянных кресел и легко взобралась на стол, позвякивая золотыми и серебряными кольцами на щиколотках. Прямо перед лицом лекаря оказались широкие шаровары танцовщицы из тончайшей, почти прозрачной ткани.

«Точно вуаль девственницы», — подумал Алехандро, понимая всю неуместность этого сравнения.

— Однажды я видела, как женщина танцевала для короля Эдуарда румынский танец, — когда-то рассказывала ему Адель. — Она была увешана золотыми и серебряными украшениями, цепочками и брелоками, которые звенели при каждом движении, а пышные груди поддерживались лишь кружками золотистой ткани, от которых отходили тончайшие шнурки, завязанные за спиной. — Описывая все это, Адель рукой рисовала в воздухе округлые формы, и Алехандро почувствовал, как сердце заколотилось чаще. — И тем не менее, — Адель захихикала, точно девчонка, — танцовщица прикрывала лицо, словно какая-нибудь застенчивая служанка! Все видели, как от этого зрелища под туникой восстало мужское достоинство короля.

— И королева не возражала? — спросил тогда он.

— Королева все это и устроила. — Адель залилась краской. — Это был ее подарок мужу на юбилей. В королевских семьях леди часто видят такие экзотические зрелища. Все вокруг, желая угодить, наперебой стараются показать что-нибудь новое, возбуждающее.

«Гораздо чаще, чем евреи Арагона», — подумал он тогда.

Чосер негромко хлопнул в ладони и сказал:

— Я видел при дворе, как женщина танцевала такой танец. Румынский, по-моему.

У Алехандро возникло ощущение, будто молодой человек прочел его мысли.

И, словно подчиняясь неведомому зову, танцовщица внезапно оказалась перед ними, слегка согнув колени, так что самые соблазнительные, едва прикрытые части ее тела были на расстоянии менее вытянутой руки перед их лицами. Подняв одну ногу и легко балансируя на другой, носком ноги она коснулась кончика носа Алехандро, по-прежнему ритмично вращая бедрами. Он покраснел как рак. Послышались восторженные возгласы и аплодисменты; краем глаза он заметил торжествующую улыбку на лице де Шальяка. Неужели француз дал женщине особые указания заигрывать именно с пленником? Похоже на то. Она призывно улыбнулась, раскрыла губы и высунула розовый язычок — к огромному удовольствию собравшихся мужчин, которые принялись свистеть и колотить по столу, призывая Алехандро ответить на ее вызов. И потом присела и наклонилась вперед, так что ее груди заколыхались прямо у его лица.

Защищаясь, он обхватил сидящего рядом пажа за плечи и толкнул его вперед и вверх, так что молодой человек уткнулся лицом в соблазнительную ложбинку на груди женщины. Непристойные крики, возгласы одобрения и хохот стали громче. Музыка гремела, жара в зале нарастала, шум стоял оглушительный, и Чосер уже поставил одно колено на стол, собираясь взобраться на него, к своей якобы Прекрасной Даме. И вдруг все внезапно замерло — когда де Шальяк встал и посмотрел в сторону двери. Взгляды всех обратились туда же.

В конце концов явились припозднившиеся гости. В дверях, тяжело дыша после быстрой ходьбы, стояли Этьен Марсель и Гильом Каль.

Шестнадцать

После ухода Кристины, оставшись наедине с Виртуальным Мнемоником, Джейни почувствовала прилив сил. Было такое чувство, будто она и впрямь завела нового щенка. Предстояло осваивать возможности уникального устройства и, следовательно, узнавать много нового. Она чувствовала себя полной энергии, хотя обычно в это время всегда испытывала усталость. Бросив взгляд на часы, она поняла, что в Лондоне сейчас середина ночи; слишком поздно, чтобы звонить Брюсу. Вдобавок она вовсе не была уверена, что его позиция относительно возникших: между ними в прошлый раз разногласий изменилась. Испытывая к нему самые нежные чувства, она знала о его склонности поучать, и ей меньше всего хотелось выслушивать очередную лекцию сейчас, когда она была так увлечена новым делом.

Однако ей требовалась физическая нагрузка, чтобы выпустить пар, очистить тело от шлаков, накопившихся из-за недосыпа, из-за стресса, из-за того, что слишком о многом приходилось думать в последнее время. Бег или быстрая ходьба — вот то, что надо.

«Прогуляюсь-ка я к Майклу и Кэролайн».

Светила луна, и дорога в основном была хорошо освещена. Джейни прошла почти половину квартала, когда вспомнила, что оставила компьютер на кухонном столе.

«Нужно было взять его с собой.

Но в нем же пока нет никаких данных. Ничего с ним не случится».

Однако тут же нахлынуло воспоминание о том, что случилось с ее предыдущим компьютером. Она остановилась, развернулась и пошла обратно.

«Надо же в самом деле выгулять "собаку"».

Она положила маленький компьютер в коробку, набила ее упаковочным материалом и снова вышла.

Часть пути проходила по той дороге, где случился инцидент с помощником баскетбольного тренера. Джейни ходила здесь регулярно и считала, что хорошо знает путь. Однако когда она свернула с улицы и оказалась среди деревьев, ее охватило очень неприятное чувство оторванности от мира; не уединения, нет — это чувство она любила и временами даже стремилась к нему. Однако какая-то идущая изнутри, необоримая сила гнала ее вперед. Джейни подчинилась воздействию адреналина, заботясь лишь о том, чтобы не споткнуться о какое-нибудь препятствие на дороге: корни, низко растущие ветки, ползучие растения. Она шагала быстро, высоко поднимая ноги.

Наконец она вышла на собственно велосипедную дорожку, и подошвы коснулись мостовой. Джейни молча благословила неизвестного правительственного чиновника, у которого хватило предусмотрительности, наверняка вопреки противодействию ярых защитников окружающей среды, поставить печать «ОДОБРЕНО», когда проектировали эту дорожку. После темноты лесистого участка даже мостовая воспринималась как спасение, однако освещение тут было неважное, и холодное, неуютное чувство начало возвращаться. Она то и дело проходила мимо затененных участков — странно, что она никогда не замечала их прежде, — где ничего не стоило спрятаться.

Интересно, было так же темно и мрачно, когда незадачливый молодой человек упал тут и погиб? Может, он так углубился в свои мысли, что не заметил камня, или корня, или даже черепахи, или, возможно… человека?

Кого-то, кто мог неожиданно вынырнуть из темноты и толкнуть или как-то иначе сбить велосипедиста, быстро сломать ему шею, уложить тело так, будто это просто несчастный случай, и… исчезнуть. На все это понадобилось бы лишь несколько секунд.

Когда Джейни, вспотевшая и одновременно дрожащая, добралась до цели своего путешествия, Майкл и Кэролайн сидели на качелях, разговаривая. Чувствовалось, что им легко и приятно друг с другом. Однако Джейни знала, что, как сейчас, так и в последующие вечера, эта радость взаимного общения внутренне будет отягощена вопросом, почему Кэролайн сочла возможным воспользоваться полицейским компьютером Майкла — поступок, имевший такие ужасные последствия.

«Все дело в том, Майкл, — хотелось сказать Джейни, — что она чувствует себя обязанной мне — за то, что я спасла ей жизнь».

Однако пусть лучше это объяснение исходит из уст самой Кэролайн. Со временем, и Джейни не сомневалась в этом, Кэролайн так и сделает, а пока она вела себя так, будто между ней и Майклом все в полном порядке.

Некоторое время понаблюдав за ними, Джейни вышла из бархатистой тьмы в свет уличного фонаря.

— Привет! — тепло воскликнула Кэролайн. — Иди к нам.

Она похлопала по сиденью качелей. Джейни уселась и кивнула Майклу в знак приветствия.

— Спасибо. Я просто гуляла… и захотела… спросить… — Она замолчала, потупившись. — Простите. — Она снова подняла взгляд. — Мне следовало позвонить. Но в последнее время я стала недолюбливать телефон, в особенности когда хочется поговорить о чем-то без посторонних ушей.

Майкл догадался, что интересует Джейни, даже еще ничего конкретного не услышав. Смерть баскетбольного тренера будет предметом разговоров до тех пор, пока не станет фоном их взаимоотношений и необходимость открытой дискуссии отпадет. Слушая Джейни, он обдумывал, что именно может добавить к тому, что говорил раньше.

— Официально они не отнесли эту смерть к разряду подозрительных. Скорее всего потому, что нет никаких улик, наводящих на мысль о злом умысле. Однако практически полное отсутствие улик само по себе делает смерть подозрительной. Должно же было остаться хоть что-то.

У Джейни мелькнула мысль, что, наверное, следовало рассказать Кристине о смерти тренера.

«Да она наверняка уже и так знает», — тут же подумала она.

А если нет? Важно ли для нее — для них — знать об этом? Однако если бы Джейни рассказала Кристине, то Кэролайн и, возможно, Майкл тоже оказались бы вовлечены. Одно дело, когда она сама по доброй воле лезет в самый центр торнадо, и совсем другое — втягивать туда друзей.

— Странно, что нет никаких следов, — продолжала Джейни. — Это точно? Может, хоть что-нибудь?

— Ничего.

— Это, по крайней мере, означает, что они не будут разыскивать ни Кэролайн, ни тебя, ни меня. В то же время из этого следует, что вряд ли они сумеют вычислить виновного в смерти этого парня. Если таковой был. Может, это и впрямь несчастный случай.

Он бросил на нее удивленный взгляд.

— Твой настрой изменился? Пару дней назад ты была убеждена, что это чья-то грязная игра.

— Сейчас я не знаю, что и думать, — ответила Джейни после паузы.

Майкл и Кэролайн не знали о Кристине и о работе, которую Джейни взялась для нее делать. Кристина не знала о маленькой прогулке в Интернет Джейни и Кэролайн с целью раздобыть недостающие данные о мальчиках; она отследила Джейни через ее запрос в лагерь. Или, по крайней мере, так она говорила. По какой-то непонятной ей самой причине Джейни верила девушке.

А это могло означать одно: существует какой-то другой человек или даже агентство, которое пристально следит за лагерем «Мейр». Не обязательно даже за самим лагерем, хотя и эту возможность не стоит упускать из виду. Может быть, погибший парень — своего рода сообщение, и вряд ли оно было адресовано Кэролайн или Майклу. Если Кристина со своим агентством запросто нашла ее через лагерь, почему другие, которых Джейни мысленно уже называла «плохими парнями», не могли сделать то же самое?

Хотя… если они пока этого не сделали, то, может, и дальше не станут. Может, они так тесно связаны с лагерем, что для них вести электронный мониторинг лагерного сайта слишком рискованно.

Ни о чем этом, однако, Джейни не могла никому рассказать.

«Я единственная, кто знает все, — внезапно осознала она. — Нужно беречь себя».

— Отвезешь меня домой? — спросила она Майкла.

Встреча Кристины и человека, надзирающего за ее действиями, напоминала «разбор полетов».

— Я начинаю чувствовать себя прямо-таки правительственным тайным агентом, — сказала она.

— О, ты у нас, конечно, специалист в этом деле, — со смехом ответил он.

— Ну, я читала кое-что.

— Знаю. И просто поддразниваю тебя… чтобы ты легче все воспринимала. Однако, похоже, весь этот проект внезапно стал действительно очень уж секретным.

— Так оно и есть, тебе не кажется?

— Да. И чем скорее все это дело станет открытым, тем лучше я буду себя чувствовать. Знаешь, Кристина, сегодня вечером ты действовала превосходно. Разъяснения давала коротко, ясно и очень жестко формулировала нашему новому лидеру ее обязанности.

— Ты же знаешь, я долго готовилась.

— Время было потрачено не зря. Кое-что меня позабавило, однако. Я предполагал, что она будет немного дольше… колебаться. Или даже попытается дать задний ход.

— Видимо, она воспринимает это как вызов.

— Я удивлен по меньшей мере. Было бы интересно узнать, что она на самом деле думает обо всем этом.

— Это, пожалуй, единственное, чего мы пока не знаем. Компьютер работает прекрасно. Звук кристально чистый. Отправившись к друзьям, она взяла его с собой, и мы слышали все до последнего слова. Отличная идея — добавить радиопередатчик.

— Знаешь, казалось ужасно глупо не сделать этого. Хотя… использовать в наше время радиопередатчик… забавно. Устаревшая штука, но работает.

На следующее утро Джейни поднялась рано и позвонила Брюсу, хотя знала, что его нет дома. Вообще-то по большому счету она хотела не поговорить с ним, а просто «отметиться», возобновить контакт, сделать что-нибудь, чтобы их отношения продолжали развиваться, несмотря на то, что она проигнорировала его совет бросить все и уехать куда-нибудь хотя бы на время. Она оставила короткое сообщение, надеясь, что он тем не менее поймет, что она любит его, пусть и не «слушается».

И вскоре после этого, с чашкой крепкого кофе в руке, она приступила к делу.

Активировала Виртуальный Мнемоник и открыла к нему доступ для файлов со спутника. Их оказалось сорок три; всю содержащуюся в них информацию тут же начала обрабатывать программа сбора данных. Следующие несколько минут компьютер потратил, сравнивая имена и идентификационные показатели со списком, который Джейни раздобыла в Большой базе, и оценивая каждое сообщение с точки зрения его полноты.

Агенты — Джейни не могла придумать, как еще называть их, — проделали очень даже неплохую работу по добыче информации. Грустно, но тот факт, что почти все мальчики были госпитализированы, облегчал получение данных о них. Джейни мысленно представляла себе какую-нибудь совершенно невинную с виду лаборантку или административного работника, который подходит к постели лежащего на спине мальчика, обездвиженного с помощью пневмоопор, в точности как Абрахам Прайвес. Мать или отец, а может, если ребенку повезло, и оба, сидят рядом с вытянутыми, бледными лицами. Агент шепотом извиняется за беспокойство, и расстроенные родители, конечно, принимают извинения, поскольку убеждены, что все медики хотят только добра их ребенку. И прямо на глазах у любящих родителей агент берет соскоб с руки больного, осторожно помещает его в пластиковый мешок и отправляет в лабораторию анализа ДНК, если таковая имеется в наличии.

Отличить файлы, посланные административными работниками, не составляло труда, поскольку они содержали отпечатки тела пациентов. Лаборанты к такому уровню информации не имеют доступа, если, конечно, не обслуживают непосредственно аппаратуру по снятию отпечатков тела. Похоже, один агент из Манхэттена — для Джейни все они были безымянными — имел доступ к очень обширной информации. Поступающие от него сведения отличались исключительной полнотой.

Для каждого досье с неполной информацией Джейни посылала отправителю записку с указанием того, что еще требуется, какие точно бланки должны быть заполнены, а также с просьбой сообщить, если по какой-либо причине эти данные не могут быть получены. Джейни понимала, что получить отпечатки тела некоторых мальчиков агенты просто не сумеют.

«Но, может, мы и без них обойдемся…»

Захлопывая крышку компьютера, она улыбнулась. Надо же! Она подумала «мы».

Майра Росс оставила сообщение, и тон ее выдавал крайнее волнение.

«Господи, — подумала Джейни, снова прокручивая запись, — пожалуйста, пусть это не означает, что с дневником что-то случилось».

Однако, как она ни умоляла, Майра отказалась рассказать что-либо по телефону, когда Джейни перезвонила ей.

— Просто приезжайте, — твердила она. — Я должна обязательно показать вам кое-что.

Джейни никак не удавалось переубедить ее.

— Вы должны приехать.

— Но я не могу приехать прямо сейчас. Я занята.

— Приезжайте, как только сможете.

И любопытство победило.

— Ладно, постараюсь приехать через час.

— Я предупрежу охранника о вашем приезде, — сказала Майра.

К тому времени, когда Джейни добралась до хранилища, возбуждение Майры в полной мере передалось ей. Хранительница повела ее в ту самую мастерскую, где они уже были раньше.

— Взгляните на это, — сказала она.

К удивлению Джейни, на столе лежали две книги, дневник и вторая, гораздо больше и, очевидно, древнее, с обложкой из тонкой меди, потускневшей от времени и со следами множества прикосновений. По виду она напоминала рукопись и притягивала взгляд почти так же, как дневник, хотя Джейни и не могла бы объяснить почему. Однако книга, несомненно, сразу же очаровала ее, в точности как дневник. Джейни инстинктивно протянула руку, чтобы прикоснуться к ней…

…и услышала, как буквально застонала Майра. Джейни отдернула руку, словно ее ужалило.

— О господи, простите! — воскликнула Майра. — Все в порядке. Ваша реакция совершенно естественна. На вашем месте мне тоже захотелось бы прикоснуться, однако следует без крайней необходимости воздерживаться от любого контакта с этой рукописью, поскольку она очень старая и хрупкая. — Хранительница жестом сделала Джейни знак подойти ближе. — Вот на что, по моему мнению, вам следует взглянуть. Скажите, что вам бросается в глаза?

Она чрезвычайно бережно раскрыла рукопись на какой-то определенной странице. Джейни вглядывалась, нахмурив брови, в поисках чего-то, могущего иметь значение. Рукописи отличались по виду и материалу: дневник Алехандро был в кожаном переплете, страницы пергаментные, по всему тексту разбросаны имеющие явно технический характер рисунки, иллюстрирующие написанное. В другой книге рисунки были сложные, прекрасно выполненные, и под каждым текст, как показалось Джейни, на иврите. На обратной стороне страниц располагался рукописный текст, заметно выцветшими чернилами, сделанный явно писцом-европейцем, насколько можно было судить с первого взгляда.

— Страницы, — сказала она, — они такие тонкие. Кажется, вот-вот рассыплются.

— Мы обращаемся с ними очень бережно. Но я хотела, чтобы вы не на это обратили свое внимание.

«Это что, тест? «С» с минусом»,[20] — поставила себе Джейни.

— Сдаюсь, — в конце концов сказала она. — Что я должна была тут увидеть?

— Я думала, вы сразу заметите, — с обидой в голосе отреагировала хранительница.

— Простите, я, должно быть, полная идиотка. А может, просто устала, у меня был трудный день, но я, честное слово, не понимаю…

— Почерк. В обеих книгах одинаковый почерк.

Джейни с благоговением воззрилась на рукопись и в конце концов увидела сходство, хотя записи были едва различимы спустя столько лет.

— Это писал Алехандро? — прошептала она.

— Мы убеждены в этом.

Джейни почувствовала слабость в коленях.

— Господи Иисусе, — пролепетала она.

Несколько минут спустя, выпив стакан воды, она сидела на стуле, слушая объяснения Майры.

— Я ничего не замечала, пока не положила вторую рукопись под микроскоп. И тогда подумала: «Где я уже это видела?» Потом мы получили оцифрованные изображения некоторых деталей обеих рукописей и увеличили их. В древних записях разброс материала так велик, что сам почерк идентифицировать бывает трудно. Однако в данном случае имелось определенное количество слов, общих для обеих рукописей, поэтому мы сильно увеличили их и загрузили в компьютер. Они оказались почти идентичны, из чего мы сделали вывод, что обе писал Санчес. — Она мечтательно вздохнула, бросила взгляд на книги и снова посмотрела на Джейни. — Признаюсь, для меня это был чрезвычайно волнующий момент.

— И для меня тоже, — сказала Джейни. — Я бы еще употребила слова: потрясающий, сокрушительный, невероятный.

— Все подходит. Но слушайте дальше. Здесь есть нечто совсем уж фантастическое. Эти рукописи относятся к разным временным периодам. Ваша датирована тысяча трехсотыми годами, что касается второй, точную дату определить не удалось, хотя мы многократно и очень внимательно изучали ее в поисках именно временной ссылки. Ясно лишь, что она гораздо древнее, может быть, на несколько столетий. Точнее сказать трудно.

— Тогда каким образом почерк может быть одинаковым?

— То, что Алехандро писал в более древней книге, не оригинальный текст. И эти записи появились гораздо позже по сравнению со временем создания рукописи. Мы пришли к выводу, что доктор Санчес был одним из переводчиков более раннего текста.

— Значит ли это, что были и другие?

— Да, несколько. Когда рукопись Авраама попала нам в руки, мы тут же показали ее специалисту по средневековым почеркам. Он и сделал вывод, о котором я вам говорила, основываясь в большой степени на языке перевода. Санчес переводил на французский, а именно на так называемый придворный французский, представляющий собой архаическую версию сегодняшнего разговорного — что-то типа староанглийского. Вот почему вы сумели найти тех, кто помог вам в переводе. Возможно, Алехандро выучил этот язык во время своего обучения или в какой-то дворянской семье. С определенного момента почерк меняется, и вместе с ним французский меняется на провансальский, который на самом деле больше похож на испанский, чем на французский. Люди, которые писали на этом языке, принадлежали к низшему классу и, как правило, были родом из маленьких городков на юге Франции. По нашему мнению, начал переводить именно Санчес. По-видимому, он осознавал ценность рукописи и потому немало потрудился над ней.

— Знаю, ему нравился процесс познания сам по себе, однако непонятно, что такое ценное он нашел в этой книге.

— Конкретно сказать трудно. Однако если бы я была евреем и жила в те времена, то ценила бы все, что сделало бы мою жизнь хоть немного легче. А эта рукопись на самом деле представляет собой одно очень длинное письмо, в котором ее автор, человек по имени Авраам, дает наставления евреям, живущим в Европе. — Глаза Майры возбужденно вспыхнули. — В первой части книги он советует им, как жить, однако в основном она представляет собой руководство по алхимии. Здесь приведено множество подробнейших рецептов, как превратить обычные металлы в золото. По моему мнению, этот Авраам хотел быть уверен, что у его народа будут средства, чтобы выжить. Очаровательно, не правда ли?

— Но это же просто чушь!

— Чушь для нас, но в те годы многие люди страстно верили, что такое возможно. Во времена Средневековья и раннего Ренессанса все просто с ума сходили по этой идее. Сейчас нас сводит с ума поиск способа «просвечивать людей насквозь», а тогда это было превращение металлов. Не исключено, что доктор Санчес сам верил в это.

— Не думаю, — категорично заявила Джейни. — Алехандро был ученый, и очень талантливый.

Глаза Майры вспыхнули.

— Средневековый ученый. Скорее всего, он полагал, что мир плоский — если вообще задумывался об этом. И не сомневался, что дети зарождаются, когда крошечные человечки — они называли их «гомункулы» — во время совокупления переплывают от отца к матери. Поэтому он вполне мог уделить серьезное внимание руководству по алхимии. Именно алхимики, по крайней мере в Европе, занимались тем, что отдаленно напоминает сегодняшнюю химию. И все это было связано с религиозными ритуалами… — Майра оборвала себя, разглядев подавленное выражение на лице Джейни. — Что с вами?

— Я немного разочарована.

— Господи всемогущий, почему? Вы снова делаете из него героя — это, конечно, выглядит гораздо более волнующе.

— Из того, что я прочла в дневнике, у меня создалось впечатление, что он был человек выдающийся.

Майра вздохнула и покачала головой.

— Иврит, французский, латынь, испанский, не говоря уж об английском, который в те времена мало кто знал. Конечно, он был человек выдающийся. Те, кто переводил книгу Авраама после него, делали это гораздо менее близко к тексту. Он перевел большой кусок в начале, а потом внезапно прекратил работу. Хотя, замечу, пару ошибок он все-таки допустил. Но, готова поспорить на что угодно, сделал это умышленно. Это были совсем простые слова, а он переставил их, изменив смысл.

— Он не мог сделать это по невнимательности.

— Может, он переводил под каким-то давлением и не хотел, чтобы истинная суть книги стала доступна не тому, кому следует.

— Это более похоже на него, — сказала Джейни.

Майра с улыбкой посмотрела на рукопись.

— Ошибка там или нет, все равно это очаровывает, что ни говори. — Она осторожно перевернула страницу и прочла слова приветствия. — «Еврей Авраам, принц, жрец, левит, астролог и философ, ко всем евреям, гневом Господа рассеянным среди галлов, с пожеланием здоровья». — Она просто сияла от удовольствия. — Он писал на обратной стороне листов. Папирус — это ведь в буквальном смысле листья. Вот почему он такой хрупкий. Предполагается, что листья имеют тенденцию разлагаться.

Джейни недоверчиво покачала головой.

— Поразительно.

— Согласна. Этот человек перехитрил время.

— Хотел он того или нет. — Джейни взволнованно переводила взгляд с одной книги на другую. — Алехандро Санчес очаровал меня с тех пор, как я впервые увидела его дневник. Можете себе представить? Еще в четырнадцатом столетии он понимал, что такое антитела, и использовал это свое понимание для разработки лекарства от чумы. От чумы! Если бы власти прислушались к нему, если бы сделали несколько очень простых вещей, «черная смерть» не затянулась бы так надолго, и миллионы жизней оказались бы спасены. Но все они, наверное, считал и его безумцем. — Она рассеянно посмотрела вниз, а когда снова подняла взгляд, на лице возникло выражение тревоги. — Безумец он был или нет, иногда у меня возникает чувство, что я люблю этого человека. Через века. Не романтической любовью, нет; просто ощущение чуда, вроде того, какое испытываешь, глядя на ребенка.

— Тогда я официально объявляю вас почетной еврейской матерью, — с воодушевлением заявила Майра. — Теперь вы можете на законном основании сказать: «И это мой сын, доктор…»

Джейни рассмеялась.

— Я польщена. Правда. Но скажите мне, как одна еврейская мать другой, что из всего этого следует?

— Из этого следует, что ваш дневник гораздо более ценен, чем я поначалу думала. И я имею в виду не только деньги.

Новость о потенциальной ценности дневника не слишком взбудоражила Джейни; она просто поставила галочку в уме, понимая, что к этому придется вскоре вернуться.

Когда тем же днем она снова включила Виртуальный Мнемоник, ее ждал второй сюрприз. Оценочная программа, которую она запустила утром, закончила свою работу, и Джейни поспешно принялась просматривать результаты.

Едва открыв файл, она поняла, что не скоро оторвется от его изучения.

— Я солгала тебе тогда, — сообщила она Тому. — Нужно поговорить.

— Знаешь что? Думаю, тебе не помешает хорошая прогулка.

Вот так-так! Она сунула выскользнувшую прядь волос за ухо и прикусила губу, радуясь, что Том не видит этих нервных жестов.

— А… Я забыла оплатить счет?

Он засмеялся; этот низкий, какой-то нутряной звук слегка успокоил ее.

— Нет. Просто очередная неудачная попытка пошутить. Ну, не мое это, что поделаешь? Хотя я, наверное, никогда не перестану пытаться. Сегодня днем у меня зарезервировано время для небольшой прогулки. И погода подходящая. Но моя постоянная партнерша отказалась. Я, однако, по-прежнему не прочь пройтись, просто не хочу делать это в одиночку. Можно ведь и гулять, и говорить одновременно, верно?

Его постоянная партнерша. Звучит не слишком приятно, но спрашивать она не стала.

— Не знаю. Не могу обещать. Однако постараюсь.

— Ошибка номер один, которую совершают путешественники: слишком много всего тащат на себе. — Он игриво оттянул лямку ее рюкзака. — Ты бы так не мучилась, если бы он был полегче.

— Он не тяжелый, — возразила Джейни. — И я не взяла с собой ничего лишнего.

Они медленно, но верно поднимались по длинному скалистому склону — это был уже не холм, но еще не гора, — вероломному, как логово льва. На пути сюда Том описал этот подъем как «тропу средней тяжести», однако постепенно склон становился все круче, и Джейни с трудом находила опору. Оглянувшись, она бросила сердитый взгляд на Тома; он шел по пятам за ней, посмеиваясь себе под нос. Ему, видите ли, смешно! Возникло мимолетное желание заехать подкованным ботинком прямо ему в лицо.

— По-твоему, это забавно? — сказала Джейни. — По-моему, нет. Вроде бы ты говорил, что мы идем прогуляться.

Добравшись до верха, Джейни уселась на валун, прислонилась спиной к скале и позволила расслабиться усталым рукам и ногам. Надолго присосалась к бутылке с водой, слегка опрыскала лицо, промокнула его рукавом рубашки и заодно вытерла нос.

— Фу-у-у… С одной стороны пот, с другой стороны жидкость от комаров… я чувствую себя ужасно грязной и вообще отвратительной.

— Это неотъемлемое право человека — время от времени быть таким. Вот в данный момент мы и осуществляем свои права.

На лице Тома расплылась юношеская улыбка, и на миг Джейни забыла, что он человек средних лет, как и она сама. Голову он повязал банданой, и это позволяло вообразить под ней копну волос, которая у него когда-то была, хотя даже в молодые годы бросалось в глаза, как быстро она редеет.

— Вот такие они, люди, — провозгласил он, обращаясь к скалам, и с энтузиазмом ударил себя кулаками по груди. — Потные, грязные, с ноющими от боли мышцами.

Джейни рассмеялась.

— Другие люди, а мне, пожалуйста, покажи, где тут поблизости джакузи.

— Чуть позже, женщина. Сначала заработай. — Он сделал хороший глоток из своей бутылки с водой и тоже вытерся рукавом. — Ну, рассказывай.

— Может, сначала придумаешь для меня какую-нибудь новую пытку?

— Нет. По-моему, с тебя хватит.

— По-моему, тоже.

Том выждал немного, но, не услышав продолжения, спросил:

— Тебя все это достало, надо понимать?

Внимание Джейни привлек кружащий над головой ястреб. Заслонив от солнца глаза, она смотрела, как он без видимых усилий скользит в высоте в поисках очередной закуски, за которую ему не придется платить и которую он не будет жарить. Она завистливо вздохнула и перевела взгляд на своего дорогого, верного друга.

— Да, меня все это достало. Пару дней назад Брюс посоветовал мне бросить все к черту и сбежать, куда получится. Может, он был прав.

Том сбил с руки комара и иронически усмехнулся.

— В Боливию получится. И на Мадагаскар. И даже такой неопытный в иммиграционных законах человек, как я, смог бы, наверное, отправить тебя в какую-нибудь центральноафриканскую страну. Или в Индию, если тебя уж совсем прижало.

— Беда в том, что я не хочу никуда ехать.

— По правде говоря, меня это радует.

Их взгляды встретились.

— Я скучал бы по тебе.

Последовала пауза длиной в целую вечность. Потом Джейни снова обрела голос.

— Я бы по тебе тоже.

Напряженный момент требовал разрядки, и Том, как всегда, сумел найти выход.

— Я о том, что ты будешь делать со всеми своими деньгами, если перестанешь платить мне?

— Скорее всего, буду платить новому адвокату.

Он засмеялся, совершенно искренне.

— Что ж, по крайней мере, они останутся в нашей сфере деятельности, и на том спасибо. — Он круто сменил тему разговора, выручая их обоих. — Ты что, тащила меня сюда только ради того, чтобы сказать…

Джейни удивленно вскинула брови.

— У меня совсем другое мнение насчет того, кто кого тащил. — Она вздохнула и перевела взгляд на далекий горизонт. — Такое чувство, будто меня снова со всех сторон обложили.

Он положил руку ей на плечо и слегка сжал его.

— Твои правовые проблемы со временем разрешатся сами собой. Нужно просто проявить терпение, вот все, что я могу сказать.

— Хотелось бы, чтобы у меня были только правовые проблемы.

— Мои гарантии ни на что другое не распространяются.

— Сейчас мне нужен не адвокат, Том, а друг.

Всякий оттенок юмора исчез из его голоса.

— Джейни, ты же знаешь, я всегда готов выступить в этом качестве. Не нужно даже просить.

— Знаю. Не думай, что я в тебе усомнилась. Прости. Насколько хорошим другом ты чувствуешь себя сегодня?

Он снова заговорил не так серьезно.

— Настолько, насколько пожелаешь.

— Типа «совершенно секретно» подойдет?

— Черт! А зачем иначе я повел тебя сюда?

Джейни не могла сдержать улыбки.

— Ну, может, не совсем «совершенно секретно». На самом деле я не знаю, как ко всему этому относиться.

Она открыла рюкзак, вытащила Виртуальный Мнемоник, установила его на коленях и рассказала о Кристине и о том, как она напористо вторглась в ее жизнь. В общих чертах описала, чем ее просила заняться эта молодая женщина, слишком сильно напоминающая Бетси, чтобы чувствовать себя с ней спокойно.

— Это похоже на «Миссия невыполнима».

— И все это вот тут, в Виртуальном Мнемонике, моем новом «песике». Кстати, я не должна оставлять его одного.

— Почему? Он может погрызть мебель?

— Нет, слава богу, пока он кажется очень воспитанным. — Она открыла крышку, и экран ожил. — Просто потому, что, похоже, могут возникнуть большие неприятности, если он попадет не в те руки.

Том задумался.

— Поэтому ты спрашивала меня о завещании, страховом полисе и положила в мой сейф свои ценности?

— Да. Кристина высказалась в том смысле, что мне неплохо бы «привести дела в порядок».

— Ничего себе! — Некоторое время Том пристально смотрел вниз, потом снова поднял взгляд на Джейни. — Говоря в терминах нашей юности, это круто.

— Да. Сегодня вечером я просмотрю первые результаты работы оценочной программы. Понятия не имею, что там обнаружу, но очень надеюсь, что начнут вырисовываться какие-то связи.

Том снова задумчиво помолчал.

— Джейни, тебя все это беспокоит?

— Конечно! Я же не идиотка, чтобы ничего не бояться. В наши дни это нормальное состояние. Сообщения даже об отдельных случаях чумы пугают меня до чертиков.

— Тут ты не одинока. Меня это тоже пугает.

— Господи, Том, что мы будем делать, если болезнь явится снова?

— Понятия не имею.

Они помолчали.

— И все же знаешь что? — в конце концов сказала Джейни. — Беспокоюсь я или нет, но мне не терпится вернуться домой и посмотреть данные.

Том взял ее за руку и сжал, как бы подбадривая.

— И в то же время, по твоим словам, все это сводит тебя с ума. Думаю, тут ты не права. Впервые за несколько лет ты чувствуешь себя по-настоящему живой и не знаешь, куда девать всю эту позитивную энергию.

— Однако я… разрываюсь… по многим причинам…

— Самая главная из которых состоит в том, что ты жаждешь вернуться к тихой, нормальной жизни. Боюсь, у Космического Тролля насчет тебя другие планы.

— В данный момент я хочу, чтобы он вылез вон из-под того моста не в самом скверном настроении.

— Не по твоему призыву, дорогая.

— Об этом можно поспорить.

Том криво улыбнулся.

— И ни до чего не договориться.

Джейни сделала глубокий, медленный вдох.

— Итак, что, по-твоему, мне делать, о Мудрейший?

— Тебе нужен совет адвоката или друга?

— По-моему, мы сейчас в режиме друга.

— Тогда я считаю, что ты должна продолжать это — исследования, я имею в виду. Ты не будешь счастлива, если бросишь все. И я не верю, что ты готова сбежать, пока не удовлетворишься результатами своих трудов. — Он встал и отряхнул грязь с брюк. — Разве что вон туда.

Он взмахнул рукой в сторону другой, еще более высокой группы скал.

— А как с Исландией быть?

Он отвел взгляд.

— Ну, этим, конечно, не стоит пренебрегать.

Он простился с ней у порога ее дома, наградив нежным поцелуем, который, по зрелом размышлении, Джейни решила счесть дружеским, не стоящим того, чтобы возбуждаться по этому поводу. Она приняла душ и терла себя до тех пор, пока кожа не покраснела, а вся грязь и пот после прогулки в горах не ушли в сток, как словно вши после санобработки.

Маленький почтальон в компьютере улыбался, размахивая пачкой писем.

Рекламу она уничтожила, не взглянув, и занялась тем, что ее интересовало. Личные сообщения выстроились по размеру в порядке уменьшения.

От Брюса: «Люблю, пожалуйста, не пойми неправильно то, что я говорил, ты замечательная». И прочее в том же духе.

От Кэролайн: «Все в порядке? Мы беспокоимся о тебе. Позвони, как сможешь».

От Кристины: «Позже».

Джейни решила, что это «позже» означает появление у нее Кристины позже этим вечером. Так и не сняв с головы полотенце, она открыла оценочную программу и приступила к тому, чем так жаждала заняться.

Однако, изучив отсортированные данные, она почувствовала разочарование. Отфильтровала их по возрасту, месту рождения, росту, весу, наследственности, полученным прививкам, медицинской истории и прочему в том же духе, но, к сожалению, ничего особо выдающегося это не дало. Единственным общим знаменателем по-прежнему оставался летний лагерь.

Это и раздражало, и огорчало.

— Ладно, будь по-твоему, — сказала она компьютеру, как будто он нес личную ответственность за введенные в него данные. — А как насчет того, чтобы сообщить мне что-то, чего я еще не знаю? — Она вызвала программу генетической оценки. — Вот, займись этим, пока я оденусь.

Джейни сделала необходимые звонки, высушила волосы, поужинала и вернулась к Мнемонику. Маленький компьютер проделал уже восемьдесят процентов порученной ему огромной работы, оставалось рассмотреть еще несколько мальчиков. Тем не менее Джейни хватило одного взгляда на экран, чтобы понять: наконец-то там появилось нечто неожиданное.

Семнадцать

— Я чуть было не сделал глупость; спасибо этим новым гостям, что появились вовремя, — снова опустившись в кресло, прошептал Чосер на ухо Алехандро.

Тот, однако, никак не реагировал. Все его внимание было сосредоточено на Гильоме Кале, который уселся прямо напротив и, бледный как мел, не отрываясь, смотрел ему в глаза.

Их сосредоточенность друг на друге не осталась незамеченной де Шальяком, который наблюдал за происходящим со своего кресла с высокой спинкой во главе стола.

— Марсель, представьте вашего спутника, — сказал он.

Не догадываясь о разворачивающейся перед ним интриге, Марсель встал и положил руку на плечо Калю.

— Это мой молодой племянник Жак, приехал в Париж с визитом. Не слишком подходящее время для таких вещей, должен сказать, однако моя сестра настояла, чтобы он выразил уважение своей бабушке. Я не счел уместным его отговаривать.

— Приветствую вас, племянник моего большого друга прево. Счастлив познакомиться с вами и польщен тем, что вы сочли возможным покинуть бабушку, чтобы прийти сюда. Однако, по-моему, вы знакомы с одним из моих гостей.

Каль нервно взглянул на де Шальяка и обежал взглядом стол, чувствуя, что остальные гости с любопытством разглядывают его, в особенности юный Чосер. В конце концов, справившись с неловкостью, он, запинаясь, ответил:

— Н-нет… просто вон тот джентльмен напомнил мне кого-то. — Он посмотрел на Алехандро. — Простите, сэр, и не сочтите за оскорбление мое пристальное внимание.

Алехандро покачал головой. Он сидел, словно окаменев, и не спускал взгляда с рыжеволосого молодчика, который, как предполагалось, присматривает за его обожаемой Кэт.

«Что все это значит?» — думал он, слушая измышления Марселя. Может, и все остальные здесь не те, за кого себя выдают? Когда подошла его очередь назвать свое имя вновь прибывшим, он слегка привстал и тоже включился в игру:

— Эрнандес, к вашим услугам, господа.

Де Шальяк тут же добавил:

— Какие все тут скромные! Это доктор Эрнандес, точнее говоря. Мой бывший ученик.

— Тогда на вас, должно быть, большой спрос! — воскликнул Марсель. — В Париже осталось так мало докторов. Я провел немало времени в заботах о том, чтобы обеспечить нашим гражданам их помощь.

На это Чосеру было что сказать, и он с энтузиазмом включился в разговор.

— Милорд Лайонел часто рассказывает, как его отец жалуется на нехватку лекарей и засилье законников.

Марсель улыбнулся.

— Сочувствую королю, поскольку сам страдаю от законников. Однако лекари — это просто сокровище.

— Он прибыл сюда не с целью лечить пациентов, Этьен, — сказал де Шальяк, — а в поисках знаний. Принес с собой прекрасную медицинскую книгу и хочет, чтобы я ознакомился с ней. — Он сладко улыбнулся Алехандро. — Чрезвычайно польщен тем, что доктор Эрнандес счел важным для себя выслушать мое мнение.

— Тогда я еще больше поражен! — воскликнул Марсель, во все глаза глядя на Алехандро. — Знаете ли вы, сэр, что французская королевская семья часто спрашивает мнение вашего учителя? И святые отцы, да покоятся в мире те из них, кто уже покинул нас.

Это сделанное без всяких дурных намерений напоминание об иронии судьбы задело де Шальяка; Марсель тут же заметил изменившееся выражение его лица и мгновенно сменил акценты.

— Давайте просто скажем, что вы в прекрасной, благородной компании.

Кровь стучала в висках Алехандро так громко, что он едва расслышал собственный ответ.

— Гораздо более, чем мое положение того заслуживает.

Де Шальяк снова оживился.

— Позвольте снова заметить, коллега, что вы скромничаете. По моему мнению, вы могли бы служить любому королю.

— Осмелюсь спросить, а каково оно, ваше положение? — спросил Марсель.

После небольшой паузы Алехандро ответил:

— Я испанец.

— Я так и понял, судя по вашей фамилии. А ваша семья?

Пришлось солгать:

— Обычные жители Арагона.

— И тем не менее вы хорошо образованный человек.

На этот раз на придумывание правдоподобного ответа у Алехандро ушло чуть больше времени.

— Горожане нуждались в лекаре и сочли меня пригодным для обучения. Получив образование, я усердно служил им.

— И теперь осчастливили своим присутствием Париж. Давно вы покинули свой прекрасный город?

— Я только что прибыл.

— Вашим горожанам, наверное, будет недоставать вас.

— Надеюсь.

— Что побудило вас уехать? Я имею в виду, кроме красот Парижа и мудрости вашего глубокоуважаемого учителя?

Алехандро едва сдерживался; ему хотелось одного — оказаться наедине с Калем и узнать, что с Кэт. Однако он заставил себя быть вежливым.

— На то имелись разные причины, но, может быть, самая значительная — страсть к путешествиям.

— Свойство, скорее, молодого человека. — Марсель сделал жест в сторону Каля. — Такого, как мой племянник. Люди постарше, я имею в виду нашего хозяина и себя самого, довольствуются тем, что остаются дома и выполняют свои обязанности. Хотя я не сомневаюсь, что Жак, по натуре человек выдающийся, тоже будет ответственно относиться к своим обязанностям, когда придет время.

Де Шальяк рассмеялся. Судя по всему, у них с Марселем явно были свои тайны. Каль лишь едва улыбнулся и кивнул, по-видимому разыгрывая провинциального простака.

«Это хорошо, — подумал Алехандро. — Чем меньше внимания он к себе привлекает, тем лучше».

Потом женщина возобновила танец, и слуги начали вносить огромные блюда с восхитительной едой: источающее ароматный пар мясо с тушеной репой и зеленью, длинные батоны хлеба и толстые куски желтоватого масла. На столе возникли бутылки с темно-красным вином, и гостей пригласили не стесняться, наливать себе самим, против чего они нисколько не возражали. Стоило бутылке опустеть, ее тут же заменяли другой, и очень скоро все оживились даже больше, чем прежде.

— Прекрасное празднество, правда? — спросил Чосер у Алехандро. — Милорд Лайонел огорчится, что ему пришлось пропустить его.

— Предполагается, что ваш лорд злоупотребляет празднествами, отчего и болен.

Чосер бросил быстрый взгляд на де Шальяка, убедился, что тот увлечен разговором, и сказал:

— Ну да. И де Шальяк говорит, что в его возрасте такими болезнями не страдают. Милорд жалуется, что мсье доктор ему не сочувствует. Он умолял его дать немного опия, чтобы облегчить боль, но тот наотрез отказался.

«И правильно сделал, — чуть не вырвалось у Алехандро, — поскольку от этого внутренности у принца Лайонела слипнутся, а подагра лишь усугубится».

Однако он не стал высказываться по этому поводу, поскольку внезапно у него возникла идея.

— Может, милорду стоит показаться другому врачу, — сказал он. — Я с удовольствием осмотрю его, с согласия мсье де Шальяка, конечно.

Чосер бросил взгляд на высокомерного хозяина; даже он, простой паж, понимал, что де Шальяк слишком много о себе мнит. Наклонившись поближе к Алехандро, молодой человек прошептал:

— Эту просьбу нужно высказать очень деликатно, в самых вежливых выражениях.

Парень явно заглотнул наживку; авантюрная натура и любопытство юноши восхитили Алехандро. Он уговаривал себя не упустить открывавшуюся перед ним возможность воспользоваться ею с умом и к собственной выгоде.

— Вы производите впечатление человека, который за словом в карман не лезет, друг мой. Потрудитесь ради своего лорда.

Чосер принял вызов.

— Легче сказать, чем сделать. — Он улыбнулся. — Однако я все устрою.

Алехандро подумал, что получится совсем неплохо, если он исцелит младшего брата Изабеллы. В свое время его усилия по охране здоровья Плантагенетов в Англии не были оценены должным образом. На этот раз уж он постарается, чтобы его деяния не остались незамеченными.

Возможность переговорить с Калем представилась Алехандро лишь тогда, когда обед подошел к концу и объевшиеся, упившиеся, довольные гости оторвались от стола. Упорно дожидаясь этого момента, он едва прикоснулся к своему бокалу; де Шальяку, по счастью, было не до него. Алехандро знал — хотя охранники не спускают с него глаз, они не забеспокоятся, если он один на один поговорит с другим гостем.

В конце концов де Шальяк подхватил алхимика Фламеля под руку и повел его вверх по лестнице, туда, где находилась комната, в которой держали Алехандро. Это отчасти встревожило его — ясное дело, де Шальяк собирается показать Фламелю рукопись. На один краткий миг возникло ужасное искушение последовать за ними, послушать, что алхимик скажет о записках Авраама. Однако он не мог упустить случая поговорить с Калем без пристального наблюдения своего тюремщика.

Марсель углубился в пьяноватый, очень страстный спор с одним из гостей, оставив своего «племянника» без надзора. Алехандро взял Каля за руку, не слишком деликатно, и оттащил его в вестибюль. Охранники не спускали с него глаз, но не вмешивались.

Когда, по его мнению, их никто не мог подслушать, он прошипел:

— Что с ней? Говорите!

— Успокойтесь, лекарь, — ответил Каль, — и отпустите мою руку! Еще чуть-чуть, и вы ее сломаете.

Алехандро разжал пальцы.

— Ваша рука свободна, говорите. И говорите откровенно, поскольку у нас, скорее всего, мало времени.

Отвечая, Каль то и дело оглядывался через плечо.

— С ней все в полном порядке, поверьте. Мы несколько раз ходили искать вас.

— На улицу Роз? Там, где сырная лавка?

— Точно.

— Значит, она не забыла, даже спустя столько лет.

— Да, она помнит — лучше вас, похоже. А вы, оказывается, вот где, совсем рядом! — воскликнул Каль. — Почему вы не приходили туда?

Алехандро недоверчиво смотрел на него.

— Разве вы не понимаете, что я пленник?

— Что-то я не вижу на вас оков.

Алехандро кивнул в сторону охранников у двери.

— Он сковал меня с помощью вон тех людей. Неужели, по-вашему, я не пришел бы, если бы смог?

Каль вперил в него сердитый взгляд.

— Откуда мне знать, что вы сделаете или не сделаете?

— Моя дочь знает! Не может быть, чтобы она не говорила вам, как всецело я ей предан.

— Говорила, и не раз. На этот счет можете не беспокоиться.

Алехандро с еще более угрожающим видом наклонился к Калю.

— А на какой счет мне следует беспокоиться?

Молодой человек заколебался, и Алехандро, конечно, не упустил этого из виду.

— Ну?

— Да нет же, она довольна и счастлива.

— Счастлива? Как девушка в разлуке с отцом может быть счастлива?

— Ну, может, и не совсем счастлива, — забормотал Каль, — но вполне довольна. У нее есть приятельница, служанка в доме Марселя, где…

— Вы привели ее в дом к Марселю?

— Да. И он очень хорошо отнесся к нам — не любопытствуя, кто она такая и почему со мной. Я пошел туда, потому что не знаю другого места в Париже, где у нее была бы крыша над головой. И у меня тоже.

— Любая конюшня была бы для нее безопаснее. Туда же без конца приходят всякие дворяне!

Каль прищурился, решив, что пора положить конец таинственности.

— Думаю, самое время рассказать, почему вы стараетесь никому ее не показывать.

— Значит, она сама ничего вам не говорила.

— О чем не говорила? — раздраженно прошипел Каль.

Алехандро не отвечал, застыв с каменным лицом, на котором ничего нельзя было прочесть.

— Вот вернусь к Марселю и попрошу ее открыть мне свой секрет, — с угрозой произнес Каль.

— Она этого не сделает.

Каль схватил Алехандро за воротник и притянул к себе.

— Не будьте так уж уверены в этом, лекарь.

Их взгляды встретились; обоих трясло от мысли, что им не обойтись друг без друга. И тут Алехандро услышал звуки шагов на каменных ступенях и шелест одежды. Оглянувшись, он увидел, что по лестнице, оживленно беседуя, спускаются де Шальяк и Фламель. Снова повернувшись к Калю, он прошептал:

— Все, время вышло. Нужно что-то придумать, чтобы вытащить меня отсюда. Из этого дома сбежать нелегко, меня постоянно охраняют.

— Тогда как…

— Я найду выход.

Де Шальяк, в изящно развевающемся алом одеянии, шел через зал вместе с краснолицым алхимиком. Алехандро не сомневался, что сейчас на него обрушится град вопросов.

— На верхнем этаже этого особняка есть забитое деревянными планками окно, выходящее на запад. Там меня и держат. Завтра после наступления темноты я брошу оттуда письмо. Не подведите меня, а не то…

Договорить, однако, он не успел; де Шальяк и его спутник уже стояли рядом.

— Какая дружеская беседа! Признайтесь, вы были знакомы раньше.

— Нет, сэр, мы только сегодня познакомились, — вежливо ответил Каль, — но поскольку этот джентльмен лекарь, а их, как сказал мой дорогой дядя Этьен, в наши дни очень мало, я и подумал, что стоит расспросить его о хвори, которой я страдаю. Она может… м-м… огорчить женщину.

— Ах! — Де Шальяк взмахнул рукой. — Эти грязные болезни. Ни слова больше!

— По счастью, мы как раз закончили. Добрый доктор дал мне, кажется, превосходный совет.

— Он же превосходный лекарь. Вы поступите мудро, если прислушаетесь к нему. Не возражаете, если я тоже дам вам совет?

— Будьте добры. Я рад любому совету в этой области.

Де Шальяк улыбнулся.

— Тогда советую вам, молодой человек, быть осмотрительным в выборе женщин.

Каль и Алехандро обменялись быстрыми взглядами.

— В данном случае, сэр, — сказал Каль, — девушка сама меня выбрала.

И с вежливым поклоном он отошел.

Алехандро настолько погрузился в себя, что не сразу осознал, что Фламель обращается к нему. Пришлось попросить повторить вопрос и, услышав его, быстро придумать, как объяснить появление у него рукописи.

— Я купил ее у аптекаря.

— Где, можно узнать?

— Точно не помню. В то время я путешествовал и не всегда знал даже названия деревень, через которые проезжал. Кажется, на севере. Нет, постойте… может, и на юге. — Алехандро с виноватым видом пожал плечами. — Я плохо запоминаю такие детали.

Фламель, с пылающим от возбуждения лицом, посмотрел на де Шальяка и снова перевел взгляд на Алехандро.

— Я долгие годы искал эту рукопись. В наших кругах ходили слухи о том, что она существует, но никто никогда ее не видел. Найдя ее, вы оказали миру неоценимую услугу. Скажите, а как она попала к аптекарю?

— Я его не спрашивал, а сам он ничего не объяснял. Наверное, она досталась ему от какого-то еврея. Возможно, во время погрома в Страсбурге. Или он купил ее у еврея, которому удалось сбежать.

— Мало кто сумел сбежать, слава Господу.

— Хватило бы и одного, — с горечью ответил Алехандро.

Желая предотвратить дальнейшее углубление в эту неприятную тему, в разговор вмешался де Шальяк.

— Я заметил, ваш перевод успешно продвигается.

— Это правда, но осталось еще очень много.

— Вы как раз добрались до страниц, где речь идет о преобразовании одних видов металлов в другие, — сказал Фламель. — Для меня было бы большой честью узнать, что вы там прочтете. Я даже мог бы помочь вам, поскольку понимаю смысл многих символов, которые встречаются в рукописи.

— Это замечательная идея! — воскликнул де Шальяк.

И Алехандро понял, что у него нет выбора, что они уже обо всем договорились, пока были в его комнате. Интересно, как де Шальяк объяснил заколоченное окно? Если алхимик вообще заметил этот факт.

Званый ужин закончился, и гости один за другим начали расходиться. Ушел и Каль вместе с Марселем, оставив Алехандро в страхе, что может никогда не вернуться. А вот надоедливый алхимик заверил его, что вернется непременно.

Вот-вот собирался уйти и Джеффри Чосер. Алехандро отвел его в сторону и прошептал:

— Помните, вы должны поговорить с вашим принцем. Скажите, что я страстно желаю помочь ему.

Чосер понимающе кивнул.

— Скоро вы услышите обо мне, не сомневайтесь.

Парнишка подошел к де Шальяку и попросил написать записку, объясняющую его долгое отсутствие. Получив ее, он отбыл: юноша, перед которым открыт весь мир. Алехандро проводил его завистливым, тоскливым взглядом. Своим авантюрным характером и пытливым разумом Чосер напомнил Алехандро его самого, молодого и свободного, пока он не споткнулся на своем пути.

Правда, приверженность парня английскому внушала опасения, однако в данный момент Алехандро это не слишком заботило. Да и что остановит такого сообразительного, предприимчивого молодого человека, как бы мир ни относился к предпочитаемому им языку?

Они лежали на соломенном тюфяке в своей комнате наверху, и Кэт дрожала от ужаса в объятиях Гильома, хотя ночь была теплая.

— Почему нельзя пойти туда сейчас?

— Он сказал, завтра.

— Де Шальяк! — простонала она. — Кто бы мог подумать?

Каль огорченно вздохнул.

— Если бы я знал историю их взаимоотношений, то смог бы понять и смысл этой встречи, однако ты не посвятила меня в ваши тайны.

Кэт закрыла глаза, не произнося ни слова.

— Кэт, пожалуйста, ты должна рассказать мне. Я ничего не знаю, и это может быть опасно.

Она открыла глаза.

— Значит, он ничего не рассказал тебе?

— Нет, но спросил, не рассказала ли ты мне. — Гильом нежно взял лицо Кэт в ладони и заглянул в глубину ее глаз. — Я вас не выдам. Порукой тому моя страсть к тебе. Но и без этого я человек чести. Я никогда не причиню тебе вреда, какую бы выгоду это ни сулило. — Она попыталась отвернуться, но он помешал этому. — Пожалуйста. Неужели ты не понимаешь, что я люблю тебя? Умоляю, доверься мне. Если нам суждено вместе пройти по жизни, я должен знать, кто ты.

Она мягко отвела от лица его руки, села и посмотрела ему в глаза.

— Ты должен пообещать, что не расскажешь никому.

— Я уже дал обещание. Не сомневайся в моей искренности.

— Гильом, это знание может обернуться для тебя плохо.

— Я готов рискнуть.

— Тогда помни, я предостерегала тебя. И ты согласился…

— Да! Согласился! Ради всего святого, говори!

— Хорошо. — Она чуть помедлила. — Что тебе известно об английском королевском дворе?

— Не больше, чем любому обычному человеку.

— Боюсь, скоро ты будешь знать больше, чем хотелось бы.

Он с искренним недоумением смотрел на нее.

— Но какое отношение английский двор имеет к тебе?

— Самое прямое. Видишь ли, Гильом, я… я…

Давясь слезами, она смолкла, не в силах продолжать.

— Да? Рассказывай!

— Я не дочь père, — выпалила она.

— Господи! — воскликнул Каль. — Еще скажи, что небо голубое! Это и дураку ясно с первого взгляда. Тогда чья ты дочь?

— Я… дочь… короля Эдуарда.

— Боже мой! — Каль перекрестился, во все глаза глядя на нее.

— Моя мать была придворной дамой королевы Филиппы. Во время чумы père, как лекаря, послали в Англию, и отправлял его де Шальяк. Вот как пересеклись их жизненные пути.

Немного придя в себя, Каль вновь обрел дар речи.

— Принцесса? Ты английская принцесса?

— Нет! Ты не понимаешь! Я никто. Никто. Незаконнорожденная, презираемая всеми, кто находился рядом. Меня забрали у матери в очень раннем возрасте и отправили к моей сестре Изабелле. Вот она настоящая дочь моего отца и королевы. Я значила для нее меньше, чем какая-нибудь рабыня. Единственные, кто был добр ко мне, это няня, да благословит ее Бог, а если она уже почила, да покоится в мире, и Адель, фрейлина сестры! Скорее она была мне сестрой, не Изабелла. Королева, король, мои братья и сестры — все они обращались со мной хуже, чем с остывшей золой из камина!

— А как же твоя мать? Она не могла ничего сделать для тебя?

— Ей всячески препятствовала королева. Таким образом она мстила моей матери за то, что та имела связь с королем, хотя как мать могла избежать этого? А потом, когда мне было семь, она умерла от чумы.

— Да, ты говорила. Боже мой! — изумленно повторил он. — Что за поразительная история! Чего-чего, а такого я никак не ожидал…

— Поразительнее всего то, что я до сих пор жива! — Кэт помолчала. — Ты должен снова пообещать мне никому не рассказывать о том, что узнаешь, а иначе я не смогу продолжить.

— Конечно обещаю… но неужели осталось что-то еще даже более убийственное?

— Не знаю, это как посмотреть. — Она сделала глубокий вдох и выпалила: — Père еврей.

Последовало потрясенное молчание.

— Не может быть. Я бы понял это.

— Каким образом?

— По его… качествам. В нем нет ничего еврейского.

— У него есть шрам. На груди. Когда-то там было круглое клеймо.

И тут Каль вспомнил тот вечер в доме Алехандро и то, как удивился, заметив шрам на его груди. Однако тогда его голова была слишком занята другими мыслями, чтобы проявить к шраму более чем мимолетное любопытство; люди умирали, за ним самим гнались.

— Он отвернулся от меня, когда я увидел его без рубашки. Теперь понятно почему. — Помолчав, Каль задал новый вопрос: — Но тогда как получилось, что де Шальяк отправил его в Англию?

— Де Шальяк не знал. Père скрыл, кто он такой, взяв имя своего умершего друга, солдата, вместе с которым покинул Испанию.

— Почему он ее покинул?

— Потому что убил епископа.

— Епископа? И он до сих пор ходит на свободе, а не вздернут на дыбе?

— Клянусь, это правда — и, поверь мне, Гильом, у него были для этого серьезные основания.

— Но епископ… поистине, это тяжкий грех.

— И мысль об этом гложет его каждый день. Проклятый церковник погубил и его, и его семью только за то, что père выкопал труп человека, которого лечил от ужасной болезни, но не сумел спасти. Он отчаянно хотел понять, почему этот человек умер. И достал тело из могилы…

— Бог мой! — простонал Каль.

— Гильом… постарайся понять… когда человек так страстно жаждет знаний, как père, временами приходится рисковать. И он дорого заплатил за все, что сделал. Его семья была изгнана, их имущество конфисковано… им пришлось покинуть Испанию в самый разгар «черной смерти». — Кэт понурилась. — Он до сих пор не знает, сумели ли его родители пережить это путешествие, они были люди пожилые еще тогда, десять лет назад.

— Это правильно — что он дорого заплатил, за такие-то дела.

Щеки Кэт вспыхнули от гнева, но она с заметным усилием сдержалась.

— Père знает, что за все это его когда-нибудь будут судить. Однако в их святых книгах сказано «око за око», и хотя он не такой уж набожный человек, к этим словам своего пророка относится очень серьезно. — Кэт помолчала. — В Авиньоне, дожидаясь приезда семьи, он хотел лечить людей, но вместе с другими лекарями его вызвали к де Шальяку, для обучения. Потом их разослали по всей Европе, чтобы защищать здоровье королевских семей, поскольку Папа рассчитывал навредить им, по-своему устраивая королевские браки, а как бы он прибрал их к рукам, если бы все невесты и женихи умерли? Вот как père оказался в Англии — если бы не это, он так и жил бы в Авиньоне. Он от всей души надеялся, что его семья сумела добраться туда, но возвращаться боялся — его могли узнать и схватить. Хотя он понимает, конечно, как мало у них шансов пережить и трудное путешествие, и чуму.

Каль покачал головой, все еще не оправившись от потрясения.

— Какой жестокой может быть рука судьбы! Он думал, что в Париже безопасно, а оказалось, что самая большая опасность подстерегает как раз здесь. — Он задумчиво помолчал и добавил очень серьезно: — Должно быть, все эти годы были просто ужасными для тебя.

Кэт нахмурилась.

— Ужасными? Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь целых десять лет с ним как его дочь.

— И почему, — грустно спросила она, — это должно быть ужасно?

— Плохо уже то, что он еврей, но к тому же осквернитель; могил, убийца… твоя преданность ему удивительна, учитывая…

Не раздумывая, она замахнулась, собираясь влепить ему пощечину, однако Каль перехватил ее руку и крепко сжал ее. Увидев гнев и слезы в глазах Кэт, он понял, что для нее все эти доводы ничего не значат. Она любит Алехандро Санчес не меньше, чем если бы он и вправду был ее отцом.

Спустя несколько напряженных мгновений он прошептал:

— Прости. Я не хотел проявить неуважение. — Он нежно поцеловал ее руку, которую все еще сжимал. — Мое суждение слишком поспешно, ведь я еще так мало знаю.

Кэт выдернула руку. Щеки у нее полыхали, а голос звучал глухо, когда она в конце концов заговорила.

— Père самый замечательный человек из всех, с кем я сталкивалась. И духом он гораздо благороднее того, кто зачал меня. Ни на миг я не пожалела, что оказалась с ним. Он подарил мне знания, научил читать и считать… я знаю медицину, умею охотиться и владею навыками, необходимыми для выживания. Мало кто может похвастаться такими вещами, а среди женщин — вообще единицы. И никогда он не пытался навязать мне свою веру, хотя иногда по выражению его лица я понимаю, как страстно хотел бы этого. Ему бывает так пусто, так одиноко… никто не должен такого выносить.

— У него позади много потерь.

— Он потерял все, что было для него важно, кроме меня.

И когда она произнесла эти слова, Каль понял: чтобы сохранить Кэт, у него нет другого выхода, кроме как принять ее названого отца.

— Клянусь, я сделаю все, что потребуется, чтобы вы снова были вместе.

— Тогда смирись с тем, что это непременно случится.

Алехандро одолевали вопросы, связанные с вечерними событиями. Быстрый разумом юный Чосер, который, как надеялся лекарь, поможет ему сбежать; неожиданная встреча с Калем; волнующие новости о том, где оказалась Кэт, и двусмысленный, а потому тревожный намек Каля о том, что она в каком-то смысле сама его «выбрала». Конечно, существует единственный способ, каким девушка может «выбрать» мужчину, однако сама мысль об этом жгла Алехандро изнутри, лишая последних остатков покоя.

Все так сплелось, что и не разберешься. Однако разобраться необходимо — иначе ему никогда не вырваться из-под власти де Шальяка. По крайней мере, когда он томился в испанском монастыре, намерения тех, кто пленил его, не вызывали сомнений — они хотели его смерти. Де Шальяк же терзал его, держа в состоянии неизвестности. Алехандро претила мысль быть, пусть и против воли, соучастником этого издевательства, игрушкой в руках другого человека.

«И умного человека, черт бы его побрал, настолько умного, что в других обстоятельствах он мог бы стать очень приятным товарищем».

В свете одинокой свечи он смотрел на рукопись Авраама, спрашивая себя, будет ли когда-нибудь испытывать к ней прежние чувства. Фламель, казалось, желал ее с такой же страстью, с какой мужчина хочет обладать женщиной, как будто, попади она ему в руки, это спасло бы его от какой-то огромной неудачи. Теперь, когда мерзкий алхимик касался страниц рукописи, видел ее секреты, у Алехандро пропало чувство, будто она принадлежит ему.

«Глупец! — выбранил он себя. — Она принадлежит людям, для которых написана».

И его долг донести ценный труд до них.

Внезапно послышался негромкий стук, и в комнату вошел де Шальяк. Сейчас он был не в роскошном официальном одеянии, в которое облачился по случаю приема, а в легком, из нежнейшего шелка цвета индиго. Их взгляды встретились; У Алехандро возникло чувство, будто де Шальяк пытается заглянуть в самую его душу. Он отвернулся.

— Прекрасный вечер, не правда ли? — спросил француз.

— Интересный, должен признаться. Но скажите, ради бога, зачем вы пригласили лорда Лайонела?

— Почему вы задаете этот вопрос?

— Ведь он же мог прийти!

Де Шальяк улыбнулся.

— Вот именно! Я затем это и сделал, чтобы посмотреть, как вы отреагируете. Признаюсь, это было бы забавно — увидеть, как вы корчитесь из страха, что вас узнают. Однако все кончилось хорошо, не так ли? По-моему, общество юного пажа было вам приятно. Во время вашего пребывания в Англии Лайонел был всего лишь ребенком, и дела взрослых его не интересовали. — Он цинично усмехнулся. — Он и сейчас в чем-то всего лишь ребенок. И, как ребенок, не знает меры в удовольствиях, отчего и умудрился заработать подагру.

Алехандро выпрямился.

«Сейчас можно заронить зерно на будущее».

— В таком случае я хотел бы осмотреть его — если вы уверены, что он меня не узнает.

Де Шальяк удивленно вскинул брови.

— Зачем?

— Потому что, как вы уже говорили, он слишком молод, чтобы страдать от подагры. Может, дело вовсе не в подагре. Может, это что-то другое.

— Вы ставите под сомнение мой диагноз?

«Осторожнее выбирай слова. Не забывай о его гордыне и используй ее против него».

— Эта война принесла множество новых недугов, некоторые выбиваются за рамки всякой классификации. Мне довелось столкнуться со многими из них. Члены королевской семьи не защищены от этих болезней точно так же, как и все остальные люди. Когда-то я учился у вас, поскольку ваши знания были несравненно обширнее моих. Разве нельзя предположить, что ныне и вы можете чему-то научиться у меня?

Де Шальяк заерзал, явно испытывая неловкость.

