Фрэнсис Дик

Фрэнсис Феликс

Заезд на выживание

Дик Френсис

ЗАЕЗД НА ВЫЖИВАНИЕ

Выражаем благодарность Майлзу Беипету, барристеру, Гаю Лейденбургу, барристеру, Дэвиду Уайтхаусу, королевскому адвокату

Пролог

Март 2008

— Виновен.

Я смотрел на старшину жюри присяжных, он зачитывал вердикт. Рубашка в бело-голубую полоску, светлый твидовый пиджак. В начале процесса он регулярно нацеплял какой-нибудь унылый галстук, но время шло, и рассмотрение дела превратилось для него в повседневность, вот и возникло ощущение неловкости от столь формального наряда. И теперь он дошел до того, что стал даже расстегивать пуговки на рубашке у горла. В отличие от большинства других присяжных, он был седовлас и обладал почти военной выправкой, спину держал на удивление прямо. Может, потому, что его избрали старшиной. Наверное, учитель, вышедший на пенсию, подумал я, привык командовать и следить за дисциплиной в классе, где полно неуправляемых учеников.

— Виновен, — повторил он довольно нервно, но громко и четко. И не сводил при этом взгляда с одетого в мантию и парик судьи, который сидел выше и слева от него. И ни разу не взглянул на скамью подсудимых, где сидел обвиняемый — тоже чуть выше от него и слева. Находились мы в зале под номером три в Олд-Бейли, здании Центрального уголовного суда, одном из старейших в Англии, построенном еще в Викторианскую эпоху, когда судопроизводство старались сделать как можно более унизительным для провинившегося и устрашающим для остальных. Сам зал, несмотря на соблюдение всех положенных формальностей, был маленьким, размером не больше школьной студии для рисования. Судья восседал на возвышении, доминирующем над всем пространством и остальными участниками процесса, защитник, обвинитель и жюри присяжных располагались так близко друг к Другу, что запросто могли наклониться и соприкоснуться, при условии, разумеется, если б вдруг возникла такая охота.

В общей сложности старшина, он же школьный учитель, повторил то же слово раз восемь, прежде чем усесться обратно на скамью. И когда, наконец, сделал это, показалось, что я услышал тихий вздох облегчения — от осознания того, что долг он свой исполнил.

Присяжные сочли, что молодой человек виновен по каждому из восьми предъявленных ему пунктов: в четырех речь шла о нападении с причинением телесных повреждений, в трех подчеркивалась тяжесть этих самых повреждений, и последний пункт квалифицировал его действия как покушение на убийство.

Я не слишком удивился. И тоже был уверен, что этот молодой человек виновен. И это несмотря на то, что я представлял сторону защиты.

Почему, задался я вопросом, мне пришлось потратить лучшие в году дни, сидя в Олд-Бейли и пытаясь спасти этого негодяя от длительного срока заключения?..

Ну, наверное, из-за денег, предположил я. Но я предпочел бы провести это время в Челтенхеме, на скаковом фестивале. Особенно сегодня днем, когда должен был на своем собственном двенадцатилетнем гнедом мерине участвовать в соревнованиях по стипль-чезу среди любителей на приз «Золотой кубок».

На протяжении последних пяти столетий британское правосудие придерживалось вполне однозначного принципа: человек невиновен, если не доказано обратное. Условности и этикет судопроизводства предполагали, что во время процесса обвиняемого называли не иначе, как ответчик. От него не требовалось доказывать свою невиновность. Нет, скорее он должен был защищаться от голословных утверждений. Утверждений, которые еще следовало доказать, чтоб не оставалось ни малейших сомнений. К ответчику обращались по фамилии и с непременной приставкой мистер, доктор, сэр, или даже милорд, а то и ваше преподобие, или даже ваша светлость, если того требовали обстоятельства. Однако, как только присяжные объявляли его виновным, ответчик немедленно превращался в «правонарушителя» и терял право на всякие там почтительные приставки. Словом, отношение к нему менялось самым радикальным образом, и ни о какой вежливости уже не могло быть и речи, когда под давлением неоспоримых фактов и доказательств ему выносили приговор за неправедные поступки.

Перед тем как старшина присяжных вновь опустился на свое место, вся сторона обвинения, напротив, дружно встала, как бы демонстрируя тем самым удовлетворение вердиктом. И свою изначальную правоту. Еще бы, ведь он был признан виновным по всем четырем пунктам, а также в причинении тяжких телесных повреждений. Словом, теперь у суда имелись самые веские причины засадить его на полную катушку.

Я наблюдал за тем, как члены жюри присяжных переваривают эту информацию. Они провели почти неделю в жарких спорах, перед тем как вынести этот вердикт. И вот теперь некоторые из них были, судя по всему, шокированы, узнав истинную сущность этого прекрасно одетого молодого человека двадцати трех лет от роду на скамье подсудимых, который прежде казался невинным агнцем.

И я снова подивился тому, зачем торчу здесь. Почему, задавался я вопросом уже бог знает в какой раз, я вообще взялся за это безнадежное дело? Но ответ я знал. Да просто потому, что меня уговорил пойти на это один приятель, друг какого-то друга родителей парня. Они навалились на меня всем скопом и умоляли взять это дело, клянясь, что он невиновен и что все эти ужасные обвинения выдвинуты против него просто из-за того, что его с кем-то перепутали. Ну и еще, разумеется, потому, что вознаграждение было очень щедрым.

Однако вскоре я обнаружил, что единственной ошибкой в этом деле была непоколебимая вера родителей в то, что их маленький ангелочек просто не мог совершить столь ужасного деяния, напасть на целую семью с бейсбольной битой. А единственным мотивом для нападения послужил тот факт, что отец семейства обратился в полицию с жалобой, что молодой человек использует дорожку перед их домом как точку для торговли наркотиками, причем делает это с завидной регулярностью и по ночам, часа в два-три.

Чем больше я узнавал о своем клиенте, тем сильнее осознавал свою ошибку. Очевидность его вины не вызывала сомнений, и я уже начал думать, что процесс пройдет быстро и гладко и я еще смогу успеть на скачки в Челтенхем с легким сердцем и туго набитым кошельком. Не получилось, потому как жюри присяжных слишком долго мучилось сомнениями, прежде чем вынести вполне справедливый и очевидный вердикт.

Я даже подумывал просто сбежать, мотивируя тем, что внезапно заболел, но судья тоже оказался большим любителем скачек и буквально накануне вечером вызвал меня к себе и предупредил, что принять участие в них у меня не получится. Сказаться больным, а затем появиться на ипподроме — нет, это бы выставило меня перед ним в самом невыгодном свете. Мало того, позволило бы выдвинуть против меня обвинения в пренебрежении служебным долгом, и тогда я могу распрощаться с мечтами о назначении в к. а., или королевские адвокаты.

— Придется подождать до следующего года. Ничего страшного, — предупредил меня судья с нехорошей улыбкой.

Наверное, забыл о том, что стать участником «Золотого кубка» не так-то просто. Прежде надо пройти квалификацию, выиграть несколько других скачек, и мне впервые удалось это за целых десять лет попыток. На следующий год и наездник, и лошадь станут годом старше, а наша пара и без того не могла похвастаться молодостью. Так что другого шанса уже, скорее всего, у нас не будет.

Я взглянул на часы. Скачки должны были начаться через тридцать минут. Моя лошадь, разумеется, побежит, но на табло будет значиться имя другого наездника, и мне была ненавистна даже мысль об этом. Я так часто себе представлял, как все будет происходить, что теперь казалось просто невыносимым, невозможным, что какой-то другой человек займет мое место. Ведь сейчас я бы мог быть в Челтенхеме, в раздевалке, натягивал бы бриджи для верховой езды и легкую шелковую ветровку веселой расцветки, а не торчал бы здесь в этом проклятом костюме в мелкую полоску, в накинутой поверх него мантии и в парике, вдали от веселого шума толпы, в полном отчаянии, а не в предвкушении радостного события.

— Мистер Мейсон, — строго повторил судья, и я сразу вернулся в жестокую реальность. — Я только что задал вам вопрос. Желает ли защита добавить что-либо перед вынесением приговора?

— Нет, ваша честь, — привстав, ответил я и тотчас опустился на свое место. Я не видел никаких смягчающих обстоятельств, которые можно было бы представить суду. Я не мог заявить, что молодой человек является жертвой трудного нищего детства или неполной семьи, не мог оправдать его поведение тем, что сам он в прошлом неоднократно подвергался жестокому обращению. Нет, родители любили его и друг друга, он получил образование в одной из лучших частных школ графства. И все у него складывалось благополучно, по крайней мере, до семнадцати лет, когда его исключили за систематическое запугивание и издевательства над учениками младших классов, а также за то, что он угрожал разбитой бутылкой учителю, когда тот отругал его за недостойное поведение.

— Заключенный, встать! — скомандовал секретарь суда.

Молодой человек медленно, с самым самодовольным видом поднялся на ноги. Я тоже встал.

— Джулиан Трент, — обратился к нему судья, — суд признает вас виновным в совершении жестокого нападения на ни вчем не повинную семью, а также в попытке умышленного убийства. Вы не высказали ни малейшего сожаления или раскаяния по поводу случившегося и, по моему мнению, представляете угрозу обществу. У вас и прежде отмечалась склонность к насилию, и вы не смогли или просто не захотели продемонстрировать никакого желания учиться на ошибках прошлого. И мой долг — защитить от вас общество. А потому я приговариваю вас к восьми годам тюремного заключения. Уведите его.

Джулиан Трент просто пожал плечами, и два могучего телосложения судебных исполнителя повели его вниз, от скамьи подсудимых в камеру. Миссис Трент разрыдалась, ее пытался утешить постоянно находившийся рядом муж. Интересно, подумал я, скажется ли неделя, проведенная за слушаньем удручающих свидетельств в этом деле, на их трепетном отношении к своему «херувимчику».

В глубине души я надеялся, что судья запрет Джулиана в тюрьме, назначив ему пожизненное, и выбросит ключ от его камеры. Я знал, что на деле восемь лет заключения обернутся вдвое меньшим сроком, а потом этот тип снова выйдет на улицы. И если представится случай, вновь изобьет бейсбольной битой какого-нибудь бедолагу, вставшего ему поперек дороги.

Но я никак не ожидал, что на самом деле пройдет гораздо меньше времени, чем четыре года, и что этим бедолагой окажусь я.

Часть первая

УБИЙСТВО, АРЕСТ И ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОД СТРАЖУ

Ноябрь 2008

Глава 1

— Привет, Перри? Как дела?

— Прекрасно, спасибо, — ответил я и махнул рукой. Вообще-то звали меня не Перри, а Джеффри, но я уже давно оставил надежду, что жокеи станут называть меня именно так. Раз человек является адвокатом, тем более — барристером, и фамилия его Мейсон, чего еще можно ожидать?.[1] Это все равно что быть солдатом по фамилии Уайт, сослуживцы к этой фамилии будут неизбежно прибавлять прозвище Чоки.[2]

Втайне я был доволен, что все эти профессионалы своего дела, с которыми я встречался лишь время от времени, называют меня именно так, по-свойски. Сами они постоянно работали вместе, дни напролет, принимали участие во многих скачках по всей стране, я же участвовал лишь в дюжине или около того за год, и почти всегда — на собственной лошади. К наезднику-любителю, так официально определялся мой статус, отношение было терпимое ровно до тех пор, пока он знал свое место. А мое место в раздевалке находилось рядом со входом, было самым холодным, одежду и полотенца постоянно топтали жокеи, которых вызывали на паддок.

В более старых раздевалках имелись небольшие дровяные печурки, они располагались обычно в уголке и обеспечивали комфорт, когда на улице было сыро и холодно. И будь трижды проклят тот молодой любитель, который посмеет занять место у этой печурки, пусть даже и явился он на ипподром раньше всех. Такую привилегию надо было заслужить, и доставалась она обычно жокеям-профи.

— Есть какие любопытные делишки, Перри? — донесся чей-то голос из дальнего конца раздевалки.

Я поднял голову. Стив Митчелл принадлежал к элите спорта, на протяжении последних нескольких сезонов постоянно вел спор за звание чемпиона в стипль-чезе с еще двумя такими же крутыми парнями. В настоящий момент чемпионом являлся он, выиграв за предыдущий год больше скачек, чем кто-либо еще.

— Да все как обычно, — ответил я. — Киднеппинг, изнасилование и убийство.

— Не представляю, как ты со всем этим справляешься, — заметил Стив, натягивая через голову белый свитер с высоким воротником.

— Работа… она и есть работа, — сказал я. — Во всяком случае, уж куда безопасней твоей. Да, наверное. Но ведь от тебя зависит жизнь другого человека. — Теперь он натягивал бриджи.

— Убийц у нас больше не вешают, сам знаешь, — сказал я. Что очень прискорбно, особенно если учесть, какие среди них попадаются выродки.

— Да, — кивнул Стив. — Но ведь если ты облажаешься, то и нормальный человек может угодить за решетку на много лет.

— В подавляющем большинстве случаев за решетку попадают именно те, кто того заслуживает, — возразил ему я. — Как бы я там ни старался

— Тогда, выходит, ты у нас неудачник? — заметил он и принялся застегивать бело-голубую жокейскую куртку с капюшоном.

— Ха! — усмехнулся я. — Когда выигрываю дело, честь мне и хвала. А если проигрываю, всегда можно сказать, что правосудие восторжествовало.

— У меня все иначе, — смеясь, заметил Стив и взмахнул руками. — Когда выигрываю, забираю всю славу и честь себе, а когда проигрываю, говорю, что лошадь подвела.

— Или тренер виноват, — подсказал кто-то.

Все дружно расхохотались. Такая вот пустая болтовня в раздевалке служила своего рода противоядием, лекарством от страха. Ведь пять-шесть раз на дню эти ребята ставили свои жизни на кон, скакали на лошади весом до полутонны со скоростью тридцать миль в час, перескакивали через препятствия высотой пять футов, и при этом без всяких там ремней и подушек безопасности, почти без всякой страховки.

— Пока сам ее не остановишь. — В голосе слышался ярко выраженный шотландский акцент.

Смех тотчас стих. Скот Барлоу, как бы это поаккуратней выразиться, был не самым популярным завсегдатаем жокейской раздевалки. Если б этот комментарий последовал от кого-то другого, он вызвал бы новый обмен шутками и колкостями, но от Скота Барлоу мог исходить только негатив.

Как и Стив Митчелл, Барлоу был одним из троицы сильнейших и периодически выигрывал то одно, то другое соревнование. Но причина, по которой он не пользовался популярностью у коллег, заключалась вовсе не в том, что ему сопутствовал успех. А в том, что у него была дурная репутация. Заслуженно или нет, но жокеи считали, что именно он доносит начальству на своих товарищей, если кто-то из них нарушал правила. Как предупредил меня однажды Рено Клеменс, третий из «большой» тройки, «Барлоу — стукач и гнида, так что при нем лучше держать язык за зубами. И не показывать ему квитки по ставкам».

Профессиональным жокеям не разрешается делать ставки на своих лошадей. Это прописано отдельным пунктом среди прочих условий и правил в их лицензиях. Но кое-кто, разумеется, иногда нарушал этот пункт, и мне дали понять, что Барлоу не брезгует шарить по карманам своих товарищей жокеев в поисках незаконных корешков от платежных чеков по ставкам, чтоб потом передать их распорядителю скачек. Занимался он этим или нет, не знаю, во всяком случае, за руку его еще ни разу не ловили. И не было никаких доказательств, чтоб передать дело в суд, хотя все верили в подлость Барлоу твердо и безоговорочно.

Сколь ни покажется странным, но мне, жокею-любителю, разрешалось делать ставки, чем я регулярно и занимался, но ставил при этом всегда только на свою лошадь. Таким уж был оптимистом.

Находились мы в раздевалке ипподрома Сэндо-ун-Парк, в Суррее, где я должен был принять участие в пятом забеге. Для наездников-любителей предназначалась трехмильная дистанция с препятствиями. Это было для меня настоящим испытанием, участвовать в больших субботних скачках. Надолго любителей редко выпадало такое счастье, особенно по уик-эндам, и мне приходилось загодя ограничивать себя в еде, поскольку я неумолимо набирал вес, что вполне естественно для мужчины, которому скоро стукнет тридцать шесть, ростом пять футов и десять с половиной дюймов. Я из кожи лез вон, чтоб согнать эти лишние фунты, и на протяжении долгих зимних месяцев голодал, чтобы весной можно было посоревноваться с жокеями-любителями. Эти скачки специально были придуманы для таких, как я, и принимающие в них участие наездники имели больший вес, нежели обычно профессионалы. Нет, конечно, я уже не надеялся достичь прежних десяти стоунов.[3]

Одиннадцать и семь десятых стоуна — вот идеальный вес, к которому я стремился, причем тут учитывался не только вес самого тела, но и одежды, специальных ботинок и седла.

Жокеев вызвали на третий забег, главное событие дня, и, как обычно, они не бросились к дверям сломя голову. Жокеи — народ суеверный, большинство старается выходить из раздевалки в самом хвосте — чтобы не отпугнуть удачу. Другим же было просто неохота торчать лишнее время на парадном круге, беседовать с владельцем или тренером лошади, на которой они собираются скакать. И вот они тянут время, топчутся на одном месте, заново протирают уже и без того зеркально-чистые очки — до тех пор, пока не брякнет колокольчик, призывающий в седла, и распорядители не попытаются буквально вытолкнуть их наружу.

Я схватил свои вещи, валяющиеся на полу, чтоб не затоптали, прижал к груди и держал до тех пор, пока не удалился последний из этой шайки копуш, затем накинул твидовый пиджак поверх шелковой ветровки и направился в комнату взвешивания смотреть забег по телевизору.

Мимо финишного столба промелькнули сине— белые полоски — Стив Митчелл опережал соперников примерно на голову, финишировали все очень кучно. Итак, Стив Митчелл теперь обходил ближайших соперников, Барлоу и Клеменса, на одно очко.

Я вернулся в раздевалку, это святилище жокеев, и начал мысленно готовиться к пятому забегу. И обнаружил, что нужда в такой подготовке велика — мысли просто необходимо было привести в порядок, правильно настроиться. Если этого не сделать, меня ждет полный провал, и я проиграю, не успев толком даже начать. А поскольку оставшиеся мне соревнования можно было по пальцам пересчитать, не хотелось напоследок опозориться.

Я уселся на скамью, что тянулась вдоль всего помещения, и снова начал проигрывать в голове весь маршрут и свои действия, от того момента, как приближусь к первому препятствию, и до того, как подойду к последнему, если, конечно, повезет. И, разумеется, я представлял, что выигрываю этот забег, что все мои опасения, предвкушения и ожидания превратятся в радость победы. А почему нет, вполне вероятно. Ведь мы с моим мерином начинали этот сезон фаворитами. Ведь ему удалось-таки выиграть на фестивале в Челтенхеме в марте, причем весьма убедительно.

Стив Митчелл вальсирующим шагом влетел в раздевалку, и улыбка на его лице была шире восьмиполосной автомагистрали.

— Ну, что ты на это скажешь, Перри? — воскликнул он, похлопав меня по спине, чем вывел из транса. — Здорово, черт подери! Просто супер! Как я сделал этого ублюдка Барлоу! Видел бы ты его морду! Чуть не лопнул от злости! — Он громко расхохотался. — Так ему и надо!

— За что? — с невинным видом осведомился я.

Секунду Стив стоял неподвижно и смотрел на меня подозрительно.

— Да за то, что он гад и ублюдок, вот и все, — ответил он и отвернулся к вешалке.

— А он на самом деле такой?.. — спросил я. Стив обернулся ко мне:

— Какой?

— Ублюдок.

Повисла неловкая пауза.

— Чудак ты все же, Перри, — раздраженно заметил Стив. — Какая разница, черт побери, на самом или нет?

Я уже пожалел, что затеял этот разговор. Барристерам порой трудно обзаводиться друзьями, такая уж у них участь.

— В любом случае ты молодец, Стив, — сказал я. Но момент прошел. Стив просто отмахнулся и снова повернулся ко мне спиной.

— Жокеи! — Распорядитель скачек заглянул в раздевалку и призвал группу из девятнадцати любителей на парадный круг.

Сердце у меня екнуло, потом зачастило. Так со мной бывало всегда. Адреналин побежал по жилам, и я вскочил и бросился к выходу. Нет, я вовсе не был суеверен и не собирался выходить из раздевалки последним. Я хотел насладиться каждой секундой этого действа. Казалось, ноги мои вовсе не касаются земли.

Я обожал это ощущение. Именно поэтому так любил участвовать в скачках. Нет, конечно, это увлечение куда опаснее, чем нюхать кокаин, и уж определенно дороже, но я уже не мог обходиться без этого, я «подсел». Все мысли о неудачных падениях, смертельной опасности, сломанных костях и синяках тут же улетучились под натиском пьянящего возбуждения и предвкушения. Такое чувство возникало всякий раз и поражало новизной. Точно я никогда не участвовал в скачках прежде. И я часто говорил себе, что окончательно расстанусь с седлом только тогда, когда эти эмоции перестанут захлестывать меня при вызове на круг.

И вот я прошел туда вполне твердой походкой и стоял теперь на коротко подстриженной травке рядом со своим тренером, Полом Ньюингтоном.

Первую свою лошадь я приобрел пятнадцать лет назад, тогда Пол имел репутацию «хоть и молодого, но весьма перспективного тренера». Теперь же о нем отзывались как о человеке, так и не использовавшем весь свой потенциал. Он был родом из Йоркшира, но годам к тридцати переехал на юг, где должен был заменить одного из «грандов» скачек, пожилого тренера, вынужденного отойти от дел по болезни. Уже не молодой и не перспективный, он опасался вылететь вовсе и цеплялся за работу из последних сил. Его уроки стоили дешевле, чем у других тренеров, но мне нравился этот человек, и впечатление от тренировок с ним оставалось самое положительное. За несколько лет он научил меня тонкостям и премудростям стипль-чеза на гунтерах, что позволило мне благополучно преодолеть несколько сот миль и тысячи препятствий. Пусть эта выступления в большинстве своем не были столь зрелищны, как того хотелось, зато они отличались завидной стабильностью. А сам я почти всегда оставался в каком-то шаге от победы.

— Думаю, ты легко справишься с этой оравой, — заметил Пол, указывая рукой на группу жокеев-любителей и лошадей на круге. — А этот, глядите-ка, прямо из штанов норовит выпрыгнуть. Все равно не поможет. Мне не нравились предсказания с победным оттенком. Даже представляя сторону защиты в суде, я почти всегда был пессимистично настроен относительно шансов своего клиента. Ведь тем неожиданнее и радостнее становится победа. А в случае проигрыша разочарование меньше.

— Надеюсь, что так, — ответил я. А напряжение все нарастало. И вот пронзительно брякнул колокольчик, призывая жокеев в седла.

Пол помог мне взобраться на мою гордость и радость. Сэндмен был одной из лучших лошадок, которыми я когда-либо владел. Пол купил для меня этого мерина-восьмилетку с весьма запутанным происхождением и скромными результатами в скачках с барьерами. Но уверял, что Сэндмен еще себя покажет. И оказался прав. Вместе с ним мы выиграли восемь скачек, еще пять Сэндмен выиграл без меня, с другим жокеем, в том числе и последние мартовские соревнования в Челтенхеме.

То было наше первое с ним выступление после летних каникул. Первого января моему любимцу должно было исполниться тринадцать, а потому закат его карьеры был близок. Мы с Полом планировали принять участие еще в двух скачках перед следующим фестивалем в Челтенхеме, где надеялись повторить успех.

Со стипль-чезом меня впервые познакомил дядя Билл. Он доводился младшим братом моей маме, и ему тогда было двадцать с небольшим, а сам я был двенадцатилетним мальчишкой. Биллу разрешили забрать меня на день, при условии, чтоб он «не спускал с ребенка глаз». Я тогда гостил у дедушки с бабушкой — папа с мамой отправились отдыхать в Южную Америку.

И вот я радостно забрался на переднее сиденье любимого автомобиля дяди Билла — «Эм-Джи Миджет»[4] с откидным верхом, и мы покатили в сторону южного побережья, планируя провести долгий день в Уортинге, в Западном Суссексе.

Втайне от меня и своих строгих родителей дядя Билл вовсе не собирался весь день таскать малолетнего племянника по каменистым пляжам Уортинга или гулять с ним по элегантному пирсу в викторианском стиле, где меня ждали приличествующие возрасту увеселения. Вместо этого мы проехали еще пятнадцать миль к западу до ипподрома Фонтвелл-парк, где и зародилась у меня настоящая страсть к скачкам с препятствиями.

Почти на каждом ипподроме Британии зрители могут стоять в непосредственной близи от изгороди — ни с чем не сравнимое ощущение, когда мимо тебя проносятся на огромной скорости животные весом до полутонны, и отделяет тебя от них искусно сплетенная и плотная изгородь из березовых прутьев; когда ты отчетливо слышишь стук копыт по дерну, чувствуешь, как дрожит земля, и ощущаешь себя непосредственным участником скачек. Но в Фонтвелле ипподром имеет очертания восьмерки, и между прыжками, которые происходят вблизи точки пересечения двух гигантских нолей, из которых она состоит, ты можешь перебегать по кругу раз шесть за время трехмильной гонки, чтоб разглядеть все как можно лучше.

И вот дядя Билл и я на протяжении почти всего дня только и занимались тем, что перебегали по траве от изгороди к изгороди. К концу этого дня я уже твердо знал, что непременно хочу стать одним из тех храбрых парней в разноцветных шелковых ветровках, которые бесстрашно пришпоривают своих лошадей, заставляют их взлетать в прыжке на скорости тридцать миль в час, надеясь на крепкие ноги породистого скакуна и свою удачу.

Я был настолько очарован увиденным, что на протяжении недель не мог думать ни о чем другом и умолял дядю снова взять меня с собой на ипподром, как только отделаюсь от таких нудных занятий, как хождение в школу и зубрежка уроков.

И вот я напросился на местный конезавод и вскоре научился если не объезжать лошадей, то довольно сносно держаться в седле и на большой скорости брать препятствия. Напрасно мой тренер учил меня держать спину прямо, опустив пятки. Однако я научился привставать в стременах и нагибаться к холке лошади — эти движения я подсмотрел у профессиональных жокеев.

Ко времени, когда мне исполнилось семнадцать и я смог водить машину, я уже разъезжал по окрестностям, не боясь заблудиться. Сказать по правде, географию я учил не по карте, а по расположению ипподромов. Возможно, я бы и испытал затруднения по пути в Бирмингем, Манчестер или Лидс, но зато безошибочно мог определить кратчайший маршрут от Челтенхема до Бангор-он-Ди или от Маркет-Рейзен до Эйнтри.

Сколь ни прискорбно, но к тому времени я уже осознал, что зарабатывать на жизнь скачками не получится. Несмотря на все усилия и страдания, стоические отказы от обедов в школе, я был высоким и уже в юном возрасте весил слишком много, чтоб стать профессиональным жокеем. К тому же я проявлял ярко выраженные способности к гуманитарным наукам, и отец планировал для меня карьеру адвоката. Это он решил, что я должен окончить тот же колледж при Лондонском университете, что и он свое время, а затем поступить в Юридический колледж в Гилдфорде. Ну а затем меня ждала та же адвокатская контора на заштатной улице города, в которой сам отец проработал тридцать лет. Как и он, я должен был проводить жизнь, оформляя передачу собственности из рук продавца в руки покупателя, составляя завещания и посмертные распоряжения, разрубая узы неудавшихся браков на юго-западной окраине Лондона. При одной мысли о том, какая скучная жизнь меня ждет, я приходил в ужас.

Мне исполнился двадцать один год, вскоре я должен был получить степень бакалавра юридических наук, и тут моя дорогая матушка проиграла долгое сражение против лейкемии. Смерть ее не стала для меня неожиданностью, мама прожила куда дольше, чем предполагали мы и врачи, но, возможно, впервые это событие заставило меня всерьез задуматься о хрупкости и бренности человеческой жизни. Она умерла в день своего рождения, ей исполнялось сорок девять. И не было никакого торта со свечами, никто не пел «С днем рожденья тебя». Лишь слезы и отчаяние. Целое море слез.

Этот печальный опыт позволил мне по-новому взглянуть на свое будущее. Вселил решимость заниматься тем, чего я действительно хотел, а вовсе не тем, чего ждали от меня другие. Жизнь, думал я, слишком коротка, чтоб растрачивать ее понапрасну.

Однако степень я все же получил и по зрелом размышлении пришел к выводу: было бы ошибкой бросить все на ранней стадии. Вместе с тем не было никакого желания становиться стряпчим, как отец. И вот я написал в Юридический колледж прошение с просьбой не переводить меня на факультет судебной практики — следующая ступень в карьере юриста. А затем, к ужасу и гневу отца, поехал в Лэмбурн, где нанялся в бесплатные помощники к тренеру, чтоб тот помог мне стать жокеем-любителем.

— Но на что ты собираешься жить? — с отчаянием в голосе вопрошал отец.

— На деньги, которые оставила мне в наследство мама, — отвечал я.

— Но… — тут он на секунду запнулся. — Эти деньги предназначались для погашения задолженности за дом.

— В ее завещании об этом нет ни слова, — довольно бестактно заявил я.

В ответ на это отец разразился длинной и гневной тирадой, смысл которой сводился к тому, что нынешняя молодежь напрочь лишена чувства ответственности. Такие разговоры шли в доме часто, я уже научился не обращать на них внимания.

И вот в июне я окончил колледж, а уже в июле отправился в Лэмбурн, где использовал оставленные мамой деньги не только на проживание, но и на приобретение мерина-семилетки, с которым планировал выступать на скачках. Сделал я это, руководствуясь вполне здравым предположением: вряд ли мне позволят скакать на чьих-то других лошадях.

Отцу об этом я, разумеется, ничего не сказал.

Весь август я, что называется, набирал форму. Каждое утро приходил на конюшню, забирал свою лошадку, пускал ее галопом по окрестным холмам над деревней, а днем пробегал тот же маршрут сам. Й вот где-то к середине сентября мы уже могли рассчитывать на участие в скачках.

Волею случая — или то была рука судьбы — первое мое выступление в настоящих скачках состоялось в Фонтвелле, в начале октября того же года. Я так волновался, что детали события прошли для меня как в тумане, — казалось, все происходит одновременно, сливается в сплошное мутное пятно. Я настолько разнервничался, что едва не забыл пройти взвешивание. Потом прохлопал сигнал к старту и сразу же сильно отстал от остальных, пришлось проскакать целый круг, чтоб догнать других участников, и я так вымотался к концу, что ни на какую победу рассчитывать уже не мог. Мы стали одиннадцатыми из тринадцати, причем одного из наездников я обошел только потому, что он упал прямо передо мной. Так что дебют никак нельзя было назвать удачным. Но тренер, похоже, был доволен.

— По крайней мере, не свалился, и то слава богу, — заметил он уже в машине по пути домой.

Я принял это как комплимент.

В тот же год мы с моей лошадкой участвовали еще в пяти соревнованиях и с каждым разом все лучше и лучше проходили дистанцию. И на последнем сгипль-чезе в Таусестере, за неделю до Рождества, пришли вторыми.

К марту следующего года я перескакивал через препятствия в общей сложности девять раз, пришлось испытать и первое падение, в Стратфорде. При этом больше пострадало мое эго, нежели тело. Мы с лошадкой шли первыми, оставалось перемахнуть всего через одну изгородь, и от осознания того, что выигрываю, я так сильно завелся, что послал своего скакуна в прыжок раньше времени, когда сам он решил еще прибавить скорости. В результате он задел корпусом верхнюю часть изгороди, мы оба рухнули на землю и уже оттуда завистливо следили за тем, как пролетают над препятствием остальные скакуны, стремясь к финишу.

Но, несмотря на этот неприятный инцидент и тот факт, что мне еще ни разу не удалось стать победителем, я по-прежнему обожал скачки и томился от скуки в перерывах между ними. В то же время мне явно не хватало интеллектуальной деятельности, хотелось чем-то занять голову, и временами я с тоской вспоминал студенческие годы. К тому же деньги, оставленные мамой, таяли просто с катастрофической быстротой. Пришло время распрощаться со своими фантазиями и начать зарабатывать на жизнь. Но чем, как? Быть стряпчим страшно не хотелось, с другой стороны, чем еще заняться человеку с дипломом юриста?..

Не все адвокаты являются стряпчими, вспомнил я слова одного из университетских преподавателей, их я услышал чуть ли не на первой неделе занятий. Есть еще и барристеры.

Для человека, собирающегося стать практикующим юристом в маленькой адвокатской конторе, мир барристеров казался загадочным и недоступным. Полученный диплом свидетельствовал о том, что я являюсь специалистом в таких областях, как юридическое оформление собственности, торговых и рабочих сделок и договоров, а также в делах семейных. Выходило, что с самого начала я не мыслил себя адвокатом-защитником в судах, не разбирался в криминальном праве и юриспруденции.

И вот я отправился в районную библиотеку в Хангерфорде и принялся изучать различия между барристерами и стряпчими. И вскоре узнал, что барристер — этот тот, кто встает в зале суда и вступает в непримиримые споры с оппонентами, в то время как стряпчий выполняет бумажную работу и находится в тени, где-то на заднем плане. Барристеры громкими голосами обменивались мнением с другими барристерами в зале судебных заседаний, метали громы и молнии, а спряпчие составляли контракты и завещания в одиночестве, в тихих и душных своих кабинетах.

И тут вдруг меня вдохновила и взволновала столь блистательная перспектива — стать барристером, и я подал документы на поступление в Юридический колледж на факультет судебной практики.

С тех пор прошло четырнадцать лет, и я вполне освоился и утвердился в мире париков из конского волоса, шелковых мантий и протокола судебных заседаний. Но мечту стать лучшим из лучших в мире жокеев-любителей тоже не оставлял.

— Жокеи! На старт! — Голос распорядителя вернул меня к реальности. Нет, это никуда не годится, предаваться воспоминаниям в столь ответственный момент, подумал я. Надо сосредоточиться! Собраться!

И вот все девятнадцать жокеев-любителей на своих скакунах выстроились неровной линией, раздался хлопок, шлагбаум опустился, взлетел флажок, и мы рванулись вперед. Поначалу всегда трудно сказать, кто поведет гонку. Держались мы кучно, все вместе перешли с шага на рысь, а затем — и в галоп, по мере того как лошади набирали скорость.

Трехмильная дистанция в Сэндоуне тянется по дорожке вдоль одной стороны ипподрома, сразу после поворота от стартовой линии. Так что лошадям приходится совершить два почти полных круга и при этом преодолеть в общей сложности двадцать два препятствия. Первое, появляющееся вскоре после старта, выглядело совсем плевым. На чем и попадались многие наездники, не только любители, но и профессионалы. Точка приземления здесь отстояла от толчковой точки на значительном расстоянии, отчего многие лошади после прыжка утыкались носами в землю. Однако в начале гонки скорость небольшая, и это давало шанс самым неопытным жокеям на худших в мире лошадях. Они успевали вовремя натянуть поводья, отчего их скакуны послушно задирали головы. И вот все девятнадцать участников благополучно преодолели эту изгородь с «подвохом», затем, набирая скорость, повернули вправо и вышли на самую знаменитую в стипль-чезе комбинацию из семи препятствии. Две изгороди с канавой между ними стояли довольно тесно, затем надо было перескочить через водное препятствие. А уже после него шли печально знаменитые «шпалы» — три изгороди подряд, стоявшие очень тесно, тесней, чем где бы то ни было на британских ипподромах. Почему-то считалось, что если хорошо взять первое препятствие, то и дальше все пойдет как по маслу. А если облажаешься на первом, то жокею и лошади вряд ли удастся добраться до финиша в целости и сохранности.

Три мили — дистанция приличная, особенно по ноябрьской грязи, в конце дождливой осени, и никто из нас не спешил слишком рано прибавлять скорость. И вот все девятнадцать участников, приподнявшись в стременах, держась плотной группой, свернули на первую длинную кривую, где в конце нас поджидало препятствие с канавой и где мы впервые увидели толпы зрителей на трибунах.

Когда я еще только начал участвовать в скачках, меня больше всего поразила изоляция, в которой находятся участники. Да, у касс могут толпиться тысячи и тысячи азартных игроков, стремящихся сделать ставки, потом они валят на трибуны, где стараются перекричать друг друга, выкликая клички и номера, но для наездников эти трибуны с тем же успехом могут быть абсолютно безлюдны. Они слышат лишь топот лошадиных копыт по дерну, тот самый звук, так возбудивший меня еще мальчишкой на первых в жизни скачках в Фонтвелл-парке, и кажется, что этот звук заменяет все чувства. А для зрителя звук этот, то приближается, то удаляется вместе с лошадьми. Есть и другие звуки — хлопанье поводьев или хлыста, клацанье подков, крики жокеев, шорох копыт или шкуры, задевших березовые прутья изгороди, когда животное перелетает над ней на высоте нескольких дюймов. Все это вместе превращает скачки в довольно шумное мероприятие, и разобрать восклицания и слова в этом гаме сложно. Сюда не проникнет ни одобрительный возглас, ни комментарий или замечание по делу. Довольно часто пришедшие к финишу жокеи понятия не имеют о триумфах и провалах своих соперников. Если что-то произошло у них за спиной, они не знают, что именно — ну, допустим, что упал общепризнанный фаворит или же вырвавшаяся из-под контроля лошадь устроила настоящую свалку среда плотно идущих участников. В отличие от «Формулы-1», здесь нет радиосвязи или огромных электронных табло с информацией.

Скорость заметно увеличилась, когда мы отвернули от трибун и начался пологий спуск. Скачка приобретала все более напряженный характер.

Мы с Сэндменом шли по внутренней, более короткой стороне дорожки, едва не задевая ограждение, — впереди на два корпуса или около того двигалось лидирующее трио. И тут вдруг лошадь, идущая прямо передо мной, начала выдыхаться. И я испугался, что мне придется замедлить бег, поскольку деваться было просто некуда — внешнюю сторону дорожки занимали другие скакуны.

— Подвинься ты, черт, дай проскочить! — крикнул я впереди идущему жокею, нисколько, впрочем, не надеясь, что он уступит дорогу. И тут, к моему изумлению, он слегка отодвинулся от ограждения, давая мне возможность продвинуться вперед.

— Спасибо! — крикнул я, обходя его справа. Поравнялся и увидел раскрасневшееся юное лицо, расширенные глаза и гримасу досады. Вот разница, подумал я, между тем, каким я был и каким стал. Сейчас я бы ни за что не стал пропускать соперника, хоть проси и кричи он весь день. Скачки существуют для того, чтоб побеждать, а тот, кто слишком вежлив с противником, побеждает редко. Нет, и теперь я ни за что не стану совать палки в колеса сопернику, подрезать его или что-то там еще, хотя сам не раз становился жертвой подобных уловок. В раздевалке, до начала скачек и после них, жокеи могут быть милейшими парнями, но во время соревнований превращаться в злобных и безжалостных выродков. Такова уж их работа.

Две лошади выбыли на следующем препятствии, одна свалила изгородь. Случилось это при приземлении, животные упали на колени, жокеи полетели головами вперед и распростерлись на траве. Один из них оказался тем самым молодым человеком, который меня пропустил. Повезло, подумал я. Слава богу, что он не свалился прямо передо мной. Нередки случаи, когда участника «сшибает» другая падающая лошадь — малоприятное происшествие, и поражение тогда неминуемо.

Оставшиеся семнадцать наездников начали растягиваться в более длинную и рваную линию. И вот мы совершили второй, последний поворот. Сэндмен шел хорошо, я пришпорил его перед первой из семи изгородей. Он легко перелетел через березовые прутья, на чем мы выиграли примерно корпус. Впереди оставались две лошади.

— Давай, мальчик! — крикнул я, подбадривая коня.

Темп возрос, краем уха я услышал, что у кого-то из идущих позади проблемы.

— Подбери копыта, тварь! — крикнул один из жокеев, когда его лошадь врезалась задними ногами в воду.

— Скажи своей поганой скотине, чтоб прыгала нормально! — прокричал другой, когда мы уже почти преодолели первые из коварных «шпал».

И вот мы вошли в финальный длинный поворот, и только у четверых из нас остались реальные шансы на победу. Я по-прежнему шел по внутренней стороне дорожки, совсем близко от белого ограждения из пластика, остальные пытались обойти меня по внешней стороне. Пришпорить, послать вперед, еще пришпорить — руки и ноги у меня работали безостановочно и в унисон, и мы приближались к препятствию с прудом. Сэндмен был впереди, еще один длинный прыжок — и все останутся позади.

— Вперед, мальчик! — снова подстегнул я его, на этот раз почти шепотом. — Давай, давай!

Мы с ним устали, но и другие тоже. Три мили с препятствиями — нешуточное испытание, тут кто угодно выдохнется. Вопрос только в том, кто устал больше. И тут меня охватил испуг — я неимоверно устал. Ноги почти не двигались, я уже не мог как следует пришпоривать Сэндмена, я настолько ослаб, что дать хорошего бодрящего шлепка кнутом не получалось.

Однако мы все еще возглавляли гонку — примерно на голову. И вот второе препятствие. Сэндмен взвился в воздух, перемахнул его, но задел брюхом изгородь и приземлился сразу на все четыре ноги. Мать его!.. Две другие лошади пролетели мимо, отчего создалось впечатление, будто мы с Сэндменом пятимся назад. И я подумал: все потеряно. Но у Сэндмена были на этот счет свои соображения, и он устремился вдогонку. У последнего препятствия мы поравнялись с лидерами и брали его вместе, втроем, корпус в корпус.

Несмотря на то, что три лошади приземлились одновременно, двум другим все же удалось вырваться вперед, и они устремились к финишному столбу. И их наездники были полны решимости победить. Я же настолько изнемог, что почти не предпринимал никаких усилий. И вот мы с Сэндменом финишировали третьими, в чем было куда больше моей вины, нежели Сэндмена. Очевидно одно — слишком много времени я просиживал в судах. И три мили по грязи, по этим «восьмеркам» Сэндоуна оказались мне не по зубам. От радостного предвкушения в начале скачек осталось лишь чувство неимоверной усталости.

Я завел Сэндмена в загон, где его должны были расседлать, и едва не плюхнулся прямо на траву. Ноги не держали, казалось, были сделаны из желе.

— Ты в порядке? — озабоченно спросил Пол.

— В полном, — ответил я и попытался расстегнуть подпругу. — Просто выдохся маленько.

— Надо было потренировать тебя в галопе, — заметил Пол. — Что толку от хорошей лошади, если наездник сидит в седле как мешок с картошкой. — То было грубое, но вполне справедливое сравнение. Пол немало вложил в Сэндмена, и они выигрывали не раз. Потом он вежливо попросил меня посторониться, расстегнул пряжки, сам снял седло и передал его мне.

— Извини, — пробормотал я. Хорошо хоть я платил ему вполне приличную тренерскую зарплату.

Затем я поплелся на взвешивание, после чего отправился в раздевалку. Тяжело плюхнулся на скамью и подумал: может, пора завязывать? Нет, серьезно, пора прекратить это безумие и баловство под названием скачки, иначе дело кончится серьезной травмой. До сих пор мне просто очень везло, за все четырнадцать лет отделался всего лишь несколькими шишками, синяками да сломанной ключицей. И если, допустим, продолжить еще хотя бы год, я могу набрать лучшую форму, чем теперь, или же получить тяжелую травму. Я устало привалился к выкрашенной кремовой краской стене и закрыл глаза.

Очнулся я, только когда служащие начали собирать грязные тряпки в большие плетеные корзины. Очнулся и понял: вот и кончились последние в сезоне скачки, я сижу в раздевалке один-одинешенек и до сих пор даже не переоделся.

Я медленно поднялся со скамьи, стащил с себя жокейское обмундирование, взял полотенце и пошел в душ.

Скот Барлоу полусидел-полулежал на кафельном полу, привалившись к стене, сверху на ноги хлестала вода из душа. Из правой ноздри ползла струйка крови, веки опухшие, глаза закрыты.

— Что с тобой? — Я склонился над ним, тронул за плечо.

Он приоткрыл глаза и взглянул на меня, и не было в его взгляде никакой теплоты.

— Отвали, — пробормотал он. Очаровательно, подумал я.

— Просто хочу помочь, вот и все.

— Чертовы любители, — проворчал он. — Все время мешаются под ногами.

Я оставил без комментариев эту его ремарку и стал мыть голову.

— Ты меня слышишь? — прокричал он с присущей ему шотландской напористостью. — Я сказал, что такие, как вы, всю жизнь нам мешают.

Я хотел было напомнить Скоту, что я ему не конкурент, что всегда принимал участие в скачках только для любителей, а ему скакать с нами все равно бы не разрешили. Но потом подумал, что это лишь напрасная трата времени, к тому же он явно не в настроении, чтоб вступать с ним в споры. И, продолжая не обращать на Скота никакого внимания, закончил принимать душ и растерся полотенцем. Теплая вода и растирание вернули силы ноющим мышцам. Барлоу меж тем продолжал талдычить свое. Кровь из носа идти у него перестала, последние ее капли смыло водой.

Я вернулся в раздевалку, оделся и стал собирать вещи. Профессиональным жокеям помогают мальчики-конюхи. Вечером после каждой скачки собирают их шмотки, одежду стирают и сушат, ботинки чистят, седла протирают намыленной губкой, чтоб к следующему выступлению все блестело. Я же, выезжающий на старт раз в две недели, а иногда и гораздо реже, должен был заботиться о себе сам, услуги конюхов мне не полагались. Я побросал грязные и влажные тряпки в сумку, чтоб забрать их домой и положить в стиральную машину, которая стояла у меня на кухне.

И уже собрался идти, как вдруг заметил — Скота Барлоу в раздевалке по-прежнему нет. Все остальные уже давным-давно разошлись, и тогда я снова заглянул в душевую. Он сидел на полу в той же позе.

— Может, помощь нужна? — осведомился я. И подумал, что, должно быть, он сегодня днем здорово упал, повредив лицо.

— Отвали, — снова произнес он. — В твоей помощи не нуждаюсь. Ты такой же гад, как и он.

— Кто? — спросил я.

— Да твой гребаный дружок, — ответил Барлоу.

— Какой еще дружок?

— Стив Митчелл, будь он трижды проклят, кто ж еще, — проворчал он в ответ. — А кто еще, по-твоему, мог это сделать? — И он осторожно поднес руку к лицу.

— Что? — изумился я. — Так это Стив Митчелл тебя отделал? Но за что?

— А ты сам его спроси, — сказал он. — Причем уже не впервой.

— Ты должен рассказать об этом другим ребятам, — заметил я. Хоть и прекрасно понимал, что он не может этого сделать. Не с его репутацией.

— Не притворяйся идиотом, — буркнул он. — А теперь вали домой, чертов любителишка! И держи пасть на замке! — Он отвернулся от меня и вытер рукой лицо.

Я не знал, что и делать. Следует ли сообщить об этом организаторам скачек, которые остались в комнате для взвешивания? А то еще уйдут и запрут его здесь чего доброго. А может, вызвать ему «Скорую»? Или же стоит пойти в полицию и заявить о нападении?

В результате я не сделал ровным счетом ничего. Просто забрал свои вещи и отправился домой.

Глава 2

В понедельник утром я вошел в контору и услышал, как в секретарской кто-то громко сказал:

— Ни за что, мать вашу, не поверю! Подобная лексика — редкость в адвокатских конторах, еще реже такие выражения можно было услышать от сэра Джеймса Хорли, королевского адвоката и главы нашей фирмы, а стало быть — моего непосредственного начальника. Сэр Джеймс стоял перед столами секретарей и читал какую-то бумагу.

— И во что же это вы не верите? — спросил я, решив в последний момент не повторять непристойное словцо.

— Да вот в это, — ответил он и взмахнул бумагой.

Я подошел, взял ее. Распечатка e-mail. И озаглавлено сообщение было так: «ДЕЛО ПРОТИВ ДЖУЛИАНА ТРЕНТА РАЗВАЛИВАЕТСЯ НА ГЛАЗАХ».

Да уж, действительно, вашу мать!.. Я и сам глазам своим не верил.

— Это ведь ты защищал его на первом процессе, — сказал сэр Джеймс. И прозвучала фраза как утверждение, а не вопрос.

— Да, — ответил я. Я очень хорошо помнил все подробности. — Дело простое, как апельсин. Виновен вне всякого сомнения. Как он добился пересмотра по кассационной жалобе… ума не приложу.

— А все этот чертов адвокатишка, — пробурчал сэр Джеймс. — И вот теперь этот тип соскочит, полностью. — Он взял бумагу у меня из рук и перечитал короткий отрывок: — «Дело прекращено за отсутствием улик», так здесь сказано.

Нет, скорее за отсутствием свидетелей, подумал я. Побоялись дать показания, сочли, что и их изобьют тоже.

И у меня возник интерес к этой кассации и решению суда в пользу Джулиана Трента — несмотря на то что сам я больше не являлся его защитником. «Чертов адвокатишка», как назвал его сэр Джеймс, оказался одним из государственных обвинителей, эта команда была специально создана с целью обхаживания членов жюри присяжных на предмет вынесения обвинительного вердикта. Уже трое членов жюри присяжных обращались в полицию и докладывали об этих происках, и все трое впоследствии давали показания на слушаниях по кассации. Причем каждого из них обрабатывал в отдельности один и тот же юрист. Почему он это делал — было выше моего понимания, поскольку все улики в деле были стопроцентные. Но у кассационного суда не было иного выбора, как назначить пересмотр дела.

Этот эпизод стоил адвокату его работы, репутации и, как следствие, занижения оценки профессиональной квалификации. В коридорах судебно-исполнительной власти произошел небольшой скандал. Хорошо хоть у судей процесса по пересмотру дела хватило ума оставить молодого Джулиана за решеткой вплоть до начала новых слушаний.

Похоже, что теперь он выйдет на свободу, и срок заключения, а также все, что происходило на процессе, вскоре позабудется.

Я помнил, что он сказал мне напоследок в камере под залом заседаний в Олд-Бейли в прошлом марте. Не слишком приятное воспоминание. Есть такой обычай: представитель стороны защиты навещает своего клиента уже после вынесения приговора, вне зависимости от того, выиграл он дело или проиграл. Но визит оказался не совсем обычным.

— Я с тобой еще рассчитаюсь, придурок бесхребетный! — злобно воскликнул Трент, как только я вошел в камеру.

Очевидно, решил я, он считает, что обвинительный приговор — целиком моя вина, поскольку во время слушаний я не угрожал свидетелям насилием. А Трент ждал от меня именно этого.

— Так что берегись, — угрожающе добавил он. — Наступит день, очень скоро, и я подкрадусь к тебе, ты и не заметишь.

У меня даже мурашки пробежали по спине — столько злобы и убежденности было в этом голосе. И я инстинктивно огляделся, чтобы лишний раз убедиться, что он находится за решеткой. Когда зачитывали обвинительный приговор, я радовался тому обстоятельству, что этот тип находится под охраной. И мне хотелось, чтоб так было и дальше. На протяжении нескольких лет практики мне не раз угрожали другие, куда более грубые и простоватые клиенты. Но было в Джулиане Тренте нечто пугающее, причем не на шутку.

— С вами все в порядке? — спросил сэр Джеймс. Он смотрел на меня, слегка склонив голову набок.

— Все отлично, — хрипловатым голосом ответил я. Потом откашлялся. — Нет, правда, все отлично, спасибо, сэр Джеймс.

— Вы так выглядите… точно привидение увидели, — сказал он.

Может, и увидел. Может, я сам скоро стану призраком? После того, как Джулиан Трент придет мстить?

Я отрицательно покачал головой.

— Просто вспомнил кое-какие детали тех, первых слушаний.

— Вся эта история дурно пахнет, если хотите знать мое мнение, — многозначительно произнес он.

— Похоже, вы хорошо знакомы с этим делом, и результат для вас важен. — На моей памяти сэр Джеймс никогда прежде не употреблял крепких выражений. — Вот уж не думал, что кто-то из наших тут встрял.

— Никто и не встревал.

Королевский адвокат сэр Джеймс Хорли, в силу занимаемого им положения, знал обо всем, что происходит в этих стенах. Знал о каждом деле, в котором участвовали «подведомственные» ему барристеры, как со стороны обвинения, так и защиты. И в равной степени был абсолютно несведущ или почти ничего не знал о делах, в которых не принимала участия его «команда». По крайней мере, старался производить именно такое впечатление.

— Так откуда такой интерес к этому делу? — спросил я.

— А что, мне нужны какие-то особые причины? — обиженно заметил он.

— Да нет, — ответил я. — Причины не нужны. Но вопрос остается: с чего это вдруг такой интерес?

— Нечего меня допрашивать! — недовольно проворчал он.

У сэра Джеймса сложилась вполне определенная репутация среди барристеров низшего звена — он при каждом удобном случае подчеркивал свое превосходство в статусе. Но должность главы адвокатской конторы не так уж и значительна, как может показаться на первый взгляд. Это скорее почетный титул, который чаще всего присваивается самому старшему по возрасту члену, тому, кто долее остальных пробыл в королевских адвокатах. Примерно сорок пять или около того барристеров нанимались на эту службу сами. И главной целью создания таких вот объединений было просто облегчить жизнь и организацию труда, пользоваться всеми необходимыми услугами, секретарями, офисами, библиотекой, конференц-залами и прочим. Каждый из нас должен был сам искать себе клиентов, хотя секретари играли тут немаловажную роль, всегда могли подобрать подходящего клиента барристеру с опытом ведения определенных дел. И уж само собой разумеется, что наш начальник и глава никогда не делился работой с младшими по званию. Сэр Джеймс, насколько мне известно, вообще никогда ничем и ни с кем не делился, а все прибирал к рукам.

— Ладно, неважно, — сказал я, давая понять, что дискуссия на эту тему закончена. Он бы сказал мне, если бы захотел. Или имел бы право. И мои расспросы все равно ни к чему не приведут. В этом плане сэр Джеймс напоминал самого бесполезного свидетеля в суде, у которого есть собственные понятия о том, какими свидетельствами стоит делиться во время слушаний, а какими нет. И вопросы, задаваемые сторонами защиты или обвинения, тут значения не имели. И чтоб как-то сломать эту стену, нужен человек равного упрямства и силы характера — вот почему сэр Джеймс Хорли считался одним из самых выдающихся адвокатов в стране.

— Я консультировал судью по этому делу, — вдруг заявил он. Значит, все же решил расколоться. Теперь выпендривается, решил я.

— Вон оно что… — небрежным тоном протянул я. Что ж, я и сам могу сыграть с ним в эту игру.

Отвернулся от него и взял несколько писем из ящичка с пометкой «Мистер Дж. Мейсон». Вдоль одной из стен помещения тянулся целый ряд таких ящиков размером не больше двенадцати квадратных дюймов. Шесть горизонтальных рядов из десяти ящичков, открытых в передней своей части, и к каждому подвешен на медном крючке ярлычок с аккуратно отпечатанным на нем именем владельца. Никакого алфавитного порядка тут не существовало, запросто можно было найти в своем ящике чью-то чужую почту, поскольку расположены они были по старшинству, и ящик сэра Джеймса находился в верхнем правом углу рядом с дверью. Почта нареченных званием королевского адвоката должна располагаться на уровне глаз, ниже шли юниоры, хотя некоторых из них назвать так можно было с натяжкой. Кое-кто из барристеров прослужил здесь дольше, чем юристы, недавно принятые в королевские адвокаты, да и по возрасту годился им в отцы. Новички юниоры, поступившие совсем недавно и проходившие обучение, должны были чуть ли не на пол ложиться, чтоб получить доступ к своим ячейкам. Думаю, все это служило одной цели: лишний раз напомнить юниорам, чтоб знали свое место. И, несомненно, когда кто-то из них поднимался до высокого звания королевского адвоката, сразу начинал думать, что система устроена идеально. Стать королевским адвокатом — это предполагало особый статус, означало принадлежность к разряду лучших в своей профессии. Каждый барристер мечтал стать королевским адвокатом, но везло процентам десяти или около того.

— В деле имела место проблема устрашения или запугивания, — сказал сэр Джеймс у меня за спиной. Для него разговор не был закончен.

Меня это не удивило. Ведь Джулиан Трент действительно угрожал мне. Я достал из своей ячейки пачку писем и бумаг и обернулся.

— Мы с судьей вместе учились в колледже, — продолжил меж тем он. — Знакомы вот уже лет сорок. — Он мечтательно посмотрел в потолок, точно вспоминая молодые годы. — Как бы там ни было, — взгляд снова переместился на меня, — проблема с новым процессом заключается в том, что теперь свидетели обвинения вообще отказываются давать показания. Или говорят нечто совсем обратное тому, что говорили прежде. Очевидно, что им угрожали.

Устрашение в системе судопроизводства являлось весьма распространенным и серьезным препятствием к свершению правосудия. И все мы сталкивались с этим чуть ли не ежедневно.

Настала пауза. Я стоял и терпеливо ждал, когда сэр Джеймс соизволит продолжить, а сам он, по-видимому, решал, стоит или нет. И вот, решив положительно, он проговорил:

— Вот у судьи и возникло желание посоветоваться. На тему того, стоит ли зачитывать на процессе первоначальные показания этих свидетелей, данные в полиции сразу же после происшествия. И имеют ли они право не вызывать в зал суда тех свидетелей обвинения.

Я знал, что на протяжении вот уже многих лет сэр Джеймс является рикордером,[5] а это означало, что он председательствовал в коронном суде до тридцати дней в году. То был первый шаг к превращению в полноправного и постоянного судью коронного суда, и большинство практикующих королевских адвокатов выступали в роли рикордеров. И действующие судьи довольно часто просили у них совета, и наоборот.

— Ну и что же вы ему посоветовали? — спросил я.

— Не ему, а ей, — поправил меня сэр Джеймс. — Дороти Макджи. Я сказал, что подобного рода свидетельства допустимы при том условии, если сам свидетель будет вызван в зал заседаний, пусть даже он и отказался от прежних своих показаний. Загвоздка в том, что, похоже, все свидетели в этом деле сменили пластинку, в том числе и жертва подсудимого, и его семья. Теперь они утверждают, что самого преступления не было, что все ранения пострадавший получил после падения с лестницы. Они что, действительно считают нас полными идиотами? — Он заводился все больше. — И я посоветовал ей быть принципиальной, довести дело до конца. Сказал, что для свершения правосудия просто недопустимо, чтоб запугивание свидетелей вошло в норму. И еще высказал уверенность, что присяжные это поймут и вынесут обвинительный вердикт.

— Но Трент и членов жюри мог запугать, — сказал я. И подумал: уж не он ли запугал и трех адвокатов, которые подали на пересмотр дела?

— Боюсь, мы этого никогда не узнаем, — заметил сэр Джеймс. — Здесь в заметке говорится, что дело развалилось, так что его могли и не передавать на предварительное рассмотрение жюри. Полагаю, что в отсутствие свидетелей преступления, особенно тех, кто категорически отрицает, что оно вообще имело место, прокурорская служба — а может, тут и Дороти оплошала — вообще сдалась, с самого начала. Стыд и позор! — С этим восклицанием он резко развернулся на каблуках и вышел из комнаты, давая понять, что аудиенция закончена.

— Доброе утро, мистер Мейсон. — Я чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Слова эти произнес старший секретарь. Во время моего разговора с сэром Джеймсом он сидел тихо и неподвижно за своим столом, и я просто не заметил его за мониторами компьютеров.

— Доброе утро, Артур, — ответил я и обошел стол, чтобы видеть его.

Совсем маленький человечек, но только по росту, а не как личность. По моим прикидкам, было ему где-то за шестьдесят, поскольку он часто говорил, что проработал у нас в конторе более сорока лет. Он уже был старшим секретарем, когда я появился здесь двенадцать лет тому назад, и с тех пор совсем не изменился, по крайней мере внутренне. Да и внешне, пожалуй, тоже, если не считать, что в густых и кудрявых черных волосах появилась седина.

— Немного опоздали сегодня, сэр? — Он задал вопрос, но по интонации это было скорее утверждение. Констатация факта.

Я взглянул на настенные часы. Половина двенадцатого. Да, действительно, припозднился. Не самый лучший вариант начала рабочей недели.

— Был занят, — сказал я ему. Ага, как же, занят. В постели, спал как убитый.

— Вводите суд в заблуждение? — с упреком спросил он, но на губах играла улыбка. Вводить в заблуждение суд считалось среди барристеров тягчайшим преступлением.

Старший секретарь должен был работать на членов конторы, но у нас почему-то никто не решался напомнить об этом Артуру. Сам он, судя по всему, считал, что наоборот. Если кто-то из юниоров или новичков совершал неблаговидный проступок или промах, именно старший секретарь, а не сэр Джеймс указывал ему на это. И это при том, что каждый из членов конторы отчислял из своей заработной платы средства на услуги и содержание секретариата, этих наших надсмотрщиков и компаньонов. Ходили слухи, что в некоторых особо преуспевающих адвокатских конторах, где работали только высокооплачиваемые юристы, заработок старшего секретаря был выше, чем у тех, кому он служил. Формально Артур приходился мне подчиненным, но, подобно каждому юниору, мечтающему надеть шелковую мантию королевского адвоката, я не решался вступать с ним в споры.

— Извините, Артур, — сказал я. И, как мог, изобразил раскаяние. — Есть что-нибудь для меня?

— Все было в почтовом ящике, — ответил он и кивком указал на бумаги у меня в руке. К счастью для меня, как раз в этот момент на столе у него зазвонил телефон, и я, как мышка, проскользнул в коридор и направился к себе.» Все же странно, продолжал размышлять я, почему в присутствии Артура я всегда чувствую себя нашкодившим школяром? Может, потому, что тот чисто инстинктивно догадывался, что нахожусь я не там, где положено в тот или иной отрезок времени. К примеру, на скачках, где я получал куда больше удовольствия, чем сидя здесь, в конторе. И это он тоже знал.

Очевидно, нервозность моя происходила из чувства вины. Не раз в самом начале службы здесь мне приходилось сидеть и выслушивать Артура, все его замечания и предупреждения о своем недостойном поведении, что принижало меня в глазах старших коллег. И несмотря на то, что нанимались мы на работу добровольно, положение наше напрямую зависело от того, как гладко крутятся колесики и винтики конторы, где ни за что не стали бы и дальше держать «пассажира», чьи доходы были ниже номинала. Мне еще сильно повезло. Несмотря на частые отлучки на скачки, заказы и деньги я получал хорошие, и никто из коллег не посмел бы упрекнуть меня за несоответствие своей весовой категории.

Я сидел за столом и смотрел в окно на сады Грейз-Инн, этот оазис тишины и покоя в гигантском бурлящем мегаполисе под названием Лондон. Летом в тени огромных платанов находили приют сотни офисных клерков, вышедших в обеденный перерыв съесть свой сандвич. Теперь же все деревья стояли без листвы и жалобно тянули к небу свои одинокие голые ветви.

Что вполне соответствовало моему настроению. Если наша система правосудия не в силах засадить за решетку таких опасных типов, как Джулиан Трент, по той причине, что ему удалось запугать людей, знающих правду, все мы в опасности.

В двадцатые годы в Чикаго у полиции тоже никак не получалось посадить в тюрьму Аль Капоне. Не находилось свидетелей его многочисленных преступлений, убийств и грабежей, которые осмелились бы дать показания против него в суде. Если б это случилось, смертный приговор был бы обеспечен. И Капоне настолько обнаглел, что открыто появлялся на людях, делал заявления для прессы и стал даже своего рода знаменитостью в городе — настолько был уверен, что никто не посмеет дать против него показаний. Но его все же удалось засадить за решетку. Суду была предъявлена неопровержимая улика — гроссбух, где все цифры и надписи были сделаны его почерком. Улика доказывала, что у мафиози имеются огромные незаконные доходы, а нашли этот гроссбух в ящике стола во время рутинного полицейского рейда на склад, где хранилось незаконное спиртное. Согласно законам США, со всех доходов полагалось платить федеральный налог в казну, и вот Аль Капоне был признан виновным, но не в убийствах и грабежах, а в неуплате налогов. Вторым именем Капоне было Габриэль, но уж определенно он был далеко не ангелом. В день вынесения приговора состав присяжных изменили кардинально, и все отчаянные попытки подкупить или запугать хоть кого-то из членов жюри провалились. Впрочем, все равно Аль Капоне признали виновным лишь по пяти из двадцати двух предъявленных ему пунктов обвинения. Но и этого оказалось достаточно. Храбрый судья отклонил представление об обжаловании приговора и приговорил главного врага американского народа к одиннадцати годам заключения. Правосудие восторжествовало над угрозами.

Как сказал сэр Джеймс Хорли, это просто стыд и позор, что того же самого не было сделано в деле Трента.

Я откинулся на спинку стула и зевнул. Что бы там ни думал себе Артур, но опоздал я совсем по другой причине. Не потому что разленился, нет. До пяти утра сидел и читал материалы по делу, которое сейчас вел, причем выступал в нем на стороне обвинения. Сегодня, в понедельник, слушаний не было, а потому я мог хоть целый день проваляться в постели, если б мне не надо было заглянуть в библиотеку.

В качестве ответчиков фигурировали два брата, они обвинялись в преступном сговоре. Такие преступления всегда труднодоказуемы. Разве мечту или помыслы об ограблении банка можно признать преступным сговором? Только после того, как ограбление состоялось. Братьев обвиняли в намерении обмануть страховую компанию путем нахождения лазеек и неувязок в составленном ею договоре. Их вызвали в суд, где оба под присягой показали, что они всего лишь навсего решили, что такой ход возможен, а потом собрались указать компании на эти неувязки, с тем чтоб укрепить ее безопасность. Братья в голос твердили, что вовсе не намеревались воплотить свои преступные замыслы в жизнь и получить незаконные выплаты.

И в это можно было бы поверить, если б не одно обстоятельство. Оказывается, братья уже дважды были судимы за мошенничество и подозревались it еще в нескольких подобных преступлениях. Вот почему я так засиделся за чтением материалов, вот почему мне нужно было зайти в нашу библиотеку, посмотреть подробные записи тех двух заседаний, чтоб уже затем решить, можно ли использовать эти факты в суде. Британское правосудие зиждется на системе прецедентов, и мне надо было знать, имелись ли такие случаи раньше. Если да, если подобное случалось и прежде, то я мог использовать материалы в суде. Если ничего подобного в прошлом не наблюдалось, тогда следовало обратиться с запросом в палату лордов, которая вынесла бы решение. И уже только после этого решение принимал судья, но прежде сторона обвинения должна была представить веские аргументы. В данном случае я выступал в качестве обвинителя, и мне нужно было подобрать аналогичные по обстоятельствам судебные материалы из прошлого, которые укрепили бы мою позицию. И я смог бы доказать присяжным, что раз братья осуждались за аналогичные преступления прежде, то и модель их поведения осталась прежней, а это служило доказательством их вины.

Заметьте, работа барристера на деле выглядит куда менее впечатляюще, чем показывают в кино или телесериалах. И вот весь остаток дня я провел, уткнувшись носом в толстые, переплетенные в кожу тома судебных записей, а после этого еще торчал перед компьютером и вел поиск в Интернете. Здесь поиск мой не занял много времени. До 2004 года свидетельства и улики по предшествующим приговорам исключались из рассмотрения полностью, за редкими случаями, связанными с особыми обстоятельствами.

Тот факт, что некто совершал прежде преступление или не совершал, сам по себе еще не являлся доказательством того, что ответчик мог совершить аналогичное преступление снова. Во многих случаях, и это вполне справедливо, прежние неблаговидные поступки не должны влиять на мнение присяжных, а они, в свою очередь, непременно вынести обвинительный вердикт. Каждое дело должно опираться на новые, относящиеся только к нему факты, а не на инциденты прошлого. Даже самые суровые судьи зачастую придерживаются мнения, что нельзя позволять прежним обвинительным вердиктам влиять на решение жюри, иначе разбирательство будет носить несправедливый характер, а это, в свою очередь, явится условием для пересмотра дела в пользу ответчика. Нет ничего хуже для самолюбия барристера, как добиться обвинительного приговора в суде лишь затем, чтоб после защита имела основания подать на пересмотр. Все эти долгие ночи просиживания за бумагами, пропущенные свидания, вечеринки, развлечения, все эти неимоверные усилия — и ради чего?

Нет, денежный фактор тоже играл свою роль, но здесь для меня, как и в скачках, победа была куда важнее денег.

К половине восьмого я изрядно подустал от перебирания всех этих бумаг, зато мне удалось составить хоть и короткий, но вполне убедительный список прецедентов в пользу своих аргументаций. Я собрал все необходимое, сложил в коробку до утра и вышел на улицу, в темноту.

Я жил в Барнсе, к югу от Темзы, в западной части Лондона, где нам с женой Анжелой удалось купить полдома начала Эдвардианской эпохи на Рейн-ло-авеню с видом на лужайки Барнса. То был типичный для своего времени дом с низким первым этажом с высокими окнами, там полагалось жить прислуге, которая занималась бы стиркой, готовкой и обслуживанием семьи, проживающей наверху. Но строение модернизировали и превратили в две отдельные квартиры. Мы с Анжелой занимали половину, два верхних этажа, откуда, из окон спален, были видны верхушки деревьев. Соседи под нами занимали низкий первый этаж дома с прсторными комнатами и отведенными для бывшей прислуги помещениями.

Мы с Анжелой любили свой дом. Ведь он был первым нашим совместным обиталищем, и мы вложили немало сил и средств, чтоб обустроить и украсить его и подготовиться к рождению нашего первенца, сына, который должен был появиться на свет через полгода после переезда. Было это семь лет назад.

Как обычно, я шел домой через лужайку, от станции Барнс. Уже давно стемнело, и дорогу мне освещали лишь тонкие лучи света отдаленных уличных фонарей, просачивающиеся через голые ветви деревьев. Правда, я знал здесь каждый камешек, каждую выбоину. И вот, пройдя примерно половину пути, я вдруг вспомнил о Джулиане Тренте и его бейсбольной бите. Наверное, не слишком удачная идея топать от станции пешком через лужайки в почти полной темноте. Впрочем, я всегда чувствовал себя уязвимым на улицах со скудным освещением. Я остановился и прислушался, не идет ли кто следом, несколько раз оборачивался проверить, однако дотопал до дверей дома без всяких приключений.

В окнах горел свет, правда, только в нижней части дома, что вполне естественно. Два верхних этажа были погружены во тьму, ведь я перед уходом на работу выключил свет.

Я распахнул дверь и стал подниматься по лестнице в полной темноте.

Анжелы дома не было, и я это знал. Анжела умерла.

Интересно, подумалось мне, привыкну ли я когда-нибудь возвращаться в пустой дом. Наверное, мне уже давно следовало бы переехать, но те первые несколько месяцев были счастливейшими в моей жизни, и, наверное, мне просто не хотелось прощаться с этими воспоминаниями. Воспоминания — это единственное, что у меня осталось.

Анжела умерла внезапно, от массивной легочной эмболии, за четыре недели до того, как на свет должен был появиться наш ребенок. Тем страшным утром в понедельник она поцеловала меня на прощанье перед уходом на работу и была, как всегда, бодра и весела. То был первый день ее декретного отпуска, и она расхаживала по дому в халате и тапочках. Она очень хотела иметь ребенка, и вот теперь исполнение мечты было совсем близко. Днем я несколько раз пытался дозвониться ей, но безуспешно, но почему-то ничего плохого не заподозрил, до тех пор, пока не подошел к дому и не увидел, что он погружен во тьму. Анжела всегда ненавидела темноту и обязательно оставила бы свет в доме, даже если б вышла куда-то.

Я нашел ее на полу в гостиной, она лежала, свернувшись калачиком, словно спала. Но была страшно холодной, видно, умерла несколько часов назад и уже успела окоченеть. И наш сынишка тоже умер в ней.

Никаких тревожных симптомов в ее состоянии не наблюдалось. Регулярные проверки в клинике не выявляли ни повышенного давления, ни признаков эклампсии. Она была здорова и рассталась с жизнью за несколько минут. Страшная трагедия, говорили доктора, но, увы, вполне обычный случай скоропостижной смерти во время беременности. Они также сказали мне, что смерть наступила быстро, и она совсем не мучилась. Бедняжка даже не успела понять, что происходит. Просто потеряла сознание — и все. Тот факт, что она не страдала, не почувствовала, что уходит в небытие, почему-то всегда считался утешительным.

И еще все были очень добры ко мне. Друзья все организовали, обо всем позаботились, приехал отец пожить со мной, чтоб я не чувствовал себя одиноким. И даже судья отложил рассмотрение дела, где я представлял сторону обвинения, слушания должны были продолжиться после похорон Анжелы. Помню, что жил я тогда словно во сне. Время остановилось. Кругом суетились друзья и близкие, я же сидел одиноко и неподвижно, целиком уйдя в свое горе. И так проходили часы и дни.

Однако постепенно, через несколько месяцев, жизнь стала налаживаться. Я вернулся к работе, отец — к себе домой. Друзья приходили уже не так часто, как прежде, и перестали разговаривать со мной сочувственно-приглушенным тоном. Меня постоянно приглашали куда-то, и кругом уже начали поговаривать: «Он еще молод, все у него впереди. Найдет себе кого-нибудь».

Но с тех пор прошло вот уже семь лет, а я никого так и не нашел. Да и не хотел, потому что до сих пор любил Анжелу. Нет, конечно, было бы полным безумием и глупостью с моей стороны думать, что она вернется, восстанет из мертвых или что-то в этом роде. Я просто не был готов искать ей замену. Пока нет. Возможно, никогда не захочу.

Я включил свет в кухне, заглянул в холодильник, найти что-нибудь поесть. Я был голоден, остался днем без обеда и решил, что семга с соусом будет в самый раз. После смерти Анжелы я научился вполне сносно готовить. По крайней мере, для себя.

И вот я уселся перед телевизором, где показывали новости, и только собрался поесть, как зазвонил телефон. Вот так всегда, подумал я, эта чертова штука начинает трезвонить в самый неподходящий момент. Я нехотя отставил в сторону поднос, перегнулся через столик, снял трубку:

— Алло?

— Перри? — спросил чей-то голос.

— Да, — несколько растерянно ответил я. Ведь на самом деле никакой я не Перри. Джеффри.

— Слава богу, я тебя застал, — сказал голос. — Это Стив Митчелл.

И я тут же вспомнил наш довольно странный разговор в раздевалке ипподрома Сэндоун два дня тому назад.

— Как ты раздобыл мой номер? — спросил я.

— О, — откликнулся он, — взял у Пола Ньюингтона. Послушай, Перри, — нервно продолжил он, — у меня тут неприятности, очень нужна твоя помощь.

— Что за неприятности? — спросил я.

— Ну, вообще-то, далее не неприятности, большое несчастье. Что называется, влип, — ответил он. — Этот ублюдок Скот Барлоу помер, а чертова полиция арестовала меня по подозрению в убийстве. Будто это я его пришил.

Глава 3

— Ну а ты?.. — спросил я.

— Что я?

— Ты убил Скота Барлоу?

— Нет, — ответил он. — Черт возьми, конечно, нет!

— Полиция тебя допрашивала? — спросил я его.

— Пока нет, — ответил он уже более спокойным тоном. — Но думаю, скоро начнут. Я попросил разрешения позвонить своему адвокату. Ну и позвонил тебе.

— Разве я твой адвокат?

— Послушай, Перри, — тут он снова занервничал, — ты вообще единственный адвокат, которого я знаю. — В голосе уже отчетливо слышалось отчаяние.

— Тебе нужен солиситор,[6] а не барристер, — заметил я.

— Солиситор, барристер, какая разница? Ты ведь адвокат, черт побери, или нет? Так поможешь?

— Прежде всего успокойся, — сказал я. — Где именно ты сейчас находишься?

— В Ньюбери, — ответил Стив. — Полицейский участок в Ньюбери.

— И сколько ты уже там?

— Минут десять или около того. Они ввалились ко мне в дом и забрали. Примерно час назад.

Я взглянул на часы. Десять минут одиннадцатого. Кого из знакомых мне солиситоров в Ньюбери можно побеспокоить в этот час? Да никого.

— Послушай, Стив, — начал я. — На данном этапе я не могу помочь, поскольку тебе нужен именно солиситор, а не барристер. Посмотрю, что тут можно сделать и где его раздобыть. Причем в Ньюбери. Так что это. займет несколько часов, как минимум.

— О господи! — Он уже почти плакал. — Так ты не сможешь приехать?

