Ирина Мельникова

Грех во спасение

1

Маша сидела на вершине высокого холма и, прислонившись спиной к теплому камню, наблюдала за коршуном, парившим над степью на уровне ее глаз. Распластав крылья, птица изредка лениво взмахивала ими и, поддерживаемая потоками воздуха, которые поднимались вверх от раскаленной полуденным солнцем земли, казалось, купалась в них, гордая и сильная, словно древняя царица – хозяйка этих ковыльных степей, далеких лесов в синеватой дымке и отливающих серебром мелких озер, похожих сверху на разбросанные по земле щиты павших в битвах богатырей.

Да и сам холм, если смотреть на него с востока, напоминал голову древнерусского витязя в шлеме с шишаком, с горбоносым лицом, его, словно гигантский шрам, пересекал глубокий скальный разлом.

Вечером и утром, когда особенно черны и отчетливы тени, камни как бы оживали и еще больше походили на сказочного великана, поставленного когда-то здесь на часах, да так и застывшего навечно громадным немым стражем на границе древнейших государств.

Об этой скале, одиноко и гордо взиравшей на мир уже тысячи лет, ходило много легенд, но Маше нравилась одна – о былинном богатыре Любомысле. Он сражался с супостатами не на жизнь, а на смерть и, будучи тяжело раненным, не позволил унести себя с поля боя. Так и умер с мечом в руках. Но только закрылись его глаза, слетела с неба голубица, взмахнула трижды крылом, и восстал с земли богатырь и поднял свой меч, и ударили гром и молния, и разбежались нехристи-язычники в разные стороны, чтобы никогда более не переступать священных границ земли Русской.

С тех далеких времен солнце неисчислимое множество раз всходило и заходило над головой великана, зима сменяла осень, а лето весну... Буйные ветры и талые воды, лютые морозы и безжалостные лучи солнца иссушили и изъели лицо старика, покрыли его оспинами и морщинами. Но как стоял богатырь, так и стоит поныне, только ушел в землю от непомерной ноши уже по самые плечи. И по-прежнему непреклонно и зорко вглядывается он в синие дали, и знают враги, пока стоит богатырь, не владеть им землей Русской, как бы ни зарились они на нее, как бы ни потирали руки от жадности, зная о ее непомерных богатствах.

Маша вздохнула и улыбнулась. Всего каких-то семь-восемь лет прошло с тех пор, как она перестала верить, что раз в год богатырь оживает, со стонами и кряхтением освобождается из каменного плена и медленно, важно обходит свои владения, смотрит, все ли в порядке, все ли справно, все ли хранится должным образом... И уже под утро возвращается на прежнее место и опять застывает.

Лет этак десять назад она даже подговорила своих приятелей, сыновей кухарки и конюха Тимошку и Даньку, отправиться в степь в ночь накануне Ивана Купалы и убедиться, взаправду ли восстает от долгого сна каменный великан. Но более всего им хотелось узнать, на самом ли деле он проверяет, на месте ли древние клады, которых в этих краях видимо-невидимо, как и курганов, где они испокон веку хранятся. Время сровняло эти курганы с землей, и никому не ведомо, где же искать эти сокровища. Лишь изредка вымоет из земли весенним половодьем или особенно сильным летним ливнем серебряные мониста, больше похожие на затвердевшие и почерневшие от времени цветочные лепестки, а то и причудливую бронзовую фигурку диковинного зверя с длинным кошачьим хвостом или гордого оленя с закинутой на спину головой, увенчанной короной рогов...

В тот раз им так и не удалось незаметно улизнуть из дома. Верных Машиных оруженосцев мать застукала, когда выпрыгивали из окна, успела ухватить за опояску и не позволила ускользнуть в глухую ночную темь. А Маша, не дождавшись заветного сигнала, уснула, положив голову на подоконник. Утром ее разбудила няня и сердитым шепотом выругала девочку за непослушание и пригрозила, уже в который раз, пожаловаться гувернантке мисс Луизе, а то и самой барыне, ее сиятельству княгине Зинаиде Львовне, что ее воспитанница совсем от рук отбилась.

Нянька – сорокалетняя розовощекая красавица Анисья – была единственным человеком, напоминавшим Маше о ее прошлой жизни. Именно она спасла пятилетнюю малышку от огня, вспыхнувшего в доме управляющего имением князя Гагаринова ранним утром от неисправной печи.

Сам управляющий Александр Гаврилович Резванов в тот день встал, как всегда, спозаранку и отправился объезжать господские владения. Но не успел он отъехать и за версту от своего дома, как увидел огромный столб дыма и взметнувшееся выше леса пламя.

Через десять минут он был на месте пожара. Но ничего уже не смог поделать. Старый деревянный дом в одно мгновение вспыхнул как факел. И усилия дворни залить его водой из ведер и при помощи ручной помпы успеха не имели. Александр Гаврилович вырвался из рук удерживающих его слуг и бросился в огонь. На втором этаже оставались его молодая жена Надежда Васильевна с годовалым Николенькой и всеобщая любимица – старшая дочь Машенька со своей нянькой Анисьей.

Резванову не суждено было узнать о спасении дочери: вместе с женой и сыном он погиб под обрушившейся кровлей дома. А Машу спасло то, что у Анисьи разболелся под утро зуб и она, постанывая, ходила взад и вперед по комнате, поддерживая рукой распухшую щеку. Почувствовав запах дыма и заметив отражение огненных всполохов в окнах противоположного от них крыла дома, нянька, не раздумывая, закутала спящую девочку в суконное одеяло и в чем была, в сарафане и босиком, выпрыгнула из окна второго этажа прямо в сугроб, который смягчил их падение.

После смерти родителей девочку забрали к себе Гагариновы. Княгиня Зинаида Львовна, урожденная Шувалова, была давней подругой Машенькиной матери. В девушках они вместе учились в Екатерининском институте и поклялись никогда не расставаться. Выйдя замуж за князя, она не оставила подругу без внимания, и именно по ее рекомендации обер-шталмейстер[1] императорского двора его светлость князь Владимир Илларионович Гагаринов назначил управляющим своих тамбовских и пензенских имений отставного офицера, начавшего свою военную службу еще при Екатерине II, небогатого столбового дворянина Резванова.

Александр Гаврилович, вышедший в отставку после тридцати лет службы, одно время находился в ведомстве императрицы Марии Федоровны, весьма благоволившей к нему. И женился Резванов по ее рекомендации на девушке из хорошей, хотя и не очень богатой семьи коллежского советника Василия Гобериуса, потомка шведского военного лекаря Отто Гобериуса, попавшего в плен во время Полтавского сражения да так и оставшегося в России после женитьбы на русской дворянке.

После рождения дочери Александр Гаврилович ушел в отставку в чине полковника и принял в управление обширные и богатые поместья князя Гагаринова.

Семья переехала в принадлежащую князю деревню Ельцово в Пензенской губернии и поселилась в просторном управительском доме.

Ни Зинаида Львовна, ни Надежда Васильевна, конечно же, не подозревали, почему их мужья так быстро подружились. Причина крылась не только в том, что их жены были близки, а и в другом: оба были и прежде хорошо знакомы по масонской ложе. Впрочем, молодым женщинам не было никакого дела до бесед их мужей, которые те вели всю ночь напролет в редкие встречи, когда семейство Гагариновых, отправляясь на воды, останавливалось проездом на неделю в Ельцове. Женщины тоже проводили все это время вместе, в бесконечных разговорах о детях и в воспоминаниях о счастливых и беззаботных днях в стенах Екатерининского института.

Раза два княгиня брала с собой на воды и подругу с дочерью, но маленькая Маша запомнила из этих поездок лишь один эпизод: во время прогулки она подвернула ножку, и сын Гагариновых Митя – ему в то время было лет десять – нес ее до коляски на спине, не доверяя женщинам, поскольку уже считал себя настоящим мужчиной.

Через четыре года счастливой и безмятежной жизни в Ельцове у Маши появился братик, которому было уготовано погибнуть вместе с маменькой и отцом в беспощадном огне, оставившем голубоглазую девочку круглой сиротой...

Прошло пятнадцать лет. Сын Гагариновых окончил Морской кадетский корпус и поначалу мичманом, а теперь уже капитан-лейтенантом служил на фрегате «Александр Невский», избороздившем моря и океаны, ходившем в Америку и Японию, к берегам Австралии и Южной Африки. Сейчас ему шел двадцать восьмой год, и с того времени, как он поступил в Морской корпус и стал кадетом, а потом и гардемарином, Маша видела его всего один раз, когда молодой безусый мичман приехал в двухмесячный отпуск, прежде чем отправиться к месту службы на Черноморский флот.

Конечно, князь Гагаринов, занимающий видное место при дворе, мог договориться о направлении единственного отпрыска на Балтийский флот, поближе к дому, или даже в Гвардейский морской экипаж, но Владимир Илларионович, обладая крутым и строгим нравом, не послушал просившей об этом жены, заметив, что не у материнской юбки, а в битвах закаляется мужской характер...

В этом году Гагариновы решили провести лето в своем имении Полетаево. Владимир Илларионович вышел в отставку и волен был распоряжаться собой как ему заблагорассудится. Тем более что накануне Пасхи он получил письмо от сына, в котором тот извещал родителей о своем намерении летом приехать в отпуск на три месяца и желании провести его в Полетаеве.

Князь не особо удивился такому желанию. Полетаево было одним из самых любимых мест летнего отдыха княжеской семьи. Большой, хотя и одноэтажный господский дом стоял на холме над рекой Сорокой. В нем было двадцать комнат, обставленных немецкой мебелью, полы закрывали персидские и индийские ковры, стены четырех гостиных украшали прекрасные картины итальянских художников. На некотором удалении от дома находилось несколько флигелей для приезжих и превосходная баня, от нее к реке вела каменная лестница. По ней напарившиеся гости сбегали на берег и окунались в холодные и темные от прибрежных кустов воды. Выше по течению стояла большая мельница, в которой мололи зерно, почитай, со всего уезда.

После поступления Мити в кадетский корпус, а потом и Маши в Смольный институт Гагариновы почти не бывали в Полетаеве, но, несмотря на это, в имении были построены новые оранжереи, в которых росли диковинные фруктовые деревья и причудливые цветы, теплицы, парники, вольеры для экзотических птиц и животных.

На заднем дворе по-прежнему работали мастерские: столярная, слесарная, каретная и ткацкая. В конюшнях находилось более двух десятков лошадей для верховых прогулок...

По приезде Маша сразу же отправилась на конюшню, где ее дожидался подарок князя – молодой золотистый дончак Ветерок. Завидев хозяйку, он радостно заржал и потянулся к девушке, требуя лакомство – горбушку хлеба с солью.

С тех пор Маша на целые дни пропадала из дому, объезжая на Ветерке близлежащие села, рощи, купалась в одной ей ведомой, запрятанной в зарослях краснотала заводи, часами лежала на спине на вершине древнего холма и наблюдала за плывущими по небу облаками. Они клубились на горизонте причудливыми замками, медленно и покойно текли над головой и тихо меняли свои очертания. Такой же тихой и безмятежной была и вся прежняя жизнь Маши Резвановой.

Она прекрасно училась в Смольном институте, много читала по-русски и по-французски и все годы была одной из лучших учениц. Она искусно вязала и шила, а ее рукодельные халаты, которые воспитанницы вышивали в подарок императрице и ее детям, были отмечены особой благодарностью Государыни. И Маша в числе пяти особо отличившихся воспитанниц была несколько раз приглашена на дворцовые праздники.

В институте их учили молиться, любить царя, царицу и их детей. Им усиленно внушали, что император – образец мужской красоты, а его супруга – пример добродетели и благочестия, которому молодые девушки должны всегда следовать.

Многие ее подруги к окончанию института были уже влюблены, но Машино сердце до сих пор было не занято. И ни один из множества молодых людей, живших по соседству и посещавших имение чуть ли не каждый день, так и не сумел обратить на себя ее внимание ни отточенностью манер, ни остроумием, ни даже богатым наследством или титулом...

Мария Резванова умела спокойно поставить на место и излишне ретивых поклонников, и самовлюбленных франтов, и докучливых вдовцов, имеющих помимо приличного состояния изрядный довесок из многочисленных отпрысков, тетушек, дядюшек и разного рода приживалок, заполняющих их дома.

Зинаида Львовна стремилась устроить жизнь своей любимицы наилучшим образом, а потому беспокоилась и порой даже сердилась на Машу из-за ее чрезмерной разборчивости. Но князь неизменно вставал на защиту девушки, и вдвоем они давали отпор княгине, а уже наедине Владимир Илларионович успокаивал жену:

– Не стоит расстраиваться по поводу Машеньки. Пусть поживет с нами. И ничего страшного, если в этом сезоне не найдется подходящий жених. За кого попало мы ее не отдадим. Она девушка разумная и достойна того, чтобы выйти замуж за человека, к которому почувствует влечение. А до той поры, дорогая, не суетись. С октября начнем выезжать в свет, и я уверен, что нашу девочку ждет грандиозный успех. Я чувствую, что равных ей по очарованию в этом сезоне не будет.

– Да, – соглашалась с ним Зинаида Львовна и печально вздыхала, – я уверена: никто из девиц не сравнится с нашей Машенькой в красоте и тем более в скромности. Но я со страхом думаю о том дне, когда мы останемся совершенно одни. Митю мы годами не видим, а теперь и Маша скоро от нас уедет. А я так к ней сердцем прикипела, ну прямо как к родной!

– Не огорчайся, матушка, – улыбался князь и обнимал жену за плечи. – Мы Машу непременно поближе к дому замуж отдадим, чтобы можно было чаще навещать. А на лето все ее семейство будем к себе в Полетаево забирать. Представляешь, как тут весело будет: малыши по поляне бегают, мамки-няньки их урезонить пытаются, вы с Машей в белых летних платьях, в шляпках, с зонтиками в руках по аллеям прогуливаетесь, а мы с зятем сидим на террасе, пьем кахетинское, курим сигары и беседуем о лошадях, видах на урожай и счастливы безмерно...

– Стареешь, Владимир Илларионович, – улыбалась княгиня и принималась в который уже раз перебирать кандидатуры наиболее достойных женихов Санкт-Петербурга и Москвы. Но князь, с присущей ему щепетильностью, в каждом из них находил массу недостатков, и, поссорившись несколько раз за вечер, супруги в конце концов мирились, чтобы назавтра вновь заняться обсуждением так занимавшего их вопроса.

Маша об их спорах не догадывалась и без особого желания откликалась на попытки княгини завести разговор о предстоящем сезоне и о том, что, вероятнее всего, последует ряд предложений и как нужно поступить в том или ином случае.

Втайне Маша, конечно, ждала начала сезона. Это был ее первый настоящий выезд в свет, и сердце ее замирало в сладостных предчувствиях встречи с тем, кого она безумно полюбит и кто ответит ей такой же пылкостью и страстью. Он представлялся ей непременно жгучим брюнетом с черными усами и с горящим взором. Он будет неимоверно красив, смел и богат. Тут Маша всегда вздыхала. Богатство предполагаемого возлюбленного особого значения для нее не имело, гораздо романтичнее было бы полюбить бедняка, но она знала, что князь и княгиня ни за что не позволят ей выйти замуж пусть и за благородного, но несостоятельного жениха, и с этими мечтами она постаралась расстаться.

Так прошел июнь. В доме со дня на день ждали появления молодого князя. Маша видела его в последний раз семь лет назад и особых восторгов по поводу его предстоящего приезда не испытывала. Высокий и смазливый молодой человек, в которого превратился ее прежний друг и защитник, был слишком занят собою и считал ниже своего достоинства обращать какое-либо внимание на худенькую белобрысую девчонку, с любопытством следившую за каждым его шагом и с готовностью выполнявшую любую его просьбу. Задрав высокомерно нос, он приказывал нести ему квасу или молока, а то и отгонять мух от лица, когда он изволил засыпать в гамаке в саду. И княгиня, и в особенности князь нещадно ругали сына за подобное отношение к девочке, но от того их слова отскакивали словно от стенки горох. Он продолжал как ни в чем не бывало использовать Машу вместо мальчика на побегушках.

Но вскоре она взбунтовалась. В соседнем имении, верстах в трех от Полетаева, жил помещик Добродеев, у которого гостила племянница, девица лет двадцати по имени Тамара. Она говорила с явным французским прононсом (а возможно, это было следствием хронической простуды) и к тому же басом и своими пронзительными черными глазами, крупным носом и заметными усиками над верхней губой напоминала знаменитую грузинскую царицу. Так вот, Митя вдруг вздумал влюбиться в нее и затеял интенсивную переписку с дамой своего сердца, а Маше, естественно, определил роль почтальона. Поначалу она восприняла это как своеобразную игру, но обнаглевший до неприличия влюбленный вздумал отправить ее к дубу, дупло которого использовалось вместо почтового ящика, глубокой ночью, а идти туда нужно было мимо деревенского погоста, где, по слухам, в полночь видели какие-то странные фигуры в мерцающих одеждах. И Маша наотрез отказалась.

Рассерженный Дмитрий попытался вытолкать ее за дверь, но Маша уцепилась за дверную ручку, и как ни силился бравый мичман оторвать от нее упрямую девчонку, не слишком в этом преуспел. Затем он ухватил ее за ухо, чтобы знала, как почитать старших, но Маша больно пнула его по ноге и пообещала выцарапать ему глаза, чтобы он никогда не смог лицезреть свою «усатую тараканиху», как она до этого только про себя называла пассию Мити.

Раздосадованный молодой человек запустил в нее подушкой. Маша не осталась в долгу и метнула в него тяжелый валик с дивана. Мичман пригнулся, а валик вылетел в окно и упал аккурат на дворовую шавку Басурманку, та с истошным лаем и визгом промчалась по двору и успокоилась только в лопухах за забором, окружавшим усадьбу.

Несколько дней Митя делал вид, что в упор не замечает девочку. Князь и княгиня переглядывались и веселились от души, наблюдая, с каким гордым и неприступным видом их сын шествовал мимо их воспитанницы, а она прыгала следом за ним – худая, голенастая, похожая на молоденькую козочку – и строила за его спиной потешные гримасы, передразнивала его походку и жесты. Молодой человек не понимал, почему все окружающие заливаются хохотом, но в один прекрасный момент оглянулся и застал негодницу за исполнением ее фокусов.

В тот раз Маша едва спаслась от наказания на высокой березе, но от шуточек и поддразниваний так и не отказалась. Правда, стала гораздо осторожнее, и, как ни хотелось Дмитрию застать ее на месте преступления, она ловко увертывалась и убегала.

Но ему все-таки удалось проучить ее. И в достаточно неприятной ситуации. «Грузинская царица» неожиданно уехала, не попрощавшись и не объяснив причины своего отъезда. Гагаринов-младший погрустил несколько дней, побродил с туманным взором по дальним аллеям, повздыхал вечерами на террасе и нашел себе новую забаву. Внезапно он обнаружил при господском доме нескольких молодых и красивых девок, которые не прочь похихикать и поиграть глазами с молодым барином. Мичман быстро наловчился вылавливать их в укромных закоулках дома, в саду или на заднем дворе и одаривать не совсем целомудренными поцелуями. Дальше больше, и как-то раз Маша заметила, что после обеда, когда князь и княгиня по обыкновению отправились в свою спальню для дневного сна, на сеновал прокралась рыжая Авдотья, вторая горничная Зинаиды Львовны, а следом торопливо, словно нашкодившая Басурманка, забрался по лестнице и Митя.

И что Маше взбрело в голову залезть на крышу сеновала, выковырять сучок и заглянуть в образовавшееся отверстие? В следующее мгновение кровля проломилась, и девочка приземлилась прямо на спину молодого негодника, который, в свою очередь, свалился на полураздетую Авдотью. Девка со страху заверещала не своим голосом и, кажется, потеряла сознание. Мичман выругался и успел ухватить зловредную девчонку за ногу...

После этого у Маши долго болело ухо, а Митя каждый раз, когда встречался с ней взглядом, обычно за обеденным столом, отчаянно краснел и прятал глаза. В тот раз он предстал перед родительской воспитанницей в непотребном виде и потому испытывал непомерный стыд и в какой-то степени страх перед разоблачением, ведь Маше ничего не стоило рассказать князю, чем его сын изволит заниматься на досуге.

Но, слава богу, Маша не проболталась, и Владимир Илларионович не узнал о подвигах своего шустрого наследника, который с того времени полностью отдался чтению книг и верховым прогулкам. Перед отъездом Дмитрий попросил у Маши прощения. И хотя она приняла его извинения, но до сих пор не могла забыть обиду, ведь она любила Митю как брата, скучала по нему, надеялась на его дружбу, а он так по-свински обошелся с ней...

И теперешнего его приезда она ожидала со смешанным чувством: боялась этой встречи и вместе с тем верила, что он уже не посмеет обращаться с ней подобным образом...

Снизу донеслось ржание Ветерка. Маша открыла глаза. Верстах в двух от нее по дороге, ведущей к усадьбе, неслась четверка лошадей, запряженных в дорожную карету. Следом скакали два всадника.

Маша быстро поднялась на ноги, вгляделась в них из-под ладони и радостно подпрыгнула на месте. Похоже, один из всадников – Митя! Она стремглав сбежала с холма, вскочила в седло и по-мальчишечьи оглушительно свистнула. Ветерок с места взял в карьер, и через четверть часа девушка въехала в ворота, отстав от экипажа на каких-то две минуты.

2

На крыльце дома творилось что-то невероятное. Домашние слуги и дворня стояли на некотором удалении и с умилением на красных от полуденной жары лицах наблюдали за встречей отца и сына. Владимир Илларионович то принимался обнимать Митю, то трепал его за волосы, то отстранял от себя, восторженно заглядывал в глаза и с торжеством в голосе вскрикивал:

– Красавец, ну чистой воды красавец! Смотри-ка, и усы отпустил! А со щекой-то что? Что со щекой? Неужто шрам?

Сын пытался ответить и в свою очередь спросить о чем-то, но родитель вновь прижимал его голову к груди и прочувствованно всхлипывал.

Маша спешилась и, не глядя, отдала поводья кому-то из конюхов. Сама же встала позади слуг и, приподнявшись на цыпочки, с любопытством принялась вглядываться в своего давнего обидчика.

Смотрела и не узнавала. Митя заметно раздался в плечах и, кажется, стал еще выше ростом. Темные волосы коротко подстрижены, под прямым с едва заметной горбинкой носом появились небольшие усы... Сильно загорелое лицо, обветренное, с жесткими складками возле губ, которые не исчезали даже тогда, когда он улыбался, – это был Митя, но только незнакомый ей, совсем взрослый мужчина. И лишь улыбка осталась у него прежней – озорной, разительно преображавшей его красивое лицо, отчего оно становилось более добрым и ласковым.

Маша всмотрелась пристальнее. Нет, глаза у него, конечно, те же – голубые, меняющие свой цвет в зависимости от его настроения, и нос он забавно морщит, почти как в детстве, когда смеялся над ее проказами. В последний свой приезд он больше сердился на нее, но его улыбку она не забыла и порадовалась про себя, что он почти не изменился, остался, несмотря ни на что, прежним Митей – веселым, проказливым, порой бесшабашным, но добрым и заботливым, когда это требовалось. И она сама виновата, что выводила его из терпения своими глупыми шутками и розыгрышами.

Маша вздохнула, быстро оглянулась по сторонам. Заметил ли кто, с каким пристальным и жадным интересом наблюдает она за молодым князем? Но окружавшие ее слуги смотрели в одном с нею направлении, никому не было дела до нее. Маша успокоилась и вновь окинула Митю придирчивым взглядом, отметив, что и в дорожном платье он не потерял военной выправки, она чувствовалась во всем – даже в повороте головы и в том, как прямо держал он спину...

Тем временем на крыльце воцарилась тишина, и сын, освободившись от отцовских объятий, бросился навстречу показавшейся из дверей высокой статной женщине – своей матушке.

Княгиня рыдала в голос, прижимая попеременно то к носу, то к глазам кружевной платочек. Митя обнял ее за плечи. Зинаида Львовна припала головой к его груди и затихла на мгновение, потом подняла на сына покрасневшие глаза и вновь залилась слезами:

– Митенька, сынок! Уже и не чаяла тебя увидеть! – Она всхлипнула, быстро перекрестила сына и, отступив на шаг, окинула его быстрым взглядом. – Хорош, хорош, ничего не скажешь! – И с гордостью посмотрела на мужа. – Гляди, Владимир Илларионович, ну чисто ты в молодости!

Князь смахнул слезу и улыбнулся:

– Что же ты, матушка, сына на пороге держишь? Милости просим, капитан-лейтенант Гагаринов, проходите в дом!

– Погоди, папенька! – Митя завертел головой, и Маша, проследив за его взглядом, заметила в толпе слуг еще одного молодого человека, почти такого же высокого, как князь, но более худого и бледного.

Митя быстро сбежал по ступенькам, взял молодого человека за руку и провел его сквозь расступившуюся толпу:

– Маменька, отец, познакомьтесь! Это мой друг еще с кадетского корпуса барон фон Кальвиц Алексей Федорович. Его родители сейчас в Италии, и я пригласил его пожить у нас, пока они не вернутся. Их имение в ста верстах отсюда, в Симбирской губернии...

– Знаком, знаком с вашим батюшкой, Алексей Федорович! – Князь пожал руку барону. – В молодости мы с ним не один приз на скачках брали, и сознаюсь, много раз он меня на финише обходил. Большой любитель лошадей был Федор Иоганнович!

– Он до сих пор ими занимается, – улыбнулся барон, – только уже в скачках не участвует, а разводит лошадей для кавалерии.

– И об этом нам известно, самолично покупал у него двух вороных красавцев для государевых конюшен. Великолепные кони, право слово! – Князь похлопал гостя по плечу и подвел его к княгине. – Познакомься, матушка! Алексей Федорович, оказывается, сын моего старинного приятеля барона Кальвица.

Барон склонился к руке княгини и поцеловал ее, а Митя в недоумении посмотрел на отца:

– А Маша что же? Где она? Неужто уехала?

– О боже! – всплеснула руками Зинаида Львовна. – Действительно, куда она подевалась? Катерина, – окликнула она экономку, – Машеньку не видела?

– Да вон же она, барыня, – кивнула та в сторону девушки, попытавшейся спрятаться за широкой спиной одного из конюхов.

Митя радостно засмеялся, минуя ступеньки, спрыгнул с крыльца, схватил Машу в охапку и закружил ее по двору.

– Смотри, Алешка, какова у меня сестрица! – Он наконец-то поставил ее на землю и с восторгом оглядел с ног до головы. – А я все думаю, что это за казачок за слугами прячется, и невдомек мне, что это сестренка моя дорогая! – Митя стянул с головы Маши папаху и покачал головой. – И впрямь совсем взрослая барышня! – Он вдруг обнял ее и крепко поцеловал в губы. Потом отстранил от себя, окинул придирчивым взглядом и улыбнулся. – Да, и самый главный сюрприз, что красавица каких поискать! Небось просватана уже? – Он посмотрел на мать. – Кто жених, сознавайтесь?

Князь укоризненно покачал головой:

– Узнаю своего сына! Не успел дорожную пыль с сапог стряхнуть, а уже не терпится все новости разузнать. Добро пожаловать в дом, гости дорогие! – Он посмотрел на сына, продолжающего обнимать Машу за плечи, и весело приказал: – А ну-ка, Марьюшка, живо переодеваться! Что же ты в мужском костюме гостей встречаешь? Подумают, что мы тебя в черном теле держим!

Через час обедали в парадной столовой. Маша в новом батистовом платье, украшенном маленьким букетом фиалок, сидела по правую руку от Владимира Илларионовича и почти не поднимала глаз от тарелки, боясь встретиться взглядом с Митей и выдать волнение, охватившее ее после его поцелуя. Он назвал ее сестрой, чего не бывало в прошлый его приезд, и встрече радовался по-особенному. Несомненно, он повзрослел, возмужал и, очевидно, забыл и о прежних стычках, и о былых обидах.

Ей было приятно, что он сразу же вспомнил о ней, то, как восхищался ее красотой, но... этот поцелуй... Зачем он только поцеловал ее?.. На виду у всех, на глазах у родителей и этого странного молодого человека с огромными темными глазами, заглядывающими, кажется, в самую душу. Барон сидел напротив Маши, и стоило ей поднять глаза, она тотчас же ловила его взгляд, задумчивый и немного печальный, словно этот юноша с тонкими правильными чертами худощавого и очень бледного лица хранил в себе какую-то грустную тайну.

Он больше молчал, лишь изредка обращался к княгине, хвалил то одно, то другое блюдо, отчего Зинаида Львовна заливалась румянцем от удовольствия и с еще большим усердием принималась потчевать гостя яствами, приготовленными по этому случаю старым поваром Климентием, китайцем по национальности, чье истинное имя никто так и не научился толком выговаривать. В конце концов китаец крестился и принял православное имя, которое в свою очередь ни разу не сумел правильно произнести, как и имена хозяев: вот уже добрых тридцать лет называл их не иначе как «капитана» и «мадама».

Митя ел быстро, весело, размахивал руками и хохотал во весь голос, когда узнавал очередную новость про соседей или хороших знакомых. Он то и дело подмигивал Маше и озорно косился на барона. Он уже знал, что Маша до сих пор не просватана, и несказанно радовался этому обстоятельству. Потирая руки, он во всеуслышанье заявил, что его друг не женат и Маше стоит приглядеться к нему повнимательнее. Чем вызвал небывалое смятение за столом: Маша отчаянно покраснела и чуть не заплакала от смущения, барон еще больше побледнел и сердито прошептал:

– Дмитрий, не зарывайся! Остынь-ка и знай меру, братец!

Князь покачал головой и переглянулся с женой. Их сын, несмотря на внешние изменения, по-прежнему говорил вслух все, что придет в голову, не слишком заботясь, какое впечатление произведет этим на окружающих.

Но Митя тут же забыл о своих словах и, перегнувшись через стол, спросил:

– А что, у Гурвичей гостит кто в этом году?

Помещик Гурвич был их ближайшим соседом и отличался особым хлебосольством, отчего летом в его имении всегда жили какие-то лохматые молодые люди, по виду студенты из разночинцев, худющие девицы с томными взглядами и желтыми прокуренными зубами. Многочисленные гости постоянно менялись, и, кажется, сами хозяева не могли запомнить, кто в это время проживает в их доме, отъедается за зиму, крутит скоротечные романы, флиртует и кокетничает, с визгом и хохотом плещется в купальне, а по вечерам, выпив хозяйского вина, сидит на террасе и проникновенно распевает русские песни и романсы.

В детстве Митя дружил с младшим сыном Гурвича Леонидом, и его желание побывать в соседнем имении было вполне объяснимым.

– Как не гостит! – вздохнула Зинаида Львовна. – Леонид в прошлом году женился на дочери какого-то чиновника из Министерства иностранных дел по фамилии Недзельский. Батюшка твой его хорошо знает, а я всего-то раз и встречалась с ним, так что и не помню особо. – Она сделала глоток из бокала с вином и продолжала: – Девица оказалась неглупой, к тому же красивой и, говорят, держит Леонида в ежовых рукавицах...

– Завтра же отправлюсь к ним с визитом, – быстро сказал Митя и переглянулся с бароном. Княгиня заметила этот взгляд, и что-то в нем, видно, не понравилось ей, потому что она поджала губы и замолчала.

После обеда Маша поспешила укрыться в своей комнате, испытывая странное стеснение в присутствии Мити и в особенности его гостя. Но вскоре в дверь постучали. Она распахнула ее. На пороге стоял Митя и радостно улыбался:

– Маша, милая! Ты почему сбежала? Я хочу Алешке окрестности имения показать, а он просит, чтобы ты поехала с нами. Переодевайся быстрее, я уже приказал лошадей оседлать.

Митя исчез за дверью, а Маша некоторое время раздумывала, что же надеть по такому случаю. Почему-то ей хотелось выглядеть не так, как всегда, и поэтому она решила не облачаться в свой традиционный костюм для верховой езды – черкеску и папаху, а нарядилась в темно-голубую амазонку и надела маленькую шляпку с пером. Амазонка была подарком Зинаиды Львовны и очень шла к Машиным глазам, но девушка не любила ее: в этом случае приходилось пользоваться дамским седлом, а она предпочитала мужское.

Молодые люди ждали ее у крыльца, куда конюхи подвели трех оседланных лошадей, и тут произошла небольшая заминка: на конюшне Маше по привычке приготовили мужское седло, и пришлось спешно менять его на дамское.

Князь и княгиня вышли проводить молодых людей. Зинаида Львовна была немного разочарована. Она надеялась, что сын пожелает отдохнуть после обеда, и думала поговорить с ним, разузнать подробности его жизни за эти долгие семь лет, выведать кое-какие секреты и, главное, выяснить намерения на будущее. Митя мимоходом проговорился, что ждет изменений в своей карьере, которые позволят ему видеться с родителями чаще и, возможно, в какой-то степени благотворно повлияют на его дальнейшую жизнь.

Княгиня сгорала от нетерпения, но неугомонное детище, как всегда, не могло усидеть на месте и затеяло верховую прогулку вместо того, чтобы остаться дома и удовлетворить родительский интерес.

Молодые люди уехали кататься, а князь и княгиня удалились в спальню. Но распорядок дня был уже нарушен, утренние волнения взбудоражили старших Гагариновых, и в конце концов Владимир Илларионович велел лакею принести на террасу холодного квасу и устроился в кресле покурить трубку. Вскоре и Зинаида Львовна захватила вышивание и присоединилась к мужу.

Некоторое время они молчали, переживая в душе радостные минуты встречи с сыном.

Первой не выдержала Зинаида Львовна:

– Митенька-то совсем взрослым встал. Пора, наверно, и о женитьбе подумать.

– Ох, матушка, – покачал головой князь, – посмотри на него, он еще в игры не наигрался. Все бы скакать ему да бегать! Успеет еще жениться, пусть повеселится, отдохнет от службы, а потом видно будет!

– Как бы не избаловался, батюшка! Сейчас барышни пошли себе на уме, так и норовят кого побогаче да познатнее в мужья заполучить, потому не считаются ни с чем, хитрят, обманывают...

– Не бойся, ma ch?re, Митя весь в меня! Я ведь тоже любил в молодости и покутить, и повеселиться, но к родительским советам прислушивался и женился, когда срок пришел, на красивейшей и умнейшей из всех женщин. – Владимир Илларионович склонился к жене и ласково поцеловал ее в щеку.

Зинаида Львовна зарделась от смущения и с нежностью посмотрела на мужа:

– Мне очень хочется, чтобы Митя был так же счастлив, как и мы с тобой, mon cher!

Князь внезапно оживился, отложил в сторону трубку и озорно улыбнулся:

– Но в одном он, несомненно, изменился, ты не находишь, дорогая?

– Ты имеешь в виду его отношение к Машеньке?

– Вот еще одно подтверждение тому, что я женился на необыкновенной женщине. – Князь хитро прищурился. – Признавайся, ты и остальные мои мысли так же легко читаешь?

– А ты еще сомневаешься? – рассмеялась в ответ жена. – За тридцать лет жизни с тобой я научилась не просто читать твои мысли, а даже предугадывать их. Ты ведь подумал о том, как хорошо Митя встретился с Машенькой, и несказанно рад, что он назвал ее сестрой? Но у тебя ведь все на лице написано, так что особых трудов не составляет догадаться, о чем ты в сей момент думаешь.

Князь пожал плечами и усмехнулся:

– Нашла чем удивить, и я про тебя то же самое могу сказать. Ты прямо расцвела вся, когда увидела, что он к ней как к родной бросился!

– Право слово, обрадовалась, – перекрестилась Зинаида Львовна. – Слава богу, что все так хорошо получилось, а то я грешным делом побаивалась, вдруг у них опять ссоры да обиды начнутся. И барон, друг Мити, мне понравился. Такой приятный молодой человек, только худой больно, но я уж постараюсь откормить его.

– Постарайся, матушка, постарайся! Юноша он неплохой, по всему видно! И состоянием приличным обладает! Ты заметила, как он на Машеньку поглядывал? Смотри, как бы нам не пришлось ее уже в этом году замуж отдавать.

– Побойся бога, Владимир Илларионович, – замахала руками княгиня, – полдня не прошло, как он наш порог переступил, а ты уже планы строишь, смотри, сглазишь. Может, он пьяница или болеет чем? Вид-то у него не ахти! Или тебе не терпится от Машеньки быстрее избавиться, так скажи, не таи.

– Бог с тобой, дорогая! – нахмурился князь. – Машу я люблю не меньше, чем Митю, и ничего, кроме счастья, им не желаю. Но согласись, лучше отдать ее за человека нам известного, чем за богатого, о котором мы ничего не знаем. Со старшим бароном мы с юности знакомы. Федор Иоганнович – человек честный и порядочный. Немного суховат и педантичен не в меру, но он из тех моих знакомых, на кого я могу положиться при случае без колебания...

* * *

Молодые люди успели тем временем отъехать от имения верст на пять, а то и более. Митя не находил себе места от восторга и бурно радовался, стоило им оказаться в том или ином заветном местечке. О многих он подзабыл за долгие годы отсутствия, а они вдруг появлялись, словно из небытия, напоминая о безмятежной поре детства, мальчишеских шалостях и забавах...

Тихие, укрывшиеся в тени ракит речные заводи, прозрачные, кишащие рыбьей мелочью озера, заливные луга, на которых пасли в ночном коней, дубравы, где каждый листок – словно нанизанный на веточку золотой слиток, так сильно пропитан он солнечным светом и теплом...

Наконец они спешились у Богатырского холма. Митя и Алексей бросили тужурки на землю и прилегли на них, подставив лица прохладному ветерку, тихо шелестевшему травами и вершинами ракит на берегу Сороки. В небе заливались на все лады жаворонки, в траве – кузнечики, одуряюще пахло мятой, чабрецом. Розовый иван-чай и желтые метелки донника укрыли основание холма, а дальше до самого берега простерлась поляна, сплошь белая от расцветшего нивяника. Крупные ромашки так и просились в букет, точно малые телята толкались головками в колени, в ладони, и Маша незаметно для себя отходила все дальше и дальше от задремавших молодых людей, которых она по-прежнему стеснялась.

За время прогулки она едва перемолвилась с ними парой слов, смущаясь и краснея, если Митя или барон обращались к ней с вопросами. Да и друзья, похоже, не слишком страдали от ее молчания. Митя говорил и смеялся почти безостановочно. Алексей вел себя более спокойно. Правда, Маша несколько раз поймала на себе его быстрый взгляд, и ей показалось, что гость не прочь поговорить с ней, если бы не Митя со своими восторгами и болтовней...

Маша вернулась через час с большим букетом нивяника. Молодые люди уже проснулись и тихо переговаривались между собой. Маша, чтобы не мешать им, пристроилась на камне в тени кустов уже отцветающей таволги и принялась разбирать цветы. Наиболее крупные она отложила для букета, а из мелких сплела три венка. Один тут же надела на голову, а два других взяла в руки и поднялась с камня, намереваясь подойти к Мите и барону. Венки получились отменные, и она улыбнулась, представляя, как забавно они будут смотреться на головах у молодых людей.

Митя и Алексей уже не лежали. Теперь они сидели на траве и, как показалось Маше, о чем-то спорили. Она сделала несколько шагов и вдруг замерла, услышав свое имя.

– ...Маша – чудесная девушка, – быстро и раздраженно говорил Митя, – но о ней и речи не может быть. Скажи на милость, как я должен относиться к ней, если она выросла на моих глазах? Я ее очень люблю, она мне дорога как сестра, не более.

– Но мне показалось, – тихо сказал барон, – что тебе нужна именно такая девушка, милая, скромная, спокойная. Признайся, Машенька необычайно красива. Истинно русская красавица!

– Вот и продолжай к ней присматриваться, даст бог, еще и породнимся! – Митя со всего размаха хлопнул приятеля по плечу и рассмеялся. – Я и так уже влюблен в самую красивую девушку на земле и надеюсь скоро сделать ей предложение. Надо только узнать у Марии, приехала ли Алина к Гурвичам. Она клятвенно заверила меня, что родители намерены отправить ее на все лето к сестре в имение.

– Подальше от ухаживаний великого князя, как я полагаю? – Маша поняла по голосу, что барон усмехается.

– А это не твое дело! – взорвался вдруг Митя, вскочил на ноги и тут заметил Машу, застывшую в десятке шагов от них. Он весело всплеснул руками. – Смотри, Алешка, что за чудо! Истинная дриада[2] к нам в гости пожаловала!

Он подбежал к девушке, подхватил на руки и, не успела Маша опомниться, вновь поставил ее на ноги уже рядом с бароном. Отступив на шаг, Митя окинул их придирчивым взглядом и вдруг взял из рук у Маши венок и водрузил его на голову приятеля. Барон посмотрел на девушку и сконфуженно улыбнулся, а Маша не удержалась и прыснула. Алексей своим видом напомнил ей большой растрепанный подсолнух, одиноко торчащий среди опустевшего поля. Он попытался снять венок с головы, но Митя не позволил, а неожиданно вложил руку Машину в руку барона и дурашливо затянул:

– Венчаются раб божий Алексей и раба божия Мария!..

– Дмитрий, прекрати! – успел крикнуть Алексей, а Маша выдернула свою руку из его ладони и, не разбирая дороги, бросилась к прибрежным кустам. Нет, ничего не изменилось! По-прежнему Митя ведет себя по-свински, не понимая, в какое неловкое положение ставит ее перед совершенно незнакомым человеком. И зачем она согласилась на эту поездку?

Ивовые ветки больно хлестали по лицу. Митя догнал ее около реки, схватил за руку и привлек к себе:

– Ну что ты, дурочка, обижаешься! Алешка на мои шутки давно уже внимания не обращает. Я ведь не со зла! Вы и вправду рядышком прекрасно смотритесь, но это не значит, что я сию минуту готов вас сосватать. Барону месяц у нас жить, что же, ты так и будешь от него шарахаться?

Он ласково погладил ее по спине и, склонившись ниже, дунул на легкий завиток, выглядывающий из-под венка:

– Я тебя никому в обиду не дам, а Алешка мой лучший друг, и я его знаю, как самого себя! Уверяю тебя, он все воспринял как шутку.

– Митя, дай слово, что никогда больше не станешь выставлять меня на посмешище, – всхлипнула Маша и подняла на него заплаканные глаза. – Я не хочу, чтобы обо мне думали, будто я только и мечтаю поскорее выскочить замуж!

– А разве это не так? – хитро прищурился Митя. – Или у тебя уже есть кто на примете, только ты скрываешь от брата? Сознавайся! – Он слегка тряхнул ее за плечи и, взяв пальцами за подбородок, попытался заглянуть девушке в глаза.

Но Маша сердито дернула головой, стараясь освободиться из его рук.

– Ах, так! – Митя левой рукой перехватил ее за запястья, а правой с еще большей силой прижал к себе.

– Отпусти сейчас же! – взмолилась Маша.

– Отпущу, – Митя слегка ослабил хватку на запястьях, но продолжал обнимать ее, – отпущу, если признаешься, в кого влюблена. Наверняка это кто-нибудь из соседей...

– Ни в кого я не влюблена! – Маша рассердилась не на шутку. Вдобавок еще венок почти развалился и надвинулся на глаза. Она попробовала сбросить его с головы, но венок сполз еще ниже, и она уже почти не видела Митю, смотревшего на нее со странной улыбкой – немножко удивленной, немножко...

Он и сам не смог бы объяснить, что за странное чувство испытывает при виде этой девчонки с раскрасневшимися щеками, растрепавшимися русыми волосами и маленьким хорошеньким носиком, выглядывающим из-под разлохмаченного венка. Пытаясь что-то сказать, она слегка приоткрыла рот и провела языком по верхней губе. И вдруг, совершенно не понимая, что с ним происходит, Митя прильнул к этим нежным, совсем еще детским губам в далеко не братском поцелуе.

Маша вздрогнула, попыталась оттолкнуть его, но в следующее мгновение почувствовала, что его рука отпустила ее запястья и прижалась к затылку, поцелуй стал еще настойчивее. Митя на миг отстранился, что-то прошептал и вновь припал к ее губам, осторожно обвел их контуры кончиком языка, и они приоткрылись, пропуская его дальше... Девушка ощутила, что его язык раздвигает ей зубы, проникает внутрь, и задохнулась от испуга. Мало того, что она никогда не целовалась с мужчиной, она даже не предполагала, что ее первый поцелуй будет настолько бесстыдным и полным откровенной страсти. А что он именно такой, она поняла по тому, как простонал вдруг Митя и его пальцы буквально впились в ее спину и затылок.

«О господи! Что я делаю!» – успела подумать Маша и изо всех сил оттолкнула Митю от себя.

Застигнутый врасплох, Гагаринов-младший отпрянул от нее и с недоумением посмотрел на девушку:

– Маша, что случилось?

– Как ты смеешь! – Маша стянула с головы венок и со всего размаха съездила им по княжеской физиономии. – Ты что себе позволяешь? Думаешь, что за меня некому заступиться, и смеешь обращаться со мной, как с дворовой девкой? Ошибаешься, братец! Я сама в состоянии постоять за себя, и учти, добром это для тебя не кончится!

Митя покраснел и попытался взять ее за руку, но она отступила на шаг и убрала руки за спину. Тогда он тоже отступил от нее, вытащил из-за пояса плетку и принялся вертеть ее в руках, старательно пряча глаза.

Какое-то мгновение они молчали, постепенно сознавая, что же такое они натворили...

Митя, то краснея, то бледнея, заговорил первым. Но по-прежнему не глядя ей в глаза.

– Прости, не знаю, что на меня нашло! Очевидно, я так и не смогу относиться к тебе как к младшей сестре. Ты взрослая и очень красивая девушка и способна возбуждать у мужчины определенные желания.

Он вздохнул и оглянулся. В просвете между деревьев видны были лошади и дожидавшийся их барон. Он с нетерпением вглядывался в кусты, укрывающие Машу и Митю.

Митя опять виновато посмотрел на Машу и попросил:

– Если сможешь, забудь про этот поцелуй. Он ровно ничего не значит. И я даю тебе слово, что никогда более не позволю себе подобных вольностей. Тем более... – он замялся на мгновение и тихо добавил: – Я люблю другую женщину и намерен к зиме жениться на ней.

– Кто она? – шепотом спросила Маша, неизвестно почему почувствовав вдруг, что ее сердце словно окунули в ледяную прорубь и оно вот-вот превратится в сосульку.

– Ее зовут Алина Недзельская. Она свояченица моего старого товарища Леонида Гурвича. По моим подсчетам, она должна уже приехать, и я намерен завтра с утра нанести визит Гурвичам. Надеюсь, ты не откажешься поехать с нами в гости?

– С кем – с вами? – произнесла Маша тихо, стараясь не расплакаться.

– Как с кем? – удивился Митя. – Со мной и с Алексеем. Советую тебе быть с ним внимательнее. Он едва-едва оправился от тяжелейшего ранения. Меня в том бою слегка осколком задело, вот смотри, какую отметину от турецкой картечи заработал.

Он склонился к Маше, и она, неожиданно для себя, коснулась пальцами небольшого красноватого рубца чуть ниже уха и ласково погладила его.

Митя опять покраснел и прижал ее пальцы к своей щеке:

– Мария, не шути так со мной! Иначе я опять что-нибудь не то сделаю!

– Митя, Маша! Где вы там? – раздался поблизости голос барона. Митя с недовольным видом оглянулся и отнял свою ладонь от Машиной руки.

Девушка пригладила волосы и, вздохнув, направилась следом за Митей навстречу барону, пробиравшемуся к ним через заросли молодого ивняка. Митя придержал шаг, взял Машу за руку и повел, как маленькую, к поляне, заботливо отводя ветки от ее лица.

Барон встретил их на полпути и взял Машу за другую руку. В отличие от Митиной, его ладонь, несмотря на жару, была холодной, и Маша вновь почувствовала странный озноб. И ужас. Она поняла, что более всего на свете хочет сию же минуту вернуться на берег реки и чтобы Митя опять поцеловал ее. Маша судорожно вздохнула. Барон посмотрел на нее задумчиво, с едва заметной печалью, словно разглядел в ее глазах что-то, до сих пор ей самой неведомое и оттого непонятное.

3

– Вам скучно, Машенька? – Барон Алексей Кальвиц слегка наклонился к девушке и коснулся ее локтя кончиками пальцев. – Позвольте пригласить вас прогуляться к реке, если не возражаете?

– Не возражаю, – тихо сказала девушка и подала ему руку. Они спустились с крыльца террасы, на которой шла веселая игра в шарады. Митя весь светился от счастья и не замечал вокруг никого, кроме милой его сердцу Алины. Весь день он не отходил от нее ни на шаг, не обращая внимания на многозначительные взгляды родителей и шуточки своего давнего приятеля Леонида Гурвича. Бодрый толстячок был без ума от своей красавицы жены Елизаветы Михайловны, особы сдержанной и молчаливой и, очевидно, не совсем одобрявшей слишком шумное проявление чувств и неумеренный восторг, которые Митя демонстрировал все эти дни по отношению к ее сестре...

