Привилегия хозяина

Хоть и запрещены на Ралионе повсеместно культы Хаоса, все же выговорили его боги себе право посылать своего вестника — знаменуя грядущие беды и разрушения — один раз в двадцать лет. Но и это право было снабжено множеством условий. Знали боги, как падки смертные на мимолетный блеск власти, притягательную силу богатства, знаний, возможностей. На все то, что отличает их от других.

Канули в Пустоту имена тех, кто выпустил в мир Вестников, променяв безопасность своих сородичей на личный достаток. Многие из них живы и по сей день — но многие ли стали бы осуждать их? Соблазн велик, а боги Хаоса щедры…

Гора была слишком велика для крохотного островка.

И все же размещались у ее подножия и на склонах ее джунгли, кустарники, крохотные озерца, мелкие болота и голые каменные проплешины.

На полпути к вершине, на ровной площадке, созданной волей подземных стихий, расположился домик отшельника. Седовласый друид, оставивший свой пост после многих лет службы, посвятил себя изучению высших материй вселенной — вопросов устройства мироздания, путей разума, пределов возможностей смертных. Звали его Шерам.

Немногие знали о его существовании. Корабли порой причаливали, чтобы набрать воды из хрустально чистых источников и собрать несколько корзин сочных плодов. Никто не задумывался, кто поддерживает эту чистоту и изобилие. Воистину, хозяин никогда не заметен, заметно лишь его отсутствие.

На вершине горы густой слой мха надежно скрыл остатки башни, воздвигнутой многие столетия назад. Занятые кровопролитными войнами, окружающие не уделяли руинам никакого внимания. Что в них особенного? Сотни и тысячи руин разбросаны по всему свету, и сколько еще добавится в ближайшее время? Что с того, что некогда была она неприступна? Все проходит, все разрушается.

Отшельник знал о башне, но не считал нужным изучать ее. Да и не под силам ему было самому таскать тяжеленные камни. По приказу его ползучие лианы могли оплести тяжелые глыбы, сдвинуть их, открыть вход в забытые подземелья — но не приказывал отшельник, и росли лианы так, как им было удобно.

Ансей любил сидеть, сложив руки‑крылья, на самой вершине руин — надо всем островом. Он слышал крики птиц, где бы над островом они не проносились, шелест змей, выползающих на солнце погреться, шорох мелких животных, суетящихся внизу. Сам он был мал, и ощущать себя надо всем видимым миром было невероятно приятно.

Жизнь для него началась с ощущения острой боли — словно десяток игл разрывал его на части. Окружающий мир вращался вокруг него, воздух свистел в ушах, чьи‑то резкие крики разрывали слух.

Затем чистый и звонкий звук оглушил его — словно сотня лучников одновременно выпустила сотню стрел.

После этого Ансей помнил странное, уродливое лицо, склонившееся над ним, мягкий и приветливый голос, который произнес странные слова, сложившиеся в фразу: «Добро пожаловать, малыш!».

После этого длительное время было темно, пусто и больно.

Шерам, подстрелив хищника, который сжимал в когтях тщедушное тельце Ансея, в тот же день обошел весь остров. Но никто из его сородичей не жил на острове. Откуда взялся хищник и зачем ему вздумалось лететь в открытый океан — подобные птицы на острове тоже не водились — видимо, не суждено было узнать.

Убедившись, что его нежданный гость жив (раны были глубокими, но излечить их труда не составляло), Шерам только вздохнул. Он удалился сюда, чтобы провести остаток жизни в одиночестве и размышлениях — и вот он, конец одиночества. Видимо, не судьба.

Он не имел ни малейшего понятия, как воспитывать столь мало похожее на человека существо, но выбора не было. Более того, прежде он был склонен вообще не верить в существование такой расы. Воистину, век живи — век учись.

Опасения его оказались напрасными. Он не мог научить своего приемного сына летать, но смог научить его разговаривать. Думать тот научился сам. Имя ему друид, недолго думая, взял из того же языка, на котором писались известные ему заклинания. Ансей — «пушинка».

Возможно, не самое удачное имя…

Жизнь текла достаточно однообразно.

Ансей, весь внимание, слушал своего приемного отца и не переставал удивляться разнообразию мира, что лежал где‑то вдали, за горизонтом, за пределами их островка. Будучи существом довольно слабым, Ансей поначалу не был для Шерама ничем, кроме обузы, но друид этого старался не замечать. Когда малыш научился — правда, неловко и недолго — использовать свои крылья, чтобы замедлять падение, он нашел себе занятие: собирал плоды с деревьев, забирался на крышу дома, чтобы устранять течи, следил за небольшим огородом. Сорняки и так не отваживались вырастать на огороде Шерама, но птицы и звери были всегда не прочь полакомиться его дарами.