— Нет, — ответил я. — Это все равно что среди ночи вызывать профессора нейрохирурга вырвать разболевшийся зуб. Куда как лучше и логичней обратиться к дантисту. — Вряд ли стоило приводить эту аналогию, тут же подумал я. Не так много из известных мне солиситоров обрадовались бы, если б их сравнили с зубодерами. Да и не всякий барристер был бы рад сравнению с нейрохирургом.

— Так когда приедет этот твой чертов солиситор? — уже более спокойным тоном произнес он.

— Как только я все организую.

— В полиции сказали, что, если я хочу, они могут пригласить дежурного солиситора, кем бы он там ни был, — проворчал Стив.

— Можно, конечно, — сказал я. — Но не за бесплатно, и на твоем месте я не стал бы этого делать.

— Почему? — спросил он.

— В это время суток на такую просьбу откликнется разве что очень молодой и неопытный солиситор. Или тот, кто долго сидит без работы, — объяснил я. — Обвинение тебе выдвинуто более чем серьезное, так что на твоем месте я бы дождался более опытного специалиста.

На том конце линии повисла долгая пауза.

— Ладно, подожду, — ответил наконец Стив.

— Вот и прекрасно, — сказал я. — Постараюсь найти нужного человека как можно скорей.

— Спасибо.

И вот еще что, Стив, — сказал я. — Послушай меня внимательно. Ты не обязан отвечать на их вопросы до прибытия адвоката. Вообще ни на какие. Понял?

— Да, — ответил он и громко зевнул.

— Ты когда сегодня утром встал? — спросил я.

— Как обычно, — ответил он. — Без десяти шесть. Выехать надо было в семь.

— Тогда скажи полицейским, что устал и тебе надо поспать. Скажи, что на ногах вот уже часов семнадцать и что тебе необходимо передохнуть перед допросом. — Совсем не обязательно, что они пойдут Стиву навстречу, но попробовать стоило.

— Ладно, — ответил он.

— А когда прибудет солиситор, следуй его советам. Во всем.

— Хорошо, — равнодушно бросил он в ответ. — Так и сделаю.

Неужели, подумал я, Стив виновен и говорит, как человек, смирившийся со своей судьбой?

Я позвонил знакомому солиситору из Оксфорда и спросил, сможет ли он.

— Извини, друг, — ответил он с сильным австралийским акцентом. Он оказался слишком занят — обучал какого-то сногсшибательного и юного своего ученика радостям соития с мужниной пожилого возраста. По опыту я знал, что не стоит спрашивать, является ли этот сногсшибательный ученик или студент существом мужского или женского пола. Впрочем, он все-таки пошел навстречу, продиктовал мне название фирмы в Ньюбери, которую мог рекомендовать, а также мобильный телефон одного из их партнеров.

Да, конечно, он подъедет, обещал мне партнер, когда я позвонил ему. Стив Митчелл в этих краях знаменитость, а представлять знаменитого клиента, подозреваемого в убийстве, — просто мечта каждого местного солиситора. Уже не говоря о том, что тут и подзаработать можно неплохо.

И вот я вернулся к уже остывшей семге и снова вспомнил ту субботу в Сэндоуне. Перебрал в уме высказывания, звучавшие в раздевалке, тщательно проанализировал детали странной и неожиданной встречи со Скотом Барлоу в душевой.

Представлять своих друзей и даже членов семьи — практика для барристеров не столь уж и редкая. Поговаривали, будто королевские адвокаты, имеющие широкий круг друзей, чуть ли не всю свою жизнь тратят на то, чтоб отстаивать их интересы в делах по гражданским и уголовным искам. Лично я всегда старался этого избегать. Дружба для меня слишком важное, слишком значительное понятие, чтоб портить ее узнаванием темных тайн, страстей и секретов. Правда, только правда, и ничего, кроме правды, — явление редкое даже среди самых близких приятелей. А настоящий друг охотней станет отвечать на вопросы совершенно незнакомого человека, а вовсе не на мои. И победа в суде может закончиться разочарованием в дружбе или же снижением ее «градуса», ведь могут всплыть самые неприглядные интимные детали и подробности. Ну а поражение в процессе на все сто процентов гарантирует, что ты потерял своего друга навеки.

Так что мне пришлось изобрести веский предлог, чтоб не оказаться в подобной ситуации. И на все просьбы я отвечаю, что такой-то и такой-то из адвокатов гораздо более опытен в подобных делах. Или же что сам я сейчас страшно занят, а такой-то или такой-то в данный момент свободен и может посвятить больше времени подготовке к процессу. При этом я всегда обещаю, что буду пристально следить за ходом этого самого процесса, всегда помогу советом, — и иногда так и делаю.

Правда, на сей раз изобретать предлог для отказа мне не пришлось. Я не мог выступать в роли солиситора Стива Митчелла просто потому, что был посвящен в некоторые обстоятельства этого дела и на суд меня бы скорей вызвали бы свидетелем со стороны обвинения, а не защиты. Впрочем, подумал я затем, никаких других свидетелей моей перепалки с Барлоу в душевой не было. И вот теперь Скот Барлоу мертв. Кому, подумал я, следует передать эту информацию? И когда?

Убийство одного из лучших жокеев, Скота Барлоу, стало сенсацией номер один в утренней телевизионной программе новостей. Репортер, стоя перед его домом, утверждал, будто Барлоу нашли лежащим в луже крови на кухне, с воткнутыми в грудь вилами — два зубца, длина рукоятки пять футов. Репортер также заметил, что некто задержан полицией по подозрению в убийстве и помогает расследованию, отвечая на все вопросы. Он, правда, не сказал, что это Стив Митчелл. Но и не утверждал, что это не он.

Едва я начал намазывать маслом тост, как зазвонил мобильник.

— Алло? — ответил я.

— Это Джеффри Мейсон? — тихо, почти шепотом, спросил незнакомый мужской голос.

— Да, — сказал я.

— Сделай, что тебе скажут, — по-прежнему тихо, но отчетливо произнес голос.

— Что вы сказали? — удивленно спросил я.

— Сделай, что тебе скажут, — повторил голос в той же манере.

— Кто это? — воскликнул я. Но звонивший уже отключился.

Я вопросительно смотрел на мобильник, зажатый в ладони, точно он мог мне что-то объяснить.

Сделай, что тебе скажут, велел незнакомый мужчина. Однако не пояснил, что именно надо делать. И это не ошибка, он звонил именно мне, потому что предварительно назвал мое имя. Странно, подумал я.

Просмотрел список последних входящих звонков, но, как и следовало ожидать, номер таинственного незнакомца не определился.

И тут зажатый в руке мобильник зазвонил снова, и я вздрогнул и уронил его на кухонный стол. Тотчас схватил, нажал кнопку.

— Алло? — подозрительно произнес я.

— Джеффри Мейсон? — снова мужской голос, только на этот раз другой.

— Да, — осторожно ответил я. — Кто говорит?

— Брюс Лайджен, — ответил голос.

— О-о, — с облегчением протянул я. Брюс Лайджен, так звали солиситора из Ньюбери, которому я звонил накануне вечером.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Да, все нормально, — ответил я. — Просто поначалу принял вас за другого человека.

— Ваш друг, похоже, серьезно влип, — сказал он. — Копы убеждены, что это его рук дело. Это стало ясно по их вопросам. Мы сидим тут с шести утра. С одним коротким перерывом, когда детективы пошли посовещаться.

— Улики имеются? — спросил я.

— Пока что немного. Насколько я понял, жертву закололи какой-то вилкой.

— Да. По телевизору об этом сообщали, — сказал я.

— Вот как? — удивился Брюс. — И похоже, что эта вилка, или вилы, принадлежит мистеру Митчеллу.

— О, — произнес я.

— Да, и это еще не все, — сказал он. — Что же касается непосредственно мистера Барлоу, то на эти вилы были нанизаны корешки от платежных чеков по ставкам, и все они тоже принадлежат мистеру Митчеллу. На них имеется его фамилия.

— О, — повторил я.

— И, — продолжил солиситор, — вчера днем на мобильник Барлоу поступило текстовое сообщение от Митчелла, где говорилось… далее цитирую: «Приду и разберусь с тобой по полной, подлый маленький ублюдок».

— И как же объясняет это Митчелл? — спросил я. — Что говорит?

— Ничего, — ответил Брюс. — Я посоветовал ему пока что молчать. Ну и он просто сидит здесь, весь такой бледный. Похоже, не на шутку напуган.

— Ну а лично вам он что-нибудь говорил, приватно? — спросил я.

— Бормотал что-то на тему того, что его подставили, — ответил Брюс. По его тону стало ясно, что сам он ни на грош в это не верит. — Хотите, чтоб я и дальше оставался с ним?

— Не мне решать, — сказал я. — Стив Митчелл ваш клиент, а не мой. Так что спросите его.

— Спрашивал. И он попросил позвонить вам и делать то, что вы скажете.

Вот черт, подумал я. Мне никак нельзя встревать в это дело. Во-первых, я слишком много знал о нем с самого начала, что могло привести к предрешенным выводам — еще одна веская причина не вмешиваться. Во-вторых, пострадала бы репутация: как-то не к лицу барристеру слишком часто проигрывать в суде, а тут пахло именно проигрышем.

— Знаете, вам лучше остаться, — сказал я. — И напомните мистеру Митчеллу, что защищаете его именно вы, а не я и принимать решения я не вправе. Обвинение ему уже предъявили?

— Нет, — ответил он. — Сказали, что собираются продолжить допрос. И еще знаю, они сейчас обыскивают его дом. Прямо так ему и заявили. Полагаю, что после этого у них могут появиться новые вопросы.

Согласно британским законам, полиция могла допрашивать подозреваемого только до предъявления ему обвинения.

— Когда истекает срок? — спросил я. Полиции, опять же согласно закону, отводилось ровно тридцать шесть часов с момента привода Стива в участок до предъявления ему обвинения. По истечении этого срока они должны были или запросить у судьи разрешения продлить срок содержания под стражей, или же отпустить Стива.

— Согласно протоколу, арестовали его вчера в восемь пятьдесят три вечера, в участок был доставлен в девять пятьдесят семь, — ответил он. — Запроса на продление содержания под стражей, насколько мне известно, не было. И вряд ли будет. Да и ответы Стива их, похоже, уже мало интересуют. Так что, судя по всему, с предъявлением обвинения медлить не станут.

— Сможете побыть с ним до этого? — спросил я.

— Только в том случае, если обвинение будет предъявлено до шести, — ответил он. — Сегодня у моей жены день рождения, я обещал пойти с ней в ресторан, и для меня это событие важней всей юридической системы на свете. — В голосе его слышался смех. Что ж, вполне понятно. В спортивной жизни Стив Митчелл мог быть знаменитостью, но для Брюса Лайджена он всего лишь очередной клиент. — Да вы не беспокойтесь. Если не смогу остаться, вызову кого-то другого из нашей фирмы.

— Хорошо, — сказал я. — И, пожалуйста, прошу, держите меня в курсе, хоть официально я его и не представляю. — Мне, как и любому другому простому смертному, было интересно, чем обернется это дело об убийстве, особенно если учесть, что я был знаком с жертвой.

— Непременно. Если смогу, конечно. И клиент будет не против.

Разумеется, он был прав. Конфиденциальность и все такое прочее.

Новость об аресте Стива Митчелла занимала первую полосу дневного выпуска «Ивнинг стэн-дард». Я купил газету в киоске, прячась от дождя, когда вышел из здания Королевского суда в Блэк-фрайерс, по пути в местное кафе, где собирался позавтракать. «ЖОКЕЙ НОМЕР ОДИН ЗАДЕРЖАН ЗА УБИЙСТВО», — возвещал крупный заголовок, под которым размещался снимок улыбающегося Скота Барлоу. В самой статье почти не было ничего такого, что бы я не знал, правда, автор ее выдвигал предположение, что убийство стало местью Барлоу, доносившему начальству о незаконной деятельности Митчелла, связанной со ставками.

Я включил мобильник. Там было только одно голосовое сообщение, но не от Брюса Лайджена. Мужской голос, еле слышный, но отчетливый шепот. «Помни, — угрожающе произнес он, — делай в точности то, что тебе говорят».

Я сидел за столиком у окна, ел сандвич с сыром и пикулями и силился понять, что же это, черт возьми, означает. Никто ничего не приказывал мне делать, так как тогда понимать? Я бы вообще плюнул на это, счел за недоразумение, подумал, что человек просто ошибся номером, если б утром таинственный незнакомец не удостоверился, что я Джеффри Мейсон. Кем я и являлся. Если только не существует на свете еще один человек с тем же именем и тем же номером телефона.

А потом я решил махнуть рукой на эту проблему и целиком сконцентрироваться на текущих делах. Судья на утреннем заседании не слишком помог, его, похоже, не убедили мои аргументы принять во внимание тот факт, что братья, обвиняемые в преступном сговоре, уже два раза были осуждены за мошенничество. А следовательно, позиции обвинения сильно пошатнулись, если не стали просто безнадежными. Ведь братья сознались. И вроде бы даже раскаялись. И мне лишь оставалось убедить присяжных, что они могли довести свой преступный замысел до конца.

Я позвонил Брюсу Лайджену.

— Есть новости? — спросил я его.

— Нет, — устало ответил Брюс. — Очевидно, ждут результатов судебно-медицинской экспертизы. Вроде бы забрали на анализ его одежду и обувь. Ну, и в машине тоже смотрят.

— Как он сам? — спросил я.

— Сыт по горло всем этим, — сказал Брюс. — Твердит, что сегодня ему нужно быть на скачках в Хантингдоне. Спрашивает, когда отпустят домой. Думаю, до конца не понимает, во что вляпался.

— Так вы считаете, ему точно предъявят обвинение? — спросил я.

— О да, вне всякого сомнения. За последние часа четыре его никто не допрашивал. Они уверены: убил именно он. Один из полицейских прямо так ему и сказал, а потом спросил, может, он хочет сделать чистосердечное признание, чем облегчит свою участь.

— Ну а он что?

— Сказал им, что они заблуждаются, что-то в этом роде.

Я улыбнулся. Я прекрасно представлял, что на самом деле сказал им Стив. Да он вообще ни с кем не говорил, не употребив несколько крепких выражений.

— Ради вашего блага очень рассчитываю на то, что они предъявят ему обвинение до шести, — заметил я, вспомнив о дне рождения жены и намеченном походе в ресторан. — Тогда с утра вы, возможно, сопроводите его в суд?

— Возможно? Смеетесь, что ли? — воскликнул он. — Знаете, не каждый день я получаю дело, которое назавтра утром попадает во все газетные заголовки. Даже жена говорит: если надо, сиди там хоть всю ночь. Глаз с него не спускай, чтоб не нашел себе другого солиситора. Прямо так и сказала.

Может, для Брюса это было больше, чем просто работа. Но если он вообразил, что защита популярного, даже прославленного клиента принесет ему уважение, то сильно заблуждался на этот счет. Два года тому назад я потерпел полный провал, защищая в суде всеми любимую пожилую актрису, снимавшуюся в комедийных телесериалах. Ее обвиняли в краже из магазина с последующим нападением на тамошнего охранника. Она действительно совершила оба эти преступления, но в прессе ославили не ее, а меня, писали, что я не справился, не смог добиться оправдания телезвезды. Всем было известно, что королевский адвокат Джордж Кармен перед лицом неопровержимых улик добился оправдания Кена Додда, обвинявшегося в уклонении от уплаты налогов. Но никто уже не помнил имени адвоката, который не смог спасти от тюрьмы Лестера Пиггота по такому же обвинению. В жизни все как на скачках. Победа — это главное. Прийти к финишу вторым — полный провал и несчастье, даже если лошадь твоя отстала всего на полголовы.

Днем все складывалось ненамного удачнее, чем утром. Судья по-прежнему мне мешал, постоянно перебивал, когда я устроил перекрестный допрос одному из свидетелей защиты. В напористом стиле Перри Мейсона я пытался поймать его на лжи, но всякий раз, когда цель, казалось, была совсем близка, судья останавливал меня и спрашивал, какое отношение это имеет к делу. И имеет ли вообще. Это давало возможность защитнику прийти в себя, перестроиться. Он нагло улыбался, глядя на меня, и продолжал лгать жюри присяжных. И по выражению их лиц я видел: они верят этому негодяю. Словом, все складывалось самым печальным образом.

Я уже почти смирился с тем, что мне предстоит проиграть очередной процесс, как вдруг старший из братьев бездумно заявил в ответ на один из моих вопросов, что не следует верить тому, что только что говорил свидетель обвинения. Поскольку этот самый свидетель — известный лжец и уголовник, отсидевший срок. Вот такие моменты и могут повернуть весь ход процесса. Поскольку ответчик усомнился в порядочности выступавшего против него свидетеля, мы, то есть сторона обвинения, были просто обязаны теперь усомниться в порядочности самого ответчика, и все его прежние «подвиги» можно было представить суду присяжных. Ура-а-а!..

Несчастный барристер ответчика был совершенно сражен и сидел, обхватив голову руками. До сих пор он весьма удачно, не без активной поддержки судьи, отбивался от всех моих попыток передать эту информацию на рассмотрение присяжных. А теперь его клиент, сам того не понимая, пробил огромную брешь в защите ниже ватерлинии. И судно неминуемо должно было пойти ко дну.

И вот сразу после четырех судья объявил, что рассмотрение дела переносится на другой день, причем позиции мои значительно укрепились. Возможно, в конце концов, мне все же удастся выиграть это дело.

Я поймал такси и поехал в контору с коробкой бумаг и ноутбуком. День в Лондоне выдался сырой и унылый, типично ноябрьская погода, и ко времени, когда я расплатился с таксистом у ворот перед зданием на Теоболд-роуд, уже окончательно стемнело.

Джулиан Трент поджидал меня между двумя рядами припаркованных на стоянке машин. Хотя накануне вечером я проявил некоторую осторожность, пересекая лужайку по пути к дому, серьезных опасений, что кто-то может на меня напасть, не было. Я махнул рукой на угрозы Трента после суда, счел их дурацкой бравадой, злобной реакцией на проигранный процесс. Да и к чему теперь мстить, если его все равно отпустили? И тем не менее вот он здесь, стоит, сжимая в руке неизменную свою бейсбольную биту, так и источая угрозу и опасность.

Я заметил Трента не сразу, только после того, как прошел мимо его укрытия. Слишком был озабочен тем, как бы спасти от дождя коробку с бумагами и 67 ноутбук. Периферическим зрением заметил какое-то движение справа, обернулся и увидел его лицо за секунду до того, как он ударил меня. Трент улыбался.

Бейсбольная бита ударила меня сзади по ногам, примерно на уровне колен. Нога подогнулись, и я распростерся на мокром асфальте, выронил коробку, и все бумаги полетели в грязь. Удар был внезапный и сильный, от неожиданности весь дух вышел вон. А потому я не сразу вскочил на нога, чтобы занять оборонительную позицию, так и остался лежать лицом вниз. Странно, но боли я почему-то не чувствовал. Ноги онемели и, казалось, вовсе не принадлежали телу. Я оперся руками об асфальт и перекатился на спину. Если мерзавец нанесет теперь удар по голове, я хоть по крайней мере увижу это.

Он стоял прямо надо мной, размахивая битой из стороны в сторону. Вокруг не было видно ни души, но, если б кто и появился, его, похоже, это волновало мало. Он явно упивался собой.

— Привет, мистер умник, адвокатишка хренов, — произнес он, ухмыляясь. — Не так уж мы и сильны, какими хотим казаться, верно?

Я не ответил, но не из чувства противоречия, просто не знал, что сказать.

Он приподнял биту, размахнулся, чтобы нанести новый удар, и тут я понял — сейчас мне наступит конец. Я обхватил голову руками, чтоб хоть как-то защититься, зажмурился и ждал. Неужели мне суждено умереть вот так — с разбитой, превращенной в кровавое месиво головой? И еще я подумал, что, наверное, где-то там меня ждет Анжела. Так что, может, не так уж это и плохо умереть…

Бита опустилась, послышался удар и тошнотворный треск. Но не на мою голову, не на руки и ноги. Трент изо всей силы нанес удар по беззащитному ноутбуку. И он разлетелся на несколько частей, которые с шорохом и звоном раскатились по асфальту. Я открыл глаза и посмотрел на него.

— В следующий раз, — сказал он, — размозжу тебе башку, понял?

В следующий раз! Господи, я от души надеялся, что этого раза не будет.

Затем он шагнул вперед и наступил мне на гениталии, правой ногой и всем своим весом, и мое мужское достоинство оказалось зажатым между подошвой его ботинка и асфальтом. И на этот раз была боль — страшная, пронзительная, невыносимая. Я громко застонал и откатился в сторону, он убрал ногу.

— И еще в следующий раз, — продолжил он, — яйца твои паршивые оторву, понял?

Я лежал молча, смотрел на него.

— Понял меня, мать твою? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Я ответил еле заметным кивком.

— Вот и славненько, — протянул он. — Теперь ты у нас будешь хорошим послушным адвокатишкой.

И тут вдруг он резко развернулся и зашагал прочь, оставив меня лежать в луже на асфальте, свернувшись калачиком, страдая от невыносимой пульсирующей боли между ног. Неужели это могло случиться в самом центре Лондона, всего в нескольких ярдах от входа в здание, где трудились сотни высокооплачиваемых и респектабельных моих коллег? Нет, такого рода вещи случаются обычно лишь с моими клиентами, не со мной!..

Я дрожал всем телом и не понимал отчего. То ли от страха, а может, от шока или холода. И тут вдруг из глаз хлынули слезы, чего со мной не бывало вот уже семь лет, со дня смерти Анжелы. Я плакал. И никак не мог остановиться. Возможно, просто от облегчения, от осознания того, что остался жив, хотя был уверен, что умру. То была естественная реакция на пережитое, следует признаться, что никогда прежде я еще так не пугался.

Прошло всего лишь несколько минут с того момента, как я вышел из такси, но за этот короткий отрезок времени жизнь моя изменилась кардинально, и вместо порядка в нее вселились хаос и страх. Как легко, оказывается, отнять у человека чувство уверенности. Особенно у того, кто привык выступать в суде. Как легко кастрировать присущие ему властность и гордость. И еще ужаснее, что я так быстро смирился с самим фактом этой кастрации.

По роду своей деятельности мне почти ежедневно приходилось сталкиваться с проявлениями страха и унижения. Каким самоуверенным и самодовольным я, очевидно, казался потенциальному свидетелю, который боялся давать показания в суде. «Мы вас не оставим, — уверял я его. — Мы защитим вас от ваших обидчиков, от всех нападок, — обещал я. — Просто это ваш долг сказать всю правду». Только теперь я представлял, что, должно быть, чувствовали эти несчастные люди. Мне следовало послать Джулиана Трента к черту, а на деле я чуть ли не ботинки ему лизал — да и лизал бы, если бы он приказал! — пресмыкался перед этой тварью и люто ненавидел себя за это.

Постепенно боль в паху стала стихать, и на смену ей пришла другая боль — тупая, ноющая, в коленях, в том месте, где он нанес первый удар битой. И Дрожь во всем теле тоже постепенно стихла, и мне Удалось встать на колени. Что, впрочем, не сильно помогло, зато теперь я мог обозревать хоть какое-то пространство. Компьютер разбит вдребезги, его уже не починить, а все мои так тщательно собранные и сложенные в определенном порядке судебные бумаги разлетелись по асфальту, продолжали мокнуть под дождем. Некоторые из них валялись под припаркованными машинами, часть занесло ветром на голые ветви деревьев. Парик и мантия, которые тоже лежали в коробке, мокли в большой луже. Но мне было все равно. Собрав все силы и волю, я все же умудрился встать на ноги и пройти несколько ярдов до входа в здание. Вокруг по-прежнему ни души.

Я привалился спиной к вывеске у входа, где были выведены имена и фамилии всех наших барристеров, и тупо смотрел на синюю входную дверь. Никак не мог вспомнить код запирающего устройства. Я проработал здесь почти тринадцать лет, за все это время код ни разу не менялся, и вот теперь вспомнить его не удавалось. Тогда я надавргл на кнопку звонка, с облегчением услышал из домофона дружелюбный голос Артура.

— Кто там? — спросил он.

— Джеффри, — хрипло ответил я. — Джеффри Мейсон. Вы не могли бы выйти и помочь?

— Мистер Мейсон? — удивленно спросил Артур. — Но что случилось? Вы в порядке?

— Нет, — ответил я.

Дверь тотчас распахнулась, и Артур, мой добрый самаритянин, наконец-то пришел мне на помощь. Втащил меня в холл, а затем — в нашу комнату. Выдвинул из-за стола стул, и я, испытывая огромное чувство благодарности, опустился на него, стараясь двигаться как можно осторожнее, чтобы не усугублять проблем.

Да, должно быть, я представлял собой весьма жалкое зрелище. Промок до нитки, брюки от костюма в мелкую полоску разорваны на коленях, там, где я приземлился на асфальт. Белая накрахмаленная рубашка превратилась в грязную тряпку, липла к груди, с волос капала дождевая вода. Просто удивительно, до чего быстро можно промокнуть, лежа на асфальте под дождем.

— Боже милостивый, — протянул Артур. — Что с вами произошло?

Я никак не ожидал от Артура такого выражения, как «боже милостивый», не того сорта он был человек, но он провел всю свою жизнь, работая в непосредственной близости от барристеров, которые вели себя так, словно существовали в восемнадцатом или девятнадцатом веке, и это должно было на нем сказаться.

— На меня напали, — сказал я.

— Где?

— На улице, недалеко от входа, — ответил я. — Вещи остались на дороге.

Артур развернулся и выбежал из комнаты.

— Осторожней, — бросил я ему вслед, хотя и не думал, что Джулиан Трент все еще там. Это ведь меня он преследовал, а не моего секретаря.

Артур вернулся с мантией в одной руке и париком в другой, с обоих этих предметов капало на светло-зеленый ковер. Ему также удалось собрать несколько промокших бумаг, которые он держал под мышкой, другие, очевидно, просто унесло ветром.

— Там ваш компьютер? — Он кивком указал на дверь.

— То, что от него осталось.

— Занятно, — пробормотал он. — Обычно грабители забирают вещи, а не портят их. Что еще пропало?

— Да вроде бы ничего больше, — ответил я и похлопал по обвисшим карманам пиджака. Мобильник и портмоне были на месте.

— Я вызываю полицию, — сказал Артур. Подошел к столу, снял телефонную трубку.

— Может, и «Скорую» тоже вызвать?

— Нет, не надо, — ответил я. — А вот переодеться бы не мешало.

Артур поговорил с копами, они обещали выслать наряд как можно скорей, хотя подождать все равно придется.

И вот мы стали ждать, и я сбросил промокшую одежду и переоделся в теплый спортивный костюм, который Артур нашел в комнате одного из моих коллег. А затем я начал разбирать бумаги, разложил промокшие листы по всей комнате на просушку. Перепечатать их не было возможности, поскольку все файлы находились в компьютере.

Я с самого начала подозревал, что вызывать и ждать полицию — напрасная трата времени. Так оно и вышло. Два констебля в униформе прибыли лишь через сорок минут после звонка. И приняли от меня заявление, пока я сидел в секретарской, а Артур суетился и порхал вокруг меня.

— Вы разглядели нападавшего? — спросил один из них.

— Не сразу, — ответил я. — Он ударил сзади, бейсбольной битой.

— С чего вы взяли, что это была бейсбольная бита? — спросил он.

— Позже рассмотрел, — сказал я. — Полагаю, что именно ею он меня и ударил.

— Куда именно ударил?

— По ногам, сзади.

Они настояли, чтоб я показал. Смущенный, я приспустил спортивные штаны, и показал им две наливающиеся синевой красные отметины на бедрах, чуть выше колен. Глаза у Артура едва не вылезли из орбит.

— Странное место для нанесения удара, — заметил один из констеблей.

— Это чтоб с ног сбить, — пояснил я.

— Да, похоже на то, — согласился он. — Просто большинство грабителей норовят ударить по голове. Вы лицо его разглядели?

— Не очень хорошо, — ответил я. — Ведь было уже темно. — Почему бы мне не сказать им, что напал на меня Джулиан Трент? Что я делаю?.. Разве не на моей стороне закон и справедливость? Ну же, скажи им, твердил внутренний голос. Скажи всю правду.

— Вы бы узнали его, увидев снова? — спросил констебль.

— Сомневаюсь, — услышал я свой голос. В следующий раз размозжу тебе башку, сказал Трент. В следующий раз яйца твои паршивые оторву. У меня не было ни малейшего желания дожидаться следующего раза. — Знаете, все было как в тумане, — пробормотал я. — Смотрел только на биту, и все.

— А вы уверены, что это был мужчина?

— Думаю, да, — ответил я.

— Черный или белый?

— Не могу сказать. — Жалкое я все же существо. Я снова возненавидел себя всеми фибрами души.

Они спросили, не хочу ли я съездить в больницу, где врачи осмотрели бы все повреждения и оказали бы квалифицированную помощь, но я отказался. При падении в стипль-чезе мне перепадало и больше, синяки были просто огромные. И, несмотря на это, я поднимался и скакал дальше. Только на этот раз все было по-другому. Падение на скачках — это несчастный случай, такие случаи по закону жанра просто неизбежны. Полученные повреждения никак нельзя считать преднамеренными или нанесенными другим человеком.

Судя по всему, полицейские сочли меня свидетелем ненадежным, даже просто никаким. По самому их виду и манере держаться было ясно: и они тоже считают все это напрасной тратой времени. Еще одно нападение с нанесением телесных повреждений останется нераскрытым, пополнит длинный список нераскрытых уличных преступлений против личности в огромном городе.

— Хорошо хоть у вас ничего не украли, — заметил один из них, давая понять, что беседа закончена. И захлопнул блокнот. — Можете позвонить в участок позже, они присвоят вашему делу номер. Он вам понадобится для того, чтоб вам могли оплатить страховку за испорченный компьютер.

— Вот как? Спасибо. С какого вы участка?

— Мы с Чаринг-Кросс, — ответил один из констеблей.

— Хорошо, — кивнул я. — Непременно позвоню. С этим они и уехали, наверняка расспрашивать другую жертву с другой улицы.

— А вы не слишком им помогли, — с укоризной заметил Артур. — Вы совершенно уверены, что не разглядели того человека?

— Сказал бы им, если б разглядел, — довольно резко ответил я. Но было видно, он мне не поверил. Слишком хорошо знает меня Артур, подумал я. И снова возненавидел себя за то, что обманул его. Но мне определенно не хотелось «следующего раза», и я был страшно напуган, очень сильно напуган этим столкновением с молодым мистером Джулианом Трентом. На этот раз еще обошлось — я жив, да и ранения не слишком тяжелые. Могло быть значительно хуже.

Я сидел за своим столом и пытался собраться с мыслями, обрести хоть какую-то уверенность. «Будь хорошим послушным адвокатишкой», — сказал Трент. Что же это означает? Будь я по-настоящему хорошим адвокатом, то непременно рассказал бы полиции, кто на меня напал и где его искать. И тогда его бы арестовали, упекли за решетку. Но надолго ли? Да и вообще, вряд ли его приговорят к тюремному заключению только за то, что он ударил меня по ногам и разбил мой ноутбук. Кости не сломаны, никаких порезов нет, сотрясения мозга или повреждения внутренних органов тоже не наблюдается. Всего-то пара дырок в брюках и намокший в луже парик. Ему грозил штраф, самое большее — несколько дней общественных работ, этим и ограничилось бы. Ну а потом он бы мог нанести мне еще один визит. Нет уж, спасибо. Интересно, имеет ли он отношение к тому странному звонку, когда мужской голос шепотом советовал: «Делай, что тебе говорят»? Вряд ли. К чему тогда было нападать на меня?.. Что-то странное происходит, это ясно. Но что именно?..

Артур постучал в открытую дверь, потом вошел, затворил ее за собой.

— Мистер Мейсон… — начал он.

— Да, Артур?

— Можно с вами поговорить?

— Ну, конечно, Артур, — ответил я, хотя говорить с кем бы то ни было, в том числе и с ним, мне сейчас совсем не хотелось. Впрочем, останавливать его было уже поздно.

— Знаете, это совсем на вас не похоже, ну, как вы держали себя с полицией, — сказал он и вытянулся во весь свой рост, стоя перед моим столом, заваленным бумагами. — Нет, правда, совсем не в вашем характере. — Он сделал паузу. Я промолчал. — Ведь вы самый блестящий, самый умный из юниоров, который когда-либо у нас работал. И вы никогда ничего не упускаете из виду, ничегошеньки. Вы меня понимаете?

Я был польщен этими его комментариями. И пытался сообразить, что же ответить, но тут он продолжил:

— У вас неприятности, верно?

— Да нет, конечно же, нет, — ответил я. — О каких таких неприятностях вы говорите?

— Да любых, — сказал он. — Может, тут замешана женщина?

Неужели он вообразил, что на меня напал ревнивый муж?

— Нет, Артур. Никаких неприятностей. Честно.

— Вы всегда можете обратиться ко мне за помощью и советом. Я всегда присматриваю за своими барристерами.

— Спасибо, Артур. Непременно обращусь к вам, если возникнут какие неприятности. — Я посмотрел ему прямо в глаза и подумал: интересно, он догадался, что я лгу?

Артур кивнул, развернулся на каблуках и направился к двери. Отворил ее, обернулся.

— Ах да, — произнес он. — Чуть не забыл. Это пришло вам сегодня днем. — И он протянул мне стандартный белый конверт, где посередине было напечатано мое имя, а в левом верхнем углу красовалась сделанная от руки надпись: «Вручить лично».

— Спасибо, — сказал я и взял конверт. — Кто его доставил, случайно не заметили?

— Нет, — ответил он. — Сунули в почтовый ящик на входной двери.

Он выждал еще немного, но, поскольку конверта я так и не распечатал, вернулся к двери и вышел.

Несколько секунд я сидел неподвижно и смотрел на конверт. И пытался убедить себя, что это наверняка какая-нибудь записка от коллеги из другой адвокатской конторы, где речь идет о судебном деле. И, разумеется, это было не так.

В конверте находились два вложения. Сложенный пополам листок бумаги и фотография. Еще одно предупреждение, и тут я уже окончательно убедился, что все эти странные телефонные звонки и нападение на меня Джулиана Трента связаны между собой.

В центре страницы была надпись, сделанная крупными печатными буквами:

БУДЬ ХОРОШИМ ПОСЛУШНЫМ АДВОКАТИШКОЙ.

ВОЗЬМИ ДЕЛО СТИВА МИТЧЕЛЛА — И ПРОИГРАЙ ЕГО.

ДЕЛАЙ, ЧТО ТЕБЕ ГОВОРЯТ.

ИНАЧЕ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ КТО-ТО СИЛЬНО ПОСТРАДАЕТ.

А на снимке был мой семидесятивосьмилетний отец, он стоял у дверей своего домика в Нортхэмп-тоншире.

Глава 4

Дом англичанина — его крепость, так, во всяком случае, гласит пословица. И вот я засел в своей крепости, подняв мосты надо рвами и размышляя над тем, что же происходит.

В этот день я отказался от обычного своего маршрута — заглянуть по пути к остановке автобуса на Хай-Холборн в паб под названием «Грейз». Затем на автобусе под номером 521 я бы доехал до Ватерлоо, затем пересел бы в битком набитую электричку, вышел бы в Барнсе, после чего меня ждала пешая прогулка до дома. Нет, вместо этого я заказал такси, машина подъехала к дверям конторы, где я в нее и уселся, а затем прибыл целый и невредимый на Рейнло-авеню, к своему дому, своему замку.

И вот теперь сидел на барном табурете у кухонного разделочного стола и снова перечитывая четыре строки на белом листке бумаги. «ВОЗЬМИ ДЕЛО СТИВА МИТЧЕЛЛА — И ПРОИГРАЙ ЕГО». Из того, что я слышал от Брюса Лайджена, проиграть это дело не составляло особого труда. На то указывали все свидетельства и улики. Но почему кому-то так хотелось, чтоб дело было проиграно? Неужели Стив был прав, когда говорил, что его подставили?..

«ДЕЛАЙ, ЧТО ТЕБЕ ГОВОРЯТ». Означает ли это, что я должен взять дело и проиграть его, или же подразумеваются какие-то другие вещи, которые я должен сделать? И каким образом связано все это с нападением Джулиана Трента? «В следующий раз размозжу тебе башку, — сказал он. — В следующий раз оторву твои паршивые яйца». Возможно, это избиение вовсе не было продиктовано тем, что я проиграл дело самого Трента в марте. Может, все это как-то связано с делом Стива Митчелла, суд над которым должен состояться в будущем?

Но почему?

Как-то раз был у меня клиент, довольно неприятный тип, который однажды заметил мне следующее: лучше оправдания в суде за преступление может быть только одно — если за это самое преступление осудят кого-то другого. Только в этом случае, пояснил он, полиция не станет дальше копать.

«Неужели вам ничуть не жаль того беднягу, который будет отбывать срок вместо вас?» — спросил я его тогда.

«Глупости! — огрызнулся он. — Просто смешно! Да мне плевать на всех остальных, вместе взятых!»

Нет, такого понятия, как честь и элементарная порядочность, между ворами просто не существует.

Неужели примерно то же самое происходит и теперь? Засадить Стива Митчелла за убийство Скота Барлоу — и вот вам, пожалуйста, преступление раскрыто, а настоящий убийца на свободе и в шоколаде.

Я позвонил отцу.

— Слушаю? — в присущей ему сухой и официальной манере ответил он. Я так и видел — в этот момент он сидит перед телевизором в своем бунгало, смотрит вечерние новости.

— Привет, пап, — сказал я.

— А, Джеффри, — протянул он. — Ну, как дела у вас в Большом Дыме?[7]

— Спасибо, хорошо. Как ты? — То был ритуал, обмен стандартными фразами. Мы говорили по телефону примерно раз в неделю и всякий раз обменивались подобного рода любезностями. Грустно, но теперь нам было почти нечего сказать друг другу. Мы жили в разных мирах. Мы никогда не были особенно близки, а после смерти мамы отец переехал из своего родного Суррея в деревню под названием Кингс-Саттон, что неподалеку от Бэнбери. Лично мне этот выбор казался довольно странным, но, возможно, он, в отличие от меня, просто избегал воспоминаний.

— Да все то же самое, — ответил он.

— Пап, — начал я. — Понимаю, это странный вопрос, но во что ты сегодня одет?

— В одежду, — усмехнулся он. — Ту же, что и всегда. А что?

— Какую именно одежду? — спросил я.

— Зачем это тебе? — подозрительно спросил он. Оба мы знали: я склонен критиковать его сильно устаревший гардероб, а он терпеть не мог критики в свой адрес.

— Ну, просто надо знать, очень. Ну, пожалуйста! — Коричневые твидовые брюки, зеленый пуловер, под ним желтая рубашка, — ответил он.

— А в пуловере небось дырки, да?

— Не твоего ума дело, — огрызнулся он.

— Ну, скажи, есть дырка на левом локте? — не унимался я.

— Совсем маленькая, — проворчал он в ответ. — Самая подходящая одежда для дома. К чему ты вообще клонишь, а?

— Да ничего такого, просто спросил, — небрежным тоном ответил я. — Забудь. Проехали.

— Странный ты все же мальчик, — заметил он. Он часто это говорил. Я тоже считал его странным, но предпочитал держать свое мнение при себе.

— Ладно, позвоню в воскресенье, — сказал я. Я часто звонил ему по воскресеньям.

— Идет, пока, — сказал он и повесил трубку. Отец никогда не любил говорить по телефону, считал это пустопорожним занятием и норовил закончить разговор как можно скорей. Сегодня он был еще более кратким, чем всегда.

Я сидел и смотрел на снимок, зажатый в руке. Ту самую фотографию, которую прислали вместе с запиской. На нем отец стоял у двери в бунгало, и на нем были коричневые твидовые брюки, желтая рубашка и зеленый пуловер, на левом локте которого была отчетливо видна небольшая дырочка — сквозь нее просвечивала желтая рубашка, светлое пятнышко, контраст вполне заметный на более темном фоне. Снимок могли сделать прямо сегодня. Несмотря на нежелание пополнить свой гардероб обновками, отца никогда нельзя было упрекнуть в неопрятности. Грязную одежду он не носил и каждое утро надевал свежую отглаженную рубашку, полученную из местной прачечной. Хотя, возможно, у него не одна желтая рубашка, хотя лично я в этом сомневался.

Но как им, кем бы они там ни были, удалось так быстро сфотографировать отца? Ведь Джулиана Трента отпустили из кутузки только в пятницу, а Скот Барлоу был убит вчера. И снова возникал вопрос — связаны между собой эти факты или нет?..

Брюс Лайджен так до сих пор и не звонил. И я не знал, было предъявлено Стиву Митчеллу обвинение в убийстве или нет. А следовало бы знать, раз уж мне столь настойчиво советовали проиграть его дело в суде.

И тут, словно по подсказке, зазвонил телефон.

— Алло? — ответил я, сняв трубку.

— Джеффри? — голос на этот раз вполне знакомый.

— Брюс! — ответил я. — Ну, какие новости?

— Еду ужинать с женой, — сказал он. — Обвинение в убийстве Стиву Митчеллу предъявлено ровно в шесть вечера. А завтра в десять утра он должен быть в суде.

— В каком суде?

— В местном, в Ньюбери, — ответил Брюс. — И против него наверняка возбудят уголовное дело. И никакой провинциальный суд не отпустит подозреваемого в убийстве под залог. Я, конечно, подам прошение, но шансов практически никаких. Особенно с учетом того, каким жестоким способом было совершено убийство. Ужас…

— Да, — ответил я. — Согласен. Но никогда не знаешь наверняка, вдруг повезет. — Согласно английскому законодательству, все обвиняемые имеют право подать прошение об освобождении под залог. И причина отказать им в этом должна быть очень веская. В данном случае причиной для отказа могла служить особая жестокость, с которой было совершено убийство. Человек, способный на такое, опасен для общества. Он мог снова совершить нечто подобное. Или же, учитывая серьезность обвинения, просто податься в бега. Так или иначе, но я был готов побиться об заклад, поставить на кон всю свою зарплату за год, что завтра судья решит оставить Стива Митчелла под арестом.

— Мистер Митчелл настаивает, чтоб его защищали именно вы, — сказал Брюс Лайджен.

Вот ирония судьбы, подумал я. Неужели и Стив хочет, чтоб я проиграл?

— Я всего лишь юниор, — ответил я. — Положение Стива Митчелла обязывает привлечь королевского адвоката.

— А он твердит, что хочет только вас. Верит, что только вы можете его вытащить, — заметил Брюс.

Если б даже я и хотел возглавить сторону зашиты, ведущий процесс судья наверняка станет задавать каверзные вопросы на тему того, как именно я собираюсь усилить эту сторону, особенно на переднем фронте. И дело кончится тем, что он в завуалированной форме потребует привлечь королевского адвоката.

Лучшее, на что я мог рассчитывать, — так только быть назначенным помощником королевского адвоката по этому делу. Только в этом случае на меня взвалят большую часть черновой работы. А вот добиться освобождения из-под стражи шансов почти никаких. К тому же именно на меня взвалят всю вину, если нашего клиента признают виновным. Такова печальная участь юниора.

О чем я вообще думаю?.. Мне никак нельзя участвовать в этом деле. Закон не позволит.

Делай, что тебе говорят. В следующий раз размозжу тебе башку. Оторву твои паршивые яйца. Иначе кое-кто сильно пострадает.

О, черт! Что же делать?

— Вы меня слушаете? — раздался в трубке голос Брюса.

— Простите, — пробормотал я. — Просто задумался на секунду.

— Я свяжусь с вашим секретарем, как только делу присвоят номер, — сказал он.

— Прекрасно, — ответил я. Нет, это сумасшествие какое-то! — Послушайте, Брюс, — продолжил я, — не могли бы вы позвонить завтра и рассказать, как все прошло. И куда после суда отправят Митчелла. Хочу подъехать и поговорить с ним.

— Хорошо, — медленно произнес он. — Думаю, все будет в порядке. — По тону Брюса я понял, такой расклад совсем его не устраивает.

Тот еще фрукт, подумал я. Кто, как не я, дал ему клиента с именем, а теперь он вцепился в него обеими руками и не желает ни с кем делиться.

— Послушайте, Брюс, — начал я. — Поймите меня правильно, я вовсе не собираюсь отнимать у вас клиента, которого, кстати, сам же и нашел. Но мне необходимо поговорить со Стивом Митчеллом, и, возможно, не раз. Если он согласится, а у меня нет ни малейшего желания его переубеждать, вы будете защищать его и на процессе тоже. И прошу я вас только об одном: предварительно проконсультироваться у нас в конторе, вне зависимости от того, кто будет вести дело, вы или я. Мне кажется, так будет честно?

— О да, разумеется, — ответил он. Тут же поджал хвост. Может, он вдруг решил, что Стив Митчелл является моим другом и что, если я вмешаюсь, ответчик тут же пошлет мистера Брюса Лайджена самого куда подальше. Это я нужен Брюсу, а не наоборот.

— Вот и славно, — заметил я. — Так я жду вашего звонка.

— Конечно, — ответил он. — Позвоню сразу же после предварительных слушаний.

— Договорились, — сказал я. — А теперь поезжайте и наслаждайтесь ужином. И передайте мои поздравления жене.

— Обязательно, — ответил он. — Непременно передам.

Наутро ровно в десять в суде Ныобери начались предварительные слушания и, как и следовало ожидать, меру пресечения Стиву Митчеллу не изменили. В дневных новостях сообщили, что он был немногословен, назвал лишь свое имя и адрес. Никаких жалоб не подавал, ни о чем не просил. В конце ведущий заявил, что Митчелл останется в тюрьме Буллинтдон неподалеку от Байсестера и что через семь дней он должен предстать перед королевским судом Оксфорда.

Я смотрел телевизор в конференц-зале нашей конторы. Процесс о преступном заговоре с целью мошенничества, где я выступал на стороне обвинения, закончился неожиданно быстро, едва успев начаться в десять тридцать. Смирившись с неизбежным, братья признали себя виновными в надежде получить меньший срок. Судья, немного растерявшись, поблагодарил и распустил жюри присяжных, а затем объявил перерыв в судебном заседании. Нам предстояло собраться снова в пятницу, в десять утра, для вынесения приговора.

Я остался доволен. Любая победа приятна, особенно та, где ответчики резко меняют свои показания под давлением фактов, собранных стороной обвинения. Сам я далеко не был уверен, что мне бы удалось убедить в виновности братьев жюри присяжных. За меня все сделали обвиняемые. Поверив, что шансов оправдаться нет, они прыгнули прежде, чем их подтолкнули. Но больше всего радовал меня тот факт, что теперь у меня образовались две свободные недели, которые я рассчитывал провести в королевском суде Блэкфрайерс. А такая удача выпадает довольно редко. Обычно дела наслаиваются одно на другое, не давая никакой передышки. Прямо как в конце семестра в колледже.

Когда я вернулся в контору после суда, Артура нигде видно не было. Но потом, возвращаясь из конференц-зала к себе, я увидел его в секретарской.

— Артур, — сказал я, — тут может позвонить некий мистер Брюс Лайджен. Солиситор из Ныобери. Он защищает Стива Митчелла.

— Жокея? — спросил Артур.

— Да, именно его, — ответил я. — Хочет, чтоб я был его советником.

— Уверен, мы найдем ему королевского адвоката, — сказал Артур. Он не хотел меня обидеть, просто смотрел на вещи реалистично.

— Я так и сказал мистеру Лайджену. Артур кивнул и что-то записал в блокнот.

— Готов ответить на его звонок.

— Спасибо, — сказал я и прошел к себе в кабинет.

И уже оттуда позвонил Брюсу Лайджену. Он оставил мне текстовое сообщение после слушаний, но я хотел от него большего.

— Брюс, — сказал я, когда он ответил, — мне необходимо побывать на месте преступления. Сможете договориться с полицией? — Адвокаты ответчиков имели полное право осмотреть место преступления, но только предварительно уведомив полицию. И после того, как там были собраны все вещественные доказательства.

— Со мной или без меня? — спросил он.

— Как хотите, — ответил я. — Но только желательно поскорей.

— Это означает, что вы будете его защищать, так? — спросил он.

— Нет, не так, — сказал я. — Пока нет. Просто это поможет мне кое в чем разобраться.

— Но доступ имеют только его официальные представители, — возразил Брюс.

Я это знал.

— Если ничего не говорить полиции, они никогда не узнают.

— Ладно, — нерешительно протянул он. Было ясно: Брюс в смятении. Причем не он один.

— И еще, можете организовать мне встречу с Митчеллом в Буллингдоне?

— Но вы же не… — Он осекся. — Думаю, это возможно, — выдавил он.

— Хорошо, — весело сказал я. — Завтра было бы в самый раз.

— Ладно, — повторил он. — Тогда я вам сообщу. Мне явно повезло с этим Брюсом. Он так рвался защищать знаменитого клиента, что был рад закрыть глаза на целый ряд нарушений, пусть совсем и незначительных на первый взгляд. Сам же я решил пока не говорить Артуру, что происходит. Он бы наверняка проявил меньшую гибкость.

И вот назавтра в полдень я встретился со Стивом Митчеллом в Буллингдонской тюрьме и нашел его в крайне возбужденном состоянии. Машины у меня в ту пору не было, я считал расходы на нее неоправданными, особенно с учетом всех этих ужасных пробок и все возрастающей платы за парковку в Лондоне. И вот мне пришлось расстаться чуть ли не с половиной своих сбережений, чтобы в офисе «Герц», что на Фуллхем-Пэлис-роуд, взять автомобиль напрокат. На этот раз они выдали мне «Форд Мондео» бронзового цвета, который быстро, как птица, домчал меня до Оксфордшира, лихо преодолев миль пятьдесят или около того.

— Господи, Перри, — пробормотал Стив, входя в тюремную комнату, предназначенную для свиданий адвокатов со своими клиентами. — Забери меня из этого проклятого места.

— Попытаюсь, — ответил я. Как-то не хотелось сразу разрушать его надежды.

Он нервно прошелся по комнате.

— Не делал я этого, черт побери! — воскликнул он. — Богом тебе клянусь!

— Ты лучше присядь, — мягко посоветовал я. И он перестал метаться по комнате и нехотя опустился на серый металлический стул у такого же серого стола, а я уселся на стул напротив. Эти чисто функциональные предметы мебели были надежно привинчены болтами к голому и серому бетонному полу. Площадь помещения составляла около восьми квадратных футов, стены выкрашены тошнотворно-кремовой краской. Единственным источником света служила большая энергосберегающая флуоресцентная лампа над головой, заключенная в железную сетку-абажур. Размещалась она в центре потолка. Абсолютно никаких расходов на уют и комфорт.

— Я этого не делал, — повторил он. — Я уже говорил тебе, меня подставили!

И я ему верил. В прошлом бывали у меня клиенты, которые клялись и божились, что ни в чем не повинны, что их подставили, оклеветали, и опыт научил меня не верить большинству из них. Один из клиентов как-то поклялся даже жизнью матери, что и не думал поджигать свой дом ради получения страховых выплат. А позже эта самая мамаша созналась в том, что они сделали это вместе, по обоюдному согласию. И когда она давала показания в суде против сына, тот на весь зал прокричал, что убьет ее. Так он ценил жизнь своей мамочки.

Но в случае со Стивом у меня были основания верить ему.

— Кто тебя подставил? — спросил я.

— Понятия не имею! — ответил он. — Ты должен выяснить.

— Кто такой Джулиан Трент? — спокойно спросил его я.

— Кто?

— Джулиан Трент.

— Не знаю такого. Никогда не слышал.

Ни тени сомнения в голосе, ни малейшего намека, что он лжет. Задавая людям вопросы, я почему-то верил в то, что способен отличить правду от лжи. Нет, конечно, и я не безупречен. Часто верил людям, которые мне лгали, а иногда вдруг оказывалось, что те, которые, как мне казалось, лгали, на самом деле говорили правду. Тут два варианта. Или же Стив абсолютно честен со мной, или же он один из самых искусных лжецов, которых мне доводилось видеть.

— Кто он? — спросил Стив.

— Да, в общем-то, никто, невелика птица, — ответил я. Пришел мой черед врать. — Просто стало интересно, знаешь ты его или нет.

— А я должен знать?

— Совсем не обязательно. — И я решил сменить тему. — Почему полиция считает, что именно ты убил Скота Барлоу?

— Просто считает, и все. — И он беспомощно развел руками.

— Но ведь у них должны быть доказательства, улики, — заметил я.

— Получилось, что мои чертовы вилы проткнули этого маленького ублюдка. — Наверное, подумал я, полиции не слишком понравилось, что Стив называет Барлоу «маленьким ублюдком». — На кой хрен мне убивать этого урода своими же вилами? Что я, дурак, что ли? А если б даже и убил, то забрал бы эти чертовы вилы домой.

— Что еще у них есть? — спросил я.

— Ну, еще говорили, будто пятна его крови и его волосы нашли у меня в машине. И еще его кровь на моих ботинках. Чушь это все, ерунда собачья! Сроду в его дом не заходил!

— А где ты был, когда его убили? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Они ведь не сказали, когда именно он помер. Но спрашивали, что я делал в понедельник между часом дня и шестью вечера. Ну и я сказал, что участвовал в скачках в Лад-лоу. А на самом деле нет. Скачки отменили, потому что все скаковые дорожки на хрен затопило.

Вот уж действительно тупость, подумал я. Ложь в полиции не приветствуется. К тому же проверить, был он там или нет, не составляло труда.

— Тогда где же ты был? — спросил я.

Ему явно не хотелось отвечать на этот вопрос, но я терпеливо ждал.

— Дома, — выдавил он наконец.

— У себя дома? — решил уточнить я.

— Ага, — ответил он. — Сидел дома, весь день книжку читал.

А вот теперь он лжет. Точно. И мне это не понравилось.

— Плохи дела, — заметил я. — Вот если б с тобой был кто-то, мог подтвердить… Тогда у тебя было бы алиби.

Он молчал.

— Тебе известно, что означает слово «алиби»? — спросил я. Он отрицательно помотал головой. — Латинское слово. И означает оно «где-то еще». Твердое алиби есть доказательство невиновности. — Я решил немного разрядить обстановку. — Даже ты, Стив, не можешь находиться сразу в двух местах. Так ты уверен, что весь день пробыл в одиночестве?

— Ну, ясное дело! — обиженно воскликнул он. — Ты что же, хочешь сказать, я вру? — Он вскочил и уставился на меня.

— Да нет, конечно, — ответил я. Но он лгал. Это точно. — Просто хочу убедиться, что ты все правильно помнишь.

Мне хотелось, чтобы он сел напротив. Но Стив снова принялся метаться по комнате, точно разъяренный тигр в клетке.

— Я скажу тебе, что помню, — сказал мне в спину. — Помню одно: что никогда не был в доме Скота Барлоу. Ни в понедельник. Ни когда-либо еще. Я даже не знаю, где живет этот ублюдок!

— Ну а как же текстовое сообщение? — спросил я. — То, где говорится, что ты придешь и разберешься с ним?

— Да не посылал я никаких чертовых сообщений! — воскликнул он. — И уж тем более — ему!

Определенно в полиции уже имеются распечатки его телефонных переговоров.

Он резко развернулся и уселся напротив.

— Что, плохи мои дела, да? — спросил он.

— Плохи, Стив. — Какое-то время мы сидели молча. — Кому была выгодна смерть Скота Барлоу? — спросил его я.

— Рено Клеменсу, кому ж еще! Небось сидит и ржет, живот надорвал от радости. Потому как Барлоу мертв, меня упекли за решетку, стало быть, соперники ему больше не помеха.

Вряд ли, подумал я, Клеменс решился бы на столь жестокое и дерзкое убийство — и все ради того, чтоб избавиться от главных соперников в скачках. Но разве не было случая, когда по той же самой причине один из спортсменов, конькобежец, пытался сломать ногу своему сопернику?..

— Я этого не делал, ты знаешь, — он поднял на меня глаза. — И еще не могу сказать, что сильно сожалею о его смерти.

— Что за кошка между вами пробежала? — спросил я. — Почему ты его так ненавидел? — Я решил, что не стоит расспрашивать его о том инциденте в душевой в Сэндоуне. Не сейчас. Будет куда как лучше, если пока никто не будет знать о том, в каком состоянии нашел я там Скота Барлоу и что он мне сказал.

— Да, ненавидел. За то, что он подлый маленький ублюдок.

— И в чем же заключалась его подлость? — спросил я.

— Да просто подлый, и все!

— Послушай, Стив, — начал я, — если хочешь, чтоб я действительно тебе помог, расскажи все. Так в чем заключалась его подлость?

— Он доносил стюартам, если кто из нас делал что-то не так.

— А ты откуда знаешь? — спросил я. — Он и на тебя тоже доносил?

— Кому? Стюартам?

— Да, именно им, — продолжал я гнуть свою линию.

— Нет, на меня нет, — протянул он. — Но все равно был маленьким подлым ублюдком!

— Но почему? — закричал я, теряя уже всякое терпение.

Он снова поднялся из-за стола, отвернулся, избегая смотреть мне в глаза.

— Да потому, — хриплым шепотом выпалил он, — этот гад сказал моей чертовой жене, что у меня любовница.

Ах, вон оно что, подумал я. Да, это повод для ненависти. Стив же, не оборачиваясь, продолжил:

— И она уехала и забрала с собой ребятишек.

— Ага…

— А откуда Барлоу узнал, что у тебя любовница? — спросил я.

— Да она ему сестра, — просто ответил он.

— Полиция об этом знает?

— Надеюсь, что нет, черт побери, — ответил он и резко развернулся лицом ко мне. — Получается, что мотив у меня был, верно?

— И когда же все это началось? — спросил я.

— Давно. Несколько лет назад.

— И у тебя до сих пор роман с сестрой Барлоу?

— Да нет, погуляли и разбежались, — ответил он. — Давно все кончилось, но Натали, моя жена, так и не вернулась. Уехала, а потом выскочила замуж за какого-то чертова австралийца, и вот теперь они живут в Сиднее. С моими ребятишками. И как, спрашивается, я могу с ними видеться, если они на другом конце света? Во всем виноват этот ублюдок Барлоу!

Я подумал, что жюри присяжных вряд ли согласится с этим его утверждением.

— Ну а почему на вилах оказались корешки от чеков по ставкам? — спросил я.

— Я тут ни при чем, — ответил Стив.

— Но на них твое имя, — заметил я.

— Да, и было бы очень глупо оставлять их на этих чертовых вилах, если б это я убил ими Барлоу. Я ведь еще не окончательно рехнулся. Ясное дело, что подстава. Неужели не видно?

В полиции наверняка сочли Стива полным идиотом, если все их доводы в пользу его виновности строились на этих уликах. Впрочем, подумал я, возможно, у них есть и какие-то другие улики, о которых мы пока что не знаем. Узнаем лишь при ознакомлении с делом, перед началом слушаний, а пока что можно только догадки строить. Как бы там ни было, но материалы дела следует просмотреть перед судом очень тщательно.

— А кстати, это были именно твои чеки? — спросил я. Оба мы знали, что жокеи не имеют права делать ставки на лошадей, это условие было обговорено отдельным пунктом в лицензии.

— Может, и мои, — ответил он. — И если да, то моего имени на них быть никак не должно. Я не такой дурак! — Он рассмеялся. — Впрочем, сейчас это меньше всего меня волнует.

— Это правда, что Барлоу шарил в карманах других жокеев, искал чеки? — спросил я.

— Ну, не знаю, — протянул он. — Сомневаюсь. Наверное, сам и распустил эти слухи. — Он, усмехаясь, смотрел на меня. — Да чего я только не наговорил, лишь бы нагадить этому уроду.

Получалось, что Стив Митчелл, а вовсе не Скот Барлоу был на самом деле подлым маленьким ублюдком.

— Надеюсь, его убили не из-за этих слухов, — сказал я.

Стив снова поднял на меня глаза.

— Черт, ну и влип, мать его! — пробормотал он.

Глава 5

Во вторник вечером я поехал повидаться со своим тренером, Полом Ньюингтоном.

А Стива Митчелла оставил в тюрьме Буллинг-дон в крайне угнетенном состоянии духа.

— Когда сможешь вытащить меня отсюда? — спросил он, пожимая мне руку.

— Не знаю, Стив, правда, не знаю, — ответил я. — Вряд ли тебя отпустят под залог, ведь ты обвиняешься в убийстве.

— Но я этого не делал! — наверное, уже в сотый раз произнес он.

— А вот в полиции считают иначе, — сказал я. — И, боюсь, в суде поверят скорее им, нежели тебе.

— Но ты хоть попытаешься? — с надеждой спросил он.

Лично я считал эти попытки напрасной тратой времени.

— Заставлю Брюса Лайджена подать еще одно прошение, — сказал я.

— Нет, лучше уж ты сам этим займись, — потребовал Стив.

Я-то знал: это не самая лучшая идея для барристера — появляться на слушаниях по рассмотрению прошения о выходе под залог. Подобное появление всегда производит впечатление чрезмерного усердия, что само по себе подозрительно. При этом в глазах суда ответчик выглядит еще более виновным. Порой одного этого факта бывало достаточно, чтоб отказать в удовлетворении прошения. А уж когда речь идет о жестоком убийстве… Скорее у курицы зубы вырастут, чем Митчелла отпустят под залог.

— Не думаю, что здесь есть хоть какая-то разница, — пробормотал я в ответ.

— Так когда же я выйду отсюда? — В голосе Стива звучало отчаяние.

— Послушай, Стив, — осторожно начал я, — думаю, тебе надо набраться терпения и подготовиться к долгому пребыванию здесь. Судебное заседание назначат не раньше чем через полгода, так что просидеть придется еще как минимум год.

— Целый год! — воскликнул он и побледнел. — О господи! Да я тут с ума сойду!

— Постараюсь вытащить тебя как можно скорей, но не хочу слишком обнадеживать.

Я смотрел на Стива — тот стоял, сгорбившись, опустив голову, и от этого казался еще меньше ростом. Может, он и был самонадеянным и эгоистичным типом, раздражавшим любого, кто с ним сталкивался, но в то же время он, вне всякого сомнения, был одним из лучших в своей нелегкой и выматывающей все силы профессии. Он был безобидной жертвой неведомых мне обстоятельств и уж никак не убийцей — в последнем я был совершенно уверен. И не заслуживал, чтоб его держали в этом кошмарном месте.

Мне даже показалось — Стив вот-вот расплачется. Возможно, впервые за все время он осознал, в какую попал переделку, и радоваться тут определенно было нечему.

Мне страшно не хотелось оставлять Стива в таком состоянии. За годы работы мне приходилось оставлять своих клиентов в тюрьме, и спектр их эмоций отличался невероятным разнообразием — от бешеной ярости до полного равнодушия. Видеть это было нелегко, но впервые за все время я разделял гнев своего клиента. Так, погоди минутку, сказал я себе, он ведь никакой не твой клиент и быть им не может.

Я всегда радовался, когда удавалось вырваться с работы и приехать к Полу Ньюингтону. Он совсем не похож на тех людей, с которыми мне приходится общаться ежедневно. Начать с того, что я, кажется, ни разу не видел его в галстуке и почти никогда — в пиджаке. Дома он обычно носил синие джинсы с протертыми коленями и обмахрившимися внизу брючинами. А сегодня по случаю моего приезда вырядился в черный свитер с надписью «Motorhead», выведенной зигзагообразными, похожими на молнии, буквами. На мой взгляд, не самый лучший выбор, когда принимаешь владельца одной из лошадей.

Но именно поэтому, наверное, он мне и нравился. Пол говорил: лошадям плевать, в чем он к ним выходит, пусть даже в домашнем халате и тапочках. Так к чему выряжаться перед владельцами? И я проявил такт и не стал напоминать ему, что не лошади платят ему за содержание, питание и тренировки. Кстати, то была одна из причин, по которой ему так и не удалось добиться больших достижений. Богатые владельцы любят, когда ими восхищаются, когда тренеры проявляют к ним особое почтение. А богатые владельцы всегда покупают лучших лошадей.

И вот Пол постепенно растерял своих богатых владельцев, они разбежались к другим тренерам, более почтительным и сговорчивым. Сам я дважды подавлял такое желание, уж очень мне нравилась непринужденная атмосфера его хозяйства. Полная противоположность столь хорошо знакомой мне, строгой и формальной обстановке в залах суда.

Мы с Полом обошли денники, кругом суетились конюхи: вычищали навоз, раздавали лошадям корм, наливали свежую воду. Сэндмен выглядел просто чудесно — золотисто-коричневая шкура отливала блеском, никаких признаков усталости или травм от последних субботних скачек в Сэндоуне.

Я подошел, похлопал его по шее.

— Хороший мальчик, — тихо произнес я. — Кто тут у нас хороший мальчик, а?

Он шумно выдохнул через крупные ноздри, затем повернул голову, посмотреть, нет ли для него чего-нибудь вкусненького. Я никогда не приходил в конюшню, не набив предварительно карманы яблоками, и сегодняшний день не был исключением. И вот Сэндмен благодарно принял угощение, а затем стал шумно жевать, роняя слюну и огрызки яблока на подстилку. Я еще раз потрепал его по холке, отчего он тут же поднял морду, а затем опустил, словно соглашаясь со мной. И мы с Полом отошли.

— Увидимся утром, мальчик мой, — сказал я напоследок, уже выйдя в проход. Меня часто занимал один вопрос: осознают ли братья наши меньшие всю глубину человеческой привязанности к ним?..

Как всегда, Лаура, жена Пола, приготовила нам ужин. И вот мы уселись на кухне за белый сосновый стол и начали с аппетитом поглощать ее знаменитые макароны с сыром и луком. Вскоре разговор неизбежно перешел к самой животрепещущей теме в мире скачек.

— Как думаешь, это он убил? — спросил Пол.

— Кто? Стив Митчелл?

— Угу, — пробормотал он, запихивая в рот очередную порцию пасты.

— Ну, во всяком случае, улики говорят имено об этом, — ответил я.

— Куда только катится наш мир? — философски заметил он. — Знаешь, когда я еще только учился держаться в седле, такое понятие, как дружба, не было пустым звуком.

Пол до сих пор носит розовые очки, ударяясь в воспоминания о добрых старых временах, подумал я. Соперничество между жокеями существовало всегда и порой принимало саые жестокие формы. И, кажется, еще в девятнадцатом веке, во времена великого Фреда Арчера, заставить соперника опоздать на поезд и пропустить тем самым скачки было весьма распространенной практикой, не менее действенной, чем просто обогнать его на пути к финишу.

— Ну а сам-то ты как думаешь? Он это или нет? — спросил я Пола.

— Откуда мне знать, — проворчал он. — Тебе виднее, ты его адвокат.

— Только полный идиот мог оставить все эти улики, — сказал я. — Орудие убийства принадлежало ему и осталось в теле жертвы. В тот самый день Стив отправил Барлоу текстовое сообщение, где говорилось, что он приедет и разберется с ним.

— А мне казалось, Стив Митчелл куда как умней, — качая головой, заметил Пол. Он уже вынес приговор обвиняемому, не дождавшись вызова свидетелей зашиты.

— Лично я не уверен, — сказал я. — В деле много вопросов, которые пока что остаются без ответа.

— Но если не он, тогда кто? — спросил Пол. — Все знают, что Митчелл терпеть не мог Барлоу. Эти двое всегда ненавидели друг друга.

— Рено Клеменс мог таким образом устранить главных соперников, — заметил я. — Ему прямая выгода.

— Да будет тебе! — воскликнул Пол. — Может, Рено и чертовски хороший жокей, но уж никак не убийца. Да у него просто ума на это не хватит!

— У него могли быть помощники, которым ума не занимать, — возразил я.

Пол лишь отмахнулся и наполнил вином бокалы.

— Случайно не знаешь человека по имени Джулиан Трент? — спросил я его, воспользовавшись паузой.

— Нет, — ответил Пол. Лаура тоже покачала головой. — Он что, жокей?

— Нет, — сказал я. — Ладно, неважно. Просто к слову пришлось.

— Кто он такой? — спросил Пол.

— Да один из бывших моих клиентов. Пару раз его имя всплывало в связи с Барлоу, вот я и спросил, может, ты его знаешь. А так — неважно…

Минуту-другую мы молчали, целиком сосредоточившись на еде.

— А тебе известно, почему Барлоу и Митчелл так ненавидели друг друга? — спросил я.

— Вроде бы тут замешана сестра Барлоу, — неуверенно произнес Пол. — Вроде бы у Митчелла был с ней романчик или что-то вроде.

— Стыд и позор! — неожиданно встряла Лаура.

— Почему? — спросил я ее.

— А ты что, ничего не знаешь? — И, заметив недоумение в моем взгляде, Лаура продолжила: — Да она покончила с собой, в июне!

— Как? — воскликнул я, удивленный тем, что Стив Митчелл не удосужился упомянуть об этом.

— На вечеринке, — ответила Лаура. — Видно, пребывала в депрессии и ввела себе огромную дозу обезболивающего.

— Но где она его раздобыла, это обезболивающее? — спросил я.

— Да она была ветеринаром, — пояснил Пол. — Специализировалась как раз на лошадях.

— Где?

— В Лэмбурне, — ответил Пол. — Работала там в ветеринарной клинике, большинство местных тренеров к ней обращались. Была, что называется, членом команды.

— Да ты должен помнить, — заметила Лаура. — По телевизору и в газетах подняли такой шум, только об этом и писали.

— В первой половине июня меня здесь не было, — сказал я. — Так что пропустил. — Я выезжал на Гибралтар к своему клиенту, обвиненному в отмывании денег. Длинная рука английских законов дотянулась и туда. — И на чьей же вечеринке это случилось?

— У Саймона Дейси, — ответил Пол. Я снова удивился.

— Он тренер, — пояснил Пол. — Специализируется на гладких скачках. Переехал в Лэмбурн из Миддлхема, что в Венслидейле, лет пять тому назад. — Наверное, поэтому я о нем не слышал. — Закатил прием в честь победы в Дерби. Ну, знаешь, с участием Перешейка.

Ну, конечно же, я слышал о Перешейке! Самая дорогая скаковая лошадь в мире. Приз «Лошадь года» среди двухлеток; в этом сезоне, в мае, завоевал главный приз «Две тысячи гиней» в Ньюмаркете. В июне выиграл Дерби в Эпсоме, в прошлом месяце — Кубок производителей в Санта-Ане в Калифорнии.

— Должно быть, гости повеселились на славу, — не слишком удачно пошутил я.

— Да ничего подобного! — на полном серьезе возразила Лаура. — Мы были на той вечеринке. Знакомы с Саймоном еще по Йоркширу. А Пол работал у него помощником, когда еще только начинал. Вечеринку он закатил грандиозную. В саду накрыты огромные столы, живая музыка и все такое. И было очень весело. По крайней мере, до тех пор, пока не нашли Милли Барлоу.

— Где ее нашли? — спросил я.

— В доме, — ответил Пол. — Наверху, в одной из спален.

— Кто нашел?

— Понятия не имею, — ответил Пол. — Прибыла полиция, и в девять праздник закончился. А начался днем. Воскресный ленч и все такое.

— И что же сделала полиция? — спросил я.

— Да ничего особенного. Переписали имена гостей, а потом всех отпустили домой. Большинство из нас в дом вообще не заходили. Искали свидетелей, которые видели Милли последними, но мы даже не знали, как она выглядит. И поспешили убраться оттуда как можно скорей.

— Так они были уверены, что это самоубийство? — спросил я.

— Ну, так все думали.

— И отчего же она пребывала в депрессии?

— С чего это ты вдруг так заинтересовался? — спросил Пол.

— Подозрителен по натуре, — усмехнулся я. — Одна насильственная смерть в семье — это несчастье. А две за пять месяцев могут быть чем-то большим, нежели просто совпадением,

— Bay! — протянула Лаура, в глазах ее сверкало любопытство. — Так ты что же, хочешь сказать, что Милли тоже убили?

— Нет, конечно, — ответил я. — Просто любопытно знать, точно ли было установлено, что она покончила с собой. И почему.

— Не знаю, — сказала она. — Не знаю даже, проводилось ли дознание.

Я никогда не слышал и не читал об этом деле, но знал, что судебная система коронеров,[8] как и другие аналогичные наши системы, временами работает медленно, без огонька. Расследование таких дел может тянуться несколько месяцев, даже лет. И я решил, что надо бы пошарить в Интернете.

— Ну и как моя лошадка? — спросил я, решив сменить тему.

— Толстая и медлительная, — со смехом заметил Пол. — Словом, вся в хозяина.

И я поднял тост за нашу медлительность и толщину и добавил к своему весу еще несколько унций, выпив красного вина и с аппетитом съев вторую порцию пасты.

Я просто обожаю скакать на лошади холодным бодрящим утром, когда изо рта идет пар, а землю покрывает белый иней, поблескивает в ярких лучах солнца. Жаль, что эта пятница выдалась совсем другой. Дождь как зарядил с ночи, так и не унимался, крупные капли звучно стучали по шлему, падая с высоты.

Мы с Сэндменом шли под шестым номером в конюшнях Пола, насчитывающих десять лошадей. Мы продвигались через деревеньку под названием Грейт-Мильтон к тренировочному загону, что располагался за ее пределами, и металлические подковы цокали по выложенным гравием дорожкам. И лошади, и всадники промокли, едва успев выехать с территории конюшен, светать начало ровно в семь тридцать, и теперь вода медленно сбегала холодными струйками прямо за воротник моей так называемой водонепроницаемой ветровки. Но мне было плевать, и Сэндмену — тоже. Я чувствовал под собой его ходящие буграми мышцы. Он точно знал, для чего его вывели из стойла в дождь и холод, знал, куда мы направляемся. И оба мы испытывали радостное предвкушение, зная, что скоро полетим галопом под этим дождем.

Ветер рвал куртку, холодные капли жгли лицо, но ничто не могло стереть улыбки с лица, когда мы с Сэндменом пустились наконец галопом со скоростью около тридцати миль в час. Причем я с трудом сдерживал Сэндмена, так и рвавшегося прибавить ходу. Он полностью восстановился после изнурительных скачек в прошлую субботу, и ему, как и мне, не терпелось выйти на дорожку ипподрома.

Сам Пол тоже был в седле и смотрел, как мы летим навстречу ему. Я пытался следовать его инструкциям. Равномерный галоп в три четверти, сказал он, держаться бок о бок с другими лошадьми. Он не велел мне стремиться к финишу, просил не переутомлять лошадь. Я старался следовать всем этим его требованиям, но чувствовал, что Сэндмен подо мной так и рвется вперед, хочет, как всегда, опередить других скакунов. Я еще крепче натянул поводья, стараясь сдержать его. Несмотря на панибратские манеры Пола в отношениях с владельцами, он все равно оставался великим тренером скаковых лошадей, и последние крайне редко подводили его во время соревнований из-за недостатка или переизбытка тренировок. А потому я никогда не подвергал сомнению его рекомендации.

Я еще сильней натянул поводья и пустил Сэндмена рысью. И по-прежнему улыбался во весь рот. Что за замечательный способ выбить всю эту судебную пыль и паутину из души и головы. Я гонял Сэндмена круг за кругом, пока он остывал, другие лошади тоже перестали галопировать. А затем все мы выехали на дорогу, сбегающую с холма, и направились обратно в деревню, к конюшням Пола.

Оксфордшир понемногу оживал, движение становилось все более интенсивным. Мимо нас с нетерпеливыми гудками проносились автомобили, стремясь влиться в настоящую реку машин на автомагистрали под номером 40, что вела к Лондону. И я подумал: господи, до чего же мне повезло, что хотя бы временами я могу сбегать от этой сумасшедшей, бурлящей и изнуряющей городской жизни. Нет, определенно, такие вылазки надо делать чаще. Жить здесь, в сельской Англии, — это счастье. Казалось, меня отделяют от бейсбольных бит и разбитых вдребезги компьютеров миллионы миль. Возможно, подумал я, мне следует окончательно поселиться здесь, и все будет хорошо.

Но эти сладкие мои мечты длились недолго, вплоть до того момента, как все мы дружной кавалькадой въехали во двор перед конюшнями Пола. Я едва спешиться успел, как из дверей дома выбежала Лаура.

— Тебе звонил некий мистер Лайджен, буквально пять минут назад, — сказала она, а я повел Сэндмена в денник. Лаура шла за нами. — Он просил передать, чтобы ты срочно позвонил ему, как только вернешься.

— Спасибо, — сказал я. А про себя подумал: интересно, откуда это Лайджен узнал, где я нахожусь? Взглянул на часы. Без десяти девять.

Я снял с Сэндмена уздечку и седло, выложил их на сухой коврик.

