Юрий Вяземский

СЛАДКИЕ ВЕСЕННИЕ БАККУРОТЫ

Великий понедельник

Ему удалось все-таки разобрать, что записанное представляет собою несвязную цепь каких-то изречений, каких-то дат, хозяйственных заметок и поэтических отрывков. Кое-что Пилат прочел: «Смерти нет… Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты…»

М. А. Булгаков. Мастер и Маргарита

Глава первая

ПЕРЕД ЗАКАТОМ

Первый час вечера

Закат не был жарким — он был необычайным. Два человека сидели на горе под старой маслиной перед лицом заката. Один был необыкновенно красив, другой — поразительно уродлив.

Уродливый был весь освещен солнцем. Другой же сидел ближе к маслине, и тень от ствола наполовину закрывала его лицо. Но и по освещенной половине можно было заключить, что человек этот красив и даже очень красив.

Урод смотрел на солнце, и оно отражалось в его белесых, влажных глазах навыкате, словно в двух маленьких зеркалах. А когда он осторожно поворачивал глаза вправо или влево, в белках прорисовывались то спускающаяся вниз дорога, то одинокая маслина, то городская стена с башнями, то Храм. И взгляд он переводил очень медленно и бережно, как бы боясь разрушить возникающие в его глазах отражения.

Молчали. Затем уродливый шумно вдохнул и взволнованно выдохнул из себя:

— Какая красота!

Красавец и бровью не повел. Левый его глаз хоть и был направлен в сторону солнца, однако был словно задернут шторкой. Человек смотрел в глубину себя, а шторка на глазах служила для того, чтобы никто не мешал ему разглядывать свои мысли.

— Я много видел закатов, — неуверенно и в то же время вдохновенно продолжал уродец. — Ты знаешь, я люблю ими любоваться… Но такого я никогда не видел!

И снова красавец не ответил. И лицо его оставалось неподвижным.

Урод вздохнул и решил взглянуть на товарища, медленно развернув к нему плечи. Шею он не мог повернуть, так как ее просто не было. Голова его держалась прямо на плечах, а подбородок упирался в грудь. И потому он смотрел на людей всегда исподлобья. И так же исподлобья, но нежно и бережно он глянул на красавца и снова отвернул от него плечи и голову, подставив закату покатый лоб и взгляд утопив в солнце.

Поразительная тишина окружала сидящих на горе.

Прошло не менее минуты, прежде чем красавец произнес:

— Закат как закат. Что в нем необычного?

Красавец повернул наконец голову. Вторая половина его лица вышла из тени, и красота явилась теперь вполне — редкостной красоты лицо с поразительно правильными и соразмерными чертами, словно оно создавалось по лучшим художественным образцам. Ни малейшего недостатка.

Завеса с глаз красавца спала, и на собеседника устремился внимательный и грустный взор.

Урод сперва смутился, потом виновато и благодарно улыбнулся и сказал:

— Обычно, когда солнце садится, света становится всё меньше и меньше. Небо грустнеет и выцветает. Сум рак наползает на землю… А тут… Смотри, какое яркое и радостное небо! Город искрится и сверкает, как при восходе! И вокруг нас такая ясность, такая четкость! Видна каждая травинка, каждая веточка на маслине…

Урод взмахнул короткими руками, как бы пытаясь обнять ими и маслину, и Город за оврагом, и солнце над крышей Храма. Он призывал своего собеседника оглянуться вокруг и восхититься этой непривычной красотой. Но серые и чистые, изысканного разреза глаза не последовали его призыву: красавец молча посмотрел на говорившего, и шторки вновь опустились на глаза.

— А тишина какая! — вдруг почти прошептал урод. — Я раньше сюда пришел. Толпы паломников шумно спускались по дороге. Город внизу гудел. В Храме ревели животные. И трубы кричали так, словно трубачи стоя ли у меня за спиной… И вдруг всё стихло. Словно уши нам залепили воском.

— Время настало. Люди угомонились, — задумчиво произнес красавец.

— Да где ж угомонились?! — воскликнул урод и тут же перешел на шепот: — Вон, видишь, двое мужчин ставят шалаш. А женщина ходит вокруг них и размахивает руками. Она явно недовольна и кричит. А мы не слышим ни единого звука… Или, вон, осел ходит вокруг жернова. До этого сада не больше двух стадий. Я его знаю. И жернов там обычно издает громкий, противный звук, от которого у меня всегда мурашки бегут по телу…

— Просто ветер дует в другую сторону.

— Но нет ведь никакого ветра! Разве ты чувствуешь ветер?

— Здесь, наверху, нет. А там, внизу, дует ветер и относит звуки.

— Да где ж он там дует? Смотри, как застыли под нами деревья. Ни одна веточка не шелохнется.

— Да, похоже, и внизу ветра нет, — задумчиво согласился красавец и тут только отвел взгляд от щеки собеседника, чтобы посмотреть наконец на деревья, на осла и на паломников, сооружающих хижину.

— Нет ветра! И звуков нет! И странно всё это, Иуда! — радостно воскликнул уродец.

Иуда посмотрел на него и улыбнулся. Казалось бы, улыбка должна была украсить его прекрасное лицо, но она скорее нарушила что-то в этой совершенной красоте.

— Один звук я слышу, — сказал Иуда. — Похоже, это Кедрон. Слышишь? Журчит внизу около моста. Там много больших камней.

— Это не Кедрон. Это вообще не звук реки. Это какая-то тихая и светлая мелодия. Только непонятно, откуда она к нам доносится…

— Грустный звук.

— Нет, радостный и чистый.

Иуда перестал улыбаться. И вдруг спросил:

— Ты что-то хотел сказать мне, Филипп? Уродец вздрогнул и втянул голову в плечи. Помолчали. Потом Филипп взволнованно произнес:

— Помнишь того молодого начальника, который принимал нас в Вифаваре? До того как подойти к Учителю, он долго беседовал со мной. О вечной жизни меня расспрашивал. Почему он именно ко мне обратился, я так и не понял: ведь иудейские начальники обычно беседуют с Иаковом или с тобой… Ну я, как мог, постарался исследовать с ним вопрос и разъяснить, что Благой Учитель…

— «Благ только Бог», — перебил Иуда.

— Да, так его поправил Иисус, — поспешно согласился Филипп. — Но, видишь ли, я сам называл Учителя Благим, и молодой начальник обратился к Нему так, как я Его называл… — Филипп сокрушенно вздохнул.

— Дело не в том, как он назвал Иисуса, — возразил Иуда. — Дело в том, что молодой начальник был богат. Иисус потребовал от него, чтобы он раздал свое богатство нищим. А начальнику стало жалко… Очень трудно, Филипп, принести в жертву то, что ты ценишь больше всего на свете.

Филипп сперва обиженно посмотрел на Иуду, а затем виновато сказал:

— Он потом подошел ко мне, этот начальник, и признался, что с радостью отказался бы от своего богатства, если б кто-нибудь объяснил ему, зачем нужно всё раздавать нищим… Я попытался ему объяснить и не смог. Потому что мысли мои еще были разрозненны, представления еще не сложились в стройную систему…

Филипп с надеждой посмотрел на Иуду. Но красавец отвернулся, подставил лицо заходящему солнцу и закрыл глаза.

— Прости. Я мешаю тебе сосредоточиться, — еще более виновато произнес Филипп.

Солнечные блики вдруг запрыгали на длинных ресницах красавца. Если человек может смеяться одними закрытыми глазами, то именно так смеялся сейчас Иуда.

— Милый философ, — без малейшего намека на иронию произнес ласковый голос, — мы редко с тобой беседуем, но мне всегда нравятся твои рассуждения. Тем более когда они складываются в стройную систему.

Филипп встревожено покосился на Иуду, глаза его засуетились еще сильнее.

— Говори, — настаивал проникновенный голос. — Я буду молчать и слушать. Мне очень интересно, что тебе сегодня открылось.

ТУТ какие-то птицы, похожие на голубей, выпорхнули из куста и полетели над оврагом. Вернее, сперва одна птица шумно выпорхнула и, призывно крича, полетела к реке, за ней другая, хлопая крыльями, устремилась в сторону Храма, а третья поднялась над землей совсем бесшумно и скоро исчезла в солнечном раструбе.

— Всё дело в Красоте. И именно Красота спасет мир. Потому что это не только Красота, — следя за их полетом, взволнованно и сбивчиво начал Филипп и продолжал: — Обычно, когда я смотрю на закат, он подавляет меня. Я любуюсь им, я глаз от него не могу оторвать, но он словно прижимает меня к земле, мне становится грустно и одиноко. Но сегодня у меня совершенно другие ощущения. Потому что я встретился наконец с другим закатом и с другой красотой. И эта красота не подавляет, а возвышает. Даже я, урод, чувствую себя красивым. Даже когда сижу с таким действительно красивым человеком, как ты, Иуда.

Иуда никак не откликнулся на этот комплимент, и лицо его не выразило никаких эмоций. А Филипп радостно объявил:

— Начну с Красоты!.. Это ведь не случайно, что Он родился в Галилее. В Назарете жил, а потом переселился в Капернаум, который еще красивее Назарета и, на мой взгляд, самый красивый город во всей Палестине. Именно там, среди красоты природы, должен был явиться Он, Красота Воплощенная!.. Помнишь, в Ефраиме мы спорили о том, куда Он пойдет дальше. Мы с Андреем полагали — в Десятиградие и дальше в Кесарию к язычникам. Даже Петр не знал. И только Иоанн догадался: в Иерусалим! На Пасху! А Зилот объявил, что ни за что не пустит Его в Иерусалим и силой задержит, если Он не послушается… Ты понимаешь, о чем я говорю? Он выбрал самый красивый праздник! И самое прекрасное время года — цветущую весну!..

— Смотри дальше, — возбужденно продолжал Филипп, хотя Иуда никуда не смотрел и глаза его были закрыты. — Из Ефраима в Город ведет прямая и скорая дорога. Но Он зачем-то пошел обходным путем и сперва направился в сторону Иерихона. Зачем, спрашивается? Я исследовал этот вопрос и долго не мог на него ответить. Пока мы не подошли к Иерихону. Ты помнишь, Иуда, какая удивительная красота нас встретила, словно вылилась нам навстречу и обняла нас?! Этот пальмовый лес, через который мы проходили. Бальзамовая роща, запах которой мне до сих пор удается сохранить в памяти. Вот я только сказал о ней — и чувствую, как ароматы разлились вокруг нас в воздухе на многие километры… А замечательные розовые сады! И паломники, которые выстроились вдоль дороги, чтобы встретить Его и нас. Как прекрасны были их лица!.. Ведь Он специально выбрал этот путь, чтобы мы двигались среди красоты, и красота эта всё возрастала и возрастала на наших глазах, как бы свидетельствуя о том, что Он хочет нам сказать.

А какая поразительная красота ждала нас в Вифании! Когда Симон и Лазарь вышли встречать нас к самому краю пустыни. Завидев их издали, я сперва решил, что это вдохновенные пророки идут нам навстречу. Они надели на себя лучшие свои одежды. И как прекрасны были их лица: мужественное, торжественное лицо Симона и юное радостное лицо Лазаря.

А ведь два года назад мы видели другого Симона. Помнишь? Когда он пришел к нам в Галилею, одежда у него была разорвана, волосы на голове и бровях почти все вылезли, на губах выступали струпья, один зуб выпал изо рта, когда он заговорил диким хриплым голосом. Когда он протянул к нам руки, похожие на птичьи когти, они все были в язвах и сочились гноем. А лицо! Оно так вздулось буграми и настолько потеряло человеческий облик, что Симон стал похож на льва или сатира. И одна из женщин, помнишь, закричала от ужаса и спряталась за спиной у Зилота…

— Я помню. Это была Иоанна. И спряталась она за спиной Андрея, потому что у него самая широкая спи на, — вдруг подал голос Иуда и открыл глаза.

Но уже ничто не могло сбить Филиппа, и он радостно продолжал:

— Ужас! Я до сих пор не могу вспомнить его без содрогания. Бедный человек. Сколько страданий он перенес… А теперь так странно слышать, когда некоторые называют его Симоном Прокаженным. Теперь он боль ше похож на первосвященника… А Лазарь! Ты когда-нибудь видел его таким красивым, каким он предстал перед нами вчера и каким он был сегодня? Когда я вошел в горницу и увидел его рядом с Учителем, я сперва подумал, что это Иоанн. Потому что он стал красивее всех нас. Нет, твоей красоты он, конечно, не достиг, — поспешно добавил Филипп. — Среди нас ты самый красивый. Иногда мне кажется, что красотой лица и тела ты превосходишь…

— Не надо о моей красоте. Мне это неприятно, — ласково, но твердо попросил Иуда.

— Прости, хорошо, не буду, прости, — быстро пробубнил Филипп и радостно продолжал: — Я хочу сказать, что Он не только исцеляет людей, не только воскрешает из мертвых, — Он им возвращает красоту! И эта красота становится всё более чистой и яркой! Чем дольше мы остаемся с Ним, тем сильнее преображаемся даже внешне…

То ли ветер подул со стороны оврага, то ли что-то иное произошло в окружающей природе, но до слуха собеседников стали доноситься звуки: журчание воды в Кедроне, голоса паломников, остановившихся на мосту через поток. Но выше по склону горы люди продолжали строить шалаш, осел тяжело вращал жернов, и их по-прежнему не было слышно.

— А утром сегодня, когда Он въезжал в Иерусалим и мы следовали за Ним, — продолжал Филипп. — Вот здесь, где мы сейчас сидим, я остановился, пораженный величием зрелища. Снизу шли празднично одетые люди с прекрасными и светлыми лицами. Они снимали с себя плащи, покрывали их ветвями и устилали нам путь. Они так радостно пели, так славили Его и благо дарили Бога. И еще радостнее пели те, которые шли за Ним и спускались с горы. Сотни, нет, тысячи людей! И помнишь, когда два этих людских потока встретились у Гефсиманского сада, который Он так любит и где мы так часто отдыхаем, когда одна прекрасная волна встретилась с другой, когда пение троекратно усилилось, то радость и благодарность захлестнули нас так, что мы слились в единое целое, в море любви и красоты! Я тогда подумал, что пир, который мы все так ждем, уже начался. Потому что Красота уже встретилась со Светом.

— А фарисеи? — вдруг задумчиво спросил Иуда.

— Какие фарисеи?

— Ну, помнишь, перед самыми городскими воротами к Иисусу подошли фарисеи и попросили, чтобы Он заставил народ замолчать. А Иисус ответил им…

— Да не помню я никаких фарисеев! — испуганно и даже раздраженно воскликнул Филипп. — И пожалуйста, не сбивай меня с мысли! Иначе я не смогу изложить тебе то, что мне сегодня открылось. Я ведь для того и описываю всё, что ты сам видел, чтобы в этом описании выделить и исследовать вместе с тобой… — Филипп запнулся, тряхнул головой. — Итак, Красота возрастает и охватывает весь мир. Об этом мы уже сказали с тобой. А теперь будем говорить о Свете!

— Я где-то читал или мне рассказывал кто-то из раввинов, — переведя дух, продолжал Филипп, — я слышал, одним словом, что, когда придет Мессия, свет солнца изменится и луна будет светить иначе. Это изменение света я наблюдал и раньше. Помнишь, когда возле моей Вифсаиды мы поднялись на гору и Учитель сотворил чудо — накормил пять тысяч голодных? Я уже тогда обратил внимание, что, как только стали умножаться хлеба и рыбы, какой-то особенный свет вдруг пролился на нас. И цвет одежд у людей стал необычайным! И трава вдруг стала непривычно зеленой — такой удивительно зеленой травы я никогда до этого не видел!..

— Погоди, не прерывай меня, — попросил Филипп, хотя его собеседник не сделал к тому ни малейшей попытки. — Я говорю, я и раньше замечал это усиление света и обострение цветов. Но это было эпизодически. Теперь же, как только мы выступили из Ефраима, свет стал нарастать и изменяться постоянно. Он становится, несомненно, всё ярче и ярче. Он светит нам всё более радостно. Он так отчетливо освещает всё вокруг, что, если внимательно смотреть, выделяется каждый камень, каждая веточка обретает свой собственный силуэт и каждая травинка выглядит самостоятельно. Этот яркий свет, однако, не жаркий. Ты не заметил, что, когда мы вышли из Иерихона и пошли через пустыню, солнце не жгло нас и не мучило, как это всегда бывает на иерихонской дороге? И сегодня утром вот отсюда, где мы сидим, я, затаив дыхание, любовался Городом идол-го смотрел на крышу Храма, не понимая, что с ней произошло и почему она меня так привлекает. Пока не понял, что в это время дня на нее невозможно смотреть — она так блестит на солнце, что глаза слезятся и слепнут… Город сегодня сверкал и искрился, но в этом ярком, радостном и отчетливом свете не было ничего ослепительного… Помнишь, однажды Учитель рассказал нам притчу, как девы вышли встречать жениха и взяли с собой светильники?.. Знаешь, Иуда, у меня такое ощущение, что весь мир, вся природа вышли встречать нас со своими брачными светильниками. И солнце — один из этих светильников.

— Красиво говоришь, философ, — похвалил Иуда и, подняв голову, добавил: — А прямо над нашими головами скоро зажгут луну. И три вечерние звезды сегодня и вправду какие-то слишком яркие.

— Ты тоже видишь, — благодарно прошептал Филипп. — Но, милый Иуда, я теперь знаю, что за этим видимым нами солнцем скрывается иной источник света, который еще ярче освещает нашу жизнь, который светит нам даже во тьме, освещая путь и благословляя наши мысли. Ты никогда не замечал, что словно некое невидимое солнце освещает какие-то дни в нашей жизни, а другие тонут во мраке. Эти освещенные дни, эти моменты и мгновения так ярко и отчетливо подсвечены, что видишь каждую деталь, каждую черточку, каждое чувство свое заново переживаешь и слышишь каждый звук, и даже запахи всплывают в памяти, и вкус вина или воды и хлеба ощущаешь на языке?.. А целые месяцы и даже годы жизни проваливаются куда-то в бездну, потому что они этим радостным и ласковым светом не освещены и памяти не заслуживают… Я, например, до сих пор помню вкус того вина, которым Учитель угостил нас на свадьбе в Кане. Потому что Он не только превратил воду в вино, но наполнил это вино тем светом, который сильнее и радостнее и солнца, и луны и ярче всех светильников на свете… Помнишь, в тот день, когда он воскресил Лазаря, небо было затянуто тучами. Но когда отодвинули камень и Лазарь вышел из могилы — еще в саване, спеленатый по рукам и ногам, — вдруг яркий и радостный свет вспыхнул и разлился вокруг. Но я специально тогда посмотрел на небо: по-прежнему его закрывали тяжелые и плотные облака. А свет сиял!.. Ты ведь тоже видел, Иуда?

— Нет, не видел, — задумчиво ответил Иуда, внимательно разглядывая Филиппа. — Я тогда о другом думал.

— Не видел? — повторил Филипп, и глаза его снова забеспокоились, взгляд стал метаться от лица Иуды на солнце, от солнца к крыше Храма и вниз к темнеющей долине. — Я видел, а ты нет?.. Как же так?.. Свет этот нельзя было не заметить… Он был таким теплым, таким ласковым… Сегодня, когда мы вступали в Город, нам светил тот же самый свет. Только намного ярче и прекраснее! И мне показалось, что я тоже… Как бы это лучше сказать?.. Мне показалось, что я тоже как бы воскресаю от смерти и саван падает с меня, с лица снимают бинты, руки и ноги освобождают, а за спиной вырастают крылья, чтобы лететь, лететь…

Тут беспокойные глаза Филиппа в очередной раз наскочили на лицо Иуды, замерли на нем, и Филипп вдруг спросил:

— А ты не заметил, что в последнее время Он исцеляет главным образом слепых? Сегодня в Храме исцелил нескольких. Позавчера в Иерихоне вернул зрение Вартимею и его товарищу.

— Сегодня в Храме были не только слепцы. Были и другие больные, — уточнил Иуда, отворачиваясь от Филиппа. Но тот реплики его не расслышал:

— Когда мы вышли из Иерихона и стали подниматься по дороге, я подошел к Вартимею и познакомился с ним. Он мне очень любопытную вещь рассказал. Еще до того, как Учитель вернул ему зрение, он уже видел свет! И первый раз вспыхнуло что-то вдруг перед его невидящими глазами, когда он услышал, что Учитель приходил на праздник Кущей и исцелил в Городе слепорожденного. С тех пор он каждый день выходил на дорогу и ждал в полной уверенности, что Учитель пройдет мимо и обязательно исцелит его. «Ведь вспыхнул же однажды свет в моей темноте», — говорил он. А в самый день исцеления, когда он со своим товарищем — до сих пор не знаю, как его зовут, — ранним утром, по обыкновению, уселся перед воротами, то во мраке его слепоты вдруг засветился какой-то далекий огонек. Огонек этот постепенно приближался, и от него во все стороны разливалось ласковое сияние. С каждой минутой сияние всё усиливалось, и наконец из глубины возник человеческий силуэт, который медленно приближался к нему. И он уже знал, что это Тот, который исцелил иерусалимского слепого и теперь идет его спасать. Люди, зрячие люди, которые стояли вокруг него, еще не видели Учителя, а он уже чувствовал и верил… И это видение исчезло именно тогда, когда толпа зашумела: «Идет, идет!!» И Вартимей что есть мочи закричал: «Помилуй нас, сын Давидов!..» И даже сбросил с себя одежду, чтобы быстрее бежать к Нему!

— Насколько я помню, — заметил Иуда, — Иисус исцелил этих слепцов, когда мы уже выходили из Иерихона.

— Может быть. Я не помню. Может быть, они шли за нами через весь Город. Но главное для меня сейчас то, что он увидел, еще не видя Его! Свет этот, о котором я говорю, привлек его к Учителю. А Учитель потом прикоснулся к его глазам, чтобы он прозрел и мог видеть окружающую красоту… Красота соединилась со Светом! А ты видел, как вчера вечером светилось лицо Марии? — вдруг спросил Иуду Филипп.

— Какой Марии?

— Марии Клеоповой, Марфиной сестры, которая вчера вечером помазала Ему голову… От нее исходило какое-то особое сияние. Очень похожее на то, что я видел тогда, когда мы ходили на север. Помнишь, на горе Ермон, когда Учитель оставил нас на поляне, а сам, взяв с собой Петра и двух Зеведитов, ушел наверх помолиться? И долго они отсутствовали. И что там было, я до сих пор не могу ни у кого узнать. Но вернулись они оттуда просветленными. Какой-то удивительный свет лился у них из глаз и словно освещал всё вокруг. У Петра и Иакова это довольно скоро прошло. Но Иоанн… Представь себе, Иуда, во время холодных вечеров я несколько раз замечал, что, когда я стою или сижу рядом с Иоанном, мне тепло и как будто ветер не дует. А когда он заговаривает со мной, у меня иногда появляется ощущение, что кто-то поднес светильник к моему лицу и свет от него проникает мне в глаза, проливается вниз и вширь и словно освещает мне душу… Так всегда бывает, когда наш Благой Учитель на меня смотрит…

— И лицо Марии Клеоповой так же светилось? — вдруг перебил его Нуда. Он отвернулся от заката и теперь в упор и тяжело смотрел на Филиппа.

— Почти так же. И в ее глазах были в этот момент и свет, и красота, и удивительная нежность, и… почему-то страдание, как мне показалось. — Филипп исподлобья глянул на Иуду и вдруг улыбнулся широкой уродливой улыбкой лягушки: — Вот ты на меня сейчас смотришь. И свет у тебя есть в глазах, и красота конечно же. Но нежности я не чувствую.

Едва он это сказал, снизу донесся неприятный, шершавый звук как раз с того места, где осел в саду вращал каменный жернов. Иуда досадливо поморщился. Но его собеседник звука не заметил и продолжал:

— Итак, красота освещает, а свет приносит то, что Платон называл благом. Потому что именно он, Учитель Иисус, заключил и объединил в себе и Красоту, и Свет, и Благо. В одном теле, в одной душе и в одном духе… Неясно? Изволь, приведу пример. Возьмем того же Вартимея, которого Он исцелил в Иерихоне. Обычно во время исцелений я смотрел на людей, которых Он исцелял, чтобы видеть их радость, их преображение… Но тут я специально смотрел на Учителя, и только на Него. Вартимей уже долго кричал: «Помилуй нас, сын Давидов!» Люди пытались заставить его замолчать. А я ни на кого не обращал внимания, только на Иисуса смотрел, потому что знал, что скоро Он прервет свою беседу с теми, кто шел рядом с Ним, остановится — и произойдет чудо. Поэтому я ничего не пропустил и всё видел с самого начала и в точной последовательности. Он действительно вдруг остановился, и Его лицо чудесным образом изменилось. Что в нем произошло, я затрудняюсь описать, но, одним словом, передо мной стоял человек, красивее которого нет и никогда не было. Потом Он попросил, чтобы к Нему подвели слепцов. И пока они сбивчиво объясняли Ему, что они от Него хотят, я видел, как в Его глазах появился и нарастал этот удивительный свет, которым, как рассказывают, светились глаза великих пророков Моисея, Илии, Елисея и от которого всё освещается вокруг… А потом Он поднял руки и прикоснулся ими сперва к глазам Вартимея, а потом к глазам его несчастного товарища, который, словно немой, стоял рядом, ничего не говоря и ни о чем не прося. И в этих руках, дорогой мой Иуда, в них всё тогда заключилось: нежность матери, ласкающей своего ребенка, какая-то первозданная красота, из которой родился наш мир. Они светились, Его руки! И чудо произошло уже тогда, когда Он их поднял. Потому что от прикосновения таких рук любые, самые слепые глаза должны открыться и прозреть. И чудом бы было, если бы не прозрели!.. Тут именно соединились и Красота, и Свет, который Он подарил Вартимею, и Любовь, которую Он к нему испытывал… Не только я — Иаков также обратил внимание на Его чудесные руки. А Петр и Андрей потом утверждали, что Учитель вовсе не прикасался к глазам слепцов, а исцелил их одним лишь словом… Странно, они как будто не видели ни рук, ни глаз, ни лица Его…

Филипп обратился к Иуде и увидел, что во всем теле его собеседника появилось настороженное напряжение. От заката Иуда отвернулся и теперь всматривался в синие тени, лежавшие позади старой маслины. Из этих теней выступила светлая фигура, которая медленно приближалась к сидевшим. И когда она, представ перед закатом, вполне осветилась, стало видно, что пришел юноша, почти мальчик, и мальчик этот красив, но красота его уступает красоте Иуды: черты лица какие-то мелкие, рот меньше, чем нужно, а губы по-женски припухлые.

— Я не помешал вам? — тихо и осторожно спросил пришедший.

— Как ты можешь помешать?! — воскликнул Иуда, но слишком поспешно и чересчур громко. И еще неестественнее прибавил: — Мы тут беседуем с Филиппом. Обсуждаем события прошедшего дня. Садись между нами. Только хорошенько подоткни под себя плащ, потому что земля постепенно холодеет.

Иуда быстро отодвинулся в сторону, освобождая место между собой и Филиппом. Но пришедший, поблагодарив, скромно сел с краю, слева от Филиппа и дальше других от маслины.

Лицо его еще лучше осветилось, и теперь стало заметно, что он давно уже не мальчик, а молодят его глаза — ясные, нежные, такие чистые, какие бывают только у маленьких детей. Глаза эти настолько выделялись на его лице, что все остальные черты как бы отступали в тень, мельчали перед ними и тушевались. Глаза так светились, что трудно было определить их цвет: серые? зеленые? голубые? Они были доверчиво открыты и радостно распахнуты перед людьми; и шторок на них нет, как в умных глазах Иуды, — смотри в них, сколько захочешь, и грейся в лучах их, если удастся заглянуть и пробиться сквозь ласковый свет.

Филипп повернулся к юноше и посмотрел на него с восторженным умилением.

Иуда задумчиво погладил левой рукой то место, на которое не сел юноша. При этом тело Иуды еще больше напряглось, а лежавшая на колене правая рука слегка дрогнула.

— Нет, вижу, что помешал вам, — после некоторого молчания произнес юноша, однако не виновато, а как бы удивленно и даже укоризненно.

— Да бог с тобой, Иоанн! — воскликнул Филипп. Глаза его снова стали кататься из стороны в сторону, как будто он взглядом пытался поймать потерянную мысль или фразу, на которой остановился. — Я тут пытался кое-что разъяснить Иуде. Я пытался обосновать, что красота только тогда станет Истинной Красотой, когда объединится со Светом и исполнится Благом… то есть Любовью… Я понял, что Царство, о котором все говорят и которого ожидают, это Царство Света, и Света прежде всего… Я в этом окончательно убедился, когда Он, Учитель и Христос, говорил в Храме с пришедшими к Нему греками. Помнишь, когда Он поднял голову к небу и просил у Бога Прославить Его имя? Я собственными глазами видел, как в вышине — не на западе, не за Верхним городом, где в тот момент было солнце, — а прямо над Его головой вспыхнул свет, который тут же пролился на нас и осветил…

— Ты свет видел? — быстро спросил Иоанн.

— Да, свет. Очень яркий! Свет, который явился в ответ на Его просьбу… А ты разве не видел? — Филипп удивленно обернулся к Иоанну, но Иоанн молчал, а в лучистом его взгляде ничего прочесть Филиппу не удалось.

— Да, я видел свет, — обиженно повторил Филипп. — И все должны были видеть, потому что не видеть его было невозможно! А после этого я слышал Его слова. Он сказал, что надо жить и ходить в свете, потому что тот, кто света не видит и в нем не ходит, будет вечно окружен тьмой. И дороги в Царство никогда не отыщет. А тот, кто верит в Свет, станет Сыном Света… И говорил Он это не только грекам, но и нам — всем, кто стоял тогда вокруг Него. И это были Его последние слова. С этими словами он вышел со Двора язычников. И мы пошли сюда, в Вифанию… Я это очень хорошо помню! — решительно объявил Филипп, но, повернувшись к Иоанну и встретившись с ним взглядом, добавил почти шепотом: — Мне даже показалось, что, когда Он говорил эти слова о свете, Он смотрел на меня. Так же ласково и понимающе, как ты сейчас на меня смотришь.

Иоанн молчал. А нарушил тишину Иуда. Тяжело глядя на Филиппа, он заговорил красивым своим голосом:

— Ты конец Его речи привел. Но начал Он не со света. Он говорил о зерне, о пшеничном зерне, о том, что если не бросить его в землю, если его не посеять, то никакого урожая не будет. Чтобы принести урожай, зерно должно умереть… А потом Он сказал, что надо ненавидеть свою душу и только так можно ее спасти. А тот, кто любит свою душу, погубит ее и не войдет в Царство небесное…

— О, это я тебе сейчас объясню! — радостно перебил его Филипп. — Я эти слова тоже слышал и хорошо их запомнил. Но ты немного неточно процитировал Учителя. Он сказал: «Любящий душу свою в мире сем». В мире сем — вот ключ к разгадке. Потому что у обычных людей, которые живут в нашем мире, души темные. Они лишены света, о котором Он говорил, и потому им трудно, а может быть, и невозможно будет обрести жизнь вечную. Эти темные, неосвещенные свои души люди должны возненавидеть. И тогда свет в них войдет, исполнив красотой и любовью.

— Да, Филипп, ты это говорил, и я уже понял, — ответил Иуда. Он смотрел на Филиппа, но часто бросал короткие и испуганные взгляды в сторону Иоанна. И взгляды эти были намного выразительнее тех пристальных и холодных, которыми он оделял Филиппа. — Надо быть рядом с Иисусом, надо верить в Него, и тогда Он пошлет нам красоту, и свет, и любовь. Иисус нам всё даст. А что мы Ему дадим? Как с Ним расплатимся за те бесценные и вечные сокровища, которые Он нам беспрестанно дарит?.. Погоди, Филипп, я знаю, что ты собираешься мне возразить. Дар — это всегда безвозмездно. Вера — великая вещь. Так все говорят. Но я с ними не могу согласиться. Потому что в этом мире за всё надо платить. И чем сильнее любишь, тем дороже надо расплачиваться. Бескорыстный дар требует еще большего бескорыстия с твоей стороны. Мне кажется, нужно прежде всего понять, какого ответного благодарного дара Он от нас ожидает и что нам Ему преподнести, чем пожертвовать, чтобы в этом подарке в высшей мере, с наибольшей щедростью и бескорыстием отразились наша любовь, наша вера и наша благодарность? Он любит тебя и дарит тебе вечную жизнь. А чем ты за эту вечность можешь с Ним рассчитаться? Что тебе дороже всего на свете? Ты знаешь, Филипп? Ты должен знать. Потому что, если ты человек благодарный, и действительно любящий, и истинно верующий в Иисуса, то именно это, самое любимое свое, самое сокровенное, самое бесценное для тебя, о чем сейчас ты, может быть, даже и не догадываешься, — именно это ты должен поднести и протянуть Иисусу, ни о чем другом больше не думая, жертвы своей не жалея и никого не боясь! Любящий человек дарит то, что больше всего ждет от него его любимый. И прежде всего дарит самого себя! И в этом — его высший расчет, его красота, и свет, и, наверно, бессмертие!

Пока Иуда говорил, Иоанн глядел ему в глаза так, как умеют только хорошие врачи и маленькие дети. Но стоило Иуде замолчать, как Иоанн его ласково и неожиданно спросил:

— А Марию ты зачем упрекнул, Иуда?

Иуда сразу опустил глаза и ничего не ответил.

— Какую Марию? Когда? — не понял Филипп и сперва развернулся всем телом к Иоанну, а затем — к Иуде.

Тут снизу донеслось сначала женское пение, а следом за ним раздраженный мужской голос.

Трое сидевших под маслиной посмотрели вниз по склону горы и увидели, что паломники уже закончили строительство шалаша, что женщина теперь поет, а мужчина упрекает ее в праздности и требует от нее ужина. Лишь некоторые слова достигали вершины горы, но их было вполне достаточно, чтобы понять, что происходит.

— Я не упрекал ее, — сказал Иуда, не отрывая взгляда от долины. — Я просто сказал, что масло это можно было продать за большие деньги, а деньги раздать нищим.

— Вы о Марии Клеоповой говорите? Которая вчера помазала Учителя? — стал догадываться Филипп, но на него не обращали внимания.

— А ты что, не помнишь, как было дело? — лукаво улыбнувшись, спросил Нуда, по-прежнему не глядя на Иоанна. — Ты же присутствовал и сам видел… Когда Мария появилась с сосудом, то первой на нее рассердилась Магдалина. Она сразу догадалась, зачем Мария выходила и зачем вернулась с сосудом. Черная Мария Магдалина даже руку протянула, чтобы посмотреть, какой сосуд принесла белая Мария Клеопова и какая на нем этикетка. Но та отшатнулась в сторону, направилась к Иисусу и, встав перед ним на колени, стала лить ему на голову масло и гладить волосы, втирая в них нард… И тут Симон Прокаженный, который возлежал рядом с Иисусом, довольно громко спросил: «Зачем, сестра? Я ведь уже помазал Его, когда Он входил в дом». Но Мария не ответила, обошла ложе и, подобравшись к ногам Иисуса, стала и на ноги лить масло. А потом сбросила платок, выдернула заколку одним коротким движением и… Иуда чуть приподнял красивые брови, осторожно покачал головой и с легкой усмешкой продолжал, глядя в овраг:

— Ты не видел лица Магдалины? Занятное было зрелище. Когда она увидела, что Мария своими волосами вытирает ноги Иисусу, лицо ее побелело… Оно и так-то у нее белое при черных ее волосах. А теперь еще белее стало. И на этом белом фоне сверкали, прыгали, кричали, шипели и буравили бедную Марию адские ее глаза! Истинно говорю вам, что все семь бесов, которые некогда сидели в Магдалине, теперь словно опять вселились в нее. Точно — бес гнева. Точно — бес ревности, которая похожа на гнев. Бес зависти, которая похожа на ревность… Сколько я насчитал бесов? Всего трех? Но там и другие были. И я не стану их перечислять, потому что всё это — женские бесы, и нам, мужчинам, их не различить.

— Не любишь ты Магдалину, — тихо и медленно произнес Иоанн, но в голосе его не было ни малейшего осуждения, а только ласковая грусть.

— Я всех стараюсь любить, как велит нам Иисус, — просто и уже без смущения ответил Иуда, отвернулся от оврага и теперь смотрел в глаза Иоанну. — Ты говоришь: я упрекнул!.. Ее почти все успели до меня попрекнуть. И пожалуй, больше других упрекали те, кто молчал и не произнес ни слова. Только один Филипп смотрел на нее с восторгом и обожанием… Ладно, Филипп, не вздрагивай и глаза на меня не таращи… Когда она вдруг разбила сосуд и днище его отлетело к ногам Петра, он тут же поднял его и сказал: «Зачем разбивать, когда в нем еще осталось масло?» Симон Прокаженный сказал: «Иисус не гость здесь — он здесь хозяин. И сосуды бить не положено». Тут Паков потребовал, чтобы ему сказали, откуда Мария взяла этот флакон. Ему передали ярлык. Но сперва его схватил Фома и тут же прочел, что во флаконе нардовое масло высшей пробы и стоит оно не менее трехсот динариев. Иаков ужаснулся и стал объяснять Матфею, что на эти деньги можно было бы накормить целую прорву нищих и еще множество хороших дел сделать. А потом обиженно посмотрел на меня и сердито прошептал: «А ты куда смотришь, Иуда? Это ведь из твоего ящика флакон. Что ты молчишь? Скажи нам что-нибудь…» Ну я и сказал Марии, что это — большая трата, потому что на эти деньги… И сказал я это почти шутя, потому что все уже высказались. Потому что Иаков велел мне сказать. И потому что флакон с нардовым маслом действительно был из нашего общинного ящика…

Иоанн молчал, ласково и грустно продолжая вглядываться в глаза Иуде. Филипп же решил вставить словечко:

— А я не заметил! Я и замечания твоего не слышал, Иуда! Я действительно тогда любовался Марией. Я глаз от нее не мог оторвать! Я никогда не видел ее такой красивой! Она вся светилась изнутри! Она была словно в божественном исступлении…

— Нет! Погоди! — с раздражением перебил его Иуда. — Когда мы только вошли в горницу и стали размещаться на ложах, Мария сидела какая-то потухшая и пустая. Она даже забыла поприветствовать Иисуса. Смотрела на него то ли с болью, то ли со страхом. И только когда Марфа несколько раз толкнула ее в бок, она отошла от стены, подошла к Иисусу и слегка ему поклонилась… А после подошла ко мне и спросила: «Иуда, где твой ящик?» Я сказал, что оставил его в прихожей…

— Вот тут и странность! — вдруг воскликнул Иуда и, как Иоанн заглядывал ему в глаза, так и он, Иуда, принялся теперь заглядывать в глаза Иоанна. Два взгляда встретились, один — ласковый и ясный, другой — тревожный и раненый.

— Мария — женщина не бедная, — отрывисто продолжал Иуда. — У нее есть собственные благовония. Она ими редко пользуется, но они у нее есть. И еще больше благовоний у ее сестры, Марфы. Но она почему-то направилась к моему ящику… Там тоже много флаконов — женщины жертвуют. Для них это самое дорогое. И некоторые флаконы действительно дорого стоят…У меня, например, до сих пор хранится то масло, которым Сусанна собиралась помазать своего Наума, но Иисус его воскресил, и Сусанна пожертвовала сосуд в общину… Я тогда еще не носил ящика. С ним ходил Иаков… Когда монеты кончаются, Иаков дает мне команду, и я эти сосуды продаю. Но в отношении Сусанниного сосуда Иаков распорядился, чтобы я его не трогал — пусть он сохраняется в память о Наумовом воскрешении.

— И этот Сусаннин сосуд позавчера взяла Мария? — загадочно спросил Иоанн.

— Нет, представь себе! — воскликнул Иуда, но шепотом. — Она взяла другой. Тот, который пожертвовала одна женщина из Вифавары. Помнишь, матери приходили с младенцами, чтобы Иисус возложил на них руки и благословил? Их было много, и Иисус долго с ними возился, потому что некоторых детей он брал на руки, а с несколькими даже играл… Так вот, среди пришедших была женщина. Она стояла чуть в стороне и к Иисусу не приближалась, потому что ребенка у нее не было. Она никого с собой не принесла. Я тогда обратил на нее внимание. Мне вдруг показалось, что у этой женщины только что умер ребенок и она никак не может поверить, что это произошло, и вместе со всеми пришла за благословением, стоит и не понимает, куда же делось ее дитя… Повторяю: мне это только показалось. Я ни на чем не настаиваю!.. А когда Иисус всех детей благословил и матери с младенцами пошли со двора, эта женщина тоже пошла следом за ними. Но в воротах вдруг остановилась, оглянулась… Нас много стояло подле Иисуса. Тебя, помнится, не было. Были два Симона, был твой брат, кто-то еще из первых — кажется, Матфей — и человек десять из просто учеников, в их числе и Наум Воскрешенный… И стало быть, остановившись в воротах, женщина эта стала разглядывать наши лица. На Петра посмотрела. Потом на Иакова. А потом словно в забытьи двинулась к Науму. Но, не дойдя до него нескольких шагов, вдруг повернулась, увидела меня и с радостной улыбкой ко мне подбежала. Она ничего мне не сказала. Вручила флакон и поспешила догнать матерей с младенцами… Потом ко мне подошел Иаков и взял у меня алебастр. Ондолго вертел его в руках, подносил к носу горлышко, внимательно изучал ярлык, а потом объяснил мне, что это очень дорогое нардовое миро, что, судя по запаху и по этикетке, оно не местного производства и даже не из Тарса, а скорее всего — из Парфии или даже из Индии. «Это очень дорогое пожертвование», — повторил твой брат…

— И ты не рассказывал об этом масле Марии? — спросил Иоанн, больше не всматриваясь в глаза Иуде, а глядяна ветви старой маслины и сквозь них на темнеющий восток, в сторону Вифании, Иерихона и лежащей за Иорданом Вифавары.

— С какой стати? Нет, конечно же не рассказывал! — вдруг напрягся Иуда и с раздражением продолжал: — Говорят тебе: мы только что вошли. Нас сразу пригласили на ложе. Мария ко мне не подходила. То есть она подошла только для того, чтобы спросить, где я оставил ящик. А после сразу вышла в прихожую. И уже через минуту явилась вся сияющая… А в ящике было несколько флаконов. И Сусаннин флакон намного привлекательней. Он ведь из горного хрусталя…

— Она подготовила Господа… Она сберегла этот сосуд на день Его погребения, — сказал Иоанн, и взгляд его был так далек, что невозможно было определить, куда он направлен.

Иуда уже рассердился:

— Еще раз повторяю: это не ее был cocyд! Она стащила его из моего… из нашего ящика!

— Это не мои слова. — Взгляд Иоанна вернулся и ласково окутал лицо Иуды. — Когда своим замечанием ты смутил Марию, Иисус Христос произнес эти слова. А я их только тебе напомнил.

— Я этих слов не слышал!

— Он тихо сказал. И мне показалось, что совсем не грустно, а радостно.

— Подготовила? К чему? К смерти?! — зло и испуганно спросил Иуда.

Но тут подал голос Филипп, о котором уже давно забыли:

— Какая смерть?! Вы не расслышали. Учитель говорил о скором своем преображении!

Солнечный шар спустился к самому Храму и, едва коснувшись его крыши, пустил через овраг огненную волну. Ослепленные золотым блеском, Филипп заслонился рукой, Иуда прищурился, Иоанн закрыл глаза.

Быстро соскальзывая по золотому куполу, солнце уходило с Масличной горы.

Но оно еще вовсю светило на западной стороне Города, над дворцом Ирода и у Яффских ворот.

Глава вторая

У ЯФФСКИХ ВОРОТ

Второй час вечера

С Масличной горы солнце уже ушло, скрывшись за Храмом. Но с западной стороны Города его ничто не заслоняло. За долиной, вдали, над морем, висели светлые радужные облака, и в эти облака готовился опуститься багровый шар.

Прощаясь с Городом, солнечные лучи с особым уважением окутывали и обнимали Храмовую гору. Но достаточно ярко были пока освещены и западные городские ворота: Рыбные возле крепости Антония; так называемые Древние, через которые вел путь в местечко Гогальта, где располагался хорошо известный Холм черепов; хуже были освещены Ефраимовы ворота, потому что в этом месте стена делала изгиб и поворачивала на север, лицом к Самарии. Но далее стена под прямым углом опять разворачивалась к западу, и потому находившиеся на этом развороте, прямо под дворцом Ирода, ворота были освещены ярче остальных. Одни называли эти ворота Яффскими, другие — Хевронскими, но почти все старики называли их Воротами долины.

Несмотря на то что начался уже второй час вечера и настало время для отдыха и вечерней трапезы, по обеим дорогам — Яффской, уходящей на северо-запад, и той, которая с развилки поворачивала круто на юг и шла в сторону Вифлеема, Хеврона и Газы, — двигались группы паломников. По Вифлеемской дороге к Городу приближался целый караван — не менее ста человек с дюжиной ослов и несколькими верблюдами. Дойдя до Змеиного пруда, караван этот, правда, остановился, и женщины стали спускаться с ослов, а мужчины, уложив верблюдов, принялись снимать с них полосатые шатры. Но остальные богомольцы продолжали путь к Яффским воротам и, дойдя до развилки дорог, уже там начинали петь, и дальше пели всё громче и громче, с молитвой и с радостью проходя в ворота и вступая в Город.

На западной стороне было мало растительности и почти не встречалось источников воды. Намного удобнее было разбивать шатры и устраивать шалаши в северных и восточных предместьях, на Масличной горе — особенно приятно.

Шумно и звонко было под сводами ворот, когда через них проходили паломники. Но паломники двигались стайками, между ними была дистанция и был временной разрыв. И в этих перерывах людского движения и праздничной музыки в Воротах долины наступала гулкая тишина и какой-то прозрачный покой, освещенный призрачными лучами заходящего солнца.

Три человека стояли в воротах. Судя по виду, господин и двое слуг. Слуги были одеты просто и буднично. Господин же обращал на себя внимание своим одеянием. Плечи его покрывала дорогая пурпуровая мантия, но не темно-красная, а фиолетовая с красноватым отливом. Мантия была широкой и такой длинной, что накрывала обувь и касалась земли. Сшита она была из одного куска и из такой мягкой ткани, что до нее хотелось дотронуться, дабы кончиками пальцев ощутить эту ласкающую мягкость и оценить изысканную роскошь. Золотистый пояс так хитро подпоясывал эту мантию, что в нескольких местах из-под нее выглядывал хитон. Он был настолько ослепительно-белым, изнеженно тонким, не льняным, а из чистейшей пробы виссона — моднейшего египетского хлопка, что просто грех было не выставить его напоказ. Голову господина окутывал агал — сетка, которая придерживала волосы на темени, а далее они ниспадали на шею и плечи. И видно было, что человек этот гордится своими волосами и потому редко носит тюрбан, чалму или кеффих.

На вид господину было не более двадцати пяти лет. И, судя по тому, что ни на лбу, ни на руке он не носил тефиллинов, а на мантии не виднелось бахромы и кистей не было ни на плече, ни на подоле, этот человек не страдал подчеркнутой религиозностью и, скажем, к фарисеям его никак нельзя было отнести. Саддукей — почти наверняка. Несомненно — из богатых. Из тех, кого называют молодыми и ранними.

Господинчик этот, судя по всему, в чем-то усердно распекал своих служителей: пожилого и молодого. И в гулких воротах слышны были лишь отдельные слова: про коршунов и орла, про галок и какого-то повара.

Затем нарядному начальнику, похоже, надоело допрашивать своих подчиненных. Он с раздражением выставил вперед руку и принялся рассматривать золотой перстень на правой руке. Солидный был перстень, червонного золота и, видимо, старый. Он сверкал в закатных лучах синими и белыми огнями, как сверкают только брильянты.

В ворота в это время вошла очередная стайка паломников: человек десять мужчин, четыре женщины и два осла. Люди не пели, но, увидев нарядного господина, вдруг остановились и принялись ему кланяться, а одна женщина зачем-то спрыгнула с осла, и неудачно: нога у нее подвернулась, и женщина упала на мостовую.

Начальнику это не понравилось. Он угрюмо кивнул в ответ на приветствия, повернулся лицом к заходящему солнцу и вышел из ворот, а его собеседники последовали за ним. Длинная мантия мешала молодому человеку идти, поэтому он ее приподнял, как женщина подбирает подол. Стали видны сандалии — модные, греческие со множеством ремешков и тонкой подошвой.

Они отошли от ворот чуть влево, шагов на десять, не более, в сторону Змеиного пруда. Начальник встал лицом к воротам, а слуги — спиной. Но солнечные лучи щекотали левый глаз начальника. А посему он развернулся спиной к солнцу, а его спутникам пришлось прижаться спиной к стене и смотреть в заходящее солнце, чтобы быть лицом к господину.

Еще одна волна паломников нахлынула на Яффские ворота, подошвами простучала, копытами процокола и голосами прозвенела сквозь гулкий ее коридор. А когда звуки прокатились сквозь стену и затихли вдали, из жерла ворот выступила еще одна фигура, одинокая и молчаливая.

Это был человек лет шестидесяти. На голове у него был сделанный из белого платка тюрбан. Мантия тоже была белой, похожей на ефуд левитов. Но это был не ефуд, а талиф, обшитый каймой и голубой лентой. Материал дорогой, но не броский. И сделан был плащ из цельного куска, а не сшит из двух. Хитон из-под него не выглядывал даже при ходьбе. Тефеллинов этот человек не носил. Но кисти были накручены по всем правилам: четыре нити проходили через четыре угла верхней одежды и сходились в восемь; одна кисть была длиннее остальных, и можно было поспорить, что она семь раз обмотана вокруг остальных нитей, а потом — еще восемь раз, а затем — одиннадцать и после — тринадцать — по требованиям Закона и как символ пяти священных книг.

Иесли молодой господин, стоявший у стены, хотел и старался показать, что он начальник над людьми, то этот, вновь появившийся, не хотел и тем более не старался, а, напротив, своим одеянием и рассеянным видом как бы подчеркивал, что он — человек частный и вышел погулять перед едой и полюбоваться закатом.

С мудрой улыбкой на лице он смотрел на запад, и сторону облаков и садящегося в них солнца, то закрывая глаза, то вновь открывая их. Затем взгляд его мечтательно переместился на юг, в сторону каравана богомольцев, которые остановились было возле Змеиного пруда, но теперь стали собирать полосатые шатры и вновь грузить их на верблюдов. Понимающе усмехнувшись, пожилой начальник лишь скользнул глазами по стене и вновь обратил их в сторону дороги и заката.

И этого мимолетного скольжения оказалось достаточно, чтобы молодой господин мгновенно преобразился: он перестал беседовать со слугами, вдруг сделался как бы ниже ростом. Даже мантия его стала не такой уж длинной и широкой — то ли он ее подобрал и прижал к телу, то ли она сама подобралась и прижалась.

Оставив своих спутников, молодой господин направился к Яффским воротам, внешне вроде бы неторопливо, но с какой-то внутренней поспешностью и скрытой суетой в движениях. И, сделав несколько шагов, крикнул:

— Уважаемый Натан, приветствую тебя!

А еще через несколько шагов решил свое приветствие повторить и видоизменить:

— Приветствую достопочтенного Натана и желаю радости и благоденствия!

Достопочтенный Натан удивленно обернулся и рукой заслонил глаза от солнца, от которого он до этого не заслонялся и от которого не нужно было заслоняться, так как оно уже не слепило. Он не ответил на Приветствие, пока молодой начальник шел к нему. А когда тот приблизился, вместо приветствия ласково спросил:

— Аристарх? Ты что тут делаешь?

Молодой человек сперва низко поклонился пожилому, а потом ответил:

— Да вот прогуливаюсь… Закат сегодня очень красивый. — Произнеся эту фразу, Аристарх сразу же стал смотреть на закат.

— Да, вечер прекрасный. Солнце такое ласковое. Воздух удивительно прозрачный.

Говоря это, Натан сперва насмешливо покосился на слуг, оставшихся стоять возле стены, потом перевел взгляд на молодого Аристарха.

— Вчера прошел дождь, — услужливо подсказал тот.

— Дождь? — удивленно произнес Натан, но в его глазах не было ни малейшего удивления. — Что-то я не припомню. И сегодня дождя не было.

Аристарх смутился и стал теребить перстень на руке.

— А что ты так нарядился? — еще ласковее спросил Натан.

Аристарх еще больше смутился:

— А разве достопочтенному Натану неизвестно?

— Мне многое известно, молодой человек, — отечески улыбнулся ему пожилой начальник. — Мне известно, например, что, когда человек выходит просто погулять, он так не наряжается. Зачем привлекать внимание? На стражников своих посмотри. Они правильно одеты и похожи на обычных слуг.

Натан многозначительно замолчал.

— Во-первых, праздник, преподобный Натан, — начал оправдываться Аристарх. — Во-вторых, меня сегодня вызвали во дворец первосвященника. Вызвал меня достопочтенный Амос. Но когда я пришел во дворец, меня повели к самому… — При этом слове то ли дыхание у Аристарха перехватило, то ли ему очень захотелось, чтобы при этом слове у него перехватило дыхание. — Он сам дал мне инструкции. Он велел, чтобы я…

Аристарх замолчал. А Натан положил ему руку на плечо и доверительно спросил:

— Ну, и как идет движение? Если я не ошибаюсь, у вас это так называется.

Похоже, молодой человек на короткое время испытал некоторые сомнения. Тогда Натан убрал руку с плеча Аристарха. Лицо преподобного перестало улыбаться и стало официальным.

— Мы свои люди, Аристарх. Мне по моей должности надо знать всё и обо всем докладывать синедриону. Не ты один служишь первосвященнику.

Аристарх всё еще медлил. Затем он обернулся к двум слугам-стражникам, которых он оставил у стены и которые старательно делали вид, что не смотрят в сторону Натана и Аристарха, а тщательно наблюдают за Яффской дорогой.

— Идите на развилку! И как только… Понятно?! Сразу бегите ко мне! — крикнул им Аристарх, а затем повернулся к Натану и стал докладывать радостно и ответственно: — Если позволит преподобный Натан, начну со вчерашнего дня, то есть с субботы. В начале девятого часа дня орел в сопровождении двадцати коршунов вылетел из своего главного гнезда. И тотчас из Кесарии выехал первый гонец, который, естественно, опередил движение, из Антипатриды повернул на Аримафею и к вечеру был уже в Городе. Орел прибыл в Антипатриду около шести часов, то есть в полдень. Там он остановился на отдых. А когда снова вылетел, второй гонец поскакал в Город. Опять-таки через Аримафею. И там, в Аримафее, на всякий случай орла дожидался третий. В прошлом году на праздник Кущей, как, может быть, помнит преподобный Натан, орел использовал именно эту короткую дорогу… Но теперь он не поехал через Аримафею, а направился в Лидду. Там его ждал четвертый. Но четвертый вчера не прибыл, потому что из Лидды орел полетел к морю, в Иоппию, где и заночевал.

— А у кого наместник остановился в Яффе, нам неизвестно? — быстро спросил Натан.

— Четвертый, который прибыл сегодня днем, потому что вчера вечером последовал за наместником, виноват, за орлом, в Иоппию, докладывал лично Святейшему… Да простит меня преподобный Натан…

— Понял, ты не знаешь, — перебил его собеседник и ласково попросил: — Аристарх, заканчивай ты с этими орлами и коршунами. Называй вещи обычными именами. А ко мне обращайся запросто — отец Натан. К чему нам фарисейские церемонии?

— Слушаюсь. Теперь, когда преподобный разрешил мне… Слушаюсь, отец Натан, — поправился Аристарх и продолжал: — Я не знаю, у кого наместник остановился в Иоппии. Но мне известно, что он покинул Иоппию в четвертом часу и около пяти остановился в Лидде на второй завтрак.

— И ты опять не знаешь, у кого он остановился?

— Не знаю, отец Натан… Но из Лидды он выехал в полдень. Об этом нам сообщил пятый гонец. В Эммаус он прибыл в девять часов дня. И тут же в Город поскакал с сообщением шестой вестовой.

— Я смотрю, он не торопится. И едет, как всегда, в жаркое время дня, — заметил Натан.

— Совершенно верно. Он едет то рысью, то шагом. Жара его не смущает. Вернее, для него намного важнее сладко поспать, вкусно позавтракать… В Эммаусе он остановился на обед… И тут я знаю, у кого он остановился! — просияв лицом, доложил Аристарх.

— У кого же?

Подтянув мантию, Аристарх почти на цыпочках приблизился к Натану и некоторое время что-то шептал ему на ухо.

— Узнаю Пилата, — с усмешкой проговорил Натан и спросил: — Он до сих пор в Эммаусе?

— Как только он начнет собираться в путь, седьмой поскачет галопом. Этого последнего гонца мы ждем с минуты на минуту. Как только он прискачет, Святейший выйдет из дворца… Отец Натан ведь тоже будет в свите первосвященника? — с радостной участливостью вдруг спросил Аристарх.

— Нет, нет, отца Натана там ни в коем случае не будет, — рассмеялся священник и, пристально глянув на Аристарха, добавил: — Я, признаться, вообще не пони маю, зачем надо встречать человека, который всё делает для того, чтобы его не встречали?

Под пристальным взглядом Натана Аристарх сперва опустил глаза, а затем поднял их как бы в растерянности и с опаской.

— Разве преподобный Натан не знает?.. — осторожно начал Аристарх и замолчал.

— Что не знает преподобный Натан? — строго спросил священник, хотя видно было, что он с трудом сдерживает улыбку.

— Я, может быть, глупость сейчас скажу, — начал Аристарх, — но я не первый раз встречаю… присутствую при встрече наместника… Когда он видит, что его встречают, несмотря на всю неожиданность его приезда, то на лице у него всегда бывает досада, а в глазах…

— Что такое?

— Я, может быть, ошибаюсь… Но мне каждый раз кажется, что он страшно доволен, что его встречают, что первосвященник и другие члены Великого синедриона оказывают ему такой почет, несмотря на его показное нежелание… — Аристарх замолчал.

— А ты наблюдательный молодой человек, — медленно и задумчиво проговорил Натан и, усмехнувшись, прибавил: — Думаю, он подражает.

— Подражает? Кому? — насторожился Аристарх.

— Августу. Кесарю Августу… Рассказывают, что тот имел обыкновение въезжать в Город ночью, чтобы никого не тревожить… Но Августа действительно никто не встречал. А если не встретить Пилата… Он не только обидится, но и, пожалуй, решит, что против него составлен заговор. Эти заговоры ему повсюду мерещатся… Правильно делает Иосиф Каиафа, что встречает его с целой делегацией. Тем самым он насыщает его тщеславие и усмиряет его подозрительность.

Аристарх теперь уже с искренней опаской посмотрел на своего собеседника.

— Все войска прибыли? — вдруг спросил Натан.

— Да, две когорты. Себастийцы пришли в последний день недели перед субботой. А позавчера под вечер подошли кесарийцы.

— Изображения кесаря со штандартов сняли?

— Они вошли в Город вообще без штандартов. Кесарийцы их оставили в Эммаусе, себастийцы — в Ефраиме.

— Да, трудно управлять народом, если ты не понимаешь его психологии и не уважаешь его обычаев, — помолчав, грустно произнес Натан.

— Преподобный… Отец Натан, ты имеешь в виду дело со значками? — спросил Аристарх.

Натан молчал, задумчиво глядя на молодого собеседника. И тот, похоже, воспринял его взгляд как предложение высказать свою точку зрения.

— Это было давно, — заговорил Аристарх. — Отец Натан должен помнить, что наместник тогда только вступил в должность. С нашими законами и обычаями он еще не успел познакомиться. И ему, должно быть, очень странным казалось, что он, римский префект и прокуратор, не может вступить в Город со знаменами, с которыми они, римляне, повсюду передвигаются, которые почитают своей святыней и за которые жизнь готовы отдать…

— Как это, не знал законов и обычаев? — ласково, но насмешливо возразил Натан. — Или у него не было советников? Или его предшественник, Валерий Грат, который десять лет правил Иудеей, не ввел его в курс дела и не объяснил ему хотя бы самые основные правила поведения? Или его главный советник, Корнелий Максим, который, можно сказать, родился и вырос в Палестине и который знает законы в таких тонкостях и деталях, что многие наши книжники ему уступают, — он что, я спрашиваю, не объяснил Пилату, что со времен Колония согласились и постановили, что римские штандарты должны оставаться за пределами Святого Города, потому что иудейская религия запрещает всяческие изображения?.. Всё он знал, милый Аристарх. И потому ввел войска со знаменами не днем, а ночью, чтобы народ не видел этого святотатства.

— Но он человек молодой. Сейчас ему лет тридцать. А тогда было двадцать семь или двадцать шесть.

— Во-первых, он старше. Скоро ему исполнится тридцать три года. И стало быть, префектом он стал почти в тридцатилетнем возрасте. А во-вторых, когда тебя назначают на столь ответственную должность, молодость уже не может служить оправданием.

— Оправданием — конечно, нет. Но объяснением, объяснением может служить!.. И потом, насколько я знаю, в последний год правления Валерия Грата значки на римских знаменах изменили: орлов оставили, по с другой стороны к ним прикрепили изображение кесаря. А теперь представь себе, отец Натан, молодой и очень гордый римлянин, который только что стал префектом и, как бога, чтит своего повелителя и императора, как он может, как посмеет снять со знамен его изображение?! Ведь тем самым он нанесет ему оскорбление… Закон об оскорблении величия! У них есть такой закон, и они его боятся больше, чем мы Закона Моисея.

Натан с колючим любопытством посмотрел на Аристарха, но продолжал возражать ему по-прежнему ласково и как бы с усталостью:

— Грат снимал значки. Руф снимал значки. Марк Амбивий поступал так же… Об этом давно и официально договорились. И это не подпадало и никак не подпадает под закон об оскорблении величия.

— Да, поначалу совершил ошибку, — вздохнул Аристарх. — Но потом взял и исправил.

— «Взял и исправил». Это ты славно сказал, Аристарх… Но сперва тысячи людей пешком отправились в Кесарию, не только из Иерусалима, но со всей Иудеи, из Галилеи и Переи, словно паломники… Шли несколько дней. А потом еще неделю на коленях стояли на площади перед его дворцом, умоляли убрать изображения и не осквернять наши единственные святыни — Город и Храм. Среди них были и преподобный Наум, и авва Ицхак, и много других великих и достойных людей. Или так надо было унижать их?.. А он «взял и исправил». То есть на шестой день окружил народ солдатами и объявил, что всех перебьет, если они не перестанут шуметь и не уберутся подобру-поздорову. И тогда преподобный Наум разодрал на себе верхнюю одежду и обнажил шею. И авва Ицхак подошел к возвышению, на котором сидел Пилат, встал на колени и голову положил на камни, как на плаху палача. И вся площадь бросилась на землю и подставила шеи, готовая скорее умереть, чем допустить наглое издевательство над людьми и надругательство над святынями!

— Ты тоже там был, отец Натан? — испуганно спросил Аристарх.

— Не был. Тогда была моя череда. И мы с моими братьями-священниками должны были трудиться в Храме, денно и нощно молясь и принося жертвы, моля Всесильного и Милосердного простить нам наши грехи, предотвратить кровопролитие и усмирить и образумить римского самодура… Но мне потом много и в деталях рассказывали, как весь народ готов был умереть за Господа. И сколько жестокой решимости, сколько злобы было в лице Пилата. И как изменилось это лицо, когда правитель увидел и оценил наконец нашу веру, наше бесстрашие и преданность Богу!

Гнев вспыхнул в глазах Натана, но тут же погас, и с прежней ласковой и усталой улыбкой священник сказал:

— В то же утро Пилат отправил конников в Город. И уже к вечеру штандарты со значками были возвращены в Кесарию…

— Да, это была очень крупная ошибка. Но он ведь осознал… Он ведь подчинился, — после некоторого молчания неуверенно произнес Аристарх.

— И начал строить водопровод, — грустно вздохнул Натан.

Слово «водопровод» точно всколыхнуло Аристарха.

— Ну, тут совсем другое дело! — пылко заговорил он. — Тут даже скорее обратная картина. И если отец Натан мне позволит… У нас ведь доверительная беседа… Отец Натан меня отечески наставляет, и, если я правильно понял, я также могу высказать свою точку зрения. А старшие учителя меня, если надо, поправят! Во-первых, водопровод очень нужен Городу. Сколько мы знаем случаев из истории, когда люди страдали от отсутствия воды, особенно во время осад. Во-вторых, водопровод нужен Храму. Во время праздников, когда приносятся тысячи жертв, всегда не хватает воды для очищения. Не мне об этом рассказывать отцу Натану, главному священнику первой череды. Очень нужна хорошая и чистая вода!

— Больше всего нам нужен покой, — сказал главный священник, но так тихо, что Аристарх счел возможным не заметить этого замечания и доказательно продолжал: — В-третьих, говорят, что наместник Понтий Пилат знает толк в строительстве водопроводов. Он пригласил опытных архитекторов и мастеров по водоснабжению. Они тщательно проверили и рассчитали запасы воды. Строили по лучшим римским образцам, а римские водопроводы, по моему мнению, — такое же чудо света, как египетские пирамиды или храм Дианы Эфесской. В-четвертых, деньги на строительство были выданы по решению синедриона и из корвана, то есть той части сокровищницы, которая не может использоваться для священных целей… Мало ли что болтала чернь. Мы, храмовые служители, прекрасно знаем, откуда взялись эти деньги.

Тут Аристарх призывно посмотрел на Натана. Но что-то во взгляде священника смутило молодого начальника, потому что он вдруг растерял свою доказательность и с досадой признался:

— С этим народом очень трудно разговаривать. Они ничего не желают слушать. У них на всё готовый ответ, и чем он бредовее, тем больше они уверены в своей правоте. А тут еще к нашей голытьбе примкнула разная сволочь из Галилеи. Они-то и возмутили толпу. И есть у меня мощное подозрение, что за всем этим делом, как всегда, скрывались фарисеи, которые и наших возмутили, и галилеян к ним подослали, и всю эту нечисть направили на водопровод и на римского наместника.

Аристарх вновь покосился на Натана. Но тот, приветливо улыбаясь, хранил молчание.

— Они сами начали! — с пущей досадой проговорил Аристарх. — Сперва они напали на строителей. Оскорбляли их. Называли римскими прихвостнями. Заставили немедленно прекратить все работы. Многих покалечили. Несколько рабочих погибли. Затем громадной толпой отправились в преторий. Они вопили, бранились, размахивали палками. Я сам при этом присутствовал, потому что почтенный Амос поднял по тревоге всех начальников стражи, всех храмовых солдат и даже слуг, как только услышал о начинающихся беспорядках. Пилат к ним вышел. Спокойный, какой-то даже торжественный. С ним было не более десяти человек охраны. Он селв судейское кресло. А эта обезумевшая толпа, руководимая галилейской сволочью, его окружила, орала, трясла кулаками и размахивала палками. Он просил их успокоиться, но куда там! Они еще громче стали кричать. А некоторые — они явно были из Галилеи и явно провокаторы — подбежали к Пилату и стали обзывать его, оскорблять, угрожать, что ворвутся во дворец Ирода, что никакие солдаты их не остановят… И что в такой ситуации должен делать римский наместник и префект Иудеи?! Я стоял довольно близко и видел, что он не только оскорблен — он напуган! Они угрожали преторию. Они угрожали лично ему! Они угрожали Риму за то, что он хотел напоить их чистой и свежей водой!! И на то, чтобы принять решение, у Пилата были считанные минуты!!!

— Ну да, — согласно закивал головой Натан, — в считанные минуты он принял решение вызвать примерно когорту солдат, переодеть их в одежду простолюдинов, так ловко рассеять их по толпе, чтобы на каждого солдата приходилось по три безоружных человека… И всё это, как ты говоришь, в считанные минуты?.. Наивный Аристарх! Пилат заранее знал, что готовится возмущение. Я думаю, что, когда толпа направилась к Навозным воротам, где в то время шло основное строительство, уже тогда в этой толпе была по меньшей мере центурия переодетых солдат, а может быть, даже манипула. Вторая переодетая манипула влилась в толпу, когда смутьяны из Нижнего города поднялись в Верхний. И третья манипула добавилась к ним, когда они бросились на площадь перед преторием… Спокойный и даже торжественный вышел… Еще бы, он всё заранее предусмотрел! Теперь оставалось только изобразить на лице сначала удивление, потом страх, а затем молча подать условный сигнал.

— Но он не хотел кровопролития, — сказал Аристарх. — Он выдал солдатам только кнуты и дубинки. Они их спрятали под одежду…

— Он выдал им также кинжалы. А у тех, что стояли ближе к возвышению, были даже мечи, — сказал Натан.

— Но он не велел применять оружие. Он приказал бить крикунов кнутами и вытеснять их с площади… Оружие — это так, на крайний случай, — неуверенно уже возражал Аристарх. — Но мятежники тоже были вооружены палками. Некоторые держали в руках камни… Возникла давка… — Аристарх обрадовался найденному слову и радостно воскликнул: — Давка, отец Натан! Одни кинулись в одну сторону, другие — в другую. Падали, не успевали встать, топтали друг друга… Они сами себя растоптали в этой жуткой давке. Сами начали и сами же были за это наказаны!

— Давку эту Пилат тоже предвидел, — грустно улыбнулся Натан. — Для этого и переодел солдат, чтобы не было понятно, кто — свой, кто — чужой… Он и тебя вычислил, Аристарх.

— Меня? Как это?!

— Он заранее рассчитал, что люди потом будут говорить: «Наместник не виноват, он хотел успокоить народ, а люди погибли от дерзкого возмущения и страшной давки, которой Господь покарал их за грехи…» Десятки убитых и сотни раненых и искалеченных. И сами виноваты! А Пилат был спокойным и торжественным…

Больше Аристарх не стал возражать. Он испуганно смотрел на священника, и к его испугу примешались теперь недоверие и подозрение.

— Я очень уважаю твоего отца, — вдруг признался Натан и заговорил ласковым, успокаивающим тоном: — К тебе я тоже отношусь с искренней симпатией. Я знаю, что в храмовой страже ты отвечаешь за борьбу против антиримских настроений. Я тоже с ними борюсь. По тому что во всей внешней политике синедриона сие есть главная наша задача: чтить великого кесаря, дружить с Римом, от которого мы полностью зависим и который является единственным гарантом нашей безопасности, нашего благосостояния и сохранения наших священных законов. Я не против Рима выступаю, боже упаси! Я в нашей доверительной и, надеюсь, совершенно конфиденциальной беседе делаю замечание префекту Иудеи, Луцию Понтию Пилату, который, на мой взгляд, римскую политику проводит плохо и тем самым лишь усиливает, провоцирует и разжигает антиримские настроения в иудейском народе.

— Пилат жесток, — продолжал Натан. — А иудеями нельзя управлять с помощью жестокости. Мне известно, что ни одного своего раба Пилат не отпустил на свободу, хотя в Риме уже давно мода на вольноотпущенников и многие вольноотпущенники занимают высокие посты в империи. Он и нас считает за своих рабов, а это очень грубая политическая ошибка, потому что иудеи — самый свободолюбивый народ в мире. Он жесток с нами, потому что он нас ненавидит и не скрывает этого. С самого начала своего правления он настроил против себя фарисеев, и это очень большая глупость с его стороны. Он презирает синедрион, и первосвященники и старейшины давно уже ощутили на себе его презрение. Он даже с Антипой Галилейским успел рассориться, Иродом Антипой, этим римским прихвостнем и римской подстилкой… Всё это ты знаешь не хуже моего, потому что, несмотря на свою молодость, ты человек чуткий и сообразительный. А раз так, то ответь мне вот на какой вопрос: почему наместник, который одну за другой совершает грубые и непростительные для руководителя ошибки, до сих пор остается у власти? Почему его до сих пор не сместили с должности и с позором не отослали в Рим?

— Может быть, потому что в Риме не известно о его… ну, о том, что тут у нас происходит?

Натан усмехнулся:

— Запомни, молодой человек, что в Риме всегда и решительно всё известно. Притом в таких деталях, которые нам и неведомы.

— Значит, его ценит император. Натан покачал головой:

— Интересно ты борешься с антиримскими настроениями. Ты утверждаешь, что великий кесарь терпит на ответственном посту никудышного начальника и. стало быть, плохо управляет своей собственной провинцией?

— Ты меня неправильно понял, отец Натан, — твердо и с некоторым вызовом ответил Аристарх. — Я хотел сказать, что за спиной Пилата стоит какой-то очень мощный и влиятельный человек. И если это не император — а ты мне только что убедительно доказал, что это не кесарь Тиберий, — значит, это…

— Кто?

— Я знаю, что Пилат женат на Клавдии Прокуле. Прокулы — мощное семейство. По крайней мере, так говорят.

— Согласен. Влиятельная семейка, и род могущественный. Но, видишь ли, молодой человек, Пилат женился на Клавдии уже после того, как стал правителем Иудеи и успел совершить две грубые ошибки.

— Ты хочешь сказать, ты намекаешь… — Аристарх не решился договорить и вопросительно покосился на Натана.

Солнце уже начало опускаться в облака, висевшие на западе над морем. Натан повернулся к закату и сощурился на ласковые лучи, как кот на сметану:

— В политике, молодой человек, надо быть осторожным. Но, когда беседуешь с друзьями, когда анализируешь факты и сопоставляешь события, тут не надо бояться, надо говорить начистоту и стараться проникнуть в самую суть явлений… Я не намекаю. Я рассуждаю вместе с тобой и всё более прихожу к выводу, что за спиной Пилата при тех безобразиях, которые он здесь творит, может стоять только один человек. И если мы назовем этого человека Элием Сеяном, всё вроде бы сразу встанет на место и объяснится. Пилат нагл и жесток, потому что его поддерживает Сеян. Пилат ненавидит иудеев, потому что их так же ненавидит Сеян. Лет десять назад он их выслал из Рима и продолжает преследовать повсюду, где следуют Закону Моисея и верят в единого Бога.

— Начальник гвардии — крайне могущественный человек, — согласился Аристарх. — Но, насколько мне известно, те иудеи, о которых ты говоришь, были высланы из Рима указом сената. И Пилата назначить к нам мог только великий кесарь, и он в любой момент может его отозвать, придать суду за злоупотребления и даже казнить. И никакие советники, даже могущественный начальник императорской гвардии…

— Очень правильно рассуждаешь, — проговорил Натан и еще вожделеннее сощурился на последние лучи заходящего солнца. — И далеко пойдешь во славу своих сородичей! Это я тебе обещаю как полномочный слуга синедриона и ревностный служитель Господа Бога!.. Но седьмого гонца мы с тобой, похоже, прозевали!

— Быть такого не может, отец Натан, — спокойно ответил Аристарх, пристально глядя в лицо начальнику внешних сношений.

— А кто там скачет, если не сам Понтий Пилат? — улыбнулся Натан и махнул рукой в сторону заката.

И точно: перед тем как сесть в облака, солнце словно послало Городу прощальный воздушный поцелуй — с запада к развилке двинулся клубок света, в котором всё яснее можно было различить группу всадников.

— Мимо нас седьмой никак не мог проскочить. Это исключено, — вновь совершенно спокойно повторил Аристарх и лишь затем посмотрел в сторону дороги.

Широкой рысью дойдя до развилки дорог, всадники перешли на шаг, чтобы успокоить лошадей перед въездом в ворота.

— Это не Пилат. Это — Эпикур, его повар, — доложил начальник по борьбе с антиримскими настроениями.

— Семь… Восемь… Десять… Десять солдат! — насчитал Натан. — А он бережет своего повара.

— Так точно. Он без него никуда не ездит. В распорядке движения Эпикур всегда находится в авангарде. Примерно за час он прибывает в пункт остановки и начинает готовить еду для наместника. Но прислуживают за столом другие. То есть, как только Эпикур приготовит трапезу, он сразу отправляется в путь и движется к следующему месту привала…

— Десять отборных воинов вокруг одного раба! — не мог успокоиться Натан. — Сразу видно, хозяин — гурман и очень серьезно относится к своим застольям.

— Да, сейчас на дорогах полно разбойников. Но, как мне известно, из этой десятки Эпикура охраняют лишь пятеро, а остальные исполняют роль разведчиков: если что-то вдруг привлечет их внимание и насторожит, один из всадников тут же возвращается назад, к основному движению, и докладывает о своих подозрениях.

— С этой стороны разбойников мало. Они в основном орудуют на Иерихонской дороге, — задумчиво уточнил пожилой священник.

— Отец Натан, как всегда, прав. Но никогда не знаешь, где тебя подстерегает опасность. Поэтому охрана нужна на всех дорогах, — ответил Аристарх.

Пока всадники двигались от развилки до стены Города, Натан и Аристарх молча их разглядывали. Но когда кавалькада исчезла в жерле ворот, Натан обернулся к собеседнику и попросил:

— Расскажи мне теперь об Иисусе.

— Об Иисусе? — не то чтобы удивился, а скорее снова насторожился Аристарх.

— Да-да, о нем. И всё, что тебе известно.

— Но мне о нем очень мало известно. Отец Натан Должен знать намного больше моего.

— А ты расскажи, что ты знаешь. А мы потом сопоставим информацию, подумаем…

— Мне, правда, почти ничего неизвестно, — сказал Аристарх. — Знаю только, что поймали его люди, переодетые в одежду храмовых стражников.

— Значит, вы поймали?

— Нет, храмовая стража в этом деле не участвовала. И позавчера, когда стало известно о его захвате, досточтимый Амос вызвал к себе всех начальников и долго расспрашивал, кому и что может быть известно.

— Позавчера? В субботу схватили. Старый прием. А где обнаружили?

— Говорят, где-то в районе Масличной горы. Говорят, Иисус был в одежде паломника.

— Ловко. Поймать неуловимого! Арестовать в костюмах храмовых стражников!.. Только один человек мог придумать и провести такую операцию.

— Кто?

— А сам ты не догадываешься?

— Думаю, римляне. Служба безопасности. Кто ещё мог?

Священник сперва брезгливо поморщился, а затем, грустно вздохнув, произнес:

— Бедный Ицхак. Авва Ицхак, которого мы все так уважаем и так жалеем…

Аристарх решил тоже вздохнуть и тоже грустно.

— А что говорят в народе по поводу этого ареста? — спросил Натан.

— Вообще-то это не по моей специальности…

— Что, римлян не ругают?

— Нет. Потому что никто не догадывается, что это сделали римляне.

— А что говорят?

— Во-первых, все действительно жалеют преподобного авву Ицхака. Во-вторых, последними словами поносят предателей и говорят, что Бог их накажет, если раньше этого не сделают люди, особенно зилоты, которые, как тебе известно, преклоняются перед Иисусом, почитают за своего и называют национальным героем — Иисусом Мстителем. В-третьих, почти все говорят, что Иисуса Варавву нельзя считать разбойником, потому что он не убил ни одного человека. Он только грабил, и только иродиан, вернее, отбирал у них имущество, которое, дескать, они сами награбили и отняли у народа. И всё, что отбирал, Варавва раздавал нищим и вдовам… Сегодня в Городе появилось много таких, с позволения сказать, свидетелей, которые на каждом углу кричат о том, как Варавва их облагодетельствовал, как он кормил нищих, устраивая им пиры и раздавая одежды, как помог вдовам выбраться из нищеты, даря им деньги, серьги и кольца. Я сам видел одну женщину, которая, собрав вокруг себя толпу зевак, показывала им сосуд с благовониями и говорила, что его ей подарил сам Варавва и что она сейчас пойдет и продаст его, а на вырученные деньги накормит своих голодных детей, отпразднует Пасху и еще два месяца будет жить безбедно… Я пошел за стражниками, встретил двоих и велел им на всякий случай задержать болтливую женщину. Но они как-то странно на меня посмотрели и, дойдя до угла, пошли совсем в другом направлении, а не в том, в котором я им указал… Еще говорят, что Варавва даже боролся с настоящими разбойниками, защищая от них, мирных жителей и караваны паломников. Но и разбойников он не убивал, а отпускал на свободу, взяв с них слово, что впредь они будут нападать только на иродиан. И если, дескать, они привезут ему голову Ирода Антипы или Иродиады, то он им заплатит какую-то баснословную сумму денег… Но про головы сейчас стараются не вспоминать. Потому что все надеются, что Иисуса Мстителя, то есть Варавву, обязательно отпустят в пятницу, перед Пасхой. Потому что другие арестованные и уже приговоренные к смертной казни — те настоящие преступники и убийцы. А кого-то надо отпускать. Вот Варавву и отпустят. И Пилат, как все знают, давно уже в ссоре с тетрархом Иродом Антипой.

— А правду говорят, что Иисус, сын аввы Ицхака, до того, как стать разбойником Вараввой, был учеником Иоанна, того самого, сына священника Захарии, который очищал людей в Иордане, которого потом арестовал Ирод Антипа и которому он отрубил голову? Представляешь, о ком я говорю? Этого Иоанна теперь многие почитают за пророка. А Иисус, говорят, был его учеником.

— Так он потому и нападает на иродиан, что хочет отомстить Ироду Антипе за смерть своего учителя. Так, по крайней мере, говорят. И это только усиливает популярность Вараввы. Чернь молится о его спасении. Зилоты и сикарии ради него готовы всем перерезать глотки. К нему и фарисеи относятся с сочувствием и утверждают, что он, дескать, человек правильный и благочестивый, а сбил его с пути истины сначала Иоанн, сын Захарии, а затем смерть наставника временно помрачила ему разум, но сердце и душа его остались чистыми и преданными Господу. Ну, а как к нему относятся в синедрионе, ты сам знаешь, отец Натан.

— И как относятся?

— Ты же сам только что сказал: «бедный Ицхак, которого мы так уважаем…» Все жалеют преподобного Камгифа, скорбят об участи его сына… Я почти уверен, что в пятницу Пилату придется отпустить именно его…

— А где его содержат? — поинтересовался Натан.

— Этого никто не знает, — улыбнулся Аристарх, и почему-то радостно. — Разумеется, не в нашей тюрьме. Думаю, что и не в крепости Антония. Его где-то прячут. И все его сторонники понимают, что сейчас его отыскать невозможно…

Аристарх замолчал и вопросительно смотрел на Натана. А тот глядел в сторону дороги, несколько раз задумчиво кивнув головой, словно соглашаясь со своими мыслями.

Похоже, Аристарх понял, что говорить больше не о чем и беседа окончена.

Но священник не уходил. Молчание, по-видимому, становилось для разговорчивого молодого человека всё более тягостным. И он сказал первое, что в этот момент пришло ему в голову:

— А вчера в Город пришел другой Иисус.

Натан даже головы не повернул в его сторону.

— Этого Иисуса недели две назад на малом синедрионе объявили в розыск. А он сам приперся. За ним шло человек сто галилеян. И здесь его встречали местные почитатели. Говорят, что некоторые даже постилали свои одежды под ноги его осла.

— Кто-кто пришел? Кого встречали? — рассеянно переспросил священник.

— Еще один Иисус. Его называют Назореем, хотя никакой он не назарей, а просто из города Назарета.

— Ну и с какой стати ты о нем вспомнил? Потому что он тоже Иисус? — Натан наконец посмотрел на своего собеседника, но во взгляде его впервые появилось некоторое раздражение.

— Да нет… Я так просто сказал… Хотел тебе доложить, — растерялся Аристарх. — Просто странно: человека объявили в розыск, ему угрожает серьезное обвинение, а он вдруг сам является и, более того, устраивает себе шумную церемонию встречи.

— Пасха приближается, — снова приветливо и грустно улыбнулся Натан. — Великий праздник Пасхи. Всё живое движется теперь к Иерусалиму… Видишь, даже неуловимого Иисуса сына Ицхака схватили в шатре паломника на Масличной горе! Не мог отказать себе в удовольствии и попался в лапы Максима…

— Да уж… — согласно вздохнул и тоже грустно закивал головой Аристарх.

— А этот другой Иисус что, ругает римлян? — спросил Натан как бы на всякий случай.

— Нет-нет. В этом пока не замечен. Но несколько раз выступал в Храме с какими-то странными речами. Мы его считали сумасшедшим. Но говорят, что он исцеляет людей, даже прокаженных. А теперь о нем поползли слухи, что якобы одного человека он воскресил из мертвых.

— Да что ты говоришь?! — рассмеялся священник. — Мертвого воскресил? Какой молодец!

Начальник по борьбе с антиримскими настроениями настороженно покосился на главного священника первой череды и напомнил:

— Однако малый синедрион объявил его в розыск. Сам первосвященник велел схватить его и примерно наказать в соответствии с нашими законами.

— За что? — спросил Натан и часто заморгал глазами, словно в них попала соринка.

— За то, что этот Назарей смущает народ. За то, что пытается объявить себя Мессией… Кстати, против него особенно настойчиво свидетельствуют фарисеи.

— Фарисеи против? Значит, наш человек, — серьезным тоном произнес священник, но глазами продолжал моргать. Потом закрыл пальцем левый глаз, правым насмешливо глянул на Аристарха и сказал: — Спасибо за беседу. Прогулка моя окончена. Хочу сегодня пораньше лечь спать.

Натан развернулся и направился в сторону ворот. Аристарх проводил его внимательным и почтительным взглядом.

Потом мимо Аристарха прошел караван с двумя верблюдами, который останавливался возле Змеиного пруда, а теперь, похоже, искал более удобное место для ночлега.

Минут через пять Аристарх увидел, что от развилки к нему бегут двое стражников — пожилой Афронг и юный Малх. Они не успели пробежать и тридцати шагов, как из лучистых западных облаков вынырнул всадник.

Аристарх расправил складки своей мантии, края ее опустил как можно ниже, чтобы они закрывали сандалии, и принял горделивую позу.

Но всадник не заметил молодого начальника. Не переходя на рысь и лишь слегка сократив галоп перед воротами, седьмой долгожданный гонец ворвался в Город.

Аристарх огорчился. Но к нему уже подбегали его подчиненные. И тогда он обратил свой взор — суровый и деловитый — в небо.

В небе парила большая птица, более всего похожая на орла. Сперва она описывала круги над долиной. Затем птицу словно сдуло и отодвинуло на восток, и она стала кружить над Городом. Потом и от Города ее снесло, и она кружила в небе над Кедронским ущельем и над Масличной горой.

Центром ее кружения была одинокая смоковница, росшая недалеко от дороги — той самой, которая вела от Виффагии к вершине Масличной горы.

Глава третья

ПОД СМОКОВНИЦЕЙ

Третий час вечера

Большая и одинокая смоковница, которую орел избрал центром своего кружения в сумеречном небе, росла возле дороги на восточном склоне Масличной горы. Вдоль дороги, ведущей от Виффагии к Городу, росло много смоковниц и маслин. Но неподалеку от вершины Масличной горы справа от дороги начинался колючий кустарник, в одном месте которого был проход. Если путник сходил с дороги и проходил сквозь этот проход, то шагов через двадцать упирался в большую Одинокую смоковницу. А дальше пути уже не было, потому что сразу за деревом неожиданно спускался крутой овраг. Так вот над этой одинокой смоковницей и кружил орел, лишь изредка взмахивая крыльями, но не теряя высоты. На западе он пролетал над Кедроном, на юге — над садами Гефсимании, а на востоке — то ли над Виффагией, то ли над Вифанией, то ли где-то посредине между ними.

Солнце уже скрылось в облаках над долиной, но луна еще не показалась, хотя наверняка встала уже из Мертвого моря и теперь поднималась по небосклону, чтобы вскарабкаться над отрогами Иерихонской пустыни и явиться наконец Масличной горе. И вот, одно светило ушло, другое еще не выступило, но свет от обоих, пурпурный с запада и золотой с востока, уже соприкоснулся на фиолетовом небе, и пурпур приветствовал золото, уступая место и передавая вахту.

Перед деревом на коленях сидел человек без бороды и без усов, но не римлянин, так как одет был в иудейскую одежду и лицо у него было далеко не римское. На молящегося этот человек не был похож, так как он не стоял на коленях, а сидел на них, откинувшись на пятки, и губы его ничего не шептали и не просили. Лицо его было совершенно бесстрастным, настолько бесстрастным, что все черты его — щеки, нос, подбородок, уши и даже лоб, — казалось, не только замерли, но стерлись и расплылись в какую-то плоскую маску. Пустыми были глаза, но взгляд их устремлен был на ветви смоковницы и в то же время как бы сквозь них. И в этой пустой устремленности еще меньше было жизни. Улыбка застыла на его лице, точнее, как бы примерзла к нему со стороны, потому что в отдельности ни губы, ни глаза не улыбались.

Странный человек сидел на коленях под странным деревом, потому что все ветки на нем были покрыты крупными зелеными листьями, хотя до лета было еще далеко и все росшие вдоль дороги смоковницы только еще начинали одеваться в мелкую, клейкую листву.

За спиной у человека, шагах в десяти от него, скрестив на груди руки, стоял Филипп. Тело его было неподвижным, но выпуклые влажные глаза бегали из стороны в сторону и сверкали в надвигающейся темноте. Ноздри широкого курносого носа раздувались, отчего морщилась переносица, и на большом покатом лбу то возникала, то исчезала продольная складка. Зубы покусывали то нижнюю, то верхнюю губу, топорща усы и выпячивая вперед густую курчавую бороду. Видно было, что Филипп переполнен чувствами и они вот-вот взорвут его изнутри.

Сидевший под деревом не мог видеть Филиппа. Но вот он стал перебирать пальцами левой руки, затем правая рука начала слегка оглаживать колено, потом чуть сгорбилась спина, и вслед за этим медленный голос произнес:

— Филипп?.. Если ты хочешь мне что-то сказать, то говори. А если нет — зачем стоишь у меня за спиной?

Филипп рванулся с места, подбежал к смоковнице и встал сбоку.

— Я тебе помешал? Прости меня. Я просто шел мимо… Помешал, конечно? — радостно тараторил Филипп.

— Когда я правильно сосредоточен, никто мне помешать не может, — отвечал ему сидевший под деревом. Он очень осторожно произносил слова, словно боялся потерять свою отрешенную улыбку. Взгляд его уже на-чал терять первозданную пустоту, и, чтобы избежать резкой перемены, человек бережно прикрыл глаза.

— Нет, помешал, я вижу! Ты молился, а я приперся и помешал. Прости меня, Толмид! — сокрушенно и ещё более радостно бормотал Филипп.

— Повторяю, никто и ничто мне помешать не может, — не открывая глаз, продолжал тот, кого Филипп назвал Толмидом. — Я уже заканчивал. Я стал выходить из сосредоточения. И тут вдруг почувствовал: идут по дороге твои желания. Потом они свернули сюда и встали у меня спиной. Стоят и кричат мне в спину.

— Как ты догадался?! — торжествующе воскликнул Филипп. — Я действительно искал тебя. Потому что очень хочется рассказать тебе, именно с тобой поделиться…

— Говори, философ, — разрешил Толмид и впервые посмотрел на Филиппа.

И Филипп стал рассказывать.

Сперва он сообщил о том, что именно сегодня его разрозненные представления вдруг слились в единую и очень последовательную картину — так он выразился.

Затем он стал пересказывать то, что два часа назад пытался объяснить Иуде. О том, дескать, что именно Красота спасет мир. Но для этого она должна сначала соединиться со Светом, а потом проникнуться Добром и Любовью.

Филипп говорил взволнованно и увлеченно. А Толмид смотрел ему прямо в глаза пристальным, холодным взглядом, и холод был чистым и прозрачным, и не было в нем ни осуждения, ни одобрения, а потому холод этот иногда казался почти что теплым.

Два раза Толмид пытался прервать друга. И сначала попросил его: «Ты долго говоришь. Короче не можешь?» Филипп радостно согласился, но, стараясь говорить короче, стал рассуждать еще длиннее и подробнее. Второй раз Толмид заметил: «Ты мне уже об этом рассказывал. Что же тут нового?» И лучше бы он не делал этого замечания, потому что Филипп, вместо того чтобы кратко обрисовать новизну своих построений, вернулся в начало рассказа и стал повторять то, что он уже говорил, всё выдавая за новое и только теперь ему якобы открывшееся.

Толмид решил больше не делать замечаний. И лишь когда в десятый, наверное, раз Филипп заговорил о том, как Красота уже наполнила мир и вот-вот должна его спасти, Толмид не выдержал и спросил:

— Скажи, а болезнь тоже прекрасна?

— Смотря, какая болезнь, — не растерялся Филипп. — Бывают болезни, которые очищают человека. И претерпев эту болезнь, пройдя через связанные с нею страдания, человек…

— И старость прекрасна? — не дослушал Толмид.

— Старость тоже бывает разной. И человек, который прожил красивую жизнь, которому удалось наполнить ее светом и любовью…

— Значит, и смерть прекрасна? — спросил Толмид.

Филипп, который, рассуждая, смотрел то в небо, то на зеленую смоковницу, теперь исподлобья влажно глянул на собеседника и ласково сказал:

— Я не о том говорю, друг мой, что в жизни нашей…

— А я говорю о смерти, — перебил Толмид.

— Представь себе, и смерть бывает прекрасной! вдруг упрямо и радостно воскликнул Филипп. — Иоанн мне рассказывал, что когда они с Петром и Иаковом вошли вслед за Учителем в горницу, в которой лежала мертвая дочь Иаира, то девочка поразила их своим видом: она была такой спокойной, торжественной, юной и прекрасной…

— А люди захотели, чтобы она вернулась к жизни. Учитель воскресил девочку, чтобы нарушить ее покой и вернуть к страданиям жизни, — перебил Толмид.

Филипп вздохнул, втянул голову в плечи и, помолчав, сказал:

— Опять ты за старое… Не хочешь ты меня понимать. И видеть Красоты и Света не хочешь.

— Не хочу, — признался Толмид. — Зачем себя обманывать? Красота не может спасти мир. Потому что ее слишком мало. Потому что она недолговечна. Какой красивый был сегодня закат. Но солнце село. И где теперь твоя красота?

— А ночь, которая наступает, разве она не прекрасна?

— Ночь спокойна. И спокойна она потому, что в ней мало света.

— В ней есть свет. Но это другой Свет. И тоже прекрасный… И не надо лукавить, Толмид. Я давно и хорошо тебя знаю. Сколько раз я видел, как ты часами сидишь и любуешься цветами. Ты намного больше, чем я, способен ценить Красоту.

— Я не любуюсь. Я смотрю на них и думаю о недолговечности. Цветок распустится, чтобы завянуть. Солнце взойдет, чтобы скрыться за тучами. Красота мимолетна. Радость обманчива. Уродство и страдания постоянны. Помнишь, в Книге Проповедника: «Знаю я все дела, которые делаются под солнцем, и все они — суета и томления духа!..» Суету можно назвать уродством, а томление духа — страданием.

— Знаю я твои истины! — с досадой взмахнул рукой Филипп.

— Не знаешь, — спокойно возразил Толмид. — Потому что, если б действительно знал, иначе бы рассуждал и не цеплялся за призраки. В нашей жизни постоянно только страдание. В страдании мы рождаемся и в страдании умираем. Мы пьем, чтобы не страдать от жажды. Мы едим, чтобы не страдать от голода. Мы тянемся к свету, потому что страдаем и слепнем в темноте. Всю жизнь мы пытаемся наших страданий избежать и от этого страдаем еще больше. «Потому что дни наши — скорби и труды наши — беспокойство; даже ночью сердца наши не знают покоя!»

— Неужто мы никогда не радуемся? Разве когда мы утоляем голод или жажду…

— Мы радуемся, что не страдаем и чтобы снова начать страдать. — Толмид то ли совсем не умел слушать собеседника, то ли так хорошо умел его слушать, что ему не надо было выслушивать его до конца. — И очень многие радуются, когда страдают другие, и эту свою радость называют состраданием. И мудрые, такие, как ты, Филипп, страдают намного чаще и больнее, чем глупые и слепые. Потому что «в большой мудрости больше печали, и кто умножает знания, умножает скорбь». Потому что «сердце мудрых — в доме плача, а сердце глупых — в доме веселья».

— Я знаю Книгу Проповедника. Это — мудрая книга, но в ней очень много грустного…

— Это веселая книга, потому что она искренне рассказывает нам о нашей жизни. К тому же Проповедник о многом умалчивает. Он, например, не говорит о том, что мы не только сами страдаем, но и других постоянно заставляем страдать. С матери нашей начинаем, которая рожает нас в муках. И дальше не останавливаемся. Из зависти, от гнева, а иногда даже по любви мы причиняем мучения окружающим нас людям. А если очень немногие из нас поймут и научатся не причинять страдания людям, то мучить животных мы будем всё равно: мы ведь едим их мясо, убиваем их, чтобы принести жертву — как будто Богу может быть радостно от этой крови, боли, криков и стонов… Помнишь, у Проповедника: «Одно дыхание на всех, и нет у человека преимущества перед скотом»?

— Ну, ты-то мяса не ешь вообще, — улыбнулся Филипп. Но Толмид как будто его не слышал:

— Сегодня утром, помнишь? Они бросали ветки под ноги ослу, на котором ехал Учитель… Зачем было калечить столько деревьев? Чтобы выразить свою любовь и радость? Приветствовать Красоту и Свет?.. Кто им сказал, что деревья не чувствуют боли? Чувствуют. Я знаю. Я долго работал садовником.

— Ветки не многие ломали, — попытался заступиться Филипп. — Большинство резало траву и постилало Ему под ноги.

— Трава тоже чувствует боль, — сказал Толмид. — А мы ходим по ней и даже не задумываемся, что причиняем страдания.

— Ну, этак рассуждая… — начал Филипп. Но закончил за него его собеседник:

— Этак рассуждая, мы должны признать, что больше всего страданий мы причиняем тем, кто мал и совершенно беззащитен.

Немного помолчали. Потом Филипп сказал:

— А избавиться от страданий можно только тогда, когда откажешься от своих желаний… Я знаю, это твоя вторая истина.

— Это — третья истина. Вторая говорит о причине страданий.

— Хорошо, пусть будет третья.

— Возьми, например, Иакова и Иоанна, братьев Зеведеевых, — продолжал Толмид. — В них уже давно поселилось желание быть ближе всего к Учителю. Учитель пошел им навстречу. Он взял их с собой, когда исцелил от смерти дочь Иаира. Он возвел их на гору Ермон, где, как ты помнишь, никто из нас, кроме Петра, не был и где произошло некое чудо, о котором они до сих пор не смеют рассказывать. Он дважды удовлетворил их желание. И что же? Своей славой они никак не могут насытиться, близостью к Нему никак не могут напиться. Им надо быть самыми первыми, чтобы даже Петр отошел в сторону.

— Ты имеешь в виду тот случай, который произошел вчера, нет, позавчера? Когда Саломия попросила Учителя, чтобы на Пиру ее сыновья сидели справа и слева от Иисуса?

— Не важно, кто просил. Я самой просьбы не слышал. Одни говорят, что братья просили, другие — что за них просила их мать. Не важно. Я видел глаза Иакова. В них были голод и жажда. И душа его страдала… Помнишь, у Проповедника: «Все труды человека — для тела его, а душа его не насыщается»? Так и ты, Филипп, давно уже говоришь о Красоте, но душа твоя этими разговорами никак не может насытиться.

Филипп нахмурился и посмотрел на собеседника если не с обидой, то с разочарованием. А Толмид продолжал:

— Ты можешь так привязаться к своей Красоте, так заболеть ею, что не сможешь от нее избавиться, когда вдруг увидишь, что Красота исчезла, пропала, словно мираж, а впереди тебя — только страдание, боль и унижение. И, испугавшись, отвернешься от Истины и останешься один в пустыне в обнимку со своей призрачной Красотой.

— Это невозможно, — радостно возразил Филипп. — Красота — она и есть Истина.

— Вот видишь, ты уже не в состоянии с ней расстаться. Потому что желание превратилось в болезнь, а болезнь стала грехом.

— Красота греховна? Стремление к Красоте — грех?! — еще радостнее воскликнул Филипп. — Ты думаешь, о чем говоришь?! Я, по крайней мере, ни разу не слышал, чтобы Учитель утверждал подобное.

— Всё может стать грехом, если желание будет слишком сильным, — невозмутимо отвечал Толмид.

— Всё? Даже любовь?!

— Я уже сказал: всё. Любовь — самый мучительный из грехов, если ты любишь то, что приковывает тебя к этому миру. От жадности, зависти, ненависти — от них намного легче избавиться, чем от призрачной любви.

— Призрачная любовь. Это надо будет запомнить. Это любопытно… Ты мне очень интересную мысль подарил. — До этого Филипп стоял, а теперь сел рядом с Толмидом, но не на колени, как тот, а поджав под себя ноги. — Ну, а дальше, как я помню, мы вступаем в царство третьей истины, которая гласит: чтобы избавиться от страданий, надо избавиться от желаний.

— Ты правильно помнишь, — сказал Толмид, глядя прямо перед собой и не обращая внимания на перемещения в пространстве своего собеседника.

— «И обратился я, чтобы внушить сердцу моему отречься от всего труда, которым я трудился под солнцем».

— Ты правильно цитируешь.

— Когда-то я тоже любил эту книгу, — грустно улыбнулся Филипп. — Я знал ее наизусть, как и ты. Но потом… Потом я из нее вырос.

— Я тоже вырос из нее.

— Я сказал «вырос» в значении «перерос», — уточнил Филипп. — А ты продолжаешь расти из Екклесиаста, как ветвистое дерево: из первой ветки растет вторая, из второй — третья… И вроде правильно всё растет. В мире нашем действительно много страданий и уродства, и происходят они главным образом от наших же собственных неправильных желаний, которые, да, очень скоро становятся болезнью и грехом… Всё правильно, друг мой. Но конечный вывод, третья твоя истина, вернее, третье правило — с ним я никак не могу согласиться. То есть логически всё верно, на практике же… Мы не можем отказаться от своих желаний, потому что все мы из желаний состоим. И мир весь состоит из желаний. Даже камень, если его поднять, а потом отпустить, обязательно упадет на землю. Потому что даже у камня есть желание — покоиться на чем-то твердом, а не висеть в воздухе… Понимаешь, отказаться от желаний — значит отказаться от самого себя.

— На самом деле нам не от чего отказываться, — сказал Толмид.

— То есть?

Толмид молчал и теперь смотрел на листья. Филипп тоже посмотрел на листья и увидел, что они шевелятся.

— Что значит «нам не от чего отказываться»? — повторил Филипп.

— Нельзя отказаться от того, чего нет… То, что ты называешь «нашим миром», на самом деле есть только обман, и можно сказать, что его нет вовсе.

Похоже, Филипп и с этой точкой зрения своего друга был знаком. Потому что он закивал головой; вернее, затряс тучным телом, так как шеи у него почти не было и, когда он хотел кивнуть головой, именно тело его кивало, и особенно выпирающий во все стороны живот. А возразил Филипп так, на всякий случай:

— И небо над нами тоже обман?