— Наверное…

— Юный Чосер говорит, что его лорд страдает от боли в конечностях, в особенности в одной ноге, но вы отказываетесь давать ему опий. Думаю, это правильно, потому что опий сделает его внутренности вязкими, а тело должно сохранять способность избавляться от загрязненных жидкостей и отходов. Однако если дело не в подагре, тогда, возможно, он страдает от заболевания, которое вам по силам излечить. Он будет у вас в неоплатном долгу.

Не отвечая, француз сидел с задумчивым видом. В конце концов после долгой, томительной паузы он сказал:

— Может, в ваших словах есть смысл и вдвоем мы послужим принцу лучше, чем я один.

— Мы могли бы удалиться в другую комнату, чтобы обсудить свои выводы, — быстро добавил Алехандро. — Если подтвердится, что дело не в подагре, мы скажем ему, что это открытие целиком принадлежит вам.

У де Шальяка сделался обиженный вид.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы приписывать себе чужие заслуги.

— Нет, конечно нет. Я лишь имел в виду, что мне не стоит привлекать к себе внимания.

— Это да, — задумчиво произнес де Шальяк и вперил в Алехандро мрачный, угрожающий взгляд. — Учтите, вы очень пожалеете, если попытаетесь сбежать.

— Со всеми вашими охранниками, которые караулят меня? Разве я с ними справлюсь?

Некоторое время француз пристально вглядывался в лицо Алехандро, как будто пытаясь прочесть его мысли.

— Я обдумаю ваше предложение, — в конце концов сказал он, встал и, шелестя шелковым одеянием, направился к двери. — Спокойной ночи, друг мой.

Не оглянувшись, он вышел и закрыл за собой дверь.

Его пленник сидел, пытаясь понять, а зачем, собственно, де Шальяк вообще приходил.

Восемнадцать

Теперь, услышав звонок в дверь, Джейни не думала, как бывало прежде, что пришел кто-то, кому она будет рада.

Такая осторожность — хорошо это или плохо? Что подумали бы ее друзья, если бы могли видеть, как она таращится в дверной глазок?

Майкл и Кэролайн наверняка обсудили бы это между собой и только потом высказались, причем Джейни не могла заранее предугадать их реакцию. Брюс сказал бы: «Хорошо». Том задумался бы и в конце концов пришел к выводу, что плохо. Кристина, сейчас нетерпеливо маячившая за дверью, хотела бы одного — чтобы ее впустили.

— Я получила ваше сообщение, — сказала она. — Надо полагать, у вас есть что показать мне.

— Да, — заметно нервничая, ответила Джейни.

Сделав девушке знак войти, она выглянула наружу и обшарила взглядом подъездную дорожку, кусты и тротуар перед домом. Кристина с беспокойством наблюдала за ней.

— У вас больше ничего не случилось?

— Нет… просто у меня до сих пор все еще мурашки по коже бегают после ограбления. Надеюсь, не потребуется слишком много времени, чтобы я избавилась от этого страха.

— Мне тоже не по себе, — сказала Кристина и протянула Джейни коричневый бумажный пакет. — Может, от этого станет лучше.

Джейни вытащила из пакета коробку с мороженым и расплылась в улыбке.

— Ох, от этого — определенно. — Ее «дверные страхи» начали отступать на задний план. — Так, посмотрим, что у нас здесь.

Джейни подняла коробку, прочитала этикетку и обнаружила, что мороженое самое ее любимое — смесь шоколада, сливок, жженого сахара и орехов. Благодарное выражение на ее лице сменилось настороженностью.

Какое чудесное совпадение! Или…

— Откуда вы узнали, что это мое любимое?

Кристина явно занервничала и пробормотала что-то невразумительное.

— Послушайте, — сказала Джейни, — вам нужно быть поосторожнее, демонстрируя, что вы знаете все обо всех, вплоть до мелочей. Я уж как-нибудь переживу, но кто-нибудь другой может выставить вас за дверь из-за того, что вы ведете себя, точно самоуверенная маленькая всезнайка.

Кристина со смущенным видом принялась извиняться.

— Я не имела в виду…

Джейни отвернулась, чтобы девушка не увидела улыбки на ее лице, не заметила, что она с трудом сдерживает смех; очевидная компетентность Кристины вызывала у нее уважение, да и сама она скорее нравилась Джейни. И все же, видя ее замешательство, она испытывала странное удовлетворение. Джейни хотелось сказать ей то, что она часто слышала от матери, когда была слишком довольна собой: «Каждый раз, когда ты воображаешь, что умнее всех, оглянись через плечо и увидишь кого-то, кто хитрее тебя».

«Однако я ей не мать».

Она поставила коробку на стол, достала тарелки и ложки.

— Забудьте, что я сказала. Конечно, мне известно, что вы следите за мной, просто это слишком интимная вещь. — Джейни сняла с коробки крышку, уронив на стол несколько капель сконденсировавшейся влаги. — Я прощаю вас за то, что вы знаете, какое мое любимое мороженое, потому что это действительно мое любимое мороженое. И я рада, что вы проявили ко мне внимание, разыскав его. — Вспомнив кое-что, Джейни засмеялась. — Когда я ушла из дома и стала учиться в колледже, первые три недели я ела столько мороженого, что потом не могла даже глядеть на него, пока мне не исполнилось двадцать пять. Однако с тех пор, как я начала есть его снова, мне всегда бывает мало.

Кристина сняла легкий жакет и повесила его на спинку кресла.

— И во время этого перерыва вы также были вегетарианкой.

Джейни недоверчиво воззрилась на нее — ведь всего несколько секунд назад она выражала недовольство именно тем, что девушка демонстрирует свое всезнайство.

«Какая у них короткая память!»

Материнское начало побуждало ее сурово отчитать Кристину, но Джейни ограничилась лишь небольшим замечанием.

— Ладно. Если вы немедленно не прекратите действовать в том же духе, то ничего не получите. Берите ложку.

Джейни достала лопатку и положила им обеим мороженого. Они сидели по сторонам от стоящего на кухонном столе Виртуального Мнемоника.

— Я решила, что стоит зайти, потому что вы молчали весь день, — сказала Кристина.

— Я была немного занята и к тому же ждала вашего прихода… Я получила ваше сегодняшнее сообщение. И вчера вы говорили, что будете заходить по вечерам, помните?

Девушка мгновенно напряглась и вместо ответа задала встречный вопрос:

— И чем же вы были так заняты?

Джейни не понравился оборот, который принимал их разговор, но она постаралась сдержаться.

— Утром я работала в фонде, потом у меня была личная встреча, а потом я пошла прогуляться со старым другом…

— Вы любите пешие прогулки?

— Как, вы не знали? Ну, не то чтобы я фанатка походов, просто приятное разнообразие. А тут он пригласил меня…

«Ты наверняка знаешь кто», — подумала она.

— Мне… мне требовалось проветриться. Кстати, компьютер я таскала с собой. Вернувшись, посмотрела результаты работы оценочной программы. — Она помолчала. — И запустила генетическую.

— Нашли что-нибудь? — с острым интересом спросила Кристина.

Джейни повернула компьютер таким образом, чтобы экран виден был обеим.

— Посмотрите и решите сами.

На экране было множество ссылок — карты, списки, классификация. Она прикоснулась к определенному месту на дисплее, и возникла столбчатая диаграмма, отражающая данные, подобранные по признаку подобия.

— Географический пик вот здесь, но нам об этом уже было известно, и, мне кажется, это чистая случайность, просто вторичный результат воздействия других, более важных общих факторов. Думаю, есть основания полагать, что на Восточном побережье живет больше евреев, чем в Библейском поясе.[21] — Джейни прикоснулась к одному из пиков диаграммы, и открылось небольшое окно с детализированными данными. — А главным общим фактором по-прежнему остается лагерь «Мейр», и все мальчики были там, что видно вот отсюда, в одном и том же году, прямо перед первой Вспышкой.

В голосе Кристины послышался оттенок разочарования.

— Мы ведь этого и ожидали.

— Знаю, — согласилась Джейни. — Во всем этом для меня нет ничего удивительного. И, по правде говоря, я не думаю, что мы извлечем из демографических данных еще что-нибудь ценное. По-моему, это тупик. Конечно, медицинские истории позволят уточнить некоторые детали, ведь их пока нельзя назвать полными, и все равно открытия они не сделают, такое у меня чувство. Однако надо будет продолжить работу в этом направлении, я ведь могу и ошибаться. Такое случалось прежде.

Она думала, что девушка засмеется, однако та полностью сосредоточилась на экране.

— Тем не менее… вот тут, по-моему, мы копаем, где надо. — Она снова прикоснулась к экрану, на сей раз к «иконке» генетической оценки. Появились новые данные. — Здесь есть кое-что интересное.

Кристина с напряженным вниманием читала информацию на экране. Взгляд скользил по строчкам, лоб собрался морщинками.

— Я вижу тут несколько случаев рака, — сказала она, скользя пальцем по экрану и указывая на нужные места. — Вот колонка рака, главным образом яичек, это не так уж страшно… — Палец остановился на одном имени. — Вот черт! Этому мальчику вскоре понадобится новая поджелудочная железа. — Она огорченно вздохнула. — Ну, может, когда до этого дойдет, медицина достигнет больших успехов.

— Может, мы научимся выращивать органы, в которых нуждаемся, — с надеждой откликнулась Джейни. — Однако взгляните сюда… тут есть угроза болезни Лу Герига.[22] — Она откинулась в кресле и посмотрела на Кристину. — Не знаете, в семьях этих мальчиков заходил когда-нибудь разговор о такой возможности?

— Сомневаюсь. С какой стати эта мысль придет кому-то в голову, кроме разве что страховой компании? Я не представляю себе, как мы можем это выяснить. Нельзя же прийти к родителям и сказать: «Простите, конечно, но вам никто до сих пор не говорил, что ваш сын на заре юности может умереть медленной, мучительной смертью и закончить свои дни, пуская слюни и писая под себя?» В особенности учитывая, что весь этот генетический материал пока под большим вопросом.

Джейни кивнула.

— Для них, конечно, непосредственная проблема гораздо важнее. И раз уж мы вернулись к этой теме… — Она вызвала на экран новые данные. — Вот, по-моему, где может быть связь. Он есть у всех них.

Это был некий особый ген некоей особой хромосомы, с простым крошечным дефектом, удвоением аденин-тиминовой пары, внедренный туда, куда не должен быть внедрен.

Кристина прикоснулась к экрану в нескольких местах, и появилось графическое изображение гена, о котором шла речь.

— Вот ты где, дорогой! — возбужденно воскликнула она и снова прикоснулась к экрану в том месте, где было изображено научное название гена.

На дисплее побежали цифры и буквы. Кристина с чрезвычайно удовлетворенным видом посмотрела на Джейни.

— Я знала!

— Что знали?

— Что мы найдем что-то в этом роде.

Джейни прищурилась, пристально глядя на молодую женщину.

— Тогда зачем я занималась всеми этими исследованиями и оценкой?

— Я не знала, что мы найдем конкретно этот ген, — ответила Кристина. — Просто внутренний голос все время подсказывал мне, что мы найдем какой-то ген. Где-то. С чем-то вроде этого.

— Что вы имеете в виду?

Кристина указала на название гена на экране. Оно было выделено красным цветом и подчеркнуто.

— Сейчас объясню, вы ведь раньше не пользовались этой программой. Она должна распознавать определенные вещи и окрашивать их в разные цвета.

— Какие вещи?

— Программа ищет специфические особенности генов, те, которые потенциально могут заинтересовать нас. — Кристина ткнула пальцем в изображение гена на экране. — Этот ген, который вы обнаружили у всех мальчиков, имеет одну очень интересную особенность. Он запатентован.

— Не понимаю, — растерянно сказала Джейни. — Нельзя запатентовать врожденный ген.

Кристина улыбнулась.

— Конечно.

— Тогда… тогда этот ген…

— Вот-вот, — закивала Кристина, — этот ген не врожденный. Он внедрен искусственно.

Потрясенная услышанным, Джейни машинально вернулась к своему мороженому. Скрючившись на кушетке, она подносила ко рту ложку за ложкой, почти не отдавая себе отчета в том, что делает. Пока тарелка не опустела, вид у нее был совершенно отсутствующий.

Потом она принялась постукивать ложкой по тарелке, не осознавая, насколько раздражающим может быть этот звук. В конце концов Кристина взяла ложку из ее руки.

Джейни очнулась и посмотрела на нее.

— Жаль, что пенни больше не чеканят, — сказала Кристина. — Я с удовольствием поставила бы один, чтобы узнать, о чем вы думали.

Джейни криво улыбнулась.

— Мои мысли, скорее всего, стоят чуть дороже.

Молодая женщина сунула руку в карман джинсов, извлекла оттуда монету в 25 центов и щелчком пальца бросила ее на стол перед Джейни.

— Поразмышляйте вслух.

— Мне не нравится то, что приходит на ум. И возникает очень неприятное чувство, будто, если я озвучу свои мысли, они станут реальностью.

— Мы вообще не задумывались бы обо всем этом, если бы оно уже не было реальностью. Так что говори не говори, никакой разницы.

— Ген может быть запатентован только в том случае, если он был изменен, — сказала Джейни мрачным, жестким тоном. — Значит, конкретно этот ген взяли у кого-то, изменили и поместили в организм мальчиков. Другим способом он у них оказаться не мог. — Она сделала глубокий вздох. — Нужно найти того, кто сделал это. Но знаете, в чем тут главная закавыка? — Она потерла лоб и закрыла глаза. — В том, чтобы придумать, как можно это исправить.

Джейни ожидала, что перечень переменных будет сокращаться, а он почему-то рос и рос. Каждый новый блок информации, вместо того чтобы помочь в решении проблемы, порождал новую. Джейни требовалось видеть все это разом, поэтому, когда Кристина ушла, она красными чернилами переписала перечень в блокнот. Получились сплошные каракули; так уж она всегда писала еще со времен медицинского института.

«Алехандро был врачом, — укоряла она себя, — а почерк у него превосходный».

Она постаралась не слишком крепко сжимать ручку, а буквы выводить медленно, с росчерками, как это делал ее герой, даже когда ему приходилось совсем туго.

И все равно вид был какой-то… небрежный. В конце концов Джейни решила, что дело не в том, как она пишет, а в том, что:

«Измененный ген поначалу был врожденным. Чьим? Какого-то самого первого пациента. Назовем его условно пациентом Зеро.

Врожденный ген изменен. Кем? Зачем?

Измененный ген представлен на получение патента. Патент выдан. Кому? Ради какого потенциального использования?»

Должно же это было как-то и где-то начаться. Видимо, когда-то некоего ребенка с данной генетической аномалией лечил врач-ортопед, очень интересующийся генетикой. Инцидент должен был иметь место до Вспышек, когда пациенты еще имели возможность выбирать врача, а врачи могли использовать передовые методы лечения, не опасаясь, что их уволят, подвергнут остракизму или разорят.

Это сомнительное исследование осталось незаконченным. Возможно, дело обернулось плохо, врач оставил его, а потом оно было подхвачено кем-то, имеющим совершенно другое представление о том, каким должен быть конечный результат. Перед мысленным взором Джейни возник образ позвоночника Абрахама Прайвеса, выглядевшего так, словно кто-то взял молот и колотил по нему до тех пор, пока не осталось ни одной косточки больше десятицентовой монеты. Какая ужасная, трагическая ошибка!

Потому что это наверняка была ошибка, ставшая следствием самых лучших намерений; то, что поначалу задумывалось, каким-то образом пошло совсем не так. И ни один приличный доктор не позволил бы такому произойти, не сообщив об этом.

Если же это был не несчастный случай, а сознательный акт, тогда, докопавшись, кто это сотворил, Джейни сделает все, чтобы задать жару этому человеку — и, возможно, тем, кто его покрывал.

«Ты понимаешь, как сильно я люблю тебя? — так начиналось пришедшее по электронной почте сообщение. — Как страстно хочу быть с тобой? У меня такое чувство, будто в твоей жизни возникли отвлекающие моменты, уносящие тебя прочь от меня и от всего того, что важно для нас обоих. Знаю, знаю, я не имею права указывать тебе, что делать, и все же умоляю: задумайся, что станет с нами, если ты будешь продолжать и дальше идти тем же путем. Я ужасно боюсь, что ты можешь упустить что-то важное, что-то, свидетельствующее о надвигающейся опасности, и в результате пострадаешь».

«Ох, Брюс, — с грустью подумала она, — пожалуйста, не становись сейчас на моем пути».

Сообщение, однако, на этом не закончилось: «Мы непременно должны обсудить все это лицом к лицу, в Исландии».

«Исландия! — подумала она. — О господи! Не могу я бросить это дело и уехать в Исландию».

Она тут же отослала в туристическое агентство взволнованное письмо: можно ли перенести начало поездки хотя бы на неделю? Виза Брюса выдана на месяц. Наверняка и ее собственную можно переоформить на конец этого месяца… она готова заплатить, если понадобится.

Стоило ей отослать это письмо, как на экране возник маленький почтальон.

«Снова? Я всего десять минут назад просмотрела почту».

Сообщение не содержало ни обратного адреса, ни имени отправителя, ни указания на то, какая в нем содержится информация. Надо бы просто уничтожить…

Тем не менее Джейни прочла его.

«Сейчас самое время тебе бросить все это».

В сообщении была предусмотрена возможность ответа — как тогда, когда она получила первое послание от Кристины. Однако то послание было дружественным; это же определенно нет.

«Остановись», — сказал бы Брюс. «Продолжай», — посоветовал бы Том. «Продолжай, но будь осторожна», — предостерегла бы Кэролайн. Увы, в каждый данный момент времени на светофоре горит только один свет.

Джейни выбрала зеленый.

«Я так не считаю», — отпечатала она и прикоснулась к «иконке» «Отправить».

Сэндхауз должен знать; в конце концов, он человек ответственный. Именно по этой причине он сторонился компьютеров.

— Если я хочу найти медицинские записи периода до Вспышек, куда лучше всего обратиться?

— Что конкретно ты ищешь?

— Пациента, страдавшего травмой позвоночника того или иного рода.

Джон Сэндхауз иронически усмехнулся.

— Ну конечно, это ведь такой пустяк. — Он задумался. — Я бы начал с НИЗ.[23] В качестве предлога используй исследования фонда в области регенерации позвоночника.

Для такого исследования придумать правдоподобную причину будет нетрудно, решила Джейни.

— А если мне понадобится информация о врачах, умерших во время Вспышек?

— Неужели нужно спрашивать, Джейни? Тогда АМА.[24]

Она помолчала.

— Ненавижу АМА. Именно они стали причиной…

— Знаю. Я тоже их не люблю, и, слава богу, мне редко приходится иметь с ними дело. Однако если у кого и есть документы, касающиеся врачей, так это у них. Просто придумай причину, зачем тебе нужен ответ на этот запрос, такую, знаешь… настраивающую на доверительный лад.

— Семья женщины, умершей от остеопороза, хочет на условиях анонимности подарить кому-нибудь кресло вместе с частью ее имущества. Они обратились к нам в фонд с просьбой найти и сообщить им фамилию ортопеда, добившегося выдающихся успехов в этой области после Вспышек, если он все еще жив.

— С радостью пошлю вам список, но должен предупредить, он наверняка окажется длинным… это было трудное для врачей время, знаете ли.

— Длинный список — это прекрасно, мы с удовольствием рассмотрим всех кандидатов. Не хотелось бы упустить кого-то, пусть и ненамеренно.

— У нас очень полные записи, я с радостью передам их вам. Однако у меня есть маленькая просьба — когда вы в конце концов сделаете выбор, будьте любезны, сообщите нам фамилию врача.

— Непременно так и сделаю.

— Отлично. Мы храним данные всех наших членов, даже если они больше не с нами.

— Да, это мне известно.

Джейни сообщила чиновнику АМА по связям с общественностью свой электронный адрес как адрес фонда.

Ответ пришел меньше чем через час. Список содержал устрашающее количество выдающихся ортопедов, унесенных мерзкой бактерией, которая правила в новом тысячелетии; в целом почти четыреста врачей.

«И это всего лишь те, кто был в АМА».

Может, тот, кто требовался Джейни, никогда там и не состоял.

Но, с болью и иронией напомнила она себе, «у них очень полные записи». Интересно, как выглядит ее собственная запись в файлах АМА? Но потом она решила, что на такие догадки не стоит тратить время.

Вот он список, перед ней. В результате неоднократного, логически обоснованного процесса отсеивания, базирующегося на специальности, месте жительства, членстве в различных ассоциациях и других факторах, она отобрала пятнадцать потенциальных кандидатов.

Однако искать пациента Зеро было намного труднее.

Можно ли ситуацию после Вспышек сравнить с тем, что происходило в Европе по окончании Второй мировой войны, когда в записях царила неразбериха и некоторые люди стремились восстановить свои документы, а другие, не менее отчаянно, — уничтожить?

«Скорее всего», — подумала Джейни.

Многое из того, что происходило, когда властвовала чума, осталось недокументированным, потому что люди были слишком заняты процессом выживания, чтобы записывать, кто, кому, что и по какой причине сделал. Многие люди просто исчезали в том, что, не без юмора, называли вакуумом Вспышек. Джейни подозревала, что этот вакуум представлял собой просто обычную жизнь — под вымышленным именем; жизнь, которой жили люди, еще до начала всеобщей неразберихи бывшие маргиналами, дошедшими до той точки, когда утратили всякую надежду «поймать за хвост» Американскую мечту. Что может быть лучше — начать жизнь заново, умерев в своем прежнем качестве и возродившись в новом, гораздо более значительном? Тем более что этот обман никогда не будет обнаружен.

Школы? Больницы? Благотворительные организации? Везде наверняка сохранились записи, удручающе неполные, и многие эти записи были переданы в Большую базу, однако все они защищены законом о неприкосновенности личной жизни.

По крайней мере, защищены от проникновения в базу легальным путем.

«Это мы уже проходили».

И чем все кончилось? Из-за трагических последствий случившегося вся оставшаяся жизнь Джейни будет окрашена чувством вины; то же самое можно сказать о Майкле и Кэролайн. Еще раз обратиться к ним за помощью… нет, это невозможно.

Однако совсем другое дело снова попросить о помощи Сэндхауза. И хотя его никак нельзя назвать компьютерным фанатом, в его академическом наборе криминологических хитростей наверняка отыщется какой-нибудь даровитый хакер, скорее всего единственный, кого еще пока не упекли за решетку.

Сэндхауз ее не разочаровал.

— Да, знаю кое-кого, — сказал он, — но это чертовски жадный сукин сын. И на редкость неприятный.

— Насколько жадный?

— На десять тысяч, скорее всего.

Джейни задумалась.

— Это и впрямь круто.

Джон Сэндхауз пожал плечами.

— Дешевле, чем автомобиль.

— Я не покупаю автомобиль. Мне просто требуется определенная информация.

— Найди кого-нибудь состоятельного, кто сможет заплатить.

Джейни заколебалась. Неужели он что-то знает? Иногда казалось, Джон знает все и обо всех.

— Прежде чем обращаться с просьбой, я должна точно знать, сколько это будет стоить.

— Исходя из предположения, что ты в состоянии найти деньги, вот что тебе нужно сделать…

Ощущение было такое, словно Джейни вернулась в ночной кошмар, тот, который, к ее величайшему огорчению, снова и снова прокручивался в сознании. Однако человека, на контакт с которым вывел ее Сэндхауз, можно было найти только в этом компьютерном баре, так пугающе похожем на тот, другой. Она узнала нужного человека по татуировке в виде курсора на лбу.

Словно какая-нибудь женщина-вамп в дешевом фильме, Джейни через всю забитую людьми комнату смотрела на «джентльмена» не отрываясь, с манящей улыбкой на губах. Когда она подошла к нему, он с холодным изумлением оглядел ее сверху донизу.

Лицо у него было рябое, а морщин больше, чем положено по возрасту. Волосы жирные, волнистые, зачесанные назад; судя по резкому запаху табака, Джейни не удивилась бы, увидев за ухом у него сигарету-самокрутку. Другой исходящий от него запах объяснялся почти пустым стаканом с шотландским виски, который он сжимал в правой руке. В целом он производил впечатление стареющего крутого парня.

И ей самой предстояло попытаться выглядеть «крутой»; эта перспектива раздражала.

— Привет. — Она сделала жест в сторону соседнего табурета у стойки. — Тут занято?

Усмехнувшись, он покачал головой.

Она взгромоздилась на обитое кожей сиденье, не удержавшись от мысли: «Маты Хари из тебя не получится, нужно просто перейти к делу».

Однако он оказался довольно любезным.

— Я так и надеялся, что вы посидите со мной. Могу я угостить вас?

Джейни удивил французский акцент в его речи, объясняющий и запах табака, и «матросский» шарм.

— Очень мило с вашей стороны, спасибо.

Он сделал еле заметный жест подбородком, и чудесным образом появился бармен. На Джейни это произвело впечатление; ей самой наверняка пришлось бы ждать минут десять.

— Что предпочитаете, мисс? — спросил хакер.

«Ох, ты мой сладкий, знаешь ведь, что мы, «старушки», просто таем, если вы обращаетесь к нам «мисс»… и теперь на очереди цветистый комплимент типа как от меня хорошо пахнет».

— «Пино Нуар», пожалуйста, — сказала она бармену, — если у вас есть открытая бутылка.

— Принесите бутылку вашего лучшего, — сказал хакер.

Джейни попыталась запротестовать, но он остановил ее взмахом руки.

— Это и мое любимое. Как вы узнали?

Улыбка у него оказалась прекрасная. По контрасту с общим грубоватым обликом зубы были белые, ровные и невероятно здоровые на вид. Джейни подумала, что они, наверное, выглядят эффектно по ночам, в стакане на прикроватном столике. Эта мысль вызвала у нее внутреннюю улыбку — и внезапное ощущение раскованности.

Появилась бутылка, вместе с двумя стаканами. Хакер одним глотком допил свой виски и налил им обоим. Церемонным жестом подвинул стакан к Джейни и поднял свой.

— За что пьем?

— За виноград пино, одно из прекраснейших Божьих творений.

Они чокнулись. Она поднесла стакан к лицу, втянула изумительный аромат и на мгновение зажмурилась, отдавшись ощущению удовольствия. Снова открыла глаза и медленно отпила глоток прозрачного красного вина.

— Ах… божественно! Теперь ваша очередь произнести тост.

— За мою прекрасную соседку. — Он наклонился поближе и втянул носом воздух. — От которой так изумительно пахнет.

К концу бутылки они сговорились на пяти тысячах кредитов за получасовую прогулку по Большой базе — эту сумму она могла позволить себе потратить сама, если агентство Кристины откажется, и с радостью заплатит, если эта прогулка даст новое направление ее исследованиям, на что она очень рассчитывала.

— Мне нужна гарантия полной анонимности. Пожалуйста, не используйте идентификационных номеров.

— Конечно нет, — заверил Джейни хакер, одарив ее ослепительной улыбкой. — Вообще никаких.

Она не поняла, что означало последнее замечание, но не смогла заставить себя спросить. Ничего, скоро выяснится. Они договорились о месте и времени следующей встречи, которая должна была состояться после ее возвращения из Исландии, и Джейни отбыла домой, работать над списком, в котором все имена были ей незнакомы.

Девятнадцать

Де Шальяк прочел написанное на пергаменте послание и поднял взгляд на доставившего его юношу. Этот был совсем не похож на Чосера; парень выглядел глуповатым, и элегантный француз постарался сформулировать свой ответ как можно проще, без всяких цветистых изъявлений преданности и уважения, которые он выказывал пажу Лайонела.

— Скажи принцу Лайонелу, что мы осмотрим его сегодня днем. И передай мои заверения в том, что я горю желанием увидеться с ним.

Посланец неуклюже поклонился и отбыл, а де Шальяк вернулся к своим занятиям. Когда к нему присоединился Алехандро, на лице француза застыло слегка удивленное выражение, которое, однако, быстро уступило место раздражению.

— Похоже, у принца Лайонела в моем доме есть шпион, — заявил он, — который подслушивал, как мы договаривались вместе осмотреть его. Принц только что прислал письмо с сообщением, что хочет видеть нас обоих.

Де Шальяк положил пергамент на стол.

Алехандро взял его, прочел и поднял взгляд на де Шальяка, от всей души надеясь, что тот не заметит его радости.

— Судя по этой записке, паж Чосер проникся к вам симпатией, — продолжал де Шальяк. — Нас «приглашают» осмотреть принца как можно быстрее.

Сердце Алехандро гулко заколотилось.

«Парень сделал это!»

— Надо понимать, что мы должны отправиться в путь немедленно.

— Правильно. — Де Шальяк вскинул подбородок. — Вообще-то, коллега, может сложиться впечатление, будто вы сговорились с молодым человеком. Мне, конечно, доставит удовольствие поработать вместе с вами, но не нравится мысль, что при этом вы можете каким-то образом оказаться вне поля моего зрения.

Алехандро потребовалось величайшее усилие воли, чтобы сдержать улыбку.

— Могу я подготовиться к визиту?

— Более того — должны. Я дам вам плащ и шляпу.

— Мне не помешает взять и свою сумку.

— Нет, — тут же ответил де Шальяк. — Вот уж нет.

— Вряд ли это будет способствовать укреплению вашей репутации, если у коллеги, которого вы приведете с собой, не окажется при себе нужных инструментов.

Гордыня де Шальяка снова взяла над ним верх.

— Ладно. Можете взять сумку, только оставьте здесь нож.

Они быстро скакали по парижским улицам, довольно сильно запруженным пешеходами. С обеих сторон Алехандро сопровождали вездесущие стражники, вооруженные короткими мечами, что не мешало ему, воспользовавшись внезапно обретенной, пусть и относительной свободой, жадно впитывать окружающие картины и звуки. Он так долго видел только то, что открывалось из окна особняка де Шальяка! Вид, может, сам по себе и неплохой, но единственно доступный. Алехандро не осознавал, насколько глаза изголодались по всем этим картинкам реальной жизни, пока снова не окунулся в нее.

Перед выходом де Шальяк велел охранникам продемонстрировать Алехандро, какие острые у них мечи и как быстро они могут их выхватить.

— Чтобы у вас даже мысли не возникало о бегстве, — сурово объяснил он.

Это предостережение, однако, никак не повлияло на настроение Алехандро. Он не собирался предпринимать попытку бегства именно во время этой поездки, поскольку чувствовал уверенность, что, если она пройдет успешно, перед ним откроются и другие возможности. В конце концов, де Шальяк может убрать охранников, и вот тогда… Однако случится это не сегодня, без сомнения.

Так приятно было снова скакать на коне, хотя этот жеребец был меньше его собственного и имел другой шаг, более медленный, тяжелый. Алехандро не знал, как среагирует этот конь, если придется хлестнуть его поводьями и сжать пятками бока, пытаясь пустить галопом. Сумка Алехандро была приторочена у него за спиной, и по пути он чувствовал ее давление на поясницу; ощущение, ставшее привычным почти за десять лет скитаний.

Однако больше всего во время этой скачки ему недоставало присутствия рядом девочки, теперь уже женщины, к которой он так успел привыкнуть.

Дофин, которому предстояло когда-нибудь занять трон Франции, если все пойдет в соответствии с планами его отца, короля Иоанна, занимал гораздо более величественный особняк, чем тот, который принадлежал де Шальяку. Однако, оказавшись внутри, Алехандро тут же вспомнил замок Виндзор — из-за обстановки, гораздо более заурядной, чем в доме де Шальяка. Возможно, предположил он, ради удобства Лайонела послали за его собственной мебелью и другими вещами; если уж держать принца в заложниках, разумно постараться доставить ему удовольствие, окружив тем, к чему он привык.

Джеффри Чосер отвел их в спальню, большую комнату с высокими окнами и богато украшенной мебелью. У одной стены стояла массивная постель на высоких столбиках, с тяжелым балдахином; по обеим сторонам от нее висели красочные гобелены с изображениями святых, творящих те чудеса, за которые они были канонизированы. На постели под меховым покрывалом лежал принц Лайонел, в позе, свидетельствующей о том, что ему нехорошо. Он со стоном повернул голову, когда они вошли.

Рядом сидела графиня Элизабет Ольстерская, его жена. Молодая женщина выглядела встревоженной и была необычайно бледна, даже на фоне белой вуали, свисающей с ее головного убора.

«Такая уж сейчас мода», — напомнил себе Алехандро.

Ни одна женщина королевского происхождения не позволит себе выглядеть так, словно работала на жарком солнце. Он словно воочию увидел кожу Адели, розоватую, с оттенком слоновой кости, и то, как она накидывает капюшон плаща, чтобы уберечь лицо от солнца.

Элизабет была не намного старше Адели тех времен, когда Алехандро любил ее. И цвет волос юной графини… такой похожий, что у него защемило сердце.

Она сжимала руку мужа, как будто боялась, что он может ускользнуть от нее, и нашептывала ему что-то успокаивающее. Увидев вошедших, она нежно похлопала принца по руке и встала, шурша шелком платья.

— Ах! — воскликнула она, пересекая комнату. — Де Шальяк! Я так рада, что вы пришли! Когда Джеффри сказал, что есть подозрение на иную болезнь, мне стало дурно от беспокойства. — Она повернулась к принцу. — Правда же, дорогой?

Лайонел очень убедительно застонал из-под своего мехового покрывала.

Услышав эти трагические стенания, Алехандро подумал: «Вот человек, который так сильно пристрастился к опию, что ради него готов заставить жену переживать».

— Видите? — продолжала Элизабет. — Он мучается! Вы должны облегчить его страдания.

Де Шальяк опустился на одно колено и склонил голову; Алехандро сделал то же самое.

«Я забыл все их дурацкие ритуалы, — подумал он, снова поднявшись; ему не приходилось кланяться почти десять лет. — Мне они и тогда не сильно нравились, а теперь еще меньше».

— Конечно, как только выяснилось, что ситуация серьезная, мы тут же отправились в путь, — сказал де Шальяк.

— Дорогой де Шальяк, мы знаем, что вы исключительно преданы нам, — откликнулась Элизабет и переключила внимание на Алехандро.

Сначала она разглядывала его критически, как будто просто оценивая, но потом в ее взгляде вспыхнул неподдельный интерес, природу которого он не понимал. Она подошла к нему и протянула руку.

— Это, должно быть, ваш коллега из Испании, о которой так высоко отзывался Джеффри. Приветствую вас и благодарю за то, что пришли.

Она все еще пристально разглядывала его, хотя и приветливо улыбаясь.

Ее искренний, неприкрытый интерес вызывал у Алехандро чувство некоторой неловкости. Тем не менее он смело шагнул вперед, взял протянутую руку и поднес ее к губам, задержав чуть-чуть дольше, чем, может быть, следовало. Молодая женщина вспыхнула и поднесла другую руку ко рту.

— Это у вас на родине такой обычай? — спросила она. По-моему, это восхитительно.

В ее французской речи чувствовалась присущая ирландцам мелодичность, гораздо более приятная для слуха, чем гортанные модуляции, привносимые в этот язык англичанами. На Элизабет было светло-зеленое платье, красиво оттеняющее ее бледность; рукава и корсаж украшали вышитые золотом узоры в кельтском стиле.

«Она всего на несколько лет старше Кэт».

— Да, — ответил Алехандро, постаравшись изобразить соблазнительную улыбку, — целовать руку — наш обычай. Однако ревностно оберегаемый, предназначенный исключительно для самых прекрасных дам.

— Ох, мсье, от ваших речей у меня вся кровь вскипит, и что потом?

— Потом я буду счастлив излечить вас от этой болезни.

— И, не сомневаюсь, успешно.

Не выпуская руки Алехандро, она снова обратила внимание на де Шальяка, с хмурым неодобрением наблюдавшего за происходящим.

— Вам следует и дальше приводить к нам своих коллег, де Шальяк, не дожидаясь приглашения. В особенности если все они таковы, как этот джентльмен.

Кровь прихлынула к лицу де Шальяка. Слегка сжав руку графини, Алехандро мягко освободил свою. Бросив на него сердитый взгляд, француз вежливо улыбнулся Элизабет.

— Непременно, мадам. А теперь могли бы мы осмотреть вашего мужа?

На какое-то время принц Лайонел был почти забыт.

— Ох, пожалуйста! — воскликнула она. — Я так хочу, чтобы он снова стал здоров и бодр.

— Мы сделаем все, что в наших силах. Де Шальяк посмотрел на Алехандро с улыбкой, сильно смахивающей на презрительную усмешку.

— С чего начнем, коллега?

— С сердца, я думаю. — Алехандро открыл свою сумку, достал оттуда пергамент и скатал его в трубку. — Вам придется расстегнуть рубашку, милорд, чтобы я мог послушать сердцебиение.

— Какое отношение мое сердцебиение имеет к пульсирующей боли в большом пальце ноги? — удивился принц.

— Вслушиваясь, как течет кровь, можно многое узнать о здоровье в целом.

Алехандро потянул на себя покрывало, сделанное из меха норки или куницы и отороченное нежнейшим шелком, но потом остановился и поднял взгляд на графиню.

— Это у вас так принято — спать под меховым покрывалом, мадам?

— Иногда. Поскольку муж болен, я подумала, что лучше держать его в тепле.

— Ах! Понимаю. — Алехандро помолчал. — Прежде чем мы продолжим, могу ли я осмелиться высказать свое первое замечание?

— Конечно.

— А потом совет.

— Возможно, мы последуем ему — если решим, что он полезен, — ответила графиня.

«Возможно, — подумал он. — Конечно, когда речь идет о советах особам королевских кровей, это всегда будет только "возможно"».

— Тщательно изучая течение «черной смерти», я пришел к выводу, что ее разносят крысы, — сказал он.

На мгновение графиня утратила дар речи, но потом спросила:

— Какое отношение это имеет к нашему покрывалу?

— Несомненно, это прекрасный мех, но животные, которым он принадлежал, мало чем отличаются от крыс.

— Ох, господи! Какая гадость!

Де Шальяк сделал шаг вперед и открыл рот, собираясь вмешаться.

— Это так и есть, мадам, — сказал Алехандро, — за что смиренно прошу у вас прощения. В мои намерения не входило огорчить такую прекрасную леди, как вы. Единственная моя цель — защитить вас и вашего мужа.

— И каким образом меня защитит то, что я не стану использовать мех?

— Мне неизвестно, как именно крысы переносят чумную заразу. Может, она находится в мехе. В конце концов, это их наружный покров.

Элизабет молчала, во все глаза разглядывая покрывало. Когда она снова подняла взгляд на Алехандро, на ее прекрасном юном лице читалась тревога.

— Вы правда верите в это, сэр?

— От всего сердца.

Она посмотрела на де Шальяка, интересуясь его мнением по этому поводу. Он хмыкнул, пробормотал что-то, но в конце концов сказал:

— Мой коллега большой знаток во всем, что связано с «черной смертью». Ему можно доверять. И, должен добавить, сам я никогда не сплю под меховым покрывалом.

— В таком случае, — заявила Элизабет, — мы уберем все свои меха и не будем пользоваться ими до тех пор, пока из-за холода не сможем без них обходиться.

Алехандро благодарно улыбнулся ей.

— Польщен тем, что вы с такой снисходительностью отнеслись к моей теории. Но давайте займемся сердцем.

Приставив один конец скатанного трубкой пергамента к груди Лайонела, он приложил ухо к другому. Сердцебиение было сильное, ровное. Алехандро выпрямился и протянул пергамент коллеге.

— Хотите послушать?

— Да.

Француз взял пергамент и наклонился, вслушиваясь.

— Ну, что скажете? — с тревогой спросила Элизабет.

— У вашего мужа очень энергичное сердце, леди, — ответил Алехандро. — И еще оно очень большое. Это сулит ему отменное здоровье.

— Согласен, — заявил де Шальяк, не желая оставаться в стороне. — Сердце на редкость большое.

— А что с моим пальцем? — простонал принц.

«Он тоже наверняка окажется большим», — подумал Алехандро.

— Совсем скоро доберемся и до него, но сначала мы хотели бы проверить вашу печень.

— Мою печень?

— Да-да, непременно, — подхватил де Шальяк. — Возможно чрезмерное разлитие желчи или, наоборот, закупорка. И то и другое очень вредно для тела. Не исключено, что этот разлад и сказался на состоянии вашего пальца.

— Ах! — воскликнула графиня и зашептала мужу с очень серьезным видом: — Нужно позволить им осмотреть тебя, любимый.

Она стянула покрывало и приподняла его рубашку, обнажив живот и даже мужское достоинство.

«В отличие от сердца и, скорее всего, пальца ноги оно не так уж велико».

Алехандро посмотрел на де Шальяка.

— Осмотрите принца сначала вы, коллега, — сказал он.

— С удовольствием, коллега. — Де Шальяк прощупал живот принца. — На мой взгляд, все в норме.

Алехандро сделал то же самое.

— Согласен.

Он потянул вниз ночную рубашку, а потом вернул на место покрывало, к очевидному облегчению принца.

— Теперь, думаю, пора перейти к ноге.

Принц, вынужденный высунуть из-под покрывала ногу, едва не ткнул ею в лицо Алехандро. Ощутив отвратительный запах, тот инстинктивно отвернулся и встретился взглядом с Элизабет, которая, не отрываясь, смотрела на него. Он улыбнулся, втянул воздух и снова повернулся к ноге принца.

Ногти на ноге были слишком длинные и отчасти обломанные, а большой палец распух и покраснел. Алехандро посмотрел на графиню.

— Я так и думал — палец очень плохо выглядит. Мадам, сожалею, но вынужден сообщить, что в большом пальце вашего мужа скопилось много загрязненной жидкости. Слава богу, что мы вовремя обнаружили это, а не то он мог потерять ногу.

Все, кто входил в свиту принца, потрясенно раскрыли рты, де Шальяк негромко выругался. Сдержав улыбку, Алехандро сказал, обращаясь к нему:

— Пожалуйста, коллега, я не хотел бы ставить столь критический диагноз, не выслушав ваше просвещенное мнение.

Де Шальяк наклонился, внимательно разглядывая вросший ноготь принца. Бросил на Алехандро уничтожающий взгляд и произнес еле слышно:

— Ваш диагноз верен.

Им предстояло удалить принцу ноготь.

— Здесь не обойтись без хирургического вмешательства.

Новые ахи и охи, а также произносимые шепотом молитвы.

— Да. — Гол ос де Шальяка дрожал от ярости. — Нужен хирург.

Алехандро злорадно улыбнулся.

— Вы ведь захватили свой нож?

— И опий, — со вздохом ответил де Шальяк.

Днем Мария ускользнула на свидание с любовником, и ее работу взялась выполнить Кэт. Вызвав служанку и увидев вместо нее Кэт, Марсель поинтересовался, где Мария.

— Ей нездоровится, — ответила девушка и добавила, для большего эффекта: — Женские дела.

Обычно после такого разъяснения новые вопросы у мужчин не возникали.

— В таком случае принесите вы нам что-нибудь подкрепиться, будьте так любезны, — сказал Марсель.

Кэт была наготове.

«Днем он всегда просит что-нибудь подкрепиться, — предупредила ее Мария. — Вот тут, в котелке, я оставляю овощи, а тут — хлеб».

Кэт выложила щедрые порции овощей на две тарелки и понесла наверх.

Марсель и Каль сосредоточенно изучали карты, наносили на них возможные дороги и места сбора.

— Если мы встретим его вот здесь, — Марсель ткнул кончиком пера в карту, — оттуда будет самый короткий путь до места сбора королевских сил.

Ставя перед Гильомом тарелку, Кэт заглянула ему через плечо и ненадолго задержалась, заинтересовавшись картой.

— Я не вижу тут пути, по которому можно скрыться, — заметила она.

Марсель раздраженно уставился на нее.

— Женщина, знай свое место. Это мужские дела, а ты занимайся своими, — сказал он, взмахнув рукой в сторону лестницы. — Есть еще что-нибудь?

— Хлеб и вино, — ответила Кэт.

И, принеся оставшееся, снова заглянула через плечо Каля. Внимательно изучив карту, она указала на ней место.

— Вот здесь лучше.

Марсель, менее любезный в трезвом состоянии, не пришел в восторг от ее настырности и хмуро посмотрел на Каля.

— Приглядывайте за своей женщиной, — сказал он. — Она становится навязчивой.

— Я бы, прежде чем браниться, выслушал ее доводы, — ответил Каль.

Марсель перевел подозрительный взгляд с одного на другую.

— Прекрасно.

Он сделал жест в сторону карты.

— Изложите свою стратегию, мадемуазель.

Робко улыбаясь, Кэт вопросительно взглянула на Каля; он кивнул в знак одобрения, она уселась на скамью и коснулась области к северу от Парижа, где находилась деревня под названием Компьен, та самая, около которой, по замыслу Марселя, должно было начаться сражение.

— Здесь всего одна дорога, и если после столкновения с врагом вам придется отступать, то сделать это можно будет только по ней же. Или рассыпаться по лесу. В этом случае управлять своими людьми вам станет очень сложно. И если королевские командиры умеют воевать, они пошлют войска в леса и без труда окружат разрозненные группы мятежников.

Взгляд Кэт заскользил по карте и остановился на городке под названием Ар лен.

— Вот, здесь сходятся три дороги. Если король попытается окружить вас, ему придется разделить свои силы, чтобы сделать это. Он лишится того преимущества, которое будет иметь в Компьене.

Взгляд Кэт снова начал перемещаться по карте и на этот раз остановился на тонкой голубой линии.

— Это река или ручей?

Теперь ей удалось полностью завладеть вниманием Марселя.

— Река, — ответил он.

— Тогда ее тоже можно использовать как способ отступления и пополнения припасов. В ней также можно напоить коней. И прежде чем ввязываться в бой, вы должны определиться с местом, где ваши люди могут перегруппироваться. Делать это в разгар боя поздно, потому что тогда будет твориться хаос.

Несколько минут Марсель сидел, внимательно изучая карту и обдумывая услышанное.

— Похоже, — в конце концов заговорил он, — Александр Македонский возродился вновь — в этой юной особе. Ваши соображения очень разумны, хотя я даже представить себе не могу, где девица могла усвоить все эти военные премудрости. Думаю, надо изложить ваши соображения Наварре.

— Графиня прислала бы меня раньше, — разглагольствовал Джеффри Чосер в вестибюле особняка де Шальяка, — но мне пришлось помочь ей с письмами. Это, конечно, главное, в чем состоит моя служба при ней. Она говорит, что мне всегда удается хорошо выразить ее мысли.

— Не сомневаюсь, она вами очень довольна, — заметил де Шальяк.

— Наверное, иначе она не заставляла бы меня писать день и ночь. Однако у меня нет причин жаловаться. — Джеффри расплылся в улыбке. — Ну, теперь к делу. Она решила, что такое важное поручение может доверить только мне.

Он достал две маленькие коробочки из слоновой кости, искусно украшенные резными изображениями святых, ангелов и крестов, и вручил одну де Шальяку, другую Алехандро.

— Мне было приказано оставаться здесь и проследить, как вы примете подарки, а потом подробно доложить обо всем миледи.

«Без сомнения, в самых цветистых выражениях», — забавляясь, подумал Алехандро.

Де Шальяк первым открыл свою коробочку: в ней находились прекрасное перо, стержень которого обхватывала изящная золотая муфточка, и маленький пузырек чернил.

— Ей нравится этот редкий цвет, сэр. Она надеется, что вы тоже останетесь довольны.

— Я в восхищении, — ответил де Шальяк. — Это замечательное дополнение к моим медицинским занятиям — делать пометки красным такого оттенка. Пожалуйста, передайте графине, что она необыкновенно добра и ее подарок будет очень мне полезен. Я начну использовать его прямо сегодня. Ее щедрость… я ее недостоин.

Чосер с веселым изумлением вскинул брови.

— Она не сделала бы вам этот подарок, если бы думала, что вы его не заслуживаете.

Он посмотрел на Алехандро, дожидаясь, пока тот откроет свою коробочку.

Алехандро рассчитывал найти в ней что-то в том же духе, что и у де Шальяка: возможно, печать, или закладку для книг, или перо. Однако вместо этого там оказалось маленькое золотое кольцо с выгравированной на нем буквой «Е», справа от которой сверкал изумруд, а слева поблескивала жемчужина. Он осторожно вынул его из коробки и поднял к свету, глядя, как внутри изумруда искрится зеленый огонь. Смысл подарка не вызывал сомнений.

«Конечно, у королевы Филиппы есть обожатель, — когда-то говорила ему Адель, — и он любит ее, и она отвечает ему тем же».

«А как же ее клятвы королю Эдуарду?»

«Он ничего не имеет против куртуазной любви — пока королева не теряет благоразумия и он знает, что спит она только с ним. Королева и ее поклонник часто дарят друг другу подарки — чтобы выразить свое взаимное обожание».

Алехандро понимал — он держит в руке знак, которым Элизабет дает ему понять: она хотела бы заполучить его в качестве обожателя. Он надел кольцо на мизинец и вытянул руку, любуясь им. Перо де Шальяка не требовало другого ответа, кроме искреннего выражения благодарности. Однако кольцо… это совсем другое дело. Кокетливая графиня посылала ему сигнал.

— Что же вы скажете? — не выдержал Чосер.

— Передайте своей госпоже, что ее доброта и великодушие лишили меня дара речи. Как и ее красота.

— Ей будет очень приятно услышать это. Однако мне почему-то кажется, что она хочет получить что-то и от вас. — Чосер наклонился к Алехандро. — Уверяю вас, она не обидится, если вы решите послать ей подарок.

«Этот паж слишком юн, — решил Алехандро, — чтобы доверять ему интригу такого рода».

Он посмотрел на де Шальяка и получил в ответ испепеляющий взгляд. Однако Алехандро не мог позволить себе быть испепеленным, как не хотел, проявив невыдержанность, спугнуть удачу, могущую сослужить в дальнейшем хорошую службу.

— Можете поделиться со мной листком пергамента, коллега? — спросил он. — И пером? Я напишу несколько слов благодарности.

Де Шальяк угрюмо проворчал что-то, но тем не менее хлопнул в ладоши. Тут же явился слуга, которому было приказано принести желаемое. Как только это было сделано, де Шальяк вручил перо и пергамент Алехандро, а тот, в свою очередь, передал их Чосеру.

— Напишите ей, что я даже не буду пытаться сравниться с ней в щедрости. Все, что я могу предложить, — это самое искреннее обожание.

— С вашего позволения, добрый доктор, я, к ее удовольствию, немного приукрашу ваши слова. На вкус миледи они немного суховаты. Если вы не возражаете, конечно.

— Делайте, как сочтете нужным, Чосер. Вы же у нас искусник пера, не я. Я всего лишь обожатель, с языком, скованным великолепием предмета обожания, и чрезвычайно благодарен вам за помощь.

Чосер расстелил пергамент на столе, склонился над ним, задумался на миг, ухмыльнулся и принялся за дело.

«Желанная Элизабет, прекрасная и щедрая, как богиня, примите и сохраните в своем сердце заверения в моем глубочайшем восхищении вами. Пусть оно, как свеча, горит в вашей груди и согревает вас. Жажду новой встречи, а до тех пор я ваш самый преданный слуга и обожатель».

— Как пишется ваше имя?

Алехандро объяснил.

Паж вернул ему пергамент, и Алехандро прочел послание.

— На мой вкус, слишком откровенно.

— Да, сэр. Что и требовалось.

— Вам, конечно, лучше знать… Постойте, подарок.

Алехандро завел руку за голову, развязал стягивающую ее черную кожаную ленту, выдрал несколько волосков, связал их и отдал Чосеру. Взял пергамент, оторвал от него половину.

— Вряд ли ей понравится пустота, правда? Так уберем ее.

Прижимая к груди оторванный кусок пергамента, он отдал исписанную часть Чосеру.

— Очень умно, сэр. Так, конечно, графине понравится больше. Я доставлю все это ей немедленно.

— Как вам кажется, что она сделает с ним? — спросил Алехандро.

— Она спрячет ваш дар под корсаж, чтобы хранить его ближе к сердцу.

Когда молодой человек отбыл, де Шальяк чуть ли не скрежетал зубами и тут же накинулся на Алехандро.

— Вы отдаете себе отчет в том, что она будет ждать продолжения начатого вами флирта?

— Не вижу в том никакого вреда. Почему нет, если это доставит леди удовольствие? И, кстати, начал его не я. Это сделала сама леди.

— Вы даже представить себе не можете всех сложностей такой связи! Она обнаружит у себя какое-нибудь новое заболевание, чтобы вы лечили ее каждый день! Или внушит эту мысль мужу. Мы совершенно потеряем возможность управлять событиями.

— В этом вы можете винить только себя, де Шальяк.

— Не я вырывал волосы из головы и посылал их ей, чтобы она хранила их на груди.

— Вы не забыли? Если бы вы как следует лечили ногу принца Лайонела, мне вообще не было бы нужды отправляться туда.

— Вы хотите очернить мой метод лечения? Этот Лайонел — известный нытик. Если бы я бегал к нему каждый раз, когда он чихнет, то не вылезал бы из его дома. — Де Шальяк осуждающе нахмурил брови. — Не забывайте, кто вы такой.

— И кто же я?

— Еврей. Такой поклонник неприемлем даже для графини ирландского происхождения.

— Для нее я испанец. Чрезвычайно умелый, опытный лекарь. Не исключено, что леди пожелает постоянно иметь в своем доме лекаря.

— Хм-м… — проворчал француз. — Возможно. Но она пожелает не меня, а вас. Вы же мой пленник.

— Тогда почему так прямо и не сказать ей? И заодно сообщите, что я еврей. Мне это безразлично.

— Вы в своем уме? Это погубит вас и, хуже того, меня тоже.

— Тогда, полагаю, вам придется сопровождать меня каждый раз, когда я ей потребуюсь, и помалкивать о моем низком происхождении.

Их жаркий спор был прерван появлением Николаса Фламеля, который прибыл несколько раньше, чем ожидалось. Тучный алхимик сбросил плащ на руки пажу и торопливо зашагал к ним, положив конец дальнейшему обсуждению неуместного флирта.

— Добрый вечер, — сказал он, кланяясь. — Для меня великая честь снова оказаться в таком ученом обществе.

Затаив досаду, де Шальяк предложил ему сесть.

— Нет, это для нас великая честь. Разве я не прав, коллега?

«Он будет прикасаться своими толстыми короткими пальцами к этой прекрасной рукописи», — с грустью подумал Алехандро, кивнув и заставив себя улыбнуться, но не говоря ничего.

Фламель не дождется от него слов восхищения, пока Алехандро не почувствует, что этот человек не несет в себе угрозы бесценному посланию Авраама.

— Что ж, — сказал Фламель, потирая руки, — приступим к работе?

— Успокойтесь, Фламель, — ответил де Шальяк, — вы же только что прибыли.

— Коллега, простите этому человеку его пыл, — заметил Алехандро. — Такая работа захватывает.

— Безусловно! — воскликнул Фламель.

— Тогда, если позволите, джентльмены, я поднимусь к себе и принесу рукопись. — Алехандро встал и пригладил одежду. — Мне нужно немного подкрепиться, так что я возвращусь через несколько минут. Не возражаете?

— Только смотрите, чтобы это не затянулось слишком надолго, — ответил хозяин.

Фламель явно был удивлен его резким тоном. Заметив это, де Шальяк добавил более ласково:

— Бедная жена господина Фламеля скучает по нему, не следует задерживать его дольше необходимого.

— Я потороплюсь.

Алехандро вышел; охранники, естественно, следом. Фламель проводил их взглядом и посмотрел на де Шальяка.

— Почему ему всегда требуются сопровождающие?

Этот простой вопрос застал де Шальяка врасплох. Он нервозно откашлялся, придумывая правдоподобный ответ.

— У него падучая. Я не решаюсь отпускать его одного, опасаясь, что он упадет и причинит себе вред.

Солнце скрылось за горизонтом, а Каль и Марсель все трудились над письмом к Карлу Наваррскому, излагая причины, по которым сражение должно произойти около Арлена, а не у Компьена: здесь нет воды, нет дорог для доставки припасов и отступления, и войска дофина могут с легкостью окружить их. Когда текст наконец был окончательно согласован, Марсель скатал пергамент и запечатал его.

— Отправлю завтра утром.

Потом он подобрал полы своей одежды и рухнул на лежащую на скамье подушку, подняв небольшое облако пыли.

— Мы славно потрудились сегодня, с неожиданной помощью вашей юной леди. Ее отец воин?

«Ее настоящего отца можно назвать и так», — с иронией подумал Каль, но вслух сказал:

— Лекарь.

— Ну, тогда ее понимание в особенности примечательно. Я бы с удовольствием выпил за нее. В честь отлично разработанного плана.

Он протянул руку, собираясь дернуть за шнур вызова, но Каль остановил его.

— Без меня, Этьен. Я обещал вывести девушку подышать свежим воздухом.

— Воздух снаружи не лучше, чем внутри. Перестаньте! Сядьте. Выпьем вина.

Когда Кэт появилась из кухни, Марсель с улыбкой обнял ее за плечи.

— Попозже прогуляетесь. Эта женщина заслуживает получить все, что пожелает.

Они быстро шли по тускло освещенным улицам, обходя груды отбросов и мусора, которые останутся тут до утра, и в конце концов добрались до особняка де Шальяка. Каль взял Кэт за руку и повел вокруг величественного здания, пока они не оказались на западной стороне и не заняли позицию под маленьким окном; судя по тому, что оно было заколочено досками, именно там держали Алехандро.

Каль сложил руки «чашечкой», поднес их к губам и издал что-то вроде негромкого крика совы. В окне тут же появился силуэт человека.

— Гильом? — донеслось сверху.

— Да! — громким шепотом ответил тот и обхватил Кэт за плечи. — Смотрите, я привел Кэт.

— Père! — радостно воскликнула она. — Ох, père, с тобой все в порядке?

Ответа не было. Вместо него они услышали, как какой-то предмет со свистом рассек воздух и стукнулся о мостовую около их ног. Каль наклонился и поднял его. Это был обрывок пергамента с завернутым в него кусочком дерева. Потом из окна послышалось:

— Завтра приходите опять!

И силуэт исчез.

Двадцать

«Ваша просьба о доступе к информации рассмотрена и удовлетворена. Для получения затребованных документов, пожалуйста, следуйте приведенным ниже инструкциям. Проверьте доступность вашего ИД-чипа».

Джейни перевела взгляд на свою руку… и едва не рассмеялась.

«Ты не можешь видеть чип, идиотка».

Тогда зачем она посмотрела, когда ей было сказано проверить доступность чипа? Мелькнула мысль, не слишком приятная, что она превращается в робота — как они и хотели бы.

Однако непосредственно в данный момент, чтобы получить желаемое, требовалось вести себя именно так, и обойти это было невозможно, как бы ни противилась она внутренне. Ей было указано пойти на правительственный сайт, и там, после идентификации, она обнаружила поджидающие ее личные дела города Огненная Дорога и округа, в котором он находился, начиная с двух лет до Вспышек и заканчивая двумя годами после. А потом произошло неожиданное маленькое чудо — проглядывая текущие списки избирателей, она выяснила, что работавший в те времена чиновник здравоохранения все еще жив, точнее, жива.

Они тоже погибали сотнями; как врачи, матери и священники во время эпидемии в четырнадцатом веке, если верить записям в дневнике Алехандро. Пережить страшную болезнь, работая в области медицины, было равносильно тому, чтобы оказаться в составе воинского подразделения, посланного для выполнения чрезвычайно рискованной миссии, из которой живым вернулся только один. Такого человека всегда окружает атмосфера сомнений и подозрений, пусть даже невысказанных. Интересующая Джейни женщина больше не жила рядом с лагерем.

«Неудивительно, — подумала Джейни. — Ее, скорее всего, выжили оттуда».

Однако она переехала в место, находящееся на расстоянии всего часа езды от того, где жила сама Джейни.

Лучше поехать самой, чем звонить или посылать письмо. Она посмотрела, сколько еще топлива ей дозволено использовать; судя по всему, до конца года никак не хватит.

«Значит, потом буду ходить пешком или ездить на автобусе».

Джейни послала женщине сообщение, спрашивая разрешения приехать на следующий день.

«По-моему, мне лучше уволиться из фонда, — по электронной почте написала она Кристине. — Наверняка это выглядит подозрительно — что я так редко там показываюсь».

Позже у них состоялся на эту тему разговор.

— Ни в коем случае, — ответила ей Кристина. — Если вы не будете сотрудником фонда, то утратите весь авторитет. Джейни чуть не расхохоталась.

— Какой авторитет? Я всего лишь младший научный сотрудник.

— Тем не менее это же помогло вам с АМА, верно?

«Она права, — осознала Джейни. — Помогло».

— Что, если возникнет новая ситуация, в которой вам понадобится использовать свое положение? Кроме того, посмотрите, сколько времени проводят на работе другие научные сотрудники. По сравнению с ними вы просто пример трудолюбия. Так что никаких претензий к вам быть не может. Но даже если и так, почему вас это волнует? Вы же терпеть не можете свою работу.

Можно не сомневаться, Кристина и об этом знала.

— И все равно хочу делать ее хороню. А это становится все труднее, со всеми отвлекающими моментами.

Отвлекающие моменты быстро накапливались, затягивали все глубже, и скоро это начнет бросаться в глаза.

— Ты собираешься в отпуск, я видел в расписании, — день назад заметил Честер Малин, когда она появилась в офисе. Уже второй раз за последнее время он высказывался по поводу ее участившихся отлучек. — Знаю, большую часть работы ты выполняешь за пределами офиса, но неплохо бы все-таки хоть изредка видеть тебя и здесь.

Она не хотела слишком сильно увлекаться, как это случилось в Лондоне, опасаясь, что ситуация снова выйдет из-под контроля. Хорошо помня это ощущение, она боялась его возвращения. Может, поездка в Исландию окажется в конечном счете полезной — немножко охладит ее пыл, даст возможность лучше оценить ситуацию, снова собраться.

— Я полностью справляюсь со своими проектами, — ответила она Честеру. — И перед отъездом окончательно приведу все дела в порядок. В конце концов, меня не будет лишь несколько дней.

— Согласно расписанию, неделю.

— Так предполагалось вначале, но не думаю, что я использую все это время.

«Неужели?» — говорил его взгляд.

— В данный момент мне это не кажется хорошей идеей, — объяснила Джейни.

Город Беркшир лежал высоко в холмах, и Джейни с тревогой поглядывала на указатель расхода топлива, когда «вольво», завывая, на второй скорости медленно полз вверх. Утешало лишь то, что большую часть обратного пути машина проедет под уклон по инерции.

«Чтобы купить кварту молока, отсюда нужно тащиться не меньше получаса, — думала она. — Интересно, что здешние жители делают, когда им что-нибудь понадобится?»

А делали они вот что — использовали коней. На узкой, извилистой дороге Джейни встретилось их не меньше дюжины; одного или двух она едва не сшибла. В большинстве случаев позади всадника были приторочены мешки и тюки, некоторые кони даже тащили небольшие подводы. Джейни представила себе резные вывески кузнецов и тележных дел мастеров над открытыми, усыпанными соломой верандами магазинов на единственной старомодной главной улице городка. В большом городе это запрещено законом, но в маленьких поселениях среди холмов, где на велосипедах не очень-то поездишь, кони снова стали частью жизни. Во всяком случае, проблем с навозом для удобрения почвы здесь больше не возникает.

На дороге она заметила всего пару других машин — старый пикап, ползущий вниз с холма на том, что осталось от его второй скорости, и другой автомобиль, медленно едущий позади нее. Один из этих сплошь черных четырехколесных монстров Дарта Вейдера, в которых, как всегда казалось Джейни, разъезжают мафиози. Увидев тонированные стекла, она обычно задавалась вопросом, что за важная персона, желающая быть неузнанной, сидит в машине (и, конечно, не испытывает никаких трудностей с топливом).

«Может, они преследуют меня», — поддразнила она себя и улыбнулась.

«Ладно. В таком случае поймайте меня, если сможете».

Она замедлила движение; автомобиль позади сделал то же самое. Она поехал а быстрее, и «Дарт Вейдер» тоже. Джейни слегка занервничала, перестала менять скорость и дальше ехала ровно. Черная машина позади держалась на прежнем расстоянии.

На мгновение мелькнула мысль съехать на обочину, однако Джейни не стала этого делать по двум соображениям: дорога очень узкая, останавливаться без крайней необходимости на ней опасно, и еще то, что, согласно дорожным указателям, она почти добралась до цели своего путешествия. Поэтому она продолжала ехать, а когда оказалась около нужной подъездной дорожки и начала поворачивать, черный автомобиль проехал мимо.

Съехав с дороги, Джейни посидела в машине, думая о произошедшем только что. К собственному огорчению, она почувствовала, что дрожит: то, что началось как невинное подшучивание над самой собой, обернулось чем-то слишком реальным. Она вылезла из машины и немного постояла, оглядываясь по сторонам и пытаясь успокоиться. Находящийся на отшибе большой участок выглядел прекрасно. По сугубо сельскому виду дома она предположила, что обитающие тут люди вряд ли с симпатией отнесутся к ее электронному «дружку». И заперла компьютер в багажнике «вольво».

Однако когда улыбающаяся, любезная Линда Хорн ввела ее внутрь, выяснилось, что дом полон света, звуков и в нем создан прекрасный климат, с влажным воздухом, запахом торфа и бабочками, сотнями бабочек повсюду. Их разноцветные крылышки слегка трепетали. Они сидели на лампах, на книгах и безделушках, но в основном на самых разнообразных, удивительных растениях. Как будто тропическая страна чудес внезапно оказалась перемещена в холмы западного Массачусетса. В углу огромного помещения Джейни увидела блестящий новенький компьютер с мерцающим экраном.

— О господи! — ахнула она, с благоговением оглядываясь по сторонам. — Это просто… чудесно. Но как…

— Мой муж инженер-энергетик, — ответила миссис Хорн. — Он все это и устроил для меня.

— Его можно нанять?

Линда Хорн улыбнулась.

— Он уже на пенсии. Простите.

— Но если он когда-нибудь решит вернуться к работе, я буду его первым клиентом.

Женщина засмеялась и покачала головой.

— Не думаю. Это образ жизни, поверьте мне.

Маленькая яркая голубая бабочка села на плечо Джейни.

— Понимаю. Вы создали тут настоящий рай.