— Ты уж извини, старина, — сказал я ему. — Вернусь и закончу с тобой. Подожди чуток.

Закрыл дверь и прошел в дом, к Лауре на кухню, оставляя на чистом плиточном полу мокрые следы.

— Брюс, — начал я, как только он ответил, — откуда вы узнали, где я?

— Ваш секретарь сказал, что сегодня вас в суде не будет и что вы сами предупредили его, что и в контору не придете. Ну а потом он сказал, что вы, наверное, отправились навестить свою лошадку. — Я прямо так и слышал при этом голос Артура. — Ну а потом было совсем просто. Посмотрел на сайте «Рейсинг пост», кто ваш тренер, и нашел адрес и телефон.

Если уж Брюс Лайджен так легко меня нашел, то для молодого Джулиана Трента это вообще не составит труда. Или для того, кто стоит за этим поганцем Трентом и нашептывает в телефон угрозы. Мне следует быть осторожнее.

— И часто вы посещаете этот сайт? — спросил я Лайджена.

— Да все время, — радостно ответил он. — Обожаю скачки.

— Только не говорите мне, что когда-нибудь ставили на Скота Барлоу или Стива Митчелла и проигрывали или выигрывали, — заметил я. — Знать этого не желаю. — Другим тоже ни к чему это знать.

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул он. — Даже не подумал об этом.

— Так в чем, собственно, дело? — спросил я. — Чем могу помочь?

— На самом деле это я могу помочь, — ответил он. — Удалось договориться об осмотре места происшествия.

— Отлично, — сказал я. — Когда?

— Сегодня, — ответил Брюс. — В полиции сказали, что мы можем подъехать туда к двум. Но вот только без их сопровождения никак нельзя.

Что ж, это нормально, подумал я. Удивительно, что ему вообще удалось так быстро договориться.

— Прекрасно, — заметил я. — Где это?

— В Грейт-Щеффорд, — ответил он. — Маленькая деревенька между Лэмбурном и Ньюбери. На доме вывеска «Коттедж «Жимолость». — Да, не слишком сочетается с кровавым убийством, которое там произошло, подумал я. — Там и встретимся, в два, да?

— А паб в этой деревеньке имеется? — спросил я.

— Ну, наверное, — сказал Брюс. — Да, точно. Есть один, на главной улице.

— Так, может, встретимся в пабе в час? — предложил я. — Заодно и перекусим?

— Ага. — Он призадумался. — Что ж, прекрасно, договорись. Только захватите телефон на всякий случай.

— Ладно, — ответил я. — Тогда до встречи?

— А как вы меня узнаете? — спросил он.

— У вас под мышкой будет свернутая в трубочку распечатка с сайта «Рейсинг пост», — пошутил я. И он тоже рассмеялся.

Заезд на выживание

Но «Рейсинг пост» не понадобился. Когда ровно в час дня я вошел в паб под названием «Лебедь», у барной стойки оказалось всего три человека, причем двое явно были парой, сидели, сблизив головы и держась за руки, точно любовники, назначившие тайное свидание вдали от дома.

А третьим был мужчина лет под пятьдесят, в светло-сером костюме, белой рубашке и галстуке в синюю полоску. Он поднял голову, бегло взглянул на меня, затем взгляд его переместился мне за плечо, точно он рассчитывал увидеть кого-то еще.

— Брюс? — спросил я, подойдя поближе.

— Да? — вопросительно бросил он, глянул мне в лицо, затем — снова на дверь.

— Я Джеффри. Джеффри Мейсон.

— О, — протянул он и нехотя оторвал взгляд от двери. — Просто ожидал увидеть… кого-то постарше.

Я привык к подобной реакции. В январе мне исполнится тридцать шесть, но выгляжу я, видимо, значительно моложе. Кстати, это не всегда помогает на процессах, ведь очень многие судьи склонны ассоциировать возраст не только с опытом, но и потенциалом. Видимо, Брюс ожидал, что я буду одет примерно как он, в костюм с галстуком, а я явился на встречу в джинсах и коричневой твидовой куртке, накинутой поверх клетчатой рубашки с расстегнутыми верхними пуговками. Наверное, вырядился я так с целью доказать самому себе, что не могу представлять интересы Стива Митчелла, поэтому и решил не надевать строгий темный костюм, когда снимал с себя промокшую насквозь после скачек спортивную одежду в доме у Пола.

— Старше и мудрее? — спросил я, чем привел Брюса в еще большее замешательство.

Он рассмеялся. Каким-то нервным тихим смешком. Да и он, надо сказать, мало походил на человека, которого я ожидал увидеть. Он-то, по иронии судьбы, оказался старше, чем я представлял, разговаривая с ним по телефону. И выглядел менее уверенно, чем мне хотелось бы.

— Что будете пить? — осведомился я.

— Спасибо, ничего больше. — И он указал на початую пинтовую кружку пива на стойке. — Я угощаю.

— Тогда диетическую колу, будьте добры, — сказал я.

И вот мы с ним заказали еду и отнесли тарелки и напитки на столик в углу, где могли говорить спокойно и бармен нас не подслушал бы.

— Виделись с Митчеллом вчера? — спросил Брюс.

— Да, — ответил я.

— И что он рассказал? — с интересом и даже некоторым волнением спросил Брюс.

— Немного, — ответил я. — Говорит, что его подставили.

— Это я уже знаю. Вы ему верите? — спросил Брюс.

Я не ответил.

— А вам известно, что у Скота Барлоу была сестра? — спросил я.

— Нет. А она какое имеет отношение?..

— Вроде бы покончила с собой в июне, — ответил я. Он недоуменно уставился на меня. — Во время вечеринки в Лэмбурне.

— Ах, вон оно что. Случайно не та девушка-ветеринар?

— Она самая, — ответил я. — Милли Барлоу.

— Вот это номер… — пробормотал он. — В газетах много об этом писали.

— Что именно? — спросил я.

— Думаю, по большей части всякие слухи и сплетни. Предположения, что, как и почему, — сказал он. — И еще говорилось, будто всех знаменитостей, что посетили этот прием, задержала полиция.

— Что за предположения?

— Наркотики, — ответил он. — Наверняка нюхали кокаин, там его было море. Ну, как всегда, когда собираются знаменитости. И поначалу думали, что девица умерла от передозировки. Но затем выяснилось, что она отравилась обезболивающим, тем, что используют для лошадей. И сделала себе инъекцию сама.

— Так это точно или просто ваши догадки? — спросил я.

— Все так говорят, — ответил он. — И еще вроде бы она оставила записку.

— Странно, что она выбрала именно это место, — заметил я.

— Самоубийцы вообще склонны к неординарным поступкам, — сказал он. — Был такой случай. Один мужчина, тоже вроде бы из этих краев, въехал на машине на рельсы и ждал, когда на него налетит поезд. Этот придурок убил шесть человек, в том числе и себя, а раненых были сотни. Куда как проще и порядочней запереться в гараже и оставить мотор включенным.

— Да, но испортить вечеринку, это как-то… — Я не закончил фразы.

— Возможно, тем самым она хотела насолить хозяину этой самой вечеринки, своего рода месть. Как-то был у меня клиент, его бывшая покончила с собой прямо перед залом регистрации браков, где он женился на другой.

— Каким способом? — спросил я.

— Отошла и бросилась под грузовик. Вот так. У бедняги водителя не было возможности затормозить.

— Очевидно, на гостей свадьбы это произвело неизгладимое впечатление, — заметил я.

— А лично мне кажется, мой клиент был просто в восторге, — усмехаясь, сказал он. — Она позволила ему сэкономить целое состояние на алиментах. — Тут уже оба мы рассмеялись.

Этот Брюс начинал нравиться мне, а его уверенность возрастала с каждой минутой.

— Скажите, что мы будем искать в доме Барлоу? — спросил он, решив сменить тему.

— Сам еще пока толком не знаю, — ответил я. — Беря новое дело, всегда стараюсь посетить место преступления. Очень помогает, особенно когда в суде начинается перекрестный допрос. Ну и еще это помогает понять личность жертвы.

— Так вы хотите сказать, что беретесь за это дело? — спросил он.

— На время, — с улыбкой ответил я. Вот только непонятно, чью сторону я представляю: защиты или обвинения?

Закончив с ленчем, мы сели в машину Брюса и проехали несколько сот ярдов до Черч-стрит, а свой «Форд Мондео» я оставил на стоянке перед пабом. Коттедж «Жимолость» оказался старинным и красивым каменным домом, отстоявшим от дороги и затерявшимся среди высоких деревьев конского каштана. Ветви их были оголены, неубранная опавшая листва толстым слоем устилала дорожки. Никакой жимолостью, в честь которой коттедж получил свое название, тут и не пахло, но, возможно, просто не сезон.

Со всех сторон коттедж обступили большие роскошные дома с огромными садами, их почти не было видно за высокими живыми изгородями из вечнозеленых растений или плотными каменными стенами. Мало шансов, подумал я, что кто-то из соседей заметил, что творилось в тот день у Барлоу.

Перед современным и совершенно безобразным гаражом из серых бетонных блоков, который без особых церемоний и вне всякого соответствия окружению пристроили к дому, были уже припаркованы две машины. Едва мы подъехали и затормозили, как дверца одной из них распахнулась и навстречу нам вышел молодой человек.

— Мистер Лайджен? — осведомился он, подходя поближе.

— Это я, — ответил Брюс и протянул руку.

— Детектив-констебль Хиллер, — представился молодой человек и ответил на рукопожатие.

— А это Джеффри Мейсон, — сказал Брюс и пропустил меня вперед. — Барристер.

Детектив Хиллер оглядел меня с головы до пят и, видимо, тоже подумал, что одет я несоответственно должности и событию. Что, впрочем, не помешало нам обменяться рукопожатием.

— Боюсь, что времени у вас маловато, — заметил детектив. — Могу дать не больше получаса. К тому же мы тут не одни.

— А кто еще? — спросил я.

— Родители Барлоу, — ответил он. — Приехали поездом из Глазго. Они уже там. — И он кивком указал на дом.

Только этого не хватало, с досадой подумал я. Визит будет носить весьма эмоциональный характер. Так оно и вышло.

Уже в холле детектив-констебль Хиллер представил нас мистеру и миссис Барлоу.

— Они адвокаты, ведут это дело, — сказал он. И мистер Барлоу взглянул на нас с отвращением, судя по всему, он недолюбливал адвокатов. — Они представляют интересы мистера Митчелла, — добавил детектив. Совершенно лишнее, подумал я.

И тут выражение лица мистера Барлоу изменилось: он смотрел уже не просто с отвращением. В глазах его сверкала нескрываемая ненависть, точно это мы с Брюсом убили его сына.

— Чтоб вы все в аду сгорели, — злобно и громко произнес он. Говорил он с ярко выраженным шотландским акцентом, и слово «сгорели» прозвучало в его устах, как нечто похожее на «згорррели». Брюс, судя по всему, растерялся, не ожидал такого выпада.

— Мы всего лишь выполняем свою работу, — сказал он.

— Но зачем? — спросил мистер Барлоу. — К чему это понадобилось помогать такому человеку? Он послан самим дьяволом!

— Успокойся, дорогой. — Миссис Барлоу положила руку на плечо мужу. — Помнишь, что сказал доктор? Тебе вредно волноваться.

Барлоу немного расслабился. Это был крупный высокий мужчина с тяжелой челюстью и кустисты-

ми бровями. Плохо сидящий темный костюм, рубашка без галстука. Миссис Барлоу, в противовес ему, оказалась хрупкой женщиной, на добрых восемь дюймов ниже мужа, прическа состояла из круто завитых седых куделек. И наряд ее не очень-то соответствовал случаю — платье в веселенький яркий цветочек было велико размера на два и болталось на ней как на вешалке.)

— Эй, женщина… — раздраженно проворчал он и скинул руку жены с плеча. — Все равно он исча— |j дие зла, этот Митчелл.

— Вообще-то его еще не признали виновным, — заметил я. То была ошибка. Барлоу снова завелся, его врач вряд ли поблагодарил бы меня.

— Вот что я тебе скажу! — взревел мистер Барлоу и ткнул в меня указательным пальцем. — Этот человек виновен и за все ответит перед богом! Он не только Хеймиша убил, но обоих наших детишек, вот!

— Кто такой Хеймиш? — спросил я. И снова допустил ошибку.

— Хеймиш, — яростно взревел мистер Барлоу, — это мой сын!

Брюс Лайджен схватил меня за руку и быстро прошептал на ухо:

— Настоящее имя Скота Барлоу — Хеймиш.

Я почувствовал себя полным идиотом. Мне ли было не знать?.. На скачках Барлоу всегда называли Скотом,[9] но то было лишь прозвище, продиктованное происхождением.

— Но что вы имели в виду, говоря, что Митчелл убил обоих ваших детей? — спросил я после небольшой паузы.

— Он убил нашу Милли, — тихо и нервно вставила миссис Барлоу.

— А я думал, она сама свела счеты с жизнью, — по возможности мягко заметил я.

— Да, но все равно это его вина! — сказал Барлоу.

— Это почему? — не унимался я.

— Он блудил с нашей дочерью, — ответил мистер Барлоу, снова повысив голос.

Странный оборот речи, подумал я. И уж определенно, если речь заходит о блуде, принимают в нем участие как минимум двое. Как в танго.

— И все-таки почему вы считаете его ответственным за ее смерть? — спросил я.

— Да потому, — нежным голоском произнесла миссис Барлоу, — что он бросил ее. Променял на другую, в тот самый день, когда она умерла.

И тут я снова подумал: почему Стив Митчелл умолчал и об этом важном обстоятельстве? Мало того, если Барлоу говорят правду, выходит, он солгал мне, причем не один раз. А мне не нравилось, когда мои клиенты мне лгут. Ох, как не нравилось!

Глава 6

Пока мы с Брюсом осматривали дом покойного, мистер и миссис Барлоу все время вертелись рядом. Куда бы мы ни пошли, они неотступно следовали за нами. И наблюдали. Какой бы предмет я ни взял, чтоб рассмотреть, они забирали у меня и клали на прежнее место.

Команда криминалистов из полиции, которая до нас осматривала дом, посыпала все гладкие поверхности мелким серебристым порошком, специальным порошком в надежде обнаружить отпечатки пальцев Стива Митчелла. И в свое время, при ознакомлении с материалами дела, нам предстояло узнать, преуспели ли они в этом.

Согласно сообщениям по ТВ, Скот, он же Хеймиш, был обнаружен лежащим на кухне в луже собственной крови, с торчащими из груди вилами. Если тут и была лужа крови, то, наверное, ее смыли, причем очень тщательно. И на полу, и на дверцах буфета виднелись многочисленные желтые ярлычки с какими-то цифрами. По опыту я знал: так помечают те места, куда попали брызги крови. В отличие от американских криминальных сериалов здесь не было на полу белых линий, проведенных мелом и показывающих, где именно и как лежало тело.

На кухонном столе я увидел сломанную серебряную рамку от фото, разбитое стекло держалось на месте благодаря паспарту из плотной серебристой фольги. А вот фотографии в рамке не было, и задняя картонная часть вырвана. Рамку, как и все остальное здесь, покрывал тонкий слой серебристого порошка.

— Интересно, что тут было, — заметил я Брюсу, показывая рамку.

— Снимок нашей Милли, — сказала стоявшая в дверях миссис Барлоу.

— Он теперь у вас? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Видно, он его забрал. По тону, каким она произнесла это «он», было

ясно: женщина имеет в виду Стива Митчелла. Но зачем ему понадобилось забирать снимок? Возможно, полиция нашла фотографию в доме Митчелла, хотя даже самые глупые убийцы не стали бы забирать с собой такую улику с места преступления. С другой стороны, известны случаи, когда маньяки хранили их дома в качестве сувенира или трофея.

— Это был портрет? — спросил я миссис Барлоу.

— Нет, — ответила она. — Ее сняли на работе, в ветеринарной больнице. Рядом с лошадью. И снимок этот все время был у нее, пока Хеймиш не… — Она так и не закончила. Слезы полились из глаз.

— Мне страшно жаль, миссис Барлоу, — сказал я. Мне довелось испытать потерю самого близкого человека, и я понимал ее чувства. Страшную смесь отчаяния и неизбывного горя.

— Спасибо, — пробормотала она. Достала из рукава платья белый платочек, принялась вытирать слезы. Должно быть, немало слез пролила эта женщина, оплакивая своих умерших детей.

— Очевидно, то была очень важная и дорогая сердцу фотография, раз ее поместили в серебряную рамку, — заметил я. — Вы случайно не помните, с какой лошадью сфотографировалась Милли? — И я вопросительно взглянул на миссис Барлоу.

— Боюсь, что нет, — ответила она. — Мы почти не встречались с детьми, с тех пор как они переехали в Англию. — Она произнесла это так, точно Англия находилась на другом конце света от Глазго. — Но помню, что видела этот снимок у нее в комнате, уже после того, как она умерла. И тогда Хеймиш сказал, что хочет забрать его. Ну, чтоб смотреть и вспоминать сестру.

— А где она жила? — спросил я.

— Что? Когда не жила с тем человеком? — неожиданно в голосе ее прорезался гнев. Впрочем, она быстро взяла себя в руки. — У нее была квартира при ветклинике. Она делила ее с другим врачом.

— Вы знаете, с кем?

— Простите, но имени ее не припомню, — ответила она.

— Но вы уверены, что то была женщина-ветеринар?

— О, да, наверное, — сказала она. — По крайней мере, я всегда думала, что соседкой ее была женщина. Она ни за что не стала бы селиться с мужчиной. Кто угодно, только не моя Милли. — Однако ее Милли делила постель со Стивом Митчеллом.

Детектив-констебль Хиллер слышал большую часть нашего с миссис Барлоу разговора, но, судя по всему, интересовал он его мало. Полицейский то и дело поглядывал на наручные часы.

— Ну, вы посмотрели все, что хотели? — спросил он. — Мне пора ехать, и я должен запереть дом.

Брюс повел чету Барлоу в холл, к выходу, я же быстро поднялся наверх и заглянул в спальни и ванные комнаты. И ничего любопытного или неожиданного там не обнаружил. Ни малейших признаков долговременного присутствия женщины в доме, никаких там тампонов в шкафчиках, никаких трусиков в сушилке. В целом тут вообще было не на что смотреть. Хеймиш Барлоу был опрятным мужниной с целым гардеробом очень неплохой дизайнерской одежды. А в двух шкафчиках на лестничной площадке хранились памятные для него вещицы, связанные со скачками, — стопки программок, подборки «Рейсинг пост», а также многочисленные книги и журналы о лошадях. Но никаких скелетов в этих шкафах мне обнаружить не удалось. И никаких снимков, в рамочках и без, тут тоже не наблюдалось. Словом, ничего такого, что показалось бы мне необычным или ненормальным.

Детектив выпроводил нас из дома, затем запер входную дверь на висячий замок и попросил покинуть территорию. Мне хотелось бы задержаться здесь еще ненадолго, осмотреть сад и гараж. Может, в следующий раз. О господи, подумал я. В следующий раз.

На лбу проступили холодные капельки пота, и я резко развернулся посмотреть, не крадется ли за мной Джулиан Трент. И тут же почувствовал себя полным идиотом. Разумеется, нет. Конечно, нет. Успокойся, приказал я себе, и сердце забилось ровнее.

— У вас есть номер, по которому мог бы позвонить и связаться с вами мой солиситор? — спросил я Барлоу, когда они уже садились в машину.

Мистер Барлоу, который последнее время вел себя довольно спокойно, резко обернулся и спросил:

— К чему это ему связываться с нами, а?

— Ну, могут возникнуть какие-то дополнительные вопросы, — ответил я.

— Нет ни малейшего желания отвечать на ваши вопросы, — проворчал он.

— Послушайте, я понимаю, вы не хотите мне помогать. Но я не меньше вашего заинтересован в том, чтоб найти человека, убившего вашего сына.

— Его убил Митчелл, — громко заявил Барлоу.

— Откуда такая уверенность?

— Да потому, что Хеймиш как-то сам сказал, что Митчелл рано или поздно убьет его, как убил сестру. Так оно и вышло. Надеюсь, он сгниет в аду.

Что я мог ответить на это?.. Я стоял и смотрел вслед отъезжающей машине. Ничего, есть другие способы узнать их телефон, если понадобится.

— По-моему, этот мистер Барлоу слишком склонен насылать проклятия и грозить адом, — заметил Брюс, выезжая на дорогу.

— Что ж, типичный добрый шотландский пресвитерианин, — сказал я.

— На мой взгляд, слишком уж строгий, — ответил Брюс. — Не хотел бы встретиться с ним где-нибудь в узком темном переулке.

— Это все только разговоры, — возразил я. — Он слишком боится гнева божьего, чтоб нарушать закон. Божий закон. Десять заповедей и все такое прочее. Все пресвитериане просто помешаны на Библии.

— Это не мое, — заметил Брюс.

— И не мое тоже. Хотя следует признать: английское законодательство многим обязано принципам основных заповедей. Особенно той, где говорится о ложном доносе на ближнего своего.[10] — Любопытно, подумал я, кто лжесвидетельствует против Стива Митчелла?

Брюс высадил меня возле паба «Лебедь», где я пересел в свою машину. Извинился и пояснил, что ему срочно надо ехать на встречу с каким-то другим клиентом. Раз уж я все равно здесь, решил я, можно освежить воспоминания, поездить по Лэмбурну и его окрестностям, а заодно еще раз взглянуть на дом Стива Митчелла, хотя бы снаружи.

Прошло вот уже пятнадцать лет с тех пор, как я уехал из Лэмбурна, и за это время бывал здесь раза два, не больше. Тут мало что изменилось, если не считать выросших на окраинах новых домов да нескольких магазинов, которые почему-то сменили названия. А все остальное по-прежнему. Проезжая по улочкам, я вновь ощутил волнение, почувствовал себя юношей двадцати одного года от роду, стремившимся начать новую, полную приключений жизнь, воплотить самые дерзкие свои мечты.

Машину я оставил на противоположной стороне дороги, а сам вышел у дома своего первого тренера, на которого некогда работал бесплатно, лишь бы быть поближе к лошадям. Николас Осборн все еще занимался своим делом, и на миг я испытал сильное искушение подъехать к самому двору. Но не стал этого делать. По причинам, мне самому до конца непонятным, отношения наши полностью разладились после моего отъезда. Именно по этой причине я в один прекрасный день решил забрать у Осборна свою лошадь и передать ее Полу Ныоингтону. Отчего, понятное дело, Ник еще больше на меня обиделся. Так что заходить к нему я не стал, а двинулся вместо этого на поиски дома Стива Митчелла.

Он жил на самом краю деревни в модерновом и совершенно чудовищном сооружении из красного кирпича. За домом располагались выгул и примерно с полдюжины стойл, небольшой амбар, где хранились корма, а также сарайчик с инвентарем. Не слишком просторно, чтоб устроить здесь полноценную тренировочную базу, но площадь можно было бы и расширить — за счет просторного травянистого поля, что начиналось прямо за изгородью. И я решил, что Стив приобрел эти владенья с целью заняться тренировочной деятельностью — после того, как перестанет выступать.

Тихое безлюдное место. Я побродил по пустому двору, заглянул в каждое из шести стойл. В двух из них обнаружились следы недавнего пребывания лошадей — на бетонном полу коричневые брикеты торфа, в углу» в желобке вода. Два других превратили в склады — в одном хранилась садовая деревянная мебель, видимо, ее сложили сюда на зиму; в другом я обнаружил старую газонокосилку, старый бойлер от центрального отопления, а также кучу больших картонных коробок — последние, по всей видимости, так и остались нераспакованными со дня последнего переезда лошадей.

Два стойла оказались вообще пусты, как, впрочем, и сарайчик для инвентаря, в нем я не увидел ничего, кроме пары лошадиных попон, свернутых и валявшихся в углу. В амбаре обнаружилось два небольших стога сена и несколько пакетов с кормом для лошадей, а также несколько тюков коричневой подстилки — один из них распакован и частично использован. В дальнем конце амбара я увидел прислоненные к стене двузубые вилы с длинными рукоятками. В точности такими же вилами, подумал я, был заколот Скот Барлоу тем несчастным днем, в понедельник.

Попасть в дом было далеко не так просто, как в сараи и стойла, а потому я просто обошел его вокруг, заглядывая в каждое из многочисленных окон на первом этаже. Уже начало темнеть, когда я нако нец завершил обход, но, видимо, или что-то пропустил, или просто там не было абсолютно ничего, заслуживающего моего внимания. Уже почти в полной темноте включились крохотные лампочки на датчиках охранных устройств, отслеживающих движение, и я поспешил выйти на улицу, направился к своему взятому напрокат «Форду» и отъехал.

Взглянул на часы в приборной панели. Уже без нескольких минут пять. Пятница, пять часов вечера. Начало уик-энда. Странно, подумал я, но после смерти Анжелы я возненавидел праздники и уик-энды. Иногда ездил на скачки, реже сам участвовал в них, но в целом чувствовал себя в выходные страшно одиноко.

И вот я вернулся в центр Лэмбурна и уже оттуда направился к ветеринарной больнице, что находилась на Верхней Лэмбурн-роуд. Подошел к окошку в регистратуре и объяснил девушке, что разыскиваю соседку, которая делила съемную квартиру с Милли Барлоу.

— Простите, — сказала девушка неестественно тоненьким голоском. — Но я здесь новенькая. Надо спросить кого-нибудь из врачей.

— Ясно, — кивнул я и оглядел пустой вестибюль. — А где они?

— У нас тут срочный случай, — пропищала она в ответ. — И все они в операционной.

— И долго еще там пробудут?

— О, простите, не знаю, — пискнула она. — Они уже давно там. Но вы можете посидеть, подождать. — Я снова огляделся — ни стульев, ни кресел видно не было. — О, — спохватилась она, поняв свою оплошность. — Если хотите, можете пройти в приемную. Вот туда.

— И она указала на деревянную дверь в дальнем конце вестибюля.

— Спасибо, — сказал я. — Если увидите кого из ветеринаров, передайте, что я здесь. Пожалуйста.

— Да, конечно, обязательно, — сказала она. — Сразу же, как только.

У меня не было уверенности, что она вспомнит и выполнит мою просьбу.

Я прошел в приемную. Обстановка в точности как у дантиста. Вдоль стен выстроилось около дюжины кресел с розовой виниловой обивкой и бледно-желтыми деревянными ножками и подлокотниками, между ними размещались журнальные столики. Еще одна дверь в дальнем конце помещения, возле нее металлический стеллаж с газетами и журналами, пол покрыт жиденьким синим ковром. Больше функциональности, нежели удобств и уюта.

В одном из кресел по правую руку от меня сидел мужчина. Он поднял голову, как только я вошел. Мы приветливо кивнули друг другу, после чего он снова уткнулся носом в газету. На столике возле него уже высилась целая стопка, валялись газеты и на полу. Я уселся напротив и стал просматривать газетку «Провинциальные новости», которую кто-то оставил на сиденье кресла.

Прошло минут десять или около того. Я вернулся в регистратуру, где писклявая девушка заверила, что операция продолжается, но закончится скоро. Откуда ей знать, подумал я, как долго врачи еще будут оперировать. Однако поблагодарил и вернулся в приемную.

Просмотрев в газете все объявления о продаже недвижимости, я принялся читать колонку книжного обозрения, как вдруг дверь в дальнем конце распахнулась. Из нее вышла женщина в зеленом халате и брюках, заправленных в коротенькие зеленые бахилы. Врачиха, сразу же сообразил я, только что из операционной. Но она вышла не ко мне. Мужчина поднялся из кресла.

— Ну как? — встревожено спросил он.

— Все хорошо, — ответила женщина. — Думаю, нам удастся сохранить плечевую мышечную массу в прежнем объеме. После соответствующего лечения на нем это почти не отразится.

Мужчина с облегчением выдохнул.

— Мистер Рэдклифф будет рад это слышать. — Стало быть, не он один переживает за исход операции, подумал я. Я должна вернуться и закончить, — сказала ветеринар. — Эту ночь придется подержать его здесь, а утром посмотрим. В зависимости от состояния.

— Прекрасно, — сказал мужчина. — Спасибо вам. Тогда я позвоню, часов в девять.

— Договорились, — кивнула она. Мужчина присел на корточки и принялся подбирать разбросанные по полу газеты. Женщина-врач вопросительно взглянула на меня. — Вы ждете приема?

— Нет, не совсем, — ответил я. — Просто хотел поговорить с кем-то, кто знал одного из ваших врачей.

— Кого именно? — спросила она.

— Милли Барлоу, — ответил я.

И тут меня удивила реакция мужчины.

— Подлая маленькая сучка, — прошептал он тихо, но достаточно отчетливо.

— Простите? — удивился я.

— Я сказал, подлая маленькая сучка. — Он поднялся и смотрел прямо на меня. — Такой уж она была, ничего не поделаешь.

— Прошу прощения, — обратилась ко мне женщина-врач. — Мне пора в операционную, надо еще наложить швы на раны лошади. Если готовы подождать, поговорим, когда я закончу.

— Я подожду, — ответил я, и она скрылась за дверьми.

Мужчина почти закончил с газетами.

— Почему вы считаете, что она была подлой маленькой сучкой? — спросил я его.

— А вам зачем?

— Извините, — сказал я. — Позвольте представиться. Джеффри Мейсон, барристер.

— Я вас знаю, — кивнул он. — Пол Ньюингтон тренирует вашу лошадь.

— Верно, — сказал я. — Теперь у вас преимущество, поскольку вашего имени я не знаю.

— Саймон Дейси. — И он протянул мне руку. Что ж, подумал я. Нет ничего удивительного, что он считает Милли Барлоу подлой сучкой. Ведь это она испортила ему вечеринку, покончив с собой в одной из спален его дома.

— У вас проблемы? — спросил я и кивком указал на дверь операционной.

— Да, один из годовалых жеребцов вырвался, — ответил он. — Побежал и врезался в припаркованную машину. С хорошими лошадьми вечно что-то случается.

— Но он поправится?

— Искренне надеюсь на это, — сказал он. — Он обошелся почти в полмиллиона на торгах в прошлом месяце.

— Но он, должно быть, застрахован? — спросил я.

— Был, но только на период транспортировки и еще тридцать дней, — ответил Дейси. — Представляете? Прямо как назло. Страховка закончилась в прошлый понедельник.

— А мне казалось, что всех скаковых лошадей страхуют, разве не так? — Моя была застрахована.

— Мистер Рэдклифф, владелец, говорит, что взносы очень высоки. В конюшнях у нас около дюжины лошадей, ну и он считает, что лучше уж купить еще одного жеребца на сэкономленные деньги. Думает, что это беспроигрышное вложение.

Мои взносы по страховке за Сэндмена тоже были весьма высоки, составляли больше десяти процентов от стоимости. Но его кастрировали еще совсем молоденьким, а потому интереса для производителей он не представлял. Когда речь заходит о потенциальном производителе да еще с прекрасной родословной, страховые выплаты просто огромны. И даже несмотря на это, риск всегда существует.

— Так вы вообще никого не страхуете? — спросил я.

— Обычно нет. Но я знаю, он застраховал Перешейка от бесплодия и травм, которые могут к нему привести.

Ах, вон оно что, подумал я. Оказывается, это мистер Рэдклифф владелец Перешейка. Стало быть, денежки у него водятся, и немалые.

— И все же объясните мне, почему вы назвали Милли Барлоу маленькой подлой сучкой, — сказал я, возвращаясь к теме, которая интересовала меня куда больше.

— Она испортила мне праздник, — ответил он.

— Все же это как-то странно, — не унимался я. — Бедняжка так страдала, что покончила с собой. И уж вряд ли она нарочно испортила вам вечеринку.

— И тем не менее испортила! — упрямо возразил он. — Почему бы ей было не пойти куда-то еще и сотворить это там? Ведь праздник в честь победы на Дерби был самым счастливым днем моей жизни, а она его изгадила. Вам бы самому понравилось? Среди гостей были члены королевской семьи. Как, по-вашему, есть у меня шанс увидеть их снова, а?.. Так я вам скажу. Нет, никакого! Эти чертовы полицейские спрашивали у кронпринца, есть ли у него виза. Представляете?

Я живо представил эту картину.

— А вы знаете, почему она свела счеты с жизнью? — спросил я.

— Понятия не имею, — пожал он плечами. — Да я вообще едва ее знал.

— Вы знали, что у нее был роман со Стивом Митчеллом? — спросил я.

— Господи, конечно. Все знали. Весь Лэмбурн только об этом и судачил. Послушайте, вообще-то мне пора. Проверить, как подготовили к вечеру денники и все такое.

— Ясно, — кивнул я. — Спасибо. Могу я позвонить вам, если возникнут еще какие вопросы?

— С какой стати?

— Я представляю интересы Стива Митчелла, — ответил я и протянул ему свою карточку.

— Вон оно как! — Он взглянул на меня, улыбулся. — Да, непростая вам предстоит работенка.

— Но почему все решили, что именно он сделал это? — спросил я.

— Да потому, что все в Лэмбурне слышали, и не раз, как эти двое собачатся друг с другом. Стоят на улице и орут, и ругаются на чем свет стоит. И еще ходили слухи, что один из них рано или поздно подрежет другого при взятии препятствия. — «Подрезать» на языке жокеев означало оттеснить или оттолкнуть противника в момент взятия препятствия, что в мире скачек считалось худшим из преступлений. Хотя сами изгороди делали сегодня из гибкого пластика, падение при этом считалось наиболее опасным, и травмы можно было получить самые серьезные.

— Но всем эти двое были до лампочки, — продолжил он. — Наверное, потому, что Барлоу был довольно подлым типом. А Митчелл — очень уж заносчивым.

— И вы всерьез считаете его убийцей? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Дейси. — Надо сказать, я немало удивился, узнав, что его арестовали. Но в гневе люди способны на самые неожиданные поступки. Теряют над собой контроль.

Он сам не понимал, насколько прав. Как-то раз мне пришлось выступать на стороне обвинения в деле о психопате, чья семья клялась и божилась, что этот парень и комара не способен прихлопнуть. Что не помешало ему, пребывая в ярости, буквально разодрать на мелкие кусочки свою жену, причем не просто голыми руками, а с применением картофелечистки.

— Так я могу позвонить вам, если понадобится спросить о чем-то еще?

— Ну, звоните, — нехотя протянул он. — Хотя не думаю, что знаю нечто такое, чего не знают другие. Да и с этими двумя дела не имел. Мы занимаемся только гладкими скачками.

— Иногда для защиты важна самая мелкая и незначительная на вид деталь, — заметил я.

— А вы считаете его невиновным? — спросил он.

— Это не столь важно, — ответил я. — Моя работа состоит в том, чтобы бросить тень сомнения на выводы, сделанные стороной обвинения. Я не должен доказывать его невиновность, моя задача — вселить сомнения в умы присяжных в его виновности.

— Но если вы сами считаете его виновным, — заметил он, — тогда оказываете обществу плохую услугу. Что, если из-за вас оправдают и отпустят убийцу?

— Это забота стороны обвинения подать дело так, чтоб присяжные ни на миг не усомнились в его виновности. Не моя.

Он покачал головой.

— Довольно чудная система.

— Согласен, — кивнул я. — Что не мешает ей успешно работать на протяжении вот уже многих столетий.

Система правосудия уходит своими корнями во времена Древнего Рима, когда в пользу виновности или невиновности обвиняемого высказывались голосованием члены огромного жюри. Право быть судимыми жюри присяжных стало законом в Англии еще в тринадцатом веке, хотя нечто похожее временами наблюдалось и раньше. Согласно английскому законодательству, право быть судимым жюри присяжных распространялось на всех обвиняемых, кроме тех, кто совершил самые мелкие и незначительные преступления. Позже это было закреплено и в Конституции Соединенных Штатов. А вот во всех остальных странах, и даже в части европейских, эта практика отсутствовала. К примеру, в современной Германии жюри присяжных не существует. Там или один, или несколько судей решают, виновен или невиновен подсудимый.

— Мне действительно пора, — сказал Саймон Дейси, собрав последние свои вещи.

— Понимаю, — сказал я. — Приятно было познакомиться. Желаю вашему подопечному поскорее выздороветь.

— Спасибо.

Обмениваться рукопожатием мы не стали, руки у него были заняты газетами. Просто кивнули друг другу, как тогда, когда я только появился в приемной, затем я распахнул перед ним дверь, и он ушел.

А я снова уселся в розовое кресло. Часы на стене показывали 6.15.

Что я делаю?.. Скольким людям уже успел наговорить, что являюсь барристером, представляющим сторону защиты в деле Стива Митчелла, а ведь прекрасно понимаю, что не могу взять на себя эту роль. Не имею права. Да, я могу проходить по делу свидетелем, и не более того. Причем больше об этом никто не знает. Никто не знал, кроме Скота Барлоу, о нашей с ним встрече и разговоре в раздевалке на ипподроме. Или все же кто-то знал? Может, Барлоу успел кому-то сказать о «чертовом любителе», с которым поцапался в раздевалке? Впрочем, я в этом сильно сомневался. Так что же все-таки делать?..

Опыт подсказывал: надо пойти в полицию и заявить об этом инциденте. Ну, если не в полицию, то в прокуратуру точно. А инстинкт барристера подсказывал совсем другое: бежать от этого дела как черт от ладана и не оглядываться, иначе превратишься в соляной столб, как жена Лота. Может, мне следует отдать это все в руки правосудия и ни в коем случае не вмешиваться?..

Но что в данном случае есть правосудие? И еще мне кто-то настойчиво советовал взять это дело, а затем с треском проиграть. Что есть правосудие? Если я отстранюсь, возможно, кого-то другого начнут запугивать, уговорят поспособствовать тому, чтоб Стива Митчелла осудили? Разве сам факт, что некто столь упорно стремится выставить его убийцей, не доказывает, что Стив не убивал Барлоу? Если так, то разве я имею право отказаться от его дела? Но даже если мне удастся доказать его невиновность, что маловероятно, что будет со мной? «В следующий раз размозжу тебе башку, — сказал Трент. — В следующий раз оторву твои поганые яйца». Если я устранюсь, и на моем месте окажется другой адвокат, и Митчелла осудят, будет ли Трент или тот, кто стоит за ним, продолжать преследовать меня? При мысли об этой перспективе на лбу выступил холодный пот, а пальцы задрожали.

— Анжела, милая, — шепотом произнес я в пустой приемной. — Подскажи, что же делать?

Она не ответила. И снова меня охватила жгучая тоска по ней. Мне так недоставало ее любви и мудрости. Она всегда чисто инстинктивно знала, что правильно, а что — нет. И мы с ней обсуждали все, порой спорили до полного изнеможения. Она училась на психолога, и все семейные разговоры, даже на самые заурядные и приземленные темы, порой превращались в глубокий и всесторонний анализ. Помню, как-то раз я спросил ее, поедем ли мы на Рождество к моему отцу или к ее родителям. И вот через несколько часов мы докопались до самых глубинных и потаенных чувств, которые каждый из нас испытывал к своим родителям, а также к родителям друг друга. И дело кончилось тем, что на праздники мы остались дома и еще долго подсмеивались над собой. Как же мне не хватало ее звонкого заразительного смеха!

Глаза мои наполнились слезами, сдержать которые я был не в силах.

И как раз в этот неловкий момент в приемную вошла женщина в зеленом одеянии и бахилах. Я быстро отер слезы кулаком, надеясь, что она ничего не заметила.

— Так чем же могу вам помочь? — устало спросила она.

— Тяжелый выдался день? — сочувственно спросил я ее.

— Да уж, — улыбнулась она. — Но, думаю, мы спасли деньги мистера Рэдклиффа, потраченные на жеребенка.

— Сложный случай?

— Жизни ничто не угрожало, — ответила она. — Но если б не наше вмешательство, он бы уже никогда не смог выступать на скачках. Пришлось сшить несколько разорванных сухожилий, а также закрпить мышечную ткань. Он еще совсем молоденький. Поправится, будет как новенький. Вот глупыш. Налетел на машину, зацепился плечом за боковое зеркало, стал вырываться… и вот результат.

— Да, — кивнул я. — Саймон Дейси мне говорил.

Она удивленно приподняла бровь.

— А вы, собственно, кто? — спросила она.

— Джеффри Мейсон, — ответил я. Достал из кармана еще одну карточку, протянул ей.

— Ничего не продаете? — подозрительно спросила она, мельком взглянув на карточку.

— Нет, — усмехнулся я. — Пришел за информацией.

— Какой информацией?

— Видите ли, я барристер, представляю интересы Стива Митчелла.

— Наглый паршивец и задавака.

— Вот как? — удивился я. — Почему?

— Считает, что наделен невероятной привлекательностью, — пояснила она. — Что все женщины при виде его только об одном и мечтают, как бы залучить его в койку.

— И это происходит?

Она взглянула на меня, улыбнулась.

— Не хотелось бы мне оказаться на скамье свидетелей и отвечать на ваши вопросы.

— Постараюсь этого не допустить, — улыбнулся я в ответ. — Для этого, по крайней мере, мне надо знать ваше имя.

— Элеонор Кларк, — ответила она и протянула руку. Мы обменялись рукопожатием. — Вы вроде бы говорили, что хотели спросить о Милли Барлоу.

— Да. Вы ее знали?

— Конечно, знала, — ответила Элеонор. — Мы жили в одном доме вместе с еще тремя сотрудницами больницы.

— Доме? — удивился я.

— Ну, да. На задворках больничного комплекса есть специальный дом для медперсонала. Я там живу, и Милли тоже жила, пока не…

— Пока не покончила с собой?

— Да, — ответила Элеонор и отвернулась. — Именно до тех пор, пока не покончила с собой. Но нельзя сказать, чтоб она ночевала там каждый день.

— Потому что жила со Стивом Митчеллом? — Эта моя фраза прозвучала как вопрос.

— Да, — нехотя ответила она.

— А может, и еще с кем-то?

— Уж больно вы шустры, как я посмотрю, — протянула она. — Впрочем, что уж теперь скрывать. Наша Милли готова была переспать с любым, кто вежливо попросит.

— Любым мужчиной, вы хотите сказать, — заметил я.

— Нет, — сказала она. — Милли была не столь разборчива. Ну а вообще… девушка была довольно славная. И нам всем ее не хватает…

— Почему, как вы думаете, она покончила с собой? — спросил я.

— Не знаю. — Элеонор пожала плечами. — Многие после говорили, что у нее была депрессия,

но мне так не казалось. Она всегда выглядела такой… счастливой. Постоянно строила разные планы. Очень хотела быстро разбогатеть.

— Она торговала собой? — спросил я.

— Нет, — решительно ответила она. — Не думаю. То есть я, наверное, немного преувеличила. С кем лопало она, конечно, не спала. У нее имелись предпочтения. И время от времени она все же отказывала мужчинам, особенно женатым. Не такая уж и плохая была девушка.

— Но она жила со Стивом Митчеллом или нет? — спросил я.

— Не совсем так, — ответила Элеонор. — Она жила здесь, в нашем доме, а ночи… ночи проводила с Митчеллом. С ним чаще, чем с кем-либо еще. Но сказать, что эти двое жили вместе, нет, это не так.

Интересно, подумал я, обрадовалась бы, услышав это, миссис Барлоу. И насколько строго она воспитывала дочку. Возможно, избавившись от опеки отца, та пустилась во все тяжкие, пыталась наверстать упущенное, испытать все радости и удовольствия жизни.

— А где она раздобыла обезболивающее? — спросил я.

— Вообще-то тут у нас хватает всяких медикаментов. И все же странно… — Она не закончила фразы.

— Что странно?

— В отчете токсиколога после вскрытия сказано, что она отравилась тиопенталом.

Я вопросительно взглянул на нее.

— И что с того?

— Видите ли, у нас в клинике тиопентал не применяется. Мы используем кетамин в смеси или с ксилазином, или же с детомидином. — Я вопросительно приподнял бровь. — Это все седативные средства, — пояснила она, но я все равно не понимал. — Оба типа смеси заставляют впадать в бессознательное состояние, но тиопентал — это усыпляющее на основе барбитуратов, а кетамин — это соль гидрохлорида.

— А вам не кажется странным, что она использовала средство, не применяющееся в вашей клинике? — спросил я.

— Ну, вообще-то, — начала Элеонор, — ветеринар может получить любой медикамент от любого поставщика. А уж обезболивающими у нас пользуются очень широко.

— В таком случае это означает, что она свела счеты с жизнью вовсе не спонтанно, — заметил я. — Раз уж ей пришлось специально заказывать этот медикамент, вместо того чтоб взять любой, аналогичного действия, у себя в клинике.

— Может, он у нее уже давно был, — сказала Элеонор. — Вот у меня в сумочке множество разных мелочей, и далеко не все они из больницы. Обезболивающие на основе барбитуратов используются довольно часто. А уж тиопентал — практически каждый день. Им усыпляют собак и кошек.

— А откуда сама больница получает медикаменты? — спросил я.

— Есть специальная ветеринарная аптека в Ридинге, — ответила она. — Поставки осуществляются почти каждый день.

— Милли, должно быть, заказала препарат отдельно от общего списка, — заметил я.

— Нет, — быстро ответила Элеонор. — В полиции проверяли все ее записи и заказы и ничего такого не обнаружили.

— Странно, — пробормотал я.

— Даже при всем желании ей было не так-то просто поживиться медикаментами из больницы, — сказала Элеонор. — У нас очень строгая система контроля. Заказ на любые обезболивающие средства должен быть подписан двумя ветеринарами из больницы… Послушайте, мне пора. Как правило, мы работаем до шести, и сторож ждет, когда можно будет запереть.

— А где жеребенок, которого вы оперировали? — спросил я.

— В конюшнях на заднем дворе. Останется там до утра. К нему подсоединены датчики, в кабинете дежурного врача есть монитор, по которому он следит за состоянием. Ну а все остальные отделения закрыты, за исключением неотложки.

— Но мне хотелось бы задать вам еще несколько вопросов о Милли, — набравшись смелости, сказал я.

— Дайте хоть переодеться сначала, — сказала Элеонор. — Мне не мешало бы выпить. Угощаете?

— А как насчет поужинать? — спросил я.

— Не слишком ли торопите события, мистер… — она посмотрела на мою карточку, — Джеффри Мейсон?

— Нет. Простите, — пробормотал я. — Я вовсе не это имел в виду.

— О, благодарю! — саркастргчески заметила она. — Только подумала, что меня приглашают на свидание, а он, видите ли, говорит, что ничего такого не имел в виду. — Она рассмеялась. — И так всю жизнь!

В «Квинс Арме», что в Ист-Гарстоне, деревне в нескольких милях от больницы, мы поехали каждый на своей машине.

— Не стоит заезжать в паб в Лэмбурне, — заметила перед этим Элеонор. — Слишком много любопытных ушей и глаз. Сплетен потом не оберешься.

Я приехал раньше Элеонор. Устроился на табурете у бара. Заказал себе диетическую колу. Сидел и думал, какие вопросы следует задать. И почему сам я считаю, что смерть Милли Барлоу как-то связана с убийством ее брата.

Просто мне никогда не нравились совпадения, хотя, как говорится, к делу их не пришьешь. В конце концов, совпадения случаются. К примеру, те, что связаны с убийствами президентов Авраама Линкольна и Джона Ф. Кеннеди. У Линкольна был секретарь по фамилии Кеннеди, а у Кеннеди — секретарь по фамилии Линкольн, и обоих сменил на посту после смерти вице-президент Джонсон. И все равно — я страшно не любил эти самые совпадения.

И вот Элеонор Кларк вошла в бар, и я не сразу узнал ее, не только из-за приглушенного освещения. Она сняла зеленую униформу и бахилы, и теперь на ней были эффектный белый свитер-водолазка в тонкую черную полоску и синие джинсы. И еще не сразу узнал я ее, наверное, по той причине, что светлые волосы не были связаны в конский хвост, а свободными золотистыми волнами спадали на плечи. Я еще подумал: зря она отказалась от конского хвоста, он открывал прекрасно очерченный овал лица с высокими скулами, да и веселые искорки в больших синих глазах почему-то погасли.

И я тут же устыдился этих своих мыслей. С того дня, как я встретил и тут же влюбился в Анжелу, женские лица, да и вообще женщины меня не интересовали, и уж тем более ни разу я не отмечал какие-то там красивые скулы или потрясающие синие глаза.

— Вот вы где, — заметила Элеонор и уселась на табурет рядом.

— Что будете пить? — осведомился я.

— Джин-тоник, пожалуйста.

Я заказал, и мы молча сидели и наблюдали за тем, как бармен наливает тоник в бокал с джином.

— Прекрасно, — сказала она, отпив большой глоток. — День выдался такой длинный.

— Заказать еще?

— Нет, я за рулем, — ответила она. — Этого достаточно.

— Можем пообедать, — предложил я.

— А я думала, вы это просто так тогда сказали. — Она смотрела на меня сияющими синими глазами. Они улыбались.

— Почему же, — ответил я. — Просто я не имел в виду… — Никак не удавалось подобрать нужных слов. — Ну, вы меня поняли. Что-то еще.

— К примеру? — со всей серьезностью спросила она, но в глазах по-прежнему танцевали смешинки.

— Вы в прошлой жизни, наверное, были барристером? — спросил я. — Чувствую, точно под перекрестный допрос попал на суде.

— Отвечайте на вопрос, — строго произнесла она, не сводя с меня взгляда.

— Просто не хотел, чтоб вы подумали, будто я что-то такое вам предлагаю…

— А вы предлагали? — спросила она.

— Нет. Конечно, нет.

— Спасибо. Разве я так уж непривлекательна?

— Что вы! Я вовсе не это имел в виду.

— Не надоело ходить вокруг да около, а, мистер барристер? — спросила она. — Так что вы имели в виду?

— А мне казалось, это я буду задавать вам вопросы, — протянул я. — А не наоборот.

— Ладно, — сказала она. — Я готова. Спрашивайте.

— Итак, — начал я. — Вопрос первый: вы согласны со мной отобедать?

— Да, — без колебаний ответила она.

— Хорошо.

— Вы женаты? — неожиданно спросила она.

— А что?

— Просто интересно знать. Я молчал.

— Так женаты или нет?

— Зачем вам это знать? — спросил я.

— Хочу понять, как себя вести, — ответила она.

— Но я ведь не делаю вам предложение. Какое это имеет значение?

— А вдруг передумаете, — усмехнулась она. — А я не смогу отреагировать правильно, если не буду знать. Так вы женаты или нет?

— А вы сами-то замужем? — парировал я.

— Только за своей работой, — ответила она. Повисла пауза. — Ну так что?..

— Был женат, — тихо ответил я.

— Разведены?

— Овдовел.

— О… — смущенно протянула она. — Простите. Не надо было спрашивать.

— Это было давно, — сказал я. На самом деле казалось, все произошло только вчера.

Она сидела молча, словно ждала, что я продолжу. Но я не стал.

— До сих пор еще больно? — спросила она. Я кивнул.

— Простите, — снова сказала она. И искорки в ее глазах погасли.

Какое-то время мы сидели молча.

— Что вы хотели знать о Милли? — спросила она.

— Пойдемте-ка лучше поедим.

Мы выбрали столик в баре, не в ресторане. Без скатерти, все очень просто, но меню то же самое.

Себе я заказал бифштекс из филейной части, Элеонор остановила выбор на жареном морском леще.

— Бокал вина? — предложил я.

— Вы же знаете, я за рулем.

— Можете оставить машину здесь, — сказал я. — Уверен, в баре не будут возражать, если машина переночует на их стоянке. Я довезу вас до больницы, а машину можете забрать завтра.

— Ну а вы? — спросила она. — Вы что пьете?

— Диетическую колу. Но могу позволить себе бокальчик красного вина, — ответил я. — Путь предстоит долгий. Сегодня надо вернуться в Лондон. — Я взял машину напрокат только на два дня.

— А вы не можете остаться и выехать завтра, с утра? — спросила она.

— Это предложение? — шутливо осведомился я. Элеонор покраснела.

— Я вовсе не это имела в виду.

Жаль, подумал я — и снова сам себе удивился.

Я всегда мог позвонить в фирму «Герц», договориться продлить срок аренды еще на день, но почему-то казалось, что тем самым я предаю Анжелу. Провести ночь вне дома, и уж тем более по причине затянувшегося обеда с красивой женщиной — нет, это никуда не годится. Глупо, подумал я, однако это не изменило решения.

— Вы хорошо знали Милли? — спросил я, решив резко сменить тему и избавить нас обоих от ощущения неловкости.

— Довольно хорошо, — ответила она. — Мы проработали вместе три года, жили в одном доме большую часть времени.

— Знаете, почему она решила покончить с собой? — спросил я.

— Понятия не имею. Лично мне Милли всегда казалась такой счастливой и жизнерадостной молодой женщиной.

— Может, у нее с деньгами были проблемы?

— Нет, — без колебаний ответила Элеонор. — Она производила впечатление вполне обеспеченной девушки. Примерно год тому назад купила новенькую красную «Мазду» спортивного типа, у нее всегда было много красивой одежды. Думаю, отец посылал ей деньги, хотя зарплата у нас в больнице вполне приличная.

Мне вспомнилась встреча с четой Барлоу в плохо сидящей дешевой одежде. Не того сорта они люди, чтоб регулярно высылать дочери деньги на модные шмотки.

— Может, она была беременна? — спросил я. Довольно дикое предположение.

— Ну, это вряд ли, — ответила Элеонор. — Она постоянно похвалялась тем, что носит с собой целый запас пилюль на тот случай, если забудет принять с утра дома. К тому же, не забывайте, по части медицины она была подкована.

— Но среди медиков самый высокий процент самоубийств, нежели в любой другой профессии, — заметил я.

— Правда? — удивилась она.

— Да, — кивнул я. — Как раз в прошлом году пришлось изучать эту статистику, вел дело врача, обвиняемого в пособничестве самоубийце.

— Наверное, все дело в том, что врачи знают, как лучше покончить с собой, — предположила она.

— Быстро и безболезненно, — кивнул я.

— Да, именно. Просто, как усыпить старого пса, — сказала она. — К тому же у врачей есть доступ ко всем необходимым медикаментам.

— Милли ладила с братом? — спросил я.

— Думаю, да, отношения у них были, в общем-то, хорошие. Хотя, наверное, он был не в восторге от ее репутации.

— Репутации?

— Ну, поскольку она считалась самой доступной девушкой в округе.

— Да, — покачал я головой. — Это определенно не та репутация, которой можно гордиться. Особенно в Лэмбурне. Так сколько примерно любовников у нее было?

— Ну, по меньшей мере, с полдюжины одновременно, — ответила она. — И надо отметить, она никогда особенно этого не скрывала. Жокеи ей нравились особенно.

— Рено Клеменс был одним из них? — спросил я.

— Возможно, — ответила Элеонор. — Хоть списка я и не вела, но он часто возле нее крутился. Однажды я видела их вместе в пабе.

— А в ее комнате случайно его не видели?

— Знаете, у нас существует неписаное правило, — сказала она. — Прочные отношения — дело одно, но случайных, разовых партнеров водить в дом не полагается. И Милли, разумеется, часто нарушала это правило. Единственный повод, из-за которого мы ссорились. Впрочем, я ни разу не видела, чтоб Рено оставался у нее на ночь.

— А Стив Митчелл? — спросил я. — Он оставался?

— Нет, никогда, — ответила она. — Милли предпочитала бывать у него. Часто рассказывала, какая замечательная у него ванна. — И она неодобрительно нахмурилась.

— Почему вам не нравится Митчелл? — спросил я.

— А что, разве это так заметно?

— Да, — кивнул я.

— Когда десять лет назад я приехала в Лэмбурн, он был начинающим жокеем. И мы какое-то время встречались. И мне казалось, что намерения у него серьезные. Но на деле оказалось не так. Он все это время путался еще с какой-то девицей с конюшен, а когда эта дурочка забеременела, бросил меня и женился на ней. — Помолчав немного, Элеонор добавила: — Чем, думаю, сделал мне большое одолжение.

— Как долго продлился их брак?

— Лет шесть. Около того. У них родилось двое детей, Стив становился знаменитостью в мире скачек. Они вместе построили Кремль.

— Кремль? — удивился я.

— Ну, так все у нас называют это уродство из красного кирпича, которое он возвел на своем участке. Когда у Натали, его бывшей, наконец-то открылись глаза, она забрала детишек и уехала. И Стив тотчас заявился ко мне и хотел продолжить отношения, словно ни в чем не бывало. И я, конечно, послала его куда подальше, и это ему очень не понравилось. Он не привык, чтоб ему отказывали. Думаю, он снова переметнулся к Милли, просто чтоб насолить мне.

Так, значит, отношения у Стива с Милли Барлоу не были, как он уверял, всего лишь мимолетным увлечением, но продолжались достаточно долго, до тех пор, пока жена не узнала и не бросила его. Миссис и мистер Барлоу оказались правы, Митчелл мне лгал.

— А Стив ничего не имел против других ее партнеров? — спросил я.

— Против? Шутите, что ли? Если верить Милли, у Стива бывало до трех подружек одновременно.

— Считаете, она говорила правду? — спросил я.

— Тут вот какое дело. Милли была хорошим ветеринаром, очень хорошим, но была склонна к преувеличениям.

— Помните снимок в серебряной рамке, где она снята рядом с лошадью?

Она кивнула:

— Конечно. Милли им очень дорожила.

— Почему? — спросил я.

— Там ее сняли с новорожденным жеребенком, — ответила она.

— Ну и что тут такого особенного?

— Это был первый жеребенок, которого она приняла, сразу по приезде в Лэмбурн, — ответила Элеонор. — Роды начались внезапно, среди ночи. Она как раз была на дежурстве. Но справилась прекрасно. Сама я тогда была в отъезде.

Я ощутил разочарование. Рассчитывал услышать что-то более интересное.

— А почему вы спросили об этом снимке?

— Потому что кто-то забрал его из дома Скота Барлоу, — ответил я.

— Что? Когда его убили?

— Этого я не знаю. Но снимка там нет.

— Может, из-за серебряной рамочки? — предположила она.

— Нет. Забрали только снимок, а рамочка осталась. Только поэтому я и узнал о пропаже фото.

— Ну, что я могу сказать о снимке… На нем Милли, рядом жеребенок, лежит в соломе, а на заднем плане кобыла и конюх.

— А вы случайно не знаете, что за конюшенный? — спросил я. — И кто мог забрать снимок?

— Понятия не имею, — ответила Элеонор. — А вот жеребенка, конечно, знаю. Поэтому Милли так и дорожила этим снимком.

— Продолжайте, — попросил я, когда она умолкла.

— Перешеек, — сказала Элеонор.

По этой ли причине пригласили Милли на вечеринку к Саймону Дейси? Или то было просто совпадением? Не слишком ли много совпадений?

Часть вторая

РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Март 2009

Глава 7

Ко времени открытия скакового фестиваля в марте в Челтенхеме Стив Митчелл вот уже четыре месяца находился в заключении, и его имя больше не упоминалось в спортивных разделах газет, а также профессиональными игроками, делающими ставки на скачках. Митчелл и Барлоу были теперь вне игры, список фаворитов возглавлял Рено Клеменс, никто не сомневался, что в этом году он станет чемпионом.

В ноябре Брюс Лайджен просто из кожи лез вон на заседании королевского суда в Оксфорде, чтобы Стива Митчелла выпустили под залог. Неудивительно, что судья, выслушав его со всей любезностью и вниманием, снова отказал, решительно и бесповоротно. Во время заседания я находился рядом с Брюсом, но ничем ему не помог. А даже если б и помогал, результат был бы тот же. Выпускать под залог подозреваемых в убийстве не приветствовалось обществом, к тому лее несколько недавних громких дел, где выпущенные под залог подозреваемые совершили новые убийства, отбили у судей всякую охоту повторять свои ошибки. А потому шансов у нас не было никаких.

Вообще-то я не планировал посещать эти слушания, но за два дня до их начала получил очередное напоминание от «бог знает кого». Еще один узкий белый конверт, доставленный в контору не по почте, а лично. Нашли его на коврике у входной двери, и никто не видел и не знал, как он там оказался. И на этот раз в конверте лежал сложенный пополам листок бумаги, а в нем — снимок. Хорошо хоть на этот раз послание не предварял персональный визит от Джулиана Трента. Памятная эта встреча до сих пор жила в сознании, и пока я крепко сжимал конверт в руке, на лбу выступили капельки пота.

Как и в тот раз, посреди листка бумаги жирным черным шрифтом были выведены строки:

ХОРОШИЙ АДВОКАТИШКА БУДУ СЛЕДИТЬ ЗА ТОБОЙ В ОКСФОРДЕ В СРЕДУ СДЕЛАЙ ВСЕ, ЧТОБ МИТЧЕЛЛА НЕ ОТПУСТИЛИ ПОД ЗАЛОГ ПОМНИ: ИЛИ ПРОИГРЫВАЕШЬ ДЕЛО, ИЛИ КТО-ТО ПОСТРАДАЕТ

На фотографии была моя покойная жена Анжела. Если точней, то был снимок, сделанный с фотографии Анжелы в серебряной рамочке. По бокам от нее я увидел несколько предметов, прекрасно мне знакомых. Снимок улыбающейся Анжелы я поставил на туалетный столик в нашей спальне вскоре после ее смерти. И каждый день, просыпаясь, я говорил Анжеле: «Доброе утро, дорогая». Стало быть, кто-то пробрался ко мне в дом, чтоб сделать этот снимок. Меня охватил гнев при одной только мысли об этом, но затем он сменился страхом. Кто эти люди, черт возьми?

Я сидел за столом у себя в кабинете, нервно ломал пальцы и размышлял. Сегодня понедельник, и впереди у меня несколько свободных дней. С тем чтоб не повторилась прошлогодняя ситуация, когда мне пришлось торчать в зале заседаний, вместо того чтоб вместе с Сэндменом принимать участие в скачках в Челтенхеме, я попросил Артура так составить расписание, чтоб освободить целую неделю.

Я только что закончил дело по крупному супермаркету на окраине, где обнаружились просроченные продукты, и мой клиент его выиграл. Такими довольно заурядными делами обычно кормились многие начинающие барристеры, с них начинался их карьерный рост. В сложных и громких криминальных делах главным защитником, как правило, выступал королевский адвокат. Однако многие компании, в том числе и крупные, хорошо известные фирмы, предпочитали нанимать юниоров в тех случаях, когда дело приходилось иметь с «маленькими людьми»: поставщиками, штатными сотрудниками — или же с какими-то нарушниями правил санитарии. Нанимать в этом случае королевского адвоката означало, по их мнению, заранее признавать себя виновными, уже не говоря о том, что стоили такие защитники очень дорого. У многих юниоров была прекрасная репутация по части ведения именно таких дел, к тому же на них можно было изрядно сэкономить. Но оплачивались их услуги весьма неплохо, а потому некоторые из юниоров вовсе не спешили влиться в ряды королевской адвокатуры — из страха потерять хорошую кормушку.

Лично мне всегда нравилось работать в королевских судах по делам, связанным с криминалом, но большую часть денег я все равно зарабатывал в городских судах или же на дисциплинарных слушаниях разных профессиональных институтов.

Но только не на этой неделе. Я твердо вознамерился принять участие в стипль-чезе. Сэндмен успешно прошел квалификацию, отчасти благодаря своей победе в прошлом году, и Пол в конце января уверял, что лошадь находится в отличной форме, как бы давая тем самым понять, что если ему не удастся победить в этом году, это будет не вина Сэндмена. Мне явно намекали — чтобы не стать слабым звеном в паре, наезднику не мешало бы подготовиться и войти в надлежащую форму.

И вот уже на протяжении нескольких недель я бегал, по большей части в обеденное время, что заодно избавляло от искушения присоединиться к коллегам и поесть в пабе «Грей» или же в другом заведении, коих рядом с нашей конторой было великое множество.

Кроме того, в середине февраля я отправился на долгий уик-энд в Мерибель, горный курорт во Франции, где катался на лыжах и, превозмогая боль в икроножных мышцах, поднимался и спускался с гор. Мне нравилось кататься на лыжах, но на этот раз жизнь я себе выбрал нелегкую. Жил в шале, которое делил с четырьмя совершенно незнакомыми мне людьми, единственной страстью всей их жизни был снег и только снег. День мы проводили на склонах, садились на подъемник, поднимались на самую высокую в окрестностях гору и возвращались в шале вконец измотанными, когда уже начинало смеркаться. Затем я несколько часов проводил в сауне, где потел и сгонял лишний вес, а уже после этого съедал богатый протеинами ужин и заваливался спать.

К началу второй недели марта я загорел, похудел и выглядел просто супер. А ну давайте мне сюда Джулиана Трента, повторял я про себя. Я в самой оптимальной своей весовой категории и форме и шанса отметелить этого гада не упущу.

Вошел Артур. Он принадлежал к старой школе, пренебрегал надежной телефонной связью и предпочитал решать все вопросы, глядя собеседнику в глаза.

— Сэр Джеймс решил созвать конференцию по делу Митчелла, — сказал он. — Я назначил ее на завтра, в девять тридцать. Вам подходит?

— Я же просил ничего не назначать на эту неделю, — недовольно пробурчал я.

— Но скачки только в четверг, — возразил он. — Вы будете там уже завтра после обеда и вполне успеете посмотреть стипль-чез профессионалов. Весь день на конференции сидеть не придется.

Я удивленно поднял на него глаза. Откуда это Артуру известно, что я не собираюсь быть в Челтенхеме раньше четверга? Но спрашивать его об этом не стоило. Потому как он ответит в обычной своей манере: «Это моя работа знать все о барристерах и их планах». И я в сотый раз, наверное, задался вопросом: знает ли он о моих проблемах больше, чем говорит?

— Хорошо. В девять тридцать будет в самый раз, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Ничуть в том не сомневался. Так и передам сэру Джеймсу.

Сэр Джеймс Хорли, королевский адвокат, возглавлял теперь сторону защиты в деле Стива Митчелла. Когда Брюс Лайджен позвонил Артуру с просьбой назначить совещание по этому делу, сэр Джеймс так и вцепился в него мертвой хваткой. Его никогда нельзя было обвинить в нежелании заполучить очередного знаменитого клиента, хотя статус «знаменитый» в данном случае вызывал сомнения, к тому же все улики были против обвиняемого. Сэр Джеймс просто обожал «огни рампы». Обожал телевизионщиков с камерами, которые каждый день дежурили у здания суда, потому как именно они показывали его затем в шестичасовых новостях, где он предстанет перед зрителями и будет отвечать «без комментариев» на все вопросы, задаваемые журналистами.

Сердце у меня упало, когда Артур сообщил, что именно сэр Джеймс будет возглавлять защиту, а я стану его помощником. У сэра Джеймса сложилась репутация адвоката, не делающего ничего или очень мало при подготовке к слушаниям, с другой стороны, он ожидал, что все будет в порядке и подготовку эту можно провернуть за один день. И еще у него была репутация — вполне заслуженная — винить в каждой оплошности своего помощника, вне зависимости от того, имел тот к этой оплошности отношение или нет. Он считал, что его помощники способны прояснить и проверить все факты, с другой стороны, юниоры, по его мнению, были просто недостойны вести допрос свидетелей. Эту роль он всегда оставлял себе.

Нет необходимости упоминать о том, что я ничего не сказал ему о встрече с жертвой убийцы в душе в Сэндоуне, хоть и испытывал сильнейшее искушение сделать это и тем самым исключить себя из помощников сэра Джеймса. Теперь же время было упущено, и, сделав это, я бы сильно скомпрометировал себя. А уж это последнее, чего бы мне хотелось. С другой стороны, скомпрометировать меня вполне мог и кто-то другой, узнавший о встрече от Барлоу. Готов ли я пойти на такой риск? Возможно, мне просто следует объявить о своей невменяемости, полностью отказаться от дела, отсидеться где-нибудь в психушке, пока все это не кончится. К этому времени Стива Митчелла признают виновным и приговорят к пожизненному заключению — за преступление, которого, как я считал, он не совершал. И тогда я буду в безопасности, и никакой Джулиан Трент мне ничего не сделает, и жизнь снова наладится. Впрочем, только до того момента, когда кому-то еще придет в голову манипулировать исходом очередного процесса и юный мистер Трент с бейсбольной битой не возникнет вновь.

Известие о том, что я уже не являюсь единственным барристером на процессе, распространилось и достигло ушей тех, кого я не знал. Обладатели этих ушей были определенно заинтересованы в исходе процесса.

Через несколько часов сообщение о том, что сэр Джеймс, королевский адвокат, назначен вести защиту, было опубликовано в Интернете на судебном сайте. И у меня зазвонил мобильник.

— Я ведь велел тебе взять дело Митчелла, — раздался знакомый зловещий шепоток. — Почему тебя нет в списке барристеров от защиты?

Я пытался объяснить, что в таких серьезных делах роль эта отводится королевскому адвокату, а я таковым не являюсь. И еще сказал, что назначен помощником сэра Джеймса.

— Ты должен обеспечить проигрыш защиты, — прошептал он.

— Но почему? — спросил я его.

— Делай, что говорят, — ответил он и отключился.

И, как и прежде, номер определить не удалось.

Почему они, кем бы эти «они» там ни были, так хотят упечь Митчелла за решетку? Чтоб выгородить истинного убийцу или по какой-то другой причине? Имеет ли к этому отношение сам Митчелл? Может, он все-таки совершил преступление и они хотят, чтоб он получил по заслугам? Но откуда они могут знать, что убийца он? Разве только если в тот момент находились с ним рядом.

И все же я до сих пор был уверен, что Стива подставили. Все улики, собранные и представленные стороной обвинения, говорят против него и смогут убедить жюри присяжных. Хотя если брать каждую в отдельности, ее можно отнести к разряду косвенных. Не было никаких сомнений в том, что вилы, орудие убийства, принадлежат Стиву Митчеллу. Но ведь я собственными глазами видел, что вилы находятся у него в незапертом сарае, а стало быть, любой мог войти, взять вилы и вонзить их затем в грудь Барлоу. Кровь и волосы жертвы были найдены на резиновых сапогах Митчелла, а также в его машине, но сапоги хранились в том же сарае, что и вилы, и Митчелл клялся и божился, что всегда оставлял свою машину открытой на площадке перед домом и в точности так же поступил в день убийства. Словом, главная линия защиты строилась на том, что Митчелла подставили, обвинили в преступлении, которое совершил кто-то другой, пока неизвестный. И что преступление это было умышленным и подготовлено очень тщательно, чтобы все подумали на нашего клиента.

Обвинению не удалось доподлинно установить, что текстовое сообщение с угрозой «прийти и разобраться с тобой как следует, подлый ублюдок» было действительно отправлено Митчеллом Барлоу. И это несмотря на то, что оно было подписано Митчеллом. Полиция установила лишь, что подобный текст мог быть отправлен с любого компьютера, кем угодно и откуда угодно.

Корешки от чеков по ставкам действительно принадлежали Митчеллу, этот дурак даже умудрился поставить на них свою подпись. Стив отрицал, что они принадлежат ему, но я прекрасно понимал: он лжет. И как-то раз даже объяснил ему, что лучше на эту тему не врать, поскольку ему придется иметь дело с куда более серьезными обвинениями и уликами. Но он настолько привык отрицать факт незаконных ставок, что продолжал гнуть свое.

И если добавить к этому целое море физических улик, а также четко задокументированный конфликт между жертвой и ответчиком, отсутствие даже намека на алиби, полную неспособность стороны защиты показать, кому и почему понадобилось подставлять Митчелла, то лично у меня никаких сомнений не возникало: едва войдя в совещательную комнату, жюри единогласно вынесет обвинительный вердикт.

Во время очередного свидания в тюрьме я пытался объяснить Стиву, что, если у него имеется алиби, лучше заявить о нем до начала процесса. Потому как, если он вдруг сделает это в суде, мало чем себе поможет. Сторона обвинения не преминет указать присяжным на то, что, раз прежде об алиби не упоминалось, здесь явно что-то нечисто. Но и тут Стив проявил редкостное упорство, продолжая твердить, что в тот несчастный понедельник весь день просидел дома один и читал книжку.

— А знаешь, Стив, — заметил ему я, — не верю я тебе, и все тут. И если в тот день ты был с кем-то… возможно, с тем, с кем не должен был быть, то лучше скажи мне об этом прямо сейчас. Потому как на суде или после него будет поздно.

— Я же говорю, был один, — ответил он. — И это правда. Что ты хочешь? Чтоб я лгал?

Я еще подумал тогда: вряд ли стоит говорить ему, что он лгал мне и прежде. Ну, к примеру, о том, что порвал отношения с Милли Барлоу.

— Неужели не понимаешь, в какое вляпался дерьмо? — крикнул я и даже грохнул кулаком по серому металлическому столику. — Тебе светит большой срок. А тюрьма — это тебе не игрушки.

— Не могу, — после долгой паузы пробормотал он.

— Можешь! — гаркнул я в ответ. — И никто бы на твоем месте не стал молчать, зная, что его могут обвинить в убийстве, которого он не совершал!

— Все не так просто, — тихо сказал он, по-прежнему не поднимая на меня глаз.

— Она замужем? — спросил я, догадываясь о причине такого упрямства.

— Да, — с вызовом ответил он. — И когда я был с ней, кто мог знать, что в это самое время убивают этого урода Барлоу? И заскочила она ко мне буквально на минутку, просто перепихнуться по-быстрому, и было это во время обеденного перерыва, когда отменили скачки в Ладлоу. К чему мне втягивать ее во все это, раз по времени нормального алиби все равно не получится?

Согласно отчету о вскрытии, Барлоу умер где-то между двумя и четырьмя часами дня. Тело его было обнаружено в шесть вечера полицейским из участка в Ньюбери, в дежурную часть поступил анонимный звонок о нападении на коттедж «Жимолость». Звонивший использовал местную телефонную линию, не стал обращаться в Службу спасения по 999, а потому запись разговора не велась и исходящий номер зарегистрирован не был.

Этот факт был, что называется, в нашу пользу, и, как я особо отметил в запросе со стороны защиты, Митчелл вряд ли стал бы звонить в полицию, если б убил Барлоу. К тому же линия обвинения строилась на том, что убийца действовал в одиночку. Конечно, на фоне целой горы улик, которыми располагало обвинение, факт этот выглядел незначительным, но я планировал использовать его на полную катушку во время процесса.

— Тот факт, что ты не был один все это время, от часу до шести, нам на пользу. Он посеет сомнение в умах присяжных, — сказал ему я. — А мы в таком положении, что даже мелочами пренебрегать не можем.

— Она ушла где-то в два тридцать — это самое позднее, — сказал он. — Так что толку? Этот чертов дом Барлоу всего в десяти минутах езды от меня. И я вполне мог добраться до него до трех, вот вам и алиби, мать его за ногу! — Он на секунду умолк. — Нет, не хочу вмешивать ее во все это дерьмо.

— Просто скажи мне, кто она, — продолжал настаивать я. — А уж потом я сам спрошу ее, согласна ли она сделать заявление в полицию.

— Нет, — ответил он. И после этого не произнес ни слова на эту тему.

Я также спросил его о Милли Барлоу и о том, почему во время первой нашей встречи он умолчал о ее смерти.

— Не думал, что это важно, — коротко ответил Стив.

— Ну, конечно же, важно! — снова закричал я. — Ты рассказываешь мне абсолютно все, а уж дальше я сам решаю, что важно, а что нет.

Он уставился на меня большими грустными глазами — ну, в точности щенок, которому задали хорошую трепку.

— Тут я облажался, верно?

— Да, — кивнул я. — Еще как облажался.

— Но я этого не делал. Я никого не убивал. Ты же знаешь, — тихо пробормотал он.

— Может, ты в тот день напился? — спросил я. — Или дури какой накурился?

— Ничего такого не было! — неожиданно резко возразил он. — Да, мы пили с ней красное вино, но не больше бутылки на двоих. Вот почему я потом остался. Не хотел садиться за руль. А то бы еще штрафанули за вождение в нетрезвом виде.

Бог ты мой, подумал я. Если б его оштрафовали за вождение в нетрезвом виде, мы бы теперь имели железное алиби.

— Так Барлоу винил тебя за самоубийство сестры? — спросил я его.

— Да всю дорогу, черт бы его побрал, — ответил он. — Твердил, как заведенный. Обзывал меня поганым убийцей. Я говорил ему — заткнись, иначе самого пришью. — Тут Стив осекся и опасливо заглянул мне в глаза. — Но я ничего подобного не делал, клянусь, ничего! — И тут он обхватил голову руками и зарыдал.

— Да будет тебе, Стив, — пытался утешить я его. — Знаю, ты этого не делал.

Он снова поднял на меня глаза.

