Орлов Борис

Махров Алексей

Вставай, Россия! Десант из будущего

Орлов Борис

Махров Алексей

Господа из завтра. Книга вторая

Блеск далеких зарниц

На правах рукописи (С)

Москва, январь-октябрь 2009 г

От авторов

Авторы выражают свою благодарность всем участникам форума «В вихре времен» (www.mahrov.4bb.ru) за активное участие в шлифовке произведения и технические консультации.

Особенную благодарность авторы приносят Ивану Сергиенко и Александру Романову за две прекрасно написанных интерлюдии к основному тексту.

Отдельная и самая большая благодарность выносится Сергею Плетневу за разработку психопортрета персонажа С.Платова (генерал-адмирала ВК Алексея Александровича), жесткую критику военно-морских вопросов, неоценимые идеи и непосредственную помощь в написании некоторых глав

Пролог

«Мы слышали, государь, что около тебя есть дурной человек по имени «Правительство», от которого мы страдаем — прогони, молим тебя, государь, прогони его от твоего лица!»

Из письма кабардинцев Александру I

На рассвете флот приблизился к резервной зоне высадки на пятьдесят миль, и корабли начали выстраиваться в боевой порядок. Дальше пошли двумя колоннами.

В правой, под непосредственным командованием самого великого князя, шли обе дивизии броненосцев. За ними выстроились броненосные крейсера: «Очаков», «Кагул», «Севастополь», «Керчь». Замыкали колонну два дивизиона эсминцев и плавбаза «Днепр[1]». Свой флаг генерал-адмирал держал на головном «Мономахе».

Левее шли легкие силы: два дивизиона крейсеров, четыре дивизиона эсминцев, плавбазы «Дон» и «Волга». Командовал колонной младший флагман эскадры вице-адмирал Макаров.[2]

Транспорты с десантом и минные заградители, сейчас скрытые туманом, держались мористее. И в десяти милях впереди, строем пеленга, шел головной дозор, состоящий из пяти бронепалубных крейсеров и «Атамана Платова». С «Платова» дозором командовал Эссен.[3]

Генерал-адмирал стоял на крыле мостика, морщился от порывов свежего бриза, но в рубку пока не торопился. Сегодня он еще успеет набегаться по этой тесной норе. Алексей окинул взглядом теряющийся в утренней дымке горизонт. Противника пока не видно, но его флот может появиться в любую минуту.

— Радиограмма с «Платова»! — доложил выглянувший из рубки Витгефт.[4] — Эссен поднял планеры![5]

— И? — генерал-адмирал, как всегда перед боем, был немногословен.

— Пока ничего!

— И где их носит? — задумчиво прошептал себе под нос командующий. А вслух добавил: — Трех планеров Эссена недостаточно! Радируйте на «Днепр», командиру воздушной разведки: пускай запускает все, кроме резерва. Надо перекрыть наблюдателями три четверти горизонта. Доложить о выполнении приказа немедленно!

— Слушаюсь! — Витгефт нырнул в рубку.

Ветер крепчал, мелкие брызги с гребней волн начали доставать до мостика. Поежившись, великий князь полез в рубку вслед за флагманским адъютантом. При виде командующего присутствующие в отсеке офицеры вытянулись в струнку. Только связисты продолжали что-то отстукивать ключами.

— Докладывайте! — глядя куда-то поверх блистающих погонами плеч своих подчиненных, сказал князь.

— Эскадра закончила перестроение. Объявлена и поддерживается боевая готовность номер два. Курс норд-норд-вест, скорость двенадцать узлов, — четко отрапортовал начштаба Старк.[6]

— Хорошо, Оскар Викторович, — кивнул командующий. — Продолжайте выполнение своих обязанностей.

Генерал-адмирал медленно прошелся по рубке и остановился возле узкой смотровой щели. Прошло несколько минут. Отсек снова заполнился гулом голосов, перемежаемым щелчками расчетчика и клацаньем радиоключей. В этом шуме князь не сразу расслышал, что к нему обращается командир БЧ-4, и тому даже пришлось деликатно тронуть Алексея за рукав кителя.

— Что? — командующий снова перешел на лаконизм.

— Радиограмма с «Днепра», ваше высокопревосходительство! Командир воздушных разведчиков доложил о выполнении приказа на взлет всех планеров. И…

— И?

— На общей волне с нами связался один из пилотов Эссена.

— Что?!! — рявкнул генерал-адмирал. — Почему не обращается по команде, что за самовольство?

— Пилот говорит, что обнаружил неприятеля и хотел лично вам доложить его координаты, численный состав, курс, скорость и…

— Выслужиться хочет… — хмыкнул адмирал. — Ладно, будет ему награда — белый крестик… во всю жопу! Чего ты мне гарнитуру тычешь? Не буду я с ним разговаривать — сам у него доклад прими и запиши. И не забудь Эссену потом сообщить об этом герое. Думаю, что у Николая Оттовича тоже найдется, чем приветить красавца! Хотя нет — пусть кто-нибудь из твоих людей с пилотом пообщается, а ты дай радиограммы Макарову и Эссену: готовность номер один!

Где-то над серыми волнами летел, борясь со встречным ветром планер русских ВМС. Пилот, в гордыне своей забывший о субординации, разглядывал лежавшие далеко внизу силуэты вражеских кораблей. Он насчитал уже больше пяти десятков вымпелов и идентифицировал в головной группе новейшие броненосцы типа «Ринаун». А вслед за ними… в середине походного ордера шел корабль, раза в полтора превосходящий размерами самый крупный броненосец. Это мог быть только «Аннигилятор[7]»…

Через несколько минут генерал-адмирал в третий раз перечитал записку с докладом пилота. У противника и без «Аннигилятора» было трехкратное превосходство по количеству вымпелов и полуторократное по весу залпа. Но присутствие «Аннигилятора» все меняло. Эта сволочь при благоприятных условиях могла в одиночку уделать весь русский флот. К счастью, скорость у монстра не ахти — всегда можно начать изматывание противника бегом, но… Сейчас нужна решительная победа — уйти от боя означает потерю транспортов с двумя дивизиями пехоты. Черт! И когда только эти уроды успели притащить этот супертяжелый броненосец, а вернее — плавбатарею на ТВД? Конечно, у этого чуда очень низкая скорость и малый запас хода. Но зато 500-мм броня и 17-ти дюймовый главный калибр…

Ладно, когда ни помирать — один хрен день терять! Командующий поднял глаза от записки и понял, что все присутствующие в рубке офицеры смотрят на него. Этак выжидательно смотрят… Знают уже… Не будем их разочаровывать!

— Боевая тревога! — негромко скомандовал князь.

Офицеры порскнули по отсеку, как тараканы. Связисты застучали ключами. Командующий подошел к штурманскому столику и позвал начштаба и флагманского адъютанта.

— Господа, мы имеем перед собой трехкратно превосходящего нас численно противника. Их эскадра следует курсом зюйд-зюйд-ост, то есть прет, сука, нам прямо в лоб. Десятиузловым ходом. Про нас они пока не знают — идут походным ордером. Дистанция от дозора Эссена до их главных сил — сорок миль.

— Значит, если мы не увеличим скорость, то встретимся через… — рассудительно уточнил Витгефт.

— Именно, Вильгельм Карлович, — кивнул князь. — Но самое сладкое я не сказал — пилот утверждает, что заметил в ордере «Аннигилятор»!

— Раздолби их всех тройным перебором через вторичный переёб, залупоголовое страхуебище! — тихо произнес Витгефт и грязно выругался. — Простите, ваше высокопревосходительство, не удержался. И когда они успели?..

— Вот и я подумал: когда? — хмыкнул князь, стараясь удержать в памяти несколько интересных речевых оборотов из эмоциональной филиппики адъютанта. — Проспала наша разведка! Ладно, отставить лирику! Жду от вас, господа, предложения по плану боя!

— А если… — задумчиво начал Старк, но смолк, теребя подбородок. — Штурман! Какие здесь глубины?

— От 500 до 700! — почему-то веселым голосом оттарабанил штурман, мельком глянув на карту со свежей прокладкой курса.

— Нда… — хмыкнул начштаба, — тогда мины отменяются, а уж хотел выставить завесу и повернуть…

— Угу… — кивнул головой князь и повернулся к Витгефту. — А вы что предложите, Вильгельм Карлович?

— Транспорты разворачиваются назад прямо сейчас. А главные силы следуют вперед и после контакта с противником связывают его боем на встречном курсе, постепенно отворачивая на норд. Дадим транспортам фору в пару часов, а потом постараемся оторваться, пользуясь преимуществом в скорости. Общеэскадренная у нас на целых пять узлов выше, чем у них! Догнать нас смогут только бронепалубники, а они нам не страшны… Думаю, что предполагаемые потери при контакте и артиллерийской дуэли будут в пределах 7-10 единиц, из них тяжелые корабли — 2–3, не более. Предполагаемые повреждения остальных…

— Достаточно, Вильгельм Карлович, — перебил адъютанта генерал-адмирал, — я понял вашу мысль… Оба предложенных варианта гарантируют срыв операции. А она, должен вам напомнить, готовилась три месяца! А тут такой афронт!

— Но, ваше высокопревосходительство, Алексей Александрович! — горячо заговорил Витгефт. — Никто не мог точно предсказать появление на театре «Аннигилятора»! Ведь по последним данным разведки броненосец стоял в …

— Я знаю, где он, тварь такая, стоял! — снова перебил Витгефта Алексей Александрович. — Как говорят наши друзья французы: A la guerre comme a la guerre,[8] что, применительно к нашему нынешнему положению означает: надо воевать тем, что у нас есть, и победить, мать вашу! Потому как на поражение у нас просто нет права! ЭТО всем понятно?

— Так точно!!! — вытянулись офицеры.

— У нас есть преимущество: мы знаем о местонахождении врага, а он о нашем присутствии нет. Плюс превосходство в скорости. Поэтому план такой: легкие силы обходят противника по широкой дуге и в нужный момент атакуют с тыла, добивая поврежденные корабли и внося сумятицу. Главные силы маневрируют таким образом, чтобы в момент зрительного контакта с противником быстро выйти на курс, ведущий к охвату его головы.

Штабные офицеры почти синхронно кивнули, признавая за планом право на жизнь.

— Приказываю! — генерал-адмирал слегка возвысил голос. — Отряду Макарова лечь на курс 270 и дать 25 узлов. Плавбаза «Волга» идет с ними. Разворот на курс О90 через 1 час 40 минут. Держать связь с нами и планерами. При отсутствии данных разведки или иных приказов через 30 минут сменить курс на NO35. Пересечь бывший курс противника сзади и начать преследование, предполагая, что главные силы врага отклонятся к норду. Действовать по обстоятельствам. Цель — корабли обеспечения и подранки.

Далее: Плавбазе «Дон» подготовить к спуску на воду подлодки. Поставим их завесой поперек траектории движения противника. Пускай пустят ему первую кровь, отработают те немалые средства, что мы вбухали в их создание.

Далее: главные силы должны отойти чуть назад, чтобы дать подводникам время и возможность проявить себя. Прямо сейчас ложимся на S180 или даже SO135. Отходим за пределы видимости, ложимся на NO30-40. Ждем, пока противник окажется примерно на траверзе, корректируемся по данным разведки, и, если подлодки противника с курса не спихнули, идем NO30-40 со скоростью чуть превышающей скорость противника. Задача — оказаться в момент зрительного контакта на его носовых курсовых углах на параллельно сходящихся курсах в боевом порядке, не требующим перестроений, изменений курса и скорости. Раз линейный бой нам невыгоден, пользуемся тем, что мы впереди и с большей скоростью.

Всё! Работаем, господа!..

…А что это звонит над ухом? Будильник… Черт, ну и сон мне приснился! Какие планеры? Какой «Аннигилятор»? Какие плавбазы и сверхмалые подлодки? Фух!.. Что за бред? Привидится же такое! Хорошо еще, что не подняли в воздух дирижабли с гиперболоидами и не начали подготовку к запуску МБР! А то ведь так и до «Звезды Смерти» и психической атаки матросов на зебрах недалеко!

На тематику этого… кошмаром, конечно, не назвать… сна явно повлиял вчерашний визит к Альбертычу и его предложение поработать великим князем Алексеем Александровичем, генерал-адмиралом Российского флота…

Рассказывает Сергей Платов[9]

Ох… мля… тяжело-то как… В ушах гудит, во рту кака кошачья. В правом боку что-то томит и жить мешает, да и спину ломит, как будто всю ночь мешки ворочал. Уф-ф-ф. Похмельный синдром во всей своей красе.

Стоп, машина! А за что мне так хорошо? С пары бутылок доброго армянского коньячка, употреблённого с дедами под разговор, пускай со скромной закуской, так не бывает. «А про шампанское забыл?» — шустрой ящеркой проскользнула мыслишка в больной голове. Какое шампанское? Не было никакого шампанского! Я напряг память, стараясь вспомнить, что же всё-таки было вчера вечером. Воспоминания пришли сразу, но как-то двумя потоками. Одни были мои, а вот другие, были не совсем мои. Скажем так касались они меня, но другого меня, хотя их реалистичность и натуральность не вызывали сомнений.

Я прекрасно помнил, как мне позвонил Владимир Альбертович, дед моего закадычного друга детства Димки Политова, и пригласил встретиться вечерком — поговорить о непутёвом внуке. Выражался он туманно, ссылался на то, что разговор пойдёт совсем не телефонный, чем, признаться, меня крепко обеспокоил. Владимир Альбертович заменил Димке погибшего в Афганистане отца, но мелочной опёкой внуку не досаждал и на пустом месте тревогу бы не поднял. Димка, хоть и был парнем разумно осторожным, но как говорится, было у него и своё шило в заднице. Мог ввязаться в какую-нибудь авантюру, а, учитывая, что он вёл холостяцкую жизнь и был лёгок на подъём, вполне возможно, что на этот раз влез во что-то очень серьезное. И это по-настоящему беспокоит его деда, человека далёкого от старческого маразма и грамотного во всех отношениях. Шутка ли — генерал-лейтенант ГРУ в запасе, полжизни человек по миру мотался, знаний и опыта на десятерых хватит.

Не откладывая в долгий ящик, и не мучая себя пустыми размышлениями, я заскочил после работы в ближайший винный магазин за коньяком (Альбертыч уважал только «Юбилейный») и, поймав такси, отправился по указанному адресу. Местом встречи оказался тупик рядом с Театром на Таганке. Пока я вертел головой, пытаясь сообразить, куда двигаться дальше, в кармане зазвонил телефон. Чётким командным голосом Владимир Альбертович сообщил мне номер подъезда и код замка. Хех, разрешите выполнять, как говориться. Набираю код, вхожу в полутёмный подъезд и вижу Альбертыча собственной персоной. Не тратя времени, он молчком цепляет меня под локоток и, не обращая внимания на приветственные славословия, тянет за собой.

Подъезд оказался сквозным. С другой стороны дома стояла «Газель» с металлическим кузовом, в этот тёмный фургон мы и забрались. Внутри Альбертыч явно разбирался лучше, чем я, а может быть, у него вместо старческой куриной слепоты развилось ночное кошачье зрение. Он толкнул меня на что-то мягкое, садись мол, захлопнул дверь и трижды стукнул по стенке. Тронулись, поехали. Альбертыч закряхтел, зашебуршал, чем-то щёлкнул, и внутренности фургона осветила небольшая настольная лампа. Неплохо устроились товарищи разведчики. Здесь тебе и диван, на котором, как оказалось, я сижу, и столик с креслом, какие-то мониторы. Зуб за два, что за выгородкой рядом с кабиной скрывается биотуалет. Ни разу в жизни я не видел спецмашин наружного наблюдения, но чует мое сердце, что сейчас я нахожусь в одной из них.

Альбертыч всё так же молча достал из кармана телефон, по габаритам явно не сотовый, выключил его, пошевелил седыми бровями и отсоединил аккумулятор.

— Ну, здравствуй, Серёжка! Молодец, что приехал.

Сам знаю, что молодец, только зачем эти шпионские игрища. Не дав мне открыть рта, он продолжил.

— Понимаешь, меры безопасности надо соблюдать. Тебе вот, кстати, никто звонить не должен?

— Это вы к чему, Владимир Альбертович? — я спросил, уже предполагая, что он ответит.

— А к тому, ястреб ты наш морской, что телефончик свой выключи, на всякий случай. Тут сигнал экранируется, всё равно никто тебе не дозвонится, а мне спокойней на душе будет.

Темнит дедушка. Ладно… пока подыграем. Что же, чёрт возьми, случилось с Димкой, если для разговора необходимы такие предосторожности. Молча достаю телефон и отсоединяю аккумулятор. Посмотрим что дальше. А дальше не было ничего, точнее ничего нового о Димке во время поездки я не узнал. Владимир Альбертович сослался на то, что мы уже скоро приедем на квартиру, где нас ждёт его старый коллега, и поговорим втроем. Ехали мы действительно недолго, от силы минут пятнадцать, но должен заметить, что эта поездка мне не понравилась совершенно. В наглухо закрытом фургоне все маневры водителя ты воспринимаешь достаточно весело. В общем, поболтало меня на диванчике из стороны в сторону конкретно. Ага, вроде приехали. Над дверьми зажёгся темно-зеленый плафон. Альбертыч выключил лампу, дёрнул ручку дверей и мягко спрыгнул на асфальт. Старая школа, сколько лет мужику, а всё как молодой. Я не стал дожидаться специального приглашения и, прихватив пакет с гостинцами, последовал за ним. Двигатель не глушили, поэтому сразу после условного стука «Спецгазель», мягко шелестя шинами, отправилась по своим спецделам. Водителя я так и не увидел.

Так и куда же мы приехали? Обычный двор, обычная «шестнадцатиэтажка». Фонарь в стороне, ну-ка какой тут адресок? Ага, выяснил… Белым по синему чётко написано, что мы приехали к дому номер семь, а вот названия улицы, как обычно, не указано.

— Пойдём, любопытный, — буркнул Альбертыч и зашагал к подъезду.

На изрисованным матерными «граффити» лифте поднялись на десятый этаж. Стальная дверь тамбура, затем стальная дверь квартиры — явление для Москвы стандартное, но вот висящий на вешалке в крохотной прихожей АКМ — нечто, из обыденности выпадающее.

— Мы тут фактически на военном положении, — снизошел до объяснения Альбертыч, перехватив мой взгляд. — Давай, проходи на кухню! Ботинки можешь не снимать — и без тебя натоптано!

Позвякивая пакетом, я проследовал в указанном направлении. Нда… сразу видно, что ни одной женщины среди проживающих в этой квартире людей нет — в раковине гора грязной посуды. На столе чашки с недопитым чаем и переполненные пепельницы. Я выгрузил на стол нехитрую закуску для краткого междусобойчика с учётом специфики напитка и веяния времён: банку оливок, упаковку тонко поструганного сервелата, коробочку хорошего сырного набора (имею я такую слабость), нарезанный батон белого хлеба. Пока я разбирался с закуской, Альбертыч достал с полки рюмки, нарезал лимон, откупорил бутылку и выдвинул кухонные табуреты из-под стола.

— Присаживайся, разговор у нас с тобой будет длинный, — он махнул рукой в сторону табуретки, стоявшей ближе к двери. Ситуация мне не нравилась всё больше и больше. Во что же Димка вляпался?

Я осторожно присел. Альбертыч аккуратно разлил по рюмкам коньяк — ровно по три четверти емкости.

— Со свиданьицем, — он махнул рюмку, на секунду замер, оценивая напиток и прислушиваясь к себе, потом бросил на кусок хлеба пару ломтей колбасы, а сверху — пару ломтей сыра. Насколько я помнил — всякими «гвардейскими пыжами» старик никогда не баловался.

— Будем! — я последовал его примеру и пригубил коньяк.

— Ты, наверное, вопросами мучаешься, что мол, да как? — Альбертыч бодро пережевывая бутерброд, закинул в рот пару оливок. — Спрашивай, не стесняйся!

— Чего спрашивать, Владимир Альбертович? Зачем воздух впустую сотрясать? Я уже не зелёный пацан. Если вы, используя ресурсы всей своей организации, Димке помочь не можете, а меня зовёте, значит нужен именно я. То, что мне знать необходимо — сами расскажете. Где рассказать не сможете — промолчите. Посвятите в ситуацию и проведёте инструктаж, так сказать.

— А ты уже на всё заранее готов? Если надо ради друга, то и в колодец головой?

— Если надо в колодец, то можно и в колодец… слазать, по верёвочке, или по скобам, со страховкой и пониманием, что в этом колодце я должен искать или делать, — я выпрямился на табурете и положил ладони на стол. — Если друг упал в колодец, прыгать сверху бесполезно. Так его убить можно или оглушить, а вот спасти не получится точно.

— Ты, Серёжа, не ершись, — Альбертыч, прищурившись, посмотрел мне в глаза. — Ситуации бывают разные. Вот, помню, был у меня один случай…

Так… Вместо того, чтобы говорить по делу, мы хотим травить байки. Впрочем, баек не последовало. Альбертыч посмотрел куда-то поверх моей головы и спросил:

— Парень чистый? — этот вопрос Альбертыч адресовал не мне, а бесшумно подошедшему широкоплечему седому мужику, загородившему своей фигурой весь дверной проём. Мужик молча кивнул. Альбертыч кивнул в ответ и повел рукой в сторону стола, — Присоединяйся, Илюха!

Еще один грушник на мою голову?

Альбертыч тут же подтвердил мою догадку:

— Знакомьтесь! Это Сергей Платов — старый дружок моего Димки. А это Илья Петрович Дорофеев — мой коллега.

Мы обменялись с Ильей Петровичем рукопожатием. Ладонь у него была сухой и крепкой.

— Вижу, Сережа, что гадаешь, о чем таком интересном может пойти разговор, если он обставлен такими мерами предосторожности? Давай уже, разливай свой коньячок! Махнем ещё по рюмашке, тогда и поговорим!

Рюмка действительно не помешает, терпеть не могу, когда у меня за спиной неожиданно появляются таинственные незнакомцы. Выпив, Владимир Альбертович поведал мне настолько фантастическую историю, что несколько минут я молча просидел, пялясь на усеянную грязными пятнами столешницу. Услышь я это от кого другого — посмеялся бы. А попробуй кто под такую дурацкую сказку что-то с меня поиметь — послал бы далеко и надолго. Но Альбертыч — человек достаточно приземлённый. И до сих пор в подобном фантазировании замечен не был. А уж вербуя на непонятное дело — наверняка придумал бы что-нибудь более убедительное.

Оказывается, Димка и его друг Олег сейчас пребывают в конце 19 века. Причем только сознанием, а тела остались здесь. Сознание Димки оказалось в купце 1-й Гильдии Рукавишникове, и он сейчас занимается организацией крупного научно-промышленного объединения в Нижнем Новгороде. А Олег оказался, ни много, ни мало, в теле цесаревича, будущего императора всея Руси Николая Второго. Первое впечатление часто бывает наиболее правильным. Повода подозревать Альбертыча и его друга в дружбе с компьютерными технологиями я не имел. Скорее всего, ребята заигрались в какую-то сетевую стратегическую игрушку и немного поехали крышей на этой почве. Либо, как вариант, на них обкатали новый способ воздействия на сознание какие-нибудь спецслужбы. Так я и сказал. Старики переглянулись.

— Я предупреждал! — это были первые сказанные Дорофеевым слова.

— Ну, ведь ты же поверил! — парировал Альбертыч. Видимо они продолжали какой-то незаконченный спор.

— Я — другое дело! — не сдавался Дорофеев. — Я тебя сто лет знаю, и давно изучил, когда ты шутишь, а когда серьезно говоришь. К тому же эта тема уже давно в нашей конторе поднималась. Эти ребятки из будущего настолько широкую тропу сюда протоптали, что не заметить было тяжело.

— А где этот… прибор? Можно… посмотреть? — мне не то чтобы хотелось убедиться. Просто стало интересно. Да и разговор надо поддержать. Возможно, получится узнать, в какой больнице сейчас находятся Димка с Олегом и поговорить с лечащим врачом.

— Пошли! — Альбертыч решительно встал из-за стола. Я уж подумал, что повторится наш давешний маршрут с поездкой в закрытом фургоне, но идти пришлось всего лишь в соседнюю комнату.

На первый взгляд «мнемотранслятор» не впечатлял. Подумаешь — обычный ноутбук, только с какими-то лишними клавишами и без крышки-монитора. Но развернувшийся после включения голографический экран откровенно удивил! Такой техники мне до сих пор видеть не доводилось. Хотя за годы службы на флоте, да и после, я на разные девайсы насмотрелся. Но само по себе наличие такого устройства — еще не доказательство. Мало ли что могут придумать пытливые умы на службе транснациональных корпораций? Но вот «кино», которое крутили по этому «телевизору»… Целую минуту я пытался понять, что же вижу. Потом догадался, что дурная картинка — не ошибка неопытного оператора, а следствие того, что съемка идет… через чьи-то глаза.

— Сейчас прибор подключен к Олегу! — пояснил Альбертыч. — Ты можешь видеть званый обед, который организовали денежные мешки славного города Сан-Франциско в честь прибытия к ним наследника Императорского престола России. Не самый удачный момент, прямо скажем, чтобы доказать тебе истинность наших слов. Но мы можем записи показать — посмотришь на Александра Третьего, супругу его…

Вот как раз лицезрение императора меня бы не убедило. Можно подумать, что очень сложно загримировать подходящего актера. Но вот мелькнувшее несколько раз в «кадре» лицо заставило мое сердце забиться в бешеном ритме. Неужели… всё рассказанное мне сегодня… правда?!! Потому как очень сомнительно, что гипотетические режиссеры розыгрыша могли знать, что я как-то раз случайно наткнулся в инете на фотографию молодого Павла Ренненкампфа. А ведь именно будущий командир 1-й Армии сидел по левую руку от… Олега. Или цесаревича? Или Олега в теле цесаревича? Блин, запутался…

Пребывая в некотором обалдении, я вернулся на кухню и плюхнулся на табурет. В непроизвольно начавшую шарить по столу руку Альбертыч ловко вставил полную рюмку коньяку. Я машинально выпил и встряхнулся. Старики смотрели на меня сочувственно.

— Так это всё правда? — подал голос я.

— Правда, Сережка, правда… — кивнул Альбертыч. — Прикалываемся мы несколько по-другому…

— А уж дезинформируем — и подавно! — повторил кивок Дорофеев. — Я сам, когда все это узнал — примерно то же самое, что и ты сейчас, испытывал.

— Однако, Сергей, мы пригласили тебя не для того, чтобы исторические фильмы крутить! — Альбертыч тут же взял быка за рога и начал ковать железо, пока оно… ну, вы поняли!

— Очень интересно, — подал голос я. — А от меня что требуется?

— Нам позарез нужен человек, хорошо разбирающийся не только в истории флота, но и в основных направлениях его развития. Человек достаточно молодой, гибкий и незашоренный! Способный на нестандартные решения в условиях жёсткого цейтнота. Способный не только построить флот и правильно его применить, но и заложить прочный фундамент развития на долгие годы вперед. Человек, наизусть помнящий все тогдашние проекты и технологии.

Приятно когда тебя хвалят! Внутренне улыбнувшись, я представил, как обучаю Макарова тактике морского боя и превентивно бью морду Небогатову.

— Не знаю насколько я смогу быть полезен в этом вопросе. Тут вот в чём дело… Просто необходимо понимать, что флот — это квинтэссенция научного, технологического и промышленного развития страны. Грубо говоря, какую страну мы имеем, такой флот у нас и будет. Россия на рубеже веков не отличалась сильным промышленным потенциалом.

— За промышленность и науку отвечает как раз Димка, — прервал меня Альбертыч. — Думаю, проблем с этой стороны у тебя не будет.

— Ну что же, уже проще. Кстати, в какой год и в кого я должен буду попасть?

— 1887. Ну а в кого, ты сам выбирай. Персоналии тебе лучше знакомы. Хотя, могу рекомендовать не мелочиться и брать в разработку кандидатуру морского главнокомандующего, великого князя Алексея Александровича.

Я вытянул сигарету из пачки, прикурил и задумался. В словах Альбертыча был свой резон. Путь по карьерной лестнице долог, и, как правило, адмиральские «орлы» украшают погоны людей далеко не молодых. Надо будет посмотреть, сколько лет тогда было тому же Макарову.

— В 1887 год? Любопытно. Только знаете, лучше уж в 1881. Собственно, Алексей Александрович назначен главным начальником кораблей и флота именно тогда. Чисто практически больше шансов влезть в кораблестроительную программу и модернизировать флот эволюционным путём, а не с шумом, грохотом и революционным порывом устраивать экстренное потрошение бюджета на неотложные нужды.

— Нет, Серёга, в 81-й не получится, — Альбертыч покачал головой. — Планида, тьфу, бифуркация не позволяет.

— Ты ещё скажи, ешкин дрын, что тебе надо дать лет двадцать, чтобы личный состав воспитать и адмиралов вырастить! — добавил Илья Петрович.

— А без этого никак! «Железо» — половина флота! Личный состав — основа основ! — постепенно заводясь и, чувствуя копчиком, что именно этого старики и добиваются, сказал я. Сделав над собой могучее внутренне усилие, я постарался успокоиться и продолжил уже не столь запальчиво. — Придётся работать и над тем и над другим. Но я хочу заметить, что сколько матросиков не дрючь и какой самый современный броненосец им не дай, если командование использует корабль не по назначению, а в пожарном порядке затыкает свежеобразовавшиеся дыры, то ничего хорошего из этого не выходит. Сплошной героизм и самоутопление, там, где тонуть должны враги. Опыт, к счастью не личный, подсказывает, что можно долго пытаться сломать берёзу половым членом, но каким бы толстым и крепким он вам не казался, ничего хорошего, кроме заноз вы не добьётесь. Лучше взять топор или пилу — с инструментом надёжней и практичней. В нашем случае, флот является тем самым инструментом, который мы будем заботливо отстраивать, готовить и затачивать к конкретно намеченным датам. Слава богу, до русско-японской время ещё есть…

Я подскочил в постели как ошпаренный.

М-мать моя родина, отец Северный флот!!! Меня согнуло дугой от боли в животе. Так, потихоньку, полегоньку свесил ноги вниз. Продышался. Ф-фуф, чуть на койку не стравил. Что же это такое получается?

Всё именно так как говорил Альбертыч, я нахожусь в теле великого князя Алексея Александровича Романова, последнего в нашей истории генерала-адмирала российского флота! Волна адреналина, прокатившаяся по телу, медленно сходила. Ну и наверчу я здесь дел, в век не разгребёте, «будущане»!

Эх, дурень я стоеросовый. Дитё малое и неразумное. Ввязался, как карасина зелёная, Бог знает во что. Хотя, на что жаловаться. Что хотел, то и получил. Назвался груздём — полезай в короб. Меньше надо было выпендриваться и языком болтать.

Всё! Отставить самобичевание! Теперь я снова в строю. На этот раз лично от меня зависит очень многое. И «железо» и экипажи. И их жизнь, и их появление на свет. История в том варианте, что был у нас, повториться не должна.

Ох, «железо», ты моё «железо», кубрики в гарнизонных гостиницах, погодные «варианты» да любимый личный состав! Кабы вы знали, как по вам можно соскучиться, когда, уволившись со службы, после того как пройдёт первый запал, убедившись в глупости и неорганизованности цивильного существования, понимаешь, что обратно не повернуть.

Жить на гражданке, не в отпуск слетать. Тут другое требуется, совсем другая приспособленность и умение. Правильно говорили во времена массовых сокращений по оргштатным мероприятиям, увольняйся пока молодой, не тяни. А я тянул, не верил, хоть выходов почти не было. Кто-то служить-то должен. Кто если не я? Платовы служили на флоте всегда, менять этой традиции добровольно не желал совершенно. Вот и тянул. Тянул иногда на чистом упрямстве. О некоторых годах даже вспоминать не хочется.

В одном проще было, пока молодой был, жениться не успел. Многие хорошие грамотные ребята из-за этого ушли. Их можно понять, когда по полгода только на пайкé живёшь, а детям хочется яблок и мандаринов. Тех, что под Новый год в военторг завезли самолётом, только о том, что даже финчасть, точно также как ты, денежного довольствия давно не видела, этот чёртов военторг предупредить забыли. Вот и получается, что смотришься ты даже перед собственным ребёнком — сидящим на голом вассере. Не выдержавшим и уволившимся в те годы только бог судья. Сам не знаю, что делал бы, будь у самого за спиной жена и ребёнок.

Вышло так, как вышло. Служил. Встречал осень, провожал зиму, организовывал сбор «подснежников». Отец корил, конечно, за характер: после окончания училища, имея выбор по распределению, выбрал СФ, а не ЧФ, где отец уже был начальником управления. Не хотел быть сынком под папой. Насколько вышло… не знаю. Карьеры по «командам» не делал, да и не сложилось при мне рядом черноморской команды. Отец достаточно быстро уволился, а его бывшим сослуживцам и друзьям существование Платова-младшего, в нашем быстро обновляющемся обществе, было не интересно. Просить же за себя я не привык.

Незаметно для себя всерьёз увлёкся историей флота. Просто как-то раз в 91 или в 92 молодой и борзый матрос-«карась» на занятиях по истории флота (их ввели вместо политподготовки), задал вопрос о «наиболее выдающихся» сражениях Северного Флота во время Великой Отечественной. Мой рассказ о действиях подводников и проводке конвоев пацана не убедил. Что поделаешь, Мидуэй и утопление «Бисмарка» были на других ТВД. Молодёжи нужна яркость и масштаб, а то, что у нас здесь также гибли люди, и каждый их день, каждый выход был подвигом, молодых уже ни в чём не убеждает.

На следующее занятие я подготовился серьёзней, тетрадку с рекомендованным планом занятий отложил в сторону, и ребята, призванные со всей ужавшейся нашей страны, слушали мой рассказ, если не открыв рот, так как минимум не засыпая. Не знаю, понял ли тот «карасина» что-нибудь или нет, но для себя я многое уяснил. Так и повелось, понемногу всё ширше и глубжее. История — благодарный материал, документов, мемуаров и точек зрения много не бывает.

Потихоньку добрал свои двадцать календарей, плюс льготные, прошёл Ве-Ве-Ка, написал рапорт и без задержек оказался за бортом Российского Военно-Морского Флота. Приехал в Москву и начал работу искать. Однако поначалу наткнулся на стойкое отторжение — на хорошие должности в коммерческие структуры без опыта работы не брали… А перспектива идти раздавать у метро рекламные листовки как-то не грела. Спасибо, сослуживцам, уволившимся раньше меня, и устроившимися на гражданке отнюдь не простыми продавцами. Вот и помогли, по старой памяти — нашли вакантное местечко специалиста по компьютерной безопасности в кредитном банке средней руки.

И начал я жить-поживать… И вроде денег стал зарабатывать не в пример флотской службе. Иной месяц, вместе с халтурками (кому-нибудь безрукому компьютер собрать или «винду» переустановить), раз в десять поболе прежнего набегало. Хватало и на коньячок и на «посидеть с друзьями» в приличном пивнячке. Я даже как-то незаметно к темному пиву пристрастился, хотя раньше только слышал о всяких «гиннесах» и «бимешах». Брюшко отрастать начало… Идиллия!

Но вот грызло меня изнутри! Потому я на военно-исторических форумах в интернете часами торчал, с такими же отмороженными любителями истории общался. Ну, как же так вышло, что Россия — страна с огромными материальными ресурсами и талантливыми людьми, несколько веков безуспешно пыталась догнать Европу? Почему? Когда можно было переломить порочный путь?

Я, дурак такой, голову ломал, о вечных проблемах думая, а кто-то такими вопросами не парился — зашибал бабло, да оттягивался с девочками и кокаином. Нет, в том-то и дело, что я таким не завидовал. Просто недоумевал — как можно жить, отключив мозг? Помнится, сидел я как-то раз в роскошном кабинете вице-президента нашего банка — «троянов» ловил, которых этот мудак умудрился насобирать, лазая в рабочее время по порносайтам… И ведь хватило ума этому придурку через чужую беспроводную сеть в интернет выйти, чтобы на банковском сервере следов не осталось. А кабинет по площади в четыре раза больше нашего, где кроме меня еще три сисадмина квартируют. И «вице» этакий… Холеный, как хряк-производитель. Стрижечка наверняка самая модная, костюмчик стопудово из последней коллекции какого-нибудь пидора с итальянской фамилией. И что самое для меня удивительное — подкачан этот типчик довольно неплохо! В смысле — мышцы. Ах, ну да… И это тоже сейчас модно — здоровый образ жизни. Фитнесс-зал три раза в неделю, по два с половиной часа. И вот вдруг говорит мне это «чудо» человеческим голосом:

— Сергей, а правда, что ты повоевать успел?

— Да, — не отпираюсь я, и ставлю себе в памяти зарубку, в анкете этом не записано. Рассказать об этом кусочке моей биографии мог только мой бывший сослуживец, устроивший меня сюда на работу и трудящийся сейчас в этом же банке на должности начальника СБ.

— В этой, как ее, Абхазии? — зачем-то уточняет этот красавчик.

Было дело. В самый разгар грузино-абхазского, так называемого, конфликта, а если по честному — настоящей войны, послали меня с группой морпехов на секретную «точку», расположенную в предгорьях. Сам до сих пор не понимаю — зачем надо было гнать нашу группу аж с Северного флота. Могу только догадываться, что на черноморцев в то время положиться на сто процентов было нельзя — они тогда в процессе деления пребывали. Большинство хотело под Андреевским флагом служить, но часть в украинский флот переходила. «Точка» та была радиорелейной станцией-ретранслятором. В принципе, ничего особо секретного на старушке Р-406 нет. Их электронная начинка уже давно «потенциальному» противнику известна. Чисто теоретически, всех делов — станцию взорвать, персонал эвакуировать. Там и сидело всего четыре человека: командир, водитель-электромеханик, да пара операторов. Но легкой прогулки не получилось. Пробиваться пришлось с боем — грузины на Российский флаг, под которым шла наша небольшая колонна, плевать хотели. Оттуда я вынес пулевое отверстие в левой ноге, привычку не доверять на сто процентов разведданным и стойкое убеждение в том, что лучший автомат — РПК.

Так что же заинтересовало «вице»?

— А ты там кого-нибудь убил? — вот оно что! Захотелось «мальчику» нервишки себе пощекотать «охотничьим рассказом». Ну, уж извини — я даже с приятелями те события не обсуждаю. Только Димке и рассказал. Под литр водки в одно рыло… Наплел я тогда этому крутому вице-президенту что-то предельно скучное: мол, высадились, сели на «броню», проехались взад-вперед и снова на «коробку» БДК вернулись. Наплел, дочистил «комп», с благодарностью принял небольшой презент — дорогую никарагуанскую сигару и ушел восвояси. А в голове мыслишка засела — блин горелый, ведь надо что-то делать. Ведь чем я сейчас от «вице» этого отличаюсь, кроме существенно меньшего количества денег? Только тем, что вместо порносайтов на исторических форумах торчу?

Вечером на меня что называется, накатило, я бесцельно слонялся по пустым комнатам квартиры, не зная чем себя занять. Мысли в голове крутились самые препаскудные. Вот он шанс, вот предложение Альбертыча «спасти Россию», и это не белая горячка и не розыгрыш. О чём думать, если можно действовать, тем более что старички и сами готовились в скором времени ко мне присоединиться.

Неторопливо выкурил подаренную сигару, ещё раз прикинув все за и против, я позвонил начальнику, предупредил, что беру отпуск за свой счёт, и отправился в гости к старикам-«грушникам». Чему быть, тому не миновать, а будет, то, что будет.

Вселение прошло как по маслу. Вот только тело мне досталось некондиционное, с брачком так сказать. Низ спины ломит, в правом боку чего-то ворочается. То, что желудок саднит и во рту словно кошки ссали, это понятно. Пил вчера пациент. И хорошо пил. Вдумчиво, с толком и расстановкой. Ну, положение и финансы позволяют великому князю гробить здоровье изысканными напитками, а не ординарным коньяком… Ух, как организму хочется принять на грудь для поправки. Ну уж нет! Сейчас небольшая зарядка, чтобы разогнать кровь, потом холодный душ, после ковш крепкого рассола, а дальше посмотрим. Будем бороться с пагубными привычками реципиента! Мне в этом теле еще долго жить… Значит с сегодняшнего дня — пьянству бой, блядству — герл… Тьфу! То есть — пить завязываем! Даже крепкий кофе! Печень уже посажена, а до изобретения надежных препаратов для ее лечения — минимум полвека, а то и поболе. Могу не дожить!

Ладно… всё… подъем!

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)[10]

В голове мякина, буквы расплываются на листе. Яти, еры, и так еле продираюсь сквозь текст. Очки, наверно, надо заказать. От кофе уже слегка подташнивает, обещал себе им не увлекаться, но не получается. Работай лошадка, беги белка в колесе! Господи, а ведь с момента вселения прошел всего месяц!

В этот вечер я сидел за столом и вчитывался в один из отчетов Кораблестроительного отделения МТК. Бесконечный водопад бумаг. Монблан. Эльбрус. Эверест. Не умею думать, когда в делах бардак. Необходимо хоть как-нибудь их рассортировать, освоить, заново войти в тему так сказать. По моему приказу в кабинете соорудили вдоль стен временные открытые шкафы для бумаг. Вот теперь и заполняю полочки.

Этот отчёт оказался воистину сюрпризом. Реагировать надо срочно, и не просто срочно, а наисрочнейше. Передо мной лежал результат рассмотрения проекта броненосца для Чёрного моря. Стапель в Николаеве освободился, необходимо занимать. Вот и предложение созрело. Перезрело и упало. Что мне с этим делать? Этот броненосец в будущем получит название «Двенадцать апостолов». Лучше ему об этом не знать. На заседании было рассмотрено три проекта броненосца на 8000 тонн. Отлично. Что у нас здесь?

Проект Гуляева, проект Арцеулова, проект Субботина. Замечательно. Первая премия у Субботина. Что он нам предлагает? Ага! Броненосный таран, забронированный по всей ватерлинии корпус, главный калибр 9 дюймов в трёх башнях, скорость 18 узлов, запас угля на пять суток полного хода. Молодец Субботин! Только мне на ЧеФе броненосного тарана и не хватало! В печку. Так, что дальше? Арцеулов. Те же яйца, только в профиль. ГК чуть больше, но каземат вообще не защищён и автономность меньше. Ясное дело, тоже в печку. Чем радует Гуляев? Главный калибр 12 дюймов и три девятидюймовки в барбетах, четыре шестидюймовки в каземате, неплохо! 16,5 узлов с форсированным дутьем, с запасом хода на трое суток, бронирование, как у англичан… вот где собака порылась. Мы хотим прикрыться бронёй по ватерлинии не по всей длине и выиграть меньшее водоизмещение за счёт незащищённых оконечностей. Замечательно! И этот проект уже понравился МТК и его уже готов утвердить Шестаков.[11]

Цусимы на вас нет, сволочи белоглазые! Хотя, что я ругаюсь, случись война, рыбу кормить придётся их сыновьям, они это понимают. Задание на конкурсное проектирование было и того хлеще. Требовалось вписать в восемь тысяч тонн четыре двенадцатидюймовки, две девятидюмовки и не забыть место для пары шестидюймовок. Ради этого проектантам предложили пожертвовать частью бронепояса, хоть сорока процентами, скоростью хода и автономностью. Мол, на Чёрном море далеко ходить не надо, главное чтобы вышло подешевле! Ребята постарались и выдали «на гора». Что просили, то и получите. Ох уж мне эти «дешевые» броненосцы!

Ладно, эмоции в сторону. На краю необъятного стола лежит проект бюджета Морского ведомства на следующий год и расчёт трат ГУКиС на судостроение в этом году. Намёк от управляющего Морским ведомством, не поленившегося прислать личного адъютанта в качестве посыльного. Деньги надо потратить, с этой задачей мы справимся. Только страдать ерундой, подобной предложенным проектам мне некогда.

Программа, принимавшаяся пять лет назад, не предусматривала развития судостроительных технологий такими быстрыми темпами, как это происходит сейчас. Надо переговорить на этот счет с императором. У нас на подходе мартен на Обуховском заводе, авось гарвееву броню освоим. Новые орудия приняты на вооружение, враги машины тройного расширения скоро ставить начнут. Прогресс надо учитывать. Чем МТК понравился проект Гуляева? Возможностью увеличить скорость носового огня.[12] Побольше железа хочется закинуть в супостата за одну единицу времени? Похвально! А про то, что нос получается слабо защищённым, забыли? Вот у нас и появляется предлог для переработки проекта и ещё одна тема для серьёзного разговора с Шестаковым.

За дверью, в приёмной раздались громкие голоса, кто-то, кажется, дежурный офицер спорит, кто-то гулко хохочет. Что за бардак? Так, отчёт в папку, папку в стол.

Дверь открылась на всю ширину. Не кабинет, а проходной двор. Это кто у нас так красиво нарисовался? Кого пустили без доклада? Высокий генерал, распахнув руки, уже шагает ко мне, впечатывая сапоги в лежащий на полу персидский ковёр.

— Алексис! Слышал, что ты заболел, и рад, что это не так!

Эге, да это к нам старший «братец» пожаловали, великий князь Владимир Александрович, собственной персоной. Встаю из-за стола ему навстречу. Обнимаемся, целуемся. Нет, мы не голубые, здесь так принято. Он берёт меня за предплечья и поворачивает лицом к окну, заглядывая в глаза.

— Мальчик мой, ты бледен! Глаза у тебя красные, щёки ввалились! — он говорит воркующе, понизив тон и сменив тембр голоса, явно пародируя голос кого-то из наших родственников. Бросает мимолётный взгляд на мой рабочий стол и констатирует:

— Ты впал в болезнь бюрократизма. Ты просто издеваешься над собой, — Владимир поворачивается к новым шкафам. — Какие говорящие названия! «Былое», «Настоящее», «Будущее», «Наисрочнейшее»! Ты совершаешь Геркулесов подвиг? Разгребаешь Авгиевы конюшни в своём ведомстве? Кстати, пишешь ты по-прежнему с ошибками.

Я, помимо воли, улыбаюсь, он же смеётся во весь голос.

— Ты знаешь, что от душного кабинета и пыльных бумаг развивается чахотка! — провозглашает Владимир и добавляет, понизив тон: — ты, кстати, ужинать, где собирался? Ты никого не ждёшь?

— Планировал дома, — я пожимаю плечами. — На вечер никого кроме бумаг не назначал.

— Оставь свои надежды. Я похищаю тебя от дел на пару часов, — он смотрит на часы. — Михень нас ждёт в коляске.

Что же, в принципе он прав, немного развеяться мне не помешает. Вечно сидеть взаперти всё равно не получится, да и с «родственниками» надо «познакомиться». Голому собраться — только подпоясаться. Я беру портмоне из ящика стола и умещаю его себе в карман под слегка удивлённым взглядом великого князя. Цепляю к поясу саблю, надеваю фуражку.

— Куда направимся?

— На Большую Морскую. Место ещё не приелось, и этим надо пользоваться, — отвечает Владимир и, приобняв за плечи, тянет к дверям.

Впрочем, на пороге приёмной он пропускает меня вперёд. Я отдаю указание камердинеру отправить мой экипаж вслед за нами и прошу адъютантов ужинать, не дожидаясь меня.

В коляске у подъезда нас ждет очень миловидная женщина лет двадцати пяти. Признаться, я не сразу вспомнил, что под домашним прозвищем Михень скрывается Мария Павловна — супруга Владимира.

— Алексис, как я рада вас видеть! — улыбается Мария, протягивая мне ручку для поцелуя. — Вы стали совсем букой — нигде не появляетесь. По Петербургу уже ходят разнообразные слухи.

— У меня такая репутация, что слухом больше, слухом меньше… — усмехаюсь я. — Даже если я прямо сейчас приму схиму, это будет воспринято как очередное чудачество! А то, что я не появлялся в свете объясняется очень легко — приболел.

— Надеюсь, ничего серьезного? — морщит лобик Михень.

— Легкая простуда, уже все прошло! — успокаиваю я.

Мы с Владимиром усаживаемся на пухлые сиденья, коляска трогается. По пути в ресторан мы обсуждаем погоду, музыкальные новинки, программу оперного театра. К его немалому удивлению, за месяц работы над документами я изрядно отстал от столичной жизни.

А вот и ресторация Кюба. Вальяжный, как фельдмаршал метрдотель, заметив нас, принимает строевую стойку. Нашу компанию проводят в отдельный кабинет. Накрахмаленная до твердости фанеры скатерть, золоченые канделябры, свежие цветы в хрустальной вазе. Толстая кожаная папка меню, затейливые завитки у букв. Названия блюд на французском, пояснения — на русском. А нуждается ли образованный человек в таком переводе? За дикарей нас держат господа рестораторы? Ладно, я сегодня добрый, уже почти расслабленный…

Что нужно для успеха «точки общественного питания» в Санкт-Петербурге? Изысканная французская еда от мастера дворцовой кухни, варварская роскошь вызолоченных стен. И общество. Шик от того, что купец или заводчик из Москвы или Нижнего Новгорода может сказать: «Я был у Кюба, там вкушают Великие Князья, наимоднейшие певички, цвет балета и богатейшие финансисты империи». Рецепт модного места прост и придуман не сегодня.

Мы усаживаемся за стол. Метрдотель, окинув орлиным взором сервировку и, убедившись, что она безупречна, величественно удаляется. Официант во фраке и манишке, быстро, но не торопливо, зажигает свечи. Рядом стоит сомелье,[13] которого я опознаю по серебряному ковшику на пузе.

Я заказываю устриц, финскую форель, жаль, что ропшинской здесь не полакомишься, вся уходит к императорскому столу. Телятину с кореньями и фуа-гра, как написано в примечании: «паштет из гусиной печени по-страсбургски в перигорских трюфелях». От жаркого я решил отказаться. Диета, друзья мои, диета.

— Коли прикажете-с, есть игристые вина «Новый свет» и «Парадиз» от князя Голицына, в меню не отмечены-с, но весьма популярные напитки-с! — склоняется к нам сомелье.

Мы с Владимиром синхронно переглядываемся и дружно мотаем головами. Увлечение царственного брата отечественным виноделием приходится поддерживать на официальных приёмах, но употреблять плоды крымских виноградников на отдыхе… Увольте — нет никакого желания.

— Тогда рекомендую «Вдову Клико», — продолжает сомелье.

— Любезный, «Вдову Клико» оставим для гвардейских корнетов, а нам неси «Перье Жуэ». Да, и к устрицам подай шабли! — распоряжается Владимир.

— А всё же, Алексис, я не согласна с вашим выбором. Откуда возьмутся в Питере приличные устрицы, сезон ещё не начался, — вступила в разговор супруга Владимира. — Если так соскучились по устрицам, собирайтесь с нами в Ниццу, там вы с ними не ошибетесь.

— Сдаюсь! — я шутливо поднимаю руки. — Устрицы отменить, но шабли все равно несите. Буду чередовать.

— Сегодня ты оригинален! — рассмеялся Владимир.

— Алексис, раз вы отказались от устриц, я рекомендую вам, как выздоравливающему, начать обед с консоме, — вновь вмешалась в разговор Мария Павловна.

— И вновь я с вами согласен. Не в моих силах устоять перед столь очаровательной заботой, — я повернулся к официанту. — Ты слышал?

Официант с достоинством кивает. Покончив с заказом, Владимир разворачивается ко мне.

— Алексис, расскажи-ка мне, что нового ты затеял? — интересуется «брат», — а то, в последнее время ты весь в делах. Забросил нас, забросил друзей…

— Да, что рассказывать, mon cher![14] — отмахиваюсь я. — Бумаги, будь они неладны. Я просто утопаю в них.

Некоторое время мы, обмениваясь только незначительными репликами на тему гастрономии, занимаемся «вкушением» (по другому этот тонкий процесс дегустирования не назовешь) поданных блюд. Едим неторопливо, как только могут кушать люди, никогда за всю свою жизнь не испытывающие чувства голода. Для аристократов, вроде моих нынешних сотрапезников, еда — не банальное набивание живота, а некий ритуал, схожий по сложности с японской чайной церемонией. И разговаривать во время этого действа на серьезные темы считается дурным тоном.

Наконец, перепробовав все блюда и слегка насытившись (по сути только немного «заморив червячка»), мы откидываемся на мягкие спинки удобных стульев. Вот теперь, под коньяк, кофе и сигары, наступает время серьезных разговоров. Владимир, спросив у жены разрешения, достает папиросы и, закурив, предлагает мне. Я отказываюсь. Нам приносят коньяк, а Марии Павловне — бисквиты и херес.

Интересно, а если я сейчас спрошу старожила о нестандартном поведении оседланного Олегом цесаревича, что он мне ответит?

— Скажи мне Вольдемар, а что ты думаешь о Ники?

— Я не рассматриваю его опасным, — выпустив густой клуб ароматного дыма, отвечает Владимир. — События в Гатчине показали его как разумного и послушного мальчика. Некоторые из моих офицеров решили про него невесть что, а себя соответственно вообразили лейб-кампанцами. В результате же получился лёгкий пшик, немало их смутивший. Ники расплакался как мальчишка. А они разочаровались в нем. Не менее половины присутствовавших были у меня с серьезными лицами и с секретнейшими докладами, не позднее следующего дня. Думаю, вторая половина присутствовавших тоже побежала доложиться, но, увы, не мне. Это не заговор, а спонтанное движение, стремление не упустить момент. Я не предпринял действий и позволил развиваться событиям самим по себе. И что же? Милейший Ники принялся играть в солдатики. Обучать гренадеров «новому» рассыпному строю и стрельбе по дальним целям. Несколько дней они, подыгрывая мальчику, стойко демонстрировали рвение в новых дисциплинах, вроде подрывного дела. Но как только он уехал, вернулись к службе по старым уставам.

— Ты думаешь, что той ночью в Гатчине он просто оказался слаб в коленках? — засомневался я. Я, хоть и видел Олега Таругина всего пару раз, как-то слабо представляю его рыдающим перед офицерами.

— Да, ты в ударе! — хлопает меня по плечу Владимир. — Михень, это надо запомнить, а может быть и записать. Наш enfant terrible[15] просто слаб в коленках!

Затем Владимир согнал с лица улыбку и ответил совершенно серьезно:

— Слаб в коленках? Пожалуй, нет. Я так не думаю. — «Братец» снова выпустил клуб дыма, отхлебнул коньяку и задумчиво продолжил: — Алексис, я рад, что ты, вечно чуравшийся всех этих дел и обходивший политику третьей дорожкой, завёл этот разговор. Многое меняется сейчас, и если ты позволишь, я дам тебе один совет. Когда мне надо узнать, что надеть на смотр, я смотрю на термометр Реомюра. А во внутриполитических делах я ориентируюсь на поведение Змея.[16] Скажу тебе как новичку — он самый замечательный индикатор. Змей мудр, хладнокровен и хитёр. К тому же он смотрит далеко вперёд, выпестовывая будущее уже сегодня, задолго до того как оно наступило. Он последователен в своих действиях и нетороплив, но если возникает нужда, то, приняв решение, он становится неукротим и молниеносен. — Владимир сделал небольшую паузу и печально закончил, — он всегда добивается своего.

— К чему это всё? — недоумеваю я.

— К тому, что сейчас он застыл и не предпринимает никаких действий. Не думаю, что его можно чем-нибудь удивить. Он ждёт некого результата. А, значит, не предпринимаю резких движений и я. Это же советую и тебе. Многие сейчас делают ставки на будущее, но у многих эти ставки сгорят. Наш дорогой брат Сергей тебе в пример.

Я невольно скривился. Он-то здесь причём?

— Что ты морщишься? Поверил в дурацкие слухи, распускаемые Цецилией[17] или тебе не по душе, что он хотел свести Ники с сестрой своей жены? Ты сам прекрасно знаешь, наш богомольный идальго не содомит,[18] а наше премилое общество навесит подобный ярлык на любого, не имеющего минимум двух любовниц. Его идея о браке наследника с принцессой Гессенской далеко не глупа. Это шанс укрепить родственные связи со старушкой Викторией и немного сгладить наши отношения с Англией. Вот уж с кем нам сейчас не нужно войны, так это с британцами. Силы как ты понимаешь, далеко не равны, а наши союзники, скажем откровенно, пока слабы.

— Ладно, оставим. Скажи мне, мой милый брат, с чего ты взял, что я планирую предпринять нечто способное повлиять на общую ситуацию? — деланно удивляюсь я.

— О! — Владимир поднимает указательный палец. — О вашей вялотекущей размолвке с Шестаковым знают все заинтересованные лица. И уж, прежде всего те, кто его поддерживает. Точнее представители той партии, к которой он принадлежит. Сейчас ты спешишь воспользоваться ситуацией, посчитав, что смерть Каткова резко ослабила их позиции и позволит тебе провести желаемую рокировку.

— Ну и что же? Изволь договорить! — настаиваю я, про себя подумав: «а ведь это и твоя, «братец», партия!»

— С какой целью мой брат, сказавшись больным, зарывается на две недели в бумаги, вороша и прошлое и текущее одинаково тщательно, словно в поиске некой жемчужины? И выздоравливает только после того как на «болезнь» обращает внимание Александр? — прищурившись, спрашивает Владимир.

— Не понимаю о чём ты! — я «включаю дурака».

— Кого ты думаешь назначить на пост главы Морского ведомства? — теперь напирает Владимир.

— Я думаю Лихачёва.[19] Талантлив и умён, деятелен и честен! — признаюсь я.

— Лихачёв… И кто бы мог подумать. Ярый приверженец дядюшки Константина. Весьма нетривиальный ход! — Он откидывается в кресле и поглаживает рукой бородку. — Позволь поинтересоваться, когда твой Лихачёв последний раз был при дворе? У него есть команда готовая его поддержать? Кто встанет на ключевые места в ведомстве? Не только преданные, но и компетентные? Почему ты думаешь, что Лихачёв сработается с теми, кого на посты расставил ты, а не он?

Я молчу, ибо не знаю, что ответить. Зря я разоткровенничался, зря. Владимир улыбается краешками губ.

— Мой простодушный брат, ты думаешь, что садишься за покерный стол, а сам оказываешься на шахматной доске! — многозначительно произносит «братец», сполна насладившись своим триумфом.

— Я предпочту играть партию, а не быть играемой фигурой! — упрямо отвечаю я.

— Большая ошибка так думать! — хихикает Владимир. — Но ты не одинок в своём заблуждении. Таких множество!

— Алексис, хочу вам заметить, что раньше ваше лицо отличалось великолепной отрешенностью от житейской суеты! — внезапно вмешивается Михень. — Сейчас же, пытаясь заняться делами серьёзными, вы волнуетесь. Это заметно даже мне.

— Даже Михень читает тебя сегодня как открытую книгу! — усмехается Владимир. — Алексис, что с тобой?!

— Вы устали, мой друг! — продолжает Михень. — Вы измучили себя делами, одним днём не решаемыми.

Я, чувствуя, как у меня горят уши, молю своих «палачей»:

— Давайте сменим тему!

Супруги заливаются веселым смехом, но с опасной дорожки мы съезжаем. Мысленно вяжу узелок себе на память: вместо утренней пробежки необходимо потренироваться перед зеркалом. Умение управлять своим новым лицом — это серьёзно.

Смеясь и эпатируя супругу, Владимир рассказывает о том, что в лейб-гвардии Гусарском полку образовался превеселый обычай. После изрядного употребления горячительного, бравые гусары воображали себя волками, выбегали на улицу в чём мать родила, садились на четвереньки у дверей буфета, задирали свои пьяные головы к луне и начинали громко выть. Заранее подученный служитель выносил им лохань с водкой или шампанским, из которого они всей стаей начинали лакать, визжа и кусаясь. Дисциплинарных мер по отношению к этим шалунам командир полка, великий князь Николай Николаевич пока не применял, жалоб не поступало.

Насколько я помню, в ближайшем будущем в этом полку предстояло пройти стажировку цесаревичу. Интересно, что он предпримет, столкнувшись с данным казусом. Олег Таругин запомнился мне достаточно резким мужиком, боюсь, что конфликта не избежать.

Владимир предлагает продолжить веселье, но я, к его неподдельному огорчению, откланиваюсь и отправляюсь домой, винопитие сейчас не по моей части.

Умный он всё-таки мужик, «мой братец Володенька». Умный, хваткий и сообразительный. Надо будет обязательно поближе свести его с цесаревичем, такой сторонник будет только полезен. С Димычем, я думаю, он тоже найдёт общий язык. Владимир Александрович — единственный из великих князей, в чей дом пускают промышленников и банкиров.

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)[20]

Яркий солнечный день. Белое золото на синем ковре, словно лучи солнца играют с пенными барашками волн. Колонна броненосцев продвигается мимо белоснежного острова, оставляя его слева по борту. Пара лёгких крейсеров убежала с дозором вперёд.

— Мичман! Что на горизонте? — зычный бас Генерала-Адмирала Российского Императорского Флота разносится над океаном.

— Горизонт чист! — звонко рапортует мичман, приложив ладошку к непокрытой голове.

— Будь внимателен мичман. Говорят, в этих краях замечали пиратов.

— Так точно, господин вице-адмирал! — опустившись на коленки он продвигает крейсера вперёд.

— Поднять наблюдательный шар!

Заливисто хохоча и дрыгая ногами Мишкин[21] взмывает вверх на моих руках.

— Я их вижу! Вот они! Вот они слева по борту! Они спрятались у острова Габардин!

Крашеные серой шаровой краской, настоящей «морской», утюги пиратских броненосцев укрылись за диваном стоящим рядом с окном.

— Играть боевую тревогу! Все по местам!

Оставив Мишкина с нашей эскадрой шагаю к окну, теперь мне играть за противника. Сначала я хотел немного пограбить музей МТК, уж больно хороши были модельки, стоящие в его шкафах, но потом решил, что игрушки собранные самостоятельно будут гораздо интересней. Набросать эскиз того, что я хочу увидеть и дать распоряжение плотнику, служащему у меня во дворце, а ранее ходившему на «Петре Великом», было делом получаса. Старый моряк не подвёл, через пару дней я получил заказ, мешок разнокалиберных крашенных брусков и палочек. Две недели назад, на пару с Мишкиным, мы занялись сборкой. Под удивлёнными взглядами Ксении и Ольги палочки и брусочки превратились во вполне сносные для игры броненосцы и крейсера. Пару дней их таскали по детской за верёвочку и гудели на разные голоса, ну а затем началась игра.

— Мичман, определите дистанцию до кораблей противника.

Мишкин садится на ковёр и прищуривает левый глаз, всматриваясь поверх линейки. Задачка условная и далеко несложная, враги у нас представлены исключительно броненосцами. Но игра есть игра, всё должно быть по правилам. Позавчера я показывал ему свежеотпечатанный военно-морской справочник и рассказывал, как исчисляют расстояние до врага на флоте.

— Эскадренные броненосцы! Четыре единицы! Расстояние до головного шесть метров.

Он смотрит на меня, ожидая ответной реакции. На самом деле расстояние максимум метров пять, но и это хороший результат, перевести вершки в метры в уме непросто и взрослому. Я выдвигаю вражеские броненосцы из-за дивана ближе к центру комнаты.

— Противник ускорил ход и идёт на сближение. Ваши действия, мичман?

Пострелёнок резво отодвигает передовой крейсерский отряд вправо и поворачивает свою броненосную колонну налево, обозначая желание пересечь курс моих кораблей под прямым углом. Вторая пара его лёгких крейсеров прикрыта от меня броненосцами. Быстро схватывает, молодец, но так просто меня не взять и он это понимает. Где-то в комнате, за каким-то из «островов» (их у нас обозначают стулья, накрытые покрывалами) прячется ещё один мой броненосец, условно отправленный мной в разведку как самый быстроходный корабль. Попробуем разыграть бой на встречных курсах, тем более что по условиям у меня превышение в эскадренной скорости на полтора узла. Мой отряд отворачивает влево, словно устремляясь за его убегающими крейсерами-скаутами. Мишкин спрямляет курс своих броненосцев, по-прежнему угрожая успеть поставить мне палочку над «Т». Теперь я вынужден взять ещё левее, попасть головным кораблём под полноценный залп всех трёх его броненосцев мне не улыбается. Медленно сближаясь, наши деревянные броненосцы ползут по ворсу ковра почти на параллельных курсах. Пока мой головной находится на уровне второго корабля его линии, но скоро начнёт сказываться преимущество в скорости, и навязывать маневр буду я.

— Дистанция открытия огня, — он немного медлит, выжидающе глядя на меня, и добавляет. — Главным калибром.

— Действительно, мичман, давай проверим, — я улыбаюсь в усы, наблюдая как он, вытягивая носок отмеривает два шага. — Будем считать, что можно открывать огонь. А боезапас раньше меня потратить не боишься?

Мишкин чуть кривит губы и молча поворачивает башенки в мою сторону. Что-то задумал, посмотрим молодой человек, посмотрим. Я приношу поднос с маленькими блюдцами из кофейного сервиза и помогаю расставить их на башни. Сегодня в качестве «боезапаса» выступает чёрная смородина.

— Залп! — командует Михаил, делая отмашку правой рукой.

Первый выстрел произведён. Игральные кубики звякнули в жестяной коробке из-под монпасье, мел заскрипел на грифельных досках у нас в руках. Попаданий пока нет, «огневые припасы» тают. Мишкин щепоткой забрасывает спелые ягоды в рот, а я передаю «снаряды» подошедшей ко мне поближе Ольге. В отличие от Ксении, ускакавшей по своим крайне важным девичьим делам, она дисциплинированно ждала этого момента на коленях у бонны.

Обмениваясь залпами главного калибра, мы маневрируем по комнате минут пять. Михаил начисто выбил мне кормовую башню на головном броненосце и добился трёх попаданий в бронепояс. Второй корабль моей линии получил «удачное» попадание в носовую оконечность и лишился труб, что заметно снизило общую эскадренную скорость. Места попаданий были на радостях отмечены раздавленными ягодами, хотя после вчерашнего замечания Марии Фёдоровны мы договорились использовать для этой цели мел. Выйти вровень с Мишкиным головным кораблём я успел, но навязать маневр теперь не получалось. Мишкины концевые броненосцы получили по паре далеко не фатальных попаданий в бронепояс, а средний вдобавок лишился почти всей артиллерии в каземате левого борта. Пара Мишкиных лёгких крейсеров держалась чуть позади, вне зоны досягаемости огня моих кораблей, а авангард ускакал за «остров» Белый к которому наши линии приближались на всех парах. Момент, когда надо было сближаться, я позорно прозевал, а сейчас этого делать было нельзя, риск остаться без башен главного калибра на головном был слишком велик. Фортуна сегодня явно на стороне Михаила.

— Какое решение примите, господин вице-адмирал? — Мишкин смотрит на меня, прищурив левый глаз.

Да вот такое. Я отворачиваю свой флагман чуть левее, намереваясь загородиться «островом» от броненосцев Мишкина и под его прикрытием разорвать дистанцию. Но маленький сорванец сегодня в ударе, его броненосцы чуть прижимаются к моей линии, а затем он обегает стулья и провозглашает.

— Минная атака!

Два его авангардных лёгких крейсера, форсируя машины, уступом несутся навстречу моим броненосцам.

— Мичман, а тебе моряков не жалко? Я же твои крейсера средним калибром на щепки разберу.

— Чьи бы щепки плавали, — парирует Мишкин, продвигая крейсера вперёд и берёт чуть правее.

Я командую поворот все вдруг. Кости гремят в жестянке, казематные орудия бьют по крейсерам. Мишкины броненосцы дают полноценный залп по моим, выбивают трубу на концевом, и сразу же повторяют мой маневр, стараясь сократить дистанцию. Один из крейсеров получает два попадания в нос и теряет башню, но полный торпедный залп успевают сделать оба крейсера. Длинные шведские спички заскользили по ковру к моим кораблям. Я судорожно маневрирую флагманом и кидаю кости за противоминный калибр…

— Флотоводцы, пора завтракать, — возвещает голос незаметно подошедшей Марии Фёдоровны, — Папа подойдёт через пару минут, идёмте в зал.

Мишкин безропотно встаёт с ковра, оставляя всё, как есть, позиция застывает. Я, признаться, отрываюсь от игры с трудом. Поднимаю взгляд на Марию Фёдоровну, но, встретившись с её смеющимися глазами, понимаю что игра окончена.

— Дядя Алексей, мы доиграем после завтрака? — у Мишкина блестят глаза, хотя слёз не видно.

— Вряд ли, ты сам понимаешь, дела… Но ты знай, ты победил в этом бою, — я говорю положив руку на его плечо, — без шуток и уступок. Честно. Своим умением и знанием.

— Как же, вы Ксении с кормовой башни весь боеприпас отдали, — тянет он, но уже потихоньку улыбается.

— Будем считать, что она сломалась, так ведь бывает в бою, — я треплю вихры на его голове. — Идём завтракать. Папа не должен нас ждать.

Интерлюдия[22]

Военно-морской парад, приуроченный к «золотому юбилею»[23] коронации королевы Виктории, был пышен как никогда. На Портстмутском рейде в виду Спитхеда собралось более полутора сотен боевых кораблей. Отблескивающие свежей краской и расцвеченные флагами корабли выстроились в пять колонн, протянувшихся не менее, чем на пять миль каждая. Зримое и наглядное воплощение британской мощи. Вот он, стержень, скрепляющий империю, и нет пока в мире никого, способного бросить ему вызов.

Двадцать броненосцев, сорок крейсеров, мониторы, шлюпы, миноносцы выстроились, приветствуя Её Величество. Ровно в два часа пополудни королевская яхта «Виктория и Альберт»  отошла от причала и пошла курсом параллельно выстроенным кораблям. Наследник престола принц Уэльский в мундире адмирала флота представлял на параде свою сиятельную мать. Вслед за королевской яхтой потянулись суда, на которых разместились высшие сливки империи: лорды Адмиралтейства, премьеры колониальных правительств, члены палаты лордов и палаты общин. Под громы орудийных салютов и литавры корабельных оркестров флотилия избранных проходила мимо строя боевых кораблей.

Сама королева Виктория наблюдала за действом в подзорную трубу из окна своего замка на острове Уайт. По правую руку от неё с достоинством стоял невысокий худой мужчина, роскошные рыжие усы ярким пятном выделялись на его болезненно бледном лице.

Это был день его триумфа и мог позволить себе снисходительно взирать на происходящие торжества, принимая приветственные салюты и на свой счёт. В его руках была сосредоточена власть над всей мощью империи, он долго к этому шёл и наконец достиг. Его звали Рэндольф Спенсер Черчилль.[24] Его путь был сложен и извилист, за временными взлётами следовали падения, но сейчас он стоял на долгожданной вершине и никто, взглянув на него не смог бы сказать, что всего полгода назад он был близок к отчаянию.

Чёрная пучина безвестия, вторая скамейка запасных, на которой он должен был закончить свои дни, была нестерпима и недопустима для него, привыкшего быть в центре внимания. Про него можно было смело сказать, что он не любит ходить на свадьбы и похороны, так как в первом случае он не может быть невестой, а в другом покойником. Но тогда обстоятельства сложились так, что в январе ему пришлось пойти на крайне рискованный шаг, выступить против политики кабинета Солсбери. Поставив на карту всё, Рэндольф проиграл. Премьер-министр не поддался на шантаж и принял его отставку, а ведь в качестве лидера палаты общин и канцлера казначейства Черчилль контролировал все текущие дела и держал на крючке все министерства и ведомства. Он рассчитывал, что Солсбери будет вынужден принять все его условия, или кабинет консерваторов рухнет. Не получилось. Солсбери упрямо гнул свою линию, все попытки вернуться в правительство кончились неудачей. Карьера была для Рэндольфа и для его семьи жизнеопределяющей константой. Были моменты, когда на Черчилля накатывались пессимизм и неверие в собственные силы, но он не сдался, и фортуна повернулась к нему лицом.

Внутренние дела, по признанию Солсбери, были источником постоянного раздражения, а внешняя политика глотком чистого воздуха. Вот в дипломатию упрямый маркиз и заигрался. Постоянные колониальные конфликты с Францией вызывали крайнее недовольство в империи. Более того, французы стремительно наращивали свои военно-морские силы и через несколько лет смогли бы бросить вызов флоту Её Величества.

Закулисно и очень осторожно Солсбери нагнетал напряжённость в отношениях между Францией и Германией. Если бы немцы заново промаршировали по Елисейским полям, опасность была бы нейтрализована. Бисмарк был не прочь разделаться с французами, но позиция России оставалась неясной. Оставлять дело на самотёк было нельзя, русский император здоров как бык, а наследник, испытывающий к немцам самые дружеские чувства, придёт к власти не скоро.