— И трудились над ним долго, очень долго. Мы члены общественного движения. Люди, которые хотят жить именно так.

Движение. Слово из лексикона прошлых поколений, имеющее какой-то важный подтекст.

— Его участники, наверное, очень любят уединение.

— Так оно и есть… однако мы поддерживаем связь друг с другом. — Линда с улыбкой кивнула в сторону компьютера. — Очень тесную связь, я бы сказала.

Джейни все оглядывалась по сторонам, зачарованная увиденным.

— Наверное, было достаточно сложно организовать все вот так… Это же само совершенство.

— Самой большой проблемой оказалось купить землю. Нужно иметь, по крайней мере, сотню акров, чтобы получить разрешение на проект такого типа, как здесь. Мы с мужем покупали землю по нескольку акров на протяжении всей своей совместной жизни, а иначе ничего не получилось бы. Солнечные коллекторы занимают немного места, а вот ветряные мельницы требуют большего пространства, и где попало их не разместишь.

Все еще озираясь с изумлением по сторонам, Джейни сказала:

— Поздравляю вас. Это поистине восхитительно. Тот тип жизни, который всегда привлекал меня, хотя мне никогда не удавалось даже приблизиться к нему. Я слишком… занята.

— Никогда не поздно начать, — заметила Линда Хорн.

— Ох, не думаю, что мне это удастся, по крайней мере в ближайшее время. Кстати, зачем, собственно, я здесь…

Она объяснила, тщательно подбирая слова.

Линда нахмурилась, слушая ее.

— Я всегда спрашивала себя, когда кто-нибудь наконец заинтересуется всем этим.

Похрустывая лимонными чипсами, Джейни слушала рассказ Линды о том, что произошло в лагере «Мейр».

— Они сделали анализ крови мальчикам и у некоторых обнаружили лямблии. Они также брали пробы воды в озере, которые показали зараженность. Однако мы никогда не находили ничего. Анализов крови мы не делали.

Интересно почему? Оплошность?

— Для этого была какая-то особая причина?

— Я работала на город, и мне было велено удовлетвориться лагерными анализами. Начальство считало их надежными и не хотело тратить городские деньги на ненужное дублирование. К тому же у некоторых мальчиков выявились соответствующие симптомы…

— У вас каким-нибудь чудом не сохранились записи тех времен?

— Нет. Когда все начиналось, мне и в голову не приходило, что это разовьется во что-то дурно пахнущее. Однако я все очень хорошо помню. В основном потому, что лагерная медсестра отказывалась принимать любую предлагаемую нами помощь, хотя обычно с радостью приветствовала ее. В смысле, в лагере же было полно мальчиков-подростков, так? Ну, вот. Это могло бы рассматриваться как сознательное причинение вреда, если бы все они сразу заболели. И тем не менее… Вот почему необычная реакция медсестры запала мне в память. И еще кое-что. Мы тоже брали пробы воды, но нам никогда не удавалось получить те же результаты, что у них. Вы, наверное, помните, что в те времена антибиотики начали выводить из обихода, и нам запрещалось давать разрешение на их необоснованное или профилактическое использование. Поэтому требовалось получить убедительное доказательство того, что это необходимо.

— Однако в местной воде вы ничего не обнаружили.

— Да. Хотя… постойте, не совсем так. Мы нашли одно место со слегка завышенным уровнем лямблий. Но не настолько, чтобы это могло причинить серьезный вред здоровью, и определенно не в одном из источников воды, откуда лагерь пополнял свои запасы. В озере вообще не плавали, даже на каноэ. Мы брали пробы снова и снова, в том числе во множестве других мест в окрестностях лагеря, но никогда не находили ничего более существенного, чем небольшие следы.

— Интересно.

— Очень. И тем не менее однажды в моем офисе объявился представитель страховой компании лагеря с целой кипой официальных бумаг и подробно разъяснил, как именно нас потащат в суд, если мы и дальше будем мешать сотрудникам лагеря выполнять свои обязанности in loco parentis.[25] Они сумели убедить большинство родителей, что угроза реальна.

— Однако вы так не считали.

— Не имеет значения, что я считала. Мне оставалось одно — закрыть глаза на то, что показывали наши пробы воды, а они все, кроме одной, были отрицательные.

— Но вы же дали им разрешение применить антибиотик, значит, должны были…

— На самом деле у меня не было выбора, доктор Кроув. Эти люди вели себя очень напористо. Округ и город и без того испытывали серьезные финансовые трудности — у нас катастрофически не хватало персонала, а заработную плату временами я получала с задержкой. Это не казалось такой уж жертвой — позволить лагерному начальству применить препарат, пусть даже он казался нам бесполезным, если в результате город не стали бы привлекать к судебной ответственности.

Джейни с задумчивым видом пила свой чай.

— Скажите, — в конце концов снова заговорила Линда, — а почему вы заинтересовались этой историей? Это как-то связано с работой вашего фонда?

Джейни поставила чашку.

— Заболели множество мальчиков, связанных между собой только пребыванием в этом лагере в одно и то же время. Причем симптомы у всех схожие и достаточно редкие.

— И что за симптомы?

— На данный момент я могу лишь сказать, что они носят ортопедический характер с некоторыми неврологическими последствиями. В детали я пока не вникала.

— Знаете, — сказала Линда, допив свой чай, — может, кого-то это и удивляет, только не меня. — Она помолчала, невидящим взором глядя перед собой, словно припоминая что-то. — Под каким-то идиотским предлогом я приехала в лагерь в тот день, на который были назначены инъекции. Признаюсь, мной двигало любопытство, и, как чиновника здравоохранения, они не могли просто выставить меня за дверь, предложив прийти в более подходящее, с их точки зрения, время. Я видела несколько пузырьков. Предполагалось, что они введут мальчикам трихопол. В виде раствора для инъекций это почти прозрачная жидкость с легким золотистым оттенком, которая поставлялась в стеклянных пузырьках с резиновыми крышечками. В те времена его выпускала единственная компания, именно так и выглядел ее продукт. Сейчас не выпускает никто.

— Антибиотики больше не считаются эффективными.

— Такое мнение начало складываться уже и тогда, и это вторая причина, по которой я сочла всю эту затею очень странной. В любом случае, то, что они вводили мальчикам, вытягивалось шприцом из непрозрачных белых ампул, но мне не удалось подойти достаточно близко, чтобы разглядеть как следует цвет жидкости. И они не выбрасывали использованные ампулы в специальный биобезопасный мешок для последующего уничтожения, как делается обычно, а складывали в пластиковый ящик с замком на крышке.

— То есть у вас сложилось впечатление, что они не собираются их уничтожать.

— Да. Именно так. Более того, мне показалось, будто они должны отчитаться за каждую ампулу. — Линда поглядела Джейни в глаза. — Прекрасно помню жуткое, сверхъестественное чувство, которое я испытывала всю оставшуюся часть дня. И было кое-что еще… двое мужчин, наблюдающих за происходящим. Они выглядели крайне нелепо и неуместно. В костюмах, представляете? В июле, при температуре свыше девяноста градусов.[26]

— У вас есть хоть какая-то идея, кто это был?

— Никакой. Однако все в лагере были в голубых теннисках. Даже я в тот день надела такую же.

— Наверное, чтобы не выделяться?

Линда улыбнулась.

— У меня их была целая кипа. Они вечно всем раздавали эти тенниски. Мне идет голубой цвет.

Джейни задумалась над тем, что услышала. Спрашивать вроде бы больше было не о чем, и все же ей не хотелось уходить, так приятно было находиться в этом доме. Да, оставался еще один вопрос.

— Знаете, меня удивляет, — сказала она, надеясь, что у Линды сложится впечатление, будто эта мысль только сейчас пришла ей в голову, — как вы сумели… во время Вспышек…

— Выжить? — Линда улыбнулась. — Я спряталась.

— А… понятно.

— Здесь. Дом еще не был полностью закончен, но для нас это не имело значения.

— Значит, вы и ваш муж использовали это свое хозяйство в качестве… убежища.

Горькая улыбка тронула губы Линды.

— И не только мы; здесь укрылся весь город Огненная Дорога.

Джейни во все глаза смотрела на нее.

— Весь город?

— Это был маленький город.

— Тем не менее, — Джейни в который раз оглянулась, — дом, конечно, велик, но не настолько же…

— Мы организовали рядом с ним палаточный лагерь. Наши горожане имели в этом некоторый опыт. Если вы ознакомитесь с учетными записями, то выясните, что в Огненной Дороге уровень смерти был нулевой. Умирали фермеры и пришлые люди, это да…

— Но никто из горожан?

— Ни один. Мы все вышли отсюда год спустя живые и здоровые.

— Вот уж никак не ожидала счастливого конца этой истории.

— Никто не ожидал.

— Горожанам очень повезло с вами. Будем надеяться, что больше вы в этом качестве им не понадобитесь.

— Ох, уж и не знаю.

Джейни помолчала и снова откинулась на спинку кресла.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Сейчас объясню. Вам доводилось слышать о возвращении Доктора Сэма? Лично я кое-что слышала и читала.

«Болезнь не может вернуться, — подумала Джейни. — Это просто немыслимо».

— Несколько дней назад я прочла в газете маленькую статью… правда, на первой полосе… но там ситуация не описывалась как возвращение.

— Значит, они замалчивают.

— Когда вы слышали… и где?

— Люди в нашем движении рассказывали — на самом деле мы живем как одна большая семья, и если появляются новости, они распространяются очень быстро. Мы все начинаем немного нервничать. За одну только последнюю неделю на Западном побережье выявлены два случая.

— Господи…

— И что больше всего тревожит: по дошедшим до нас слухам, Вспышка в Мехико продолжается, но об этом не говорят ни слова. И ни черта не делают, чтобы остановить распространение.

— Им это не впервой.

— Вот так и получилось, что эта зараза вырвалась из-под контроля.

— Ну вот, мы снова ее слышим.

Из динамика донеслись звуки отъезжающего автомобиля, хруста гравия под шинами и вскоре после этого — музыки. А потом голос Джейни, пронзительно и визгливо подпевающей Марии Калласс.

Слушатели содрогнулись и убавили громкость звука.

— Очевидно, она просто оставила его в автомобиле, когда вошла в дом.

— Хотелось бы мне знать почему. Кристина, что скажешь?

Молодая женщина оглянулась; все взгляды были прикованы к ней.

— Не знаю. Она везде носит его с собой. И сейчас тоже, просто почему-то не взяла в дом.

— Любопытно… Как думаешь, может, она что-то заподозрила?

«Позвоните мне, — говорилось в электронном сообщении агента бюро путешествий. — У меня есть для вас информация».

— Можно изменить время возвращения, — сказала агент, когда несколько минут спустя Джейни связалась с ней, — однако время вылета отсюда жестко фиксировано. Вы должны вылететь в оговоренный день. Это делается, чтобы иммиграционная служба работала более или менее равномерно. Исландия маленькая страна, даже телефонный номер ее президента до сих пор внесен в справочник.

— Шутите? Это ведь не означает, что я могу найти его, позвонить госпоже президенту и попросить ее изменить время моего вылета?

— Скорее всего, нет, — ответила женщина. — Проблема в том, что у них в иммиграционной службе слишком мало людей, чтобы просить кого-то работать сверхурочно. У них вообще плохо с кадрами.

— Однако с вылетом обратно проблем нет.

— Да. Любой самолет к вашим услугам.

Потом Джейни прочла остальную электронную почту и обнаружила второе недружелюбное послание, очень похожее на полученное несколько дней назад, насчет того, что пора ей бросить все это.

Она тогда дерзко ответила: «Я так не считаю».

Надо полагать, второе письмо поступило из того же источника, однако оно сильнее «цапнуло» ее за нервы.

Она не стала отвечать. Просто прочла и тут же уничтожила.

Джейни требовались совет и разговор с другом, поэтому она была очень благодарна Тому, когда он ответил согласием на сделанное ею в последний момент предложение вместе пообедать.

— Ты позвонила всего десять минут назад, и вот я здесь, — сказал он, когда они встретились в ресторане. — Очень трогательно, ты не находишь?

Она рассмеялась.

— Я так и представляю себе, как ты отменяешь свидание с клоном Мерилин Монро ради встречи со мной.

— Неплохо бы. Но ты ведь один из моих самых важных клиентов. Поэтому, даже будь у меня назначено такое свидание, я бы его отменил.

— Вот это и впрямь очень трогательно.

— Я так не думаю. — Том нервно откашлялся. — Когда ты уезжаешь? Скоро, надо полагать.

— На самом деле завтра.

Он на миг отвел взгляд.

— Знаю, тебя ждет приятное время. Но, как я уже говорил вчера, мне тебя будет недоставать.

Последовало молчание, насыщенное невысказанными мыслями — с обеих сторон.

— И долго тебя не будет?

— Пока не знаю. Улететь я должна завтра, у меня нет выбора. В Исландии очень жесткое расписание прилетов. А вот вернуться могу, когда пожелаю, лишь бы не позже даты, указанной в визе.

— И когда эта дата?

— Я могу пробыть там месяц, если захочу.

Лицо у него вытянулось; Джейни разглядела это выражение, хотя он тут же попытался скрыть его.

— Но столько я там не выдержу, Том. Думаю, всего несколько дней. Слишком уж я втянулась в то, чем сейчас занимаюсь. На самом деле мне вообще не хочется ехать, и это, знаешь ли, смущает меня… как и многое другое.

Они прервали разговор, так как подошел официант. Заказали что попроще — суп и салат. Как только официант удалился, Том спросил:

— Тебе просто интересно то, чем ты занимаешься, или ты рассчитываешь таким образом снова получить лицензию?

— Нет. Сейчас я вообще не думаю о лицензии. Это переросло в нечто гораздо большее.

— У меня такое чувство, будто ты действительно получаешь удовольствие.

Его способность понимать воспринималась как благословение. Восхищенно блестя глазами, она наклонилась вперед.

— Да. Так оно и есть. Не могу передать тебе, каким мелким и незначительным внезапно стало казаться все остальное. Однако мне хотелось бы… большей ясности. За последние дни все ужасно усложнилось.

Она рассказала ему о втором угрожающем послании. Он задумался; Джейни наблюдала за ним, и у нее возникло отчетливое ощущение, что он изо всех сил старается не выдать своих чувств.

— Я тут подумала — может, стоит попросить кого-то приглядеть за домом, пока меня не будет?

— Неплохая идея. Есть кто-нибудь на примете?

— Я подумываю попросить эту девушку, Кристину, которая… как бы это получше выразиться… курирует меня.

— Интересное слово ты нашла.

— Так это ощущается. Не знаю, как по-другому сказать. Похоже, она за мной приглядывает.

— У Бонда был его М., а у тебя Кристина.

— Ну вот, ты понял. — Джейни похлопала по портфелю с компьютером. — А еще и эта фантастическая штуковина. Не думаю, что стоит брать компьютер в Исландию.

— Просто отдай его ей, пусть подержит пока у себя.

— Наверное, это возможно. — Джейни помолчала. — Знаешь, я не имею ни малейшего понятия, где она живет.

— Шутишь? — удивился он.

— Как-то не было повода спросить. Связываемся мы всегда с помощью компьютера. Там есть встроенный модуль доступа к ней, однако адрес не указан, а взломать эту систему и выяснить его я не умею. Я даже по телефону никогда ей не звонила. Однако мне кажется, она живет где-то неподалеку, потому что появляется очень быстро после того, как я свяжусь с ней.

— Может, на самом деле она инопланетянка, которая возникает из небытия, только общаясь с тобой, а остальное время в газообразном состоянии парит в воздухе, дожидаясь вызова, — заметил Том.

— Чем не объяснение? Когда речь заходит об этой девушке, ничто не кажется таким уж диким. У нее есть кое-какие… странности. А в последние дни я заметила нечто на самом деле необычное — для такой юной девушки.

— Что именно?

— По-моему, у нее проблемы с памятью.

— Правда? Действительно, странно. Какого рода проблемы?

Джейни заметила, как внезапно напрягся Том, и мимолетно подумала: «С чего бы это?»

— Понимаешь, я рассказываю ей что-то, а через несколько минут она ведет себя так, словно ничего не слышала.

— Может, просто отвлеклась, задумалась?

— У меня тоже мелькнула такая мысль. Кристина легко отвлекается. Однако это случалось не раз и не два. И я знаю, что со слухом у нее все в порядке.

— Откуда такая уверенность?

— Том, чем я занималась до Вспышек?

— Ох, прости! Неврологией.

— У нее все признаки проблем с кратковременной памятью. В долгосрочном плане я ничего необычного не вижу. Она обладает очень обширными знаниями. Однако при переходе от момента к моменту как будто перескакивает через некоторые. Вчера было два забавных инцидента… почти провалы памяти.

— Может, тебе следует осмотреть ее. Выяснить, что происходит.

— Может быть. Но не сейчас.

— Почему?

— Не хочу отвлекать ее.

— Не хочешь отвлекать? Из твоих слов у меня сложилось впечатление, что это Кристина руководит тобой, а не наоборот.

— Так оно и есть, в рамках нашего проекта или как там лучше выразиться. Нашей миссии, может быть. Однако я говорю о другом. По-моему, она нуждается в руководстве иного рода. Иногда она кажется ужасно потерянной. Возможно, она не избалована родительской заботой.

— В таких вещах я не слишком хорошо разбираюсь, — после долгой, задумчивой паузы сказал Том.

— Это одна из причин, почему мне всегда казалось, что Космический Тролль обошелся с тобой очень несправедливо. Из тебя получился бы прекрасный отец.

Том грустно улыбался, глядя в свою тарелку.

— Ты когда-нибудь жалеешь о том, что у тебя нет детей? — спросила Джейни.

— Я очень о многом жалею. Без жены тут не обойтись, а с этим у меня как-то не заладилось. Однако у всего есть своя обратная сторона: мне не пришлось переживать потерю ребенка. Я не раз видел, как такое горе буквально разрушает людей. Не знаю, как я с этим справился бы.

— Такие вещи заранее предугадать невозможно.

— Может, и нет.

— Представь себе, что сейчас чувствуют родители этих мальчиков из лагеря. Их сыновья выжили во время Вспышек. Наверняка они думали, что худшее уже позади.

— Разве, имея детей, можно быть уверенным, что худшее позади?

— Нет, — ответила Джейни.

— Вот и я так думаю.

Джейни сидела на краю постели, глядя на два предмета, с которыми ей предстояло иметь дело оставшуюся часть вечера. Оба требовали ее внимания, однако она просто сидела, погрузившись в размышления и ничего не предпринимая.

— Простите, ребятки, — сказала она, как будто пустой чемодан и Виртуальный Мнемоник могли ее слышать или тем более понимать. — Я не имею намерения пренебрегать вами, просто мне есть о чем подумать.

В конце концов она слезла о постели, подошла к платяному шкафу и начала решать нелегкую задачу, что будет как раз в меру, а что чересчур для страны, где почти невозможно предсказать погоду на завтра. Агент из бюро путешествий дала ей книгу с советами и рекомендациями, однако следовать им оказалось не так-то просто.

«К черту! — подумала она. — Просто упакую все, что у меня есть, и пусть в аэропорту решают, что я должна оставить дома».

Когда-то с собой можно было везти что угодно, не бесплатно, разумеется. А сейчас все имеет свои ограничения.

Она бросила на постель кипу одежды, подошла к компьютеру и допечатала несколько новых пунктов к списку того, что по возвращении хотела поискать в базе данных. Список возрастал с угрожающей быстротой.

— Ну, больше этим вечером я не могу уделить тебе внимания, — сказала она Мнемонику. — Но обещаю: когда вернусь, буду паинькой. А пока поживешь у другой своей «мамочки».

Оставалось последнее. Нужно сообщить этой другой «мамочке», что она планирует совершить экскурсию в Большую базу, и постараться добиться, чтобы таинственное «агентство» субсидировало эту экскурсию.

Уложив вещи, она послала Кристине сообщение: «Прихватите с собой поводок. Ваша очередь выгуливать собаку».

Двадцать один

Письмо, которое Алехандро выбросил из окна, они смогли прочесть, только укрывшись в своей маленькой комнатке. Гильом разгладил пергамент, в который был завернут кусок дерева; Кэт с тревогой заглядывала ему через плечо.

«Я здоров, питаюсь хорошо, и все же с каждой минутой плен тяготит меня все сильнее. При мне постоянно находятся охранники, и я не вижу способа сбежать из этого дома. Комната, где меня содержат, маленькая, но в ней есть все необходимое. Впрочем, по сравнению с хорошо известными нам сараями это настоящая роскошь. Однако ничто меня не радует, пока мы врозь.

Де Шальяк превратился в мою тень. Он редко выпускает меня из поля зрения, следует за мной по пятам, если не в буквальном, физическом смысле, то глазами, и его неусыпная бдительность делает плен еще тягостнее. Однако я обдумываю, как выбраться отсюда. У меня завязался дружеский флирт с Элизабет, графиней Ольстерской, женой принца Лайонела…»

— Господи! — воскликнула Кэт. — Лайонел мой сводный брат!

«…с помощью ее пажа, паренька по имени Джеффри Чосер. Это он принес мне подарок от нее и унес назад послание с выражением моей благодарности. Он предприимчивый малый и обожает всякие забавы; думаю, я сумею вовлечь его в заговор чисто из любви к интригам. Если у меня получится, я пришлю его к тебе с посланием — постараюсь как-нибудь убедить его, что это часть моего флирта с графиней.

Пергамент в этом доме ценится высоко, и де Шальяк может заподозрить что-то, если я буду просить его, поэтому, если сможешь, напиши и брось мне сюда письмо, оставив одну сторону пустой. Я буду держать окно открытым, нужно лишь попасть между планками. Приходи попозже, чтобы тебя не заметили.

Кэт, дорогая моя девочка, будь здорова, благополучна и позаботься о себе. Как давно я не обнимал тебя, не целовал твою нежную щечку! Гильом, береги ее. Я на тебя рассчитываю».

Кэт, плача, прижала письмо к лицу.

— Ох, père… Нужно сразу же написать ответ.

— Этот рисунок означает огонь с Небес, который вдыхает искру жизни в человека и животных, а этот, — говорил Фламель, указывая на трехстворчатую икону, — предназначен призвать Отца, Сына и Святого Духа. Святая Троица представлена здесь соответственно как красный камень, белый камень и философский камень. — Он повел пальцем по рисунку. — Видите, как эти кольца связывают их в божественном единении?

— Но какое отношение все это имеет к преобразованию металлов, если это результат другой комбинации тех же элементов? — спросил де Шальяк.

— О, это не просто другая комбинация тех же элементов, — ответил Фламель, — это акт создания. И первые шаги самые важные, поскольку без небесной поддержки человек не может сделать ничего, что станет естественной частью божественной реальности. Любой, кто хочет этим заниматься, сначала должен получить одобрение Господа, чтобы никак не оскорбить Его. В противном случае на успех рассчитывать не приходится.

Де Шальяк слушал Фламеля точно зачарованный.

— И как узнать, что одобрение получено?

— Бог посылает знак.

— Какой?

— Это предсказать невозможно — каждый раз другой. Всякий, практикующий это искусство, должен неутомимо молиться, чтобы Бог явил ему Свою волю, и при достаточном усердии он распознает знак. Вспышка огня, перемена ветра, подъем воды, землетрясение. Эти четыре элемента всегда подчинялись Господу, и Он может через них выразить Свою волю. И когда человек поймет, чего хочет Бог, он обретет собственную власть над стихиями, и работа может быть начата. Направляемый Господом, он узнает, как усмирить сотрясающуюся землю, зажечь огонь и загнать в русло воду. Тогда все становится возможным.

Над столом повисло глубокомысленное молчание. Пламя свечи затрепетало, когда де Шальяк листал первый раздел рукописи — семь страниц, уже исписанных изящным почерком Алехандро. В конце этого раздела обнаружилась картинка, выполненная в прекрасных мягких тонах и покрытая золотой краской. Однако само изображение вызывало неприятное чувство: во рту отвратительной змеи исчезала дева, чье крошечное нарисованное лицо, искаженное болью и ужасом, казалось живым.

— Коллега, — обратился де Шальяк к Алехандро, — что написано под этим рисунком?

Алехандро закончил переводить эту страницу, но текстом под картинкой пренебрег. Он пробежал взглядом по надписи на иврите.

— Одно-два слова понятны, — ответил он, — однако остальное требует более внимательного изучения. Чтобы перевести всю надпись, я должен поработать над ней.

— Сколько времени?

— Чтобы перевести только эту строчку? Часа два, возможно. Но какой в этом смысл, раз пока расшифрован только один раздел из трех и в каждом оставшемся есть свои рисунки? — Алехандро пролистал страницы второго раздела, в конце которого было изображение той же змеи, пришпиленной к кресту. — Что, к примеру, означает вот это?

— Не знаю, — благоговейно ответил Фламель, перекрестился, сложил ладони вместе и быстро пробормотал молитву. — В нужное время Бог в Своей мудрости откроет нам это. — Он перевел на Алехандро взгляд и добавил проникновенно: — И, уверен, Бог избрал Своим орудием вас. Вот почему это сокровище и попало вам в руки.

— Слава Господу! — воскликнул де Шальяк. — Это огромная честь, коллега, поистине величайшая честь.

«Растолковывать слова древнего еврея, чтобы христиане могли использовать содержащуюся в них мудрость против самих же евреев? Сомнительная честь, тяжкая ноша! Змея на кресте — это я, — размышлял Алехандро. — Мне уготована участь стать предателем собственного народа.

Однако если не я, то кто? И если эту работу будет делать кто-то другой, я утрачу всякую надежду на то, чтобы контролировать дальнейшую судьбу этих откровений. Можно поступить иначе… переводя, исказить смысл одного, двух, десяти слов, так что ни одна формула не будет срабатывать… до тех пор, пока книга не попадет в руки другого еврея, который исправит ошибки».

Глаза Фламеля блестели от возбуждения.

— Не могли бы вы хотя бы примерно прикинуть, сколько времени у вас уйдет на завершение всей работы?

— Две недели, возможно, или больше, смотря как пойдет дело.

В первый момент Фламель выглядел разочарованным, но потом его лицо прояснилось.

— Я много лет ждал, пока будет найдено это сокровище, как-нибудь потерплю еще немного. — Его лицо приняло торжественно-серьезное выражение. — Я использую это время для подготовки, чтобы предстать перед Господом в качестве творца — если Он пожелает принять меня как такового. Начну молиться сегодня же вечером.

Возможно, это было самое длинное и подробное письмо Марселя. Дочитав до конца, Карл Наваррский долго сидел перед огнем и обдумывал его содержание. Период неопределенности закончился — Париж принял решение, где начать мятеж. На протяжении последующих нескольких недель Карл соберет своих людей, экипирует их, как сможет, и постарается добиться того, чтобы они вели себя как воины, а не как мерзкий, трусливый сброд, каким являются. Карл снова перечитал письмо, стараясь запомнить все самое важное, и бросил его в камин. Пергамент зашипел и съежился, испуская зловонный запах.

— Марсель думает, что лучше собраться в Компьене, — сказал он барону де Куси. — Так мы и сделаем.

— Графиня Элизабет просит вас прийти, — заявил Чосер. — Она чувствует необъяснимую слабость.

Де Шальяк тяжело вздохнул.

— Я приеду в течение часа.

— Она хотела бы видеть также доктора Эрнандеса.

— Боюсь, сейчас он слишком занят переводом.

— Это известие огорчит графиню, сэр. Но если нельзя, то нельзя, что же поделаешь? — Чосер достал из кармана плаща запечатанный пергамент. — Не будете ли так добры передать эту записку доброму лекарю? Здесь описаны симптомы болезни графини. Вы сможете обсудить их с ним до того, как отправитесь в путь. Его соображения помогут вам составить мнение о таинственном недомогании графини.

— Хорошо, — ответил де Шальяк, принимая пергамент. — Я немедленно передам ему записку.

И, едва Чосер ушел, он пошел в библиотеку и взломал восковую печать.

— Видите? Я говорил, что так и будет. Теперь эти слезливые англичане станут требовать нашего присутствия каждый день — чтобы лечить их выдуманные болезни. И у вас не останется времени для работы.

Алехандро прочитал записку, поднял взгляд на де Шальяка и улыбнулся.

— Работа подождет. — Он бережно закрыл книгу Авраама. — Эта рукопись будет существовать еще долго после того, как и графиня, и вы, и я обратимся в прах. И, честно говоря, симптомы болезни графини не кажутся мне выдуманными. Графиня описывает, и, должен заметить, исключительно образно, бледность, слабость, отсутствие аппетита, учащенное дыхание, общее ощущение подавленности — все это симптомы болезни под названием «любовное томление».

— С каких это пор любовь считается болезнью?

— Она всегда была болезнью, де Шальяк. Правда, болезнью не столько тела и разума, сколько души, хотя она и проявляется в форме слабости, общего расстройства тела и смятения ума. Неужели вы никогда не испытывали на собственном опыте, что такое любовь?

— Не до такого состояния, когда тело полностью подчиняется ее воле.

Алехандро цинично улыбнулся.

— Жаль. Неплохо бы предъявлять всем лекарям требование, чтобы они влюблялись хотя бы раз в жизни. Тогда они смогут отличить симптомы этой болезни от более опасных.

— Это тоже опасный недуг, и мудрые люди избегают его, — с усмешкой сказал де Шальяк.

— Только те, кому незнакома его сладость. Однако мы можем без конца обсуждать этот вопрос, так и не придя к согласию. Факт в том, что по какой-то причине этот недуг тяжелее протекает у женщин, чем у мужчин. Объясните это графине.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не верю ни одному ее слову.

— Ох, коллега, так нельзя… будьте добры к ней. Если в вас нет такого рода доброты, тогда вы не столь выдающий доктор, каким я считал вас. Тот всегда имеет сострадание к более слабому, чем он сам; в особенности если речь идет о леди.

— Вам меня не убедить.

— Тогда мне придется оставить свою работу и поехать с вами, иначе она просто снова пошлет за мной, не удовлетворившись вашим «лечением». Вы скажете графине, что единственное лечение от ее недуга — это покой, и назавтра последуют те же жалобы.

Страшно недовольный, де Шальяк тем не менее в конце концов согласился.

— Ладно, поехали. Давайте побыстрее разделаемся с этим.

Их ввели в личную комнату графини, посреди которой стояла огромная кровать под балдахином, с задернутыми со всех четырех сторон занавесками.

— Миледи? — позвал приведший их слуга.

— Да? — ломким, еле слышным голосом ответила она.

— Прибыли лекари.

Послышался приглушенный вздох облегчения.

— Ох, слава богу.

— Я отдерну занавеску?

— Минуточку.

Послышался шелест ткани.

— Можете открыть, — сказала графиня.

Она лежала, опираясь на груду подушек, с распущенными волосами, в завязанной у горла тонкой шелковой рубашке. Одна рука с трагическим видом возложена на лоб, глаза закрыты.

— Ох, слава святым угодникам, наконец-то вы пришли! — простонала она. — Я так страдала все утро. Никаких сил нет подняться.

— Успокойтесь, леди. — Алехандро подошел к постели. — Могу я присесть на край?

— Будьте добры, устраивайтесь, как вам удобно.

Она похлопала ладонью по постели. Он сел и взял ее за руку.

— У вас холодная, влажная кожа, дорогая графиня.

— Еще один симптом! О, эта болезнь! Что со мной?

Он успокаивающе похлопал ее по руке.

— Мы очень быстро выясним это и пропишем вам необходимое лечение.

— Ох, если такое лечение вообще существует.

Де Шальяк нетерпеливо откашлялся.

— Дорогая графиня, уверен, вы в надежных руках. Пойду пока взгляну на ногу принца Лайонела. Доктор Эрнандес позаботится о вас и, безусловно, сделает это великолепно. Если, конечно, леди не возражает, чтобы ею занялся только один доктор.

Элизабет оторвала голову от подушек и посмотрела на де Шальяка.

— Вы так внимательны к моему мужу, добрый сэр. Как приятно ему будет узнать, что ваша первая мысль была о нем! Идите к нему… мы уж как-нибудь постараемся обойтись без вас.

— Как-нибудь, — с усмешкой повторил Алехандро и, как только де Шальяк покинул комнату, сосредоточил все внимание на графине. — А теперь расскажите еще раз, что конкретно вас беспокоит.

— Ох, эта ужасная вялость! Я лежу в постели и не могу заставить себя подняться. Такое чувство, будто сердце вот-вот остановится.

— Тогда прежде всего я должен проверить ваше сердцебиение.

С теплой улыбкой Алехандро протянул руку и развязал завязки рубашки. Стали видны хрупкие ключицы. Он скользнул взглядом по белой коже.

— Вы не преувеличивали. Вы бледны, как прекраснейшая жемчужина.

Он достал из сумки скатанный пергамент, приложил к ее груди и какое-то время вслушивался.

— Не слышу того, что должен бы, — сказал он с видом притворного неудовлетворения. — Иногда, чтобы услышать сердце, лучше приложить ухо прямо к груди. — Он посмотрел ей в глаза. — Если, конечно, вас не оскорбит такого рода интимность.

Она быстро покачала головой и прошептала:

— Щекам внезапно стало тепло. Что бы это значило?

— В свое время выясним и это.

Алехандро наклонился и приложил ухо к ее груди. Она издала слабый вздох удовольствия и положила руку ему на голову, перебирая волны черных волос. Наконец он снова поднялся.

— Ваше сердце слегка трепещет.

— Это плохо?

— Любой недуг сердца нежелателен, но этот, по счастью, исцелить можно.

— Вы уверены?

— Не волнуйтесь. Еще прочтя вашу записку, я понял, что с вами.

Элизабет опустила взгляд и жеманно улыбнулась.

— Вы намерены держать меня в неведении?

— И усугубить ваше недомогание? Я меньше всего хочу этого.

Она наклонилась вперед и взяла его за руку.

— Тогда скажите.

— По моему мнению, дорогая графиня, ваше сердце страдает от избытка любви.

— О, какой благородный недуг… и какое лекарство вы предложите, дорогой доктор?

— Вы должны позаботиться о том, чтобы этот избыток регулярно находил себе выход. И еще вы должны вызывать своего доктора каждый раз, когда почувствуете в этом нужду.

Послышался негромкий стук в дверь; оба повернулись и обнаружили стоящего там с видом крайнего нетерпения де Шальяка. Не дожидаясь приглашения, он с обычной величавой решимостью вошел внутрь.

— Счастлив сообщить, что после того, как мы выпустили загрязненную жидкость из большого пальца ноги вашего мужа, боль заметно уменьшилась и отек спал. Палец выглядит почти нормально.

— Хвала всем святым! — воскликнула Элизабет. — Мне начинает претить мысль о возвращении в Англию. Где мы там найдем таких чудесных докторов? Прошу вас обоих, останьтесь и поужинайте с нами.

— Вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы поесть, графиня? — спросил де Шальяк, удивленно вскинув брови.

Она улыбнулась Алехандро.

— Мне гораздо лучше, да. Пожалуй, я смогу проглотить пару кусочков.

— Поистине замечательная новость. Похоже, мой коллега сотворил очередное чудо. К сожалению, мы должны отказаться. Нас ждет важная работа.

— Какие-то опыты?

— Работа, которая в конечном счете приведет к опытам, если все будет развиваться, как надо.

— Как хорошо! Интересно узнать, что это за работа.

— Пока это секрет, — ответил де Шальяк. — Не стоит раньше времени распространяться о наших новых теориях. Ко времени следующего визита мы, возможно, продвинемся настолько, что сможем рассказать вам кое-что. Пока же нам действительно нужно вернуться к работе.

Он сердито посмотрел на Алехандро. Тот встал.

— Мой коллега прав. Нам пора уходить. — Он наклонился к постели и добавил шепотом: — Хотя я с удовольствием остался бы и лично проследил за тем, как протекает ваше выздоровление. Но — в другой раз. Заболевание, от которого вы страдаете, часто обостряется. Присылайте вашего пажа Чосера, и я дам вам новый совет.

Уходя, он подмигнул Элизабет.

Они сидели за столом в зале де Шальяка, перекусывая холодными остатками ужина. На протяжении всей еды де Шальяк бормотал что-то себе под нос, не обращаясь впрямую к Алехандро. В конце концов он отодвинул тарелку и почти закричал:

— Вы готовы пойти на самый низкий обман, лишь бы разжечь этот флирт, Санчес!

— Ах, наконец-то стала ясна причина вашего раздражения. Не сдерживайте гнев, это плохо влияет на характер. И, по правде говоря, я не вижу никакой беды в том, что происходит между мной и графиней.

— Не видите беды? Эта леди жена принца Англии, да и сама по себе женщина благородного происхождения! После смерти отца она унаследует весь Ольстер. Вообразили, будто вы ей пара? Может, и о браке мечтаете?

— Ох, перестаньте, де Шальяк, ни у кого ничего подобного даже в мыслях нет, и меньше всего у самой графини. Она замужем, и, возможно, этот брак лучший из того, на что она могла рассчитывать. Тем не менее это вовсе не означает, что он устраивает ее во всех отношениях. Глядя на принца Лайонела, я не думаю, что он привлекателен для женщин; разве что самим фактом своего королевского происхождения. Он несет в себе все черты Плантагенетов, но в нем они принимают скорее неприятную форму.

— У них есть дети, значит, какая-то привязанность между ними существует.

— Между мужьями и женами всегда возникает привязанность, пусть и не по причине взаимного влечения. Что ни говори, они одна семья, и цели у них тоже общие. Однако, по моим наблюдениям, в королевских семьях эта привязанность часто весьма умеренная. Нашей леди явно не хватает приятного, необременительного возбуждения, которое горячит кровь, только и всего.

— Но вы… вы…

— Еврей и, следовательно, не гожусь даже для флирта?

— Да!

— Она не узнает, если вы ей не скажете. И я считаю, что, сделав это, вы нанесете себе не меньше вреда, чем мне. — Алехандро одним глотком допил вино и встал. — А теперь, с вашего позволения, мой страж, я хотел бы удалиться к себе и снова заняться переводом. Наш добрый Фламель, кажется, вот-вот взорвется от нетерпения. Сейчас он, скорее всего, стоит на коленях и изливает душу своему Богу в надежде, что тот сочтет его достойным. Кто знает, когда это решение будет принято? Может, совсем скоро, если он столь благочестив, как думает. Не хотелось бы заставлять его ждать.

— Как пожелаете, доктор.

В дверях Алехандро повернулся и спросил с горькой улыбкой:

— Скажите еще раз, зачем вы держите меня здесь. Неужели только ради удовольствия находиться в моем обществе?

— Что-то вроде этого.

Алехандро вздохнул.

— Я так и думал, что ничего другого от вас не услышу.

Однако теперь он понимал, что это не так. Его будут держать в заточении, пока не прояснится секрет обогащения, заключенный в рукописи Авраама. Пора изобретать ошибки.

Этим вечером он перевел еще одну страницу — и сделал первую маленькую ошибку: вместо «зеленый» написал «красный».

«Фламелю и в голову не придет заподозрить, что здесь что-то не так», — подумал он, улыбнувшись.

Он как раз вытирал кончик пера, когда в окно влетел маленький «снаряд» и с негромким стуком упал на постель.

Алехандро бросился к окну. Как только его глаза привыкли к темноте, он различил внизу две фигуры.

— Подождите, пока я прочитаю, — прошептал он.

Поднес свое сокровище к свече, развернул его; одна сторона, как он и просил, была пуста, на другой своим прекрасным почерком Кэт написала ответ.

«Марсель принял нас хорошо, хотя не знает, кто я такая. Гильом не выдал меня ни ему, ни кому-либо другому. Со мной все в порядке, мы надежно защищены, в особенности от любопытных глаз тех, кто может начать задавать вопросы. Целыми днями Гильом и Этьен Марсель разрабатывают планы мятежа, и мне удалось оказать им посильную помощь. Это хорошо, потому что иначе они допустили бы ужасные стратегические ошибки, на которые я обратила их внимание.

Наше путешествие в Париж затянулось, как ты, без сомнения, понял. Гильому нужно было многое сделать по дороге. Он выслушивал рассказы вдов об их горькой судьбе, оставлял послания для своих сторонников с призывом вооружаться. Беда, смерть и ужас встречались нам на каждом шагу, père.

В одном крестьянском доме мы нашли мужчину, у которого была холера, — я сделала для него, что смогла, посоветовав использовать одуванчики. А его жена носила ребенка, который высасывал из нее все соки. Но в этом доме случилось нечто еще более ужасное — старший сын умер от чумы, за месяц до нашего появления. Я расспрашивала женщину, но она мало что могла рассказать, только говорила, что "черная смерть" приходит и уходит, каждый раз забирая кого-нибудь. Я спросила ее о крысах, и она сказала, что мальчик часто сам охотился на них и, может, съел одну, терзаясь муками голода. Мы нашли его могилу, я отрезала у него руку и взяла с собой — да простит меня Бог, — поскольку знаю, что этот прах может нам когда-нибудь пригодиться. Я завернула ее и храню в безопасном месте».

Алехандро почувствовал, как сердце переполняется гордостью за Кэт и одновременно трепещет от страха за нее.

«Итак, — подумал он, — дочь стала осквернительницей могил, как и отец».

Что испытывал его собственный отец, когда Алехандро был в возрасте Кэт, — те же гордость и страх? Ему страстно хотелось узнать ответ на этот вопрос, и он мысленно задал его, сопроводив краткой молитвой. Однако прислушиваться к сердцу в ожидании ответа времени не было.

«Может, тот, кто приглядывает за смертными, не допустит, чтобы из-за этого все у нее пошло вкривь и вкось, как у меня», — подумал он и вернулся к чтению.

«Нужно как можно быстрее вызволить тебя, поскольку совсем скоро нам придется покинуть Париж и снова отправиться на север, а я не позволю Гильому уйти, пока ты в неволе. Предстоит сражение между Карлом Наваррским и дофином, и Марсель договорился с Наваррой, что Карл приведет своих людей, чтобы поддержать Наварру, в обмен на некоторые уступки в сторону свободы, после того как дофин будет свергнут. Хотя мы с Гильомом согласны в том, что Наварра — жестокий зверь, Марсель убедил нас, что это единственный способ добиться своих целей.

Будь осторожен с Элизабет, père, ведь она жена моего сводного брата. Гильом твердит, что ты и так это знаешь, но, я думаю, лишний раз напомнить не помешает. Вдруг Лайонел узнает, кто ты такой? Мы боимся за тебя. Но, конечно, все равно ждем записки от ее пажа.

Пусть Господь сохранит тебя и пошлет нам скорую встречу».

Алехандро выглянул в окно. Смутно различимые фигуры стояли совсем рядом; Каль, похоже, обнимал Кэт за плечи, как бы защищая ее — но не потому, что об этом просил Алехандро, а по собственной воле. Удрученно вздохнув, Алехандро подошел к столу и быстро написал ответ.

«Дочь, я делаю все, чтобы Элизабет не узнала, кто я такой. Интересам де Шальяка также не соответствует открывать это ей — по крайней мере в данный момент. Мое следующее послание ты, скорее всего, получишь через Чосера — я уже начал заниматься этим, но пока не знаю, когда точно получится. Однако уверен, что скоро, поскольку Элизабет, похоже, не отличается терпением. Спрашивая Гильома, Чосер назовет его «Жак», поскольку именно так его представили.

Мне страстно хочется оказаться рядом с тобой. Возможно, тогда ты объяснишь мне, почему в твоем письме гораздо чаще встречается «мы», чем «я». Удачи вам обоим».

Двадцать два

Самолет накренился, заходя на посадку. Солнечный свет мерцал на воде, и Джейни, глядя в окно, прищурилась, защищая глаза от яростного отраженного сверкания. Стараясь отвлечься, она задавалась вопросом: что это за белые пятна внизу — может, верхушки айсбергов?

Еще несколько минут, и они приземлятся. В начале путешествия — проходя регистрацию, устраиваясь на борту самолета — она почти не волновалась, зато сейчас чувство предвкушения близкой встречи с Брюсом после долгой разлуки переполняло ее. Хотя полет был относительно недолгим, она, чтобы отвлечься, прочла все, что можно, на экране, установленном на спинке переднего сиденья, а сосредоточиться на прихваченном для тех же целей романе никак не удавалось. Почти в отчаянии она нажала кнопку разговора на своих наушниках и обратилась к сидящему рядом мужчине:

— Гляньте-ка, какая зыбь на море! Вам не кажется, что мы летим над местом, где затонул «Титаник»?

Крупный мужчина нордического вида слегка наклонился вперед, скрипнув сиденьем, без всякого интереса бросил взгляд за окно, откинулся в кресле и пожал плечами, после чего без единого слова снова воззрился на свой экран.

Она надеялась услышать, по крайней мере: «Да ну? Вы шутите», что могло бы плавно перетечь в необременительный, отвлекающий разговор с соседом-викингом, типа обсуждения, как, по представлениям разных культур, должна выглядеть поверхность моря. Но нет, не суждено.

Она все время испытывала чувство двойственного отношения к этой поездке, но сейчас так внезапно возникшее между нею и Брюсом напряжение было забыто, казалось незначительным по сравнению с мыслью о том, что пройдет всего час и она действительно прикоснется к нему.

«Четыре месяца прошло». Самолет снова накренился, выровнялся, и Джейни смогла разглядеть пустынное черное побережье Южной Исландии. Вдали, поднимаясь прямо из толщи воды совсем близко к берегу, возвышались геотермальные электростанции, несколько пугающие своими размерами. Облака пара плыли в прозрачном воздухе, словно громадные ватные шары. Когда самолет снизился еще больше, Джейни была очарована внезапно открывшимся зрелищем словно нарисованных пастелью домов Рейкьявика.

Исландская авиакомпания не позволила Джейни взять с собой больше одной дорожной сумки, поэтому она напялила на себя все, что можно, и, выйдя из самолета, подумала, что, наверное, выглядит как ходячая корзина с бельем. В терминале было жарко, вспотевшие пряди волос прилипли к голове. Внезапно ей срочно понадобилось в туалет, она оглянулась, но нигде его не обнаружила, а отойти куда-то на поиски было невозможно, пока она не прошла таможню.

Ее сумка оказалась на вращающемся круге первой. Джейни схватила ее и буквально помчалась к пункту проверки; там ее единственное электронное устройство — мобильный телефон — не вызвало подозрений. Виза была оформлена в лучшем виде, номер в отеле забронирован, паспорт проштемпелеван; оставалось одно — приложить руку к датчику и пройти.

Она медленно протянула ее, но тут же отдернула: зазвенел внутренний сигнал тревоги, снова проснулись недавние страхи.

«Об этом не беспокойся, — сказал ей Том, непоколебимо уверенный в том, что поездка в Исландию не грозит ей никакими неприятностями с законом. — Юрисдикция Англии на эту страну не распространяется. Все, что они в состоянии сделать, — это зафиксировать, что ты была там. Они не могут ни задержать, ни арестовать тебя. — Потом он добавил, явно с меньшим энтузиазмом: — Просто поезжай и получи удовольствие».

Джейни поднесла руку к датчику. Вспыхнул луч, направленный в ладонь, и электронный механизм затвора со щелчком открылся. Она промчалась сквозь него, завернула за угол и увидела Брюса. Нервно сглотнула и побежала к нему.

Отель почти полностью был построен из бетона — материал, гораздо более доступный в Исландии, чем дерево и металл, — и выкрашен, в духе большинства зданий Рейкьявика, в мягкий, жизнерадостный желтый цвет с отделкой розовым. Номер тоже выглядел приятно, хотя с некоторым избытком обманчиво удобной на вид мебели. Постель на металлической раме, выкрашенной голубым, с мягким одеялом, сотканным из разноцветной исландской шерсти; именно под ним Брюс и Джейни, после четырех месяцев разлуки, снова познали друг друга больше чем в двух измерениях.

Когда они проснулись в десять часов вечера, солнце висело над самым горизонтом, отбрасывая тонкие, неяркие, почти горизонтальные лучи; создаваемые ими смутные тени, казалось, уходили в бесконечность. Открыв глаза, Джейни задержалась взглядом на худощавом лице Брюса, заново открывая для себя то, что успела позабыть за время, пока они не виделись. Буйная вьющаяся шевелюра… вроде бы седых волос прибавилось? Темные, густые ресницы, так невинно покоящиеся на щеках, когда веки сомкнуты, и от вида которых у Джейни перехватывало дыхание, когда он открывал глаза. Несколько седых волосков в бровях, маленький играм на нижней губе. Она осторожно прикоснулась к нему кончиком пальца, и Брюс вздрогнул.

— Откуда он у тебя? — спросила она.

Все еще не открывая глаз, он улыбнулся.

— Учился ходить на лыжах, еще в детстве. Упал и проткнул зубом губу.

— Ой! Где?

— Забыл. Где-то в Новой Англии.

— Сколько тебе тогда было?

Он на мгновение открыл глаза, но тут же снова закрыл их. Брови сошлись вместе, словно он напряженно обдумывал важный вопрос.

— Восемь. Может, девять.

— Слишком рано, чтобы ходить на лыжах.

— Только не в нашей семье. Мать говорила, что мы все родились прямо с лыжами.

«И с богатством, и с прекрасной родословной», — подумала Джейни.

Именно этим объясняется та почти сверхъестественная грация, с которой он шел по жизни.

Он поцеловал ее в лоб и непринужденно встал, обнаженный. Наполовину прикрыв глаза и следя взглядом за его легкими движениями, Джейни восхищалась его силуэтом на фоне балконной двери. Когда Брюс открыл ее, в комнату ворвался соленый ветер, принеся с собой легкий запах пепла — напоминание о том, что они находятся в предгорьях вулкана.

Он нашел в груде одежды на полу свою рубашку, надел ее, натянул брюки и вышел на балкон. Джейни чувствовала себя усталой после перелета — да еще и смена часовых поясов сказывалась, — но тем не менее тоже выбралась из мягкой, теплой постели. Накинула первую попавшуюся одежку и тоже вышла на балкон, окунувшись в вечерний воздух. Ветер раздувал легкие пряди ее волос. Брюс обнял Джейни, притянул поближе к себе и поцеловал в щеку.

— Господи, до сих пор не верится, что ты здесь, — сказал он. — Это был один из самых длинных дней в моей жизни.

— Да уж. — Джейни тоже обняла его и улыбнулась. — Но закончился он очень даже хорошо, согласен?

Зато день Кристины закончился плохо.

— Никак не могу найти владельца патента. Такое чувство, будто он сознательно запутал следы.

— Тоже мне новость! Плохие парни часто поступают так, когда не хотят, чтобы их обнаружили.

— Что нам в таком случае делать? Я увязла. Мне нужно выяснить, кто владелец патента. И конечно, найти так называемого пациента Зеро.

— Может, никакого пациента Зеро вообще нет. Или если был, то весьма велика вероятность того, что он давно мертв.

Кристина потерла рукой глаза и отодвинулась от компьютера.

— Ничего не понимаю. Мне казалось, все будет не так уж сложно — мы пройдем по следам к их источнику и в конце обнаружим того, кто во всем виноват.

Она отвернулась и, казалось, ускользнула куда-то, а вернулась обратно, лишь когда ее собеседник издал многозначительное «гм!».

— Ох, прости. Один из моих провалов. — Она сделала глубокий вдох. — Я просто задумалась о Джейни. Жаль, что она не взяла с собой Мнемоник. Может, она будет обсуждать все это со своим другом.

Сидящий рядом человек помолчал.

— Сколько она с ним не виделась?

— Вроде бы четыре месяца.

— Поверь, она не станет разговаривать с ним о наших поисках.

— Эта работа захватывает. Я почти забыла, что все еще работаю в фонде. Уже почти год я не чувствовала себя такой живой. — И тут же, спохватившись, Джейни добавила: — Кроме того времени, когда мы вместе.

Они сидели за маленьким столиком, переплетя руки над тарелками с фруктами и сыром. Вытащив одну руку, Брюс ухватил за черенок вишню и дразнящим жестом протянул ее Джейни. Она замолчала, наклонилась вперед и взяла губами маленький красный шарик, полный сладкого сока.

— Я рад, что ты мне все рассказала, — заметил Брюс.

— Прости. — Она проглотила вишню, наклонилась вперед и прошептала: — Иди сюда.

Он так и сделал. Она просунула благоухающий ароматом вишни язычок между его губ.

Собеседник Кристины похлопал ее по плечу.

— Ты имеешь хоть какое-то представление о времени? Не нужно так выматываться.

— Да ничего со мной не случится.

Она потерла лоб. Его, однако, ее слова не убедили.

— Отправляйся в постель. Немедленно. Наверху есть дополнительная спальня.

— Разбудишь меня утром пораньше?

— Зачем? Ты куда-то собираешься?

— Нет… просто хочу как можно скорее вернуться к работе. Хочу, чтобы, когда она приедет, мне было что показать ей.

— Она очень напоминает мне Бетси, Брюс, и я ничего не могу с этим поделать. Они сейчас были бы примерно одного возраста.

Он притянул ее к себе.

— Она что, внешне похожа на Бетси, какой бы та стала?

— Ты сам создал для меня компьютерный образ Бетси в Лондоне, помнишь? С тех пор я этого не делала. И вообще суть не во внешности. Просто Кристина — молодая женщина того же типа, какой была бы и Бетси.

Брюс оперся на локоть и поглядел на Джейни в тусклом свете солнца, непостижимым образом все еще не утонувшего за горизонтом.

— Что ты имеешь в виду?

Джейни вздохнула.

— Она полна жизни и энтузиазма, всем интересуется. И такая… милая.

— Из того, что ты рассказывала, у меня не создалось впечатления, что Кристина такая уж милая.

— Ох, нет, милая, на свой собственный лад, — сказала Джейни, играя волосами на груди Брюса. — Очень располагающая. Хотя, по правде говоря, не без странностей. Однако мне она нравится все больше и больше.

Они помолчали, вслушиваясь в дыхание друг друга, и Джейни начала ускользать в сон.

— Больше нет сил сопротивляться, — пробормотала она. — Все, я отключаюсь.

— Ну и правильно.

Том стоял у окна своей спальни, рассеянно глядя на летающих в свете уличного фонаря жуков. В тишине было хорошо слышно, как тикают часы на тумбочке — тик-так, тик-так… Он сердито уставился на циферблат, как будто хотел взглядом заставить часы прыгнуть в унитаз.

Три часа утра. Большинство жителей Массачусетса спят в своих постелях. Но, наверное, не те, кто живет на грани; и не те, кто следит, чтобы они не перешагнули за эту грань. А вот в Исландии люди уже наверняка проснулись.

И занимаются… чем угодно.

С болью в сердце он спрашивал себя, почему так получается, что его и ее жизни все время расходятся. Везя Джейни в аэропорт, Том поклялся себе, что в тот же миг, как она снова ступит на родную землю, он опустится на одно колено и будет просить, а если понадобится, и умолять, чтобы она разделила с ним судьбу. У него и в мыслях не было, что еще три недели в Исландии что-нибудь существенно изменят.

— Потрясающе, — сказал Брюс. — Невероятное зрелище.

— Изумительное, просто изумительное.

Держась за руки, они шли по металлическим платформам, построенным специально для туристов на самом верху крутой тропы. На протяжении всего утра они медленно поднимались по склону вулкана, время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть — или поцеловаться, если возникало такое желание. Наградой за их усилия стал раскинувшийся внизу изумительно прекрасный «лунный» ландшафт — огромное, мерцающее пространство кристаллизованного льда.

Солнце поднялось до высшей точки в Исландии, но все еще стояло слишком низко и почти ослепляло своим яростным сверканием. Отражаясь от ледяных торосов, этот блеск проникал даже сквозь темные очки. Защищаясь от него, Джейни рукой затенила глаза.

— Думаю, сегодня днем я предпочла бы заняться чем-то в помещении, — сказала она. — Мои глаза реально пострадали от этого блеска.

— Я могу придумать по крайней мере одно занятие, подходящее для помещения.

Джейни громко рассмеялась, и эхо этого звука прокатилось над ледяными торосами. Поэтому она добавила тише:

— Ну конечно, это, но потом, я имею в виду.

— Разве есть что-то еще?

— Ты удивишься, но да. Имеется у меня одна задумка. Агент из бюро путешествий дала мне путеводитель, и там указан, в частности, институт Анри Магнуссуна… что-то вроде музея, где хранятся старые рукописи.

По лицу Брюса скользнуло раздражение, но тут же исчезло. Он с улыбкой обхватил ее за плечи.

— Может, хватит об этих старых рукописях, а?

— Нет. Я не могу. Пошли.

Они двинулись в сторону спуска, и Брюс сказал:

— Насколько я помню, первое наше свидание произошло в музее.

— Это правда.

— Значит, стоит сходить и в этот.

— Когда я был моложе, мы называли это «полдниками», — сказал он, одну за другой расстегивая пуговицы ее кофточки.

Когда кофта упала на пол и осталось снять с Джейни лишь кружевную рубашку и трусики, Брюс прошептал ей на ухо:

— Но ты же знаешь нас, парней, — нам нравится выдумывать всякие глупости ночью, как вам нравится трезвонить о своих развлечениях при дневном свете.

Она застонала, когда его пальцы нашли под рубашкой сосок, и еще громче застонала, когда Брюс коснулся его языком.

— Надо полагать, говоря о «развлечениях», ты не имеешь в виду что-то непристойное.

— Ну…

Он скинул на пол брюки. Дыхание Джейни стало медленнее и глубже.

— Может… все же… объяснишь… про «развлечения»?

— Нет, — простонал он, — лучше потом.

— Ох, Брюс! — совсем с другим оттенком возбуждения сказала она. — Ты только посмотри на это.

Они находились в институте Анри Магнуссуна. Брюс подошел к массивному шкафу-витрине, внутри которого поддерживался нужный режим температуры и влажности, взглянул через плечо Джейни, прочел то, что написано на табличке, и перевел взгляд на выставленный в витрине предмет.

— Хм-м… Тут написано, это из тринадцатого столетия.

— Она даже древнее дневника Алехандро.

Он, конечно, не прикасался к витрине, понимая, что это вызовет реакцию охранной системы.

— Шкаф похож на склеп, — сказал он и добавил почти вызывающим тоном: — Твой дневник в книгохранилище тоже держат в таком?

Она покачала головой, читая табличку.

— Скорее всего, нет. Вторая книга с его почерком гораздо древнее. В смысле, тот факт, что обнаружились две книги с одним и тем же почерком, делает дневник Алехандро более ценным и гораздо более интересным, по крайней мере для меня и, наверное, для некоторых ученых. Но даже с учетом этого не думаю, что дневник, который я привезла из Лондона, попадает в ту же категорию, что и эта рукопись.

— Может, не в Соединенных Штатах. Другое дело, в Англии.

Она удивленно посмотрела на него.

— Он больше не в Англии. И никто там даже не знает о его существовании. По крайней мере, насколько мне известно.

— У них не было такой возможности.

Джейни в смятении смотрела на Брюса.

— Если бы он вернулся в Англию и кто-то узнал о нем, — продолжал тот, — он, скорее всего, стал бы памятником литературы. Как минимум памятником литературы искусства исцеления.

Она в смущении отвела взгляд, пытаясь сообразить, правильно ли поняла его намек. Такое впечатление, будто он постоянно хочет, чтобы она избавилась от дневника. Интересно почему?

— По-твоему, мне следовало оставить его там? — спросила она.

— Не знаю, что и сказать. Иногда у меня возникают сомнения насчет того, нужно ли, чтобы он вообще находился у тебя… Думаю, именно это меня и беспокоит. Потому что эта вещь — источник неприятностей.

— В каком смысле?

— Это проблема, и я сам до конца не разобрался в ней. Но у меня нет уверенности, что тебе следовало отдавать его в книгохранилище.

— Он же на иврите. Думаю, там ему самое место. Это для него как родной дом, Брюс.

— Часть его на иврите, но гораздо больше записей на английском и французском. И описанные методы взяты главным образом из английской народной медицины.

— Некоторые методы взяты из английской народной медицины, но большая часть записей сделана Алехандро, а он, как известно, был испанским евреем. Многому из того, о чем там рассказано, он научился у этого француза, де Шальяка.

— Однако по времени дневник дольше всего находился в Англии. Поэтому мне кажется, что он по праву принадлежит ей.

— Нет, ты ошибаешься. Он не принадлежит ни Англии, ни Франции. И он не источник неприятностей, как ты выразился. Я провела множество приятных часов, читая его. И Кэролайн тоже.

— Я могу вспомнить несколько очень даже неприятных часов, проведенных рядом с этим дневником.

— Они могли бы оказаться гораздо более неприятными, если бы его у нас не было.

Они медленно двинулись в сторону другого экспоната. Их резкое расхождение во мнениях потрясло Джейни. Ей отчаянно хотелось покончить с этой проблемой, нейтрализовать негативное влияние неодушевленного предмета на их взаимоотношения, которые внезапно начали казаться более хрупкими, чем ей запомнилось с прошлой встречи. Она спрашивала себя, в чем тут дело. В напряжении, вызванном долгой разлукой? Может, Брюс уцепился за дневник как за предлог, позволяющий ему излить это напряжение?

— Послушай, — сказала она более решительно, чем чувствовала, — теперь дневник у меня. Я рисковала, забирая его оттуда, где он хранился много лет, и могу делать с ним что хочу. А хочу я, чтобы он находился в хранилище.

— Что ж, — ответил Брюс после напряженной паузы, — в конце концов, это твое дело.

Джейни была потрясена тем, до какой степени они не понимают друг друга, и это в тот момент, когда должны были бы радоваться, что оказались вместе. Ее охватило сильнейшее желание исправить ситуацию.

— Давай не будем позволять этому отравлять нам нашу встречу, — мягко сказала она. — Если нам так уж необходимо спорить, можно найти тысячу других тем — что-то такое, в чем один из нас может даже победить. И конечно, мы будем спорить, но… в другой раз. Я даже надеюсь, что будем. Это такое удовольствие — спорить, не задевая друг друга. Но конкретно сейчас времени у нас немного. Давай просто отдыхать и радоваться тому, что мы вместе. Идет?

— Ладно, — ответил Брюс после очередной долгой паузы. — Ты права.

— Мои самые любимые слова, которые можно услышать от мужчины. — Джейни улыбнулась. — Ты позволишь туповатой женщине средних лет угостить тебя обедом? Пожалуйста, скажи «да». Я жутко проголодалась после всех этих прогулок.

Выражение его лица смягчилось.

— Я тоже. Пошли.

Запах чувствовался на расстоянии нескольких кварталов — пугающий, тошнотворный запах влаги, горелого дерева и химикалий, которые используют пожарные. Майкл Розов стоял перед развалинами дома, грустно качая головой; рядом с ним заливалась слезами Кэролайн. Майкл находился в участке, когда кто-то из соседей вызвал пожарников. Они тут же выехали, однако ко времени их прибытия спасать было уже нечего. От дома, где Джейни когда-то жила вместе с мужем и дочерью, осталась лишь груда мокрых кирпичей, над которыми поднимался горячий пар. Чудесным образом уцелевшие куски обоев с цветочным узором из гостиной были единственным красочным пятном на фоне почерневшего месива.

Кэролайн, рыдая, уткнулась мужу в плечо, и Майкл похлопал ее по спине.

— Когда она собиралась вернуться?

— Она не знала точно. Может, через несколько дней.

— Думаю, нужно ей позвонить.

— Зачем? — спросила Кэролайн, вытирая слезы. — Дом не поднимется из руин, даже если она вернется прямо сейчас.

— Она наверняка хотела бы знать. — Он тяжело вздохнул и вытащил из кармана телефон. — По-моему, это должен сделать Том.

Том стоял за пределами иммиграционной зоны международного аэропорта в Логане и пытался затолкать подальше воспоминания о том, что испытал в прошлый раз, когда приехал сюда, чтобы выручить Джейни. Сегодня, по крайней мере, его не ждет аналогичный сногсшибательный удар. Он встречал ее после возвращения из Лондона с букетом цветов, но, прочтя сообщение, переданное с другим пассажиром, положил цветы на ближайшее кресло и просто оставил их там. Сегодня он пришел с пустыми руками. Дарить цветы казалось неуместным — когда такое случилось. Да, с пустыми руками; стыд какой. Но, по крайней мере, того же нельзя было сказать о его сердце.

Двадцать три

Как и предсказывал де Шальяк — и Алехандро усердно молился, чтобы это произошло, — симптомы таинственной болезни графини Элизабет вернулись на следующее же утро. Пришлось им снова ехать; де Шальяк не мог изменить данному королю слову позаботиться о здоровье принца и его семьи, какой бы незначительной ни была болезнь.

Алехандро скакал бок о бок с Джеффри Чосером, охранники держались позади. Де Шальяк значительно отстал от остальных, лелея свое возмущение этой ничтожной, никому не нужной поездкой. Время от времени Алехандро оглядывался и награждал француза улыбкой, которая лишь усиливала раздражение последнего.

Где-то на полпути Алехандро наклонился к Чосеру и негромко спросил:

— Вам ведь по душе интриги, юный Чосер?

— Неужели это так заметно?

— Не меньше, чем синяки на заднице у шлюхи, — ответил Алехандро.

Он не привык к таким выражениям, но парню, похоже, непристойности нравились, и Алехандро хотел создать ощущение дружеской близости между ними.

Чосер рассмеялся.

— Ну, они не так уж бросаются в глаза.

— Я готов предоставить вам возможность стать участником интриги высочайшего свойства.

— Ох, я весь внимание, сэр!

— Насколько я понимаю, Чосер, вы преданы лорду Лайонелу?

— Вообще-то моя истинная преданность принадлежит леди Элизабет, хотя, если милорду требуется, я всегда к его услугам.

— Однако на верность вы присягали…

— Графине, сэр. Я начал свое служение в ее семье.

— Она умеет выбирать пажей. Вы человек очень способный. И сообразительный.

— Спасибо на добром слове, доктор. Однако внутри меня есть еще «сообразительность» особого рода, которая пока не нашла себе выхода. Я мечтаю о том дне, когда мое служение закончится и я смогу полностью посвятить себя литературе.

Это признание удивило Алехандро. Оказывается, их мечты очень схожи.

— Вы человек того же душевного склада, что и я.

— Очень может быть. Однако расскажите, доктор, что за интрига?

— Ах, я чуть было не забыл! Помните Жака, племянника мсье Марселя?