— Откуда знаешь? Почему так уверен?

— Просто уверен и все, — ответил я.

— Тогда попробуй убедить в этом чертово жюри.

Возможно, мне действительно следует это сделать, размышлял я, сидя за письменным столом. Возможно, следует сказать присяжным, что во время подготовки к процессу мне угрожали, требовали проиграть это дело. Да, именно! Я должен рассказать сэру Джеймсу, что на меня напали, слали письма с угрозами, звонили по телефону и запугивали. Тогда вместо того, чтоб выступать на суде барристером, я стану свидетелем зашиты и смогу рассказать присяжным о бейсбольных битах и Джулиане Тренте. Но поможет ли это Стиву? Наверное, все же нет. А судья вправе вообще запретить давать показания, поскольку угрозы в адрес защиты требуют доказательств и отдельного расследования. Да и на само дело такие признания вряд ли сильно повлияют, вне зависимости от того, что я там думаю. Они поспособствуют лишь в том случае, если сторона защиты сумеет использовать их в поддержку версии, что Стива подставили. Но поверит ли в это жюри, под давлением всех выдвинутых обвинением улик против ответчика?

И в каком тогда я окажусь положении? Буду сидеть и ждать, когда мне размозжат башку и оторвут яйца? Что будет тогда с моим старым отцом в зеленом свитере с дырочкой на локте? Какой опасности я подвергну его?

И тут я подумал, что единственный выход — это выяснить, кто же действительно мне угрожает, а затем доказать, что именно они являются истинными убийцами Скота Барлоу. Причем сделать это надо как можно быстрей, до того, как наступит «следующий раз».

Короче, проще некуда, подумал я. Но вот только с чего начать?

Джулиан Трент. Он ключ ко всей этой истории.

На следующее утро я не стал рассказывать сэру Джеймсу Хорли, королевскому адвокату, ни об угрозах в мой адрес, ни о столкновении с Барлоу в душевой ипподрома Сэндоун. Мы с ним сидели по одну сторону стола в конференц-зале, что находился на первом этаже. Брюс Лайджен сидел напротив. На протяжении двух часов мы тщательно изучали каждый аспект, который выдвигала в поддержку своей версии сторона обвинения. Они прислали нам свое второе заключение по делу в ответ на наш запрос, но там не было ничего такого, что бы могло помочь нам.

Стороне обвинения предписывалось предоставить противной стороне всю имеющуюся у них или в полиции информацию по данному делу, основанную на официальном запросе. Но ответ мы получили крайне лаконичный, хоть и по существу. В их письме говорилось, что они не располагают какой-либо дополнительной информацией по делу, кроме уже известной нам из первого отчета и определения по делу. Впрочем, на большее мы и не рассчитывали.

— Вы уверены, что Митчелл не должен заявить о своей виновности? — спросил сэр Джеймс. — Факты в деле свидетельствуют против него. — Тут я не без злорадства подумал: уж не хочет ли сэр Джеймс добиться от Стива чистосердечного признания, с тем чтоб не проиграть процесс? Может, он уже жалеет, что вообще взялся за это дело?

— Он утверждает, что не делал этого, — сказал я. — Стоит на этом твердо и не станет признаваться в том, чего не совершал.

— Ну а если переквалифицировать, скажем, как непредумышленное? — предложил Брюс. — Или в состоянии аффекта, временного умопомешательства?

Вот именно, что умопомешательство, подумал я. Хватаются за соломинку.

— Позиция защиты состоит в том, что наш клиент этого не совершал, его подставили, — решительно заявил я. — А потому никаких чистосердечных признаний и раскаяний, ясно?

— Тогда нам лучше выяснить, кто именно его подставил, — заметил сэр Джеймс. — В противном случае нас просто забросают тухлыми яйцами. Слушания состоятся на второй неделе мая в Оксфорде. У нас остается всего восемь недель. Предлагаю встретиться снова через две недели, там и посмотрим, продвинулись мы в этом вопросе или нет. —

Он поднялся и принялся перевязывать кипы бумаг ленточками с бантиками, точно то были рождественские подарки. Ленточки были розового цвета. Розовый символизирует защиту. Бумаги от стороны обвинения перевязывали белыми ленточками.

На бумаги, упакованные таким образом, не имел права смотреть ни один из членов нашей конторы, за исключением тех, кто непосредственно задействован в деле. Порой в одной конторе работают представители обеих сторон, участвующие в одном и том же процессе. Как-то раз я выступал от обвинения на процессе по вооруженному ограблению, а коллега, деливший со мной кабинет, выступал со стороны защиты. И нас временно разлучили, рассадили по комнатам в разных концах здания, и все равно приходилось соблюдать осторожность, не обсуждать вслух аспекты процесса, чтоб кто-нибудь не подслушал. Артур даже снабдил нас отдельными копировальными машинами, чтобы оставленный в них по забывчивости листок не оказался у противной стороны.

Я вернулся к себе в кабинет и взглянул на стол коллеги. Как всегда, столешницы из старого доброго английского дуба видно не было — все сплошь завалено бумагами и коробками с файлами. Я содержал свое рабочее место аккуратней всех трех товарищей, которые делили со мной комнату, но даже у меня стол порой выглядел зоной военных действий. Предметы, которые не помещались на столах, вываливались в коробки на полу или складывались на полки, что тянулись вдоль стены, против окон. Но у нас ничего никогда не терялось. По крайней мере, так мы говорили всем, и это было правдой. Ну, или почти правдой.

Из почтового ящика в секретарской я взял большой белый конверт, и вот теперь он лежал на столе, прямо передо мной. Я смотрел на него без особой опаски, поскольку знал: там нет ни записки с подлыми угрозами, ни снимка. Я сам заказал полный отчет о процессе по пересмотру дела Джулиана Трента, который состоялся в ноябре прошлого года, и вот теперь раскрыл папку и с нетерпением листал страницы текста, выискивая нужное мне имя.

Вот оно. Джозеф Хьюз, проживающий по адресу: 845, Финчли-роуд, Голдес-Грин, северный Лондон. Тот самый солиситор, который первым оформил и подал апелляцию. После чего был назначен новый процесс, и присяжные признали Трента невиновным. Если этого Хыоза запугали, заставили представить это дело в новом свете, тогда, возможно, он поможет выяснить, как и почему Джулиан Трент связан с убийством Скота Барлоу. И вот в среду, прямо с утра, я отправился в Голдес-Грин.

Джозеф Хьюз побелел и нервно сжал кулаки, стоило мне упомянуть Джулиана Трента. Мне даже показалось — он вот-вот потеряет сознание, стоя в дверях своей жилой комнаты, совмещающей спальню и гостиную, одной из полудюжины подобных комнатушек, втиснутых в неуклюжее конструктивистское строение начала 1930-х, дома под номером 845, что на Финчли-роуд.

Он бы наверняка рухнул на пол, если б я не подхватил его под локоть и не помог пройти в помещение. Он тяжело плюхнулся на двуспальную кровать, занимавшую большую часть комнаты. Мы были не одни. Молоденькая женщина, с виду совсем еще ребенок, сидела на деревянном стуле с высокой прямой спинкой и нянчила грудного ребенка. Она не сдвинулась с места, пока я помогал Джозефу опуститься на кровать, сидела неподвижно и испуганно смотрела на меня огромными карими глазами.

Я огляделся. Если не считать кровати с зеленым покрывалом и стула, всю остальную обстановку составляли: маленький квадратный столик у окна, еще один стул с прямой спинкой да крохотный кухонный закуток в углу, отделенный от остального помещения шторкой, которую давным-давно не мешало бы постирать.

Я подошел к раковине налить стакан воды для Джозефа. Стаканов не увидел, зато в сушилке стояла относительно чистая, хоть и потрескавшаяся немного кофейная чашка. Я плеснул в нее воды и подал Джозефу.

Он с ужасом взглянул на меня, однако кружку взял и отпил глоток. Щеки немного порозовели.

— Все в порядке, — по возможности мягким и убедительным тоном произнес я. — Меня не Джулиан Трент сюда прислал.

Услышав это имя, молодая женщина издала тихий стон, и я испугался, что и она вдруг потеряет сознание. Шагнул к ней на тот случай, если придется подхватить младенца, выпавшего из слабеющих рук. Но она еще крепче прижала ребенка к груди и сгорбилась, защищая его всем своим телом.

Что, черт возьми, сделал Джулиант Трент с этими людьми, нагнав на них такого страху?..

Я снова оглядел комнату. Кругом только самые необходимые и дешевые вещи: потертые половики, тоненькие занавески, светло-кремовые стены давно надо было бы перекрасить. В углу у двери прислонена к стене складная прогулочная коляска, на ней висят и сушатся голубые ползунки.

— Раньше у нас была большая квартира на верхнем этаже, — сказала женщина, перехватив мой взгляд. — С ванной и все такое. А потом Джо потерял работу, и пришлось переехать сюда. Теперь у нас одна ванная на три семьи.

— Сколько ребенку? — спросил я.

— В пятницу будет восемь месяцев, — ответила она. И мне показалось, она вот-вот расплачется.

— А как звать? — улыбнулся я ей.

— Рори.

— Славное имя, — заметил я и снова улыбнулся. — А вас?..

— Бриджит, — ответила она.

Какое-то время мы сидели в молчании — я и Джозеф на кровати, Бриджит с Рори на руках на стуле.

— Что вы от нас хотите? — обрел наконец дар речи Джозеф.

— Расскажите, что случилось, — попросил я. Джозеф так и передернулся.

— Мужчина, — пробормотала Бриджит. — Он пришел сюда, в нашу квартиру наверху.

— Нет! — с отчаянием в голосе воскликнул Джозеф.

— Да, — решительно произнесла Бриджит. — Мы должны кому-то рассказать.

— Нет, Би, — твердо заметил он. — Не должны.

— Нет, должны! — взмолилась она. — Должны! Просто я не могу… так дальше жить. — И она заплакала.

— Поверьте, — вмешался я, — я здесь для того, чтобы помочь вам. А заодно и себе тоже.

— Он сломал мне руку, — тихо сказала Бриджит. — Я была беременна, на седьмом месяце, а он ворвался в квартиру, ударил меня по лицу, а потом еще и в живот, кулаком. А после сломал руку, прихлопнул ее дверью.

— Кто? — спросил я ее. И подумал: нет, определенно Джулиану Тренту самое место в тюрьме.

— Отец Джулиана Трента.

Глава 8

В конце концов они рассказали мне все. История походила на какой-то фильм ужасов.

Мужчина в красивом костюме и галстуке, назвавшийся отцом Джулиана Трента, приехал к ним как-то вечером, вскоре после того, как Джозеф вернулся с работы, из офиса Прокурорской службы Короны. Джозеф стал солиситором всего год назад, то было первое его дело, и он очень гордился этим. Они с Бриджит поженились, когда он еще учился в колледже, и недавно переехали в новую общую квартиру, где готовились к появлению первенца. Все шло прекрасно, и они были совершенно счастливы. Но ровно до тех пор, пока тень Джулиана Трента не перечеркнула им жизнь.

Поначалу мужчина держался приветливо и даже предложил Джозефу деньги в обмен на какую-то нужную ему информацию.

— Что за информацию? — спросил я.

— Ну, за данные, которые уже можно было найти в домене, — ответил он.

— Какие именно данные? — спросил я.

— Имена и адреса присяжных, — сказал он.

— Участвующих в процессе над Джулианом Трентом? — осведомился я, хотя уже знал ответ.

Он кивнул.

— Это был первый процесс, над которым я работал в Олд-Бейли. И имена присяжных уже были известны, — добавил он в свое оправдание. — Их зачитывали вслух в суде. — Имена и фамилии присяжных можно было найти в домене, а вот адресов там не указывалось.

— К тому же нам очень были нужны деньги, — вставила Бриджит. — Ребенок должен был родиться, столько вещей надо купить.

— И это вовсе не противозаконно, — с отчаянием в голосе добавил Джозеф.

— Но вы же понимали, что делать этого нельзя, — заметил я. Я не знал, насколько это противоречит букве закона, но подобный поступок определенно не вписывался в моральные принципы и правила поведения, и суду это явно не понравилось бы.

Он снова кивнул.

— И когда же этот человек вернулся? — спросил я.

— На следующий день, — ответил Джозеф. — Должен был принести деньги за информацию, которую я ему подготовил.

— Но вместо этого избил Бриджит?

Он ответил кивком, глаза снова наполнились слезами.

— Я просто не мог в это поверить! Он вошел в квартиру и ударил ее. Сбил с ног, потом подтащил к двери… и сломал ей руку, пока она лежала на полу. Это было… просто ужасно!.. — Слезы так и хлынули из глаз, он нервно сглотнул. — й я чувствовал себя таким беспомощным… не мог его остановить. — Бриджит опустила ему руку на плечо. — Все произошло страшно быстро, — всхлипнул он. Очевидно, он больше всего страдал из-за неспособности защитить жену.

— Что было потом? — спросил я.

— Потом он потребовал информацию.

— И вы ему дали?

— Я спросил насчет денег, — ответил он. — Но он велел отдать все и немедленно, а если нет, то пригрозил сломать Бриджит и вторую руку. — И Джозеф громко зарыдал.

— Что произошло потом? — спросил я.

— Пришлось вызвать «Скорую», — ответил он. — Мы так испугались… вдруг потеряем ребенка. Бриджит пролежала в больнице почти неделю.

Я уже понял, что сделал дальше этот человек.

— Полицию вызывали? — спросил я Джозефа.

— В больнице вызвали. Видно, подумали, что это я избил ее, — пробормотал он. — И в полиции не поверили, когда я сказал, что это сделал другой.

— Но вы сказали им, кто это был? — спросил я. — И чего хотел?

— Нет, — он снова заплакал. — Он пригрозил, что, если я скажу хоть слово, он вернется и сделает все, чтоб Бриджит потеряла ребенка. — Тут он с опаской взглянул на меня, и я понял: он боится, что допустил ошибку, рассказав это мне. — Он обещал, если мы проболтаемся, сделать так, чтоб у нас вообще больше никогда не было детей,

И Джозеф, конечно, этому поверил. «В следующий раз размозжу тебе башку… В следующий раз оторву твои поганые яйца». Ведь и я тоже поверил.

— И потом он приходил еще раз?

— Нет, сам не приходил, — ответил он. — Прислал мне письмо на работу, через месяц после окончания процесса.

— И что же там было? — спросил я, уже догадываясь, что мог прочесть Джозеф в этом письме.

— Он велел мне пойти к адвокату Джулиана Трента и сказать ему, что я договорился с несколькими присяжными, и поэтому Трента и осудили, — нервно выпалил он. — Но я ни с кем не договаривался, клянусь! — Что не помешало ему, подумал я, заявить под присягой на процессе по апелляции, что именно так оно и было. Я ведь прочел все материалы по процессу.

— А в письме указывалось, с какими именно присяжными надо было договориться? — спросил я.

— Да, — ответил он. — С тремя.

Их фамилии я тоже уже знал. Упоминались в материалах.

— И как же звали этого адвоката? — спросил я его. Ведь на первом процессе я был адвокатом Джулиана Трента.

— Какой-то солиситор из Вейбриджа, — ответил он. — Названия фирмы не помто. Странно, но показалось, он ждал моего прихода. Дословно знал все, что я собираюсь сказать.

— Пожалуйста, постарайтесь все же вспомнить его фамилию, — сказал я Джозефу. Солиситор, подключивший меня к защите Трента на первом процессе, был из конторы в центре Лондона, а не из Вейбриджа.

— Не могу, — пробормотал он. — В письме было указано, но этот адвокат его забрал. Только и помню, что контора его находилась на Вейбридж-Хай-стрит, на втором этаже, а на первом там были магазины. Если надо, попробую найти. Я был тогда словно в тумане.

— Ну а что-нибудь еще в том письме было? — спросил я.

— Фотография. — Он вздохнул. — А на ней мы с Бриджит, выходим с курсов для будущих родителей, что при местной больнице. И еще там была начерчена стрела, красным маркером. И кончик этой стрелы упирался ей в живот.

С Бриджит и Джозефом Хьюзами я просидел больше часа. Визит дружелюбно настроенного господина в красивом костюме, который требовал информации, разрушил их жизнь. Должно быть, этот тип знал, что они молоды и уязвимы. Вовлек их в свою грязную игру, ни секунды не колеблясь, лишил их будущего. Джозеф потерял работу солиситора, которой так долго и упорно добивался, да и избежать преследования по закону ему удалось просто чудом.

Но хуже всего то, что он утратил всякую веру и надежду на лучшее. Бриджит была так запугана, что почти не выходила из дома. Они стали пленниками в этой своей жалкой комнатушке, ничего лучшего себе просто не могли позволить и вообще давно бы умерли с голоду, если б каждую ночь Джозеф не трудился в местном супермаркете — расставлял продукты по полкам. Домой он приходил утром с пакетом просроченных продуктов — то была часть его заработной платы.

— Пожалуйста, помогите нам, — взмолился он, провожая меня к выходу. — Я держусь только ради Би и Рори.

— Как с вами связаться? — спросил я.

— Здесь есть телефон-автомат. — И он указал на будку за дверью.

Я записал номер. И дал ему свою карточку.

— Позвоните, если что-то понадобится, — сказал я.

Джозеф кивнул, но мне показалось, он никогда не позвонит. Пусть вся жизнь его рассыпалась в прах, но остатки гордости еще сохранились.

Мы распрощались внизу, в холле, и, открывая дверь, Джозеф осторожно выглянул на улицу. Я сунул ему в руку несколько банкнот. Он посмотрел на деньги, протянул обратно.

— Купите еды для ребенка, — сказал я. Он поднял на меня взгляд.

— Спасибо, — пробормотал он, и на глазах снова выступили слезы. Дела обстояли столь плачевно, что он не посмел отказаться от денег, хотя всем существом противился подачке.

Затем я отправился к одному из присяжных, принимавших участие в первом процессе, который давал показания на слушаниях по пересмотру дела. Проживал он в северном Лондоне, в Хендоне, неподалеку от Голдес-Грин.

Джордж Барнет пытался захлопнуть дверь прямо у меня перед носом. Он сразу узнал меня, как, впрочем, и я его. Благообразной наружности седовласый джентльмен, он был на процессе старшиной присяжных, но теперь больше походил на собственную тень. Куда только делись бравая выправка и самоуверенный вид. Передо мной стоял сгорбленный старик, и от него так и веяло страхом.

— Уходите, — сказал он через щелку в двери, под которую я успел подставить ногу, чтоб не закрылась. — Я сделал все, о чем меня просили. А теперь оставьте меня в покое.

— Мистер Барнет! — крикнул я ему. — Я здесь для того, чтобы помочь вам!

— Это он мне тоже говорил.

— Меня прислал вовсе не мистер Трент, — сказал я.

Изнутри донеслось приглушенное:

— О господи, — и он еще сильней потянул дверь на себя. — Уходите!

— Мистер Барнет! — крикнул я снова, не убирая ноги. — Меня тоже избил Джулиан Трент. И я хочу выяснить, за что. Нужна ваша помощь.

— Пожалуйста, уйдите, — произнес он, только на этот раз тихим усталым голосом.

— Хорошо, — сказал я. И убрал ногу. Барнет захлопнул дверь. — Мистер Барнет! — сказал я ему, — хотите прожить остаток жизни в страхе или все же поможете мне остановить этих людей?

— Да уйдите же! — взмолился он.

Я сунул в щель почтового ящика карточку.

— Позвоните, если вдруг передумаете. Я на вашей стороне.

Ничего полезного я от него не услышал. Но хоть, по крайней мере, подозрения мои подтвердились. Джулиан Трент вместе со своими дружками и родственниками ломал жизни всем, кто бы ни появился у них на дороге, нападал на хороших людей, подвергал невыносимым унижениям, в том числе и меня, не позволял правосудию свершиться и плевать хотел на все последствия.

Но я не намеревался жить в постоянном страхе до конца своей жизни.

Пора дать отпор.

В четверг, забыв обо всех своих неприятностях, я отправился в Челтенхем на скачки.

Соревнования по стипль-чезу для жокеев-любителей должны были состояться на следующий день, сразу после турнира профессионалов на «Золотой кубок». На четверг был назначен и чемпионат по барьерным скачкам на длинную дистанцию с участием лучших стайеров страны.

А потому сегодня у меня был выходной, и я являлся гостем лэмбурнской компании по транспортировке лошадей, которая держала на ипподроме частную ложу. И у меня там было место. А заслужил я его потому, что не далее как в прошлом году успешно защитил в суде одного из водителей этой компании, обвиняемого в опасном вождении. Вот и выпала мне премия — бесплатная ложа на ипподроме в Челтенхеме.

Находилась она в верхнем ряду огромных трибун, которые должны были заполниться тысячами азартных болельщиков, они громкими приветственными криками, сливавшимися в сплошной рев, встречали победителей этого одного из самых замечательных праздников в мире скачек. Сюда съезжались все владельцы лошадей, тренеры и жокеи, трудившиеся на протяжении года в преддверии этого знаменательного события.

Напряжение все сгущалось в воздухе — казалось, его можно было резать ножом — по мере того, как целые потоки людей устремились через турникеты, стремясь занять местечко поудобнее, а также успеть купить кусок пирога и пинту пива, перед тем как начнется действо посерьезнее. А именно: выбирать фаворитов и сделать на них ставки, а уже потом устроиться на заранее выбранных местах.

К счастью, мое место никто уже не мог занять, и располагалось оно самым выгодным образом. С балкона ложи открывался прекрасный вид на весь ипподром. А потому у меня было время насладиться атмосферой, побродить по крытой галерее, где находились многочисленные киоски и магазинчики, и даже пройти через Зал Славы по пути к своему уровню под номером пять.

— Кого я вижу, Джеффри! — встретивший меня у двери владелец транспортной компании Эдвард Картрайт протянул пухлую руку. Я тепло ответил на рукопожатие. — Добро пожаловать в Челтенхем, — сказал он. — Надеюсь, день будет удачный. — И тут взгляд его переместился куда-то мне за плечо, и он поспешил приветствовать следующего гостя.

Площадь ложи составляла около четырех квадратных метров, центр ее занимал большой прямоугольный стол со скатертью, уже накрытый для ленча. Я быстро оглядел места. Накрыто на двенадцать человек, но пока что присутствовали пятеро. Я с благодарностью принял бокал шампанского из рук маленькой черноволосой официантки и подошел к другим гостям, которых уже видел на балконе снаружи.

— Привет, — сказал один из них. — Помните меня?

— Конечно, — ответил я, пожимая ему руку. Последний раз я видел его в ветеринарной клинике в ноябре. — Ну, как поживает ваш годовалый красавчик?

— Ему уже два года, — ответил Саймон Дейси. — Почти готов к выступлениям. Вроде бы обошлось без печальных последствий, но никогда не знаешь наверняка… Он мог бы бежать быстрее, если б не та травма.

Я взглянул на остальных троих гостей.

— О, простите, — сказал Саймон. — Позвольте представить вас жене, это Франческа. — Я пожал протянутую мне хрупкую ладонь. Франческа Дейси оказалась высокой стройной блондинкой в желтом костюме, который плотно облегал ее во всех нужных местах. Мы улыбнулись друг другу. Саймон махнул рукой в сторону пожилой пары. Мужчина в костюме в тонкую полоску, дама в элегантном длинном коричневом жакете поверх кремового топа и коричневых слаксов. — Знакомьтесь, Роджер и Дебора Рэдклифф.

Ага, вот оно что, сообразил я. Значит, эта чета и является законными владельцами Перешейка.

— Мои поздравления, — сказал я. — С блестящей победой в прошлом июне на Дерби.

— Спасибо, — ответила Дебора Рэдклифф. — Самый счастливый и знаменательный день в нашей жизни.

Еще бы, подумал я. И от души понадеялся, что завтрашний день станет таким же для меня. Выиграть скачки в Челтенхеме — это, конечно, мечта, но сделать то же самое в Эпсоме на Дерби — вообще предел всяких мечтаний. И тут я вспомнил ветеринарную клинику и слова Саймона Дейси о том, что вечеринка была бы самым прекрасным событием в его жизни, если бы Милли Барлоу не покончила с собой в самый разгар празднества.

— Прошу прощения, — сказал Саймон Дейси. — Помню, что вы держите лошадь у Пола Ныоингтона, но забыл ваше имя, страшно неловко.

— Джеффри Мейсон.

— Ах да, конечно, Джеффри Мейсон. — И мне пришлось снова обменяться рукопожатием. — И вы, кажется, адвокат, да?

— Да, верно, — ответил я. — Но здесь присутствую в качестве жокея-любителя. Скачки у меня завтра. Стипль-чез.

— Желаю удачи, — с легким оттенком презрения произнесла Дебора Рэдклифф. — Мы прыганьем через барьеры не занимаемся. — Она произнесла это таким тоном, точно, по ее мнению, лошади, участвующие в стипль-чезе, не живые, а игрушечные и что вообще всю эту затею можно назвать скорее хобби, а не настоящими скачками. Дура ты, и никто больше, подумал я. Я всегда придерживался противоположного мнения.

Роджер Рэдклифф, по всей видимости разделявший мнение жены, воспользовался моментом и нырнул куда-то в глубину ложи наполнить бокал шампанским. Зачем, подумал я, они вообще пришли, если их не интересуют скачки? Впрочем, долго размышлять над этим я не стал. Я был на седьмом небе, и единственное, что меня беспокоило, так это то, что сегодня придется съесть и выпить больше положенного. И набрать тем самым к завтрашнему дню лишний вес.

Франческа Дейси и Дебора Рэдклифф отошли в дальний конец ложи. Наверное, для какого-то интимного разговора «между девочками», подумал я. И мы с Саймоном остались одни. Несколько секунд царило неловкое молчание, мы пили шампанское.

— Вы вроде бы говорили, что защищаете Стива Митчелла? — спросил Саймон Дейси даже с каким-то оттенком облегчения.

— Верно, — ответил я и тоже расслабился. — Я один из барристеров.

— А когда суд? — осведомился он.

— Назначен на вторую неделю мая.

— И Митчелл все это время находился в тюрьме? — спросил он.

— Да, конечно, — ответил я. — Защита дважды подавала апелляцию на освобождение под залог, но безуспешно. Третьей попытки не дано.

— Сможете его вытащить? — спросил он.

— Вообще-то мы никого не вытаскиваем, — с сарказмом заметил я. — Моя работа — заставить присяжных определить, виновен человек или нет. Надеюсь посеять у них сомнения в виновности Митчелла.

— Сомнения вопреки всем уликам?

— Именно.

— Но ведь сомнение всегда присутствует, разве нет? — заметил он. — За исключением разве только тех случаев, когда убийство заснято на пленку?

— Даже тогда остаются сомнения, — ответил ему я. — Дни, когда суду демонстрировали только негатив, остались в далеком прошлом. И, думаю, не стоит утверждать, что цифровые камеры никогда не лгут. Еще как лгут, причем довольно часто. Нет, моя задача убедить жюри, что любое сомнение разумно, обоснованно и его следует трактовать в пользу обвиняемого.

— Как мило, — рассмеялся он. — По-джентльменски.

Зато методы убеждения Джулиана Трента с его бейсбольной битой вряд ли можно назвать джентльменскими.

— Когда-нибудь слышали о человеке по имени Джулиан Трент? — спросил я его.

— Нет, — ответил Дейси. — А что, должен?

— Да это я так, к слову пришлось.

Похоже, он не врал. А если и да, то делал это весьма артистично.

— Он что, участвует в скачках? — спросил Саймон.

— Нет, не думаю, — ответил я. — Просто спросил, вдруг он вам знаком.

— Знаете, что интересно? — заметил он. — Наш мир, мир скачек, очень закрытый. Все друг друга знают, но мы практически не знакомы ни с кем, кто находится вне этого сообщества.

Я понимал, что он имеет в виду. Судебный мир в точности таков. Вот одна из причин, по которой я получал такое удовольствие от спорта, ведь он был так далек от множества формальностей и чудовищной медлительности, с которой вертелись винтики и колесики правосудия.

Тут в ложу заглянула маленькая черноволосая официантка и объявила, что сейчас подадут ленч, а потому желательно занять свои места за столом.

Прибыли и все остальные гости, и я оказался на дальнем конце стола, где сидел между Франческой Дейси и Джоанной, супругой Николаса Ос-борна, тренера из Лэмбурна, услугами которого пользовался много лет назад. Усаживаясь, мы с Николасом обменялись вежливыми кивками. Однако особой теплоты, увы, в этих приветствиях не просматривалось. Слишком долго враждовали, подумал я, а вот из-за чего, собственно, теперь и не вспомнить.

Что, надо сказать, не помешало Джоанне проявить особое ко мне расположение, она даже умудрилась сжать мою коленку ладонью, когда я садился за стол. Она всегда со мной заигрывала. Может, именно поэтому, вдруг подумал я, Ник так меня невзлюбил. Я посмотрел на него через стол. Он насупился, и тогда я подмигнул ему и засмеялся. И он, судя по всему, растерялся и не знал, как реагировать на это.

— Ник, — громко сказал я ему. — Пожалуйста, скажи своей жене, чтоб перестала со мной флиртовать. Ведь я человек женатый.

Он не знал, что и ответить.

— Но… — Он так и не закончил фразы.

— Да, моя жена умерла, — сказал я и изобразил улыбку. — Но я до сих пор люблю ее.

Он, похоже, немного расслабился.

— Джоанна, дорогуша, — сказал он, — оставь бедного мальчика в покое. — И он улыбнулся мне в ответ, и то было первое искреннее проявление дружелюбия за долгие пятнадцать лет.

— Старый дурак, — прошептала Джоанна мне на ухо. — Ревнивый, просто ужас до чего! Давным-давно бы бросила его, но… все как-то не получалось.

Я в ответ ущипнул ее за коленку. Ника хватил бы удар, заметь он это.

— Ну, расскажи, чем сейчас занимаешься, — попросила она, когда подали горячую отварную спаржу с соусом по-голландски.

— Представляю интересы Стива Митчелла в суде, — ответил я.

Франческа Дейси, сидевшая по другую руку от меня, даже слегка подпрыгнула на сиденье. Стулья стояли так тесно, что я это сразу почувствовал.

— Как интересно! — воскликнула Джоанна. — И он, конечно, виновен, да?

— Ну, это присяжным решать, — ответил я.

— Боже, до чего же ты скучный! — упрекнула меня Джоанна и снова ухватила за коленку. — Ну, расскажи. Это ведь он убил?

— А ты как думаешь? — спросил я. Франческа делала вид, что нас не слушает.

— Думаю, да, — сказала она. — Иначе к чему его так долго держать в тюрьме?

— Но ведь суда-то еще не было, — заметил я.

— Да, но все говорит, что это он, — возразила она. — Его бы не арестовали, если б он этого не сделал. И потом, все знают, что Барлоу и Митчелл просто до смерти ненавидели друг друга.

— Это еще не означает, что он убийца, — сказал я. — Даже напротив. Если все знали, что он ненавидит Барлоу, то он автоматически становился подозреваемым номер один. И Митчелл это понимал. Его могли подставить.

— Ну, знаешь ли, это тоже еще ничего не означает, — сказала она. — И потом, разве не все виновные говорят, что их подставили?

— Некоторые говорят при этом правду, — заметил я.

Пустые тарелки убрали, начали разносить главное блюдо — цыплячьи грудки в горчичном соусе. Франческа Дейси предпочла вегетарианское блюдо — пасту в соусе.

Джоанна Осборн заговорила с мужчиной, сидевшим по левую руку от нее, еще одним тренером из Лэмбурна, я же обернулся к Франческе, сидевшей справа от меня. Похоже, эта дамочка очень трепетно относилась к своему здоровью и теперь не сводила подозрительного взгляда со своей тарелки.

— Давно знакомы со Стивом Митчеллом? — тихо спросил ее я.

— Не знакома, — ответила она. Но оба мы понимали: это ложь.

— Были с ним в тот день, когда погиб Скот Барлоу? — спросил ее я еле слышным шепотом, так чтоб никто за столом не услышал.

— Нет, — тоже шепотом ответила она. — Не понимаю, о чем это вы. — Однако оба мы прекрасно понимали.

— Вы действительно ушли из дома Стива в половине третьего? — Я не сводил взгляда с цыплячьей грудки.

— О господи, — прошептала Франческа. На секунду показалось: она вот-вот встанет из-за стола и уйдет. Но нет, тяжело вздохнув, она продолжала изучать свое блюдо с пастой. — Да, — ответила она. — Так оно и было. Мне нужно было вернуться домой к этому времени, мы вызвали водопроводчика. Наладить посудомоечную машину.

Получалось, Стив был прав, когда говорил, что вовлекать ее не имеет смысла, из этого признания алиби не получалось.

— Стив мне ничего не сказал, — прошептал я ей на ухо. — Напрочь отказался говорить, с кем был в тот день.

Я так и не понял, обрадовалась она этому обстоятельству или нет.

— Пожалуйста, — она судорожно сглотнула. И продолжила еле слышным шепотом: — Пожалуйста, только не говорите мужу.

— Нет, — ответил я. — В том нет никакой необходимости.

Тут она то ли кашлянула, то ли всхлипнула и резко поднялась из-за стола.

— Извините, — прохрипела она. — Видно, съела что-то не то… — И она выбежала из ложи, прижимая к лицу белую льняную салфетку. Одна из дам поднялась, последовала за ней. Саймон Дейси с недоумением наблюдал за всей этой сценой.

Челтенхем во время фестиваля не похож ни на один из городков, где проводятся скачки. И вот после ленча я решил прогуляться, впитать эту уникальную атмосферу. Дошел до Гиннес-Виллидж, ставшей временным пристанищем для тысяч ирландцев, совершающих ежегодное паломничество по пути в Гло-честершир, без них скачки потеряли бы свою уникальность. Под огромным шатром на сколоченной из лесов сцене выступали ирландские фольк-группы и английские рок-музыканты — развлекали толпу перед главным событием дня, самими скачками.

Облокотившись о белое пластиковое ограждение, я наблюдал за квартетом самодеятельных артистов, прибывших из-за Ирландского моря. На них были огромные зеленые с черным колпаки, по фасону в точности как у эльфов; они выстроились в ряд, держа друг друга под руки, как в сцене из фильма «Грек Зорба». И пытались исполнить нечто вроде джиги, и я громко рассмеялся, когда они вдруг поскользнулись и тяжело плюхнулись на зеленую травку. Все пребывали в прекрасном настроении и подогревали его нескончаемым потоком черного пива «Гиннес».

— Привет, чужестранец, — произнес знакомый голос за спиной. Я обернулся, расплылся в радостной улыбке.

— Привет, Элеонор, — ответил я и поцеловал ее в щечку. — Страшно рад тебя видеть. Ты здесь по работе или развлечься?

— И то, и другое, — ответила она. — День отдыха за работой. Должна оставаться на связи на тот случай, если поступит вызов, а так вольна распоряжаться своим временем. Видишь, они снабдили меня пикалкой. — И она достала из объемистой сумки какой-то прямоугольный черный предмет.

— Хочешь, выпьем чего-нибудь? — предложил я.

— Да, но только не это. — Она кивком указала на бар «Гиннес».

— Нет, — согласился с ней я.

И мы двинулись на поиски баров с другими напитками, но все они были битком, а у тентов выстроились длинные очереди жаждущих.

— Пошли, — сказал я. — Поднимемся в ложу.

Я был уверен: Эдвард Картрайт, мой гостеприимный хозяин, не станет возражать, если я приведу с собой Элеонор. И оказался прав. Мало того, он тут же монополизировал ее, и я уже пожалел о том, что мы не остались внизу, в толпе.

С прошлого ноября мы встречались с Элеонор дважды. Первый раз в Лондоне, когда я имел глупость пригласить ее на юбилейный университетский обед в Грейз-Инн. Вечер получился не слишком удачный. Лучше бы я заказал в уютном итальянском ресторане столик на двоих со свечами, чем сидеть на скамьях за длинными столами в университетской столовой.

Согласно заранее составленному плану, сидеть мы должны были друг против друга, а не рядом, что

сильно затрудняло беседу — и не только из-за шума, который производили три сотни одновременно

жующих и болтающих гостей. Но еще и потому, что центр стола был заставлен цветами, серебряными

канделябрами, бокалами и бутылками с вином, приправами и карточками с именами гостей.

За весь вечер нам едва удалось обмолвиться парой слов, и еще мне показалось, что Элеонор изрядно утомили бесконечные тосты, щедро приправленные шуточками, понятными только юристам. В конце обеда она вышла на улицу, впорхнула в кеб и умчалась на Пэддингтон-сквер вокзал, боясь опоздать на последний поезд.

Зачем мне понадобилось приглашать ее именно на этот обед — до сих пор ума не приложу. Если я хотел романтического вечера вдвоем, то менее подходящее место трудно было выбрать. Но, возможно, проблема заключалась именно в этом. Наверное, на самом деле я вовсе не хотел романтического ужина вдвоем. Стыдно и неловко признаваться, но я боялся завязывать какие-либо любовные отношения. И еще я чувствовал себя виноватым. За то, что, приглашая Элеонор, предаю тем самым Анжелу.

Вторая встреча оказалась еще более неудачной, можно сказать, просто катастрофической. Нас пригласили на рождественский бал, который давал богатый спонсор на ипподроме в Ньюбери. Я оказался там вместе с Полом и Лаурой Ныоингтонами, а

Элеонор — в другой группе гостей, там было много людей из Лэмбурна. Я так обрадовался, увидев ее вновь, что сразу пригласил на танец. Но она была с кавалером, и ему явно не понравилось, что я заигрываю с «его» девушкой. Короче, мне отказали, чем испортили настроение на весь оставшийся вечер. И дело не в том, что она предпочла мне другого, хотя, может, именно это меня и разозлило. В какой-то момент я сказал себе: все, ухожу, шанс все равно упущен. Подкатил автобус, услужливо распахнул дверцы, но я отклонил предложение, и автобус уехал, оставив меня в одиночестве на остановке. И я уже забеспокоился, что то, наверное, был последний автобус и мне придется торчать на этой остановке до скончания дней.

— Даю пенни, если скажешь, о чем сейчас думаешь. — Элеонор подошла сзади, тихо и незаметно. Я стоял, облокотившись о перила, и смотрел на кишащую внизу толпу. И не заметил, как ей удалось вырваться из пут Эдварда и снова оказаться рядом со мной.

— О тебе, — ответил я. Обернулся и заглянул в ее синие глаза.

Она покраснела. Сперва порозовела шея, затем подбородок, щеки.

— А знаешь, — заметил я, — интересно было бы раздеть тебя и посмотреть: ты краснеешь всем телом сразу или постепенно?

— Дурак, — сказала она. Отвернулась и засмеялась.

— Что делаешь вечером? — спросил я.

— Одно знаю точно: не собираюсь идти с тобой на совершенно ужасный торжественный обед.

И мы оба рассмеялись.

— Должен признать, не обед, а чистой воды катастрофа, — согласился я с ней. — Но уверен: следующий будет гораздо лучше.

— Забудь, — сказала она. — Всегда считала адвокатов людьми скучными, теперь окончательно убедилась в этом.

— Ты просто не с теми адвокатами встречалась, — заметил я.

Она помолчала секунду, улыбнулась.

— Наверное.

Вот это да, подумал я. Автобус ходит по кругу. Может, теперь стоит в него заскочить?..

Глава 9

Но, увы. Мне не было суждено провести с Элеонор ни тот вечер, ни ночь.

Я вообще провел с ней крайне мало времени. Ее «пищалка» вдруг включилась, и она выбежала из ложи в поисках тихого места, откуда можно позвонить. Потом вернулась на секунду и сказала мне, что ей срочно надо в Лэмбурн. В больнице возникла какая-то срочность, и связано это было с призовым жеребцом и заворотом кишок.

— Приедешь завтра? — крикнул я вслед.

— Надеюсь, — ответила Элеонор. — Позвони мне на мобильный, завтра, прямо с утра.

И она исчезла. А я удивился своему разочарованию. Неужели наконец «созрел» после семи с половиной лет? Ладно, не пори горячку, не делай поспешных выводов, сказал я себе.

Большую часть дня я провел, блуждая между ложей наверху и парадным кругом. Я твердо вознамерился использовать свободное время и ознакомиться с обстановкой, звуками и запахами ипподрома, пытаясь мысленно подготовиться к предстоящим завтра соревнованиям. Но вместо этого больше думал об Элеонор и Анжеле. Они были совсем не похожи, и в то же время было между ними много общего. Элеонор — блондинка с синими глазами, волосы у Анжелы были каштановые, глаза темные, но обеим было присуще здоровое чувство юмора и любовь к жизни во всех ее проявлениях.

— Ну, за какую будете болеть?

Я посмотрел на мужчину, стоявшего рядом, это он заговорил со мной. Какой-то незнакомец.

— Простите, не понял?..

— За какую будете болеть? — повторил он вопрос и кивком указал на лошадей. Стояли мы у ограждения парадного круга, где водили лошадей, участвующих в следующем забеге.

— О, — наконец сообразил я. — Честно говоря, даже не знаю, кто бежит.

Он тотчас потерял ко мне всякий интерес и продолжил изучать лошадей, которых водили перед ним. Видно, прикидывал, на какую из них сделать ставку.

Я поднялся обратно в ложу, приказал себе выбросить из головы все романтические глупости и обратить внимание на скачки.

— Ну, как он? — шепнула мне на ухо Франческа Дейси. Мы стояли рядом и вместе наблюдали за забегом с балкона.

— Сыт по горло, — шепнул я в ответ. — А во всем остальном о'кей.

— Передай от меня привет, если выпадет такая возможность, — шепнула она прежде, чем отойти, и заговорила с другим гостем.

Сегодняшние скачки с препятствиями для профессионалов на трехмильную дистанцию предназначались, по всей видимости, для лошадей, испытывающих стойкое отвращение к долгим забегам, особенно если учесть, что на финише их поджидала горка со скользкой мартовской грязью. И бедняжки в конце совсем выдохлись. Четыре лошади преодолели последнее, препятствие «нос в нос», после чего точно так же и финишировали, толпа возбужденно ревела, результат мог определить только главный судья и фотографии.

Зрители не унимались и после того, как лошади пролетели мимо финишного столба, в жилах бушевал адреналин, сердца готовы были вырваться из груди, дыхание у всех учащенное — такой возбуждающий эффект произвел этот редкостный, практически одновременный финиш. Лучшие в мире лошади, управляемые лучшими на свете жокеями, дружно стремились к победе. Победа для них — это все. Сладкое чувство победы витало в воздухе.

— Первым пришел номер семь! — провозгласил в микрофон комментатор, что вызвало восторженный рев одних и стон, преисполненный горечи, у других. Рено Клеменс на лошади под номером семь привстал в стременах и победно вскинул кулак, приветствуя публику, — та ответила новым взрывом криков и аплодисментами. Как же я мечтал повторить его достижение в завтрашних скачках!..

Большинство гостей устремились вниз посмотреть на победителя и его лошадь уже в круге почета, куда он и выехал, приветствуемый новой волной криков и оваций. Я же решил остаться. Устал от бессмысленных блужданий по ипподрому, и Элеонор не было рядом, чтоб разделить компанию.

Прямоугольный стол сдвинули к стене, теперь он был заставлен большими подносами с сандвичами и пирожными. Скоро подадут чай. Я с вожделением посматривал на эклер с шоколадным кремом, но выбрал вместо него самый маленький сандвич с огурцом.

— Слышала, вы адвокат, — раздался женский голос.

Я обернулся и увидел Дебору Рэдклифф. С чего это я чуть раньше вообразил, что ей не нравятся адвокаты? Может, потому, что она смотрела на меня свысока? Большинство людей терпеть не могут адвокатов, но лишь до того момента, пока не попадут в неприятности. И тогда адвокат становится их лучшим и, возможно, даже единственным другом.

— Верно, — сказал я в ответ и улыбнулся. — Я барристер.

— А парик носите? — спросила она.

— Только в суде, — ответил я. — Но большая часть моей работы проходит вне зала суда. Я представляю людей на профессиональных дисциплинарных слушаниях и прочее.

— О, — протянула она со скучающим видом. — И еще вы представляете жокеев в разных расследованиях?

— Представлял, — ответил я. — Впрочем, нечасто.

Казалось, она потеряла ко мне всякий интерес.

— Как поживает Перешеек? — спросил я.

— Насколько я знаю, прекрасно, — ответила она. — В данный момент находится в Ирландии, на племенном заводе в Рашморе. Его первый сезон.

Иными словами, выведен на пенсию в возрасте всего трех лет. И всю оставшуюся жизнь проведет, как король, пощипывая свежую травку, отсыпаясь в стойлах и покрывая кобылиц. Не жизнь, а настоящий рай для лошади.

— Но сам он появился на свет не в Рашморе? — спросил я.

— О, нет, — ответила она. — Мы вырастили его дома.

— И где же этот дом, позвольте узнать?

— Неподалеку от Аффингтона, в южном Оксфордшире, — ответила она.

— Там, где Белая Лошадь? — Изображение белой лошади, стилизованное под бронзовый век, было вырезано в дерне до глубины известняковых пород в Аффингтоне, графство Беркшир, в нескольких милях к северу от Лэмбурна.

— Совершенно верно, — кивнула она и стала проявлять ко мне больший интерес. — У нас из окна на кухне почти виден этот холм с Белой Лошадью.

— А вот я ее так ни разу и не видел, — заметил я. — Только на снимках.

— Трудно увидеть, разве что с высоты, — сказала она. — К нам то и дело обращаются туристы, просят показать, где она. Ну, покажешь им холм, а они разочарованы. Потому как Лошадь на самом верху, и ее толком не разглядеть, если туда не подняться. Как ее вообще там соорудили, ума не приложу.

— Возможно, сам факт, что ее нельзя как следует рассмотреть, делает ее несколько зловещей, что ли, — заметил я.

— Пожалуй.

— Помните Милли Барлоу? Она была там, когда родился Перешеек? — спросил я.

— Кого?

— Милли Барлоу, — повторил я. — Она принимала роды у кобылицы.

— Нет, что-то не припоминаю, — ответила Дебора. — У нас все время рождаются жеребята. Прямо-таки лошадиный родильный дом. Привозят отовсюду, лишь бы они разродились у нас, особенно если покрывал их местный жеребец.

— А мне казалось, вы должны помнить Перешейка, — заметил я.

— Почему? Ведь в то время, когда жеребенок появляется на свет, мы еще не знаем, хорош он или плох. И родословная может быть великолепная, а он получается самый обычный. Нам просто повезло.

Определенный смысл в этом был. Каждому известно, что Уильям Шекспир умер 23 апреля 1616 года, но до сих пор доподлинно неизвестно, где и когда он родился. Точно известно только одно: крестили его 26 апреля 1564 года, о чем оставлена запись в церковной книге.

— А почему вас так интересует эта ветеринарша? — спросила Дебора.

— Просто в прошлом июне она покончила с собой. Вот я и подумал, может, вы помните ее в связи с рождением Перешейка.

— А это случайно не та, которая убила себя во время вечеринки? — спросила Дебора.

Я кивнул.

— Помню, какой это вызвало переполох, — сказала она. — Но что она имела отношение к рождению Перешейка… нет, не знала.

— Значит, вы не видели снимок, на котором она с новорожденным Перешейком?

— Нет, — решительно ответила она. — Да и почему, собственно, я должна его помнить?

— Просто этот снимок пропал, — сказал я.

— Мне очень жаль, — сказала Дебора и снова потеряла ко мне всякий интерес. — Ничем не могу помочь.

Тут в ложу ввалились гости, пришли пить чай, и я отошел обратно к перилам, чтоб не соблазняться эклерами с шоколадным кремом.

Наутро проснулся я рано, с ощущением, что в животе у меня не эклеры, но трепещут крылышками бабочки. Я привык к этому чувству. Это случалось всякий раз, когда мне предстояло участвовать в скачках. Только на этот раз скачки были особенные. Стипль-чез в Челтенхеме известен под названием «Золотой кубок для любителей». Та же дистанция и те же препятствия, что и для профессионалов, хотя призовые у последних были самые большие, а у нас, любителей, — самые мизерные. И для меня как жокея выиграть сегодня стипль-чез означало примерно то же, что профи выиграть «Золотой кубок», Гранд Нэшенл и Дерби в одном флаконе.

Большую часть утра я висел на телефоне, стремился получить информацию по делу Митчелла, которую мы запросили несколько недель назад. Пока что мы получили копии банковских счетов Скота Барлоу, но я сделал запрос о финансовом положении и его сестры Милли. И банк отфутболил нас обычными своими отговорками о соблюдении конфиденциальности и прочее, и мне пришлось идти в суд и доказывать, почему нам так нужны эти сведения.

После этих последних слушаний прошло уже две недели. В заявлении от защиты я ссылался на то, что, по нашему мнению, Митчелла подставили. И потому мы считаем, что в преступлении участвовала некая третья сторона. Таким образом, сведения из банка Барлоу позволили бы определить, не было ли подозрительных или необычных переводов и поступлений у Барлоу и этой третьей, неизвестной пока стороны. Я указал также, что Милли Барлоу, сестра жертвы и любовница обвиняемого, согласно показаниям друзей и знакомых, была перед самоубийством в июне девушкой весьма обеспеченной. Более обеспеченной, чем позволяла ее зарплата. Возможно, ей помогал деньгами брат, успешный спортсмен, который в то время зарабатывал больше, чем кто-либо другой в его профессии. И сведения о банковских счетах Милли Барлоу могли бы подтвердить это, или же, напротив, опровергнуть версию, что ей помогал брат.

Я далеко не был уверен, что судья понял все изложенные мной аргументы. Но оказалось, он не видел причины, по какой банк мог бы отказать, вне зависимости от того, была она сестрой жертвы или нет. И политика конфиденциальности тут совершенно ни при чем, решил он, и выписал соответствующее распоряжение. Видимо, он ставил самоубийц ниже преступников.

Но банк совсем не спешил выполнить это его распоряжение. И вот наконец Артур нашел мне номер телефона, не значившийся ни в одном из центральных справочников. И я позвонил Брюсу Лайджену и попросил его позвонить в банк и передать им следующее: если к утру понедельника все документы не будут лежать у меня на столе, у нас нет другого выхода, кроме как вновь обратиться в суд с жалобой, что банк пренебрегает решениями суда. И еще попросил Брюса намекнуть в этом разговоре, что отказ в исполнении решений суда преследуется по закону, есть специальная статья, предусматривающая за это двухлетний срок заключения и/или колоссальные штрафы.

Брюс перезвонил мне уже через пять минут. И со смехом сообщил, что явно перестарался с намеками относительно сроков заключения и что коммерческий директор банка обещал выдать абсолютно всю нужную нам информацию, которую они пришлют курьером к нам в контору сегодня же. Я поздравил его с победой.

А потом позвонил Элеонор.

— Привет, — голос ее звучал сонно.

— Поздно легла? — осведомился я.

— Рано утром, — ответила она. — Проторчала в операционной почти до четырех.

Сердце у меня упало. Я так надеялся, что она приедет и увидит меня в деле.

— Приедешь сегодня? — без особой надежды спросил я.

— Наверное, нет, — ответила она. — Веришь или нет, но меня по-прежнему могут вызвать в любой момент, если возникнет какая срочность. Хотела хоть немного поспать.

— Да, — сказал я. — Понимаю.

— Но я попробую. Может, получится, — сказала она. — Во сколько начинаются скачки?

— В четыре.

— Если не смогу, обязательно посмотрю по телевизору, — сказала она. — А ты позвони. Сразу, как только закончатся, хорошо?

— Ладно, — ответил я. — Договорились.

— Позвонишь с крута победителей, — добавила она.

— Будем надеяться, — с улыбкой ответил я.

— Желаю удачи, — сказала она.

— Спасибо, — ответил я, но она уже отключилась.

Я сам удивился, до чего был разочарован. Анжела никогда не смотрела скачки с моим участием. Говорила, что не может в этот день проглотить ни кусочка, что желудок скручивается в узлы — от страха, что я могу получить травму. К концу ее жизни я почти перестал участвовать в скачках, просто невыносимо было видеть, как она мучается, бедняжка. После ее смерти я медленно возвращался в седло, начинал с утренних выездов на конюшнях Пола Ньюингтона, пускал лошадь в галоп — то было единственное средство хоть как-то побороть горечь утраты и одиночества.

И вот теперь мне страшно хотелось, чтоб Элеонор была здесь, рядом, в столь знаменательный день. Но, может, она тоже ненавидит скачки. И может, с надеждой подумал я, по той же причине, что и Анжела.

На ипподром я прибыл загодя, чтоб не попасть в пробку. Ночь провел в маленькой гостинице на Клив-Хилл, с видом на железнодорожные пути. Именно здесь я должен был остановиться год назад, и супружеская пара, владельцы гостиницы, с радостью прикарманила мою стопроцентную предоплату за прошлый год и сдала мой номер, узнав, что я не приеду. Впрочем, к их чести, следовало признать, они с радостью приняли мой заказ на этот год — наверняка в надежде снова получить прибыль. В радиусе пятидесяти миль от Челтенхема в гостиницах не осталось ни одного свободного номера, все были заказаны и оплачены вперед чуть ли не за год в ожидании этих четырех дней.

Я припарковал взятую напрокат машину на стоянке для жокеев, прошел в корпус, затем — в комнату для взвешивания, а уже оттуда — в святилище, раздевалку для жокеев. Повесил сумку на крючок и вышел на террасу, чувствуя себя в этой толпе тренеров, журналистов и жокеев как рыба в воде. Я просто обожал эту атмосферу. Она разительно отличалась от душных и тихих залов суда, где все происходило с томительной, почти болезненной медлительностью.

Ко мне подошел спортивный репортер одной из газет.

— Привет, Перри, — сказал он. — Ну как поживает ваш клиент?

— Какой клиент? — спросил я. — И потом я не Перри, а Джеффри.

Он засмеялся. Он не хуже меня знал мое настоящее имя.

— О'кей, Джеффри, — с сарказмом заметил он. — Так как ваш клиент, Стив Митчелл?

— Прекрасно, — ответил я. — Насколько мне известно. Но, может, вы знаете больше моего.

— Так он виновен?

— Не имею права комментировать дело, которое еще не дошло до суда, — ответил я. — Это будет расценено как неуважение к суду.

— Знаю, — кивнул он. — Но если на ушко, между нами, мальчиками?

— Советую дождаться суда, — ответил я. — Присяжные будут решать.

— И времени им много не понадобится, насколько я слышал, — со смехом заметил он.

— Интересно, что же такое вы слышали? — спросил я.

— Что это Митчелл прикончил его. За то, что Барлоу винил его в убийстве сестры.

— Кто это вам сказал? — спросил я.

— Да в зале для прессы все только об этом и говорят, — ответил он.

— И вы с ними согласны?

— Ну, да, — не слишком уверенно произнес он. — Думаю, что так оно и было.

Повисла неловкая пауза, оба мы молчали. Затем он махнул на прощанье рукой и отошел. Отправился на поиски следующей жертвы.

Я стоял и впитывал атмосферу праздника. Даже погода соответствовала событию. Солнце выглянуло из-за пушистых белых облачков, согревая сердца и души семидесяти тысяч любителей скачек. Таким был Челтенхем в день соревнований на «Золотой кубок», и ничто не могло сравниться по великолепию с этим днем.

— Привет, Джефф, — подошел Ник Осборн, улыбнулся.

— Привет, Ник, — мы обменялись теплым дружеским рукопожатием. Вчера между нами было установлено перемирие. — Из твоих сегодня кто-нибудь бежит? — Я знал, что он вроде не выставил ни одну из своих лошадей, но мало ли что.

— Есть один новичок, в скачке с барьерами, — ответил он. — Хотя шансов у него маловато.

— В любом случае желаю удачи, — сказал я.

— И тебе тоже удачи. На Сэндмене.

— Спасибо.

Мы поболтали еще немного, обсуждая свои и чужие шансы, и, как всегда бывает в такой день, вернулись к размышлениям на тему того, кто выиграет сегодня главный приз.

Первый забег начинался в два часа, к этому времени живот у меня скрутило так, словно я был жеребцом, доставленным в клинику Элеонор с заворотом кишок. Словом, нервничал страшно. Сел на скамью рядом с раздевалкой и пытался успокоиться. И даже умудрился проглотить маленький сандвич с сыром и маринованным огурцом и запить его чаем — стол с закусками и напитками был накрыт для жокеев в весовой.

Надо сказать, нервничал не я один. Для профессионалов высшего разряда на хороших лошадях шансов в Челтенхеме было не так уж много. Для жокеев, чьи лошади занимали третью-четвертую строчку в рейтинге, скачки на «Золотой кубок» могли определить всю их дальнейшую карьеру. Победителей — и лошадей, и жокеев — будут долго чтить и помнить.

Большую часть дня я провел, сидя в раздевалке, наедине со своими мыслями. Я перебирал в уме все нюансы предстоящих скачек, прикидывал, где и когда хочу оказаться в тот или иной момент, бежать ли нам по внутреннему кругу, сокращая тем самым расстояние, или по внешнему, где больше пространства для маневра. Сэндмен был в прекрасной форме, я — тоже. И я от души надеялся, что сценарий Сэндоуна в прошлом ноябре, когда я проиграл по своей вине, не повторится. Нет, сегодня и лошади, и жокею хватит выносливости подняться на Челтенхемский холм после дистанции в три с половиной мили.

Я встал на весы в жокейском костюме с седлом в руках, с фетровой подкладкой под ним, с накидкой с номером и хитроумным изобретением — специальной тканью, которую кладут под седло и в карманы которой подкладывают свинцовые прокладки, чтоб лежала ровно. На цифровых весах высветилось двенадцать стоунов, вполне проходной вес, и паренек, проводивший взвешивание, внес этот результат в список. Как правило, жокеи не любят класть лишние свинцовые прокладки — лишний вес для лошади, но я втайне порадовался тому, что подложил целых восемь фунтов, особенно с учетом того обстоятельства, что седло у меня было тяжелей, чем у большинства любителей, ждущих своей очереди на взвешивание. Бег, катание на лыжах, диета принесли свой результат — сам я весил значительно меньше, чем в прошлом году. Да если б я поднялся на весы в чем мать родила, то не дотянул бы и до одиннадцати стоунов, так что нести двенадцать лошади будет легко.

С весом Сэндмена у меня никогда не было особых проблем, парень у меня он был упитанный и даже в гандикапе был близок по весу к самой верхней, предельной планке. Кое-кто из жокеев вел непрестанную каждодневную борьбу за снижение собственного веса, но это, на мой взгляд, лишь обостряло общеизвестную проблему: средний вес населения увеличивался, а у жокеев оставался на том же уровне.

Всегда видно, есть у человека проблемы с весом или нет. И все хитрости, на которые жокеи пускаются во время взвешивания перед соревнованиями, очевидны каждому, не только пареньку со списком. То они оставят свое кепи на шлеме и положат на стол, якобы по рассеянности. Ведь по правилам кепи должно входить в общий вес, а вот шлем — нет. Другие стараются снизить вес, надевая тонкие, как бумага, сапоги, жокеи называют такую обувь «обманкой», а уже потом, в раздевалке, переодеваются в нормальные. Известна и еще одна хитрость — использование более легкого седла вместо того, на котором они будут скакать, или же, если дела обстоят совсем худо, взвешивание проходят вовсе без седла. Лишний вес не приветствуется организаторами, и владельцы и тренеры таки фокусов не любят — ведь лошадь могут снять с соревнований и уже никогда больше не пустить.

Успешно пройдя взвешивание, я отдал седло и все остальные причиндалы Полу Ньюингтону, тот уже стоял рядом и ждал.

— Ладно, увидимся на круге, — пробормотал он и развернулся на каблуках.

Заметно было, что и он тоже нервничает, и я проводил Пола взглядом, когда он поспешил в денник к Сэндмену седлать его.

Я прошел в раздевалку, накинул пиджак поверх жокейской куртки и снова вышел на террасу, посмотреть на изображение Золотого кубка на огромном экране, установленном рядом с загоном. Фаворит выиграл легко — ведь в седле был Рено Клеменс. Они оторвались от основной группы, преодолели два последних препятствия и птицей взлетели на холм, опередив остальных на добрые восемь корпусов. Огромная толпа приветствовала героев восторженным ревом. А вот Стиву Митчеллу, сидевшему в тюрьме, это не понравилось бы, подумал я. Он мог стать победителем. Всю свою жизнь он шел к этой победе, и в самый последний момент его сдернули с седла.

Сразу после соревнований на «Золотой кубок» настал мой черед. Стипль-чез для любителей начинался меньше чем через полчаса, и бабочки у меня в желудке продолжали бушевать, превратившись в орлов. Я вернулся в раздевалку, еще раз проверил, все ли на месте, не забыл ли я щиток для спины, надежно и правильно ли он закреплен, проверил даже рукава ветровки — достаточно ли плотно стянуты они резинками вокруг запястий, чтоб под них не попадал ветер и не раздувал рукава. Потом развязал и завязал шнурки, удерживающие кепи, чтоб этот головной убор не слетел со шлема во время скачки.

Еще раз сходил в туалет и принялся нервно расхаживать рядом. Все равно что ждать в коридоре у двери в университетскую аудиторию перед сдачей последнего экзамена. Или маяться в приемной у дантиста в ожидании, когда тебя вызовут удалять зуб.

Но вот наконец жокеев вызвали на парадный круг. И, как всегда, я ощутил резкий прилив адреналина в крови, только на этот раз вовсе не был уверен, что это мне нравится. Слишком уж велики были ожидания. Скакать в качестве победителя прошлого года и фаворита нынешнего — это значило взять на себя огромную ответственность перед болельщиками, а потому веселья и радости не приносило.

Пол с Лаурой стояли на траве рядом с загоном, переминались с ноги на ногу от нервов и нетерпения.

— Удачи, — шепнула Лаура и поцеловала меня в щеку.

— Послушай, — сказал я ей, — давай просто будем получать удовольствие, а? — Оба посмотрели на меня как на сумасшедшего. — Неважно, выиграем мы или проиграем. Все равно сегодня великий день.

И я улыбнулся им. Но ответных улыбок не дождался. О, нет, только не это, подумал я. Они поставили на меня с Сэндменом большие деньги. Это читалось на их лицах. О, горе мне! Добавилась еще одна причина для стресса и напряжения.

Пол помог мне взобраться в седло, потрепал лошадь по холке.

— Сделай их, ковбой! — шутливо произнес он с американским акцентом и подмигнул мне.

— Буду стараться, напарник, — в том же духе ответил я ему.

Мы проехали по кругу пару раз, затем два распорядителя в алых куртках повели нас на выход из загона.

Я чувствовал, что Сэндмену не терпится начать гонку, к тому же ему не нравилось, что со всех сторон на ограждение напирают возбужденные толпы.

— Желаю удачи, Джеффри, — раздался голос откуда-то слева.

Я с высоты обозрел толпу и увидел: Элеонор! Стоит и машет мне рукой. Она все-таки приехала! Замечательно!..

— Спасибо! — прокричал я в ответ сквозь рев толпы.

И обернулся взглянуть на нее еще раз перед поворотом. Она улыбалась во весь рот и махала рукой, но тут я заметил кое-что еще. Прямо у нее за спиной, чуть справа, мелькнуло знакомое лицо.

Джулиан Трент! И он тоже улыбался мне.

О, черт!.. Я пытался остановиться, развернуть лошадь, подъехать, предупредить ее, но распорядитель в красной куртке подумал, что Сэндмен дурит, еще сильнее потянул за поводья и повел нас вперед.

Я вертелся в седле и пытался докричаться до Элеонор, но она меня не слышала. Что же делать? Спешиться, бежать к ней, попробовать как-то защитить? Но мы с Сэндменом уже давно вышли на дорожку и двигались по полю ипподрома, возглавляя шествие. И я пытался убедить себя, что с Элеонор ничего страшного не случится, ведь она в толпе, не станет же он нападать на нее на глазах сотен людей. Возможно, Трент вообще не заметил, как мы обменялись приветствиями, никак не связал нас и считает Элеонор просто одной из зрительниц.

Теперь лошадей должны были провести прямо перед трибунами. Затем нам предстояло развернуться, пройти по беговой дорожке и уже оттуда — к старту, в самом конце финишной прямой.

Я был настолько растерян, что едва не свалился с лошади, когда конюх развернул Сэндмена, а потом шлепнул его по крупу, давая знак двигаться вперед. Чисто инстинктивно я натянул поводья и пустил лошадь легкой трусцой к старту, а сам тем временем всматривался в тысячи лиц в надежде увидеть Элеонор или Трента. Но никого, разумеется, не увидел.

И тут мне стало плохо. Даже затошнило от страха.

И все мое предстартовое планирование полетело к чертям, мысли были заняты совсем другим. Флажки взлетели, я пропустил сигнал, он и Сэндмена застиг врасплох, в результате уже в самом начале мы умудрились отстать от основной группы корпусов на десять. Я представил, как чертыхается Пол на скамье для тренеров, и пожалел, что ему не удалось уговорить меня закончить с этим баловством еще в прошлом году. Мало того, скачки показывали по телевизору, и теперь все увидят, как я проспал старт. При других обстоятельствах это было бы просто непростительно, но мне было плевать. Меня куда больше беспокоила Элеонор.

Сэндмен пустился догонять других, совершил потрясающий рывок, правда, почти без моего участия. Перестань, сказал я себе. С Элеонор все будет в порядке, сосредоточься на деле.

Я легонько натянул поводья, и Сэндмен немного сбавил скорость. Времени у нас полно, догнать еще успеем. Дистанция три с половиной мили, преодолеть надо двадцать два препятствия, практически дважды обогнуть по кругу ипподром. Я немного успокоил лошадь, дистанция между нами и другими участниками постепенно сокращалась, и хотя по-прежнему мы шли последними, большого разрыва теперь не было. К счастью, первый круг надо было бежать не слишком быстро — все понимали, что самое главное и трудное еще впереди, берегли силы.

На вершине холма я снова отпустил Сэндмена, и мы легко обогнали восемь лошадей перед тем, как спуститься к исходной точке. Второй круг мы начали в центре довольно компактной группы, шли примерно десятыми, но первые держались плотно.

Ко времени, когда мы подошли к водному препятствию — примерно на середине второго круга, — развернулась настоящая борьба. Сэндмен распластался в воздухе и перелетел через преграду, точно птица. Мы еще в воздухе обошли трех лошадей и благополучно приземлись. Но две другие лошади по-прежнему шли впереди с сильным отрывом, примерно на три корпуса. За ними — еще несколько.

Я сильно пришпорил Сэдмена.

— Вперед, мальчик! — прокричал я ему в ухо. — Давай, сейчас!

Впечатление было такое, словно сработал переключатель скоростей. Мы пожирали землю и после двух гигантских прыжков через открытые канавы шли уже третьими. Теперь резкий поворот влево, и начался последний подъем на холм.

Я пребывал в полном упоении от этой скачки. Не чувствовал ни малейшей усталости, да и Сэнд-мена, похоже, гонка не слишком утомила. Посмотрел вперед. Две лидирующие лошади тоже шли нормально, опережали нас примерно на четыре корпуса, бежали практически бок о бок.

Я дал Сэндмену возможность отдышаться, немного сместился назад в седле, чтоб не давить ему на шею и грудь. На холме нас ждали два барьера, и я примеривался к первому. Слегка отпустил поводья, попросил прыгнуть как следует. Он среагировал незамедлительно, перемахнул через первую изгородь и вдвое сократил дистанцию до лидеров. Его переполняла энергия и желание победить, и впервые за все время я подумал, что смогу выиграть эти скачки.

А затем пришпорил его и попросил совершить последний рывок. Сэндмен всегда отличался невероятной выносливостью, единственное, чего ему не хватало, — так это куража у финиша. Нам нужно было опередить этих двух противников, обогнать их в прыжке, победно взлететь на холм и финишировать.

— Давай, мальчик, — подбадривал я его. — Давай, сейчас, сейчас!..

Приближавшихся к последнему препятствию лошадей слегка мотало из стороны в сторону, и тут вдруг я понял, со всей уверенностью осознал — мы победим!

Слегка дернул поводья, посылая Сэндмена в последний решающий прыжок. Смотрел на землю, на точку отрыва, и лишь периферическим зрением уловил, как одна из лошадей сильно зацепила брюхом изгородь. Я ослабил поводья, и это стало роковой ошибкой. Лошадь впереди потеряла равновесие при приземлении, и ее швырнуло вправо, прямо на нас. Мы с Сэндменом уже взлетели в воздух, и тут я понял, что приземляться просто некуда. Моя лошадь сделала все, чтоб избежать столкновения, но безуспешно.

Сэндмен перескочил через внезапно возникший перед ним круп поверженного противника и перекувырнулся в воздухе. Последнее, что я запомнил, — это надвигающаяся на меня с катастрофической скоростью зеленая трава. Затем все погрузилось во тьму.

Часть третья

СУД И НАКАЗАНИЕ

Май 2009

Глава 10

Я сидел у себя в кабинете, просматривал материалы предстоящих дисциплинарных слушаний, на которых представлял интересы группы врачей, обвиненных в недостойном для профессионалов поведении при внезапной кончине пациента их больницы.

Зазвонил телефон на столе. Артур.

— Мистер Мейсон, — сказал он. — Тут к вам пришли. Я просил его подождать в секретарской.

— Кто пришел? — спросил я.

— Не говорит, — неодобрительно заметил Артур. — Просто настаивает, что должен переговорить с вами и только с вами.

Странно, подумал я.

— Так что, проводить его к вам? — спросил Артур.

— Да, пожалуйста, — ответил я. — Но только побудьте со мной, пока не уйдет, ладно?

— Конечно, — ответил он. — Но почему?

— Ну, просто на тот случай, если мне вдруг понадобится свидетель, — сказал я. И от души пожелал, чтоб этого не потребовалось. Нет, вряд ли сюда явится Джулиан Трент и потребует личной встречи со мной.

Я опустил трубку на рычаг. У нас здесь существовало правило: сотрудники конторы могли встречаться с клиентами и посетителями только в конференц-зале на первом этаже, но, поскольку я лишь недавно вышел на работу после той истории в Челтенхеме, Артур проявил неслыханную милость и разрешил мне встречаться с посетителями в кабинете. Подняться или спуститься на несколько ступенек на костылях — то было почти непосильной для меня задачей, особенно с учетом того, что все ступеньки у нас в здании узкие, а лестницы винтовые.

В дверь постучали. Вошел Артур, за ним следовал нервного вида мужчина с седыми волосами. В том же светлом твидовом пиджаке и рубашке в бело-голубую полоску, в которых я видел его в зале заседаний под номером три в Олд-Бейли и принял тогда за учителя. Впрочем, тогда верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, а теперь ансамбль дополнял красный в золотистую полоску галстук. Тот самый старшина жюри присяжных, которого я последний раз видел на пороге его дома, куда он меня решительно отказался пускать.

— Добрый день, мистер Барнет, — сказал я ему. — Прошу, входите. Спасибо, Артур, это все.

Артур вопросительно покосился на меня, я в ответ улыбнулся. И вот он развернулся и вышел, оставив меня наедине с посетителем. Я неловко поднялся из-за стола, протянул руку. Джордж Барнет осторожно приблизился, ответил на рукопожатие.

— Присаживайтесь, — сказал я ему и указал на стул напротив.

— Дело рук Трента? — спросил он, кивком указав на гипс, покрывающий всю мою левую ногу до верхней части бедра.

— Нет, — ответил я. — Просто упал.

— Я тоже очень неудачно упал, в прошлом июне, — сказал он. — У себя дома, в ванной, представляете? Перелом тазовой кости.

— А я с лошади упал. Во время скачек.

— О-о… — протянул он.

— Коленная чашечка раздроблена.

— О-о — повторил он.

Я не стал говорить ему о трещине в позвоночнике, сломанных ребрах и поврежденном легком. А также о сотрясении мозга, которое даже семь недель спустя напоминало о себе жуткими головными болями.

Какое-то время мы сидели в молчании. Он оглядывал горы бумаг и коробок, заполнявших каждый дюйм свободного пространства в моем кабинете.

— Мистер Барнет, — начал я, и он поднял на меня глаза. — Чем могу помочь?

— Просто подумал, что это я могу вам помочь, — нерешительно произнес он.

— Да, пожалуй, — я был несколько удивлен. — Желаете кофе или чаю?

— Чай было бы в самый раз, — ответил он. — С молоком, один кусочек сахара.

Я снял телефонную трубку и попросил одного из юниоров оказать нам такую любезность, принести чай.

— Что ж, мистер Барнет, — сказал я, вешая трубку. — Слушаю вас.

Говорил он сначала медленно и неохотно, но когда принесли чай, немного расслабился, и слова так и полились.

— Я, знаете ли, очень обрадовался, когда меня пригласили стать членом жюри, — сказал он. — Просидел на пенсии четыре года, вот и подумал, это будет интересно. Стимуляция мыслительной деятельности и все такое.

— А кем вы работали? — спросил я.

— Состоял на государственной службе, — ответил он. Выходит, я ошибался, приняв его тогда за учителя. — Был постоянным помощником в администрации лорда-канцлера.[11] Сейчас это называется иначе. Конституционная комиссия, что-то в этом роде. Они все постоянно меняют, это правительство, — добавил Барнет, и в голосе слышалось явное неодобрение.

— А прежде доводилось быть присяжным? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Один раз пригласили, много лет назад, но потом исключили — из-за моей работы в администрации юстиции. Но с тех пор законы поменялись. Даже судьи и полицейские могут стать членами жюри присяжных.

Я это знал. Адвокатов прежде тоже не брали в присяжные, а теперь — пожалуйста.

— Так расскажите мне, что же случилось, — попросил я.

Он огляделся по сторонам, точно собирался поведать какой-то страшный секрет, не предназначенный для чужих ушей.

— Когда меня вызвали, я пришел в Олд-Бейли, там уже ждали другие кандидаты. Целая толпа. Мы проторчали там целую вечность. Нам объясняли, что это такое — быть присяжным, и все это было так заманчиво и интересно. И мы сразу почувствовали себя важными людьми, ну, вы понимаете.

Я кивнул. Я подозревал, что должность постоянного помощника лорда-канцлера была не менее важна и значима на государственной службе, но после выхода на пенсию Барнет превратился в ничто.

Видимо, то же самое происходит с директорами знаменитых британских частных школ — когда они на посту, всякие там принцы и сыновья лордов трепещут и зависят от одного их слова. Но стоило им оказаться на пенсии, весьма скромной, как в тот же день они предавались забвению. И естественно, что Джордж Барнет был в восторге, снова ощутив свою значимость.

— Ну, короче, — продолжил он, — я проторчал t там весь день, сидел и ждал, читал газеты. И когда сказали, что я могу идти домой, был очень разочарован. А потом, на следующий день, узнал, что меня выбрали. И что я должен участвовать в процессе. Помню, как вдохновила тогда меня эта перспектива. — Он на секунду умолк. — Сильно заблуждался, доложу я вам.

— Процесс по делу Трента? — спросил я. Он кивнул.

— Поначалу все шло хорошо. Потом, еще на первой неделе процесса, ко мне домой пришел один человек. — Он снова выдержал паузу. — Сказал, что из обслуживания жюри присяжных, вот я его и впустил.

— А имя свое назвал? — спросил я.

— Не сразу, — ответил Барнет. — Но потом сказал, что он отец Джулиана Трента. И я догадался — врет.

— Почему? — спросил я.

— Пару раз назвал его мистером Трентом, а он не реагировал, точно я обращался к кому-то другому.

— И что же он сказал?

— Ну, как только он представился, я велел ему уйти. — ответил он. — Я ведь знал, что не имею права говорить с кем бы то ни было об этом деле, уж особенно — с членом семьи ответчика. Но он и не подумал уходить. И вместо этого предложил мне денег. За то, чтоб я проголосовал, что парень невиновен.

Я молчал и ждал продолжения.

— Тогда я послал этого типа к черту, — сказал Барнет. — Но… — Тут голос его замер, видно было, как неприятны ему эти воспоминания. — Я ждал. Но он просто сидел напротив и оглядывал комнату. А потом сказал, что кабинет у меня очень уютный. И будет страшно жаль, если я потеряю все это или, что еще хуже, моя жена будет ранена в результате несчастного случая. Тут он снова умолк, и я спросил, что все это означает. Он просто улыбнулся в ответ.

— Так вы голосовали за невиновность? — спросил я.

— У моей жены болезнь Паркинсона и больное сердце, — сказал он. И я воспринял этот ответ на мой вопрос, как положительный. — Я знал, что по английским законам достаточно, чтоб десять из двенадцати присяжных проголосовали «виновен», так что мой голос мало что значил. — Наверное, он хотел как-то оправдаться, объяснить свое поведение. Но ведь должен он понимать, что тот человек мог найти подход и к другим присяжным.