Дипломатический зондаж ничего не принёс, в Петербурге отделывались весьма туманными намёками, но чувствовалось, что перспектива новой европейской войны радости русским не несёт. Оставался единственный выход — связать русских войной на Балканах, где по планам Бисмарка против них должны были выступить в едином строю австрийцы, итальянцы, турки и англичане. Интересам Солсбери такая коалиция вполне соответствовала, и он, засучив рукава, начал создавать Средиземноморскую Антанту. Турки, не забывшие болгарского урока, воевать с русскими не хотели принципиально, но и без Турции мощи трёх держав должно было хватить с избытком.

После подписания договора, Солсбери, будучи крайне сдержанным в беседах с германским послом, подал Берлину недвусмысленный намёк. В английских газетах под псевдонимом Дипломатикус был опубликован ряд статей, указывавших, что в случае вторжения германских войск во Францию через территорию Бельгии, Англия не будет защищать её нейтралитет, а британские обязательства перед Бельгией, данные по договору 1838 года, столь ничтожны, что за давностью лет утратили всякую актуальность.

Масла в огонь подлили скандальные высказывания русского цесаревича, который, находясь с визитом в Австро-Венгрии, умудрился публично оскорбить правящую династию. К радости Солсбери Франц-Иосиф был готов объявить мобилизацию, но осторожный Бисмарк удержал австрийцев, предоставляя англичанам право первого выстрела. В одиночку австрийцы много не навоюют, а у Британии в последний момент всегда могут найтись заботы вдали от Старого Света.

Солсбери прекрасно понимал, что, не обеспечив себе надёжный тыл, Германия не полезет в драку с Францией. Необходимо было что-то срочно предпринимать, в противном случае блестящий план летел коту по хвост, а созданная его усилиями Средиземноморская Антанта теряла смысл. В качестве спасительного решения было воспринято предложение, сделанное почтенными господами из Карлтон-клуба.

Идея была проста, русский цесаревич должен был быть убит во Франции, и сделать это должны были поляки. В таком случае было гарантировано охлаждение отношений между Парижем и Санкт-Петербургом с одной стороны, и внутренние проблемы в России с другой. Как бы русские ни старались, но всех корней польской оппозиции они выкорчевать не смогли. Убийство наследника российского престола должно было послужить детонатором к новому восстанию в Польше. В любом случае, после убийства цесаревича русские не смогли бы помешать франко-германской войне.

План был хорош, и сейчас, прокручивая его в голове, Черчилль отдавал ему должное. Но увы, как это часто бывает, даже самые лучшие планы хороши лишь до того момента, как их начинают воплощать в жизнь. Русские оказались не так просты. Покушавшиеся поляки были перебиты или схвачены. А следом за этим трагически погиб и сам маркиз Солсбери.

Положа руку на сердце, Черчилль не держал зла на неведомых убийц. Если бы не они, Рэндольф не поднялся бы на верхушку политического Олимпа Британской империи и никогда бы не смог занять пост премьер-министра. Впрочем, хотя спускать с рук произошедшее он не собирался, что-то сделать пока было невозможно. Вместе с соболезнованиями о смерти премьера, пришедшими по дипломатическим каналам, Форин-офис получил практически от всех правящих дворов Европы ряд резких неофициальных высказываний о недопустимости действий покойного по организации покушения на члена императорского дома. Мало того, в уже намеченную программу праздника пришлось вносить изменения. Первым отменил визит русский император. Впрочем Черчилль, зная подоплеку недавних событий, этому жесту не удивился. Но за этим отказом последовала отмена визита со стороны Германии. Затем, буквально в течение недели, отказались: Австро-Венгрия, Франция, а вслед за ними и остальные королевские дома Европы.

Последним ударом стал отказ (за два дня до праздника!) присутствовать на торжествах от короля Бельгии. Причем тонкий намек на некоего «Дипломатикуса», высказанный послу Ее Величества в Министерстве иностранных дел Бельгии, заставил самого Черчилля выругаться в адрес идиотов, которые своим усердием перегнули палку. Потерять всех будущих союзников и воевать собственными силами Англия никогда не любила. В результате самонадеянных игр покойного Солсбери Британия оказалась в состоянии политической изоляции. На торжества, посвящённые юбилею коронации Её Величества, приехали только близкие родственники.

Лорд Рэндольф посмотрел на сидящую возле него пожилую женщину с выпуклыми глазами и скошенным подбородком. Она сильно постарела за последние месяцы, набрякшие мешки под глазами уже не замазать никакими белилами. Было заметно, что она устала и держит подзорную трубу из последних сил. Отбирать бесполезно, фамильное королевское упрямство не побороть. Черчилль смахнул платком со лба проступившую испарину и помахал рукой. В ответ раздались приветственные крики тысяч собравшихся внизу людей.

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)[25]

В очередное прекрасное зимнее утро я вышел от императора и неторопливо шагал длинным коридором Зимнего дворца, направляясь к выходу. Внезапно меня окликнул атаманец из конвоя Наследника и передал его просьбу о приватной беседе. Немного помявшись, казак добавил, что Его Высочество просил упомянуть: во время беседы могут присутствовать господа Алекс и Юстас. Усмехнувшись нехитрому, но, тем не менее, понятному только видевшим на экране знаменитый сериал, паролю, я кивнул и последовал за офицером. Дело понятное, с возвращения Ники не прошло и трёх дней, и времени поговорить по душам с «братом-засланцем» до настоящего момента просто не было. А разговор был необходим, нужно было чётко согласовать наши планы и совместные действия. Да и просто было интересно узнать, что сейчас собой представляет Олег, оказавшийся в теле наследника престола.

В левом крыле дворца, там, где раньше размещались покои Императрицы, теперь безраздельно царил Олег-Николай. По мере приближения к покоям Ники, количество вооружённых людей увеличивалось в арифметической прогрессии. Его «собственный конвой» из атаманцев, чьим шефом цесаревич являлся «по должности», был весьма изрядно разбавлен конногренадерами и стрелками Императорской фамилии — ближними и самыми верными Николаю полками лейб-гвардии. То тут, то там, порой в самых неожиданных местах оказывались… нет, даже не караулы, а самые натуральные секреты, состоящие из одного-двух офицеров и полудесятка солдат. Все они насторожено разглядывали меня, но, повинуясь легкому движению руки молчащего сопровождающего атаманца, не останавливали и никаких вопросов не задавали. «Двойка, с занесением в грудную клетку, этим «караульщикам»! — подумал я, — они просто обязаны проверять пропуск-предписание у атаманца».

В самой приемной на диване развалилась сладкая парочка, поручик и флотский лейтенант. В нарушение всех воинских уставов и традиций, эти двое не вскочили и не вытянулись в струнку при моем появлении. Все-таки перед ними был Великий князь и адмирал. Отнюдь, ребятишки с этакой ленцой встали и принялись в упор меня разглядывать. Нда… Интересные порядочки заведены у моего «племянника»! Очень хотелось рявкнуть на них, с использованием слов и идиоматических выражений «русского командного». Пехтура-то ладно… а вот мареман возмутил! Однако я сдержался. Ничего не сказав, я прошел к предупредительно распахнутым атаманцем дверям, ведущим в покои Николая.

А вот и он! Обычный, с виду, парень в казачьем мундире с чёрными, от усталости, кругами под глазами небрежно откинулся на спинку кресла. На известные мне портреты «хозяина Земли Русской» этот человек походил мало. Бороды нет, и даже то недоразумение над верхней губой, что, вместо полноценных усов носил в реальности наследник в 18–20 лет, полностью отсутствует. Хорошо еще, что «племяшка» голову «под Котовского» не обрил, как это делал в прошлой жизни сам Олег. Хотя здесь бы такой фасончик назвали «под Романова»…

— Рад вас видеть в добром здравии, дядюшка. Вдвойне рад, что соблаговолили безотлагательно посетить меня. — Сказав это, Николай напряженно замолчал.

— Здравствуй, Ники. С возвращением домой! — Я шагнул к столу ожидая, что Наследник встанет, чтобы поприветствовать. Но Ники не покинул кресло.

— Мне казалось, что ты хотел обсудить со мной покупку «славянского шкафа»? — продолжил я, выразительно поведя глазами от одной стены до другой.

— Оставьте нас, — цесаревич коротко глянул на стоящих у входа казаков. Тех словно ветром сдуло. Славно он их вымуштровал.

Только сейчас Николай встал, подошел ко мне и порывисто обнял. Ничего себе! Что это его на обжиманцы потянуло? Мы, до попадания в прошлое виделись-то пару раз, от силы. Чисто шапочное знакомство! Хотя… Сидел ведь мужик, один-одинешенек, в смысле — современников нет и не предвидится, а по душам поболтать наверняка тянуло…

— Прости, Сергей, что ломаю эту комедию… Но… никак, знаешь ли, не могу привыкнуть к присутствию здесь своих современников. До недавнего времени меня только хронокаратели посещали. И визиты эти едва не стоили мне жизни. Ну, про японские дела, ты знаешь… — Николай хмыкнул и отрывистым жестом показал на кресло перед столом. — Присаживайся!

Когда я сел, наследник престола достал из ящика бюро пару рюмок и графинчик коньяка.

— Ну что, со свиданьицем?! Рад тебя видеть!!!

— И я рад тебя видеть, Олег! Или, нет — давай уж сразу, чтобы не привыкать к Олегу, буду звать тебя Николай. А ты зови меня не Сергей, а Алексей. Конспирация, панимашш, а то оговоримся на людях, — улыбнулся я. — Извини, но выпить не смогу. Печень, знаешь ли… Бывший хозяин тела успел его изрядно попортить.

— Да, ладно! — отмахнулся Николай. — Чего тебе от одной рюмки будет?

Я отрицательно покачал головой.

— Вот это мило! — рассмеялся наследник, и я только сейчас понял, насколько молод… телом, сидевший передо мной человек. — Тогда хоть зеркало на стол поставь, а то что же, мне как алкашу в подворотне, в одиночку пить?!

— Ну, до такого доводить, пожалуй, не стоит, — я тоже рассмеялся. — Хрен с тобой, наливай, только чуть-чуть, только губы смочить.

— Хозяин — барин! Силком заставлять не стану…

Ники налил себе полную рюмку, мне — плеснул на донышко. Чокнулись. Принюхавшись к напитку, я, в который раз, помянул недобрым словом алкоголические наклонности великого князя. Коньяк был не просто хорош — он был великолепен! Такой бы смаковать, сидя в глубоком кресле, когда уютно потрескивает камин… Но, блин, мне нельзя, а Николаю явно не до тонкостей. Он махом опрокинул рюмку в рот, покривил губы и посмотрел на меня:

— Ну, ты как здесь, в общем и целом?

— В принципе — неплохо! Жаловаться грех — тело подлечим, зато сколько возможностей!

Ники вежливо покивал головой.

— Вот как раз об этом я и хотел поговорить. Давай сразу к делу. Вчера я переговорил с Александром об организации нового Морского Кадетского Училища. Имени адмирала Ушакова. Училище будет состоять под моим патронажем. В него будут приниматься мальчишки двенадцати-четырнадцати лет. Дети крестьян и рабочих. И солдатские сироты. Главное, чтобы не было дворянчиков и богатеев. Учиться будут семь лет. У лучших учителей. — Рубил фразы цесаревич. — Ничего, что при поступлении пареньки будут неграмотными, можно составить тесты и отобрать самых талантливых. Здоровых. Психически устойчивых. Кстати, профильными тестами займешься ты. А то составят нынешние Фрейды чёрт знает что…

Я открыл рот, пытаясь возразить, но Николай только махнул рукой:

— Через семь лет мне необходимо полтысячи верных мне офицеров флота! Грамотных и самых лучших! Я лично присмотрю, чтобы их не зажимали при присвоении званий.

Круто берёт. Я негромко выдохнул и сказал:

— Отличная идея! Только это будут не офицеры, а унтер-офицеры.

Цесаревич отодвинулся поглубже в кресло и прищурил глаза.

— А это ещё с какого хрена?

По-простецки. Попробую объяснить.

— Понимаешь, Ники, в существующее сейчас морское училище идёт набор с двенадцати-тринадцати лет и все желающие сдают конкурсный экзамен. Невзирая на звания и заслуги родителей, принимаются грамотные и очень желающие служить на флоте юноши. Исключение — полные сироты и дети из семей оставшихся без кормильцев. Они идут вне конкурса по специальному приказу. Сам понимаешь, что семьи имеются в виду, прежде всего морские и офицерские. Море — это должно быть в крови. Флот силен, в том числе традицией.

— Флот, говоришь. Традиция, говоришь. А на хрен мне нужен твой флот с ТАКИМИ традициями и кастовостью что сейчас есть?! Чванливые лентяи!!! «Много читающие, но не по профессии»… Знаешь к чему это приведёт через тридцать лет?

— Знаю, — кивнул я, — и свои семейные предания помню. Только давай менять устоявшийся на флоте порядок без суеты и спешки. А не так: трах-бабах и всё готово! Квартирмейстеры и кондукторы, кстати, ближе к матросам, чем офицеры. Расти к золотым погонам им тоже никто не помешает. Но стартовать они будут с более низкой ступени. Поднимутся в общей массе тоже не высоко, но будут здоровым элементом флота. Внизу. Они вообще-то и так стартуют из гораздо более худших условий. Пока твои гаврики будут постигать азбуку и правила арифметики, в нормальных училищах — изучать языки и профильные предметы. В 17–18 лет выпускники нормальных училищ получают первый чин и приходят на флот. Твои «ушаковцы» придут в 20–21 год. Кто из одногодков раньше начнёт расти по службе? Да и вдобавок: задумайся, куда я приткну через семь лет пятьсот свежевылупившихся мичманов из твоего училища? У меня на всём флоте, дай бог, сейчас столько служит. Корабли под них где взять? Флот не амёба, делением не размножается! Существующие кораблестроительные программы такого притока младших офицеров не предусматривают.

— А ты корпус морской пехоты не хочешь устроить? Вот тебе и новые вакансии!

— Хочу. И обязательно устрою. И не только морскую пехоту, но и силы береговой обороны организую. Такие, чтоб совмещали функции пограничной стражи и заодно решали задачи ОВРа.[26] Но только ты пойми, что все эти мероприятия проблему перепроизводства младших офицеров не решат! Твое училище имеет все шансы стать узкопрофильным. Скольких из них сможет принять флот? Человек семьдесят? Много — сто, и это с учётом прироста количества кораблей. А остальные?

Хотел я ему ещё сказать, что сейчас «янычар» надо начинать готовить с более раннего возраста, но пока решил промолчать, и так первый разговор складывался не самым удачным образом. Идея была достаточно проста… Хотя ладно. Утаивать планы друг от друга дело последнее.

— Ладно… Подумаю над этим. Сам-то что предлагаешь? — насупился Николай.

— Для начала изменить правила приёма в морские училища,[27] расширить ворота для желающих. Отменить сословные ограничения для детей служивых людей. Ввести больше технических предметов. Прошерстить существующий преподавательский состав.

С лета этого года в Питере, Москве, Одессе и Архангельске необходимо открыть школы юнг. Без очереди и конкурса будем брать детей-сирот солдат, матросов, унтеров и офицеров. Без всяких глупостей, типа дворянских сынков не брать. Знаешь, сейчас далеко не все дворянские семьи наслаждаются хрустом французской булки. Остальные будут поступать по желанию родителей, если таковые имеются, и по возможности их приёма. Набирать будем, начиная с шести лет, чтобы успеть подготовить пострелят к сдаче экзаменов в Морское училище. А вот те кто не поступит… Извини, пойдут на флот унтерами… если конечно не проскочат в пехотные училища.

Данная мера даст нам фору на строительство новых учебных корпусов. В старом здании, сам понимаешь, три с половиной тысячи курсантов не разместить. Учитывая здешние темпы строительства, я надеюсь, что лет через пять новый учебный комплекс построят. Вот тогда сможешь его торжественно и красиво переименовать и взять над ним патронаж.

В новом учебном комплексе я собираюсь готовить морских офицеров всех специальностей. Строевых, артиллерийских, машинных и далее по списку, заканчивая флотскими юристами и экономистами.

— Батюшек не забудь! — добавил Николай.

— Можешь не улыбаться, специальное отделение для подготовки флотских священнослужителей я предусмотрел.

— А я и не улыбаюсь. Память Пересвета и Осляби как-то не располагает к веселью…

Я на минуту перевёл дух и продолжил.

— Морское техническое училище в Кронштадте будет упразднено. Обучающиеся и часть преподавателей войдут в состав обновлённого Морского училища. Старое здание отойдёт в ведение комиссии по переаттестации офицерского состава и Офицерских командно-технических классов. Этим ещё только предстоит заняться. Через пару лет, надеюсь, введу правило о специальных аттестационных экзаменах на должности. Особенно на командование кораблём.

— А новые корабли кто проектировать будет? Или всё сам. Своими руками?

— Почему сам? Надо, не оттягивая, открывать нормальный политехнический институт, в котором будет кораблестроительное отделение. Ускорить вопрос открытия такого учебного заведения, я думаю, нам по силам. Ники, я здесь не так давно, чтобы подготовить для тебя готовый списочек необходимых реформ и кадровых перестановок. Главная проблема заключается в людях, которые займут ключевые места. Вот этот вопрос я сейчас и прорабатываю.

— Хм. Ну, прорабатывай. Только не тяни резину, осматриваться можно до бесконечности. Сам знаешь времени мало! — он налил себе рюмку и выпил, глядя мне в глаза. — Заодно о людях… Ты ведь сам к японцам в гости намылился. Возьми-ка к себе Эссена флаг-офицером, — небрежно бросил Николай.

— А это ещё зачем? — я искренне удивился такому предложению, — Адъютантов у меня и так хватает, а флагманский специалист из него никакой.

— Та-а-ак, я что-то не понял?! Может, я не по-русски говорю?! Это же Эссен!!! — Наследник подался вперёд, разведя ладони на манер рыбака, показывающего какую жирную уклейку он поймал.

— Да понял я тебя, понял. Только это не Эссен. Не тот Николай Оттович фон Эссен, который был отличным морским офицером и, к этому году окончив Морскую Академию, уже успел поступить в Артиллерийский офицерский класс. Ты предлагаешь мне в адъютанты зелень подкильную, судовой жизни, в сущности, не видавшую. Придворного шаркуна, испорченного сытой свитской жизнью и отвыкшего за четыре года от корабельного железа напрочь.

— Не кипятись, — Цесаревич, кажется, немного опешил от моего напора, — не такая у меня в свите спокойная жизнь. Зажиреть он не успел, а так поучится воевать у тебя маленько.

— Наслышан, — вздохнул я и посмотрел ему в лицо, затем, не затевая игру в гляделки, перевёл взгляд на стоящий на столе письменный прибор.

Николай покривил губы, думая о чём-то своём, а потом продолжил:

— Не хочешь брать его на флагман, возьми командиром миноноски. Назначь его командиром «Ласточки», к примеру.

Лицо наследника престола приняло какой-то мечтательный вид. Мне показалось, что с миноноской «Ласточка» у него связаны какие-то личные воспоминания.

— Ники, а как я его тогда на Дальний Восток возьму? У миноносок проекта «Дракон» отвратительная мореходность, а дальность хода 200 миль. Своим ходом миноноска точно не дойдёт, только грузом.

— Так назначь его командиром «Батума»!

— Те же яйца, только в профиль! Водоизмещение побольше, но тащить его придётся всё равно в разобранном виде, только с Чёрного моря. Да и какие задачи он будет решать? Где он себя проявит? В охране Владивостокского рейда?

— Стоп! В конце-концов, флот — твоя вотчина. Лезть я в нее не собираюсь, но знаешь, по-моему, грех не использовать человека с таким блестящим потенциалом! Тебе так и так будущих адмиралов готовить, так не проще ли взять человека, про которого мы точно знаем, в кого он может вырасти, вместо кота в мешке?

В принципе он прав. Хотя… наверняка, Николая Оттовича уже «попортили».

— Сейчас его стоит взять с собой вахтенным офицером на «Владимир Мономах». Оботрётся в походе, спустится с небес на землю («Точнее — с земли на воду», — ввернул Николай), а дальше — посмотрим. А вообще, на будущее: если хочешь, чтобы он принёс максимум пользы, поставь его на интендантскую часть. Неподкупный и толковый интендант дорогого стоит, снабжение в основном пойдёт отсюда.

— Ну, ты, блин, загнул, — Ники позволил себе улыбнуться, — из честного и храброго офицера хочешь тыловую крысу сделать.

Я перевёл дух. От затянувшегося разговора пересохло в горле, но кроме спиртного на столе ничего не было. Проследив направление моего взгляда, цесаревич вытащил откуда-то снизу серебряный сифон с содовой и хрустальный бокал. Боже, храни цесаревича!

— Ладно, возьму Эссена к себе на флагман и лично займусь его обучением, — смягчился я, промочив горло. Однако было еще одно дело: — скажи мне, «племянник», не знаешь ли ты, откуда у моего венценосного брата появилась идея официально объявить войну Японии?

— Ну, понимаешь, это вообще в духе Александра Третьего, — Николай как-то заёрзал в кресле. — Он не чужд духу рыцарства и, перед тем как идти на японцев войной, обязательно должен сказать «Иду на вы».

— Видишь ли, в чём дело… Состояние войны по существующим нормам международного права здорово осложнит задачу по переброске войск во Владивосток и проводке эскадры. Уже сейчас мы начали испытывать трудности в закупке военного снаряжения и стратегически важных материалов. У одних только англичан необходимо дополнительно приобрести минимум 250 тысяч тонн кардифа. Это запас первого времени, требующий постоянного восполнения. Хоть работы уже начаты, но пока заработают Сучанские рудники и будет отлажена дорога до Находки ещё ждать и ждать. Можно, конечно, переплачивать за кардиф перекупщикам, нам и сейчас приходится так делать, но в дальнейшем цены будут расти достаточно быстро. Эскадра, если прижмёт, примет уголь у угольщиков в море. Но лучше иметь возможность спокойно бункероваться в любом подходящем порту, не поглядывая на часы и без угрозы быть интернированным. Ладно, эскадра, но ведь со мной будут транспорты с пехотой. Махре придётся тяжелее всех. Пережить полуторамесячный переход без заходов в порт не шутка и для бывалых моряков.

У меня в планах было нанести два дипломатических визита: навестить негуса в Абиссинии и короля Сиама. В Сиаме, заодно, было бы неплохо провести учения по высадке на необорудованный берег. Теперь всё может пойти коту под хвост. Следить за строжайшим соблюдением международных правил войны на море будут наши друзья с Альбиона. И это только одна сторона вопроса.

Теперь посмотри на Дальний Восток. Привычные места зимовки в Иокогаме и Нагасаки накрылись медным тазом. Тихоокеанская эскадра и Сибирская флотилия раскидана по частям от Находки до Чемульпо. У японцев появляется отличный шанс бить наши силы по частям, и история начала русско-японской войны может запросто повториться. Только вместо «Варяга» и «Корейца» будут «Дмитрий Донской» и «Сивуч».

— Вот оно, значит, как… — озадачился Николай. Нда, он явно не в курсе сложности планирования операций подобного масштаба.

— Короче, войну вообще объявлять не следует! Страна Восходящего Солнца проходит по разряду Папуасии, а флот там будет выполнять полицейскую миссию. Принуждать японское правительство к выдаче преступников. — Рублю я. — Эту простую мысль я сам доведу до своего венценосного брата. Ну, а ты меня поддержи! В конце концов, недавно наши войска рубились на Кушке с афганцами и англичанами, и никакой войны никто никому не объявлял.[28]

— Не объявлять войны? — Николай немного растерялся, но, подумав, сказал, — а что? Почему бы и нет? В лучших традициях двадцатого века — и не война вроде бы, небольшой военный конфликт! Или даже так: миротворческая миссия! Заметано! Сегодня же попробую поговорить об этом с рара. — Ники кивнул и улыбнулся, доверительно наклонившись ко мне через стол. — Кстати, у меня есть план, как уязвить наших британских друзей. Они сейчас собираются прибрать к рукам португальские колонии в Африке. Немаленькие такие колонии, которые в дальнейшем могут нам пригодиться. Подопрём португальцев парой дивизий, чтобы не дали слабину в последний момент. А потом р-р-раз!

Глаза горят, азарт так и прёт. Выслушав его, я почесал ухо:

— Это, разумеется, интересная идея, Ники. Об этом стоит подумать и рассмотреть возможность оказать поддержку нашей эскадрой братскому португальскому народу. На обратном пути с Тихого океана. Только вот ещё о чём подумай: твой переход от берегов прекрасной Франции на родину дядюшки Сэма пришлось прикрывать силами спешно отправленной в Атлантику крейсерской эскадры. При этом пара клиперов из её состава были боеспособны весьма условно. Они шли ремонтироваться с Тихого океана на Балтику, а ослаблять Средиземноморский отряд было не с руки. По большому счёту, уже в тот момент силы нашего военно-морского флота были серьёзно напряжены. В случае военного обострения с Британией, даже если англичане не запрут флот в Рижском заливе, мне будет просто нечем прикрыть транспорты с продовольствием и боеприпасами, необходимыми для нашего псевдоафриканского корпуса. На каждый наш фрегат или корвет они могут выставить эскадренный броненосец. Силами крейсерской эскадры я смогу навести шороху в Атлантике, Казнаков с Нахимовым устроят похохотать купцам в Средиземном море. Но ты главное пойми: построенный к настоящему моменту флот способен решать ограниченные задачи. Мы сможем перекрыть «лимонникам» доступ к Питеру. Мы можем бороться с английскими транспортами и купцами на океанских просторах, но вот надёжно прикрыть свои транспорты или прорвать организованную ими морскую блокаду мы просто не сможет. Силы слишком неравны.

— Так что же мы тогда на японцев лезем? Ты ведь первый за это ратовал и Папá уговаривал!

— Я и сейчас продолжаю настаивать на этом. Хотя, с наличествующими силами задачка далеко не тривиальная. Дай мы отсрочку японцам на пару-тройку лет, и драться с ними будет гораздо сложнее. Японский императорский флот пополнится двумя-тремя современными быстроходными крейсерами, а у нас не добавится ровным счётом ничего. Даст бог, достроим «Александра II». Хотя у меня и сейчас эта помесь Т-28 с «хрущёвкой» вызывает только изжогу. Ну, да ладно. С японцами вопрос решённый. Теперь вот еще что: верфи модернизировать надо. Иначе мы с кораблестроительными программами увязнем по самое не могу. Не помнишь, сколько времени «Петра Великого» клепали?

— Как же, как же, — Николай прикусил нижнюю губу. — Только переживаешь ты, по-моему, зазря. Даром, что ли, я Титова в генералы произвел? Не может быть, чтобы ты не был в курсе…

— Как же, как же, — передразниваю я. Затем встаю и начинаю шагать по кабинету, разминая затекшие ноги. — Чихачёв[29] до сих пор места себе не находит…

— Будет наезжать — быстро найдет, — цесаревич как-то нехорошо усмехнулся, — Передай своему выдвиженцу, что мои выдвиженцы для него — табу! А чтоб ему веселее жилось — я Титова в генерал-лейтенанты произведу. За «Нахимова».

— Эй, эй, «племяшка», охолони! — После такого недвусмысленного спитча я вскипел. — Мы ведь четко решили, что флот — это моя вотчина. И в нем не место чужим выдвиженцам! Да, к тому же неприкасаемым! Пропустишь одного такого красавца-выдвиженца, завтра появится другой, затем третий, а потом глядь… а в морском ведомстве уже совсем другие люди распоряжаются. Титова я, конечно, уважаю, но в звании генерал-лейтенанта он отправится на … «пенсию» в МТК.[30] А от себя лично могу добавить Петру Акиндиновичу орден «Почётного Левши 1-й степени»… на всю спину!

— Чего?!! — Ники взвился из-за стола.

— Того! — отрезал я. — Когда Альбертыч вербовал меня на поход в прошлое, то это проходило под лозунгом «помочь ребятам», а не под лозунгом «поступить в распоряжение к Олегу»! Сотрудничество и помощь в деле «…спасай Россию!», а не «разрешите выполнять тАварищ кАмандир!».

Цесаревич словно сдулся… Да, почти весь разговор Николай пытался, вербально и невербально, подавить меня. И смотрелось это довольно комично. Просто мой «брат-засланец» временами забывает, что он сейчас не солидный сорокалетний мужик, а молодой пацан. Да и я не нервная институтка! Отправиться в полное подчинение к «шапочному знакомому», о котором известно, что он отличный боец и артиллерист-самоучка, далеко не в моем духе. Тем более, заранее известно, что во флотских делах Олег смыслит немного.

— Слушай, Ники, и слушай внимательно! — я сбавил обороты. — Чихачёв это не мой выдвиженец, и не выдвиженец Генерал-адмирала, а человек, занявший место по праву! По меньшей мере, я знаю, что от него ожидать, и оставляю на него Морское ведомство на время своего отсутствия, дав достаточно недвусмысленные инструкции. По реалу Чихачёв послал бы Генерал-адмирала вместе с его инструктажем в пешеходно-эротический тур и решал бы дела напрямую с царём… Но старик был очень удивлен тем, что я забодал Шестакова. Это должно было навести его на определённые мысли… Центры власти-влияния меняются. Так что… не трогай Николая Матвеевича! Не надо!

— Хорошо… — Ники кивнул и вдруг улыбнулся, — эк ты меня, мордой об стол… Да, блин, забываться стал, совсем тут уже адаптировался… Кстати, а как ты свалил Шестакова?

— Пришлось воспользоваться кое-какими познаниями истории. Он порядком накосячил при строительстве минных крейсеров. Вдобавок, как оказалось, он контролировал серьёзный пакет акций Франко-русского анонимного общества, того самого, которому в обход Балтийского завода передали заказ на строительство «Николая Первого». Я подготовил папочку с материалом и дал её на ознакомление Шестакову. А когда он проникся, предложил написать рапорт на увольнение по состоянию здоровья. Вот и всё.

— Мексиканские страсти, — Ники побарабанил пальцами по столешнице. — Но все-таки — Титов — отличный мужик!

— Да я разве с этим спорю? — улыбнулся я, — Петр Акиндинович, про которого до сих пор по углам шепчутся, что он «для вразумительности слово «инженер» пишет с двумя ятями», талант, трудяга, каких поискать, но… но давать ему генерал-лейтенанта!..

— Ладно, ладно, брэк… — примирительно сказал Николай. — Пускай Титов в том же звании остается. Давай по существу: я хочу поручить Петру Акиндиновичу переоборудование балтийских верфей, а в помощники выделить Самойлова.[31] Всемерно помогать, в средствах не отказывать!

— Титову значит? Самойлову значит? Эт-то ты ловко придумал, эт-то здорово! Стало быть, лучшие корабелы будет верфями заниматься, а корабли, надо полагать, ты своих атаманцев строить отправишь?

— Блин, ну не заводись по новой! — Николай примирительно махнул рукой. — Ты-то что предлагаешь?

— Димке поручить…

— Кому?! — на лице Ники было написано неподдельное изумление. — Мало Димычу дел в своем Стальграде? Значит, бросай все — занимайся флотом? А армию перевооружать, технологии развивать, технические новинки внедрять — само собой пойдет? Или дядя за нас делать будет?

На каламбур он не обратил никакого внимания, что было совсем плохим знаком…

— Постой, постой «племяшка», не кипятись…

— Кой черт «не кипятись»? Ты трезво на вещи смотри. Или тело не умеет?..

— Дык, я и смотрю трезво. Суди сам: Стальград у Димки работает, не как часы, разумеется, но работает. Он уже успел подготовить неглупых управляющих, на заводах — грамотные инженеры, толковые мастера — короче, Стальград может какое-то время проработать и без вмешательства отца-основателя. Зато на верфях он нужен как воздух! Во-первых, нужно объединять все казенные верфи, создать этакий государственный холдинг, во-вторых — провести логичное, экономически оправданное техническое перевооружение. Одних эллингов минимум пять штук потребно строить, стапели постоянные, новые механические мастерские и много еще что. И если на это дело поставить местного, пускай даже семи пядей во лбу, то он, может быть, дело и не завалит, но денюжек потратит гораздо больше. А казна-то не бездонная! Средства крайне ограничены, почти в обрез. Нету там столько, сколько нам потребно!

— Не нам, а вам, — голосом Вицина прокомментировал Николай. Я пропустил мимо ушей эту подначку и продолжил:

— Так вот. Первая и главная задача — турнуть в шею Франко-русское общество с Галерного островка. Немцев своих напряги, пускай станки дают! Хотя, я проверял, лучшие станки сейчас у Рукавишникова и американцев. И еще — я слышал, ты с Круппом на дружеской ноге? А у него много чего можно взять — в частности, точную механику для башен, оптику, затворы! Не все же самим разрабатывать! В этом вопросе Димка далеко не продвинулся. И на верфях Шихау тебя, вроде, как родного принимали? Вот и давай, тяни с них все что можно. А Франко-русское общество Димыч взашей вышибет, денег больше подкинет и в дамках…

— Да чего там вышибать — просто прекращаем аренду. Завод обратно в казну. Формальный повод: французы не провели обусловленную договором модернизацию станочного парка. Политический повод: в январе этого года на французских верфях заложены две «Симы»,[32] - включился в обсуждение Николай. — Лягушатников я возьму на себя. Ох, Серега, ты ж меня без ножа режешь, капитан Кидд чертов!.. Да, а с казенными верфями что станем делать? Прикинь, это ж мне Димку в правительство вводить! Чин ему — не ниже действительного статского, министра отстроить, чтобы не приставал… В натуре, с той поры, как «папенька» пить бросил, я на такие авантюры не подписываюсь! Повлиять на него я, конечно, попробую, но… сам же знаешь, как он к податным сословиям относится…

— Зашибись относится… — усмехнулся я. — Например, есть такой крендель Вышнеградский — министр финансов, по сути премьер…

— Нда… это я погорячился! — рассмеялся Николай. — Уел, старый черт, уел! Но ты не забыл — а на хрена Димычу весь этот геморрой с точки зрения бизнеса? Это же бред полный! Провести строительство новых крытых эллингов, мартенов, перестроить цеха, поменять станочный парк — и это всё за свой счёт!!! А потом отдать в казну? Не наварив бабла путём постройки броненосцев и дредноутов? А если он захочет отбить вложения, то завязнет там лет на «дцать» и по самое не балуйся! Или разорится на хрен на таком «меценатстве». Оно ему надо?

— Нам это надо! Государству это надо! Лучший вариант — поставить Димку наёмным управляющим на время перестройки… Вся модернизация и «капиталка» — за счёт казны.

— Толково… — кажется Николай все-таки проникся идеей.

— А вот в помощь Димке и дадим твоего любимца, да и я еще добавлю…

— Эх, ладно! — Ники махнул рукой. — Батюшка, конечно, рвать и метать будет, но Димке я генеральство вырву. Надо будет — с кровью, но без чина ему никак…

— Генеральство это хорошо! Только на какую должность ты его хочешь посадить?

— А вот это ты сам и придумывай, твоё ведь ведомство, как ты говоришь! Так что жду теперь от тебя плана модернизации и должностных назначений. Пробивать проект через «отца» буду сам. Уже наслышан о ваших баталиях местного значения.

Можно немного расслабиться. Верфями и заводами морского ведомства займётся единственный человек, которому это по силам.

Я улыбнулся и, откинувшись в кресле, положил ногу на ногу.

— Наливай! — эх, печень моя, печень…

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Цесаревич прогулял-прогостил у меня целых пять дней, вызвав жуткую ажитацию среди местной публики и глубочайшее удивление среди своих соратников. Первые никак не могли понять — чем наследник российского престола так заинтересовался. Но в целом склонялись к мысли, что цесаревич изучает придуманные мной технические новинки. И отчасти они были правы. Соратники же просто терялись в догадках, почему их патрон вдруг проникся столь глубокими дружескими чувствами к совершенно незнакомому человеку.

Но все хорошее когда-нибудь проходит. Вот и нас растащили опомнившиеся царедворцы, скромно напомнив Николаю, что в России, кроме Нижнего Новгорода существуют и другие города, требующие посещения.

Расстались мы довольно легко — потому как планировали встретиться в Питере уже через неделю. Мне надо было уладить множество дел, а Ники — посетить Владимир и Москву. А запланировали мы общее собрание всех «вселенцев», чтобы познакомиться лично и обсудить глобальные стратегические планы и наши роли в них.

Питер встретил меня и Горегляда промозглой оттепелью, больше подходящей ноябрю, а не январю. По всему маршруту следования от Нижнего до столицы трещали двадцатиградусные морозы, а здесь хлюпал под ногами жидкий снег. Афанасий первый раз был в Санкт-Петербурге. Причем вообще первый раз — в прошлой жизни он тоже не посещал этот город. А я уже много раз бывал здесь по коммерческим делам и с удовольствием показал Горегляду местные достопримечательности, благо располагались они достаточно компактно.

А вечерком мы пошли на жутко конспиративную встречу с коллегами-внедренцами. Первоначально она планировалась в недавно открытом, еще и года не прошло, но уже ставшем модным среди высокопоставленных персон, ресторане «Cubat». Но потом старики-разбойники, Петрович с Альбертычем, решили поиграть в штирлицов и, из соображений секретности, перенесли «тайную вечерю» во дворец Великого Князя Алексея, находящийся на набережной Мойки. Ну, может и к лучшему. Потому как я уже посещал тот французский ресторан в один из прошлых визитов, и мне там не очень понравилось из-за кричащей помпезности и высокомерных гостей. Да и французская кухня мне, в большинстве своем, «не шла».

Для входа на территорию дворца нам были назначены не парадные двери, а парковые ворота. Перед калиткой топтался бородатый привратник, который, поинтересовавшись нашими именами, передал нас стоящему на подхвате атаманцу. Внешнее кольцо охраны состояло из людей генерал-адмирала, а внутреннее — из свиты цесаревича. Атаманец, хоть и видел меня в Нижнем Новгороде, спросил пароль. Я сказал — все тот же, про славянский шкаф. Старательно проговорив отзыв про кровать и тумбочку, казак проводил нас в отдельно стоящее посреди парка строение, то ли оранжерею, то ли зимний сад. В обширном застекленном помещении можно было смело устраивать среди фикусов (а может рододендронов, я не специалист по ботанике) маневры пехотной роты. Но в данный момент там находилось всего три человека. Все они топтались у длинного стола с выпивкой и закуской. Двоих из них я уже знал — Великий князь Павел, реципиент Григория Романова и корнет Лейб-гвардии Гусарского полка фон Шенк, реципиент Дорофеева. А вот третий человек, высокий сутуловатый мужчина лет тридцати пяти, в мундире пехотного капитана, был мне незнаком.

Шенк, увидев нас, радостно заржал, Павел вежливо улыбнулся, а капитан смотрел точно на меня и молчал. И взгляд его был… выжидательным что-ли. Догадка молнией пронеслась в моей голове. Неужели?..

— Деда? — робко спросил я.

Шенк, зараза, заржал еще громче, а капитан шагнул ко мне и крепко обнял.

— Узнал, пострел, узнал… — тиская меня в объятиях, бормотал прямо в ухо мой дед.

Меня даже на слезу пробило, так я обрадовался. Горегляд и Романов тактично отошли в сторону, обмениваясь рукопожатием и формальными приветствиями, рядом балагурил чертов Шенк, а мы с дедом просто стояли и смотрели друг на друга, просто стараясь… узнать? Нет! Скорее заново запомнить… Несколько затянувшуюся сцену встречи прервало появление Николая и высокого бородатого мужика в адмиральском мундире. Если это Сережка Платов в теле великого князя Алексея, то семь пудов мяса августейшая особа еще не нагуляла, остановившись пока на пяти. А такой вес, в сочетании с гвардейским росточком в 185 сантиметров, делал фигуру адмирала скорее худой.

— А вот и мы! — громогласно крикнул с порога Николай. — Здорово, современники!

— И тебе не хворать, — тихо сказал дед. — Это что же ты тут устроил, твое высочество?

— В смысле? — оторопел Ники.

— Тебе, понимаешь, страну доверили, а ты… — дед откровенно прикалывался, и Ники все-таки понял это.

— Э-э-э-э… Владимир Альбертыч, если не ошибаюсь? — улыбнувшись, спросил мой друг.

— Он самый, Олежек, он самый! — тоже улыбнувшись, кивнул дед. — Ну, ладно, раз уж все в сборе, давайте быстренько представим друг другу незнакомцев и к столу!

Мы обменялись приветствиями и рукопожатиями с Николаем и Алексеем и, наконец, шумно расселись за стол.

Альбертыч, негласно взявший на себя обязанности ведущего вечера, жестом предложил разливать. Проигнорировав стоящее в серебряных ведерках шампанское, мы накатили из винных фужеров по «стописят» коньяку, причем Шенк-Дорофеев немедленно отпустил свою дежурную шутку, что «между первой и второй». Мы накатили еще грамм по сто, закусили и… наконец-то расслабились, почувствовав себя среди своих. Шенк даже начал рассказывать какой-то местный анекдот, но по ходу понял, что люди из 21 века его не оценят, и замолчал. Дед виртуозно воспользовался паузой и предложил старожилам кратенько доложить об успехах за три с половиной прошедших года.

Первым встал со своего места я. Мне было чем похвастаться перед коллегами. Все-таки не шутка — за короткое время создать на пустом месте металлургический комбинат. Сейчас Стальград был лидером России по выпуску подшипников, колесных пар для вагонов, кровельного железа, рельсов, металлопроката, стальных труб, судовых паровых машин. А сельскохозяйственным агрегатам, вроде сеялок и жаток, вообще не было аналогов в нашей стране. Такая же ситуация была с производством, хоть пока и небольшим, оптического стекла. А выпускаемым нами двигателям внутреннего сгорания, металлообрабатывающим станкам с электроприводом, пневматическим шинам для конных колясок и велосипедов не было аналогов в мире!

Кроме еще не пошедшего в серию автомобиля, на заводе выпускали четыре вида конных экипажей: от ландо и фаэтона до коляски-тачанки. Три типа велосипедов, два городских — мужской и дамский, и особо крепкий — для бездорожья.

Швейные машинки с ножным и ручным приводом, арифмометры, печатные машинки, механические замки, врезные и навесные, керосиновые и карбидные лампы, примусы. Гвозди, болты, винты, шурупы, гайки — мы продавали эти изделия уже не сотнями, а тысячами тонн! В срочном порядке пришлось вводить стандартизацию — теперь гвозди шли 24 типоразмеров, а для винтовых изделий взяли метрическую систему. Огромным спросом пользовались лезвия кос и лемехи для плугов, которые мы делали из высокоуглеродистой стали.

Инструмент: кирки, мотыги, лопаты, грабли, вилы, топоры, ножи, пилы. Тележные оси, обручи для бочек, стальные шины для тележных колес, цепи, стальные тросы, крюки и шкивы разных размеров. Стремена, мундштуки, удила, подковы. Наборы алюминиевой посуды, чайники, кастрюли, ложки, вилки. Ведра, металлические бочки, тазы, корыта.

И совсем мелочевка: канцелярские кнопки и скрепки, швейные иглы, дверные петли и щеколды, наперстки, ножницы. И самое модное: раскладные зонтики-автоматы, часы-будильники, бензиновые зажигалки. Охотничьи ножи, раскладные лопатки, мачете, бинокли, подзорные трубы. И ставшие очень популярными у модников застежки-молнии.

Электрические товары: лампочки, патроны, изолированные провода, выключатели, распредщитки, дверные звонки. Люстры, бра, настольные светильники. Генераторы до 100 КВт под паровой и бензиновый привод — в мелкосерийном производстве. Аккумуляторы автомобильные 12В весом 1 пуд ёмкостью 20 а/ч — в мелкосерийном производстве, в основном для внутренних нужд и комплектации авто- и промышленной техники.

Предметы личной гигиены: зубные щетки, мыло «с запахом» в ассортименте, шампуни. Дешевые духи и одеколоны, вроде «Красной Москвы» и «Шипра» с «Тройным».

Ну и конечно, предметы моей особой гордости — магазинные винтовки и револьверы. И только-только сконструированные пулеметы и самозарядные карабины.

В финале своего доклада я, промочив пересохшее горло сельтерской водой, с удовольствием рассказал о главном достижении: начале выпуска автомобилей. Их пока было немного: легковых всего восемь штук, из них два лабораторно-полигонных, три представительских, с улучшенной отделкой салона, подготовленных к отправке в Петербург для нужд цесаревича и Великих Князей Алексея и Павла (хорошая реклама!), один мой личный и два для «братьев» Ивана и Михаила. Автомобили грузовые, сходные по характеристикам с АМО-Ф-15, только помощнее и с более удобной металлической кабиной — две штуки, оба на полигоне. Еще были колесные тракторы, но они пока дорабатывались. Так же как и гусеничное шасси.

Шенк вскочил и стал, зараза такая, аплодировать, выкрикивая «Браво!» и «Бис»!

— Петрович! Прекрати! — прошипел дед.

Шенк, горделиво демонстрируя выполненный долг, сел на место и стал картинно обмахиваться платочком.

— А про автомобиль поподробнее можно? — подал голос великий князь Павел. — Как далеко он ушел от телеги?

— Ну, до «Лексуса» нашей машинке еще далеко! — усмехнулся я. — Внешне наши «Жигули» «уазик» напоминают. Кузов сварной, на кованой раме. Продольные рессоры. Тормоза гидравлические барабанные. Подвеска шкворневая. Колесные диски стальные, штампованные. Покрышки пневматические. Цвет черный… Салон кожаный…

— И сверху синяя мигалка! — Шенк опять начал ржать.

— А двигатель? — спросил Алексей.

— Внутреннего сгорания, четырехцилиндровый. Рабочий объем 1600 кубиков. Блок чугунный, головка блока алюминиевая. С верхним расположением распредвала и клапанов…

— То есть топливо идет не самотеком? — уточнил Алексей.

— Абыжаешь, начальник! Бензонасос с приводом от распредвала. Карбюратор. Зажигание электрическое. Свечами. Распределитель зажигания механический. Что еще?..

— Какая мощность? — снова Алексей.

— Первоначально планировалась 50 лошадок… Но из-за несовершенства технологического процесса — на выходе получилось всего 35. — Признался я. — Но и это по нынешним временам круто!

— А выпускаемое количество? — дотошно продолжал выспрашивать Алексей.

— К сожалению, всего 15–20 штук в месяц, — вздохнул я. — Хотя рассчитывали на 50–70… Даже у самых лучших и опытных рабочих, лично отобранных главным инженером завода Даймлером, не хватает технической культуры. Разбили производственный цикл на множество мелких операций, запустили конвейер… один хрен не помогает!

— Ну, хоть что-то! — утешил Николай. — Лучше ведь, чем вообще ничего!

— Еще вопрос! — не унимается Алексей. — На тебя, я слышал, Попов с Герцем работают — как у них успехи?

О, это была моя больная мозоль! Эти гении за два с лишним года так и не смогли довести свои многочисленные поделки до уровня хотя бы нормального функционирующего прототипа радиостанции. У меня порой складывалось ощущение, что таланты в сытости и неге не действуют. Я в шутку даже подумывал посадить их на цепь, хлеб и воду…

— Боюсь, Серег, ох, тля… Алексей, что в этой области мне тебя порадовать нечем. Отдельные успехи есть, но они никак не хотят перерастать в что-то глобальное. Когерер я им подсказал, до антенны они сами додумались, но вот дальность пока не превышает 200 метров. Так что… Считай, что радиосвязи у нас пока нет.

Лицо адмирала приняло выражение, словно у него одновременно заболели все зубы, и вдобавок прихватило сердце:

— Придется мне объявлять открытый конкурс на средства внутриэскадренной связи!

Я уныло кивнул. Ну, что ж…

— Еще вопросы к докладчику есть? Нет? Тогда подводим итоги! В общем — результаты удовлетворительные! — в устах Альбертыча это была настоящая похвала. — Нужна ли тебе помощь? В чем-либо испытываешь нужду?

— В принципе — все очень и очень неплохо! — поспешил я успокоить собравшихся. Но, подумав пару секунд, добавил: — Вот только… Испытываю недостаток квалифицированных кадров и свободного капитала.

— Ну, с первым мы ничего поделать не можем… — оглядываясь на соратников, начал дед. — Или можем?

— Будь сейчас петровские времена — я бы отдал тебе в кормление десяток деревушек со всеми сопутствующими душами! — вставил Николай. — Но… увы…

— Значит, не можем! — констатировал Альбертыч. — А вот со второй проблемой… Товарищи великие князья, у каждого из вас есть приличное состояние. Помогите коллеге-вселенцу — поделитесь денюжкой. Естественно, на паях…

Товарищи великие князья синхронно кивнули.

— Вот и ладушки, — тоже кивнул Альбертыч. — На трибуну вызывается второй докладчик.

Николай встал со стула. Он выглядел несколько смущенно — на фоне моих достижений его деяния выглядели достаточно бледно. Поэтому, усмехнувшись, цесаревич попросил высокое собрание быть к нему снисходительным и не выносить очень уж строгий приговор, ибо он до последнего момента не знал с достаточной точностью, что вообще находится в реальном мире, а не в какой-нибудь виртуальной реальности. Но старался, как мог, в меру своих слабых сил и возможностей. И главным своим достижением считает налаживание дружеских отношений между Россией и Германией.

Шенк не преминул отпустить реплику, комментирующую сущность этих отношений:

— Да, дружим мы с ними… телами… — но тут же прикусил язык и даже хлопнул себя ладонью по рту. — Мужики, простите, не хотел скабрезностей, но оно как-то само из меня прет… гусарство это.

— Илюх! Тьфу… Володь, бляха… уймись! — негромко сказал Альбертыч. — Если ты с гормонами справиться не можешь, сходи к врачу, пусть он тебе галаперидол пропишет. Или чем тут сейчас общее возбуждение организма лечат?

— Стрихнином! — уверенно сказал я. — Без шуток! В аптеках продается как успокоительное общего действия.

Шенк крякнул и густо покраснел. Что-то действительно у него с гормонами не то. Но так телом то он у нас самый молодой. Не считая цесаревича.

— Извините, Ваше Императорское Высочество, мы вас прервали, — кивнул стоящему Николаю дед, — продолжайте, пожалуйста!

Тут уж смутился цесаревич.

— Альбертыч! Ты… Вы… это… чего так официально? Высочеством?

— Для тренировки, Олежек, для тренировки! — усмехнулся дед. — А то назовемся при чужих подлинными именами и спалимся нафиг, а назад у нас теперь дороги нет!

— Как нет? — возмутился генерал-адмирал. — Мне что же это теперь всю оставшуюся жизнь в теле алкоголика жить? С больной печенью? И коньяк только нюхать?

— А я тебе, Сережа, ох, прости, твое высочество князь Алексей, легкой жизни и не обещал! — отбрил дед. — Мы, коллеги, здесь как камикадзе все! С билетом в один конец! Если мы в этом веке новую жизнь не построим, то плохо будет всем! Не получится так, чтобы напортачить, а потом обратно в 21 век смыться! Это, коллеги, всех касается! Работаем до победного конца! Машинка эта, посредством которой мы все сюда попали, мною уничтожена!

— Зачем? — вырвалось у Алексея.

А затем, чтобы никто оттуда, — взмах рукой в неопределенном направлении, — ни ребятки из будущего, ни свои же земляки-современники, не смог вытащить нас назад и прервать операцию!

И дед обвел всех сидящих пронзительным взглядом. Эх, все-таки орел он у меня!

— Это есть наш последний и решительный бой… — тихонько пропел князь Павел.

— Да, товарищи, да! Именно последний и решительный! — резко вскинулся Горегляд. — Впрочем, для большинства из нас текущая ситуация — еще один шанс, причем последний, так как люди мы там были уже немолодые, послужить нашей Родине, которая для нас не пустой звук!

— Для нас, кстати, тоже! — подал голос Алексей. Я и Николай согласно кивнули.

— Ну и отлично! Значит, работать будем не за страх, а за совесть! — резюмировал дед. — Тем более, что даже при наличии прибора возвращаться нам всем все равно некуда — наших тел в будущем уже нет. Кроме Горегляда и Романова. Свое я сам… вместе с мнемотранслятором. А ваши… Думаю, что Илья… тьфу… Владимир уже рассказал о налете на клинику иновременного спецназа?

— Мне эту историю Димыч рассказал, так что я в курсе! — кивнул Николай. — Это верно, что мое тело уже тогда?..

— Верно! — подтвердил дед. — Но, поскольку я отправил Илюху сюда сразу после взрыва, еще одной подробности мой друг не узнал. Буквально через полчаса после бесславного окончания атаки, когда наши спецы из ГРУ только начали идентификацию уцелевших во время перестрелки и захвата налетчиков и подсчет трофеев, на клинику упал самолет с полными баками топлива…

— Бля-я-я-я-я-я… — выдохнули мы все чуть ли не хором.

— Нда, серьезные ребята против нас работают, — покачал головой Шенк, — жесткие!

— Я словно жопой что-то почуял — взял мнемотранслятор и ходу оттуда. — Пояснил дед. — Едва на три квартала отъехал…

— Ну, братцы, — поднялся из-за стола Николай, — третий тост…

Мы встали и молча выпили.

— Слушай дед, — обратился я к Альбертычу, когда все расселись по местам и закинули в рот что-то из закуски. — Петрович говорил, что этих иновременцев до хрена было. Так как же вы отбились?

— Да слабаки они против нас, Димка, просто слабаки! — махнул рукой дед. — Вот никогда не уничижал противника, но здесь просто факты налицо! Их ведь полтора десятка против нас двоих было…

— Да и то — я весь бой в палате при тушках просидел, — вставил Шенк.

— Ага… И чтобы полтора десятка бойцов не прошли через одного? — продолжил дед. — Им и надо то было — прижать меня огнем, да скопом навалиться. Но для этого надо было из-за угла коридора выскочить, а у них явно кишка тонка была. Я там троих положил, так они и зассали… Похоже, не рассчитывали, что пули из «Калаша» пробьют их доспехи. А доспехи у них прямо как у «Робокопа» были, чудовые… Ну и потеряли время, в обход пошли… А тут и наши подоспели!

— Почти аналогичная ситуация была, когда мы Фалина с напарником брали, — сказал Шенк. — Практически захват сорвался — ведь планировали их на этаже с двух сторон зажать. Лестниц там две. Всего нас пятеро было. Один внизу, в холле остался, а две пары должны были с разных сторон зайти. Я с Альбертычем по левой лестнице поднимались, и Фалин с тем вторым прямо на нас вышли. Успели, стало быть, все свои делишки переделать и уже когти рвали. Так что бой был встречным…

Дед, что-то вспомнив, рассмеялся. Шенк покосился на друга, но продолжил:

— Фалин то сразу затрясся весь, к стенке прижался и глазами лупает. А вот второй, как потом Фалин объяснил — какой-то спецпредставитель из ООН, настоящий аглицкий лорд, большая шишка, так он в экзотическую боевую стойку встал! Умора — «Парящий журавль» и «Крадущийся тигр» в одном флаконе… Так я ему от души в челюсть врезал, а когда он поплыл — еще пару раз, вдогонку! Старость-то не радость — силы были уже не те, но этой шишке и того хватило! Он с копыт, хотя здоровый такой лось, на нем пни корчевать можно, да мимо меня по лестнице вниз скатился. Я уж хотел спуститься, да с ноги ему добавить, но он шустро вскочил и деру! А товарищу нашему, что в холле караулил, уже за семьдесят перевалило — перехватить этого тюленя пехотного он не смог. Ну, тот и сбежал…

— Так это ты ему, оказывается, так в челюсть бил? — усмехнувшись, сказал Альбертыч. — А я подумал, что это Петрович, как институтка, пощечины отвешивает? Да… погорячились мы тогда, переоценили свои силы — не струсь этот бугай, да не будь Леонид уже почти готовым к сотрудничеству… Как бы еще этот, так называемый, «захват» закончился? Так что… коллеги, давайте помянем добрым словом магистра Фалина, человека из 23 века, благодаря амбициям или благим намерениям которого нам и выпал шанс хоть как-то повлиять на историю. — Добавил Альбертыч. — Он погиб в Японии, прикрыв собой Николая.

Все молча выпили.

— Владим Альбертыч, вы же наверняка следили и за мной и за Фалиным… так что же произошло в Японии на самом деле? — спросил Николай, когда все снова уселись за стол. — А то я, честно говоря, так и не понял — если это наши японцы, то на хрена им? А если засланные — то почему я до сих пор жив?

— Напали на тебя засланцы — это совершенно точно! — задумчиво ответил дед. — Я самым внимательным образом несколько раз просмотрел запись покушения. И твоими глазами и глазами Фалина. И, несмотря на детсадовский уровень организации нападения, спасла тебя случайность! Ты, в нарушении протокола, не сел в карету с какой-то местной шишкой. Там сидел казак-атаманец из твоего конвоя. Вот с ним тебя и перепутали, видно лицом он на тебя чем-то похож был. Или они только на местного начальника ориентировались. В общем, покушение готовили явные дилетанты. Очень жаль, что вы позволили покончить с собой тому придурку. Надо было его хватать и на корабль. А потом поспрашивать с пристрастием. А ты в благородство сыграть вздумал.

— Но я же… — начал Николай.

— Ладно, проехали! — прервал его дед. — Продолжаем докладную часть нашего съезда… Павел Александрович, ваша очередь!

«Романов-два-в-одном» с достоинством встает и, открыв тисненый золотом шевровый бювар, начинает доклад о потребностях проекта Транссибирской магистрали. Акционерное общество уже создано. Из частных предпринимателей в него вошли только наиболее честные (есть и такие!) купцы и промышленники. Романов вскользь упоминает, что среди потенциальных инвесторов проводился специальный конкурс — желающих погреть лапки на столь грандиозном госзаказе было хоть отбавляй. Но всесторонний отбор прошли только двадцать восемь юридических лиц. Естественно, что одним из пайщиков, причем не самым крупным, был Александр Рукавишников. Но, несмотря на строгий фильтр, блокирующий пакет акций остался за государством и председателем был назначен цесаревич Николай, а исполнительным директором Великий Князь Павел Александрович.

В настоящий момент проект дороги проходил стадию технического согласования. По предполагаемому маршруту трассы высланы геодезические партии и горные инженеры.

— А почему бы нам сейчас не начать строительство Транссиба по северному маршруту? — предложил я. — Пока все еще на стадии проектирования. Это более выгодно в стратегическом смысле, не взирая на несколько большие расходы. А то ведь негоже строить магистраль под самым носом у потенциального противника.

— Ты, Дим, уж извини, какого противника считаешь потенциальным в том регионе? — хмыкнул Алексей. — Если Китай, то он сейчас никто и звать его никак, и в таком положение он будет пребывать еще долгое время. Тем более присоединение Манчжурии просто автоматом требует постройки дороги именно в том регионе, а не за Байкалом.

— Ну как же… Во-первых: железная дорога строится не на один год, а за это время Китай вполне может подняться, как это и случилось в наше время. А когда это произойдет, передвигать дорогу будет поздно. А во-вторых: «Северное направление» более полезно для освоения Сибири! А Манчжурия… нужна ли нам она?

— А кто сказал, что мы будем присоединять только Манчжурию? Там ещё Монголии разные есть — прекрасная местность… и население для формирования иррегулярных войск! — улыбнулся Николай.

— Да на хрена?! — возмутился я. — Нам бы уже завоеванное переварить…

— Пойми, Димыч: с присоединением Манчжурии, а у нас сейчас есть все возможности ее таки присоединить, граница будет проходить гора-а-аздо дальше! — сказал Николай. — Да враги просто замаются переть к нашей железке через набитые разными хунхузами степи! К тому же Манчжурия нужна в качестве продовольственной базы Дальнего Востока. Как Казахстан для Сибири.

— Собственно, японцам она же нужна по тем же причинам! — вставил Алексей.

— Плюс к тому: присоединения Манчжурии вызовет сильный общественно-экономический резонанс — ибо Россия на всем протяжении своего развития развивалась именно территориально! — с воодушевлением продолжил Николай.

— Ты, ведь, Дим, я так понимаю, по сути, нам БАМ строить предлагаешь? — решил уточнить дед. Я кивнул, а Альбертыч продолжил, — так ведь в твоем варианте трасса мимо Иркутска пройдет, а это один из крупнейших городов Сибири!

— А что Иркутск? — упорствую я, — к Иркутску проведем боковую ветку. Это по-любому выйдет дешевле, нежели строить Кругобайкальский отрезок!

— Да вы, молодой человек, хоть представляете все трудности строительства БАМа? — вмешивается Павел. — Практически на всем протяжении трассы гористая местность. Семь горных хребтов! Становое нагорье! В реальности там пришлось восемь тоннелей прокладывать! И самый большой из них — Северомуйский, протяженностью пятнадцать километров! А вечная мерзлота?

— Откуда там вечная мерзлота? Это же на широте Киева? — ляпнул я.

Павел Александрович посмотрел на меня как учитель на глупого и нерадивого ученика. Но промолчал.

— Понимаешь, Дим, если смотреть на карту распространения вечной мерзлоты, то подверженные ей районы как бы смещаются по диагонали с северо-запада на юго-восток. — Просветил меня дед. — И если в Томске этой беды почти нет, то в Тынде и Благовещенске я, в свое время много отзывов об этой самой мерзоте слышал. Матерных, в основном…

— Но ведь как-то в реале при прокладке БАМа боролись с мерзлотой? — уже чувствуя, что проиграл, и мое предложение не катит, поинтересовался я.

— Если мне не изменяет память… — начал Павел Александрович, — то основной способ — это насыпь. Обеспечивающая теплоизоляцию грунта. Но иногда приходилось изгаляться… Кстати, в сравнении с трудностями «Кругобайкалки» полезно посмотреть на тот же Северомуйский тоннель. 27 лет строили… Шлюзовые ворота и климат-контроль по всему 15-километровому протяжению… Подумаешь так, подумаешь… и махнешь рукой! Через Байкал паромами мороки меньше получается! Да и, наконец, южный вариант просто дешевле…

— Но ведь БАМ реально короче! И от границы дальше! — не удержался я. — Да нагнать каторжников — они этот Северомуйский тоннель за пару лет прокопают! Ах, да!!! Чуть не забыл — у нас ведь маленькая победоносная война на носу, а после нее нам ведь надо куда-то пленных японцев девать! Вот они пускай и копают!

При упоминании о маленькой победоносной войне генерал-адмирал криво усмехнулся:

— Пословицу знаешь? Не хвались, идучи на рать…

— Молодой человек! Не забывайте, что БАМ строился при несопоставимом с Транссибом уровнем механизации — сейчас ничего такого просто нет! — Снова принялся вещать Павел. — Еще и поэтому южная трасса предпочтительней!

— Я как представлю себе: сто тысяч мужиков с кирками и лопатами посреди забайкальской тайги десять лет колупаются… — закатил глаза Шенк. — А природная среда, ешкин дрын, там еще та… Как бы словосочетание «забайкальский комсомолец» не появилось на свет раньше графика…

— Ну, если прения по второстепенному вопросу закончены, я, с вашего позволения продолжу? — обвел всех взглядом Павел.

Мы дружно киваем, и Павел снова берет в руки папку. Цифры сыплются, как из рога изобилия. Потребно, необходимо, должно быть обеспечено…

— Отлично, Павел Александрович, просто отлично! — похвалил дед. Шенк снова хотел зааплодировать, но передумал. — Давайте-ка, братцы, накатим по маленькой, за успех этого грандиозного проекта!

Народ зашевелился, стал разливать по рюмкам коньяк и накладывать на тарелки закуски. Только Алексей продолжал сидеть мрачнее тучи. От выпивки он отказался. Да и вообще игнорировал все попытки его расшевелить. Видя тщетность своих усилий, Альбертыч решил перегнуть палку в другую сторону и предоставил адмиралу слово для доклада.

Алексей встал, потом снова сел на место. Бездумно покрутил в пальцах пустую рюмку. Похоже, что нерадостные, на общем фоне, мысли его терзают.

— Млять!!! Война на носу, а такое ощущение, что всё всем по херу! — неожиданно заявил адмирал. Все удивленно уставились на докладчика, а Алексей, постепенно заводясь, продолжил. — Мне одному воевать прикажете?! Я и так в одиночку тащу на себе вагон штабной работы и планирования этой войны! Сонное болото… Млять… Согласование на согласовании… Саша, брат, помоги!!! Император, тля, всероссийский…

— Да ты что, Сереж?! — вытаращился на адмирала дед. — Что с тобой? Вон, выпей коньячку, хоть и нельзя, успокойся!

— Вот только не надо, Владим Альбертыч, меня как нервную институтку успокаивать! — хмуро ответил Алексей. — У меня вовсе не истерика, как вы подумали, а просто зло накопилось!

— Ну, так поделись с коллегами своей проблемой! — посоветовал Шенк. — Вместе, глядишь, и решим!

— Да если бы проблема была всего одна! — вздохнул Алексей. — Я же тут кручусь, как белка в колесе! Генерал-Адмирал хоть и первый под шпицем… но среди равных. Палки в колёса со стороны чинов Морведа и особенно от «авторитетнейших и опытнейших наших адмиралов». А зачистка «ненужных» не проведена. Причём времени тотально не хватает. Всё сам! И поручить толком некому. Косячат с… Команды у меня за четыре месяца толком не возникло, приходится использовать существующие кадры, а свою «понималку» не размножишь и на другие головы не пришьёшь. А по вечерам как накатит… документы… раздумья… бессонница… нервное истощение… стакан чтобы спать… плевать на печень и здоровье — ВОЙНА! Для меня война уже началась. Сразу, без предупреждений. С момента убиения Георгия. А это не все понимают, для кого-то она просто не нужна, кто-то думает, что будет лёгкая прогулка… мол, папуасы желтомордые…

— Давай поконкретней! — скомандовал дед.

— Поконкретней? Ладно, — кивнул Алексей и четким звучным голосом начал излагать. — Срочно формирую и отправляю инженерные бригады на Сучан, благо, вовремя подвернулся рапорт о тамошнем угольке! Телеграф раскалён от депеш из Владика… Манзы и корейцы не хотят идти на зимние работы на север. Кто будет работать на прокладке дороги и строительстве рудников? Каторжане сахалинские? А борьба нанайских мальчиков с «сапогами» по поводу отправки в Находку нормальных строевых частей, а не с бору по сосенке? Но дают, то, что дают. А работа по реорганизации боевой подготовки флотских экипажей? А решить параллельно вопрос о доковании судов, находящихся на ДВ, в испанской Маниле? Дорасслаблялись, тля, думали, что война не скоро! А теперь догоняем! Экстраординарные траты на закупку машин, угля, припасов и прочего. Зимний ремонт машин, замена орудий на «Мономахе» и клиперах на новые 35-калиберные, те, что делались для ЭБРов. И опять — пробей-ка, докажи необходимость, организуй срочные зимние работы. А теперь пошли сообщения о волнениях среди экипажей на ДВ. А что вы хотите? Зимовать во Владике или в Находке, это не в Нагасаках с Иокогамами кайфовать…

— Николай! — обернулся дед к цесаревичу. — Ты Алексею чем-нибудь помочь можешь? К примеру — на армейцев надавить?

— Если только через Рара… — задумался Николай. — А если пару гвардейских полков послать?

— Пары не хватит! — покачал головой Алексей. — Да и не только в войсках дело! Материальная база слабовата!

— Ну, это тебе к Рукавишникову надо! — кивнул на меня Альбертыч.

— Как только у меня появится «окно», непременно заскочу в Нижний, посмотрю, чем Димыч порадует! — ответил Алексей. — Меня ведь не только вооружение интересует, но и станки, оборудование, металлопрокат. Бюро Александра Бара, вместе со всеми талантами и Шуховым в том числе, фактически мобилизовано на организацию проектирования и строительных работ в Находке. А это целый комплекс — сухой док, дороги, склады, портовое обеспечение и так далее и тому подобное. Крампа я на строительство судоремонтного завода «под ключ» привлек. А вот кто работать будет на этом новом заводе? Тащить рабочих с Балтийского завода?

— Ну, я ведь и кадрами могу тебе помочь! — сказал я. — Самых лучших не дам, конечно, по крайней мере много лучших, а вот просто хороших и опытных…

— Да хоть кого дашь — уже неплохо! — улыбнулся Алексей.

— Договорились! — мы привстали и обменялись шутливым рукопожатием.

— Нда… А я думал, что только в сфере моей ответственности такой бардак, — невесело сказал дед. — Ладно, раз уж все отчитались, скажу-ка и я пару слов о своем житье-бытье. Так… Для общего развития…

— А ну-ка! — оживился Николай. — Вы мне скажите, Владим Альбертыч, когда уже в мою свиту перейдете?

— Думаю, Олег, что… никогда! — усмехнулся дед. — Наc вообще вместе видеть не должны. Ты думаешь почему я сразу в тело разведчика вселился, а не в молодого гусара, как Петрович? Потому как хотел немедленно нормальной работой заняться — до твоей нескорой коронации! Знал ведь, что с военной разведкой в России сейчас полная жопа, но чтобы такая! Собственно, нормально функционирует только низовое звено — фронтовая пешая и конная разведка. А наверху просто песец! Аналитики нет, систематического сбора данных нет. Я пошарил в архивах — ни на одно сопредельное государство не составлено справки-доклада о состоянии их армии, флота, промышленности, госструктур, политических партий и прочего. Конечно, что-то накопали, но сведения эти разрозненны. Агентурной работы практически не ведется. Большая часть информации из-за рубежа поставляется военными атташе при наших дипмиссиях, военными агентами по-здешнему. А с ними так: попадется грамотный и инициативный человек — более-менее регулярно присылает доклады в форме «Записок путешественника» или «Охотничьих рассказов». Попадется лентяй — и того не будет — пару раз в год пришлет вырезки из местных газет. Про то, чтобы из аборигенов агентуру набрать, даже разговора нет! Брезгуем-с… В результате — имеем то, что имеем… Хорошо, что в последний год открылся неплохой канал поступления сведений от морских агентов. Правда, сведений сомнительной ценности и, опять-таки, не систематизированных и крайне зависимых от конкретных людей на местах. В общем, коллеги, работы у меня непочатый край!

Альбертыч накатил половину лафитника и, никого не приглашая поддержать, махнул его залпом. Ух ты… И здесь не слава богу, раз коньяк, как водица пьется. Никогда не видел деда таким… грустным?

— А как же Владимир? — осторожно, чтобы не спугнуть дедову тоску, спросил Николай. — Вы его к себе для подмоги хотите взять или как?

— У Петрови… тьфу, у Владимира своя задача! — решительно отрезал дед, очнувшись от тяжких дум. — Володь, расскажи!

Шенк демонстративно покрутил роскошные гусарские усы, усмехнулся и начал:

— Думаю, что присутствующим здесь господам не надо объяснять, какая из держав на данный момент является для России потенциальным противником?

Все промолчали, только Горегляд наивно спросил:

— Германия?

— Отнюдь, Афанасий Иваныч, отнюдь… — сказал Шенк и зачем-то рассмеялся. — Вот как раз Германия — наиболее вероятный союзник. А наиболее вероятный противник сейчас — Великобритания. Эта страна, как США в наше время — всюду сует свой нос, отовсюду тащит всё, что плохо лежит, да еще и поучает всех как жить — несет «бремя белого человека» в широкие народные массы Африки и Азии. Хорошо хоть, что в нынешние циничные времена никто не додумался прикрываться демократическими лозунгами. Причем противник это очень опасный — наиболее мощная на данный момент мировая держава, территориально занимающая половину «шарика», самое большое население, самая развитая промышленность, самый мощный флот, самый большой капитал. И лезть в наши дела нагличане будут везде! Они уже показали зубки — организовали покушение на Николая, как только он проявил себя явным англофобом. Наш ответ был асимметричным, хотя и непродуманным… Ладно, сейчас не об этом… И что лучше всего может отвлечь гордых альбионцев от вставления нам палок в колеса по всем фронтам? — Шенк сделал драматическую паузу.

Все молчали, стойко ожидая продолжения. Но Петрович, как заправский актер, продолжал безмолвствовать. И опять первым не выдержал Горегляд:

— Так что же, уважаемый Владимир?

— Хорошая войнушка! Что же еще! — брякнул Николай.

— Кого с кем? — скривился, как от зубной боли Алексей.

— Так стравить Англию с кем-нибудь! — жизнерадостно предложил цесаревич.