На следующий после приезда день Митя в сопровождении барона отправился с визитом к соседям. И теперь дня не проходило, чтобы он не появлялся в их имении или все многочисленное семейство Гурвичей в сопровождении доброго десятка гостей не прибывало с ответным визитом в Полетаево.

Маша в тот раз поехать к Гурвичам наотрез отказалась, сославшись на головную боль. После злополучной прогулки она стала испытывать еще большую неловкость в присутствии Мити и барона. Стараясь лишний раз не попадаться им на глаза, она попросила приготовить ей комнату в дальнем от дома флигеле, прятавшемся в тени огромных старых лип, объяснив свое желание тем, что в доме слишком жарко и шумно.

С приездом Мити в семье воцарились суматоха и какое-то особое напряжение, отчего все в доме испытывали немыслимое беспокойство. Прознав о появлении молодого князя, в имение зачастили гости – соседи-помещики с чадами и домочадцами. Все спешили выказать свое расположение и разделить радость старших Гагариновых по поводу приезда сына. Все эти визиты неизменно сопровождались застольем, танцами, заканчивались далеко за полночь, но не успевали хозяева свободно вздохнуть после отъезда гостей, у ворот появлялся новый экипаж, а то и два – и все начиналось сызнова...

Зинаида Львовна старалась не показывать, насколько она устала, но Маша видела, что под прекрасными карими глазами княгини залегли тени, а у губ выступили тонкие морщинки. С гостями она была неизменно весела и приветлива, легко танцевала польку и мазурку, кружилась в вальсе с Владимиром Илларионовичем или с кем-то из гостей, но однажды Маша застала ее плачущей в своем будуаре.

– Что с вами? – Маша присела рядом с ней на подлокотник кресла и обняла за плечи. – Кто вас обидел?

– Никто меня не обидел. – Зинаида Львовна всхлипнула и смущенно улыбнулась девушке. – Я сама себя обидела. Думала, Митя приедет и, как в детстве бывало, ни на шаг от меня не отойдет, а оно все не так повернулось. С Владимиром Илларионовичем еще найдет время словом переброситься, а со мной и не поговорил как следует ни разу. Две недели уже прошло, а он все больше у Гурвичей пропадает. Дома если и появится, то опять же только гостями и занят. А эти бесконечные танцы, шум, смех, суматоха!.. Как я устала от всего этого, Машенька. Потом эта девица, Алина! Она ж ему весь свет затмила! Только и слышишь: «Алина, Алина!..» Честно сказать, я не нахожу в ней ничего особенного и не понимаю, из-за чего вдруг Митя потерял голову.

– Она очень красива, Зинаида Львовна, – тихо сказала Маша и погладила ее по руке. – А Митя уже в первый день заявил, что намерен вскоре жениться на ней.

– Вот видишь, а разве он с родителями посоветовался, попросил их благословения?

– Она вам не нравится? – спросила Маша и отвернулась, чтобы княгиня не заметила, как она покраснела при этом.

– Как тебе сказать, – пожала плечами Гагаринова, – конечно, Алина – весьма смазливая девица, тут мне нечего возразить, но только уж очень молчалива и надменна, точная копия своей сестрицы. Та тоже если слово молвит, то словно целковым всех одарит. И мне кажется, что и Алине, и Елизавете Михайловне иногда бывает стыдно за Митино поведение, а порой он явно раздражает их.

– Не знаю, я такого не замечала. Правда, Алина зачастую слишком высокомерно, на мой взгляд, разговаривает с некоторыми из ваших гостей. Мне она тоже решила показать свой характер, но я быстро поставила ее на место. И теперь, кажется, она старается не замечать меня.

– И что же ты такое сказала ей, дорогая моя девочка?

– Она попыталась сделать мне замечание по поводу сервировки чайного стола, а я порекомендовала ей держать свои советы при себе до того случая, когда она станет здесь хозяйкой, если, конечно, когда-нибудь это произойдет.

– Но тебе этого не очень хочется, Машенька?

Маша пожала плечами и не ответила, а Зинаида Львовна вздохнула и печально сказала:

– Да-а, не о такой невестке я мечтала, но делать нечего, против воли сына я не пойду, и если он считает, что Алина более всего подходит ему в супруги, значит, так тому и быть...

Вечерами Маша, не дожидаясь, когда стихнет веселье, убегала в свой флигель, чтобы быстрее лечь в постель и спокойно восстановить в памяти события минувших дней. Несмотря на присутствие признанных светских красавиц сестер Недзельских, она пользовалась не меньшим и бесспорным успехом у сыновей окрестных помещиков, а граф Барятьев, овдовевший два года назад, признался ей в любви и просил у Владимира Илларионовича руки его воспитанницы. Но Маша наотрез отказала ему, хотя он, как никто другой, подходил под тот романтический образ, который совсем недавно рисовало ее воображение. Граф был необычайно красив, галантен, к тому же имел приличное состояние и, самое главное, был всего на десять лет старше Маши.

Зинаида Львовна попыталась убедить Машу не отвергать Барятьева столь решительно и попросить у него время, чтобы подумать над его предложением. Но князь заявил, что никоим образом не хочет выдавать Машеньку замуж против ее желания, и тоже отказал графу, который сразу же покинул Полетаево и, по слухам, вскоре вернулся в Петербург, а потом, кажется, уехал то ли в Ниццу, то ли в Канны.

Барон был более сдержанным в проявлении своих чувств, не преследовал Машу ухаживаниями и не докучал комплиментами. Из-за плохо зажившей раны на ноге он почти не танцевал и проводил вечера большей частью в кресле где-нибудь поблизости от старших Гагариновых.

За последние дни они почти не разговаривали друг с другом, тем более никогда не оставались наедине, но Маша постоянно ощущала на себе взгляд темных, смотрящих чуть исподлобья глаз. Иногда они встречались глазами, и девушка поспешно отводила взор, испытывая странное чувство, будто кто-то неизвестный проникает к ней в душу и цепкими сильными пальцами сжимает ее сердце, отчего оно превращается в маленький кусочек льда. В последнее время непонятное беспокойство поднимало ее из постели, и она ночь напролет мерила шагами спальню, подходила к окну и распахивала его настежь, всматриваясь напряженно в густую ночную темноту, окутавшую притихший старинный парк.

Из-за деревьев, закрывавших от нее господский дом, доносились веселая музыка, смех, взрывы шуток и крики восторга, когда над кронами деревьев взлетал вверх разноцветный сноп фейерверка.

В эти минуты Маша особенно сильно чувствовала свое одиночество, заброшенность и ненужность. С каждым днем все настойчивее и упорнее ее кружило, манило, затягивало в сладостный омут, а то вдруг заставляло витать в облаках необычное, совершенно неизвестное до сей поры ощущение. Воображение дополняло его прекрасными видениями, от которых мучительно ныло сердце, ведь Маша ясно понимала, что ее мечтам, слишком смелым и оттого нереальным, никогда не суждено сбыться. Но она до сих пор просто-напросто не подозревала, что и тревоги ее, и волнения – не что иное, как предчувствие любви, которая пропитала воздух, вобрала в себя ароматы лета и наполнила ожиданием счастья сердца молодых людей, гостивших этим летом в ближайших имениях.

В самом же Полетаеве вся атмосфера, весь воздух казались настолько пронизанными любовью, что даже отъявленные холостяки вдруг начинали красноречиво вздыхать и посылать томные взгляды в сторону какой-нибудь уездной Афродиты. И недаром Маша, для которой все было впервые, никак не могла разобраться в охвативших ее странных желаниях, маялась, страдала, но ответов на свои вопросы не находила...

Вечером проходу не было от парочек, гуляющих по аллеям парка, уединившихся в беседках или в тенистых зарослях на берегу пруда. Тихие шепоты, звуки быстрых поцелуев, смущенный смех барышень преследовали ее повсюду, и Маше приходилось быть постоянно начеку, чтобы ненароком не натолкнуться где-нибудь в особо укромном месте на самозабвенно воркующих влюбленных. И до поры до времени ей это удавалось, пока сегодня после обеда она не отправилась прогуляться верхом.

Задумавшись, Маша отпустила поводья и не заметила, как Ветерок доставил ее к подножию Богатырского холма. Наконец-то она была одна и могла вдоволь насладиться тишиной и покоем, которых ей так недоставало в княжеском доме.

Она спешилась, отпустила Ветерка пастись, а сама устроилась в тени огромного камня с каким-то французским романом в руках. Но роман на этот раз попался неимоверно скучный, к тому же она почти не спала ночью, поэтому немудрено, что, прочитав первые две страницы, она незаметно для себя вначале задремала, а потом крепко заснула.

Разбудили ее громкие голоса по другую сторону камня, за которым она лежала. Маша подняла голову, выглянула из-за него и тут же испуганно пригнулась.

Рядом с ее камнем на траве сидели Митя и Алина, чуть ниже виднелась легкая коляска, на которой они приехали сюда.

Митя обнимал девушку за плечи и быстро, взволнованно говорил:

– Вы не должны об этом волноваться. С осени я начинаю службу в Морском гвардейском экипаже и могу жить в городе. Я уже разговаривал с батюшкой. Он готов предоставить нам свой дом в Петербурге. Вам он должен непременно понравиться. Только не стоит затягивать со свадьбой, прошу вас, дорогая.

Алина что-то тихо ответила ему, и Митя, похоже, улыбнулся:

– Об этом не беспокойтесь, по службе мне еще ни разу не сделали замечания из-за моего, как вы изволили заметить, легкомысленного поведения. Поверьте, в мундире я жутко суров и чертовски серьезен и службу исполняю наилучшим образом.

Алина опять что-то сказала, и Маша по ее тону поняла, что она сердится.

– Не сердитесь, прошу вас. – Слова Мити подтвердили догадку Маши, а те, что он сказал следом, повергли ее в изумление. – Вы не должны ревновать меня к Маше. Я неоднократно объяснял вам и прошу понять, что я не испытываю к ней ровно никаких чувств, кроме братских. И хотя она мне не родственница, уверяю вас, я люблю ее только как младшую сестру, не больше!

– Но почему вы провожаете ее взглядом всякий раз, когда она проходит мимо? – слегка повысила голос Алина.

– Господи, – вскричал Митя, – она всю жизнь прожила в нашем доме, она такая же неотъемлемая его принадлежность, как стул, диван или каминные щипцы. И, естественно, если кто-то чужой берет эту вещь, то есть приглашает Машу на танец, то я невольно провожаю ее взглядом.

– Только не кривите душой, – сказала капризно Алина, – следят глазами обычно за дорогой, особо ценной вещью, которую боятся потерять.

– Алина, – сказал Митя мягко, – только не придумывайте того, чего нет и никогда не будет. Или вы уже жалеете о том, что позволили мне полюбить вас? Учтите, теперь я просто так не отступлю и собираюсь отправиться вслед за вами в Петербург и просить вашей руки. Надеюсь, ваш папенька не будет против?

– Папенька в любом случае не будет против, – с явным недовольством в голосе произнесла Алина, – но вы должны отдавать себе отчет, что женитьба весьма ответственное и серьезное дело, а ваш чересчур шумный и веселый нрав, обилие друзей и знакомых вызывают у меня некоторые опасения по поводу нашей совместной жизни. В моей семье все подчиняется определенному распорядку, и я ни в коем случае не намерена изменять его, когда выйду замуж...

– Алина, дорогая! Я обещаю вам, что приложу все усилия, чтобы вы были счастливы не меньше, чем в доме своего...

Митя не успел договорить. Соскучившийся Ветерок выбежал из ложбины, в которой он обычно пасся, и радостно заржал, обнаружив, что хозяйка за время его отсутствия никуда не исчезла. И Маше ничего не оставалось, как подняться из-за камня и виновато развести руками.

Митя на мгновение потерял дар речи, несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, потом побледнел, яростно сверкнул глазами и, повернувшись к Алине, попросил:

– Дорогая, пройдите, пожалуйста, к коляске, я должен поговорить с этой бесцеремонной особой тет-а-тет!

Алина, поджав губы, смерила Машу презрительным взглядом и, гордо вскинув тщательно причесанную головку в белоснежной, отделанной кружевами шляпке, прошествовала к коляске.

Митя одним прыжком преодолел расстояние до камня, ухватил Машу за плечи и яростно встряхнул:

– Опять за старое взялась, голубушка? Мало я тебе уши в детстве драл, дрянь ты этакая!

– Митя, – Маша была потрясена до глубины души, – я совершенно случайно оказалась за этим камнем. Кто же знал, что вы здесь остановитесь?

– Так я тебе и поверил! Я прекрасно понимаю, почему ты так себя ведешь! Вероятно, вбила себе в голову, что я захочу когда-нибудь жениться на тебе? – Он закинул голову назад и громко рассмеялся. – Смею тебя заверить, все эти сказки о принцах и бедных красавицах – романтические бредни, в которые верят дурочки вроде тебя. Неужели ты думаешь, что я способен полюбить воспитанницу моей матери? – Он презрительно усмехнулся. – Пожалеть могу, это мне труда не составит, но жениться – увольте...

И на этот раз фраза осталась незаконченной. Оглушительная пощечина заставила оглянуться Алину и нервно вздрогнуть Ветерка. Конь всхрапнул и скосил глаз на свою красную от злости хозяйку, которая стояла перед младшим Гагариновым в позе петуха, готового нанести последний, сокрушительный удар своему противнику. Но, похоже, Мите вполне хватило и одной пощечины. Он гневно сверкнул глазами, открыл было рот, но ничего не сказал, скривился в усмешке и почти с ненавистью посмотрел на Машу.

Девушка с вызовом встретила его взгляд:

– Заруби себе на носу, Митенька, что ты излишне высокого мнения о своей персоне! И если бы пришлось выбирать между тобой и жалким, в коростах каторжником, я, конечно же, отдала бы предпочтение ему!

– Ну что ж! Я постараюсь доставить тебе подобное удовольствие! – Митя даже задохнулся от бешенства, и его пальцы вновь стиснули ее плечи. – Если ты вздумаешь вновь подглядывать за мной, пощады не жди! В нашей семье тебе тогда определенно не жить! И учти, барона тебе тоже не видать как собственных ушей. Я-то, дурак, доброе дело затеял, хотел, чтобы он женился на тебе. Слава богу, ты вовремя показала свою гнусную душонку!

Маша что было силы оттолкнула его от себя и в мгновение ока оказалась в седле. Свесившись с Ветерка, она приблизила свое лицо к Митиному и, выделяя каждое слово, сказала:

– Проваливай к своей дохлой селедке, светлейший и сиятельнейший Дмитрий Владимирович! Уж она-то тебя осчастливит, это точно! Айн, цвай, марширен! По одной дощечке будешь ходить и радоваться, если тебя в очередной раз коленями на горох не поставят!

Последние слова она произнесла отчетливо и громко и с тайным злорадством отметила, что они, несомненно, достигли ушей Алины. Иначе с чего бы ей так побледнеть?

Маша по-казачьи лихо свистнула, ударила коня плеткой по крупу и на полном скаку миновала коляску и застывшую в испуге Алину. Комья дерна, выбитые копытами Ветерка, фонтаном брызнули в ее сторону. Девушка вскрикнула и пошатнулась.

Маша оглянулась и, прежде чем скрыться в лесу, заметила, что Митя нежно обнимает Алину и, кажется, целует ее...

– Маша, – прервал ее мысли барон и осторожно поддержал под локоть, – позвольте помочь вам...

Они спустились по крутым каменным ступеням к реке и присели на широкую скамью под старой липой.

Тихо-тихо струился над ними теплый вечерний воздух, огромная луна, похожая на медный таз для варенья, медленно вставала над парком по другую сторону реки. В кроне липы завозилась какая-то птаха, и на шляпку Маши упала сухая веточка. Заунывно, словно по покойнику, провыла где-то на задворках усадьбы собака, и девушка еще плотнее закуталась в шаль, которую Зинаида Львовна успела набросить ей на плечи, когда Маша спускалась с террасы.

– Вы замерзли, Мария Александровна? – нарушил молчание барон. – Позвольте предложить вам мой сюртук. – И, не дожидаясь ответа, накинул его Маше на плечи. Она поблагодарила его взглядом и снова хотела отвернуться. Сегодняшнее настроение не располагало к разговорам, и на прогулку с Алексеем она пошла, не смея отказать ему, ведь он впервые попросил ее об этом...

Барон был единственным молодым человеком, к которому она относилась с уважением и, помня о его военных подвигах и серьезной ране, даже с почтением.

– Машенька, – Алексей взял ее за руку и неожиданно прижался к ней губами, – я уже давно искал момента встретиться с вами наедине. Не сегодня-завтра я покину ваше имение, и перед расставанием я хотел бы объясниться с вами.

– О чем же, Алексей Федорович?

Маша не отняла руку, а лишь слегка сжала пальцы барона, и он, приняв это за одобрение, быстро и взволнованно сказал:

– Я намерен поведать вам о своих чувствах, которые испытываю с того момента, когда впервые увидел вас.

Он перевел дух и продолжал уже более решительно:

– Вы самая красивая и очаровательная из всех девушек, каких я когда-либо встречал в жизни. У вас прекрасный характер, вы умны и отлично образованны. – Он опять вздохнул, помолчал долю секунды и произнес с необычной для него твердостью: – Я люблю вас, Мария Александровна, и прошу стать моей женой.

Маша вздрогнула. До сей поры все, что говорил ей барон, она воспринимала будто со стороны. Вот сидят под густой липой двое молодых людей, разговаривают между собой, кто-то кому-то признается в любви... Но последние слова Кальвица словно пробудили ее ото сна, и она с удивлением посмотрела на него:

– О чем вы говорите, барон? Ведь я вас совсем не знаю... Нет, нет. – Она слегка отодвинулась от него и растерянно посмотрела в бледное лицо Алексея. – Вам все это кажется. Через месяц-другой вы вернетесь на свой корабль, и сегодняшний разговор представится вам смешным и нелепым. Вы испытаете смущение и раскаяние и расцените этот поступок как недопустимое ребячество и ничего более.

– Маша, милая, я все понимаю, – барон снова взял ее руку и осторожно сжал ее в ладонях, – потому и не тороплю с решением. Но, поверьте, я искренне вас люблю и никогда, слышите, никогда не смогу кого-то полюбить с такой же силой и страстью, как вас.

– Я бы тоже хотела вас полюбить, барон, – прошептала Маша и посмотрела ему в глаза. – Без сомнения, я отношусь к вам иначе, чем к кому-либо в этом доме, но утверждать, что люблю вас, пока не могу. Вы очень нравитесь мне, Алексей Федорович, и я знаю наверняка, что вы никогда меня не предадите. И если я решусь стать вашей женой, то жизнь моя пройдет спокойно и безоблачно. – Девушка ласково, но слегка печально улыбнулась. – Вы надежны и порядочны, но я хочу быть честной до конца. Я не уверена, что мои нынешние чувства так же сильны, как ваши, и боюсь не оправдать ваших надежд.

– Маша, – протянул потрясенно барон, – вы мне позволили надеяться, и это лучшее, что есть в моей жизни сейчас. Смею ли я спросить вас, как скоро вы ответите на мое предложение?

Маша закусила губу. Что же делать? Барон ждал ответа. И он, несмотря на некоторые сомнения, все-таки очень нравился ей. Она растерянно взглянула в его ставшие черными от волнения и вечерних сумерек глаза.

– Я согласна принять ваше предложение, барон, но, – она подняла вверх указательный палец и, заметив радостный блеск в его глазах, улыбнулась, – прежде вы должны переговорить с князем и княгиней, получить их разрешение, и тогда, возможно, я стану вашей женой.

– Маша, милая! – Алексей обнял ее и прижался к ее щеке губами, потом, осмелев, скользнул к ее губам, и она подчинилась ему, позволив барону целовать себя. Но почему-то этот второй в ее жизни поцелуй не произвел на нее ожидаемого впечатления. Не оттого ли, что тот, первый, был внезапным и необычным, своеобразной проверкой их с Митей отношений, и имел потому слегка горьковатый привкус?

Поцелуй барона был мягким и нежным и не столь требовательным и дерзким, как Митин. Но почему, когда Алексей оторвался от ее губ и смущенно улыбнулся, Маше вовсе не хотелось, чтобы ее поцеловали вновь?..

– Эй, позвольте спросить, чем вы тут занимаетесь? – донеслось до них с лестницы. И Митя собственной персоной сбежал по ступенькам вниз, остановился напротив и, заложив руки за спину, окинул сначала Машу, а затем барона насмешливым взглядом.

Маша отметила, что барон недовольно поморщился, вероятно, ему не понравился Митин тон. Он поднялся со скамьи, в свою очередь заложил руки за спину и сухо сказал:

– Можешь поздравить нас, Дмитрий. Только что Мария Александровна позволила мне просить ее руки у твоего батюшки. Надеюсь, князь и княгиня с пониманием отнесутся к моему предложению и разрешат нам обвенчаться.

– Прекрасно! – протянул Митя язвительно. – Уверен, что так оно и будет. Но скажите на милость, почему вы это делаете втайне от меня, или я не имею никакого права знать, за кого собирается замуж моя сестра?

– Я вам не сестра, Дмитрий Владимирович. – Маша вздернула подбородок и с гневом посмотрела на князя. – Сегодня днем мы уже выяснили, кем я вам на самом деле прихожусь и какого рода участие в моей судьбе вы намерены принять! – Она подошла к барону и взяла его за руку. – Я ценю те чувства, какие испытывает ко мне Алексей Федорович, и надеюсь ответить ему тем же!

Митя скрипнул зубами, сердито топнул ногой и, не сказав ни слова, буквально взлетел по ступенькам вверх и скрылся в густых кустах сирени.

– Что это с ним? – Алексей проводил его недоуменным взглядом. – Я так и не понял, зачем он сюда приходил?

Маша пожала плечами:

– Возможно, Зинаида Львовна забеспокоилась, что мы слишком долго отсутствуем, и послала его за нами?

– Насколько я знаю, в подобных случаях используют горничную или кого-нибудь из лакеев, а не собственного сына, которого к тому же почти невозможно оторвать от его невесты.

– Алексей Федорович, я должна рассказать вам о ссоре, произошедшей у меня с Дмитрием Владимировичем сегодня днем. Дело в том... – Она торопливо, порой сбиваясь от волнения, поведала ему об их перепалке и обидных словах, высказанных Митей.

– Мне кажется, он решил попросить у меня прощения. У Мити вспыльчивый и непредсказуемый характер, но он быстро приходит в себя и сильно мучается от чувства вины за свой поступок.

– Да, я неоднократно в этом убеждался. Я знаю, что у него доброе и отзывчивое сердце, но сегодня перед ужином мы с ним говорили о вас, и что меня удивило, он пытался заставить меня изменить свое решение.

– Выходит, он знал, что вы собираетесь сделать мне предложение?

– Конечно же, знал. Причем раньше он, видя мою нерешительность, даже подталкивал меня на этот шаг, и вдруг такой резкий поворот. Но ваша ссора, как мне кажется, лишь отчасти объясняет его поведение. – Барон поднял голову, задумчиво посмотрел на луну, повисшую над деревьями, и тихо, слегка растягивая слова, сказал: – По-моему, он просто-напросто еще не осознает, что на самом деле любит вас, а не Алину. – Он повернулся лицом к Маше и грустно усмехнулся. – Мне бы очень хотелось ошибиться, но я слишком хорошо знаю Митю, дорогая Машенька...

– Не говорите глупостей, Алексей Федорович! – Маша подошла к нему ближе, обняла за шею и быстро, едва коснувшись губами, поцеловала барона в щеку. – Мне глубоко безразлично, как он ко мне относится. – И шепотом добавила: – Пойдемте в дом. А то и вправду Зинаида Львовна отправит кого-нибудь искать нас.

4

– Маша, открой! – послышалось за окном, и девушка не поверила своим ушам. Без сомнения, это был голос Мити, но неужели ему мало дневной ссоры? И почему вдруг он надумал выяснять отношения, когда все уже спят?

Маша быстро подошла к входной двери и задвинула засов, чего прежде никогда не делала, обходясь лишь небольшим крючком.

– Отвори, Маша, – произнес Митя более настойчиво и даже ударил в дверь кулаком.

Маша перекрестилась. Что-то в Митином голосе не понравилось ей. Неужели он пьян? Этого еще недоставало! Она опять перекрестилась и плотнее запахнула на груди теплый халат. В эту ночь, несмотря на духоту, ее почему-то лихорадило, и она не находила себе места, пытаясь унять неприятный, не дающий заснуть озноб.

– Мария, – раздалось теперь уже под окном, – если не откроешь дверь, я разнесу этот чертов флигель по бревнам!

Девушка подошла к окну и распахнула его настежь:

– Что вам нужно, ваша светлость? В каком свете вы меня выставляете своими пьяными выходками?

– Так ты считаешь, что я пьян? – спросил Митя и нервно рассмеялся. – Возможно, ты права, но опьянение это несколько другого рода.

Он подошел вплотную к окну и неожиданно мягко попросил:

– Впусти меня, пожалуйста! Я не пьян, и единственное, чего я хочу сейчас, чтобы ты выслушала меня.

Маша секунду помедлила, вглядываясь в его бледное, вероятно от лунного света, лицо, и согласно кивнула головой:

– Хорошо, проходи, но ненадолго!

– Спасибо и на этом! – Митя резво скользнул в приоткрытую дверь, огляделся на пороге и прошел к единственному креслу, в котором Маша сидела до этого. И ей ничего не оставалось, как присесть на краешек до сих пор не разобранной постели.

Митя снова огляделся по сторонам и озадаченно хмыкнул:

– А у тебя тут неплохо! И почему я не догадался тоже переселиться во флигель?

– Здесь гораздо спокойнее, чем в доме, – сказала Маша тихо, наматывая длинные кисти шали на палец. – Я и прошлым летом жила во флигеле. Мне нравится, что можно никого не беспокоить, когда рано утром уезжаешь кататься верхом.

– И ты не боишься здесь одна?

– Нет, обычно со мной ночует моя горничная, но позавчера я отпустила ее на два дня в деревню. У нее сестра заболела, и матушка попросила Катю посидеть с ней, пока они на покосе работают...

– Ага, – глубокомысленно сказал Митя, встал с кресла, подошел к окну и захлопнул створки. Заметив недоуменный взгляд Маши, пояснил: – Я не хочу, чтобы назавтра в доме говорили, что в твоем флигеле слышали мужской голос. Думаю, твоему жениху это не очень понравится.

– Зачем же ты пришел, если знаешь, что моему жениху это не понравится? – Маша посмотрела на Митю и ехидно улыбнулась. – Вероятно, и твоей невесте придется не по вкусу, что ты проводишь время с девицей, которая и ногтя ее не стоит.

– Маша, – глухо проговорил Митя и, как тогда, на берегу пруда, подошел к ней и, заложив руки за спину, посмотрел на девушку сверху вниз. – Я пришел просить прощения и выяснить твои истинные намерения в отношении Алексея.

– Ты сомневаешься в искренности моих намерений? – Маша опустила глаза и опять принялась теребить злополучную шаль. – Или боишься, что я со своей гнусной душонкой поломаю ему жизнь?

– Если хочешь, я встану перед тобой на колени, чтобы ты простила мне те гадости, что я наговорил тебе. Но поверь, все это произошло сгоряча, от неожиданности... – И не успела Маша возразить, как Митя опустился на колени и уткнулся лицом в ее ладони.

Маша почувствовала его губы, прильнувшие к ее коже, испуганно выдернула руку и оттолкнула Митину голову от себя:

– Негоже, князь, так унижаться перед девицей, которая вам не дороже каминных щипцов или вон того кресла, откуда вы только что изволили подняться.

– Машенька, дорогая. – Митя опять забрал ее ладони в свои, но встал с колен и, не отпуская ее рук, сел рядом с ней на постели. – Ну, хочешь, я разобью сейчас свою дурную голову об это кресло, чтобы ты поняла, как мне стыдно за те слова?

– Не стоит, Митя, – тихо сказала Маша и слегка от него отодвинулась.

Митя засмеялся:

– С каких это пор ты стала меня бояться? Или рядом с бароном сидеть приятнее, чем со мной?

– Митя, прекрати! – Маша вскочила с кровати и сжала руки в кулаки. – Все ты лжешь, и не прощения ты пришел просить! Ты на грани того, чтобы вновь оскорбить меня!

– А что, я уже не вправе спросить, чем вы с Алексеем занимались на той скамейке? – вкрадчиво спросил Митя и поднялся вслед за ней. Теперь он стоял так близко, что Маша почувствовала не только запах французского одеколона, но даже его дыхание на своей щеке.

– Я отчитываюсь в своих поступках лишь перед твоими родителями, но никак не перед тобой, – сказала Маша резко и попыталась отодвинуться.

Но Митя тут же схватил ее за запястья и притянул к себе:

– Ты будешь отчитываться передо мной, пока живешь в этом доме, – произнес он вдруг охрипшим голосом, – и учти, мне совсем не нравится, что ты целуешься с Алешкой...

– А мне как раз это нравится, – перебила его Маша и попробовала отодвинуться. – Он теперь мой жених и имеет право целовать меня.

Митя судорожно вздохнул, отпустил запястья, но тут же обхватил ее талию правой рукой, еще теснее прижал к себе, а левой приподнял ее подбородок:

– Алексей станет твоим женихом лишь завтра, и то если батюшка даст согласие на ваше обручение.

– Владимир Илларионович обещал, что отдаст меня замуж только по моей воле. И я уверена, что предложение барона он примет с удовольствием.

– С таким же удовольствием, с каким ты принимала Алешкины поцелуи?

– Это тебя совершенно не касается! – Маша попыталась вырваться из его объятий. Но Митя внезапно обхватил ее голову руками и прижался горячим от возбуждения ртом к ее губам.

Девушка уперлась в его грудь ладонями и яростно завертела головой, пытаясь освободиться от этого неожиданного и жадного захвата.

Митя оторвался от нее и спросил, задыхаясь:

– А мои поцелуи тебе нравятся? – И, почувствовав ее сопротивление, предупредил: – Пока не ответишь, я тебя не отпущу и целовать буду до тех пор, пока не признаешь, что я целуюсь несравненно лучше твоего жениха.

– Митя, как тебе не стыдно! – Маша почувствовала, что слезы текут по щекам, и она не могла их вытереть, так как Митя продолжал прижимать ее к себе. – Сегодня днем объясняешься в любви своей невесте, а ночью приходишь к жалкой воспитаннице своей матери и решаешься на такие вольности, какие никогда бы не позволил себе с Алиной!

Митя вздохнул и отстранился от нее. Потом достал из кармана носовой платок и осторожно вытер Машино лицо. Грустно улыбнувшись, он ласково провел ладонью по ее щеке и тихо сказал:

– Прости меня еще раз, девочка! Не знаю, что со мной, но я словно с ума схожу рядом с тобой! – Он опустился на кровать и обхватил голову руками. – Я люблю Алину, жду не дождусь, когда она станет моей женой, но в своей постели вижу только тебя, и стоит мне закрыть глаза... – Он махнул рукой и снова посмотрел на Машу. Страдальческая гримаса скривила его лицо. – Я постоянно хочу тебя как женщину, хочу целовать тебя, ласкать твое тело... Знаю, это невозможно, я отчаянно люблю другую девушку, но искушение настолько велико, что сегодня, когда увидел, как Алексей целует тебя, чуть не бросился на него с кулаками!

Маша потрясенно смотрела на него и с трудом нашла в себе силы, чтобы прошептать:

– Митя, как ты смеешь об этом говорить? Ты сам меня подталкивал, чтобы я заинтересовалась бароном. И теперь говоришь такие страшные и нелепые вещи, я с трудом верю, что все это не сон!

– К сожалению, все происходит наяву, и я не могу позволить себе того, на что решался во сне... – Митя вновь обнял Машу, но теперь уже более мягко и даже нежно, и ласково спросил: – Неужели ты ничего, кроме отвращения, ко мне не испытываешь?

– Митя, ты думаешь, что говоришь? – вскрикнула Маша и с негодованием посмотрела на него. – Минуту назад ты сказал такое, что я почувствовала себя чуть ли не уличной девкой! Или ты считаешь, будто тебе все дозволено, а я из благодарности, что твои родители воспитали меня, обязана стать твоей любовницей?

– Маша, милая моя, у меня даже в мыслях не было делать тебе грязные предложения! Но пойми меня, я не знаю, что со мной творится. Невозможно любить двух женщин сразу, я это прекрасно понимаю, и знаю, что выберу Алину, а не тебя. Но почему меня не оставляет ощущение, будто я теряю что-то очень важное, без чего остальная жизнь немыслима!

– Извини, но здесь я тебе не помощница! – ответила Маша и почувствовала: еще секунда – и она заплачет, зарыдает во весь голос. Ведь она испытывала то же самое все эти дни. И именно Митя помог ей понять, что ее мучило и не давало спокойно жить с того момента, когда она увидела его рядом с князем на крыльце дома. Она любила его, и теперь в этом не было никакого сомнения!

– Я сейчас уйду и, поверь, больше никогда в жизни не заведу подобного разговора. И завтра заранее переговорю с отцом, чтобы он не противился предложению барона. – Он помедлил секунду и тихо сказал: – Я желаю тебе счастья, Маша, и прости за все обиды, что я тебе вольно или невольно причинил. – Он подошел к двери, взялся за ручку и, неловко улыбнувшись, попросил: – Позволь поцеловать тебя в последний раз.

И в следующее мгновение Маша ощутила его руки на своих плечах. И, убей бог, она не помнила, сама ли сделала шаг навстречу или Митя бросился к ней, когда она молча кивнула головой, соглашаясь на этот прощальный поцелуй.

Митины руки обняли ее за плечи. Он осторожно приблизил к ней свое лицо. Темно-синие глаза казались сейчас почти черными и глубокими, словно омут, в который она неумолимо, по собственной воле погружалась, забыв, что есть еще возможность спасения, стоит только оттолкнуть Митю...

Но вместо этого Маша обняла его за шею, прижалась к широкой груди и не удивилась, когда он вместо поцелуя подхватил ее на руки, отнес к кровати и положил на постель. Она попыталась подхватить падающую шаль, но Митя отбросил ее в сторону. И в следующее мгновение она почувствовала его руки на своем теле. Горячие нетерпеливые пальцы ласково погладили ее шею, ключицы и скользнули вниз. Маша застонала, выгнулась ему навстречу, не понимая, как он так быстро сумел избавить ее и от халата, и от сорочки. Но это не испугало ее, как и то, что она впервые в жизни лежит обнаженной с мужчиной и не испытывает ни стыда, ни сожаления оттого, что столь быстро уступила ему.

Митины губы торопливо пробежались по ее телу от шеи к груди. Он едва слышно то ли простонал, то ли сказал что-то. Маша не поняла, что именно, но переспросить не успела. Горячие сухие губы коснулись ее соска. Она почувствовала легкий укус и вскрикнула от неизвестного до сей поры чувства, захватившего ее существо и заставившего все тело покрыться мурашками.

Митя продолжал сжимать ладонями ее плечи, а губами мучить ее тело, никогда не знавшее мужской ласки, но с таким упоением и готовностью принимавшее ее.

Маша не помнила себя от восторга, только так она могла назвать ощущение необъяснимой легкости, почти парения, которое ее душа испытывала с той самой минуты, когда она почувствовала Митино тело на себе. Ее руки гладили обнаженную мужскую спину, и она удивлялась твердости его мышц и гладкости кожи. Она слегка покусывала его то в шею, то в плечо, слегка солоноватые от пота, отчего Митя еще сильнее вжимал ее в постель, а его крепкое большое тело вдруг стало таким горячим и влажным.

Маша запуталась пальцами в густых завитках его волос, спадающих с затылка на шею. Одна его ладонь накрыла девичью грудь, высокую и упругую, и принялась нежно гладить, сжимать и слегка пощипывать ее, а вторая скользнула между ее бедер и настойчиво попыталась раздвинуть их. Но Маша не поддалась, и Митя отступил на некоторое время, но уже в следующее мгновение его губы вернулись к ее рту. Она задохнулась от волнения, когда его язык проник между ее зубов, слегка шевельнула в ответ своим языком, и Митя, глухо вскрикнув, с силой развел ее бедра. Его колено устроилось между ними, а пальцы коснулись самого нежного участка ее тела. Маша вздрогнула, схватила его руку и с силой отбросила ее от себя.

– Ну, что ты! – прошептал Митя возбужденно. – Не бойся, я только слегка поглажу тебя.

Его ладонь опять скользнула по животу к запретному месту, Маша согнула ноги в коленях, пытаясь оттолкнуть его от себя. Но мужское колено еще настойчивее прижалось к ней, а Митя приподнялся и полностью лег на нее. Теперь уже и второе колено устроилось между ее ног, и Маша невольно развела их в стороны. И тут же почувствовала что-то необычайно твердое и горячее, уткнувшееся в основание ее живота.

«О матерь божья!» – успела подумать Маша, с нечеловеческим усилием вывернулась из-под мужчины и скатилась с постели на пол. Подхватила валяющуюся на полу рубашку и торопливо натянула ее на себя.

Митя молча лежал на ее постели спиной вверх, уткнувшись темной головой в подушку.

– Немедленно уходи отсюда! – произнесла Маша в бешенстве. – Ты, жалкий негодяй!

– Отвернись! – сказал Митя в подушку.

Маша сердито фыркнула и отошла к окну.

Она слышала, как он возится со своей одеждой за ее спиной, чертыхаясь и что-то бормоча себе под нос. И не оглянулась даже тогда, когда открылась и закрылась входная дверь. Некоторое время она без движения продолжала смотреть в одну точку, а потом обхватила голову руками и медленно сползла на пол.

Девушка рыдала в голос, кусая губы и раскачиваясь из стороны в стороны. Не было и никогда не будет рядом с ней человека, кто сумел бы всего несколькими словами остановить этот поток слез и изгнать из ее души отчаяние, настолько сильное, что думалось: после ухода Мити уже никогда не наступит утро, и она не сможет жить дальше...

Она плакала долго, пока не подкралась усталость и не сморила ее прямо здесь, на полу. Маша заснула, уткнувшись головой в кресло, укрывшись шалью, продолжая всхлипывать во сне от непереносимой обиды, которая, казалось, никогда не забудется и не простится многие и многие годы...

5

Маша с тоской посмотрела на груду саквояжей, портпледов и сердито захлопнула крышку сундука. До отъезда из имения оставалось два дня, и она вместо того, чтобы в последний раз прокатиться на Ветерке, должна весь день торчать в своей комнате и следить за тем, правильно ли Катя и Анисья укладывают вещи, не забыли ли что впопыхах. На этот раз она уезжала из имения надолго, если не навсегда, поэтому не желала оставлять здесь ни единой мелочи, которая в минуты разлуки могла бы напомнить ей о прошлом, о детстве и юности, о самых счастливых днях жизни, проведенных в Полетаеве. И о самых тяжелых, переполненных отчаянием и разочарованиями...

Маша села на крышку сундука и еще раз оглядела комнату, словно пыталась навсегда запомнить ее. Если бы она могла забрать с собой в Петербург и этот старый дом, и парк, и речку Сороку, и застывшего навечно богатыря Любомысла... Но не будет им места в ее новом доме на Почтамтской улице, куда она переедет после свадьбы. Через три месяца она станет баронессой фон Кальвиц и обретет наконец долгожданные покой и счастье.

Маша перекрестилась на образа и зябко повела плечами. Всю последнюю неделю шли дожди, и в доме было прохладно и сыро. Вовсю уже топили печи, ночью все укрывались теплыми одеялами, но она постоянно мерзла и куталась в пуховые шали, словно с отъездом Мити навсегда ушло тепло из ее души и тела.

– Маша, – на пороге появилась Зинаида Львовна, – пойдем чай пить. – Она оглядела комнату и в недоумении развела руками. – Все слуги будто испарились. Я уже заметила, стоить мне начать подготовку к отъезду, как с лакеями и горничными происходят странные вещи: они ломают себе ноги, покрываются болячками, неизвестно от кого беременеют или просто прячутся на кухне или в чулане, чтобы не попадаться мне на глаза.

Они прошли в столовую. Темные шторы были опущены. Большинство кресел и стульев затянуты чехлами. С пола убрали ковер, со стен сняли картины...

Пусто и неуютно было в столовой. Громкие голоса, взрывы хохота, веселые разговоры слегка подвыпивших гостей – все это кануло в прошлое, и уже не верилось, что всего месяц назад это место было в доме самым шумным и оживленным. Ежедневно в столовой обедали, пили чай, в неимоверных количествах поглощали домашнее варенье, пирожки, пели песни, смеялись, галдели, как галки перед непогодой, более двух десятков гостей. Но сначала уехал барон, потом неожиданно Митя, и дом затаился, затих – сумрачный и печальный. По ночам он поскрипывал половицами, словно боялся оглушительной тишины, более всего невыносимой по ночам. И именно в эту пору особенно сильно ощущается, что то беззаботное, беспечное время, когда все в старом доме дышало любовью и счастьем и было так тепло и уютно, исчезло безвозвратно и невозможно повернуть его вспять.

Поначалу природа, пожелав хоть как-то скрасить оставшиеся до отъезда дни, расщедрилась на необычайно теплое и красивое бабье лето. Но дом уже приготовился к расставанию с хозяевами и хранил угрюмое молчание. А вскоре начались дожди, и все его обитатели окончательно приуныли и притихли.

Зинаида Львовна после внезапного отъезда Мити загрустила, стала чаще жаловаться на головные боли и слабость. Владимир Илларионович все время проводил в своем кабинете или вместе с управляющим объезжал угодья, давал последние распоряжения. Маша почти не встречалась с ним, но знала: он не меньше жены переживает, что сына отозвали из отпуска и Митя не прогостил в имении положенный срок.

Фельдъегерь прибыл с депешей рано утром через две недели после отъезда барона в свое имение. Маша спозаранку отправилась на верховую прогулку и по возвращении узнала, что Митя срочно уехал и, как передала Зинаида Львовна, был искренне огорчен, что ему не удалось попрощаться с Машей. В душе она была рада этому. После известных, не слишком веселых событий они с Митей старательно избегали друг друга, а при встрече обменивались лишь вежливыми приветствиями.

Алина, посчитавшая, что Маша оскорбила ее, наотрез отказалась бывать в Полетаеве. И Митя вплоть до самого отъезда пропадал у Гурвичей по два-три дня, дома появлялся на несколько часов и опять исчезал, перебросившись с родителями едва ли десятком фраз.

Владимир Илларионович пытался поговорить с ним, внушить, что негоже обижать своим невниманием матушку. Митя виновато улыбался, шел на террасу пить чай с родителями, но сыновнего смирения ему хватало ненадолго. Через пятнадцать минут, не более, он принимался поглядывать на часы, отвечать невпопад, и Зинаида Львовна, вздохнув, отпускала его от себя, а потом жаловалась Маше, что Алина взяла над Митей слишком большую власть и это ни к чему хорошему не приведет.

Алексей уехал через неделю после объяснения с Машей и Владимиром Илларионовичем. Князь несказанно обрадовался его предложению, и по случаю объявления барона и Маши женихом и невестой в Полетаеве устроили большой бал, на который собралось более ста гостей.

Впервые Маша чувствовала себя в центре внимания. На этот раз Мите была уготована не главная роль. И поэтому, а возможно, и по другой причине, о которой Маша могла только догадываться, Митя был в тот вечер темнее тучи, и даже появление на балу семейства Гурвичей, и Алины в том числе, не смогло поднять его настроение. И это совсем не понравилось его невесте. Похоже, они даже поссорились, потому что обе сестры Недзельские уехали с бала задолго до его окончания, а Митя удалился в дом и так ни разу больше не появился.

В этот вечер Маша была необычайно хороша. Прекрасное платье из нежно-голубого шелка, с пышными рукавами «фонариком», открывающими до локтей ее руки, было отделано вышивкой и кружевами. Шляпка, затейливо украшенная лентами в тон платью и искусственными цветами, почти не отличавшимися по виду от настоящих, оттеняла ее глаза, делала их ярче и выразительнее.

Алексей, посвежевший, с проступившим на лице румянцем, казался невероятно счастливым, он танцевал с ней каждый второй танец, с неохотой уступая это право кому-нибудь из гостей. И во время танца она постоянно ощущала на себе его взгляд, ласковый, любящий... Маша оглядывалась, слегка взмахивала рукой или веером, улыбалась ему и встречала ответную улыбку, немного смущенную, но чрезвычайно счастливую. И всего лишь раз она поймала взгляд Мити, но его вполне хватило, чтобы испортить ей настроение до конца вечера, и, главное, он заставил заныть ее сердце, которое только-только успокоилось после печального инцидента во флигеле...

Время уже перевалило за полночь, и бал приближался к завершению. Гости стали постепенно разъезжаться, а Маша и Алексей решили пропустить один из танцев, чтобы перевести дух. Жених подвел ее к небольшому столу, уставленному напитками. Лакей подал им два бокала с шампанским, и они выпили его, весело болтая о чем-то. И тут Маша почувствовала чей-то тяжелый, недобрый взгляд. Она обернулась. Митя стоял в десятке шагов от столика и, скрестив руки на груди, наблюдал за ними. Увидев, что его заметили, он презрительно скривился, тряхнул головой, словно освобождался от невидимой паутины, и, не сказав ни слова, удалился.

Алексей взял Машу за руку и тяжело вздохнул:

– Похоже, я потерял друга, Машенька! Вероятно, ему не по душе, что я сделал вам предложение, ничем другим объяснить его поведение я не могу. И он не просто дуется. Порой мне кажется, что он ненавидит меня, хотя даже не подозреваю, в чем моя вина. Я попробовал объясниться с ним, но он и слушать меня не хочет. Если мое предположение о его влюбленности в вас верно, то почему он не предпринимает каких-либо шагов, чтобы жениться на вас, а не на Алине? Она – его невеста, он без ума от нее, тогда при чем тут вы и я?

– Алексей Федорович, прошу вас, не обращайте на него внимания. – Маша сердито нахмурилась. – У Мити поразительная способность портить всем настроение. Возможно, женитьба на его несравненной Алине избавит его от депрессии. А что касается его предполагаемой влюбленности в меня, поверьте, это чистейшей воды ерунда! Скорее всего, он влюблен в самого себя, и даже Алина – лишь средство показать окружающим, насколько он хорош и любим всеми, и даже такой недоступной красавицей, как мадемуазель Недзельская.

– Машенька, – Алексей взял ее за руку, – я несказанно огорчен подобным поворотом событий. Никакие, даже самые тяжелые испытания не омрачали нашу дружбу, и я буду рад, если Митя одумается и поговорит со мной откровенно. И если он первым не сделает этого, я вынужден буду обратиться к нему за разъяснениями, что является причиной его недовольства мной.

– Я думаю, это лишнее, – сказала Маша тихо, помолчала секунду и добавила: – Сегодня все наши разговоры вертятся вокруг Мити, точно нам не о чем больше поговорить. Есть гораздо более интересные темы. Сегодня вы обещали рассказать мне о вашей сестре и старшем брате, и еще об имении, где живут ваши родители. Надеюсь, в будущем году мы сумеем побывать там?

Барон вздохнул и виновато посмотрел на нее:

– Маша, вы опять забыли, что следующее лето нам не удастся провести вместе. Возможно, не удастся, – тут же поправился он, – только в том случае, если меня назначат командиром нового исследовательского судна. В случае решения Морского министерства в мою пользу я уже в марте уйду в экспедицию и почти два года проведу в Охотском море, на Камчатке и вблизи берегов Сахалина...

– И вам не позволят взять меня с собой?

– Это было бы самым сильным моим желанием, но, к сожалению, «Рюрик» – военное судно, не приспособленное для пребывания женщин на его борту. Однако все это пока мои мечты, могут и не сбыться. Насколько я знаю, в Морском министерстве есть несколько кандидатур на должность командира корабля. И это офицеры с огромным военным опытом. Каждый из них не единожды бывал в дальних экспедициях и с честью выходил из сложнейших положений. Мое слабое место – молодость, и боюсь, она-то и станет камнем преткновения при обсуждении моей кандидатуры.

– Не знаю почему, но я чувствую, что именно вас назначат командиром этого корабля, Алексей Федорович. – Маша заглянула ему в глаза и ободряюще улыбнулась. – Я буду ждать вас из экспедиции и молиться за вас и ваш успех. Несомненно, вы прекрасно справитесь с заданием.