— Так что все-таки произошло в комнате присяжных? — спросил я. По закону он не имел права отвечать на мой вопрос, а меня могли лишить звания адвоката за то, что я его задал. Но одним нарушением больше, одним меньше, какая разница, подумал я. Меня вообще могли лишить звания за многие нарушения, особенно в последнее время.

— Там развернулась настоящая война, — сказал он. — Девять присяжных насмерть стояли за то, что парень виновен. Ну, а нас было трое. — Он умолк, поднял глаза к потолку. — Теперь мне кажется, этот человек навестил как раз нас троих. Ведь ни у одного из нас не нашлось веских аргументов в пользу невиновности Трента. Просто считали его невиновным, и все. И остальные думали, мы сошли с ума. Один или два разбушевались не на шутку, а время все шло и шло.

Я помнил. Я тоже тогда рассердился не на шутку.

— Однако в конце вы все же вернулись к вердикту «виновен», — сказал я.

— Да, — ответил он. — И это я должен был объявить вердикт суду, потому как меня еще в самом начале выбрали старшиной присяжных. Это было просто ужасно…

Я вспомнил, как он зачитывал вердикт и страшно нервничал при этом.

— И кто же дрогнул? — спросил я его.

— Один из тех двух, — ответил он. — Женщина. — Она вообще ничего не говорила на протяжении этих дней, все плакала и плакала. Чуть с ума нас всех не свела.

Можно было представить, какие страсти бушевали тогда в комнате присяжных. Для того чтоб один из двух изменил решение на «виновен», понадобилось целых шесть дней.

— И знаете, я испытал такое облегчение, — продолжил меж тем он. — Я сам несколько раз едва не изменил решения. Но каждое утро этот тип звонил мне и напоминал, что моя жена пострадает, если я не выполню обещания. Я не ожидал, что рассмотрение так затянется.

И я тоже никак не ожидал. Уже начал было думать, что судья объявит судебное разбирательство недействительным, поскольку нарушены процессуальные нормы и жюри присяжных не может принять решения. Он много раз вызывал присяжных в зал заседаний, просил их выработать вердикт, в пользу которого выскажутся хотя бы десять из них. Впрочем, никогда не знаешь, насколько может затянуться процесс.

— И что же произошло потом? — спросил я мистера Барнета.

— Да ничего. По крайней мере, месяц было тихо, — ответил он. — А потом этот тип снова появился в доме и, когда я пытался вытолкнуть его, побил меня. Просто вошел и ударил. — Ему было больно описывать все это. — Просто ужас какой-то, — добавил он. — Два раза ударил меня ногой в живот. Я дышать не мог. А потом подошел к Молли, это моя жена, и сбросил ее с инвалидного кресла на пол. Ну, скажите, как только может человек сделать такое?! — Глаза его наполнились слезами, он сердито смахнул их ладонью. — А потом он наступил на трубку, которая подавала ей кислород. Это было… невыносимо!..

Я кивнул, молча согласился с ним.

— А после этого, — начал я, — он велел вам пойти в полицию и заявить, что к вам приходил солиситор и просил сделать все, чтоб Трента признали виновным? — Это был вопрос, но всем барристерам известно: не стоит задавать вопросов, на которые не знаешь ответа.

Он кивнул и уставился в пол.

— Это ужасно, так лгать в суде, — пробормотал он. — Судья, назначенный на пересмотр дела, все время спрашивал меня, говорю ли я правду. Или говорю это лишь потому, что кто-то заставляет меня. Уверен, они знали, чувствовали, что я лгу. И мне было так стыдно, словами не передать, — последнюю фразу он произнес почти что шепотом. — Поэтому я здесь, — уже более громким голосом добавил он. — Когда вы пришли ко мне, я испугался. Последний год вообще боялся всех и каждого. После того суда почти не выходил из дома. Несколько недель смотрел на карточку, которую вы мне оставили, пытался набраться мужества и прийти сюда, к вам.

— Рад, что вы все-таки пришли, — сказал я. Он выдавил робкую улыбку. — Ну а жена как?

— Вчера ее забрали в дом престарелых, бедняжку. Паркинсон уже начал влиять на разум, и справляться с ней в одиночку мне уже стало не под силу. Она так расстроилась… Еще одна причина, по которой я здесь, — добавил он. — Теперь она в безопасности. Охрана там надежная. А уж один… я как-нибудь разберусь.

— Ну и каких же действий вы ждете от меня, после всех этих признаний? — спросил я.

— Вы это о чем? — спросил он и снова занервничал.

— Хотите, чтоб я пошел в полицию?

— Нет, — ответил он. Потом выдержал паузу. — Не думаю.

— Вы все еще боитесь этого человека?

— Еще как, черт побери! — ответил он. — Но нельзя прожить всю жизнь в страхе, не осмеливаясь выйти из дома.

Бриджит Хьюз так и жила, подумал я.

— Так что будем делать? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Возможно, мне вообще не следовало сюда приходить. Простите. Пойду, пожалуй. — И с этими словами он приподнялся из кресла.

— Послушайте, мистер Барнет, — сказал я. — Не собираюсь никому рассказывать, что вы мне здесь поведали. Останется между нами, обещаю. Но если я попробую поймать того негодяя, засадить его за решетку, вы мне поможете?

— Как? — спросил он.

— Пока еще не знаю, — ответил я. Я не знал даже, кто этот враг. — Вы бы узнали этого человека, если б увидели снова?

— Конечно, — уверенно кивнул он. — В жизни не забуду эту физиономию.

— Опишите, как он выглядит, — попросил я. Мистер Барнет старался что есть сил, но часто сам себе противоречил. Сказал, что мужчина высокий, и тут же добавил, что он ниже меня. Говорил, что мускулистый, но при этом толстяк. В конце концов совсем запутался и смотрел смущенно. И мне так и не удалось представить этого мужчину, назвавшегося отцом Джулиана Трента. Ну, разве что он был белым, средних лет и во всех других отношениях выглядел вполне обычно. Примерно то же говорил и Джозеф Хьюз. И этих сведений явно недоставало, чтоб обратиться к художнику из полиции и попробовать составить фоторобот.

И вот он отправился к себе домой, на север Лондона, то и дело нервно озираясь по сторонам. А я остался размышлять над тем, с чего мне начать поиски. И главное — какое отношение и почему имеет Джулиан Трент к убийству Скота Барлоу.

Суд над Стивом Митчеллом должен был состояться уже через неделю, а у нас, защиты, не было почти никаких доказательств в пользу его невиновности. Ну, кроме утверждений, что Скота Барлоу он не убивал, что это сделал кто-то другой. Тот, который хотел подставить нашего клиента, взвалить на него вину. Классическая подстава, но почему-то все остальные просто отказывались это видеть, и не в последней степени потому, что Стив Митчелл был не самым симпатичным на свете парнем и людям было безразлично, осудят его за убийство или нет. А вот мне не было все равно. Прежде всего, потому, что я радел за справедливость и правосудие. Ну и за свою жизнь и здоровье тоже. Сопоставимы ли эти понятия?

Я уже предвидел: процесс вряд ли продлится больше двух недель, отведенных ему в календарном плане Оксфордского Королевского суда, если мы не добудем какие-то веские доказательства, причем быстро.

Съев сандвич прямо за столом в конторе, я взял такси, вытянул загипсованную ногу на заднем сиденье и отправился в госпиталь при университете на очередной прием к хирургу-ортопеду. Прошло вот уже семь недель с того момента, как я очнулся в городской больнице Челтенхема с такой чудовищной головной болью, что, казалось, вот-вот расколется череп. Сознание вернулось ко мне, и я обнаружил, что лежу на спине, левая нога вздернута на вытяжке, над левым плечом подвешен целый набор прозрачных пластиковых мешков с разноцветными жидкостями, и от них тянутся миллионы трубочек с иглами для внутривенного вливания, которые воткнуты в плечо и предплечье.

— Везунчик, остались в живых, — с веселой улыбкой сказала мне медсестра. — Пролежали в коме целых три дня.

Голова так болела, что я бы с удовольствием пробыл в коме еще столько же.

— Что… случилось? — прокрякал я из-под прозрачной маски, которая прикрывала нос и рот и, как я догадывался, обеспечивала подачу кислорода.

— Вы упали с лошади. И тут вдруг я вспомнил все — все до момента самого падения.

— Да не падал я с нее, — прохрипел я в ответ. — Это лошадь упала. — Для любого жокея в этом состоит главное различие, но, похоже, медсестре это было невдомек.

— Что с лошадью? — спросил я. Она ответила изумленным взглядом.

— Понятия не имею. Я занимаюсь только вами. Прошло еще несколько часов, и головная боль емного унялась благодаря внутривенному введению морфия, а невыносимое жжение в глотке стихло—я посасывал ледяную воду через зеленую губку на палочке.

Уже после того, как стемнело, появился, наконец, и врач проверить, как мое состояние, и выдал мне полный перечень повреждений, которые я получил — сперва рухнув на землю при скорости около тридцати миль в час, а потом когда на меня сверху навалилась лошадь.

Спина сильно повреждена, сообщил он, в трех позвонках трещины, но, к счастью, спинной мозг при этом не пострадал, возможно, благодаря щитку, который я носил под одеждой. Четыре ребра сломаны, обломок одного из них поранил легкое. Головой я ударился обо что-то твердое, отчего в мозге образовались кровоподтеки — пришлось вызывать нейрохирурга. Тот, чтоб снизить внутричерепное давление, сделал мне небольшую операцию, установил над правым ухом нечто вроде клапана, призванного отсасывать избыточную жидкость. Левая коленная чашечка сломана, объяснил врач, он сам оперировал мне ногу и постарался сделать все, что от него зависело, но лишь время покажет, насколько успешной была операция.

— Так жить буду? — с иронией спросил я.

— Понаблюдаем — поймем, — на полном серьезе ответил врач. — Но думаю, что да. Жизненно важные внутренние органы не задеты, если не считать нескольких синяков в левой печеночной доле, ну и небольшого пореза в левом легком, который затянется сам собой. Да, полагаю, со временем вы полностью поправитесь, особенно с учетом того, что пришли в сознание, а стало быть, больших повреждений мозга не наблюдается.

— Ну а скакать на лошади можно будет? — озабоченно спросил я.

— А вот этого не знаю, пока не скажу, — ответил он. — Все зависит от степени вашего безумия. Лично я считаю: все жокеи, прыгающие через разные там препятствия, люди ненормальные. Одного привозят к нам из года в год чинить и латать. — Он удрученно покачал головой. — Да что там ненормальные, просто психи.

— Как моя лошадь? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Да и что вам особенно беспокоиться? Вы ведь не на своей лошади выступали, верно?

— В том-то и дело, что на своей, — сказал я. И принялся объяснять, что это такое — быть жокеем-любителем и принимать участие в стипль-чезе, но врача, похоже, мало интересовали эти мои откровения. К тому же он понятия не имел, ранен Сэндмен или нет и жив ли вообще. И лишь когда позже тем же вечером меня пришли навестить Пол и Лаура Ньюингтоны, я узнал все подробности этого несчастного случая.

Они наблюдали за скачками с тренерской трибуны и радовались близкой перспективе еще одной победы, когда вдруг мы с Сэндменом совершили живописный кувырок и исчезли в мелькании лошадиных копыт, а затем оказались лежащими недвижимо на зеленой траве.

Пол сорвался с трибун и пробежал с полмили к месту происшествия, но нас с Сэндменом к этому времени уже успели спрятать от тысяч любопытных глаз, окружив переносными зелеными щитами. Сэндмен, как выяснилось, был перепуган до смерти, к тому же повредил спину. Чтобы поднять его на ноги, потребовалось минут пятнадцать, и лишь личное вмешательство Пола не позволило ипподромному ветеринару умертвить несчастное животное тут же, на месте происшествия. К счастью для меня, вопрос о том, стоит ли пристрелить заодно и жокея, не возникал. Пол рассказал, что пролежал я на дерне в окружении парамедиков и ипподромного медперсонала почти час, прежде чем меня подняли, осторожно погрузили на носилки и поместили в машину «Скорой», которая уползла со скоростью улитки. Участникам следующей скачки рекомендовали объезжать это последнее препятствие, впрочем, почти все об этом позабыли.

— Да, кстати, там был кое-кто еще, — сказал Пол. Я подумал, что он говорит о Джулиане Тренте, но оказался не прав. — Девушка. Бежала от трибун по траве на высоких каблуках. Мчалась, как ветер. Симпатичная. Назвалась Элеонор. Ты ее знаешь?

Я кивнул.

— Вроде бы она очень за тебя испугалась, — удивленно добавил Пол. — Я даже поначалу подумал, она приняла тебя за другого парня, но, оказалось, нет. Сказала, будто встречалась со мной в Ньюбери, в декабре, но я что-то не припоминаю.

— И что с ней было дальше? — спросил я.

— Вроде бы она садилась с тобой в «Скорую», но точно не скажу. Я в это время занимался Сэндменом.

— Кстати, как он сейчас?

— Не очень, — ответил Пол. — Его отправили прямиком в ветеринарную больницу в Лэмбурне. Ну и лечат там. Растяжение спинных мышц и сухожилий, огромные синяки и все такое прочее.

Я рассмеялся.

— Элеонор работает там ветеринаром.

— Надо же, какое совпадение! — усмехнулся он. Мне никогда не нравились совпадения.

— Думаю, гипс с ноги можно снять, — сказал хирург-ортопед. — Рентген показал, что колено заживает хорошо, нет больше причин держать ногу иммобилизованной. Сколько вы уже у нас?

— Семь с половиной недель, — ответил я.

— Гм… — задумчиво протянул он. — Все должно нормализоваться, только вам следует пользоваться костылями и ни в коем случае не нагружать ногу. И тогда через несколько недель все образуется.

— Ну, а со спиной как? — спросил я.

— Сканирование показало, что кости заживают медленно, и еще на протяжении минимум шести недель вам придется носить специальный корсет.

Говоря о корсете, он имел в виду раковину из твердого белого пластика, которую я носил под одеждой, чтоб не сгибать спину. Эта чертова штуковина тянулась от шеи почти до самого паха и от лопаток до верхней части ягодиц. Жутко неудобное сооружение, сидеть за столом было почти невозможно, но в корсете я, по крайней мере, мог ходить. А без него, скорее всего, продолжал бы лежать на спине.

— Шесть недель? — с ужасом спросил я.

— Вы сломали десятую, одиннадцатую и двенадцатую позвоночные кости и, полагаю, не хотите кончить тем, с чего начали, когда свалились с лошади, — строго заметил врач. — Вообще, надо сказать, вы большой везунчик. После таких травм люди остаются или парализованными, или же просто умирают.

Так что пришлось мне смириться с этим неудобством и чувством крайнего унижения — каждый день приходилось просить соседа снизу прийти и помочь мне снять эту проклятую штуку на ночь, а утром снова надеть ее. Корсет был сделан из двух половинок, каждая выплавлена и идеально подогнана под мою фигуру, части скреплялись нейлоновыми шнурками с покрытием из велкро, которые следовало пропускать в металлические петельки и плотно затягивать. Даже душ я вынужден был принимать в этом чертовом сооружении.

Хирург тщательно осмотрел корсет перед тем, как я застегнул рубашку на пуговицы.

— Жутко неудобная, знаете ли, вещь, — пожаловался я ему. — Все время хочется чесаться.

— Все лучше, чем лежать парализованным, — равнодушно откликнулся он.

Ну что можно было на это ответить?

— Как голова? — спросил он, хотя это было не по его части.

— Немного получше, — сказал я. — На прошлой неделе был у невропатолога, и он отметил большой прогресс, но все равно страдаю от головных болей.

— Имплант не удаляли? — спросил он.

— Как же, — ответил я, прикладывая ладонь к правому уху. — Он удалил его еще четыре недели назад.

— Есть проблемы?

— Ну, сначала немного кружилась голова, — ответил я. — Правда, недолго, всего два дня. Нет, в целом я чувствую себя просто прекрасно, и боли все реже и реже, и не такие сильные.

— Это хорошо, — сказал он и продолжил что-то строчить в блокноте.

— Когда можно начать тренироваться? На лошади? — спросил я.

Он перестал писать, поднял на меня глаза.

— Вы что, серьезно?

— Абсолютно, — ответил я.

Он отложил ручку и долго смотрел на меня, слегка склонив голову набок.

— Что ж, если хотите знать мое личное мнение. Через несколько месяцев все ваши косточки срастутся и будут как новенькие. А вот голова… меня беспокоит. Подобные травмы мозга, они, знаете ли, ни к чему хорошему привести не могут. Удар был очень сильный.

И я вынужден был согласиться, что да, удар был силен. Сам видел, что осталось от моего шлема, — он раскололся надвое. Без него я бы точно распрощался с жизнью.

— Но я не намереваюсь снова падать на голову, — возразил я.

— Никто не намеревался начинать Вторую мировую войну после Первой. Однако она случилась.

— Ну, это несравнимые вещи.

— Ладно, — заключил он. — Я бы посоветовал вам даже не пытаться предсказывать будущее.

Возвращаясь в контору позже тем же днем, мне казалось, что я лечу, как на крыльях. Гипсовую повязку носить было тяжело и крайне неудобно. Когда гипс сняли, показалось, будто я освободился от клетки, в которую, пусть и частично, был заключен.

Хирург предупредил, что мне придется пройти длительный курс физиотерапии, чтоб вернуть колено в прежнее состояние, так что от костылей избавиться не удалось. Зато какая же это радость иметь наконец возможность почесать там, где чешется, например внутреннюю часть бедра, или унять боль от давления на коленную чашечку.

Я, как кузнечик, бодро проскакал через секретарскую. Артур поднял на меня глаза.

— Как вижу, дела идут на поправку, — заметил он.

— Медленно, но верно, — согласился с ним я. — Хотя эту броню на теле придется носить еще шесть недель. — И я постучал по корсету под рубашкой.

— Так что раскладушка пока что еще понадобится? — с улыбкой спросил он.

Артур говорил о специальном кресле, которое я одолжил у друга, теперь оно стояло за моим столом. Спинка откидывалась, что уменьшало давление корсета на пах.

— Ну, пока что еще подержу, — со смехом ответил я. Раза два-три Артур заставал меня спящим в этом кресле, правда, было это в первые недели после возвращения из больницы.

— Там у вас почта. Еще одно письмо, доставленное лично, — сказал он, и улыбка моя тотчас погасла. — Принесли, как раз когда вас не было.

— А, хорошо, — сказал я. — Спасибо.

Тут Артур вдруг заглянул мне в глаза. Показалось, он вот-вот спросит, что это за письма я получаю. Но спрашивать он не стал, снова уткнулся в свои бумаги.

Я заглянул в свой почтовый ящик. Временно мне разрешили пользоваться ящиком в верхнем ряду, чтоб не приходилось нагибаться. И я увидел там узкий белый конверт стандартных размеров, в точности такой, как все прежние.

Я прямо кожей чувствовал, что Артур за мной наблюдает, а потому с самым небрежным видом достал конверт и сунул в карман брюк, прежде чем удалиться по коридору на костылях к своему кабинету. К счастью, двое других барристеров, с которыми я делил эту комнату, уехали в Манчестер, где работали на известный футбольный клуб. Там возник скандал в связи с неуплатой налогов несколькими ведущими самыми «дорогими» игроками.

Я уселся в свое откидное кресло, осторожно вскрыл конверт. И, как и прежде, нашел в нем сложенный пополам листок бумаги и фотографию. На бумаге — всего две коротенькие строчки, жирными заглавными буквами:

ПРОИГРАЙ ДЕЛО МИТЧЕЛЛА ДОЛЖНЫ ПРИГОВОРИТЬ На фотографии была Элеонор в голубом медицинском халате и таких же брюках, шла по тропинке от дома, где жила, к ветеринарной клинике в Лэмбурне.

Глава 11

Почему я должен чувствовать себя как марионетка, которую дергает за ниточки чья-то невидимая и неизвестная рука? Почему этот затаившийся в тени кукольник заставляет меня танцевать джигу? Мой дом, работа, отец, даже мои друзья неким непостижимым образом оказались зависимыми от него. Порой мне даже начинало казаться, что именно из-за него я упал тогда в Челтенхеме, но я тут же отвергал эту мысль, как совершенно абсурдную.

Я сидел за столом и вертел в пальцах снимок Элеонор. Если Джулиан Трент видел, как она кричит и машет мне рукой на ипподроме в Челтенхеме, как он узнал, где она работает, как удалось раздобыть эту фотографию?..

Фотография, фотография… Почему из головы у меня не выходит снимок, похищенный из дома Скота Барлоу в день его убийства? Почему заодно вор не взял и рамку? Если кто-то хотел хранить этот снимок у себя, почему не забрал его вместе с рамочкой? Разве только в том случае, если б она была какая-то особенная, узнаваемая. Но ничего такого в ней не было. Простая серебряная рамка для фотографий, такую можно приобрести в любом универмаге или ювелирном магазине.

Стало быть, снимок забрали затем, чтобы его уничтожить. Может, изображение на снимке и является ключом, указывает на истинного убийцу?

Я сидел, погруженный в размышления, и тут на столе зазвонил телефон.

Я с некоторой опаской поднял трубку. Но на другом конце линии раздался знакомый голос, я просто мечтал слышать его почаще.

— Что сказал врач? — первым делом спросила Элеонор.

— Сказал, что жить буду, — с улыбкой ответил я.

— Это хорошо, — протянула она. — Скажи, а как он считает, ты в состоянии пригласить меня сегодня пообедать?

— Он сказал, что это категорически противопоказано, — ответил я. — Что есть я должен только Дома, один. Это вопрос жизни и смерти.

— Что ж, тогда придется тебе распрощаться с жизнью, — со смехом заметила она. — Поскольку ты, солнышко, просто обязан повести меня сегодня «К Максимилиану», хочешь ты того или нет. Я хотел.

— Ну, как конференция? — спросил я ее. Она находилась на двухдневном международном симпозиуме по ветеринарии, проходившем в Лондонском ветеринарном институте.

— Скука, — ответила она. — Послушай, мне надо бежать. Сейчас начнется лекция о слепой кишке и ее роли при коликах.

— Звучит заманчиво, — сказал я.

— Что угодно, только не это, — ответила Элеонор.

— Ладно, договорились, у входа в ресторан в семь тридцать.

И не успел я даже попрощаться, как она повесила трубку. Я подумал, что Элеонор решила поехать на симпозиум лишь для того, чтоб провести ночь в лондонской гостинице и вечер со лигой в ресторане.

После моего падения в Челтенхеме мы виделись раза четыре или пять.

— Типичный случай, — заметила она, входя в палату вскоре после того, как я очнулся.

— Чем же типичный? — спросил я.

— Проторчала возле его койки в ожидании, когда он придет в чувство, почти три дня и три ночи. И на тебе, когда надо выходить на работу, тут он, бац, открывает глаза.

Я криво улыбнулся ей:

— Ты не обязана была… сидеть.

— Да, не обязана, — ответила Элеонор. — Но хотела.

А что, здорово, подумал я.

Она приходила ко мне еще два раза на той же неделе, пока меня держали в больнице Челтенхема. И помогла, когда меня перевозили домой, на Рейнло-авеню.

Сколь ни покажется странным, но первые две недели после выписки мне разрешалось лишь лежать плашмя на спине или стоять, причем абсолютно прямо. Сидеть можно не более нескольких минут в день, сказали врачи. Это сильно осложняло жизнь — поехать куда-нибудь на машине было невозможно. «Скорая» доставила меня домой на носилках, поднимался по лестнице я самостоятельно, поджав одну ногу и опираясь на костыли. Элеонор поднималась следом, страхуя меня от падения, чем еще больше затрудняла процесс.

В тот первый день дома она осталась ночевать у меня, в той комнате, где семь с половиной лет тому назад мы с Анжелой наклеили веселенькие обои с плюшевыми медвежатами, готовя ее как детскую к рождению сына. У меня так и не поднялась рука что-либо переделать здесь. И я понял, что с тех пор, как отец уехал после похорон Анжелы домой, Элеонор стала первым человеком, переночевавшим в моем доме за долгое время. И не то чтобы я так отбивался от гостей, просто ни разу не пригласил никого из них переночевать. С тех пор прошло много времени, и одновременно казалось: эти семь лет пролетели как один миг.

И еще мне показалось, что Элеонор испытывала неловкость, оставшись у меня, как, впрочем, и я тоже. Перед тем как вернуться в Лэмбурн, она провела в Барнсе всего одну ночь, но ни разу не навестила меня с тех пор, хоть мы и встречались пару раз на нейтральной территории и часто перезванивались.

Она мне нравилась. Очень нравилась. Но я далеко не был уверен, что готов к серьезным отношениям. Я уже привык к одиночеству. Привык обслуживать себя сам и не беспокоиться, что поздно приду домой, если задержался на работе. Возможно, меня даже начал устраивать такой образ жизни, и я вовсе не собирался менять его.

Что тем не менее не мешало мне с нетерпением ждать нашей сегодняшней встречи. И в одноногой моей походке даже появилась какая-то пружинистость, когда я в семь часов вышел из здания конторы на поиски такси.

Джулиан Трент стоял у ворот, выходивших на Теоболд-роуд. Стоял, привалившись спиной к кирпичной кладке одной из опор, и, едва выйдя из двери, я заметил его. Впрочем, на этот раз он и не пытался затаиться, как было во время нашей встречи в ноябре, когда он прятался между машинами, чтоб затем напасть на меня с бейсбольной битой.

И я сразу понял: бежать нет смысла. Какую скорость я могу развить на одной ноге и двух костылях? Вряд ли мне удастся обогнать двухлетнего ребенка, а уж о том, чтоб удрать от крепкого, физически сильного парня двадцати четырех лет, и речи быть не могло. И тогда я развернулся лицом к нему, и он наблюдал за тем, как я, медленно ковыляя, преодолевал разделявшие нас ярдов шестьдесят или около того. Он даже выпрямился, перестал прислоняться к кирпичной опоре. И я от души понадеялся: подонок не замечает, как бешено колотится сердце у меня в груда.

И вот он сделал несколько шагов навстречу. И я тут же пожалел, что не вернулся в контору сразу же, как только заметил его. Еще хорошо, отметил я про себя, что он явился сегодня без своего надежного помощника, бейсбольной биты. Впрочем, кто его знает, она может появиться в любой момент. Он собрался что-то сказать, но я его опередил.

— Какого черта тебе надо? — крикнул я.

Он, похоже, немного растерялся, потом огляделся по сторонам, словно опасаясь, что кто-то может меня услышать. В семь вечера погожим майским днем Теоболд-роуд была улицей весьма оживленной, мимо ворот непрерывным потоком шествовали прохожие. Услышав мой крик, несколько человек обернулись, но никто не остановился.

— Ты что, оглох? — не унимался я. — Спрашиваю: какого черта тебе здесь надо?

Его нервировала такая реакция. Он явно этого не ожидал.

— Послание получил? — спросил он.

— Ты об этом, что ли? — крикнул я, вытаскивая конверт из кармана брюк. Потом взял и демонстративно разорвал его вместе с содержимым надвое, а затем — на мелкие кусочки. К этому времени Трент находился менее чем в десяти ярдах. Я подбросил клочки бумаги в воздух, они приземлились у самых его ног.

— А теперь вали отсюда! — громко закричал я.

— Перестань орать, — сказал он.

— С какой такой стати? — еще громче прокричал я, голос эхом разнесся у стен здания. — Что, испугался, да?

— Заткнись, — злобно прошипел он.

Но я не унимался, мало того, даже грозно взмахнул одним из костылей.

— Я заткнусь, когда ты отвалишь и оставишь меня в покое!

Он нервно сжимал и разжимал кулак правой руки. Возможно, уже пожалел, что не захватил с собой бейсбольную биту.

— Делай, что тебе сказано, — еле слышно, но угрожающе произнес он, точно хотел компенсировать мою крикливость.

— Это почему? — снова громко крикнул я. — С какой такой радости? Кому это надо, а? На кого работаешь, подонок ты эдакий? Убирайся, и чтоб никогда в жизни я больше тебя не видел и не слышал! Не смей высовываться!

Тут уже многие обернулись на нас, а один мужчина остановился и уставился на Джулиана Трента. Тот, похоже, занервничал.

— Ты об этом пожалеешь, — прошипел он сквозь крепко стиснутые зубы, — Еще как пожалеешь!

С этими словами он развернулся, прошел мимо ворот и уставившегося на нас зеваки и направился по Теоболд-роуд в сторону Клеркенвелла. Я стоял еще с минуту, глубоко втягивая ртом воздух. И думая, что совершил большую ошибку. Возможно, Трент прав, я еще пожалею об этом. Но подчиниться сразу и безоговорочно — нет, это не выход. Я не допущу, чтоб мне диктовали условия, и отец, и Элеонор тоже не допустили бы. Сдаться под угрозами — это означает, что в будущем последуют все новые и новые. И Джозеф Хьюз, и Джордж Барнет сдались по первому же требованию, и к ним пришли снова.

Я понимал, что на протяжении последних нескольких месяцев испытывал самые противоречивые чувства, думая о процессе над Стивом Митчеллом. Если его признают виновным, Джулиана Трента или того, кто за ним стоит, мне бояться нечего. Если оправдают и освободят, я могу ходить с высоко поднятой головой и радоваться тому, что правосудие восторжествовало. И одновременно — опасаться мести.

И тут вдруг я почувствовал, как важно для меня выиграть этот процесс. Если Митчелл невиновен, а я был в этом уверен, тогда мне придется найти способ доказать это. И одновременно я должен выяснить, кто же совершил убийство.

Пока что я не сомневался: его признают виновным просто потому, что нет никаких доказательств обратному. Но даже косвенных свидетельств будет достаточно, чтоб вселить сомнения в умы и души присяжных. Да, ДНК Митчелла на месте преступления обнаружено не было, зато кровь Барлоу и ДНК Митчелла нашли на сапогах последнего и в его машине — одно это сильно осложняло позицию зашиты. Будь я обвинителем по делу, то в вынесении вердикта «виновен» не сомневался бы. Даже сэр Джеймс Хорли, королевский адвокат, который должен возглавить защиту, был уверен в виновности своего клиента и предлагал мне навестить его в тюрьме и уговорить сделать чистосердечное признание. И еще у меня создалось впечатление, что сэр Джеймс уже был не рад, что взялся за это дело, и предпочел бы назначить меня вести его. А потому я подозревал, что он найдет вескую причину не ехать в Оксфорд в первый день слушаний, а затем использует это как предлог и вовсе не принимать участия в процессе. Что вполне меня устраивало.

Но поскольку мне совсем не хотелось прибегать к методике Трента — запугивать присяжных, заставляя вынести вердикт «невиновен», я пока что не видел способов снять с Митчелла обвинение.

Интересно, какое отношение имеет Джулиан Трент к скачкам и убийству жокея? Являлся ли человек, навестивший Джозефа Хьюза и Джорджа Барнета, отцом Джулиана Трента или нет? Пришла пора выяснить это. Элеонор добралась до ресторана на Беркли-сквер раньше меня. Сидела на табурете у барной стойки, я видел ее со спины. Я весь день ждал этой встречи и не понимал, почему вдруг у меня похолодели руки. Почему вдруг, безо всяких на то причин, мне вдруг захотелось бежать отсюда? Чего я так испугался? Я только что столкнулся с Джулианом Трентом и не испытывал страха, так почему я должен бояться Элеонор?..

Она развернулась, увидела меня у двери, улыбнулась и махнула рукой. Я махнул в ответ. Почему, продолжал задаваться я вопросом, я вдруг испугался этой женщины? На этот вопрос ответа у меня не было.

За выпивкой мы с Элеонор обсуждали все, что угодно, только не самих себя и наши взаимоотношения. Я спросил ее о симпозиуме, она, к моему удивлению, вдруг заметила, что он оказался чрезвычайно полезен.

— Много чего узнала, — пояснила она. — Новые методики лечения, они очень бы пригодились нам в Лэмбурне, особенно при разрывах связок и сухожилий. А уж что касается искусственных им-плантов и заменителей, тут наука вообще творит чудеса. И лошади, обреченные в прошлом расстаться со скачками из-за проблем со связками, смогли бы теперь выступать.

— Лошадь из искусственных биологических заменителей, запчастей, — со смехом заметил я. — Да, такая лошадка потянет на добрые шесть миллионов долларов.

— Нет. Гораздо больше, — усмехнулась она в ответ. — Перешейка продали на конезавод за десятикратно большую сумму.

— Вот это да! — воскликнул я. — Кто бы мог подумать, что ему помогла появиться на свет первая попавшаяся девушка-ветеринар!

— Да, большая ответственность, — согласилась Элеонор. — Правда, тогда они не знали, какой потрясающей лошадью он станет.

— Жаль, что у меня нет копии той фотографии, — заметил я.

— Той, где Милли снята с новорожденным Перешейком? — спросила Элеонор.

— Да. Ее забрали из дома Барлоу в день его убийства.

— Ты действительно считаешь это важным? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Но, должно быть, убийца счел этот снимок важным, иначе зачем было вырывать его из рамочки и забирать с собой?

— Почему ты думаешь, что именно убийца забрал снимок? — спросила Элеонор.

— Точно не скажу, — ответил я. — Но тот, кто забрал его, проявил осторожность, стер свои отпечатки с рамочки. Вообще никаких отпечатков на ней не нашли.

— Я хорошо помню эту фотографию, — сказала Элеонор. — Милли всем ее показывала. Держала на каминной полке у себя в комнате, всегда натирала рамочку до блеска.

— Опиши снимок, — попросил я.

— Ну, снимок как снимок. Милли присела на корточках на соломе, голова жеребенка у нее на коленях. А кобыла стоит сзади, но толком ее не разглядеть. Виден только зад.

— Ну а кто-нибудь еще на том снимке был? — спросил я.

— Еще парень, конюх. Стоял за спиной у Милли. Наверное, он обмывал кобылу после родов.

Я по-прежнему не понимал, почему этот снимок был так важен для убийцы.

— А кто снимал, случайно не знаешь?

— Понятия не имею, — ответила она.

— Но ведь Перешеек появился на конюшнях у Рэдклиффа? — спросил я.

— Да у них там то и дело рождаются жеребята, — сказала Элеонор. — Устроили из этого настоящий бизнес. Но к ним мы выезжаем реже, чем к остальным конезаводчикам.

— Почему? — спросил я.

— Они разбогатели, и теперь у них свой, штатный ветеринар. В больницу практически не обращаются, ну разве только в том случае, если нужна операция.

Тут принесли главные блюда, и какое-то время мы ели молча.

— Ну, что говорит врач? — спросила Элеонор, подцепив на вилку кусочек морского окуня.

— Придется носить этот чертов корсет еще шесть недель как минимум, — ответил я. — Страшно неудобно.

К счастью, в ресторане нас разместили в отдельной кабинке, а потому я мог время от времени прислоняться к стене, что облегчало боль.

— Ну, по крайней мере, хоть гипс с ноги сняли, — заметила она.

— Да, слава богу, — кивнул я. С того момента, когда с помощью хирургической пилы мне удалили последние дюймы гипса и освободили ногу, я несколько раз пытался согнуть ее в колене. Пока что удавалось только на двадцать-тридцать градусов, но все равно для меня это было большим достижением.

Большие тарелки унесли, подали кофе, ликер «Бейлис» со льдом для Элеонор, стаканчик портвейна для меня.

— Я спросил хирурга, когда можно будет снова заняться скачками, — сказал я, следя за ее реакцией.

— И?..

— Сказал, что кости заживут быстро, месяца через три будут как новенькие, а вот насчет мозга он не уверен. А что насчет мозга? — осведомилась Элеонор.

— Ну, он сказал, что новые травмы головы нежелательны.

— Я тоже так думаю, — заметила она. И улыбнулась во весь рот, демонстрируя великолепные белые зубы. А в красивых темно-голубых ее глазах снова вспыхнули искорки, те самые искорки, которые я заметил еще во время первой нашей встречи в клинике.

Сидя напротив, я улыбнулся в ответ. А потом вдруг смущенно отвернулся.

— Расскажи мне о ней, — попросила Элеонор.

— О ком? — спросил я. Но уже и без нее знал ответ.

— Об Анжеле.

— Ну, рассказывать особенно нечего, — уклончиво ответил я, смущенный ее прямотой. — Что именно тебе хотелось бы знать?

Какое-то время она сидела молча, глядя в потолок, с таким видом, точно принимала некое важное решение. Жюри присяжных удалилось на совещание.

И вот наконец она снова взглянула на меня и тихо сказала:

— Хочу знать, кто мне противостоит.

Я уставился в стол, прикрыл ладонью рот и нос. Два раза глубоко вдохнул и выдохнул, ощущая горячее дыхание на коже. Элеонор сидела молча, слегка подавшись вперед, на лице застыло напряженное ожидание.

— Мы познакомились, когда я учился на адвокатских курсах, там, где готовят барристеров, — начал я.

— Анжела была студенткой-второкурсницей, стипендиатом Королевской школы, и изучала клиническую психологию. Познакомились на вечеринке и сразу понравились друг другу.

А потом, через шесть месяцев поженились, несмотря на то, что ее родители были против. Хотели, чтоб она сначала получила диплом, но нам не терпелось. Там разразился настоящий скандал, они так до конца нас и не простили. Глупо, конечно, но тогда мы очень близко приняли это к сердцу. А теперь ее мать винит меня в смерти Анжелы.

Элеонор потянулась через стол, взяла меня за руку.

— Пять лет мы были счастливы просто несказанно. Ей хотелось завести ребенка сразу же после свадьбы, но я уговорил ее повременить, получить сперва диплом и все такое. К тому же выяснилось, что завести ребеночка не так уж и просто. Мы пытались, но безуспешно, сканирование показало, что у нее непроходимость труб. Ну и тогда пришлось попробовать in vitro, ну, знаешь, младенец, зачатый в пробирке, и все такое прочее. И тут же все получилось. Просто чудо какое-то! И еще мы страшно обрадовались, что будет мальчик.

Я замолчал. Глаза застилали слезы. Я плакал об Анжеле и нашем нерожденном сынишке.

— Она была на восьмом месяце беременности и… умерла. — Пришлось снова выдержать паузу, сделать несколько глубоких вдохов и выдохов.

Элеонор продолжала держать меня за руку и молчала.

— Легочная эмболия, — выдавил я. — Нашел ее лежащей на полу. Врачи сказали, что это была внезапная смерть. — Я громко вздохнул. — С тех пор прошло уже больше семи лет. А мне кажется, это было только вчера. — Я убрал руку, которую держала Элеонор, взял салфетку, поднес к лицу. Только этого не хватало, разрыдаться на людях.

Мы долго сидели в молчании, затем подошел официант и спросил, не желаем ли мы еще кофе.

— Спасибо, — ответил я и кивнул.

Он разлил горячую черную жидкость по чашкам и снова оставил нас вдвоем.

— Да, — со вздохом протянула Элеонор. — Теперь вижу. Шансов у меня никаких.

И мы усмехнулись, коротко и смущенно.

— Дай мне еще немного времени, — сказал я. Но ведь уже семь лет прошло. Сколько еще надо?..

— Сколько времени? — спросила она.

— Не знаю. — Я удрученно покачал головой.

— Но мне надо знать, — со всей серьезностью заметила она. И смотрела теперь прямо мне в глаза. — Вы нравитесь мне, мистер барристер. Очень нравитесь, правда. И если я готова инвестировать в вас свое время и эмоции, мне нужна хоть какая-то реакция. Мне уже тридцать три, как говорится, часы тикают, время неумолимо. И мне хочется…» — Тут она умолкла.

— Чего именно?

— Тебя… наверное, — тихо ответила она. — Дом, детишек… мне нужна семейная жизнь. — Она снова замолчала, я терпеливо ждал. — На получение диплома ушло несколько лет. Потом я старалась сделать карьеру. Думала только об этом. Мне всегда нравилась моя работа, до сих пор нравится. Но теперь я поняла: мне нужно нечто большее. То, что было у моих родителей, — тихо добавила она. — Любовь, дом и семья. — Элеонор снова выдержала паузу, потом взяла меня за руку. — И я хочу этого… с тобой.

Глава 12

Элеонор уехала в гостиницу в Тауэр-Бридж, я поймал такси и отправился домой, в Барнс. И не то чтобы мы сознательно решили разъехаться в диаметрально противоположные стороны, решение было продиктовано чисто практическими соображениями. Ветеринарный симпозиум начинался в девять утра, в это же время меня должна была забрать из дома машина из компании по прокату и отвезти в Буллингдонскую тюрьму в Оксфорде, где я намеревался встретиться со своим клиентом. Однако на протяжении всего пути от ресторана, по Кромвелъ-роуд, мимо Вестминстерского аббатства и Музея естественной истории, мимо темных изогнутых стен Лондонского Ковчега[12] и по Хаммерсмитскому мосту, меня так и подмывало попросить водителя повернуть обратно и отвезти к Элеонор, в Тауэр.

И не успело решение окончательно сформироваться, как я увидел, что мы находимся у моего дома в Барнсе, на Рейнло-авеню. Я неуклюже выбрался из кеба, расплатился с водителем, мотор взревел, и он тут же отъехал — несомненно, обратно в Вест-Энд, на поиски очередного припозднившегося клиента, которому надо домой.

Секунду-другую я стоял неподвижно на костылях, смотрел на старый дом в эдвардианском стиле с двумя расположенными рядом входными дверями и размышлял над тем, что же держало меня здесь все эти семь лет. Неужели был настолько глуп и надеялся, что жизнь вернется к тем благословенным и счастливым временам с Анжелой? Наверное, слишком долго жил я, зарывшись головой в песок, и вот теперь пришло время начать новую жизнь с кем-то другим? Но как избавиться от ощущения, что, поступив так, я предам Анжелу?..

В дальнем конце улицы блеснули фары, сюда свернула какая-то машина. И внезапно я почувствовал себя страшно уязвимым, стоя в полночь на плохо освещенном и безлюдном тротуаре. Кругом — ни души, никто не придет на помощь, если я закричу. Даже у моего соседа снизу не горел свет. А Джулиант Трент, или кто-то другой, успевший побывать в доме и забрать фотографию, прекрасно знал, где я живу.

И я быстро, как только мог, поднялся по ступеням к входной двери и начал доставать ключи. Страшно мешали костыли. Свет фар становился все ярче, машина медленно приближалась, а потом вдруг свернула и скрылась из вида за поворотом.

Я облегченно выдохнул, тут же нашел нужный ключ, отпер дверь и вошел. Потом обессилено привалился спиной к двери и заметил, что весь дрожу. Развернулся, запер дверь на засов и начал осторожно подниматься по лестнице.

Почему я должен влачить такое жалкое существование? Последние недели я задавался этим вопросом бессчетное число раз, преодолевая сначала шесть ступеней к входной двери, затем — еще тринадцать, До гостиной. Еще двенадцать ступеней в спальню меня волновали мало, последнее время я все чаще спал на диване. Ни сада, ни террасы, ни крылечка, даже балкона у меня не было. Только вид из окон, да и то в летние месяцы он открывался только из спальни наверху — окна гостиной заслоняли деревья.

Я оставался здесь из-за воспоминаний, но, возможно, пришла пора начать обзаводиться новыми, где-то в другом месте. Пора избавиться от этого полусуществования. Пора вдохнуть жизнь полной грудью.

От Стива Митчелла осталась лишь жалкая оболочка его прежнего. Он был жокеем, а потому привык ограничивать себя в еде, к тому же тюремное питание изысканным и полноценным не назовешь. Но дело было не в скудном рационе, куда больше Стив страдал от недостатка движения, от того, что не было больше в его жизни скачек, тонизирующих мышцы и дух, — ведь он был профессиональным спортсменом и привык к постоянным тренировкам. Худенький, бледный и ослабевший на вид, таким предстал предо мной Стив Митчелл. Но что касается состояния духа, тут он не сдавался, даже с учетом всех обстоятельств. Жокеи, принимающие участие в стипль-чезе, должны быть сильны не только физически, но и морально, чтобы справляться с неизбежными травмами и нервным напряжением во время соревнований.

— Ну, что нового? — осведомился он, усевшись напротив меня за серый стол в серой комнате для допросов.

— Боюсь, немного, — ответил я.

Он покосился на костыли, лежащие на полу возле моих ног. То был первый мой визит к нему со времени падения в Челтенхеме.

— Сэндмен? — спросил он.

— Да.

— Читал в газетах, — сказал он. — Колени всмятку.

— Да, — кивнул я.

— И еще читал, что этот ублюдок Клеменс выиграл «Золотой кубок» на моей чертовой лошадке. — Я отметил, что ярлык «ублюдок» перекочевал теперь от Скота Барлоу к Рено Клеменсу. — Чертовски нечестно все это, вот что я скажу.

Да, действительно, подумал я. Но еще ребенком часто слышал от матери, что жизнь — вообще не слишком честная и справедливая штука.

— Встречался с сэром Джеймсом Хорли? — спросил я. — Когда у меня последний раз не получилось приехать.

— Черствый человечишка, если хочешь знать мое мнение, — буркнул в ответ Стив. — Не слишком мне понравился. Так говорил, точно это я сделал. Даже попросил прислушаться к голосу совести. Ну, я и послал его куда подальше.

Это я уже знал. Выслушал всю историю от самого сэра Джеймса после его возвращения из Буллинтдона. Как правило, сэр Джеймс не любил посещать клиентов в тюрьме, и этот случай исключением не был. Он оставлял всю «грязную» работу юниорам, но, поскольку я был обездвижен, пришлось ехать самому. И разговор, судя по всему, у них не получился. Митчелл не проникся симпатией к королевскому адвокату, возглавляющему сторону защиты. Но это было просто ничто в сравнении с антипатией, которую испытывал сэр Джеймс к своему клиенту. И уже не в первый раз я подумал, что сэр Джеймс будет только рад проиграть это дело.

— А никак нельзя обойтись без этого старого клоуна? — спросил Стив.

— Он очень опытный королевский адвокат, — ответил я.

— Да мне плевать, даже будь он самой королевой, — буркнул Стив. — Лучше ты защищай меня в суде.

— Послушай, Стив, — со всей серьезностью начал я. — На данный момент я далеко не уверен, что есть разница, кто будет защищать тебя в суде. — И тут же умолк, так и не высказав все соображения до конца.

— Я этого не делал, — упрямо заявил Стив. — Честно! Не убивал я этого поганца Барлоу! Почему никто мне не верит?

— Я тебе верю, — сказал я. — Но нам нужно, чтоб в это поверили присяжные, а у нас нет ничего такого, что бы могло убедить их в твоей невиновности. Все улики против тебя. Кровь в машине и на сапогах, да и тот факт, что вилы принадлежат тебе, тоже, знаешь ли, не способствует. И еще все знают, как ты ненавидел Барлоу. И все эти корешки от платежных чеков по ставкам, и отсутствие алиби… Ну, ты понимаешь, какое впечатление это произведет на жюри.

— Ты должен что-то сделать, — почти без всякой надежды произнес он.

— Я сдаваться не собираюсь, — сказал я, стараясь подпустить в голос оптимизма. — Все улики или носят косвенный характер, или подлежат разумному объяснению. Когда обвинение закончит излагать свою точку зрения, я сделаю представление судье, что дело против тебя сфабриковано. Впрочем, далеко не уверен, что он, или она, согласится. И если не подвернется новых фактов, боюсь, дела наши будут плохи.

— И тогда на что можно рассчитывать, в самом худшем случае? — спросил он.

— В каком смысле?

— Сколько, если меня признают виновным?

— Сколько дадут лет? — спросил я.

— Да нет, — раздраженно ответил он. — Сколько придется ждать, прежде чем обжаловать приговор? Пока не появится что-то доказывающее, что я не убивал?

— Нет гарантии, что у нас вообще получится его обжаловать, — ответил я. — Это происходит только в том случае, когда фиксируются факты нарушения закона. Ну, к примеру, если выводы судьи сочтут предвзятыми или необоснованными или же если в деле появятся новые свидетельства. В любом случае потребуется немало времени. Повторные слушания по коротким срокам назначаются быстрее, чем по длительным. Конечно, не слишком радостно ждать два года, если тебе назначили всего три и большую часть срока ты уже отбыл. Но что касается пожизненного…

— Пожизненного? — взволнованно перебил меня Стив.

— Убийство первой степени предполагает пожизненное заключение, — ответил я. — Таков закон. Но в большинстве случаев это вовсе не означает, что человек проводит за решеткой всю оставшуюся жизнь.

— О господи, — пробормотал он и обхватил голову руками. — Да я с ума сойду, свихнусь окончательно, если останусь здесь!..

У здания тюрьмы меня поджидал взятый напрокат серебристый «Мерседес», он подъехал к воротам, как только я вышел. Водитель по имени Боб распахнул передо мной дверцу, я неловко забрался на заднее сиденье. Боб взял костыли и аккуратно поместил их в багажник. Я поймал себя на том, что уже начал привыкать ко всему этому.

— Обратно в Лондон, сэр? — осведомился Боб.

— Позже, — ответил я и сказал, куда ехать.

Сэндмен с аппетитом ел из кормушки, когда я вошел в денник. Поднял голову, покосился на меня, затем широко раздул ноздри, фыркнул и снова взялся за овес. Я подошел к нему, потрепал по холке, потом достал из кармана яблоко и протянул на ладони.

— Привет, старина, — сказал я, поглаживая его за ушами и по шее. Сэндмен опустил голову и игриво толкнул меня. — Эй, — усмехнулся я, — аккуратней, дружище. Играть с тобой пока еще не могу. — Я похлопал его по крупу еще пару раз и оставил в покое.

— Он у нас молодчина, — заметил Пол Ньюингтон. Стоя в дверях, он наблюдал за нашим общением. — Начали прогуливать его каждое утро вокруг деревни, а тут на днях даже позволили пробежаться рысью один кружок. Нет, конечно, еще не время класть ему на спину седло, но в целом вроде бы все в порядке.

— Вот и отлично, — сказал я. — И выглядит он совсем неплохо.

— Кит только и знает, что натирать ему шкуру до блеска. — Кит был конюхом, прикрепленным к Сэндмену.

— Как думаешь, когда-нибудь он сможет принимать участие в скачках? — спросил я Пола. Я несколько раз спрашивал его о том же и раньше, по телефону, но Пол избегал прямого ответа на вопрос.

— Думаю, что смог бы, — ответил он. — Но ему уже тринадцать, и вряд ли в четырнадцать он будет в достаточно хорошей форме. — Все лошади в Северном полушарии становились на год старше 1 января, вне зависимости от истинной даты их рождения. В Южном полушарии по причине, которой я так и не смог понять, датой рождения считалось не 1 июля, но почему-то 1 августа.

— Хочешь сказать, он уже стар для этого? — спросил я.

— Скаковые лошади в этом возрасте еще выступают, — ответил он. — Сам смотрел в Интернете. Старейшим победителем была восемнадцатилетняя лошадь, но случилось это лет двести тому назад.

Облокотившись о низенькие перила у входа в стойло, мы смотрели на нашего доброго старого Сэндмена.

— Не хочу сказать, что он не сможет набрать форму, — заметил Пол. — Просто не думаю, что дело того стоит. И вообще, что это честно по отношению к нашему другу.

— Значит, считаешь, ему пора на покой? — Я почувствовал себя совершенно несчастным. Отстранить Сэндмена от скачек будет столь же мучительно, как отказаться от них самому. Я ведь понимал, что уже слишком стар, чтоб начинать все заново на новой лошади.

— Да, считаю, — честно, без обиняков ответил Пол. — И еще знаю: скорее всего, это означает, что я больше не буду тренировать тебя на другой лошади.

— Но с ним что делать? — с тоской спросил я.

— Пойми меня правильно, — начал Пол, — мне очень нужна новая лошадка. И поверь, вовсе не по этой причине я считаю, что Сэндмена надобно отправить на покой.

— А как насчет Сертификата? Тоже небось не мальчик.

Сертификат принадлежал Полу, сколько я его помню, и каждое утро Пол седлал его и выезжал посмотреть, как работают другие лошади.

— Слишком стар, — сказал Пол. — Пришла пора отпустить его на травку. Последнее время всякий раз, как сажусь на него, кажется, он вот-вот рухнет и больше уже не поднимется.

— Хочешь заменить его Сэндменом? — спросил я.

— Я бы с удовольствием, если, конечно, Сэндмен окончательно поправится. А я думаю, так оно и будет, пока что прогресс наблюдается.

— Ну, тогда я доволен и спокоен, — заметил я. — Но он будет жить в том же деннике?

— Знаешь, Джеффри, ты становишься сентиментальным, — со смехом заметил Пол. — Да ни за какие коврижки! Жить будет в собачьей конуре. — И он громко расхохотался. — Ну, конечно, останется на прежнем месте, и Кит будет и дальше ухаживать за ним.

— А я смогу приезжать и скакать на нем?

— Знаешь, Джеффри. — Он положил мне руку на плечо. — Скакать на нем ты больше не будешь. А я стану просто прогуливать его через деревню во главе табуна, ну и изредка садиться в седло, понаблюдать за другими лошадьми. Хочешь скакать, бери любую другую лошадь.

— Ты это серьезно? — удивленно спросил я.

— Конечно, почему нет, — ответил он. — Причем даже не возьму с тебя ни пенса в обмен на эту привилегию. Приезжай в любое удобное для тебя время и скачи, сколько душеньке угодно, чтоб не потерять форму. Но если перешагнешь за двенадцать стоунов, все, не позволю.

— У меня нет ни малейшего намерения набирать вес, — проворчал я, растроганный этим предложением.

— Все бывшие жокеи так говорят, — со смехом заметил он.

Сэндмен доел овес и подошел к дверце, хотел получить еще одно яблоко на десерт. Я погладил его по ушам, потрепал по холке. Если б он умел говорить, уже не в первый раз подумал я, непременно объяснил, чего сейчас хочет.

— Ну, старина, — ласково сказал я ему. — Похоже, мы с тобой участвовали в последней скачке. Старость пришла.

— Мы за ним присмотрим, не волнуйся, — сказал Пол, поглаживая Сэндмена.

Я нисколько в этом не сомневался, однако со всей ясностью почувствовал: вот он и настал, поворотный момент в моей жизни. Настал неожиданно и внезапно, позади дни, полные радостного волнения, бушующего в крови адреналина. Я пристрастился к скачкам, я жил ради этих счастливых дней. Все это теперь в прошлом, когда я, сидя за работой, то и дело косился в календарь, а на ипподроме — на часы, посмотреть, скоро ли меня позовут на взвешивание; когда я услышу знакомый оклик: «Жокеи, на выход!» Теперь я уже не был больше пострадавшим жокеем на пути к выздоровлению и следующим скачкам. Здесь и сейчас я стал бывшим жокеем, и меня охватило тоскливое чувство утраты. И внутри образовалась пустота, точно часть души удалили хирургическим путем.

— Ты в порядке? — озабоченно спросил Пол. Похоже, он уловил значимость этого момента.

— Да, все прекрасно, — с улыбкой ответил я ему. Но на самом деле ничего прекрасного не было. Душа ныла от тоски.

— Придется тебе обзавестись новым хобби, — сказал Пол.

Но скачки никогда не были для меня просто хобби. Они были тем, ради чего стоило жить, особенно все последние семь лет. Да, похоже, действительно лришла пора начинать некую новую жизнь, выбора у меня не было.

Я остался на ленч у Пола и Лауры, затем Боб повез меня на запад, к Аффингтону и Центру по репродукции Рэдклиффа. Правда, прежде я позвонил и переговорил с управляющим, Ларри Клейтоном, которому, похоже, до смерти надоела работа, и он был рад любому предлогу, лишь бы отвлечься от нее и показать гостю центр.

Под шинами «Мерседеса» заскрипел гравий, мы съехали с дороги и притормозили перед новеньким одноэтажным зданием красного кирпича, что размещалось рядом с главным домом. «Въезд и регистрация посетителей» — гласила красиво выведенная надпись на табличке, воткнутой в траву. Стало быть, попали по назначению.

— В это время года у нас обычно тихо, — сказал Ларри Клейтон, пригласив меня в свой кабинет. — Большинство кобыл и жеребят уже убыли.

— Куда? — осведомился я.

— Ну, по большей части обратно к своим владельцам, на лето, — ответил он. — Некоторых отправили в Ирландию. Несколько кобыл вернулись к тренировкам, впрочем, точно не знаю, не скажу. — Судя по интонации, ему было все это глубоко безразлично.

— А когда у вас самая горячая пора? — спросил я.

— С января по апрель, — ответил он. — Большая часть жеребят рождается именно в это время.

В феврале и марте тут просто сумасшедший дом. Чуть ли не каждые пять минут на свет появляется по жеребенку.

— Словом, много? Сколько именно?

— Слишком много, — с кривой ухмылкой ответил он. — Примерно с сотню, и все хотят плодиться и размножаться дальше.

— Больше, чем в прошлом? — спросил я.

— Не знаю, без понятия. — Он закинул ноги на стол. — Работаю здесь первый год. Но, наверное, больше. Прошлым летом Рэдклиффы построили еще несколько боксов, ну и вот эти офисы. Так что навар имеют хороший.

Я рассматривал ноги, лежащие на столе. Носил он довольно затертые ковбойские сапоги, поверх них узкие, плотно облегающие джинсы, рубашку в клеточку с открытым воротом. Интересно, подумал я, известно ли Рэдклиффам, как вольно держит себя с посетителями их управляющий. В приемной перед кабинетом я взял со стенда рекламные проспекты. То была красиво изданная большая брошюра в глянцевой обложке, содержащая множество интересных фактов и цифр, отражающих, какую заботу проявляют в центре к беременным кобылам и их потомству. На обложке красовался снимок улыбающихся Роджера и Деборы Рэдклифф, они стояли в загоне рядом с кобылами и жеребятами.

— А хозяева дома? — спросил я Ларри и указал на снимок. — Звонил им по домашнему еще вчера, но никто не подошел.

— Нет, — ответил он. — Уехали в Кентукки на аукцион, ну а потом — на Дерби. Вернутся только на следующей неделе.

— Можно походить и посмотреть? — спросил я.

— Конечно, — ответил Ларри и снял ноги со стола. — Только смотреть сейчас тут особенно нечего.

Мы обошли новый комплекс родильных боксов и другие стойла, размещались они аккуратными рядами, повсюду камеры слежения.

— Большой у вас штат? — спросил я Ларри.

— Примерно с дюжину в разгар сезона, а теперь пара человек, не больше, — ответил он. — Ну, и еще в сезон у нас тут постоянно дежурит целая команда повитух, если так можно выразиться, но лотом они уезжают. В данный момент здесь всего несколько лошадей, почти все принадлежат Рэдклиффам. Две кобылы разродились в начале марта, к июлю их жеребята подрастут и будут готовы к аукциону.

Мы прошли мимо рядов пустых стойл, заглянули в боксы для новорожденных. Там были бетонные полы без мягких соломенных подстилок — их обычно выкладывают перед самым рождением нового жеребенка, когда на свет должна появиться суперзвезда вроде Перешейка.

— А где родился Перешеек? — спросил я.

— Без понятия, — ответил Ларри. — Где-то здесь. Но с тех пор тут многое изменилось.

— А вы случайно не знаете, тот конюх все еще работает здесь? Ну, который помогал с Перешейком.

— Без понятия, — повторил он. — Вы хоть имя-то его знаете? Конюхи, они приходят и уходят, как летняя сырость.

— Когда-нибудь слышали о человеке по имени Джулиан Трент?

— Нет, — ответил он. — А что, должен?.. Словом, то была не слишком удачная экскурсия, решил я. Да и вообще весь день сложился как-то неудачно. Оставалось лишь надеяться, что к вечеру все исправится.

Примерно без четверти восемь Боб высадил меня на Рейнло-авеню, и, несмотря на то что было еще светло, я попросил его подождать, пока не поднимусь по ступеням и не скроюсь за входной дверью.

Но как только он отъехал, я понял: дома что-то неладно. Поднявшись на несколько ступеней по внутренней лестнице, я услышал журчание воды.

Она лилась прямо с потолка моей гостиной, заливая нижний этаж. И не какой-то там тоненькой струйкой, хлестала просто потоком. И то была не единственная проблема. Дом мой был разгромлен полностью.

Стуча костылями, я поспешил подняться на верхний этаж, чтоб выключить воду, но убедился, что сделать это не так-то просто. Раковина во второй ванной комнате была вырвана «с мясом» из стены, вода хлестала из дыры, оставшейся от сломанной трубы. С каждой секундой воды на полу становилось все больше, она уже затопила лестничную площадку и сбегала по ступенькам, точно водопад.

Господи, где же у нас вентиль?

Я осторожно спустился по залитой водой лестнице, взялся за телефон позвонить соседям снизу и попросить о помощи. Но там никто не подходил. Что, собственно, и неудивительно. Ведь сегодня среда, а по средам они всегда приходили поздно, руководили занятиями по бадминтону в вечерней школе, которую оба посещали. За последние шесть недель я успел хорошо ознакомиться с их расписанием. После уроков они останутся в школе и придут домой не раньше девяти. А может, и позже, если решат где-нибудь перекусить по дороге, а это означает, что могут появиться и в десять, и в половине одиннадцатого. К этому времени, подумал я, весь их нижний этаж зальет, и квартира на первом этаже превратится в плавательный бассейн.

Я опустился на изодранный подлокотник кресла и огляделся. Все, что можно сломать, было сломано. Мой новенькой дорогой плазменный телевизор с огромным плоским экраном уже никогда ничего показывать не будет. Коллекции вустерского фарфора, которую с такой любовью собирала Анжела, больше не существовало. Кухонный пол был завален осколками стекла и фаянса.

Я посмотрел на телефон, зажатый в руке. По крайней мере, хоть он работает. И я набрал 999 и попросил оператора вызвать полицию.

Они пообещали прислать наряд как можно скорей, но по тону, каким говорила со мной девушка, у меня создалось впечатление, что мой вызов не относится к разряду срочных. Никто не ранен, не умирает, так что придется подождать. И тогда я судорожно начал листать пухлый справочник «Желтые страницы», нашел телефон срочного вызова водопроводчиков и обещал щедро заплатить, пусть только приезжают как можно быстрей. И как раз заканчивал разговор с ними, когда потолок в гостиной, в центре, где крепится люстра, решил сдаться под напором воды, и огромный пласт грозно набухшей и вздувшейся штукатурки обрушился на пол. А следом из дыры в гостиную хлынула вода и начала с невероятной стремительностью растекаться, ринулась в кухню приливной волной. Поток пронесся мимо меня, я едва успел приподнять ноги. Дежурный из водопроводной компании заявил, что ко мне уже выезжают.

Я ковылял по комнатам, оценивая нанесенный ущерб. В доме не осталось почти ни одной целой или пригодной к употреблению вещи. Все или сломано, или разбито, или изрезано в лоскуты неким острым предметом, ножом для разрезания картонных коробок или лезвием Стэнли.[13] Кожаный диван буквально выпотрошили, из глубоких разрезов торчали куски белого наполнителя. Зеркало, еще утром висевшее на стене в гостиной, было разбито вдребезги, сверкающие осколки смешались с обломками журнального столика из бронзы и стекла. Картина с изображением морского пейзажа — подарок друга, довольно успешного художника, — была истерзана в клочья, а рама разбита пополам ударом о спинку стула.

Матрас в спальне наверху тоже не избежал печальной участи — его исполосовали чем-то острым, как и одежду в шкафу. Словом, атака на мои личные вещи и предметы обстановки была долгой и яростной, почти ничего не уцелело. Но хуже всего было то, что владелец этой собственности ничуть не сомневался, чьих рук это было дело. И больше всего ему было жаль фотографии в серебряной рамочке, стоявшей на туалетном столике в спальне. Стекло разбито, рамка скручена и сломана, фотография Анжелы изорвана на мелкие кусочки.

Я стоял и смотрел на эти крохотные обрывки, устилающие пол, и ощущал не тоску по умершей жене, но бешеную слепую ярость за то, что над образом ее надругались.

Зазвонил телефон. Просто удивительно, подумал я, что и его не сломали. И тут же выяснилось почему.

— Я же сказал, ты пожалеешь об этом, — в голосе Джулиана Трента слышались злобные угрожающие нотки.

— Да пошел ты на хрен, урод поганый! — рявкнул я в ответ и бросил трубку.

Но телефон тут же зазвонил снова, и я схватил ее.

— Я сказал: на хрен, тварь ты эдакая! На том конце линии повисла пауза.

— Джеффри, это ты? — прорезался удивленный голос Элеонор.

— О, извини ради бога, — пробормотал я. — Просто принял тебя за… другого человека.

— Надеюсь, что так, — немного обиженно заметила она. — А знаешь, у меня для тебя хорошие новости.

На сегодня плохих новостей мне хватало с лихвой.

— Я нашла копию того снимка, где Милли с жеребенком.

Глава 13

Бригада слесарей-водопроводчиков прибыла на Рейнло-авеню через сорок пять минут, к этому времени успел обвалиться не только потолок у меня в гостиной, но и два потолка этажами ниже. Я узнал об этом по диким возмущенным крикам, их издали вернувшиеся в половине десятого соседи. Жаль, подумал я, что они не поели где-нибудь в ресторане. В таких условиях сготовить ужин дома будет проблематично. И лишь когда они поднялись и увидели, в каком состоянии пребывает моя квартира, поняли, что это не простая протечка, не переполненная водой ванна, что это не я оставил кран открытым.

Полиция появилась лишь через час после того, как водопроводчики перекрыли воду в сломанной трубе и удалились с чувством выполненного долга. Двое копов в униформе прибыли в патрульной машине и бродили по разгромленному жилищу, удрученно качая головами и вполголоса проклиная современную молодежь.

— Имеете хоть малейшее представление, кто это сделал?

Я отрицательно покачал головой. Лучше уж вообще ничего не сказать, чем соврать. Хотя я и сам до конца не понимал, что мешает мне сообщить им, что погром учинил Джулиан Трент и что я, возможно, даже смогу найти его адрес. Или самого Джулиана, или его родителей.

Но я также знал, что Джулиан Трент далеко не дурак и наверняка не оставил у меня в доме никаких там отпечатков пальцев или других улик. И что добрая половина Лондона будет готова поклясться под присягой, что весь сегодняшний день он к моему району и на пушечный выстрел не подходил. Если уж ему удалось ускользнуть от наказания за покушение на убийство, то, несомненно, он с той же легкостью отвертится и от обвинения в нанесении вреда чужому имуществу. И сказать полиции правду означало, что у Трента появится еще одна причина вернуться и причинить новый вред — мне, отцу или, чего я больше всего боялся, Элеонор.

Полицейские еще раз обошли помещение, и внутри, и снаружи.

— Кто бы это ни сделал, но пробрался он через окно, — заметил один из них, указывая на выбитое стекло в кладовой. — Должно быть, влез по водосточной, трубе.

После предыдущего визита незваного гостя с камерой я сменил замки и укрепил входную дверь. Жаль, что не поставил сигнализацию.

— У вас что-нибудь пропало? — осведомился один из полицейских.

— Понятия не имею, — ответил я. — Но вроде бы нет. Просто все перебито и сломано.

— М-м-м… — пробормотал он. — Бессмысленный вандализм. Такое в наши дни частенько случается. Еще скажите спасибо, что в комнатах не нагадили.

— Спасибо, — саркастически заметил я. Джулиан Трент ни за что бы не стал этого делать, просто из боязни оставить хоть какую-то улику, позволяющую определить ДНК. — Итак, что же дальше? — спросил я офицеров.

— Если ничего не украдено, департаменту уголовного розыска тут делать нечего, — устало ответил один из них. — Можете позвонить в отделение полиции Ричмонда, завтра, прямо с утра, они присвоят вашему делу номер. Пригодится для страховщиков.

Для этого, собственно, я их и вызывал.

С этим они и удалились. Ни снимков, ни тестов, ни поисков отпечатков пальцев, ничего. Никто не пострадал, сказали они, ничего не украдено, а страховая компания займется всем остальным. И конец их проблемам и заморочкам. У них не было ни малейшего желания ловить ответственное за вандализм лицо или лиц. Да и я, если честно, повел себя не лучшим образом, ничем не помог, никаких зацепок не дал.

Я сидел на металлическом стуле в кухне и осматривал развалины своего рухнувшего замка.

Как ни странно, электропроводка, похоже, ничуть не пострадала от потоков льющейся с потолка гостиной воды. Я ожидал, что за наводнением последует полная тьма, но затем все же попробовал, щелкнул выключателем, и наверху ярко вспыхнули две лампочки. Оставшимся, тем, что были в настенных бра, крепко досталось от бейсбольной биты. Я сделал для себя вывод, что Трент явился ко мне со своим фирменным оружием. Столь серьезные повреждения некоторым предметам обстановки голыми руками не нанесешь. Даже мраморная столешница на кухне треснула пополам. У молодого Джулиана явно наметился прогресс во владении этим видом оружия.

Элеонор подъехала к десяти. Она так огорчилась, услышав от меня по телефону, какой разгром учинили в доме, что примчалась из Лэмбурна сразу же, как только смогла. Впрочем, она заезжала туда совсем ненадолго, всего на час, ей нужно было успеть на лондонский поезд, на закрытие ветеринарного симпозиума.

Я спустился по лестнице открыть ей дверь, и мы, стоя внизу, в прихожей, обнялись. Я даже поцеловал ее в губы. Начало было положено.

Она ужаснулась, увидев разрушения, и я оценил это. Элеонор за меня переживала. Что же касается меня, то за последние часа два с лишним я даже как-то успел привыкнуть к этой разрухе и беспорядку, видно, выработался иммунитет. Но, конечно, на свежий «незамыленный» взгляд, разрушения и беспорядок казались просто катастрофическими.

И не то что мне было не жаль своего имущества — страшно жалко. Однако потеря всего этого вполне соответствовала ощущению, что пора менять жизнь, двигаться вперед. Возможно, это в каком-то смысле даже облегчит дело.

— Полицию вызывал? — спросила Элеонор.

— Только что уехали, — ответил я. — Не высказали особой надежды поймать тех, кто это сотворил.

— Но, Джеффри, — озабоченно начала она, — здесь не какое-то там нападение наугад протестующего против всех и вся вандала. Это направлено против тебя лично. — Он умолкла, ощупала дыру в диване. — Ты должен знать или догадываться, кто это сделал.

Я промолчал. Уже своего рода ответ.

— Расскажи мне все, — попросила она.

Мы просидели среди развалин дома часа два, за это время я поведал ей все, что знал о Джулиане Тренте и его очевидной связи с убийством Скота Барлоу. Я рассказал ей, что мне вообще не следовало браться за это дело. И о том, что утаил информацию от полиции и коллег. Я рассказал ей о Джозефе Хыозе и Джордже Барнете. О том, что видел Трента, стоявшего рядом с ней на скачках в Чел-тенхеме, перед началом стипль-чеза. Я даже показал ей фотографию, которую получил в узком белом конверте, где она идет по тропинке от дома к зданию больницы в Лэмбурне. Она лежала у меня во внутреннем кармане пиджака и потому не пострадала во время налета на квартиру.

Элеонор держала снимок в дрожащих пальцах и вдруг страшно побледнела.

На кухне после долгих поисков мне удалось найти две уцелевшие пластиковые кружки, из холодильника я достал бутылку минералки.

— Я бы вина выпила, — пробормотала Элеонор. Дизайнерский стеллаж из хромированной стали для вина, где лежали около дюжины бутылок дорогого кларета — подарок клиента, с которого я помог снять обвинение в вождении в нетрезвом виде, хотя на самом деле вина была очевидна, — был изломан, бутылки разбиты. На полу расплывалось огромное красное пятно, светло-коричневый коврик в прихожей был безнадежно испорчен.

Я вернулся к холодильнику и обнаружил в дверце уцелевшую бутылку шампанского. И вот мы уселись на изорванный диван рядом с кучей сырой, обвалившейся с потолка штукатурки и стали пить винтажную «Вдову Клико» из пластиковых кружек. Ну, разве не романтично?

— Почему же ты раньше не сказал мне о снимке? — с укоризной спросила Элеонор. — Ведь это означает, что я в опасности.

— Не думаю, что тебе угрожает реальная опасность, пока Трент, или тот, кто стоит за ним, считает, что я сделаю то, что от меня требуется. Все угрозы направлены в мой адрес.

— Ну и что же ты собираешься делать? — спросила Элеонор. — Как победить этого Трента? Нет, ты должен пойти в полицию и рассказать им все.

— Не знаю, — нерешительно протянул я.

— Милый, — это слово она произнесла в первый раз. И у меня брови полезли на лоб от удивления. — Ты должен сообщить обо всем властям, это единственный выход. Пусть займутся этим чудовищем.

— На самом деле все не так просто, — возразил я. — Если б мы жили в идеальном мире, тогда да, конечно, то был бы единственно верный путь. Но мы живем в далеко не идеальном мире. Начать с того, что это может стоить мне карьеры…

— Ну, нет, глупости!

— Ничего не глупости, — сказал я. — Я не желал говорить правду в ситуации, где признается правда, только правда и ничего, кроме правды. Я лгал полиции, а законом ложь не приветствуется. Я виновен в утаивании фактов от суда. Я лгал суду, а это в среде барристеров считается самым злостным преступлением. Одного этого достаточно, чтобы упечь меня за решетку.

— Но у тебя были веские на то причины, — возразила она.

— Да, самые веские, — согласился я. — Меня напугали. Я до сих пор боюсь. Вчера, увидев Трента у дверей нашей конторы, едва не обмочился со страху. Но все это суду неинтересно. Точно знаю. Чуть ли не еженедельно на протяжении карьеры мне доводилось сталкиваться с угрозами, и до недавнего времени я, как и любой другой адвокат, говорил в этих случаях клиенту: «Знаешь что, не будь идиотом, лучше расскажи суду всю правду, и неважно, к каким это приведет последствиям». В судах не прощают тех, кто не сказал всей правды, пусть даже люди эти и напуганы до полусмерти. Сам видел, как свидетелей берут под арест и отправляют на сутки в тюрьму — только за то, что они от страха не сказали судье то, что знали. И люди этого не понимают до тех пор, пока с ними не случится то же самое. И вот теперь это случилось со мной. Да ты посмотри, что творится в доме! Думаешь, мне это надо?

Я чуть ли не плакал. Слезы отчаяния душили меня.

— Так что же делать? — повторила она.

— Собираюсь победить его, добившись оправдания Стива Митчелла, — ответил я. — Тут только одна проблема. Не знаю, как это сделать.

— Но если даже ты выиграешь это дело… — начала она. — Он ведь не отвяжется, верно?

— Буду решать проблемы по мере их поступления, — усмехнулся я. Смех вышел невеселый.

— Но разве это не приведет к новым, еще более серьезным неприятностям? — спросила Элеонор.

— Возможно, — ответил я. — Если Митчелла признают виновным и приговорят, у него будут основания подать на пересмотр дела. А я убежден: он никого не убивал.

— А фото с Милли поможет? — спросила Элеонор.

— Есть шанс. Кстати, где снимок?

— Здесь, — ответила она и достала из сумочки цифровой фотоаппарат. — Правда, качество не очень. Он на заднем плане того снимка, который я сделала в комнате Милли, на вечеринке в день ее рождения. Сидела утром на скучнейшей лекции, думала о том, что ты мне сказал, и тут вдруг пришло в голову проверить. Ну, приехала домой, нашла фотоаппарат, просмотрела, и он там был, — она торжествующе улыбнулась.

Потом включила камеру и начала перебирать снимки, пока на маленьком экране не возникло изображение трех девушек с бокалами, стояли они перед камином. Между головами двух из них было видно фото в рамочке на каминной доске. Элеонор увеличила изображение.

— Все же потрясающая штука эта камера, — заметила она. — Свыше восьми миллионов пикселей, что бы там это ни означало.

Это означало, что она могла увеличить снимок во весь экран, и его заполнило изображение Милли Барлоу. Рядом Перешеек, опустил ей морду на колени. А на заднем плане кобыла и конюх. При таком увеличении изображение было размытым, но в целом соответствовало тому, что говорила о снимке Элеонор.

— Ну? — нетерпеливо спросила она, пока я рассматривал снимок.

— Не знаю, — вздохнул я. — Он определенно важен, этот снимок, иначе зачем его было красть из дома Барлоу? А вот почему, не понимаю. Должно быть, все дело в конюхе, но я его не узнаю. И лицо видно вполне отчетливо, несмотря на размытость, но я уверен, что никогда прежде не видел этого человека. И уж определенно это не Джулиан Трент. — Почему-то я ожидал увидеть на снимке именно его.