— С кем? — упорствовал Алексей. — Как ты уже предлагал — с португальцами? Или англо-бурскую войну на 15 лет раньше начать? Так раскатают их бриты в блин, мало не покажется. И любая страна это знает! Разве что сами полезем! Повод, благодаря тебе уже есть… Распустим еще слух, что собираемся присоединить к себе Японию и сделать ее нашим форпостом на Тихом океане: наглы от такого на месте усидеть не смогут — и будет нам героическая Цусима где-нибудь у Доггер-банки… Только не с японцами, а с Роял Нави!… Нет сейчас охотников помахаться с Англией! И шиш мы их где найдем.

— Понадобилось бы — нашли! — подал голос Альбертыч. — Вот только делать это пришлось бы, из-за отсутствия агентуры, по открытым каналам. И даже при соблюдении достаточной конспирации из всех щелей торчали бы наши уши. Оно нам надо? Нет, конечно, на так называемое «общественное мнение» мы плевать хотели, но всё же…

Шенк, кивками головы выразив одобрение Альбертычу и Алексею, решил продолжить изложение своего «жуткого» плана нейтрализации Англии:

— Понятно, что выиграть регулярную «правильную» войну с Великобританией сейчас никто не сможет. Особенно на море. Да и на суше война продлится вплоть до момента концентрации Британией достаточного количества войск. Те же буры трепыхались так долго не из-за своего военного искусства, а потому что английских войск на театре было маловато. Но как только англы нагнали толпу солдат со всех колоний — всё, привет! Но даже там, при должной организации боевых действий буры могли еще долго приковывать к себе значительные силы противника. А длительное время держать на отдаленном, снабжаемом только по морю, ТВД значительный воинский контингент — накладно для любой страны, даже такой мощной, как Соединенное королевство.

— Под «должной организацией боевых действий» ты имеешь в виду партизанскую войну? — уточнил я.

— Именно! — кивнул Шенк. — А теперь представьте, что партизаны действуют не в отдаленной малонаселенной, не имеющей промышленности, да и стратегического значения, колонии, а непосредственно на территории метрополии. Вот где можно развернуться — большая часть промышленных предприятий расположена именно там.

— Партизаны на Британских островах? Я не ослышался? — удивлению Алексея не было предела. Да и остальные участники собрания, судя по их виду, несколько прибалдели от такого заявления. Даже невозмутимый до сего момента Павел Александрович прекратил любоваться бликами света в гранях хрустального бокала и посмотрел на Шенка.

— Ты, Алексей, видимо представляешь себе партизанское движение в виде кучек вооруженных людей, хоронящихся по лесам и нападающих на небольшие военные подразделения? — хмыкнул Петрович. — Ясно, что такой способ ведения боевых действий на островах невозможен. Мы не «робингуды», чтобы в Шервудском лесу прятаться. А вот если организовать широкую подпольную сеть и устраивать не открытые нападения на воинские контингенты, а саботаж на заводах и фабриках, теракты в городах, диверсии на военных базах? Такие действия заставят британцев хорошенько напрячься!

— Ну, напрягутся они… пока всех засланных казачков не переловят! — хмыкнул Алексей. — Опять-таки — вопрос времени!

— При соблюдении конспирации и постоянной подпитке кадрами — подполье может существовать практически вечно! — отбрил Шенк.

— А откуда им взяться, этим кадрам? — спросил Алексей.

— Я уверен, что в любой стране мира вполне реально навербовать кучу всякого отребья, люмпенов и прочей швали. — Ответил Шенк. — Были бы деньги. Но эти люди будут крайне ненадежны. А нам нужны идейные бойцы!

— Неужели сейчас в Великобритании можно найти большое количество недовольных существующей властью? — удивился Павел Александрович.

— Непосредственно в метрополии — вряд ли. Но вот рядом есть остров… — улыбнулся Шенк.

— Ирландия! — первым догадался я.

— Молодец! — похвалил Петрович, — именно что Ирландия, которая сейчас является фактической колонией Британии. И недовольных там — почти все население. А еще есть многомиллионная диаспора ирландцев в САСШ. Этим рыжим парням только оружие в руки дай, да правильную цель покажи! Кто помнит — сколько в реальности продержалась ИРА?[33]

— Насколько мне помнится, о ее разгроме как-то не сообщалось! — сказал я. — Значит, она существует и в 21 веке!

— Вот! — торжественно сказал Шенк. — Моей основной задачей и будет создать подобную организацию! Начнем с вербовки людей в Штатах. Обучим, дадим оружие и деньги. Потом перекинем кого в Ирландию, а кого сразу на Британские острова. Сейчас мы с Альбертычем прорабатываем все детали плана. Готовим легенду и обеспечение. Надеюсь, что необходимым снаряжением и финансами вы, коллеги, меня обеспечите. Если все пойдет, как мы задумали, то в ближайшие несколько лет Англии будет не до России! А то может и до революционной ситуации дойдет…

— Устроить бриттам социалистическую революцию? Круто! — выдохнул Николай. — Ну, вы, блин, даете! Обязательно подгадайте к октябрю! Вот только… Владим Альбертыч, пока Илья Петрович не уехал — помогите мне своих людей обучить!

— Без проблем! — ответил Шенк. — Я этим займусь, у Альбертыча дел поболе моего будет. Найдем подходящее местечко и вперед!

— Значит, подводя итог нашей продуктивной беседы, могу сказать следующее… — Альбертыч встал и жестом предложил разливать. — Задумки у нас у всех хорошие, так дай нам Бог их все реализовать!

Мы дружно встали и выпили.

— Слушайте, у вас всех конкретные программы, один я без своего задания остался! — спохватился Николай, когда все снова расселись за стол и принялись за закуски. — Мне-то что делать?

— А ты, — улыбнулся дед, — раз уж выпал жребий быть цесаревичем, будешь осуществлять общее руководство. У тебя целое государство — работы непочатый край! Станки, автомобили, винтовки, пулеметы и броня — это, конечно, хорошо, но социально-экономических проблем они не решают!

Да уж, работка нашему другу предстоит не слабая…

Когда торжественное собрание плавно переросло в дружескую пьянку, Николай и Алексей подхватили меня под локотки и оттащили за ближайший рододендрон (или фикус? выпитый коньяк не улучшил моих знаний в ботанике).

— Значит так, толстосум! Мы тут для тебя одна халтурку приготовили, — любезно предложив мне папиросу, начал Николай.

— Хотим поручить тебе создание государственного холдинга, в который объединить все казенные верфи. — Пояснил Алексей. — Ну и, естественно, провести техническое перевооружение. Штук пять эллингов потребно построить, постоянные стапели, новые механические мастерские и много еще что.

В моей голове уже плещется не менее полулитра превосходного коньяку, поэтому наработанные правила этикета отодвинулись на задний план. Огорошенный столь неожиданным предложением (а они думали, что я обрадуюсь?), я высказываюсь излишне эмоционально:

— Пацаны, я не понял?!! Какие верфи?!! Мне делать больше нечего?!! Завод я вам на кого брошу?!!

Цесаревич хмыкает и толкает локтем стоящего рядом адмирала:

— Ну, вот! Что я тебе говорил? Не хочет в лямку впрягаться! Совсем там в своем Нижнем расслабился! С горничными прелюбодействует!

Я немного сбавляю обороты:

— Не, ну реально, парни, рассудите логично — куда мне еще и верфи? У меня и без того дел по горло! Завод на мне, конструкторское бюро на мне… А большую химию поднимать?

— Какой занятой человек! — ехидно вставляет Алексей. Узнаю знакомые платовские интонации.

— Ты нас не грузи! Химией Горегляд занимается. Завод можешь на братца Михаила оставить, сам же говорил, что он отлично справляется, — рассудительно говорит Николай. — А конструкторское бюро… Накидай им идей — пускай воплощают, а ты будешь периодически приезжать, контролировать выполнение.

— Неужели больше некого поставить?! — Продолжаю упорствовать я.

— Некого! — Спокойно роняет Алексей.

— Да что, блин, за страна такая?! Полтораста миллионов населения и некого поставить?!

— Ну, предложи кого-нибудь! — Откровенно ухмыляется адмирал. Епрст, и ухмылка у него, как у Сереги Платова. — Сам ведь знаешь или догадываешься — поставь на такое местного, пускай даже семи пядей во лбу, то он, может быть, дело и не завалит, но денюжек потратит гораздо больше. А казна-то не бездонная!

Привлеченный криками, к нам подходит Альбертыч.

— Что за шум, а драки нет? — Шутливо интересуется он. — Народ, понимаешь, волнуется…

— Да вот, деда, хотят меня кинуть на прорыв — верфями руководить! — Жалуюсь я. — А я в этом кораблестроении — ни бум-бум!

Теперь остается отойти в сторонку и спокойно понаслаждаться зрелищем. Ну сейчас Альбертыч им врежет! Как там у классиков? «Шура, вы видели бой быков?»…

Но дед неожиданно наносит мне удар в спину:

— А ведь, Димка, они правы! Ты, вон, опыт уже какой-никакой накопил по организации и управлению крупным промышленным предприятием, вот и подумай… Дело это очень ответственное! Ведь никакой частный капитал это не потянет, а казенные деньги — разворуют! Сам понимаешь. У тебя спецы, инженеры, тебе, в конце концов, доверять можно… Так что выходит: никто, кроме тебя…

Я молчу, прибитый аргументами. А ведь они правы — процесс уже отработан и постоянно пинать в спину нерадивых работников уже не надо. Завод работает как хорошо отлаженный механизм. И «братец» Михаил действительно великолепно справляется с административными вопросами. А сбытом продукции занимается «братец» Иван. Пора уже на другую ступень переходить, на предыдущей я, как выяснилось, засиделся. А тут такое дело предлагают — поднятие (с колен) отечественного судостроения.

— Ладно, уговорили черти красноречивые! — Обреченно киваю я. — Ну, хоть время на сдачу дел дадите?

— Да сколько угодно! — Сразу веселеет Николай, исподтишка показывая Альбертычу большой палец. — Полгода тебе хватит?

— Быстрее управлюсь — месяца за два-три… — признаюсь я.

— Тогда готовься к вызову на ковер! — обрадовал Николай.

— Куда?! — оторопел я.

— Видишь ли, управляющий объединенными государственными верфями — генеральская должность! — пояснил Алексей.

— И для присвоения тебе такого звания, в обход существующей иерархической лестницы, мне придется обратиться к самому императору. А он наверняка захочет пригласить тебя для личной беседы! — охотно объяснил Николай.

Интерлюдия

Лорд Александер Валлентайн, спецпредставитель Генерального Секретаря ООН, смотрел на свое отражение в тускловатом гостиничном зеркале. Смотрел и не узнавал… И дело было вовсе не в опухшей скуле и розовых пятнах регенерировавшей кожи — последствиях ударов того старика из клиники. Изменился он сам, лорд Валлентайн. Глаза поменяли цвет с серого на карий. Волосы на голове ощутимо потемнели. Удлинились мочки ушей.

Валлентайн подергал себя за ухо. Да, это ему не мерещится, это вполне реально. Это могло означать две вещи: или он сходит с ума, или хроноволна, поднятая действиями этих чертовых русских, уже докатилась до предков. Если верно второе — то вскоре следует ждать хроноамнезии. Он просто станет совсем другим человеком. Такая участь уже постигла большинство его знакомых. Половина персонала его собственной рабочей группы состояла из совершенно незнакомых людей. Сегодня утром дошло до абсурда — «сменился» генсек. Причем это ни у кого не вызвало удивления. Будто так и надо — вчера ООН возглавлял пожилой афроамериканец, а уже сегодня моложавый швед. Самое поганое было в том, что «новый» генсек был абсолютно не в курсе расследования, которое Валлентайн вел две последние недели. Напротив — этот швед, долговязый кретин, нагло посмел утверждать, что поручал Валлентайну совсем другое дело. И что самое плохое — в этом утверждении его поддержали сотрудники аппарата.

В сердцах Валлентайн ударил кулаком по незнакомому лицу в глубине зеркала. Уй, больно то как!!! Баюкая отбитую руку, Валлентайн бросился за аптечкой. Торопливо вскрыв контейнер, он на ощупь нашел охлаждающий пакет, смял его, чтобы запустить реакцию и приложил к кровоточащим костяшкам кисти. Хорошо еще, что зеркала в гостинице сделаны из дешевого пластика, а не из стекла — иначе ссадиной не отделаться.

Глупец! В его положении выдержка — главное оружие. Выдержка и быстрота принятия решения. Сейчас надо решить окончательно — плюнуть на все и превратиться в кареглазого брюнета, имеющего совсем другие воспоминания… Или все-таки дать этим зарвавшимся русским тварям последний бой.

Природная мстительность подталкивала Валлентайна ко второму решению. Да и растворяться в новой личности, подобно соли в воде, было очень боязно. Да что там «боязно»? Его разум буквально орал от страха. Значит… Значит все-таки бой. А как? Пойти в этот чертов Институт Времени и, воспользовавшись мнемотранслятором, залезть в башку одного из этих поганых русских. А потом заставить «тело» подойти к проклятому цесаревичу и выстрелить в упор! Да! Из револьвера, в упор! Прямо в ненавистную рожу!

Стоп! Валлентайн вспомнил, как, завладев телом русского императора, он уже пытался убить Николая. И что из этого вышло? Чтобы спасти своего хозяина свита цесаревича не испугалась поднять руку на своего государя! А как эти kazzaks бросались под пули японцев, прикрывая собой… кого? Никчемного человечишку, возомнившего себя великим ниспровергателем устоев! Откуда у этих людей такая преданность? Наверняка дело в типичном русском фанатизме. Эти наглые варвары, мнящие себя европейцами, всегда сотворяли себе кумиров.

Как бы там не было — приблизиться на пистолетный выстрел Валлентайну не дадут. А если снова залезть в тело родственника? Возможно, что подойти удастся, но в своей способности быстро выхватить револьвер и метко выстрелить лорд сомневался. Нужен другой способ устранить этого выскочку.

Лорд задумался. В его голове крутились десятки комбинаций с выбором реципиентов для внедрения, рубежами атаки и набором оружия. Три предыдущих дня Валлентайн внимательнейшим образом изучал биографии всех более или менее близких к цесаревичу людей. Конечно, ближний круг отпадал, но вот родственнички… Дяди, кузены… Постепенно план начал складываться.

Надо «оседлать» одного из великих князей. Кого-то из братьев императора. А потом… на месте найти способ одновременно расправиться со всей этой семейкой! В конце концов «адские машинки» уже существовали. И тогда он, Валлентайн, займет чертов русский трон по закону! И сумеет повернуть всё вспять. Да! Это, пожалуй, единственно верный выход!

Валлентайн пулей метнулся обратно в ванную комнату, чтобы смыть кровь с разбитого кулака. Машинально глянул в зеркало и обомлел: за то время, что он раздумывал, у него на лице появился приличный солнечный загар и выросли пышные усы. «А они мне идут, — подумал Гарри Пратчетт». Дьявольщина!!! Какой Гарри Пратчетт? Я лорд Валлентайн! Яростная волна вымыла из сознания заползшую чужую личность.

Дело совсем плохо. Надо спешить, иначе… Валлентайн, надеясь, что его спецдопуск еще действует, рванулся в Институт Времени.

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Отгремело триумфальное возвращение в Петербург. Мы приехали героями, спасшимися из лап грязных желтых дикарей, и, по случаю нашего «чудесного избавления от неминуемой гибели», столица встречала нас громом оркестра, звоном колоколов, цветами, парадом, балами и всенародным ликованием. Три дня прошли «как с белых яблонь дым», то есть абсолютно впустую. И вот: здравствуйте, серые будни! Все снова рьяно впряглись в работу…

Венценосный отец дал добро на создание новых учебных заведений, спокойно отреагировал на мое предложение об обновлении Государственного Совета, разрешил мне заняться подготовкой реформ по Финляндии — короче говоря, работы у меня оказалось столько, что я даже сократил занятия рукопашкой и стал завтракать, обедать и ужинать, не выходя из кабинета. Иногда по вечерам приходится силой разгибать пальцы, которые сводит от бесконечной писанины. В такие минуты я, с особенной злостью, вспоминаю свои подростковые мечты о «легкой и безоблачной судьбе наследного принца»…

Кроме того, на меня с ходу напрыгнули мои «современники». Кроме Димки рядом со мной оказались его дед, Владимир Альбертович, друг и сослуживец Политова-старшего — Дорофеев и шапочно знакомый мне Сергей Платов. А сверх того… Сверх того в наш «дружный коллектив» влились бывший главный инженер комбината «Корунд» Афанасий Горегляд и бывший глава бывшего Ленинградского обкома бывшей КПСС Григорий Романов! Когда Димыч сообщил мне о последнем участнике нашей «труппы погорелого театра», я чуть со стула не свалился, и еще минут пять моим главным позывом было измерить у закадычного дружка температуру и уговорить его на вдумчивую беседу с местными светилами психиатрии… Копчиком чувствую — этот человек, властность из которого так и прет, еще доставит нам всем немало хлопот. Но очень хочется надеяться, что это произойдет после завершения строительства ТрансСиба.

Вспоминаю нашу первую совместную встречу. Вполне естественно, что проходила в лучших шпионских традициях — на задворках дворцового парка дядюшки Алексея. Наверняка это собрание выглядело со стороны крайне странно. Больше всего означенная вечеринка походила на «тайную вечерю»… Три члена императорской фамилии, причем один — наследник престола, а двое других — братья императора. И с ними в компании молодой гусарский корнет и капитан, лет тридцати пяти, сотрудник 7-го военно-учетного Отделения Главного Штаба.[34] Причем означенные офицеры до этого дня никогда не встречались, но здоровались, как старые друзья после долгой разлуки: с обниманием, лобызанием и восклицаниями: «Петрович!.. Альбертыч!..» Из Нижнего Новгорода приехали известный промышленник и его инженер-химик. И снова посторонний наблюдатель был бы озадачен: впервые увидевшие друг друга люди радуются встрече, словно давно знакомы, а промышленник-миллионер называет офицера ГлавШтаба «дедушкой».

После взаимных приветствий присутствующие разливают по лафитным стаканам коньяк. И залпом, как фруктовую воду, выпивают драгоценное произведение французских мастеров. Нда… славно мы тогда посидели!

Соратников-современников прибавилось, но сокращение моего «ближнего круга» изрядно меня расстраивает. Собственно говоря, от круга уже почти ничего не осталось. Несчастный Хабалов погиб. Васильчиков, получив от Альбертыча необходимые инструкции, начал строительство давно анонсированной организации — Комитета Государственной Безопасности. Гревс оказался в опытных руках Дорофеева-Шенка, который со всем прилежанием начал натаскивать его, точно легавого щенка на охрану ценной особы моего величества. А Николай Оттович и вовсе отправился на флот, в преддверии грядущих боевых действий с Японией…

Кстати, о грустном… Смерть бедолаги Фалина вот-вот обернется натуральным военным конфликтом со страной сакуры и Фудзиямы. Александр III, разъяренный смертью второго сына, принял окончательное и бесповоротное решение отмстить неразумным хазарам, то бишь японцам. К моему ужасу его поддержали и окончательно утвердили в этом решение мои друзья-соратники из будущего.

Господь Вседержитель, как же я уговаривал своих современников, как спорил с ними, доказывая, что не нужна нам эта война. В смысле — сейчас. Ну что б не подождать лет пятнадцать. Мы тогда эту Японию не только разгромим, но еще и разграбим. До черного волоса! Я уже в мыслях себе рисовал, как мы всё у джапов отберем, все промпредприятия демонтируем и в свое Приморье отвезем, как захватим все активы всех банков и даже, в тех черных мечтах, представлял себе, как снимаем и уволакиваем к себе рельсы со шпалами! А что теперь? Ну, сплавают наши мариманы на Дальний Восток, ну отоварят нарождающийся флот страны Восходящего Солнца по самое не балуйся… И что? Что с них, бедолаг раскосеньких сейчас-то взять? Ведь нет же у них ничего.

Но дядюшка генерал-адмирал, Шенк, Целебровский и даже Димыч насели на меня и нанесли сокрушительное поражение по всем фронтам. Основным аргументом, который они выдвигали, было: «Олег, паровозы надо давить, пока они чайники!»

Даже отчаянная попытка перенацелить развоевавшуюся когорту «made in USSR» на «горячо любимую» мною Британию, у которой именно в тот момент намечалась заварушка с Португалией из-за африканских владений последней, потерпела полное фиаско.

Выслушав меня, Алексей Александрович, флотоводец наш, характерным жестом почесал ухо:

— Это, разумеется, интересная идея, Олег. Об этом стоит подумать и рассмотреть возможность оказать поддержку нашей эскадрой братскому португальскому народу. На обратном пути с Тихого океана.

Вот и весь сказ. Так что Николай Оттович отбыл на Балтику, вступать в должность вахтенного офицера на флагмане. Хоть я и настаивал на том, чтобы Генерал-Адмирал назначил моего адъютанта командиром корабля, ничего не вышло. Платов прямо заявил: хочешь, мол, чтобы из Эссена толк вышел — дай ему на флоте послужить, как положено. В принципе, верно: какой из Эссена сейчас командир корабля? Почти такой же, как и из меня. Хорошо, что хоть его Алексей вообще взял с собой, а то ведь поначалу чуть ли не по интендантской части назначить предлагал. Ладно, потрется Николай Оттович возле маримана нашего великого, авось и наберется свежих идей (прямиком из XX века!) о тактике и оперативном искусстве.

Так что, из всех моих тонтон-макутов,[35] из тех, с кем начинал, при мне остались только Ренненкампф, Шелихов и Махаев. Правда, Павла Карловича тоже скоро придется отпускать в «большую жизнь». Вот и останусь я только с моими ординарцами век вековать…

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Великий князь Алексей Александрович, генерал-адмирал русского флота объявился в Нижнем Новгороде без помпы и оркестра. Просто тихо приехал для инспекции моего завода, как и обещал на общем собрании. Приехал инкогнито в конце января, в сопровождении двух офицеров, простым пассажирским поездом, правда, все-таки первым классом. И ведь не предупредил заранее, собака, за что и поплатился — до Стальграда добирался на простом извозчике.

Саша Ульянов, секретарь мой незаменимый, в очередной раз затек в дверь кабинета с сакраментальной фразой про Юстаса и Алекса. После визита и пятидневного загула с цесаревичем, Сашеньку уже сложно чем-либо удивить. Подумаешь — очередной великий князь пожаловал!

После часовой прогулки в открытом конном экипаже в разгар метели, Алексей свет Александрович капитально замерз — не спасла шинель на меху и каракулевая шапка. При взгляде на бедственное положение товарища моим первым порывом было накатить ему грамм двести водки, но я вовремя вспомнил, что Сергей в настоящий момент мужественно борется с зеленым змием, засевшим в глубинах организма, доставшегося от растворившегося на воздусях великого князя Алексея. Поэтому я ограничился предложением чисто символической рюмочки коньячку и распоряжением о срочной доставке в кабинет горячего чая. И то и другое Алексей принял с благодарностью.

К чести Сережки Платова, или, по нашему договору об именах, Великого Князя Алексея, пришел он в себя довольно быстро. Хватило всего половины ведерного самовара.

— Ну, my dear businessman by the grace of God, хвались плодами трудов праведных, посмотрим, что из этого подойдёт для флота! — решительно заявил Алексей, после отказа от моего предложения откушать с дороги, чем этот самый God послал. Великий князь явно догадался, что обед может сильно затянуться и плавно перерасти в ужин.

— Экий ты прыткий, твое высочество, — улыбнулся я. — Не успел приехать и сразу быка за рога! С чего начнем? Со стрелковки?

— Нехай со стрелковки, хотя меня больше интересуют стволы с более широкими дулами, — хмыкнул адмирал. — Пойдем по возрастающей!

Мы накинули шубейки и вышли из кабинета. Проходя через приемную, я сказал секретарю:

— Саша, я сегодня больше никого не принимаю! Меня можно беспокоить только в двух случаях — если вдруг загорится завод или снова приедет цесаревич, что, в общем-то, одинаково…

— Понял, — Александр с достоинством кивнул пробором.

— Слушай, а он действительно?.. — дернув подбородков в сторону приемной, спросил князь, когда мы уже спускались по лестнице.

— Да, тот самый — старший брат! — кивнул я.

— А где сейчас младший? — продолжил допытываться Алексей.

— Наверное, заканчивает гимназию! — пожал я плечами.

— А его ты куда пристроишь? — не унимался князь.

— Да фиг его знает! Не думал об этом! — немного растерялся я. — Пусть сначала универ закончит, а там посмотрим. Я и старшего хотел обратно в Питер отправить — доучиваться. И попутно подобрать пару сотен головастых парней — химиков и биологов. Хочу начать выпуск лекарств…

— А не боишься, что он там снова?.. — ухмыльнулся Алексей.

— Нет, не боюсь! — отрицательно мотнул я головой. — Саша теперь не прекраснодушный мечтатель, а циничный реалист. Он же видит, что наша деятельность приносит стране гораздо больше пользы, нежели революционная. Мы с ним как раз недавно эту тему обсуждали, я его прощупываю потихоньку, к самостоятельной работе готовлю, так он мне такую фразу выдал, что я чуть с кресла не свалился: им, говорит, соратникам моим бывшим, нужны великие потрясения, а вам, Александр Михалыч и друзьям вашим — Великая Россия! Прикинь!

— Ну, надо же… Столыпина цитируют за 20 лет до того, как сам Петр Аркадьевич это произнес… А, вот интересно: что же такого он увидел сидя на секретарском месте? Какую пользу ты приносишь стране? Только богатеешь на продажах и расширяешь производство. Мироед… но мироед с понятием, в отличии от других промышленников. Своих рабочих кормишь получше и эксплуатируешь поменьше. Н-да… и связи у тебя тоже разносторонние… Вот собственно и всё, что мог увидеть Саша. В настоящие то дела его не посвящали и не посвящают.

— Видишь ли, в чем дело, мой старый скептический друг: еще в самом начале нашего с Александром знакомства я изложил ему свою концепцию. А она очень проста — я не хочу, чтобы в России были бедные люди. И мой Стальград в этом отношении — буквально город будущего! Высокий общий уровень жизни, бесплатное образование и здравоохранение. Общественное самоуправление и добровольный правопорядок. И эту модель мы хотим распространить на всю страну! Вот это Саша со своего секретарского места и видит! А еще он видит, что над осуществлением этой идеи работают даже Великие Князья и некоторые генерал-адмиралы! Не говоря про самого цесаревича… Ты думаешь, он не срисовал, что вы все со мной совершенно не по этикету себя ведете, а — как старые собутыльники… тьфу, в смысле соратники?

— Крхм… — адмирал аж поперхнулся. — Как ты сказал? Общественное самоуправление и добровольный правопорядок? Вот уж чего от тебя не ожидал! Это же… Перманентный оргазм общечеловеков… и один из девизов батьки Махро… тьфу!…Махно!

— Ох, ну и язва же ты! — с чувством сказал я. — Блин, узнаю старого друга Сережу Платова…

— Ты этих идей у Бакунина нахватался? — не унимался Алексей.

— Почему сразу Бакунина? — обиделся я. — Я его не читал. А эту программу сам придумал…

— Да ты, оказывается, опасный человек! — прищурился князь. — Социалист! Гляди — вот так втихаря станешь идеологом, а потом… глядишь, и на мавзолее будет написано не «Ленин», а…

— Тля, ну и шуточки у тебя, твое высочество…

Быстрым шагом (метель разгулялась не на шутку), мы перешли из особняка на территорию завода, в корпус стрелкового оружия. На Алексея произвело большое впечатление наличие у всех ворот и дверей парных постов, состоящих из вооруженных винтовками и револьверами дружинников.

— Как в хорошем оборонном НПО, «вохра» у каждой двери, — негромко сказал адмирал. — Здание Морведа меньше народа охраняет. Это же какие тут чудеса прячут, что для охраны столько бездельников требуется?

— Именно, что чудеса, Алексей Александрович! — рассмеялся я. — По нынешним доэнтээровским временам, за любое устройство из этих цехов заграничные супостаты большую денюжку заплатить готовы. Ты даже не представляешь, какой сейчас промышленный шпионаж процветает. Я уже устал вражеских лазутчиков к расстрельному рву отводить.

Великий князь коротко глянул на меня, но все-таки сообразил, что последняя фраза была шуткой.

— Слушай, если у тебя здесь действительно секретные разработки, то давай я тебе роту моряков пришлю. Какой толк от твоих партизан, занимающихся охраной на добровольных началах? — Как кадровый военный, он относился к вооруженным гражданским крайне пренебрежительно.

— Спасибо, но не надо! Во-первых — специфики охраны подобного рода объектов твои бойцы не знают, а во-вторых — этих ребят я сам тренировал и натаскивал. Рукопашный бой. Стрельба из любого вида оружия. Тактика действия в поле, лесу, городской и сельской застройке. По уровню подготовки им сейчас равных в этом мире нет — настоящий спецназ! Думаю, что у архаровцев цесаревича подготовка как бы не хуже — им регулярных занятий не хватает.

— Все равно зря от моих морячков отказываешься, рабочие должны работать, а не завод караулить!

— Видишь ли, Алексей Александрович… Эти ребята с повязками — только числятся рабочими. Вся наша так называемая «Добровольная народная дружина» делится на две неравные части. Большая часть — действительно состоит из рабочих, добровольно патрулирующих улицы городка в свободное от основной деятельности время. Да, они знают десяток приемов рукопашки, умеют стрелять из винтовок и револьверов. И регулярно, три раза в неделю, тренируются, чтобы поддержать свои знания и умения. Но их основная функция — поддерживать порядок в жилой зоне. А для этого им даже дубинок не выдают. Меньшая же часть дружины набрана отнюдь не из крестьян, а из деклассированных элементов, вроде моего Еремы. Там и казаки, и отслужившие солдаты, и даже пара настоящих разбойников есть. Ерема их лично набирал, первоначальную проверку проводил, да в три шеренги строил. У них и подготовка и вооружение совсем другие, да и живут они в казармах непосредственно на территории завода. Дисциплинка железная — но и денежный оклад, сравнимый с инженерским. Предназначение этой внутренней дружины — несение патрульно-постовой службы на территории заводского комплекса и участие в возможных вооруженных конфликтах.

— Да ты себе втихаря частную армию создал. Куда только полиция смотрит? — он придержал меня за локоть и продолжил. — Кстати, а службу контрразведки ты организовал? Даже в здешние буколические времена умные люди не лазают за секретами через забор.

— А как же! И руководит ей экс-полицмейстер Нижнего Новгорода, он же решает вопросы со своими бывшими коллегами.

— Разумно. Чувствуется школа эры дикого капитализма.

Отметив пропуск, я провел адмирала в лабораторию. Верстаки и столы большого квадратного помещения заполняли устрашающего вида механизмы. Персонал, по случаю обеденного перерыва, отсутствовал.

— Ну, что же… Наши винтовки и револьверы ты уже хорошо знаешь. Тогда начнем со станкачей. Вот это наш последний проект, — я любовно погладил ствольную коробку стоящего на высокой подставке в центре зала агрегата. — Пулемет моей собственной конструкции, если так можно назвать… А на самом деле компиляция воспоминаний о будущем… Назвали «Единорогом». Ну, по аналогии с шуваловской гаубицей. Эффект от воздействия на противника схожий… Скорострельность — 900 выстрелов в минуту. Съемный ствол имеет специально рассчитанное оребрение для правильного расширения и лучшего охлаждения. Тут лично Чернов[36] постарался — полтора месяца свои «точки»[37] рассчитывал. Ну и сплав, конечно, специальный. Благодаря этому ствол, даже без кожухов, выдерживает 20000 выстрелов, а длина непрерывной очереди достигает 100 выстрелов!

Алексей хмыкнул, а я, довольный произведенным эффектом, продолжил:

— В зависимости от места установки и тактики применения можно использовать два типа наствольных кожухов — для водяного и воздушного охлаждения. Ну, первый достаточно традиционен, а второй копирует кожух «Печенега».[38] Станков пока тоже два — классическая тренога и легкий пьедестальный лафет для установки в ДОТах, на бронетехнике или, как в твоем случае, на борту корабля или катера. Можно, конечно, разработать зенитный станок или колесный. Но первый нам еще не скоро понадобится, а второй слишком тяжел. Питание ленточное, лента металлическая нерассыпная. Калибр оружия 10,67 миллиметров.

— Что? Старый добрый патрон к винтовке Бердана? Но насколько мне помнится, «берданка» под этот патрон имеет дальность прямого выстрела всего около трехсот метров. Не маловато для пулемета? — удивился Алексей.

— Верно, но это верно для патрона с дымным порохом, который все равно нельзя в этом устройстве использовать, ибо стреляет сей агрегат с открытого затвора. — Ответил я. — И уверен на сто процентов, услышав обозначающее калибр число, большинство людей допустят ту же ошибку, что и ты сейчас! А мы используем патрон, имеющий совсем другие габариты, кроме номинального калибра. Пуля, естественно, остроконечная. Гильза не 58, а 87 миллиметров в длину. К тому же снаряжена она пироколлодиевой смесью. В результате «русский четырехлинейный» превосходит по всем характеристикам знаменитый «338 Лапуа», до изобретения которого еще сто лет.

Не дождавшись ответной реакции Алексея, я продолжил:

— В результате всех манипуляций мы имеем достаточно крупнокалиберный, но при этом легкий, вес без станка и кожуха 27 кило, пулемет, годный к использованию в качестве ротного.

— 27 кило для крупняка? — недоверчиво прищурил глаза адмирал. — КОРД весит почти столько же, а ведь построен совсем на других технологиях и материалах!

— Ну… — замялся я. — У опытных образцов вес именно такой, но вот что будет в серии… с легкими сплавами сейчас беда…

— А на каком принципе работает автоматика? Что-то я газоотводных трубок не вижу!

— Принцип работы автоматики — использование энергии отдачи при коротком ходе ствола.

— Как у Хайрема нашего Максима?[39] — уточнил Алексей.

— Не совсем, — отрицательно покачал я головой, — скорее как у его американского аналога — Браунинга М1921.

— А что… нормально! — подумав несколько секунд, кивнул великий князь. — Насколько мне помнится, этот Браунинг аж до начала 21 века у пиндосов на вооружении состоял!

— Именно — схема исключительно проста и надежна! Но пока мы до нее «додумались»… — хихикнул я. — Ты даже представить себе не можешь, какими прихотливыми тропами следует к совершенству конструкторская мысль!

Я показал рукой на соседние верстаки. Там стояли почти точные копии так расхваливаемого мною пулемета.

— Ну-ка, ну-ка… — Алексей, заинтересовавшись, подошел поближе. — И чем они отличаются?

— Ну, стволы, кожухи и станки у всех одинаковые. Тот агрегат, что ближе, использует схему немецкого MG42 — тоже короткий ход ствола. Но запирание ствола настолько хитромудрое… И в смысле производства и в смысле обслуживания. Ролики там… А под них фрезерованные вырезы в ствольной коробке… Короче, первый блин вышел комом. А вот следующее устройство — весьма интересная штука! Этот супер-пупер-агрегат — игра ума, существующая в двух экземплярах, на которой выпускники моей школы конструкторов обкатывали оригинальные идеи, а технологи — прогрессивные методы обработки стали. Своеобразный дипломный проект целой группы талантливых ребят. Машинка сама по себе очень хорошая, тактико-технические характеристики — блеск, но эксплуатационные особенности… в общем, чисто лабораторная вещь для стерильных условий.

— Как это понимать? — заинтересовался адмирал.

— Ну, начнем с того, что здесь использован полусвободный затвор системы Барышева.[40] Причем я своим ребятишкам вообще ничего не подсказывал — сами додумались, прикинь! Явное достоинство этого устройства — заметное снижение отдачи.

— Барышев… Барышев… Что-то я не припомню такого! — нахмурился Алексей.

— А он широко известен в узких кругах, — усмехнулся я. — Невзирая на совершенно изумительную кучность при автоматической стрельбе, а она такова, что кто-то назвал оружие Барышева «механическим лазером», эти «вундервафли» так и не были приняты на вооружение. Нигде… Дело в том, что эта система автоматики и запирания ствола малотехнологична и для массового производства не годится. Основная управляющая часть автоматики — боевая личинка сложной геометрической формы, ведущая часть — затворная рама. Для изготовления личинки требуется широкий ассортимент фасонных фрез, сложная термообработка и дорогая легированная сталь. Испытания первого прототипа показали, что после двух-трех тысяч выстрелов затворную раму рвет в месте контакта с рычагом. Ее тоже пришлось делать по той же технологии, что и личинку. А еще части оружия требуют индивидуальной подгонки, поскольку большие зазоры между подвижными частями недопустимы. Вследствие чего вся система в целом плохо работает даже при легком засорении — ее попросту клинит из-за термического расширения отдельных деталей. Происходит все это потому, что, скорее всего, схема полусвободного затвора взята Барышевым от авиационных пушек. Вот только они и обслуживаются более квалифицированным персоналом, чем обычное армейское стрелковое оружие и работают в других условиях. В общем, потрахались мы с этой системой по самое не могу… — я фамильярно похлопал чудо-пулемет по кожуху ствола. — Тяжело в учении… Зато после нее «Единорог» пролетел как стопарик водки после бани — за пару недель прототип сварганили!

Алексей около минуты помолчал, а потом спросил:

— Как думаешь, смогут наши злейшие друзья высосать из барышеского чуда что-нибудь конструктивно полезное, если мы им его случайно потеряем на поле боя?

— Ну, ты хитер! — тихо хмыкнув, кивнул я. — Думаю, что кроме комплекса технологической неполноценности они ничего не приобретут.

— Вот и славно! — довольно улыбнулся великий князь. — А вообще… После всего сказанного тобой мне даже как-то скучно спрашивать — во сколько казне обойдется один «Единорог». Суперживучие стволы из специальных сплавов, точная механика, допуски… Как прикину стоимость производства…

— Э-э-э, нет! — Довольно рассмеялся я. — Ты до сих пор не привык к местным реалиям, и мыслишь категориями эпохи массовых миллионных армий. Себестоимость производства «Единорога» действительно довольно высока — около 800 рублей, но пулемет Максима будет стоить гораздо дороже!

— Ты меня не дури! — Улыбнулся Алексей, — насколько я помню — в стоимости пулемета Максима львиную долю составляла выплата роялти изобретателю. А себестоимость была примерно как у тебя!

— Неверно! — Рассмеялся я. — Ты путаешь закупочную стоимость непосредственно у нагличан и себестоимость собственного российского производства! Первоначально, когда пулеметы производились на заводе «Виккерс, сыновья и Максим», они обходились русской казне в 2830 рублей. Золотом! Но потом наши решили делать пулеметы сами и развернули на базе Императорского Тульского оружейного завода специальный цех. И вот там цена одного изделия составила более полутора тысяч рублей, из которых собственно себестоимость — где-то тысяча, а все остальное — упомянутое тобой роялти.[41] Все равно при достаточно массовом поточном производстве «Единорог» будет стоить гораздо меньше «Максимки». Да и потребуется их поначалу всего три-четыре тысячи, так что оберегаемая тобой казна сильно не обеднеет!

— А почему ты думаешь, что армии и флоту нужно не десятки тысяч, а всего три-четыре? — Хитро улыбнулся адмирал.

— Ну, блин, Серега! Что за дешевые подначки? Сам же знаешь — тактика применения не разработана, эксплуатация сложна… Для начала пулемет должен попадать исключительно в руки профессионалов. Создавайте в батальонах что-нибудь вроде взвода тяжелого оружия. Ну да цесаревич со своими присными придумает тактические подробности. Но самое главное — это оружие превосходит и будет еще долгие годы превосходить любой иной образец в мире!

— Молодец! — Адмирал пару раз хлопнул в ладоши. — Языком чесал, как по писаному. Целую презентацию устроил.

— Но и это еще не все! — С интонациями ведущего «Магазина на диване» продолжил я. — На сладкое могу предложить пятизарядную винтовку под тот же патрон. Винтовка, в принципе, проста — немного увеличенная «Пищаль».

— Ну, уж и проста! — улыбнулся адмирал. — По твоим горящим глазам вижу, что все гораздо веселей?

— Да уж! — Я продемонстрировал стоящее сразу за станкачами оружие, больше напоминающее по виду легкий пулемет. — Назвали «Фузеей». От «Пищали» здесь только затворная группа. Консольно вывешенный ствол, сошки. Десятикратный оптический прицел. Тактико-технические характеристики таковы, что ей, как снайперке, не будет равных до появления «Барретов».[42] Дальность прицельного выстрела — почти полтора километра.

— Неплохо! — Похвалил князь. — Но, думаю, что это больше работа на перспективу. Меня в этом устройстве больше оптический прицел заинтересовал. Ты артиллерийскими прицелами не занимался?

— Пока повода не было. В Артиллерийский комитет без Ники не пройдёшь, про твоё ведомство лучше промолчу. Проще лбом стену пробить, чем добиться, чтобы просто выслушали.

— Ладно, с прицелами горячку пороть не будем. Слушай, а такую полезную вещь, как дальномеры, ты сделать не догадался?

— Нет, — понурился я.

— Тля, а еще артиллерист называется!

— Так откуда я знал, что война на 16 лет раньше начнется? — вскидываюсь я.

— Ты не ори, а подумай, как их сделать в кратчайшее время! — говорит князь. — Что у тебя с оптикой вообще?

— Довольно неплохо! Лаборатория исправно выдает хорошее стекло! Я ведь еще в 1884 году умудрился Отто Шотта[43] сманить! — хвастаюсь я, но тут же поправляюсь, — вот только с количеством пока не очень — с Цейсом не сравнить. Но на бинокли, прицелы и подзорные трубы пока хватает. Думаю, что хватит и на дальномеры.

— Это хорошо! — Алексей достаёт блокнот и что-то быстро в нём чиркает.

— Слушай, а автоматические винтовки, в свете грядущих десантных операций, тебе нужны?

— Конечно, нужны! — Кивнул адмирал. — Надо всего и побольше. Показывай!

Мы вышли из лаборатории и по короткому коридорчику прошли в экспериментальный цех. Здесь на верстаках и стеллажах стояли уже не считаные единицы оружия, а десятки.

— Вот! — я гордо повел рукой, демонстрируя немаленький по нынешним временам арсенал.

Здесь было чему впечатлиться — десяток станкачей на треногах и пьедестальных лафетах. Вдоль стены тянется длинный ряд ручных пулеметов на сошках.

— Погоди-ка… — Адмирал подал голос только через минуту. — Когда ты в Питере про свои успехи рассказывал, то ничего подобного не говорил. Про самозарядки помню, вроде как твой казачок постарался, а вот про пулеметы… это же… РПК?!![44]

— Так это она и есть — самозарядка Еремы Засечного! — Хмыкнул я. — Вот чесслово, что я ему почти ничего не подсказывал! Самородок, что скажешь…

Алексей недоверчиво хмыкнул.

— Э-э-э, а твой казачок точно не вселенец? Ты проверял?

— Ну ладно, ладно… подсказывал, конечно! — рассмеялся я. — И инженеры конструкцию до ума доводили, чтобы оружие максимально технологичным было. И до сих пор доводят, потому и количество пока небольшое — мелкосерийка. Но версия легкой штурмовой винтовки по нынешним временам избыточна, ведь только-только магазинки появились, поэтому мы пошли простым естественным путем — поставили сошки, тяжелый ствол, фрезерованную ствольную коробку, добавили пистолетную рукоятку и приклад с упором для левой руки. Хоп! И мы имеем легкий магазинный пулемет для уровня взвод-отделение. Простой и технологичный, как лом. Но эффективный, как триста лет назад бердыш. Кстати, так и назвали. «Бердыш».

— Ну, здравствуй, красавец! — Алексей ласково провел ладонью по крышке ствольной коробки. А потом, не удержавшись, машинально провел неполную разборку. Вбитый годами службы автоматизм движений не подвел — разборка заняла всего 15–20 секунд.

— Ух, ты! — восхитился я. — Мастерство не пропьешь!

— По всему выходит, что это почти точная копия «Калаша», — сказал князь, держа в руках и внимательно разглядывая затворную группу. — Эх, это же, как еще одного старого друга встретить! — голос адмирала предательски дрогнул. — Старого, надежного и проверенного! Надеюсь, что этот твой «Бердыш» имеет похожую надежность?

— Даже лучше! — Обрадовал я. — Сборка-то фактически штучная.

— А питание у него какое?

— Сделали простой барабан на 70 патронов, но можно использовать десятизарядные магазины от карабинов.

— Просто в голове не укладывается! — Признался адмирал. — За считанные годы ты освоил производство РПК! Ты понимаешь, что ему цены нет по нынешним временам! Одно его появление на поле боя полностью изменит все существующие тактические схемы.

— Ну, насчет этого пускай у Ники голова болит. Я техническое обеспечение сделал, а как это применять…

— Ладно, теперь насчет количества… — Алексей достал блокнот и уставился мне в глаза. — Образцы — это хорошо. Сколько стволов ты мне можешь отгрузить сейчас и когда планируешь запускать серию?

— Значит так… — я воспроизвел в уме текущее количество и объемы производства. — «Пищалей» я тебе могу подкинуть до тысячи стволов. Даже прямо сейчас — на складах запасец есть. «Бердышей» пока мало — мы их только-только на поток поставили, прямо сейчас, для тренировок личного состава, десятка два и под отплытие еще штук сто. С пулеметами сложнее — технология массового производства совсем не отработана. Станкачей всего десяток.

— Что с патронами? — спросил Алексей, убирая блокнот в карман, так ничего в него и не записав.

— 6,35-мм — хоть пятой точкой жуй! А новые четырехлинейные — по пять тысяч штук на ствол прямо сейчас, сформируешь пулеметные команды и немного их поднатаскаешь, но к отплытию эскадры двести тысяч обеспечу железно! Нормально? — Князь несколько отстраненно кивнул. — Но учти, Леша, что возможности наших забугорных злейших друзей в деле производства оружия еще долгое время будут превышать наши на порядок. И если они поймут полезность сих устройств, то… На что я намекаю понятно?

— Не дурак! — отрезал Алексей решительно. — Ни одна единица оружия в чужие руки не попадет! Ну, если со стрелковкой покончено, тогда пойдем смотреть тяжелое вооружение!

Мы прошли в отдельно стоящий ангар. Под потолком вспыхнули яркие лампы.

— Ну, дружище, хвались! — потирая руки в предвкушении, предложил генерал-адмирал, глядя на сложенные штабелем орудийные стволы.

— К моему великому сожалению, Леша, но с орудиями пока никак — технология почти отработана, осталось только простругивание каналов освоить, но само производство… На изготовление одного крупнокалиберного ствола уходит почти тысяча человеко-часов. Это в три раза меньше чем на Обуховском заводе, но все еще гораздо больше, чем бы нам хотелось. Причем мы пока только стволы и освоили — затворную группу и все остальное разрабатывать у меня просто некому!

— То есть ты располагаешь только полуфабрикатами и не знаешь, что с ними делать дальше? — Алексей пристально посмотрел на меня. — А скооперироваться с тем же самым Обуховским заводом тебе в голову не приходило?

— Ну, отчего же… Приходило! — невесело усмехнулся я. — Несколько писем им написал. Впрочем, не только им…

— Ну и? — вопросительно изогнул бровь Алексей.

— Молчанье было мне ответом! — перефразировал я классика. — Даже отписок не было!

— Это просто безобразие! — решительно сказал князь. — Вернусь в Питер — немедленно разберусь, кто там еще такой умный завелся! А к тебе комиссию из Морского Технического комитета пришлю. Чтобы они возможности производства оценили и заключение дали — что ты здесь на месте изготавливать можешь, а что будет лучше другим передать!

— Думаю, что изготовить на месте мы можем практически все, что угодно! — прихвастнул я. — От стволов, до станков! Просто нам сейчас конструкторов всего этого артхозяйства не хватает. А технологов хороших у меня достаточно. Им только чертеж изделия дай — в лучшем виде производственный цикл наладят. И материалы необходимые опытным путем подберут.

— Может ты мне сейчас скажешь, что у тебя и артполигон в пяти верстах от Нижнего имеется? — шутливо прищурился адмирал.

— Вот чего нет, того нет! — покачал я головой. — Кто же позволит простому купцу 1-й Гильдии в самом центре Российской империи из пушек стрелять? Тут еле-еле уговорил губернатора, чтобы позволил стрелковый тир устроить. Винтовки ведь где-то пристреливать надо? Пришлось ему наплести с три короба… А изготовление порохов? Полукустарщина, конечно, но ведь по двадцать тысяч патронов в месяц, винтовочных и револьверных, мы изготавливаем. И опять-таки — совершенно частным порядком, без всякого госзаказа. Как партизаны-подпольщики, блин… Сижу и каждый день жандармов жду! А уж орудия…

— Это дело мы исправим! — кивнул князь, все-таки начав что-то черкать в своем блокноте. — Артполигона у тебя, конечно, не будет, но все остальное проведем через заказы от Морведа. Раз твой дружок Николай не чухается… И вместе с комиссией МТК я тебе все равно роту моряков пришлю. Дружинники твои, может и хороши, но профессиональные военные все же надежней! Ладно, раз с организационными вопросами закончили — хвались, что за стволы: калибры, длина, тип, сроки изготовления?

Я очень подробно рассказал князю о каждом изделии. Адмирал порадовался довольно широкой номенклатуре, но все-таки не преминул еще раз отчитать за недостаточную проработку проекта в целом.

— Ну, прости, князюшко, — мне даже как-то стыдно стало. — Мы ведь не думали, что русско-японская война вместо 1904 в 1888 году начнется! Мне бы еще годика три-четыре…

— Ты здесь и так почти четыре года сидишь! — отрезал князь, но тут же смягчился. — Ладно-ладно, я ведь понимаю — инерция такова, что я удивлен, как ты вообще хоть что-то сделал. Ну, показывай дальше! Что там у нас следующим номером программы? Броня?

Я гордо продемонстрировал стальные плиты толщиной 150 миллиметров, не забыв пояснить, что броня эта катаная, хромоникелевая, гетерогенная.[45]

— Неплохо, неплохо! — вальяжно одобрил нашу работу адмирал, зачем-то пощелкивая ногтем по плитам. — А почему здесь ассортимент такой маленький? Листы только одной толщины? Почему нет потолще или потоньше? А то эти 150 миллиметров для броненосца маловато, а для крейсера избыточно!

— Дело в том, что толщина броневого листа зависит от диаметра валков прокатного стана. Чем больше диаметр — тем толще лист. А прокатный стан мы пока только один построили — с полутораметровыми валками. На нем всю линейку размеров не дашь. Можно катать от 50 до 150 миллиметров.

— А производительность? — адмирал снова достал блокнотик и карандаш.

— С одного стана — порядка ста тонн в день.

— Для начала — негусто, — князь тщательно записал цифры. — Три тысячи тонн — это где-то на один корабль. А если увеличить количество станов?

— Мы можем вводить по два прокатных стана в год. Даже, пожалуй, со второго года — по четыре-пять… Станы — штуки дорогие. Но дело даже не в этом. Наша литейка сможет обеспечить металлом только пару линий под листы среднего размера. Короче — нужны большие вложения для расширения производства. А свободных денег у меня сейчас кот наплакал. Да и про ресурсную базу нельзя забывать — сырье привозное, причем в основном с Урала. У нас только за счет логистики увеличение себестоимости на восемь процентов получается. Взять поближе? Только на первый этап освоения Курского месторождения, по расчетам моих специалистов, понадобится около трех миллионов рублей. Казна мне аванс даст?

— Не знаю… — пригорюнился адмирал. — Это мне опять надо идти братика Сашу трясти, императора нашего. Говорить, доказывать… на пальцах. Пусть твои специалисты прикинут хрен к носу и смету проекта расширения производства сделают. Подробную. Сколько, куда и на какие цели. С точностью до копейки.

— Лады, сделаем. Собственно, даже три лимона на новые рудники нам не сразу нужны. А вразбивку, по годам, там не такие страшные цифры будут.

— Вот и славно! — Кивнул князь и зачем-то решил уточнить, — на отстрел броню испытывали?

— Как? Чем? — поразился я вопросу. — Я ведь уже говорил, что полигона у меня здесь нет. Скажи куда послать плиты — я пошлю, пусть их там проверят. Но все-таки будет лучше, если вы у меня прямо при заводе нечто вроде госприемки оборудуете. С лабораториями и полигоном. Я ведь не только орудия делать готов, но и снаряды. Производство снарядных корпусов прямо сейчас можем запустить. А начинку подождать придется — пока Горегляд химзавод не построит.

— А взрыватели? — оживился адмирал. — Взрыватели прямо сейчас можешь начать делать?

— Вполне! — обрадовал я. — Вот взрыватели уже разработаны и испытаны. Госзаказ будет — наштампуем хоть сто тысяч! И опять-таки авансец!

— Блин, ну до чего ты, Димыч, меркантильным стал! — Деланно возмутился адмирал. — Там тебе аванс, здесь тебе аванс! Родину не любишь, раз даром работать не готов!

— Я Родину люблю и работать ради нее готов совершенно бесплатно! — Серьезно ответил я. — Но только работать лично! А зарплаты моим рабочим кто заплатит? А с поставщиками за сырье и материалы кто расплатится? А ведь у всех жены-дети, которые кушать хотят…

— Ладно, не заводись, заводчик, блин, — адмирал примирительно хлопнул меня по плечу. — Пошутил я, пошутил! Однако, силен ты — наши еще даже «гарвеевскую» броню осваивать не начали, а у тебя, я так понимаю уже «крупповский» метод освоили!

— Интересно, каким образом упомянутые тобой «наши» смогли бы освоить «гарвеевскую» броню, если сам Гарвей запатентует свой способ цементации лицевой стороны плит до содержания углерода в один процент только в текущем, 1888 году? — Язвительно спросил я. — К тому же наша броня лучше «крупповской» процентов на пятнадцать! На меня в этой отрасли сам Пятов[46] работает! Непосредственный изобретатель катаной брони! У нас и закалка производится разбрызгиванием и цементация газовая!

— Ну, молодцы, молодцы… Я ведь сказал уже — молодцы! — Адмирал вежливо хлопнул пару раз в ладоши. Поаплодировал стало быть. — Ты мне вот что скажи: а способ соединения этих твоих супер-пупер бронеплит вы придумали? На недавней пьянке в Питере ты упоминал о том, что кузова автомобилей у тебя сварные. А как с более толстым материалом? Справитесь? Или все-таки на заклепках делать придеться?

— Справимся ли? — улыбнулся я. — Ну-ка, пойдем-ка сюда! — я проводил адмирала к дальней стене ангара. Там стояло нечто, напоминающее гигантское зубило. Размером с два автомобиля. Бронеплиты, из которых состояло это сооружение, были соединены под разными углами. — Вот! — горделиво показал я.

— Ну и чего? — не понял адмирал. — Вижу, что-то похожее на танк! Хе-хе! Не рановато?

— Да какой танк? — досадливо махнул я рукой. — Тут главное способ соединения, а не форма. Форму можно было хоть октаэдром сделать, хоть кубом.

— Ну способ соединения — сварка! — Важно кивнул князь, но тут же осторожно добавил, — вроде бы, насколько я могу разглядеть своим непрофессиональным взором! Освоил все-таки? И долго варили? Насколько мне помнится: электросварка толстых плит — дело трудное, требующее квалифицированных сварщиков. А здесь явно бригада поработала. Что может только радовать — ты не только сварочные аппараты ввел в обращение, но и персонал подготовил. Интересно, а сколько сварщиков понадобится на постройке корабля тонн этак в пятнадцать тысяч? Тысячи две?

— Окстись, Сережа, какие тысячи сварщиков! — улыбнулся я. — Всю эту громаду, что ты видишь перед собой, сварили за полдня три сварщика.

— Всего три сварщика? За полдня? — изумился князь. — Они у тебя реактивные что ли?

— Нет, просто у них на вооружении сварочные автоматы академика Патона![47]

— Ну, блин, удивил! — На адмирала сейчас было любо-дорого смотреть — его настроение явно улучшилось. От меланхолии не осталось и следа. — Порадовал! Это я тоже своим спецам прикажу самым внимательным образом изучить. А ты еще от управления верфями отбрехивался! При том, что какую-то, пусть сотую часть дела, но сделал! — Внезапно осознав, что только что сказал, адмирал опять помрачнел. — Да, пусть не сотая часть, но ведь даже и не десятая. Значит, резюмируя, у тебя есть стволы, и технология их производства, но нет всего остального. У тебя есть броня и способ ее быстрой сварки. Снарядные корпуса… Взрыватели… И это все?

— Ну а чего ты хотел? — даже обиделся я. — Понимаю, что работы еще непочатый край. Но мы стараемся! Пойми — никто ведь не рассчитывал, что война на пороге. Мы постепенно, но неуклонно наращивали в первую очередь именно производственную базу. А все эти винтовки, автомобили и прочее — исключительно для развития необходимых технологий, разработки оборудования, новых материалов, станков и подготовки персонала. Основные доходы мне как раз самые простые вещи приносят — рельсы и кровельное железо. Да и то — чтобы делать их дешево и делать много, пришлось новые технологии внедрять. Конструкторский отдел у меня хоть и состоит сплошь из «звезд», но хороши они в сферах, далеких от проектирования боевых кораблей. Сейчас с твоими спецами объединимся, и дело пойдет быстрее. Сам же видишь — задел есть и задел немалый! Стволы, броня…

— Задел! — чуть не сплюнул на пол Алексей, — Задел… но вы уж постарайтесь, чтобы хоть к Первой Мировой…

— К какой такой «первой мировой»? — рассмеялся я. — Ты до сих пор думаешь, что она вообще будет и начнется в 1914 году?

— Ты меня за дурачка то не держи! — вскидывается Алексей. — А то я не догадался, что любые наши действия так меняют грядущее, что оно становится крайне туманным! Вот именно из-за непредсказуемости будущего я и хочу быть во всеоружии, когда у королей кончатся доводы… Есть у тебя что-нибудь еще?

— Ну, баржи есть новые и речные пароходики… — говорю я, и лицо адмирала вытягивается. Вздохнув, Алексей только обреченно машет рукой. — Ладно, тогда пойдем все-таки пообедаем!

Мы выходим из ангара и топаем в особняк. Адмирал молчит. Молчит пока идем, молчит пока раздеваемся, молчит пока подают закуски, молчит, когда разливают суп…

— Алексей, ну что с тобой? — наконец не выдерживаю я.

— А? — князь поднимает от тарелки голову, но взгляд его направлен в третье измерение. — Я ведь в Одессу ехал, сорвавшись с катушек, мягко говоря… Мне необходимо потрошить «Особый запас» и я собираюсь это делать без ведома императора, своим произволом… Армия не даёт артиллеристов, что делать? Приходится потрошить «ЧеФешные» экипажи… а если война доберётся до Проливов? Плюс вскрывать резервные склады… И вот я заезжаю в Нижний к Рукавишникову… Какая красота и благолепие… Маузеры, калаши, пулемёты и прочие револьверы… Деревенский спецназ фабричной выделки… И что в сухом остатке? НИЧЕГО!!! Помочь в предстоящей войне друг Димыч не может НИЧЕМ!!! АБСОЛЮТНО!!! Всё показанное благолепие — выставочные экспонаты, образцы. Какая прелесть! Еремей Засечный придумал РПК… и их сделали… немножко… А я вот думаю, что случится, если японцы не будут ловить зимой мух, а экспромтом высадят пару дивизий под Владиком — песец навестит очень многих Еремеев! …Оптика, дальномеры… Бесполезняк, всё это пока бесполезняк… Вот у тебя кругом электрическое освещение, селектор на столе, а у меня на флоте матросы в кубриках при карбидных лампах сидят, а связь в пределах корабля осуществляется через переговорные трубы!

— Так в чем же дело? — Удивляюсь я. — Дай заказ! Все сделаем! И связь и освещение!

— Ладно… — адмирал немного отмякает. — Вижу, что стараешься, но к отходу флота на театр[48] уже не успеть. Да и не к чему все это пока, по большому то счету. Но заказ я все равно пришлю! А ты, Димыч, сосредоточься-ка пока вот на чем: нам в ближайшее время позарез будет нужна хорошая система механизации башен. Своих конструкторов, что помозговитей, я тебе пришлю, но и сам ты тоже постарайся — «вспомни» все что можешь! Ты вообще особо броней не заморачивайся — ее бы и без тебя сделали, пусть и похуже качеством. Делай то, что у тебя лучше всего получается — продукцию точного машиностроения! Те же торпеды, а то сейчас на вооружении такое убожество стоит! Системы управления артиллерийским огнем тоже было бы неплохо. Корабельные силовые установки, пусть и не турбины пока, но хотя бы тройного расширения. В общем — работай! На будущее!

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

— Государь, доставили секретную телеграмму с городу Берлину, — говорит Шелихов.

— Давай сюда, — интересно, что у них там произошло?

О, Господи! Телеграмма от Моретты.

«Дедушка скончался. Вилли под домашним арестом. Papa болен, и нами правит mama. Мой милый, она не желает отпускать меня и настаивает на расторжении помолвки. Я умоляю тебя: сделай что-нибудь. Ты ведь умный, сильный, ты все можешь. Я обожаю тебя.

Твоя и только твоя Моретта».

Это как же? Я ж точно помнил, что по истории старый кайзер в марте умер? Опять хронокаратели?.. Не сразу, но до меня доходит простая истина: у нас «старый стиль», и даты отличаются от канонических на несколько дней.

Нда… Фридрих и его супруга Виктория! А не много ли вы на себя берете? Так, та-ак…

— Вот что, Егор… Васильчикова, Гревса — немедленно ко мне. Шенку и Целебровскому — ждать нас в условном месте. Сбор — через два часа. Бе-е-го-о-о-ом!..

Встречаемся на снятой Целебровским специально для подобных случаев конспиративной квартире. Собрание секретное. Состав участников ограниченный. Я обвожу взглядом сидящих.

— Итак, господа, я собрал вас, чтобы сообщить пренепреятнейшее известие…

При этих словах лица присутствующих напрягаются, но по мере того, как я рассказываю нежданную новость — Шенк и Целебровский расслабляются. Что это они?

— Видите ли, Ваше Высочество… — Альбертыч, как всегда при посторонних, само воплощение субординации и этикета. — Сама по себе проблема — пустяковая! Мне даже непонятно — зачем вы пригласили меня и Петрови… Владимира? Вон сколько вокруг вас умных и преданных людей! — при этих словах Гревс горделиво задирает подбородок, а Васильчиков кидает на Целебровского подозрительный взгляд. Для моего верного «Председателя КГБ» до сих пор непонятна причина, по которой я приблизил к себе этих… случайных, по мнению князя Сергея, людей. А Альбертыч продолжает, — Всех дел — ухлопать этого онкологического! Но сделать это чисто, чтобы не засветиться.

— Чтобы даже в страшном сне никто и никогда не связал преждевременную кончину императора Германской империи с нами, грешными… — добавляет Шенк.

Вот блин! Похоже, кайзер Фридрих, не процарствуешь ты свои 99 дней…

Васильчиков яростно трет виски.

— Государь, а что если… Может, не стоит кайзера? Ему ведь и так недолго осталось… Может, стоит попробовать устроить побег самой принцессе? — Ого! А ведь это предложил не кто иной, как ротмистр Гревс. Чувствуется положительное влияние Шенка: еще месяц тому назад, непоседа Гревс с первых минут встречи начал бы излагать «высокому собранию» свой гениальный план: «Мы ползем, ползем, ползем, а потом — ша-арах!» А теперь надо же, кайзера пожалел… Кроссавчег!

— И как вы себе это представляете, ротмистр?

— Ну, это мы еще, конечно, покумекаем, но в принципе… Первое: необходим корабль. Быстроходный, но неприметный. Организовать «зеленую тропу» до Ростока из Берлина, ложные дорожки отхода — на Варшаву, Копенгаген и Гамбург. Кстати, тут если мы и засветимся — не страшно. Одно дело — покушение, другое — соединение двух любящих сердец…

Однако! — думаю я, — откуда что берется? Здорово его там Шенк гоняет. И не только в плане физподготовки, как выясняется. «Зеленая тропа»… «ложные дорожки»… нахватался терминов!

А, собственно… почему бы и нет? Я смотрю на Альбертыча. Он бездумно глядит в потолок, словно после выкатывания идеи с покушением дальнейшее его не касается. Понятно! Обиделся, что от важных дел ради пустяков оторвали. Я перевожу взгляд на Шенка. Тот задумчиво кивает. Гревс светлеет лицом — как же, его наставник одобрил план. Васильчиков оставляет в покое свои виски, и уже что-то стремительно черкает в записной книжке.

— Ну, тогда — с Богом! Считайте, что высочайшее разрешение на операцию, — я лихорадочно перебираю в уме все классические произведения, в которых описывается побег невесты к избраннику, но не найдя ничего подходящего заканчиваю, — операцию «Бегство» вами получено.

Тут же от Целебровского следует пинок ногой под столом. Ну, что еще? Ах, да… совсем забыл, а Альбертыч, старый волк напомнил: название операции не должно раскрывать ее суть. Ладно, потом исправим на что-нибудь нейтральное, вроде «Операции «Ы». Так, ладно… Что там дальше?

— Насчет корабля — это к Сер… к Генерал-Адмиралу. Остальное — сами по необходимости. Да, и вот еще что. Организуйте доставку Моретте телеграммы следующего содержания: «Люблю. Придумал. Подожди чуть-чуть. Твой Ники».

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Она сидела на диване, изо всех сил стараясь не разреветься. Только что от нее вышла мать, Виктория-Александрина, новая императрица Германской Империи. Мама, мама, как же ты можешь?! Она закусила губу, снова вспоминая жестокие слова матери:

— …Я понимаю твои чувства, Моретта, но и ты должна понять: как принцесса Гогенцоллерн, ты не имеешь права жертвовать политическими интересами Империи в угоду чувствам. Твой брак с этим русским, — боже, какое брезгливое выражение на ее лице! — противоречит интересам твоей Родины. И потому я настаиваю на том, чтобы ты, именно ты, написала ему письмо, в котором сообщишь о расторжении помолвки!..

Когда мать первый раз сказала ей об этом, в тот страшный день — день кончины дедушки, она бросилась, было к брату. Вилли всегда помогал ей, он нежно любит Ники, как брата и друга. Но у покоев Вилли стояли гренадеры, скрестившие штыки, когда она попыталась прошмыгнуть в дверь. Вечером за ужином мать заявила, что Вилли — под домашним арестом. Все что удалось сделать — это послать через фрейлину записку с криком о помощи в русское посольство…

А теперь и ее свобода передвижения сильно ограничена. Конечно, дюжие гренадеры не стоят под ее дверьми, но маменька приставила к ней своих фрейлину и камеристку — чопорную англичанку леди Челси и громадную, прямо-таки нечеловеческого роста шотландку Элизабет Дьюл. Они следят за каждым ее шагом, роются в ее бумагах, допрашивают ее камердам и горничных. Ведь предлагал же ей Ники взять двух-трех девиц из России. Тогда она отказалась, а теперь… Слезы поползли по ее щекам: сейчас русские, верные и преданные как kazak’и ее любимого, были бы ее главными союзниками и помощниками… Она даже представила себе, что сейчас могла бы слышать русскую речь и…

…В первую минуту, услышав протяжные русские слова, перебиваемые шепелявой английской речью фрейлины, она не поверила своим ушам. Говоривший по-русски энергично выругался. Моретта слегка покраснела — однажды, еще в Гатчине, она уговорила подвыпившего Ники перевести ей несколько наиболее часто слышимых фраз, и вот теперь одна из них, наиболее непристойная, прозвучала в Городском Дворце. Если верить тому, что она только что услышала, некто совершенно не верит в благородное происхождение леди Челси, называя ее самкой собаки и женщиной легкого поведения. Мало того — говоривший состоял с матерью фрейлины в интимных отношениях, да не простых, а тех, что называют «французской любовью».

Буквально отшвырнув пытавшуюся загородить дорогу мисс Дьюл, в комнату ворвался kazak, которого Вильгельм выпросил у Ники в тот памятный приезд в Россию. Увидев Моретту, русский вытянулся во фрунт и, нещадно коверкая немецкие слова, громогласно отрапортовал:

— Ваше Императорское Высочество! Я послать от ваш брат! Приказ — передать Вам в рука. Лично.

Kazak протягивает сложенный вчетверо лист, извлеченный из-за обшлага мундира. Она схватила его с такой поспешностью, словно это был глоток воды, предлагаемый жаждущему в пустыне. Мелкий, твердый почерк брата. «Любезная сестра, дорогая моя малышка Моретта. Мне сообщили, что твое письмо доставлено адресату. Он принял живейшее участие в наших непростых обстоятельствах. Зная характер нашего друга и кузена, я полагаю, что тебе не долго осталось ждать встречи с предметом твоей любви. Я благословляю тебя. Твой брат, кронпринц Вильгельм. P.S. Сожги записку. Не стоит волновать матушку»…

Рассказывает старший урядник атаманского полка Степан Шелихов

…Так что вот, обретаюсь я ныне в городе Берлине. Город ничего себе, но супротив Питера пожиже будет. Служу при принце Вильгельме, донскому бою его обучаю. Ужо два года, на третий пошел. Это меня наш цесаревич определил. А вернее сказать: не цесаревич, а брат мой молодший, Егорка. Теперь, правда, уже не Егорка — подымай, брат, выше! Ординарец Его Императорского Высочества Наследника Престола Всероссийского, подхорунжий Егор Шелихов, а не абы кто!

Наш-то цесаревич вовсе прост да душевен. С атаманцами — запросто, иной раз из одного котла кулеш хлебал, лозу рубил, пластунскому делу обучался. За удаль да за воинскую сноровку, он брата Егора к себе и приблизил. Таперича братан мой — ого! рукой не достанешь!

Правда, толку нам с братьями не много было. Егор-то лишнего ничего у цесаревича не просил никогда. Если б батюшка наш, Николай Александрович, пошли ему Господь многия лета, письмецо Егорию не отправил, в котором поинтересовался, как, мол, Егор, братья твои там поживают? — вовсе ничего и не было нам с того, что брательник в свите. А уж теперь: брат Николай — полусотней командует, брат Фрол — урядник, отцу с матерью в станицу почитай чуть не каженный месяц подарки, а я — при Вильгельме, будущем ерманском императоре. И тож человек не последний…

Вот, к примеру, вчера — после того, как господин Вильгельм со мною в фехтовальной зале косточки друг дружке помяли, велел он мне в город идтить, да кой-какие письма поразнести. Письма я поразнес, а на обратной дороге подходит ко мне человек. Наш, рассейский, ежели по мундиру судить — советник титулярный.

— Не скажешь ли, братец, час который? Часы вот позабыл…

Сунулся я было за часами, да чувствую: в руку мне бумажка тычется. Пока соображал: что за оказия такая, глядь — ан человек-то тот уж и дале пошел. Обронил только так небрежно: в пять часов, мол, завтра, на Александрплатц, в вокзале.

Только ушел он, я в кондитерскую завернул. Кофею там спросил, сижу, будто пью, а сам бумажку осторожно развернул — ого! Письмецо от брата моего, Егора! «Здорово, братан — Степан-великан (так он меня в детстве звал). Тому, кто весточку сию передаст, доверяй как батьке родному. Что велит — делай. А за то выйдет тебе великая слава и Государю нашему (так они про меж собой цесаревича именуют) большую службу сослужишь. За сим, брат твой, хорунжий Атаманского полку, Егор».

Перечитал я еще раз. Рука братнева, евойные буковицы завсегда кривоваты. Ох, как взлетел — хорунжий! А про то, чтоб тому, титулярному, подчинится — ясен вопрос! Видать, тут дело государево…

…Вот и стою я, стал быть, у входа на платформу. Народищу — тьма. Одни куда-то спешат, по делам своим. Другие — просто глазеют, интересуются. Ну и я, вроде как со вторыми вместе…

— Здравствуй, братец. Что ж это ты здесь стоишь, а в ресторацию не зашел?

Оглянулся я. Тот самый, титулярный. Только сегодня не в мундире, а в партикулярном. Принял меня за локоток и в ресторацию. Себе чаю спросил, мне — стопку очищенной. Пока сидели, он мне все и обсказал: зачем прибыл, какой от меня службы ждет, и для Вильгельма письмо от цесаревича передал. Да еще пакет такой, увесистый. За ним велел следить пуще глаза. Честно обсказал: деньги там для принца германского от нашего цесаревича. Мол, как он сейчас под арестом сидит, пригодятся. Обговорили мы, как он мне весточки передавать будет, что, да где, и пошел он дале, а я еще посидел, а потом, только что не наметом — к Вильгельму.