— Конечно. Грубоватый рыжеволосый парень, слегка развязный. Однако… не явись тогда он и его дядя столь вовремя, моя добрая репутация могла быть навсегда скомпрометирована.

Алехандро усмехнулся.

— Ваша добрая репутация сохраняется в целости и неприкосновенности ровно до тех пор, пока в очередной раз не представится возможность ее скомпрометировать. Насколько я помню, тем вечером эта возможность имела очень даже миловидный облик.

— Пожалуй. Так что этот Жак, мой невольный спаситель?

Алехандро заговорщицки улыбнулся Чосеру.

— Он обещал помочь мне.

— В чем?

— В организации встречи с некоей леди.

— Возможно, эта леди мне знакома, доктор? — с живейшим интересом спросил Чосер.

— И очень близко, друг мой. Очень близко.

Парень расплылся в улыбке.

— И леди тоже будет желать этой встречи?

— Надеюсь, об этом мне поведаете вы — учитывая вашу близость с ней.

— По моему мнению, добрый сэр, все леди на свете должны желать встречи с вами — учитывая ваш изящный облик, острый ум и, позвольте заметить, атмосферу очарования, которая вас окружает.

«Атмосферу очарования? Это просто смешно!»

Однако если парень так думает, это Алехандро на руку.

— Вы льстите мне, — сказал он. — Но вы не ответили на мой вопрос. Прошу вас, сделайте это и будьте откровенны.

— Не сомневаюсь, она останется довольна. Однако главная трудность в том, как сделать так, чтобы вы могли принять участие в этой встрече, верно?

— Де Шальяк хочет, чтобы я посвящал все свое время нашей работе, а не тратил его на подобного рода встречи. В этом он очень требователен и обладает тонким чутьем, прямо как слон.

— Слон! Вы видели этих замечательных животных?

— Только в книге.

— Расскажите, на что они похожи.

— В другой раз, Чосер. Мы еще не разработали свой заговор, а время уходит.

— Ох, да! Простите.

— Юношеский восторг всегда простителен. В любом случае те два головореза, которые скачут позади, охраняют меня днем и ночью — де Шальяк приставил их следить, чтобы я не отрывался от нашей работы…

— И эта работа, ввиду ее секретности, интригует сама по себе, должен заметить.

— И это мы обсудим в другой раз. В данный момент меня волнует только интрига любовная. Ревнивое внимание де Шальяка не оставляет мне возможности встретиться с упомянутой леди наедине.

— А вы уверены, что ревность де Шальяка связана только с работой, что он не ревнует вас в некотором другом смысле? Может, он не хочет, чтобы вы встретились с графиней, потому что это задевает не только его сердце, но и… другое место.

Алехандро оторопело поглядел на Чосера.

— Это всего лишь наблюдение, доктор, не смотрите на меня так. Он не сводит с вас глаз.

Если Алехандро и заметил это, то не придал значения. Однако Чосер был прав; де Шальяк наблюдал за ним более внимательно, чем требовалось, даже учитывая, что он его пленник.

— И это Париж, где Бог, похоже, часто отводит взгляд, — закончил Чосер.

Алехандро неловко поерзал в седле.

— Думаю, не время сейчас обсуждать замыслы Божьи.

Чосер рассмеялся.

— Тоже правда. Тогда к делу.

— Жак согласен помочь мне сбежать от де Шальяка, всего на один день, чтобы я мог провести какое-то время наедине с той леди, о которой мы говорили. Он готов замаскироваться и похитить меня. Ваша помощь будет состоять в том, чтобы сообщить ему, когда леди в следующий раз призовет меня к себе. Об этом я рассчитываю договориться сегодня, а вы, если не возражаете, отнесете Жаку записку, где будет указано время. Нужно приглядеть подходящее место по дороге, где я сверну за угол, а мои охранники еще не успеют. Если все пойдет хорошо, я наконец смогу встретиться с леди с глазу на глаз.

— По-моему, это вполне реально. Не слишком хитроумная интрига. В наши дни похищение в Париже — не такое событие, чтобы о нем слагать легенды. Однако соглашусь я с одним условием — если буду сам присутствовать при «похищении». Хотелось бы, знаете ли, увидеть это событие своими глазами.

— Зачем?

— Чтобы позже достоверно описать его, сэр. Кто знает, вдруг понадобится?

— Вы только что сказали, что из этого легенды не получится.

— Если только я не решу, что оно того стоит, — уверенно заявил молодой человек. — Литература — моя слабость, и я имею в ней немалый опыт. Только представьте себе, доктор… прелестная графиня, изнывающая от скуки спокойного, лишенного волнующих страстей брака, сражена наповал обаятельным, эксцентричным испанским доктором, таинственным человеком, завоевавшим ее сердце своим мягким обхождением… бегство из неволи… возможно, трагедия.

Алехандро подумал, что Чосер занятный молодой человек, но не смог сдержать смеха. Какую романтичность привносила утонченная патина его соучастия в то, что само по себе было всего лишь рискованной попыткой к бегству!

— Все это меня вполне устраивает, — сказал он, — за исключением трагедийной части. В вас живет выдающийся поэт, Чосер. Не позволяйте пажу подавлять его.

— Этого можно не опасаться, доктор. Поэт уже уверенно стоит на ногах. — Чосер расхохотался и быстро оглянулся. — Увидеть в тот миг лицо де Шальяка тоже дорогого стоит, верно?

Алехандро подмигнул ему.

— Да уж.

— А теперь позвольте уверенно стоящему на ногах поэту дать вам один маленький совет. Вы непременно должны польстить леди. Скажите, что хотели бы встретиться с ней при ясном дневном свете, в саду, в окружении других прекрасных творений Божьих.

Этьен Марсель строил гримасу, читая присланное Карлом Наваррским послание. Чем дольше он читал, тем шире распахивал глаза и больше приходил в ярость. Закончив, он выругался и швырнул пергамент Калю. Тот прочел послание — с тем же эффектом.

— Нужно переубедить его.

— Каким образом?

— Написать новое послание, привести более весомые доводы, умолять, наконец… да что угодно! — Каль снова перебросил пергамент Марселю. — Но ясно одно: Компьен лишает нас всех преимуществ.

— Наварра считает иначе.

— С его позиции это, может, и верно. И, по правде говоря, его солдатам королевская армия вряд ли имеет шанс причинить серьезный вред — если только у короля внезапно не окажется гораздо больше сил, чем ожидается. Люди Наварры вооружены, на конях и защищены броней. Серьезно рискуют только пешие. Но мои солдаты не будут иметь всех этих преимуществ, поэтому нужно позаботиться, чтобы у них была возможность сбежать, если понадобится.

— Только в том случае, если все пойдет не как задумано. Если Наварра одолеет короля, вашим людям вообще ничто не угрожает.

— Кроме самого Наварры.

— Но он же пообещал, что будет вашим союзником. Дал слово, что позволит вам высказать свои требования — после победы.

— Думаю, следует попросить его дать нам возможность высказать свои требования до того. У меня внезапно пропало желание платить вперед.

Марсель тяжело вздохнул.

— Потрачено столько усилий… Это хрупкий союз, и не стоит подвергать его опасности из-за ваших внезапно вспыхнувших сомнений.

— А разве они необоснованны, если условия меняются?

— Это не нарушение договоренности. Просто стратегия. Вы с Наваррой по-прежнему союзники в борьбе против короля. Вы выскажете свои требования и получите ответ после победы. То, что изменено место, где произойдет сражение, не повлияет на результат.

— Нет? А что, если сражение будет проиграно из-за недостатков этого места?

— Наварра, похоже, уверен в Компьене.

— А я нет.

— Почему? Только потому, что ваша юная леди против?

— Мы же согласились, что она права в своих рассуждениях.

— А теперь Наварра опровергает их.

— Напишите ему, Этьен, и скажите, что он ошибается.

Марсель пристально вглядывался в лицо Каля, обдумывая его предложение.

— Нет, — в конце концов сказал он. — Я не стану этого делать. Он высказался достаточно твердо. Сражение произойдет в Компьене, устраивает вас это или нет.

Алехандро стоял на пороге, тепло улыбаясь Элизабет; де Шальяк держался на шаг позади него.

Графиня приподнялась с подушек и взмахом руки отпустила слуг.

— А вы, Чосер, подождите. Я хочу, чтобы вы отвели де Шальяка в детскую. Няня говорит, мои дети что-то раскапризничались, и раз уж господин доктор здесь, может, он осмотрит их? — Она нашла взглядом француза. — Дорогой де Шальяк, вы не против? Малыши очень дороги мне.

Это было откровенное изгнание, и тем не менее де Шальяк среагировал со своей обычной любезностью. Но без улыбки.

— Конечно, графиня, я сейчас же осмотрю их.

Провожаемый насмешливыми взглядами графини и Алехандро, он вышел и закрыл за собой дверь, около которой остались неизменные охранники.

— Наконец-то мы одни, — проворковала Элизабет.

Алехандро недоумевал, как женщине столь отменного здоровья удается выглядеть такой бледной.

— И хорошо, что не слишком поздно, потому что вы пугающе бледны.

Графиня взяла его за руку и прижала ее к своему сердцу.

— Правда? Я так и думала. Я чувствую, что бледна и внутри, и снаружи. — Она отпустила его руку и прикоснулась к его щеке. — А вот вы этим не страдаете — у вас прекрасный, яркий цвет кожи.

Ее рука соскользнула вниз, к его шее, остановившись всего на несколько дюймов выше все еще различимого клейма. Он взял ее маленькую руку, поднес к губам и нежно поцеловал каждый пальчик. И хотя страсть, которой он якобы воспылал к ней, была всего лишь уловкой, сам факт прикосновения губ к теплой, мягкой коже привел к тому, что по его телу прокатилась волна самых разнообразных эмоций. Теплые вспышки удовольствия распространились от сердца до самых кончиков пальцев. Он почувствовал непривычное волнение.

Справившись в конце концов с собой, он посмотрел ей в глаза.

— Ни одна медицинская книга не квалифицирует бледность как болезнь. Всему виной ваше нормандское происхождение. И Божья воля, да славится Он за то, что создает такие изумительные творения, как вы.

Она застонала, явно впав в экстаз, а он и дальше разливался соловьем, льстя ей, и какое-то время они продолжали в том же духе. У Алехандро невольно мелькнула мысль: где до сих пор скрывалась эта его способность флиртовать и почему именно сейчас проявила себя столь речисто?

«Может, все дело в том, что я слишком долго не испытывал удовольствий такого рода».

Это и впрямь было удовольствие, поскольку графиня отличалась и красотой, и умом; вдобавок ей явно не хватало мужского внимания. Она нравилась ему, и…

…и поэтому он устыдился того, что использует ее. Однако что еще ему оставалось?

— Мною владеет очень сильное желание, — страстно сказал он.

— О, скажите, что за желание, и, если это в моей власти, я переверну небо и землю, чтобы оно осуществилось.

— По счастью, ничего такого не требуется. Все, чего я хочу, — это увидеть вас при свете дня, в саду, в окружении других прекрасных творений Божьих.

Он не помнил, точно ли повторил слова Чосера, но результат оказался тот, что и требовалось.

— Свидание! — воскликнула она. — Чудесная идея! Но как вы сумеете вырваться, ведь де Шальяк так ревностно следит за вами… Я-то смогу выйти отсюда без труда, король позволяет мне гулять по Парижу, лишь бы были достойные сопровождающие. Он знает, что я не брошу своих детей. И мои охранники умеют держаться на расстоянии. А вот ваши…

— …в эту минуту, возможно, приложили уши к двери и шпионят за нами, — с улыбкой напомнил ей Алехандро.

Она засмеялась и сказала, уже тише:

— А я и забыла!

— Думаю, нужно поручить все устроить Чосеру, — прошептал Алехандро. — Он чрезвычайно предан вам, леди.

— Я никогда и не сомневалась в этом.

Открыв дверь дома Марселя, Мария увидела молодого парня в одеянии пажа. Он приветливо улыбнулся ей и сказал:

— Добрый день, моя красавица.

Не «мадмуазель», не «женщина», а — «моя красавица». Она кокетливо вздернула подбородок.

— И вам добрый день, молодой человек.

— Я хотел бы переговорить с вами.

— Да? Зачем?

— Затем, что мне приятно видеть ваше хорошенькое личико, а пока я буду говорить, вы не уйдете, и я смогу и дальше любоваться вами. И еще, позвольте заметить, меня очаровал ваш мелодичный голос.

Мария рассмеялась.

— И вы сможете лишний раз услышать его, когда я позову того, кто вам действительно нужен.

— Ах, вы меня поймали! А я-то думал, что смогу и дальше поболтать с вами. Увы! В таком случае, можно мне поговорить с мсье Жаком, будьте так любезны… — Он кивнул в направлении зала, откуда доносились звуки разговора, явно не слишком цивилизованного, судя по громкости и тону. — Конечно, если позволительно его отрывать.

Кэт предупреждала Марию о том, что может прозвучать это имя.

— Входите и подождите здесь. Они там спорят из-за своей гадкой политики, и, мне кажется, он будет рад прерваться. Сейчас приведу его.

Чосер так очаровал ее, что она даже забыла спросить его имя.

И пока он дожидался в маленьком вестибюле, из кухонного подвала появилась Кэт. Взглянула на него мельком, не увидела ничего примечательного и прошла мимо, но внезапно услышала за спиной потрясенный возглас и обернулась.

— Вам нехорошо, сэр?

— Нет, мадемуазель, просто я поражен.

— Могу я спросить чем?

— Тем, что, хотя я понимаю все безумие этой идеи, вы сверхъестественным образом похожи на моего господина, лорда Лайонела. Вы могли бы быть сестрой принца, так сильно сходство.

Она сделала шаг назад, стараясь совладать с собой и сохранить невозмутимое выражение лица.

Чосер решил, что она обиделась, и быстро добавил:

— Хотя вы несравненно красивее. Те же черты в вас выглядят очень мило; в нем же…

Пошатнувшись, она схватилась за перила лестницы, и тут появился Каль. Увидев, в каком она состоянии, он бросился к ней.

— Кэт! Что тебя так растревожило?

Она сделала глубокий вдох.

— Ничего, просто… этот молодой джентльмен… ошибочно принял меня за кого-то другого.

— Простите, — сказал не на шутку обеспокоенный Чосер, — я заметил это удивительное сходство, когда вы проходили мимо. Конечно, вы не можете быть сестрой принца, поскольку все его сестры в Англии, и вдобавок вы слишком молоды, чтобы быть одной из них.

Сердитый взгляд Каля заставил его смолкнуть.

— Дорогая Кэт, позволь, я объясню. Это юный Чосер, о котором я тебе говорил, паж графини Элизабет.

Он обхватил молодую женщину за плечи.

— Да, — сказал Чосер, — и я молю простить меня. Я не хотел огорчать… м-м… вашу…

— Мою жену.

Каль притянул Кэт к себе. Та удивленно посмотрела на него.

— Ах, вашу жену! Ну и глуп же я… Мне вдвойне стыдно. — Однако любопытство взяло верх, и Чосер добавил: — Ваш дядя не говорил, что вы женаты, и я… решил, что вы не…

— Вот оно, доказательство, молодой человек, перед вами. — Каль нервно оглянулся в сторону зала. — А мсье Марселю я забыл упомянуть об этом.

— И вас можно понять, сэр. Вы, наверное, не хотите, чтобы другие джентльмены пялились на такую драгоценность, как ваша жена. Вам, добрый сэр, несказанно повезло.

— Да уж. — Гильом с улыбкой посмотрел на Кэт. — Поднимись к себе, дорогая, а мы с Чосером займемся нашим делом.

— Нет, дорогой, — возразила она, — я не хочу расставаться с тобой! И мне требуется твоя поддержка после… после этой ужасной путаницы. Я буду сидеть тихо, как мышка. Но постой, есть идея получше! Давайте все вместе поднимемся наверх. Там мне будет легче прийти в себя, и там нам никто не помешает.

Так они и сделали. Гильом поддерживал ее, когда они поднимались по ступеням в свою крошечную комнату. Шествие замыкал Чосер.

Когда все оказались внутри, Каль закрыл дверь.

— Теперь изложите мне план.

— Как я понял, доктор хочет, чтобы вы его «похитили», хотя это, конечно, нельзя назвать похищением, поскольку все будет сделано по его доброй воле. Видимо, он желает, чтобы такое впечатление сложилось у де Шальяка. Значит, в соответствии с этим мы и будем действовать. Он хочет, чтобы вы изменили внешность, но не настолько, чтобы насторожить охранников и привлечь к вам их внимание.

Чосер описал путь от дома де Шальяка до особняка, где обитали Лайонел и Элизабет — по воле короля, в обмен на то, что сам он продолжал оставаться в Лондоне.

— Охранники привыкли ездить этим путем, поскольку доктор и графиня, в развитие своего романтического приключения, встречаются почти ежедневно. Когда мы завернем за угол, я отстану, оказавшись между мсье Эрнандесом и охранниками. Вот тут-то вы схватите поводья его коня и быстро умчите доктора. В сад, где его будет ждать леди.

— В какой час это произойдет? — спросил Карл.

— Точно в полдень.

— И это все?

— А что еще нужно? Ах да, заключительная часть. Как это я забыл? Я иногда забываю о необходимости заканчивать… разные вещи. Привычка, от которой нужно избавиться, и поскорее. Позже доктор вернется к де Шальяку, расскажет, что его похитили, затащили в какой-то притон, ограбили, а потом опоили, и очнулся он в незнакомом месте. Впрочем, это и так ясно, стоит ли упоминать? Он расскажет о незнакомцах, которые помогли ему в час нужды, и де Шальяку не к чему будет придраться. А доктор и графиня, таким образом, насладятся обществом друг друга, жаль только, недолго, но зато не под бдительными взорами де Шальяка и принца Лайонела. Не знаю, по правде говоря, у кого из этих двоих ревность разыграется больше.

В отличие от Чосера Кэт и Гильом знали совершенно точно, кто из двоих мужчин, которых якобы ожидала перспектива почувствовать себя рогоносцами, придет в большую ярость к концу этого дня. Де Шальяк, разумеется.

— Я пришел к выводу, что не стоит злить Наварру, прося его изменить место сражения, — сказал Каль Этьену Марселю. — Мы снова изучили карты и пришли к выводу, что Компьен сойдет. Вам нет необходимости связываться с ним.

Марсель отложил перо.

— Очень умно, Гильом… Я рад, что вы приняли такое решение. Я весь день не брался за письмо, потому что не мог придумать, как изложить наши доводы в привлекательной для Наварры форме.

— Для Наварры привлекательны лишь его цели и его удовольствия.

— Тем не менее для меня это огромное облегчение — что не нужно отправлять ему послание с предложениями, которые, как он считает, противоречат его интересам.

— В таком случае в Париже мне больше делать нечего.

— Наверное.

Каль сделал глубокий вдох.

— Тогда утром мы отправимся на север. Я начну собирать свою армию. Мы сообщим Наварре, когда будем готовы.

Марсель встал.

— Вы не пожалеете, что заключили этот союз. Удачи — и вам, Гильом, и тем, кто пойдет за вами. Вы делаете важное дело, за которое многие опасаются браться, но которого тем не менее очень ждут.

Они обнялись и похлопали друг друга по спинам; ни дать ни взять и впрямь дядя и племянник.

— Выпьем напоследок, — предложил Марсель, — а потом, думаю, вы захотите пораньше уйти на покой. Боюсь, завтра вас ждет долгий день.

— Много долгих дней, я бы сказал.

Марсель поднял бокал.

— За Жакерию! Ваши люди еще покажут себя.

Они лежали на соломенном тюфяке в своей каморке, понимая, что это их последняя спокойная ночь, что, когда Алехандро будет с ними, все, возможно, изменится. Охваченные неуверенностью и тревогой, они страстно сжимали друг друга в объятиях.

— Ты назвал меня женой, — прошептала Кэт.

— Я собираюсь много, много раз называть тебя так. Как только представится возможность, нам нужно найти священника.

— Муж, — пробормотала она. — Чудесное слово.

Он поцеловал ее — в глаза, в кончик носа, а потом в губы, нежно и страстно.

— Одна надежда, что твой père будет того же мнения.

Алехандро казалось, что он всего день или два не видел несносного Фламеля — но вот он, здесь, снова отрывает его от работы, которую, как он сам настаивал, нужно завершить как можно быстрее.

— Вы даже не закончили второй раздел?

— Я продвигаюсь достаточно быстро. Эта работа требует времени и внимания. Проявляйте терпение.

— Ах! — Коротышка — очевидно, в качестве наказания — стукнул себя кулаком по лбу. — Думаете, я не твержу себе то же самое все время? Твержу, неустанно твержу! Просто я молился, и Бог услышал мои молитвы, доверил мне дело созидания, или, по крайней мере, так я понял его знак и страстно желаю поскорее приступить к делу.

Алехандро отложил перо и удивленно посмотрел на него.

— Бог уже подал вам знак?

Сложив вместе ладони, Фламель поднял взгляд к небесам.

— Да, будь он благословен.

— Видимо, вы в его глазах исключительно набожный человек, раз он ответил вам так быстро.

— Наверное, он считает меня таким. Должен признаться, это случилось гораздо быстрее, чем я когда-либо надеялся.

— А не могли бы вы описать мне природу этого знака?

— Конечно. Не вижу причин скрывать. Это было видение, которое пришло ко мне во сне. Поначалу оно было ужасающим, но потом я понял, что Бог хочет таким образом подчеркнуть его значительность, и весь превратился во внимание. Я находился в темнице или склепе, глубоком, лишенном воздуха, почти без света, и меня до глубины души пронизывал страх. Я умолял тюремщиков отпустить меня, но они не обращали на мои просьбы никакого внимания. Потом однажды маленькая дверь отворилась, и я оказался снаружи, в потоках света, такого яркого, что привыкшие к мраку глаза почти ничего не видели. Однако Бог позаботился о том, что я смог увидеть нечто более яркое и удивительное, чем доступно обычному зрению: круг света, горячий, алый, который надвигался на меня, а потом взорвался пламенем изумительной красоты…

Дальше Алехандро не вслушивался. Свою главную задачу алхимик выполнил — доставил сообщение тому, кому оно предназначалось. Поскольку в глубине души Алехандро совершенно точно знал: «знак» был дан ему и только ему; знак того, что настало время покинуть Париж.

Двадцать четыре

— Я никогда прежде не была у тебя наверху.

— Не потому, что я не пытался затащить тебя туда.

Попытка Тома игриво пошутить создала у Джейни успокаивающее ощущение, что в этом мире хоть что-то не изменилось. С нехарактерным для себя смирением она шла следом за ним по длинному, покрытому ковром коридору второго этажа. Он открыл дверь гостевой комнаты, вошел, положил сумку Джейни на постель и протянул руку, как бы намекая на «чаевые».

Она попыталась рассмеяться, хотела что-то сказать, но не сумела издать ни звука и вместо этого разразилась слезами. Том подошел к ней, обнял за плечи, пытаясь утешить, но понимая, что слова тут бессильны.

Она неизящно шмыгнула носом.

— Почему моя жизнь внезапно превратилась в такую кучу дерьма?

— Послушай, я понимаю, это звучит не слишком успокаивающе, — сказал он, — но могло ведь быть гораздо хуже. Твоих ценностей там не было, и ты можешь заново отстроить дом, причем, скорее всего, гораздо дешевле — сейчас полным-полно строителей, ищущих работу. Вчера вечером я достал из сейфа твой страховой полис и ознакомился с ним. Он покрывает…

— Знаю, знаю, он покрывает все. И это хорошо, ведь с чем я осталась? Только с тем, что у тебя в сейфе и вот в этой сумке. Просто… просто… ох…

— Что? — мягко спросил он.

Она сделала несколько медленных, глубоких вдохов-выдохов и, казалось, снова обрела решительный настрой.

— Не важно. Я весь день скулила. А может, и всю жизнь. Теперь пора работать. — Она опустила взгляд. — Не нужно было ездить в Исландию.

Том ничего не сказал. Несколько мгновений прошло в молчании. Потом Джейни подняла на него взгляд усталых глаз.

— Я хочу поблагодарить тебя, Том, очень, очень… Это один из тех случаев, когда без тебя я просто не знала бы, что делать.

— Все в порядке, — ответил он с улыбкой. — Я не против. Хотя… вдруг я привыкну к твоему обществу? И что потом?

— Послушай, если тебе эта идея хоть в чем-то не по душе, я могу остановиться у Майкла и Кэролайн.

— Нет. Я пошутил. Здесь тебе будет намного легче.

— Это правда. Спасибо тебе. Надеюсь, настанет день, когда я тоже смогу сделать для тебя что-нибудь хорошее.

Том молчал. Он тоже на это надеялся.

— Послушай, есть еще одна проблема, — продолжала Джейни. — Кристина всегда приходила ко мне домой, а сейчас это невозможно. Мне требуется место, где я могу встречаться с ней.

— Пусть приходит сюда, конечно.

— Вообще-то я имела в виду твой офис.

Услышав это, он, как ей показалось, напрягся.

— Здесь будет лучше.

— Уверен? Том, они сожгли мой дом… куда мы пойдем, если они сожгут и твой?

Это «мы» прозвучало для него сладкой музыкой, но он не стал высказываться по этому поводу.

— Не знаю. Может, на тропический остров. Или найдем себе некий утопический рай. Ладно, придет время, разберемся.

Увидев, что она выходит из лифта, Честер Малин тут же обрушил на Джейни град вопросов. Складывалось впечатление, будто он специально караулил ее.

— Правда, что твой дом сгорел? Я слышал в новостях. Выяснили, что именно случилось?

«Ни тебе "С возвращением", или "Как ты?", или "Нам очень жаль, возьми несколько свободных дней, если нужно". Нет, его интересуют исключительно пикантные детали».

— Керосин или что-то в этом роде. Все сгорело.

— О-о! Скверно.

Джейни показалось, что на мгновение Человек-Обезьяна побледнел — когда понял, что дом подожгли. Однако он быстро оправился, и она решила, что у нее просто разыгралось воображение.

— Мой зять — подрядчик, — продолжал он. — Я скажу ему, пусть позвонит тебе.

«Ну, вот и зять-подрядчик выискался», — подумала она.

Скоро целая стая их слетится к обугленным останкам ее дома, словно вороны к трупу.

— Спасибо. Только попроси его подождать пару недель.

— Значит, ты не хочешь нанять строителей немедленно?

— В самые ближайшие дни нет. Нужно сначала кое-что уладить.

— А, понимаю. Хорошо, что ты вернулась. Тут накопилось множество дел.

— Да. — Она обошла его и кивнула в направлении своего офиса. — Если позволишь, прямо сейчас ими и займусь.

В офисном компьютере ее ждало сообщение от Кристины. Быстро покончив со служебной корреспонденцией, Джейни написала ей:

«Я вернулась. Ох, девочка, я вернулась. Нужно встретиться».

Полчаса спустя пришел ответ: «Отлично! После работы».

— Такое чувство, будто меня не было целую вечность, — сказала Джейни, опускаясь на скамью рядом с девушкой. — А ведь это продолжалось всего три дня. Но, бог мой, какая каша тут заварилась!

Кристина протянула ей кожаный чехол с Виртуальным Мнемоником. Джейни с радостью взяла его и открыла.

— Привет, малыш, — проворковала она. — Мамочка уже дома.

— Доктор Кроув. — Кристина округлила глаза. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Настолько, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Почему вы спрашиваете? — Джейни оглядела себя и снова подняла взгляд на Кристину. — Я что-то ляпнула?

— Нет, но… вы разговариваете с компьютером.

— Просто компьютер — одна из немногих привычных вещей, сохранившихся в моей жизни. Как будто мою собачку вернули из ветлечебницы, вот я и радуюсь. — Она закрыла футляр и прошептала: — Покормлю тебя позже. Расскажите же, что происходило, пока меня не было, — голосом, в котором отчетливо звучало предвкушение, попросила она Кристину.

— Почти ничего.

— Шутите? Вы работали с данными, которые я вам оставила?

— Работала. Я изучила все, что вы нашли.

— И…

— И ничего. Ни владельца патента. Ни пациента Зеро.

Джейни задумчиво помолчала.

— Это еще не означает, что его не существует. Или что мы не сумеем найти его. Как и того, кто это сделал.

— Не означает. Но, к несчастью, это не означает также, что мы сможем решить проблему. По крайней мере, быстро. Нам нужен сегмент исходного гена.

— Мы можем воссоздать его, взяв соскоб. Из нуклеотидов и других крошечных фрагментов ткани.

— На это уйдут месяцы. Не думаю, что в нашем распоряжении столько времени. — Кристина развернула мятную пастилку, положила ее в рот, а обертку сунула в карман. — Это очень огорчительно — зайти так далеко и потом уткнуться в стену наподобие этой.

— Можно где-то еще достать этот сегмент? Ваша реконструкция указывает на то, что он существует. Значит, нужно просто найти его. У кого-то он наверняка есть.

— Да, у одного из ста шестидесяти миллионов человек, живущих в Соединенных Штатах. Может, обзвоним всех по очереди?

Да, это стена, но любую стену можно преодолеть. Джейни наклонилась к девушке.

— Послушайте, во время своей маленькой прогулки по Большой базе я могу поискать и этот сегмент.

Кристина удивленно расширила глаза.

— Прогулка по Большой базе? Когда?

— Скоро, — ответила Джейни. — Перед отъездом я послала вам сообщение об этом.

— Я не… получала ничего.

То, что Кристина отрицала этот факт, встревожило Джейни, но одновременно вызвало сочувствие, поскольку с памятью у девушки явно были проблемы. Обдумывая, как продолжить разговор, она решила очень тщательно подбирать каждое слово; требовалось вести себя мягко и одновременно достаточно жестко.

— Да, я послала его. Это было одно из последних дел, которые я сделала перед отъездом в Исландию. И когда позже тем же вечером вы пришли за Мнемоником, то сказали, что с деньгами проблем не будет. Вы тогда тоже ели мятную пастилку. Я помню даже хруст обертки… Что с вами? — спросила Джейни, увидев, как побледнела Кристина.

— Ничего, все в порядке, — поспешно ответила та.

— С деньгами правда не будет проблем? Потому что, если…

— Нет. Не будет. — Девушка прижала ладонь ко лбу. — Простите. Я забыла. Голова у меня в последнее время так забита самыми разными вещами, что иногда я кое о чем забываю.

— Кристина, — мягко заговорила Джейни, — я давно собираюсь вас расспросить. Я заметила…

Девушка чуть не подскочила на скамье.

— С моей памятью все в порядке!

«Ну вот, — подумала Джейни. — Значит, я была права».

Может, следует последовать совету Тома и осмотреть Кристину? Она мягко похлопала девушку по плечу.

— Расслабьтесь. Я просто заметила, что вы производите впечатление человека, постоянно пребывающего в условиях стресса. А стресс всегда губительно влияет на память. Поэтому позвольте приветствовать вас в нашем клубе Забывчивых, привилегированным членом которого являюсь я сама, в особенности на этой неделе.

— Простите. Просто сразу так много всего навалилось… этот проект…

— Ужасно много. И проект пожирает все силы, и чем глубже мы зарываемся в него, тем больше. Поэтому давайте просто продвигаться вперед маленькими шажками, и в конце концов все выяснится. Вместо того, что я планировала делать вначале, теперь мы будем искать этот сегмент. И найдем его.

Девушка поерзала на скамье.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что он должен где-то быть. Должен. И в конце концов мы загоним в угол этого маленького засранца.

Повеял приятный вечерний ветерок, раздувая волосы Кристины; она, похоже, ничего не замечала, выглядела потерянной и даже грустной. Не раздумывая, Джейни протянула руку и убрала с глаз Кристины выбившуюся прядь.

— Пока я поживу у своего адвоката. Ему многое известно о том, что происходит.

Она ожидала хоть какой-то реакции, но ее не последовало, и Джейни забеспокоилась.

— Он не возражает, чтобы мы с вами встречались у него дома.

— Это хорошо.

Джейни спрашивала себя, о чем сейчас думает девушка. Молчание затягивалось, и она добавила:

— Я хотела сообщить вам еще кое-что. Сегодня днем я разговаривала с этим хакером. Он сказал, что можно подключиться в любой момент, когда я буду готова. Я бы хотела сделать это как можно скорее; даже сегодня вечером, если получится. Поэтому мне желательно в самое ближайшее время получить от вас генную последовательность.

— Хорошо. Я пришлю ее по электронной почте, как… как можно быстрее.

Кристина встала, кивнула на прощание и ушла.

Хакер заверил ее, что безопаснее всего встретиться в баре.

— Никто не станет заглядывать вам через плечо, — заявил он. — Их другое интересует, верно?

Ее окружала толпа молодых, алчущих людей; теплый воздух был настолько пропитан гормонами, что это отчасти даже угнетало.

— Похоже на то, — сказала Джейни. — И как вы собираетесь действовать?

— Это вам знать не обязательно. Gentilhomme[27] должен иметь свои секреты.

Он явно обыгрывал свой французский акцент для произведения большего эффекта, однако с Джейни этот номер не удался — европейский облик парня и нарочито мягкие манеры не произвели на нее впечатления.

— Конечно, вам придется рассказать мне. Разве не я плачу? Я хочу знать, за что конкретно меня арестуют, если арестуют.

— Никто вас не «арестует». — Он подмигнул ей. — По крайней мере не за это.

Он вытащил из своей сумки роговичный сканер; эта ныне отвергнутая технология когда-то была единственным способом проникновения в Большую базу.

— Приложите один из своих прекрасных голубых глаз к этой штуке и, пожалуйста, входите. И никакой записи не останется, кто вы такая.

Джейни была потрясена… надо же, какая древность! И принялась нервно оглядываться — не заметил ли кто-нибудь ее удивление? Но, как и предсказывал хакер, на них не обращали внимания. Тем не менее ее так и подмывало сказать: «Верни мне мои пять тысяч, мошенник, и тогда я, так и быть, не выбью твои прекрасные зубы и не запихну их тебе в глотку…»

Но… она уже здесь, деньги перешли из рук в руки, и, может быть, всего лишь может быть, эта технология эпохи динозавров откроет нужную дверь. Джейни решила подождать и посмотреть, как будут развиваться события.

С помощью шнура хакер подключил сканер к компьютеру и вставил в боковую щель диск. Постучал по клавишам, прикоснулся к экрану, снова прикоснулся к экрану и спустя недолгое время сделал это в третий раз. Победоносно улыбнулся и заявил:

— Voilà![28] Смело вперед, мадемуазель!

— Это невозможно, — сказала Джейни. — Уже два года как все роговичные программы удалены, вместе с архивом роговиц.

— А я только что заново инсталлировал нужную программу, — с усмешкой ответил француз. — Теперь база данных рассматривает ее просто как еще один способ ввода данных.

— Вам не под силу заполучить роговичную программу.

— Тут вы правы. Я слишком сомнительный тип, чтобы мне ее продали. Однако штука в том, что мне не требуется ее заполучать. Видите ли, я тот, кто написал ее.

Как он и обещал, несколько минут спустя она оказалась внутри. Хакер посмотрел на часы.

— У вас тридцать минут. Bon voyage.[29]

Сейчас Большая база ощущалась как Страна чудес, однако Джейни не могла позволить себе бродить по ней бесцельно — это было бы слишком большой роскошью. Она ввела код генного сегмента, полученного от Кристины по электронной почте, и дала Большой базе задание найти его. Предстоял долгий поиск в миллионах файлов, и Джейни молила Бога, чтобы получить хоть какой-нибудь результат.

Прошли пятнадцать драгоценных минут. Она нервно постукивала ногой и обгрызла ногти почти до кожи, пока закодированная информация пестрила перед ней на экране. На шестнадцатой минуте появилось сообщение.

ОБНАРУЖЕНО ШЕСТЬ СОВПАДАЮЩИХ ОБЪЕКТОВ.

Если удастся получить образцы тканей хотя бы одного из них, можно будет выделить требуемый ген, скопировать его черт знает в каких количествах и заместить им измененный ген пострадавших мальчиков. Если даже никогда не выяснится, кто несет ответственность за эту подмену, возникнет возможность исправить нанесенный вред. При мысли, что, по крайней мере, часть их проекта вот-вот близка к успешному завершению, Джейни почувствовала, как заколотилось сердце.

«ВЫВЕСТИ НА ДИСПЛЕЙ», — напечатала она.

На экране появились шесть имен и шесть адресов. Каждая строчка заканчивалась большой, выделенной полужирным шрифтом буквой «М».

Мертв.

Не веря своим глазам, Джейни смотрела на экран. Сердце у нее упало. Она быстро проглядела срок жизни «объектов»: двое взрослых, один младенец, три подростка. Как так, почему все они мертвы?

Глупый вопрос, ужасающий ответ: половина населения умерли, и люди из ее списка попали как раз в эту половину. Статистически вполне возможно.

Но это так ужасно! Джейни хотелось заплакать. Однако в заведении подобного рода сидящие рядом могли бы попытаться утешить ее. Поэтому она плотно сжала веки, загоняя слезы обратно, и справилась с собой.

Может, одного из этих людей можно эксгумировать, если по какой-то космической благодати его не кремировали, а похоронили? Не исключено, но это дело долгое. Одичавший и распоясавшийся Доктор Сэм любил полакомиться мальчиками; они буквально напрашивались на это со своими вечно грязными руками и сопливыми носами. Болезнь со смаком пожирала их изнутри — сначала печень, потом почки, потом диафрагму…

Но, может, хоть один из них умер от другого, менее ужасного заболевания, не требующего кремации? И где-то лежит тело, из которого можно забрать одну-единственную клеточку, которая нужна Джейни. Однако, быстро проглядев файлы «объектов», она убедилась в том, что и предполагала: во всех шести случаях, включая мальчиков, причиной смерти была лекарственно-устойчивая стафилококковая инфекция. Значит, не осталось никаких тел.

Она попыталась найти донора, но также потерпела неудачу. И времени оставалось так мало, что она могла сделать лишь одно — поискать ту информацию, которую хотела получить первоначально, но решила отложить в сторону из-за явной бесплодности этого направления.

Одну за другой она ввела фамилии пятнадцати ортопедов, полученные в АМА. И запросила у базы данных перечень проектов перестройки генов, прошлых и настоящих, так или иначе связанных с костной тканью. Появилось несколько ссылок, в том числе на два проекта фонда.

Она сохранила эти файлы, достала из сумки диск для копирования и попыталась вставить его в щель.

Однако там все еще находился диск с программой хакера.

«Ну и ну, — подумала она, — еще один член клуба Забывчивых».

Однако как можно забыть такую важную вещь? Удивительная идея вспыхнула в сознании Джейни, и, реализуя ее, она удивлялась себе еще больше. Надо полагать, у нее за плечом стоял компьютерный бог, потому что по какой-то таинственной причине диск с роговичной программой оказался не защищен от записи, и она смогла скопировать свои файлы прямо на него. После чего вынула его, прикрывая от взгляда рукой, убрала в сумку и заменила пустым диском, но так, чтобы он слегка торчал.

Время неумолимо подходило к концу. Оставалось сделать одно.

«НАЙТИ: КРИСТИНА ВОГЕЛ», — отпечатала Джейни.

База принялась перелопачивать себя.

«Это надолго не затянется, «объектов» вряд ли окажется много».

К ее огромному изумлению, их не обнаружилось вообще. Были представлены частично совпадающие варианты, люди со схожими именами и фамилиями: Елена Вогел, Фредерик Вогел, Гарольд Вогел, Матильда Вогел… и так далее по всему алфавиту. Но не Кристина. Совершенно сбитая с толку, Джейни закрыла программу. За минуту до окончания сеанса вернулся хакер, источая мощный запах скотча.

— Все в порядке, — сказала она, поднимаясь. — Было приятно иметь с вами дело.

Она протянула руку, рассчитывая, что он пожмет ее. Вместо этого он поднес ее к губам и поцеловал театральным жестом. Джейни непроизвольно сжалась, сознавая, что искусственные зубы всего в нескольких миллиметрах от ее кожи. Но не стала останавливать француза, не желая никоим образом расстраивать его.

— Это мне было очень приятно. — Он бросил взгляд на компьютер и, по-видимому, остался доволен увиденным. — Au revoir, мадемуазель. Может быть, мы еще встретимся.

— A bientôt,[30] мсье, — ответила Джейни. — Может быть.

Она улыбнулась самой дружеской улыбкой, которую сумела изобразить, и ушла.

То, что происходило, больше всего напоминало нормальную семейную обстановку, в которой Джейни жила на протяжении многих лет. Сейчас было очень много смешанных браков, где, скажем, отец с уцелевшими детьми находил женщину, чтобы объединить свои силы, и возникала новая семья, иногда не столько по желанию, сколько по необходимости. Джейни припомнились книги типа «Помоги себе сам», где давались советы, как построить новую семью после развода; они были популярны в конце девяностых, в те времена, когда многие ее друзья и друзья ее мужа уходили из семьи и начинали все заново. Сейчас, когда преобладала печаль, а не гнев, от этих книг было мало толку.

Том стряпал на кухне, а Джейни и Кристина сидели у компьютера, занимаясь тем, что странным образом напоминало домашние задания. Он великодушно позволил им узурпировать свой кабинет, но у Джейни не возникло чувства, что он воспринимает это как вторжение. Казалось, он очень доволен, что они сидят там. Вообще знакомство Кристины и Тома прошло на удивление гладко, совсем не так, как ее первая встреча с девушкой. Складывалось впечатление, будто Том хорошо понимает Кристину. Конечно, у него было то преимущество, что Джейни уже рассказывала ему о ней, но этим одним никак нельзя было объяснить их почти мгновенно возникшее взаимопонимание. Казалось, они каким-то образом чувствуют друг друга.

Они изучали информацию об ортопедах, пытаясь сузить ее до одного-двух вариантов, но вот так сразу ничего не получалось. Когда они проработали с час, Кристина откинулась в кресле и потерла лоб.

— Нет пациента Зеро, нет ортопеда, нет донора гена.

— Уверена, последнего нужно поискать где-нибудь еще, — сказала Джейни. — Нужно хорошенько подумать. Я знаю, мы упускаем из виду что-то очень важное. Нужно проглядеть все, что нам известно о мальчиках, и тогда мы найдем это.

— Все они в основном из Нью-Йорка. Все одного возраста. Все прошли через один и тот же летний лагерь.

— У всех предки — европейские евреи.

— Если от одного из найденных вами людей осталось хоть что-то — молочные зубы, прядь волос, следы пота, остриженные ногти, — несущее на себе след их ДНК… Господи, если даже и осталось, как объяснить родным…

— Постойте-ка, — сказала Джейни. — Повторите, что вы сказали. Самую суть.

— Нужно найти что-то со следами их ДНК.

— Или со следами ДНК другого человека с неискаженным геном. — Джейни, просветлев, выпрямилась в кресле. — О господи! Сама не верю тому, что мне пришло в голову.

Она вытащила мобильник и набрала номер хранилища еврейских книг.

Двадцать пять

Рано утром Элизабет вызвала к себе в комнату слугу мужа и, дожидаясь его, отослала собственных служанок. Это было необычное приглашение, поскольку тот, кто прислуживал исключительно джентльмену, редко попадал в царство леди, со всеми его чисто женскими принадлежностями и украшениями. Он, конечно, счел за честь, что его призвали, и был заинтригован тем, что увидит, но даже представить себе не мог, какое у графини может быть к нему дело.

— Я буду краткой, — сказала она. — Чем меньше злые языки станут болтать о том, подобает ли жене закрываться в собственной спальне со слугой ее мужа, тем лучше. Де Шальяк, через моего собственного лекаря доктора Эрнандеса, передал мне кое-какие предостережения относительно здоровья принца Лайонела.

Слуга встревоженно нахмурился, и Элизабет поспешила добавить:

— О, непосредственная опасность ему не угрожает. Однако эти доктора, люди мудрые и знающие, не раз осматривали моего мужа. По их мнению, чтобы избежать нового скопления загрязненной жидкости в его многострадальном большом пальце ноги, нужно предпринять определенные меры.

— Назовите их, мадам, и я тут же все сделаю.

— Хорошо. Я знала, что могу рассчитывать на твою помощь. И на твою осмотрительность. Трудности с его здоровьем сильно осложняют наш брак, и исправить положение может лишь заметное улучшение его состояния. В любом случае, первое и самое важное — он должен больше бывать на свежем воздухе. На этом лекари в особенности настаивали. С этой целью я приказала конюху сегодня вскоре после полудня вывести его любимого коня и второго, для тебя. Поезжай с ним и проследи, чтобы он совершил прогулку верхом вдоль реки и чтобы она продолжалась по крайней мере часа два-три. Мне тоже требуется свежий воздух, но не в таких количествах, скажем, час или чуть больше. Поэтому я просто погуляю в саду одной из своих придворных дам, с сопровождающими, разумеется.

— Мадам, он наверняка будет возражать ввиду вашей беззащитности.

— Я не буду без защиты. И он вряд ли будет возражать. Это же строжайший приказ его лекаря, относительно нас обоих. Дальше. Новости я сообщу ему сама, но мне показалось разумным сначала поговорить с тобой, чтобы эта конная прогулка не стала для тебя сюрпризом. Лучшие часы дня после полудня, по словам наших лекарей. Он должен в полной мере использовать их. И позаботься, чтобы вас сопровождал один из его самых отважных рыцарей — на случай возможного нападения. В наши дни в Париже всякое случается.

Утром произошло душераздирающее прощание с Марией, которая стала для Кэт почти сестрой. Они крепко обнялись, признались во взаимной привязанности, пообещали, что никогда друг друга не забудут. Глядя, как Кэт и Гильом уходят через ту же подвальную дверь, через которую они впервые появились, Мария перебирала монеты, которые рыжеволосый француз дал ей — возмещая стоимость простыни, разорванной на узкие полоски, и нескольких кусков веревки, — и думала, что такую сестру, как Кэт, могла бы пожелать и принцесса.

Они снова несли на себе все свои пожитки, а потому передвигались по парижским улицам довольно медленно. Когда день закончится и если все пойдет хорошо, они покинут город и займутся поисками места, могущего послужить штаб-квартирой для разработки планов предстоящего сражения. Шаг за шагом, бок о бок, они шли вперед, связанные новой клятвой, полные надежды и тревоги.

Алехандро рассовал все, что возможно, по карманам и прорезям своей одежды, чтобы сумка, в которую он собирался положить только рукопись Авраама, не привлекала ненужного внимания. Всю ночь он боролся с собой, понимая, что это риск — брать рукопись такого размера, с тяжелой обложкой. Сам по себе папирус весил очень мало; может даже, вообще ничего. Чтобы отвлечься, Алехандро некоторое время всерьез обдумывал эту идею и в результате пришел к выводу, что любой предмет имеет вес. И продолжил собирать вещи, твердо веря, что бросить рукопись было бы кощунством по отношению к Аврааму и всем тем, кто ушел до него.

За час до полудня послышался звук, которого он с волнением ожидал, — звон дверного колокольчика, разнесшийся по всему дому. Спустя некоторое время на лестнице послышались тяжелые шаги де Шальяка, раздраженного очередным ненужным, пустяковым вызовом. Француз вошел, даже не потрудившись постучаться, и тяжело плюхнулся в кресло.

— У нее снова бледность. Неужели вы не в состоянии вернуть цвет щекам этой женщины, чтобы она хоть день дала нам спокойно поработать?

— Я знаю лишь один способ сделать это: щипать собственными ногтями щеки. Однако вряд ли ей понравится такой совет. Она пожалуется дофину. Я при этом не пострадаю, другое дело вы.

— Будь проклят тот день, когда я пригласил Чосера отужинать с нами!

— О, будьте снисходительны, де Шальяк. Никто не убивает посланцев.

— Однако желание убить конкретно этого посланца вполне оправданно.

— Тогда мир потеряет очень умного молодого человека.

— Он всего лишь паж. Мир не будет горевать по нему. А я из-за него в последние дни лишился покоя. Она требует нас к себе немедленно. Чосер ждет в вестибюле, чтобы сопровождать к миледи.

Алехандро вытер перо и бережно закрыл книгу.

— Тогда перед отъездом мне нужно привести себя в порядок. Скажите ему, что я сейчас спущусь.

Де Шальяк медленно поднялся, точно у него ныли все кости, и впервые Алехандро заметил на его лбу глубокие складки.

— Жду вас в вестибюле, — бросил француз, выходя.

Быстро и спокойно Алехандро начал собираться. Если он сунет книгу в сумку, то бутылка с серой туда уж точно не войдет; не помещалась она и ни в одном из его карманов, а больше класть ее было некуда. С большой неохотой он был вынужден отказаться от бутылки и засунул ее глубоко в ящик стола. Затолкал рукопись в сумку, затянул тесемку, бросил последний взгляд сквозь заколоченное окно и покинул комнату, молясь, чтобы никогда больше здесь не оказаться.

Чосер еле заметно кивнул ему и слегка наклонил голову вправо, давая понять, что послание доставлено и план согласован.

Пятеро всадников покинули внутренний двор особняка вскоре после полудня. Скакали они медленно, поскольку это был торговый день, и хотя покупать было особенно нечего, а цены подлетели до небес, на улицы высыпало много народу, чтобы все же попытаться хоть что-нибудь раздобыть. Большинство возвращались домой с пустыми руками. Алехандро не возражал против небыстрой езды, поскольку от волнения сердце у него колотилось как бешеное. Чосер, напротив, был в необыкновенно хорошем настроении.

«Его можно понять, — рассуждал Алехандро. — Он же думает, что это безобидный заговор, цель которого — всего лишь романтическое свидание. Просто маленькая хитрость, чтобы дать возможность некоему экзотическому испанцу и женщине благородного происхождения встретиться наедине».

— Вы, кажется, в смущении, доктор, — сказал парень. — Нервничаете, опасаясь, что леди не придет на свидание?

— О нет. В ней я уверен. Меня беспокоит, насколько хорошо Жак справится со своей ролью, поскольку именно в этом ключ к успеху.

Чосер рассмеялся.

— Я тоже беспокоился бы — если бы зависел от человека, у которого такая молодая и привлекательная жена. С ней можно забыть обо всем.

Алехандро натянул поводья.

— Жена? Я не знал, что он женат.

— Представьте, его дядя тоже не в курсе. Жак держит это в секрете от него, хотя непонятно почему. Я видел ее, когда передавал ваши слова. Прекрасная молодая женщина, светловолосая, с яркими голубыми глазами, и на мгновение мне показалось, что она очень похожа на милорда Лайонела. Я так и сказал ей, но она, кажется, почему-то обиделась.

Конь Алехандро почти остановился; Чосер слегка подтолкнул его вперед, не желая давать охранникам повод для беспокойства.

— Не останавливайтесь, доктор, или вы все погубите. Езжайте немного впереди меня, как мы и договаривались.

Охваченный смятением, Алехандро тем не менее послушался. Парень за его спиной произнес:

— Намеченное место сразу за тем углом.

На время выкинув из головы все свои огорчения, Алехандро напряженно смотрел вперед, обшаривая взглядом толпу. Несколько человек чем-то напоминали Каля; но он ли это? Сказать невозможно. Оставалось лишь ждать, пока тот проявит себя, а потом действовать со всей возможной быстротой. Кровь быстрее побежала по жилам, на лбу выступил пот. Он нервно скользил взглядом по толпе.

Человеческие голоса, стук конских копыт по мостовой, кудахтанье домашней птицы, лай собак — все внезапно превратилось в отдаленный гул, потому что он услышал оклик Каля:

— Алехандро!

Он повернулся в направлении голоса и увидел калеку, с ног до головы обмотанного повязками и размахивающего завернутым в белое костылем. Впрочем, тряпку с костыля вмиг сдернули, и под ней оказался вовсе не костыль, а меч. Потом Каль схватил поводья коня Алехандро и потянул его сквозь толпу, расталкивая людей и размахивая мечом, точно сам дьявол.

Чосер развернул коня, отрезая охранников, но пытаясь делать это с таким видом, будто просто растерялся. Его нервно пританцовывающий конь достаточно успешно преградил им дорогу, но в конце концов один из охранников объехал его и бросился вслед за Алехандро.

— Похищение! — завопил он. — Держите их…

Он почти догнал коня Алехандро, протянул руку и вцепился в притороченную сзади сумку, и на мгновение два коня, переднего из которых тянул за собой, по-видимому, безумный калека, а заднего — охранник, замерли в состоянии равновесия.

В конце концов Каль закричал:

— Отвяжите сумку!

Алехандро посмотрел на него, повернулся и глянул на охранника, свободной рукой нащупывающего рукоятку меча.

Это был мучительный выбор — жизнь или знание — но исход его не вызывал сомнений: он выбрал жизнь. Одним быстрым движением отвязав сумку с драгоценной рукописью, они с Калем устремились вперед, оставив охранника с сумкой в руках, и толпа сомкнулась за ними.

Каль тащил испуганного коня по узким проулкам и боковым улочкам. Все, кто видел их, таращились на калеку в рваных повязках, бегущего впереди коня, на котором сидел человек в традиционном одеянии целителя. Поняв, почему люди смотрят так удивленно, Алехандро сорвал с себя верхнюю одежду, которая и привлекала внимание.

В конце концов, тяжело дыша, Каль замедлил шаг, оглянулся и прохрипел:

— Сразу за углом.

За следующим поворотом он открыл деревянные ворота и ввел коня во внутренний двор дома, чей хозяин был на войне, предусмотрительно отослав жену и детей на юг. И там, прячась за деревом, чтобы ее не было видно с улицы, дожидалась Кэт.

— Père! — закричала она, выскочила из укрытия и кинулась в объятия Алехандро.

Перед его мысленным взором пронеслись все годы, которые она провела с ним, с тех пор, когда они сели на корабль, отплывающий во Францию, и до того момента, как он в последний раз видел ее позади дома, где они впервые встретились с Гильомом Калем. В конце концов Алехандро чуть отодвинул Кэт руки и заглянул ей в глаза, все те же ярко-голубые глаза, в которых сейчас сверкали слезы радости. Он погладил золотистые волосы, чувствуя, что они скользят под пальцами, как бывало тысячи раз. Дотронулся до ее щеки и ощутил знакомое тепло. Оглядел ее сверху донизу и сказал, чувствуя, как по щекам бегут слезы:

— С тобой все в порядке. Слава Богу. Твоему Богу. Моему Богу. Всем богам, которые когда-либо были и будут.

Они еще раз обнялись, покачиваясь в руках друг друга; отец и дочь, которые наконец-то снова воссоединились.

Заведя коня и закрыв ворота, Гильом содрал с себя повязки и встал за спиной Кэт, улыбаясь и страстно желая пожать руку своему сообщнику в этом побеге.

— И впрямь, слава всем богам, лекарь, а то мы уже начали думать, что никогда…

Внезапно он оказался прижат к стене, и Алехандро набросился на него, точно медведь, яростно молотя кулаками. Кэт прыгнула на спину Алехандро, вцепилась в него и завопила:

— Père! Господи, Гильом… он сам не знает, что делает… может, ужасные испытания свели его с ума.

Алехандро тоже кричал:

— Жена, ты назвал ее женой, изверг, сейчас я отправлю тебя прямо в твой христианский ад!

Кэт все-таки сумела втиснуться между ними, и, увидев перед собой ее нежное лицо, Алехандро удержал кулак, едва не расквасив ей нос. Она взяла его руку, поднесла к лицу и поцеловала окровавленные костяшки пальцев, негромко плача и приговаривая:

— Père, ох, père, что тебе наговорили?

— Эти тряпки сослужили нам хорошую службу, — говорила Кэт, промокая кровь на лице Гильома.

Тот стоял спокойно, только вздрагивал, когда она обрабатывала очередную рану. Кольцо, подаренное Алехандро графиней Элизабет, оставило кровавые следы на щеках молодого человека.

Алехандро сидел, сбитый с толку, ошеломленный зрелищем: Кэт, нежно обихаживающая христианина, негодяя, заботам которого она была поручена просто под давлением обстоятельств.

«Она ведет себя так, как если бы и впрямь была его женой», — подумал Алехандро, почувствовав болезненный укол в сердце.

А ведь прошло совсем мало времени… несколько недель или даже меньше? Нет, больше, конечно; беда в том, что он не мог сказать точно, как давно в последний раз видел ее. Значит, достаточно, чтобы она успела научиться любить этого человека, а он полюбил ее. Слишком давно, чтобы Алехандро имел право сказать: «Оставайся со мной, дочь, ибо я все еще твой отец и защитник».

Она научилась защищать себя сама и смогла оторваться от него. Может, он и остановил бы ее, если бы они были вместе. А теперь, похоже, слишком поздно.

Впервые за долгое время оказавшись на свободе, не под надзором де Шальяка, он мог думать лишь о том, как убить спасшего его человека, рассчитаться с ним за воображаемые обиды, которые тот нанес его дочери. А ее саму, похоже, больше обидело его поведение, не Каля.

Обработав раны Гильома, Кэт занялась Алехандро и осмотрела его руки.

— О чем только ты думал, père? Ты ведь мог сломать руки, свои чудесные, умелые руки.

— Мне представлялось, что мое дитя в руках негодяя.

— Он не негодяй, père. И ты понимаешь это. А иначе разве ты оставил бы меня с ним?

— Пойми, дитя: для меня всякий мужчина, который хотя бы глядит в твою сторону, подлец, негодяй, мерзавец. Иначе и быть не может.

Она осторожными, нежными движениями стерла кровь с костяшек его пальцев.

— Я больше не дитя, père. Сколько раз мне это повторять? Мое детство осталось далеко-далеко, за тысячу лет отсюда. Ты доверился Гильому тогда, должен доверять ему и сейчас.

«Должен ли? — спрашивал себя Алехандро. — Неужели это единственный путь, который открыт для меня?»

Что, если открыто и прямо спросить ее: «Если тебе придется выбирать между нами, как ты поступишь? Уйдешь с ним и покинешь меня?»

Он следил взглядом за ее умелыми, нежными руками. Это больше не были пухлые, с ямочками руки ребенка; это были сильные руки женщины. И вся она излучала счастье и внутренний покой, которого он прежде никогда не замечал в ней.

«Но прежде она никогда не любила мужчину в том смысле, как это происходит сейчас», — сказал он себе.

А она его любит, это ясно.

— Ты хочешь сказать, что он хорошо позаботился о тебе?

— Лучше, чем ты можешь себе представить.

«Лучше, чем мне хотелось бы знать».

Кое-как залечив свои раны и снова обретя облик обычных граждан, они решили, что разумнее покинуть Париж как можно скорее — до заката, если получится.

— Есть одна трудность — я не могу выкупить своего коня, — сказал Алехандро. — Все мое золото осталось у де Шальяка.

— Я потратил совсем немного из того, что вы дали мне, — ответил Каль.

Он достал из кармана сумку и сунул ее Алехандро с таким видом, словно надеялся, что это доказательство бережливости возвысит его в глазах последнего.

Действительно, так и произошло.

— Хорошо, Гильом. — Алехандро пересчитал монеты. — А как же ваши кони?

Каль подошел к большому жеребцу, на котором скакал Алехандро, осмотрел его, провел рукой по длинной шее, проверил копыта и лодыжки.

— Вполне приличный конь, и, видимо, конюх де Шальяка хорошо ухаживал за ним. Он запросто унесет двоих. Предлагаю выкупить вашего коня, а наших бросить. Кэт может скакать… — он хотел сказать «со мной», но потом передумал, — с кем захочет.

— Разумно. — Алехандро сделал глубокий вдох. — Впервые за всю свою жизнь я стал бедняком. Я всегда берег свое богатство, жил так, будто и в самом деле беден, и все же мысль о том, что оно есть, успокаивала. Больше его нет, и я не знаю, что делать дальше. — Он с извиняющейся улыбкой перевел взгляд на Кэт. — Прости, дочь. Я всегда надеялся, что смогу хорошо обеспечить тебя.

— Ты так и сделал, père. Знания — вот наше богатство.

— Ими, однако, нельзя утолить голод.

— Уверена, такой необходимости у нас никогда не возникнет.

Каль прервал их, заметив, что солнце опустилось до самых крыш и вскоре должно исчезнуть за ними.

— Позвольте дать вам совет бедняка: мы должны покинуть Париж до заката.

Стоя перед разъяренной графиней Элизабет, Джеффри Чосер пытался убедить ее в полной своей невиновности.

— Умоляю, мадам, поверьте мне! Он одурачил меня почище, чем вас!

Он замолчал, охваченный стыдом и унижением, понимая, какую роль сыграл: глупый парень, которого умело использовал хитрый, несравненно более умный человек, обладающий гораздо большим жизненным опытом.

Разъяренная графиня, вернувшись с несостоявшегося свидания в розовом саду дофина, сначала задала хорошую головомойку Чосеру, а потом приказала своим служанкам немедленно восстановить все изменения, которые были сделаны по совету Алехандро в интересах ее здоровья.

— Принесите обратно мое горностаевое покрывало, вместе со всеми блохами, будь они прокляты! Не хочу, чтобы что-нибудь напоминало мне о нем. И велите повару наготовить всякой еды — больше никаких скудных диет.

В разгар всей этой бурной деятельности Чосер сумел улучить момент и сказать графине:

— Думаю, он испытывал к вам искренние чувства. По крайней мере, так он мне говорил! Просто ему нужно было сбежать, и вы предоставили ему самую подходящую возможность. Уверен, он очень благодарен вам за это.

Элизабет отвернулась, скрывая слезы на глазах.

— Вы очень добры, молодой человек. Надеюсь, вы правы. И все же, не сомневайтесь, я сделаю все, чтобы вырвать из груди его сердце.

Конь исхудал сильнее, чем рассчитывал Алехандро, но все еще был крепок. За его ногами тоже следили, и вся сбруя была в целости и сохранности, поэтому лекарь уплатил человеку заранее обусловленную сумму и забрал коня. В результате золота у них осталось совсем мало, но меньше чем двумя конями было не обойтись.

Алехандро прошептал на ухо жеребцу ласковые слова, надеясь, что тот вспомнит его, что, похоже, и произошло. Он взобрался в седло и протянул руку Кэт.

Однако она не приняла ее, вместо этого устремив взгляд на второго коня, на котором сидел Гильом, а потом снова посмотрела на Алехандро.

— Мне кажется, твой конь слишком исхудал, чтобы унести двоих… пусть сначала отъестся немного. Я поскачу с Гильомом.

И не успел он возразить, как она уже сидела позади Каля, так естественно, словно это ей было не впервой. Она обняла его, чуть-чуть слишком крепко, и с явным удовольствием положила голову ему на плечо.

Они направили коней к северу. Алехандро сам удивлялся, отчего на сердце у него лежит такая тяжесть.

Двадцать шесть

Ресторан, где утром встретились Джейни и Майра Росс, занимал весь верхний этаж магазина в одной из боковых улиц.

Хорошо одетые клиенты; столики со скатертями пастельных тонов; официанты в черно-белой одежде, плывущие от одной группы посетителей к другой с источающими пар большими кофейными кружками. Желтоватый утренний свет, вливающийся сквозь огромные, от пола до потолка окна; витающие в воздухе ароматы завтрака.

Тем не менее жужжание голосов и выражение лиц несли в себе оттенок озабоченности. Атмосфера была насыщена тревогой.

Джейни слегка опоздала; хранительница уже ждала ее за столиком у окна.

— У вас такой вид, будто вы напуганы, дорогая, — заметила Майра, когда Джейни уселась.

— Так оно и есть. — Отдышавшись, она подвинула кресло к столу и посмотрела на Майру с оттенком вызова. — Вообще-то я не люблю, когда ко мне обращаются «дорогая», но сегодня, признаться, это звучит чертовски приятно.

Майра улыбнулась.

— Привычка — вторая натура. Так часто обращались друг к другу во времена моей молодости, тут нет ничего личного. Тем не менее я постараюсь воздержаться от этого обращения в разговоре с вами. — Она отпила глоток воды. — Признаться, ваше приглашение на завтрак стало для меня полной неожиданностью.

— Понимаю, — почему-то шепотом сказала Джейни. — Мною двигал порыв, но, пожалуйста, простите меня — я сейчас оказалась в очень трудной ситуации. — Она сделала глубокий вдох. — Начать с того, что мой дом сожгли…

Хранительница стиснула ладони.

— Господи! Это просто ужасно! И что… все сгорело?

Джейни печально покивала головой.

— И к тому же это произошло, когда я была в поездке, которая много значила для меня, и мне пришлось ее прервать.

— В свете того, что произошло, вы правильно сделали, вернувшись. В смысле, ваш дом…

— Как бы то ни было, — сказала Джейни, — сейчас у меня пропало желание обсуждать серьезные вопросы по телефону. Вот почему я столь кратко и, может быть, резко говорила с вами.

Майра сочувственно сжала руку Джейни.

— Ужасные новости, но, знаете, слава богу, что вас не было дома. Вы ведь могли погибнуть. Пережить нашествие Доктора Сэма и потом сгореть…

— Да, это было бы нечто.

— Все ваши вещи сгорели… не понимаю, как вы можете сидеть здесь и быть такой… спокойной, такой нормальной? Я, к примеру, была бы абсолютно не в себе.

— Я не спокойная и не нормальная. Даже близко ничего этого нет.

— Вы уверены, что это не авария… что кто-то намеренно поджег дом?

— Такое складывается впечатление. В последнее время кто-то постоянно пытается осложнить мне жизнь. Во всех отношениях.

— Но… почему?

— Потому что мои расследования, похоже, кого-то очень задевают. Я не понимаю, откуда исходит угроза. Такое чувство, будто этот кто-то всегда знает, что я делаю и когда.

Явно нервничая, Джейни оглянулась — усвоенная в последнее время привычка, которая уже начала раздражать ее саму. Майра непроизвольно сделала то же самое.

— Думаете, за вами следят? — спросила она, когда их взгляды снова встретились. — Или, может, прослушивают?

— Не исключено. Со мной то и дело случаются всякие странные вещи. Или, может, это просто психоз. Одно несомненно — я никогда в жизни не была в такой растерянности, как сейчас.

Появилась официантка, налила им обеим кофе и удалилась.

— Ив довершение всего я оказалась между двумя мужчинами.

Майра вскинула брови.

— Двумя? Прекрасно. Однако в этом я вам не помощница.

— Да, тут, наверное, никто не может помочь.