Элеонор провела вторую ночь у меня в доме, но на этот раз спать ей пришлось не в комнатке, украшенной нарядными обоями с плюшевыми медвежатами. Она спала в моей постели, вернее, в том, что от нее осталось, я же, полностью одетый, устроился на изодранном диване внизу, в гостиной, и костыли держал поблизости. Оба мы понимали: сейчас не лучший момент для перехода к более близким отношениям, а меня больше всего беспокоило выбитое стекло в окошке кладовой, теперь замок мой нельзя было назвать неприступным.

Проснулся я с рассветом, и обстановка выглядела все так же удручающе.

Джулиан Трент проявил завидную методичность в деле разрушения — он даже паспорт мой порвал. Нет, я, конечно, мог заменить его на новый, но это означало лишние хлопоты, осложняло и без того сложную жизнь. А когда прикажете разбирать весь этот бардак?

Я заглянул в ящики стола в поисках страхового полиса. Выяснилось, что не все вино вылилось на ковер. Трент приберег две бутылочки, залил вином все мои бумаги и документы, они стали красно-бурого цвета, и с них до сих пор капало.

Элеонор спустилась в гостиную в моем халате.

— Осторожней, — сказал я, покосившись на ее босые ноги. — Тут кругом битое стекло.

Она остановилась на нижней ступеньке, огляделась.

— Да, вечеринка удалась на славу, — с улыбкой заметила она.

— А то, — усмехнулся я в ответ.

Она ушла обратно в спальню и появилась вскоре полностью одетая и в туфлях. Надо сказать, я был немного разочарован этой трансформацией.

— Знаешь, я, пожалуй, пойду, — сказала она. — Уже начало седьмого, на работе надо быть в восемь. Ты тут справишься?

— Конечно, — ответил я. — В восемь за мной заедет машина.

— Вот, возьми, — сказала она и протянула мне фотоаппарат.

— Да, спасибо. Он пригодится, сделаю несколько снимков для страховой компании.

— А что, хорошая идея, — заметила она. И так и застыла на полпути к двери.

Словно ей не хотелось уходить.

— Что делаешь вечером? — спросил я.

— Придется остаться в Лэмбурне, — грустно ответила она. — У меня сегодня дежурство.

— Ну, может, тогда я заеду к тебе вечером вернуть фотоаппарат? — спросил я. — О да, пожалуйста, — теперь она улыбалась.

— Хорошо, так и: сделаем. Тебе пора, иначе опоздаешь к своим пациентам.

Она сбежала вниз по ступенькам, я помахал ей на прощанье из кухонного окна. Сев в такси, она помахала мне в ответ, машина отъехала, свернула к дороге и скрылась за углом.

Я использовал всю оставшуюся «память» в фотоаппарате Злеонор, сделал снимки всех аспектов бурной деятельности Джулиана Трента в моем доме, вплоть до того момента, когда он вывалил содержимое всех пакетиков и коробочек из кухонного буфета в раковину, отчего она, разумеется, засорилась. Уж не знаю, хорошие ли получились снимки, но процесс занял почти все то время, что я дожидался машины.

Затем я нашел в сушилке чистую рубашку — тут молодой Трент допустил промах, просто не заметил ее, потому она и уцелела. Поскольку воду отключили и возможности принять душ не было, я побрился электробритвой и выглядел вполне респектабельно, ковыляя вниз по лестнице навстречу Бобу, который подогнал свой «Мерседес» ровно к восьми.

Я захватил мобильник и «Желтые страницы» и, пока Боб вел автомобиль, искал в справочнике контору, которая прислала бы людей вставить стекло в окно кладовой.

— Не обращайте внимания на беспорядок в доме, — сказал я первому стекольщику, который согласился выполнить работу за весьма щедрую плату. — Пройти в кладовую можно через кухню. Просто вставьте стекло и почините раму.

— А как я попаду в дом? — спросил он. — Там кто-то остался?

— Я оставил входную дверь открытой. — В конце концов, воровать там теперь особенно нечего. — Ключи от квартиры на лестнице. Просто заприте, когда будете уходить, а ключи положите в почтовый ящик. У меня есть запасные.

— Ладно, — ответил он. — Будет сделано. Затем я позвонил в свою страховую компанию и попросил прислать мне бланк заявки. Они ответили, что хотели бы зайти и взглянуть на квартиру. Добро пожаловать, ответил я. И мы договорились на завтра на пять. Ключ они могут взять у соседей снизу, к этому времени они уже возвращаются с занятий.

Боб отвез меня в контору, потом зашел туда забрать мою почту. Я же остался на заднем сиденье, в полулежачем положении. Боб вернулся с целой пачкой бумаг, передал их мне. Его сопровождал Артур.

— Мистер Мейсон, — приветствовал он меня через открытое окно.

— Доброе утро, Артур, — ответил я. — Проблемы?

— Сэр Джеймс очень хочет вас видеть, — ответил он. Я уже знал почему. — Хочет поговорить с вами о понедельнике. — В понедельник в Оксфорде начинался судебный процесс над Стивом Митчеллом.

— Какой понедельник? — Я скроил удивленную мину, притворяясь, будто не понимаю, о чем идет речь.

— Он боится, что не сможет присутствовать на процессе в понедельник. Поскольку дело, которое ведет, к настоящему времени выходит за установленные сроки.

Надо же, какой сюрприз, подумал я. Дело выходит за установленные сроки, потому что сэр Джеймс то и дело просил отсрочки.

— Передайте сэру Джеймсу, что в понедельник я прекрасно справлюсь сам, — сказал я. — И попросите его позвонить мне на мобильный в этот уик-энд, если он хочет, чтоб я попросил у суда отсрочку. — А про себя подумал; как же, позвонит он, держи карман шире.

— Хорошо, — сказал Артур. — Непременно передам.

Мы с Артуром прекрасно понимали, что происходит, но соблюдение протокола и хороших манер взяло верх. А потому я воздержался и не стал просить Артура передать сэру Джеймсу, что он старый дурак и мелкий трусливый мошенник. И что для него давно пришла пора повесить свою шелковую мантию и парик на вешалку и распрощаться с ними раз и навсегда.

Далее Боб повез меня на Юстон-роуд, к офисам Генерального медицинского совета, где я провел большую часть дня, сидя в ожидании, и совсем недолгое время — стоя на правой ноге и опираясь на костыли. Я защищал своего клиента, обвиняемого в нарушении профессиональной врачебной этики, перед специальной комиссией совета. Всего обвиняемых было трое, у каждого врача имелся свой барристер, а руководство ГМС выдвинуло против них целую команду юристов. Слушания получились многолюдными и шумными, дела рассматривались крайне медленно. Наших представителей, а также каждого из свидетелей подвергли допросу, а потом — и перекрестному допросу, затем все спохватились, что время вышло, рабочий день подходит к концу, и тогда слушания и вынесение решений были перенесены на утро следующего дня — страшно неудобно для меня, поскольку я собрался в Лэмбурн.

Тогда я перемолвился словечком со своим клиентом и сказал ему — довольно непрофессионально с моей стороны, — что каждый лишний день моих услуг означает дополнительные и немалые расходы. Тот, похоже, испытал большое облегчение, услышав от председателя комиссии, что обвиняемый сам вправе решать, нужен ему официальный представитель или нет. Короче, клиент освободил меня от завтрашнего присутствия на совете. Коллеги барристеры поглядывали на меня с недоумением, даже некоторым раздражением. Для них две зарплаты всегда были лучше, чем одна, и их можно было понять, они ведь не планировали ехать в Лэмбурн и встречаться с Элеонор.

Я позвонил Артуру по мобильному телефону и попросил его подготовить все мои бумаги, коробки, файлы, мантию и парик, необходимые на судебных слушаниях по делу Стива Митчелла, и переслать их в Оксфорд, в гостиницу, где я намереваюсь провести уик-энд, готовясь к процессу. Нет проблем, ответил он. Посылать курьера с бумагами и всем необходимым для суда чуть ли не через всю страну было обычной практикой.

Боб поджидал меня в «Мерседесе» на служебной стоянке перед офисами ГМС.

— Обратно в Барнс, сэр? — весело осведомился он.

— Нет, Боб, — ответил я. — Не мог бы ты отвезти меня в Лэмбурн?

— Буду просто счастлив, — ответил он с широкой улыбкой. Плата за услуги Боба зависела от расстояния. — Туда и обратно, да?

Нет, сегодня, думаю, в один конец, — ответил я. — И вот что, Боб, прежде мне надо сделать пару звонков. Да, и еще. Как думаешь, нам попадется по пути все еще открытое фотоателье? Там остановишься, и я выйду ненадолго.

Он нашел фотоателье на Виктория-стрит, и примерно около получаса я торчал перед машиной, распечатывающей снимки с фотоаппарата Элеонор. У них было самообслуживание. Я сделал десять копий снимка Милли с жеребенком размером шесть на восемь дюймов. Да, конечно, они были далеки от совершенства, эти снимки, изображение получилось еще более смазанным, чем в фотоаппарате, но и такие сгодятся.

Элеонор страшно обрадовалась, когда я позвонил и сказал, что приезжаю в Лэмбурн. Но, услышав, что мне негде остановиться, заколебалась.

— О-о, — протянула она. — Думаю, будет лучше…

— Не беспокойся. Я найду гостиницу или номер при пабе.

— Да, хорошо, — с явным облегчением произнесла она. — Просто у нас тут в доме довольно строгие правила и…

— Все в порядке. Я не собирался селиться у тебя. Наши отношения пока что нельзя было назвать длительными или прочными, а потому правила проживания в ведомственном доме больницы меня не возмущали. Так честнее и лучше, подумал я. Мы с Элеонор всего лишь раз обменялись беглым поцелуем, и провести с ней ночь я пока что и не мечтал.

Затем я позвонил в гостиницу «Квинс Арме» в Ист-Карстоне, при том самом баре, где мы с Элеонор впервые назначили свидание в прошлом ноябре.

— Да, — ответили они. — Свободные номера у нас есть. Вам на сколько человек?

— На одного, — ответил я. — Но если можно, с двуспальной кроватью. — Мало ли что, вдруг пригодится.

Боб отвез меня прямиком в гостиницу, где девушка за стойкой приемной удивилась, что у меня при себе нет багажа, даже сумочки с туалетными принадлежностями не имеется. Объяснять было сложно, и я не стал. Она любезно проводила меня до номера на первом этаже, то была своего рода пристройка, ответвление от старинной гостиницы восемнадцатого века. И я блаженно растянулся на двуспальной кровати, давая роздых ноющей спине и ожидая, когда приедет Элеонор и пожалеет меня.

Обедали мы за тем же столиком, что и в тот, первый раз, вот только этот вечер был испорчен звонком на ее пейджер. Из больницы поступил срочный вызов.

— Прямо не верится, — пробормотала она, прочитав сообщение. — За всю неделю не было ни одного срочного вызова, и на тебе, пожалуйста. — Она взяла еще кусочек рыбы. — Ладно, постараюсь разделаться поскорее и вернуться. — И она поднялась из-за стола.

— Обед тебе оставить? — спросил я.

— Нет, боюсь, мне придется проторчать там дольше. Я тебе позвоню.

И она побежала к машине, а я остался сидеть за столиком. Страшное разочарование. И еще впервые за долгие годы я вдруг понял, что не испытываю чувства вины за то, что провожу время не с Анжелой.

И вот я доел обед в одиночестве, допил вино и вернулся в свой номер, тоже в полном одиночестве. Элеонор позвонила без пяти двенадцать.

— Мне страшно жаль, — сказала она. — Но тут привезли двухлетку с кровоизлиянием в легкое. Еще несколько швов, и операция закончена. Но мне придется остаться здесь. В любом случае уже поздновато для десерта и кофе. — И она невесело усмехнулась.

— В любом случае я уже в постели, — сказал я. — Ничего, все нормально. Позвоню тебе утром.

— Хорошо. — В голосе ее слышалось облегчение или мне показалось?.. — Доброй ночи.

— Спокойной ночи, — буркнул я в ответ и повесил трубку.

Жизнь и любовь — страшно сложные штуки, размышлял я, погружаясь в сон.

Глава 14

В пятницу прямо с утра я отправился за покупками в Ньюбери. Взял такси и провел часа два, покупая себе не то чтобы новый полный гардероб, но вещи, в которых прилично было бы показаться в Королевском суде Оксфорда.

Девушка за стойкой приемной удивленно приподняла брови, когда я вернулся в «Квинс Арме» с двумя чемоданами багажа, которого не было при мне вчера.

— Потерялся в аэропорту и вот нашелся, — сказал я ей, и она понимающе кивнула.

И даже помогла донести чемоданы до номера, а я ковылял сзади на костылях.

— Вы и на эту ночь тоже остаетесь? — спросила она.

— Пока еще не знаю, не решил, — ответил я. — Но вроде бы слышал за завтраком, что выписаться можно и позже. — За дополнительную плату, разумеется.

— О, да, конечно, пожалуйста. Номер сегодня свободен, если пожелаете остаться. — О дополнительной плате она не заикнулась, но я знал, что раскошелиться придется.

— Спасибо, — поблагодарил я девушку. — Позже дам знать.

В номере я снял белый пластиковый корсет, долго стоял в душе, пуская то горячую воду, то холодную, смывая грязь и зуд с раздраженной кожи. Помыл волосы новым шампунем, почистил зубы новой щеткой, побрился новеньким лезвием. И когда нехотя влез в пластиковый корсет, прежде чем надеть безупречно чистую новую рубашку и брюки, почувствовал себя значительно лучше. Почти что новым, совсем другим человеком.

Такси вернулось после ленча, и я отправился в Аффингтон, в именье Рэдклиффа. Заранее предупредил по телефону Ларри Клейтона о своем приезде, и, когда прибыл в половине третьего, он уже ждал меня в офисе, сидел, закинув ноги в тех же ковбойских сапожках на стол. Я был у него всего два дня назад, но почему-то казалось, что прошло гораздо больше времени.

— Чем могу? — осведомился он, даже не вставая.

Я протянул ему копию снимка Милли с жеребенком.

— Узнаете кого-нибудь на этой фотографии? Он изучал ее долго и пристально. И, наконец, ответил:

— Нет.

— Жеребенок — это Перешеек. Он снова взглянул на снимок.

— Простите, ничем не могу помочь.

— А когда вы здесь появились? — спросил я.

— В прошлом сентябре.

— Где работали до этого?

— В Чешире, — ответил он. — Управляющим по расфасовке мясных продуктов в Ранкорне.

— Совсем другого рода занятие, — заметил я. — Как вам удалось получить работу у Рэдклиффов?

— Подал заявку и получил, — ответил он. — А что, есть проблемы? — Он снял ноги со стола, выпрямился в кресле.

— Простите. Никаких проблем, — сказал я. — Просто немного странно, перейти от упаковки мяса к уходу за новорожденными жеребятами и беременными кобылами.

— Может, они оценили мое умение управлять людьми, — сказал Ларри, явно раздраженный моими вопросами.

— А кто-нибудь из тех, кто застал рождение Перешейка, здесь сейчас работает? — Я решил начать с другого конца.

— Сомневаюсь, — коротко буркнул он в ответ и вновь водрузил ноги на стол. Жест говорил о том, что время мое истекло.

— Что ж, на всякий случай оставлю вам этот снимок, — сказал я. — И если вдруг кто-нибудь узнает этого человека, передайте, чтоб позвонил мне.

Я протянул ему визитку, подозревая, что не успею выйти из кабинета, как он выкинет ее вместе со снимком в мусорное ведро.

— Так когда, вы говорили, возвращаются Рэдклиффы? — спросил я, уже стоя у двери.

— Открытие Кентуккийского Дерби состоится в Луисвилле завтра, — ответил он, откинувшись на спинку кресла. — Ну а потом приедут, когда-нибудь. — Этот человек демонстрировал явное нежелание помочь.

— Хорошо, — сказал я. — Может, и им покажите снимок? Будьте так добры.

— Может, и покажу, — буркнул он.

У ворот меня ожидало такси, и я попросил водителя отвезти меня обратно в гостиницу. Только напрасно потратил время.

Уже из номера я позвонил Элеонор и спросил ее, стоит ли мне оставаться здесь на ночь или лучше уехать в Оксфорд. Там Артур зарезервировал мне номер с пятницы. И я уже позвонил в гостиницу и узнал, что все мои коробки с материалами благополучно доставлены.

— Я перезвоню, — сказала она.

— У тебя все в порядке? — спросил я. Как-то странно и отстраненно звучал ее голос в трубке, ни намека на желание встретиться.

— Все прекрасно, — ответила она. — Просто сейчас немного занята.

Может, я что-то не так сказал?..

— Так хочешь сегодня пообедать вместе? — спросил я. — Уж вечером-то тебя дергать не станут. — На том конце линии повисла пауза. — Но если вызовут, тогда, конечно, сразу уйдем, — быстро добавил я. Не слишком ли я давлю на нее?

— Джеффри, — серьезно и даже как-то мрачно начала она, — я очень хочу пообедать с тобой, но…

— Да?

— Придется потом вернуться.

— Ничего страшного, — с фальшивым энтузиазмом успокоил ее я. — Почему бы не отобедать в «Фокс энд хаунд», а потом я на такси поеду в Оксфорд, а ты вернешься в Лэмбурн?

— Замечательно, — ответила она, и в голосе ее слышалось облегчение.

— Так ты уверена, что у тебя все в порядке? — снова спросил я.

— Да, честное слово, — ответила она. — Все хорошо.

На том и договорились, и, вешая трубку, я в который уже раз задумался: научатся ли когда-нибудь мужчины понимать женщин?

Мы договорились встретиться в «Фокс энд ха-унд» в восемь вечера. Я заметил этот паб по дороге, на пути к Рэдклиффам. То было желтое оштукатуренное здание на повороте к Аффингтон-Хай-стрит, и приехал я туда загодя, примерно в десять минут восьмого, в такси, куда погрузил оба чемодана.

— Прошу прощенья, сэр, — заметил хозяин заведения, дежуривший на входе, когда я протискивался мимо него на костылях и с двумя чемоданами. — Но при нашем пабе нет гостиницы.

И я объяснил ему, что чуть позже меня заберет другое такси, и тогда он любезно разрешил мне сложить багаж в своей каморке при входе.

— А теперь, — сказал он, когда я уселся на высокий резной табурет у бара, — что будете пить?

— Стаканчик красного, пожалуйста, — ответил я. — «Мерло», если у вас есть.

Он налил мне полный стакан, поставил на деревянную отполированную стойку.

— Я звонил, заказывал обед.

— Мистер Мейсон? — спросил он. Я кивнул. — Столик на двоих? На восемь?

— Да, — ответил я. — Просто приехал немного раньше. — Я оглядел бар. Пустовато, в пятницу вечером я был пока что первым посетителем. — Смотрю, сегодня у вас тихо, — заметил я.

— Позже здесь будет шумно, — ответил он. — Все мои постоянные клиенты скоро подойдут.

Оставалось лишь надеяться, что Ларри Клейтона среди них не будет.

Я достал копию снимка Милли с жеребенком, выложил на стойку.

— Узнаете кого-нибудь из людей на этой фотографии? — спросил я хозяина. И придвинул к нему снимок.

Хозяин заведения долго и внимательно его разглядывал.

— Женщины не знаю, — сказал он. — А вот парень у нее за спиной — это вроде бы Джек Ренсбург.

— Он где-то здесь живет? — спросил я, с трудом сдерживая возбуждение. Вот уж не ожидал, что смогу получить ответ в пабе.

— Раньше жил, — ответил хозяин. — Работал в конюшнях, что на Вулстоун-роуд. Но уже года как два-три его не видели. Уехал.

— А вы хорошо его знали?

— У него что, неприятности? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да нет, ничего такого, — усмехнувшись, ответил я.

— Он всю дорогу только и говорил, что о крикете, — сказал хозяин паба. — Выходец из Южной Африки. Играл здесь за местную команду, ну и после матчей они сюда приходили отмечать. Только и знал твердить, что южноафриканцы в крикете на голову выше англичан. Ну, шутил, поддразнивал ребят, короче. В целом, довольно славный парень.

— А вы знаете, почему он уехал? — спросил я.

— Понятия не имею, — ответил он. — Вроде бы собирался в отпуск, а свалил с концами.

— А когда точно свалил, не помните?

Он призадумался, потом покачал головой:

— Нет, вы уж извините, не помню.

Тут появились посетители, и он пошел их обслуживать.

Итак, подумал я, конюха звали Джек Ренсбург, он был южноафриканцем, любил крикет и уехал из Аффингтона года два-три назад. Отправился в отпуск, из которого так и не вернулся. Да молодые люди по всему миру, особенно живущие вдали от родины, только и знают, что уходить в отпуска и никогда из них не возвращаться. Ведущий кочевой образ жизни молодой экспатриант мужского пола не представляет собой ничего такого особенного. Может, девушку встретил и остался с ней, может, вернулся домой к родителям и близким.

Элеонор появилась ровно в восемь, а я в этот момент полусидел на барном табурете и допивал «Мерло», уже второй стаканчик.

Она подошла, чмокнула меня в щеку. Уселась на табурет рядом и заказала бокал белого вина. Ну, что за поцелуй, разочарованно подумал я?..

— Удачный был день? — мрачно спросила она и отпила глоток.

— Ну, в общем, да. Прикупил себе шмоток в Ньюбери, помылся, побрился, словом, привел себя в порядок. И еще, — с улыбкой добавил я, — узнал имя того человека на снимке.

— Ого! — с усмешкой воскликнула она. — Стало быть, мальчик даром времени не терял. — Она улыбнулась, и мне показалось, что солнышко взошло.

— Вот так-то лучше, — заметил я, улыбнувшись ей в ответ. — Ну а ты чем занималась?

— Большую часть дня следила за состоянием двухлетки, которого привезли вчера на операцию. Ну и обсуждала его будущее с владельцем. — Она возвела взор к потолку. — Он бы предпочел, чтоб я усыпила животное, вместо того чтоб спасать.

— Как это? — спросил я.

— Ну, он у него застрахован только на случай смерти. А не против того, чтоб стать бесперспективной лошадкой.

— А он теперь бесперспективная лошадка? — спросил я.

— Может стать после вчерашнего. А возможно, вообще не сможет принимать участия в скачках. Так что выгоднее было бы его усыпить.

— А что, кровотечение в легких часто случается у лошадей?

— Довольно часто, — ответила она. — Но, по статистике, на первом месте ВПЛК. Причем хроническое.

— ВПЛК? — спросил я.

— Прости, — улыбнулась Элеонор. — Это вызванное перенапряжением легочное кровотечение.

Лучше б я не спрашивал.

— У большинства лошадей во время интенсивных физических нагрузок открывается кровотечение в легкие. Но слабенькое, и оно быстро проходит само по себе, без каких-либо вредных последствий для внутренних органов. Легкие у лошадей большие, работают напряженно, иначе они не смогли бы скакать. Скаковой лошади нужно, чтоб в Мышцы подавались огромные объемы кислорода, с тем чтоб бежать быстрей. Сам видел, как они тяжело дышат после финиша. — Она умолкла на секунду-другую, перевести дух. — Во время скачек сами эти физические действия помогают лошадям дышать. Растягивая задние ноги, лошадь помогает тем самым своим легким втягивать воздух и эффективнее выдыхает, когда подбирает ноги к туловищу. Особенно хороший результат достигается в галопе, когда задние ноги движутся ритмично и одновременно, накачивая воздух в легкие, как насосы. Но это, в свою очередь, означает, что воздух, вдыхаемый и выдыхаемый с такой частотой, порой повреждает внутреннюю оболочку легких. Она по определению слишком тонка и хрупка, чтоб пропускать такие объемы кислорода в кровеносную систему,

Я сидел, слушал ее и понимал каждое слово. И Элеонор страшно нравилась мне. Ни разу со дня смерти Анжелы не доводилось мне наслаждаться разговором с умной, образованной и красивой женщиной, с таким жаром описывающей мне нечто сложное, то, что действительно ее интересовало и волновало. А вовсе не потому, что я попросил рассказать ее о чем-то, что нужно мне по делу.

— Так получается, статическое кровотечение гораздо хуже? — спросил я.

— Не обязательно, — ответила Элеонор. — Просто оно чаще приводит к ВПЛК. А лошадей, у которых после скачек замечают кровь в ноздрях, могут не допустить к дальнейшим соревнованиям, а в некоторых странах вообще навсегда отстраняют от скачек. Говорят, что у этих лошадей разрыв кровеносного сосуда, или же они склонны к кровотечениям из носа.

Я часто слышал эти термины на ипподроме.

— Но дело тут не в кровеносных сосудах, — продолжила меж тем она. — И кровь идет не из носа, а из альвеол в легких. В Америке используют специальный препарат, «Лейзикс», он помогает предотвратить подобные явления. Но у нас на скачках его применение запрещено.

Мне хотелось слушать ее дальше. Но тут подошел хозяин паба и спросил, готовы ли мы отобедать. И нам пришлось перейти за столик в углу помещения.

— Расскажи мне о человеке на снимке, — попросила Элеонор.

— Ну, рассказывать особенно нечего, — ответил я. — Имя Джек Ренсбург, он южноафриканец. Какое-то время работал у Рэдклиффов, а потом уехал.

— Куда? — спросила она.

— Этого пока что я еще не выяснил, — ответил я.

— Но он вернется?

— Тоже пока не знаю. Но сомневаюсь. Уехал года два с лишним назад.

— Словом, ни к чему эта ниточка не привела, — заметила Элеонор.

— Да, — согласился я. — И все же попрошу Артура заняться этим, прямо в понедельник. Он обожает сложные задания.

— Артура? — спросила она.

— Да. Он главный секретарь в моем заведении. Знает все на свете, ходит по воде — словом, уникальная личность.

— Да, полезный, судя по всему, человек, — заметила она, но улыбка на ее лице увяла.

— Однажды входит в бар лошадь, — начал я.

— Что? — удивилась Элеонор,

— Входит как-то в бар лошадь, — повторил я. — Бармен и спрашивает ее: «Эй, а чего это у тебя физиономия такая вытянутая? Чем недовольна?»

Она засмеялась.

— Старые анекдоты самые лучшие.

— Так почему физиономия вытянутая? — посмеиваясь, спросил я.

Она перестала хохотать.

— Да ничего, все нормально, — ответила она. — Просто дура я, вот и все.

— Если не секрет, объясни почему.

— Нет, — ответила она шутливо и одновременно серьезно. — Это очень личное.

— Может, я сделал что-то не то?

— Нет, конечно, — ответила она. — Пустяки. Забудь.

— Не могу, — сказал я. — Впервые за семь с лишним лет не чувствую себя виноватым за то, что встречаюсь с другой женщиной. А потом вдруг что-то пошло не так. Ну и я беспокоюсь, может, чем-то обидел, ляпнул что-то лишнее?

— Джеффри, — начала она и взяла меня за руку. — Ничего плохого ты не делал. Ничего подобного, — и она рассмеялась, закинув голову.

— Тогда в чем дело? — не унимался я. Она придвинулась поближе.

— Просто не тот день месяца, — сказала она. — Я так боялась, что ты захочешь переспать со мной, а я не смогу из-за этого.

— О, — смущенно протянул я. — Извини, ради бога.

— Это не болезнь, сам знаешь, — усмехнулась она, а в глазах вновь вспьгхнули веселые искорки. — Все будет в норме, к понедельнику или вторнику.

— О, — произнес я снова. — К понедельнику или вторнику…

— Причем оба эти дня свободны от дежурства, — хихикнула она.

Я не знал, что и ответить на это. Смутился, растерялся.

Но тут к столу подошел хозяин заведения, чем спас меня от смущения. Следом за ним подошел какой-то мужчина.

— Вот он играл с Джеком в крикет, — сказал хозяин. — Может, сумеет чем помочь.

— Огромное вам спасибо, — сказал я. Мужчина пододвинул стул, уселся за наш столик.

— Питер Рич, — представился он. — Слыхал, вы ищете Джека Ренсбурга.

— Да, — сказал я. — Позвольте представиться, Джеффри Мейсон. А это Элеонор.

— А зачем он вам? — осведомился Пит.

— Видите ли, я адвокат. И хотел бы с ним поговорить.

— У него неприятности?

Вот уже второй человек считает, что у Джека Ренсбурга могли быть какие-то неприятности.

— Нет, — ответил я. — Ничего такого. Просто хотел побеседовать с ним.

— Тогда, наверное, дело в наследстве? — спросил он. — Какая-нибудь тетушка оставила ему кучу денег, да?

— Ну, что-то в этом роде, — уклончиво ответил я.

— Да, вот жалость-то. Потому как не знаю, где он сейчас.

— А когда вы последний раз его видели? — спросил я.

— Несколько лет назад, — ответил Пит. — А потом он уехал в отпуск и так и не вернулся.

— Вы знаете, куда он поехал?

— Какое-то экзотическое место, — пробормотал в ответ Пит. Я подумал, что любой населенный пункт за пределами Оксфордшира может казаться ему экзотикой. — На Дальний Восток или что-то в этом роде.

— А вы не можете уточнить, когда именно это было? — спросил я.

— Во время последнего турнира, когда англичане отправились в Южную Африку, — уверенно ответил он. — Помню, мы с ним еще поспорили насчет результата. А он так и не вернулся и деньги не отдал. Я-то ставил на англичан.

— Турнир по крикету? — спросил я.

— Ну да, — ответил он. — Джек был просто помешан на этом крикете. Вообще-то звали его Жак, по-французски, ну, как знаменитого игрока в крикет из ЮАР, Жака Калли. Он страшно этим гордился. А мы называли его просто Джек.

— Что еще вам о нем известно? — спросил я. — Может, у него была здесь семья? Или же он владел домом, автомобилем?..

— Понятия не имею, — ответил он. — Просто он какое-то время жил здесь, ходил в крикетный клуб. Только и знал, что шары катать. Ну и болтал об этом самом крикете как заведенный.

— Что ж, спасибо вам, Пит, — сказал я. — Вы очень помогли.

Но Пит не выказывал ни малейшего намерения встать из-за нашего столика.

— Простите, — только тут я сообразил. — Разрешите угостить вас выпивкой?

— Это было б в самый раз.

Я махнул рукой, подошел хозяин заведения.

— Пожалуйста, принесите Питу выпить, я угощаю, — сказал я. — И себе тоже.

Они вместе отправились к бару, и вскоре Пит уже приветственно поднимал кружку пива, поглядывая в нашу сторону. Я ответил ему кивком и улыбнулся. Элеонор просто со смеху умирала.

— Прекрати, — сказал я ей, изо всех сил сдерживаясь, чтоб не присоединиться к ней. — Ради бога, перестань. — Но на нее, что называется, нашло, и она еще долго хихикала, сгибаясь чуть ли не пополам.

Такси приехало за мной ровно в десять пятнадцать, и я сел в машину и отправился в Оксфорд. Элеонор еще долго махала мне вслед со стоянки перед пабом. Вечер пролетел как один миг, и мне страшно не хотелось уезжать, когда за мной зашел водитель. Но он дожидаться не стал. У него было еще несколько вызовов, кроме моего.

— Теперь или никогда, — строго заметил он.

Меня так и подмывало сказать «никогда», но все равно пришлось бы ждать до понедельника или вторника.

Мы с Элеонор поцеловались на прощанье, крепко, по-настоящему, в губы. Просто какое-то открытие после стольких лет воздержания. Все так и всколыхнулось во мне, и я страшно неохотно забрался на заднее сиденье машины, которая должна была увезти меня от нее в Город Дремлющих Шпилей.[14] И я ехал, пребывая в мечтах о будущем, о быстром наступлении понедельника или вторника.

Глава 15

В субботу я проснулся рано и примерно час торчал в Интернете, просматривая свою почту, оплачивая счета и вычисляя, какой урон нанес разгром в квартире моему бюджету. Не поленился также посмотреть, когда последний раз англичане выступали на крикетном турнире в Южной Африке. Оставшуюся часть утра провел за разбором и подготовкой бумаг к процессу. Содержание многих из них я успел выучить наизусть, но попались один или два новых документа, которые я тщательно просмотрел.

После еще нескольких грозных запросов банк наконец-то представил данные по счетам Милли Барлоу, и я довольно долго изучал их. Получалось, что да, действительно, Милли регулярно получала пополнения на свой счет, помимо зарплаты, которую перечисляли из ветеринарной больницы. А судя по данным по Скоту Барлоу, выходило, что деньги поступали не от него или, по крайней мере, не с его банковского счета.

Сами суммы были не так уде и велики, несколько сот фунтов ежемесячно, и, согласно документам, выданным банком, кто-то начал помогать Милли финансово за полтора года до ее смерти. Прежде этой информации у нас не было.

Я вспомнил день, когда мы с Брюсом заходили в дом Скота Барлоу, где познакомились с родителями девушки. Неужели все же они посылали дочери деньги? Как знать… Их дешевая, плохо сидящая одежда, простые манеры и прочее вовсе еще не означали, что свободных денег у них не было. Возможно, чета Барлоу отличалась особой бережливостью, а это, как известно, не преступление.

Скот же меж тем, можно сказать, процветал. Большое спасибо, а то мы без вас не знали. Почти все поступления были от «Уэзербис», администрации скачек, они выплачивали зарплаты и премиальные не только жокеям, но и владельцам лошадей и тренерам. Было у него на счету и несколько других поступлений, но суммы незначительные.

Скот занимал верхнюю строчку в рейтинге среди наездников-профессионалов и зарабатывал соответственно своему статусу. Словом, ничего необычного или подозрительного я в его счетах не обнаружил.

С Брюсом Лайдженом мы встретились в субботу днем, еще раз проанализировали все материалы прокуратуры, и оба довольно мрачно смотрели на перспективы дела. Но это только на первый взгляд. Да, конечно, материалы, собранные стороной обвинения, просто подавляли, однако чем дольше я смотрел на них, тем больше верил, что у нас все же есть шанс. Все улики косвенные. Ни одного твердого, неоспоримого доказательства в деле, что наш клиент когда-либо заходил в коттедж «Жимолость» и уж тем более — убивал владельца этого самого коттеджа.

— Однако все свидетельства показывают, — заметил Брюс, — что тот, кто убил Барлоу, использовал в качестве орудия преступления вилы Митчелла. Мало того, на ногах у него были сапоги Митчелла, а также именно он, по всей вероятности, перегнал машину Митчелла с места преступления. И, наконец, — особо подчеркнул он, — имел доступ к корешкам от платежных чеков Митчелла.

— Но это вовсе не означает, что убил именно Митчелл, — возразил ему я.

— А что бы ты подумал, будучи членом жюри присяжных? — спросил он. — Особенно с учетом того факта, что Митчелл ненавидел Барлоу. Все об этом знали. Люди часто слышали, как Митчелл угрожал убить Барлоу именно таким способом.

— Именно поэтому мы с самого начала должны оспорить утверждения стороны обвинения, доказать, что Митчеллу отвечать не за что. Что дело против него сфабриковано, — сказал я. — Если все эти материалы дойдут до жюри, мы в полной заднице.

В воскресенье я сел в поезд и отправился к отцу на ленч, в маленькое его бунгало на окраине деревни Кингс-Саттон. Он заехал за мной на станцию в стареньком своем «Морисе Майноре». Он очень любил эту малолитражку, и не было для него занятия слаще, чем поднять горбатый капот и часами копаться в древнем моторе.

— Все еще бегает, как молодая, верно? — заметил я, когда машина резво, без всякого напряга, поднялась по холму от станции.

— Лучше не бывает, — ответил он. — Вот одометр[15] только что наладил. Работает как часы.

Я перегнулся через сиденье и увидел, что скорость составляет двадцать две мили.

— Сколько раз уже чинил? — спросил я.

— Точно не помню, — ответил отец. — Раза три-четыре как минимум.

Машина была единственной радостью его жизни, он был «женат» на ней дольше, чем на маме, и в «браке» этом было больше страсти.

То была первая машина, за руль которой я сел. Уверен, Совет по охране здоровья и безопасности граждан никогда бы не одобрил этого поступка, но до сих пор помню, как радостно было мне сидеть на коленях отца и крутить баранку, причем я был еще в том нежном возрасте, когда ноги не достают до педалей. Удивительно, подумал вдруг я, почему мне захотелось стать жокеем, а не автогонщиком.

Каменное бунгало отца угнездилось в тупике, на самом краю деревни, в окружении шести таких же бунгало, почти ничем не отличавшихся друг от друга по дизайну. В доме было четыре спальни, хотя снаружи он казался небольшим; одну, самую маленькую комнату превратили в кабинет, где все полки были заставлены книгами по юриспруденции и инструкциями по эксплуатации «Мориса Майнора».

Поскольку отец после смерти Анжелы крайне редко навещал меня в Лондоне, мне приходилось ездить к нему сюда, в Кингс-Саттон, за последние три года я навещал его раз шесть или пять. Надо признать, мы с отцом никогда не были особенно близки, даже когда я был совсем маленьким. Думаю, мы любили друг друга несколько по-другому, чем свойственно большинству детей и родителей; и, наверное, мне будет не хватать его после смерти, если, конечно, Джулиан Трент не разделается со мной первым. Но настоящей близости и особых, теплых родственных отношений не существовало между нами никогда.

Впрочем, в это воскресенье я прекрасно провел с ним время. Сидел в гостиной, с аппетитом поедая ростбиф, йоркширский пудинг и четыре вида разных овощей — словом, вкусный и сытный ленч, приготовленный отцом.

— Да, это было нечто, — сказал я, откладывая вилку и нож. — Вот уж не ожидал, что ты так хорошо готовишь.

— Тебе надо бы почаще приезжать, — с улыбкой заметил он.

За ленчем мы не обсуждали ни дела Митчелла, ни какие-либо другие судебные дела. Думаю, что, в конечном счете, он был все же рад, что я стал барристером, но за долгие годы мы успели наговорить друг другу столько гадостей, обсуждая мою профессию, что теперь оба сожалели об этом. И никогда не заводили разговора о моей работе и карьере.

— Сделаешь мне одно одолжение? — спросил я отца уже за кофе.

— Смотря какое одолжение, — ответил он.

— Сможешь уехать отсюда на пару недель?

— Это еще зачем? — спросил он.

Как мог я объяснить, что это необходимо для его же безопасности? Разве мог я сказать отцу, что его используют как рычаг давления на меня? Чтоб вынудить сделать то, чего я не хотел.

— Просто хочу устроить тебе хорошие каникулы, — ответил я.

— С чего это вдруг? — подозрительно спросил он. — И потом, куда я поеду?

— Да куда захочешь, — ответил я.

— Но я не хочу никуда ехать, — проворчал он. — Если и впрямь собираешься сделать мне подарок, лучше дай денег. И я перекрашу рамы окон, ставни и водосточные желоба.

— Будет безопасней, если ты уедешь, — выдавил я.

— Безопасней? — удивился он. — Это почему?

И мне пришлось объяснить, что кое-какие люди пытаются повлиять на исход процесса, заставить меня сделать то, что я не мог и не хотел.

— Ты должен пойти в полинию и все им рассказать.

— Знаю, — ответил я. — Так и сделаю. Но позже. А пока будет лучше, если эти самые люди не будут знать, где ты находишься.

— Не смеши меня, мальчик, — сказал он, подпустив в голос командные нотки. — Кому, черт побери, есть дело до того, где я живу?

Я достал из кармана снимок, протянул ему. На нем отец в зеленом джемпере с дыркой на локте стоял у двери в дом.

Он долго изучал снимок, затем поднял на меня глаза.

— Хочешь сказать, это их рук дело? — спросил он. Я кивнул.

— Прислали в прошлом ноябре. Помнишь, я звонил и спрашивал тебя про дырку на локте?

— Припоминаю, — пробормотал он, продолжая разглядывать снимок.

— Ну и вот, я просто не хочу, чтоб эти люди приезжали сюда и беспокоили тебя снова, — сказал я. Мне не хотелось представлять всю эту историю в трагическом свете и пугать его.

— Но зачем это им? — продолжал недоумевать он.

— Да затем, — я выдавил смешок, — затем, что у меня нет ни малейшего намерения делать то, что они от меня требуют.

Процесс над Стивом Митчеллом начинался в понедельник, ровно в десять тридцать утра, в зале под номером один Оксфордского суда Короны, и с этой целью из Лондона «десантировали» судью из Высокого суда правосудия[16] в красной мантии. Словом, процесс по делу об убийстве с участием знаменитости, пусть и не высшего разряда, где все должно было пройти как по маслу.

Как и следовало ожидать, в этот уик-энд королевский судья сэр Джеймс Хорли мне так и не позвонил и не просил об отсрочке; зато я получил электронное послание от Артура, где говорилось, что сэр Джеймс вряд ли сможет появиться в Оксфорде раньше четверга. Я еще тогда подумал, что судья должен сурово отчитать его за этот прогул, но затем решил, что они с сэром Джеймсом, должно быть, старые добрые приятели и регулярно играют в гольф, так что ничего такого уж особенно страшного нашему королевскому адвокату не грозит.

Первый час заседания был целиком посвящен судебным процедурам. Надо было выбрать членов жюри присяжных, затем каждый из них приносил присягу; судья знакомился с советом; секретарь суда радостно сообщил, что ответчик по делу на процесс прибыл, ну и так далее и тому подобное. В зале слышалось непрерывное шуршание — это сортировали и подбирали бумаги. Словом, все должно было быть в полном порядке, прежде чем судья вызовет сторону обвинения и потребует от них изложить суть дела — для начала в общих чертах.

Все без исключения криминальные слушания в английских судах Короны проходят от имени правящего монарха. А потому все бумаги на этом процессе были озаглавлены «R. V. Mitchell*, иными словами — Реджина, Королева, против Стива Митчелла.

Согласно английским законам, все криминальные процессы строятся на соревновательной основе или противоборстве двух сторон. Одна сторона — это обвинение, она представляет интересы Короны; вторая сторона, защиты, действует в пользу ответчика. Две стороны спорят друг с другом, а судья восседает между ними как независимое и нейтральное лицо. Судья один ответствен за четкое соблюдение закона и его процедур. Жюри присяжнъгх, выслушав все аргументы сторон, а также ответы свидетелей, которых допрашивают стороны защиты и обвинения, должно затем удалиться в совещательную комнату и втайне от всех решить, какие факты свидетельствуют в пользу виновности или же, напротив, невиновности ответчика. Если они выносят вердикт «виновен», судья определяет меру наказания — теоретически следуя при этом правилам, выработанным Комиссией по вынесению приговоров.

Именно таким образом работала вся эта система на протяжении нескольких столетий, и не только в метрополии, но и в многочисленных британских колониях, теперь в большинстве своем бывших. Подобная практика рассмотрения дел сохранилась до сих пор и в Соединенных Штатах.

Однако в большинстве стран континентальной Европы суды действуют по другой модели, известной под названием «инквизиционная система», где судья или группа судей рассматривают все факты по делу, допрашивают свидетелей, сами выносят вердикт, а затем оглашают приговор, без какого-либо участия жюри присяжных. Сторонники подобной практики утверждают, что она более эффективна для выявления истины, но нет ни одного реального доказательства того, что одна система чем-то лучше и точнее другой в достижении верного решения.

Зал под номером один в Оксфорде был приспособлен для осуществления именно соревновательного судебного процесса, для сторон обвинения и защиты отводились специальные места. В нашем конкретном случае сторону защиты представляли Брюс Лайджен, его секретарь и я. Секретаря попросил привести я, чтоб наша линия обороны выглядела более солидно. Если уж быть честным до конца, в нашем распоряжении имелась также Никки Пейн — молодая и очень напористая помощница солиситора из конторы Брюса. Но сегодня в за->

ле суда ее не было, она находилась в Лондоне и пыталась найти там ответы на вопросы, которые я перед ней поставил накануне вечером. i

А вот сторона обвинения предстала в полной своей красе и составе. Команду возглавлял знаменитый королевский адвокат из Лондона, в поддержку ему был придан барристер из местных. Эти двое сидели в первом ряду, справа от нас, а также чуть правее судейской скамьи, это если смотреть с нашей стороны. За спиной у них разместились два солиситора из ПСК, за спинами у них — еще два юриста-помощника, плюс еще независимый наблюдатель от парламента, сидевший в четвертом ряду между секретарем и помощником секретаря. Если они поставили перед собой задачу впечатлить и подавить сторону защиты численным превосходством, то вполне преуспели в этом.

— А они, похоже, здорово организованы, — шепотом заметил мне Брюс.

— Мы тоже, — ответил ему я. — И потом, внешность бывает обманчива.

Вот в зал впустили представителей общественности и прессу — все они разместились по правую руку от судьи. Пресса представлена была широко, тут находились репортеры ведущих газетных изданий, новостийных каналов и криминальной хроники из желтых газетенок — вся эта толпа мигом заполнила кресла с зеленой обивкой в ложе для прессы. Судебный процесс собирались освещать самым широким образом, разговоров вокруг него было много, и тридцать или около того мест для публики тоже заполнились моментально.

Мистер и миссис Барлоу, родители Скота, сидели в первом ряду — в отличие от залов Олд-Бейли, их места располагались не на возвышении, в специальной галерее, но внизу, на одном уровне с ложей для прессы.

Затем офицер в униформе ввел в зал заседаний Стива Митчелла. И Стив, и офицер разместились в застекленной будке, в дальней от нас части зала, прямо за скамьями барристеров. Я обернулся и ободряюще улыбнулся Стиву. Он был очень бледен и, судя по всему, страшно нервничал. И, по моему предложению, надел на процесс синий блейзер и белую рубашку с галстуком — все эти вещи я купил специально для него в Ньюбери, в субботу. В судах требуется соблюдение формальностей, а потому большинство участников процесса были или в мантиях, или в строгих костюмах. Только члены жюри присяжных были в обычной повседневной одежде, это не возбранялось.

— Всем встать! — объявила секретарь суда. Все дружно поднялись со своих мест, и в зал заседаний вошел через заднюю дверцу судья. И поклонился присутствующим. Мы тоже приветствовали его кивками. И снова уселись на свои места. Процесс начался.

Но секретарь суда поднялась снова.

— Ответчик, встаньте, — сказала она. Стив встал.

— Вы Стивен Майлз Митчелл? — спросила она.

— Да, так и есть, — громко ответил Стив, голос его слегка приглушало стекло будки.

— Можете сесть, — сказала секретарь. И Стив сел.

— Вы представляете сторону защиты, мистер Мейсон? — громко спросил судья, и я так и подпрыгнул со своего места.

— Да, ваша честь.

— Как, по-вашему, сторона защиты не нуждается в подкреплении? — спросил судья.

То был завуалированный способ спросить меня, не считаю ли я, что королевский адвокат в данном случае был бы уместнее.

— Ваша честь, — ответил я, — формально сторону защиты в этом деле возглавляет сэр Джеймс Хорли, но он не смог прибыть сегодня, поскольку занят в другом деле, сроки рассмотрения которого истекают.

— Но вы не уведомили меня об этом, не попросили отсрочки, — в голосе его слышалась укоризна.

— Нет, ваша честь, — сказал я. — Потому как сэр Джеймс и я вместе готовились к этому процессу, и мой клиент согласился на то, чтоб я заменил на сегодня сэра Джеймса. — Не мог же я сказать судье, как обрадовался мой клиент, услышав, что Хорли сегодня не будет, о чем я сообщил ему утром, перед началом заседаний, в камере, находившейся в подвальном помещении.

— Довожу до вашего сведения и сведения вашего клиента, что данное обстоятельство не сможет послужить предлогом для пересмотра дела, если оно обернется против мистера Митчелла.

— Я понимаю это, ваша честь, — ответил я. — И мой клиент — тоже.

Стив Митчелл кивнул в знак согласия.

— Что ж, хорошо, — сказал судья. — Кстати, я говорил сегодня утром с сэром Джеймсом. Он позвонил и принес свои извинения.

Тогда почему, подумал я, ты с самого начала не попросил меня вести это дело, старый черт?

Команда обвинения взирала на меня с насмешливыми улыбками, преисполненными самодовольства. Я просто улыбнулся им в ответ.

— Ответчик, встаньте, — снова сказала секретарь.

Стив поднялся в своей клетке.

— Вы обвиняетесь в том, — начала секретарь, — что семнадцатого ноября 2008 года убили Хэмиша Джейми Барлоу, известного также как Скот Барлоу. Вы понимаете, в чем вас обвиняют?

— Да, — ответил Стив.

— Что можете сказать по поводу предъявленного вам обвинения? — спросила она.

— Невиновен, — уверенно ответил Стив. Затем начался процесс отбора присяжных и принесения ими присяги.

Все наблюдали за тем, как в зал вошла довольно разношерстная группа людей, все они разместились на скамьях с зеленой обивкой на дальней от меня стороне зала. Всего их было восемнадцать человек, отобранных наугад с помощью компьютера и вызванных в суд, хотели они того или нет. В отличие от Соединенных Штатов, здесь, в Англии, ни сторона защиты, ни сторона обвинения не должны были знать заранее, кто эти люди и где проживают. Нам не разрешалось задавать им вопросы, а с 1989 года сторона защиты не имела права возражать против того или иного члена жюри присяжных лишь на том основании, что ей не понравился покрой его пиджака или платья. Для того, чтобы отвести кандидатуру присяжного, требовались самые серьезные основания, и даже в этом случае судья мог проигнорировать отвод.

Вот секретарь суда начала вытаскивать из коробки карточки с именами присяжных, и двенадцать из восемнадцати по очереди заняли свои места в специально отведенной для них ложе слева от меня. А затем, так же по очереди, произнесли клятву, обещали рассматривать дело, руководствуясь исключительно свидетельствами и уликами.

Шестеро, которых не избрали, четыре женщины и двое мужчин, выглядели явно разочарованными. И судья отпустил их обратно, в совещательную комнату наверху, куда они и удалились с надеждой, что, может, в другом суде им повезет.

Итак, все было готово к главному действу.

Секретарь суда встала и зачитала вслух обвинительный акт для предварительного предъявления присяжным:

— В том, что семнадцатого ноября 2008 года Стивен Майлз Митчелл убил Хэмиша Джейми Барлоу, известного также как Скот Барлоу, в нарушение всех существующих законов.

— Уважаемые дамы и господа, члены жюри присяжных, — королевский адвокат стороны обвинения оказался на ногах раньше, чем секретарь суда успела сесть. — В этом деле вы услышите, как жестокая, непримиримая вражда, господствующая в мире скачек, достигла такого накала, что привела к чудовищному убийству одного жокея другим. Это история соперничества и мести, которая вышла за все общепризнанные рамки, существующие в любом виде спорта. — Он на секунду умолк перевести дух, а также найти на столе листок бумаги, в который заглянул, чтоб свериться, хотя, скорее всего, необходимости в том не было. — Члены жюри, вы услышите, как ответчик совершил преднамеренное убийство жертвы, глубоко вонзив несчастному в грудь металлические вилы с длинными и острыми зубцами, пронзив его сердце. Услышите, как ответчик утверждает, будто бы невиновен в этом ужасном убийстве, что его подставил или подставили некие неизвестные личности. Но доказательства, предъявленные вам, помогут убедиться, отгонят последние сомнения в том, что именно ответчик виновен в этом убийстве и что все его заявления о том, что его подставили, совершенно бессмысленны и не основаны ровным счетом ни на чем. Что они есть не что иное, как последнее прибежище мучимой страхом греховной души. — Он опустил листок бумаги на стол.

Да, силен, ничего не скажешь, подумал я. Слишком даже хорош. Чересчур мелодраматичен, на мой вкус, но это всегда срабатывает. Я видел, как некоторые члены жюри присяжных с отвращением косятся на стеклянную клетку, где сидел Стив.

Еще примерно час у него ушел на довольно детальное описание рассматриваемого дела, и к концу уже все присяжные взирали на Стива с нескрываемым презрением. Согласно английскому законодательству, сторона обвинения всегда выступает первой, стремясь убедить в своей правоте присяжных. Для защиты настанет свой черед, но позже. И я надеялся, что к этому времени появится нечто, что поможет ме пересилить позиции обвинения.

Судья объявил перерыв на ленч. И присяжные, и обвиняемый уже убедились в неспешном ходе процесса, особенно когда дело связано с убийством. Все остальные участники это и так знали.

Я отправился в камеру повидаться со Стивом.

— Господи, — пробормотал он. — Ты видел, как они на меня смотрели, эти присяжные? Они все считают меня виновным. У меня нет никакого шанса, ни единого! Так и хотелось крикнуть этому чертовому адвокату: ты грязный лжец!

— Успокойся, Стив, — сказал я. — В начале процесса всегда так. Мы еще свое возьмем, только чуть позже. — Я не стал говорить ему, что облегчение наступит не скоро. Станет еще хуже, когда сторона обвинения начнет вызывать своих свидетелей. — Ты лучше поешь. Увидимся в зале, когда заседание возобновится. И постарайся сохранять спокойствие. Помни, что я говорил тебе: не произноси ни единого слова. Молчи, и все! Если начнешь выступать, это произведет неблагоприятное впечатление на присяжных и раздражит судью. Так что прикуси язык и молчи. Понял меня?

Он кивнул.

— Чертовски трудно молчать, когда про тебя говорят такое…

— Понимаю, — кивнул я. — Но это очень важно. Ладно, скоро увидимся.

Я поднялся на лифте наверх и сделал несколько звонков по мобильному.

Телефон Никки не отвечал, тогда я позвонил Артуру.

— Ну, как оно там? — осведомился он.

— Как всегда в начале процесса, — ответил я.

— То есть скверно, да?

— Еще хуже. Никки Пейн не звонила?

— Кто? — спросил он.

— Никки Пейн, — повторил я. — Помощница солиситора из фирмы Брюса Лайджена. Обещала передать мне кое-что.

— Ах да, — сказал он. — Погодите секунду. — Я слышал, как он шуршит бумагами. — Вот. Просила передать, что раздобыла кое-что через посольство и теперь идет по следу. Вы поняли, о чем речь?

— Да, — ответил я. — Хорошо. И спасибо вам за гостиницу. Очень смешно.

— Просто хотел, чтоб вы чувствовали себя как дома, — со смехом заметил Артур.

Он зарезервировал для меня в Оксфорде номер в гостинице, расположенной в нескольких сотнях ярдов от здания суда. И, шутливо заметив, что я должен чувствовать себя там, как дома, имел в виду тот факт, что гостиницу эту перестроили из старого здания оксфордской тюрьмы, и не далее как в 1996 году там проживали совсем другие постояльцы. Номер мой располагался в крыле «А» бывшей кутузки, и там сохранились галереи и лестницы, а также ряд старых дверей в камеры. Все было переделано со вкусом и даже некоторым изяществом, но все равно интерьер напоминал старую викторианскую тюрьму, за исключением, пожалуй, ковров на полу. Номера были уютные, комфортабельные, но одну из камер решили оставить в прежнем виде, чтоб гости видели, в каких ужасных условиях содержались тут заключенные. И еще меня позабавил тот факт, что на завтрак тут подавали овсянку на воде.

— Если Никки вдруг объявится, передайте, пожалуйста, чтоб связалась со мной, — сказал я Артуру. — Хочу знать, как продвигаются дела.

— Хорошо, — ответил он. — Обязательно передам. Что-нибудь еще?

— Железное алиби для ответчика пришлось бы в самый раз.

— Посмотрим, что тут можно сделать, — усмехнулся он и повесил трубку.

Артур положительно должен сотворить настоящее чудо, подумал я, чтоб вытащить Митчелла из этой ямы.

Вторая половина дня выдалась не менее утомительной и удручающей, чем первая. Показания на протяжении двух с половиной часов давал один из главных свидетелей обвинения — офицер полиции, проводивший расследование. И лишь однажды судья объявил короткий, всего на несколько минут, перерыв, чтоб мы могли размять ноги и сходить в туалет. Мне так он пришелся как нельзя более кстати — проклятый корсет страшно давил на пах. Больше всего на свете мне хотелось сидеть на своем кресле-раскладушке из офиса, а не на сиденье с прямой жесткой спинкой.

Полицейский, то и дело сверяясь с записями в блокноте, изложил дело в хронологическом порядке с того момента, как полиция, прибыв в дом Барлоу, обнаружила там труп, и до восьми пятидесяти трех того же вечера, когда они арестовали Стива Митчелла. А затем столь же подробно описал расследование, в том числе допросы подозреваемого, результаты экспертиз, которые произвели криминалисты, исследовавшие сапоги Митчелла и его машину. Он дал трактовку полученным результатам, а затем добавил, что анализа ДНК не проводилось, поскольку у них не было эксперта в этой области.

Сторона обвинения поспешила заверить нас, что в нужное время они вызовут своего свидетеля, эксперта по ДНК, а также одного из криминалистов полиции, проводившего все эти исследования.

— Скажите, инспектор, — обратился к полицейскому королевский адвокат со стороны обвинения, — какая модель автомобиля принадлежала ответчику на момент убийства?

— «Ауди А-4», — ответил он. — Серебристый металлик.

— Так, — продолжил обвинитель. — Теперь скажите, инспектор, удалось ли вам в ходе расследования определить, была ли эта машина снабжена охранной системой сигнализации?

— Да, — ответил он. — Была.

— И нормально ли функционировала эта система, когда после задержания ответчика вы обследовали эту машину?

— Насколько я понял, да, — сказал полицейский.

— Вы нашли ключи от этого транспортного средства?

— Да, — ответил инспектор. — Два набора ключей были найдены в доме мистера Митчелла во время его ареста. Один находился при ответчике. В кармане брюк, на кольце вместе с другими ключами. А другой, — тут он снова заглянул в записную книжку, — находился в верхнем ящике письменного стола в кабинете мистера Митчелла.

— Вы консультировались с дилером от фирмы «Ауди», узнавали у него о ключах к этой модели автомобиля?

— Да, — снова кивнул полицейский. — Мне сообщили, что обычно при покупке новой машины владельцу выдаются два набора ключей, а любая замена или выдача дополнительного набора осуществляется только после строгой проверки.

— Кто-либо заказывал или получал дополнительные ключи к машине мистера Митчелла?

— Нет, — ответил полицейский. — Никто.

— И последнее, инспектор, — начал королевский адвокат с торжествующей улыбкой. — Скажи-Те, когда вы явились арестовывать мистера Митчелла, его машина была заперта?

— Да, — ответил он. — Заперта.

— Свидетель ваш, — обернулся ко мне представитель обвинения.

Я взглянул на настенные часы в зале. Двадцать минут пятого.

— Желаете начать перекрестный допрос завтра с утра, мистер Мейсон? — с надеждой спросил меня судья.

— Если можно, ваша честь, — ответил я, — мне хотелось бы задать несколько вопросов прямо сейчас.

Судья тоже посмотрел на часы.

— В вашем распоряжении десять минут.

— Благодарю, ваша честь. — Я развернулся к свидетелю, заглянул в бумаги. — Инспектор Мак-нил, будьте добры, расскажите суду, как полиция узнала, что мистер Барлоу был убит?

Он почему-то эту подробность опустил.

— Знаете, теперь уже не помню, когда и от кого услышал об этом, — уклончиво ответил полицейский.

— Я спросил, инспектор, не как вы лично узнали об этом, но каким образом и кем было информировано полицейское подразделение в целом?

— Кажется, кто-то позвонил в участок, сообщил, что видел в доме мистера Барлоу постороннего, — ответил он.

— Кто именно позвонил? — спросил я.

— Простите, но такой информацией я не располагаю.

— Но уж определенно, инспектор, все подобные звонки в полицию о происшествиях регистрируются, так или нет? Время звонка, фамилия человека, от которого он поступил?

— Да, обычно бывает так, — кивнул он.

— Так как же получилось, что у вас не сохранилось данных о том, кто именно звонил в полицию и сообщил, что в доме мистера Барлоу находится посторонний?

Он явно занервничал.

— Звонок поступил на телефон одного из гражданских служащих, в офис здания перед участком.

— Вы не находите это странным? — спросил я.

— Да, — ответил он.

— Номер, на который был сделан звонок, доступен любому? — спросил я.

— Насколько мне известно, нет.

— Не кажется ли вам странным, что звонок поступил не на общедоступный номер, у телефона не было устройства, позволяющего регистрировать подобные входящие звонки, не было записывающего устройства? Иными словами, не кажется ли вам, что звонивший хотел сохранить анонимность?

— Мистер Мейсон, — вмешался судья, — тут сразу три вопроса в одном.

— Прошу прощенья, ваша честь, — сказал я. — Инспектор Макнил, давайте попробуем рассуждать логически. Получается, что до того момента, как полиция прибыла в дом мистера Барлоу и обнаружила там его тело, кто-то еще знал, что мистер Барлоу мертв. Не кажется ли вам, что этот кто-то, будь это один человек или несколько, и совершил убийство?

— Ну, наверное, так, — ответил он.

— Скажите, инспектор, сколько лет вы прослужили детективом в полиции?

— Пятнадцать.

И как часто за эти пятнадцать лет, — продолжал я, — вы получали анонимные телефонные звонки, которые невозможно зарегистрировать, с сообщением, что некто вторгся в дом человека? И затем, приехав туда, вы обнаруживали жертву убийства вместе с целым набором инкриминирующих доказательств?

— Довольно, мистер Мейсон, — сказал судья.

— Слушаюсь, ваша честь, — вежливо сказал я и опустился на свое место. То была лишь незначительная, но все же победа за день сплошных плохих новостей.

— Суд возобновит слушания завтра в десять утра, — объявил судья.

— Всем встать.

В понедельник вечером Элеонор в Оксфорд так и не приехала. С одной стороны, я ощутил некоторое облегчение, но в целом был разочарован. Вернувшись в гостиницу после суда, улегся на постель, спина ныла, голова гудела от напряжения. Вскоре головная боль переросла в настоящий приступ мигрени.

Давненько не страдал я от столь сильной головной боли, уже начал забывать, как страшно болят глаза под закрытыми веками. На протяжении целых трех недель после падения с лошади в Челтенхеме я страдал именно от таких приступов и знал, что единственный способ унять эту боль — это принять горизонтальное положение и пролежать в постели несколько часов. Пара таблеток парацетамола пришлись кстати, но я допустил промашку, забыл сильнодействующие пилюли на основе кодеина дома. Они так и остались в одном из шкафчиков в ванной.

В какой-то момент я, очевидно, задремал. И разбудил меня звонок телефона.

— Да? — буркнул я в трубку, пытаясь сесть. Мешал корсет.

— Мистер Мейсон? — произнес женский голос.

— Да, это я.

— Это Никки Пейн, — сказала она. — Побывала в Министерстве внутренних дел и южноафриканском посольстве, как вы велели, но ни в одном из этих учреждений никаких записей о гражданине по имени Джек Ренсбург не имеется. Есть один, но только звать его Жак ван Ренсбург. Вернее, не один, а целых трое Жаков ван Ренсбургов, проживающих в Англии. Очевидно, ван Ренсбург — весьма распространенная фамилия в ЮАР. Судя по всему, да.

— Двое южноафриканцев по имени Жак ван Ренсбург проживают здесь, в Англии, учатся в университетах, у них студенческие визы. Один в Дареме, второй скоро окончит Кембридж, оба находятся здесь два года.

Возможно, подумал я, что Жак, которого мы разыскиваем, оставил работу с лошадьми и решил целиком посвятить себя науке. Возможно, но весьма сомнительно.

— Ну а третий? — спросил я.

— Его виза просрочена, но, похоже, он все еще здесь, хотя и разрешение на работу кончилось вместе с визой. Хотя такое часто случается. Вот и все, что у меня есть на данный момент.

— Молодец, отличная работа, — похвалил я ее.

— Но я еще не закончила, — сказала она. — Один очень милый парень из посольства занялся поисками третьего Жака в Южной Африке на тот случай, если тому удалось вернуться на родину, минуя Министерство внутренних дел. Они не слишком тщательно хранят документы людей, покинувших территорию Великобритании, их заботят только те, кто прибыл.

Что правда, то правда, подумал я. Никакая служба иммиграции не станет проверять твой паспорт на выезде, зато на въезде просто замучают. А в аэропортах проверяют паспорта пассажиров лишь с целью убедиться, что там значатся те же имена и фамилии, что и в билетах.

— А фото ты ему показывала? — спросил я.

— Конечно, — ответила Никки. — Мой друг из посольства пытается сейчас раздобыть мне копию паспорта Жака ван Ренсбурга со снимком, ее должны выслать из Претории, тогда и узнаю, он это или нет.

— Молодец, — сказал я. — Ладно, звони завтра, если что раздобудешь.

Она повесила трубку, я откинулся на подушку. Головная боль немного унялась, но я решил поваляться еще. Закрыл глаза и задремал снова.

И тут опять зазвонил телефон на тумбочке, снова меня разбудил. Черт, неужели нельзя дать человеку хоть немного покоя?..

— Алло? — раздраженно бросил я в трубку.

— Сделай все, чтоб проиграть дело, — прошелестел голос.

И тут я окончательно проснулся.

— Кто ты? — громко спросил я.

— Да неважно, кто, — ответил все тот же шепоток. — Делай, что тебе говорят.

И он отключился.

Глава 16

Во вторник утром детектив-инспектор Макнид вернулся на скамью свидетелей для дальнейшего перекрестного допроса.

— Напоминаю, вы под присягой, — сказал ему судья.

— Да, ваша честь, — кивнул он.

Я неловко поднялся на ноги, ухватившись за спинку передней скамьи.

— Инспектор Макнил, — начал я, — вчера вы рассказали нам, каким образом полиция узнала об убийстве мистера Барлоу. То был телефонный звонок, не зафиксированный, не подлежащий определению, по номеру, не относящемуся к срочным службам, я правильно понял?

— Да, — ответил он.

Невредно, подумал я, лишний раз напомнить об этом присяжным.

— Благодарю вас, — сказал я. — И, насколько я понял, именно полиция обнаружила, что в день смерти мистер Барлоу получил текстовое сообщение на свой мобильный телефон, так?

— Да, — снова сказал он.

— И в этом сообщении говорилось следующее. Цитирую. — Я взял листок бумаги и прочел с него: — «Вот приду и разберусь с тобой как следует, подлый маленький ублюдок». Так? — Я специально выдержал паузу. — И якобы подписано это послание было мистером Митчеллом?

— У меня не было доступа к самому тексту, — ответил инспектор и взглянул на судью, словно ища у него поддержки.

— Нет, — сказал я. — Но вроде бы содержание было именно таким..

— Да, — ответил он. — Что-то в этом роде.

— Спасибо, — сказал я и положил листок на стол. — А теперь скажите, полиция предпринимала хоть какие-то попытки определить, действительно ли этот текст был послан мистеру Барлоу мистером Митчеллом?

— Нет, — тихо ответил он.

— Простите, инспектор, — сказал я, — не могли бы вы говорить погромче, чтоб слышали присяжные?

— Нет, — уже громче ответил он.

— Смогла ли полиция установить, кто отправил это текстовое послание мистеру Барлоу?

— Нет, — ответил он. — Мы не смогли.

— В таком случае правильно ли будет утверждать, что вы обнаружили сообщение, переданное анонимно через электронное устройство связи, доступное каждому, кто умеет пользоваться компьютером или же имеет доступ к Интернету?

— Да, — ответил он. — Это так.

— Правильным ли будет утверждение, что вам не удалось установить, с какого именно компьютера передано это сообщение?

— Правильно, — сказал он.

— И еще вдобавок у нас имеется анонимный и незафиксированный телефонный звонок, который привел полицию к месту преступления, туда, где было совершено убийство и где были обнаружены тело и целый набор инкриминирующих улик против ответчика. — Я покосился на судью, тот не сводил с меня пристального взгляда. — К тому же имеется анонимное текстовое послание, поступившее на телефон мистера Барлоу, и все это было обставлено так, точно оно исходило от ответчика?

— Я не говорил, что оно поступило от ответчика, — сказал инспектор. — Я только сказал, что нам не удалось установить, что оно исходило именно от него.

— Так вы что же, по-прежнему придерживаетесь мнения, что его отправил ответчик? — с легкой издевкой спросил я.

— Мы не знаем, кто его отправил, — ответил инспектор и сам вырыл себе яму.

— Спасибо, — сказал я. — Вопросов больше не имею.

И я снова сел на свое место, вполне довольный собой. Брюс Лайджен похлопал меня по плечу.

— Отличная работа, — шепнул он.

Я повернулся к нему поблагодарить и увидел молодого Джулиана Трента. Он сидел в переднем ряду рядом с миссис и мистером Барлоу. И не сводил с меня глаз. Я весь так и похолодел. Черт, подумал я, слышал он весь перекрестный допрос или только часть?..

Но тут вызвали еще одного свидетеля обвинения, и судебный пристав вышел из зала и отправился на его поиски. Джулиан Трент понял, что я его заметил, и, видимо, решил, что теперь самое время уйти. Поднялся, протиснулся мимо одного из приставов и направился к выходу. Секунду-другую мне казалось, что я последую за ним, но здравый смысл все же возобладал — я остался на месте. Вряд ли я бы смог догнать его на костылях, да и судья отнесся бы к этой моей выходке крайне неодобрительно, особенно с учетом того, что королевский адвокат сэр Джеймс Хорли продолжал отсутствовать.

Перекрестный допрос детектива-инспектора Макнила стал главным достижением защиты в тот день. Три остальных свидетеля, вызванных стороной обвинения, оказались для нас неперспектив-> ными и дали удручающие показания, однозначно указывающие на то, что убийство совершил ответчик в стеклянной клетке.

За свидетелем-экспертом по ДНК выступал криминалист из полиций. Оба долго, монотонно и во всех подробностях объясняли жюри присяжных метод экстрагирования ДНК из крови и волос, а затем начали доказывать, что капельки крови и два волоска Скота Барлоу были найдены на полу под передним сиденьем в машине Стива Митчелла. Еще несколько капель крови Барлоу и четыре его волоска обнаружили прилипшими к внутренней части резиновых сапог Стива Митчелла. Сами сапоги были найдены в доме ответчика.

Далее они продемонстрировали присяжным снимки с кровавыми отпечатками на полу на месте преступления. И представили справку, что они полностью соответствуют подошвам все тех же резиновых сапог Стива Митчелла.

Мне удалось несколько подпортить настроение стороне обвинения, заставив эксперта-криминалиста признать, что никаких следов ДНК Митчелла не было обнаружено ни в доме жертвы, ни на орудии убийства, ни на теле покойного. Более того, мне удалось заставить обоих этих свидетелей согласиться с тем, что даже если ДНК Барлоу и была бы найдена на сапогах и в машине мистера Митчелла, это вовсе еще не означает, что в тот момент на мистере Митчелле были именно эти сапоги или что он сидел за рулем машины в тот злополучный день и час.

Однако во время допроса обвинителем первый эксперт все же подтвердил, что следы ДНК мистера Митчелла были обнаружены внутри его собственных сапог — что само по себе неудивительно. А вот ДНК какого-либо другого человека там обнаружить не удалось. Это не подтверждало версии стороны защиты о том, что кто-то другой мог оказаться в сапогах Митчелла во время убийства, но и не опровергало ее. Я даже умудрился спасти ситуацию, заставив второго эксперта признать, что кто-то другой мог носить пару резиновых сапог, не оставив в них ни единого следа ДНК, особенно тот, кто соблюдал особую осторожность.

Последним свидетелем в тот день выступал патологоанатом, производивший вскрытие тела Скота Барлоу, и его показания были не для слабонервных. Два изогнутых металлических зубца вил не проникли, как я предполагал, сначала в грудную клетку, а уже потом — в сердце. Нет, удар был нанесен снизу, под ребра, пронзил диафрагму, а уже потом пробил сердце. Присяжным было продемонстрировано и само орудие убийства — вилы с рукояткой длиной в пять футов и двумя зубцами длиной десять дюймов каждый. Изогнутые и страшно острые, они отливали зловещим металлическим блеском. Обвинитель попросил патологоанатома продемонстрировать суду, каким именно образом был нанесен этот смертоносный удар снизу, вызвавший несовместимые с жизнью ранения, что тот и сделал на глазах присяжных. То был весьма драматичный момент, и я заметил, как некоторые из присяжных даже передернулись от ужаса и отвращения. Далее патологоанатом объяснил, что одного удара было достаточно, чтоб вызвать смерть через несколько минут, при этом кровотечение обильным не было, кровь текла из двух ранок на животе, еще немного крови было обнаружено во рту убитого.

Интересно, подумал я. Если кровотечение обильным не было, как получилось, что подошвы сапог Митчелла были сплошь выпачканы кровью?

Далее патологоанатом особо отметил, что для нанесения подобного смертельного удара нужна недюжинная сила, но меньшая, чем понадобилась бы, если бы один из зубцов угодил в ребро и отскочил бы от него. Сторона обвинения тут же сделала вывод, что совершить подобное без особого труда мог мужчина тридцати трех лет от роду, в особенности профессиональный спортсмен. У него определенно хватило бы сил и сноровки нанести смертельный удар, пусть даже росту в нем было всего пять футов шесть дюймов.

— Скажите, убийца вытащил орудие преступления из тела жертвы после наступления ее смерти? — спросил я во время перекрестного допроса.

— Нет, — ответил патологоанатом. — Когда меня вызвали на место преступления, вилы все еще торчали из груди мистера Барлоу. Так крепко засели, что выдернуть их там, на месте, оказалось невозможно. Позже мне удалось определить, что раны в животе, диафрагме и сердце соответствуют орудию убийства и что орудием этим пользовались всего раз.

— Таким образом, все, что было найдено на зубцах этих вил, между телом мистера Барлоу и рукояткой, должно было оказаться там до нанесения смертоносного удара?

— Да, это так, — ответил он.

— И что же именно там обнаружили? — спросил я.

— Какие-то клочки бумаги, — ответил патологоанатом.

— Вероятно, корешки от платежных чеков? — спросил я.

— Я не знал и не знаю, что они собой представляют, просто видел, что они находились именно там, — сказал он. — Потом, уже во время вскрытия в Королевском Беркширском госпитале в Ридинге, когда орудие убийства удалили из тела, их забрала полиция.

Можно было представить, как нелегко пришлось полицейским, перевозившим тело Барлоу на двадцать шесть миль — от его дома до морга в госпитале Ридинга с торчащими из груди вилами с длинной рукояткой.

В четыре судья объявил, что заседание на сегодня закончено.

И во вторник вечером Элеонор в Оксфорд тоже не приехала. В мобильнике осталось ее сообщение, присланное во время заседания: кто-то из коллег заболел, и ей пришлось остаться в Лэмбурне, заменить его. И снова, как ни странно, я испытал нечто похожее на облегчение.

Возможно, именно ожидания, ее ожидания, беспокоили меня больше всего. Я не спал с женщиной давным-давно. Прежде, с Анжелой, я всегда чувствовал себя в этом плане уверенно и спокойно. И перспектива, что в постели со мной окажется другая женщина, наполняла меня возбуждением и тревогой одновременно. Прекрати, не будь идиотом, говорил я себе, но тошнотворный страх потерпеть фиаско оставался.

Вообще-то в телефоне оказались два сообщения.

Второе — от «Шепотка».

— Проиграй дело, — прошипел он в трубку. — Или пожалеешь.

Послание оставили в двенадцать дня. Несомненно, вскоре после того, как Джулиан Трент поведал им, как идет судебное разбирательство, рассказал о моих попытках подорвать доверие присяжных к инспектору полиции. Интересно, подумал я, сколько еще времени понадобится «Щепотку», чтоб понять раз и навсегда: всякий раз, когда он приказывает мне проиграть дело, я все тверже намереваюсь выиграть его.

Выходить из здания суда на ленч я не стал — из страха столкнуться с молодым Трентом. И вот теперь, после окончания заседания, я долго топтался в вестибюле, пока не увидел подкатившее к дверям такси. Только тогда и вышел. Большинство моих коробок с бумагами оставались на хранение в суде, но одну я все же прихватил с собой, хотел подготовиться к встрече со следующим свидетелем.

И вот я неуклюже влез в такси с этой коробкой и костылями и спокойно, без происшествий отправился в гостиницу.

Гостиничные сотрудники за стойкой приемной, наверное, подумали, что я тронулся умом. Это после того, как я настойчиво попросил их ни при каких обстоятельствах не сообщать номер моей комнаты кому бы то ни было, даже если придет человек и назовется моим отцом. Кроме того, они не должны соединять меня по телефону с кем бы то ни было, не спросив имени звонившего и не сообщив предварительно мне.

И еще я спросил, сколько свободных номеров имеется у них на данный момент.

— Двенадцать, — ответила девушка.

— Тогда могу я сменить номер на новый? — спросил я.