– Спасибо, дорогая. – Барон ласково пожал ее руку и, оглянувшись по сторонам, быстро поцеловал в щеку. Помолчал секунду и вдруг сказал: – А знаете ли вы, что Митя был бесспорным кандидатом на место командира «Рюрика», чему он был несказанно рад? Но потом произошла эта встреча с Алиной на вечере у княгини Кареевой, и все изменилось. Он отказался от назначения, чем вызвал недовольство великого князя Константина Николаевича, потом проявил невиданную до сих пор настойчивость и добился, чтобы его направили в Гвардейский морской экипаж, опять же поближе к Алине... Никогда не думал, что женщина будет вить из него веревки, а смелый, преданный делу морской офицер превратится в тряпку, о которую вытирает ноги пусть и прелестная, но крайне спесивая и надменная барышня!

– Алексей Федорович, расскажите, как вы учились в Морском корпусе, – попросила Маша, чтобы только переключить его внимание на детские воспоминания, но быстро пожалела об этом: она совершенно упустила из виду, что именно тогда зародилась дружба Алексея и Мити. И разговор опять завертелся вокруг человека, о котором она хотела бы забыть навсегда, но как-то не получалось.

Алексей с упоением принялся рассказывать о годах учебы в корпусе, и Маша каялась, что затеяла этот разговор, но остановить жениха было уже неприлично, и она смирилась с печальной необходимостью ознакомиться с летописью подвигов князя Дмитрия Гагаринова.

– В свое время я был самым маленьким среди однокампанцев,[3] и товарищи часто подшучивали надо мной. Особенно популярна у нас была шалость под названием «закусить и выпить». Весьма неприятный розыгрыш, особенно если тебя подвергают ему чуть ли не еженощно. Делалось это так: к кому-нибудь из спящих подкрадывался юный пакостник и давал ему оплеуху, и когда жертва открывала глаза, ей прямо в лицо выливался ковш ледяной воды. Другая шутка называлась «спустить корабликом». Для этого подходили к спящему, один из озорников брал простыню за два конца у ног, другой с головы, и спавший внезапно оказывался на полу. Естественно, я чаще всех подвергался подобным экзекуциям, и моим злейшим врагом был граф Глазенап. Наконец мои вопли, очевидно, надоели Мите, он надрал уши Андрюше Глазенапу, и тот оставил меня в покое, зато с Митей мы стали близкими друзьями и, поверьте мне, Маша, никогда не ссорились. – Алексей пожал плечами. – До сих пор не пойму, какая муха его укусила? – Он мягко улыбнулся. – Митя научил меня не бояться высоты. И, когда мы отправлялись во время каникул в двухмесячное практическое плавание в пределах Маркизовой лужи,[4] нас с ним всегда выбирали в марсовые.[5] И с гордостью могу сказать, что равных нам по проворству и силам никого не было. Еще бы, за годы учебы в Морском корпусе мы полностью освоились с его поистине спартанскими нравами, ведь, что греха таить, за шалости нам с Митей доставалось сполна. Но мы никогда не кричали под розгами, а таких в корпусе называли молодцами, чугунами и стариками. Последнее звание было особенно почетным. И мы с Митей в числе «стариков» выполняли самые трудные работы: отдавали и крепили паруса, стоя на портах,[6] привязанных к реям,[7] брали рифы[8] ... Работали мы на огромной высоте, и было лишь несколько смельчаков, которые поднимались до конца мачты. И Митя был единственным марсовым, кто добирался до клотика[9] и становился там на колени. – Алексей вздохнул и, улыбнувшись, покачал головой. – Однажды все марсовые лежали на реях, убирали паруса, а на ноке марсореи, то есть на самом ее конце, оказался Андрюша Глазенап. Рею спустить-то спустили, но она, вероятно, не дошла до конца и осела вниз почти на четверть. Все, конечно, испугались, а Андрюшка, у которого было самое опасное место, вдруг побледнел, не удержался и заскользил вниз. Митя успел схватить его за шиворот и держал почти на весу, пока не подоспела помощь и мы не спустили бедолагу на марс. – Барон перевел дух и смущенно посмотрел на Машу. – Наверное, вам не все понятно из моего рассказа?

– Ну что вы, – улыбнулась Маша, – я прочитала много романов о морских приключениях, так что достаточно прилично разбираюсь в ваших реях, марсах, марселях[10] и даже знаю, что бом-брамсели расположены выше, чем просто брамсели.[11]

– Поразительно, – удивленно сказал Алексей, – вот уж не думал, что найду в вашем лице не только хорошую слушательницу, но и знатока морского дела.

– Знатока – это слишком громко сказано, – улыбнулась Маша. – Хотя некоторые познания в этой области у меня имеются, в основном я их почерпнула из книг.

– И что бы вы хотели еще узнать о нашей учебе в Морском корпусе? – спросил барон. – Надеюсь, то, что я сейчас рассказал, было интересно и достаточно забавно?

– Спасибо, Алеша. – Маша неожиданно для себя назвала жениха так, как его обычно называл Митя. – Возможно, ваш сын тоже будет моряком...

– Наш сын, Машенька, – тихо поправил ее Алексей.

– Да, наш сын, – Маша смущенно улыбнулась и слегка покраснела, – и если он решит стать моряком, ему, несомненно, будет легче привыкать к жизни и учебе в Морском корпусе, потому что вы научите его не бояться трудностей, и в первую очередь высоты...

– Да, – улыбнулся барон, – наш сын обязательно станет моряком и не будет в числе тех слабонервных, которые не хотят добровольно идти на мачты, и их поднимают туда на веревках. Особенно эти трусы пугаются путенс-вант,[12] которые от мачты идут к марсу первой площадки, так что надо лезть спиной вниз и держать тело на весу. А мы с Митей порой устраивали целые представления, соревнуясь, кто быстрее преодолеет эти злосчастные путенс-ванты.

– Алеша, – Маша погрозила ему пальцем и рассмеялась, – я начинаю бояться, не являетесь ли вы неисправимым хвастунишкой и так ли уж правилен мой выбор?

– Машенька, – протянул укоризненно барон, – я не сказал ни одного слова неправды. Что было, то было! Во многом благодаря Мите я стал неплохим моряком, и тем более обидно, что наша дружба дала трещину по непонятной для меня причине...

– Маша, очнись! – ворвался в ее сознание голос княгини. – Чай давно уже остыл, а ты уставилась в одну точку и точно заледенела. Что-то неприятное вспомнила?

– Да нет, – Маша пожала плечами, – хорошее. Алексей Федорович незадолго до отъезда рассказывал мне, как они с Дмитрием Владимировичем проказничали в Морском корпусе...

– Дмитрий Владимирович? – удивилась Зинаида Львовна. – С каких это пор ты стала называть Митю по имени-отчеству?

Маша постаралась перевести разговор:

– Что, почта сегодня была?

– Привезли, но совсем недавно. Видно, из-за дождя задержались. Ты от Алеши письмо ждешь?

– Нет, я недавно от него получила сразу два письма. – Маша слегка покраснела. – Пишет, что ждет не дождется, когда мы приедем в Петербург.

– А вот от Мити опять ничего нет, – вздохнула Зинаида Львовна, – кроме того письма, в котором он сообщил, что Недзельские дали свое согласие на его брак с Алиной и вскоре, сразу же после нашего приезда, они обвенчаются. – Княгиня перекрестилась. – Только бы ничего не случилось. Да, а Алексей ничего такого про Митю не пишет?

– Нет, – покачала головой Маша, – да разве я не сказала бы вам, если бы он написал о нем.

– Конечно, конечно, – торопливо согласилась Зинаида Львовна. – Он может ничего о нем не знать, они ведь теперь в разных экипажах служат. – Она взглянула на часы и озадаченно произнесла: – Почему-то Владимир Илларионович к чаю задерживается. Уж не произошло ли что?

И тут же, словно в ответ на ее вопрос, распахнулись двери столовой, и на пороге появился князь Гагаринов с какими-то бумагами, которые он прижимал к груди. Княгиня взглянула на него и ахнула от удивления. Белый как мел, Владимир Илларионович, будто немощный старец, едва передвигающий ноги, подошел к столу и медленно опустился в кресло, положив дрожащую руку поверх бумаг. Маша разглядела, что это письмо, написанное крупными корявыми буквами.

– Что такое? – спросила испуганно Зинаида Львовна и прижала руку к сердцу. – Что это за письмо?

– Матушка, – князь посмотрел на жену и вдруг заплакал, – с Митей несчастье. Антон, его камердинер, написал мне, что наш сын заключен в Петропавловскую крепость за попытку убийства племянника императора великого князя Василия...

– Господи! О чем ты говоришь? Наш Митя? Не может быть! – закричала княгиня и перекрестилась на образа. – Разве он способен на такое?

– Матушка, успокойся. – Князь всхлипнул и прижал голову жены к своей груди. – Он ранил князя Василия в плечо из пистолета и, кроме того, жестоко избил его, сломал, кажется, челюсть...

Зинаида Львовна, не дослушав, коротко вскрикнула, оттолкнула руки мужа и потеряла сознание.

6

До Петербурга они добирались больше двух недель. Осенняя распутица, разбитые дороги, обеды на скорую руку, а то и всухомятку, с жидким чаем, который на почтовых станциях им подавали прямо в карету, – все это было ничто по сравнению с их отчаянием и горем.

Поначалу Маша пыталась разговорами отвлечь Зинаиду Львовну и Владимира Илларионовича от тягостных дум. Но, вольно или невольно, они вспоминали какое-нибудь событие, связанное с Митей, и тихая беседа заканчивалась слезами.

Поэтому девушка прекратила всякие попытки успокоить дорогих ее сердцу людей и, прижавшись головой к стенке экипажа, старалась задремать, чтобы забыться и не вспоминать о тех горьких минутах, когда ее любимый в первый и последний раз был ласков и нежен с ней. Возможно, ей следовало уступить ему тогда во флигеле, и кто знает, как бы в этом случае повернулись события? И нет ли и ее вины в том, что произошло с Митей?

Из его последнего письма они узнали, что Митя получил назначение старшим офицером на придворную яхту «Церера». Случайно оно запоздало и пришло на следующий день после сообщения Антона. И это радостное и счастливое письмо, в котором он описывал свою службу на «Церере», стало последней каплей в океане горя, поглотившем Полетаево и его обитателей.

Князь в одну ночь поседел и курил одну трубку за другой... И Маша с тоской наблюдала, как он рассыпает табак, а за обедом не может справиться с ножом и вилкой, часто роняет их и вдруг, прикрыв глаза салфеткой, горько всхлипывает. Этот высокий красивый человек, которому никто не давал его пятидесяти шести лет, в мгновение ока превратился в дряхлого старика с трясущимися руками и потускневшим взором.

Зинаида Львовна выглядела не лучше. Она перестала обращать на себя внимание, а темные платья и чепец подчеркивали глубокие тени под глазами и отчетливо проступившие морщины на лбу и в уголках рта. Прекрасные карие глаза, прежде так украшавшие ее, болезненно блестели, а лихорадочный румянец еще сильнее оттенял неестественную бледность лица.

Порой Маша боялась за ее рассудок. Княгиня почти не откликалась на их с князем разговоры, но вдруг, ни с того ни с сего, начинала вспоминать, каким забавным был Митя в детстве, и Маша уже знала, что это непременно закончится истерикой, и старалась перевести разговор в другое русло.

Все эти уловки были призваны спасти князя и княгиню от упадка духа, но Маша от них уставала безмерно, так что ее попытки задремать и таким способом скоротать путь почти всегда заканчивались неудачей.

Но сейчас была та редкая минута, когда она могла спокойно закрыть глаза и подумать о том, о чем не посмела бы никому рассказать. Князь и княгиня сразу же после горячего обеда в придорожном трактире неожиданно заснули, и никто не отвлекал Машу от дорогих ее сердцу воспоминаний, среди которых был и момент первой встречи с Митей после его многолетнего отсутствия...

Порой она спохватывалась и чувствовала вину оттого, что почти не думает об Алексее, но тут же находила для этого убедительное оправдание. Ее жених не испытывал никаких трудностей, и ему не грозила пожизненная каторга на сибирских рудниках. Поэтому она на время просто обязана забыть об устройстве собственной судьбы, она должна помочь князю и княгине справиться с горем и, если получится, хоть как-то облегчить положение Мити.

Она опять перебрала в памяти строчки из его последнего письма, где он ни словом не обмолвился о ней и даже привет забыл передать. Ну что ж, счастливый человек – эгоист по своей сути, ему наплевать на переживания других людей, настолько он упоен собственной любовью и предметом своего обожания и поклонения...

«Казармы экипажа находятся на Мойке, – писал Митя, – но я снял себе небольшую квартиру на Театральной площади. Она состоит из прихожей, гостиной и спальни, но нам с Антоном этого достаточно. После вашего приезда я, конечно же, переселюсь в наш дом, чтобы заняться приготовлениями к свадьбе». Тут Маша обычно вздыхала. Митя не знал, когда писал это письмо, что свадьба теперь вряд ли состоится... Девушка представила Митю в тот момент, его счастливое лицо – лицо человека, не подозревающего, какие испытания ждут его в будущем, и почувствовала, как сжалось ее горло. Чтобы успокоиться, она решительно выбросила из головы строки, в которых Митя, в какой уже раз, пел дифирамбы своей невесте, и переключилась на ту часть письма, где он рассказывал о своей службе на яхте:

«...Надеюсь, батюшка, вы помните красавицу „Цереру“, входившую в состав придворной эскадры, на которой я теперь служу старшим офицером. Помимо „Цереры“, в эскадру входят „Золотой Фрегат“ с его знаменитыми золотыми украшениями и арматурой и яхты „Паллада“, „Нева“ и „Голландский ботик“, который постоянно стоит у пристани перед дворцом...

Сейчас Государь живет на Каменном острове, поэтому мы стоим на Малой Неве против дворца, но уже успели побывать в Петергофе и Ораниенбауме...

Конечно, самое приятное время мы проводим на Каменном острове. Вечером на фрегате всегда играет музыка при заре, следом спускают флаг и брам-реи, затем барабаны бьют на молитву, а после нее исполняют дробь – и конец церемонии. До вечерней зари бывает обычно много посетителей, дам и их кавалеров. Мы занимаем их разговорами, водим по яхтам и фрегату, разъясняем значение разных морских предметов. Государя видим почти ежедневно. Перед дворцом до самого берега идут цветники и растут кусты уже отцветшей сирени. Иногда Его Величество появляется в цветнике один, иногда с императрицей. Конечно, мы наблюдаем за ними из кают– компании, потому что находиться в это время на палубе не совсем прилично, но вахтенный офицер всегда на своем месте.

Позади дворца есть большой тенистый сад, по которому Государь любит прогуливаться. На днях я проходил садом и в одной из аллей увидел Государя. Я остановился, повернул шляпу по форме, потому что обыкновенно ношу ее с поля, и приложил к ней руку. Государь посмотрел на меня, улыбнулся и спросил: «Гагаринов?» – «Точно так, Ваше Величество!» – ответил я и поклонился. «Молодец!» – Государь снова улыбнулся и прошел мимо.

Я был в полном восторге! Государя очень любят в гвардии, и каждый, к кому он обращается с каким-нибудь милостивым словом, счастлив безмерно...»

И так все письмо. Веселое, радостное, переполненное счастьем и ожиданием удачи... Ничто в нем не предвещало трагедии, случившейся через неделю.

Митя с восторгом рассказывал о батальонных учениях в манеже, о своих товарищах, славных молодых людях, между которыми почти никогда не случается ссор или каких-либо неприятностей, что бывало на прежнем месте службы. Митю несказанно радовали и караулы по городу, разводы перед Государем, а также показательные учения экипажа на дворцовой площади. Государь был особо доволен ими и наградил многих матросов и офицеров.

Это была его жизнь – жизнь молодого здорового человека, который уверен в своем будущем, как никто другой, и, кажется, судьба его балует, наградив умом, красотой и любовью одной из самых прекрасных женщин Петербурга... Маша вздохнула. Что же заставило Митю переступить через все это и поднять руку на такого же молодого человека, но в котором течет царская кровь, а значит, преступление носит уже политический характер. Митя зачислен в разряд государственных преступников, и хорошо, если дело закончится каторгой...

Нет, она не должна думать об этом. Маша встряхнула головой и словно воочию увидела те места, о которых Митя рассказывал в своем письме.

Она знала их и по-особенному любила, потому что среди этих садов и цветников проходило ее детство до самого поступления в Смольный институт. Но более всего она любила Царское Село, куда Владимир Илларионович, будучи обер– шталмейстером, переезжал со всем семейством вслед за двором.

По обычаю они занимали один из китайских домиков, расположенных в прекрасном царскосельском саду среди благоухающих цветников.

На это время нравы общества становились проще и бесцеремоннее, отчего загородная жизнь делалась еще приятнее. Обедали обычно на террасе, по вечерам много гуляли, устраивали веселые представления и маскарады. Часто посещали царскую ферму и сыроварню. Ходили слушать пение соловьев, и один раз Маша видела, с каким восторгом и слезами умиления слушала соловья сама императрица.

При китайском домике был садик, в нем князь часто работал лопатой или заступом, а они с княгиней ухаживали за цветами...

По вечерам княгиня пела с кем-нибудь из гостей дуэтом, а если приезжал кто из певцов, пели трио. Маша улыбнулась, вспомнив вдруг генерала Бороздина, который в одно лето часто посещал дом князя и охотно пел военные песни, отбивая такт огромной ногой, затянутой в сапог с блестящей шпорой. У Маши остались в памяти слова и мелодия одной из них. Лет в десять она очень любила наряжаться в чей-либо мундир, подрисовывала сажей усы и маршировала перед веселящимися от души гостями, громко распевая тоненьким голоском:

Мы пойдем, пойдем грозою,

Опрокинем вражий стан.

Не родился тот на свете,

Кто бы русских побеждал!

После Альп, Бородина и Парижа, победоносного Наваринского сражения и других успешных морских и сухопутных баталий долго еще оставалась эйфория от славных побед над французом и турком. И многие верноподданные Его Величества были тогда уверены, что русскому царю все народы подвластны, только вот один англичанин пока еще не покорился...

Так день за днем, вспоминая прошлое и горюя о нем, очень медленно, со многими остановками и порой непредвиденными задержками двигались они в сторону Петербурга и добрались до столицы только в первых числах октября.

Сразу же по приезде отправили сообщение барону и вызвали Антона, который почти все свое время проводил вблизи Петропавловской крепости, пытаясь разузнать что-нибудь новенькое о молодом барине. Домой он приходил лишь ночевать, но на этот раз промок под проливным дождем и вынужден был намного раньше вернуться в квартиру на Театральной площади, где его и застал посланец князя.

Первым в княжеский дом на Фонтанке приехал Антон в графском экипаже и в сопровождении лакея, посланного за ним. Он не успел не только обсушиться, но даже переодеться, и зуб на зуб не попадал от холода. Князь велел дать ему водки, горячий ужин и сухое платье, так что только через час он появился на пороге кабинета и начал свой рассказ о происшествии, случившемся почти месяц назад, в начале сентября, в одной из аллей парка на Каменном острове.

К сожалению, Антон ничего толком не знал и мог только догадываться, что драка и злополучный выстрел в сгустившихся ранних сумерках не были беспричинными: что-то до такой степени помутило разум Мити, что он, не раздумывая, поднял руку на отпрыска царской фамилии и обошелся с ним весьма жестоко.

Антон клялся, что в тот день барин стоял вахту вместо заболевшего офицера и потому был трезв как стеклышко. Не узнать князя Василия он тоже не мог: тот в свое время учился в Морском корпусе, и однажды они вместе ходили в учебное плавание.

Антон замялся, опустил глаза и скороговоркой сообщил то, что ему удалось разузнать от знакомых ему лакеев, чьи господа проживали в том же доме, где и они с Дмитрием Владимировичем. В свете, оказывается, поговаривали, будто в последнее время великий князь весьма нелицеприятно высказывался и в Английском клубе, и на приятельских вечеринках о Дмитрии Гагаринове. И некоторые связывали это с Алиной Недзельской, обратившей свой прекрасный взор на Митю, а не на худого и невзрачного князя Василия, который к тому же никогда бы не женился на ней из-за своего происхождения и положения...

– Ты видел князя после того, как это случилось? – спросил Владимир Илларионович. – Рассказывай, только ничего не скрывай и постарайся вспомнить все до мельчайших подробностей.

Антон, рослый, широкоплечий парень лет тридцати, с русыми волосами и карими, почти черными глазами, наморщил крупный нос и глубокомысленно уставился в потолок, потом перевел взгляд на барина и твердо сказал:

– А что вспоминать, ваша светлость, я вам в письме все от сих до сих отписал.

– Надеюсь, тебе не составит труда вновь все это повторить, – сухо сказал князь и недовольно сдвинул брови. – Будь так добр, братец, расскажи без утайки, что случилось после того, когда барин вернулся со службы.

Антон пожал плечами и начал свой рассказ о событии, перевернувшем жизнь не только самого Мити, но и всей княжеской семьи:

– Барин в тот вечер вернулся неожиданно поздно, часа в два ночи. Форменный сюртук, сапоги, панталоны – все у него было в грязи, хотя дождя уже не было с неделю. Но я особливо испугался, когда заметил, что руки и лицо у него в крови, а на сюртуке так вообще было пятно с тарелку для супа. И когда он снял сюртук, я заметил, что он без нижней рубашки. И он был настолько сердит, можно сказать, в бешенстве, что, когда я спросил его, не напали ли на него разбойники какие, он запустил в меня стулом и чуть не прибил. Потом барин принял ванну, переоделся и потребовал вина. Много вина! – Антон быстро и виновато взглянул на княгиню. – Он и слушать меня не стал, когда я пытался остановить его, напоминал, что завтра он участвует в разводе при Государе. Все напрасно! – Антон тяжело вздохнул и развел руками. – Я попробовал его обмануть, дескать, все вино вышло, и тут Дмитрий Владимирович сказал мне, что мои хитрости ни к чему, потому как служба его все равно закончилась и теперь ему путь на виселицу, если князь Василий не выживет, или, в лучшем случае, на каторгу. «Готовь мне вещи, голубчик! – так он мне сказал. – Положи две пары белья, табаку, трубку и еще кое-что из мелочи. Вероятно, за мной вот-вот придут». Но пришли только утром. Вернее, приехали. Жандарм из главного штаба отвез барина на дворцовую гауптвахту, а потом, как мне удалось узнать, его препроводили в Петропавловскую крепость... – Антон вздохнул и перекрестился. – Не знаю, стоит ли об этом говорить, но их сиятельство сильно набрались в ту ночь, и, когда жандарм приехал, оне уже на ногах не стояли. – Он опять помялся и тихо сказал: – Конечно, я не совсем уверен, но барин спьяну все про барышню свою твердил, про госпожу Недзельскую. Сдается мне, он к ней на свидание ходил...

– Почему ты про это в письме не написал?

– Побоялся, к тому же барин, говорят, отказывается, что встречался с барышней в тот вечер.

– Что ж, старшие Недзельские при дворе жили это лето? – быстро спросила Зинаида Львовна, до сих пор сидевшая молча.

– Так, видно. – Антон пожал плечами. – Барин как-то обмолвился, что его служба вдвойне приятна тем, что позволяет ему ежедневно видеться с невестой. Ежели б она была в городе, это вряд ли бы у него получалось, так как он на своей яхте почти безотлучно находился и ночевал зачастую в своей каюте. Я там не бывал, в основном был при доме. А на яхте у него вестовой из матросов, Гришкой кличут. Его к следователю водили, и что он ему рассказывал, мне неведомо. До яхты меня не пускают, так что поговорить с Гришкой не было никакой возможности. Да господин барон лучше меня знает, что к чему. Вот он приедет, все вам и расскажет, – спохватился облегченно Антон. – Он даже в крепости побывал и добился, чтобы барину позволили за свой счет питаться. Ему теперь даже фрукты носят, и хлеб белый, и масло... – Он хотел что-то добавить, но посмотрел на княгиню и ничего не сказал.

Алексей приехал поздно вечером прямо со службы. Глаза его заблестели при виде Маши, но они не успели перемолвиться даже словом: князь тут же пригласил всех в кабинет.

При ярком свете ламп Маша разглядела, что ее жених сильно изменился. Глаза у него опять ввалились, он осунулся. Все время разговора он держал перед собой двумя руками бокал с вином, но так и не сделал ни единого глотка.

О происшествии с Митей он знал, несомненно, больше, но у Маши сложилось впечатление, что он, как и Антон, о чем-то недоговаривает. Он подтвердил, что Мите предъявлено обвинение в государственном преступлении, его делом занимается Особая Следственная комиссия. Митю через день вызывают на допросы. Он своей вины не отрицает, но причиной нападения на великого князя называет только личную неприязнь. А из-за чего она возникла и почему он в момент стычки был в такой ярости, не объясняет. Барон вздохнул и наконец сделал глоток из бокала:

– Насколько я знаю Митю, причина должна быть очень серьезной. И я склонен подозревать, что это каким-то образом связано с Алиной Недзельской. Сам Дмитрий это полностью отрицает, даже то, что в тот вечер он должен был встретиться с ней в одной из беседок. – Алексей обвел взглядом притихших Гагариновых и Машу. – Но я разговаривал с его вестовым Григорием, непревзойденным, уж поверьте, канальей, и он поведал мне, что барин дал ему красненькую[13] и велел купить самых лучших роз в цветочной лавке. Потом этот букет нашли на полу беседки, возле которой и произошел сей инцидент.

– А что же Алина? – тихо спросила княгиня. – Неужели она тоже ничего не подтверждает?

– Вокруг Алины, Зинаида Львовна, возведена стена из ее родителей и многочисленных родственников. Недзельские никуда сейчас не выезжают, а нежелание дочери встречаться с кем-либо объясняют ее якобы сильной болезнью. Следователь приезжал к ним домой, но ее отец поднял шум, говорят, дошел до самого Перовского,[14] и Алину оставили в покое. Но чует мое сердце, – глаза барона гневно сверкнули, он отодвинул бокал в сторону и сцепил пальцы, – что невеста вашего сына имеет прямое отношение к этой трагедии. Князь Василий, думаю, вам это известно, изрядный волокита. Причем у него нет никаких моральных принципов, и он не переносит, если кто-то из дам отвергает его домогательства. Вы должны помнить, как была погублена репутация баронессы Линевской и что из-за него утопилась дочь генерал-майора Кондрашова. Тогда это дело удалось замять, и князь отделался лишь легким испугом. – Алексей снова взял в руки бокал и, сделав небольшой глоток, продолжил свой рассказ: – Алину начали вывозить в свет лишь в прошлом сезоне, и он тут же стал оказывать ей слишком пристальное внимание. Отец Алины, он важный чиновник в Министерстве иностранных дел, вынужден был обратиться к отцу князя Василия, великому князю Михаилу, и этот мерзавец на некоторое время притих. Потом в марте, в Севастополе, Митя познакомился с Алиной на благотворительном балу, который устроила супруга адмирала княгиня Кареева в пользу моряков-инвалидов. Алина – ее племянница и в то время гостила у княгини вместе со своей матерью и младшей сестрой. И тут началось! Князь Василий словно с цепи сорвался и особенно разъярился, когда узнал, что Алина и Митя вот-вот обвенчаются. В Английском клубе он очень грязно говорил о Мите. Мити в городе не было, но до него, определенно, дошли слухи об отвратительных высказываниях князя. Как мне удалось выяснить у лейтенанта Вяхирева, с которым Митя подружился на яхте, незадолго до происшествия он признался, что с удовольствием раздавил бы некую мерзкую тварь и посмотрел бы, какая кровь из нее потечет – голубая или черная...

Алексей развел руками и виновато посмотрел на Гагариновых:

– Это все, что я знаю. Нужно признать, со мной не слишком считаются, когда я пытаюсь что-то разведать. Друг – не родственник, и потому некоторые чиновники просто-напросто отказываются со мной разговаривать. Но одно я знаю точно – князь Василий уже на ногах, рана его оказалась не слишком тяжелой, синяки сошли через неделю, так что, думаю, наказание Мите определят не слишком серьезное.

– Какое бы то ни было, но наказание есть наказание. И более всего меня беспокоит, что он переведен в разряд государственных преступников и сидит в одиночном каземате. А это... – Владимир Илларионович осекся и посмотрел на жену, потом махнул рукой и тихо сказал: – Впрочем, зачем гадать? Завтра я все постараюсь выяснить и буду просить о свидании с сыном. В случае чего до Государя дойду, челом буду бить, чтобы следствие было проведено с особой тщательностью и наказание назначено в соответствии с истинной мерой его вины.

– Маша, – княгиня взяла девушку за руку, – ты не откажешься сопровождать меня завтра к Недзельским? Я хочу переговорить с Алиной. Неужели ее родители не поймут мои страдания и не разрешат мне повидаться с их дочерью?

– По-моему, зря ты затеваешь это, матушка, – князь с сочувствием посмотрел на жену, – вряд ли они помогут нам. Да я их и понимаю: если в свете станет известно, что эти события каким-то образом связаны с их дочерью, репутация семьи будет основательно подмочена, и им вряд ли удастся подыскать в скором времени достойную партию для нее.

– Господи! – Княгиня прижала пальцы к вискам и заплакала. – Митя не переживет такого удара. Ведь он так любит ее, и когда узнает, что их свадьба не состоится...

– К сожалению, Алина вряд ли решится повторить судьбу княгини Волконской.[15] – Барон вздохнул и поднялся из кресла. – Прошу прощения, но я вынужден откланяться. Я должен быть на корабле. – Он слегка поклонился князю и княгине и спросил: – С вашего позволения, могу ли я поговорить с Марией Александровной, у меня есть еще четверть часа до прибытия экипажа?

– Конечно, конечно, – торопливо согласился Владимир Илларионович и перед тем, как покинуть кабинет, крепко пожал руку барону. – Огромное спасибо, Алексей Федорович, за все, что вы делаете для Мити.

Княгиня тоже подошла к барону и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в лоб. Потом едва заметно, одними глазами улыбнулась Маше и следом за мужем вышла из кабинета.

7

Алексей проводил взглядом князя и княгиню, подошел к Маше, привлек ее к себе и поцеловал в губы. Потом слегка отстранился и посмотрел ей в глаза:

– Вы сильно изменились, Мария Александровна. Уж не больны ли?

Маша покачала головой и тихо сказала:

– Нет, я здорова. Но нас утомила дорога, и то, что случилось с Митей, увы, не улучшает настроение и самочувствие.

– Простите. – Алексей подвел ее к дивану. – Давайте лучше поговорим о нашем будущем...

– Как вы смеете говорить об этом? – Маша почувствовала сильнейшее раздражение. – В нашей семье горе, и я не могу думать о собственном счастье, когда Митя находится в заточении.

Барон отчаянно покраснел:

– Еще раз простите меня. Стоило мне увидеть вас, как у меня наступило что-то вроде помутнения рассудка. Возможно, нам следует перенести венчание?

– Я очень благодарна вам, Алексей Федорович, что вы понимаете мои чувства, – прошептала Маша и расплакалась. – Как вы смотрите на то, чтобы отложить свадьбу до вашего возвращения из экспедиции?

– Вероятно, так тому и быть, Машенька, дорогая! – Барон вновь обнял ее и прижал к своей груди. – Я очень люблю вас и буду ждать ровно столько, сколько потребуется.

Он принялся покрывать поцелуями ее мокрое от слез лицо, но Маша мягко отстранилась.

– Алексей Федорович, у нас слишком мало времени, поэтому я хочу, чтобы вы не отвлекались на меня, а рассказали сейчас то, что не посмели рассказать князю и княгине.

Барон растерянно посмотрел на нее и слегка отодвинулся. Взял ее руки в свои и тихо проговорил:

– Дайте слово, что не скажете Зинаиде Львовне о том, что сейчас услышите.

– Алексей, вы могли бы не предупреждать меня. – Маша освободила руки, прижала их к груди и испуганно спросила: – Что, положение настолько серьезно?

– Хуже не бывает! Поначалу Следственная комиссия искала комплот[16] и особенно пристрастно допрашивала всех его близких товарищей. Меня дважды вызывали на допрос, и, смею вас уверить, процедура эта гнуснейшая. Боюсь, это повлияет на мое назначение командиром «Рюрика». Но я согласен отказаться от него, если б смог тем самым помочь Мите. – Он удрученно вздохнул. – На мой взгляд, Николай Павлович настолько напуган событиями 14 декабря, что в простой драке склонен видеть заговор против престола. – Он опять вздохнул и нерешительно посмотрел на Машу, словно раздумывал, говорить ли дальше.

– Алексей Федорович, не надо щадить меня, рассказывайте все и без утайки, а не то я рассержусь на вас! – пригрозила ему Маша и сердито нахмурилась.

– Хорошо, – задумчиво произнес барон, – вероятно, я должен вам все рассказать, иначе вы потеряете ко мне всяческое доверие, а это будет для меня невыносимо.

Он вновь пристально посмотрел на Машу, будто проверяя, насколько она готова выслушать те страшные вещи, которые ему совсем недавно довелось узнать.

– Маша, я прошу вас держаться, потому что то, о чем я сейчас буду говорить, не для женских ушей, да и не всякий мужчина способен выдержать подобное сообщение. Я не могу рассказать об этом родителям Мити, но уверен, что кто-то из семьи должен знать всю правду о том, каким тяжелейшим испытаниям подвергается сейчас Митя. – Алексей набрал полные легкие воздуха и сделал глубокий выдох, словно переступил порог, за которым мог позволить себе то, что не позволял прежде. – Мне удалось побывать в каземате, где сейчас находится Митя. Это каземат Невской куртины недалеко от Невских ворот. Четырехаршинная каморка, настолько маленькая, что, стоит развести руки в стороны, они касаются стен. В ней есть окно, но оно полностью замазано известкой и закрыто металлической решеткой, так что через него почти не проникает свет. Часовой ходит по коридору, каждые четверть часа поднимает холстину над окошком, прорубленным в дверях, и наблюдает за тем, что происходит внутри. В самом каземате страшно сыро и холодно, с потолка и стен постоянно сочится вода, особенно сейчас, во время дождей, поэтому и одежда, и постель отсырели, и пока топится печь, Митя только слегка успевает их просушить. Стены покрыты какой-то мерзопакостной, вонючей слизью, по углам все заросло буро-зеленой плесенью. Митя сказал мне, что железную печь топят лишь по утрам, она страшно дымит, а ее труба проходит прямо над его головой. Почти все пространство занимают кровать, покрытая грубым шерстяным одеялом, и стол в углу, на нем стоит лампадка с фонарным маслом и оловянная кружка. Копоть от лампадки ужасная. Когда я вошел в каземат, то поначалу даже не узнал Митю в арестантском халате и с черным, как у арапа, лицом. На прогулки его не выводят, книг для чтения не дают, ни пера, ни чернил в каземате держать не позволяют. Заключенному не разрешается разговаривать даже с самим собой, нельзя перестукиваться с соседними камерами, спать днем... За каждую подобную провинность полагается карцер. До конца следствия он не имеет права встречаться с родными и сообщаться с внешним миром... – Барон тяжело вздохнул, взял в руки ладонь Маши и слегка сжал. – Представляешь, Маша, насколько Мите с его веселым, неугомонным нравом тяжело сейчас. Отношения с миром прерваны, связи разорваны... – Алексей опять вздохнул, потер с ожесточением лоб и продолжил свой печальный рассказ: – Митя мне признался, что первые две недели чувствовал себя погребенным заживо. Страшно физическое изнурение. Но еще страшнее – нравственное, когда человек остается один на один с властью, совершенно беззащитный перед ее сатрапами. И эта пытка – более жестокая, более изощренная, чем телесная, потому что может оставить человека жить, но лишит его рассудка. И усугубляется она не только одиночеством, но еще и бездействием. Сторожам не позволяется разговаривать с заключенными, но, как сказал Митя, они, несмотря ни на что, жалеют его и порой сообщают кое-какие новости.

– Но как вам удалось проникнуть в крепость? Ведь вы сами говорите, что это невозможно?

– Давно испытанным способом, Машенька, – Алексей печально усмехнулся, – с помощью определенного количества ассигнаций, перед которыми не устоит даже самый ретивый поборник российских законов. Степень преданности Государю, увы, зависит от суммы подношения... – Барон посмотрел на каминные часы. – У меня в запасе не больше пяти минут. Хочу сказать вам, что Митя, конечно же, выглядит неважно, похудел, оброс бородой. Кроме того, он кашляет, и я боюсь, как бы не началось кровохарканье. Кормят его отвратительно: ежедневно на обед – чечевичная похлебка, жидкая овсяная каша, кусок черного хлеба, а на завтрак – небольшая булка, два куска сахара и кружка жидкого чая... На такой пище долго не протянешь! Но мне удалось договориться с одним из гвардейцев – инвалидным солдатом, приставленным к этим казематам. Я передал ему двести рублей, и он тайно, но исправно снабжает Митю свежими фруктами, яйцами, молоком, маслом... Вчера я опять виделся с ним и передал еще двести рублей. Он слышал, как плац-майор[17] сказал Мите, что следствие по его делу закончено и со дня на день следует ожидать сентенции.[18]

Маша почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она с трудом перевела дыхание и изо всех сил сжала зубы, чтобы не расплакаться. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя после столь жуткого рассказа барона, и она хотя и дрожащим голосом, но достаточно твердо спросила:

– Выходит, все кончено и то, что Владимир Илларионович помышляет сделать для смягчения Митиной участи, уже не имеет никакого смысла? И наша завтрашняя поездка к Недзельским тоже бесполезна?

– Нет, дорогая, я думаю, что князю, возможно, удастся добиться пересмотра дела и тем самым отодвинуть объявление приговора. И если вы сумеете встретиться с Алиной и она скажет княгине правду, то мы узнаем об истинных мотивах Митиного преступления. И я уверен, что Следственная комиссия примет их во внимание при определении наказания. – Барон опять посмотрел на часы и вскочил с дивана. – Машенька, простите меня, но я уже опаздываю. – Он торопливо обнял девушку, быстро поцеловал в холодные, словно неживые губы и тихо сказал: – Не отчаивайтесь, милая моя, почему-то мне кажется, что все закончится наилучшим образом! – Алексей быстро поклонился ей, коснулся губами руки и скрылся за дверью кабинета.

А Маша упала на колени перед иконой и принялась молиться с неистовством, которого прежде за собой не замечала. Она била земные поклоны, осеняла себя крестным знамением и шептала сухими губами:

– Господи, спаси и сохрани Митю! Дай ему силу вытерпеть все испытания, дай ему веру и надежду! Укрепи его дух и тело! Боже, не возведи ему в вину чрезмерную гордость и самолюбие! Спаси его от каторги и бесчестия! Господи, великий и милосердный, в твоих силах не лишать его жизни и здоровья. Ниспошли на него благодать свою и избавь от мук и страданий, которые он терпит не только по своей вине. Боже милостивый и всемогущий, я так люблю Митю, и если с ним что-то случится, я не смогу дальше жить...

* * *

Дом Недзельских находился на набережной Екатерининского канала недалеко от Львиного моста. Это была типичная усадьба прошлого века: в глубине парадного двора за вычурной чугунной оградой с огромными въездными воротами виднелся дом с шестиколонным портиком и с флигелями по сторонам. Белый в сухую погоду, огромный двухэтажный дом от многодневных дождей и пронизывающего ветра посерел и будто съежился.

Сердитый лакей помог княгине и Маше выйти из экипажа, проводил до дверей и передал визитеров угрюмому дворецкому. Тот с недоумением посмотрел на двух женщин в темных одеждах и недовольно пробурчал:

– Барин никого не принимают, кроме тех, с кем была договоренность.

Зинаида Львовна гордо вскинула голову и произнесла сквозь зубы:

– Ты уж, голубчик, постарайся доложить о нас Михаилу Казимировичу. Надеюсь, он не заставит ждать княгиню Гагаринову у порога и снизойдет до разговора с ней.

Через пять минут их пригласили в кабинет Недзельского.

Действительный статский советник Михаил Казимирович Недзельский был неестественно худ и высок ростом. На негнущихся, как у цапли, ногах он прошествовал навстречу дамам и приложился сначала к ручке Елизаветы Львовны, затем – к Машиной.

Его слегка выпуклые серые глаза лучились добродушием и радостно блестели, будто он ни о чем в своей жизни не помышлял, как об этой утренней встрече. Он был в парадном камзоле высокопоставленного чиновника Министерства иностранных дел, при звездах и орденах и выглядел потому торжественно и напыщенно, словно фазан в начале брачного сезона.

Но Маша сразу поняла, что и добродушие, и радость в глазах, и даже этот камзол служат лишь прикрытием, чтобы спрятать волнение и нечто похожее на панику, которые хитрый, как лис, и изворотливый, точно змея, старый дипломат испытал при их появлении.

Проводив женщин до кресел и любезно предложив им сесть, Недзельский прошел за широкий письменный стол, покрытый зеленым сукном, но остался стоять. Опершись костяшками пальцев о столешницу, он выпрямил спину, расправил плечи и перестал улыбаться. Губы его сжались в узкую полоску и едва приоткрылись, чтобы вытолкнуть несколько слов:

– Чем могу служить, сударыни?

Зинаида Львовна встала, и по тому, как слегка прищурились ее глаза и нервно вздрогнули крылья маленького точеного носа, Маша поняла, что она в ярости.

– Михаил Казимирович, вероятно, не стоит объяснять, кто я и по какому делу приехала к вам. Наши дети должны были в скором времени обвенчаться, но известные вам трагические события...

– Прошу вас, княгиня, – не совсем учтиво перебил ее Недзельский, – не стоит продолжать. Ваш сын – прекрасный молодой человек, отличный офицер, и поверьте, вся наша семья испытывает подлинное горе и сожаление от того, что нашим общим надеждам не суждено было сбыться...

– Ваше горе ничто по сравнению с горем матери, которая вот-вот потеряет единственного сына. И я приехала сюда с мыслью, что вы сочувственно отнесетесь к моей просьбе и окажете всяческое содействие в спасении жениха вашей дочери.

– Простите, Зинаида Львовна, но Алина не считает вашего сына своим женихом. Видите ли, он – государственный преступник, и я не склонен рисковать своей многолетней беспорочной службой во славу Государя и Отечества ради человека, посмевшего поднять руку на особу императорской крови. Поэтому прошу вас не упоминать никогда более имя вашего сына рядом с именем моей дочери.

– Но я хотела бы встретиться с вашей дочерью и от нее услышать, считает ли она Митю по-прежнему своим женихом. И если нет, пусть объяснит, почему так скоро, еще до объявления приговора, поспешила отказаться от него? – с необычной для последних дней твердостью сказала княгиня и опустилась в кресло. – И я не сойду с этого места, пока ваша дочь не изволит покинуть свое убежище и не объяснит мне, почему в беседке, в которой... – она помедлила секунду и решительно произнесла: – в которой встретились мой сын и великий князь, обнаружили букет роз. Я не думаю, что он предназначался мужчине. У меня есть все основания полагать, что мой сын принес его в подарок вашей дочери. И мне хотелось бы знать, почему букет остался на полу беседки.

– Смею вас заверить, княгиня, – процедил Недзельский сквозь зубы, – Алина действительно больна...

– Тогда я дождусь, когда она выздоровеет, – не совсем любезно перебила его Зинаида Львовна и откинулась на спинку кресла. – У вас очень удобные кресла, Михаил Казимирович, – сказала она почти весело и повернулась к Маше: – Как ты считаешь, дорогая, здесь можно сносно переночевать?

– Что вы себе позволяете, княгиня? – Недзельский побелел как мел и нервно поправил седеющий «суворовский» хохолок. – Алина сейчас находится в нашем имении за две сотни верст отсюда, и я не намерен привозить ее в Петербург даже ради свидания с вами. И вам не стоит искать встречи с нею. Я определенно заявляю, что в тот вечер моя дочь никуда не отлучалась, была весь вечер с семьей и ни с кем более. Это подтвердят и мои домочадцы, и слуги, и гости, которых я, для вящей убедительности, могу перечислить поименно. Уверяю вас, ничего нового они вам не расскажут.

– Конечно, не расскажут, – произнесла княгиня и легко поднялась из кресла, – и ваша дочь действительно тяжело больна, вероятно, простудилась на террасе, когда вы распивали там чаи с гостями и родственниками. И о том, что она была невестой моего сына, она прочно и навсегда забыла... – Она подняла руки перед собой, словно желала оттолкнуть от себя Недзельского. – И вы тоже не помните о том, как настаивали, чтобы она приняла предложение именно моего сына, и никого другого, поскольку почитали за великую честь породниться с князьями Гагариновыми... Но, как говорится, бог шельму метит и вовремя послал испытание, которое помогло нам не совершить ошибку. – Княгиня гордо вскинула голову. – Господин Недзельский, я искренне рада, что ваша дочь не успела стать моей невесткой и избежала нелегкой участи жены государственного преступника. Надеюсь, она будет счастлива с супругом, которого вы ей подберете сразу же после выздоровления, а оно, бесспорно, состоится... – Она судорожно глотнула воздух, пошатнулась, и Маша, испугавшись, что она упадет, подхватила ее под локоть, но Зинаида Львовна мягко отстранила ее руку и спокойно, с горечью сказала: – После того, как моего сына отправят на каторгу. – И уже более жестко, с явным презрением добавила: – Пусть все это останется на совести Алины. И я уверена, что не найдет она покоя до конца дней своих, как не будет у нее больше ни счастья, ни любви, ибо ложь и предательство господь не прощает!

Через четверть часа, когда они уже садились в экипаж, княгиня посмотрела на окна особняка и гневно прошептала:

– Омерзительный старикашка! Истинная пся крев! – И, сплюнув, захлопнула дверцу кареты, не дожидаясь, пока это сделает лакей.

8

Прошла неделя после афронта, полученного княгиней в доме Недзельских. С тех пор Зинаида Львовна почти перестала с кем-либо общаться, все время проводила в своей спальне и прилегающей к ней гостиной, а дом постепенно заполонили непонятно откуда взявшиеся старцы и старицы, монахи и монашенки... Они шмыгали по комнатам с постными или, напротив, умильными улыбками на сморщенных физиономиях, мелко крестились и старательно прятали глаза при встрече с Машей или дворецким Василием, вызывавшим у них панический страх, вероятно, из-за своего огромного роста и широких черных бровей, сросшихся на переносице.

Маша старалась неотлучно находиться при княгине, но ее то и дело отвлекали для решения каких-то неотложных вопросов по хозяйству. Девушка оставляла Зинаиду Львовну на горничную, а по возвращении находила в ее спальне ораву давно не мытых, заросших длинным седым волосом, бородатых богомольцев, сгорбленных подслеповатых старух в засаленных одеждах и с тощими косицами, выглядывающими из-под платков, полностью закрывающих лоб и заколотых под подбородком, и странных простоволосых, растрепанных женщин с грязными ногтями и блуждающим взором.

Окна в спальне постоянно были закрыты плотными шторами, из освещения – лишь лампада у образов и две свечи: одна рядом с изголовьем княгини, другая на небольшом круглом столике, за которым обычно сидела Маша и читала княгине Евангелие. В отсутствие воспитанницы Зинаида Львовна заставляла странников и странниц становиться на колени, бить земные поклоны и молиться о спасении раба божьего Дмитрия. Сама же молча сидела на разобранной постели в ночном чепце, с распушенными по плечам волосами, в ночной рубашке и большой персидской шали, прикрывающей плечи. Сцепив пальцы рук, она медленно раскачивалась в такт бормотанию и быстрому речитативу молитв, которые нестройный хор усердно бубнил вплоть до появления Маши. Но стоило девушке показаться на пороге, богомольцы вскакивали с колен и, беспрестанно кланяясь, пятились спиной к дверям и исчезали за пышными бархатными шторами, чтобы восстать из небытия сразу же после того, как Машу в очередной раз вызовут по делам.

Два раза княгиня ездила в храм и заказывала молебны во спасение сына от тяжкой участи и раздала в оба раза милостыни не меньше чем на двести рублей... Со дня визита к Недзельским она никого не принимала и отказывала даже приятельницам, когда та или иная дама приезжала выразить ей свое сочувствие.

Все содержание дома и управление хозяйством полностью легли теперь на плечи Маши. По утрам они с управляющим обсуждали и решали наиболее важные вопросы, но в течение дня возникало великое множество мелких, и к ней шли за разъяснениями и экономка, и повар, и главный конюх, и белошвейка, и горничные... Маша подозревала, что порой к ней обращаются не по адресу. Вряд ли кто из слуг посмел бы столь часто беспокоить князя или княгиню. Многие проблемы могли решить управляющий или дворецкий, но слуги их побаивались и пользовались Машиной добротой самым немилосердным образом, отчего к вечеру она не чувствовала под собой ног от усталости.