— Почему же, уверена, есть женщины, которые знают, как управиться с двумя мужчинами. Но только не я. С меня и одного было достаточно, а иногда даже более чем. В те времена, когда у меня вообще были мужчины…

На краткий миг Майрой, казалось, завладели меланхолические воспоминания. Джейни вежливо дождалась, пока задумчивое выражение исчезло с ее лица.

— Уверена, рано или поздно эта ситуация разрешится, так или иначе. И позвонила я вам совсем по другой причине.

У хранительницы, ясное дело, могла мелькнуть только одна мысль.

— Проблема с вашим дневником?

— Нет. Тут ничего не изменилось. И все же дневник имеет отношение к тому, почему я попросила вас о встрече. — Джейни тяжело вздохнула и на мгновение закрыла глаза. — Я отчаянно нуждаюсь в том, чтобы вернуть себе здравый ум, а этот ресторан… он для меня особенный. Сюда я в последний раз приводила маму позавтракать.

— Видимо, с ним у вас связано множество воспоминаний.

Джейни оглянулась вокруг, на этот раз подмечая и впитывая то, что составляло прелесть заведения. Снова посмотрев на Майру, она почувствовала себя увереннее.

— Да, это так. Вы не представляете, как я скучаю по матери. Я не ожидала, что она так рано уйдет.

— Мне очень жаль, — сказала Майра. — Все мы прошли через ужасные потери. С учетом всего происшедшего в последние годы я считаю, мне исключительно повезло, что я вообще выжила.

— Мне тоже.

Принесли меню, и они быстро сделали выбор, руководствуясь советами официантки.

— Я хочу кое о чем попросить вас, — сказала Джейни, когда официантка ушла.

Майра откинулась в кресле.

— Вы сумели разжечь мое любопытство. Хотя я с самого начала не предполагала, что вы хотите встретиться со мной только ради удовольствия побыть в моем обществе.

У Джейни вырвался смешок.

— Я знала, что общение с вами благотворно на меня подействует. Ваша искренность так… бодрит.

— Очень мило с вашей стороны. Но, пожалуйста, продолжайте.

Джейни рассказала ей о странном заболевании Абрахама Прайвеса и — сколько могла — о тайне, окружающей этот недуг. Когда она закончила, Майра несколько минут сидела молча.

— Это очень, очень грустно, — наконец сказала она.

— Да. А ведь это только те мальчики, о которых нам известно.

— Ох, бедняжки! А каково их несчастным матерям!

— Да. Я лично знакома только с одной из этих матерей. Она очень мужественный человек, но все это, конечно, ужасно для нее. Думаю, и другие чувствуют себя не лучше.

— Они теряют веру, вот что самое страшное.

— Наверное, поэтому я и воздерживалась от разговоров с ними.

— Можно что-нибудь сделать?

— Есть люди, которые занимаются этой проблемой. К примеру, молодая женщина, фактически эксперт в области генетики. Она тратит все свое время, пытаясь найти способ помочь мальчикам.

— Это в чем-то похоже на болезнь Тея-Сакса,[31] — сказала Майра.

— Хуже, мне кажется.

— Эта женщина, эксперт, она еврейка?

Вопрос застал Джейни врасплох — о чем, о чем, а об этом она никогда не задумывалась; у Кристины и без того хватало странностей.

— Я не спрашивала. Ее фамилия Вогел. Общий облик скорее кельтский. Светлые волосы, голубые глаза, очень высокая, худощавая.

— Да, на еврейку не похожа, хотя в наше время всякое бывает. В моем детстве все было по-другому. Мы все знали, кто мы такие. Однако на самом деле я хотела спросить о другом: насколько она надежна?

Джейни растерялась.

— Смотря что подразумевать под словом «надежна», когда речь идет о подобной ситуации. Однако я могу определенно сказать, что она яркая, передовая, ясно и четко мыслящая. Не без странностей, но работник прекрасный.

— Я почему спрашиваю… — сказала Майра. — Потому что таким делом должны заниматься лучшие.

— Это подводит нас к той проблеме, для разрешения которой мне понадобилась наша помощь. Нам не хватает для решения головоломки маленького кусочка, очень важного. Даже Эйнштейн, возьмись он решать эту загадку, потерпел бы неудачу, если бы ему не хватило материала.

— Есть надежда, что вы сумеете этот кусочек заполучить?

— Мы пытаемся, но пока безуспешно.

— Звучит почти безнадежно.

— У меня и самой начинает возникать то же чувство, как ни прискорбно мне это признавать. — Джейни помолчала, как бы собираясь с мыслями, хотя на самом деле собирая все свое мужество. — Вчера вечером, когда мы ломали голову над этой проблемой, у меня возникла одна идея. Или, точнее говоря, несколько.

Во рту у нее внезапно пересохло, и ей пришлось отпить воды.

— Нам нужно раздобыть где-то крошечный сегмент одного совершенно определенного гена. Его можно получить от донора, не важно, живого или мертвого. Носители этого гена в основном евреи. Мы очень тщательно прочесали… самые разные базы данных, где, как нам казалось, можно его найти, но ничего не получилось. Потом мне пришло в голову, что, весьма вероятно, в других странах есть много евреев, которые никогда не вносили свой генетический материал в правительственный реестр. По-моему, окажись я на их месте, наверняка сделала бы все, чтобы избежать регистрации.

Голос Майры прозвучал ровно, почти безжизненно.

— Надо полагать, вы имеете в виду тех, кто выжил после холокоста, и их родственников.

— Да. В основном это европейские евреи, что увеличивает шанс найти того, кто нам нужен, поскольку большинство наших мальчиков тоже родом оттуда.

Майра вздохнула.

— Я очень мало сведуща в генетике, но если что и знаю, то лишь благодаря тому, что существует проблема, очень беспокоящая евреев, которые в этом действительно разбираются. Их немало. Видите ли, популяцию европейских евреев так сильно выкосил сначала холокост, а потом Вспышки, что генофонд, как говорят знающие люди, сократился до угрожающе низкого уровня. По правде говоря, я не знаю точно, в чем тут суть, просто испытываю страх, поскольку все это порождает очень волнующие разговоры. Ходят слухи о тестировании потенциальных супругов, вроде как в рамках специальной программы, с тем чтобы некоторые генетические особенности не передавались по наследству. Болезнь Тея-Сакса, дисфункции яичников, рак груди — все это может уничтожить нас гораздо эффективнее, чем когда-либо мечталось Гитлеру.

— Я ни о чем таком не слышала, — сказала Джейни.

— Вы и не могли. Об этом не распространяются. И я полагаюсь на вас в том смысле, что вы никому не расскажете.

Во взгляде Майры сквозило открытое, незамаскированное предостережение, и Джейни не сомневалась, что за хранительницей стоит некая сила, не одобряющая постороннего вмешательства. Она кивнула в знак согласия.

— С одной стороны, — продолжала Майра, — и это вполне обоснованно, мы боимся увеличивать свою численность, оберегая чистоту крови, а с другой стороны, можем много потерять, если не пойдем на смешение. Так что дебаты кипят. Начали ученые, раввины подхватили, а теперь уж и не остановишь, мне кажется. Некоторые очень умные люди считают, что мы должны делать все возможное для сохранения и улучшения качества своей популяции. Другие не менее умные люди говорят, что надо отдаться на волю Господа, и пусть Он делает свое дело.

— Наверное, существует много аргументов в пользу и того, и другого подхода. — Джейни тоже решила внести свою лепту в разговор, явно принявший философский характер. — Природа всегда найдет способ сделать то, что должно быть сделано, безотносительно к тому, что мы думаем по этому поводу. Так уж устроена жизнь. Пойди все чуть-чуть по-другому, и мы с вами сейчас убегали бы от динозавра. И кто взялся бы утверждать, что такого не должно было случиться? Динозаврам уж точно это понравилось бы.

— Я всю жизнь убегаю от того или иного динозавра, — с улыбкой ответила Майра. — Особенность нашего времени, мне кажется.

— Особенность всех времен. — Джейни усмехнулась, но тут же снова посерьезнела. — Однако биологическое разнообразие — ключ к выживанию любого вида, и если единственный способ создать или поддерживать это разнообразие есть искусственное внедрение благотворного генетического материала или удаление поврежденного, то я за это.

На мгновение ее заявление повисло между ними в воздухе.

— Я тоже — теоретически, — в конце концов сказала Майра. — Однако боюсь, эта теория, сколь бы возвышенной она ни была, не поможет вам в ваших поисках. Огромное множество бывших европейских евреев сейчас живут в Израиле. Однако ничто, даже ссылка на больных детей, не подвигнет Израиль позволить вам заглянуть в свою базу данных. И забудьте о хакерстве, даже не рассматривайте этот вариант. Сам Господь не сумеет взломать их базу, так надежно она защищена.

Джейни не сомневалась, что Майра права. Однако слышать это было печально, и она тяжело вздохнула.

— Мне жаль, что я огорчила вас, но подумайте о том, что в последний раз случилось со многими из этих людей, когда они стояли в очереди за своими номерами, — продолжала Майра. — Мой вам совет: всерьез обдумайте другую свою идею.

Джейни покачала головой.

— Сейчас она кажется ужасно глупой. Видимо, я была в полном отчаянии, когда нафантазировала ее.

— Рассказывайте. Отчаяние — это то, что я могу понять.

Джейни нервно откашлялась.

— Идея звучит безумно.

— Вы не первый человек, у кого возникали безумные идеи.

— Ладно. Но только, пожалуйста, не смейтесь. Я… я хочу проверить дневник. На предмет генетического материала.

Четко прорисованные брови Майры удивленно взлетели вверх.

— Я, как видите, не смеюсь, но это и впрямь звучит безумно.

— Алехандро Санчес был европейским евреем, и вполне возможно, что его генетический материал как раз тот, что нам нужен. Он наверняка оставил какие-то следы на своем дневнике.

— Дневник принадлежит вам. Можете просто забрать его и проверить. Мое разрешение для этого не требуется. Или тем более моя помощь.

— Вот тут вы ошибаетесь. Мне нужна ваша помощь. Результатов анализа ждать придется долго — если нет официальной причины ускорить его. Сейчас Биопол внезапно оказался очень… загружен.

Они обе понимали почему и какое-то время сидели молча, погрузившись в свои мысли.

— Я не могу дать такое объяснение чиновникам, — продолжала Джейни, — не сообщив им информацию, которая может подвигнуть к новым, еще более мерзким действиям поджигателей моего дома.

— Тсс, не говорите таких вещей.

— Я даже думать о них не хочу, но приходится. У меня есть хороший друг… в правоохранительных органах, и он говорит, что если дневник будет как-то связан с преступлением того или иного рода, то его немедленно подвергнут тестированию, в целях расследования. От вас требуется вот что: сообщить в полицию, что система защиты была нарушена и что к дневнику прикасался кто-то «подозрительного вида». Они протестируют дневник, а потом этот друг сообщит мне результаты. Я смогу получить желаемое, не раскрывая никакой информации. Вот так просто.

— Не сказала бы, что это просто. А вдруг с дневником что-то случится?

— Ничего с ним не случится. Они прибудут сюда со своим оборудованием и возьмут образцы, очень осторожно. Дневник не покинет хранилища. И к тому же он ведь застрахован, верно?

— Не на полную свою стоимость, — после небольшой паузы ответила Майра.

— Мне помнится, вы исходили из стоимости двести пятьдесят тысяч долларов.

— Да, так оно и было. Однако оценки экспертов только начинают поступать, и они гораздо выше.

Джейни нервно сцепила на коленях руки.

— Насколько выше?

Майра положила вилку и посмотрела Джейни в глаза.

— Как насчет восьмисот тысяч долларов?

— Господи!

— И если это вас не устраивает, есть и другие. К примеру, миллион.

— Просто не верится! — потрясение воскликнула Джейни.

— Это мнение экспертов, так что придется поверить. И, должна сказать, я поддерживаю ваши усилия и готова помочь в этой маленькой авантюре. Приятнее было бы, конечно, если бы вы попросили о чем-нибудь другом, но раз уж вы одержимы этой… безумной идеей, по вашему собственному выражению… Что ж, это ваше право, конечно, только советую действовать очень осторожно.

— Непременно, — заверила Майру Джейни.

Когда они покончили с едой, Джейни расплатилась по чеку.

— Хочу поблагодарить вас за то, что согласились встретиться со мной, — сказала она. — Знаю, этот разговор был не таким уж приятным, но мне он очень помог. Я чувствовала себя почти так, как в тот раз, когда в последний раз была тут с мамой.

— Как хорошо вы это сказали. — Майра на миг отвернулась, а когда снова посмотрела на Джейни, в глазах у нее стояли слезы. — И вам очень повезло, что вы были с ней в таком приятном месте. Потому что я едва помню последний раз, когда ела вместе с матерью. Я была тогда совсем маленькой, и мы находились в Освенциме. — Она совладала с собой, грустно улыбнулась и промокнула губы салфеткой. — Одно я помню совершенно точно: там было совсем не так мило, как здесь.

Джейни с тревогой считала звонки: один, другой, третий… Когда Майкл наконец ответил, она обрушила на него град вопросов.

— Потише, потише! Все прошло хорошо. Детектив, который выехал по звонку, сказал, что леди вела себя очень профессионально и охотно сотрудничала с его людьми. Даже помогала. А ведь обычно с гражданскими работать — одно мучение.

— Я тщательно ее проинструктировала. — Джейни помолчала, нервно покусывая губу. — И что вы получили?

— Боюсь, скорее много, чем мало.

— Ох, отлично! Постой… почему ты сказал «боюсь»?

— Мы получили двадцать три четких человеческих отпечатка и целую кучу размытых. Эти последние могут совпадать с некоторыми из четких, но могут принадлежать и другим людям.

— Один из них наверняка оставил Алехандро.

— Согласен. Вопрос только, какой?

— Женские нужно отбросить сразу.

— Так и сделали. Остается семь мужских. Но тут новая проблема.

Как же ей было ненавистно это тошнотворное чувство!

— Моя начальница не позволяет провести генетическое исследование всех семи отпечатков.

— Почему?

— Потому что в результате этого преступления никто не пострадал. Генетические анализы вообще-то проводятся только в случаях преступлений против личности. Это обычная политика. И у нас уже большая задолженность в этом смысле. Как будто сразу на нас обрушилась масса неопознанных… ну, сама понимаешь.

«Уже? — подумала она. — Что-то слишком быстро».

— На что вы проводите анализы? Доктор Сэм?

Майкл ответил после небольшой паузы.

— Да.

Повисло молчание.

— Жертв раскидали по всем подразделениям, включая мое, — ровным тоном продолжал Майкл. — Видимо, чтобы минимизировать потрясение из-за количества.

То, что он сообщал эти сведения столь прозаически, не удивило Джейни. С чем только ему не пришлось столкнуться во времена Вспышек! Однако у нее самой внутри возникло холодное, тошнотворное ощущение — при одной мысли о том, что, возможно, надвигается. Когда это произошло в первый раз, никто не знал, чего ожидать. Теперь знали все. Она вспомнила совет Брюса; тогда его тон показался ей резким, но сейчас — вполне оправданным.

«Беги, спрячься где-нибудь».

Но куда спрячешься?

И нужно еще так много сделать, прежде чем она сможет позволить себе сбежать. Казалось, с каждой минутой ее миссия становится все более неотложной. Поэтому она затолкала поглубже все свои страхи и сосредоточилась на деле.

— Короче, что мы имеем в итоге, Майкл?

— Мало, должен с сожалением признаться. Она позволила мне сделать один-единственный полный генетический анализ, и то потому, что дневник такой ценный. И еще потому, что я сказал ей, будто один человек оставил больше генетических следов, чем другие, из чего можно сделать вывод, что он и есть злоумышленник.

— Это правда?

— В общем-то, да, и все же этих следов недостаточно, чтобы с уверенностью сказать, что он и есть твой парень. Их вполне мог оставить, скажем, тот, кто переплетал тетрадь. Он уж точно держал ее в руках неоднократно.

— Можешь передать мне информацию, которую вы извлекли? — спросила Джейни после паузы.

— Наверное, поскольку ты владелица и имеешь право ознакомиться с уликами.

— Хорошо. В таком случае пришли мне все по электронной почте.

— И что ты собираешься с этим делать?

— Пока точно не знаю. Но, может, каким-то образом мне удастся сузить пространство поиска, хотя бы ненамного.

Просить об этом по телефону не хотелось, лучше было поговорить лично.

«Он должен был оставить след и на второй, более древней книге — отпечаток пальца, слезинку… что-нибудь».

— И почему мы с вами только и встречаемся, что по этому поводу? — с улыбкой сказала Майра, приветствуя Джейни в приемной хранилища. — Надеюсь, все прошло, как вы рассчитывали. Поначалу это было даже интересно, но, признаюсь, в итоге я чувствую себя совершенно вымотанной… даже подумываю взять выходной.

— В таком случае я рада, что застала вас. Не могу передать, как я благодарна вам за то, что вы сделали. Я понимаю, что доставила вам массу беспокойства.

— На самом деле все было не так скверно, как я ожидала. Я просто достала дневник, положила его на витрину, а потом с силой ударила по ней локтем. Она взорвалась, точно в нее попала ракета, как и предполагалось. — Майра улыбнулась. — Потом я стояла в углу и смотрела, как заполнившие помещение симпатичные молодые полицейские перерывают все вокруг. Наверное, именно это меня больше всего и измотало. Однако я выдержала испытание и осталась жива и здорова.

— Рада слышать. В особенности поскольку у меня к вам еще одна просьба.

Джейни объяснила, что у нее на уме.

Однако Майра уперлась.

— Абсолютно исключено. Рукопись слишком хрупкая для подобных экспериментов.

— Мне требуется всего лишь отпечаток пальца. Слезинка. Любой физический след.

— Нет, — отрезала Майра.

— Пожалуйста, прошу вас. Я должна идентифицировать Алехандро, и если бы у меня была возможность сравнить…

Внезапно Майра сосредоточенно нахмурила брови и спросила:

— Погодите-ка… волосы подойдут?

— Волосы — это было бы замечательно, если это его волосы. Мне просто нужно найти одинаковые следы в обеих книгах. Тогда я буду знать, какие точно принадлежат ему.

— Пойдемте.

Майра привела Джейни в ту же комнату, где они впервые изучали дневник. Подошла к шкафу-холодильнику, провела рукой над датчиком. Дверь со щелчком открылась. Майра повернулась к стоящей у порога Джейни.

— Это займет совсем немного времени.

Она вошла внутрь шкафа и закрыла за собой толстую дверь, приглушающую все звуки. Однако, как и было обещано, вскоре вышла оттуда. Дверь с новым щелчком закрылась за ней.

В руке Майра держала пластиковый мешок среднего размера с застежкой типа «молния». Внутри него находились несколько мешков поменьше, каждый из которых содержал крошечное археологическое сокровище.

— Мы обнаружили весь этот материал, когда рукопись Авраама только попала к нам.

Джейни видела по крайней мере один волос. И кусочки папируса, некоторые в пятнах.

— Я хочу получить их обратно, — сказала Майра. — Без повреждений, насколько это возможно.

Джейни впилась взглядом в мешок.

— Конечно. Я буду очень осторожна.

— Я, конечно, не знаю, кто оставил здесь свои следы, но, возможно, хоть что-то исходило от вашего приятеля Санчеса. И теперь, когда вы снова разожгли мое любопытство, быстренько займитесь своим делом. Я умираю от желания узнать.

— Два, — сказал Майкл.

— Два?

— Два человека прикасались и к той, и к другой рукописи. Но один след в дневнике очень слабый.

— Не могу сообразить, что является определяющим фактором… Господи, как мне разобраться?

— Ты имеешь хоть малейшее представление, как этот парень выглядел?

— До некоторой степени он описан в дневнике той женщиной, к которой дневник попал после него.

— Тогда почему бы тебе не сформировать изображения обоих? Чтобы взглянуть на них.

Джейни чуть было не сказала: «У меня нет блока формирования изображений». Но вовремя вспомнила — в Виртуальном Мнемонике он есть.

— Пришли мне данные, — сказала она.

Это важное событие происходило при свидетелях. Они сидели в захваченном у Тома кабинете, временно ставшем чем-то вроде родильной палаты, — Джейни с Виртуальным Мнемоником на коленях, рядом Кристина, Том заглядывал Джейни через плечо. На экране перед ними медленно формировалась фигура первого мужчины — по мере того, как компилятор компьютера обрабатывал то, что можно было рассматривать как грубый аналог генетического кода. Результирующее изображение получилось не совсем четким и ясным — для этого требовался полный генетический код — но основные характерные черты разглядеть было можно.

— Думаете, этого окажется достаточно? — спросила Кристина.

— Надеюсь, — ответила Джейни, не отрываясь от экрана. — Если нет… тогда уж и не знаю, что делать дальше.

— Существует ведь еще проблема того, то ли это, что нам требуется.

Джейни похлопала Кристину по плечу.

— Давайте надеяться на лучшее.

Лицо первого мужчины постепенно прояснялось. Когда обнаженное изображение сформировалось, Джейни внимательно изучила его сверху донизу, с ощущением любопытства, от которого ей даже стало немного не по себе. Она хотела относиться к этой работе холодно и отстраненно, а вместо этого нервничала и волновалась, как если бы после долгой разлуки должна была встретиться с давно потерянным братом. Как далеко простирается их родство? Это еще только предстояло узнать.

Мужчина был смуглый, хорошо сложенный, с чертами лица жителя Средиземноморья; все так, как она и предполагала. Однако без одежды, без бороды, без признаков обрезания сказать с уверенностью, что это именно Алехандро, было невозможно.

Второе изображение формировалось так же медленно, предопределенным путем. Клеточка за клеточкой, от зиготы к утробному плоду, младенцу, ребенку и, в конце концов, юноше, оно росло, переформировывалось, трансформировалось, пока на экране не появился полностью сформировавшийся взрослый человек. Тоже хорошо сложенный, но стройнее первого.

— Что за чудо! — воскликнул Том, глядя из-за спины Джейни. — Похоже на рождение человека.

— Поверь, это ничто по сравнению с реальным рождением, — сказала Джейни.

Последовала недолгая пауза.

— Без сомнения, ты права.

Джейни вскинула на него взгляд, осознала свой промах и испытала сильное искушение извиниться. Его бездетность — больное место. Вместо этого она сказала:

— Вот он, момент истины.

Она выложила оба изображения на разделенном экране и вызвала программу, меняющую масштаб изображения и выделяющую лица.

— Что ты делаешь? — спросил Том.

— Приближает изображение, — ответила Кристина, не сводя взгляда с экрана.

Теперь Джейни полностью сосредоточилась на глазах; они надвигались, надвигались, надвигались, пока в конце концов не заняли весь экран: по паре глаз на каждой стороне.

Изображение один: карие глаза.

Изображение два: голубые.

— Номер один, — сказала Джейни, убирая второе изображение с экрана.

Видно было не очень отчетливо, но для первого знакомства достаточно; позднее у нее будет время узнать этого человека получше.

— Привет, Алехандро, — негромко сказала она.

И оглянулась на Тома. Его глаза взволнованно блестели, отражая в точности те чувства, которые испытывала она сама, пусть даже он не понимал всей глубины проблемы. Брюс, безусловно, среагировал бы иначе; он вежливо указал бы, что все это выглядит просто глупо, а сама она производит впечатление человека, одержимого навязчивой идеей и неспособного логически мыслить. Не сумев найти нужный крошечный сегмент ДНК среди всего народонаселения страны, она рассчитывает обнаружить его у какого-то древнего, давным-давно умершего еврея. Это абсурд.

И все же это несомненно было возможно. Он в точности отвечает требуемым параметрам.

— Алехандро, я очень нуждаюсь в том, чтобы получить кое-какие ответы, — сказала Джейни, обращаясь к человеку с карими глазами. — А ты, похоже, всегда знал их.

Двадцать семь

Обыкновенный каменный дом с соломенной крышей был, скорее всего, давно покинут прежними его обитателями. Он стоял чуть в стороне от дороги и был оттуда почти не виден. Крепкий, способный защитить в любую непогоду; в общем, вполне подходящее место для штаб-квартиры мятежников. Они не нашли ни разложившихся тел внутри, ни свежих могил поблизости, из чего сделали вывод, что прежние хозяева либо сами покинули дом, либо навлекли на себя гнев своего господина и были изгнаны. Места под крышей вполне хватало для трех человек и двух лошадей, и прочные каменные стены, несомненно, не пропустят град стрел, если до этого дойдет.

Неподалеку протекал ручей с водой достаточно чистой, чтобы напоить коней, к тому же от прежних хозяев остались бочки, в которых можно накапливать дождевую воду, а если дождей не будет, наполнить их предварительно отфильтрованной водой для приготовления пищи и питья. Расположенный неподалеку луг годился для выпаса и тренировки лошадей; там же крестьяне, которых предстояло собрать, могли быть чудесным образом превращены в воинов, способных бороться за дело свободы. В округе водилась мелкая дичь, так что голод новым обитателям дома не грозил.

Кэт и Алехандро быстро освоились в доме, ведь за десять лет бродячей жизни им не раз приходилось обживаться на новом месте. Гильом слушался их во всем, поскольку дом был выбран прежде всего в его интересах. Алехандро не раз и не два пытался убедить Кэт покинуть Гильома, поскольку было ясно, что, оставшись с ним, они со временем могут подвергнуть себя опасности. Но тщетно, и по настоянию Кэт они остались.

Как это было у них заведено, первым делом они навели чистоту и убрали все ненужное, брошенное прежними хозяевами. Алехандро обстругал для Кэт ровную палку, она набрала соломы и, привязав ее кожаным ремешком к палке, получила подобие метлы. После чего занялась уборкой, поскольку, по ее понятиям, это было женское дело; мужчины должны заниматься тем, на что требуется сила.

«Кроме того, — еще прежде много раз говорила она ему, — у тебя терпения не хватит убраться так тщательно, как женщина».

Алехандро смотрел, как она выметает сор и насекомых, как пыль поднимается вокруг нее столбом, и перед его внутренним взором возникла…

…маленькая девочка, которая храбро работала метлой в доме матушки Сары, торопясь успеть до того, как ему станет совсем худо. Сметала паутину, взбивала соломенную постель, охапками таскала хворост и боролась со слезами, вытирая их грязными ручонками; а он в это время сидел, обмякнув и дрожа, а потом рухнул на соломенный тюфяк, в объятия чумы. И то, поднимется он или нет, полностью зависело от этой девочки, от силы ее воли.

Как и тогда, теперь она делала то, что требовалось.

Постепенно и Каль втянулся в рабочий ритм, и возникло ощущение, будто он всегда был с ними; он даже стал делать многое из того, чем прежде занимался Алехандро, — словно молодой самец с бархатистыми рогами, постепенно отбирающий бразды правления у престарелого вожака. Кэт вымела всю грязь, пыль и паутину, а рыжеволосый христианин натаскал охапки хвороста для обогрева ночью и приготовления еды. Покончив с этим, Гильом притащил огромное количество соломы для постелей и свалил ее большой грудой в углу.

— Куда класть? — спросил он.

Кэт и Алехандро замерли, оставив свои дела. Кэт смотрела на Алехандро, он переводил взгляд с нее на француза и обратно. В воздухе повис невысказанный вопрос, требующий немедленного ответа.

— Père, мне нужно поговорить с тобой, — в конце концов сказала Кэт, бросив взгляд на Гильома.

Он кивнул и вышел наружу.

Когда они остались одни, дочь мягко положила руку на плечо отца.

— Он хороший человек, père. Ты даже не представляешь, какого прекрасного защитника избрал для меня.

Алехандро погладил ее волосы и грустно улыбнулся.

— Думаю, избирал не я, дочь; наверное, это сделал Бог.

— Тогда, надеюсь, ты поймешь мое желание перед Богом и людьми назвать его своим мужем.

— А он возьмет тебя в жены?

— Это нужно спросить у него.

Ему не хотелось убирать руку с ее волос; они вызывали ощущение чистоты и прохлады, удивительно знакомое, не раз испытанное с тех пор, как он впервые учил ее расчесывать их.

— Нужно?

— Да, père. Нужно.

Она совсем взрослая женщина, понял он, не та маленькая девочка, которую он увез из Англии; осознавать это было грустно. Но что поделаешь? Он знал, что от него требуется.

— Гильом! — громко крикнул он, отдернув руку.

В дверном проеме возник молодой человек и бросил быстрый взгляд на Кэт. Она улыбнулась ему и опустила взгляд.

Некоторое время мужчины молча смотрели друг на друга, потом Алехандро сказал:

— По словам моей дочери, ты хочешь поговорить со мной.

Оглядывая опустевшую комнату, де Шальяк не увидел ничего, напоминающего о том, что совсем недавно тут жил человек, — кроме аккуратно сложенной одежды.

«Он не оставил никаких следов своего присутствия».

Даже ночной горшок был пуст. Алехандро пришел без ничего и ушел ни с чем, оставив единственный предмет, который охранник сумел вырвать у него во время бегства, и еще небольшое состояние в золоте.

Такое поведение вполне понятно; за годы скитаний он стал бродягой, и обретенные бродяжьи привычки никуда не делись.

«Это разумно, — рассуждал де Шальяк, — поскольку ни один еврей не знает, когда ему в очередной раз придется срываться с места. Лучше быть всегда наготове».

Однако зачем он сделал так, что даже его дух исчез отсюда? Почему не оставил хотя бы слабый след удивительной, странной, такой неотразимо привлекательной натуры? Хотя… у де Шальяка осталась рукопись, и, конечно, что-то от этого человека сохранилось в ней. Однако разделить это ощущение де Шальяк мог только с Фламелем, а Фламеля, конечно, прежде всего огорчит то, что перевод так и остался незавершен.

В часе езды верхом от Компьена они нашли священника, старого, пьяного, дурно пахнущего монаха, едва сумевшего вспомнить слова церемонии, которую ему предстояло совершить. Кэт надела на золотистую голову венок из поздних летних цветов, Гильом, как мог, вычистил одежду и стянул рыжие волосы ремешком, который дал ему Алехандро. Смиренно стоя перед оборванным священником, они поклялись сохранять верность друг другу, пока смерть не разлучит их.

И потом вернулись в свой новый дом. Незадачливый фазан, попавшийся им на обратном пути из церкви, пошел на свадебный ужин, который завершился яблоками, сорванными с яблони на краю поляны.

Когда солнце клонилось к закату, Алехандро сказал:

— Будь мы в Испании и празднуй вашу свадьбу как подобает, вы бы получили подарки от своих друзей и родственников: перьевую постель от дедушек с бабушками, подсвечники от родителей, одежду, посуду и свечи от соседей. Самые разные полезные вещи, большие и маленькие, чтобы вам было легче начать совместную жизнь. — Он вздохнул. — Однако я здесь единственный родственник и единственный друг, и ничего такого, что может вам пригодиться, у меня нет. Поэтому я подарю то немногое, что имею.

Он снял кольцо графини Элизабет с изумрудом и жемчужиной и отдал его Кэт.

— Надень его на безымянный палец и носи с гордостью, как положено замужней женщине. Знаю, ты будешь прекрасной женой.

Кэт взяла кольцо и передала Гильому, который надел его ей на палец. Сияя, она обняла Алехандро.

Он посмотрел на француза.

— У меня нет ничего, что можно пощупать руками, Гильом, но я дарю тебе то, что доступно немногим и что, надеюсь, ты сохранишь в своем сердце. Я дарю тебе свое уважение. Теперь мы одна семья. Ты человек чести, и, думаю, моя дочь сделала прекрасный выбор.

И больше он ничего не сказал, чтобы не укорять себя за слезы в радостный для молодых день. Просто пожелал им доброй ночи и пошел в ту часть длинного дома, где стояли кони. Поднимаясь по лестнице на сеновал, он думал, что боль потери такой дочери, как Кэт, скрашивается тем фактом, что одновременно он приобрел такого сына, как Гильом.

Не найдя в последнем послании Марселя ничего, что противоречило бы его собственной позиции, Карл Наваррский решил прочесть его барону де Куси.

— «Сегодня Гильом Каль отбыл, снова в сопровождении своей таинственной девушки. Похоже, она обладает большим влиянием на ход его мыслей». — Наварра поднял взгляд от послания и улыбнулся барону. — Так уж устроен мир, что мы позволяем женщинам набрасывать на нас узду. Будем надеяться, что ее влияние скорее мешает ему, чем помогает.

Он вернулся к тексту.

— «Они поскакали на север в окрестности Компьена, чтобы приступить к сбору армии, хотя, конечно, это слово здесь не совсем уместно. Ни он, ни я не представляем, сколько человек он сумеет повести за собой, но, может быть, и немало. Что еще делать этим несчастным? И если им пообещают пищу и оружие, они, я считаю, откликнутся».

— Как это он может обещать такие вещи? — прервал Наварру барон. — У Каля ведь нет никаких средств.

— Оружие у некоторых из них есть свое, хотя вряд ли его много.

— А лошади?

— Те, которых еще не съели, тощие и никудышные.

Де Куси многозначительно хмыкнул. Наварра продолжил чтение.

— «Хотя многое говорит против него, я уже неплохо знаю Гильома Каля. Он обладает одним выдающимся качеством, существенно отличающим его от других мятежников: способностью вести их за собой. Он умный, вдохновенный человек, в чьем сердце пылает стремление одержать победу над теми, кого он считает безбожными угнетателями. Причина, заставляющая его действовать так, как он действует, очень опасна по своим последствиям: вера в свою моральную правоту. Смотрите, не ошибитесь — за ним пойдут многие. Одни, поскольку они такие же фанатики, как он. Другие, потому что им нечего терять, кроме своей жалкой жизни. Третьи в расчете на вознаграждение: богатство и земли, которые они отнимут у дворян, убив их».

— Не важно, какие причины пригонят их на поле боя, — заметил де Куси. — Главное, они будут сражаться.

— Возможно, нужно переговорить с Калем до того, как мы объединим свои силы против дофина. Для лучшего взаимопонимания.

Де Куси усмехнулся.

— А что ему-то тут понимать? Как сохранить свою голову на плечах?

— Кроме всего прочего.

Наварра отдал пергамент пажу, а потом кивнул в сторону камина.

Прошло всего несколько дней, и их новое обиталище стало пригодно для житья; начало возникать ощущение дома. Кэт, которая теперь делила постель со своим внимательным красавцем мужем, вся светилась, хлопоча, точно наседка, хотя мысль о том, что ждет их впереди, ни на миг не покидала ее. Мужчина, взявший ее в жены, стал опорой их маленькой семьи, изо всех сил стараясь быть полезным.

Его новоиспеченный тесть придерживал язык, когда требовалось, но иногда, не стерпев, позволял себе высказаться. Однако потихоньку-полегоньку они учились жить вместе. Труд и сноровка помогли им соорудить несколько грубых скамей и дощатый стол, и хотя эти вещи были сделаны из свежесрубленного, еще влажного дерева и несли на себе огрехи неумелых рук Гильома, Алехандро, садясь за стол, не опасался, что скамья развалится под ним или стол начнет шататься. Он мог есть и размышлять, сидя там, где чувствовал себя спокойно, и считал это подарком судьбы.

Постепенно у них вошло в привычку собираться вместе за ужином, чтобы обсудить свои приготовления и при свете факела составить список того, что еще нужно продумать, переделать и раздобыть. Инструменты, оружие, масло и жир, полоски кожи, самая простая броня, в особенности если удавалось снять ее с убитого в сражении дворянина. Кони, обувь, сушеные бобы и все остальное из числа доступного, что так или иначе могло увеличить шансы на победу.

— Нужно просить рекрутов захватить с собой все, что у них есть из того, что нам нужно, — сказал Гильом, — и убедить отдать это в общий котел.

— Человек, у которого всего две горстки бобов, не пожертвует их ради дела, — заметила Кэт.

— Но он может пожертвовать одну, — ответил Гильом. — Все-таки помощь. И еще нам нужны люди с определенными навыками: конюхи, плотники, кузнецы…

— Если их не призвал к себе на службу Наварра.

— Мы найдем их, — убежденно заявил Гильом. — Уверен, найдем. Они еще остались. И ждут своего часа.

Его предсказание оказалось верным: они действительно остались. По мере того как весть о Гильоме Кале распространялась по стране, люди стекались отовсюду, и вскоре их дом превратился в центр маленького городка будущих воинов. Естественным образом Каль стал их лидером, королем Жакерии — как и предсказывал Наварра. И Каль, плоть от плоти народа, чувствовал себя в этой роли так уверенно, словно был рожден для нее. Не было предела ни его трудоспособности, ни умению воодушевлять мятежников.

Плотники начали изготовлять луки и стрелы, а те, кто не умел делать это, сдирали кору с длинных, прямых ветвей, выравнивали места, откуда прежде отходили меньшие ветки, привязывали или иным способом прикрепляли острые куски камней к одному концу ветки и пучки травы к другому, для балансировки. Срезаемые листья использовали для крыш навесов, которые начали вырастать по краю поляны. Копали ямы для нечистот и, по настоянию Алехандро, придерживались простейших правил санитарии.

Перья используемых в пищу птиц тоже шли в дело при изготовлении стрел. Внутренности животных вывешивали для просушки, а из их кишок плели вполне сносную тетиву. Шкуры высушивали и очищали с тем, чтобы делать из них подкладки на плечи будущих лучников. Уходили с топорами глубоко в леса и возвращались, волоча связки длинных, прямых молодых деревьев, из которых потом мастерили копья.

Кузнецы расщепляли кувалдами камни и делали кремневые наконечники для копий, а если удавалось раздобыть металл, эти мускулистые силачи, истекая потом, чудесным образом преображали лом в те же наконечники. В конце концов Алехандро пришлось вывести лошадей из дома, чтобы освободить место для растущей груды оружия и примитивных, но вполне пригодных для нападения приспособлений, которые требовалось укрыть от непогоды. Он обвязал бабки своих коней тряпками, чтобы отличать их от остальных, и выпустил на луг, где уже паслись те немногие тощие лошади, которых привели с собой добровольцы. Грумы, радуясь тому, что теперь работают на себя, а не на господ, обихаживали животных и обучали их.

С потолка в доме свисали пучки целебных трав и листьев; день и ночь кипели горшки, до краев наполненные снадобьями, могущими пригодиться для ухода за ранеными. Некоторые волонтеры приводили с собой жен и детей, которые помогали обдирать древесные волокна и сплетать из них веревки. Хлопок взять было неоткуда, приходилось использовать дикий лен; изготовленный из него перевязочный материал получался жестким и слегка царапался, но его размягчали с помощью воды или масла.

И в плотно закрытом металлическом ящичке около камина, не слишком близко к пламени, чтобы не загореться, но и не слишком далеко, чтобы оставаться теплой, лежала рука умершего от чумы мальчика, которого Кэт и Гильом выкопали из могилы еще по дороге в Париж. Время от времени, когда никто не видел, Кэт открывала ящичек, с любопытством, не лишенным боязни, следя за тем, как идет процесс высушивания, как рука съеживается до чего-то похожего на лапу и в конце концов рассыпается, превращаясь в сероватый, жирный порошок. Каждый раз, открывая ящик, она крестилась, как бы отгоняя неизвестного демона, которого почти ожидала увидеть поднимающимся из серого праха. И Алехандро тоже вместе с ней заглядывал в ящик, пытаясь оценить, когда процесс закончится. Он слегка потряхивал ящик из стороны в сторону, чтобы было видно, сколько плоти еще осталось. В конце концов наступил момент, когда там не было уже ничего, кроме порошка и кусочков костей. Алехандро выбрал кости, отнес их в лес, закопал и засыпал камнями.

И когда собрали достаточно оружия и припасов и заново подкованные кони слегка отъелись, началось обучение. От рассвета до заката, день за днем Каль разъезжал на коне по поляне, глядя, как его отобранные за сообразительность и храбрость командиры учат рекрутов искусству войны. Крестьяне наносили удары, парировали их и падали на землю, уходя от атаки, снова поднимались, стреляли из луков по мишеням, с очень дальнего расстояния метали копья в чучела. Образовывали строй, маршировали, храбро воздев деревянные мечи, разбивались на маленькие группы, отступали и перестраивались для атаки. Нападали и снова откатывались назад, но в следующий раз наступали чуть дальше, а отступали чуть ближе, и снова нападали, еще более умело.

Они превращались в армию.

Командиры каждый вечер собирались в доме и обсуждали дальнейшие планы обучения, а женщины подавали им скудный ужин из овсяной каши с прожилками мяса. Простые уроки остались позади, можно было переходить к более тонким моментам.

Оружие не должно оставаться лежать на земле, если его владелец пал в бою. Оружие погибшего не принадлежит никому, и нет никакого позора в том, чтобы поднять его и использовать в последующей атаке. Пить нужно так часто, как возможно, поскольку сражение быстро иссушает кровь и другие жидкости в теле человека.

Эти и другие мудрые заветы — вот все, что осталось усвоить армии Жакерии, которая начиналась с одного человека, выросла до сотен, а сейчас насчитывала в своем составе тысячи.

— Пора посылать сообщение, — заявил Гильом Каль одному из своих помощников. — Карл Наваррский должен знать, что мы готовы.

Двадцать восемь

«Генная последовательность получена, — пришло сообщение от Майкла. — Я принес файл и твои первоначальные материалы домой».

Они поехали к Майклу и Кэролайн в маленькой машине Кристины. Движение на улицах было необычно плотное, и автомобильное, и пешеходное. Чувствовалось, что вид за окном сильно отвлекает Кристину.

— Люди почти бегут, — в конце концов сказала она. — И выглядят испуганными.

— Я тоже это заметила, — ответила Джейни. — И меня пугает то, что они так несутся.

— Я спрашиваю себя, куда, по их мнению, они могут убежать.

— А я спрашиваю себя, куда я смогу убежать. Если до этого дойдет.

Они остановились на красный свет. Перед ними десятки людей торопливо пересекали улицу. Кристина посмотрела на Джейни и спросила, почти небрежно:

— На самом деле вы верите, что этого не будет?

Джейни пристально посмотрела на нее.

— Не знаю, Кристина.

Зажегся зеленый свет, они в молчании поехали дальше. И когда добрались до дома Майкла и Кэролайн, то в сознании Джейни билась мысль: «Некуда бежать, детка, негде укрыться».

Когда Джейни познакомила их, Кристина несколько мгновений пристально смотрела на Кэролайн; немного слишком пристально для того, чтобы это можно было счесть вежливым. Потом повернулась к Джейни и взглядом спросила: «Это она?»

Джейни поняла ее и еле заметно кивнула. Кэролайн тоже поняла, но никак не среагировала, просто улыбнулась.

— Майкл не смог остаться, — объяснила она, передавая Джейни конверт. — Вы только-только разминулись с ним. Он завален работой.

Конечно, он будет на передовой, когда придет время. Возглавит наступление. Встревоженное выражение на лице Кэролайн свидетельствовало о том, что она понимает, какая опасность ему угрожает.

«Боже милостивый, — подумала Джейни, — если уж кто-то имеет право убегать и прятаться…»

— С ним все будет в порядке, Кэролайн, — мягко сказала она. — Он знает, что делать.

— Понимаю. Но все равно тяжело. — Кэролайн опустила взгляд. — В особенности теперь.

— Что, есть новости?

Кэролайн покачала головой, но глаза ее говорили: «Может быть».

Джейни вздохнула. Любовь среди руин.

— Держи меня в курсе. Я все время держу за тебя пальцы скрещенными.

Кэролайн улыбнулась и продемонстрировала собственные скрещенные пальцы. На одном был лейкопластырь с подушечкой, содержащей лекарственную пропитку.

Джейни быстро взяла ее за руку.

— Зачем это?

— Заусеница, — ответила Кэролайн. И добавила чуть-чуть нервно: — Тебе не кажется, что ты все принимаешь чересчур близко к сердцу?

— Я хочу осмотреть палец.

Кэролайн попыталась выдернуть руку, но Джейни держала крепко.

— Ох, ну правда, Джейни… нет никакой необходимости.

— Можно, я сама решу, есть или нет?

Она перешли на кухню. Джейни отлепила пластырь и внимательно изучила палец в ярком свете.

— Покажи такой же на другой руке.

Кэролайн со вздохом приложила друг к другу пальцы-близнецы.

В самом деле, похоже на заусеницу; крошечная трещинка вокруг кутикулы указательного пальца. Ткань вокруг опухла и покраснела.

— Давно эта краснота?

— Со вчерашнего дня. — Кэролайн старалась показать, что ничуть не обеспокоена, но не очень преуспела в этом. — Я слишком коротко остригла ноготь.

— После чумы ты очень долго будешь уязвима для любой инфекции, — сказала Джейни. — Я хочу, чтобы ты в обязательном порядке проявляла крайнюю осторожность.

Кэролайн нахмурилась.

— Знаю. Ты мне сто раз повторяла. И тебе известно, что я осторожна.

— Можно быть по-разному осторожной. Я хочу, чтобы ты была достаточно осторожна, но уже почти не верю, что это достижимо.

Потом они над раковиной мыли руки горячей водой и мылом.

— Господи, успокойся, пожалуйста, — сказала Кэролайн. — Это не чума, и Доктор Сэм тут ни при чем.

— Тогда что это?

— Заусеница. Всего лишь заусеница.

В фонде царила та же атмосфера беспокойства и неуверенности, что и повсюду. Люди то и дело входили и выходили, выглядели сбитыми с толку, а охранники задерживали всех, кто казался хоть немного подозрительным. Первое, что Джейни заметила, когда вошла, был затор у входа и то, что бактериальные сенсоры снова включены.

Джейни поднесла руку к идентификационному сенсору, беспрепятственно прошла под аркой и остановилась на другой стороне, дожидаясь Кристину. В правой руке девушки были зажаты ключи от машины, и детектор металла заверещал. Охранники посмотрели на Кристину, она улыбнулась им, негромко воскликнула: «Ой!» — и вскинула руку с ключами. Мгновение поколебавшись, охранники взмахом руки пропустили ее.

Джейни взволнованно наблюдала за происходящим.

«Ее нет в Большой базе. Проходя мимо датчиков, она держала в руке с имплантатом металлические ключи».

Еще одна зарубка на память; однако разбираться в произошедшем только что времени не было. Это может и подождать.

— Не стоит надолго тут задерживаться, — сказала Джейни, ведя Кристину вниз по лестнице в расположенную в подвале лабораторию. — Мой начальник и без того имеет на меня зуб.

— Учитывая, что сейчас творится, ему, скорее всего, не до вас.

— Может, вы и правы, но… Нужно провернуть все как можно быстрее.

Джейни ни разу не шла по этому длинному коридору в атмосфере такого витающего в воздухе беспокойства. Она скользнула взглядом вверх, по сторонам, и внезапно вид стен и потолка вызвал у нее странно знакомое ощущение. Ожили воспоминания о Лондоне, о том, как ей пришлось тогда идти по примерно такому же коридору, об ощущении ужаса, которое он у нее вызывал, и о том, как она не сумела справиться с этим страхом.

«Нет, — решительно приказала она себе. — Не сейчас».

Она боролась изо всех сил, но образы прошлого безжалостно завладевали ею, и она никак не могла от них избавиться. Пот выступил на лбу; возникло чувство, будто она идет по коридору госпиталя, в палатах которого лежат умирающие от инфекции и стонущие от боли солдаты Первой мировой войны; они через столетие цепляются на нее руками и не отпускают.

Слегка пошатнувшись, она остановилась и оперлась рукой о стену, борясь с тенями прошлого.

Кристина тут же метнулась к ней.

— Вам нехорошо?

Джейни сделала несколько глубоких вдохов, стараясь думать только о безопасности, доброте и белом свете — обо всем том, чего здесь не было.

— Ничего страшного, — сказала она. — Этот коридор внезапно на меня так подействовал.

— Можно поработать и на Мнемонике, — предложила Кристина. — На это уйдет больше времени, но…

Джейни потрясла головой, окончательно освобождаясь от навязчивых воспоминаний.

— Нет. Не думаю, что мы можем позволить себе тянуть.

Внезапно из боковой двери выскочил лаборант и промчался мимо без единого слова приветствия. Все его лицо закрывала пластиковая маска, а руки — длинные перчатки из латекса; глаза в прорезях маски сверкали испугом. Поглядев ему вслед, Кристина сказала:

— Я тоже не думаю, что мы можем позволить себе тянуть.

В лаборатории, в отличие от коридора, призраки оставили Джейни в покое. Закрыв за собой дверь, она почувствовала себя лучше. Затолкав подальше свои страхи, она вставила диск с записью генома Алехандро в щель мощного сетевого компьютера и запустила программу поиска неуловимого сегмента ДНК. Кристина сидела рядом, погрузившись в вдумчивое молчание.

Время от времени программа находила отдельные совпадающие элементы, и на экране на какие-то секунды появлялись две вертикальные цепочки ДНК — пока шло более углубленное сравнение. Чем дольше изображение оставалось на экране, тем больше было сходство. И спустя несколько минут на экране прочно закрепились две такие цепочки — и не исчезли, как предыдущие.

Джейни выпрямилась и схватила Кристину за руку.

— Смотрите!

Одна за другой сравнивались между собой комплиментарные пары оснований нуклеиновых кислот. Вопреки теории вероятностей, вопреки самой логике изображения оставались на экране. И наконец вспыхнули написанные большими белыми буквами слова:

«СОВПАДАЮЩИЙ ОБЪЕКТ НАЙДЕН».

Несколько мгновений спустя Джейни с Кристиной обнялись, радуясь тому, что их усилиями древний, давным-давно умерший скиталец внес свой вклад в жизнь тех, кто пришел столетия спустя после него.

А в это время Честер Малин пытался сообразить, как нужно реагировать на сигнал, поданный его компьютером. Он прикоснулся к экрану и прочел появившееся сообщение. Потом снова дотронулся до экрана и уточнил, в каком помещении здания сейчас находится Джейни и что делает.

— Придется прогуляться наверх, — удрученно пробормотал он.

Джейни достала диск с файлом генома Алехандро.

— Я знаю, что буду делать сегодня днем, — сказала Кристина, принимая из ее рук конверт с диском. — Наготовлю целую бочку снадобья по рецепту Алехандро. Нам его понадобится много.

В сознании Джейни мгновенно вспыхнул вопрос, где именно Кристина будет этим заниматься.

— У вас есть соответствующая аппаратура? — спросила она.

— Да. У меня прекрасная лаборатория.

Любопытство жгло Джейни.

— М-м… Где?

Кристина бросила на нее задумчивый, отчасти виноватый взгляд.

— Мне хотелось бы рассказать вам, но я не могу.

Терпение Джейни лопнуло.

— Почему, бога ради? Я в курсе всего остального. Я нашла этот ген, я та, кто…

— Пожалуйста, я знаю все это и не могу выразить, как восхищаюсь тем, что вы сделали. И мне ужасно хотелось бы показать вам, где я живу и работаю, но это может подвергнуть нас — и вас — опасности. Если за вами будут следить…

— Никто за мной не будет следить.

— Это уже случалось. И не раз.

Джейни ошеломленно смотрела на молодую женщину.

— Когда?

— Когда вы ездили в книгохранилище.

Джейни проглотила ком в горле.

— Даже если кто-то тогда и следил за мной, из самого этого факта они не могли выяснить, чем я там занималась.

— И когда вы ездили к лагерной медсестре.

«Значит, я была права».

— И кто это?

На лице Кристины возникло выражение нерешительности. Потом почти с болью в голосе она произнесла:

— Этого я тоже не могу сказать вам.

— Кристина, пожалуйста… теперь вы начинаете пугать меня. Мы ведь с вами толкуем о моей безопасности. Я не понимаю, почему нужно скрывать это от меня.

— Скоро вы все узнаете.

Вот и все, что Джейни услышала в ответ. Кристина, казалось, снова отстранилась от нее, разорвала эмоциональную связь, возникшую между ними к концу успешного поиска.

— Послушайте, я отвезу вас к Тому, а попозже вечером загляну туда. Пожалуйста, Джейни, проявите терпение… скоро вы все узнаете. И я должна сказать вам, что настало время соблюдать особую осторожность.

Скорее настало время побыть одной. Терзаясь из-за того, что тебя так холодно отстранили.

— Я, пожалуй, прогуляюсь, — сказала Джейни. — Так вы быстрее доберетесь… туда, куда спешите. И по дороге мне нужно кое-что сделать. Я имею в виду, у меня есть неотложные дела.

Хотя какие, собственно, у нее дела? Без особой заинтересованности ждать весточки от Брюса? Она могла бы отдать сердце и душу ему, а вместо этого вкладывает их в проект таинственных незнакомцев, определяющих себя исключительно как «мы». Ну и еще ведет рискованный флирт со своим адвокатом.

«О да, — напомнила она себе. — Повиноваться женщине вдвое моложе себя — это, безусловно, требует огромного терпения».

Хватит, пора поставить все точки над «i».

Честер Малин сидел в своем офисе, обхватив голову руками.

— Я пришла предупредить о том, что увольняюсь.

— Если ты бросишь меня, когда такое творится, — с нехарактерным для него спокойствием ответил Человек-Обезьяна, — я обещаю тебе, что ты никогда больше не будешь заниматься генетическими исследованиями.

Абсолютно нелепая угроза — с учетом нынешнего положения вещей.

— Чет, пройдет всего несколько дней, и, судя по тому, как развиваются события, генетические исследования возьмут маленький вынужденный отпуск. Вместе со всеми другими исследованиями и прочей деятельностью — за исключением организации похорон.

К тому времени, когда вечером Кристина приехала к Тому, Джейни уже не сердилась на нее.

— След патента теряется в обоих направлениях, — сказала Кристина, сидя перед Мнемоником. — В прошлом он исчезает. Продвигаясь вперед, я потеряла его в неразберихе Вспышек.

Она с огорченным видом развернула ментоловую пастилку, сунула ее в рот, скомкала обертку и бросила в корзину, но бумажка отскочила от края и упала на пол. Джейни, зацикленная на аккуратности, подняла обертку.

— Давайте просто забудем о корпорациях и пойдем дальше, — сказала она. — Можно искать не только там.

Кристина откинулась в кресле и посмотрела на нее.

— Например?

— Например, отдельные люди. Корпорации не должны быть владельцами генетических патентов, хотя большинство из них являются таковыми. Может, владелец — один-единственный человек или маленькая группа, опирающаяся на серьезную поддержку. — Джейни бросила обертку в корзину. — Думаю, нужно вернуться к нашим ортопедам.

— Мы уже их проверяли и ничего не нашли.

«Ожидай непредсказуемого», — писал Алехандро.

— Может, мы искали не там, где нужно. Вспомните, что мы нашли сегодня, и подумайте, где мы это нашли. Когда мы искали то, что ожидали найти, ничего не получалось. Давайте и здесь зайдем с другой стороны.

Спустя час бесплодной работы за компьютером Кристина пожаловалась на головную боль.

— Поезжайте домой, — сказала «мамочка» Джейни. — Хотите, я отвезу вас?

Почему бы не набраться мужества и просто не спросить, где именно Кристина вешает свою бандану? Каждый раз, когда Джейни вызывала ее, девушка появлялась очень быстро; значит, ее дом где-то относительно недалеко.

Но где именно, по-прежнему оставалось тайной.

«И как получается, — удивлялась Джейни, — что даже если я не контактирую с ней, она как будто знает, когда прийти?»

— Нет, спасибо. Я прекрасно доеду сама.

Страхи в сознании Джейни разыгрались не на шутку, предлагая самые дикие возможности и фантастические сценарии, объясняющие, почему Кристина всегда тут как тут. Глядя, как девушка собирает вещи, Джейни перебирала в уме не менее фантастические идеи: вспрыснуть ей микроскопический передатчик или засунуть его в шампунь, а может, замаскировать под кукурузные хлопья коммуникационные чипы. Занятно, конечно, но чушь несусветная. С начала и до конца. Здесь требуется что-то несравненно более изощренное.

Однако что-то такое определенно существует. Когда все это закончится, когда опасность больше не будет маячить за углом, она непременно найдет способ узнать.

На экране перед ней все еще было досье одного из их ортопедов; конкретно та его часть, где представлен весьма обширный список его (точнее говоря, ее) важнейших публикаций.

«Поработаю еще несколько минут, — сказала себе Джейни, — и в постель».

Однако стоило ей ввести в компьютер команду перехода на другой уровень данных, как она услышала легкий стук в дверь.

Она повернула голову и увидела Тома; он стоял, прислонившись к дверному косяку. Вид у него был расслабленный, на губах знакомая кривая улыбка, в глазах смешинка, которую она всегда представляла себе, когда думала о нем. Легкая, но очень приятная дрожь удивления пробежала по ее телу.

В руках он держал бутылку вина и два стакана.

— Захотелось принять стаканчик на ночь. Может, присоединишься? Хорошее вино, красное…

— Вообще я не против. Но, может, конкретно в данный момент стакан свекольного сока лучше?

Он вошел в комнату, поставил стаканы на край письменного стола и наполнил их до половины. Вино было прекрасного темного цвета, почти непрозрачное.

— Нет, это лучше, чем свекольный сок, так мне кажется. — Он взял стакан и поднял его. — Ну, за твое здоровье. Чтобы ты…

Джейни тоже подняла стакан.

— …разобралась во всем этом.

— Или хоть в чем-то.

— Согласна на ортопеда Зеро.

Том кивнул на экран.

— Получается что-нибудь?

— Хотелось бы, но… Я крутила и вертела эту группу под всеми возможными углами. Изучила отдельно каждое досье, просмотрела списки их публикаций, даты опубликования, полученные гонорары и все такое прочее. Но не нашла ничего.

Он кивнул на компьютер.

— Можно, я попробую?

— Пожалуйста. Вдруг увидишь что-то, что я упустила?

Она начала подниматься, но он остановил ее.

— Сиди. Тебе вовсе не обязательно вставать. — Он встал позади нее, положил руки на подлокотники кресла и перегнулся через ее плечо. — Прекрасно. Мне и так все видно.

Джейни сидела без движения, казалось, целую вечность, пока Том работал с компьютером, продуманными, экономными движениями прикасаясь к дисплею. Она почувствовала, что хотела бы быть этим экраном, хотела бы, чтобы Том прикасался к ней в самых чувствительных местах.

«Не делай этого», — твердили остатки разума.

Однако расстояние между нею и Томом, казалось, сократилось практически до нуля — в противовес расстоянию между нею и Брюсом, которое увеличивалось с каждым днем. Она была дверным замком, а Том нажал на кнопку, послав недвусмысленный, настойчивый сигнал «Впусти меня, впусти меня!». Джейни закрыла глаза и сделала глубокий вдох, стремясь избавиться от внезапного «Хочу!», которое требовательно вопило в сознании, угрожая подтолкнуть к тому, о чем впоследствии она может пожалеть.

Однако все попытки одолеть себя потерпели неудачу. Волна желания неудержимо вздымалась внутри, стремясь вырваться на волю. Когда Том начал убирать руки, обхватывающие Джейни с обеих сторон, она слегка повернула голову, чтобы почувствовать прикосновение его рубашки к щеке, а когда его руки проходили мимо ее лица, взяла одну и поднесла ее к губам. Электрическая цепь между ними замкнулась.

Когда они проходили мимо маленькой комнаты, где спала Джейни, она юркнула внутрь и попыталась втащить его за собой, но он покачал головой и потянул ее дальше, в свою «берлогу». Войдя, Джейни остановилась на минуту, впитывая атмосферу комнаты, где Том спал и видел сны; ей хотелось понять, если удастся, что говорят о нем окружающие вещи. Они говорили одно и то же: скромность, простота, продуманность во всем. В комнате был порядок, в воздухе ощущался легкий запах самого Тома.

На деревянном бюро стояли фотографии его родственников. В одном месте в их ряду зияла прогалина; казалось, оттуда недавно что-то убрали.

«Женщина, чью фотографию он не хочет, чтобы я увидела?»

На прикроватной тумбочке стояла свеча, в вазе цветы. Как будто он заранее подготовился… Эта мысль доставила Джейни огромное удовольствие. Она улыбнулась.

— Ты забыл взбитые сливки.

Том притянул ее к себе.

— Черт побери! А я так хотел, чтобы все было на высоте.

— Что может быть лучше, — прошептала она чуть позже, когда они расслабленно лежали в постели, — чем получать удовольствие в объятиях самого старого, самого дорогого друга?

— Чтобы это произошло гораздо раньше.

«Боже мой, Джейни, я люблю тебя.

И скучаю по тебе. Надеюсь, ты уже разобралась, что случилось с домом. Скажи Тому, как высоко я ценю его помощь. Сейчас ты, наверное, спишь — это хорошо, потому что, знаю, я не давал тебе здесь высыпаться, а если учесть, что выпало на твою долю, ты особенно нуждаешься в отдыхе. Я огорчен, что ты уехала так быстро, но понимаю, что другого выхода не было.

Скоро все наладится, вот увидишь. Мы справимся. У меня такое чувство, будто наша любовь сейчас переживает самый расцвет».

Последнее предложение она восприняла как пощечину, как удар, который Брюс нанес ей, скорее всего даже не подозревая об этом. Она закрыла глаза, вспоминая только что прошедшую ночь и необыкновенное ощущение теплоты, испытанное в объятиях человека, которого хорошо знала, которому доверяла безраздельно и который прикасался к ней с такой нежной и, несомненно, давней любовью.

Как она могла не замечать этого прежде?

Она открыла глаза. Сообщение Брюса по-прежнему висело на экране, словно немой укор.

Внезапно послышались шаги на лестнице, а потом звяканье ложки о керамическую кружку. Она быстро закрыла послание Брюса и вызвала на экран список ортопедов. Вошел Том с подносом в руках. Сердце заколотилось, и, чтобы отвлечься, Джейни сцепила на коленях дрожащие руки и уставилась на них.

Она сидела в кабинете Тома, накинув на плечи купальный халат хозяина, наутро после того, как провела ночь в постели Тома. С Томом.

Она испытывала такое смущение, такую неловкость, что едва не расплакалась, но сдержала слезы, с силой прикусив губу. Почувствовав боль, она дотронулась до губы пальцем, но та не кровоточила. В отличие от ее совести.

— Доброе утро.

Он поставил поднос на стол и слегка подвинул компьютер, чтобы освободить место для кружек. И при этом он буквально сиял: прекрасная улыбка утра «после».

— Ну вот, — сказал он, — есть еще один повод восхищаться тобой: ты трудоголик.

Джейни сумела улыбнуться.

— Да. Ты находишь это восхитительным?

Он поцеловал ее в лоб.

— Я нахожу все в тебе восхитительным.

Эти слова звучали так хорошо, так правильно.

«Но, господи, до чего же все это неправильно», — подумала она.

Он встал рядом, глядя на список на экране.

— Нашла что-нибудь?

— Нет.

С кружкой в руке он уселся в мягкое кресло чуть-чуть в стороне; в таком кресле хорошо читать, пока другой, более значительный человек работает за письменным столом. Кресло компаньона. Джейни развернула офисное компьютерное кресло, чтобы оказаться лицом к лицу с Томом. С легким уколом ревности она спросила себя, кто другой, возможно, сидел бы в этом кресле, если бы Том оказался в ее положении. Однако он, похоже, чувствовал себя там очень удобно, хотя это был его кабинет и его дом.

— Думаю, нам нужно поговорить, — сказал он.

Джейни взяла свою чашку. Ее тепло действовало успокаивающе, хотя руки по-прежнему дрожали.

— Не знаю, почему это произошло именно сейчас.

— Забавно. А я только что спрашивал себя, почему это не произошло раньше. Если бы у меня хватило мужества рассказать о своих чувствах до твоей поездки в Лондон, может, этого разговора и не было бы.

— Почему ты не сделал этого? Господи, Том, если бы я только знала! В смысле, я, когда была замужем, всегда испытывала к тебе любовь некоего… особого сорта, но мне почему-то казалось, что на самом деле это просто дружба. — Джейни иронически хмыкнула. — Как если бы этим определением все исчерпывалось. Понимаешь? Всего лишь дружба.

— Что я могу на это сказать?

— Ничего, я понимаю. Нам с тобой вместе всегда так спокойно, мы так хорошо подходим друг другу, что если бы я имела хоть малейшее представление о твоих чувствах, то в жизни не позволила бы себе увлечься Брюсом. Все могло бы начаться, когда я вернулась из Лондона, или, может быть…

Она замолчала, борясь со слезами.

— Что «может быть»?

— Может быть, вообще никуда не уехала бы.

— Джейни… конечно, ты уехала бы.

— Может, и нет.

— Ты ни за что не упустила бы такую возможность. Все повернулось совсем не так, как ты планировала, но предвидеть этого ты не могла. Ты всегда отвечала на любой вызов. Может, тебе и было бы тогда к чему возвращаться, но ты все равно уехала бы. И я понимаю это. Я же помог тебе все устроить, помнишь? Предполагалось, что для тебя это очень хорошо, и я никогда не позволил бы себе удерживать тебя от того, что для тебя хорошо.

— Странно слышать это от тебя. Сейчас ты на грани того, чтобы поступить именно так.

Он поставил кружку на стол и наклонился вперед, обхватив руками колени.

— Разве? У меня нет ощущения, что ты так уж уверена в этом.

Джейни тяжело вздохнула.

— Ты прав. Я не уверена. Ты слишком хорошо знаешь меня.

— А ты знаешь меня. Знаешь, что я не делаю таких вещей с легкостью.

Последовавшее за этим молчание было почти непереносимым.

— Послушай, — сказал в конце концов Том, — если хочешь, я могу отойти в сторону. Но, должен признаться, сейчас я настроен идти совсем другим путем.

— Каким?

— Тем, на который уже встал.

— И куда, по-твоему, он тебя приведет?

— В твое сердце. Надеюсь.

— Там все битком забито.

— Делай, что считаешь нужным, Джейни. Я не намерен убеждать тебя бросить Брюса и уйти ко мне. Ты должна принять решение сама, независимо от того, что мы оба делаем. Я просто хочу получить свой шанс, вот и все.

— Послушай, — сказала она после недолгого раздумья, — может, мне лучше остановиться у Кэролайн или даже в отеле? Так будет легче для нас с тобой разобраться во всем этом.

— Сделай так, если хочешь, но только ради себя, не ради меня. Я так долго сдерживался, а теперь, когда все наконец выплыло наружу, мне так хорошо… не думаю, что могу просто взять и «выключить» свои чувства снова. Куда бы ты ни ушла, я буду любить тебя.

Он встал с кресла, подошел к Джейни и положил руку ей на плечо; его прикосновение было нежным и успокаивающим.

— Думаю, тебе лучше оставаться здесь, пока твоя жизнь снова не наладится. Ты близка к концу вашей с Кристиной работы. Так просто будет легче.

— Получается, что я как будто использую тебя.

— А мне кажется, это я использую тебя. Что лишний раз подтверждает, как по-разному люди воспринимают одно и то же, независимо от того, насколько хорошо знают друг друга. Однако должен тебя предупредить. — На его лице заиграла почти бесстыдная усмешка. — Я собираюсь каждую ночь стоять под дверью твоей спальни и скулить, точно щенок, пока ты меня не впустишь. — Он подхватил поднос. — Ладно, возвращаемся к реальности.

— От нее никуда не денешься, верно?

— Это точно. И она с каждым днем становится все отвратительнее. — Том кивнул на экран компьютера. — Один из твоих ортопедов, — ловко удерживая поднос одной рукой, другой он указал на длинную фамилию восточноевропейского типа, — кого-то мне напоминает. По-моему, я знаком с его сыном еще со времен моих безумных дней в юридическом институте.

Джейни казалось, что не стоит пренебрегать никакими деталями, даже такими, на первый взгляд, незначительными. Она прикоснулась к экрану, и на нем появилась информация о родственниках человека, о котором говорил Том. А также его фотография; у Джейни мелькнула смутная мысль, что, кажется, она видела его прежде. Однако вспомнить не удалось.

— Не вижу тут никакого упоминания о сыне-юристе, — сказала она.

— Не думаю, что он закончил институт, разве что позже. Я потерял его след и рад этому. Парень был полный болван.

Джейни улыбнулась.

— Тогда из него должен был бы получиться классный юрист.

— Ха-ха!

Ощущение близости между ними исчезло, и Джейни сразу же стало недоставать его. Провожая взглядом уходящего Тома, она испытала ужасное чувство одиночества. Однако погружаться в него не было времени. Отложив в сторону собственные маленькие злосчастья, она вернулась к безгласной, непостижимой реальности, страстно желая, чтобы та заговорила и заговорила внятно — поскольку в Большой базе продолжали неумолимо тикать зловещие часы болезни.

Двадцать девять

Стоя на стене замка, Наварра и де Куси провожали взглядом посланца Каля, скачущего в направлении Компьена. У короля Наваррского был нехарактерный для него встревоженный, подавленный вид.

— Этот человек сумел собрать боеспособную военную силу, — сказал он. — Фактически, армию. И, если судить по этому командиру, армию, состоящую из умных людей и потому достойную короля. Этого болваном никак не назовешь. И наверное, он там не один такой.

— Он что-то тут толковал о тысячах, — заметил барон де Куси. — Как такое возможно?

— Кто знает? Может, у Каля есть тайный союзник.

— Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

— Тогда, скорее всего, все эти тысячи просто крестьяне.

— В таком случае, милорд, вам опасаться нечего.

— Он говорит, что у них есть вооруженные мечами всадники, а также пешие лучники, метатели копий и пешие же солдаты, прямо как у нас.

— Он преувеличивает, — сказал де Куси. — Чтобы это было правдой, они должны были полностью измениться. Мне как-то не верится, что существуют кудесники, способные справиться с такой задачей. — Барон попытался засмеяться, но получилось не слишком убедительно. — И мечи… откуда у них металл, не говоря уж об оружейниках? Конечно, если его союзник алхимик, который умеет превращать камни в металл, тогда другое дело.

— Не стоит недооценивать Гильома Каля. Это было бы большой глупостью. Однако вы правы — он преувеличивает. Сейчас важно выяснить, в какой мере. И с какой целью.

— Никогда не знаешь, что на уме у этих крестьян, — заметил де Куси.

— Может, чтобы произвести на нас впечатление? Вряд ли ему от этого будет толк. Предполагается ведь, что мы союзники. И Каль понимает, что, если предварительные отчеты о численности и состоянии армии дофина верны, он будет нам нужен.

— И пока мы не выясним со всей точностью, каковы на самом деле силы дофина, не стоит отталкивать Карла, высмеивая его крестьян. Он подготовил их к яростному сражению, но вряд ли всерьез рассчитывает, что сможет одолеть вас, когда бой с дофином будет выигран.

— Почему бы и нет, — возразил Наварра, — если у него и впрямь столько людей и если мы сильно пострадаем во время сражения? А ведь мы наверняка пострадаем больше него, потому что будем возглавлять нападение.

Он спустился со стены в комнату, где недавно принимал одного из командиров Каля.

— Он хитер, этот король Жакерии, но мы еще хитрее. — Наварра вызвал пажа. — Скачи в Компьен и сообщи Калю следующее. Через три дня на рассвете мы встретимся там и соединим наши силы. И его солдаты, поскольку их численность столь велика, пойдут впереди фаланги. Мы окажем им честь первыми нанести удар дофину.

Когда Каль передал содержание этого сообщения своим командирам, мгновенно разгорелся жаркий спор. Все соглашались, что сообщение Наварры требует ответа, и разногласия касались лишь того, каким должен быть этот ответ. По этому поводу не было даже двух одинаковых мнений. Спустя час жарких дискуссий Каль обдумал все услышанное и принял решение.

Обходя стол, он указывал на отобранных им людей и называл их имена.

— Завтра утром вы все отправитесь с визитом к Наварре и его марионетке, Коси. Возьмите лучших наших коней, лучшие мечи, наденьте лучшие доспехи, которые нам удалось раздобыть. Найдите какое-нибудь знамя. Ведите себя как воины. Передайте ему, что я обдумал его предложение и пришел к выводу, что лучшей стратегией будет перемешать наших солдат во время атаки на дофина. Скажите ему, что, по моему мнению, это так сильно собьет дофина с толку, что он растеряется и вряд ли сообразит, что делать. Скажите ему, что мы оба знаем, какой слабовольный человек дофин. Столкнувшись с выбором, перед которым мы его поставим, он не сможет принять быстрое, обоснованное решение. И это сыграет нам на руку.

Каль помолчал и потом добавил:

— А вот о чем не говорите ему ни слова: как только наше объединенное нападение на дофина закончится, и мы все еще будем рассеяны среди его воинов, и жажда крови по-прежнему будет кипеть в нашей крови, мы внезапно набросимся на его людей и перебьем их всех. Это станет для них полной неожиданностью. Мы всего лишь крестьяне, в конце концов. Разве мы способны на такой дерзкий шаг?

Ответом ему были громкие, радостные возгласы. Кэт все видела и слышала, стоя у камина, где кипятила льняные повязки и чувствовала, как дрожь страха пробегает по спине.

Она нашла Алехандро, когда он медленно обходил поляну, помогая тем, кто получил незначительные повреждения во время боевых учений. Волдыри, занозы, растяжения — все эти и многие другие мелочи, если ими не заниматься, могли существенно снизить боевую эффективность пострадавших. Обуви сейчас хватало — снятой с покойников на дорогах и полученной от вдов; но вот подобрать каждому подходящую пару оказалось сложнее. Между тем Алехандро понимал, что ноги солдат могут стать их ахиллесовой пятой, и поэтому уделял им особое внимание, поставив своей задачей, чтобы ко дню сражения ни у кого не было кровоточащих, незалеченных ран.

Он увидел, что Кэт направляется к нему.

Она шла, придерживая одной рукой подол юбки, чтобы не запачкать ее, а в другой неся связку хорошо знакомых серовато-белых повязок; в последнее время она полностью взяла на себя их изготовление и обработку.

— Я принесла новые повязки, père. Совсем свежие.

— Ты творишь чудеса, дитя. Как бы они выиграли эту войну без тебя?

Она улыбнулась, отдавая ему повязки.

— Я не дитя, père. Теперь я замужняя женщина. Но ты, наверное, всегда будешь воспринимать меня как ребенка.

Они продолжали работать вместе, и хотя дело это было невеселое, а впереди их ждали тяжкие испытания, Алехандро Санчес испытывал такое чувство удовлетворенности, какого не знал на протяжении многих лет. Дочь рядом, у нее прекрасный муж, руки и голова заняты полезным делом — разве этого не достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым?

Когда все повязки были израсходованы, Кэт сказала ему:

— Давай пройдемся, père. Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз.

Это были самые приятные слова, которые он слышал за весь день.

— Со всем моим удовольствием, мадам Каль.

Она засмеялась. Они углубились в лес позади лагеря.

— Знаешь, это совсем неплохо — наконец-то обрести фамилию. Я никогда не знала, как называть себя. Плантагенет? Эрнандес? Санчес? Сейчас я Каль. Очень приятно — произносить это вслух.

Он обхватил ее за плечи.

— Ты счастлива, дочь? — Он засмеялся. — И ты заметила, что я не назвал тебя «дитя»?

— Я никогда не думала, что можно быть такой счастливой, père. — Она провела рукой по лбу, засунув под головной убор выскользнувшую оттуда прядь золотистых волос. — Но, может, скоро я буду еще счастливее.

Алехандро остановился и вопросительно посмотрел на нее.

— У меня прекратились месячные, père.

— Ты же только-только вышла замуж…

Она приложила руку к его губам.

— Мы сейчас говорим не о том, сколько времени продолжается мой брак, а о том, что должно произойти. Это самое главное.

Он взял ее за плечи и заглянул в глаза.

— Ты уверена?

— Пока нет, но подозрения очень сильны.

— Не знаю, что делать — проклинать Бога или благодарить.

— Ради меня ты должен благодарить Бога. Ради отца этого ребенка — проклинать Бога за то, что Он именно сейчас посылает его в бой.

— Гильом знает?

Она уронила голову.

— Нет. Это может отвлечь его от стоящей перед ним задачи. Ослабить его решимость. И хотя я отдала бы Господу половину своей жизни, лишь бы Гильом согласился бросить все, сбежал со мной и укрылся в безопасном месте, он не тот человек, чтобы пойти на это. Вот почему я ничего не сказала ему.

Они стояли, обнявшись. Алехандро в полной мере разделял ее радость.

«Я стану дедушкой, — думал он. — И у ребенка будет славная фамилия».

Как жаль, что он не может рассказать об этом собственному отцу.

Когда на следующее утро шесть командиров отправились в путь, выглядели они как самые достойные рыцари. Отобрали лучшие доспехи и коней — из тех, что были добыты на полях прошлых битв; имели при себе начищенные, отполированные мечи, которые совсем недавно едва могли поднять. Проскакав вверх по холму к замку де Куси, они с гордостью сообщили новости Карлу Злому.

Он оставил их дожидаться во внутреннем дворе, пока совещался со своими приспешниками, главным образом с бароном де Куси, с младых ногтей имеющим репутацию человека жестокого и необузданного, жаждущего владеть огромным протекторатом, который он унаследовал совсем недавно. По сравнению со скромным домом под Компьеном замок де Куси поражал своей массивностью, превосходными защитными сооружениями и бьющей в глаза роскошью. Повсюду развевались разноцветные флаги, свидетельствующие о богатстве и влиянии владельца замка. Опускающаяся решетка крепостных ворот была настолько тяжела, что, если бы не система шкивов, ее пришлось бы поднимать с помощью целой упряжки лошадей. Она отделяла от остального мира выложенный плоскими плитками внутренний двор замка, на котором не было и следа грязи, нанесенной копытами коней и ногами людей вокруг штаб-квартиры мятежников. Солдаты, которые тренировались на этом дворе, всегда были обуты и сыты — и защищены мощью самого могущественного рыцаря. Дожидаясь, командиры остро чувствовали эту разницу.

Наконец Наварра с усмешкой ответил им отказом и добавил требовательным, почти командным тоном, что Гильом Каль сам должен явиться сюда и лично обсудить с ним и де Куси условия их союза. И что если он не прибудет завтра утром, этот союз будет расторгнут. Переговорщики ничего не ответили, поскольку не были уполномочены говорить от имени Каля. И когда они скакали обратно, вздымая облака пыли и разбрызгивая грязь, каждый понимал, что их судьба зависит от ответа их рыжеволосого предводителя.

Эту ночь они провели на сеновале над складом оружия, поскольку другого места, где можно уединиться, просто не было, разве что глубоко в лесу. Однако Каль не хотел удаляться от штаб-квартиры, вокруг которой шли последние приготовления, могущие потребовать его внимания. И хотя запах масла, кожи и только что выкованного металла достигал сеновала, отчего Кэт сильно тошнило, она не позволила этим неприятным ощущениям отравить счастье, которое испытывала, лежа в объятиях своего желанного супруга.

Этой ночью они занимались любовью с особой нежностью и ощущением всепоглощающего счастья, поскольку оба понимали (хотя об этом не было сказано ни слова): возможно, это последняя ночь, которую они проводят вместе. Иногда они почти яростно сплетались телами, а в другие моменты лежали спокойно, лишь лаская друг друга легкими прикосновениями и целиком отдаваясь ощущению радости единения. Они шептали друг другу нежные обещания и слова надежды на то, что, когда мир стряхнет с себя овладевшее им безумие, они найдут в нем свое место.

Когда прокукарекал петух, Алехандро нашел их, мирно спящих, мягко потряс Гильома за плечо и негромко сказал:

— Пора вставать.

Каль решил встретиться с Наваррой.

— Хотя от этой мысли меня едва не выворачивает наизнанку, — сказал он Кэт и Алехандро прошлым вечером. — Не от страха, а из-за отвращения к нему за все его деяния. Прямо не знаю, как я смогу говорить с ним, не испытывая желания, перерезать ему глотку.

— Откуда такая уверенность, что он не перережет тебе глотку еще до того, как тебя вывернет наизнанку? — спросила Кэт.

— Нет никакой уверенности.

— Тогда не ходи, — умоляюще сказала она.

— Я должен. Я лидер своей армии. Наварра лидер своей армии. Это дело должно быть улажено между нами. Даже такое ничтожество, как Наварра, понимает, что убить лидера союзных сил означает сделать врагами всех его солдат. У нас хватит людей, чтобы в этом случае дофин одержал над ним победу. Он не пойдет на то, чтобы превратить нас в своих врагов.

— Может, только пока, — вставил Алехандро.

— Может, и никогда, — ответил Гильом. — Но если я не явлюсь, мы опозорим себя перед ним. Он получит право насмехаться над нами. Мы зашли слишком далеко, чтобы допустить такое.

Разослав командиров по лагерю, Алехандро и Кэт стали готовить Гильома к встрече с Наваррой. Сняли с него крестьянскую одежду, тщательно вымыли, расчесали, даже надушили и одели в тот изящный наряд, в котором Алехандро сбежал от де Шальяка. Среди всех доспехов, которые восставшие крестьяне сняли с убитых дворян после схватки у Мо, отобрали самые лучшие. Пристегнули металлический нагрудник кирасы и чешуйчатые пластины для защиты ног. Глядя, как Кэт подтягивает пряжки на его икрах и расправляет складки рубашки, Алехандро подумал, какая ирония судьбы в том, что она, рожденная обихаживать короля, в итоге к этому и пришла, пусть кружным путем.

— У меня нет шлема, — сказал Гильом, когда со всем остальным было покончено.

— Ерунда. — Кэт махнула рукой. — Ты и так выглядишь лучше любого принца.

— Верю, что так и есть, — с улыбкой ответил француз, — поскольку слышу это от принцессы.

— Я всегда говорила и буду говорить тебе правду, муж мой.

Она на мгновение прильнула к нему, оттягивая момент разлуки. Он поцеловал ее в лоб и прошептал слова вечной любви. Алехандро отвернулся, чтобы они не заметили горького выражения его лица.

Каль сел на коня, которого ему привели, — крупного, могучего черного жеребца, быстрого в шаге, с жгучим взглядом. Его тоже обрядили, как надо: в гриву вплели красные и голубые ленточки, круп укрыли попоной с фестончатыми краями, украшенной золотистой эмблемой французского королевского дома внутри темно-голубого ромба. Каль выглядел не королем Жакерии, а подлинным принцем королевства, и его командиры разразились приветственными криками:

— Слава Гильому Калю! Слава Жакерии!

Сидя на коне, он произнес жаркую речь, обращенную к тем, кто доверил ему право командовать ими. Это были совсем не те сбивчивые призывы к оружию, которые он произносил когда-то на улицах, в деревнях и на базарных площадях, однако именно они стали теми зернами, которые выросли, расцвели и принесли свои плоды под Компьеном.

— От осуществления мечты нас отделяет одно сражение, — говорил он. — Одно сражение. И оно произойдет завтра. Мы будем действовать вместе с Карлом Наваррским в борьбе против дофина, он по своим причинам, мы по своим. И этот временный союз утратит свою силу в тот момент, когда битва будет выиграна. Я объявлю Наварре наше требование самоуправления. И если он откажется выполнить это требование, мы будем сражаться с ним до последнего человека.

Воцарилось гробовое молчание. Каль пробежал взглядом по лицам собравшихся и добавил:

— Дай Бог, чтобы до этого не дошло.

— Дай Бог, — пронеслось по рядам.

Он направил коня туда, где рядом с Алехандро стояла Кэт, и протянул ей руку. Сияя от счастья, она потянулась ему навстречу, и Алехандро помог ей сесть в седло перед мужем. Обхватив ее одной рукой, он в сопровождении своих командиров поскакал по краю лужайки, под приветственные крики собравшейся на ней пестрой армии. Люди махали руками, улыбались, вскидывали вверх сжатые кулаки, мечи, дубинки и копья. Снова вернувшись к дому, Каль остановил коня и отдал последние распоряжения.

— Если я не вернусь сегодня вечером, утром постройтесь так, как мы запланировали, потому что тогда станет ясно: сражаться предстоит не с дофином, а с Наваррой. Любой ценой выманите его армию из укрытия и атакуйте.

Он в последний раз поцеловал Кэт, ссадил ее на землю рядом с Алехандро и сказал:

— Когда-то вы поручили ее моим заботам, говоря, чтобы я защитил вашу дочь от любой беды. Теперь я прошу вас, лекарь, защитить от любой беды мою жену.

Их взгляды встретились, и Алехандро кивнул. Каль развернул коня и ускакал.

Стоя на стене замка, Карл Наваррский не сводил взгляда с крошечного облака пыли, медленно приближающегося по западной дороге. Он с великим нетерпением дожидался этого всадника, сгорая от любопытства узнать, какое известие он принесет. Если Гильом Каль намерен выполнить его требование, он появится здесь где-то около полудня. Судя по положению солнца, другой всадник прибудет не намного раньше. Возникло искушение послать навстречу ему конюха со свежим конем, но Карл поборол его.

«Всему свое время», — успокаивал он себя.

Отдельные куски картинки вот-вот сложатся вместе, нужно лишь проявить терпение.

Но как он ненавидел ждать, ломая голову над тем, что расскажет шпион! Он смотрел на облако пыли, как будто пытаясь взглядом заставить его двигаться быстрее, однако оно приближалось с прежней скоростью; с той позиции, на которой стоял Наварра, казалось, что оно ползет, точно улитка, хотя, конечно, вблизи стук копыт яростным грохотом отдавался по земле. Какова на самом деле армия дофина? Может, если верить слухам, она не так уж велика и надобности в союзе с Калем нет? Или приверженцы дофина сумели объединить значительные силы и их следует воспринимать со всей серьезностью?

Всадник даст ответ на все эти вопросы, а пока оставалось только ждать.

Тридцать

Кристина появилась позже тем же утром и продемонстрировала Джейни плоды своих трудов — коробку, полную маленьких пакетов, каждый из которых предназначался конкретному агенту на местах.

— Снадобье Алехандро. — Она победоносно улыбнулась. — Готовое к бою. Здесь хватит на всех мальчиков, о которых нам известно. Нужно разослать их самолетами.

— Просто не верится, что вы так быстро провернули всю эту работу, — недоверчиво среагировала Джейни.

— Я трудилась всю ночь, компьютер чуть не задымился.

— Неплохо. И все же… слишком быстро. Вы совершенно уверены, что все сделали правильно?

— Все безупречно. Даю слово.

Надо же, какая убежденность!

— Тогда давайте займемся рассылкой, прежде…

Джейни хотела сказать «прежде чем будет слишком поздно», но вместо этого закончила предложение словами: «…прежде чем воздушные перевозки отменят». Прикоснувшись несколько раз к дисплею, Джейни получила телефонные номера всех компаний, осуществляющих воздушные грузоперевозки в этом районе, и тут же позвонила по ближайшему номеру.

Однако здесь доставка уже была временно приостановлена, и она позвонила по следующему номеру. Один за другим она по алфавиту перебирала весь список грузоперевозчиков и везде получала один и тот же ответ: «Простите, мы готовы доставить ваш груз по воздуху, но привезти его сюда вам придется самостоятельно».

В одном случае самолет стоял на взлетной площадке под погрузкой; согласно расписанию, он должен был взлететь через два часа. Это будет их последний перелет из Западного Массачусетса на оптовую базу, потому что все пилоты переводятся на более приоритетные направления. Пилот конкретно этого перелета останется на Среднем Западе до получения нового назначения, не вернется больше на свою прежнюю базу, которая закрывается.

Кристина помчалась в аэропорт, а Джейни по электронной почте сообщила всем операторам: «Ждите посылку, инструкции прилагаются».

Она провела языком по зубам.

«Неужели я забыла почистить их утром?»

Она поднялась по лестнице в ванную и взяла тюбик зубной пасты, наполовину скатанный. Прежде чем выдавить пасту на щетку, она, с тюбиком в руке, на миг замерла, обдумывая две вещи. Первое: что они с Томом оба имеют привычку скатывать тюбик снизу, а не выдавливать пасту из его середины. И второе: как ей противно было бы остаться без зубной пасты.

Это была одна из тех необходимых мелочей, которые вскоре станет трудно — если вообще возможно — приобрести. Существовали и другие, поэтому Джейни вывела свой поскрипывающий «вольво» из гаража Тома, собираясь накупить как можно больше таких вещей, пока еще не воцарился хаос.

Бензин всегда был Святым Граалем, и на станции, где она обычно заправлялась, уже выстроилась длинная очередь; нервничая и суетясь, люди наполняли баки, канистры и банки. На миг у Джейни мелькнула мысль поискать другую станцию, но она понимала, что везде будет то же самое.

Она проторчала в очереди целый драгоценный час, сожалея о каждой потерянной минуте, но куда было деваться? Когда наконец подошла ее очередь, она провела рукой над сенсором и потом стояла, с облегчением вслушиваясь в булькающий звук льющейся в бак драгоценной жидкости. Пока энергия, позволяющая переезжать с места на место, вливалась в ее автомобиль, Джейни с поразительной ясностью вспомнила, как быстро начались трудности с поездками в прошлый раз. На протяжении многих месяцев люди пешком ходили на любые расстояния, носили на себе или волокли вещи — до тех пор, пока рабочие, умеющие извлекать нефть из земли и получать из нее бензин, не вылезли из своих пещер и не начали снова трудиться. Топливо тогда купить было почти невозможно; Джейни доводилось слышать, что его приобретали в обмен на редкие автомобильные детали, нужные инструменты и даже кофе. Однако требовалось иметь знакомство с нужным человеком — или ходить пешком.

Она закупила батарейки, свечи, сухое молоко, консервы в банках, воду в бутылках, тампоны и — один из предметов первой необходимости — туалетную бумагу. В скобяной лавке она умудрилась найти швейцарский армейский нож, провалившийся за грязную полку, — кто-то, видимо, уронил его туда давным-давно, и Джейни не сомневалась, что нож дожидался именно ее. Все другие ножи были давно проданы. Сколько времени пройдет, прежде чем полки снова полностью опустеют и служащие магазинов исчезнут, оставив их на попечение электроники?

И сколько времени пройдет, прежде чем электроника выйдет из строя и начнутся грабежи?

Автоматические торговые автоматы, продающие биозащиту для лица и рук, выросли, точно грибы после дождя. Большие, зеленые, они торчали на углах улиц, словно провозвестники смерти и опустошения, словно напоминание о том, что мир катится в пропасть. Люди торопливо пробегали мимо, потому что остановиться и воспользоваться ими означало признать немыслимое и примириться с неизбежным. Джейни на мгновение остановилась, охваченная испугом и печалью, но покупать ничего не стала.

Последнюю остановку она сделала в маленьком бакалейном магазине, известном прекрасным качеством своих товаров, — чтобы купить обжаренные кофейные зерна. Лежащий открытым на стойке наполовину пустой джутовый мешок — это было все, что осталось. Джейни не сомневалась, что пройдет не больше часа, и он опустеет совсем. Владелец еще не нацепил маску; Джейни бросила на него умоляющий взгляд, безмолвно спросив: «Можно?» Он кивнул с мрачным видом. Она сунула руку в мешок, зачерпнула зерен и с неохотой уступила место другому покупателю, жаждущему того же самого.

Потом она обратила взгляд на подносы, на которых обычно грудами лежали разноцветные, сочные фрукты, однако сейчас они были почти пусты. Джейни взяла единственный уцелевший лимон и сжала его в руке, пытаясь сохранить в памяти ощущение приятной твердости и свежести. Поднесла лимон к лицу, прижала к щеке и на миг закрыла глаза. Слегка надкусила его, чтобы почувствовать вкус, одновременно и горьковатый, и кисло-сладкий, понимая, как сильно ей будет недоставать его.

Отдышавшись, Джейни бегом поднялась по лестнице в гостевую комнату Тома. Брюс оказался дома и рад ее слышать; однако она сомневалась, что он сохранит это настроение до конца их разговора.

— Мир сходит с ума, — сказала она, обращаясь к его изображению на экране Мнемоника. — Не знаю прямо, что и делать, если вообще нам что-то нужно делать…

— Постой-ка, — прервал он ее. — Я не понимаю, о чем ты толкуешь. В каком смысле нам что-то нужно делать?

— Доктор Сэм, — удивленно ответила Джейни. — Болезнь возвращается.

Последовала пауза.

— Не здесь, — сказал потом Брюс.

Джейни непонимающе смотрела на него. Может, она ослышалась?

— Ты уверен?

— Тут нет никаких разговоров на эту тему.

— И новостные бюллетени не выходят, и меры безопасности не повышаются?

— Ничего.

— Очень странно, — растерянно сказала Джейни. — Может, у вас там и нет ничего. Может, только здесь.

— Если что и есть, об этом помалкивают. Никаких намеков.

Они помолчали; Джейн знала, что Брюс так же пристально вглядывается в ее лицо на экране, как она в его. Пауза затягивалась, и сердце у нее билось все сильнее.

— Но какое все это имеет значение для нас? — в конце концов спросил Брюс.

Джейни потребовались невероятные усилия, чтобы голос звучал ровно.

— Сейчас ситуация такая, что, если куда-то ехать, нужно делать это быстро. Когда новая волна болезни накроет нас, с поездками будет покончено.

— Джейни, что означает это «если»? Я думал, речь может идти лишь о «когда». Послушай, ты о чем-то недоговариваешь?

Язык не слушался ее. Брюс был первым мужчиной, которого она полюбила после смерти мужа. Они прошли через ад и не так уж долго были вместе, но успели поверить друг в друга и собирались не расставаться всю оставшуюся жизнь.

Но молчать и дальше просто не было сил.

— Ох, Брюс… я… я…

Установленный на Виртуальном Мнемонике старомодный передатчик работал прекрасно, на частоте, которая никем не прослушивалась, и разговор Джейни с Брюсом доносился совершенно отчетливо. Однако по мере его развития слушатели начали сожалеть, что слышат его.

— Я сейчас заплачу, — со вздохом сказала Кристина.

Сидящий рядом с ней мужчина кивнул и покачал головой.

— Том захочет прослушать запись, когда доберется сюда.

— Может, надо сначала отредактировать ее. Вряд ли ему доставит удовольствие услышать все как есть.

— Может быть. Однако суть он захочет узнать.

— Мне не кажется, что ей удалось в полной мере убедить его, — сказала Кристина. — Похоже, он полон решимости бороться.

— Мы можем затруднить ему это, сделав невозможным его приезд сюда. К примеру, подсунуть ему что-то компрометирующее.

— Нет… это чересчур. Не годится, если в результате всю оставшуюся жизнь он будет страдать. Наша задача, чтобы он сидел, где сидит, вот и все.

Мужчина задумался над словами Кристины.

— Ты, скорее всего, права. И если мы вмешаемся, Том будет недоволен тем, что мы нарушаем естественный порядок вещей.

— Но именно этим мы и занимаемся, — возразила Кристина. — В этом вся суть нашей деятельности.

— Нет. Суть в том, что мы восстанавливаем естественный порядок вещей.

— Путем вмешательства.

— А разве бывает по-другому? Все имеет свою обратную сторону. Вмешательство может быть полезным, продуктивным или вредным, контрпродуктивным.

— Ладно, — сказала Кристина. — Тогда, надо полагать, лучше не делать ничего. Пусть события развиваются сами собой.

— Так всегда и происходит, нравится нам это или нет.

После разговора с Брюсом Джейни спускалась по лестнице с таким чувством, как будто над головой у нее висит обоюдоострый топор и, куда бы она ни наклонилась и ни повернулась, случится беда. Однако, войдя на кухню, она увидела, что приборы на столе расставлены, вино налито, а Том стоит у плиты и помешивает что-то, пахнущее аппетитно и восхитительно. В тени надвигающегося бедствия он безмятежно готовил обед.

Топор растаял в воздухе. Она втянула изумительный запах и сказала:

— Из тебя получилась бы чудесная жена.

— На то есть серьезные основания. Долгое время я сам вел хозяйство.

— И, видно, многому научился.

Он переложил свою аппетитную стряпню на блюдо и поставил его на стол.

— Я живу, чтобы учиться.

— Это одна из множества черт, которые мне всегда нравились в тебе.

Они улыбнулись друг другу с ощущением полного взаимопонимания.

— Усаживайся поудобнее, — сказал Том. — Ты вся напряжена.

Джейни села к столу, он напротив.

— Так оно и есть.

— Знаешь, я тоже.

— Тогда ты скрываешь это лучше меня.

— Просто я не позволяю эмоциям с такой легкостью прорываться наружу. И это вовсе не всегда хорошо.

— Так не сдерживай их. Расскажи о том, что тебя беспокоит. Я-то все время жалуюсь на свои беды.

— Это что, требование?

Джейни открыла рот, но не нашлась, что сказать.

— Прости. — Том улыбнулся. — Очередная неудачная шутка. — Его улыбка увяла. — Я расскажу тебе, что меня беспокоит. Сегодня целый день я просматривал старые рабочие бумаги и нашел кое-что, проливающее свет на предмет ваших с Кристиной поисков.

Это было совсем не то, чего Джейни ожидала; она думала, что речь пойдет о новой волне заболевания. Она выпрямилась и с любопытством посмотрела на него.

— И что это?

Он достал из кармана рубашки сложенный документ, заполненный с обеих сторон, и протянул его Джейни поверх блюда.

— Думаю, это начиналось как вполне разумный генетический проект, но потом все пошло не так, как планировалось.

Джейни взяла бумагу.

— Многие проекты идут не так, как планируется.

— Это исключительный случай.

Она читала бумагу, хмуря брови, но когда подняла на Тома взгляд, на ее лице появилось выражение облегчения.

— Может, это шутка?

— Нет, нет. Все так и есть.

— Господи! — Она подняла на него полный удивления взгляд. — Но тогда все сходится, верно? Раздробление костей, блокировка усвоения кальция… Неудивительно, что мы не могли найти владельца патента.

— Вы, может, так никогда и не узнаете, кто за всем этим стоит.

— Но с этим…

— Джейни, дело в том, что может просто не хватить времени. По крайней мере, сейчас. То, что вы сделали, — хорошее начало процесса подготовки, но вы лишь поскребли по поверхности, и ты понимаешь это. Пора довести подготовку до конца.

— Боже мой, Том, как можно подготовиться к тому, что пожирает все на своем пути?

— Найти способ убраться с этого пути. — Он поднял взгляд на настенные часы и встал. — Хочешь немного прогуляться?

Брюса отнюдь не радовал тот факт, что встреча происходила в одном из самых грязных, прокуренных пабов Лондона. Однако не он выбирал это место, а человек, с которым он вступил в контакт.

— Учтите, только наличные, — сказал этот человек.

Тащить с собой такую большую сумму в купюрах — тут было от чего занервничать. Брюс привык расплачиваться с помощью карточки. Наличные деньги… это так обременительно — учитывая, как их много, да еще на них могут быть микробы, да еще их запросто могут украсть.

Тот, с кем у него было назначено «свидание», запаздывал, причем значительно, и он уже готов был встать и уйти, когда кто-то из-за спины похлопал его по плечу.

Брюс обернулся. Он ожидал увидеть отталкивающего типа в неопрятной одежде, воняющего алкоголем, на физиономии которого просто написана тяга к противозаконным действиям. Человека несравненно более маргинального, чем тот, что стоял перед ним. И, определенно, мужчину.

— Это вы Мэрил Дженкинс?

Изящная, привлекательная, ухоженная женщина улыбнулась.

— Ну что вы, нет. Я его помощница. Меня послали за вами. Мистер Дженкинс ожидает снаружи в автомобиле. Будьте так любезны, следуйте за мной.

Брюс взял куртку, зонтик и вслед за молодой женщиной вышел из паба, провожаемый завистливыми взглядами других клиентов, которые ошибочно представляли себе, что его ожидает. Они думали, что он заплатил женщине за любовные утехи, а на самом деле он заплатил ее хозяину (и существенно больше, чем стоило удовольствие провести с ней время) за то, чтобы его визовая проблема перестала существовать.

— Возьми все необходимое, чтобы переночевать, — сказал Том, добавив, что они вернутся утром.

Джейни покидала вещи в рюкзак: смену одежды, свитер, ночную рубашку, туалетные принадлежности…

Туфли… последняя уцелевшая пара из когда-то великолепной коллекции. Она сняла их и засунула под кровать в гостевой комнате, прямо перед разговором с Брюсом. Однако с ходу разглядеть их не удалось, поэтому она опустилась на руки и колени и заглянула под край постельного покрывала.

Да, они были там. Вытаскивая их по деревянному полу, она услышала шелест.

Между туфлями застряла обертка от мятной пастилки.

Несколько секунд она изумленно смотрела на нее.

— О господи…

Когда они ближе к вечеру покидали город, мимо проехала «скорая помощь». Они нервно обменялись взглядами. На перекрестке вспыхнул красный свет.

«Как эта обертка оказалась под кроватью в гостевой комнате?»

Джейни попыталась вспомнить, заходила ли когда-нибудь Кристина в эту комнату, но при ней не было ни одного такого случая — они всегда работали в кабинете Тома. Она чувствовала себя преданной, сбитой с толку и очень усталой.

Еще одна «скорая» промчалась мимо, ее задние огни исчезли вдали.

— Я все больше нервничаю, — сказала Джейни.

«Наверное, между ними существуют какие-то взаимоотношения, которые они скрывают; неудивительно, что они так быстро свыклись друг с другом».

— Вполне естественно. Мы и должны нервничать. Из-за множества вещей.

Он отказался сказать ей, куда они едут.

— Хочу сделать тебе сюрприз.

«Еще один сюрприз?» — подумала Джейни.

Вряд ли ее можно было удивить больше, чем это уже произошло.

— Просто доверься мне, — продолжал Том.

«Ох, как хотелось бы… но…»

Она взяла лежащий у ног маленький рюкзак и положила его на колени.

— Знаешь, это ведь почти все, что у меня есть в этом мире. Кое-какая одежда у тебя дома, то, что лежит в твоем сейфе, и вот это.

— Тебе недостает чего-то? — после паузы спросил Том.

Вопрос показался ей глупым.

— Мне недостает привычного порядка вещей.

— Думаю, на какое-то время нам всем придется отказаться от привычного порядка вещей. Пока облако не рассеется.

— Ты говоришь так, словно уверен, что оно рассеется.

— Все в этом мире проходит. Вопрос только когда.

«Пожалуйста, ох, пожалуйста, пусть мои подозрения исчезнут, и побыстрее».

Они мчались сквозь сгущающуюся тьму. Джейни откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Есть кое-что конкретное, чего мне недостает, — сказала она спустя некоторое время.

— Чего же?

— Моего сада. Я много лет старалась сделать так, чтобы он действительно был моим. Мне будет недоставать его следующей весной, если я не смогу возродить его.

— Скорее всего, не сможешь.

— Почему ты так думаешь? — удивленно спросила она.

— Если эпидемия вернется хотя бы в половину той силы, что в прошлый раз, тебя меньше всего будет заботить восстановление дома и возрождение сада.

— Ты пугаешь меня, Том.

— Чего я и добиваюсь.

Джейни надолго замолчала, а потом сказала:

— Я чувствовала бы себя лучше, если бы ты объяснил, куда мы едем.

— Мы почти на месте.

Том кивнул на дорожный знак на обочине.

Фары осветили его, и Джейни увидела надпись:

«Огненная Дорога, 5 миль».

Джейни потрясенно смотрела на приветствующих ее людей. Одни были ей знакомы, другие нет. Наконец она снова обрела способность говорить.

— Не понимаю. Может, я просто попала в «Атлант расправил плечи»?[32]

Джон Сэндхауз, широко улыбаясь, оглядел комнату и снова посмотрел на Джейни.

— Ни архитекторов, ни баронов-разбойников. — Он перевел взгляд на Кристину. — Видишь тут хоть одного?

— Нет, — ответила девушка. — И вообще не понимаю, о чем вы.

— Для этого вы слишком молоды, — сказала Джейни. — Но когда-нибудь вы, без сомнения, прочтете эту книгу, и, судя по тому, как разворачиваются события, время для этого у вас может появиться уже нынешней зимой. — Она недоверчиво покачала головой. — Я просто… ошеломлена всем этим.

Она пробежала взглядом по лицам: Джон Сэндхауз, его жена Кэти, их дети, жмущиеся к ногам родителей; Кристина, как всегда, по-юношески полная энтузиазма; Линда Хорн — леди с «бабочками» — безмятежная, царственная, и мужчина рядом с ней, которого Джейни сочла ее мужем.

Еще один мужчина, до сих пор остававшийся в стороне, вышел вперед и протянул ей руку.

— Джейсон Дэвис. Бывший владелец этого заведения.

— Бывший?

Все взгляды обратились к Тому.

— И по-прежнему владелец по документам — для всех во внешнем мире, — сказал он, мягко положив руку на плечо Джейни. — Добро пожаловать в лагерь «Мейр».

Джейни снова перевела взгляд на Дэвиса.

— Как вы поступили бы, если бы я в разговоре с вами сказала, что хочу заглянуть сюда?

— Сделал бы соответствующие приготовления, — ответил он. — Нам ничего не стоит придать дому обычный сельский вид.

Комната, где они находились, очевидно, служила залом для собраний и меньше всего напоминала часть сельского дома. Остроконечная застекленная крыша, ритмично вращающиеся над головой бесшумные вентиляторы, колышущие листья растений. Однако вдоль всего конька крыши и там, где стены сходились с ней, висели драпировки, скатанные и подвязанные; без сомнения, их можно было быстро опустить, чтобы сбить с толку неожиданного посетителя. Еще здесь имелось множество окон, устроенных таким образом, что при необходимости они могли уйти в стену. Чистый, прохладный и влажный воздух сильно напоминал тот, который был в доме Линды Хорн.

Джейни перевела взгляд на бывшую лагерную медсестру.

— Никаких бабочек?

— Я не могу перевезти их сюда, пока мы окончательно не отгородимся от остального мира. Но я сделаю это, как только время придет.

— Скоро, надо полагать, — сказала Джейни.

— Думаю, вы правы.

Джейни посмотрела на Тома.

— Ты продолжаешь удивлять меня.

— Еще только начал.

— Верю. — Она снова обежала взглядом огромное пространство зала. — Потрясающе… Это и есть тот утопический рай, о котором ты говорил? Где мы будем прятаться от надвигающегося мора?

Послышались нервные смешки, однако ответ Тома прозвучал со всей серьезностью:

— Да, это он и есть.

Тридцать один

После долгих, мучительных и жарких дебатов было принято решение, что завтра утром вся армия отправится на оговоренное место встречи и будет ждать появления либо Каля, либо войска Наварры. Командиры разошлись по поляне, рассказывая солдатам, что предводитель не вернулся, что горнист поднимет их завтра задолго до рассвета, что они должны быть готовы быстро встать, перекусить, напиться, взять оружие, надеть доспехи и выступить на Компьенскую дорогу.

Кэт, однако, не ложилась; даже когда стемнело, она продолжала сидеть на холме, откуда открывался вид на дорогу, вслушиваясь, не раздастся ли стук копыт — звук, которого больше всего жаждала услышать ее душа. На все уговоры уйти она не обращала внимания. В конце концов, во исполнение данного Гильому обещания, Алехандро взял ее за руку и буквально затащил в дом.

Она рыдала в его объятиях, он утирал ей слезы, а потом, совершенно измотанная, обессиленная, она заснула у него на плече. Ее сердце было разбито, надежды развеялись, как дым; те же чувства испытывал и Алехандро.

«Кто знал, что мое отцовство не будет иметь конца?» — Думал он, баюкая у своей груди женщину-дитя и ощущая ее боль, как свою собственную.

Кто мог предположить, что дочь, даже не родная по крови, навсегда завладеет частью его души?

Частички его души были разбросаны по всей Европе. Одна осталась в Сервере, его родном городе в прекрасной испанской провинции Арагон. Значительная часть его души покоилась в Англии, вместе с Аделью; и в Авиньоне, где он в последний раз видел Эрнандеса и где, как он надеялся вопреки доводам разума, его престарелые родители нашли безопасное убежище. Часть души осталась и в Париже, с презираемым и одновременно вызывающим восхищение де Шальяком; даже против воли Алехандро она всегда будет тосковать по этому человеку. И здесь, на его плече, спала молодая женщина, владевшая настолько значительной частью его души, что, возможно, когда-нибудь это погубит его.

Закрыв глаза и привалившись к стогу соломы, он крепко обнимал свою беременную дочь, чей муж сейчас находился в руках человека, который успел доказать, что для достижения своих целей не остановится ни перед каким зверством. Незаметно для себя Алехандро задремал, и в этом полусне ему снова явился Карлос Альдерон, только на сей раз кузнец преследовал не его самого, а Гильома Каля.

Казалось, он спал всего несколько минут, но вот пропела труба, и Алехандро мгновенно очнулся, по-прежнему прижимая к груди спящую Кэт. Он бережно положил ее на солому. Снял рубашку, умылся, надел самую грубую, прочную одежду. Заглянул в свою лекарскую сумку, подумал, что неплохо бы иметь инструменты получше, но и эти сгодятся для оказания первой помощи раненым. Проверил, сколько у него перевязочного материала, пожалев, что не вчетверо больше. Все горшки и баки были полны отфильтрованной воды, с потолка свисали пучки трав, которые также потребуются для лечения и приглушения боли. Со вздохом глубокого беспокойства обследовал запасы опия.

Покончив с этими приготовлениями, Алехандро намочил в чистой воде тряпку и вытер с глаз дочери засохшие слезы. Это разбудило ее.

Первыми словами Кэт были:

— Он вернулся?

Алехандро нежно пригладил ее волосы и печально покачал головой.

— Нет, дочь, не вернулся.

Не говоря ни слова, она встала и быстро привела себя в порядок. Солдаты входили в дом, брали свое простое оружие и выходили наружу. Командиры скакали среди солдат, помогая выстраиваться в боевом порядке. Наконец армия пришла в движение. Они с Кэт покинули дом, и Алехандро остановил скачущего мимо командира.

— Если дело дойдет до битвы, приносите в дом только тех раненых, которых еще можно спасти. У нас нет места для тех, кто неизбежно истечет кровью и испустит дух.

Командир просто кивнул, передал эту просьбу соратникам и поскакал вперед, чтобы занять место во главе строя.

— Мы будем смотреть с холма, — заявила Кэт и, не дав Алехандро возразить, потащила его за собой.

Стоило ему закрыть глаза, и, казалось, ее рука становится маленькой, а его не такой грубой, и топот марширующих ног сменяется детским смехом. Однако когда он снова открывал глаза, на него обрушивались звуки и образы надвигающейся битвы, и лицо невольно искажала гримаса. Они пробежали вдоль рядов солдат, свернули в сторону и начали подниматься по склону, сквозь влажную прохладу леса. Достигнув вершины холма, они остановились и замерли в ожидании.

Армия Гильома Каля производила поразительное, устрашающее впечатление. На первый взгляд можно было сказать, что это всего лишь чуть приодетые нищие, однако головы они держали высоко, а оружие наготове и, размахивая потрепанными знаменами, выкрикивали призывы со страстью подлинных воинов. Во главе фаланги скакали всадники с пиками, за ними шли копьеносцы, лучники со своими грубыми луками, люди, вооруженные просто дубинками и булавами, а в конце, и таких было больше всего, те, чьим оружием были лишь ножи и голые руки.

Когда солнце поднялось над верхушками деревьев, эта человеческая масса протяженностью в половину мили замерла почти в полном молчании, с волнением ожидая возвращения своего короля.

Прошло совсем немного времени, и послышался крик дозорного:

— Армия приближается!

По многотысячной толпе пробежал взволнованный шум, и вскоре даже те, кто стоял в самых задних рядах, поняли, что в их направлении движется войско Карла Наваррского.

Кэт и Алехандро тоже увидели его, но поскольку они находились на возвышенной точке, то имели возможность разглядеть, что впереди основной массы скачет отряд из шести-семи всадников. Защищаясь от солнца, Алехандро прикрыл ладонью глаза, но все равно детали пока ускользали.

— Я ничего не вижу, père! — закричала Кэт.

— И я тоже! Они все еще слишком далеко. Но постой… что-то происходит. — Он еще тщательнее затенил глаза. — Сама армия остановилась, но передовой отряд продолжает двигаться вперед.

Его зрение всегда было острее, чем у Кэт — трудности при разглядывании дальних предметов, по-видимому, были у нее в крови, хотя она страдала от этого не так сильно, как другие члены ее семьи. Алехандро продолжал вглядываться, испытывая нарастающее чувство страха. Впереди скакал воин в прекрасных доспехах с высоко поднятым флагом барона де Куси, за ним молодой человек, по-видимому, сам барон. Дальше следовали еще три всадника, все на прекрасных конях, вооруженные мечами, булавами и пиками самого высшего качества. И между ними скакал Гильом Каль. На голове у него красовался шлем с плюмажем. Алехандро смотрел, затаив дыхание.

Прошло немного времени, и солдаты тоже увидели то, что Алехандро предпочел утаить от дочери. Послышались крики:

— Да здравствует король Жакерии!

Кэт сжала руку Алехандро, умоляя не скупиться на детали.

— Рассказывай, père! Ох, будь проклята эта моя неспособность видеть вдаль!

— Они считают, что Гильом среди всадников, — еле слышно сказал Алехандро, — и я тоже так думаю.

Не говоря ни слова, Кэт бросилась вниз по склону холма. Алехандро не оставалось ничего иного, кроме как последовать за ней.

Они пробежали мимо первых рядом фаланги, мимо командиров, которые как будто чего-то выжидали. Их кони нервно гарцевали на месте.

«Почему они не скачут ему навстречу?» — удивился Алехандро.

Командиры выглядели такими же сбитыми с толку, как и он сам, и у них хватило ума сдерживать солдат. Кэт и Алехандро бежали вдоль края леса и наконец остановились там, откуда хорошо видно было все, что происходит впереди.

Отряд продолжал скакать, медленно, шаг за шагом. Кэт повернулась к Алехандро.

— Ох, père, это же Гильом! — В ее голосе звенела радость. — Господь услышал мои молитвы!

И она снова повернулась в сторону всадников.

Положив руку ей на плечо, Алехандро почувствовал, что она дрожит. И потом всадники остановились, все, кроме Каля; плечо Кэт ощутимо напряглось. Алехандро прищурился, чтобы лучше видеть; что-то явно было не так. Гильом Каль покачивался в седле, а его конь продолжал скакать вперед как будто по собственной воле, словно не всадник направлял его. Затаив дыхание, Алехандро обхватил Кэт за талию и сомкнул руки у нее на животе. Сердце билось так громко, что стук отдавался в висках. Алехандро смотрел; все смотрели.

В конце концов конь в растерянности резко остановился, и Каль качнулся вперед. Казалось, он не может оторвать руки от какой-то точки седла. Шлем с плюмажем упал вперед и с грохотом покатился по земле — под ним не было ничего, что бы его удерживало.

Кэт вскрикнула и попыталась вырваться из рук Алехандро. Обезглавленное тело ее мужа моталось туда и обратно — это испуганный конь кружился на одном месте, то и дело взбрыкивая. Наконец несколько командиров поскакали вперед, чтобы остановить коня, и закрыли собой ужасное зрелище. Колени у Кэт подогнулись, она упала на землю, почти без сознания. Алехандро подхватил ее и побежал к дому. Он мчался через лес, перед глазами все расплывалось от слез; по пути он услышал, как пропела труба, мятежники закричали, и под топот копыт армия Жакерии ринулась вперед, чтобы отомстить жестокому убийце своего вождя. Навстречу им помчались солдаты Наварры. А что еще им оставалось делать, если, как впоследствии будут утверждать Наварра и де Куси, на них напали вопреки предложению заключить союз?

Армии встретились и перемешались; теперь грохот сражения перекрывал все звуки. При каждом вздохе горло Алехандро обжигало болью, грудь саднило, руки едва не отваливались, удерживая почти непосильную ношу. Ростом Кэт была с него и, как ему казалось сейчас, весом тоже. Тем не менее ноги Алехандро чудесным образом не подвели его, и он добежал до дома.

Положил ее на скамью и не слишком нежно похлопал по щекам, чтобы привести в чувство. Наконец она открыла глаза, и на ее лице возникло такое душераздирающее выражение горя, какого Алехандро в жизни не видел. Она снова запричитала, он обнял ее и прижал к груди, легонько покачивая; ее тело, казалось, окоченело и никак не реагировало на его объятия, недвижностью напоминая труп.

Звуки боя приближались. Совсем скоро на них обрушится целый поток раненых, истекающих кровью людей, умоляющих о милосердии, и для многих из них проявлением милосердия станет скорая смерть. Алехандро выпустил Кэт из объятий и с силой взял ее за плечи.

— Дочь, твое горе безмерно, я понимаю это. Но ты сможешь позволить себе быть вдовой лишь завтра. Здесь и сейчас требуется твое умение целительницы.

— Ох, père, ох, père… — продолжала рыдать она. — Его больше нет… Мой муж мертв.

— И никогда не вернется, — жестко, но с болью и сочувствием сказал Алехандро. — Отныне и навсегда это твоя ноша. — Потом голос его зазвучал мягче. — Я тоже не могу похвастаться тем, что Адель была со мной на протяжении долгих лет, и боль утраты все еще живет во мне. Но у меня есть ты, а у тебя есть я. А скоро у нас будет и твой ребенок. Мы должны сделать все, чтобы у него был мир, где он сможет расти.

Убитая горем, потрясенная, Кэт невероятным усилием воли заставила себя вытереть слезы и встала. Отец и дочь обнялись — скорее всего, в последний раз за день. Оторвавшись от нее, Алехандро распахнул дверь дома и выглянул наружу, в направлении дороги. У него мгновенно перехватило дыхание.

Позади дома, прямо на дороге, в грязи, в огромном количестве лежали сваленные как попало раненые. Некоторые сами добрели сюда и потом рухнули, других принесли товарищи. Их стоны и крики были отчетливо слышны. Алехандро повернулся к Кэт и покачал головой.

— Их слишком много. Придется заняться ими прямо там, где они лежат.

Они прихватили все, что смогли унести, подошли к краю дороги и начали раскладывать раненых рядами, близко друг к другу. Умерших относили на чистую полянку в лесу и просто сваливали там. Тех, кому требовалась немедленная помощь, положили в один ряд; тех, чьи раны были не смертельны, в другой; безнадежных в третий.

И начали с первого ряда. Каждый раз, когда появлялась новая жертва, Алехандро быстро осматривал раны и распоряжался, в какой ряд нужно положить человека. Несколько секунд на то, чтобы сделать ампутацию, без всякого опия, и потом быстрая перевязка обрубка обрывком одежды самого пострадавшего. Отрезанные конечности относили туда же, где лежали трупы, чтобы хлещущая из них кровь не превратила дорогу в реку красной грязи. Алехандро велел Кэт принести из дома вязанку дров и разжечь костер, взяв для этой цели уголек из камина. Когда огонь разгорелся, они стали доставать оттуда пылающие угли и прижигать ими обрубки.

Алехандро взял меч одного из погибших, сунул его в огонь и держал до тех пор, пока тот не раскалился докрасна. Если человек был ранен в живот, Алехандро прижимал меч к зияющей ране; это останавливало кровотечение и предотвращало последующее загнивание. После каждого использования он снова совал меч в огонь, чтобы очистить его.

Часто раненый хотел одного: чтобы кто-то помолился рядом с ним, чтобы он не умирал в полном одиночестве, в грязи, истоптанной копытами лошадей и ногами пеших. В этом случае Кэт опускалась около него на колени и шептала:

— Славься Мария, полная благодати, Господь с тобою…

Ее слова служили опием для души, готовой перешагнуть черту, отделяющую ее от земной жизни.

Часы мелькали, словно минуты, и раненых уже было больше тысячи, когда Алехандро услышал стук копыт в лесу, к западу от дороги. Он встал, оторвавшись от перевязки очередного раненого, чтобы посмотреть, кто это. Всадников было несколько, и они находились слишком далеко, чтобы разглядеть их, но по бодрому конскому топоту можно было предположить, что скачут не свои. К этому времени кони армии Жакерии заметно вымотались — те, что еще уцелели. Алехандро оглянулся в поисках Кэт и увидел, что она молится над умирающим.

— Кэт! — крикнул он.

Она подняла на него взгляд.

— Спрячься в доме! Эти всадники не наши. Уходи!

— Но, père…

— Немедленно!

Она подобрала измазанную кровью юбку и бросилась через лес к дому.

Спустя всего несколько мгновений показались барон де Куси и сам Карл Наваррский. Они проскакали по рядам раненых, нимало не заботясь о том, чтобы не наступить на них, и направились прямо к Алехандро.

— Ты лекарь?

Алехандро молча смотрел перед собой.

— Ты лекарь? Каль говорил нам, что у него есть жена. — Не получив ответа, Наварра бросил взгляд на дом, потом снова на Алехандро и заметил, как лицо того напряглось. — Он сказал, что отец у нее лекарь. Отвечай, или я буду скакать прямо по рядам этих раненых.

— Да, — еле слышно произнес Алехандро.

Карл Наваррский спрыгнул с коня и подошел к Алехандро; барон сопровождал его, держа руку на рукоятке меча. Наварра оттянул вверх рукав, обнажив глубокую рану на предплечье.

— В таком случае займись моей раной. Эта рука нужна мне для меча. Я не могу превратиться в калеку.

Рана была не настолько глубока, чтобы Наварра мог лишиться руки, но, без сомнения, очень болезненна. Алехандро внимательно осмотрел рану.

— Лучше всего было бы прижечь и зашить ее. — Он кивнул на затухающий костер. — Советую сунуть руку в огонь, чтобы предотвратить загнивание. Теперь, если не возражаете, я хотел бы заняться ранеными, многие из которых на грани смерти.

Кончик меча де Куси уперся ему в шею под подбородком.

— Его величество требует, чтобы ты занялся его раной. Эти свиньи могут подождать. А еще лучше подохнуть, это никого не заботит. Но королем ты займешься немедленно.

— Сначала я хочу получить обещание, что вы не причините вреда моей дочери. Или мне. Я — единственная надежда этих несчастных.

Наварра вздохнул, с видом почти небрежным, хотя Алехандро понимал, чего стоит ему это самообладание.

— Я уже дал обещание Калю, что не причиню вреда его жене. Думаю, меня не убудет, если то же самое я пообещаю ее отцу. Хорошо, даю тебе свое слово насчет вас обоих.

— У меня нет опия.

— К черту опий. Не хочу, чтобы в час величайшего триумфа у меня затуманились мозги. Просто зашей меня, и я отправлюсь праздновать победу.

Алехандро оглянулся, но не увидел поблизости ни одного смертельно раненого, которому требовалась немедленная помощь.

— Следуйте за мной.

Он повел их к дому. Когда Кэт увидела на плаще Наварры королевскую эмблему, ее лицо исказилось от ярости. Она ринулась вперед и остановилась, лишь заметив, что в спину Алехандро упирается меч.

— Мы обработаем рану короля, и он уйдет, — сказал Алехандро.

С видимым усилием она отступила.

— Принеси иглу и нить. Прокали иглу в огне.

Он промыл рану чистой водой, удалив грязь, занесенную мечом. Наложил шов тщательно и аккуратно; во время этой процедуры Наварра мужественно боролся с мучительной болью, истекая потом. Алехандро приложил к ране травы и перевязал ее куском льняной ткани. Все это он делал, не обращая внимания на то, что кончик меча де Куси упирается ему в спину.

И когда все закончилось, он сказал:

— Через три дня снимите повязку, промойте рану вином, желательно белым, и наложите свежую повязку. Через две недели разрежьте нить. Делайте все это крайне аккуратно, иначе рана загноится и все усилия пропадут даром. В течение одной луны дайте руке покой, чтобы не порвалась свежая, нарастающая кожа. Шрам останется, конечно, но рукой владеть вы сможете как прежде, если выполните все мои указания.

Наварра опустил рукав.

— Хорошо сделано, лекарь. Думаю, ты мог бы служить и королю. — Он перевел взгляд на Кэт. — А теперь, если леди будет так любезна и отправится с нами…

— А как же ваше обещание? — прошипел Алехандро.

— Я обещал не причинять ей вреда, — с усмешкой ответил Наварра, — но не обещал, что не увезу ее с собой. Она миловидна и вполне меня устроит. Люблю женщин с огоньком, в особенности в постели.

Кэт метнулась вперед.

— Убийца! Предатель!

Де Куси схватил ее за руку, развернул и приставил к шее меч.

— Отпустите ее, — умоляюще сказал Алехандро. — Возьмите вместо нее меня, я могу быть очень полезен для вас.

Пока общее внимание было отвлечено его словами, Кэт сунула руку за чулок, выхватила нож, молниеносно расставила ноги и, проткнув юбку, выставила лезвие перед собой, остановив его на расстоянии толщины пальца от паха де Куси.

— Ты можешь убить меня, — заявила она, — но не сомневайся, я прихвачу с собой всех твоих будущих детей. Поверь, сейчас мне все равно, жить или умереть.

И де Куси поверил ей. Он отдернул меч, и она бросилась в объятия Алехандро.

Уже на пороге барон обернулся к Кэт.

— Каль опозорил себя, позволив нам его прикончить. Ему было далеко до тебя и силы твоего духа. А жаль.

— Убийца, — прошипела она вслед ему и лишилась чувств.

Тридцать два

Обертка от ментоловой пастилки ощущалась в кармане как булыжник.

— Пойдемте со мной. — Кристина по-детски взяла Джейни за руку и потянула за собой. — Я хочу показать вам лабораторию.

Джейни бросила быстрый взгляд на Тома. Он кивнул.

— Иди-иди, у меня тут есть кое-какие дела.

Джейни, испытывая ощущение неловкости, изо всех сил старалась скрыть его, однако когда Кристина заговорила о том, что им предстояло увидеть, невольно заинтересовалась.

— Эта лаборатория находится прямо здесь? — с удивлением спросила она.

— Все здесь. Вы даже не представляете, как замечательно тут все устроено. Уверена, вам понравится.

Кристина вывела ее наружу. Когда искусственно поддерживаемая чистота атмосферы главного здания осталась позади, воздух по контрасту показался Джейни грязным, тяжелым, густым и влажным — в точности таким, какой нравится обитающим в нем микробам.

Она остановилась и замерла.

«Она распространяется по самому воздуху и таким образом проникает в тело…»

Слова Алехандро.

На миг Джейни охватила паника — как будто она оказалась под водой, как будто в легкие вот-вот могло проникнуть что-то, несовместимое с жизнью. Стараясь дышать неглубоко, она поспешно пошла вслед за Кристиной, шурша ступнями по гравию. И только оказавшись в другом здании, поняла, что сдерживала дыхание. Когда дверь закрылась, отрезав ее от грязи, Джейни с силой выдохнула воздух, избавляясь от воображаемой заразы.

Кристина со своим юношеским энтузиазмом ничего не замечала — у нее на уме было совсем другое. Она шагала по неярко освещенному коридору, без умолку болтая о том удивительном, что им предстояло увидеть. Джейни старалась не отставать, чувствуя легкое головокружение и для равновесия держась рукой за стену. Наконец Кристина остановилась и сказала с нескрываемой гордостью:

— Это здесь.

Стоило ей открыть дверь, и внутри автоматически вспыхнул свет, по насыщенности и оттенку очень напоминающий солнечный. Он помог Джейни успокоиться, и она вошла в лабораторию.

Увиденное поразило ее. Стоя на пороге большой светлой комнаты, она перебегала взглядом с предмета на предмет, восхищаясь богатым ассортиментом приборов, механизмов и компьютеров, который удовлетворил бы даже самого требовательного исследователя.

— Это… замечательно, — с благоговением сказала она.

— Нет лучше места для работы. Именно здесь я получила нужную последовательность ДНК.

На одном столе стояла картонная коробка с открытой крышкой. Обрывки стружки свидетельствовали о том, что она еще не разобрана. Джейни подошла и заглянула внутрь. Там лежали коробочки меньшего размера. По напечатанным на крышках названиям корпораций Джейни поняла, что внутри содержится некое чудо современной технологии, возможно, инструмент или прибор. Распаковав одну такую коробочку, она прочла спецификацию; это, как выяснилось, было лучшее в своем роде, что можно приобрести за деньги. Она бережно положила коробочку на место.

— Вижу, вы еще не полностью укомплектовали лабораторию. Могу себе представить, как она будет выглядеть, когда процесс завершится.

— Это будет нечто невероятное. Не могу дождаться.

Джейни зачарованно покивала головой.

— Замечательно, — повторила она. — Чудесно. Теперь я понимаю, как вам удалось так быстро справиться с той работой.

— Кстати, если уж об этом зашла речь, он здесь. То, что осталось, конечно.

Кристина кивнула в направлении маленького холодильника.

Джейни подошла и открыла его. Внутри находилась закупоренная мензурка с бледно-золотистой жидкостью. Джейни взяла ее, внимательно рассмотрела и поставила обратно.

— Знаете, это, может, самое изумительное, что вы сделали здесь.

— Мы сделали, — поправила ее Кристина. — Если бы вы не раздобыли исходный материал, я не сумела бы размножить его.

— Наверное, вы правы, — после паузы согласилась Джейни. — Это результат совместных усилий.

— Надеюсь, первый среди многих.

Наверное, Кристина ждала от нее благодарности за свои добрые слова, однако вместо этого Джейни сказала, почти без всякого выражения:

— Не сомневаюсь, нам с вами предстоит тесно сотрудничать. Однако меня огорчает то, что беда с мальчиками случилась в такой момент. Некоторые из них могут не пережить это… это бедствие, несмотря на то что мы сумели для них сделать.

Обе понимали, что это правда, горькая правда.

— Тут от нас практически ничего не зависит, — ответила Кристина. — Мы сделали, что должны, что могли. По крайней мере, сейчас у них есть шанс. И лично для меня только это по-настоящему имеет значение. Остальное сделает… кто-то другой. Но как только сыворотка будет введена и генетическая цепочка усвоена организмом, опасность последующего раздробления костей будет предотвращена. И хирурги с большей степенью вероятности смогут добиться успеха, исправляя причиненный вред. А потом, когда новая волна схлынет, будет с чего начать.

— Может, к тому времени никого «другого» не останется. В прошлый раз многие «другие» сильно пострадали.

— Знаю, — с грустью сказала Кристина, — но это от нас не зависит. Ни в малейшей степени.

Покидая лабораторию, Джейни отчасти утратила свою спесь и понимала, что к этому ощущению придется привыкать. С Томом они снова встретились в главном зале; он продолжал показывать ей весь огромный комплекс почти до полуночи.

— У меня просто нет слов, — призналась Джейни, идя рядом с ним. — Но вот что меня беспокоит… если люди прослышат об этом месте, они хлынут к вам потоком.

— Поэтому мы помалкиваем. Для внешнего мира это просто еще один летний лагерь.

— Люди попытаются прорваться сюда.

— Им придется преодолеть электронное заграждение. Муж Линды Хорн не просто инженер-электрик — он служил в армии и был экспертом в области вооружения. В результате сейчас у нас масса ружей с транквилизаторами. Одно точное попадание вырубает непрошеного гостя в течение шести секунд.

— Но даже если вы сможете сохранить все в тайне, есть люди, без которых вам просто не обойтись. Значит, число здешних обитателей будет расти… где вы всех разместите?

— У нас шестьсот акров земли.

— Шестьсот акров? Господи, Том, как вы сумели столько заполучить?

— У самого лагеря был изрядный земельный надел, а остальное я, можно сказать, приобрел по-тихому.

— В смысле?

— В городе есть служащие, которые ведают пенсионными счетами. Каждый раз, когда кто-нибудь заболевал или умирал и в завещании упоминалось о земельном участке, мне звонили.

— И деньги на все поступал и от…

— Я выиграл несколько очень проблематичных судебных процессов. По-тихому, — с улыбкой добавил Том.

— Но шестьсот акров… это же маленький город!

— Временами он таким и кажется.

— И как прикажешь называть тебя — господин мэр?

— Нет. — Он засмеялся. — Надеюсь, здесь никогда не будет так много народу, что нам потребуется орган управления. Нам и собрания уже надоели.

— Ну, вам остается винить только самих себя, раз Сэндхауз с вами.

Том помолчал, ничего не ответив на это замечание.

— На самом деле, — заговорил он, — самая большая проблема для нас Кристина. Когда мы вырабатываем совместное решение, она всегда принимает самое живое участие. Полагаю, ею владеет юношеская идея, что она может изменить мир… мы все через это проходили. Однако сейчас вдобавок очень неспокойные времена, поэтому она в особенности полна энтузиазма. Иногда приходится очень долго втолковывать ей, каково истинное положение вещей.

Джейни остановилась и взяла его за руку.

— Я знаю, что ты был знаком с ней… помимо всего этого.

Том посмотрел ей в глаза.

— Что наводит тебя на эту мысль?

Она вытащила из кармана обертку от ментоловой пастилки и протянула ее на открытой ладони.

— Вот что. Я нашла ее под кроватью в гостевой комнате. Это все равно что отпечаток пальца Кристины. Она повсюду их разбрасывает.

Последовала пауза, во время которой лицо Тома приобрело более мягкое, грустное выражение. Казалось, на какое-то время его мысли унеслись куда-то.

— Ты права, — сказал он наконец. — Я давно знаком с ней.

После чего снова смолк.

— Придумываешь объяснение? — спросила Джейни.

— Я предпочел бы иметь для раздумий больше времени. Пока же скажу одно: я обещал ее матери позаботиться о ней.

— Ее матери? Значит, Кристина не… твоя…

— Моя «что»?

— Любовница, надо полагать.

— Джейни! Как тебе такое в голову пришло?

— Ты скрывал от меня свои отношения с ней и мог делать это по одной причине — за ними стоит что-то, о чем, по-твоему, мне не следует знать.

— Да, я скрывал их. Но вовсе не из-за того, о чем ты подумала.

Это было сказано таким суровым тоном, что Джейни призадумалась.

— Ее мать умерла?

— Да, — со вздохом ответил Том.

— Ты был знаком с ней… близко?

— Да. Очень близко. — Он взял Джейни за руку и повел по дорожке. — Уже поздно.

Она решила пока больше не давить на него.

— Очень поздно. Ума не приложу, как я еще держусь на ногах. Наверное, все дело в выбросе адреналина.

— Если ты голодна, могу что-нибудь приготовить.

— Нет, спасибо, не хочу, чтобы ты хлопотал из-за меня. К тому же я так устала, что вряд ли смогу есть. Мне нужно отдохнуть.

Он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Почему-то в его присутствии тяжелый наружный воздух казался не таким опасным.

— Я и сам натянут, точно струна. — Он притянул ее к себе и обнял. — Знаешь, у меня есть большая ванна.

— А что остальные подумают?

— Пусть думают что хотят. Меня это не волнует. Только ты и я — вот что важно.

— А как же Кристина? Том, я чувствую, ты очень важен для нее… и не хочу ее огорчать.

Он рассмеялся.

— Вот уж чего можешь не опасаться.

Джейни прислонилась спиной к груди Тома и положила голову ему на плечо. Омывая их, теплая вода уносила налет тревоги, которой, казалось, было пронизано все вокруг.

Она прижалась к нему, он плотнее обхватил ее руками.

— Наверное, то же самое происходило раньше… во времена Алехандро, — сказала она. — Когда пришла «черная смерть». Тогда тоже все разваливалось на части. Никто не знал, что будет дальше… полный хаос.

— Вряд ли мы намного больше знаем о том, что происходит.

— Нам, по крайней мере, известна причина этого мора.

— А им нет?

— Никто и понятия не имел. Кроме Алехандро, конечно. Он догадывался, что чума каким-то образом связана с крысами. Но ему никто не верил.

— Разве кто-нибудь верил предсказателям судьбы, когда несколько лет назад они говорили, что в этой стране скоро все замрет?

— Нет. Хотя, честно говоря, если бы и верили, вряд ли что-нибудь изменилось бы. Мы со своим мором справляемся ничуть не лучше тех, кто жил в четырнадцатом столетии. Все наши средства управления оказываются бесполезны.

Он погрузил губку в воду и выжал ее на Джейни.

— По твоим словам, в Англии дело обстоит по-другому.

— Да, так мне показалось, когда я только приехала туда. Вроде бы они лучше справлялись с вирусом. Все было очень упорядоченно, никто не вопил, что правительство нерасторопно или недостаточно расторопно, не то что здесь. Однако очень быстро напряжение начало нарастать. Я была рада вернуться домой.

— Помню.

Джейни слегка повернулась и обхватила Тома рукой.

— Прости.

— За что?

— За то, что я обрушила на тебя в тот раз, когда ты приехал встречать меня.

— Джейни, этого не изменишь. К тому же ты ничего не знала.

— Нет, Том, пожалуйста, выслушай меня. Брюс был так… необходим мне тогда. Он вошел в мою жизнь, когда я ужасно нуждалась в ком-то вроде него. Это чистое совпадение, что мы были знакомы прежде, но это было шапочное знакомство, и он с тех пор сильно изменился.

— Это совсем не похоже на старое пламя. — Том нежно поцеловал ее в макушку. — В чем, в чем, а в этом я специалист.

Джейни вздохнула и придвинулась еще ближе.

— Просто из-за этого старого знакомства наше сближение прошло легче — хотя, конечно, о том, что вспыхнуло старое пламя, и речи не шло. Просто он был так хорошо знаком и так хотел… этого. Однако когда Кэролайн в конце концов стало лучше и она смогла отправиться домой, мы с ним все обсудили. Я была уверена, что на этом наши пути разойдутся. Потом я села в самолет, и он вдруг оказался там, и я почувствовала себя такой счастливой… Наверное, я просто не задумывалась, что это означает на самом деле.

— А теперь?

— Не знаю. Год разлуки, во время которой мы виделись три раза. Но как-то так все время получалось, что нам не было по-настоящему хорошо друг с другом. Исландия прекрасна и удивительна, но мы все время спорили… из-за всяких глупостей. А потом мне пришлось неожиданно уехать… одно огорчение за другим.

— И что ты собираешься делать дальше?

— Я уже сделала кое-что. Сказала ему, что не стоит приезжать. По крайней мере сейчас. Думаю, так будет лучше. — Джейни повернулась лицом к Тому. — И это даст нам с тобой время, чтобы разобраться во всем.

Он улыбнулся, взял ее за подбородок и притянул к себе. После долгого, чудесного поцелуя Джейни заговорила снова.

— Надо же всему этому случиться с нами как раз тогда, когда надвигается катастрофа. Худшего времени не придумаешь. — Она брызнула водой ему на грудь и смотрела, как струйки стекают между волосами. — Правда, есть одна хорошая сторона в том, что это произошло именно сейчас, хотя, наверное, кощунственно так говорить. Я имею в виду, что Брюс не сможет примчаться сюда немедленно. Аэропорты, скорее всего, вот-вот начнут закрывать для международных перелетов.

Том помолчал.

— Сможет, если вылетит прямо сейчас.

Джейни высвободилась из объятий Тома и села.

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня днем мне пришло сообщение, Джейни. Он сумел получить визу.

Джейни со смесью ужаса и отвращения смотрела на омлет.

— Вы ведь это не всерьез? — спросила она Линду Хорн.

— Они поймали ту курицу, и эти яйца из нашего курятника. Мы кормим их экологически чистой пищей, никаких химикатов. На сто процентов безупречные яйца.

Джейни, хоть и с явной неохотой, села к столу.

— Уверены?

— Смотрите.

Линда положила себе порцию омлета, села рядом и принялась за еду.

— Вы храбрая женщина, — сказала Джейни.

— Ничего подобного. Просто я знаю, что с яйцами все в порядке. Проблема не в генетических изменениях в самой курице — практически невозможно усвоить измененный ген, поедая его. Однако они тогда не были в этом уверены. Люди в фонде страшно разволновались, опасаясь, что кому-то удастся нащупать связь этого дела с ними — если тот, кто докапывается до истины, будет достаточно настойчив, вот как вы, к примеру. Они просто приняли свои меры предосторожности, фактически излишние, хотя они об этом в то время не знали. Если бы они оставили все как есть, никому и в голову ничего не пришло бы, и с мальчиками все было бы в полном порядке. Однако они этого не сделали. Они пытались замести следы и при этом создали гораздо более серьезную проблему.

Джейни несколько секунд молча наблюдала за тем, как Линда ест.

— Бога ради, вы знали, что это сельскохозяйственный ген, куриный ген. Почему было просто не рассказать мне об этом? Вы избавили бы меня от массы неприятностей.

Линда положила вилку и вытерла рот салфеткой.

— Прошу прощения за пережитые вами неприятности. У нас у всех их хватает. Мы понятия не имели о том, что может произойти с вами. Я страшно рада, что вас не было в то время в доме.

— Я тоже.

— Все должно было выглядеть так, будто кто-то просто наткнулся на это… я не шутила, говоря, что жду не дождусь, когда же кто-нибудь заинтересуется всем этим делом. Если бы мы сами предъявили информацию, то рисковали бы обнаружить себя, что было бы очень, очень скверно. У нас впереди огромная работа.

— И вы просто подсовывали мне ее в моих розысках, небольшими порциями.

— Мы бы не стали этого делать, если бы не ваше собственное открытие. Мы просто подкармливали ваше любопытство. Оно такой ненасытный зверь! Иногда мы даже шутили по этому поводу.

— Подумать только! Столько бед случилось только ради того, чтобы кому-то было легче извлекать кальций из яичной скорлупы, — с грустью сказала Джейни. — Как невероятно глупо. Как тривиально. Одна птица сбегает, и десятки мальчиков оказываются поражены ужасной болезнью. — Она посмотрела в глаза Линды. — Где был Бог, когда все это произошло?

— Только Он и знает.

Они помолчали, и Джейни продолжила свои расспросы.

— И этот звонок из Джеймсона…

— Был подстроен нами. Однако вы ведь могли просто от него отмахнуться. Но вы этого не сделали.

На губах Джейни промелькнула бледная улыбка.

— Привычка, от которой непременно нужно избавиться.

Услышав звук открывающейся двери, они повернулись и увидели Тома. Он пересек зал, налил себе чашку кофе, подошел к столу и сел. Линда заговорщицки подмигнула Джейни и встала.

— Доброе утро, — сказала она, обращаясь к Тому, и добавила, глядя на Джейни: — Увидимся позже?

— Пока не знаю, — ответила Джейни. — Мне нужно кое-что сделать снаружи.

— Возвращайтесь поскорее. Вы нам нужны.

С этими словами Линда ушла, оставив Джейни и Тома наедине.

Они обменялись взглядами. После неловкой паузы Джейни сказала:

— Я звонила Брюсу, его нет. Оставила сообщение, чтобы он сразу же связался со мной.

— Черт возьми!

— Остается лишь надеяться, что он уже не летит сюда. Это было бы в его духе — ему нравится меня удивлять.

Том взволнованно вдохнул воздух и медленно выдохнул.

— Тут мы ничего поделать не можем, и в ближайшие дни наши возможности будут сокращаться все больше и больше.

Он тяжело вздохнул и протянул Джейни распечатку первой страницы новостной газеты. Заголовок гласил:

«СНОВА ВВОДИТСЯ ВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ».

С испуганным, страдальческим видом Джейни пробежала взглядом по первым строчкам и, нахмурив брови, посмотрела на Тома.

— Вообще-то мне ни к чему все это читать. Я и так знаю, о чем тут говорится.

Том мрачно кивнул.

— То же, что и в прошлый раз. Эра смертоносной болезни начинается. Снова.

— Вот именно. А дел еще полно. Не знаю, управлюсь ли я за сегодня. Может, понадобятся два дня.

— Ты можешь оставить все как есть и не уезжать отсюда.

— Нет. Не могу.

Он грустно улыбнулся и сжал ей руку.

— Надеюсь, у тебя есть бензин?

— Почти полный бак.

— Хорошо. — Он откинулся в кресле и снова вздохнул. — В таком случае, думаю, больше откладывать с этим нельзя.

Он достал из кармана маленький пистолет. Джейни отпрянула.

— Том, ты с ума сошел! Я понятия не имею, что с ним делать. Пожалуйста, убери.

— Нет. Я хочу, чтобы он был у тебя.

— Не могу. Даже если я возьму его, то не смогу им воспользоваться.

— Джейни, снаружи уже сейчас опасно. Воруют машины, грабят… все это безумие. Я не хочу, чтобы ты уезжала, но если иначе нельзя, ты должна быть способна защитить себя.

В конечном счете она взяла пистолет. Том проинструктировал ее, как им пользоваться, и она положила его в сумку, рядом с Виртуальным Мнемоником. И пока Том вел машину в город, где все сильнее ощущалась анархия, Джейни разослала агентам подробные инструкции по применению сыворотки. И добавила кое-что еще, чего не собиралась делать прошлым вечером.

«Оставайтесь на связи, позже сегодня поступит дополнительная информация».

Она вспомнила, где видела фото этого ортопеда.

Была середина утра, когда они добрались до площади, где располагался фонд. По улицам носились люди, множество людей, нагруженные пакетами и сумками, с детьми, которых они волокли за собой. На тротуаре зеленой лентой было огорожено пространство, и биокопы охраняли кого-то лежащего там. Джейни показалось, что она заметила среди них Майкла, судя по росту и движениям, но она не была уверена, поскольку все биокопы носили маски.

Джейни и Том с одинаковым ужасом уставились на эту сцену.

— Может быть, сердечный приступ или что-нибудь в этом роде, — сказал Том.

— Может быть. Хотя вряд ли.

— Вряд ли.

Том осторожно провел машину сквозь толпу обезумевших пешеходов и остановил ее на обочине.

— Как по-твоему, куда они все бегут? — спросила Джейни.

— Куда угодно. Домой, к друзьям, к родственникам — туда, где, как им кажется, безопаснее всего.

Джейни вцепилась в руку Тома, как в спасательный трос.

— Да поможет им Бог, — сказала она. — Я обычно таких слов не говорю, однако сейчас, по-моему, самое время.

— Да поможет им хоть что-нибудь… хоть кто-нибудь.

Джейни почувствовала подступающие к глазам слезы.

— В прошлый раз никто не знал, что нас ждет, — сказала она дрожащим голосом, — но сейчас… О господ и, как мы переживем все это?

Том погладил ее по голове, откинув со лба прядь волос.

— На этот раз некоторые люди будут лучше подготовлены, в том числе ты и я. Постарайся все время помнить об этом. А те, кто нет… остается надеяться, что неизвестное нечто станет для них спасением. — Он помолчал. — Знаешь, ты вовсе не обязана ничего делать. Это может и подождать.

— Я так не думаю, Том.

— Ладно, — грустно сказал он. — Тебе решать. Где ты будешь ночевать, если не закончишь сегодня?

— У Майкла и Кэролайн. А если их не окажется дома, у меня есть ключ. Хотя, думаю, они будут там.

— Может, тебе лучше сразу же вернуться?

— Если бы я могла… Но мне обязательно нужно повидать Кэролайн.

В эту минуту мимо них проехал зеленый фургон с мигалкой. Оба проводили его взглядами.

— Майкл сейчас наверняка на дежурстве, — сказал Том.

— Тогда я останусь с Кэролайн. — Джейни помолчала. — Послушай, Том. Я хотела спросить тебя об этом еще вчера вечером, но побоялась… Как много я могу рассказать им? Вообще было бы неплохо вытащить и их тоже… они могут оказаться очень полезны.

На лице Тома возникло выражение беспокойства, однако совсем другого рода, чем раньше.

— Майкл — коп. Поскольку нынче снова действуют старые предписания, он может оказаться в положении, когда будет просто вынужден сообщить о нас. И, не исключено, открыть месторасположение нашего лагеря.

— Он уже многое знает об этом деле и пока никому ничего не разболтал. Это он сообщил мне информацию насчет вскрытия трупа тренера. Ему известно все, что произошло в Лондоне, но он никому не сказал ни словечка.

— Понимаю, но я просто…

— Том, Кэролайн мне как сестра. Фактически она и есть вся моя семья.

— Мне очень жаль, — после раздумья ответил он, — но такое решение мы можем принять только все вместе.

— У Майкла столько всяких возможностей… А что касается Кэролайн, я не могу выразить, как…

— Джейни, пожалуйста, я хотел бы сказать «да», но не могу. Сначала я должен поговорить с остальными. И сделаю это сегодня же вечером, как только вернусь. — Том обнял ее и прижал к себе. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя.

— Будь осторожна.

— Обещаю.

В обшитом деревянными панелями лифте воздух был плотный и жаркий. Туда набилось множество встревоженных людей, и хотя с некоторыми Джейни была знакома, никто не поздоровался с ней. «Каждый за себя», вот что было написано на всех лицах, отчетливо и жестко.

Когда Джейни вышла на этаже, где прежде работала, в атмосфере ощущалась паника, словно в грозовую непогоду, которая в любой момент может со всей своей разрушительной силой обрушиться на беззащитных людей — и никто даже примерно не представляет, как можно от нее защититься. Честер Малин сидел за письменным столом, выглядя даже более измотанным, чем Джейни ожидала, и занимался упаковкой личных вещей.

Она опустилась в кресло напротив него.

— Что ты здесь делаешь? Я думал, ты…

— Сбежала? Испугалась? — Она горько усмехнулась. — Испугалась, да, но не тебя. И не тех, кто наверху. Они ничего не могут сделать мне — помимо того, что уже сделали.

Он нервно оглянулся, как будто кто-то мог подслушать их.

— Джейни, исчезни отсюда. Ты что, не видишь, что происходит? Нам нужно перевезти пациентов, опечатать палаты, ну и всякое такое дерьмо… Тебе лучше не мешаться сейчас под ногами — если только ты не располагаешь лекарством от чумы.

Он начал засовывать в стоящую перед ним коробку фотографию в рамке, но Джейни протянула через стол руку и взяла ее.

— По-моему, ты мало похож на отца, — заметила она, рассматривая фотографию. Убедившись, что это тот самый ортопед, которого она искала, Джейни вернула фотографию Честеру. — Мне известно о том, что произошло.

Он вперил в нее удивленный и испуганный взгляд, однако его самонадеянность быстро вернулась.

— Снова все идет прахом, и сейчас всем в высшей степени наплевать на мелкую генетическую аварию, имевшую место несколько лет назад. В особенности поскольку эта авария произошла даже не с людьми. Большая беда все покроет.

— А что будет, когда беда закончится, Чет? У меня есть копии всех доказательств, и еще несколько экземпляров я спрятала в разных потайных местах. Поэтому, случись что-то со мной, в смысле, что-то еще, кроме того, что уже…

Он снова оглянулся по сторонам, на лбу его выступили крупные капли пота. Он вытер их закатанным рукавом, украсив лицо новым мазком грязи. И потом признания хлынули из него, точно поток, который он не в силах остановить.

— Это было задумано как небольшой пожар, просто чтобы попугать тебя, вовсе не как огненный ад… но парень немного свихнулся со всеми этими делами, включая историю с яйцами. Джейни, поверь, бога ради, это был просто несчастный случай. И мы пытались исправить его последствия, пытались очистить гены, делали то, что, как нам казалось, может сработать. Лямблии были всего лишь способом напугать людей, заставить их сотрудничать с нами, чтобы мы могли ввести свое… лекарство всем. Мы думали, что оно сработало, поскольку до самого последнего времени не было никаких проявлений обратного. Но мы старались, мы правда… Послушай, Джейни, эта история убила отца… стресс от мысли о том, что он якобы в ответе за случившееся.

— Он и был в ответе, Чет. И знаешь что? Проблему создала вовсе не первоначальная авария, а вы со своим «лекарством»…

— Пожалуйста! Птица сбежала. Драгоценная птица с запатентованным геном, которую караулили как не знаю что.

— Однако птицы остаются птицами, верно? И имеют скверную привычку летать. — Джейни прищурилась, возмущенно глядя на него. — И теперь часть этого патента принадлежит тебе.

— Да, но…

— Поэтому, когда ситуация нормализуется, ты снова начнешь делать на нем деньги.

— Ну да. Но одно к другому не имеет никакого отношения.

— Кто-то, у кого не было неприятностей со сбежавшей птицей, может опередить тебя.

Он начал что-то говорить, но потом замолчал, тяжело вздохнул и принялся разглядывать свои ногти.

— Знаешь, мы между собой называли тебя Человеком-Обезьяной, но мне кажется, тебе больше подойдет Человек-Курица.

Он поднял взгляд.

— Человеком-Обезьяной?

— Пожалуйста, не делай вид, будто ты не знал.

— Я не знал.

И по какой-то причине Джейни поверила ему.

— Тогда ты еще тупее, чем я думала. Надеюсь, однако, что у тебя хватит ума последовать моим советам.

Она рассказала ему о замещающем гене, об исправлении того, первого «исправления» и о разосланных по всем больницам пузырьках с сывороткой.

— Это сохранит их от дальнейшего раздробления костей, но не поможет исправить то, что уже сломано. Поэтому, когда ты будешь переправлять своих пациентов в запечатанные биобезопасные палаты, исходи из того, что этих пациентов у тебя будет больше, чем ты планировал.

— Не могу.

— У тебя есть помещение, у тебя есть деньги. Сделай это. Сегодня же. Потому что, если ты этого не сделаешь, клянусь, я восстану из пепла того, что надвигается, и так врежу тебе по заднице, что ты долетишь до Гонконга.

— Джейни, те, что наверху, никогда не позволят мне этого…

— Сунь им под нос мои документы, Чет. Тут имеется также полицейский отчет о погибшем баскетбольном тренере. Проявив совсем немного упорства, я смогла установить связь. Доказательства исчерпывающие. Спорю, те, что «наверху», захотят узнать обо всем этом.

Он в ужасе уставился на нее.

— Клянусь, я к этому не имею никакого отношения.

— Однако начало всему положил твой отец. Один знакомый случайно увидел список у меня в компьютере и вспомнил имя. Ты можешь уничтожить все доказательства, какие пожелаешь, можешь подчистить память компьютеров, но не человеческую память.

Тридцать три

Это была самая холодная зима на памяти Алехандро, с тех пор как он более десяти лет назад впервые пересек Английский канал.[33] И хотя Франция славилась суровыми зимами, они в основном были мягче той единственной зимы, которую Алехандро пережил в Англии, когда казалось, что птицы и цветы больше никогда не вернутся. Однако тогда его согревала любовь женщины, а сейчас ему приходилось, часто тщетно, согревать любовью свою дочь. Иногда, правда, он достигал успеха, но лишь тогда, когда она сама шла ему навстречу.

Чудесным образом ребенок внутри нее пережил ужасы подъема и падения Жакерии. Глядя, как живот Кэт сначала лишь чуть-чуть, а потом заметно округлился и стал даже отвисать, Алехандро восхищался тем, как Бог всегда заботится о созданиях, которые не способны сами позаботиться о себе. В случае Кэт, однако, Всевышний, казалось, достигал своей цели за счет ее плоти; когда-то пышная и не по годам зрелая, сейчас она стала худой и угловатой, отдавая каждый кусок своей скудной пищи ребенку Гильома Каля. Нет, Кэт не утратила красоты, что временами казалось Алехандро почти не мыслимым, но краска почти полностью сошла с ее щек. По большей части она выглядела призрачно-бледной, разве что прогулки немного помогали, но они были крайне редки из-за того, что Кэт так недоедала. Она часто жаловалась на зубную боль, и Алехандро каждый день молился, чтобы в результате беременности она не лишилась ни одного зуба. Этой беде можно было бы помочь, если бы, милосердием Божьим, она имела возможность хотя бы иногда есть яблоки или грибы с их чудодейственными свойствами, но ни того ни другого у них не было.

Еще не рожденный младенец расхаживал у нее в животе, словно маленький солдат, и Алехандро всегда без труда находил его ножку, когда тот колотил ею в тонкую кожу матери. Это было почти единственное доступное теперь Кэт удовольствие — ощущать под руками биение новой жизни; если не считать воспоминаний о любви, которая связывала ее с Калем. И Алехандро считал, что это лишь справедливо — то, что она получает хоть какое-то удовольствие от своей ноши, — поскольку первые месяцы беременности ее постоянно выворачивало наизнанку, когда она пыталась удержать внутри хоть что-то из съеденного. Чтобы облегчить это характерное для беременности недомогание, требовались травы, но их не было, поскольку все запасы они истратили на раненых солдат Жакерии или другие лечебные цели, а когда последний искалеченный мятежник покинул дом, земля почернела и травы засохли. А новые появятся только весной, но к тому времени ребенок уже родится. Живой, как надеялся Алехандро. Он знал, что не вынесет еще одной беды, обрушившейся на его дочь.

В начале зимы у них было две золотые монеты, и он полагал, что этого за глаза хватит. На две золотые монеты можно целый год кормить большую семью — по крайней мере, так он слышал и отчаянно хотел верить в это. Однако ухаживать за домашним скотом и собирать урожай было некому, соответственно, нечего нести на рынок, поэтому люди платили бешеные деньги, если удавалось найти хоть что-то. Впрочем, рассуждал Алехандро, дворяне наверняка не голодают, в особенности Наварра и барон де Куси.

Однако даже они расходовали деньги быстрее, чем когда бы то ни было прежде, и были недовольны этим.

Настал день, когда Алехандро истратил несколько последних су; теперь до весны их единственной пищей будет то, что он сумеет найти. Однако дичь сделалась пугливой и совсем отощала — поскольку водоемы перемерзли и до рыбы было не добраться. Алехандро терзали сны, в которых он видел золотистые караваи хлеба, испускающую пар рыбу, сочные красные яблоки, а живот болел от голода — и хрящей с кореньями, которые составляли почти всю их еду. Однако он был благодарен Богу и за это.

Иногда приходили люди, которым требовалась помощь; он больше не пытался скрыть, что умеет лечить, да это было и бесполезно, поскольку по всей стране распространился слух о том, как он помогал раненым мятежникам — братьям, сыновьям и мужьям тех, кто сейчас продолжал неравную борьбу с голодом и болезнями. И он был единственным лекарем к северу от Парижа, или, по крайней мере, такое складывалось впечатление, когда он расспрашивал тех, кто приходил к нему. Часто он был в состоянии помочь страдающим от недоедания беднякам лишь словами утешения и отсылал их домой ни с чем. Те же, кому удавалось оказать помощь, редко могли заплатить за нее, но он и не требовал оплаты. Иногда они сами приносили полоски сушеного мяса, или червивое яблоко, или сухарь, поскольку зимой 1359 года пища была единственным платежным средством. Он горячо благодарил за эти подношения — и по большей части отдавал их Кэт. Стук в дверь дома больше не удивлял его; более того, он даже не задавался вопросом: а вдруг это шпионы короля Эдуарда нашли его?

«Пусть приходят, — с горечью думал он, — лишь бы принесли с собой еду».

Однажды холодным солнечным утром в конце зимы, когда воздух уже должен был бы прогреться гораздо сильнее, а сосульки стать гораздо меньше, в дверь снова постучали, но этот стук заметно отличался от всех прочих. Он прозвучал тверже; казалось, пришедший сохранил силу в руках — в то время как приходившие за помощью крестьяне стучали еле слышно, от слабости и от мысли о том, что мало чем отличаются от нищих. Это, однако, не был стук нищего. И впервые за долгие месяцы Алехандро сжал в руке нож.

Снова постучали, еще сильнее, и на лице Кэт возникло выражение тревоги.

«Ее время приближается, — подумал Алехандро. — Пожалуйста, пусть это будет не грабитель и не рыцарь, пришедший забрать последнее».

С ножом в руке он отодвинул деревянный засов и совсем немного приоткрыл дверь. Там стоял высокий человек в плаще для верховой езды — просто массивная темная фигура на фоне серовато-белого снега, да еще и с солнцем за спиной. По этой причине, а также из-за вызванного недоеданием ухудшения зрения Алехандро никак не мог разглядеть лицо незнакомца.

— Лекарь? — услышал он.

Такой знакомый голос, но кому он принадлежит? Алехандро никак не мог сообразить. И тут прозвучало:

— Коллега?

Алехандро едва не потерял сознание.

— Вам здесь не рады, — сказал он, пытаясь захлопнуть дверь.

Однако де Шальяк поднажал на нее плечом и вошел внутрь, в данный момент превосходя по силе своего ослабевшего коллегу и морально, и физически.

Потом он молча, в смущении и с чувством вины смотрел, как Алехандро прослезился при виде еды, которую он принес из Парижа, и прежде всего отдал ее болезненно худой молодой женщине на исходе беременности, тут же накинувшейся на нее, точно изголодавшийся зверь.

Когда Алехандро насытился и сам, мелькнула мысль напасть на гостя и прикончить его. Однако у него хватило ума понять, что силенок не хватит и что это было бы ужасной потерей.

— Как вы нашли меня? — только и спросил он.

— Я знал, где вы, с самого первого дня, как вы пришли сюда. У меня среди ваших солдат был шпион. Один из охранников, которых вы так искренне презирали и так ловко обманули. Однако заметить его вы никак не могли, он затерялся среди ваших тысяч. К тому же у вас хватало других забот, так он сказал.

— И он…

— Погиб в бою? Почти. Однако ваша дочь помогла ему, и он выжил. — Де Шальяк бросил на Кэт уважительный взгляд. — Этот человек посылает вам самые сердечные благодарности и обещает, что никогда больше не будет держать вашего отца в плену.

Она еле заметно улыбнулась, при виде чего Алехандро воспрянул духом.

Де Шальяк указал на ее живот.

— Дитя Гильома Каля, надо полагать.

Алехандро кивнул.

— Когда ожидаются роды?

— Скоро, мне кажется, хотя точно сказать не могу.

— Встаньте, мадам, будьте так любезны, — сказал де Шальяк.

Кэт вопросительно поглядела на Алехандро, но тот лишь удивленно вскинул брови. Она встала.

— Повернитесь боком, чтобы мне лучше было видно. Обтяните вокруг живота платье.

Она так и сделала.

— Дитя совсем низко, — заметил де Шальяк.

— Неудивительно, — ответил Алехандро. — На животе почти не осталось плоти, чтобы удерживать его выше.

— Да, и все же ребенок опускается так низко, только когда готов выйти. Думаю, она родит в течение недели.

— Откуда у вас такие знания в этой области? Я всегда считал, что вы выше простого акушерства.

— Я королевский акушер, или, точнее, был им, пока пользовался расположением его величества.

— Père, — спросила Кэт, — это правда может произойти так скоро?

— Уверен, — сказал де Шальяк, не дав Алехандро возможности ответить. — Поэтому лучше вам вернуться со мной в Париж.

Алехандро прищурился, устремив на него подозрительный взгляд.

— Чтобы снова стать вашим пленником? Никогда.

Де Шальяк встал, сердито глядя на Алехандро.

— Глупец, вы весьма упрямый, неблагодарный гость. И стараетесь ревниво утаить в себе то немногое, что меня привлекает в вашем обществе. Если не хотите поделиться со мной своим знанием, что же… оставайтесь или уходите, мне все равно. Однако учтите: если вы станете моим гостем, я буду обязан кормить вас. В наши дни это дорогого стоит.

Эта неожиданно обличительная речь ошеломила Алехандро, он недоуменно смотрел на француза. Потом, снова обретя дар речи, спросил:

— Тогда зачем…

— В Париже чума, — ответил де Шальяк. — Вы нужны там.

«Наконец-то, — подумал Алехандро. — Теперь с ним можно будет заключить сделку».

— А что с моим золотом?

— Оно у меня, и вы его получите.

— А рукопись Авраама?

— Увы, она у Фламеля, — ответил де Шальяк.

Алехандро привскочил, как бы собираясь нанести своему собеседнику удар.

— Вы подарили рукопись ему?

— Он так умолял меня.

— Но он же не в состоянии прочесть ее!

— Он обещал найти человека, который закончит перевод.

— И потом использует эти знания, как пожелает! И вовсе не в интересах тех, для кого они предназначались!

Де Шальяк вздохнул.

— С этим ни вы, ни я ничего не можем поделать. Рукопись случайно попала вам в руки, а потом, тоже по чистой случайности, ушла к Фламелю. В сердце своем он человек неплохой, хотя и высокомерный, без всяких на то оснований. Он достойно поработает с ней. Так или иначе, рукопись уцелела и без вашего пригляда во время своего долгого путешествия через века. Почему вы считаете, что ей требуется ваша защита? — Де Шальяк встал и принялся расхаживать по комнате. — Кто-то скажет, что эта рукопись имеет собственную волю. Кто-то другой решит, что она подчиняется воле Божьей и окончит свой путь там, где Он сочтет нужным.

Алехандро долго молчал, с неожиданным для себя чувством смирения.

— И теперь вы верите тому, что я рассказывал вам о лекарстве от чумы. И даже верите тому, что я говорил о крысах?

— Я не в том положении, чтобы позволить себе не верить. И я дал дофину клятву найти хоть какое-то лекарство. Видите ли, наш будущий пациент — младший сын принца Лайонела и графини Элизабет.

Алехандро с трудом сглотнул.

— Я не могу.

— А я считаю, что вы обязаны ей и сделаете это, коллега.

Алехандро повесил голову и потом взглянул на Кэт, испрашивая ее позволения. Она чуть опустила веки, безмолвно ответив «да».

Алехандро снова поднял глаза на де Шальяка.

— В той комнате, где вы держали меня…

— Да. Служанка нашла бутылку. Она могла просто выбросить ее вонючее содержимое, но вместо этого принесла бутылку мне. И сейчас она у меня.

— Значит, лекарство сохранилось.

— Может, не в полном объеме, я точно не знаю. Знаю только, что ваше сокровище по-прежнему отвратительно пахнет, так что, надо полагать, оно не утратило своих свойств. Я рад, что не избавился от него.

Когда они покинули дом, Алехандро увидел двух привязанных к столбу коней — и никакой охраны. Он удивленно посмотрел на француза.

— Вы прискакали сюда один? Прихватив с собой лишнюю лошадь?

— Сейчас на дорогах нет разбойников.

— Как? Почему?

— Все они мертвы, коллега. Убиты. Наварра и де Куси казнили всех, кого подозревали в такого рода промысле. И конечно, с их точки зрения любого человека, вымаливающего еду для своей семьи, можно рассматривать как разбойника. Вот почему я ничего не опасался.

«И однако, нас Наварра не тронул, — подумал Алехандро, — выполняя данное Гильому обещание. Для такого чудовища, как он, это можно рассматривать как благородство».

Он безмолвно возблагодарил душу Гильома Каля, надеясь, что тот обрел вечный покой.

Говорить о Кале было слишком мучительно, но Алехандро всю долгую зиму думал о нем, пытаясь представить себе, каковы были его последние часы. Противостоял ли он с откровенным презрением своим мучителям, издеваясь над ними в ответ на их издевки, понимая, что другой возможности не будет? Или стоически молчал, когда Наварра и де Куси разглагольствовали о своем заговоре с целью разделаться с ним?

«Наверняка для него было шоком услышать, — думал Алехандро, — что в союзе с ним не было никакой нужды, поскольку дофин не сумел собрать сколько-нибудь значительное войско, и что Наварра не будет сражаться с наследником французского престола».

Тем не менее Каль сумел добиться от Наварры торжественного обещания не причинять вреда его жене и, видимо, сделал это с такой страстью, что даже этот негодяй не нарушил его.

Алехандро часто задавался вопросом: а не Гильом ли ранил короля Наваррского в руку, заслужив таким образом его уважение? Когда Карл велел обработать его рану, она выглядела так, что вполне могла быть нанесена за день до того.

Эти вопросы ожили в голове лекаря, пока он собирался выехать в Париж. Что толку? Узнать ответы на них он мог бы, только встретившись лицом к лицу с Карлом Злым, а об этом даже задумываться бесполезно, пока он так слаб телесно.

— Коллега? — окликнул его де Шальяк. — Вы готовы?

— Да.

Им и брать-то с собой было нечего, кроме сумки Алехандро с инструментами и жестянки с усохшей плотью, которую Кэт так старательно обрабатывала с тех пор, как они поселились в этом доме. Оба предмета поместились в седельную суму, в которой де Шальяк привез пищу. Было горько сознавать, что все, что у них есть в этом мире, занимает место, равное тому, чем сейчас набиты их животы. Пока они скакали, Алехандро постарался выкинуть эти мысли из головы, сосредоточившись на том, чтобы надежно удерживать сидящую перед ним Кэт. Поначалу он подумал, что такой двойной груз будет слишком тяжел для коня, и хотел идти рядом, однако де Шальяк без труда убедил его, что их общий с Кэт вес вряд ли превышает его собственный.

Дороги еще не начали оттаивать, и на свежевыпавшем снегу было мало следов. В лесу вокруг стояла почти жуткая тишина — звери погибли, птицы еще не вернулись, и снег приглушал все звуки, кроме случайного потрескивания ветки, не выдержавшей тяжести наросшего на ней льда. Там и здесь вдоль дороги видны были черепа, уже припорошенные продолжающим идти снегом, или бесформенные груды, в которых угадывались человеческие останки. Когда-то вдоль этой дороги тянулись ряды погребальных костров; если под рукой был трут и удавалось выбрать время, те, у кого еще оставались силы, предавали мертвых огню. Пламя било вверх, и отвратительная вонь затрудняла дыхание. Стоило Алехандро закрыть глаза, и он снова слышал крики умирающих на Компьенской дороге и вопли раненых, безжалостно растаптываемых копытами коня Наварры, скачущего в сопровождении жестокого де Куси к лекарю за помощью.

В Париж они проникли без всяких затруднений, поскольку де Шальяк заранее договорился о времени их возвращения. На улицах было тихо, почти пустынно — если не считать закутанных в плащи людей, громко выкликающих время для уцелевших горожан, прячущихся за плотно закрытыми ставнями. Магазины были закрыты или даже заколочены, кафе темны и пусты. И когда они скакали мимо собора Парижской Богоматери, Алехандро не видел на лесах рабочих и не слышал пения, делавшего терпимым соседство с этим бастионом христианства со всеми его излишествами.

И нигде ни одного голубя.

«Наконец-то их съели», — равнодушно отметил он.

Они пересекли замерзшую Сену и добрались до особняка де Шальяка рядом с университетом. И когда Алехандро оказался внутри и тяжелая дверь закрылась за ним, он впервые за много месяцев по-настоящему согрелся.

Их тут же отвели в отдельные комнаты, где было все необходимое для скромной жизни — де Шальяк снова проявил себя как достойный, внимательный хозяин. Чистая вода, свежая одежда, щетки для зубов, гребни и ленточки для волос Кэт — все было продумано, тщательно подобрано и заботливо разложено. И когда Алехандро вымылся, переоделся и его разум избавился от необходимости неустанно выискивать способы уцелеть, в душу начало прокрадываться непривычное ощущение страха перед тем, ради чего, собственно, его сюда и вызвали.

Сможет ли он сделать это снова? В последний раз он одолел чуму, от которой страдал сам. Кэт, тогда совсем крошка, невероятным усилием воли сделала для него то, чего он не смог сделать для Адели, — заставила его, пребывающего в бредовом состоянии, проглотить мерзкое снадобье, единственную надежду на исцеление. Заткнув ему рот и нос своими маленькими ручками, она удерживала их до тех пор, пока у него не осталось другого выбора, кроме как проглотить или задохнуться. И хотя смерть тогда казалась даже желанной, он предпочел проглотить. И выжил. За прошедшие с тех пор годы Кэт не раз описывала этот момент как один из самых трудных в своей жизни; даже более трудный, чем присутствие при смерти матери.

Нужно ли ей проходить через все это снова, да еще когда она должна вот-вот родить?

«Нет, — решил он. — Ни в коем случае».

Поэтому когда они снова собрались все вместе в вестибюле, Алехандро заявил, что она должна остаться с де Шальяком.

— Père! Ни за что!

— Де Шальяк, убедите ее, что это глупо. Скажите, что она должна остаться с вами.

— С удовольствием сделал бы это, коллега, но мои слова будут значить мало, поскольку я сам не собираюсь оставаться здесь.

Пока их вели по замку, Алехандро, снова оказавшись в знакомой обстановке, испытывал жгучее чувство вины. Его страшила первая встреча с графиней, поскольку, по справедливости, ему следовало немедленно рухнуть перед ней на колени и умолять о прощении за свою притворную влюбленность.

Но была ли эта влюбленность притворной? Не совсем. В другое время, в другом месте и при других обстоятельствах они, возможно, получили бы взаимное удовольствие от маленькой любовной интрижки, поскольку Алехандро находил Элизабет прекрасной, остроумной и сообразительной. Даже звучание ее голоса было ему приятно. И уж конечно, он не хотел огорчать ее.

И все же она не Ад ель и никогда не будет ею.

Однако, похоже, он зря опасался их первого столкновения, поскольку по пути им никто не встретился. Слуга, который провожал их, открыл дверь, где лежал больной мальчик, и тут же попытался исчезнуть. Алехандро схватил его за руку.

— Нам кое-что понадобится, — сказал он. — Тебе не нужно будет заходить внутрь, просто принесешь все, что я скажу, и оставишь за дверью. Смотри, если не явишься по моему вызову, будь уверен, я сообщу об этом твоей госпоже.

Они надели на лица маски, которые предусмотрительно приготовил де Шальяк, вошли и быстро закрыли за собой дверь. Тут же на них обрушился запах чумы, и первое, что Алехандро сделал, — открыл окно, впустив свежий воздух. Мальчик лежал под норковым покрывалом, в пропотевшей ночной рубашке, измазанный собственными нечистотами, потому что никто, даже мать, не решался прийти сюда и позаботиться о нем. Сердце Алехандро сжалось от боли при виде темных бугров на шее несчастного и его глаз, в которых плескался страх. Ребенок не знал, чего ждать от незнакомцев, собравшихся вокруг его постели; может, под видом лечения они собираются подвергнуть его страшным мучениям?

Алехандро сорвал меховое покрывало, отшвырнул его в угол, дернул за шнур колокольчика и подошел к двери. Слуга появился, но близко к двери не подошел, хотя она была приоткрыта совсем немного.

— Принеси свежее белье для постели, ночную рубашку и несколько кувшинов чистой воды. И другое покрывало — но не меховое, а шерстяное. Нам понадобится также горшок для кипячения и еда на три дня для всех нас. Оставь все за дверью.

Дожидаясь, пока принесут все затребованное, Алехандро отвел де Шальяка в сторону.

— Оставаясь здесь, вы подвергаете себя серьезной опасности. Мы с Кэт переболели этой болезнью, и мне никогда не приходилось видеть, чтобы кто-то страдал ею повторно. Уверен, мы в безопасности, чего, боюсь, нельзя сказать о вас.

— Тем не менее я останусь. Я дал клятву.

— Уймитесь вы со своей клятвой! Иначе кончится тем, что вы научитесь лечить эту болезнь, но не успеете применить свои знания.

— Нет, я останусь, — непреклонно заявил де Шальяк.

— Хотя бы отойдите подальше, чтобы влажное дыхание мальчика не касалось вас. Тогда, может, и не заразитесь.

— Но я хочу видеть все своими глазами… Думаю, это станет самым сокровенным знанием за всю мою жизнь!

Алехандро некоторое время пристально разглядывал его.

— Это всего лишь результат жизненного опыта и мудрости старой женщины.

— Ну, так вы говорите, коллега, но я так не думаю. Тут должно быть нечто большее, гораздо большее.

— Де Шальяк, это только то, что я сказал. Не стоит недооценивать могущество женщины, полной решимости сделать то, что должно быть сделано.

Тридцать четыре

Джейни хотелось как можно быстрее покончить с этим делом, но когда она подъехала к Мемориальному госпиталю Джеймсона, одного быстрого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять — припарковать машину негде. Парковка была блокирована машинами, по виду военными, никак не больничными. Копы в зеленых костюмах пропускали к зданию только машины «скорой помощи». Пришлось Джейни оставить свой «вольво» за несколько кварталов от больницы, в печально известном еще по временам до Вспышек месте, чуть позади школы, где училась Бетси, ее дочь. Убедившись, что автомобиль надежно заперт, она пешком прошла расстояние, оставшееся до здания из стекла и стали.

Время утекало зря. Она понимала, что нужно быстро выполнить намеченное дело и уехать, но не могла заставить себя энергичнее шевелить ногами — воспоминания, словно болотная трясина, засасывали их. На краю парковки она вообще остановилась, повернулась и бросила взгляд на почти пустое пространство мостовой, где раньше стояли автобусы и микроавтобусы. Легкий сухой ветер шевелил листья подорожника — признак запущенности, — сумевшие пробиться сквозь трещины. Когда-то она стояла на этом самом месте, глядя, как со стороны школы бесконечной вереницей медленно едут катафалки, подпрыгивая на колдобинах точно так же, как автомобиль, полный смеющихся детей, которых она не раз развозила по домам к любящим родителям — их естественному месту обитания.

Холодная дрожь непроизвольно пробежала вдоль позвоночника. Джейни прогнала мучительные воспоминания и направилась к больнице. Подойдя, она увидела на обочине врытые столбы, а на автомобиле с безбортовой платформой — огромные барабаны с намотанными на них цепями. В первый раз понадобилось всего день или два, чтобы полностью оградить больницу металлическим барьером. «Два оборота солнца», — как сказал бы Алехандро, окажись он здесь. Совсем скоро Мемориальный госпиталь Джеймсона превратится в такую же неприступную крепость, как какой-нибудь средневековый замок, мимо которых древний лекарь не раз проходил во время своего путешествия по Европе. Однако эта крепость будет таить в своих недрах гораздо более смертельную угрозу. Больному ребенку тут не место; мысль о том, чтобы доставить спасительный дар Алехандро Абрахаму Прайвесу, придала Джейни мужества преодолеть лабиринт коридоров и лестниц.

Однако стоило ей приблизиться к вновь установленному посту охраны и его сияющему хромом и пластиком сканеру, как вся ее бравада сошла на нет. Охранники были в пугающих зеленых костюмах, и, увидев целое их скопище, Джейни не смогла отогнать воспоминания об аэропорте Хитроу, где они толпились вдоль верхней галереи, словно снайперы, готовые застрелить любого, кто поведет себя не так, как следовало.

Она подошла, и один из них кивнул на идентификационный сенсор. Джейни провела рукой, ладонью вверх, под лазерным считывающим устройством. Охранник вручил ей маску, она взяла ее и надела. Они не обменялись ни единым словом.

Потом ей, тоже знаками, дали понять, что нужно пройти через сам сканер. Именно там ее и схватят — если для этого будут основания, — и доставят… куда? Точно никто пока не знал, где в этом районе находятся центры для задержанных. Однако пройдет всего несколько дней, и какой-нибудь обезумевший от страха родственник политического или финансового воротилы вытянет эту информацию у измотанного чиновника, готовящегося покинуть пост, чтобы укрыться в якобы безопасном пригороде, и потому не озабоченного последствиями своей болтовни.

К тому времени, когда это произойдет, она спрячется в убежище среди холмов, и никто не сможет причинить ей вреда. В конце концов все узнают, куда отвозят задержанных.

Хотя какая разница, будут они об этом знать или нет?

Сигнал тревоги не прозвучал, и Джейни взмахом руки дали понять, чтобы она проходила. Она побежала по коридору, в пустоте которого ее шаги отдавались гулким эхом, и потом вверх по лестнице, игнорируя лифт с его многократно используемым воздухом. Двери всех палат были закрыты, но ни на одной пока не висела зеленая тесьма — устрашающий признак карантина. Тем не менее возникло почти сверхъестественное чувство, что здание полностью опустело. Добравшись до палаты Абрахама, Джейни вошла и тут же закрыла за собой дверь.

Хотя какая разница, закрыта она или нет?

Миссис Прайвес, как и ожидала Джейни, сидела рядом с постелью, сжимая руку сына; это выглядело так, будто она стремится помочь ему сохранить остатки мужества. Увидев Джейни, она готова была расплакаться от радости.

— Ох, слава богу, вы здесь! Такое чувство, будто все просто встали и ушли.

Джейни подошла к постели и положила руку на плечо обезумевшей от горя женщины, хотя понимала, что это мало чем ей поможет.

— Там творится настоящее безумие. — Она кивнула на дверь. — Доктор Сэм…

— Это-то мне известно.

Голос миссис Прайвес звучал так беспомощно, что Джейни не могла не спросить:

— Кто-нибудь приходил сюда, чтобы рассказать вам?

— Нет. Такое впечатление, будто тут вообще никого не осталось. Это меня по-настоящему пугает… я просто хочу знать, что здесь происходит.

— Думаю, все, кто мог, покинули больницу, — сказала Джейни. — И я не могу упрекать их за то, что они ушли к своим родным. Я и сама отправлюсь… к родным, как только закончу здесь.

— А кто будет заботиться об Абрахаме, если все уйдут? — умоляюще спросила миссис Прайвес.

— Вот затем я и здесь. Его увезут отсюда, даю слово.

Джейни достала из сумки маленький пузырек. Миссис Прайвес с тревогой посмотрела на него.

— Что это?

Джейни дала ей самое упрощенное объяснение, надеясь, что его хватит.

— Это средство для «промывки» генов, после длительных поисков полученное от одного донора. Фрагмент ДНК, который заместит у Абрахама такой же, но поврежденный. Повреждение произошло давно. Сыворотка не восстановит возникшего перелома, но избавит Абрахама от последующих. По крайней мере, от раздробления костей. А то, что у него уже есть, требует хирургического вмешательства…

— О господи! — простонала миссис Прайвес. — Небезопасно ли делать операцию сейчас, когда… а вдруг попадет инфекция…

— Это будет сделано в стерильной обстановке, — заверила ее Джейни. — Пожалуйста, внимательно выслушайте меня. После этого разговора вы не сможете со мной связаться. Я кое о чем договорилась для Абрахама. Сегодня же из фонда пришлют людей, чтобы переправить его в их медицинский центр. Он будет лежать в специальной палате, рядом с мальчиками, у которых те же проблемы, и все они получат соответствующее лечение — начиная точно с такой же сыворотки. И после того, как она возымеет действие, хирурги займутся их раздробленными костями. Потом последует восстановительная терапия.

Джейни проверила, насколько быстро капает сыворотка. Хотелось покончить с этим побыстрее, и она чуть-чуть приоткрыла клапан.

— Здесь никто не будет знать об этом, но с тем, что сейчас творится снаружи, вас не станут останавливать, когда вы будете забирать его отсюда. Просто отправляйтесь вместе с вашим сыном и будьте с ним, пока он обустроится на новом месте. Не знаю, сможете ли вы оставаться там во время лечения, но, поверьте, о нем хорошо позаботятся, и будет сделано все возможное, чтобы исправить вред, причиненный его позвоночнику.

— Есть какой-нибудь шанс, что… что…

Джейни поняла, о чем, преодолевая свои страхи, пыталась спросить миссис Прайвес, и ответила со всей возможной честностью:

— Играть в футбол он не сможет, но есть большая вероятность, что он будет ходить.

Миссис Прайвес, борясь со слезами, зажала рукой рот, переводя взгляд с Абрахама на Джейни и обратно.

— Поплачьте, — с улыбкой сказала ей Джейни. — Все будет хорошо.

Мать разразилась слезами облегчения. Джейни наклонилась и мягко похлопала ее по плечу.

— Удачи вам, миссис Прайвес. От всей души надеюсь, что вы и все, кто вам дорог, пройдете через это благополучно.

Джейни выпрямилась и посмотрела на Абрахама. Она сделала все, что могла.

— А я должна идти к тем, кто мне дорог. Бросив прощальный взгляд на мальчика и его мать, она повернулась и вышла.

Это была самая прекрасная новость — и самое худшее время, чтобы услышать ее.

— О господи, Кэролайн! Это замечательно, но сейчас…

— Знаю. — В голосе Кэролайн не было и намека на беспокойство, она вся светилась от счастья. — Вот уж ирония судьбы — мы все время хотели этого, и Майкл так волновался, и наконец это случилось.

— Жизнь всегда пробьет себе дорогу, какими бы скверными ни были обстоятельства. — Джейни положила руку на плечо Кэролайн. — А обстоятельства сейчас хуже некуда.

Кэролайн устремила взгляд вдаль, думая о том мире, в котором предстояло жить ее ребенку.

— Знаю, — повторила она. — Майкл говорит, все происходит очень быстро. У него уже нет ни минутки свободной.

Теперь лицо ее омрачилось печалью и страхом.

Джейни внезапно почувствовала потребность переключиться на что-то более приятное. И первое, что пришло на ум, был естественный в таких обстоятельствах вопрос:

— Ты давно знаешь?

Казалось, Кэролайн ее интерес доставил удовольствие.

— Со вчерашнего вечера. У меня вроде как начались месячные, но совсем мало, и они вскоре прекратились. Я сделала тест, и он оказался положительным!

— Ты абсолютно уверена?

— Да. Никаких сомнений.

Джейни приложила руку к пока еще плоскому животу Кэролайн.

— Беременна. Господи!

— В такое время это, конечно, звучит безумно, но скоро ты станешь тетей Джейни, а я мамочкой. — Глаза Кэролайн сияли. — Я уже начала терять надежду, в смысле, после Лондона…

— Лондон должен был научить тебя одному — что надежда есть всегда. Всегда. Ты упала в пропасть и выбралась из нее. Ты была наполовину мертва. А сейчас посмотри на себя. Беременна. — Джейни расплылась в улыбке. — Это отлично, просто отлично. Но поскольку какое-то время других докторов, кроме меня, у тебя не будет, я хотела бы послушать, как ты себя чувствуешь.

— Удивительно. Превосходно. Просто фантастика!

«Гормоны», — подумала Джейни.

— В прошлый мой приход ты слегка прихрамывала. Как твой палец?

— Немного побаливает, но в остальном я чувствую себя отлично.

— У тебя, наверное, организм сейчас хуже выводит воду, и могут возникнуть отеки. И ты, конечно, знаешь, от чего следует воздерживаться — никакого алкоголя, никаких кошек.

«И не выходи из дома, запри все двери и окна…»

Однако если Кэролайн сможет переехать вместе с Джейни в лагерь, эта проблема отпадает.

— Знаю, — сказала Кэролайн и добавила, словно прочтя мыс ли Джейни: — Если мне придется всю беременность просидеть дома, я так и сделаю. Тогда, по крайней мере, можно не заботиться об одежде для беременных — я просто буду ковылять по дому в самой большой рубашке Майкла. — Она помолчала. — Послушай, Джейни, я хочу, чтобы ты жила с нами. Здесь все мы будем в безопасности.

Джейни отчаянно хотелось рассказать ей об Огненной Дороге, о Брюсе, о том, как все повернулось с Томом и насколько это все изменило. Однако усилием воли она сдержалась.

— Думаю, вместе мы справимся с тем, что надвигается, — продолжала Кэролайн. — Один раз мы это уже пережили, ты и я, и с нами все в полном порядке.

Стараясь скрыть неловкость, Джейни по-сестрински обняла Кэролайн, хотя внутри у нее все трепетало от волнения.

Зазвонил сотовый телефон.

— Том… — Джейни постучала по аппарату. — Господи, ну надо же, чтобы именно сейчас телефон забарахлил. Ты меня слышишь?

Ответ донесся сквозь интенсивное потрескивание.

— Еле-еле. Можешь переключиться на Мнемоника?

— Да.

Спустя несколько минут они увидели друг друга на экранах своих компьютеров.

— Это ведь не означает, что коммунальные услуги уже отключены? — спросила Джейни.

— Что бы ты сделала, если бы была работником коммунальных служб? Продолжала болтаться здесь? Лично я бы ушел.

— Думаю, я тоже. Господи, Том, все происходит так быстро. Слишком быстро.

— У людей есть память, Джейни. И все, кто может спрятаться, не хочет, чтобы его снова застали врасплох. — Он помолчал. — Я беспокоюсь за тебя. Насчет того, как все прошло сегодня.

— Настолько хорошо, насколько возможно. Прямо перед тем, как ты позвонил, я получила информацию со спутника. Много хороших новостей — все мальчики, кроме восьми, перевезены в фонд.

— Что ты сделала с Малином?

— Ничего, собственно говоря. Будь моя воля, я бы пришпилила его к стене и упражнялась на нем в стрельбе из арбалета.

— Брось! Важно, что ты добилась своего, и мальчики получат то, в чем нуждаются. А когда все кончится, ты с ним разберешься. — Том хмыкнул. — Если он выживет.

— И если мы выживем, Том.

— Я знаю, мы выживем, — недрогнувшим голосом ответил он. — И сейчас у тебя есть дела поважнее.

Он был прав — Джейни не покидало ощущение незавершенности. Однако времени больше не было.

— Потому что я хочу, чтобы ты сегодня же вечером выехала в Огненную Дорогу. Мне не нравится то, о чем сообщают другие операторы.

— А как насчет Кэролайн и Майкла? Последовала пауза.

— Джейни, мы пока не приняли решения.

«Теперь или никогда», — подумала она и выпалила:

— Я не поеду без них, Том.

— Пожалуйста, не будь такой.

— Какой такой? Преданной? Хорошим, заботливым другом? Разве не так ты относишься ко мне? И я повела бы себя точно так же, окажись здесь ты. Или Сэндхауз. Или Кристина.

— Хорошо, — после краткой паузы сказал он. — Я снова попытаюсь.

— Буду ждать.

Джейни не понравился вид мизинца на ноге Кэролайн, равно как и заусеница, которая все еще не зажила.

— Ты их отмачивала?

— Да.

«Тогда почему они не заживают?»

Чуть позже домой пришел Майкл, направился прямо к раковине и начал яростно оттирать руки в тщетных попытках смыть пропитавший кожу зловещий ужас, становящийся все плотнее с каждым новым случаем болезни, с которым ему приходилось иметь дело.

Джейни последовала за ним.

— Ты еще не втянулся? Вид у тебя измученный.

— Так оно и есть. Примерно каждые полчаса новый случай.

На пике эпидемии в прошлый раз количество заболевших было больше. Однако пока все еще только начиналось.

— Вы уже начали искать местный источник заражения?

— На это просто нет времени.

— Значит, он может быть где угодно.

— Да.

Может, это пол в чьей-то ванной? Или старая круглая дверная ручка, которую вовремя не заменили на ножной рычаг? Или сосуд для святой воды в церкви?

Подозревать можно все, что угодно, абсолютно все.

— В последние дни Кэролайн выходила?

— Да. Вчера днем, за тестом на беременность.

— Ты случайно не заметил, что у нее было на ногах?

— Сандалии, по-моему. Мизинец на ноге все еще беспокоит ее, поэтому она все время их носит.

Значит, этот самый мизинец был ничем не прикрыт.

«Нужно сказать ему», — решила она, но едва открыла рот, как послышался требовательный сигнал Мнемоника.

— Не уходи, — сказала Джейни. — Мне нужно с тобой поговорить.

Она пошла в кабинет, где на письменном столе стоял компьютер, села перед ним и прикоснулась к экрану. На нем возникло лицо Тома.

— Мы достигли компромисса, — сказал он. — При определенных условиях. Если Кэролайн и Майкл примут их, то могут приехать.

— Ах, Том, спасибо! — воскликнула Джейни, чувствуя себя почти счастливой.

— Ты лучше сначала выслушай, а потом будешь ахать. Майкл должен захватить с собой биокостюм и прочие свои атрибуты. И он не говорит никому в Биополе, что уходит.

Джейни задумалась.

— Это означает конец его службы. Не слишком ли дорогая плата за вступление в клуб?

— Джейни, — устало заговорил Том, — мы все вносим ту или иную плату за вступление. Некоторые больше, чем другие. Но платим все.

Закончив разговор, она несколько минут оставалась в кабинете, раздумывая. Потом встала и пошла в кухню.

— Майкл…

— Да, здорово они умеют хранить тайну, — сказал он. — В Биополе никто никогда не говорил о существовании такой группы.

— Они были очень осторожны. У них… хотя, скорее, теперь я должна говорить «у нас»… имеется спутник связи и целая система компьютеров с агентами в разных точках страны, которые регулярно присылают сообщения.

Майкл в напряженном молчании выслушал, что от него требуется.

— Такое впечатление, будто я для них что-то вроде приза. Видимо, это должно мне льстить.

— Думаю, в данный момент все мы должны быть им благодарны.

— Господи… за то, что моя карьера идет прахом?

— За спасение твоей жизни, — поправила его Джейни.

Он понимал, что она права. Судьба биокопов мало чем отличалась от судьбы медицинских работников. Защищены они или нет, но постоянный контакт с зараженными рано или поздно собирал свою дань.

— Послушай, Майкл, есть и еще одна причина, почему, мне кажется, вы должны поехать со мной. Я осмотрела ногу Кэролайн, и ее вид мне не нравится. Там определенно инфекция. И на пальце руки то же самое. Я не знаю, что это.

На лице Майкла вспыхнуло выражение тревоги.

— Сегодня утром все было в порядке… я видел этот палец, когда она умывалась.

— Не знаю, что было утром, но сейчас он явно не в порядке. Как думаешь, тебе удастся убедить ее уехать, не говоря о том, что я тебе рассказала? Не хочу пугать ее, пока не буду знать наверняка.

— Но если это Доктор Сэм, они не захотят, чтобы она была в лагере.

Джейни понимала, что он прав. От одной мысли об этом ей становилось плохо.

— Предоставь мне беспокоиться об этом. Что бы там ни было, ее организм явно успешно борется с инфекцией. По ее словам, она ощущает в пальце тепло, и это хороший знак. Существует мнение, что во время беременности иммунная система активизируется, и в этом есть смысл. Но нам нужно уехать как можно быстрее. Думаю, нет нужды объяснять тебе, что, возможно, пройдет всего несколько часов, и…

— Да, в этом нет нужды. — Он встал и принялся расхаживать по кабинету в глубокой задумчивости, потирая руками подбородок. — Если мы это сделаем, я стану изгоем. Оно, может, и стоило бы того, если бы я точно знал, что с Кэролайн все будет в порядке, но ты, похоже, не можешь дать никаких гарантий.

Она опустила голову.

— Мы все станем изгоями. Я не смогу работать врачом очень долгое время, а может, и никогда. И нет никаких гарантий того, что с кем угодно из нас все будет в порядке.

Майкл бросил взгляд в направлении кухни, где Кэролайн сидела за столом.

— Знаешь, ты вовсе не обязан делать это, — продолжала Джейни. — Ты можешь предпочесть остаться здесь.

— И потерять жену? И нашего ребенка? Если кто-то узнает… об этой инфекции, ее заберут, а мне известно, что случается с теми, кого забирают.

— Может, это просто местная инфекция, затрагивающая только мизинец на ноге. И больше ничего. А если это стафилококк… думаю, что…

Она хотела сказать: «…болезнь как будто что-то сдерживает». Однако это прозвучало бы совершенно нелепо. Поэтому Джейни закончила:

— Может, она переборет болезнь.

— Вероятность такого исхода меньше двух процентов.

— Она перенесла бубонную чуму и выжила, Майкл. Она очень крепкая. А ведь тогда у нее не было тех причин цепляться за жизнь, как сейчас.

Он вздохнул, устало и раздраженно.

— Ладно, я пойду поговорю с ней.

Джейни глянула на часы.

— Только поторопись. И, Майкл, — сказала она, когда он был в дверях; он обернулся, с выражением грусти на лице, — не говори ей ничего о пальце на ноге… пожалуйста… пока не говори.

Последнее, что Джейни сделала до отъезда, — это наложила герметичные повязки на пальцы на ноге и руке Кэролайн. Последнее, что сделал Майкл, когда все его снаряжение было загружено на заднее сиденье «вольво», словно дань, в которую оно внезапно превратилось, — облачился в свой биокостюм.

«Никогда не знаешь, что может пригодиться по дороге».

Запирая дверь своего дома, он, со шлемом под мышкой, бросил прощальный взгляд на все, что они с Кэролайн нажили за время их недолгого, но такого счастливого брака. И со смутным чувством стыда осознал, каким ненужным все это кажется, когда вот-вот снова зазвонит колокол.

Тридцать пять

Наблюдая за реальным воплощением того, что должно было стать самым сокровенным знанием его жизни, де Шальяк видел не умелое священнодействие мастера, а неуверенные, иногда какие-то совершенно безумные на вид попытки во что бы то ни стало спасти испуганного мальчика, над которым смерть, казалось, простерла свою руку. Бок о бок с Алехандро трудилась молодая женщина, вдова, которой не было еще и двадцати; тем не менее ей уже пришлось многое пережить, и дальше, скорее всего, ее не ждет ничего хорошего. И хотя в других обстоятельствах больной мальчик называл бы ее «тетей», сейчас он об этом, конечно, не догадывался. Де Шальяк понимал, что не чувство вины перед графиней заставляет Алехандро делать то, что он делает, для ее занемогшего сына. Нет, им двигали лишь чувство чести, любовь к своему ремеслу и желание хорошо делать свое дело. Он и его дочь заботливо, нежно вымыли ребенка, переодели в чистое и всячески старались успокоить, даже тогда, когда вливали ему в рот ужасную вязкую жидкость — лекарство, предписанное мудрой старой женщиной, научившей лекаря, как делать то, что должно быть сделано.

Стоя в углу комнаты, куда Алехандро прогнал де Шальяка ради его же безопасности, он потрясенно наблюдал, как лекарь и его дочь работают, забыв о собственном здоровье и благополучии. Они смешивали свое мерзкое варево в определенных пропорциях — на два пальца порошка высушенной мертвой плоти пригоршню таинственной воды. Точно выдерживая нужные интервалы времени, отмеривали дозы и заставляли мальчика глотать лекарство, не обращая внимания на его протесты.

И когда страдания на какое-то время отпускали ребенка и он успокаивался, лекарь сидел у его постели и рассказывал всякие истории, которые давным-давно слышал от своего ныне покойного друга, — о воинских подвигах, о рыцарских поединках, об умении владеть мечом. В общем, обо всем том, что ожидало мальчика в будущем — если он выживет.

Чувство уважения к еврею, который занимал его мысли на протяжении многих лет, росло с каждым часом; сейчас де Шальяк восхищался еще и тем, как прекрасно тот сумел вырастить и воспитать девушку. Алехандро все делал превосходно — и это тоже не стало исключением.

В конце концов болезнь отступила, и бубоны начали съеживаться. Увидев это, де Шальяк испытал странное, незнакомое чувство радости. Не то победоносное, какое обычно охватывало его, когда он одолевал жестокую болезнь; нет, это была простая радость при мысли о том, что ребенок будет жить, обнимать мать, следовать по стопам отца. И еще он восхищался тем, каких невероятных успехов в своем ремесле добился этот таинственный скиталец. Может, впервые в жизни де Шальяк признал чье-то превосходство над собой.

— Père! — услышал Алехандро.

И тут же проснулся в кресле у постели мальчика. Перед ним стояла Кэт.

— У меня схватки.

Все его чувства мгновенно обострились. Он вскочил и усадил ее на свое место.

— Воды отошли?

— Не… знаю. — Она откинулась в кресле. — Я спала около камина, но юбка мокрая, так что, наверное, да. — Она согнулась, обхватив себя руками, и застонала. — Новая схватка. Меня пробирает до самого нутра.

Не зная, что делать, Алехандро метнулся в угол и разбудил де Шальяка.

— Ребенок, — только и сказал он, когда француз очнулся настолько, чтобы понять.

— Выходит?

— Да.

Француз встал, быстро привел в порядок свою одежду и, не думая об опасности для себя, подошел к постели, рядом с которой сидела Кэт.

— Опишите, что вы чувствуете, мадам.

— Боль начинается очень глубоко внутри и распространяется по всему животу, пока не возникает ощущение, будто все внутренности вот-вот выкинет наружу, — сказала она, обхватив руками живот, и беспомощно посмотрела на Алехандро. — Это, наверное, и есть адская боль, père.

— Нет-нет, уверен, ты никогда не узнаешь, что такое адская боль, ты ее не заслужила, — попытался успокоить Кэт Алехандро.

— Нужно доставить ее в мой особняк. Быстро, пока она вообще способна передвигаться.

Алехандро посмотрел сначала на ребенка в постели, потом снова на де Шальяка.

— А как же мальчик…

— Вы можете остаться с ним, а женщина пойдет со мной. Рожать здесь ей не годится — комната пропитана чумой, подвергать воздействию которой новорожденного нельзя.

— Нет! — закричала Кэт. — Père, умоляю, не оставляй меня… У меня нет ни сестры, ни матери, только ты.

Алехандро бросил на де Шальяка сердитый взгляд.

— Не оставлю.

Кэт снова застонала, встала и неожиданно резким движением подняла юбку. По ноге струился кровавый ручеек, пятнал чулок и стекая в туфлю. В ужасе глядя на нее, Алехандро заметил маленький нож, как всегда засунутый за чулок, тот самый, которым она угрожала барону де Куси, когда он попытался насильно увести ее.

Глядя, как она истекает кровью, Алехандро почувствовал такую боль внутри, будто у него самого начались схватки.

— Бог мой! — воскликнул де Шальяк. — Значит, ей придется рожать здесь.

Он метнулся к шнурку колокольчика, дернул за него, подошел к двери и дождался появления слуги.

— Пожалуйста, позови графиню, — сказал он. — Как можно быстрее.

— Мальчик?

— Просто позови ее!

И спустя недолгое время появилась графиня Элизабет. Остановившись в коридоре, она спросила:

— Что с моим сыном?

— Благодарите Бога и испанца. Он будет жить.

Графиня чуточку театральным жестом перекрестилась, сложила перед грудью ладони, подняла взгляд и забормотала молитву.

— Однако вам следует также благодарить и эту девушку, — продолжал де Шальяк. — Она ухаживала за ним, мыла и переодевала его. Он страдал бы гораздо сильнее, если бы не она. А теперь ей самой требуется чистое место, где она сможет произвести на свет собственное дитя.

— Пусть рожает прямо здесь, — отрезала Элизабет. — Она ведь в окружении лекарей, разве не так?

— Графиня, ребенок не может появиться на свет в чумной комнате… Для меня самого было опасно здесь находиться, я остался лишь из чувства преданности вам.

— Ей следовало подумать об этом, прежде чем являться сюда. И пусть будет благодарна, что я не гоню ее даже отсюда.

Она повернулась, собираясь уйти, но тут через порог переступил Алехандро, держа на руках ее сына.

— Графиня, пожалуйста.

Тяжело ступая, она тем не менее пошла по коридору.

— Элизабет!

Когда она услышала свое имя, ее плечи поникли. Она остановилась и медленно обернулась.

— Взгляните на своего сына, — продолжал Алехандро. — Он жив.

Бледный, ослабевший мальчик потянулся к матери.

Графиня бросила быстрый взгляд на Алехандро. Ее зеленые глаза полыхнули гневом и болью. Однако на мальчика она не взглянула.

— Подойдите, — снова заговорил Алехандро, — возьмите его. Он истосковался по материнским рукам.

В конце концов она подняла взгляд. И, увидев сына, разрыдалась. Рванулась вперед, взяла его на руки и сказала, захлебываясь слезами:

— Он такой бледный.

— Ничего, со временем это пройдет, — сказал Алехандро. — С ним все будет хорошо. Я знаю это, потому что лечил его, заботился о нем, отдавая всего себя тому, чтобы вернуть его вам. — Он слегка приоткрыл дверь. — А теперь загляните внутрь и посмотрите, как страдает мое дитя. Пожалуйста, верните ее мне!

Элизабет неохотно глянула за дверь и увидела Кэт, по ногам которой струилась кровь, а почти вся юбка стала красной. Рядом, поддерживая ее, стоял де Шальяк. Графиня побледнела, прошептала молитву и со страхом посмотрела на Алехандро.

— Это плохо, когда так много крови.

Графиня снова устремила взгляд в комнату.

— Тогда, пожалуйста, помогите…

Внезапно она вскинула руку, останавливая Алехандро и пристально разглядывая Кэт. С каждым мгновением лицо Элизабет напрягалось все сильнее.

— Боже милосердный, Чосер прав. — Она перевела на Алехандро обвиняющий взгляд. — Эта ваша дочь просто сверхъестественно похожа на моего мужа.

Алехандро попытался улыбнуться, но внутренности у него снова свело.

— Это чистое совпадение, мадам, — торопливо заговорил он. — Ее мать была англичанкой, поэтому ничего удивительного, что она несет в себе черты этой нации. В особенности в том, что касается колорита.

Элизабет, казалось, не слышала его.

— И на вас она совсем не похожа. Будь она мужчиной, она была бы двойником моего мужа.

— Но она не мужчина, что видно хотя бы из ее состояния. В данный момент у нее чисто женские трудности, и вы можете облегчить их, если только пожелаете, — умоляюще сказал Алехандро. — Пожалуйста, отбросьте все эти малосущественные идеи о сходстве. Это просто совпадение, которое ничего не значит. Помогите мне, как я помог вам. Увозить ее отсюда в таком состоянии нельзя. Нам нужна другая комната.

Графиня подняла на него взгляд, полный гнева и боли.

— Не понимаю, зачем вы вернулись, чтобы мучить меня.

— У меня никогда не было намерения мучить вас. — Он несмело протянул руку и, когда графиня не отодвинулась, коснулся ее щеки. Кожа под его пальцами была такая нежная, что внутри ожило прежнее чувство. — Я вернулся, чтобы спасти вашего сына. Движимый чувством, которое питал к вам, хотя вы имеете все основания не верить мне. Я в долгу перед вами.

Ее глаза наполнились слезами.

— В гораздо большем, чем вы думаете.

— Знаю. И очень сожалею, действительно сожалею. Бог даст, то, что я сделал для вашего сына, поможет вам понять это. Однако мы можем поговорить об этом в другой раз. Пожалуйста, проявите снисхождение, потому что сейчас в помощи нуждается моя дочь.

В конце концов графиня уступила. Подозвала слугу, отдала ему сына, и тот поспешно ушел, унося мальчика.

— Следуйте за мной, — сказала Элизабет Алехандро. — Я предоставлю вам комнату моей служанки.

По узким пролетам лестницы она повела их на третий этаж. Алехандро нес Кэт, хотя это было почти на грани его сил, де Шальяк пытался помогать ему, но проходы были настолько узки, что идти по ним можно было лишь друг за другом. Время от времени сменяя друг друга, они все-таки преодолели лестницу.

Комната оказалась почти так же мала, как та, которую Алехандро занимал в доме де Шальяка, с покатым потолком, одним крошечным окном и, казалось, большим количеством углов, чем позволяли законы геометрии. Мебель состояла из узкой постели, стола и простого кресла. На одной стене висел крест с истекающим кровью Спасителем; скорее всего, самое дорогое, чем владела служанка. Алехандро положил Кэт на постель и принялся раздевать ее.

— Я пришлю женщин со всем необходимым, — сказала Элизабет и исчезла за дверью.

Вскоре прибыли обещанные женщины, принеся с собой белье, пеленки и воду. Одна из них, весьма крепкого телосложения, на себе затащила наверх родильное кресло, но одного взгляда на Кэт ей оказалось достаточно, чтобы понять — кресло не понадобится. Она поставила его в сторонку и прошла к постели, растолкав Алехандро и де Шальяка.

Судя по акценту, это была ирландка, родом оттуда же, откуда и ее госпожа.

— Миледи сказала, что вы, джентльмены, лекари.

Оба кивнули.

Женщина расхохоталась.

— Тогда от вас тут толку не будет. Лучше не путайтесь под ногами.

Де Шальяк запротестовал, но она спросила:

— Кому-нибудь из вас пришло в голову заглянуть ей между ног?

Ответом ей было потрясенное молчание, а потом оправдания со ссылкой на пристойность.

Ирландка презрительно покачала головой.

— Дурачье! Нельзя не посмотреть, иначе как поймешь, что делать?

Кэт застонала, захлестнутая новой волной боли. Женщина наклонилась и погладила ее живот, приговаривая что-то успокоительное воркующим голосом. Потом она повернулась к лекарям, застывшим с вытаращенными глазами.

— Оставайтесь и смотрите, если желаете, может, чему-то и научитесь.

Чувствуя свою бесполезность, они попятились в угол комнаты. Женщины, жужжа, словно пчелы, сновали вокруг постели, подчиняясь приказам своей ирландской королевы. Эта крепкая рыжеволосая особа, казалось, обладала волшебной силой, ласковыми, еле заметными движениями рук продвигая ребенка к выходу в мир.

— Все в порядке, леди, — уговаривала она Кэт, — давайте-ка тужьтесь, тужьтесь, как будто хотите на горшок.

— Но я же испачкаю постель, — простонала Кэт.

— Ничего вы не испачкаете, у вас просто будет такое чувство. И с этим ничего не поделаешь. Ребенок уже близко и, проходя, давит на ваши внутренности. А если даже и испачкаете постель, что же такого? Без этого не родишь.

Успокоенная ее словами, Кэт с новой энергией начала выполнять все указания. Она стонала и кричала, тужилась и напрягалась, и в конце концов с новым потоком крови показалась головка.

— Ну, давайте, леди, еще разок. Покажите всем, на что способна женщина!

Со стоном, исторгнутым, казалось, из самой глубины души, Кэт собрала все оставшиеся силы, поднатужилась, и с последним толчком ребенок оказался на свободе, между ее ног. Ирландка сунула руку внутрь Кэт, вытащила источающий пар послед, наклонилась и зубами перекусила пуповину. Завернула послед в ткань и отдала одной из своих помощниц.

— Кипяти его, пока не станет коричневым, а потом принеси сюда, все еще горячим.

Она взяла ребенка за ноги, подняла его и хорошенько шлепнула по попке. Тот заплакал.

Женщина обтерла его, завернула в пеленку и положила рядом с Кэт.

— У вас прекрасный сын, леди. И белокурый, как вы.

Алехандро подошел ближе и с благоговением посмотрел на мальчика, которого отныне будет называть внуком. Всего нескольких минут от роду, тот представлял собой точную копию Гильома Каля. Однако ирландка оказалась права: цвета он унаследовал от деда-Плантагенета и матери, лишь наполовину принадлежавшей к роду Плантагенетов. В истончившихся руках Кэт он выглядел таким безупречным, таким крепеньким — чудо природы, да и только; чудо, произведенное на свет желанием Господа, чтобы род человеческий на земле никогда не кончался. Алехандро страстно захотелось почувствовать ребенка в своих руках.

— Можно, я подержу твоего сына? — спросил он у Кэт.

— Да. — Она проводила взглядом ребенка, которого бережно подхватил ее отец. — Ох, père, у меня сын… Если бы только Гильом был здесь, если бы мог увидеть, мог подержать его.

— Я буду держать его так же нежно, как отец. Де Шальяк тоже вышел из угла и заглянул через плечо Алехандро.

— Похоже, прекрасный парень. Однако здесь видно плоховато, и я не могу разглядеть все детали как следует. Поднесите его к окну.

Однако солнце с этой стороны здания уже ушло, и у окна видно было не намного лучше.

— Пойдите с ним в коридор, к западному окну, — посоветовала ирландка. — Там света еще хватает. Мне нужно кое-что сделать леди, желательно в уединении.

— Можно? — спросил Алехандро Кэт.

— Иди. Но потом сразу же принеси его обратно.

Шагая медленно и осторожно, Алехандро нес свой груз, более драгоценный, чем все золото мира. Покинув комнату, он пошел по длинному коридору и завернул за угол, к тому окну, о котором говорила ирландка. Де Шальяк какое-то время следовал за ним, но потом остановился и нерешительно сказал:

— Вы и сами можете осмотреть ребенка, а мне, наверное, пора… уходить.

Алехандро обернулся.

— Нет, останьтесь, если только у вас нет настоятельной причины уйти.

— Просто в моем присутствии здесь больше нет необходимости.

— Людей связывает не только необходимость.

— Однако между нами всегда было именно так, коллега.

— Но не сейчас. — Алехандро сделал жест в сторону окна, из которого лился яркий свет. — Пойдемте, осмотрите моего внука. Пусть в виде исключения нас свяжет что-то хорошее.

Они стояли у окна, восхищаясь ребенком и дожидаясь, пока повитуха сообщит, что женские дела Кэт улажены и ребенка нужно принести обратно, чтобы он попробовал вкус молока и начал привыкать к рукам матери. Однако время проходило, свет угасал, и они забеспокоились.

— Может, что-то пошло не так? — с тревогой сказал Алехандро.

— Пойду-ка я спрошу, — предложил де Шальяк. Однако ирландка не впустила его в комнату.

— У нее было небольшое кровотечение, но я обработала родовые пути травяным настоем, и оно вроде бы остановилось. Но ей требуется полный покой, никаких движений.

— Тогда что нам делать? — встревоженно спросил Алехандро, когда де Шальяк вернулся и сообщил ему эти новости. — Графиня наверняка не хочет, чтобы я и минуту задерживался тут сверх необходимости. И конечно, она пожелает, чтобы моя дочь тоже ушла.

— Нет-нет, она не станет возражать, чтобы Кэт осталась, — запротестовал де Шальяк. — Может, эта женщина и сердится на вас, однако она не чудовище. У нее в груди бьется доброе, нежное сердце. Она позволит Кэт остаться, пока та не поправится. Я буду настаивать на этом.

— Для меня невыносима мысль расстаться с Кэт. Один раз это уже произошло, и ничего…

Он смолк, услышав на лестнице шаги. Тяжелые, мужские шаги, не легкую поступь графини или ее горничных. И голоса — низкие, мужские, полные решимости. Сердце у Алехандро заколотилось как бешеное. Он шмыгнул за угол, прислонился к стене, прижимая к груди ребенка, и устремил на де Шальяка полный страха взгляд.

Голоса и шаги теперь доносились с самого верха лестницы, и де Шальяк, выглянув из-за угла, бросил быстрый взгляд на вновь прибывших. И, выругавшись себе под нос, снова отпрянул за угол.

— Это сам Лайонел. И… и…

— Кто?

— И Карл Наваррский.

— Элизабет! — прошипел Алехандро, прислонившись к стене и закрыв глаза. — Значит, она все-таки мне отомстила. — Он крепче прижал к себе младенца. — Наверное, она послала за ним, как только мы сюда прибыли, и злодей дожидался своего часа, пока мальчик будет исцелен. Что ж, значит, ему одна дорога — в ад!

Он попытался сунуть ребенка в руки де Шальяка, но француз не взял его. Вместо этого он схватил Алехандро на плечи, удерживая его от безумного шага, который тот готов был совершить.

— Нет! — настойчиво зашептал он. — Не ходите туда!

— Я убью этого мерзавца…

— Вы забыли, что держите в руках внука английского короля?

Да, он забыл. Алехандро посмотрел на ребенка. Божье проклятие падет на любого, кто попытается разлучить его с мальчиком или его матерью!

Теперь голоса доносились из маленькой комнаты.

— Я пришел, чтобы от имени отца заявить права на своего племянника, — твердо заявил Лайонел, — и поговорить с давным-давно потерянной сестрой.

Сердце Алехандро чуть не выскочило из груди.

— Где ребенок? — услышал он.

— Лекари унесли его, — ответила ирландка, — я не знаю куда. Может, они спустились по лестнице до того, как вы поднялись.

«Спасибо, добрая женщина!» — подумал Алехандро, мысленно благословляя ее.

— Который из них? Еврей или француз?

— Не знаю. Мне и в голову не приходило, что один из них еврей. Хотя, может, они оба евреи, кто знает.

Де Шальяк положил руку на плечо Алехандро.

— Забирайте ребенка и уходите.

— Не могу я бросить Кэт…

— Ее судьба больше от вас не зависит. Я вернусь в комнату — мне этих людей нечего бояться, я слишком много знаю об их тайных пороках. Я отвлеку их, а вы пока бегите вместе с ребенком.

— Но Кэт… — простонал Алехандро.

— Спасайте ее дитя, а не то потеряете обоих. Вот ваш выбор. Но если вы скроетесь, обещаю, я постараюсь позаботиться о ней.

— Что вы можете сделать?

— Не знаю, — ответил де Шальяк, — но сделаю все, что в моей власти. Торжественно обещаю это, потому что питаю к вам самые добрые чувства и огромное уважение.

Алехандро посмотрел в глаза своему бывшему наставнику и увидел в них дружелюбие. Две недели назад он ни за что не поверил бы де Шальяку, но с тех пор многое изменилось.

— Идите в мой особняк, возьмите хорошего коня и покиньте Париж. Ваша сумка с золотом в моем кабинете, за греческой книгой, которую я вам давал почитать.

— В Авиньоне еще есть евреи? — спросил Алехандро.

— Да. Указы Клемента оставили заметный след. Тамошнее гетто процветает. Вам там будут рады.

Разум Алехандро был в смятении. Что еще он упускает?

— Тогда я отправлюсь туда. Где есть евреи, всегда есть и ребе. Передайте мне сообщение через него.

— Непременно, как только это можно будет сделать, никого не подвергая опасности. — Своими большими ручищами де Шальяк обнял сразу и перепуганного Алехандро, и младенца. — Удачи, коллега. И, даст Бог, мы еще встретимся, в лучшие времена.

Он разжал объятия и исчез за поворотом. Высунув из-за угла голову, Алехандро смотрел, как де Шальяк вошел в маленькую комнату и закрыл за собой дверь. Мужские голоса зазвучали громче, в них слышался оттенок недовольства и раздражения. Крадучись и крепко прижимая к груди младенца, Алехандро быстро пошел по коридору, вниз по лестнице и к выходу из замка. Открыл дверь и растворился в холодной, темной парижской ночи.

Тридцать шесть

Джейни покидала реальный мир, направляясь в страну своей фантазии, мечту, которая прежде казалась неосуществимой — до тех пор, пока конец реального мира не стал так угрожающе возможен. С полицейским в автомобиле она наконец-то получила карт-бланш жать со всей силой на газ и ехать так, как ей всегда хотелось — словно безумный гонщик. Впрочем, у массачусетских копов этой ночью были дела поважнее, чем останавливать людей за превышение скорости, тем более какой-то древний «вольво», едущий в последний путь перед тем, как его отправят в отставку. Почтенному автомобилю — архаичному символу того, каким раньше казался мир: надежным, выносливым, вечным, — предстояло впадать в старческий маразм под камуфляжным брезентом в лесу Новой Англии, с пустым бензиновым баком. Со свистом проносясь мимо деревьев, Джейни напомнила себе, что диск Марии Каллас все еще в проигрывателе и нужно не забыть забрать его до того, как она покинет машину.

«Не хотелось бы без него исчезнуть с лица земли».

«О господи, что я еще забыла? Наверняка что-то есть».

Сверкая фарами и почти на тридцать миль превышая дозволенный предел скорости, она свернула на узкую местную дорогу, устремляясь к следующей фазе своей жизни, с Майклом на переднем сиденье и Кэролайн сзади. Сейчас настало время, когда лучшим ответом на вопрос «Что делать?» было: «Уходить в леса». Это представлялось самым терпимым вариантом из короткого списка плохих.

Они проезжали мимо темных домов, оставленных на обочине автомобилей, красных звериных глаз, смотревших из зарослей. До безопасного убежища оставалось меньше двадцати миль, когда неожиданно фары высветили девочку лет семи-восьми. Вначале она сидела на валуне рядом с дорогой, взъерошенная и худая как тростинка, но, едва увидев их, начала подпрыгивать на камне и размахивать тощими руками. Ее движения производили впечатление механических, как будто кто-то нажал у девочки на спине кнопку, приведя ее в действие.

Проезжая мимо, Джейни даже во тьме разглядела отчаянное, безысходное выражение детского лица — печать Вспышки. У нее чуть сердце не разорвалось. Она замедлила движение, глядя в зеркало заднего обзора, и прошептала:

— Что будем делать?

— Поезжай дальше, — жестко ответил Майкл.

— Но это же ребенок, — сказала Кэролайн, — и сейчас середина ночи. Джейни, бога ради, разворачивайся… мы не можем просто бросить ее здесь.

Джейни оглянулась, и в глаза ей бросилась повязка на пальце Кэролайн. Сколько им еще ехать? Сколь долгой может оказаться эта ночь?

«Но это ребенок».

Она съехала с дороги и отключила двигатель. На них навалилась тишина.

— Что, по-вашему, нам с ней делать? — спросил Майкл. — Мы не можем взять ее с собой.

— Может, она просто ушла далеко от дома и заблудилась, — сказала Джейни.

— Если так, мы отведем ее туда и поедем дальше. — Кэролайн обратила на мужа умоляющий взгляд. — Майкл… вдруг когда-нибудь и нашему ребенку понадобится помощь?

— Вам не приходит в голову, что, может, это просто ловушка?

Однако Кэролайн не сдавалась.

— Кто оставит маленькую девочку на обочине дороги посреди ночи? Кто способен на такое? Она наверняка потерялась. Пожалуйста, Майкл… мы должны помочь ей.

— Ладно, — уступил он и добавил, обращаясь к Джейни: — Подай немного назад.

Она включила двигатель, поехала обратно задним ходом и остановилась, когда снова увидела девочку. Некоторое время Майкл вглядывался во тьму, пытаясь пронзить взглядом придорожные кусты.

— Заприте дверцы и не открывайте их, пока я не вернусь.

Он выбрался из машины, надел шлем и зашагал в сторону девочки.

Выполняя его указания, Джейни повернула рукоятку запора вниз и с удовлетворением услышала щелчок. Глядя в зеркало, она видела Майкла в свете задних фар, неоново-зеленого с головы до ног. При его приближении девочка отпрянула, и он присел рядом с ней на корточки.

Джейни не сводила с них глаз. Девочка показала куда-то в лес, Майкл посмотрел в этом направлении и кивнул. Джейни почувствовал а облегчение; похоже, Кэролайн оказалась права в том, что девочке требовалось от них. Майкл протянул большую зеленую руку, девочка взяла ее, и вместе они исчезли среди зарослей.

— Он повел ее куда-то, — сказала Джейни, глядя в зеркало заднего обзора.

И тут до нее дошло: теперь, когда она больше не видела Майкла, машина также исчезла из поля его зрения.

«Мы все стал и параноиками, — убеждала она себя. — Тут нечего бояться».

Джейни повернулась к сидящей позади Кэролайн.

— Она, скорее всего, просто живет где-нибудь… Она услышала вскрик Кэролайн и сразу вслед за этим хруст небьющегося стекла. Джейни закричала, обернулась на шум и увидела обух небольшого деревянного топора, медленно, словно сквозь воду, приближающегося к стеклу, которое уже пошло трещинами. Вперед был устремлен плоский, тупой конец топора, но от этого он выглядел не менее угрожающим. Деревянную рукоятку сжимали крупные мужские руки, а позади них, на границе тьмы, маячило затененное, лишь частично различимое лицо.

Джейни непроизвольно отпрянула назад. Кэролайн продолжала кричать. Джейни забросила руку на заднее сиденье, нашарила сумку с компьютером и одним сильным рывком перебросила ее к себе. Топор снова врезался в стекло. Не иначе как чудо кармы позволило Джейни быстро нащупать в сумке пистолет, который дал ей Том. Испытывая острое чувство благодарности, она обхватила пальцами шероховатую рукоятку, резким движением вскинула пистолет и прицелилась в смутно различимого человека, чувствуя, как дрожит рука.

Сейчас он оттягивал топор на себя, собираясь нанести еще один, скорее всего, последний удар, который вдребезги разнесет стекло.

Потом он вытащит их из машины…

… «утихомирит»…

… бросит на краю дороги…

…и сбежит на машине с почти полным баком.

На мгновение их взгляды встретились. Оба поняли, что именно сейчас произойдет. Время, казалось, остановилось. Где-то в лесу за спиной этого вполне симпатичного с виду, примерно тридцатилетнего мужчины, скорее всего, пряталась женщина, может, еще с одним ребенком или даже двумя. Или испуганные престарелые родители, верящие, что сын вернется за ними и отвезет туда, где лучше. Он не делал ничего, чего не должен делать любой ответственный человек, когда жизнь насильно отбрасывает его в первобытное состояние, первым и главным приоритетом которого является необходимость сохранить свои гены, чтобы потом передать их дальше.

И все же это не оправдание. В оцепеневшем сознании Джейни вспыхнул вопрос: достаточно ли развиты адаптационные способности этого человека, чтобы понять — Джейни снесет ему голову ради того, чтобы Кэролайн смогла передать дальше свои гены? Отступит ли он, движимый принципом генетической самозащиты, понимая, что она убьет его, если будет вынуждена? За те мгновения, пока длился стоп-кадр их противостояния, получить ответ на эти вопросы было невозможно. Где-нибудь на Мэйн-стрит она приняла бы его за служащего, или репортера газеты, или кого-то из соседей. Однако здесь и сейчас ей почудилось в его глазах что-то почти дикое, что-то не поддающееся контролю.

Эти глаза распахнулись еще шире, когда, сделав замах, топор снова пошел вперед. В сознании Джейни вспыхнула картинка: молодая, еще темноволосая Майра Росс с пулеметом, нацеленным на врага в тюрбане, на врага, который, не задумываясь, убил бы ее, если бы у нее не хватило отваги и дерзости опередить его.

Она нажала на спусковой крючок.

Остатки растрескавшегося стекла разлетелись во все стороны, человек рухнул на спину. Джейни посмотрела в зеркало заднего обзора и увидела продирающегося сквозь заросли Майкла, который тащил за собой пытающуюся вырваться девочку. Наконец ей это удалось, и она исчезла в ночи, а Майкл побежал к машине. Джейни отперла дверцу, и, едва Майкл запрыгнул внутрь, рванула вперед, обдав лежащее на дороге тело градом песка и гравия.

Кэролайн захлебывалась рыданиями, а Джейни, сильно вздрагивая, гнала ревущий автомобиль на скорости, которую, как ей казалось, он в жизни не в состоянии развить. Майкл, глядя сквозь заднее стекло, непристойно бранился, в гневе стиснув кулаки. Расстояние между ними и телом на дороге увеличивалось, и внезапно до Джейни дошло, что у нее, доктора и целителя, не мелькнуло даже мысли вылезти из машины и посмотреть, может ли она что-нибудь сделать для пострадавшего. Ее душу, охваченную ужасом из-за того, что она сделала, мгновенно затопило ощущение стыда.

Пистолет, за вычетом одной пули, лежал на полу у ног Джейни, в пределах досягаемости; там он и останется, пока она не будет уверена, что больше в нем не нуждается.

В лагере не было ни тихо, ни спокойно, когда они позвонили у ворот, хотя уже перевалило за полночь. Том дожидался во дворе и, услышав звонок, тут же открыл ворота — и сразу же запер их, как только машина оказалась во внутреннем дворе. Под изумленными взглядами Майкла и Кэролайн он и Джейни заключили друг друга в почти неистовые объятия.

— Пистолет, — рыдала она. — Ох, Том, этот пистолет, слава богу, что ты заставил меня взять его, но я стреляла в человека и, может, даже убила его.

— Знаю, знаю, — сказал он, баюкая ее в объятиях. — Пожалуйста, Джейни, не вини себя…

Она в удивлении отодвинулась от него.

— Знаешь? Каким образом? Это произошло всего час назад.

— Виртуальный Мнемоник, — признался Том. — Там передатчик.

Ну конечно! Логично, хотя… сейчас это ее больше не заботило. Она была так потрясена, что для чувства унижения просто не осталось места в сердце.

— И я даже не попыталась помочь, Том, просто бросила его там…

— Тсс! Думаешь, ты одна на свете, кому пришлось пройти через такое? Таких миллионы. Ты не могла поступить иначе, здесь ему не место.

Джейни снова крепко прижалась к нему. Когда наконец они оторвались друг от друга, она прошептала:

— У нас проблема. Мне нужна Кристина. — В ответ на его вопросительный взгляд она добавила: — Это очень важно.

— Сейчас приведу ее. — Он кивнул в сторону Кэролайн и Майкла. — Но почему бы не взять их с собой внутрь? Мы могли бы…

— Нет, — быстро ответила Джейни. — Пока нет.

— Джейни… есть какая-то причина, по которой они не могут войти? — В голосе Тома послышались обвиняющие нотки.

Чтобы не расплакаться снова, она прикусила нижнюю губу.

— Возможно. Поэтому мне и нужна Кристина.

Сквозь окуляр микроскопа она смотрела на самого страшного зверя в истории микробиологии, одноклеточного огнедышащего дракона, которого все рыцари и дамы от биохимии на протяжении многих лет, прошедших со времени его первого появления, пытались убить, но совершенно безуспешно. Поэтому хотя Кристина была еще ребенком, когда страшная болезнь выступила со своим дебютом, она узнала штамм Доктора Сэма, едва увидев в своем микроскопе. Оторвавшись от окуляра, она кивнула Джейни. Та стояла с выражением ужаса и стыда на лице, прислонившись к дверному косяку поспешно организованной изолированной комнаты, пустой белой комнаты, где за запертой дверью рыдала Кэролайн.

С другой стороны двери стоял Майкл, с измученным, напряженным, потрясенным лицом. Сбросив свои защитные причиндалы и наплевав на все разумные меры предосторожности, которым с почти религиозной фанатичностью следовал в своей работе, он голыми ногтями пытался процарапать себе путь сквозь запертую дверь. Когда эта дверь, отделившая его от жены, только что захлопнулась, Тому и Джону Сэндхаузу пришлось силой удерживать его. Однако едва его отпустили, он забарабанил в стальную панель кулаками, проклиная всех и вся на чем свет стоит.

Немедленно было созвано экстренное собрание. Последовала жаркая, временами мучительная дискуссия, но согласие было достигнуто. Говорили о заключении, о неизбежном зле и о том, что каким бы бессердечным ни выглядело решение, то, что должно быть сделано, будет сделано.

— Думаю, вам нужно взглянуть на это, — сказала Кристина, оторвавшись от микроскопа.

Она перевела взгляд на Майкла, потом снова посмотрела на Джейни.

Тяжело ступая, Джейни пересекла маленькую лабораторию. Наверное, то, что Кристина хочет показать ей, окажется хуже всех ее предположений: бактерия размножается, благоденствует и дерзко противодействует всему, что бы ей ни подбросили.

«Почему, — спрашивала она себя в отчаянии, — я вообразила, что с этим можно будет как-то справиться?»

Они все умрут, прямо здесь, в своем «безопасном» убежище, когда вирус вырвется на свободу, что, конечно, произойдет, как происходило всегда, раньше или позже.

По настоянию Кристины Джейни прижала лицо к окуляру микроскопа и посмотрела на стекло с клетками, которые соскребли с обрубка наполовину ампутированного мизинца на ноге Кэролайн. Своей очереди дожидалось и другое стекло, с клетками заусеницы.

«Знаю я, что увижу — они кишмя кишат, и плавают, и делятся; словом, резвятся, как могут…»

Однако ничего этого они не делали; напротив, они выглядели так, будто им, образно говоря, нечем дышать.

— Господи! — воскликнула Джейни и поглядела на Кристину. — Что это?

— Не знаю. Теперь взгляните сюда.

Она убрала первый препарат, заменив его другим, с пальца на руке. Зрелище было то же самое.

— Что-то заставляет их… съеживаться, — сказала Кристина. — И я даже представить себе не могу, что именно, — обычно они пожирают все, с чем входят в контакт, и начинают искать новый талон на обед. — Она снова посмотрела в окуляр. — Кэролайн принимала какие-нибудь медикаменты?

— Нет, насколько мне известно.

Когда Кристина снова оторвалась от микроскопа, на ее лице возникло смешанное выражение восторга, надежды и недоверия.

— Либо лекарства, либо у Кэролайн такой штамм Доктора Сэма, который мутировал в состояние саморазрушения.

— Обычно все происходит в точности наоборот — именно поэтому вирус и стал тем, чем стал. Мутации в состояние полной несокрушимости. Я никогда не слышала, чтобы какая-нибудь бактерия сама уничтожала себя.

— И я тоже.

— Однако Доктор Сэм всегда владел этим трюком — делать то, чего мы от него никак не ожидаем, — сказала Джейни.

«Ожидай непредсказуемого», — прошептал ей на ухо Алехандро.

— Может, тут происходит что-то такое, чего мы никак не могли предположить, — продолжала Джейни.

— И что это может быть? — спросила Кристина. — Мне абсолютно ничего в голову не приходит.

Джейни начала перечислять варианты.

— Как было сказано, мы не ожидаем, что бактерии начнут мутировать, вырабатывая у себя свойства, ведущие к саморазрушению. И, скорее всего, они этого не делают.

— Выходит, дело не в этом.

— Правильно. — Джейни приложила руку ко лбу, как если бы это помогало прояснить ум. — Мы не ожидаем, что все они начнут погибать одновременно, даже если бы существовал эффективный антибиотик.

— Именно это и происходит, но дело опять-таки не в этом. Проклятье! — Кристина снова прильнула к микроскопу. — Давайте, расскажите нам.

Джейни оглянулась по сторонам — иногда простого взгляда на что-то отвлеченное достаточно, чтобы родилась идея или пришло новое понимание. Майкл по-прежнему стоял около двери в комнату Кэролайн, прислонившись к металлической поверхности ладонями и лбом, с таким видом, как будто надеялся дотянуться до жены прямо сквозь дверь.

«Нельзя, чтобы человек терпел такую боль», — с сочувствием подумала Джейни.

Она понимала, каково это — состояние неизвестности. Припомнились часы, которые они с Брюсом провели рядом с Кэролайн в таком же томительном ожидании, в те времена, когда Майкл еще даже не был знаком с ней.

«Он, наверное, упал бы в обморок, увидев ее, когда у нее была чума».

У нее была чума…

— Кристина!

Девушка подняла взгляд от микроскопа.

— У нее была чума.

— Что?

— Кэролайн переболела чумой. И выжила.

— Ну, я знаю это, и что… — Кристина смолкла, когда до нее дошел смысл сказанного Джейни. — О господи! Люди, которые перенесли чуму, обладают естественным иммунитетом к ВИЧ.

— Да. Они блокируют этот вирус.

— Почему, в таком случае, они не могут точно так же реагировать на стафилококк?

— Могут, — завороженно ответила Джейни. — Если вирусы похожи.

Она вернулась к микроскопу и, бормоча что-то себе под нос, начала менять фокусировку с целью добиться большего увеличения.

— Вот, так-то лучше. — Джейни перевела взгляд на Кристину и кивнула на стоящий на соседнем столе компьютер. — Там есть программа обработки изображений. Можете увеличить изображение вируса СПИДа до того же уровня глубины, как эта бактерия?

— Конечно.

Кристина застучала по клавишам, а потом, когда на экране появилось изображение, перенесла компьютер ближе к микроскопу.

Обе женщины переводили взгляд с экрана на микроскоп и обратно.

— Что скажете? — в конце концов спросила Джейни.

— Есть основания думать, что существует сопротивляемость стафилококку, базирующаяся на перенесенной чуме.

Генетика в чистом виде. — В голосе Кристины прозвучало с трудом сдерживаемое волнение. — Это в высшей степени логично — что человек, перенесший чуму, делается невосприимчив к стафилококку. Но… почему никто не додумался до этого прежде? Не заметил зависимости?

— Ты знаешь кого-нибудь, кроме Кэролайн, уцелевшего после чумы? Я… нет.

«Если не считать Алехандро и той маленькой девочки», — подумала Джейни.

— Их не может быть много, — сказала Кристина.

— Нужно найти всех, кто есть. И протестировать их.

— Да… но для этого нужно проникнуть в Большую базу.

В сумке, где Джейни обычно носила Виртуальный Мнемоник, все еще лежала роговичная идентификационная программа, которую она когда-то «позаимствовала» у хакера-француза. Большая база станет одной из последних баз данных, которые уничтожат правительственные службы — от нее очень сильно зависят и военные, и Биопол.

— Я знаю, как это сделать, — сказала она.

— Шутите?

— Вовсе нет.

— Но… вы только подумайте, что это означает! Невероятно! Может, мы сумеем найти способ одолеть Доктора Сэма, выделив генерирующий сопротивляемость ген и заменив им такой же, но не обладающий этой способностью, — как мы поступили с мальчиками. — Кристина, казалось, вся светилась — как это происходит с молодыми людьми, совершающими открытие. — Ох, это потрясающе, я должна рассказать па…

Она оборвала себя на полуслове и смолкла.

Несколько мгновений Кристина и Джейни потрясенно смотрели друг на друга. Потом пришло понимание, и Джейни затопило неожиданное чувство облегчения. В конце концов, снова обретя дар речи, она спросила:

— А что, если я расскажу ему?

Том был изумлен и полон раскаяния, когда Джейни набросилась на него.

— Почему ты скрывал это от меня? Уверена, она была прекрасным ребенком, а теперь стала замечательной молодой женщиной… ох, Том, это, наверное, настоящая пытка — держать все в себе. Как жаль, что я не знала ее еще малышкой.

— Не знаю почему. Я хотел рассказать, но как-то все время получалось, что момент оказывался неподходящим.

— Ты не был женат на ее матери.

— Я не любил ее мать, — ответил он после еле заметного колебания.

— Но ты любишь Кристину.

— Бог мой, конечно, люблю, она же моя дочь. И всегда был готов прийти ей на помощь, если она в чем-то нуждалась, всегда заботился о ней.

Такой добрый, надежный, спокойный… Джейни не сомневалась, что он прекрасный отец. И все же это такая нелегкая ноша.

— Получается, все эти годы у тебя была тайная жизнь, о которой мне ничего не известно.

— Мы вместе учились в колледже, а после этого не поддерживали постоянной связи.

Шевельнулась мысль, так ли уж своевременно сейчас обсуждать все это, но в своем смятении Джейни проигнорировала ее.

— Боже мой, Том, я просто ненавижу себя за то, что думала…

— Что ты думала?

— Что между вами были какие-то… романтические…

— Джейни, перестань. Достаточно одной лишь разницы в возрасте… как ты могла подумать обо мне такое?

— Не знаю. На самом деле я не верила в это. Не хотела верить. Думаю, ты должен очень гордиться ею — она выдающаяся молодая женщина. Умная не по годам. Она иногда высказывает такие мысли… Мне не раз хотелось спросить, откуда они приходят ей в голову.

С задумчивой печалью в голосе Том сказал:

— Да, она выдающаяся… гораздо в большей степени, чем я в состоянии тебе рассказать.

«В конечном счете ты мне все расскажешь. Ведь к тому, что так драматически отличает твою дочь от других, ты сам приложил руку».

Секреты такого рода всегда рвутся на свободу. Джейни полагала, что сейчас самое время начать процесс освобождения Тома от этой ноши.

— Ее нет в Большой базе, Том.

Он посмотрел ей в глаза.

— Знаю.

— Однако там есть практически все люди ее возраста.

— Я… один человек для меня удалил ее оттуда… когда…

Казалось, он не в силах закончить предложение.

— Том, — очень мягко сказала Джейни, — я правильно поняла? Ты имеешь возможность удалять людей из базы данных?

Он медленно кивнул.

— Иногда.

— Каким образом?

— Это исключительно вопрос денег.

— Но каких денег?

— Я выиграл пару крупных процессов, помнишь? Очень, очень крупных процессов.

Он замолчал, казалось уйдя в свои воспоминания. Джейни не мешала ему. И в конце концов он рассказал ей все.

Она была ошеломлена.

— Но я понятия не имела, что именно тогда было сделано. Бог мой, Том… выходит, она одна из первых.

— Самая первая, я полагаю. Самая первая.

Жизнь всегда пробьет себе дорогу, даже в самые тяжкие времена. И зимой, последовавшей за тем, как лагерь «Мейр» был закрыт для окружающего мира, терзаемого моровым поветрием, на свет появился ребенок Майкла и Кэролайн, очаровательная девочка с рыжевато-золотистыми волосами матери. Ее назвали Сарой, в честь давно умершей старой женщины, чья мудрость и опыт, так старательно зафиксированные Алехандро Санчесом более шести столетий назад, в новом тысячелетии позволили ее матери выжить. Второе имя девочки было Джейн, в честь женщины, которая приняла ее, когда малышка, совершенное чудо творения, в конце концов вырвалась на свет из утробы матери.

Каждый раз, когда Джейни Кроув видела у груди Кэролайн крошечную Сару, не подозревающую о том, что творится в мире, окруженную любовью родителей, надежно защищенную неусыпной бдительностью всей их маленькой общины, она не могла отогнать мысль о младенцах, появившихся на свет за пределами лагеря этой зимой, во тьме, холоде и страданиях. И со страхом спрашивала себя, на какие жертвы пришлось пойти матерям, чтобы их дети выжили. Скорее всего, без малейших раздумий они отдавали все, что имели; такова природа материнства в условиях дикой природы. Но много ли они имели?

Однако жизнь всегда пробьет себе дорогу, напоминала себе Джейни долгими ночами, когда в Новой Англии ярились снежные метели. Некоторые из этих младенцев выживут, как это произошло во время первого владычества чумы… по крайней мере, это не вызывало сомнений. А вот какими они вырастут, предсказать невозможно.

Время от времени какой-нибудь бедняга по незнанию натыкался на электронную ограду лагеря. Включался сигнал, а позже человек приходил в себя вдали от лагеря, чувствуя, что болит рука и голова как в тумане. Иногда на снегу обнаруживались отпечатки копыт или следы саней, свидетельствующие о том, что кто-то куда-то переезжал.

Джейни выходила наружу всякий раз, когда холод не слишком свирепствовал и ветер не очень кусался, чтобы побродить по территории лагеря и остаться наедине со своими мыслями. Чаще всего во время этих зимних прогулок она размышляла о незнакомце, которого лишила жизни в отчаянном стремлении защитить себя и Кэролайн. Во время своей врачебной практики она не раз несла ответственность за человеческие жизни, и случалось, что ее действия — или бездействие — склоняли чашу весов жизни и смерти в ту или иную сторону. Однако во всех этих случаях Мать-Природа посылала ей уже пострадавшего человека, и Джейни делала все, что в ее силах, для достижения наилучшего результата.

Совсем иначе дело обстояло с Анонимом, как она мысленно называла этого человека. В данном случае ей самой пришлось сделать выбор, стрелять в него или нет, и Джейни необходимо было верить, что ее выбор правилен, иначе продолжать жить стало бы просто невозможно. То, что она придумала ему имя, не сняло груза вины с ее души. Он врывался в ее сны так же живо и ярко, как Карлос Альдерон в сны Алехандро Санчеса.

Новости из-за пределов лагеря приходили редко и нерегулярно. Раз в несколько дней Виртуальный Мнемоник включал световой сигнал и вопил: «Входящие, входящие, входящие». Все немедленно собирались вокруг в страстном ожидании известий о том, что дела начинают налаживаться. Новости никогда не были ни совсем хорошими, ни совсем плохими. Миннесота докладывала чаще других, поскольку живущие там крепкие, энергичные скандинавы уже снова создали свои общины.

Джейни понимала, почему уровень смертности там ниже, чем где бы то ни было еще. Понимали это и все остальные в лагере «Мейр». В особенности Кэролайн.

Как-никак она переболела чумой и выжила.

Тридцать семь

Мост выглядел точно так же, как ему запомнилось с тех пор, как десять лет назад он стоял на нем с Эдуардом Эрнандесом и смотрел вниз на почерневшие тела, плывущие по мутной воде Роны; тела, обезображенные страданием, со вздутиями на шее, с маской смерти на лицах; тела, жаждущие обрести покой. Однако слишком мало было живых, чтобы вытаскивать их, и слишком мало могил, куда положить их, и слишком мало священников, чтобы произнести над ними молитвы. Ощущения того давнего дня обрушились на Алехандро, словно удар тяжелого жезла, и он остановил коня, точно так же, как они с Эрнандесом сделали много лет назад.

Он был испуган тогда и испуган сейчас, хотя теперешний страх был совершенно другого сорта. Проезжая по мосту впервые, он страшился жизни вдали от семьи, страшился предстоящего путешествия и неизвестности того, что ждало впереди. Он не знал тогда, хватит ли у него мужества одолеть лежащую перед ним дорогу; но, как выяснилось, хватило. За время, прошедшее между двумя проездами по этому мосту, он изучил свое внутреннее «я» гораздо лучше, чем представлялось ему возможным и чем ему на самом деле хотелось. Он тосковал по простодушной наивности той давней, первой поездки, по своему юношескому неведению, поскольку сейчас отчетливо представлял себе, что его ждет: та часть жизни — и немалая, — когда он будет тяжко тосковать по дочери, чье дитя сейчас ремнем пристегнуто к его груди.

«Ах, Эрнандес, — размышлял он, — мой дорогой друг, как мне недостает тебя!»

Как наивны были они оба, когда вместе проезжали по этому мосту.

«Я ничего не знал о жизни, ничего вообще, но и ты, со всем своим богатым опытом, даже вообразить не мог, что ожидает меня».

Если бы только они остались на другой стороне… может, Эрнандес был бы сейчас жив? Мог такой безудержный искатель приключений выжить на протяжении десятилетия, последовавшего за его безвременной кончиной?

Половина людей на земле умерла, напомнил себе Алехандро.

«Однако взгляни вниз со своих христианских небес, друг мой, и обрати внимание, как хорошо ты натаскал меня! Я выжил, вопреки самой воле Божьей! И обрел еще одного друга, хотя не догадывался о его добром отношении ко мне до тех пор, пока не стало почти слишком поздно радоваться нашей дружбе. И он помог мне в моем путешествии, так же как и ты, хотя ему не пришлось заплатить за это жизнью».

Ребенок заворочался у груди Алехандро.

«И, да, чуть не забыл — у меня есть дочь. Я похитил ее у короля. Она научила меня тому, что в этом мире многое достойно любви, нужно только захотеть… и подарила мне прекрасного внука, хотя я и сам пока далеко не стар.

Но, вот беда, она ни разу не поднесла его к своей груди…»

Приоткрыв пеленку, Алехандро поглядел в розовое личико беспокойно ерзающего младенца.

— Ты не знаешь, что ждет тебя впереди, малыш, — прошептал он, — но, клянусь жизнью твоей матери, я сделаю все, чтобы ты остался цел и невредим.

Он потер ему спинку, и спустя несколько минут младенец снова успокоился. Тогда Алехандро сжал бока коня коленями, и тот двинулся вперед медленным, уверенным шагом.

— Как только окажемся на другой стороне, сразу поищем кормилицу.

Он оглянулся на козу, которая на привязи трусила за конем, покачивая на ходу выменем и жалобно блея. Он по-королевски заплатил за это надоедливое животное — целых две золотые монеты, — но она обеспечивала мальчика теплым молоком, и, если понадобилось бы, Алехандро заплатил бы вдесятеро больше.

— А когда найдем кормилицу, отблагодарим эту несносную козу за верную службу, отпустив ее на пастбище.

Папский дворец по-прежнему возвышался над всеми зданиями, устремляя свои белые шпили к небесам, к месту вечного успокоения, где, по верованиям христиан, все они окажутся, когда узы земной жизни будут разорваны. Алехандро поднял на дворец взгляд и попытался представить себе нового Папу, чьего имени не знал, да и не желал знать, сидящего в своей личной башне, окруженного советниками и мудрецами, среди которых наверняка не было ни одного, равного де Шальяку в пору его служения Клементу. Нынешний представитель христианского Бога на земле надежно восседает во славе и могуществе церкви, с ее неохватным влиянием и безграничными полномочиями. Не исключено, что он разрушил жизнь авиньонских евреев (и не только их) одним росчерком пера на пергаменте — и, несмотря на все страдания, которые причинил этот простой акт, поступил так не задумываясь. Или он действует столь же тактично и умно, как когда-то Клемент, вопреки всем наущениям своих советников? Совсем скоро Алехандро это узнает.

Улицы Авиньона выглядели чище, чем ему запомнилось.

— Ах, юный Гильом, — говорил он, обращаясь к младенцу, — ты не представляешь, как грязно тут было прежде! По сравнению с теми временами сейчас здесь все просто сияет.

Так оно и было; крыс он вообще не видел, и мусора почти не наблюдалось.

Перед ним открылась большая площадь. Он не запомнил ее с первого посещения Авиньона, но в отличие от страдающего от войн Парижа Авиньон под крылом церкви процветал и вполне мог найти средства, чтобы расширять и украшать себя. Широкое, вымощенное булыжником пространство кишмя кишело пешеходами; голуби стаями кружили над их головами, то и дело приземляясь на мостовую, чтобы ухватить какую-нибудь еду. Алехандро огляделся, стараясь вычислить, куда дальше держать путь. Однако люди двигались во всех направлениях, и никаких предположений у него не возникло.

Младенец снова заерзал, на этот раз более энергично; стало ясно, что так просто его не успокоить. Алехандро спешился, подвел коня к краю площади и привязал к дереву. Отвязал козу и присел рядом с ней. Ее вымя было почти полно. Одной рукой массируя его, другой он похлопывал Гильома по спине. Вскоре молоко потекло.

— Вот и твой обед, малыш.

Он достал из сумки и поставил под козу маленькое ведерко, после чего начал наполнять его медленно и терпеливо; если поспешить, коза может испугаться и молоко скиснет.

Потом он сел на каменную стену и положил ребенка себе на колени. Окунул край белой тряпочки в теплое молоко и нежно вложил ее в губы мальчика. Тот принялся жадно сосать и быстро выжал тряпку почти досуха. Алехандро делал то же самое снова и снова, пока ребенок не насытился. Тогда он окунул в молоко палец и поднес его ко рту младенца — чтобы тот привыкал к ощущению теплой человеческой плоти между губами.

— Когда мы найдем тебе кормилицу, ты должен знать, что делать, — проворковал он. — У нее будет сосок, а не тряпка.

С тех пор как покинул Париж, Алехандро все время проводил в дороге, заботясь при этом, чтобы ребенок был всегда сыт и чист. В перерывах между этими занятиями он пытался спать, но больше нескольких часов никак не получалось.

«Представить только, — думал он, — каково это — быть одинокой женщиной с младенцем… И как это хотя бы некоторые из них умудряются выжить?»

Он понимал, что гораздо чаще погибают оба, и мать, и дитя.

Однако если все пойдет по плану, эта кормежка станет последней, которую малыш получил с помощью тряпочки; Алехандро найдет церковь, а потом и еврейку, которая пожалеет их и возьмет на себя обязанности кормилицы.

Он вымыл, перепеленал малыша и снова пристегнул его к груди, а козу привязал к коню. Вышел на площадь, остановил первого дружелюбного на вид прохожего и спросил его:

— Пожалуйста, сэр, как мне найти квартал, где живут евреи?

Человек подозрительно смотрел на него. Алехандро протянул ему послание, которое сам же написал на иврите.

— У меня есть долг, и я должен погасить его.

Человек пренебрежительно взглянул на пергамент, повернулся и указал в южном направлении.

— Вон туда.

— Какую улицу мне искать? — крикнул вслед ему Алехандро.

— Иудейскую, — послышалось в ответ.

Как и улица Роз, это была темная, узкая улочка, бедная с виду, но чистая, несуетливая и как будто давно знакомая. И над дверными проемами Алехандро видел не следы мезуз, а сами свитки. Он слез с коня и повел его в поводу, прикасаясь рукой к каждому из них.

Он прошел два или три квартала, привлекая ненавязчивое и в целом дружеское внимание тех, мимо кого проходил. Это была община, где все знали друг друга и каждый знал свое место. По мере того как настороженность, постоянный спутник Алехандро на протяжении последнего десятилетия, медленно таяла, он начал чувствовать непривычную легкость. Он давно забыл, что незнакомые люди могут кивать в знак приветствия, и вдруг выяснилось, что он тоже кивает и улыбается в ответ, позабыв о всякой подозрительности.

И внезапно — точно сам Бог привел его сюда! — он оказался перед маленьким зданием, в котором безошибочно угадывалась церковь. Он остановил коня.

— Ну, юный Гильом, думаю, это то, что нам нужно.

Привязать животных было некуда. Алехандро остановил проходящего мимо юнца и договорился, что тот за пару су покараулит их. Парнишка с радостью согласился. Получив поводья, он застыл с серьезным видом и выражением гордости рабочего человека на лице.

Прижимая младенца к груди, Алехандро наклонился и прошел в низкую дверь. Пол был усыпан песком — чтобы заглушать звуки, которые могли помешать молящимся. В передней части комнаты находились два старика, которые как раз этим и занимались. Их головы ритмично двигались вверх-вниз, губы шептали слова молитвы — классическое зрелище, тысячи раз виденное Алехандро в юности. Однако сейчас он смотрел на стариков глазами человека, много лет прожившего в Европе, и замечал то, чего не видел прежде.

«Любопытная практика — если смотреть со стороны».

Один старик, судя по одежде, был ребе, глава местного религиозного братства и самой общины. Второй, по-видимому, просто набожный человек. Оба так глубоко погрузились в молитву, что не замечали Алехандро.

«Ребе наверняка знает какую-нибудь кормилицу», — подумал он.

И, заговорив, удивился тому, с какой легкостью язык вспомнил иврит.

— Шалом, ребе.

Тот медленно повернулся лицом к нему.

— Шалом, сын мой.

— Могу я задать вопрос? Я путешественник, и мне нужен совет.

— Если я в состоянии…

Однако внезапно его прервал стон второго старика, который как раз повернулся к нему. Нетвердо ступая, тот сделал несколько шагов вперед и остановился, для устойчивости опираясь на деревянные перила и щуря глаза, чтобы в неясном свете лучше разглядеть посетителя. И потом дрожащим, неуверенным голосом прошептал:

— Алехандро?

На миг у Алехандро возникло чувство, что Бог лишил его языка; он не мог произнести ни слова, во рту страшно пересохло. И все же, потрясенный, он сумел каким-то образом выдавить одно-единственное слово:

— Отец?

Старик пошатнулся, и Алехандро метнулся к нему, чтобы поддержать. И потом, все еще с младенцем у груди, дрожащими руками заключил старика в объятия, чувствуя, как по щекам неудержимо текут слезы.

Малыш Гильом Каль безутешно расплакался — как все еврейские сыновья на протяжении столетий, когда они отдают кусочек своей плоти Богу, получая в ответ обещание, что Бог будет помнить их. Мальчик не был кровным сыном Алехандро, и, однако, ребе решил, что этот факт не должен ничему помешать.

— Он же просто ребенок, — сказал этот мудрый человек. — Мы научим его, как быть хорошим евреем.

По окончании короткой церемонии Алехандро отдал Гильома молодой вдове; ей пора уже было отнимать от груди собственного ребенка, но молока все не убывало, так что она вполне могла прокормить и сына Кэт.

Успокаивая малыша, она нежно покачивала его, прижимая к себе. Алехандро отметил, как естественно она держит ребенка — почти как если бы он был ее собственный.

— Кажется, будто он всегда голоден, — сказала женщина, — но, по-моему, ему хватает. Спит он спокойно и подолгу.

«Ах, — подумал Алехандро, — даже в таком нежном возрасте младенец способен различить добрые руки».

Они с симпатичной молодой вдовой улыбнулись друг другу, и тут к ним подошел ребе. Застенчиво взглянув на него, женщина ушла, прижимая Гильома к груди.

— Вам пришло письмо.

Старик достал из рукава пергаментный свиток и протянул его Алехандро.

«Так скоро?»

Алехандро взял свиток, чувствуя, как дрожат руки.

Де Шальяк писал алыми чернилами Элизабет, прекрасным, твердым почерком, тщательно выводя каждый штрих и добавляя росчерки в знак уважения к адресату. Алехандро оставалось лишь надеяться, что новости так же обрадуют его, как сам вид письма. Он взволнованно вздохнул и углубился в чтение.

«Мой дорогой коллега!

От всей души надеюсь, что эти новости застанут вас и вашего внука в безопасности и добром здравии.

Они, под кем я подразумеваю принца Лайонела и леди Элизабет, забрали Кэт к себе, естественно, против ее воли. Она еще не совсем оправилась после родов, но ирландка по-прежнему при ней и очень хорошо делает свое дело. Я трижды виделся с Кэт после вашего отъезда. В первый день она была почти в бреду от страха и страдала лихорадкой — пока я частным порядком не объяснил ей, что вы сбежали.

Юный Чосер очень за вас переживает — хотя я не понимаю почему. По-моему, он чувствует себя в некотором роде соучастником, незаслуженно, как мне кажется. Парень очень близко к сердцу принимает ваше положение и почти заделался моим сообщником. Через него я узнал, что ходят слухи о возвращении Кэт в Англию, хотя когда это произойдет, пока не решено. В отличие от Лайонела и его двора она не заложница дофина и, если Эдуард пожелает, может покинуть Францию. Я не решаюсь даже предположить, какую позицию займет Эдуард Плантагенет в этом вопросе.

Если вы напишете о себе и мальчике, я позабочусь, чтобы она получила это послание — Чосер поклялся помочь мне в этом. Уверен, ваша дочь так же страстно хочет знать, как складывается ваша судьба, как и вы о ней. Ваше письмо, безусловно, ускорит ее выздоровление.

Что касается меня, я молюсь и буду продолжать молиться о том, чтобы вам сопутствовала удача. И всегда буду рад получить от вас весточку. Более того, я страстно желаю этого. Не вычеркивайте меня из своей жизни. Мы еще встретимся, я верю в это.

Ваш верный слуга, Ги де Шальяк»

Алехандро написал ответ, рассказав де Шальяку все, что мог, о своем путешествии и неожиданной радости, которую обрел в конце него. Рассказал о том, как растет мальчик, зная, что эти новости укрепят дух Кэт в тех испытаниях, которые, без сомнения, ей предстоят.

Медленно, но верно Алехандро находил место для себя и своего внука среди евреев Авиньона. Однако Авраам Санчес не торопился открывать свое сердце очаровательному голубоглазому мальчику, которого его сын принес с севера.

— У меня нет собственного сына, отец. Ты должен принять его.

— Ты не знаешь, что Бог уготовил тебе, Алехандро. Здесь много хороших женщин, которые с радостью примут тебя, даже с ребенком-гоем… Вот хотя бы эта, которая кормит грудью мальчика. У нее нет мужа, и она была бы для тебя прекрасной парой.

— Она замечательная женщина. И хорошая мать. Я счел бы за честь стать ее мужем, если бы не…

— Если бы не что?

Алехандро испустил глубокий вздох и рассказал отцу, что уже любил однажды и не способен любить снова.

— При чем тут, спрашивается, любовь? — воскликнул старик. — Хорошая женщина — это хорошая женщина, а ты прекрасный мужчина. Я даже и мечтать не мог, что ты станешь таким. Тебе нужно лишь одно — открыть себя воле Божьей, и, уверен, ты будешь счастлив, как я был счастлив с твоей матерью, да покоится она в мире. Пройдет время, и ты научишься любить женщину — если захочешь. Я разбираюсь в этих вещах, прислушайся к моим словам.

— Я любил одну женщину, отец, и не хочу любить другую.

— Но тогда после тебя не останется ничего, ни наследия, ни сына, чтобы продолжать твое дело и молиться за твою душу.

— Значит, так тому и быть. После меня останется моя работа. Чем не наследие?

— Тогда, горе нам, род Санчесов оборвется. Твоя плоть рассыплется прахом, и в мире не останется плоти от нашей плоти…

— Значит, так тому и быть, — повторил Алехандро. — Если Бог захочет, чтобы плоть Санчесов уцелела в этом мире, он найдет способ сделать это и без нашей помощи.

Эпилог

Две женщины сидели в деревянных креслах-качалках на широкой веранде, окружающей главное здание лагеря «Мейр».

Джейни, в состоянии полной расслабленности, откинула голову на мягкую спинку кресла и закрыла глаза, вслушиваясь в звуки окружающего мира. Кресла поскрипывали, покачиваясь, и этот ритм успокаивал, навевая сон.

Она открыла глаза и улыбнулась Кристине.

— Ты веришь в Бога?

— Да, в некотором роде.

Джейни этот ответ не удивил.

— Кристина, я давно хочу спросить тебя кое о чем. Как это ощущается, в смысле внутренне, быть… — Она замолчала в поисках подходящих слов и наконец закончила: — Такой, как ты?

— Ты имеешь в виду, ощущается ли какая-то разница?

— Да.

Скрип-скрип несколько раз.

— Почему ты спрашиваешь? — поинтересовалась молодая женщина.

— Думаю, мне нужно это знать, а иначе как я объясню ему? — Джейни похлопала себя по животу.

Кристина устремила задумчивый взгляд в ночную тьму ранней осени. Громко стрекотали сверчки. Под куполом деревьев шуршали крыльями летучие мыши.

— Наверное, нужно, — в конце концов заговорила она. — Но я не уверена, что могу ответить на твой вопрос. Я всегда была такой, сколько себя помню.

Живот Джейни раздулся. Ребенок уже начал опускаться по родовым путям и мог появиться на свет в любой день. Сентябрьская ночь была прохладна и приятна, но Джейни не могла полностью расслабиться, ее не отпускала мысль, что она слишком стара, по крайней мере физически, для того, чтобы стать матерью. Она слегка поерзала, устраиваясь поудобнее, и спросила:

— А сколько ты себя помнишь?

Кристина протянула руку и положила ее на живот Джейни. Пропустив вопрос мимо ушей, она сказала:

— Папа так счастлив.

Ладно, вопрос может и подождать.

— Я тоже. Не могу представить себе лучшего отца этому младенцу. Том такой понимающий, такой заботливый. И все же мы уже не в том возрасте, чтобы заводить ребенка. Когда малыш начнет ползать и тем более встанет на ножки, думаю, нам очень понадобится твоя помощь.

— Ничего не имею против, — с готовностью отозвалась Кристина. — У меня никогда не было брата.

Они продолжали покачиваться в вечернем воздухе, радуясь обществу друг друга. Ребенок брыкнул ножкой, и Кристина, ойкнув, отдернула руку. Женщины рассмеялись.

Эта минута абсолютного счастья для Джейни была омрачена лишь беспокойством о том, сумеет ли она, как надо, позаботиться о ребенке.

— Мне придется стирать пеленки.

— Я тоже буду их стирать, — откликнулась Кристина. — Привыкнем.

— Но что, если у меня будет мало молока? Женщина моего возраста…

— Неужели ты сомневаешься, что Кэролайн откажется быть кормилицей, если понадобится? А если это не получится, у нас есть козы. И коровы.

— По-моему, я забыла все колыбельные песни.

— Вспомнишь. Или придумаешь новые.

— По крайней мере, у нас есть о чем рассказать ему…

— Это точно.

— Вы решили что-нибудь насчет имени? — спросила Кристина.

Как будто существовал вопрос, как назвать мальчика!

— Да, — со смешком ответила Джейни. — Мы назовем его Большая Пятка — учитывая, как он энергично толкается у меня в животе.

— Нет, я серьезно…

— А если серьезно… Да. — Джейни расплылась в улыбке. — Он будет Алекс.

Примечания

1

Отец (фр.). (Здесь и далее прим, перев.)

2

Акроним от английского «Drug-resistant Staphylococcus aureus mexicalis» — Dr. Sam.

3

Такова жизнь (фр.).

4

Злобное волосатое существо чуть больше метра ростом, которое, по свидетельствам многочисленных очевидцев, нападало на людей в индийской столице Дели в мае 2001 года.

5

Старофранцузский язык (фр.).

6

Confutatis, maledictus — от латинских слов confutare — уличать, maledictus — проклятый.

7

Последний удар, удар милосердия (фр.).

8

По-английски фамилия автора послания Wargirl, что дословно можно перевести как «юная воительница» или «дитя войны».

9

То есть участник Жакерии — крестьянского восстания 1358 года во Франции.

10

Ниппон — старинное название Японии.

11

Здравствуйте, мадам (фр.).

12

sans sou — букв.: без гроша, то есть неимущие (фр.).

13

Жак Боном — собирательное имя французского простолюдина («Жак-простак»).

14

Прево — глава городского самоуправления (фр.).

15

Мезуза — пергаментный свиток в металлическом или деревянном футляре, содержащий два отрывка из Пятикнижия, который правоверные евреи прикрепляют к своему дверному косяку при помощи гвоздей или клея.

16

Имеется в виду парижский квартал Марэ.

17

Дом с колоннами — здание на восточной стороне Гревской площади, подробно описанное, в частности, в романе Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». Одно время в этом здании помещалась городская ратуша.

18

Имеется в виду Иоанн II Добрый (1319–1364), король Франции 1350 г.

19

Люди, незаконно вселяющиеся в пустующие дома.

20

С — оценка по пятибалльной системе: удовлетворительно.

21

Библейский пояс — юго-восточные штаты США.

22

Болезнь Лу Герига — названа по имени умершего от нее американского баскетболиста; прогрессирующее заболевание, которое выражается в постепенном развитии и распространении слабости и атрофии пораженных мышц больного.

23

НИЗ — Национальный институт здоровья США.

24

АМА — Американская медицинская ассоциация.

25

Вместо или в качестве родителей (лат.).

26

По Фаренгейту. Около 32 градусов по Цельсию.

27

Благородный человек (фр.).

28

Ну вот! (фр.)

29

Приятного путешествия (фр.).

30

До скорого (фр.).

31

Болезнь Тея-Сакса — наследственное заболевание с преимущественным поражением нервной системы. Для него характерно постепенное ухудшение зрения в сочетании с деградацией интеллекта до идиотии и разнообразными неврологическими расстройствами.

32

Роман американской писательницы Эйн Рэнд (1905–1982).

33

Принятое в Великобритании название пролива Ла-Манш.

Content

Бенсон Энн Огненная дорога

Энн Бенсон «Огненная дорога»

Благодарности

Один 1358

Два 2007

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Эпилог

Примечания