— Вам не нравится ваш номер? — удивилась она.

— Нет, номер замечательный, — сказал я. — Просто сегодня мне нужен на ночь другой.

— Я должна спросить управляющего, — сказала девушка. — Прежний ваш номер придется убирать, а мы уже отпустили всех горничных.

— Неужели нельзя оставить до завтра как есть? — спросил я.

— Но, сэр, мы же не сможем сдать его вечером другому клиенту в таком состоянии, — возразила она. Упрямая попалась девица, подумал я, снисхождения от нее не жди.

Я не стал напоминать о том, что двенадцать номеров остались на пять часов вечера свободными, так что вряд ли найдутся желающие заселить их все.

Она ушла советоваться с начальством, затем вернулась и сообщила, что я могу переехать в другой номер, вот только мне придется оплатить прежний за позднюю из него выписку.

— Хорошо, — сказал я ей. — В таком случае не будете ли столь любезны вызвать мне такси? Я переезжаю в «Рэндолъф».

Тут она снова исчезла. И появилась вскоре в сопровождении господина в хорошем костюме, по всей видимости управляющего.

— Мистер Мейсон, — обратился он ко мне, — прошу извинить за недоразумение. Конечно, вы можете поменять номер, если хотите. Без всякой дополнительной платы.

— Вот и чудесно, — заметил я. — Будьте добры, пошлите за портье. Мне надо перенести вещи.

— Какой номер вы предпочитаете? — спросил управляющий.

— Один из номеров в «Рэндольф», — ответил я.

— Да будет вам, мистер Мейсон, — улыбнулся он. — Уверен, мы с вами всегда можем прийти к соглашению.

И мы пришли. Я добился двадцатипроцентной скидки за пользование прежним номером, начиная с пятницы, мало того, едва успел занять новый, как мне принесли бутылку красного вина — в дар от управляющего. Нет, адвокатский опыт всегда может пригодиться, это ясно.

На самом деле мне вовсе не хотелось переезжать в другую гостиницу. Я знал, «Рэндольф» очень хороший отель, но здесь, в модернизированном интерьере прежней тюрьмы, было значительно легче передвигаться на костылях, пусть даже двери в номера были уже обычных, поскольку прежде за ними располагались камеры.

И вот, устроившись в новом номере, я улегся на кровать с бокалом вина и принялся изучать бумаги.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Мистер Мейсон? Это оператор гостиницы. Вам звонит некая мисс Кларк. Соединять?

Мисс Кларк? Кто такая мисс Кларк?.. И тут я вспомнил.

— Ах да, пожалуйста, соедините. Благодарю вас.

— Что за таинственность? — спросила Элеонор, когда нас соединили.

— Ну, только так можно отсечь ненужные звонки, — весело ответил я.

— А что, были? — встревожено осведомилась она.

— Да, один или два, — ответил я.

— От Джулиана Трента?

— От того, кто стоит за ним, — сказал я.

— Смотри, будь осторожней.

— Ты тоже, — сказал я. — Помни, он знает, где ты живешь. Постарайся никуда не ходить одна. Даже от больницы до дома.

— Но, наверное, я здесь в безопасности? — спросила она.

— Трент напал на меня буквально в пяти ярдах от входа в контору, — напомнил ей я. — И еще. Не принимай ничего, что может исходить от этого человека. Он крайне опасен.

— Перестань. Ты меня просто пугаешь, — заметила она.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Ты должна бояться. Очень бояться, как я.

— Ладно, ладно, — пробормотала она. — Ты меня убедил.

— Уверена, что не сможешь приехать ко мне сегодня? — спросил я. — Вдвоем было бы веселей и безопаснее.

— Вот что я вам скажу, мистер барристер. Уж больно вы прыткий, как я посмотрю. — И она рассмеялась.

— Да я хотел быть рядом только ради твоей безопасности, — со всей серьезностью заметил я.

— Правда, что ли?

— Конечно, правда. Ты понятия не имеешь, какие это люди. До тех пор, пока с ними не столкнешься. Забыла, что они сделали с моим домом?

На том конце линии повисла пауза.

— Мы когда-нибудь избавимся от них или нет? — спросила она.

— Как раз сейчас работаю над этим, — сказал я. Но и сам не знал, не был уверен, что избавимся.

В среду в десять тридцать утра заседание суда возобновилось. И следующим свидетелем от обвинения выступал детектив-констебль Хиллер, тот самый молодой полицейский, с которым я познакомился в доме Барлоу, куда заходил вместе с Брюсом Лайдженом.

Едва войдя в здание суда, я поискал глазами Джулиана Трента, но видно его нигде не было. Втайне я как раз очень надеялся увидеть его именно здесь. Ведь это означало бы, что подонок не причиняет в этот момент вреда моим близким или их собственности. И я забеспокоился. Детектив-констебль Хиллер оказался просто образцовым свидетелем Короны, четко и убедительно излагал жюри присяжных, как удалось определить, что орудие убийства идентично двум другим вилам, найденным в сарае Митчелла. Рассказал также, как в ходе дальнейших изысканий был найден товарный чек от какого-то поставщика из Ньюбери, показывающий, что Стив Митчелл приобрел у него три штуки именно таких вил в прошлом году.

Далее он поведал о том, как удалось установить, что корешки платежных чеков, найденных наколотыми на зубцы вил между телом мистера Барлоу и деревянной рукояткой этих самых вил, принадлежат букмекерской конторе «Маэстро» и были выписаны там на имя мистера Стивена Митчелла. И пояснил, что они являются доказательством того, что мистер Митчелл делал ставки в лицензированном подразделении этой самой конторы, которое находится в Хангерфорде.

— Детектив-констебль Хиллер, — спросил я во время перекрестного допроса, — вам не кажется странным, что убийца оставил столь инкриминирующие его улики, как эти корешки от платежных чеков со своей подписью, на месте преступления?

— Да нет, не особенно, — уверенно ответил он. — Многие преступники совершают порой странные поступки.

— Но неужели вы не заподозрили, что эти корешки специально были оставлены на вилах тем, кто хотел, чтобы полиция в первую очередь заподозрила именно мистера Митчелла в этом преступлении?

— Вообще-то нет, — ответил он. — Может, Митчелл насадил их на вилы, чтоб припугнуть Барлоу. И вовсе не намеревался оставлять их там. Ну а потом, наверное, просто запаниковал или же не смог выдернуть орудие убийства из тела, чтоб снять их и забрать вилы домой.

— Это лишь предположение, — перебил его судья. — Свидетель должен придерживаться только известных ему фактов, а не гадать на тему того, так оно было или иначе.

— Прошу прощения, ваша честь, — сказал детектив-констебль Хиллер. Но урон уже был нанесен.

Я подумал: стоит ли указывать на то, что убийца вполне мог сорвать бумажные корешки с вил, не выдергивая вилы из тела Барлоу? Если б, конечно, захотел. Но оборот, который принял допрос, складывался не в пользу стороны защиты. А потому я промолчал.

Следующим вызвали букмекера из Хангерфорда, который подтвердил, что корешки действительно принадлежат чекам, которые выдает у них в конторе автомат в обмен на деньги — плату по ставкам.

— Известно ли вам, — спросил обвинитель, — что правила запрещают профессиональному жокею делать ставки на скачках?

— Да, — ответил букмекер, — известно.

— И вы все равно принимали эти ставки? — укоризненно спросил обвинитель.

— Принимал, — ответил свидетель. — Это не противоречит выданной мне лицензии или условиям договора на букмекерскую деятельность.

— И часто ли у вас делал ставки мистер Митчелл?

— Довольно часто, — ответил букмекер.

Я уже было приподнялся с места, но судья меня остановил.

— Имеет ли регулярность посещения Митчеллом букмекерской конторы какое-либо отношение к сути дела? — спросил он обвинителя.

— Возможно, и нет, ваша честь, — ответил королевский адвокат.

Букмекера отпустили. Я, конечно, мог бы спросить его, часто ли он принимал ставки от других жокеев, но и это тоже не имело особого значения и, возможно даже, раздражило бы присяжных без необходимости, а потому не стал этого делать. У меня не было никаких оснований полагать, что букмекер принимал ставки и от Скота Барлоу. Что же касается корешков от платежных чеков Стива Митчелла и как они оказались на вилах — это так и. осталось тайной. Стив, как ни странно, до сих пор отказывался комментировать этот факт, но ведь судили его не за незаконные ставки, противоречащие правилам. Судили его за убийство.

Во время ленча я получил голосовое сообщение на мобильный. От Никки Пейн.

— Мистер Мейсон, — слегка искаженный ее голос звучал страшно возбужденно. — Я нашла вашего Жака ван Ренсбурга. Вернее, выяснила, кто он такой. Перезвоните мне, как только сможете.

Я тут же перезвонил.

— Это и есть тот самый, третий, — протараторила она. — Фото с паспорта переслали из Южной Африки, так что ошибки быть не может.

— Так что он где-то здесь, в Англии, с просроченной визой? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Не совсем так. — И. дальше сообщила мне весьма интересную информацию о мистере Жаке ван Ренсбурге. Информацию, объяснявшую, почему снимок Милли с жеребенком был так важен. Настолько важен, что некто похитил его из дома Скота Барлоу. Возможно даже, настолько важен, что Барлоу убили лишь с одной целью — заполучить этот самый снимок.

Глаза 17

Дневное заседание суда было почти целиком посвящено допросам свидетелей обвинения, которые должны были доказать, что между ответчиком и жертвой на протяжении определенного времени существовал антагонизм. Нет, пожалуй, «антагонизм» — это слишком мягко сказано, эти двое просто ненавидели друг друга.

И все надежды, что нам, стороне защиты, удастся умолчать о сестре Барлоу — Милли, рухнули уже после вызова первого свидетеля. Им оказался Чарльз Пикеринг, тренер жокеев и наездников из Лэмбурна.

— Мистер Пикеринг, — обратился к нему королевский адвокат стороны обвинения, — насколько хорошо вы знали Скота Барлоу?

— Очень даже хорошо, — ответил тот. — Да он был мне почти как сын. Скот для меня стал жокеем номер один, сразу как только переехал на юг из Шотландии, а было это восемь лет назад. Он жил у нас, был членом семьи, когда еще только начинал.

— А насколько хорошо вы знали ответчика, мистера Митчелла?

— Ну, достаточно хорошо, — ответил тренер. — Он несколько раз выступал на моих лошадях, когда Скот не мог или получал травму. Ну и репутация у него была известная. Лучший жокей в стипль-чезе.

— Понятно, мистер Пикеринг, — сказал обвинитель. — Но нас больше интересует ваше личное Мнение о нем, нежели репутация. Вам ясно?

Чарльз Пикеринг кивнул.

— Скажите-ка нам вот что, мистер Пикеринг, — продолжил королевский адвокат. — Вы когда-нибудь слышали, чтоб мистер Митчелл и мистер Барлоу ссорились или спорили о чем-то?

— Да всю дорогу, — простодушно ответил тренер. — Прямо как кошка с собакой, только и знали, что задираться.

— Так что никакой особой любви между ними не существовало?

— Я бы сказал, нет, — ответил Пикеринг с улыбкой.

— А вы знаете, о чем они спорили?

— Да по большей части из-за сестрички Скота, — ответил Чарльз Пикеринг, пробив еще одну брешь в обороне защиты.

— Из-за сестры Скота Барлоу? — наигранно удивился обвинитель и даже развернулся к присяжным, чтобы до них дошло.

— Ну да, — ответил тренер. — Скот дошел до того, что обвинил Митчелла в убийстве своей сестры. А Митчелл только и знал, что твердил: «Заткнись, заткнись». И грозился тоже убить.

— Так прямо и говорил, этими словами?

— Именно, — ответил тренер. — И спор всякий раз шел об одном и том же. Сестра Скота покончила с собой примерно год назад, ну и он считал, что это Митчелл довел бедняжку до самоубийства.

— А до того, как сестра Барлоу покончила с собой, Митчелл и Барлоу были в хороших отношениях? — спросил королевский адвокат, уже заранее прекрасно зная, каков будет ответ.

— О, нет, ничего подобного, — сказал Пикеринг. — Они ненавидели друг друга долгие годы. Начать с того, что Скоту не нравилось, что Митчелл встречается с его сестрой.

— А когда это все началось?

— Года три-четыре тому назад, — ответил тренер. — Когда сестра Барлоу приехала из Шотландии и поселилась здесь, у нас, в Лэмбурне.

— Благодарю вас, мистер Пикеринг, — сказал обвинитель. И улыбнулся мне: — Свидетель ваш.

— У меня нет вопросов к свидетелю, ваша честь, — сказал я.

И Чарльза Пикеринга отпустили.

Мне нечего было спросить у этого свидетеля и исправить тем самым урон, который он нанес стороне защиты. Мне вовсе не хотелось, чтоб он стал вдаваться в детали: тогда неизбежно всплыла бы некрасивая история о том, как Барлоу рассказал жене Митчелла, что у ее мужа интрижка на стороне. Одно это могло бы послужить стопроцентным мотивом к убийству.

Однако надеждам моим на сохранение этой тайны не суждено было сбыться. И жили они ровно до того момента, когда следующий свидетель принес клятву.

— Мистер Клеменс, — обратился к нему королевский адвокат, — насколько мне известно, вы профессиональный жокей в стипль-чезе, я не ошибся?

— Да, сэр. Так оно и есть, — ответил Рено Клеменс с сильным ирландским акцентом.

— И вы успешный жокей? — спросил королевский адвокат.

— Успешный, сэр, — ответил Рено. — На данный момент занимаю первую строчку в рейтинге.

— И это означает, что в текущем году вы одержали больше побед, чем кто-либо другой?

— В этом сезоне да, сэр.

— Вы хорошо знаете ответчика?

— Да, сэр. — Рено покосился на Стива, быстро отвел глаза и теперь снова смотрел на ведущего допрос обвинителя.

— И мистера Барлоу тоже хорошо знали?

— Да, сэр. Знал.

— Вы когда-нибудь слышали, чтоб мистер Митчелл и мистер Барлоу спорили или ссорились? — спросил королевский адвокат.

— Проще сказать, когда они не ссорились, — ответил Рено. — Иногда лаялись даже во время скачек, всю дорогу. И нам всем остальным до чертиков это надоело.

— Ну и о чем же шел у них спор?

— Да обо всем, о чем только ни шел, — ответил Рено. — Но по большей части цапались они изтза сестры Барлоу, с которой у Митчелла был роман.

— А Митчелл был в это время женат? — осведомился королевский адвокат.

Вот и приехали, подумал я. Нет, только не это!

— Вначале был, — ответил Рено. — Но только не до конца.

— Случайно не знаете, было ли известно жене Митчелла о романе мужа с сестрой Скота Барлоу? — спросил обвинитель. \

— Стало известно, как только Барлоу ей сказал, — ответил Рено.

— Это вы сами узнали, мистер Клеменс, или просто слышали от кого-то другого?

— Да от самого Митчелла и слышал, — ответил Рено. — Он часто орал на Барлоу в раздевалке, обзывал его Иудой за то, что тот выложил все жене.

— Ах ты, грязный лживый ублюдок! — взорвался Стив Митчелл. Вскочил, забарабанил кулаками в стеклянную перегородку.

Судья тут же застучал своим молоточком.

— Молчать! — приказал он. — В зале суда следует соблюдать тишину! — Он указал молоточком в сторону Стива. — Еще одна подобная выходка, мистер Митчелл, и вас удалят в камеру. Вам понятно?

— Да, ваша честь, — робко пробормотал Стив. — Прошу прощенья.

И Стив уселся на место. Еще один минус нашей стороне.

Представитель обвинения остался стоять, на губах его играла насмешливая улыбка.

— А теперь, мистер Клеменс, — он явно получал удовольствие от происходящего, — позвольте прояснить один момент. Вы только что говорили суду, что не раз слышали, как ответчик кричит на мистера Барлоу, обзывает его Иудой за то, что тот рассказал жене Митчелла о романе ее мужа с сестрой Барлоу. Я правильно понял?

— Да, сэр, — четко и уверенно произнес Рено Клеменс. — Правильно.

Мотив убийства Барлоу был теперь очевиден присяжным — по версии обвинения, разумеется.

До конца заседаний успели выступить еще два свидетеля. Оба лишь подкрепили показания, данные до них Чарльзом Пикерингом и Рено Клеменсом.

Первым был жокей по имени Сэнди Вебстер, он всего лишь подтвердил, что Митчелл и Барлоу много спорили между собой. А когда его спросили, каков был предмет спора, он не смог сказать ничего вразумительного, потому как, по его словам, «просто обрыдло слушать, как эти двое всю дорогу ругаются».

Наверное, подумал я, обвинитель уже жалеет, что вызвал этого свидетеля — уж очень тот нервничал, даже голос дрожал, да и на вопросы отвечал невпопад и не так, как им надо было. По своему опыту знаю: свидетели, которые так нервничают, не вызывают доверия у присяжных, те, видимо, считают, что они волнуются, потому что лгут.

Вторым свидетелем выступал Фред Плит, бывший конюх Митчелла, который поступил к нему на работу вскоре после того, как при доме Митчелла были построены конюшни и в них на постоянное жительство завезли лошадей.

— Итак, мистер Плит, — в типичной своей напористой манере обратился к нему королевский адвокат от обвинения. — Вы находились у мистера Митчелла в тот день, когда доставили новые вилы?

— Да, был там, — ответил конюх.

— Не припоминаете, какие действия предпринял мистер Митчелл, увидев только что доставленные вилы?

— Помню, — ответил Плит. — Стив, то бишь мистер Митчелл, взял одни вилы и с силой запустил вперед. Ну и сказал что-то на тему того, что этого ублюдка Барлоу следовало бы ими заколоть.

В зале настала гробовая тишина.

— Благодарю вас, мистер Плит, — сказал обвинитель. — Свидетель ваш.

Я поднялся.

— Скажите, мистер Плит, вас испугали тогда действия, которые совершил мистер Митчелл? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

— Почему нет? — осведомился я.

— Да я подумал, Стив просто шутит, — ответил он. — Так оно и было. Он смеялся. Мы оба с ним смеялись.

— Спасибо, мистер Плит, — сказал я. — Вопросов больше не имею.

Фреду Плиту разрешили покинуть зал суда, небольшим утешением защите послужил тот факт, что, проходя мимо стеклянной клетки, он махнул Стиву рукой. Я надеялся, что присяжные заметили этот жест.

— Ваша честь, — сказал королевский адвокат, — обвинение завершило опрос своих свидетелей по делу.

Судья взглянул на настенные часы, они показывали десять минут пятого, и обернулся к присяжным.

— Дамы и господа, уважаемые члены жюри присяжных, — сказал он. — На сегодня все, можете идти. Заседание возобновится завтра в десять утра. Напоминаю, что пока вы не имеете права обсуждать дело между собой, с кем бы то ни было еще, а также с членами ваших семей. В нужное время вам предоставят возможность для дебатов.

И присяжные покинули зал.

— Мистер Мейсон?.. — обратился ко мне судья, когда двери за ними затворились. Я еще до начала заседания уведомил судью о том, что хотел бы сделать представление суду по поводу выбранной обвинением тактики и выводов по делу, а во время подобного рода юридических споров присяжным присутствовать в зале не полагалось.

— Да, ваша честь, — ответил я и поднялся. — Благодарю. — Я взял со стола бумаги. — Ваша честь, зашита хочет сделать представление суду, суть которого заключается в том, что ответчик находится на скамье подсудимых неправомерно. Обвинение представило лишь косвенные улики. Нет ничего доказывающего, что мой клиент когда-либо вообще был в доме мистера Барлоу, уже не говоря о времени совершения убийства.

И я по возможности подробно проанализировал каждую представленную свидетелями улику.

— Мы пришли к выводу, — сказал в заключение я, — что представленные криминалистами свидетельства доказывают, что вилы и резиновые сапоги, найденные на месте преступления, действительно принадлежат ответчику. Но нет ни малейшего доказательства, что мой клиент пользовался ими в то время. Обвинение смогло также доказать, что волосы и кровь жертвы были найдены в машине моего клиента, но им не удалось найти подтверждение тому, что машина эта когда-либо подъезжала к владениям мистера Барлоу либо что она была заперта где-то днем и в начале вечера во время убийства. Все это время она оставалась у дома мистера Митчелла.

Я сделал короткую паузу, чтобы перевести дух.

— Обвинение приняло на вооружение тот факт, что наш клиент и мистер Барлоу часто спорили между собой, что между ними существовал глубокий антагонизм, но это еще не есть доказательство убийства. Если б так обстояло на самом деле, одна половина человечества давно перебила бы другую. Далее обвинение считает, что у нашего клиента не было алиби на момент убийства, но невозможность установить алиби еще не есть доказательство вины. И наша позиция заключается в том, что обвинению не удалось представить твердые стопроцентные доказательства вины мистера Митчелла. А потому, ваша честь, мы предлагаем, чтоб вы направили жюри, посоветовали присяжным вынести вердикт «невиновен», поскольку отвечать мистеру Митчеллу просто не за что.

Я сел.

— Спасибо, мистер Мейсон, — сказал судья. — Сегодня же обдумаю ваше представление и завтра утром вынесу постановление. Суд соберется в десять утра. Всем встать!..

Элеонор все же приехала в Оксфорд, в среду вечером. Я вернулся из суда, она ждала меня в сумеречно освещенном холле гостиницы. Я не ожидал, что она приедет так рано, и беспокоился, что сегодня чуть позже она позвонит и придумает еще какой-то предлог о невозможности встретиться. Так что она застала меня врасплох. Уже на входе я немного замешкался в дверях, старался протиснуться, держа в руках коробку и опираясь на костыли. Она тихонько подкралась сзади, взяла у меня коробку с бумагами прежде, чем я уронил ее на пол.

— О, спасибо, — сказал я, думая, что это кто-то из служащих гостиницы.

Элеонор выглянула из-за края коробки.

— Привет! — Я так и расплылся в улыбке. — Господи, как же здорово, что ты приехала! Можешь теперь носить мои коробки в любой день, когда захочешь.

— А я думала сделать тебе сюрприз, — сказала Элеонор. — Уже битый час торчу здесь.

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул я. — Если б знал, что ты здесь, бросил бы все дела и сразу примчался.

— Чего ж не бросил? — притворно нахмурилась она.

— Был занят. Втолковывал своему клиенту, что он вел себя как полный дурак.

— Это почему? — спросила она.

— Кричал на одного свидетеля, грозил кулаком, — ответил я. — Законченный идиот.

Действительно, целый час перед тем, как отправиться в гостиницу, я отчитывал Стива Митчелла в камере, что располагалась в подвальном помеще-йии суда.

— Прости, — жалобно бормотал Стив. — Просто не сдержался. Не выдержал, аж в глазах помутилось. Этот чертов Клеменс скакал на всех моих лошадях. Да он свихнется от радости, если меня осудят. Будет хохотать на всем пути к этому гребаному парадному кругу.

— И все равно не следовало этого делать, — строго сказал я ему. — Это худшее, что ты мог придумать. Ведь теперь судья должен принимать решение, продолжить ли процесс или выпустить тебя. И он ни за что не выпустит, учитывая, как ты безобразно себя вел! Продемонстрировал свой мерзкий характер. И еще он может подумать, что именно в таком припадке бешенства ты и убил Барлоу.

— Прости, извини, ради бога, — снова пробормотал он.

— И еще, — добавил я, решив подсыпать соли на его раны. — Клеменс вовсе не лгал, и я вообще не понимаю, чего это ты на него разорался. Ты часто обзывал Барлоу Иудой. Я сам как-то слышал, в раздевалке.

Стив сидел на простом деревянном стуле в камере и сгорал от стыда и досады. Он далее обрадовался, когда офицер охраны приоткрыл дверь и сказал, что машина пришла и заключенному пора ехать. Возможно, я несколько перебрал с упреками, но, если процесс продолжится, мой подопечный должен сидеть спокойно и тихо в своей клетке вне зависимости от того, что говорится и делается в зале суда.

Элеонор наклонилась и легонько поцеловала меня в губы.

— Выпить хочешь? — спросил я ее. — Уже почти шесть.

— Нет, — ответила она. — Хочу немедленно улечься в постель.

И мы решили совместить оба эти занятия.

Я заказал в номер бутылку шампанского и два бокала.

— Никогда прежде не занималась любовью в тюремной камере, — возбужденно заметила Элеонор, выходя вместе со мной из лифта на одну из галерей крыла «А». — Вообще никогда раньше не была в тюрьме.

— Ну, обычно она выглядят несколько иначе, — заметил я. — Начать с того, что в тюрьме всегда дурно пахнет. Спертый воздух с примесью дезинфекции. Запах немытых тел. Заключенные почти никогда не принимают душ.

— Фу. — Элеонор брезгливо сморщила носик. А у меня трепетное ожидание встречи вновь

сменилось неуверенностью и волнением. Ко времени, когда мы приблизились к двери в мой номер, я весь дрожал как осиновый лист. А руки тряслись так, что никак не получалось откупорить бутылку шампанского.

— Погоди, дай сюда. — Элеонор забрала у меня бутылку. — Я сама. — Пробка вылетела с хлопком, она разлила щзырящуюся золотистую жидкость по бокалам. — Боже, до чего ж нервный мальчик! — заметила она, когда бокал оказался у меня в дрожащих пальцах.

— Извини, — глухо пробормотал я.

— Не за что извиняться, — сказала она. — Я и сама нервничаю.

Я уселся на край кровати, сбросил туфли и улегся на спину, прямо поверх покрывала. Потом Постучал по твердой пластиковой оболочке корсета под рубашкой.

— И эта чертова штука тоже мешает, — жалобно произнес я.

— Позволь мне за тобой поухаживать, — сказала Элеонор и улеглась рядом.

И она исполнила свое обещание.

Все мое жадное нетерпение развеялось вместе с неоправданными страхами. Наверное, это как кататься на велосипеде, подумал я. Стоит научиться, уже никогда не забудешь, как это делается.

Элеонор помогла мне освободиться от пластикового корсета, а заодно — и всей одежды. Я лежал голый на постели, а она промыла и охладила зудящую кожу, намочив полотенца в ванной. А потом разделась сама и снова улеглась рядом, забравшись под одеяло.

Заниматься любовью со сломанными позвонками — это требовало особой осторожности и нежности. Но мы вскоре обнаружили, что и чувственность, и страсть есть неотъемлемые части этого процесса.

А после мы довольно долго лежали, заключив друг друга в объятия, то погружаясь в сладостные волны дремоты, то вновь выныривая из нее. Я был бы рад пролежать так всю ночь, но мне нужно было еще заняться бумагами, подготовиться к завтрашнему дню.

И вот я осторожно перекатился на бок, взглянул на будильник на тумбочке. Семь сорок пять. Попробовал встать без корсета, что строго-настрого запрещал хирург. Потом осторожно попытался высвободить руку, которой обнимал Элеонор. Она шевельнулась, открыла глаза.

— Привет, — сказала она мне и улыбнулась. — Уже куда-то собрался?

— Ага, — с улыбкой ответил я. — Домой, к жене.

Тут она вдруг нахмурилась и смотрела настороженно, но потом расслабилась, поняла, что я пошутил.

— Тоже мне, шуточки! — укоризненно пробормотала она и ткнула меня кулачком в грудь.

— Нет, мне, правда, надо немного поработать, — сказал я. — Подготовиться к утреннему заседанию. И знаешь еще что? Я жутко проголодался!

— А я изголодалась только по тебе, — сказала Элеонор и соблазнительно повела плечами.

— Позже, дорогая, чуть позже, — сказал я. — Мужчине одним сексом не прожить.

— Но хотя бы попробовать-то можно! — хихикнула она. Потом вздохнула и отодвинулась, высвободив мою руку.

Она помогла мне надеть корсет, принесла из ванной махровый халат, накинула мне на плечи.

— Давай закажем ужин в номер, — предложил я. — Тогда я смогу работать и есть одновременно.

Элеонор позвонила и заказала какую-то еду, я меж тем просматривал бумаги, которые могут понадобиться мне в том случае, если судья отклонит представление защиты. Если честно, я не слишком надеялся. Пусть большинство улик носят косвенный характер, все равно доказательств достаточно, чтоб приговорить ответчика и уж тем более чтоб оставить это решение на усмотрение жюри присяжных.

Нет, с учетом расклада сил судья, скорее всего, Продолжит процесс, умоет руки, передав решение Целиком на усмотрение присяжных. И поведение Стива сегодня днем явно не расположило к нему судью. Нет, конечно, он вряд ли станет учитывать это обстоятельство при вынесении приговора. А впрочем, кто его знает…

С 2003 года обвинение имело право обжаловать решение судьи о прекращении дела за недоказанностью. И по собственному опыту я хорошо знал, что с этого времени судьи стали куда менее охотно прекращать дела из опасения, что их решение будет впоследствии непременно обжаловано и, как следствие, пострадает репутация.

Словом, особых надежд я не питал, и все же домашнее задание следовало выполнить хорошо.

За ужином, который нам принесли в номер и который мы с Элеонор ели в халатах, я рассказал ей о последних новостях от Никки.

— И что ты теперь будешь делать? — спросила она.

Пришлось объяснить, что не далее как сегодня я подал представление о прекращении судебного преследования своего клиента.

— Если утром решение судьи будет не в нашу пользу, — сказал я, — а так оно, скорее всего, и случится, тогда мне придется вызвать пару свидетелей, которые помогут разобраться в том, что нарыла Никки.

— А ты любого человека можешь вызвать в свидетели? — спросила Элеонор.

— И да, и нет, — ответил я.

— Не поняла?..

— Я могу вызывать, кого захочу, если показания этого свидетеля будут связаны с делом, иметь к нему прямое отношение, — пояснил я. — Но если мне необходимо вызвать в свидетели обвиняемого, тогда я должен вызывать его первым. Не имею права вызвать вначале кого-то другого, а уж потом его, Стива. Впрочем, не думаю, что мне вообще стоит его вызывать. Слишком уж вспыльчив. А линия нащей защиты базируется на том, что его подставили, так что сказать он сможет только одно: я невиновен, не делал этого, ничего об этом не знал. Но с тем же успехом я могу и сам сказать это присяжным.

Я на минуту умолк, чтобы проглотить кусок.

— Не уверен, что вызывать его хорошая идея. Характер у Стива сложный, взрывной, и потом, он столько успел натворить, что чистым, как снег, его вряд ли назовешь.

— И что же? — озабоченно хмурясь, спросила она.

— Я попросил своего солиситора Брюса Лайджена сегодня же связаться с обоими этими новыми свидетелями. Очень хотелось бы услышать, что они скажут, но, к сожалению, один из них в суд не явится, в этом я почти уверен.

— А дальше что?

— В конце у них просто не останется выбора, — ответил я. — Можно попросить суд оформить ордер на вызов потенциальных свидетелей, и тогда они будут просто обязаны появиться на процессе. Если не появятся, судья имеет право выписать ордер на их арест.

— Но ведь это вовсе не означает, что они станут отвечать на твои вопросы, или я не права? — спросила Элеонор.

— Права, — согласился я. — Но если они откажутся, у них должна быть веская причина не отвечать на вопросы. А единственная причина может заключаться в том, что они виновны, лишь тогда имеют право не давать показаний против себя. По крайней мере, это принесет хоть какую-то пользу, посеет сомнения в умы присяжных в виновности Стива. — Я прожевал и проглотил еще кусок. — Чего мне не хватает, так это времени. Времени доставить нужных свидетелей в суд. И еще больше времени — провести кое-какие расследования.

— Но что будешь делать, если судья не даст тебе этого времени? — спросила она.

— Тогда, вероятней всего, я проиграю этот процесс, — ответил я.

По крайней мере, хоть Джулиан Трент будет доволен.

Глава 18

Как я и ожидал, в четверг утром, в десять ноль две, до появления присяжных в зале, судья встал и огласил свое решение. Он отклонил представление защиты о прекращении дела за недоказанностью.

— Если позволите, ваша честь, — сказал я, поднимаясь со своего места, — защита бы хотела представить список свидетелей, которых считает нужным вызвать в суд.

— И сколько же свидетелей в этом списке, мистер Мейсон? — строго осведомился судья.

— Изначально двое, ваша честь, — ответил я, беря в руки лист бумаги. — Но в зависимости от показаний этих свидетелей могут появиться и другие.

Я передал список секретарю суда, она передала его судье. Тот пробежал глазами короткий список.

— Почему эти лица не были прежде заявлены в суде как свидетели со стороны защиты, чтоб можно было вызвать их в нужный день и час? — спросил он меня.

— Ваша честь, — начал объяснять я, — информация поступила ко мне лишь вчера, только тогда я узнал, что эти два свидетеля смогут сыграть важную роль в рассмотрении дела.

— Как это понимать? — спросил он.

— Наше дело, ваша честь, — сказал я, — как детально описано в представлении со стороны защиты, поданном в свое время в суд, вернее, наше видение этого дела заключается в том, что ответчик невиновен в предъявленных ему обвинениях. Что его подставили, что он не совершал этого преступления. И вот в свете новой информации защита хотела бы подкрепить эти свои аргументы, выслушав указанных в списке свидетелей.

Я откашлялся и продолжил:

— Ваша честь, солиситор мистера Митчелла пытался связаться с этими потенциальными свидетелями весь вчерашний день и вечер. Один из них в устной форме дал понять солиситору, что у него нет ни малейшего желания или намерения выступить в суде со стороны защиты. А потому я бы просил суд обеспечить явку этих людей.

— Ну а с другим что? — спросил судья.

— Пока что нам еще не удалось связаться со вторым свидетелем, ваша честь, — ответил я. — Но У меня есть все причины полагать, что и в его случае, ответ будет таким же.

— Мистер Мейсон, — спросил судья, — вы ознакомили с этим списком сторону обвинения?

— Ознакомил, ваша честь, — ответил я. — Передал копию моему ученому другу утром, прямо перед началом заседания.

Судья осведомился у стороны обвинения, так ли это.

— Ваша честь, — несколько желчно ответил ему Королевский адвокат, — сторона обвинения не Имеет ничего против вызова в суд обоих этих свидетелей, если их показания помогут правосудию свершиться. Судя по всему, сторона защиты не смогла или не успела должным образом подготовиться к процессу. И дальнейшее промедление нами не приветствуется.

Иными словами, подумал я, мы не возражаем, и одновременно — да, все же возражаем. Все, что угодно, лишь бы помешать противной стороне.

Но судья, да благослови его господь, очевидно, услышал лишь первую часть выступления королевского адвоката.

— Что ж, хорошо, — сказал он. — Раз у обвинения возражений нет, разрешаю выписать повестки на вызов обоих этих лиц в суд. Однако должен предупредить вас, мистер Мейсон, если я увижу, что сторона защиты намеренно затягивает процесс, буду придерживаться более жесткой позиции. Вам это ясно?

— Абсолютно ясно, ваша честь, — ответил я.

— Удастся ли доставить этих свидетелей в суд, чтоб выслушать их на сегодняшнем дневном заседании? — спросил судья.

— Ваша честь! — Обвинитель резко вскочил на ноги. Стороне обвинения необходимо больше времени, чтоб ознакомиться с тем, что представляют собой эти свидетели, и подготовиться к перекрестному допросу.

Именно на это я и надеялся, поскольку сам еще не был готов к работе с этими свидетелями. Во всяком случае, пока. Нужно выиграть время.

— К завтрашнему дню будете готовы? — спросил судья у королевского адвоката.

— Мы бы предпочли понедельник, ваша честь, — ответил тот.

— Есть возражения, мистер Мейсон?

— Нет, ваша честь, — ответил я, изо всех сил стараясь стереть торжествующую ухмылку с губ. — Возражений не имею.

— Вот и отлично, — заметил судья. Наверное, с нетерпением ждал выходного дня, чтоб провести его на поле для гольфа. — Заседание переносится на понедельник, на десять утра.

Прекрасно, подумал я. Как раз этого я и добивался.

Я заказал такси и в ожидании, когда машина отвезет меня в гостиницу, собирал бумаги. Я уже успел побывать в канцелярии, где получил две повестки с вызовом моих новых свидетелей в суд в понедельник, после чего передал их Брюсу Лайджену. И тот умчался, горя желанием вручить повестки лично.

Поджидая такси в вестибюле здания суда, я позвонил Никки.

— Теперь вся документация у меня уже есть, — возбужденно протараторила она. — Сегодня утром получила.

— Отлично, — сказал я. — А теперь у меня есть для тебя новое задание.

— Валяйте, выкладывайте.

— Мне нужно, чтоб ты съездила в Ньюбери и задала еще несколько вопросов, — сказал я.

— Не проблема, — ответила Никки.

Я объяснил, какая именно информация меня интересует и где ее можно получить.

— Ладно, — сказала она. — Позже перевозню. Она отключилась, и как раз в этот момент к Дверям подкатило такси.

На нем я отправился в гостиницу, дождался, Когда портье перенесет все коробки в мой номер,

затем взял новый чемодан и сложил в него кое-какую одежду. А потом на той же машине и с чемоданом отправился на вокзал в Оксфорде, где сел на скорый поезд до Лондона.

— Чего это вы тут делаете? — удивленно осведомился Артур, когда вскоре после полудня я вошел в контору.

— Слушания отложили до понедельника, — ответил я. — Может, к тому времени сэр Джеймс сможет взять дело в свои руки.

— Э-э, — задумчиво протянул Артур. — Сдается мне, он к тому времени еще не успеет разделаться с тем делом. Процесс продолжается.

— Артур, — саркастически заметил я, — я ведь плачу вам за то, чтоб вы лгали ради меня, а не мне.

— Сэр Джеймс платит мне больше, — с улыбкой ответил он.

— Это пока, — многозначительно заметил я.

У меня не было ни малейшего намерения рассказывать сэру Джеймсу Хорли о своих новых свидетелях. Совсем ни к чему, чтоб он вдруг узнал, что дело не такое уж и тухлое, что его вполне можно выиграть. Нет, придется ему на сей раз отступить в темноту кулис, а не красоваться в огнях рампы, как он привык. Я этого просто не допущу.

Я прошел к себе в кабинет, поработал какое-то время с файлами, затем позвонил Бобу, водителю из фирмы по сдаче машин напрокат. И сказал, что мне срочно необходим транспорт.

— Буду у вас через полчаса, — обещал Боб.

— Отлично, — ответил я. — Мне как раз надо сделать несколько звонков.

Сначала я позвонил отцу, на его новенький мобильный телефон — мой подарок.

— Ну, как проводишь время? Хорошо? — спросил я.

— Да вроде бы ничего, — без особого энтузиазма ответил он. — Вот только здесь одно старье собралось. — Того же возраста люди, что и ты, подумал я, однако вслух говорить не стал.

Я отправил его на морской курорт в Сидмаут, что в Дейвоне, где он поселился в гостинице «Виктория». Там он мог разгуливать по пляжу весь день, вволю дышать здоровым свежим воздухом. Там, надеялся я, Джулиан Трент не станет его искать.

Затем я позвонил в «Уэзербис», компанию, организовывавшую скачки в Британии, ту самую компанию, которая выплачивала Скоту Барлоу зарплату и премии, что значились в его банковских счетах. Только на сей раз мне нужна была совсем другая информация, и они были очень любезны и ответили на все мои вопросы.

И еще я позвонил Элеонор и оставил ей сообщение на мобильном телефоне.

Из гостиницы в Оксфорде она выехала рано утром, чтоб поспеть к началу работы в Лэмбурне. Впрочем, не настолько рано, чтоб мы с ней не успели заняться любовью, повторить достижения вчерашнего дня.

Она перезвонила мне на мобильный, как только Боб отъехал от дверей конторы.

— Я уговорил судью и выкроил немного времени, — сказал я ей. — И свидетелей вызовут.

— Молодец, хорошая работа! — обрадовалась она.

— Я сейчас в Лондоне, — сказал я. — Судья отложил слушания до понедельника. Уже побывал в конторе, теперь еду в Барнс, разгребать весь этот бардак. Ну и, наверное, останусь там ночевать.

— В таком случае я в Оксфорд не поеду, — Со смехом заметила она.

— Нет никакого смысла, — согласился я. — Раньше чем в воскресенье вечером я туда не вернусь.

— В воскресенье вечером! — воскликнула она. — Так, выходит, мы до этого времени не увидимся?

— Ты всегда можешь приехать в Лондон, — сказал я.

— У меня опять дежурство.

— Похоже, у других ваших врачей дежурств не бывает?

— Да нет, только сегодня вечером, — сказала она. — Так что смогу приехать завтра.

— У меня на завтра кое-какие планы, — сказал я. — А после, уже к вечеру, собирался заскочить к тебе в Лэмбурн. Если ты, конечно, не против.

— Наоборот, за!

Состояние, в котором пребывала моя квартира после налета, оказалось даже хуже, чем я помнил. Продукты из холодильника, которые Трент разбросал по всей кухне, начали издавать неприятный запах. Всю эту майскую неделю погода стояла теплая, солнечные лучи врывались через высокие окна в непроветриваемое пространство кухни. Короче, здесь воняло тухлятиной.

Я очень сочувствовал соседям, проживавшим этажом ниже, что почти неделю им пришлось терпеть все это безобразие. Немного утешала лишь мысль о том, что запахи поднимаются вверх, как нагретый воздух.

Я распахнул все окна настежь проветрить помещение, ворвался свежий ветерок. Дышать стало легче и приятнее. Затем я нашел в «Желтых страницах» телефон специальной службы по уборке домов квартир. Позвонил им и обещал щедрое вознаграждение за то, чтобы срочно приехали и навели порядок. Без проблем, ответили они, и назвали свою цену— Очень высокую цену.

В ожидании их приезда я израсходовал целый баллон освежителя воздуха, который нашел нетронутым под кухонной раковиной. Запах лаванды был призван закамуфлировать вонь гниющей рыбы и прокисшего молока, но явно проиграл в этой неравной схватке.

Но вот прибыла команда «чистильщиков» из четырех человек. Похоже, их ничуть не смутил царивший в квартире хаос, хотя, на мой взгляд, все выглядело чудовищно.

— Что, тинейджеры погуляли? — со всей серьезностью осведомился один из них.

— Нет, — ответил я. — Имел место акт вандализма.

— Один черт, — усмехнулся уборщик. — А теперь скажите, вам что-нибудь нужно из этого хлама? — И он выразительно взмахнул рукой.

— Просто не выбрасывайте ничего, что выглядит целым, — ответил я. — И еще сохраните бумаги, в каком бы состоянии они ни пребывали.

— Будет сделано, — ответил он. Дал указания своим коллегам, и они принялись за работу.

Меня изумило, с какой быстротой все исправлялось и становилось на свои места. Двое парней орудовали швабрами, тряпками и щетками, другие Двое убирали разбитые и сломанные предметы, в числе и мебель, выносили из дома и складывали ее в багажный отсек своего фургона.

вот через несколько часов жилище мое изменилось до неузнаваемости. Большую часть мебели вынесли, ковры и дорожки вычистили. Кухня из помойки, угрожающей здоровью, превратилась в блистающую хромированной сталью комнату с начищенным до блеска полом. Нет, залатать трещины в мраморных покрытиях столешниц им, конечно, не удалось, но все остальное было выполнено просто безукоризненно.

— Ну, вот и славно, — заметил бригадир. — Не так уж и страшно было. Ни крыс, ни тараканов, ни прочей нечисти. И человеческих останков — тоже.

— Человеческих останков? — изумился я.

— Самое мерзкое дело, — сказал он. — Нас часто вызывают прибирать в доме, где скончался какой-нибудь одинокий старик. И никто не замечал этого до тех пор, пока не начинало вонять.

Я передернулся.

— Да, нелегкая у вас работенка.

— Зато деньги хорошие, — улыбнулся он.

— Ах да, — спохватился я. — Бы случайно не находили мою чековую книжку?

— Все ваши бумаги здесь. — Он указал на две объемистые картонные коробки на полу. Как ни странно, но чековая книжка сохранилась, лишь была немного забрызгана красным вином.

И вот я выписал чек на заранее обговоренную и весьма щедрую сумму, и они уехали, увозя большую часть моего испорченного имущества на муниципальную свалку.

Какое-то время я бесцельно бродил по дому, рассматривая, что осталось. Надо сказать, что осталось на удивление мало. В каждой из комнат уборщики поставили по картонной коробке, в которую сложили все, что не сломано. Коробка в спальне хранила лишь несколько безделушек да флакончиков от старых духов, которые стояли на туалетном столике Анжелы, Сам туалетный столик, если не считать встроенного шкафа, остался единственным сохранившимся здесь предметом обстановки, и то только потому, что я категорически не разрешил его выбрасывать. Вовремя заметил из окна, как уборщики грузят его в фургон, и попросил вернуть в дом.

Каждое утро Анжела часами просиживала перед теперь сломанным трехстворчатым зеркалом, сушила волосы, наносила и поправляла макияж. Она очень любила этот туалетный столик, и мне было просто невыносимо видеть, как его увозят. Вот он и остался, пусть с разбитым зеркалом и одной сломанной резной ножкой.

Кровать мою увезли: Джулиан Трент исполосовал ножом в ленточки не только весь матрас, но и основание под ним. Из гостиной вывезли практически все. Уцелели лишь пара деревянных стульев и еще один металлический стул с кухни. Однако я все же сохранил антикварный обеденный стол в надежде, что какой-нибудь умелец-краснодеревщик сумеет хоть как-то заделать сотни глубоких царапин на полированной столешнице. Я также спас от свалки свой письменный стол, возможно, все тот же краснодеревщик заменит зеленое сукно, которым была выстлана его поверхность, — теперь оно свисало рваными скрученными лентами, а края кожаной обивки загибались вверх, точно мелкие волны на море.

Нет, не зря я все-таки приехал в Барнс. Дело того стоило. Я не только привел в порядо свое разоренное жилище. Ненависть и презрение к этому подонку, Джулиану Тренту, усилились троекратно. Я горел жаждой отмщения, я твердо вознамерился воздать ему по заслугам.

Однако оставаться на ночь здесь я не собирался, просто не на чем было спать, кроме как на полу, а меня совсем не грела эта перспектива. И вот около шести я вызвал такси и отправился в «Новотелъ» в западном Лондоне, где снял номер с видом на эстакаду Хаммерсмит.

Какое-то время я лежал на постели, бездумно глядя в окно, в небе то и дело проплывали самолеты, заходящие на посадку в лондонском аэропорту Хитроу. Они пролетали через каждую минуту или около того, непрерывный поток, безостановочный конвейер, и в каждом таком узком серебристом тюбике размещались сотни людей, которые жили своей жизнью, куда-то стремились, у каждого была семья и друзья. То были чьи-то жены и мужья, родители и дети, любовники и поклонники.

И тут вдруг я подумал, что за полетом этих птиц из алюминия могут наблюдать еще несколько пар глаз. Кое-кто из моих бывших клиентов, а также тех, кого я преследовал по закону, выступая в суде на стороне обвинения, проживали сейчас за казенный счет в тюрьме Вормвуд-Скрабе, что разместилась через дорогу, прямо против моей гостиницы.

Я-то, по крайней мере, если б вдруг захотел, мог бы лететь сейчас в одном из таких самолетов, подлетать к Лондону или направляться куда-нибудь на отдых, в любое место на планете, которое мне понравится. Отнимать у человека свободу, отправлять его в тюрьму… это означало лишать его самоуважения, чувства собственного достоинства, но главное — лишать свободы выбора. Выбора отправиться куда и когда ему заблагорассудится, елать по прибытии что душе угодно. Потерять все это — вот цена за неправедные поступки, за то, что попался, влип.

Я любовался самолетами, для которых не существовало границ, и во мне крепло желание освободить Стива Митчелла, не дать ему провести остаток жизни, наблюдая, как мимо зарешеченных окон его камеры проплывает манящий разнообразием мир.

Боб в серебристом «Мерседесе» подъехал за мной в пятницу, ровно в восемь тридцать утра, и мы отправились на север, из Хаммерсмита к Голдес-Грин.

Подъехали к дому под номером 845, что на Финчли-роуд, где нас уже ждал Джозеф Хыоз. Я был не слишком уверен, что он окажется здесь. Во-первых, потому, что мне пришлось оставить ему сообщение через соседа, который подошел к платному телефону-автомату, установленному в коридоре. И, во-вторых, потому, что сомневался, что Джозеф готов мне помочь. Но, к счастью, все эти мои страхи оказались необоснованными. Увидев машину, он быстро перебежал улицу и уселся на заднее сиденье.

— Доброе утро, Джозеф, — сказал я, обернувшись и изобразив самую веселую из улыбок.

Он же все время настороженно озирался, вертел головой из стороны в сторону. Как хорошо мне был знаком этот испуганный, затравленный взгляд.

— Доброе, — ответил он, только когда машина отъехала. Еще несколько раз обернулся, посмотрел через заднее стекло и наконец немного успокоился и уселся нормально.

— Это Боб, — я кивком указал на водителя. — Боб точно на нашей стороне. — Боб как-то странно покосился на меня, но комментировать мое высказывание не стал.

— Куда теперь? — спросил он.

— В Хендон, — ответил я.

Джорджа Барнета мы подобрали на автобусной остановке вблизи Хендона, как он просил. Он не хотел, чтоб я подъезжал за ним к дому: вдруг кто-то следит. И он тоже несколько раз огляделся по сторонам перед тем, как забраться в машину.

Я познакомил его с Бобом и Джозефом.

— Теперь куда? — осведомился Боб.

— Вейбридж, — ответил я.

Джозеф заметно напрягся. Ему это не понравилось, и чем ближе мы подъезжали к Вейбриджу, тем больше он волновался.

— Вот что, Джозеф, — спокойно произнес я. — Мне всего-то и надо, чтоб вы указали мне, куда именно вам велели подойти и сказать солиситору, чтоб тот занялся членами жюри присяжных на первом процессе над Трентом. Мы увидим это место и просто проедем мимо. Я вовсе не собираюсь вести вас туда.

Он что-то пробормотал на тему того, что лучше б вообще со мной не связывался. Страх, который вселили в него Джулиан Трент и его союзники, побороть было сложно. Я это понимал, на протяжении нескольких недель испытывая тот же животный, всепоглощающий страх.

По мере того, как мы медленно продвигались по Хай-стрит, Джозеф все ниже сползал на сиденье — до тех пор, пока не оказался почти на полу машины.

— Здесь, — тихо выдохнул он, указывая куда-то чуть выше китайского ресторанчика, торговавшего навынос. На втором этаже, на стеклах трех окон подряд, была краской выведена надпись:

«КОЛСТОН И БЛЭК, СОЛИСИТОРЫ НА СЛУЖБЕ ЗАКОНА».

Боб припарковал «Мерседес» на боковой улочке, потом помог мне выбраться из салона вместе с костылями. Я захлопнул за собой дверцу и попросил Боба сделать все, чтоб оставшиеся в машине пассажиры не распсиховались и не разбежались в мое отсутствие. Я также попросил его проследить за тем, чтоб ровно через три минуты Джозеф вышел из машины, подошел к углу улицы и ждал бы моего сигнала — я должен был махнуть ему рукой из окна. И вот я зашагал к Хай-стрит и медленно поднялся по ступеням в контору Колстона и Блэка, солиситоров, стоявших на страже закона.

В маленькой приемной сидела за столом светлого дерева женщина средних лет в серой юбке и плотно облегающем бордовом свитере.

— Чем могу помочь? — осведомилась она, как только я распахнул дверь.

— Скажите, пожалуйста, мистер Колстон или мистер Блэк у себя?

— Жаль вас огорчать, но оба умерли, — с улыбкой ответила она.

— Умерли?

— Ухте довольно давно, — на губах ее по-прежнему играла улыбка. Очевидно, то была одна из ее старых расхожих шуток, но ей до сих пор доставляло удовольствие встречать новых клиентов именно этими словами. — Мистер Гамильтон — наш единственный на фирме солиситор. А я его секретарь. Желаете его видеть?

— Да, пожалуйста, — ответил я. — Если можно.

— Несчастный случай, да? — Она кивком указала на костыли. — Иск о нанесении телесных повреждений?

— Ну, нечто в этом роде, — ответил я.

— Как доложить? — спросила она. Поднялась и направилась к двери за спиной.

— Трент, — отчетливо произнес я. — Джулиан Трент.

Слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Дамочка едва не хлопнулась в обморок на пороге кабинета шефа, красиво одетого джентльмена, восседавшего за большим письменным столом.

— Патрик, — выдавила женщина. — Этот человек говорит, он Джулиан Трент.

Патрик Гамильтон слегка сощурил глаза, но в остальном ничто не выдавало его волнения.

— Все в порядке, Одри, — сказал мистер Гамильтон. — Никакой это не Джулиан Трент. Джулиану чуть больше двадцати. — Он перевел взгляд с секретарши на меня. — Кто вы такой? И что вам от меня надо?..

— Расскажите мне все, что знаете о Джулиане Тренте, — сказал я ему. Подошел к столу и уселся в кресло прямо перед ним.

— С какого такого перепугу? Я не обязан.

— В противном случае, — сказал я, — прямиком отсюда отправлюсь в Общество юристов[17] и доложу, что вы являетесь пособником известного правонарушителя, покрываете его грязные делишки. Могу также рассказать им, какую роль вы сыграли в том, чтоб снять с Джулиана Трента обвинение в покушении на убийство.

— Не сможете, — пробормотал он. — У вас нет никаких доказательств.

— А вот тут вы ошибаетесь, дорогой мой, — сказал я. — Полагаю, слышали о человеке по имени Джозеф Хыоз?

Он немного побледнел, Я поднялся и подошел к окну. Боб и Джозеф стояли на углу, на противоположной стороне улицы.

— Хотите, я попрошу его подняться и опознать вас? — спросил я Гамильтона.

Он тоже встал и подошел к окну. А потом снова тяжело опустился в кресло. Я махнул рукой Бобу.

— Итак, мистер Гамильтон, — начал я, — что вам известно о Джулиане Тренте?

Я просидел в офисе Патрика Гамильтона минут сорок пять, выслушивая очередную прискорбную историю о том, как жажда наживы уродует человека. Как обычно бывает в подобных случаях, шанс быстро сколотить лишний фунт действует безотказно, подобно морковке, подвешенной под самым носом осла. Нет, вначале его попросили о какой-то мелочи. Сущем пустяке. Просто забрать заявление от одного человека, который не задавал лишних вопросов, а затем заверить его у нотариуса как письменное показание, данное под присягой. Потом последовали новые просьбы — к примеру, посетить Высокий суд и, если возникнет такая необходимость, совершить лжесвидетельство с целью убедить судей, задействованных в пересмотре дела, в истинности этих самых показаний. Никакого риска, твердил ему настойчивый визитер. Джозеф Хьюз никогда ничего никому не скажет, он это гарантирует. К счастью для Гамильтона, давать показания необходимости не было, так что с чисто технической точки зрения он был чист. Так оно и шло, до следующего раза.

Я показал ему снимок моего дома.

— Вот что происходит с теми, кто не сдается и ведет борьбу, — сказал я. — Так будет до тех пор, пока мы не объединим свои усилия.

Я показал ему еще один снимок, и прежде самоуверенный Гамильтон так и сник, сжался прямо у меня на глазах. И мне не понадобилось спрашивать, изображен ли на снимке его визитер. И без того было ясно.

Я поднялся.

— И последний вопрос. Почему именно вы? — спросил его я.

Ответа я не ожидал, но то, что он сказал, было крайне важно.

— Я работал солиситором на семью Трентов на протяжении многих лет, — начал он. — Составлял для них завещания, оформлял недвижимость в собственность. Относительно недавно Майкл и Барбара Трент переехали в Волтон-на-Темзе, но раньше жили здесь, в, Вейбридже.

— Так приходил к вам вовсе не отец Джулиана Трента? — спросил я.

— Нет. То был его крестный отец.

Глава 19

Я пригласил Джозефа Хьюза и Джорджа Барне-та на ленч в ресторан при гостинице «Раннимид», окна которого выходили на Темзу. Вскоре к нам присоединилась Никки Пейн, помощница солиситора из фирмы Брюса. Я долго и с большим тщанием выбирал место сбора. Хотелось, чтоб остановка была мирная, успокаивающая, не вызывающая никаких стрессов. Потому как мне нужно было рассказать кое-что Джозефу и Джорджу, поведать о своих недавних открытиях, а потом попросить их о помощи.

И вот все мы четверо уселись за столик у окна: Никки рядом со мной, Джозеф и Джордж напротив. Поболтали о разных пустяках, в том числе и о погоде, наблюдая за тем, как проплывают по реке прогулочные катера, улыбались, глядя, как утка выстраивает, а потом ведет свой большой выводок вдоль береговой линии. Все немного расслабились, успокоились, а бокал холодного «Шабли» привел моих гостей в хорошее расположение духа.

И вот, съев ленч, который принесли из буфета, мы перешли к кофе, и я начал рассказывать им об убийстве Скота Барлоу. О том, как по обвинению в этом убийстве был арестован Стив Митчелл и как сейчас проходит процесс по его делу в суде Короны в Оксфорде.

— Да, читал об этом в газетах, — закивал Джордж. — Вроде бы получается, нет особых сомнений, что именно он совершил это, если, конечно, верить написанному.

— Никогда не верьте тому, что пишут в газетах, — серьезно заметил я. — Лично у меня нет ни малейшего сомнения, что Стив Митчелл невиновен. Его подставили.

И Джозерф, и Джордж взирали на меня с выражением крайнего недоверия. Так смотрят люди на какого-нибудь политика, с пеной у рта уверяющего, что он успешно решает проблемы наркомании и нелегальной иммиграции.

— Да, это правда, — сказал я. — И, по моему мнению, подставил его вот этот человек. — Я выложил на стол копию снимка, который показывал Патрику Гамильтону.

Впечатление он произвел. Джозеф и Джордж так и отпрянули, словно человек мог выпрыгнуть из фотографии и наброситься на них. Джозеф даже задышал как-то странно, прерывисто и часто, и я испугался, что он вот-вот потеряет сознание прямо тут, за столом. А Джордж сидел прямо, стиснув зубы, не отрывая взгляда от мужчины на снимке.

— Все в порядке, друзья мои, все нормально, — пытался успокоить их я. — Его здесь нет. И он понятия не имеет, где мы сейчас. И что я знаком с вами, тоже не знает.

Но все эти мои уверения толку не возымели. Собеседники мои по-прежнему смотрели испуганно.

— С вашей помощью, — добавил я, — я засажу этого типа за решетку, и уж оттуда ему до вас не добраться.

— Джулиан Трент тоже был за решеткой, — пробормотал Джозеф. — Но… — Тут он осекся, видимо вспомнив, что именно благодаря ему Трент вышел на свободу. — Кто сказал, что он нас оттуда никогда не достанет? Где гарантии?

— Лично я согласен с Джозефом, — озабоченно хмурясь, заметил Джордж. — Джулиан Трент повторит тот же фокус, его отпустят, и что тогда будет с нами?

И я понял, что сейчас их потеряю.

— Прежде позвольте объяснить, что именно я собираюсь сделать, — сказал я. — А уж потом решайте, сможете помочь мне или нет. И еще, Я собираюсь найти и вывести на чистую воду этого типа вне зависимости от того, станете вы помогать мне или нет. Конечно, с вашей поддержкой будет легче.

И вот мы с Никки рассказали им все, что удалось узнать.

— Но зачем вам мы? — спросил Джозеф. — Почему просто не пойти в полицию со всеми этими данными? Пусть они им и займутся.

— Пойти, конечно, можно, — сказал я. — Но, во-первых, на то, чтоб расследовать это дело, у полиции уйдут годы, и, пока они будут этим заниматься, Стива Митчелла обвинят в убийстве и приговорят. Ну и, во-вторых, как вам обоим хорошо известно, гораздо проще оправдать человека на первом процессе, нежели дожидаться потом пересмотра дела.

— И что же вы собираетесь делать? — спросил Джордж.

Я рассказал им.

Мне пришлось довериться этим людям, и я попросил их, в том числе и Никки, никому и ни при каких обстоятельствах не говорить о моих планах. А потому я рассказал им много, но не все. Я подумывал о том, чтоб показать им и другие снимки полного разгрома моей квартиры, которые лежали в кармане пиджака. Но потом отказался от этой мысли. Ведь тогда Джозеф и Джордж поймут, что я оказался в той же ситуации, что и они. И еще не хотелось, чтоб Никки узнала неудобную правду: что мне угрожали, требовали, чтоб я повлиял на исход процесса. Ведь если это произойдет, положение обязывает ее рассказать обо всем этом суду или же Брюсу, своему непосредственному начальнику. И мне вовсе не хотелось связывать ее какими-то излишними обязательствами передо мной и совершать поступки, противоречащие закону.

И вот наконец я закончил, и какое-то время все сидели молча, переваривая информацию. Первым нарушил молчание Джордж.

— Так вы действительно думаете, что это сработает? — спросил он.

— Во всяком случае, попытаться стоит, — ответил я. — Думаю, все получится, если вы двое исполните свои роли.

— Ну, не знаю, — протянул Джозеф. К нему вновь вернулись страх и неуверенность. — Я должен думать о Бриджит и Рори.

— Ладно, я в игре, — с улыбкой сказал Джордж. — Очень уж хочется увидеть, какая у него будет рожа, когда…

— Вот и прекрасно, — вставая, сказал я. — Пошли. Вернее, поехали. Хочу показать вам кое-что.

Боб отвез нас примерно на полмили от ресторана, к дальнему концу лужайки Раннимид, и остался ждать в машине, пока все мы отправились на прогулку. Стоял ясный весенний день, сияло солнце, но в воздухе чувствовался холодок, особенно на открытом пространстве. Лужайка была почти безлюдна, и мы довольно быстро прошли по траве несколько сот ярдов, пока не оказались перед небольшим округлым сооружением в классическом стиле, что было возведено на постаменте у подножия холма Купера.

Я не случайно пригласил своих гостей на ленч в Раннимид. Именно здесь 15 июня 1215 года короля Иоанна Безземельного заставили подписать Великую хартию вольностей. Хартия эта легла в основу английской конституционной практики и законодательства, именно в ней были прописаны права быть судимыми равными себе, а именно — судом присяжных.

Мемориал в честь подписания Великой хартии был построен в 1957 году на добровольные пожертвования свыше девяти тысяч адвокатов, членов Ассоциации американских юристов — в знак признательности этому важнейшему из древних документов, позволившему создать законодательство не только нашей стране, но и всей западной цивилизации. Сам мемориал был прост по конструкции и состоял из восьми изящных колонн, поддерживающих невысокий двухступенчатый купол футов пятнадцати или около того в диаметре. Под куполом, в самом центре мемориала, высилась простая семифутовая колонна из британского гранита, на которой была выбита надпись: «В ПАМЯТЬ О ВЕЛИКОЙ ХАРТИИ ВОЛЬНОСТЕЙ, СИМВОЛЕ СВОБОДЫ В РАМКАХ ЗАКОНА».

Каждый юрист, не исключая и меня, знал, что большинство статей тех законов были далеки от совершенства, часть впоследствии исключили, часть заменили новыми. Однако в судах Великобритании до сих пор опирались на четыре основополагающие статьи, они просуществовали вот уже восемьсот лет, а были приняты и подписаны именно здесь королем Иоанном Безземельным. Одна из этих статей относится к свободе Церкви от государства, или вмешательства Короны. Вторая — к старым свободам и традициям города Лондона и других городов. И, наконец, последние две статьи — к свободе личности. В переводе с оригинала, то есть с латыни, где под словом «Мы» имеется в виду «Корона», они звучат примерно так:

«Ни один свободный человек не может быть схвачен, помещен в тюрьму, лишен имущества или объявлен вне закона или же подвергнуться каким-либо иным видам насилия; не можем Мы ни проклясть его, ни посадить в тюрьму, за исключением тех случаев, когда того требует закон. И он может быть судим равными себе или по законам земли, на которой ответ».

И ниже:

«Никого не можем лишить его прав или правосудия».

Эти четыре статьи обеспечивают нам свободы, которые большинство из нас воспринимает как должное. И только когда возникают вдруг люди, подобные Джулиану Тренту или его крестному отцу, когда они нарушают эти законы, мы вдруг понимаем, что это означает, когда человека лишают прав без суда и следствия, когда его подвергают насилию и отбирают у него имущество, не считаясь с законами страны и общества.

По дороге к мемориалу я рассказал своим спутникам о той памятной встрече, что произошла здесь давным-давно. Пояснил, что именно здесь, на этом месте, собрались английские бароны и король Иоанн, и как они принудили его подписаться под этим документом, лишавшим его автократии, полной безраздельной власти над своими подданными. И как, в свою очередь, бароны вместе с королем договорились править по законам и обеспечивать основные свободы своим подданным.

И вот я привалился спиной к гранитной колонне, на которой была выбита эта священная для меня надпись.

— Так вы поможете мне? — спросил я Джозефа. — Поможете добиться правосудия, защитить наши свободы и права по закону?

— Да, — ответил он, глядя мне прямо в глаза. — Помогу.

Боб отправился в северный Лондон, развозить Джозефа и Джорджа по домам, а Никки повезла меня на железнодорожный вокзал в Слоу.

— Мистер Мейсон? — спросила она по дороге. — Да?

— А то, что вы делаете, абсолютно законно? Какое-то время я молчал. Потом ответил:

— Не уверен. В Англии, насколько мне известно, нет закона, обязывающего сообщать в полицию о преступлении, в том случае, конечно, если вы не стоите сложа руки и смотрите, как оно совершается. И вмешательство полиции могло бы спасти ситуацию. То же относится и к украденному имуществу, а также к проявлениям терроризма. Закон не обязывает рядовых членов общества сообщать о поступках других людей лишь на том основании, что поступки эти незаконны и гражданам это известно. — Она сидела молча, целиком сосредоточившись на вождении и, по всей видимости, пытаясь осмыслить услышанное. — Я ответил на твой вопрос?

— Да, — сказала она. — Мне все ясно.

— Что, возникли проблемы? — спросил я.

— Нет, — не слишком уверенно ответила она. — Не думаю. Просто не хотелось бы… вляпаться в неприятности.

— Все будет нормально, обещаю, — сказал я. Ведь это мне, а вовсе не ей грозили неприятности за то, что не сообщил суду об угрозах и попытках оказать на меня давление.

Она высадила меня у станции и, уже отъезжая, махнула на прощание рукой. Интересно, подумал я, поедет ли она к Брюсу рассказать ему обо всем. Взглянул на часы. Уже четверть пятого, сегодня пятница, а слушания возобновятся в понедельник в десять утра. Даже если сейчас она звонит Брюсу, остановит ли это меня? Возможно. Но рискнуть все равно стоит. Я не мог не рассказать о своих планах Никки. Мне все еще была нужна ее помощь.

Я ждал на платформе поезда, и тут зазвонил мобильник.

— Алло? — ответил я.

— Нарываешься? Что еще нужно с тобой сделать, чтоб ты исполнил приказ? — прозвучал знакомый шепоток.

— Да у тебя воображения не хватит! — рявкнул я в ответ и отключился.

Наверное, он так и не понял, насколько напугали меня прежние его выходки. Да я до сих пор его боялся.

И позвонил Элеонор.

— Свободна сегодня вечером?

— Весь уик-энд, — радостно сообщила она.

— Вот и отлично, — сказал я. — Тогда начинай собирать сумку прямо сейчас. Сложи все самое необходимое, без чего не мыслишь своего существования, поезжай на станцию Ньюбери и жди меня там.

— Джеффри, — голос ее опять звучал встрево-женно. — Ты меня пугаешь.

— Элеонор, прошу тебя, — сказал я, — делай, что тебе говорят, и живо! Уезжай от своей больницы и дома как можно дальше, потом позвони мне. — Надо действовать и соображать быстро. — Ты сейчас у себя или в больнице?

— Дома, — ответила она.

— С тобой есть кто-то еще?

— Нет. Но несколько наших еще остались в больнице.

— Позвони им, — сказал я. — Попроси, пусть придут к тебе и побудут, пока ты не соберешься. Попроси кого-нибудь подогнать машину прямо к дверям, а потом садись и уезжай. Давай! Быстро!

— Хорошо, — ответила она. — Уже бегу. — Видно, я нагнал на нее страху, голос звучал нервно.

— И смотри, убедись, что за тобой никто не едет, — добавил я. — Покружи пару раз вокруг больницы, остановись несколько раз и посмотри, не остановилась ли позади другая машина.

— Хорошо, — упавшим голосом сказала она.

— Я буду в Ньюбери через сорок пять минут, — сказал я. — Так что быстренько соберись и двигай. И избегай безлюдных переулков. Только по главным дорогам.

— Ладно, — пробормотала она. — Я все поняла. Умница девочка, подумал я.

Я сидел в поезде, нервно ерзал на сиденье, потом позвонила Элеонор и сказала, что благополучно выбралась из Ньюбери и едет сейчас по автомагистрали М4, то есть к востоку от города, и находится между тринадцатой и четырнадцатой развязками.

— За тобой кто-нибудь едет? — спросил я.

— Да вроде бы нет, не видно, — ответила Элеонор.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда встретимся на станции Ньюбери.

— Хорошо, — ответила она. — Там два выхода. Выходи со стороны платформы, там, где сойдешь с поезда. Я скоро буду.

Она подкатила к красному кирпичному зданию станции как раз в тот момент, когда я неуклюже протискивался в узкие двери со своим чемоданом и костылями. Бросил чемодан на заднее сиденье ее машины, сам уселся впереди, рядом с ней. Элеонор наклонилась и поцеловала меня в щеку.

— Куда едем? — спросила она.

— В Оксфорд, — ответил я.

Вот одно из преимуществ поселиться в гостинице, перестроенной из бывшей тюрьмы. В номер так же трудно вломиться, как некогда было трудно, даже невозможно, выйти из него. В моем номере безопасно, так что вполне можно провести здесь весь уик-энд, особенно если запереть дверь бывшей камеры на замок изнутри.

Я заставил Элеонор дважды проехать по кругу на пересечении А34 с М4 на тот случай, если за нами хвост. Но никакого хвоста не заметил.

— Ты что же, серьезно думаешь, что кто-то мог приехать в Лэмбурн и искать меня? — спросила Элеонор.

— Да, — ответил я. — Думаю, эти люди ни перед чем не остановятся. И дело тут больше не в Стиве Митчелле, теперь они спасают свои шкуры, стараются сделать все, чтоб не сесть за убийство Скота Барлоу. Стоит убить одного человека, и дальше убивать становится гораздо проще.

Некогда в этом меня пытался убедить один из хладнокровных убийц, мой клиент, заслуженно получивший пожизненное за целую серию жестоких убийств. Уверял, что, прикончив первую пару, он дальше убивал легко и просто — «все равно, что паука раздавить».

Мы подъехали к гостинице. И тут у Элеонор зазвонил мобильный.

— Алло? — ответила она, нажав на кнопку. Потом слушала несколько секунд. — Погоди минутку, Сьюзи, — прикрыв ладонью микрофон, она обернулась ко мне. — Это Сьюзи, одна из врачей нашей больницы. Заходил какой-то молодой человек, искал меня, назвался моим младшим братом.

— У тебя есть брат? — спросил я.

— Нет, я единственный ребенок в семье.

— А этот молодой человек знает, что Сьюзи сейчас тебе звонит?

Элеонор заговорила с коллегой снова, задала подсказанный много вопрос, выслушала ответ.

— Нет, — сказала она. — Это молодой человек спросил, как пройти ко мне в комнату. Сидит сейчас там и ждет. А Сьюзи внизу.

— Дай я поговорю с ней.

Элеонор снова заговорила с подругой, потом передала телефон мне. А я, в свою очередь, сунул ей свой телефон и сказал:

— Звони в полицию. Скажешь, что в дом ворвался грабитель или насильник и что там сидит девушка, одна. — Получив такой вызов, они примчатся за считанные секунды с воющими сиренами.

— Сьюзи, — сказал я в трубку, — это Джеффри Мейсон. Я друг Элеонор.

— Да знаю я, знаю, — хихикнула она в ответ. — Вот уже несколько недель она только о вас и говорит.

— Вы там одна? — спросил я. И смех ее сразу стих.

— Да, — ответила она. — В доме никого, только тот парень наверху. Все остальные наши собрались в паб, а мне с ними идти не хотелось.

— Ситуация очень серьезная, Сьюзи, — сказал я. — Не хочу сильно пугать вас, но этот молодой человек — никакой не брат Элеонор. У нее вообще нет братьев. И я боюсь, он может быть очень опасен.

На том конце линии повисло напряженное молчание.

— Элеонор уже вызывает полицию, — сказал я.

— О господи! — воскликнула девушка дрожащим голосом.

— Вот что, Сьюзи, — спокойно и убежденно заговорил я, не желая, чтоб она окончательно впадала в панику, — поскольку он спрашивал Элеонор, пойдите и скажите ему, что она сегодня будет ночевать у своего друга в Лондоне. Может, тогда он уйдет.

— Я туда не пойду. — В голосе ее слышался страх.

— Ладно, нет так нет, — сказал я. — Тогда убедитесь, что сможете выбраться из дома так, чтоб он вас не видел, и бегите. Бегите прямо в паб и оставайтесь там, с людьми.

— Хорошо, — быстро ответила она. — Уже бегу.

— Давайте. Но только быстро и тихо. Вы по мобильному телефону сейчас говорите?

— Да.

— Тогда продолжайте говорить со мной до тех пор, пока не выберетесь из дома. Вперед!

Я слышал ее учащенное дыхание. Потом — скрип открываемой двери, затем — как она захлопнула ее за собой.

— Вот гадство, — пробормотала она в адрес всего мира в целом.

— Да тише вы! — прошипел я в телефон. Впрочем, не думаю, что она меня слышала.

Затем послышалось легкое похрустывание — это она бежала по вымощенной гравием дорожке.

— Ой, мамочки! — вдруг взвизгнула она. — Он идет за мной!

— Бегите! — крикнул я.

Уговаривать ее не пришлось. Я слышал, как Сьюзи бросилась бежать сломя голову. Потом вдруг бег прекратился. Хлопнула дверца автомобиля.

— Я в машине, — задыхаясь, пробормотала Сыози. — Но забыла ключи, черт бы их побрал! — И она заплакала. — Помогите мне! — прокричала она в трубку. — О господи, только не это! Он идет по дорожке прямо ко мне!..

— Двери запереть можете? — спросил я.

— Да, — пискнула она в ответ. И я услышал щелчок, центральный замок сработал, она заперлась изнутри.

— Вот и хорошо, — успокаивающим тоном заметил я. — Клаксон у вас работает?

Я слышал, как она давит на кнопку, но гудка почему-то не было.

— Не работает, — прорыдала Сьюзи, продолжая жать на клаксон. Видно, для того, чтобы он заработал, надо было повернуть ключ зажигания.

— Где Элеонор Кларк? — услышал я голос Джулиана Трента. Звучал он приглушенно из-за запертых дверей и окон машины.

— Иди отсюда! — крикнула Сыози. — Оставь меня в покое!

Все равно что слушать радиопьесу, подумал я, — только звуки, никакого изображения. Я слышал, как Джулиан Трент яростно барабанит в окна машины, и ясно представлял эту сцену.

— Уходи, убирайся! — крикнула ему Сыози. — Я уже вызвала полицию!

— Где Элеонор? — снова спросил он.

— В Лондоне! — крикнула в ответ Сьюзи. — Со своим другом.

Молодец девочка, подумал я. Хорошо держится. Потом некоторое время было тихо, слышалось лишь учащенное дыхание.

— Сьюзи? — окликнул ее я. — Что там происходит?

— Он убежал, — ответила она. — Исчез за углом здания, там, где больница. Как думаете, он вернется или нет?

— Не знаю, — ответил я. — Но на всякий случай оставайся в машине. Мы вызвали полицию. Они уже едут. Сиди в машине, пока не появятся. — Одна надежда, подумал я, что Трент скрылся за углом здания не для того, чтоб прихватить свою знаменитую бейсбольную биту и начать прокладывать путь в машину Сьюзи.

— Кто этот тип, черт бы его побрал? — спросила она.

— Не знаю, — солгал я. — Ну, уж определенно, что не младший брат Элеонор. Может, просто какой-то маньяк, преследующий женщин.

— О господи! — повторила она, но прежнего страха и напряжения в голосе не было. — Ведь он мог меня изнасиловать.

— Нет, Сьюзи, — спокойно и уверенно ответил я. — Он не из той породы. И делать бы этого не стал. Так что успокойся, с тобой все в порядке. Опиши его полиции, и они начнут его искать. И еще попроси, пусть сходят в паб и попросят кого-нибудь из коллег побыть с тобой.

— Но мне совсем не хочется здесь торчать, — жалобно протянула она.