Письмо он прочел, пакет с деньгами вскрыл — аж прослезился. Своим двум ближним офицерам: Ойлибурху[49] и этому… фамилия у него смешная… Вальдурзею[50] показывает, вот мол, какой у меня друг и брат в России. И меня, по плечу хлопает: быть тебе, Штефан (эдак он меня, на ерманский манер зовет), быть, говорит, тебе у меня дворянином и офицером в гвардейских уланах. А потом написал записку да велел срочно отнесть ее сестре своей, нашего цесаревича нареченной, принцессе Виктории…

Рассказывает кронпринц Вильгельм

…Идея, предложенная подполковником Васильчиковым, крайне взбудоражила не только меня. Даже моя добродетельная Дона[51] и та пришла в нервное состояние, узнав, правда без подробностей, план дерзкого побега Моретты. Друг и доверенное лицо Ники прибыл в Берлин инкогнито, но я сразу узнал его по описанию своего kazak’а. Prince Serge[52] предложил организовать исчезновение Моретты из оперы. Это единственное место, куда Моретта может выезжать, не привлекая подозрений, где присутствует множество людей, проследить и проверить которых невозможно. Абсолютно.

За дело мы взялись уверенно и, я бы, наверное, определил, радостно. И помочь Ники, следуя заветам незабвенного дедушки, и насолить матушке, которая просто помешалась на своей англофилии и русофобии. Конечно, на нее слишком сильно повлияла болезнь папеньки, но все же нельзя так забываться!

Дона сообщила maman о своем намерении посетить оперу. «Тангейзер» не слишком любим матушкой, но, однако ж, она не стала противиться, полагая, что мрачная и торжественная музыка соответствует моменту и общему настроению, а мораль оперы возможно наставит сестренку «на путь истиный». Ее согласие простерлось настолько, что она даже сама пригласила Моретту, избавив тем самым моего верного Штефана от необходимости вновь прорываться с боями в ее апартаменты.

Вечером Дона и Моретта отправились в театр. Я не поехал с ними. Не только из-за того, что вместе со мной в театр отправилась бы целая толпа маменькиных шпионов и соглядатаев. Но и потому, что был рад провести вечер с моими любезными Вильгельмом и Фридрихом.[53] С ними я до ночи играл в лошадки и солдатиков, изображая взятие Седана.

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Когда maman предложила ей поехать в оперу, она не поверила своим ушам. Ей не только разрешат выехать из дворца, но и даже повидаться с милой Доной, супругой Вилли. И пусть вместе с ней поедут эти противные леди Челси и мисс Дьюл! Пусть она будет слушать совсем неправильного Вагнера (в глубине души она была согласна с Тангейзером). Зато, как приятно снова оказаться там, где она была вместе со своим Ники, там, где они шептали друг другу божественные признания под божественную музыку…

В ложе она сидела слева. Конечно, ей очень хотелось сесть рядом с Доной, но мерзкая леди Челси нагло влезла между ними. И вот теперь, вместо того, чтобы держать за руку свою невестку, она вынуждена нервно теребить свой жалобно похрустывающий веер, лишь бы чем-то занять руки…

— Моретта, здесь сегодня так жарко, — громко прошептала Дона, повернувшись к ней и ласково глядя ей прямо в глаза. — Я позабыла веер в карете, ты не будешь столь любезна, не одолжишь мне на минутку свой?

Она передала веер. Показалось, или нет? Дона чуть заметно кивнула головой и немножечко скосила глаза, словно указывая… Куда? На дверь?

Что с вами, Ваше Высочество? Вы совсем не смотрите на сцену, — леди Челси (Будь она проклята!) вперила свои светлые глаза в нее, словно воткнула раскаленные иголки. Внезапно она подумала, что давешний kazak был прав, называя ее разными нехорошими словами!

Послушно повернувшись, Моретта уставилась на сцену. Но действие не занимало ее. Отец болен, и если… Она гнала от себя эти мысли, но они снова и снова возвращались к ней. Ведь после отца на престол взойдет Вилли, а он не собирается противиться ее счастью. Боже мой, мама, что же ты наделала?..

— Моретта, благодарю, — снова жаркий шепот Доны. Что? А, невестка протягивает ей обратно веер. И снова этот непонятный взгляд. А это что такое?..

Из сложенного веера торчит уголок бумажки. Она чуть отвернулась, загораживая веер от маменькиных соглядатаев, вытащила листок, развернула… «После песни о вечерней звезде, выйди в туалетную комнату. Тебя ждут».

По телу пробежала судорога, словно от гальванизма. Сердце застучало часто-часто, жаркая кровь прилила к лицу. Он… он пришел за ней, он не забыл, он примчался на помощь, как рыцарь из древних баллад, по первому же зову своей возлюбленной! На сцене запел хор рыцарей, и теперь он показался ей гимном торжества любви…

В третьем акте, как только смолк Вольфрам, она поднялась, и неслышно прошмыгнула к выходу. Теперь туалетная комната… Вот она…

— Государыня, прошу вас, — негромкий, удивительно знакомый голос. — Прошу вас проследовать за мной.

Она обернулась. Перед ней склонился в изящном поклоне человек в офицерском мундире прусского гвардейца.

— Prince Serge! — прошептала она и уже громче произнесла по-русски, — Ya rata vas vid’et.

— Государыня, сейчас не время для церемоний, прошу меня извинить! — Васильчиков крепко взял ее под локоть. — Нам нужно торопиться…

— К Ники? — спросила она, замирая от сладкого ужаса.

Васильчиков чуть усмехнулся:

— В конечном итоге, — разумеется, к государю. Ну, а сейчас, — он протянул ей длинный, подбитый мехом плащ с капюшоном, — Сейчас я прошу вас, государыня, дайте мне вашу шляпу и наденьте вот это.

Внезапно на нее накатила какая-то апатия. Ноги стали ватными, руки плохо слушались. Бегство! Это слишком серьезный шаг, хотя… Не понимая, что происходит, она сняла шляпу и протянула ее Васильчикову. Тот немедленно закутал Моретту в длинный плащ, скрыв капюшоном лицо почти целиком. Она успела заметить, как князь Сергей протянул ее шляпу какой-то молодой женщине. Моретта вяло удивилась тому, что незнакомка, надев шляпу, стала удивительно похожа на нее.

Васильчиков влек ее вниз по лестнице, на ходу давая короткие приказания еще нескольким людям, торопившимся рядом:

— Владимир Семенович, вы — на вокзал. С актрисами рассчитаетесь не ранее, чем отъедете от Берлина на сорок верст. Лубенцов! Постарайтесь по дороге в Гамбург наделать побольше шума! Федор!

— Карета готова, ваш-ство.

— Давай!

Только оказавшись в карете, Моретта снова стала приходить в себя и воспринимать окружающее. Скосив глаза, она наблюдала за тем, как Васильчиков, серьезный и нахмуренный что-то быстро написал в блокноте, вырвал листок и сунул его куда-то вперед, на козлы:

— Передать немедля!

Она вздохнула:

— Ах, любезный князь, как все же жаль, что… — она запнулась, — что цесаревич сам не смог приехать…

Губы князя вновь тронула легкая ухмылка:

— Ох, государыня, если бы вы только знали, каких трудов стоило уговорить государя не ехать за вами лично…

Через два часа они были в Потсдаме. Вихрем пронеслись по ночным улицам, остановились у вокзала:

— Прошу вас, государыня. Нам надо поторопиться. Поезд на Копенгаген отходит через четыре минуты…

Она несколько испугалась, когда поезд проезжал через Берлин, но усталость и нервное напряжение взяли свое. Уютно свернувшись калачиком, она замерла в своем плаще, точно мышка в норке. Мерный перестук колес убаюкивал…

— Государыня, — негромкий голос вторгся в царство Морфея.

Она с трудом оторвалась от видения милого Ники, открыла глаза. Перед ней стояли навытяжку рrince Serge и еще двое, в штатском платье, с выправкой офицеров русской гвардии:

— Государыня, мы миновали границу Рейха и теперь находимся на территории Дании. Вашей аудиенции просит принц Фредерик…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Ночью меня разбудил раскрасневшийся Гревс. Внешне бесстрастный он протягивает мне листок с расшифровкой телеграммы из Берлина:

— Государь, вы просили сообщать новости из Германии безотлагательно, — говорит он.

А голос все-таки чуть подрагивает. Ясно, парня просто распирает. Ну-с, почитаем… «Срочно. Секретно. Объект «А» доставлен к месту назначения. Мероприятия прикрытия осуществлены согласно директиве «Туман». Результат положительный». Молодцы. Ей богу, молодцы!

— Александр Петрович! Прошу вас немедленно уточнить сроки прибытия моей невесты в Россию. Место прибытия — Либавская бухта? Или Васильчиков что-то изменил? Павлу Карловичу передайте: на его ответственности экстренный поезд. Классный вагон, два салон-вагона и, там, места для обслуги. Чтоб стоял под парами.

— Вас понял, государь. Прикажете исполнять?

— Исполняйте.

Теперь можно попробовать доспать… Сколько там времени осталось? О-хо-хо. Золотой «Буре» ехидно сообщает, что можно уже и не ложится, ибо до прихода Егорки и начала утреннего сеанса «русской гимнастики» осталось не более полутора часов. Ладно. Сяду, почитаю, что там у нас Минфин по поводу Финляндии насочинял…

…После неизменного рукопашного боя, даже не дав мне позавтракать, на доклад прибывает неугомонный Гревс. Похоже, что он тоже не ложился. Ротмистр приносит записку от курирующего операцию Шенка (Целебровский, сказав, что не собирается участвовать в этом «маскараде», самоустранился).

Четким разборчивым почерком в записке написано:

Группа Васильчикова сообщает, что поездка прошла успешно. Находившаяся в прикрытии группа лейб-гвардии корнета Лубенцова оторвалась от преследования и, благополучно пересекши границу Империи, направляется в Варшаву. Группа прикрытия лейб-гвардии поручика фон Смиттена задержана в Берлине. В настоящий момент генеральным консулом уже подготовлена нота об их освобождении. Не позднее полудня завтрашнего дня Ее Высочество покинет пределы Датского королевства.

— Спасибо, ротмистр! — Гревс краснеет от похвалы. Ну, еще бы! Его первая самостоятельно проведенная тайная операция. Шенк только технические советы давал, а задумка и воплощение — чисто местное, в романтическо-рыцарском духе. Интересно, какими словами будут описывать произошедшее будущие хронисты-биографисты? Эге… Не о том думаю, а ротмистр стоит, мнется… Видимо, еще какую-то информацию сообщить желает, но не хочет важным раздумьям своего государя мешать.

— Вы, Александр Петрович, еще что-то сказать хотели?

— Э-э-э-э… Смиттен попался, так мы их и инструктировали, чтобы в случае чего не боялись, сопротивления не оказывали, а спокойно сдавались. Чего-чего, а расстрелять его не расстреляют, а любой срок, который он за это получит, всяко-разно не больше трех месяцев будет.

— Благодарю вас, ротмистр! И вот еще что… Мастерство должно вознаграждаться! Так что вертите дырки!

Гревс вытягивается во фрунт, и, кажется, собирается начать орать уставные фразы типа: служу отечеству, царю-батюшке, трудовому народу (нужное подчеркнуть!),[54] но я машу ему рукой — потом, все изъявления благодарности — всё потом!

Значит, завтра она отплывает. Очень хорошо. Стало быть, послезавтра мне выезжать. Та-ак-с…

Пора и делами заняться — надо бы уже с батюшкой по поводу назначения Димыча поговорить. Сколько можно откладывать?

Аудиенцию у Александра мне выбивать надобности нет. Каждый день я у батюшки с докладом и просьбами ошиваюсь. О-хо-хо, ну, с богом:

— Батюшка, вот прошу вашей высочайшей резолюции…

Государь император склоняется над листом и читает, медленно шевеля губами. Господи, как же это я не замечал, как он постарел! С того страшного дня, когда его захватили иновременцы, он очень сильно сдал. В шевелюре блестит седина, лицо осунулось, пошло морщинами, руки заметно дрожат… За всеми этими мыслями, я как-то не сразу замечаю, что Александр уже дочитал и теперь пристально смотрит на меня. Артиллерийским залпом в уши бьет утробный рык:

— И как прикажете это понимать?

М-да… Кто ж это решил, что старый медведь менее опасен, а? Александр, тем временем, продолжает рычать:

— Ты что это, Колька, о себе возомнил? Какой-такой Рукавишников? Что за фендрик выискался?

— Батюшка, поймите, это совершенно необходимый нам человек. Это один из моих друзей, человек искренне преданный России, промышленник. Дядюшка Алексей просил его занять эту должность для улучшения нашего фло…

— Алешка?! Опять он воду мутит?!

Набираю в грудь побольше воздуха:

— Видите ли, батюшка, мы с дядюшкой обсуждали различные кандидатуры людей, способных провести модернизацию существующих мощностей судостроительной промышленности, и, по результатам тщательного отбора, я смог рекомендовать ему Александра Рукавишникова, обладающего большим потенциалом, обширными познаниями в области экономики и торговли, располагающего технически грамотным персоналом и суперсовременным механическим и станочным парком. Его завод в состоянии выполнять самые сложные технические заказы, и, на данный момент, является наиболее модернизированным промышленным предприятием Империи. Исходя из этого…

Император прерывает этот вдохновенный монолог и подозрительно вперивается в меня своими слегка выкаченными глазами:

— Николай, а ты сам-то понимаешь, чего сейчас мне нагородил? Твой Рукавишников хоть один корабль построил?

— Кх-м… Возможно… пару барж…

— Что?!!

— Батюшка, да какая на хрен разница — построил — не построил? Главное, что этот человек может найти людей, которые сделают проект и людей, которые воплотят проект в металле. А также нужные для постройки материалы и оборудование. И не возьмет лишней копеечки сверх оговоренной суммы!

— Ну, чтобы купчина и не воровал?..

— Батюшка, я ручаюсь за Рукавишникова, как за самого себя!

— Ладно, ладно, Колька, чего ты раздухарился? — Примирительно говорит Александр. — А все ж не бывать такому, чтоб разом из грязи — да в князи!

— Батюшка, я очень прошу вас, поверьте мне. Этому человеку просто необходимо взять на себя руководство верфями Балтики. Я клянусь вам всем, что для меня свято: это будет сделано исключительно для блага Империи. А руководить нашими чиновниками, этим крапивным семенем, без высокого чина — согласитесь, отец, это просто абсурд.

Александр встает из-за стола и проходится по кабинету. Внезапно он круто оборачивается ко мне:

— Всем что свято клянешься? Ну, что ж, Колька, выбирай тогда: или твой протеже — генерал, или твоя свадьба с немочкой, от которой матушку до сих пор коробит. И как?

М-да уж… Задали вы мне задачку, Ваше Величество… Моретту упускать нельзя, но и Димку без генеральства оставлять никак не выходит… Вот и выбирай… Ладно, Димыча надо прямо сейчас на пост ставить — даже один год промедления потом аукнется… А свадьба… Свадьба может подождать… Помнится, что-то подобное было у реального Николая с его Аликс… когда свадьбу до последнего момента запрещали? А, где наша не пропадала: соглашусь на Рукавишникова-генерала, а с Мореттой… Ну, отложим в конце концов на годик-другой, мотивируя трауром по деду Вильгельму, а несколько позднее — по папеньке Фредерику…

— Я согласен, Ваше Императорское Величество. Прошу вас утвердить высочайший рескрипт о присвоении господину Рукавишникову Александру Михайловичу чина действительного статского советника.

Император внимательно смотрит мне в глаза. Потом проходит из угла в угол кабинета, останавливается передо мной и снова пристально смотрит мне в глаза. Висит драматическая пауза.

— Даже так? Слушай, сын, он что, действительно, ТАК нужен?

— Да, Ваше Императорское Величество.

— И ты согласен?.. — вновь этот же давящий пристальный взгляд.

— Согласен.

Новая, еще более долгая пауза. Внезапно он хлопает меня по плечу с такой силой, что я аж приседаю:

— А ты — молодец, Колька, молодец. Умеешь за своих постоять! Видать, и вправду, слишком уж нужен тебе этот человечек, — он широко улыбается. — Да успокойтесь вы, Ваше Императорское Высочество, — Александр довольно точно копирует мои интонации, — будет твоему Рукавишникову чин, будет. Только сперва, дай-ка я с ним сам погорю. Посмотрим, что у моего сына за фавориты такие объявились. Давай свой рескрипт! — Император берет бумагу, еще раз перечитывает ее и молча сует в ящик стола. Сиречь — «кладет под сукно»… До выяснения…

— Но, Ваше Импера… — глухо начинаю я, но замолкаю на полуслове.

Черт! Как хорошо было пару лет назад, когда я мог, подпоив императора водкой с кокаином, подсунуть на подпись любую бумагу… Эх, а если и сейчас?.. Или — так и вообще — устроить вне срока «Происшествие в Борках», но уже без чудесного спасения? Как говорится: Хоть вы мне, батюшка, и симпатичны, но… «Ничего личного, это просто бизнес»!

— А с Мореттой я тебе свадьбу не запрещаю, — внезапно огорошивает Александр, — Тебе, пожалуй, запретишь, так ведь ты втихаря, а тут дело государственное…

Император отворачивается к столу. Я смотрю на его ссутулившуюся фигуру. Боже мой! А я еще страдал, что один тут оказался! Вот кто на самом деле одинок. А я, скотина такая, о покушении думаю! Подхожу к нему сзади, обнимаю, как могу крепко, этого великана:

— Рара, простите меня, — ничего другого в голову не приходит. — Простите меня…

На глаза навернулись предательские слезы. Ведь он один, совсем один! А тут еще я…

— Ну-ну, — медвежий бас звучит успокаивающе. Чудовищная лапа гладит меня по голове, — ты что это, наследник, расчувствовался, а?

Он бормочет что-то ласковое, а я вдруг с особенной остротой понимаю: я здесь чужой. Абсолютно чужой!..

…На следующий день, перед занятиями по рукопашному бою, Шелихов принес мне телеграмму от нашего посланника в Копенгагене барона Толя. Отжав «воду» из славословий и велеречий почтеннейшего дипломата, на выходе я получил следующее: «Принцесса Виктория отправляется сегодня на корабле «Эльсинор».

— Егор! Вели, что б на поезде были готовы. Через пятнадцать минут выступаем. Завтрак и все прочее — уже в поезде.

— Слушаю, государь.

За дверью моих покоев разносится повелительный голос Шелихова, потом приглушенный топот ног. А вот интересно, это что ж за корабль они там, в Датском королевстве, к перевозке ценного груза припрягли? Поди, яхта какая-нибудь. Или, может, крейсер?..

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Два дня в Дании промелькнули как одно мгновение. Ночь, проведенная в особняке Мольтке дворца Амалиенборг, который, после страшного несчастья восемьдесят четвертого года, стал основной зимней резиденцией датской королевской семьи,[55] встречи с королем Христианом, королевой Луизой и принцем Фредериком, посещение глиптотеки Ню Карлсберг и географического общества — все это слилось в один сплошной, цветной фейерверк, который, наконец, закончился хмурым зимним утром на палубе шхуны «Эльсинор».

Опасаясь лишних обострений с Германией, датский король не рискнул оправить беглую принцессу на военном корабле. Вместо этого была подготовлена обычная каботажная шхуна, правда заново выкрашенная и имеющая паровую машину. Экипаж «Эльсинора» в срочном порядке заменили на военных моряков, а команду принял настоящий капитан-лейтенант Датского Королевского флота. И теперь шхуна, остро пахнущая свежей краской, ожидала ее в порту.

Когда она, закутанная все в тот же меховой плащ, сопровождаемая князем Васильчиковым и его молчаливыми спутниками («Моя маленькая русская свита» — неожиданно пришло ей на ум), поднялась на борт, стоявший на причале принц Фредерик отсалютовал ей обнаженной шпагой, а взвод гвардейцев сделал «на караул» — только тогда она, наконец, с пронзительной ясностью поняла, что с прежней жизнью покончено и обратной дороги нет и никогда уже не будет. Теперь она больше не принцесса дома Гогенцоллерн, а супруга наследника русского престола, будущая императрица великой державы, раскинувшейся на половину материка.

Неожиданно она вспомнила Баттенберга. Недавно до нее дошли слухи о романе ее бывшего избранника с какой-то актрисой. Она попыталась представить себе, как бы сложилась ее жизнь, если бы не Ники. Ее Ники. Неужели этот человек, этот фигляр, этот фальшивый Гессен-Дармштадский принц, мог обнимать ее, и она не сбрасывала с отвращением его мерзких рук, а наоборот, испытывала удовольствие от его прикосновений?! Ее передернуло от омерзения. Какое счастье, что Ники так мало знает о ее отношениях с этим выскочкой. В душе она тут же поклялась себе, что никогда, никогда-никогда не то что не посмотрит, а даже и не подумает ни об одном мужчине кроме ее самого лучшего, самого дорогого, самого главного на свете человека — ее Николая! «А когда у тебя родится сын — что ты будешь делать?» — тут же спросила она себя и невольно рассмеялась своим мыслям тихим счастливым смехом.

— Как приятно видеть вас в добром расположении духа, государыня!

Это Васильчиков, который неслышно подошел и стоит у нее за спиной. Она повернулась к князю:

— Prince, скажите, как скоро мы прибудем… — она запнулась, подбирая слово, — когда мы будем… на Родине?

Васильчиков словно не заметил того, что она назвала Россию «Родиной». Он щелкнул крышкой часов:

— Если погода будет нам благоприятствовать, то через тридцать часов мы сойдем на отчий берег.

Краешком глаза она заметила на внутренней стороне крышки какую-то гравировку. Видимо рrince Serge проследил направление ее взгляда и протянул ей часы. Они оказались неожиданно тяжелыми («Это платина», — пояснил Васильчиков). На внешней стороне крышки был изображен воин, пронзающий мечом убийцу, замахнувшегося кинжалом на ничего не подозревающую женщину в русском наряде. Она открыла крышку:

— Скажите князь, а что здесь написано?

— Это от государя, — его голос потеплел, в нем появились горделивые нотки. — Он подарил мне эти часы в знак дружбы…

… Через три часа небо, и без того хмурое, потемнело, задул пронзительный ветер. «Эльсинор» стало ощутимо раскачивать.

— Государыня, вам лучше пройти в свою каюту. Погода…

— Да-да, князь, я уже иду.

Маленькая каюта в надстройке была, скорее, похожа на большой ящик, чем на маленькую комнату. Узкая кровать, ящик для письменных принадлежностей, совсем маленький шкаф, в который с трудом мог поместиться ее плащ. Она легла на постель, прикрыла глаза. Скоро, совсем скоро рядом будет ее Ники, и ее будет окружать море огней Петербурга, будет греметь музыка и она, вся в белом… Мир качался вместе с каютой, и она не заметила, как уснула…

…Удар! Еще удар! Еще! Еще! Она едва не упала с кровати. Попыталась встать. Новый удар чуть не свалил ее с ног. «Что это?» — подумала она и, когда новый удар сотряс все вокруг, закричала:

— Что это? Что это?!

В каюту вошел один из русских, поручик Блюм:

— Государыня, вам лучше остаться в каюте. Погода отвратительна. Капитан говорит, что мы попали в один из весенних штормов, столь частых на Балтике.

— Шторм? — вскинулась она. Так вот что это за удары! — Настоящий шторм? Но, обер-лей… — она запнулась, — но, поручик, это удивительно интересно! Я хочу посмотреть.

Блюм обреченно вздохнул:

— В таком случае, государыня, прошу вас надеть вот это, — в его руках появилось пальто и шляпа из грубой материи.

Она закуталась в свой меховой плащ, надела поверх непромокаемую одежду и вышла наружу. Тут суетились матросы, тянули какие-то веревки, закрепляли их и проверяли на прочность узлы. Порыв ветра обдал ее ледяными солеными брызгами, палуба резко ушла у нее из-под ног и она чуть не упала. Блюм подхватил ее под руки, но в этот момент судно качнуло в другую сторону. Она ощутила, как желудок словно бы поднялся вверх и оказался в горле. Зажав рот руками, она судорожно метнулась к борту…

…Блюм и Васильчиков удерживали ее, а она, все никак не могла прийти в себя. В какой-то момент ей показалось, что там, за бортом, было бы намного лучше. Седая вода, по крайней мере, гарантировала избавление от этих непрекращающихся мук. «Боже, — простонала она в одну из минут кажущегося улучшения, — боже, вот как ты караешь непослушную дочь…»

…Ей казалось, что этот кошмар никогда не закончится. Закрыв глаза, ощущая мучительные стыдные позывы, она склонялась над бурным морем, удерживаемая русскими офицерами и датскими моряками. Но все на свете имеет конец. И вот она, разбитая и больная уже лежит на постели в своей каюте, а в изголовье стоит брезентовое ведро. В голове пронеслось: «Какое счастье, что ОН не видит меня сейчас! Тогда ОН навеки разлюбил бы свою несчастную Моретту…»

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

В дороге я не находил себе места: опоздать на встречу к нареченной — это, знаете ли, как-то не «комильфо». Экстренный поезд домчал нас до Вильно за десять часов. А по сведениям, полученным от «дядюшки» Платова, Моретта проделает путь от Копенгагена до Либавской бухты часов за тридцать. И вот интересно — кто погорячился — машинисты или я, торопыга? Ну и куда теперь девать лишние двадцать часов, хотел бы я знать? Никто не подскажет?

Решение, в конце концов, найдено. Чем отираться в Либаве, уж лучше сделать короткую остановку здесь. Ладно, навестим генерал-губернатора, да и город осмотреть не мешает: все-таки губернский город, без малого сто десять тыщщ населения, торговля развитая. Есть что посмотреть…

Генерал-губернатор, генерал-лейтенант Иван Семенович Каханов, производит на меня самое благоприятное впечатление. Я неплохо знаю его младшего брата Михаила, с которым то и дело сталкиваюсь в Государственном совете. Неглупый мужик, один из горячих сторонников моей «финской программы». И старший брат у него тоже не подкачал. Тоже не глуп, хотя бы по первому впечатлению, образован, радушен и хлебосолен. Впрочем, о последнем судить сложно: все-таки принимает он не кого-нибудь, а цесаревича!

Правда, за обедом генерал-губернатор был явно потрясен. Еще бы: вот уж кого Их Высокопревосходительство не ожидали увидеть у себя за столом, так это казачков-атаманцев! Однако, надо отдать ему должное: справился он с собой быстро. Но от комментариев все же не удержался:

— Ваше Императорское Высочество, простите мне эту вольность, но я, хоть и слышал о ваших странных демократических обычаях, полагал эти слухи простым преувеличением…

Что ж имеет смысл пояснить ему кое-что:

— Господин генерал-лейтенант. Я думаю, что в походах вам доводилось есть с солдатами из одного котла, не так ли? Ну, а чем же поход отличается от повседневной жизни? Если я доверяю этим людям свою жизнь, то неужели я побрезгую сесть с ними за один стол?

Атаманцы гордо расправляют плечи, и Иван Семенович предпочитает быстренько перевести разговор на другую тему…

… Мы благополучно ночуем в Вильно, а поутру, прицепив к нашему поезду вагон с лошадьми, позаимствованными в расквартированном поблизости Изюмском гусарском полку, отбываем в Либаву. Шесть часов дороги пролетают мгновенно…

— …Павел Карлович, распорядитесь, чтобы немедленно по прибытии выводили лошадей. И дайте команду: пусть заседлают еще в вагоне, в пути.

Ренненкампф, почувствовав ответственность момента, моментально исчезает. М-да: вот уж воистину с корабля — на бал. А вернее: с поезда — в седло!..

Поезд сбавляет ход и, выпустив облака пара, останавливается у небольшого вокзала. На платформе стоит почетный караул из солдат какого-то заштатного армейского полка. Походя, интересуюсь названием полка и от ответа Ренненкампфа чуть не проглатываю папиросу. 164-й Закатальский. ЗАКАТАЛЬСКИЙ, а?! Действительно: «Умри, Денис, лучше не напишешь!»

Оркестр играет встречный марш, мне навстречу торопится толстенький подполковник. Как бы повежливей его отшить? Ну, не втолковывать же ему, что «цигель, цигель, ай-лю-лю»…

Слава богу, подполковник и сам не желает затягивать мероприятия. В принципе, он прав: сейчас его солдатики (наверняка лучшая рота лучшего батальона!) стоят толково и готовы пройти парадным маршем… ну, не то, чтобы «без сучка, без задоринки», но нормально. А вот если они постоят еще чуть-чуть, начнется нервное перенапряжение. Ну, голову готов поставить против дырявого гривенника — в Закатальском пехотном со дня сформирования не было ни одного члена царской фамилии, не то, что члена правящей семьи!

Лошади поданы и мы уже в седлах. Ну, аллюр три креста марш! Вихрем проносимся по улочкам Либавы и вот уже берег. Так, что у нас тут?

Собственно портом, как комплексом сооружений для погрузки/разгрузки и безопасной стоянки судов здесь пока не пахнет. В реале сооружение порта началось только в 1891 году. У нас, скорее всего, начнется несколько раньше. Нет причалов и пирсов, но вдоль берега размещается несколько десятков, если не сотня-другая, разнообразных плавсредств. От небольших одноместных лодочек, до десяти-двенадцатиметровых рыбачьих баркасов. Часть этой «посуды» вытащена на песок, но большинство привязано к вбитым в полосе прибоя столбикам. А вот дальше… дальше… Ну, блин, я собой горжусь! Это ж надо: так подгадать умудрился!

Примерно в полутора километрах от берега на якорь встает парусник под датским флагом. Ну, не мареман я, не мареман! А посему, разобраться, исходя из парусного вооружения, шхуна это или, допустим, барк, абсолютно не в состоянии. Зато я вижу, что с борта этого, весьма симпатичного парусника спускают большую шлюпку, и в нее спускается по трапу несколько человек, причем совершенно очевидно, что одна из них — женщина! Вот только не надо мне ля-ля про какую-нибудь экзальтированную дамочку, решившую прибыть сюда эдаким экстравагантным путем к непутевому мужу, купцу пятой гильдии Абрамсону![56] Нет уж, не может такого быть!

Шлюпка довольно лихо движется к берегу. Ну, теперь уже даже видно, что в шлюпке, промеж прочих, сидит князь Васильчиков собственной персоной.

— Государь, Сергей там. — Радостно сообщает Ренненкампф, соскучившийся по своему другу. — Значит, и государыня — тоже.

Что-то новенькое. К тому, что я — «государь», я уже привык, но они уже и Моретту начали именовать «государыней»! Быстро, однако, сориентировались…

Шлюпка уже совсем близко. Пора красиво закончить эту классическую авантюру…

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

В шлюпке она сидела точно на иголках. Из всего окружающего мира она видела только группу всадников на берегу. Один из них, стоявший чуть впереди остальных, никак не мог оставаться на месте, и его конь переминался с ноги на ногу, то приседал назад, то вдруг рвался вперед. «Ники, мой Ники! Я уже иду к тебе!»

Ей казалось, что, несмотря на все усилия матросов, шлюпка совсем не движется. Внезапно Ники послал коня вперед, и тот, подняв тучу брызг, мгновенно вынес своего седока прямо к ним. Она не успела удивиться или испугаться, как он наклонился над бортом, крепко обхватил ее рукой и поднял в седло. Она обняла его:

— Ты ждал меня? Скажи, ты ждал меня?

Он молчал, только быстро целовал ее счастливое лицо. Затем, привстав в стременах, он махнул рукой:

— Коней господам офицерам! К поезду, орлы, марш!

Она гладила его лицо, а он сжал ее в крепком объятии и тихо шептал прямо в ухо: «Любимая! Любимая! Любимая!» Она смеялась, подставляя лицо ветру. Вот оно счастье, которого наконец-то дождалась принцесса дома Гогенцоллерн.

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Только в конце февраля я наконец-то нашел время проверить, как Горегляд распоряжается теми немалыми средствами, которые я регулярно отправлял на строительство химкомбината. А за полгода, кроме пятисот тысяч рублей чистыми деньгами, на эту стройку ушли стройматериалы, примерно на ту же сумму. И это все, не считая широкого ассортимента труб и емкостей из легированных сталей. А еще Горегляд потребовал прислать квалифицированных строителей, в основном каменщиков и бетонщиков, в количестве 470 человек, и почти всех сварщиков, занятых на строительстве второй очереди ТЭЦ.

Гигантская, сравнимая по площади со Стальградом, строительная площадка химкомбината раскинулась в пяти километрах от берега Волги. Это место Афанасий Иванович выбирал лично, руководствуясь одному ему известными соображениями безопасности для производства и окружающей среды. Вот только рабочим и инженерам приходилось жить на территории стройки в бараках, чтобы не наматывать ежедневно по десятку километров на работу и обратно.

Хорошо хоть, что Горегляд не забыл про почти полное отсутствие скоростного и надежного транспорта — иначе все потребные для строительства материалы приходилось бы возить гужевыми повозками по грунтовой дороге. В первые же дни была проложена линия узкоколейки, затем еще две, и проблем с доставкой грузов у нас не возникло. Сейчас одна из веток перешивалась на широкую колею.

Но не все еще было у нас гладко… В частности, устроить нормальное шоссе так и не удосужились. Был только более-менее укатанный зимник, в настоящее время, по причине резкой оттепели, начавший расползаться. К сожалению, данное обстоятельство я обнаружил, только выехав на это… «направление». Не послушав уговоров едущих со мной Еремея и Александра, я продолжил движение. Дурацкое упрямство не позволило мне повернуть и добираться до стройки по «железке». В результате мы затратили на дорогу почти два часа. Чуть не сломали в колдобинах по пути ось новенького автомобиля, два раза капитально застревали в промоинах. Только чудо и помощь Еремы и Саши позволили мне все-таки добраться до цели. После этого счастливого события я отметил для себя, что от Стальграда к химкомбинату надо проложить нормальную гравийку, или даже полноценную бетонную или асфальтовую магистраль. Дабы не въезжать каждый раз в возводимое «светлое грядущее» по залитым грязью колдобинам….

Поиски Горегляда на обширной, разбитой на четыре изолированных сектора, стройплощадке заняли еще почти час. Четыре отдельных зоны мы спланировали для лучшей структуризации довольно многопрофильного химического хозяйства и обеспечения безопасности. В секторе «А» должен был разместиться полноценный нефтеперегонный завод. В секторе «В» — производства порохов и взрывчатых веществ. Сектор «С» — резина, пластмассы и искусственное волокно. Сектор «Д» был самым обширным, там должно было разместиться общее химпроизводство.

Конечно, можно было спокойно дождаться Афанасия в конторе, благо дежурный инженер предлагал выпить чаю, но я решил попутно поискам осмотреть строительство. Увиденное меня откровенно порадовало — в одном из секторов уже стояли построенные корпуса и вовсю шел монтаж оборудования. А три остальных были в разной степени готовности, причем в двух уже стояли здания. Короткая инспекция показала, что порядок на стройке армейский, строгий. Каждый бригадир четко знал свой участок работ и мог внятно доложить, чем он в настоящий момент занимается, что будет делать завтра, какие материалы и инструменты для того потребны и сколько всего времени займет работа на данном участке.

Сопровождающий меня Александр без устали крутил ручку портативной кинокамеры — последней разработки нашей лаборатории точной механики. Съемками Ульянов увлекся еще в прошлом году. Но в отличие от моего «братца» Сергея, позиционирующего себя как кинохудожника и снимавшего только пейзажи и видовые сценки, Саша стал скорее кинохроникером. Не сомневаюсь, что скоро в кинотеатрах Стальграда появятся новые фильмы: «Строительство химкомбината набирает обороты» и «Рукавишников на открытии первого цеха химического завода». Снятый Александром во время визита Олегыча практически рекламный ролик «Цесаревич Николай и купец первой гильдии Рукавишников на испытаниях первого в мире автомобиля» произвел прошлой осенью настоящий фурор.

Самого Горегляда я вытащил из какого-то жуткого переплетения трубопроводов, где он в компании своих инженеров увлеченно проверял сварные швы.

— Ну, Афанасий Иваныч, чем порадуете? — спросил я после взаимных приветствий. — Когда уже первый крекинг будет?

— Александр Михалыч, вот умный вы человек, но, видимо, плохо учили в школе химию, — усмехнулся Горегляд. — Вот на хрена нам крекинг?

— То есть как это? Вроде бы бензин от этого лучше становится, нет?

— Нет. То есть не совсем так, — Горегляд посмотрел на меня чуть устало. Таким взглядом смотрела на меня учительница физики в шестом классе, когда я пытался сам добраться до некоторых физических постулатов. — В процессе крекинга увеличивается выход бензина в процентном отношении к сырой нефти. Причем высокооктанового. Ну, так я и хочу вас спросить, Александр Михайлович: для чего вам высокооктановый бензин в больших количествах?

— Ну… двигатели мощнее станут, верно?

— Вот уж нет. Вы двигатель с такой степенью сжатия еще лет сорок разрабатывать и доводить до ума будете.

— Ну уж и сорок! — возмутился я. — Максимум лет десять!!!

— А когда доведете, так я вам октановое число любой ароматикой повышу. Так что сейчас обычная перегонка гораздо быстрее и дешевле. Да и керосин с мазутом как бы не более востребованы.

— Это точно… — важно кивнул я. — Вот вторую очередь котельного цеха ТЭЦ мы полностью на жидкое топливо переводим.

— Вот и отлично! — кивнул Афанасий Иванович. — В секторе «А», где мы запланировали разместить НПЗ, я сейчас монтирую простейшие перегонные кубы. Через месяц я вас просто залью топливом!

— Через месяц вряд ли получится! — я покачал головой. — Пока навигация на Волге не откроется — нефти в промышленных количествах не будет! А уж когда танкер на воду спустим…

— Ничего, один месяц я могу подождать! — улыбнулся Горегляд. — Но перегонка — это просто. Это вы и без меня могли сделать. А для общего развития химической отрасли сейчас гораздо нужнее бензол и азотная кислота. И потому мне нужен катализаторный цех, а до сих пор на него даже проекта нет.

— Да ведь дал же я вам и проектировщиков, и строителей…

— Дали, за что вам большое человеческое спасибо. Только вот кто им объяснит, ЧТО проектировать? И как объяснит? А ведь катализаторы — только первый шаг…

Эх, зря я химию в школе плохо учил. Горегляд высыпает на меня столько информации, что уже через пять минут я перестаю понимать не только его речь в целом, но даже отдельные слова воспринимаю как-то смутно. Ох, сколько ж ему надо!..

— Вот что, Афанасий Иваныч, остановитесь, — мой голос напоминает о том самом вопящем в пустыне. — Хотите, я свяжу вас с Менделеевым? Мы с ним уже два года переписываемся. А уж он выведет вас на Зелинского, Лебедева и прочих… Думаю, что если вы их заинтересуете, то они вам непременно помогут. Они вообще люди чрезвычайно увлекающиеся. Особенно Дмитрий Иванович.

— Хочу! — немедленно отвечает Горегляд. — Вы еще спрашиваете! Да я всю жизнь мечтал Менделееву руку пожать!

— Ну, раз это дело частично улажено, то давайте поговорим о первоочередных задачах. Раз с топливом вопрос практически решен, то переходим ко второму пункту нашей программы: синтекаучук!

— Простите, Александр Михалыч, он вам срочно нужен?

— Вот как вы думаете, Афанасий Иваныч, из чего мы сейчас прокладки для двигателей делаем?

— Из асбеста…

— Это для головки блока цилиндров. А для поддона картера, бензонасоса, фильтров?

— Из пробки. Натуральной. Из Южной Америки возите…

— А покрышки?

— Из натурального каучука!

Я вздохнул настолько тяжело, что будь поблизости три сотни зажженных свечей — они были бы задуты.

— Это нам сейчас, когда производство минимально, хватает пробки и каучука. А когда двигатели и автомобили сотнями штук пойдут… Мы ведь сейчас конвейер разворачиваем… Неужели так и будем сырье из Южной Америки возить? А если вдруг война с Англией и бритты море перекроют?

— Да, я знаю, Александр Михалыч… — кивнул Горегляд, — всё это я знаю… И непременно дам вам резину, но чуть позднее. Но первым делом я в секторе «В» разворачиваю производство аммиака и азотной кислоты. А это минеральные удобрения и пироксилин. Ведь и пороха нам, в преддверии войны с Японией, понадобится много. Будь вам нужен черный порох — я бы его уже тоннами гнал. Но ведь вам нужен бездымный пироксилиновый… А чуть позднее начнем производство жирных кислот, помните, вы напалм просили, да и для моющих веществ… Затем производство синильной кислоты… Это для красителей и бризантной взрывчатки. Так что… все идет своим чередом! И от графика мы пока не отстаем!

— Вот хорошо бы, Афанасий Иваныч, и дальше по графику идти!

— Будем стараться, Александр Михалыч! — бодро сказал Горегляд, и я ему поверил — он в лепешку разобьется, сам будет на стройке ночевать и всех работников до полусмерти загоняет, но производство остро необходимых нам веществ будет налажено в срок. — Ну, раз мы главные вопросы обсудили, то позвольте обратиться с личной просьбой?

— Конечно, Афанасий Иваныч, чем могу — непременно помогу!

— Дело в том, что у меня есть небольшое хобби… — смущенно потупился Горегляд. — Впрочем, пойдемте, сами увидите, здесь недалеко.

Мы прошли к большому скоплению временных складов. Как и везде на стройке, здесь был строгий порядок — большие сараи стояли стройными рядами. Каждый ряд и каждый склад был пронумерован. Каково же было мое удивление, когда Горегляд привел нас к отдельно стоящему небольшому строеньицу без всяких номеров. Ну, небольшим этот сарайчик был только по здешним масштабам, на фоне своих гигантских соседей. А так в нем было почти пятнадцать метров в ширину, а в высоту добрых пять… Ворота Горегляд открыл своим ключом.

Внутри стоял самолет. Вообще-то нет — мое зрение подвел резкий переход от дневного света к темноте ангара. Это был не самолет, а… дельтаплан? В общем, что-то с крылом… Точнее определить было нельзя, так как у этой конструкции отсутствовала обшивка. Был только голый каркас из стальных труб, деревянных реек и проволочных растяжек.

— Вот! — с теплотой в голосе сказал Горегляд, гордо показывая на…

— Афанасий Иваныч, это вы?!.. — опешил я. — В смысле — это ваша конструкция? А что это?

— Должен был получиться дельтаплан, — усмехнулся Горегляд. — Но подвели материалы! Стальные трубы, даже самого маленького диаметра слишком тяжелы, а деревянные рейки нужной толщины — слишком хрупки.

— Погодите-ка, Афанасий Иваныч…. — я никак не мог прийти в себя. Вот что угодно ожидал от Горегляда, вплоть до портативного атомного реактора, но чтобы дельтаплан… — Вы хотите сказать — будь у вас подходящие материалы, вы бы сделали настоящий дельтаплан? Летающий?

— Ну не ползающий же! — рассмеялся Горегляд. — Непременно летающий, Александр Михалыч! Вот именно о материалах я и хотел вас попросить. Я знаю, что вы уже пару лет производите алюминий, причем в товарных количествах. Мало того — с прошлого года делаете легированный сплав, который в наше время звался дюралюминием, а у вас называется…

— Империум… — кивнул я. — Это из какой-то фантастической книжки…

— Я так и понял, что из фантастической… — кивнул Горегляд. — Но вот беда — чего вы только из алюминия не делаете, даже котелки и ложки, что по здешним временам, я считаю, просто разбазаривание ресурсов…

— Из империума мы кожухи пулеметов штампуем! — обиделся я. — И…

— Да, Бог с вами, Александр Михалыч, я вас ни в чем не упрекаю! — махнул рукой Горегляд. — Отрабатываете технологию получения алюминия и штамповку из него — ну и отлично! Но вот чего вы не делаете — это трубок!

— Так они сейчас просто не востребованы… — по инерции сказал я, но тут же прикусил язык. — Ага, Афанасий Иваныч, я вас понял! Немедленно по возвращении я распоряжусь, чтобы из империума сделали трубки. А какого размера?

— Диаметром в пятьдесят миллиметров и толщиной стенки в миллиметр. Длина — ну чем больше, тем лучше.

— Афанасий Иваныч, а как вы?.. — я попытался удовлетворить свое любопытство.

— Вы хотите узнать, где я научился делать дельтапланы? — переспросил Горегляд. — О, это очень долгая история. Пойдемте в мою бытовку, я напою вас чаем и расскажу.

Горегляд тщательно закрыл ворота ангара и педантично запер большой навесной замок. Но воспользоваться гостеприимством Афанасия нам не удалось — жилой отсек, в котором размещался главный инженер колоссального химзавода, был настолько мал, что в нем с трудом помещалась узкая койка, шкафчик для одежды, столик, два табурета и небольшой кульман. Поняв, что даже вдвоем попить чайку в такой конуре будет весьма затруднительно, мы прошли в столовую для ИТР.

Обед закончился два часа назад, мы пропустили его, пока лазили по стройке, и теперь помещение было абсолютно пусто. Худая, стервозного вида стряпуха машинально рыкнула на нас, когда мы заходили. Мол, обед давно закончен, жрать нечего, а если мы не успели — то сами виноваты, терпите до ужина. Но, разглядев входящих, хозяйка пищеблока вдруг стала приторно вежливой. Усадила нас на, как она сказала, самые лучшие места. А на столе, словно по мановению волшебной палочки, тут же появилась белоснежная скатерть. Я молча кивнул Ереме и Саше на соседний столик и они понятливо пересели. Нечего им предстоящий рассказ Афанасия слушать, рановато им… Хватит с них оговорки Горегляда про «наше время»… Впрочем, их столик тоже украсился скатертью.

А потом настал черед угощения. Глядя на то, как постепенно, по мере появления на столе новых блюд, расширяются от удивления глаза Афанасия, я дал зарок инициировать тщательную проверку этой столовой вообще и конкретной стряпухи в частности. Ибо если самый главный начальник поражен присутствием наваристого борща, соленых грибов, розового сала, запотевшего графинчика водки, то чем его и инженеров кормят в обычные дни? К счастью стряпухи, тут же выяснилось, что в столовой Горегляд не питается, потому как просто не успевает. Обычно он перехватывает чуть ли не на бегу пару булочек и стакан чая. Эх, надо приставить к Афанасию специального человека, чтобы следил за питанием, одеждой и жильем. А то Горегляд, энтузиаст хренов, уморит себя быстрее, чем построит комбинат.

Мы выпили по рюмочке, закусили салом с грибочками и стали торопливо хлебать горячий борщ. Только сейчас я почувствовал, как проголодался. Видимо, Горегляд тоже. Разговор пришлось отложить. Столовский сервис продолжал поражать чудесами — не успели мы доесть первое и налить по второй, как нам принесли тарелки с большими кусками жареного мяса и гарниром из вареной картошки. С этим блюдом мы расправились уже неспешно, первый голод был утолен. На десерт нам подали моченые яблоки, чай и вазочку с крупными кусками колотого сахара. Прихлебывая из стакана, Горегляд, наконец-то, начал рассказ.

— Видите ли, дорогой Александр Михалыч, я довольно бывалый дельтапланерист. Естественно, любитель.

— Постойте-ка, Афанасий Иваныч, но ведь дельтапланы появились только в семидесятых годах двадцатого века, а вам тогда уже было…

— Да, мне тогда уже больше шестидесяти лет было.[57] Я к пенсии готовился, считал, что жизнь закончена. Как сейчас помню: 1976 год — размеренное, даже несколько нудное существование главного инженера хорошо отлаженного предприятия. Я тогда уже вдовцом был, дети взрослые, отдельно живут. Вот и жил, как маятник — на работу, с работы, газетку перед сном, а утром все снова. И вдруг — старый приятель Петя Осинкин приносит журнал «Техника-Молодежи» со статьей Михаила Гохберга, а там чертежи дельтаплана «Вымпел», описание полетов… Это было как взрыв — у меня снова появилась Цель жизни.

И начали мы с Петей лазить по свалкам — подходящие материалы искать. Нам повезло набрести на целую кучу труб из дюралюминия Д-16 диаметром пятьдесят миллиметров и толщиной стенки один миллиметр, наверно от какого-нибудь павильона, мы их тут же утащили и начали творить в моей двухкомнатной квартире свой первый рогалл.

— Рогалл? — переспросил я.

— Да, рогалл — так мы называли первые простейшие дельтапланы — по имени Френсиса Рогалло, изобретателя гибкого крыла. Петина жена — тоже уже пожилая, интеллигентная дама, только страдальчески вздыхала, когда мы строчили парус на ее новенькой швейной машинке. Постепенно дельтаплан приобрел близкие к схеме «Вымпела» очертания. И вот в августе 1977 года мы с Петей едем в Коктебель. А там… сборка аппарата и предвкушение полета… — Горегляд мечтательно закатил глаза. — Место сбора было у подножия Горы, под памятником планеристам тридцатых годов — изумительной стеллы с планером Антонова наверху, который вращался, как флюгер и показывал всей округе, куда дует ветер. Эх… Наверно мне здорово повезло, что начало обошлось без травм, хотя консольных труб и труб трапеции было поломано немало…

— Простите, Афанасий Иванович, а из чего вы обшивку делали? — я грубо прервал воспоминания ветерана.

— Вы будете смеяться, но первую обшивку мы сделали из… зонтов! — огорошил меня Горегляд и хихикнул. — Я помню как занятно это смотрелось при подлетах — крыло вспухало такими забавными шишками… И это никого не удивляло, что характерно! В начале начал очень многие использовали для парусов весьма экзотические материалы — вплоть до ткани из болоньевых плащей, накрахмаленных льняных простыней или палаточного брезента. Нет, ну потом, когда мы уже вошли в сообщество, нам подсказали, какую ткань лучше использовать и где ее взять.

— А сейчас какую ткань хотели использовать?

— Сейчас выбора вообще нет… — посмурнел Горегляд. — Хотел взять шелк. Для прочности — с двойным перекрытием. Тянется, зараза, да и воздух пропускает. Или хлопчатобумажное полотно пропитать чем-нибудь вроде каучука… Тяжеловато получается… Конечно лучше дождаться, когда запустим выпуск капрона… Но это ж сколько ждать?!

— Надо бы вас, Афанасий Иваныч, еще и с Жуковским познакомить… — задумчиво сказал я.

— А у вас и с ним контакт налажен? — удивился Горегляд.

— Да, и довольно плотный контакт! — ответил я. — Он даже несколько раз приезжал в Стальград. Консультировал сам и получал консультации от меня и моих инженеров. Думаю, что если вы с ним скооперируетесь, то первый в мире самолет будет построен отнюдь не братьями Райт и уж всяко раньше 1904 года. А легким, компактным, но достаточно мощным двигателем я вас постараюсь обеспечить. Пусть и в единичном экземпляре!

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Мы возвращаемся в столицу ранним февральским утром. Погода на улице, прямо сказать, не Питерская. Солнце словно взбесилось, лупит с небес ярко, по-весеннему, и штыки преображенцев на Варшавском вокзале пускают нам в глаза веселых зайчиков. Нас встречают по высшему разряду: император с императрицей, полдесятка великих князей, едва ли не половина двора… Углядев из окна здоровенный сводный оркестр, я вдруг тихо прыскаю в кулак, представив, что сейчас эти «маэстры» врежут марш Мендельсона. Хотя, если бы вопросом встречи занялся кто-нибудь из моих одновременцев — запросто могло бы произойти!..

Увидев столь внушительный комитет по встрече, Моретта ошпаренным котенком кидается к зеркалу, проверить, все ли в порядке с туалетом, прической, боевой раскраской и пр. Хотя переживает она, по-моему, зря. Мало того, что девочка мне нравится и без всяких там дамских хитростей и уловок, так еще и папарацци в этом времени не наблюдается, и зафиксировать момент, когда «графиня изменившимся лицом бежит к пруду» со сбитой набок прической и улетевшей шляпкой просто некому! Но женщина есть женщина! Всегда и в любом времени!

Император сам подходит к нам. Рядом смешно семенит маменька-Дагмара, пытаясь догнать своими ножками великана-супруга.

— Здравствуйте, дети, — гремит Александр.

— Как добрались, ваше высочество? — интересуется maman.

Моретта, счастливо улыбаясь, рассказывает о перипетиях своего путешествия. С особым интересом император выслушивает ту часть рассказа, где «Эльсинор» остановил для досмотра немецкий миноносец. Досмотровая команда поднялась на борт и мгновенно обнаружила среди напряженно молчащих датчан Васильчикова, Блюма и Исаева (взятого в группу исключительно ради фамилии), стоящих с молчаливой решимостью в глазах и револьверами в руках. Троица готовилась защищать бесценный груз, приходивший в это время в себя после шторма на койке в каюте. Наличие на шхуне такого «груза» потребовало личного вмешательства командира миноносца, лейтенанта цур зее Вильгельма фон Ланса. Последний, узрев Моретту, вытянулся во фрунт, пожелал счастливого пути «прекрасной незнакомке» и на рысях увел «кайзермаринеров» обратно на свой корабль. Не успел датский экипаж прийти в себя после пережитых волнений, а русские офицеры — отпустить курки револьверов и убрать их до лучших времен, как с миноносца грянул орудийный салют, а на мачтах взвился флажный сигнал: «Желаем счастья!» Моретта мне все уши прожужжала этой историей. Надо будет этого лейтенанта наградить чем-нибудь приличествующим ситуации…

Александр раскатисто хохочет, маменька тоже улыбается. Ну, вроде бы тут все в порядке. Значит, скоро и свадьбу сыграем. Желательно, правда, выждать до июля, чтобы «братец Вилли» принял участие в торжествах уже на правах законного «хозяина земли германской». А может и не стоит ждать, чтобы мы с Мореттой могли на законных основаниях принять участие в торжествах по случаю его коронации. А, ладно, там разберемся…

В полдень Моретта заканчивает знакомство со своим новым двором и, наконец, я могу заняться делами. Первое: вызвать в Питер Димку. Пора узнать, что там батюшка с ним решил? Но это не к спеху. А вот другое — гораздо интереснее…

… Еще на подступах к кабинету мне радостно сообщают, что моей аудиенции добивается Финляндский генерал-губернатор, генерал от инфантерии Гейден. Надо принять и не затягивать…

— Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество — в кабинет, в сопровождении двух атаманцев, входит высокий старик.

— Проходите, Федор Логгинович, присаживайтесь. Как я полагаю, вы просили принять вас по поводу новой финской программы?

Он тяжело садится в кресло, затем внимательно разглядывает меня, откашливается и начинает:

— Ваше Императорское Высочество. Вот уже семь лет, по воле вашего венценосного отца, занимая пост генерал-губернатора княжества Финляндского, я, по долгу службы, был ознакомлен с предложениями вашего императорского высочества по…

От обилия лишних слов мне неудержимо хочется зевнуть. Так, ну, пора этот поток останавливать. «Дай отдохнуть фонтану»…

— Федор Логгинович, простите, но я вас перебью. Вы хотите знать, знаком ли я с разработанной вами программой, а также высказать свои замечания по поводу моей, верно?

Генерал-губернатор удивлен, но все же утвердительно кивает.

— Первое: с вашей программой я знаком. По основным пунктам, а именно: назначить на государственные посты только чиновников, знающих русский, усилить и углубить преподавание русского языка, подчинить имперскому контролю органы массовой информации — возражений нет. Полностью разделяю и приветствую. Как дополнение, могу предложить декрет о запрещении использовать шведский язык в качестве официального. По второму вопросу — слушаю вас внимательно. Только умоляю вас, Федор Логгинович, оставьте эти славословия и титулования. А то в потоке слов смысл теряется.

Сказать, что Гейден удивлен — ничего не сказать. Он несколько раз открывает рот, собираясь начать речь, но снова закрывает его и молчит. Наконец, он собирается с мыслями:

— Ваше Императорское Высочество. Я, — он снова на секунду умолкает, но потом решительно продолжает, — я полагаю некоторые пункты из вашей программы преждевременными. Введение на территории княжества общеимперских налогов нанесет непоправимый удар местным промышленникам и купечеству…

— Интересно, а как же русские промышленники и купечество справляются? За что ж вы соотечественников так не любите, Федор Логгинович?

— Но, вы должны понять, что введение таких налогов, — он делает упор на слове «таких», — приведет к возмущению в финском обществе. Возможно даже к открытому бунту.

— И что же? Для чего, в таком случае, на посту генерал-губернатора находится боевой генерал, да еще и начальник Генерального штаба в прошлом? Мне кажется, что в случае бунта вы будете знать, что делать!

Ого! Проняло! Гейден расправляет плечи и выпячивает украшенную орденами грудь:

— Разумеется, Ваше Императорское Высочество может быть уверен, что любая попытка мятежа будет немедленно пресечена в корне!

— Замечательно, Федор Логгинович! Другого ответа я и не ждал. Тогда, что же вас смущает?

— Однако, Ваше Императорское Высочество…

— Вот что, Федор Логгинович, давайте-ка вы будете обращаться ко мне «Николай Александрович». Так короче и проще.

— Слушаюсь, Николай Александрович. Меня только весьма смущают финские части… — он вытаскивает платок и промокает им вспотевший лоб. — Ведь ваше предложение об их расформировании с включением личного состава в строевые батальоны, расквартированные на остальной территории Империи, может тоже вызвать… м-м… беспорядки.

— И в этом случае?.. — я умышленно предоставляю ему право самому закончить свою мысль.

— В этом случае мне может не хватить имеющихся под ружьем войск.

— Не волнуйтесь, Федор Логгинович. Вы получите под свое начало столько войск, сколько необходимо.

— В таком случае, ва… Николай Александрович, я могу только отметить, что я восхищен столь детально проработанной программой, которую вы сумели составить в столь юном возрасте. Я полностью поддерживаю ваши предложения и, если мне будет позволено, готов немедля приступать к их осуществлению…

Он еще долго расхваливает меня и воспевает мои таланты. Несмотря на эту бесконечную осанну, мы все же умудряемся обсудить детали совместной работы, мероприятия, необходимые к первоочередному исполнению и шаги, которые последуют за этим. Тут он толков, деловит, не стесняется перебивать меня и спорить, когда считает неправым. В конце концов, мы расстаемся вполне удовлетворенные друг другом. Это хорошо, что мы нашли с ним общий язык. Человек он умный, дельный и программу мою будет претворять в жизнь со всем усердием. Хороший человек. Жаль только, что в ближний круг ему уже поздновато. Не поймет. А, ей-богу, жаль!..

…Вечером в Зимнем малый, «неофициальный» прием. Дабы еще сильнее позлить доченьку Виндзорской вдовы, я рекомендую Моретте отправить ее родителям телеграмму с просьбой о прощении и выражением совершеннейшего счастья от ее нынешнего положения без пяти минут жены русского наследника. Пусть «порадуется», змеюка британская. И супружника своего полудохлого пусть порадует. Глядишь, он от такой радости на неделю раньше загнется. Какая ж я, все-таки, сволочь, аж самому приятно!

На приеме ко мне подходит генерал-адмирал.

— Здравствуй, mon neveu,[58] представь меня своей очаровательной избраннице!

Моретта смотрит на Алексея несколько удивленно, но послушно подает ручку для поцелуя и говорит:

— Я очень рада знакомству.

Я делаю шаг в сторону и увлекаю генерал-адмирала с собой:

— Бляха, дядюшка, ну ты даешь! Какой «представь»?! Вы ж знакомы, она в Питер приезжала!

— Серьезно? — Платов смотрит на меня с подозрением. — Ты уверен? То-то я думаю, где я её видел… Ах, да! Вспомнил! Это же еще до моего вселения было. Генерал-адмирал приехал на тот приём уже изрядно «нагрузившись» в Гвардейском экипаже. «Мама-папа» сказать мог, стоял прямо, но вместо Моретты в воспоминаниях одна белая шляпка с цветочками. Ладно, проехали… Ну так что решил мой венценосный брат по поводу назначения Рукавишникова?

— Дядя, поимей совесть! Я только сегодня с поезда, здесь — с невестой. Ну, я что, сейчас все брошу и начну Александра пытать по поводу Димыча?

— Поимейте совесть… и совесть тут же поимели, — улыбается Платов, — У нас тут вечный бой — покой нам только снится! Ладно… Понимаю, у тебя дополнительная нагрузка появилась. Одного дня тебе на отдых хватит? На фиг ты нам здесь нужен с диагнозом «нервное истощение». Но и ты меня тоже пойми, мне скоро за семь морей отправляться, а здесь бардак на верфях. Толковый задел на будущее даже в проекте отсутствует.

Вот ведь зараза… Не было печали… Раньше делал что хотел, а теперь — что коллеги скажут!

…Утро встречает меня пронзительным визгом. Подпоручик Махаев, в простоте душевной, как обычно влетел в мою спальню поднимать меня на утреннюю «гимнастику» и, ненароком, пробудил Моретту. Уснуть мне удалось только часа за два до рассвета (и Моретте, само собой, тоже), так что разбудить меня было весьма проблематично. Чего не скажешь о моей ненаглядной. Видимо, события последних дней сильно потрепали ей нервы, так что спала она, как говорится, вполуха и полглаза. Явление Махаева, которого она спросонья приняла то ли за грабителя, то ли за террориста, произвело на нее неизгладимое впечатление. В результате мне пришлось битых полчаса утешать и успокаивать свою нареченную. Однако привыкайте, ваше высочество. При дворе русского наследника вас еще и не то ожидает…

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Этот день был, без сомнения, самым лучшим, самым прекрасным днем в ее жизни. Санкт-Петербург, расцвеченный флагами, императорская чета, принявшая ее удивительно ласково и, конечно же, Ники, который не отходил от нее ни на шаг. Она перезнакомилась со своим новым двором — молодыми фрейлинами, камер и статс-дамами, которых ей любезно предоставила императрица Мария. Старшая статс-дама, Анна Энгельман, хлопотала и заботилась так трогательно, словно обрела давно потерянную дочь…

… А вечером был прием и бал. Ники, милый Ники, зная, что у нее нет с собой никаких нарядов, списался с братом Вилли и получил все нужные размеры. И на новой родине ее ждал целый великолепный гардероб! Императрица прислала ей изумительный гарнитур — диадему, кольца и серьги — с великолепной бриллиантовой осыпью и теперь она могла блистать на балу так, как и положено невесте русского наследника.

На балу к ней с поздравлениями подходили родственники Ники. Ей особенно понравился великий князь Сергей, преподнесший очаровательный подарок — платиновый бювар, украшенный uralskimy samotsvetamy, русскими гербами и ее монограммой. Ей так понравился подарок, что она даже хотела уделить Сергею Александровичу вальс, но вдруг заметила, как Ники поморщился и прошептал одному из своих kazak’ов:

— Uznay, kto etogo pidora nadoumil podarky delat’. Zavtra dolojish, — и ответ kazak’а — Ne bespokoysia, batushka-gosudar’. Uznaem, kto etogo mujelojtsa sprovоril…

Слова были непонятны, но тон, которым они были произнесены, не оставлял сомнений: Ники очень недоволен. Тогда она попросила Энгельман перевести…

Услышав вопрос, Анна Карловна поперхнулась, покраснела, но, собравшись с духом, все же объяснила ей смысл услышанного. Она ошарашенно посмотрела на старшую статс-даму, запунцовела. «Как странно, — подумалось ей, — ее Ники, ее славный, увлекающийся, романтичный Ники, оказывается таким чопорным, таким нетерпимым к обычным «светским шалостям»… Впрочем, это было к лучшему: она помнила наполненные мукой глаза Доны, когда брат крепко обнимал графа Эйленбурга. «По крайней мере, — решила она, — я буду избавлена от таких неприятных сцен!..»

Потом был гром оркестра, вихрь танца, твердая рука, обнимавшая ее талию. Было искристое шампанское, прекрасное русское вино, похожее на любимый ею рейнвейн, только слаще. Ники сказал, что оно называется Zimljanskoe, и она дала себе слово при первой же возможности послать такого вина милой Доне и любимым сестрам. А потом были покои цесаревича, и прекрасная, волшебная ночь…

…Утро следующего дня было на удивление безобразным. Сначала она ужасно перепугалась, увидев в спальне чужого. Оказалось что это — один из адъютантов Ники, пришедший звать его на какую-то «русскую гимнастику». Нечуждая спорту, который усиленно внедряла маменька, и знакомая с Мюллеровской гимнастикой, она решила посмотреть, чем занимается ее любимый, а может и самой показать что-нибудь. Ведь недаром ее фрейлины там, в Берлине, говорили, что она удивительно привлекательна, когда в купальном костюме делает упражнения герра Мюллера… Увиденное потрясло ее до глубины души. Оказалось, что в русской гимнастике мужчины просто колотят друг друга. Да еще как колотят! Она чуть не потеряла сознание от ужаса, когда на Ники кинулись рrince Serge и двое kazak’ов. Ей показалось, что ее любимого сейчас просто убьют. В страхе она зажмурилась, но когда открыла глаза, то увидела, что один из kazak’ов лежит на полу, беззвучно открывая рот, второй — сидит, бессмысленно выпучив глаза, а Ники наклонился над Васильчиковым:

— Извини, Сергей, не рассчитал. Рука-то цела?..

Позже за завтраком она твердо потребовала от жениха прекратить эти ужасные занятия. К ее изумлению Ники решительно, хоть и мягко, отказал ей. «Ничего, — подумала она. — После свадьбы, мой милый, мы еще вернемся к этой теме…»

… Не менее ее поразил завтрак. Когда в поезде к завтраку собрались офицеры и ординарцы, она решила: это из-за того, что вагон тесен. То же самое было и во Франции, но то был путешествие. Однако во дворце оказались те же обычаи…

— Милый, мне так хотелось позавтракать с тобой вдвоем…

— Но мы же и завтракали вместе, вдвоем.

— Ты не понял: я хотела позавтракать только с тобой вдвоем, — она укоризненно посмотрела на него. — Зачем ты позвал всех своих офицеров, kazak’ов, солдат?

— Видишь ли, счастье мое, они же охраняют нас. Так разве же можно не посадить их за стол?

— Пообещай мне, милый, — она прижалась к нему и погладила по щеке, — обещай мне, что отныне мы будем завтракать только вдвоем, да?

Оказалось, что и этого тоже не будет. А после завтрака Ники и вовсе убежал заниматься какими-то отвратительными делами и оставил ее одну. Она сидела, надувшись и думала о том, что пока можно потерпеть, но вот уж после свадьбы… После свадьбы она наведет здесь порядок. Настоящий прусский порядок…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

К моему несказанному удивлению, несмотря на всю кутерьму по подготовке моей с Мореттой свадьбы, венценосец не забыл своего обещания по поводу Рукавишникова и все-таки вызвал его для собеседования. А посему, через несколько дней после нашего возвращения, ко мне, замордованному до крайности проблемами с финансами, Финляндией, училищами и Мореттой, ворвался Димыч собственной персоной:

— Оле… — тут только он соблаговолил заметить, что мы в кабинете не одни и моментально выправился, — Ваше Императорское Высочество, разрешите?

Оказывается, мой личный конвой уже принял от Ренненкампфа, Махаева, Шелихова — короче, от тех, кто видел нашу встречу в Нижнем — информацию, что этот «купчина» вхож в ближний круг. Потому его никто и не остановил, как не стали бы останавливать Шелихова или, скажем, Альбертыча. Так что переживал я по поводу Димки зря, хотя… Мама моя, императрица! На Димыче красуется модный, в талию, сюртук парижского кроя, дорогущего сукна… НА МОЛНИИ!

Сидящий у меня бывший министр финансов Бунге в изумлении поворачивается посмотреть на нового посетителя. Видимо решив, что молодой человек в модном партикулярном платье — в лучшем случае собутыльник цесаревича, он продолжает свою речь:

— …свидетельством провала дефляции стало также стеснение внутреннего денежного рынка. Бумажных денег, ваше императорское высочество, стало слишком много по отношению к разменному фонду, но недостаточно для обеспечения потребностей национального хозяйства. В отличие от других европейских стран, у нас не получили широкого распространения безналичные средства платежа, как то чеки, векселя и прочее. А в связи с расширением предпринимательской деятельности экономика испытывает потребность в оборотных средствах. Особенно остро нехватка бумажных денег ощущается в урожайные годы, когда циркуляция товарной массы резко увеличивается. Поэтому изъятие даже 87 миллионов рублей без замены их звонкой монетой привело к недостатку денежных запасов в обращении. Таким образом…

— Таким образом, — перебивает Димыч уверенно, — систематическое повышение пошлин довело ограничение импорта до предела. Устойчивое положительное сальдо торгового баланса России было достигнуто главным образом за счет увеличения экспорта хлеба. Вывоз хлеба дает более 50 % всех экспортных поступлений, хотя в то же время общий объем экспорта по стоимости вырос только на 15,6 %. При этом импорт резко сократился, и положительное сальдо торгового баланса в среднегодовом исчислении составило 142,2 миллиона рублей золотом или 36,2 % от объема вывоза. И кому это, спрашивается, выгодно?

Бунге ошарашено молчит, переводя изумленные взгляд с меня на Димку и обратно. А Димыч меж тем уверенно берет стул, усаживается на него верхом напротив Николая Христиановича и гонит дальше:

— Два года тому назад вы, господин Действительный Тайный Советник, довели протекционистские тарифы до их логического максимума. За это вам от имени всех российских предпринимателей нижайший поклон и респект.

— Что? — выдавливает из себя Бунге, но Политов-Рукавишников деловито продолжает:

— Но теперь нас уже не может устраивать ваш отказ от попыток стабилизировать рубль на традиционной серебряной основе и курс на введение золотого монометаллизма. Уже имеющееся повышение среднегодового курса рубля в золоте с 55,7 копеек в прошлом году до 56,5 копеек по итогам трех прошедших месяцев не соответствует нашим интересам экспортеров.

На Николая Христиановича жалко смотреть. Он-то, душа светлая и чистая, пришел прочитать популярную лекцию по политической экономии цесаревичу, а вместо этого угодил на какое-то судилище. После затянувшейся паузы, Бунге, наконец, хрипло спрашивает меня:

— Ваше Императорское Высочество, вы не представите меня вашему гостю?

Просьба звучит дико, ибо Димка прекрасно знает, кто такой Николай Христианович. Но я все понимаю и иду навстречу попавшему впросак:

— Познакомьтесь, господа. Действительный тайный советник, председатель Комитета министров, Николай Христианович Бунге. Владелец крупнейшего в России металлургического, сталепрокатного, машино- и станкостроительного предприятия, председатель совета акционеров Торгового дома братьев Рукавишниковых, Александр Михайлович Рукавишников.

Оба синхронно поднимаются и кланяются друг другу. Затем Бунге неожиданно улыбается и произносит:

— Господин Рукавишников, мне остается только пожалеть, что мы не встретились с вами раньше. Полагаю, вы могли бы дать несколько весьма ценных рекомендаций по выходу из создавшегося положения.

— Полагаю — смог бы, — уверенно сообщает Димыч. — Но хочу отметить, господин[59] Бунге (Я прикрываю глаза. Господи, да что ж он творит, печенег этакий?!), что мне намного ближе ваша деятельность по внесению многих необходимейших дополнений в трудовое законодательство России и созданию фабричной инспекции.

Бунге польщен и не обращает внимания на грубейшее нарушение в титуловании. Он пускается в подробные объяснения смысла своих действий, но это он, ей-ей, зря! Теперь и я могу поиграть в эту игру…

После сорокаминутной лекции о необходимости введения КЗоТ,[60] Бунге окончательно теряется. Он еще пытается что-то лепетать об отмене круговой поруки в деревне и не допустимости искусственной консервации сельской общины, но, услышав наше дружное мнение о развитии фермерских хозяйств и создании сельскохозяйственных кооперативов и госхозов, окончательно стушевывается. Он торопливо прощается со мной и Димычем, клянется в том, что окажет мне любую мыслимую и немыслимую поддержку в реформации Империи и т. д. и т. п.

Мы остаемся в кабинете вдвоем с Димкой.

— Ну, модник, и зачем надо было так на старика накидываться и интеллектом его давить?

— Ничего, злее будет! — отмахивается Димыч.

— Ладно, Бог с ним, построили в три шеренги министра финансов — и то хлеб! — я улыбаюсь, ощущая себя гостеприимным хозяином, — ты, кстати, завтракал?

Димка мотает головой, и через пять минут в кабинете появляются: копченое мясо, свежий кофе, масло, сахар, хлеб — словом, стандартный холостяцкий завтрак, с учетом местного колорита.