Спать она ложилась поздно, только удостоверившись, что княгиня уже в постели, а два лакея, попеременно дежурившие у дверей, и горничная, спавшая в небольшой комнате рядом со спальней княгини, находятся на своих местах. Ночная стража была поставлена после того, как один из старцев попытался проникнуть в спальню Зинаиды Львовны с очевидным желанием чем-нибудь поживиться, но был пойман дворецким, нещадно бит кнутом на конюшне и сдан в полицейский участок. Для ночлега богомольцев отвели один из флигелей, но после учиненной в нем пьяной драки Маша велела очистить его от обитателей, однако против их дневного нашествия поделать ничего не могла. Когда она попыталась убедить княгиню, что это проходимцы и ничего, кроме насекомых и болезней, в дом не принесут, Зинаида Львовна расплакалась и попросила не трогать их, потому как они искренне молятся за Митю. И, возможно, молитвы сирых и убогих быстрее дойдут до господа, и он спасет ее сына от чрезмерно тяжелого наказания.

Маша вынуждена была смириться, хотя с трудом переносила затхлый воздух спальни: княгиня ни на секунду не позволяла приоткрыть окна, чтобы проветрить комнату.

Владимир Илларионович почти не виделся с женой. Каждое его появление в спальне княгини завершалось рыданиями, переходящими в истерику. И, опасаясь за рассудок Зинаиды Львовны, он перестал ее посещать, передоверив Маше сообщать ей обо всех его попытках облегчить Митину участь. Но пока они были напрасны. Следственная комиссия закончила работу по делу Дмитрия Гагаринова и готовилась передать материалы в Верховный Уголовный суд.

Вечерами князь приглашал Машу к себе в кабинет, рассказывал об усилиях, предпринятых им для того, чтобы ознакомиться с документами следствия, которые были окружены величайшей тайной, но... Но все покровы были сняты с помощью увесистого кошелька: один из писарей умудрился в обстановке строжайшей секретности сделать копию с обвинительного заключения и сумел вынести его за стены дома № 16 на Фонтанке.[19] Он сам назначил встречу князю в трактире «Поцелуй» на Мойке и передал ему документы за мзду в пятьсот рублей.

Из обвинительного заключения стало ясно, что дела Мити обстоят хуже некуда. Ему вменялось в вину покушение на жизнь члена царской фамилии, а это было тягчайшим государственным преступлением и влекло за собой три варианта наказания: пожизненное заточение в Петропавловской крепости, двадцать пять лет каторги с вечным поселением в местах ссылки и самое страшное, о чем они предпочитали пока не думать, надеясь на милость императора, – смертная казнь через повешенье.

Владимир Илларионович понимал: вряд ли кто из старых приятелей и сослуживцев, боясь навлечь гнев Государя, осмелится ходатайствовать перед ним о смягчении приговора. К тому же придворный лейб-медик Тизенгазен, старинный друг князя, сообщил ему по секрету, что Его Императорское Величество был взбешен чуть ли не до невменяемости, когда узнал о происшествии с его племянником.

Возможно, ему до сих пор мерещились силуэты пяти виселиц на кронверке Петропавловской крепости, или призраки убиенных мятежников не давали ему покоя, являясь по ночам, но Николай был, несомненно, напуган и усмотрел в этом инциденте чуть ли не покушение на престол.

Мрак, опустившийся над Европой после Венского конгресса, словно вспышки молний, озарили революции в Испании, Франции, Португалии, Неаполе, Пьемонте. Греция боролась за свое освобождение от турок. В Италию вернулся Джузеппе Гарибальди... Все это значительно поубавило императору и смелости, и уверенности в незыблемости самодержавия, лишний раз подтвердив мысль о том, как мелки и ничтожны бывают причины, заставляющие народ браться за оружие, строить баррикады и лишать венценосных особ не только трона, но порой и головы.

Поэтому аудиенция, назначенная Николаем своему бывшему обер-шталмейстеру, закончилась упреками и очевидным недовольством, которое Государь проявил в отношении князя, главное, из-за его попыток помочь сыну. Его Величество нервно ходил по кабинету и резким, слегка простуженным голосом отчитывал Владимира Илларионовича, как последнего мальчишку, ставя ему в вину очевидное желание спасти сына от виселицы.

Княгиня, занимавшая в свое время видное место при дворе, получила письмо от императрицы с отказом от личной встречи. И хотя та когда-то смело доверяла Зинаиде Львовне свои самые сокровенные тайны, сейчас наотрез отказалась встретиться с матерью государственного преступника, подтвердив лишний раз цену императорского доверия и милосердия.

После нескольких подобных неудачных попыток осталось лишь уповать на бога, ожидать суда и объявления сентенции. Владимир Илларионович надеялся, что перед процедурой объявления приговора или сразу же после нее родителям позволят увидеть сына, и заранее отправил прошение о свидании с Митей на имя обер-прокурора, но ответа до сих пор не получил.

В конце недели в два часа пополудни, сразу же после возвращения Гагариновых и Маши с воскресной службы, приехал Алексей. Маша была в это время с княгиней и узнала о его приезде от горничной. Служанка поспешила сообщить ей, что господин барон, кажется, сердит и чем-то взволнован, потому как сразу прошел в кабинет его светлости...

Через полчаса лакей передал Маше, что барин ждет ее в своем кабинете.

Она быстро, почти бегом преодолела длинный коридор, отделяющий спальню Зинаиды Львовны от кабинета князя, распахнула двери и увидела Алексея, стоящего у окна к ней спиной. Владимир Илларионович, сгорбившись в кресле у камина, пытался раскурить свою трубку.

Барон обернулся на звук раскрывшейся двери и, радостно улыбнувшись, пересек кабинет, взял Машу за руку и подвел ее к креслу рядом с князем. Владимир Илларионович стряхнул с колен рассыпавшийся табак, положил так и не раскуренную трубку в карман домашней бархатной куртки, развел руками и виновато проговорил:

– Дожил! Совсем руки перестали слушаться! Трубку не могу заправить табаком без помощи лакея!

– Не волнуйтесь, Владимир Илларионович, – мягко сказал Алексей, положил ему руку на плечо и слегка сжал, – мы найдем еще один способ спасти Митю.

– Нет, – решительно ответил князь, отстранил его руку и встал с кресла. – Я вам не позволю больше рисковать своим служебным положением и карьерой. Если в тайной полиции узнают о вашем неблаговидном поступке, то вам крепко не поздоровится. Уйдите на некоторое время в тень, занимайтесь «Рюриком», а к Рождеству сыграем вашу свадьбу с Машей...

Маша поднялась из кресла, обняла князя за шею и прижалась щекой к его груди:

– Владимир Илларионович, но мы с Алексеем Федоровичем решили отложить наше обручение и венчаться будем, вернее всего, после завершения его экспедиции на Дальний Восток, если, конечно, он получит назначение на «Рюрик».

– Я его получил два дня назад, – Алексей улыбнулся и пожал плечами, – но не счел нужным сообщать об этом радостном для меня событии, поскольку оно омрачено горем, которое все мы сейчас испытываем.

– Алеша, мы искренне рады за вас, – сказал князь и, слегка отстранив Машу от себя, посмотрел ей в глаза. – На мой взгляд, ваше желание отложить венчание несколько опрометчиво, и не стоит отказываться от счастья в угоду двум старикам...

– Не смейте так говорить! – вскрикнула Маша и заплакала, еще крепче обняв Владимира Илларионовича за шею. – Я вас никогда не оставлю, чего бы это мне ни стоило!

– Ну-ну, девочка, – ласково сказал князь и поцеловал ее в лоб, – перестань реветь и послушай этого молодого негодника, который вполне мог бы угодить вслед за Митей в Петропавловку.

– Что случилось? – Маша отстранилась от Владимира Илларионовича и с тревогой посмотрела на барона. – Что вы такое сделали, Алексей Федорович?

– Твой распрекрасный жених, Машенька, затеял подготовить побег нашего Мити. И заметь, в несколько дней успел сговориться с английским шкипером и Митиным тюремщиком, который согласился вывести Митю из крепости незадолго до полуночи...

– И что же? – Маша прижала руки к груди и со страхом посмотрела сначала на жениха, потом на Владимира Илларионовича. – Кто-то разоблачил вас?

– Вовсе нет, – Алексей печально вздохнул, – просто Митя наотрез отказался бежать. Он, видите ли, уверен, что в тайной полиции непременно дознаются о моей роли в подготовке побега, и он не желает рисковать моей судьбой. – Алексей разочарованно махнул рукой. – А ведь все складывалось так удачно! – Он опять отошел к окну и, присев на широкий подоконник, принялся рассказывать о плане побега, который ему предложил один из унтер-офицеров, тюремщиков Мити.

Это был как раз тот солдат, что помог Алексею в свое время пробраться в каземат к Мите. Каким-то образом он разузнал адрес его городской квартиры и караулил его два дня подряд, чтобы сообщить о своем желании спасти Дмитрия Владимировича от наказания. По его словам, тюремщики жалели Митю и в последнее время, когда того перестали вызывать на допрос, стали ночью выводить его на прогулку во двор около куртины или в сени, если шел дождь. А когда вечером куртину запирали и часовые могли не бояться обхода крепостных офицеров, Мите позволяли встречаться и разговаривать с заключенным Спешневичем, поляком, опубликовавшим в одном из английских журналов пять или шесть стихотворений, в них он назвал российского императора великим палачом. Стихи были напечатаны под псевдонимом, но тайной полиции не составило труда докопаться до истины и узнать, кто скрывается под подписью «Неистовый Лях». Суд был скор и без колебания вынес соответствующий приговор.

Сентенцию Спешневичу прочитали две недели назад, и теперь он, в ожидании отправки в Сибирь, получил некоторые послабления: ему позволили несколько раз встретиться с родными в комендантском доме, правда, в присутствии плац– адъютанта, а также получить от них новое платье, белье, книги. А в день рождения поляка его сторож принес им в каземат бутылку шампанского, и впервые за все время пребывания в крепости Митя хохотал от души над веселыми рассказами Спешневича о своем бывшем соседе, старике еврее, и его любвеобильной молодой жене.

С помощью того же сторожа Янек Спешневич брал по абонементу во французском книжном магазине книги Вальтера Скотта, Фенимора Купера и других известных писателей и делился ими с Митей, которому в подобном удовольствии было отказано.

Все эти события несколько улучшили настроение Мити, и он перестал думать о своем будущем с мрачной безысходностью смертника, ибо понял, что ему отчаянно хочется жить!

Однажды вечером к нему зашел дежурный унтер-офицер. Его и гвардейца-инвалида Митя выделял особо из своих тюремщиков за сострадание и услужливость. Спросив Митю, не надо ли ему чего, и получив ответ, что тот ни в чем не нуждается, унтер-офицер не ушел, а продолжал переминаться с ноги на ногу, словно хотел что-то сказать, но никак не мог решиться.

– Жаль мне вас, барин, от всего сердца, – сказал он наконец, предварительно проверив, не подслушивают ли его из коридора, – и очень хотелось бы вам помочь, чем могу, конечно, а могу я многое, смею вас заверить. Ежели пожелаете вырваться из этих стен и уплыть на корабле в Англию, я помогу вам с величайшим удовольствием.

– И каким же образом, любезный? – спросил его Митя с явным недоверием.

– А вот как, – отвечал унтер, – разумеется, для этого надобны деньги. Поначалу тысяч пять-шесть, думаю, довольно будет, потом родные пришлют еще. Да и мне самому придется с вами отправиться. Вы ведь понимаете, мне здесь уже нельзя будет оставаться. Да вы не бойтесь, мы с вашим другом, – он склонился к Митиному уху и едва слышно прошептал, – бароном Кальвицем обо всем договорились. Слушайте, как мы все устроим... – Он опять выглянул в коридор, постоял некоторое время, прислушиваясь, не прозвучат ли вдруг шаги крепостного офицера, и опять подошел к Мите. Присел перед его кроватью на корточки и принялся громким шепотом излагать план побега, придуманный им вместе с бароном. – Ваш друг уже договорился с капитаном одного английского купеческого судна, которому придется заплатить приличную сумму. Корабль придет послезавтра ночью, когда на Неве разберут мосты. Вечером, по обходе плац-адъютанта, я пойду с вами погулять, выведу за крепость и спрячу на час-другой в дровах.

– О чем ты говоришь, братец? – удивился Митя. – Вы с бароном определенно сошли с ума. Как мы с тобой выйдем из крепости, когда при каждых воротах караул?

– А давайте попробуем проделать это завтра, и вы поймете, что я вас не обманываю. – Унтер-офицер самодовольно улыбнулся. – На самом деле это не так сложно, если сделать с умом...

– Ну, хорошо, – перебил его Митя, – вывел ты меня за ворота, спрятал в дровах, а дальше что? Меня же вскоре хватятся!

– А дальше, – опять усмехнулся солдат, – я вернусь в куртину, осмотрю и запру все казематы, а ключи отнесу плац-майору. На вашей кровати вместо вас мы положим под одеяло куклу из вашей одежды, чтобы часовому, если ему вздумается заглянуть в окошечко, показалось бы, что это вы лежите и крепко спите. Когда стемнеет, с судна нам спустят ялик.[20] Единственное неудобство – нам придется проплыть до него несколько саженей, а вода уже ледяная... Через четверть часа мы будем на судне, и капитан надежно спрячет нас до прохождения Кронштадтской брандвахты.[21] Эту брандвахту корабли обычно проходят перед рассветом, а днем мы уже будем далеко, и вы станете совершенно свободным человеком. – Унтер-офицер перевел дух и продолжал: – В каземате вас не хватятся до девяти часов следующего дня, то есть до обхода плац-адъютанта. Но пока разберутся, куда вы подевались да с чьей помощью, дня два пройдет, и если они даже и догадаются, что мы спаслись на корабле, мы будем уже далеко и вне погони. Видите, как это легко! – сказал солдат и радостно улыбнулся. – Ваш друг готов принять все расходы на себя, чтобы не беспокоить ваших родителей раньше времени...

– Действительно, все в его предложении было дельно и хорошо придумано, – продолжал рассказ Алексей. – На следующий день, гуляя с Митей, унтер-офицер вывел его из крепости без всякого затруднения и показал, где спрячет его до прибытия корабля. Караул, стоявший при крепостных воротах, не обратил на них никакого внимания. Но, – Алексей повысил голос и стукнул кулаком по подоконнику от досады, – ваш сын, Владимир Илларионович, категорически отказался бежать по причинам, о которых вы уже знаете. Унтер-офицер, конечно, огорчился. Он – хороший человек, хотя и заработать на этом деле тоже хотел, без всякого сомнения. Но те деньги, что он попросил за свою услугу – две тысячи рублей, – ничтожнейшая плата за почти смертельную угрозу, какой он подвергал свою жизнь в случае преждевременного раскрытия заговора. Вчера я должен был сообщить ему название судна и имя капитана, но он при нашей встрече передал мне решение Мити и сказал с явным сожалением: «Его светлость, кажется, не потеряли надежды на милость Государя, но я не думаю, что он проявит милосердие – не такой он человек!» – Барон развел руками. – На этом мы с ним и расстались.

Владимир Илларионович вытер слезы, выступившие на глазах во время рассказа Алексея, и перекрестился:

– На все воля твоя, господи! Видно, так тому и быть! – Он обнял Машу и прошептал: – Будем ждать! Все теперь в руках Провидения!

9

О наказании, определенном Мите за преступление, узнали 17 ноября. Князя Гагаринова вызвали в канцелярию обер– прокурора и вручили копию приговора Верховного Уголовного суда по делу Дмитрия Гагаринова, обвиняемого в покушении на жизнь и здоровье великого князя Василия Михайловича Романова. Преступление было признано тягчайшим, и по приговору суда князь Дмитрий Гагаринов лишался офицерского звания, орденов, дворянства и высылался в каторжные работы на рудниках на двадцать лет с последующим поселением в Сибири навечно.

Кроме приговора, Владимиру Илларионовичу вручили разрешение обер-прокурора на свидание с сыном перед отправкой того в Сибирь. Родителям позволялось передать Мите теплые вещи, белье и деньги на дорожные расходы. Гагаринов попробовал было спросить, можно ли будет воспитаннице Марии Резвановой встретиться с их сыном, но чиновник, вручивший ему документы, ответил, что свидание с осужденными позволяется лишь родителям и законным супругам.

Вечером того же дня Алексей привез известие, что уже накануне утром в Комендантском доме Мите тоже прочитали сентенцию Верховного Уголовного суда, а затем посадили в арестантское закрытое судно и доставили в Кронштадт для исполнения первой части приговора.

На флагманском корабле «Сысой Великий», куда привезли осужденного, адмирал Краунц, как рассказал барону знакомый офицер, наблюдавший за церемонией разжалования, при виде Дмитрия Гагаринова побледнел, судорожно сжал руки и, подняв глаза к небу, непривычно быстро, глотая отдельные слова, зачитал приговор. В свое время адмирал был командиром на корабле «Александр Невский», где служил Митя, и всегда считал его одним из своих лучших офицеров. Поэтому так понятно было волнение, с каким он объявил о начале экзекуции. Многие офицеры, присутствовавшие при этом, были искренне возмущены столь жестоким приговором. Гнусный характер потерпевшего был хорошо известен в обществе офицеров, и все они были уверены, что Дмитрий Гагаринов пострадал незаслуженно, спровоцированный на преступление недостойным поведением князя Василия.

Но свои догадки бывшие Митины сослуживцы и друзья высказали позже в приватных беседах, а после зачтения адмиралом приговора могли лишь молча и сочувственно наблюдать за тем, как над Митиной головой сломали саблю, и так ретиво, что слегка поранили ему голову. Два матроса арестантской команды стянули с него парадный сюртук с орденами и медалями и утопили в море. Затем на Митю надели матросский бушлат и, посадив в ту же арестантскую лодку, отвезли в крепость...

После этого Митя окончательно перешел в разряд «особо опасных государственных преступников», и его перевели в одиночную камеру Секретного дома на территории Алексеевского равелина, где в свое время томились руководитель антибироновского заговора Волынский и неудачливая претендентка на российский престол «княжна Тараканова»... Около трехсот членов тайных обществ декабристов и более семисот рядовых участников восстания 14 декабря 1825 года прошли сквозь его застенки, и теперь все ужасы каторжного содержания придется испытать и Мите, вплоть до отправки его по этапу. А пока ему, как осужденному sans fa?on,[22] уменьшили порцию хлеба и перестали давать чай...

На следующий день князь и княгиня отправились на свидание с сыном, а Маша с женихом остались дожидаться их возвращения в княжеском экипаже неподалеку от моста через Кронверкский пролив.

Гагариновых не было более часа, и за все это время Маша едва сказала десяток слов Алексею, пытавшемуся как-то разговорить ее и отвлечь от тягостного ожидания. Наконец он замолчал, и Маша заметила явную обиду в его глазах, но ничего не могла с собой поделать. Присутствие Алексея в карете непонятно почему раздражало ее, и она старательно отводила глаза всякий раз, когда замечала его пристальный взгляд. Вероятно, ей просто хотелось побыть наедине со своими мыслями.

С того момента, когда она узнала об унизительной процедуре разжалования Мити, в ней что-то надломилось, и всю ночь она не могла уснуть, беспрестанно думая о нем, представляя, как он тоже не спит, прислушиваясь к оглушительной тишине вокруг. Один на один со своим горем и отчаянием, в беспросветной темноте, без проблеска надежды...

Маша ходила из угла в угол, тискала в руках носовой платок, чувствовала, что нужно заплакать, но, как ни силилась, не могла. Сухие спазмы рвали горло, она задыхалась, распахивала окно, но холодный воздух лишь на доли секунды давал облегчение, и все повторялось вновь, с каждым разом сильнее и мучительнее, и если бы не рассвет, она бы непременно сошла с ума от безысходности, понимая, что не в ее силах помочь Мите, как бы ей этого ни хотелось.

Маша знала, что при свете дня в заботах по дому и в беспокойстве о здоровье Зинаиды Львовны ей станет немного легче. Но стоило ей остаться одной хотя бы на мгновение, отчаяние охватывало ее с новой силой.

Она надеялась, ей тоже позволят попрощаться с Митей, и, когда узнала, что милость Государя распространяется лишь на родителей осужденного, поняла: горе, которое она пережила до этого, ничто по сравнению с тем, что испытала, узнав о запрете обер-прокурора...

Алексей вышел наружу и принялся ходить взад-вперед мимо окон экипажа. Он тоже волновался, отчего его худощавое лицо еще больше осунулось и побледнело, а на лбу проступила глубокая складка. Маша сквозь стекло несколько раз заметила его беглый взгляд, брошенный в сторону кареты, но всякий раз отодвигалась от окна и отворачивалась, испытывая тайную досаду, что ее жених так благополучен, красив и, несмотря на то что искренне озабочен семейными проблемами Гагариновых, выглядит неплохо по сравнению с Митей. Да и судьба его, в отличие от судьбы друга, безоблачна и сулит ему прекрасные перспективы. Маша понимала, что нельзя злиться на молодого человека, который совсем не виноват в том, что другой молодой человек, не менее красивый и умный, по глупой случайности разрушил свою жизнь, но все-таки сердилась, не желая простить жениху его везения.

Барон видел ее состояние и понимал – с его невестой происходит что-то неладное. Маша постепенно отдалялась от него и во время редких теперь встреч держала себя не слишком приветливо, порой даже отчужденно. Она перестала улыбаться, а прекрасные голубые глаза потемнели и ввалились. И во время разговоров она точно не слушала его, отвечала невпопад и все словно прислушивалась к чему-то одному ей известному, притаившемуся где-то рядом, а возможно, и в ней самой.

До поры до времени барон не решался завести с ней откровенный разговор и пытался нынешнее состояние своей невесты объяснить свалившимся на семью Гагариновых горем. Но даже князь и княгиня вздохнули с облегчением, узнав, что император все-таки не посмел приговорить Митю к смертной казни, Маша же еще больше погрустнела, и барон то и дело ловил на себе ее странный взгляд. Она смотрела на него, но Алексей головой мог поручиться, что в этот момент она видела нечто другое...

С Нарышкиного бастиона раздался выстрел вестовой пушки... Маша вздрогнула... Полдень уже...

И тут же она увидела две фигуры, князя и княгини, пересекающие мост. Она открыла дверцу экипажа, соскочила с подножки и, не разбирая дороги, бросилась навстречу Гагариновым. Алексей, прихрамывая на раненую ногу, едва поспевал за ней.

Зинаида Львовна увидела бегущую навстречу девушку и остановилась на середине моста:

– Машенька, дорогая, я видела Митю.

Она заплакала, и Владимир Илларионович страдальчески сморщился:

– Дорогая, ты же дала слово и Мите, и мне, что больше не будешь плакать! Наш сын жив-здоров, и не стоит его оплакивать, как покойника. И в Сибири люди живут. Говорят, там порядки свободнее и климат несравнимо здоровее, чем в Петербурге.

– Но это так далеко! – Княгиня в последний раз всхлипнула и вытерла глаза платком. – И вряд ли мы увидимся с ним когда-нибудь!

– Ну, это ты зря, голубушка! Как только узнаем, куда Митю направили, тут же его навестим.

– Ты это говоришь, чтобы успокоить меня. Знаешь ведь, что я не выдержу такую долгую дорогу.

– И все равно не стоит отчаиваться, Зинаида Львовна. – Барон ласково посмотрел на нее и улыбнулся. – Я обещаю вам, что навещу Митю обязательно, как только представится случай. И думаю, Мария Александровна не откажется сопровождать меня?

Он повернулся к Маше и заметил ее взгляд, устремленный на крепость. Девушка, сжав кулаки, с ненавистью смотрела на угрюмые каменные бастионы, на взметнувшийся к небу шпиль собора и что-то едва слышно шептала. Князь окликнул ее, но Маша словно не слышала его. И Владимир Илларионович вынужден был обнять ее за плечи и слегка встряхнуть:

– Пойдем, милая! Мите мы уже ничем не поможем! – Он повернулся к Алексею: – Ваш приятель унтер-офицер, Алеша, пообещал нас известить, когда Митю отправят по этапу. По его словам, это можно ожидать в любое время: и сегодняшней ночью, и всю последующую неделю. Слава богу, у нас приняли медвежью шубу для него и теплые одеяла. Плац-майор сказал мне, что величайшим распоряжением Мите и еще нескольким арестантам позволено ехать в кибитках, исключительно за их прежние заслуги перед Отечеством, остальные же пойдут пешком весь путь до Иркутска. А там всех, кто доберется до места, распределят по рудникам. И дай бог, чтобы Митя не попал на свинцовые рудники...

– Владимир! – вскрикнула княгиня и вновь залилась слезами.

– Молчу, молчу, голубушка!

Князь обнял жену за плечи и повел к экипажу. А барон осторожно дотронулся до Машиной руки:

– Машенька, не стоит убивать себя! Этим вы Мите не поможете!

Девушка повернула к нему лицо и с недоумением посмотрела на него, потом вдруг схватила его за плечо и несколько раз сильно встряхнула:

– Алеша, ну почему это все случилось именно с Митей? За что ему такое наказание? Я сердцем чувствую, что он не виноват, но отчего он посчитал нужным не говорить о причинах своего нападения на князя Василия?

– Милая моя, – Алексей снял перчатку и, коснувшись кончиками пальцев ее щеки, смахнул с нее одинокую слезинку, – не мучайте себя этими вопросами. Каждый из нас задает их себе ежедневно и не находит ответа. Его знает один Митя, и если он даже родителям не объяснил мотивы своего поступка, значит, это не только его тайна. И я склонен, как и вы, подозревать одного-единственного человека, ради которого он готов пожертвовать даже своей жизнью.

– Я найду эту дрянь и заставлю ее сказать всю правду. – Маша стиснула зубы, а глаза ее полыхнули вдруг такой яростью, что барон на секунду усомнился – его ли невеста перед ним? Стеснительная, порой даже робкая девушка на его глазах превращалась в тигрицу, и он вдруг понял, что окончательно потерял ее. Почувствовал сердцем, что Маша больше не принадлежит ему. У нее появилась цель, пока не совсем ясная даже для нее самой, но, бесспорно, связанная с Митей...

Алексей не сказал ей больше ни слова, он был уверен, что слова теперь бесполезны. Просто взял Машу под руку и осторожно повел ее к карете. Девушка шла как слепая и несколько раз чуть не упала, споткнувшись о булыжники. Рука ее слегка подрагивала. Маша так и не посмотрела в его сторону, а Алексей шел рядом и с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться, как мальчишка. Все его мечты о счастье и любви с этой замечательной девушкой рухнули навсегда. С какой великой радостью он пожертвовал бы сейчас и состоянием, и даже назначением на «Рюрик», лишь бы вернуть тот лучший день в своей жизни, когда Маша согласилась стать его женой. Но барон был здравомыслящим человеком и знал, что опоздал и все попытки удержать невесту возле себя уже бесполезны. Мария Резванова определила свое будущее, но места Алексею фон Кальвицу в нем уже не было!

* * *

– Митя очень огорчился, что Алине не позволили повидаться с ним. Он думает, будто она жаждет этого свидания, и мы не посмели разуверить его. – Зинаида Львовна обвела присутствующих при разговоре Алексея и Машу печальным взглядом и слегка усмехнулась: – Мы пытались убедить его, что письмо она не написала из-за тяжелой болезни, но не надо было этого говорить, зная, какое впечатление это произведет на Митю. Кажется, его не так Сибирь пугает, как то, что он не попрощается с невестой. Ведь Митя до сих пор считает ее своей невестой, и разве мы могли осмелиться сообщить ему, что она отказалась от него...

– Вы правильно поступили, Зинаида Львовна, – сказал Алексей. – В Сибири он постепенно привыкнет к мысли, что Алина потеряна для него навсегда, и, возможно, найдет свое счастье. Я слышал, многие ссыльные женятся там, строят дома, обзаводятся хозяйством...

– Ты имеешь в виду, что они женятся на простолюдинках? – всплеснула руками княгиня. – Мой Митя женится на простой крестьянке?

– Смею вас заверить, из крестьянок получаются неплохие жены, верные, любящие и заботливые, ну а научить их грамоте и всему тому, что он сам умеет, это уж будет Митина забота...

– Но я никогда не увижу внуков, – заплакала вновь Зинаида Львовна, – по приговору, если Митя женится, все его дети станут казенными крестьянами, и у них не будет никаких прав ни на титул, ни на наследство.

– Успокойся, матушка, ради бога! – Владимир Илларионович обнял жену и поцеловал ее в лоб. – Главное, что наш сын остался жив, а Государь – человек хоть и вспыльчивый, но спустя время иногда меняет свои скоропалительные решения. Возможно, в конце концов он смилостивится и снизит Мите сроки наказания.

– Дай-то бог! – Княгиня вздохнула, перекрестилась на образа и посмотрела виновато на Алексея. – Простите меня, Алеша, но я заберу от вас Машу. Я неважно себя чувствую сегодня и хочу, чтобы она сделала мне компрессы на голову.

– Ничего не имею против. – Алексей поцеловал ручки сначала княгине, затем Маше и, слегка склонив голову, обратился к князю: – С вашего позволения, Владимир Илларионович, я хотел бы обсудить некоторые вопросы, которые могли бы повлиять на улучшение Митиной жизни в Сибири. – Он посмотрел на Зинаиду Львовну и Машу. – Я уверен, есть несколько способов облегчить его участь, и, если Владимир Илларионович согласится с моим предложением, уже завтра вечером я доведу их до вашего сведения.

– Алеша, вы истинный и самый верный друг Мити, – всхлипнула княгиня и обняла барона за плечи. – Вы – единственный, кто открыто приходит в наш дом и не скрывает симпатий к государственному преступнику. Но, ради бога, будьте осторожнее и не рискуйте своим новым назначением. – Зинаида Львовна поцеловала его в лоб и быстро перекрестила. – Храни вас господь за ваши добрые дела, и пусть воздастся вам за них сторицей... – Княгиня опять поцеловала Алексея и вслед за Машей, открывшей перед ней дверь, вышла из кабинета мужа...

* * *

– Маша, я совершенно здорова, – торопливо сказала ей княгиня, – но мне нужно с тобой посекретничать, поэтому пришлось немного схитрить. – Она присела на небольшую софу у стены и тяжело вздохнула. – Сегодня сразу же после возвращения из крепости я пыталась серьезно поговорить с Владимиром Илларионовичем, но он приказал мне не заниматься глупостями. Возможно, это и глупость, но выслушай меня, пожалуйста. – Зинаида Львовна взяла Машу за руку, притянула девушку к себе и шепнула: – Я придумала, как помочь Мите бежать с каторги.

– Но это невозможно! – потрясенно прошептала Маша. – Там же глухие леса, болота, горы, ужасные морозы, наконец! Он или погибнет, или его тут же схватят, но тогда наказание будет более жестоким. Но даже если Мите и удастся побег, где и как он будет дальше жить? Всю жизнь скрывать свое имя, прятаться, вздрагивать от любого шороха? Нет, по-моему, это хуже вечной каторги!

Княгиня отстранилась от нее и недовольно нахмурилась:

– То же самое мне говорил князь, но я не хочу смириться с тем, что мой единственный сын – красавец, умница, отличный офицер, перед которым открывались блестящие перспективы, – из-за глупейшего поступка будет гнить заживо в грязной яме, общаться с отбросами общества, не будет иметь прав на нормальное семейное счастье. Нет, не для того я рожала сына в муках, чтобы отдать его судьбу на откуп жалким пьяным тюремщикам и вороватым чиновникам! – Она сжала руки в кулаки и гневно потрясла ими в сторону темного окна. – Они еще узнают, что княгиня Гагаринова никогда и никому не спускала и впредь не спустит обид и оскорблений!

– Зинаида Львовна, прошу вас, успокойтесь, – проговорила Маша тихо. – Я готова слушать вас и, поверьте, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Мите.

Княгиня обняла ее за плечи и привлекла к себе:

– Машенька, милая, ты мне как родная дочь, и я просто не представляю, как бы я пережила весь этот кошмар, если бы тебя не было рядом! – Она поцеловала ее и, вздохнув, сказала: – План мой на первый взгляд прост, потому, вероятно, Владимир Илларионович счел его за глупость, но, Машенька, я за свою жизнь убедилась в огромнейшей силе денег и знаю, что тугой кошелек пробивает любые крепостные стены почище гаубицы. Поэтому стоит найти человека, который за большие деньги поможет Мите бежать, и половина успеха обеспечена!

– Но как же его найти? Ведь это так далеко. – Маша с сомнением посмотрела на Зинаиду Львовну. – Потом, мы не знаем, в какое место Митю направят. А если оттуда вообще невозможно выбраться?

– В жизни ничего невозможного нет! – улыбнулась вдруг княгиня. – Я договорилась с Митей, что, как только он доберется до места, немедленно сообщит мне, где находится. Помимо этого, я уже виделась с Антоном, он одобряет мой план и готов на все, чтобы освободить барина. Он собирается отправиться к Мите, как только станет известно его местонахождение.

– И вы думаете, ему позволят жить рядом с Митей?

– Я не сомневаюсь в этом, – сказала Гагаринова. – Еще со времен «сибирских страдальцев»[23] к осужденным стали приезжать жены, а слуг они привозили с собой или нанимали местных.

– Насколько я понимаю, вы с помощью Антона хотите найти человека, который помог бы бежать? Но это ж бесполезно! Здесь Митя мог рассчитывать попасть на иностранное судно и уплыть, допустим, в Англию, а там он куда побежит?

– Он убежит в Америку! – с торжеством в голосе провозгласила княгиня. – На Аляске служит мой дальний родственник граф Бологовский. Он возглавляет тамошнее отделение Русско-Американской компании и не откажет приютить наших беглецов.

– Но как они доберутся до Америки? Ведь это практически невозможно! Если только через Китай? – Маша лихорадочно пыталась вспомнить карту и, вспомнив, ужаснулась. – Это же тысячи верст по суше, потом океан!.. Где они возьмут корабль, чтобы переплыть через него?

– Не знаю, деточка, – пожала плечами княгиня. – Я дам Антону много денег, и, думаю, Митя догадается, как их использовать. Он бывалый офицер, поэтому стоит ему только освободиться, он тут же решит, что ему делать и как поступать дальше... Нужно будет, я куплю этот корабль и сама поплыву на нем, чтобы спасти сына...

– И в этом весь ваш план? – спросила Маша княгиню. – Или вы хотите уточнить со мной кое-какие детали?

– Нет, о деталях я еще не думала, но уже сегодня напишу письмо графу Бологовскому, чтобы он оказал моему сыну всяческую поддержку, когда Митя окажется в Америке.

– Но об этой помощи вскоре станет известно в России, и захочет ли граф рисковать своей службой и дальнейшей карьерой?

– Двадцать пять лет назад Владимир Илларионович спас графа Бологовского от каторги, добившись его направления в Америку буквально накануне выступления на Сенатской площади, иначе он был бы сейчас в тех местах, куда вскоре отправят нашего Митю. Поэтому он никогда не откажется помочь нашей семье. Письмо я переправлю через его сестру, чтобы никто не догадался о нашей переписке.

– Зинаида Львовна, – Маша с восхищением посмотрела на нее, – кажется, будто вы всю жизнь только тем и занимались, что устраивали побеги!

– Милая моя девочка, я более двадцати лет проболталась при императрице, прошла отличную школу всяческих хитросплетений и дворцовых интриг, и поэтому мне теперь ничего не стоит организовать какой-нибудь небольшой заговор, – улыбнулась Зинаида Львовна. – Ну, как тебе мой план?

– По-моему, вы все прекрасно придумали, но как все это выполнить?

– Наверно, тебе тоже стоит поговорить с Антоном, чтобы убедиться, что он настроен весьма решительно. – Княгиня обняла Машу и расцеловала ее в обе щеки. – У тебя светлая головка, девочка, и, возможно, втроем мы сумеем вызволить Митю из Сибири.

10

Маша проснулась от громкого топота копыт по булыжной мостовой и бойкого посвиста ямщиков. Она вскочила с постели и подбежала к окну. По улице пронеслось несколько карет в сопровождении десятка верховых казаков, а звон колокольчиков под дугами лошадей был так пронзителен и тревожен, что она, не медля ни минуты, позвала горничную, спящую в соседней комнате, и велела приготовить ей шубу, зимний капор и вызвать Антона. Зевающая, растрепанная, полусонная Катя едва передвигалась по комнате, натыкаясь на мебель, и Маша даже прикрикнула на нее, чтобы быстрее привести горничную в чувство.

Наконец на пороге появился Антон. С недоумением оглядел тепло одетую барышню и спросил:

– Чего изволите, Мария Александровна?

И несказанно удивился, когда Маша приказала ему бежать на улицу и найти пролетку, чтобы добраться до Петропавловской крепости.

Антон перекрестился и прошептал:

– Барышня, что вы надумали? Двенадцатый час ночи. На улице метель, холод несусветный...

– Антон, милый, поспеши. – Маша умоляюще посмотрела на него. – Сердце мне подсказывает, что сегодняшней ночью Дмитрия Владимировича отправят в Сибирь...

– Господи ж боже мой! – Антон снова перекрестился и метнулся за дверь. А Маша посмотрела на Катю:

– Иди ложись спать, и смотри, не смей никому говорить, что я среди ночи куда-то уехала. Если мы к утру не вернемся, тогда расскажешь все барыне.

– Хорошо, – прошептала девушка и вдруг обняла хозяйку и быстро поцеловала в щеку. – Дай бог вам с молодым барином свидеться. Передайте ему от всех нас поклон и пожелание здоровья.

– Спасибо, Катенька. – Маша в ответ поцеловала девушку и быстро спустилась в вестибюль, где ее дожидался Антон.

Через полчаса они были на южном берегу Невы напротив Заячьего острова. Громада Петропавловской крепости четко проступала на фоне взошедшей над горизонтом луны. Закованные в камень могучие крепостные стены и бастионы нависли над Невой, словно продолжение береговых гранитов, а над ними вознесся вверх сверкающий в лунном свете легкий шпиль Петропавловского собора...

Маша вцепилась руками в гранитный парапет набережной, покрытый ледяной коркой. Метель прекратилась, но снежная поземка продолжала кружить над мостовой, сильный верховой ветер рвал в клочья низкие мохнатые тучи. Они то и дело наползали на лунный диск, и тут же кромешный мрак окутывал и крепость, и Неву. И лишь шпиль собора продолжал светиться в темноте, словно стрелка компаса, не позволяющая сбиться с дороги заплутавшему путнику, точно тонкая соломинка – последняя надежда утопающего среди океана отчаяния...

– Антон, – Маша оглянулась, и лакей тут же подошел к ней. – Я хочу попасть в крепость и попытаться увидеть твоего барина. Ты не смог бы поискать лодочника?

– Барышня, вы с ума сошли! – Антон отшатнулся от нее и замахал в ужасе руками. – Вы посмотрите, что на реке творится! «Сало» вовсю идет, лодку тут же затрет и потопит...

– А ты все-таки попытайся, братец, – Маша достала кошелек и отдала его Антону, – и заплати тому, кто решится переправить меня на остров, сколько он запросит.

Антон хмыкнул и скрылся в темноте, а Маша вернулась к пролетке и отпустила извозчика.

Вскоре появился Антон в сопровождении здоровенного мужика, лохматого и бородатого, в драном кафтане и в войлочном котелке вместо шапки.

– Вот, привел, – кивнул на него Антон. – Как я и говорил, никто из лодочников не решился вас переправить. Я сто рублей предлагал, нет, отказываются, говорят, жизнь дороже. А этот вот согласился, и за полсотни всего. Глухонемой он, не слышит, как вода шумит и льдины трещат, потому, видно, и не боится...

Глухонемой замычал и жестами показал что-то.

– Антон, ты понимаешь, что ему надо?

Лакей подошел к мужику и крикнул:

– Чего тебе?

Тот замычал громче и изобразил нечто, похожее на взмахи весел, и показал рукой на реку.

Антон повернулся к Маше:

– Верно, он хочет лодку сюда привести? – И опять громко прокричал: – Иди уж, иди! – и подтолкнул лодочника в спину.

Мужик быстро закивал головой, что-то промычал снова, радостно рассмеялся, вероятно, оттого, что его поняли, и скрылся в темноте.

Ждать пришлось долго, и Антон даже высказал опасение, что мужик их надул и скрылся, прихватив с собой двадцать пять рублей задатка.

Но минут через сорок откуда-то снизу из-за парапета раздалось знакомое мычание, и, перегнувшись через гранитный валик, они увидели крохотную лодчонку, которую мужик едва удерживал у берега. Густая ледяная каша почти сплошь закрывала темную воду, а ближе к стрежню мелкие куски льда срастались в огромные льдины, для которых утлое суденышко – что орех для кузнечной кувалды.

– Ох, барышня, погубите вы себя. Тут даже днем опасно переправляться, а вы ночью вздумали, – проворчал за ее спиной Антон, но Маша не обратила на его слова никакого внимания, размышляя над тем, как же ей спуститься к лодке. Прибрежные каменные лестницы настолько обросли льдом, что превратились в настоящие катушки. Спускаться по ним невозможно...

Маша зябко поежилась, но смело подошла к парапету и с помощью Антона вскарабкалась на него. Сидеть на нем было холодно, ледяной ветер сразу же проник под юбки, и она мгновенно замерзла. К тому же она обронила где-то перчатки и почти перестала чувствовать кончики пальцев.

Тем временем лодочник перебросил Антону свернутый в кольца тяжелый и толстый канат, и лакей закрепил его за дерево, росшее поблизости, затем перекинул его через парапет и ловко, как обезьяна, спустился по канату в лодку.

– Хватайтесь, барышня, за веревку и скользите вниз, – крикнул ей Антон из лодки и раскинул руки в стороны. – Не бойтесь, я вас поймаю!

Маша перекрестилась, встала на колени, подползла к канату, ухватилась за него и, перебирая руками и упираясь коленями в парапет, стала медленно спускаться вниз. Жесткие волокна пенькового троса, покрытые кристаллами льда, впивались в ладони, рвали кожу, но она не замечала этого, с ужасом ожидая того момента, когда придется оторваться от веревки и прыгнуть в лодку. Но страшно было только отпустить руки. Она набрала полную грудь воздуха, зажмурилась, разжала пальцы и через мгновение оказалась в лодке, спланировав почти на головы своих спутников. Но, к всеобщему удивлению, лодка от резкого толчка не затонула, а лишь слегка накренилась и зачерпнула бортом воды. Мужчины ловко подхватили девушку под локти, и в следующее мгновение Маша почувствовала, что уже сидит на узенькой лавочке, а глухонемой толкает ей в руки какую-то жестянку. Она с недоумением посмотрела на Антона, и лакей пояснил:

– Это он велит вам воду со дна вычерпывать, когда поплывем...

Следующий час показался Маше самым длинным в ее жизни. Река в этом месте – чуть меньше версты в ширину, но огромные льдины и мелкий лед не позволяли гребцам грести с должной силой. К тому же им все время приходилось лавировать между льдин, которые наползали друг на друга со страшным грохотом и то и дело грозили раздавить крохотную лодку и трех безумцев, посмевших бросить вызов стихии. Ледяная вода сочилась сквозь многочисленные щели, а после очередного удара льдины в борт переплескивала через край, поэтому Маша трудилась не покладая рук, черпая и черпая воду и моля бога, чтобы льдины не сомкнулись и не раздавили их хлипкое суденышко. Она скорчилась на своем сиденье, по щиколотку в ледяной воде, но совсем не замечала, что и кожаные башмаки, и края юбок промокли насквозь. Главное было – доплыть до берега и добиться встречи с Митей.

Внезапно послышался громкий треск и ругань Антона. Маша подняла голову и выронила жестянку. Огромная льдина острым краем, словно бритвой, срезала лопасть весла Антона, и он с отчаянием отбросил в сторону жалкий обрубок. До берега было совсем близко. Но течение закрутило лодку на месте. Антон с помощью второго весла попытался выровнять ее, но тут следующая льдина ударила в корму, и лодочник, который кормовым веслом отталкивал от их суденышка наиболее опасные льдины, яростно замычал и погрозил Антону кулаком. Антон не менее яростно выругался, навалился на весло всем телом и все-таки выровнял лодку. И сразу же она заскребла днищем по камням. Глухонемой выскочил из лодки, ухватил ее за кольцо на носу и вытянул на берег.

– Ну, слава богу! – с облегчением произнес Антон и перекрестился. – Счастливая вы, Мария Александровна, не иначе! Я уж грешным делом думал, что не доберемся до берега.

От крепости к ним бежал солдат с ружьем на изготовку. Остановившись за несколько шагов от них, он выставил вперед штык и грозно спросил:

– Кто такие? Ночью здесь непозволительно шататься.

– Отведи меня к дежурному офицеру, солдатик. – Маша сделала шаг по направлению к нему, но солдат щелкнул затвором и приказал:

– Не подходи, стрелять буду!

– Ты что, служивый, сдурел? – прикрикнул на него Антон. – Не видишь, кто перед тобой? Барышня благородных кровей. Она вон через реку переплыла, промокла вся, замерзла, а ты ее на ветру держишь! Веди ее срочно к начальству! Офицер сам разберется, что к чему.

Но солдат продолжал стоять на своем:

– Не велено посторонних ночью в крепость пущать. Мне за это плетей дадут, а у меня шкура не казенная.

– Голубчик, милый мой, – Маша упала перед ним на колени, – я тебе сколько хочешь денег заплачу, но проводи меня к офицеру. В крепости у меня жених сидит, на двадцать лет каторги осужденный. Родителям позволили с ним повидаться, а мне в этом отказано, потому как я не жена ему... – Она заплакала. – Его вот-вот по этапу отправят. Я хочу офицера просить, чтобы позволил хотя бы краем глаза на него взглянуть.

– Ну что вы, барышня, не стоит вам в ногах у простого мужика валяться! – Солдат опустил ружье и приставил его к ноге, потом сконфуженно почесал в затылке. – Давайте так сделаем, я отведу вас к унтеру и скажу, что задержал вас у ворот, а там уж как он решит, доставлять вас к офицеру или нет.

– Спасибо тебе, милый!

Маша попыталась дать ему несколько ассигнаций. Но солдат отвел ее руку и строго сказал:

– Зря вы это, барышня! Мы на чужом горе не наживаемся!..

Вскоре они пришли в караульное помещение, небольшое строение недалеко от Невских ворот. Прямо на полу у маленькой железной печки спали двое солдат, еще один сидел у крошечного оконца, затянутого решеткой, и курил самокрутку. Маша задохнулась от затхлого воздуха, пронизанного тяжелыми запахами пота, махорки и дыма от коптящей печурки, и с трудом перевела дыхание.

Она молила бога, чтобы начальник караула оказался знакомым Алексея, но это был другой унтер-офицер, мрачный и нелюдимый. Тем не менее, узнав, в чем дело, он выпроводил часового за дверь, хмуро взглянул на девушку и, не проронив ни слова, сам повел Машу в офицерский корпус. Антон двинулся было за ними, но унтер остановился, смерил парня угрюмым взглядом, и тот, крякнув от досады, остался дожидаться Машу в караульном помещении.

Маша и унтер-офицер вышли наружу, и девушка протянула ему две ассигнации по двадцать пять рублей. Но он отрицательно покачал головой и оттолкнул ее руку:

– Жениху своему отдадите, ему это нужнее будет.

Неожиданно поднялся сильный ветер, опять закружил, завертел бесприютную поземку, и Маша снова замерзла. В башмаках хлюпало, чулки покрылись ледяной коркой, а смерзшиеся юбки гремели на ходу как железные. Вдобавок она совсем перестала чувствовать пальцы на руках. А унтер-офицер продолжал молча идти вперед, совершенно не замечая, что барышня уже еле-еле передвигает ноги. Он шли и шли по каким-то мосткам, пересекали широкие рвы с водой, затянутые тонкой корочкой льда, миновали длинное приземистое сооружение, потом церковь и наконец, вспугнув голубей, свивших здесь множество гнезд, вошли в офицерский корпус.

В промокшей одежде, продрогшая до костей, с окровавленными руками и трясущимися от холода губами, девушка предстала перед изрядно напуганным дежурным офицером. По коридору, мимо спящего на нарах сменного караула, они прошли в маленькую комнату без окон. Офицер быстро захлопнул дверь и прошептал в отчаянии:

– Сударыня, вы сошли с ума и погубите не только себя, но и меня. Свидание с осужденными разрешает лишь Государь, и если плац-майор узнает, что вы тайно пробрались в крепость, он спустит семь шкур с караула, а я загремлю самое ближнее на Кавказ.

– Милый, поймите меня, мы никогда более не увидимся с моим женихом, дайте мне проститься с ним, ну будьте же милосердны! – Маша упала на колени и попыталась поцеловать руку офицера.