— Ладно, ладно, — ответил я. — Посиди еще немного. А потом делай что хочешь.

К этому времени она почти совсем успокоилась. Видимо, ветеринары народ закаленный.

— Полиция прибыла, — в голосе ее слышалось облегчение.

— Вот и прекрасно, — сказал я. — Перезвони Элеонор чуть попозже, после того, как поговоришь с ними.

— Хорошо, — ответила она. — Позвоню. — Теперь ее голос звучал вполне нормально, мне показалось даже, ее немного забавляет эта ситуация. Сказывался спад напряжения.

Я отключился и отдал мобильник Элеонор.

— Почему ты не сказал ей, что это Джулиан Трент? — с укоризной спросила она.

— Во-первых, мы на все сто процентов не уверены, что это был именно он. Пусть даже больше некому. Люди из полиции должны вскоре связаться с нами, поскольку звонила ты им с моего телефона, так что номер теперь у них имеется. И ты должна будешь назвать им свое имя.

Она кивнула.

— Если захотим, — продолжил далее я, — можем назвать им имя Трента в качестве подозреваемого. Но уж определенно не станем сообщать им, что, по моему мнению, он приехал в Лэмбурн угрожать тебе. Иначе я могу проиграть дело Митчелла.

— Нет, — со всей решимостью ответила Элеонор. — Мы этого делать не станем.

Умница девочка, снова подумал я. А потом позвонил отцу.

— Привет, — сказал он.

— Привет, пап. Ну как поживаешь? Как тебе солнечный Девон?

— Надоел до чертиков, — ответил он. — Когда можно будет поехать домой?

— Скоро, — ответил я. — Дам тебе знать. И, пожалуйста, прошу, наберись терпения и побудь там еще немного.

— Но почему? — воскликнул он. — Почему я должен торчать здесь?

Я ничего не сказал ему о Джулиане Тренте. Возможно, следовало бы, просто не хотелось его волновать. Я отнял у него привычный мир, где он жил в свое удовольствие, возясь с цветами в саду, играя в бридж с соседями. К чему забивать ему голову какими-то маньяками, орудующими бейсбольными битами?..

— Все расскажу, обязательно, прямо на следующей неделе, — обещал я. — А тем временем, может, съездишь куда-нибудь? Взять машину и прокатиться в Дартмур?..

— Я там уже был, — ответил он. — К чему переться второй раз?

Тут я окончательно сдался.

— Ну, тогда просто останься в Сидмауте еще на несколько дней, — резко заметил я.

— Не смей указывать мне, что делать! — огрызнулся он.

— Пожалуйста, папа!.. — взмолился я.

— Странный ты все же мальчик, — пробормотал он в ответ. То был вполне обычный и частый его комментарий.

— Возможно, — согласился я. — Но только очень прошу тебя, пап, останься. Это важно. Пожалуйста, сделай, как я прошу.

— Ладно, — нехотя буркнул он. — В конце концов, ты за все это платишь.

Что правда, то правда, а проживание в отеле «Виктория» в Сидмауте дешевым не назовешь. И мне пришлось сообщить ему по телефону данные моей кредитной карты, а также выслать подписанный мною факс, гарантирующий полную оплату.

Зная, что каких-то пятнадцать минут назад Джулиан Трент находился в Лэмбурне, мы с Элеонор немного расслабились. Спокойно и неспешно перенесли из ее машины в гостиницу все наши вещи, затем портье отогнал автомобиль на стоянку.

Я плотно закрыл и запер изнутри дверь в камеру и впервые за довольно долгое время почувствовал себя в безопасности. Потом позвонил дежурной в холле и попросил принести в номер бутылку красного вина и бокалы. Итак, нам с Элеонор предстояло просидеть взаперти в камере весь уикэнд, но это вовсе не означало, что мы не могли позволить себе хотя бы небольшие удовольствия и развлечения, чтоб скоротать врет.

И вот официант принес нам вино, мы заказали еще и еды. Затем я позвонил дежурной и попросил проследить за тем, чтоб нас не беспокоили и по телефону ни с кем не соединяли.

— Будет исполнено, сэр, — ответила она.

— Так расскажи мне, — попросила Элеонор спустя некоторое время. — С чего это ты вдруг решил, что мне грозит опасность от Джулиана Трента? Ведь до этого он ничего такого в мой адрес не предпринимал.

— Да с того, что нескольким свидетелям разослали повестки с требованием явиться в суд и дать показания. И теперь он точно знает, что его приказания я не выполню. Думаю, он попытается использовать тебя как еще один аргумент в этом нашем с ним споре.

— Похоже, ты прав, — кивнула она. — И что же теперь?

Я оглядел наш номер-камеру. Его создали, соединив три старые камеры, уничтожив между ними перегородки. А вот решетки на высоких окнах остались, и нам, как и прежним обитателям, это давало возможность видеть свет, но не пейзаж. К счастью, здесь выгородили место для самого современного туалета с ванной, так что выносить ведро не приходилось.

— Вот что, Элеонор, — начал я и заглянул ей прямо в глаза. — Ни один человек на свете, даже ты, никогда до конца не поймет, с какими страшными людьми нам пришлось иметь дело. Хотя теперь, думаю, ты начинаешь понимать. И существуем мы не в какой-то там телевизионной драме, где вместо крови клюквенный сок и где большинство героев ведут себя достаточно прилично. Это история шантажа и убийства, где главными героями являются по-настоящему опасные люди, готовые прихлопнуть человека как муху. — Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза. — Но я не собираюсь позволять им делать это и далее.

— Но как? — спросила она.

И я ей рассказал. Кое-что она уже знала, обо всем остальном даже не догадывалась. Я говорил больше часа, и все это время слушала она очень внимательно, не перебивая.

И лишь когда я наконец умолк, она задала мне всего один, но очень важный вопрос:

— Почему ты не хочешь обращаться в полицию?

— Потому что мне нужен еще один день в суде, — ответил я. Мне не хотелось признаваться в том, что на протяжении довольно долгого времени я подвергался угрозам и никому об этом не сказал. Я слишком дорожил своей карьерой.

И я рассказал Элеонор, что собираюсь делать в понедельник, когда в суде с утра возобновятся слушания.

— Если только мы с тобой доживем до этого понедельника, — заметила она.

Теперь уже она меня пугала. Ради разнообразия, наверное.

Глава 20

— Всем встать! — объявила секретарь суда.

Судья вошел через свою дверь, слегка поклонился всем присутствующим, занял свое место на возвышении. Все остальные тоже сели. Процесс начался.

— Мистер Мейсон, — обратился ко мне судья.

— Да, ваша честь, — поднялся я.

— Сэр Джеймс Хорли по-прежнему отсутствует? — спросил он, приподняв брови.

— Да, ваша честь, — ответил я.

— И вы, и ваш клиент согласны продолжить слушания и довести дело защиты до конца, действуя практически в одиночку?

— Да, ваша честь, — сказал я.

Стив, находившийся в стеклянной клетке, тоже кивнул в знак согласия.

— И мне нет необходимости напоминать о том, что этот факт не сможет послужить основанием для пересмотра дела? — спросил судья.

— Никакой необходимости, ваша честь, — ответил я.

Судья кивнул, словно в подтверждение этих слов, и стал перелистывать бумаги, лежащие перед ним на столе.

— Ваши свидетели присутствуют? — спросил он.

— Насколько мне известно, да, ваша честь, — ответил я. На самом деле я не выходил и не проверяд, но, судя по довольному лицу Брюса Лайджена, свидетели были на месте.

Я вообще никуда не выходил с вечера пятницы.

А в пятницу, ровно в десять тридцать вечера, в моем гостиничном номере вдруг зазвонил телефон.

— Я же сказал, ни с кем не соединять! — сняв трубку, заметил я оператору гостиницы.

— Да, мистер Мейсон, нам страшно не хотелось беспокоить вас, извините, — затараторила девушка. — Но тут звонит ваш племянник, страшно нервничает, уверяет, что ему крайне необходимо связаться с вами. Не хотелось бы огорчать вас, но он говорит, что ваш пожилой отец неудачно упал и его забрали в больницу.

— А вы подтвердили моему племяннику, что я нахожусь здесь? — спросил я.

— Конечно, — ответила она. — Так вас соединить?

— Да, пожалуйста, — сказал я. В трубке послышался щелчок, потом — еще один, но со мной так никто и не заговорил. Что неудивительно: Джулиан Трент уже получил нужную ему информацию. После этого мы с Элеонор ни разу не выходили из номера, просидели в нем весь уик-энд, даже не пошли прогуляться по маленькому тюремному дворику, размять ноги. Впрочем, мы компенсировали прогулку, физической нагрузки нам вполне хватило в постели. Еду мы заказывали только по телефону и всякий раз просили официанта убедиться, что он подходит к нашей двери один и в коридоре больше никого. Наверное, весь обслуживающий персонал гостиницы счел нас сумасшедшими; впрочем, даже если и так, вели они себя безупречно вежливо, ни разу не дав понять, какого о нас мнения.

Я позвонил Брюсу и долго обсуждал с ним проблему того, как бы безопаснее мне добраться до суда в понедельник утром. Не выдавая истинной причины своей озабоченности, я сказал, что мне не хотелось бы сталкиваться с двумя моими свидетелями до того, как их вызовут в зал заседаний. А потому мне нужен некий надежный транспорт, который мог бы доставить меня от гостиницы до здания суда. И тут Брюс выдал гениальную идею попросить одно из частных охранных агентств прислать за мной тюремный фургон. Выяснилось, что главный управляющий этой фирмы — близкий друг Брюса, ему-то и пришла в голову эта светлая мысль вместе с намерением содрать с нас за услуги весьма приличную сумму.

И вот в понедельник, ровно в девять утра, мы с Элеонор быстро, насколько позволяли мне костыли, прошли по галерее крыла «А», затем спустились вниз в лифте и оказались в вестибюле. Выходить пришлось через главную дверь гостиницы, что мы и сделали, затем преодолели еще футов шесть по тротуару и оказались в белом фургоне с затемненными стеклами, напоминающем по форме продолговатую коробку. Брюс все это время стоял на стреме. Сотрудники гостиницы наблюдали за этим спектаклем, раскрыв рты от изумления. Наверное, они приняли нас за беглых преступников, или безумцев, или и то, и другое вместе.

Нет необходимости говорить, что Джулиана Трента в этот момент нигде не было видно. И все равно — береженого бог бережет.

Тюремный фургон доставил нас прямо к зданию суда. Мы подъехали к нему с тыла, через ворота во дворе, так обычно в суды доставляют под охраной заключенных. В зал под номером один мы прошли по коридору подвального помещения, мимо камер, потом поднялись наверх. Элеонор позвонила к себе в ветеринарную больницу и предупредила, что сегодня не придет. И вот теперь она сидела в зале суда прямо позади меня, рядом с Брюсом.

— Что ж, прекрасно, — сказал судья. Кивнул судебному приставу, тот отправился за присяжными.

Пока мы их ждали, я оглядывал зал, украшенный большими портретами ныне покойных главных судей графства Оксфордшир. На стене, над тем местом, где сидел судья, красовался королевский гербовый щит с девизом: «HONI SOIT QUI MAL Y PENSE». «Горе тому, кто вынашивает злые замыслы» — то был перевод со старофранцузского, средневекового языка норманнов и династии Плантаге-нетов, правивших в ту пору Англией. Лично я переделал бы эту надпись. Как насчет: «Горе тому, кто творит зло»? По-моему, в самый раз. И куда больше соответствует этому месту.

Народу в ложе прессы набралось немало, но все же меньше, чем в самом начале, неделю назад. Интерес публики тоже немного угас, и из тридцати мест была занята лишь половина. В первом ряду, как всегда, сидели мистер и миссис Барлоу.

И вот в зал вошли пятеро мужчин и семь женщин и заняли свои места слева от меня, на скамье присяжных. Матери и отцы, братья и сестры, интеллигентные образованные люди и простые работяги — все они попали сюда волею случая. Ни в одном из них в отдельности не было ничего необычного или экстраординарного, но вместе им предстояла сложнейшая из задач — истолковать факты и решить, виновен ответчик или невиновен. Их никто никогда специально не готовил к выполнению этой задачи, у них не было инструкций, как действовать в том или ином случае. Вся наша судебная система опирается именно на такие группы людей, вершащих «правое» дело, прежде до суда ни разу не видевших друг друга, вместе принимающих исключительно важные решения по вопросам, не имеющим ничего общего с их опытом и повседневной деятельностью. Это одна из самых сильных сторон нашей системы и, одновременно, в ряде случаев — одна из слабейших, особенно на процессах, связанных с мошенничеством, где улики сложны и запутанны, недоступны пониманию простого человека.

Я всматривался в лица присяжных и наделся, что они успели хорошо отдохнуть за четыре дня. Потому как сегодня им понадобится проявить особое внимание и сосредоточенность, вникнуть в значение каждого представленного факта и прозвучавшего слова.

— Мистер Мейсон? — судья смотрел на меня со своего возвышения.

Настал мой час.

— Спасибо, ваша честь, — сказал я и поднялся. — Защита вызывает… — И тут вдруг во рту у меня пересохло, а язык стал казаться большим и неповоротливым. Я отпил глоток воды из стакана. — Защита вызывает мистера Роджера Рэдклиффа.

Роджера Рэдклиффа ввел в зал заседаний судебный пристав, указал ему, где занять место. А затем попросил назвать полное свое имя.

— Роджер Кимбл Рэдклифф, — уверенно и громко произнес свидетель.

Затем ему подали Новый Завет, попросили поднять над книгой левую руку и прочесть вслух с карточки: «Клянусь всемогущим Создателем нашим, что все, сказанное мной здесь, будет правдой, только правдой и ничем, кроме правды».

Вашими бы устами да мед пить, подумал я.

И поднялся, но, прежде чем успел что-то сказать, Рэдклифф обратился к судье.

— Ваша честь, — сказал он, — лично я понятия не имею, по какой причине меня вызвали сюда сегодня. Со Скотом Барлоу знаком не был. Хотя, конечно, знал, кто он такой. Ни разу не говорил с ним, а он не пользовался ни одной моей лошадью. Ваша честь, я человек занятой, у меня большое хозяйство, которым надо управлять. И совершенно нет времени ходить по судам.

Он стоял, выпрямив спину, и смотрел на судью с обиженным лицом человека, которому совершенно беспричинно доставили большие неудобства. Всем своим видом он давал понять судье, что лучше бы его отпустить, и немедленно, позволив вернуться к неотложным делам.

— Мистер Рэдклифф, — сказал судья, — сторона защиты имеет полное право вызвать любого свидетеля, кого считает нужным, при условии, что данные им показания будут иметь отношение к делу. О последнем пока что судить не могу, поскольку мистер Мейсон еще не задал вам ни одного вопроса. Но будьте уверены, — тут судья даже слегка повысил голос, — если я сочту ваше присутствие здесь напрасной тратой вашего времени или же времени участников процесса, вас немедленно отпустят. Только решать это буду я, а не вы. Вам ясно?

— Да, ваша честь, — ответил Рэдклифф.

— Мистер Мейсон? — обратился ко мне судья.

— Спасибо, ваша честь, — сказал я. Весь уик-энд я не думал ни о чем другом, кроме как лучше провести этот допрос, проработал всю тактику. И вот теперь, когда возможность представилась, вдруг растерялся. Ведь первым делом я хотел спросить, насколько хорошо он знал Скота Барлоу, но теперь необходимость в этом отпала.

Я отпил еще глоток воды. В зале стояла мертвая тишина, глаза всех присутствующих были устремлены на меня. Все ждали.

— Мистер Рэдклифф, — начал я, — не могли бы вы пояснить суду, чем именно занимается ваша компания?

Этого вопроса он явно не ожидал и, похоже, немного расслабился, перестал злобно щурить глаза, морщинки на лбу разгладились.

— Мой основной бизнес, — начал он, — состоит в управлении Центром по размножению лошадей.

— Не могли бы вы пояснить присяжным, в чем именно заключается работа вашего центра? — спросил его я.

Роджер Рэдклифф покосился на скамью присяжных.

— Это имеет отношение к делу? — тут же спросил судья.

— Да, ваша честь, — ответил я. — В ходе дальнейшего допроса я постараюсь показать, какое именно отношение к делу это имеет.

— Хорошо, продолжайте, — кивнул судья. И посмотрел на присяжных. — Прошу, отвечайте на вопрос, мистер Рэдклифф.

Роджер Рэдклифф раздраженно высморкался.

— По-моему, это очевидно из самого названия.

Я молча ждал продолжения. И ему пришлось продолжить.

— Каждый год к нам привозят около двухсот кобыл. Жеребята появляются на свет в соответствующих условиях, под присмотром ветеринаров и целой команды специально обученных конюхов. Наш центр стал весьма популярен среди конезаводчиков и владельцев лошадей, они вполне довольны уровнем обслуживания и заботы, которые получают поступившие к нам животные.

Двести кобыл — это примерно в два раза больше того числа, что выдал мне Ларри Клейтон десять дней тому назад, сидя закинув ноги в ковбойских сапогах на стол. Однако я не стал уличать Роджера Рэдклиффа в столь незначительном преувеличении и саморекламе, которые он только что продемонстрировал.

— И как долго существует ваш бизнес? — спросил я.

— Лет семь-восемь, — ответил Рэдклифф. — Но он все разрастается и расширяется, особенно в последнее время.

— И каковы же причины этого расширения? — спросил я.

— Просто мы работаем на совесть, — ответил он. — И потом за последний год я смог сделать в бизнес значительные инвестиции.

— И наличием средств для этих инвестиций вы, судя по всему, обязаны успехам своего жеребца по кличке Перешеек? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Именно так.

— Мистер Рэдклифф, — начал я, — некоторые из членов жюри присяжных не слишком разбираются в скачках. Так что, может, вы расскажете им о своем Перешейке поподробнее?

Я взглянул на судью. Он смотрел прямо на меня, приподняв кустистые брови, отчего они практически слились с пышным париком из конского волоса.

— Строго говоря, Перешеек уже не является моей лошадью, — ответил Роджер Рэдклифф. — В конце прошлого года его отправили на конезавод, и теперь акции на него принадлежат другим людям и организациям. Я сохранил лишь две акции из шестидесяти.

— Но во время его карьеры, то есть выступлений на скачках, именно вы являлись его владельцем, ведь так?

— Да, так. — Он улыбнулся каким-то своим приятным воспоминаниям. — И это я вывел и вырастил его. Мне принадлежала его мать, и родился он у нас в центре. И я решил оставить его у себя на какое-то время. И теперь рад, что поступил именно так.

— Значит, он успешно выступал на скачках? — спросил я.

— Да, весьма успешно, — ответил Рэдклифф. — Он выиграл чемпионат для двухлеток, а в 2007-м был назван Лошадью Года. Но особенно удачным был прошлый год. — Рэдклифф явно упивался собой и окончательно расслабился. — В мае он выиграл приз в две тысячи гиней на скачках в Ныомаркете, затем в июне — Дерби в Эпсоме и, наконец, в октябре прошлого года получил кубок «Классика породы» в Калифорнии. Так что, как видите, очень удачный выдался год. — И он широко улыбнулся присяжным. Многие из них ответили улыбками.

В зал заседаний на цыпочках вошла Никки, присела рядом с Элеонор.

— Все готово, — шепнула она мне в спину. Я обернулся к ней, наклонился.

— Хорошо, — шепнул я в ответ. — Глаз с двери не спускай. Я дам тебе сигнал. А теперь иди.

Она поднялась, поклонилась судье и тихо вышла.

— Мистер Мейсон, — сказал судья, — уверен, и мне, и присяжным страшно понравился этот маленький экскурс в историю коневодства. Но прошу вас придерживаться темы нашего заседания, иначе мне придется отпустить мистера Рэдклиффа к его многотрудным делам и обязанностям.

— Да, ваша честь, — покорно пробормотал я. Роджер Рэдклифф продолжал стоять с гордо поднятой головой. Он явно упивался моим смущением. Что ж, подумал я, пришло время стереть эту насмешливую ухмылку с его физиономии.

— Мистер Рэдклифф, — начал я, — мы уже слышали здесь, что вы едва знали жертву убийства. Но насколько хорошо вы знакомы с ответчиком, мистером Митчеллом?

— Ненамного лучше, чем с Барлоу, — ответил он. — Митчелл был чемпионом по скачкам с препятствиями среди профессионалов. Лично я никогда лошадей для стипль-чеза не разводил, но был немало о Митчеле наслышан. Может, и встречались несколько раз на всяких там мероприятиях. Сколько точно, не помню.

— Ну, а теперь о мисс Милли Барлоу, сестре Скота Барлоу. Вы ее знали?

От внимания моего не укрылось, как натянулась у него кожа в уголках глаз. Он занервничал.

— Нет, не думаю, — спокойно ответил Рэдклифф.

Первая ложь.

— Вы уверены? — продолжал настаивать я.

— Совершенно уверен.

— Она хирург-ветеринар, специализировалась на приеме родов, — пояснил я. — И, к сожалению, умерла в прошлом июне. Ну, не припомнили?

— Слышал, что какая-то ветеринарша умерла прямо на вечеринке в прошлом году, — сказал он. — Это она была?

— Да, — ответил я. — Она. И в январе следователи пришли к выводу, что Милли Барлоу покончила с собой, сделав себе инъекцию анестезирующего средства под названием «тиопентал» на основе барбитуратов.

— Прискорбно слышать, — невозмутимо заметил он. — Однако не вижу никакой связи…

— Мистер Рэдклифф, — перебил я его, игнорируя эту ремарку, — у вас был роман с Милли Барлоу?

— Нет, не было! — почти прокричал он. — Да как вы только посмели предположить такое?..

Он покосился на жену Дебору. Она вошла в зал заседаний вместе с ним и теперь сидела за спиной у мистера и миссис Барлоу. Я тоже обернулся, но выражения ее лица не разобрал.

— Мистер Рэдклифф, вы присутствовали на вечеринке, во время которой умерла мисс Барлоу?

— Да, — ответил он, — я там был.

— И помните, в честь чего состоялся этот прием?

— Да, помню, — ответил он. — Мы с Саймоном Дейси устроили этот прием в доме Дейси, чтобы отметить победу Перешейка в Дерби.

— А Саймон Дейси был тренером этой лошади, верно?

— Да, — ответил Рэдклифф.

— Помните, по какой причине гостьей этого приема стала Милли Барлоу? — спросил я его.

— Мистер Мейсон, — вмешался судья, — эти ваши вопросы действительно соответствуют делу, которое рассматривает наш суд?

— Ваша честь, — ответил я, — выступавшие до меня представители обвинения ясно дали понять, что интимные отношения, существовавшие между ответчиком и мисс Барлоу, стали основной причиной антагонизма между ответчиком и жертвой. Отсюда обвинение сделало вывод, что это и было мотивом убийства. А потому я намереваюсь исследовать эти отношения более углубленно, с учетом безвременной кончины мисс Барлоу в июне прошлого года.

— Что ж, хорошо, — сказал судья. — Можете продолжать.

— Благодарю вас, ваша честь. — И я вновь повернулся к свидетелю. — А теперь, мистер Рэдклифф, отвечайте на вопрос. Вы знали, по какой причине мисс Барлоу была приглашена на прием?

— Понятия не имею, — ответил он. — Я же говорил вам, что не имел чести быть знакомым с этой девицей.

— Тогда почему, — я взял со стола листок бумаги, — вы приобрели новенькую спортивную машину и подарили ее мисс Барлоу?

Он растерялся, но быстро взял себя в руки.

— Понятия не имею, о чем это вы.

— О чем? Я говорю о ярко-красной «Мазде МХ-5», приобретенной вами в сентябре 2007 года в салоне «Мазда» в Ньюбери. — Я приподнял руку с листком бумаги, который в прошлую пятницу раздобыла для меня Никки у дилеров салона. — Стоимостью пятнадцать тысяч семьсот пятьдесят фунтов.

Он стоял молча и не сводил с меня ненавидящих глаз.

— Да будет вам, мистер Рэдклифф! — укоризненно заметил я. — Вы что же, хотите сказать суду, что не были знакомы с девушкой, которой подарили новенькую машину стоимостью свыше пятнадцати тысяч фунтов?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал он. — Ни в какие салоны, ни к каким дилерам я не обращался.

— Мистер Рэдклифф, — начал я, — в прошлую пятницу помощник моего солиситора заходила к дилерам этого салона, и они сказали, что прекрасно помнят, кто покупал у них машину. А запомнили по той причине, что оплата была произведена сразу и полностью, банковским чеком, что довольно необычно в наши дни. Причем на чеке не значилось имени покупателя. Однако представитель фирмы узнал покупателя и сказал, что именно он изображен вот на этом снимке.

Я поднял большую брошюру в глянцевой обложке, которую прихватил с собой еще во время первого визита в центр. На лицевой стороне была размещена крупная фотография улыбающихся Роджера и Деборы Рэдклифф, они стояли в паддоке в окружении кобыл и жеребят. Эту же брошюру я сперва показал Патрику Гамильтону в его конторе, а затем — Джозефу Хыозу и Джорджу Барнету в прошлую пятницу, во время поездки в Раннимид.

— Если желаете, Могу вызвать в качестве свидетеля торгового представителя салона «Мазда», — добавил я. Рэдклифф промолчал: видно, такого желания у него не возникло. — А теперь, мистер Рэдклифф, пожалуйста, расскажите присяжным, по какой такой причине в сентябре 2007 года вы подарили новую машину стоимостью свыше пятнадцати тысяч фунтов мисс Милли Барлоу.

— Это вас не касается, — буркнул в ответ Рэдклифф.

— Мистер Рэдклифф, — вмешался судья, — вы должны ответить на этот вопрос. Вы имеете право не отвечать на вопросы только в том случае, если ответы на них содержат инкриминирующие вас факты. А тогда этот вопрос уже может заинтересовать полицию, ну, вы меня поняли.

Какое-то время Рэдклифф стоял молча, затем вдруг улыбнулся.

— Я сделал Милли подарок. За то, что она проделала прекрасную работу, помогая Перешейку появиться на свет. Она была ветеринаром, работала на выездах. А имени своего я не указал и распространяться на эту тему не стал лишь для того, чтоб не создавать для нее проблем с налогообложением. Просто не хотел, чтобы в налоговой службе этот подарок сочли платой за оказанные ею услуги и потребовали бы у мисс Барлоу заплатить налог со стоимости машины. Или же попросили меня оплатить все страховые взносы.

Он заметно расслабился и теперь улыбался присяжным во весь рот.

— Да, признаю, я пытался уклониться от налоговых выплат, — со смехом заметил он. — Мы ведь все время от времени так поступаем, верно? Обещаю заплатить все положенные налоги сразу после выхода из зала суда.

А он здорово держится, подумал я. Крепкий орешек. Способен мыслить быстро и четко в сложившихся обстоятельствах.

— Скажите, а может, то была плата за то, чтоб она перестала вас шантажировать? — спросил я.

Улыбка тотчас исчезла с его лица.

— Шантажировать? — изумленно произнес он.

— Да, мистер Рэдклифф. Шантаж.

— Полная чушь, — спокойно и уверенно ответил он.

Я обернулся и махнул рукой Никки, наблюдавшей за происходящим через стеклянную дверную панель.

И она вошла в зал в сопровождении двоих мужчин.

Все трое поклонились судье, а затем сели рядом с Элеонор и Брюсом.

Я видел, как Роджер Рэдклифф смотрел на них, как резко он вдруг побледнел. А потом крепко ухватился за края трибуны, точно боялся упасть.

И Джозеф Хыоз, и Джордж Барнет сидели молча и не сводили с него глаз.

— Мистер Рэдклифф, — тихо и многозначительно произнес я, — вам знаком человек по имени Джулиан Трент?

Роджер Рэдклифф не просто потерял всякое самообладание. Он пребывал в паническом страхе. Я видел, как натянулась кожа у него на скулах, как заходили желваки, а уголок левого глаза задергался в тике. Он по-прежнему стоял прямо и неподвижно, стальные серые глаза смотрели спокойно. Но я почти физически ощущал, как напряженно его мозг старается найти выход из ситуации.

— Джулиан Трент доводится вам крестным сыном, верно? — спросил я.

— Да, — еле слышно ответил он.

— Простите, мистер Рэдклифф, не могли бы вы говорить немного громче? — попросил его я. — Иначе присяжные просто не расслышат, что это вы там нашептываете.

Он понял мою иронию. И лишь гневно сверкнул глазами в ответ.

Я заметил, что в ложе прессы стало тесновато, все свободные места были теперь заняты — не то что в начале слушаний. Очевидно, разнеслись слухи о том, что в суде происходит нечто экстраординарное, и средства массовой информации срочно послали своих репортеров. Да и простой публики тоже прибавилось, и по обе стороны от дверей в зал встали охранники. Детектив-инспектор Макнил, уже давший свои показания, сидел на стуле в ряду перед ложей прессы и с большим интересом следил за происходящим.

Я налил воды из графина, не спеша и с аппетитом осушил стакан.

— Итак, мистер Рэдклифф, — сказал я. — Может, все же вернемся к вопросу о шантаже?

— Не понимаю, о чем это вы, — ответил он, но прежней уверенности уже не наблюдалось.

— Все мы слышали, что вы приобрели новую машину и подарили ее мисс Барлоу, — сказал я. — Так или нет?

— Да, — тихо ответил он.

— Говорите громче, — заметил судья.

— Да, — уже громче сказал Рэдклифф.

— Повторяю вопрос. Была ли та машина попыткой откупиться от Милли Барлоу, которая вас шантажировала?

— Нет. Это полный бред и ерунда, — ответил он. Я сверился с бумагами, лежавшими передо мной на столе.

— Здесь у меня выписки из банковских счетов, — сказал я. — Счетов Милли Барлоу. Они показывают, что Милли регулярно получала поступления на свой счет, причем эти денежные средства значительно превышали зарплату, выдаваемую ей в ветеринарной клинике. Можете объяснить, откуда брались эти поступления?

— Ну, разумеется, нет, — ответил Рэдклифф.

— Они тоже были платой, откупом за шантаж, мистер Рэдклифф. И поступали с вашего банковского счета, верно?

— Нет, — ответил он. Но не убедил не только меня, но и некоторых присяжных, они ему явно не верили.

— Скажите, мистер Рэдклифф, — начал я, решив резко сменить тему, — у вас в центре когда-нибудь использовались анестезирующие средства?

— Нет, — твердо ответил он. — Зачем они нам?

— Ну, возможно, затем, что когда кобылица не может разродиться естественным путем, ей надо делать кесарево сечение?

— Нет, — ответил он, и, судя по всему, к нему вернулась прежняя уверенность. — В таком случае кобылицу отвозят в ветеринарную клинику и операция с обезболиванием производится там.

— А что происходит, если жеребенок рождается с деформированными конечностями или слепым?

— Это крайне редко бывает, — ответил он.

— Ну, все же случалось, наверное, хотя бы раз или два?

— Да, было несколько раз, — ответил он.

— И такого жеребенка немедленно усыпляли, верно?

Он, похоже, понял, куда я гну, и это ему явно не нравилось.

— Ну, полагаю, что так, — ответил он.

— А для этого требовалась не такая уж и большая доза анестезирующего средства на основе барбитуратов. К примеру, таких, как тиопентал, верно? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он.

— Мистер Рэдклифф, — я снова резко сменил тему, — знаете ли вы человека по имени ХСак ван Ренсбург?

— Нет, не думаю, — ответил он. Но на лбу у него проступили капельки пота.

— Возможно, вы знали его просто под именем Джек Ренсбург, — сказал я. — Он работал у вас конюхом.

— В сезон у нас работает много конюхов, — ответил Рэдклифф. — Одни уходят, другие приходят. Всех и не упомнишь. И знал я их только по именам. И Джеков у нас было достаточно.

— Может, я помогу вам вспомнить, — сказал я. — У меня есть его фотография.

И я достал из одной из коробок копии снимка Милли с жеребенком, передал судебному приставу. Тот, в свою очередь, раздал по одному экземпляру судье и обвинителю, целых шесть снимков отправились к присяжным, и наконец пристав протянул последнюю копию Рэдклиффу.

Он немного порозовел, но тут при виде фотографии кровь снова отхлынула от лица, и он начал раскачиваться на каблуках. Жаль, но судья и присяжные не заметили этого, слишком внимательно рассматривали копии снимка.

— Господа присяжные, — начал я, — вы видите на этой фотографии новорожденного жеребенка. Женщина на снимке — это Милли Барлоу, хирург-ветеринар, которая присутствовала при родах, а мужчина, стоящий у нее за спиной… Несмотря на слегка смазанное изображение, в нем можно узнать Жака ван Ренсбурга, гражданина ЮАР. Я прав, мистер Рэдклифф?

— Вам виднее, — буркнул он в ответ.

— Это верно. А жеребенок — тот самый Перешеек, который затем вырос и стал чемпионом. Так это или нет?

— Может, и так, — бросил в ответ Рэдклифф. — Или же это какой-то другой жеребенок. Маленькие, они все похожи друг на друга.

— Да, разумеется, — кивнул я. — Но уверяю вас, жеребенок на этом снимке именно Перешеек. Он стал первым жеребенком, которому помогла появиться на свет Милли Барлоу. И она так гордилась им и фактом своего участия, что держала эту фотографию в серебряной рамочке. То была самая драгоценная для нее вещь. Не правда ли, мистер Рэдклифф?

— Да откуда мне знать!

— После смерти сестры Скот Барлоу забрал этот снимок в серебряной рамочке и держал у себя дома как воспоминание о ней. Но снимок вынули из рамки и похитили из дома Скота Барлоу в тот день, когда он был убит. Почему это произошло, как, по-вашему, мистер Рэдклифф?

— Понятия не имею, — снова сказал он.

— Тогда я подскажу вам, мистер Рэдклифф. Фотографию украли потому, что именно с ее помощью Скот Барлоу шантажировал вас — тем же образом, как и его сестра прежде. Так или нет?

— Нет, — ответил он. — Все это полная ерунда. Я вообще не понимаю, о чем вы говорите. К чему кому-то шантажировать меня? — Скажите, Жак ван Ренсбург все еще работает на вас? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Вроде бы уже не работает.

— Правильно, — кивнул я. — Он ведь просто не может больше работать, верно? Потому как умер. И вам это хорошо известно, верно, мистер Рэдклифф?

— Понятия не имею, не знаю.

— Да все вы прекрасно знаете! — воскликнул я. — Жак ван Ренсбург отправился в отпуск в Таиланд, верно?

— Как скажете, — неопределенно буркнул он в ответ.

— Не я говорю это, мистер Рэдклифф, — я взял со стола еще один листок бумаги. — Это говорит южноафриканское Министерство внутренних дел в Претории. Они прислали нам соответствующие документы. Он отправился в отпуск в Таиланд и так и не вернулся оттуда, правильно?

Роджер Рэдклифф стоял, выпрямив спину, и молчал.

— А вам известно, почему он не вернулся, мистер Рэдклифф? — спросил я.

И снова ответом было молчание.

— Он не вернулся потому, что, как показывает заключение, выданное южноафриканским министерством, утонул на пляже в Пхукете во время Великого азиатского цунами. Я прав?

Рэдклифф молчал.

— А вам, мистер Рэдклифф, известно, когда имел место этот ужасный природный катаклизм? Великое азиатское пунами?

Рэдклифф лишь отрицательно помотал головой и уставился в пол.

— Это ужасное событие также известно под названием Цунами Дня рождественских подарков,[18] не так ли, мистер Рэдклифф? — спросил я. — Поскольку произошло это двадцать шестого декабря, верно? Он не ответил.

И я продолжил:

— А это, в свою очередь, означает, что раз Жак ван Ренсбург утонул в Таиланде двадцать шестого декабря 2004 года, то снимок этот был сделан до Рождества в том же году. Что опять же, в свою очередь, означает, что, вопреки данным заявки, поданной вами в «Уэзербис», дата рождения Перешейка указана неверно. На самом деле родился он до первого января 2005 года, а стало быть, официально являлся четырехлеткой, когда выиграл приз «Две тысячи гиней», а затем и Дерби. Четырехлеткой, а вовсе не трехлеткой, как того требуют правила этих скачек. Не так ли?..

В зале, казалось, целую вечность царила тишина, нарушаемая лишь скрипом авторучек по бумаге из ложи, где судорожно строчила пресса, да тихого всхлипывания Деборы Рэдклифф.

Судья не сводил пронзительного взгляда с Роджера Рэдклиффа, который стоял на трибуне для свидетелей и молчал. Стоял, понуро опустив голову, и вся его самоуверенность куда-то испарилась.

— Ну?.. — сказал ему судья. — Свидетель, отвечайте на вопрос. Был ли жеребец Перешеек четырехлеткой, когда бежал в Эпсоме?

Рэдклифф немного приподнял голову.

— Я отказываюсь отвечать. На том основании, что имею полное право не давать показаний против самого себя.

Он, можно считать, практически сознался. Но я с ним еще не закончил.

— Мистер Рэдклифф, — сказал я. — Это вы убили Милли Барлоу?

Тут он резко вскинул голову, взглянул прямо на меня.

— Нет, — ответил он, но особой убедительности в голосе не было.

Я продолжал давить:

— Вы убили Милли Барлоу потому, что она шантажировала вас, узнав, что Перешеек выиграл Дерби?

— Нет, — повторил он.

— А потом вы убили Скота Барлоу за то, что тот последовал примеру умершей сестры и тоже начал вас шантажировать?

— Нет, — снова сказал он.

— Или это сделал ваш крестный сын, Джулиан Трент? Скорее всего, именно он совершил второе убийство по вашему приказу, в благодарность за то, что вы запугали вот этих ни в чем не повинных людей с целью, чтоб Трента выпустили из тюрьмы, так или нет? — И я указал на сидевших позади меня Джозефа Хьюза и Джорджа Барнета.

Тут у Рэдклиффа окончательно сдали нервы.

— Ты, жалкий ублюдок! — крикнул он мне. — Урод, ничтожество, мать твою! Я и тебя тоже прикончу!

И он сошел с трибуны и успел сделать два шага ко мне, но тут его окружили судебные приставы, охранники и полицейские.

Судья застучал молотком, в зале довольно быстро установилась тишина.

— Защита больше вопросов не имеет, ваша честь, — сказал я и сел.

Да сам Перри Мейсон мог бы мной гордиться!..

Глава 21

Судья объявил перерыв на ленч. Роджера Рэдклиффа арестовал инспектор Макнил. Арестованного предупредили, что он имеет право хранить молчание, но совет этот несколько запоздал. И вот человека, которого я прозвал «Шепотком», наконец вывели из зала, причем он непрестанно выкрикивал оскорбления и непристойности в мой адрес.

Лощеный обвинитель, королевский адвокат, подошел ко мне и крепко пожал руку.

— Поздравляю, отличная работа, — вполне искренне заметил он. — Нечасто видишь такое в английском суде.

— Спасибо, — сказал я. — Вообще-то я рассчитывал добиться приостановки дела, а потом и оправдания.

— Тут все решает судья, старина, — сказал он. — Лично я жду инструкций от Прокурорской службы Короны, но не думаю, что они будут возражать. Услышав все это, присяжные ни за что бы не признали Митчелла виновным. — Он усмехнулся. — Нет, давненько я не получал такого удовольствия. Даже не расстроился, что проиграл дело.

Элеонор подошла сзади, обняла меня за плечи.

— Ты был великолепен, — сказала она. — Просто супер!

Я обернулся, улыбнулся ей. Позади стояли Джозеф Хыоз и Джордж Барнет и так и сияли от радости.

— Рад, если помог вернуть вам самоуважение, — сказал я. — Уверен: если б вас не было в зале, он бы так просто не раскололся. Или вообще бы выкрутился.

Даже услышав о такой возможности, они не перестали улыбаться, а потом каждый крепко пожал мне руку. Вряд ли, подумал я, Джозефу Хьюзу удастся вернуться на прежнюю работу в ПСК, но он человек молодой и умный. И я был уверен, что теперь, в отсутствие страха, висевшего над ним на протяжении последних пятнадцати месяцев, они с Бриджит и Рори будут в полном порядке.

— А не выпить ли нам кофейку, господа? — предложил я.

Мы уже выходили из суда, когда я лицом к лицу столкнулся с родителями Скота Барлоу. Мистер Барлоу-старший был мужчиной крупным. Он преградил мне путь к двери и теперь стоял неподвижно и молча, глядя на меня сверху вниз. Я никак не мог понять, доволен он исходом дела или нет. Он только что узнал всю правду о том, кто убил его детей и за что; но он же узнал и другое — оба они были шантажистами. Возможно, этот человек предпочел бы, чтоб Стива Митчелла признали убийцей его сына и упекли за решетку. И на том бы дело и закончилось. Теперь же его ждал еще один судебный процесс, и вместе с ним — новые неприятные открытия.

Он стоял и смотрел на меня, и я тоже стоял перед ним и смотрел ему прямо в глаза. А потом он вдруг кивнул — всего лишь раз, — подвинулся и дал мне пройти.

И вот мы с Элеонор, Джозефом, Джорджем, Брюсом и Никки разместились за столом в небольшом кафетерии самообслуживания, прилегавшем к основному зданию суда, налили себе кофе из автомата в пластиковые стаканчики и подняли тост за нашу победу.

— Но почему это было так важно? — спросил Брюс.

— Что важно? — не понял его я.

— Возраст лошади, — сказал он. — Что с того, что лошадь была годом старше и потому ей не полагалось бежать в Дерби? Я понимаю, это обман, нарушение правил и все такое прочее, но разве стоит из-за этого убивать? Это всего лишь скачки.

— Вот что, Брюс, — ответил я. — Может, «это всего лишь скачки», как ты изволил выразиться, но на самом деле скачки — это большой бизнес. И тот жеребец, Перешеек, был продан на конезавод за целых шестьдесят миллионов долларов. Цена была бы значительно ниже, если б он не выиграл Дерби.

Брови у него полезли вверх от изумления.

— Именно потому, что он выиграл как трехлетка скачки, где участвовали трехлетки, он и стоил этих огромных денег. Три года — возраст для лошади небольшой, но только лошадям этого возраста разрешается участвовать в классических скачках в Англии, ну и еще в скачках под названием «Тройная корона» в Америке.

— Я и понятия не имел, — пробормотал Брюс.

— На Перешейка было выписано шестьдесят акций, в равных долях, — продолжил я. — Это означает, что каждый из владельцев этих акций вправе продать свою долю. Рэдклифф сказал, что оставил себе две, стало быть, остальным держателям осталось ровно пятьдесят восемь долей, и каждый из них выплатил Рэдклиффу по миллиону долларов за свою долю. Подозреваю, что вскоре большинство этих владельцев потребуют свои денежки назад. Готов побиться об заклад, это чревато целым букетом судебных исков. Так что положение у него хуже некуда.

— Но почему Рэдклифф не указал правильный возраст лошади и не выставил ее на скачки годом раньше? — спросил Джозеф.

— Большинство скаковых лошадей появляется на свет между первым февраля и концом апреля, ну и еще в середине мая, — ответил я. — Беременность у лошади длится одиннадцать месяцев, кобыл следует спаривать с жеребцами в определенное время. И трюк состоит с том, чтоб жеребенок как можно раньше появился на свет после наступления нового года, чтоб они были старше, хотя официально признавались годом моложе. В случае с Перешейком тут произошла или же какая-то путаница с датой покрытия кобылы, или, скорее всего, он просто родился недели на две раньше срока, так ведь и у людей случается. И Рэдклифф, должно быть, решил сохранить тайну о его рождении до наступления января. Если бы он зарегистрировал Перешейка по всем правилам, в декабре, тогда официально жеребенка признали бы годовалым, пусть на самом деле ему и месяца еще не исполнилось. И тогда бы у него отсутствовало преимущество перед другими скакунами, рождавшимися на протяжении почти всего года до него, но зарегистрированными как его ровесники, одногодки. Нет, конечно, он все равно бы был хорошим скакуном, но не выдающимся. Не тянул бы на шестьдесят миллионов долларов. Уже не говоря о призовых, которые получал Рэдклифф, выставляя его на все эти скачки. Одна только победа в Дерби в Эпсоме стоит свыше семисот тысяч фунтов, а победа в классических скачках на «Кубок производителей» — свыше пяти миллионов долларов. — Все эти цифры я узнал из Интернета. — Так что скандал грозил разразиться нешуточный.

— Но Милли знала правду, поскольку присутствовала при рождении Перешейка, — вставила Элеонор.

— Именно, — подтвердил я. — Возможно, Рэдклифф еще тогда решил от нее откупиться. Но девушка оказалась жадной до денег, и это стоило ей жизни. Нам страшно повезло, что ты смогла раздобыть тот снимок, где Милли сфотографировалась с новорожденным Перешейком, — с улыбкой добавил я. — Причем самое занятное в этой истории — это то, что если бы Рэдклифф не вырвал снимок из серебряной рамочки в доме Скота Барлоу и не забрал его с собой, я бы ни за что не догадался, насколько он для него важен. Он бы избежал обвинений в убийстве и крупном мошенничестве, если бы оставил снимок на месте. Наверное, Рэдклифф вообразил, что это избавит его от неприятностей, а получилось обратное.

— А как ты узнал о машине Милли? — спросила Элеонор.

— Я заподозрил неладное, когда не обнаружил в банковских бумагах Милли никаких регулярных выплат компаниям, торгующим автомобилями, — ответил я. — И еще — ни одной крупной выплаты, совпадающей со временем приобретения автомобиля, о котором ты мне рассказала. А в банковских отчетах Скота не было ни намека на то, что он купил для нее эту машину. Вот и решил послать Никки в автомобильный салон в Ньюбери и задать дилерам несколько вопросов. Никки улыбнулась.

— Однако вы поступили не совсем честно, уверяя Рэдклиффа, что эти люди опознали его по снимку, — заметила она. — Они сказали, что, может, это и он. Но твердой уверенности не было.

Я взглянул на своих друзей — похоже, их шокировала эта новость — и рассмеялся.

— Да, знаю, определенный риск был. Но в тот момент я был глубоко уверен в своей правоте, и видимо, эта уверенность убедила Рэдклиффа в том, что не стоит настаивать и вызывать дилеров для опознания.

— Ну а Джулиан Трент? — спросил Джордж. — Что будет с ним?

— Надеюсь, полиция уже разыскивает его в связи с убийством Барлоу, — ответил я. — Ну а пока его еще не арестовали, намереваюсь держаться от этого типа подальше.

— Как и мы все, — с озабоченным видом произнес Джордж. Его до сих пор страшила перспектива столкнуться с молодым подонком Трентом лицом к лицу. И страх этот был вполне оправдан.

— Ну а второй свидетель? — спросил Брюс и кивком указал на одинокого мужчину за столиком в углу, тот сидел и читал газету. — Ты собираешься вызвать его?

— Нет, — ответил я. — С самого начала намеревался вызвать только одного из них, и в прошлый четверг, когда добился выписки повесток для привлечения их как свидетелей, еще не знал, кто именно будет выступать. Понял это только в пятницу, когда показал снимок Рэдклиффа Джозефу и Джорджу и увидел их реакцию.

В пятницу в кармане у меня лежала еще одна фотография. Снимок моего второго свидетеля, вырезанный из «Рейсинг пост», но он мне не понадобился.

И я поднялся и, ковыляя на костылях, направился к этому человеку.

— Добрый день, — сказал я. — Спасибо, что пришли. Но боюсь, вернее, не думаю, что вы мне теперь понадобитесь. Вы уж простите.

Саймон Дейси развернулся и взглянул на меня.

— Значит, только время зря потратил, — с досадой произнес он. Свернул газету, поднялся из-за стола.

— Да, — сказал я. — Примите извинения.

— А что это у вас тут происходит? — спросил он и кивком указал на нашу дружную и веселую компанию. — Празднуете что-то, да?

— Ну, в каком-то смысле можно и так сказать, — ответил я. — Отмечаем победу. У Роджера Рэдклиффа возникли большие неприятности.

Повисла неловкая пауза, он явно ждал от меня дальнейших объяснений, но я молчал. Ведь формально суд еще не закончился, и Саймон Дейси, чисто теоретически, был потенциальным свидетелем.

— Что ж, не сомневаюсь, что в свое время узнаю, как и почему, — еще более раздраженно произнес Дейси.

Я тоже нисколько не сомневался. Начать с того, что Саймон Дейси тоже потеряет определенный процент от всех завоеванных Перешейком призовых. Возможно даже, он потеряет тренерскую лицензию, впрочем, я от души надеялся, что этого не случится. Лично я считал, что он ничего не знает о мошенничестве, да и об убийствах — тоже. Как не знал о том, что у его жены любовная интрижка со Стивом Митчеллом.

Почему-то мне никак не давала покоя эта история супружеской измены Франчески Дейси. Одно время я даже думал, что Стива Митчелла подставил ревнивый муж — просто чтоб убрать его с дороги. Но истина заключалась в том, что Стив в силу своей легкомысленности и вспыльчивости оказался как нельзя более удобным парнем, чтоб на него можно было навесить серьезное преступление.

Казалось бы, Рэдклифф все предусмотрел и просчитал. Был уверен, что Митчелла осудят и полиция закроет дело. Хотел твердо убедиться, что никаких дальнейших расследований проводиться не будет. Расследований, в ходе которых мог вскрыться шантаж и истинный мотив убийства Барлоу. И эти нашептывания и угрозы Рэдклиффа в мой адрес, все эти чересчур тщательно подготовленные им подстат вы привели в конечном счете к его поражению. Без этого — я был в том совершенно уверен — Стив Митчелл начал бы сейчас отбывать пожизненное заключение за решеткой, а я стал бы одним из свидетелей обвинения и детально описывал бы в суде мою встречу со Скотом Барлоу в раздевалке ипподрома Сэндоун-Парк.

Ирония судьбы крылась в том, что все попытки противодействовать правосудию привели к обратному. Правосудие восторжествовало.

Судебное заседание возобновилось ровно в два, и мне не пришлось подавать представления. Судья сразу же попросил обвинение высказать свою позицию, и королевский адвокат поднялся и сказал, что возразить на доводы защиты ему нечего. Тогда судья отдал распоряжение присяжным вынести Стиву Митчеллу вердикт «невиновен», и его тут же освободили прямо в зале суда.

Слухи о неожиданном повороте дела распространились быстро, и когда мы с Брюсом и Стивом Митчеллом примерно в три вышли из здания суда, нас тут же окружила целая толпа репортеров и телеоператоров с камерами. Они просто ослепили нас вспышками. Сэр Джеймс Хорли, королевский адвокат, подумал я, улыбаясь в камеру, будет просто взбешен, увидев вечером в новостях этот репортаж. Он упустил свой шанс покрасоваться на экране.

Пробираясь через это море людей, Элеонор крикнула, что сейчас подгонит свою машину. Поймать такси при таком скоплении народа было нереально.

— Осторожней! — крикнул я ей вслед, думая о Джулиане Тренте, но она уже растворилась в толпе.

Стив и Брюс отвечали на вопросы до тех пор, пока оба не охрипли. Говорить приходилось громко, перекрывая шум движения, разговоры и возгласы. Даже ко мне прицепился какой-то репортер, попросил ответить на пару вопросов. Я был осторожен и очень сдержан в своих комментариях, чтобы не попасть в неловкое положение на следующем процессе. А вот для Стива Митчелла сдерживающих факторов не существовало. Он, не стесняясь в выражениях, прошелся по разрушенной репутации Роджера Рэдклиффа, при этом даже умудрился дать несколько нелестных отзывов о бывшем своем сопернике Скоте Барлоу. И снова отметил я преимущества английского законодательства: мертвые не могли подать в суд за оскорбление.

Время эфиров и написания очерков для газетных статей близилось неумолимо, репортеры начали расходиться и наконец оставили нас в покое.

— Здорово, черт побери, Перри! — воскликнул Стив Митчелл, крепко пожимая мне руку. — Почти то же самое, что выиграть Национальные скачки! Огромное тебе спасибо.

Я не стал говорить ему об оплате моих услуг, во всяком случае — пока.

Брюс и Стив ушли вместе, решили прогуляться, я же вошел обратно в здание суда и стал дожидаться Элеонор.

И решил позвонить отцу.

— Привет, пап, — сказал я, когда он ответил. — Ну, как дела?

— До чего же хорошо дома! — ответил он. Сердце у меня тревожно забилось.

— Что значит — хорошо дома? — спросил я.

— Да я ввалился буквально десять минут назад, — радостно сообщил он. — Выехал из гостиницы, как только получил твое послание.

— Но я не отправлял никакого послания.

— Ну, как же не отправлял! — укоризненно заметил он. — Вот по этому самому телефону. Текстовое сообщение или как его там. Погоди. — Я слышал, как он нажимает на кнопки. — Ага, вот оно. «Привет, пап. Все хорошо. Пожалуйста, возвращайся домой как можно быстрей. Люблю. Джеффри».

— Когда ты его получил? — спросил я.

— Сегодня утром, примерно в половине одиннадцатого, — ответил он. — Сам знаешь, в наше время на стареньком «Моррисе» быстро не доедешь.

В половине одиннадцатого Рэдклифф уже начал давать свидетельские показания. Стало быть, сообщение это отправил Джулиан Трент.

— Я же просил тебя никому не говорить, где ты находишься.

— Я и не говорил, — обиженно произнес он. — Никто, кроме тебя, не знал, где я нахожусь. Причем до сих пор в толк не возьму, почему это так важно.

— Но кто-то еще знал этот номер телефона? — спросил я.

— А, ну да, вспомнил. В субботу позвонил и дал его Берилл и Тони, — сказал отец. — Это мои соседи. Ну, знаешь, на тот случай, если чего случится с домом…

И вот я представил, как Джулиан Трент, весь такой вежливый и любезный из себя, приезжает в эту уединенную деревню и начинает расспрашивать соседей, не знают ли они, куда уехал мистер Мейсон. При этом наверняка представился внуком мистера Мейсона, сказал, что решил заранее не предупреждать деда о приезде, сделать ему сюрприз. Ну и, конечно же, они расчувствовались и дали ему номер телефона.

— Послушай, отец, — сказал я, — немедленно уходи из дома. Садись в машину и поезжай куда-нибудь, но только не оставайся в доме! Или же беги к соседям, Берилл и Тони. Сиди у них. Пожалуйста, прошу тебя, уходи из дома!

— Да какого черта? — раздраженно проворчал он. — Едва успел войти, и вот тебе…

— Папа, прошу, делай, что тебе говорят. Сейчас же, сто минуту!

— Ну, ладно, — буркнул он. — Только выпью чашечку чая. Как раз поставил чайник на плиту.

— К черту чай, папа! — завопил я. — Оставь его! Уходи! Пожалуйста!

— Ладно, — в голосе его слышалось крайнее раздражение. — Странный ты все-таки у меня мальчик.

— Да, пап. И телефон возьми с собой. Перезвоню через несколько минут.

К зданию суда подъехала Элеонор, увидев ее машину, я торопливо заковылял на костылях к выходу.

— Поехали! — едва усевшись, скомандовал я. — Прямо!

— Нельзя, не могу, — ответила она и указала на знак. — Здесь проезд только для автобусов и такси.

— Плевать! — сказал я. — Думаю, Джулиан Трент сейчас ошивается где-то возле бунгало отца.

Она покосилась на меня, потом снова стала смотреть на дорогу.

— Но ведь твой отец до сих пор в Девоне.

— Если бы! — с досадой воскликнул я. — Он вернулся домой. Сегодня утром Трент послал ему текстовое сообщение якобы от меня, где просил немедленно возвращаться домой.

— О господи… — пробормотала Элеонор и выжала педаль газа.

— Надо звонить в полицию.

Я набрал 999, оператор ответила почти сразу же.

— С какой службой соединить? — спросила она.

— С полицией, — ответил я.

Элеонор ловко объехала несколько металлических тумб, а затем направилась по Корнмаркет-стрит, которая обычно предназначалась только для пешеходов. Но что поделаешь, то бы самый короткий путь проезда через центр города. Несколько человек оглянулись нам вслед, послышались даже возмущенные крики, но, как ни странно, никто нас не остановил, и вот вскоре мы уже мчались по Сент-Джайлс, на север от центра города.

Я услышал, как ответил дежурный полицейский и девушка-оператор продиктовала ему мой номер.

— Да? — сказал он. — Чем могу помочь?

Я пытался объяснить ему, что мой отец находится сейчас один в доме, что ему грозит опасность — от человека, который может пробраться в дом в любой момент. Надо было солгать им, но я, как полный дурак, сказал правду.

— Так пока, на данный момент, этого человека в доме нет? — спросил полицейский.

— Нет, — ответил я. — Но он наверняка прячется где-то поблизости, наблюдает, ждет.

— Но к чему ему это, сэр? — спросил он. Что я мог ответить на это?

— Просто я так думаю, сэр, — ответил я.

— Но мы не можем рассылать полицейские машины по всей стране лишь на основании того, что кто-то думает или решил, что состоится нападение. Сами понимаете, сэр.

— Послушайте, — сказал я. — Я барристер, в настоящее время работаю в Королевском суде в Оксфорде, и поверьте: у меня есть все причины думать, что отцу моему грозит нешуточная опасность. Я уже еду к нему, но добираться осталось минут двадцать, если не больше. Так что очень прошу: вышлите патрульную машину. Немедленно!

— Сделаю, что смогу, сэр, — пообещал он. — Уже зафиксировал ваш вызов как срочный, но понадобится время, чтоб найти свободную машину с патрульными и отправить ее в Нортхэмптоншир. — По сути, это означало, что полицейские будут там не скоро. — Может, вы перезвоните нам, сэр, когда прибудете на место?

— Безнадежное дело, — заметил я Элеонор, отключаясь. — Смотри, тут установлена камера для измерения скоростей!

Она ударила по тормозам, и мы проползли мимо желтой коробки со скоростью не больше тридцати миль в час. И как только миновали ограничитель, машина вновь устремилась вперед на бешеной скорости.

Я снова набрал номер сотового телефона отца.

— Ты выходишь или нет? — спросил я, когда он ответил.

— Уже почти вышел, — ответил он.

— Что ты там копаешься, понять не могу? — в отчаянии воскликнул я. Прошло минут десять, если не больше, со времени моего первого звонка. Интересно, подумал я, все родители так сварливы и упрямы, когда им вот-вот стукнет восемьдесят?..

— Просто никак не могу найти маленький подарочек, который привез Берилл и Тони из Сидмаута, — ответил он. — Куда запропастился? Наверное, все же в чемодане…

— Послушай, папа! — Я почти орал на него. — Очень прошу, немедленно убирайся из дома! Подарок потом найдешь и…

— Ага! Вот он, нашел! — торжествующе воскликнул он.

— Вот и отлично, — заметил я. — А теперь уходи и держись как можно дальше от дома…

— Погоди секунду, — сказал он. — Там кто-то стучится в дверь.

— Не открывай! — взвизгнул я, но он, видимо, уже меня не слышал.

Одна надежда, что это соседи, Тони и Берилл, решили заглянуть к нему поздороваться. Но, разумеется, это были не они. Телефон он по-прежнему держал в руке, и я, хоть и смутно, мог расслышать разговор, состоявшийся на пороге дома.

— Что вам надо? — услышал я голос отца, он говорил надменно и строго. Ответа посетителя я не разобрал, лишь какие-то обрывки слов, затем снова раздался голос отца, теперь уже встревоженный: — Нет, — сказал он. — Мне не надо. Прошу вас, уйдите.

А потом послышался страшный треск, и на линии настала полная тишина.

Я быстро набрал номер домашнего телефона. Гудок за гудком, до тех пор, пока кто-то не снял трубку. Но не успел я произнести и слова, как и здесь на линии воцарилась тишина. Я снова набрал тот же номер и услышал частые гудки — занято.

— О господи… — пробормотал я. — Кажется, Джулиан Трент уже прибыл, а отец все еще в доме.

Элеонор вдавила педаль сцепления в пол, мы свернули на автомагистраль А34 и помчались к северу. К счастью, час пик еще не настал, машин было не так много, и мы долетели до развилки и выехали на дорогу М40 на бешеной скорости.

Я снова попробовал позвонить отцу на домашний телефон, там по-прежнему было занято.

— Послушай, может, стоит еще раз позвонить в полицию? — сказала Элеонор.

На этот раз меня соединили с другим полицейским, и он принял и зарегистрировал вызов как срочный. И обещал мне немедленно выслать по адресу патрульную машину.

— Сколько это займет времени? — спросил я его.

— Минут двадцать, — ответил полицейский. — Но это при самом благоприятном раскладе. А так — дольше.

— Двадцать минут! — не веря своим ушам, воскликнул я. — Но неужели нельзя скорее?

— Кингс-Саттон на самом краю нашего графства, — ответил он. — И патрульные машины мы высылаем из Таусестера.

— А как насчет Бэнбери? — спросил я. — Ведь оттуда значительно ближе.

— Бэнбери относится к Теймс-Вэлли, — ответил он. — А Кингс-Саттон находится в подчинении полицейского подразделения Нортхэмптоншира.

— Нет, это просто безумие какое-то! — воскликнул я. — Пошлите кого-нибудь и как можно быстрей!

Пока я вел эти переговоры, Элеонор гнала машину как сумасшедшая. Обогнала грузовик на крутом повороте, заставила группу мамочек с детишками кинуться врассыпную на переходе. Тем не менее, мы никого не сбили и не задавили, благополучно прибыли в Кингс-Саттон за рекордно короткое время, и она, следуя моим указаниям, остановила машину за углом так, чтоб ее не было видно из бунгало отца.

— Жди здесь, — сказал я, вылезая из машины с костылями.

— Может, лучше дождаться полиции? — робко спросила Элеонор. Обошла машину, взяла меня за руку. — Пожалуйста, подожди их.

Со времени моего последнего разговора с ними прошло мргнут семь или восемь, не больше. Пройдет целая вечность, прежде чем они приедут.

— Элеонор, милая, да пойми ты! Отец там один, рядом с Трентом, — сказал я. — Ты бы стала ждать?

— Тогда я иду с тобой, — решительно заявила она.

— Нет, — сказал я. — Ты останешься здесь, дождешься полиции, поговоришь с ними. И покажешь им дом.

Элеонор крепко обняла меня, прильнула к груди.

— Будь осторожен, господин барристер, — сказала она. — Я люблю тебя.

— А я тебя — еще больше, — попытался отшутиться я, затем отстранил ее. Мне было не до ласк и объяснений в любви.

И вот я перебрался через живую изгородь и осторожно подкрался сбоку ко входу в бунгало отца. Дверь распахнута настежь. Я заглянул в дом и не заметил ничего необычного, за исключением разве что мобильного телефона. Он валялся на полу у порога, задняя панель отлетела, батарейка вывалилась и лежала рядом. Наверное, отец просто выронил его из рук, когда в дом ворвался Трент.

Я осторожно шагнул в прихожую — господи, до чего же громко стучат костыли, — затем опустил их на твердый деревянный пол. Но почти тотчас же понял, что о шуме беспокоиться было нечего. Потому как увидел в другом конце коридора Джулиана Трента. Увидел, как он машет своей бейсбольной битой и систематично превращает жилище моего отца в то, во что совсем недавно превратил мою квартиру. Сейчас он подбирался к одной из спален, намереваясь раздолбать там все в пух и прах.

Я заглянул в гостиную. Отец лежал на ковре лицом вниз, из раны на затылке сочилась кровь. Я быстро подошел к нему, наклонился, опираясь одной рукой о край светло-голубого дивана. Да, следовало признать, он был не в лучшей форме. Я осторожно перевернул его на бок и увидел, что его как минимум раз сильно ударили по лицу, и еще за правым ухом виднелась довольно глубокая рана. Поначалу я даже понять не мог, дышит ли он еще или нет. Пытался прощупать пульс на шее, но безуспешно. Однако из ран на голове все еще сочилась кровь, и это несколько обнадеживало. И тогда я проверил, свободны ли у него дыхательные пути. Вроде бы да. Рот был слегка приоткрыт, и я бережно повернул его голову набок, чтоб было легче дышать.

Где же эта чертова полиция?..

Внезапно шум и грохот в спальне стих, и я услышал шаги Трента, он направлялся по коридору прямо к нам. Я поднапрягся, сделал несколько шагов и спрятался за распахнутой в гостиную дверью. Может, он не заметит, пройдет мимо. Может, вообще уйдет.

И тут отец застонал.

На самом деле то был еле слышный звук, больше похожий на вздох. Но Трент услышал его и остановился в дверях.

Я покосился на отца, лежащего на полу, и с ужасом заметил, что оставил один из костылей рядом с ним, на ковре.

И убирать его и прятать было уже поздно.

Трент бесшумно вошел в гостиную. Я всем телом вжался в стену за дверью и скорее почувствовал его присутствие, а не увидел. Ни на секунду не сомневался — он здесь. Я даже заметил кончик его бейсбольной биты, Трент держал ее перед собой. И еще я понял: оттуда, где он стоит, прекрасно видно отца и лежащий рядом костыль.

— О'кей, — громко произнес он, нарушив тишину, и я едва не подпрыгнул от неожиданности. — Знаю, ты где-то здесь. А ну, выходи!

Вот черт, подумал я. Я совершенно не в той форме, чтоб вступить в схватку даже с двенадцатилетним ребенком-калекой. Уже не говоря о том, что этот тип вдвое старше воображаемого соперника, здоров и прекрасно развит физически да к тому же еще вооружен бейсбольной битой. И я остался на том же месте.

Но тут он сильно потянул дверь на себя и нашел мое убежище. И стоял теперь прямо передо мной в синих джинсах и темно-зеленой рубашке поло с короткими рукавами и размахивал своей битой из стороны в сторону. И, как всегда, на тонких его губах змеилась улыбка.

— Ну что, настало время завершить незаконченное дельце, — насмешливо протянул он.

— Толку тебе от этого никакого, — с вызовом произнес я. — Твоего крестного отца арестовали прямо в суде сегодня утром, следующий на очереди — ты. Полиция уже ищет.

Но ему, похоже, было плевать. Я покосился в окно. Где же эти чертовы полицейские?..

— Тогда нечего тянуть резину, — небрежно заметил он. — Жаль, конечно. Планировал прикончить тебя медленно, со вкусом и расстановкой.

— Вот только вил под рукой на этот раз не оказалось, — заметил я.

— Нет. — Улыбка не сходила с его губ. — Жаль, конечно, но и это сойдет.

И он взмахнул битой, целясь мне в голову, и я едва успел увернуться.

В последний момент поднырнул под нее, и деревянная бита с грохотом врезалась в стену прямо у меня над головой. Помедли я долю секунды — и конец. Я отпрянул в сторону и запрыгал на одной ноге. Потом подумал, что молено опустить и вторую ногу — какая-никакая, а опора, должна выдержать мой вес. Попробовал — получилось, и захромал по комнате прочь от него. Но двигался все равно страшно медленно, и у Трента было время развернуться и вновь взмахнуть своей битой — на сей раз он не промахнулся, нанес удар по бицепсу левой руки, чуть выше локтя. Правда, удар получился скользящим, по касательной, но рука все равно онемела от боли, безжизненно повисла.

Я, тяжело дыша, привалился к стене у окна. Со времени скачек в Челтенхеме прошло два месяца, я не тренировался и окончательно потерял форму. Так что сражение это закончится быстро и не в мою пользу.

Онемевшая от удара левая рука стала понемногу оживать, я мог пошевелить ею, но, наверное, все равно уже поздно. Трент надвигался на меня, улыбаясь во весь рот, и уже занес биту для следующего удара. Я стоял совершенно неподвижно, не сводил с него глаз. Если он собирается убить меня, пусть смотрит, пусть знает, что я это вижу. Я не собирался наклоняться и подставлять ему затылок, чтоб он нанес мне такой же удар, как отцу.

А потом, в последнюю долю секунды, вдруг резко поднырнул влево, и бита ударилась в стену, прямо над моим правым плечом. И тогда я ухватился за нее здоровой правой рукой, да и еще пытался придерживать почти бесполезной левой. Я вцепился в эту проклятую биту мертвой хваткой. Так крепко, что, казалось, пальцы вонзаются в дерево.

Стоял, подняв обе руки вверх, оставив тем самым тело совершенно беззащитным. И тогда Трент отпустил биту и нанес правой рукой мне удар в живот. Врезал изо всех сил.

То была фатальная ошибка с его стороны.

Откуда ему было знать, что вся верхняя половина тела прикрыта у меня корсетом из твердого пластика. Которого не было видно, поскольку поверх была надета накрахмаленная белая рубашка.

Он вскрикнул. Нет, вернее, взвыл от боли, громко и протяжно.

Все равно что ударить кулаком с размаха в кирпичную стену. Должно быть, от удара сломались или треснули кости пальцев.

Бита валялась на полу, и Трент медленно опустился на колени, корчась от боли и прижимая к груди разбитую правую руку.

Но я не собирался так просто отпускать его.

Подобрал биту с пола и нанес удар — по лицу. Судя по всему, сломал ему челюсть, и Джулиан Трент откинулся и распростерся на полу. Кажется, потерял сознание.

Я присел на диванный валик и выглянул в окно. Ни малейшего признака появления ребят в синей форме, впрочем, насущная потребность в них теперь миновала. Я перестал волноваться и вообще был страшно доволен собой.

Потянулся к телефону, взял свисающую на проводе трубку и вызвал «Скорую помощь». Затем подошел к отцу. Тот был жив, это точно, но очень плох. Дыхание слабое, учащенное, и мне наконец-то удалось прощупать пульс — не на шее, а на запястье. Я решил положить его поудобнее, он тихо застонал. Я погладил его по слипшимся от крови волосам. Может, я и был всегда «странным мальчиком», а он — тоже странным и весьма упертым отцом, но я все равно очень любил его.

Тут и Джулиан Трент издал стон. Так что мне пришлось вернуться к дивану. Я сел и не сводил с него глаз. Трент лежал на ковре прямо передо мной, молодой человек, который принес столько несчастий и страданий ни в чем не повинным людям.

Вот он зашевелился, подобрал под себя колени. Попробовал приподняться с пола, но в мою сторону по-прежнему не смотрел. Придерживал разбитую правую руку левой, какое-то время сидел, низко опустив голову. Я смотрел на него, а потом вдруг увидел, как он слегка приподнял подбородок и стал медленно тянуться левой рукой к бейсбольной бите, которую я положил на диван рядом с собой.

Этот тип когда-нибудь уймется или нет?..

Я быстро наклонился и подобрал биту прежде, чем он успел до нее дотянуться. Тогда он ухватился левой рукой за светло-голубую накидку, точно намереваясь встать.

Нет, решил я. Он никогда не успокоится и не сдастся. Никогда и ни за что.

Возможно, мы с Элеонор будем жить вместе, но в этих взаимоотношениях нас всегда будет трое — тень Джулиана Трента будет незримо витать где-то поблизости, в темноте, выжидая удобного момента нанести удар и поквитаться. Даже если его признают виновным в убийстве Скота Барлоу, впрочем, никаких гарантий с учетом прошлого опыта тут нет, я ни на миг не сомневался — длительная отсидка не приведет к исправлению этого типа. Он будет сидеть за решеткой и ждать своего часа, ждать, когда выйдет на свободу, чтоб «завершить незаконченное дельце».

И мы с Элеонор, как и Джозеф Хьюз, и Джордж Барнет, никогда не избавимся от страха. При условии, если Джулиан Трент будет жить дальше.

В законодательстве самооборону в допустимых пределах называют «оправданной обороной», она не является смягчающим обстоятельством при преступлении, она вообще не является преступлением как таковым. Но для оправдания человека, убившего кого-то при самообороне, необходимо соблюдение определенных условий. Я знал это, поскольку относительно недавно мне пришлось защищать человека, обвиняемого в нанесении тяжких телесных повреждений напавшему на него уличному грабителю.

Условия эти представляют собой тест из двух стадий. Одна из них субъективная, другая — объективная. Первое: действительно ли обвиняемый считал применение силы необходимым для своей защиты? И второе: если он так считал, соответствовала ли примененная им сила обороны степени угрозы?

Допустимые пределы обороны — вот в чем ключ. Закон требует, чтоб применяемая для обороны сила не была бы избыточной. Или если все же была, то обладатель ее сделал честную, пусть и чрезмерно усердную попытку защитить свои законные права. А не вершить правосудие в собственных интересах, в целях отмщения, к примеру, или же взяв на себя карательные функции.

В 1971 году, комментируя в палате знаменитое дело по разделу земель, лорд Моррис, занимавший в то время пост лорда-судьи по апелляциям, сказал следующее: «Если имело место нападение и самооборона при этом была необходима в разумных пределах, мы готовы признать, что оборонявшийся не в состоянии со всей точностью оценить степень примененной им силы. И если жюри присяжных сочтет, что в момент неожиданной атаки человек, на которого напали, чисто инстинктивно дал адекватный отпор, это будет самым значимым доказательством в пользу того, что имела место оборона в допустимых пределах».

Я снова посмотрел в окно. Ни полиции, ни вызванной мной машины «Скорой» не наблюдалось.

Джулиан Трент выставил вперед левую ногу и начал медленно подниматься.

Или теперь, или никогда.

Я встал, высоко поднял руки с зажатой в них битой над головой и ударил его снова, изо всей силы. Удар пришелся в основание черепа, в то место, где шея соединяется с головой. Я намеренно нанес удар кончиком биты — для достижения максимального эффекта. Послышался тошнотворный хруст, и он снова растянулся на ковре. И лежал неподвижно.

Я далеко не был уверен, что нанес смертельный удар, но счел, что с него хватит. И меня затошнило.

Я вложил в этот удар все отчаяние и страх последних шести месяцев, весь гнев, который испытал при виде моей разгромленной квартиры, всю ненависть к этому человеку, когда заметил на полу разорванную на мелкие клочки фотографию Анжелы, все омерзение к самому себе, когда был вынужден танцевать под его дудку. И всю ярость зато, что он сотворил с отцом.

И вот с чувством выполненного долга я снова опустился на диван.

Все кончено. Я сделал то, что честно и инстинктивно считал должным сделать, не превышая пределов допустимой обороны. Мой отпор соответствовал степени угрозы, и я знал, что сумею воспользоваться всеми своими шансами в суде.

И вот я опять посмотрел в окно.

И наконец-то увидел двух полицейских в синей форме, они направлялись по дорожке к дому.

Но теперь мне нужна была помощь другого рода.

Я снял трубку и позвонил Артуру.

Примечания

1

Перри Мейсон — герой романов Эрл Стенли Гарднера.

2

Чоки (Chalky) — «меловой», в сочетании с фамилией Уайт («белый») получается «Белый как мел».

3

Стоун — английская мера веса, равен 14 фунтам, или 6,35 кг.

4

«Эм-Джи Миджет» — легковые автомобили этого класса начали производить в Англии в 1927 году в мастерских Morris Garages.

5

Рикордер — мировой судья с юрисдикцией по уголовным и гражданским делам в городах и городках, наделен правом сзывать суд четвертичных сессий.

6

Солиситор — адвокат, дающий советы клиенту, подготавливающий дела для барристера и выступающий только в делах низшей инстанции.

7

Большой Дым — так шутливо называют Лондон.

8

Судебная система коронеров разбирает дела о насильственной или внезапной смерти при сомнительных о бстоятельствах.

9

Скот (Scot) — в переводе с английского «шотландец».

10

Книга Бытия. Второзаконие. Гл. 5. 20: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего».

11

Лорд-канцлер — высшее судебное должностное лицо, является председателем юридической комиссии Тайного совета.

12

Лондонский Ковчег — офисное здание из темно-коричневого стекла и бетона, построено к западу от аэропорта Хитроу по оригинальному проекту Ральфа Эрскина в 1992 году.

13

Стэнли (StanlyTools) — компания по производству ручного инструмента, английский филиал американской компании, основанной в 1863 г.

14

Город Дремлющих Шпилей — так англичане называют Оксфорд.

15

Одометр — в просторечии счетчик, прибор для измерения количества оборотов колеса.

16

Высокий суд правосудия — высший суд первой инстанции, входит в состав Верховного суда.

17

Общество юристов — профессиональный союз солиситоров в Лондоне, может привлекать своих членов к ответственности за нарушение профессиональной этики, исключать из рядов солиситоров и т. п.

18

День рождественских подарков — второй день Рождества, 26 декабря, когда принято ходить в гости и дарить подарки друзьям и близким.

Content

Фрэнсис Дик и др Заезд на выживание

Дик Френсис ЗАЕЗД НА ВЫЖИВАНИЕ

Пролог

Часть первая УБИЙСТВО, АРЕСТ И ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОД СТРАЖУ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья СУД И НАКАЗАНИЕ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глаза 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания