Елена Гайворонская

Самокат

Она открыла глаза в семь. Будильник не звонил.

«Суббота, – вспомнила она. – Выходной».

Ей сделалось тоскливо, как, впрочем, все последние выходные.

Можно было спать дальше, но спать не хотелось. Вставать и умываться тоже. Зачем? По будням она не задавала себе такого глупого и, вместе с тем, исполненного тягучего тоскливого смысла вопроса. Просто поднималась с кровати, и отправлялась по годами обкатанному маршруту, старательно минуя острые мебельные углы: ванная комната – кухня – снова комната – старенькое трюмо, в которое смотреться с каждым днём хотелось всё меньше, потому что зеркало – самые точные часы, которые невозможно ни остановить, ни обмануть. Потому что и толстый слой крем-пудры уже не скрывал усталых ниточек в уголках потухших глаз.

Но в будни об этом не думалось, поскольку утреннее время расписано по минутам: десять на ванную, десять на завтрак (чашка кофе йогуртом или яичницей), пять на общение с мстительным трюмо. И что она ему сделала?! Наверно, не стоило двадцать лет назад царапать его острым гвоздиком. Или десять лет назад, – ну, совершенно нечаянно! – капать на полированную поверхность жидкостью для снятия лака. Или пять лет назад не красоваться горделиво в новеньком нижнем белье, подаренным… Впрочем, какая разница, кем. И бельё-то на поверку оказалось дешёвой рыночной синтетикой, не выдержавшей испытания первой же стиркой… И уж сейчас не позволять наглому рыжему коту с помпезным именем Маркиз точить о нежные деревянные бока острые пилки-когти. Возможно, тогда оно было бы милосерднее, и, как добрая подружка, утаило бы от неё самой непреложную истину, что ей уже далеко за … А этот выходной она снова встретит в одиночестве. Когда оно поселилось в её затерянной в респектабельном московском центре уютной и покойной квартирке, где в выцветших фотографиях трёх поколений, потрёпанных книгах, плюшевых игрушках и пузатых ножках бабушкиного комода остановилось время?

Серый рассвет требовательно, как наглый рыжий Маркиз, поскрёбся в стекло. Она заставила себя подняться, прошлёпать в ванную, оттуда на кухню и обратно в комнату. Щёлкнуть пультом и впустить виртуального сотрапезника с не очень плоского телеэкрана. Сперва появилась юная мексиканка с ногами прямо от белых зубов, гадавшая, любит ли её страстный мачо, или только занимается с ней любовью. Щёлк! Приятный молодой человек в костюме и при галстуке принялся сообщать очередные субботние новости.

Раньше Ольга смотрела сериалы, когда жила вместе с мамой. Мама звала её Олюшкой, маленькой девочкой, И выходные они встречали и провожали вдвоём. Ещё раньше их было трое, но потом папа умер, а мама больше замуж не выходила, говоря, что им хорошо вдвоём. Им, действительно, было хорошо. Вместе ходили по магазинам, выставкам, или отправлялись на прогулку в парк. Иногда, случалось, кто-то дерзкий предпринимал попытку вклиниться в отлаженный годами механизм семейных выходных. Мама тщательно разбирала её новых знакомых, раскладывала по полочкам достоинства и недостатки, и неизменно первых оказывалось совсем немного, а вторых более чем достаточно. Неожиданный и недолгий студенческий брак, задевший тело – не душу, лишь укрепил веру в мамину правоту. Легкомысленные мальчишки-студенты, молодые специалисты, хищные ловеласы… Они появлялись и растворялись во времени и пространстве, оставляя лёгкий угар, тень разочарования, горьковатый привкус, сродни похмелью, и мерцающую надежду на то, что всё ещё впереди.

И вдруг на улице Ольга с изумлением узнавала в озабоченной женщине, обременённой авоськами и ребятишками, свою вчерашнюю одноклассницу, тоненькую девчонку с наивно распахнутыми глазами. В степенном мужчине с брюшком – мальчишку из соседнего двора. И внутри что-то ёкнуло неприятно, тоскливо. Они не замечали Ольгу, пробегали мимо, терялись в шумной толпе. И Ольга возвращалась домой одна. А потом не стало и мамы. Почему-то она никогда не задумывалась о том, что была поздним ребёнком. Единственным, любимым, балованным… Поздним. Маме было семьдесят восемь. Для России неплохой возраст… Так сказали врачи.