– Что вы, сударыня, не смейте так! – Офицер высвободил руку и попробовал поднять Машу с пола. Но она зарыдала и обняла его колени. – Сейчас же поднимитесь! – прикрикнул он сердито. – Прекратите реветь и успокойтесь. Самое большее через час вашего жениха отправят по этапу. Вы сможете встретить его на первой почтовой станции. Авось сумеете поговорить с ним подольше, пока лошадей будут менять. А сейчас, – он взглянул на карманные часы, – я приведу его сюда, в эту комнату, под предлогом, что на него, перед отправкой по этапу, следует надеть цепи. Обычно мы производим сию процедуру в каземате. Но бывшему князю Гагаринову мы на этот раз сделаем исключение. Предупреждаю, в вашем распоряжении десять минут, ровно столько, сколько потребуется для снаряжения его в железо. И никаких слез, никаких истерик! Мне не надо, чтобы после вашего визита осужденный глотал стекло или обливал себя горящим маслом.

– Господи! Зачем?

– А затем, что после подобных свиданий бедняги стремятся себя жизни лишить, вот поэтому и запретили им с невестами видеться. Почему-то с родителями и супругами они легче расстаются, чем со своими барышнями...

Офицер ушел, а Маша присела на расшатанный казенный стул и, пытаясь согреться, обхватила себя руками.

Через некоторое время в комнату вошли уже известный ей унтер-офицер с чемоданом в руках и солдат, несший цепи. Маша с ужасом смотрела, как он раскладывает их на полу, угрюмо косясь на девушку. Унтер открыл чемодан и пробурчал:

– Это для вашего жениха. Пущай переоденется в дорогу, а потом уж железо будем надевать... – Он поднял голову и строго посмотрел на Машу. – Не ревите только, дорога барину тяжелая предстоит. Не смущайте его слезами.

Оба солдата вышли за двери. В следующее мгновение они опять распахнулись. На пороге возник офицер, показал Маше раскрытую пятерню, и она понимающе кивнула головой, да, пять минут, не более. Офицер скрылся, а вместо него переступил порог человек в сером арестантском халате, в нелепом войлочном колпаке на голове, заросший по самые глаза густой темной бородой. Маша медленно сползла со стула, встала на ноги, но не смогла сделать ни единого шага. Ноги едва держали ее, и она, чтобы не упасть, ухватилась за спинку стула. Человек быстро оглядел комнату и хрипловатым голосом сказал:

– Мне передали, что меня ждет невеста.

И Маша поняла, что этот худой, болезненно бледный человек с лихорадочно блестевшими глазами, в убогой арестантской одежде и есть Митя, но как она посмела его не узнать?

– Митя! – истошно крикнула она, бросилась к нему, обхватила за шею и принялась покрывать поцелуями его исхудавшее лицо.

– Маша? – с легким недоумением произнес Митя, словно совсем не удивился ее появлению, слегка отстранил ее от себя и опять, поверх ее головы, обвел взглядом комнату. – Но где же Алина?

– Алина? – переспросила Маша и быстро вытерла набежавшие на глаза слезы тыльной стороной ладони. – Алины здесь нет.

– Как нет? – прошептал Митя и повторил с отчаянием: – Как это нет? Но мне сказали... – Он вдруг схватил ее за руки, притянул к себе и требовательно спросил: – Так это ты назвалась моей невестой?

– Да, – тоже прошептала Маша и виновато посмотрела на него. – Иначе меня бы не пропустили.

Митя озадаченно посмотрел на нее, и вдруг его глаза расширились от удивления:

– Постой, но как тебе удалось попасть сюда? Свидания разрешены только с ближайшими родственниками.

– Мне Антон помог. Час назад мы переправились через Неву.

Маша хотела спрятать руки за спину, но Митя заметил ее маневры, быстро схватил ее за руки и перевернул их ладонями вверх. Потом потрясенно посмотрел на девушку и покачал головой:

– Ты что же, крепостную стену форсировала?

– Нет, – Маша попыталась освободить руки, но он продолжал удерживать их, рассматривая царапины и порезы на нежных девичьих ладонях, покрытые запекшейся кровью. – Это я по веревке в ялик спускалась, а то лестницы настолько обмерзли льдом...

Митя не дал ей договорить, уткнулся в ее ладони лицом и принялся целовать их, приговаривая:

– Милая моя, Марьюшка! Сестренка!

Маша задохнулась от волнения, сумела высвободить одну руку и ласково провела ею по отросшим за два месяца заключения Митиным волосам. Он поднял голову, и Маша увидела слезы на его глазах.

– Митя, – девушка оглянулась на двери и быстро прошептала: – Мы сделаем все, чтобы вытащить тебя с каторги. Матушка твоя никаких денег не пожалеет для побега, нужно будет – корабль наймет или купит, но отправит тебя в Америку...

Митя криво усмехнулся:

– Моя матушка славная, но очень наивная женщина. Бежать оттуда невозможно. И следует смириться со своей участью, чтобы не сделать ее еще более невыносимой.

– Не смей так говорить! – прикрикнула на него Маша и даже сердито притопнула ногой. – Ты еще в Сибири не побывал, каторги не видел, а уже расписываешься в бессилии. Нельзя так!

– Вам с maman легко судить об этом, потому что вы ни дня не жили в этой вони, вечной сырости, кишащей крысами и блохами. Да, – он насмешливо посмотрел на Машу, – не подходи близко ко мне, а то насекомые на тебя перекинутся.

– Ты вздумал меня этим напугать? – Маша гордо вздернула подбородок и с вызовом посмотрела на Митю. – Я сама займусь подготовкой твоего побега, и попробуй только отказаться от него!

– Ну и грозна ты, матушка, как я погляжу! – улыбнулся вдруг Митя своей прежней веселой, слегка озорной улыбкой. – А как твой настоящий жених на это посмотрит?

– Мы перенесли свадьбу до его возвращения из экспедиции, – сухо сказала Маша, подошла к Мите, сняла со своей шеи образок на золотой цепочке и надела на него. – Помни, это залог того, что мы тебя обязательно спасем. Смотри на него и вспоминай мои слова: «Рано или поздно ты станешь свободным человеком!»

Митя недоверчиво усмехнулся, хотел что-то сказать, но, обняв ее за плечи, он вдруг понял, что ее одежда промокла чуть ли не насквозь, и только теперь до него дошло, каким образом Маша добиралась до крепости.

– Мария, – прошептал он и покачал головой. – Я знал, что ты сумасшедшая, но не до такой же степени. Сегодня днем мне сказали, что по Неве лед пошел, и как ты осмелилась плыть на лодке, ночью, сквозь ледяную шугу?.. Ты же запросто могла утонуть!

– Честно сказать, я не думала об этом, – Маша неловко улыбнулась, – я больше боялась, что меня к тебе не пустят.

Но Митя продолжал смотреть на нее странным взглядом, словно человек, встретивший нечто удивительное, никогда ранее не виданное:

– То-то я гляжу, офицер вдруг расщедрился, позволил свидание, а когда из каземата выводил, еще и прошептал: «Поразительной, – говорит, – смелости ваша невеста, ни разу в жизни не встречал барышни, которая решилась бы на такое безумство!» – Он, подобно Маше, быстро оглянулся на дверь и так же быстро спросил: – Но что все-таки с Алиной? Родители ничего мне как следует не объяснили... Неужели она не сумела, хотя бы на словах, что-то мне передать?

– Мы с Зинаидой Львовной ездили к Недзельским, но ее батюшка не позволил нам увидеться с ней. Сказал, что его дочь тяжело больна.

Митя грустно улыбнулся:

– Да, конечно! Я все понимаю. Но мне бы хватило и пары слов от нее! Мне большего и не требуется. – Он вздохнул, замолчал на мгновение и опять посмотрел на Машу ласково и чуть смущенно. – Спасибо тебе, дорогая! Мне сейчас намного легче, чем прежде. Вполне возможно, оттого, что тебя удалось повидать. Честное слово, я очень расстроился, когда узнал, что тебе не позволили приехать на свидание... Да, – спохватился он, – я знаю, что вы с Алиной недолюбливаете друг друга, но, будь добра, передай ей это кольцо и скажи, что теперь она вольна поступать как ей вздумается. Я не смею считать себя ее женихом. – Голос его дрогнул. – И пусть не винит меня в том, что случилось, если сможет! – Он вытащил откуда-то из-за пазухи тонкое золотое колечко и вложил Маше в ладонь. – Скажи, что я не расставался с ним ни на минуту, прятал от надзирателей, но не имею права брать его с собой, что люблю ее по-прежнему, но обстоятельства оказались сильнее нас...

Маша внезапно вспомнила слова Алексея и не смогла удержаться от язвительного замечания, хотя тут же пожалела об этом:

– Твоя Алина, конечно же, не княгиня Волконская и вряд ли осмелится ехать вслед за тобой!

Митя оттолкнул ее от себя и яростно сверкнул глазами:

– Не твое дело судить о ней подобным образом! И заруби себе на носу, что я никогда, слышишь, никогда бы не позволил ей стать женой каторжника! Я слишком люблю ее, чтобы погубить ее жизнь, ее красоту, чтобы позволить ей жить в нечеловеческих условиях! – Он посмотрел на Машу и скривился в недоброй улыбке. – Ну, давай прощаться! – Он быстро обнял ее, поцеловал в щеку. – Желаю тебе счастья с твоим Алексеем. Выйдешь замуж и забудешь меня в первую же брачную ночь. – Митя хрипло рассмеялся. – А ведь я знаю, что ты не любишь его, и тогда во флигеле тебе было хорошо со мной. Ведь правда хорошо? – Он взял ее за подбородок и слегка приподнял его. – Вспоминай меня иногда, даже если вдруг окажется, что Алешка будет любить тебя с большим успехом, чем я.

Маша заплакала, попробовала обнять его, но Митя опять оттолкнул ее и крикнул в сторону двери:

– Эй, офицер, пора железки надевать, а то вот-вот фельдъегерь появится с конвоем.

И, не обращая внимания на Машу, он подошел к чемодану и стал доставать из него одни за другими две пары шерстяных носков, теплые сапоги, шапку, перчатки, три довольно плотные рубахи, короткий тулупчик, покрытый нанкой...

Двери вновь распахнулись, и появившийся офицер приказал унтер-офицеру быстро проводить барышню за центральные ворота, выходившие на Иоанновский мост. И велел это сделать самым скрытным способом, чтобы никто не заметил посторонних на территории крепости. Комендант уже потребовал срочно доставить осужденных в Комендантский дом, где он собирался объявить им об исполнении сентенции Верховного Уголовного суда, а после этого сдать в руки фельдъегеря и жандармов, которые будут сопровождать их уже до самого места назначения.

11

Сжавшись в комочек под тяжелым полушубком Антона, Маша прикорнула в углу пролетки, но слышала, как Митин камердинер поторапливал извозчика и, повернувшись к ней, с тревогой спрашивал:

– Ну, как вы там, Мария Александровна, живы?

– Жива, жива, – отвечала она тихо, стараясь унять неприятную дрожь, охватившую ее с того самого момента, как она покинула офицерский корпус. Антон ждал ее в пролетке недалеко от того места, где они с Алексеем дожидались недавнего возвращения из крепости родителей Мити. Он помог Маше подняться в пролетку, укутал ее в свой полушубок и приказал извозчику гнать что есть мочи, пока барышня окончательно не простудилась. Но недалеко от гостиницы «Неаполь» путь им преградила длинная вереница подвод, и извозчик вынужден был остановиться. Некоторое время они стояли, наблюдая, как тянутся мимо них сани, груженные дровами, казалось, им не будет конца. Маша уже не чувствовала ни рук, ни ног от холода. Неловко повернувшись, она застонала от боли, пронзившей все тело. Антон не выдержал и приказал извозчику:

– Как только дорога очистится, следуй за нами, а я барышне прогулку устрою, чтобы окончательно не заледенела. – Он помог Маше выйти наружу и, поддерживая ее за руку и за талию, попросил: – Мария Александровна, попробуйте немного пробежаться или пройти быстрым шагом, а то закоченеете.

С трудом переставляя ноги, Маша сделала несколько шагов, задохнулась от слабости, но не остановилась. Опираясь на руку Антона, она сначала медленно, потом все быстрее и быстрее пошла вдоль канала, стараясь не обращать внимания на то, что замерзшие руки и ноги постепенно согреваются и начинают нестерпимо болеть. Маша попыталась снять накинутый на плечи тяжелый полушубок Антона, но тот сердито прикрикнул на нее, и она не стала прекословить суровому Митиному слуге.

Они миновали Львиный мост, и Маше показалось, будто она слышит звуки музыки. Она остановилась в недоумении и вдруг поняла, что они находятся как раз напротив въезда в усадьбу Недзельских. Дом, словно рождественская елка, вовсю сиял огнями, из окон лились веселые мелодии, у ворот и у подъезда скопилось десятка два богатых экипажей. На фоне ярко освещенных окон мелькали фигуры танцующих... Недзельские и их гости веселились и радовались жизни, и именно тогда, когда жених их дочери, закованный в тяжелые цепи, готовился к отправке в далекие и страшные места, откуда ему не будет возврата...

Маша вспомнила горькое выражение, промелькнувшее на лице Мити, когда он спрашивал ее об Алине, и то, с каким отчаянием в глазах просил вернуть ей кольцо. Она решительно сжала кулаки и свернула на подъездную аллею. Не обращая внимания на Антона, который хотел удержать ее, она добежала до парадного подъезда и быстро поднялась по ступеням крыльца.

Лакей на входе попытался загородить ей дорогу, но она ловко прошмыгнула у него под рукой и, оставляя мокрые следы на красном сукне, покрывающем полы подъезда и сеней, вошла в вестибюль и скинула полушубок на руки опешившего гардеробщика. Потом споро, не обращая внимания на ошеломленных подобным натиском лакеев, поднялась по ярко освещенной, украшенной цветами и лентами лестнице и, оттолкнув широко расставленные руки знакомого по первому визиту дворецкого, подобно метеору ворвалась в бальную залу. На миг остановилась, чтобы оглядеться, и тут же выхватила взглядом неестественно вытянувшееся лицо хозяина и панику, отразившуюся в глазах его старшей дочери. Недзельские сомкнутым фронтом устремились ей навстречу, но гости уже заметили Машу.

Музыка внезапно смолкла, танцующие пары замерли на месте, и все с удивлением уставились на незнакомую девушку – растрепанную, в расстегнутой шубке, в запачканном грязью платье, с бледным лицом и горящими от возбуждения глазами. Мгновенно в зале установилась оглушительная тишина, и Маша расслышала, как Недзельский яростно прошипел, обращаясь к Елизавете:

– Кто ее сюда пропустил?

Елизавета пожала в недоумении плечами и что-то быстро приказала мужу, который тотчас же занял боевую позицию справа от нее, супруги с удвоенной силой стали пробиваться сквозь толпу гостей по направлению к Маше. Но она не стала дожидаться, когда толстый, потный от волнения Гурвич и побледневшая от гнева Елизавета доберутся до нее, и вновь обвела взглядом и зал, и растерянных гостей.

И сразу же заметила Алину. Девушка стояла в тени колонн, поддерживающих балкон, на котором расположился оркестр, и затравленно смотрела на Машу. Красивый молодой человек поддерживал ее под локоть и что-то говорил ей на ухо, весело улыбаясь. Алина поймала взгляд Маши и сделала очевидную попытку укрыться за колонной.

В этот момент кто-то ухватил Машу за плечо, она оглянулась и увидела рослого и крепкого на вид лакея.

– Барышня, немедленно уходите отсюда!

Он попытался подтолкнуть ее к двери, но Маша сбросила с себя шубку и, оставив ее в руках растерявшегося от подобной резвости лакея, направилась к Алине. По залу пробежал оживленный шепоток, гости торопливо расступились, освобождая ей дорогу. Шепоток перерос в громкий ропот. Маша разобрала свое имя и мельком заметила несколько знакомых лиц, которые, как ни странно, одобрительно и сочувственно улыбались ей. Но она также разглядела брезгливые и недовольные гримасы, исказившие красивые лица некоторых дам. Они испуганно вскрикивали и отшатывались от нее, а одна из красавиц зажала нос пальчиками и с отвращением осмотрела Машу с ног до головы.

Да, не таким представляла Маша свое первое появление на великосветском балу! Но не презрение, не высокомерие бомонда заставили заныть ее сердце. Она воочию убедилась, что Алина не выказывает никаких признаков горя и отчаяния, которые, несомненно, должна испытывать девушка, чьи надежды на любовь и счастье разбиты, чей любимый подвергнут столь тяжелому и унизительному наказанию. Похоже, она уже утешилась в компании великосветского повесы, по крайней мере Маша не заметила на ее лице ни малейшего следа смертельной хвори, которой та страдала, по словам родственников, совсем недавно. Прелестное кукольное личико с большими серыми глазами и капризно надутыми губками было бледным, но не от болезни, а от страха, охватившего бывшую Митину невесту при виде приближающейся к ней девушки...

Алина вновь сделала попытку укрыться от Маши, теперь уже за спину своего кавалера, но девушка настигла ее и, как ей показалось, совсем тихо произнесла слова, которые Митя велел передать своей невесте, но в тишине, окружавшей их, голос ее прозвучал громко и неожиданно звонко:

– Сударыня, ваш жених поручил мне вернуть это кольцо и сказать, что теперь вы свободны и вольны определять свою дальнейшую судьбу по собственному желанию и как позволяет ваша совесть.

Последние слова она добавила от себя. И хотя заметила, что Алина – почти на грани обморока, но сочувствия к ней не испытала. Она протянула ей ладонь, на которой лежало Митино кольцо. Алина замешкалась, вопросительно посмотрела на своего кавалера и осторожно сняла кольцо с Машиной ладони. Не вымолвив ни слова, она судорожно вздохнула, поднесла руку к горлу, растерянно посмотрела на тоненькое золотое колечко и перевела взгляд на Машу. Ее глаза были полны слез, губы жалобно кривились, словно от невыносимой обиды.

– Как он? – прошептала она едва слышно.

– Жив-здоров вашими молитвами, если вы позволили себе вспомнить о Мите и помолиться о его спасении. – Маша смерила Алину презрительным взглядом. – У вас есть возможность передать ему письмо или, если пожелаете, еще успеете застать его на первой по пути следования в Сибирь почтовой станции. Как мне сообщили, тюремная карета будет там ранним утром...

Она не успела договорить. Старший Недзельский собственной персоной вынырнул откуда-то сбоку в сопровождении двух лакеев.

– Немедленно убирайтесь отсюда! – в бешенстве не прошипел, а почти прорычал старый дипломат. – Негодяйка, как вы посмели в подобном виде, без приглашения, появиться на празднике?

– Вы имеете в виду праздник, который вы устроили по поводу отъезда бывшего жениха вашей дочери в Сибирь, или это связано с ее внезапным выздоровлением? – произнесла Маша насмешливо, отметив новую, еще более сильную волну шепота, пробежавшую за ее спиной по залу.

Недзельский побагровел.

– Во-о-он! – вскрикнул он визгливо, неожиданно пустил петуха и, схватившись за горло, отступил за спины лакеев. Они тут же приняли угрожающий вид и стали теснить Машу к выходу. Краем глаза девушка заметила, что Елизавета уводит Алину, и крикнула им вслед:

– Будьте счастливы, Алина! Ваши родственники, без сомнения, помогут вам очень быстро забыть Митю.

Лакеи неучтиво подтолкнули ее в спину. Но Маша вырвалась из их рук и прокричала вдогонку убегающим сестрам:

– Господь не простит вам предательства, Алина! И будь проклят тот день, когда Митя встретил вас, потому что именно вы погубили его!

Больше она не успела произнести ни единого слова. Лакеи подхватили ее под локти и буквально вынесли из зала. Маша попыталась сопротивляться, но силы были слишком неравными, и уже через несколько секунд тяжелые резные двери захлопнулись за ее спиной. Она с остервенением пнула их, ударила от непомерной досады кулаком, а потом присела на ступени и разрыдалась. Антон, поджидавший ее у крыльца, поднялся к ней, ласково погладил по голове:

– Пойдемте, барышня, извозчик, поди, заждался нас.

Маша медленно, как сомнамбула, спустилась по ступеням и, опираясь на его руку, прошла к пролетке. Извозчик, заметив ее заплаканное лицо, ничего не сказал, а только покачал удрученно головой. И вскоре они вновь мчались по спящему городу, спеша сообщить родителям Мити, что приговор суда приведен в исполнение и их сын отправлен по этапу в Сибирь.

* * *

– Я имею высочайшее повеление отправить вас по назначению, – сухо произнес комендант и кивнул головой фельдъегерю. – Выводите!

Осужденные взяли в руки веревки, поддерживавшие оковы. Цепи были не слишком тяжелыми, но мешали при ходьбе, поэтому пришлось их подвязать. С грохотом они двинулись вслед за фельдъегерем и двумя жандармами, каждый из которых нес по два чемодана, в том числе один Дмитрия, с немудреными пожитками каторжан. У крыльца стояло четыре тройки. Всех осужденных рассадили по одному в каждые сани на пару с жандармом, ямщики оглушительно свистнули, и лошади рванули с места.

Они мчались по ночному молчаливому городу, и только дом обер-прокурора Кочубея, того самого, в канцелярии которого вручили копию приговора Владимиру Илларионовичу, светился огнями, возле него толпились жандармы и скопилось множество карет.

«Здесь некогда гулял и я: но вреден север для меня!» – вспомнилось вдруг Мите, и он усмехнулся. Все осталось в прошлом: служба на флоте, любовь, надежды на счастье, ушли в небытие прекрасные балы, хорошенькие барышни, навсегда исчезли из его жизни радость и беззаботное веселье... И потому звуки музыки, гнавшиеся за узниками и их конвоирами целый квартал, казались Мите похоронным маршем, стоном плакальщиц, провожавших его туда, откуда, как из могилы, никому нет возврата...

Подъехали к заставе. Осужденных пересадили в сани по двое. И Митя обнаружил, что его попутчиком оказался Спешневич. Они обнялись на радостях, а поляк прошептал с озорной улыбкой:

– Ну что, паныч, приготовился сопли морозить?

– Этого мне только не хватало! – улыбнулся Митя. – Матушка мне фунт гусиного жира передала, так что и на тебя хватит. – Он оглядел Спешневича и покачал головой: – А ты словно на promenade[24] собрался, шубейка-то у тебя только казенная, на рыбьем меху?

Поляк пожал плечами:

– Мои не успели ничего потеплее передать. Комендант уверил их, что меня отправят не раньше чем через неделю... Но видишь, как все получилось!

– Ничего, – Митя хлопнул его по плечу, – у меня с собой два одеяла и шуба преогромная – тоже на двоих хватит. Не пропадем!

– Живы будем, не помрем! – рассмеялся Спешневич и подмигнул Мите: – Еще как не помрем!

Один из жандармов взгромоздился тем временем на облучок к ямщику, второй перебрался в сани к фельдъегерю, и тройки еще быстрее помчались сквозь предрассветную мглу к Шлиссельбургу. Свистел снег под полозьями, холодный ветер хлестал в лицо, и Митя по самые глаза зарылся в воротник шубы.

Звон колокольчиков разбивал ночную тишину, их заунывное и тоскливое пение разносилось далеко окрест. Звуки эти, давно знакомые по многим радостным и счастливым событиям в его жизни, пробудили в душе горестные воспоминания, а неумолимая печаль легла тяжким камнем на сердце. Сани уносили его прочь от самых любимых и близких ему людей, которых ему никогда уже не придется увидеть. И только редкие письма смогут рассказать ему, как протекает их жизнь, как постепенно стареют родители... Слава богу, с ними Маша!..

Митя сжал зубы, вспомнив ее побледневшее лицо, испуганные глаза... Девочка не ожидала увидеть его таким! Он покачал головой и грустно усмехнулся. Но какова девица! Нет, что ни говори, сегодня ночью она его удивила до крайности! Не всякий мужчина решится на такой сумасбродный поступок, а она – хрупкая, робкая девушка, еще почти ребенок...

Ребенок? Митя закрыл глаза и представил ее там, во флигеле, когда он словно обезумел, вернее, это она свела его с ума... Господи, уже почти полгода прошло с той ночи, но он до сих пор помнит запах ее тела, ее волос – свежий, душистый, так пахнет недавно скошенная и слегка подвяленная трава... Митя скрипнул зубами от досады. Через год Маша станет чужой женой и будет счастлива. Алешка для нее самый подходящий муж – ласковый, нежный, и она быстро забудет, как душной июльской ночью лежала в постели с другим, страстно отвечала на его поцелуи и была на шажок от того, чтобы отдаться ему...

Митя вздохнул и выглянул из своего укрытия. По-прежнему вокруг – ни огонька, только луна бежит наперегонки с санями да ветер, как нагайкой, хлещет по щекам.

Спешневич, привалившись к его плечу, безмятежно посапывал носом. «Счастливец, – позавидовал ему Гагаринов, – он может спокойно спать, точно едет не в неведомые гибельные земли, а на дачу к приятелю...» Он уже знал, что у поляка никогда не было невесты, а из родных – только мать и тетка, приехавшие в Петербург из Варшавы и жившие в гостинице все время следствия по делу сына и племянника.

Митя вновь погрузился в резкие запахи медвежьего меха, закрыл глаза и попытался задремать. И опять перед ним всплыло Машино лицо. Он попытался изгнать его из памяти думами об Алине, но, как ни старался, ничего не смог с собой поделать. Образ невесты возникал перед ним и тут же начинал струиться, растекаться, как утренний туман над летним лугом, и лишь в ушах постоянно звучали ее слова, те самые, которые он услышал, умудрившись примчаться на свидание за час до назначенного срока: «Ах, князь, мне, право, неудобно, сюда могут прийти...» И тут же следом, как по заказу, проявилась в его сознании сцена, которую ему не суждено забыть до конца своей жизни: ворвавшись в беседку, в дальнем ее конце он заметил раскрасневшуюся Алину со спущенным с плеч декольте, с неприлично задранной юбкой, в объятиях князя Василия... И она, бесспорно, была напугана, но только не домогательствами князя, а преждевременным появлением своего жениха... Ну почему он не понял этого раньше? Почему догадка только сейчас пришла к нему?..

Митя застонал, как от нестерпимой боли, пытаясь отогнать воспоминания, и, стиснув кулаки, заскрипел зубами и шепотом выругался. Разбуженный Спешневич зашевелился рядом с ним и озабоченно прошептал:

– Что с тобой, князь? Тебе плохо?

– Ничего страшного! – успокоил его Гагаринов. – Сон не очень приятный приснился, но нам теперь другие не положены, лишили нас счастливых снов вместе со всеми титулами и званиями...

– Смотри, смотри! – перебил его поляк. – Нас обгоняет какая-то тройка, и кто-то машет из нее рукой! Неужели нам?

Действительно, их обошла сначала одна тройка, потом другая, и, как ни силился фельдъегерь их обогнать, сани с каторжниками остались далеко позади.

Первой станцией был Шлиссельбург. Митя до сих пор не был уверен, что их на самом деле везут в Сибирь, а не к месту нового заключения, и только тогда успокоился, когда сани благополучно миновали поворот к крепости.

Жандармы велели им выйти из саней и пройти в помещение станции. Там их быстро провели через сени в отдельную комнату. Фельдъегерь и сопровождавший осужденных жандарм вышли из комнаты, и сразу же в нее заглянул пожилой смотритель и тихо спросил: «Кто тут Гагаринов?»

Митя встрепенулся и привстал со стула. Смотритель кивнул ему на выход: «Давайте быстрее! В вашем распоряжении одна минута!»

Поддерживая цепи, которые мешали передвигаться, Митя поспешил к двери. И не успел он переступить порог, как к нему кинулся с объятиями Леонид Гурвич:

– Митя! О боже! Я тебя поначалу не узнал!

– Откуда ты взялся? – спросил его Митя, а сам быстро обшарил глазами комнату, но, кроме Леонида и старого смотрителя, никого не увидел.

– Не ищи, – глухо сказал Леонид и отвел глаза, – родители запретили Алине ехать, но тебе велено передать пятьсот рублей и письмо от нее.

– Где оно? Дай его сюда! – потребовал Митя и выхватил из рук Гурвича небольшой листок бумаги. Развернул его и прочитал: «Если можешь, прости и забудь!» – И это все? – Он с недоумением посмотрел на своего старинного приятеля. – И это все, что я заслужил?

– Митя, – Леонид обнял его за плечи, – пойми Алину правильно, вам никогда уже не быть вместе, а девочке надо устраивать свою судьбу. Ты же знаешь, что приданое у нее не ахти какое, следом еще три сестры идут, поэтому ее родители так боятся всяческих скандалов...

– Я понял это несколько раньше, Леонид, и не питал особых надежд на то, что Алина осмелится разделить мою судьбу. Но разве она не могла приехать проститься со мной? Или она боится, что я буду обвинять ее или упрекать в чем-либо?

– Митя, она хотела приехать, но отец категорически запретил ей встречаться с тобой. Правда, Михаил Казимирович искренне озабочен твоим положением и велел передать тебе эти деньги...

Он протянул Мите пачку ассигнаций, но тот отвел его руку и с горечью произнес:

– У меня достаточно денег, и лишних мне не надо. Они понадобятся Недзельским на новые платья Алине. Ведь она должна блистать на балах, чтобы отхватить себе более удачливого мужа! – И, не попрощавшись с опешившим от его слов Леонидом, Митя вышел из комнаты...

За несколько верст до следующей станции их обошла стороной еще одна тройка. И вновь фельдъегерь попытался обогнать ее, и опять безуспешно.

На станции жандармы снова вывели их из повозок и повели в помещение. Поднимаясь по лестнице, Митя увидел двух крестьянок в надвинутых на самые глаза платках. Они стояли на площадке второго этажа, вплотную к перилам. Жандарм, поднимавшийся первым, сердито прикрикнул на них и попробовал оттеснить с дороги. Митя опустил глаза и вдруг заметил, что из-под юбок крестьянок выглядывают изящные дамские башмачки. Он вскинул голову. Перед ним застыли в оцепенении матушка и Маша.

– Митенька, – только и успела прошептать трясущимися губами Зинаида Львовна, а Маша в мгновение ока сунула ему в руки корзину с какой-то едой и быстро проговорила: «Помни про образок!» Более ничего ни мать, ни Маша не успели сказать. Жандарм оттолкнул женщин, они отступили в тень, и последнее, что успел заметить Митя, были – дрожащая рука княгини, которая пыталась сотворить крестное знамение, и полные слез глаза Маши.

12

Как никогда медленно тянулись день за днем, месяц за месяцем в ожидании письма от Мити. Перед Рождеством Гагариновы получили короткую весточку, которую он сумел передать через камышловского[25] почтмейстера, в чьем доме ссыльнокаторжане и их конвоиры останавливались на ночлег. Это была очень короткая записка, но из нее они узнали, что его везут в Иркутск, а оттуда в Читу, и что именно в Чите он узнает, на какой рудник его отправят.

После этого княгиня и Маша стали два раза в неделю ездить в Троицкий собор и заказывать молебны во спасение раба божьего Дмитрия, жертвовали деньги на монастырь, раздавали милостыню и возвращались в свой притихший печальный дом.

Владимир Илларионович почти не выходил из кабинета, целый день сидел, зарывшись в какие-то книги, курил одну трубку за другой, выпивал пропасть черного кофе и даже ужинал подчас там же, очевидно не рискуя видеться с женой, начинавшей плакать при встрече с ним.

Гагариновы никого не принимали и сами не ездили по гостям, словно находились в глубоком трауре с того самого часа, когда узнали о заключении Мити в крепость.

И вот десять дней назад, в начале февраля, радость впервые постучалась в их двери. Вместе с утренней почтой принесли письмо от Мити. Правда, от самого письма осталась лишь половина, так как бдительная цензура вымарала все более-менее подозрительные места. Но все-таки оно было написано Митиной рукой и подтверждало тем самым, что, по крайней мере, полтора месяца назад он был жив и здоров.

И теперь ежедневно Зинаида Львовна доставала из шкатулки заветный листок бумаги и раз за разом перечитывала Митино письмо Маше, горничным, нянькам, дворецкому, Антону, всем, кого сочла нужным с ним познакомить.

Из этих коротких строчек удалось понять, что до Иркутска осужденных на каторгу довезли быстро, менее чем за месяц, и единственное впечатление, которое Митя вынес из этого путешествия, – это утомление от бесконечного мелькания станций, огромных сугробов снега, лежащих по обеим сторонам дороги, беспокойство и холод от цепей и хоть какая-то радость, когда через две ночи на третью останавливались ночевать. Тут к молодым людям, а среди будущих каторжников все были примерно ровесники Мити, вновь возвращалось веселое расположение духа, они даже позволяли себе пошутить и посмеяться, вспоминая забавные происшествия, которые, несмотря ни на что, происходили то с одним из них, то с другим...

Здесь большая часть рассказа была вымарана черными чернилами цензора, но, судя по тому, что первую свою записку Митя передал через камышловского почтмейстера, ночевали они в приличных домах, и потому кормили их тоже, наверное, неплохо.

Далее он описывал прибытие в Тобольск. Но весьма усердный цензор и здесь постарался на совесть, вычеркнул не менее двадцати строк и позволил родным узнать лишь о том, что с Тобольска осужденных сопровождали уже не жандармы, а линейные сибирские казаки.

Но вот следующие строки письма были оставлены почти полностью без помарок, и именно они несколько успокоили родителей Мити и убедили Машу, что та на первый взгляд сумасбродная идея, которая витала в ее голове со времени их первого свидания с Митей в Петропавловской крепости, достаточно реальна и способна весьма успешно претвориться в жизнь. Ночами она долго не могла заснуть, тщательно продумывала свой план, взвешивала все «за» и «против» и окончательно удостоверилась в том, что только она, и никто более, в состоянии изменить Митину судьбу в лучшую сторону.

Митя в этой части своего письма рассказывал о том, как, проезжая Красноярск, они не успели по какой-то причине пообедать на станции и, когда миновали город, попросили фельдъегеря заехать в ближнее село. Он согласился, и они завернули в первую по дороге избу, которую и избой-то нельзя было назвать, это был очень хороший крепкий дом, поразивший всех своей необыкновенной чистотой. Полы, потолки, скамьи из кедра – все это было отмыто до блеска, и в горнице, где они обедали, чувствовался тонкий аромат кедровой смолы и чуть горьковатый – хвои. Оказывается, в Сибири два раза в неделю все моется, скоблится, а печи белятся – вот почему вокруг поистине ослепительная чистота, и никакого сравнения с курными, задымленными избами, которые Мите приходилось видеть у себя в поместьях.

Хозяева, простые крестьяне-сибиряки, очень радушно приняли «несчастных», как принято называть здесь каторжан. Опрятная хозяюшка тотчас накрыла стол и расставила на нем кушанья. К удивлению нечаянных гостей, всяческих похлебок, жареной говядины и дичи, различных каш, солений, пирогов и больших булок на сметане, которые здесь зовут шаньгами, оказалось до десяти блюд. Затем им подали вкуснейший варенец и превосходный пенистый квас, а когда Митя и его спутники захотели заплатить за обед, то хозяин и хозяйка обиделись: «Что это вы, господа! У нас, слава богу, есть чего подать».

Со слов хозяина дома, в их селе лет двадцать уже не видели дна у сусеков. Старожилы, живущие здесь с прошлого века, имеют по двести-триста голов рогатого скота, от тридцати до пятидесяти лошадей...

Словом, в Сибири Митя увидел совершенно другую жизнь, чем та, к какой он привык, но она его не испугала, а даже, судя по письму, обрадовала.

Вечерами Маша и Владимир Илларионович подолгу сидели в кабинете князя и тоже обсуждали письмо Мити. Бесспорно, оно не смогло до конца уверить их, что Сибирь чуть ли не земля обетованная, но то, что это не край света и люди живут там, оказывается, очень даже неплохо, породило небольшую пока надежду, что жизнь Мити не закончится с прибытием на рудник и, вполне возможно, планы княгини об устройстве его побега не так уж и невыполнимы.

И постепенно стали говорить об отъезде Антона в Сибирь как о деле решенном. Князь принялся хлопотать о разрешении для него, и вскоре оно было получено. Затем купили специальный экипаж, и в мае, как только просохнут дороги, Антон должен был отправиться в Сибирь, на рудник Терзя, где отбывал каторгу его хозяин.

Опять же из письма Мити они знали, что перед отправкой в рудник он несколько дней провел в Иркутском остроге, а потом всех осужденных перевезли через Байкал на санях. Митя с восторгом писал, что на льду не было ни снежинки. Постоянные порывы ветра не позволяли снегу задержаться на гладкой, без торосов поверхности, и, несмотря на приличную толщину льда, он был настолько прозрачен, что они, остановившись на короткое время, наблюдали воду под ним на большую глубину. Воздух был очень чистым, морозным, но ледяной пронзительный ветер затруднял дыхание, на воротнике и по краям шапки нарастал толстый слой куржака, а холод проникал даже под шубы и теплые одеяла. Особенно замерзли руки и ноги, скованные цепями, но, к счастью, тройки неслись с небольшими роздыхами в карьер и преодолели все расстояние за несколько часов...

На противоположном берегу Байкала их вывели у пустынного, но живописного Посольского монастыря, где осужденным позволили помолиться, потом монахи обильно накормили их, напоили чаем и снабдили толстыми войлочными попонами. Сделанные из верблюжьей шерсти, они были неимоверно вонючими, но легкими и теплыми и оказались как нельзя кстати, потому что дальнейший путь Митя и его спутники из-за отсутствия снега проделали на телегах, и только эти попоны помогали им укрыться от туч песка, которые нескончаемый ветер играючи переносил с места на место...

Алексей был занят подготовкой к экспедиции и еще не знал о письме Мити, и Маша решилась рассказать о своих планах князю и княгине раньше, до того, как осмелится сообщить своему жениху, что их свадьба опять откладывается...

Она была уверена, что Гагариновы, не в пример Алексею, поймут ее желание помочь Мите и поддержат ее. С женихом все было намного сложнее, так как некоторые подробности ее затеи определенно вызовут его протест.

После ужина она попросила Владимира Илларионовича и Зинаиду Львовну пройти в кабинет и выслушать ее. Князь и княгиня заметили ее волнение еще за столом и поэтому забеспокоились.

– Машенька, что случилось? – испуганно спросила Зинаида Львовна. – На тебе лица нет! Неужели заболела?

– Нет, я совершенно здорова. – Маша неожиданно для них упала на колени и заплакала: – Но прошу вас, умоляю об одном: благословите меня на поездку к Мите. Я все сделаю, чтобы вызволить его с каторги!

– Опомнись, дорогая. – Владимир Илларионович с трудом перевел дух от подобного заявления, а потом подхватил ее под локти и поднял с пола. – Посмотри на себя в зеркало. Какой из тебя освободитель? Туда же одной дороги шесть с половиной тысяч верст, больше месяца пути. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя в мороз, в снега, на муки мученические...

– А как же тогда Митя? – прошептала Маша. – Ведь он всю жизнь обречен терпеть эти муки.

– Машенька, доченька, – зарыдала княгиня и протянула к ней руки, – не оставляй нас, деточка! Антон поедет к Мите и сделает все, что нужно, но тебе туда ни в коем случае нельзя. Если с тобой что случится, я не переживу!

– Матушка, Зинаида Львовна! – Маша бросилась к ней на шею, уткнулась лицом в грудь княгини. – Мне больше доверия будет, чем Антону, никто на меня не подумает, а к нему с первого же дня станут относиться с подозрением! Я приеду к Мите как невеста, мы заключим с ним фиктивный брак, а после побега расторгнем его. Я думаю, никто ничего не заподозрит, тем более когда увидят, что я совсем не похожа на заговорщика. А я сумею убедить Митиных надзирателей, что ни на что, кроме как на охи-вздохи, не способна. – Маша отстранилась от Зинаиды Львовны и строго посмотрела на князя. – Владимир Илларионович, вы не имеете никакого права запретить мне отблагодарить вас за все, что вы сделали для меня. Вы заменили мне родителей, и я люблю вас не меньше, чем любила бы своих родных отца и матушку. Позвольте мне уехать в Сибирь, ведь я сейчас единственный человек, которому и вы, и Митя сможете полностью довериться. К тому же я молода, здорова и уверена, что справлюсь со всеми трудностями. И ведь есть уже пример того, как женщины нисколько не старше меня и не опытнее следовали за своими мужьями на каторгу и, вероятно, тем самым не дали им погибнуть.

– Но как ты собираешься получить разрешение на эту поездку? – Маша почувствовала неуверенность в голосе князя и поняла, что он почти сдался. – Нужно согласие Государя, а он – особа капризная и злопамятная. И здесь не помогут ни слезы, ни тем более деньги.

– Я это возьму на себя, – решительно произнесла Маша, – и пойду на все, на унижения, на любые оскорбления, но добьюсь этого разрешения, и тогда, возможно, вы поверите в меня!

– Машенька, – осторожно спросила княгиня, – а с Алешей ты посоветовалась?

– Нет, – Маша виновато посмотрела на нее, – я не советовалась с ним, но думаю, что он поймет меня. Да и я ведь не по-настоящему выйду за Митю, так что впоследствии мы сможем обвенчаться с Алексеем.

– Ох, Мария, Мария, – вздохнул тяжело князь и покачал головой, – гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

– Я все продумала, не беспокойтесь, – жестко сказала Маша и, решительно тряхнув головой, достала из-за манжеты платочек, вытерла глаза. – Послушайте, батюшка, что я придумала. Если помните, Митя в своем письме написал, что женатым каторжникам позволено два раза в неделю встречаться с женами, и я не думаю, что все это время рядом с ними находится стражник. И мы с Антоном, я просто уверена в этом, сумеем на месте определить способ, как устроить побег. Рядом Китай, вероятно, мы уйдем туда или, как запасной вариант, по реке Аргунь спустимся в Амур, по нему доберемся до моря и дальше – до Охотска. А там, говорят, довольно часто бывают американские торговые суда, шхуны китобоев и охотников на морского зверя. Так что, имея деньги, доплыть до Америки не составит большого труда.

Князь хмыкнул и покачал головой:

– По-моему, ты изрядно начиталась авантюрных романов, Машенька! Именно в них все легко и просто, а в жизни вам придется преодолеть тысячи верст по горам, лесам, топям... Ведь в тех местах практически нет русских поселений, кругом дикая природа, не менее дикие народы и хищные звери, наконец. До сей поры нет даже приблизительной карты тех мест, до сих пор никто еще не прошел Амуром до его устья, и неизвестно, где оно находится. – Владимир Илларионович обнял Машу за плечи и подвел ее к окну. – Смотри, перед тобой – удобный мир с извозчиками и мостовыми, с прекрасными дворцами и ресторанами. У тебя есть свой дом – уютный, теплый. К твоим услугам горничные и лакеи, а Климентий всегда приготовит на завтрак, обед и ужин любое блюдо, какое только пожелаешь!.. Но если ты решишь отправиться в Сибирь – все это надолго, если не навсегда, исчезнет из твоей жизни. Тебе придется заниматься тем, чем никогда не занимаются барышни твоего происхождения. Ты будешь иметь дело с вещами, о существовании которых даже не подозреваешь сейчас.

– Я научусь этому, – упрямо проговорила Маша, – не боги горшки обжигают. Вы покажете мне, как стрелять из ружей и пистолета, верхом я езжу не хуже вас, и Климентий уже согласился обучить меня стряпать самые простые, но вкусные блюда.

– Действительно, тебе не откажешь ни в уме, ни в предусмотрительности, ни в смелости, – опять вздохнул князь, – но пойми, я не могу позволить поломать твою жизнь. Учти, все, что ты перечислила, лишь малая толика того, что тебе предстоит изведать и научиться делать.

– Я ничего не боюсь! – Маша решительно закусила нижнюю губу. – Вы увидите, что я не жеманная барышня и, если придется, сумею постоять за себя и исполнить наш план в самом лучшем виде!

– Маша, мы считаем тебя своей дочерью и хотели бы, если ты пожелаешь, чтобы ты звала нас отцом и матерью. – Княгиня подошла к ней, обняла и поцеловала в лоб. – Я очень люблю тебя и клянусь, что мое сердце разрывается от горя, когда я представляю, что мои дорогие дети вынуждены будут испытывать неимоверные лишения, а я буду сидеть в этом красивом доме и дожидаться, когда юная хрупкая девушка спасет моего сына. – Она промокнула глаза и нос маленьким кружевным платочком и не менее решительно, чем Маша перед этим, произнесла: – Я сама поеду в Сибирь и помогу Мите бежать.

– Ну это ты, матушка, определенно с ума сошла! – рассмеялся князь и обнял жену. – Нет, наше время прошло, дорогая! Теперь нам остается только ждать и надеяться, что господь услышит наши молитвы и поможет Маше добиться успеха.

– Но меня беспокоит Алексей. – Зинаида Львовна с грустью посмотрела на Машу. – Твой жених вправе воспротивиться и не пустить тебя в Сибирь. Кроме того, как он воспримет известие, что ты собираешься вступить в брак с Митей? Конечно, мы сможем ему довериться и сказать, что это будет фиктивный брак, иначе тебя просто-напросто не допустят к Мите. Но как отнесутся к этому его родители? Они вот-вот вернутся в Петербург, и Алеша должен будет познакомить их со своей невестой... – Она покачала сокрушенно головой и развела руками. – Не представляю, как он поступит в этом случае. Да и сам факт, что ты много дней и ночей будешь рядом с молодым мужчиной один на один, – это тоже может не понравиться Алексею. Что ни говори, но Митя тебе не родной брат...

– Во-первых, с нами будет Антон, во-вторых, если Алексей Федорович не поймет меня, значит, я ошиблась в своем женихе и мне не стоит связывать с ним свою судьбу, – сказала Маша, как отрубила, и продолжала говорить, не заметив, что князь и княгиня быстро обменялись взглядами, а Зинаида Львовна даже вздохнула. – Я поступаю так, как считаю нужным. И это испытание не только для меня, но и для Алексея. Если он любит меня, то должен не только согласиться с моим решением, но и помогать всеми доступными для него способами. До этого он показал себя самым верным и преданным Митиным другом, надеюсь, он не отступится от него и дальше.

– Маша, – князь подошел к ней и взял ее руки в свои, – ты не представляешь, что творилось в моей душе все эти долгие месяцы! Жизнь казалась мне беспросветной и почти закончилась в тот момент, когда я узнал, что мне никогда уже не придется увидеть своего сына. Ты подарила нам с матушкой надежду, и даю тебе слово, мы сделаем все, чтобы помочь вам обоим. Продадим все до последней ниточки, по миру пойдем, но вас, детей своих, в беде не оставим!

* * *

– Маша, дорогая, но это невозможно! – потрясенно произнес барон, подошел к своей невесте и, обняв ее за плечи, привлек к себе. – Я никуда тебя не отпущу, и прошу тебя, откажись от этой сумасбродной затеи! Никто тебя не осудит, любой здравомыслящий человек поймет, что твоя поездка в Сибирь – форменное самоубийство!

– Алексей Федорович, – Маша подняла на него глаза, – я надеялась, что вы поймете меня, как никто другой. Вы – честный и искренний человек, так, пожалуйста, позвольте и мне быть честной и откровенной до конца. Я не смогу оставить князя и княгиню один на один с их горем, потому и просила отложить нашу свадьбу. Кроме того, я никогда не буду чувствовать себя счастливой, зная, что один из дорогих мне людей не свободен, что ему невыносимо тяжело и одиноко. Представьте себя на его месте, и вы поймете, каково вдруг оказаться выброшенным из привычной жизни, стать изгоем общества, человеком, которому навеки отказано в праве на любовь, счастье.

Алексей опустил руки и отошел к окну. Какое-то время он молча вглядывался в ночную мглу, потом повернулся и грустно улыбнулся:

– У меня уже нечто вроде приметы появилось, дорогая! Коли ты начинаешь величать меня по имени-отчеству и на «вы», значит, наша свадьба опять откладывается, и, насколько я понимаю, теперь уже на неопределенный срок.

– Алеша, – Маша закусила губу и жалобно посмотрела на него, – прости, но я тебе еще не все сказала. Я не просто еду навестить Митю, я намерена обратиться к милости Государя и просить его разрешения на наш брак...

Алексей побледнел, губы его задрожали, и он рывком отвернулся к окну. Маша подошла к нему и дотронулась до его плеча:

– Ты не дослушал меня, Алеша, это будет фиктивный брак, и он нужен мне для того, чтобы помочь Мите бежать!

– Бежать?! Ты в своем уме?! – закричал Алексей, и Маша впервые в жизни увидела, что он в ярости. – Только такая сопливая и безмозглая девчонка, как ты, может замыслить подобную чушь! Твоя самонадеянность не знает границ! – Схватившись руками за голову, он принялся ходить по кабинету взад-вперед, как маятник, повторяя раз за разом: – Бежать? Она поможет бежать! Она все сделает наилучшим образом! Только она и никто другой! – Он остановился напротив Маши и постучал кулаком себя по лбу. – А я-то, дурак, надеялся, что небезразличен тебе, что хоть немного ты любишь меня!