Димыч накидывается на еду, к которой я могу предложить ему коньяк ни много, ни мало, а пятидесятилетней выдержки. Но он залпом проглатывает пару рюмок, и я с грустью понимаю, что тут и простая очищенная пошла бы с тем же успехом…

Через десять минут завтрак уничтожен. Пожалуй, я неправильно поставил вопрос. Надо было спрашивать, ужинал ли он? В смысле — вчера.

— Ладно, от голодной смерти ты меня спас, — блаженно щурится Рукавишников. Он щелкает крышкой часов и интересуется, — А теперь чего делать будем? До приема у императора еще три часа!

— Ну, давай я тебя будущей супруге представлю. Только надо будет подобрать что-нибудь из моей «дежурной сокровищницы» в качестве подарка.

На всякий пожарный у меня в сейфе лежат кое-какие ювелирные вещицы. Мало ли, для чего могут понадобиться. Например: быстро выдать в качестве расходных средств порученцу, рассчитаться с киллером, оплатить услуги шпиона. Да и про революции тоже забывать нельзя, хотя я и делаю все возможное, чтобы выйти из них… ну, по крайней мере, не в дом Ипатьева. Вот из этой сокровищницы я и собираюсь выделить Димычу нечто, что сойдет за подарок германской принцессе.

— Ну уж нет, твое высочество! Подарок для твоей невесты я и сам догадался приготовить! — отвечает Димыч на мое предложение. — А вот ты, я вижу, совсем забыл, какой завтра день!

Я, чувствуя подвох, задумываюсь. Димыч, гад такой, откровенно ржет над моими потугами вспомнить.

— Совсем ты здесь одичал, твое благородие! — юродствует друг. — Святых для всего нашего Отечества праздников не помнишь?

Да кой же черт? Ну, не годовщина же еще не состоявшейся (Боже упаси!) Великой Октябрьской социалистической революции или Взятия Бастилии? Но Димка, вдоволь насладившись моими мучениями, наконец-то снисходит до объяснения.

— Восьмое марта завтра, дурила!

Епс! Ну, точно! Я хлопаю себя ладонью по лбу. Вот ведь склеротик! Но ведь по-настоящему праздновать «женский день» здесь еще не начали?[61]

Димка стремительно выметывается из кабинета, оставив меня гадать: что, во имя всего святого, он удумал подарить? С учетом того, что он обитает в Нижнем… Хохлома? Нет, вряд ли. Майданская роспись? Еще хуже. Казаковская филигрань? Не думаю. Павловский металл? Чушь!..

Когда я в своих размышлениях добираюсь до городецкого золотого шитья, дверь в кабинет распахивается, и с видом триумфатора в нее вступает Рукавишников. За ним шествуют атаманец и стрелок, которые тащат здоровенный… здоровенный… в общем, больше всего к этому предмету подходит определение «сундук», хотя это не сундук. Нечто, напоминающее кофр или чемодан, но увеличенные раза в два.

— Ну, и что это за штуковина? — интересуюсь я. В душе родятся самые мрачные мысли: от колоссального набора косметики, до переносного солярия включительно. — Чего это ты там у себя изобразил?..

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Она сидела тихо, как мышка, слушая рассказ императрицы о ее детстве. Сегодня, когда Ники снова ушел заниматься делами, ее позвала к себе Мария Федоровна. Поговорив о разных пустяках, она вдруг попросила «маленькую девочку» быть мужественной. Услышанное сразило наповал: император Фридрих, ее отец, написал черновик рескрипта о лишении ее статуса и привилегий члена императорской семьи Германии. Она стояла молча, оглушенная этой страшной вестью. Против ее воли по щекам катились слезы, плечи неудержимо вздрагивали. Императрица обняла ее и начала успокаивать так, словно это она, а не Ники, была ее родным детищем:

— Ну, девочка моя, ну, успокойся. Ведь это пока только черновик, — тут она решительно тряхнула головой. — Мы должны ускорить вашу свадьбу. Нужно обогнать пруссаков. Я немедленно поговорю с mon cher Alexander и мы сыграем вашу свадьбу до всяких там рескриптов…

Потом императрица стала рассказывать ей о своей непростой судьбе. Внезапная смерть жениха, а до того — страшная война, которая чуть не уничтожила Данию. Она не сразу поняла, что Мария Федоровна бранит ее отечество, но… Какое же это отечество, которое изгоняет свою дочь только за то, что та имела счастье полюбить?

Внезапно в покои вошла одна из камер-дам:

— Ваше Императорское Величество, Ваше Императорское Высочество. Их Императорское Высочество, цесаревич Николай Александрович, испрашивают вашей аудиенции.

— Проси…

Ники был не один. Весте с ним вошел молодой человек, одетый по последней французской моде, а следом атаманец, с натугой тащивший какой-то непонятный громоздкий предмет из розового дерева, украшенный золотыми инкрустациями.

Ники поцеловал матери руку, пробормотав «Извините, матушка», приобнял и поцеловал ее, и открыл, было уже рот, чтобы сказать что-то, как императрица сообщила последние новости. Ники хмыкнул:

— Да знаю я об этом, знаю. Граф Шувалов[62] сообщил, — он поморщился, затем резко махнул рукой. — Ну и что? Мало того, что Вильгельм должен это подтвердить, чего он никогда не сделает, так этот рескрипт еще и в Рейхстаге утверждать, а там дураков не держат. Прости, дорогая, — он обернулся к ней, — но твой отец этого лета не переживет. Неоперабельный рак. Так что любой депутат понимает: за подобную глупость отвечать придется перед Вилли, причем очень и очень скоро. Охота была из-за взбалмошной англичанки в Шпандау оказаться.

Он твердо прошелся по кабинету, затем еще раз резко взмахнул рукой:

— И вообще, я бы на месте этих ребят десять раз подумал: если мои парни смогли выкрасть принцессу, то какого-нибудь депутата — легко! А Сибирь, — он чуть прикрыл глаза, — Сибирь, она, моя любовь, больша-а-ая. Весь Рейхстаг потеряется, и не найдет никто… Да и еще чего-нибудь придумать можно…

При этих словах его лицо приобрело хищное выражение. Она даже чуть испугалась, но мгновенно успокоилась. Ее Ники, сильный и умный Ники, сделает все так, как надо. А он уже выталкивал вперед своего спутника:

— Матушка, Моретта. Позвольте мне представить вам моего старинного друга, господина Рукавишникова, Александра Михайловича.

Молодой человек изящно поклонился и отступил назад. Ники продолжил:

— Это князь Суворов нашей промышленности и один из талантливейших инженеров нашего времени. Владелец крупнейшего завода, создатель многих новых образцов вооружения, различных машин и механизмов. И вот теперь он привез вам, моя дорогая Моретта, подарок. Удивительный подарок…

Рукавишников подошел к непонятному предмету, открыл верхнюю крышку, вставил какой-то диск, нажал на что-то и…

В первый момент она не поверила тому, что услышала. Кабинет наполнился звуками скрипок и гитар, а потом грянул цыганский хор. Звучание было не слишком громким, но вполне ясным, уверенным.

— Что это? — изумленно спросила императрица.

— Это, Ваше Императорское Величество, механизм для воспроизведения и записи звуков. Я назвал его «музыкальный центр». В нем изобретение американца Эдисона соединено с патентом соотечественника Вашего Императорского Высочества, — поклон в сторону Моретты, — Эмиля Берлинера.

— Если вам, Ваше Императорское Высочество, угодно будет записать голос, к примеру, Его Императорского Высочества цесаревича, то нужно использовать вот эти восковые валики. Прошу вас! — он посторонился и пропустил Ники к аппарату.

Ники подошел к воронкообразной трубе и, подумав, запел ту самую «первую» песню:

Я безумно боюсь зноя яркого лета

Ваших светло-пшеничных волос.

Я влюблен в ваше тонкое имя — Моретта,

И в следы ваших слез, ваших слез.

Она дослушала до конца, а потом… Потом Ники отошел в сторону, Рукавишников повернул какой-то рычажок, и из рупора донеслась та же песня. Что-то шипело и потрескивало, но все равно — это был ЕГО голос!

От радости она захлопала в ладоши, а Рукавишников продолжал объяснять про валики, диски, которые он называл «пластинки», регулятор скорости, и сменные иглы. Закончил он тем, что показал ей, как самой делать и воспроизводить записи, как переключать с пластинки на валик и обратно, и как заводить этот аппарат. Даже императрица была поражена, когда услышала первую сделанную ей самой запись. Правда она была коротенькой. Машина всего-то несколько раз повторила ее голосом: «Ники, я тебя люблю!» Атаманец понес «музыкальный центр» в ее покои, а Ники извинился и ушел, утащив с собой и Рукавишникова…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Да уж, может Димка удивлять! Соединить фонограф и граммофон в одном корпусе и назвать все это «музыкальным центром» — это надо уметь! А когда он рассказывал о конструкции своего аппарата! Мама моя, императрица! Кстати, она тоже здесь. И была откровенно поражена, когда я сдуру ляпнул, что Димыч — мой старинный друг. Небось, и посейчас еще пытается вспомнить: когда это маленький Ники мог познакомиться с купчишкой…

Зато Моретта — в восторге. Еще бы: Димыч приплетает к создателям Берлинера, и называет его соотечественником моей нареченной. Тут он откровенно грешит против истины. Во-первых, этот деятель был из Ганновера, а во-вторых — покинул родной «фатерлянд» в десятилетнем возрасте, но Моретта приятно краснеет от комплимента, и я с запозданием вспоминаю, что в ХХ-XXI веках Димка пользовался заслуженной славой Дон Жуана и сердцееда. Да уж, мастерство не пропьешь!

Продемонстрировав все возможности «музыкального центра», мы удаляемся, чтобы подготовиться к приему у императора. По дороге я размышляю о том, что нужно предпринять, чтобы рескрипт «чокнутой метастазы» не увидел света. Можно конечно… Машинально я взвешиваю в руке последнее Димкино подарение — пистолет-пулемет калибра 9 мм. Приятная такая игрушка, внешне напоминающая автоматический «Маузер М711». С отъемным магазином на тридцать патронов. Только это оружие, в отличие от «Маузера» поухватистей и сбалансировано лучше. Эргономическая рукоятка из мамонтовой кости, мои вензеля на черненом стволе — класс!!! Назвали «Мушкетоном». Если постараться — будущий спецназ лет через пять такими стволами обеспечим. Дельно будет… А с Фридрихом… Не хотелось бы, но если припрет…

— Слушай, коммерсант! — толкаю я в бок друга. — А ты к приему у императора подготовился?

— Ясно дело! — небрежно отмахивается Димыч. Уж что-то как-то он чересчур самоуверен. Ох, не к добру это… — Ты мне лучше вот что скажи, твое высочество, где обещанный Тесла? Ты же говорил, что еще полгода назад его за советскую власть сагитировал!

— Видишь ли, дружище, тут совершенно загадочная история получилась! — немного смущенно говорю я. — Мы же ему лабораторию спалили на фиг, чтобы у него и в мыслях не было от моего предложения отказываться. Он и не отказался — а что ему в Америке оставалось делать? Я ему еще деньжат на дорожку подкинул, чтобы он за океаном не задерживался. Так он чуть ли не на первый идущий в Англию корабль сел. Сесть то он сел, а в Ливерпуле его каюта оказалась пустой! Пропал бесследно…

Димыч ошалело ждет продолжения рассказа. А что я могу добавить? Разве что…

— Васильчиков потом небольшое расследование проводил. Так очевидцы в один голос говорили, что во время пути через Атлантику Теслу в его каюте навещал некий господин, назвавшийся Абрамсоном. Стюард утверждает, что Абрамсон нанес инженеру четырнадцать визитов. Стюард уловил обрывки разговора — таинственный незнакомец уговаривал Теслу работать на него. Вот… Видимо уговорил…

Димка начинает ржать, как безумный. Что его так рассмешило? Причем, пока мы шли к моему кабинету, он периодически взрывался приступами смеха.

— Понимаешь… — просипел Димка во время паузы между приступами, — это же, как в анекдоте, про мужика и холодильник… «Шеф, до Киевского довезешь?» А наутро ни мужика, ни холодильника… Епрст, уговорил!..

Я, вспомнив старый анекдот и переложив его на описанную ситуацию, тоже начал ржать. Действительно — идущий через Атлантику корабль и человек, который упорно старается уговорить другого сойти… В кабинете нас уже ждал генерал-адмирал.

— Надеюсь, что анекдот был приличный? — с интересом спросил Алексей.

— Да, блин… — давясь смехом, роняю я.

Алексей заинтересованно поворачивается ко мне, ожидая продолжения. Но я уже замолкаю. И молчу, пока не усаживаюсь на свое место.

— Слышь, коммерсант! Кончай ухихикиваться, давай-ка лучше кратенько расскажи нам, чем думаешь поразить императора! — я пытаюсь переключить друга на деловой настрой.

— Значится так… — утерев платочком выступившие от смеха слезы, начал Димыч. — В позапрошлом году мы перехватили крупный заказ на строительство двухсоттонных нефтяных танков[63] для компании братьев Нобилей. Перехватили исключительно благодаря дешевизне и скорости постройки. И то и другое достигалось за счет сварки из штампованных стальных листов. Сейчас-то подобные танки на заклепках делают, а формуют листы паровыми молотами на глазок. Помнится — повозится там пришлось изрядно, но в конце концов мы справились, хотя и вышли из проектной сметы и цены. Первый блин, как ему и полагается, вышел комом. Практически сработали в ноль. Но! Достигли главного — потренировались! А потом я, на паях с Альфонсом Зевеке,[64] создал новую пароходную компанию. Назвали «ВодоходЪ». Очень уж мне захотелось отработать сварку более крупных объектов из листовой стали. А что может быть лучше, чем тренироваться на небольших судах? А у Зевеке как раз проект грузопассажирского парохода новой конструкции был готов, но средств на строительство не хватало — тремя годами ранее он целый флот построил![65] А тут я… В общем, сконсолидировались.

— Ну и к чему ты клонишь? — немного раздраженно спросил Алексей. — Меня, конечно, радуют твои успехи на ниве свободного предпринимательства…

Димыч кликнул своего казачка-изобретателя и тот притащил огромную картонную папку, раза в четыре больше стандартной канцелярской. В папке лежали чертежи и цветные эскизы кораблей.

— Интересно, — только и сказал адмирал, углубляясь в изучение. Я последовал его примеру.

— Очень интересно, — повторил Алексей через десять минут, — а по здешним временам так и весьма новаторски! Обводы корпуса достаточно прогрессивные… Бульбы… Винты вместо колес… Система водонепроницаемых отсеков практически макаровская… очумеют твои пассажиры, всё-таки не тральщик делаешь… Неужели это Зевеке твой придумал?

— Совместное творчество! — скромно потупился Димыч.

— Заметно. Двойного дна не вижу, а это очень плохо. Так и что у нас здесь представлено? Пассажирский пароход — две штуки; три баржи, судя по надстройкам и торчащим трубам — самоходные, — резюмировал адмирал. — Так что ты там говорил насчет спуска на воду?

— Пароходы уже спущены и к навигации этого года будут окончательно доделаны. Назвали «Варвар» и «Вандал». Почему их два? Тот, который побольше — «Варвар» — грузопассажирский. Длина 60 метров, ширина 11, максимальная осадка 1,2 метра. Водоизмещение полное — 980 тонн. Скорость экономического хода всего шесть узлов, но пароход-то не гоночный. Зато берет на борт почти 400 пассажиров и 380 тонн груза. Напротив — тот, который поменьше, «Вандал», его длина 41 метр, ширина 7, а осадка 0,7 метра, имеет максимальную скорость шестнадцать узлов. Но при этом его полная загрузка всего 140 человек при 20 тоннах багажа. Этакий аналог «Конкорда»[66] — дорого, а салоны тут только первого и второго классов, но зато очень быстро.

— Шестнадцать узлов? Что-то больно круто для речного парохода! Неужели ты на него турбины успел воткнуть? — удивился князь.

— К моему великому сожалению — нет! Не успел! — ответил Димыч. — А вот водотрубные котлы треугольного типа на жидком топливе и машины тройного расширения — нам вполне по силам! Правда, на грузопассажирском пароходе и баржах мы поставили более экономичные и простые в эксплуатации цилиндрические котлы. Но и они работают на мазуте.

— Танкеров надо ровно столько же сколько пароходов. Будут ходить парами, пока береговую инфраструктуру не разовьёшь, — перебил Алексей. — На хера козе баян, если в наличии только угольные станции на берегах? Экономический абсурд. Выигрываем копейку на кочегарах, но вкладываем рубль в капиталку, перед открытием любого нового маршрута.

Рукавишников вытаращился на Генерал-Адмирала:

— Какие угольные станции?! Пароходы по Волге уже который год на нефти ходят![67]

— Упс… Ну… извини… — развел руками адмирал. — Не знал!

— А почему барж три? — подаю голос я.

— Та, которая самая большая — танкер класса «река-море», назвали «Викинг», в честь «Jahre Viking[68]». Правда, размеры более скромные, нежели у тезки — длина 68 метров, ширина 14, максимальная осадка 1,4 метра. Я на нем собираюсь нефть из Баку возить, когда Горегляд, наконец, НПЗ запустит. Две баржи поменьше — чисто речные. Длина 48, ширина 9, осадка 1,7. Балкер назвали без изысков «Волга», а сухогруз — «Дон». Как я уже говорил, на всех стоят экономичные цилиндрические котлы. Баржи пока не достроены, но думаю, что к маю управимся.

— А чего ты про это молчал, когда я тебя зимой инспектировал? — удивился князь.

— Да ты так расстроился из-за отсутствия пушек и приборов, что до этих проектов дело так и не дошло! — объяснил Димыч. — К тому же… ну что для тебя может быть полезного в речных пароходах и баржах?

— Почти тысяча тонн — это чуть ли не легкий крейсер, по нынешним временам! — воскликнул я.

— Развею вашу дремучесть, сапоги! — подозрительно ласковым голосом начал адмирал. — Крейсер — не баржа. Строительство баттлшипа подразумевает под собой слаженную работу десятка смежных предприятий. Вы думаете, что корпуса клиперов пятнадцать лет назад дольше делали? Примерно те же сроки, что и сейчас и без всякой сварки. А потом в течение 3–4 лет устанавливали броню, машины, вооружение, оборудование…

— Не понял, Серег… — вскинулся Рукавишников. — Кто здесь говорил только про корпус? Основную задачу я поставил такую: отработать технологию постоянно действующего стапеля, используя плазово-шаблонный метод, модульные конструкции и сварочные автоматы, быстро собирать корпус и надстройки, сразу устанавливать машину, дейдвудные валы и винты, размещать вспомогательное оборудование.

— А сроки? — Всем своим видом адмирал выражал недоверие.

— Гм… сроки… К сожалению, переделка проекта под новые материалы и оборудование немного затянулась. — Подмигнул Рукавишников. — Мало того, что корпус должен был быть сварной, так еще и вместо колеса — винты. И новые машины… Да и остнастку зевековских верфей мы кардинально поменяли. Так что, первые суда в серии мы заложили только в ноябре 1886 года. А спустили на воду… в августе 1887…

— Пароход за девять месяцев? — недоверчиво спросил я. — Ну, спустили… Небось до сих пор достраиваете?

— А вот ни хрена! — гордо сказал Димыч. — Пароходы до самого конца навигации на ходовых испытаниях были! А зимой, пока они на приколе стояли, мы внутренней отделкой жилых помещений занимались! Причем это только с первыми в серии мы так долго провозились, а, в принципе, сроки строительства около полугода.

— Технология строительства, при которой тысячетонные кораблики можно печь как горячие пирожки — по паре штук в год? — восхитился я. — Ты что, и, правда, не понимаешь, что ты сделал, гений недоделанный?

— То, что вы отработали технологию быстрого строительства достаточно крупных пассажирских и грузовых судов, это хорошо! — кивнул князь, — но повторюсь: боевой корабль — совершенно другое дело! Другой корпус, другое оборудование, другая машина! А вооружение? Да у меня до сих пор нет нормального проекта механизации башни! Матросики пятипудовые снаряды на руках к орудиям выносят. А приборы управления огнем? А торпеды? Что я тебе в январе говорил? Где проекты?

— Работаем… — разводит руками Димыч. — Не все же сразу! Встречный вопрос: где обещанные тобой конструкторы?

— Так ведь я еще отчета комиссии МТК не получил! На основании чего я тебе конструкторов пришлю? Они не мои рабы, чтобы я мог только своей властью послать их куда захочу!

— Комиссия твоя до сих пор на заводе околачивается! Второй месяц! Я задолбался им условия труда обеспечивать — восемь лучших номеров в заводской гостинице дал, чтобы через половину Нижнего каждый день не ездить. Да кормлю их всех за свой счет, бездельников! И сопровождающих из числа инженеров каждый день предоставляю, отвлекая людей от основный работы.

— Ничего, не обеднеешь — все тебе на пользу пойдет! — хмыкает адмирал. — Ты мне вот что скажи: что ты еще от меня утаил?

— Что значит, утаил? — опешил Димыч. — Ничего я от тебя не утаивал! Сам ведь тогда слушать не захотел! Ну вот… еще катера есть! Скоростные!

— Скоростные катера?! Дай-ка угадаю — небось поставил свои ДВС на легкую лоханку? И радуешься так, словно сделал аналог «Шнельбота» с торпедами «Лонг Лэнс»![69] — издевательским тоном сказал Алексей. — Да твоя скорлупа только в качестве разъездного катера и годится! По спокойной акватории белым днем рассекать!

— Млять, тебе что не сделай — все похер! — не выдержал Димка. — Один ты тут к войне готовишься, флотоводец великий, а мы, млять, сбоку припека! Сидим, млять, хером груши околачиваем! Я уж и не знаю, что тебя может удовлетворить — «Бисмарк» с «Ямато» тебе построить, или уж сразу «Нимитц» с полным авиакрылом?!!

— А ну-ка, брэк, каррячие парррни! — я поспешил вмешаться, пока друзья не передрались. — Серега, не перегибай палку! Если то, что создал Димыч, не подходит тебе для войны с Японией или вообще не имеет военного значения, это еще не значит, что все его творения — ерунда! Наверняка ведь это прорыв в своих областях?

— В общем… да… — остывая, признался адмирал. — Катер с ДВС по сегодняшнему времени — супервундервафля. Может паровые катера и берут пока больше людей и грузов, да и бегают со сходными скоростями, но… Чем хорош бензиновый движок? Его не надо полчаса раскочегаривать — сел, завел и поехал… Ладно, Димыч, извини! Мир?

— Мир! — друзья обменялись рукопожатием.

— Однако, честно говоря, всё, что ты сейчас показал и рассказал — вряд ли произведет впечатление на императора! — огорчил Алексей. — Надо найти более веские доводы в пользу твоего назначения на должность начальника госверфей! Давайте подумаем вместе!

— Ну, а паровая турбина сможет произвести впечатление на императора? — нарочито небрежным тоном спросил Димыч.

— Что ты сказал?! — дуэтом выпалили мы с адмиралом, подумав, что ослышались.

— Я. Построил. Паровую турбину! — отчетливо, как для плохослышаших, раздельно повторил Димка.

— Как?! — спросил адмирал, а я одновременно с ним выпалил: Когда?!

— Как? «Вспомнил»! Ведь я перед вселением готовился — набивал память сведениями технического характера! — пояснил Рукавишников. — Когда? В конце января начали делать в металле. Первый запуск через месяц.

— Непременно приеду и посмотрю на испытания! — не удержался я.

— Зелень подкильная, якорь тебе в… одно место! И что же ты, гад такой, молчал? Может быть, ты уже втихаря самонаводящиеся торпеды сделал и ПКР?[70] А, Димк? — рассмеялся адмирал. — Или атомные подлодки в двадцать тысяч тонн водоизмещением?

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)

Из кабинета цесаревича мы втроем направляемся к Александру III. Разумеется, нас сопровождают телохранители made by Tarugin. Вот странно: Олег оказался не только неплохим полевым офицером и приемлемым государственным деятелем, но и активно проявляет черты харизматического лидера. Казалось бы: у гвардейских полков есть свои командиры, их шефы зачастую члены правящего дома, а вот, поди ж ты! Любой из этих «верных» полков, не исключая офицеров и командиров, готов умереть за этого мальчишку в атаманском мундире.

Так что сейчас за нами бодро топают человек десять в разнообразных мундирах. Впрочем, «топают» — слово не подходящее. Они двигаются так, словно пребывают в разведке в тылу врага. Пожалуй, Ники все же перегнул палку, натаскивая своих бодигардов на защиту бесценной особы наследника престола российского. Не стоит вести себя настолько открыто…

Но, к делу. Вот и «апартаменты» Александра III, императора и самодержца всероссийского. Лейб-конвойцы вытягиваются при нашем приближении, адъютант вскакивает, точно на пружинках. Таругин кивает:

— Доложите императору, что цесаревич, генерал-адмирал и господин Рукавишников ожидают его аудиенции.

Адъютант козыряет и исчезает за дверью. Однако, неужели и я, прожив здесь два-три года, приобрету замашки «спокойного XIX века»? Но Таругин-то, Таругин! Ведь не «испрашивает» аудиенции, как положено всем, включая меня, а «ожидает»! И ведь глазом не моргнет, стервец!..

Через секунду двери распахиваются. Адъютант замирает восковой фигурой. Ну, с богом…

Александр III громоздится утесом посередине своего кабинета. Лицо, точно высеченное из гранита, абсолютно бесстрастно. Честно говоря, я всегда немного мандражирую встречаясь со своим «царственным братом». Больно уж он не предсказуем…

Меж тем Таругин бестрепетно делает три шага вперед и, чуть повернувшись, указывает на Политова-Рукавишникова:

— Вот, батюшка, рекомендую: купец первой гильдии Рукавишников Александр Михайлович. Тот самый человек, которого мы вам с дядюшкой рекомендовали.

Что это? Мне показалось, или в самом деле по лицу императора скользнула тень недовольства? Едва уловимая, но все же…

Неожиданно из-за спины гиганта-императора появляется Победоносцев. Мягким голосом, напоминающим мурлыкание кота, он обращается к Ники-Таругину:

— Ваше императорское высочество. Позвольте мне отвлечь вас от ваших дел. Мне бы очень хотелось обсудить с вами некоторые аспекты предложенной вами миссионерской программы для Великого Княжества Финляндского. У меня появились предложения, которые возможно вас заинтересуют. Тем более, — хитрый прищур кота, дорвавшегося до сметаны, — я смею предположить, что по данному вопросу вы уже привели вашему царственному отцу все аргументы, которые должны повлиять на его решение.

— Верно, Колька, — басит Александр number three, — ступай-ка, займись с Константином Сергеевичем. Эти дела не менее важны.

Олег разводит руками, всем своим видом показывая, что, мол, «против лома нет приема». А ведь это хреново! Тяжелая артиллерия в лице наследника престола покидает поле еще не начавшегося боя. Таругин пропускает Победоносцева вперед, и уже за его спиной со скорбно-шутовской гримасой «делает нам ручкой». Внезапно его рука сжимается в кулак. «Рот Фронт!» В смысле: «Держитесь, парни!» Блин, попробуем…

После ухода Николая свет Александровича, самодержец всероссийский долго молчит, разглядывая Димку, точно некий курьез. Мы тоже молчим. Пауза затягивается…

— Ну, нижегородец, ухарь-купец, — голос императора не предвещает ничего хорошего, — рассказывай: что ж ты такого великого сделал, что за тебя великие князья и цесаревич хлопочут?

Политов кратко излагает свою биографию. Эдакое резюме. Внимания ни чем не заостряет, своих заслуг не выпячивает, но все вместе звучит весьма и весьма солидно.

— Обратите внимание, ваше императорское величество, — вставляю я, — Рукавишников разработал и осуществил программу скоростного кораблестроения, пусть и речного. Используя его методы и технологии, можно значительно повысить темы строительства боевых кораблей…

Александр делает рукой в мою сторону жест, который не допускает двойного толкования. «Заткнись!» Затем он поворачивается к Рукавишникову:

— Значит, нижегородец, ты пока только пару волжских пароходов слепил? И теперь полагаешь, что можешь для державы нашей броненосцы и крейсера строить? А не слишком ли ты дерзок, купчина?

Вот так! Похоже, что дальше разговор продолжать бессмысленно. Интересно, а ведь император ведет себя так, словно уже заранее всё для себя решил. А почему? Ведь еще несколько дней назад Александр вроде был не то, что не против, но как-то безразличен к идее назначения Димыча на должность управляющего казенными верфями. Николай-Таругин его здорово накачал. Кто ж это тебя переубедил, царь-батюшка?

Александр меж тем продолжает:

— Не знаю, чем ты цесаревича прельстил, но вот об этом субъекте, — взмах рукой в направлении меня, — меня просветили!

И уже в мою сторону:

— Ты что ж творишь, Alexis? Ну, собутыльник он твой, ну, дела какие-то вместе крутите! Но верфи-то казенные, какому-то купчишке нижегородскому, корабелу макарьевскому? Вы с Павлом руки на этом нагреть решили?!

Та-ак. В таком состоянии я ему ничего не докажу и не объясню. Как бы еще сейчас Димычу не перелетело вот так, за здорово живешь. Да еще и по самое по не могу…

Император тем временем продолжает рычать:

— Так что ступай и протеже своего забирай. Нечего тебе тут делать!

Вот и все. Приехали. Интересно, сможет наш бравый цесаревич исправить это? Ну, «племянничек», готовься! Завтра же начнем подготовку ко второй части «марлезонского балета»!

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

На следующий день Димыч врывается ко мне со словами:

— Слюшай, Гиви Иванович! Совсэм тэбя этот ГАИ не уважает! И машину отобрал, и права…

Цитата из «Мимино», сказанная в этом времени и в этом месте, да еще и с «кавказским» акцентом, производит на меня оглушающее впечатление — я начинаю ржать, как сумасшедший.

— Епрст, Димыч, ты что там, перетрудился на ниве развития отечественной промышленности? Какое «ГАИ»? Какие «права»? Какая машина?

— То есть как это «какая машина»? — Шутки кончились — в Димкином голосе звучит неподдельная обида. — Три моих «Жигуля» и две «Самары»…

— Какие «Жигули»? — я перестаю смеяться. И заботливо спрашиваю, — Ты как, вообще… себя чувствуешь? Нормально?

Секунду Димка ошарашено молчит, а потом в свою очередь начинает хохотать, да так, что я уже почти окончательно уверяюсь в своем первоначальном диагнозе. Но, отсмеявшись, он сообщает, что привез в Питер пять автомобилей — ровно половину мирового автопарка. Три легковушки, которые он окрестил «Жигулями» и два полуторатонных грузовичка — «Самары». Хм… Я ведь видел зимой в Стальграде автомобили, но названия брендов, видимо, пропустил мимо ушей. Легковушки предназначены в подарок мне, Алексею и Павлу, как Димка и предлагал в январе на общей встрече. А в грузовиках лежат пулеметы и оборудование для их показа. Сегодня утром Димыч решил перегнать автомобили с Николаевского вокзала к Зимнему дворцу. И не выбрал другого маршрута, кроме Невского проспекта. Этим автопробегом мой друг решил добиться максимального рекламного эффекта, но возникли непредвиденные трудности. Во-первых, разогнаться до приемлемой скорости, позволяющей привлечь внимание пребывающей на проспекте публики, так и не удалось — мешали многочисленные конные экипажи. Приходилось тащиться со скоростью 15–20 километров в час. А во-вторых, движение автомобилей попытались остановить не в меру бдительные городовые. Что уж они там себе вообразили — один Бог ведает, но последние двести метров Димыч проехал под аккомпанемент полицейских свистков. А как только машины остановились у дворца, их тут же догнали и начали окружать запыхавшиеся блюстители порядка. Димка еле-еле успел сбежать ко мне за подмогой.

Ровно через двенадцать минут мы вызволяем из рук бдительных городовых автомобили и участников автопробега Николаевский вокзал — Зимний дворец. Полицейские, смущенные появлением цесаревича в сопровождении невесты, дюжины офицеров гвардии и конвоя из атаманцев, путано объясняют, что они, узрев экипажи без лошадей, движущиеся в сторону дворца, в простоте душевной представили себе нападение новых террористов-бомбистов и дружно бросились на перехват. К счастью, все разрешается благополучно и, рыкнув на прощание доблестным охранным воинам нечто одобрительно-грозное, я разворачиваюсь к самобеглым коляскам. Нда… тут есть на что посмотреть!

Эти автомобили чисто внешне весьма значительно отличаются от тех, что я видел на заводском полигоне. Там, по сути, были рамы с шасси и двигателем, без всякого намека на удобства. Два брезентовых сиденья, да тент из парусины, натянутый на каркас из стальных труб. А здесь…

Дизайн кузова легковушек действительно немного напоминают «Уазик» с цельнометаллической крышей. Хотя есть в нем что-то и от «Крузака» и от «Геленвагена». Этакий здоровенный драндулет, размером с небольшой сарай. В общем и целом машины производят весьма внушительное впечатление. Цвет, как и обещано, черный. Кузовные детали безупречно подогнаны друг к другу. Ручки дверей изящно выгнуты. Большие лобовые стекла сверкают на весеннем солнышке. На капотах красуются фигурки «бегущих» оленей. Прямо как на 21-й «Волге». И, похоже, что Димыч решил не мелочиться — фигурки серебряные. На решетках радиатора (посеребренных) большие (опять-таки серебряные) шильдики с выполненной изящным рондо надписью «Жигули». На передних дверцах, сияя огромными (в половину ладони) накладными буквами (догадайтесь с трех раз, из какого металла!) красуется выполненная «полууставом» надпись «Заводъ братьев Рукавишниковых». Вот так! Знай наших! Если мы с Алексеем и Павлом начнем рассекать в этих экипажах по городу (а мы начнем — куда денемся!), у Димыча просто отбою не будет от заказчиков. А, поскольку, изделия эти эксклюзивные, то цены на них можно драть любые!

Диски колес стальные, штампованные, но прикрыты вычурными декоративными колпаками, имитирующими спицы. Естественно, что и колпаки покрыты все тем же благородным металлом. Широкие покрышки, естественно, пневматические, с ярко выраженными грунтозацепами. Вариант «офф роад»? Ну-ну… Хотя зимой на полигоне мы на таких же шинах довольно бодро рассекали по неглубокому снегу.

Я открываю дверцу и заглядываю в салон. Здесь царство кожи и полированного дерева. Сиденья далеки от эргономических — с прямыми, как у стульев спинками, но зато обтянуты мягкой лайкой.[71] Причем, я замечаю, что общий стиль салона отличается от лимузинного. Никакого отдельного отсека для пассажиров, никаких перегородок. Расчет на то, что владелец сам будет сидеть за рулем? Мимо меня пытается протиснуться любопытное личико Моретты.

— А что это такое? — невеста бесцеремонно тыкает изящным пальчиком в рулевое колесо.

— Это, ваше императорское высочество, руль! — поясняет Димка, открывший дверцу с противоположной стороны.

— Руль? — Моретта забавно морщит лобик, пытаясь понять смысл неизвестного русского слова.

— Это, дорогая, штурвал — устройство для управления движением этого экипажа! — перевожу я, и Моретта важно кивает.

— Прошу вас, господа, садитесь, оцените удобство! — разливается соловьем Димыч.

Я распахиваю перед Мореттой заднюю дверь. Моя невеста неловко залезает в салон, и некоторое время возится на диване, расправляя пышную юбку. Наконец, устроившись с комфортом (в отличие от «Уазика» салон чрезвычайно просторен), Моретта удовлетворенно откидывается на спинку сиденья и недоуменно оглядывает внутренность автомобиля. Мол, ну и что здесь интересного? Ездили мы в каретах и с более богатой отделкой! Эх, дорогая, ну и удивишься ты сейчас, когда эта «карета» поедет без лошадей!

Я сажусь за руль, рядом усаживается Димыч. Оглядываю приборную панель. Приборы в изящных ободках (ясно дело, серебряных!) стандартны — спидометр, тахометр, указатель уровня топлива, температуры охлаждающей жидкости и зарядки аккумулятора. Судя по разметке шкал этот «Жигуль» может разогнаться до 80 километров в час, а движок выдает 6000 оборотов. В реальности оба параметра можно смело делить на два. Ну, Димка и выпендрёжник! Впрочем, это хороший рекламный ход.

На отделанной полированным красным деревом «торпеде» — небольшая икона. Димка, перехватив мой удивленный взгляд, весело поясняет:

— Это для замены подушки безопасности!

Шутник, блин! Лучше бы объяснил, как этой штукой управлять!

— Александр Михалыч, а насколько сильно управление отличается от того, что я видел зимой?

Димыч бросает на меня быстрый взгляд и моментально реагирует:

— Почти то же самое, ваше императорское высочество. Но есть одно существенное отличие — мы довели до ума синхронизатор КПП. Зимой, когда вы изволили испытать сей агрегат, этого еще не было. И потому теперь передачи переключаются за один прием. И самих передач стало больше — три вперед и одна назад.

Ага. На той машинке, что досталась мне в Стальграде, задней передачи не было, а передних было только две. А уж переключение в три приема — трудно назвать удобным. Молодцы, довели коробку передач до ума.

— Доверишь? — руки буквально зудят — так охота прокатиться.

— А справитесь, ваше императорское высочество? — ерничает Димка. — Все-таки центр города! Здесь много гуляющей публики, а «кенгурятник» я поставить не догадался!

Я исподтишка показываю расшалившемуся другу кулак. Димка, донельзя довольный произведенным эффектом, широко улыбается.

— Чего ты лыбишься? Ключи давай! — требую я, и через секунду слушаю раскаты громового купеческого хохота. Блин, ох и дурень я! Какие еще ключи на заре автопрома?!

Ошарашенная нашим непонятным поведением Моретта начинает елозить на заднем сиденье. Димка запоздало спохватывается и начинает рассыпаться перед моей невестой в извинениях. Моретта тактично прощает его, уверенная в душе, что все русские купцы — хамы и невежды. Наконец Димка показывает мне кнопку включения стартера, я от души жму на нее, мотор взрыкивает так, что окружившие машину любопытные офицеры испуганно отскакивают. Шелихов осеняет себя крестным знамением, а Махаев начинает судорожно лапать кобуру с револьвером.

Я, пытаясь перекричать шум двигателя, приказываю освободить проезд и вообще, в целях самосохранения, отойти от машины на безопасное расстояние. Шелихов и Махаев, пытаются оспорить последний приказ, мотивируя: куда ты, государь, туда и мы. Но в машине просто нет больше посадочных мест. Номинально считается — их в машине пять. Однако при расчете была упущена возможность присутствия в салоне современно одетой женщины. Моретта стойко оккупирует заднее сиденье, не оставляя посторонним даже малейшего плацдарма. Господа офицеры, поняв тщетность своих усилий, обиженно отступают.

Аккуратно, по миллиметру, я отпускаю педаль сцепления, стараясь одновременно прибавить газу. Нда… А навыки управления автомобилем основательно забыты. Тронуться с первой попытки мне не удается — машина дергается и глохнет. Краем глаза вижу в зеркальце заднего вида испуганное лицо Моретты, но все равно повторяю попытку. Блин, опять неудачно!

— Мягче, мягче, Олегыч, — шепчет мне в ухо Димка. — Не торопись!

Наконец мне удается тронуть «Жигули» с места. Ффу-у-у-у-у! Врубаю вторую передачу и… чуть не сшибаю каких-то зевак, сунувшихся точно под колеса. Ударить по тормозам удается в последний момент. А хорошие тормоза у этой тачки! Автомобиль сильно «клюет» носом и останавливается как вкопанный. Димку бросает носом на лобовое стекло, а Моретта буквально влетает между передними сиденьями.

— Дорогая, ты как? Не ушиблась?

— Нет, — а голосок то дрожит! Напугалась, но старается не показывать виду.

— Ты уверена, что хочешь остаться? — на всякий случай уточняю я.

— Остаться? — в ее голосе страх перемешивается с сомнением, но гордость побеждает. — Конечно же, я остаюсь! Мы поедем вместе, любимый!

Я вылезаю из авто и приказываю своим офицерам упорядочить тусующуюся по Дворцовой площади публику. Атаманцы бросаются на зевак, как овчарки на отару овец. В считанные секунды посреди густой толпы проложен широкий коридор.

Ну, что же… Попытка номер… э-э-э-э… не важно. Я плавно трогаюсь, втыкаю вторую, с силой жму педаль акселератора. Мотор радостно рычит. «Жигуль» резво прибавляет скорость. Сочный разгон до третьей, переключение передачи и… я едва успеваю вписаться в арку Генштаба. Народ шарахается с дороги, многие крестятся. Распугивая конные экипажи светом мощных фар, отлично видимом при пасмурной погоде, мы с ревом (неужели Димыч не удосужился поставить на свое произведение глушитель?), несемся по Невскому проспекту. А ведь хорошо идем! Краем глаза гляжу на спидометр. Ого! Почти сорок кэмэ, если прибор не врет! Лихо! К нашему счастью, проспект два года назад покрыли новомодным асфальтом, взамен брусчатки. Но гонять на такой скорости по городу, запруженному гужевым транспортом — чистое самоубийство и я отпускаю утопленную педаль акселератора. Эх, не догадался Димка сюда какой-нибудь свето-звуковой сигнал поставить, чтобы возницы меня издалека слышали и видели и своевременно «лыжню» освобождали. Блин, помнится, Шенк тогда насчет мигалки пошутил! И ведь, как в воду глядел! Без этого приспособления здесь никак! Что еще раз доказывает — старших нужно слушаться, даже если кажется, что они сошли с ума…

Дорогу тачка держит вполне прилично и я постепенно успокаиваюсь. Смотрю на Димку — он радостно улыбается. Смотрю на Моретту — она в шоке. Ничего, милая, это еще что! Вот выскочим на досуге за город — там я тебе и не такое покажу. Путь до Николаевского занимает считанные минуты. Там мы лихо поворачиваем назад, выполнив на унавоженном мокром снегу классический «полицейский» разворот. Моретта не выдерживает и громко визжит. Сообразив, что таким макаром невеста может не дожить до свадьбы, я совсем сбрасываю скорость и к Зимнему дворцу мы «крадемся» на смешных 20 километрах в час.

Но, проезжая арку Генерального штаба в обратном направлении, я снова прибавляю газку, и мы влетаем на Дворцовую площадь, словно маленький ураган, обдавая, продолжавших дисциплинированно удерживать в толпе «коридор», атаманцев мокрым снегом и грязью. С видом записного пилота «Формулы-1» я покидаю автомобиль и тут же оказываюсь в окружении офицеров «ближнего круга». По их лицам можно понять: они несказанно рады тому, что поездка на «шайтан-арбе» наконец-то закончилась. Только тут замечаю, что я совершенно мокрый от пота. Ничего себе прогулочка вышла. Димка, гатт такой, опять ехидно улыбается. А как там моя ненаглядная? Неужели в обмороке? Уф, слава Богу, нет!!! Ее с непривычки укачало, да и страху натерпелась. Выношу свою невесту из автомобиля на руках и несу так до самых апартаментов. Там, подав ей флакон с ароматической солью, я оставляю Моретту на попечение фрейлин и возвращаюсь на площадь.

Количество народа за время моего краткого отсутствия прибавилось втрое. К тому же на шум стягивается дворцовая охрана и, наконец, в сопровождении великого князя Владимира Александровича, появляется сам Рара — государь-император.

— Так и знал, Колька, что без тебя тут не обошлось! — добродушно басит Александр и добавляет, поворачиваясь к Димке, — и ты здесь, купчина? Что за шум вы устроили?

— А вот, Рара, извольте, посмотреть, — я жестом экскурсовода показываю на автомобили, — господин Рукавишников имеет честь демонстрировать нам наисовременнейшую техническую новинку — самобеглые коляски!

— Локомобиль, что ли? — Александр осторожно приглядывается к чуду техники. — Ты, Колька, уж совсем темным меня не считай — я на эти самобеглые повозки еще во время последней войны[72] насмотрелся!

— Э, нет, Рара, это не паровые мобили, а с двигателями внутреннего сгорания! — уточняю я, а Димка вдруг распахивает перед императором переднюю правую дверцу своего авто:

— Не желаете ли опробовать на ходу, ваше императорское величество?

Александр хмуро покосился на наглого купчишку, потом глянул на меня.

— А ведь и верно, Рара, давайте прокатимся! Дядюшка! — это уже Владимиру, — Соглашайтесь!

Владимир Александрович не заставляет себя долго ждать и бодро лезет в салон. Рядом с ним садится Димка. Я снова сажусь за руль. Александру ничего не остается, как присоединиться к нам. Кряхтя, император залезает на переднее сиденье. К счастью, внутреннее пространство наших «Жигулей» гораздо больше, чем у «родных». Александр, со своим гигантским ростом без труда размещает ноги и откидывается на спинку. Кресло даже не пискнуло! Да уж — сделано на совесть! Уже порядком освоившись с управлением, я лихо рву с места и быстро разгоняюсь. Стрелка спидометра неудержимо ползет по шкале. Тридцать, тридцать пять, сорок… Лицо императора постепенно начинает менять выражение. Ну еще бы! Так быстро сейчас могут передвигаться только поезда. Но ощущение движения в вагоне и в автомобиле совершенно разные! Относительно небольшой размер нашего экипажа и близость, несущейся мимо со «страшной» скоростью, земли, дают незабываемые впечатления.

Мы снова лихо разворачиваемся у вокзала. Император охает и загибает матерную конструкцию в три этажа. Владимир радостно ржет. Димка снова улыбается, как довольный котяра. Обратный путь мы проезжаем даже быстрее — разогнанные предыдущими проездами нашего «пепелаца» конные экипажи уже не рискуют занимать середину проспекта. При въезде на Дворцовую площадь мы буквально лоб в лоб сходимся с небольшой конной группой. Это охрана Александра бросилась вдогон своему императору. Я машинально бью ладонью по ступице руля. И, о чудо, Димыч все-таки догадался установить звуковой сигнал! Кони шарахаются в стороны. Кто-то из всадников вылетает из седла. Нда, ребята, это ж надо было догадаться — преследовать автомобиль на лошадях! Я притормаживаю и внимательно смотрю на пострадавшего. Вроде бы все обошлось — он быстро встает. Вот и славно!

Плавно остановившись у подъезда, я глушу движок и поворачиваюсь к Александру. Его состояние сходно с состоянием Моретты пятнадцатью минутами ранее.

— А теперь представьте, Рара, что такие автомобили будут состоять на вооружении нашей армии! — начинаю я. — Несколько сотен таких экипажей могут полностью изменить условия ведения войны! А если еще установить броню, да пару пулеметов…

— Это… Это — страшно! — наконец выговаривает Александр, доставая из кармана большой фуляровый платок и вытирая вспотевший лоб и шею. — Я даже рад, что, скорее всего, не доживу до этого. А вот тебе, Колька, такие игрушки, я вижу, по нраву! Ну, так и пользуйся! Развивай — будущее принадлежит тебе.

Александр замолкает, но через несколько секунд оборачивается к Димке.

— А ты, купчина, я смотрю, головастый! Сам придумал или подсмотрел где?

— Людей, ваше императорское величество, нашел нужных — инженеров. Вот они и изобрели! — поскромничал Димка.

— Угу, угу! — покивал головой Александр. — А ты рядом стоял. И когда изобретали и когда строили… Я, знаешь, ли, начинаю подумывать: уж не допустил ли я вчера ошибку, отказавшись ставить тебя на верфи.

Император на минуту умолкает. Вот всё-таки интересно, какая сволочь поднесла императору документы, из которых явствовало, что генерал-адмирал продвигает Рукавишникова из-за того, что имеет в его предприятии свой интерес и вложил в нижегородский Стальград почти все свои сбережения. Скандал вышел первостатейный. Отбились чудом, но назначение Димки пришлось отложить на неопределённый срок.

— Ладно, — продолжил Александр. — У нас сегодня вдобавок испытание картечниц намечено — и там посмотрим, что у тебя еще в кармане припасено! Но учти! Соревнование будет честным!

— Я всегда честно веду дела, ваше императорское величество! — горделиво сказал Димка.

— Вот и молодец! — кивнул Александр и тут же спросил: — как эта чертова дверь открывается? Я уже на твердую землю хочу!

Интерлюдия

В руке тлеет толстая «гавана». На столике — хрустальный фужер, в котором плещется янтарный Арманьяк пятидесятилетней выдержки. Лорд Валлентайн расслабленно откинулся в кресле.

Удача! Первая удача! Всего-то пара фраз, словно бы случайно оброненных в присутствии императора Александра, и вот, пожалуйте! Александр III, человек склонный к подозрительности, проверил все сам и выяснил, что великие князья Алексей и Павел весьма солидно вложились в предприятие Рукавишникова. И именно поэтому Алексей активно проталкивает оного купца на высокую должность, а Павел закупает рельсы для «преждевременного» ТрансСиба только в Стальграде.

И вот уже протеже цесаревича отказано в должности управляющего верфями, развернувшись на которой Рукавишников, без сомнения, сумел бы в кратчайшие сроки модернизировать производство. И в самом ближайшем будущем начать серийно клепать тысячетонные корабли. Не вышло, господа вселенцы! Сейчас Валлентайн уже не сомневался, что правильно вычислил второго реципиента — это совершенно определенно был именно купец Рукавишников. Но каков наглец? За три с половиной года построить завод и начать изготовление автомобилей! И умудриться все-таки понравиться императору со своей игрушкой. Хорошо, что решение о назначении император пересматривать не стал. Ничего… Как только он, Валлентайн, покончит с проклятым выскочкой — придет пора его подельника!

Лорд Валлентайн выпустил ароматный клуб дыма. Ничего, матрикант, можешь не сомневаться: это — только начало! Но завтра надо обязательно посетить испытания пулеметов…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

В манеж Аничкова дворца мы с генерал-адмиралом и присоединившимся к нам великим князем Владимиром Александровичем приезжаем в три часа пополудни. Димка на двух грузовиках должен был прибыть заранее, чтобы успеть как следует подготовиться. Едем медленно, чтобы не отстала охрана. По пути следования наш кортеж, состоящий из трех черных автомобилей и конного полуэскадрона, приветствуют толпы петербуржцев, привлеченных слухами об испытаниях цесаревичем технической новинки. Рара снова решился прокатиться с нами, и даже в этот раз получил от поездки определенное удовольствие.

Нас, на правах гостеприимного хозяина дворца, встречает великий князь Николай Николаевич старший, или, как его называют в семье — дядя Низи — командующий всей русской гвардией. Он уже стар, часто болеет и очень редко покидает свой дом. Но на испытания нового чудо-оружия все-таки посмотреть захотел. Именно поэтому полигон устроили в манеже его дворца. Рядом с ним стоит Петр Семенович Ванновский, их высокопревосходительство военный министр. У меня с ним сложные отношения. С одной стороны он делает много толкового и сам — человек вроде не глупый. С другой — редкостный упрямец, а в вопросах стрелковой подготовки еще и ретроград, прямой последователь Драгомирова. Сложные у меня с ним отношения, сложные…

Император принимает доклад Ванновского о готовности к проведению показательных испытаний и широким шагом направляется на манеж. Чтобы поспеть за этим великаном мне приходится только что не бежать. Видно, что Александру любопытно: что это нам сейчас покажут? Мне тоже весьма любопытно: чем кончится сегодняшний показ? Весьма и весьма…

На манеже стоят давно знакомый мне пулемет Максима, правда чуть более крупный, чем я привык видеть в музеях и в кинохронике, и рукояточная картечница с пятью стволами. Рядом с этой выставкой раритетов прохаживается крупный, бородатый мужчина в тройке и котелке. Увидев нас, он буквально кидается навстречу и рекомендуется: Хайрем Максим. Ну-ну… Я с интересом разглядываю знаменитого конструктора. Здоровый мужик. Несколько мельче самодержца, но все равно — здоровяк. Где-то я читал, что Максим был отличным спортсменом и теперь могу лично убедиться в этом. Для мужчины сорока восьми лет он выглядит здорово: подтянутый, крепкий, лицо пышет здоровьем. А уж улыбается он… Ну, ни дать ни взять кот, разглядывающий блюдце со сметаной. Я усмехаюсь: зная Димыча и его любовь к театральным эффектам, кот даже и не догадывается, что сегодня не он съест сметану, а наоборот: сметана слопает кота. Да еще с шутками и прибаутками…

А, вот, кстати, и он сам. Александр Михайлович Рукавишников, легок на помине. Cтоит возле двух своих пулеметов, установленных на высоких трехногих станках. Хм… Эти станки он мне в Стальграде не показывал — там у него легкие низкие треноги были, для стрельбы лежа. А здесь… Очень массивные лапы, на задней, самой длинной, укреплено изящное кожаное седло. Ага, догадался я, это значит, Димка понял, что пожелай кто-нибудь из высокопоставленных особ лично пострелять, им будет не очень удобно делать это лежа. На одном пулемете установлен кожух водяного охлаждения, а рядом, в коробках — длинные патронные ленты. Значит, к длительной стрельбе готовится купчина. У второго — кожуха нет вообще. Но, насколько я помню, ствол может выдержать непрерывную очередь в сотню выстрелов. Следовательно, готовится какой-то фокус.

Мне в глаза бросается некое несоответствие. Кажется, будто ствольная коробка этих пулеметов имеет несколько другие очертания, нежели «Единорог». Она явно короче и уже, чем мне запомнилось в январе. Или мне мерещится? Ладно, поживем — увидим! Уж больно хитро вчера улыбался Димон, когда упоминал о сегодняшних испытаниях.

Рядом с Димычем стоят несколько солидных мужчин в дорогих костюмах. Костюмы разного покроя и расцветок. Объединяет их только одно — все они на «молнии»! Видимо, такова в Стальграде мода.

Среди сопровождающих Рукавишникова я узнаю Даймлера, Чернова и Леона Нагана. Здесь же и доморощенный «кулибин» — Еремей Засечный. Костюм лионского сукна сидит на нем, как на корове седло. Остальные люди мне незнакомы, но по их мордам, которые иначе, как «зверскими» не назовешь, я догадываюсь, что это Димкина «Дружина». Личная охрана и… в общем, об иных назначениях стальградского «спецназа» можно только догадываться. Впрочем, я догадываюсь…

Нас догоняет свита, Ванновский что-то говорит Максиму, и начинается показательное действо. Многоствольная картечница разносит в щепки дюймовые сосновые доски, помещение заволакивает густым дымом. Но даже сейчас заметно, что переносить огонь по горизонтали стрелку затруднительно. Почти все пули идут в одну точку. Именно про эти агрегаты шутит Драгомиров: мол, они хороши, если требуется убить одного противника много раз. И это высказывание имеет под собой основание. Помнится, что на полях сражений Франко-Прусской войны частенько находили тела солдат, в которых обнаруживалось по 50–70 пуль.

После пятиствольной картечницы наступает очередь картечницы одноствольной автоматической. Так здесь пока именуют пулемет. Максим лично дает несколько очередей по доскам. Теперь видно, что рассеивание пуль по горизонту вполне удовлетворительное. Затем пулемет явно клинит, но хитрый Хайрем делает вид, что остановка в стрельбе запланирована заранее и использует возникшую паузу для смены мишеней. Его люди быстро устанавливают большой деревянный щит. Тем временем задержка устранена, в кожух долита холодная вода и «Максим» оживает. Зараза! Пули выписывают на щите вензель «А III». Черт, эффектно! Интересно, а Димыч-то своих стрелков на это готовил?

Заинтересованный Александр подходит к Максиму и изъявляет желание лично испытать оружие. Хайрем, с довольной мордой, усаживает императора на треногу и начинает пояснять устройство. Наконец его величество давит на спуск, пулемет дает короткую очередь[73] и его снова клинит. Максим спадает с лица и начинает судорожно оправдываться плохим качеством предоставленных для испытаний патронов.[74]

Я тихонько подхожу к другу. Его вид выражает крайнюю степень безмятежности, словно происходящее является не более чем хорошо поставленным спектаклем.

— Мне кажется, или ты в натуре не «Единорог» привез?

— Да, это не «Единорог». Для показухи я взял агрегат с барышевской схемой! — с улыбкой отвечает Димка.

Ну, и хитер, зараза! Ну хитер! Это же самое лучшее оружие для показательных испытаний в лабораторных условиях. Ни пыли, ни грязи. А точность все-таки немного выше «Единорога». Вот только…

— А если кто узнает?

— Кто и как? — хихикает Димка. — Нам сейчас главное императору пыль в глаза пустить и Максима слегка осадить. Ведь для принятия на вооружение один хрен полевые испытания проводиться будут. И на взаимозаменяемость деталей непременно проверят. Вот там мы спецам из ГАУ и выкатим настоящий «Единорог».

Тем временем к нам направляется император:

— Ну, Рукавишников, показывай: что ты там привез?

— Вот, ваше величество, пулемет «Единорог».

— И что же, лучше английского?

— Полагаю да, ваше императорское величество.

Александр весело уточняет:

— Видал, что англичанин вытворял? Повторить сможешь?

— Дык, повторить не сложно, ваше величество. Мы, — в голосе Димыча появляются нарочитые «народные» нотки, — мы и получше смогем.

— Ну-ну, не хвались, купчина… Показывай, что можешь.

По знаку Димки на мишенное поле выносят несколько десятков трехдюймовых досок, три огромных, в один обхват, бревна и два больших, полтора на метр, щита с нарисованными на них красными кружками, размером с ладонь. Димка лично садится в седло пулемета с водяным охлаждением, встряхивает кисти рук, словно пианист и плавным движением берется за рукоятки. Ну, с богом…

Тяжелые 10,67-мм пули рвут мишени на части, очереди буквально распиливают доски пополам. Причем сначала Димыч срезает верхнюю четверть, затем перерезает пополам, а под конец срубает остатки. Лента в 450 патронов улетает за полминуты, причем без единой осечки. Пока второй номер расчета, роль которого исполняет Засечный, меняет ленту, присутствующие дружно выдыхают. Оказалось, что пока шла стрельба, все затаили дыхание.

На замену ленты уходит всего десять секунд. Затем тяжелый грохот «крупняка» снова начинает бить по ушам. Теперь наступает очередь бревен. Непрерывная очередь в полсотни патронов — и рушится первое бревно. Оно перебито на всю толщину. На второе патронов уходит чуть меньше, где-то сорок. Третье бревно, самое толстое, почти в полтора обхвата, сопротивляется дольше всех — но, в конце концов, после сотни выстрелов, падает и оно.

В манеже наступает гробовая тишина. Присутствующие ошарашено молчат. Император в шоке. Максим заметно нервничает. Что уж говорить — Димкино сольное выступление произвело впечатление даже на меня, а уж стрельбу из разных видов оружия я повидал всякую.

Димка встает, коротко кланяется императору и небрежно поясняет:

— Сейчас мы имитировали поражение пехотной линии и разрушение деревянного строения, которое может служить в качестве укрытия солдатам противника. Практическая стрельба на полевом полигоне показала, что для полного разрушения избы-пятистенка требуется всего две ленты.

— Или один выстрел из полевого орудия! — внезапно подает голос Владимир Александрович.

— Да, — согласно кивает Димка, — вот только полевое орудие весит в десять раз больше, в его расчете впятеро больше людей, и для его транспортировки требуется запряжка из четырех-шести лошадей. А наш пулемет (вот и прозвучало это слово впервые на публике!) спокойно переносится с места на место расчетом из трех человек. К тому же на один пушечный снаряд уходит больше пороха, чем на несколько сотен патронов к нашему оружию.

Пока Дима толкает речь, пулемет снова перезаряжен, а в кожухе сменена вода. Теперь к пулемету садится один из Димкиных дружинников. Короткими очередями он начинает поражать красные кружки на щитах. Точность просто изумительная — выстрелы ложатся практически пуля в пулю.

— А сейчас мы показали, что даже после восьмисот выстрелов пулемет может вести точную стрельбу! — снова поясняет Дима и тут же добавляет, — конечно, водяное охлаждение играет существенную роль в стабильности ведения огня, но сейчас мы продемонстрируем живучесть голого ствола и быстроту его замены!

Димыч кивает головой своим ребятам. Ко второму пулемету садится другой казачок. Длинная очередь кромсает остатки досок и бревен. У задней стены с шумом рушится баррикада из мешков с песком. Она явно не была рассчитана на стрельбу крупнокалиберными патронами такой мощности. Если пулемет бревна разрезает, что ему два ряда мешков с расстояния в сто шагов?

Стрелок встает с седла и опускает торчащую сбоку от места крепления ствола к коробке рукоятку. Ствол легко отделяется. Удерживая его за ту же рукоять, дружинник аккуратно кладет раскаленную железку в стоящий рядом небольшой бочонок, из которого брали воду для охлаждения. К потолку взлетает облачко пара. К пулемету подскакивает Засечный и в считанные секунды ставит запасной ствол. Всё! Оружие снова готово к стрельбе!

На бедном Хайреме Максиме просто лица нет! Донельзя смурной, он подходит к своим стрелкам и что-то горячо с ними обсуждает. Затем они всем скопом отправляются к мишеням и начинают внимательно их разглядывать, ощупывать и даже вроде как обнюхивать. Что это с англичанами? А-а, это кто-то из них выдвинул светлую идею, что мишени были заранее заминированы маленькими зарядиками, которые последовательно подрывали по команде Рукавишникова. Ну-ну…

Не обнаружив на мишенном поле ничего, кроме расколотой в щепу древесины, Максим возвращается на огневой рубеж. Но теперь на его лице видна решимость. Видимо, он готов бороться до конца. По команде Хайрема, его ассистенты устанавливают два свеженьких дощатых щита. И лучший стрелок выводит на одном из них вензель императрицы. Остальные англичане громко аплодируют.

Максим уже около нас и высказывается в том смысле, что может ли русский конкурент повторить это? Я уже собираюсь сказать, что в бою вензеля выписывать не требуется, но тут…

— Ваше императорское величество! — громко говорит Димка. — Покорнейше прошу вашего разрешения на то, чтобы британский фокус повторил его императорское высочество Николай Александрович! Повторил из моего «Единорога»!

Император кивает. Да вы что?! Да к такому готовиться надо! Да я ж не смогу! Ну Димка, ну, блин, шутник хренов!

На ватных ногах направляюсь к пулемету.

— Не дрейфь, Олегыч, — шепчет Димка, шагающий рядом. — Ты главное резко на спуск не нажимай! А веди ровненько, словно на конце ствола карандаш! Остальное пулемет сам сделает!

Я усаживаюсь за треногу. Так: рукоятки управления здесь как на ДШК…

— Батюшка, несколько выстрелов для пристрелки…

Император кивает. И-эх, начали!.. Даю пару коротких очередей. Очень хорошо… Отдача почти не чувствуется, пулемет не трясет. Ну еще бы — я своим весом прижимаю оружие к полу. Вот в чем проявляется чуть ли не единственное преимущество высоких треног! Действительно, хорош аппарат, хорош… Ладно, начнем «рисовать».

Вензель получился красивым. Палочка в первом «I» могла бы быть и поровнее, но все равно: вензель точно выходит гораздо лучше, чем у англичан. Из-за того, что пули ложатся плотнее. Все-таки скорострельность Димкиного пулемета чуть ли не вдвое больше, чем у Максима. Уф! Всё! Можно встать, утереть вспотевший лоб…

— Ай, малатца! — Димка тихонько тыкает меня в бок кулаком.

В этот момент я понимаю, что вокруг происходит нечто странное. Я оборачиваюсь. Немая сцена в гоголевском «Ревизоре» — слабая пародия на то, что можно сейчас наблюдать в Аничковом манеже. А небезызвестная супруга Лота показалась бы просто живчиком в сравнении с оцепеневшими императором, министром и свитскими.

Первым оживает Максим. Он решительно походит к нам и заявляет, что это — нечестная игра и что он уверен — цесаревич специально тренировался долгое время, так как иначе этот фокус не осуществить… Говорит Максим долго и абсолютно не логично. Можно подумать, что его стрелки не тренируются. Неожиданно мне в голову приходит шальная мысль.

— Рара, чем спорить и доказывать, что я вижу этот пулемет впервые, попробуйте пострелять из него сами.

Александр хмыкает в усы и шепотом высказывается в том смысле, что если цесаревич что-то в голову взял — пушками не вышибить. И уверенно направляется к «Единорогу». Покряхтывая, устраивается в седле, кладет руки на гашетку, примеривается… Пули ложатся в мишень прямой линией, хоть уровень прикладывай. Император закусывает ус и… Вот это фокус! На мишени появляется вензель «Н II»! Не очень ровный, но для первой попытки — пять с плюсом!

Свита обрушивает на своего императора бурные аплодисменты, а Александр лукаво смотрит на меня. Я подхожу к нему и, помогая подняться, приобнимаю его за талию:

— Ну, батюшка, как: стоящего человека мы с дядюшкой вам рекомендовали?

Александр улыбается, затем жестом подзывает к себе Димку. Тот подлетает, отдает ловкий поклон. Император похлопывает его по плечу и со словами: «Угодил, угодил», — протягивает свой портсигар. Золотой, с алмазной монограммой. Фаберже постарался. Да-а… Не видать Максиму наших рынков как своих ушей!

Максим явно потрясен увиденным. Он делает последнюю, отчаянную попытку хоть как-то повлиять на уже вполне очевидный результат испытаний. Подхватив горсть еще теплых гильз от «Единорога» он начинает лепетать, что русские нарушили условия конкурса, применив собственный, гораздо более мощный патрон. К тому же снаряженный пироксилиновым порохом. А ему, видите ли, пришлось мучиться с тем, что прислало Военное ведомство. Тут не выдерживает Ванновский.

— Господин Максим, — ледяным голосом начинает военный министр, — в условиях на проведение конкурса черным по белому было написано: к конкурсу допускаются образцы оружия, имеющие калибр четыре и две десятых линии. Я вижу, что господин Рукавишников это условие выполнил. Вы же отказались от разработки собственного патрона и требовали, в предварительной переписке, предоставить вам патроны русского образца. Какие теперь к нам могут быть претензии?

Максим потухает и отходит в сторону. Чтобы обсудить увиденное, пока горячи впечатления, император собирает в кружок меня, Ванновского, великих князей Алексея, Владимира и Николая Николаевича. Краем глаза я успеваю заметить, что Хайрем подгреб к Рукавишникову и начинает что-то бурно ему говорить. Не дай Бог, свои дурацкие претензии излагает… Эх, не наговорил бы Димка ему в ответ чего лишнего. Жалко все-таки человека: конструктор-то он талантливый…

А наше обсуждение, кажется, заходит в тупик. Дядя Низи и Ванновский доказывают, что пулемет есть устройство для кошмарной, абсолютно неоправданной траты патронов. Мол, в бою и винтовки достаточно. На мое предложение великому князю атаковать пулеметный расчет целым эскадроном, с тем, чтобы оставшиеся в живых решили вопрос о полезности пулемета, реагируют, как на бредни малолетки. Внезапно подает голос Владимир Александрович. Он говорит, что согласен с цесаревичем — это оружие способно остановить атаку любого противника. Только пулеметов нужно два и лучше всего поставить их на флангах. Оружие Владимиру явно понравилось. Затем веское слово молвит генерал-адмирал. Он высказывается в том смысле, что было бы неплохо испытать пулеметы на полевом полигоне, а еще лучше, в боевых условиях. А тут, мол, боевые действия с Японией на пороге… Прозрачный намек!

Император внимательно выслушивает все высказывания, но молчит, что-то прикидывая в уме. Затем подзывает Максима и интересуется: почем его пулеметы. Услышав цену в 347 фунтов 4 шиллинга и 4 пенса,[75] государь озадаченно крякает и велит своему ординарцу пригласить «купца первой гильдии Рукавишникова».

— Ну, нижегородец, а ты за свои пулеметы, — он старательно вставляет в свою речь новое, явно понравившееся ему слово, — ты за свои пулеметы что просишь?

— Ваше императорское величество. Чтобы не работать себе в убыток, — я, из-за спины императора делаю Димке «страшные глаза», — торговый дом братьев Рукавишниковых готов сдавать «Единороги» казне по тысяче семьсот… — мой взгляд начинает напоминать Хиросиму, — даже по тысяче шесть… — Хиросима и Нагасаки одновременно! — по полторы тысячи рублей за штуку.

Выпалив это, Димыч замолкает. Украдкой я показываю ему кулак: нашел, на ком наживаться! Я ведь прекрасно помню, что себестоимость оружия чуть меньше тысячи рублей. Димыч делает вид, что совершенно не понимает: о чем это я. Ладно, наедине я ему грамотно растолкую: о чем я и почему я!..

— А какое количество ты можешь выпускать?

— Сейчас не более 20 штук в месяц, — честно признается Димка, — но в дальнейшем могу полтораста.

— И, кстати, батюшка, лучше уж свою промышленность развивать, чем вкладывать деньги в промышленность потенциального противника! — вмешиваюсь я.

Рара недовольно зыркает на меня и жестом отпускает Максима и Рукавишникова. Те отходят в сторону и, видимо, сразу возвращаются к прерванной беседе. Смотри-ка, уже спелись, изобретатели хреновы…

— Колька, хватит уже мне в лицо пользой для Отечества тыкать! — говорит самодержец. — Можно подумать, что о России только ты один и думаешь!

Я тихо бормочу извинения, но император меня уже не слушает. Он поворачивается к Алексею.

— Лешка, это то самое оружие, про которое ты мне зимой говорил?

— Да, государь и купец тот самый! — кивает генерал-адмирал.

— Про купца этого вы мне с Колькой уже все уши прожужжали, — улыбается император, но тут же серьезно спрашивает: — ты вроде говорил, что у него там, кроме «Единорога» и бердыши какие-то были и пищали… где это все?

— Ну так давай позовем Рукавишникова и попросим показать! — усмехается Алексей. — Эй, Дим… тьфу, Александр Михалыч, подойди-ка сюда!

Димка подходит, всем своим видом выражая недовольство. Чего это он? Ах, ну да! Он, видите ли, важным разговором занят, а мы его по пустякам дергаем.

— Александр Михалыч! — обращается к нему адмирал, — ты кроме «Единорога» еще что-нибудь из своего оружия захватил?

— Да, ваше высочество, захватил, — отвечает купчина и мнется, — вот только демонстрировать некоторые образцы при иностранцах…

— Ишь ты! Неужели ты настолько страшное что-то придумал? — с веселыми огоньками в глазах, спрашивает император.

— В том-то и дело, ваше императорское величество, что наоборот! — Димка пытается подобрать слова, — скорее изобретенное мною оружие настолько простое, что я удивлен, почему больше никто до такого не додумался. Вот и хочу, чтобы супостаты, как можно дольше в своем неведении пребывали.

— Хм… хм… ну ты и загнул! — император покусывает усы и объявляет, — мне уже не терпится посмотреть, что ты там еще навыдумывал! Петр Семенович! Распорядитесь, чтобы англичан проводили. Вежливо, но быстро! А ты, купчина, давай — тащи свои игрушки!

Англичан заставляют быстро свернуться и покинуть манеж. Последним уходит Максим, косясь на целый штабель ящиков, который успевают натаскать дружинники Димки. Я подхожу к другу и тихонько спрашиваю:

— Ты это про что там с Максимом шептался?

Димка беззаботно машет рукой, но в его глазах вдруг взблескивает азарт торговца:

— Да, за полторы тыщщи фунтов пулемет ему продал.

— Ты что?!

— А что? — это ехидное выражение физиономии удачливого купца мне знакомо. Еще по Приднестровью. — Пущай попробует скопировать. Вот мы посмеемся… Пусть хоть на винтики его разберут, повторить все одно не смогут. А жаль, — Димка снова широко улыбается. — Повторили бы — можно считать, что у противника пулеметов нет!

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Следующим вечером мы с Димычем, Мореттой и всей свитой отправляемся в Мариинку.[76] Придворные моей нареченной все уши прожужжали, насколько хорош тенор Фигнер,[77] прибывший из Италии. Занятно, вообще-то он русский, да вот, в России не прижился, удрал к римлянам, там женился, прославился и вот теперь явился покорять отечество. Между прочим, по петровскому билету[78] за выход берет. Нужно взглянуть на это диво…

Дают «Евгения Онегина», Фигнер — Ленский. Ну-с, поглядим…

— Любовь моя, вот кстати: если тебе понравятся голоса — прикажем явиться к тебе, и ты сможешь записать их на свой музыкальный центр.

Моретта суховато кивает. Она не слишком довольна моим вчерашним поведением. Дело в том, что Император соизволил милостиво повелеть назначить государственные технические испытания всего представленного Димкой в манеже оружия. Станкачей, ручников, магазинок, револьверов, пистолетов-пулеметов. На предмет поставить их на вооружение. К тому же было принято решение заказать у Димки десяток пулеметов для проверки их в боевых условиях на Дальнем Востоке. Цесаревич с Рукавишниковым постановили это обмыть и обмыли… несколько перестаравшись… Купчина-миллионщик снял целый ресторан, и мы прогуляли до рассвета. Шампанское и водка лились рекой. Димка пригласил цыган и заставлял их по десять раз кряду петь тут же разученного «Мохнатого шмеля». Потом мы хором, притоптывая в такт ногами, исполняли песню советских артиллеристов. Причем никого из присутствующих не смущало то, что артиллеристам отдает приказ какой-то Сталин. А проснувшись сегодня сильно после полудня, мы чересчур качественно (и количественно) похмелились, из-за чего сейчас пребывали в состоянии близком к вчерашнему. По крайней мере, я уже раза два обнаруживал, что в голос пою «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну…», а Димыч мне радостно подтягивает, иногда, правда, сбиваясь на «пионерский» вариант: «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю сметану! Отдай мне порцию свою…» Кроме того, Рукавишников уже дважды пытался ущипнуть кого-нибудь из фрейлин Моретты, а от признания в любви старшей статс-даме, госпоже Энгельман, его спасло только мое вмешательство. Впрочем, Моретта дуется не сильно: в это замечательное время пьянство не считается таким уж серьезным недостатком. И буквально пять минут тому назад она весело хохотала над моими дурацкими шутками…

Мы рассаживаемся в ложе, и тут же гаснет свет. Люблю я увертюру к «Онегину». Моретта прислушивается к музыке, а сзади нас возбужденно перешептываются господа офицеры и «солнце русской промышленности». Причем иногда шепот становится таким громким, что я не выдерживаю и, повернувшись, внушительно демонстрирую своим друзьям-приятелям кулак. Но вот раздвигается занавес…

Летний вечер, сад в усадьбе Лариных. Татьяна и Ольга поют романс. Ну, что ж: голоса приятные… Появляются крестьяне. Их песни занимают Моретту, которая тут же начинает уточнять: народные это песни или, все же детище таланта Чайковского? Я, как могу, выкручиваюсь. Старательно вслушиваюсь, пытаюсь что-то объяснить, но тут у меня за спиной гремит оглушительный раскат хохота. Эт-то еще что такое?!

А вот что. На сцене — приезд жениха Ольги — Ленского, в сопровождении Онегина. Да пес с ним, с Онегиным, но Ленский-то, Ленский! Мама моя, императрица, Ленский — в усах и эспаньолке! Интересно узнать: какой придурок так загримировал Фигнера?

— Александр Петрович, — обращаюсь я к Гревсу, который в нашей компании наименее пьян, — будьте так любезны, узнайте: какой дурак назначил Ленскому такой грим? И велите там, чтоб ко второму действию его перегримировали…

М-да. Похоже я поторопился с определением степени опьянения Гревса… Он отправляется на задание немедля, попутно спотыкаясь об кресло. Авось, жив останется…

На сцене меж тем разворачивается действие. Ей-ей, этот Ленский-д’Артаньян начинает меня раздражать. Ничего, сейчас узнаю, кто так загримировал «поклонника Канта и поэта» и мало ему не покажется…

— Г-государь…

О, вот и Гревс явился:

— Ну, и кто там такой умный?

— Государь, а… — Гревс явно не знает, как сказать, — его… в общем, он не в гриме.

— Как это — не в гриме? — обалдело интересуется Димыч.

Из дальнейшего рассказа Гревса выясняется, что Фигнер наотрез отказался бриться, заявив, что публика ходит не посмотреть на Ленского, а послушать его, Фигнера, голос. Ну, наглец! Зря он так, право…

Я поворачиваюсь к Моретте:

— Душа моя, я должен ненадолго тебя оставить. Дело в том, что тут возникли некоторые проблемы с господином Ленским, который, — у меня кажется родилась неплохая идея! — который должен явиться перед вами без этой мефистофельской бородки. Сейчас мы все уладим…

За кулисами людно, но это многолюдство мгновенно развеивается дымом, когда там появляемся мы. Так, ну и где тут Фигнер?

Я останавливаю какого-то человечка:

— Любезнейший, вы не подскажете мне, где гримерная Фигнера?

«Любезнейший» трясущейся рукой показывает мне на дверь. Ага… Ха, а вот и сам «г-н Ленский», собственной персоной:

— Ваше высочество, я польщен…

— А я — нет. Любезный, какого черта вы себе позволяете? Ленский должен быть с чистым лицом. Извольте немедля привести себя в надлежащий вид!

Фигнер начинает бормотать, что это невозможно, что борода и усы — его собственные, и он не намерен на потеху…

— Не намерены? Как угодно, как угодно… Вот только дело в том, что я намерен. А ну-ка…

«Ленского» как он есть, во фраке и брыжах, усаживают на стул. Попытки вырваться жестко пресекаются. Без мордобоя, но не менее эффективно.

— Егор, братишка, пошли кого-нибудь из своих за гримером. И пусть прихватит с собой все, что может потребоваться.

Через секунду перед нами появляется седой гример с бледным лицом и трясущимися руками. Ну, а он-то чего перепугался?

— Ефим, — посланный за гримером атаманец вытягивается во фрунт, — ты зачем так перепугал господина гримера? Ну что ты ему, братец наплел?

— Дык, твое велико, — Ефим не большой мастак говорить, хотя на шашках — мастер, каких еще поискать! — я тока и сказал, шоб шел скорее, шо государь ждать не любит…

— Небось, ухи обещался обрезать, — меланхолично замечает Шелехов, — дык ведь не обрезал же…

— Ну-ну, господин гример, успокойтесь, — я успокаивающе хлопаю старика по плечу. — Ефим — добрейшая душа, а что с виду грозен — вам ли не знать, как обманчив может быть внешний вид?

Гример икает и быстро-быстро кивает. Мне становится страшно: а голова у него не оторвется?

— Но, к делу. Вот этого, — я указываю на Фигнера, — надлежит загримировать так, чтобы он был похож на Ленского. Приступайте!

Гример дотрагивается до уса тенора и издает какой-то горловой звук. По-видимому, это означает вопрос: что делать?

— То есть как «что делать?» Брить. К чертовой матери брить!

Дрожащими руками гример взбивает пену и берет в руки бритву. Э-э! Так не пойдет! У бедолаги так трясутся руки, что он, пожалуй, зарежет русского итальянца! Ну, это лишнее… Э-эх, опять придется все самому…

Не помню, как в моих руках оказывается бритва. Сознание возвращается ко мне в тот момент, когда вопящий, но крепко сидящий на стуле Фигнер уже без бородки, одного уса и… половины волос на голове! Блин, увлекся!

— Вот, господин Фигнер, а сделали бы сами — обошлось бы без бритья головы. А так будете ходить со стрижкой по-николаевски!

Через пять минут все кончено. Фигнер сидит с трясущимся подбородком, похожий на Агопита, из старого детского фильма.[79] Ну-ну, чего ж так переживать-то?

Димыч подходит поближе. Он проводит ладонью по бритой голове, а затем произносит:

— Ну, если цесаревич брил, то освежить и миллионеру не зазорно! — с этими словами он вытаскивает из кармана серебряную фляжку с коньяком и обильно смачивает им салфетку, которой и протирает голову «клиента», приговаривая: — вот какой у нас красивый мальчик, блестящий как коленка…

Делает он это так уморительно, что все покатываются со смеху, даже бледный гример. А вот кстати:

— Теперь будьте добры, загримируйте его как положено. Желаю здравствовать, господа…

Можно обратно в ложу. Посмотрим, как понравится Моретте новый, настоящий Ленский…

Из раздела «Светские новости» газеты «Петербургские ведомости»

Вчера около полудня на Дворцовой площади и Невском проспекте наблюдалась странная ажитация среди гуляющей публики. Она была вызвана испытаниями нового средства передвижения — самобеглых колясок конструкции купца первой гильдии Александра Рукавишникова. По слухам, в испытаниях приняли непосредственное участие Их Императорское Величество Александр и Их Императорское Высочество Николай. Означенные коляски носились по Невскому со скоростью, превышающей 30 верст в час. Движение колясок вызвало большой переполох в уличном движении. Было напугано множество людей и лошадей. По счастью, никто не пострадал.

Из рекламных сообщений газеты «Петербургские ведомости»

Открытие невиданного аттракциона! После триумфа в Москве и Нижнем Новгороде! А теперь и в Санкт-Петербурге — Кинематографический театр «Иллюзион»!

В программе ленты: «Видовая панорама с высоты Волжского обрыва», «Прибытие скорого поезда на Николаевский вокзал», «Бал-маскарад в Коммерческом училище».

На Невском проспекте открывается магазин-салон Торгового Дома «Братья Рукавишниковы»! Среди товаров: револьверы «Кистень» и «Клевец», пятизарядные штуцеры «Пищаль», подзорные трубы, бинокли, музыкальные проигрыватели, швейные машинки и гвоздь ассортимента — автомобиль «Жигули».

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Все хорошее когда-нибудь заканчивается. Закончился и Димкин визит в Питер. Через три дня мой друг решительно заявил, что все дела в столице переделаны. Презентация устроена, магазин-салон открыт, пора бы уже и честь знать. Уехал в свой Стальград, «Суворов» русской промышленности… А у меня снова начались «трудовые» будни.

Как выяснилось, проблемы с Финляндией, которые я, после беседы с Гейденом, посчитал решенными, только-только начались. По моей настоятельной просьбе Федор Логгинович написал обстоятельнейший доклад по положению в Великом княжестве. Прочтя первые четыре страницы, я пришел к выводу, что работа с финнами, пожалуй, займет на три-четыре года больше, нежели я предполагал. По окончании двадцать шестой страницы я понял, что, наверное, я несколько неотчетливо представлял себе все сложности борьбы с финским сепаратизмом. Дочитав до конца, я в изнеможении откидываюсь на спинку кресла. Мама моя, императрица! Чего ж с ними, чухонцами долбаными, делать?! Это как же мы докатились до жизни такой?! Неужто все так плохо?!

— Филя! — В кабинете, точно чертик из табакерки, возникает Махаев. — Свяжись с Целебровским, сообщи о встрече в условном месте через два часа!

Филимон исчезает, а я открываю новый отчет министерства финансов. Да что ж такое?! Час от часу не легче! Новый министр, господин Вышнеградский, предлагает еще повысить ввозные пошлины! И до чего грамотно обосновывает, подлец! Так, ну тут я сходу не разберусь, надо Бунге звать. И велеть отгектографировать отчет, Димычу переслать…

При встрече с Альбертычем на конспиративной квартире я, не тратя времени на лишние церемонии, сую ему у руки доклад Гейдена:

— Вот, Альбертыч, изучи.

Пока Политов-старший занят, я отдаю приказ снять копию с отчета Вышнеградского и переслать его нарочным Политову-младшему. К тому времени, как я возвращаюсь к столу, Альбертыч уже бегло проглядел документы и теперь выжидательно смотрит на меня.

— Вот что, Владимир Альбертович. У себя все еще раз внимательно изучишь. Но пока скажу главное: из доклада ясно следует, что проведи я сейчас не то, что половину запланированных реформ, а хотя бы пятую их часть, то Россия в конце XIX века получит прямо под Питером Чечню XXI!

Альбертыч молчит, всем своим видом ясно показывая: «Я-то здесь причем?»

— Альбертыч, очень тебя прошу: проверь все сам. И дай мне отчет: так ли плохо, или у страха глаза велики? Трех недель хватит?

Он кивает, и молча, не сказав ни единого слова, покидает квартиру через черный ход. Вот, блин, «железные люди!» «Гвозди бы делать из этих людей…»

… Но в одной проблеме, обозначенной Гейденом, я не имею оснований сомневаться. А именно, в проблеме языка. Я связываюсь с МИДом, и вызываю к себе Ламздорфа, будущего министра, а ныне — директора канцелярии министерства и одного из ближних помощников Гирса. Ну, а пока он не явился, придется идти к царю. У меня к нему вопросы накопились…

— … Вот что, Владимир Николаевич, я осознаю все сложности с созданием курса финского и шведского языков, однако совершенно не понимаю: как это министерство находит возможным противиться воле государя?

Перед Ламздорфом на столе лежит с кровью выдранный из Александра III рескрипт о создании офицерского курса западных языков. Мы с самодержцем битых два часа орали друг на друга, но, в конце концов, он признал мою правоту и рескрипт подписал.

Ламздорф снова начинает причитать про нехватку кадров, про отсутствие должного финансирования, про напряженность в остальном мире… Ох, мама моя, мама! Сколько ж это сажать-то придется? Короче, сам того не подозревая, этот парень уверенно занимает свое почетное место в будущих проскрипционных списках.

Все же, перед уходом, Ламздорф, стеная и причитая, выдает обещание, что через год на-гора будет выдано не менее тридцати специалистов, способных к обучению других. Ладно, пока сойдет.

Печальный директор канцелярии МИД удаляется. Скользнув взглядом по настольным часам, я с опозданием вспоминаю, что вот уже час, как я должен был вместе с Мореттой прибыть к венценосной маменьке. Что-то связанное с последними деталями свадьбы. Та-а-ак… Ну, ты, мужик, попал. Значит, опять придется утешать мою ненаглядную. То есть, до вечера она будет дуться, потом, медленно, но верно, начнет менять гнев на милость, потом… сейчас об этом лучше не думать, дабы не заводиться раньше времени, но сам процесс примирения идет в горизонтальном положении. Так что прощай ночной сон. Нет, я не против, я очень даже за, только вот не спать уже вторую неделю… И что ж это я — не Наполеон? Тому, вредному корсиканцу, двух часов сна хватало. А мне — никак. Э-эх! А ну ее, маменьку! Все одно я уже опоздал, и отдуваться мне придется изрядно. Совсем не пойду! Лучше уж я сейчас пару часиков покемарю, так хоть к вечеру в себя приду. А ненаглядной совру, что важные государственные дела задержали…

… Ого! Давненько я такого не видал. Вся пунцовая от смущения в кабинет заявилась фрейлина дорогой маменьки и самым нахальным образом вырвала меня из цепких лап Морфея. Смущается она, разумеется, не потому, что меня разбудила, а потому, что рядом с ней стоят подъесаул-атаманец и поручик императорских стрелков. И морды у этих ребят довольные, как у котов после плотного общения с горшком сливок. Ну, не дай вам бог, если узнаю, что снова обыскивали… Было у меня тут пару раз, когда нахальные караульщики обыскивали приходивших с каким-нибудь поручением фрейлин. Не, не то, что бы уж очень нагло, но все же… Охальников, я, ясный день, взгрел по самое по не балуйся, строго-настрого запретил подобные игрища впредь, но…

На всякий случай я исподтишка показываю обоим гаврикам кулак. Ох ты, еще и изумляются! Ну, оболтусы, я вам завтра покажу, как водку пьянствовать и безобразия нарушать… Планы завтрашней мести я уже додумываю, шагая в теплой компании из пятерых офицеров к матушке.

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Точно на иголках она вот уже пятнадцать минут не могла усидеть спокойно. Сейчас они с Ники пойдут к императрице Марии Федоровне, обсуждать все детали предстоящей свадьбы. После тех страшных известий императрица стала относиться к ней куда благосклонней, чем раньше. Вот и теперь, одна из ее фрейлин, чья близкая родственница — в свите императрицы, шепнула ей, что день свадьбы уже назначен, и что он будет очень скоро… Ники все не было, и, тяжело вздохнув, она отправилась к Марии Федоровне одна. В смысле, без цесаревича.

Несмотря на то, что в последние дни государыня-императрица относилась к ней, как к родной дочери, встретила она ее, как ни странно, не ласково. Жестом отпустила фрейлин и молча прошлась по комнате. Затем, встав перед ней, вперилась прямо в глаза тяжелым, цепким взглядом:

— Послушайте, ваше высочество. До меня дошли крайне странные и неприятные слухи…

Покраснев как маков цвет, она слушала описание их с Ники ночей. Боже, хорошо хоть, что без некоторых подробностей. Глаза застилали слезы, предательскими ручейками бежали по щекам. Наверное, увидев их, императрица смягчилась:

— Ну, девочка, ну… — она платком промокнула ей лицо. — Я абсолютно убеждена, что ты не виновна. Это все Ники, — она погрозила кулачком куда-то в пространство. — В последнее время он стал совершенно несносен, а то, что он может добиться всего, чего захочет, — неожиданно в ее голосе прорезалось нечто похожее на гордость, — в этом у меня лично нет ни малейших сомнений. Кстати, почему он не явился? Набедокурил, а теперь прячется?

Отправив фрейлину Ланскую на поиски Ники, императрица присела рядом с ней и утешала ее, словно маленькую девочку, нежно поглаживая по голове…

— …Здравствуйте, maman! — рявкнул Ники, вытягиваясь и щелкая каблуками. Она взглянула на своего возлюбленного с состраданием. Бедный, он не знает, зачем он здесь…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

…Словно побитые собаки, мы с Мореттой покидаем покои императрицы. Влетело нам, а особенно мне, по первое число. Моя невеста должно быть плакала до моего прихода. Краем глаза я вижу, как у нее до сих пор предательски подрагивают губки. До покоев Моретты мы доходим в молчании, не касаясь друг друга, и лишь около ее дверей я чуть приобнимаю свою невесту. Ну, ничего, ничего. Просто будем поосторожнее. «Конспи’ация, конспи’ация и еще ‘аз конспи’ация!» — как завещал нам вождь мирового пролетариата. А вот кстати:

— Филя! Вот что, братишка, вы там справочки наведите: у кого это язык во рту не помещается? И хирургически его, хирургически…

Махаев кивает:

— Разберемся, батюшка-государь. Не изволь сумлеваться — все сделаем!

Вот так и ладушки. Теперь к себе: у меня еще дел невпроворот! Та-ак, а это что за явление?..

— Ваше императорское высочество! — мне на встречу торопится граф Дмитрий Мартынович Сольский, государственный контролер Комитета Финансов.[80] — Государь посоветовал мне обсудить с вами…

Приехали! Опять мои дела — побоку! Здравствуй, милая «текучка»!..

Рассказывает Егор Шелихов

С той поры, как государева невеста к нам перебежала, почитай уж недели три прошло. Скоро, скоро государя нашего свадьба! Уж, наверное, отпразднуем… Мне, вон, государь сказал, что опосля свадьбы обязательно поедет с супругою по всей Рассее путешествовать. И заедет к Филимону, под Саратов, и ко мне, в Затонскую. Мы с Филей теперь все гадаем — как там наши: рехнутся от счастья, аль выдержат?..

Государь-то наш, хоть и к свадьбе готовится, а дел своих важнющих ни на день не оставляет. Вот опять сейчас к нему в кабинет Ламздорфа Владимира Николаевича урядник сопроводил. Прости господи, не люблю я этого Ламздорфа, вот прям с души воротит. И то сказать глазки масляные, смотрит на тебя, ровно кобылу на рынке выбирает. Недаром про него по углам шепчутся, что, мол, мужеложец он. Ну, да государю виднее, с кем дела делать. Может он, в чем другом толковый, может, и он на что полезен. Я вот как-то заикнулся князю Сергею, упаси бог не о Ламздорфе, а так, вообще, об этих… их еще государь от чего-то «голубями» кличет. Мол, может их, того… убрать одним словом? Князь Сергей хмыкнул, а потом и сказал: «Не задом единым, друг мой Егор, человек жив». Наверное, так и должно быть. Ежели, ты, к примеру, для государя шибко полезен, так и простить тебе можно многое. Даже…

…Ох ты, государь-то наш, да вместе с невестой вышли. Да как же это, матушка-заступница?! Государыня будущая вся заплаканная, а у батюшки нашего лицо такое… Да кто ж это так провинился-то? Ну, да кто б ни был — худо ему придется. Когда у государя такое лицо — ничего он никому не простит! Как есть, не простит…

В двух словах Филя мне обсказал, в чем дело, да прибавил, что государь болтуна паршивого отыскать велел. Не сумлевайся, батюшка, исполним в точности. Отучим его хирургически. Или еще как.

Тем же вечером чуть не половина атаманцев и стрелков в разведку двинулись. Кто по горняшкам дворцовым, куры строить, кто — по полотерам да истопникам, по штофчику выкушать. А промеж приятным делом поинтересоваться: кто ж это про батюшку нашего да государыню евойную будущую треплет?

Через три дни на четвертый дознались-таки. Лакей Абвалкин, пыльная его душонка, что в покоях государыни будущей убирается, углядел, что государыня наша у себя не ночует. Антиресно ему, вишь ты, стало: и где это она ночи все проводит. Вот и проводил он тишком до самых государевых покоев. Туда, ясно дело, ходу ему не было, так он сам навоображал, что там происходило.

Но только это еще бы полбеды. Ну, узнал, ну, напридумывал, ну рассказал бы какой своей зазнобушке — да бог с тобой, живи и знай себе на здоровье. Но он ведь, тварь такая, рассказал все камердину великого князя Николай Николаича. Да не просто так рассказал, а за четвертную! Денег решил на чужой любви сыметь! А уж камердин тот самому великому князю все обсказал. А тот — остальной императорской семье.

Как мы государю про то доложились, тот посидел малость, посоображал, а потом…

Рассказывает Акакий Абвалкин

Когда у тебя в кармане, даже и не в кармане, а в портмонете новенькая александровская бумажка[81] похрустывает, сразу жить приятно становится. Да-с. А всего-то и дел для того, чтобы она похрустывать у тебя начала — сходи да и наври еще чего про цесаревича и его немку. Вот сейчас, сейчас, камердинер его императорского высочества Федор Ананьевич выйдут-с, тогда и бумажка на свет божий явится. Ой, господи, дa они не одни-с…

— Ну-с, любезный, мне вот самому захотелось тебя послушать. Давай, докладывай: чем там цесаревич ночами-то занимается?

Федор Ананьевич из-за спины великого князя кивают-с: мол, давай, Акакий, начинай. Ну, с богом…

— …Так говоришь, стонала она при этом? — ничего, кажется, угодил ему своим рассказом. — И что же: сильно стонала?

— Ваше императорское высочество. Осмелюсь доложить-с: стонала она так, словно какую тяжесть несла. Протяжно так: о-ох! о-ох!

— А дальше?

— А дальше, словно плакать начала. С придыханьем так.

— Ну, а что ж цесаревич? — в руке у великого князя появилась бумажка, да не фиолетовая — радужная![82]

— А цесаревич хотел бы знать: какого черта ты, длинномерный подонок, лезешь в его личную жизнь?! Тебя спрашиваю, скотина жирафообразная!

Богородица-заступница! В покои вламывается Цесаревич, да еще вместе с казаками и стрелками. Ой, батюшки, за что?! Не надо! Я больше не бу…! Не бейте, умо…!

С полу подняли, у стенки поставили, держат. Атаманец кинжал к горлу прижал, шипит: «Только пикни у меня!» К другой стенке Федора Ананьевича так же притиснули, а цесаревич перед великим князем прохаживается:

— Подобные действия я воспринимаю как оскорбление, и только ваш низкий интеллектуальный уровень развития не позволяет мне адекватно отреагировать на подобные инсинуации.

— Чего? — удивленно спрашивает великий князь.

— Последняя реплика свидетельствует об истинности моих предположений. Вы дурак, дядюшка, а на Руси спокон веку повелось на дураков не обижаться! Так, ну ладно: этого — на меня показывает! — в мешок и в Неву, этого — на Федора Ананьевича — на конюшню и сотню нагаек ему для просветления в мозгу, а этого — на великого князя — отпустите с богом. Этот не поумнеет.

Вот у двоих казаков мешок здоровенный. НЕ-Е-ЕТ! НЕ НАДО!! НЕ НА…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай Александрович)

Я ухожу из покоев Николая Николаевича с чувством «глубокого удовлетворения». Наутро о скорой и страшной расправе будет знать весь дворец. Но пусть меня повесят, если хоть одна сволочь рискнет нажаловаться папеньке или маменьке. Будут молчать аки рыбы невские, дабы не стать случайно этих самых рыб кормом. Или я совсем не разбираюсь в человеческой психологии.

Но история получила неожиданное продолжение… Не прошло и пары часов, как ко мне в кабинет ворвался разъяренный Шенк. Честно говоря, я никогда не видел нашего записного весельчака и балагура в таком состоянии. Машинально бросившиеся на мою защиту Филя и Егорка вдруг отлетели в стороны, как мячики. Блин, и это мои лучшие бойцы-рукопашники? Из головы как-то вылетело, что когда в той жизни я школу посещал, Илья Петрович Дорофеев резался в джунглях Никарагуа с «Контрас» и их советниками из ЦРУ.

— Брысь отсюда! — Командует Шенк ординарцам. Те вопросительно смотрят на меня. Я киваю. Идите-идите, завтра на тренировке встретимся — уж и погоняю я вас за сегодняшний конфуз.

— Ты что творишь, балбес? — дождавшись ухода посторонних, прошипел Шенк. — Ты что себе позволяешь, самодержец недоделанный? Ты хоть понимаешь, во что нам может обойтись твоя мелочная кровожадность?

— Да ладно, Петрович, — отмахнулся я. — Кому на хрен нужен какой-то слуга? Кто по нему плакать будет?

— Хер бы с ним, лакеем этим! — неожиданно взрывается Шенк. — Но ты решил, что тебе вообще все можно и наехал на великого князя.

— Но он!..

— Что «он»?! Он всего лишь искал источник слухов, так же как и ты! Неужели ты не допетрил, что слухи УЖЕ циркулировали по дворцу, еще до встречи этого долбанного лакея с этим чертовым камердинером, а уж тем более с Николаем Николаевичем? В общем, ты, не разобравшись толком… Ешкин дрын, ты хоть понимаешь, какое оскорбление нанес Ник-Нику, приказав выпороть его камердинера, который за ним с малых лет ходил? А ведь князь — командир гвардейского полка, причем именно того, в котором имею честь служить я! Ник-Ник сразу после встречи с тобой бросился к императору, но тот, на твое, дурак, счастье, уже изволил почивать, и охрана не решилась его беспокоить. Тогда князь помчался в караулку — а там, уже на несчастье, находился эскадрон Гусарского полка! Не весь, конечно, треть людей на постах. Ты, отдавая свои идиотские приказы, почему-то забыл поинтересоваться, кто сегодня во дворце дежурит! И Николай Николаевич зашел к начальнику караула и вежливо, понимаешь, очень вежливо попросил его отправить несколько человек на конюшню и остановить творящийся там самосуд. И у начкара, сам понимаешь, не нашлось веских доводов ему отказать.

— И… что дальше?! — с трудом врубаюсь я.

— Ничего, мать твою! Естественно, что камердинера своего командира гусары отбили, а твоих людей до особого распоряжения задержали! — «радует» Шенк. — Повезло, что твои казачки Федора Ананьевича только-только разложить успели, да пять плетей отвесить! Ты что, совсем дурак — сто нагаек «прописывать»? Это же верная смерть! Балбесина стоеросовая!!!

— А ты-то почему здесь очутился?! — недоумеваю я.

— Со мной все гораздо интереснее! Я как раз в бодрствующей смене был. И лично меня князь на речку отправил, а непосредственным спасением камердинера другие занимались.

— Так тебя лакея спасать отправили?

— В том то и дело, что нет! — огорошивает Шенк. — Не спасать, а взять твоих людей с поличным — дождаться, когда они лакея под лед спустят и накрыть. Для того архаровцев твоих, что лакея топить ехали, из дворца и выпустили, хотя перекрыть входы-выходы — минутное дело! Тебе повезло, что именно меня вдогонку послали. Я их, мудаков твоих, возле реки перехватил — они в темноте прорубь искали. Ты что — не мог этого лакея втихаря удавить, раз уж приспичило? Пришлось нарушить в присутствии своих подчиненных прямой приказ командира полка — отправил я твоих казачков на конспиративную квартиру, а гусар обратно в Зимний увел. В общем — показал себя как твой приверженец, что наверняка повлечет для меня весьма серьезные последствия. Но отдать такую улику, как труп, а к нему вдобавок живых исполнителей, в руки Ник-Нику я не мог!

— Но почему?! — недоумеваю я. — В смысле — зачем Ник-Нику труп лакея? Ну, отбил он своего камердинера, спас бы и лакея заодно! Но труп?!!

— Эх, четвертый год ты здесь лямку тягаешь, а до сих пор не научился интриги плести… — вздыхает Шенк. — Пойми, дубина! Императорская фамилия за 300 лет не могла не научиться остерегаться маньяков и… чересчур крутых реформаторов на троне. Картина маслом: завтра утром великий князь Сергей Александрович, насвистывая итальянскую оперетку, приходит попить чайку к императору Александру. И за второй чашкой, мимоходом, сообщает о милых ночных шалостях Ники. И о том, что СЕМЬЯ возмущена. Дальше… Срочно созван совет императорской фамилии и принимается решение об отрешении Ники от прав наследования престолом. Наследником престола до совершеннолетия Михаила назначается великий князь Владимир Александрович.

— Не пойдет Рара на такое! Никогда! — в запале говорю я, но в душе уже шевельнулись сомнения.

— Еще как пойдет! — решительно рубит Шенк. — За подозрение в воровстве отправляли в Ташкент. За убийство, ешкин дрын, отправят на Таймыр.

— Пусть только попробуют, да я их… — вскакиваю я, но Петрович толчком в грудь роняет меня обратно в кресло.

— Что «ты»? Верные лично тебе полки будут заблокированы частями гарнизона. Кто сейчас командует округом? Владимир Александрович — самый заинтересованный в твоем отстранении человек! Зимний Дворец оцепят поднятые по тревоге преображенцы и семёновцы. А у тебя кто есть? Ты над твоими любимыми атаманцами просто шеф! У полка свой командир есть! А сторонников своих тебе за час не собрать… И всё! Финал. За что боролись, на то и напоролись… Разве что сошлют не на Таймыр, а куда-нибудь в более удобные места, — подумав, добавил Шенк, — в смысле для охраны удобные: чего людей-то в такую дупу загонять? Неужели, не понимаешь, государь хренов, что со своей политикой сближения с Германией, ты перешел дорожку очень многим? И они только повода ищут, чтобы начать тебя рвать? Вот получим мы прямо сейчас «Заговор Великих Князей» и «примкнувших к ним»…

— Всё, всё, всё! — я поднимаю руки в шутливом жесте капитуляции. — Я все понял!

— Ты главного не понял! — не унимается Шенк. — Мы все на тебя завязаны! Случись что с тобой — и аллес! Ни в одиночку, ни даже объединившись, мы без твоей поддержки сверху ничего не сделаем! Даже Алексей и Павел! Первый так и будет со своим флотом возиться, а второй с Транссибом! Тебе надо тщательно продумывать последствия своих поступков, а не руководствоваться в решении сиюминутными эмоциями!

Я молчал, понимая и принимая правоту сказанных Петровичем слов. Только сейчас я начал осознавать, в какую жопу чуть не загнал себя и все наши планы… И что самое хреновое — конфликт то ведь не исчерпан. «Дядюшка» Николай Николаевич мне такого не простит. Хорошо еще, что лакея этого утопить не успели…

— Ты знаешь, Петрович, а ведь наличие в запасе живого потерпевшего, поможет нам закрутить весьма интересную комбинацию по дезавуированию в глазах императора всей этой великокняжеской кодлы! — задумчиво сказал я. — Ты прикинь — возбуждают они дело о лишении меня прав на престолонаследие. Мотивируя совершенным убийством. Однако — трупа нет, свидетелей нет, ведь мои казачки, да и твои гусары, надеюсь, молчать будут. В общем — все строится на подозрениях и косвенных уликах. А тут — бац! В самом разгаре семейной перепалки — выводят этого лакея. Ну и я получаюсь весь в белом, а все остальные в говне!

— Ох и дурень ты, Олежек, ох и дурень… — устало вздохнул Шенк. — Не будут мои гусары молчать! Какой им смысл? Из-за любви к цесаревичу? Ты не девка, чтобы тебя так любить! Из уважения ко мне? Так за прошедшие с момента вселения полгода я не успел стать им отцом родным, да, собственно, и не стремился… Ты понимаешь, я, спасая тебя, подставился по полной! Прямой приказ Ник-Ника был: брать убивцев на месте преступления! А я твоих придурков отпустил! Завтра мои подчиненные доложат куда следует и всё… Надеюсь, что до суда офицерской чести не дойдет, но в Гусарском полку мне уже не служить… Ну, раз уж так все повернулось — значит ждет меня дорога дальняя, страна Ирландия… А теперь послушай напутствие отеческое…

И до меня вдруг дошло, какую шутку сыграл со мной его внешний вид. Он ведь не молодой гусарский корнет, а много повидавший генерал военной разведки. С огромным опытом тайных операций. И все, что он мне сегодня присоветует — надо делать неукоснительно. А то, что он непременно придумает, как выкрутиться из этой непростой ситуации, я, почему-то не сомневался.

Но начал Петрович издалека…

— Хочу тебе разъяснить по пунктам, что вообще произошло и что ты, стервец, натворил. На будущее урок, чтобы в дальнейшем так не косячить. Вот слушай: Пункт первый. По дворцу поползли слухи, что немка спит с женихом, не дождавшись свадьбы. Слухи дошли до Марии Федоровны, и она кулуарно пропесочила Ники и Моретту. Не за то вора били, что воровал, а за то, что попался. А также за то, что на нравы и общественные приличия наплевали так явно, что сплетни могут выйти за пределы дворца и нанести урон престижу царствующего дома.

Пункт второй. Разобиженный в лучших чувствах Ники приказал найти источник утечки информации. И кому? Не своему главному охраннику Гревсу и не будущему Председателю будущего КГБ Васильчикову. А простым казачкам-ординарцам! Путем проведения оперативно-следственных мероприятий доморощенными сыщиками было установлено, что лакей Акакий поведал камердинеру Великого Князя Николая Николаевича о том, что Моретта не ночует в собственной спальне. Взявшееся с потолка, бездоказательное обвинение, что именно Великий Князь Николай Николаевич был распространителем слухов в императорском семействе, оставим на твоей совести. Сплетни среди обслуживающего персонала — дело обычное. Хотя, пожалуй, этот мелкий грех более характерен для женщин. Как мог чей-то лакей узнать, что Моретта не ночует в своих покоях — вопрос отдельный, мужчин в дамские комнаты не допускают. Уборкой в покоях прочих принцесс занимаются горничные. По умолчанию, камер-дамы и фрейлины Марии Федоровны, опекающие Моретту — проболтаться точно не могли. А уж проводить Моретту до самых покоев цесаревича — вообще из области фантастики! У тебя ведь здесь тройное кольцо охраны стоит! Это тебе понятно? — хмуро спрашивает Шенк.

Я обалдело киваю. Вот так! Мордой об стол. Да еще и повозили означенной глупой мордой по означенному столу. А Петрович продолжает:

— Ну, раз с этим разобрались, следуем дальше! Пункт третий. Великий Князь Николай Николаевич тайно встречается с лакеем и камердинером чтобы, не поднимая шума, уточнить подробности. Вполне возможно он просто хотел убедиться в правдоподобности слухов. Но, впрочем, предположим, что именно этот великий князь — злостный распространитель этих слухов… Давайте зададимся вопросом: с каким целями он это делал, чего хотел достигнуть? Зачем ему лично встречаться с лакеем и выяснять подробности, если результат уже достигнут. Пряники уже розданы и новые подтверждающие сообщения, собственно, не нужны. Но наш любимый цесаревич, как обычно, действует неординарно… Тебе не кажется, что логичнее было бы втихаря разъяснить лакею, что трепаться вредно для здоровья. Чьему камердинеру сообщалось, ты уже узнал. Но, нет! Наш герой, блин, считает, что лучше всего поймать всех интересующихся лиц в момент передачи информации. Зачем тебе это понадобилось? — испытующе смотрит на меня Шенк. — Если все фигуранты ясны!

Пункт четвертый. Всем сестрам роздано по серьгам: великого князя просят удалиться, его камердинера волокут на конюшню, чтобы выпороть, а лакея грузят в мешок с целью утопления. Зачем? Чтоб наутро весь двор узнал, что во дворце завёлся убийца и, испугавшись, прикусил язык!

Я тяжело вздыхаю. Блин, кругом он прав! Это же надо было так обгадиться! Господи, куда ты дел мои мозги?

— Самоконтроль, умение сдерживать собственные эмоции и желания — вот отличительные особенности, которыми должен обладать руководитель любого ранга, не говоря уж о будущем императоре! — наставительно говорит Шенк. — А ты, салабон гофрированный, показал, что тебе это недоступно. Ешкин дрын, ты ведь постоянно подобные фортели выкидываешь!

— Это когда? — вскидываюсь я.

— Тебе примеры нужны? — рычит Шенк. — Начнем с убийства Солсбери! Ты ведь даже не понимаешь до сих пор, что ты тогда натворил! Никто не смог бы достоверно просчитать реакцию Британской Империи на убийство премьер-министра! И это в самый разгар противостояния России и Британии! Чудо, что не дошло до открытой войны! А то, как ты красиво дал уйти в Японии главному фигуранту, которого было бы логичней взять живым и с пристрастием порасспросить! Сейчас бы мы, глядишь, располагали достоверной информацией из первых рук, а не гаданием на кофейной гуще занимались! Теперь из-за твоей несдержанности, ну что тебе стоило потерпеть до свадьбы, по дворцу поползли слухи. Ну, конечно — во всём виноват лакей Акакий Абвалкин, камердинер Николая Николаевича и сам великий князь Николай Николаевич собственной персоной.

Я, чувствуя, как горят от стыда уши, низко опускаю голову. Что же он меня так? Как щенка? Как щенка… Ведь в той жизни мне 42 года было, я три войны прошел… Опытный ведь человек! Но, видимо, опыт не тот и оказываюсь я именно что щенком против генералов этих грушных. Действую на импульсе, о последствиях не думаю…

А Шенк уже заканчивал свою обличительно-воспитательную речь.

— Так выкристаллизовывается основное обвинение против Ники как наследника престола: отсутствие выдержки и неспособность к взвешенному анализу ситуации! Император несомненно любит и ценит своего сына, но убийство напоказ, чтоб знали, по пустяковому случаю, наверняка перевесит чашу весов.

— Так что же теперь делать-то, Петрович?

— Что-что… запасаться вазелином! Твоя задача сейчас — оказаться первым допущенным к Александру. Первым, ешкин дрын, ты понял! Потому что именно на основании твоей версии император будет рассматривать все произошедшее. Рви к нему немедленно! И не забудь сказать, что ты сам одумался и отменил экзекуции лакея и камердинера!

Из неотправленного письма ЕИВ Александра III ЕИВ Марии Фёдоровне

Милая душка Минни, собственная моя маленькая жена!

Я знаю, как ты переживаешь за нашего мальчика, нашего Ники. Полагаю, les neveu[83] Серж и Николаша любезно известили тебя о произошедших событиях этой тяжелой ночи. Но хочу сам рассказать тебе обо всем произошедшем, дабы ты, драгоценная моя подруга, могла сама оценить, кто прав, а кто — нет…

Я уже помолился и собирался ложиться спать, как ко мне вошел, нет, не вошел, а просто-таки ворвался Ники. Боже мой, видела бы ты его в тот момент! Перекошенное лицо, расстегнутый мундир, глаза горят безумным огнем.

Я не успел поинтересоваться, что с ним произошло и почему он в таком виде, как Николай немедленно стал упрашивать меня «оградить» его от циркулирующих по дворцу гадких слухов о его взаимоотношениях с невестой. Удивленный и возбужденный этой странной просьбой, я начал расспрашивать его о том, что произошло. Николай со слезами в голосе сообщил мне, что он два часа назад велел своим казакам утопить какого-то лакея, распространяющего сплетни, а заодно приказал выпороть на конюшне камердинера Николая Николаевича, который деньгами поощрял этого лакея к выдумкам!

Я пытался успокоить сына, а также выяснить: что все-таки произошло. Наш маленький Ники! Ведь ты помнишь, моя дорогая, как еще каких-то десять лет тому назад наш мальчик так трогательно рыдал над убитым голубем! И вдруг «утопить, запороть»!..

Я приказал подать Ники коньяку, когда услышал в приемной какой-то шум. А через мгновение дежурный доложил, что ко мне на прием просится великий князь Николай Николаевич. Услышав это, Ники s'est étranglé avec le cognac[84] и тихо пробормотал «он уже здесь merde, Abschaum![85]» — добавив крепкое выражение на родном языке. Затем Ники сказал дежурному не пускать Николая Николаевича, и сказал это столь решительно, что мне оставалось только кивнуть, подтверждая его приказ.

Расспросив сына подробно, я уяснил суть произошедшего. Конечно же, прислуга требовала наказания, но ведь не такого! Я очень рассердился подобному самоуправству и начал отчитывать Ники за столь вопиющее поведение, но он попросил меня дать ему возможность оправдаться. Из дальнейшего выяснилось, что, слава Богу, в последний момент Ники одумался и отменил свой преступный приказ — до смертоубийства так и не дошло! Возбужденный и рассерженный, я продолжал говорить с нашим мальчиком hautement et sévèrement.[86] Но он вдруг посмотрел на меня, поверишь ли, бесценная моя Минни, чуть ли не с жалостью, и тихо, спокойно спросил: «А вы, папá, что сделали бы вы, если бы вдруг узнали, что некая la racaille titrée[87] распространяет чудовищные, les potins sales[88] о вас и о матушке? Это ведь не лакей все придумал! За ним явно кто-то стоял. Как бы вы поступили в этом случае?»

Поверь, душа моя, мне словно наяву привиделось то, о чем говорил наш мальчик. Наверное, для такого sujet[89] дело не обошлось бы starke Schlag[90] «по морде»! Наверное, я нашел бы способы раз и навсегда отучить такую каналью от гнусного сплетничества. (Прости, бесценная моя Минни, но у меня в душе просто поднимается буря негодования, когда я думаю о подобном!)

В этот момент я вдруг неожиданно вспомнил о том страшном дне, когда некие силы буквально завладели мной. Ведь тогда нашему мальчику грозила смертельная опасность от сил нечеловеческих. Да и последующие покушения на жизнь нашего наследника вряд ли можно расценивать как l'affaire des mains de l'anarchie[91] и сумасшедших бомбистов. Нет! Тут видна та же рука, что толкала меня на чудовищное преступление в тот, едва не ставший роковым, день. Я вспомнил несчастного папá, судьба которого так потрясла нас всех. Неужели внуку уготовлена участь деда? А ведь Ники уже сейчас проявляет качества характера, присущие Петру Великому, нашему славному предку. Быть может, именно ему вручены Царем Небесным судьбы Российской Империи, да и всего мира. И не удивительно, что на него обрушиваются испытания, с каждым разом все тяжелее и тяжелее предыдущих.

Охваченный этими мыслями, я совершенно позабыл о Ники, который все так же молча стоял посреди кабинета, терпеливо ожидая моего решения. Бледный и осунувшийся, с темными кругами у глаз… В этот момент он был таким домашним, таким «нашим», что я внезапно ощутил отчаянный страх за него. Он с горсткой своих преданных офицеров уже смело шагает по стезе, уготованной ему судьбой. Но что сможет сделать наш мальчик — добрый, честный, наивный, прямодушный, против всех ополчившихся на него сил?

Поверь мне, дражайшая моя Минни, в этот момент я чуть не разрыдался как ребенок. Нашего сына, моего сына, который в тот страшный день простил мне все и понял мои душевные муки, нашего дорогого мальчика ненавидят эти[92] и готовят ему ужасную участь! В единый миг я осознал, что не в моих силах отвратить от Ники уготованные ему беды, если он останется в столице.

В первое мгновение я подумал о Гатчине. Там Ники легко защитить, его можно окружить непроницаемой стеной верных нам полков, скрыть от злобы как человеческой, так и…[93]…но в следующий миг я понял, что Ники не станет сидеть под замком в Гатчинском дворце, точно в тюремном замке. Ему нужно действовать, работать, встречаться с людьми. Да и его невеста зачахнет под замком. Они просто убегут, подобно новым Клариссе и Флорану.[94] Но где же мне спрятать его, скрыть от враждебных козней?

Решение пришло ко мне неожиданно. Ведь Ники все равно должен обвенчаться с Мореттой. Так значит — в Москву! Прежде чем решение оформилось окончательно, я уже написал рескрипт об откомандировании Ники в Московский военный округ, где он должен служить при штабе. Надеюсь, что в старой столице наш мальчик будет в безопасности от…[95]

До свидания моя милая душка Минни. От всего любящего сердца обнимаю тебя. Целую Ксению, Мишу и Ольгу. Христос с вами, мои душки.

Твой верный друг Саша.

Интерлюдия

В небольшой (всего три спальни, кабинет, столовая и гостиная, не считая кухни, гардеробной и кладовки) квартире, что находилась в бельэтаже доходного дома Сальникова на Фонтанке, собралась интересная компания. В самой дальней от входа спальне трое казаков-атаманцев, сидя прямо в сапогах на огромной кровати, лихо и азартно резались в подкидного дурачка на щелбаны. В углу той же комнаты тихо сидел на полу бледный съежившийся человечек, одетый в лакейскую ливрею. А в большой гостиной нервно мерил шагами пространство от окна до двери высокий сутуловатый капитан-генштабист. Офицер изредка косился на стоящую на кофейном столике початую бутылку коньяку, но позволил себе только одну рюмку.

Хлопнула входная дверь, простучали по коридору подкованные каблуки, и в гостиную ворвался румяный с холода гусарский корнет. Мельком глянув на коньяк, корнет шагнул к капитану, и офицеры обменялись рукопожатием.

— Знаешь уже? — вместо «здравствуй» сказал гусар.

— «Эти» рассказали! — кивнув на дальний конец коридора, ответил капитан.

— А… добрались все-таки… мудачье… Хоть это радует!

— А что бы им не добраться — двое из них здесь с цесаревичем бывали.

— Вот как раз насчет этого… гм… цесаревича я с тобой и хотел поговорить! Давай уже сядем, по капельке нальем, а то я, ешкин дрын, всю ночь на ногах! — предложил корнет.

— Давай, — кивнул капитан, — в ногах правды нет!

— Но нет ее и выше! — хмыкнул гусар, ловко разливая по рюмкам коньяк.

Хлопнув без закуски по сто грамм, офицеры закурили и синхронно откинулись на спинки кресел.

— Альбертыч, ты уверен, что мы поддерживаем нужного человека? — после пары затяжек задал вопрос гусар. — Он ведь чуть все дело не завалил! Если бы я этих гавриков у проруби не перехватил — мы сейчас имели бы на руках труп. А труп — это очень веский довод в пользу отстранения нашего человечка от прав на наследование престола.

— Видишь ли, Петрович… — задумчиво сказал капитан, вертя в пальцах пустую рюмку. — Я знаю Олега очень давно — Димка нас после своей первой командировки познакомил… Олег — человек с авантюрным складом характера. Здесь и сейчас — его стихия. Надо только вовремя его одергивать.

— Ага, дождаться, когда он очередного злодея прибьет, и вежливо ему попенять! — хмыкнул гусар. — Вчера он наехал на Ник-Ника, а завтра? На ВА или СА?[96] И чем это кончится?

— Пойми, Петрович, Олег ко всей этой великокняжеской кодле еще с прошлой жизни крайне негативно относится… Ибо совершенно справедливо считает — именно они просрали империю.

— И что будет, когда он, наконец, дорвется до абсолютной власти? Устроит всей романовской семейке «ночь длинных ножей»?

— Не знаю, Петрович, не знаю… Чтобы такого не произошло — здесь теперь есть мы.

— Да плевать он на нас хотел! Подумаешь — современники на помощь прискакали! Он уже с этим временем сроднился! Ты заметил, что о своей семье — жене и детях — он даже не спросил? Потому как живет в мире, который дает гораздо большие возможности для удовлетворения его амбиций! Ты правильно заметил — здесь его стихия! Здесь его тонтон-макуты готовы перерезать глотку первому встречному, здесь он манипулирует императором, здесь его государем величают! А казачки его себя уже «лейб-компанцами» почувствовали! Отправились человека топить без всяких угрызений совести…

— Пойми, Петрович, Олег долгое время был наедине с этой эпохой, что не могло сказаться на мировоззрении! Я не хочу оправдывать его последнюю выходку, но ты сам вспомни: он человек из двадцать первого века и подсознательно считает, что все, что он делает, служит благу России.

— Убивать лакеев и запарывать насмерть камердинеров — на благо России? Ты сам-то понял, Альбертыч, что сказал?

— Он знает, что вскоре последует кровавая эпоха и считает — для ее предотвращения годятся любые средства. А тут — нервное истощение, постоянный стресс от возможности новых покушений, гормоны молодого тела — тебе ли не знать, Петрович, желание защитить честь невесты, да и перед своими людьми лишний раз покрасоваться. Вот и случилась с ним фактически мужская истерика, при которой разбиваются не тарелки, а головы!

— Ах, он бедный больной юноша! — язвительно сказал гусар. — Может, ты предлагаешь его для отдыха на воды отправить? В Баден-Баден?

— Хорошая мысль! — неожиданно серьезно согласился капитан. — Только за границу отправлять опасно. А вот в Ливадию… Или в Кисловодск… В Абас-Тумани… На Кавказ, в общем!..

— Ага… На Кавказ… путёвку в Сочи за ударный труд… — не унимался гусар. — Ты вообще в курсе, что с 1887 года Ники должен был начать регулярную военную службу в Преображенском полку… но он уже посоветовал командиру этого полка «прочистить пару задниц» … В полк Ники надо отправлять, в полк… Короче — другого цесаревича у нас нет. Если только… Если только не ликвидировать императора с детьми, да Владимира Александровича до кучи… Тогда у власти снова встанет наш человек!

— Нда, Петрович, ну ты и предложил… — капитан встал с кресла и сделал пару кругов по комнате. — А еще Олега в кровожадности обвиняешь! Ладно, оставим твой план на самый крайний случай — если наследник совсем из-под контроля выйдет.

— Ну, на крайний, так на крайний… — гусар, кажется, и сам был смущен негаданно вырвавшимся предложением. — Я ночью Олегу мозги малость вправил — надеюсь, что теперь он станет осмотрительней.

— А теперь, Петрович, рассказывай, как дело было! — предложил капитан.

Корнет очень подробно, упоминая самые мелкие детали, рассказал про события прошедшей ночи.

— Провокация! — уверенно резюмировал услышанное капитан. — Кто-то очень тонко сыграл на вспыльчивости нашего общего друга!

— Ты уверен? — корнет не то, чтобы усомнился, но просто решил уточнить.

— Вполне! Мало того, сдается мне, что Николая Николаевича специально подставили! А если бы не сработал вариант с ним, то, думаю, под раздачу попал бы Сергей Александрович. Всем известно, как цесаревич к нему относится.

— Согласен! — подумав, кивнул корнет. — Вот только, боюсь, искать распространителя слухов тебе придется в одиночку!

— Ты тоже под молотки угодил?

— А то! — хмыкнул корнет. — Подставился по полной! Приказ-то был: брать с поличным, а я убивцев этих сюда отправил. Так что… С самого утра в полку офицерское собрание заседает. Я единственный, кого не пригласили. Уже понятно, каким будет решение.

— Рапорт об отставке предложат написать?

— Это в самом мягком варианте! — усмехнулся гусар. — А то ведь у кого-нибудь ума хватит на дуэль вызвать. Или у Ник-Ника взыграет ретивое — оставит в полку, но будет уставной службой изводить.

— Да уж — продолжение службы на таких условиях — не самый лучший для нас вариант!

— Самый лучший для нас вариант — громкий скандал на почве уличения меня в связи с цесаревичем. — Гусар встал и сделал по комнате несколько шагов. — Один ведь черт собирался увольняться, так не было бы счастья — несчастье помогло! Теперь даже легенду для внедрения придумывать не надо! Приеду в САСШ к братьям-ирландцам и скажу: я бывший гвардейский офицер, уволен со службы за то, что открыто поддержал так понравившегося вам в прошлом году цесаревича-англофоба в пику засевшим при дворе подлым англофилам! Так давайте вместе бить проклятых лимонников!

— Правда лучше всякого вымысла! — впервые за встречу усмехнулся капитан. — Жаль, что так рано тебе ехать придется, но уж тут… раньше сядешь — раньше встанешь! Эх, черт… Петрович — опять мы с тобой по служебной надобности расстаемся…и ведь надолго!

— Да ладно, Альбертыч… какие наши годы! — корнет попытался бодриться, но было видно, что будущее расставание с другом ему тоже не по нутру. — Надо, значит надо… Всё ведь уже продумали: связь, каналы поступления денег и оружия, план работы… В общем… здравствуй ИРА!

Интерлюдия

Прекрасно! Замечательно! Великолепно! Честно говоря, Валлентайн и сам не ожидал, что такая простенькая интрига может привести к столь грандиозному успеху! Боже, какие же они все-таки варвары, эти русские! Всего лишь тонко распущенные слухи о бесстыдном поведении цесаревича и его невесты — и такой скандал! Даже странно, учитывая некоторую вольность здешних нравов… А как этот дурачок бросился искать источник сплетен! И ведь нашел!..

Валлентайн коротко злобно рассмеялся. Эх, если бы все его планы были так легко исполнимы. Но, к сожалению, это не так. Все попытки Валлентайна создать некую оппозиционную коалицию из недовольных членов императорской фамилии неизменно заканчивались полным провалом. И ведь из-за чего? Тупое равнодушие и фатализм! Да, они слушали его увещевания и доводы, развесив уши, но как только дело доходило до планирования конкретных действий… Практически все его собеседники отвечали одной и той же фразой: Бог милостив, не допустит… Идиоты, какие же они все идиоты!

Ну, что же… подождем, пока градус недовольства среди великих князей и присных повысится. Благо никто из будущего не дергает назад. А это означает, что там, триста лет вперед, уже никто и не помнит о его героическом прорыве к мнемотранслятору через ряды охранников и сотрудников Института Времени (на самом деле Валлентайн отпихнул двух охранников и ударил по лицу девушку-оператора). Всех настигла хроноамнезия… Если там, в 23 веке, вообще существует означенный институт…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Мы едем в Москву. Мы — это я, Моретта, мои «малый двор» и «малый кабинет», а также весь штат Мореттиных фрейлин, горничных, служанок, секретарей и прочая, прочая, прочая.

Правда, «малый кабинет» едет не в полном составе. Васильчиков отправился вместе с Целебровским в Варшаву, постигать под руководством старого грушника тонкости военной разведки. Зато с нами отправился в добровольную ссылку дядюшка Владимир Александрович. В последнее время он очень сблизился со мной и, практически, стал вхож чуть ли не в ближний круг. «Чуть ли» — это по причине моих опасений. Можете считать меня параноиком, но я не могу полностью доверять ни одному Романову. Больно уж «хороши» они были! Если позднейшие историки что и приврали, так совсем немного!

Кроме всех вышеперечисленных, к отправке в Москву готовятся офицеры и солдаты будущих лейб-гвардии пулеметной и самокатной рот. Увидав примерный список штатов этих двух новых подразделений, папенька-император крякнул, но штаты утвердил и даже, улыбаясь в бороду, сказал, что я, как тот чеховский налим, откуда хочешь вывернусь.

Дело в том, что общая численность этих двух рот, с учетом запасных, дублеров, и обучающихся — три с половиной тысячи человек. Думаете для пятидесяти пулеметов и сотни мотоциклов это многовато? Согласен, но как было остановить поток желающих? Достаточно сказать, что командиром одной из этих рот, после горячих просьб, уговоров и намека на возможное самоубийство, утвержден Федор Эдуардович Келлер,[97] подавший ради этого в отставку с поста командира Стрелкового батальона Императорской фамилии. Полковник Максимов, нынешний командующий конно-гренадерским полком остался глубоко обиженным, и даже на вокзале стоял как герой известной ненаписанной картины «Не взяли!».

Но шутки в сторону: мы переезжаем. С точки зрения Моретты — это прекрасно, так как официально мы едем в Москву венчаться. С моей точки зрения — так себе. С одной стороны я, конечно, оказываюсь в некоторой изоляции от дел столицы, и мое влияние на внутреннюю и внешнюю политику снижается, с другой — я избавлен от необходимости даром терять время на ненужные приемы, встречи с пустыми людьми и полностью избавляюсь от мелочной опеки маменьки и милых родственничков в придачу.

Неприятная сторона нашего переезда смягчается еще и тем, что какая-то добрая душа (найду — отблагодарю по-царски!) распустила слухи о слабом здоровье Александра номер три и о его страдании неизвестной науке болезнью. Так что в преддверии возможной смены самодержца, я стал весьма популярен среди всех близких к власти людей.

— Милый! — о, счастливая невеста нарисовалась! — Милый, там oncle Voldemar испрашивает твоей аудиенции, — гордо сообщает она, и уже другим, капризным тоном, добавляет, — не то, что твои kazak’и, которые вечно врываются без спросу.

Приходится напустить на себя удрученный вид. Действительно, позавчера, в разгар горячего поцелуя, в мой кабинет влетел урядник Брюшкин со срочной телеграммой от Гейдена. Брюшкин, бедолага, тут же схлопотал десять суток ареста (правда, пробыл арестантом всего полчаса, но об этом Моретте знать не обязательно), однако Моретта все еще дуется на меня…

Но, к делу. Великий князь Владимир Александрович, в прошлом — задушевный друг генерал-адмирала, осознал трогательное отношение своего старшего брата к племяннику, сиречь Сереги Платова — ко мне грешному, и решил, что ему тоже будет не вредно держаться к цесаревичу поближе. Что и исполняет с удивительным упорством. Правда, стоит отметить, что делает он это не только с упорством, но и с приложением мозгов и труда. Вот сейчас, к примеру, он принес новый проект учебной программы для военного, имени князя Суворова-Рымникского, училища, чьим официальным патроном являюсь я. Ну-с, почитаем, полюбопытствуем…

Когда через два часа, наученный горьким опытом и Мореттой, Шелихов осторожно стучится в дверь моего салон-вагона, мне остается только изумленно вздыхать: какого черта ни один историк нигде не упоминал, что великий князь Владимир был гений педагогики?! Да и не только педагогики! Программа так хороша, что у меня сперва закрадывается смутное подозрение об участии в ее разработке кого-то из современников. Но на каждую новую мысль следует тщательно разработанное пояснение: зачем это делать и как осуществлять. Современник такого писать бы не стал: для него это само собой разумеется. А дядюшка, значит, сам до всего допер?! Малатца! Жжот!..

Шелихов бодро рапортует, что через пять минут мы прибываем в Бологое, где нас уже ожидает прием и манифестация верноподданного населения. Придется бросить дела и выйти поприветствовать…

…Бологое вызвало смутное воспоминание о старом, еще из того времени анекдоте «Бывал я в Бологом-с, господа. Дыра страшнейшая!» Прав был поручик Ржевский — дыра. Ну, да ладно: до Москвы больше остановок не будет. Так в Первопрестольную с ветерком и влетим…

…Влетели. Наш поезд тихо втягивается в Николаевский вокзал. Моретта с любопытством смотрит в окно — Москвы она еще не видала. Интересно, что она ожидает узреть из окна поезда?

На перроне — оркестр и почетный караул 12-го Гренадерского Астраханского Его Величества полка (шеф полка — Император Александр III). Нас встречает смутно знакомый по немногим балам и приемам, и прекрасно знакомый по произведениям Акунина, московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков.[98] Стараясь не показать своего изумления, я разглядываю пожилого человека, неловко стоящего на подагрических ногах. Сходство с персонажем романов столь велико, что я невольно ищу глазами в свите «Володьки» чиновника для особых поручений Фандорина. Волшебная сила искусства!

Кроме Долгорукова здесь присутствует и мой новый начальник Бреверн-де-Лагарди.[99] Великий полководец, однако! В свое время здоровый, румяный кавалергард глянулся здоровому, румяному Николаю Павловичу и все, карьера сделана! Так и отслужил свои пятьдесят восемь лет весь в боевых гвардейских парадах и рискованной дворцовой службе. Александр, тля, Македонский! Смешно, но ведь я-то больше его в войнах поучаствовал, пороху и кровушки понюхал, а он теперь меня воевать учить будет… Или не будет? Раз столько времени при царствующих особах, да на командных должностях обтирался — должен ситуацию видеть почище любого шахматиста. Наверняка он с меня пылинки сдувать начнет. Глядишь, еще и мои идеи в жизнь претворять станет…

А вот это — фигура куда более интересная! Генерал-лейтенант Духовский.[100] Кстати, вот он-то — мой непосредственный начальник. Я ведь к штабу приписан. Та-ак, будем посмотреть…

Однако, приглядеться поближе к новому начальству не выходит. Долгоруков тащит нас в Кремль, на парадный банкет в нашу честь. Но вот что любопытно и, не скрою, приятно: к моим «конвойцам» отношение самое предупредительное. Видать, дошли уже и до Белокаменной слухи о моих демократических нравах, вот «Володька» и подстраивается под будущего императора. Да не переживайте вы, князь, не переживайте. Не стану я вас на пидора менять. И Каляев вам не страшен: его задолго до этих событий уже определят лес пилить…

Рядом с нами вьется, рассыпая Моретте комплименты на безукоризненном берлинском диалекте (даром что ли прадедушку в поездке в Пруссию сопровождал?!), Бреверн-де-Лагарди. Вот же, прости господи, фамилия! Язык в узелок завяжется. Как бы тебя сократить-то, а? «Бревном» будешь. Кстати и по смыслу…

…Большой Кремлевский дворец сразу наполняется шумом, гамом и суетой. Атаманцы и стрелки под руководством Гревса осваивают новые места караулов и секретов. Связисты, с Глазенапом во главе, тянут дополнительные телефонные и телеграфные линии. Махаев уже прикидывает места установки пулеметов, капитан Волкобой[101] деловито ругается с кем-то по поводу состояния кремлевских конюшен, в гулких коридорах раздается начальственный рык Ренненкампфа. Фрейлины Моретты бестолково мечутся, добавляя «порядка и организованности» всему происходящему. Я четыре с половиной минуты ждал чаю для Моретты, а коньяка так бы и не дождался, если бы «дядюшка» Владимир не презентовал мне свою фляжку. Я с удовольствием прикладываюсь к золотистому нектару и, с завистью вспоминаю Владимира Александровича. Он-то уже обосновался в Малом Николаевском дворце и, наверное, наслаждается отдыхом после дороги. Еще бы! Николаевский дворец раза в четыре меньше Большого, да и для жизни более подготовлен! У-у, хитрюга!..

— Государь, — рядом со мной, точно из-под земли, вынырнул Георг «Греческий», — полковник Келлер сообщил: второй эшелон пулеметной роты задержан на узловой станции Окуловка. Третий эшелон стоит в Питере под погрузкой…

— Джорджи, распорядись, чтобы в Окуловке бойцам было организовано горячее котловое питание. Начальнику эшелона уточнить сроки отправки и доложить лично мне. Передай Глазенапу, что по всем депешам о продвижении эшелонов учебных рот — категория «Воздух!»

Козырнув, Георг исчезает. А вместо него уже стоят, с видом сироток, внезапно обретших потерянного отца, мои ближние офицеры. Они радостно сваливают на мои плечи столько проблем, проблемок и проблемищ, что остается только пожалеть: зачем дядя Вова не носил с собой цистерну с коньяком? Тут не то, что без «поллитры» — без полтонны не разберешься!..

…Через три недели жизнь в Москве перестает нестись бешеным жеребцом и постепенно входит в нормальную колею. Моретта познакомилась с московским дворянством и теперь пристает ко мне с идеей организовать большой прием для новых друзей. Духовский сунулся ко мне с наставлениями по военному снабжению, а напоролся в ответ на пятиминутную лекцию о роли рокадных дорог и декавилей.[102] Послал восторженный отзыв Даниловичу[103] и теперь пристает ко мне на предмет плодотворной работы в штабе. Долгоруков, прошерстивший всю информацию, которую ему только смогли собрать обо мне, предложил участвовать в проекте перевода московской конно-железной дороги на электрическую тягу. Кстати уж, и о метрополитене предложил подумать, а то «странно, ваше императорское высочество: у англичан есть, а у нас — никак!»

Москвичи, в общем, довольны появлением в своем городе цесаревича. Их многолетнее фрондерство старой столицы перед северным парвеню сейчас получило дополнительный толчок: еще бы! Наследник престола бросил напыщенный Петербург и приехал в Первопрестольную! По слухам — надолго, едва ли не навсегда! За это мне прощают даже превращение Кремля из проходного публичного места в закрытый режимный объект. Гревс постарался. Он окончательно превратился в начальника моей охраны, и вот теперь развернулся на всю катушку. Ворота Кремля, кроме Спасских и Боровицких, закрыты, по стенам шагают бдительные часовые, введена система пропусков и паролей. Причем, систему Александр Петрович сотворил настолько сложную, что, приехавший в Белокаменную Димыч (приволок десять пулеметов, молодчик!) битых полтора часа не мог прорваться не то, что ко мне, а вообще, на охраняемую территорию. Если бы мимо не проходил Георг — так его еще часа три бы мариновали! Крутой разговор с Гревсом ни черта не дал. Он с видом великомученика на все вопросы, предложения и замечания отвечал только, что безопасность государя — превыше всего. В конце концов, мы с Политовым, доведенные до белого каления, выдрали из Гревса именные бессрочные пропуска на всех, входящих в «ближний круг» и предупредили бравого конно-гренадера, что если только, то еще как! И мало не покажется!

Учебные роты начали занятия. На Ходынском поле с утра до вечера гудят автомобильные моторы. Русские самокатчики, в отличие от их европейских коллег готовятся ездить не на велосипедах, а на автомобилях. Потом еще и мотоциклы появятся — Димыч клятвенно обещал.

Пулеметчики тоже не отстают. Практически каждый уже может с завязанными глазами разобрать и собрать оружие, в Сокольниках полным ходом идут практические занятия, по выбору позиции на местности, стены тиров содрогаются от грохота выстрелов. Плюс передвижение по-пластунски, азы разведки, рукопашный бой, снайперские стрельбы и т. д., и т. п…

К моему сожалению, через месяц московских каникул убыл в Петербург дядюшка Владимир Александрович. Жаль, право. Толковый мужик. Но перед отъездом он клятвенно обещал не забывать племянника и приезжать так часто, как только позволят обстоятельства. Однако на скуку жаловаться не приходится. К ссыльному наследнику постоянно приезжают из Питера «ходоки». Бунге и Гейден, Титов и Победоносцев, Куропаткин и Вышнеградский — вот далеко не полный перечень визитеров. Александр III тоже не забывает о моем существовании и частенько посылает ко мне новые проекты. Поговаривают, что у «всенародного папаши» появилась даже новая резолюция на документах — «В Москву!» Так что о тихой семейной жизни, о которой мечтала Моретта и речи не идет…

В Александровском юнкерском училище ввели курс «Русской гимнастики», и теперь мои телохранители, атаманцы и стрелки, периодически выступают в роли наставников, посвящая будущих офицеров в тайны благородного искусства отъема жизни и здоровья ближнего без применения вульгарных приспособлений. Юнкера оказались благодарными учениками, и скоро русская армия получит первую порцию инструкторов рукопашного боя…

К июню жизнь в Москве окончательно наладилась. Вот-вот и свадьбу играть будем. Вот только проводим флот в Японию и вперед.

Интерлюдия[104]

Рабочий день Саввы Алексеевича Лобова, главного охранителя «Стальграда», заканчивался буднично. То есть хреново, откровенно говоря, заканчивался. Сплошь труды и заботы. А Савва Алексеевич, между прочим, уже не мальчик, и нервишки шалят, и в боку что-то этакое иногда покалывает, и седина в волосах изрядные позиции заняла.

Вообще-то Лоб, как незатейливо промеж себя называли Савву Алексеевича и полицейские и «фартовые», четыре года назад соглашаясь на предложение Рукавишникова возглавить Службу безопасности завода, самую чуточку рассчитывал, что основные треволнения в жизни останутся в прошлом. Ну какие страхи могут быть на службе, по большому счету никому не нужного, непутевого сынка богатея, вдруг решившего начать собственное дело? Прогореть не прогорит, продукцию Канавинского завода и до его реконструкции скупали до последнего железного прутка. В России, знаете ли, не так уж много источников соответствующей продукции, так что за неимением прынцессы приходилось довольствоваться горничной. Конкурентам Рукавишников особенно уж сильно досаждать не должен — ровно по той же самой вышеозначенной причине. Будет, конечно, разное мелкое воровство своих же работников (дело знакомое и весьма, свойственное, как ни прискорбно, и самим полицейским чинам) и разные умеренные неприятности с конкурентами. Ну и что? Это Вам не с Карасем сойтись, заполучив предварительно по пуле в плечо и левую ногу, и уж безусловно никакого сравнения с тем поганым случаем, когда удалось-таки закрыть в общей сложности примерно полсотни торговцев «живым товаром» , имевших крепкую поддержку в сферах и оттого позволивших себе в ходе следствия перебить треть полицейских Нижнего.[105] Мать же вашу, сколько тогда правильных ребят полегло, пока эту гниду, их высокого покровителя, в Питере не прижучили… Между прочим, именно из-за того случая местные власти и закрывают пока глаза на немаленькую частную армию Рукавишникова — последняя уже зарекомендовала себя серьезной силой, борющейся исключительно за правопорядок, в случае чего готовой дружить и сотрудничать.

Возможно, могли быть неприятности со стороны нашего дорогого старшенького братца Ивана Михайловича, причем как в случае конфликта с оным, так и в случае союза. С конфликтом понятно — взвыл купец, жалко ему, понимаете ли, части семейных денег, уведенных братцем Сашенькой, ату его, тунеядца! Да и с союзом как бы тяжелей не пришлось. В свое время Иван Михайлович потратил немало времени и сил, чтобы отбиться от некоторых потенциальных вкладчиков, отяжеленных самой препакостной репутацией. Что ж поделать, Нижний — пересечение самых разных торговых интересов. Случается, с одного берега на другой можно пройти как посуху, просто идучи себе с кораблика на кораблик. Не все, чем здесь торгуют и что везут в ту или другую сторону, имеет честь по чести выправленные таможенные разрешения. Кое-что и вовсе, с точки зрения законоуложений Империи, способно утянуть своих владельцев на дно (и не только в переносном смысле). Как легко догадаться, образуется масса свободных «черных» денежек, каковые где-то нужно обелить. Стойкое нежелание чистюли Рукавишникова-старшего в подобном участвовать не всеми понимается правильно. Так что союз с банкиром означал бы возможные конфликты с теми самыми «не всеми» .

Увы, жизнь, как однажды выразился шеф, разбивает все надежды и мечты. Сначала выяснилось, что новый работодатель, дражайший наш Александр Михайлович, задумал столь радикальные преобразования завода, что теперь уже даже и заводом наше дело не назовешь. Вполне себе город, и не самый маленький. Новый Нижний Новгород, хе-хе. А сие означает неимоверные хлопоты по организации своей «сети». Одно дело — за парой сотен человек приглядывать, другое — за двенадцатью тыщщами (и это, между прочим, не предел, добавочные жилые корпуса уже запланированы). Во-вторых, шеф оказался личностью на редкость бесцеремонной и беспокойной. Мыслимо ли в торговле наступать на ноги стольким неслабым людям, причем в нескольких разных сферах деятельности и притом почти одновременно? К примеру, посудой и утварью до того в Нижнем и весьма отдаленных окрестностях торговал один оч-чень непростой господин, имевший с той торговли очень хорошую денежку. Только его одного следовало месяц-другой разрабатывать и мять, дабы избежать ненужных сложностей. Ну ладно, с ним-то вопрос порешали, благо иных работников того господина нам ранее доводилось видывать по ту сторону решетки, было о чем поговорить вежливо… Но ведь Александр, мать его, Михайлович ухитрился поссориться в кратчайшие сроки с десятком-другим таких вот господ — и ложки-тарелки еще мелочью были, по сравнению с тем же кровельным железом. Сколько вопросов возникло, сколько претензий сняли, да и пострелять пришлось… Правда, и вознаграждение соответствовало, грех жаловаться, оплата у Рукавишникова-младшего четко с заслугами коррелировала.

А тут еще и этот братец. Не зря у нас считают, что банкиры, игроки биржевые и разбойники-налетчики — этакие смежные и близкие профессии. Что задумал, стервец: натурально бандитским налетом на серьезнейших и влиятельнейших людей урвать такой кусочек, такой кусочек… это вам не паршивые сутенеры с элементами работорговли. За долю в Новороссийском обществе каменноугольном его владельцы при случае не то? что полицию — половину Нижнего вырезали бы безо всяких для себя неприятных последствий. Хорошо еще Демьян до беседы Ивана Михайловича с господами Митрофановым, Еремеевым, Бестужевым и Юзом обсказал намерение этого долбаного Ваньки Каина нам, бравым. Появилась возможность все спланировать и ненавязчиво, через Демьяна, до Рукавишникова-старшего довести рабочий план операции. И ту ведь чуть не угробил, поганец финансовый — ну с чего ему пришла мысль Демьяна-то выгнать на воздух? Можно подумать, нельзя было на английский перейти, коли уж была нужда таиться. Можно подумать, Иван Михайлович его знает много хуже русского, лопух недоделанный. Да еще и проблему мимоходом нарисовал — хрен сотрешь… ну да об этом после.

Кажется, началось…

…Хотя в «Стальграде» имелись и собственные, вполне приличные, кабаки, предлагавшие широчайший спектр возможных удовольствий (конечно, в рамках дозволенного) и приличных девочек, неоднократно проверенных неплохими докторами, у иных работников нашего славного городка появилась молодецкая привычка изредка буянить где-то за его пределами. Все до единого кабака в Нижнем, один черт, принадлежат господину Еремееву, который, скот этакий, очень хочет воздвигнуть братьям Рукавишниковым коллективный памятник — но непременно надгробный и, крайне желательно, уже вчера. Так что если в тех кабаках как следует выпить, повеселиться с девками, а напоследок слегка побить невезучих клиентов и что-нибудь этакое по доброте душевной сломать — то это вроде как в старые времена сходить казацкой ватагой в Крым и вернуться с добычей. Тем более, что с некоторого времени господин Еремеев реагирует на подобные выпады необычно мягко.

Вот и сейчас двое стальградцев (да не абы каких, а из «дружинников», соответствующие знаки отличия все, умеющие говорить жители Нижнего, отлично знают), безусловно вменяемые, хоть и слегка веселые, направляются в «Пряник» — место весьма приличное, между прочим. Обычных работяг в такое не пустят, даже стальградцев, но то в обычных случаях.

Видите ли, не далее как вчера, Яшка, резкий невысокий живчик, и Демьян, натуральная верста коломенская, влипли именно на молодецком гулевании. Все, в целом, как обычно: культурная выпивка в заведении средней руки с «оригинальным» названием «Шинок», беседы о разном, чем-то не угодившие приличным на вид молодым людям с двух соседних столиков. На вежливую просьбу — мол, мужики, не горячитесь, все путем — последовал ответ о том, где именно должны находиться мужики. Такие вот слизни и выродки, как Яшка с Демьяном. И кто именно их родил. И каким образом.

Естественным продолжением диалога являлась неравная драка против шестерых типов, явно относившихся к миру насквозь уголовному — только они подобным образом реагируют на «мужиков». Неравная для той шестерки — на Яшку и Демьяна молодых людей такого типа нужен по меньшей мере десяток. По окончании действа стальградцы, не особенно и помятые, потребовали продолжения банкета и пригласили в кампанию девочек вполне определенного поведения…

Разумеется, трюк был стар, как мир: тяжкое пробуждение и осознание себя (из-за некоторых специфических компонентов в водке), побитые-поломаные «люди», на поверку имевшие жетоны какого-то охранного агентства, изобиженные честные официантки и настроенный на непременное соблюдение закона честный полицейский. С последнего, откровенно говоря, и начал разматываться клубочек подставы: что Демьян, что Яшка могли с душой погулеванить, но вот Степа Тихорецкий в роли правильного полицейского… нет, такое должен описывать господин Шекспир или господин Толстой, авось и поверят. Чуточку нестандартным было продолжение: после составления протокола в кабаке случайно появился наниматель той шестерки, всплеснул руками, попросил Степу не раздувать дело: мол, знаю я своих ребят, непременно чем-нибудь да обидели достопочтенных работяг. Что-то этакое бумажно-хрустящее Степе определенно сунули, а затем этот, ну очень случайный прохожий долго, почти что со скупой мужской слезой, извинялся перед стальградцами. И уверял их в своем непременном почтении. Очень просил в знак примирения поужинать с ним завтра, то есть уже сегодня, в «Прянике». Визитка гласила, что перед стальградцами — мелкой руки адвокатишка из Саратова, так что… почему бы и нет? Не Плевако, поди, да и они сами — отнюдь не дворники.

В общем, все так, как и предупреждал шеф. К Засечному подойти нипочем не осмелятся. Не идиоты все-таки, должны понимать, как мы с некоторого времени опекаем Ерему. А вот Демьян и Яков — фигуры вполне подходящие. Оба отметились на испытаниях «Единорога» в Питере (до того, разумеется, как их сменили особы императорской фамилии), оба входили в узкий круг допущенных к охране ценного товара лиц. И вот всего-то недельки через две с ними случается этакая закавыка… Бывают, конечно, и совпадения, чего ж им не бывать, но гораздо вероятнее как раз тенденция.

В общем-то, Лобову интересно было только чуточку понаблюдать за радушным адвокатом Владимиром Нефедовым. Самую разную публику за свою жизнь Лоб лицезрел и четко убедился: как ты ни маскируйся мелочью безобидной, но какие-то нюансики и мелочи да выплывут, коли ты мелочью не являешься. И пока разливавшийся соловьем Владимир Дмитрич угощал Демьяна (решившего, надо думать, что попал в рай для казаков: дорогущая еда от пуза, отменного качества водочка, и все совершенно бесплатно), вежливо выслушивал Яшины байки (а вот Яша-то, как и было ему положено, кушал и пил очень умеренно, травил байки из жизни Стальграда и этак ненавязчиво намекал: пора бы и поговорить серьезно), Лоб совершенно точно убедился: не из нашего гнезда птичка певчая Владимир Дмитрич. Чуточку иначе себя вел, чуточку иначе держался, чуточку иначе говорил… А все вместе как-то характерно указывало на иностранное происхождение господина Нефедова. Будь здесь «одолженный» питерскими друзьями Петр Викентьевич, хаживавший когда-то в «чиновниках по особым поручениям»  и призванный поставить Стальграду контрразведку специфически против иностранных интересантов, он бы наверняка и национальность смог бы определить. Но это, господа мои, совершенно излишняя подробность — бельгиец вполне может работать на испанцев или американцев, а чех запросто может оказаться агентом того же «Де Бирса» . Шеф, болтун недисциплинированный, ухитрился как-то проговориться в интервью журналисту Михаилу Пыляеву про планы добычи и обработки алмазов в России. Мол, Африка нам не нужна. Вот и заполучили еще одну интересующуюся нашими делами зубастую кампанию, даром что они толком и оформились-то несколько месяцев назад.

Вообще-то можно уже и уходить — ясное дело, рыбка клюнула, а остальное дружинники обскажут в лучшем виде и сами. Но захотелось тряхнуть стариной и вспомнить фокусы с чтением по губам. Да и любопытно, как эта молодежь непуганая будет работать. На Яшку определенные надежды есть, знаете ли.

— Итак, господа мои, замечательное место, не правда ли? — это наш уважаемый Нефедов.

— Хрум… ик… о! — это Демьян. Тоже молодчина, кстати.

— Точно так-с, Владимир Дмитриевич, место замечательнейшее. Увы? нам, многогрешным, не по кошельку и не по чину, без Вас и на порог не пустили бы, — ну а это, само собой, Яшка.

— Замечательное место, — этак отстраненно, глядя куда-то в сторону, повторил адвокат. — И девочки тут великолепные, не чета нашим знакомым из «Шинка» …

— А с девочками и таким славным винцом, — немедленно подхватил Яшка, — поди, лучше, чем в остроге по статье злодейской. Так ведь, почтеннейший Владимир Дмитриевич?

— Вы, юноша, определенно умнее большинства моих подзащитных, — чуть оживился адвокат. — А возможно, обладаете навыками мистическими. Положительно, Вы угадали мою мысль. Не заслуживает уважения, знаете ли, предпочитающий плохое хорошему, это еще Дюма писал… ведь гораздо лучше иметь возможность захаживать в «Пряник», к славному винцу и славным девочкам, чем носить кандалы. Как Вы считаете, Яков? И прошу Вас, Демьян, не надо сверкать глазами, не надо раздирать меня взглядом на части и клочки. Я ведь никоим образом ни на чем не настаиваю, вполне могу и попрощаться, оплатив счет за ужин.

— А Степа, в свою очередь, может вернуться? — грустно уточнил Яшка.

— Помилуйте, — приподнял ладони адвокат, — откуда же мне знать? Я ведь никак не распоряжаюсь в полицейском ведомстве, и в отличие от Вас, молодой человек, отнюдь не могу читать мысли. С другой же стороны… с другой стороны — все, в общем-то, прекрасно. Вы можете заработать… нууу, скажем, четыреста рублей за пустяковую на самом-то деле работу.

— А касаемо Степы…

— А это, дражайший Демьян, Вас совершенно не касается и касаться не будет. В сущности, кто такой этот Степа? Забудьте про него. Лучше вспомните про очаровательное мифическое животное с одним рогом, давшее имя одной примечательной железяке.

Демьян изобразил попытку осмыслить сказанное. Затем вполне натурально изобразил полную конфузию попытки. И немедленно выпил. А вот Яшка, полностью подтверждая сложившееся реноме парня хваткого, отреагировал мигом:

— И Вы хотели бы, сказку вспоминая, для души прикупить… железяку?

Адвокат буквально-таки просиял.

— Рад, очень рад, что Вы, молодой человек, понимаете мои мотивы. Тяга к прекрасному, знаете ли…

Ну да, здравствуй, гость торговый. Вот тебя-то вторую неделю и ждем, все жданки съели. Даже начали прикидывать, как бы самим выходить на торг. Все правильно. «Единорог» стальградский — вовсе даже не животное мифическое, это вполне конкретная скорострельная картечница… пулемет, ага. Превосходящий по иным параметрам все, созданное за пределами нашего обожаемого отечества. На испытаниях полигонных господин Хайрем Стивенс Максим, недавно вместе с еще одним господином основавший завод по производству похожих машинок, сулил господину Рукавишникову… в общем, посулил бы, наверное, довольно много — но шеф, рассмеявшись, заявил, что такие вот машинки скоро будут буквально-таки на каждом углу продаваться, почти как горячие пирожки или калачи. И удовольствовался скромной суммой тысячи в полторы фунтов.

Что было дальше, Лоб, конечно, не знал — не по чину и не по должности, да и своих забот, откровенно говоря, по горло. Но предположить-то, судари мои, предположить как раз было легко: по нескольким каналам за границы богоспасаемого Отечества ушла информация об испытаниях, об их результатах и — главное! — о том, что «Единорогов» в данный момент на нашей грешной земле существует две штуки. Тут разом двух зайцев прихлопнуть можно: выяснить, какой из надежных вроде бы человечков на самом деле прирабатывает на стороннюю державу (и какую именно!), и приобрести покупателей посолидней…

Тем временем беседа вдруг несколько обострилась.

— Ладно, Яшка, довольно с тебя.

Голос Демьяна был абсолютно трезвым и ничуть не пресекался. Отодвинув нешуточное блюдо с очередным дорогим угощением, он этак невзначай положил ладони на стол и сжал их. Внушительные, надо сказать, кулаки. Как довесок, тяжелый угрюмый взгляд убивца, уйму народа положившего в сыру землю.

Надо сказать, господин Нефедов чуть осекся, удивленно взглянул на впервые внятно заговорившего казака и этак слегка побледнел. Немножечко, конечно — что поделать, непроизвольная физиологическая реакция, вполне бывает и у отважных людей.

— Яшка — он у нас голова, — тихо, но весьма внушительно продолжил Демьян. — Коли что обговорить да выяснить — это он всегда. А вот решаю я. Эта «железяка» во много мильонов станется, вздумай ты ее сам мастерить, да потом еще выпуск налаживать. Сечешь, господин хороший?

— Вот именно, Владимир Дмитриевич, — с готовностью подхватил Яшка. — Пока-то еще опыты проведете, пока-то сплав нужный подберете, пока поймете, как бы общую конструкцию упростить… и времени немало уйдет, и деньги страшные.

Слегка опешивший адвокат поспешил попотчевать себя коньяком. Затем чуть ослабил галстук и откинулся на массивную спинку стула из очень недешевого дерева.

— Вот как… почтенные, а тюрьмы Вы, стало быть, не опасаетесь ничуточки? Я тут краем уха слышал от своих подопечных, что господа арестанты очень не уважают персон, обижающих девок. Весьма даже не любят… или наоборот — очень любят, это уж с какой стороны посмотреть. Но вам на той стороне ужасно не понравится.

— А мы, пожалуй, попытаем судьбу, — ухмылка Демьяна непривычного человека могла нешуточно испугать. — Сдается мне, мил человек, тебе железяку добыть куда важней, чем гадость честным людям сделать.

— Заметьте, Владимир Дмитрич, — позволил себе чуточку фамильярности Яшка, — мы ведь не отказываемся обсуждать сделку в принципе. Найдете ли Вы других, столь же понимающих — это еще бабушка надвое сказала. А нас, очень может статься, быстро из острога вытащат. Примчится господин Ульянов с самолучшими адвокатами и как-нибудь извернется, он юноша хваткий и напористый. Уж больно важное дело нам доверено, мы все-таки на особом счету стоим…

Адвокат вскинул брови, вновь на мгновенье уставился куда-то пустым взглядом. Затем нарочито медленно отрезал себе кусочек телятины, изящно отправил ее в рот и усугубил сельтерской водой. Взяв таким образом паузу, Нефедов собрался с мыслями. И слегка усмехнулся.

— А вы, ребята, определенно и раньше такими негоциями занимались. Чувствуется навык и слаженность… ожидали торговли, а?

— Владимир Дмитрич, ну что Вы, право… мы просто готовы к разным житейским неожиданностям.

— Для работяги у тебя, Яша, язык уж больно подвешен.

— Увы, — ханжески поднял глаза к небу стальградец. — Работягами ведь не рождаются… всякие бывают превратности судьбы и неожиданности фортуны.

— Вернемся к толковищу, — Демьян и в обычной жизни не склонен к долгой светской беседе, а уж сейчас-то…

— И сколько же вы, почтенные, хотите? — окончательно расслабился адвокат. Дело-то выгорело, и обхаживать, как выяснилось, этих двоих не требовалось — сами все поняли правильно.

— Сумма «четыреста» мне совершенно не нравится, — это Яшка.

— Тыщща. Не меньше! — подпел Демьян.

— Разумеется, каждому. И дополнительно еще пятьсот — у нас, знаете ли, еще возникнут накладные расходы по совершению негоции.

— И не в рублях. Нам козырных хрустов охота. Пуды… тьфу, то есть фунты.

Почтенный Владимир Дмитрич застыл, как мешком по голове стукнутый. Побагровел, еще раз рванул галстук, задышал весьма громко и прерывисто, сжал кулаки. Так себе кулачки, по сравнению с демьяновыми. Затем Нефедов слегка склонил голову и начал массировать виски

В общем-то Лоб и сам полностью охренел от наглости Демьяна. Две с половиной тысячи фунтов — это Вам не фунт изюма. Семь шиллингов — вот сколько служащий в Англии получает в день. Ну казачок, ну попадешься ты мне… уйдет ведь клиент, уйдет, тварь такая.

— Вы… Вы… Вы… — начал заикаться «адвокат».

— Господин Нефедов, вы бы уж ко мне попроще обращались, вот как с самого начала, — покачал головой Яшка.

— Выродки! Недоноски! Сволота подзаборная! — адвоката все-таки прорвало.

— Владимир Дмитриевич, вам бы коньячку для успокоения… — советует сердобольный Яшка.

— И лимончиком, непременно лимончиком закусывайте, оно очень способствует… — прибавляет Демьян, ухмыляясь.

— Две с половиной тысячи фунтов… что вы с ними делать будете, нищеброды??? — громким шепотом, чуть не срываясь на крик, шипит «адвокат». — Да вы их даже пропить не сможете — раньше сдохнете от своей водки!

— Владимир Дмитрич, мы ведь в сущности тоже не настаиваем. Вполне можем сейчас подняться и пойти домой. А вы походите себе по ярмарке, поспрошайте — авось, у кого и подешевше «Единорог» завалялся, это ж все-таки Нижний…

На самом-то деле все совершенно иначе, чем в действительности, как говаривал поганец Муля Сохатый, земля ему иголками. На самом деле нам как раз и необходимо тот конкретный образец «Единорога» впарить этому лоху ушастому. Как объяснил без подробностей Александр Михайлович, им тот «Единорог» еще лет тридцать не повторить. А если и повторят, да если на поток поставят — туда им, слабоумным, и дорога. И ведь двоих покупателей уже спровадили, а этот… как милейший Петр Викентьевич глянул на его фотографическую карточку, так немедленно и заявил: он, голубчик. Ему и отдадим — за любые деньги, а понадобится, так и сами приплатим.

Между прочим, адвокат, весь еще красный от ярости, советом все же воспользовался — и коньячок употребил, и дольку лимона. И знаете, полное впечатление, что хочется ему сейчас махом весь графин с коньяком осушить, прожевав затем цельный лимон разом.

— Ты понимаешь, Демьян, — приглушенно и чуть хрипло начал Нефедов. Откашлявшись, продолжил уже нормальным голосом. — Ты понимаешь, что мы эту железяку проверим? Понимаешь, что если она хоть чем-то будет отличаться от известного нам, тебя с Яшей по кусочку в отхожее место спустят? Ты…

Дальше Лоб и смотреть не стал: бросил на стол пару купюр за скромный ужин, поднялся и неторопливо двинулся себе по делам. Если уж клиент начал стращать и грозить — значит, цена его в принципе устраивает. Ну, разве чуток поторгуется.

…- Полтысячи фунтов он, конечно, взад отспорил — для того о них и поминали, чтоб хорошему человеку уступить. Вот так вот все и обстояло, Савва Алексеич, — закончил отчет Демьян. А вот Яшка отчего-то замялся — мол, еще не все.

— Ну, Яша, не тяни му-му, говори уж.

Как раз вчера в Стальграде случился крайне неудачный пожар. Ничего особенного — так, сгорел десяток «Пищалей», рванул ящик пороха, и уж так случилось, что полностью изуродовало побывавший в питерском манеже «Единорог». Груда металлолома только и осталась. Окончательный расчет и передачу «железяки» в полное владение, пользование и распоряжение господина Нефедова производил Яшка. Он же и продемонстрировал гостям дорогим возможности «Единорога» — со скидкой, конечно, на стандартный боеприпас, патроны Рукавишникова решено было гостям не показывать. Протокол, оформленный Степой Тихорецким, вместе с письменными свидетельствами потерпевших, Яше честь по чести вернули, чего ж еще-то Яша сказать хочет?

— Соблазнили меня, Савва Алексеич, как есть обманули и захомутали. Заставили бумагу подписать — мол, удостоверяю подписью, что и впрямь получил две тысячи фунтов от господина Нефедова за продажу известного ему товара. А тут меня и на камеру фотографическую сняли — и притом аккурат в одном кадре с «Единорогом». И пояснили: мол, принимаем мы тебя, Яша, на постоянную работу. А откажешься работать, али запросишь чересчур — так сдадим с потрохами хоть твоему хозяину, а хоть и полиции. А еще, говорят, военные ваши какой-то там страшный комитет госбезопасности учреждают — там тебя, мол, вообще на дыбу вздернут. Ну, а сделаешь все как надо — так и в обиду не дадим, и денежек добавим. Сами понимаете, этого вполне хватит, чтоб невинную русскую душу сбить с пути истинного.

Клоун. Дите малое. Знает, стервец, что после особенно удачных операций Лоб любит пошутковать и, в общем, спокойно к шуткам относится. Ну и ладно, шутить и мы умеем.

— Вот оно значит как. Подлым коварством изменник в наши ряды вступил. Презлым, понимаете ли, отплатил за предобрейшее. Гадюку болотную согрели мы на своей груди, кукушонка, родства не помнящего, вскормили… Ладно, Яша, молодец. Коли такие серьезные люди просят поработать — значит, надо работать, скрупулезно и тщательно. Подумаем при случае, что бы им еще такое дурное слить за их же фунты.

— Кстати, Савва Алексеич, о фунтах…

— Славно потрудились, ребята, славно. Но денежки покамест уж будьте любезны сдать — поди, не вы одни, такие правильные, работали. Не беспокойтесь, коли в отставку соберетесь — выходное пособие уж никак не меньшее получите. И без того премию получите преизрядную.

В отставку ребята соберутся не скоро. Во-первых, оба еще молоды-зелены, здоровы как быки перед случкой, жить собираются долго и весело. Во-вторых, уж больно многим людям в Нижнем (а пожалуй что, уже и в России, если вспомнить все дела) они насолили. Пока за ними Лоб и Стальград — это один расклад, а вот в отставке будет совсем другой. Что Демьян, что Яша это отлично понимают, и ни малейших претензий за душой иметь не будут.

— Савва Алексеич…

— Ну что тебе, Демьян? Что ж ты, добрый молодец, буйну голову повесил-то? — в кое веки Лоб был в исключительно хорошем настроении, так что не прочь был ответить на иные вопросы и развеять иные сомнения — в пределах разумного, конечно.

— Савва Алексеич, а все ж нехорошо получается, — с трудом выдавливал слова казак. — Выходит, это мы своими руками супостату отдали самолучший в мире пулемет. Они ж теперь если не таких же, то похожих понаделают, а то еще чего придумают, на нашего «Едирога» глядючи…

Так. Чуть не забыл об этом пунктике Демьяна — вечно ему неймется, никак не привыкнет к субординации и порядку. Каждый солдат, как говаривал Александр Васильевич Суворов, должен знать свой маневр… СВОЙ, а не все маневры разом. Ничего, сейчас мы ребят малость пропесочим и отправим новую службу служить.

— Демьян, ученый ты наш, думаешь, нашего красавца так легко скопировать да улучшить? Голуба, давно ли ты в знатные оружейники-то выскочил? — ласково, с широкой улыбкой откликнулся Лоб. — Аль забыл, как на карабин Засечного крестился и собирался изничтожить как несомненное проявление нечистой силы?

И Яша, и сам Демьян невольно улыбнулись. История, что и говорить, давняя и презабавная. Все именно так и было — и крестился Демьян, и разломать первый СКЗ кинулся. Вот только нарвался на самого Ерему Засечного, готового свое детище хоть от нечистой силы, хоть от воинства ангельского оборонять. Ожесточенный, минуты на три, бой, после которого Демьяна откачивали с полчаса, Александр Михайлович ехидно и непонятно прокомментировал: «Ну, мля, льюис и кличко отдыхают!».

— Так что не казнись, Демьян, попусту. Ничегошеньки у наших покупателей не выйдет, только зря промучаются, точно тебе говорю. И вообще, ребятки, поручаю вам новое ответственное дело, — потянулся за кошельком Лоб. Извлеченная из оного премия Демьяну и Яше как раз чуточку превзошла первоначальное предложение господина «Нефедова». Пятьсот рубликов — годовое жалованье рабочего. — Берете еще троих по вашему выбору, только не громил, а вот таких, как Яша. По отдельности идете себе в «Шинок» и начинаете гулять — от пущего веселья и прибытка…

— И душу вытрясаем из суки Званцева! — восторженно подхватил Демьян, продемонстрировав улыбку аллигатора африканского. Действительно, без хозяина «Шинка» тут никак не обошлось.

А вот Яша, поджав губы, покачал головой. Умница.

— Не получится, Савва Алексеич. Ни настоящего имени, ни настоящей цели Нефедов трактирщику не выложит ни за что. Люди при Владимире Дмитриче были свои, но их наверняка и трясти бесполезно, даже если найдем.

— Умный ты, Яша, прямо убивать пора, — весело и заразительно улыбнулся Лоб. А вот Яша чуточку занервничал. Но Савва Алексеевич продолжил вполне дружески. — Не то убивать, не то в университет отдавать, в большие люди выводить… Все правильно. Не надо господина Званцева ни о чем спрашивать. Гуляете себе, веселитесь, а под конец вечера разносите его поганое заведение вдребезги. Чтоб ни единой целой единицы мебели, и ни одного местечка, куда усталый путник голову мог бы приклонить. Калечить посетителей не надо, но опять же нехорошо, если они на своих ногах и без единого синяка уйдут. Несолидно с нашей стороны.

— А как же…

— Ну хорошо, хорошо, — милостиво разрешил Савва Алексеевич. — Пару-тройку раз можете и Званцева приложить. Но опять же — без членовредительства, ясно? Мы все же честные охранники, немного торговцы, самую малость авантюристы и шпионы, но уж никак не убивцы и не преступники.

Получившие конкретные указания казачки просияли и резвым аллюром отправились исполнять. Ну да, это на что хорошее их нипочем не подвигнуть, а как пьянствовать и физиономии бить — это они всегда пожалуйста.

Вот интересно — кому все же достался наш единорожка? На какой чужой сторонушке будет век доживать, горе горевать? Э, нет. Не будем уподобляться иным подчиненным. Дело сделано — и слава Богу. Теперь сие — головная боль Александра Михайловича и его высоких друзей…

Рассказывает Егор Шелихов

Однако в Москве кабы еще не лучше, чем в Питере. Посля тех событий, когда государь наш за честь своей нареченной вступлялся, повелел батюшка его, царь-самодержец, ехать нам всем в Первопрестольную, чтоб там, значит, сберегать государя нашего от лихих людей, да и от прочих напастей. Той же неделей мы и отбыли.

А в Москве-то оказалось совсем вольготно. Лишних людей к государю не идет, новых — не много. Генерал Духовский зачастил: почитай, каженный день приходит. Ох, они с государем спорят, а вернее — государь учит его, как мальчишку какого, а тот, даром, что государя на сорок годков постарше будет, а только охает, да вопросы разные задает. Только и слыхать: «группа армий», «рубеж сосредоточения», «оперативный тыл», «точка выхода», «стратегический тыл», «резерв главного командования»… Вот ежели к ним генерал Бреверн-де-Лагарди приходит, так они замолкают, так только что-то бубнят, а посля ну хохотать. «Бревном» они его кличут. Да то сказать: бревно он и есть. Чему у них научится, когда сам ничему учиться не хочет? И чему он их научит, коль сам ничего не знает? Только на балах танцевать, да мадамам комплимент делать. А танцевать на балах наш государь отродясь не любил…

Градоначальник московский, князь Долгоруков, сам-то к нам редко ездит, а вот государя к себе приглашает куда как часто. Наш-то государь прост и добр, к пожилому человеку, который ему не то, что в деды — в прадеды годится, самому съездить зазорным не считает. И мы с Филимоном, дружком моим задушевным, с государем каждый раз ездим. Тут уж разговоры другие: про Москву-матушку, про то, как что в ней уставить да обустроить. Вот, к примеру: на той неделе приехали к государю с самой Германии от тамошнего торгового человека Сименса инженеры, транвай — конку безлошадную ладить. Так вот уж государь сразу к князю Долгорукому — давай, мол, князь, в Филях завод ставить. Князь, кряхтит, охает, каждую копеечку высчитыват. А потом, подхватился, ровно молодой, рукой по столу вдарил: «Ваше высочество, — говорит, — будет так! Коли денег не хватит — купечество московское тряхнем, хоть до черного волоса оберем, а транваю — пустим!» Следующим днем в Москву Александр Михайлович Рукавишников, друг государев первейший, стариннейший, примчался. Не один — с ним своих инженеров с полдесятка, да еще крепкие люди, денежные. «Транвай, мол, нам без надобности, а вот в заводе долю иметь — наше почтение!» А Александр Михайлович в дар Москве какие-то станки дает, так князь Долгоруков аж прослезился. «Жив, — говорит, — буду, сквитаемся с тобой молодец-нижегородец!» И сам тут же на транвай пятьдесят тысяч подписал.

Тем же вечером государь с невестой Рукавишникова принимали. Александр Михайлович еще двадцать пулеметов привезли, да авто — пять штук. А с автомобилями инструкторов из своих людей. Все это по учебным гвардейским ротам роздали, а лично для государя Рукавишников какое-то ружье привез, сказал «автоматический дробовик». Другим днем государь его испытывать возил, да про то отдельная история.

Так вот, после того, как государыня будущая уйти изволили, государь вместе с Александром Михайловичем в кабинет ушли, только водки себе туда приказали да закуски какой-никакой. Двери-то они плотно затворили, да нам с Филимоном по должности положено при государе неотлучно пребывать. Вот мы под дверями и стоим, да с нами Еремей Засечный — Рукавишникова верный человек. Так вот, стоим мы втроем и вдруг слышим: там, в кабинете сначала вроде как зашумели, заспорили, все про какую-то «энергетику» говорят. Рукавишников «Валютный резерв» требует, а государь его, в полный голос, жидовичем почему-то покрестил. Громко так, практически криком: Абрамович, ты мол, Абрамович и есть! Еще что-то странное добавил: челси, какой-то, говорит, тебе только не хватает! Потом пригрозил на Чукотку сослать, а Рукавишников только хохочет в ответ. Государь тоже засмеялся, ну у нас с Махаевым как отлегло: жаль было бы Рукавишникова к самоедам посылать, человек-то он неплохой, душевный…

Немного времени прошло, слышим: они там песни петь стали. Поначалу вроде знакомые, а дальше… Переглянулись мы с Филей: нам-то эти песни слыхать уже доводилось, давненько, правда…

…Как японцы государева брата погубили, государь-то, батюшка, уж так по брату убивался, так убивался! В тот день на крейсере до самой ночи в каюте молча просидел, рядом с телом, значит. Офицеры к нему рвутся, князь Сергей Илларионович извелся весь, а государь молчит. Никого не принимает, не ест, не пьет, молчит. Только к ночи и отошел. Велел в каюту себе подать водки, закуски там какой, да нас всех шестерых и пригласил. Сели, поминать всех убитых стали. А как штофа четыре приговорили, так государь и говорит, господа офицеры, мол, боле вас не задерживаю, возвращайтесь, говорит, к своим обязанностям. А нас с Филей оставил!

Вот как мы втроем-то остались, так государь почал крепко пить. Уже и не закусыват, а так, машет одну за другой. А потом и говорит, а не знаешь ли, Егор, каких песен, да таких, чтоб, не стыдно ими было хорошего человека помянуть. Брата твоего, батюшка, спрашиваю. А он словно запнулся, а потом и говорит, брата мол, да, брата. Ну, а как песен-то не знать? Знаю. А он опять спрашиват, не знаешь ли, Егор, «Как на дикий Терек»? Да как не знаю — знаю, оченно даже знаю. Запевай, говорит.

Спели мы, стал быть, а потом еще и «Черного ворона», и «Скакал казак через долину». Я-то еще поразился, откуда ж государь наш песни-то казачьи так хорошо знает. Да меня потом Махаев надоумил. Грит, еще в детстве, маленькому государю нашему, дед его, светлой памяти Александр Освободитель, песенников из гвардии присылал. Кто-то ему это рассказывал. А оно и видать. Коли человек на хороших песнях взрастал, так это за всегда себя окажет.

Как мы допели, так государь вдруг махнул полстакана «орленой», да и самолично запел. Хорошую песню, душевную, должно собственного сочинения. Всех-то слов мы не запомнили, а только поется в той песне, что, мол, ежели, к примеру, завтра, храни бог, война, то за батюшку царя да за Русь-матушку весь рассейский народ как один человек встанет! И что, мол, если завтра война, то ужо сегодня к походу готовиться надобно! Ну, мы как с Филимоном это услыхали, так сразу государю и говорим: «Приказывай, батюшка! Готовы мы!» А он посмотрел на нас, обнял, да и отвечает, что, мол, он и сам это знает, а только пока не все и не всё еще к войне готово.

А потом государь наш совсем напился. Про то мы одни с Филимоном знаем, да вот только никомушеньки не расскажем. Хоть на куски нас режь! Даром мы, что ль, государевы друзья?

Стакан-то государь отставил и вдруг видим мы с Махаевым, что глаза у него изменились… смотрит на нас и, видно, понять не может: кто мы такие, откуда взялись? Потом петь про артиллеристов начал, которым кто-то с чудным прозвищем «Сталин» приказ отдал. Потом батюшка-то наш молиться стал. Вот сколько я с государем, а ни разу не видел, чтоб он на колени перед образами падал. Лоб перекрестит и ладно. А тут так молился, что аж страшно становилось. Все о каком-то освобождении просил. Перемигнулись мы тут с Филей, да и решили, что негоже государю в таком виде перед остальными себя оказывать. Ну, и… короче, скрутили мы его, опояской махаевской связали, да на постелю и положили. И вот что удивительно: я-то думал, что нам это большим боком выйдет, ведь государь-то дерется, прости господи, чисто как сатанюка, ан нет! Даже и противиться-то толком не мог, только отмахивался как-то вяло… Ну, да оно и к лучшему, а то без синяков и ссадин бы не обошлось. А то и без чего потяжелее…

…На другой день государь и занятия утренние и завтрак проспал, и только уж опосля обеда пробудиться изволил. К тому времени наш «Нахимов», а с ним и еще четыре русских корабля уж давно от японского берега уплыли и во Владивосток торопились. А мы все это время, хоть и пьяные были, каюту государеву охраняли, да никого к нему не допускали. А как проснулся он, так ровно и не пил ничего вчера. Я его еще, грешным делом, спросил, про песню ту, что он вчера сложил. Мол, вели, батюшка, чтоб атаманцы твои эту песню выучили. А он улыбается, и ласково так говорит мне: не время, мол, братишка, еще для этой песни. Придет время, не то, что атаманцы — вся страна ее выучит…

…Вот и снова мы песню эту, про артиллеристов и какого-то «Сталина», услыхали. Смотрим с Махаевым друг на дружку, потом давай Засечного пытать: слыхал ли он когда эту песню? Тот отнекивался поначалу, а потом признался — как, грит, Ляксандра Михалыч задумается над чем крепко, то непременно про этого «Сталина» вполголоса петь начинает. И про артиллеристов, которые за нашу Родину «Огонь, огонь…» Значит, думаю, и Рукавишников эту песню знает, откуда только… А в кабинете точно, на два голоса поют. И про будущую войну опять пели, и про Москву еще что-то, что мол, кто поет о столице, тот о стали песни распевает! Затем уже и вовсе странно стало: поют, вроде, песню знакомую, а слова ну вовсе не те:

Есть на Волге утес.

Он бронею оброс,

Что из нашей отваги куется!..

И дальше про то, что утес этот стальным городом называют. Тут и Засечный глаза вылупил, понять не может: какая-такая битва, да еще и с немцами возле Стальграда идет? А мы уже другое слышим: у них там, вроде как бой — не бой, драка — не драка, а только пыхтят оба, выдыхают резко. Потом — ба-бах — стол опрокинулся.

Ну, тут уж мы влетели в кабинет, все втроем. Дверь только схрупала. Глядим — глазам не верим: государь с Рукавишниковым ногами машут, друг дружке, стало быть, удаль свою показывают. Нас увидали — сперва оба с лица помрачнели. Потом Рукавишников и говорит государю:

— Стало быть, было бы нас сейчас двое против троих. И, думаешь, не отбились бы?

Государь усмехнулся и эдак вот губу скривил:

— Отбились бы? Да и без моей помощи эта парочка вас бы обоих враз уделала!

— Ой-ой-ой! Привык, что «пластунский бой» в эти времена — вундервафля, и думаешь, что рукопашный бой в России за сто лет не усовершенствовался?

Государь покривился слегка и говорит, да так чисто и твердо, ровно и не пил вовсе (а на полу меж тем три штофа пустые лежат!):

— А давай-ка, братуха, проверим. Практика — критерий истины, и этого еще никто не отменял!

Рукавишников враз загорелся:

— А давай! Со мной шестеро — вот и выставляй своих шестерых. Завтра от твоих орлов только пух и перья полетят!

— Пу-у-ух и пе-е-ерья?! — государя тоже, видать, разобрало, ишь как слова тянет. — Может еще и ставку сделаешь?!

— А поставлю! — Рукавишников портмонет достает, на стол швыряет. — Вот хоть десять тысяч заклада поставлю — полетят!

— Что десять? — государь уже успокоился, усмехается — Завод свой не поставишь?

— Да хоть мать родную! Ты моих ребят в деле видел? Вот то-то!

— А ты моих видел, да?!

— И смотреть не хочу!

— Так ставишь завод?

Тут Рукавишников вроде как тон сбавил, помолчал, а потом и говорит:

— Ну, ты-то корону не ставишь?

— Поставил бы, кабы мог! Я в своих людях уверен!

Глядим мы втроем — дело тут сейчас добром не кончится. Филя, было, заикнулся, мол, пойдемте, государь, пора ужо. Да только государь на него так глянул — Махаев аж присел! А батюшка наш уже к Рукавишникову обернулся и серьезно так говорит:

— Вот что, Дим… Александр Михалыч. Заводом да короной бросаться не дело, а давай-ка мы вот как сделаем: завтра устроим соревнование и если твои победят — передо всем двором можешь мне щелбан дать. Годится такой заклад?

— Добро… А если твои победят — при всем Стальграде мне фофана отвесишь!

Государь смеется и шутит как-то странно:

— Годится, взводный, коли тебе лба не жалко.

А Рукавишников в ответ, тоже непонятно:

— Ничего, товарищ комбат, мне не то, что своего — и вашего-то лба не жаль!

Тут они оба засмеялись, но разошлись тут же. Государь, как к себе пошел, так приказал мне и Филе еще троих подобрать. Завтра, говорит, биться будем. Не насмерть, но по серьезному. Господин Рукавишников тоже своих людей готовил. Проверить надо. У кого выучка лучше, кто что нового знает. Вот и проверим завтра….

…На другой день дворец кремлевский как улей гудел. В большом зале сговорились биться. Рукавишников привел своих. Мы стоим, ждем, смотрим. Ладные мужички. Одеты одинаково: шаровары плисовые, сапожки козловые, рубашки суконные. Вроде и не броско одеты. Нашим мундирам гвардейским не чета, а посчитай, сколько их одежа стоит — не дешевле нашенской. Рубашечки-то сукна тонкого, дорогущего. Да и шаровары, коли приглядеться, не плисовые — шелковые. Это у них, стал быть, для занятий униформа така, потому как на испытаниях пулемета я двоих из этой компании видел, только они тогда в костюмчики заграничные одеты были, как господа какие.

Но нам не наряды их важны. Мы смотрим, как они держатся, как движутся, как стоят. Даже как руки держат — и то важно.

Ну, вон тот здоровяк, его вроде Демьяном кличут — только с виду увалень. Руки держит так, что сейчас ему спичку кинь — пальцами словит, и ни лишнего шажочка не сделает. А кочергу брось — пожалуй, на лету в узел завяжет… И этот вот мелкий, Яшкой зовут, меньше меня будет, а стоит так… вот кошку видели, когда мышь ловит? Вроде и ничего, а только … видно это… глаза у нее такие… подобранно, в общем стоит. Ну и сам Засечный у них за главного — тот еще типчик. Ох, тяжко сегодня будет…

Ну, вышли мы: я, да Филимон, да Щукин Ефим, да Миронов Степан, да Кузнецов Иван. Трое атаманцев и двое стрелков. А шестым с нами — ротмистр лейб-гвардии Гревс. Государь к нам подошел, каждого приобнял, удачи пожелал. А нам с Филей и Гревсом велел думать, все примечать и шепнул, что на нас надеется.

Бой рассчитали так: один на один, двое на двое, трое на трое и потом — все против всех. Первым Филимон пошел. Против него Засечный вышел. Мы молчим и Рукавишниковские молчат, а Филя с Еремеем стоят друг против друга, стоят, переминаются. Друг дружку изучают. Потом Филимон вроде как вправо отклонился, да как слева Засечному даст! А удар у дружка мово — ого! Таким ударом быка свалить можно. Уж я-то знаю: сам пару разиков получал. Только Еремей больно легок оказался: только отлетел. Рванулся к нему Махаев, да тот уже прыжком на ноги поднялся и Фильке в грудь ногой норовит засветить. Филя-то от удара ушел, да Ерема в другую сторону вертанулся, уже с другой стороны ударить пытает. Махаев в сторону качнулся… ох, ты ж! Подбил ногой, вражья сила! И ведь показывал я ему, Филимону-то, такой удар. Не раз показывал, ан поди ж ты! Подсек Засечный Махаева, и уже сверху насел… А-а, вражонок! Тут-то его Филька на удар снизу и словил, Еремея аж подкинуло. Он-то попытался в сторону откатиться, да у Фильки не уйдешь! Н-на! Бей его, Филечка, бей родненький!..

Государь с Рукавишниковым переглянулись да схватку и остановили. Государь-то смеется. Готовь, говорит, лоб, Ляксандра Михалыч. Рукавишников хмыкнул, эдак вот, рано, говорит, пташечка запела, кабы кошечка не съела! Цыплят, мол, по осени считают.

Вторая схватка почалась. Александр Петрович Гревс Ивану Кузнецову кивнул, они вдвоем и вышли. А супротив них — двое дружинников Рукавишниковских, Яшка, да Демьян. Ух, как они вперед-то рванули. Александр Петрович! Спра… ох, мать твою, поздно… Александр Петрович лежит, как подкошенный. Надо же, как его Рукавишниковские поймали: бил один, а уложил второй. Да еще об колено приложили. Видно, что дружиннички эти парой учились биться, уж очень у них слаженно все получилось. Ну, теперь Кузнецову все, конец. Один против двоих не устоит…

Не устоял. Несколько ударов еще продержался. Даже припечатал мелкого — мое почтение. А все равно: задавили они его. Ловкачи… Государь молчит, а Рукавишников — кочетом вышагивает. Его пока берет. Ну, да как он сам говорил: цыплят по осени считают…

Наша очередь пришла. Мы с Мироновым и Щукиным выходим. Ну, что, казаки, покажем стальградским почем фунт лиха?!

Как там было, я сходу и сообразить не могу. Показали… они нам! Не углядел я, как они Щукина вынесли, а как Миронова — видел. Рванулся на помощь к нему. Да не поспел… Вот и стою один против троих. Третий, правда, хромает: Ефим ему так ногой пометил, что на бабу его еще не скоро потянет. Но остальные-то — целехоньки! Так, ободраны только. Вот ведь попал, как кур в ощип…

…А ведь рассказывал мне как-то государь про воина древнего, который вот так же, один против троих остался. Государь тогда еще добавил с улыбочкой: мол, изматывание противника бегом — тонкая тактика. А если…

Бросился я от Рукавишниковских наутек. Слышу, наши аж застонали. А Рукавишниковские вопят, улюлюкают, один свистнул даже, ровно на охоте полевой. Ну, да ладно, свисти, коли охота есть. А я вот еще два шага пробегу и…

Обернулся я, да с подкатом первому в ноги! Он только и перелетел через меня. Второго я в душу вдарил. Филя мне этот удар поставил, я на него потом многих ловил. Он так и сложился. Лег и лежит, молчит. А мне на него отвлекаться некогда: первый на ноги поднялся и третий вот-вот дохромает. Вот пока он не оклемался надо его, как государь говорит, «гасить».

Метнулся я к этому, хромому. Он хоть и бегает тяжело, а уворачивается ловко. Еле-еле до него дотянулся. Тут мне на плечи первый упал. Я от него извернулся, да на кулак хромому и пришелся. Аж в глазах темно стало. Откатился, на ноги встал, а тут эти вдвоем, с двух сторон насели. И взяли б меня, когда б этот не хромал. Я его самого под удар дружка его и подвел. А только дальше не в мою пользу бой пошел: последний меня на пол повалил, к паркету прижимает. Я вырваться не могу, но и сам не поддаюсь, его не пускаю.

Тут государь с Рукавишниковым подошли, нас по плечам похлопали, хорош мол. Рукавишников посмотрел на государя и говорит: бей, говорит лучше мне сейчас. Мои твоим, говорит, равны и в общей драке, знамо, друга дружку поубивают. У тебя, говорит, еще в полках есть, а мне где новых брать? Бей.

Государь ему в ответ: сам, мол, бей. Твои, хороши, ясно, но тока мои — не хуже. И мне своих жалко. Не будет общего боя. Ничья, говорит.

На том они и порешили. Александр Михайлович Гревсу, когда того доктор в чувства привел, свой револьвер подарил. А государь увечному Рукавишниковскому от себя — сотенную. И всем нам велел отныне с Рукавишниковскими за братьев быть, носа не задирать, дружбу водить. Тем же вечером мы с ними дружбу водить и начали. Трех городовых в Москве-реке выкупали, у цыган двух медведей насмерть уходили, на Тверской-Ямской — веселый дом распушили. Крепко дружили, аж два дня головы раскалывались…

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Второе пришествие генерал-адмирала в Нижний Новгород состоялось в начале мая и напоминало скорее нашествие, в отличие от его первого приезда, тихого и незаметного. Для того чтобы уместить всех сопровождающих, а таковых оказалось более двух сотен человек, включая офицеров флота, чиновников Морведа, инженеров МТК и роту матросов, был сформирован литерный эшелон.

Слухи о дружбе купца Рукавишникова с членами императорской семьи уже дошли до Нижнего Новгорода. Естественно, что народ терялся в догадках по поводу причин столь загадочного поведения великих князей и цесаревича. Тем не менее, выводы были сделаны правильные — наезды со стороны купцов, разоряемых моими демпинговыми ценами, прекратились как по мановению волшебной палочки. Мало того, некоторые активные в прошлом недоброжелатели даже стали искать со мной точки пересечения в коммерческих делах. Сделал нужные выводы и генерал-губернатор Баранов[106] — на церемонии встречи литерного поезда я стоял в первом ряду. А встречающих великого князя набралось изрядно — как бы не больше, чем самих приезжающих. Николай Михайлович даже насчет оркестра распорядился!

На людях Алексей Александрович не стал слишком явно проявлять свои дружеские чувства, ограничившись простым, хотя и крепким рукопожатием. Однако сразу после этого он сломал всю расписанную Барановым программу визита, заявив, что первым делом, вместо предусмотренного банкета, отправится в Стальград. Мы не стали дожидаться, когда вся приехавшая толпа выйдет из поезда, а скорым шагом двинули на привокзальную площадь и направились к моему «Жигулю», выделяющемуся среди конных пролеток, как броненосец среди шаланд. Для ближней свиты Алексея я подогнал два десятка экипажей, а рота матросов должна была следовать к заводу в пешем строю.

— Димыч, могу тебя поздравить! Два дня назад закончились государственные испытания твоих пулеметов и винтовок. Официально тебя, конечно же, оповестят, но я порадую уже сейчас. Мнения — самые положительные! Скорее всего «Пищаль» и «Единорог» будут приняты на вооружение, и заменят в войсках «Берданки» и картечницы «Гатлинга-Барановского». А вот с «Бердышом» и «Фузеей» все не так однозначно. Под это оружие придется всю концепцию применения стрелкового оружия в войсках менять, уставы переписывать. — Сказал Алексей, когда мы немного оторвались от сопровождающих. — Так что…

— Ладно, подождем, — кивнул я. — Хорошо, что процесс перевооружения все-таки пошел, а там, глядишь, и до ручников дело дойдет!

Только подойдя к автомобилю, я заметил, что за спиной адмирала неотступно следует какой-то мелкий мужичонка, абсолютно семитского вида, одетый в новенький, но совершенно немодный костюм, который, к тому же, был заметно больше своего хозяина по размеру. Кто это? Новый секретарь-референт? Или? Я кивком показал Алексею на этого типа и вопросительно приподнял бровь.

— Ах, это… — усмехнулся адмирал. — Вот, Александр Михайлович, привез в помощь твоим горе-изобретателям Попову и Герцу человека, уже успевшего придумать и даже сконструировать резонансный контур и магнитный детектор!

— Ты хочешь сказать, Алексей Александрович, что передо мной стоит Маркони? — оторопел я. Великого (без шуток!) итальянца я себе представлял совершенно по-другому. Да и лет тому должно быть сейчас не больше пятнадцати.

Веселый смех адмирала был мне ответом. Отсмеявшись, Алексей вытер выступившие на глаза слезы, и хлопнул по плечу своего протеже:

— Позволь рекомендовать: Мойша Лейбович Шнирельман, вольнонаемный преподаватель электротехники в Гальваническом классе.

Наверное, что-то на моем лице все-таки изменилось — адмирал снова рассмеялся.

— Ох, ну и повеселил ты меня, Александр Михалыч, ох и повеселил! Распорядись-ка, чтобы моего гения усадили в закрытый экипаж, да устроили в приличный номер, без сквозняков. А то, сам видишь, телосложения он хрупкого, здоровья непрочного, а человек он, безусловно, нужный. А чем он нужный — я тебе по дороге расскажу.

Я распорядился. Драгоценного Шнирельмана усадили в закрытую коляску и даже закутали, невзирая на теплую, почти майскую уже, погоду, в меховой полог.

Мы с Алексеем сели в «Жигули» вдвоем, оставив помощников в легком недоумении. Нам поговорить нужно, и чужие уши здесь ни к чему! Мы вырулили с привокзальной площади и, не торопясь, поехали по городу. Скорость я держал всего около двадцати километров в час. Вот выскочим на трассу, ведущую из Нижнего в Стальград — там и разгонимся как следует.

— Помнишь, я еще в январе, после того, как ты обломил меня с радиоаппаратом, объявил открытый конкурс на средства внутриэскадренной связи? — рассеянно глядя в окно, на проплывающие мимо одноэтажные купеческие особнячки, спросил адмирал. Я кивнул. — Ну, натаскали мне, естественно, кучу самых идиотских прожектов, вплоть до пускания черных дымов большими мехами и вывешивания на мачтах разноцветных воздушных шариков. И это при том, что на отборе небольшая экспертная комиссия сидела, которая большую часть разной галиматьи отсекала сразу. И вот приносят мне проект, а с ним поясняющая записка от председателя комиссии. Мол, ваше высокопревосходительство, устройство сие странное, но вы нас о чем-то похожем предупреждали. Ну да, было такое дело, вспоминаю я — предупреждал. Открываю папку с чертежами и схемами. Батюшки! Резонансный контур, почти такой, как в учебнике по радиоделу в моем училище. Я тут же распоряжаюсь автора сего проекта ко мне на ковер доставить. Доставляют… Он представляется… У меня тогда была реакция, примерно схожая с сегодняшней твоей!

Я мысленно представил себе картинку знакомства и, в свою очередь, заржал! Это же надо такое! Нарочно не придумаешь! Попов с Герцем до сих пор ничего путного не придумали, а тут какой-то Шниперсон… тьфу! Шнирельман!

— Во-во! — сказал Алексей, — я у него этак ласково спрашиваю: любезный, а кто тебе ЭТО подсказал? А он трясется от волнения, но гордо отвечает: сам, мол, придумал, никто не подсказывал! Блин, у моего лучшего друга Рукавишникова два высокооплачиваемых гения сидят в лаборатории, где одного оборудования на десять тыщщ, и ничегошеньки придумать не могут, кроме выносной антенны и примитивного когерера. А тут такой красавчик, Мойша Лейбович, получающий восемнадцать рублей жалованья, не считая кормовых, придумывает у себя в каморке и, самое главное, собирает из подсобных материалов, купленных за свои деньги, резонансный контур! Ну, идею магнитного детектора, если честно, уже я ему подсказал. Однако он эту идею влет зубами схватил и через три дня готовую схему приволок!

— Ну, тогда он совершенно точно вселенец! — не удержался я. — Ты в курсе, что сейчас само существование электромагнитных волн многими учеными оспаривается. В реальной истории Герц сумел собрать доказательства этого явления природы только в 1888 году, и его статья «О лучах электрической силы» была опубликована только в декабре того же года. И тогдашняя «радиоаппаратура» Герца не годилась ни для чего, кроме лабораторных опытов. Ведь ее реальное дальнодействие измерялось сантиметрами! Хотя и упоминается солидно: «до трех метров». Это сейчас у нас практически готовые изделия, только дальность никакая пока. Но ведь мы свои работы не афишируем. За пределами Стальграда никто не знает, чем у меня Попов с Герцем занимаются. Твоему Шнирельману просто неоткуда взять всю схему приемопередатчика. Поэтому я даже и не представляю, как он мог что-то там этакое «изобрести»! И если он таки изобрел… То первой мыслью, которая должна была у тебя появиться, была бы: «Попаданец!!! Но чей?!»

— Ты это… в Штирлица в детстве недоиграл? — ласковым голосом спросил Алексей. — Развели, панимашш, шпиономанию! Ну, какой дурак будет вселяться в полунищего препода? К тому же представителя дискриминируемой сейчас в империи религии! А если бы я конкурс не объявил? Причем условия конкурса были настолько провокационны, что лично я удивлен отсутствием телепатов-чревовещателей, стремящихся на должность флотских связистов! Короче — мне не веришь — сам со Шнирельманом переговори. Прессани его немного, только без физического воздействия, Ерема твой пускай рядом постоит, желваками на зверской морде поиграет. Но, я полностью, на сто пятьдесят процентов уверен, что гениальное озарение Шнирельмана — продукт этой эпохи.

— Прессани… — хмыкнул я. — Нашел, блин, «кровавую гэбню». Ты его сам должен был предварительно пробить до донышка, а не тащить невесть кого на секретный объект. Пойми: сейчас просто нет научной и технической базы, на основе которых можно реально сделать работающий приемопередатчик… Нет нигде в мире, кроме Стальграда! «Гениальное озарение» Шнирельмана практически равнозначно тому, что мастер Обуховского завода притащит нам «схему атомной бомбы электрическую принципиальную». На том только основании, что Беккерель в 1896 году открыл радиоактивность, а Рентген в 1895-м — свои рентгеновские лучи…

— Да что тут осталось-то, меньше десяти лет? — улыбнулся адмирал. — Признайся лучше, что тебя смущает название новой единица измерения частоты! Это же надо: вместо «герц» — «шнирельман»!

Я, представив себе, как занятно будет звучать такое название единицы в приложении слов «кило» и «мега», начал ржать, как сумасшедший. И ржал почти всю дорогу до Стальграда. Бли-и-и-ин, «гигашнирельман»…

Приехав на завод, я, первым делом, как радушный хозяин, предложил Алексею позавтракать. Но адмирал, отговорившись тем, что успел поесть в поезде, стал настаивать на скорейшем начале испытаний турбины. Понятно, что именно турбины были для него сейчас самым важным. Но я, к его великому сожалению, был вынужден остановить порыв князя начать испытания немедленно.

— Понимаешь, Алексей, я тебя, конечно, ждал и, естественно, подготовился. Но эту штуку невозможно держать в состоянии: «включил кнопку — заработало». Это же прототип, там множество сопутствующей и измерительной аппаратуры. Сейчас вся установка находится в состоянии «Готовность № 2». А чтобы довести всё это сложное хозяйство до «Готовности № 1», потребуется 3 часа. Я немедленно дам команду, но чем занять время, если ты не хочешь перекусить?

— Саш, ну я же не из вредности или врожденной брезгливости отказываюсь от твоего хлебосольного предложения! Я реально сыт! — в доказательство Алексей постучал себя по плоскому животу. — А образовавшееся «окно» предлагаю заполнить осмотром верфей. Очень мне интересно посмотреть на методы скоростной сборки.

Я кивнул, и мы поехали на верфи. Осмотр занял гораздо больше времени, чем три часа. Адмирал старался вникнуть в самую мелочь и пролезть на каждый участок. Только через пять часов Алексей удовлетворено хмыкнул и молча, отряхивая на ходу запачканный мундир, пошел к «Жигулю». Я, жестом отпустив сопровождающих нас на «экскурсии» инженеров, почти вприпрыжку поспешил за князем.

— Алексей, постой, — я поймал адмирала за рукав у самого автомобиля. — Что-то не так?

— Да все нормально, Димыч, расслабься! — устало улыбнулся адмирал. — Отличная у тебя верфь и производственный процесс отлично налажен! Я просто подумал, что будет очень плохо, если мы из-за упертости императора не успеем внедрить все это на флоте. И опять встретим супостата на допотопных коробках, вооруженные героизмом и верой в бога… Жаль, что я скоро ухожу на Дальний Восток и не смогу как следует лоббировать твои изобретения. Ладно, поехали уже турбину смотреть.

Испытания турбины продолжались ровно одну минуту четырнадцать секунд и закончились полным провалом. Сначала полетели лопатки первой ступени, затем второй. Причем «полетели» в прямом смысле этого слова — обломки пробили кожух и веером прошлись по всему помещению. К счастью для всех присутствующих на запуске, вал не успел разогнаться до максимальной проектной скорости вращения. Иначе все живое в здании было бы сметено, словно картечью. Хорошо, что кто-то крикнул «Ложись!» и толпа успела выполнить команду.

Но одними только лопатками разрушения не ограничились. Перекосило вал, а в довершении всех бед рассыпались упорные подшипники.

Когда прекратился треск и грохот, а над головой перестали летать мелкие и крупные осколки, я привстал и огляделся. Все немаленькое здание испытательного комплекса было засыпано густой белой пылью, в которой ворочались тела моих инженеров и членов великокняжеской свиты. Блин, не дай Бог, кого-то зацепило!

Бесполезно пытаясь отряхнуть мундир, рядом со мной поднялся Алексей. Зычным командирским басом, перекрывшим нестройный гул голосов, князь приказал доложить о потерях. Люди вокруг были дисциплинированные — доклад поступил уже через минуту. Повезло — пострадавших не было. Только пыли народ наглотался изрядно, из-за чего всех обуял жуткий кашель. Я увлек всех за собой на свежий воздух. Снаружи тоже хватало пыли — в здании выбило окна, но постепенно все прокашлялись и успокоились. По рукам пошли фляжки с напитками. Я чудом опознал среди белых, словно вывалянных в муке, фигур ответственного за испытания турбины инженера Луцкого и поманил его к себе. Борис тоже не сразу признал хозяина, пришлось прикрикнуть.

— В чем дело? — прошипел я в самое ухо Бориса, оглядываясь на адмирала. — Немедленно выяснить! — Луцкой, на ходу выкликая своих людей, пулей устремился внутрь комплекса.

— Вроде бы ты пообедать предлагал… — нарочито-нейтральным тоном сказал Алексей, показательно поглядывая в светлую даль. — А теперь еще и помыться было бы неплохо!

— Пошли… — упавшим голосом сказал я.

После душа, химчистки, глажки, посещения «Салона красоты» и легкого (всего на семь перемен блюд) обеда, началась официальная часть визита. Подписание договоров поставки, протоколов о намерениях и прочего. Общая сумма, на которую я «нагрел» казну составила около 2 миллионов рублей. Взамен военный флот России должен был получить несколько тысяч тонн высококлассной брони, три десятка орудийных стволов калибров десять и двенадцать дюймов. И еще массу всякого разнообразного оборудования, начиная от токарных станков с электроприводом и заканчивая так понравившимися адмиралу селекторами.

После всех официальных мероприятий мы с Алексеем уединились в моем кабинете. Адмирал выглядел благодушно. Как-то он отмяк, с прошлого раза. Видимо понял, что хоть к текущему военному конфликту мы так и не успели (и не мудрено!), но зато на будущее есть очень хорошие перспективы. Под это хорошее настроение Алексей не стал отказываться от рюмочки коньяку и сигары.

Выпустив несколько больших клубов дыма и растерев языком по нёбу глоток коньяку, Алексей огляделся и обнаружил в углу кабинета непонятный агрегат.

— О, а это что за чудо технической мысли? — великий князь небрежно ткнул пальцем в предмет моей гордости.

— Это артиллерийский директор! — как можно небрежнее ответил я.

— Чего? — князь не поверил своим ушам.

— Да, самый обыкновенный ПУАО![107] — я откровенно радовался удивлению Алексея. — Вернее, сердце всего комплекса управления — электромеханический вычислитель. Ты ведь сам заказывал системы управления артогнем. Запамятовал?

— Просто не думал, что мой заказ будет выполнен в такие сжатые сроки. И кто это придумал? — князь внимательно разглядывал замысловатый механизм. — Неужели сам? Видел я электромеханические вычислители… Но этот… Да это же гибрид кофеварки с арифмометром!

— Именно что с арифмометром! — весело подтвердил я. — А придумал Вильгодт Однер![108] Он у меня с восемьдесят шестого года работает, от Нобеля ушел…

— Неужели он успел разработать свой механический калькулятор за три месяца?

— Нет, конечно же! Оказалось, что Однер уже целый год пытается сконструировать вычислитель в инициативном порядке. Ну, а я ему совсем немного помог…

— Ну, Саша, удивил… — однако князь особо удивленным не выглядел. Впрочем, как и обрадованным. — Вот только вычислитель — хоть и сердце комплекса, но все-таки малая его часть. Нужны приборы подающие сигналы и приборы сигналы принимающие. И все это надо соединить проводами. А чтобы было с чем работать вычислителю и что потом передавать — нужны дальномеры! А, зная твою нынешнюю манеру хвастаться прототипами…

— А вот тут ты ошибаешься! Несмотря на то, что разработать досконально весь комплекс управления артиллерийской стрельбой не удалось — прогресс есть! В любом случае — ПУАО — штука хорошая! Жаль только, что вот так просто взять и установить его на корабль прямо сейчас невозможно. Нужны отдельные места для размещения командно-дальномерных постов, нужно отдельное место для установки главного поста управления огнем, где будет сидеть старший артиллерист, и стоять вот этот вычислитель. Да просто протянуть несколько километров проводов… И научить команду всем этим пользоваться. И отработать до автоматизма… Короче — все это опять-таки под новые проекты баттлшипов. Пошли со мной!

Адмирал, недовольно покряхтев, все-таки встал из удобного кресла и последовал за мной в экспериментальный цех точного машиностроения.

Там, гордо красуясь посреди торцевой стены, на специальных подвесах висела пятиметровая труба полуметрового диаметра. Вот теперь Алексея проняло.

— Это что? Дальномер с пятиметровой базой?

— Именно! — Важно кивнул я.

— А?..

— Конструкции Барра и Струда.

— Погоди, погоди… — на Алексея было больно смотреть. Если бы я сейчас показал ему розового слона, он бы удивился меньше. — Я могу не знать Барышева, но военно-морское дело — мой хлеб! Я ведь прекрасно помню, что в первый раз они вылезли со своими дальномерами как раз в нынешнем 1888 году. На конкурсе объявленном в интересах полевой артиллерии. А внедрения на флот начались только через пять лет.

— А у нас дело было так… — удобно облокотившись на верстак, начал я. — В феврале этого года два профессора Йоркширского научного колледжа, Арчибальд Барр и Уильям Струд, получили предложение из разряда «от которых сложно отказаться». Некий норвежец, предприниматель Торвальд Глюксон предложил им сделать оптический прибор для определения удалённости предмета, говоря своими словами дальномер, крайне необходимый вышеупомянутому Глюксону при проведении разметки местности для строительства железной дороги. После некоторого торга и консультации между высокоучёными мужами и своекорыстным коммерсантом, стороны пришли к согласию о том, что прибор будет создан на деньги Глюксона в единичном экземпляре, а все права на изобретение и серийное производство останутся за представителями науки. Вознаграждение за разработку должно было составить внушительную сумму — 500 фунтов. Через два месяца в одном из ресторанов Лидса оптический прибор для измерения дистанции был вручён заказчику, а ещё через две недели Барр и Струд зарегистрировали свои права на оригинальное изобретение под номером 9520.

— Торвальд Глюксон? — понимающе улыбнулся Алексей.

— К вашим услугам! — отвесил я шутовской поклон.

— А как же патент? Помнится, что из-за него Цейсу впоследствии пришлось свою схему дальномера придумывать.

— Да клал я вприсядку на их патенты! И вообще, в России действует полезное правило — любое применимое для войны изобретение защитить патентом нельзя!

— Ох, чревато это… Те же нагличане тем же макаром скопируют твою «Пищаль»!

— Да и хрен с ними! «Калашник» вон тоже все кому не лень копировали, а толку? Ижевские все равно качественней! Кстати, новые образцы стрелковки смотреть будешь? Есть неплохой пистолет-пулемет. Или они тебе не нужны?

— Конечно, нужны! — решительно сказал адмирал. — Надо всего и побольше. Досмотровые партии на кораблях никто не отменял. Грамотность личного состава, в том числе грамотность техническая, на флоте гораздо выше, нежели в армии. Да и вопрос создания морской пехоты, как отдельной структуры, остаётся актуальным. А где новый род войск, там и новая тактика с новым вооружением, и твои кстати, пулемёты. Вот что нам точно не помешает, так это помповые ружья под картечный патрон. При проверке чужого трампа в отсеках с берданкой хрен развернёшься. Сейчас у моряков на вооружении «Смит-Вессоны» под патрон «44 Русский». Я думал перевооружить их твоими револьверами под тот же патрон, как их… не помню… «Клевцами»? Да, «Клевцами»! Но сие не есть хорошо — рикошеты. А помповик с пистолетной рукояткой и складным прикладом — то, что доктор прописал. И вид внушительный, и картечь, и смазать по морде непонятливому сподручней. Так как?

— Не думаю, что подобный заказ мы сможем выполнить в достаточно короткие сроки. Хотя технически все довольно просто. — Подумав с полминуты, кивнул я. — Сейчас все интеллектуальные ресурсы брошены на доводку станкачей, а производственные — на развертывание выпуска самозарядок. Все-таки придется тебе револьверами обойтись, уж извини.

— Тогда сделайте мне, причем срочно, сигнальную ракетницу! — сказал адмирал. — Проведенный конкурс на внутриэскадренную связь не дал, к сожалению, почти ничего. Ну, кроме Шнирельмана… А хоть как-нибудь дублировать флажные сигналы с флагмана очень нужно! Сам понимаешь, что в бою и дым мешать будет и, не дай Бог, стеньги, а то и мачты посшибает. Да и ратьер в дыму плохо видно.

— Ты когда отплываешь? — уточнил я.

— В середине июня, — ответил Алексей.

— Гм… чуть больше месяца осталось, — задумался я. — Впрочем, попробовать стоит. Возьмем замок от охотничьего ружья… Калибр какой? Миллиметров сорок? — адмирал кивнул.

— Сделаем! — решительно сказал я.

— И еще… эту дуру — пятиметровый дальномер — оставь для будущих броненосцев! Мне это, без сомнения полезное, устройство все равно ставить некуда — элементарно не предусмотрено место. А вот если бы ты сделал штук пять полутораметровых дальномеров, с таким весом, чтобы моряк мог пользоваться этой штукой с рук… ну или с небольшой легкой станины, которую можно быстро смонтировать на мостике.

— Думаю, что это будет несложно! — кивнул я. — Сделаем и это! Тебе, кстати, шестиствольная картечница Гатлинга-Барановского с электроприводом не нужна? Мы довели техническую скорострельность до 2000 выстрелов в минуту. Правда, заряжание осталось обойменным. Мы в ней вообще, кроме привода ничего не переделывали — стреляет она старыми патронами с дымным порохом. И таких «Вулканов»[109] у нас три штуки!

— И зачем мне сейчас на кораблях такие чудеса? Для борьбы с низколетящими целями? — рассмеялся адмирал. — Нет, уж — оставь эти механизмы себе, или своему другу Таругину подсунь!

— Олегычу они не подойдут, — вздохнул я. — Стабильно работать они могут только при питании электродвигателей от сети. Бортовой сети корабля им бы хватило. А аккумуляторы «съедаются» за пять-десять секунд. Правда, и пять секунд интенсивного огня… Ладно, предложу… Может на автомобиль установим… — задумался я, — тогда, при работающем двигателе… только нужно переделать на питание нашими крупнокалиберными патронами…

— Кстати, а ты не погорячился, продавая Максиму свой «СуперЕдинорог»? — поинтересовался князь.

— Нет, — рубанул я. — Я ведь говорил, что скопировать эту систему практически нереально!

— Ладно, автоматику он повторить не сможет. А по мелочи? — усмехнулся Алексей. — Например, систему крепления ствола? Вон, на показухе твои работнички ствол поменяли на запасной за полминуты! А ведь расчету гораздо выгоднее таскать запасной ствол, нежели кожух водяного охлаждения с запасами воды.

— Возможно! Однако, помнится, что расчеты немецких МГ во время Второй Мировой таскали по четыре запасных ствола и меняли их после каждой отстрелянной ленты! Удобно? Сомневаюсь! — ответил я. — Дело в том, что без спецификаций и спектроскопа точно повторить сплав, из которого сделан ствол — нереально! Можно только более-менее близко приблизиться к эталону за три-пять лет. А без этого выгоды от быстрой смены почти не будет. Да и тактика применения пулеметов сейчас будет требовать стрельбу длинными очередями, что без водяного охлаждения невозможно.

— Все равно, сомневаюсь я что-то… — упорствовал князь. — Мы ведь первоначально планировали оставить одну штучку на поле боя, в сильно покореженном виде. А ты все переиграл, причем без согласования с нами. Преподнес на блюдечке с голубой каемочкой… Я бы на месте супостатов задумался!

— Эх, Леша, — махнул я рукой, — ты себе пока еще не слишком четко представляешь уровень шпионажа, как военного, так и промышленного! Ты здесь, все-таки, меньше года, а я почти четыре отпахал! Детский сад тут! Пару недель назад какие-то умники особливо хитрый заход сделали — казачков моих, дружинников, тех самых, что в испытаниях участие принимали, подпоили и шантажом пытались через них «СуперЕдинорог» добыть. Как потом мой начальник СБ Лобов выяснил — умники эти нашими злейшими друзьями-немцами оказались!

— У нас же с ними дружба вроде? — усмехнулся Алексей. — День свадьбы цесаревича с Мореттой уже назначен. Ники с Вилли в десны целуются…

— Как видишь — дружба-дружбой, а тапочки врозь!

— Так и чем дело-то закончилось, с немцами этими? — заинтересовался Алексей.

— Да, продали им второй экземпляр станкача. На этот раз за две штуки фунтов! — усмехнулся я. — Только этими двумя продажами я почти полностью отбил все вложенные в конструирование пулеметов деньги!

— Ну, ты и барыга! — рассмеялся Алексей. — Ладно, шутки шутками, однако через месяц отплытие! Ты про мои последние просьбы не забудешь?

— Леша, ну как можно? Сделаем всё, что от нас зависит!

Интерлюдия[110]

Письмо Рукавишникову А.М. от инженера Костовича И.С.[111]

Милостивый государь Александр Михайлович!

Спешу обратиться к Вам, ибо мне на днях достоверно стало известно, что на Ваших нижегородских заводах налажено изготовление моторов по типу внутреннего сгорания Отто — самых выдающихся в наше время. Я имел возможность осмотреть автомобиль, изготовленный Вами для Великого Князя и Генерал-Адмирала Алексея Александровича. И я до глубины души потрясен и восхищен полученными вами результатами! Без лести должен сказать, что Вы, на мой взгляд, несомненно, самый выдающийся инженер России! И даже, что весьма вероятно, во всей Европе нет никого, кто мог бы сравниться с Вами! Менее трех фунтов веса машины на мощность в одну лошадиную силу! И при столь малых размерах всей конструкции! Это просто фантастическое достижение! Поверьте, я знаю, что говорю: в настоящее время мной спроектирован и окончен постройкой бензиновый двигатель мощностью в восемьдесят лошадиных сил, вес всех частей которого на одну лошадиную силу составляет около девяти фунтов, и до сих пор я считал, что никто во всем мире не подошел и близко к такому.[112]

Вы гений, Александр Михайлович! Гений, хотя этого пока еще никто не понимает! Я вынужден это написать, невзирая на то, что Вы превзошли меня, опередив в тех начинаниях, которым я отдал много лет своей жизни. Хотя мне и горько это писать, но это правда.

Но не только искренне восхищение Вашим талантом побудило меня прибегнуть к обращению к Вам.

Также от весьма уважаемых людей, например от г-на Менделеева, состоявшего некогда членом технической комиссии по рассмотрению моего проекта управляемого аэростата, мне с большой надежностью известно, что Вы не только непревзойденный радетель технического и научного прогресса, но также и настоящий, непоказной патриот России.

По какой причине я настоятельно прошу Вас обратить внимание на перспективы, открывающиеся перед нашей великой державой. Ни минуты не сомневаюсь, что Вы, как человек высокой технической грамотности и великолепного инженерного мышления, а также как успешный промышленник и капиталист, мгновенно оцените их. И даже, может быть, на куда большую глубину, чем я.

Но к делу.