Из когтя хищника, который едва не сожрал Ансея, друид сделал тому оружие — небольшой кривой нож, который служил и инструментом, и средством самозащиты. Впрочем, защищаться было не от кого.

Ансей поначалу испугался, когда Шерам сказал ему, что самое время научиться справляться со всем самому — в том случае, если он останется на острове один. Для Ансея Шерам был такой же неотъемлемой частью мира, как его собственные руки‑крылья, ноги, прочие части тела, земля, воздух и солнце. Исчезновение чего бы то ни было из этого списка означало бы катастрофу. Шерам покачал головой и понял, что хочешь не хочешь, а придется преподать малышу и философию, и многое из того, что казалось необязательным для жизни.

Свой дар предвидения Шерам, как и многие другие предсказатели, никогда не обращал на собственную жизнь. Но помнил, как, взяв в руки истерзанный когтями комочек, которому позже дал имя Ансей, он осознал, что это существо его переживет.

Ничего страшного в этом нет… если не считать, что смерть — полное и окончательное завершение какого бы то ни было существования.

А этой истине обучить невозможно.

По своему обыкновению, они беседовали в часы, когда солнце зависало в зените, обжигая остров и прогоняя всех его обитателей в благословенную тень. Ансей сидел в кроне дерева, где ощущал себя почему‑то в родной стихии. Шерам сидел у дома, в стареньком деревянном кресле.

— Итак, ты считаешь, что время идет, а ты не узнаешь ничего нового, — Шерам не старался говорить громко, ибо слух у Ансея был невероятно острым.

— Однако, это не так. Если жизнь начинает казаться однообразной и бесцельной — значит, ты внутренне сопротивляешься тем знаниям, которые она дает. Есть два простых выхода. Первый — изменить окружающий мир так, чтобы он тебя устраивал.

Ансей присвистнул.

— Но как? Безо всего, голыми руками?

— Разум — самое острое оружие, малыш, — Шерам ловко поймал яблоко, которое ему сбросили сверху и кивнул в знак благодарности. — Как и всякое оружие, без употребления он ржавеет. Так что даже голые руки — это еще не признак поражения. Всегда остается голова.

— А второй выход?

— Второй — перебороть себя, принять условия окружающего мира, правила его игры и использовать все то, что он дает. Так живут многие из нас. Так стараюсь жить я.

Ансей думал довольно долго, иногда издавая свист разных оттенков, который заменял ему мимику. Шерам удивлялся, как быстро малыш научился понимать выражения его лица и как сложно поначалу оказалось ему, ученому с огромным опытом, привыкнуть к незнакомому способу выражения эмоций.

— Не означает ли это поражения? Отказа от достижения собственных целей?

— Подумай сам, разве только одна дорога ведет к выбранной цели? Разве так уж важно, какой именно дорогой идти?

Закрыв глаза, Шерам готов был бы поклясться, что сей диспут он ведет не со странным рукокрылым существом трех лет от роду, а со своим коллегой с солидным опытом за плечами. Малыш развивался очень быстро. По человеческим меркам — невероятно быстро.

Значит, и век его значительно короче, подумал он с грустью. Но он не станет говорить об этом Ансею, тому и так достаточно страшно. Неизвестно, снятся ли ему сны — но во сне иногда он плотнее закутывается в крылья и тихо, едва ощутимо, пищит.

Ансей полюбил бродить по пещерам. Время, вода и ветер выточили немало полускрытых пещер, гротов, расщелин — там он ощущал себя тоже в родной стихии. Но… как‑то по‑другому.

Незаметно для самого себя Ансей научился пользоваться своим звуковым радаром. Поначалу в пещерах приходилось ориентироваться по запаху (обоняние у него было также намного острее человеческого), но вскоре новое «зрение» постепенно стало доступным Ансею и он часами блуждал по пещерам, да и просто по острову, «вглядываясь» в округлые, зыбкие очертания невидимых зрению предметов и безошибочно отличая все то, что привык видеть при свете дня.

Использовать свой дар как оружие он научился случайно.

Пробираясь в особенно глубокую пещеру, он как‑то раз наткнулся на небольшую колонию огромных летучих мышей.

Гладкий в звуковом «зрении» потолок неожиданно набух удлиненными гроздьями, испустил вопль, от которого зазвенело в голове и бросился на него, шелестя тысячами крыльев и оскалившись миллионом зубов.

Ансей неожиданно ощутил то, что было давно похоронено в его памяти.

Взмахи могучих крыльев.