– Алеша, – Маша прижала руки к груди, – я ведь сказала, что это будет фиктивный брак...

– Кого ты обманываешь, девочка? – с горечью сказал ее жених. – Вы с Митей любите друг друга, и все это детские сказки и про фиктивный брак, и про твое чувство долга по отношению к Гагариновым. Если бы ты любила меня по-настоящему, то нашла бы способ, как утешить их в горе здесь, в Петербурге, а организовать Митин побег может любой преданный вашему семейству человек, если его преданность к тому же подкрепить приличной суммой денег...

– Не будь столь циничным, Алексей, ты лучше меня знаешь, кого на самом деле любит Митя.

– Любит – разлюбит, – пожал плечами барон и усмехнулся, – особенно если рядом будет молодая жена, да еще такая красавица! И если даже ваш брак будет изначально фиктивным, что помешает ему перерасти в настоящий?

– Я помешаю! – окончательно рассердилась Маша. – Обещаю тебе, мы поженимся с тобой сразу же после того, как Митя окажется в Америке, где его никакой жандарм не достанет!

Алексей подошел к девушке вплотную, взял ее руки в свои и поднес к губам, быстро поцеловал и долго, пристально вглядывался в ее потемневшие, тревожные глаза, потом опустил ее руки и тихо сказал:

– Маша, я должен возвратить тебе твое обещание выйти за меня замуж, но это не значит, что я перестал любить тебя. В твоей воле вспомнить когда-нибудь о данном тобой слове, а я буду ждать до тех пор, пока не пойму, что ты навсегда для меня потеряна, хотя совсем не уверен в том, что это уже не произошло!

– Алеша! – Маша заплакала, потянулась к нему, и барон не выдержал, вновь обнял ее и принялся покрывать поцелуями ее мокрые от слез щеки, что-то шепчущие губы...

Наконец он оторвался от нее и виновато улыбнулся:

– Прости, я не должен был целовать тебя. Теперь я не имею никаких прав на это... – Он наморщил лоб, словно пытался вспомнить нечто важное, вздохнул и вновь пристально посмотрел на Машу. – Честно сказать, я совсем не уверен, что твоя id?e fixe когда-нибудь осуществится и ты поможешь Мите бежать, но запомни: через полтора года в августе «Рюрик» будет курсировать в районе предполагаемого устья Амура. Запомни координаты: 53–54 градуса северной широты, 142–143 градуса восточной долготы. Митя сразу поймет, что они означают. – Он опять смерил Машу долгим взглядом и усмехнулся. – Авось и я окажусь вам полезным. – Он быстро прошел к выходу из кабинета, потом вдруг остановился и спросил: – А ты подумала о том, что если ваш брак окажется все-таки фиктивным и вы расторгнете его после побега, то каким образом мы сумеем пожениться? Ведь не только Мите, но и тебе дорога в Россию будет закрыта, ты тоже станешь государственной преступницей. – И, заметив, что Маша неподдельно озадачена его заявлением, добавил: – И это еще раз доказывает, что вся твоя затея обречена на провал! И спаси тебя господи от безрассудных поступков и гибели, на которую ты сама себя обрекаешь! Более я ничего не могу тебе пожелать! – Алексей толкнул дверную створку, в последний раз окинул ее мрачным, тяжелым взглядом и вышел из кабинета.

А Маша медленно опустилась в кресло и разрыдалась.

13

И опять потянулись бесконечные дни ожидания ответов на прошения разрешить девице Марии Резвановой отправиться на поселение в Сибирь к ее жениху – ссыльнокаторжанину Дмитрию Гагаринову.

Наконец был получен первый ответ из канцелярии обер– полицмейстера и первый же отказ. От обер-прокурора тоже отказ, и оба без каких-либо объяснений и мотиваций подобных решений. И тогда Маша осмелилась написать письмо самому императору и настроилась во что бы то ни стало добиться встречи с ним. Это было ее последней надеждой, о чем она и написала Николаю:

«Ваше Величество, позвольте припасть к Вашим стопам и просить, как милости, разрешения следовать в ссылку за государственным преступником, моим женихом Дмитрием Гагариновым, и там обвенчаться с ним, чтобы навсегда соединить свою судьбу с его судьбой и никогда с ним не разлучаться. Я льщу себя надеждой, что Вы не оставите без ответа письмо несчастной, у которой нет никаких надежд, кроме надежды на милость и доброту Вашего Величества.

Господь, Ваша воля и закон помогут нам и научат, как исправить ошибку, допущенную моим женихом. Я всецело жертвую себя человеку, без которого не могу далее жить...

Ваше Величество, простите смелость Вашей покорной просительницы и не откажитесь сочувственно отнестись к ее просьбе. Соблаговолите, Государь, милостиво разрешить мне отправиться в изгнание вместе с Дмитрием Гагариновым. Я отказываюсь от всяческих привилегий, положенных мне в силу моего дворянского происхождения, и готова полностью следовать его судьбе.

У подножия Вашего престола молю об этой милости... Надеюсь на нее...»

В начале марта, за месяц до отъезда Алексея в экспедицию, им сообщили, что Николай Павлович собирается в Вязьму, где готовились большие армейские маневры. И Маша решила незамедлительно ехать туда, чтобы подать Государю свою просьбу. В Петербурге подойти к нему было немыслимо, и она рассудила, что в Вязьме он будет доступнее и она найдет способ приблизиться к нему...

Через неделю она была в Вязьме, несмотря на то что лошадей было очень трудно достать: множество высших чинов армии двигались в том же направлении. Но Маша платила сверх прогонов и щедро давала на чай, поэтому, несмотря на весеннюю распутицу, постоянно обгоняла полковников и генералов, которые также скакали в Вязьму и порой отчаянно сердились, что какая-то девица вновь перехватила у них лошадей.

На подъезде к самой Вязьме Маша непонятно почему вообразила, что ее не пустят в город, и от страха и волнения у нее вдруг сильно забилось сердце, потемнело в глазах, а тело покрылось холодным потом. Но шлагбаум на въезде в Вязьму подняли, в город ее пропустили беспрепятственно, и Маша посчитала это добрым предзнаменованием, полностью уверовав в то, что ее предприятие завершится успехом.

Поначалу она решила остановиться в гостинице, но та была переполнена военными, и она не сочла приличным поселиться в ней. К счастью, Маша встретила здесь давнего своего знакомого, полковника Генерального штаба Григория Окуневского, часто гостившего в Полетаеве и даже пытавшегося ухаживать за ней. Он предложил Маше отдельную квартиру, которую подготовил для французского консула, но тот по какой-то причине не приехал.

Квартира была страшно дорогой, и пробудь она там день или месяц, все равно должна была заплатить четыреста рублей. И все-таки Маша согласилась взять ее, так как она находилась в двух шагах от дворца и рядом с домом великого князя, чьим сыном и был князь Василий.

Устроившись в квартире, Маша послала Антона, сопровождавшего ее в этой поездке вместе с горничной Катей, передать письмо другу и однокашнику Владимира Илларионовича еще по Пажескому корпусу графу Мюллеру, бывшему в свое время метрдотелем Александра Павловича и до сей поры служившему его брату.

Маша помнила его как чрезвычайно обстоятельного, вежливого до тонкости человека. И он не обманул ее надежд, с первых же минут встречи предложив ей всяческую поддержку и участие. Зная Машу маленькой девочкой, он был поражен приятными изменениями в ее внешности и заявил, что преклоняется перед ее смелостью и решительностью. И тут же предупредил ее, что Государь в последнее время не в духе, поэтому подойти к нему сейчас с просьбой было бы крайне непредусмотрительно.

Но уже на следующий день Мюллер появился с радостной вестью: ему удалось договориться с графом Александром Лобановым, любимцем Николая, и тот готов выслушать Машу.

Полковник Окуневский вызвался проводить ее к дому, где остановился граф, но тот оказался поистине неуловимым. В первый их визит он был на маневрах, во второй – обедал с Государем. Десять раз за два дня Маша подходила к его квартире и лишь в одиннадцатый застала его у подъезда, разговаривающим с офицерами. Распрощавшись с ними, граф повернулся и сделал шаг в сторону крыльца. Маша решительно заступила ему дорогу и поклонилась:

– Ваше сиятельство, прошу выслушать меня!

Граф с удивлением посмотрел на нее:

– Что вам угодно, сударыня?

– Граф, мне сказали, что я должна обратиться к вам, чтобы узнать, как подать просьбу Его Императорскому Величеству.

Граф поднял свои густые брови домиком и весело хмыкнул. Он был довольно красивым мужчиной, но его несколько портил длинный нос и тонковатые губы, которые он тем не менее скривил в достаточно благожелательной улыбке:

– Осмелюсь вас спросить, сударыня, кто вы и какого рода прошение желаете передать Государю?

– Я – воспитанница князя Гагаринова, Мария Резванова, и имею желание просить Его Императорское Величество о разрешении последовать на поселение вслед за моим женихом Дмитрием Гагариновым.

– Дмитрием Гагариновым? – с удивлением переспросил граф. – Но насколько мне известно... – Он вдруг замолчал и уже более строго посмотрел на Машу. – Прошу вас, сударыня, минуту подождать...

Он быстро вбежал по ступеням и скрылся в доме. И действительно, буквально через минуту снова появился в дверях, но если раньше он был в походном военном сюртуке, то теперь переоделся в парадный мундир флигель-адъютанта. И девушка едва сдержалась, чтобы не зажмуриться от блеска многочисленных звезд и орденов, втайне удивившись, сколь успешно граф Лобанов служит во славу царя и Отечества. На вид ему было не больше тридцати пяти, и, судя по всему, за каждый год службы он совершал не менее двух подвигов...

Спустившись вновь по ступеням, граф остановился напротив Маши, смерил ее взглядом с ног до головы и с некоторым высокомерием в голосе произнес:

– Я согласен выслушать вашу подробную просьбу, но сейчас меня требует к себе Государь. Поэтому предлагаю вам отужинать вместе со мной в десять часов вечера. В это время уже достаточно темно, но я пошлю за вами экипаж. За ужином мы обсудим ваши проблемы и решим, как поступить дальше... – Он помолчал секунду, опять окинул ее быстрым взглядом. – Не забудьте, экипаж будет подан к десяти. – И, слегка поклонившись, граф Лобанов подошел к большой черной карете, поджидавшей его у крыльца, и вновь уехал.

* * *

Маша не слишком долго раздумывала, какое платье ей надеть к ужину с графом. Их было всего три, и она остановилась на самом скромном, темно-сером кашемировом, с застежкой под горло и длинными узкими рукавами, украшенном лишь маленьким кружевным воротничком и такими же манжетами. Волосы убрала в тяжелый узел, надела темную в цвет платья шляпку и посмотрела в зеркало. Несомненно, она выглядела сейчас старше своих двадцати, но румянец во всю щеку выдавал и ее волнение, и тщательно скрываемый возраст. Она попыталась замаскировать румянец белилами, но и это не помогло, в конце концов Маша плюнула на все эти ухищрения, умылась и принялась дожидаться обещанного экипажа.

...Граф оказался человеком пунктуальным, и экипаж за Машей прибыл ровно за четверть часа до назначенного времени, а уже в десять часов граф Лобанов встречал ее у дверей столовой, где был накрыт стол на двоих.

На этот раз он был не в военном мундире, а в нарядном камзоле, шитом золотым шнуром. И Маша почувствовала себя рядом с ним жалкой и бедной дурнушкой, по ошибке попавшей в эти шикарные апартаменты с блестящим мраморным полом, огромными окнами, по случаю позднего времени закрытыми плотными шелковыми шторами, с мебелью красного дерева, обтянутой тонким бархатом нежного персикового цвета.

Граф заметил Машино замешательство, подал ей руку и подвел к маленькому столику, на котором все было приготовлено для ужина. Лакей разлил по бокалам шампанское. Граф поднял свой бокал и улыбнулся Маше:

– Не смущайтесь, Мария Александровна, выпейте немного за наше знакомство, и вам станет несравнимо легче изложить свою просьбу.

Маша сделала пару глотков, но напряжение не отпускало ее, кроме того, ее сильно смущал взгляд князя, слегка оценивающий, слегка насмешливый...

– Нуте-с, сударыня, в чем же состоит ваша просьба? – Граф не выдержал первым и, отодвинув от себя тарелку с начатым ростбифом, вытер губы салфеткой. – Удивляюсь, как такая нерешительная особа осмелилась требовать аудиенции у Государя! Или вы язык проглотили?

– Нет, язык у меня на месте! – с вызовом произнесла Маша и почувствовала, что совершенно перестала бояться этого человека. – Я намерена просить вас, граф, передать Государю мое письмо, в котором я умоляю Его Величество смилостивиться и позволить мне следовать в ссылку вместе с моим женихом.

– И с каких это пор, сударыня, вы стали вдруг невестой Дмитрия Гагаринова? – с ехидной усмешкой заметил граф. – В свете всем давно известно, что он собирался жениться на Алине Недзельской.

– Собирался, – Маша посмотрела ему в глаза, – но после известных грустных событий Алина отказала Мите.

– Ах, значит, она все-таки отказала вашему Мите? – неожиданно рассмеялся граф Лобанов и, сделав новый глоток из бокала, уже серьезно сказал: – Вот стерва!

Маша удивленно посмотрела на него, а граф опять рассмеялся:

– Не глядите на меня так. Я в своей жизни знал множество женщин, и поверьте, ангелов среди них не встречал. Все больше красивые змейки попадались, вроде этой Алины Недзельской. От мужчины им нужно лишь приличное состояние, чтобы вести праздную жизнь, наряжаться, веселиться, флиртовать с такими же безмозглыми кавалерами... – Он взял в руки бокал с вином, хмуро посмотрел через него на свет и отставил в сторону. Потом подпер подбородок кулаком и, как показалось Маше, презрительно усмехнулся. – Насколько я смею догадываться, вы бедны и прежде не могли рассчитывать на какое-либо внимание со стороны молодого князя. – Он окинул быстрым взглядом ее лицо и уточнил: – То есть могли, конечно! Вряд ли Дмитрий с его темпераментом сумел не заметить вашего прелестного личика. Сознайтесь, вы были его любовницей?

– Как вы смеете?! – Маша вскочила со своего кресла и сжала руки в кулаки. – Если вы пригласили меня, чтобы оскорбить!..

– Сядьте, милая, – сказал граф лениво и вновь вытер губы салфеткой. – Я просто хочу найти объяснение вашему поступку. Совершенно случайно я узнал, что вы отказали своему жениху, блестящему офицеру и прекрасному человеку барону фон Кальвицу. Неужели вы так любите Гагаринова, что готовы похоронить свою молодость, свою красоту в этой гнилой дыре под названием Сибирь?

– Вероятно, граф, вам неизвестно подобное чувство? – Маша насмешливо посмотрела на него. – Но, кроме любви к Мите, мною движет еще чувство долга по отношению к его родителям, которые воспитали меня как свою родную дочь.

– Ах, чувство долга? – Граф рассмеялся и, будто от непомерного восторга, несколько раз хлопнул в ладоши. – Впервые в жизни встречаю девицу с таким сильным чувством долга. Постойте, постойте. – Он глубокомысленно наморщил лоб и радостно воскликнул: – Кажется, я понимаю, чем оно подкреплено! Старики Гагариновы пообещали отписать на ваше имя все свое состояние, если вы согласитесь выйти замуж за их сына? Ну что ж, если это так, то игра стоит свеч!

Маша медленно поднялась из-за стола, стараясь сдержаться, не схватить в руки канделябр со свечами или ведерко со льдом и бутылкой шампанского и не запустить ими в голову любимца Государя:

– Прошу извинить меня за беспокойство, ваше сиятельство! Не смею больше отвлекать ваше внимание на подобные пустяки. – Она гордо выпрямилась и посмотрела на Лобанова сверху вниз. – Я крайне сожалею, что на вашем пути, граф, не встретилось ни одной порядочной женщины. Вероятно, поэтому вы не в состоянии оценить настоящие чувства и понять, что не все в этом мире оплачивается деньгами.

Лобанов тоже поднялся, и Маша невольно отступила назад. Граф был на голову выше ее, и странный блеск его бледно-голубых, слегка прищуренных глаз заставил ее насторожиться. Он сделал шаг в ее сторону, потом другой и вдруг схватил за руки и резко притянул к себе, отчего Маша больно ударилась носом о пуговицу на его камзоле.

– Что вы себе позволяете? – успела она вскрикнуть, и граф буквально впился в ее рот, больно прихватив зубами за нижнюю губу.

Маша попробовала вырваться, но Лобанов настойчиво теснил ее к стене, не выпуская рук и продолжая терзать ее губы. Маша задыхалась и, когда почувствовала, что ее ноги коснулись края то ли дивана, то ли софы, напряглась и откинула голову назад, наконец глотнув воздуха. Но уже в следующее мгновение почувствовала, что лежит навзничь, притиснутая к дивану тяжелым мужским телом, а руки графа рвут ворот ее платья, раздирают корсет...

Она вскрикнула, но его губы опять зажали ей рот. Маша изогнулась, стараясь освободиться от ненавистных холодных рук графа, добравшихся до ее груди и принявшихся безжалостно мять и давить ее. Девушка вскрикнула от боли, попыталась вырваться, но граф левой рукой прижал ее кисти к изголовью, а правой взялся за край юбок и закинул их ей на голову. Теперь она совсем перестала видеть что-либо, к тому же тяжелая плотная ткань мешала дышать. Маша задыхалась, а жадная рука графа скользнула ниже, попробовала проникнуть между ее ног и, когда это не удалось, принялась срывать с нее остатки белья. И Маша не выдержала, закричала не своим голосом, согнула ногу в колене, потом резко выпрямила ее и что было сил ударила графа то ли в живот, то ли в лицо – она так и не поняла, куда именно. И в следующее мгновение почувствовала, что свободна. Она сбросила юбки с лица и быстро села, стараясь запахнуть на груди разорванное до пояса платье. И тут же увидела, что граф Лобанов стоит перед ней на коленях, согнувшись в три погибели, держится за живот и глухо стонет, крупные слезы бегут по его щекам и скапливаются на подбородке.

Маша подскочила к столу, схватила салфетку, положила в нее несколько кусочков льда и протянула графу:

– Приложите ко лбу!

– Какому лбу! – простонал граф и яростно потряс головой. – При чем тут лоб? Дура!

– Но разве я вас не по голове ударила?

– По голове, да не по этой! – Граф постучал себя ладонью по лбу. Потом с трудом поднялся на ноги, сел рядом с ней на диван и прокряхтел: – Идиотка ненормальная!

Маша испуганно вскочила на ноги, но граф посмотрел на нее исподлобья и хмуро приказал:

– Садись, не трону! – Морщась от боли, он потер рукой поясницу и спросил: – Ты действительно не поняла, зачем тебя пригласили на ужин?

– Но вы же объяснили, что хотите обсудить мой вопрос.

Граф глубоко вздохнул и еще больше помрачнел:

– А ты думала, как будешь расплачиваться за подобную услугу?

– Простите, ваше сиятельство, но я не подозревала, что вы нуждаетесь в деньгах.

– О боже! – Граф встал с дивана, подковылял к столику, отхлебнул вина из бокала и с усилием опустился в кресло. – На кой ляд мне твои деньги, мне была нужна ты, безмозглая идиотка! Всего лишь одна ночь любви, и я бы многое сумел сделать для тебя, даже уменьшить срок каторги для твоего будущего мужа. Но теперь я не уверен, что вы вообще с ним когда-нибудь свидитесь.

– Но, граф, – Маша прижала руки к груди, – вы не должны поступать подобным образом.

– Убирайся прочь, – приказал граф, отвернулся и бросил через плечо: – Чтобы уже завтра тебя в городе не было! – И, по-прежнему не глядя в ее сторону, сдернул с окна штору и швырнул ее Маше. – Срам прикрой! – И, уже когда она была у дверей, крикнул ей вслед: – Посмей только кому проболтаться, век своего жениха не увидишь!

* * *

Не помня себя от отчаяния, Маша вихрем промчалась по лестнице, миновала вестибюль графского дома и на выходе буквально влетела в высокого плотного человека в генеральском мундире. Оба одновременно вскрикнули, отшатнулись друг от друга, и в следующее мгновение Маша поняла, кто перед ней. Она побледнела, потом покраснела и тихо произнесла:

– Прошу простить меня, ваше высочество, за мою неловкость.

Великий князь Михаил Павлович, а это был он собственной персоной, повел бровями и неожиданно улыбнулся:

– Ваша неловкость чуть не стоила мне жизни, но это пустяки, и не нужно об этом беспокоиться. – Он окинул ее удивленным взглядом и спросил: – Позвольте узнать, кто вы и что делаете в столь поздний час в доме графа?

Маша открыла было рот, чтобы сказать, по какой причине она здесь находится, но вдруг вспомнила, что князь Михаил – отец того, кто является источником всех бед для семьи Гагариновых, и не выдержала, зарыдала.

– Корнеев, – Михаил Павлович повернулся к адъютанту, – проводите барышню ко мне в карету. Через полчаса я освобожусь и выслушаю ее.

За эти полчаса Маша успокоилась, собралась с мыслями и даже соорудила из графской шторы нечто вроде плаща, укрывшего от постороннего взгляда то, во что превратилось ее платье после визита к графу Лобанову.

Вскоре Михаил Павлович занял место в карете рядом с ней и строго посмотрел на незнакомку:

– Ну, юная леди, извольте объяснить, почему вы выскочили из дверей, как ядро из мортиры?

– Ваше высочество, – Маша не удержалась и всхлипнула, – я не могу объяснить вам всех обстоятельств моего дела, так как моя просьба касается хорошо известного вам человека, и я не уверена, что вам будет приятно вновь услышать его имя.

– А вы все-таки попробуйте, – великий князь нахмурился, – а я уже сам решу, в какой степени это будет мне неприятно.

– Хорошо, как вам угодно! – Маша с силой сжала ладони, так что почувствовала боль в пальцах. – Я – Мария Резванова, воспитанница князя и княгини Гагариновых, хлопочу о разрешении поехать вслед за моим женихом Дмитрием Гагариновым в Сибирь, – произнесла она на одном дыхании и только после этого решилась взглянуть на великого князя.

Михаил Павлович сидел нахмурившись и сосредоточенно смотрел перед собой. Сердце у Маши упало. Ну зачем она ему все это рассказала...

Великий князь тем временем по-прежнему безмолвствовал, и Маша рискнула прервать его молчание:

– Простите, ваше высочество, что осмелилась занять ваше время. Позвольте мне покинуть вашу карету.

– Подождите, сударыня, – остановил ее Михаил Павлович, – насколько я понимаю, ваш визит к графу Лобанову окончился неудачей, и если не секрет, чем он объяснил свой отказ помочь вам?

– Я не могу об этом сказать, – прошептала Маша и плотнее запахнула на груди штору.

– Ну что ж, не хотите говорить, не надо. – Великий князь строго посмотрел на нее. – Я хорошо знаком с князем и княгиней, считаю их благороднейшими и достойнейшими людьми. И не вина родителей, что их сын совершил столь дерзкое преступление. Тем не менее я весьма сожалею, что Дмитрию Гагаринову определено подобное тяжкое наказание, и уверен, что он только усугубил его бессмысленным запирательством и спорами с членами Следственной комиссии. – Князь взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. – Но я ему все-таки завидую. – Он вздохнул и вдруг ласково улыбнулся Маше. – Я ему завидую, потому что его любит не просто прекрасная, а смелая и самоотверженная девушка. – Он опять вздохнул и спросил: – Скажите, чем я могу вам помочь?

– Я молю об одном, чтобы моя просьба попала в руки Его Величества и он ознакомился с ней.

– Хорошо. – Князь смерил ее взглядом и повторил: – Хорошо! Завтра в десять часов утра вам нужно быть у дворца. Государь выйдет в одиннадцать. И как только я сделаю знак, вы должны будете быстро подойти и вручить ему свою просьбу. Я его заранее предупрежу об этом. Только не забудьте указать на послании: «В собственные руки Его Величества».

– Господи, ваше высочество, – заплакала Маша, – я всю жизнь буду молиться о вас!

– Подождите пока молиться, – улыбнулся Михаил Павлович, – и радоваться будете позже, когда Государь соизволит рассмотреть вашу просьбу. Но что касается меня, то я всячески буду содействовать положительному решению. – Он выглянул в окно и спросил: – Куда вас подвезти, сударыня?

Маша назвала адрес, и князь рассмеялся:

– О, выходит, мы с вами еще и соседи? Весьма рад подобному обстоятельству!..

14

Маша, терзаемая дурными предчувствиями, заснула лишь под самое утро, чтобы уже в пять часов пробудиться от ужасного грохота барабанов. Она вскочила сама не своя от испуга, подбежала к окну и, к своему величайшему удивлению, увидела великого князя перед шеренгой барабанщиков. Михаил Павлович лично учил их барабанному бою, что чрезвычайно позабавило девушку, и она впервые за эти дни рассмеялась, наблюдая, сколь сосредоточенно и усердно занимается князь подобным необычным делом. Вскоре барабанщики, маршируя под грохот барабанов, ушли за дом, и шум от их экзерсисов стал не так слышен. Михаил Павлович сел в экипаж и уехал, а Маша хотела уже отойти от окна, но тут ее внимание привлек очень красивый, высокого роста солдат, затянутый в новенький мундир, стоявший у подъезда резиденции великого князя настолько прямо и неподвижно, что невольно напомнил ей деревянного истукана. Проходивший мимо офицер остановился рядом с часовым, внимательно его оглядел, потом достал большой, видно, батистовый платок и тщательно, как это делает служанка, протирающая мебель, стряхнул пыль с мундира и даже с сапог солдата. Машу это окончательно развеселило, и она даже сделала несколько танцевальных па по комнате, неожиданно успокоившись и поверив, что день принесет ей удачу.

Это утро было решающим в ее жизни, и когда граф Мюллер пришел за Машей, чтобы идти ко дворцу, она была уже одета и ждала его.

У дворца была такая толпа, что они с трудом пробились к подъезду. Но едва они остановились, Маша увидела на балконе дворца графа Лобанова, он разговаривал с великим князем. Маша похолодела и попыталась спрятаться за спиной Мюллера. Но граф уже заметил ее и, сказав что-то князю, кивнул в их с Мюллером сторону головой. Маша готова была провалиться сквозь землю. Граф смотрел на нее со знакомой, слегка нагловатой усмешкой и, поигрывая снятыми с руки перчатками, продолжал беседовать с князем. Ее вновь покинула уверенность, и, хотя она постаралась дерзко встретить взгляд графа, на душе ее опять стало холодно и тревожно.

Внезапно сзади послышался шум и громкий разговор. Маша обернулась и увидела жандармского генерала верхом на коне. Он что-то сердито выговаривал квартальному, и тот рысью, придерживая бившуюся на боку саблю, направился в сторону Маши и Мюллера, и, пока он пробирался сквозь толпу, Маша бессознательно сняла с себя часы, кольца и передала их вместе с деньгами Антону, ожидавшему ее поблизости. Ей вдруг показалось, что ее сейчас схватят и отправят в тюрьму за то, что она не выполнила приказ графа Лобанова и не уехала из города.

Квартальный тем временем подбежал к ним и, отдуваясь, спросил у Мюллера, кто они такие и не жена ли его находящаяся рядом девица. Мюллер ответил, что это его дочь. Маша стояла ни жива ни мертва. Но тут кто-то окликнул ее. Маша оглянулась и чуть не упала от удивления. Граф Лобанов стоял неподалеку и, заложив руки за спину, с усмешкой на тонких губах рассматривал ее испуганное лицо. Заметив ее взгляд, он подошел ближе, и Маша краем глаза увидела, что квартальный моментально исчез.

Весьма учтиво граф пояснил, что великий князь намерен ходатайствовать за нее перед Государем и что она может надеяться на успех. После этого заявления граф смерил мрачным взглядом Мюллера, и тот предусмотрительно отошел в сторону. Лобанов приблизился к Маше вплотную и, опустив голову, неожиданно виновато произнес:

– Прошу простить меня, сударыня, за вчерашнее! – Он поднял голову, посмотрел прямо в ее растерянные глаза и тихо добавил: – Я искренне завидую Дмитрию, что господь наградил его столь очаровательной и милой невестой, и, поверьте мне, глубоко раскаиваюсь в своем поступке! – Граф склонился к ее руке, коснулся губами перчатки и едва слышно сказал: – Я хотел бы мечтать о вашей любви, но, увы, сердце ваше отдано другому, и мне ничего не остается, как только выразить вам свое восхищение и уверить в том, что, несмотря на возникшие между нами недоразумения, вы всегда можете рассчитывать на мое доброе отношение и особое расположение.

Лобанов выпрямился, вежливо поклонился ей, кивнул головой Мюллеру и, неестественно выпрямив спину, ступая важно, как павлин, достиг лестницы, величественно прошествовал по ступеням крыльца и вошел во дворец...

Ровно в одиннадцать раздался бой барабанов, и на лестнице дворца показался император в сопровождении двух или трех десятков генералов и адъютантов. В толпе, дожидавшейся выхода Государя, воцарилось гробовое молчание. Первым за Николаем Павловичем следовал граф Лобанов. Он оглянулся и посмотрел в ту сторону, где стояли Маша и Мюллер, и от ее напряженного внимания не ускользнуло, что после этого граф что-то тихо сказал императору.

Маша почувствовала, что ее оставляют последние силы, и немудрено: со вчерашнего дня, кроме двух глотков шампанского, сделанных за ужином у графа, у нее во рту не было еще и маковой росинки. И несмотря на то, что Мюллер ежедневно присылал ей обед из дворца, она почти ни к чему не притрагивалась, ограничиваясь несколькими ложками бульона и чашечкой кофе со сливками.

Поэтому, когда Михаил Павлович слегка кивнул ей головой, давая знак подойти к Государю, Маша едва держалась на ногах и с трудом преодолела небольшое расстояние до крыльца. Склонившись в поклоне, она подала свое письмо Николаю. Император сердито взглянул на нее и недовольным тоном отрывисто спросил:

– Что вам угодно?

Маша поклонилась еще раз и ответила:

– Ваше Величество, осмелюсь просить вашего милостивого разрешения следовать в ссылку за государственным преступником Гагариновым.

Николай вздернул в удивлении брови и посмотрел сначала на стоящего рядом графа Лобанова, потом снова на Машу:

– Вероятно, вы не совсем точно представляете, что вас ожидает. Уверен, вы будете там несчастны.

– Я знаю, Государь, но я готова на все.

Император сделал знак кому-то из адъютантов взять письмо и вдруг, слегка склонив голову и улыбнувшись одними глазами, произнес:

– Сударыня, я восхищен вашим упрямством и способностью привлечь в свои союзники таких влиятельных особ, как его высочество или граф Лобанов. Нужно отметить, они достаточно активно радеют за успех вашего предприятия. – И, сделав несколько шагов к коляске, император опять слегка поклонился и, глядя Маше прямо в глаза, сказал: – Учтите, я велел усилить караул в Петропавловской крепости, и теперь туда и муха без разрешения не проникнет.

Маша побледнела, хотела что-то ответить, но император жестом показал, что разговор окончен, быстро прошел к коляске, опять обернулся в ее сторону и, поклонившись в третий раз, сел в экипаж и уехал.

Маша не придала никакого значения этим поклонам, отнеся их на счет вежливости императора, но Мюллер, помогая ей выбраться из толпы, был в совершеннейшем восторге и без конца повторял, следуя перед ней и раздвигая руками загородивших дорогу многочисленных зевак:

– Господи, сам Государь приветствовал вас! Il est ?tonnant,[26] но Его Величество целых три раза поклонился обыкновенной девице!

Эти события несколько обрадовали и утешили Машу, тем более что после обеда Мюллер вновь прибежал к ней с сияющим лицом, поздравил и заверил, что дело ее выиграно. Государь за обедом только и говорил о Маше, отметил ее красоту и особое очарование и со смехом рассказал присутствующим за обедом офицерам, как эта девочка приступом взяла Петропавловскую крепость, чтобы только повидать своего жениха, причем не побоялась ледохода и переправилась на лодке через Неву. Восхищенный ее смелостью император велел не наказывать караул, потому что, окажись он на их месте, поступил бы не менее благородно.

При этих словах Маша вздохнула с облегчением, так как испугалась за судьбу людей, которых своим безрассудным поступком чуть было не подвела под строгое наказание.

Мюллер продолжал рассказывать о том, в каком необычайно хорошем расположении духа был Государь, много шутил, улыбался и все время говорил Мюллеру, стоявшему за его стулом:

– Mais vous voulez donc nous faire mourir, mon cher, ? force de nous faire trop bien manger![27]

Маша слушала Мюллера вполуха, думая, как вновь обратиться к графу Лобанову или к великому князю Михаилу Павловичу, чтобы узнать более подробно о решении Государя и одновременно поблагодарить их за участие.

Но граф уже через два часа после обеда прислал за ней коляску и очень учтиво, с холодной строгой улыбкой на устах, пересказал ей слово в слово то, о чем она уже знала от Мюллера, добавив также, что уверен в ее успехе, и тут же передал Маше просьбу великого князя непременно встретиться с ним сегодня вечером.

Маша поблагодарила графа за помощь, получила в ответ заверения в его готовности и дальше всячески содействовать ее делу и распрощалась с ним навсегда, по крайней мере, она считала, что навсегда.

Спустившись с крыльца, она в сопровождении Антона быстро прошла по двору, не подозревая, что граф Лобанов стоит за шторой и сквозь узкую щель наблюдает за ней...

Слова Лобанова несколько успокоили ее, но теперь прибавилась новая забота. Вечером ей предстояло быть на приеме у великого князя, но Машу смущало, что она должна идти к нему одна. Ни Мюллер, ни Окуневский, занятые своими делами, не могли сопровождать ее, и, недолго думая, Маша решила взять с собой Антона.

К ее удивлению, в апартаменты князя вела прескверная лестница, очевидно разбитая множеством сапог, пробегавших по ней вверх-вниз по тысяче раз в день. Тем не менее она успешно поднялась на второй этаж и остановилась, пораженная количеством военных, заполнивших, казалось, все комнаты.

Преодолев робость, Маша закуталась в шаль, надвинула на глаза шляпку и быстрым шагом миновала анфиладу комнат. Тут же к ней подбежал один из адъютантов и сказал, что его высочество не сможет принять госпожу Резванову, так как Государь покидает Вязьму.

– Но его высочество желал меня видеть! – сказала Маша, и в этот момент князь быстро подошел к ней и негромко произнес:

– L ‘empereur a lu votre suppliqu?, mademoiselle, il en a ?t? touch?, j’ai lu aussi et j’ai verse des larmes, je vous felicite, vous reussirez!..[28] – И уже по-русски добавил: – Передайте вашему жениху, что я искренне ему сочувствую и сожалею, что обстоятельства сложились подобным образом...

Вернувшись от князя, Маша сразу послала Антона за лошадьми и, простившись с графом Мюллером и Окуневским, тут же покинула Вязьму.

По дороге на Москву, проезжая мимо Бородинского поля, она приказала ямщику остановиться, вышла из экипажа и помолилась за тех, кто полил эту землю кровью. Она знала, что в числе прочих здесь погибли брат ее матери и дядя Митя, старший брат Владимира Илларионовича.

В Москву она въехала во второй половине дня. Солнце стояло высоко, ярко освещая маковки церквей и храмов. Город, казалось, улыбался ей, и Маша вдруг почувствовала, что сковавшее ее напряжение спало, и она впервые за много дней вздохнула легко и спокойно.

15

Маша вернулась в Петербург за неделю до отъезда барона в экспедицию. Первой ее встретила княгиня, обняла, заплакала, повела наверх к Владимиру Илларионовичу. Старый князь, вероятно от волнений и переживаний, захворал и почти не вставал с постели. Но, увидев Машу, оживился, улыбнулся ей и даже попытался сесть.

За две недели ее отсутствия и Зинаида Львовна, и Владимир Илларионович еще больше осунулись и постарели. И Машино сердце сжалось от боли – на кого она их покидает?

Она поцеловала князя в щеку, он ласково погладил ее по руке и вновь откинулся на подушки. Даже это небольшое движение вызвало у него сильнейшую одышку, и он на какое-то время закрыл глаза, но потом открыл их и выжидательно посмотрел на девушку:

– Ну, что там, деточка? Не томи душу!

Маша с торжеством оглядела князя и княгиню и весело улыбнулась:

– Все устроилось наилучшим образом: без всякого сомнения, я скоро должна получить письменное разрешение Государя на поездку в Сибирь.

– Маша, но как тебе удалось? – ахнула потрясенно княгиня. – Неужели ты сумела пробиться к императору?

– Не только сумела, но и собственноручно вручила ему прошение. Государь соизволил поговорить со мной и даже три раза поклонился мне во время нашей беседы.

– О господи! – опять ахнула княгиня, прижала ладони к щекам и переспросила: – Император разговаривал с тобой?

– Да, он спросил, знаю ли я, что представляет из себя Сибирь. Сказал, что я буду там несчастна. И еще, – Маша слегка покраснела, – ему все-таки стало известно, как я проникла в Петропавловскую крепость, и он меня заверил, что теперь она охраняется гораздо надежнее, чем прежде...

– Боже мой, – прошептала княгиня, – и после этого он пообещал тебе разрешение?

– И это еще не все! – улыбнулась Маша. – Вы не поверите, но, кроме графа Мюллера, который помогал мне изо всех сил, самое большое содействие мне оказали граф Лобанов, и... вы ни за что не догадаетесь, кто еще! – Она секунду помолчала, как бы давая возможность Зинаиде Львовне и Владимиру Илларионовичу самим назвать имя ее покровителя, но они смотрели на нее с прежним недоумением, и Маша сжалилась: – Сам великий князь Михаил Павлович!

– Ты шутишь, Машенька? – сказала княгиня с явным недоверием. – Совершенно невероятно, что его высочество соизволил помогать тебе после того, что случилось.

– В том-то и дело, – Маша пожала плечами, – я сама очень удивлена подобным обстоятельством, но его высочество был очень мил со мной и даже выразил сожаление, что Мите определено столь жестокое наказание.

Княгиня покачала головой, а Владимир Илларионович притянул Машу за руку к себе и поцеловал ее в лоб, потом снова откинулся на подушки и задумчиво проговорил:

– Кажется, я начинаю верить, Машенька, что у тебя кое-что получится...

* * *

И опять полетели день за днем, месяц за месяцем в ожидании, когда Машу вызовут в императорскую канцелярию и вручат разрешение ехать в Сибирь, чтобы разделить судьбу будущего мужа.

В связи с этими событиями отъезд Антона был отложен. Теперь он должен был отправиться в дорогу вместе с Машей. Горничную Катю было решено не брать с собой: вряд ли стоило подвергать ее слишком тяжелым испытаниям, если побег удастся осуществить. К тому же каждый лишний человек мог стать для них непосильной обузой. Впрочем, Маша полагала, что месяц пути она как-нибудь переживет без служанки, а на месте, вероятно, не составит особого труда нанять хорошую девушку или даже двух для помощи по хозяйству.

Но самое главное, за всеми предотъездными хлопотами постепенно сглаживалось и отпускало ее чувство вины, испытываемое с того самого горького момента, когда Алексей вернул ей ее обещание выйти за него замуж. Да и прощание их на борту «Рюрика» прошло тоже не лучшим образом – как-то неловко, скованно, почти на бегу. Алексей был настолько занят, его так часто отвлекали по разным вопросам, что он не сумел выкроить и полчаса, чтобы как следует попрощаться не только с Машей, но и с родителями, и с Гагариновыми. Они так и не сумели побыть наедине, и Маша очень жалела, что не успела сказать Алексею перед разлукой все благодарные слова, какие необходимо было сказать на прощание. Слова эти не смогли бы, конечно, утешить Алексея, но, возможно, как-то сгладили, уменьшили горечь расставания.

Вполне вероятно, их прощание прошло так скомканно отчасти еще и потому, что оба чувствовали себя неловко в присутствии родителей Алексея. Маше все время казалось, что и сам барон Кальвиц, и особенно баронесса смотрят на нее с осуждением: ведь сын, бесспорно, довел до их сведения, что женитьба его на Маше расстроилась, и не по его вине. И Маша читала откровенное разочарование в глазах невысокой красивой женщины – матери Алексея, на которую так походил ее бывший жених, и укор в глазах его отца, седого гордого старика: он не в пример жене не проронил ни слезинки, расставаясь с сыном на долгих два года, и только по твердо сжатым губам да желвакам, выступившим на его лице, можно было понять, сколь сильно он переживает предстоящую разлуку с сыном.

После того как «Рюрик» отошел от причала, Кальвицы быстро раскланялись и уехали. Владимир Илларионович посмотрел вслед их экипажу, покачал удрученно головой и тихо заметил:

– Крепко обиделся Федор Иоганнович, ох крепко!..

По прошествии месяца со дня отплытия «Рюрика» Гагариновых неожиданно посетил граф Лобанов, чем вызвал немалое удивление князя. Владимир Илларионович недолюбливал молодого выскочку, тот, похоже, платил ему тем же, но во время визита граф был необычайно любезен и быстро расположил к себе Гагариновых, рассказав, какое сильное впечатление произвела Маша на Государя, который откровенно сожалел, что не сможет впредь видеть эту девушку при дворе. Забыв о своей чрезмерной занятости, о которой царский любимец сообщил в начале визита, он остался обедать, был мил и предупредителен с женщинами, весел и остроумен, но Маша не могла отделаться от ощущения, что граф постоянно что-то недоговаривает, а взгляд его бледно-голубых водянистых глаз, державший ее, казалось, на коротком поводке, несказанно беспокоил и заставлял учащенно биться сердце. И когда этот взгляд становился особенно пристальным, сердце ее замирало от мрачных предчувствий, и Маша втайне даже жалела, что не приложилась канделябром к высокому графскому лбу. Возможно, это охладило бы его пыл на гораздо больший срок, чем это случилось на самом деле.

Она постаралась выбросить из памяти не очень приятные события, ознаменовавшие завершение ее первого визита к графу. Но он сам не преминул напомнить об этом, заметив за обедом, что Машенька выглядит прекрасно и несравнимо лучше, чем при их первой встрече. При этом он многозначительно усмехнулся, и девушка не выдержала, покраснела и уткнулась в тарелку, чтобы скрыться от этого нагловатого, словно раздевающего ее взгляда.

Выкурив после обеда сигару, граф Лобанов решил наконец откланяться, но перед этим произнес фразу, из-за которой, очевидно, и приехал к Гагариновым, сильно напугавшую хозяев дома. Граф сообщил им, что Государь повелел коменданту Терзинских заводов Мордвинову спросить Дмитрия Гагаринова, желает ли он жениться на своей невесте, девице Марии Резвановой.

– А так как я не сомневаюсь в утвердительном ответе Дмитрия, – с легкой усмешкой сказал Лобанов, – то заранее могу вас поздравить, Мария Александровна, со счастливым исходом вашего дела.

Склонившись к Машиной руке, он не менее учтиво сообщил еще одно известие. Оказывается, он вызвался, исключительно по собственной воле, инспектировать Тобольскую и Иркутскую губернии в марте – июле следующего года и надеялся выразить свое восхищение истинным подвигом Марии Александровны, так как непременно почтит своим присутствием и вниманием Терзинские заводы и сам рудник.

Но это второе его заявление не слишком озаботило Гагариновых и Машу. Гораздо неприятнее было первое: ведь они не могли сообщить Мите о своих планах открыто, и теперь вся их подготовка не только грозила пойти насмарку, но и предвещала самые серьезные неприятности. Митя, узнав подобную новость, мог просто-напросто отказаться жениться, да еще и заявить вдобавок, что комендант ошибается, а Маша никакая ему не невеста и никогда ею не была. И это непредвиденное обстоятельство привело бы не только к полнейшему провалу их затеи по освобождению Мити, но вызвало бы крайнее недовольство императора и тех весьма влиятельных особ, кто в той или иной степени помогал Маше передать прошение на имя Николая Павловича...

Но, несмотря ни на что, решено было дожидаться сообщения из Сибири, чем бы оно им ни грозило, и продолжать подготовку к Машиному отъезду.

В конце июня им посчастливилось отправить Мите две посылки с одеждой и бельем и одну с продуктами. Рано утром, когда почти весь дом спал, в их двери постучались двое: высокий крепкий мужчина в поддевке и его более молодой спутник, одетый по-европейски. Это были отец и сын Кузевановы, купцы первой гильдии из Иркутска, они гоняли чайные обозы из Китая в Москву и в Петербург.

Оба широколицые, с высокими скулами и узкими глазами, с примесью бурятской крови, они тем не менее были хорошо образованны, а Кузеванов-младший вдобавок поразил всех блестящим знанием французского языка. Извинившись, что пришли в неположенное время, отец и сын передали родителям письмо от Мити и согласились только выпить чаю, объяснив свое нежелание остаться на завтрак множеством дел, которые им необходимо было завершить перед возвращением на родину. О самом Мите они ничего сказать не могли, поскольку письмо попросил их отвезти знакомый казак, а как оно к нему попало, про то купцы или не ведали, или предпочли скрыть сие обстоятельство, ведь посылки они каким-то образом собирались передать, и, видимо, через того же знакомого казака.

К вечеру Маша и княгиня приготовили все необходимое, а в карман одной из бекеш положили письмо, в котором описывали все события своей жизни, умолчав лишь о Машиных хлопотах и сборах. Хотели было зашить рублей пятьсот денег куда-нибудь под воротник или под подкладку, княгиня часа три перекладывала их с места на место, но потом они отказались от этой затеи, решив, что надзиратели непременно обыщут посылку, если она вдруг попадет в их руки, и, обнаружив деньги, не преминут их присвоить. И ведь ничего не докажешь, так как деньги посланы незаконным путем...

Наступило лето, и надежды получить в скором времени разрешение Государя окончательно растаяли. Предстояло ждать осени, когда император после отдыха в Крыму вернется в столицу, но впервые за много лет Гагариновы не уехали ни на дачу, ни в какое-то из своих имений, опасаясь пропустить хотя бы какие-то известия от Мити.

Из второго письма, которое миновало руки цензуры, потому что, вероятнее всего, было передано через купцов тайно, они уже знали, что Митя работает в железном руднике. Его дневной урок – три пуда руды, ее добывают в горе, а потом вывозят в тачках на поверхность. Содержится он, как и все остальные каторжники, в остроге. Раз в неделю их выводят в баню, находящуюся за пределами острога, и тогда каторжники могут купить себе хлеба, яиц, молока, которые стоят здесь сущие копейки. Казаки, охраняющие острог, из жалости тоже их подкармливают, приносят табак и хлеб. Комендант не слишком строг и позволяет тем из каторжников, кто нуждается в деньгах, подрабатывать. Они плетут лапти, рыбацкие сети и морды, мастерят кое-какую мебель, бочки, кадки и другую утварь, необходимую в хозяйстве. В конце зимы Митя сильно заболел. Очевидно, от постоянной сырости и сквозняков в руднике он весь покрылся чирьями, несколько дней лежал в тяжелейшей лихорадке, и его выходила старуха бурятка своими мазями и травами. Во время болезни на работу его не возили, и комендант разрешил знахарке беспрепятственно проходить в острог, хотя тюремный лекарь всячески противился этому...

Теперь Митя выздоровел и опять спускается на работу в рудник...

В письме не было ни строчки о том, спрашивал ли его комендант о согласии жениться на невесте. Очевидно, письмо было послано раньше, чем приказ Государя дошел до коменданта.

В конце августа младший Кузеванов вновь навестил их и вручил Гагариновым короткую записку, в которой Митя сообщал, что посылки получил, и просил передать с купцами больше теплого белья и хороший овчинный полушубок, так как уже с конца октября здесь устанавливается настоящая зима. И не так страшны морозы, как постоянно дующие сильные ветры...

И снова ни строчки о том, разговаривал ли с ним комендант по поводу его женитьбы...

В этот раз они собрали Мите две посылки с одеждой и продуктами и, кроме того, передали с купцами тысячу рублей. В записке Митя написал, что деньги у него кончаются и он надеется, что родители пошлют небольшую сумму через его добрых друзей...

Так в постоянном ожидании промелькнуло незаметно лето, наступила осень... И лишь на исходе ноября к Гагариновым приехала старая приятельница Зинаиды Львовны княгиня Вандовская и передала письмо для Маши. Оно было от великого князя. Михаил Павлович писал, что Государь позволил ей ехать в Сибирь, но предупредил, что она никому не должна об этом сообщать, пока ее не потребуют к генерал-губернатору. Разве могла Маша предполагать, что великий князь вскоре скончается и она не успеет его поблагодарить за доброе участие и помощь в ее делах даже письмом.