В 1880 году мною изобретен и, к настоящему моменту закончен постройкой всех деталей, дирижабль. То есть управляемый воздухоплавательный корабль, снабженный двигателем и способный за счет него совершать полет по любому заданному курсу независимо от направления ветра. Постройка велась на Охтенской Адмиралтейской верфи с 1882 года и частью, в изготовлении деталей двигателя, на немецких заводах.

Дирижабль имеет объем в 5000 кубических метров, длину 50 метров и максимальный диаметр в 12 метров. На нем установлен бензиновый двигатель спроектированного мной типа, на восемь цилиндров мощностью в 80 лошадиных сил. Дирижабль будет способен свободно поднимать в воздух до ста пудов веса и развивать скорость хода до пятидесяти верст.

Так же мной в 1881 году начат постройкой летательный аппарат тяжелее воздуха, именуемый самолетом. К большому огорчению, работы пришлось прекратить, потому что построенный мной тогда двигатель оказался ненадежен и недостаточно мощен.

К сожалению, в настоящий момент все работы на Охтенской Адмиралтейской верфи прекращены за исчерпанием отпущенных и собранных на постройку средств. Хотя до окончания постройки остается только один шаг. Но ни промышленных возможностей моей незначительной фабрики «Арборит», ни моих скромных финансов недостаточно для завершения проекта.

Ввиду же того, что работы по воздухоплаванию в Европе идут все убыстряющимися темпами, я страшусь, что Россия может в самом скором времени лишиться даже того незначительного преимущества в этой области, какое она имеет благодаря моим изобретениям.

А посему я призываю Вас, Александр Михайлович, принять участие в моем начинании. Как выдающегося деятеля Русского Прогресса и как патриота России. Войдите же на паях членом в организованное мной «Товарищество по постройке воздухоплавательного корабля» и, я уверен, с Вашей помощью мы сможем довести предприятие до успешного завершения! Я верю, настанет день, когда флагман Русского Воздушного флота дирижабль «Россия» поплывет над просторами нашего государства на радость братству всех славянских народов и на страх всем врагам России!

Post Scriptum: Если же по какой-то причине, глубокоуважаемый Александр Михайлович, вы не сочтете мое предложение Вам интересным, то, я со своей стороны, не теряя надежды познакомиться с Вами ближе, имею желание заказать на Вашем механическом производстве в Стальграде двигатель Вашего типа для моего дирижабля. О чем желал бы вступить с Вами в переговоры о порядке оплаты и сроках исполнения заказа.

С неизбывным к Вам уважением, искренне Ваш: Игнатий Степанович Костович.

Резолюция Рукавишникова на письме:

дать этому прожектеру 10000 рублей из моего личного фонда и чтобы я больше об этом Огнеславе не слышал! Или услышал только из газет! О беспримерном перелете русского воздушного флота во главе с дирижбомбелем[113] Россия через полюс в Америку![114]

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)[115]

Мы уходим на Дальний Восток. Мы — это четыре крейсера (по нынешней классификации — броненосных фрегата): «Адмирал Корнилов», «Адмирал Нахимов», «Дмитрий Донской». и «Владимир Мономах». А с ними два транспорта, везущие Лейб-гвардии Гусарский полк. Флагманом — «Нахимов».

Остальные корабли будущей Дальневосточной группировки, по одному и парами отправились на театр загодя. Таким же маневром во Владик переправлено до трех дивизий пехоты и четыре бригады артиллерии. Некоторые, перевозящие войска транспорты, даже успели смотаться туда-сюда по два раза.

Положение «ни мира, ни войны» оказалось для нас очень выгодным — ни японцы, ни их «доброжелатели» англичане, просто не имели формального повода как-то нам помещать. Именно из-за этого мы получили официальное разрешение на проход всех кораблей Суэцким каналом, что почти вдвое сократило время в пути. Да и при прохождении вблизи Японских островов нам никто не мешал. Чувствовалось, что япы пребывают в стойком недоумении. Даже весьма далекому от военного дела человеку было понятно, что русские что-то затевают. Причем затевают что-то очень крупное. Но как-либо помешать этим приготовлениям невозможно. Просто нет юридического повода. А может русские к большим маневрам готовятся? Потому и согнали на Тихий океан столько войск!

И еще нам помогает то обстоятельство, что (в кои-то веки!) мировое общественное мнение на нашей стороне! Японцы для современных европейцев — варвары почище русских! На контрасте, мы для европейцев почти свои… Поэтому, кроме периодически вспухающих в западной прессе волн интереса к дальнейшим действиям «медведей, наказывающих желтых макак», нам оказывают поддержку многие государства. Нашим кораблям беспрепятственно, по первой просьбе и на любой срок предоставляется стоянка в любом порту вдоль пути следования на Дальний Восток. Для бункеровки и отдыха экипажей создаются идеальные условия.

Для проведения переброски войск был задействован практически весь Доброфлот, за что его руководству честь и хвала. Без накладок не обошлось, хотя когда без них обходится. Но в целом операция прошла успешно. Читая регулярные отчёты от Чихачёва, я был искренне удивлён его пониманию процесса и скрупулезному вниманию к деталям. Всё же историки его недооценили, если бы не он, есть опасения что многое просто ускользнуло бы из под моих глаз, и будучи пущенным на самотёк не привело бы ни к чему хорошему. Попутно на Николая Матвеевича легла задача по снабжению развёрнутой войсковой группировки. Должен сказать, что он её решил с блеском. Хотя, по донесениям от морских агентов, китайские и корейские торговцы провиантом и фуражом чересчур благоденствуют от пролившегося на них золотого дождя. Это наводит на мысли о злоупотреблениях и казнокрадстве. Но, подумав, я посчитал, что экономить на мелочах и рушить сложившуюся систему поставок сейчас не стоит. Солдат должен быть сыт, а солдат, переброшенный волей начальства на край земли, должен быть сыт вдвойне. Если появятся жалобы, полетят головы. Миндальничать я не собираюсь.

Питер провожает фирменным моросящим дождём. Это даже не капли, а какие-то мельчайшие частицы воды, величественно опускающиеся с мрачных серых туч в свинцовые волны залива, медленно, но настойчиво, покрывающие стёкла иллюминаторов.

В каюте накурено. Господа в мидовских вицмундирах дымят немилосердно. Махнув рукой вскинувшемуся адъютанту, я поднимаюсь на палубу. Приглушённо стучат двигатели катера. Водяная взвесь оседает на фуражке и форменном пальто. Мы уходим, мы наконец-то уходим. В море. Как я успел по нему соскучится за прошедшие месяцы. Все прощания и проводы позади. Что успел, то успел. Подготовка закончена, эскадра ждёт меня на рейде. Теперь можно будет немного передохнуть. Больше сделать уже не удастся, а была ли возможность сделать больше, бог весть.

В Находке к началу весны был доставлен плавкран из САСШ и налажены причалы. Ударными темпами строится сухой док, вчера доложили о готовности на семьдесят процентов. Неподалёку от сухого дока уже наметились очертания корпусов судоремонтного завода. Работы сдерживает нехватка цемента, Владивостокские заводы перешли на круглосуточный режим работы, но всех потребностей обеспечить им не по силам. На мой взгляд, отправленные зимой четыре сапёрные бригады и экипажи зимовавших в бухте кораблей совершили трудовой подвиг.

За прошедшие полгода удалось закупить и завезти на Дальний Восток почти триста тысяч тонн угля. Величайшая ценность предстоящей войны! И обошлось это нам весьма недёшево. Спекулянты ломили за кардиф совсем не по-божески. Часть угля разместилась непосредственно в Находке, часть во Владивостоке, часть удалось разбросать по «секретным» угольным станциям. Тихим безлюдным бухтам, которым предназначено стать пунктами обеспечения будущих крейсерских операций.

Полагаю, что потребность в угле можно будет решать за счёт местных ресурсов. На Сахалин прибывают новые партии каторжан, там серьёзно ощущается нехватка рабочих рук, а на Сучане уже развернуты работы по добыче угля. За зиму и весну разведка месторождения до конца не проведена, в связи с этим местный уголь поступает весьма разного качества. Есть повод надеяться, что после весеннего сезона дождей дело пойдёт на лад. Впрочем, если верить представленным мне расчётам, транспортировка сучанского угля до берегов бухты силами локомобилей сейчас обходится в десятую часть перевозимого полезного груза. Необходима железная дорога, но учитывая сложность рельефа, я прекрасно понимаю, что это задача будущего дня.

На случай внепланового визита японского флота к сегодняшнему дню бухту прикрывает дюжина батарей береговой артиллерии. По их поводу я имел резкий разговор с императором, моё самовольное вскрытие «особого запаса» Черноморского флота венценосный брат и военный министр совсем не приветствовали. Для того чтобы убедить их в том, что этот шаг крайне необходим, пришлось привлекать всю нашу обновившуюся великокняжескую рать. Но это только полбеды. Гораздо более серьёзный бой мне пришлось выдержать с военным ведомством по поводу укомплектования отправляемых на Дальний Восток частей. Иногда возникало ощущение, что наша славная армейская верхушка решила вообще не участвовать в будущей войне, свалив всё на флот и полностью абстрагировавшись от проблемы. Дело былое, даже не хочется вспоминать, во что это всё мне обошлось. Сейчас, слава богу, войска уже осваиваются в местах новой дислокации, а побережье от Владивостока до Находки взято под контроль тремя казачьими полками.

Помимо строевых полков, на Дальний Восток отправилась элита русской армии: Императорской Фамилии Стрелковый батальон, Лейб-гвардии Финляндский полк, Лейб-гвардии Гусарский полк, Лейб-гвардии Конно-гренадерский полк, и элита элит, Лейб-гвардии сапёрный батальон.

Тут надо сказать спасибо великому князю Владимиру Александровичу — если бы ни его настойчивость и упорство, гвардейских частей мне бы никогда не получить. Александр III был сломлен организованным напором и согласился отправить на Дальний Восток лучшие полки.

Лейб-гвардии Гусарский полк я выбрал в качестве основной ударной силы. Как выяснилось, столь нелюбимый цесаревичем великий князь Николай Николаевич уже давно, с самого своего назначения командиром полка, держал гусаров в состоянии повышенной боеготовности (что вовсе не мешало молодым офицерам устраивать грандиозные пьянки). Учил стрельбе, не жалея патронов, рассыпному строю, передвижению по пересеченной местности. Чтобы усилить огневую мощь гусаров, было принято решение перевооружить полк магазинными винтовками «Пищаль» и добавить в каждый батальон пулеметную команду. Вот потому именно этот полк и задержался с отбытием на Дальний Восток — осваивали новое вооружение и продумывали новую тактику. Надеюсь, что и то и другое станет для японцев большим сюрпризом!

Катер вышел из-за мола, начинает немного качать. Лёгкий встречный бриз гонит волну в залив. Я невольно морщусь от бензиновой гари, как-то успел отвыкнуть за проведённые здесь месяцы.

Всё-таки молодец наш Димка, успел сделать мне персональный подарок к отплытию. Взял обычный 40-футовый разъёздной катер, снял паровую машину, поставил два движка внутреннего сгорания, на освободившемся месте организовал ещё одну каюту. И вот, вуаля, получите первый адмиральский катер «нового типа» на российский флот.

Нравится Димке работать на будущее, на перспективу, создавать задел, открывать новое направление. Бывает, увлёкшись чем-нибудь, он, как говорится, упирается рогом и выдавливает результат. Чего стоит, например, создание дальномера с пятиметровой базой. Я, признаться, слегка ошалел, когда увидел это произведение инженерного искусства. Вот зачем нужно было мотаться в Англию, выманивать первый в мире образец важнейшего для военно-морского флота прибора, чтобы построить его копию, увеличенную в пять раз? В России уже была не стреляющая Царь-пушка, не звонящий Царь-колокол, а теперь, с лёгкой руки купца Рукавишникова, появился Царь-дальномер. Что самое отвратительное, поставить это чудо я не смогу ни на один корабль в ближайшие лет десять минимум. Почему было нельзя просто повторить достижение англичан? Просто тупо скопировать? Для меня в данный момент паспортной дальности английского образца, а он уверенно измерял дистанцию до сорока кабельтовых, хватило бы с головой! С чего его понесло строить этакого монстра? Ладно, поговорили об этом, и Димка обещал все быстро исправить. И обещание свое все-таки исполнил, правда, в самый последний момент, за два дня до отхода эскадры, приволок в Кронштадт пять дальномеров с двухметровой базой, оборудованных легкими пьедесталами. Ну что же — в определении дальности нам придется тренироваться в море, по дороге.

Обсудили с ним и необходимость внедрять системы управления артогнём, и он меньше чем за два месяца выдал арифмометр с электроприводом. Внедрить его на флот в таком виде просто не представляется возможным принципиально. Даже в качестве тестового образца. В предъявленном виде он не функционален, как почтовый сервер, отключённый от сети. Но образец теперь у нас есть. На будущее…

И еще Димка привез двадцать единиц некоего оружия, при рассмотрении которого у нас состоялся следующий разговор:

— А вот, кстати, еще один образец, который, будучи доведенным до ума, способен в корне изменить ситуацию на поле боя! — гордо поведал мне Димыч, демонстрируя уродца, похожего на короткое «слоновое» ружье жуткого калибра.

— Методом логических умозаключений, прихожу к выводу, что эту штуку ты хочешь мне впарить вместо сигнальных ракетниц? — издевательским голосом сказал я. — Ну, на безрыбье сам раком встанешь, но лучше бы ты радиостанции до ума довел.

— Видишь ли, дорогой и чрезвычайно великий князь-батюшка, — ерническим голосом ответил многомудрый купчина Рукавишников, — эта штука проектировалась совсем не как сигнальная ракетница. Это точная копия американского гранатомета М79.[116] Устройство самого оружия просто до безобразия — однозарядное ружье с переломным стволом. Весь цимес в боеприпасе, вернее даже в гильзе. Она у М79 хитрая — двухкамерная, высокого и низкого давления. Вот довести эту гильзу мои умельцы пока не смогли. А без нее либо дальность никакая, 60–70 метров, либо отдача чрезмерно высокая для ручного оружия. Так что пока мы имеем отдельно низкоскоростную гранату, которую приспособили под сигнальную ракету и отдельно гранату высокоскоростную, под которую сейчас придумываем подходящий ствол. Может получиться что-то вроде автоматического гранатомета, наподобие «Пламени».[117]

— Лучше бы миномет придумал! Там устройство еще проще — труба и плита под ней! — не преминул съязвить я.

— Смех смехом, но уже придумали! — хитренько усмехнулся Димыч. — Классический 82-мм! Сейчас мины до ума доводим, и, думаю, через годик доведем. Прикинь, как славно будет иметь в каждом батальоне по минометной роте!

— Это не ко мне! Это к Олегу! Мне гораздо важнее, чтобы ты к моему возвращению имел нормальный проект эскадренного броненосца и броненосного крейсера. С хорошим бронированием, механизированными башнями, дальнобойными и точными орудиями, связью и системой управления, надежными быстроходными торпедами и прочим. Вот за это я тебе по гроб жизни благодарен буду!

Поговорили, в общем… Каждый раз с Димкой вот так… Спорить с ним мне уже надоело. Того, что нужно здесь, сейчас и срочно, наш замечательный купец Рукавишников не делает принципиально. Радует хоть, что есть у нас теперь ракетницы и сигнальных ракет разных цветов почти двести штук. Надеюсь, их хватит на тренировки по новой системе сигнализации при перестроениях эскадры. Но Димка клятвенно заверил, что через месяц пришлет еще штук пятьсот.

На борт флагмана я вступаю со спокойным сердцем. Все дела, что были в моей компетенции сделаны. Худо-бедно, но имеющийся флот к войне подготовлен. Начинался мой первый в этом мире поход — своеобразный экзамен на профпригодность.

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Как и планировалось, российский флот отбыл к берегам недружественной Японии шестнадцатого июня. Мы прибыли на церемонию прощания и все вместе проводили Николая Оттовича, которого, если быть совсем откровенным, я бы вполне рискнул назначить командиром какого-нибудь крейсера. Нет, право слово, если спартанцев учили плавать, бросая в реку, то адмиралов вполне возможно обучать командовать, бросая на серьезные должности. Жаль, Алексей Александрович со мной не согласен, и потому Эссен отбыл в Японию в скромной должности вахтенного офицера флагманского крейсера «Адмирал Нахимов».

Надо полагать, Николая Оттовича изрядно штормило в день отплытия, потому как в предыдущий… О-о-о! Предыдущий день был отмечен таким возлиянием и таким пиршеством! В проводах Эссена приняли участие все «старики» из ближнего круга (исключая несчастного Хабалова). Впрочем, его с успехом заменил Гревс. К тому же Николая Оттовича пришли напутствовать Моретта и четверо ее фрейлин. В результате у нас вышла веселая офицерская вечеринка, в меру разбавленная присутствием прекрасного пола и не в меру — изобилием спиртного. Из всего происходившего тогда я запомнил только лихие куплеты на слова Людвига Уланда в исполнении Моретты, казачью пляску Егора и хоровое исполнение песни «Раскинулось море широко». До сих пор не знаю: написана она была уже к этому моменту или нет?

Но, как бы там ни было, эскадра отправилась в Японию, а мы отправились обратно в Москву. И очень быстро отправились. Все дело в том, что на повестке дня теперь стоит куда как важное дело — свадьба. Наша с Мореттой.

Собственно, все уже приготовлено. Князь Долгоруков принял живейшее участие в подготовке празднеств и весьма успешно, гости уже приглашены, так что осталось только одно: торжественно сочетаться браком с принцессой Германской Империи. Ну, разумеется, папа Фридрих не рискнул дать ход своему идиотскому рескрипту, особенно в ситуации, когда Франция охвачена угаром реваншизма и горит желанием с лихвой поквитаться за позор Меца и Седана.[118] Тут уж не до ссор с «большим северным медведем».

Кайзер Фридрих II доживает последние деньки. Он уже не встает и, само собой, не правит. Братец Вилли все еще под домашним арестом, но, по данным из Берлина, на церемонию бракосочетания прибудет. Еще бы! Англофилия — англофилией, русофобия — русофобией, но его матушка все же не идиотка, чтобы не принять участия в таком празднике и нанести соседу тягчайшее оскорбление. Так что Вилли приедет, и я очень рад этому. Из короткого общения с папенькой я вынес одну очень важную информацию: если немцы не станут мешаться в наши разборки с Австрией, то пусть делают с Францией что угодно. Такие сведения слишком важны, чтобы передавать их через кого бы то ни было. Лучше уж мы сами, при личной встрече…

…Москва гудит предпраздничным ожиданием. Долгоруков чуть ли не лично проверяет чистоту мостовых, целостность мостов, работу декораторов. «Вы, ваше императорское высочество, можете быть уверены: ваша свадьба не будет знать равных» — и в это его обещание я верю. Насколько я помню из истории, ему осталось около трех лет жизни, но, право же, он мне так нравится, что я постараюсь продлить его земные дни. Лучших врачей подтяну — такие градоначальники на дороге не валяются. И уж, в любом случае, не допущу появление на Московском губернаторстве этого сволочного ворюгу, этого титулованного пидора — Сергея Александровича. Хоть сам бомбу брошу, а не допущу. По донесениям из Питера, у нашего бравого молодца новая пассия — его адъютант Мартынов. Они живут открыто, чуть ли не как муж с женой. Когда Гревс сообщил мне эту информацию, я поперхнулся: в прошлой, еще той жизни, я знавал одного Мартынова Сергея Александровича. Не знаю, как насчет «цветных» наклонностей, но сволочь он был первостатейная. Господи, неужели репродуктивный гомосексуализм возможен? То-то у него видок был: глаза — словно только что из жопы вылез! А что? Фамилия — «мамина» (не «Романовым» же его называть), имя — по «папе»… Хотя нет, он бы тогда Сергеем Сергеевичем был. Впрочем, по возрасту он, скорее, во внуки годился. Может, по дедушке назвали?..

Моретта цветет и благоухает. Почти сразу по приезде в Россию она приняла святое крещение и теперь является еще и политическим символом. Дело в том, что она теперь — Татьяна. Ну, и какие студенческие волнения могут произойти в день тезоименитства государыни-императрицы? То-то…

По случаю бракосочетания наследника в старую столицу прибыла венценосная чета. Приезд в Москву умилил батюшку и матушку: они не могли представить себе, что нас с Мореттой будут так чествовать. Вдоль дороги стоят крестьяне с зелеными ветками в руках, из которых складываются имена «Николай» и «Татьяна», каждый столб украшен лентами цветов русского национального флага, а выше укреплена либо розетка из белой бумаги, либо изображение двух голубков. А уж когда поезд подошел к самой Белокаменной…

Грохот салюта, гром оркестров, вверх взлетают тысячи голубей. На перроне — комитет по встрече в составе:

цесаревич — 1 шт.,

невеста цесаревича — 1 шт.,

московский генерал-губернатор — 1 шт.,

оркестр и почетный караул 12-го Гренадерского Астраханского Его Величества полка — 1 шт.,

толпа восторженных москвичей — 1 шт.,

автомобили представительского класса — 2 шт.

Батюшка уверенно шагает к авто и императрице Марии Федоровне ничего не остается, как последовать за ним. На лице у нее написано страдание. Я тут же вспоминаю замечательный мультик: «Ой, да не полезу я в эту страсть! Да что я одичала, что ли?! — Маремьяна! Не страмись, не страмись перед державами! Лезь в дудку!», и с трудом подавляю улыбку. Ну, вот, вроде все уселись? Можно двигаться…

В автомобиле едут только Александр III с супругой. Я предпочел потрясающего жеребца изабелловой масти, настоящего ахалтекинца, подаренного мне московским купечеством. Этот подарок я получил за небольшие, но весьма важные нововведения в торговой жизни старой столицы, почерпнутые из будущего. Например, за дотации на развитие малого и среднего бизнеса, за идею фиксированной связи таксы на грузоперевозки в пределах Москвы и губернии с километражем и тому подобные мелочи. Так что я гарцую на своем коне в непосредственной близости от императорского автомобиля, возглавляя конвой из атаманцев.

Второй автомобиль, в принципе, предназначался для Моретты, но… силен во мне чертик ехидства. Все-таки не люблю я эти чопорные приемы XIX века. Статичные они, какие-то. Немного жизни им не повредит. Поэтому я подхватываю свою нареченную, поднимаю ее к себе, и усаживаю впереди себя на коня. Моретта пищит от восторга, батюшка ухмыляется в бороду. Даже маменька соизволяет улыбнуться. Народ неистовствует. Толпе всегда нравились чувства напоказ. Ничего-ничего, вот мы им скоро настоящую жизнь устроим, с массовыми гуляниями и народными праздниками — совсем счастливыми станут!

Со следующей недели на свадьбу начали съезжаться приглашенные представители правящих фамилий. Первыми, разумеется, прикатили наши датские родственники. Ну, это понятно — все-таки натуральные кузены, дядюшка, тетушка… Блин, что ж они на подарок-то пожались? Хоть бы один остров в Вест-Индии подарили. Как же, дождешься от них…

А вот вторыми я, честно говоря, ожидал Гогенцоллернов, но… Чудны дела твои, господи! Вторым прибыл император Франц-Иосиф с семейством. М-да, уж… Этот, разумеется, так меня любит, так любит, что, наверное, задушил бы в объятиях, если бы имел на это хоть малюсенький шанс. В первый же вечер по своему приезду двуединый монарх произнес на ужине спич, смысл которого сводился к тому, что наши страны всегда объединяла самая искренняя дружба и готовность прийти на помощь соседу. «Старик Прогулкин»[119] добрым словом помянул прадедушку и тезку императора Николая, с особой теплотой отозвавшись о помощи оказанной Россией Австро-Венгрии во время Венгерского восстания. Любо-дорого было посмотреть какую мину он скорчил, когда в ответной речи я упомянул «дружескую, нет, истинно братскую помощь, оказанную австрийцами России во время последней и предпоследней Русско-турецких войн[120]».

Следующими явились шведы, за ними голландцы. Потом прикатил принц Уэльский Георг. Попутно собирались и наши «милые родственнички» Романовы. Я уже начинаю одуревать от этих бесконечных «торжественных» встреч будущих врагов. Хотя почему «будущих»? Враги они уже вполне нынешние, только пока еще прячут кинжалы за фальшивыми улыбками. Откровенно говоря, единственным светлым пятном за все это время был приезд дяди — великого князя Владимира Александровича. И чего на него Дорофеич наезжал? Толковый мужик. Ко мне относится, как к родному, привез кучу новостей и кучу новых проектов. Черт возьми, надо бы постараться как-то почаще видеть его в Москве. Покажу ему кое-какие свои наработки тактических схем по пулеметам, новые варианты использования полевой артиллерии. Глядишь, еще один Романов избежит печальной участи после моего вступления на престол!

Утром мы едем на вокзал, встречать кронпринца германской империи. Вильгельм прибывает одним из последних, буквально накануне свадьбы. Разумеется, будь его воля — он бы приехал намного раньше, но матушка, понимая, что Гогенцоллерны не могут не присутствовать на свадьбе наследника Российского престола, должно быть тянула до последнего: вдруг Фридрих II умрет, и тогда можно будет не отпускать Вилли под самым благовидным предлогом — траур по кайзеру.

Вилли мы встречаем куда более тепло и сердечно, нежели всех прибывших ранее. Когда он, вместе с Доной и детьми выходит на перрон, я бросаюсь к нему почти бегом, демонстрируя «искреннюю привязанность и братскую любовь»:

— Здравствуй, пока еще кузен! — радостно сообщаю я, крепко стискивая его в объятиях.

— Почему, пока? — оторопевает Вильгельм.

— Потому что завтра — ты мне уже не кузен. Ты мне — брат!

Вильгельм секунду размышляет, потом его усы взлетают в широкой, радостной улыбке:

— Да, а я как-то не понял. Здравствуй, брат мой! Не хочу дожидаться до завтра!

Мы проходим вдоль строя моих атаманцев. Вильгельм обозревает строй казаков в парадных мундирах. Но казаки на него не смотрят, их внимание приковал к себе человек в такой же, как и у них, форме, из свиты германского кронпринца. Это старший брат Шелихова — Степан. Пока братьям еще не довелось обняться или хотя бы поздороваться, но могу себе представить, что будет вечером…

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Эти дни перед свадьбой сливались в какой-то один большой праздник. Приезд представителей царствующих фамилий, многочисленных Романовых, встречи, встречи, встречи и подарки, подарки, подарки… Но главное — ее Ники — самый лучший, самый замечательный, самый любимый — был рядом. Теперь она не видела в нем никаких недостатков. Совсем никаких. Ну, почти… Она уже смирилась с его привычками устраивать по утрам занятия «русской гимнастикой», с тем, что за стол вместе с ними садятся его kazak’и. Единственное, что она постаралась сделать в последние дни перед свадьбой — отучить его от этой странной, глупой привычки курить утром в постели натощак. Но и с этим она примирилась: все это мелочи, в сравнении с тем, что они любят друг друга, что очень скоро они соединятся навсегда, чтобы больше не разлучаться до самой смерти…

Она была так рада, когда Ники назвал Вильгельма — братом. Вот и свершилось то, о чем мечтал дедушка, когда ратовал за эту свадьбу. Вот Ники и Вильгельм обнялись, вот прошлись перед строем почетного караула. Вот Ники подвел ее к автомобилю, который украшали флажки российских национальных цветов. Вильгельм, Дона и дети усаживаются во второй автомобиль, который украшают флажки Германской империи. Когда автомобили медленно тронулись, Ники неожиданно весело рассмеялся. Она заинтересованно повернулась к нему:

— Милый, что такое?

Он улыбнулся, погладил ее по руке:

— Малышка, ты не поймешь, но если бы ты только знала, как это смешно: будущего главу дружественного государства, прибывшего с официальным дружественным визитом, везут по городу на «Жигулях»…

…Она немного удивилась, когда Ники, почти сразу же по прибытию в Кремль, засобирался на Hodynku. Конечно, ему не терпится показать Вилли своих солдат, но ведь завтра — свадьба! А он отвлекается…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

На Ходынском поле нас уже ожидают два взвода учебной лейб-гвардии Пулеметной роты. Перед ними гоголем прохаживается полковник Келлер. Повод для гордости у него не шуточный: буквально вчера Федор Эдуардович выбил из своего «Единорога» пятьсот из пятисот! Завидев нас с Вильгельмом, он подтягивается, и маршем рубит нам навстречу.

Вильгельм благосклонно принимает рапорт Келлера, обозревает марш и строевые упражнения взводов, но тут же поворачивается ко мне:

— Брат мой, в прошлое мое посещение вашей державы (германский посол закатывает в ужасе глаза) вы поразили мое воображение удивительным искусством боя без оружия. Я, разумеется, ожидал, что в этот раз вы покажете мне нечто не менее удивительное. Но, право же, если вы решили поразить меня выучкой своих солдат, то приглашаю вас посетить мой гвардейский гусарский полк. Вот где истинная выучка…

Я усмехаюсь. Гвардейские гусары… «Уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами…» Сейчас, «любимый братец», я тебе покажу нечто, что поставит точку в лихих кавалерийских атаках развернутым строем:

— Любезный брат мой, прошу вас представить, что вон тот ряд мишеней — гвардейский гусарский полк, ну, к примеру, вашей бабушки Виктории. Сколько солдат вам потребуется, чтобы остановить их натиск?

— Два эскадрона моих «черных» гусар! — не раздумывая, реагирует Вильгельм.

— Прелестно, — моя улыбка становится еще слаще. — Федор Эдуардович, прошу вас дать команду на отражение атаки развернутого строя кавалерийского полка.

Келлер кивает, затем поворачивается и выкрикивает отрывистые команды. Повинуясь им, от строя взводов отделяются пять расчетов — группки по четыре человека каждый. Одни несут разлапистые треноги пулеметов, другие — жестяные коробки с патронными лентами. Два расчета мчатся на фланги, остальные — распределяются по фронту. Вот они добегают до известного рубежа, командиры расчетов взмахивают руками. Все дружно, точно подрубленные, валятся на землю. Мелькают из-под локтей малые саперные лопаты, еще одно Димкино подарение. Расчеты в хорошем темпе отрывают окопы для стрельбы из пулемета лежа. Готово.

Келлер взмахивает рукой. Понеслась! Грохот пяти крупнокалиберных пулеметов оглушает. Кажется, что дрожит земля, началось землетрясение, извержение вулкана. Порох в патронах бездымный, поэтому ничто не мешает, побледневшему и стиснувшему кулаки Вильгельму, наблюдать за превращением нескольких шеренг мишеней в труху. Наконец Вилли поворачивается ко мне:

— Это впечатляет, брат. Но ваши мишени неподвижны. Если бы они двигались…

— Ничего бы не изменилось, братец, ровным счетом ничего. Пулемет, в отличие от картечницы, легко переносит огонь, как по фронту, так и в глубину. Двести патронов — одну питательную ленту, он выстреливает меньше чем за полминуты. Четыреста патронов в минуту, пять пулеметов — две тысячи выстрелов в минуту. Пусть половина промахнется, хотя промахнуться по такой крупной мишени, как всадник — это нужно постараться. Тысяча убитых в минуту, в две — полк британских гусар прекращает свое существование.

Вильгельм раздавлен и уничтожен. Не надо быть военным гением, чтобы понять: полк британских гусар ничем не отличается от полка гусар прусских. Но как всякий военачальник, он еще пытается сопротивляться:

— Конница — это понятно. Но пехота может залечь, начнет стрелять… Ваши пулеметы…

— Брат, поверьте: пулеметы просто не дадут вашим пехотинцам поднять головы. Стрелять? Даже из магазинных винтовок — бессмысленно.

Будущий кайзер уже безропотно проглатывает «магазинные винтовки» и заворожено впивается глазами в пулеметы. Он невольно делает шажок вперед:

— Позвольте мне попробовать, брат мой. Я прошу вас…

В его голосе молящие интонации ребенка, увидевшего волшебную игрушку. Не будем расстраивать дитя. Широким жестом я пропускаю его вперед:

— Прошу!..

…Мы возвращаемся в Кремль. Вильгельм потрясен. Оказывается, совсем недавно в его любимом гвардейском гусарском полку прошли испытания картечниц Норденфельда. Пруссаки столкнулись с общей проблемой механических картечниц: сложность наведения по фронту. Увиденное на Ходынском поле перевернуло его представления об автоматическом оружии, и теперь «однорукий рыцарь» ждет только возможности лично переговорить с Herr Rukawischnikov на предмет заключения контракта о поставке der maschiniengever (не менее десяти экземпляров!) на испытания в армию II Рейха. Сообщение же о том, что каждый экземпляр стоит две с половиной тысячи рублей, Вильгельм проглатывает, не моргнув глазом. Если Димыч сумеет организовать ему «скидку», то у нашего нижегородца появится еще один большой друг — будущий Германский император!

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Следующий день остался в ее памяти сплошным бесконечным торжеством, бесконечным балом и фейерверком. И из всего этого, словно вспышки в темноте, выделялись главные вехи…

…Утром ее посетили императрица Мария Федоровна и Дона. Они внимательно оглядели ее свадебный наряд, прическу, украшения… Императрица впервые назвала ее «дочерью», а Дона пожелала «любезной сестре» самого большого счастья…

…Вот они с Ники едут по улицам древней русской столицы. Толпы людей забрасывают их цветами, нарядные дети бегут к ним, протягивая букетики…

…Гремит церковный хор, ярко пылают свечи. Митрополит московский протягивает ей изукрашенную золотом и драгоценными камнями икону…

…Под звон колоколов, от которых точно содрогаются земля и небо, они выходят из собора. В небо взлетают мириады белых голубей. Бухает артиллерийский салют, kazak’и выхватывают шашки. Солнце сверкает на обнаженных клинках, и в небо, заглушая звон колоколов и грохот орудий, несется страшный и грозный военный клич. Неожиданно Ники слегка кивает, и ее, взвизгнувшую от восторга и сладкого ужаса, подхватывают на руки, усаживают на скрещенные клинки, поднимают над пестрой толпой и несут на вытянутых руках к карете…

…У дворца их встречает императорская чета. Русский император, щекоча бородой, целует ее. Императрица обнимает и называет «моя новая маленькая дочка»…

…Бал в Кремлевском дворце. Несется волнами музыка огромного оркестра, они с Ники кружатся в танце, и паркетный пол отражает ее белое подвенечное платье. Вот вальс окончен, тут же начинается галоп. Рядом вырастает русский император Александр III. Изящно склонившись в поклоне, он приглашает ее и увлекает в новый вихрь огненного танца. А мазурку с ней танцует замечательный старик — московский генерал-губернатор Долгоруков. Несмотря на свой преклонный возраст, он лихо ведет ее по залу…

…Ники и Вильгельм стоят, обнявшись, и что-то весело обсуждают. На мгновение она испытывает укол ревности. Внезапно Ники замечает, что к ней направляется Сергей Александрович. Он уже собирается пригласить ее на очередной танец, как вдруг рядом с ней возникают двое kazak’ов:

— Матушка, извольте, вас государь к себе приглашают…

Она видит, как Ники решительно шагает к ней. Он буквально отодвигает в сторону великого князя Сергея, подхватывает ее под локоть:

— Душа моя, постарайся держаться от этого… — он запинается, подбирая слово, — от этого господина…

Она в очередной раз поражается: как странно Ники ведет себя со своим несчастным дядей. Конечно, его шалости с адъютантом неприятны, но ведь многие… даже ее брат, которого Ники ничуть не чурается…

…Она сидит у зеркала в спальне и разглядывает подарок друга своего мужа — г-на Рукавишникова. На хрустальном абажуре ночника мелькали забавные цветные картинки. Она запустила абажур на большую скорость — в окошечке появились и задвигались она сама и Ники. Повернуть рычажок. Зазвучала музыка, а в окошке они с Ники закружились в вальсе…

…Ники лежит рядом с ней. Она нежно поглаживает его волосы. Теперь он ее, только ее. Навсегда, насовсем…

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Июль. Жара. Солнце над головой словно взбесилось и шпарит с небес на всю катушку. Наверное, решило уравнять по климату Северную Пальмиру с ее южной тезкой.

Не люблю я это пекло. Еще в прежней жизни не любил. Сейчас, конечно переносить высокие температуры стало полегче: тело молодое, тренированное, «экологически чистое». Но, все равно: режьте меня на мелкие кусочки — не люблю жару. Особенно питерскую. Влажно, душно — прям тропики какие-то!

В этот жаркий июльский день мы покидаем Санкт-Петербург. Мы — это теплая компания в составе державной четы, наследника и его супруги, а также увязавшихся с нами за компанию сестренки Ксении и дядюшки Вольдемара. И, разумеется, лейб-конвой, мой собственный конвой, изрядно поредевший в результате опустошительных набегов генерал-адмирала, плюс куча всякой шушеры, типа камергеров, камер-юнкеров, скороходов, поваров, лакеев, фрейлин, горничных и т. д. и т. п.

Наша поездка — плод ночных размышлений над телеграммой генерал-адмирала, великого князя Алексея, флегматично информировавшего о появлении в ближайшем будущем в японском флоте двух броненосных единиц. Разумеется, помимо старичка «Фусо». Это сообщение вызвало при дворе реакцию… ну, вот если бы в 1945 году Сталину сообщили, что янки промахнулись по Хиросиме и отбомбились по Владивостоку. Венценосец рвал и метал, обещая разобраться, как следует, и наказать, кого попало. Наследник (то есть я), срочно вызванный по этому случаю в столицу, обрывал провод в МИД, пытаясь выяснить: нельзя ли где прикупить парочку аналогичных калош, только чтобы срочно. Глава Морского ведомства Чихачёв не отреагировал никак, и судя по всему пребывал в состоянии устойчивого ступора.

Наконец к утру неожиданно из мрака и беспросветья явилось синей птицей счастья РЕШЕНИЕ. В конце концов, у нас и самих броненосцы имеются. И получше устарелого «Петра Великого». «Синоп» и «Чесма». Кораблики будь-будь, они и через двадцать лет смотреться будут ничего себе. И скорость подходящая, и броня. А уж про вооружение из шести двенадцатидюймовок и говорить нечего. Таких и в мире-то еще нет. Даже у британцев. Короче, не броненосцы — конфетки!

Правда, имеется одна загвоздка: корабли эти в Черноморском флоте. И через Босфор и Дарданеллы пройти не могут. Блистательная Порта[121] не пропустит. А к большой войне с Турцией (а через это — с половиной шарика) мы не готовы. Пока.

Но, как гласит мудрая (хотя и несколько похабная) русская пословица: «На каждую хитрую ж… найдется… хм… винтом, а на каждый… винтом, отыщется и ж… лабиринтом!» В договоре с турками есть ма-а-аленькая оговорочка: военное судно может пройти через проливы под флагом государя или наследника. Так что «Синоп» удостоится чести принять на борт Александра III, а «Чесме» будет доверен бесценный груз в лице моей скромной особы. Держись, япона мать, жди наши броненосцы!

Мы покидаем Питер под гром оркестра лейб-гвардии Преображенского полка. Папенька ушли в свой салон-вагон, я с Мореттой, Шелиховым и атаманцами — в свой. С нами отправилась и юная Ксюша,[122] которая, тут же, прямо за чаем с баранками, начала выяснять у казачков, каково им живется при моей персоне, не испытывают ли их семьи в чем недостатка, и как обстоят дела на Дону с больницами и домами призрения? Атаманцы, получившие в свое время строжайший инструктаж не пользоваться щедростью моей малолетней блаженной сестрицы, предпочитают отмалчиваться или отделываются общими ответами. Да и то сказать: какие, к чертям, дома призрения на Дону, а? Казаки сами позаботятся о сиротах (телохранитель Димыча — исключение, которое подтверждает правило), с больницами у них, прямо сказать, не очень, но все же лучше, чем в каких-нибудь киргиз-кайсацких кочевьях или кавказских аулах. Да, по чести сказать, и чем в русских деревнях. Казачество — это особый мир, живущий по своим законам, несколько жестоким, но весьма рациональным, направленным в первую очередь на сохранение популяции этого воинского сословия.

Бедняжка Ксения делает еще несколько отчаянных попыток пробиться сквозь казачью броню молчания. Без такого же успеха. В конце концов, она оставляет свои бесплодные поползновения и ретируется в свой салон. Та-ак, ладно: у нас еще на повестке дня куча разных вопросов…

Моретта тихо-тихо, как мышка пристраивается в уголке, и оттуда, делая вид, что полностью поглощена французским романом, исподтишка наблюдает за мной: не обманываю ли я ее, и не притворяюсь ли погруженным в государственные дела, дабы избежать дел любовных. После парочки памятных дней, проведенных ею в моем кабинете с утра до вечера, она все же пришла к мысли о том, что у наследника престола российского есть и другие дела, кроме бесконечного выражения преданного обожания к своей супруге. Но маленький червячок сомнений все же остался в ее душе: вдруг да ее обожаемый Ники просто манкирует своими непосредственными обязанностями любящего супруга? Поначалу меня это раздражало, но по некоторому размышлению я пришел к выводу, что это только к лучшему. Выяснилось, что в присутствии Моретты у меня повысилась производительность труда. И не удивительно: я ведь все время помню, что стоит мне только на секунду отвлечься и расслабиться, как ненаглядная тут же оказывается у меня на коленях, с милой непосредственностью отодвигая локотком разложенные на столе бумаги и нежно воркуя на ухо всяческие глупости, совершенно не способствующие спокойным размышлениям о делах. Так что отвлекаться и расслабляться нет никакой возможности, а потому: да здравствует любовь, повышающая КПД человека!

В хорошем темпе я прогоняю поданные мне на ознакомление данные по таможенным тарифам. А впереди еще донесения по Среднеазиатским областям и Туркестанскому генерал-губернаторству, предложения Генерального штаба и Военного министерства, доклад комиссии по Прибалтийским губерниям и прочая, прочая, прочая…

— Милый — осторожный шепот Моретты вырывает меня из дебрей проекта нового полевого устава армии. — Милый, обедать подано. — И добавляет, чуть надув губки, — Я такая голодная. Как говорят твои kazak’и — быка съесть готова!

Я выныриваю из бумажных завалов и перевожу взгляд на часы. Однако! Это уже пять пополудни пробило. Надо полагать, моя ненаглядная уже дважды велела разогревать еду. Бедненькая!..

…Вот так мы и движемся от студеного Балтийского моря к теплому Черному. Путь занимает трое суток, половину из которых мы уже, к счастью, проехали. И все прошедшее время меня беспокоит какой-то червячок смутной, безотчетной тревоги. Не могу никак понять, в чем дело, но на душе у меня как-то неспокойно. Возможно, кто-то назовет меня параноиком, но вот бывает такое состояние у солдата на фронте: вроде бы все хорошо, спокойно, никаких неожиданностей не предвидится, и сидишь-то ты в тылу, греешь задницу на тыловом солнышке, набиваешь брюхо горячей шамовкой, и такая благодать кругом, словно и войны-то никакой нету, ан вот, поди ж ты! Все время хочется оружие поудобнее перехватить и за ближайший бугорок забиться. Не знаю, как у вас, а у меня такое бывало. И, нужно заметить, этот внутренний сигнал тревоги меня ни разу не подвел. Хотя если бы и подвел, то, как говорится: «Лучше перебдеть, чем недобдеть!»

Но пока все вроде идет как надо. Вот он я, вот Моретта, вот верные Шелихов с Махаевым (последний правда подремывает — он сегодня ночью был старшим караула), вот Ксюха прикорнула рядом с Мореттой, вот Гревс… Странно, а чего это я «дяди Володи» давненько не видал? Уже пожалуй… Слушай-ка, брат-цесаревич, а, в самом, деле: где это великого князя Владимира свет-Александровича носит? Сам ведь напросился в поездку и что? Вернее: и где? Где?..

Тут в ход моих мыслей влезает очередная рифма на слово «где», и, на какой-то момент, рассуждения теряют свою направленность и стройность. А когда снова их обретают, поезд начинает потихоньку замедляться и, наконец, останавливается у какого-то… какой-то… в общем, у станции. О том, чтобы разместить где-нибудь название этого шедевра железнодорожного строительства, неведомый архитектор не позаботился.

Я встаю, с хрустом потягиваюсь, разминая затекшие суставы, и направляюсь на свет божий. Хоть покурить на свежем воздухе. Моретта, как и полагается примерной германской жене, следует за мной, Ксения, как и полагается примерному ребенку из правящей фамилии, следует за своей старшей подругой, а вокруг меня, как и полагается примерным телохранителям, неважно какого происхождения и национальности, уверенно располагаются атаманцы. Я подзываю одного из них и отправляю выяснить: как называется это чудо инженерного гения, с вокзалом, возведенным, если меня не подводят глаза, из саманного кирпича и покрытым соломой, с удивительной конструкции будкой стрелочника — плетеной, обмазанной глиной (надо полагать — впополам с навозом) и побеленной, на манер малоросской хаты. И с великолепной водонапорной башней: ни много, ни мало — из листового железа, сваренной, судя по швам, электросваркой. Наверняка — Димкина работа! А все-таки: как это называется, ну, то, где мы сейчас находимся?

— Ефим!

Здоровенный атаманец вытягивается во фрунт.

— Вот что, братец, иди-ка, разузнай: как эту станцию зовут?

Пока урядник Щукин проводит свои изыскания, я вкусно затягиваюсь папиросой, и собираюсь уже пораспрошать остальных своих сподвижников: не видал ли кто в последнее время «дядю Вову», и не случилось ли с ним чего? Но не успеваю я толком задать и пары вопросов, как Ефим возвращается. На его бородатой физиономии удивительным образом смешались изумление, смущение и некая… игривость такая:

— Ну, и как?

— Дык, батюшка… етова… узнал, ага… она, значит… — он окончательно сбивается и замолкает.

— Да не тяни ты, братец!

Атаманец собирается с духом и внезапно выпаливает:

— Не могу знать, государь!

Секунду я пытаюсь сообразить: кто из нас двоих сошел с ума, прихожу к выводу, что не я, и изумленно смотрю на пытающегося покраснеть и побледнеть одновременно Щукина:

— Ефим, братишка, а ты как — здоров?

Казак вылупляется на меня, а потом, неожиданно приняв некое решение, подается вперед:

— Государь, дозвольте на ухо сообщить…

Новое дело! Что еще?..

Заинтересованный, я киваю. Щукин нагибается ко мне. Его шепот напоминает звук далекой грозы. Услышав его слова, я секунду размышляю, а потом сгибаюсь в приступе неудержимого хохота. Простая душа Ефим решил, что название «Веселый подол» может носить лишь игривый, фривольный характер. Разумеется, о малоросском значении этого слова и об историческом районе Киева под названием Подол он и слыхом не слыхивал. Зато хорошо представляет себе значение фразы «оборвать подолы до пупа»! Даже слишком! Вот и озаботился блюститель нравственности дабы, не дай бог, «срамное словцо» не достигло нежных ушей Ксении и Моретты…

Отхохотавшись, я объясняю, насколько возможно, суть заблуждений Щукина присутствующим. Моретта, разобравшись, заливается звонким смехом, ей счастливо вторит Ксюха, атаманцы оглашают окрестности громовым гоготом и даже чопорная старшая статс-дама, г-жа Энгельман, позволяет себе хихикнуть. Затем, веселые и радостные мы, всей честной компанией отправляемся к императорскому салон-вагону, объяснить причину всеобщего веселья. Короче, через добрых полчаса, когда мы уже давно покинули «Веселый подол», я, наконец, вспоминаю о дядюшке Владимире Александровиче. Он, вроде бы, не принимал участия в обсуждении названия станции… Да не случилось ли с ним чего, в самом деле?..

Егор отправляется на поиски великого князя и, через несколько минут возвращается с ошарашенным видом: великого князя нет на месте. Черт побери, да куда он девался?!

Атаманцы, посланные на повторные розыски, возвращаются ни с чем. Теперь мне уже становится неспокойно: что случилось с человеком, который близок ко мне? Проклятье! Его что, бритиши сперли? А как?.. Нигилисты? Гревс и Васильчиков знали бы заранее… Маленькие зеленые человечки?.. Инопланетяне?.. А может, снова иновременцы? И зачем он им нужен? Или…

— …Государь, тут… — Шелихов впихивает в дверь императорского лейб-конвойца. — Урядник Шубин. Десять минут, как с караула сменился. Странные вещи говорит. Сами послушайте.

Шубин смущенно сопит, мнется, а затем…

— Ваше амператорско высочество. Я уж перед самым отправлением, на посту, на подножке вагона амператорского стоял… Стоял, я стало быть, на подножке, а поезд уже трогается… Паровик свистнул, дежурные флажками, стал быть, отмахнули… А я, стал быть, на подножке… Как положено, стал быть…

Я чувствую, что сейчас он снова пойдет по кругу, как пони в цирке:

— Вот что, братец, хватит про подножку. Ты что-то увидел?

— Дык, я про то ж и говорю, ваше амператорско высочество… Я, стал быть, на подножке, паровик, стал быть, свистнул, а он, стал быть, на перрон — прыг. Фуражку, стал быть, придерживат, чтоб, стал быть, не слетела, а сам — в станционное…

— Постой-постой, да кто — «прыг», кто — «придерживат»?..

— Дык, ваше амператрско высочество, я и говорю, что великий князь, Владимир Александрович, выпрыгнули… И ведь что удивительно: мундир — гвардейский, а фуражка — железнодорожная. И тужурка железнодорожная на плечи накинута…

Шубин еще что-то говорит, но я уже его не слышу. В голове складываются кусочки головоломки… Зачем он спрыгнул с поезда в момент отправления?.. Мама моя, МАМОЧКА!!!

— Филя, Егор! На вас — Ксюха. Александр Петрович! Распорядитесь по поводу женщин. Ты и ты — я тычу в Щукина и еще одного атаманца — БЕГОМ!!! известить императора. ВСЕМ НЕМЕДЛЕННО ПОКИНУТЬ ПОЕЗД!!!

Я хватаю Моретту в охапку и галопом несусь к дверям вагона. Шелихов и Махаев, не рассуждая, подхватывают Ксению и мчатся за мной. Рассуждать они не привыкли, но секунды убегают неумолимо. Ведь может быть прямо сейчас…

Дверь распахнута. Господи, да ведь у нас скорость — верст сорок. Как же я прыгать-то буду? Э-эх, господи благослови!..

Несмотря ни на что, приземлиться я умудряюсь на ноги. Делаю два лихорадочных шага, пытаюсь взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие, соображаю, что на руках у меня Моретта, шлепаюсь на насыпь и мы (я — по насыпи, Моретта — сидя на мне) лихо съезжаем под откос.

Обнаружив, что уже больше никуда не еду, я, наконец, решаю снять с себя Морету и оглядеться…

Метрах в шести-семи от меня благополучно приземлились Шелихов и Махаев. Они держат на руках бледную, но целую и невредимую Ксению. За ними — парочка атаманцев и г-жа Энгельман. Дальше вдоль насыпи расположилась в хаотическом беспорядке вся моя и Мореттина свита, замыкающим — Гревс. А за ним… М-да, блин, это называется «испортить воздух на дипломатическом приеме». За спиной Гревса делает нам ручкой хвостовой вагон нашего поезда. Интересно, как я сейчас буду объяснять своим спутникам, какого черта мы только что попрыгали из поезда?

— Милый, — это Моретта. Она смотрит на меня, и в ее взгляде изумление постепенно уступает место недовольству. Началось, мля, сейчас заведется!

Глухой удар бьет по ушам. Зарево над паровозом, и состав начинает медленно, точно во сне, заваливаться на бок. Моретта вздрагивает, Махаев крестится, а Ксения визжит, переходя от самых высоких нот к ультразвуку.

Оскальзываясь по щебню, мы бежим к вагонам, которые с каким-то диким грохотом рушатся с рельс. Господи! Ведь император со своими так и не успел выбраться из вагона!..

Рядом со мной грохочет сапогами Гревс:

— Государь, — тяжело выдыхает он мне в самое ухо, — государь, как вы узнали?

Как? Интересно, Александр Петрович, как же это я вам объясню, что «об оставленных вещах, не трогая их, сообщайте водителю»?

— Князь Владимир. Александрович. Бежал с поезда. Прикинувшись железнодорожником. — В такт бегу объясняю я. — Зачем? Знал, что опасно, потому и сбежал. А что может быть опасно в поезде? Крушение. Бомба в его купе… Поезд — под откос… Всем смерть… Беда, если император…

Тут мы, наконец, добегаем до обломков и мне становиться не до пояснений. Императорский салон-вагон, видимо, перевернулся несколько раз, но внешне пострадал не сильно. А вот нашему, который был вторым после паровоза, досталось по самое, по не балуйся. Он лежит колесами кверху, крышу вмяло внутрь, стенку разорвало по всей длине, щедро осыпав содержимым откос… Если б мы не выпрыгнули, выживших не было…

— Государь, государь!

Шелихов тянет меня к императорскому вагону. Атаманцы, пустив в ход шашки, пытаются содрать крышу:

— …Давай!.. Тяни!.. Да, чтоб тебя!.. Пошло, братики, пошло!..

Я вклиниваюсь в общую толпу. Нет. Так дело не пойдет: а ну-ка еще троих сюда… Дружно, взяли!.. Раз!.. Три-пятнадцать!.. Да мать твою!..

На магическом матерном обороте чертова крыша наконец поддается. О боже!..

Минут через тридцать всё, что мы могли, сделано. Из обломков вагона извлечены: невредимая императрица (несколько ссадин и синяк на ноге — не в счет), трое погибших лейб-конвойцев, урядник Щукин, с сизым от прилива крови лицом — верный признак грыжи и российский самодержец, с пробитой головой. Несмотря на свою рану, он, вместе со Щукиным, умудрился удержать продавленную крышу над бесценной своей Дагмарой. Спасал любимую…

Из приключившегося поблизости стога надрали сена, застелили уцелевшим ковром. На это импровизированное ложе и положили «хозяина земли русской». Отчаянная попытка отыскать врача, успеха не принесла. Придворному эскулапу самому нужен врач, а другой сопровождавший нас медик вообще исчез.

Императрица стоит рядом на коленях, держа супруга за руку. Александр III без сознания, дышит тяжело. Я ничем не могу ему помочь, а потому:

— Александр Петрович!

Гревс подлетает ко мне.

— Охранение выставлено?

— Так точно, государь.

— Отберите из остальных человек пятнадцать. Группа захвата на «Веселый подол», арестовать бывшего великого князя, британского шпиона, гражданина Романова В.А. Руководство операцией принимаю на себя. Вопросы?

Через тридцать секунд передо мной выстроились десять атаманцев, четверо стрелков и двое конных гренадер. Проверка оружия, я понимаю руку:

— Внимание! Напра-во! Колонной по два, за мной, бегом, ма…

— Государь! Государь!

Гревс бесцеремонно прерывает мою команду:

— Государь, ваш отец пришел в себя и зовет вас.

Я бросаюсь к Александру:

— Батюшка!

Он с трудом приподнимает голову. Слава богу, значит, позвоночник цел.

— Николай, — слова даются ему тяжело, — Николай. Подойдите ко мне…

Я подхожу ближе.

— Сын мой. Я вручаю вам Россию в тяжелый час. Будьте мужественны, тверды в вере и чисты в мыслях. Ваш народ будет верен вам, но и вы будьте верны ему. Правьте справедливо, — голос императора звучит навевно, торжественно — ну как же, фактически он диктует сыну завещания со смертного одра. Затем император находит рукой ручку супруги и неожиданно стискивает ее, — позаботьтесь о матери, о братьях и сестрах и будьте, если возможно, милосердны к виновникам сегодняшней беды… — тут Александр всхрипывает и переходит с высокого штиля на обычный язык, понизив голос до шепота, — все-таки достали они меня… но ведь явно в тебя целились… в тот раз не получилось, а теперь… сынок, Колька… найди их и порви… ты сильный, ты сможешь…

Должно быть, он хочет сказать еще что-то, но силы покидают его и он откидывается назад. А через секунду императрица подносит руку к губам и взвывает, как самая обычная деревенская баба: император Александр III отошел в лучший мир.

Я обнимаю Марию Федоровну, прижимаю ее к себе. За эти три года я привык ней и иногда мне даже кажется, что она — моя родная … ну, не мать, конечно, но, как минимум — тетка. Которая сейчас потеряла самого близкого, самого дорогого ей человека…

… До станции мы добираемся минут за сорок. Это не потому, что мы великие бегуны, а просто нам на встречу двигалась дрезина и казачий разъезд. Из-за того, что царский поезд не прибыл на следующую станцию, по дистанции объявили тревогу. Мы реквизировали у казаков коней и, сломя голову, помчались к Веселому подолу. Разумеется, Владимира Александровича там уже не было.

Из сбивчивых объяснений начальника станции выяснилось, что великого князя ждали лошади и несколько гвардейских офицеров. Та-ак, значит, это был не просто внедренец на одну акцию, а самый натуральный стационарный агент. В противном случае, зачем ему себе пути отхода готовить? Мог бы и вообще, как камикадзе… Или наши потомки из 23 века здесь не при чем? И весь теракт задуман и осуществлен самим дядюшкой Владимиром, а-ля натюрель?

Ну, «дядя Вова», кто бы ты ни был, берегись!!!

Москва, январь-октябрь 2009 г

1

Плавбаза «Днепр» — носитель разведывательно-дозорных планеров

Плавбаза «Волга» — носитель катеров-торпедоносцев

Плавбаза «Дон» — носитель минисубмарин

2

Макаров Степан Осипович (1849–1904), русский флотоводец, океанограф, полярный исследователь, кораблестроитель, вице-адмирал, создатель русской семафорной азбуки

3

Эссен Николай Оттович (1860–1915), адмирал флота (1913). Командир броненосца «Севастополь» при обороне Порт-Артура. В 1909–1915 годы — командующий Балтфлотом

4

Витгефт Вильгельм Карлович (1847–1904), контр-адмирал, видный теоретик использования минного вооружения, с 22.04.1904 — исполняющий обязанности командующего Тихоокеанским флотом. Погиб в морском сражении с японцами в Желтом море

5

Планерами на русском флоте называли мотодельтапланы

6

Старк Оскар Викторович (1846–1928), вице-адмирал, с 7.02.1904 — исполняющий обязанности командующего Тихоокеанским флотом

7

Аннигилятор (annihilator) — Уничтожитель (англ.)

8

На войне, как на войне (фр.)

9

В написании этой главы участвовал Сергей Плетнев

10

В написании этой главы участвовал Сергей Плетнев

11

Шестаков Иван Алексеевич (1820–1888) — российский флотоводец и государственный деятель, адмирал. В описываемый период — Управляющий МорВеда (должность равная министерской)

12

В отчёте МТК написано именно «скорость носового огня» . Сейчас это называется огневой производительностью

13

Основной вопрос, которым занимается сомелье в ресторане, это рекомендации по выбору и обеспечение грамотной подачи напитков гостям

14

Мой дорогой (фр.)

15

Ужасный ребенок (фр.)

16

Змей — одно из прозвищ Победоносцева. Победоносцев Константин Петрович (1827–1907), юрист и государственный деятель. В 1860-65 профессор гражданского права в московском университете; в 1862-65 обер-прокурор 8-го Московского департамента Сената, в 1868 сенатор, в 1872 член государственного совета, с 1880 обер-прокурор Священного Синода.

17

Цицилия (Цецилия) Августа (1839–1891), принцесса и маркграфиня Баденская, после замужества и перехода в православие — российская великая княгиня Ольга Фёдоровна

18

Разные исторические источники дают противоположные оценки сексуальной ориентации великого князя. Авторы решили, что у героев романа тоже будут разные мнения: Олег Таругин уверен в гомосексуализме Сергея Александровича, а Сергей Платов — нет

19

Лихачёв Иван Фёдорович (1826–1907), российский военный и государственный деятель, адмирал.

20

Автор этой главы Сергей Плетнев

21

«Мишкин»  — домашнее прозвище Великого князя Михаила Александровича

22

Автор этой интерлюдии Сергей Плетнев

23

23 июля 1887 года

24

Рэндольф Спенсер Черчилль (1849–1895), лорд, третий сын 7-го герцога Мальборо, известный политик, депутат Палаты общин от Консервативной партии, занимал должность Канцлера казначейства

25

В написании этой главы участвовал Сергей Плетнев

26

ОВР — охрана водного района

27

Их на тот период было в России всего два: Морское училище и Морское техническое училище

28

Бой на Кушке — боевое столкновение, которое произошло 18 марта 1885 года после того, как российская армия захватила афганскую территорию к югу от реки Амударьи и Мервского оазиса, у селения Пенджде.

29

Чихачёв Николай Матвеевич (1830–1917) — адмирал российского императорского флота, генерал-адъютант, государственный деятель

30

Морской Технический комитет

31

Самойлов Николай Александрович (1842–1918) — инженер-кораблестроитель, полковник

32

Бронепалубные крейсера «Ицукусима» и «Мацусима», фирма-строитель: Форж и Шантье, Ла Сейн (Франция)

33

Ирландская республиканская армия, (англ. Irish Republican Army) — военизированная ирландская группировка, ведущая борьбу за независимость Ирландии (в описываемый период Ирландия — фактическая колония Великобритании). Основана в 1919 году.

34

Военная разведка

35

Тонтон-макуты — гаитянская гвардия (добровольцы Национальной Безопасности — Milice de Volontaires de la Sécurité Nationale), служащие опорой режима Франсуа Дювалье. Созданы в 1959 по образцу итальянских чернорубашечников. В переносном смысле — фанатичные сторонники.

36

Чернов Дмитрий Константинович (1839–1921), русский учёный в области металлургии, металловедения, термической обработки металлов

37

Установленные Черновым при испытании орудийных стволов критические температуры, при которых происходит изменение фазового состояния и структуры стали при нагреве и охлаждении ее в твердом виде

38

Ручной пулемет ПКП «Печенег». Имеет эжекционное охлаждение ствола. Холодный воздух протягивается внутри кожуха за счет разницы давления у дульного среза.

39

Хайрем Стивенс Максим (1840–1916), британский изобретатель и оружейник американского происхождения, создатель одной из самых знаменитых моделей пулемёта

40

Барышев Анатолий Филиппович (род.1931), российский конструктор-оружейник

41

По соглашению между компанией «Виккерс, сыновья и Максим» и Артиллерийским Управлением РИ, АртУпр обязался выплачивать англичанам по 80 фунтов стерлингов в течение 10 лет за каждое и всякое орудие Максима (не только пулемет), изготовленное в России

42

Ронни Барретт (США) создал свою первую самозарядную винтовку под крупнокалиберный патрон 12.7х99мм в 1982 году

43

Шотт Фридрих Отто (1851–1935), немецкий химик. Заложил основы современного производства стекла, создал многие виды специальных стекол. В 1884 основал в Йене собственную стекольную фирму, которая в 1891 году объединилась с фирмой Карла Цейсса

44

РПК — ручной пулемет Калашникова. Представляет собой утяжеленную версию автомата

45

Различают три основных типа брони: литая броня, катаная гомогенная, катаная гетерогенная броня. Последняя может быть двух типов: с закалкой лицевой стороны и цементированная. Свойства гомогенной брони одинаковы на всю глубину листа, а гетерогенная броня имеет различную твёрдость лицевой и тыльной сторон (лицевая твёрже, но и более хрупкая). В целом, при одинаковой толщине наилучшую стойкость будет иметь гетерогенная цементированая броня, затем броня с закалённой лицевой поверхностью, потом идёт гомогенная катаная броня, и самая «слабая» — гомогенная литая броня

46

Пятов Василий Степанович (1823–1892), русский изобретатель-металлург

47

Патон Евгений Оскарович (1870–1953), Герой Социалистического труда, академик, профессор. В годы Великой Отечественной войны разработал и внедрил технологию скоростной автоматизированной сварки броневых корпусов

48

Здесь Платов имеет в виду Театр Военных Действий (ТВД)

49

граф Филипп цу Ойленбург — друг детства Вильгельма II

50

Альфред фон Вальдерзее — офицер для поручений при Вильгельме I, дружил с Вильгельмом II, в дальнейшем — начальник Генерального Штаба

51

Дона, Августа Виктория Фредерика Луиза Феодора Дженни — супруга Вильгельма II, императрица германская

52

Князь Сергей (фр.)

53

Вильгельм и Эйтель-Фридрих — старшие сыновья Вильгельма II. В описываемый момент им 6 и 5 лет соответственно

54

В ответ на похвалу/награду нижним чинам полагалось отвечать «Рад стараться» , офицерам — «Покорно благодарю» .

55

Резиденция датских монархов, дворец Христиансборг сгорел в 1884 году

56

Цесаревич шутит. В Российской империи было только три торговых гильдии и лицам иудейского вероисповедания было запрещено заниматься коммерческой деятельностью

57

Повествование Горегляда основано на мемуарах Александра Уклиста

58

племянник (фр.)

59

Рукавишников откровенно хамит — он обязан обращаться к действительному тайному советнику не иначе как «ваше высокопревосходительство»

60

Кодекс законов о труде

61

Цесаревич прав — впервые эта дата всплыла только в 1908 году, когда по призыву Нью-Йоркской социал-демократической женской организации состоялся митинг с лозунгами о равноправии женщин. В этот день более 15000 женщин прошлись маршем через весь город, требуя сокращения рабочего дня и равных условий оплаты с мужчинами.

62

Шувалов Павел Андреевич (1830–1908), граф. В 1885–1894 гг. — посол России в Германской Империи и королевстве Пруссия

63

Имеется в виду не боевая машина, а резервуар

64

Зевеке Альфонс Александрович (1822–1887), владелец пароходной компании, инноватор в области речного судоходства

65

В начале 80-х годах XIX века, когда волжское судоходство страдало от периодически повторяющихся приступов обмеления реки, А.А.Зевеке внедрил на Волге новый тип пароходов. Это были распространенные на Амазонке плоскодонные деревянные суда с двигательными колесами, располагавшимися не по бокам, а за кормой (чтобы устранить трение воды об борта). В период 1882–1885 годов было построено четыре судна: «Амазонка», «Алабама», «Аллегани», «Магдалена». Всего в серии было 8 судов такого типа.

66

Имеется в виду сверхзвуковой пассажирский самолет «Конкорд»

67

В реальной истории уже в 1884–1886 годах на нефтяное отопление с дровяного и угольного было переведено большинство волжских пароходов, включая буксиры, сухогрузные и наливные суда. Этот шаг был подготовлен деятельностью фирмы «Братья Нобель», оборудовавшей нефтехранилища во всех мало-мальски значимых портах.

68

Jahre Viking — самое крупное судно в мире. Дедвейт: 564763 тонны, длина 466 метров, ширина 70 метров

69

Шнельбот — S-Boot (Schnell Boot), немецкий торпедный катер. Лонг Лэнс — Long Lance (Длинное копье), японская торпеда Тип 93. Катер и торпеда считаются лучшими в период ВМВ

70

Противокорабельная ракета

71

Тонкая, очень мягкая дорогая кожа с мелким, рельефным рисунком. Обычно используется при изготовлении перчаток.

72

Имеется в виду Русско-турецкая война (1877–1878). Во время нее в Русских войсках использовалось несколько локомобилей

73

Реальный случай. 8 марта 1888 года император Александр III лично стрелял из пулемета Максима

74

Специально для этих испытаний Хайрем Максим переделал свой пулемет под русский 4,2-линейный (10,67мм) патрон. Патроны ему были предоставлены Военным ведомством

75

Именно такую стоимость (3226 рублей по тогдашнему курсу) первоначально установила на свои пулеметы фирма «Максим-Норденфельд»

76

Императорский театр оперы и балета. Назван Мариинским по имени супруги Александра II императрицы Марии Александровны. Ныне — Государственный Академический Мариинский театр

77

Фигнер Николай Николаевич (1857–1918), певец (лирико-драматический тенор). В 1887–1907 солист Императорских театров.

78

Пятьсот рублей, названы так из-за изображения на купюре Петра I

79

Художественный фильм «Отроки во вселенной», Киностудия им. М. Горького, 1974 год

80

Высшее совещательное учреждение по делам государственного кредита и финансовой политики Российской империи

81

Двадцать пять рублей с изображением Александра Невского

82

«Радуга», она же «катенька» — сто рублей с портретом Екатерины II

83

племянники (фр.)

84

подавился коньяком (фр.)

85

дерьмо (фр.), подонок (нем.)

86

громко и сердито (фр.)

87

титулованная сволочь (фр.)

88

грязные сплетни (фр.)

89

субъекта (фр.)

90

сильным ударом (нем.)

91

дело рук анархии (фр.)

92

далее фрагмент вымаран

93

далее фрагмент вымаран так сильно, что в некоторых местах перо прорвало бумагу

94

герои средневековой рыцарской поэмы

95

далее фрагмент вымаран

96

Петрович имеет в виду великих князей Владимира Александровича и Сергея Александровича

97

Келлер Федор Эдуардович (1850–1904), граф, участник Сербско-Турецкой, Русско-Турецкой и Русско-Японской войн

98

Долгоруков Владимир Андреевич (1810–1891), князь, российский военный и государственный деятель, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, Московский градоначальник, московский генерал-губернатор в 1865–1891 годах

99

Бреверн-де-Лагарди Александр Иванович (1814–1890), граф, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, с 1879 г — командующий войсками Московского военного округа

100

Духовский Сергей Михайлович (1838–1901), генерал от инфантерии, участник боев на Кавказе (1864 г), русско-турецкой войны 1877-78 гг. Начальник штаба Московского военного округа, в дальнейшем — Приамурский и Туркестанский генерал-губернатор

101

Волкобой Петр Миронович (1859 — 1918), генерал-лейтенант (1915). Участник русско-японской войны 1904-05

102

декавиль (декавилька) — от франц. decauville — узкоколейка, узкоколейная железная дорога

103

Данилович Григорий Григорьевич (1825–1906), генерал от инфантерии, военный педагог, был воспитателем Николая II и Великого Князя Георгия Александровича

104

Интерлюдия написана Иваном Сергиенко

105

Реальный случай

106

Баранов Николай Михайлович (1837–1901), государственный деятель, генерал-лейтенант. Был губернатором Н.Новгорода в 1882-1897гг

107

Прибор управления артиллерийским огнем

108

Однер, Вильгодт Теофил (1845–1905) — шведский инженер. Переехал в Санкт-Петербург в 1868 году, где прожил до конца жизни. В 1890 году изобрел свою модель арифмометра, которой в нашей стране пользовались вплоть до пятидесятых годов 20 века.

109

Рукавишников имеет в виду 20-мм ЗАК «Вулкан-Фаланкс» (США), который в своей артиллерийской части использует снабженную электроприводом схему картечницы Гатлинга

110

Автор интерлюдии Александр Романов

111

Костович Огнеслав (Игнатий) Степанович (1851–1916), изобретатель и конструктор, автор многих изобретений в различных областях техники.

112

В 1882–1984 гг. на Охтенской судостроительной верфи Костовичем был построен первый двигатель внутреннего сгорания в России. Этот четырехтактный двигатель имел мощность 80 л.с. и весил 240 кг.

113

так в тексте

114

резолюция иллюстрирована собственноручным рисунком Рукавишникова: каким-то механизмом, похожим на воздушный шар с веслами

115

В написании этой главы участвовал Сергей Плетнев

116

М79 «Thumper» — 40-мм однозарядный гранатомет (США)

117

АГС-17 «Пламя» — 30-мм автоматический гранатомет (СССР/Россия)

118

французские крепости, где во время Франко-прусской войны 1870-71 гг. французские войска были окружены и капитулировали

119

прозвище императора Франца-Иосифа, вошедшее в обиход несколько позднее описываемых событий

120

во время войн 1854-56 и 1877-78 гг. Австро-Венгрия занимала исключительно враждебную России позицию и, опасаясь территориальных приращений России, практически открыто угрожала вооруженным вмешательством

121

официальное название Турции до младотурецкой революции 1908 года

122

Романова Ксения Александровна (1875–1960), великая княгиня, дочь императора Александра III. Прославилась своей благотворительной деятельностью

Content

Орлов Борис и др Вставай, Россия! Десант из будущего

Орлов Борис Махров Алексей Господа из завтра. Книга вторая Блеск далеких зарниц

От авторов

Пролог

Рассказывает Сергей Платов

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)

Интерлюдия

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает старший урядник атаманского полка Степан Шелихов

Рассказывает кронпринц Вильгельм

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает Егор Шелихов

Рассказывает Акакий Абвалкин

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай Александрович)

Из неотправленного письма ЕИВ Александра III ЕИВ Марии Фёдоровне

Интерлюдия

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Интерлюдия

Рассказывает Егор Шелихов

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Интерлюдия

Рассказывает Сергей Платов (Великий князь Алексей Александрович)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (Цесаревич Николай)

1