Кинжальная боль, пронизывающая все его существо.

Ощущение беспомощности.

Он взвизгнул, падая на пол и выставляя перед собой свой слабо светящийся в темноте нож.

Пара мышей упала замертво рядом с ним.

Трое упали, оглушенные, рядом и чуть заметно шевелили крыльями.

Остальные покинули пещеру, более не пытаясь приблизиться к нему.

Ансей долго не мог прийти в себя — его собственные силы, казавшиеся ему ничтожными, ошеломили его самого. Когда он вложил нож в ножны, то самому себе уже не казался беспомощным и бесполезным. Какая‑то стройная, но совершенно незнакомая ему музыка несколько мгновений звучала в глубине его рассудка… или ему показалось?

На свежий воздух он вышел уже совершенно другим. Взрослым. Расправив руки, он легко поднялся в воздух и спустя три минуты мягко опустился перед Шерамом, который что‑то чертил на большом куске бумаги.

Шерам долго смотрел на него, но ничего не стал спрашивать. Ансею казалось, что тот и так все понял.

День, когда Шерам оставил его одного, запомнился Ансею надолго.

Близилась осень. Здесь, посреди теплого океана, она немногим отличалась от лета и лишь чуть‑чуть — от зимы. Однако все деревья меняли либо сбрасывали листву и начавшееся буйство красок придавало острову фантастический, незабываемый вид. Шли заготовки, бывший отшельник запасал то, что невозможно будет собрать зимой, а Ансей отправлялся в облеты острова, принося то лекарственные травы, то огромные листья серебристой пальмы. Листья были необычайно долговечными, выделяли при порезе темный, быстро застывающий сок и служили прекрасным заменителем бумаге с чернилами.

Шерам день ото дня мрачнел, неохотно отрывался от своих заклинаний, медитаций и вычислений, пока в один прекрасный вечер не исчез.

…Буря неистовствовала за окнами дома и ветви стучали по крыше мокрыми лапами. Ансей проснулся поздно вечером, оглядел чердак, на котором обычно укладывался отдыхать, и понял, что остался один.

Страха не было. Было ощущение потери, неприятное, отвратительное чувство, которое невозможно было игнорировать. Бесшумно опустившись в большую комнату‑кабинет, Ансей вздрогнул, когда молния поразила какое‑то дерево совсем рядом с домом и осмотрелся.

На столе лежала стопка бумаг и «письменных листьев», аккуратно перевязанная и снабженная ремнями. Неприятное предчувствие добавилось к обуревающим Ансея переживаниям, когда он подошел поближе и склонился над стопкой.

Стопка была аккуратно перевязана водонепроницаемым пергаментным листом. Поверх бумаг лежала записка, адресованная ему лично — почерк был стремительный, спешащий, нервный.

«Ансей, малыш!

Извини, что пришлось усыпить тебя покрепче, но иначе ты бы не удержался и последовал за мной, я тебя знаю.

Не выходи из дому до рассвета, а если я не вернусь с восходом солнца, возьми эти бумаги и лети на северо‑северо‑восток. Лететь придется долго, но ты справишься. Ты сильный.

На большом острове отыщи Эльфа по имени Альденнар и передай ему эти бумаги. Он заменит тебе семью, как заменял ее я.

Запомни: ни в коем случае не подходи к руинам башни!

Живи долго, Ш.»

Тут что‑то громыхнуло совсем рядом с домом, и Ансей неожиданно понял, что Шерама уже нет среди живых. Он ушел из дома словно бы на войну: не было его дорожного посоха и лука со стрелами. Плащ и походная сумка также отсутствовали. Что же случилось?

Долгое время Ансей сидел неподвижно, закрыв крыльями лицо и горестно пищал. Он не умел плакать, не то разрыдался бы.

В разгар ночи он решил, что непременно проберется к руинам башни (не было никакого сомнения, что Шерам направился именно туда) и выяснит, что с ним стряслось.

Приседая от ослепительно‑синих разрядов молнии, Ансей выглянул во двор и удивленно присвистнул.

Не было забора, указывающего границу окружающим дом джунглям. Не было неба над головой. Могучие деревья сомкнулись стройным кольцом вокруг дома, огораживая его наглухо от остального мира, шатром своих крон запечатывая небеса.

Шерам и здесь перехитрил его.

Ансей долго смотрел туда, где прежде был зенит, пока его уставшее тело не отодвинуло в сторону разгоряченный рассудок.

Он упал и заснул прямо на пороге. Сон его был безмятежным и нес с собой только отдых и спокойствие.

На следующее утро стражи‑деревья бесследно исчезли и умытый дождем остров выглядел так же привлекательно и сказочно, как и прежде.