На другой день после получения известия от великого князя квартальный принес бумагу, из которой Маша узнала, что ее настоятельно просят приехать к генерал-губернатору князю Курбатову.

Владимир Илларионович приказал немедленно заложить экипаж, и Маша отправилась в канцелярию генерал-губернатора.

Там ее препроводили к самому князю, и секретарь в его присутствии зачитал «Приказ петербургского военного губернатора к петербургскому обер-полицмейстеру о девице Марии Резвановой, убедительно просившей дать ей разрешение следовать на место ссылки за государственным преступником Гагариновым с тем, чтобы вступить с ним в брак». Кроме этого, ее познакомили с правилами, которые предписывались для жен преступников, сосланных на каторжные работы.

По этим правилам Маша, «следуя за своим мужем и оставаясь с ним в брачном союзе, должна разделить его участь и лишиться своих прежних прав, то есть она будет считаться лишь женой ссыльнокаторжного, а дети их, рожденные в Сибири, будут причислены к числу государственных крестьян.

С момента отправления девицы Марии Резвановой в Терзинские заводы ей будет запрещено иметь при себе значительные суммы денег и особенно ценные вещи, это не только воспрещается имеющимися на этот счет правилами, но необходимо также для ее собственной безопасности, так как она едет в местность, населенную людьми, готовыми на всякое преступление, и, следовательно, имея при себе деньги или драгоценные вещи, может подвергаться случайным опасностям».

Ей дозволялось иметь при себе лишь одного крепостного, и только того, кто согласится поехать с ней добровольно, дав при этом письменное обязательство, подписанное собственноручно. Причем крепостному, в случае чего, разрешалось вернуться в Россию, а ей нет.

Правила позволяли ей жить вместе с мужем в остроге, но в этом случае слугу держать не разрешалось, однако она могла поселиться и вне острога, и тогда могла взять в услужение «отнюдь не более одного мужчины или одной женщины».

Далее ее известили о том, что «преступникам и их женам строго воспрещается привозить с собою или получать впоследствии от кого бы то ни было большие суммы денег или особенно ценные вещи, кроме денежной суммы, необходимой для их содержания, и то не иначе как через посредство коменданта, который будет выдавать им эту сумму частями и смотря по их надобности».

Кроме этого, она, как жена государственного преступника, могла посылать письма, лишь вручая их незапечатанными коменданту. И получать письма она тоже должна была только через коменданта. Всякое письменное сообщение иным способом строго воспрещалось.

Но, несмотря на массу запретов и ограничений, Машу несказанно обрадовало сообщение о том, что ей даровалось право видеть мужа через каждые два дня, а в случае примерного поведения Дмитрия Гагаринова ему разрешался ежемесячный трехдневный отпуск, который он должен был проводить только в кругу семьи и в пределах места ее проживания.

В одной из бумаг говорилось о том, что Государь приказал спросить Марию Резванову, что ей будет нужно для успешного путешествия и сколько ей потребуется для этого денег. Маша ответила, что хотела бы иметь для сопровождения фельдъегеря, если Государь сочтет это возможным, а в деньгах она не нуждается, так как родственники Дмитрия Владимировича полностью берут на себя денежное обеспечение ее поездки. Но генерал-губернатор вежливо объяснил ей, что нельзя Государю отвечать отказом. Тогда Маша ответила, что не смеет определить размер денежной суммы, необходимой для ее путешествия, но будет довольна всем тем, что Его Величеству будет благоугодно повелеть выдать ей.

После этого она подписала требуемые бумаги и попросила генерал-губернатора содействовать ей в скором оформлении всех документов, необходимых для отъезда в Сибирь. Князь, обращавшийся с ней крайне любезно, пообещал сделать особое распоряжение по этому поводу. И действительно, через неделю Машу вызвали в канцелярию обер-полицмейстера, где сам полицмейстер выдал ей все необходимые бумаги и три тысячи рублей сторублевыми ассигнациями. Кроме этого, он передал ей еще одну бумагу, которую также просил подписать.

С удивлением Маша увидела, что она сплошь заполнена какими-то цифрами, как оказалось, номерами тех ассигнаций, которые она получила на дорогу от Николая Павловича. Заметив ее недоумение, обер-полицмейстер с улыбкой заметил, что Государь, вероятно, не совсем доверяет полиции, если решился на подобную уловку...

Она знала, что дома ее ждут с нетерпением, и потому, не раздеваясь, бегом поднялась по лестнице, быстро вошла в кабинет князя и, не помня себя от восторга, выложила на стол все бумаги и деньги, выданные ей в канцелярии обер-полицмейстера:

– Смотрите, вот разрешение на поездку, вот заявление коменданта, что Митя согласен жениться на мне, а вот три тысячи рублей, которые подарил мне сам Государь! – Она раскинула их веером и с торжеством посмотрела на Гагариновых. – Теперь уже ничто не удержит меня от поездки!

Княгиня посмотрела на них и расплакалась:

– Я каждый день ждала этого, и вот вроде радоваться надо, но я как представлю, что и ты нас теперь покинешь... – Она прижала голову Маши к своей груди, и девушка не выдержала, разрыдалась вместе с ней.

– Ну, что это такое! Прошу вас, успокойтесь! – Князь попытался их урезонить, но не выдержал и тоже всхлипнул. – Совсем мы одни, матушка, останемся!

Но княгиня неожиданно перестала плакать, посмотрела на разложенные на столе деньги и вдруг рассмеялась сквозь слезы:

– Маша, представляешь, как разъярится Государь, когда узнает, на что пошли его деньги. Впервые в истории побег государственного преступника готовится на деньги самого императора. – Она помолчала несколько секунд и уже серьезно посмотрела на мужа. – И этот гнев в первую очередь обрушится на нас, Владимир Илларионович. Как ты думаешь, не стоит ли нам заранее подготовить свое отступление и к весне уехать за границу?

– Ты настолько уверена, что побег получится? – грустно улыбнулся князь. – А если это окажется невозможным? Мы стараемся про это не говорить, но в случае неудачи Маша вынуждена будет остаться в Сибири на всю жизнь. Ты посмотри, дорогая, какие бумаги она подписала! Ведь по ним наша девочка будет лишена многого и прежде всего возможности выйти замуж по любви. Она будет навеки связана с Митей узами фиктивного брака, а это может оказаться для них обоих страшнее самой каторги... – Он посмотрел на Машу. – Девочка моя, еще есть возможность отказаться от этой поездки. Пойми, если побег не удастся или, не дай бог, его раскроют раньше времени, то это грозит тебе весьма крупными неприятностями, и не самое худшее из них то, что ты никогда не сможешь выйти замуж за Алексея.

– Алексей освободил меня от обещания выйти за него замуж. Ему и мне было нелегко пойти на это, но он прекрасно понимает, что, если с побегом Мити выйдет так, как мы задумали, мне тоже придется покинуть Россию, и мы все равно не сможем пожениться. Но если побег не получится по какой-то причине, то нам и тогда не быть вместе! Я признаю, что виновата перед Алексеем, но я не хочу устраивать свое счастье, а потом укорять себя всю жизнь, что могла, но не спасла человека, которого люблю, как родного брата...

Она опустилась на колени перед князем и княгиней и попросила их благословить ее перед дальней дорогой в Сибирь. Потом поднялась на ноги, поклонилась им в пояс и вышла из кабинета, чтобы начать немедленные сборы в дорогу.

Князь проводил ее долгим задумчивым взглядом и тихо произнес:

– Ох, сдается мне, матушка Зинаида Львовна, что Машенька скрывает от нас истинную причину, по какой она так рвется в Сибирь.

– Не ты один такой догадливый, – княгиня печально улыбнулась, – но, по-моему, она ее в первую очередь от самой себя скрывает...

* * *

Было одиннадцать часов вечера, 21 декабря 1848 года, когда Маша навсегда оставила Санкт-Петербург. Перед ней лежали долгие шесть с лишним тысяч верст пути через бескрайние снежные просторы в неизвестную и дикую страну под названием Сибирь.

16

С каждой минутой лошади все дальше и дальше уносили Машин экипаж от столицы. Рождество она встретила в пути, а Новый год отметила вместе со слугами, подъезжая к Волге, велев Антону достать бутылку шампанского, приготовленную специально для этого случая.

Она не стала дожидаться обещанного ей фельдъегеря, иначе пришлось бы выехать только после Нового года, и отправилась в путь вместе с Антоном и еще одним слугой по имени Михайла, который должен был сопровождать их до Иркутска, а потом вернуться обратно.

Подорожную ей выдали пока тоже только до Иркутска. Но и до него еще надо было доехать.

До Казани она добралась с трудом: не имея опыта путешествий по зимним дорогам на большие расстояния, не подозревала, что ее удобный в городе экипаж окажется слишком тяжелым и неуклюжим для передвижения по заснеженным российским дорогам.

В Казани она остановилась на сутки в доме двоюродной сестры Зинаиды Львовны, Варвары Афанасьевны, очень подвижной и суетливой женщины лет пятидесяти, болтливой до невозможности, пожелавшей было устроить праздничный ужин с приглашением большого количества гостей по случаю приезда невесты ее бедного племянника. Но Маша уснула прямо во время разговора с Митиной теткой, привалившись головой к спинке дивана. И ужин был отложен, но Варвара Афанасьевна не обиделась, а, слегка всплакнув по этому поводу, тут же принялась хлопотать о замене Машиного экипажа на более удобную повозку. Благодаря ее стараниям уже на следующий день были приобретены две купеческие повозки, крытые рогожами. Они были настолько прочными и легкими, что, покинув Казань шестого января, восьмого Маша была уже в Перми.

Московский тракт, накатанный до блеска многочисленными санными поездами, купеческими обозами и почтовыми тройками, вышарканный подошвами тысяч и тысяч каторжников, казалось, сам стелился под полозья, а лошади летели, не касаясь его копытами. Но не только дороги помогали Маше передвигаться с большей, даже чем у фельдъегерей, скоростью. В Казани, с помощью все той же вездесущей Варвары Афанасьевны, Маше удалось получить специальный бланк, выданный оберпочтмейстером всех сибирских почт Даниловым, позволявший ей менять лошадей на станциях в первую очередь.

В Перми она остановилась на несколько часов в доме старинного приятеля князя, отставного генерал-майора Ферапонтова. Старик жил один, но принял Машу на широкую ногу, устроил прекрасный обед, во время которого приглашенные им цыгане играли на скрипках, били в бубны, пели песни и плясали, а напоследок старая, почти беззубая цыганка, с огромными серьгами в ушах, вызвалась ей погадать. Маша протянула руку. Старуха долго вглядывалась в ее ладонь, водила по ней скрюченным темным пальцем и наконец подняла на нее огромные черные, с желтоватыми белками глаза и прошамкала:

– Великое счастье и удача тебя ожидают, красавица! Слишком много опасностей на твоем пути, не каждому под силу их преодолеть, но у тебя получится, если не отступишься, не изменишь тому, кого любишь больше своей жизни! Твоя любовь и злобу людскую, и ненависть – все преодолеет. Много раз будешь на грани смерти, но только любовь тебя спасет и истинный путь укажет...

Выезжая из Перми, Маша заметила, что в сани заложили необычайно бойких и очень маленьких, по сравнению с прежними лошадьми, башкирских коней. Но, несмотря на невысокий рост, они были очень сильными и выносливыми, ямщик порой еле сдерживал их, пока Антон помогал Маше устроиться в повозке. Сам он по обычаю ехал рядом с ямщиком на облучке, а Михайла сопровождал вторую повозку с багажом.

К вечеру они подъехали к очередной станции, и Маша велела Антону заказать горячий ужин. За Уралом она впервые попробовала одно из самых любимых блюд сибиряков – пельмени – и вкуснейший свиной холодец с чесноком и хреном.

Смена лошадей по какой-то причине задерживалась, и Маша присела на лавке, наблюдая в окно за тем, что делается во дворе станции. Время приближалось к полуночи, но взошедшая над миром огромная полная луна, холодная и равнодушная, залила все вокруг мертвенно-бледным светом, осветившим огромные, под крышу станции, сугробы и темные ели, закутанные в пушистые оренбургские шали недавно выпавшего снега. Михайла вышел во двор, чтобы проследить за сменой лошадей, а Антон остался вместе с Машей и, прислонившись к теплой печи, задремал в ожидании, когда их пригласят садиться в экипаж.

В комнате, кроме них и старичка – станционного смотрителя, никого больше не было. Старичок тихо копошился в своем углу, на стене мерно тикали ходики, под рукой у Маши ласково мурлыкала большая серая кошка, потягивающаяся в сладостной истоме и исправно запускающая когти в большую лисью муфту, лежащую на коленях у девушки. Эта муфта помогала ей не только уберечь руки в морозы, но в ней она всегда держала наготове небольшой пистолет, справедливо полагая, что осторожность никогда не помешает, особенно в краях, где на сто верст порой ни одной деревни, кроме почтовых станций. Она уже слышала несколько историй про варнаков, грабивших купеческие обозы, но их пока господь миловал от подобных встреч, и Маша уже была склонна уверовать в то, что и дальнейшее их путешествие пройдет столь же мирно и спокойно, без особых происшествий.

Но, очевидно, они уже исчерпали тот лимит на спокойствие, которое им отпустило Провидение, потому что через минуту во двор станции стремительно влетела почтовая тройка, на полном ходу затормозила у крыльца, и из саней, пошедших юзом по раскатанному до льда снегу, почти вывалилась человеческая фигура в настежь распахнутой шубе. Слегка пошатываясь и хватаясь за перильца, приезжий миновал крыльцо, и тут же в сенях что-то громко зазвенело, покатилось и с грохотом разбилось. Старичок смотритель всплеснул руками и поспешил к выходу из комнаты.

В этот момент с треском распахнулись двери, и на пороге возник молодой офицер в чине штабс-капитана. Сбросив покрытую куржаком шубу в руки опешившего смотрителя, он нетвердым шагом прошел на середину комнаты, расстегнул мундир, оглянулся по сторонам и, едва справившись с заплетающимся языком, с большим трудом выдавил из себя:

– Степка, стервец! Горячих щей и водки!

Антон поднял голову, с удивлением оглядел вдрызг пьяного офицера. Но тот тоже заметил его и, приняв, вероятно, за никому не известного Степку, подступил к нему с явным намерением ухватить его за шиворот. Но промахнулся, поймал Антона за чуб и что было силы дернул за него. Антон как ужаленный вскочил с лавки. И в следующее мгновение Маша с ужасом увидела, что пьяный офицер, которого ее рослый слуга в свою очередь схватил за грудки, взмывает в воздух и приземляется на лежанке русской печи среди березовых веников и латаных валенок, положенных там для просушки. Из-под офицера дружной стайкой порскнули тараканы, старичок смотритель испуганно вскрикнул, а Антон подхватил Машу под локоть, и они вихрем вылетели во двор, в мгновение ока погрузились в сани и, лишь когда те выехали за ворота, начали хохотать как сумасшедшие.

– Господи, Антон, как ты его ловко на печь забросил! – Маша не успевала вытирать выступившие от смеха слезы. – По-моему, он так и не понял, отчего в воздух взлетел! Глаза только вытаращил, руками машет, ну чистый петух на жердочке!

– Да я бы, барышня, все стерпел, но страсть не люблю, когда меня за волосья хватают. По морде ежели прилетит али по зубам – сдержусь, а вот за волосья – ни-ни. С детства этого не выношу. – Антон замолчал на мгновение, устраиваясь удобнее на облучке, потом пожал плечами и уже более серьезно сказал: – А что на печь забросил, так я и не такое умею! Силы у меня хватило бы и в окно его выкинуть, да только рамы здесь двойные, мог бы и зашибить ненароком. – Он повернулся к Маше лицом и довольно ухмыльнулся. – Я вот как-то барина мово, Дмитрия Владимировича, на плечах пер десять кварталов. Оне на дне рождения у одного из своих приятелей до того без привычки нахлебались, что на ногах не стояли. Вот и нес я его на себе, и хоть бы хны! Один раз только и споткнулся. А барин на следующий день допытывался, как он до дому добрался, ведь ничегошеньки, сердешный, не помнил. Он тогда еще в мичманах ходил, худой был, молоденький, легкий совсем... – Антон перекрестился. – Дай бог, чтобы только чахоткой не заболел в своих рудниках, а так я его отпарю, отмою, откормим его, еще справнее и красивше станет.

– Антон, прекрати, – прикрикнула на него Маша, – типун тебе на язык с твоей чахоткой. Накаркаешь, смотри!

– Простите, барышня! – Антон страдальчески, словно от невыносимой боли, сморщился. – Болтаю незнамо чего! Язык у меня так устроен, то словно чугуном налитый, особливо если с девками разговор затею, а то болтается и болтается, как у той коровы хвост, когда она мух им отгоняет... – Он неожиданно замолчал, приподнялся на облучке, посмотрел куда-то в сторону через голову ямщика и в следующее мгновение истошно закричал: – Гони! Зараза! Гони!

Ямщик тоже завопил что есть мочи, привстал на облучке и закрутил над головой кнут:

– Эй, ми-и-и-лыя, выноси покуда!

Ничего не понимая, Маша откинула фартук, укрывающий ее от встречного ветра и снега, уперлась руками в края повозки, пытаясь рассмотреть, что так напугало Антона и ямщика, но ямщик пронзительно свистнул, и лошади рванули вперед с еще большей силой. Машу отбросило назад, но она успела заметить с дюжину быстрых теней, движущихся в десятке саженей от дороги.

«Неужели волки?» – подумала она.

И Антон тут же обернулся к ней и, подтверждая ее догадку, прокричал изо всех сил:

– Держитесь, барышня, волки в гости пожаловали! Теперь кто кого!

Сани, казалось, летели над землей, и лишь свист полозьев да пронзительные крики ямщика разрывали окружавшую их ночную тишину. Внезапно дорога нырнула в узкую ложбину между двух невысоких увалов, и Маша с ужасом увидела нескольких хищников, бегущих по краю увала почти на одном уровне со спинами лошадей. Они шли рысью след в след, в том же темпе, что и лошади, низко пригнув головы к земле, и, казалось, не обращали никакого внимания на мчащиеся внизу тройки.

Маша посмотрела на Антона. Он, пристроив на локте пистолет, целился в самого крупного из волков, бегущего первым. Маша, недолго думая, тоже достала свой пистолет, но прицелиться ей мешала спина ямщика. И тогда она привстала на колени и навела пистолет на другого волка, костью потоньше, бегущего следом за вожаком, видимо, это была волчица.

Внезапно дорога пошла в гору, и лошади замедлили бег. Маша невольно сморгнула от напряжения и пропустила тот момент, когда вожак ринулся в атаку. Гибкое темное тело взвилось в воздухе и, застигнутое в полете пулей Антона, неестественно изогнулось и упало на дорогу прямо под копыта лошадей. Коренник испуганно всхрапнул, поднялся на дыбы, отшатнулся назад, потянув за собой пристяжных. Повозку развернуло поперек дороги, накренило набок, но не перевернуло: помешал огромный сугроб, в котором лошади завязли чуть ли не по брюхо. Но ямщик следующей за ними тройки не справился с испуганными лошадьми, и они на полном ходу налетели на Машину повозку. Девушку отбросило на облучок, падая, она заметила, что волчица и трое волков устремились на них справа, а еще часть стаи – ей показалось, что там не меньше десятка хищников, – обходит слева.

– Антон! – закричала она пронзительно, нажала на курок и, к своему удивлению, увидела, что волчица закружилась юлой на месте.

Затем Маша услышала еще один выстрел, теперь уже стрелял ее ямщик, потом враз ударили два выстрела со стороны Михайлы. Маша, запутавшись в шубах и одеялах, защищавших ее от мороза, все-таки сумела освободиться от них и, спешно перезарядив пистолет, выскочила из саней. Лошади дико ржали, чуя запахи хищников, пороха, и испуганно вскидывали задом от каждого выстрела, вызывающего снегоизвержение с гигантских елей, нависших над дорогой. Повозки и сбившиеся в кучу лошади загораживали Маше обзор, выставив перед собой пистолет, она выскочила из-за них и увидела в двух шагах от себя, как ей показалось, гигантского волка, присевшего в прыжке. Она вскрикнула, не целясь, нажала на курок, и волк, взвизгнув и прижав уши, отскочил в сторону и завалился набок. В следующее мгновение из-за лошадей вынырнул Антон: выругавшись сквозь зубы, схватил хозяйку в охапку и, особо не церемонясь, забросил ее в повозку:

– А ну-ка, сидите, барышня, и не смейте даже носа показывать! Вас только здесь не хватало! Зашибут ненароком, а мне потом перед барином отвечай!

Маша больно ударилась локтем, попыталась опять выбраться из повозки, но не успела. Вновь появился Антон, но теперь уже в сопровождении Михайлы и обоих ямщиков. Мужики были веселы и чрезмерно возбуждены. Совместными усилиями они успокоили лошадей и только после этого обратили внимание на Машу.

– Простите, Мария Александровна, – сконфуженно пробасил Антон, – шибко я испугался, что вы под пулю угодите. Не дамское это дело на пистолетах сражаться! – Он покрутил головой и восторженно произнес: – Но двух зверюг вы точно завалили, право слово, не вру!

Ямщики что-то весело загалдели, одобрительно закивали головами, стали показывать руками в сторону обочины, и сквозь этот шум прорвался довольный голос Михайлы:

– От целой стаи, мужики, отбились! Только двое, кажись, и ушли!

Маша выглянула из повозки. На блестевшем, раскатанном множеством саней, заледеневшем панцире дороги выделялось несколько темных пятен, теперь уже неподвижных, остановленных навеки смертоносными горошинами свинца на полпути к такой вроде бы легкой добыче.

Оттащив с дороги туши хищников и присыпав их снегом, опять тронулись в путь. И только теперь Маша поняла, что продрогла до костей. Закутавшись в шубу и одеяла, она никак не могла согреться. Кроме того, она совершенно перестала ощущать свое лицо, которое словно стянули деревянным обручем. Наконец она не выдержала и, с трудом шевеля языком, попросила Антона поторопить ямщиков, чтобы быстрее домчали до следующей станции.

Но им понадобилось еще не меньше часа, прежде чем впереди показались мутные огни очередной станции. Маша с помощью Антона покинула экипаж, едва передвигая ноги, дошла до станции, но только успела переступить порог, как услышала громкий вскрик, и какая-то женщина коршуном налетела на нее и вытолкала за дверь. Маша чуть не упала, поскользнувшись на крыльце. Женщина, в накинутой на плечи короткой шубейке, простоволосая, выскочила следом за ней, ухватила полную горсть снега и принялась оттирать Маше лицо.

– Поспешите, барышня, – приговаривала она при этом, хватая все новые пригоршни снега, и что было сил терла и терла ее щеки и нос.

Маша почувствовала, что обруч с лица постепенно исчез, щеки загорелись, запылали жаром, по ним потекли влажные струйки растаявшего снега, а ее юная спасительница, как оказалось дочь смотрителя, откинув назад косы, посмотрела на ее раскрасневшееся лицо и засмеялась:

– Ну вот, теперь и в избу можно идти, а то че удумали: с отмороженными щеками в тепло решили завалиться!

– Спасибо, голубушка! – Маша достала десять рублей и подала их девушке.

Но та отвела ее руку и насмешливо сказала:

– Премного благодарны, но мы за это деньги не берем! Вот ежели только на свечку пожалуйте, в церкви ее поставлю, чтобы морозы поскорее закончились...

И это был не последний случай, когда сибиряки ни за что не хотели брать деньги от проезжающих. Маше и ее спутникам несколько раз приходилось обедать в домах простых крестьян, и везде их встречали, как самых дорогих гостей, стремились накормить до отвала и непременно снабдить в дорогу колбасами, салом, жареной птицей, рыбным балыком, сметаной в глиняных крынках, ковригами хлеба... Маша отказывалась, но на нее смотрели с такой обидой, что приходилось скрепя сердце принимать эти щедрые дары гостеприимных до невозможности сибиряков. И везде, словно сговорившись, хозяева твердили одну и ту же фразу, которую она впервые услышала от дочери смотрителя: «Только богу на свечку пожалуйте!»

Подобное бескорыстие изумляло Машу, но вскоре она поняла, что сибиряки встречают так каждого гостя, знакомого или незнакомого, и это хлебосольство вызвано не только долголетним благополучием, богатством, полными закромами, а прежде всего тем, что без искреннего добродушия, благожелательного отношения к людям, дружеской поддержки в этом суровом, неласковом крае просто-напросто не выжить.

Так, постепенно продвигаясь с запада на восток, Маша все больше убеждалась, что проникает в удивительную страну, необыкновенно богатую и щедрую, населенную сильными и благородными людьми, чье сердце открыто каждому, кто нуждается в их помощи и сострадании...

17

И опять потянулись нескончаемой чередой угрюмые темные леса, бескрайние снежные поля, невысокие увалы, поросшие березняком, и слежавшиеся по краям тракта громадные сугробы, иногда почти смыкавшиеся над головой, а тройки все мчались и мчались сквозь этот мрачный туннель, которому, казалось, не будет ни конца ни края.

Но неожиданно дорога вбегала на крутой взгорок, и взору путешественников открывался вдруг такой простор, такая необъятная ширь, что захватывало дух от этой дикой, не потревоженной человеком красоты, от этого непривычного глазу раздолья. На все стороны света лежала перед Машей огромная страна, дремлющая до поры до времени под толстой снежной периной, с сонными реками, закованными в ледяные оковы, с угрюмыми, подпиравшими низкое небо горами, что поросли темными ельниками и светлыми березняками на месте былых пожаров.

Всего насмотрелась Маша за дорогу: и степей, и лесов, и гор. Одних только рек, больших и малых, которые им пришлось переезжать, поди, за сотню перевалило, а сколько их было совсем маленьких, незаметных под снегом? Знала Маша, что велика Россия, но чтобы столько места на белом свете занимала, это у нее в голове пока не укладывалось...

За Обью пошла уже настоящая тайга – густая, непроходимая. Словно стены старинных бастионов без единого просвета, слегка присыпанные снегом, убаюканные пургами да метелями, протянулись вдоль дороги пихтовые и еловые леса – большой соблазн для каторжного люда, бредущего порой многие месяцы по бесконечному, как Млечный Путь, Московскому тракту. Кажется, вот она – свобода, рядом, один шаг в сторону... и нет тебя... Одна беда, создал господь вольный свет, а черт тут же кандалы сковал. Далеко не уйти, а если и получится оторваться от преследователей, все равно сгинешь в бескрайних болотах или сожрут тебя чуть ли не заживо тучи гнуса, способные довести непривычного человека до сумасшествия...

Стоят темные леса, словно незрячие путники, равнодушные и безучастные, и только куртины огромных вечнозеленых кедров яркими всполохами прорываются сквозь таежные мрак и уныние, дарят проезжающим радость и надежду на удачное завершение долгого и утомительного пути.

Только здесь, в Сибири, Маша впервые отведала вкуснейших кедровых орехов и ела картошку, политую душистым кедровым маслом. В деревнях ей показывали невиданного размера рыбин – тайменей и осетров, – выловленных в здешних реках, красивейшие собольи и куньи меха, а также шкуры громадных медведей, добытых охотниками с помощью специальных собак-медвежатниц и одной лишь рогатины. В этих краях считалось зазорным ходить на медведя с ружьем, да и пушнину в основном тоже добывали старым испытанным способом – капканами и специальными ловушками.

Но, несмотря ни на что, время в дороге тянулось медленно и монотонно. Стоило поднять голову и выглянуть из повозки, как вновь являлись взору молчаливые поля, дремучие леса, закутанные в снег и тишину. С рассветом навстречу кибиткам поднималось зимнее солнце. Прикрывшись редкой вуалью синих поутру облаков или серой хмарью, предвещавшей очередную пургу, к полудню оно освобождалось от своих одежек, гордо проплывало над головами путешественников и скатывалось, где-то там за их спинами, в свое извечное убежище – за горизонт, чтобы назавтра вновь воссиять на небосклоне во всем своем великолепии и неиссякаемом за многие миллионы лет блеске и свечении.

Порой Машу укачивало, она засыпала на короткое время, но потом вдруг просыпалась от внезапного громкого крика ямщика или Антона, открывала глаза и тяжело вздыхала. Нет, ничего не изменилось! Вокруг все по-прежнему – безмолвная глухая тайга, закутанная в белую кисею снегопада, сугробы, возлежавшие вдоль дороги и похожие на гигантские пирожные безе, в которых высоченные мохнатолапые пихты увязли по грудь, и кажется, нет силы на свете, способной вызволить их из этого холодно-белого, безжалостного плена. Звуки тоже не отличались особым разнообразием: лишь жалобные стоны ветра, посвист полозьев да ругань ямщика, понуждавшего подуставших на подъеме в гору лошадей, оглашали окрестности, вспугивали нахальных черных ворон и суетливых воробьев, пытавшихся разжиться на дороге хоть каким-то пропитанием.

Чтобы не видеть перед собой мерно покачивающиеся и изрядно надоевшие за долгую дорогу спины ямщика и Антона, Маша вновь закрывала глаза и принималась тихонько напевать, читать наизусть любимые стихи, а то вдруг возвращалась мыслями в детство, вспоминала своих подруг по институту благородных девиц, Алексея, князя и княгиню... Но чем дальше уносили Машу лошади от ее прошлого, тем чаще она думала о своем будущем, пыталась представить себе жизнь Мити в Сибири – жизнь, которая ждала ее в скором времени...

Неуютные почтовые станции и редкие постоялые дворы сменяли друг друга, проскакивали мимо, как и верстовые столбы, как часы и дни, которые незаметно превращались в недели – первую, затем вторую... Но, несмотря на это, Маша зачастую, чтобы не тратить время, предпочитала не выходить из повозки. Кутаясь в шубу, она принимала из рук Антона в свои окоченевшие пальцы чашку чая и кусок хлеба, а порой и весь день обходилась без еды, забывая, что под глазами проступают черные круги от усталости и недосыпания. И все гнала и гнала лошадей, не обращая внимания на леденящий холод, постоянные снежные пурги, переметавшие дороги и грозившие неосторожным путникам лютой смертью.

Однажды особо сильная пурга застала их посреди глухой тайги. Лошади с трудом тащили повозку сквозь глубокие сугробы и наконец окончательно встали. Ямщик, прикрываясь рукавицей от резких, словно удары нагайки, порывов ветра, что-то прокричал Антону. Тот спрыгнул с облучка, провалившись при этом в снег почти по пояс, подошел к Маше и принялся сметать с укрывающего ее фартука огромную кучу снега, придавившую ее ко дну повозки и мешавшую разглядеть, что происходит вокруг. Освободив хозяйку от снежного плена, Антон склонился над ней и, с трудом пересиливая рев ветра, прокричал, что они, кажется, сбились с дороги.

К счастью, через некоторое время они заметили неподалеку огонек. Он привел путников к небольшому, заваленному по самую крышу снегом жилищу старого и одинокого лесника. Хозяин с радостью встретил нежданных гостей и пригласил их провести ночь в его тесной, но теплой хижине. После ужина, приготовленного стариком на скорую руку и состоявшего из отварной картошки, политой топленым коровьим маслом, и жареного, удивительно вкусного мяса (как Маша узнала чуть позже, это было мясо сохатого – часто встречающегося здесь огромного лося), мужчины устроились на полу у всю ночь топящейся печурки. Хозяин предложил Маше свои полати, и она впервые за много дней хорошо выспалась, так как из-за пурги они смогли выехать лишь после обеда.

А через несколько верст она испытала одно из самых страшных потрясений не только за все время путешествия по Сибири, но, возможно, и за всю ее прошедшую жизнь...

Лошади шли тяжело. Полозья застревали в глубоких, не разъезженных еще сугробах. Антон и Михайла то и дело соскакивали с саней, подталкивали повозки, застрявшие в заносах, и вновь вскакивали на облучок. Но через пару десятков саженей история повторялась, поэтому к вечеру они не проехали до нужной им станции даже пяти верст из оставшихся пятнадцати. Внезапно ямщик что-то сердито закричал, натянул поводья, и лошади, в который уже раз, встали. Но теперь вслед за Антоном соскочил с облучка и сам ямщик. Маша поднялась в своей повозке, чтобы посмотреть, куда они побежали.

В сгустившихся сумерках она заметила длинную вереницу людей, молча бредущих по обочине и издающих какой-то странный, глухой, но вместе с тем будоражащий душу звук. Прямо на дороге лежало что-то темное, накрытое рогожами, и, вглядевшись, Маша с ужасом поняла, что это тоже люди, но мертвые. Она с трудом выбралась из покрытой обмерзшим снегом повозки и, проваливаясь в снежные заносы чуть ли не по колено, попыталась подойти ближе.

Антон, заметив ее, крикнул что-то предостерегающее, бросился к ней навстречу и попытался загородить собой не слишком приятное зрелище. Но Маша оттолкнула его. Она поняла, что за звук так встревожил и испугал ее. Это звенели обмерзшие льдом цепи, в них были закованы эти люди. Некоторые, очевидно наиболее опасные преступники, были прикованы к длинному железному стержню. Осужденные шли мимо, опустив низко головы, порой по грудь в снегу, ухватившись за сыромятные ремни, поддерживающие на весу ножные кандалы, и не обращали внимания ни на что вокруг. Жалкие лохмотья едва прикрывали изможденные тела. Растоптанная войлочная обувь на деревянной подошве не спасала несчастных от снега, руки они прятали в рукава длинных серых из грубого сукна то ли халатов, то ли шинелей. На нескольких согбенных спинах четко выделялись два желтых бубновых туза – знак государственного преступника. Некоторые из арестантов держали руки, по всей видимости отмороженные, на весу, замотав их в какие-то ужасные ветхие лоскуты. Из-под войлочных арестантских колпаков виднелись длинные, давно не мытые и не чесанные волосы, лица от мороза укрывали грязные тряпки с прорезанными для глаз дырками. Из-под этих жутких масок виднелись такие же неопрятные, как и волосы, бороды.

Одежда бредущих по этапу каторжан была сплошь усыпана снегом, заледенела и слегка погромыхивала на ходу в такт мерному, тупому звяканью цепей.

Антон угрюмо смотрел на медленно двигающуюся, смердящую колонну, которую сопровождало несколько конных жандармов и линейных казаков. Потом повернулся к Маше и тихо пояснил:

– Их пурга в дороге застала. Всю ночь так и просидели в сугробах, без огня, без еды... Вот некоторые и не выдержали, замерзли бедолаги. Казаки не дали нам ближе подойти, но я и так подсчитал, никак не меньше десятка мертвяков под рогожей лежит. Отмучились, сердешные! – Антон перекрестился и мрачно добавил: – Теперь им ни мороз, ни голод не страшны!

– О господи! – спохватилась Маша. – Чего же мы стоим, они же голодные!

Они бросились к повозкам и принялись доставать припасы, которыми их снабдили хлебосольные сибиряки. Антон и Михайла хватали ковриги хлеба, колбасные круги, толстые шматки сала, передавали хозяйке, а она, путаясь в длинных юбках, бежала вдоль колонны каторжан и раздавала их несчастным. Они торопливо прятали припасы на груди и хриплыми, севшими на морозе, простуженными голосами тихо благодарили ее: «Храни вас бог!» – и Маша видела слезы, текущие из-под грязных тряпиц, и тоже плакала навзрыд, повторяя раз за разом: «Спаси и сохрани!» – потому что видела перед собой не этих чужих ей людей, а своего ненаглядного, любимого Митю, возможно, такого же грязного, больного, заросшего бородой...

Наконец Антон развел руками и крикнул, что все запасы кончились, тогда Маша велела раздать весь табак, который они везли для Мити. Антон воспротивился было, но она сердито прикрикнула на него, и лакей повиновался, сердито ворча себе под нос, что вряд ли получится купить любимый табак барина в этом богом забытом Иркутске. Но Маша уже не слушала его. Она вернулась к повозке, и следом за ней подъехал жандармский офицер, спешился с лошади и потребовал предъявить подорожную и документы, подтверждающие личности путешествующих. Маша подала ему бумаги, выданные ей столичным полицмейстером. Жандарм долго разглядывал их, потом, не проронив ни слова, вернул, взял под козырек, по-прежнему молча взлетел в седло и только тогда, слегка свесившись с лошади, произнес вполголоса:

– Видите ли, населению не позволено общаться с ссыльнокаторжными, но я вас понимаю...

Маша протянула ему двадцать пять рублей и, заметив, что офицер смотрит на нее с недоумением, попросила:

– При случае выпейте за мой успех, прошу вас!

Офицер улыбнулся, взял деньги и произнес:

– Я преклоняюсь перед вашим мужеством, сударыня, и непременно выпью за счастливое завершение вашего путешествия...

Жандарм умчался к колонне каторжников, а Маша и ее спутники вновь тронулись в дорогу. Она убегала за горизонт и исчезала в такой немыслимой дали, что казалось, не хватит жизни, чтобы когда-нибудь достичь желанной цели, добраться до конца этого нелегкого пути...

После встречи с каторжниками они до самого Томска ехали без особых приключений, правда, недалеко от города их остановили какие-то люди, вероятно, с не очень добрыми намерениями. Из леса выехало человек пять или шесть верхом, они громко кричали: «Стой!» – и в руках двух или трех всадников Маша заметила ружья, но, к счастью, из-за глубокого снега разбойники не успели загородить дорогу. Ямщики, попадавшие, видно, и не в такие переделки, не заробели, привстали на козлах и погнали лошадей с оглушительными криками и свистом. Тройки на полном ходу проскочили верховых. Антон, приставив ладони ко рту, прокричал, что они не купцы и у них нет с собой дорогих товаров. С тем и ускакали.

В Томск приехали в воскресенье рано утром и остановились отдохнуть на целый день в гостинице. Воспользовавшись остановкой, Маша сходила к обедне и неожиданно встретила в церкви хорошего знакомого Владимира Илларионовича, прежде часто бывавшего в их доме сенатора Строганова, который производил ревизию Томской и Енисейской губерний и через несколько дней возвращался в столицу. Он первым признал Машу, пробился через толпу молящихся и растрогался до слез, увидев, что она сильно похудела и слишком утомлена дорожными тяготами. Строганов вызвался передать ее письмо Гагариновым, но Маша взяла с него слово, что он ни в коем случае не расскажет, как она выглядит, и устно сообщит лишь, что путешествие идет успешно и она надеется быть в Иркутске гораздо раньше намеченного срока...

В письме она постаралась не упоминать о неприятностях, встречавшихся на ее пути, писала только о забавных случаях и о поразительном гостеприимстве сибиряков, о красотах местной природы, сознательно вводя князя и княгиню в заблуждение и представляя свою поездку чем-то вроде увеселительной прогулки.

Но если б все было так, как она замышляла. После Томска неприятности посыпались на них как из рога изобилия, начиная с того, что Михайла отморозил нос, который несколько дней напоминал огромную багрово-синюю сливу, нестерпимо болел и чесался. И Маша на каждой остановке вынуждена была возиться с незадачливым лакеем, как с маленьким, уговаривала его наложить на нос повязку с гусиным жиром и не срывать ее, как бы ни хотелось ему почесать свой злосчастный нос. Михайла капризничал и изводил ее стонами по поводу утраченной красоты. Но на подъезде к Красноярску нос уже принял прежние размеры, потерял зловещую окраску, и только оставшиеся кое-где коросты напоминали о былом несчастье.

На последней перед Красноярском станции произошел еще один досадный случай. И хотя он не касался их непосредственно, но произвел на Машу тяжелейшее впечатление и испортил настроение чуть ли не до самого Иркутска.

На станцию они прибыли утром, но, несмотря на ранний час, она была заполнена проезжающими, и Маше пришлось дожидаться более часа, прежде чем им подали завтрак: стопку горячих, политых маслом блинов и настоящий кофе со сливками, который она не пила, пожалуй, со своей остановки в Перми.

Молодой казачий есаул, дожидавшийся смены лошадей на соседней с ними лавке, заметил, что Маша закончила завтрак, и подошел к ней.

– Сударыня, – он смущенно мял в руках баранью папаху, явно стесняясь и не зная, как обратиться к ней, – не изволите ли выслушать меня?

– Пожалуйста, – насторожилась Маша, – что вы хотите?

– Видите ли, я сопровождаю в Красноярск девицу, совершившую злодейское убийство казачьего урядника. – Он кивнул в сторону красной ситцевой занавески, прикрывающей ближний от дверей угол комнаты. – Она сейчас там. – Он перевел дух и умоляюще посмотрел на Машу. – Не могли бы вы уговорить ее поесть? Она уже какой день ни к чему не притрагивается!

– Она что, больна? – спросила Маша.

Есаул развел руками:

– Да нет! Раскольница она, из самых вредных, из скрытников. Есть напрочь отказывается, твердит только, что из мирской посуды ни крошки не возьмет, и воду не пьет. Уже ногами не идет, а все бормочет, что вокруг одни антихристы и из их рук умрет, но ничего не примет.

Маша прошла за занавеску и остановилась, пораженная увиденным. Перед ней на широкой деревенской скамье лежала девушка такой необыкновенной красоты, что ее не смогли испортить ни черные тени под глазами, ни заострившийся нос, ни почерневшие, иссохшие от жажды губы. Ее бледное лицо, в обрамлении грубого черного платка, скрывавшего ее лоб и застегнутого высоко под подбородком, напомнило Маше лицо страдающей Богородицы на старинных русских иконах. Девушка сжимала в левой руке большой восьмиконечный крест, а правой мелко-мелко крестилась двумя перстами, шепча едва слышно слова молитвы. Она даже не повернула головы в сторону Маши, а когда та попыталась заговорить с ней, яростно сверкнула на нее огромными карими глазами: «Изыди, анчихрист!» – и вновь принялась шептать, уже более громко: «Боже, милостив буди нам, обремененным грехами! Аминь!»

Маша вышла из-за занавески. Есаул взглянул на ее расстроенное лицо и в сердцах хлопнул папахой о стол:

– Вот ведь упорная язва! Помрет, но вере не изменит! И откуда у них сила такая берется? Мы в их деревне пытались рекрутов в службу набрать, так они избы подперли и сожгли самих себя, даже детей не пожалели. Семьями в огонь сигали... Урядник успел эту девку из огня выхватить, а она саблю вырвала у него из рук и наотмашь... по голове!.. – Есаул страдальчески сморщился, махнул рукой и сердито проговорил: – Бог с ней! Сдохнет, туда ей и дорога!..

На следующий день они миновали Красноярск. Переехав поутру замерзший Енисей, они углубились в горы, поросшие здесь кедровым и пихтовым лесом. По-прежнему то слева, то справа возникали вдоль дороги прозрачные, продутые ветрами березовые и осиновые колки, редкие тополиные рощицы. И чем ближе они подъезжали к Иркутску, тем выше становилось небо, все чаще тучи приоткрывали его бездонную голубизну, и солнце светило все ярче, хотя морозы не отступали и свирепствовали с не меньшей силой.

Дорога то резко ныряла вниз, то устремлялась вверх, и эти утомительные подъемы, или «тягуны», как называли их ямщики, тянулись порой на много верст, но зато, взобравшись на перевал, тройки словно птицы летели вниз, поощряемые лихими криками и пронзительным свистом ямщиков.

Вот на одном из таких спусков, всего-то в полусотне верст от Иркутска, лошади чуть не убили Машу...

Случилось это к вечеру. После долгого, нудного тягуна ямщики остановили лошадей на перевале, пропуская длинный купеческий обоз из трех или даже четырех десятков подвод. Маша уже знала, что несколько купцов обычно собираются в один большой поезд, нанимают охрану, чтобы обезопасить себя от участившихся в последние месяцы набегов варнаков, так в Сибири называли беглых каторжников.

Перед этим Антон тщательно закупорил ее экипаж от пронизывающего ветра, крепко застегнул фартук, и Маша сидела в своей повозке, как в коконе, не имея возможности даже оглядеться по сторонам. Но она заметила, как ямщик, совсем еще молодой мужик, сел на вожжи и принялся бить рука об руку, потом по бокам, коленям, желая, видимо, согреться. Неожиданно Маша услышала громкий лай. Какая-то собачонка, одна из тех, что упорно сопровождают торговые караваны, решила доказать свою смелость и бросилась к чужим, занервничавшим от ее лая лошадям. Они испуганно вздрогнули, попятились, налетели задними ногами на повозку и, почуяв, что растерявшийся ямщик распустил вожжи, с необыкновенной силой устремились вниз с горы. Антон и ямщик тут же слетели с облучка. К счастью, постромки у пристяжных оборвались, и теперь вниз мчалась одна лишь коренная, увлекая за собой повозку, в которой сидела помертвевшая от страха Маша. Однако эта бешеная скачка продолжалась недолго. Запутавшись в поводьях, коренник на полном ходу завалился набок, сани встали на попа, но обломки оглобель задержали их падение, и они не перевернулись вверх полозьями.

Те немногие чемоданы, что были с Машей в повозке, завалили ее, и она уже задыхалась под ними, не в состоянии расстегнуть фартук и выбраться наружу. Внезапно она услышала шаги возле повозки и принялась звать на помощь, думая, что это Антон и ямщик догнали ее. Но это были не они. Подошедший сказал что-то на непонятном ей языке, и в следующее мгновение Маша почувствовала, что чемоданы соскользнули с нее и она может свободно дышать – человек этот был, вероятно, необыкновенно силен, потому как без особых усилий поднял экипаж и поставил его на полозья.

Маша выглянула наружу и увидела невысокого узкоглазого человека в рысьем малахае и нагольном полушубке, смотревшего на нее с непомерным удивлением. Девушка попробовала спросить его о чем-то, но инородец продолжал глядеть на нее с недоумением, и она поняла, что он ни слова не понимает по-русски. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом человек улыбнулся и махнул рукой в сторону обступившего их дремучего леса. Маша оглянулась и увидела на обочине запряженную в розвальни лошадь. На санях возвышался воз соломы. Мужик, очевидно, ехал по своим делам и, когда увидел, что она в опасности, тут же поспешил на помощь.

Не думая о том, что она сейчас одна с глазу на глаз с совершенно незнакомым ей человеком, Маша торопливо достала из туго набитого деньгами портфельчика две ассигнации по двадцать пять рублей и протянула их своему спасителю. Тот взял деньги, радостно сверкнув при этом узкими глазками и улыбнувшись щербатым ртом, несколько раз поклонился Маше, кивая головой, словно китайский болванчик, и не уставая повторять при этом: «Чахсы, хыс, чахсы! Улуг алгыс сирерге, абахай!»[29]

Густой туман постепенно затягивал низину, и Маше снова стало страшно. Надвигалась ночь, а она по-прежнему была один на один со своим спасителем, к тому же она стала замерзать, но слуги так до сих пор и не появились. Она не знала, что с ними, живы ли Антон и ямщик с ее повозки и куда вдруг подевался второй экипаж, в котором ехал Михайла. Маша пододвинула к себе муфту, потом накинула шнурок от нее на шею и нащупала в ее теплых глубинах пистолет, что придало ей чуть больше храбрости.

Наконец она услышала громкие крики и увидела вторую повозку. Антон и Михайла на ходу соскочили с нее и бросились к хозяйке, радостные, что видят ее живой и здоровой.

Оказывается, вторая тройка понесла вслед за первой. Ямщик и Михайла тоже свалились с козел, а лошади примчались на следующую станцию, в трех верстах от места крушения. Люди Маши с трудом добрались до нее, наняли новых лошадей и вернулись разыскивать свою хозяйку.

Доехав до станции, Маша решила остаться здесь на ночь, чтобы опомниться от испуга, привести себя в порядок и набраться сил перед последним броском до Иркутска.

18

Прошел ровно месяц с того дня, как Маша покинула Санкт-Петербург. На противоположном берегу Ангары лежал перед ней Иркутск – торжественно-спокойный, как и подобает столице огромного и богатого Восточно-Сибирского края. Соборы, монастыри, утонувшие в садах дома... Множество домов, море деревянных крыш, над которыми поднимались столбы дыма. Над деревьями, покрытыми пушистым инеем, кружились вороны... Но это там, за Ангарой. А здесь, на левом берегу, со всех сторон девушку обступили настоящие корабельные сосны – высокие, прямоствольные. Почти до самой вершины стоят они без сучьев, а пышные свои кроны вознесли под самое небо. Их стройные стволы позолотило утреннее солнце, плотный, настоянный на смоле воздух щекотал ноздри. У самых ног Маши бойко прыгали воробьи, а на кусте калины она увидела веселую стайку красногрудых снегирей.