— В Законе написано, что небо есть «твердь небесная», — скучно и покорно начал отвечать Толмид. — Но разве оно похоже на твердь? Сколько раз люди поднимались в гору, но никакой тверди не видели… У нас горы низкие, хотя мы считаем их высокими. Но в Индии, говорят, есть очень высокие горы. И люди, которые поднимались на них, рассказывают, что, чем дальше восходишь, тем больше понимаешь, что небо — обман и нет никакой тверди…

Филипп сначала снисходительно улыбнулся, а потом откинулся назад, чтобы посмотреть на небо.

Там лунное золото уже успело соединиться с солнечной красной окалиной, и множество звезд появилось, похожих на сыпь или на осадок, за которым действительно меркло и исчезало небо.

— А твоя любимая смоковница тоже обман? — спросил Филипп, продолжая разглядывать небо.

— Конечно. Смотри, сколько на ней листьев. И ни одного плода. Я проверял — ни одного… И видишь, листья шевелятся, а ветра нет, — добавил Толмид.

Филипп посмотрел на дерево, и листья вдруг перестали шевелиться.

Филипп рассмеялся:

— Ты выбрал очень удачное время, чтобы рассуждать об иллюзорности мира. Надо отдать тебе должное.

— Мир всегда нас обманывает. В любое время суток, — сказал Толмид.

— А те смоковницы, которые растут при дороге. На них нет таких больших листьев. Но на некоторых из деревьев уже появились баккуроты… Они тоже — обман и призраки?

— А ты их видишь отсюда?

— Я видел их, когда искал тебя. Один баккурот я сорвал и попробовал. Сладкий. Весенний.

— То было в прошлом. А сейчас ты не видишь и не чувствуешь. Значит — обман, или сон, или может быть сном и обманом.

Филипп перестал улыбаться и серьезно посмотрел на собеседника:

— Вот это интересно. Нельзя ли поподробнее об этой теории?

— Теории бывают у философов. Ты философ — у тебя много теорий. А я человек простой. Я вижу и чувствую и только об этом говорю.

— Ну-ну. И что ты сейчас видишь и чувствуешь?

— Ты говоришь, что человек должен прежде всего познать самого себя, — сказал Толмид. — И вот я смотрю на себя и вижу, что наполовину я состою из воспоминаний: того, что я видел, слышал, чувствовал, о чем я думал. А на другую половину я состою из ожиданий: мы кончим говорить и пойдем в Вифанию, я расстелю свою циновку и засну, и мне будут сниться сны, а утром встанет солнце, Учитель позовет нас, и мы пойдем в Город. Ядумаю об этом, я вижу свою циновку, я ощущаю, какая она шершавая, я сны свои угадываю и даже нюхаю запахи утра… Наполовину, говорю тебе, я — в прошлом, а другой половиной — в будущем. Но прошлого ведь уже нет. А будущее еще не наступило. И где же я настоящий?

— Ну, это я слышал. Это, между прочим, известная философская теория, которая трактует…

— «Теория», «трактует», — перебил Толмид. — Ты знаешь ее. Потому что она понравилась тебе, ты ее взял и поселил внутрь себя. И кроме нее в тебе живут многие другие теории. Их выдумали другие люди, но ты их присвоил, и они теперь и тебя «трактуют», потому что ты из них состоишь. И так — все люди. Даже я, который пытается избавиться от чужого, как я могу прогнать из себя слова Учителя? Я не могу забыть слова Проповедника, которые словно сами по себе всплывают во мне, и я начинаю говорить его словами, жить его чувствами, видеть его глазами… Мать и отец научили меня говорить, учителя научили думать… А сам-то я где? Разве я придумал свой собственный язык? Нет, каждое слово во мне чужое. Я повторяю слова за другими людьми и обманываю себя, когда считаю их своими собственными. Но словами я выражаю свои мысли… Значит, и мыслей своих у меня нет и быть не может.

— Похоже на Платона. Он много писал о мнениях… Ты и Платона читал, Толмид?

— Платона я не читал. Мне и без Платона грустно заглядывать внутрь себя.

— Но чувства — твои! — воскликнул Филипп, протянул руку и принялся бережно гладить плечо друга. — Чувствуешь? Это твои ощущения и твои чувства.

— Чувства у людей постоянно меняются. Сейчас я чувствую одно, через мгновение — другое. Приходят и уходят. И сами по себе живут. Это — как ручей. Что-то всплывает, а что-то уходит на дно. Струи текут, но капель в них не видишь. Сидишь и смотришь, не в силах остановить… И кто умеет задержать радость? Кто способен утопить горе?.. И где в этом течении тысячи чувств истинный ты?

Филипп убрал руку и перестал гладить Толмида. А тот вдруг сказал:

— Помнишь, в Капернауме Учитель поставил перед нами сына Петра и сказал, что все мы должны уподобиться этому мальчику? А иначе, дескать, не видать нам Царства Небесного. И многие начали спорить о том, что Он имел в виду… А мне так кажется: в ребенке меньше обмана, потому что он не знает жизни, и ему труд нее обмануть других людей. В нем больше искренности, потому что к себе он относится несерьезно, самопознанием не занимается и, значит, себя не теряет. В ребенке больше радости, потому что нет в нем мудрости… В нем больше, чем в нас, чистоты, потому что он еще не успел так привязаться к себе и к своим желаниям, чтобы они стали болезнью и грехом… Дух у него нищий — поэтому он ближе к Небесному Царству. Сердце у него чистое — поэтому он лучше видит Бога… И конечно, нам надо брать с него пример. И, став как ребенок, увеличивать в себе искренность, радость и чистоту. Тогда с каждым днем мы будем всё больше и больше умаляться, пока наконец не достигнем своей первозданной чистоты, и радости, и искренности, которые действительно были в нас тогда, когда мы еще не родились, не появились еще в этом злом и лживом мире.

Сказав это, Толмид повернулся к Филиппу. И видимо, что-то поменялось в освещении, потому что лицо его уже не казалось стертым: ожили черты его, во взгляде появился торжествующий блеск, а над переносицей между бровями вдруг выступило небольшое, но яркое родимое пятно.

Филипп вскочил — довольно ловко и быстро при своей грузности. Он сделал несколько шагов в сторону, туда, где чернели кусты и светилась дорога, затем вернулся, взмахнул короткими руками, с шумом соединил ладони, переплел пальцы и, тряся перед собой этим сдвоенным кулаком, заговорил возбужденно:

— Мы не раз говорили об этом. Ты знаешь, я никогда не соглашался с тобой. Но мне было трудно тебе возражать, потому что ты… ты мудрый человек, Толмид. Но сегодня мне многое открылось. И некоторое твои тезисы позволили мне увидеть то, что я до этого не видел… В общем, прошу тебя: выслушай меня и не перебивай, потому что иначе я собьюсь и утрачу последовательность… Ведь всё это пока, так сказать, черновой вариант. То есть могут быть некоторые неточности, несоответствия. Я потом их уберу и исправлю…

Сделав очередной оборот, выпуклые влажные глаза Филиппа наткнулись на Толмида и испуганно остановились.

— Ты просил меня не перебивать. Я слушаю и молчу, — сказал Толмид.

— Понимаешь, я согласен с тобой! — выкрикнул Филипп и почти шепотом повторил: — Я с тобой согласен… Мир, в котором мы с тобой живем, действительно обманчив, он в каком-то смысле призрачен, он бывает жестоким, и в нем очень много страдания. Но тут очень важно понять: почему и в каком смысле. Да, мир наш обманчив, но это — не чистый обман, а скорее маленькая и частичная правда. Да, он уродлив, но это не абсолютное уродство, а утраченная красота. В нем не столько зла, сколько мало добра. Он, может быть, и страдает, но не потому, что он есть одно страдание, а потому, что в нем уменьшилась радость. Греки это движение называют «катабасис», что обычно переводится как «нисхождение». Но мне больше нравится «убывание». Да, да — разделение и убывание… И вот, смотри, как это происходит.

С этими словами Филипп снова опустился на землю рядом с Толмидом, нервно отбросил несколько камней, с силой разгладил поверхность, взял в руки веточку и аккуратно принялся чертить на песке какие-то круги.

Было достаточно светло, для того чтобы Толмид мог разглядеть его рисунки. Но Толмид смотрел на Филиппа. А Филипп начал излагать свою теорию.

— В Книге Бытия, как ты знаешь, описаны шесть дней творения. Но до этих шести дней были еще два. Вернее, это были не дни, а то, что было до этих шести дней и до начала всякого времени, до начала самого Начала. Помнишь? «В начале сотворил Бог…» И вот, до этого Начала существовало нечто, которое некоторые философы называют Плеромой, то есть Полнотой. И я это так же буду называть, хотя никакое название тут не годится. Ибо ты прав, Толмид: все наши слова — лишь призраки истинной мысли. Перед лицом Плеромы призраки тем более беспомощны. Но у нас с тобой кроме этих слов-призраков больше нет ничего в запасе. А потому позволь мне Это называть Плеромой.

Плерома — это не Бог, потому что она выше и совершеннее Бога. Но мы можем назвать Ее Богом, потому что выше и совершеннее Бога мы ничего не можем себе представить.

У Плеромы не было царства, ибо то, что пребывает в своей полноте, ни в каком царстве, понятное дело, не нуждается.

В Плероме соединялись друг с другом четыре первоначала, которыми всё исчерпывается, а именно: Знание, Благо, Свет и Красота. Они соединены были предвечно и неразделимо, так что мы не можем говорить о каком-то предшествующем их соединении и, строго говоря, даже первоначалами называть их не можем, потому что это была единая, четырехликая Суть, существовавшая до всякого начала.

Она имела соответственно четыре свойства, которые можно назвать истинным умом, истинным духом, истинной душой и истинным телом. Но свойства эти выступали вместе, а потому будет правильнее говорить о едином свойстве Плеромы.

Так было до Начала. А когда наступило Начало, началось разделение и убывание. Некоторые называют это эманацией. Но мне кажется, не так уж важно, как мы называем то, что никаким названиям не поддается. Важно, что именно выделялось и что претерпевало убывание.

Первым из Плеромы выделилось Знание. Как это произошло, я не могу объяснить. Но некоторые намеки на это нам дает та же Книга Бытия, когда повествует о Еве. Как Ева произошла от Адама, так и Знание, возможно, выделилось из Плеромы и стало называться Мудростью, или Софией по-гречески. Но, боже упаси, нельзя путать Софию с той Евой, от которой мы все телесно произошли и до которой еще длинный путь в мировом Нисхождении!.. Стало быть, София выделилась и образовала то, что некоторые называют Эоном. И так возник Первый Эон. И Мудрость-София отныне стала пребывать отдельно от Блага, Света и Красоты.

Последние, однако, не утратили своей связи и стали Богом. Некоторые философы называют Его Первым Архонтом. Иудеи, насколько я понимаю, называют Элохимом. Можно и Зевсом Его назвать, как делают иные эллины, но это конечно же совершенно особый Зевс — нерожденный, Вечный, Всесильный, Вездесущий. Бог этот так велик, что мы никогда не найдем для него имели. И может быть, правильно поступили иудеи, что дали Ему имя во множественном числе — ведь когда-то «Элохим» означало «боги». Но Бог этот един, и у Него три лика.

У этого Бога уже есть свое царство. Я буду называть его Царством Небесным.

Три первоначала остались у него, слитые вместе: Благо, Свет и Красота. Но Знание ушло, и потому мудрость, которой Элохим обладает, уже не та, изначальная и безраздельная, которая была в Плероме. Это не первоначало, а лишь сила, которая присутствует и в Благе, и в Свете, и в Красоте Царства Небесного.

Триединое первоначало Добро — Свет — Красота имеет и свойства триединые, так что дух, душа и тело там пребывают в триединстве, но духовность, как высшее из свойств, конечно, главенствует. Вот почему Царство это преимущественно духовное. И не только никакой телесности там быть не может, но и всякое пространство не существует.

«В начале сотворил Бог небо…» Вот, мы уже приблизились к Началу… Но после первого разделения Бог еще не приступил к нему, а лишь предвидел его и о нем задумался.

Филипп настороженно покосился на Толмида Но тот молча созерцал круги, начертанные на земле его собеседником. А посему, начертив новый круг, Филипп более уверенно продолжал:

— Второе разделение произошло так: Благо, постепенно ослабленное тем, что от него отделилось Знание, покинуло Свет и Красоту и образовало собой отдельный Эон, второй по счету. И как после первого разделения Знание стало Мудростью, так и Благо стало Добром, потому что истинное Знание может быть только в Плероме, а истинное Благо — только в Царстве Небесном, в отдельности же они — Мудрость и Добро. И стало быть, Первый Эон — Эон Мудрости, а Второй Эон — Эон Духовного Добра.

Соответственно и Бог изменился. Вернее сказать, убавилось и поменялось Его имя. Мы, иудеи, стали называть Его Яхве. Но некоторые называют Вторым Архонтом, греки иногда называют Дионисом. Его можно считать Сыном Божьим, но с тем условием, что Сын Божий — тоже Бог, и Бог величайший, хотя Первый Архонт, или Элохим, превышает Его своей полнотой и ликов у Него больше.

Возникло новое царство, которое я предлагаю называть Царством Божьим.

Два нераздельных первоначала остались в нем: Свет и Красота. А Мудрость и Добро пронизывают их в качестве сил, излучаемых двумя отделившимися Эонами.

Душевность и телесность — таковы его первородные качества. И душевность господствует над телесностью, как Свет царствует над Красотой.

И вот, начался уже Первый день, о котором говорит Книга Бытия. «В начале сотворил Бог небо и землю…» Тo есть с Неба Он начал, и Небо — это ангелы, которые в первую очередь души, а тела их состоят исключительно из света. Небо и ангелы были первыми. Земля же, как ты помнишь, была пуста, и это была тьма над бездною. И Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: «Да будет свет…» И как только Он это сказал, произошло уже третье разделение.

Потому что Бог не просто сказал: «Да будет свет». Книга подчеркивает, что Бог «отделил свет»… Стало быть, возник теперь уже Третий Эон — Эон отделившегося света, который по причине своего отделения перестал быть изначальным, мудрым и духовным Светом, а стал светом скорее душевным и ангельским, которым, по рассказам пророков, светились являвшиеся им ангелы… И этот свет я иногда вижу в глазах у Иоанна Зеведита. И им почти всегда наполнены глаза Учителя…

— Дух Святой! — воскликнул Филипп, словно испугавшись, что Толмид наконец прервет его. — Дух Святой сотворил наш мир, носясь над бездной! И можно называть Его Демиургом, потому что он прежде всего — Творец. Можно, как делают некоторые, называть Его Аполлоном, потому что весь он пронизан светом. Он — тоже Бог, но Бог как бы третьей степени, потому что явился после третьего разделения.

Создал Он Царство Человеческое, потому что всё, что творил Он в течение оставшихся пяти дней, всё это Многообразие — воды и сушу, семя и зелень, солнце и звезды, птиц и животных — создал Он для человека и человеком всё увенчал.

Но в Царстве Человеческом, как мы с тобой помним, из первоначал только одна Красота осталась, потому что три других первоначала ее покинули. Поэтому мир наш первоначально красив. И самый мудрый из народов — греки — это поняли, назвав его космосом, то есть красотой, которая создает, организует, упорядочивает и украшает всё вокруг. А следуя нашим рассуждениям, мы обязаны также допустить, что Красота эта, хотя и одинокая теперь, проникнута, однако, тремя великими силами: Мудростью, Добром и ангельским Светом.

Толмид оторвался от кругов на земле и смотрел теперь на Филиппа. Но тот не заметил на себе взгляда.

— И самым прекрасным в этом мире, — всё более возбуждаясь, продолжал Филипп, — был Человек, которого сотворил Бог в саду Эдемском. Он был умным, ибо сумел дать имена всем окружавшим его живым существам. Он был духовным, потому что с Богом говорил так, как мы сейчас с тобой разговариваем. Он был светло-душевным, так как никому не причинял зла. Бесконечно счастливым и беспредельно радостным был он, живя в прекрасном саду, который насадил для него Бог. Думаю, никто из людей с тех пор никогда не был так счастлив и так радостен. Но господствующим свойством первого человека была телесность. Она настолько переполняла его, что произошло четвертое разделение. Человек, единый и прекрасный, словно разделился и распался на две половинки, и первой половинкой стал Адам, а второй — Ева. Совершенный человек отныне перестал существовать, а на свет появились люди: мужчина и женщина. Оба были всё еще прекрасны, но телесность их возросла, потому что тел стало двое. И тут, похоже, впервые появились желания, о которых ты говоришь и которые нельзя вполне удовлетворить, потому что у разных людей желания разные. И тут началось уже не медленное убывание и постепенное отступление от первоначальной Полноты, а стремительное и все убыстряющееся падение к иллюзорности и страданию. Плоть этих двоих была такой жадной, что сперва проявилась неблагодарность, за ней последовали ложь и обман, потом родилась в них похоть, похоть породила зависть, зависть привела к гневу, гнев толкнул на убийство… И чем глубже падали, тем больше слепли и глохли к Красоте, Свету и Добру, всё меньше понимали самих себя и свои желания, так что в конце концов заговорили на разных языках и забыли тот единственный для всех людей язык, на котором можно разговаривать с Богом… То есть, находясь на самом дне пропасти, решили строить башню, чтобы стать наравне с Богом…

Филипп, смотревший до этого на круги и в землю, поднял глаза на Толмида и увидел, что тот отвернулся и смотрит в сторону кустов и дороги. И в стриженый затылок своего бесстрастного друга Филипп радостно и завершающе воскликнул:

— Ты понял, милый Толмид?! Мы оба с тобой правы! Меж нами нет противоречий! Мы смотрим на мир из бездны. И в бездне, в которой оказалось человечество, да, очень мало красоты и слишком много уродства. Да, люди страдают. Да, страдают они от своих желаний, которые в большинстве своем греховны. Но Истина не в освобождении от желаний! Истина в том, что мы пали на дно грязной, уродливой, темной, греховной и мучительной пропасти и это свое бедственное положение, эту свою нищету и свое ничтожество по-прежнему называем миром, и даже Миром Божьим! Не мир нас обманывает — мы сами лжем и лжем святотатственно! Глядя во Тьму, мы забыли о Свете. От долгих страданий мы разучились радоваться. Потеряв истинных себя, мы не желаем обрести себя вновь: от призраков отвернуться, Светом исполниться, Любовью проникнуться и устремиться вверх — из бездны к Благу и Знанию!

Толмид молчал и смотрел в сторону дороги. В проеме кустов появилась высокая и стройная фигура.

— Нам надо не отказываться от желаний, а возрождать и воспитывать в себе те желания, которые влекут нас к Красоте и Свету! — вдохновенно продолжал Филипп. — И прежде всего постараться вспомнить тот язык, на котором некогда человек разговаривал с самим Богом. Ведь мы забыли его, милый Толмид! Шум и гомон земной суеты заглушили для нас ангельские звуки. Тьма непроглядная съела и стерла радостные буквицы небесных скрижалей. Но что-то должно было в нас остаться! Пусть малые крохи, горчичные зернышки, пусть отзвуки слабые и брезжащий лучик надежды… Пусть всё разделилось, а мы соберем воедино. Мы зернышки эти отыщем, очистим от грязи, согреем на солнце, с любовью взлелеем…

— Ты уже стихами заговорил, — отозвался наконец Толмид.

Стройная фигура между тем, помедлив в проеме, отделилась от кустов и двинулась в сторону сидевших под деревом. Что за человек возник и приближался, пока трудно было определить, но по стати его, по легким и плавным движениям, по царственной походке видно было, что человек этот возвышен и благообразен.

— «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся», — торжественно произнес Филипп и, усмехнувшись, добавил: — Учитель наш тоже иногда говорит стихами, чтобы легче было понять и прочнее запомнить… Изволь. Подведу итог в прозе. Истину надо алкать и жаждать, а это, поверь мне, очень сильные чувства и страстные желания… А ты предлагаешь от всех желаний отказаться.

— Ты привел только одно «блаженство». Но есть и другие. Например: «блаженны чистые сердцем». Или: «блаженны нищие духом». Что ты про них скажешь?

— О! Это очень просто! — тут же откликнулся Филипп. — Я тебе сейчас в нескольких словах объясню…

Филипп замолчал, потому что вдруг заметил подходившего к ним человека.

— Я не помешал вам, друзья? — прекрасным голосом, обаятельно улыбнувшись, ласково спросил поразительно красивый человек.

Человеком этим был Иуда.

Филипп сперва виновато забегал и засуетился глазами, а потом воскликнул чересчур порывисто:

— Ну, как ты можешь помешать! Нет, конечно! Очень Хорошо, что пришел. Садись с нами!

— Добрый вечер, Нафанаил, — сказал Иуда, обращаясь к Толмиду.

Толмид не ответил, но на пришедшего посмотрел так, как ни разу до этого не взглянул на Филиппа: он как бы созерцал его, как люди, задумавшись, созерцают распустившиеся цветы или цветущие деревья.

Затем из пазухи над поясом Толмид достал глиняную миску и сказал:

— Мир тебе, Иуда. У тебя не найдется воды?

Глава четвертая

ЦАРСТВО ПОКОЯ

Первый час второй стражи

Толмид достал из-за пояса миску и спросил: У тебя не найдется воды?

Луна не дошла еще до Виффагии, но свет ее уже проник на поляну перед смоковницей, окутал лицо Толмида. И в раннем лунном свете лицо его стало еще менее выразительным: ничего не выделялось на этом лице, всё было каким-то усредненным, неприметным. Даже глаза были бесцветными и матовыми.

Иуда отыскал на земле травянистый клочок, затем присел на корточки и предусмотрительно провел рукой по траве — не пыльно ли? Потом аккуратно подобрал талиф и бережно сел. И лишь тогда ответил Толмиду:

— К сожалению, я не ношу с собой воды.

— У меня есть вода, — порывисто признался Филипп.

Лицо его являло прямую противоположность лицу Толмида. Не только глаза его были большие и выпуклые с редким свойством отражать окружающее пространство, но и губы были полные и красные, нос — курносый и маленький, лоб — покатый, но очень широкий и мощный, щеки — пухлые, желтоватые и немного обвисшие. И всё это, казалось, само по себе жило, по-своему о себе заявляло… Стоило одной черте прийти в движение, как тут же другие вступали с ней в спор. Скажем, губы могли улыбаться, а глаза пугались, лоб не разглаживался, а морщился, причем морщины со лба переходили даже на лысину, щеки бледнели, нос пыхтел. И в общем смятении неизменно участвовала борода, принимая сторону то одной части лица, то другой, нападая на рот или штурмуя щеки. И чем чаще ее оглаживал Филипп, тем больше она своевольничала.

— Дать тебе? У меня есть вода… Вот! Я недавно набрал. Чистая, вкусная. Из источника на вершине. — Филипп протянул деревянную флягу.

Толмид взял ее, открыл пробку, подставил миску и стал наполнять ее водой.

Скоро вода полилась через край. Но Толмид не обращал внимания, продолжая лить воду.

— Что ты делаешь? — спросил Иуда.

Лицо его было прекрасно. Мало того, что оно было поразительно пропорциональным, мало того, что при этой образцовой соразмерности каждая часть лица являла собой словно отдельное произведение искусства, Иуда еще умел в нужный момент выделять нужную ему черту: вдруг так подчеркивал глаза, что от их изысканного разреза, зеленого таинственного цвета нельзя былооторваться. Или, скажем, чуть раздувал ноздри, и тогда не было ничего прекраснее его точеного и мужественного носа. Или, например, так хмурил лоб, что он Проникался породой и блистал интеллектом. Кожа у пего на лице была чистой и свежей, но не изнеженной, рот — благородно очерченным. Видимо, поэтому он не носил усов, а русая бородка у него была такой аккуратной, так украшала лицо, что многие его знакомые пытались было стричь свои бороды «под Иуду», но никогда не достигали даже отдаленного подобия.

— Что ты делаешь? — повторил Иуда и чуть приподнял брови, так что теперь именно они, длинные и яркие, стали самой привлекательной частью его лица.

Толмид перестал лить воду. Переполненную чашу он оставил в левой руке, а правой протянул флягу Филиппу. Филипп принял ее, поднял с земли пробку, закупорил сосуд и, грустно усмехнувшись, пояснил Иуде:

— Это он нарочно.

— Нарочно льет воду через край? — спросил Иуда.

— Он, видимо, хочет сказать, что я так переполнен своими теориями, что со мной бесполезно разговаривать… Я так это понимаю.

— А ему не нравятся твои теории? — спросил Иуда.

— Я только что изложил ему одну теорию. И видимо, так он мне принялся отвечать.

— Ты часто пьешь, — заговорил Толмид, держа перед собой чашу и чуть покачивая ею, отчего вода перекатывалась через край и сползала по стенкам сосуда. — Ты много нервничаешь. Поэтому потеешь. И тебе постоянно хочется пить.

Филипп втянул голову в плечи и молчал, ожидая, что будет сказано вслед за этим.

— Ты говоришь: надо очиститься, — продолжал Толмид. — А где в нас главная грязь, ты знаешь? Вдруг то, что тебе кажется самым чистым, самым красивым, самым светлым в тебе, на самом деле — главный твой грех и самый грязный обман?

Филипп молчал, глядя на миску в руках Толмида. Туда же молча смотрел Иуда.

— Ты говоришь: надо выбираться из бездны. А где верх и где низ, ты знаешь? Гору от пропасти можешь отличить? Вон, видишь, за деревом — обрыв. И где тут твое первоначало: пропасть в горе или гора в пропасти?

Филипп покосился на Иуду, а тот взглянул на Филиппа.

— Ты говоришь: надо вспомнить язык, на котором человек говорил с Богом. А эти твои плеромы, эоны, царства — тебе кто о них рассказал? Учитель? Или ты сам всё выдумал?

— Плерома, эон — не Его слова. Но в книгах Закона, у пророков, у некоторых мудрых греков…

— Греков давай выплеснем. Они действительно настолько мудры, что никогда у них не поймешь, правду они говорят или лгут. И так красиво разглагольствуют, чтозаслушаешься иногда, и верить начнешь, и надеяться. Обрадуешься, как ребенок. Но, оставшись наедине с собой, потом никак не можешь понять, а что такого умного И справедливого они тебе рассказали, что ты так обрадовался… Выплеснем греков, — повторил Толмид и наклонил миску, так что треть воды из нее вылилась на землю.

— Пророков тоже давай выльем, потому что я их плохо знаю, — сказал Толмид и еще одну треть вылил из чаши.

— Закон придется оставить, потому что нас с детства ему обучали. Даже тебя, Филипп, хотя ты больше грек, чем еврей. По-гречески ты говоришь, как на родном языке. И мать у тебя гречанка. И имя у тебя греческое

— У меня отец — чистокровный еврей, хотя у него тоже греческое имя. И обрезан я был на восьмой день, по Закону.

— Вот я и оставил Закон Моисея, потому что все мы в нем родились и в нем выросли, — глядя на чашу, успокоил его Толмид.

Но Филипп не пожелал успокаиваться:

— Среди нас, если разобраться, только Иуда может считать себя чистокровным евреем. Во-первых, он единственный из Иудеи. Отец и мать его здесь родились. И деды и бабушки — тоже потомственные жители этой страны. Я прав, Иуда?

Иуда не успел ответить, так как Толмид тихо и спокойно произнес:

— Филипп!

И было что-то в его голосе или тоне, что помешало Иуде ответить, а Филиппа заставило замолчать и повернуться лицом к Толмиду.

— Я долго тебя слушал. Теперь моя очередь говорить, — объявил Толмид Нафанаил и продолжал: — Я не умею, как ты, строить теории. Я не умею говорить длинными монологами. Но я тебе расскажу, как я сам искал тот язык, на котором можно говорить об Истине… Ты видел сад моего отца. Он большой и требует ухода. И первое слово, которое я выучил, было «труд». Отец с детства приучил меня работать в саду. Я помогал отцу, я помогал его работникам и скоро сам научился ухаживать за смоковницами, за оливами и другими деревьями, которые росли и растут в нашем саду. Ты знаешь, я люблю деревья и растения, и они чувствуют, что я их люблю и знаю.

Кроме меня, у отца больше нет детей. Он меня держал при себе и очень рад был тому, что я не выхожу из сада, не слоняюсь по улицам, не играю и не дерусь с мальчишками. Отец, мать, работники, деревья — вот всё, что я знал лет до десяти.

А в десять лет — ты помнишь, я тебе об этом уже рассказывал? — я выучил сразу три слова. Однажды, придя в сад, я увидел там человека. Он был старый и больной. Он лежал под деревом и не мог встать на ноги, таким он был слабым. Не знаю, как он добрался до нашего сада, как его пропустил сторож, который всегда наш сад охраняет. Видимо, Бог его привел и пропустил незамеченным, чтобы я с ним встретился…

Старик этот плакал, протягивал ко мне руки и просил сорвать для него несколько плодов, потому что иначе он умрет от голода.

Я не только сорвал для него смоквы и груши. Я сбегал домой, принес для него хлеба и овощей, мяса и вила… Ты знаешь, мой отец — зажиточный человек, и мы всегда жили в достатке… Я снял верхнюю одежду, постелил на земле, усадил на нее старика и стал его кормить, поднося ему вино, ломая хлеб на мелкие кусочки и пережевывая для него мясо, потому что у старика почти не было зубов. Я ухаживал за ним так, как никто, наверное, о нем не заботился… — Толмид замолчал.

Филипп вздохнул и сказал:

— Я знаю. Я помню эту историю.

— И какие слова ты выучил? — спросил Иуда.

— Слова были: «болезнь», «старость» и… «смерть», — отвечал Толмид. — Потому что, поев и поблагодарив меня за гостеприимство, старик встал на ноги, прошел несколько шагов до ворот, упал на землю и больше не поднялся. Потому что он умер… Отец потом объяснил мне, что, когда человек долго не ест, ему нельзя сразу давать много пищи… Впрочем, никто меня не винил. Наоборот, все меня хвалили за то, что я «проявил милосердие» — так это, кажется, называется среди людей и в Законе. Человек этот, дескать, так или иначе должен был умереть, потому что был стар и тяжело болен, а я, честь мне и хвала, приютил его перед смертью и устроил ему, так сказать, последний пир… Я тогда впервые убежал из дома, — продолжал Толмид. — Я пошел вниз по реке и дошел почти до Иордана… Я помню, на дороге возле реки росла смоковница… Теперь ее уже нет — засохла или срубили… Я обнял ее ствол, упал на колени и долго плакал от горя, запоминая новые и страшные для меня тогда слова: «болезнь», «старость», «смерть». Выплакав свое, я вернулся в Вифавару. Мать мне сказала: «В жизни много страданий, мой мальчик, и ты в этом не виноват». И вот я еще одно слово выучил — «страдание». Но слова «ложь» я тогда еще не знал и потому не понял, что меня обманывают и что это я убил старика, накормив его из сострадания.

— «Убил» — громко сказано, — не удержался Филипп. — Правильнее было бы сказать «нечаянно ускорил его смерть».

Толмид, который до этого всё время смотрел на чашку, которую держал в руке, посмотрел теперь на Филиппа, а потом перевел взгляд на Иуду и продолжал:

— Отец сам учил меня читать и писать. Я быстро научился грамоте, но больше любил слушать, как читает отец. Потому что он не только читал, но и толковал для меня книги Закона. Там было много разных слов, и эти слова отец мне пытался доходчиво объяснить… Книгу Проповедника он мне, разумеется, не читал. С ней я познакомился, когда уже самостоятельно стал ходить по субботам в синагогу. Там тогда учительство вал авва Аггей. Он и сейчас здравствует и наставляет, и мы его встречали в Вифаваре — помнишь? Отец того юноши, который хотел пойти с нами, но его богатство ему помешало… Именно Аггей дал мне Книгу Проповедника, сказав, что это мудрейшая из книг, которые ему известны.

Книга эта, — продолжил Толмид, — настолько захватила меня, что я выучил ее наизусть. «Суета», «томление духа», «забота» — эти великие слова мне всё объяснили и на многие вопросы ответили. Так много всего окружало меня, но всё это, оказывается, было «суетой» — какое короткое и точное слово. «Томление духа» — всё то, что с детства было во мне: мои чувства, моя радость, страдания, сомнения мои. «Забота»… Помнишь? «Видел я эту заботу, которую Бог дал сынам человеческим, чтобы они упражнялись в том…» Покой — вот что надо искать в жизни, к чему должен стремиться действительно мудрый человек. Ибо, «лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа». И еще, если помнишь: «Всё сделал Бог прекрасным в свое время и вложил покой в сердце человека…» Но как найти этот Покой, которым Господь наделил каждого человека, но которого в моем сердце не было, я не знал. А Книга Проповедника на этот самый главный в жизни вопрос почему-то не отвечала.

Толмид замолчал, а потом попросил у Филиппа:

— Дай мне твою флягу.

— Не дам, — тихо ответил урод. — У меня осталось мало воды. А ты нальешь и опять выльешь.

— Ты знаешь, отец мой по происхождению сириец, — продолжал Толмид, непонятно к кому обращаясь и ни на кого не глядя. — Почти сирийцем был его отец, мой дед, который жил не в Вифаваре, а в Гадаре. И уж точно сирийцем был мой прадед, дед отца, который вообще жил в Дамаске. И в городе нашем много сирийцев. И лишь немногие, как мой дед и отец, обрезались и живут в Законе, а обычно сирийцы язычествуют и поклоняются неизвестно каким богам.

Отец мой — его правильно называть Фолмеем, а не Фоломеем, как зовут его евреи, и не Толмеем, как называют его греки — больше торгует с сирийцами, чем с иудеями. С сирийцами приятнее иметь дело, потому что они не так придирчивы и не так жадны. Торговцы говорят, что у моего отца лучшие фрукты в Вифаваре и одни из лучших во всей Перее. Ну и, понятное дело, обидно бывает, когда предлагаешь хороший товар, за который стоит заплатить хорошие деньги, а иудей начинает морщить нос и корчить рожи, словно его привели в отхожее место… Одним словом, отец предпочитает сбывать товар сирийцам. И потому в нашем доме всегда их полно.

И вот забрел к нам один сириец откуда-то очень издалека. Сам он утверждал, что пришел к нам из Антиохии, но, по его рассказам, выходило, что в Антиохию он прибыл из Вавилона, а в Вавилон пришел то ли из Восточной Парфии, то ли даже из Бактрии. Странный был человек. Говорил, что он купец и ищет какой-то особый сорт смокв, которые, дескать, нигде не растут, но он слышал, что их обязательно должны выращивать где-то в низовьях Иордана, то ли на правом, то ли на левом берегу. Но при этом довольно плохо разбирался не только в смоквах, но и в других плодовых деревьях. Однако отцу он понравился, потому что очень увлекательно рассказывал о дальних восточных странах, в которые его забрасывала судьба.

Он и мне одну историю рассказал… В центре нашего сада, возле колодца, растет большая смоковница, Я ее тебе показывал, Филипп. Помнишь, ты пытался обхватить ее ствол руками, но руки твои не сошлись?.. Она и тогда была такой же большой и высокой, и тень от нее была настолько широкой, что после полудня почти целиком накрывала колодец. У этой смоковницы в полдень я молился в прохладе и одиночестве. Я взял молитву, которую пели у нас в синагоге. Я лишь немного заменил слова, и молитва стала звучать так: «Обрати нас, Отец, к Твоему закону; покойно приблизь нас, о Царь, во услужение Тебе, прими нас в покое в Твое присутствие. Блажен будь, о Господи, Который дарует покой тем, кто ищет и просит…» Так я молился каждый день, но покоя не находил… Так вот, сириец смотрел на меня издали, а когда я молиться перестал, уселся рядом и стал рассказывать про индийского учителя, которого он называл Пробужденным. Сперва он был принцем и жил в великолепном саду. Но в сад этот сначала зашел больной человек, потом принц встретил в саду старика, а затем мимо сада пронесли носилки с покойником. «У тебя, — вдруг сказал он, — была одна встреча, а у Пробужденного — целых три». И странное дело: я ведь не рассказывал ему о том больном старике, которого я накормил до смерти. И отец мой потом божился, что ничего подобно не рассказывал этому сирийцу Но до сих пор помню, как он сказал: «У тебя была одна встреча, а у принца — целых три». После этого принц ушел из своего замечательного сада и сел под дерево которое очень было похоже на мою смоковницу. И вот под деревом явились ему четыре истины. Первая — что жизнь состоит из страданий. Вторая — что страдания происходят от наших желаний. Третья — что страдания можно прекратить, отказавшись от желаний. А четвертая… сириец сказал, что есть восемь путей подавить в себе желания, и эти восемь путей Пробужденный назвал четвертой истиной.

Как выяснилось, всех восьми путей сириец не знал. Но тут же начал обучать меня первому пути, который он назвал «правильным сосредоточением»…

— Этому «правильному сосредоточению», — продолжал Толмид, — сириец учил меня три дня, пока был с нами. Потом он исчез. И, надо сказать, вовремя, потому что на следующий день к нам пришли солдаты. Они сказали, что разыскивают парфянского шпиона и что похожий на него человек несколько дней находится у нас в доме. Но отец сказал им: этот человек ушел. И тогда они забрали отца. Но на следующий день отпустили. Потому что в чем же был виноват мой отец, который пользовался большим уважением в городе, с властями дружил и царю всегда посылал к праздникам лучшие гранаты — Антипа их обожает и знает, что лучше моего отца никто не умеет их выращивать…

А я так думаю: едва ли этот сириец был шпионом. Шпионы не обучают «правильному сосредоточению», Нo и купцом он, конечно, не был. В перерывах между нашими занятиями он как-то сообщил мне, что Пробужденный — то есть тот индийский учитель, о котором У нас всё время шла речь, — давно умер, вернее, как он сказал, «пробудился от жизни и покинул наш мир». Но он обязательно должен снова родиться. И, по некоторым расчетам, должен родиться где-то на западе от Индии. И якобы несколько лет назад, когда еще жив был Ирод Великий, он уже родился — «снова воплотился», сказал сириец — чуть ли не у нас, в Иудее, но скрылся от людей на каком-то озере. Об этом, дескать, и в книгах написано, и звезды об этом говорят, и какие-то люди из Парфии и из других мест даже приходили в Палестину и видели мальчика или юношу, очень похожего на Пробужденного… Так что, я думаю, мой сириец тоже приходил, чтобы попытаться найти его…

Толмид замолчал. Но губы его продолжали шевелиться, хотя слов никаких не было слышно. А когда губы перестали шевелиться, голос Толмида вновь зазвучал и весьма внятно стал выговаривать:

— Я «ушел под смоковницу» — это были новые слова, которым научил меня сириец и которые я положил на сердце. Раньше я молился под ней, шептал и иногда выкрикивал слова, глядя в небо. А теперь я молчал и так научился сосредоточиваться, что ничего вокруг себя не видел. Я смотрел в точку, и точка эта как бы поглощала меня, впитывала в себя, так что сам я переставал существовать… Этому сириец хорошо научил меня… Опустошать дух и очищать сердце я уже тогда научился. Но… понимаешь, когда я возвращался, когда я приходил в себя или к себе — не знаю, как правильнее сказать, — все мои желания прибегали назад и с такой силой на меня набрасывались, что я стал страдать намного сильнее, чем мучился до того, как познакомился с сирийцем…

Толмид замолчал, и губы его уже больше не шевелились.

— А как ты попал к ессеям? — спросил Филипп.

— Я уже рассказывал тебе. Не один раз, — жестким голосом отвечал Толмид, и в глазах его на мгновение сверкнул холодный огонь.

— Ты мне очень мало о них рассказывал, — сказал Филипп.

— А нечего рассказывать. За всё время ни одного нового слова не выучил. Потому что нет у них новых слов — одни только ритуалы.

— Они тебя, похоже, обидели? — спросил Иуда. Толмид не ответил.

— Послушай, говорят, что именно ессеи стремятся к Покою — они его провозгласили главной своей целью. Они борются со страстями и всё время очищаются от них, — сказал Иуда.

Толмид сурово и пристально посмотрел сначала на Иуду, а потом на Филиппа и спросил:

— Мне кто-нибудь даст воды?

Филипп дернул плечами и протянул ему флягу.

Толмид сперва налил в миску немного воды, а потом сказал:

— Очистил меня Иоанн. Когда я вошел в реку и он своей сильной и грубой рукой взял меня за голову и трижды окунул в воду, вся моя прежняя грязь из меня выплеснулась. И он мне указал на нее и сказал: это твой грех, от него надо отречься.

Толмид поднял чашу с водой, развернул ее в сторону смоковницы, отвел руку к плечу, а плечо отодвинул назад, словно замахиваясь, так что Филипп и Иуда быстро перевели взгляд на ствол дерева, чтобы увидеть, как об него с силой ударится вода.

Но Толмид вернул назад руку и спросил:

— Хочешь пить, Филипп?

— Нет. Сейчас нет. Спасибо.

— Тогда я выпью. Не возражаешь? — спросил Толмид и принялся медленно пить из чаши.

— Ну вот, выпил свои грехи, — заметил Иуда, когда миска опустела.

— Это не грехи. Это вода, которую мне дал Филипп. Чистая и вкусная, — сказал Толмид.

И сразу заговорил Филипп:

— Я помню. Нас вместе крестили. Мы с тобой тогда и познакомились. Нас было человек двадцать. Но я обратил внимание именно на тебя. Когда Иоанн велел нам войти в воду, лицо твое страдало. Было такое ощущение, что ты входишь не в воду, а в огонь. И все вокруг тебя исповедовали свои грехи, отрекались от них. А ты молчал и морщился, словно от боли. Но потом, когда Иоанн подошел к тебе и совершил над тобой крещение, ты весь преобразился: лицо твое стало прекрасным, как у ребенка, глаза засияли радостью и покоем.

— Радостью и покоем? — переспросил Толмид и слегка покачал головой. — В Покое нет никаких чувств. Покой не может быть радостным.

— Может, представь себе! Потому что именно радость и покой я видел на твоем лице, когда ты вышел из Иордана. Помнишь, я помог тебе одеться? Потому что ты был как бы в забытьи, а ветер дул довольно холодный, и я побоялся, что ты простудишься.

— Не помню, — сказал Толмид. — Но точно помню, что покоя во мне тогда не было. Я впервые ощутил покой, когда меня позвал к себе Учитель.

— Это я тебя привел к Учителю! — обрадованно воскликнул Филипп. — Учитель сперва ко мне подошел и пригласил следовать за Ним. А я Ему сказал: можно я друга позову? Потому что мы с тобой сразу подружились и несколько дней ходили вместе. Я и дома у тебя был, в Вифаваре. А потом мы вернулись к реке, потому что все тогда ждали человека, о котором говорил Креститель. Помнишь? Он говорил про Учителя, что ремни у Него на сандалиях недостоин расстегнуть. И мы с тобой решили дождаться, потому что верили Иоанну и чувствовали, что вот-вот… Неужели не помнишь?

— Не помню. Мне кажется, как только я вышел на берег, ко мне сразу же подошел Иисус.

— Говорю тебе: несколько дней прошло. А потом, когда Учитель разрешил мне и я побежал за тобой, ты ведь сначала не хотел идти. Ты спросил: откуда он? Я сказал: из Назарета. А ты махнул на меня рукой: из Галилеи не может прийти истинный учитель. А я закричал: ты пойди со мной и только взгляни на Него! Сразу увидишь и всё поймешь!

— Не помню.

— Не может быть! — испугался Филипп. — Ты что, хочешь сказать нам, что забыл о своей первой встрече с Иисусом?! Ведь как только я привел тебя к Нему и ты Его увидел, ты сразу же назвал Его Сыном Божьим! Ты первым из нас узнал Его — задолго до Петра.

— Не я — Его, Он меня узнал, — сказал Толмид. — И это я буду помнить и в этой жизни, и в следующей, если она у меня будет… Он подошел ко мне и сказал: «Вот истинный израильтянин, в котором нет лжи». И я удивился, потому что это были слова моей матери, она меня так часто называла — истинным израильтянином, так как многие звали меня сирийцем. И она же всем говорила, что я никогда не вру… «Откуда ты это знаешь?» — спросил я Его. А Он мне ответил: «Я видел тебя под смоковницей».

Толмид замолчал и шумно задышал, долго вдыхая и с силой выдыхая, то ли успокаивая себе, то ли прочищая легкие. А Филипп повернулся к Иуде и стал ему объяснять:

— Действительно, Он сказал, что видел его под смоковницей до того, как я привел его к Нему. И я, честно говоря, до сих пор не понимаю, что Он имел в виду.

— Он видел меня под смоковницей! — громко произнес Толмид. — Он видел, как я накормил голодного старика. Он видел, как я плакал у смоковницы возле реки. Он видел, как я в полдень молился у колодца. Он видел, как я учился сосредоточению, чтобы получить покой. Он всё видел. И с первого взгляда узнал меня. Всю мою жизнь. Все мои желания. Он видел, слышал и знал, что я давно Его жду, что не могу без Него жить, потому что только Он может дать мне покой и освободить от страданий… Я много слов сейчас говорю, чтобы описать мои ощущения. А он сказал только одну фразу: «Я видел тебя под смоковницей». И всё стало ясно… И я тут же сказал Ему, что и я о Нем кое-что знаю. Что Он — сын царя и сам Царь над миром, потому что Он — Господин Покоя.

— Он немного не так ответил Иисусу. Он назвал его Сыном Божьим и Царем над Израилем, — объяснял Филипп.

— И как только я это сказал, я сразу почувствовал, что на меня надвигается Покой. Он словно вышел из Иисуса, двинулся мне навстречу, обтек, окутал и стал наполнять. А я стал в него погружаться, как в воду. Но Иоанн… Иоанн с силой меня в воду запихивал, как будто хотел утопить. А тот покой, который показал мне Учитель… Нет, описать это невозможно. Я растворялся в нем, как соль в воде, когда соль становится водой, а вода — солью… Но Он лишь на мгновение показал мне Покой и тут же забрал обратно. И сказал: «Истинно говорю, что отныне вы будете видеть Покой и он будет приходить к вам».

— Нет! Не так было! — возбужденно воскликнул Филипп и даже пытался вскочить на ноги, но Иуда удержал его, схватив за рукав. — Он не так сказал, и я это прекрасно помню. Иисус сказал: «Теперь небо будет для вас открытым, и будете видеть, как ангелы нисходят к Сыну Человеческому и восходят от Него!» Ни слова у него не было о твоем покое. Речь шла о нисходящих и восходящих. То есть как раз о том, что я пытаюсь тебе объяснить, а ты называешь это пустыми теориями.

Толмид молчал.

Иуда успокаивающе улыбался Филиппу. А тот, словно оправдываясь, еще громче воскликнул:

— Не было там покоя! И я не один был при этом раз говоре! Иисус собрался уходить. Нас было… раз, два, три… С Филиппом, которого я привел, нас было четверо, не считая Учителя. Да, четверо… Петр, Андрей, я…

Толмид хранил молчание. А Иуда перестал улыбаться, глаза его вдруг сделались грустными, утратив изумрудный свой блеск.

— Дай человеку договорить. Мне кажется, он самое главное нам не сказал и хочет сейчас рассказать, — сказал Иуда.

— Он только мне показал Покой, — через некоторое время заговорил Толмид. — А тебе не показал, потому что ты его не ищешь. Но разве не говорит Он всё время о том, о чем я пытаюсь?.. Он говорит, что надо отказаться от желаний. По крайней мере, двум желаниям, двум господам, которые живут в нас, нельзя служить. Разве не слышал?.. Он учит: «Не надо заботиться». Лилии полевые разве заботятся о своей одежде? И как совершенна одежда, в которую Господь их одевает! И ни к чему нельзя привязываться в этом мире, потому что каждое сильное желание может стать грехом, а грех ведет к твоим и чужим страданиям. Даже к жизни нельзя привязываться… Помнишь, как Он сказал: «Кто любит жизнь свою, тот ее потеряет»? А еще Он внушал: «Кто мертвых хоронит, сам мертвым становится. Привязанный к красоте от женщин измучается. Влюбленный в свет от солнца ослепнет. Любящий любить сильнее возненавидит».

— Он этого не говорил, — покачал головой Филипп.

— Говорил, но ты не слышал, — ответил Толмид. — Потому что первое из восьми правил, которые Он нам предписал, гласит: «Царство Небесное тому принадлежит, у кого дух нищий…» В твоем же духе, сильном и умном, столько разных теорий толпится и так они у тебя спорят и кричат, что сам ты себя, Филипп, боюсь, часто не слышишь… Правило второе: «Лишь чистые сердцем Бога увидят…» Прекрасное у тебя сердце — светлое, любящее. Но если оно такое, как может быть оно чистым? Можно ли в эти драгоценные мехи, пропитанные греческой мудростью, вливать новое вино? Забродит и разорвет. И вижу, давно уже бродит и разрывает тебя…

Филипп не сразу нашелся с ответом. А Толмид сразу же продолжил:

— Пойми ты, Совершенный Учитель — не такой человек, как мы с тобой. И слова Его — совершенно особые. Нам кажется, Он об одном говорит, а Он говорит о другом и совсем не о том, что мы слышим. Потому что нет у нас ушей, чтобы слышать молчание; чистого сердца нет, чтобы понять и увидеть; духа нищего нет, чтобы впитать и запомнить… У Него совершенное сознание. Мы молчим — Он нас слышит. Мы думаем — он читает наши мысли. Мы себя еще не успели спросить, а Он на вопрос уже отвечает. Потому что нет в Нем страстей и томления духа.

— Ну, если эдак утверждать, — рассердился Филипп, — что Он говорит одно, а надо понимать другое, если приписывать Ему то, что ты сам хочешь услышать, так можно черт знает до чего договориться!

— Не надо договариваться. Надо молчать и наблюдать за Ним издали. Смотреть, как Он молится, как уходит в Покой, а Покой вступает в Него… Тут главное — ничего не желать, всё выкинуть из себя и обо всем забыть. Чтобы только Он был перед твоими глазами, Он и Его встреча с Покоем… Нет, описать это невозможно, потому что наши слова самые жалкие и подлые лжесвидетели… Однажды, когда Он был на горе, а я созерцал Его издали, я вдруг увидел, что у Него ото лба, из центра между бровями, идет как бы луч, который освещает и наш мир, и все другие миры, прошлое, настоящее и будущее всех людей и существ.

— Ну, вот договорился! Люцифером каким-то изобразил! — воскликнул Филипп, вроде бы в ужасе, но со слишком заметной радостью.

— Почему Люцифером? — невозмутимо спросил Толмид. — У меня тоже, когда удается предельно сосредоточиться и приблизиться к Покою, у меня тоже возникает ощущение, что откуда-то отсюда, между бровей, возникает таинственный луч, похожий на сгусток мрака, и луч этот освещает всю мою жизнь, в которой нет разделений на радость и боль, ненависть и любовь… Помнишь, как во время посольства у меня исцелился первый больной?.. Он, кажется, не мог ходить…

— Ходить не мог?! — взревел Филипп еще радостнее. — Он бегал и прыгал. И три человека держали его, чтобы он не набросился на нас и не покусал, как бешеная собака. Он был бесноватым. А ты прочел над ним молитву. И бес тут же из него выскочил.

— Я не читал молитвы. Когда я читал молитвы, у меня ничего не получалось. И в первое время, когда к нам приводили больных, ты их лечил, Филипп. Твои молитвы действовали. Но с этим, как ты говоришь, бесноватым ты не мог справиться.

— Не мог, совершенно верно! А ты пришел мне на помощь и сразу выгнал беса!

— Никого я не выгонял. И помогать тебе не собирался. Я вдруг представил себе Учителя. Я очень живо увидел, как Он в молчании сидит на горе и вокруг Него Покой.

— Не знаю, что он там себе представлял! — Филипп схватил Иуду за руку и жарко шептал ему на ухо. — Но как только он подошел к больному, тот сразу перестал бесноваться, упал на землю и встать уже не мог! И мне пришлось несколько раз прочесть над ним молитву, которую дал нам Учитель, после чего он встал и спокойно ушел. А люди окружили нас! Глаза их сияли! Особенно радовались и благодарили нас женщины…

— Он скоро уйдет, — вдруг сказал Толмид. — Он не от мира сего. И Истина Его не от мира. Царство Его — Царство Покоя. И, может быть, оно похоже на ту Плерому, о которой так красиво рассуждает Филипп… Но боюсь, оно совсем на нее не похоже.

— Они устроили для нас пир! — продолжал восклицать Филипп. — А этот герой дня, этот отшельник, который своим Покоем победил мою Красоту, представляешь, вдруг убежал в горы! А они приготовили горницу, накрыли столы…

Иуда вдруг выдернул свою руку из рук Филиппа. На какое-то мгновение прекрасное лицо его вдруг исказилось, причем все черты разом словно треснули пополам, расползлись, друг на друга наскочили и обезобразились.

— Ты можешь хоть немного помолчать, Филипп! — прошипел Иуда.

Но в следующее мгновение искаженное и почти уродливое лицо вернуло свое прежнее благообразие. И с ласковым участием, с трепетной нежностью, с чуткой надеждой Иуда спросил у Толмида:

— Кто уйдет? Иисус? Как это — уйдет?

— Он давно об этом говорит. В Его глазах уже появилось то, что люди называют одиночеством. Но это — не одиночество. Это то выражение, которое всегда появляется у Него перед встречей с Покоем. С этим выражением он вышел из Ефраима. И позавчера, в Вифании, Мария услышала, поняла и помазала Его к Покою, а мы не услышали и стали упрекать.

— И когда Он уйдет, ты знаешь? — спросил Иуда.

— Думаю, очень скоро. Вчера в Храме он сказал, что уже пришло время Ему прославиться. А потом заговорил о зерне, которое бросают в землю, и оно умирает.

— Он умрет?

— Он не может умереть, потому что смерти для Него нет. Он уйдет в Покой. И нас заберет с собой. Тех, кто слышит Его и видит.

— И как это произойдет, ты догадываешься?

— Он устроит последний пир. И на этом пире очистит, рассадит, причастит хлебом и чашей.

— Как это?.. Что значит «рассадит», «причастит»?

— Сначала очистит — то есть в последний раз призовет нас избавиться от страстей и желаний. Филиппу, может быть, поможет освободиться от его привязанности к Красоте.

— Затем рассадит, — монотонно и устало продолжал Толмид. — Я так понимаю: мы жили еще до того, как родились, и, может быть, много раз жили. И в прежних жизнях тоже были желания, тоже были грехи, которые накопились, наполнили нас и перетекли в ту жизнь, которой мы теперь живем и мучаемся. Человек страдает за все свои прежние грехи и привязанности, а не только за те, которые он накопил, родившись в последний раз… Так вот, очистив нас настолько, насколько мы позволим Ему себя очистить, Учитель рассадит нас за столом и разделит на тех, кто уже сейчас сможет пойти за Ним, и на тех, кто пока еще не может. И ближе к себе посадит тех, кто очистился и готов. А может быть, наоборот — дальше от себя посадит, потому что они меньше других нуждаются в Его помощи, потому как уже оставили жизнь, познали Истину и собрались в путь.

И всех нас соединит хлебом — то есть покажет, что всё едино и нет никаких разделений. Нет красоты и уродства. Нет мудрости и глупости. Нет старого и нового. Нет болезни и нет здоровья. Нет любви и нет ненависти. Нет смерти, потому что нет жизни.

Наконец, всех причастит чашей. То есть все мы умрем. Но некоторые уйдут в Покой или в то, что Он иногда называет Жизнью Вечной, в которой уже нет ни жизни, ни смерти. А другие умрут, чтобы вновь родиться и мучиться в колесе страданий, на котором они распяты от самого начала мира.

Толмид замолчал. А Иуда сперва бережно и виновато покосился на Филиппа, а затем спросил у Толмида:

— Откуда тебе это известно?

— Я просто научился сосредоточиваться и заглядывать в прежние свои жизни, — отвечал Толмид. — И Совершенный об этом говорил, когда беседовал с Никодимом о рождении свыше. Тот, кто родится свыше, никогда уже не умрет, потому что он уже никогда не родится. Он уйдет в Покой и сам станет совершенным.

— Таким же совершенным, как Иисус?

— Подобным Ему. И может быть, да, таким же.

— А ты разве слышал, как Иисус беседовал с Никодимом? — спросил Иуда.

— Не слышал.

— Откуда же знаешь?

— Мне Иоанн рассказывал, сын Зеведея.

— Но Иоанна там тоже не было, — уверенно сказал Иуда.

— Значит, кто-то рассказал Иоанну, Иоанн пересказал мне… И разве обязательно надо присутствовать, чтобы знать и слышать?

— А ты что всё время молчишь? — вдруг ласково спросил Иуда, обращаясь к Филиппу.

Филипп насупленно молчал.

— Ты на меня обиделся? — Иуда улыбнулся, медленно и осторожно, словно боялся поспешной улыбкой испортить красоту своего лица. — Ты же слышал, что нет на самом деле ни любви, ни ненависти. Стало быть, не на что обижаться.

— Любви и ненависти нет в Покое, — поправил его Толмид. — А в нашем мире есть и любовь, и ненависть. И тот, кто сильно умеет любить, сильно умеет ненавидеть. И обычно сильнее ненавидит того, кого до этого больше других любил. Я не прав, Филипп?

Иуда перестал улыбаться. Филипп же расхохотался:

— Ну, раз ко мне обращаются с вопросами, значит, мне опять разрешено говорить. И вот что я вам скажу, дорогие друзья мои. Толмид обвиняет меня в том, что я, дескать, философ и только и делаю, что сочиняю различные теории. А сам такую теорию нафантазировал, нагородил и нагромоздил!

— То, о чем я говорил, — не теория, а путь, которым надо идти и которым идет Учитель, — возразил Толмид.

— Вот-вот, — сотрясаясь толстым животом и выпучивая глаза, продолжал веселиться Филипп. — Вот именно — путь! И на этом пути выясняется, что Иисус, наш Благой Учитель, — лишь новое воплощение какого-то индийского принца, который много веков назад ушел в Покой, где нет ни рождения, ни смерти, а потом вдруг решил вновь родиться, видимо, для того, чтобы заставить нашего Толмида на путь истинный и забрать его с собой в Покой, потому что нам с тобой, Иуда…

— Я никогда не говорил, — перебил его Толмид, — что Иисус и тот Пробужденный, который жил в Индии, — одно и то же лицо. Это — великая тайна. И нам о ней нельзя рассуждать.

— Понял, Иуда?! — воскликнул Филипп. — Нам с тобой рассуждать ни в коем случае нельзя! Потому что мы с тобой слишком привязаны к красоте здешнего мира, я — потому что урод, ты — потому что сам красоту эту олицетворяешь!.. А ты разве не привязался к своему Покою?! — вдруг набросился Филипп на Толмида. — Ты так в него вцепился, так возлюбил Покой в себе и себя в Покое, что куда уж мне с моей Красотой!..

— К Покою нельзя привязаться, потому что его нет в нашем мире, — невозмутимо возразил Толмид.

— Ну вот! Я же говорю! — вскричал Филипп и, обернувшись к Иуде, торжествующе выкатил на него глаза. — Никакими аргументами, никакой силой эту его теорию теперь из него не вырвешь. И вот, он вспоминает и иногда рассказывает мне о том, что в какой-то из его прежних жизней было с ним в Индии, или в Египте, или еще где-то. А то, что в этой жизни к Иисусу привел его я и что Учитель первым призвал меня… Вернее, до меня были Петр и Андрей… Об этом он не помнит! И я рассказал ему о беседе Учителя с Никодимом, потому что Иоанн Зеведит, который при этой беседе присутствовал, сперва пересказал ее мне, а я в свою очередь поделился со своим другом Толмидом. И, ясное дело совсем иначе ему пересказал, потому что Благой Учитель говорил о рождении свыше как о Рождении в Красоте и Свете…

Филипп вдруг замолчал, ибо что-то в зеленом взгляде Иуды прервало его красноречие.

— Что ты так не меня смотришь?

— Беседа Иисуса с Никодимом происходила в моем доме, — тихо ответил Иуда. — Иоанна там не было. И быть не могло, потому что в ту Пасху только три ученика следовали за Иисусом: ты, Нафанаил и я. Мы жили у меня. Но в ту ночь я попросил вас переночевать в другом месте, потому что Никодим попросил, чтобы никто, кроме меня, при этой встрече не присутствовал.

— Прости, я, наверно, запамятовал… Действительно, Иоанна тогда не было с нами.

— Я пересказал беседу Иоанну, а потом многие стали о ней рассказывать, будто сами были свидетелями, — грустно произнес Иуда и добавил: — Кстати говоря, первым Иисус призвал не Петра и даже не Андрея. Крестившись в Иордане, Он перешел на правый берег ипошел в сторону пустыни. И за Ним пошел я, потому что Он позвал меня взглядом… Так что первым Иисус призвал меня… Через сорок дней Он призвал Андрея, Андрей позвал Петра. Петр привел тебя…

— Меня никто не приводил к Учителю, — возразил Филипп. — Он сам меня нашел. Я и не знал тогда Петра. ИсАндреем мы познакомились, когда вместе пошли в Кану… А почему ты никогда нам об этом не рассказывал? О том, что первым последовал за Учителем?

Иуда не ответил. Он смотрел на луну, которая в это время всплыла наконец на востоке — медленная, непривычно большая, круглая и похожая на золотой щит, который осветили несколько факелов.

Глава пятая

ПРИЕХАЛ

Второй час второй стражи

Щит луны, прикрепленный к черному бархатному небу над Масличной горой, сверкал в невидимых лучах недавно ушедшего солнца, заливая желтым вычурным светом и Город, и Храм, и долину к западу от него. Но сама западная стена от Рыбных до Навозных ворот пребывала еще в лунной тени.

Фиолетовый мрак окутывал Яффские ворота. Но даже во мраке угадывалось людское движение. Что-то перемещалось, кружило, стучало и шуршало в воротах. То и дело из мрака в сторону лунного света, который начинался с развилки Хевронской и Яффской дорог, выдвигались людские фигуры: то стражники в легком облачении с мечами, но без копий, то люди в богатых одеждах. Сделав несколько шагов в сторону долины, они поворачивали и вновь углублялись во мрак, теряя очертания, но лишь усиливая ощущение движения в воротах и в непосредственной близости от них.

На развилке стояли ярко освещенные луной храмовые стражники в высоких тюрбанах и с копьями. Когда на дороге показывались паломники, стражники поднимали копья, прижимая их горизонтально к груди, так что острия смотрели на юг, а древки — на север, подходили к паломникам, что-то говорили им, и после этого люди либо сворачивали на Хевронскую дорогу и шли в сторону Змеиного пруда, либо сходили с дороги и по бездорожью направлялись к водоему Езекии и Ефраимовым воротам. Ясно было, что стражники воспрещают им идти к Яффским воротам и заставляют входить в Город иным путем.

Впрочем, ввиду позднего часа паломников было немного. Сперва подошла пешая группа человек из десяти, затем появился караван с десятью ослами. Те, что с ослами, повернули на юг, а пешие покорно побрели по камням на север и скоро пропали за поворотом стены.

Из мрака Яффских ворот тогда вышел молодой человек в фиолетовой мантии и быстрым шагом, подобрав длинный подол, направился к развилке. Это был Аристарх — начальник отдела по борьбе с антиримскими настроениями.

Следом за ним из сумрака на свет выступил человек лет шестидесяти в белом тюрбане и белом талифе с кистями — отец Натан, священник первой череды и министр внешних сношений. Но он не пошел за Аристархом, а, сделав несколько шагов, остановился.

Скоро к нему подошли и встали рядом еще два человека. Один не то чтобы низкорослый, но очень широкий и плотный, почти квадратный, с такой же почти квадратной головой и небрежно одетый. Другой — статный, величавый, одетый в виссон и порфиру, причем пурпурный цвет его мантии был заметен и выделялся даже в слабом лунном свете.

Следом за этими двумя тотчас же выдвинулись из мрака ворот еще несколько. Они растеклись полукругом и угрожающе замерли так, как умеют выдвигаться и замирать только охранники. Уже по этому можно было уверенно заключить, что один из двоих — первосвященник, и, пожалуй, тот, кто в порфире и в виссоне.

Все трое молча стояли друг подле друга, глядя на запад, а со стороны развилки на них медленно наползал лунный свет.

Он почти добрался до ног стоявшего чуть впереди отца Натана, когда стражники на развилке вдруг подхватили копья и бросились бежать в сторону ворот, а за ними устремился было Аристарх, но чуть не упал, забыв подобрать полы своей мантии. Слышно было, как он сперва выкрикнул проклятие, а затем, задрав подол почти до колен, вприпрыжку кинулся догонять бежавших.

Авва Натан радостно улыбнулся и посмотрел на квадратного господина. А тот обернулся на охранников. Одного его взгляда было достаточно, чтобы те свернули свой полукруг и исчезли во мраке ворот. Ни один меч не брякнул.

Но когда стражники с копьями, пробежав мимо стоивших, добрались до ворот, шума и стука в гулких воротах было достаточно.

— Едут! — подбегая, объявил запыхавшийся Аристарх.

Никто ему не ответил. На него даже не посмотрели.

Первосвященник взял под руку широкого и плотного начальника и стал прогуливаться с ним вдоль стены: десяток шагов в одну сторону и десяток шагов — в другую. За ними шел Натан, а следом — Аристарх. Когда двое поворачивали, Натан с Аристархом расступались и пропускали их, а потом сперва шел Натан, а Аристарх замыкал шествие.

И все хранили молчание.

Развилка была на пригорке. Дорога на запад примерно стадию шла ровно, а затем ныряла в низину. И эта низина с развилки была видна, а от ворот — не просматривалась. Так что гулявшие вдоль стены заметили всадников, когда те вынырнули из-за бугра и оказались почти у самой развилки.

Ехали короткой рысью, а на развилке, сократив коней, предусмотрительно перевели их в шаг. Лошади были германские: густогривые, коротконогие и очень выносливые. Всадников было три ряда: по три человека в ряду, то есть девять человек в общей сложности.

Судя по посадке — отборные кавалеристы. Судя по доспехам, перьям на шлемах и львиным мордам на груди — римляне. Всадники переднего ряда, а также всадники с боков в руках держали горящие факелы.

Сразу же обращал на себя внимание всадник, ехавший в середине конного квадрата. Во-первых, он был на голову выше остальных кавалеристов. Во-вторых, львиные морды его доспехов были серебряными, а не медными, как у его попутчиков, и перья на шлеме были орлиные, и гребень шлема был густо ими утыкан. В-третьих, на нем единственном был багряный плащ офицера. Наконец, казалось, что семь факелов горят лишь для того, чтобы освещать его мужественное лицо и его доблестную фигуру, так как равнина и дорога были ярко освещены луной, и в этом желтом сиянии свет факелов был тускл и напрасен.

Гулявшие вдоль стены, похоже, не заметили кавалькаду. Во всяком случае, едва римляне показались на развилке, первосвященник и его свита в очередной раз развернулись и направились в сторону Навозных ворот, но с таким расчетом, чтобы вернуться и оказаться возле Яффских ворот именно в тот момент, когда туда подъедут всадники. Молчавший до этого первосвященник вдруг начал о чем-то оживленно беседовать с квадратным своим спутником, и их примеру тотчас же последовали отец Натан и Аристарх.

Казалось, первосвященник так увлекся беседой, что конников заметил в самый последний момент и, если бы передний ряд вовремя не остановился, прямо-таки угодил бы под копыта лошадей.

Вздрогнув от неожиданности, первосвященник резко оттолкнул от себя широкоплечего, воздел руки к небу и воскликнул:

— О, Господи! Как ты меня напугал!

Голос у первосвященника был редкостный — бархатный, глубокий и проникновенный бас. Такой даже у актеров редко услышишь. И фразу свою первосвященник произнес не на арамейском или греческом, а на латыни. И так составил фразу, что было непонятно, к кому он обращается: к Господу Богу или к господину, который вдруг приехал и так его напугал.

Никто из римлян ему не ответил. Всадники переднего ряда обернулись и бросили вопросительные взгляды на своего рослого начальника. Тот в свою очередь покосился на воина, который был у него с правой стороны.

И именно к этому правому воину во втором ряду обратился теперь первосвященник, торжественно произнеся:

— Приветствую тебя, владыка! Желаю здравствовать и добро пожаловать в Священный Город!

Тот, на которого смотрели и к которому обратился первосвященник, одет был в солдатские доспехи, и меч у него был простой, и бляшки на портупее были медными. И выглядел он моложе своих товарищей — лет двадцать пять ему можно было дать, никак не более того. Лишь опытный взгляд по некоторым признакам мог определить, что этот юнец держится в седле, пожалуй лучше своих спутников: прямая и расслабленная спина локти красиво прижаты к телу, повод в постоянном контакте со ртом лошади, носок смотрит вверх, а пятка — вниз. По внешнему же виду он походил на ординарца центуриона или префекта конницы, того рослого, бывалого и мужественного командира, который находился в центре кавалькады.

В ответ на приветствие первосвященника лицо этого якобы ординарца капризно скривилось. Юный римлянин сперва прищурился, затем поднял брови так сильно, что шлем сдвинулся к затылку, вытянул вперед руку с факелом, словно хотел получше разглядеть стоявших перед ним пешеходов, и на ломаном греческом воскликнул:

— Аристарх? Это ты? Ты что тут делаешь, радетельник римлян?

Тот, кого он первым заметил и к кому обратился, просиял весь от радости, рванулся вперед из-за спины отца Натана и хотел было что-то сказать, но вовремя спохватился, испуганно посмотрел на первосвященника и закрыл рот.

А римский солдат продолжал разглядывать иудеев и восклицать удивленно и радостно, но с той же капризной миной на лице:

— И ты, Натан? Какое… — Римлянин замялся, подыскивая нужное греческое слово, а потом произнес то, что отыскалось: — Какое столкновение!

Отец Натан тут же выступил вперед и поклонился.

— И рядом к тебе… Точно! Самый саган! Амос — начальник храмовной стражи, — продолжал узнавать людей и коверкать греческий язык капризный юноша.

Квадратный Амос также поклонился отрывисто и сурово. А всадник вдруг перестал щуриться, морщить лицо и тихо сказал, на этот раз по-латыни:

— Не может быть. Иосиф. Сам первосвященник иудейский стоит у меня на пути.

Юный римлянин улыбнулся. И очень милой была его улыбка, от которой на щеках появились две ямочки.

— Это я, Пилат. А вместе со мной отец Амос и отец Натан. Ты не ошибся. И все мы тебя приветствуем и очень рады тебя видеть, — сказал Иосиф Каиафа, первосвященник Храма.

Пилат, продолжая симпатично улыбаться, сначала передал факел рослому центуриону, затем долгим взглядом окинул Город: с любопытством оглядел Яффские ворота, возвел очи к возвышавшемуся над ними дворцу Ирода Великого, скользнул глазами вдоль городской стены сперва направо, затем налево и лишь тогда произнес по-гречески:

— Я всех вас также приветствую.

Эту фразу префект произнес без единой ошибки, с отменным выговором и произношением.

И тут же римские всадники, словно по команде, ударили кулаками в щитки на груди и выбросили руки в приветственном жесте.

Пилат перестал улыбаться и обиженно спросил по-латыни:

— Значит, встречаете?

— Боже упаси! — удивленно воскликнул первосвященник. — Мы гуляли. Вечер прекрасный. Беседовали. И вот, случайно встретили тебя.

Каиафа говорил на латыни почти без акцента. Но фразы строил короткие.

— Прогуливались и беседовали? На ночь глядя?

— Прогулка перед сном — дело полезное.

— И часто ты так прогуливаешься в ночи с начальником храмовой стражи, с Натаном и Аристархом? — спросил Пилат.

— Врачи советуют прогуливаться как можно чаще.

— У Яффских ворот? В пыли, которую поднимают караваны паломников? Вместо того чтобы выйти из дому и гулять вдоль Кедрона или перейти через реку и прогуливаться в зелени прекрасных садов… Как зовут шарлатана, который рекомендовал тебе, Иосиф, избрать для прогулки такой идиотский маршрут?.. И вырядиться так не он ли тебе посоветовал?

Первосвященник медлил с ответом. И тотчас выступил вперед отец Натан, который на греческом принялся объяснять Пилату:

— Сегодня был удивительной красоты закат. А с восточной стороны Города им трудно любоваться. К тому же у первосвященника были дела в Верхнем городе…

Иосиф Каиафа не дал Натану договорить.

— Мы не встречали тебя, Пилат. Мы знаем, что ты — очень добродетельный и скромный человек и не любишь, когда тебя встречают. Потому что тебе кажется, что ты беспокоишь и тревожишь людей, хотя на самом деле ты никого не тревожишь и не беспокоишь. Мы уважаем и всегда уважали твои чувства, Пилат. Но мы очень рады, что случайно встретили тебя и можем проводить до дворца. И просим тебя, нет, требуем, чтобы ты тоже уважал наши искренние чувства к тебе.

В эту маленькую речь первосвященник вложил всю красоту и проникновение своего бархатного голоса, словно любуясь его регистрами и с гордостью выговаривая давно написанные и заученные слова.

Пилат поморщился, но тут же превратил искривленную ухмылку сперва в радостную усмешку, а затем в лучезарную улыбку.

Никто и опомниться не успел, как юный префект соскочил с лошади: привычно и легко, как театральный гимнаст, умело и ловко, как опытный наездник, не звякнув мечом и почти не подняв пыли, когда сапоги его ударились о землю.

То ли от неожиданности, то ли по другой какой причине, но первосвященник поспешно отступил назад, а когда Пилат царственно поднял и протянул ему руку, сперва сделал еще несколько шагов назад, замер в нерешительности, а потом с некой обреченностью во взгляде выступил вперед и пожал протянутую руку.

Пилат, продолжая улыбаться, задержал рукопожатие, с ног до головы оглядел Каиафу и восхищенно произнес:

— Хорош ты, первосвященник! Хорош и великолепен! И сколько, интересно, стоит твое одеяние?

— Оно дорого стоит, — ответно улыбнулся Каиафа. — Но оно принадлежит Храму, а не мне.

— А Храм принадлежит твоему тестю? — улыбался Пилат.

— Храм принадлежит Богу! — ответил первосвященник, и улыбка исчезла с его лица.

Пилат отпустил руку Каиафы и, сняв шлем, передал его одному из всадников, тому, кто уже принял под уздцы его лошадь.

Теперь римлянина можно было вполне разглядеть. Он был белокур. Лоб у него был большой и красивый, глаза — голубые, нос — обыкновенный и не такой, какой принято называть римским. В лице его, казалось, не было ничего особенного и обращающего на себя внимание, однако оно сразу же запоминалось, и перепутать его было невозможно.

Без шлема Его Императорского Величества префект Иудеи выглядел еще моложавее — наивным и капризным юношей.

— Ну что же, раз хотите провожать — провожайте, — сказал Пилат и направился в сторону ворот.

Рядом с ним, стараясь не отставать, пошел Каиафа. Следом за ним, выстроившись в ряд, — Амос, Натан и Аристарх, а позади них — римские кавалеристы с горящими факелами.

Первые трое всадников хотели было обогнать Пилата и поехать впереди, но префект обернулся к ним, покачал головой, и солдаты тотчас вернулись в строй.

— Как доехал? Надеюсь, всё было благополучно? — участливо спросил первосвященник.

Пилат ему не ответил. И они молча вступили в темные и гулкие Яффские ворота. А когда вышли из ворот и пошли по непривычно пустынной улице, Пилат сказал:

— Закатом, говоришь, любовались? У меня в Кесарии закаты намного лучше. Потому что солнце садится в море. И нет этой уродливой пустыни, которая тянется, тянется одна и та же…

Пилат замолчал, улыбчиво глядя на первосвященника. Тот выждал, не продолжит ли префект оборванную фразу. А потом как бы отечески и наставительно возразил на греческом, чтобы не испытывать затруднения в подборе слов:

— Пустыня по-своему прекрасна. На закате — особенно. К тому же, правду сказать, ту местность, через которую пролегал твой путь, неправильно называть пустыней. Настоящие пустыни начинаются к югу и к востоку от Города. Там — действительно пустыни…

— Вся Иудея — сплошная пустыня, — по-латыни возразил Пилат. — К востоку, к западу — какая разница. Голо и пусто. Тоскливо, Иосиф. Камни, похожие на овец, и овцы, похожие на камни. И пыль, пыль. Люди цвета пыли, грязные и немые. И солнце, словно в дыму. Что тут может быть красивого?

Каиафа сперва внимательно посмотрел в лицо Пилату, а затем снисходительно потупил взгляд:

— Не обижайся, Иосиф. Ты сам виноват: приучил меня доверять тебе и говорить с тобой искренне. Я очень ценю за это наши отношения. Ибо искренность между политиками — вещь дорогая и редкая. Не так ли?

— Спасибо за твои слова, Пилат, — откликнулся первосвященник. — Наши чувства взаимны. И оба мы знаем об этом.

— Нет, есть симпатичные места, — сказал Пилат. — К Кесарии я привык, и мне там даже нравится. На берегу Иордана я знаю несколько уголков, где можно развеяться и отдохнуть душой. Сядешь под пальмой с блюдом свежих фиников и с чашей хорошего вина… В Галилее красиво! Зелень свежая. Множество ярких птиц. Озеро очень живописное, особенно западный его берег… Но я редко бываю в Галилее. И, мягко говоря, по мало приятным поводам.

Каиафа согласно закивал головой.

— Но ехать по Иудее, ты прости меня, сущая тоска, — сказал Пилат и рассмеялся. — Иногда даже хочется, чтобы кто-нибудь напал, например, разбойник какой-нибудь выскочил со своей бандой. Ну, чтобы стряхнуть с себя тоску, развеяться и вспомнить молодость!

— Бог с тобой! — укоризненно воскликнул первосвященник. — Никогда не говори так! Накличешь беду… Ядавно хотел тебя упрекнуть. Ездишь с горсткой людей. А вдруг, упаси господь, и вправду на разбойников наткнешься?!

— Но они сначала на Лонгина набросятся! — радостно воскликнул Пилат и так, похоже, увлекся, что перешел на греческий и забыл, что на этом языке ему надо коверкать слова. — Мы ведь эти переодевания затеяли для того, чтобы Лонгина приняли за меня, а меня — за одного из его охранников.

— Если они нападут слева, твой центурион и другие всадники тебя в первый момент прикроют. А если они нападут справа? Они прежде всего убьют тебя.

— И ты думаешь, что я, римский всадник, который два года прослужил в Германии и сражался с самыми свирепыми воинами в мире, дам себя убить каким-то вшивым… прости, жалкому сброду, который никогда не видел настоящей войны и вооружен ржавыми ножами и сухими палками? Да каждый воин из моей охраны перебьет с десяток этих вонючих бродяг и останется без единой царапины!

Каиафа с высоты своего роста посмотрел на молодого человека не то чтобы высокомерно, а с ласковым сожалением.

— Не сердись, Пилат. Ты сам только что напомнил об искренности наших отношений. И вот совершенно искренне, ни в коем случае не желая тебя обидеть, я тебе говорю: твои рассуждения, твоя охрана и весь этот маскарад, который вы устраиваете, — ребячество и непростительная для императорского магистрата беспечность! Банды разбойников достигают иногда ста человек. Многие отменно вооружены, и притом римским оружием… Если тебе самому не дорога твоя жизнь, то подумай, что значит она для Иудеи, для Рима, который послал тебя защищать и оберегать нашу страну, Священный наш Город, а не бравировать своей храбростью и щеголять беззаботностью. Вспомни, как несколько лет назад какой-то сумасшедший крестьянин одним ударом ножа зарезал римского наместника… забыл его имя…

— Пизона имеешь в виду? Претора Ближней Испании Луция Пизона? Так он же дурак, этот Пизон. Он был без охраны. Да и было это в Испании! А здесь не Испания. Здесь даже зарезать не умеют! Даже если грудь подставишь — промахнутся или нож сломают.

Пилат настолько развеселился, что обхватил рукой первосвященника за талию и попытался прижать к себе. И снова Каиафа сперва инстинктивно хотел отстраниться, но в следующее мгновение опомнился и разрешил себя обнять. А потом ответил уверенно и даже сурово:

— Еще раз прости меня за прямоту. Но я не могу с тобой согласиться. И в этом вопросе никогда с тобой не соглашусь.

В чем именно первосвященник был не согласен с префектом, он не уточнил. Но Пилат перестал его обнимать и, обаятельно улыбнувшись, примирительно сказал:

— Ну ладно, ладно. Возможно, ты прав, и надо учесть твои замечания. Хотя… Судя по той информации, которую я имею, мы с тобой, похоже, переловили всех разбойников. Остался один Варавва. Но он, мне докладывали, не нападает на римлян.

Каиафа сперва с грустным выражением на лице оправил свою мантию, распрямляя образовавшиеся складки, затем огладил белый головной плат, ниспадавший ему на плечи, а потом как-то странно посмотрел на префекта и спросил:

— Варавва остался? Ты имеешь в виду его банду?

— Его банду. И его самого.

— Его самого? Что ты хочешь этим сказать?

— Что я хочу сказать? — удивился Пилат. — Я хочу сказать, что он у них предводитель. Вот я и говорю: Варавва и его банда — они остались, потому что их никак не могут поймать.

Каиафа даже остановился. Выразительно глянув на Пилата, он сначала улыбнулся и кивнул головой, как улыбаются и кивают учтивые люди в ответ на неудачную шутку. Но, бросив еще один взгляд на префекта, еще более пристальный и выразительный, первосвященник разочарованно произнес:

— Варавву арестовали. Вечером в субботу… Ты разве не знаешь?

Ни тени удивления не появилось на лице Пилата. Префект продолжал обаятельно улыбаться, лишь ямочки исчезли у него на щеках и в глазах на мгновение вспыхнули колючие искорки.

— Арестовали, говоришь? В субботу? Вот видишь теперь и неуловимого Варавву поймали, и некого теперь бояться, — игриво ответил Пилат и рассмеялся.

Разговор этот случился уже на площади, в двух шагах от входа в преторий.

Луна уже выглянула из-за Масличной горы, поднялась и зависла между Храмом и Конскими воротами. В ярком желтом свете Пилат увидел, как по углам площади, а также возле Генафских и Ефраимовых ворот прячутся храмовые стражники: сами они были почти не видны, но шлемы их притягивали к себе лунные лучи и то и дело сверкали из укрытия.

Пилат сделал серьезное лицо и сказал:

— Ты, кстати, тоже ходишь без охраны, Иосиф. Или у тебя нет врагов?

— У всякого честного человека есть и должны быть враги, — степенно отвечал первосвященник. — Но стража мне не нужна, ибо я пребываю под охраной Господа Бога. В Святом Городе — особенно.

Пилат улыбнулся и сказал по-латыни, словно к самому себе обращаясь:

— Странный человек. На одного своего Бога надеется. А меня, у которого множество богов и богинь, заставляет ездить в окружении конной охраны. Кто его учил математике?

А потом добавил по-гречески, нежно глядя на первосвященника:

— Спасибо, что проводил, Иосиф. Завтра жду тебя в наше обычное время. — И тут же встревоженно добавил: — Ведь завтра еще можно нам встретиться? До праздника еще далеко?

Задумчиво глядя на Пилата, Каиафа произнес на хорошей латыни:

— Прощай, владыка. Завтра, как обычно, буду у тебя с докладом. А теперь позволь пожелать тебе спокойной ночи и приятных сновидений.

— Пока-пока, — махнул рукой префект и направился к входу во дворец, сопровождаемый кавалькадой из девяти лошадей и восьми всадников.

Глава шестая

ВОШЕЛ

Шестой час вечера

Словно приколоченный к фиолетовой тверди неба, над Храмом сверкал огромный и круглый щит луны. Казалось, его сделали из того дешевого и слишком желтого золота, которое в изобилии привозят из Аравии. Эта маревая желтизна струилась над крышами Храма, не касаясь их и не проливаясь на террасы. Она лишь слегка просачивалась сверху в портики Хасмонейского дворца, обтекала колонны и статуи ипподрома и всей своей мощью обрушивалась на площадь перед дворцом Ирода Великого. Будто для того этот лунный щит водрузили и зажгли, чтобы он освещал каждый камень на площади, упирался в зубчатую стену, заставляя ее, и без того громоздкую, еще сильнее расползаться вширь и ввысь.

Слева и справа в стене были ворота, а в центре — пассивная кованая дверь, к которой вела широкая казенная лестница.

Как только Пилат пошел к лестнице, центурион и двое всадников соскочили с лошадей, гулко ударив сапогами о гладкую булыжную мостовую, и поспешили за префектом.

Стоило Пилату ступить на лестницу, как открылись левые ворота, оттуда выскочили солдаты и побежали к всадникам.

Легко и молодецки подпрыгивая на каждой ступени, префект взбежал по лестнице. И не успела его нога коснуться последней, двенадцатой, ступени, как дверь в стене открылась и пропустила внутрь его и трех охранников.

На иудеев, оставшихся стоять на площади, никто не оглянулся.

Пятеро кавалеристов тоже спешились, отдали своих лошадей выбежавшим из левых ворот солдатам, а сами направились к лестнице и встали так: двое — по краям нижней ступени, один — в центре шестой ступени и еще двое — на верхней площадке возле двери, причем один из верхних потянул за кольцо и затворил дверь.

По ту сторону двери луны не было, так как ее заслоняла дворцовая стена. На двух треножниках в чашах горел огонь. И в свете этого огня лицо Пилата сразу же изменилось: голубые глаза стали будто черными, на лбу появились морщины, и от этих морщин скривилось и словно постарело все лицо. Давешний молодой человек, почти юноша, превратился в зрелого мужа, усталого и властного. Юноши, когда устают, никогда властными не выглядят, а этому властность придавала именно усталость.

Заслонившись рукой от светильников, Пилат сделал несколько шагов в сторону мраморной лестницы. Сапоги его захрустели по гравиевой дорожке. Откуда-то сбоку тут же раздался ответный хруст, и из темноты выступила высокая сутуловатая фигура в сандалиях и греческом гиматии без капюшона. По виду человек был похож на садовника. Но, судя по тому, как замерли и вытянулись возле двери при его появлении центурион и двое охранников, это вряд ли был садовник.

— Привет, — устало улыбнулся ему Пилат. Пришедший не ответил префекту, а вместо этого обнял его за плечи и даже прижал к себе.

Когда объятия закончились, Пилат обернулся к охранникам и едва кивнул головой куда-то налево. Те мгновенно растворились в темноте за левым светильником. А Пилат с встречавшим его медленно направились в сторону мраморной лестницы, ведущей на террасы дворцового сада.

— Благополучно добрался? — на чистейшей и немного старомодной латыни спросил человек в греческом плаще.

— Спасибо, Максим. Если есть что-то приятное в моих приездах в Иерусалим, так это дорога. Знаешь почему?

— Потому что, когда сидишь в седле, не надо писать отчеты.

— Ты мысли мои читаешь?! — с деланным удивлением спросил Пилат.

— Нет, я просто давно тебя знаю.

— И тебе, Максим, всё обо мне известно?

— Слава Аполлону, не всё. Всё знать о своем начальнике, во-первых, опасно. А во-вторых… — Максим замолчал.

— А во-вторых? — напомнил Пилат и остановился.

— Во-вторых, всё знать о таком человеке, как ты, просто невозможно, — ответил Максим и тоже остановился.

Они уже достаточно отошли от светильников, но еще не добрались до залитого луной пространства сада, и потому лица их были не видны. Пилат повернулся к своему собеседнику, а Максим скорее даже немного отвернулся от него в сторону.

— Грамотно рассуждаешь, — насмешливо произнес Пилат.

— На моей должности иначе нельзя. Если станешь неграмотно рассуждать… — Максим опять не закончил.

— Что будет?

— Ты возьмешь себе другого начальника службы безопасности. — Теперь и в голосе Максима прозвучала ироническая нотка.

— Другого начальника службы безопасности? Ну, это уже неграмотное рассуждение. Потому что ты незаменим, Корнелий Максим. На своей должности ты совершенно незаменим и прекрасно об этом знаешь.

— Все люди заменимы. Незаменим только император Тиберий, да пошлют ему боги долгую жизнь и всеобщий мир на земле.

Пилат сперва оглянулся по сторонам, а затем спросил с некоторым раздражением:

— Насчет Тиберия я не понял?

— Что ты не понял, Луций? — спокойно спросил Максим, называя префекта по его первому, личному имени.

— Я что, в ответ на твое славословие тоже должен теперь…

— Ты должен прежде всего отдохнуть с дороги, — поспешно возразил Максим и добавил: — Ты, похоже, всё-таки устал и утратил обычное для тебя чувство юмора.

Пилат засмеялся и продолжил путь к лестнице. Максим пошел за ним. Походка у него была странной: он, словно театральный мим, сильно выворачивал ступни и шел вразвалку, дольше чем нужно задерживая вес на одной ноге, так что сутулые плечи и всё тело покачивались из стороны в сторону.

— Кстати, о чувстве юмора, — сказал Пилат. — Это твои люди поймали Варавву?

— Откуда знаешь? Каиафа меня опередил?

— Максим, ты ведь не иудей. Не надо отвечать мне вопросом на вопрос.

— Иисуса Варавву вообще-то арестовали храмовые стражники.

— Эти шелудивые бездельники блохи на себе поймать не могут… Я тебя спрашиваю: твои люди схватили Варавву?

— Мои, Пилат, если так тебе будет спокойнее.

— Я так и понял… А как тебе удалось? Его ведь все считали неуловимым.

— Неуловимыми бывают те, которых никто не ловит… Я решил его задержать. Разработал план. Дал соответствующие указания службе, и она провела операцию. Стоит ли говорить о такой чепухе… Ты лучше расскажи о последних новостях из Рима.

— О Риме потом. На чем ты взял Варавву?

— На женщине.

— Так примитивно?

— Я же говорю: всё примитивно, и не стоит рассказывать. Три старых, как мир, принципа. И первый принцип — женщина.

— Действительно примитивно, — уже огорченно повторил Пилат. А Максим равнодушно прибавил:

— Но не та женщина, которую любишь, а та, которую ненавидишь.

Казалось, Максим ждал дальнейших расспросов. Но Пилат молчал.

Они дошли до лестницы и стали подниматься по ее широким мраморным ступеням между живыми стенами из розовых кустов на нижнюю террасу сада к ротонде с фонтаном, постепенно выходя из тени дворцовой стены и вступая в царство лунного света.

— Здесь даже розы не пахнут, — сказал Пилат. — Ты знаешь, как я люблю их запах. Он защищает меня от иудейского зловония…

— Они с утра готовились к твоей встрече, — сказал Максим. — Сперва прискакал гонец из Иоппии, затем — из Лидды, потом два гонца — из Эммауса. Они следили за каждым твоим шагом, чтобы не пропустить момента.

— Я видел всех их лазутчиков. Они ничего не умеют делать незаметно. Я даже хотел приказать Лонгину схватить одного из них: ну, дескать, подозрительная личность и в целях безопасности… Но потом передумал.

— Как всегда, правильно и логично поступил. Зачем без нужды тревожить их муравейник?

— Я логики их как раз не понимаю. Я не хочу, чтобы меня встречали, — они меня встречают. Я протягиваю этому Каиафе руку — он от меня отшатывается, как от прокаженного. Ты бы видел его лицо, Максим, когда мы поднимались на площадь и я обнял его за талию!

— За талию? Первосвященника? Накануне светлого праздника Пасхи? — невозмутимо не столько спрашивал, сколько констатировал начальник службы безопасности. — Не переживай. У Каиафы на каждый день заготовлено одно, а то и несколько одеяний на тот случай, если ты решишь обнять его за талию… Не сомневаюсь, что он уже снял оскверненное тобой одеяние и отдал чистильщикам, которых у него целый штат… И рукопожатие твое он скоро смоет. Думаю, трех вод ему хватит…

— А мне как от них отмыться? — грустно вздохнул Пилат. — От них, кстати, всегда плохо пахнет. То ли они, несмотря на свои очищения, плохо моются, то ли кожа у них вонючая… Помню, однажды мне привели одну еврейку. Внешне она была хоть куда. И на ложе… Клянусь Венерой, я редко когда встречал такое постельное мастерство!.. Но от запаха ее я долго не мог отделаться, хотя встреча наша происходила в бане: мы парились в калдарии, затем плавали в фригидарии, несколько раз заходили в тепидарий… В Кесарии было дело… И ванны я велел надушить. И ложе опрыскали. Но три дня после нее у меня болела голова. Спасали меня только розовые лепестки. По совету одного моего знакомого я повесил на шею мешочек с лепестками… Это было еще до того, как я женился на Клавдии и привез ее в Иудею. Не смотри на меня укоризненно, — прибавил Пилат, хотя именно в этот момент Максим повернулся к нему затылком и стал смотреть в сторону казарм.

— Ванну тебе приготовили. Такую, как ты любишь. Я проследил, — ответил начальник службы безопасности.

— С лепестками? — капризно спросил Пилат и вдруг улыбнулся обаятельной своей улыбкой с ямочками.

Они уже были в лунном сиянии на нижней террасе возле ротонды с поющим фонтаном, и лица их были теперь прекрасно видны, особенно когда они поворачивались друг к другу.

— Ты ночевал в Иоппии? А почему не в Лидде? — спросил Корнелий Афраний Максим, отворачиваясь от казарм и обращая лицо к Луцию Понтию Пилату.

На вид Максиму было лет сорок пять, и был он похож на грека, точнее, на Аристотеля. Но не на того Аристотеля, который с бородой, а на Аристотеля без бороды, с большими, чуть оттопыренными ушами, со стрижкой под горшок, с широким носом, длинным ртом с постоянно поджатыми губами; с морщинами на лбу, которые сходились к переносице, вернее, от переносицы выскакивали на лоб и разбегались к ушам и под челку. Но руки у него были тонкие, а пальцы длинные с удивительной красоты ногтями, похожими на продолговатые виноградины — того сорта, который растет только на Родосе и только в Линде.

Эти пальцы он сейчас поднес к своему лицу и оглаживал подбородок, точно там была борода, хотя никакой бороды не было, а лицо было чисто выбрито.

— А ты где ночевал, Максим? — продолжая улыбаться, спросил Пилат.

— Я ночевал здесь, во дворце, — отвечал Максим.

Волосы у него были пепельного цвета, а глаза — неопределенного цвета и большие. Глаз он никогда не щурил, никакого лукавства во взгляде не было, зато была грусть и какая-то давно накопившаяся усталость — не столько от жизни, сколько от самого себя и собственных мыслей. И этими большими, грустными и усталыми глазами он теперь медленно разглядывал Пилата, как живописец, который готовится написать портрет и хочет подсмотреть и запечатлеть в памяти каждую черточку, каждое выражение.

— Во флигеле Агриппы? — спросил Пилат.

— Нет, во флигеле Августа.

— Но я ведь просил ночевать в моем флигеле?

— Твой флигель готовили к твоему приезду.

— Ночью готовили?

— До позднего вечера. А я захотел лечь спать пораньше.

— Ну, а я, вместо того чтобы ночевать в Лидде, решил переночевать в Иоппии, — ласково сказал Пилат и перестал улыбаться.

Пилат зашел в ротонду, подставил правую руку под струю фонтана сперва пальцами вниз, затем ладонью. Потом то же самое Проделал с левой рукой. Потом стал тереть ладонью о ладонь.

— Не совсем так это делается, — заметил Максим. — Сперва держишь кисть пальцами вверх, а потом вниз. И ладони очищаются не друг о дружку, а каждую ладонь сжатым кулаком противоположной руки. Вот так. — Максим показал, как это делают иудеи.

— Ты все их ритуалы знаешь? — усмехнулся Пилат.

— Службе многое приходится подмечать и запоминать. Ведь никогда не знаешь, что может пригодиться в следующую минуту.

— Три принципа, говоришь? — вдруг сказал Пилат. — Первый, как я понял, женщина. Та, которую ненавидишь… Ты пообещал ему Иродиаду?

Начальник службы безопасности перестал разглядывать Пилата и стал смотреть на струйку фонтана.

— Иродиаду, — сам себе подтвердил Пилат. — И как ты ее Варавве посулил?

Максим заговорил скучным голосом, как школьник, который не в первый раз отвечает давно заученный и надоевший урок:

— Варавве попалась служанка Иродиады, некая Агриппина, очень доверенное ее лицо, которая руководит утренним и вечерним туалетом царицы.

— Попалась? Она что, без охраны была?

— В тот раз она была без охраны, так как выполняла весьма тайное поручение своей госпожи.

— Настоящая Агриппина? Не поддельная?

— Варавве челядь Антипы известна не хуже, чем службе. Агриппину он знает в лицо… Разумеется, настоящая Агриппина ему попалась случайно.

— И пообещала за свое освобождение голову госпожи?

— Не совсем так. Девушка от ужаса и слова не могла вымолвить. Но при ней нашли письмо, в котором Иродиада назначала свидание своему возлюбленному, некоему Филолаю из свиты Ирода Антипы. Тот в данный момент находился в Иерихоне, и этим письмом царица вызывала его…

— У Иродиады действительно есть любовник? — перебил Пилат.

— У каждой женщины может появиться тайный возлюбленный. Это логично, потому что заложено в природе вещей… Наши жены, разумеется, составляют исключение.

— Тогда Варавва стал охотиться за Филолаем?

— Ты правильно понял второй принцип: если не знаешь, где логово зверя, сделай из зверя охотника и вымани наружу. Выследить Варавву в пещерах никому не удавалось. Служба могла бы вычислить, но зачем столько усилий! Проще и логичнее, чтобы он сам стал охотиться за моими людьми. Он сам их хватал и тащил к себе в пещеры. И скоро у него накопилось четверо отборных мужчин. Как говорят в службе, произошло внедрение под видом пленных… Ты же знаешь, что Варавва никого не убивает: он грабит свои жертвы, некоторых сечет плетьми, мстя за Иоанна Крестителя, а потом отпускает на свободу. Но этих четверых он вынужден был в нарушение обычая задержать у себя, так как, выпустив их на свободу, он не смог бы провести операцию по захвату Иродиады… Одним словом, зверь стал охотником и забыл о безопасности своего убежища.

— И эти четверо действительно были из окружения Ирода Антипы?

— Двое — из ближайшего его окружения и наши давние агенты, а другие — сотрудники службы, часто мелькавшие в Махероне, дворце Ирода, и в его выездах.

К тому же Антипа часто меняет охрану, что существенно облегчает для нас внедрение.

— Ну, ясно, — сказал Пилат и вышел из мраморной беседки.

Меж розовых кустов они продолжили подъем по лестнице от нижней террасы к верхней.

— И дорого тебе обошлась операция с Вараввой? — спросил Пилат.

— Почти бесплатно, — ответил Максим, глядя себе под ноги. — Своих тайных агентов служба так и так оплачивает. Немного денег понадобилось на дополнительные расходы. Но они были взяты из суммы, предназначенной для борьбы с государственными преступниками. Мы ее давно не использовали…

Максим посмотрел в сторону и спросил:

— Тебе представить подробную смету по этому делу? Вместо ответа Пилат спросил:

— А как идут наши с тобой монетки?

— Прекрасно идут, — ответил Максим и снова стал смотреть себе по ноги. — Ты правильно рассчитал. Торговцы в Иерусалиме берут их так же охотно, как и по всей Иудее. Они очень удобны для мелкой сдачи. Среди бедняков твои бронзовые монеты уже получили широкое хождение.

— Наши монеты, — подчеркнул Пилат. — Мы их вместе с тобой сочинили.

— Идея была твоя, — возразил Максим. — Я лишь предложил выпустить монеты мелким достоинством, чтобы они быстро распространились среди простого народа.

— А синедрион? — спросил Пилат. — Никто из фарисеев не задавал вопросов? Ты ведь уже неделю здесь находишься.

— Десять дней… Лично мне никто вопросов не задавал. Но служба докладывает следующее: фарисеи сразу же обратили внимание, что, в отличие от монет Валерия Грата с их безобидной зеленью — лилиями, ветками, срезанной лозой, — на новых полукадранах Понтия Пилата появились некие подозрительные предметы…

— Это они назвали их «подозрительными»?

— Да, именно такое слово несколько раз было озвучено в донесениях. Фарисеи лишь заподозрили неладное, но пока ничего не могут нам предъявить, так как монетки маленькие и на них не так-то просто различить жезл авгура и священный сосуд для возлияний. Тем более что жезл похож на морского конька, а на обороте монет сохранены прежние, безвредные для них символы: ячменные колоски, венок с ягодками…

— А по поводу имени «Цезарь» тоже не было протестов? — спросил Пилат.

— А против чего им протестовать? — спросил Максим и опять стал смотреть в ту сторону, где поверх розовых кустов виднелось здание казармы.

— Против того, что на монетах Грата имя Цезаря было начертано в сокращении, а я велел начертать его полностью — Тиберий Цезарь — и святым именем окружить священный литуус.

— Жезл они, повторяю, пока не распознали. А имя великого цезаря римский префект может писать так как считает нужным. Тут нет никаких противоречий с достигнутыми договоренностями… Шипение, конечно, раздается. И в Храме они твою монету не принимают и никогда не примут. Но формальных поводов для протеста у них нет.

— Пока нет, — уточнил Пилат. — Думаю, что скоро какой-нибудь законник или умник из фарисеев распознает и литуус, и симпулум. И тогда они поднимут вонь. Но будет уже поздно. Весь этот фанатичный сброд, эта суеверная чернь, наглая, убогая и нищая, с их жалким богом, который за всю историю их существования приносит им одни несчастья, — все они будут держать в руках, прятать в кошельках и хранить в сундуках великие символы римской власти — жезл и сосуд, с помощью которых Божественный Юлий завоевал полмира, Божественный Август покорил оставшуюся Вселенную и спас ее, установив всеобщий мир и процветание для тех народов, которые способны оценить величие Рима, готовы встать на его Путь, следовать его Истине и прославлять эту Вечную Жизнь!

Лицо Пилата вдруг просияло, серые глаза наполнились лихорадочным блеском, злоба и торжество зазвучали в голосе.

Максим обернулся к нему и принялся с интересом рассматривать Пилата, лицо в особенности, и в первую очередь глаза и рот, рот и глаза.

Видно было, что начальник тайной службы хочет о чем-то спросить префекта Иудеи, но пока не решается. Ичувствовалось, что вопрос этот никак не связан с пламенной тирадой Пилата, а связан с чем-то другим.

Они поднялись на верхнюю террасу. Она еще ярче, чем нижняя, сияла под луной. С южной стороны ее окаймляли кипарисы, с северной — финиковые пальмы на толстых слоновьих ногах, которые в лунном свете казались еще толще и звероподобнее. К западу от верхней террасы была крытая колоннада, соединявшая два флигеля дворца: южный, названный в честь Августа, и северный — в честь его друга Марка Агриппы. Колоннада была утверждена на мраморных глыбах, образующих как бы балкон, к которому вела лестница из двенадцати ступеней. Вверху лестницу сторожили два мраморных льва. Внизу же стояли с правой стороны широкая каменная скамья, за которой росли магнолии, а с левой — белая статуя не то бога, не то человека, вокруг которой, как бы обнимая и защищая ее, росли гранатовые деревья. Чуть поодаль от статуи виднелся одинокий куст, так густо усыпанный розами, что, казалось, ветки его вот-вот должны сломаться под непомерной тяжестью цветов.

Взойдя на террасу и остановившись взглядом на пальмах, Пилат капризно скривил рот и громко сказал:

— Я ведь просил убрать эти чудища. Я велел вместо них посадить кипарисы, как с другой стороны террасы.

— Лично я этого распоряжения не слышал, — ответил Максим. — Мне известно, что твой садовник, Сократ, собирался произвести подобную замену, но Перикл, твой секретарь, этому воспротивился. Он утверждает, что ты в прошлый приезд действительно распорядился убрать пальмы, но потом сам же отменил свое решение, сказав, что пусть уродство и несоответствие деревьев символизируют уродство и несоответствие Иерусалима. Перикл даже показал мне табличку, на которой были записаны эти якобы твои слова. Ввиду сего было принято решение оставить всё как есть до тех пор, пока не удастся получить у тебя дополнительных разъяснений по этому вопросу.

Не глядя на Максима, Пилат наморщил лоб, хотел что-то возразить, но тут его взгляд наткнулся на куст, отягощенный розами. И тотчас морщины исчезли со лба, а на лице появилась обаятельная улыбка.

Пилат направился к розовому кусту, остановился перед ним и принялся нюхать цветы, бережно дотрагиваясь до них пальцами, касаясь их то носом, то губами, словно целуя.

— Ну, внедрил четверых плюс эту… Агриппину, — вдруг сказал Пилат. — Но у него ведь, как я слышал, была великолепная охрана. Преданнейшие ему люди. Такие же фанатики. И некоторые, говорят, из бывших учеников этого безумного пророка, которого называют Крестителем и которому по требованию Иродиады Ирод Антипа отрубил голову.

Вопрос не имел никакого отношения ни к монетам, ни к пальмам, ни тем более к розам, которые с видимым наслаждением нюхал префект.

Но Корнелий Максим ничуть не удивился этому скачку мысли своего начальника и с готовностью ответил на замечание:

— Тут в действие был приведен третий принцип, о котором ты, конечно, уже давно догадался.

— Твои молодцы нейтрализовали охрану?

— Совершенно верно. Ты очень правильное слово употребил. Службе, как и было запланировано, удалось посеять в Варавве подозрения в лояльности его верных охранников. Он их сам нейтрализовал и доверился нашим людям, потому что уже не мог устоять от соблазна захватить Иродиаду.

— Нельзя ли поподробнее, — не то попросил, не то приказал Пилат.

— Зачем обременять тебя деталями? Тем более на ночь глядя. Завтра утром, если прикажешь, я представлю тебе письменный отчет об операции, приложив подробную схему наших действий.

— Не надо никакого отчета, — сказал Пилат и резко отдернул лицо от розового куста, словно уколовшись о шип. — Расскажи сейчас и кратко, как ты умеешь.

— Ну, если в двух словах… — Максим отвернулся, но не в сторону казарм, которые теперь закрывали кипарисы, а в сторону финиковых пальм, росших с противоположной стороны. — Кратко, как ты просишь, дело можно представить следующим образом. Филолай, якобы любовник Иродиады, сразу же заявил о своей готовности сотрудничать с разбойниками: дескать, он боится, что Антипа его заподозрит и устранит, да и старая Иродиада ему, молодому человеку, давно уже наскучила. Ему не поверили. До тех пор пока не поймали его друга, Бафилла, который отправился на розыски пропавшего Филолая. Бафилл слово в слово подтвердил легенду Филолая и тоже согласился сотрудничать в обмен на собственную безопасность и безопасность своих родственников. Агриппина была с самого начала готова на всё. То есть трое людей, знающих, между прочим, все входы и выходы в Махерон, готовы были либо провести разбойников в крепость, либо выманить из нее Иродиаду в сопровождении немногих охранников, так как дело-то тайное и многих людей в свои блудливые шашни царица не посвящала.

— И Варавва клюнул на эту удочку?

— Нет, не клюнул. Но тут был пойман один из ближних охранников Антипы, некий Авталион, который заявил разбойникам, что умрет, но ничего не расскажет. Варавва пообещал выколоть ему глаза и отрезать язык. И тогда тот признался, что послан за исчезнувшей Агриппиной, что в четверг Ирод собирается уехать с сотней всадников на несколько дней из Махерона в Филадельфию. Стало быть, царица ожидает Филолая в крепости в пятницу.

— Не слишком ли гладко всё складывалось?

— Верное наблюдение. Для профессионала — да, слишком гладко и настораживает. Но план был рассчитан на Варавву. А он всё больше убеждался в том, что сам иудейский бог посылает ему в руки убийцу Крестителя. Охранники Вараввы тоже разделились во мнениях: одни считали, что это ловушка, а другие кричали, что ни в коем случае нельзя упускать случая… Тем более что утром в четверг Антипа в сопровождении сотни воинов действительно отъехал из Махерона в сторону Филадельфии. А под вечер в районе Кумрана разбойники захватили группу иродиан, которые окольными путями пробирались через пустыню в Геродиум. Их, как обычно, ограбили и почти голыми отпустили в пустыню, дав на всех один бурдюк с водой. Но их главного, похожего на охранника Антипы, доставили к Варавве. Этот человек по имени Антигон был четвертым агентом в операции. Увидев среди пленников Агриппину, Филолая и Авталиона, он стал обвинять их в измене, кинулся на одного из них, пытаясь задушить. А когда его скрутили и оттащили в сторону, в неистовстве стал проклинать изменников и разбойника Варавву. И как бы между прочим выкрикнул, что теперь у царя есть свои люди среди разбойников и потому скоро всех разбойников переловят и распнут на крестах. Тут один из охранников Вараввы выхватил нож, собираясь зарезать Антигона, но его вовремя обезоружили.

— И этот разбойник, как я понимаю, тоже работал на тебя? — спросил Пилат.

— Да, он, пожалуй, лучше остальных сработал. Но нашим агентом он не был. Просто логические рассуждения привели нас к тому, что кто-то из людей Вараввы обязательно должен возмутиться таким оскорблением в свой адрес.

— И Варавва стал подозревать свою собственную охрану?

— Да, так и произошло.

— И еще больше укрепился в желании схватить Иродиаду?

— Совершенно верно.

— И в пятницу решил отправиться в Махерон, взяв с собой небольшой отряд?

— Взял троих самых преданных. А также Агриппину, Филолая и Бафилла.

— А возле Махерона их поджидала засада?

— Засады их поджидали в трех различных местах. Ведь, захватывая наших людей, они волей-неволей обнаруживали свое местонахождение. Уже в среду мы знали, что они прячутся в пещерах недалеко от Вифавары, возле Мертвого моря, со стороны Махерона.

— А вы их не брали, чтобы не устраивать напрасного кровопролития?

— Точно так.

— И в первой же засаде, на которую они наткнулись…

— До засады они не добрались. Филолай и Бафилл сами обезоружили и убили троих разбойников, а Варавву скрутили.

— Варавва что, не связал им рук?

— Сотрудники службы и со связанными руками могут справиться с поставленной перед ними задачей. Но ты и здесь прав: руки у Филолая и Бафилла были свободными. Варавва посчитал, что они запятнали себя участием в прелюбодеянии царицы и побоятся гнева Антипы, если…

— А Варавве не пришло в голову, что он имеет дело не с продажными дуболомами Ирода Антипы, а с самой службой безопасности префекта Иудеи? — спросил Пилат.

Максим повернулся к Пилату и, по своему обыкновению, стал внимательно разглядывать лицо собеседника, в данном случае особое внимание сосредоточив на его волосах.

— У Вараввы сложилось впечатление, разумеется весьма ошибочное и превратное, что римляне не собираются его ловить, что они ему чуть ли не симпатизируют… Нет, службы он не опасался.

Пилат никак не отреагировал на это заявление. Он вышел из ротонды и направился к лестнице, ведущей на балкон. И на ходу равнодушно спросил:

— А те двое, которые остались у разбойников? Что с ними сделали, когда узнали, что Варавву схватили?

— Судьба их неизвестна, — ответил Максим. Пилат кивнул головой и вступил на лестницу.

— Но есть основания предполагать, что оба они живы. К тому же один из них предупреждал разбойников, что их предводителю готовится ловушка, — прибавил начальник службы безопасности, следуя за префектом Иудеи.

Пройдя между двух каменных львов, они вступили в колоннаду, которая соединяла два крыла, а точнее сказать, два дворца Ирода Великого — настолько разными были эти флигели.

Оба были из мрамора, но левый, Августов флигель представлял собой причудливое нагромождение крыш, которые всегда блестели — и сейчас под луной, и днем под солнцем. И даже когда было пасмурно или шел дождь, крыши эти лучились и сверкали, словно подсвеченные изнутри. Со времен префекта Колония в Августовом флигеле размещался собственно преторий, где в дневные часы находились сотрудники префекта и сам префект Иудеи проводил официальные встречи и приемы.

Правый, Агриппов корпус имел простую единую крышу, а над фронтоном и по бокам крыши торчали позолоченные статуи. Они сразу же обращали на себя внимание тем, что зачем-то простирали руки к небу и были возмутительно безглазыми. При любом освещении, особенно при луне, душа смотрящего на них с земли человека тотчас возмущалась их вопиющей к небесам слепотой. В этом флигеле находились личные покои префекта Иудеи, когда случалось ему приезжать в Иерусалим.

Два этих архитектурных чуда (или чудища — люди по-разному их называли) соединяла крытая колоннада, расчлененная на три портика. В глубокой нише среднего портика стояла белая мраморная статуя женщины со склоненной головой. Статуя была не только поразительно скорбной, но и абсолютно нагой. Одни говорили, что это мать Ирода Великого, другие — его любимая жена Мариаммна, потому что мать свою он вряд ли изобразил бы обнаженной.

В лунном свете колонны выглядели желтыми, при свете дня — розовыми, в сумерках — разноцветными. Таковы были свойства мрамора, который Ирод привез откуда-то издалека специально для колоннады. Капители же всех колонн были коринфскими.

Потолки в портиках поражали своей высотой. Ночью их невозможно было рассмотреть, но чувствовалось, что они выкрашены золотой краской.

Полы в колоннаде были выложены превосходной мозаикой, причем в каждом портике преобладал какой-то один камень. В рисунке левого, который был ближе других к официальному преторию, господствовал агат. В правом, который примыкал к покоям префекта, доминировала ляпис-лазурь. А в центральном портике, где стояла статуя, царило такое многообразие кладки, что даже рисунок невозможно было определить. В лунном свете казалось, что на полу начертаны таинственные письмена, которые постоянно меняются. Казалось, что именно лунный свет то наносит их, то стирает на гигантской доске, натертой каменным воском.

И в каждом портике был свой фонтан. И в каждом — разный. И каждый выводил свою особенную мелодию.

Один выпускал тонкую струйку, которая ломалась в воздухе и падала вниз многими мелкими капельками, ударяя о чашу, как мягкие молоточки бьют по струнам цимбала, извлекая из него похожие, но разные звуки. Другой фонтан образовывал над трубкой круглую и широкую водяную тарелку, которая, казалось, совсем не роняла капель, но звенела, как две скрипичные струны, если их одновременно захватить смычком. Третий фонтан…

До третьего фонтана Пилат с Максимом не дошли, остановившись в центральном портике с фонтаном-тарелкой и скорбной белой статуей в глубокой нише.

Пилат задрал голову и стал разглядывать потолочные своды.

Максим задумчиво смотрел на тарелку фонтана и вдруг сказал:

— Под потолком появилось новое гнездо.

— Чье? — быстро спросил Пилат.

— Какое-то странное.

— Ласточкино, наверное. У них уже тут два гнезда. И я категорически запретил их трогать.

— Нет, это гнездо не ласточки. По виду похоже на голубиное. Но кладки в нем нет. И голубей возле него не видели.

— И это гнездо не трогать. Раз кто-то соорудил его, значит, скоро объявится хозяин, — сказал Пилат и вдруг озабоченно посмотрел на Максима.

— Ясно, — сказал Максим, глядя на фонтан.

— Я, знаешь, о чем хотел тебя попросить, — начал Пилат. — Скоро приедет Клавдия…

— Мы ждем госпожу двенадцатого нисана. Сроки не изменились? — быстро спросил Максим.

— Сегодня десятое? Ну да, стало быть, двенадцатое послезавтра… Ее приездом занимаются, во-первых, ее собственные люди. Во-вторых, я подключил к делу Перикла и Лонгина. И всё же, Максим, мне бы хотелось… Ты ведь знаешь, она ни разу не была в Иерусалиме. Но давно сюда просилась. Ей хотелось побывать на одном из больших праздников. Я ей почти два года отказывал, но в этом году обещал… Короче, она приезжает. — Пилат растерянно замолчал.

А Максим отвернулся от фонтана и укоризненно посмотрел прямо в глаза префекту:

— Приезд уважаемой Клавдии у меня давно на контроле. Служба будет самым внимательным образом следить за передвижением твоей жены, за ее безопасностью, за тем, чтобы в Городе ей было удобно и спокойно. Неужели ты думаешь…

— Я ничего не думаю! — нервно перебил его Пилат. — Я просто хотел тебя попросить… Понимаешь, она очень интересуется Иудеей. Она серьезно изучает ее обычаи, религию. Ты знаешь, она из тех добродетельных женщин, которых сейчас мало осталось в Риме. Она набожна и ко всем богам относится с уважением… Тут нет ничего предосудительного! Она соблюдает приоритеты, и разумеется, гении цезарей и главные отечественные боги стоят у нее на первом месте. Она свято блюдет их культы, празднует всё, что положено праздновать… Тут у меня к ней нет никаких претензий. И если ее вдруг заинтересовал иудейский бог…

Пилат опять замолчал, а взгляд Максима сместился с глаз префекта на его левое ухо, которое он принялся изучать и оценивать.

Пилат отвернулся к нагой статуе в нише и почти сердито спросил:

— Что ты так на меня смотришь?

— Я не могу понять, зачем ты мне рассказываешь о своей жене. Как будто я не знаю эту во всех отношениях замечательную женщину, — после некоторого молчания ответил начальник службы безопасности. — Я также не могу пока понять и твоей просьбы.

— Я прошу, чтобы ты, опираясь на свои опыт и знание людей, подыскал моей Клавдии какую-нибудь достойную компанию, которая, с одной стороны, удовлетворила бы ее интерес, показала ей Город, сводила в Храм… Но, разумеется, не тогда, когда начнется главное кровопролитие! Клавдия ни в коем случае не должна этого видеть, потому что даже я, римлянин и солдат, с трудом переношу эту варварскую бойню, красный от крови Кедрон! — гневно воскликнул Пилат и снова повернулся к Максиму.

А тот, потеряв интерес к уху Пилата, теперь разглядывал его кавалерийские сапоги. И так как Пилат к сказанному ничего не прибавил, Максим позволил себе заметить:

— Я всё продумал, и теперь осталось получить твое утверждение. Мы ожидаем уважаемую Клавдию двенадцатого к полудню. Она отдохнет с дороги, а вечером ей можно будет показать Храм: там будут прекрасные песнопения и сравнительно немного народу. Тринадцатого, когда в Храме начнут резать ягнят, можно будет провести уважаемую Клавдию по Городу, но не подводить слишком близко к Храму. Четырнадцатого же, когда будут совершаться основные жертвоприношения, когда по всему Городу будет стоять рев, а Кедрон, как ты говоришь, покраснеет, я предлагаю вывезти нашу дорогую гостью за Город, лучше всего на Масличную гору. Вид оттуда великолепный, можно устроить полуденную трапезу в тени деревьев — уверен, супруге твоей понравится. В любом случае, в этот день милой Клавдии нечего делать в Иерусалиме.

— Хороший план. А…

— Теперь о сопровождении, — не дал задать вопрос Максим. — По протоколу женой префекта должна заниматься жена первосвященника. Каиафа уже засылал ко мне Натана, и тот дал понять, что Ревекка, жена первосвященника, готова взять на себя эту обязанность, несмотря на предпраздничные приготовления…

— Ой, не хотелось бы, — поморщился Пилат. — Постой! А откуда им известно о приезде Клавдии? Я велел держать это в секрете.

— В Иудее слухи распространяются быстрее звука. Тем более если засекречивать то или иное событие… А разве у твоей жены в Кесарии нет ни одной подружки из местных?

Пилат еще сильнее скривил лицо и решительно сказал:

— Ревекка мне не походит.

— Я так и подумал. И видимо, так же подумал Марцелл, потому что он очень рассчитывает на то, что в главные сопровождающие уважаемая Клавдия изберет его жену, Юнию.

— Жена легата? А разве она знает Иерусалим?

— Насколько может знать Город римлянка.

— Да ну ее. Она болтушка. И слишком молода, чтобы руководить моей женой. И Клавдия меня просила, чтобы ее сопровождала непременно иудейка.

— Тогда две кандидатуры осмелюсь тебе предложить, — сказал Максим. — Либо жену нашего Иосифа, который из Аримафеи, либо жену Никодима.

— Но Никодим — фарисей.

— Во-первых, он фарисей очень умеренный. Во-вторых, он человек правильный во всех смыслах. В-третьих, насколько я знаю дорогую Клавдию, жена Никодима должна ей понравиться: она достаточно молода, обаятельна, не назойлива, прекрасно владеет предметом, который интересует нашу высокую гостю.

— И говорит по-латыни?

— Ни слова не говорит. И им непременно понадобится переводчица. Я ее уже подобрал. Она из службы. Так мне будет спокойнее.

— Если я тебя правильно понял, ты склоняешься к жене Никодима? — спросил Пилат.

— Склоняюсь. Однако…

— Что «однако»?

— Ты не боишься, что если мы откажемся от услуг жены первосвященника и возьмем в сопровождающие жену Никодима, то в синедрионе могут возникнуть…

— А мне плевать на синедрион и на то, что там может возникнуть или не возникнуть! — вдруг радостно воскликнул Пилат.

Затем посерьезнел лицом и сказал:

— Хорошо, я подумаю. Время терпит. Потом снова радостно улыбнулся и спросил:

— А всё-таки зачем ты поймал Варавву?

И тотчас начальник службы безопасности ответил на вопрос, как будто он вовсе не был для него неожиданным, и он его давно ждал, и вместе с этим вопросом ожидал, что они наконец перестанут на ночь глядяговорить, о второстепенном и третьестепенном и заговорят о важном и безотлагательном.

— Мне вдруг показалось, что его надо поймать именно сейчас, — сказал Максим.

— Почему?

— Мне подумалось, что, может быть, пришло время положить конец слухам о том, что этот Варавва чуть ли не тайный агент римлян, что Понтий Пилат самолично велел ему терроризировать тетрарха Антипу, грабить его людей и всем показывать отрубленную голову пророка Иоанна. Мне почудилось, что очень сподручно будет тебе перед праздником Пасхи подарить Антипе схваченного Варавву, его ночной кошмар и дневной ужас, и помириться с тетрархом, с которым у тебя, как все знают, очень сложные отношения.

Пилат хотя и улыбался, но смотрел на Максима почти зловеще: прямо-таки ввинчивал взгляд в щеку начальнику службы безопасности, которую тот ему подставил.

— Подумалось… Почудилось… А что, если тебе действительно померещилось, Максим? И ты в своем рвении не только не угодил мне, а допустил серьезную политическую ошибку? — тихо спросил префект Иудеи.

— Ошибку в чем? — Максим поднял глаза. Взгляды их встретились.

— В том, что арестовал Варавву.

— Тогда нет никакой ошибки, потому что я его не арестовывал.

— Не понял.

— Многие видели, что Варавву, прозванного Неуловимым Мстителем, арестовали стражники синедриона. Иисус прибыл в Гефсиманию под видом богомольца, разбил там шатер. Там его и поймали.

— Да что ты говоришь! — шепотом воскликнул Пилат.

— Я говорю то, что все теперь знают в Иерусалиме.

— Значит, Неуловимого поймал старый толстяк Амос?

— Не знаю. Может быть, он руководил операцией.

— И сам Амос уж точно не знает, как ему это удалось.

— Вполне может быть.

— И где содержат Варавву тоже никому неизвестно?

— Разумеется, неизвестно. И не станет известным до тех пор, пока я не пойму, правильным ли был этот арест или ошибочным. Потому что поймать Варавву было достаточно сложно, а сбежать он может в любое мгновение.

Тут Пилат закрыл глаза, передыхая от тяжелого взгляда Максима, затем почесал рукой в затылке, открыл глаза и, одарив собеседника всем обаянием своей улыбки, произнес:

— Слава великим богам, что ты мой сторонник и помощник. Потому что, будь ты мне врагом, Максим… С твоим опытом, твоим умом, твоим поразительным чутьем…

Похоже, Пилат ожидал, что начальник службы безопасности улыбнется ему в ответ. Но тот и не думал улыбаться, а, пристально глядя в глаза префекта, грустно сказал:

— Запомни, Луций. Я не могу изменить тебе, а ты не имеешь права не доверять мне. В нынешней обстановке лучше сразу вскрыть себе вены. Мы слишком многое знаем друг о друге.

— Ты полагаешь? — Пилат едва заметно поднял бровь.

— Я уверен, — ответил Максим и стал смотреть на фонтан.

— Прости, дорогой Корнелий, — тут же виноватым тоном сказал Пилат. — Вчера вечером в Иоппии у меня была очень важная и содержательная встреча. Но я специально тебе о ней не рассказываю, потому что рассказывать надо подробно и на свежую голову. Завтра с утра я в деталях тебе всё расскажу, мы обсудим и посоветуемся… А что касается доверия, то тебе я доверяю больше, чем самому себе. Потому что ты умнее меня, последовательнее и, главное, честнее.

Максим молчал.

— И с Вараввой ты великолепно угадал. Прекрасный подарок на Пасху. Тем более в такой замечательной упаковке, что на ней можно сделать любую поздравительную надпись.

— Любую. Какую захочешь, — согласился Максим и впервые за вечер улыбнулся. Улыбка у него была простой и естественной. Она ничего не содержала дополнительного. Ничто не сверкало в глазах, не таилось в припухших веках, не угадывалось в складках рта. Было видно, что человек лишь что-то сделал со своим лицом и оно просто улыбнулось.

Префект Иудеи Луций Понтий Пилат взял под руку начальника службы безопасности Корнелия Афрания Максима, и оба они двинулись в сторону правого портика.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как из-за колонны слева от них, угрожающе вскрикнув, шумно и тяжело взлетела какая-то большая ночная птица и устремилась навстречу луне. Сперва она пролетела над садом, затем над площадью, ипподромом и дворцом Хасмонеев, а далее — над Храмом, над Золотыми воротами, над Кедроном — в сторону Гефсимании и к вершине Масличной горы.

Глава седьмая

ИСТИНА И ЛОЖЬ

Полночь

Перелетев через вершину Масличной горы, филин опустился на краю Иерихонской дороги, между Виффагией и Вифанией. Там он обычно ловил полевых мышей, в это время ночи особенно часто перебегавших через дорогу.

Луна, сдвинувшись к юго-востоку, светила ярко и косо. Куст, под которым устроился филин, был надежно задрапирован в собственную бархатистую тень. Филин видел всё, а его с противоположной стороны дороги ни одно живое существо не могло заметить.

Сперва две человеческие тени проплыли по щебенке мимо затаившегося охотника, а затем в молчании медленно прошли два человека. Один был высок, строен, ступал грациозно, легко и бесшумно, а другой шагал тяжело, пыхтел, громко хрустел сандалиями и по виду был человеком грузным и кряжистым. Первого звали Иудой из Иерусалима, второго — Филиппом из Вифсаиды.

Филина они, разумеется, не заметили, а он проводил их долгим, одновременно испуганным и злобным взглядом.

На развилке, где от широкой, гравиевой дороги, ведущей на Иерихон, ответвлялась песчаная дорога, вводившая в Вифанию, в пространном треугольнике, образуемом этим разветвлением, росли финиковые пальмы. И вот, в глубине рощицы светился какой-то странный огонек, тени какие-то не то двигались, не то дрожали под луной, и голос какой-то высокий и резкий, то ли человеческий, то ли птичий, не то бормотал, не то клекотал в тишине ночи.

Филипп и Иуда остановились.

— Бьюсь об заклад, это Фаддей. Вывел на полночную проповедь своих адептов, — сказал Филипп.

— Иуда Иаковлев? — переспросил Иуда Искариот и предложил: — Давай послушаем, о чем они говорят.

— Ты что, никогда не слышал Фаддея? — усмехнулся Филипп. — Во-первых, говорит один он. А во-вторых, он витийствует о том же, о чем всегда: о борьбе добра и зла, об истине и лжи, о злых силах, которые особенно свирепствуют в полночь… Хочешь, я сам перескажу его лекцию? Слово в слово.

— Я хочу послушать его. Давай я останусь, а ты иди спать, — предложил Иуда.

— Нет-нет, я с тобой. Я тоже, пожалуй, послушаю, — словно испугался Филипп и, тяжело вздохнув, прибавил: — Спать совершенно не хочется. Как будто и ночи не наступило…

— Только давай зайдем слева, против луны, чтобы никто нас не заметил, — серьезно сказал Иуда, а потом улыбнулся Филиппу: — Если он увидит тебя, он тут же прервет свою, как ты говоришь, лекцию… Он глубоко уважает тебя и всегда смущается в твоем присутствии.

— Я буду тих, как змея, и нем, как рыба, — ответил Филипп и сверкнул под луной своими выпученными влажными глазами.

Они еще немного прошли по Иерихонской дороге, а затем свернули в рощицу и осторожно подкрались к тому месту, где горел странный огонек и колебались людские тени. Встав за деревом, они стали наблюдать и слушать.

Под пальмами собралось человек пятнадцать. Тот, который стоял в центре, резко выделялся из группы. Он был ниже остальных ростом и весьма хрупкого, даже тщедушного телосложения. Лицо его почти полностью было скрыто черной бородой, так как волосы росли не только на подбородке и вокруг рта, но совершенно закрывали губы и щеки. Вверху его борода соединялась с такими же черными и густыми волосами, которые наползали ему на брови, а сбоку и сзади спускались на плечи, словно войлочный шлем. И трудно было сказать, где кончалась борода и начинались собственно волосы. В этих зарослях даже нос был едва виден, зато торчали из них большие, круглые глаза с поразительно черными зрачками и непривычно белыми белками. Эти глаза сейчас светились в темноте, причем белки как бы излучали грусть, а черные зрачки сверкали радостным возбуждением.

Сразу же обращало на себя внимание и одеяние этого человечка. Талиф был ярко-полосатым, а между широкими полосами на белом фоне были рассыпаны желтые не то пятна, не то звезды. И словно специально талиф не имел пояса и был широко распахнут, чтобы все могли разглядеть нижнюю белую рубаху со странным воротом: его правая часть была выше и толще левой. Создавалось впечатление, что в эту правую часть зашит какой-то плотный и пухлый предмет.

Но особенно бросался в глаза пояс, которым была подпоясана нижняя рубаха. Он был трижды обвязан вокруг талии так, чтобы каждая полоса в три пальца толщиной ложилась не друг на друга, а тремя отдельными витками и чтобы на поясе непременно было два узла — один сзади, а другой спереди.

Из-за сплошной бороды при лунном обманчивом свете невозможно было определить возраст человека. Но голос его был молодым и каким-то скрипуче-возбужденным.

Напротив говорящего на нескольких плоских камнях, собранных вместе и уложенных в виде маленькой платформы, стоял полупрозрачный сосуд, а в нем горел огонек, питаемый двумя брусками и множеством мелких щепок. Судя по распространявшемуся вокруг запаху, топливо было ароматическим, похожим на сандаловое, к которому еще добавили и ладана, но такого, который почти совсем не давал дыма.

Люди разместились так: Фаддей стоял лицом на восток, две фигуры расположились сбоку от него лицом на юг, а остальные стояли напротив Фаддея лицом на запад. И сразу же чувствовалось, что двое по левую руку от Фаддея — это его постоянные спутники, или «адепты», как назвал их Филипп, а люди напротив него — простые слушатели, может быть, даже случайные богомольцы, которых Фаддей завлек своим разговором в рощу.

С южной стороны людей не было. Но по правую руку от Фаддея, глядя на север, сидела собака. Морда у нее была вытянутой и острой, шерсть всклокочена, как у бездомной. Но при этом собака была чисто вымыта и даже расчесана, а на глазах были белые светящиеся бельма, которые неоспоримо свидетельствовали о том, что животное слепо и ничего не видит. И, однако, слепая собака сразу же заметила, что к месту проповеди тихо подошли и скрылись за пальмой двое новых людей. Сперва у нее поднялись уши, потом пришел в движение короткий хвост, а затем, словно в улыбке, чуть оскалилась острая морда.

Из слушателей никто пришедших не заметил — все были поглощены беседой с Фаддеем, вернее, его «лекцией».

— Откуда мне это известно, вы спрашиваете? — воскликнул Фаддей и сверкнул глазами в сторону стоявших против него богомольцев, хотя видно было, что никто ему этого вопроса не задавал и слушатели его пребывают в немой растерянности.

— Они спрашивают, откуда мне это известно, — радостно сообщил Фаддей, оборачиваясь к двум своим спутникам.

И один из них — высокий и плечистый детина — сурово глянул на богомольцев и строго сказал:

— Учителю многое известно.

— Но они, Хамон, спрашивают, откуда известно? — выкрикнул Фаддей и поднял вверх указательный палец с необычайно длинным ногтем.

Детина, которого звали Хамоном, нахмурился и вопросительно покосился на своего соседа — человека среднего роста, который, однако, на голову был выше Фаддея. Тот несколько раз кивнул головой, а потом глубокомысленно произнес:

— Есть множество книг на свете… — Вместо того чтобы закончить фразу, он еще раз кивнул головой.

— И первейшая из книг, Биннуй, — книга Закона Моисея, — изрек Фаддей, и черные его глаза еще ярче вспыхнули в лунном свете.

Наступило молчание. И кто-то из слушателей, видимо отягощенный этим, решил подать голос:

— Того, о чем ты нам рассказывал, нет в Законе.

— А ты внимательно слушал Закон?! — радостно встрепенулся Фаддей, и борода его запрыгала, наскакивая на рот и на глаза.

— Как все. Когда раввин в синагоге…

— И самое начало помнишь, про Сотворение?

— Кто ж не помнит…

— А если внимательно слушал и помнишь, зачем утверждаешь ложь?! — еще радостнее воскликнул Фаддей.

Тут уже полное молчание наступило на поляне между пальмами. А Фаддей изрек:

— Истинно говорю вам: никогда не выступал я против Закона. И то, что я начал рассказывать, я сейчас повторю, на Закон опираясь. А Биннуй, мой друг и товарищ, — тут Фаддей длинным ногтем своим указал на второго спутника, — который знает Закон, как шему, будет слушать меня и спрашивать, если что-то не поймет, или что-то ему покажется неправильным.

Фаддей замолчал и сперва посмотрел на огонь, затем на своего друга Биннуя. А тот достал из кармана на поясе несколько стружек и аккуратно поместил их в сосуд с огоньком, почти не потревожив пламени.

— «В начале сотворил Бог небо и землю». Первая строчка Закона, — начал Филипп и спросил: — О чем она вам говорит?

Все молчали.

— Что вы в ней слышите? Что в ней видите? И снова Фаддею ответило молчание.

— А я так вижу и понимаю. Небо Первого дня — это не то небо, которое мы видим у себя над головой, которое было сотворено во Второй день и испорчено в начале Смешения. Небо Первого дня — это мир идеальный, мир благой, мир Мысли Божьей. И в небе этом поместился и пребывал Господь Мудрости — и шесть его ликов, которыми Он к нам обращен, шесть атрибутов, как скажут нам эллины, а именно: Благая Мысль, Лучшая Истина, Избранная Власть, Святое Благочестие, а также Целостность и Бессмертие. Их сотворил Бог Мудрости в Первый день. И в Книге Моисея они называются небом, а пророк Исайя называет их серафимами. И что мы можем о них сказать? — спросил Фаддей и посмотрел на Биннуя.

— О них немногое известно, учитель, — ответил тот. — Но можно о ниx сказать, что по природе своей они огненные, что у них шесть крыльев…

— Нет-нет, не забегай вперед, — радостно перебил его Фаддей. — В Первый день, когда Господь Мудрости создал их, не было у них крыльев, и огненность свою они не сразу получили. Сперва они были совершенно идеальны, как мысли Божий об Истине, которую, как говорит апостол Филипп, можно назвать также Благом, и Любовью, и Порядком. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною…» — продолжал Фаддей. — Видите? Уже во втором стихе Моисей указывает нам на Злого Духа. Бездна — это он. И тьма — это он. И пустота — это он. И можно называть его сатаной, как делают иудеи, или дьяволом, как греки, или вслед за парфянами нарекать Ариманом. Имя не важно. Важно для нас то, что он не был сотворен и пребывал изначально, как и Господь Мудрости. И был он в Первый день темен и пуст. Таясь в бездне, растекаясь во тьме, он заключал в себе ложь, ненависть, богохульство, анархию и смерть, которые еще не выплеснулись из бездны и таились в ней, подобные злым мыслям. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Таков третий стих. О нем что мы можем сказать? — спросил Фаддей. А Биннуй ответил:

— Я так полагаю, что Господь создал тогда Священный Огонь, который осветил Вселенную.

— Вселенной тогда еще не было, — поправил Фаддей. — Но свет этот действительно был прообразом Благого Огня. И прежде всего осветил он Небо Господне. И именно тогда великие серафимы, которых первыми создал Господь, воспылали огнем и пламенем просветились… «И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы…» То есть уже тогда, в Первый день творения, небо ангельское было отделено от бездны, в которой таился Злой Дух. И Свет разделил их в мыслях, так как всё тогда было мысленным, или идеальным. Благой Мыслью Господь Мудрости наш мир задумал и мыслью создал небо ангельское. Благим Словом сотворил Свет. Благим Делом стал творить тот мир, который мы называем материальным. Но это было уже на Второй день, с которого началась эра Творения и к которому мы сейчас перейдем… Скажи мне, Биннуй, я пока ничего не нарушил в изложении Закона Моисея?

— Никак нет, учитель. Ты просто разъяснил нам то, что никогда не разъясняют раввины.

— Правильно понимаешь, — одобрил Фаддей и продолжил проповедь: — «И создал Бог твердь. И назвал твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй».

— Ты сократил стихи. В Законе пространнее сказано, — тут же заметил Биннуй. А Фаддей ему возразил:

— Я немного сократил, чтобы выделить основное, что произошло во Второй день, с которого началась эра материального творения. И прежде всего нам надо уяснить, что материальный мир, вопреки тому, что говорят некоторые, не хуже, а лучше мира идеального. Точнее сказать, совершеннее его, ибо Мысль выразилась в Слове, а Слово, изрекая замышленное и претворяя изреченное, стало творить и действовать. И создано было Небо Второго дня, о котором сказано, что оно было Твердь. И как надо понимать это слово?

— Надо понимать, что это было прекрасное небо, а не то, которое мы видим сегодня, — ответил Биннуй.

— Правильно, — согласился Фаддей. — Но к этому надо добавить, что это воплощенное материальное небо было твердо в своей благости, в своем порядке, в истине и справедливости. И те, которых вы называете серафимами, получили теперь шесть крыльев. Что про эти крылья говорит нам Исайя?

— Насколько я помню, учитель, — отвечал Биннуй, — с помощью двух крыльев они летают, двумя другими закрывают свои лица, считая себя недостойными взирать на Господа, а третьей парой прикрывают ноги, недостойные того, чтобы Господь взирал на них.

— Они достойны, поверьте мне! — воскликнул Фаддей, и зрачки его перестали сверкать, а белки глаз исполнились грустью. — Они это делают из скромности и благочиния, ибо они высшие духовные существа и творения Первого дня и ближе всего к Господу Мудрости… А кого сотворил Бог во Второй день?

— Про это не сказано у Моисея. Зато у него говорится про воду, которую Бог отделил… — начал Биннуй, но Фаддей его перебил:

— А я истинно говорю вам, что во Второй день Господь сотворил тех, кого вы называете херувимами, а некоторые парфяне называют их заступниками. Они сотворены были для того, чтобы окружать Бога, осенять Его, Ему предстоять, отражать Его славу и защищать ее. У них два лика: один лик — человеческий, а другой — животный. И если серафимы только огненны, то херувимы и огненны, и воздушны. И если серафимов можно уподобить мыслям Божьим, то херувимы — слова Господа, изречения Его, которые побуждают творить и действовать. — Третий день можно считать критическим, — продолжал Фаддей. — И прежде всего Господь создал ангелов, которых язычники до сих пор почитают за богов. Ангелы еще более материальны, чем серафимы и херувимы, и по внешнему виду совсем уже похожи на людей. Хотя тела их не костные, как у нас, а эфирные и огненности и воздушности в них достаточно, хотя не так много, если их сравнивать с серафимами и херувимами.

Ангелов очень много. Но я перечислю только главных из них, которые с тех пор руководят ангельскими воинствами и которых поэтому называют архангелами. Первым Бог сотворил того ангела, который ближе других пребывает к божественным мыслям и замыслам. Это — ангел-вестник, ангел-учитель и ангел-просветитель людей. В Парфии его называют Рашну, в Греции — Гермесом, а у нас, в Палестине, — Гавриилом. Вторым сотворил Он ангела-защитника, ангела-воина, который лучше других понимает и исполняет Слово Божие. В Парфии он — Митра, в Греции — Аполлон, а иудеи называют его Михаилом. Третьим воинством руководит Сраоша, или Асклепий, или Рафаил. Он ближе всего к делу Господню и ближе всего к людям, которых он охраняет, очищает, исцеляет, сопровождает на трудных путях человеческих.

Таковы три великих архангела, которые по Мысли Божией, по Слову Его действуют и управляют миром, но прежде всего о человеке пекутся.

А для сотворенного уже неба, для творимых огня, земли и воды, для растений и замысленных животных Господь в тот же Третий день сотворил еще шесть особых небесных попечителей. У парфян это Асман, Атар, Зам, Апам-Напат, Хаома и Гэуш-Урван, а у иудеев — Уриил, Салафиил, Иеремиил, Иегудил, Варахиил и Рагуил.

Тогда же за твердью небесной, по ту ее сторону, Господь создал рай, в котором разместил ангельское свое воинство. И там же сотворил и поместил Бог бессмертных духов человеческих, до того как сотворил первого человека, следом за которым и другие люди родились и воплотились. И мой дух там был создан и пребывал, и твой, Биннуй, и твой, Хамон.

Верзила Хамон, стоявший слева от Фаддея, вздрогнул от упоминания своего имени и словно со страху спросил:

— А где Господь тогда пребывал? Тоже в раю?

— Господь вездесущ. Он везде пребывает. И шире, и выше, и глубже, и далеко за пределами того, что мы называем «везде» и «мир», — ответил Фаддей и продолжил: — Сотворением ангелов Третий день только начался. И вот, сотворив их, Господь создал благие воды и приступил к их организации. Воды он разделил на две части: одну поместил под твердью небесной, чтоб вниз проливалась и орошала, другую же преобразовал в великое море. Парфяне называют его Воурукаша, другие же народы имеют о нем смутное представление.

Посреди великого моря сотворил Господь сушу и назвал ее землею. Семь кругов у нашей земли, и тот круг, который в центре, — самый большой, потому что изначально был задуман и сделан для того, чтобы в нем жили люди. И в самом центре этого внутреннего круга Бог воздвиг великую гору — истинную и единственную Им сотворенную. Парфяне называют ее Харой, греки — Олимпом, а у нас для нее нет названия. Великая река стекает с этой горы и впадает в море, которое омывает сушу со всех четырех сторон.

На вершине великой горы Господь создал и возжег священный огонь, истинный, чистейший, благодатнейший…

Фаддей замолчал и взглянул на луну. И в это мгновение, то ли от лунного света, которым прониклись его зрачки, то ли по другой какой причине, черные глаза его расширились, как у кошки, и засверкали радостным блеском. И он взволнованно приказал:

— Укрепи огонь, Биннуй. Ибо я перехожу к злому и страшному.

Биннуй опустил в сосуд с огнем еще несколько щепок. Но Фаддей укоризненно покачал головой, и тогда к щепкам Биннуй добавил две сандаловые палочки.

А Фаддей продолжил:

— Моисей жалеет нас и свидетельствует: «И был вечер, и было утро: день третий». Но между вечером и утром всегда бывает ночь, о которой Моисей умалчивает. И в эту Третью ночь в глубине бездны и в середине тьмы пробудился Злой Дух, который до этого бездействовал и никак не проявлял себя. Священный огонь жизни, зажженный на вершине Великой Горы и проникший во все уголки Вселенной, прервал его черный сон и возмутил его злые очи, когда он их открыл. Он увидел, что прошло уже три дня, и за эти три дня Господь Мудрости сотворил и славу Свою, и воинство ангельское, и свет, и небо и землю, и зелень — плоть жизни, и священный огонь, для Злого Духа особенно ненавистный.

Я, помнится, уже говорил вам, что этот Злой Дух сродни Богу. Некоторые умники даже считают, что он чуть ли не брат Господу Мудрости и даже брат-близнец. Всё это — тайна великая, о которой человеку не стоит рассуждать. Избравший путь Истины одно должен знать твердо: он бог лишь для тех, кто провозгласил его богом и избрал путь лжи и смерти. Для праведных людей он лишь Злой Дух. И даже если он брат Господу Мудрости, то во всем ему уступает. Он — зол, а Господь — благ и милосерден. Он — вечен, но не бессмертен, потому что его вечности в конце веков непременно наступит конец. Он ужасно силен, но он не всесилен. Он вездесущ лишь в границах сотворенного мира. Он чудовищно умен, мысли серафимов читает и слышит слова херувимов, но замыслы Господа Мудрости ему недоступны.

Он нестерпимо завистлив. Обозрев творения Божий и красоту Истины, он в ярости и гневе ринулся тоже творить. Глядя на святых серафимов, Злой Дух решил создать их подобие и породил свою шестерку с черными крыльями и злобными лицами. О них я вам расскажу подробнее, потому что беспечные иудеи хуже их себе представляют, чем осторожные парфяне. Но в нашем языке для них тоже есть имена, и я их назову, пока горит огонь и отгоняет тьму.

Бог, как вы помните, сотворил Благую Мысль. Ненавидя ее, Злой Дух породил из себя Злую Мысль, которая воплотилась в могущественного дьявола, имя которому парфяне дали Насу. Но можно называть его Веельзевулом, богом мух, как обращаются к нему в Аккароне и где ему поклоняются. Сам Спаситель однажды назвал этого первенца Злого Духа сатаною, который в злобе замыслов своих не многим ему уступает. Этот дьявол губит бессмертный дух человека, который у каждого есть, но не каждому удается его сберечь.

Завидуя Лучшей Истине — второму из божественных серафимов, — Злой Дух породил Ложь и дьявола лжи, которого точнее называть по-парфянски Друкх, потому что в языке их это слово означает не только «ложь», но также «хаос», «беззаконие», «несправедливость» и «беспредел». Его он противопоставил Истине, которая одновременно и Справедливость, и Праведность, и Мировой Порядок. Друкх — выродок Злого Духа. А вы можете называть его Люцифером. Он весь из злого огня состоит и призван загрязнять Священный Огонь и всякую душу лишать жизненной силы.

Третье порождение Злого Духа — Злая Власть, или Ярость, как называют его парфяне. А вы можете называть этого дьявола Велиалом, духом небытия, разрушения, который обольщает человека и толкает его к преступлению. Он же возглавляет совращенные воинства тьмы и губит в человеке прежде всего разум.

Хулитель — четвертое злое порождение. В мире он губит землю, насылая на нее засуху. В человеке же старается убить веру и открыть дорогу греху. Внешне он похож на гигантского змея, которого в Парфии называют Апаошей, а у нас Левиафаном.

Вритра, или Азазель, — пятое злое порождение, суть которого в том, что он расчленяет божественную Целостность. Он губит благие воды, запруживая реки и не давая им течь в соответствии с Истиной, а в человеке он тщится обезобразить и погубить прежде всего тело, обучая мужчин войне, а женщин — блуду. Парфяне видят в нем змея, иудеи — козла, который живет в пустыне. А как он выгладит на самом деле — стоит ли представлять себе этот ужас?!

И наконец Гибель — последнее порождение Злого Духа, которое он противопоставил серафиму Бессмертия. Знающие иудеи называют этого дьявола Самаэлем и рассказывают про него, что он когда-то хотел похитить душу у самого Моисея. Парфяне же именуют его злобным Асто-Видатом, который еще при рождении каждому человеку надевает на шею петлю…

Радостные чувства так сильно переполнили душу Фаддея, что он как будто захлебнулся и закашлялся. А откашлявшись, продолжил:

— Дьяволы эти пока никому не могли повредить. И не только человеку и животным, которых тогда еще не было. Они не могли причинить вреда ни небу, ни земле, ни водам, ни растениям. Потому что все эти творения тогда были совершенны и без малейшего изъяна. Потому что на Горе сиял Священный Огонь. Но Злой Дух уже породил свое мерзкое воинство, которое злобствовало, ненавидело и предвкушало победу. И эти шестеро, которых я назвал дьяволами, суть главные в черной сатанинской рати, ибо они — злые духи мысли. И им подчиняются демоны злых слов и бесы злых дел, которые тоже были порождены Злым Духом ночью Третьего дня и которых я не стану перечислять, так как их великое множество и для них еще не наступил черед… Скажу лишь, что бесы — это разные болезни, которые поселяются в человеке и сидят в нем… Сколько бесов сидело в тебе, Хамон? — вдруг обратился Фаддей к своему рослому ученику.

Тот вздрогнул от неожиданности, покраснел лицом, подался вперед и стал докладывать:

— Легион, учитель. Целый легион сидел. А Спаситель изгнал их и переселил в свиней. И с тех пор я хожу и свидетельствую перед народом о том, что сделал со мной Иисус Спаситель. А также о том…

— Легион — это шесть тысяч! — торжественно прервал его Фаддей и поднял вверх палец с длиннющим ногтем.

Богомольцы испуганно переглянулись, а потом с еще большим испугом уставились на верзилу Хамона.

— В Пятый день Господь Мудрости приступил к сотворению животных, — продолжил Фаддей, но Биннуй ему подсказал:

— Ты пропустил Четвертый день, учитель.

— Ну да, в Четвертый день Бог сотворил солнце и луну, а также звезды. Но об этом все знают, — с некоторым раздражением откликнулся Фаддей. — И если кого интересуют подробности, пусть он обратится за разъяснениями к апостолу Филиппу, который высоко почитает солнце и прочие светила, которые отражают его свет… В Пятый день, говорю, Господь начал созидать жизнь животную. И сперва он создал величайшее и прекраснейшее из животных — собаку. Ибо собака смотрит на огонь, собака противостоит смерти, собака выходит, чтобы тысячами убивать создания Злого Духа. Собака после человека — второе по святости существо и может иногда заменить его в исполнении священных обрядов.

Сказав это, Фаддей с нежностью посмотрел на остромордую собаку, которая лежала по правую руку от него, но при первом упоминании о себе вскочила на ноги, вильнула хвостом и уставила на Фаддея свои белые и сияющие под луной глаза.

Хамон и Биннуй кивнули головами: Биннуй — один раз, Хамон — трижды. Богомольцы, как по команде, тоже воззрились на слепую собаку, но некоторые из них удивленно зашептались, а один, судя по выражению его лица, хотел возразить, и возразить что-то сердитое. Но Фаддей, разом отметая возможные возражения, громко воскликнул:

— Собаку, и именно собаку Господь сотворил первой, чтобы не было никаких вопросов и сомнений! Истинно говорю вам и знаю, о чем говорю!.. А после стал созидать другие жизни. Сперва сотворил пресмыкающихся, которые тогда были благими и мудрыми, как те змеи, о которых говорит наш Спаситель. Потом создал Господь птиц небесных, а среди птиц земных прежде всего создал петуха, который встречает рассвет и приветствует солнце. Затем сотворил рыб, прекрасных и пригодных в пищу. А после стал созидать скот благодатный…

— Скот Он начал творить на Шестой день, — поправил Биннуй. А Фаддей продолжил:

— После рыб, говорю, приступил Бог к скоту. И первым сотворил праведного осла, великого, о трех ногах, с шестью глазами, девятью ртами и одним золотым рогом. Он стоял на Горе над морем, чуть ниже собаки, но под Деревом всех семян, и рог его сиял на солнце и сверкал под луной, слепя дьяволов бездны, демонов тьмы и бесов ночи. А после этого чудесного осла Господь сотворил белого быка. Семя его было очищено солнцем и луной. И вот, сочетавшись с белой коровой, породил он на свет множество других прекрасных бычков и телок… И коз молочных создал тогда Бог, а во главе их поставил предводительницу — белую антилопу. И белые кони, прекрасные, неутомимые, с золотыми ушами, созданы были тогда же. Каждый, плодясь и размножаясь по роду своему, наполнил и украсил землю.

Пчелы зажужжали над зеленью и стали приносить благодатный мед. Благие муравьи, не знающие лени, побежали во все концы мира, разнося на спине зерна и семена, которые падали в землю и из которых вырастали благовонные травы, цветущие кустарники и плодоносящие деревья. Бабочки, дарящие шелковую нить, запорхали среди растений во славу Божию.

И те, которых мы называем зверями, тоже были созданы Богом: выдра, дикобраз, еж — гроза демонов, заяц-русак — главный среди быстробегающих, лиса и дикий кабан, прославленный своей беззаветной отвагой.

Грустно и ласково говорил Фаддей, описывая скот и зверей, которых, по его словам, сотворил Господь. Но вдруг глаза его сверкнули, и он радостно воскликнул:

— Злой Дух тоже не бездействовал! Завидуя Господу Мудрости у себя на севере в аду, который он создал во тьме над бездной для своих дьяволов, демонов и бесов, он решил тоже кого-нибудь породить и сподобил на это свое воинство. И вот ночью, когда солнце скрылось за Великую Гору, а луна еще не успела подняться из моря, Злой Дух породил из себя волка, серого, как сумерки, в которые он был зачат, облезлого, как старость, и злого, как смерть. И это чудище он противопоставил прекрасной, божественной собаке. Мудрым змеям были противопоставлены порождения Азазеля — злобный дракон со множеством уродливых ног, которые мешали ему двигаться, а также черепаха — вместилище демонов. Левиафан произвел громадных и страшных рыб, одна из которых проглотила потом пророка Иону, а также уродливых жаб и липких лягушек. Птиц изрыгнул Люцифер, но большинство из них не умело летать, а бегало по земле или ползало, словно змеи. А те, которым удалось встать на крыло и взлететь в небо, потом стали падальщиками и стервятниками. Велиал выкинул из себя жалких скотов: бесплодных быков, безмолочных коров, безрогих баранов, черных коз и серых плешивых коней, на каждом шагу спотыкающихся. Самаэль произвел почти всех грызунов, и в первую очередь прожорливых крыс и мышей, а также различных хищников: тигров и львов, гиен и шакалов. Наконец, Веельзевул породил скорпионов и свирепых отвратительных чудовищ, покрытых зелеными пятнами, с торчащими коленями и поднятым задом. С появлением Смерти они станут трупными мухами, которые всегда прилетают с севера и которые…

Фаддей не смог договорить, так как по лицу его, вернее, по бороде, скрывавшей лицо, побежали волны, вызываемые лицевыми судорогами. Дыхание, видимо, перехватило, потому что видно было, как Фаддей шевелит губами, скалит зубы, точно пытается откусить ими от воздуха. Глаза его вспыхнули так ярко, что взгляд как будто перегорел и погас.

Однако приступ длился недолго. Судороги скоро прошли. И грустно посветив в сторону учеников белками глаз, Фаддей устало попросил:

— Усиль огонь, Биннуй, ибо мы теперь переходим к человеку.

— К концу Шестого дня Господь Мудрости сотворил первого человека, — продолжал Фаддей. — Помните, как сказано в Законе? «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему…» И создал Господь Бог человека из праха земного по подобию Своему и вдунул в него дыхание жизни. И стал человек душою живой… Тут так надо понимать. Тело человека — прах. Дыхание жизни, которое вдунул в него Господь, — это бессмертный дух человека. И вот, когда дух от Бога вошел в тело человека, то в нем возникла еще и душа, или жизненная сила — «душа живая». Но душа эта смертна и без тела существовать не может. Бессмертен в человеке только дух, и дух этот от Господа… По образу Божию первый человек был создан, то есть с благими мыслями и, стало быть, с благими словами, ибо благомыслящий человек злых слов не произносит и слова его добры и полны истины. И дела он должен творить благие, так как создан по подобию Божию.

— Где создал Господь человека, никому неизвестно, — продолжал Фаддей, — но поселил он его в саду, в земном рае, который в Законе Моисея называется Едемом, а парфяне называют Парадизом. И сад этот Господь сотворил у подножия Великой Горы. Стекавшая с ее вершины священная река под названием «Обладательница Вод» пересекала сад, а далее разделялась на четыре реки, одна из которых текла на восток и впадала в Гирканское море, другая устремлялась на север и впадала в Понт, а две остальные — Тигр и Евфрат — текли на юг.

В саду том Господь насадил множество прекрасных деревьев с плодами для пищи, но посредине поместил два дерева, на которые Моисей нам особенно указывает: дерево жизни и дерево познания добра и зла. Первое дерево — это Хаома, а второе — смоковница. Именно из листьев человек, когда согрешил, сделал себе первое одеяние.

— А для чего Господь поселил человека в саду? — спросил Фаддей и посмотрел на Биннуя.

— Точно не знаю, учитель, — ответил тот. — Но в Законе сказано: «…чтобы возделывать его и хранить его».

Правильно отвечаешь. Созданный Богом человек, Адам, жил на земле, любил ее и возделывал. Он слушался Бога, и не было у него злых мыслей. А потому слово его было могущественным. И когда Господь привел к человеку благих животных, чтобы он нарек всем имена, вот тогда и стала собака называться собакой, бык быком, корова коровой, еж ежом и петух петухом. А до той поры, хотя и были все твари Божьи прекрасны и плодовиты, но имен не имели, потому что назвать их должен был, по замыслу Бога, единственно человек. А теперь я спрошу вас: все ли заповеди Божьи соблюдал тогда первый человек?

— Похоже, что все, — отвечал Биннуй. — Тогда, собственно, одна только заповедь и была: не есть с дерева познания.

Но тут вздрогнул и расправил плечи Хамон, который сказал:

— Не все, учитель. Он детей не рожал. А ты говоришь: второе, что должен делать благой человек, — жениться и иметь потомство. А Адам… На ком ему было жениться?

— Умница! — похвалил его Фаддей. — Потому что Богом несколько раз было сказано: «Плодитесь и размножайтесь». А первый человек не мог размножаться. Потому навел Бог на Адама крепкий сон, вынул из него одно ребро или, как сказано у Моисея, «… ту часть его плоти, в которой заключалась совесть и сверкала вера». Вот из этой-то части человека и сделал Господь жену Адаму, которую и привел к нему.

— Бог отнял у человека совесть и веру?! Ты думаешь, о чем говоришь?! — спросил один из богомольцев, похоже, самый умный и слушавший проповедь Фаддея с подозрением.

Фаддей посмотрел на него белыми, как у слепой собаки, глазами и грустно спросил:

— Ты женат?

— Женат, — был ответ.

— И не любишь жену свою?

— При чем тут, люблю или не люблю? — вдруг обиделся богомолец. А Фаддей изрек:

— Потому что, если бы любил и ценил, не задал бы такого вопроса. Потому что истинная жена человека — единственный помощник его, а стало быть, и душа, и совесть, и вера!

— Вот он и женился! — сердито сказал богомолец. — А эта вера его и совесть, как ты говоришь, тут же соблазнила его и всех нас ввергла в грехопадение!

Грустные и белые глаза Фаддея вновь стали обретать темный зрачок, и в этом зрачке засверкал, все более разгораясь, радостный огонек.

— Зло говоришь. И думаешь зло, — сказал Фаддей. — Искусил их Злой Дух!

— В Законе сказано: змей, — подсказал Биннуй.

— В Законе также сказано, что змей был хитрее всех зверей полевых, — возразил Фаддей. — Но змеи — не звери. Эти злые творения хотя и были хитры, но не были умнее благих скотов или зверей и тем более умнее священной собаки. К тому же жили они в аду, и в Центр Мира, в райский сад под Горой, доступ им был закрыт. Стало быть, сам Злой Дух принял этот образ или, лучше сказать, вселился в одно из тех благих животных, которых сотворил Господь и которых назвал человек. Злой Дух или один из его приспешников, например Веельзевул, который таил в себе злую мысль, или Люцифер, который светился ложью и злые слова говорил, или Самаэль, который смертью был послан и смерть нес. Этот Злой Дух, или дьявол, черной ночью приступил к жене и сказал ей те страшные слова, которые вы все знаете и которые нет смысла пересказывать. Но вот что скажу я вам и скажу истинно: Злой Дух всё коварно и мудро рассчитал. Заповедь «не есть от древа познания добра и зла» была дана Богом человеку, а не жене его. Стало быть, та могла слышать о заповеди (а могла и не слышать!) только в пересказе и слово Божие не имело в душе ее первозданной силы. Далее. Как истинная женщина, она стремилась к прекрасному, а плод, который она сорвала, был дважды вожделен: на вид и на вкус. Далее. Человек не ходил с женой в центр сада и плода не рвал, а взял и ел то, что она ему дала, наверняка не зная, что плод запретный… «А от древа познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь…» Так Бог сказал человеку. Но бояться смерти они оба не могли, потому что смерти тогда не было: она таилась в бездне, а в саду они ее никогда не видели. И лжи они не ведали, потому что до этого никто никогда не лгал им. И как они оба, человек и жена его, могли отличить добро от зла, пока не вкусили плода от древа познания и не увидели, что они наги пред Истиной и беззащитны перед Ложью?!

Воскликнув это, Фаддей замолчал, опустил лицо, и зачем-то стал гладить собаку.

— У тебя выходит, что оба они невиновны? — сурово спросил несогласный богомолец. — И не было первородного греха? Ты это утверждаешь?

Верзила Хамон вопросительно покосился на Фаддея, и взгляд его говорил примерно следующее: «А не выгнать ли мне этого говоруна вон из рощи? Ты только моргни мне, учитель, он птицей вылетит».

Но Фаддей вдруг взъерошил бороду, то есть улыбнулся, и ласково ответил:

— Нет, не были виновны… Да, стали виновны.

— Как это понимать? — зло спросил богомолец.

— Они не были виновны, когда ели плод от древа, — отвечал Фаддей, продолжая гладить собаку. — Но они стали виновны, когда между деревьями сада попытались скрыться от Того, от Кого прятаться глупо и невозможно. Это было первым злым делом человека и его жены. А первым злым словом было то, что человек сказал Богу: «Жена, которую Ты дал мне, дала мне от древа». И злым это слово было потому, что злая мысль скрывалась за ним: свалить на жену и на Бога и ложью защититься от Истины. И вот из-за этого им нет оправдания, потому что они уже различали добро и зло… Так Ложь вошла в мир, созданный Господом Истины. А следом за нею явилась Смерть. Ибо Смертным и Смертной в это мгновение стали первый человек и жена его.

Последние слова Фаддей произнес почти шепотом. А потом поднял голову и почти закричал, яростно блистая глазами:

— «И вражду положу между тобою и между женою; и между семенем твоим и семенем ее!..» Великая битва вспыхнула, по слову Божию! Новая эра началась — эра Смешения!

— Празднуя свою первую победу над человеком, которого он не мог создать, а мог только испортить, — продолжал Фаддей, — празднуя и торжествуя, Злой Дух в сопровождении трех своих дьяволов напал на другие творения Господа Мудрости.

В первую очередь со лживым Люцифером он поднялся к небу, расколол его нижнюю каменную сферу, проделал в ней огромную дыру и тем самым погубил небесное совершенство. Ни солнце, ни луну, ни звезды Злой Дух не мог обезобразить, но он создал лживые планеты и сделал их похожими на звезды. А через злую дыру в своде небесном с тех пор обрушиваются на нас страшные ветры, которые поднимают бури и ураганы, штормы и грозы.

Низринувшись с неба в обнимку с Азазелем, он напал на воды и большую их часть сделал соленой и непригодной для питья.

А потом с Левиафаном он вынырнул из воды и устремился к земле. И там, куда он проник, образовались бесплодные пустыни, которые он заселил драконами, скорпионами и другими злыми или бесполезными порождениями. И в северной части земли, которую Злой Дух пробуравил насквозь, разверзлась пропасть ада и первозданная тьма покрыла ее сверху, а снизу сомкнула с изначальной бездной.

Сделав всё это, Злой Дух воцарился в центре ада, а трех своих дьяволов — Веельзевула, Велиала и Самаэля— выслал на сражение с человеком Адамом и женой его Евой.

Ибо жена уже получила имя свое — Ева, что значит «живая душа», и стала она человека считать мужем своим и звать его Адамом. И уже выслал их Господь Мудрости из сада райского и, как учат раввины, выдворяя, сделал им одежды из кожи животных с мехом наружу. И к этим одеждам, в которые Бог их одел, прилипло множество чудесных семян от тех растений, которые росли в первозданном саду. И когда пришли они в новую землю, имя которой Кемет, что значит «Черная», семена упали с одежд их в землю, и выросли, расцвели и стали плодоносить прекрасные деревья, сродни тем, что росли в саду Истины и Мудрости: пальмы и гранаты, смоковницы и груши.

И дабы помочь изгнанникам и облегчить им смертную участь, милосердный Господь послал с ними вместе своих ангелов и архангелов, прежде всего Гавриила — наставника и учителя.

И вот, Гавриил обучил Адама обрабатывать землю: пахать и сеять, удалять из земли тернии и волчцы, а добрые растения жать и обращать себе в пищу. Да, как было сказано, в поте лица ел он хлеб свой. Но пота Адам не боялся, труд не был в тягость ему. И многие праведные животные, которых выслал Господь следом, пришли на помощь изгнанникам. Белый праведный бык помогал пахать. Трехногий осел поил их священным молоком и своим золотым рогом отгонял от них бесов и демонов, скорбь и усталость. Еж уничтожал злых муравьев, вредивших посевам. Лисица ловила мышей, ласка убивала змей. А милосердная белая корова в изобилии снабжала их священной мочой, которой они должны были очищаться от Лжи, которая однажды уже прикоснулась к ним.

Каждое утро и каждый вечер надо было теперь очищаться. Но однажды Адам забыл и не очистился, а Ева не напомнила мужу и тоже забыла об очищении. И тотчас подступил к Адаму Веельзевул — дьявол Злой Мысли. Лежа в шатре, который Адам устроил для себя и Евы, он думал так: «Вот, Бог сказал, что проклята будет земля за меня. Но она не проклята и рожает. Бог обещал мне скорбь. А я тружусь и радуюсь плодам труда моего. Он обещал мне смерть. Но я уже пятьсот лет живу, болезней не знаю и старости не чувствую. Вероятно, Он обманул меня, как я Его попытался обмануть в райском саду». Так ложно и страшно думал Адам.

В ту же ночь Адам познал Еву в шатре. Она должна была очиститься после соития, но муж вновь позвал ее на ложе, так как не удовлетворил влечения своего. Ева хоть и хотела сперва очиститься, а потом снова возлечь с Адамом, но влечение к мужу в ней было столь велико, а желание так страстно, что она подумала: «Отдамся мужу во второй раз, а после очищусь сразу за два соития».

Ева не знала, что в ее мысли проник, воспользовавшись ее слабостью, Самаэль, второй из дьяволов, которых Злой Дух направил на погибель смертных.

Ева так и поступила — очистилась только после второго соития. И зачала она в ту ночь сразу двоих сыновей. Через десять лун Ева родила близнецов и вскормила их. Но когда кормила Каина, молоко ее было нечистым. А когда кормила Авеля, оно по воле Божией было чистым. И вырос Каин отшельником и скитальцем по земле. А Авель с детства прилепился к земле и трудился на ней, растя хлеб и выпасая скот.

Тут Фаддей замолчал. И этим его коротким молчанием двое из его слушателей воспользовались.

— Прости, учитель, — почтительно заметил Биннуй, — но у Моисея сказано, что Каин был земледельцем, а Авель — пастырем овец.

А тот из богомольцев, который и до этого пытался возражать Фаддею, объявил громко и грубо:

— Он всё время искажает Закон.

— Ты, должно быть, из книжников? — спросил Фаддей, с грустью глядя на обвинителя.

— Я знаю Закон и чту в нем каждую букву, — горделиво ответил тот.

— А ты на каком языке Закон читал?

— Разумеется, на арамейском. На каком же еще?

— Ну, так знай, что Моисей говорил на другом и очень древнем языке и на нем же написал для нас свой Закон. И в этом истинном Законе было написано не «земледелец», а «землескиталец». А про Авеля было написано не «пастырь овец», а «пастырь земли». А когда книжники вернулись из вавилонского плена и стали переводить Закон на арамейский, они многие древние слова в нем перевели неправильно. И кто же теперь врет против Моисея: я или горе-переводчики?

Говоря это, Фаддей укоризненно смотрел на Биннуя, а от книжника-богомольца отвернулся.

— На скотоводов и земледельцев люди разделились намного позже, — продолжал Фаддей. — А во времена Каина и Авеля и землю возделывали, и скот пасли. Но Каин пренебрегал своими обязанностями, потому что избрал Ложь, и дьявол ходил за ним по пятам. А Авель, подобно отцу своему Адаму, трудился на земле, и ангелы хранили его. И Авелю во всем способствовала удача, а Каину не способствовала. И уже с детства Каин завидовал брату и не любил его.

И вот, когда возмужали они, Адам велел братьям сперва очиститься, а потом принести Богу жертву.

Авель три дня очищался и семь дней постился, а потом принес жертву, как отец ее приносил.

Фаддей опять укоризненно посмотрел на Биннуя, а книжника-богомольца взглядом не удостоил и пояснил:

— Тут тоже переводчики напутали. И правильно надо читать так: Авель «принес от первородного и от плоти земли». Как отец его из года в год приносил жертвы, так и Авель поступил. «От плоти земли» взял он священное растение, которое парфяне называют хаомой, а греки эфедрой, одну желтоватую веточку аккуратно отломил, истолок ее в каменной ступе, чтобы получить благодатный сок, и сок этот смешал с молоком первородного осла, то есть «принес от первородного». Напиток этот он частью вылил на землю в возлияние Богу, а другую часть сам выпил, читая молитву и славя творения Божий. А слова произнес те, что слышал от отца, а тот — от архангела Гавриила: «Всякая плоть — трава, а человек и животное — одного происхождения, потому что всё доброе в мире от Бога, мысли, слова и дела — от Господа Истины».

И просияло лицо Авеля. И стал он на некоторое время подобен Богу.

А брат его, Каин, позавидовал ему. Когда же зависть особенно яростно стала терзать его, Велиал, дьявол ярости, вложил ему в душу преступные мысли. И Каин подумал: «Вот он, как обычно, принес жертву, а я принесу такую жертву, чтобы никто со мной не сравнился, чтобы видел бог этой земли, что я люблю его больше других людей и единственный из них истинно люблю его и правильно почитаю».

Так страшно подумал Каин. А поступил еще страшнее: он целиком и под корень срубил священную эфедру, зарезал первородного осла и, положив животное на растение, поджег их огнем.

— Страшно представить, как возликовали при этом Злой Дух и все злое и лживое воинство его! — воскликнул Фаддей, и глаза его засверкали торжественной радостью. — Годы и годы пытались они испортить благие растения, скот благодатный и пламя святое. И всё безуспешно. А первый сын человеческий, Каин, сделал это за короткое мгновение! И не только разом погубил три божественных творения, но и положил начало кровавым животным жертвам. Люди с тех пор стали убивать животных, лживо твердя, что это убийство угодно Господу.

Оскверненный огонь сначала яростно вспыхнул от животного жира, а затем почернел и дал дым, которого у чистого огня никогда не было. Дым этот стелился по земле, и в нем чуть не задохнулся Каин. И черным, как тьма, стало лицо его и серым, как ад и бездна под адом.

И дурно стало ему, и тошно, и безвыходно. А дьявол Велиал снова приступил к Каину и сказал ему: «Тебе плохо, потому что ты не все еще жертвы принес. И если любишь ты бога, путями которого давно уже ходишь, надо тебе принести в жертву еще и сына человеческого, брата твоего, Авеля». Так сказал Велиал, а Каин замыслил страшное, и лицо его поникло от злобной решимости.

Тут сам Господь Мудрости решил вмешаться, помочь Каину и заступиться за праведного Авеля. Впервые после изгнания явился он человеку и сказал те великие слова, которые передает нам Моисей: «Если думаешь, говоришь и делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, говоришь лживое и думаешь злое, то у дверей грех лежит, господствует над тобой». Но мудро, слишком мудро и таинственно говорил Господь с тем, кто уже давно свернул с пути Истины. А дьявол говорил просто: «Пойди и убей того, кого с детства ненавидишь, потому что завидуешь».

И заманил Каин Авеля в поле и там принес его в жертву Духу Зла, убив его, как говорят, ослиной челюстью, которая лежала на кострище и не сгорела.

И первая кровь человеческая тогда пролилась на землю. И возопила земля скорбным и гневным криком, от которого загудел и содрогнулся свод небесный, а реки вышли из берегов, приготовившись затопить землю. Все растения задрожали. Все звери завыли… Потому что раскрылись врата ада и выехала Смерть, предвиденная Господом Мудрости и посланная теперь Духом Злобы.

Страшные трупные мухи, порождение Веельзевула, накинулись на тело убитого. Дьявол Самаэль, которого парфяне называют «Отделяющий кость», набросил петлю на шею Авеля и задушил в нем душу жизни. Другой демон смерти, для которого у иудеев нет названия и которого парфяне называют Визарешой, пытался зацепить багром и захлестнуть петлей бессмертный дух Авеля. Но три остромордые собаки с трех сторон окружили тело и не пустили демона. Три дня и три ночи они дежурили и охраняли его. А утром четвертого дня с первыми лучами солнца дух Авеля вылетел из мертвого тела и полетел на север, подгоняемый бесами, демонами и дьяволом Смерти.

И вот, на самом краю земли, над пропастью ада, появилась, словно мост, радуга. Одним концом она упиралась в землю, а другим — в небо. И под тем мостом сидели и ждали три великих ангела. Первый архангел — наречем его Рафаилом — стал свидетельствовать: «Этот человек, Авель, всегда думал доброе и говорил правдивое, и дела его были под стать его мыслям и словам». А другой ангел, которого можно назвать Гавриилом, достал весы и сказал: «А вот мы сейчас взвесим». И на одну чашу весов положил все добрые мысли, слова и дела Авеля, а на другую… на другую чашу ничего не положил, потому что злых мыслей, слов и дел у Авеля не было. И тогда ангел и судья, которого мы зовем Михаилом, сказал: «Пусть дух этого человека, Авеля, идет по мосту, и пусть вера его сопутствует ему».

И тут, как когда-то Ева из Адама, вышла из духа Авеля его вера и предстала прекрасной, статной, пышногрудой пятнадцатилетней девой, издающей благоухание. И взяла его за руку. И вместе они ступили на мост, который стал таким широким, что по нему могли проехать несколько колесниц. И прошли они над бездной и вступили в рай, где их встретили горние ангелы…

Фаддей замолчал. Слушатели его тоже молчали, находясь под впечатлением от рассказа. Даже книжник молчал и лишь медленно качал головой, то ли удивляясь, то ли осуждая.

Первым нарушил молчание Биннуй:

— А Каин, разумеется, попал в ад?

— Ты правильно сказал: «разумеется», — ответил Фаддей. — Но не Каин, а дух его, потому что даже у злого человека дух бессмертен. И когда достали весы, разумеется, зло пересилило. И Митра, то есть Михаил, изрек: «Мы рассмотрели, и взвесили, и рассудили, и пусть этот дух получит то, что он заслужил». И тут выскочила из Каина его вера — отвратительная зловонная старая ведьма, которая схватила его и потащила на мост-радугу. А мост обратился красным концом вверх и стал узким, острым и обжигающим, как клинок, на огне раскаленный. И едва дух Каина вступил на него, как тотчас завопил и полетел в пропасть ада — жилище дурного помысла. А ведьма ринулась за ним, чтобы терзать и мучить его во мраке до Последнего Суда и Эры Разделения.

— Но истинно говорю вам, — прибавил Фаддей, поднял вверх палец с длинным ногтем и в упор посмотрел на книжника, — Каин умер не сразу. Как свидетельствует Моисей, Господь проклял его от земли и сделал ему знамение — печать каинову. И изгнал его в землю Нод, где Каин построил город, который одни называют Содомом, другие — Гоморрой, а некоторые — Иерихоном. И в городе этом он родил Еноха. А от Еноха пошли люди со злыми мыслями, лицемерными словами и дурными делами. И стали они строить другие города. И чем больше город, тем больше в нем лжи и скверны каиновой. Потому что человек был помещен Богом в сад, на лоно благодатной природы…

— Погоди, — прервал его книжник. — Насколько я понял, ты говоришь, что каждый город… Значит, ты утверждаешь, что священный Иерусалим… — Он не договорил, но выпучил глаза, как бы в гневе и ужасе.

— Ты правильно понял, книжник, — спокойно отвечал Фаддей. — Каждый город, как учит Спаситель и как разъясняет его слова апостол Филипп, каждый город уродует красоту, заслоняет свет, отнимает любовь и лжет на Истину. И Рим — самый страшный из этих городов. А Иерусалим — из городов самый больной и несчастный. Ибо в нем смешение добра и зла, красоты и уродства, высшей правды и нижайшего лицемерия достигло уже своего предела!

Книжник не успел ему возразить. Потому что в следующее мгновение из-за пальмы выбежал Филипп, который не то закричал, не то прошипел:

— Хватит, Фаддей! Прекрати! Оставь Филиппа в покое!

Глава восьмая

КНЯЗЬ МИРА СЕГО

Первый час третьей стражи

Оставь Филиппа в покое! Хватит на меня ссылаться! Сколько можно! — прорычал Филипп, выбегая из-за пальмы.

Он был в гневе. Глаза его вращались, как колесничные колеса, щеки покрылись пятнами, губы шевелились и вздрагивали даже тогда, когда он замолкал и не говорил, нос шмыгал и свистел, толстый живот колыхался.

— Я никогда не говорил, что город — зло! А тем более — «каждый город»! Я не мог этого говорить, потому что вырос в городе! И люблю города! И не учил я тебя, что Ева — это совесть Адама! И тем более — его вера!.. Откуда ты взял?! Зачем сочиняешь?!

Иуда, стоявший за спиной у Филиппа, попытался было угомонить рассерженного урода и положил ему руку на плечо. Но Филипп так резко обернулся назад, что Иудина рука соскользнула и слетела с его покатого плеча.

— Я давно тебя знаю. Да, мы много с тобой беседовали! — кричал Филипп. — Но, клянусь собакой, Фаддей…

Тут собака, дремавшая у ног Фаддея, вдруг залаяла и бросилась на Филиппа, и сперва лизнула его в руку, а потом подпрыгнула и лизнула в лицо с точностью, поразительной для слепого животного.

Филипп запоздало взмахнул рукой. А потом с неожиданным для его комплекции проворством присел на корточки и, протянув ладони, сказал:

— Маленькая моя! Ты подтвердила мою клятву! Иди ко мне. Я тебя поцелую.

И тотчас собака положила морду ему на ладони, и Филипп несколько раз поцеловал ее в нос, а собака лизала ему руки и заглядывала в глаза.

Смена настроения Филиппа, поцелуи с собакой произошли так стремительно, что все опешили. И даже книжник не успел придать своему лицу брезгливое выражение.

Не растерялся один Фаддей. Он и при неожиданном появлении Филиппа, казалось, нисколько не смутился и гневные слова в свой адрес воспринял чуть ли не с удовольствием, словно аплодисменты.

Окинув сверкающим взглядом слушателей, он радостно объявил:

— К сожалению, друзья мои, я больше не могу продолжать нашу беседу. И если у вас есть вопросы, предлагаю задать иx моему другу Бинную, которого я с вами оставляю и который о злом воинстве может рассуждать ничуть не хуже меня. А брат мой Хамон сам когда-то служил вместилищем бесов. И если вам удастся его разговорить, он много любопытного может вам поведать… Нам же надо идти. Покойной ночи. И храни вас Господь от козней и искушений!

Последнюю фразу Фаддей произнес, пристально взглянув в глаза книжнику. А после шагнул к Филиппу, оторвал его от собаки, заставил подняться, взял под руку и повел между пальм по направлению к югу.

Иуда пошел следом.

В сосуде на каменной подставке продолжал гореть огонь.

Собака не последовала за Фаддеем, а вернулась на то место, на котором он стоял, легла и уставилась на огонь, словно он был ей хозяином и она не могла его оставить без присмотра.

Как только удалились из пальмовой рощи и оказались на Вифанской дороге, Филипп выдернул руку из-под руки Фаддея и резко остановился.

— Ты, в общем, сказочник, — объявил он Фаддею. — И сказочник очень ловкий. Иногда ты так ярко и захватывающе излагаешь, что даже я, знающий, откуда берется весь этот… весь твой хлам про бесов и демонов…

Фаддей смотрел на него внимательно, почтительно, и черные глаза его продолжали блестеть, но каким-то иным блеском, блеском ожидания, что ли.

— Это не сказки. Это — притчи, — сказал Фаддей. — Спаситель тоже часто говорит притчами с народом.

Филипп в отчаянии закатил глаза.

— Сколько раз я просил тебя: «Забудь о Парфии!» — воскликнул Филипп. — И ты мне разве не обещал?

— Я не мог тебе обещать, — ответил Фаддей. — Я почти десять лет провел в Парфии, вернее, три года в Армении и семь лет — в Адиабене.

— Но вылечил тебя Иисус! А парфяне тебя десять лет очищали и, как выяснилось, без толку.

— Они научили меня мудрости Заратуштры, — возразил Фаддей.

— Ну да, любопытное учение. Весьма развита демонология, намного богаче, чем в иудействе… Но сколько же можно про бесов и демонов?! И зачем ты всё время на меня ссылаешься?

— А ты разве не учил меня, что в человеке только дух бессмертен, а душа умирает вместе с телом? — быстро спросил Фаддей.

— Я тебе совсем в другой связи о душе и духе говорил. А твой зороастризм с его двумя близнецами-богами ко мне и к моим взглядам не имеет ни малейшего отношения! Бог — один. А дьявол, или сатана, или Злой Дух, если он вообще существует, — даже не пародия на Бога, а злая собачонка, которая кусает тех, кто ее боится!

— Но ведь именно Заратуштра за тысячу лет до нас предсказал, что явится Спаситель, чтобы начать Разделение и навсегда избавить мир Божий от Злого Духа и его творений, — спокойно возразил Фаддей.

— Твой Заратуштра обещал не одного, а трех Спасителей. Ну, и какой из этих, как вы говорите, Саошьянтов явился теперь в Иисусе? Третий, я полагаю, если речь идет о Разделении? А куда тогда подевались первый и второй?

— Они уже рождались от семени Пророка. Второй — пятьсот, а первый — тысячу лет назад.

— Значит, первые два уже родились, уже проповедовали, но никто их не заметил, кроме тебя и твоих парфян? — спросил Филипп и вновь закатил глаза.

— Еще как заметили, — отвечал Фаддей. — И первого спасителя люди называют Моисеем, а второго — Ильей.

— Да что ты говоришь! Вот это откровение! Но погоди, погоди… Ведь озеро с семенем Пророка находится в Иране, почти что в Индии. У него даже имя есть — Касоя, кажется…

— Пророк называл это озеро Касаойа, — уточнил Филипп. — Парфяне называют Хамун. Но никто точно не знает, где оно находится. И в разных местах люди указывают на разные озера… Один египтянин, который, кстати сказать, не был ашаваном, рассказывал мне, что возле того места на Ниле, где мать родила Моисея, есть озеро, которое с древних времен египтяне считают священным и к водам которого у них запрещено прикасаться…

Филипп молчал, свирепо выкатив глаза на Фаддея.

— И мать Ильи, — продолжал тот, — как рассказывают, искупалась в озере, которое сейчас называют Мером, а потом пришла в Фесву и там родила своего великого сына… Обрати внимание: обоих, Моисея и Кира Великого, нашли в корзинке, которая плыла по воде…

— Кира? — сперва испуганно спросил Филипп, а затем в отчаянии взревел: — Кир тут с какого боку?! При чем тут персидский царь?!

— Говорят, что Кир — это Илия, — спокойно отвечал Фаддей. — Господь на колеснице унес Илию на небо, а после в корзинке вернул на землю, чтобы он стал персидским царем и освободил евреев из плена вавилонского… Ты разве не слышал такую теорию? Об этом многие говорят. Даже раввины.

Филипп расхохотался:

— Я говорю — великий сказочник! Так закрутил — не раскрутишь!

Фаддей скромно смотрел себе под ноги. Иуда с пристальным интересом смотрел на Фаддея. А Филипп, радостно перекатывая свои глаза-колеса с одного товарища на другого, говорил то почти шепотом, то громко восклицая:

— Стало быть, пятьсот лет… И вот, Моисей родился!.. А потом еще пятьсот лет — и Кира нашли в корзинке!.. И если я правильно тебя понял, ты утверждаешь, что мать нашего Учителя однажды искупалась в каком-то озере…

— Я спрашивал Иакова Малого и Фому, не покидала ли Мария Назарета за год до рождения Спасителя. И Малый рассказал мне, что они всем семейством навещали Зеведея и Саломию в Капернауме и женщины, разумеется, купались в озере. А Фома говорит, что Иосиф получил какой-то заказ в Емафе и отправился туда, взяв с собой жену свою Марию.

— Но ведь ни Малого, ни Фомы тогда не было в живых, — сказал Филипп.

— Да, они родились позже. Но оба уже давно исследуют историю рождения Спасителя. И оба свидетельствуют, что Мария дважды могла быть на озере, которое также называют морем…

— Я вот что тебе скажу, Фаддей, — начал Филипп, глядя, однако, не на Фаддея, а на Иуду. — Ты несешь бред и бред святотатственный. На кой ляд ты людям морочишь голову? Не нам, с Иудой, которые в миг тебя раскусят и выведут на чистую воду, а этим несчастным, которых ты собрал в ночи, которые слыхом не слыхивали о твоем Зороастре и Каина от Авеля, Еву от Адама с трудом могут отличить… Зачем ты их пугаешь?

Сказав это, Филипп подмигнул Иуде.

— Мне можно ответить? — спросил Фаддей и тут же стал отвечать:

— Святотатственно поступает тот, кто не рассказывает людям о причинах Зла, о его происхождении, о грядущей Последней Битве. Морочит голову тот, кто недооценивает силы и мощи Князя мира сего. Блажен, кто не испытал на себе страдания и муки, болезни и боли, происки и ужасы бесовские. Ведь ныне Злой Дух вошел в такую силу, так яростно набрасывается на людей…

Филипп молчал. А Иуда тихо спросил:

— На кого набрасывается?

Ну, например, на меня, — ответил Фаддей и поднял на Иуду свои грустные белые глаза, в которых черный зрачок еще не начал расширяться.

— Не помню, рассказывал я тебе это или нет, но Филиппу точно рассказывал… — начал было Фаддей, но замолчал и перевел взгляд на Филиппа, словно за помощью. Но потом стал смотреть мимо него и вдоль дороги, где из пальмовой рощи вышли две фигуры: книжник, который перечил Фаддею, и еще один богомолец, высокий и крепкого телосложения.

Глядя на них, Фаддей продолжал свой рассказ:

— Когда я вернулся из Парфии, приступы у меня почти совсем прекратились. Был даже момент, когда мне показалось, что бес покинул меня… Я потом спрашивал и подсчитывал… Я вычислил, что это совпало с крещением Спасителя в Иордане… Знаешь, это были блаженные дни в моей жизни. Мне казалось, что я совершенно здоров и муки мои остались позади!.. Но ровно через сорок дней — я подсчитал, и всё сходится, — ровно через сорок дней бес снова напал на меня. И напал неожиданно.

В Парфии, когда я стал жить возле ашаванской деревни, я научился заранее чувствовать приближение приступов. Я убегал в пустыню, и никто не видел, как меня трясет и крутит. Я так наловчился, что ашаваны решили, что я наконец очистился, приняли меня в общину и перестали лечить. В Парфии, говорю, я всегда знал заранее, когда бес на меня нападет… А тут он накинулся без всякого предупреждения, и не ночью, как обычно, и не в полдень, во время жары… Я помню: было замечательное утро, тихий, прекрасный восход солнца, из тех, которые ты, Филипп, так любишь описывать, проповедуя свою Красоту… Среди этой красоты и моей радости, на глазах у многих людей, которые, как и я, вышли из домов, чтобы полюбоваться рождением утра, бес набросился на меня и первым делом ударил по затылку, как бьют топором быков, чтобы оглушить их и чтобы они не сопротивлялись, когда им потом начнут резать горло. Он так же оглушил меня, и одним глазом я видел, как я упал, как изо рта у меня побежала пена, как дергаются мои ноги и крючатся пальцы на руках, а другим глазом видел людей, которые подошли и смотрят на меня, как на животное, которое приносят в жертву… Обычно вскоре после начала приступа у меня отключалось сознание, и я ничего не видел и не помнил. А тут бес впервые решил и меня сделать зрителем моих мучений, и я эти игры, эту травлю бесами вынужден был досмотреть до конца…

Сообщили отцу. И двое слуг отнесли меня в дом, где бес продолжал меня бить и мучить, время от времени ослабляя хватку, чтобы я не задохнулся и не умер, потому что бесу я нужен был живым…

Отец позвал какого-то чародея, который подвесил к моему носу кольцо, долго читал заклинания, а рядом сомной поставил таз с водой и велел матери слушать и ждать, когда раздастся всплеск, то есть когда демон из меня выскочит… Ну, ты знаешь, как они это делают… А бес мой потешался над ними. И впервые в ушах у меня звучал этот сатанинский хохот. А когда мать вдруг радостно вскричала: «Яслышала всплеск! Демон из него выпрыгнул!», уже я сам залился дьявольским хохотом и, видимо, так страшно закричал, что чародей испугался и убежал из горницы со своими учениками — ты ведь знаешь, они всегда с учениками ходят… А мать упала на колени и молилась…

К вечеру бес прекратил пытку. А ночью, когда все спали, я выполз из дома — у меня почти не было сил — и постарался уйти из города. Я знал, что муки мои теперь усилятся и что, судя по всему, мне скоро предстоит умереть. Я не хотел, чтобы это было на глазах у матери, потому что она бы этого не перенесла. Она ведь считала, что меня вылечили в Парфии…

— Я прятался в горах, — продолжал Фаддей, — потому что знал, что отец пошлет за мной погоню и постарается вернуть обратно… Приступы мои продолжались примерно неделю. А потом прекратились. И я, чтобы восстановить силы, поселился у одного моего знакомого в Капернауме. Вы его видели. Он из тамошних фарисеев и некоторое время даже ходил за Спасителем, но, после того как Спаситель провозгласил себя Хлебом Жизни, он от нас отошел. Вы помните, тогда многие нас покинули?

Никто не ответил Фаддею. Иуда смотрел на луну. Филипп же вращал глазами и, казалось, старался ни на кого и ни на что не смотреть.

— В тот день, — сказал Фаддей, — я не собирался идти в синагогу. Более того, я хотел уйти из Капернаума, потому что по многим приметам почувствовал, что бес опять пробудился во мне и к полудню, пожалуй, пойдет на приступ. Причем приступ обещал быть свирепым, так как бес мой не только шевелился внутри, леденя душу, но давил на глаза, затылок мне стягивал… Надо было бежать из города. Но была суббота. А приютивший меня, как я сказал, был фарисеем и ни за что не отпустил бы меня в дорогу. А скрыться от него, не попрощавшись, мне казалось крайне невежливым… И бес мне шептал: «Не смей уходить!», а через минуту кричал: «Беги немедленно!» И так он дергал меня в разные стороны до завтрака и во время завтрака. А после уж поздно было бежать, потому что товарищ взял меня за руку и сказал: «Хватит прятаться в доме, пойдем в синагогу».

И вышли мы с ним из дома, и пошли. И вот, казалось мне, что вокруг нас полно демонов: одни толкают нас в спину и дышат в затылок, а другие крутятся под ногами, мешая идти и ставя подножки. Я чуть не упал, когда какой-то плешивый мальчишка с лицом старика вдруг бросился мне под ноги и схватил за подол. И я закричал на него: «Что ты себе позволяешь, проказник?!» А спутник мой в изумлении посмотрел на меня и спросил: «Ты на кого кричишь? С кем разговариваешь?» И помню навстречу нам шла женщина на сносях, а за нею — ещё одна женщина с распущенными волосами и с огромной дырой в голове. И я чуть было не спросил своего товарища, как они позволяют таким распутницам в субботу разгуливать по городу. Но вовремя остановился сообразив, что этой второй женщины никто не видит, потому что не женщина она, а лилит, преследующая роженицу…

А что было в синагоге, я уже почти не помню. Но бес меня схватил еще в самом начале службы, и я попытался вскочить и бежать, но не мог уже по своей воле пошевелиться. Потому что впервые бес завладел не только моим телом, но и мысли у меня стал похищать. И последней собственной моей мыслью было: «Вот ведь, придется мне умереть в синагоге, во время святой молитвы». А дальше я ничего не помню.

— Ты и был, как мертвый. Ты лежал на полу, и я решил, что ты умер, — глядя на луну, сказал Иуда. А Филипп в крайнем возбуждении зашептал:

— Сначала, когда Учителю подали свиток и Он стал читать и комментировать, ты вдруг закричал из заднего ряда: «Уйди, Назарянин! Оставь меня! Не мучай!» А Учитель посмотрел на тебя, улыбнулся и сказал: «Замолчи и выйди». И ты, сжав кулаки, выбежал вперед, затрясся весь, а потом упал на пол и затих. И мы к тебе кинулись, чтобы помочь. Но ты открыл глаза, сам встал, не нуждаясь в нашей помощи… А что ты делал потом, я не помню, потому что все в синагоге стали говорить о чуде. Ведь это было чуть ли не первым чудом которое Учитель сотворил в Капернауме.

— Мне Иаков немного не так рассказывал, — заметил Фаддей. — Иаков утверждает, что я воскликнул: «Ты пришел погубить нас, оставь, зачем мы тебе?» — то есть не я говорил, а несколько демонов в тот момент говорили моими устами. Более того, они якобы назвали его Сыном Божьим. И Он велел им замолчать, чтобы они не поганили его святое имя…

— Прости меня, — вдруг прошептал Филипп. — Ради Бога, прости. Мне стыдно теперь. Я себя ненавижу…

— За что простить? — удивился Фаддей.

— Я груб был с тобой. Я забыл, как тяжко ты страдал. Мы помним лишь собственные страдания… Прости, если можешь.

Филипп теперь сострадал Фаддею и сострадал так искренне, стыдливо и жарко, что предмету его сострадания, похоже, стало не по себе, и он замахал руками, словно отмахиваясь от мух.

— Я не о себе говорю, — нервно произнес Фаддей, и глаза его уже сверкали в темноте. — Я беса своего вспомнил, чтобы привести в пример и показать, как усилилось злое воинство, когда Спаситель сошел с горы Искушения и выступил на бой.

— А дальше помнишь? — говорил Фаддей, — Спаситель вошел в лодку, и все мы поплыли на другую сторону озера. Зачем, спрашивается? Ведь земли языческие, и некому там проповедовать! А я скажу, и слово мое будет истинным. Есть три места в Палестине, где демоны прямо кишат. И если иголку возьмешь и поднимешь, то кончика ее не повернешь, не потревожив хотя бы одного из духов. Один раввин говорил мне, что бесов там бывает до семи с половиной миллионов. Якобы сам подсчитал и божился, что в подсчетах своих не ошибся.

А мест этих три. Первое — Хоразин, в котором я родился, вернее, гора Сатан, на северо-западе от города, если идти в сторону Сиро-Финикии. За этой горой, если ты помнишь, мы встретили Юсту — ту самую ханане-янку, у которой дочь бесновалась и которая сама была безумной… Второе место — гора Соблазна к востоку от Иерусалима, тут совсем рядом, стадиях в десяти. А третье бесовское место — земля Гадаринская, куда мы тогда и отправились. Вы оба там были и видели, но я объясняю значение, — продолжал Фаддей. — Ступили мы на дорогу, которая ведет из Гергесы в Гиппос. А эта дорога — самая страшная. С обеих сторон, помните, скалы, и в скалах — пещеры и склепы, куда со всей округи привозят хоронить мертвецов. Покойники, заметьте, языческие, которых ввиду их нечистоты демоны смерти особенно любят и за которыми тучами носятся в этой оскверненной земле… Множество там бесноватых. Но нам навстречу, заметьте, выбежал самый сильный и самый неистовый из них…

Фаддей кинул взгляд в сторону рощи, в которой оставил Биннуя и Хамона, и сказал:

— Его и сейчас пугаются, когда он рассердится и шагнет вперед. А до исцеления его о нем ходили легенды. Он был чудовищно злобен и первым выскакивал из могилы, бросаясь на путников, которым случалось идти мимо. Людей он не трогал, но так дико кричал, что многие столбенели, некоторые лишались сознания, а один юноша, говорят, сам после крика Хамона сделался бесноватым… Я помню, как все испугались, увидев Хамона. Зилот выхватил меч и заслонил собой Петра. Не устрашился только Андрей, который никого и ничего не боится.

— Я тоже не испугался, — возразил Филипп. — Разве я выглядел тогда испуганным?

А Иуда сказал:

— Да, я перепугался. Потому что до этого была буря. И к берегу мы пристали под вечер. А когда пошли между скал и могил, было уже совсем темно. И вой, и крики… Я думаю, страшно было даже Иисусу.

— Силы он был потрясающей! — увлеченно продолжал Фаддей, не обращая внимания на реплики. — Его связывали, но он рвал веревки. Несколько раз на него надевали железные цепи. Но он потрясал ими, звенья ломались, а цепи разлетались по сторонам. Он был наг, потому что демоны заставляли его срывать с себя одежды.

Боли он не чувствовал. Голова его была в крови, так как часто случалось ему ударяться головой о камни, когда он бегал по скалам и прыгал через трещины. Кожа на руках и ногах у него была в некоторых местах содрана чуть ли не до кости. Но он не обращал внимания…

— Бесы в нем — вот на что призываю обратить внимание! — воскликнул Фаддей и поднял вверх палец. — Во мне один бес сидел, а в нем — целое полчище. Когда Спаситель спросил, сколько их в нем сидит, они ответили: «Легион» А легион — это несколько тысяч. Не так ли?

— Шесть тысяч, если это полностью укомплектованный легион, — ответил Филипп.

— Мой бес лишь в синагоге, в присутствии Спасителя, заговорил моими устами, а до этого всегда был сам по себе, — сказал Фаддей. — Хамон же мне объяснял, что с тех пор, как он однажды, забыв помолиться, съел какую-то нечистую пищу, он все хуже и хуже помнил себя, потому что демон проник ему не только в тело, но и в сознание и его собственное сознание стал гнать и пинать, вытесняя из души. И после каждого такого пинка новый демон влезал, пока их целый легион не скопился. И тогда уже Хамон совершенно себя не помнил, потому что демоны не только сотрясали его, не только кричали и выли через него, но самые мысли его стали отныне сплошь демонскими и бесовскими.

Мой бес, как мне рассказали, по одному слову Спасителя выскочил из меня, — продолжал Фаддей. — С Хамоном было иначе. Я хорошо помню и вот свидетельствую перед вами. Спаситель сказал: «Выйди, дух нечистый, из этого человека». Но они не послушались, потому что их было много. И пришлось тогда Спасителю напрячь силы и спросить их: «Как тебе имя?» И Злой Дух уступил и ответил Ему: «Легион». И вот уже имя названо, и, стало быть, Спаситель получил власть изгнать сатанинское воинство. Но и тогда изгнать не удалось, так как — помните? — бесы стали требовать от Него, чтобы Он не убивал их «прежде времени», а позволил им переселиться в свиней, которые в то время паслись около озера. И лишь когда бесы и демоны вселились в несчастных животных, Спаситель смог наконец изгнать их. И стадо бросилось с кручи в воду, и свиньи, конечно, утопли, но бесам в воде еще лучше, чем на воздухе, потому что трупы там разлагаются намного медленнее…

Великое сражение разыгралось тогда на земле Гадаринской, возле Гергесы, на берегу озера-моря! Спаситель специально привел нас туда, чтобы мы видели, постигли и свидетельствовали. И тяжко, с трудом далась Ему эта битва! — заключил Фаддей.

— Прошло немного времени, и Учитель отправил нас по всей Галилее, — подхватил Филипп, заговорщически глядя на Иуду. — И велел прежде всего изгонять бесов. И мы изгоняли. А ты, Фаддей, как мне рассказывали, лучше всех изгонял их, и изгонял во множестве. Так что, если логически рассуждать, число бесов должно было уменьшиться, а сила их ослабнуть.

Фаддей посмотрел на луну, а потом сказал:

— Дальше стало еще труднее. Помните, мы ждали Спасителя, который, взяв с собой Петра, Иакова и Иоанна, взошел на гору, а нас оставил внизу. А утром пришли люди, и среди них — Дионисий, которого мы тогда не знали. Он мальчика своего принес и спросил: «Где ваш Учитель?» Зилот повел его к Андрею. Андрей спросил: «Зачем тебе Учитель?» А Дионисий заплакал и долго не мог говорить. А потом стал рассказывать: «Вот, сын у меня единственный, один у меня он, и с детства в нем бес поселился. Когда он его схватывает и терзает, мальчишка начинает кричать, падает и испускает пену. И особенно тяжко страдает в новолуние, потому что кидается в воду или прыгает в огонь, пытаясь с собой покончить. А после немеет и целыми днями лежит без движения, как паралитик… Помогите, добрые люди, попросите своего Учителя, чтоб Он исцелил мне сына». Так он попросил Андрея…Ты разве не помнишь?

— Меня не было. Мы отошли с Толмидом, — сказал Филипп.

— Я был. И я помню, — сказал Иуда.

— Ну вот, — продолжал Фаддей, — Андрей улыбнулся, обнял Дионисия и сказал ему: «Не нужен тебе Спаситель. Мы сами твоего мальчика вылечим. Учитель дал нам власть изгонять бесов. Пойдем покажешь». И они пошли к мальчику. Он лежал без движения, а вокруг него толпились люди, которые пришли с Дионисием. Андрей возложил на мальчика руки, призвал имя Спасителя и прочел молитву, которую Он нам дал. И мальчик, у которого глаза были до этого закрыты, открыл их, улыбнулся Андрею, а потом… вцепился ему зубами в руку, так что кровь брызнула… Ты помнишь его лицо?

— Ты меня спрашиваешь? — спросил Филипп, потому что Фаддей на него смотрел.

— Глаза у него были зверские, — сказал Фаддей. — И бездна ада была в этих глазах. И ад ликовал и смеялся. Андрей же боялся пошевелиться, чтобы не сломать зубы ребенку, потому что вцепился он, как собака, как пес бешеный. А когда отец разжал ему зубы, Андрей усмехнулся и сказал: «Пусть кто-нибудь другой им займется. Похоже, я еще не проснулся как следует и нет во мне силы…» И, кажется, ты, Филипп, потом стал изгонять из него беса…

— Говорят тебе: меня не было с вами! — почти закричал Филипп. — Мы с Толмидом пошли в гору, потому что проснулись и увидели, что сверху из облаков вышли Учитель и Петр с Зеведитами. И мы пошли их встречать. А вы остались внизу.

— Андрей меня попросил, — сказал Иуда. — Но я медлил. И тогда вызвался Иаков Малый, Алфеев. Но у него тоже не получилось. И тогда ты, Фаддей, подошел к отроку. И он, как только тебя увидел, сразу успокоился и сел, привстав на локтях. А когда ты достал свою склянку и стал кропить мальчонку ослиной мочой…

— Это ниранг, — перебил его Фаддей. — Он уже через неделю перестает быть просто мочой. А после сорока дней в погребе моча, смешанная с золой… Самое сильное средство из всех, которые мне известны, — вздохнул Фаддей и замолчал.

А Иуда прекрасно улыбнулся и ласково сказал:

— И огонь, который ты разжег, тоже не подействовал. Мальчик стал поносить тебя бранными словами. И не смущало его, что рядом стоит его отец, другие взрослые люди…

— Эти мерзкие книжники! — воскликнул Фаддей, но радостно и пылко. — Они и фарисеи всегда так появляется вокруг нас. Ты видел, откуда и когда они налетели? Я не заметил. Но когда оглянулся, они уже кружились и жужжали вокруг нас. И целую толпу привели за собой. И жалили нас взглядами и словами: вы, дескать, ни на что не способны, потому власти никто вам не дал, и ваш Назарей этого беса никогда не изгонит, потому что в отроке бес настоящий и мощный, а вам, шарлатанам, под силу лишь мелкая нечисть, которую любой ученик фарисейский чихнет и изгонит… «Род неверный и развращенный! Доколе буду терпеть вас?..» Правильно заклеймил их Спаситель, когда спустился с горы.

— Это Он книжникам сказал? — осторожно спросил Иуда, едва приподняв брови, которые сразу же стали самой красивой чертой его благородного лица.

— А кому же еще? — удивился Фаддей.

— Нет, я так. Мне просто помнится, что Иисус сначала посмотрел на Андрея, который перевязывал себе руку, потом — на тебя… На меня он тоже посмотрел, — тут же поспешно и деликатно добавил Иуда. — Произнося эти слова, Иисус на всех нас смотрел с грустью и сожалением.

— С этого момента я помню, — вступил в разговор Филипп. — Мы вместе с Учителем спустились с горы и увидели, как Фома и Малый препираются с книжниками и с некоторыми из толпы, которая вас окружала. И тут Дионисий упал перед Учителем на колени и стал просить Его вылечить сына, потому что вы не смогли… «Если Ты можешь что-то!..» Я эту фразу запомнил. И Петр потом подтвердил, что Дионисий произнес ее. То есть он не до конца верил, что Учитель может изгнать беса из мальчика! Стало быть, это его, Дионисия, Учитель обвинил в неверии, а не вас и не книжников! И когда следом за тем Дионисий со слезами воскликнул: «Верую, Господи! Помоги моему неверию», — Учитель тут же изгнал беса из отрока.

— Иисус сначала произнес слова осуждения и уже потом стал разговаривать с отцом бесноватого, — твердо сказал Иуда. И рот его, мужественный, стал самым прекрасным на его лице.

— Не о том говорим! — в нетерпении воскликнул Фаддей, сверкая из сплошной бороды черными глазами. — Не для этого я вспомнил о ермонском бесноватом! «Тут же изгнал беса» — это неправильно, Филипп. Потому что изгнал Он демона с великим трудом. Сначала Он велел, чтобы к Нему привели мальчика. А зачем его было приводить, когда Спаситель стоял над ним? И как его можно было привести, когда ноги его были парализованы?.. Потом Он стал разговаривать с отцом и расспрашивать его о болезни сына. Следом за этим Он потребовал, чтобы Дионисий исповедовал свою веру в Него и Его силы… Истинно говорю вам: Учитель никогда так не поступал до этого. Он, словно воин, собирался с силами: осмотрел оружие, изучил противника, убедился в преданности и надежности своих солдат. И только тогда обратился к отроку и к бесу. И сперва сказал: «Я запрещаю тебе». Но мальчик остался лежать на земле, как будто никакого слова над ним произнесено не было. И тогда Спаситель громко истрого воззвал: «Дух немой и глухой!» А отрок вскочил и весь затрясся. «Я повелеваю тебе: выйди из него!» — велел Спаситель. И тогда мальчик, продолжая содрогаться, упал на землю и корчился, сотрясаясь и испуская пену. «Выйди из него и впредь никогда не входи!» — еще громче воскликнул Спаситель. И отрок дико закричал. Его словно подбросило над землей и снова брякнуло оземь. И он сделался как мертвый. И долго лежал без движения, так что заплакала какая-то женщина и кто-то вздохнул и сказал: «Ну вот, он умер». А отец мальчика, Дионисий, я помню, в ужасе смотрел на Спасителя. И только тогда Иисус улыбнулся, взял отрока за руку, поднял его, и тот встал… А ты говоришь: «Тут же изгнал беса». И Матфей говорит: «Тут же…» Меня Он действительно исцелил тотчас. А беса из сына Дионисия изгонял долго и трудно.

— А после, — продолжал Фаддей, — когда Дионисий, безумный от радости, пригласил нас в свой дом и мы вошли в него, помнишь, Филипп, ты спросил: «Почему мы не могли изгнать беса?» Помнишь, что Он ответил?

— Во-первых, — отвечал Филипп, все более раздражаясь, — мы не пошли к Дионисию и пойти не могли, потому что дом у него в Кесарии, а мы в Кесарию Филиппову никогда не ходили. Во-вторых, я ни о чем по этому поводу не спрашивал Учителя. В-третьих, я уже который раз пытаюсь объяснить тебе и напомнить, что я, Филипп, в неудачных попытках изгнания не участвовал.

— Помнишь, что всем нам ответил Спаситель?! — не слушая, воскликнул Фаддей, продолжая глядеть на Филиппа. — Он сказал, что бесы и демоны такой силы изгоняются только молитвой и постом, а без этой долгой и старательной подготовки изгнать их никому невозможно.

— Про молитву и пост не помню. Может, и говорил, — сказал Филипп. — Но точно помню, что Учитель объяснил ваше поражение вашим неверием. Слишком уж возомнили себя специалистами по злым духам и их изгнанию. А о вере в Бога, в Красоту Его, Свет, за которым Учитель поднимался на гору и в котором, сияя, спустился к темным, слепым, бесноватым… — Филипп тяжко вздохнул и с досадой махнул рукой.

— Правильно! — восхищенно прошептал Фаддей. — Он для того и поднялся на гору, чтобы исполниться силой и с головой погрузиться затем в битву и брань с Врагом человечества и Князем мира сего.

Филипп еще раз вздохнул и больше не возразил Фаддею.

А Иуда спросил:

— Вы обратили внимание, что тогда же Иисус упомянул о каком-то предательстве?

Никто ему не ответил. Филипп только покачал головой. А Фаддей смотрел вдоль дороги, где недавно стояли два богомольца, вышедшие за ними из пальмовой рощи, и где теперь никого не было.

— Исчезли. Растворились, — тихо и радостно объявил Фаддей, Иуда Иаковлев, апостол Христов из города Хоразина.

Глава девятая

ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Второй час третьей стражи

— Я эту фразу помню почти дословно, — вдруг отозвался Иуда. — Иисус сказал: «Запомните хорошенько и в уши себе вложите: Сын Человеческий будет предан в руки человеческие…»

Фаддей молчал, очень медленно поворачивая голову от Виффагии к Вифании. Взгляд его перемещался по пальмовым стволам, а лицо приближалось к луне и лунному свету.

— А ты, Филипп, обратил внимание? — спросил Иуда.

— Сын Божий — это Учитель, — сказал Филипп. — Но сыном человеческим может быть любой из нас. Не в смысле «Мессия», а в том смысле, что все мы — сыновья человека и человеческие сыны Бога. И все мы в руках человеческих, когда забываем о Боге. И будем преданы. Или уже преданы.

— Ты так это понял? — спросил Иуда.

— Скорее, я не понял, что именно Учитель хотел сказать. Но если рассуждать логически, вряд ли Он говорил о своем предательстве. Кто может предать Его, Сына Божьего, в руки человеческие, когда Он уже давно и сам предал себя в наши руки? Для этого Он родился. Для этого крестился в Иордане. Для этого призвал нас следовать за собой, даря нам любовь, отдавая свой свет, свои знания и мудрость.

Глядя на толстую пальму, которая росла шагах в десяти от дороги и за которой как-то особенно густо и плотно клубились лунные тени, Фаддей громко хмыкнул, потом хлопнул себя по бокам, а затем поднял палец и поводил им перед носом — сперва Филиппа, а потом Иуды.

— Предательства и казни уже начались! — радостно и торжественно объявил он.

Филипп вжал голову в плечи и обиженно заворочал глазами.

Иуда удивился, но на этот раз не поднял бровь, а изящно наклонил голову и утонченно прищурил глаз.

— Начались? Когда? — мягко спросил Иуда.

— Когда Спаситель исцелил меня и мой отец явился из Хоразина в Капернаум. И вместо того чтобы преклонить колена перед Иисусом и поблагодарить его за исцеление сына, которого сам когда-то заразил бешенством… Адское пламя сверкало в глазах его, ненависть, как слюна, сочилась у него изо рта!.. Нет, внешне он улыбался, источал благовония, лицемерил и лгал: «Как я рад за тебя, сын мой! Бог услышал мои молитвы и исцелил тебя!..» Но внутри этот раскрашенный гроб гремел тухлыми костями, и стук их кричал мне в уши: «Брось этого шарлатана, ступай за мной в Хоразин, во тьму и скверну фарисейскую…» Овод прилетел с севера, из пропасти адовой!.. И уже у Матфея, на пире, помните, другие слепни и оводы накинулись и зажужжали на нас: «Зачем вы едите и пьете с мытарями и грешниками?!»

Филипп вздохнул. А Иуда осторожно заметил:

— Не слишком ли резко ты говоришь, Фаддей? Отец всё-таки.

— «Порождения ехиднины! Как вы можете говорить доброе, будучи злы?!» — воскликнул Фаддей. — Вы что, не слышали этих слов Спасителя?.. И еще помните: «Горе тебе, Хоразин! Ибо если б в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в тебе…» Не желаю быть сыном ехидны! И с городом проклятым нет у меня общего. Я там умер, а не родился!

Иуда опустил глаза и больше не стал возражать. А Фаддей радостно продолжал:

— Запомни, Иуда. Стоит одному бесу прилететь, как он сразу приводит за собой других демонов. И особенно радостно гнездятся они и откладывают яйца в душах фарисеев и книжников, самых злобных кочевников по лицу земли и поросли Каиновой. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Ибо отец мой — главный фарисейв Хоразине. И сам я десять лет воспитывался в фарисействе. И бес вселился в меня, потому что отец готовил и принес меня в жертву Злому Духу. Потому что мысли их — злоба, слова их — ложь, души — пустыня, дела их — убийство!

Последние слова Фаддей выкрикнул нарочито громко, повернув лицо к пальмовой роще. А затем обернулся к Иуде и спокойно сказал:

— Это как эпидемия, Иуда. Прилетает один нечестивый и жалит семерых, заражая их дьявольским бешенством. Те жалят в свою очередь и тоже заражают. А когда зараженных становится множество, они сбиваются в рой и начинают кусать, терзать и казнить тех, кто думает истинно, говорит правдиво и действует добродетельно. Понятно говорю?

— Не очень, — признался Иуда.

— Объясняю и показываю на конкретных примерах, — продолжал Фаддей. — Узнав, что Спаситель исцелил меня и наставил на путь Истины и Правды, отец мой прибыл в Капернаум и, кипя злобой, стал жалить людей, в первую очередь своих же единоверцев — местных раввинов, фарисеев и книжников, которые легко поддаются заражению, так как давно уже сбились с пути, перепутали зло и добро и кланяются Князю мира сего, в слепоте своей полагая, что Господа Мудрости славят и чтят… Отец семерых ужалил и заразил. Те — каждый по семерке. И вот, уж достаточно оводов стало, чтоб на пиру у Матфея жужжать за столом и портить нам трапезу… Нас они пока не кусали, так как боялись, и силы в них были невелики, чтобы нападать на Спасителя. Но казни уже начались: у Хузы-царедворца заболел сын, у сотника Кальпурния — слуга, у начальника Иаира — дочь заболела и умерла. Но Спаситель исцелил и Артему, сына Хузы, и Овадию, слугу сотника, и дочь Иаира, Иедиду, воскресил из смерти и исцелил. Артема и Овадия стали учениками Спасителя и пошли за нами. И Феруда пошла, жена Иаира. И когда Злой Дух увидел это, оводы его еще пуще разъярились от бессилия своего и полетели в Иерусалим, чтобы призвать на подмогу шершней фарисейских, злобных слепней Веельзевуловых — повелителей мух лжи и смерти.

— Двое из этих оборотней прибыли в Галилею, когда мы вернулись с посольства и вместе со Спасителем отправились на восточный берег озера, чтобы прийти в себя и передохнуть. А в Капернауме тем временем вспыхнула настоящая эпидемия. Шершни иерусалимские привлекли с собой Симона Магдальского и Иешая Назаретского — главных начальников и оводов в своих городах. Отец мой, я знаю, ревностно им помогал, но держался в тени, по давней своей привычке — жалить из-за угла и так нападать, чтобы никто не заметил… Сперва они накинулись и пытались сбить с пути истинного главных начальников в Капернауме — Иаира, Хузу и сотника Корнелия. Но те до поры до времени были надежно защищены чудесами Спасителя и тем, что Он только что исцелил их родных и близких. Тогда оводы и слепни накинулись на тех фарисеев и книжников, которые следовали за Спасителем и слушали проповеди Его и души свои очистили от скверны и лжи, но не успели еще наполнить Истиной и Добром. И в эти чистые, но пустые души бесовская зараза легко проникла. Помнишь, Иуда?

— Что я должен помнить?

— Помнишь, когда мы вернулись в Капернаум и, придя в синагогу, Спаситель объявил себя Хлебом Жизни, кто стал Ему возражать и первым напал на Иисуса?

— Там много было, как ты говоришь, жужжания, — ответил Иуда. — Но главные возражения Иисусу делали те бывшие фарисеи, которые пошли за Ним.

— Предали! — воскликнул Фаддей и грозно посмотрел на Иуду. — Кто стал обвинять нас, что мы нарушаем субботу?! Я тебя спрашиваю!

— Кто-то из фарисеев. Я сейчас уж не вспомню кто именно, — приветливо улыбнувшись, отвечал Иуда.

— Первым напал на нас Фамах — тот самый, который вместе с Ингалом ходил за Спасителем от самого Иерусалима. Он первым набросился. А далее ощерились и стали кусаться другие… Сперва они встретились с иродианами, чтобы договориться о совместном нападении на Спасителя. А ведь фарисеи ненавидят иродиан, а иродиане — фарисеев. Потому что у этих оборотней одни и те же кладбища, и те нечистоты, которыми они питаются, они никак не могут между собой поделить… Но, преодолев вековую вражду, слетелись и слиплись в единый рой. И вылетели из него тогда наиболее злобные капернаумские оводы и обвинили Спасителя в том, что Он изгоняет силой Князя бесовского.

А следом за ними выдвинулись наконец иерусалимские гадины и оскалили морды, заявив: «Он в себе самом имеет Князя бесовского и, стало быть, Он и есть Злой Дух!» Тут многие от Спасителя отвернулись, потому что поверили лжи и испугались злобы фарисейской… Тут даже Иаир отступился, потому что после такого страшного обвинения ему стали угрожать позором и отлучением от синагоги, ему — главному раввину и начальнику в Капернауме!

Фаддей замолчал и, вытянув шею, стал вглядываться в темноту пальмовой рощи.

— Вижу! Вижу! — зловеще прошептал он.

— Что ты видишь? — спросил Иуда и тоже посмотрел в сторону рощи. За толстой пальмой, росшей в десяти шагах от дороги, и вправду произошло какое-то короткое движение или перемещение теней.

— «Сберегший душу свою потеряет ее»! — воскликнул Фаддей и почти шепотом продолжал: — Даже если душа у тебя чистая от греха, дьявол ее радостно заселит. Помните, как говорил Спаситель: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит себе: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И придя, находит душу человека выметенной и убранной. И тогда идет и приглашает в гости семь других духов, еще более злых и лживых…» Я знаю, чистой была душа отца моего, но он не наполнил ее Истиной, не защитил Верой и стал исчадием ада и слугой дьявола. Чистым был Иаир, но не укрепил душу благодарностью и праведным гневом против хулителей, и напугали, вцепились и потащили прочь от Спасителя и против Него. Я знаю Иаира. Когда я был маленьким, он часто приходил к нам в Хоразин — поговорить с отцом и меня наставить в некоторых сложных вопросах… Помните, как радостно встретил нас Зеведей, когда мы от Хузы переселились в его дом? Он весь сиял от счастья и радости, что Спаситель удостоил его такой чести. Праведный был человек. Ведь только в чистоте душевной можно родить на свет таких сыновей, как Иоанн и Иаков. Но подул ветер, принес из безводных мест демона лжи и смерти, и гостеприимец Спасителя, отец ближайших учеников Его, призвал к себе своих сыновей и сказал им: «Заклинаю вас, уведите от меня Иисуса и сами уходите куда-нибудь. Потому что иначе проклят я буду в общине, и дело мое погубят, торговлю в Иерусалиме запретят, и все мы сделаемся нищими, а вы останетесь без наследства. Ибо знающие и влиятельные люди говорят, что Иисус этот никакой не пророк, а продался сатане и богохульствует…» Я был тогда рядом, когда они перешептывались в горнице. Никому не рассказывал, но вам теперь говорю, потому что время настало, когда тайное становится явным…

— «Сберегший душу потеряет ее»! — вновь громко воскликнул Фаддей и, посмотрев на Иуду, снова тихо сказал: — Даже среди нас дьявол. Среди нас, двенадцати!

Иуда сперва лучезарно улыбнулся, а потом проникновенно спросил:

— И кто это, Фаддей?

— Еще год назад Спаситель сказал это в Капернауме, когда провозгласил себя Хлебом Жизни, — ответил бородатый коротышка. — И я никак не мог понять, о ком это Он. Но потом догадался… Самый страстный среди нас — Петр. Его желание — самое неистовое. Он первым хочет умереть за Спасителя, заслонить Его своим телом, спасти от мечей и от копий. А Спасителю этого не нужно. Он пришел нас спасать, а не для того, чтобы Его спасали. Жизнь для Него — поражение, а смерть — победа и слава. Он так и сказал тогда, когда мы шли в Кесарию Филиппову. Но Петр только желание свое слышал. И тогда Спаситель велел Петру: «Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн, ибо думаешь не о том, о чем должен думать человек, идущий на Последнюю Битву».

— Иисус назвал Петра сатаной? Быть того не может! — испуганно воскликнул Иуда. — Ты сам это слышал?

— Нет, сам я не слышал, — ответил Фаддей.

— А ты слышал, Филипп? — спросил Иуда. Но Филипп лишь устало махнул рукой.

— Никто не слышал, — сказал Фаддей, — так как Петр отвел Спасителя в сторону. Но Петр рассказывал об этом разговоре Иакову, Иаков передал Матфею, а тот записал в свой пергамент. Причем записал так: «Иисус, обратившись, сказал Петру: следуй за Мной, сатана!» А Иаков утверждает, что Спаситель сказал «Отойди!» Но все говорят, что Он назвал Петра сатаной. И странно, что ты, Иуда, не слышал о том, о чем все рассуждают. И чаще других эти слова вспоминает сам Петр. Иучит, что в первую очередь надо думать о Божьем, а не о человеческом…

— Так всё-таки «следуй за Мной» или «отойди от Меня»? — спросил Иуда. — Это ведь разные приказы.

— У каждого из нас есть заветное желание, — задумчиво отвечал Фаддей. — И за это заветное желание Злому Духу легче всего уцепиться, потому что ради его исполнения мы всем готовы пожертвовать. Кроме того, Злой Дух или кто-то из дьяволов его может принять облик того человека, мыслями или словами которого он овладел. Даже братьев и матери Спасителя. Даже Петра. Он проникает в них в виде злой мысли, произносит лживое слово, которым пытается сбить с пути истинного… — Фаддей повернулся к Иуде и посмотрел на него так, словно впервые его увидел. — Почему разные приказы? Приказ один: «Отойди с дороги и встань позади Меня. Потому что твое дело — следовать за Мной по пути, который Я избрал, а не пытаться вести Меня по дороге, которой ты хочешь, чтобы Я шел…» Неужели не ясно?

— «Встань позади Меня и делай то, что Я говорю», — повторил Иуда и растерянно улыбнулся.

Фаддей кивнул.

— «Возьми меч и иди на бой», — то ли процитировал, то ли спросил Иуда.

— Да, если не хочешь служить Злому Духу и быть врагом Спасителя, — ответил Фаддей.

— А что это за меч? Как им пользоваться?

— Прежде всего, это меч Веры. Ты не знаешь, как выглядит Вера и как ею пользоваться?

Иуда виновато посмотрел на Фаддея и спросил нежно и тихо:

— А ты знаешь?

Фаддей ответил незамедлительно и твердо:

— Я знаю, что скоро начнется Великая Битва, в которой Спаситель на нас особенно рассчитывает. Мы жизни свои за Него должны положить…

— И когда эта Великая Битва начнется?

— Она уже началась, — сказал Фаддей. — Войско уже выступило в поход. Помнишь, когда несколько дней назад мы покидали Ефраим, Спаситель шел впереди, а мы — сзади. Даже Петр не смел к Нему приблизиться. Такое в Нем было величие и такая решимость! И на повороте дороги Спаситель остановился и обернулся. Ты помнишь Его взгляд? В этом взгляде всё было: блеск щитов, сверкание мечей, зарево грядущих пожарищ, шум битвы, победные крики, стоны раненых… И страшно стало. Даже Андрей, который ничего не боится, замер и ужаснулся… Неужто не заметил?

— Заметил, но другое, — сказал Иуда. — Мне показалось, что в то утро Иисус был как-то особенно одинок, и это его одиночество нас словно отталкивало. Даже Иоанн не решился к Нему подойти. А он всегда бывает рядом с Иисусом, когда тому плохо… Мне показалось, что Он шел, как идут на казнь. А когда обернулся, во взгляде его я увидел тоску и печаль… Нет, страха я не ощутил. Мне стало вдруг больно и стыдно, что, вот, мы отстали от Него и Он идет впереди одинокий и всеми покинутый.

— Истинное величие всегда одиноко, — сказал Фаддей. — Перед решающей битвой великий полководец выглядит торжественно и недоступно, а люди думают про него, что он одинок и печален.

— А потом, — сказал Иуда, — потом Иисус отозвал нас в сторону, чтобы женщины и другие ученики не слышали, и сообщил нам — уже не в первый раз, — что Он будет предан первосвященникам и книжникам, что Его осудят на смерть, что язычники распнут Его, но в третий день Он воскреснет… Ты это называешь Великой Битвой, Фаддей?

— Я таких слов не слышал, — ответил маленький бородатый апостол. — Я вообще не помню, чтобы Спаситель отзывал нас в сторону. Войско на походе не останавливается, и всякие рассуждения только мешают решительному движению… Мы остановились только на ночлег, неподалеку от Иерихона. И тогда у нас действительно возник разговор. Иаков и Иоанн подошли к Спасителю и попросили его, чтобы Он разрешил им командовать правым и левым флангами.

— Ты так понял их просьбу? — спросил Иуда.

— А как ее иначе можно понять? — ответил Фаддей. — Я, правда, не уверен, что в Великой Битве вообще будут какие-то фланги. Но желание любимых учеников быть по правую и по левую руку от Полководца… Не вижу в этом ничего предосудительного. И зря Петр разозлился, а Зилот выскочил вперед, как будто кто-то хотел ударить Петра или уже ударил. Просьба вполне естественная. И думаю, что не сами Иаков и Иоанн до нее додумались — их надоумила Саломия, их мать. Ведь она приходится двоюродной сестрой Марии, и, стало быть, Иаков и Иоанн — троюродные братья Спасителя.

— Фланги тут ни при чем, — вдруг подал голос Филипп. — Они хотели сесть по правую и левую руку от Учителя на пире, который многие называют мессианским.

— Правильно, — сказал Фаддей. — Так многие подумали. И рассердились, полагая, что братья Зеведеевы домогаются каких-то особых для себя почестей. Но речь, повторяю, шла не о пире, а о том, чтобы в гуще сражений быть ближе всего к Спасителю и, стадо быть, больше остальных подвергаться опасности и рисковать жизнью. Но Спаситель сказал им, что Господь Мудрости сам решит, кому доверить командование правым и левым флангами…

— И этого Он не говорил, — сердито прервал его Филипп. — Учитель сказал им, что они не знают, о чем просят. Что они понятия не имеют о той чаше, которую Он должен будет испить, и о том крещении, которым Он будет креститься.

— Совершенно верно, — опять поддержал его Фаддей. — В битве, которая нам предстоит, Иаков и Иоанн едва ли будут на первых местах. Конечно, Бог всех расставит. Но лично я ближе всех к Спасителю вижу Петра и Андрея…

— А себя ты где видишь? — вдруг ехидно спросил Филипп.

И совершенно серьезно Фаддей ему ответил:

— В разведке. Потому что, как мне кажется, я лучше всех остальных учеников чувствую, слышу и вижу бесов и демонов.

Филипп усмехнулся и затряс головой. А Фаддей вдохновенно продолжал:

— До этого я их только чувствовал. Но седьмого нисана, когда рано утром мы подходили к Иерихону, я стал их слышать… Сперва я услышал их запах. Возле Иерихона всегда прекрасно пахнет, так как вокруг растет много бальзамовых деревьев и других благоуханных растений. И вот, среди этих благоуханий я вдруг почувствовал вонь — как бы сгустками или отдельными облачками, словно, проходя по саду, вдруг попадаешь в отхожее место — из аромата в зловоние, а потом снова в аромат. И там, где пахло смертью и разложением, я слышал либо шуршание в траве, либо жужжание в воздухе, либо крадущиеся шаги и треск сухих сучьев, как будто какое-то животное пряталось, а я его не видел. И какое-то тихое рычание, или боязливое скуление, или тоскливый вой… Я сразу догадался, что Злой Дух выслал своих дозорных, чтобы следить за нашим движением… А когда слепцы стали кричать: «Помилуй нас, Господи, сын Давидов!», в толпе сперва зашипели: «Перестаньте нарушать порядок!», потом закаркали: «Не приближайтесь к Назарею, Он — мятежник и объявлен в розыск!», затем завыли: «Если Он прикоснется к вам — смертью умрете!..»

— Опять сочиняет! — вздохнул Филипп. — Слепцов пытались успокоить Петр и Зилот, которые шли впереди и оберегали Учителя.

— Я их слышал в Иерихоне! А в Вифании стал наконец видеть! — радостно воскликнул Фаддей. — Когда взошли мы на гору Елеонскую и Мария Клеопова помазала Спасителя на битву! Сбывается древнее пророчество…

— Ты полагаешь, она Иисуса на битву помазала? — спросил Иуда, пристально глядя на Фаддея.

— «Дева помажет. Сверкающий Славой, окутанный Силой, Правдой исполненный, выступит в битву с Ложью-злодейкой, Астват-Эрэта», — торжественно процитировал Фаддей и пояснил: — Есть такое древнее пророчество.

— Зороастрийское, разумеется? — усмехнулся Филипп.

— Некоторые женщины и священные собаки способны видеть и чувствовать то, что нам, мужчинам, не дано, даже если мы тысячи книг прочли, — отвечал Фаддей, не обращая внимания на его реплику. — И чутки они не только к приближению смерти, но и к наступлению битвы… И вот, когда Мария приступила к помазанию, я видел, что рядом со Спасителем встали два ангела: один — по правую руку, другой — по левую. С этой минуты я тоже стал не только слышать, но и видеть. Ангелов — редко. Бесов и демонов — почти каждую минуту.

— Сейчас тоже видишь? — спросил Филипп.

— Вижу. Вон там, за деревом, — ответил Фаддей, сурово глядя в темноту пальмовой рощи.

— За деревом?! За каким? — наигранно удивился Филипп и, приставив руку ко лбу, стал демонстративно разглядывать близрастущие деревья. Но когда из-за пальмы вдруг вышел какой-то незнакомый человек в заброшенном на голову капюшоне и быстрым шагом пошел в сторону Виффагии, Филипп сразу же перестал гримасничать и даже вздрогнул от испуга.

Фаддей же не обратил на этого человека ни малейшего внимания.

Иуда, к которому стала возвращаться его церемонность, покачал головой — изысканно, почти царственно, а потом задумчиво произнес:

— Марию трудно назвать девой. Ведь она жена Клеопы.

— «Дева» не всегда значит «девственница». Женщину с благими мыслями, творящую добрые дела, тоже можно назвать девой за ее чистоту и праведность, — ответил Фаддей.

— И насколько я слышал и помню, — продолжал Иуда, — Иисус не говорил: «Она приготовила Меня для битвы…»

— А для чего же еще?! И с какой стати утром девятого нисана Спаситель въехал в Город на осле, а не на коне, как, я знаю, уговаривал Его Петр?

— Действительно, с какой стати? — осторожно спросил Иуда.

— Я всё теперь выяснил! — возбужденно ответил Фаддей. — Осел этот, а вернее, осленок, родился ровно год назад, то есть на прошлую Пасху, от ослицы, которую привели из Таррихеи. А Таррихея, как ты знаешь находится в Галилее, на берегу Геннисаретского озера в том месте, где из него вытекает Иордан.

— Ну и что?! — вскричал Филипп.

— На что это указывает? — тихо спросил Иуда.

— Тот осленок, на которого сел Спаситель, был не простым ослом. Потому что родился он в Иерусалиме, а зачат был в Таррихее, у Геннисаретского озера. Его мать привели и отдали Клеопе, чтобы они оба ждали назначенного часа. Догадываюсь, что он потомок того священного первоосла, которого Каин заклал на первом жертвеннике. Рассказывают…

При этих словах Фаддея Филипп издал звук, похожий на сдавленный стон. А Фаддей поспешно резюмировал:

— Он выбрал осленка и сел на него, чтобы подчеркнуть, что приносит себя в жертву, Сам предает себя!

— И свет был такой, каким его описывает Филипп! — вдруг почти закричал Фаддей. — И красота повсюду! И радость с любовью сверкали на лицах людей! Но… — тут Фаддей поднял вверх указательный палец, — то была лишь половина картины, которую все видели. А я видел невидимую для других половину.

— И что ты видел? — одновременно спросили Иуда и Филипп, один — ласково, другой — раздраженно.

— Я видел, как они высыпали, — тихо ответил Фаддей, но глаза его теперь яростно сверкали. — Когда мы тольконачали спускаться с горы, я увидел, как над Темничными воротами сгустился мрак: словно дым поднялсяот земли и с двух сторон окутал ворота, а жерло их покраснело и раскалилось, как печь огненная. Мы шли к Овечьим воротам, а от Темничных ворот вдоль городской стены нам наперерез неслись и спешили какие-то тени, которые у Золотых ворот растворялись и исчезали, чтобы затем вновь соткаться из воздуха у нас на пути. Ипервые два фарисея соткались на мосту через Кедрон. у них были такие радостные лица, что Филипп толкнул меня локтем и сказал: «Смотри, Фаддей, даже фарисеи радуются красоте и свету…» Ты помнишь, Филипп?

— Ну, помню, как будто, — недоверчиво произнес Филипп.

— Да, они радовались. И один из них, я слышал, сказал: «Наконец-то Он пришел».

— Я тоже слышал эту фразу, — подтвердил Филипп.

— «Наконец-то Он пришел», — радостно сказал первый фарисей, а второй еще радостнее добавил: «И живым Он отсюда не уйдет».

— Этого я не слышал, — сказал Филипп и обиженно надул губы.

— Ты и не мог слышать, потому что встречавшие нас у моста как раз в этот момент оглушительно запели Осанну, — пояснил Фаддей. — И пока от моста мы шли до ворот, пение не смолкало. Но когда люди переводили дыхание, я слышал, как вокруг нас — в основном справа и слева, так как спереди и сзади шло светлое воинство, — жужжали и стрекотали злобные голоса… А у ворот нас встречали двое. Один был весь облеплен мухами, а на лице другого сидел жирный скорпион с поднятым хвостом. И первый бес подошел ко мне и, корчась от злобы, прошипел: «Прекратите! Немедленно прекратите!» А второй демон зашел сзади и прорычал: «Запрети им петь! Запрети! Вели им замолкнуть!» И тут я поднял голову и на крыше ворот увидел громадную жабу размерами с рысь или волка, которая открывала рот, и из пасти ее вылетали отвратительные пятнистые мухи с торчащими вперед коленями и поднятым кверху задом. И птиц она выплевывала из себя, но они камнем падали на землю, потом) что не умели летать, и бегали по земле, пытаясь ущипнуть меня за пальцы ног, либо превращались в змей и уползали в траву, либо в мышей… А когда мы прошли сквозь ворота и стали подниматься к Храму, нам навстречу попались два римлянина на черных облезлых конях…

— Понимаешь, что это значит?! — воскликнул Фаддей, непонятно к кому обращаясь — Филиппу или Иуде.

Но ни один из них не успел откликнуться, так как Фаддей тут же сам подвел итог и дал объяснение:

— Два войска лицом к лицу сошлись для Последней Битвы!

Фаддей вдруг умолк, и блеск в его глазах стал постепенно угасать.

— А что будет дальше? — выждав некоторое время, с интересом спросил Иуда.

Фаддей ответил ему неожиданно бодро и весело:

— Дальше я пойду в Город. Ингал не ляжет без меня спать. И Биннуй с Хамоном, наверное, уже давно ждут меня на дороге и сердятся… Спокойной ночи. Побегу. Побегу.

И быстро зашагал в сторону Виффагии.

Филипп с Иудой проводили его взглядом.

— Поразительный человек! — воскликнул Филипп, так яростно вращая глазами, что казалось, они у него вот-вот выпрыгнут из глазниц. — Когда мы только познакомились, он двух слов не мог связать, слушал меня, раскрыв рот, просил дать ему уроки красноречия!.. А ныне обучился, подлец, на мою голову: любого оратора за пояс заткнет, любому греку-философу голову заморочит!

— Он говорит: битва, слава, победа, — как-то растерянно и невпопад отвечал ему Иуда. — А я другие слова слышал от Иисуса, о которых Фаддей или забыл, или, может быть, не слышал их. Например, Иисус уже несколько дней говорит о какой-то горькой чаше, которую Ему скоро придется испить. Когда мы выходили из Ефраима, Иисус сказал, что первосвященники и книжники будут судить сына человеческого, осудят его на смерть, отдадут на поругание и распятие язычникам… Но как можно судить и распять Мессию, который сам пришел на суд и на казнь врагов своих? Как можно предать и умертвить Иисуса, которого мы почитаем за Сына Бога Живого? И как можно называть позорную казнь Битвой, Победой и Славой?.. Я хотел внимательно расспросить его. Но он в самый ответственный момент убежал.

— Сколько я с ним говорил! — воскликнул Филипп. — Сколько пытался объяснить ему! Нет, всё перевернет вверх дном! Напихает разной парфянской чертовщины! Мух и всякой гадости насует!.. Господи, прости это го человека!

Тут оба, Филипп и Иуда, встретились взглядами и только теперь сообразили, что каждый думает и говорит о своем. И первым ответил Филипп:

— Не переживай, Иуда. В любой момент можешь к нему подойти, и он тебе в стихотворных подробностях опишет Последнюю Битву и все ее зороастрийские стадии.

А Иуда сказал:

— Мне всегда казалось, что ты недолюбливаешь Фаддея. Но сейчас я понял, что ты от него в восторге.

— Да, я люблю это чудище! — радостно воскликнул Филипп. — И прежде всего конечно же жалею!.. Ты знаешь, почему он так ждет этой Последней Битвы?

— Не знаю.

— Потому что в самом ее конце, когда все праведники воскреснут, он надеется встретиться со своим сыном. Он мне однажды признался: «Я прижму его к себе. Буду гладить его волосы. Целовать его глаза. Нюхать шею, где так блаженно пахнут младенцы. Я буду плакать от счастья и просить у него прощения… Нет, не буду просить. Ведь зло окончательно исчезнет, и память о нем сотрется. А посреди рая, в светлом блаженстве, о чем можно просить, когда все твои желания, самые заветные, исполняются. И вот, ненаглядный младенец вернулся ко мне радостным и прекрасным отроком… Но, думаю, буду просить и плакать, потому что в его прощении — высшее счастье. И когда простит и когда обниму его — зачем мне тогда рай?..» Так он сказал. И я эти слова до конца своих дней не забуду…

— Бедный человек, — тихо сказал Иуда, глядя вдоль темной дороги в сторону Виффагии. — Страшно подумать: в припадке бешенства убить собственного ребенка.

— Ужас! Нет ничего ужаснее на свете! — в ярости воскликнул Филипп, повернулся и пошел в сторону Вифании, вздрагивая плечами, взмахивая кулаком и скидывая им с лица крупные и яркие слезы.

Иуда печально вздохнул, медленно повернулся и пошел следом за Филиппом.

Глава десятая

НОЧНОЕ ЗАСЕДАНИЕ

Третий час третьей стражи

Когда Филипп и Иуда отошли на некоторое расстояние, а Фаддей уже давно скрылся за поворотом, из-за ствола толстой финиковой пальмы возникли и выступили в лунный свет две фигуры. Одна принадлежала тому книжнику, который в пальмовой роще спорил с Фаддеем, а второй человек был плечистым и рослым богомольцем. И книжник несколько помедлил возле ствола, а рослый богомолец вышел на дорогу, властно и хищно огляделся по сторонам, после чего вернулся к книжнику, встал у того за спиной, и они вместе вышли на дорогу и пошли за Фаддеем в сторону Виффагии, причем рослый шагал так, что заслонял телом своего спутника от яркого лунного света.

Они и двадцати шагов не успели сделать, когда с другой стороны дороги из-под кустов метнулась вбок и вверх широкая тень, которая, сверкнув над освещенной дорогой стальными перьями и желтым клювом, дорвалась в пятнистую пальмовую тень и устремилась на север, так низко летя над землей, что невозможно было определить, какая это птица и птица ли вообще.

Долетев до Иерихонской дороги, крылатая тень повернула в юго-западном направлении и сперва с севера, а затем с запада стала огибать Масличную гору, быстро и бесшумно пронзая клубящуюся темноту между деревьями. Но над Гефсиманским садом она сделала сначала один круг, затем второй, потом третий и с каждым кругом все выше поднималась вверх, отдаляясь от земли и приближаясь к лунному свету, пока не осветила себя полностью. И сразу стало видно, что это не филин, а какой-то странный стервятник, летающий по ночам.

Совершив третий круг над Гефсиманией, птица спикировала к Кедрону и над потоком полетела на юг, едва не касаясь перьями журчащей воды.

Между Конскими и Шеллекетскими воротами, лишь раз взмахнув мощными крыльями, птица перенесла себя через городскую стену, пролетела над опустелым южным базаром, над греческим кварталом, бодрствующим и шумным даже в третью ночную стражу, над тесными и кривыми улочками Нижнего города.

Немного не долетев до Силоамского источника, она завалилась на правый бок и упала в одну из улиц, во двор одного из домов, окруженного серой глухой стеной. И тут, во дворе, слившись с землей, стала камнем, у которого, однако, в темноте белым огнем светились почти человеческие глаза.

Стена была высокой, и вдоль нее с внутренней стороны плотным строем росли длинные и ветвистые деревья. Так что лунному свету, для того чтобы попасть во двор, приходилось преодолевать тройное препятствие: сначала обтекать Масличную гору, затем перепрыгивать через стену и проскальзывать между ветвями и листьями. От всего этого свет рассеивался и смешивался с многочисленными тенями. Лишь в одном из углов двора, самом дальнем от входа, он необъяснимо концентрировался и фокусировался, упираясь в землю. И в этом сгустке желтого света рдело и будто пенилось от ночных теней что-то темное и живое. Похоже, на этом месте недавно зарезали большую домашнюю птицу или зарубили небольшое животное. И не с первого раза удалось причинить смерть, потому что крови вытекло много и осталось несколько не то перьев, не то обрывков кожи, не то кусочков плоти.

Недолгое время камень, упавший с неба, пребывал в неподвижности. Затем как-то незаметно, без подъемов и без прыжков, переместился по двору и оказался возле лужицы крови. И высунулся из камня мощный клюв и застучал по щебню и булыжникам, защелкал и заклацкал.

Тотчас распахнулась дверь, и из дома выглянул человек. Он внимательно осмотрел двор, но ничего не обнаружил. Возле ворот, положив голову на лапы, лежала лохматая каппадокийская собака. Обычно чуткая и подозрительная к каждому ночному шороху, она теперь спокойно дремала.

Человек вернулся в дом и, пройдя через небольшую прихожую, остановился возле пестрой гардины, которой был занавешен вход в горницу.

Из-за гардины спросили:

— Пришел?

Человек вздрогнул, просунул голову в горницу и сказал:

— Мне послышалось. Прости, хозяин… Никого пока нет… Прости, ради бога!

— Тогда убери со стола, — послышалось в ответ. Человек вошел в горницу. В ней за столом сидели пять человек: именно сидели на стульях за высоким столом, а не возлежали на ложах вокруг низенького столика. Один поместился на торце, двое сидели по правую руку от него, а двое — по левую.

На другом торце стола, за которым никто не сидел, помещался светильник — широкая глиняная плошка, наполненная маслом, в котором плавал горящий фитиль. За ним в сторону хозяина застолья располагались три круглых блюда. На первом лежали овощи, на втором — остатки какой-то мясной пищи (ягненка или индейки), а на третьем — фрукты (сушеные финики и смоквы, а также весенние фиги-скороспелки, маленькие белые баккуроты).

В углу комнаты, на бронзовой подставке, выполненной в форме ветки дерева, горел напольный светильник. И такой же светильник был установлен и зажжен в противоположном углу горницы.

Слуга забрал блюдо с овощами и блюдо с костями и вынес их из горницы. Затем вернулся и принялся влажной губкой тщательно отирать стол, извиняясь перед каждым сидящим господином, рядом с которым он оказывался. Никто не отвечал на его извинения. Когда, подхватив блюдо с фруктами, слуга вышел из горницы, хозяин объявил:

— Уже середина ночи. Часа через два рассветет. А в четыре часа мне назначено быть у товарища Мегатавела, куда придет и товарищ Иоиль. Я должен доложить им о результатах нашей работы и представить согласованный документ. А мы еще не приступали к обсуждению.

Ни справа, ни слева никто хозяину не ответил.

Тогда хозяин огладил стол перед собой, левой рукой коснулся довольно заметного бугорка на правом плече своего талифа, погладил его, а на маленький бугорок на левом плече слегка плюнул. Потом поправил кожаный мешочек у себя на лбу.

Одет он был нарядно и дорого. Белый талиф его был из тонкой и мягкой шерсти, голубой хитон был шелковым — и, судя по качеству материала, из китайского шелка. Но внешности этот человек был самой заурядной, с лицом, которое не запомнишь, потому что черты его скучны и неприметны. Когда такой невыразительный человек нарядно и броско одевается, то это лишь усиливает ничтожество его образа.

— Раз у товарищей нет предложений, — сказал хозяин, — тогда я, как уполномоченное лицо, предлагаю: не задать товарища Каллая и начать нашу работу. А Каллай, когда придет, дополнит картину. Если будет чем дополнять. Нет возражений?

Возражений не было. Хором прочли молитву, подняв вверх руки. При этом сидевшие справа энергично трясли головами и громко произносили слова, а сидевшие слева только шевелили губами и головами не трясли.

Когда молитва была окончена, Матфания спросил:

— Ну, кто начнет? — И посмотрел на сидевшего спра ва от него человека, как бы понуждая его говорить.

Этот, правый, являл собой полную противоположность Матфании. Одет он был достаточно скромно, но аккуратно. Голубой талиф его был из простейшей ткани, и эта простота словно подчеркивалась безукоризненной чистотой верхней одежды. Хитон был нешвенным, но из обыкновенной шерсти и в легкую, едва заметную полоску. Человек был коротко стрижен и не имел на голове ни кеффиха, ни агала. Никаких вшивок с молитвами не было у него на плечах — ни на правом, ни на левом. О том, что он фарисей, свидетельствовали лишь тефеллины-филактерии на лбу и на левой руке. Но ремешок на лбу был тоненьким и футлярчик весьма скромных размеров, хотя видно было, что он четырехчастный и, стало быть, в каждом отделении лежит отдельная молитва. Коробочка на руке тоже не выделялась своими размерами и привязана была чуть ли не веревками, но очень затейливо.

У этого достаточно пожилого и, судя по осанке, весьма почтенного человека глаза были на первый взгляд совершенно детскими, лучистыми и смешливыми. Но, если к ним приглядеться, в их лучиках и непрерывной насмешке начинало угадываться что-то острое, цепкое и недетское. Этот низкорослый и худой человек, казалось, заключал и сдерживал в себе энергию, которая, коль выпустить ее наружу, любого скорохода обгонит, любого храбреца устрашит и могучего воина опрокинет навзничь.

— Ты хочешь, чтобы я начал? — смеясь глазами, спросил он у Матфании. А хозяин застолья потупил взгляд и сказал, как будто попросил:

— Мы слушаем тебя, товарищ Руввим.

— Нового от меня вы ничего не услышите, — сказал тот, кого назвали Руввимом. — Я давно распознал и давно объявил товарищам, что Иисус Назарей — лжепророк и, стало быть, представляет большую опасность для партии и для народа. В Писании перечислены и преподаны нам семь признаков лжепророчества. И всем этим признакам Назарей соответствует. Первое: он не делает того, чему учит. Второе: он ведет праздный и изнеженный образ жизни, который для верного пророка невозможен. Третье: он принимает от народа деньги и эти деньги расходует на себя и своих сообщников. Четвертое: своими лживыми проповедями он соблазняет и вводит в грех заблуждения местные общины, а в последнее время и паству иерусалимскую. Пятое: он богохульствует и нарушает Закон. Шестое: на каждом углу он пытается очернить партию и ее преданных товарищей. Седьмое: он фокусничает и якобы творит чудеса, на самом же деле использует в своих так называемых чудесах и исцелениях силу бесовскую… Думаю, и трети того, что я перечислил, достаточно для того, чтобы принять против этого богоотступника и шарлатана самые решительные и строгие меры.

Руввим говорил четко и сурово, а глаза его насмехались и буравили сначала Матфанию, а затем того человека, который сидел напротив него и на которого он в середине своего обвинения перевел взгляд.

Этот человек одет был не менее дорого и нарядно, чем Матфания, но изысканная одежда только подчеркивала его природную стать и благородную внешность. Росту он был высокого, в плечах широк, волосы имел светло-русые и густые, но уже с редкой проседью. Его темно-серые глаза, выразительные и глубокие, были какие-то усталые. И не потому, что была середина ночи, а потому, что уже давно и с печалью всё увидели и поняли. На лице у него был не один, а два тефиллина, и не на лбу в виде коробочки, а на обоих висках в форме кожаных мешочков. Тефиллин на левой руке представлял собой изящный пенальчик из сандалового дерева с ярким маленьким рубином посредине. Крепился он к руке двумя тоненькими, мягкими ремешками, сверкавшими алмазной крошкой… Одним словом, аристократ, которых не так уж часто можно встретить среди фарисеев.

— Наша фракция никак не может согласиться… — мягким и грустным голосом начал говорить этот человек. Но Руввим перебил его:

— Товарищ Ариэль, прошу тебя, не употребляй слово «фракция». В партии не может быть фракций, потому что она едина. В ней могут и должны быть школы потому что партия многообразна.

— Хорошо, — печально улыбнулся тот, кого назвали Ариэлем, — наша школа, если тебе угодно, едва ли согласится с некоторыми из твоих определений Иисуса из Назарета. Я, разумеется, не так хорошо знаю Закон и Пророков, как глубокоуважаемый товарищ Руввим, — продолжал Ариэль, глядя теперь на хозяина Матфанию, — но то, что мне известно из Писания, и то, что я наблюдал в поступках Иисуса, не дает мне оснований заключить, что перед нами лжепророк. А тем более фокусник. Фокусники не имеют той силы, которой наделен Иисус.

— Если предаться Веельзевулу, князю бесовскому, он большой силой может наделить даже явного шарлатана и пустого фокусника, — заметил Руввим и улыбнулся с невинностью ребенка.

— Фокусники не исцеляют врожденную слепоту, — грустно продолжал Ариэль, словно не слыша замечания. — Фокусники не воскрешают мертвых. Что же касается силы бесовской…

— Каталепсия, — вновь перебил его Руввим. — Тебе известно такое слово?

— Такое слово мне известно, — отвечал Ариэль. — И в Наине, вполне допускаю, мог быть случай каталепсии, то есть мнимой смерти, потому что юношу хоронили в тот же день, когда он якобы умер. И в Капернауме, когда Иисус поднял с одра дочь начальника Иаира, тожемогла быть каталепсия. Но Лазаря, деверя Симона Прокаженного, он воскресил на четвертый день, когда тело юноши уже начало…

— А ты сам был при этом воскрешении? — быстро спросил Руввим, насмешливо глядя не на Ариэля, а на Матфанию.

— Лично я не был, но от нашей… школы было двое внимательных и проверенных товарищей, которые пришли в дом Симона через два часа после смерти Лазаря, участвовали во всех похоронных обрядах первого дня. Более того, на третий день они вместе с женщинами отправились к гробу и, когда те в последний раз бальзамировали покойника, заглянули в гробницу и явственно ощутили запах разложения. Каталепсии там быть не могло, и это засвидетельствовано очевидцами.

— Вот я и говорю: силой бесовской всё делает и мертвых воскрешает! — объявил Руввим.

— Что касается силы бесовской, — возразил Ариэль и продолжил прерванную мысль: — то ни в Писании, ни в Предании старцев я не встречал, чтобы сатана расходовал свои силы на исцеление людей и на избавление их от смерти. Ибо сам он — сеятель болезней и князь гибели. Не сатанинское это дело, дорогие товарищи.

— Сейчас иные настали времена, — сказал Руввим.

— Что касается времен, то я осмелюсь возразить тебе… — начал Ариэль. Но ему не дал договорить и прервал дискуссию Матфания, хозяин полночного собрания.

В очередной раз разгладив перед собой край стола, он незаметным движением извлек из-под верхней одежды несколько восковых дощечек, быстро разложил их перед собой и заговорил уверенно и авторитетно, словно читая по одной из табличек или декламируя давно заученный текст.

— Времени мало, товарищи. Нет никаких возможностей для теоретических споров. Поэтому как человек, назначенный партией, и как руководитель нашей рабочей группы, я предлагаю сделать следующее: мы начнем последовательно рассматривать поступки Иисуса из Назарета, по каждому из эпизодов будем выносить краткие определения и сводить их в единую точку зрения. Вы видите, передо мной лежат три таблички. Так вот, на одной из них я буду кратко фиксировать мнение представителей школы Шаммая, на другой — определения школы Гиллеля, а на третьей я буду набрасывать компромиссные формулировки, которые в конце рассмотрения предложу вам на утверждение. Чтобы облегчить нам работу и ускорить дело, я до начала нашей встречи уже переговорил с товарищами Закхуром и Фамахом и приблизительный перечень этих эпизодов себе уже составил и записал. Мое предложение всем понятно? Нет возражений по порядку ведения?

— А какой эпизод значится первым в твоих табличках? — спросил Ариэль у Матфании.

— У меня записано: праздник Пасхи. Два года тому назад.

— Это важный момент. Давайте с него начнем, — одобрил Ариэль. А Руввим возразил:

— Если действительно с начала начинать, то прошу обратить внимание и занести в протокол, что Назарей, до того как прийти на Пасху в Иерусалим, некоторое время был учеником Иоанна сына Захарии, совершал с ним очистительные обряды в Иордане. А этот самый Иоанн, в народе прозванный Крестителем, неоднократно совершал злобные нападки на партию и некоторых наших товарищей грубо обругал. Как он вас обозвал, Закхур? — спросил Руввим, обращаясь к сидевшему рядом с ним человеку.

Одного взгляда на этого человека было достаточно, чтобы признать в нем «горбатого фарисея», или «фарисея песта и ступы», как нарекли таких людей в народе. Он был высок, но сидел согнувшись, склонив голову к столу и потупив взор, всем видом своим изображая смирение. И это смирение было в нем какое-то упрямое, суровое и непримиримое к окружающим: я, мол, видите, смирился и укротил себя и потому вас, не смирившихся и не укрощенных, решительно осуждаю и презираю. Про таких «горбатых фарисеев» рассказывали, что они от смирения своего во время ходьбы старались не поднимать ног от земли и потому спотыкались и падали у каждого препятствия, набивая шишки на лбу и в кровь царапая руки. Впрочем, лба Закхура сейчас нельзя было разглядеть, так как он у него почти целиком был закрыт громадным тефиллином, и такой же сундук красовался у него на левой руке.

Закхур заглянул в пергамент, который лежал перед ним, и смиренно-угрожающе зачитал:

— Он обозвал нас порождением ехидны и заявил, что мы бежим от гнева Господня.

— Этот эпизод к Иисусу никакого отношения не имеет, — устало заметил Ариэль.

— А на мой взгляд, имеет самое прямое отношение, — возразил Руввим, насмешливо глядя на Матфанию. — Те же самые обвинения мы потом услышим от самого Назарея. И он будет утверждать, что Иоанн Креститель, дескать, свидетельствовал о нем как о великом пророке. И на всякий случай напомню вам, что этого Крестителя народ до сих пор почитает намного больше, чем его ученика, Назарея.

— Иисус никогда не был учеником Крестителя, — твердо произнес Ариэль.

— Ваши мнения зафиксированы, — быстро произнес Матфания и объявил: — Переходим к следующему эпизоду.

— Какое святотатство позволил себе Назарей в ту Пасху? — спросил Руввим, обращаясь к Закхуру, и тот смиренно прочел:

— Он заявил, что может разрушить Храм и в три дня снова отстроить его.

— Он действительно сделал такое заявление? — удивленно спросил Ариэль и посмотрел на сидящего справа от него пятого фарисея.

Это был человек, более других похожий на тех, кого в народе называли «робкие фарисеи». У них всегда былоиспуганное выражение лица, словно каждую минуту они вспоминали об ожидавшем их Страшном суде и трепетали за нечаянно совершенные ими грехи и невольно пропущенные молитвы и очищения. Но у этого человека лицо было не просто испуганным — оно было еще и обиженным. Коробочки-тефиллины были у него стандартных размеров. Одет он был скромно, но опрятно и с достоинством.

— Он немного не так выразился, — отвечал испуганный фарисей, сидевший на стороне Ариэля.

— А как Назарей выразился? Ты не можешь уточнить, Фамах? — спросил товарищ Матфания.

— Могу. У меня записано. Он сказал: «Разрушьте Храм сей, и я в три дня воздвигну его».

— А разве это не одно и то же? — по-детски удивился Руввим.

— Нет, не одно и то же, — возразил Ариэль. — Иисус не вызывался сам разрушать Храма. Он сказал, что, если люди его разрушат, он в три дня восстановит его.

— В три дня восстановить то, что строится со времен Ирода и до сих пор не достроено!.. Разве это не бред, товарищи? К тому же самую мысль о разрушении священного Храма можно квалифицировать как святотатственную, — заметил Руввим.

— Я не буду комментировать это заявление Иисуса, — сказал Ариэль. — Я лишь хочу подчеркнуть, что Иисус из Назарета не призывал к разрушению Храма, как теперь пытаются истолковать его слова некоторые товарищи.

— Записано, — объявил Матфания. — Переходим к следующему эпизоду.

— Нет, не переходим, — устало, но твердо и властно возразил Ариэль. — На той же Пасхе Иисус выгнал из Храма торговцев и менял. И это его действие, напоминаю вам, получило тогда высокую оценку партии, а в школе Шаммая еще более высокую, чем в нашей школе. Сам учитель Левий Мегатавел с удовлетворением высказался, что вот, дескать, никто из праведных людей не решился, а какой-то безвестный галилеянин возмутился и сделал доброе дело, очистив Храм от суетной скверны. «Доброе дело сделал» — я хорошо запомнил слова товарища Левия.

— Ну, раз ты вспомнил об этом, — сказал Руввим, — я тоже кое о чем вспомню. Ваша школа направила тогда к Назарею Никодима, члена синедриона. И он отправился к нему темной ночью, чтобы никто из товарищей не знал об этом посещении.

— Никодим отправился к Иисусу по собственной воле, а не по поручению школы. К тому же Никодим уже давно не принадлежит к школе Гиллеля.

— Давно?! Клянусь Храмом, он ушел от вас с того самого момента, как встретился с Назареем и поговорил с ним! — как ребенок, обрадовался Руввим.

— Пусть будет так. Хотя это не совсем так, — спокойно согласился Ариэль.

— А Фамах, наш любимый товарищ Фамах, который сейчас здесь присутствует, он тоже по собственной воле пошел за Назареем? — продолжал радоваться и расспрашивать Руввим.

— Нет, Фамах был отправлен за Иисусом по поручению школы, — сказал Ариэль.

— А Ингал, который теперь ходит среди учеников Назарея, тоже был вами отправлен?

— Да, мы попросили его помочь Фамаху, и они вместе ушли за Иисусом. И Фамах с честью выполнил поручение и, как ты помнишь, очень помогал нам в Галилее, когда мы с тобой принялись за расследование. А Ингал… Да, он перешел на сторону Иисуса и от партии отдалился, — сказал Ариэль.

— Наш язык — богатейший язык в мире. И в нем есть более точные и красочные слова, такие как «изменил», «продал», «предал»… Почему ты их не используешь, Ариэль? — почти нежно спросил Руввим, но глаза его так яростно вцепились в лицо Ариэля, что тот инстинктивным движением поправил мешочки у себя на висках, словно его собеседник сдернул их в сторону.

— Можно, наверное, и эти слова использовать, если жестко смотреть на вещи, — спокойно и грустно ответил Ариэль.

— Товарищи! Я вас прошу… Я вас очень прошу… — сказал Матфания, впрочем, без всякого выражения и что-то старательно вписывая в одну из восковых табличек.

— А как иначе ты предлагаешь смотреть? — удивился Руввим, — если среди учеников Назарея таких, которые постоянно за ним следуют, я насчитал пять, нет, шесть фарисеев и книжников, которые либо принадлежали вашей школе, либо ей сочувствовали. И двое из ближайших учеников Назарея, из тех, кого они сами называют посланниками, двое, говорю, до своего предательства воспитывались в школе Гиллеля. Я имею в виду Иуду, сына Иакова из Хоразина, и Иакова, сына Зеведея из Капернаума.

— Тут ты ошибся, Руввим, — сказал Ариэль. — Иуда из Хоразина, прозванный Фаддеем, воспитывался в школе Шаммая. Отец его, Иаков, один из ревностных сторонников вашей школы.

— Ну, хорошо, одного богохульника я прощаю тебе, — усмехнулся Руввим.

— Я могу записать, что большинство ренегатов принадлежат к школе Гиллеля? — спросил Матфания.

— Можешь, потому что это правда. А правду никогда не скроешь, — сказал Ариэль.

— А я, со своей стороны, попрошу тебя, Матфания, чтобы ты не записывал этой формулировки. Ибо Господь милостив, и с каждым может случиться несчастье, — сказал Руввим.

— Я уже записал. Но, хорошо, сотру, — сказал Матфания и принялся тереть табличку широкой стороной металлической палочки.

— Премного вам благодарен за понимание и милосердие, — печально улыбнулся Ариэль. — Но возьму на себя смелость подчеркнуть, что наша школа, школа великого Гиллеля, всегда с большим вниманием относилась к различным новым веяниям и чаяниям в народе…

— У меня тут записано, — проговорил Матфания, как бы не замечая, что прерывает Ариэля, — «донесение Заттуя», товарища Заттуя. О чем говорилось в этом донесении?

Руввим лишь покосился в сторону своего товарища по школе, и смиренный фарисей сразу стал докладывать:

— Товарищ Заттуй пришел в Иерусалим, предстал перед главным учителем, товарищем Левием Мегатавелом, и донес, что в Назарете объявился новый лжепророк — Иисус, сын плотника Иосифа и Марии, дочери Еликаима и Анны. Его в Назарете все знают с детства. Но ни в детстве, ни в юности, ни потом он ничем от других людей не отличался. А тут вдруг явился в городскую синагогу в день субботний, потребовал книгу пророка Исайи и, прочтя из нее, объявил, что это о нем, об Иисусе, сыне Иосифа, пророчествовал великий Исайя и что он, Иисус, дескать, и есть Божий посланник и Мессия. А когда народ возмутился, выгнал его из города и хотел сбросить со скалы, Иисус таинственным образом ускользнул от них и скрылся.

— Заттуй — наш человек в Назарете, — стал комментировать Руввим. — Он — преданный и испытанный товарищ и всегда сотрудничал с контрольной комиссией. Он первым из галилейских товарищей доложил о Назарее и сначала явился ко мне как к главному контролеру, а я повел его к товарищу Левию, который попросил его написать письменный отчет о прошлом этого самого Иисуса и о его богохульных высказываниях в синагоге. Отчет этот хранится в нашей комиссии, и, если нужно, мы можем его представить рабочей группе.

— Представите, если будет нужно, — кивнул головой Матфания и вопросительно посмотрел на Ариэля. А тот устало продолжил фразу, на которой его прервали:

— Наша школа, как я пытался объяснить, всегда внимательно прислушивалась к тому, что творится в душе народной, что наш народ ожидает, на что возлагает надежды, во что верит. Мы ведь не саддукеи какие-нибудь, которых только собственная… только собственное спокойствие и материальное благополучие интересуют. Мы — ум, честь и совесть избранного Богом народа иудейского.

— Ты о всей партии говоришь или только о своей школе? — быстро спросил Руввим, вцепившись взглядом в щеку Ариэля.

— Разумеется, о всей партии, — спокойно отвечал тот. — Но школа Гиллеля, как мне представляется, в этих вопросах всегда была более чувствительной и осторожной, чем представители других направлений.

— И к чему ты это сейчас говоришь? — спросил Руввим.

— Пророки давно замолчали, и сотни лет мы уже не слышим слова Божьего, — задумчиво и грустно отвечал Ариэль. — Чем дольше молчат пророки, тем больше в народе накапливается волнения, смятения, надежды и ожидания, тем ревностнее и упрямее истинные иудеи ждут обещанного им Мессию. Или ты уже не ждешь его, Руввим?

— Я жду. Но истинного Мессию, а не фигляров и не фокусников, которых в последнее время развелось, как муx и крыс на генномской свалке.

— Вот-вот, — удрученно склонил свою аристократическую голову Ариэль и скорбным голосом продолжал: — Вдруг является какой-то фигляр в роли пророка, и к нему со всех четырех сторон — из Иерусалима, Переи, Галилеи и даже из Идумеи — стекаются толпы народа, которых он призывает к покаянию и очищает от грехов в Иордане. А следом за этим крестителем является, как ты говоришь, еще один фокусник, который, прикрывшись авторитетом этого нового пророка — а, по-твоему, фигляра, — начинает фокусничать и сбивать с толку народ. А именно: воду обращает в вино, на расстоянии исцеляет смертельно больного ребенка, бесов изгоняет, паралитиков заставляет двигаться и ходить, прокаженных очищает и отправляет на освидетельствование в Город, слепым возвращает зрение и мертвых поднимает с одра. Хорош фокусник, не правда ли? И для контрольной комиссии он, конечно же, проходимец и лжец. Но ты подумал, кем этот человек может выглядеть в глазах простого народа, в глазах тех, кого он спасает и лечит?

— Нельзя ли помедленнее говорить и, желательно, по конкретным эпизодам? — озабоченно попросил Матфания. Но на него не обратили внимания.

Руввим вдруг вырвал из рук своего смиренного младшего товарища пергамент, пробежал глазами написанные строки, словно выщипывая их взглядом, и заговорил решительно и озлобленно:

— Ты посмотри, что он делает, твой пророк и Мессия! По эпизодам пойдем, а ты следи, внимательно следи за моими словами. Он никого не лечит в Назарете… Правильно, зачем лечить и спасать, когда его оттуда выперли и чуть не прибили?! Но на пути в Капернаум он якобы спасает от смертельной болезни одного мальчугана. А что за парень? Я вам скажу: сыночек, чуть ли не единственный, Антипиного царедворца Хузы, того самого, который в то время управлял всей Восточной Галилеей и в Капернауме имеет большой дом. В этот свой капернаумский дом Хуза тут же приглашает нашего Назарея, который смиренно принимает приглашение, и теперь его и его сообщников обслуживает лично Иоанна, жена Хузы, которая повсюду следует за своим спасителем, а сын ее и Хузы — которого, говорят, привечал и до сих пор привечает царь Ирод Антипа, — этот исцеленный становится учеником Назарея и тоже повсюду за ним ходит… Вот вам первое, так сказать, исцеление, вернее, его скромненький результат.

Разумеется, в Капернауме Назарей сразу становится самым почетным гостем. Только о нем и говорят. И в первую же субботу в местной синагоге мухе не пролететь, потому что весь город туда набился — ждут Назарея и его свиту. Начальник синагоги, Иаир, дает ему читать из Писания и просит толковать и учить. И тот толкует и учит. А потом исцеляет одного несчастного. И знаете кого? Я вам скажу: сына товарища Иакова, нашего преданного товарища из Хоразина и председателя местной контрольной комиссии партии.

— Насколько я знаю… — попытался возразить Ариэль, но Руввим раздраженно сказал:

— Не перебивайте. Дайте нарисовать картину. — Ипродолжал с прежним рвением, злобно глядя в пергамент: — Следом за тем он очищает от проказы одного человека. И кого, вы думаете? Симеона из Вифании, которого мы хорошо знаем как человека состоятельного и пользующегося уважением в Городе. Из многих прокаженных Назарей именно его выбрал и затем отправил к нам, в Иерусалим, чтобы и в Храме, и в народе слышали и знали, какие якобы великие чудеса творятся в Галилее.

И в тот же день Назарей исцеляет любимого слугу сотника Кальпурния. Сотника этого в свое время вылечил от гнойной раны этот самый слуга — забыл его имя, — иудей и целитель. И в благодарность за это римлянин помог капернаумцам выстроить новую синагогу, потому что спасший его был жителем Капернаума, а слугой и домашним врачом стал после того, как вылечил Кальпурния. Представляете себе, каким уважением сотник пользуется у капернаумской деревенщины? Синагогу им построил! Римлянин, который надзирает за порядком в Птолемаиде — крупнейшем галилейском порту!.. И вот, товарищи, римский сотник теперь становится покровителем Назарея и слугу своего отпускает в ученики к проходимцу: пусть, дескать, еще лучше освоит искусство врачевания. И в заключение, — про-должил Руввим и, по мере того как говорил, все меньше злобился, а все чаще прищуривался и улыбался, — так сказать, два воскрешения, которые на самом деле были простейшими летаргиями и каталепсиями. Сперва он воскрешает сына одной вдовы, которая в благодарность жертвует Назарею все свое состояние, оцениваемое, по некоторым сведениям, таланта в три, не менее, то есть в четыре с половиной тысячи серебряных сиклей, товарищи!

А потом еще одна летаргия и еще одно якобы воскрешение. И теперь никто уже нашего Назарея пальцем не тронет, потому что на этот раз он облагодетельствовал самого Иаира, начальника синагоги в Каперануме, — доченьку его воскресил из мертвых! И когда наш капернаумский резидент, товарищ Харим, попытался было что-то возразить в ответ на мерзкие и богохульные утверждения Назарея, на него сразу с трех сторон зашикали: Иаир — от раввинов, Иоанна — от иродиан, и кто-то пригрозил ему сотником и римлянами. А разная грязная деревенщина готова была на куски его разорвать за одно справедливое и обличающее слово в адрес лжеца и обманщика.

Ариэль молчал. Матфания спросил:

— Что мне делать с многочисленными эпизодами, по которым мы так быстро пробежали, что я ничего не успел записать?

— А ты запиши то, что я подчеркнул и отметил, — сказал Руввим.

— А что ты подчеркнул? Пожалуйста, сам сформулируй, — попросил Матфания.

— С удовольствием, — радостно улыбнулся Руввим. — Запиши: своими так называемыми лечениями Назарей пытается привлечь на свою сторону власть имущих и настроить их против партии и правоверных иудеев, защитников Закона.

Матфания принялся было записывать, но спросил:

— А ты, товарищ Ариэль, что скажешь в ответ на эту формулировку?

Товарищ Ариэль ничего не сказал. Он грустно вздохнул и вопросительно посмотрел на соседа справа, робкого фарисея Фамаха. Тот взгляд заметил и, в свою очередь, испуганно посмотрел на Руввима. И тоже ничего не сказал.

— Школа Гиллеля, насколько я понимаю, не возражает против формулировки товарища Руввима? — спросил Матфания.

— Тебе нечего возразить, Фамах? — спросил Ариэль. — Или ты хочешь, чтобы я тоже отобрал у тебя пергамент?

— Нет, нет. Сейчас возражу, — испуганно пообещал Фамах и еще боязливее покосился на Руввима, а потом склонился над записями и виновато заговорил: — Наверное, можно возразить, что Иисус лечил не только влиятельных и состоятельных, но многих простых тоже исцелил, и сделал это совершенно бескорыстно. Онмногих нищих лечил. Призвал мытаря Левия Матфея и некоторых его товарищей. И правду сказать, это призвание отдалило от Учителя нескольких фарисеев и книжников, которые до этого постоянно за Ним ходили…

— Отдалило от кого? — радостно прищурился Руввим.

— От Иисуса, разве я не сказал? — растерялся Фамах.

— Ты сказал: «от Учителя»! — ласково ответил ему Руввим. — И я прошу занести в протокол, что полномочный представитель школы Гиллеля на нашем рабочем совещании в присутствии — раз, два… — в присутствии четырех свидетелей назвал этого проходимца и лжепророка…

— Не надо! — в ужасе воскликнул бедный Фамах. — Прости меня, товарищ Руввим! Я оговорился!

— Ну, зачем «оговорился», — еще ласковее поправил его Руввим, с искренней любовью глядя на Фамаха. — Ты целый год был преданным учеником Назарея. Ты следовал за ним повсюду, локтями отталкивая других ваших сообщников. И жадно ловил каждое его богохульное слово…

— Такое у меня было задание! — в ужасе выкрикнул Фамах. А Руввим посмотрел на него почти с обожанием.

— У тебя было задание следить за Назареем и доносить нам о каждом его преступлении, — уточнил председатель контрольной комиссии. — А ты не только за целый год не прислал ни одного отчета, но на каждом углу повторял его грязные проповеди. Ты очень скоро возомнил себя учеником Назарея, а его — своим учителем. Мне даже рассказывали про тебя, что ты очень хотел пойти в это… как они называют?.. ну да, в посольство, чтобы самому бесовской силой исцелять и клеветать на Закон и на партию…

— Не надо! — взмолился Фамах. — Это не так… Я потом исправился, вы же видели! Я первым стал обличать… этого Назарея!

— Когда он тебя сам отстранил, тогда ты, естественно, дождался нас и кинулся обличать обидчика, — сказал Руввим и посмотрел на Фамаха уже без улыбки и так, словно впервые увидел его, возмутился его греховности и тотчас решил разорвать его взглядом на кусочки, словно клещами.

Молчание воцарилось за столом.

— Так что мне заносить в протокол? Я не понял, — признался согласитель Матфания.

Руввим загадочно улыбнулся и пожал плечами. Ариэль же поднялся со стула, прошелся по комнате, а потом встал за спиной у Фамаха и, обняв его за плечи, стал гладить его по голове, как мать гладит испуганного ребенка.

— Так что мне занести в протокол? — уже почти сердито вопросил Матфания.

— В протокол? — задумчиво переспросил аристократ Ариэль, потом вернулся к своему стулу, аккуратно опустился на него, придерживая и оправляя бело-голубые кисти на талифе, и сказал:

— Запиши следующее: я, Ариэль, полномочный представитель школы приснопамятного Гиллеля, считаю Иисуса из Назарета не просто Учителем, а Великим Учителем. И эти два слова прошу записать с большой буквы!

Тут нечто странное случилось с лицом товарища Руввима: рот его продолжал простодушно и радостно улыбаться, а взгляд уподобился раскаленным щипцам, которыми Руввим вцепился в переносицу бедному Ариэлю.

— Ты называешь Великим Учителем того, кто попирает Священный Закон, клевещет на партию?! — испуганно воскликнул председатель контрольной комиссии.

Ариэль рукой заслонился от раскаленного взгляда, поморщился, словно от боли, и беспечно произнес:

— А ты докажи сперва, что он нарушает Закон.

— Читай, Закхур! — тяжело выдохнул Руввим. — Читай о нарушениях Закона.

— Он много раз нарушал. И разные были нарушения. О каких свидетельствовать? — смиренно спросил «горбатый» фарисей.

— Читай о том, как он прощал грехи, и особенно о нарушениях субботы, — велел Руввим.

— В первый раз он заявил о том, что прощает грехи блуднице, которую товарищ Симеон из Магдалы специально пригласил на трапезу, чтобы испытать Назарея. И товарищ Симеон тут же отправился в Иерусалим, чтобы доложить комиссии о происшедшем безобразии. Второй раз он объявил о прощении грехов расслабленному человеку в Капернауме. И об этом случае нам сталоизвестно из доклада… с вашего позволения, уточню… из доклада товарища Иакова из Хоразина.

— Так, — удовлетворенно кивнул головой Руввим. Ариэль же спросил:

— Разве не учит нас Закон, что всякая болезнь постигает человека как наказание за его прегрешения перед Господом? И если человек от болезни исцеляется, то, стало быть, Господь смилостивился над ним и простил ему грехи.

— Господь простил! — улыбнулся Руввим и дружелюбно посмотрел на Ариэля. — Но я ни разу не слышал, чтобы наши правоверные целители, освобождая человека от болезни, объявляли ему и народу, что грехи ему прощаются и уже прощены.

— Ну, они — скромные и деликатные люди, — ответно улыбнулся Ариэль. — А наш Иисус из Назарета, видимо, не очень скромный человек… Но это не дает нам никакого права обвинять его в нарушении Закона.

— А издевательство над правилами святой субботы ты тоже не захочешь признать нарушением Закона? — еще приветливее улыбнувшись, поинтересовался Руввим.

— Давай посмотрим, были ли нарушения, а тем более издевательства.

— Давай, Закхур, — приказал Руввим и посмотрел на своего соседа холодно и свирепо. А тот принялся докладывать:

— Пять нарушений. Первое: в субботу в капернаумской синагоге изгнал беса из Иуды Иаковлева, прозванного Фаддеем. Но никакой работы не совершал, изгонял только словом. Второе: в субботу в Иерусалиме, в Вифезде, возле Овечьих ворот, исцелил паралитика и заставил его совершить работу — носить свою постель. Третье: в субботу возле Капернаума некоторые из сообщников Назарея, именуемые посланниками — к сожалению, у меня нет информации, кто именно из них, — некоторые из них, идя вдоль поля, срывали колосья, растирали их руками и ели. То есть с точки зрения Закона совершили пятикратное преступление перед субботой. Они шли и передвигались на большое расстояние, чего нельзя делать в субботу. Они срывали колосья и, стало быть, жали. Растирая колосья руками, они их молотили. Отделяя мякину от зерна, они веяли. И наконец, они готовили себе пищу, что строжайше запрещено Законом. Когда же товарищ Фамах сделал Назарею замечание…

— Я первым стал обличать его! — вдруг почти закричал робкий фарисей, сидевший справа от Ариэля, умоляюще глядя на Руввима. — И Закхур… простите, товарищ Закхур докладывает вам по моим записям и по моему донесению!

Руввим презрительно посмотрел на него, но тотчас растянул рот в добродушной улыбке:

— Успокойся! С этого момента у нас нет к тебе никаких претензий. Правда, — тут Руввим лукаво покосился на Матфанию, — я сам велел ему приступить к испытанию Назарея и даже вопросы продиктовал…

— Мне можно продолжать? — смиренно спросил Закхур.

Руввим кивнул, и Закхур продолжил:

— В ответ на замечание товарища Фамаха, сделанное в форме вопроса, Назарей заявил, что Сын Человеческий есть Господин субботы.

— Если бы только это, — по-прежнему улыбаясь, перебил его Руввим. — Назарей сперва сравнил своих учеников с царем Давидом, который ел хлебы предложения у первосвященника Авиафара. Потом заявил, что нынешние священники тоже нарушают субботу, когда совершают субботнюю службу. А затем объявил самого себя Господином субботы… Вы поняли, товарищи? Сказано ясно: сообщники Назарея — священники и цари, а сам он — никак не менее Мессии, ибо Сын Человеческий — это Мессия. А Господином субботы лично я назвал бы одного Господа Бога!

— Наш великий учитель отец Гиллель, — заговорил Ариэль, — не уставал повторять, что милосердный Господь всегда и ежедневно печется и заботится о людях, не различая дней, обычных и субботних. У отца Гиллеля есть прекрасное толкование на сто тридцать пятый псалом…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил его Руввим. — Гиллель также говорил, что не человек создан для субботы, а суббота — для человека… Мне прекрасно известны либеральные и, я бы сказал, попустительские взгляды вашей школы на исполнение субботы. Но нет у нас теперь времени на богословские дискуссии и на толкования псалмов, какими бы замечательными они ни были… Я вот на что хочу обратить ваше внимание товарищи и дорогие друзья мои! Назарей и его приспешники не просто нарушают субботу. Они специально устраивают провокации, глумятся над нашими священными правилами, оскорбляют чувства верующих иудеев!

— Привести два оставшихся эпизода? — смиренно но быстро и услужливо спросил Закхур.

— Отстань ты со своими эпизодами! — свирепо воскликнул Руввим и даже рукой взмахнул, как муху отгоняя. — Смотрите: он изгоняет беса из Фаддея, сильного беса, которого никто не мог изгнать и который долгие годы терзал сына нашего хоразинского товарища. Благое дело делает? Вне всякого сомнения. Действительно, только словом изгоняет. Но зачем он это делает в субботу? Он что, никак не мог этого сделать днем раньше или днем позже?! Далее, — возбужденно продолжал Руввим, словно специально потупив взгляд, чтобы никого не царапать колючими глазами, — он исцеляет паралитика в Вифезде, человека, который тридцать восемь лет — я специально узнал и проверил, — тридцать восемь лет, говорю я вам, страдал и находился в болезни! Чудесный поступок! И Богу надо молиться за такого врача и целителя. Но опять-таки спрошу я вас: зачем исцелять его именно в субботу, смущая народ и искушая верующих людей?! И если так уж приспичило исцелить его именно в субботу, зачем ты велишь несчастному таскаться по всему городу, нося за собою постель и тем самым совершая отвратительную и вопиющую для субботы работу, за которую в древности побивали камнями?! Зачем в субботу шляться по полям с голодными своими оборванцами, которых, к слову сказать, он обильно и сытно кормит, а тут, словно нарочно, лишил завтрака, чтобы они с голодухи принялись рвать колосья?! И далее… В Иерусалиме, на празднике Кущей, в последнем эпизоде, который не успел нам доложить Закхyp, смотрите, что делает стервец! Я сам был свидетелем. Он исцеляет слепого от рождения. Снова в субботу. Теперь за ним уже идут толпы людей, которых он совратил своим презрением к священной субботе. Ивот, они бродят за ним, как дикие ослы, потому что у правоверного иудея весь скот в святую субботу стоит и покоится. А он, увидев слепца — я уверен, что он его специально присмотрел накануне, потому что слепец всегда стоит на одном и том же месте! — увидев слепца, Назарей воздевает руки, нагло объявляет, что, дескать, он послан самим Богом, что он — «свет миру», понимаете?! И не словом теперь воздействует, не простым возложением рук… Он плюет на песок, несколько раз плюет, и долго растирает, делая кашицу. И этой кашицей начинает мазать глаза слепому. Один раз мажет, другой, третий… И эдак долго и старательно работает! В субботу! А люди смотрят на него в восхищении! Плевать им на Закон, когда этот «свет миру» плюет и работает! Они уже давно измазаны грязью осквернения и мерзостью греха, как измазано слюной и песком лицо слепого!

Руввим замолчал. И все некоторое время молчали, словно передыхая после ревностного напора своего соратника и товарища. Затем согласитель Матфания спросил:

— Так, стало быть, тенденциозно нарушает субботу чтобы оскорбить чувства верующих?

Руввим в ответ не то кивнул, не то дернул головой.

— А как ты считаешь, товарищ Ариэль? — спросил Матфания.

— Я считаю, что если председатель контрольной комиссии захочет обнаружить тенденцию, то он ее непременно обнаружит в чем угодно, и даже там, где ее нет, — ответил усталый фарисей-аристократ.

Матфания с испугом посмотрел на Руввима. Но тот вдруг расслабился, склонил голову к плечу и, ласково глядя на Ариэля, кротко велел Закхуру:

— А ты, друг, прочти товарищу Ариэлю те конструктивные замечания, которые «хлеб жизни», «свет миру», «пастырь добрый» и «сын божий» высказывает в адрес фарисейской партии?

— Какие замечания? — растерялся Закхур и на короткое мгновение утратил свое годами вырабатываемое смирение. — Ты хочешь сказать: злобные нападки и клеветнические измышления?!

— Я всегда говорю то, что хочу сказать. И если у тебя есть уши, ты должен был расслышать, как я только что сказал: «конструктивные замечания»… Я видел, ты их недавно систематизировал и нумеровал. Их и зачитай товарищу Ариэлю… Только читай без всяких уклончивых словечек, типа «якобы», «дескать». Как Назарей говорил, так и читай.

Закхур сразу вернул себе смирение и стал зачитывать:

— Девять обвинений… прости, замечаний. На празднике Пурим он заявил, что фарисеи не знают Бога и не имеют Его в своем сердце. В Галилее на обеде у товарища Хурима, который пригласил его, он утверждал, что фарисеи и книжники не радят о любви Божией. На празднике Кущей он изрек, что мы не можем знать Бога, потому что мы его, Назарея, не знаем. Таково первое обвинение.

— Не знаешь ты Бога, Ариэль. И не носишь Его в сердце твоем, — сказал Руввим, ласково глядя на собрата-гиллельянца.

— Второе обвинение и замечание, — продолжал Закхур. — В Галилее он неоднократно обвинял нас в том, что мы якобы… прости, что мы нарушаем великие заповеди Моисея ради предания старцев. А в Иерусалиме на Кущах заявил, что никто из нас по Закону не поступает и Закона не чтит.

— «Никто». Ай-ай-ай, — сокрушенно покачал головой Руввим. — Значит, и наш Ариэль — беззаконник?!

— Третье, — продолжал Закхур. — В Вифсаиде, когда товарищ Руввим впервые сделал Назарею замечание относительно омовений и чистоты рук перед едой, он обозвал нас лицемерами. А в Капернауме и потом в Магдале, как следует из донесения товарища Симеона, он обозвал всех фарисеев, независимо от школ их, «родом лукавым и прелюбодейным».

— Оказывается, ты — лицемер и прелюбодей! — удивился Руввим, испуганно глядя на Ариэля. — А я всегда считал, что ты человек искренний и добродетельный.

На обеде у товарища Хурима Назарей заявил, что внутренность наша, цитирую, «исполнена хищений и лукавства», — прочел Закхур. А Руввим воскликнул:

— Ты ведь тоже там был, Ариэль, на этом обеде! С мерзкой своей внутренностью!

— На том же обеде, — продолжал Закхур, — он сравнил нас со скрытыми гробами, над которыми люди ходят и не знают того.

— Какая гадость! — воскликнул Руввим и сделал брезгливое лицо. — Стоит только человеку дотронуться до тебя, как он тут же оскверняется, потому что внутри тебя — гниль и тлен и мертвые кости!

— В Вифсаиде он сказал своим ученикам, и громко сказал, чтобы народ слышал, и пальцем указал на товарищей Руввима, Ариэля, Фамаха и на меня, смиренного и грешного, — он сказал про нас: «Оставьте их, они — слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

— Все упадем. Обязательно, раз мы слепые. И школа Гиллеля с нами тоже провалится, — тяжко вздохнул Руввим.

— Я привел вам подряд четвертое, пятое и шестое обвинения, — уточнил Закхур. — А седьмое обвинение я еще не успел обработать и систематизировать, потому что тут много деталей и в разное время оно утверждалось… Но я кратко доложу вам по памяти. За наши прегрешения перед Богом и Законом Назарей неоднократно обещал нам суд. И нашими судьями, по его словам, будут Моисей и царица южная. Судить нас будут за ту кровь, которую мы якобы пролили от Авеля до Захарии. А также за то, что мы, дескать, возводим хулу на Святого Духа. Хула эта нам особенно не простится, и мы умрем во грехах.

Руввим уже ничего не говорил, сокрушенно качал головой и даже на словечки «якобы» и «дескать» внимания не обратил. А Закхур уже подошел к концу доклада и сказал:

— Он нас несколько раз назвал порождениями ехидны. Это восьмое оскорбление. А девятое… Вы все слышали, как на празднике Кущей он при стечении народа объявил: «Вы не дети Бога, отец ваш — дьявол!»

Смиренный и от смирения своего словно сгорбленный, Закхур теперь еще сильнее согнулся над столом и над пергаментом и со страхом посмотрел на своего начальника — председателя контрольной комиссии товарища Руввима.

А тот вдруг принялся гладить «горбатого» фарисея и громко шептать ему на ухо:

— Я что-то не так доложил? — почти шепотом спросил Закхур.

— Молодец, мой мальчик! Доложил прекрасно. А теперь молчи, молчи. Давай послушаем, что теперь возразит нам товарищ Ариэль, который, как мы только что выяснили, тоже сын дьявола и ехидны.

Всё время, пока Закхур докладывал, а Руввим комментировал и ерничал, Ариэль сохранял молчание, задумчиво смотрел то на Закхура, то на Руввима, но так, словно не видел их.

— Ты первым начал, — глухо произнес Ариэль, еще не вернувшись из той дали, в которую так грустно уставился. — Ты при народе обвинил Иисуса в том, что он лечит и спасает людей силой бесовской. И будь я на его месте и кто-нибудь осмелился бы обвинить меня…

— Погоди, погоди, — прервал его Руввим и быстро спросил Закхура: — Я первым начал?

— Нет, — тотчас же бодро откликнулся смиренный фарисей. — Сначала на Пуриме он обвинил нас в безбожии. Затем в Вифсаиде он обвинил нас в нарушении заповедей в угоду Преданию. И лишь через несколько дней после этого ты наконец обличил его и объяснил людям, что Назарей действует силой бесовской. При этом ты не оскорблял его, называя сыном дьявола.

— Я помню, он тогда пытался объяснить вам, что вы не его обижаете и оскорбляете, — задумчиво продолжал Ариэль. — Вы в слепоте своей, в испуганном лицемерии с самим собой, в прелюбодеянии, если угодно, мыслей своих, которые, как глаза твои, Руввим, цепляются за мелочные правила и предписания и вожделенно не могут от них оторваться, — вы хищно и лукаво поносите ту великую силу, которую дал ему Господь, вы на нее клевещете, ее оскверняете, и за это вас, разумеется, ждет суд Моисея, о котором вы забыли, а царица Савская, язычница, помнит и потому явится на суд, чтобы судить забывчивых отступников…

— Ничего себе заявленьице! — искренне удивился Руввим, а на лице его появилась радостная улыбка.

— Вы следили за ним с того самого момента, когда он впервые пришел в Иерусалим. Вы отправили за ним соглядатаев. Ваши подручные на местах — в Назарете, Капернауме, Магдале, Хоразине — строчили еженедельные доносы. Затем вы явились в Галилею и стали искушать его мелочными вопросами, обвинили в бесовщине, стали требовать от него каких-то особых, небесных, знамений, науськивали на него народ, отвращали учеников его, запугивали его почитателей, как напугали Зеведея, как застращали и вынудили отречься от Иисуса Иаира, которому он дочь воскресил!.. Вы уже в Капернауме заставили Иаира произнести над ним незифаг — первую степень отлучения. Вы велели Симону не пускать его в Магдалу, словно он прокаженный. На Кущах вы договорились с храмовыми стражниками, чтобы они арестовали его и привели в синедрион. Вы схватили камни и хотели побить его. И вот тогда, потеряв терпение и увидев, что никакие разъяснения, никакие ласковые наставления и никакие мудрые проповеди на вас не действуют, он наконец сказал вам то, что он должен был сказать еще два года назад: вы не дети Бога, потому что отец ваш — дьявол. И исчез, словно растворился в воздухе, окутанный великой силой, которую вы хулили и которую дал ему Бог, Пославший его! И тогда вы произнесли над ним ниддуи — вторую степень отлучения. Вы бы и в Храм ему запретили являться, произнеся херем и окончательно исключив из общины, если бы наша школа тому не воспротивилась.

— Товарищи! Товарищи! — испуганно воскликнул Матфания, который уже давно перестал записывать.

— Замечательно! — в восторге произнес Руввим, глядя на Ариэля как на самого близкого и родного ему человека, которого сто лет не видел и вдруг встретил в тенистом саду возле прекрасного источника. — То, что ты сейчас сказал… Эти слова принадлежат фарисею? Мы только что слышали голос преданного слуги партии?

— Товарищи! Товарищи! Я вас умоляю!.. — Матфания всплеснул руками и даже вскочил со стула.

— Нет, милый мой контролер, — Ариэль наконец вернулся из своего далека и в упор посмотрел на Руввима, словно изливая и сбрасывая на него всю свою грусть и усталость, — око за око и зуб за зуб. Ты сам избрал эту манеру общения и вдруг стал обличать меня словами Иисуса. Вот и я, последовав твоему примеру, осмелился в самых общих чертах описать тебе — нет, не свои, конечно, а его, Иисуса, чувства по отношению к нам, правоверным фарисеям и преданным слугам партии!

Гулкое и ледяное молчание воцарилось в горнице. Тут раздвинулась занавеска, и в горницу вошел слуга. Он подошел к Матфании и тихо сообщил:

— Пришел тот человек, которого ты ждешь.

— А почему он не входит?! — радостно воскликнул испуганный хозяин.

— Он совершает очищение, — сказал слуга.

— Хорошо. Помоги ему. А потом веди сюда. Живее! Живее!

— Слушаюсь, — сказал слуга и вышел из горницы в прихожую, а оттуда — во двор дома.

Небо серело на востоке. Немного оставалось до рассвета.

Глава одиннадцатая

УТРО В ВИФАНИИ

Первый час дня

Небо серело на востоке. И по мере того как серость расползалась, вытесняя темноту ночи, в одном месте над Иудейскими горами, над той самой горой, которая была похожа на спящего осла, темнота эта сгущалась, словно ее туда сгоняли. Сперва она была фиолетовой, затем края ее стали синеть. Синь эта, постепенно голубея, растекалась по небу, изгоняя серость. А фиолетовый центр сначала стал желтым, затем — оранжевым, а потом — красным. Оттого что на востоке из-за гор высунулась багряная кайма, на севере небо пожелтело, на юге позеленело, а на западе стало прозрачным и синим, словно в нем отразилось далекое море. Но всё это разноцветье вдруг сразу превратилось в голубизну, когда из-за восточных гор поползло вверх маленькое и пронзительно-красное солнце.

Оно едва успело отделиться от горного хребта, как его перечеркнуло длинное и тонкое черное облако.

У одного из деревенских домов, на улице, перед входом, стоял и смотрел на восход солнца уродливый человек с большой головой, у которой не было шеи. По лицу человека видно было, что всю ночь он не смыкал глаз, и от этого они еще больше таращились и выкатывались из глазниц.

— Зачем облако? — громко и раздраженно спросил Филипп, обращаясь не то к небу, не то к самому себе, так как, кроме него, на улице не было ни души.

Некоторое время постояв в нерешительности, Филипп отправился в сторону Виффагии. Но, миновав несколько деревенских жилищ, возле следующего дома остановился.

От своих соседей дом этот особенно отличался стеной. Она была длинной, что свидетельствовало о вместительности скрывавшегося за ней жилища, ровной и наново побеленной, что намекало на рачительность и аккуратность хозяев. В стене были широкие и массивные ворота и чуть в стороне от них — глухая калитка с металлическим кольцом, которым можно было постучать о металлическую пластину, если калитка была закрыта, а человек хотел оповестить хозяев о своем появлении.

Филипп не стал стучать. Он осторожно толкнул калитку, и та открылась до половины, во что-то упершись.

Этим что-то оказался человек, лежавший по другую сторону калитки поперек входа. Он тотчас вскочил на ноги, сначала толкнул калитку на Филиппа и захлопнул ее, а потом резко распахнул на себя и угрожающе выдвинулся в дверном проеме. Но, увидев Филиппа, затряс сонной головой и стал извиняться:

— Прости, прости, брат Филипп. Я тебя не толкнул?

— По-моему, это я тебя, Гилад, толкнул, — виновато ответил Филипп. — Я должен просить у тебя прощения.

— Прости, брат, — бормотал Гилад. — Симон велел сторожить у входа. Но после полуночи никто не входил и не выходил. А мне очень спать хотелось. И я решил так улечься, чтобы никто не мог пройти мимо меня… Не говори Симону. Будет недоволен. Мне попадет…

Человек нагнулся и подобрал с земли свою верхнюю одежду, которую использовал в качестве подстилки.

Филипп вошел внутрь.

Во дворе никого не было. Если не считать мужской фигуры, которая помещалась на каменной ступеньке перед входом в гостевую горницу и, прислонившись спиной к притолоке, тоже, по-видимому, наблюдала сладкий сон.

И еще одна фигура, женская, виднелась слева от входа под широким деревянным навесом.

Не выходя на середину двора, а двигаясь вдоль стены, Филипп пошел к навесу, увитому диким виноградом.

Женщина его не заметила. Она была поглощена работой: обмакивала губку в миске с водой и терла ею длинный дощатый стол, потом снова медленно обмакивала губку, осторожно отжимала ее и снова тщательно протирала столешницу, особенно старательно торцевую часть стола, возле которой одиноко стоял деревянный стул с высокой спинкой.

Женщина выглядела так: волосы у нее были черные и блестящие, а кожа на лице — светлая и матовая. Рот был большим и чувственным, глаза — темными и круглыми, как фонари. Но эти глаза, когда женщина поднимала взгляд, не сверкали и не светились, а словно обливали смотрящего в них человека своей чернотой, окутывали, обволакивали и увлекали в темную и бездонную глубину.

Красивой была женщина, протиравшая стол. Но красота ее была какой-то томительной и душной, одновременно отпугивала и привлекала. И это чувствовалось с первого взгляда на нее.

Филипп подошел к навесу и сел на одну из длинных скамей, которые обычно с двух сторон приставляли к столу, а сейчас стояли по другую сторону зеленой виноградной стены. Под тяжким Филипповым телом скамья скрипнула и хрустнула ножкой о землю. Но женщина так была увлечена работой, что не заметила ни скрипа, ни хруста. Она протирала стол. А Филипп следил за ней сквозь виноградные листья.

Из дома вышла и направилась к столу под навесом другая женщина. Она несла в руках две плетеные корзины. Женщина с корзинами в руках выглядела так: волосы у нее были рыжие, а кожа на лице — словно святящийся перламутр; на щеках — шаловливые ямочки и множество прелестных веснушек на лице, руках и на той части груди, которая была видна из-под платья; ротик — пухлый и аккуратный; глаза — пронзительно зеленые и насмешливые. Казалось, от этой женщины должно пахнуть, как от булочки с изюмом.

Еще не дойдя до стола, а лишь приближаясь к нему, вторая женщина воскликнула:

— Хватит тереть, Магдалина. Тем более одно и то же место… В других местах протри быстренько. И помоги мне носить из дома. Вот-вот проснутся, и надо будет прислуживать при омовении. А мы с тобой еще не одеты как следует. И стол еще не накрыт.

Черноволосая Магдалина подняла задумчивый взгляд на рыжеволосую женщину и, ничего не ответив, переместилась с губкой и миской на другой конец стола. А пришедшая из дома поставила на торец корзины и стала выгружать из них широкие и пухлые хлебы, раскладывая их на равном расстоянии друг от друга.

Магдалина сперва неприязненно посмотрела на корзины, поставленные на то место, которое она так заботливо протирала, затем покосилась на хлебные буханки и строго сказала:

— Он не любит пшеничный хлеб. Он любит тонкие ячменные лепешки.

Рыжеволосая хозяйка улыбнулась, отчего веснушки запрыгали у нее возле рта.

— Мы не держим в доме дешевого хлеба. Тем более не подаем дорогим гостям.

— Я не говорю о том, что дешево и дорого. Я говорю, что Он любит пресный ячменный хлеб, а сдобный пшеничный — не любит и не ест, — возразила Магдалина.

— Что ж ты мне раньше об этом не сказала? Я бы послала купить, — вроде бы укоризненно заметила рыжеволосая, но улыбалась при этом ласково и насмешливо.

Магдалина не ответила, сосредоточенно протирая губкой оставшуюся часть стола.

— А какой хлеб любит Иуда? — вдруг, словно невзначай, спросила рыжеволосая.

— Не знаю. Спроси у него, — не поднимая головы, ответила черноволосая женщина.

— Ты же всех их кормишь, Магдалина. Давно ходишь и готовишь для них еду. Я думала, ты выучила их вкусы…

Черноволосая перестала протирать стол, бросила губку в миску с водой, подняла голову, тряхнула волосами и сердито сказала:

— Меня зовут Марией. Зачем называешь меня по прозвищу?

— Все так тебя называют, — невинно стрельнула глазами рыжеволосая.

— Повторяю, Марфа, Марией меня зовут. И все меня так называют, пока мы не приходим в Иерусалим. А тут сразу начинают называть Магдалиной. Видимо, чтобы не путать с твоей сестрицей…

Слово «сестрицей» Магдалина произнесла едва ли не с яростью.

Наступило молчание. Потом Марфа сказала:

— Прости меня, Мария. Я не знала…

— Он, между прочим, ни разу не назвал меня Магдалиной, ни здесь, ни где бы то ни было! — с гордостью объявила Мария из Магдалы.

— Прости… Я не знала, что тебе это неприятно, — сказала Марфа.

— Мне всё равно, — мрачно усмехнулась черноволосая, снова взялась за губку и вдруг сказала: — Иуда любит медовые лепешки в масле.

— Да что ты говоришь?! — изумленно воскликнула Марфа и тут же достала из корзины две медовые лепешки. — А где обычно сидит Иуда?

— Вечером, когда возлежат, у всех есть свое место. За завтраком — не так строго, и порядок иногда нарушается. Но Иуда всегда старается лечь или сесть на последнее место. С левой стороны. Если это место раньше Него не займет Андрей. И тогда Иуда располагается справа.

— Мария, ты положи эти лепешки на то место, которое сейчас протираешь. Но только дождись, чтобы стол высох. А то хлебцы намокнут, — попросила рыжеволосая и, подхватив пустые хлебные корзины, поспешила к дому — вернее, к левому одноэтажному строению, в котором, судя по всему, размещались хозяева и была кухня.

Как только она отошла, Магдалина, обмакнув губку и отжав ее от воды, направилась к тому месту, на котором только что стояли корзины, и несколько раз снова старательно протерла столешницу.

А Марфа, остановившись на пороге дома и обернувшись, насмешливо посмотрела на нее, покачала головой и скрылась в дверном проеме.

Но в следующее мгновение она вновь появилась во дворе, неся в руках два деревянных блюда: одно — широкое и большое, другое — поменьше. На большом блюде вперемежку лежали сушеные смоквы и финики, на блюде поменьше — баккуроты. Оба блюда Марфа поставила в центр стола и сказала:

— Баккуроты вчера Лазарь нарвал. Вкусные — прелесть!

Магдалина тут же взяла один баккурот в руки, повертела, понюхала, потом аккуратно положила обратно, а блюдо переставила с центра стола на тот торец, возле которого стоял стул с высокой спинкой.

Глаза у Марфы прищурились и заблестели, губы еще больше припухли.

— А как тебе Иуда? Давно хотела тебя спросить, — вдруг сказала Марфа.

— Что значит «как мне Иуда»? — спросила Магдалина, оглаживая спинку единственного стула.

— Ну, как ты к нему относишься? — уточнила Марфа.

— А как я должна к нему относиться? — спросила Магдалина, медленно поднимая на Марфу черный, глубокий и тяжелый теперь взгляд. Обычного человека такой взгляд наверняка бы смутил и заставил потупиться. Но Марфа обычной женщиной не была.

— Иуда красив, — не без вызова объявила Марфа.

— Ну и что из этого? — спросила Магдалина.

— Он красивее всех других первых учеников. Мне кажется, он даже красивее Иисуса.

На короткое время между двумя парами женских глаз возник как бы поединок: зеленые глаза угрожающе сверкали и напористо светились, а черный взгляд сначала словно отступил и поддался, а потом окружил взгляд зеленый, стал отбирать у него лучики и гасить блестки, опустошая его и точно засасывая. И когда ничего уже от вызова и насмешки в глазах Марфы не осталось, Магдалина ответила уверенно и грустно:

— Красивее Него никого нет, не было и быть не может! Смазливее — пожалуй.

Опустошенный свой взгляд Марфа отвела в сторону и обиженно заявила:

— Иуда к тебе неравнодушен. Мне кажется, он тебя любит.

— Иуда не может меня любить, — печально усмехнулась Магдалина.

— Это почему же? — оживилась Марфа, и тотчас на щеках ее запрыгали розоватые веснушки.

— Хотя бы потому, что ему нравится твоя сестрица, Мария.

— Кроме тебя, Мария всем нравится.

Марфа замолчала, словно выжидая, пока Магдалина ответит на это как бы случайно выскочившее «кроме тебя».

Но Магдалина молчала. И потому Марфа добавила:

— На тебя Иуда смотрит совсем по-другому.

— Да, по-другому, — кивнула Магдалина. — Потому что он меня боится.

— Боится?! — искренне удивилась Марфа. — С какой стати?

— Потому что я вижу его насквозь, — сказала Магдалина.

В глазах Марфы удивление быстро сменилось любопытством, и это любопытство так ярко и жарко загорелось, что белые перламутровые щечки порозовели.

— Что? Что?! Что?!! — воскликнула рыжеволосая женщина. — Что ты там видишь в Иуде, когда видишь его насквозь?!

Магдалина глянула на нее исподлобья, словно прикидывая, сказать правду или уйти от ответа. И решила сказать правду:

— Я вижу, что больше всего на свете он любит самого себя.

Марфа прищурилась и возразила:

— А ты видела мужчин, которые бы себя не любили?

— Видела, — тревожно улыбнулась ей Магдалина.

Марфа пожала плечами, отошла от стола и направилась к дому. Но с полдороги вернулась обратно и объявила, уперев руки в боки, смеясь глазами, а пухлыми губками дуясь и сердясь:

— Ничего ты не видишь в Иуде! Не видишь, что он образованный человек, с которым очень интересно бывает разговаривать. Но это не главное. Главное знаешь что?

— Не знаю, — задумчиво ответила черноволосая Мария, пристально глядя на подругу.

— Главное — он удивительно нежен. Он нежен и ласков с женщинами. В мужчине это редко встретишь… Тебе, что ли, мне объяснять?

Никаких особых изменений не произошло в Магдалине. Разве слегка дернулся левый глаз и обычно прямая спина чуточку сгорбилась. Но Марфа не обратила внимания и продолжала:

— Когда Симон меня иногда обнимает… А мы с ним уважаем это дело… Так вот, иногда, вроде бы в самый неподходящий момент, я вдруг, представляю себе, как бы меня ласкал и радовал Иуда… Он наверняка не такой умелец и мастер, как Симон. Они, люди ученые, говорят, слишком умны для постели, вся сила у них в разговоры уходит… Понимаешь, Мария, иногда очень ласки и нежности хочется! Пусть не силен, пусть неловок. Я опытная женщина, быстро его научу и силу в нем разбужу. Но ласка — от Бога, и если ее нет в мужчине…

— Грех это, Марфа, — задумчиво прервала подругу Магдалина.

— Так ведь я мысленно! — с радостным бесстыдством воскликнула рыжеволосая хозяйка. — Мужу своему я ни с кем не изменяла! Даже когда он болел и не жил с нами!

— Это еще больший грех, когда мысленно, — твердо объявила Мария. — И Он однажды сказал нам, что когда прелюбодействуешь в душе…

— Грех! Грех! Знаю! Знаю! Господи, прости и помилуй! Помилуй чертову бабу и глупую грешницу! — затараторила и засмеялась Марфа и побежала на кухню.

И тут же вернулась обратно с блюдом, на котором лежали тмин, укроп, мята травинка к травинке.

— А травы зачем? — спросила Магдалина. — Он утром не употребляет. И другие ученики не берут их за завтраком.

— А Иуда — любит, — сказала Марфа. — И кто-то еще из апостолов. Не вспомню, кто.

— Нафанаил, — подсказала Магдалина. — Но он редко приходит на завтрак.

— Сейчас масло принесу. Иуда любит много оливкового масла, — сказала Марфа и никуда не ушла, осталась стоять, с любопытством разглядывая Магдалину.

— А Симон где, муж твой? — настороженно спросила Магдалина.

— Нет его, — машинально ответила Марфа, не сводя с Магдалины любопытствующего взгляда. — Говорит: неудобно спать дома с женой, когда другие ученики ночуют в шалашах и без женщин… А что ты вдруг про мужа моего спросила?

— Давно не видела, — сказала Магдалина. — С субботы, когда твоя сестрица устроила здесь представление.

— Далась тебе моя сестра! В отличие от нас, она — человек Божий!

Марфа снова ушла. И снова вернулась, на этот раз принеся две глиняные миски с жидким медом.

— Зачем так много ставишь на стол? Завтрак ведь, — сказала Магдалина.

— Теперь только вечером будут есть. Пусть как следует насытятся, — задумчиво ответила Марфа.

— Он любит дикий мед. Куском. А не тот, который ты принесла, — сказала Магдалина.

Вдруг щеки у Марфы вспыхнули, а в глазах запрыгали бурые крапинки.

— Послушай! Ты ведь молодая и здоровая женщина! Ты — страстная, я чувствую это! И мужа у тебя нет. Как ты так можешь?! — воскликнула Марфа.

Мария подняла на нее черный свой взгляд, но не обволокла им, а оттолкнула.

— Перестань, Марфа! — с тоской сказала Магдалина. — То, о чем ты уже давно хочешь спросить меня, об этом даже думать грешно. Думать страшнее, чем спрашивать!

— Боже! Я не хотела! Я и не думала! — испуганно воскликнула Марфа, отнюдь не пугаясь.

— Не ври, Марфа!

— Ты не поняла меня!

— Поняла и отвечу. Потому что ты замучишь меня своими улыбками, взглядами, вздохами! — в отчаянии воскликнула Магдалина. — Пойми ты, с тех пор, как я Его увидела и пошла за Ним, всё прежнее мое, всё плотское и греховное, словно вынули из меня! Женского ничего не осталось! Он изгнал из меня эту грязь, эту мерзость, очистил не только душу, но и тело освободил. И я перестала мучиться и мучить других. Всё, Марфа, кончено! Нет во мне теперь никакой страсти! Ты поняла меня?

— Конечно, поняла, — тут же покорно согласилась Марфа, но ее зеленые глаза так густо покрылись крапинками, что стали почти карими. — Как только посмотришь на тебя, так сразу же видно, что страсти в тебе никакой не осталось, ну, ни капельки.

— Не то! Погоди! Не то! — простонала Магдалина. — Ты редко Его видишь. А я с Ним каждый день. Я готовлю Ему еду. Стелю постель. Даю умыться. Стираю одежды. Когда Он устал, развязываю сандалии, массирую ноги и спину…

— Я поняла, поняла, — кивала головой Марфа.

— Ничего ты не поняла! Рядом с Ним не надо ласки, потому что ласка — это Он. И достаточно посмотреть на Него! Даже сзади! Даже издали!.. Ни один самый красивый и самый нежный мужчина в мире никогда не дарил и не может подарить женщине той ласки, которую дарит один Его взгляд!.. О чем ты, Марфа?! Какая страсть?! Рядом с тобой — сама Любовь! И все твои женские желания, все твои детские мечты, все жаркие сны и душные грезы — всё это мгновенно исполняется и исчезает, насытившись. Потому что ни в одном из этих снов и грез не было и частицы того счастья, того покоя, той ласки и нежности! И хочется только одного: дышать этим счастьем, этой любовью! Чтобы так было и завтра, и послезавтра. И вечно так было!.. Это невозможно объяснить.

— Ну, почему же, — улыбалась Марфа, пристально глядя на Магдалину. — Ты хорошо объяснила. Хочется греться любовью, дышать счастьем…

— Дышать вместе с Ним! — в отчаянии воскликнула Мария. — А когда Его нет, дышать тем воздухом, которым Он только что дышал и которым продолжают дышать те люди, с которыми Он шел рядом, с которыми разговаривал…

— Поняла, поняла…

— Это не страсть, Марфа, — с тоской шептала Магдалина. — Потому что страсть — жаркая и душная. В страсти, когда она тебя охватывает, хочется задержать дыхание…

Тут Марфа так радостно и одобрительно затрясла головой, что Магдалина вздрогнула и — захлебнулась словами.

— Ни слова тебе больше не скажу! — пообещала Магдалина, когда наконец обрела дыхание. — Никогда!

— Я слишком много услышала. Довольно с меня! — ответила Марфа, пронзая Марию зеленым взглядом.

— Будь ты проклята! — сказала Магдалина и вдруг ласково улыбнулась.

— Храни тебя Господь! — сказала Марфа, и лицо ее стало холодным и безразличным.

Из флигеля — не того, в который бегала Марфа, а из другого, гостевого, — во двор вышел длинный, худой и нескладный в движениях человек. Он отдал какое-то распоряжение другому человеку, который недавно еще дремал, прислонившись к притолоке, а теперь вскочил на ноги и деловито кивал головой. Длинный и нескладный направился к воротам, где его ожидал разбуженный Филиппом Гилад, а второй человек пошел в сторону навеса.

Но еще до того, как он приблизился, Марфа сказала Магдалине:

— На всякий случай: слева при входе таз и кувшин. Воду возьмешь из водоноса. Траву вынь, но не затыкай, чтобы не тратить времени. Сама потом заткну.

Магдалина кивнула и пошла к гостевому флигелю. На полдороге с ней встретился охранник, что-то сказал ей и продолжил путь к навесу.

— Проснулись, — сообщил он Марфе.

— Сама вижу, — деловито ответила женщина. — Магдалина уже ушла, так ты помоги мне приставить к столу скамейки.

— Мы с Филиппом поставим, — сказал охранник.

— А где ты видишь Филиппа?

— Да вон, позади тебя стоит.

Марфа испуганно обернулась и увидела, как из-за зеленой стены, кряхтя и виновато вздыхая, вышел Филипп.

— Привет тебе, прекраснейшая из хозяек!

— Здравствуй, брат Филипп… Ты всё слышал?

— Клянусь собакой, я тут задремал… — начал было Филипп. Но Марфа уже кричала:

— Ах ты старый негодник! Стоял и подслушивал пустую болтовню двух женщин! Не стыдно тебе?! Где у тебя совесть?! Стыда в тебе нет, грек проклятый!

Филипп засмеялся:

— Ни слова не слышал. Как только узнал, что ты влюблена в красавца Иуду, тотчас заснул от обиды.

— Негодник! Наушник! Сплетник! Язычник! — выкрикивала Марфа и тоже теперь смеялась.

— Радуйся и здравствуй, Узай, — приветствовал охранника Филипп.

— Мир тебе, брат Филипп.

— А что, хозяйку дома уже не надо приветствовать? — строго спросила Марфа.

В мужественном лице Узая ничего не изменилось от этого замечания. Охранник лишь почтительно склонил голову и сказал:

— Мир и тебе, женщина.

Во двор из гостевого флигеля снова вышел долговязый и нескладный человек и направился к столу под навесом.

— Учитель сказал, что не будет завтракать, — объявил он. — И мы не станем. Спасибо, хозяйка.

— Как не будете завтракать?! — изумилась Марфа. — Я стол накрыла… Без завтрака не отпущу! Даже не думайте! Нет, Симон, пойди и скажи Иисусу… — Она не договорила, встретившись с суровым взглядом долговязого апостола.

— Прости, женщина. Я сам слышал, как Учитель сказал Петру, а Петр кивнул мне и велел передать тебе и ученикам… Нет у нас времени. Сейчас же идем в Город.

Симон развернулся и размашисто зашагал в сторону гостевого флигеля.

— А я, пожалуй, отведаю эту сладкую булочку, — сказал Филипп и быстро схватил лепешку, хотя никакого позволения от Марфы не получил, а только взгляд — обиженный и даже сердитый. Истолковав его на свой лад, он предложил: — Хочешь, я помогу тебе убрать со стола. Вечером всё съедим, не волнуйся.

— Еще не хватало, чтобы ты помогал мне. Мы с Магдалиной быстро управимся. А потом догоним вас на дороге… Вы медленно ходите. Вы, мужчины, вообще всё делаете плохо и медленно.

Глава двенадцатая

СМОКОВНИЦА

Второй час дня

Из Вифании в Виффагию и дальше по направлению к Городу шли так.

Впереди, оглядываясь по сторонам, по разным краям дороги шагали Гилад и Узай — ученики-охранники.

Чуть дальше по центру дороги шел колченогий и долговязый апостол, которого в общине прозвали Зилотом, а родители нарекли Симоном. Симон Зилот не крутил головой и не огладывался, но видел всё, что происходило впереди, по бокам и сзади, и видно было, что он всё видит и многое слышит.

Сразу за ним шел Иисус Христос.

Слева от Иисуса шагал коренастый рыжий человек с огненной бородой, которого иногда называли Иаковом Алфеевым, чаще — Иаковом Малым и еще чаще — просто Малым или Малым. Иаков то и дело взглядывал на Иисуса, словно хотел убедиться, что Христос идет рядом и он, Иаков Малый, от Него не отстал.

Справа от Иисуса шел темно-русый человек с короткой курчавой бородой. Человек этот был среднего роста, чуть повыше Малого, но уже его в плечах. Однако по тому, как он ступал, как твердо ставил ноги, как гордо и уверенно нес голову, как держал руки, сразу же чувствовалось, что он от природы наделен силой и волей, и воля его порывистая, а сила — неожиданная и властная. Отец нарек его Симоном, но его уже давно называли Кифой или Петром, что на арамейском и на греческом языках означало «камень». Такое прозвище дал ему Господь. Симон Петр не взглядывал на Христа, потому что чувствовал всем своим существом, знал и не сомневался, что пребывает в Его присутствии.

Таков был первый ряд идущих по дороге, если не считать Зилота и двух учеников-охранников, которые, собственно, и ряда не составляли. Если не считать двух других охранников-учеников, которые шли на уровне первого ряда, но не по дороге, а по обочине ее, с двух концов.

Во втором ряду шагали трое. Слева шел темноволосый человек лет тридцати с изогнутыми усами, которые смыкались с бородой — волнистой, клинообразной и темной. Видно было, что бороду свою он часто моет, но редко подстригает. Глаза у темноволосого были карими и страдающими, причем, похоже, страдали они постоянно, и таким было их обычное выражение. Звали этого человека Иаков Зеведеев.

Справа от него, точно за спиной у Иисуса, шел младший брат Иакова, Иоанн Зеведеев.

А еще дальше справа шел благообразный, торжественный и какой-то словно закрытый от всех капюшоном брюнет. То есть никакого капюшона на голове у него не было, но он как бы накинул его на себя, чтобы ничего нельзя было прочесть на его лице, кроме торжественности и благонамеренности. Когда человек этот был сборщиком податей, его звали Левием, а теперь звали Матфеем — по второму его имени, а первое имя старались не вспоминать.

В третьем ряду шли двое: Филипп и молодой человек лет двадцати с коротко стриженными рыжеватыми волосами и юношеским пухом на подбородке.

В четвертом ряду — тоже двое: Иуда, сын Симона, и высокий широкоплечий богатырь с длинными светлыми волосами и еще более светлой окладистой бородой, какие редко встретишь среди иудеев, — Андрей, сын Ионы, младший брат Петра.

Далее в процессии был образован небольшой разрыв шагов в пять или в шесть, а после разрыва уже не рядами, а толпой шло человек пятьдесят, которых в общине тоже называли учениками, но не первыми учениками и не апостолами, как звали тех, кто шел в непосредственной близости от Иисуса Христа.

Дальше опять был промежуток. А после промежутка шли женщины, человек десять. Одна из них особо обращала на себя внимание. Шла она чуть впереди, а остальные женщины как бы следовали за ней и сопровождали ее. Фигурой и чертами лица она была очень похожа на Марфу, жену Симона Прокаженного. Однако, если к ней приглядеться, она являла Марфе прямую противоположность. Марфа была рыжеволосой — эта блондинкой и, судя по локонам, которые выбивались у нее из-под накидки, чересчур светлой для палестинской женщины. У Марфы кожа на лице была перламутровая — у этой бледная, прозрачная и немощная. У Марфы рот был пухлым и кокетливым — у этой совершенно невыразительным. У Марфы глаза были зеленые — у этой не то серые, не то синие, миндалевидные и чуть раскосые, как у птицы. У Марфы взгляд был колючим и озорным — у этой мягким и ласковым, как у послушных детей. И вот, при всех этих различиях и при всей несхожести обе женщины выглядели как родные сестры.

Впрочем, сравнить их сейчас более тщательно не представлялось возможным, так как Марфа и Магдалина еще не догнали процессию и не присоединились к остальным женщинам.

Солнце уже поднялось над восточными горами, и в утреннем теплом и ласковом свете над дорогой кружили две розовые птицы: голубь и голубка. Воркуя и изредка соприкасаясь клювами, они увлекали друг друга все выше и выше к небесам. И с той высоты, на которой они делились радостью жизни и объяснялись в любви, им хорошо была видна растянувшаяся по дороге процессия. И дальше вперед и назад они могли увидеть, что на перекрестке Иерихонской и Гефсиманской дорог остановились два человека, которые вроде бы разговаривают друг с другом, а на самом деле внимательно оглядываются по сторонам. И тоже якобы разговаривают, а в действительности изучают окружающую обстановку еще двое мужчин, отставших от процессии на выходе из Виффагии. Но вряд ли эти бдительные и настороженные ученики Иисуса, на которых апостол Симон Зилот возложил обязанности разведчиков, могли интересовать беспечно воркующих голубей.

— Сегодня какой день недели? Второй, не так ли? — спрашивал Филипп у своего соседа по процессии, рыжеватого молодого человека с большим ртом и маленькими, близко посаженными к переносице глазами.

Тот насмешливо смотрел на Филиппа и не отвечал.

— Правильно, второй после субботы. Значит, базарный, — сам себе ответил Филипп.

Юноша снова молча посмотрел на него, и снова насмешливо.

— Стало быть, не только базарный, но и постный, — сказал Филипп.

Юноша поднял руку и почесал нос, вернее, осторожно погладил его. И по одному этому движению было видно, что юноша аккуратен и обстоятелен.

— Может быть, поэтому? — вопросил Филипп. Юноша в третий раз насмешливо посмотрел на своего спутника и при этом так меланхолично повернул голову, что теперь уже с большой долей уверенности можно было утверждать: нет, он не насмехается над старшим товарищем, а просто у него такое выражение глаз, — глаза у него так устроены, что во взгляде их всегда чудится насмешка. Даже когда он грустит или скорбит, глаза его всё равно насмехаются: над другими людьми, над миром и прежде всего над ним самим, — потому что насмешка их сродни сомнению, а сомнение юноши — глубоко и серьезно.

— С какой стати Иисус будет соблюдать фарисейский пост? Он никогда этого не делал. — Голос у юноши неожиданно оказался взрослым и сформировавшимся басом.

— Вот и я себя спрашиваю: если Учитель объявил пост, то с какой стати? Если мы куда-то спешим и у нас нет времени, то возникает вопрос: куда мы спешим? И зачем огорчать Марфу, которая так старательно накрывала нам завтрак? Ты-то как считаешь, Фома?

— Я пока никак не считаю, — ответил Фома.

— Но здесь должно быть какое-то объяснение, должен скрываться какой-то знак, — рассуждал Филипп.

— Не уверен, — сказал Фома.

— Но ведь просто так Учитель никогда ничего не делает! — настаивал Филипп, повернувшись к юноше.

А тот сперва пожал плечами, затем аккуратно почесал нос, а потом ответил своим взрослым низким голосом:

— Я когда не вижу знака, то так и говорю: я никакого знака не вижу.

Тут во главе процессии случилась некоторая неразбериха. Иисус неожиданно сошел с дороги и шагнул в сторону, в проход, который был в колючем кустарнике. Зилот мгновенно почувствовал изменение движения и метнулся к проходу, толкнув Малого, который следом за Иисусом хотел пройти через кустарник. Зилот перед Малым тотчас извинился, но одновременно оттеснил его в сторону, а Петра пропустил вперед, войдя за ним следом, так что Малый вошел в проход только третьим.

Гилад и Узай, ученики-охранники, тоже метнулись к проходу. Но братья Зеведеевы и Матфей предусмотрительно остановились и пропустили их, чтобы не толкаться и не оцарапаться о колючий кустарник. Затем Матфей уступил дорогу Иоанну и Иакову, Филипп прошел раньше Фомы, а Иуда пропустил впереди себя Андрея.

Иисус направился к смоковнице, которая росла в двадцати шагах от дороги над крутым обрывом.

Это была та самая смоковница, под которой часто сидел Нафанаил Варфоломей, которого Филипп называл на греческий манер Толмидом. Толмида под деревом не было, а смоковница его в утреннем освещении была великолепна. Ствол ее был мощным и настолько широким, что его с трудом могли обхватить два человека. В вышину она достигала не менее двенадцати локтей, а ветви ее раскинулись и размахнулись в стороны на добрых пятнадцать локтей, если не более. Вся она была покрыта свежими зелеными листьями, влажно сверкавшими в утреннем солнце, — прекрасное место для уединения, для молитвы и для отдыха в жаркую полуденную пору.

Иисус обогнул смоковницу и, подойдя к обрыву, остановился. Некоторое время Он смотрел в обрыв, а ученики тем временем рассредоточивались по площадке, окружая дерево.

Филипп же направился к обрыву, чтобы посмотреть на то, что разглядывал Иисус.

Но как только Филипп к обрыву подошел, Иисус отошел от него и вернулся к дереву. Филипп же глянул в обрыв и увидел, что на дне его лежит старый мельничный жернов. Лицо Филиппа выразило удивление. Похоже, он ни разу не видел жернова, хотя часто бывал в этом месте.

Некоторое время Филипп таращил на жернов свои глаза. А когда обернулся, то увидел, что Иисус отодвигает руками ветки смоковницы, что-то ищет на дереве, а Ему помогают Петр и Зилот, Иаков и Иоанн, а Малый зовет на помощь Андрея — самого могучего и рослого среди учеников.

Но в следующий момент Иисус вдруг перестал искать на дереве, опустил руки и что-то стал говорить. А что Он говорил, Филипп не слышал, так как ветер относил Его слова в сторону. И потому Филипп отошел от обрыва и поспешил к смоковнице. Но когда он подошел, Иисус уже кончил говорить.

— Что сказал Учитель? — спросил Филипп у Андрея.

— Я не очень расслышал, — отвечал белобрысый великан. — Малый позвал меня. Велел, чтобы я помог Господу искать плоды на дереве. Малый сказал: «Может быть, они выше от земли растут и мы не можем до них дотянуться. А ты — самый длинный из нас». Я на «длинного» не обиделся и стал искать. Но ни одной смоквы не нашел. И в это время Господь сказал что-то короткое. Но я не расслышал, потому что был от Него далеко, по другую сторону дерева. Он что-то о плодах говорил, так мне показалось.

Андрей был разговорчивым человеком и, когда не знал что-то, становился еще более разговорчивым.

Филипп отошел от Андрея и подошел к Матфею, который уже достал из-за пояса восковую дощечку и тонко очиненную палочку.

— Ты слышал, что сказал Учитель? — спросил Филипп.

— Сейчас запишу, чтобы не забыть, — торжественно ответил ему Матфей и принялся покрывать табличку быстрыми знаками.

— У Него такое расстроенное и печальное лицо! Я давно Его таким не видел! — воскликнул Филипп, но тихо, чтобы стоявший поблизости от него Иисус этого восклицания не расслышал.

— Вот, записал, — объявил Матфей. — Учитель сказал: «Да не будет впредь от тебя плода вовек».

— Он дереву это сказал? — удивленно спросил Филипп.

— Он, как я понимаю, проголодался и подошел к дереву, чтобы найти смокву и отведать ее. Но ни одного плода не нашел. Только листья, — объяснил Матфей, любовно глядя на свою табличку.

Сзади к ним подошел рыжеволосый Иаков Алфеев по прозвищу Малый.

— Он проклял смоковницу! Она теперь засохнет! — радостно объявил он.

— Проклял? За что? — недоумевал Филипп. А Малый гневно взглянул на него и сказал:

— Помнишь, у пророка Михея? «Горе мне! Ибо со мною теперь, как по собрании летних плодов, как по уборке винограда, ни одной ягоды для еды, ни спелого плода, которого желает душа моя»!

— Но сейчас не лето. Весна только началась…

— Ты дальше слушай! — сердито перебил его Малый. — В следующем стихе Бог говорит Михею: «Не стало милосердных на земле, нет правдивых между людьми; все строят ковы, чтобы проливать кровь; каждый ставит брату своему сеть»!

— При чем здесь Михей? — совсем уж не понял Филипп.

— Михей не нравится? Можно из Иоиля, — сказал Малый и продолжал, яростно и радостно глядя на Филиппа: — «Ибо пришел на землю мою народ сильный и бесчисленный; зубы у него — зубы львиные, и челюсти у него, как у львицы. Опустошил он виноградную лозу мою, и смоковницу мою обломал, ободрал ее догола и бросил: сделались белыми ветви ее!»

Тут к дереву подошел Фома и принялся сперва ощупывать ствол, а затем разглядывать ветки, класть на ладони листья и словно взвешивать их.

А Малый схватил Филиппа за рукав и воскликнул:

— Всё просто, брат! Кончились благодеяния и исцеления. Как истинный и великий пророк, Иисус надел на себя одежды судьи! Он явил нам свою силу! Он показал, что отныне будет беспощадно карать врагов своих!

— На дереве показал? — тихо спросил Филипп.

— Дерево — это символ. Неужели не понял, философ?!

Филипп попытался высвободить свой рукав из цепких пальцев Малого, но безуспешно. И тогда виновато улыбнулся и сказал:

— Я не так хорошо знаю пророков, как ты. Но мне известно, что смоковница — любимое дерево Бога. Во всех частях Писания она — символ плодородия, мира и процветания. Она, если хочешь, символ Царства Божь его на земле.

Тут от дерева вернулся Фома и сказал:

— Я осмотрел дерево. Оно больное — на нем нет осенних кермусов. Стало быть, уже в прошлом году смоковница заболела и не плодоносила. Потому что весенние баккуроты обычно появляются до того, как распускается листва.

— А может быть, осенью с него собрали все кермусы, а ныне сорвали все баккуроты. И разве больное дерево может быть таким зеленым и таким прекрасным? — возразил Филипп.

— Может, — ответил Фома. — Гибель смоковницы часто начинается с того, что она перестает приносить плоды, но при этом весной покрывается листьями. Все плоды с такого дерева трудно собрать: что-то всегда остается… Тут одно из двух: либо смоковница снова одичала, либо заболела и к осени должна засохнуть и погибнуть.

— Она уже засохла! — радостно объявил Малый.

— Нет, я смотрел: она пока еще полна соков, — возразил Фома.

— Она засохла в тот самый момент, когда Великий Пророк проклял ее! — упрямо тряхнул рыжей головой Малый и гневно посмотрел на Фому.

Фома не обратил на него внимания. Погладив переносицу, он задумчиво пробасил:

— Знающие люди говорят, что росту фиговых деревьев помогает дорожная пыль. Поэтому их обычно и сажают при дорогах. А это дерево растет достаточно далеко от дороги…

— Но, если это дерево заболело, почему Учитель не вылечил его, а проклял?! — грустно вздохнул Филипп.

— Мерзость запустения в этом дереве! И мерзость запустения в народе иудейском! Вместо того чтобы приносить добрые плоды веры, падать ниц перед Господом Богом и прославлять Посланника Божьего, они в мерзости и лицемерии своем строят ковы, раскидывают сети, праведной крови жаждут! Прокляты они от земли, как Каин, истребятся из жизни, как Каиново племя! Зубы у них львиные. Но Пророк им эти зубы повыдергает! Сильны они. Но Бог сокрушит им силу! Крови брата моего, Иисуса, в нечестии своем возжелали, проклятые, но чашу гнева Господня придется им пить, и захлебнутся они от боли и ужаса!

С этими яростными словами Малый покинул Филиппа и Фому и направился к обрыву, над которым снова молча и недвижимо стоял Иисус Христос, а чуть поодаль — Петр и Зилот, Иоанн и Андрей.

Филипп несколько раз растерянно посмотрел на Фому. А потом спросил:

— Тебе не кажется, что в последнее время Малый все больше становится похожим на Фаддея?

Фома молчал, и Филипп добавил, словно к самому себе обращаясь:

— Но Фаддей радостно готовится к битве с сатаной и демонами. А этот, похоже, на людей готов поднять руку…

— Ты заметил, что он уже не в первый раз называет себя братом Иисуса? — в свою очередь спросил Фома и также сам для себя продолжил: — Но какой он Ему брат? Его отец, Алфей, был братом Иосифа. А Иосифа, как мы теперь знаем, нельзя считать отцом Иисуса… Скорее Иаков и Иоанн Зеведеевы могут называть себя братьями Иисуса, потому что их мать, Саломия, двоюродная сестра Марии, матери Иисуса… Но они никогда себя так не называют…

Оба помолчали.

Потом Фома сказал:

— Но в одном он прав: всё на свете должно приносить свой плод. Иисус не раз говорил нам об этом. Доброе приносит добрые плоды, а злое — плоды злые. По плодам мы и узнаем и дерево, и человека. Потому что с терновника никогда не соберешь винограда, а на репейнике не найдешь смоквы. Так что смоковница, на которой нет плодов, в каком-то смысле уже не смоковница, а другое дерево… И дерево ли вообще она, раз плодов не приносит?

Филипп не ответил. И Фома, приняв его молчание за знак согласия, пошел на другую сторону дерева, где рядом с Иаковом и Иудой стоял Матфей, уже спрятавший восковую табличку в складки своего таллифа.

Втянув голову в плечи и прижав к груди подбородок, Филипп окаменело смотрел на смоковницу. Глаза его замерли и не двигались, словно это были не глаза, а стеклянные протезы.

Потом за спиной у Филиппа послышалось дыхание, и чей-то голос тихо произнес:

— Он убил ее.

Филипп развернулся и увидел, что перед ним стоит Толмид, неизвестно откуда появившийся. Маски на его лице не было. Кто-то вдруг сорвал ее, давно и прочно приклеенную к его лицу, и теперь воспалились щеки, слезились от боли глаза и дрожали от обиды губы.

— Он убил ее своими словами. Молния убивает медленнее. Я почувствовал.

Филипп не знал, что ответить другу. А Толмид продолжал:

— Кому она мешала? Она росла не на дороге, а здесь, вдалеке от людей. Я давно ее знаю. Она мне так помогала.

— Говорят, она была бесплодной, — сказал Филипп, виновато глядя на Толмида.

— А почему она должна была плодоносить? Она дикая. Никто ее не прививал. Она растет здесь со времен Ирода и никогда плодов не давала. Но листьями покрывалась раньше других деревьев. И людям давала тень, прохладу, одиночество и покой.

И вновь Филипп не нашелся с ответом.

— Ну вот и ты согласен, певец Красоты и Света… — продолжал Толмид. — Как будто дерево не любит свет и не чувствует боль. Да, в отличие от нас, оно не кричит и не плачет… Дерево совершенно беззащитно. Оно беззащитнее букашки, которая может улететь или уползти…

Толмид вздрогнул и съежился, словно кто-то вдруг неожиданно ударил его по лицу. А затем с такой горечью и обидой посмотрел на Филиппа, как будто это Филипп вдруг взял и ударил его ни с того ни с сего.

Толмид отошел.

А к Филиппу подошел Иуда и, лучезарно улыбнувшись, спросил:

— Красота, говоришь, спасет мир? Ну вот, похоже, уже начала спасать.

Филипп не успел ему ответить, потому что в следующий момент к ним приблизился Фома и сообщил:

— Матфей интересную вещь припомнил. Иисус как- то сказал, что всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. Матфей говорит, что точно не помнит, когда и по какому поводу были сказаны эти слова. Но он обещал мне, что, когда мы вернемся в Вифанию, он возьмет свой большой пергамент, куда он переписывает с табличек, и постарается точно определить для меня и время, и повод.

Филипп набрал в легкие побольше воздуха, затаил дыхание и в отчаянии посмотрел на небо.

На небе с севера на юг протянулись три тонких перистых облака на равном расстоянии друг от друга и строго параллельные себе. И такие же три облака, перистые и параллельные, медленно наползали на них с запада, со стороны Города.

Глава тринадцатая

ПАРТИЙНЫЙ ЗАВТРАК

Третий час дня

Три перистых облака быстро наползали с запада на три таких же параллельных, вытянувшихся с юга на север и замерших над восточными горами. И западные движущиеся облака были подсвечены утренним солнцем и окрашены в ярко-розовый, почти пламенно-алый цвет, а неподвижные облака на востоке были темными, сумрачными, почти черными.

Два человека смотрели на них с земли, с просторного двора богатого дома, расположенного в южной части Верхнего города, неподалеку от того места, где через сто лет будут возведены Сионские ворота.

Один, низкорослый и худой, одет был крайне небрежно: талиф его был в нескольких местах испачкан не то маслом, не то жирной глиной; не было на нем головного убора, а волосы были взлохмачены и словно посыпаны пеплом; растрепана была борода. К тому же на ногах у него не было никакой обуви, и голыми ногами человек этот стоял на каменном полу двора. Лицо его было белым, как у покойника, под глазами — черные круги. И лишь приглядевшись к нему внимательно, можно было установить, что он пребывает в добром здравии, а бледен он оттого, что аккуратно намазал себе лицо белой краской, и вокруг глаз у него — черная тушь. Человека этого звали Руввимом, и был он председателем контрольной комиссии фарисейской партии.

Вторым был Ариэль, уполномоченный представитель школы Гиллеля. Одет он был так же изысканно и дорого, как несколько часов назад, с той только разницей, что с левой руки был снят сандаловый тефиллин с огненным рубином и вместо него пристегнут к запястью молитвенный пенальчик, более скромный и менее бросающийся в глаза.

Глядя на небо, Руввим сказал:

— Смотри, какие странные облака. Похожи на решетку.

— На крест похожи, — ответил ему Ариэль.

— На крест?.. Где ты видишь крест?

— Я целых три креста вижу… А ты не видишь?

— Я вижу тюремную решетку, — сказал Руввим.

Тут стоявшие во дворе перестали разглядывать небо и посмотрели друг на друга. Взгляд у Руввима был пустым, ненасмешливым и неколющим. Ариэль же выглядел еще более усталым, чем прежде, и в глазах у него появилась какая-то удивленная и пронзительная тоска, какая бывает у человека, только что приговоренного к смерти.

Отворилась калитка, и незаметный привратник пропустил во двор третьего человека — нарядного и безликого. Это пришел Матфания, председатель рабочей группы.

Луч света ворвался следом за ним, и в этом луче сверкнул целый рой слепней. Гудя и жужжа, они угрожающе устремились к Руввиму и Ариэлю. Но стоило привратнику затворить калитку, а лучу погаснуть, слепни сразу же куда-то исчезли, звук оборвался, и ни одно насекомое не село на членов рабочей группы.

— Неужели опоздал? — встревожено спросил Матфания.

— Ничуть, — ответил Ариэль. А Руввим сообщил:

— Товарищ Мегатавел уже находится у товарища Иоиля. Скоро и нас пригласят.

И точно — открылась дверь, ведущая в дом. Во двор вышел раб-сириец и сказал:

— Господин зовет вас. Пожалуйте, гости дорогие.

Первым решительно и твердо вошел Руввим. Вторым — взволнованный Матфания. Третьим — задумчивый Ариэль.

В прихожей сириец и еще один раб — по виду финикиец — омыли вошедшим ноги. Они хотели начать с Руввима, ноги которого были особенно грязны. Но Руввим вперед себя пропустил Матфанию, затем уступил место Ариэлю, и оба они потом стояли и ждали в передней, пока омоют ноги Руввиму. Так и вошли в горницу, как омылись: первым вошел Матфания, за ним — Ариэль и последним — Руввим, испачканный и всклокоченный, но с чистыми, пемзой оттертыми от грязи ногами.

В горнице за столом сидели два человека. Один был большим и грузным, с простецким лицом, с совершенно седой, но густой и лохматой шевелюрой и с такой же густой и взлохмаченной бородой, с широким и кривым ртом, как бы задранным к правому глазу. Этот правый глаз у него был чуть прищурен, а левый — широко открыт. Брови были густыми и совершенно черными. Нос — мясистым и раздвоенным посредине и еще раз раздвоенным по бокам, — эдакая айва вместо носа. И такими же раздвоенными и толстыми были у него мочки ушей. Лет ему было за семьдесят, но выглядел он намного моложе своих лет, полным сил и здоровья.

Рядом с ним за столом помещался длинный и худой человек с пегими, реденькими, зачесанными на лысину волосами, пустыми и бесцветными глазками, тонким и чувственным носом, маленьким, безгубым почти ртом и жиденькой бороденкой, которая, похоже, как выросла у него когда-то в юности, так больше и не росла, а только пожелтела от возраста. Лицо его было покрыто толстым слоем пудры — видимо, сам пудрился, так как пудра лежала комками, подчеркивая морщины и природную серость лица. Он был больше похож на высохшего и сморщившегося юношу, чем на почтенного старика и глубочайшего в Иудее знатока Священного Писания.

Первого звали Иоиль, и он после смерти Гиллеля возглавлял основанную тем школу. Второго звали ЛевийМегатавел, и он теперь возглавлял школу Шаммая, который тоже успел умереть.

— Мир вам, добрые люди, — произнес Иоиль еще до того, как вошедшие успели его поприветствовать. И тут же оценил и одобрил одного из вошедших: — Молодец Руввим — постится на неделе. А мы, гиллельянцы, ленимся — соблюдаем только День Очищения.

Сказав это, Иоиль обернулся к соратнику своему, Левию Мегатавелу. Правый его прищуренный глаз при этом как бы шутил и смеялся, а левый, широко открытый, будто извинялся.

Ни малейшего изменения не произошло в лице Левия.

— Впрочем, ленимся мы, для того чтобы сохранить силы и направить их на соблюдение более важных фарисейских правил, — прибавил Иоиль.

— Все правила одинаково важны. Нет более важных или менее важных, — высоким юношеским голосом произнес Левий, сохраняя при этом окаменелость лица и пустоту взгляда.

— Точно и справедливо замечено, — готовно поддержал его Иоиль и тут же ласково улыбнулся и добавил: — Но немощь человеческая, увы, дает о себе знать.

Вошедшим было предложено сесть напротив старцев и учителей.

На столе стоял кувшин с водой и пять чаш вокруг кувшина. Два блюда были установлены справа и слева от кувшина. На одном лежали сушеные финики, на другом — белые баккуроты-скороспелки.

Иоиль зачерпнул из блюда несколько фиников и разом отправил в широкий свой рот. И не успев прожевать их, сказал:

— Товарищу Левию и Руввиму нельзя. А ты, Матфания, и ты, Ариэль, угощайтесь с Божьей помощью. Особенно баккуроты рекомендую. Очень сладкие.

И тот, и другой поблагодарили гостеприимного хозяина, но к плодам на столе никто не притронулся.

Матфания извлек из-за пояса дорогой пергамент, заботливо перевязанный шелковой лентой, положил его справа от себя, а на левую сторону стал выкладывать восковые таблички, формируя их в аккуратную стопочку, которую после каждой извлеченной таблички старательно поправлял.

— Давай, Матфания. Не томи душу. Докладывай, — поторопил его Иоиль, пережевывая финики.

— Сегодня ночью по вашему указанию, достопочтенные руководители и главные учителя, было проведено заседание рабочей группы. На ней присутствовали: в качестве председателя ваш покорный слуга, от школы великого Шаммая товарищи Руввим и Закхур, от школы великого Гиллеля… — стал докладывать Матфания, но Иоиль ласково перебил его:

— Знаем, знаем. Сами, чай, создавали… К делу переходи, к делу.

— Слушаюсь. К делу перехожу, — сказал Матфания и принялся развязывать ленту на пергаменте. — В ходе заседания были последовательно и тщательно рассмотрены и изучены действия и поступки Назарея… прошу прощения, Иисуса из Назарета, эпизод за эпизодом, и по каждому из эпизодов были высказаны различные суждения…

— Это тоже не надо, — как бы между прочим и очень приветливо остановил его Иоиль. — Результаты давай. То есть какие были высказаны мнения, какие приведены аргументы и главное — на чем согласились. И коротко, очень коротко.

— Коротко. На чем согласились, — повторил Матфания и развернул перед собой пергамент, покрытый старательно выписанными, почти каллиграфическими письменами. — Можно, учитель, я буду называть его Назареем? Для краткости…

— Для краткости можно, — разрешил Иоиль.

— Спасибо… Оценивая действия Назарея касательно так называемых исцелений людей, товарищ Руввим охарактеризовал его как фокусника и шарлатана, а товарищ Ариэль, со своей стороны, назвал его выдающимся врачом и целителем.

— Позвольте мне уточнить, — смиренным голосом и с потупленным взором произнес Руввим. — Я, в частности, имел в виду…

Он не договорил, так как Левий Мегатавел вдруг слегка повернул голову и не то чтобы посмотрел на Руввима — нет, скорее, направил в его сторону глаза. И в этих, прежде потухших глазах вдруг что-то возникло и зажглось.

— Если потребуется, тебя спросят. Сейчас слушаем Матфанию, — прозвучал над столом треснутый юношеский дискант.

— Прошу прощения, — быстро сказал Руввим и несколько раз кивнул головой.

— С одной стороны, шарлатан, а с другой — великий целитель, — с интересом повторил Иоиль. — Ну, и на чем вы договорились?

— Было записано так: Назарей действительно лечит людей и, вероятно, воскрешает мертвых, но от этих исцелений люди не становятся счастливее и здоровее, так как не укрепляются в правильной вере, а некоторые из них, напротив, отдаляются от Закона.

— Вероятно, воскрешает мертвых? — переспросил Иоиль. — А слово «вероятно» откуда взялось?

— Товарищ Руввим настоял и убедил группу, сославшись на два случая, в которых могла иметь место летаргия, — доложил Матфания.

Иоиль сперва задумчиво покачал головой, затем взял из блюда и отправил в рот два беленьких баккурота, а потом сказал:

— «Шарлатана» вы правильно выкинули. В том, что касается лечений, Иисус так же похож на шарлатана, как я — на римлянина… И слово «вероятно» перед словом «воскрешает» я тоже предлагаю убрать. Лазаря он воскресил, когда покойник натурально уже провонял… Подлинное было воскрешение. И товарищ Левий тогда справедливо обратился в синедрион, чтобы, так сказать, юридически рассмотреть этот случай и задать Назарею парочку вопросов.

Иоиль участливо посмотрел на своего соратника и соседа, но тот хранил неподвижность и молчание.

— Хорошо. Пойдем дальше, — улыбнулся и велел Иоиль.

— Товарищ Руввим, — продолжал докладывать Матфания, — обратил внимание на то, что исцелениями Назарей пытается привлечь на свою сторону влиятельных людей среди иудеев, иродиан и римлян и тем самым настроить их против партии и правоверных иудеев, защитников Закона. Товарищ Ариэль, вернее, его младший соратник, товарищ Фамах…

— И кого это он привлек на свою сторону? — перебил Иоиль.

Матфания заглянул в пергамент, но не нашел в нем ответа и взял одну из восковых дощечек.

— Назывались следующие имена: царедворец Ирода Антипы Хуза, римский сотник Корнилий, настоятель капернаумской синагоги Иаир, а также…

— Нет, нет, — снова перебил его Иоиль. — Это пустое. К тому же дело давнее. И если были какие-то по пытки с его стороны, то партия их давно уже пресекла. С тетрархом мы переговорили, и он отстранил Хузу от должности главного царедворца. Иаир одумался, признал свои ошибки и перестал поддерживать Иисуса. Сотник Корнилий — ну, это вообще смешно: брать в расчет какого-то сотника… Ты согласен со мной, Левий? — предупредительно обратился Иоиль к главному шаммаисту.

В пустых и белесых глазах опять что-то ожило и зажглось, и голос проскрипел:

— Ханну он совершенно не интересует. Антипа его остерегается и хочет задержать. Мы внушили тетрарху, что Назарей может быть воскресшим Крестителем… Пилату о нем известно?

— Не думаю, — покачал головой Иоиль.

— Ну и хватит об этом, — сказал Левий Мегатавел.

— Обвинение в нарушении Закона, — объявил Матфания, переходя к следующему пункту. — Товарищ Руввим обвинил Назарея в многократных покушениях на Закон, и особенно — в злонамеренных и тенденциозных нарушениях святой субботы. Товарищ Ариэль возразил, что эти нарушения либо вовсе нельзя считать нарушениями, либо Назарей приводит довольно убедительные аргументы.

— Аргументы в пользу чего? — быстро спросил Иоиль.

— Виноват. У меня тут не конкретизировано, — ответил Матфания.

— А какова согласительная формулировка? — спросил Иоиль.

— По этому вопросу стороны не достигли согласия.

— А почему не согласились? — спросил Иоиль и впервые сурово посмотрел на Ариэля, словно именно он был виноват в отсутствии согласия.

— Потому что Закон не сводится к соблюдению субботы, — устало и безразлично начал отвечать Ариэль. — И некоторые правила из Закона Иисус не нарушает, а исполняет, иногда даже более ревностно, чем члены фарисейской партии. Напомню, что два года назад он, например, изгнал из Храма торговцев, чем заслужил одобрение учителя Левия Мегатавела…

Ариэль покосился на главного шаммаиста, но тот сохранял молчание и окаменелость лица. Тогда Ариэль так же спокойно и безразлично продолжил, словно подчеркивая свое безразличие:

— С точки зрения нашей школы, школы Гиллеля, лечение в субботу нужно рассматривать скорее как проявление особого Божьего милосердия, чем как отступление от четвертой заповеди Моисея…

— Ты говоришь: «злонамеренные и тенденциозные нарушения». А в чем это проявляется? — вдруг прервал Ариэля Левий. Но кому был адресован вопрос, не было понятно, так как Левий ни к кому не обратился и ни на кого не посмотрел.

Ариэль покосился на Матфанию, тот сначала посмотрел в пергамент, потом достал одну из табличек, а потом спросил:

— Можно товарищ Руввим ответит? Ведь это его формулировка.

Левий чуть заметно кивнул. И тогда Руввим скорбно и почтительно произнес:

— Известно, что Назарей может лечить одним прикосновением и даже словом. Он так и лечит обычно. Но в субботу — по крайней мере, в последнее время — он специально и, я считаю, провокационно совершает работу и исцеленных заставляет ее производить. Так, на празднике Пурим он велел паралитику ходить по городу и носить постель. На празднике Кущей он, я полагаю, злонамеренно плюнул на землю, сделал брение и этим брением долго мазал лицо больному, хотя, повторяю, было достаточно одного слова…

— Откуда ты, который в жизни не исцелил ни одного человека, откуда ты знаешь, что было достаточно или недостаточно? — устало, но твердо перебил Руввима Ариэль. — И постель, которую носил с собой паралитик, может статься, была единственным его имуществом… Ее, эту постель, наверняка украли бы, оставь он ее лежать на месте.

Иоиль, главный гиллельянец, сперва внимательно и благосклонно выслушал своевольную реплику своего младшего товарища и лишь затем сердито посмотрел на него и укоризненно сказал:

— Не надо никаких дискуссий. И надо слушать, когда говорит твой товарищ.

Иоиль посмотрел на Левия, будто извиняясь перед ним или ища его одобрения. А тот повернулся к Матфании и заговорил скрипуче и нудно, но взгляд его, по мере того как он говорил, все более и более разгорался где-то там, в своей белесой и мутной глубине.

— «А день седьмой — суббота Господу Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец…» Это — заповедь Моисея, и ее ни под каким предлогом, ни под каким мнением нельзя нарушать. По тому что еще до сотворения человека заповедь эта соблюдалась на небесах самим Богом и святыми ангелами Его. Потому что народ израильский единственный из всех народов был избран для соблюдения этой заповеди и этим отличен от нечестивых язычников. Разве неясно высказался пророк Иеремия, который устами Господа глаголет: «Берегите души свои, и не носите нош в день субботний и не вносите их вратами Иерусалимскими, и не выносите нош из домов ваших в день субботний, и никакого дела не делайте». Разве сын Саломифы, дочери Даврия, не был побит насмерть камнями за собирание дров в субботний день? Когда Антиох Епифан послал против нас отряды, мы молча гибли, не шевеля ни руками, ни ногами, потому что была суббота, а сражаться в субботу, оказывать сопротивление — немыслимо для настоящего иудея. Помпей взял Иерусалим, потому что вел осадные работы в субботу, и никто из правоверных защитников Священного Города не осмелился, спасая свои тела, погубить свою душу, нарушив великую заповедь. Когда Птолемей, сын Лага…

Тут словно кончился завод в Левин, взгляд его потух, а голос на прощание произнес:

— Ибо сказано: «…благословил Господь день субботний и освятил его». И тот, кто нарушает субботу, учит людей грешить. И этот грех ему никогда не простится, потому что он умножает грехи человеческие и губит на род Израиля — единственный избранный Богом народ.

За столом наступило молчание.

Нарушил его Иоиль, который, совсем закрыв правый глаз и еще шире открыв левый, торжественно произнес:

— Замечательно сказал мой брат и товарищ Левий Мегатавел! И мы эти слова глубоко сохраним в сердце! — Иоиль сделал паузу, а потом сказал, уже не торжественно, а просто и как бы виновато: — Я только вот что хочу добавить: немощен человек. Он еще более не мощен оттого, что приходится ему жить среди язычников и вероотступников. И эту немощь его мы обязаны понимать и прощать, как нам самим прощает многие грехи наши всемилостивый Господь наш.

Левий повернулся к Иоилю и так сильно поджал губы, что маленький рот его почти вовсе исчез с лица. Но ничего не сказал, а Иоиль нетерпеливо воскликнул, обращаясь к согласителю Матфании:

— Дальше давай, дальше!

— По формулировке товарища Руввима, нарушая Закон и субботу, Назарей стремится усилить разногласия в партии…

— Какие еще разногласия? В партии нет, не было и не может быть никаких разногласий! — свирепо воскликнул Иоиль. — Надо, в конце концов, выбирать выражения!

— Но я зачитал слова товарища Руввима, — виновато сказал Матфания.

— И в чем ты видишь разногласия? — напустился Иоиль на Руввима, так широко открыв правый глаз, что теперь оба его глаза были одинаково открытыми.

Руввим сперва посмотрел на Левия, а потом ответил:

— Некоторые фарисеи и книжники ушли к Назарею и стали постоянными его учениками. Я насчитал семерых таких перебежчиков. Среди первых учеников Назарея — так они сами себя называют — один происходит из потомственной и уважаемой фарисейской семьи, а другой некоторое время воспитывался и учился на фарисея.

— И кто же такие? — с интересом спросил Иоиль.

— Первого зовут Иуда, но сам он себя теперь называет Фаддеем, отказавшись от собственного имени. Он сын товарища Иакова, нашего уполномоченного по Хоразину.

— Это страшная история! — воскликнул Иоиль и тотчас стал объяснять товарищу Левию: — Сын этого Иакова сначала стал бесноватым, а потом в падучем припадке выбросил из колыбели и умертвил своего собственного сына! Дело разбиралось в провинциальном синедрионе. Несчастный был оправдан, поскольку в момент совершения убийства был совершенно невменяем. Отец на десять лет удалил его из Галилеи куда-то на север или на восток… Оттуда он вернулся еще более бесноватым и сразу же вступил в компанию Иисуса… А второго, второго ученика как, ты говоришь, зовут?

— Второго зовут Иаков. Он сын Зеведея из Капернаума, который торгует соленой рыбой…

— Иаков? Сын Зеведея? — переспросил Иоиль. — А у этого Иакова есть брат?

— Его младшего брата зовут Иоанн, — подсказал Рув-вим.

— Иоанн! Совершенно верно! Удивительно обаятельный юноша. Я прямо-таки влюбился в него! — радостно воскликнул Иоиль и Левию стал объяснять: — У их отца лучшая в Галилее соленая рыба. Он торгует ею в Иерусалиме. Причем не на рынке, а в городе у него есть постоянные клиенты, как правило богатые и влиятельные люди… Прекрасный засол! Пальчики оближешь!.. Сперва эту рыбу доставлял мне старший его сын. Действительно, его звали Иаков. А потом появился юноша с такой улыбкой и с таким обаянием… Даже если тебе ничего не нужно, клянусь золотом Храма, ты купишь у него всё, что он тебе предложит… Ты не знал этого Иоанна? Он никогда не приносил тебе рыбы?

Не оборачиваясь к Иоилю и туманно глядя на сидящего напротив него Руввима, Левий капризно проскрипел:

— Я не ем рыбы. Тем более соленой.

— Ах, ну да, ну да, я забыл, извини, — машинально ответил Иоиль и, еще более оживляясь, поинтересовался у Руввима: — Ну и кто еще из наших переметнулся к Иисусу?

Руввим, подозрительно глядя на Иоиля, спросил:

— А тебе, учитель, разве не известно? Иоиль криво усмехнулся и ласково заметил:

— Ты что, не расслышал вопроса? Или я, глава школы Гиллеля, не могу о чем-то спросить председателя контрольной комиссии?

— Виноват, учитель, — быстро ответил Руввим и продолжил, смиренно потупив взор: — Докладываю: на празднике Кущей, когда в партии возникли дискуссии по поводу Назарея, представитель школы Гиллеля и член синедриона Никодим вместе с некоторыми другими членами партии — немногими, но тоже достаточно влиятельными — открыто приняли сторону Назарея. Несмотря на его клеветнические обвинения в адрес партии. Несмотря на его вопиющие притязания и богохульные заявления о себе самом… Разве эти дискуссии нельзя считать разногласиями? Разве не были они спровоцированы злонамеренными и тенденциозными действиями Назарея?

Последние слова Руввим произнес, вновь подняв глаза и глядя не на Иоиля, а на своего учителя и единомышленника Левия Мегатавела.

А тот вдруг очнулся и изрек:

— Раскол в партию никто посторонний внести не может. Мы сами вносим разброд и шатания.

— Замечательно сказано! — воскликнул Иоиль и радостно заговорил: — Но те, которых ты так мудро назвал посторонними, из кожи вон лезут, чтобы ударить по нам, так сказать, со стороны, попытаться расколоть нас на части и тем самым обессилить. Сотни лет над этим усердно трудились разные греки и не мытьем так катаньем добились того, что многие из иудеев принимают греческие имена, дома себе строят на греческий манер, греческое платье носят, на греческом языке говорят не хуже греков-язычников…

— Никодим, между прочим, — греческое имя. А Ника — языческий демон победы, — заметил Левий.

Очень верное наблюдение, — поддержал его Иоиль и нетерпеливо продолжил: — Потом за дело взялись римляне. В цари нам поставили идумея Ирода. И пошли от этого варвара сынки и дочки, разные правители и блудливые жены их, которые лишь по виду иудеи, а по сути своей, в сердце и в душе, такие же римляне и язычники. И во много раз хуже их, потому что глянешь на римлянина — и сразу видно, что волк. А эти рядятся в овечьи одежды, и трудно их от овец отличить.

Левий молча кивнул головой.

— О саддукеях не говорю, — продолжал Иоиль. — Ирод специально привез Ханну из Александрии и сделал первосвященником, чтобы и Храмом отныне управляли отступники и предатели!

Иоиль замолчал, тяжко вздохнул и воскликнул, левым тревожным глазом обводя по очереди всех сидящих за столом:

— Что я вам рассказываю, будто сами не знаете?! Фарисеи теперь — единственный оплот веры! Партия — единственная надежда Израиля! Сегодня, как никогда, нам нужны сплоченность и единство перед лицом внешних врагов — лукавых, сильных и хищных!

— Правильно говоришь, — сказал Левий Мегатавел и впервые посмотрел на Иоиля так, как смотрят нормальные люди: видя, узнавая и оценивая.

Иоиль же вдруг выхватил из блюда беленький баккурот, поднес его сперва к одному, потом к другому глазу и горестно воскликнул:

— Ну и каков плод?!

Все посмотрели сначала на баккурот, потом на Иоиля.

— Не понял, — сказал Левий Мегатавел.

— Цель наметили. Группу создали. Лучшие силы привлекли! — тряс баккуротом разгневанный Иоиль. — И что мы имеем в итоге? Где обвинения, которые мы могли бы выдвинуть против Иисуса? По первому обвинению выходит, что он великий целитель. По второму — что он нарушает священную субботу, но так ее нарушает, что бесноватые перестают бесноваться, сухорукие исцеляются, паралитики встают и ходят, а врожденные слепцы прозревают. И люди не возмущаются, не хватаются за камни, чтобы побить нечестивца, а следуют за ним, как овцы за опытным пастухом…

— Опять не понял тебя, — сказал Левий, и взгляд его стал гаснуть и настораживаться.

— Я доложил, а вы выслушали только часть формулировок, — испуганно произнес Матфания.

— Читай другие, — велел Иоиль и бросил баккурот обратно на блюдо.

— Согласились на том, что некоторые из высказываний Назарея порочат партию и клевещут на нее.

— Ну и кому это интересно?! — воскликнул Иоиль. — Нас разве любят в синедрионе? Нас что, хвалят римляне? Нас каждая вшивая собака ненавидит и скалит на нас зубы!

Заявив это, Иоиль обернулся к Левию, а тот хотя уже выключился и не желал реагировать, но на «собаку», похоже, счел нужным кивнуть.

— Дальше читай, — велел Иоиль.

— Товарищ Руввим обвинил Назарея в том, что он действует силой бесовской. А товарищ Ариэль… — Матфания замолчал и испуганно покосился на Левия Мегатавела.

— Что Ариэль?! — властно спросил Иоиль.

— Товарищ Ариэль… утверждал, что Назарей действует божественной силой, и, может быть, даже Духом Святым, потому что сила его поразительна.

— Ну вот! Я же говорил! — вскричал Иоиль, и от волнения оба глаза его раскрылись, а длинный и кривой рот словно выпрямился и встал на место. — Оказывается, наш противник действует против нас одновременно силой сатанинской и Духом Святым!.. Ну, вы даете, работнички!

Матфания и Руввим стыдливо потупили глаза. И лишь Ариэль тоскливо и скорбно посмотрел прямо в глаза Иоилю, своему учителю.

— Ты что-то хочешь сказать, Ариэль? — быстро спросил его Иоиль.

— Нет, пока ничего не хочу, — глухо ответил тот.

— Я не понимаю, куда ты клонишь, Иоиль, — вдруг детским голоском заговорил Левий Мегатавел. — Ты хорошо и правильно говоришь о единстве, но на практике отвергаешь наши обвинения и хочешь показать, что единства нет и, стало быть, нет и обвинений. Но как же их нет, брат мой? Назарей нарушает Закон, нарушает субботу, поносит фарисеев и книжников — честь и совесть народа иудейского. Разве всё это, вместе взятое, не проявление бесовщины и силы сатанинской? По-моему, вполне достаточно, чтобы обвинить его и примерно наказать. Тем более что на малом синедрионе…

— Согласен с тобой! Совершенно с тобой согласен! — Иоиль ревностно повернулся к Левию и, похоже, от полноты чувств даже хотел обнять его, но вовремя одумался. — Для нас — достаточно, чтобы вывести за черту Города и побить камнями. Но нам надо так обвинить, чтобы с нашим обвинением согласился синедрион, согласились римляне, чтобы нас поддержал народ!

— Тем более что на малом синедрионе, — продолжал прерванную мысль Левий Мегатавел, — две недели назад первосвященник Иосиф Каиафа во всеуслышание заявил, что пусть лучше один Назарей умрет за людей, чем весь народ от него погибнет и римляне нами овладеют.

— Тебе только эти слова передали. И передали не совсем правильно, — возразил Иоиль. — Рассказываю тебе, потому что я там присутствовал и по твоей просьбе доложил присутствовавшим членам синедриона. Их там, между прочим, немного собралось, человек двадцать, не более. Я, как ты просил, рассказал им и о воскресении Лазаря, и о тех чудесах, которые творит Иисус Назаретянин. Они спокойно и довольно скептически меня выслушали, и по их лицам я понял, что почти никто из них не поверил в то, что я им описывал.

Тут встал Амос, начальник храмовой стражи, и рассказал синедриону, что на празднике Кущей ты, оказывается, уже просил его задержать и допросить Назаретянина. И он послал за ним стражников. Но те не стали его задерживать, потому что, по их словам, никаких беспорядков Иисус тогда не чинил, а произносил мирные проповеди, которые пристойно и спокойно слушал народ. Так говорил Амос.

А после него стали выступать другие члены синедриона. И один из них вдруг вспомнил об Иоанне, сыне Захарии, которого народ называет Крестителем и которому Ирод Антипа, чтобы угодить блудливой Иродиаде, противозаконно и без санкции римских властей отрубил голову. Убийство это, говорил докладчик, не только оскорбило и разозлило Пилата, но и сотворило из этого полусумасшедшего Иоанна Крестителя героя и народного мученика. Ибо всем известно, как мы, иудеи, не любим живых и как радостно готовы вознести до небес мертвых, которые уже не представляют для нас никакой опасности, не стыдят нас и не обличают, а мы можем вложить им в уста и приписать им всё, что нам захочется… Этого он, конечно, не сказал…

Но следом за ним многие стали брать слово и выступать в том ключе, что римлян ни в коем случае нельзя злить, что народ надо держать в узде и не поставлять ему новых пророков и смутьянов, ибо время сейчас очень опасное. Ведь кесарь Тиберий, который в одночасье изгнал из Рима тысячи иудеев, запросто может велеть своим войскам и нас изгнать и выслать на ту же самую Сардунию или Сардию — точно не помню, как называется этот остров с гиблым климатом…

— Сардиния, — тихо подсказал Ариэль.

— Да, Сардиния, — кивнул Иоиль. — Пустые были выступления. Но эти саддукеи, как ты знаешь, обожают пустословие. И чем большую чушь несут, тем сильнее возбуждают себя и распаляют свое красноречие. И вот, первосвященник, который сидел со скучающим видом и боролся с зевотой, вдруг ни с того ни с сего распалился, встал и пропел… Ты знаешь его бархатный бас — единственное достоинство этого ничтожества! Встал и пропел: «Вы ничего не понимаете! Нам лучше, чтобы один человек умер за людей, нежели весь народ погиб!» А потом сел без всяких комментариев. И все замолчали, потому что никак не могли взять в толк: зачем он это сказал, кого имел в виду, почему этот кто-то должен умереть и почему, если он не умрет, народ должен погибнуть? «Чтобы один человек умер за людей» — я точно помню его слова. Потому что, когда заседание окончилось, в кулуарах начались обсуждения и догадки. И одни говорили, что Иосиф имел в виду несчастного Крестителя, который умер якобы за народ. Другие утверждали, что первосвященник имел в виду Антипу, потому что, дескать, если его убрать с дороги, то наши отношения с Пилатом наладятся. Третьи заявляли, что прежде всего надо удавить Иродиаду — источник всех интриг, подлостей и мерзостей… О Назаретянине никто и не вспомнил.

— Но в конце заседания синедрион всё же принял постановление о задержании Назарея, — возразил ЛевийМегатавел.

— «Синедрион принял», — усмехнулся Иоиль. — Ты меня просил об этом, дорогой Левий, а для меня твоя просьба дороже любого приказа… Когда первосвященник собрался уже закрыть заседание, я потребовал слова и, обращаясь к членам синедриона, стал настаивать на том, чтобы Иисус Назаретянин все-таки был задержан и допрошен синедрионом. И первосвященник Каиафа как-то странно посмотрел на меня, а потом кивнул и махнул рукой: дескать, ладно, согласен, пусть арестуют и доставят. И я, памятуя о твоей просьбе и зная, как у нас это делается в синедрионе, сразу же подошел к Амосу и сказал ему: «Ты видел — первосвященник согласился, а другие члены синедриона не стали возражать? Так вот, оформи постановление и пошли стражников. Небом клянусь, я не отстану от тебя, пока ты не доведешь дело до конца». И Амос мне ответил: «Будь по-твоему, Иоиль. Но вы со своей стороны подготовьте приличные обвинения, потому что за чудеса и воскрешения из мертвых мы на моей памяти никого еще пока не задерживали и не судили…» И очень ехидно он это сказал, брат Левий.

Левий молчал и смотрел в вечность, как смотрят египетские истуканы.

Заговорил Матфания, который всё время, пока Иоиль рассказывал о заседании малого синедриона, что-то озабоченно искал и в пергаменте, и в восковых дощечках.

— У нас остались еще обвинения в богохульстве, — объявил он с тихой надеждой в голосе.

Иоиль ему не ответил — лишь улыбнулся и грустно вздохнул. Но Матфания эту улыбку и этот вздох принял за разрешение говорить:

— Назарей утверждал, что носит на себе печать Бога, что Бог послал его судить людей, что все Писания о нем свидетельствуют, что все мы должны его чтить, так как он якобы великий пророк и сын Божий, что тот, кто поверит в него, получит жизнь вечную.

— Достаточно, чтобы нам обвинить, — тихо сказал Левий Мегатавел.

Иоиль покачал головой и спросил зачем-то у Ариэля:

— А ты что думаешь?

— Товарищ Ариэль никак не комментировал обвинения в богохульстве, — доложил Матфания, так как Ариэль молчал.

— У вас что, нет собственного мнения? — обиженно и капризно спросил Левий, судя по всему, обращаясь теперь к обоим представителям школы Гиллеля.

— Мнение у меня есть, — тихо и печально отвечал Ариэль. — Если обвинять Иисуса в богохульстве, то, на мой взгляд, следует опереться на одно его заявление, которое он сделал на празднике обновления Храма.

— Какое заявление? — почти хором спросили Левий и Иоиль.

— «Я и Отец — одно», заявил Иисус.

— И где ж тут богохульство? — удивился Иоиль.

В последнее время Иисус называл Бога своим отцом! А тут он сказал: «Я и Отец — одно!» И еще сказал: «Я — от начала Сущий!» Он себя провозгласил Богом! К чему нам другие обвинения, после того как сын плотника из Назарета вдруг объявил себя Богом? На празднике. В Храме, — печально пояснил Ариэль.

— А кто слышал это заявление? — быстро спросил Левий.

Матфания и Руввим молчали. И снова заговорил Ариэль:

— Я слышал. И трех свидетелей имею. В любой момент готовы подтвердить.

— Что ж ты молчал на рабочей группе?! — с досадой воскликнул Руввим.

На сморщенном лице Левия Мегатавела появилась растерянная и виноватая улыбка — так улыбается ребенок, только что сломавший любимую игрушку.

— Молодец, Ариэль. Лучшего моего ученика за пояс заткнул, — сказал Левий.

Иоиль же нахмурил брови, взял со стола несколько баккуротов, отправил себе в рот и вдруг так весело расхохотался, что один из баккуротов выпал у него изо рта, и он поймал его над столом мгновенным движением ладони.

— Объявил себя Богом — прекрасно! — восклицал и смеялся главный гиллельянец. — Богохульство — то, что нам нужно! Тут обе школы согласятся и поддержат. Тут даже Никодиму с его ренегатами не найдется, что воз разить. Потому что Богом себя объявлять — извините, дорогие товарищи!.. Даже Мессия, сын Давидов, обе щанный и посланный Господом, никогда себя с Богом не сравнит. Ибо он сын Божий лишь в том смысле, в котором все мы, преданные Закону и правоверные иудеи, можем считать себя сынами Божьими и избранным народом Его… «Я и Отец — одно» — еще не самое яркое выражение. Хотя нам с вами совершенно ясно, что Отцом он называет Бога, но какой-нибудь Никодим всегда может сказать: «Простите, в вашей цитате не видно, что он о Боге говорит, а не о своем человеческом отце». Но выражение «Я — от начала Сущий» всех убедит, потому что это стопроцентное богохульство и криминал. А потому заслуживает самого сурового наказания.

— Какого наказания? — тихо спросил Ариэль и посмотрел почему-то на Левия.

— Интересный вопрос, — сказал Иоиль и тоже повернулся к Левию. — По Закону, если будет доказано богохульство, его следует побить камнями. Но времена изменились, и, честно говоря, я уже не помню, когда в последний раз официально использовалась эта казнь… Я не беру случаи народного самосуда…

Левий молчал и внимательно разглядывал Ариэля. А главный гиллельянец вдохновенно продолжал:

— Я убежден, что окончательную формулировку обвинениям должен придать товарищ Левий Мегатавел — крупнейший в Иерусалиме знаток законодательных правил и процедур. И он же должен предложить наказание… Или, впрочем, стоит отдать этот вопрос на у мотрение синедриона и тем самым стимулировать его активность… Об этом надо хорошенько подумать, ибо тут имеются свои подводные камни… У нас есть время.

— У нас нет времени, — тяжко вздохнул Ариэль. Иоиль на него покосился и тут же продолжил рас суждения:

— До Пасхи синедрион наверняка не станет заниматься делом Иисуса. Зачем накануне праздника вызывать в народе ненужное напряжение? Да и не надо его сейчас арестовывать. Пусть себе проповедует. Вдруг еще что-нибудь намелет на нашу мельницу… Из Города мы его теперь ни за что не выпустим, а после праздника арестуем. И, если всё мы сделаем правильно, полагаю, тюрьма ему будет обеспечена.

— Да нет же, как вы не понимаете?! — вдруг воскликнул Ариэль. С тоской и ужасом взглянув на Иоиля, а потом на Левия Мегатавела, он шепотом произнес:

— Назарей должен исчезнуть. Лучше сегодня же вечером… Его ни в коем случае нельзя оставлять в живых до Пасхи!

Иоиль растерялся и, судя по всему, вполне искренне опешил от неожиданности.

А Левий, уже ласково глядя на Ариэля, осторожно спросил:

— Ну и как ты предлагаешь его… обезвредить?

— Как угодно… Не знаю… Убить… Отравить…

— Ты спятил, Ариэль! — вскричал Иоиль. А Левий Мегатавел задумчиво произнес:

— Отменное рвение. Странно такое обнаружить в человеке, который, как мне известно, долгое время защищал Назарея и, как мы только что слышали, считает его великим целителем, вдохновенным пророком, едва лине…

Левий Мегатавел не успел договорить, потому что ужасный грохот сотряс горницу. Где-то в вышине будто треснула скала и, падая, разлетелась на множество камней, которые градом обрушились на крышу дома.

Матфания вздрогнул, дернул левой рукой, задел одну из восковых дощечек, и она слетела со стола на пол.

Руввим втянул голову в плечи и вдруг насмешливо улыбнулся.

Ариэль с опаской покосился на потолок.

Туда же посмотрел Иоиль и выхватил из блюда сушеный финик.

Ни малейшего движения не произошло ни в лице, ни в фигуре Левия Мегатавела.

— Это гром, — безразлично произнес он. — Где-то рядом ударила молния… Наверно, пришла гроза…

Глава четырнадцатая

ОЧИЩЕНИЕ ХРАМА

Четвертый час дня

Триперистых облака, пришедшие с запада, ушли уже на восток и скрылись за Иерихонскими горами. А те облака, которые им пришлось пересечь, тоже либо ушли на север, либо растеклись и рассеялись. И небо над долиной Кедрона теперь было мутным, но безоблачным. И с этого неба вдруг грянул гром и рассыпался камнепадом между склоном Масличной горы и стеной Города.

Миновав мост, процессия двигалась по правому берегу потока в сторону Овечьих ворот.

Шли теперь так.

По-прежнему впереди выступали Зилот и двое как бы охранников. Но Малого теперь оттеснили от Иисуса, и он шел во втором ряду. А слева от Иисуса с суровым и озабоченным видом шагал Петр, то и дело тревожно взглядывая на Учителя и как бы пытаясь заслонить его от опасности, подхватить и поддержать, если Он вдруг случайно оступится.

Справа шел Иоанн, почти касаясь Его плечом и неотрывно глядя в лицо Иисусу лучистыми детскими глазами.

Дальше, как сказано, шел Малый.

За ним, страдая взглядом, в одиночестве шел Иаков Зеведеев.

Затем — группа из четырех человек: Матфей, Фома, Толмид и Иуда.

За ними — Андрей и Филипп.

Филипп объяснял Андрею:

— Тут, понимаешь, пришли Магдалина и Марфа, и я стал на них смотреть. Сперва на Марфу и Марию Клеопову. Никак не могу привыкнуть! Они ведь, кажется, близнецы.

— Нет, погодки, — сказал Андрей. — Но кто из них старше, Марфа или Мария, к сожалению, не помню.

— Не важно! — воскликнул Филипп. — У них одинаковые фигуры. Одинаковые черты лица, если не считать разреза глаз и формы рта.

— Если разный разрез глаз — это уже разные лица, — улыбнулся и возразил Андрей. — А у них и цвет глаз разный. И рты у них разные. И одна темная, а другая светлая…

— Вот я и говорю! — перебил его Филипп. — Какие различные формы способна принимать одна и та же женская красота! Всякий раз этому удивляюсь и глаз не могу оторвать!

Весело и добродушно с высоты своего роста глянул Андрей на толстого и приземистого Филиппа и заметил:

— По-моему, это разная красота, если женщины разные.

— Красота всегда одна и едина! Лишь проявления ее многообразны!

— Тебе виднее, ты философ. А я в красоте не шибко разбираюсь. В женской тем более, — улыбнулся Андрей.

— А тут еще одна форма красоты явилась! Я имею в виду Магдалину. Она, в общем-то, не так уж и красива от природы. И некоторые, может быть, скажут: а что в ней красивого? Рот — слишком крупный и чувственный. Глаза — темные и круглые. Волосы чересчур черные. И на их фоне слишком белая кожа — матовая, как слоновая кость…

— Магдалина — красивая женщина. И ты сейчас красивую женщину описываешь.

— Я не о том, Андрей! — нетерпеливо воскликнул Филипп. — Я говорю, что все три женщины, когда они приближаются к Иисусу, словно преображаются и как бы освещаются изнутри совершенно особой и поразительной Красотой, которой их наделяет, которую им дарит Учитель. И Марфа исполняется красотой деятельной и кипучей, так что уши закладывает от энергии, которую она излучает. Мария, наоборот, словно уходит в себя и там, в глубине ее рождается тихий и трепетный свет, ласковый и печальный… Будто лампаду зажгли в горнице. И горница эта чистая, белая, прибранная, но в ней вот-вот должно произойти несчастье или уже произошло… И эту грядущую скорбь лампадка освещает и как бы заранее оплакивает, о ней теплится и дрожит…

— Красиво говоришь, — вздохнул Андрей. — А Магдалина?

— Что Магдалина? — как будто не понял Филипп.

— Ты только двух женщин описал. А про третью забыл. Что с Магдалиной происходит?

Филипп помолчал и вдруг всполошился:

— Ты сбил меня своими вопросами! Я не про женщин. Я хотел спросить… То есть я начал тебе рассказывать, что когда мы остановились на вершине, на той площадке, на которой мы всегда останавливаемся и смотрим вниз на Город, потому что такая красота открывается взгляду, что невозможно не остановиться и не насладиться… А потом подошли женщины, и я стал любоваться ими… И вдруг услышал, как кто-то из учеников воскликнул: «Учитель! Учитель плачет!..» А я и не видел — я в другую сторону смотрел. А когда обернулся, Он уже со всех сторон был облеплен учениками.

— И я не мог к Нему протолкнуться… Ты случайно не видел? Он действительно плакал?! — спросил Филипп.

Андрей сперва посмотрел в небо, прищурился и наморщил лоб, затем тряхнул головой, разгладил лоб, глянул на Филиппа и, похоже, собирался ему ответить. Но Филипп уже сам говорил:

— Понимаешь, все говорили по-разному. Фома утверждал, что видел только несколько слез. Они, дескать, набухли у Него в глазах и выкатились на щеку одна за другой. При этом Учитель ничего не сказал… Я расспросил Иуду, и тот сказал, что Учитель плакал навзрыд, что слезы ручьями текли по его лицу. И тоже молчал… А Матфей утверждал, что Он произнес какие-то скорбные слова, но слов этих Матфей не расслышал, и очень жалеет, что стоял далеко и не смог записать, что Он говорил… На развилке я догнал Малого, обратился к нему с тем же вопросом. А он как набросился на меня: «Кто тебе сказал, что Он плакал?! Пророк никогда не плачет! Враги Его будут плакать — это точно! Кровавыми слезами будут рыдать! Когда придут рати, окружат их со всех сторон, разграбят и разорят, жен и детей перебьют и камня на камне не оставят!..» При этом он так страшно глянул на меня, словно я и есть главный враг Иисуса Учителя.

— Прости его. Он добрый человек. Но часто бывает несдержанным… Он очень любит Иисуса, — сказал Андрей.

— Бог с тобой, я ни на кого не обижаюсь. Я просто пытаюсь узнать, как было на самом деле… Ты-то что видел?

Андрей снова наморщил лоб и вновь посмотрел на небо. А затем обернулся и крикнул:

— Лукан! Подойди к нам, пожалуйста!

И тотчас от шеренги учеников отделился и стал догонять апостолов молодой человек, одетый по-иудейски, но лицом похожий на грека.

— Ты звал меня, брат Андрей? — учтиво спросил он.

— Лукан, расскажи брату Филиппу, что сказал Господин наш, когда заплакал на горе.

И юноша стал рассказывать с тем легким, но всегда заметным акцентом, с которым обычно говорят люди греческого происхождения, даже если они родились в иудействе и греками себя не считают:

— Господин обратился к Городу и сказал: «Если бы и ты, Иерусалим, хотя бы сегодня узнал о том, что служит миру твоему! Но и сейчас это скрыто от глаз твоих. Посему настанут дни, когда враги окружат тебя, обложат окопами, разорят тебя, убьют детей твоих и камня на камне в тебе не оставят. За то, что ты не узнал времени посещения твоего…» Я хорошо слышал и точно передаю вам слова Господина, — добавил юноша.

— Да, память у Лукана отменная, — подтвердил Андрей.

— И Он плакал?

— Плакал, брат Филипп, — сказал Лукан.

— Значит, Малый тоже слышал, — задумчиво произнес Филипп. — И поэтому вдруг заговорил про какие-то рати, осаду и гибель города. Он цитировал мне Учителя… Но Малый утверждает, что Он не плакал! — вдруг с досадой воскликнул Филипп.

— Плакал, брат Филипп. Я видел, — повторил молодой человек.

— На Лукана можно положиться. Он памятливый и внимательный, — сказал Андрей и бережно погладил юношу по плечу огромной своей ручищей.

Филипп чуть приподнял плечи, втянул в них голову и тоскливо прошептал:

— Не понимаю.

— Я тоже сперва не понял, — признался Андрей и участливо посмотрел на Филиппа. — Но, пока мы шли, стал расспрашивать, собирать мнения.

— Не понимаю, почему сегодня? — сказал Филипп.

— Матфей говорит, что в древних пророчествах эти осады и разрушения предсказаны. И некоторые уже сбылись. А некоторые вроде бы только еще ожидают…

— Я только один раз видел Его плачущим, — не слушая, проговорил Филипп. — Когда умер Лазарь. Но тогда все плакали. Тогда было о чем скорбеть!

— Иуда, — продолжал Андрей, — Иуда, который шел рядом, обратил внимание на то, что Господин наш сказал «и ты»… «И ты» — значит, не только Иерусалим, не только город, но и кто-то другой. Может быть, это о нас речь. Мы тоже ничего не знаем. «Сокрыто от глаз наших». И заплакал Он, потому что жалко нас стало. А может быть, и Себя самого жалко… Так Иуда считает…

— Плакать сейчас, когда вокруг такая Красота, такой Свет!.. Когда приблизилось Царство Божие! — воскликнул Филипп. А Андрей сказал:

— Фома знаешь как понял? Когда Лукан пересказал ему слова Господина нашего, потому что Фома их не слышал, Фома обратил внимание на выражение «…что служит миру твоему». Только вера служит миру. Вера приносит плод. Без веры всё бесплодно. Бесплодна была смоковница. И вот, взглянул Господин наш на Город и увидел, что он тоже бесплоден, потому что нет в нем веры… Так Фома понимает.

Чем дальше Андрей говорил, тем больше как бы приосанивался и исполнялся достоинством, из деревенского увальня превращался в эдакого степенного толковника и проповедника.

Филипп перестал бормотать и вскрикивать и с тоской посмотрел на Андрея.

— А сам ты как думаешь, Андрей? — спросил он.

— Ты знаешь, я не люблю высказывать мнений, пока не посоветуюсь с братьями, пока не узнаю, что они думают и как понимают, — чинно отвечал Андрей. — Прав справедливый Фома: без истинной веры всё рано или поздно засохнет, или разрушится, или погибнет. Прав мудрый Иуда, который зрит слепоту каждого из нас по сравнению с Господином нашим Иисусом Христом… Но вместе — мы сила, Филипп! Тяжелый невод ни один силач не вытянет. Но три человека оторвут его ото дна. Десять человек подтащат к лодке. А сто человек… гору могут свернуть сто человек, если с верой и усердием примутся за дело! И время посещения узнают, если с молитвой и сообща будут ждать его и думать о нем… «За то, что ты не узнал времени посещения твоего». По убогости моей, эти слова Господина нашего показались мне самими таинственными и самыми главными… И ты так прекрасно, так мудро сейчас сказал, Филипп: Красота и Свет… Стало быть, приблизилось Царство Божие!

Так, беседуя, подошли они к Овечьим воротам.

У ворот их встречали человек пятьдесят, не более.

Среди них сразу же выделялся черной гривой и бородой и бросался в глаза пестрым талифом с желтыми шарами выступивший вперед Иуда, сын Иакова, прозванный Фаддеем, один из первых учеников Иисуса. А три других ученика Христа, с которыми Фаддей ночевал в Городе, — Биннуй, Хамон и еще один, в доме которого они ночевали и которого, судя по рассказам, звали Игеал или Ингал, — были скромно одеты и стояли позади Фаддея, но тоже несколько отделившись от общей массы встречающих.

Кто были эти остальные люди? Сторонники, поклонники, некогда исцеленные Иисусом, наслышанные о Нем любопытствующие и специально пришедшие к Овечьим воротам? Или случайно проходившие мимо паломники, остановленные неожиданным скоплением и чужим ожиданием? Трудно было сказать. Но большинство из них были в чистых праздничных одеждах, а некоторые держали в руках пальмовые и оливковые ветви. Судя по внешнему виду, фарисеев и саддукеев среди них не было. И женщины стояли вперемежку с мужчинами.

Когда процессия, предваряемая Симоном Зилотом, Гиладом и Узаем и возглавляемая Иисусом, достаточно приблизилась, встречавшие расступились, освобождая проход в Овечьи ворота. Кто-то из окружения Фаддея — Биннуй или Хамон, а может быть, оба — громко возгласил: «Сей день сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в оный!» И тотчас некоторые из встречавших запели: «О, Господи, спаси же! О, Господи, содействуй! Благословен грядущий во имя Господне! Благословляем вас из дома Господня…» И два или три человека бросили перед входом в ворота пальмовые и оливковые ветви, а другие с ветвями выступили вперед, чтобы тоже сперва бросить их, а затем подхватить осанну. Но пение, едва начавшись, тут же оборвалось: то ли потому что никто из апостолов не поддержал, то ли Петр какой-то быстрый знак подал запевшим, то ли в облике Иисуса было теперь нечто, что сразу пресекло пение. Так что прочие выдвинувшиеся бросить ветви не бросили их и поспешно отступили назад. А процессия молча подошла к воротам и вступила в них. И, когда проходили ворота, Фаддей поспешно нырнул в среду «первых учеников», заняв место рядом с Иаковом Малым во втором апостольском ряду. Биннуй, Хамон и Ингал присоединились к «просто ученикам», а встречавшие женщины — к женщинам, шествующим за учениками.

И едва вышли из ворот, поразительная тишина окутала идущих. Такой тишины никогда не бывает и не может быть между Овечьими воротами и северным храмовым входом, даже в самое глухое и будничное время, даже глубокой безлунной ночью! Точно всё вокруг — стены, булыжную мостовую — посыпали пеплом и обили хлопковой ватой. Самый воздух стал ватным. И небо, безоблачное, но пепельное и мутное, вдруг опустилось к земле, словно пологом накрыло идущих, притушив свет и окончательно отобрав звуки. И в этой пыльной и волокнистой тишине лишь одному звуку было позволено остаться — жалобно и уныло тренькал маленький медный колокольчик, который Толмид Нафанаил подвешивал к своему поясу, чтобы предупредить о своем появлении ящериц и мелких букашек, на которых всегда боялся наступить.

Чем дальше шли, тем тягостнее сверху давило небо и сбоку стискивала удушливая тишина. Но спереди что-то сперва раздернулось, затем раздвинулось, и в образовавшийся коридор со стороны Храма потек далекий и угрожающий гул.

С каждым шагом идущих гул этот нарастал. Сначала он был похож на рев штормового моря, которое побивает камнями плоский берег. Затем из мерного рева стали вырываться и взмывать вверх испуганные птичьи крики. Потом протяжно замычали и жалобно заблеяли животные. А следом возник и усилился гомон: сперва как бы низкое ворчание, потом топот и хруст сотен ног, затем крики и брань, стоны и свист. И крики эти взлетали вверх, словно брызги, и падали вниз на топот и хруст, который откатывался в злобное ворчание. И вновь из ворчания рождался хруст и топот, на котором, как пена, вскипали крики и свист. И каждая новая волна была выше и сильнее предыдущей… И звуки словно обрели плоть: ворчание стало зноем, топот — пылью, а крики — болью.

Во всяком случае, когда следом за Христом и апостолами Филипп пытался протиснуться в северные ворота Храма, он выглядел так, словно ему жгло лицо, резало глаза и давило на висок.

Тут вот как вышло. С севера в Храм вел только один узкий вход. Зилот со своей командой, разумеется, оттеснил богомольцев, так что Иисус вместе с Петром, Иоанном, двумя Иаковами и Фаддеем беспрепятственно миновали ворота. Но следовавшие за ними другие апостолы несколько замешкались, и в образовавшийся промежуток перед самым носом Филиппа тут же влез какой-то погонщик с двумя быками. Один из этих быков прошел через ворота, а другому, что называется, приспичило… Причем приспичило прямо в воротах. А когда погонщик, рассердившись, заорал на быка и ударил его палкой, бык развернулся боком и полностью перегородил вход в Храм. Когда же погонщик вновь ударил его палкой, бык принялся справлять еще и малую нужду, так что Филиппу и его товарищам пришлось отступить в сторону, чтобы не испачкать сандалий.

А тут еще с противоположной стороны стены к погонщику подбежал храмовый стражник и стал ругать его на чем свет стоит и требовать, чтобы погонщик сейчас же убрал то, что бык в воротах наделал. Погонщик же со своей стороны резонно возражал охраннику, что он рад убрать и непременно уберет за быком, но что убрать ему нечем и если охранник даст ему чем убрать, то он тут же приступит к уборке.

И пока они кричали и спорили, бык стоял поперек ворот и исподлобья тупо и нагло смотрел почему-то именно на Филиппа.

На выручку пришел Толмид. С застылой улыбкой на лице он подошел к быку, погладил по голове, шепнул что-то на ухо, и бык, несколько раз кивнув головой, пошел внутрь храма. А следом за ним в ворота стали проходить люди, остерегаясь запачкаться и оскверниться.

За воротами слева мычали и толпились быки, а справа блеяли и лезли друг на друга ягнята и овцы. Погонщики, как могли, сдерживали их, криками и палками прижимая к восточной и западной стенам храмового притвора, чтобы среди этого стада оставался свободный проход для богомольцев. Но стоило Филиппу сделать несколько шагов от ворот в сторону северного портика, как какая-то взбалмошная овца метнулась ему под ноги. Погонщик успел поймать ее за курдюк, швырнул на место и, загородив Филиппу дорогу, грозно воскликнул:

— Почему спятил?! Пасхальная цена!

— Бога побойся, кровопийца! — откуда-то из-за спины торговца донесся не менее сердитый голос. — До Опресноков еще шесть дней! Какая Пасха к бесам собачьим!

— Не шесть, а три! — еще пуще возмутился погонщик, по-прежнему глядя почему-то на Филиппа. — Ишь умник нашелся! Хочет перед самой Пасхой да еще в Божьем Храме купить жертвенную овцу по будничным ценам!

Пришлось Филиппу дожидаться, пока слева от него пройдут Фома, Матфей, Андрей и Иуда. И лишь потом «просто ученики» остановились и пропустили его, апостола, вперед.

В северном портике Филипп еще больше отстал от Иисуса. Животных здесь не было. Но между колонн густо разместились разного рода продавцы, которые торговали ладаном, маслом, вином, крупной жертвенной солью, пшеничной и ячменной мукой — то есть предметами, необходимыми для храмового богослужения, а также, казалось бы, совершенно посторонними для Храма предметами. Так, на пути Филиппа оказался пожилой человек, который торговал замками, запорами и замочками. И не успел Филипп пройти мимо этого торговца, как двое крепких и молодых людей подошли к столику и перекрыли Филиппу дорогу.

— Не понял, — сказал один из молодых людей, сурово глядя на продавца.

— Очень нужная вещь, добрые люди, — тут же приветливо откликнулся торговец. — Праздник. Много разного люда. А замочки мои никто не откроет, кроме хозяина.

Молодые люди быстро переглянулись. И второй насмешливо спросил:

— Откуда ты, деревенщина?

— Вы хотите знать, из какого я селения? — вежливо уточнил торговец замками.

— Плевать мне, из какого ты селения, — грубо ответил ему первый молодец. А второй ласково объяснил:

— Платить надо, дед. Заплати за место и торгуй во славу Божью.

— Но я уже заплатил… При входе. Стражнику…

— Насрать мне на стражника! — крикнул первый. А его спутник, похоже, обиделся:

— Ты что, совсем тупой?! Тебе непонятно объясняют?!

Дальше Филипп не стал слушать. Он вернулся назад и через другой ряд колонн вышел в первый храмовый двор, который назывался Двором язычников.

И снова очутился среди стада быков, овец и ягнят. Отталкивая от себя животных, осторожно отодвигая торговцев и покупателей, сквозь гомон и крики, зловоние и нечистоты, суету и мельтешение Филипп стал пробираться к восточной колоннаде, так называемому Соломонову портику. Он уже сильно отстал не только от Иисуса, но и от второй группы апостолов, и даже многие «просто ученики» теперь оказались впереди, а вместе с Филиппом через толчею пробирались уже только женщины и те любопытствующие, которые встретили Иисуса у Овечьих ворот и последовали за ним в Храм.

А к портику Соломона Филипп направился потому, что, судя по скоплению народа, Иисус остановился возле первого ряда колонн, напротив Красных ворот, и слишком много людей окружило его со стороны двора, так что намного удобнее было приблизиться к Учителю через восточную колоннаду.

Под сенью высокой аркады и расписных потолков, на мозаичном полу, между двумя рядами мраморных белых колонн с коринфскими капителями, возле восточной стены стояли столы и сидели менялы. Тут было тише и спокойнее, чем на открытом дворе среди мычания и блеяния животных. И тень тут была, и была прохлада от камня. Но и здесь, под сводами портика, гудели голоса, спрашивали и отвечали, спорили и торговались, и мрамор усиливал звуки.

В проходе между колоннами было немного людей, и Филипп без особого труда и сравнительно быстро добрался до того места, где народ толпился вокруг Иисуса. Внедряться в толпу и протискиваться к Учителю Филипп поленился и, прислонившись к колонне, стал ждать, пока рассеется толпа либо Зилот со своей командой раздвинет ее в стороны, чтобы освободить путь Христу.

У колонны, возле которой остановился Филипп, стоял длинный стол. На нем стопками лежали монеты, а за столом сидели менялы. Один из них разговаривал с богомольцем:

— Ты дал мне один коллубчик, милый господин. А где два остальных?

— О чем ты, меняла? Какие «два остальные»?

— Еще два коллубчика с тебя причитаются. А как же.

— За что? Я ведь уже заплатил тебе за обмен.

— Совершенно справедливо, милый господин. За обмен ты мне уже заплатил. И вот он, твой коллубчик, лежит передо мной. Но ты дал мне статирчик, не так ли?

— Ну, да, статир.

— А я дал тебе два полсикля. Правильно?

— Ну, так, верно.

— Значит, я дал тебе сдачу. Или я не дал тебе сдачи?

— Ну, дал ты мне сдачу.

— А за сдачу, милый господин, тоже надо платить. И тоже коллубчик. Итого выходит уже два коллубчика: коллубчик за обмен и коллубчик за сдачу.

— Ну, ты даешь, меняла. Шесть ассариев за обмен и еще шесть ассариев за сдачу… Но погоди! За что ты еще шесть ассариев с меня требуешь?

— А вот за что, милый мой господин. Коллубчика у тебя не было. И ты дал мне еще один статир, за который я отсчитал тебе десять коллубчиков. И значит, я во второй раз разменял тебе деньги, чтобы ты мог со мной расплатиться. Вот и выходит: два обмена и одна сдача. Итого — три коллуба, или восемнадцать ассариев. А как же! В Храме Божьем никто никого не обманывает, ибо грех это великий.

— Ну, ты даешь, мошенник! Целую драхму хочешь с меня содрать!

Меняла укоризненно покачал головой и посмотрел на своего соседа — другого менялу, который сидел с ним за одним столом.

— Ты слышал, как этот господин сейчас обозвал меня мошенником?

— Ты в Храме находишься, грубиян, — сурово сказал второй меняла. — А в Храме нельзя обзываться.

У богомольца аж дух захватило: он стал таращить глаза и беззвучно шевелить губами.

— Ну, ладно, ладно. Видишь, расстроился человек. Разнервничался и обознался. Бывает, — примирительно произнес первый меняла.

А к обманутому теперь вернулось дыхание, и он стал выкрикивать:

— Драхму! И еще два ассария! За обмен! Мошенники! Негодяи!

Ни первый, ни второй менялы не успели ему ответить, так как в следующее мгновение возле стола оказался крепкого вида молодой человек с жестокими чертами лица и взглядом, который бывает у ястреба или коршуна, если он смотрит вам в лицо. От стены портика человек этот отделился совершенно незаметно, но выпукло и рельефно возник перед возмущенным богомольцем.

— Что ты сказал? Повтори! — тихо и хрипло велел хищноокий и глянул в глаза дебоширу. — Кого назвал негодяем? Как тебя звать? Имя твое! Быстро говори!

Нервный господин тут же перестал нервничать, выложил два коллуба и выбежал на двор, в гомон и шум, в жар и духоту.

А хищноглазый обратился к менялам и сказал:

— Скоро придет Езбай. Выручку подготовьте. Не забыли?

— Уже приготовили, — ответил ему второй меняла. А первый шутливо попросил:

— Ты б не уходил далеко, Ханох. Вдруг назад вернется.

— Не вернется, — уверенно произнес хищноглазый.

— Я ему бракованную монету подсунул. Край у нее немного обрезан. Не примут ее в налог.

— Я ему вернусь! Пусть только попробует! — сказал Ханох, словно клювом щелкнул.

— Сегодня большой навар. Потому что много меняют, и мы дружно работаем.

И всё это происходило на глазах Филиппа, который стоял от них в каких-нибудь трех шагах, но никто даже не глянул в его сторону.

С досадой отвернувшись от менял, Филипп выглянул во двор и увидел, что толпа с Иисусом в сердцевине теперь сместилась от Красных ворот и стоит возле левого крыла лестницы, ведущей к стене собственно Храма, к той низкой стене, которая отделяет Двор язычников от Двора женщин и в которую вделаны таблички, гласящие, что за преступление этой черты язычнику грозит смертная казнь. А еще дальше, налево от толпы вокруг Иисуса, почти на краю лестницы, стоит довольно большая группа людей, судя по всему, благочестивых язычников или прозелитов первой стадии, которые уже приняли обрезание, но еще не успели принести жертву за грех и не прошли очищение водой, потому что люди эти, повернувшись лицом к стене, молятся здесь, во Дворе язычников, а не во Дворе мужей, за Никаноровыми воротами.

Филипп принялся внимательно этих молящихся разглядывать, ибо показалось Филиппу, что среди них могут быть те самые греки, которых накануне они с Андреем привели к Иисусу и которым Учитель проповедовал о павшем в землю зерне.

Но в это время от Царского портика через двор погнали два стада: быков и овец. И быки, сопровождаемые одним погонщиком, шли спокойно и чинно, а овцы, словно предчувствуя свое близкое заклание, нервничали, толкались и блеяли. Хотя их с различных сторон сдерживали и опекали целых три погонщика, но одна из овец вдруг прыгнула на свою товарку, перескочила через нее и, увернувшись от палки погонщика, кинулась к стоявшим перед стеной язычникам, словно ища у них справедливости и защиты. Она прямо-таки врезалась в среду молящихся и одного из них так сильно толкнула, что тот не удержал равновесия и упал на стоявшего перед ним богомольца.

Что было дальше, Филипп не успел рассмотреть, так как в следующий момент в толпе вокруг Иисуса тоже возникло движение: люди быстро расступились, и из толпы, пятясь спиной, вышли сперва Гилад и Узай, затем лицом вперед вышел Симон Зилот, а следом за ним появился Иисус, который направился через двор к левому крылу Соломонова портика.

Туда же и Филипп поспешил между колоннами, решительно отстраняя рукой встречных и быстро перед ними извиняясь.

Но тут на пути его возникла женщина, которая спросила:

— Как мне найти отца Зохева?

Женщину Филипп не мог отстранить и, пробормотав «не знаю, не знаю», попытался обойти стороной. Но женщина схватила Филиппа за рукав и воскликнула:

— Прошу тебя, дорогой господин, помоги мне найти священника Зохева! Говорят, он главный контролер над голубями!

Филиппу пришлось прервать свой путь.

Он огляделся вокруг и увидел, что меняльные ряды уже закончились, а под сводами портика теперь стоят клетки и большие плетенки, наполненные голубями: клетки — на низких столиках, а плетенки — на мозаичном полу.

Филипп глянул на женщину и заметил, что лицо у нее старое и растерянное, одежда на ней бедна и убога, а в руке женщина держит белого голубя.

— Не знаю я священника Зохева, — ласково и виновато ответил ей Филипп.

— Очень прошу тебя! Помоги мне! Я уже долго здесь хожу! — просила женщина, правой рукой прижимая к груди голубя, а левой не отпуская рукав Филиппа.

Филипп огляделся по сторонам и увидел неподалеку, возле передней колонны, какого-то человека в священническом одеянии. Тот беседовал с двумя торговцами голубей, мужчиной и женщиной.

Филипп подошел и спросил:

— Вы не подскажете, где нам отыскать священника Зохева?

Священник даже не посмотрел в его сторону, продолжая беседовать с торговцем. А торговка оценивающе оглядела спутницу Филиппа с ног до головы, а затем, глянув на Филиппа, усмехнулась и спросила:

— А зачем тебе Зохев?

— Вот, женщина его ищет, — ответил Филипп.

— А ей он с какой стати понадобился? — продолжала любопытствовать торговка.

Тут женщина с голубем выпустила рукав Филиппа и, шагнув вперед, сказала:

— Мне нужно принести жертву очищения. Мне нужен отец Зохев.

Священник и торговец перестали разговаривать, но продолжали смотреть друг на друга.

— Пусть идет во Двор женщин и возле Никаноровых ворот покажет своего голубя одному из контролеров, — с усталым безразличием сказал торговец.

— Я уже там была. Они не хотят принимать моего голубя! — с отчаянием в голосе воскликнула пожилая женщина.

— Ну, значит, птица не годится, — не повернув головы, ответил торговец и сделал вид, что собирается продолжить прерванный разговор со священником.

А женщина с голубем повернулась к Филиппу и, умоляюще на него глядя, бормотала:

— Они не приняли жертву. Но я рассказала им, что я — вдова, что целый месяц копила деньги на голубя. Я их очень просила. И тогда один из них, молодой та кой, сжалился и велел искать священника Зохева. Он сказал: если священник Зохев, который у нас главный, разрешит принять твою птицу, тогда, так уж и быть, возьмем ее у тебя.

Уже с раздражением Филипп шагнул вперед и, обращаясь к священнику, сказал:

— Послушайте, авва. Может быть, все-таки вы придете на помощь и подскажете бедной женщине, где ей найти отца Зохева.

Лишь после этого священник повернул голову и с недоумением стал на него смотреть.

А торговка хихикнула, зачем-то подмигнула Филиппу и заговорщически сообщила:

— Он и есть отец Зохев.

— Ну, вот, видите! — радостно воскликнул Филипп. А священник наконец подал голос и спросил:

— Где приобрела голубя?

— В Хануйофе купила! — тоже радостно откликнулась женщина. — На Елеонской горе.

— А когда купила?

Третьего дня.

— Снаружи купила или внутрь вошла?

— Снаружи. Я всегда снаружи покупаю, потому что там немного дешевле.

Торговка снова хихикнула. А торговец быстро спросил:

— И жетона тебе, конечно, не дали?

— Какого жетона?.. Я всегда покупаю там голубей, каждый месяц, и никакого жетона мне никогда не дают.

— Приближается пасхальная неделя. Никак нельзя без жетона, если приобретаешь птицу за пределами Храма, — назидательно произнес торговец голубями.

А священник вздохнул и, даже не глянув на голубя, которого прижимала к груди пожилая женщина, сурово объявил Филиппу:

— Сколько раз можно повторять одно и то же: если покупаете в Хануйофе, покупайте внутри, а не снаружи и требуйте жетон, никогда не берите без жетона… Нет, не могу разрешить жертву. Птица почти наверняка с изъяном и нечистая.

— Слушай, мил человек, — вдруг предложила торговка, насмешливо глядя на Филиппа, — купи ей одного из наших голубков. Их любой контролер с поклоном пропустит. Сам отец Зохев осматривал. Вот, хочешь этого голубка, — торговка показала на клетку, в которой сидели голубь и голубка, — он еще утром летал с подругой над Масличной горой. Муженек мой поймал в Гефсимании… А лучше сразу парочку бери. Пусть твоя вдовушка не только очистится, но и жертву за грех принесет. На всякий случай. — Тут торговка снова подмигнула и хихикнула.

Филипп растерянно молчал. А торговец прибавил, сурово и убедительно:

— Тебе, господин, за два ассария отдам. А за три ассария — сразу двух голубей.

— За два ассария — одну птицу?! — вскричала бедная вдова. — В Хануйофе снаружи за один ассарий дают двух птиц, и даже внутри — за пять лепт!

Женщина так разволновалась, что всплеснула руками, забыв о голубе…

Голубь скользнул у нее вниз по одежде, но перед полом растопырил крылья, несколько раз подпрыгнул на разноцветной мозаике, скакнул в сторону и взлетел в сторону двора, едва не ударив в лицо Гилада, который уже стоял у левой колонны.

У правой колонны стоял Узай.

А в центре, в нескольких шагах от входа в портик, Филипп увидел Иисуса.

Несколько мгновений Иисус смотрел на Филиппа, а Филипп смотрел на Иисуса.

Затем Иисус повернулся и пошел по Двору язычников в сторону северного портика.

Толпа расступалась перед Иисусом. Он шел по двору в дымном и пыльном мареве. Вернее, марево было вокруг, но сверху сквозь пыль и сквозь дымку прорвался яркий и чистый солнечный луч.

И луч этот шел вместе с Иисусом, освещая Его.

А через северный портик в Храм вдруг влетел ветер. Он взвихрил пыль, поднял ее над булыжными плитами и стал раздвигать в стороны, вместе с ней вытесняя дымку и солнечный сумрак, гоня их на портик Соломона и на стену Двора женщин.

Этому ветру навстречу шел Иисус. Стремительно и грозно. Пояс у Него развязался и упал. Синий плащ распахнулся и наполнился ветром. Словно парус. Словно синие крылья.

Посох свой Иисус отшвырнул в сторону. И будто от этого резкого движения обезумели и рванули к северному портику сперва овцы, а за ними — волы и быки, раскидывая в стороны погонщиков, в проходах между колоннами сметая столы и товары, торгующих и покупающих. Вскричал и взревел северный портик, возопил и заблеял от удивления, от страха и давки.

От этого крика и рева Филипп наконец пришел в себя и, выбежав на двор, кинулся следом за Иисусом.

Но сомкнулась толпа и не пропустила Филиппа. А затем попятилась, подалась назад и закачалась в стороны, так что Филиппа сперва выбросило почти на ступени Красных ворот, а потом подхватило и повлекло в противоположную сторону — к тому месту, где он недавно стоял и где двое менял подсунули злосчастному покупателю бракованную монету.

Филипп уперся руками в колонну, чтобы не наскочить на менял и сдержать наседавших на него людей.

И пока боролся с приливом толпы, увидел, что двое менял поспешно собирают со стола монеты и без разбору кидают их в короб.

Толпа вновь отхлынула, и из нее вышел Иисус. Он шагнул в портик, подошел к одному из столов, на котором лежали монеты, и толкнул этот стол прочь от себя, так что стол опрокинулся, и монеты посыпались на пол и на колени сидевших менял. Те вскочили и попятились к стене. А на Иисуса угрожающе двинулся хищноглазый надсмотрщик. Он что-то крикнул и замахнулся рукой. Но что было дальше, Филипп не видел, так как в этот момент сзади на него снова нахлынула людская толпа и сильно и больно притиснула к колонне.

А когда Филиппу удалось оттолкнуться от колонны и освободиться, он увидел, что Петр держит хищноглазого за руку, а тот сидит уже на корточках и скрипуче скулит:

— Больно! Пусти! Больно, сволочь!

Филипп увидел также, что Иисуса уже окружили его ученики-охранники, и не двое, а четверо. А за спиной у Христа Симон Зилот командует остальными своими людьми, и те пока сдерживают наседающую толпу.

Тут какой-то крепыш, видимо напарник хищноглазого, решил прийти на помощь своему скулящему товарищу. Но в последний момент между ним и Петром возник вдруг Иаков Малый и так умело боднул головой заступника, что тот опрокинулся навзничь.

А слева Фаддей опрокинул еще один стол. И чуть дальше Иаков Зеведит с такой силой ударил кулаком по меняльному столу, что монеты брызнули в сторону и зазвенели по мраморному полу.

А справа другие ученики стали переворачивать столы и разбрасывать деньги.

И снова подхватило Филиппа и повлекло вдоль колоннады в сторону торговцев голубями.

А там уже не было ни Иисуса, ни апостолов, ни учеников. И какие-то совершенно посторонние люди опрокидывали скамьи и раскидывали клетки. Грохот и гам стояли несусветные. И громче остальных вопила какая-то женщина в красном плаще. Глаза ее сверкали темным яростным огнем, лицо так сильно было перекошено, что в первый момент Филипп даже не узнал ее и лишь потом догадался, что это кричит и беснуется Мария Магдалина. А Марфа пытается ее успокоить. А Мария Клеопова, сестра Марфы, стоит, прижавшись к колонне, ноги у нее подгибаются, глаза закатились, вот-вот грохнется в обморок.

Филипп кинулся поддержать женщину. Но дорогу ему преградил копьем храмовый стражник.

— Подержи копье! — радостно приказал он. — Дай я им тоже что-нибудь переверну!

Всучив свое оружие Филиппу, стражник схватил большую плетенку, выпустил из нее двух голубей, а плетенку перевернул и надел на голову стоявшей рядом продавщице — той самой, которая недавно подмигивала Филиппу.

— Пусть птицы летят. А ты, стерва, посиди у меня в клетке, — сказал воин. И портик взорвался и вспыхнул смехом и свистом.

И громче всех, засунув два пальца в рот, свистела Мария Магдалина. И Марфа уже не удерживала ее, а заливисто смеялась и хлопала в ладоши.

Филипп отшвырнул в сторону копье стражника и кинулся к Марии Клеоповой, которая уже успела потерять сознание и теперь лежала на мраморном полу, завалившись на бок.

Филипп осторожно приподнял ее, бережно прислонил к колонне и с перекошенным от гнева и ужаса лицом обернулся к беснующейся толпе, набрав в свою впалую грудь как можно больше воздуха, чтобы крикнуть страшно и сокрушающе.

Но в последний момент понял, что кричать ему не нужно, потому что люди вокруг уже перестали смеяться и улюлюкать и под сводами портика воцарилась внезапная тишина.

Филипп увидел, что Петр пытается снять с торговки натиснутую на ее голову клетку, что Зилот нагнулся и поднимает с пола брошенное копье. А позади них в окружении учеников-охранников стоит Иисус и смотрит, как показалось Филиппу, прямо на него и только на него.

— Возьмите это отсюда и дом Отца Моего не делайте домом торговли, — прозвучал голос.

И в первый момент Филипп не понял, кому этот голос принадлежит. И стал озираться по сторонам. И даже во двор выглянул. И увидел в небе стаю голубей.

Голуби сперва кружили над Храмом. Затем три птицы отделились от общей стаи и полетели на запад: сначала над городским предместьем в сторону Горы Черепов, а от нее, от Голгофы, повернули на юг, пролетели над водоемом Езекии, над Яффскими воротами, над западной стеной дворца Ирода Великого и опустились в дальнем саду, позади претория, возле беседки, увитой диким виноградом.

Глава пятнадцатая

СТРАННЫЙ СОН

Пятый час дня

Три вырвавшихся на свободу голубя пролетели над Верхним городом и опустились на смоковницу в дальнем саду дворца Ирода Великого, неподалеку от беседки, увитой диким виноградом.

Два человека возлежали на ложах перед низким столиком. Один был молод и голубоглаз, другой — заметно постарше, с пепельного цвета волосами и с морщинами на лбу. Оба одеты были по-домашнему. На молодом была шелковая римская туника, на пожилом — грубый греческий хитон. Первого звали Луций Понтий Пилат, второго — Корнелий Афраний Максим.

Видно было, что они недавно разместились на ложах и только что отпустили слуг, которые накрыли им завтрак.

Пилат смотрел на прилетевших голубей, то ли улыбаясь, то ли просто щурясь от солнца, а Максим внимательно и словно растерянно разглядывал стоявшие на столе кушанья.

— Голуби, — задумчиво произнес Пилат, и на щеках у него появились две ласковые ямочки.

А Максим осторожно дотронулся до серебряной чаши, медленно провел пальцем по ее тонкому ободу и удивленно спросил:

— Капуста?

— Красивые птицы, — ответил Пилат. — На мой взгляд, их справедливо называют птицами сладострастия.

— Зачем ты велел подать капусту? — спросил Максим, не отрывая взгляда от изысканно сервированного стола.

— Ты что, не любишь голубей? Тебя, наверное, раздражает их назойливое воркование? — в свою очередь спросил Пилат.

— Я всех птиц люблю… Но больше других мне нравятся воробьи, — с неохотой ответил Максим.

— Воробьи? Воробей — тоже птица Венеры. И раз ты любишь воробьев, голуби тоже должны тебе нравиться, — сказал Пилат.

— А это никак улитки в вине? — спросил Максим, переводя взгляд на плоскую хрустальную вазу, в которой что-то чернело и плавало.

— Но почему три голубя? Голуби обычно парами летают. И вон, явно влюбленная парочка прилетела… Спрашивается — зачем третий лишний за ней увязался? — спросил Пилат.

И тут оба возлежавших, словно по команде, повернулись наконец друг к другу и замолчали, друг друга внимательно разглядывая.

Первым нарушил молчание Пилат.

— Обычно Эпикур объясняет свойства и достоинства кушаний, — заговорил префект Иудеи. — Но сегодня я просил его не выходить к столу. Так что придется тебе довольствоваться моими дилетантскими пояснениями… Капустные листья — фирменное блюдо Эпикура. Он прямо-таки помешан на капусте. Сам выращивает пять или шесть сортов. Другие сорта покупает на рынке.

— Знаю, — откликнулся начальник службы безопасности. — Однажды он попросил меня достать ему капусту с Кавказских гор, используя мои армянские каналы…

— Вот видишь! — радостно воскликнул Пилат. — А ты удивляешься!

— Я не привязанности к капусте твоего повара удивляюсь, — ответил Максим. — Я несколько удивлен, что ты угощаешь меня капустой на завтрак. Я ведь не в первый раз с тобой завтракаю, и мне прекрасно известны твои утренние меню.

— Да, сегодня совершенно особенное меню! — радостно откликнулся Пилат. — Насколько я понимаю, капуста приготовлена по рецепту Катона Старшего. Листья высушены и политы подслащенным уксусом. К кушанью прибавлены сухая мята, рута, толченый кишнец и ароматическая соль… Начни с капусты, Максим. Эпикур утверждает, что это блюдо надо есть утром, и непременно натощак. Оно оздоровляет желудок, устраняет резь в глазах, а также излечивает меланхолию, сердцебиение, болезни печени и легких… И что-то еще исцеляет, что Эпикур перечислял мне, да я запамятовал.

— Немудрено запамятовать, когда ты перечислил почти все болезни, — сказал Максим и попытался улыбнуться.

— Не все, не все! — торопливо воскликнул Пилат и продолжил: — Я о спазмах в кишечнике и о тяжести в желудке не помянул. И вот, как раз для этих бедствий Эпикур приготовил нам улиток. Они черные, потому что их сперва варили в воде, затем жарили на угольях и только потом залили косским вином… Ты ведь любишь белое косское вино, Корнелий?

— Мне больше по душе красное хиосское. Но утром, как ты знаешь, я никогда не пью вина. И ты никогда не пьешь вина за завтраком, Луций.

— Но красное хиосское с такими улитками не совместимо! — испуганно воскликнул и наморщил лоб Пилат. — А белое хиосское очень грубое на вкус. Мы его не держим.

— Белое хиосское мне тоже не нравится, — заметил Максим, и только теперь на лице у него получилась улыбка, но какая-то вялая и усталая.

— Но я ведь не прошу тебя пить вино! Попробуй только улиток… И обязательно отведай бульон из старого петуха. Эпикур утверждает, что этого петуха он специально выписал из Галлии. Видишь, даже горшок, в который налит бульон, имеет на себе галльский орнамент… Горшок точно из Галлии! Клянусь Дедалом! Или кем там еще клянутся горшечники?

— А старый петух от чего лечит? — спросил Максим.

— От очень многих болезней. Но прежде всего от переутомления и головной боли, — ответил Пилат.

Максим перестал улыбаться, некоторое время молча разглядывал подбородок префекта Иудеи, а затем отвел взгляд в сторону и, глядя на смоковницу, на которой по-прежнему сидели голуби, тихо спросил:

— А откуда ты знаешь, что у меня в последнее время часто болит голова?

— У тебя не только голова болит, Максим. У тебя также часто возникает резь в глазах, и желудок у тебя пошаливает… Ты слишком много работаешь, Корнелий, и совсем не бережешь свое здоровье.

Корнелий Максим еще внимательнее стал разглядывать смоковницу и голубей. А потом сказал:

— Поразительно! Я давно не виделся с Эпикуром. Вчера только накоротке переговорил с ним: спросил, как он доехал, когда ожидать тебя…

— Он брал тебя за руку? — быстро спросил Пилат.

— Насколько я помню, нет, не брал.

— Значит, по глазам определил. А сегодня утром, узнав, что я жду тебя на завтрак, перечислил твои недомогания и объявил меню. Он ведь, как ты знаешь, редко интересуется моим мнением. Самовластно предписывает кушанья. Одним словом, диктатор.

Максим отвернулся от голубей и стал смотреть на лоб Пилата.

— Насколько я понимаю, ты сам наделил его этими чрезвычайными полномочиями.

— Наделил. Наделил на свою голову… Он ведь у меня не только повар. Он еще и врач. И это сочетание меня более чем устраивает.

— Да, повар у тебя замечательный, — вздохнул Максим. А Пилат прищурился, цепко и остро глянул в глаза своему собеседнику и произнес почти угрожающе:

— Все люди, которые меня окружают, по-своему замечательны. Таково мое правило.

Максим согласно кивнул и стал разглядывать ногти на своих руках.

— Так с чего начнем? С капусты или с улиток? — спросил Пилат.

— С чего прикажешь, с того и начнем, — покорно ответил Максим.

Пилат хмыкнул, положил на маленькую фарфоровую тарелочку капустный лист, поверх него — несколько улиток, всё это полил винным соусом и принялся сворачивать лист.

— Я почти не сомневаюсь… — начал и тут же остановился Максим, продолжая разглядывать свои ногти.

— В чем не сомневаешься? — строго спросил Пилат.

— Я почти не сомневаюсь, что наш разговор обещает быть гастрономическим.

Пилат вздрогнул и уронил на тарелочку капустный лист с завернутыми в него улитками, которые уже собирался поднести ко рту.

— Поразительно! — в изумлении воскликнул он. — Твоя интуиция меня убивает!.. Даже в таких мелочах!..

Максим пододвинул к себе широкую чашу из непрозрачной мирры, взял серебряный черпак и из галльского горшка зачерпнул немного бульона.

— Я, пожалуй, с бульона начну. Из всех моих болячек в последнее время меня больше всего голова беспокоит.

— Гениальная голова!.. Страшный человек! — продолжал восклицать Пилат.

Максим взял ложку и стал аккуратными глотками пить из нее бульон, прикрыв глаза и сильно наморщив лоб.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь мои способности… Ты слишком высокого обо мне мнения… Тем более, мне бы хотелось оправдать твое доверие… И одной интуиции здесь недостаточно. Нужны детали. Чем больше деталей, тем полнее будет наш с тобой совместный анализ.

— Да, я очень рассчитываю на твою помощь. Я потому и не стал тебе вчера ни о чем рассказывать, чтобы, так сказать, на свежую голову… Я видел, что ты недоволен…

— У тебя были плохие гаруспиции? — перебил Максим, отхлебывая из ложки.

— Ты и это знаешь?.. Да, накануне моего отъезда из Кесарии я велел принести жертву. Животное хорошо шло к алтарю. Его удачно зарезали. Но печень жрецу не понравилась. «Враждебная» ее часть была намного лучше развита, чем «дружественная»: сосуды в ней были богаче и щель намного изящнее. Головка печени была заметно раздвоена, что, как ты знаешь, означает внутренние раздоры. Неблагоприятным было и «подношение внутренностей».

— А каким образом неблагоприятным? — быстро спросил Максим.

— Я плохо разбираюсь в этих тонкостях. Но жрец объявил, что сожжение на алтаре тоже свидетельствовало о борьбе двух сил.

— А как тебе сообщили о встрече? — спросил Максим.

— Не спеши. Ты сам просил подробно и с деталями. Ну, так дай мне закончить с предзнаменованиями.

— Прости.

— Гаруспициями дело не окончилось. На следующее утро я проснулся от крика Клавдии. Она кричала во сне. Я разбудил жену, успокоил ее. И она мне сначала ни о чем не хотела рассказывать. А когда я уже уезжал и Клавдия вышла меня провожать, она вдруг сказала мне, что видела очень плохой сон. Там казнили какого-то человека, которого ни в коем случае нельзя было казнить. Так она мне объяснила.

— А что за человек? — спросил Максим.

— Она не сказала. И как и за что казнили, тоже не сообщила… Но ты знаешь, что я боюсь страшных снов жены. Они почти всегда сбываются. Она за несколько часов предсказала смерть моей матери. Увидела во сне, что умерла Ливия Августа. И даже то, что Тиберий не приедет на ее похороны…

— Замечательная женщина твоя супруга, — сказал Максим.

— Да, замечательная, — согласился Пилат и почему-то грустно вздохнул. — Это еще не всё. За несколько десятков стадий перед Антипатридой, сразу после того как мы переехали через реку, дорогу нам перебежало какое-то животное. Мне показалось — лиса. Но Лонгин утверждает, что это был волк или волчица, И другие солдаты, которые ехали впереди и лучше видели, его поддержали.

— Если это была волчица, то это — римский знак, — сказал Максим.

— А волки в Иудее редко встречаются.

— Но их довольно много в Самарии и в Галилее, — возразил Максим.

— В любом случае, когда какое-нибудь животное перебегает тебе дорогу, — это плохой знак.

— Да, знак не очень благоприятный, — согласился Максим и, быстро глянув на Пилата, спросил: — И давно ты стал таким?

— Ты хочешь сказать: суеверным?

— Я хотел сказать: таким внимательным к предзнаменованиям.

— Станешь тут… Слушай дальше… В Антипатриде мы наскоро перекусили и сели на лошадей, рассчитывая к вечеру быть в Иерусалиме. В субботу дороги пустые, скакать одно удовольствие… Но когда проезжали через Лидду, я увидел на заборе человека.

— Что значит «на заборе»?

— То и значит, что человек этот сидел на заборе, болтал ногами и ел гранат, откусывая прямо от плода, шумно пережевывая и выплевывая на дорогу кожуру и косточки.

— Гранат был условным знаком?

— Одним из знаков. При последней встрече мне сообщили три знака. Гранат был одним из них… Не заметить этого человека было невозможно. Никто из иудеев так не ведет себя в субботу и никто так не ест гранат.

— Я велел остановиться и подозвать ко мне этого человека, — продолжал Пилат. — Лонгин за шиворот стащил его с забора и толкнул к моему коню. «Зачем нарушаешь субботу?» — спросил я его. А он мне ответил: «Я финикиец, и мне, как и тебе, плевать на ихнюю субботу».

— «Плевать на субботу» — это тоже условный знак? — спросил Максим.

— «На ихнюю субботу», если быть точным, — ответил Пилат и продолжал: — Лонгин замахнулся, чтобы ударить его плетью. Но я соскочил с коня, отвел молодца в сторону, и он мне сообщил, что в Иоппии, когда окончится суббота, на городской площади меня будет ждать нищий, и этот нищий, как только увидит меня, начнет плакать и просить у меня золотой динарий… Я снова сел на коня, и мы поскакали в Иоппию.

— Нет, ты поступил намного более осторожно и предусмотрительно, — сказал Максим. — Вы проехали через Лидду и сперва повернули в сторону Эммауса. Отъехав от города несколько стадий, ты объявил, что голоден, и велел накрыть для себя и для охраны походный обед. А после обеда заявил, что тебя разморило и что ты не хочешь ехать в Иерусалим и, пожалуй, переночуешь в Иоппии.

— И это ты знаешь? — спросил Пилат.

— Вчера я расспросил Эпикура, где и как он тебя кормил. И среди ожидавших тебя иерусалимских иудеев ты вызвал небольшой переполох. Сперва прискакал гонец из Лидды и сообщил, что ты двинулся в сторону Иерусалима. Они стали ждать гонца из Эммауса. Но вместо него прискакал гонец из Иоппии…

— Ну, ладно, ладно, — нетерпеливо перебил Максима Пилат и продолжал: — Когда мы прибыли в Иоппию, суббота уже закончилась, и много праздного народа высыпало на площадь. И точно: из толпы нищих выскочил какой-то оборванец и побежал к нам, рыдая и крича, что у него только что украли золотой динарий. За ним устремился некий стражник, который в свою очередь кричал, что грязный мошенник лжет и несет околесицу, потому как никто и никогда не давал нищим золотой динарий. «Вот он у меня и украл динарий!» — закричал нищий, указывая пальцем на стражника. Я велел Лонгину заняться стражником, а сам подъехал к нищему, нагнулся к нему, и тот успел шепнуть мне на ухо: «Остановишься у такого-то. Когда отправишься спать, вели позвать слепого сказочника. И выстави у двери в спальню охрану, чтобы никто не смог подслушать вашего разговора…» Лонгин тем временем действительно обнаружил у стражника золотой динарий. И хотя стражник божился, что этот динарий принадлежит ему и что никогда в жизни он не грабил нищих, я велел вернуть монету нищему, а стражнику дать несколько оплеух, но не калечить, потому что рука у Лонгина, ты знаешь, тяжелая, а стражник этот — как знать, может, он тоже участвовал в комбинации… Может быть, я зря тебе всё так подробно рассказываю? — вдруг спросил Пилат и недобро глянул на Максима.

— Не зря. Тут каждая деталь важна, — твердо ответил начальник службы безопасности.

— Но если тебе всё и так известно, зачем тратить время? — капризно скривил рот префект Иудеи.

Максим сперва пристально и спокойно глянул в лицо Пилату, а затем отвел глаза в сторону и сказал:

— Прости, Пилат. Я больше не буду прерывать твой рассказ своими бестактными уточнениями.

Пилат наморщил лоб и надул губы.

— На самом деле мне очень мало известно, — устало произнес Максим. — Я даже не знаю имени твоего гостеприимца.

— Это был грек. Звали его Аполлодором. Я сам его ни разу в жизни не видел, — тут же сообщил Пилат и приветливо улыбнулся. — Меня там ждали. Для меня была приготовлена спальня на втором этаже, с единственной лестницей. А под лестницей — два топчана для охранников. Дверь в спальню плотно закрывалась. На ней изнутри были два засова.

Пилат вопросительно посмотрел на Максима, но тот хранил молчание.

— Остальных моих спутников разместили в двух соседних домах, потому что дом у Аполлодора маленький: прихожая, небольшой перистиль, кухня на первом эта же и единственная спальня наверху. Семьи у хозяина нет. Слуг двое. Но после ужина их куда-то отправили.

И снова Пилат вопросительно посмотрел на Максима, но тот лишь кивнул головой и всем своим видом показывал, что слушает, и слушает чрезвычайно внимательно.

— Понимаешь, — сказал Пилат, — с одной стороны, нас ждали и всё было тщательно приготовлено. Но с другой стороны, по лицу хозяина, по его поведению я сразу же почувствовал, что он понятия не имеет, зачем ему велели принять меня и что должно произойти в следующую минуту. Я даже не уверен, что он понял, кто я такой. Ты знаешь, во время моих передвижений по стране охране запрещено называть меня по имени и тем более по должности. Они обращаются ко мне «господин». И вообще, в отряде роль главного исполняет Лонгин… Кстати, в соседнем доме они отвели ему целых две спальни. Он спал в отдельной комнате, а в соседней разместилась его «охрана»!

Пилат рассмеялся, как ребенок, и весело продолжил:

— Отряд мой шумно гулял в соседних домах. Я так велел Лонгину, и они усердно шумели, славили цезаря и требовали вина, как и положено римлянам в представлении иудеев. А мы тихо поужинали вчетвером, Эпикур на этот раз прислуживал Лонгину… А перед тем как отправиться спать, я обратился к хозяину и сказал: «Говорят, у вас тут есть какой-то слепой сказочник. Позови его. Я хорошо заплачу и ему, и тебе». И представляешь себе, этот Аполлодор, и без того растерянный, вдруг еще больше смутился и говорит: «Слепой сказочник? Никогда о таком не слышал». И так искренне это произнес, что мне стало не по себе. Такую растерянность даже театральный актер не сыграет. Ну, думаю, сорвался контакт… У меня ведь так бывало: прибываешь в указанное место, а связника там нет: не получилось или вспугнули… Но затем Аполлодор этот говорит: «Тут, правда, какой-то слепой шлялся возле дома. Явелел его прогнать, чтобы не мешался под ногами… Хочешь, я выгляну? Может, опять вернулся?» Вышел, значит, и довольно скоро привел с собой какого-то гомера. Ну, точная копия того, который стоит у тебя в библиотеке!

— Который: бронзовый или мраморный? Они разные, — виновато и чуть насмешливо перебил его Максим.

— Нет, мраморный, мраморный. Тот, который с ленточкой вокруг головы, с открытыми глазами и бельмами на них… И даже лира у него сбоку висела! Представляешь себе?

— Легко могу представить. Таких много бродит по побережью. И многие из них — слепцы, — сказал Максим.

Пилат продолжил:

— «Вот привел тебе слепца, — говорит мне хозяин. — Утверждает, что сказочник и знает не только по-гречески, но и по-латыни». Я взял старика под руку и повел наверх, в спальню. Закрыл за собой дверь, задвинул два засова. Усадил его на стул, сам сел на постель и говорю ему по-гречески: «Ну, старик, какую сказку ты мне рас скажешь на сон грядущий?» А этот гомер снял с себя лиру, прислонил к стене и отвечает мне на чистейшей латыни: «Я тебе сказок рассказывать не стану. Я сон тебе расскажу. Он приснился одному человеку, и этот человек пожелал, чтобы тебе об этом сне тоже стало известно. Только ты слушай внимательно и постарайся сон этот хорошенько запомнить и по возможности ничего не упустить из виду». Когда он это сказал, я тут же потянулся к своей походной капсе, в которой у меня, как ты знаешь, всегда лежат свежие восковые таблички и всё, что нужно для записи. А старик говорит: «Ты чего шуршишь?» «Я просто лег на ложе, — отвечаю. — Не волнуйся. Я тебя внимательно слушаю и спать пока не собираюсь». А он мне: «Ничего не смей записывать! Как будто не знаешь, что сны никогда нельзя записывать. Если запишешь — сон тут же утратит силу». Вот, я и не записывал, — радостно и несколько виновато улыбнулся Максиму Пилат. — Так что придется тебе довериться моей памяти. Вообще-то, я на нее никогда не жаловался… Ты разрешишь мне налить тебе еще бульону?

— Спасибо, я сам за собой буду ухаживать. А ты рассказывай, не отвлекайся, — сказал Корнелий Максим.

— Ты плохо ешь, дорогой начальник. Но надеюсь, аппетит у тебя разыграется. Потому что рассказ мой действительно гастрономический. Как всегда, ты правильно вычислил, — улыбнулся Понтий Пилат и начал пересказывать сон.

Снился ему светлый триклиний с видом на сады Мецената. За столом возлежит хозяин — еще молодой человек, но грустный и усталый, как после дальней и ряской дороги. Видно, что принял ванну, но тяжесть не смыл и грусть не развеял. Один возлежит. Никого нет рядом. Входит повар — тоже молодой человек, но, в отличие от хозяина, веселый и бодрый. Он ставит на стол медное блюдо, на котором лежит жаренный на угольях морской краб, обложенный спаржей, а в эту спаржу мелко покрошены колбаски и ветчина. И, представляя блюдо, повар говорит: «Краба этого выловили в Нарбонской Галлии, в Масиллии, но вырос он в Испании, а потому спаржа испанская и ветчина с колбасой — испанцы без нее не обходятся. Отведай, господин. Краб так себе был. Но блюдо для тебя целебное: силы восстанавливает и хворь прогоняет». Хозяин сперва недоверчиво и боязливо глядит на повара. Но тот его успокаивает: «Да я лишь недавно стал осваивать поварское искусство. И видишь, один работаю: сам готовлю, сам оформляю блюдо, сам тебе подаю. Но я парень способный, учился у греческих поваров. И главное: предан тебе и о здоровье твоем пекусь». Хозяин начинает есть и с каждым куском свежеет и сил набирается.

А ему уже вторую закуску несут. На сей раз — павлина под красным соусом, обложенного устрицами. И уже не повар подает, а прислужник его, которому положено разносить кушанья. И блюдо под павлином уже не медное, а серебряное. И тут же повар в триклиний выходит и радостно поясняет: «Павлин — отменный, с острова Самос. Соус — армянский, видишь, кровавый и огненный. Устриц же в Ликии наловили и заморозили», «А почему холодный павлин?» — спрашивает хозяин. А повар улыбается и отвечает: «Так ведь он всегда холодный был. Холодным и съесть надо». И только хозяин к блюду собирался притронуться, как слышит: вокруг голоса журчат и шепчут — и видит: вокруг него уже много людей за столами возлежат. И голос почти божественный властно и ласково произносит: «Увенчайте цветами сына моего. А вы, фламины, молитесь за его здоровье и за процветание Рима». А повар склонился к самому уху хозяина и шепчет: «Пока они молятся и готовят для тебя венок, ты ешь павлина, ешь, для утоления давнего голода. И азиатскими гадами морскими закусывай: они очищают кровь от волнений и печень от затаенных обид. Ешь, дорогой господин, пока сотрапезники твои на блюдо не накинулись и не сожрали его так, как тебя недавно хотели сожрать!..» И это блюдо хозяин ест с удвоенным аппетитом, а какие-то люди суетятся вокруг него: брызгают на него благовониями и голову ему увенчивают пестумскими розами…

— Прости меня! Я не хотел прерывать тебя, но не могу удержаться, — воскликнул вдруг Корнелий Максим. — Повар этот, откуда он? Ты ничего не пропустил в рассказе?

Пилат прервал рассказ и с удивлением посмотрел на начальника службы безопасности. Обычно демонстративно спокойный и подчеркнуто бесстрастный, Максим вдруг непривычно оживился: нос у него раздувался, щеки дергались, глаза сверкали любопытством настолько, что, обычно бесцветные, вдруг приобрели цвет и стали ярко-карими.

— Что значит «откуда повар»? — в некоторой растерянности отвечал Пилат.

— Может быть, у него было имя или прозвище, а ты забыл мне сообщить.

— Нет, имени или прозвища у повара не было.

— А как был одет?

— Сказочник одежды не описывал.

— Но, может быть, он назвал город или местность, из которой происходит этот повар? — настаивал Максим.

Пилат посмотрел на него уже с раздражением:

— Какой-то город, кажется, был назван… Но я сейчас не вспомню название.

— Может быть, Вульсинии?! — с надеждой воскликнул Максим.

— Вульсинии?.. Да, кажется, были эти самые Вульсинии… — Пилат еще досадливее глянул на Максима и тотчас обворожительно улыбнулся: — Ты слушай дальше, Корнелий, и все сомнения насчет повара у тебя отпадут.

— Всё! Ни слова больше. Буду нем как рыба.

— Нет, рыба была позже. На этот раз не угадал, — сказал Пилат и перестал улыбаться.

На третью перемену подают хозяину гусиную печень. На золотом блюде принес ее подавальщик, здоровый малый со свирепым лицом, обутый зачем-то в солдатские сапоги. А следом за ним явился виночерпий и эдак украдкой, испуганно озираясь, стал наполнять чаши каким-то очень густым и пронзительно-красным вином. А все возлежавшие за столами — их теперь много набилось в триклиний, и они нарядились в двухполосые тоги — с ужасом смотрят на подавальщика и на дымящееся блюдо, к чашам не притрагиваются и на хозяина глядеть избегают. Видя это остолбенение, хозяин зовет повара и спрашивает: «Что это ты нам приготовил?» А повар, тоже уже переодевшись в тогу с одной красной полосой и ни на кого не обращая внимания, отвечает, смело глядя в лицо хозяину: «С твоего позволения, господин, печень белого гуся. Его держали взаперти и долго откармливали фигами. Жирный и злой был гусенок. И когда его резали, отчаянно сопротивлялся: шипел и щипался. Но тот, кто резал, хорошо знал свое дело». Так повар ответил. А хозяин вдруг смутился, побледнел и во всеуслышание объявляет: «Я не заказывал этого блюда. Зачем ты его нам принес?» А повар не растерялся и отвечает, тоже громко, чтобы все слышали: «Разумеется, ты не заказывал. И я к этой печени никакого отношения не имею. Блюдо тебе было завещано, по завещанию приготовлено. А я, твой личный и единственный повар, только осмотрел его и велел подать на стол, потому что съесть его надо непременно быстро, до заката солнца. Иначе…» Тут повар наклонился к уху хозяина и продолжил уже шепотом: «Иначе произойдут ненужные волнения и досадные неприятности. Сам, если не хочешь, не ешь. Но гости пусть все без исключения отведают: чтобы боялись и ни на что больше не рассчитывали…» И все стали есть от печени, потому что подавальщик в солдатских калигах к каждому подходил с блюдом и не отходил до тех пор, пока тот не клал себе в рот хотя бы кусочек. А когда всё уже было съедено, хозяин подзывает повара и жалуется ему: «Этот твой новый подавальщик слишком громко стучит сапогами. Ты его…» Хозяин не успел договорить, потому что увидел, что подавальщик в калигах уже исчез, а вместо него суетятся два новых прислужника: один убирает со стола, другой разносит чаши для омовения рук. Оба молоды и хороши собой. Оба двигаются совершенно бесшумно.

И трапеза теперь происходит уже в другом месте, потому что если подойти к окну и в него выглянуть, то уже не увидишь садов Мецената, но внизу углядишь форум и за ним — Капитолийский холм. И, судя по всему, густация незаметно перетекла в цену: то есть кончились закуски и начался собственно обед. И подавальщики разносят на тарелочках кусочки журавля, густо посыпанного мукой и солью. И хозяину подают кушанье на золотой тарелке, а его сотрапезникам — на серебряных. И повар тут как тут, во всадническом одеянии, но по-гречески увенчанный душистым венком из сельдерея, стоит возле хозяина и смущенно улыбается. «С Мелоса журавль?» — спрашивает его хозяин. «Нет, не с Мелоса», — радостно отвечает ему повар. «Но откуда?» — «Из Регия, того, что возле Мессинского залива». — «А что, там тоже вкусные журавли?» — спрашивает хозяин и принимается за еду. А повар ему отвечает: «Так себе там журавли. Но этого журавля для тебя очень долго готовили». А люди за столом тоже едят и перешептываются: «Какой тощий журавль… Горьковатый на вкус… Одни косточки…» И женщина некая, сидящая средь возлежащих, когда ей подали журавля, вдруг выронила тарелку и зарыдала. А повар, знай себе, объясняет хозяину: «Регийская кухня — особая. Этого журавля долго морили голодом, чтобы очистить мясо от шлаков и вредных примесей. Ты косточки обсасывай. Косточки — самая прелесть. И родосским горьким вином запивай. Двадцать лет для тебя выдерживал: семь лет на Родосе и почти четырнадцать лет в Риме. Но слишком не налегай. Оставь место в великом желудке, потому что следующее блюдо большое и сытное».

И вот, на сирийском блюде червонного золота вносят огромного жареного кабана. Ставят его на треножник, который под тяжестью блюда прогибается. Кравчий выходит, берет нож и приготовляется вепря разделывать. Хозяин — теперь уже не в венке, а в золотой диадеме — глядит на кравчего и недоумевает. И спрашивает повара: «Зачем ты кравчего нарядил в сенаторскую тогу?» А повар ему сурово отвечает: «Тут все — рабы твои. И этот уже тридцать лет сенатор». — «А зачем горло у кравчего платком обмотано?» — «Чтобы раны не было видно, — объясняет повар. — Он ведь горло себе перерезал». — «И как же тогда он будет разделывать кабана?» — удивляется хозяин. «Не тревожь себя. Кравчий лишь делает вид, что режет кабана. На самом деле вепрь уже давно разделан другими». — «И что за кабан? Где поймали?» — продолжает спрашивать хозяин. А повар с гордостью объясняет: «Вепрь знаменитый. Еще в Паннонии нажрался болотного камыша и чуть было не поддел на клыки твоего сына. В Германии отъелся дубовыми желудями, и многие стали кричать, что теперь он тебе не по зубам. В Сирии, куда мы его загнали, питался сенатскими финиками и смоквами. Но мало ему показалось, и, прорвав оцепление, он ринулся в Египет, чтобы набить брюхо твоими хлебами… Долго мы на него охотились. И многие славные охотники полегли или пропали без вести. Пока наконец не прибегли к колдовству. И только тогда скрутили его при тихом южном ветре». Так объяснил повар. А хозяин насторожился и спрашивает: «Послушай, а боги на нас не рассердятся? Кабан-то, судя по всему, не простой. А вдруг он Церере принадлежит или, хуже того, самой Матери Богов?» Но повар его успокаивает: «Кабан теперь принадлежит нашим желудкам. И чтобы они его хорошо переваривали, видишь, люди мои кладут на стол репу и редьку, латук и сельдерей, ставят рыбный рассол и винные дрожжи. Додонская редька защитит нас от эпирского Юпитера; острая германская репа прогонит тамошних демонов; элевсинский сельдерей умиротворит Цереру, если она действительно на нас рассержена; рыбный рассол из Самофракии — сам знаешь его очистительную силу; винные дрожжи от косского вина, столь почитаемые Аполлоном колофонским…» Истошный женский крик прерывает рассказ повара. Причем кричит всё та же женщина, которая плакала, когда ей подали журавля. Но повар щелкает пальцами, и в залу вбегают музыканты, певцы и танцоры. И музыка, пение и топот заглушают и вытесняют все прочие звуки.

А тут приносят еще одно блюдо — передние лопатки от зайца — и подают его только хозяину. Гости при этом смотрят на блюдо: одни — с вожделением, другие — со слезами во взоре. И еще больше слуг вокруг хозяина суетится: хлебные крошки со стола смахивают, вино подливают, блюдо то так, то эдак перед хозяином разворачивают. А повар появляется с большим опозданием и левой рукой поспешно вытирает себе губы, а правой — прикрывает левую щеку. «Ну, где же ты был? Почему не представляешь блюдо?» — ласково спрашивает хозяин и с обожанием смотрит на повара. И повар, продолжая прикрывать лицо, говорит: «Заяц, как положено, с большим выменем и очень плодовитый. А посему знаток выбирает только передние лопатки. С вепрем дружил. И после того как мы вепря поймали и приготовили, многие в лесу хотели сделать этого зайца царем зверей. И сам он не прочь был им стать, так как правил не ведал, нетерпелив был и тщеславен… Но боги иначе решили… Ты кушай, хозяин, вкушай от чистого сердца». И только он это сказал, как снова закричала та самая женщина, которая плакала, когда закусывали журавлем, и вопила, когда ели вепря. «Лжешь ты, мерзкий стряпчий! — кричит женщина. — Боги тут ни причем! Ты всех погубил! А теперь и зайца угробил, чтобы завладеть зайчихой!» Тут все посмотрели на повара и видят: действительно у его ног скачет толстая и радостная зайчиха. А женщина продолжает выкрикивать обвинения: «Ты лицо свое людям покажи! У тебя синяк под левым глазом! Это заяц его ударил, защищая честь и достоинство своей жены! И вот теперь он свел с ним счеты!» И снова все смотрят на повара. А тот обиженно отвечает: «Не слушайте вы эту злосчастную. Она весь мир ненавидит и самых преданных слуг пытается очернить. Сами рассудите: если бы я этого зайца убил, разве стала бы его жена, зайчиха, ластиться ко мне, словно собака?» — «А синяк у тебя откуда?» — любопытствует хозяин. «Да нет у меня никакого синяка», — говорит повар, отнимает от лица руку, и все видят: может, и есть у него синяк на левой щеке, но он так искусно припудрен и забелен, словно и нет синяка вовсе. И хозяин, одобрительно кивнув, берет с одного из блюд прекрасное яблоко и протягивает женщине: съешь, дескать, и успокойся. Но та яблока не берет и быстро передает своему рабу. А повар шепчет хозяину: «Видишь, какая язва! Она боится, что ты хочешь ее отравить». «Ну и черт с ней!» — в сердцах восклицает хозяин и вновь принимается за кушанье.

Но чем больше он ест, тем быстрее стареет и с каждым куском все хуже и хуже выглядит. И сперва его начинает подташнивать, затем рвет и выворачивает наизнанку. А повар берет его на руки и выносит из дома, говоря: «Нельзя тебе здесь дольше оставаться. Дом скоро рухнет и завалит камнями пирующих. И душно здесь, очень душно. Тебе нужен свежий воздух».

И вот, еще более старый и немощный, возлежит хозяин в какой-то дикой местности среди скал. И слуг вокруг него множество, но гостя — ни одного. И три вооруженных гвардейца вносят и ставят на стол перед хозяином широкое блюдо, на котором лежит огромных размеров мурена, а в подливке плавают длинный угорь и морской еж. И еж все время так разворачивает свои иголки, чтобы угорь о них укололся. А угорь неловко увертывается и пытается змеиным хвостом своим больно ударить морского ежа. И первый солдат, ударив кулаком в грудь и топнув калигой, объявляет: «Десерт для тебя. Божественный повар прислал и велел потчевать». А второй солдат уточняет: «Поймана с икрой, ибо когда икру вымечет, ее мясо станет уже менее вкусным». А третий гвардеец молчит и хищно глядит на хозяина. «Какой же это десерт? — удивляется старый хозяин. — Где и когда на десерт подавали мурену, к тому же с угрем и с ежом?!» — «Не могу знать, — отвечает первый гвардеец. — Приказано подать и проследить за тем, чтобы ты от каждой гадины попробовал. Потому что в одиночку нельзя от них лакомиться». — «Лакомиться?! — уже в гневе кричит хозяин. — Как можно их есть, когда все они живые?! Ты разве не видишь, болван, что мурена открывает и закрывает свою мерзкую пасть?!» — «Так точно, — отвечает второй гвардеец. — Эта самая злобная из мурен. Тебя она ненавидит и несколько раз пыталась укусить своими ядовитыми зубами. Тут либо ты — ее, либо она — тебя». — «Повара! Срочно вызвать ко мне моего повара!» — испуганно требует хозяин. И слуги тотчас начинают кричать: «Повара! Повара!», и при этом никто из них не трогается с места, но они все плотнее и плотнее окружают хозяина, словно собираются схватить и взять под стражу. А третий гвардеец говорит: «Божественный повар сейчас занят слишком важными делами, чтобы явиться на твой зов!» — «Какими такими делами он занят, когда его требует господин?!» — возмущается хозяин. И первый гвардеец отвечает: «Он сейчас беседует с охотниками и рыбаками». А второй гвардеец говорит: «Они должны обеспечить новые перемены для твоей трапезы: тибурского козленка, дикого голубя без гузка и жирного пескаря, отъевшегося в тибрской клоаке».

А тут и третий гвардеец голос подает: «Желудок для тебя, дед, готовят». — «Тоже сырой?» — путается хозяин. «Нет, на углях поджаренный. Чтобы ты съел и совершенно угомонился». — «А чей будет желудок?» — спрашивает хозяин. А солдат ухмыльнулся и отвечает: «Не знаю. Знаю только, что это животное многих других зверей пожрало, больших и малых, свирепых и кротких, преступных и невиновных. А ныне ему черед приходит: зарежут, выпотрошат, поджарят и поднесут».

И после этих слов хозяин хватается руками за голову и в отчаянии шепчет: «Пилат! Где ты, мой верный Пилат? Где ты и с кем?!»

Пилат замолчал и, глянув на Максима, заметил, что тот смотрит на него в восхищении и как будто с опаской.

— И всё? — почти шепотом спросил Корнелий Максим.

— А тебе недостаточно? — ласково улыбнулся Пилат.

Максим не ответил, пожирая взглядом префекта Иудеи, и не только пожирая, но еще как бы пережевывая и переваривая.

— Не надо на меня так смотреть, — попросил Пилат. — Мне больше нечего прибавить к моему рассказу.

Максим молчал и продолжал пережевывать взглядом.

Пилат беспечно усмехнулся и сказал:

— На этих словах, якобы ко мне обращенных, ста-рик-гомер замолчал и долго хранил молчание, а я таращил на него глаза, как ты сейчас на меня таращишься… А потом не выдержал и спрашиваю: «И это всё?» А он улыбнулся, как я сейчас стараюсь улыбаться, и ответил: «Я думал, ты уже заснул под мою сказку». «Заснешь тут!» — подумал я, но ничего не сказал. И опять мы некоторое время молчали. А потом старик поднялся и говорит: «Ну, раз ты не заснул, желаю тебе как-нибудь самому справиться с твоей бессонницей, потому что других снов и сказок у меня нет». А я его спрашиваю: «Как я должен ответить на это послание? То есть когда, где, в какой форме?» А старик насмешливо отвечает: «О чем ты, милый господин? Никакого послания не было. Ты, чтобы легче заснуть, пригласил к себе слепого сказителя. Тот рассказал тебе некий сон. Вот как было на самом деле». — «Ну, это понятно, — говорю. — Но что я должен делать?» — «Ты должен отпереть дверь и велеть своим людям, чтобы они вывели меня из дома. На улице меня ждет собака. Она меня проводит куда надо… А люди твои ни в коем случае не должны следовать за мной», — ответил мне старик… Пришлось выполнить его указания…

— Он был действительно слепым? — быстро спросил Максим.

— Я долго разглядывал его белесые глаза. По внешнем виду — слепее не бывает, — ответил Пилат.

— И у ворот действительно поджидала собака?

— Да. Он взял поводок, и они довольно быстро пошли по улице.

— «Люди твои не должны следовать за мной…» — это были его последние слова?

Пилат сперва удивленно поднял брови, затем прищурился и с любопытством посмотрел в лицо начальнику службы безопасности:

— Нет. Уходя, старик со мной попрощался.

— Как?

— Старик сказал: «Радуйся и прощай, царь Иудейский».

— На латыни?

— Нет, на греческом.

— И это был еще один пароль?

— Да. Но очень давний. И с момента моего отъезда из Рима он никогда не использовался.

— Потрясающе! — воскликнул Максим, вскочил с ложа, вышел из беседки и взглядом уперся в солнце, которое приближалось к полудню.

Глава шестнадцатая

ЗАЧЕМ?

Шестой час дня

Солнце, очистившись от дымки, уже входило в полдень, но жарким пока не стало. На широких ступенях, ведущих к ограде Двора женщин, слева от Красных ворот, сидел Иисус и то поднимал взор к небу и солнцу, то опускал глаза и разглядывал свои руки и пальцы.

Восемь учеников-охранников окружали Его, по двое с каждой стороны. За Его спиной стоял Симон Зилот, напряженно вглядываясь в лица людей, толпившихся перед мраморными ступенями.

Много их собралось к югу от Красных ворот, но никто не решался подойти с вопросом, никто не просил об исцелении, хотя были среди них слепцы и калеки. Молча стояли у кромки лестницы, не смея шагнуть хотя бы на первую ступень, словно ждали какого-то особого знака или специального разрешения.

Справа от Иисуса — если стоять лицом к Красным воротам и спиной к портику Соломона — на ступенях разместились ученики Христа, человек пятьдесят, не менее.

Удивительная, необычайная тишина снизошла на Храм Божий, воцарилась во Дворе язычников, и в царственном этом покое жили только три звука: далекие и еле слышные молитвы жрецов в святилище, более отчетливое пение левитов возле жертвенника и возбужденные, но тихие голоса апостолов, сбившихся в кучку возле самых Красных ворот.

Расположились так: ближе остальных к Иисусу сидел Петр, за ним — сначала Иаков, затем Фома, потом Матфей и Толмид. Двое апостолов стояли: Малый — за спиной Петра, Андрей — за спиной Иакова. Двое апостолов — Филипп и Фаддей — ходили за спинами сидевших и стоявших, как будто не находя себе места.

— Вы слышали, — страдая темным взглядом, говорил Иаков, сын Зеведея, — вы слышали, Он сказал: «Дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали Его пещерой разбойников». Воистину, бандиты и разбойники, из самых низких и подлых, которые грабят вдов и бедняков и самых униженных и жалких еще более унижают!

— А я другое слышал, — возразил Фома, задумчиво поглаживая переносицу. — Иисус попросил не делать из дома Отца Его дома торговли.

— Брат Иаков прав, — откликнулся с правого бока степенный Матфей. — Учитель сперва процитировал, кажется, из пророка Исайи: «Дом Мой домом молитвы наречется», — а затем определил их крикливое сборище вертепом разбойников. Не «пещерой», а именно «вертепом». Я запомнил и записал.

— Вы только представьте себе! — не обращая внимания на замечания товарищей, тихо, но страстно и со слезами во взоре воскликнул Иаков. — Бедный маленький человек, мужчина или женщина, которого на каждом шагу унижают, который всю жизнь нуждается и в этой постоянной нужде почти наверняка еще большее унижение испытывает, потому что унижается перед близкими своими и перед самим собой в первую очередь, — этот несчастный человек, готовясь к светлому празднику, может быть, неделями недоедает и отказывает себе в самом необходимом, откладывая грошики, чтобы заплатить налог и купить себе голубя в жертву за грех и в очищение от бедности и страданий, — эта его грязная, истертая и обломанная монетка чище и святее всех сиклей святилища: она светится его верой, сверкает его любовью к Богу, она очищена его унижением и благословенна его бедностью!..

Иаков замолчал, дернул головой, словно пытаясь вытряхнуть из глаз слезы. Фома же перестал гладить свой нос, и тотчас рот его растянулся в широкой улыбке, мгновенно осветившей лицо и глаза.

— Люди разные, Иаков, — мужским басом возразил рыжеватый юноша. — Очень многие из бедняков, как мне кажется, бедны оттого, что не умеют и не желают работать. И некоторые твои униженные, если помочь им, освободить от унижения, тут же радостно примутся унижать других людей, не то чтобы мстя им за свои прежние унижения, а просто потому, что так устроен род человеческий: либо ты унижаешь себе подобных, либо сам унижаешься.

— Зло говоришь! — обиженно воскликнул Иаков. — И сам знаешь, что зло и несправедливо. Потому что обманывать и грабить бедняка, какова бы ни была причина его бедности, грабить и унижать его — всегда подлость и мерзость. Но так поступать со слабыми и беззащитными в Храме Божием, перед лицом Господа, именем Его прикрываясь и якобы Им Самим ниспосланными законами, — это уже преступление, Фома, и самое, может быть, страшное на свете святотатство!

Продолжая улыбаться, Фома чуть наклонился вперед, чтобы глянуть на Петра, который сидел по другую сторону от Иакова. И увидел Фома, что Петр несколько раз одобрительно кивнул головой, а скулы заиграли на лице его и губы были решительно стиснуты. И тотчас Фома перестал улыбаться, но сказал спокойно и твердо:

— Далеко не все торговцы, как ты говоришь, разбойники и воры. Есть среди них честные люди, которые, как я знаю, никогда никого не обманывали и в поте лица своего хлеб зарабатывают, сами подвергаясь несправедливости и унижениям. Но всех их изгнал Иисус. И вот, я пытаюсь понять, зачем Он это сделал.

— Все грабители! — в сердцах воскликнул Иаков. — Других здесь не держат. Честный человек здесь и дня не проработает! Не обманешь — не принесешь прибыли. Пошлют надзирателей и вышвырнут вон, отобрав у тебя то, что ты сюда привел или принес… Поверь мне: не раз был свидетелем!

И снова Петр решительно тряхнул головой. А за спиной у Петра, словно памятник богу войны, с яростным лицом и всклокоченной огненно-рыжей шевелюрой стоял Иаков Малый, сын Алфея. И больше Фома ничего не сказал, а снова принялся гладить свой нос и теребить юношеский пушок на остром подбородке.

Тут Симон Зилот отошел от Иисуса, подошел к Петру и, к нему одному обращаясь, мрачно сказал:

— Не нравится мне всё, Кифа. Может, лучше уйти? Петр не ответил, глядя прямо перед собой и еще сильнее играя желваками. А Малый, стоявший за спиной Петра, угрожающе произнес:

— Судья миру явился наконец. А ты предлагаешь уйти? Кого боишься? Разбойников или Бога?

— Не понял, — сказал Зилот и сверху вниз глянул на рыжего коренастого.

— Писания надо читать, — отвечал Малый. — Сказано у пророка Малахии: «Вот, Я посылаю пророка Моего, чтобы очистил дом Мой и суд приготовил. Внезапно приду Я в храм, когда ждать не будете. И стану судить воров и грабителей, лжецов и неверных, развратников и чародеев. Огнем их пожгу и, как металл, переплавлю…» Неужели неясно?

Вместо ответа Зилот вопросительно посмотрел на Петра, а тот сначала утвердительно кивнул головой, а затем, словно спохватившись, повернулся к Иакову.

— Неточно цитируешь, — заметил Иаков, сын Зеведея.

А Малый, глядя не на Иакова, а по-прежнему на Зилота, еще более угрожающе возразил:

— Я не такой ученый, как некоторые. А потому пересказал так, чтобы всем стало понятно. Прежде чем Господь придет в Храм, Храм этот надо очистить. И вот, Пророк только что сделал это: изгнал менял и торговцев, мелких лжецов и воришек, а крупные разбойники и лицемеры пока затворились в Храме и молятся там от страха и ужаса, лукавыми молитвами надеясь избежать грозного и праведного суда. Но велик Господь и страшен гнев Его!.. Видите, уже собрался народ. Стоит и ждет праведного Суда Божьего. И Иисус смотрит на небо, ожидая внезапного пришествия Господня. И выволокут неверных из «вертепа разбойников», в который они превратили Дом Божий! И Господь Саваоф будет судить их огнем и гневом, правдой и истиной, переплавляя людей, как золото и серебро!

Никто не смотрел на Малого — все на Петра смотрели. А тот, бросив взгляд на Иисуса, словно ожегшись, тотчас отвел глаза в сторону, прищурился и хрипло заговорил:

— Помните бурю на море, когда мы сели в лодку и поплыли из Капернаума в Гергесу? Помните, ночь была и море кипело, как при землетрясении? Ни до, ни после я никогда таких волн не видел. Мы то падали, то взлетали, как будто под нами открывалась пропасть и мы в нее падали… И ветер был жуткий! Ни я, ни Андрей не могли устоять на ногах. Все лежали на дне, уцепившись за скамьи… А Он, когда Его разбудили, встал на высокой корме, словно не было для Него ни ветра, ни волн! У нас бороды прижало к шее и волосы залепляли лицо. У кого-то из нас, я помню, ветром сорвало и выбросило за борт верхнюю одежду. А Он стоял во весь рост, и ни один волосок на его голове не шевельнулся… И очень тихо сказал, хотя все мы слышали Его слова, а Андрей мне потом говорил, что от Его слов у него уши заложило, — тихо так приказал: «Умолкни, перестань…» И ветер тут же умолк, и волны исчезли, и сделалась великая тишина и великий покой на море, так что звезды отразились в воде… Он эту силу сегодня снова явил! — решительно заключил Петр.

— Мы тоже теперь сила, — вмешался в разговор Симон Зилот. — Ты нас так мудро и правильно организовал, что все нас боятся. Видел, как в ужасе побежали от нас погонщики и торговцы скотом, как менялы в страхе складывали столики и сгребали монеты? Никто из стражников не посмел вмешаться, хотя их много в Храме и они вооружены ножами и копьями. И змеи и скорпионы — ты знаешь о ком я говорю! — тут же уползли подобру-поздорову: кто — во Двор женщин и дальше в Святилище, а кто — вон из Храма. И я сначала подумал: за подмогой. Но мы уже долго здесь ждем, и пока никто из силы вражьей не появился… Нас много! Мы сплочены! За нами стоит народ! Только безумец посмеет оказать нам сопротивление!

— Не то говоришь, Зилот, не то, — сурово покачал головой Петр. Но Малый, стоявший у него за спиной, вдруг радостно воскликнул:

— Теперь он как раз правильно говорит. «Не то» он нес раньше, когда предлагал нам всем уйти и не участвовать в Грозном Суде.

А тут еще маленький пестроодетый Фаддей, которого до этого шатало и носило за спинами у сидевших и стоявших, вдруг сзади налетел на Андрея, отскочил от него, толкнул Иакова Малого и, протиснувшись между двумя апостолами, протянув руку и выставив вперед палец с длинным ногтем, так громко закричал-зашипел, что Петр с досадой отдернул в сторону голову, а Иаков рукой прикрыл правое ухо.

— Видели? Видели?! Он поднял с земли веревки и сделал из них плеть! Я сразу узнал ее! Это Плеть Силы и Власти! Парфяне называют ее Плетью Послушания. В Видевдате про нее говорится: «Три сотни ударов пусть будет нанесено конской плетью еретику и нечестивцу, три сотни ударов Плетью Послушания, чтобы очистился и вернулся на путь истинный…» В этой плети — вся сила! И всякий грех от нее бежит, как от огня! Апостолы молчали, как будто оглушенные. И первым возразил Фома:

— Никакой плети я не видел в руках у Иисуса. И вообще я не видел, чтобы Он кого-нибудь ударил.

— Я тоже не видел, чтобы ударил. Но плеть была! — настаивал Фаддей. — Он сделал ее из веревок, которыми стреноживают волов и овец, — они валялись на полу.

Петр вновь дернул головой и сурово наморщил лоб. И тотчас Зилот взял Фаддея за руку и отвел в сторону. А Петр сказал, обращаясь к Иакову, сыну Зеведея:

— Я не о той силе говорю, о которой сказал Зилот и которую уже успел придумать Фаддей. Плетью ветра не перешибешь, и даже если весь народ иудейский двинется на море Галилейское, волны на нем не успокоятся… Ты понимаешь, о чем я хочу сказать?

— В который раз говорю тебе, что я не называю это силой, а называю состраданием, великим и всемирным сочувствием, на которое только Господь наш способен, — ответил Иаков.

Петр ненадолго задумался, почесал в курчавой своей бородке и сказал еще более решительно:

— А разве это всемирное сочувствие, о котором ты говоришь, разве оно — не сила?

— Я слово «сила» по отношению к Учителю не принимаю и не могу принять. Потому что сила, какая бы она ни была, всегда подавляет, подчиняет и, значит, оскорбляет и унижает человека.

Петр вновь потрепал шкиперскую бородку. А потом, хитро прищурившись, спросил:

— А вот сейчас в храме… Он кому сострадал — торговцам?

Иаков молчал. А вместо него заговорил стоявший у него за спиной Андрей:

— Кажется мне, что на одну важную деталь вы, братья, внимания не обратили. Иисус сказал: «Дом Мой домом молитвы наречется для всех народов».

— Не понял, — сказал Петр и снизу вверх сурово глянул на брата.

— «Для всех народов» — таких слов Он не говорил и не мог сказать, — решительно заявил Малый.

— Говорил, я сам слышал, — настаивал Андрей. — Но если даже не говорил, то вполне мог иметь в виду.

— Что ты несешь: «Не говорил, но мог иметь в виду»?! — воскликнул Малый. — Кто ты такой, чтобы знать, что имел в виду Пророк, когда он об этом даже не говорил?!

Андрей ничего ему не ответил, а лишь укоризненно глянул с высоты своей силы и своего роста на мелкого и дерзкого.

А Петр обернулся и строго сказал:

— Иаков Алфеев, выбирай выражения! Ты уже второй раз какое-то странное слово выкрикиваешь. «Несут» поклажу и вещи. А люди, когда разговаривают, не «несут», а обмениваются мнениями. А кто он такой, я могу тебе ответить. Андрей он, брат мне и «первый ученик» Иисуса Христа. И ты — «первый ученик» Его. И я — «первый ученик» Сына Человеческого. И все мы братья между собой.

— Прости. Прости, Андрей, — поспешно произнес Иаков Малый, пожалуй, слишком скоропалительно для настоящего извинения.

Андрей тоже поспешил извиниться:

— Прости меня, брат, если смутил тебя своим замечанием. Но, помнишь, у пророка Исайи есть примерно такие слова: «И сыновей иноплеменников, приходящих к Господу, чтобы служить Ему и любить Его, Я приведу на святую гору Мою, и обрадую их в доме Моем, и жертвы их будут приняты на жертвеннике в храме, ибо дом Мой назовется домом молитвы для всех народов…» За все слова не ручаюсь, но за последние — запросто, я их очень хорошо запомнил: «…домом молитвы для всех народов…» «Для всех народов» — значит и для язычников.

— Решительно не согласен, — тут же объявил Малый. — «Для всех народов» означает для всех иудеев, разбросанных по разным странам. Именно их соберет в дом свой Господь, когда придет Мессия и объявит День Господень. Об этом тысячу раз говорится и у Исайи, и у Михея, и у Захарии, и в псалмах Соломона, и в завещании Асира.

— А что ты вдруг вспомнил о язычниках? — с интересом спросил Петр Андрея.

— Да вот, вы с Иаковом заговорили о том, кому мог сострадать Иисус, выгоняя из Храма менял и торговцев… И я подумал: наверно, язычникам… Много их приходит в Храм Божий, особенно на праздники. Некоторые из них, что бы там ни говорили, вполне благочестивые люди. Тянутся к Господу и веруют в Него, хотя еще не крестились и не обрезались… Помните, целая делегация вчера подошла к Иисусу и Он, если не специально для них, то в их присутствии, прочел чудесную проповедь?.. Я потом беседовал с ними. Они из разных стран прибыли, некоторые издалека. Они давно мечтали о том, чтобы посетить Иерусалим, повидать Храм и принять истинную веру… Сегодня они снова пришли и, я видел, пытались молиться. Но разве можно молиться среди этого шума и гвалта, криков и ругани? Мы забываем об этом, потому что сами молимся за двумя стенами отсюда, во Дворе израильтян. Там тоже шумно, но, конечно, не так, как здесь, во Дворе язычников. Здесь не то что молиться — голоса друга своего не услышишь, если отойдешь от него на несколько шагов. Шум и зловоние. Некоторые кричат на них, как на прокаженных, и даже палками тычут, чтобы отошли в сторону и уступили дорогу… Я, может быть, не то говорю и говорить это не следует, но давайте вместе подумаем, братья. Со всех концов света в поисках Царства Божия идут к нам люди. Они еще не пришли к Господу, еще не поверили в Него до конца, но уже тянутся, надеются и любят. И чем мы их встречаем? Вместо покоя и благочиния — шумный и грязный хлев. Вместо радостного гостеприимства — тычки и оскорбления. Вместо дома молитвы — вертеп разбойников. Попробуйте, мысленно поставьте себя на место этих несчастных… Разве не унижение? Для нашей собственной веры — в первую очередь…

Андрей замолчал, заметив, что брат его, Петр, обернулся и смотрит на него с желтым гневом в глазах.

— Я что-то не так сказал? — смутился светлокожий великан.

— Все правильно говоришь! — рявкнул в ответ Петр. — И мне указал на грех! Действительно никогда не задумывался!

Все так были увлечены спором и разъяснениями Андрея, что не заметили, как через Красные ворота из Двора женщин вышел Иуда и тихо присоединился к апостолам, встав за спиной Фомы Близнеца. И видно было, что он не особенно следит за беседой, а ждет момента заявить что-то свое.

А тут на короткое время все замолчали, и тогда Иуда сказал:

— Два года назад Иисус уже хозяйничал в Храме. Но тогда Он изгнал лишь некоторых отъявленных мошенников-менял и нескольких слишком крикливых торговцев. Храмовая торговля от этого ничуть не пострадала. Теперь же, как я понимаю, Иисус ее вообще запретил. Народ радостно поддержал. И даже стражники приняли участие в погроме.

Все головы повернулись к Иуде. А он, как бы смущенный всеобщим вниманием, обаятельно-виновато улыбнулся и продолжил:

— Ханна Ему этого не простит. Слишком большие деньги. А Ханна — ученик Ирода Великого… Деньги слишком большие, чтобы Ханна оставил в покое того, кто стал угрожать его богатству. Я знаю, как он умеет бесшумно устранять своих конкурентов.

Петр, который только что в ярости смотрел на Андрея, теперь радостно осклабился:

— Не пугай нас, Иуда. Что может твой Ханна против Сына Человеческого? Помнишь, на празднике Кущей, они несколько раз пытались схватить Иисуса? И вот, стражники отказались повиноваться начальникам, на род побоялся даже приблизиться к Нему, а когда некоторые самые злобные и отчаянные схватили наконец камни, Господин наш Иисус Христос прошел сквозь них, как сквозь дым от костра, как сквозь пыль на дороге! И мы шли за Ним! И никто нас пальцем не тронул! Сила Господня нас осенила, и враги нас даже не виде ли, ослепнув от злобы своей!

Тут Петр простер руку и указал на сидящего в отдалении Иисуса.

— Смотри, сколько народу собралось и молча ждет повелений Сына Человеческого. А Он сидит и вроде бы отдыхает. Но какое божественное величие сияет на Его лице! Он в силу опять вошел!.. Тут кто-то правильно вспомнил и процитировал: «Ревность по доме Твоем снедает меня». Ревностью Он охвачен, и ревность эта — величайшая из сил, которая и море укротит, и горы сдвинет с места, и небеса разверзнет в ангельской славе!

— А дальше ты помнишь, Петр? — осторожно спросил Иуда.

— Что должен я дальше помнить? — сурово спросил первейший из апостолов.

— О ревности в начале Давидова псалма. А через несколько стихов… Можно напомню?

Петр молчал. И Иуда прекрасным своим голосом начал декламировать:

— «Извлеки меня из тины, чтобы не погрязнуть мне: да избавлюсь от ненавидящих меня и от глубоких вод; да не поглотит меня пучина, да не затворит надо мною пропасть зева своего…»

— Ну и к чему это? — спросил Петр.

— Тут о страданиях говорится. Тот, кто ревнует о Храме, потом страдает и молит о помощи, — ответил Иуда, пристально глядя на Петра.

Кто-то вскрикнул за спиной Иуды. Иуда грациозно обернулся и увидел толстяка Филиппа, который перестал вздыхать и вышагивать за спинами апостолов и рванулся по направлению к Красным воротам, из которых в это время выходил Иоанн.

Еще не добежав до Иоанна, Филипп возбужденно воскликнул:

— Они никто не заметили! Но ты-то видел! Видел?

— Что я должен был видеть? — спросил Иоанн, сблизившись с Филиппом.

— Ты видел, какое у Него было лицо, когда Он гнал торговцев, переворачивал скамьи и клетки? — теперь уже шептал Филипп.

— Прекрасное было у Него лицо, — сказал Иоанн.

— Прекрасное?! Оно было перекошено от гнева, глаза почернели, губы дрожали, щеки дергались… Не было в Нем никакой Красоты! И Света не было!.. Разве гнев может быть прекрасным?!

— Они головы отрезают. Духом Святым торгуют. Какое ты хочешь, чтобы при этом было у Него лицо? — ответил Иоанн и посмотрел на Филиппа тем сумрачным и тяжким взглядом, которым так часто смотрел на людей его брат Иаков и которым почти никогда не смотрел на Филиппа Иоанн, младший сын Зеведеев, любимейший из апостолов.

Глава семнадцатая

ОНЕЙРОКРИТИКА, ИЛИ ОСОБЕННОСТИ ТОЛКОВАНИЯ СНОВ

Шестой час дня, первая половина

Начальник службы безопасности Корнелий Афраний Максим возлежал в беседке напротив префекта Иудеи и в тихом умилении разглядывал содержимое своей тарелки. В тарелке лежали пустые раковинки от улиток, капустные листья, веточки мяты и несколько куриных, вернее, петушьих косточек.

— Не мучай меня, Максим! Начинай толкование. Богами тебя заклинаю! — просил Пилат. Лицо у него было взволнованным, растерянным и слишком молодым для полномочного представителя римского императора.

— Каким богом особенно заклинаешь? — задумчиво спросил Максим, метнув быстрый взгляд на ухо Пилата.

— Любимым твоим Аполлоном. Согласен?

— Ну что ж, Аполлоном так Аполлоном, — ответил Максим и снова уставился в тарелку.

— Корнелий, прошу тебя! — воскликнул Пилат и даже руку протянул к Максиму, словно хотел погладить его, но в последний момент как бы устыдился порыва и руку отдернул.

— Ну что мне с тобой делать! — довольно ухмыльнулся Максим и посмотрел на префекта Иудеи, как нянька на любимого воспитанника. — Я человек подневольный. Придется подчиниться твоему желанию… И прежде всего должен заметить, что замечательна сама форма послания. Сколько изящества. Сколько сочных и живописных деталей. И такое ощущение фольклорной традиции, такое проникновенное знание отечественной истории и даже римской аристократической кухни… Честно говоря, я еще не встречал подобного образчика не только в латинской, но и в греческой литературе. А ты ведь знаешь, я — любитель словесности, в каком-то смысле ценитель и, некоторые говорят, знаток… Ты ведь не станешь утверждать, что такой сон действительно мог кому-то присниться?

— Полагаешь, не мог? — насторожился Пилат.

— Ни за что не мог, — решительно ответил Максим. — Это, вне всякого сомнения, литературное сочинение. И тонким мастером выполнено… Вот уж не знал, что Лучший Друг помимо других способностей обладает еще и великолепным Литературным талантом!

— Лучший Друг? — удивился Пилат. — Ты думаешь…

— Давай теперь по порядку, — перебил его Максим, словно не слышал замечания. — «Хозяин» — это цезарь Тиберий. Во всяком случае, мы с тобой вынуждены принять именно такое толкование. Иначе наши усилия будут бесплодны… Надеюсь, это понятно? Это не надо объяснять?

Пилат готовно кивнул.

— «Хозяину», правда, в ту пору было… — Максим прищурился и быстро сосчитал в уме: — В ту пору ему было уже сорок три года. Но по сравнению с нынешним состоянием… Да, молодой человек. И конечно же грустный и усталый после семилетней ссылки на Родосе. «Дальняя и тяжкая дорога» — это он из ссылки возвратился. А что явилось одной из причин этого возврата, ты помнишь?

— Не важно, помню или не помню. Ты говори, не отвлекайся на меня, — нетерпеливо попросил Пилат.

— Одной из причин того, что нашему Тиберию разрешили покинуть Родос и вернуться в Рим, была внезапная смерть Луция Цезаря, одного из официальных наследников принцепса Августа. Луций скоропостижно скончался в Нарбонской Галлии, точнее, в Масиллии. И кстати, по дороге в Испанию… Выходит, «краб, обложенный испанским гарниром», — это Луций Цезарь… Тут, правда, несколько нарушена хронология. Луций ехал в Испанию, а не возвращался из нее. Но в остальном всё похоже и совпадает: да, семьсот пятьдесят пятый год, умирает Луций Цезарь, и через некоторое время Август разрешает Тиберию вернуться в Рим… Ну как, разобрались с первой «закуской»?

— А «повар» кто? — торопливо спросил Пилат. Максим, до этого внимательно смотревший в свою тарелку и трогавший пальцем одну из раковин, теперь загадочно посмотрел на губы Пилата и, выдержав паузу, размеренно продолжал:

— Ты помнишь, я спросил тебя: «А из какого города этот самый повар?» А ты припомнил и уточнил: «Из Вульсиний».

— Да, кажется, из Вульсиний.

— Так вот, если из Вульсиний, то в образе «повара» перед нами выступает почти наверняка Лучший Друг… Но даже если ты напутал и в послании никакие Вульсиний не упоминались, то нам всё равно придется под «поваром» понимать Лучшего Друга и никого иного. Ибо если «хозяин» — Тиберий, то кто же еще может быть при нем «поваром»?

— Никто не может, — тут же согласился Пилат. — Только Сеян.

— Пилат! Пилат! — укоризненно воскликнул начальник службы безопасности и стал озираться по сторонам.

— Не волнуйся, Корнелий, — услужливо зашептал Пилат. — Из этой беседки весь сад на ладони — никто не подкрадется и не подслушает. И я специально велел накрыть нам завтрак именно здесь, чтобы мы могли с тобой говорить, никого и ничего не опасаясь.

Максим перестал озираться и взгляд свой уставил в лобпрефекту Иудеи.

— Ну ладно, уговорил… Переходим тогда ко второй «закуске». «Павлин» — это, наверное, Гай Цезарь, брат Луция Цезаря и второй внук Августа от его дочери Юлии и ближайшего друга Марка Агриппы. Обоих он усыновил после смерти Агриппы и объявил официальными наследниками. Тут слишком много совпадений или, если хочешь, намеков. Во-первых, «павлин» с острова Самоса. А именно на Самосе, как мы помним, Тиберий навещал Гая Цезаря, когда Август назначил того правителем Востока. И встретил там очень холодный прием. А потому «павлина» «надо есть холодным». И это во-вторых. В-третьих, этот возомнивший о себе юнец и вправду был похож на павлина не только морально и внутренне, но и, как говорят, даже внешне. В-четвертых, Гай был тяжело ранен в Армении — и «повар» подает его «под армянским соусом, кровавым и огненным». В-пятых, «павлин обложен ликийскими устрицами», а, как мы знаем, Гай умер именно в Ликии, когда его с изнурительной раной везли домой… Одним словом, по всем признакам «павлин» — это Гай Цезарь, который умер через два года после Луция Цезаря… И помнишь, в твоем сне говорится, что «хозяин», то бишь Тиберий, ест этого «павлина» «с удвоенным аппетитом»? Еще бы! После двойной смерти своих усыновленных внуков Августу ничего не оставалось, как усыновить Тиберия и сделать его своим наследником… И помнишь, во сне «голос почти божественный» произносит: «Увенчайте сына моего!»?.. Всё великолепно укладывается в выбранную нами схему. И так же ловко можно уложить в нее «гусиную печень» и «журавля», — продолжал Максим. — По всем признакам «печень» — это Агриппа Постум, как ты помнишь, последний сын Юлии, появившийся после смерти отца, Марка Агриппы. А «журавль» — почти наверняка сама Юлия, развратная доченька Августа и вторая жена нашего императора Тиберия.

— Ах, вот как! — заинтересованно воскликнул Пилат. А Максим словно самому себе возразил:

— Тут, правда, если мы так истолкуем и так соотнесем, возникнут некоторые хронологические или гастрономические недоразумения.

— Какие же? — прилежно спросил Пилат.

— А вот какие. Получится у нас, что между второй и третьей «холодными закусками» прошло целых десять лет, а между последней «закуской» и первым «горячим блюдом» — всего несколько месяцев. Ведь Агриппа Постум был умерщвлен на Планазии в шестьдесят седьмом году, через несколько дней после смерти Августа и вступления во власть Тиберия. И в том же году в Регии умерла Юлия… Но, полагаю, нам не следует чересчур привередничать: сон всё-таки рассматриваем и трактуем, а этот жанр допускает многие вольности.

Пилат покорно кивнул головой.

— В остальном же всё вполне совпадает и накладывается. Даже посуда. Помнишь, третью «закуску» «хозяину» подают «на золотом блюде»?

— Помню. А первая была «на медном блюде», вторая — «на серебряном», — услужливо откликнулся Пилат.

— Правильно, — одобрил Максим. — Стало быть, когда Тиберию, с позволения сказать, «поднесли» мертвого Агриппу Постума, он уже стал принцепсом и цезарем. И гости сидят в «двухполосых тогах» — то есть его окружают сенаторы. И «золотое блюдо» поднес ему, как сказано во сне, «малый в сапогах» — явный намек на того центуриона, который умертвил «жирного и злого гусенка»… Кстати, какой сочный и точный образ!.. И, как говорят, выродок перед смертью отчаянно сопротивлялся — помнишь? «Гусенок шипел и щипался». И до сих пор покрыто тайной, кто же всё-таки тогда «заказал» Постума. Одни говорят, сам Август велел в своем завещании. Другие возражают: это Ливия подделала приказ мужа. Третьи обвиняют некоего Саллюстия Криспа, который в то время был в очень тесных и доверительных отношениях и с Августом, и с Ливией: он-де отослал письменный приказ трибуну, тот отдал распоряжение «малому в сапогах»… Некоторые и Тиберия обвиняли: якобы он тоже мог быть заказчиком убийства, хотя потом публично отрекся, дезавуировал трибуна, и дело быстро замяли… Мотив у цезаря точно был.

Ведь Постум был усыновлен Августом одновременно с Тиберием и, в отличие от него, был родным и кровным внуком! Тиберий же этим кровным родством похвастаться не мог… Но сон развеивает все сомнения, ибо «повар» говорит: «Это блюдо было тебе завещано, по завещанию приготовлено». Стало быть, приказ об умерщвлении Агриппы Постума содержался в завещании Августа, может быть, в секретном к нему приложении…

— А «журавль» — Юлия? — предупредительно напомнил Пилат.

— По многим признакам — да, она самая, — осклабился седовласый начальник службы безопасности и ласковым взглядом стал ощупывать ямочки на щеках у префекта Иудеи. — Хотя лично мне не совсем понятно, почему она стала «журавлем». Юлия была похотлива, как голубь. С виду — пушистая и мягкая, как ласка, и такая же кровожадная, как ласка или хорек, когда ей кто-то не нравился, вернее, возбуждал в ней аппетит… И, как ты знаешь, журавлей к императорскому столу обычно доставляют с острова Мелос — мелосские журавли самые отборные

— А может быть, всё-таки не Юлия? Может быть, не женщина, а какой-то мужчина? — осторожно усомнился Пилат.

— Да нет, Юлия, — брезгливо, но уверенно констатировал Максим. — Сказано же: «Из Регия журавль». И даже уточнено: «Из того Регия, что возле Мессинского залива, а не в Циспаданской Галлии на Эмилиевой дороге». Именно в мессинском Регии умерла Юлия… Сказано также: «Этого журавля очень долго готовили». А Юлия по приговору отца шестнадцать лет провела в ссылке и заключении: сначала на острове Пандатерия, а потом — в Регии… Тощим «журавль» был, одни косточки. А Юлию, как поговаривали, специально голодом морили… И помнишь? «Повар» во сне говорит: «Родосским горьким вином запивай». Это уж точно на Юлию намек! Разве на Родосе есть горькие вина? Я никогда не слышал и тем более не пробовал. И кто еще из обидчиков Тиберия мог быть умерщвлен в Регии?.. Юлия, Пилат, Юлия. И «горький» — не свойство вина, а литературный эпитет. От Юлии и ее разврата бежал Тиберий на Родос. Юлию, единственную дочь свою, до самой смерти не мог Август простить Тиберию: дескать, не оправдал доверия, не уберег августейшее сокровище, трусливо бежал на Родос и толкнул жену свою к еще большему нравственному непотребству, а потом и к политическим проискам… Такого «журавля» именно горьким вином надо запивать, потому что слишком много горечи хлебнул от нее Тиберий. И в каком-то смысле до сих пор расхлебывает…

— В каком смысле? — спросил Пилат, видимо почувствовав, что Максим ждет от него этого вопроса.

— А в том самом, что первое «горячее блюдо» тесно связано с третьей «переменой» и еще теснее — с «десертом»! — обрадованно откликнулся Максим. — Помнишь? Когда ели «журавля», некая женщина вдруг отбросила от себя тарелку и зарыдала. И на втором блюде она «истошно кричала». На третьем кинулась обвинять «повара». А на «десерт» ее саму «приготовили». Полагаю, тебе не надо объяснять, кто это такая?

— Ты говоришь — я слушаю, — учтиво ответил Пилат и смущенно попросил: — Только, ради богов, не перескакивай с блюда на блюдо. А то я окончательно запутаюсь.

— Ишь ты какой последовательный, Луций, — почти менторским тоном ответил ему Максим. — И вообще ты ловко устроился: всё тебе объясняй, всё разжевывай и в рот клади… Прости, я шучу, — тут же, впрочем, спохватился начальник службы безопасности, видимо почувствовав, что слишком фамильярно позволил себе разговаривать с правителем Иудеи. Но Пилат так приветливо улыбнулся своему подчиненному, что всякая неловкость тут же исчезла.

— Я просто уже сейчас хочу обратить твое внимание, что эта рыдающая, кричащая и обвиняющая женщина — не кто иная, как Агриппина, дочь Юлии и Марка Агриппы, жена Германика, усыновленного племянника Тиберия, — увлеченно заметил Максим. — А на десерт ее самое «подадут» с двумя ее детками: Нероном и Друзом Младшим. Но сперва она сумеет страшно отомстить Тиберию за мать и за мужа. Ведь многие теперь забыли, что Юлия ей, Агриппине, приходилась родной матерью!..

— Всё, всё! Не перескакиваю! — тут же словно испуганно воскликнул Максим. — С «журавлем» разобрались ипереходим к «вепрю»!.. «Вепрь» — это однозначно Германик. Слишком яркая и, я бы даже сказал, ослепительная фигура. И во сне говорится: «На сирийском блюде червонного золота вносят огромного вепря»! — торжественно произнес Максим и тут же изобразил на своем лице растерянность: — А что тут с Германиком комментировать? В семьдесят втором году скоропостижно скончался в Сирии. На следующий год его прах был доставлен в Рим и там погребен с величайшими почестями. Сенат провел разбирательство. В присутствии цезаря состоялся суд, который доказал, что Германик умер не своей смертью, а был коварно и злонамеренно отравлен Гнеем Пизоном Старшим, тогдашним наместником Сирии. Дабы избежать позорной казни, Пизон покончил жизнь самоубийством. Агриппина овдовела и еще больше возненавидела Тиберия.

— Не хочешь комментировать? — спросил Пилат, с нежностью глядя на Максима. А тот вдруг спросил, отводя взгляд в сторону:

— А сколько тебе было лет, Луций?

— Когда именно?.. Двадцать два, когда умер Германик, и двадцать три во время процесса над Пизоном.

— Ты еще не служил в преторианской гвардии?

— Тогда еще не служил.

Максим кивнул и вновь посмотрел на Пилата, но теперь уже прямо в глаза ему.

— Германик был старше тебя лет на десять, — задумчиво произнес Максим.

— На двенадцать, — тихо уточнил Пилат.

— Ну, если ты настаиваешь, я, пожалуй, вот что прокомментирую, — вдруг снова оживился Максим. — Помнишь, к «вепрю» подали как бы разный гарнир, а именно: редьку, репу, сельдерей, рыбный рассол и винные дрожжи. Это особенно меня восхитило! Догадываешься почему?

Пилат молча покачал головой.

— Да тут ведь каждая деталь имеет сразу несколько скрытых значений! — радостно воскликнул Корнелий Максим. — Смотри: «додонская редька» — это та известность, которую Германик приобрел во время подавления мятежа в Паннонии. «Репа» — слава и величие его германских походов. «Элевсинский сельдерей» намекает на те почести, с которыми его встретили в Афинах, и на то, что греки посвятили его в Элевсинские мистерии. «Рыбный рассол» — посвящение в самофракийские таинства. «Винные дрожжи от косского вина» — его визит в прорицалище Аполлона Колофонского… Тут долго объяснять, как всё это вычисляется. Но знающий человек тут же поймет, о чем идет речь. И помнишь, испуг «хозяина» и его вопрос: «А вдруг он Церере принадлежит или самой Матери Богов?» Воистину, многие в Риме тогда считали Германика не только блистательным полководцем и самым желанным кандидатом на престол, но также истинным любимцем богов и баловнем Фортуны!

— Поэтому в тридцать четыре года его «приготовили» и принесли в жертву, — грустно сказал Пилат.

И снова Корнелий Максим пристально глянул в глаза юному и почему-то теперь печальному префекту Иудеи и взгляд свой держал до тех пор, пока Пилат не поднял взор и взгляды их встретились: блекло-карий и ярко-голубой.

— Что ты всё-таки от меня хочешь? — вдруг скучно и устало спросил начальник службы безопасности.

— Что я от тебя хочу? — удивился вопросу Пилат.

— Да. Что ты хочешь, Луций?

— Разве я не объяснил тебе в самом начале, что, как никогда, нуждаюсь в твоей помощи и жду от тебя честного и полного толкования того очень важного послания, которое я недавно получил из Рима? — еще больше удивился Пилат.

— А что тебя не устраивает в моем толковании? Я тебе почти всё истолковал. Остались только «заяц» — Друз и Агриппина — «мурена» с детишками. Прикажешь рассматривать дальше?

— Кто тебе сказал, Корнелий, что твое толкование меня не устраивает? — теперь уже не просто удивился, а растерялся Пилат.

— Брось, Пилат. Слишком давно работаем вместе, — сурово произнес Максим и взгляд свой отвел в сторону.

— Чушь какая! — словно пойманный на мелком воровстве мальчишка, воскликнул Понтий Пилат и сразу же начал оправдываться: — Я лишь в самом начале действительно подумал, что ты пропускаешь некоторые важные для меня детали, потому что не вполне владеешь материалом. Но сейчас, когда ты ринулся перечислять додонскую редьку, германскую репу, самофракийский рыбный рассол и так далее, я понял, что память у тебя великолепная! И судя по тому, как ты что-то передвигал и раскладывал в своей тарелке, пока я тебе рассказывал сон… Греки тебя научили этой технике запоминания? Обучишь меня на досуге, чтобы я так же умел быстро раскладывать и фиксировать, не напрягая память?

— Научу, если прикажешь. Но это старая мнемотехника. Молодежи не нравится, — глядя в сторону дворца, обиженно ответил Максим и так же обиженно спросил: — И какие важные детали я, по-твоему, пропустил в своем комментарии?

— И вот еще, — продолжал оправдываться Пилат. — Ты очень ловко подметил, что первое кушанье «хозяину» подали «на медном блюде», второе — «на серебряном», а третье — «на золотом». А кто подавал, не истолковал.

— Как это, не истолковал? Разве я не сказал тебе, что «малый в сапогах» — это тот самый центурион, который на Планазии умертвил Агриппу Постума?

— Я не о том, — растерянно произнес Пилат. — Ты помнишь, что первую «закуску» во сне подает сам «повар», вторую — уже специальный прислужник, а «повар» стоит и комментирует? При третьей перемене уже двое работают — один разносит блюда, а другой разливает вино. В четвертой — уже трое слуг крутятся и работают. В пятой — еще один добавляется — «кравчий».

— И что тут особенного?

— То, что штат у «повара» возрастает и увеличивается от блюда к блюду. И слуги эти всё больше и теснее опекают «хозяина» и его гостей, а «повар» от него как бы постепенно отдаляется. И в третьем эпизоде «повар» уже во «всаднической тоге». А при четвертой перемене — «увенчан греческим венком из сельдерея».

— И что тут удивительного? Коль скоро мы договорились понимать под «поваром» Сеяна, естественно и логично, что аппарат первого помощника и, можно сказать, первого друга цезаря год от года усиливался и расширялся.

— Вот то-то и удивляет меня, что ты только тогда на это обратил внимание, когда я тебя к этому подвел, — тихо и совсем уже растерянно признался Пилат.

Максим молчал, разглядывал пальцы и на Пилата не смотрел.

— Венок ведь из сельдерея тоже пропустил, — вдруг почти с ужасом произнес префект Иудеи.

— И что из этого? — сердито спросил Максим.

— Он спрашивает! — в отчаянии воскликнул Пилат. — Он, тонкий знаток различных религиозных символов и великий толкователь самых двусмысленных политических знамений, он, Корнелий Максим, который только что просветил меня и объяснил, что душистый сельдерей означает посвящение в Великие Элевсинские мистерии, в которые когда-то посвящен был сам Геркулес… — Не окончив фразы, Пилат перестал восклицать и заговорил тихо, спокойно и коротко: — Смотри. В Масиллии при загадочных обстоятельствах умирает Луций Цезарь. Через два года гибнет от раны Гай. Потом убивают Агриппу — последнего сына Юлии. И сама Юлия гибнет. А «повар», то есть Сеян, выходит к гостям в «венке из сельдерея»… В какие мистерии его посвятили? И кто посвятил?!

Максим поднял глаза и посмотрел на Пилата так, как обычно смотрит человек на человека, ничего специально не разглядывая и свое разглядывание не подчеркивая.

— Я не знаю, в какие мистерии его посвятили, — скучным голосом ответил Максим. — И совсем не уверен, что этот венок у «повара» на голове означает именно посвящение.

— А что, по-твоему, означает? — быстро спросил Пилат.

Лицо Максима стало как будто обиженным, но в карих глазах не было ни малейшей обиды; в них зарождалось удивление, пока очень легкое и малозаметное.

— Всего не истолкуешь, — сказал Максим. — Если прикажешь, давай снова вернемся в самое начало и вместе попробуем толковать.

— Обязательно вернемся! — поспешно согласился Пилат. — Но не к Юлии и ее выродкам, а к Германику, которого ты так бегло и поверхностно пытался истолковать, что я, честно тебе говорю, чуть было не обиделся на тебя…

— А ты спрашивай о том, что тебя интересует, и я постараюсь тебе ответить, — сказал Максим, всё с большим удивлением глядя на Пилата и теперь уже без обиды на лице.

— Германика кто убил? — прямо спросил Пилат.

— Во сне? Или на самом деле? — Максим грустно улыбнулся.

— «На самом деле» — мы никогда этого не узнаем. На самом деле можно знать только тогда, когда сам при этом присутствовал.

— Ну да, — кивнул головой Максим и устало спросил: — А ты разве не знаешь, что я присутствовал?

— При чем присутствовал? — Пилат нисколько не удивился.

— Присутствовал при осмотре тела покойного. Никаких признаков отравления не было обнаружено.

— Значит, умер естественной смертью?

— Так именно выглядело. Ни малейших следов яда… Со мной, кстати, был один старик — из Египта, давнишний сотрудник моего отца, крупнейший специалист в области отравлений, едва ли не лучший на всем Востоке.

— Значит, не Пизон отравил? — спросил Пилат.

— Я ж говорю: никаких следов. И потом…

— Что «потом»?

— Пизон всегда действовал открыто… Отменить приказы Германика — запросто. Возразить самому цезарю — тоже мог и не раз возражал. Слишком высокого был о себе мнения. И никого никогда не боялся… Тайные отравления — не его жанр. Помню, однажды выхватил меч и на глазах у когорты почти пополам разрубил войскового трибуна…

— Ты был знаком с Пизоном?

— Разумеется. Отец мой, Афраний Максим, возглавлял тогда службу безопасности при наместнике Сирии. То есть при нем, Гнее Пизоне Старшем. Они очень тесно сотрудничали. Я был при отце заместителем.

— Отца твоего конечно же отстранили от должности?

— Его наградили обширным поместьем неподалеку от Селевкии, а на его место поставили меня, его сына. Старик остался доволен… Да, в общем-то отстранили. У нас тогда много голов полетело из тех, кто был близко знаком с Пизоном. А те, кто дружил с Германиком, резко возвысились.

— Надолго ли? — спросил Пилат.

— Года на два — на три. Потом их стали убирать с постов. Еще быстрее, чем до этого возвышали.

— Вот это уже толкование! — с одобрением в голосе воскликнул Пилат, при этом голубые глаза его стали сереть и не было в них никакого одобрения.

— А что нам сон говорит? — спросил префект Иудеи.

Максим заглянул в тарелку, слегка тронул петушью косточку и тут же положил обратно.

— Тут несколько деталей обращают на себя внимание, — начал начальник службы безопасности. — Во-первых, «повар» говорит, что «кравчий только делает вид, что режет кабана, который на самом деле другими разделан». Но кто эти «другие» — об этом ни слова не сказано. Bо-вторых, перечисляются различные, так сказать, прегрешения Германика и, в частности, то, что он, не получив разрешения у цезаря, отправился в Египет. В-третьих, поминаются какие-то «славные охотники», которые, дескать, погибли или пропали без вести, — понятия не имею, кто это такие… Вот вроде и всё.

— Опять пропустил! — с досадой уже воскликнул Понтий Пилат.

— Что именно?

— Пропустил совершенно четкое и ясное признание Сеяна в том, что «охотники» на Германика под конец прибегли к колдовству. К колдовству, слышишь?! «При тихом южном ветре»… Откуда у нас тихий южный ветер дует?

— Бывает, дует из Аравии.

— Плевать на Аравию! Ты всё время пропускаешь ключевые словечки: «приготовил», «подал», «оформил». Во всех эпизодах. А в сцене с Германиком Тиберий несколько раз спрашивает Сеяна: «Зачем ты кравчего нарядил? Зачем горло у него платком обмотано?..» Неужели не ясно, что Сеян за всеми этими убийствами стоит, ими руководит и их, так сказать, «наряжает»?!

Максим не ответил и некоторое время удивленно разглядывал свою тарелку, а потом поднял глаза на Пилата и спросил:

— А ты знаешь, кто убил Германика? Пилат молчал.

— Не Мартина? — спросил Максим.

— Нет, не Мартина, — ответил Пилат.

— И не Пизон?

— Пизона принесли в жертву. И, как жертвенному животному, перерезали горло, — сказал Пилат.

Максим кивнул и больше не спрашивал.

А Пилат вдруг сел на ложе и с досадой принялся разглядывать своего собеседника. Максим как будто не замечал этого взгляда, но тоже приподнялся с подушки, свесил ноги и сел в полный рост.

— Боюсь, что с «зайцем» я тебе еще меньше смогу помочь, чем с «вепрем»-Германиком, — признался он.

Пилат вскочил на ноги, сделал несколько шагов к выходу из беседки, потом вернулся, подошел к ложу, на котором сидел Максим, и яростно отчеканил:

— Всё! Не хочешь помогать — не надо! Я сам тебе сейчас истолкую! Слышишь меня?!

Максим сперва зачем-то огляделся по сторонам, затем поднял лукавый взгляд на грозного префекта Иудеи и ласково ответил:

— У меня действительно голова стала часто болеть. Зрение иногда пошаливает. Но на слух я не жалуюсь.

Лицо у Пилата скривилось, губы дрожали. Он обошел стол, плюхнулся на ложе, словно ноги у него подкосились, и тут же откинулся назад, точно от внезапной боли в пояснице. Глаза он закрыл. Щеки дергались. Руки шарили по покрывалу. И в этих почти конвульсиях Пилат сначала процедил сквозь зубы:

— С тобой не соскучишься. Потом вдруг звонко воскликнул:

— Я тебя обожаю, Корнелий Максим!

И тут же открыл глаза, приподнялся на локте и радостно объявил:

— Я тебе свой сон расскажу. Он мне позапрошлой ночью приснился.

Глава восемнадцатая

СЦИЛЛА И ХАРИБДА

Шестой час дня, вторая половина

Мне тоже сон приснился, — навзничь откинувшись на ложе и глядя в увитый виноградом потолок беседки, бодрым голосом повторил Пилат. — Но чтобы не путать его с тем сном, который принес мне сказочник-гомер, давай мой сон будем называть «видением», а то присланное нам сновидение пусть так «сном» и останется.

— Является мне Луций Элий Сеян, — продолжал Пилат. — Молодой, лет двадцати — двадцати двух, в чине центуриона. На острове Самос является в свите Гая Цезаря, которого Август назначил тогда правителем Востока. Свитой этой Марк Лоллий управляет, доверенное лицо Гая, а Сеяна туда его отец пристроил — Сей Страбон, префект претория, — чтобы юный Сеян возле наследника крутился, с нужными людьми познакомился и себя показал. А тут на Самос как раз прибывает опальный Тиберий. И по наущению Лоллия Цезарь его, как мы помним, очень холодно принимает, и вся свита правителя над бедным изгнанником глумится и высокомерничает. Один Сеян в этой травле не участвует и всячески подчеркивает свое уважение к Тиберию. Лоллий отводит Сеяна в сторону и строго ему выговаривает: «Делай, что все делают, а иначе карьеру себе испортишь, никакой отец тебе не поможет, если наследник на тебя рассердится». И точно: Цезарь на Сеяна с удивлением и с раздражением смотрит. Сеян же, вместо того чтобы прислушаться к мудрому совету, грубит Лоллию и дальше такое выкидывает, что все за голову хватаются, и больше других — его отец в Риме: когда униженного и оскорбленного Тиберия выпроваживают с Самоса, Сеян напрашивается к нему на корабль и вместе с ним плывет на Родос! Нет, ты представляешь себе, каков кульбит: из царственного окружения, от августейшего наследника — прыг, в объятия жалкого изгнанника, с которым приличные люди даже здороваться на улице избегают?!

Воскликнув так, Пилат даже не посмотрел на Максима. Но на короткое время замолчал. И Максим счел возможным спросить:

— Мне можно задавать тебе вопросы или лучше не мешать?

— Мешай, мешай, — беззаботно ответил ему Пилат, весело разглядывая потолок беседки у себя над головой.

— В этом твоем видении Элий Сеян никак не объяснил своего поступка?

— В этом моем видении, — насмешливо ответил Пилат, — Сеян мне ни слова не сказал. Но взял со стола восковую табличку и начертал на ней три слова, те самые три знаменитых глагола, которые божественный Юлий Цезарь прислал своему другу из Парфии: «пришел, увидел, победил». Однако, не в том порядке. Первым было «увидел», затем — «победил», а слово «пришел» — последним… То есть он уже на Самосе Тиберия увидел.

Максим чуть заметно кивнул. А Пилат продолжал:

— Скандал был ужасный! Сеяна хотели арестовать и предать военному суду. Но из Рима пришел приказ: раз жаловать, выгнать из армии, но не трогать. Я так понимаю, батюшка Страбон постарался, замолвил, где надо словечко за юного и опрометчивого сынка. Короче, отмазали… А наш Сеян зажил на Родосе в качестве частного лица и клиента Тиберия. Ни на шаг не отходил от него. Как раб прислуживал ему за столом, как вольноотпущенник следовал за ним в баню, к философам и астрологам, как гладиатор охранял его днем и ночью и весьма быстро стал для Тиберия совершенно незаменимым человеком. И хотя Тиберий и тогда был крайне недоверчивым и стремящимся к одиночеству человеком… Я знаю Сеяна. Он — гений приспособления! Когда он хочет кого-то привлечь к себе и включает для этого всё свое головокружительное обаяние, свою поразительную догадливость, внимательность и чуткость к тому, кого он обхаживает, то действительно голова идет кругом и кажется, что во всем мире нет, не было и не будет человека, который бы так тебя понимал и так о тебе заботился… Ты что-то хотел сказать, Максим? — вдруг спросил Пилат, по-прежнему глядя в потолок беседки.

— Нет, ничего. Я слушаю.

— К тому же, — продолжал Пилат, — наш милый Сеян почти ежедневно поставлял Тиберию точную и дельную информацию обо всем, что происходит в мире: и в Риме, и в Азии, и в Армении, и в Сирии, и даже в Паннонии и Галлии… Для ссыльного, с которым гнушаются или боятся разговаривать, такой источник информации, как ты понимаешь, совершенно бесценен. За одно это можно укротить свою недоверчивость, привязаться и даже полюбить! Императора в Тиберии он увидел еще на Самосе. А на Родосе увидел, что он, Элий Сеян, должен делать для того, чтобы Тиберий и вправду стал императором, — заключил Пилат и продолжал: — Три года Сеян никуда не отлучался с Родоса, но многие с нужными новостями приезжали на остров и многие уезжали с различными поручениями от Сеяна… Не исключаю, что какой-то центурион мог ненароком оказаться на пути из Рима в Испанию как раз тогда, когда этим путем следовал Луций Цезарь — «краб» в нашем сне… И вот, один из наследников скоропостижно умирает в Масиллии… Ты о чем-то хочешь спросить, Максим? — снова спросил Пилат.

— Нет, не хочу, — ответил тот.

— А я, представь себе, ничего не хочу сказать, — сказал Пилат. — Я никогда не слышал о том, что Сеян был причастен к смерти, а тем более к убийству Луция Цезаря… Но уж больно вовремя умер!.. И вскоре после его гибели «самосский павлин», Гай Цезарь, вдруг ссорится со своим ближайшим другом и любимым наставником Марком Лоллием. И, чтобы досадить Лоллию, не возражает против возврата Тиберия из ссылки… Тиберий покидает Родос и возвращается в Рим. А Лоллий куда-то исчезает, и никто о нем больше не слышит. И всё эдак — один к одному. И Сеян вроде бы совершенно ни при чем. Но вот, во сне нашем, который мы с таким трудом толковали, «повар» говорит: «Я лишь недавно стал осваивать поварское искусство. Но парень я способный, у греческих поваров учился. И главное: предан тебе и о здоровье твоем пекусь». Помнишь?

— А что видение твое повествует о смерти Гая Цезаря? — вместо ответа спросил Максим.

— Еще на Родосе у Сеяна были мощные армянские связи, — сказал Пилат.

— Что значит «армянские связи»?

— То и значит, что в Сирии, в Азии и даже в Армении у него были свои люди… «Я лишь недавно стал поваром…» То есть убить не убили, но ранили в Армении, и в Ликии умер «павлинчик»… И вот уже Тиберий усыновлен Августом и объявлен официальным наследником. Август посылает его сначала в Германию, потом на подавление паннонского восстания, потом — опять в Германию. И всюду за ним следует Элий Сеян. По-прежнему никаких постов не занимает. Но в первой Германии формирует сперва центурию, а потом целую когорту из гладиаторов, которые сражаются вместе с Тиберием и денно и нощно его охраняют. В Паннонии к этой гладиаторской когорте Сеян присоединяет еще одну когорту, набранную уже из воинов: отборных, выносливых, исполнительных, неустрашимых и преданных настолько, что отца родного зарежут, если потребуется. А во второй Германии еще одну такую же когорту формирует. И этих когорт становится уже три. И все они Сеяну подчиняются, хотя, повторяю, частному лицу, который даже не центурион, а просто «друг главнокомандующего». И в каждой когорте, разумеется, есть своя разведка и контрразведка — службы, как ты говоришь… «Гений приспособления» постепенно превращается в «гения организации».

Пилат перестал разглядывать потолок, приподнялся на ложе, повернулся на правый бок и локтем уперся в подушку, теперь уже не лежа навзничь, а именно возлежа.

— От слова «увидел» мы теперь переходим к слову «победил»? — спросил Максим.

— Да, можно, пожалуй, перейти, хотя до победы еще очень далеко, — раздумчиво ответил Пилат. — Ликвидация гусенка-Постума, изведение журавля-Юлии — это, так сказать, лишь предварительная разведка и зачистка освободившейся территории.

— И всё-таки я не верю, — недоверчиво заметил Максим. — Представить себе не могу, чтобы Сеян был причастен к этим убийствам.

— Обижаешь, — улыбнулся Пилат.

— Кого? — не понял Максим.

— Лучшего Друга, Элия Сеяна, давно и планомерно пытаешься обидеть. Послушать тебя, Максим, Луций Цезарь сам умер в Масиллии, Гая Цезаря случайно смертельно ранили в Армении, Агриппу погубил Крисп, Юлия сама по себе умерла в Регии, и притом от голода. Где ж тут «повар», на роль которого Сеян претендует в нашем сне, а стало быть, должен не только готовить то, что давно валяется в кладовке, а заранее заказывать блюда, предвидеть и предчувствовать, учитывая тайные предпочтения и сокровенные вожделения любимого «хозяина»?! Эдак ты скоро начнешь утверждать, что и Германика боги угробили, ибо, дескать, «никаких следов отравления», «Пизон на такое не способен». Если так рассуждать, Максим…

— Я не рассуждаю, Пилат. Я тебя внимательно слушаю, — прервал его тираду Максим, таинственно улыбаясь в лицо префекту Иудеи.

— На три хода вперед видит! — воскликнул Пилат и сел на ложе. — Германик с самого начала представлял для Тиберия опасность. Когда умер Август, в Германии тотчас же вспыхнул военный мятеж. Солдаты упрашивали Германика не присягать принцепсу, а двинуть легионы на Рим и, свергнув Тиберия, взять власть в свои руки. Германик отказался и мятежных солдат усмирил. Но когда Тиберию доложили о действиях Германика, знаешь, что он сказал? «Сейчас, похоже, отказался, но может наступить такой момент, когда не захочет и не откажется…» Сеян не бездействовал. Едва Тиберий пришел к власти, Сеян стал помощником своего отца, Сея Страбона, и заместителем префекта претория. Три специальные когорты, которые он создал, были приняты в число преторианцев, и отныне гвардия насчитывала уже двенадцать когорт, или целый легион, гвардейцев. Еще через два года Сей Страбон был отправлен префектом в Египет, а Элий Сеян самолично возглавил преторий. В том же году начались процессы по оскорблению величия. Потому что оппозиция, делавшая ставку на Германика, действовала исподтишка. И так же скрытно и тайно стал бороться с ней Элий Сеян. Враги империи, внутренние и внешние, вынудили его к этой осторожности и к этой скрытности. А ты говоришь «гений интриг». Его заставили стать этим гением!

— Это ты только что назвал Лучшего Друга «гением интриг», — спокойно возразил Максим. Но Пилат как будто не расслышал:

— Германика отозвали с Рейна и сделали консулом. Сеян настоял, чтобы у него отобрали армию, пока он не поднял мятеж и не двинул войска на Рим. Сенатская оппозиция, разумеется, тут же подняла шум, стала давить на Тиберия: Германик, дескать, великий полководец, а мы заставляем его простаивать, лишаем славы империю. Тиберий тогда еще считался с сенаторами. Поддавшись на их уговоры, он сделал Германика верховным главнокомандующим на Востоке и направил его в Сирию. Как вел себя Германик здесь, в Сирии, я полагаю, тебе известно. Он и его жена Агриппина, дочь Юлии, из кожи вон лезли, чтобы привлечь на свою сторону восточные легионы. Заигрывали также с союзниками — царями Армении, Коммагены, Киликии и Набатеи. А после без разрешения Тиберия, нарушая закон, Германик отправился в Египет — житницу империи, сокровищницу ее и, можно сказать, чрево Рима! Там он открыл государственные хлебные склады, снизил цены на хлеб, тем самым привлекая к себе народ, вспомогательные войска и римские легионы. Повсюду ходил без воинской стражи, в открытой обуви и в таком же плаще, какой носили местные греки: вот, дескать, каким простым и доступным должен быть истинный правитель империи… Мало того, совершил триумфальное путешествие по всему Египту, до Фив добрался, везде демонстрируя свою справедливость, свое милосердие, свой блеск и славу… Как должен был реагировать на всё это Сеян, преданный друг Тиберия, блюститель его интересов, его защитник и начальник безопасности всей Римской империи?.. Вот, скажем, ты, Максим. Ты тоже за безопасность отвечаешь. Что бы ты сделал, увидев, что я в такой же опасности нахожусь?

— Ты сложные вопросы задаешь, Пилат, — загадочно улыбнулся Максим.

— «Сложные вопросы»? Они всегда сложные, когда речь идет о политике и тем более о безопасности империи перед лицом раскола в армии и новой гражданской войны! — гневно воскликнул Пилат, но тотчас приветливо усмехнулся и ласково произнес: — Сеян не рассуждал о сложности вопросов. Он действовал по зову долга и по велению сердца. И потому, вернувшись в Сирию, блистательный Германик вдруг перестал блистать: сперва тяжело заболел, а потом скоропостижно скончался.

— Германик был племянником Тиберия, сыном его любимого брата, — так же ласково напомнил Максим.

— В политике не бывает племянников! — наставительно возразил префект Иудеи.

— И сыновей не бывает? — спросил Максим.

— Германик был пасынком, а не сыном. Тиберий усыновил его по приказанию Августа еще в пятьдесят седьмом году…

— Я не о Германике. Я Друза имею в виду, родного сына цезаря, умершего через три года после Германика. Что, тоже мешал безопасности? И неужто ты хочешь сказать, что Элий Сеян из любви к Тиберию…

— С Друзом тоже не так всё просто, — перебил Пилат, — не так всё просто, как кажется на первый взгляд! Начать с того, что Друз всегда восхищался своим двоюродным братом Германиком и был с ним в самых дружественных отношениях. На чем основывалась эта странная дружба? Что сближало этих двух таких разных людей и в общем-то конкурентов в борьбе за власть? Не было ли тут тайного расчета? Когда Германик ехал в Сирию, он первым делом заглянул в Иллирию, к Друзу, и несколько дней у него гостил. О чем они там разговаривали? Какие планы строили?.. Но, когда Германик скончался в Сирии, именно Друзу была поручена забота о его детях. И он о них преданно заботился. И наверняка тесно общался с Агриппиной-«муреной» — их матерью и главным теперь врагом императора. А если с «муреной», то, стало быть, и с людьми, за нею стоящими, — с подлыми и продажными сенаторами! Когда через год после смерти Германика Тиберий заболел и надолго уехал поправлять здоровье в Кампанию, Друз радостно стал хозяйничать в Риме и, словно нарочно, всем показывать, какой он милостивый, справедливый и мягкий и как при нем легко и свободно дышится сенаторам и всадникам…

— Нет, нет, невозможно! — теперь Максим перебил Пилата. — Ни за что не поверю, что цезарь мог быть заинтересован в гибели родного сына! Которого сделал наследником! Бред! И тем более не поверю, что Сеян… лучший друг и радетель…

Не договорив, замолчал. А Пилат уже ноги спустил с ложа и, радостно глядя в лицо начальнику службы безопасности, взволнованно продолжал:

— Через месяц после похорон Друза Элий Сеян уговаривает Тиберия всю гвардию перевести в Рим, чтобы в любую минуту была под рукой якобы у Тиберия, а на самом деле у него, у Сеяна… Он делает теперь три по бедных шага. Шаг первый: Сеян убеждает Тиберия по кинуть Рим и переселиться на Капри. Шаг второй: Нерона и Агриппину он оставляет в Риме, чтобы они там еще больше гадили и интриговали, а Друза Младшего, второго сына «мурены», поселяет на Капри, чтоб этот «морской ежик» во все стороны топорщил свои колючки и колол ими Тиберия, впрыскивая яд недоверия, боли и злости к «угрю» и к зубастой гадине — своей матери и дочери мерзкой Юлии. Шаг третий: умирает наконец Ливия…

Пилат замолчал. А Максим испуганно произнес:

— Ты хочешь сказать, что и Ливию?.. Нет, быть того не может!

— Я хочу сказать, что он гений! — воскликнул Понтий Пилат и, вскочив с ложа, в юношеском запале принялся вышагивать перед Максимом, то приближаясь к нему, то отступая к выходу из беседки.

— Теперь он — голос Тиберия! И весь Рим с почтением и страхом этому голосу внимает! Сенаторы и всадники, банкиры и откупщики, проконсулы и заморские царьки стремятся попасть к Сеяну, осаждают его дворец и дома его приближенных! Хочешь стать консулом — иди к Сеяну! Хочешь провинцию получить — без благословения Сеяна никогда ее не получишь! Хочешь в живых остаться — работай на совесть, будь полезен префекту, разыскивай и обличай врагов империи. Потому что империя — это Тиберий, а Тиберий — это великий Элий Сеян, преданнейший слуга императора, радетель его и защитник, его чуткие уши, зоркие глаза, горячее сердце, холодный ум и карающая длань — страшная и беспощадная для врагов Рима!

Пилат перевел дух и продолжил с еще большим вдохновением:

— Только Сеян умеет исполнять повеления императора, ибо слышит то, что не говорится вслух; чувствует то, что желанно, но тщательно утаивается; угадывает заветное; заглядывает туда, куда сам Тиберий, может быть, боится заглянуть; предвидит непредвиденное; читает ненаписанное; мыслит и выполняет немыслимое! Только Сеян на это способен. Только Сеяну разрешено. Лишь от него ожидается.

— Великий Сеян! — воскликнул Пилат, и щеки у префекта раскраснелись, совсем как у юноши. — Дни рождения его теперь празднуют всенародно. Сеяну посвящают храмы и совершают возлияния. Люди клянутся судьбой Сеяна, так же как клянутся судьбой Тиберия… Воистину заработал и заслужил! Воистину победил и пришел! Пришел наконец!

— Что значит «пришел»? — спросил Максим.

— Объясняю, — радостно и гневно продолжал Понтий Пилат. — Тиберию семьдесят лет. Он стар. Лицо у него в язвах и почти все залеплено лечебными пластырями. Он ходит с трудом. Говорят, он в маразме. И в старческом бессилии, в умственной немощи у себя на Капри придается самому гнусному, постыдному разврату. В особых постельных комнатах, которые он велел завести и украсить непристойными картинами и статуями, собранные отовсюду девки и мальчишки изобретают для него чудовищные сладострастия, совокупляются перед ним по двое, по трое, мерзким зрелищем возбуждая в Тиберии угасшую похоть… Рассказывают, однажды при жертвоприношении Юпитеру он так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не мог устоять и после обряда тут же отвел его в сторону и растлил, а заодно и брата его, флейтиста…

— Пилат! Пилат! Как можно?!.. Как можно такое вслух говорить?! — испуганно воскликнул Максим, но на префекта смотрел с радостью.

. —..брата флейтиста тоже растлил на глазах у всех, — упрямо повторил Пилат. — А когда после этого мальчики стали попрекать друг друга бесчестием, Тиберии велел перебить им голени… Ты слышал о Малло-нии? Эту знатную и достойную женщину он заставил отдаться себе, но, не получив от нее должного удовлетворения, ибо женщина отказалась следовать самым гнусным и мерзким его прихотям, он выдал ее доносчикам и потом на суде не переставал спрашивать, не жалеет ли она, что тогда, в императорской постели, не попробовала с ним то-то и то-то. Не выдержала несчастная Моллония и во весь голос обозвала его волосатым и вонючим козлом с похабной пастью…

— Луций! Луций! — шептал Корнелий Максим с укоризной в голосе и с восхищением во взгляде.

— А бедная «козочка», после того как публично обвинила Тиберия, выбежала из зала суда, бросилась домой и заколола себя кинжалом… А знаешь, как этот «козел с похабной пастью» называет тех, кого сперва растлевает, а затем мучает и придает смерти?

— Не знаю. И знать не хочу. И умоляю тебя: хватит, довольно, прекрати! Я всё понял, что ты хочешь сказать! — воскликнул Максим.

А Понтий Пилат, в это время как раз остановившийся над Максимом, свирепо спросил:

— А кто прекратит этот страх? Кто остановит тот ужас, в котором вот уже несколько лет пребывает империя, сенаторы и всадники, армия и магистраты, римляне и чужеземцы, женщины и ныне даже дети?! Ведь этим страхом все мы придавлены, как упавшей колонной! Мы им до такой степени изуродованы, что затаились даже от близких, со знакомыми и незнакомыми избегаем встреч и боимся заговорить! Теперь даже на стены, даже на потолок уединенной беседки, вон, смотрим со страхом!.. Он якобы всё понял. А что ты понял, Корнелий Афраний Максим?!

Некоторое время молчали и пристально смотрели друг другу в глаза. Максим наконец ответил:

— Я давно знал, что, несмотря на свою молодость, ты умный и проницательный человек. Но я не знал, что ты так умени так проницателен! Я лично догадывался, что тебе поручено играть роль эдакого простачка, эдакого прыткого выдвиженца, капризного баловня судьбы… Ты только не обижайся на меня, Луций. Я почти с первого дня нашего знакомства догадался, что тебе поручено играть роль. И ты ее мастерски играешь. Клянусь богами!

— Ты еще Сеяном поклянись, — приветливо и радостно сказал Пилат.

— Клянусь Сеяном и его судьбой, что ты всех тут провел! Когда ты велел притащить римские знамена в Иерусалим, иудеи решили: этот человек ничего не понимает в политике, мы быстро с ним сладим и заставим плясать под нашу музыку. Когда ты затеял строительство водопровода, иудеи сказали себе: на этом тщеславном и неискушенном в финансовых махинациях мальчишке можно отлично заработать и поживиться. Ты всех их заставил поверить, что, в отличие от Грата, твоего предшественника, с тобой можно не церемониться, потому что ты высокомерен, но глуп, гневлив, но отходчив, заносчив, но пуглив. Даже самого умного, самого подозрительного и проницательного из них, Ханну, ты провел. Этот старый разбойник считает тебя, как мне не раз доносили, совершенно не опасным для себя человеком. Никому и в голову не приходит, что перед ними — замечательный актер, великолепный разведчик и блистательный аналитик! Я восхищен тобой, Луций! И радостно об этом тебе объявляю.

При этих проникновенных словах своего подчиненного Пилат прямо-таки млел от удовольствия. Глаза его бегали, и на холеных щечках все ярче и ярче проступал румянец.

— Спасибо… Спасибо… Но я вроде бы страшные вещи тебе говорил, — попытался возразить префект Иудеи.

— Давно надо было поговорить об этом, — смело и решительно объявил Корнелий Максим. — И я восхищен не только твоим жестким и точным анализом полученного сообщения. Я тронут и удивлен тем безграничным доверием, которое ты мне оказываешь. Гермесом клянусь, не подведу тебя!

— Спасибо… От всей души… — смущенно проговорил Пилат и вдруг спросил: — Ты, значит, так меня понял, дорогой Корнелий?

— Всё понял, что ты хотел мне сказать, — торжественно ответил Максим.

— Хулу на императора понял? Ту гнусную ложь и клевету, которыми, словно помоями, обливают Тиберия его завистники, враги величия Римской империи? — неожиданно спросил Пилат и, как ребенок, проказливо рассмеялся.

Максим сперва попытался улыбнуться ему в ответ. Затем лицо у него вытянулось, губы задрожали в каком-то подобии улыбки.

— Теперь, похоже, опять перестал тебя понимать, — ласково и виновато произнес начальник службы безопасности.

— Ничего удивительного, — весело объявил Пилат. — Потому что не дослушал. Потому что после тех страшных мыслей, которые мелькнули в моем видении, пока я смотрел на Сеяна, я вдруг увидел, что вместе с Сеяном, вот, как ты, напротив меня возлежит император Тиберий Клавдий Нерон. И тут я перестал смотреть на Сеяна и, как ты выразился, анализировать его. И стал смотреть на Тиберия. И мне стало его жалко.

Максим сделал движение, точно собирался подняться с подушки и сесть на ложе. Но юный префект Иудеи поспешно нагнулся, рукой остановил движение своего помощника и сам присел на кушетку рядом с Корнелием Максимом.

— Я смотрел на него, как на тебя сейчас смотрю, и видел, что этот человек по-своему несчастен и очень одинок, — с прежним вдохновением, но уже без радости заговорил Пилат. — Он с детства был одинок. Он очень любил своего отца, но, когда Тиберию было десять лет, отец его умер. Он любил своего младшего брата. Но тот погиб в Германии. Говорят, он любил свою первую же ну, Випсанию. Но Август заставил его развестись с любимой женщиной и жениться на своей дочери, Юлии, с которой он испытал столько тягостных разочарований, болезненного унижения и мучительной неспра ведливости в отношении себя… Ведь Август использовал его, как верную лошадь, как терпеливого мула, о которых можно не думать и не заботиться, но которые обязаны все тяжести брать на себя и везти. Их бьют и наказывают, если они не везут и не слушаются…

— Ты давние дела вспоминаешь, Пилат, слишком давние для нашего разговора, — осторожно заметил Корнелий Максим.

— Внутренне одинокий человек — хочет он того или не хочет — постоянно живет прошлым, — печально возразил Пилат. — И далекое прошлое в нем иногда намного лучше объясняет настоящее, чем недавние события… Всех, кого он мог и хотел любить, у него отобрали люди или Судьба. И дали взамен Сеяна — единственно близкого, устрашающе чуткого, угрожающе преданного.

— Не понял этих эпитетов, — тихо признался Максим.

— Я сам поначалу не понял, — вздохнул Пилат, — когда в моем видении, с раненой нежностью глядя на Сеяна, Тиберий вдруг взял восковую дощечку, два слова стер, а после оставшегося «пришел» написал еще два глагола: «натравил» и «замыслил».

— Кого «натравил»? Что «замыслил»? — строго спросил Максим.

Пилат встал с ложа Максима и, обогнув столик с едой, сел на свое ложе. В этом Понтии Пилате уже не было юношеского задора и вдохновения; он словно повзрослел и даже постарел. На лбу у него появилось несколько глубоких морщин, хотя он лоб не морщил и ничего не делал со своим лицом, чтобы эти морщины появились. Серые глаза его, которые всегда еще больше серели, когда Пилата охватывало вдохновение, теперь утратили цвет, поблекли и словно остекленели.

Пристально глядя этим стеклянным взглядом на начальника службы безопасности, усталый и постаревший префект Иудеи начал говорить, и голос у него был глухой и зловещий:

— Он всегда умел натравливать людей друг на друга. Да, если хочешь, в дополнение к другим свойствам и качествам, он — гений натравливания, если можно так выразиться… На Родосе он быстро вступил в контакт с теми, кто так или иначе пострадал от Гая или от Луция Цезарей и испытывал к ним тайную неприязнь. В Риме, позже в Паннонии и Германии он тщательно разыскивал и привлекал к себе тех, кому очень хотелось устранить Постума и Юлию. Таких было много, ибо мать и сынок умели восстанавливать против себя людей… Сложнее было с Германиком. Тот был само обаяние: ни капли высокомерия, ни грана пустой жестокости — прост и доступен, ласков и предупредителен, радостен и притягателен, — люди его обожали, от легатов до последнего солдатского раба или походной шлюхи. Но помнишь, во время мятежа на Рейне Германик позволил солдатам расправиться со многими непопулярными в армии центурионами? Некоторые из этих центурионов в мятеже не участвовали, и вся их вина заключалась в том, что они требовали от солдат должного повиновения и необходимой дисциплины. У этих безвинно убитых остались родственники, близкие и дальние. Понятно, что после резни их отцов, дядей и братьев они уже не могли испытывать к Германику прежних радостных и благодарных чувств… Он всех их вычислил, собрал и вооружил ненавистью, широко используя в охоте на Германика.

— Насколько я понимаю, теперь о Сеяне пошла речь? — осторожно спросил Максим.

— Еще искуснее он умеет натравливать противников друг на друга, — словно не слыша, продолжал Пилат. — Пизона он мастерски натравил на Германика, а Германика — на Пизона. И каждому внушал, что справедливость и расположение императора именно на нем пребывают, а противник его давно уже под подозрением и вот-вот подвергнется опале… Эту же комбинацию он потом с детишками Агриппины провернул. И Друз Младший стал доносить на Нерона, а старший брат Нерон в свою очередь клеветать на младшего.

— О ком ты говоришь? О Сеяне? — повторил свой вопрос Максим и сел на ложе.

И снова Пилат будто не услышал:

— Прежде всего натравливает на людей самого императора Тиберия. Сперва долгие годы натравливал на Германика, словно огонь в печи, разжигая в обиженной и раненой душе сомнения, подозрения, неприязнь и гнев. Ведь мало отследить, загнать и убить могучего вепря, надо еще аппетит в хозяине разжечь, чтобы можно было приступить к стряпне и выгодно для себя подать на стол… А когда приготовили и съели Германика, Сеян стал разжигать аппетит к Друзу Старшему. Потом — к Агриппине, к Нерону и Друзу Младшему…

— Ты страшные вещи стал говорить, Пилат, — тихо заметил Максим, глядя на своего собеседника не то чтобы со страхом, а скорее с неожиданным и грустным разочарованием.

— Не бойся, Корнелий, — услышал наконец Пилат, остекленело глядя в лицо начальнику службы безопасности. Я ведь пока только видение пересказываю. Жизнь намного страшнее, чем то, о чем я сейчас говорю.

— То, о чем ты говоришь, еще и нелогично, — уже с обидой сказал Максим. — Если цезаря так легко настроить и натравить, то, стало быть, можно сделать два вывода. Не знаю, как их лучше сформулировать…

— Ну-ну, говори, не ломайся, — грубовато велел Пилат.

— Я не ломаюсь. — Максим не обиделся, а, напротив, вдруг оживился и с хитрой радостью глянул в лицо Пилату. — Вывод первый: Тиберий уже в таком возрасте и так потерял форму, что им можно манипулировать в любом направлении. Вывод второй: цезарь разрешает Сеяну устранять людей, потому что это выгодно лично ему, Тиберию Клавдию Нерону.

Пилат кивнул и опустил глаза, освобождая Максима от своего тяжелого взгляда.

— Вот-вот, — сказал он. — Два противоположных вывода. И именно в двух противоположных направлениях одновременно работает Луций Элий Сеян. С одной стороны, он теперь заигрывает с оппозицией и прежних своих врагов убеждает в том, что старого Тиберия нужно побыстрее убрать от власти и что он, Сеян, лучше других знает, как это сделать. С другой стороны, как ты говоришь, всю вину за различные злодеяния он сваливает именно на Тиберия. Он, дескать, лично приказал Гнею Пизону и жене его Плацине отравить Гер-маника. Он якобы собственноручно убил сына Друза, подав ему отравленное кушанье или напиток. Все доносы, все пытки и казни по делу об оскорблении величия — всё это выгодно только ему, Тиберию, старому маразматику, грязному развратнику, обезумевшему и озверевшему от человеческой крови извергу и людоеду. Теперь он и Агриппину с детишками сожрет. А следом за ними примется за других наследников и родственников. Помнишь тех «несъедобных», о которых во сне говорится.

— А что, разве не похоже? — спросил Максим.

— Похоже, что за этими зверствами Сеян стоит и он один в них заинтересован.

— И в чем интерес? — Максим даже с ложа привстал от нетерпения.

— Во-первых, оклеветать Тиберия в глазах сената, армии и народа. Во-вторых, одного за другим устранить всех возможных наследников принцепса. В-третьих… — Пилат не договорил и поднял взгляд на Максима — точно в переносицу.

Максим же вскочил на ноги, отошел к выходу из беседки и, глядя на тыльную сторону дворца Ирода Великого, забормотал, словно сам с собой разговаривая, но радостно и оживленно:

— Всё вроде бы становится на места… Гвардия у него в руках. Личная охрана цезаря тоже ему подчиняется. О всех действиях и высказываниях Тиберия ему тотчас докладывают. В провинциях у него тоже везде свои люди. Не знаю, как на Западе, но у нас, на Востоке, всюду его люди следят и командуют. В Египте — Луций Трион. В Африке — Юний Блез Младший. Ты — в Иудее, и поэтому в Сирии до сих пор не объявился проконсул, хотя давно уже избран. В Азии — Маний Лепид. Но этот, похоже, человек Тиберия… В сенате — тоже его люди… Действительно, пастушья собака погнала стадо и пастуха туда, куда захотела… Страшные вещи мы говорим, Пилат. Но ты прав: жизнь страшнее… Надо и о самых страшных вещах рассуждать и анализировать… Ты, правда, сильно мешал мне своими актерскими приемами и этой новой своей манерой сперва доказывать одно, а затем всё выворачивать наизнанку… Но, похоже, теперь мы до конца истолковали тот сон! — тихо, но с облегчением воскликнул Корнелий Максим, оборачиваясь к Пилату. — И даже «желудок зверя», над которым я все время ломал голову, теперь объяснился… Ясно, что «хозяина», который стольких людей сожрал, скоро самого выпотрошат и съедят.

— Едва ли, — ответил Пилат, взглядом своим словно пронизывая Максима, но высвечивая внутри не его, а свои собственные, Понтия Пилата, мысли и вопросы. — Тиберий сейчас очень спокоен. А когда он спокоен, он наиболее опасен. Ты разве не знаешь?.. Говорят: он стар и немощен. Но сил в нем намного больше, чем можно предположить, глядя на него со стороны. Своей левой рукой он до сих пор может проткнуть свежее цельное яблоко, а щелчком поранить голову мальчишке и даже юноше… Говорят: он в маразме, и речь его все более сбивчивая и туманная. Но я-то знаю: он особенно расплывчато и двусмысленно выражает свои мысли именно тогда, когда старается как можно глубже упрятать истинные свои намерения и желания… Он затаился, Максим. Как хищник перед прыжком…

— Затаивайся не затаивайся — он уже со всех сторон обложен, и деться ему теперь некуда, — решительно возразил Максим, но глаза его суетились и бегали по сторонам, будто он сам был окружен и обложен.

— Говорят: там, у себя на Капри, он полностью устранился отдел, приказов не отдает, ни во что не вникает, — глухим и бесстрастным голосом продолжал Пилат. — Неправда. Вдали от Рима для него лишь яснее перспектива. Он тихо и незаметно для своего окружения наблюдает за всем, что творится в империи: в Риме и в колониях, на Западе и на Востоке. За всем следит и во всё вникает. Вдали от городской суеты, криков на форуме и шепота в сенате.

— Что он может оттуда видеть?! — испуганно воскликнул Максим.

— Он всех нас видит, Максим. И всё слышит. И всё про нас знает.

— Чепуха! — Глаза Максима вдруг перестали бегать и встретили тяжелый взгляд Пилата. И трудной была эта встреча, трудной и неприязненной. — Все отчеты, которые ему шлют из Рима и из провинций, в том числе и твои, префект, отчеты и донесения, — все они без исключения прежде всего попадают в руки Сеяну, а тот уже решает, что и как доложить цезарю и о чем он должен знать, а о чем даже не должен догадываться.

— А сказочники и астрологи. Про них ты забыл? — спросил Пилат.

— Ну, разве действительно: астрологи и сказочники, — криво усмехнулся Максим, а в карих глазах его лишь усилилась неприязнь к собеседнику.

— Сейчас он особенно пристально смотрит на Сеяна, — продолжал Пилат. — Раздавлена и рассеяна сенатская партия, которая так рассчитывала на Германика и Агриппину. Теперь не на кого больше смотреть, и можно наконец внимательно присмотреться и тщательно изучить весьма примечательную фигуру, которая всех врагов извела и сама расцвела, как египетская орхидея. Вот-вот увенчают и обожествят. И пока они этого не сделали, почему бы самому не украсить и не принести в жертву Риму эту орхидею, или пастушью собаку, как ты говоришь, или божественного повара, как сказано во сне? Ведь так он, Тиберий, не раз поступал, сперва возвышая нужных ему людей, а потом устраняя преданных слуг и пособников, пресытившись их услугами, морщась и содрогаясь от крови, которую пришлось пролить…

— Жрец теперь Сеян, а не Тиберий! — гневно объявил Максим.

А Пилат вдруг угасил свой пронзительный взгляд, словно одновременно обрадовался и испугался.

Вот и я говорю, — произнес он. — Ладно — Германик и Агриппина. Но с какой стати убивать родного сына, единственную и последнюю надежду Тиберия? В гибели Друза Старшего был заинтересован один Сеян. Для этого он соблазнил его жену-«зайчиху» Ливиллу. И сон нам на это не просто намекает — это странное и страшное послание, которое я получил от Тиберия, прямо-таки вопиет: «Элий Сеян — убийца моего сына!..» Тиберий наконец прозрел и понял, какую страшную гадину он пригрел на своей груди.

— Ты оговорился: Сеян, а не Тиберий, — раздраженно поправил Максим.

— Что значит «Сеян, а не Тиберий»?

— Ты стал заговариваться, Луций. Ты от Сеяна получил послание. Элий Сеян сообщает тебе, что Друз Старший — тоже его работа. Он так доверяет тебе и так рассчитывает на твою помощь, что даже эту страшную тайну тебе поверяет!

Лицо Пилата выразило сперва изумление и сразу за этим — растерянность и досаду. В сущее мгновение суровый и решительный префект Иудеи снова превратился в мальчишку, который стыдится и досадует на себя.

Оценив в нем эту перемену, Максим продолжал уже не раздраженно, а укоризненно и наставительно:

— Не мне тебя упрекать, Луций, но я уже давно не могу понять, зачем ты при всей сложности создавшейся обстановки и при всей доверительности наших с тобой отношений, зачем ты то превозносишь, то обличаешь Элия Сеяна, то критикуешь цезаря, то принимаешься его защищать. Сеян тебя возвысил и направил сюда. Четыре года мы с тобой ему преданно служим, выполняя самые деликатные поручения. Ныне он, наш истинный хозяин и единственный благодетель, предупреждает о том, что между ним, Великим Сеяном, и старым императором начинается — или уже началась — тайная и смертельная битва. Что тут предаваться воспоминаниям и вычислять интересы? Тебе и мне, твоему верному помощнику и советнику, задан один-единственный и очень конкретный вопрос: «С кем ты, Пилат?»

— Но вопрос задан Тиберием, — почти жалобно возразил Пилат.

— Хватит юлить и мальчишничать, — властно и сурово произнес Корнелий Максим. — Послание — от Сеяна. В этом послании Тиберий — лишь литературный персонаж, не более чем стилистический прием. Неужели не ясно?

— Прости, Корнелий. Я действительно перед тобой виноват. — Лицо у Пилата и вправду было виноватым, и серые глаза с жалостью смотрели на Максима. — Я всегда доверял тебе. Но мне было строжайше приказано. Мне было велено, чтобы ни одна живая душа… чтобы я сам вспоминал об этом лишь в нужный момент и в полном одиночестве… Но теперь у меня нет иного выхода. Я должен заручиться твоей поддержкой. Иначе я погиб… Я почти уверен, что оба мы погибли. Один раньше, другой позже…

— Ничего не понимаю! — в отчаянии и с досадой воскликнул Максим.

— Я сейчас объясню, — покорно пообещал Пилат и грустно объявил: — Я не оговорился. Послание было от Тиберия. Сеяну о нем ничего не известно.

— Как от Тиберия? — У Максима был такой вид, словно его только что ударили древком копья по голове, и ударили сильно.

— Я тебе потом всё подробно объясню и расскажу. А сейчас, как говорится, в двух словах, — стал оправдываться Пилат. — Перед моим отъездом в Иудею меня вызвал к себе Тиберий. Это еще в Риме было. Обычное представление принцепсу перед отъездом в провинцию. Сеян уже тогда руководил подбором кандидатов, а Тиберию их только представляли. Некоторое время Тиберий меня внимательно разглядывал, морщась и щурясь, словно я стоял спиной к солнцу, и яркий свет мешал ему на меня смотреть. А потом потерял ко мне всякий интерес и стал говорить нечто заученное про особую роль Востока в римской истории, про склонность Иудеи к волнениям и мятежам, про религиозный фанатизм ее населения, продажность и лживость тетрархов и первосвященников. Долго и скучно говорил. После чего встал и, даже не попрощавшись со мной, удалился из зала для приемов. Меня повели к выходу. Но перед самым выходом из дворца вольноотпущенник императора, который провожал меня, вдруг как бы нечаянно толкнул меня в сторону, и я оказался за занавеской, в каком-то маленьком помещении возле главной прихожей. И чуть не налетел на Тиберия, который там находился. И там, в этой прихожей, Тиберий, словно мальчишку, взял меня за щеку своими стальными пальцами и сказал приблизительно следующее: «Тебя рекомендовал мой лучший друг, и его рекомендации для меня совершенно достаточно. Но я хочу попросить тебя вот о каком одолжении. Если другу моему будет угрожать беда и я это почувствую, то пришлю к тебе своего человека. Ты его сразу узнаешь, потому что я дам тебе особый пароль. И этому человеку ты должен будешь всё искренне и ничего не утаивая рассказать». Тут он притянул меня за щеку к самым своим губам и прошептал тот самый пароль. А потом отпустил мне щеку, дружески обнял меня и ласково приказал: «Все доклады присылай обычным путем. Их будет читать Сеян, и я некоторые из них, может быть, буду просматривать. Но о нашем с тобой секретном уговоре никто знать не должен. Зачем лишний раз волновать моего лучшего друга. Я и так на него почти все дела взвалил. Но обязательно расскажи ему, как я о нем хорошо отзывался, как забыл с тобой попрощаться и потому догнал тебя у самого выхода…» С тем и отпустил меня. И я через несколько дней отбыл в Иудею.

Максим оглушенно молчал. Даже глаза у него не бегали, а смотрели куда-то мимо и сквозь. А Понтий Пилат продолжал как бы оправдываться:

— Почти три года от Тиберия никто не появлялся. Я отправлял регулярные отчеты императору. И мы с тобой составляли секретные доклады Элию Сеяну, как ты знаешь, особое внимание обращая на лояльность легатов, на настроение в легионах и связи оппозиции в войсках и среди местного населения… Я, честно говоря, даже подумал, что это прощальное напутствие императора было своего рода мистификацией или проверочной уловкой. Тиберий всегда любил эдак…

Пилат сокрушенно вздохнул и, раненно глянув на Максима, рассказал:

— Первый посланец от Тиберия прибыл только в прошлом году, и примерно через месяц после ареста Агриппины и Нерона. Тиберия особенно интересовало, как у нас относятся к Сеяну и что про него говорят. И не только у нас, в Иудее, но также в Азии, Сирии, Африке и Египте. В Египте — особенно. Мельчайшие подробности было велено сообщить. Вплоть до того, восколько обходятся заказчикам скульптурные и прочие изображения Элия Сеяна и насколько они дороже или дешевле изображений самого императора. При этом Сеян именовался в этом послании «наш общий друг», «мой лучший друг», «мой преданный друг и товарищ»…

Во втором послании, которое я получил месяц назад, сразу после взятия под стражу Друза Младшего, имя Сеяна уже не сопровождалось никакими дружескими эпитетами, — сообщил Пилат. — Передо мной ставились намного более конкретные задачи. На составление ответа мне была отведена только неделя. Стало быть, неделя на ответ, не меньше недели — на доставку в Рим; сейчас море еще неспокойное, и быстро до Капри не доберешься… Видишь, третье послание было отправлено мне почти сразу же по получении ответа на второе…

— А как же я не заметил ни первого посланника, ни второго? — сокрушенно проговорил Корнелий Максим, словно к самому себе обращаясь.

Пилат чуть поморщился, но как бы от сострадания к своему другу и советнику, и ласково возразил:

— Ты их заметил, Корнелий. Второго — точно заметил. И мы с тобой сразу же стали составлять тайное послание Сеяну. Помнишь, об оппозиционных разговорах в первой когорте Шестого легиона?.. Я сказал те бе, что прибыл секретный сотрудник от префекта претория. И ты сразу же отправился в Лаодикею. А потом вернулся, и мы с тобой сели за доклад…

С обидой и болью Максим глянул на Пилата, но тут же опустил глаза и, стараясь сделать свой голос как можно более безразличным, спросил:

— А это второе послание… послание от цезаря, о чем оно было?

— Пока не могу тебе сказать. Видишь ли…

— Ну, это понятно, — тут же согласился Максим.

— Прежде всего позволь подвести итог третьему посланию, сну этому, который мы так долго с тобой комментировали и разбирали.

— Да, конечно, — сказал Максим.

— Пять моментов мне кажутся важными и очевидными. Первое: Тиберий пришел к выводу, что Сеян — по крайней мере, в последние семь лет — устраняет не столько противников самого императора, сколько своих собственных врагов и конкурентов. Второе: Тиберий заподозрил Сеяна в гибели Друза Старшего. Третье: Сеян фактически окружил Тиберия своими людьми, и эти люди, выполняя приказы Сеяна, игнорируют указания императора. Четвертое: рвущийся к власти Сеян, по мнению Тиберия, теперь ни перед чем не остановится и способен даже на него, императора и друга, в любой момент покуситься. И наконец, пятое и самое главное: мы с тобой должны в этот критический и страшный для Рима час встать на сторону императора и все свои усилия приложить к тому, чтобы «кровавый желудок», который так или иначе предстоит принести в жертву империи и закону, принадлежал не принцепсу, а главному заговорщику, злодею и гнусному убийце Луцию Элию Сеяну!.. Таково мое последнее и заключительное толкование. Ты с ним согласен, Корнелий?

Эти слова Пилат произнес хотя и взволнованно, но твердо и решительно.

— Я не понимаю, — ответил Максим.

— Чего не понимаешь?

— Я не понимаю, зачем ты заставил меня комментировать и толковать? Ты меня рассматривал и толковал? — с неподдельной обидой спросил Максим.

— А как же иначе?! — воскликнул Пилат, не только не растерявшись, но как будто обрадовавшись вопросу. — И, представь себе, очень многое обнаружил. Я понял, что ты уже сделал ставку на Сеяна, а Тиберия готов осудить и уже давно осуждаешь. Оказывается, тебе многое известно, и скорее всего, с Римом у тебя есть отдельный канал, по которому ты получаешь конфиденциальную информацию, но некоторой ее частью со мной не делишься. В отношении ко мне, твоему начальнику, я не разглядел у тебя враждебности. Напротив, я увидел, что тебе очень хочется окончательно привлечь меня на сторону Сеяна и посвятить в твои собственные тайны. Ты очень обрадовался этому сну-посланию. Ты его давно ждал. Ты решил, что это приказ от Сеяна и теперь можно будет наконец открыться, говорить начистоту и совместно действовать.

От каждой фразы Пилата Максим вздрагивал и дергал головой, словно от удара. А Пилат продолжал говорить с ним, как разговаривают с ребенком, которому сделали больно и которому очень важно теперь объяснить, что боль эта для него целебна и необходима:

— Пойми ты, ничего не изменилось и не изменится в наших с тобой отношениях. Потому что ты мой верный и опытный соратник, а я твой искренний и благодарный начальник. Мы оба, ты и я, ревностно и неустанно работали на Сеяна, пока видели в нем ближайшего друга императора и исполнителя его воли. Служа Сеяну, мы служили императору и Риму. Но ныне, как мы видим, пути их расходятся. И честный человек, истинный гражданин и преданный солдат империи в этой ситуации должен выбирать. И выбор у него может быть только один…

Максим вдруг не выдержал и, прерывая Пилата, зашептал, будто захрипел:

— Пойти против Сеяна — самоубийство! Сеян намного сильнее Тиберия. В этой схватке чудовищ, в этом поединке Сциллы с Харибдой Сеян обязательно победит! Я в этом не сомневаюсь. Поверь моему опыту!

— А кто Сцилла и кто Харибда? — быстро спросил Пилат.

— Какое это имеет значение?!

— Имеет, — так же быстро возразил Пилат. — Потому что, помнишь, у Гомера про Сциллу говорится, что она — смертное зло, а Харибда — зло бессмертное?

— ИОдиссею пришлось выбирать: он мимо Сциллы поплыл!

— Нас с тобой Сцилла точно сожрет, — прошептал Максим.

— А если победит Тиберий?

— Я этого не допускаю. Но если он победит, тогда нам тем более смерть и позор.

— Вот-вот, смерти-то разные. Умирая от руки заговорщика Сеяна, мы погибнем героически. А от руки победившего императора подохнем как преступники и мятежники!

— Не все ли равно, — прошептал Максим.

— Для меня — нет, не все равно, — медленно и убежденно произнес префект Иудеи.

— А если они помирятся? — вдруг спросил Максим и поднял на Пилата испуганные глаза. — Если они снова договорятся между собой, а после Сеян узнает, что мы осмелились интриговать против него?

— Они никогда не помирятся, — грустно ответил Пилат.

— А если это послание не от Тиберия? — продолжал Максим, и взгляд у него стал уже не испуганным, а пугающим. — Если Сеян овладел твоим тайным каналом связи, вычислил связников и узнал пароли. И вот теперь проверяет тебя, а заодно и меня… Ведь сам же говоришь, что таких странных и туманных посланий ты никогда до этого не получал. И ответа от тебя не приняли. Может быть, тайные агенты Сеяна сейчас наблюдают за нами и ждут, как мы начнем предавать страшного благодетеля.

— «Страшного благодетеля» — оригинальное словосочетание. И, честно говоря, я впервые слышу, как ты ругаешь Сеяна, — лукаво заметил Пилат и стал смотреть на губы Максима, которые эту крамолу только что произнесли.

— А может быть, — уже со злобной обидой во взгляде продолжал Максим, — может быть, никакого послания от Тиберия ты не получал — ни позавчера, ни месяц назад, ни в прошлом году. А всю эту историю ты сочинил, чтобы меня «расколоть», как некоторые выражаются у нас в службе… И цели своей достиг.

— Глупости говоришь, — монотонно ответил Понтий Пилат и стал смотреть Максиму в подбородок. — Меня, императорского префекта, чрезвычайного и полномочного посланника Рима, ты называешь мальчишкой. А сам-то как рассуждаешь?

Максим не ответил. Он вдруг отвернулся от собеседника и с мрачным напряжением теперь смотрел в сторону сада. Пилат проследил за его взглядом и увидел, что от дворца Ирода отделились и медленно идут по центральной дорожке центурион Лонгин и личный секретарь префекта Перикл.

— Всё просто, — по-прежнему глядя в сад, тем же монотонным голосом заговорил Пилат. — Я, Луций Понтий Пилат, твой командир и начальник, решительно объявляю тебе о том, что, следуя тайному повелению цезаря и принцепса, начинаю прилежно и неустанно собирать информацию о политической благонадежности и преданности интересам империи Луция Элия Сеяна. Ничего этому Сеяну, разумеется, о том не докладывая. И если вдруг обнаружу коварные происки и целенаправленную подготовку к заговору и мятежу, то, повинуясь долгу римского гражданина и обязанностям префекта императорской провинции, немедленно буду докладывать об этом нашему императору, цезарю и принцепсу. И, объявив это тебе, Корнелий Афраний Максим, я спрашиваю: согласен ли ты с моим решением? Будешь мне преданно помогать или начнешь препятствовать? Сохранишь ли в надлежащей тайне содержание императорского послания и нашу с тобой беседу?

— В тайне всё сохраню, можешь не сомневаться, — быстро повернувшись к Пилату и с тоской на него глядя, ответил Максим. — Что же касается того, согласен или не согласен, буду ли помогать… У меня сейчас слишком мало информации, чтобы тебе ответить. Дай мне подумать…

— Даю тебе час. Больше дать не могу, — ответил Пилат и стал смотреть Максиму в переносицу.

— А что будет, если я отвечу отказом? — вдруг спросил Корнелий Максим и опустил глаза.

— Ты огорчишь меня и разочаруешь, — безразлично ответил Пилат.

И сколько я проживу после… после твоего огорчения? — снова спросил Максим.

— Не знаю, — сказал Пилат и взгляд свой перевел на лоб начальника службы безопасности. — Сколько боги тебе отпустили, столько и проживешь, наверное. — Пи лат сделал паузу и продолжал тем же холодным тоном: — Я же, взяв с тебя клятву, что будешь хранить молчание, быстро переведу тебя на какую-нибудь хорошую и тихую должность. И также пообещаю тебе, что ничего против тебя предпринимать не буду… Но на прощание снова повторю: навстречу смерти идешь, Корнелий Максим.

Помолчали.

Потом Максим спросил:

— Можно я пойду и спрошу, что у них там стряслось?

— У кого стряслось? Куда пойдешь? — прищурившись спросил Пилат.

— У центуриона и твоего секретаря.

— Не надо. Пусть сами подойдут.

— Они не подойдут. Будут стоять и ждать у фонтана.

— Откуда знаешь?

— Я им категорически запретил выходить в сад и приближаться к беседке.

— Ты запретил? Надо же, — ухмыльнулся Пилат и разрешил: — Ладно. Иди.

Максим тяжело поднялся с ложа, вышел из беседки и гусиной своей походкой заковылял в сторону фонтана.

А Пилат, словно в изнеможении, откинулся на ложе и закрыл глаза.

Максим назад не вернулся. Переговорив с Лонгином, он вместе с ним удалился в сторону казарм. А к беседке направился и скоро вошел в нее Перикл, раб и секретарь префекта Иудеи.

— Максим разрешил мне доложить тебе, — сказал Перикл. — С полчаса назад какой-то то ли пророк, то ли смутьян при посредстве своих многочисленных сообщников устроил в Храме сущий дебош.

— Что конкретно учинил? — устало спросил Пилат, не открывая глаз.

— Выгнал торговцев скотом. Напал на менял и опрокинул их столики.

— А кто таков? Личность безобразника пока не установили?

— Некий Иисус из Назарета. Он, кстати, не первый раз уже… безобразничает в Городе.

— Иисус?! — вдруг радостно воскликнул Пилат, открыл глаза и мгновенным движением сел на ложе. — Иисус, говоришь?! Надо же. Сколько же у них этих самых Иисусов?! Не слишком ли много на мою бедную голову?!

Глава девятнадцатая

КАКОЙ ВЛАСТЬЮ?

Полдень

— Не слишком ли много на мою голову?! Теперь еще и этот Назаретянин! — ворчал Амос, начальник храмовой стражи, выходя из Зала поучений в колоннаду Царского портика.

Во Дворе язычников толпа уже разделилась почти на две равные части. Одна часть народа обступила Иисуса слева от Красных ворот, и Он им что-то говорил, а они слушали. Другая же часть посетителей Храма отодвинулась в сторону и, стоя посреди двора, в напряжении ожидала, глядя то на толпившихся возле Красных ворот, то в сторону Царского портика.

И вот, из дверного проема выступила на мозаичный пол, миновала четыре ряда высоких белых мраморных колонн и спустилась во Двор язычников торжественная и грозная процессия старейшин, священников и книжников.

Во главе процессии в белых одеяниях и белых тюрбанах на голове медленно и тяжело вышагивали два седовласых и седобородых старца — авва Ицхак из рода Камгифов, хранитель святынь и бывший первосвященник, и Наум из рода Ханнанов, заместитель первосвященника Иосифа Каиафы по богослужениям и начальник над всеми священниками Храма. Чуть в стороне от них шагал низкорослый, но кряжистый, крепкий и словно квадратный Амос. Человек двадцать священников, книжников и законников синедриона в белых, голубых и светло-зеленых мантиях и талифах шли позади аввы Ицхака и преподобного Наума. А слева и справа от процессии в кожаных шлемах и с копьями в руках шагали храмовые стражники.

Незыблемые, как устои их веры, непреклонные, как мраморные храмовые колонны, суровые, как стены Иерусалима, и неприступные, как Антониева башня, двигались они через двор в сторону Красных ворот и народа, а лица у всех были каменные и застылые, и издали незаметно было, что они между собой разговаривают.

На самом же деле двое из них, стараясь сохранять неподвижность лица и едва открывая рот, переговаривались друг с другом, точнее, договаривали то, что не успели договорить.

— Вообще-то, это не мое дело, — тихо и раздраженно говорил Наум. — С погромщиками должен разбираться Елеазар. Ведь это он отвечает за храмовую торговлю — пусть и наводит порядок.

— Не нашли мы его, — спокойно возражал Амос. — Повторяю: одни говорят, что он отправился к Пилату, другие утверждают, что вместе с Ханной поехал на Елеонскую гору…

— Давно надо было арестовать этого Назарея, — спустя некоторое время сказал Наум. — Ведь было же постановление синедриона.

— Было. Но он скрылся. Никто его в Иерусалиме не ожидал… И в голову никому не могло прийти, что он снова сюда явится, зная о том, что объявлен в розыск и что даже награда назначена за информацию о нем, — сказал Амос.

— А вчера?

— Что вчера?

— Вчера почему не арестовали?

— Вчера было слишком много народа, — ответил Амос.

— А сегодня что, меньше, по-твоему? — спросил Наум.

— Сегодня еще больше. Сегодня совсем неудобно.

— Вам, видишь ли, неудобно. А мне неужели удобно бросать все дела и возиться с этой галилейской деревенщиной?

— Пусть тогда авва Ицхак допросит его, — предложил Амос, и оба они, Амос и Наум, скосили глаза на шедшего рядом грустного и задумчивого старца. Но тот былсама отрешенность, ни на кого не смотрел и ничего не слышал. И потому Наум обреченно проговорил:

— Ладно. Задам ему вопрос, о котором договорились. Пусть попробует ответить. А дальше посмотрим, что с ним делать.

— Да, будем действовать по обстановке, — согласился Амос.

— Задам ему вопрос, — повторил Наум. — А ты вели стражникам, чтобы были рядом. И следи за реакцией в народе.

— Ты только сдерживайся, когда будешь говорить с ним, — попросил Амос.

— Ты лучше стражников своих сдерживай и за ними смотри. Говорят, некоторые из них тоже участвовали в погроме, — зло процедил Наум.

— Они уже под арестом и будут строго наказаны, — спокойно ответил Амос. — Те, которые с нами сейчас, — самые стойкие и проверенные.

— Но сколько их?

— Тридцать человек в отряде.

— Всего тридцать, — грустно вздохнул Наум. — А вон, смотри, сколько народа. И у него самого, говорят, учеников чуть ли не сотня.

— Только не нервничай и не гневайся. А остальное — мое дело, — сказал Амос, саган и главный начальник стражников.

Всё это достаточно тихо и скрытно говорилось, и, разумеется, народ, на который они надвигались, ничего не слышал и слышать не мог. И шедшие за Наумом и Амосом священники и книжники тоже не слышали, за исключением разве первого ряда, в котором вышагивали два священника черед, один судебный законник и ловко пристроившийся к ним сбоку один фарисей в бесцветном плаще — тот самый Каллай, который ночью подслушивал из-за пальмы Фаддея, а после явился с докладом в дом Матфании. Каллай слышал.

Народ же, столпившийся в центре двора, следил за процессией с того момента, когда она вышла из Царского портика, а когда она дошла до уровня Шаллекет-ских ворот, развернулся к процессии лицом. И теперь, когда старейшины и священники дошли до ступеней и стены, огораживавшей Двор женщин, в этой толпе кто-то тихо вскрикнул: «Идут!» И сразу несколько голосов очень негромко подхватили: «Идут!», «Идут!», «Тихо!», хотя и так было слишком тихо для Двора язычников, в котором не было теперь ни скота, ни торговцев с менялами, и люди в этой тишине не желали разговаривать с непривычки или от страха. И едва первая толпа напряглась и вскрикнула, как сразу и во второй толпе, обступившей Иисуса, произошло быстрое и виноватое движение: люди отшатнулись от Христа, обратились к Нему спиной и выстроились вдоль ступеней, с севера на юг, напротив первой толпы, которая также рассредоточилась и выстроилась, образуя проход для почтенных и важных, великих и сильных. И чем ближе процессия приближалась к народу, тем больше эти шеренги отодвигались назад и расступались в стороны, освобождая дорогу для тех, на кого смотреть было боязно и еще страшнее было ненароком подвернуться им на пути и осквернить благородных и праведных своим нечестивым прикосновением. И так они друг друга словно гипнотизировали: толпа проникалась робостью и благоговением, а шедшие в процессии преисполнялись еще большей торжественностью и еще пущей важностью.

Пройдя между шеренгами народа, старейшины и священники приблизились наконец к Иисусу и ученикам его, и лишь тогда лица их утратили прежнюю окаменелость. Лицо преподобного Наума стало свирепым, морщины на лбу словно надавили на седые густые брови, а те наползли на глаза и прикрыли их, сузив и заострив взгляд, который и без того у Наума был тяжелым и острым. Авва Ицхак, напротив, широко раскрыл свои старческие подслеповатые глаза и взглядом своим, выпукло-страдающим и детски-обиженным, принялся как бы ощупывать лицо Иисуса. Амос же осклабился и, медленно переводя взгляд с Христа на апостолов и с апостолов на других учеников, словно успокаивал их той приветливой и одновременно настороженной улыбкой, которой только чистокровные иудеи и выходцы из египетской Александрии умеют улыбаться.

И в гулкой каменной тишине, в зловещем шорохе одежд и в пыльном солнечном зное голос Наума сурово и хрипло вопросил:

— Какой властью ты это делаешь?! Кто дал тебе эту власть?! Скажи нам. Мы ждем от тебя ответа.

Иисус ответил сразу:

— Я тоже спрошу вас, и, если ответите, отвечу и я вам на то, о чем спрашиваете меня. Скажите: крещение Иоанново с небес было или от человеков?

Наступило удивительное молчание, такое же солнечное, пыльное и гулкое, как та тишина, которая воцарилась в Храме. И солнце так жарко освещало лица, что всё на них можно было прочесть, даже мысли, а гул ожидания эти мысли словно считывал и произносил вслух.

Глаза у Наума забегали, приподнимая тяжелые веки, отчего словно вспух кончик носа, расширились ноздри, задергались седые и чуть обвисшие усы, встопорщилась и тоже задергалась густая борода, в которой теперь совершенно исчез рот, будто стал ненужным.

«Разумеется, не от Бога и не с небес! И сам знаешь, что не от Бога! — яростно вспыхнули глаза Наума. — Потому что твой Иоанн, этот Креститель, такой же грязный обманщик и проходимец, как ты!» Но ярость почти тут же сменилась досадой, и те же глаза испугались: «Уходит. Может уйти». И дальше растерянно побежало: «Многие из них верят, что он был пророк, и всё, что он говорил и делал, — с небес и от Бога». И снова вспыхнуло: «Если вдруг соглашусь, что от Бога, он тут же заявит: Креститель от Бога свидетельствовал вам обо мне, что я тоже от Бога, а вы спрашиваете: кто дал мне власть и откуда она?» И с еще большей досадой сверкнуло: «Как ловко ушел, подлец!» А следом вздрогнуло и сжалось: «Нельзя при народе. Нельзя отрицать их Крестителя. Разъярятся. Камнями могут побить!.. Не побьют при Амосе?!»

Преподобный Наум отвернулся от Иисуса Христа и посмотрел на Амоса, яростно, в отчаянии и с надеждой.

А тот тоже думал. И до того, как Наум посмотрел на него, думал, похоже, так: «Я видел этого Иоанна. Могучий был человек. Глаза — как угли. Голос — топор, которым рубят деревья… Может, от Бога. Может, от сатаны и от бесов. Но точно — не от человеков!»

И только Амос это подумал, Наум посмотрел на него, и мысли Амоса выпрыгнули ему на лицо и побежали несколько в ином направлении: «Ребята надежные. Но мало их. И стоят неудобно — народ их со всех сторон окружил. Оружием не успеют воспользоваться… Сколько у него сообщников? Вооружены? У этого долговязого и у этих двух, по бокам, что у них под плащами?.. Спокойно, начальник! Главное — страх не показывать. Тогда точно — накинутся и разорвут. У нас это быстро». А поверх этих спокойных мыслей забегали досадливые и злые: «Что этот старый козел на меня уставился?! Не суйся, если не умеешь с народом разговаривать! Сам задал вопрос — сам и отвечай!.. Эх, надо было сперва от Ханны получить инструкции. Наломаем теперь дров!»

Наум смотрел на Амоса. Амос смотрел на Наума. И оба чувствовали и знали, что мысли их словно на лбу написаны, а народ стоит и читает. И оба, саган и главный священник, вспомнили вдруг об авве Ицхаке, который, вон, полюбуйтесь, стоит рядом, молчит и таращит глаза на Иисуса, а им, своим младшим товарищам, не желает прийти на помощь. И обернулись к Ицхаку, взглядами требуя, прося, умоляя.

Старец их взгляды почувствовал и молчание их услышал. Сперва он беспомощно улыбнулся, затем поднял и развел в стороны руки, а потом словно выдохнул из себя тихое и кроткое:

— Не знаем. — И, чуточку помолчав, добавил еще грустнее и ласковее: — Не знаем откуда. — И так посмотрел на Христа, словно прощения у него попросил.

От звука его голоса тишина сначала вздрогнула, затем нервно напряглась и звонко натянулась. А Иисус ответил:

— Вот и я не скажу вам, какой властью это делаю.

Молчание треснуло, расползлось по шву, и из него стали выплескиваться вздохи и голоса, выкрики и фразы.

Филипп стоял во втором ряду среди апостолов. И слышал, как впереди с досадой воскликнул Иаков Малый:

— Почему «не скажу»?! Я бы сказал! Я бы ответил этому лицемеру, этому племянничку главного вора и разбойника!

— Нельзя было отвечать, — порывисто возразил ему Петр. — Ты что, не понял? Вопрос был «рогатый». Если б ответил: «Бог дал мне власть», они сразу же обвинили бы Его в богохульстве. А если б про Бога не сказал: дескать, сам это делаю, — они обвинили бы Его в самозванстве.

— Как будто Он никогда не говорил, что власть у Него от Бога?! Как будто не называл себя Пророком и Сыном Божьим?! При стражниках и при священниках говорил. И здесь, в Храме, — не раз и не два! На Кущах, на празднике Обновления. И ты слышал, и я. Не помнишь? — Малый не успокаивался. А Петр продолжал ему возражать:

— Слышал и помню. Но, видимо, не время сейчас. Нельзя поддаваться на провокацию. Момент, похоже, не тот…

— Почему не тот момент? И когда этот момент наконец наступит?! — воскликнул Малый.

— Тише говори. Услышит, — упрекнул его Петр.

— Плевать я хотел, что услышат!

— Я про Иисуса говорю. Ему твоя… твое ожесточение не понравится.

— Иисус и так меня слышит! — убежденно воскликнул Малый, но тон свой заметно понизил. — Он всех нас слышит. Даже когда мы молчим. Слышит и бездействует. Обещает и не выполняет…

— Погоди, не суесловь, — строгим голосом произнес Петр, прерывая друга. — Зачем Ему самому о себе свидетельствовать, когда Креститель о Нем свидетельствовал, называя Господом и Сыном Божьим?

— Надо было повторить, — упрямо боднул рыжей головой Иаков Малый. — Надо было напомнить народу слова Иоанна. И здесь, в Храме, громогласно и во всеуслышание объявить: «Бог дал Мне власть, и все вы малые песчинки, все вы твари дрожащие перед силой и славой истинного Пророка Господня!»

— Так ведь Он почти то же самое и сказал. Ты разве не слышал? — вдруг спросил Петр и ухмыльнулся в курчавую бороду.

Малый удивился, то есть перестал восклицать и бодать головой, повернулся к Петру и ощерил рот. А Петр пояснил:

— Власть — это не крик. Власть — это присутствие духа и в спокойном величии сила!.. Они подступили к Нему с вопросом, а Он сам потребовал от них ответа! Их много — Он один. У них — копья, а Он — безоружен. Потому что Он Царь здесь и Господин, а они перед Ним — точно трусливые собаки… Что они Ему ответили, ты слышал?!

— Ничего не ответили. Сказали: «Не знаем».

— Вот-вот! «Не знаем!» — вдруг торжествующе воскликнул Петр и яростно взмахнул рукой. — Они, умники и великие толкователи Закона! Они, которые каждую фразу, каждое слово, каждую букву в Законе всегда берутся истолковать и так перед нами толкуют, с таким несокрушимым апломбом, с такой безоглядной уверенностью в своей правоте, будто вместе с Моисеем поднимались на Синайскую гору, на колеснице с Ильей взлетали на небо, с Исайей обличали царей и плакали с Иеремией на реке вавилонской! Они, книжники и знатоки, гордые учителя народа! Ты слышал, чтобы они когда-нибудь произносили эти самые слова «не знаю», «не знаем»?! Они — призванные Богом и назначенные синедрионом отличать добродетельных от грешников, знающих от шарлатанов, пророков от самозванцев! Разве может им быть неясно, от кого человек говорит — от Бога или от дьявола и дана ли ему власть или нет у него никакой власти?! Но вот при народе, в Храме, в Доме Господнем, пред жертвенником и святилищем Его они только что провозгласили: «Не можем определить, не знаем, потому что глухи и слепы, невежественны и бессильны, суесловны и слабоумны!» Может ли быть для них большее унижение, больший позор?

— Ты прав, Петр, — тут же согласился с ним Малый. — Они Его хотели унизить, но сами унизились. Его хотели ударить, но сами себе лоб расшибли. Лживые судьи сами себя осудили!.. Ты мне объяснил. Ты умница, Петр!

А соглядатай Каллай — тот самый человек в сером плаще с капюшоном, который стоял поблизости и якобы разглядывал Красные ворота, — теперь смотрел в пыльное небо, на мутное полуденное солнце и слушал еще более внимательно.

Глава двадцатая

ПРИЗНАНИЕ АРИЭЛЯ

Седьмой час дня

— Какое странное небо. Мутное. И солнце словно в пыли… Такое редко бывает весной, — сказал Иоиль, глава школы великого Гиллеля.

— Учитель, позволь мне теперь сказать и объяснить тебе, — попросил Ариэль.

— Нет. Не позволю, — ответил Иоиль. Они сидели в беседке.

— Еще раз напомню тебе о нашей стратегии, которую ты, похоже, недостаточно четко себе уяснил, — наставительно заговорил Иоиль. — Партия ныне ослаблена, потому что в ней существуют две школы. И эти школы, преследуя в общем-то единую цель, в частностях непрестанно спорят друг с другом, как мне кажется, часто лишь для того, чтобы поспорить и доказать свою правоверность, свое православие и свою особую приверженность заветам старцев. Нашими разногласиями, естественно, пользуются враги партии: открытые и тайные язычники, разного рода ренегаты, вроде саддукеев и иродиан, а также раскольники, называющие себя фарисеями, но, по сути, свернувшие с пути истинного, поправшие великие принципы, предавшие интересы партии и фактически действующие против обеих школ.

Они сидели в беседке, устланной мягкими и пышными сирийскими коврами. Вернее, Иоиль возлежал, опершись локтем на пеструю египетскую подушку, а напротив него, поджав под себя ноги, сидел Ариэль.

— Такое больше не может продолжаться, — назидательно продолжал Иоиль, главный учитель. — Надо идти на сотрудничество. Надо везде, где это возможно, вступать в диалог с шаммаистами и с помощью конструктивного диалога стараться смягчить их жесткую позицию. Заставить их видоизменить или вовсе отказаться от тех многочисленных правил и предписаний, которые народ никогда соблюдать не будет. Потому что их просто невозможно все соблюсти. А нашим врагам эти мелочные и дикие правила дают дополнительный повод для нападок на всё фарисейство: не только на школу Шаммая, но и на нас — последователей великого и мудрого аввы Гиллеля! И делать это надо не спеша, осторожно, постепенно, аргументированно, деликатно и с хитрецой, ибо большинство шаммаистов — люди твердолобые и жестоковыйные. Ты видел, как ласков я был с Левием, как всячески ему поддакивал, подыгрывал, подчеркивал, что мнение его для меня крайне ценно, что я крайне дорожу нашими доверительными отношениями? Ты обратил внимание?

— Конечно же, учитель. Признаюсь тебе…

— Помолчи! Сейчас я говорю, — прервал Ариэля Иоиль.

Беседка, в которой они расположились, находилась на крыше дома Иоиля. Крыша была широкой и плоской. Между балок росла трава, так ровно и густо, словно специально была там посеяна. В кадках, расставленных по всей крыше, произрастали деревья — карликовые. И было каждого дерева по одному: лавр и кипарис, фига и лимон, сосенка и дубок, гранат и оливка — ни один вид не повторялся. По краю же крыши были сооружены цветочные грядки, и в них пока расцвели только маки.

— Ты спросишь, не опасно ли с ними заигрывать? — разъяснял Иоиль, любитель долгих и многократных рассуждений. — Ты спросишь, не повредит ли школе Гиллеля такое объединение сил и сближение позиций? Отвечу: ничуть не повредит, а только на пользу пойдет и нам, и всей партии. Во-первых, силы фарисейства тем самым укрепятся. Во-вторых, возрастет влияние на народ. В-третьих — и это самое главное! — мы постепенно подчиним себе шаммаистов, смягчим их и подомнем под себя. Ведь школа Гиллеля благодаря дальновидности, гибкости и мягкости нашего великого учителя с каждым годом пользуется все большим авторитетом у народа, а школа Шаммая из-за ее ослиного упрямства и догматической косности, напротив, стремительно теряет популярность в широких народных массах. Им, видишь ли, безразлично, идет за ними народ или не идет; дескать, не важно, сколько фарисеев, мало или много, а важно, чтобы все они были ревностными и истинными; так якобы от начала повелось, и партия была создана для немногих и праведных… Ну так это когда было! Тогда действительно слишком мало было преданных ревнителей Закона и искренних иудеев. Тогда невозможна и не нужна была массовость. Но, слава Господу, времена с тех пор изменились. И чтобы достигнуть цели, чтобы воистину стать руководящей и направляющей силой избранного народа Божия… Ты меня слышишь? Ты что все время молчишь?! — вдруг спросил Иоиль.

— Я тебя очень внимательно слушаю, учитель, — от ветил Ариэль.

Широкий вид открывался из беседки, в которой они сидели: к югу, в обрыве, шумел и пылился Нижний город, к западу сверкал и искрился Змеиный пруд, на севере в солнечном мареве замерли, чуть оплыли и словно дышали оба дворца, Великого Ирода и Асмонеев, а далее — Храм и совсем вдалеке, будто призрак, — Башня Антония.

— И мы, как ты помнишь, решили, — продолжил Иоиль, — в качестве первого шага к сближению выбрать какого-нибудь общего для двух школ противника и совместными усилиями его устранить. Общий враг — хороший путь к объединению… Самой подходящей кандидатурой был признан Иисус Галилеянин. Во-первых, фигура в общем-то незначительная, с которой всегда удобно начинать. Во-вторых, пришлая личность, не из Города. В-третьих, субъект крамольный и дерзкий. И главное: этот Назарей так ловко настроил против себя наших новых друзей — шаммаистов, так больно и глубоко засел у них в печенках, что они почти на всё готовы, чтобы свести с ним счеты. И без нашей помощи не удалось им расправиться с ним! И никогда не удастся, ибо ни в синедрионе, ни у Антипы, ни в префектуре у шаммаистов давно уже нет ни влияния, ни опоры… Короче, мы предоставляем им практическое содействие, а они за это вынуждены за столом переговоров обсуждать с нами некоторые важные теоретические вопросы и если не принимать, то выслушивать наши мнения и наши трактовки Закона и Предания старцев. Пусть пока только слушают. Дай срок, мы их постепенно обломаем и заставим играть по нашим правилам! Никуда не денутся. Потому что следом за Назареем мы им еще более лакомое кушанье предложим… Но не будем торопить события.

— Ты, кстати, неплохо провел рабочую группу, этот наш первый эксперимент после долгого перерыва, — признал Иоиль. — Недурно, недурно. Под твоим идеологическим напором многие свои формулировки они вынуждены были смягчить. И после эдакой осады нам удалось выманить Левия из его цитадели и заставить этого бесчувственного истукана формулировать обвинение и разрабатывать план борьбы с Назареем и его приспешниками. Мне удалось убедить шаммаистов, что они намного более заинтересованы в устранении Назарея, чем мы, последователи Гиллеля. Для нас этот Иисус, собственно, не представляет особой опасности, но ради наших товарищей и друзей, ради единства партии мы, так и быть, задействуем все наши ресурсы, используем всё наше влияние во властных структурах. И Левий тут же клюнул. Ты обратил внимание? Ты видел, как у него загорелся глаз? Он у него редко горит, у этого живого покойника.

— Я видел, — сказал Ариэль.

— А что ты после этого выкинул?! — вдруг грозно воскликнул Иоиль, оттолкнулся локтем от подушки и выхватил из серебряной чаши горсть миндальных орехов, которые тут же закинул к себе в рот и с ожесточением стал пережевывать. Правый свой глаз он теперь совершенно закрыл, а левым гневно и тяжело уставился на Ариэля. А тот сидел перед ним, словно ученик и мальчишка, хотя мальчишке было уже за пятьдесят и был он благороден и статен. И одет был намного изысканнее, чем Иоиль, этот семидесятипятилетний старик, тоже еще крепкий орешек, однако увалень из дальней деревни или старательно рядящийся под эдакого деревенского увальня и крепыша старичину.

— Прости, учитель, — сказал Ариэль. — Можно мне объясниться? До нашего отчета я хотел переговорить с тобой. Но ты был в отъезде. А утром не смог меня принять, потому что у тебя уже сидел Левий Мегатавел. И я на свой страх и риск…

— Ты что предложил Левию?! — не слушая Ариэля, гневно спросил Иоиль и так насупил свой нос-айву, что эта айва покраснела, еще сильнее разделилась на дольки по бокам и по краям, так что уже не на айву стала похожа, а на перезрелую и треснувшую смокву. — Левий тут же решил, что мы еще больше заинтересованы в устранении Назарея, чем они, шаммаисты. И когда я вас выслал за дверь, заявил мне: «Раз вы так торопитесь с Назареем, давай поручим Ариэлю, чтоб он подготовил убийство. Конечно, мы — не разбойники и не сикарии, но, если кто-то из наших подчиненных возьмет на себя ответственность, я, Левий Мегатавел, не стану предварительно возражать и чинить препятствий, а после мы, разумеется, осудим и умоем руки…» И кто тебя за язык тянул?! Что за дурость?! Зачем тайно убивать того, кого можно публично и по закону осудить в назидание народу?!

— Прости, учитель. Повторяю: к сожалению, у меня не было возможности переговорить с тобой и объясниться, — отвечал Ариэль.

И странное дело: судя по лицу Ариэля и по всему его внешнему виду, он вовсе не был смущен упреками и замечаниями в свой адрес. А та задумчивая тоска и та одинокая обреченность, которые излучал он и ночью в доме Матфании, и утром во время партийного завтрака, теперь уже покинули его. Глаза Ариэля, серо-одинокие и тоскливо-глубокие, ныне светились каким-то уверенным и возрастающим светом, похожим на радость и облегчение. Чем больше ругал его Иоиль, тем радостнее светились Ариэлевы глаза, хотя видно было, что радость свою он старается сдерживать, но это ему плохо удается, и он как будто даже не хочет, чтобы ему это вполне удалось.

— О чем говорить?! — с тоской воскликнул Иоиль. — Мы уже обо всем с тобой переговорили.

— Не обо всем, — возразил Ариэль. — Пока ты отсутствовал, новые события произошли. И главное: я понял такое, о чем раньше только догадывался и потому не докладывал тебе, не делился с тобой своими мыслями и опасениями. Но сейчас вижу: обязательно надо сказать и предостеречь. Ибо только что слышал от тебя: «незначительная фигура», «пришлый человек», «не представляет для нас особой опасности».

— Я это Левию говорил, не тебе! Ты даже это перестал понимать?! — Иоиль с такой досадой выхватил из чаши горсть орехов, что половина их выскользнула у него из пальцев и рассыпалась на ковер.

— Да, Левию. Но мне показалось, что не только ему, что себя ты тоже пытаешься убедить и, похоже, уже убедил.

— Ничего не понимаю! — Учитель Иоиль открыл правый глаз и рот свой кривой выпрямил, что, видимо, означало у него искреннее удивление.

— Так я и пытаюсь объяснить! — вдруг пылко воскликнул Ариэль. — Мне надо, чтобы ты не торопил меня и внимательно выслушал. И если я неправ, ты меня поправишь и наставишь. И все твои указания, все твои просьбы отныне я буду исполнять, как Заповеди Моисея. Дай только сперва высказаться и предупредить!

Некоторое время — и довольно долгое — Иоиль прилежно изучал лицо своего ученика, и даже на руки его холеные внимательно посмотрел, а после прищурил правый глаз, снова скривил рот, сунул в него орехи и, громко их пережевывая белыми и крепкими зубами, с набитым ртом произнес:

— Ну ладно, валяй предупреждай. Слушаю тебя.

— Сотрудничество и единство — замечательно! — торопливо начал Ариэль, словно боялся, что время у него ограничено и его в любой момент могут прервать. — Но это лишь часть дела. Главное, как ты учил меня, это ждать Мессию и верить в него. В этом-то и есть основной смысл фарисейства. И отними у нас этот смысл, лиши нас этого ожидания, и тут же возникает вопрос: зачем мы тогда существуем на свете и чем, в сущности, отличаемся от первосвященников и саддукеев? Лишь тем только, что от внешней власти отказываемся?

Пристально глядя на Ариэля, Иоиль молчал и хрустел миндальными орехами.

— Стало быть, надо ревностно и трепетно ждать прихода Мессии, верить, что он придет и эту грешную землю, за двадцать сребреников проданную саддукеями в рабство языческое, обратит в Землю обетованную, в которой мы будем праведны и равны перед Господом, счастливыми и всемогущими станем, господствуя над другими народами, руководя ими, предписывая им истинный путь к Закону и Правде. И ждать это надо чутко, уверенно, ежедневно и даже ежечасно, ибо время мессианское в любой момент может прийти и, кажется, наступило уже, хотя почти все это не видят, а многие уже и ждать перестали.

Иоиль еще взял орехов и положил себе в рот. А пятидесятилетний ученик его продолжал:

— Мы слепы и глухи в своем неверии. А по всему Востоку уже распространилось ожидание. И вот, в Азии и в Киликии, в Египте и даже в Сирии говорят, что в самом скором времени у нас, в Иудее, восстанет великий царь, который будет господствовать над миром именем Бога Единого и во славе Всемогущего Господа… Язычники чувствуют и свидетельствуют, обрати внимание!

— Ты это ожидание, по-моему, преувеличиваешь, — спокойно заметил Иоиль.

— А книги, самые недавние, о чем говорят? — невозмутимо продолжал Ариэль. — Вон, например, у Варуха: «И честь будет обращена в стыд, и сила будет унижена до презрения, и честность будет изведена, и красота превратится в уродство, и зависть воспылает в тех, кто и не помышлял о себе, и злоба вспыхнет во многих, чтобы многим вред причинить…» Разве не про нас сказано? А помнишь, у Ездры: «Смятение народов, волнения людей, замешательство вождей, беспокойство князей…»?

— Ну, только книги мне не надо цитировать, — насмешливо попросил Иоиль. — Я их как-нибудь без тебя читал и наслышан.

С болью посмотрел Ариэль на Иоиля и с жаром воскликнул:

— Прости, учитель, но ты учил меня, что сам по себе Мессия никогда не придет, что приход его надо готовить! Надо молиться и просить у Господа, чтобы он послал нам Сына Человеческого. А часто ли мы просим об этом?.. Надо, как ты повторял вслед за Исайей, «прямыми сделать пути его», то есть через искреннее раскаяние и возвращение к праведной вере отцов наших удалить препятствия, которые мешают Мессии и отдаляют его приход. А много ли ты знаешь раскаявшихся и праведных даже среди нас, фарисеев?.. Как ты учил: надо как можно больше народа привлечь к себе, очистить его, облачить в светлые одежды веры, препоясать ревностью и усердием, тогда Мессия придет, может быть, без всяких знамений, чтобы избавить народ свой от векового унижения, рог спасения воздвигнуть и славой своей увенчать!

— Всё правильно вроде говоришь, — сказал Иоиль и шумно заглотнул пережеванные орехи. — Но к чему сейчас эта проповедь?

— К тому, что Иоанн, сын Захарии, то же самое говорил. Но мы только говорим. А он стал делать, — тихо ответил Ариэль.

— Кто такой?

— Иоанн, которого они называют Крестителем, которого Ирод Антипа умертвил.

— И что, по-твоему, этот Иоанн сделал? — Иоиль теперь и левый свой глаз прищурил.

— Молился. Заставил людей раскаяться. Очистил их в Иордане. Много народа собрал и, как утверждают, указал на Иисуса Галилеянина.

— Не понимаю, — сердито сказал Иоиль. — Ты, который этим Иисусом по нашему поручению специально занимался и поначалу большие надежды на него возлагал, считая, что проповеди его против священников и прочих саддукеев направлены… Мы поддержали тебя, направили к нему Никодима и приставили двух наших людей, Фамаха и этого, как его?..

— Ингала, — подсказал Ариэль.

— Бог с ним, с Ингалом, — поморщился Иоиль. — Когда с саддукеев Назарей перекинулся на шаммаистов, мы еще более заинтересовались. Пусть им как следует достанется за их мелочность, их показуху… «Лицемеры»? Конечно же лицемеры, «Прелюбодеи»? С Законом они точно прелюбодействуют, как девку последнюю коряча и принуждая… Господи, прости мне это сравнение!.. «Гробы скрытые», «слепые вожди слепых»? Да одного взгляда на Левия достаточно, чтоб согласиться: ну, точно — безглазый, живой покойник!.. Боже, прости окаянному, что эдак я про праведного и мудрейшего товарища моего по партии…

Иоиль, похоже, развеселился и еще оживленнее продолжал:

— Но когда твой Иисус и на нас, последователей Гиллеля, стал тявкать и скалить зубы… Я помню, как ты тут вот, на этой крыше, сидел и докладывал. Каждое слово твое помню. Ты говорил: «Нам он никак не может пригодиться, потому что ругает нас, на праведного пророка и тем более на Мессию никак не похож, от всей партии отвращает народ и, стало быть, представляет для нас опасность…» Я логики твоей не понимаю, — уже без всякого оживления, прежним сердитым тоном заключил Иоиль.

— Я не знал, что он так опасен! — воскликнул вдруг Ариэль, и серые его глаза светились одновременно страхом и радостью. — Чудеса его возрастают. Вот и недавно воскресил четырехдневного Лазаря из Вифании… Такого чуда никто до него не делал, и многие чудеса пророков меркнут по сравнению с этим великим и божественным чудом! И в народе уже поползли слухи, что, дескать, когда Иисус появился на свет, какая-то особая таинственная звезда сияла на небе и свидетельствовала о его рождении. Звезда и скипетр из видения Валаама! Сын человеческий, подобный Моисею, которому они во всем должны подчиниться и только его слушать и слушаться!

— Манны не было, — спокойным и как бы безразличным тоном возразил Иоиль. — Моисей ежедневно насыщал толпы, сводя на них манну небесную. Назарей такого пока не делал.

— Делал, — тихо сказал Ариэль и дальше перешел почти на шепот: — Он дважды накормил огромные толпы. Один раз их было четыре тысячи, другой раз — пять тысяч, не считая женщин и детей. Причем хлеба у него имелось всего несколько лепешек, а рыбок — две или три. Но тысячи людей накормил и насытил, а после много коробов пищей набили и несколько дней доедали остатки…

— Повторяю: манна Моисеева с небес была, — возразил Иоиль. — А хлеб и рыбки… Да, может быть, чудо, но земное. А от небесных знамений Назарей твой упорно отказывался — ты сам мне докладывал.

— Люди говорят, — задумчиво отвечал Ариэль, — что до разрушения Храма в Ковчеге откровения хранился сосуд с божественной манной, а когда Храм разрушили, Иеремия спрятал этот сосуд, чтобы вновь достать его, когда исполнятся времена и придет Мессия… Кто знает, откуда он достал эти бесконечные хлеба и из чего они были? И для голодных людей какая разница, откуда их кормят: с небес или от земли, ячменем или манной, рыбой или перепелами? Когда умираешь от голода, всякая пища — от Бога.

— Нет, говоришь, разницы? — спросил Иоиль, и левый его глаз посмотрел сердито и настороженно, а правый прищурился, насмехаясь.

— Обычно он тихо и незаметно появлялся в Иерусалиме, — продолжал Ариэль. — А вчера въехал на осле, про которого — я специально посмотрел — у пророка Исайи говорится: «…се, Царь твой грядет к тебе, сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной». Люди встречали его возле обоих ворот, Овечьих и Золотых, и кинулись навстречу Иисусу, в праздничных одеждах, с лулабами в руках, одежды свои подстилали под ноги его ослу, радостно кричали и пели осанну: «Благословен Царь, грядущий во имя Господне!», «Мир на земле!»… ну, и так далее… Там было двое из наших, которым я велел ни во что не вмешиваться, а только смотреть и запоминать. Однако, увидев всё это буйство и ликование, один из них не сдержался и, подойдя к Иисусу, в праведном страхе попросил: «Равви, запрети ученикам твоим так кричать и вести себя!» А тот ответил: «Если они перестанут, то камни закричат и будут прославлять Меня!»

— Любопытная деталь. Но ты мне о ней не докладывал, — сказал Иоиль.

— Как я мог доложить тебе, когда ты был в отъезде? — с тихой улыбкой на лице ответил Ариэль. — А люди наши вернулись и в ужасе повторяли: «Ничего мы не успеваем. Весь мир теперь идет за ним!»

— Так уж «весь мир», — усмехнулся главный гиллель-янец.

— Ты справедливо заметил, — продолжал Ариэль, — что среди сильных мира сего Иисус Галилеянин никаким влиянием не пользуется. Пока не пользуется. Но Ирод Антипа уже давно разыскивает его и хочет с ним встретиться. А вдруг Иисус найдет у Антипы или у кого-нибудь из близких его застарелую болезнь и словом или прикосновением чудесно освободит его от недуга? А встретившись с Ханной на празднике, возьмет и избавит его, скажем, от старческой боли в суставах… Пилат, правда, молод и здоров, как волк. Но ведь у каждого человека всегда найдутся какие-нибудь болячки и неприятности со здоровьем…

— Ну, ты придумал! — воскликнул Иоиль, сверкнув правым глазом, но левый, сердитый, глаз насторожился.

— Вдруг он специально прибыл в Иерусалим, чтобы сотворить еще большие чудеса, произвести великие исцеления и с их помощью всех наших заклятых врагов объединить и привлечь на свою сторону? — по-прежнему тихо, но твердым голосом и пристально глядя на Иоиля, спросил Ариэль.

— Пустое, — возразил Иоиль. — Ханна — и какой-то галилейский оборвыш, пусть даже пророк и чудотворец!.. И Понтий Пилат, который всех иудеев презирает и ненавидит!.. Пустое говоришь! — сердито воскликнул Иоиль, но глаз его насторожился еще более.

— Сам знаешь: достаточно одного слова, одного раздраженного взгляда Ханны, чтобы синедрион отвергнул все наши обвинения против Иисуса из Назарета. А если в дело вмешается Пилат…

— Да брось ты городить чепуху! — испуганно и гневно крикнул Иоиль и сел на ложе.

— Брошу, учитель. Но сперва скажу, — кротко и ласково отвечал Ариэль, но радостное торжество светилось у него в глазах, и с этим торжеством он ничего не мог поделать. — Вот ты недавно спросил меня: пророк или Мессия? И я совершенно определенно могу теперь тебе ответить: нет, не пророк. Потому что он выше и сильнее пророка. Пророком был Креститель, который сначала возвестил о его приходе, а позже представил его народу.

— Мессию должен предварить Илия или Иеремия. Так учит Писание. Тебе ли напоминать об этом, — сурово возразил Иоиль.

— Вот он и предварил. И этого неузнанного Илию или непризнанного Иеремию люди приняли за сына Захарии и назвали Крестителем. Такое не допускаешь? — вкрадчиво спросил Ариэль.

Пристально вглядываясь в своего пожилого ученика, Иоиль сперва помолчал, а потом тряхнул головой и сказал:

— Да нет, Мессия должен быть из рода царя Давида. А этот — сын какого-то плотника…

— Плотника звали Иосиф, и он, представь себе, из рода Давидова.

— Не может быть!

— Может. Я проверил и установил.

— Не может… Не может Мессия родиться в Назарете, — еще раз тряхнул головой Иоиль.

— Согласен. Не может, — покорно ответил Ариэль. — Но Иисус не в Назарете родился, а в Вифлееме… Я это тоже недавно узнал, но не успел тебе доложить.

— Хорошо, из рода Давида, из Вифлеема, о чем я только сейчас узнаю… Но послушай: не может истинный Мессия прийти к нам из Галилеи, из этой дыры…

— Может и должен, — так мягко и осторожно перебил его Ариэль, словно чутко пришел на помощь. — Согласно новейшим фарисейским учениям, которые опираются на самое начало девятой главы пророка Исайи, именно в Галилее, на берегу озера, Мессия должен избрать себе первоначальную резиденцию. В «городе на горе». А теперь смотри: Назарет, в котором он долго жил и ожидал своего часа, на горе находится. И два года назад Иисус переселился в Капернаум, который тоже на горе и на самом берегу Тивериадского озера.

— Да нет, нет, — упрямо твердил Иоиль и в полной растерянности смотрел на Ариэля. И вдруг с внезапной тоской в голосе спросил почти шепотом: — Неужто настоящий Мессия? Ты в этом уверен?

Жаркой благодарностью наполнились серые глаза Ариэля, но лишь на мгновение, быстро уступив место тоске и грусти.

Не отвечая на вопрос учителя, Ариэль сказал:

— Ты знаешь, я уже два года изучаю Иисуса. С того самого момента, как ты меня призвал и поручил это от ветственное дело, я, собственно говоря, только им и занимаюсь. Отсюда следил. Ходил к нему в Галилею с Руввимом. Чудеса его видел и некоторые проповеди слышал и записал. А после еще старательнее стал собирать и анализировать всё, что имеет к нему хоть малейшее отношение… Пророков всех перечел, больших и малых, древних и новых… Не буду утруждать тебя ссылками и цитатами, а сразу подведу итог своим исследованиям. Мессии было предсказано получить троякое помазание: пророческое, царское и первосвященническое. И все эти три помазания получил Иисус. Он благовествует нищим, исцеляет сокрушенных сердцем — и, стало быть, тот самый Пророк, о котором говорит Писание. Он милует и прощает грехи, и, стало быть, Царь. Он Первосвященник, ибо, как свидетельствует Малахия, он должен явиться в Храм, и несколько раз Иисус уже был во Храме.

Ариэль замолчал и тут же новую мысль начал: — Я доказывал Руввиму, что Иисус не нарушает Закон, по крайней мере с точки зрения нашей школы. Но тебе я скажу: наш Закон он презрительно и безжалостно уничтожает. Мы — за обряд, а он против нашего благочиния и нашего благообразия. Мы — за богатство и процветание, а он — за бедность и сострадание. А поскольку в этом мире всегда больше страданий и нищеты, чем счастья и богатства, то за ним, за Иисусом, скоро последуют и уже вприпрыжку бегут, на костылях ковыляют и на карачках ползут, отталкивая и кусая друг друга, толпы и тьмы людей. А мы, фарисеи, так и останемся в ритуальной чистоте, горделивом самомнении и в полном одиночестве… Потому что на одного добродетельного человека десять грешников приходятся, на одного богатого — сто бедных, на одного умного — тысяча дураков… Мы мудрых и справедливых разыскиваем, чтобы привлечь к партии. А он грешников и мытарей, нищих и грязных, увечных и слабоумных призывает и ведет за собой. Нас всегда будет горстка, а их уже сейчас — толпы и тьмы.

Два года назад он сказал — я слышал, я был тогда в Храме: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его». И некоторые шаммаисты теперь утверждают: еще на позапрошлой Пасхе Назарей призывал-де разрушить Дом Господень, уже тогда богохульствовал и угрожал. А я только недавно понял: он нас жалел и предостерегал. Он говорил: «Вы, иудеи, храм свой разрушаете. А Я пришел, чтобы очистить народ от грехов ваших, от мерзостей саддукейских и новый храм веры создать, огромный и вечный…» В три дня или не в три дня — он его обязательно создаст. Но в Храме этом нам, фарисеям, уже места не будет.

— Почему говоришь так? — обиженно спросил Ио-иль.

— Потому что Иисус давно и с надеждой смотрит на язычников. Два года назад, выйдя из Иерусалима, он первым делом направился в Самарию, и там несколько городов приняли его и присягнули. И несколько раз в земле Гадаринской он проповедовал и в веру свою обращал. И в Сиро-Финикию ходил с учениками, и в Кесарию Филиппову. И вчера в Храме греки-язычники к нему подошли, и он их приветливо встретил, долго им проповедовал, словно они самые близкие, самые понятливые. Не мы, иудеи, а они, пришлые язычники, — братья и паства его.

— Я этого не знал. Это хорошо. Можно будет внушить народу, что Назарей не о сынах Израиля печется, а спутался с язычниками, — сказал Иоиль.

— Тут нет ничего хорошего, учитель, — радостно возразил Ариэль. — Ибо еще у Исайи написано: «Всякая плоть узрит спасение Божие!» И у Ездры в Третьей книге предсказано: «Когда все народы услышат глас Его, каждый человек оставит свою землю, и они прекратят войны, которые ведут друг против друга. И соберется множество бесчисленное…» «Всякая плоть»! «Все народы»! «Множество бесчисленное»! Повинуясь его призыву, они пойдут на нас и нас будут судить — перейцы и самаряне, сирийцы и египтяне, но в первую очередь греки и римляне!

— Не так, не так, — снова затряс головой бодрый старец Иоиль. — Да, они явятся сюда, чтобы судить избранный народ и сокрушить посланника Божьего. Но по милости Господней, по завету Предвечного, силой и славой нашего Царя и Мессии сами сокрушены будут и осуждены на вечное нам подчинение! Так у всех пророков!.. Ты, видимо, столь увлекся своим Иисусом, что Писание наше перестал понимать?!

— Может быть, увлекся и действительно перестал понимать. Но мне страшно, учитель, — жарким шепотом возразил Ариэль. — Потому что вижу всё более ясно: мы сотни лет ждали Мессию, и он наконец пришел. Но не тот, которого ждали. Пришел не во спасение нам, как было обещано, а в наказание за грехи наши, за мерзость и неверие иудейские. Судить пришел, а не миловать. Пришел не для славы и процветания иудейского народа, а ему на погибель. И привел за собой греков и римлян, чтоб натравить их на нас. Пришел для них, этих язычников, которые весь мир уже захватили! За тем, чтобы наш иудейский Мессия никогда уже не смог прийти… Помнишь раввинскую поговорку: «Три вещи приходят совершенно неожиданно: Мессия, удача и скорпион»? Мессию мы ждать разучились. Удача давно от нас отвернулась… Пришел скорпион, Иоиль. Неужто не чувствуешь?

— Господи, спаси и сохрани нас от происков сатанинских, — пробормотал Иоиль, и трудно было определить, всерьез или с насмешкой.

— Не-е-е-т, — угрожающе протянул Ариэль, загадочно покачал головой и поднял вверх палец. — Не от дьявола пришел — от Бога! Сын Божий явился. Но Истина его не для нас — иудеи ее не поймут и не примут, а нам, фарисеям, она не нужна: для нас она гибельна. Свет, который действительно идет от Иисуса, — Свет миру. Но нас этот огненный Свет ослепит, и в слепоте своей мы еще больше рассеемся по миру, сотни лет будем страдать и еще сильнее унизимся… Ибо Он — Пастырь язычников, мытарей и грешников. Для них он — добрый, для нас — скорпион и пожиратель праведных фарисеев.

— Бог не мог такого послать, — вроде бы сурово хотел возразить Иоиль, но вышло немного растерянно.

— Не мог? — переспросил Ариэль. — Ты Его гнева не допускаешь или во всемогущество Господа не веруешь?

— Я тебе неверю, Ариэль. Ты, например, только что назвал этого Иисуса Сыном Божьим… Не боишься?

— Я другого теперь боюсь, учитель, — отвечал Ариэль, глядя на Иоиля, как врач или священник смотрит на человека, у которого только что обнаружились первые признаки проказы. — Я боюсь называть его «этим Иисусом» и «Назареем». Мне известно, что некоторые пророки изображали наступление мессианского времени как пришествие ангела Господня и даже Самого Иеговы. Ты скажешь, я совсем выжил из ума. Но вчера в Храме я собственными ушами слышал, как в конце проповеди Иисус вдруг поднял глаза к небу и воскликнул: «Отче! Прославь имя Твое!..»

Ариэль замолчал. И тотчас тревожно и нетерпеливо его спросил Иоиль:

— Дальше что было?

— Видишь, — грустно усмехнулся Ариэль, — ты тоже… ждешь… спрашиваешь…

— Ты слышал ответ?

— Да. С неба раздался голос.

— Что сказал?

— Сказал: «И прославил, и еще прославлю».

— Тебе не померещилось?

— Возможно. Некоторые рядом со мной говорили, что это гром. А другие говорили, что это ангел ответил ему…

Т— ак гром или ангел? Плевать мне на других! Ты-то что слышал?! — почти закричал на него Иоиль.

Но Ариэль, уже не глядя на Иоиля и никакого внимания на окрик не обратив, грустно и задумчиво произнес, словно с самим собой разговаривая:

— Иисус как-то сказал: «Не знает Бога тот, кто Меня не знает». И мне конечно же страшно не знать Бога… И стыдно мне будет, если лет через сто, когда весь мир признает Иисуса Сыном Божьим, поклонится ему, придет сюда, чтобы разрушить Город и Храм, кто-нибудь скажет про меня, скромного ученика твоего, искреннего последователя великого Гиллеля и преданного члена партии: вот, был такой фарисей, Ариэль, который не сразу, но раскусил-таки Иисуса из Назарета, языческого Пророка и Римского Помазанника, но выступить против него побоялся, народ свой и партию не захотел защитить… И учителя своего, преподобного Иоиля, ввел в заблуждение… Этого я больше всего боюсь и стыжусь заранее…

— Так, значит, говоришь, Сын Божий и, может быть, некто, подобный Богу? — тихо спросил Иоиль.

У него теперь было странное лицо. Вернее, странным и непривычным было то, что лицо Иоиля утратило свои обычные характерные особенности: глаза теперь смотрели одинаково, правый не щурился, а левый не таращился; рот выпрямился; брови словно поредели и посветлели; лохматые волосы улеглись, как будто их незаметно пригладили или причесали; даже нос как бы уменьшился и, конечно, раздвоился, но не так заметно, как прежде. И по этому выровнявшемуся и изменившемуся лицу невозможно было определить, какие чувства сейчас испытывает Иоиль: растерянность или раздражение, испуг или насмешку, гнев или радость. Но видно было, что каждое из этих чувств он переживает, а может быть, и все сразу.

Ариэль молчал. Прежнее оживление и вдохновение исчезли из его взгляда, и глаза теперь были такие же, как утром, во время партийного завтрака: серо-одинокие и тоскливо-глубокие.

— И этого Бога или сына Божьего ты предлагаешь тайно убить? — так же тихо спросил Иоиль.

После некоторого молчания Ариэль заговорил сбивчиво:

— Прости, учитель. Я, наверное, самого главного тебе не сказал… Иисус уже давно намекает, что его ожидают какие-то страдания и смерть. Смерть и страдания, насколько я понял, должны быть у всех на виду, потому что в них якобы его сила и слава… Я заглянул в Писание и несколько свидетельств нашел: действительно, какие-то поругания над ним, страдания его и смерть, может быть, даже казнь… Я почти уверен, что он сюда для этого явился. Ты знаешь, его несколько раз пытались схватить, но всякий раз он как сквозь землю проваливался. Теперь, боюсь, не исчезнет. Шумно и радостно въехал в город — вот, дескать, хватайте и берите меня…

Ариэль перевел дух и продолжал монотонно и еще более сбивчиво:

— Не знаю, что у него на уме, но этого не должно произойти. Ни в коем случае… Раз замыслил — надо сорвать его замыслы. Если казни ждет — казни нельзя допустить. Страданий захотелось? Не будет тебе страданий… Хватит. Уже наделали ошибок. Вспомни Крестителя! Ну, был какой-то чудак в власянице, грозил, обличал, крестил в Иордане. Народ ходил, как ходят на ипподром: поглазеть, а потом обсудить… Но Ирод Антипа в тюрьму его засадил, а потом отрубил ему голову. Глупость какая! Тот в одночасье стал великим пророком, чуть ли не Илией. Мучеников у нас любят. Мученики у нас сразу становятся пророками… А ты говоришь: Левий обвинение подготовит. Этот старый маразматик еще больше дров наломает… Иисус — не Креститель. Он тысячи исцеляет. Бури останавливает. Мертвых воскрешает… Говорю тебе: Иисус специально пришел сюда, чтобы пострадать и стать Богом! Пока он еще не Бог. Но станет Им, если мы и здесь допустим ошибку. Можешь не сомневаться!

Последние три фразы Ариэль произнес вроде бы так же монотонно и не повышая голоса, но со зловещим напором.

— Ты богохульствуешь, Ариэль, — сказал Иоиль, не подвижно, по-змеиному глядя на собеседника.

Ариэль, который уже давно смотрел себе под ноги, теперь взглянул уверенно и невинно:

— Пойми ты: он страшнее любого богохульства. Он — смерть наша! Но если он внезапно и бесследно исчезнет — мы спасены. И всё, что я тут говорил, — ересь и чушь. Точнее — бред пожилого и усталого человека, который две ночи не спал, работал не покладая рук, не жалея ни себя, ни своих товарищей, радея об интере сах партии и о судьбе избранного народа.

Иоиль не успел возразить Ариэлю. Снизу донесся топот, потом стук деревянных подошв о каменные ступени. А следом за тем слуга Иоиля — тот самый, что утром омывал ноги пришедшим, — выбежал на крышу, устремился к беседке и, склонившись к хозяйскому уху, зашептал что-то быстро и неслышно.

И пока он шептал, лицо Иоиля вновь стало изменяться. Старик шмыгнул носом, который сразу же разделился на две половины и покраснел; затем левой рукой взлохматил волосы; потом насупил брови, отчего они приобрели прежнюю густоту и потемнели. Наконец, правый глаз прищурился, а левый широко открылся и уставился на Ариэля. В левом глазу сперва вспыхнуло удивление, потом — радость и торжество. А правый глаз все больше прищуривался, насмешливо и лукаво.

Когда же слуга кончил шептать, Иоиль шлепнул его пониже спины и подтолкнул по направлению к каменной лестнице. Не дождавшись, пока тот уйдет с крыши, Иоиль весело объявил Ариэлю:

— Запомни, мил человек, нового бога быть не может. Бог — один, Предвечный и Вечный. Он всё видит и всё слышит. И нам с тобой стоит ли беспокоиться?.. Иди отдыхай. Ты свое дело сделал.

Ариэль молчал, тяжко и неподвижно глядя на старого учителя. А тот хлопнул себя по бокам и воскликнул:

— Знаешь, что выкинул твой Назарей?! Явился в Храм со своей деревенщиной и целый погром учинил: выгнал торговцев со скотом, прогнал менял и голубятников… Думаю, до утра ему дожить не удастся. Бесследно исчезнет, как ты просил. Ханна блюдет свои интересы и дело знает… В предпраздничные дни сорвать храмовую торговлю?! Какой дурак!

Глава двадцать первая

ГОВОРИЛ В ХРАМЕ

Начало восьмого часа

— Выслушайте другую притчу, — говорил Иисус.

Он стоял на ступенях к югу от Красных ворот, перед лицом аввы Ицхака, Наума и Амоса, но говорил, глядя в народ, двумя крыльями обхвативший процессию старейшин, священников и книжников.

— Некоторый человек и хозяин дома насадил виноградник, и обнес его оградою, и выкопал точило, и построил башню и, отдав его виноградарям, отлучился на долгое время.

Так говорил Христос, глядя на левое крыло народа. А потом, скользнув взглядом по лицам старейшин и священников, обратил взор на правое народное крыло и продолжил:

— Когда же приблизилось время плодов, хозяин послал к виноградарям слугу, чтобы они дали ему плодов из виноградника. Но они, прибивши его, отослали ни с чем. Еще послал другого слугу, но и этого они, схвативши, били и ругали и отослали ни с чем. И еще треть его послал к ним, а они камнями разбили ему голову и, изранивши, с бесчестием отпустили. И многих других слуг то били, то убивали.

Тут Иисус замолчал, потупил взор, а потом поднял взгляд на левую часть народа и продолжал:

— Сказал тогда господин виноградника: что мне делать? пошлю напоследок сына моего возлюбленного; может быть, увидевши его, постыдятся. Но виноградари, увидевши сына, рассуждали между собою, говоря: это наследник, пойдем убьем его, и наследство его будет наше. И, схвативши его, вывели вон из виноградника и убили.

Снова замолчал Иисус. Снова опустил глаза. А потом поднял их и, будто впервые обратив внимание на старейшин, спросил, глядя сначала на авву Ицхака:

— Что же сделает хозяин?

Авва Ицхак, хранитель святынь и бывший первосвященник, молчал, скорбно глядя в лицо Иисусу.

— Что же сделает с ними господин виноградника? — спросил Христос, переводя взгляд на Наума.

Преподобный Наум из рода Ханнанов, заместитель первосвященника Иосифа Каиафы по богослужениям и начальник над всеми священниками храма, взгляда Иисуса не выдержал, глаза свои опустил и тоже молчал. И тогда Иисус посмотрел на Амоса, спрашивая теперь его:

— Итак, когда придет хозяин виноградника, что сделает он с этими виноградарями?

Амос, саган и начальник храмовой стражи, лишь улыбнулся в ответ и вздохнул, глядя не на Иисуса, а на тех, кто стоял у Него за спиной: Петра и Симона Зилота, Матфея и Иакова Малого.

А ответил Христу один из законников, судя по внешности, самый молодой в процессии старейшин и книжников.

— Злодеев этих предаст злой смерти, — воскликнул он, — а виноградник отдаст другим виноградарям, которые будут вовремя доставлять ему урожай!

Амос поморщился.

Преподобный Наум поднял взгляд и гневно глянул на выскочку.

Авва Ицхак, не отрываясь, продолжал скорбно смотреть на Иисуса.

А Иисус словно повторил то, что сказал законник:

— Придет и предаст смерти виноградарей. И другим отдаст виноградник.

И едва Христос произнес эти слова, Наум громко воскликнул:

— Да не будет этого!

А старец Ицхак из рода Камгифов прошептал:

— Боже сохрани!

И следом за этим удивительная тишина воцарилась во Дворе язычников, так что даже дыхания людей не было слышно.

И в этой тишине Иисус спросил, глядя на авву Ицхака — единственного из старейшин, который не отвел взгляда и смотрел Ему в лицо:

— Неужели вы никогда не читали в Писании: «камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла: это — от Господа, и есть дивно в очах наших»?

Никто Христу не ответил. И тогда Он заключил, грустно и тихо, но так, чтобы слышали все в процессии и в первых рядах народа:

— Поэтому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его. И тот, кто упадет на этот камень, разобьется. А на кого камень упадет, того он раздавит.

Первым повернулся и, гневным взглядом раздвигая перед собой толпу, двинулся прочь от Иисуса Наум Ханнаней. За ним повернулись и потекли в сторону Царского портика другие священники и книжники. Саган Амос взял под руку авву Ицхака и повлек его следом за процессией. Стражники с копьями замыкали движение и защищали его с флангов.

А крылья народные не смыкались: никто не встал на то место, где только что стояли старейшины и священники. И глядя в этот пустой коридор, Иисус произнес:

— Скажу вам еще одну притчу. Царство Небесное подобно человеку царю, который сделал брачный пир для сына своего и послал рабов своих звать званых на брачный пир; и не хотели прийти…

Глава двадцать вторая

ДОГОВОРИЛИ И ДОГОВОРИЛИСЬ

Восьмой и девятый час дня

И вот еще о чем хочу тебе сказать. Они сидели друг против друга: статный, рослый, торжественный иудей лет сорока пяти и невысокий, немного теперь ссутулившийся, почти юноша римлянин. Иудей молчал. Говорил римлянин.

— Прости, что перешел на латынь. Но на греческом мне труднее говорить. А я хочу, чтобы каждое мое слово было выражено с предельной точностью, чтобы впредь между нами не было ни малейшего недопонимания…

Первосвященник расположился на стуле из кедрового дерева с высокой и прямой спинкой, а префект Иудеи — на неком подобии табурета, с плоским сиденьем из слоновой кости, без спинки и с кривыми ножками, которые перекрещивались в виде буквы X. И хотя табурет этот именовался курульным креслом и во всем цивилизованном мире являл собой символ верховной и непререкаемой власти, а кедровый стул при всей своей возвышенности и резном великолепии был просто гостевым стулом, седалищем для почетных гостей, со стороны выглядело, что величавый иудей восседает чуть ли не на троне, а римлянин поместился напротив него словно на походной скамеечке.

— Впрочем, если тебе неудобно, изволь, отвечай мне по-гречески. Я греческий понимаю намного лучше, чем говорю на нем. И, насколько я знаю, у тебя таким же образом обстоит с латынью.

Первосвященник ничего не ответил, но слегка наклонил голову, как бы в знак согласия.

Царственный кедровый стул, на котором, по рассказам, любил восседать Ирод Великий, равно как и курульное кресло обычно помещались в левом крыле дворца, во флигеле Августа. Но теперь их перенесли и установили в правом крыле, в Агрипповом корпусе, где располагались покои префекта Иудеи. И здесь, в передней части своего личного жилища, от остальных покоев отгороженной не стенами, а тяжелыми и массивными занавесами, Пилат принимал Каиафу, чтобы, похоже, придать беседе дружеский и интимный характер. Но трон и кресло явно портили замысел и в непривычной для них обстановке еще больше подчеркивали официальность положения, лукавили и подсмеивались.

— В Риме, когда меня отправляли сюда, — продолжал говорить Пилат, — мне было предложено поработать с тобой, а потом сменить тебя на другого первосвященника. «Меняй их каждые три года» — такова была рекомендация. Но, познакомившись с тобой, Иосиф, я понял, что мне было бы очень жаль лишиться такого сотрудника, такого во всех отношениях вы годного для империи партнера: сдержанного, образованного, понимающего, благожелательного. Я написал в Рим и ходатайствовал о том, чтобы первосвященник Иосиф Каиафа по-прежнему оставался рядом со мной и руководил религиозной и общественной жизнью вверенной мне провинции. Я перечислил все твои личные достоинства, которыми ты, безусловно, наделен и обладаешь… Я никогда не говорил тебе об этом, Иосиф. Но сейчас специально говорю, дабы ты знал, что в моем лице ты давно уже имеешь соратника, друга и, если угодно, заступника перед верховной властью, настолько же справедливой, насколько строгой и требовательной.

Каиафа хранил молчание. И тогда Пилат спросил его по-гречески:

— Ты понял, что я сказал? Мне очень важно, чтобы ты…

Первосвященник не дал ему договорить и ответил почти на чистой латыни:

— Всё понял. Я хорошо понимаю тебя. Я благодарен тебе, префект Рима. Я всегда старался быть полезным. Я оправдаю доверие. Говори на родном для тебя языке.

В гулких стенах Агриппова корпуса, в которых, чем ни завешивай стены и ни устилай полы, всегда было голо и гулко, бархатный бас первосвященника прозвучал, как со сцены. Звуки, казалось, вознеслись к сводам, отразились от них, и часть их снизошла до ушей Пилата, а другая — скользнула по потолку и вылетела в колоннаду, чтобы прозвучать перед статуями и исчезнуть в зелени сада.

Пилат виновато усмехнулся и, переходя на латынь, продолжил:

— Я не «префект Рима». Я префект Иудеи, которой мы с тобой вот уже четвертый год совместно управляем по поручению великого цезаря… И, как мне представляется, довольно успешно. Потому что мы всегда сотрудничали. Потому что уважали друг друга. И каждый радел о своих обязанностях, не вмешиваясь в чужие дела. Но в трудные минуты всегда приходили друг другу на помощь.

Каиафа торжественно молчал, прямо и внимательно глядя в сторону Пилата, но не в лицо ему и не мимо лица, а так, чтобы уважительный взгляд его, с одной стороны, чувствовался и ощущался, а с другой — не навязывал себя и не беспокоил собеседника.

— Были, конечно, некоторые недоразумениям в наших взаимоотношениях, — сказал Пилат, глядя вбок, в сторону галереи.

Стул и кресло были так расставлены, что лившийся из колоннады солнечный свет никого не слепил. Но кедровый стул был намного лучше освещен, чем курульное кресло, и пышное одеяние первосвященника, его величавое лицо, массивный нос, алые полные губы, окладистая шелковистая борода были словно специально подсвечены солнцем так, что в бороде даже сверкали и искрились капельки благовоний. Пилат же на своем креслице-табурете не был так подробно освещен, и его фигура затенялась и несколько терялась в широком и гулком пространстве.

— Некоторые, правда, предпочитают называть эти недоразумения ошибками, — продолжал говорить префект Иудеи. — И даже утверждают, что эти ошибки произошли якобы по моей вине. Но пусть это останется на их совести. Или, как вы говорите, пусть Бог им будет судьей… Потому что не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. И когда какой-то поступок совершается по незнанию, нельзя обвинять человека в том, что он это сделал сознательно, из каких-то там злых побуждений или коварных расчетов. Такие обвинения — намного большая несправедливость, чем тот поступок, который человек по незнанию своему совершил.

Каиафа безмолвствовал и не шевелился.

— Ну вот, хотя бы случай со знаменами. — Пилат опять усмехнулся и еще более виновато. — Я тогда только что вступил в должность и не все ваши обычаи успел вполне изучить. Валерий Грат, конечно, предупредил меня, что в Город нельзя вносить никакие изображения. Но я подумал, что крепость Антония, во-первых, далеко от Храма, а во-вторых, расположена, собственно говоря, за пределами Города, в предместье, у второй стены. Разве это Город, если вы сами называете этот район предместьем?

— Крепость Антония с севера окружена стенами Езекии и Манасии. Стало быть, это Город и священная территория, — торжественно и сурово объявил Каиафа.

— Но я-то не знал! Я думал — предместье! — с досадой воскликнул Пилат. — И потом: тогда только что ввели изображения императора. И я подумал: они договорились снимать орлов, но как можно снимать со знамен священные портреты? Чья это вообще территория, на которой надо стыдиться императорского лика?!

— Священный город Иерусалим — территория Всемогущего Бога, — глубоким басом по-латыни объявил первосвященник и тихо прибавил к сказанному одну фразу на арамейском, которую Пилат не должен был понять, но должен был расслышать, что она произнесена.

— Заметь, я ввел войска через Рыбные ворота, и сделал это ночью, чтобы никого не смущать, — обиженно продолжал Пилат. — И слова мне никто не сказал на следующий день: ни ты, ни Ханна, ни Наум. К вечеру только в преторий пришел Ирод Антипа и в обычной своей манере болтал о каких-то пустяках, перескакивая с одной темы на другую. И лишь уходя, ощерился на меня своей щербатой ухмылкой, которой скалятся бродячие псы, перед тем как тяпнуть тебя сзади за ногу, и сказал: «Молодец, префект! Они только силу понимают. Ничто другое на них не действует». Сверкнул воровским глазом и ушел… Наутро, ни о чем не подозревая, я уехал в Кесарию…

Пилат виновато и вопросительно покосился на Каиафу, но тот хранил горделивое молчание.

— И еще несколько дней в полной тишине прошло, — вздохнул Пилат. — Потом я понял, зачем эти дни понадобились: надо было собрать толпы людей из Иудеи, из Переи, из Галилеи. Быстро такое множество людей не завербуешь… Их столько на пятый день явилось, что заняли всю площадь перед моим дворцом. И только вошли на площадь, сразу же упали на колени. Молча. Ни единого звука никто не произнес. Похоже, их долго перед этим инструктировали… Я вышел к пришедшим. Но они продолжали молчать, не удостаивая меня словом… Так некоторые обращаются с нашкодившими детьми. Ребенок спрашивает: «Что я не так сделал?» А взрослый сверлит его взглядом и молчит: дескать, сам должен знать, сам сперва осознай, признайся, а я тебя потом высеку… Так я и ушел с площади. А они всю ночь стояли перед моим дворцом. Для священников разбили палатки. Галилеяне натаскали откуда-то хвороста и зажгли костры… На следующее утро я снова вышел на площадь и, обратившись к вашим старейшинам, просил их поведать мне, какая такая беда их постигла и привела ко мне, в Кесарию Стратонову. И тут только кто-то из твоих подчиненных, кажется Наум или этот седой старец, которого вы всегда таскаете за собой, когда надо произвести впечатление, — Исаак, что ли? — он мне объявил: «Перестань осквернять святыни! Бог тебя за это накажет!» И при этом ни слова о значках на знаменах, которые я разместил в крепости Антония!.. Я было подумал: «Не о моей ли персоне идет речь? Не я ли своим мерзким присутствием оскверняю Землю обетованную?»

Каиафа медленно и укоризненно покачал красивой головой, но голоса не подал.

— Я разозлился и уехал в Птолемаиду, — обиженно продолжал Пилат. — Пусть, думаю, толпятся, пока не надоест. Солдатам на всякий случай велел оцепить площадь, чтобы предотвратить возможные стычки с местными жителями. Вы ведь всю площадь изгадили… Два дня меня не было. А когда вернулся, началось представление. Один священник разодрал на себе одежды, бил себя в грудь и вытягивал вперед шею. Этот Исаак — или как его? — подошел к помосту, на котором я сидел, и, как на плаху, положил на него голову: руби, дескать, мне и всему народу, который жизни своей не пожалеет за великие святыни!.. Какое лицемерие, Иосиф. Как будто бы я, ваш правитель и защитник, осмелюсь поднять руку хотя бы на одного не виновного передо мною человека. А тем более — на целую площадь людей! Неужто с самого начала, еще в Иерусалиме, нельзя было спокойно объяснить, привести доводы, выдвинуть просьбы? Зачем было устраивать этот всенародный спектакль, затевать этот почти что бунт, не просить, а требовать, угрожать, ущемлять мое достоинство, унижать вверенную мне власть… И как мне потом сообщили, все это время в Храме, в Иерусалиме, шли молебны и приносились жертвы, как во время стихийных бедствий…

— Меня тогда не было, — строго заметил первосвященник. — Я был по делам в александрийской диаспоре.

— Да, как только ты прибыл в Кесарию, всё сразу стало на свои места, — поспешно прибавил Пилат и с виноватой благодарностью посмотрел на Каиафу. — Ты вошел ко мне во дворец. Мы долго беседовали. Ты мне всё объяснил спокойно и деликатно, как ты это умеешь делать, щадя мои чувства и мягко подсказывая единственно правильное решение… Никогда тебе этого не забуду, Иосиф. Да хранят тебя боги!.. Прости, да будет твой Бог к тебе милосерден и благосклонен!..

Каиафа осторожно склонил голову, а когда поднял ее, еще больше преисполнился величия.

— Стоит ли поминать старое? — изрек первосвященник, и бас его возвысился почти на октаву.

— Прости. Может быть, в моем рассказе я что-то сейчас драматизирую. Но ты пойми мое тогдашнее возмущение! Ведь для нас, римлян, священные изображения императора и орлы на знаменах — такие же святыни, как для вас Город и Храм!

— Ну, полно, полно, — почти ласково и как бы отечески произнес Каиафа.

Пилат же словно еще сильнее обиделся.

— А второй случай, случай с водопроводом! — воскликнул префект. — Тут я, ей-богу, ни в чем не виноват и, как вы говорите, полностью умываю руки! Прежде чем приняться за это дело, мы всё тщательно взвесили и обговорили: с тобой, с Ханной, с другими влиятельными членами синедриона. Мы обоюдно пришли к вы воду, что водопровод крайне необходим Иерусалиму и в целях военных, и на случай возможной осады, и вследствие низкого качества воды, и для обеспечения праздничных богослужений. Ханна, ты помнишь, со всем согласился и даже заявил, что акведук должны сооружать непременно римляне, ибо из всех народов они в этом деле самые умелые и признанные мастера. Я сам, несмотря на свою занятость, подключился к проекту и руководил им с начала и до конца: от поиска источников и исследования качества воды до архитектурного решения и выбора стройматериала… Ты знаешь, что в нашем роду воде всегда уделяли первостепенное внимание. Я тебе об этом не раз рассказывал. Мой троюродный дед участвовал в строительстве знаменитого акведука, сооруженного под началом Марка Агриппы, ближайшего друга божественного Августа, того самого Агриппы, имя которого носит здание, в котором мы сейчас находимся. Я сам в последние годы увлекся водой, стал изучать ее природные качества, медицинские свойства и терапевтические воздействия.

Каиафа почтительно наклонил свою голову и царственно ее поднял.

— И тут на сцене опять появляется Ирод! — вдруг радостно воскликнул Пилат. — Как только на синедрионе было принято решение о выделении денег из корвана, буквально на следующий день ко мне в Кесарию прискакал Ирод Антипа с предложением поручить строительство каким-то его, Ирода, подрядчикам. Я ему: «Нет, спасибо, из Рима приедут специальные люди». А он мне: «Не надо из Рима, возьми моих, которые в Кесарии Филипповой строили и в Дамаске». Я говорю: «Римляне лучше знают дело». А он: «Мои дешевле построят, и тебе побольше достанется». Я спрашиваю его: «Ты что, взятку мне предлагаешь?» А Ирод в ответ: «Я предлагаю соблюсти твои интересы, не дразнить народ римскими строителями, а ты это называешь взяткой?» — то есть уже угрожает мне, понимаешь?

— Ты никогда мне об этом не рассказывал, — сказал Иосиф Каиафа, и бархатный бас его еще больше приблизился к мягкому баритону.

— А теперь вот рассказываю, — нервно усмехнулся Пилат и продолжил: — Ну и началось! Сначала поползли слухи, что строительством водопровода Пилат собирается осквернить Город, что он, то есть я, специально так спроектировал свои бесовские арки, чтобы были закрыты чтимые народом Навозные ворота, попрана гробница Давида, которая, дескать, мешает римскому акведуку, и потому тайно решено ее уничтожить. Затем стали утверждать, что деньги на строительство взяты не из корвана, а из основной сокровищницы, к которой даже во время народных бедствий нельзя прикасаться. И вскоре в Городе стали появляться какие-то грязные старики, сумасшедшие пророки, которые преследовали моих работников, клеймили меня позором, пугая народ и предрекая ему различные бедствия и — как это у вас называется?.. Ах вот, вспомнил: «мерзость пустоты»!

— «Мерзость запустения», — задумчиво на греческом поправил префекта первосвященник.

— Ну да, ну да. Не знаю, как эту вашу «мерзость» перевести на латынь. Многое из того, что вы говорите, вообще на наш язык не переводится! — в сердцах воскликнул Пилат, но тут же опомнился: — Прости, Иосиф. Мне до сих пор больно вспоминать. Я ведь как лучше хотел. И вы меня все поддержали… И Ханна благословил!

Тут Пилат снова радостно посмотрел на Каиафу. А тот повторил:

— Ты мне никогда не рассказывал, что Ирод Антипа хотел принять участие…

— Потом всё стихло, — словно не слыша замечания, взволнованно продолжал Пилат. — Слухи прекратились. Народ замолчал. Кликуши с рогатыми посохами исчезли. Но я уже был ученый. Я уже знал, что означает подобная тишина, что это — затишье перед бурей. Вы успели меня научить… А потому я сразу обратил внимание, что в Город стали прибывать толпы каких-то странных паломников, хотя никакого большого праздника не намечалось. И шли главным образом из Галилеи и через Самарию, чтобы, не заботясь об осквернении, быстрее и неожиданнее добраться… В этот раз я, однако, был начеку и за день до начала волнений прибыл в Иерусалим. Служба безопасности давно ожидала провокаций. Но мы не выставили охрану вокруг рабочих, потому что большинство из них были рабы, да и сил у нас было мало… Поэтому паломники безнаказанно закидали камнями рабочих и многих из них убили. А после, вооруженные палками, направились в сторону претория… Саган Амос, который, надо отдать ему должное, всегда мне помогает в трудную минуту, поднял по тревоге всю храмовую стражу. Но мне донесли, что толпа, которая движется к преторию, намного превосходит числом людей Амоса. К тому же сам Амос признался мне, что далеко не за всех своих стражников он отвечает, так как многие из них уже могут быть обработаны смутьянами и фарисеями… Я понял, что придется использовать войска. Однако при этом не хотел еще больше возбуждать толпу. Потому что здесь, в Иудее, не так, как в других провинциях. В других местах империи солдаты обычно остужают пыл, а здесь — только распаляют ярость и ненависть. Поэтому я велел воинам переодеться. И так как за каждого солдата я несу ответственность, я велел им под одежду спрятать кнуты и небольшие дубинки, поскольку, повторяю, мятежники были вооружены палками… Я ввел в дело только две центурии, а не когорту, как потом говорили. И то их составили не себастийцы, а сирийцы, которые постоянно расквартированы в Иерусалиме. Себастийцы, как их ни переодевай, одними своими лицами отличаются от местного населения. Сирийцы же легко сошли за своих. Одну центурию я направил навстречу мятежникам, а другую расположил по периметру площади. Сам я вышел из претория в окружении лишь десяти человек охраны. Да, они были вооружены, потому что жизнью префекта никто не может рисковать, даже сам Луций Понтий Пилат! Но ни один из них своего оружия не использовал. И девять десятых моей личной охраны так и остались за стенами дворца, хотя, разумеется, в любой момент были готовы вмешаться…

Каиафа хотел что-то сказать, но, стремительно вскинув вверх руку, Пилат не дал ему слова.

— Давка началась сама по себе, — тихо и злобно произнес префект Иудеи, пристально глядя в лицо первосвященнику. — Иродовы провокаторы и та мятежная сволочь, которую он пригнал из Галилеи, сами себя передавили и изувечили. Боги их покарали за мерзость, насилие и убийство! И твой Бог, Иосиф, я уверен, к нашим богам присоединился, чтобы примерно наказать разнузданность и подлость, жестокость и, если угодно, святотатство! В Священном городе! Рядом с великим Храмом!

Каиафа молчал, и трудно было сказать по его лицу, какие чувства он испытывает к только что сказанному.

— А Ирод потом во всем происшедшем обвинил меня, — сказал Пилат. — И под разными предлогами стал увиливать от встречи со мной… Представляю, какие доносы он настрочил на меня в Рим!

И снова было похоже, что первосвященник хочет о чем-то спросить префекта, и снова Иосиф Каиафа ни о чем не спросил.

— Прости, что отнял у тебя время своими мрачными воспоминаниями, — сказал Понтий Пилат, цепко и зловеще глядя в лицо собеседнику. Но в следующее мгновение отвел глаза в сторону, прищурился, глядя в солнечную колоннаду, затем закрыл глаза, несколько раз тряхнул головой, а когда снова открыл и возвратил взгляд на лицо Каиафы, то уже совсем другие глаза были у префекта Иудеи: снова как будто бы виноватые, чуточку грустные и ласково-серые.

— Сейчас, как ты знаешь, трудные времена, — тихо сказал Пилат. — И я на тебя надеюсь. Я очень рассчитываю на твою всегдашнюю помощь.

— Чем я могу помочь? — почти тенором спросил первосвященник.

— Прежде всего своим пониманием. Сегодня, как никогда, ты должен понимать, что мы с тобой не конкуренты и, боже упаси, не противники, а искренние сторонники и близкие партнеры. Ты сам должен не только понимать, но и всячески внушать эту мысль другим руководящим членам синедриона и прежде всего великому Ханне.

Похоже, Каиафа несколько растерялся, услышав из уст Пилата о «великом Ханне», ибо ни разу еще префект так почтительно и возвышенно не именовал его тестя. Но тут же в глазах первосвященника мелькнула догадка, и мягким баритоном Иосиф произнес:

— Я понял, Пилат. Я попрошу увеличить… — Каиафа замялся и договорил уже по-гречески: —…размеры на шей тебе благодарности.

Пилат даже вздрогнул от досады.

— Не это, не это! Какие «размеры»?! Не о деньгах сейчас речь. Мне нужно ваше доверие. Мне нужно, чтобы ты и Ханна понимали и были твердо уверены в том, что мы с вами делаем одно и то же великое дело — обеспечиваем безопасность Иудеи и ее процветание в составе великой империи; что нашему плодотворному союзу изо всех сил противятся разного рода мошенники и подстрекатели вроде фарисеев и тетрарха Ирода Антипы. Хотя бы для того, чтобы не доставить нашим врагам радости, мы должны не поддаваться на провокации и действовать всегда заодно.

— Я понял, — снова по-латыни ответил Каиафа.

— Мне стало известно, — продолжал Пилат, — что несколько месяцев назад Ирод стал распространять слухи о том, что великий цезарь, дескать, всячески преследует иудеев. Да, несколько десятков твоих собратьев по вере он выслал из Рима на остров Сардинию. Но это было давно, и высланы были лишь те, которые оказались замешаны в непотребном поведении с женщинами и в других преступлениях перед законом. Насколько я знаю, у вас за это когда-то побивали камнями и сейчас не казнят лишь потому, что мы, римляне, проявляем гуманность и смертные приговоры по делам прелюбодеяния никогда не утверждаем. К тому же многие иудеи неизменно пользуются глубоким уважением у императора Тиберия. И ты, первосвященник Иосиф, и Ханна, учитель и тесть твой, — в их числе.

— Я понял… — начал было Каиафа, но Пилат перебил его:

— Стало быть, любые утверждения о том, что великий цезарь якобы преследует иудеев за их веру и обычаи, надо расценивать как подлую ложь и злонамеренное подстрекательство, а сеятелей этой лжи, распространителей гнусных измышлений следует немедленно арестовывать и предавать суровому и справедливому суду!

— Я понял. Буду разъяснять. Доведу до сведения, — договорил наконец первосвященник.

— Сложнее с фарисеями, — увлеченно продолжал Пилат. — Их клевета на нас, римлян, более хитрая. Они, например, обвиняют нас в многобожии, а это, как мне известно, противоречит вашим заповедям, и чуть ли не первой из них… Но заповеди эти не нам были даны, а вам. К тому же многие из римлян часто из богов выбирают какого-то одного бога и ему прежде всего поклоняются, считая его своим особым покровителем, радетелем и заступником. Для божественного Юлия, например, таким богом, вернее, такой богиней была Венера, которую он чтил наравне с Юпитером и от которой род свой производил. Лично я особое предпочтение отдают Аполлону, но не греческому музыканту и стрельцу из лука, а великому солнечному богу, источнику всяческого света, создателю законов и покровителю знаний. В Азии такого Аполлона называют Митрой, и некоторые даже считают его единственным богом или небесным правителем над другими богами и духами… Ваш Бог тоже ведь солнечный?

— Про нашего Бога нельзя так сказать, — с некоторым неудобством ответил Каиафа. — Если мы назовем его солнечным, то получится…

— Ну, солнечный, не солнечный — какая разница, — не дослушав, перебил первосвященника Пилат. — До тех пор, пока вы признаете, что на земле существует только один человек, которому свыше поручено управлять людьми и народами, и что человек этот — принцепс сената и римский император, которому, как богу, надо подчиняться, оказывать почести и приносить жертвы, то есть исправно и регулярно платить налоги, там, в небесах, верьте в кого вам заблагорассудится, поклоняйтесь своему единому Богу и прочих богов отрицайте!.. Хотя лично я поостерегся бы. Видишь ли, когда вы выбираете какого-то одного бога и только ему уделяете внимание, другие боги могут на вас обидеться. И вся ваша иудейская история, на мой взгляд, являет убедительное тому подтверждение… Марс, по крайней мере, вас явно недолюбливает, и, какие бы войны вы ни начинали, вы в них неизменно проигрываете. Разве не так?

Каиафа нахмурил лоб и принялся вновь исполняться величия.

Пилат же приветливо улыбнулся и доверительно сообщил Каиафе:

— Я даже собственной жене, своей Клавдии, разрешаю верить в вашего Бога. Она уже несколько лет интересуется вашими верованиями и культами. Она объясняет мне, что, дескать, все боги от этого Большого Бога произошли — так она его называет, потому что имени у него якобы нет, вернее, у него тысячи имен, но никому из людей не дано знать его сокровенного имени. Она утверждает, что вы, иудеи, раньше других народов этого Большого Бога познали и стали ему поклоняться. Что все мы у вас должны учиться. Потому что рано или поздно все люди на земле станут верить только Большому Богу и ему одному подчинятся… Но даже она, ваша поклонница, считает, что вы слишком сурово и презрительно относитесь к другим религиям…

— Я слышал, твоя жена вот-вот прибывает в Иерусалим, — в нетерпении уже перебил префекта иудейский первосвященник.

Пилат глянул на него и, видимо, понял, что несколько переусердствовал в своем сравнительном богословии.

— Да, послезавтра, к полудню, — быстро ответил Пилат.

— Я хочу… Мне бы хотелось… — Каиафа словно подыскивал латинские слова. — Предлагаю Ревекку, жену мою. Она покажет уважаемой госпоже Святой Город, будет сопровождать ее…

Словно раздвинулись стены и солнце залило помещение — так ярко засветилось лицо Пилата и засверкали глаза его.

— Спасибо, Иосиф! — воскликнул префект. — Какая честь! Дочь самого Ханны и твоя супруга!

Но следом за этим в глазах появился испуг, и Пилат растерянно произнес:

— Но ведь близится Пасха. Можно ли отвлекать почтенную Ревекку от приготовлений? У нее столько обязанностей!

— Почтем за честь… — Голос Каиафы покинул баритональные регистры и опустился в бархатный бас.

— Стоит ли утруждать?

— Ты всем нам доставишь удовольствие. Твоя жена впервые посещает Город…

— Нет, право, слишком большие хлопоты.

— Ты нас обидишь, если откажешься…

Пилат перестал отнекиваться и, бросив на Каиафу оценивающий взгляд, стремительно предложил:

— Сделаем так. Госпожа Ревекка покажет моей Клавдии Храм. Об этом она много лет мечтала. А дальше другие женщины займутся моей женой! Всё, решено! Не уговаривай — ни за что не злоупотреблю твоим великодушием и твоим гостеприимством!

Пилат встал с кресла, то ли подчеркивая свою решимость, то ли давая понять, что между ним и первосвященником теперь уже весь разговор окончен.

Каиафа тоже поднялся со стула, возвысившись над римским префектом царственной статью и великолепием священнического одеяния.

Пилат пошел провожать гостя.

Но у самого выхода в галерею первосвященник остановился и по-гречески спросил:

— А как ты решил поступить с Иисусом?

— С каким Иисусом? — в свою очередь спросил Пилат.

— С Иисусом, сыном аввы Ицхака, прозванным Неуловимым.

С искренним удивлением Пилат воззрился на первосвященника:

— Но ведь его задержала храмовая стража! Он, стало быть, в вашей юрисдикции.

— Амос божится, что понятия не имеет об этом задержании, — укоризненно ответил Каиафа.

Разговор теперь с обеих сторон происходил на греческом.

— Стражники поймали, а начальник стражников понятия об этом не имеет? Интересно у вас получается.

— Не у нас, а у тебя.

— Что значит «у меня»?

— Говорят, его арестовали переодетые римляне.

— Кто говорит?

— Говорят.

— Хороший ответ на вопрос, — заметил Пилат и, выйдя в колоннаду, резюмировал по-латыни: — Ладно, я разберусь: я ведь недавно приехал. А ты, со своей стороны, не забудь, передай руководству синедриона всё, о чем мы говорили касательно нашего сотрудничества и наших общих врагов.

— Обязательно передам. И в первую очередь преподобному Ханне, — на латыни пообещал Иосиф Каиафа.

Пилат довел первосвященника до центра колоннады, а вниз по мраморной лестнице Иосиф Каиафа пошел уже без сопровождения. Оставшись стоять на балконе между каменными львами, спиной к фонтану, префект Иудеи провожал величавую фигуру председателя синедриона с радостной улыбкой на лице.

Когда Каиафа миновал среднюю лестничную площадку с каменной скамьей и зарослями магнолии, из-за скорбной нагой статуи бесшумно появился, обогнул фонтан и направился к Пилату его личный секретарь Перикл. За несколько шагов до префекта вышколенный раб несколько раз гулко ударил сандалиями о мозаичный пол, чтобы предупредить хозяина о своем появлении и ни в коем случае не напугать его.

— Елеазар ожидает тебя в претории, — сообщил Перикл.

— Давно? — безразлично спросил Пилат, все еще улыбаясь удалявшемуся первосвященнику.

— Пришел точно в назначенное время. Но просил не беспокоить тебя докладом.

— Ладно. Сейчас иду.

— Прости, господин, — сказал секретарь.

— Что такое? — не оборачиваясь, спросил Пилат.

— Корнелий Максим велел передать, что, если ты хочешь с ним переговорить, он… — Секретарь вдруг замолчал.

— Корнелий Максим «велел передать»… И где он, этот Максим, который велел тебе? — задумчиво произнес Пилат и обернулся.

А обернувшись, увидел, что секретарь его смотрит в сторону центрального фонтана, за которым виднелась сутуловатая фигура начальника службы безопасности.

— Ладно, ступай к Елеазару и скажи, что я вот-вот приду, — велел Пилат и сразу же перестал улыбаться.

Секретарь направился к корпусу Августа. Пилат повернулся и пошел к фонтану, а Максим выступил из ниши и, огибая фонтан, двинулся навстречу префекту.

— По-моему, неплохо поговорил с Каиафой, — деловито сообщил Пилат, когда они встретились. — Сейчас меня ждет Ханнин сынок. А что у тебя, Корнелий?

— Ты дал мне час на размышления. Час этот, как я понимаю, истек, — ответил Максим, лет на пять постаревший за это время.

— Ну и?.. — спросил Пилат.

— Я согласен, — тихо ответил Максим.

— Правильно. Значит, договорились, — быстро проговорил Пилат, посмотрел в сторону претория, затем — на Максима, потом — опять в сторону претория. — Прости, у меня сейчас нет времени. Важные люди ждут.

Пилат усмехнулся и, хлопнув Максима по руке, пошел по направлению к флигелю Августа. Но, сделав несколько шагов, остановился, вернулся к Максиму и сказал:

— Помнишь, ты спросил меня, что было во втором послании?

Максим растерянно смотрел на Пилата.

— Пойдем, присядем на ту скамейку. Не возражаешь?

И снова Максим ничего не ответил. А Пилат, как ребенок, схватил его за край одежды и повлек к лестнице.

И уже на лестнице стал говорить, воровато оглядываясь по сторонам:

— Сперва была целая лекция о Марке Антонии, о том, дескать, как он собирался отделить Западный Рим от Восточного, Западный — то есть Италию, Галлию, Испанию, Паннонию — отдать Октавиану, который тог да еще не был Августом, а себе взять Рим Восточный — всю Ахайю, Азию, Сирию, Египет… Не помню, Африка входила в его планы или не входила… Кажется, Африка тоже отходила к Октавиану… Ну, ладно, не важно. Так вот, пространно рассудив об Антонии и о том, как он собирался разделить империю, Тиберий сообщил мне, что в любой момент флоту может быть дана команда собраться частью в Брундизии, а частью в Мизене. Как только такая команда будет дана, император поднимется на борт триремы и во главе флота отправится на Восток — возможно, на Родос, еще вероятнее — в Антиохию или, может быть, даже к нам, в Кесарию. А на меня в таком случае будет возложена ответственная задача: привести в боевую готовность восточные армии, и прежде всего — четыре сирийских легиона, подготовить стоянки для кораблей и обеспечить прибывающий флот провизией и всем необходимым. Собирать продовольствие надо немедленно, потому что дело это долгое и трудоемкое. А пункты мне указал тотчас: в Иудее это Лидда, в Самарии — Гиза, а в Сирии — такие-то и такие-то населенные пункты… А если возникнут вопросы, то всем отвечать, что император собрался наконец посетить свои восточные и южные провинции… — Ты разве не обратил внимания, что в последний месяц слишком много караванов движется по направлению к Лидде, а из Лидды выходят налегке? — вдруг спросил Пилат и внимательно посмотрел на собеседника.

— Обратил, — тихо ответил Максим, избегая встречаться взглядом с префектом.

— И только ты один обратил на это внимание?

Максим не ответил. А Пилат посмотрел на него, как мальчишка смотрит на жука, который его заинтересовал и которого он решил обязательно поймать.

— Ну, давай присядем, — предложил Пилат, потому что они дошли уже до средней лестничной площадки и мраморной скамьи.

Пилат сел на нее, а Корнелий Максим остался стоять, не то чтобы навытяжку, а скорее как провинившийся слуга, который не смеет сесть в присутствии хозяина.

Пилат огляделся по сторонам и продолжил:

— Ты говоришь, Тиберий со всех сторон окружен людьми Сеяна… Верно. Но они формируют как бы вто рой круг, второе оцепление цезаря. В первом же пре бывают давнишние его друзья: астролог Фрасилл и два других звездочета, один историк, один правовед, а так же несколько жрецов, штук пять актеров и с десяток вольноотпущенников — в общей сложности человек двадцать, не более. Они-то и составляют ближайший и самый доверенный круг императора. Сеян туда вхож, разумеется. Но как вошел, так и вышел. Ибо, во-первых, наш «повар» слишком занят делами империи, что бы постоянно, то есть ежечасно и ежеминутно, следить за Тиберием. Во-вторых, никого из первого круга Сеяну не удается завербовать, хотя он уже много лет пытается. В-третьих, я же говорю: астрологи, актеры, жрецы, которые по роду своих занятий постоянно отлучается с Капри, свободно передвигаются по Кампании и дальше ее и почти в каждом городе имеют своих знакомых — таких же актеров, жрецов и прочих весьма незаметных людишек вроде слепых сказочников, за которыми уж точно никак не усмотришь, да и никто следить не подумает. В-четвертых, второе оцепление, которое целиком принадлежит Сеяну и, разумеется, неусыпно следит, во все глаза подсматривает и во все уши подслушивает, не может или не решается приблизиться и войти в первый круг, так чтобы наверняка видеть и слышать, о чем Тиберий со своими «ближайшими» договаривается.

Пилат вдруг вскочил со скамьи, испуганно заглянул за каменную спинку, опять сел и продолжил:

— Некий охранник однажды спрятался за скамейкой, на которой сидели и беседовали о звездах Тиберий с Фрасиллом. Ты думаешь, он успел о чем-то доложить Сеяну? Нет, его тут же вычислили, обвинили в краже павлина и казнили, едва он из первого круга успел перейти во второй… Какой-то рыбак поймал краснобородку и решил самолично поднести ее принцепсу. Тот вместо благодарности сначала собственноручно отхлестал рыбака пойманной рыбиной, а потом велел наловить омаров и этими омарами изуродовать ему лицо. Не в тот круг забрел… И кто знает, с какими целями… Однажды, когда носилки цезаря застряли в кустарнике, Тиберий насмерть забил центуриона передовой когорты, который разведывал дорогу: разложил на земле и велел засечь у себя на глазах. Подозреваю, что носилки Тиберия специально застряли, чтобы можно было расправиться с чересчур любопытным разведчиком… И женщина Маллония, и братья-флейтисты, о которых я тебе недавно рассказывал, думаю, тоже неслучайно пострадали — слишком далеко свой нос засунули, желая угодить всемогущему Сеяну… А ты говоришь: окружили и контролируют. Кто кого — вот в чем вопрос, милый Корнелий.

Пилат вдруг взмахнул правой рукой, будто поймал на лету насекомое и зажал в кулак, радостно улыбнулся, а потом, виновато покосившись на Максима, продолжил:

— Смотри дальше. Одновременно со мной Тиберий забрал у Сеяна и отправил в провинции двух других его людей: Невия Сертория Макрона и Помпония Лабеона. Макрон был послан претором в Галлию, а Лабеон — легатом в Мёзию. Хотя оба до этого были ближайшими людьми Сеяна, а Макрон даже командовал отрядом особого назначения. Так вот, месяц назад, сразу же после ареста Друза Младшего, Макрон был срочно отозван из Галлии и повелением принцепса назначен начальником его личной охраны… Тебе это известие ни о чем не шепчет? Сеян тебе об этом не сообщил?

Сутулый и бледный замер перед Пилатом Корнелий Афраний Максим. И вдруг тихо признался:

— Я следил за тобой. Сеян мне велел, С самого первого дня, когда ты прибыл из Рима.

— Я знаю. У тебя есть канал, по которому ты каждый месяц докладываешь о моем поведении префекту претория, — сказал Пилат и стал разглядывать свой сжатый кулак, словно размышляя, раздавить пойманного жука или выпустить на свободу.

— Но я всегда докладывал о тебе только положительное. Подчеркивал твою верность и преданность гвардии, твое хитроумие, твою осторожность, — оправдывался Максим.

— А ты не перестарался? Сеян не насторожился от этих восхвалений?

— Я и об отрицательных твоих качествах докладывал.

— О склонностях к актерству? О взятках, которые я стал брать после женитьбы на Клавдии? О слишком враждебном отношении к Ироду Антипе, который здесь, в Палестине, первый информатор Сеяна?

— Откуда тебе известно? — удивился Максим, хотя сил на удивление у него почти не осталось.

Вместо ответа Пилат спросил:

— Ты уже успел доложить Сеяну о складах в Лидде и Гизе?

— О Лидде успел. А о Гизе я только недавно узнал, и связи с Римом у меня еще не было.

— Когда теперь будет?

— Через две недели.

— Ну, много еще времени. Успеем придумать, как оформить новое сообщение.

— Прости меня. Мне стыдно. Я виноват перед тобой, — сказал Максим.

А Пилат вдруг взял и выпустил жука. То есть встал со скамьи, разжал кулак, правой рукой осторожно погладил Максима по плечу, а затем левой ладонью потер правую, как бы очищая ее.

— Стыдно? — ласково удивился Пилат и грустно усмехнулся: — В политике нет такого слова. Другими словами будем с тобой пользоваться. — И стал подниматься по лестнице.

— Какими словами? — тихо спросил Корнелий Максим, судя по всему, к одному себе обращаясь. Но, похоже, Пилат расслышал. Он вернулся вниз, подошел к Максиму и, встав на цыпочки, прошептал ему на ухо:

— Слова такие: «отсутствие выбора», «полная искренность», «кромешная тайна». — И снова пошел вверх по лестнице навстречу мраморным львам.

Глава двадцать третья

ВОСХОЖДЕНИЕ, ИЛИ АНАБАСИС

Десятый час дня

Сначала вышли из Темничных ворот и пошли на север по левому берегу потока Кедрона.

Четыре ученика-охранника шли впереди Иисуса, четыре — по бокам. За Иисусом слева шел Симон Зилот, в центре — Петр Ионин и справа — Иаков Малый.

Чуть в стороне от первого ряда, у самой кромки воды, шел Иуда Симонов.

И огненно-рыжий Малый говорил:

— «Послал своих слуг к виноградарям, чтобы взять плоды свои…» «Послал рабов своих звать на брачный пир…» Неужто не ясно из обеих притч, что все мы, первые и последние, — слуги Пророка и рабы Божий. И преданными и послушными рабами Ему должны быть. И в рабстве Богу — наше блаженство!

Никто не ответил Малому: ни Петр, ни Зилот, ни Иуда, который, судя по всему, внимательно его слушал.

А Малый продолжал:

— Я сразу понял, что «сын возлюбленный» из притчи — это Креститель. Они отдали его на растерзание Антипе, то есть «вывели вон из виноградника». Антипа в угоду своей блуднице послал отрубить Крестителю го лову… И вот, Иисус обещал нам: «Услышав о сем, царь разгневался и, послав войска свои, истребил убийц оных и сжег город их». Так будет! Так сбудется! Гнев Божий обрушится на Махерон и на другие жилища этой блудливой лисицы, этого трусливого и кровожадного хорька, Антипы Ирода! И тем, кто помогал ему в Иерусалиме, тоже не поздоровится: узрит их око Всевидящего и длань карающая Всемогущего безжалостно поразит! Истинно говорю вам!

Тут Петр откликнулся и так возразил:

— Увидит и воздаст — несомненно. Но «сын возлюбленный», о котором говорил Иисус Христос, — едва ли это Креститель. Креститель не может быть «сыном Господа» и никогда им не был. И в следующей притче, ты помнишь, царь созывает гостей на брачный пир своего сына… Но если сына убили, какая может быть свадьба?.. Ты что-то напутал. Как всегда.

— Не важно — Креститель или не Креститель! — сердито отрезал Малый. — Важно, что все люди теперь раз делились на рабов Божьих и на врагов Господа, губителей пророков Его. И преданным рабам — прощение и милосердие, а неверным убийцам — лютая смерть и геенна огненная!

А Петр усмехнулся в курчавую бороду, мотнул стриженой головой и сказал:

— Не нравится мне слово «раб». Когда Господь наш Иисус Христос говорит о рабстве Богу, в Его словах звучат сила, слава и радостная свобода! А ты не так говоришь. У тебя — только рабство. И страх. И какое-то злое унижение. Чувствуешь разницу?

Рыжий Малый хотел ответить, но решил не отвечать.

Иуда же чуть замедлил шаг и скоро оказался на уровне второго ряда следовавших за Иисусом, в котором шли Иаков, сын Зеведея, Матфей и Андрей, сын Ионы и единокровный брат Петра.

Андреи говорил вроде бы Матфею, но так, чтобы его непременно слышал Иаков Зеведеев:

— Ты слышал? Всех звал на пир. Сперва только иудеев. И поскольку это был царский пир, наверняка среди званых в первую очередь должны были быть саддукеи и фарисеи. А когда званые отказались прийти — саддукеи не могли уйти с рынка, а фарисеи пошли «на поле свое», — тогда царь велел слугам идти «на распутия» и там звать на пир «злых и добрых»… А кто у нас «на распутиях»? В большинстве своем прозелиты и другие сочувствующие нам язычники… И в притче о виноградарях Он ясно указал: «Отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его». У кого Царство может отняться? В первую очередь конечно же у иудеев!.. И вчера вечером в Храме Он проповедовал именно грекам: «Истинно, истинно говорю вам, что пшеничное зерно должно принести много плода». «Много плода», слышишь?! То есть все люди, званые и незваные, иудеи и язычники, если только захотят прийти к Учителю, пойдут за Ним и вступят в общину, тоже будут приглашены на пир и смогут войти в Царство Божие… А не только этот якобы избранный народ, которого Бог давно избрал и давно зовет, а он никак не хочет принять приглашение и слуг, которые зовут на пир, оскорбляет и убивает…

Матфей с недоверием слушал Андрея и несколько раз, словно за помощью, покосился на Иакова. А тот, не глядя ни на Матфея, ни на Андрея, скорбным взглядом уставившись в спину шагавшего перед ним Зилота, ответил:

— Звал Он конечно же только иудеев, которые единственные могут и должны знать Истинного Бога. При чем тут язычники с их многобожием, насилием и развратом?.. Не язычники пришли с «распутий», а бедные и униженные мытари и грешники, никем никогда не званные, тем более на царский-то пир. И звал Он теперь именно их, больных и страдающих, чтобы очистить от грехов, накормить хлебом насущным, водой Жизни напоить, чтобы насытились, исцелились и радостно вступили в Царство Божие…

— А ведь действительно! Как ты точно мне объяснил! — тут же согласно и благодарно воскликнул Андрей.

А Иуда снова замедлил шаг и оказался теперь в третьем ряду процессии, в которой шагали Фаддей и Толмид.

Фаддей утверждал, что Великая Битва между Добром и Злом уже началась и теперь ее никто и ничто не остановит.

Толмид вспоминал о своей смоковнице и говорил, что теперь он наконец понял, какой урок преподал ему Совершенный Учитель. Он, Толмид Нафанаил, сам того не заметив, успел привязаться к этому дереву, а в призрачном нашем мире ни к чему нельзя привязываться, даже к вере своей, даже к молитве. А когда Учитель подошел к дереву и ударил его посохом, то не смоковницу он хотел этим загубить, а его, Толмида, греховное пристрастие, тщетное желание и скованность чувств.

Фаддей радостно сверкал черным взглядом, Толмид просветленно улыбался, и каждый говорил о своем, совершенно не слушая друг друга.

В четвертом ряду молча шли Фома и Иоанн.

А замыкал череду апостолов Филипп, за которым на некотором расстоянии шли уже «просто ученики».

Иуда пропустил вперед Фому и Иоанна и пошел рядом с Филиппом.

И так они дошли до Каменного брода, который вел через Кедрон от Золотых ворот к Гефсимании.

Прежде чем ступать в воду, все останавливались и снимали сандалии. Расстегивая ремешки вместе с Филиппом, Иуда спросил своего лупоглазого спутника:

— Как поживает твоя Красота? Что-то мало ее было сегодня.

Прекрасное лицо Иуды при этом целомудренно улыбалось, и ни малейшего намека на иронию, а тем более на насмешку не было в изумрудных его глазах.

Филипп тут же бросил расстегивать правую сандалию, шагнул в воду и, обернувшись лицом к Иуде, возбужденно прошептал:

— Да, некоторый перерыв. Ты заметил? Как бы отдых. Чтобы очиститься. А дальше снова продолжится нарастание и соединение… Пойдем, я тебе сейчас все объясню.

Филипп развернулся и побрел через поток, обутый на одну ногу, а левую сандалию оставив на берегу. Иуда правой рукой бережно прижал к груди свои дорогие сандалии, а левой рукой — кончиками пальцев — поднял с земли забытую подошву Филиппа и тоже ступил вводу.

А Филипп уже говорил, не обращая внимания, идет за ним Иуда или не идет, слышит его или не слышит:

— «…и небо будет теперь для вас открытым, и буде те видеть, как ангелы нисходят к Сыну Человеческому и восходят от Него». Помнишь эти Его слова? Учитель сказал их Толмиду. «Нисходят и восходят». О том, как когда-то, в самом начале времени и еще до начала времени и мира, происходило нисхождение, я уже, помнится, рассказывал тебе. А как будет происходить восхождение, я тебе сейчас расскажу, если хочешь.

Филипп зацепился ногой за камень на дне и едва не упал. Но выстоял и воскликнул:

— Только не суди слишком строго! И, ради всего святого, не обращай внимания на отдельные несоответствия, может быть, даже противоречия, ну и на то, что обычно бывает, когда излагаешь впервые.

— Не буду обращать… А ты смотри себе под ноги, — ласково предупредил Иуда.

— Две вещи надо сказать с самого начала, — в возбуждении произнес Филипп и остановился посреди потока. — Истинное восхождение началось с того самого дня, когда мы выступили из Ефраима и направились в Иерусалим. А до этого целых два года только шла подготовка. Это — первое. А второе — это то, что я уже давно пытаюсь объяснить Толмиду, но он не понимает… Да, мир, в котором мы живем, уродлив. Но в нем как бы посеяны зернышки первозданной Красоты. Он темен, но в призрачной этой мгле, в самых сгустках мрака, иногда таятся лучики и даже пучки небесного Света. Мир зол, если смотреть на него в целом и издали. Но если начать внимательно рассматривать, то зоркий глаз обязательно обнаружит россыпи кирпичиков любви, добра и первоначального Блага. И если эти лучики питать и поддерживать, если на эти кирпичики опираться, как мы опираемся на гладкие и устойчивые камни, когда идем через реку, если эти зернышки взращивать…

— Давай дойдем до берега, и ты продолжишь. Вода еще холодная, — осторожно попросил Иуда.

— Ну да, конечно. — Филипп послушно продолжил путь через Кедрон и воскликнул: — Конечно, только избранные способны к Анабасису, то есть к Восхождению! Разумеется, избранных мало, ибо «много званных, но мало избранных», как сказал Учитель. И несколько раз повторил!.. Но с каждым днем — по мере возрастания Красоты, усиления Света, наступления Добра и Блага — этих избранных будет, я надеюсь, все больше и больше… Но что бы ни говорил Иаков, который, может быть, мудрейший из нас и которого я бесконечно уважаю… Знаешь, Иуда, мне все-таки кажется, что ближе всего к Восхождению подошли греки. Потому что греки самые чуткие и, стало быть, самые умные. Потому что иудеи слишком привязаны к своей Торе, а Тора сказала им только то, что могла сказать… Греки же еще со времен Фалеса и Пифагора услышали и задумались о Первоначалах Жизни…

Они, несколько отставшие от остальных апостолов и теснимые сзади «просто учениками», наконец перешли через Кедрон. Иуда разжал пальцы и уронил на землю кожаную подошву Филиппа, а после бережно уложил на траву свои дорогие сандалии и, аккуратно присев, заботливо стал обуваться. Филипп же стоял над ним и говорил:

— Ты помнишь, как я описывал Катабасис — первоначальное Нисхождение? До времени и до мира была Плерома, которая неразрывно заключала в себе Красоту, Свет, Благо и Истину. Затем Истина отделилась от других сущностных первоначал, а то, что до этого было Плеромой, вследствие этого отделения стало Царством Небесным. Затем Царство Небесное, утратив Благо, превратилось в Царство Божие, сохранив в себе только два первоначала — Свет и Красоту. Затем выделился первозданный Свет — и возникло Царство Человеческое. Наконец, первозданный человек разделен был на мужчину и женщину… Я кратко тебе напомнил об этом, ибо Анабасис, о котором сейчас пойдет речь, как мне представляется, должен явить нам те же ступени, те же стадии, те же, если угодно, эоны движения, но только в обратном направлении. Понятно? Можно идти дальше? — спросил Филипп, повернулся и пошел следом за другими апостолами, отдаляясь от Кедрона и восходя к Гефсимании.

Иуда, уже обутый, вопросительно глянул сперва в спину Филиппу, затем на оставленную им левую сандалию, а после, опять-таки кончиками пальцев, поднял истертую сандалию и стал догонять друга.

А тот говорил, говорил, глядя то в небо, то в землю, то на фиги и финиковые пальмы, росшие по сторонам дороги:

— Стало быть, первый этап Восхождения — от мира земного к Чертогу Брачному, о котором в последнее время так много говорит Учитель. Чертог Брачный — это Царство Красоты. А Красота вырастет в уродливом мире из маленьких горчичных зернышек и превратит безводную пустыню в цветущий сад. Уродство исчезнет, вернее, благодаря тем же самым изначальным зернышкам прорастет в прекрасное и Красотой распустится, напоив воздух ароматами и благоуханием… Брачный Чертог — это воистину Царство Человеческое, царство первозданного Адама, в котором не было мучительного деления на мужчину и женщину, на одиноких и половинчатых людей, мечтающих о соединении, но не знающих, как это соединение осуществить… «И будут едина плоть!» Это наконец совершится, и люди навеки перестанут страдать… Красота прежде всего утвердится, потому что из всех первоначал и первооснов она — самая стойкая и несокрушимая и лучше других сохранилась, несмотря на падения и разделения. И греки это давно поняли…

— Ой! — вскричал вдруг Филипп, и лицо его исказилось от боли. — На какой-то шип наступил. Или на острый камень… Больно… Я, кажется, потерял одну из сандалий.

— Да вот она. Ты забыл ее на том берегу. А я подобрал и несу за тобой, — сказал Иуда, разжал пальцы, и снова кожаная подошва упала на землю.

Филипп благодарно и виновато улыбнулся, ступней подцепил сандалию и, не потрудившись закрепить ее на ноге, отправился дальше, вернее, сначала заговорил, а потом отправился.

— Второй этап Восхождения — от Брачного Чертога к Царству Божию, — говорил Филипп. — Тут Красота должна соединиться со Светом, слиться с ним воедино в двуликую первооснову, которую Учитель именует Царством Божиим. Красота изначально тяготеет к Свету, она в нем нуждается, ибо истинная Красота без Света не видна. Она лишь угадывается чутким сердцем и предполагается мыслящим разумом, но видеть ее наши ми телесными очами мы не в состоянии, пока она истинным Светом не проникнута и не подсвечена изнутри, из глубины нашей прозревающей души… Тут, кстати, надо сказать, что по мере приближения к Царству Божию постепенно убывает материальность и, если угодно, телесность окружающего нас мира, а всё вокруг — и мы сами в первую очередь! — становится всё бо лее душевным, психическим, как говорят философы. Мировая Душа берет верх над Всемирным Телом, твердый и грубый Космос преобразуется в мягкую и светлую Психею… Мир светится, освобождаясь от телесных оков, от материальных препятствий, становясь всё более ангельским, всё более чувственным и мысленным…

Говоря это, Филипп едва не наткнулся на Фому и Иоанна, которые внезапно остановились.

Апостолы уже вступили в Гефсиманию, до которой от Каменного брода было рукой подать, и возле одного из садов остановились. Иисус прошел в глубь сада. За ним последовали Петр и двое учеников-охранников. Зилот же остановился в воротах и, подняв вверх руку, то ли по желанию Иисуса, то ли по велению Петра, запретил остальным следовать за Учителем.

Апостолы стали ждать возле ворот, а подходящие «просто ученики» распределялись вдоль каменной стены слева и справа от апостолов.

Филипп увлек Иуду еще дальше от ворот на север, в сторону Иерихонской дороги, и торопливо продолжил, словно боялся, что тот воспользуется остановкой и найдет предлог, чтобы отказаться его слушать:

— Третий этап — восхождение к тому, что Учитель называет Царством Небесным. Это то Царство, которое существовало еще до Сотворения мира, потому что, напомню, Свет отделился от Красоты уже к концу Первого дня творения. Тут Светлая Красота, или Прекрасный Свет, эта двуликая первооснова, это единое целое, начинает стремиться к Благу. И тогда возникает триединая первооснова жизни — Красота — Свет — Благо, главным свойством которой является уже не телесность и даже не психичность, а духовность — состояние намного более возвышенное, чем ангельское естество. Трехликий Элохим является в Царстве Небесном духовному оку человека. То есть единое божество, которое в Чертоге Брачном мы представляли себе как человекоподобного Саваофа, в Царстве Божьем сердечно ощущали как двуликого Иегову, в Царстве Небесном постигается нами… Ты слушаешь меня?! — вдруг обиженно воскликнул Филипп.

— Слушаю. Очень внимательно, — ласково, но несколько рассеянно ответил Иуда, пристально глядя в сторону ворот Гефсиманского сада.

— Нет, не слушаешь, — тихо произнес Филипп и виновато улыбнулся: — Я тебе наскучил своей теорией.

— Нет, очень интересная теория, — ответил Иуда, по-прежнему глядя в сторону ворот. — И настолько стройная и логичная, что я готов слово в слово повторить всё, что ты мне только что рассказал…Ты, правда, никогда не рассказывал мне о Катабасисе и разделении первооснов. Тут ты меня с кем-то перепутал: наверное, с Фаддеем или с Толмидом… Но мне это абсолютно не мешает, раз Восхождение движется по тем же ступеням, что и Нисхождение. И, стало быть, за Царством Небесным следует еще одна и заключительная стадия — Плерома. Не так ли? И эта Плерома, в которой, насколько я понял, должны слиться все четыре мировые первоосновы — Красота, Свет, Добро и Знание, — эта твоя Плерома чем-то походит на Покой нашего друга Толмида.

— Ни в коем случае! — тут же возбужденно воскликнул Филипп. — Толмидов Покой — бесчувственная Пустота и кромешное Небытие! Плерома же — прямая противоположность: полнота бытия, конечное и совершеннейшее слияние первооснов, прекраснейшее сопряжение тела, души, духа и разума!

— А боги там будут, в твоей Плероме? — спросил Иуда.

— Боги?! Ты что, за язычника меня принимаешь? Я ведь только что пытался объяснить тебе, что Единого Бога мы на разных этапах движения, на разных ступенях…

— Прости. Я неправильно задал вопрос. Я хотел спросить: Плерома — это и есть Истинный Бог и высочайшее постижение Его человеческим разумом?

— Плерома выше, чем Бог. Плерома в Божестве не нуждается… Но нам, человекам, в том состоянии, в котором мы сейчас пребываем, этого никогда не постичь. А потому правильнее и безопаснее будет сказать, как ты сейчас выразился. Да, Плерома — это Истинный Бог и величайшее из имен Божиих.

Тут только Иуда оторвал взгляд от ворот сада, глянул на Филиппа своими пронзительно-зелеными глазами и, улыбнувшись одними краешками губ, ни единой морщинки на лице не допустив, даже складочки вокруг глаз не дозволив, спросил:

— А нам-то что от этой теории, от твоего Восхождения?

Филипп растерялся и выпучил глаза.

— Я что-то опять не так спросил? — Теперь Иуда раз решил чуть прищуриться своим векам.

Филипп затряс головой, словно только таким образом можно было вернуть на место его выпученные глаза.

— Мы-то что должны делать, чтобы соответствовать этому всемирному Восхождению, чтобы не отстать от него? — На румяных щеках Иуды появились теперь три веселые морщинки. Полнокровная улыбка наконец состоялась.

Филипп перестал трясти головой, втянул голову в плечи, выставил вперед живот, закрыл глаза, а потом снова открыл их, еще более выпученные, и радостно объявил:

— Сперва надо прозреть. Прозрение — первое, что предстоит человеку, грядущему в Чертог Брачный. Прозревая, он видит Красоту и начинает любить ее. Любовь к Красоте — первый вид любви. Влюбившись таким образом, человек сначала начинает обращать внимание только на красивые вещи, прекрасные явления, красивые поступки. Насытившись этой внешней красотой, идущий в Чертог постепенно начинает замечать красоту в том, что до этого не казалось ему прекрасным, начинает видеть внутренне привлекательное и потаенно прекрасное. Вот я, например, совершенный урод с виду. Но если ко мне приглядеться… Ты не читал Платона? У него в «Пире» это великолепно описано: «рождение в прекрасном», «восхождение к Красоте»… Как внутри каждого человека, даже самого уродливого из уродов, вроде меня, таится нечто безусловно красивое и первоначально прекрасное, так и во внешнем мире, в других людях можно и нужно обнаруживать подлинную красоту и этой красотой насыщаться, вдохновляться, развивая ее в себе. Для этого надо понять и почувствовать, что тело твое — лишь часть целого, которая жадно и тщетно стремится отыскать другую свою телесную половину. И, как правило, женщина ищет мужчину, а мужчина — женщину. И все ищут тело, и ищут его, другое тело, вне себя, как будто собственного тела недостаточно. Как будто Первозданный Человек не был целостен и счастлив, пока не раздвоили его и не сотворили из него женщину, с которой все беды начались на свете!

Филипп замолчал. А Иуда, с догадливым любопытством на него глядя, решился возразить:

— Послушай, но ведь сказано в Писании: «…не хорошо быть человеку одному, сотворим ему помощника, соответствующего ему…»

— Ну и чем Ева ему соответствовала?! — возмутился Филипп. — Адам говорил с Богом — Ева слушала змия. Адам нарекал животных и все жизни вокруг него — Ева нарекла грех и обман… Страдание и истинное одиночество испытал человек, когда расчленили его на части, на Адама и Еву, и выгнали из Эдема.

— Интересно у тебя получается, — заметил Иуда.

— В себе самом надо искать свою половину, — объявил Филипп. — Тогда вернешься к Первозданному Человеку. Исчезнет тогда раздвоенность, достигнешь единства. Явится тебе истинная Красота, облечешься в прекрасное тело, «родишься свыше», как говорит Учитель, и впервые услышишь слова Бога, зовущего тебя из Чертога Брачного.

Иуда деликатно склонил голову и едва заметно пожал плечами.

Мимо них в сторону Иерихонской дороги сначала прошли двое учеников-охранников. За ними — Иисус, незадолго до того вышедший из сада. За Ним — Зилот, Малый и Петр, Иаков, Матфей и Андрей, Фаддей и Толмид, Иоанн и Фома.

Филипп и Иуда пошли следом.

— А чтобы из Чертога Брачного попасть в Царство Божие, что нужно делать? — спросил Иуда, потому что Филипп так призывно на него смотрел, что бестактно было бы не спросить.

— Чтобы достичь Царства Божия, одной Красоты мало, — тотчас благодарно заговорил Филипп. — Надо стать Сыном Света, то есть получить просветление. Тут новый тип любви — любовь к Свету, к которому ты хочешь приобщиться. И эта вторая любовь сопрягается с первой, которой ты уже весь проникнут, — любовью к Красоте… Вот тут-то и надо зажечь светильники, о которых говорил Учитель, описывая дев, идущих навстречу Жениху. Чтобы собственным человеческим светом приветствовать и привлекать к себе Свет божественный. Свет этот призван осветить нас изнутри, проникнув в самые темные закоулки нашей души, куда даже робким лучикам до этого не было доступа…

Филипп шумно и тяжело вздохнул, будто запыхавшись, хотя шли они медленно.

— Тут тоже несколько требований, которые необходимо выполнить, — взволнованно продолжал Филипп. — Прежде всего от тела своего надо отказаться. Вернее, освободиться. Ведь смертно оно и прах земной, который в землю вернется. Когда в человеке телесное преобладает и господствует, по смерти такой человек разлагается вместе с телом, потому что душа его телом охвачена, скована и загрязнена, — нет для него бессмертия, будущей жизни нет, а нынешняя жизнь мучительна… Тут прав Толмид, говоря о желаниях и страданиях тела… Когда душа моя зависела от тела, я сильно страдал от своего уродства, от своих желаний. Но теперь, увидев истинную Красоту, к радостному Свету повернувшись лицом… Даже ты, Иуда, который внешне так поразительно и совершенно красив, не то чтобы страдаешь, но вижу, что твоя телесная красота тебя смущает и раздражает. Ведь ты понимаешь, что душою ты намного прекраснее, а люди слишком много внимания на внешность твою обращают, — вдруг объявил Филипп, остановившись и обернувшись к собеседнику.

Иуда, однако, продолжил путь, не реагируя на последнее замечание. В два резвых и шумных скачка догнав его, Филипп заговорил опять:

— Во всяком теле, даже самом уродливом и греховном, всегда таятся остатки души. И эти остатки, освобождаясь от тела, надо заботливо и бережно извлекать, соединять и согревать как драгоценное растение. Исполнившись Красотой и стремясь к Свету, надо взращивать в себе душу. Ее надо очищать от грязи, которая налипла на нее за долгие годы телесного плена. Ее надо освещать, потому что у большинства людей, даже у самых красивых и праведных, души темные. А первозданные души светились божественным Светом, и каждая душа этот лучик в себе сокровенно таит. И особенно ревностно, трепетно и радостно надо освещать самые укромные и потаенные закоулки нашей души, ибо в них покоятся зернышки и сгустки бессмертного нашего духа.

— Красиво излагаешь. И чем непонятнее, тем красивее, — не выдержал и сказал Иуда.

— И вот, освобожденная и освещенная душа, — увлеченно продолжал Филипп, — получает сообщение с Мировой Душой, которая всегда пребывала в Царстве Божьем. С помощью этой Мировой Души, с помощью Света и Красоты, которыми она проникнута и которые излучает, душа человека начинает припоминать то, что когда-то знала, а потом забыла. И в этих постепенных припоминаниях как бы возрождается тот Образ Божий, по которому сотворен был Первозданный Человек. То есть второй этап — это освобождение от тела, взращивание и просветление души и второе самопознание как припоминание Образа Божьего.

Филипп замолчал, переводя дух. А Иуда спросил почти без иронии, учтиво и деликатно:

— Ну и кто из нас преодолел эту вторую стадию и достиг Царства Божьего? Помимо тебя, кто еще?

— Я — нет, не достиг еще! — воскликнул Филипп. — Я только вышел из Чертога Брачного и радостно устремился к Свету… Кто уже достиг? Думаю, Петр, Иаков и Иоанн добрались и пошли дальше…

— Иаков? Но он ведь такой мрачный. Разве может мрачный человек видеть Красоту?.. По твоей теории, он и первого этапа не преодолел.

Филипп укоризненно посмотрел на Иуду и даже погрозил пальцем.

— Помнишь, в Кесарии Филипповой, когда Учитель взял их с собой на гору? — возразил Филипп. — Когда они потом спустились с Ермона, лицо Иакова так же прекрасно светилось, как у Петра и Иоанна. Он уже тогда сподобился стать Сыном Света. А то, что он так страдает за бедных и больных, за грешников и мытарей, — это совсем иное означает.

— Что означает?

— Новый и третий тип любви — любви к Благу! — радостно воскликнул Филипп. — Вернее, до Блага еще далеко. Поэтому человек, вышедший из Царства Божьего и устремленный в Царство Небесное, сперва сострадает тем, кто обделен Красотой и совершенно лишен Света. Потом начинает любить Добро и не сострадать, а сорадоваться. Затем начинает любить собственно Любовь, которая на высших ступенях сольется…

— Как это: любить Любовь? — перебил Иуда.

— Очень просто. Как в первом этапе мы перед Брачным Чертогом начинали любить Красоту не потому что она доставляла нам удовольствие и наслаждение, а ради нее самой. Как в следующем этапе мы учились любить Свет ради Света, а не потому что с ним нам легко ходить и не спотыкаться… Так точно и Любовь надо любить саму по себе, потому что выше ее только Истина. Потому что в тварном мире, который мы стремимся покинуть — нет, не сейчас, а в третьем круге Восхождения, — нет выше, прекраснее и светоноснее силы…

— Что такое эта Любовь, ты мне можешь сказать? — снова перебил Иуда.

— Разве я не говорю? — отвечал Филипп. — Разве ты не видел и не чувствовал ту силу, с которой Учитель исцеляет больных, прикасается к их глазам, к их телу, к их душам?

— Я спрашиваю: что такое любить Любовь?

— А я отвечаю: это возвышать себя и других людей, которых ты уже не можешь не любить, потому что саму Любовь любишь и к Благу стремишься. Званых делать избранными. Убогих — совершенными. Несчастных — блаженными.

— Похоже, это только слова, — сказал Иуда, и в его голосе впервые промелькнуло раздражение.

— А что еще может быть в теории?! — прямо-таки в восторге воскликнул Филипп. — Конечно, слова! Три ключевых слова, вернее, три требования и понятия! Во-первых, отказаться от души, которая тоже смертна и без тела немыслима, поскольку с телом была создана. И как она, созданная с телом, может совершенно от него освободиться?.. Помнишь, Учитель говорил: «Кто душу свою потеряет, тот дух свой спасет»?

— Разве Он так говорил?

— Потому что единственно бессмертное в нас — это наш дух, то самое «дыхание жизни», которое Господь вдунул в Адама, в ту персть земную, из которой он сотворил его, — не слыша вопроса, словно в лихорадке говорил Филипп. — Но прежде чем мы освободимся от нашей души, прежде чем потеряем и принесем в жертву, в ней надо отыскать зернышки духа, очистить от тварного и личного, взрастить их, орошая Любовью и питая «хлебом жизни», то есть Словом Божьим! Потому что в бессмертной своей сердцевине человек есть дух и дыхание Божие! Нет для него смерти, если исступленно постиг он свое Божье Подобие!

— Что значит «исступленно постиг»?

— Понимаешь, на этой, духовной, стадии Восхождения слова действительно теряют значение. Словами не объяснишь и тем более не постигнешь. Мы мыслим и говорим в душе. Но в духе… Тут иное. Тут знание совершенно от слов и от мыслей очищено, и лишь исступление — «вдохновение», как греки это называют, — ведет нас в Царство Небесное и делает Сыновьями Блага, Сынами Божьими.

— А дальше? — спросил Иуда.

— Дальше, — вздрагивая от волнения, Филипп перешел на шепот, — дальше четвертый и последний тип любви — любовь к Истине. В духе как бы из почек любви распускаются цветы Знания. Знание ведет к Богу. Ум, очищенный Знанием, стремится к Единому, в котором Красота, Свет, Благо и Истина — одно и то же… Помнишь, на празднике Кущей Учитель обещал нам: «Познаете Истину, и Истина сделает вас свободными»?.. Дальше — свобода и высшая полнота жизни!

— То есть Плерома?

— Да, греки называют это высшее состояние Плеромой.

— И если я правильно понял, на каждом этапе Восхождения мы должны от чего-то отказываться, что-то приносить в жертву: сначала тело, затем душу, потом дух и наконец Бога? — заинтересованно произнес Иуда.

— Да, жертвуем. Но взамен получаем свободу и радость, всё большую полноту и истинное блаженство.

— А Бога когда в жертву приносим, что за Него получаем?

— Бога? В жертву? — расслышал наконец Филипп.

Они добрались до Иерихонской дороги и, повернув направо, стали восходить к Виффагии и Вифании.

И так получилось, что Фома примкнул к Толмиду и Фаддею, а рядом с Филиппом и Иудой шел теперь Иоанн: Иуда шагал по левой стороне дороги, Филипп оказался в центре, а справа тихо и незаметно ступал Иоанн.

— Мы Богом не жертвуем. Бог сам проистек из Плеромы. К Плероме и возвратится. И мы — вместе с Ним, если дойдем до конца пути и будем избраны, — после непродолжительного раздумья ответил Филипп. — Посланник, Он и нас уже отправил в посольство. Помазанник, Он и нас помазал на царство. Сын Божий, Он и нам обещает сыновство Господне… Однажды, кажется на Кущах, Он сказал: «Я и Отец — одно». И кто этот Отец — Бог или человек, — не важно. Ведь, будучи зваными и избранными, следуя путем Истины, мы рано или поздно сами превратимся в богов, «обожимся», как говорят греки.

— А как ты объяснишь слова Иисуса, которые Он уже несколько раз повторил? — спросил Иуда.

— Какие слова?

— О том, что скоро Он будет предан, Его будут судить, подвергнут мучениям и смерти, а в третий день Он воскреснет…

— Ну, это несложно, — тут же откликнулся Филипп. — Хотя некоторое время я сам ломал голову… Видишь ли, Иуда, Учитель, который вступил в общение с Мировой Душой и, наверное, беседовал с Господом Богом, не может уже говорить обычными словами, а мыслит духовными символами, изъясняется образами, произносит таинственные имена. Каждое Его слово — иносказание. И только так Его следует слушать и понимать… «Предан буду» — думаю, Он хочет сказать нам о своем повторном Восхождении, которое вот-вот предстоит Ему. «Судим буду» — полагаю, что Истина в Нем осудит сперва тело, затем душу, потом дух, который при вступлении в Царство Небесное, по Его же словам, непременно должен быть нищим. «Мучения», о которых Он говорит… Для всякого человека, наверное, грустно и тяжко расставаться с тем, к чему он привык, что, как ему казалось, составляло его естество, его личность. «Смерть» — Он, безусловно, умрет для обыденной жизни и для тварного мира. «В третий день воскресну» — тут вся моя теория провозглашена и даже три этапа Восхождения обозначены: в первый день — движение к Чертогу Брачному, второй день — к Царству Божию, третий день…

Филипп не докончил: глядя на Иуду, он сперва вздрогнул, вроде бы без всякой на то причины, потом в растерянности уставился прямо перед собой и лишь затем испуганно повернулся к шедшему справа от него Иоанну.

Оказалось, что Иоанн уже давно смотрел на Филиппа. Тем самым своим взглядом, который почти невозможно описать. Потому что обычные люди так не смотрят. Он очень тяжело смотрел, но в тяжести этой, если ей подчиниться, почти тут же открывались простор и свобода. Он смотрел, как ребенок, но этот ребенок как будто слышал, видел и знал то, что ни единой душе ведомо не было. Он в душу заглядывал, в самую ее сердцевину, властно и ласково, умело и невинно. И горько было от этого, больно и радостно, униженно и благодарно, долгожданно и почти торжественно.

Так он теперь смотрел на Филиппа. И видно было, что Филипп хочет что-то сказать, но молчит, хочет опустить глаза, но не смеет, хочет остановиться, но продолжает идти по дороге.

— Три года за Ним ходим, но каждый идет в свою сторону, — заговорил Иоанн совершенно обычным голосом, грустно и буднично. — Слушаем и не слышим. И чем больше Он нам рассказывает, тем меньше мы понимаем. И говорим, говорим, объясняя друг другу то, что не поняли, чтобы еще сильнее друг друга запутать. И каждый уверен в своей правоте.

— Что я не так сказал? — тихо спросил Филипп. И видно было, что очень не хотелось ему спрашивать, но взглядом своим Иоанн велел ему так спросить, и Филипп спросил.

И юноша-взрослый, старец-ребенок продолжил монотонно:

— Что не понимаем — понятно. Что не слышим — не страшно. Пугает уверенность.

И снова ласково-властным взглядом Иоанн велел Филиппу спросить, но тот, выпучив глаза и набычившись, устоял, приказа не выполнил и на этот раз промолчал. И тогда спросил Иоанн:

— Зачем ты всё это придумал и рассказываешь? Филипп молчал.

— Неужели эти выдуманные теории тебе дороже той живой и прекрасной Тайны, рядом с которой ты живешь и которую даже не чувствуешь?

Филипп молчал.

— Бедный Филипп, — сказал Иоанн. — Как больно и одиноко тебе жить на свете, раз ты придумал это свое восхождение, какую-то красоту и любовь, которую у тебя отняли… Неужели так жестоко и так глубоко тебя ранили?

Филипп перестал идти и остановился. Иоанн тоже остановился.

Иуда продолжал путь, как будто не слышал никакого разговора.

Глава двадцать четвертая

ИСЦЕЛЕНИЕ ФИЛИППА

Одиннадцатый час дня

— Никто меня не обижал, — почти зло начал Филипп, не глядя в лицо Иоанну. — Ни в детстве, ни в юности… Разве природа меня обидела, сделав уродом. Рассказывали, что, когда мать носила меня, осёл ударил ее копытом в живот. Родился я семимесячным и вот таким, как ты видишь меня: без шеи, с выпученными глазами, лысым на всю жизнь. Больше детей мать не могла иметь. Она едва выжила, рожая меня на свет.

Филипп замолчал и с такой обидой посмотрел на Иоанна, словно это он во всем был виноват.

— Мама твоя гречанка? — спросил юноша.

— Гречанка! — с вызовом ответил Филипп.

— А как ее звали?

— Зовут. Она, слава богу, до сих пор здравствует. Мелитой ее зовут.

— «Сладкая» значит?

— «Медовая», — поправил его Филипп и еще обиженнее продолжил: — Сам понимаешь, как они обо мне заботились. Единственный ребенок в семье. Пылинки сдували, слугам не доверяли. Во всех ранних воспоминаниях, которые у меня сохранились, рядом со мной всегда была мать. Лишь изредка ко мне допускали отца, который тоже души во мне не чаял… Всех бы так Бог обижал и наказывал!

— А отец у тебя иудей? — спросил Иоанн.

— Да, иудей. Но детство и юность провел в эллинском рассеянии, в Афинах. Учился и выучился на архитектора. Работал сначала в Ахайе, а после по распоряжению Ирода Великого вернулся на родину и обосновался в Панеаде, как тогда называли Кесарию Филиппову. Строил быстро и хорошо, пользовался уважением при дворе. Ирод его на многие стройки свои приглашал и очень щедро оплачивал. А после сын Ирода, Филипп, став тетрархом, поручил моему отцу перестраивать и украшать Кесарию… Семья наша всегда жила в достатке.

— А как вы оказались в Вифсаиде? — спросил Иоанн.

Филипп вздрогнул и снова почти зло посмотрел на юношу:

— Почему спрашиваешь?

— Ты ведь сказал, что вы жили в Кесарии. А когда мы с тобой познакомились, ты прибыл из Вифсаиды.

— Ну да, угадал! — вдруг нервно воскликнул Филипп. — Да, шли мы однажды с мамой по улице. И какая-то женщина, увидев меня, воскликнула: «Боже, какой урод! Только грязная язычница может выродить эдакое страшилище!» Не помню, что ей ответила моя мать. Но вот ты сейчас спросил меня, и я эту женщину сразу же увидел. Слов ее я не мог вполне понять, так как лет мне было немного: пять или четыре. Но взгляд ее я на всю жизнь запомнил. Так смотрят иногда на прокаженных… Ты эту обиду искал, Иоанн?!

— Прости, — кротко вздохнул юноша, но ни во взгляде, ни в лице его не было извинения.

— После этого случая мы и переехали в Вифсаиду, — объяснил Филипп. — Потому что скоро соседние мальчишки стали дразнить меня и обзывать уродом, хотя до этого много раз видели меня и не бранили… Ты много знаешь родителей, которые из-за такой чепухи продадут дом и переберутся в другой город?

— Нет, похоже, не эта обида, — задумчиво произнес Иоанн.

— А дальше — как сыр в масле! — обрадовался Филипп. — В Юлии отец приобрел хорошее имение. На берегу озера. С тенистым садом. С тремя виноградниками. Я с детства привык жить в красоте. Я спал в самой светлой и красивой комнате. Мне покупали красивые и дорогие одежды. Я ел красиво, пил изысканно… Ты скажешь: женщины? Ну так мне прислуживала самая красивая рабыня в хозяйстве. А когда пришел срок, отец привел мне такую красотку, которой писаный красавец позавидует!.. С ней я и потерял невинность. И понял, что, для того чтобы любить и ценить Красоту, можно и не быть красавцем… Женщин я обожал. Я лишь первое время их побаивался, потому что заглядывался и влюблялся в тех, для которых я был горбатым чудовищем и лысым уродом. Но скоро я отыскал совершенно других женщин: ласковых и услужливых, радостных и терпеливых, — потому что в любовных утехах я оказался сущим Гераклом. Все женщины, к которым я входил, были мною довольны: визжали от восторга и падали от усталости, называя меня божественным сатиром, неутомимым силеном, Паном на ложе — такие у меня были прозвища. И прежде всего они, конечно, любили мой кошелек, потому что щедрее меня не было у них клиентов… Боже мой! Что это я разболтался! — опомнился вдруг Филипп и с ужасом глянул на Иоанна: — Ты ведь еще юноша. И наверное, девственник! Прости меня.

— Ничего, ничего. Говори. Тебе нужно выговориться, — безразличным голосом, но словно заглядывая в душу Филиппу ответил Иоанн.

— Ничего мне не нужно! — гневно вскричал тот. — Я никому этого не рассказывал! Даже Толмиду. Ты сам меня вынудил. А как такое можно говорить?!

И тут же продолжил почти радостно:

— Они, конечно, продажные женщины. И настоящая Красота не может быть развратной. Но этой развратной красотой я иногда упивался. Я словно мстил всему женскому роду за ту добродетель, которая меня отвергла, за то презрение, которая даже простая служанка испытывает к моему уродству. Всех шлюх в Вифсаиде я перепробовал — юных и пожилых, красавиц и дурнушек. И все они были для меня прекрасны, как Ева. А самых красивых я иногда раздевал и дальше не трогал, любуясь ими, как скульптор, как древний язычник богиней мог любоваться, — и час, и два, и ночь напролет иногда… И некоторые из них плакали, думая, что я ими брезгую и потому не ласкаю, не познаю их… И этим я платил еще щедрее, еще дороже. Потому что с ними я чувствовал себя Пигмалионом, Богом почти чувствовал!

— Фу, мерзость! — тотчас воскликнул Филипп, закрывая лицо руками. Но тут же убрал от лица руки и насмешливо объявил: — Примерно тогда же я стал заниматься философией. Учителями моими были греки, которых много было в филипповой тетрархии. Сперва я увлекся киниками. Мне показалось, что все они были уродами и издевались над миром, потому что хотели доказать себе, что мир еще более уродлив, чем они сами. Затем от киников я перешел к стоикам, не к нынешним римским модникам, а к греческим, классическим — Зенону и Посидонию. Но стоики — в том, что касается их онтологии и психологии, — показались мне слишком заумными… И тут я влюбился в Платона. Его блистательный «Пир» с прославлениями Эрота, с теорией половинок, рассказом Диотимы о рождении в прекрасном! Ты читал этот грандиозный диалог?

Иоанн не ответил.

— Добродетель Сама-по-Себе! — восторженно продолжал Филипп. — Бренность тела и бессмертие пре красной души. Красота как высшее проявление Бога! Истина как величайшая идея и как единственная из целей, к которой только и может стремиться человек! Тут было чем восхититься, отчего прийти в исступление… Чего стоит один платоновский «Тимей»!..

Филипп с надеждой посмотрел на Иоанна и тут же горько усмехнулся.

— Но прежде всего, конечно, Сократ. Внешне — такой же урод, как я. И словно с меня списан… Знаешь, я даже решил, что в прошлой жизни я был Сократом. И вот, снова родился на свет, в таком же уродливом теле и с прежней прекрасной душой, рвущейся вознес тись на небесной колеснице к Красоте, Благу и Свету… Я даже отыскал в своей родословной каменотеса и повитуху! Представляешь? Оказалось, что скульптором был мой дед по отцовской линии, а повитухой — мать моей мамы, бабушка-гречанка… Ведь, как ты помнишь, отец Сократа, Софрониск, был камнетесом, а мать Сократа, Фенарета…

— Я не знаю греческих философов. Я никого из них не читал, — вдруг объявил Иоанн, решительно и печально.

Филипп умолк, не докончив начатой фразы. Его выпуклые глаза совершили несколько резких оборотов, очертив и отразив в себе всю окружающую местность: склон Елеонской горы и долину Кедрона; одинокую старую маслину, к которой вела дорога, и Храм и Город, от которых она уводила; бледную полную луну, восходящую на востоке, и яркое предзакатное солнце, перерезанное тонким и длинным черным облаком. И, совершая эти обороты, глаза все больше наливались влагой и наполнялись светом. А после разом высохли и потухли. Или взгляд обратился внутрь, в душу Филиппу.

— Ну да, в нашей Вифсаиде не было театра, — глухим и каким-то не своим голосом заговорил Филипп. — А я вдруг увлекся театром. И на представления стал ездить в Тивериаду… Пересекал озеро… У меня была собственная красивая лодка, очень устойчивая… И вот, в театре, на одном из спектаклей… Не помню, что тогда давали. Но точно не комедию, а трагедию. Чуть ли не «Медею» Еврипида… Я только вошел в театр и сразу же почувствовал ее присутствие. И в сторону этого моментально понятого и почти осязаемого присутствия стал смотреть… Я плохо сейчас говорю, не подбирая слов. Но знаю, ты поймешь меня и тоже почувствуешь… Я стал смотреть и увидел женщину. Она сидела с каким-то богатым и красивым мужчиной. Как я потом выяснил, это был ее тогдашний любовник. Она была продажной женщиной. Таково было ее ремесло. Но, в отличие от обычных иудейских блудниц или греческих порн, она выбирала себе одного поклонника. Непременно богатого и, как правило, красивого. И только с ним делила ложе, только от него принимала деньги и подарки. Иногда неделю, иногда месяц, порой даже три месяца. Но, когда он ей надоедал, выбрасывала его, как капустную кочерыжку, и тут же находила себе другого покровителя… Я не стану описывать тебе ее красоту, — продолжал Филипп. — Во-первых, потому что у меня не получится. Во-вторых, потому что, пожалуй, ее красивой нельзя назвать. Но в ту же секунду, как я на нее глянул, и, пожалуй, даже до этого, когда лишь почувствовал, что она сидит в амфитеатре… Попался! Пропал! Жадно вдохнул воздух и вместе с ним проглотил крючок. Который уже никакими силами из себя не вырвешь, как ни мечись и ни дергайся! Потянут за леску. Вытянут на обжигающий воздух! Под лютый, удушливый свет!

Филипп шумно глотнул и некоторое время жадно дышал, словно и впрямь едва не задохнулся. А Иоанн теперь перестал заглядывать Филиппу в глаза и смотрел себе под ноги.

Некоторое время они молча стояли друг против друга на середине Иерихонской дороги. И странное дело: не было на этом всегда оживленном пути ни паломников, ни обычных прохожих — ни одна душа не спускалась и не восходила теперь по дороге.

— Она любила театр, бывала почти на каждом представлении, — наконец прервал молчание Филипп. — Это мне очень облегчало жизнь. Я приезжал в Тивериаду, ездил за ней в Кесарию Филиппову, в Хоразин, в Птолемаиду, в Кесарию Стратонову… Я садился как можно ближе к ней. И с каждым разом все ближе и ближе. Иногда, когда места были заняты, я тайно платил деньги, и люди охотно пересаживались…

— Она тебя скоро заметила? — спросил Иоанн.

— Через год… Она обычно очень внимательно следила за представлением. Но даже если совсем не смотришь по сторонам, трудно не обратить внимание… Слишком в глаза бросаюсь!..

— Сама к тебе подошла?

— Говорю: через год… В перерыве между трагедией и комедией велела своему спутнику принести ей ливанских груш и, как только он ушел, подошла ко мне и спросила: «Ты не меня преследуешь, красавец?»

— Так и сказала «красавец»? Или ты сам сейчас придумал и вставил слово?

Филипп раздраженно мотнул головой и продолжал:

— «Ты не меня преследуешь, красавец?» — спросила она. А я впервые увидел ее глаза. Хуже — заглянул в них… У моей матери был изумруд. Отец подарил ей на свадьбу. А отцу он достался от моего деда. А тому — от его отца… Изумруд этот, как гласит наше семейное предание, некогда был вывезен Александром Великим из Индии и каким-то образом попал к нам в семью. Его как талисман передавали по наследству. А отец подарил матери, в которой души не чаял… Волшебный был камень. Если на него долго смотреть, возникало ощущение, что камень этот будто расширяется, растет на глазах, в нем раскрывается некий зеленый коридор, в который тебя увлекает, словно засасывает и поглощает… Мама однажды заметила, как я любуюсь этим изумрудом, и запретила мне прикасаться к нему, доставать из ящика, сказав, что камень опасный и может повредить моей душе… Так вот! У нее были такие же волшебные глаза! На поверхности — матовые и как будто черные. Но когда они начинали тебя затягивать, сначала ты оказывался в изумрудном сиянии, затем — в сапфировом полумраке, а на самом дне ее взгляда манил и пугал кровавый рубин… Этим взглядом ее я был оглушен. Я почти потерял сознание. Я перестал понимать, что я говорю и что делаю… И на ее вопрос я ответил: «Я хочу провести с тобой ночь. Я целый год только и брежу о тебе!» Она тут же выкинула меня из своего взгляда, словно выплюнула, но ответила довольно приветливо, хотя и насмешливо: «Я очень дорогая женщина. Осилишь ли?» А я в помрачении своем спросил: «Сколько?» Она улыбнулась и назвала сумму. Цена была баснословной! На такие деньги у нас в Вифсаиде можно было арендовать целое блудилище и круглый год им пользоваться в полном одиночестве!.. Ни секунды не задумываясь, я сказал: «Согласен». А она ответила: «Тогда завтра вечером». И назвала место…

Филипп снова затряс головой и, злобно глянув на Иоанна, объявил:

— Всё! Больше ни слова тебе скажу!

— Ты украл деньги у своих родителей? — тихо спросил юноша, продолжая глядеть себе под ноги.

— Украл, — так же тихо ответил Филипп и вдруг закричал: — Я хуже сделал! Слышишь?!

— И на следующий вечер сел в свою красивую лодку и отправился на другой берег?

— Нет, свою лодку я оставил. Я нанял чужую лодку, чтобы никто не знал, что я уехал из Вифсаиды… Но я же сказал тебе! Я же просил! — в отчаянии выкрикнул Филипп. И тут же продолжил исповедоваться радостно и с болью: — Она ждала и вовсе не удивилась, когда увидела… ту сумму, которую я ей принес. Ну, разве что несколько погрустнела. Но быстро стряхнула с себя грусть… Хотя у нее были служанки, сама омыла мне ноги. Ввела в горницу. Пока я ел, вернее, делал вид, что пробую ее кушанья, она мне плясала. Но танцы ее были вовсе не развязные, какие обычно бывают у блудниц: она не выставляла напоказ свои прелести — ничего подобного. Она танцевала, как жрица, как, судя по описаниям, древние женщины-язычницы танцевали перед жертвоприношением Деметре, или Персефоне, или Великой Гекате… А после началось истинное жертвоприношение. Она повела меня в спальню. Медленно раздела меня. И долго голого рассматривала. Нежно, с состраданием. Так мать смотрит на своего больного ребенка… Потом быстро разделась сама. И, взяв меня за руку, подвела к зеркалу. В спальне у нее висело великолепное зеркало почти в человеческий рост вышиной. Из какого-то удивительного металла, так гладко отполированного, что я никогда в жизни не видел столь четкого отражения. В раме из слоновой кости, усыпанной полудрагоценными камнями. Мы встали перед этим зеркалом, и она сказала: «Я твоя, мой милый. Но разве может красота принадлежать уродству? Разве может богатство купить то, что Богом дается и Господом отнимается? Ты ведь умный человек и, видимо, образованный. Если смеешь — бери. Если не гадко тебе — наслаждайся. Если не страшно — владей мной…»

— Так прямо и сказала? — тихо спросил Иоанн и поднял на Филиппа лучистые глаза, теперь почти полные слез.

— Не помню я, что она тогда говорила! — в приступе не то восторга, не то ярости вскричал Филипп. — Может, она вообще молчала, а эти слова как наваждение прозвучали у меня в ушах, когда мы так стояли перед зеркалом и я смотрел на наше сверкающее и кричащее отражение!.. Не помню! Не могу!! Не хочу помнить!!!

Филипп обхватил голову руками, зажал уши, зажмурил глаза и, эдак оглушив и ослепив себя, побрел вверх по дороге.

Иоанн пошел следом.

У старой маслины на самой вершине горы они остановились.

— Ты знал потом многих женщин? — спросил Иоанн.

— С тех пор ни одной, — ответил Филипп.

— Не мог или не хотел?

— Сперва, как ты догадался, не мог, — просто ответил Филипп, словно речь шла о чем-то обычном и будничном. — Эта зеленоглазая ведьма так славно надо мной поработала, что все старания моих былых подружек, все их затеи и изобретения… Я стал абсолютно бессильным… «Разве может богатство купить то, что Господом отнимается?..» Это длилось год. И ровно через год силы ко мне вернулись. Чуть ли не в тот же самый день… Я снова мог. Но теперь уже не хотел… «Разве может красота принадлежать уродству?..» Спать с такими же уродками, как я? После того, как я стоял рядом с самой прекрасной женщиной в мире, держал ее за руку, мы были нагими и в любой момент я мог увлечь ее на ложе, заключить в объятия? Нет! Ни за что! Никогда и ни с кем! — снова гневно воскликнул Филипп. Но почти тут же успокоился и усмехнулся: — Я стал в другом месте искать Красоту. Сначала уехал в Кесарию Филиппову и стал митраистом. Меня посвятили в мистерии и присвоили первый сан — «ворон»… Затем снова вернулся в иудейскую веру. Отец ведь мой иудей, и я с детства обрезан… Потом услыхал об Иоанне, сыне Захарии, пришел к нему и крестился. Тут я впервые встретил Прекрасного человека. Тут я не только умом понял, но ощутил всем своим естеством, что красота души намного важнее красоты тела, что всякое тело — даже самое красивое — всегда греховно, а душу можно очистить, потому что первородным грехом она не проклята. Но чем сильнее я тянулся к душевному свету, тем уродливее и темнее я казался себе в глубинах своей души, в грехах моих, в гордыне и блуде… А после я встретил Иисуса. И Он подарил мне Любовь, с помощью которой я и себя полюбил — даже грязное тело свое, — и душу свою освещаю и очищаю от прежней мерзости… Так что, милый Иоанн, — вдруг радостно и легко объявил Филипп, — я вовсе не сочинил свою теорию, как ты выразился. Она, эта теория, можно сказать, всю жизнь следовала за мной по пятам: Красоту я полюбил с детства, Свет увидел, когда встретил Крестителя, Любовь мне подарил наш Учитель. И, шествуя за Ним, восходя к Истине…

— А женщина эта где жила? — перебил Иоанн и виновато посмотрел на Филиппа.

— Я же сказал: на другом берегу.

— В Тивериаде?

— Да, где-то поблизости.

— У нее не могли быть зеленые глаза. Потому что глаза у нее черные.

— Но я же сказал: внешне они были черными. — Филипп безмятежно улыбнулся. — Но, если в них заглянуть, они сначала становились изумрудными…

— Они всегда были черными. Про изумрудные глаза ты придумал.

— Ты так говоришь, Иоанн, будто знал эту женщину. — Филипп рассмеялся.

— И у родителей ты украл не деньги, а тот самый драгоценный изумруд, который отец подарил матери и который ты мне описал, — говорил Иоанн.

— Да что ты говоришь?! — смеясь, воскликнул Филипп, слишком, пожалуй, весело и беззаботно.

— И женщина эта жила в Магдале, — сказал Иоанн. — И звали ее Мария Магдалина. И ты ее до сих пор любишь и не можешь забыть.

— Конечно, люблю. Я всех люблю, кто следует за Учителем. А скоро я всех людей на свете научусь любить. Потому что я должен любить саму Любовь! Так требует от меня моя прекрасная теория!

Эти слова Филипп произносил радостным голосом, с улыбкой на лице, с блеском во взоре. Но скоро набухли, лопнули и брызнули у него из глаз — в траву и на щеки, в стороны и на бороду — жаркие, крупные слезы. И сначала погасли глаза. Потом с лица смыло улыбку. И плакал Филипп, по-прежнему глядя на Иоанна.

А юноша от него отвернулся, взглянул на закат и сказал, к самому себе обращаясь:

— Это хорошо. Хорошо, что плачешь. Это лучше всех твоих теорий.

Глава двадцать пятая

ДОКЛАДЫ И РЕШЕНИЕ

Двенадцатый час дня

На втором этаже, в той части дома первосвященника, которая смотрела на закат, между колоннами на балконе собралось шесть человек. Четверо стояли, двое сидели, причем первый сидел в кресле, второй — на маленькой скамеечке, приставленной к подножию кресла.

Сидевший в кресле был маленький и сухонький старичок лет семидесяти, судя по внешности, бодрый и энергичный, с гладким лицом, крупным длинным носом, похожим на клюв, и с чересчур широко поставленными глазами, раскосыми, как у ящерицы.

У ног его помещался по виду слуга — из тех, которые никогда не отходят от хозяина, едят с ним и спят, а по одежде — раввин и чуть ли не книжник.

Стоявшими были: слева — Амос и Наум, а справа — Каиафа и еще одна личность, тоже клювоносая и широкоглазая, но не раскосая; человек этот был лет на тридцать моложе старичка, и звали его Елеазаром.

Старичка звали Ханной.

Какое имя было у его слуги, мало кто знал — все называли его книжником за глаза и в глаза.

— Ну, что скажешь, Амос? — весело спросил старичок и весьма молодым голосом.

— Ничего не мог сделать! Ты хоть убей меня! — по-военному, зычно и четко стал докладывать большеголовый и квадратный Амос. Но Ханна тут же перебил начальника стражи:

— Зачем кричишь? Тише говори. Мы слышим.

— Прости! — почти прошептал Амос, сразу же став меньше ростом и от этого еще квадратнее и большеголовее. — В момент начала беспорядков лично меня в Храме не было. А когда мне о них доложили, я тут же побежал на место и обнаружил следующую картину. Торговцы уже разбежались. Возле Иисуса Галилеянина, который все это затеял, крутилось человек семьдесят его сообщников, а также с десяток женщин, сильно возбужденных. Народ, понимаешь ли, разделился. Одни, разумеется, осуждали смутьяна. Но другие — а таких было немало! — смотрели на него как на пророка. Особенно бедняки, которые, как нам хорошо известно, недолюбливают менял и торговцев, особенно голубятников, которые недавно так сильно подняли цены…

Тут Амос запнулся и с испугом посмотрел сначала на Ханну, а потом на Елеазара. Взгляда Ханны почти никто не мог выдержать, потому что, когда он смотрел на человека, у того возникало ощущение, что расставленные глаза старика словно охватывают его с флангов и позади него видят недоговоренное, потаенное и уязвимое, что никому не хочется открывать и показывать.

— Ты говори, как есть. Чего заикаешься? — вроде бы радушно велел Ханна и стал смотреть на закатное солнце.

— Я прикинул и сообразил, — с прежним тихим усердием продолжал начальник стражников, — что эта гнусная акция вполне могла быть предпринята по наущению фарисеев, которые, как ты знаешь, всегда клеветали на нас и нашу торговлю в храме. И всё это взвесив, решил: без твоего разрешения ничего не буду предпринимать, никого не буду арестовывать. Не дай бог, возникнут беспорядки! Накануне праздника!

Увлекшись, Амос снова повысил голос. Ханна поморщился и взгляд свой с заката перевел на пустынный двор дома первосвященника.

Тут книжник, сидевший у его ног, проворно поднялся и стал шептать старику что-то на ухо. А кончив шептать, снова сел на скамеечку.

— Оказывается, некоторые из твоих стражников тоже приняли участие в погроме, — уже без всякого радушия сообщил Ханна.

— Уже наказаны! И строго! — тихо рявкнул Амос.

— Также известно, что фарисеи никак не могут быть замешаны в беспорядках, — огорченно продолжал маленький старик. — Им этот Галилеянин самим поперек горла. И Левий Фарисей с сегодняшнего утра готовит против него письменное обвинение, которое вот-вот вручит синедриону.

— Я об этом не знал, — признался Амос.

— Хорош саган, который не знает, что у него творится в хозяйстве. Который не может предусмотреть и предотвратить беспорядки. У которого стража сама участвует в погроме, — глядя во двор, тихо и задумчиво произнес Ханна и медленно перевел взгляд на первосвященника Каиафу, стоявшего по левую руку от него. Тот преисполнился величия и сурово глянул на Амоса.

— Ты только отдай приказ! Я тут же подниму стражу! Подтяну левитов из Иерихона! — Амос грозно подался вперед, но, столкнувшись взглядом с раскосыми глазами Ханны, вздрогнул и поперхнулся.

— Спасибо за совет, — еще тише сказал старик. — Я, может быть, действительно попрошу своего зятя, чтобы он отдал приказ о твоем смещении с занимаемой должности. Похоже, ты засиделся в саганах… Как думаешь, Иосиф? — спросил Ханна, не оборачиваясь к Каиафе, а хищно разглядывая покрасневшего Амоса.

— Стал совершать ошибки… Допускает просчеты, — бархатным басом ответил первосвященник, стараясь не смотреть ни на тестя, ни на начальника храмовой стражи.

— А ты что скажешь, Наум? — спросил Ханна и клюв своего носа нацелил в сторону заместителя первосвященника по богослужениям.

— Думаю, сейчас не время проводить срочные замены, — весомо начал Наум. Но Ханна его почти шепотом перебил:

— Не о том тебя спрашиваю. В этих делах мы как-нибудь без тебя разберемся.

Чем тише говорил Ханна, тем продолжительнее после его слов становились паузы, тем больше времени требовалось собеседнику, чтобы решиться и ответить.

— Прости. Я, кажется, не понял вопроса, — помолчав, растерянно признался Наум и стал смотреть на Каиафу и Елеазара, словно ища у них поддержки. Однако ни тот, ни другой помощи не подали: Елеазар прикрыл глаза, а первосвященник, став еще величавее, принялся разглядывать предзакатное небо.

— А он понял, о чем ты его спросил? — произнес Ханна.

— Кто понял? — Наум совсем потерялся.

— Ты, говорят, организовал целую депутацию, — продолжал Ханна, — и во главе священников и начальников отправился в Храм, чтобы вопросить этого… как его?..

— Иисус. Из Назарета, — услужливо подсказал Амос, красный, как весенняя анемона.

— Ну да, этого Галилеянина… Я спрашиваю: понял ли oн тебя? И что ты, главный среди священников, понял из его ответа?

— Теперь понятно, — быстро, как бы себе самому, объяснил Наум. — Теперь я могу ответить… Первым делом я осведомился, где находится брат Елеазар, ибо, по логике вещей, именно он должен был…

— Говори короче. Ты не на проповеди, — прервал его Ханна.

— Я спросил Галилеянина, какой властью он творит подобные беспорядки. Он мне не ответил. Вернее, сказал, что не знает, какой властью творит. А после рассказал нам две притчи. В первой речь шла о двух сыновьях, которых отец отправил на работу в виноградник…

— Опять долго говоришь. С какой стати нам слушать притчи этого олуха, — сказал Ханна и улыбнулся. Улыбка у него была весьма приятной, если не смотреть ему в глаза.

— А как же тогда рассказывать? — испуганно спросил Наум.

— Выводы давай. Чтобы мы приняли решение.

— Выводы. Хорошо. Выводы, — опять, словно самому себе, сказал Наум. И тут же рассердился и засверкал взглядом: — Выводы такие. В притчах своих, особенно во второй, этот негодяй обвинил нас в том, что мы уже убили многих пророков, а недавно убили чуть ли не Сына Божьего… Он, видимо, намекал на Иоанна, сына Захарии, которого в народе называют Крестителем… Якобы мы выдали его Антипе, который отрубил ему голову…

— Он не так говорил, — не удержался и встрял в разговор Амос. — Он говорил о каких-то виноградарях, о слугах, которых посылал к ним хозяин…

— Молчи, коли не знаешь! — ревностно напустился на него Наум. — На языке Писания «виноградник» — это народ иудейский, «виноградари» — слуги Божий, а «хозяин виноградника» — сам наш Господь. «Вывести вон» — значит отдать на поругание, ну, хотя бы Ироду Антипе. За все эти преступления, якобы нами совершенные, мы понесем очень суровое наказание — ждет нас «камень преткновения»!.. О «камне преткновения», наверное, не стоит упоминать? — вдруг, словно испугавшись своего громкого голоса, тихо спросил Наум, виновато взглянув на Ханну.

— О камне как раз стоит, — продолжал улыбаться старик. И тогда Наум гневно воскликнул:

— Он нагло объявил, что — дословно цитирую — «камень, который отвергли строители, сделался главою угла, и тот, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого камень упадет, того непременно раздавит»!.. Думаю, не надо объяснять всем, кроме Амоса, что эти страшные слова означают на языке великих пророков и Святого Писания?!

— Не надо. — Ханна перестал улыбаться.

— И всё это говорилось при стечении народа! — еще сильнее возмутился преподобный Наум. — И хоть чернь глупа, в ней всегда найдутся умники, которые, в отличие от Амоса, поняли истинный смысл этих наглых обвинений!

Наум осекся, потому что книжник снова поднялся со скамейки и опять зашептал на ухо хозяину. А Ханна внимательно слушал слугу, и нос его становился все более хищным, глаза — как будто еще более раскосыми.

— Говорят, он назвал нас разбойниками? — тихо и угрожающе спросил старик, когда книжник кончил шептать.

— Я этого не слышал, — испуганно ответил Наум.

— «Вы сделали Храм вертепом разбойников». Говорил он это или не говорил? — еще тише и еще страшнее спросил Ханна.

— Он это раньше сказал. Когда выгонял торговцев… Так мне докладывали, — с трудом проговорил Амос, с опаской косясь на Наума и в страхе — на Ханну.

— Неужто уже известно? — спросил Ханна и посмотрел на сына своего, Елеазара.

— Нет. Не может быть известно… Простое совпадение, — ответил начальник храмовой торговли.

— Похоже, я распустил вас. А вы распустили народ, — зловеще произнес старик. Его темные глаза вдруг стали желтеть, взгляд наполнился каким-то желчным огнем, и этим взглядом, словно клещами, он стал обхватывать стоявших перед ним людей, одного за другим, будто примеривался, с какого удобнее начать пытку.

Но это продолжалось недолго. Очень скоро Ханна взял себя в руки и, глядя во двор, стал отдавать распоряжения:

— С этим смутьяном мы, разумеется, разберемся. Но не сегодня. Сегодня Елеазар выберет из торговцев самых солидных и самых вменяемых работников, и завтра с утра они будут торговать в Храме, тихо и чинно, никого не обижая и не провоцируя. Но цен ни в коем случае не понижать, а, наоборот, повысить их на один прутаг, чтобы сегодняшние наши потери были компенсированы. На один прутаг. Ты слышал? И ни на пол-лепты выше!

— Слушаюсь, отец, — откликнулся Елеазар.

— Теперь Амос… Завтра всю стражу приведешь в Храм. Половину из них, как когда-то Пилат, переоденешь в горожан или в паломников. И если хоть малейший беспорядок возникнет… С раннего утра, как только откроют храмовые ворота, стражники уже должны быть на местах.

— Прямо сейчас их расставлю! Всю ночь будем готовиться! — тихо вскричал Амос.

— Сейчас не надо. Завтра с восходом солнца. Делай, как сказано, — терпеливо повторил Ханна и взгляд свой перевел на левую половину дворца, на зал, в котором обычно собирался малый синедрион. — Наум… Тебе поручаю, не откладывая, встретиться с фарисеями. С Левием обязательно. А можешь и с Иоилем переговорить. Пусть завтра кто-нибудь из наших умников совместно с фарисеями подойдут к Галилеянину и зададут ему парочку вопросов. Сам выберешь какие. Желательно из тех, на которые ни «да», ни «нет» ответить невозможно. Как только он ошибется, вы тут же укажете народу на его ошибку. И новый вопрос зададите, сложнее прежнего… Народу надо разъяснять. Его нужно учить. Народ надо подготавливать… Это понятно?

— Более чем понятно, — быстро ответил Наум, и ли цо его сразу приобрело строгое и важное выражение.

А Ханна посмотрел направо, на ту часть дворца, в которой размещались покои его зятя, Иосифа Каиафы, первосвященника Иудеи, и спросил, легко и небрежно:

— Ну что там у тебя по Иисусу?

Каиафа тут же утратил свою величавость и стал докладывать:

— Сегодня я встречался с Пилатом. Он сделал вид, что ничего не знает о подробностях ареста Вараввы. Но, судя по всему, его захватила римская служба безопасности, и они его где-то прячут. Пилат обещал мне…

— Погоди, — прервал его Ханна и, обратившись к другим присутствовавшим, спросил: — А вы что тут делаете? Вам мало заданий? Ступайте с миром.

Первым к лестнице, ведущей на первый этаж, устремился квадратный Амос. За ним — степенный и гордый Наум. Потом — Елеазар. Сидевший на табуретке книжник стал было подниматься, но Ханна положил ему руку на плечо и велел:

— Сиди. Тебя это в первую очередь касается.

Каиафа докладывал. Ханна слушал и гладил по плечу сидевшего у его ног слугу. И молча следил за тем, как за стеной Манасии, за водоемом Езекии, над равниной между Святым Городом и далеким Римским морем садилось рыжее солнце.

Закат был обычным. Но жарким и душным. Как летом.

Content

Юрий Вяземский
СЛАДКИЕ ВЕСЕННИЕ БАККУРОТЫ
Великий понедельник

Глава первая ПЕРЕД ЗАКАТОМ

Глава вторая У ЯФФСКИХ ВОРОТ

Глава третья ПОД СМОКОВНИЦЕЙ

Глава четвертая ЦАРСТВО ПОКОЯ

Глава пятая ПРИЕХАЛ

Глава шестая ВОШЕЛ

Глава седьмая ИСТИНА И ЛОЖЬ

Глава восьмая КНЯЗЬ МИРА СЕГО

Глава девятая ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Глава десятая НОЧНОЕ ЗАСЕДАНИЕ

Глава одиннадцатая УТРО В ВИФАНИИ

Глава двенадцатая СМОКОВНИЦА

Глава тринадцатая ПАРТИЙНЫЙ ЗАВТРАК

Глава четырнадцатая ОЧИЩЕНИЕ ХРАМА

Глава пятнадцатая СТРАННЫЙ СОН

Глава шестнадцатая ЗАЧЕМ?

Глава семнадцатая ОНЕЙРОКРИТИКА, ИЛИ ОСОБЕННОСТИ ТОЛКОВАНИЯ СНОВ

Глава восемнадцатая СЦИЛЛА И ХАРИБДА

Глава девятнадцатая КАКОЙ ВЛАСТЬЮ?

Глава двадцатая ПРИЗНАНИЕ АРИЭЛЯ

Глава двадцать первая ГОВОРИЛ В ХРАМЕ

Глава двадцать вторая ДОГОВОРИЛИ И ДОГОВОРИЛИСЬ

Глава двадцать третья ВОСХОЖДЕНИЕ, ИЛИ АНАБАСИС

Глава двадцать четвертая ИСЦЕЛЕНИЕ ФИЛИППА

Глава двадцать пятая ДОКЛАДЫ И РЕШЕНИЕ