Только теперь он, Ансей, был здесь хозяином. Проснувшись на пороге, он без особого удивления осмотрелся и, быстро облетев дом, понял, что отныне сам должен решать, чем заниматься и что предпринимать.

Ощущение было не из приятных.

Первым делом он полетел к руинам. Знал ли Шерам, как не любит его приемный сын запреты и как торопится их нарушить? Знал, вероятно. Об этом Ансей думал уже много позже, когда его короткий мех поседел и жизнь подходила к концу.

Руины были повергнуты в прах вторично.

Когда их украсят новые вьюны, и мхи вновь покроют опаленные стихией камни, никто уже не догадается, что стояло здесь прежде, о чем думали здешние жители и какие события нарушали однообразие жизни островка.

Половина скалы куда‑то делась. Вершина острова теперь была плоской, словно сковорода и почти такой же отполированной.

Неприятно пахло гарью и чем‑то еще. Запахом несчастий. Не минувших, но грядущих. Тех, что вскоре обрушатся на своих жертв.

Ансей с изумлением и отвращением бродил по крохотному пятачку, когда позади него что‑то лопнуло, воздух задрожал и новая тень, перечеркивая его собственную, упала на сплавленный камень.

Ансей обернулся, и надежда умерла в его огромных глазах, не родившись. Перед ним стоял высокий, невероятного роста человек в черной мантии и тяжелой, черного цвета броне. От него пахло грозой и пылью, огнем и временем, и бедствиями, что еще не пришли.

Человек с изумлением разглядывал окружающее его пространство и крохотную фигурку Ансея и неожиданно расхохотался. Ансея этот хохот едва не сбросил со скалы.

Насмеявшись вдоволь, человек заговорил.

— Это место меньше всего похоже на большой город, раздери меня демоны, — сказал он и присел. Даже присевший, он был вдвое выше стоявшего Ансея. — Не ты ли, малютка, привел меня сюда? А?

Ансей попятился, а человек вновь разразился смехом. Смехом неприятным, жестким, смехом победившего тирана. Глаза его, как заметил Ансей, не смеялись. Глаза были уставшими, безучастными, источали ледяной холод.

— Ну ладно, малыш, — человек коснулся ладонью плеча Ансея и тот вздрогнул — от этого прикосновения делалось тошно. — Ты первым меня встретил, и, стало быть, привилегия хозяина — твоя. Говори, чего тебе хочется больше всего на свете? Я исполню любое твое желание.

Ансей отступил на шаг и уставился в глаза незнакомца. Невероятно, но лицо его свидетельствовало о правде. Человек не лгал: он верил, что сможет исполнить любое его желание.

— Не мешкай, малыш, — сказал человек почти ласково. — У меня здесь масса забот, и я не хотел бы просидеть здесь весь день. О чем ты мечтаешь? Хочешь стать могучим колдуном, перед которым склонятся все страны? Хочешь стать богатым, жить очень долго и не знать никаких забот? Хочешь, чтобы все твои враги легли перед тобой горсткой пыли? Говори, малыш. Ты меня встретил, и твоя воля — закон.

Человек встал перед ним на колено и ножны его огромного меча скрежетнули по камню.

Ансей думал долго — невероятно долго. Так долго, что где‑то успели зажечься и погаснуть звезды, родиться и исчезнуть целые народы. Но тень от головы незнакомца все же не успела сдвинуться ни на волосок.

Затем буря заполнила ту испуганную пустоту, которая едва не заговорила от его, Ансея, имени, не потребовав какой‑нибудь привлекательной, но бесполезной чепухи. Понимание наполнило его взгляд и человек изумленно нахмурился, глядя в нечеловеческие, но исполненные вполне человеческим негодованием глаза.

— Уходи отсюда! — крикнул он и человек отшатнулся, заслоняя лицо ладонью — словно голос малыша гремел непереносимо. — Уходи и не возвращайся сюда никогда!

Затем храбрость покинула его и Ансей свернулся на нагревающемся влажном камне, закрыв крыльями глаза и стараясь не замечать возвышающегося над ним мрачной башней гиганта.

Сотню раз ударило сердце. Мир застыл, и ось мира проходила через Ансея. Он ощутил, как скрежещут незримые колеса, на которых вращается вся вселенная.

Затем воздух колыхнулся, тень на момент накрыла скалу, остров и весь мир — и ничего. Только ветер рассеянно шелестел в ушах.

Ансей сотню раз повторил свое имя, чтобы не забыть его, и осторожно, бесконечно осторожно открыл глаза.

Content

Привилегия хозяина