Тогда-то она перестала быть Олюшкой, а время ожило в злобном зеркале, превратив родовое гнёздышко в пустой холодный склеп.

Хоть бы Алка заглянула. Подруга детства, единственная из уцелевших. Из тех, о ком говорят: «Не красавица, но чертовски обаятельная.» В отличие от нерасторопной Ольги в Алке кипел и бурлил денно и нощно гейзер нерастраченной энергии. Всё успела: замуж выскочить, родить крепыша Вовку, развестись, снова выйти, опять развестись, создать с нуля свой, весьма успешный, бизнес. На всё времени хватало, даже на непродолжительные, но бурные романы. Ольга же так и застряла в скромных конторских служащих из тех, кто с утра до ночи корпит за себя, руководителя, соседку справа, слева и по диагонали. И кого с завидной регулярностью обходят стороной при раздаче премий и тридцатипроцентных отпускных путёвок в подмосковные пансионаты. Давно Алка не звонила. И не заскакивала, проезжая мимо на своей баклажанной «девятке». Значит, снова крутит любовь с очередным «экземпляром» – так ласково Алка именовала своих кавалеров. Это недели на две, не меньше: четыре одиноких выходных… Впрочем, есть наглый рыжий Маркиз, который может оказать любезность и громко помурлыкать в обмен на банку дорогущего «Вискаса».

Она заставила себя подойти к зеркалу и задержаться перед ним долее обыкновенного. Критично вглядеться в каждую морщинку. До красавицы, конечно, далеко. Но и не дурнушка. Среднестатистическая. Волосы светлые. Глаза серые. Нос… длинноват. Фигура обыкновенная. Характер пессимистический. Унылый и скучный. Душой компании никогда не была. Обществу предпочитает книжки. Диагноз: безнадёжна.

«Возьми себя в руки. – Приказала себе Ольга. – Это просто весенняя усталость. Авитаминоз. Вот настанет лето, и всё будет казаться другим.»

Откуда-то из глубины стародавних времён пришла в голову идея: лучшее средство от депрессии – поход по магазинам.

Некоторое время колебалась. Затем решительно выдвинула ящик трюмо, достала пачечку сторублёвок, тщательно обёрнутых целлофаном.

Наглый рыжий Маркиз вальяжной походкой подобрался к незастланной постели и, издав деловитое: «Мр-р», устроился на подушке.

– Уйди. – Сказала Ольга, но кот и не подумал слушаться. Она легонько подтолкнула нахала в рыжий бок. Кот недовольно заурчал, но всё же переместился с подушки на одеяло.

– Хочешь сказать, ты в доме хозяин?

В ответ презрительный взгляд жёлто-зелёных глаз.

– Ну и лежи, – сердито сказала Ольга. – Пролежни належишь. А я пойду прогуляюсь. Слышишь?

Но он и не думал слушать, и затянул свою неторопливую песню, соревнуясь с тарахтящим на кухне стареньким холодильником.

С козырька подъезда на щёку упала тяжёлая капля. От неожиданности Ольга вздрогнула, подняла голову, сощурившись на неторопливое весеннее солнце.

«Снова вылезут веснушки.» – Подумалось меланхолично.

Когда-то Ольга отбеливала противные бежевые крапинки, так не вязавшиеся с её тонким бледным личиком, кремом «Ахромин». Но завязала в бытность недолгого замужества: Сашке, как ни странно, нравились её конопушки. А потом так и не возобновила оставленное занятие, равно как и заброшенный шейпинг, оправдываясь рабочей усталостью. Зря. Ольга миновала удобренный собаками двор, едва не растянулась в переулке на посыпанной хвалёными заграничными химикатами раскатке. Свернула на Мясницкую. Брела, скользя рассеянным взглядом вдоль сверкающих и не очень витрин.

В воздухе пахло тюльпанами. Она не могла понять, откуда в загазованном центре Москвы взялся этот нежный сладковатый запах?

Налетевший откуда-то не по-весеннему сердитый ветер заставил поёжиться, поднять воротник длинного чёрного пальто. Б-р-р… Навстречу прошагала парочка подростков в распахнутых курточках. Парнишка бережно и гордо поддерживал девушку под локоток. Девчонка несла букет жёлтых мимоз, и её курносое веснушчатое личико выражало трепетную радость от осознания этой новой взрослой роли – влюблённой и любимой женщины.

Она вдруг подумала, что, быть может, ей тоже стоит купить цветы. Ведь нашёл же Мастер свою Маргариту именно по этому вечному знаку. Но тотчас поиронизировала над собой: тоже, ведьма нашлась…

Она пробрела бесцельно мимо нескольких витрин и уже приготовилась повернуть обратно…

Хочешь изменить свою жизнь?

На миг она застыла Лотовой женой.

Зажмурилась, затем вновь открыла глаза, прочла почти по буквам:

Хочешь изменить свою жизнь?

А внизу буквами поменьше:

Купи самокат.

Этот самый самокат стоял рядом, в витрине спортивного магазина. Ужасно похожий на самокат, подаренный ей в детстве папой.

Она расхохоталась громко, до слёз. Вытащила смятый платочек, осторожно, чтобы не размазать тушь, тёрла уголки глаз, судорожно всхлипывая. Прошла несколько шагов. Повернулась. С колотящимся сердцем медленно, словно под гипнозом, добрела до входа, потянула на себя стеклянную дверь.

«Что ты делаешь? Немедленно остановись!»

Навстречу выпорхнула улыбчивая девушка в спортивном костюме, ладно обнимавшем стройную фигурку. Она ощутила невольную зависть к блестящим глазам, тугим румяным щёчкам – пышущей свежим задором юности.

– Я могу вам помочь?

Нет, уже не можете. Вам следовало разбудить меня раньше. Лет так на десять…

– Покажите мне тот самокат.

– Самокат?

«Ты сошла с ума…»

– Да, самокат…

– Пожалуйста. Вам на какой вес: до сорока килограмм или до ста двадцати?

– Лучше до ста двадцати. – Сказала она, чувствуя, как краска прилила к щекам. Ста двадцати в ней, конечно, не будет. Но и сорок остались далеко позади…

– Вам для мальчика или для девочки?

– А какая разница? – Встревожилась она, чувствуя, что сейчас не выдержит и помчится прочь без оглядки.

– Синий или красный? – Уточнила любезная девушка-продавец, совершенно не подозревая, что имеет дело с внезапным приступом безумия.

– Синий. – Прошептала она, спасительно подумав о Алкином Вовке и зацепившись за эту мысль, как утопающий за надувной круг. Нет, она вовсе не спятила. Просто хочет сделать подарок сыну лучшей подруги, что тут особенного? Кровь отхлынула от щёк, и дышать стало легче.

Синие колёсики вертелись вокруг блестящих осей. Она зачарованно наблюдала за их беспрерывным движением, прислушиваясь к мерному скольжению: «Ш-ш-ш…»

Вся улица шелестела в такт: «Ш-ш-ш».

«Олечка, доченька, не катайся вдоль дороги. Ты можешь выскочить под машину…»

Она подняла голову. Шедший навстречу толстый дядька с бутылкой пива и авоськой улыбнулся широко, по-доброму, как старой знакомой. Она улыбнулась в ответ, ощутив вдруг, чувствуя, как по жилам весеннее тепло, разгоняя ленивую кровь, заставляя сердце работать в ином, солнечном ритме: «Ш-ш-ш…»

Неожиданное озорство овладело ею. Забыв о ехидном зеркале и времени, притаившемся в его оковах, она поставила правую ногу на блестящую подножку. Левой толкнулась раз, другой…

Необычная лёгкость овладела всем её существом. Вслед за ней пришло головокружительное ощущение безмерной радости. Безотчётной, необоснованной. Она летела навстречу солнцу по пахнущей тюльпанами улице, оставляя далеко за спиной ворчливую старуху – зиму.

Вдруг прямо перед ней выросла огромная палевая овчарка. Ощерилась, спружинив на мощных лапах, громко брехнула.

Самокат отпрыгнул влево, соскользнул с тротуара, завихлял по шоссе. Оглушительный рёв гудка разрезал тюльпановый туман. Она шарахнулась, бросив руль, вытянув руки на манер слепой, заслоняясь от гудящей опасности. Самокат завертело волчком. Она потеряла равновесие и, перекувыркнувшись через руль, грохнулась на бордюр. Рядом затормозила бордовая «шестёрка». Выскочил водитель, бледный взъерошенный парень в тёртой кожанке, склонился над ней, выкрикивая:

– Что с вами?

Осторожно поддерживая за плечи трясущимися руками, усадил её на тротуар.

– Двигаться можете? Согните ногу. Так…

Она послушно повиновалась и ойкнула.

– Садитесь в машину. – Приказал он. – Отвезу вас в больницу.

Но тут разум постепенно начал возвращаться к ней, одновременно с утраченным было чувством реальности.

– Не надо. – Пробормотала она, покраснев до корней волос.

Губы судорожно задёргались на меловом лице водителя.

– Дура ненормальная! – Истерично выкрикнул он. – Тоже, школьница нашлась! Мне за тебя в тюрьму идти?!

– Извините… – Беспомощно прошептала она, едва удерживаясь от слёз. И добавила совсем уж детски-нелепое:

– Я больше не буду…

– Садитесь в машину, кому говорю! – Рявкнул водитель, подхватывая самокат.

– Может, номер записать? – Предложил кто-то из собравшейся толпы.

Она затрясла головой, прихрамывая, залезла внутрь. Боль в колене постепенно стихала.

– Не надо в больницу. – Взмолилась Ольга. – Меня машина даже не задела. Я просто упала.

– Ага, а потом ты в милицию позвонишь и обвинишь в неоказании помощи.

– Нет, честное слово… – Она всё же не выдержала, тихонько заплакала, некрасиво шмыгая носом, втайне глупо обрадовавшись, что не накрасила тушью ресницы.

Водитель поёрзал, смущённо кашлянул.

– Куда вас отвезти?

– Домой. Я здесь рядом живу… – Она снова шмыгнула.

– Извините, что я вас дурой назвал. – Покаянно произнёс водитель. – Нечаянно вырвалось.

– Не за что. Я и есть дура. – Шмыг.

– Да нет, я сам иногда с дочкой на роликах катаюсь… Просто вы выскочили так неожиданно…

– Я не хотела. Я вообще не собиралась… – Оправдывалась она.

– Сыну купили? – Он кивнул на покалеченный самокат.

– Крестнику.

– Его можно починить. Муж починит.

– Я не замужем. – Ляпнула Ольга и снова покраснела, спохватившись: ещё подумает, что она к нему клеится. – Вот здесь остановите, пожалуйста.

– Давайте помогу. – Предложил он, выходя из машины. – Болит нога?

– Нет, нормально. – Она уверенно шагнула и, как назло, сморщилась от резкой боли.

– Вы бы всё-таки к врачу сходили. Вдруг перелом?

– Нет, просто ушиб.

– До свадьбы заживёт? – Он улыбнулся совсем по-дружески. Взвалил самокат на плечо и пошагал к подъезду.

Лифт не работал.

– Какой этаж?

– Я сама. – Пыталась слабо протестовать Ольга, но он уже топал вверх, и ей не оставалось ничего, как идти следом.

В коридоре случайный знакомый поставил самокат на пол, внимательно, как врач пациента осмотрел и ощупал, бросил:

– Я сейчас…

Дверь за ним захлопнулась. Ольга перевела дух.

Наглый рыжий кот Маркиз, коротко мявгнув, потёрся об ушибленное колено. В прищуренных жёлто-зелёных глазах Ольга прочла неодобрение: крайне неосмотрительно пускать в дом случайных знакомых. Что если он вор, бандит или маньяк?

– Нет, он хороший человек. – Возразила Ольга. – Ладно, не сердись, иди сюда. Я дам тебе Вискаса. Вот только разденусь, руки вымою.

Она сняла пальто, стянула колготки. Синяк получился внушительный, но в целом могло быть хуже. Отделалась лёгким испугом, дура ненормальная… Она вздрогнула от резкой трели звонка.

На пороге возник тот самый случайный знакомый с какими-то железками в руках.

– А ну-ка… – Проговорил он без предисловий, отодвинул Ольгу в сторону и, разложив железки по полу, принялся возиться с самокатом.

– Ну что вы, не нужно. – Снова заупрямилась Ольга, но он даже не прореагировал на очередной протест. Возился с самокатом, словно со своим собственным, а её будто и не замечал. Ольге почему-то сделалось обидно. Маркиз, которому очередной визит незнакомца явно пришёлся не по душе, решил, наконец, показать, кто в доме хозяин. Вспрыгнул на галошницу, вздыбил шерсть, изничтожая нахала прищуренным взглядом.

– Ишь, ты какой… – Оторвавшись от работы, одобрительно заметил мастер, протянул руку, чтобы погладить кота, но Маркиз прижал уши, ощерился и громко злобно зашипел.

– Ревнуешь? – Рассмеялся визитёр, окидывая Ольгу лукавым, сверху вниз, оценивающим взглядом.

Неожиданно для себя она отметила, что у него тонко очерченные яркие губы и длинные пушистые ресницы, за которыми прячется жёлто-зелёный, как у наглого Маркиза, огонёк. Ольга вдруг вспомнила, что стоит перед чужим посторонним мужчиной полуодетая, с огромным синяком на голом колене и, съёжившись под этим беззастенчиво-заинтересованным взглядом, поспешно ретировалась в комнату. Натянула джинсы и прошмыгнула в кухню, где задобрила Маркиза долгожданным Вискасом.

– Хозяйка! – Позвал визитёр. – Получайте ваше транспортное средство. Как новенькое!

Пружинисто распрямился, улыбаясь, и у Ольги вдруг гулко бухнуло сердце.

– Спасибо. – Пробормотала она, опустив глаза.

– Кофе не угостите?

– Вы к дочке не торопитесь? – Собрав волю в кулак, строго спросила Ольга, распрямив плечи, вскинув остренький подбородок.

Он покачал головой, и в улыбке просквозила печаль.

– Нет сейчас дочки. Она с матерью живёт в Америке. Приезжает только летом. На месяц. Смотрели кино «Американская дочь»? Почти про нас.

Ольге вдруг сделалось его жаль. Она хотела сказать что-нибудь в ободрение, но никак не могла подобрать нужных слов: ей никогда не приходилось утешать незнакомых мужчин. И поэтому рассердилась на себя: с какой стати она должна выслушивать чужие исповеди? Кофе, конечно, она его напоит, чтобы не быть неблагодарной. Даже пообедать предложит. А исполнять роль наперстницы – увольте. В чужую душу не полезет и в свою не пустит.

Об этом она размышляла, выставляя на стол банку с растворимым кофе, сахарницу, чашку, внезапно поймав себя на том, что старается сделать движения плавными и гармоничными.

– Меня зовут Виктор, а вас?

– Ольга… – Выдохнула она, и, как ни старалась не встречаться с ним взглядом, всё же сорвалась, глянула в жёлто-зелёные осколки зеркал. И вновь предательски захолонуло в груди, и мысли, такие правильные, стройные, спутались в бесформенный клубок.

Резкий звонок в дверь. Ольга вздрогнула. Пальцы дёрнулись, противно звякнула ложечка о стеклянный край. Ольга не строила догадки, кто это может быть. Знала наперёд: так трезвонить, словно глухой старушке, может только Алка. Так и было. Алка возникла на пороге, на ходу чмокнула в щёку, скороговоркой протараторив:

– Проезжала мимо… Слушай, я тут твоего бывшего встретила. Как всегда подшофе. Привет тебе передавал. Просил сказать: если тебе что-то понадобится в смысле грубой мужской силы, чтоб обращалась без стеснения. Всё же не чужие…

– Спасибо. – Сухо ответила Ольга, ощутив непонятную досаду на незапланированный Алкин визит. Прётся, как к себе домой. Могла бы, и предупредить, в самом деле…

– А это что? – Она изумлённо кивнула на самокат.

– Твоему Вовке подарок.

– Так у него есть!

– Я не знала. – Замялась Ольга.

– Ладно, твоим детям останется. Может, отелишься когда-нибудь…

Алка ввалилась на кухню и, завидев человека за столом изумлённо всплеснула руками:

– Ой, здрасьте! Оль, я не знала, что ты не одна. Предупреждать надо. А то я ору тут про твоего бывшего. Но бывший – не нынешний, верно? – Она выразительно посмотрела на подпиравшую дверной косяк Ольгу, и та прочла в яростный укор, мол, как ты могла скрывать такое событие от подруги?! – Меня зовут Алла. А вас?

Он ответил.

– Виктор – означает победитель. – Кокетливо улыбнулась Алка, заиграв ямочками на полных щёчках, показавшимися вдруг Ольге безобразно оплывшими, жирными. И что мужики в ней находят? Маленькая, полная, задом лестницу метёт. Только и может, что…

«Остановись! – В ужасе приказала она себе. – Алка – твоя лучшая и единственная подруга, а он просто прохожий, один из миллиона… Как сказала бы Алка – „хрен с горы“…»

– Давно вы знакомы? – Начала допрос с пристрастием Алка.

– Пару часов.

– Да-а?! – Протянула Алка.

И это «да-а» вкупе с выстрелом живых чёрных глаз переводилось следующим образом: она не могла и представить, что правильная тихоня Ольга приведёт в дом мужчину не то, что через два часа – через две недели после знакомства. Наверно, вопреки прогнозу, снова выпадет снег.

Ольга хорошо знала этот хищный блеск, загоревшийся в Алкиных глазах. Огненный взгляд вкупе с неотразимой улыбкой и гейзером кипучей энергии – гремучая смесь, перед которой не мог устоять ни один мужик. Печально, но факт: никто из Ольгиных знакомых не выдержал испытания Алкой. Кроме Сашки. Наверно, потому Ольга тогда за него и вышла… Как выяснилось, напрасно. Не сделала лучше ни ему, ни себе.

И сейчас, наблюдая, как Алка снова плетёт свою паутину, Ольга вдруг почувствовала неприязнь, медленно, но верно перетекавшую в холодную злость. Она с ужасом обнаружила, что почти ненавидит лучшую подругу за все давние обиды и поражения, за собственную вечную второсортность и за нынешнее отчаянное Алкино кокетство с человеком, которого с Ольгой не связывает ничего, кроме глупого случая … И себя Ольга тоже возненавидела за эти недостойные низменные чувства. За то, что вопреки здравому смыслу в голову лезли мысли такие же низменные, недостойные. Зачем-то припомнилось, как однажды сагитировала её Алка на поездку в Турцию. Тогда Ольга была ей очень благодарна: если бы не Алка, сама ни за что б ни выбралась… Омрачило отдых одно: Алка набирала шмотки на продажу, и вместо вожделенного моря Ольге пришлось долго и нудно колесить с подругой по фабричкам, рыться в стоках. Себе-то Ольга особенно ничего не приобрела, да и денег не было, в долг взять постеснялась, да Алка и не предложила, зато на Ольгу ё записали часть Алкиного багажа, чтобы не платить пошлину. В Шереметьево Алку встретил тогдашний друг. Его жигулёнок доверху забили тюками с товаром, сзади притулилась Алка. Ольге же места не хватило даже для её небольшой спортивной сумки. Пришлось добираться на метро… Но тогда она нисколько не обиделась на подругу: бизнес – вещь непростая. Зачем она сейчас вспомнила об этом?

– А вы кто по профессии? – Щебетала Алка.

– Инженер. Правда, пришлось переквалифицироваться в автомеханика. – Он метнул беглый взгляд на Ольгу, притулившуюся в дверях, бледную, с закушенными губами, комкавшую край вязаного джемпера.

– Ой, как хорошо! А вы не послушаете: у меня в машине что-то стучит…

– Сожалею, но мне пора. – Виктор решительно поднялся, отодвинув чашку с остывшим кофе. – Приезжайте к нам в сервис.

Он порылся в карманах, достал визитку, протянул Алке и посмотрел поверх Алкиной головы на Ольгу. Ей показалось, что в этом взгляде заключался немой вопрос, но она не стала разгадывать, какой именно.

– До свидания. – Сказал он. – Спасибо за кофе.

Она молча кивнула.

Хлопнула дверь.

– Откуда ты выкопала этого недотёпу? – Спросила Алка, выглядевшая слегка уязвлённой.

– Если он недотёпа, что же ты перед ним расстилалась? – Дрожащим яростным голосом выпалила Ольга. – И добавила, сама того не ожидая: – Чуть из белья не выпрыгнула.

– Что?! – Выдохнула Алка, тоже побледнев. – Ты что несёшь, подруга? Я что, по-твоему, шлюха?

– Я этого не говорила.

– Но подумала?

– А разве тебя когда-нибудь интересовало, что я думаю?

Лицо Алки, привлекательное именно своей улыбкой, потемнело, ноздри гневно расширились, напомаженные вызывающе-алой помадой губы сдвинулись в злую нить, моментально её обезобразив.

Да ты просто мне завидуешь. – Прошипела она. – Тому, что я мужикам нравлюсь. Я, а не ты. Посмотри на себя: сидишь тут со своими книжками… Вся из себя такая умненькая, правильная… С тобой же со скуки сдохнешь. Зануда, муха сонная!

– Ну, так ступай туда, где весело. – С мстительным торжеством объявила Ольга. – Я тебя не приглашала.

Алка подскочила, как ошпаренная, метнулась в коридор, на ходу натягивая шубку, выкрикивая что-то обидное. Ольга молча закрыла за ней дверь и повернула замок, словно опасалась, что Алка ворвётся обратно. Судорожно сглотнула прикипевшие к гортани слёзы.

Вот так изменила жизнь…

Было горько и противно, но к этим ощущениям примешивалось третье: неожиданное облегчение, словно вскрыла давний нарыв и выдавила прочь годами копившийся в нём гной, медленно подтачивавший изнутри. Теперь останется рубец. Некрасивый, болезненный, долго заживающий. Но сама болезнь осталась в прошлом. Начался процесс медленного выздоровления.

Ольга упёрлась взглядом в самокат, хищно поблескивавший в полутьме узкого коридора, вытащила чудо-технику на балкон… Миг ей хотелось сбросить его вниз, но вместо этого Ольга бережно провела ладонью по железному остову, ещё хранившему тепло чужих рук.

Вдруг почему-то вспомнилось, как два года назад – мамы уже не было – Ольге удалили аппендицит. Алка тогда дневала и ночевала в больнице, кормила подругу с ложечки. Как потом, после выписки, отправив Вовку к бабушке, Алка переселилась к Ольге, готовила, стирала, драила полы… И ощутила себя неблагодарной и отвратительной.

Ольга всё-таки заплакала. Горько и безнадёжно.

С понедельника потянулась очередная рабочая неделя, ничем особенно не примечательная. Нога болеть перестала, и страшный фиолетовый синяк постепенно бледнел, исчезал, оставляя странный выходной в прошлом, с каждым днём всё более далёком. Иногда Ольге отчаянно хотелось повторить головокружительное ощущение полёта, но она не знала, как это сделать: не лезть же на самокат, в самом деле? Чтобы избавиться от наваждения, вытащила самокат во двор и подарила дочке Танюши-одиночки из первого подъезда, сиротливо месившей мартовские лужи.

В среду Ольга забежала в салон и обрезала старательно растимые последние десять лет светлые локоны, соорудив короткую озорную стрижку. Удивлённые коллеги объявили, что Ольга скинула пяток лет. Она прекрасно знала, что это неправда, и злое зеркало таким мелким мошенничеством не проведёшь, но, тем не менее, возвращалась домой с гордо поднятой головой, непокрытой, несмотря на противную изморось. Какой-то паренёк на выходе из метро придержал ей дверь, попытался завязать знакомство. Ольга вежливо отказала, но на душе стало легче и веселее. Конечно, до той безграничной детской радости было далеко, но и из холодных щупалец тягостной депрессии она высвободилась.

Вечером прибежала Танюша с бутылкой портвейна, пирожками и банкой домашнего варенья. А следом заявилась понурая нетрезвая Алка. – Ты прости меня, Олечка… – Пьяно всхлипывала Алка. – Это не ты мне, это я тебе всю жизнь завидовала. Твоей чистоте, наивности, красоте… Я ведь никогда тебе не рассказывала: когда мой первый бабу завёл, не я его выгнала – сам ушёл. Я бы его простила. Я так его любила, скота! В ногах валялась, умоляла, угрожала, ребёнком шантажировала… И знаешь, что он мне тогда сказал? «Деревня ты. Даже поговорить с тобой не о чем. Деньги да памперсы. Хоть бы с подруги своей Оли пример брала. Сразу чувствуется и воспитание, и образование, за собой следит: свеженькая, стройненькая.» А я ведь, помнишь, раньше толстой и не была, после родов располнела…

Ольга и Танюша долго успокаивали Алку. Следом стала жаловаться Танюша, и утешать пришлось её. Настала очередь Ольги. Полночи они сидели за столом, вспоминали свои беды, которых им казалось много, радости, которых, казалось, было гораздо меньше. Плакали и смеялись. Говорили, что все мужики сволочи. Потом пели песни, пока в стену не застучали соседи.

В пятницу на Ольгу напало неожиданное упрямство, и она отказалась задержаться на работе, доделать отчёт вместо укатившей на зимнюю дачу коллеги. Решительно объявила, что торопится и, уже по пути домой, сама удивлялась, что на неё нашло. Ведь её никто не ждал, за исключением наглого рыжего Маркиза, злобного трюмо и говорящей телевизионной головы. Вечер утопал в сыроватом тумане, и вовсе уж тёплый весенний ветерок донёс сладковатый тюльпановый запах. Ольга замедлила шаг. Около подъезда стояла вишнёвая «шестёрка». Что-то вдруг дрогнуло внутри, замерло и ухнуло вниз. Человек в автомобиле курил. Завидев Ольгу, он вышел и выбросил сигарету.

– Здравствуйте, Оля… – Проговорил он с некоторой робостью в голосе. – Узнали?

– Добрый вечер. – Кивнула она в ответ.

– Вот, решил заехать, узнать – как ваша нога?

– Спасибо. Хорошо.

– Здорово. – Сказал он, запустив пятерню в волосы и взъерошив макушку. – Я подумал… Завтра выходной. Может, сходим куда-нибудь?

– Куда? – Её голос сорвался на шёпот.

– Не знаю… Помните, как раньше, в кино ходили? Говорят, сейчас замечательные кинотеатры появились. Со стереозвуком, мягкими креслами, кафешками – если фильм не понравится, можно там посидеть… Я, правда, так ни разу и не был…

– Я тоже. – Призналась Ольга.

– Правда? Так я куплю билеты?

– Ладно.

– А на какой фильм?

– Не знаю… – Пожала плечами Ольга, подумав: какая разница?

Наверно, он подумал о том же, потому что напряжение в его лице сменилось радостной улыбкой.

Мимо промчалась на самокате Танюшина девчонка.

Лифт снова не работал. И, когда она вприпрыжку поднималась по лестнице, её вдруг вновь охватило головокружительное ощущение радости, переполнявшей до краёв, грозящей выплеснуться вместе с отчаянно бьющимся сердцем.

Маркиз смерил её суровым взглядом. Ольга подхватила его под тяжёлые тёплые лапы, закружила по комнате. Кот не вынес подобной фамильярности, яростно мяукнул, вырвался и скрылся в кухне. Ольга же остановилась перед злобным трюмо, с вызовом глянула в потупившееся зеркало и поняла, что, наконец, обманула время.

Февраль 2002 г.

Content

Елена Гайворонская
Самокат