Девушка вдохнула полной грудью морозный воздух и улыбнулась. Слава богу, самая трудная часть ее пути позади. Она перекрестилась, но тут же беспокойство вновь овладело ею. Соизволит ли генерал-губернатор Муравьев, говорят человек нрава гордого и решительного, пропустить ее дальше? Он тут царь и бог в одном лице, и если что-то ему не понравится, то не видать ей Терзинских рудников как своих ушей. Но она решила не гадать попусту и приказала ямщикам ехать дальше.

Солнце светило вовсю, когда они переезжали через Ангару, но по-прежнему стоял сильнейший мороз, лед под полозьями слегка потрескивал, слева от наезженной дороги парила огромная полынья...

В Иркутске Маша велела ямщику задержаться у первой же церкви, какая окажется на их пути.

Сани остановились около небольшой деревянной церквушки, и Маша попросила встретившего ее молодого священника отслужить благодарственный молебен по случаю завершения ее тяжелого пути и добавила, что хочет помолиться за своего жениха, государственного преступника, отбывающего каторгу в Сибири.

Отслужив молебен, священник пошел провожать Машу до выхода, и на крыльце они встретили высокого, худого и совершенно седого человека. Незнакомец вежливо кивнул Маше, поздоровался с батюшкой и прошел в церковь. Священник низко поклонился ему, а потом тихо прошептал Маше:

– Это князь Луневский, из тех самых, которые 14 декабря на Сенатской площади... Теперь он в городе живет, а раньше в Нерчинских заводах каторгу отбывал. Там и жену похоронил... Я те места часто посещаю, молебны служу.

– Скажите, – спросила Маша священника, – а на Терзинских заводах вы бывали?

– А как же, бывал, и не раз, – ответил он и с любопытством посмотрел на девушку. – Неужто вы туда следуете?

– Там сейчас мой жених, и я еду, чтобы выйти за него замуж.

– Постойте, постойте, – перебил ее священник и просиял от удовольствия, – кажется, я знаю, кто вы. Вы невеста князя Гагаринова, и он уже извещен о вашем приезде! Но он ждет вас только к весне. Представляю его радость, когда вы появитесь намного раньше.

– Вы действительно убеждены, что он ждет меня? – спросила Маша с недоверием. – Он что-то говорил вам обо мне?

– Конечно, и хотя мы общались совсем немного, князь успел рассказать мне, что его невеста – прекраснейшее и нежнейшее создание и он восхищен ее решимостью пойти против воли отца, родных, чтобы только выйти за него замуж.

Маша почувствовала, что силы оставляют ее, но собралась с духом и переспросила:

– Как вы сказали? Против воли отца?

– Да, да, именно так он и сказал, – радостно улыбнувшись, подтвердил священник, – против воли отца. И пояснил, что родители заставляли ее отказаться от него...

Священник продолжал говорить что-то ей вслед, но Маша, прижав руки к груди, бежала прочь от церкви, задыхаясь от слез. Произошла страшная ошибка, и не ее ждет Митя с таким нетерпением, а свою дорогую Алину. Ей не было дела, почему так получилось, каким образом комендант справлялся у Мити о его желании жениться на своей невесте, все это не имело никакого значения.

Маша представила, как посмотрит на нее Митя при встрече, что скажет при этом! Сколь жестоко будет его разочарование, но даже не это ее беспокоило, хотя отчаянная боль, поразившая ее сердце после сообщения священника, не проходила. Более всего ее тревожило, что Митя не захочет ее выслушать, неосмотрительно заявит о том, что она ненастоящая невеста, и потребует, чтобы она вернулась обратно. Тогда все планы рухнут, и ей не удастся его спасти.

Она была в панике и чуть не прошла мимо саней, в которых ее дожидались Антон и Михайла. Антон окликнул ее, соскочил с козел и помог Маше сесть в коляску. По ее лицу он понял: случилось что-то не очень приятное, но не стал расспрашивать. Михайла не знал их планов, и поэтому Антон решил выбрать момент, чтобы переговорить с хозяйкой наедине.

Остановились они в доме Егора Савельевича Кузеванова, старшего из купцов. Огромный двухэтажный дом (первый этаж был каменным, а второй – деревянным) стоял на берегу Ангары окнами на реку. Кузевановы приняли ее как родную, необыкновенно радушно, и порой Маша чувствовала неловкость: ей оказывали чуть ли не царские почести. Ей отвели две комнаты на втором этаже, приставили для услужения двух горничных, и те окружили ее таким вниманием и заботой, что и шагу не позволяли ступить по дому, предупреждая каждое ее желание.

Кузевановы жили на широкую ногу, по-европейски. Пять или шесть дочерей старика – Маша никак не могла запомнить их ни в лицо, ни по имени, потому что в доме жили еще три племянницы хозяина дома, – по нескольку раз на дню меняли наряды, которые ежемесячно выписывались из столицы, и походили друг на друга не только внешностью, но и веселым шумным нравом, звонкими голосами и способностью смеяться по всякому поводу.

В доме была богатая библиотека, где Маша с удивлением обнаружила последние издания не только русских, но и зарубежных писателей, а также с десяток подшивок разных газет и журналов, издававшихся в Москве и Санкт-Петербурге. Дочери и племянницы Егора Кузеванова учились у домашних учителей языкам, музыке, танцам, а его единственный сын Тимофей получил образование во Франции. Он был очень милым и скромным юношей и никак не вязался с образом толстого нагловатого детины, какими, по представлению Маши, были все купеческие сынки. Тимофей оказался прекрасным собеседником и, что очень важно, умелым рассказчиком. Уже на второй или третий день Машиного пребывания в доме Кузевановых он признался ей, что собирает материалы о нравах и обычаях народов Сибири и мечтает написать об этом книгу.

По вечерам в доме Кузевановых собирались гости, составлявшие высший круг иркутского общества. Было среди них много молодых людей, как оказалось, сыновей купцов, ловко владеющих языками и искусством комплимента, прекрасно танцующих и музицирующих на фортепиано. Богатое купечество составляло местную аристократию и по образованию и воспитанию далеко опередило купцов, проживающих по другую сторону Урала.

Торговали они с Китаем, успешно обменивая на чай и шелка сибирские меха, скупаемые у якутов за бесценок. Занятие это приносило огромную наживу, тем более что находилось в руках нескольких торговых фирм, не допускавших конкуренции со стороны московских купцов. В таких благоприятных условиях иркутские и нерчинские купцы основали богатейшие торговые дома и, убедившись в пользе образования, не жалели никаких денег, посылая детей на учебу во Францию, Англию, Германию...

Видя горе Маши, а она не могла его скрыть, потому что гражданский губернатор Зарин не принимал ее уже неделю, Тимофей и его сестры старались всячески развлекать ее, катали каждый день по Иркутску и его окрестностям в великолепных санях с такой же великолепной упряжью. А что касается лошадей, то старик Кузеванов хвастался, что они у него лучше, чем у самого генерал-губернатора. Это были мощные, высокие на ногах рысаки, которые играючи проходили с десяток верст, а то и больше, с полными санями молодежи, а потом конюхи с трудом заводили их в конюшню, столько еще нерастраченной энергии оставалось в этих сильных и красивых животных.

Особенно любила молодежь окрестности реки Ушаковки, где располагались особняки местных богачей и дом гражданского губернатора. Здесь по-особому чувствовался размеренный, спокойно-патриархальный уклад жизни среди пышных садов, парков, изящных мостиков и беседок, вблизи стен женского монастыря, где стоит памятник иркутскому купцу Григорию Ивановичу Шелихову – неисправимому романтику, авантюристу и радетелю за честь и достоинство России. Его, а не Врангеля, считают в Сибири первым россиянином, достигшим Аляски, открывшим Америку с севера и основавшим там первые три русских поселения. Он строил суда, торговал, занимался научными исследованиями, а в 1799 году, через четыре года после смерти Шелихова, на основе его состояния была создана Российско-Американская компания. Но, как объяснил Маше Тимофей, управление компанией переведено в Петербург, дело это чуть ли не зубами вырвали из рук сибиряков, и заправляют им теперь родовитые немцы, более пекущиеся о своих карманах, чем о благе России. И тем паче нет им никакого дела до Сибири, родине великого землепроходца...

Наконец Зарин все-таки решился выпустить Машу из Иркутска. Все необходимые бумаги ей были выданы до Читы, и она незамедлительно принялась собираться в дорогу. Кузевановы предупредили ее, что в Чите практически ничего нельзя приобрести, и поэтому она с помощью Тимофея закупила всяческой провизии, посуды, табаку для Мити и теплую одежду, наиболее подходящую для этих мест. Старый купец посоветовал ей запастись хорошим вином. Он объяснил, что Дмитрий Владимирович сильно изнурен пребыванием в крепости и работами в руднике, поэтому какое-то время его надо будет поить вином, чтобы улучшить аппетит и поправить пошатнувшееся здоровье.

Михайлу она отправила назад в Санкт-Петербург с письмами, в которых самым подробным образом описывала свое путешествие, за исключением нескольких неприятных происшествий – о них она предпочла умолчать и строго-настрого предупредила Михайлу, чтобы он не болтал об их злоключениях в Сибири.

Антон остался с ней, и Маша уже в какой раз порадовалась, что выбрала в спутники именно его – Митиного камердинера. Он был неизменно спокоен, рассудителен, терпеливо, не в пример Михайле, сносил все тяготы их долгого пути, и, самое главное, Маша была уверена, что этот сильный и добрый человек искренне предан ей и не задумываясь придет на помощь в любое время дня и ночи.

Узнав о недоразумении, произошедшем не по их вине, Антон расстроился, но всячески старался успокоить свою молодую хозяйку, доказывая, что барин обрадуется ей даже больше, чем той, которую он склонен до сих пор считать своей невестой.

– Вот увидите сами, Мария Александровна, как он вам рад будет. И сразу поймет, для чего вы пожаловали. Вы же обещали спасти его от каторги. Так неужто он враг сам себе, чтобы прогонять вас?

Конечно, Маше очень хотелось верить, что Митя проявит благоразумие и хотя бы выслушает ее, прежде чем объявит свой приговор. Только теперь она начинала понимать, сколь опрометчиво поступила, не попытавшись найти способ предупредить Митю, с какой целью она едет к нему.

Она воочию представляла горечь и отчаяние в Митиных глазах, когда он увидит ее и поймет, что перед ним совсем не та, о встрече с кем он мечтал все эти долгие и трудные дни. Во время их короткого свидания в Петропавловской крепости он совсем не рассердился, что Маша назвалась его невестой, и даже обрадовался встрече с ней... Девушка вздохнула и перекрестилась. Но что ее ждет сейчас? Прошло более года, как они расстались, и сумеет ли Митя сдержать гнев и не выдать свое разочарование на глазах сторожей, в чьем присутствии, а Маша не сомневалась в этом, состоится их первое свидание после долгой разлуки...

Подобные мысли терзали ее, не давали спать, и вместо долгожданного отдыха эти несколько дней ожидания еще больше измучили ее и лишили, казалось, последних сил. Но стоило Маше узнать, что губернатор соизволил разрешить ей следовать дальше, как силы вернулись к ней и она с удвоенной энергией принялась собираться в дорогу.

Вечером, накануне отъезда, ее посетил гражданский губернатор Зарин и объяснил задержку с оформлением бумаг тем, что не имел права в отсутствие генерал-губернатора Муравьева решать подобные вопросы. Но Маша знала, что Муравьева до сих пор нет в Иркутске. По слухам, он был с инспекционной поездкой в Кяхте, тем более становилась неясной причина, по которой Зарин вдруг соизволил выпустить ее из города. Но это было не так уж и важно для нее, главное, бумаги оформлены, подписаны, и теперь уже ничто не удерживает ее в Иркутске.

Но Зарин не спешил передавать Маше нужные для поездки документы, а стал вдруг уговаривать ее вернуться обратно в Россию, пугая ужасами, которые придется ей испытать по дороге в Читу. Он рассказывал о многодневных пыльных бурях и о том, что постоялые дворы там содержат буряты, и поэтому, кроме дурно приготовленной баранины и бурятского чаю с курдючным салом, она другой еды не увидит до самых рудников.

– Поймите, сударыня, Терзя – не Летний сад, где вы любили, вероятно, гулять, и не Невский проспект. – Губернатор отказался сесть и вышагивал перед ней по комнате, напоминая собой циркуль, но только с седой головой, на которой, словно корабельный бушприт, далеко вперед выступал длинный нос. Зарин слегка пошмыгивал и покачивал им в такт размеренным шагам по комнате, но в глаза Маше старался не смотреть. – Это гибельное место, где отбывают наказание самые отъявленные преступники. На руднике практически нет женщин, кроме нескольких грубых и невоспитанных казачек. Подумайте, с кем вы там будете общаться, если мужа вам будет дозволено видеть лишь два раза в неделю. – Он опять шмыгнул носом и сердито посмотрел на Машу. – Почему вы молчите? Государь велел подробно ознакомить вас с истинным положением дел, но мне сдается, что вы в силу своей молодости и отсутствия жизненного опыта не осознаете до конца, в какую яму сами себя толкаете. – Губернатор достал большой платок, с шумом прочистил нос и вопросительно посмотрел на девушку. – Что я должен ответить императору?

Маша поднялась из кресла и сухо произнесла:

– Прошу передать Его Величеству мою самую искреннюю благодарность за беспокойство о моей судьбе. К сожалению, я не могу последовать его совету, потому что, несмотря на мой маленький, как вы изволили заметить, жизненный опыт, я не привыкла отказываться от своих намерений и настроена продолжать свой путь до рудника.

– Ну что ж, прекрасно! – Зарин потер ладони, вздернул подбородок, отчего нос резко пошел вверх и губернатор еще сильнее стал похож на циркуль. – Я выполнил свой долг перед Государем. – Теперь он смотрел строго, официально, и тон, каким он произнес следующие слова, был не терпящим возражений. – Вы должны подписать сей формуляр, уведомляющий Его Императорское Величество, что девица Мария Резванова продолжает упорствовать в своих заблуждениях и намерена следовать далее, несмотря на сделанное ей предупреждение.

– Я подпишу его не читая, – сказала Маша тихо и посмотрела в глаза губернатору. – Надеюсь, ваше превосходительство, вы позаботитесь, чтобы ваши чиновники не чинили мне каких-либо препятствий на пути следования в Терзинские рудники.

– Не извольте беспокоиться, – едва заметно усмехнулся губернатор, – они уже извещены, что вы следуете по личному разрешению Его Императорского Величества, но я не в состоянии оградить вас от мерзкого климата и местных разбойников. К сожалению, я также не могу выделить вам казаков для сопровождения. У меня их едва хватает для охраны почт, форейторов и этапов. Так что не обессудьте, сударыня.

Зарин вежливо поклонился, распорядился обыскать Машин багаж и вышел из комнаты.

И тут же чиновники, прибывшие вместе с губернатором, ввалились в комнату: одни сразу же принялись распаковывать багаж, другие – описывать, не пропуская ни одну, даже самую маленькую вещичку: пересчитали несколько дюжин носовых платков, столовое и постельное белье, перебрали в шкатулке все ее шпильки и заколки, а в ящике со столовыми приборами – вилки и ложки, заметив удрученно, что придется отказаться от ножей, очевидно, боялись, что она приобрела их исключительно для вооружения осужденных преступников. Особенно тщательно они простучали заключенные в рамки семейные портреты и несколько книг, которые она брала с собой в дорогу. Не обошли вниманием даже дорожную аптечку, просмотрев на просвет каждый пузырек и пакетик с лекарством.

Наконец один из чиновников протянул ей лист бумаги с подробной описью того, что ей дозволялось взять с собой, и Маша облегченно вздохнула. В описи указаны все три корсета, которые она везла с собой из Петербурга. В один из них она перед отправкой в Читу зашила более пяти тысяч рублей ассигнациями, оставив себе лишь полторы тысячи. Большей суммы ей иметь с собой не позволялось.

19

Маша в сопровождении Антона выехала из Иркутска на следующий день поздно вечером, чтобы на рассвете переехать через Байкал. Отец и сын Кузевановы проводили ее далеко за город и пообещали через месяц быть в Терзе и привезти заказанные ею товары и провизию.

К Байкалу подъехали рано утром, когда еще только-только рассвело и серый холодный туман повис над рекой, озером и подступившими к самой дороге высокими горами, поросшими густой тайгой. Крутые синие хребты с приближением к озеру становились все выше и выше. Леса щетинились, расползаясь по склонам, теснились в ущельях, уступая место голым скалам, торчащим над снегом, как темные от времени, скрюченные старческие пальцы. В некоторых местах подступы к хребтам преграждали скопления огромных камней, а склоны были завалены буреломом.

Там, где горы чуть отступали от дороги, виднелись участки слегка подтаявшей пашни. Антон удивленно крутил головой и щелкал языком от восторга:

– Это ж сколько силы надо иметь, чтобы землю от такой дурнины расчистить! Ну прямо-таки распластали сопку, словно бараний бок...

Река бежала между двух крутых берегов. Как объяснил ямщик, она встает поздно, а при выходе из Байкала, где, как огромный зуб, торчит черная скала – Шаманский камень, – зачастую не замерзает совсем даже в самые лютые морозы из-за очень быстрого течения. Молодая Ангара, только что покинувшая своего батюшку, седой Байкал, грохотала камнями, недовольно ворчала, словно сердилась на берега, стиснувшие ее в своих объятиях и не позволявшие насладиться свободой. Она стремилась навстречу своему жениху, богатырю Енисею, и спешила скорее ускользнуть от сурового отца, опасаясь его гнева и погони, которую он непременно снарядит вслед за своенравной и непослушной дочерью...

Байкал открылся внезапно – бескрайняя плоская пустыня, уходящая за горизонт. Слежавшиеся надувы снега протянулись гигантскими языками вдоль озера, перемежаясь с участками совершенно чистого льда, сквозь который хорошо было видно воду. Маша тут же вспомнила Митино письмо, и сердце ее мучительно сжалось. Без сомнения, он следовал тем же маршрутом год назад и, как она, видел и эти угрюмые горы, и мрачные леса, и быструю реку, шумящую на порогах... А этот посвист ветра, крутящего поземку и тут же заметающего след их саней, был ли он так же тосклив, когда Митя пересекал Байкал? И что он испытывал, оставляя за спиной последний очаг цивилизации, каким был Иркутск на этой чужой и незнакомой земле?..

Несмотря на уверения ямщиков, что переезд через Байкал в это время не представляет особых трудностей, у Маши были некоторые опасения, и не без основания: Кузевановы объяснили ей, что на льду часто образуются трещины, лошади обычно чувствуют их заранее и приучены преодолевать их, но были случаи, когда подводы после метелей проваливались в присыпанные снегом ледяные ловушки. С помощью своих добрых хозяев она запаслась несколькими широкими и прочными досками, чтобы устроить нечто вроде мостика, если придется все-таки преодолевать подобные препятствия.

Доски эти везли на второй повозке. В ней ехали два приказчика Кузевановых – их Егор Савельевич отрядил сопровождать Машу до Терзинских рудников, когда узнал, что губернатор не выделил ей казаков для охраны. Оба приказчика, Зосима и Маркел, были здоровенными молодыми людьми и, как поняла Маша, не столько занимались торговлей, сколько сторожили обозы, которые Кузевановы и их компаньоны снаряжали в Москву и в Петербург.

О необыкновенной силе своих охранников Маша знала не понаслышке. Ночью, подъезжая к Байкалу, путешественники попали в сильнейший снежный занос, перегородивший дорогу, стиснутую с двух сторон высокими скалами. Лошади увязли по грудь, полозья ушли глубоко в снег, и, как ни кричали ямщики, как ни понукали лошадей, повозки оставались на месте.

Зосима и Маркел вышли из своего экипажа, приказали ямщикам выпрячь лошадей, затем спокойно в две руки подняли те и другие тяжело груженные сани и буквально вынесли их на свободный от снега участок дороги, а потом, так же молча, вернулись на свое место.

Оба сторожа были вооружены ружьями, и у Маши отпала необходимость постоянно держать наготове свой пистолет. Кроме того, при обыске багажа она скрыла от чиновников, что у нее есть оружие, и побаивалась, что ее могут отправить назад в Петербург, если обман невзначай обнаружится.

Поэтому вскоре пистолет перекочевал в карман Маркела, а Машу покинуло напряжение, прежде испытываемое при встрече с каждым мало-мальски важным чиновником или казачьим разъездом. Кузевановы предупредили ее, что казаки имеют право обыскивать любую повозку в поисках беглых, число коих неизменно увеличивается с приближением весны...

Остановившись на берегу озера, ямщики долго совещались между собой, тихо переговаривались, вглядываясь из-под козырьком сложенных ладоней в его необъятные дали.

– Море трескается, – сказал наконец один из них и посмотрел на Машу. – Боязно ехать, барыня, не прибавишь ли маненько за быструю езду?

Пришлось прибавить, и уже через полчаса мохнатые забайкальские кони лихо мчали их по льду, на ходу перемахивая глубокие трещины, так что ни разу и доски не понадобились. Только полозья повизгивали на голом от снега льду да грохотали сани, ударившись о кромку тороса.

На середине озера передохнули в установленной прямо на льду избе с железной печью, попили чаю, накормили лошадей. Зосима вызвался показать Маше чудо, которое можно встретить только на Байкале, в тех местах, где ветры не позволяют снегу задерживаться. Антон тут же увязался за ними.

Маша вступила на совершенно чистый лед и замерла от восхищения. Застывшие в нем пузыри воздуха были необычайными по красоте, казались чудесными цветами, похожими на лотосы и хризантемы, упрятанные какой-то волшебной силой в глыбы драгоценного горного хрусталя, чьи опавшие лепестки парили, кружились и исчезали в необъятных, прозрачных, как слеза, глубинах...

К ним подошел Маркел.

– Тут глубина – несусветная! – пояснил он, кивая на лед. – Летом, бывало, едешь на лодке, дух от страха захватывает. Вода такая прозрачная, что кажется, над пропастью плывешь. Видишь, как рыба ходит, скалы под водой... Смотришь, вроде близко, а на самом деле десяток, а то и поболе, саженей. Особенно тем непривычно, кто до этого по мутной воде плавал, боязно очень!..

Байкал они перевалили за день и уже к вечеру увидели над темной полосой тайги позолоченные заходящим солнцем купола Посольского монастыря, поставленного на месте убийства царских послов местными инородцами.

Видно, счастье все-таки не совсем отвернулось от Маши, потому что озеро, которое она считала главным препятствием на своем пути, они переехали благополучно и невероятно быстро, не встретив ни одной значительной трещины или полыньи, а первых казаков, сопровождавших фельдъегерскую четверку, увидели недалеко от Посольска, где Маша и ее спутники осмотрели монастырь, пообедали, а потом решили остаться на ночь.

Не желая себе признаваться, Маша испытывала необъяснимое удовольствие, проезжая там, где, несомненно, год тому назад проезжал и Митя. Он видел и этих монахов, любезно предложивших разделить их скромную трапезу, после которой Маша и ее спутники едва поднялись из-за стола, такой она была обильной и вкусной, и купола церкви, и галок, усеявших огромную березу за воротами монастыря... Возможно, и тот старый бурят с длинной трубкой в зубах, подслеповато щурящийся на свет, точно так же сидел на корточках возле своей юрты, и те же самые голые ребятишки выскакивали из нее, справляли нехитрую нужду и мигом исчезали.

За спиной лежал заснеженный, покрытый торосами Байкал, справа громоздились то ли облака, то ли горы, переходящие в облака. Розово-голубые днем, теперь они подернулись серой дымкой, затянувшей весь горизонт, и не верилось, что еще утром проезжали мимо этих серебристых, словно вырезанных изо льда пиков...

Морозы все эти дни стояли жесточайшие. Пар, вылетавший изо рта, тут же застывал по краям мехового капора и высокого воротника шубы, которым Маша, наученная горьким опытом, старательно прикрывала лицо. Тем более удивили ее приказчики, они ходили в полушубках нараспашку, лихо сдвинув на затылок волчьи малахаи. Да и шубы у них были тоже волчьи: как объяснил Маше еще Тимофей Кузеванов, мех этого зверя особо ценится у сибиряков из-за того, что не продувается ветром и ворот не обрастает куржаком, как это бывает в шубах из любого другого меха.

До Верхнеудинска доехали без всяких препятствий, но дальше пришлось взять две безрессорные повозки на колесном ходу и трястись на них более шестисот верст – снегу в этих местах очень мало, так что передвигаться в санях по песчаной почве оказалось почти невозможным, а после Кяхты, города на границе с Китаем, снег исчез совсем, зато участились пыльные бури, переносившие тучи песка.

Кяхта поднялась им навстречу из степи. Русский купеческий город со множеством тесовых и железных крыш, с белыми наличниками окон и крашеными ставнями. Выплыли маковки церквей – одна, другая, третья... Показалась позолоченная крыша дацана... Справа от Кяхты, отделенные неширокой полосой свободной степи, возвышались неряшливые постройки, словно разбросанные ветром на пустыре. Ямщик на мгновение повернул к Маше голову, показал кнутовищем на постройки и прокричал:

– Маймачен, китайский город!..

В Кяхте они остановились в старой бревенчатой избе с двуглавым орлом над входом и покосившейся вывеской «Почтовый станок» – так здесь назывались станции – и впервые за много дней смыли с себя въевшуюся желтую дорожную пыль и хорошо пообедали. Вечером Маша с Антоном сходили к вечерне, и она хотела отправиться к ночи в дорогу, но тучи красноватой пыли повисли на Кяхтой. В такое время лучше отсидеться дома. Степная пыль ест кожу, саднит в глазах и в горле...

Зимой по Забайкалью ветры редки, но с приближением весны они дуют все чаще и подолгу и становятся настоящим бедствием для местных жителей и путешественников.

После Кяхты, несмотря на то что Маша купила для себя и своих спутников специальные попоны, защищающие от песка, вся их дальнейшая поездка превратилась в сплошную и бесполезную борьбу с этим поистине дьявольским наваждением: песок тучами висел в воздухе, скрипел на зубах, забивался в волосы, одежду, обувь... Окрестные пейзажи были скучны и унылы, похожи на один дурной, бесконечно длящийся сон: желтая безлюдная степь, голые пологие холмы, разрушенные скалы, поросшие рыжим лишайником. Какие-то странные, грубо обтесанные камни разбросаны там и тут по степи, тянутся вдоль дороги, замирают на вершинах курганов... Серые, шершавые, избитые ветрами забытые надгробия... Здесь – родина древних монголов, здесь похоронены их предки. И где-то тут поблизости от границы, судя по рассказам Тимофея, покоится прах Темуджина, ставшего впоследствии великим Чингисханом...

Повозки, грохоча и дребезжа, поднялись по каменистой дороге на вершину плоскогорья.

– Смотри, барыня, – обернулся к ней ямщик, – вон где маньчжур живет!

Приземистые, бурые от прошлогодней травы холмы сползали волнистой лентой к югу, а за ними виделись уже более высокие горы. Там была заграница, и по виду она ничем не отличалась от той желтой и безрадостной степи, что расстилалась сейчас перед глазами Маши и ее спутников, – такая же холмистая и безлюдная...

...Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды, —

вспомнилось вдруг Маше, —

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

Постоянное покачивание и тряска мешали сосредоточиться на какой-то одной мысли, но Маша нашла себе занятие: стала сочинять оправдательную речь, которую она постарается произнести при первой встрече с Митей. Требовалось не только упредить его гнев, но и дать знать об истинных причинах ее приезда, и все это в присутствии надзирателей, а они непременно заметят любой ее промах...

Мысленные упражнения в красноречии на некоторое время отвлекли девушку от созерцания убогих пейзажей, хотя худые предчувствия продолжали мучить ее всю дорогу до Читы.

Как и предупреждал губернатор, им встретилось очень мало поселений. Казачьи станицы стояли вблизи границы, а вдоль тракта на их пути лежали лишь три небольшие деревеньки, где они смогли купить молока и хлеба.

Из местного населения чаще всего попадались буряты, кочевавшие по этим пустынным местам с многочисленными табунами коров, лошадей и овец.

До Читы Маша ехала почти впроголодь. Зарин не обманул ее: на станциях, которые содержали в большинстве своем буряты, им предлагали сушеную или соленую говядину, а то и вовсе сваренную большими кусками очень жирную баранину, и Маша случайно заметила, как старая бурятка, вынимая мясо из чугунного казана, складывала его на деревянное блюдо, постоянно облизывая при этом пальцы. Теперь даже под угрозой голодной смерти Маша не пожелала бы прикоснуться к подобному обеду. Она понимала, что нельзя быть такой брезгливой, жизнь ее ожидает не самая лучшая, а привыкать придется и к более неприятным вещам, однако перебороть себя не могла.

Но ее охранники и, что удивительно, Антон не обращали на подобные пустяки никакого внимания и с аппетитом поедали все, что им предлагали на станциях, запивая мясо кирпичным соленым чаем с топленым жиром.

Все это было менее страшным по сравнению с тряской, которую они испытывали, передвигаясь по не слишком обустроенным дорогам этой богом забытой окраины Российской империи. Иногда Маше казалось, что она не доживет до следующей станции, так у нее болела спина. И долго еще после остановки ее трясло мелкой дрожью и чудилось, что она по-прежнему едет на телеге и подскакивает вместе с этим поистине инквизиторским средством передвижения на каждой едва заметной кочке.

Наконец они приехали в Тарбагатай, большое русское село, и остановились у золотопромышленника Курякина, к которому у Маши было письмо от Егора Савельевича. Но письмо можно было и не предъявлять, настолько здесь были рады каждому гостю. Сам Матвей Никитич Курякин вернулся лишь под вечер, но Машу и ее спутников встретила моложавая жена хозяина, истинная сибирская красавица – дородная, розовощекая, с соболиными бровями и огромными карими глазами. Не слушая возражений, она тут же велела затопить баню, потом устроила настоящий пир с двумя дюжинами блюд, начиная от жареного поросенка и кончая свежими фруктами, которые Курякиным исправно поставляли из Китая. Но более всего удивили Машу не яблоки и груши – их вдоволь было и у Кузевановых, – а огромное блюдо, доверху наполненное красной икрой, которую здесь ели, как кашу, ложкой, заедая горячими блинами.

Вскоре приехал Курякин, стал расспрашивать о дороге, Маша с трудом отвечала ему и не заметила, как заснула на диване в его кабинете. Антон позже рассказывал: это до такой степени растрогало хозяев, что они даже всплакнули, а потом сам хозяин взял Машу на руки и отнес в отведенную ей спальню.

Но Маша ничего не помнила, впервые за много дней оказавшись в чистой и мягкой постели, она проспала до полудня следующего дня.

Хозяева наотрез отказались отпустить ее в этот день, и Маша согласилась остаться на вторую ночь в этом гостеприимном доме. После обеда Матвей Никитич провез ее в своей коляске по селу, показывал дома, выстроенные декабристами. В одном из них жила его дочь, недавно выданная замуж за местного купца. Маша весьма опрометчиво попросила показать ей внутреннее убранство дома, так как Курякин рассказал, что обстановка осталась от прежних хозяев, а в гостиной до сих пор висит акварельный портрет Александры Муравьевой, работы кого-то из декабристов. Слишком поздно Маша поняла, какую ошибку совершила, переступив порог дома. Мало того, что ей не дали как следует рассмотреть ни сам портрет, ни мебель, привезенную бывшей хозяйкой за собой в ссылку, уже от порога Машу подхватили под руки, усадили за стол и не выпускали, пока она не взмолилась отпустить ее живой и здоровой...

До Читы оставалось чуть более двухсот верст, но после Тарбагатая вперемежку с бурятскими айлами появились русские села, жители которых были или потомками каторжан, или бывшими ссыльнопоселенцами, оставшимися навечно в Сибири. Они занимались хлебопашеством, охотой или торговлей, жили справно, достаток приучил их к спокойной, размеренной жизни и доброжелательному отношению к ближним. Как и в свое время Митю, Машу особо поражали чистота в избах и порядок на подворьях, скрывавшихся за массивными заборами и огромными воротами, которые всегда были готовы распахнуться навстречу путнику, нуждающемуся в помощи.

Маркел рассказал Маше об обычае, испокон веку существующем в этих местах и показывающем, насколько милосердны люди, испытавшие на себе ужасы каторги, дурное обращение местного начальства и полуголодное существование на многочисленных рудниках и железоплавильных заводах. В каждом селе, при каждом доме были устроены под окнами небольшие полки, на которые хозяйки выносили ржаной или пшеничный хлеб, творог, яйца, выставляли крынки с молоком и простоквашей. Тем самым жители не только подкармливали беглых, проходивших через село ночью и собиравших своеобразное подаяние, но избавляли свои подворья от воровства – этакое весьма интересное сочетание христианской добродетели и простой житейской предприимчивости...

К Яблоневому хребту они подъехали глубокой ночью, и ямщики отказались ехать дальше, пришлось прибегнуть к давно испытанному и верному способу – дать на водку, он и здесь помог незамедлительно. Через час с трудом поднялись на огромную крутую гору, с еще большим трудом спустились с нее, а через час с небольшим достигли станции, последней перед Читой.

Молодая бурятка в меховом тулупе, разукрашенном разноцветной вышивкой бисером, и в огромной островерхой шапке, из-под которой выглядывало множество мелких косичек, украшенных кораллами (местные жители называли их моржанами), встретила путников во дворе, проводила на станцию и исчезла, как оказалось, до утра.

На станции было совершенно темно, но Маше почудилось какое-то движение в глубине комнаты, она различила силуэт человека, мелькнувший на фоне окна, и тут же резко в тишине стукнула дверь, а вслед за этим послышался новый звук, словно кто-то поспешно задвинул за собой задвижку.

Маша велела Антону принести свечи. В комнате стало светлее, лишь по углам копошились неясные тени, да еще чернее стала ночь за окном. В печи уютно потрескивали дрова, большая кошка, непременная жительница почтовых станций, ласково терлась о колени Маши, а ее отважная охрана пристроилась на широких лавках у стен и спала крепким сном. Правда, Антон изредка приоткрывал то один, то другой глаз и пытался уговорить хозяйку прилечь на свободные полати и поспать хотя бы пару часов. Но Маша так и просидела всю ночь на лавочке за столом. Спать ей не хотелось. Она думала о том, что через несколько часов увидит Митю. И нервная дрожь, которую она испытала, когда Маркел сказал, что до Терзи осталось меньше двухсот верст, не покидала ее до самого утра.

20

Лишь только забрезжило в окне, Маша разбудила Антона и велела ему подавать чай. Внезапно за их спинами распахнулись двери, и из соседней комнаты появился молодой человек, поразивший ее своей одеждой и внешностью. Он был высокого роста, стройный, подтянутый, с тонкими чертами лица, которое выдавало его азиатское происхождение, но было лишено того темно-бурого оттенка, какой имели встречавшиеся на их пути буряты, отчего, наверное, и получил этот народ свое название.

Одет незнакомец был богато и не без изящества в халат китайского покроя из голубой камфы, затканный шелком с серебром и обшитый бобровым мехом. Голова у него была обрита, и лишь на затылке оставалась длинная коса, такая же, как у китайцев. В руках он держал остроконечную шапку, обшитую великолепным мехом бобра. Молодой человек приложил руку к груди и низко поклонился Маше. И хотя поклон этот не походил на европейский, но проделан был с привычной ловкостью.

Молодой человек выпрямился и улыбнулся открытой дружелюбной улыбкой, показав при этом прекрасные белые зубы. Тут же вбежали несколько бурятов, расстелили на одной из лавок яркий красно-синий ковер и бросили на него несколько подушек. Молодой человек, мягко ступая сапогами без каблуков, прошел к скамье и величественно, не сгибая спины, опустился на ковер.

Маша с недоумением посмотрела на своих охранников, и Зосима, почти не разжимая губ, прошептал ей на ухо:

– Это тайши, бурятский князь, начальник над этими инородцами.

Маша слегка поклонилась молодому тайши и пригласила его попить с ней чаю. Тот вновь расцвел довольной улыбкой, сел вместе с ней за стол, но, сделав пару глотков, вдруг вскочил с места и поспешно, даже не поклонившись Маше, вышел из комнаты.

– У, чертова орда! – выругался Антон. – Вроде и князь, а никакого понятия нету, как с барышнями обращаться.

Маша рассмеялась:

– У них одни законы, Антон, у нас другие, так что не стоит лезть со своим уставом в чужой монастырь...

Но она не успела договорить, на пороге вновь появился юный бурятский князь. Теперь он был не один, а толкал перед собой толстого, неповоротливого китайца, оказавшегося переводчиком.

Смущенно улыбаясь, тайши объяснил Маше, что его зовут Толгой Баджиев и он в сопровождении своих сайтов[30] и нукеров[31] следует на родину. Много лет с раннего детства прожил он в ламаистском дацане,[32] получил образование, а теперь должен вернуться в свой улус,[33] чтобы управлять своим народом после смерти отца. Он извинился перед Машей, что вынужден пользоваться помощью толмача: ширетуи[34] говорили с ним только по-китайски, и потому юный бурятский князь почти забыл не только русский, но и родной язык.

Он с любопытством расспрашивал Машу, кто она такая, куда едет и зачем, и очень удивился, что она невеста ссыльнокаторжного и направляется в острог к своему жениху. Задумавшись на мгновение, он что-то быстро сказал китайцу-переводчику, и тот передал Маше приглашение тайши следовать до Читы на его лошадях.

А кони у него были необыкновенно бойкими и красивыми, повозка устлана коврами и закрывалась медвежьей полостью. И Маша решила: эх, была не была! И согласилась. Очень уж симпатичным был этот совсем еще молоденький князь и смотрел на нее с такой робкой и смущенной улыбкой, что просто грех было отказываться промчаться последние версты с ветерком, в компании приятного человека...

Дорога забирала все круче и круче вверх, но резвые красавцы кони шли ходко и играючи взлетели на перевал. Две повозки Маши и следующие верхом сайты и нукеры все еще поднимались в гору, и тайши сделал девушке знак выйти из экипажа. Они прошли к небольшой пирамиде, сложенной из камней и окруженной хилыми, растрепанными горным ветром лиственницами. Редкие, скрюченные ветви были сплошь унизаны разноцветными ленточками, кусочками меха и кожи.

– Омо! – сказал тайши и показал на камни и разукрашенные деревья, а китаец-переводчик пояснил:

– Бог! – Сложив молитвенно ладони, устремил узкие, заплывшие жиром глазки в небо и добавил: – Молиться. Люди. Молиться.

Маша кивнула головой, дескать, поняла. А тайши улыбнулся ей и сказал:

– Ижимей-тайлаган,[35] – обвел рукой простиравшуюся вокруг тайгу и, как и китаец, молитвенно сложил руки.

Маша вспомнила, что ей рассказывал по этому поводу Тимофей Кузеванов. У местных народов есть обычай устраивать подобные омо – примитивные святилища в честь духов, хозяев этих мест, на вершинах гор, на перевалах, на берегах озер, в степи. По поверью, они охраняют человека от напастей, но всякое может случиться, и поэтому каждый проезжающий мимо святилища обязан задобрить духа каким-либо подношением. Иногда рядом с омо устанавливают деревянных идолов-онгонов. Рты у них щедро смазаны бараньим жиром, а деревья вокруг, как и здесь на перевале, украшены разноцветными ленточками.

Толгой подошел к одному из деревьев и повязал на ветку красивый узорчатый платок. Маша, повинуясь внезапному порыву, сняла с шеи шелковый шарфик и повесила его рядом с платком тайши. Он одобрительно улыбнулся, взял девушку за руку и подвел к только что поднявшимся на перевал спутникам. Ее повозки также благополучно добрались до перевала, и теперь оба приказчика и Антон стояли рядом с ними и с любопытством наблюдали, как она в сопровождении тайши подошла к самому старому из сайтов и низко поклонилась ему. Старик что-то сказал ей на ломаном русском, кряхтя, слез с лошади и направился к святилищу. Один из нукеров спешился вслед за стариком, достал из его переметной сумы бубен, какие-то странные колокольчики без язычков и короткое копье с привязанным на конце рукоятки лисьим хвостом.

– Смотри-ка, шаман! – протянул за спиной Антона Маркел. – Чегой-то буряты затеяли?

Тем временем и остальные всадники спешились и окружили омо. Шаман вышел в центр круга. Плечи, спину и грудь его покрывала пелерина из белого миткаля, увешанная разными погремушками, которые звенели и грохотали при каждом его шаге. Голову закрывала островерхая шапка, обшитая белой мерлушкой, ее венчали уже известные колокольчики.

Шаман медленно и мерно стал бить в бубен, поначалу топчась на одном месте. Постепенно темп убыстрился, и с каждым новым ударом шаман все стремительнее и стремительнее кружился вокруг своей оси, повторяя раз за разом одни и те же слова, то выкрикивал их пронзительно, на самой высокой ноте, то глухо и угрожающе ворчал, словно предупреждал кого-то или пытался напугать.

Маша, стоявшая рядом с тайши ближе всех к шаману, испуганно следила, как мотается его голова на тонкой старческой шее. В какой-то момент ей показалось, что голова старика вот-вот оторвется, но удары бубна стали раздаваться реже и звучали уже тише. Бешеный танец постепенно становился медленней и спокойней. Наконец старик в последний раз потревожил свой бубен, утробно рыкнувший, и остановился, словно прислушиваясь к чему-то...

Вдруг Маша охнула и отступила назад, рот старика безобразно растянулся, из него выглянула огромная медвежья лапа и тут же опять исчезла. Шаман громко закричал и несколько раз пронзил воздух своим копьем.

Маша, потрясенная до глубины души столь необычным зрелищем, оглянулась на своих телохранителей – они стояли, разинув рты от удивления. Антон, заметив ее взгляд, развел руками и озадаченно покачал головой. И только на самих бурятов манипуляции шамана не произвели почти никакого впечатления... Они лишь быстро, оживленно заговорили друг с другом, показывая руками то на шамана, то на Машу, то на каменный омо и деревья, на ветвях которых развевались дары тайши и Машин шарфик. Тем временем шаман, шатаясь, вышел из круга и сел прямо на снег, положив рядом бубен и копье, а потом обессиленно упал на землю, и тут же двое крепких нукеров подхватили его под мышки и оттащили к одной из повозок.

Тайши удовлетворенно улыбнулся и что-то сказал Маше. Китаец перевел:

– Все будет хоросо. Эрлэн-хан[36] пропустит вас и не возьмет дани. Шаман Бильчэ прогнал злых эжинов,[37] позвал бурханов[38] помогать красивой девушке...

Через час впереди на горе показалась Чита, небольшой уездный городок, серый и унылый, с полусотней потемневших от непогоды изб и старым острогом, в котором каторжане дожидались отправки на рудники.

Переехав через небольшую речку, все повозки и сопровождавшие их всадники вскоре остановились у комендантского дома. Тайши вышел из экипажа и подал руку Маше. Она пошла рядом с ним по узкой дорожке к дому, но почти ничего не видела от дурных предчувствий: сейчас ей предстояло встретиться с тем, кто спрашивал у Мити, согласен ли тот жениться на своей невесте.

На крыльце появился сухощавый седой человек в мундире генерал-майора и заторопился ей навстречу. С удивлением Маша заметила, что он радушно улыбается, словно встречает давнюю и симпатичную ему знакомую.

Тайши что-то произнес за ее спиной. Маша остановилась и оглянулась. Молодой человек протягивал ей три больших пера, стянутых у основания витым шелковым шнуром. Девушка приняла подарок, прижала его к груди и благодарно улыбнулась. Китаец-переводчик торопливо, оглядываясь на подходившего к ним генерала, прошептал:

– Это знак тайши. Перья священного орла... Племя хори ведет свой род от орла. Покажи их любому ойроту, и он скажет тайши... Тайши поможет...

– Спасибо, – успела прошептать Маша, потом сняла с пальца тоненькое колечко и подала его Толгою. Тот быстро надел его на мизинец, низко поклонился девушке, затем сел в свою повозку и вместе со спутниками умчался со двора, а генерал подошел к Маше, представился комендантом Нерчинских и Терзинских рудников Константином Сергеевичем Мордвиновым и пригласил пройти в дом.

Продолжая доброжелательно, почти ласково улыбаться, он провел ее в свой кабинет, усадил в глубокое кресло и принялся рассматривать проездные документы.

– Да-с, – протянул наконец генерал-майор, отложил в сторону бумаги и, слегка постукивая кончиками пальцев по крышке стола, с веселым удивлением оглядел девушку, – кажется, теперь я понимаю нетерпение вашего жениха. Князь считает дни до вашего приезда, но, к сожалению, вы увидитесь с ним не раньше чем через два-три дня. Я провожу вас в Терзю лично, а ваших телохранителей придется отослать обратно в Иркутск. У вас есть разрешение оставить при себе только одного человека. Но прежде чем отправиться на рудники, вы должны дать мне расписку.

«О господи! Еще одну!» – вздохнула Маша про себя.

Комендант заметил ее недовольство и произнес уже без прежней улыбки:

– Вы подпишете бумаги, которые определят распорядок вашей жизни с того момента, как вы станете женой ссыльнокаторжанина. – Он достал из шкафа несколько бумаг и, надев очки, просмотрел их, прежде чем передать Маше.

Правила, которые ей предписывалось исполнять, почти ничем от ранее подписанных не отличались, кроме того, пожалуй, что Маша должна была вести строгий учет потраченным ею деньгам, записывать все свои издержки в специальную книгу и при требовании коменданта незамедлительно предоставлять ее для досмотра. Не позволялось заводить вещи сверх указанного списка, в частности оружие, лошадей, средства передвижения – телеги или сани...

Запрещалось присылать мужу любые хмельные напитки, а то вино, которое она везла с собой, комендант приказал оставить в Чите доктору на нужды больных.

Свидания с мужем ей дозволялись лишь в арестантской палате в присутствии дежурного офицера через два дня на третий, но самое главное, она не имела права отлучаться с определенного ей места поселения и отправлять куда-либо своего слугу без разрешения господина коменданта или, в случае его отсутствия, без ведома старшего офицера.

Подобные запреты были серьезным препятствием на пути осуществления ее планов, но не такими страшными, какими она представляла их раньше. За свое долгое путешествие Маша поняла, что в ее родном государстве многие законы действуют лишь на бумаге. А русский человек всегда отыщет лазейку, как обойти их, чтобы и самому не остаться внакладе, и не обидеть особо государство – хуже того не бывает, если оно вдруг обнаружит, что его обвели вокруг пальца, и ополчится против своего излишне ловкого подданного.

* * *

На следующее утро комендант отбыл на Терзинские рудники. Маша ехала с ним в одном экипаже, хотя приняла приглашение Мордвинова с некоторым опасением. Ямщиком у коменданта был высокий красивый казак, очень смуглый, с пронзительно черными глазами, с пышным чубом, горбоносый и белозубый. Мордвинов объяснил, что мать у него – дочь китайского князя, а отец – забайкальский казак из рода Гантемировых. Был он очень подвижен, ловок, двигался по-кошачьи мягко и осторожно, но и дик был, и крут характером под стать своим лошадям, которых при закладывании экипажа едва сдерживали пять или шесть казаков. Стоило коменданту и Маше занять свои места, казаки разом распахнули ворота, отскочили от лошадей в стороны, и тройка вырвалась на простор с такой бешеной скоростью, что у девушки на мгновение захватило дух и показалось, будто экипаж взмывает в небо.

На поворотах его слегка заносило в сторону, ямщик оглушительно свистел и откидывался назад, натягивая поводья, и тройка по-прежнему мчалась вперед. В одном месте им пришлось проезжать по узкому деревянному мосту без перил, перекинутому над глубоким ущельем. Тройка неслась на такой дикой скорости, а мостик был так узок, что Маша даже зажмурилась, представляя, как еще мгновение – и они полетят в пропасть. Но колеса благополучно пересчитали доски и опять загрохотали по каменистой дороге. Антон, следовавший за ними в тарантасе, груженном багажом, и едва поспевавший за тройкой, рассказал после, как замерло и чуть не выпрыгнуло из груди его сердце, когда одно колесо все-таки не вписалось в мостик и прокатилось по воздуху...

В пути их сопровождали два десятка вооруженных казаков. Места здесь глухие, таежные. На дорогах шалят не только беглые, но и местные жители, которые вчера еще сами были каторжными, а порой из Китая приходят хунхузы.[39] Они отличаются особой жестокостью и не упускают случая напасть на слабо защищенный обоз или торговый караван.

На одной из станций они застали семью смотрителя в страшном горе. Их младшего сына, мальчика лет пятнадцати, послали проводить до Читы пойманного на днях беглого, но дорогой тот убил мальчика, забрал лошадь и скрылся. Комендант объяснил Маше, что такое достаточно часто встречается в Сибири. Беглых ловят, как диких зверей, за приличное вознаграждение, зато и они, в свою очередь, никого не щадят, и убить человека им ничего не стоит...

Только через трое суток, и то поздней ночью, добрались они до Терзинского Завода, и комендант подвез Машу к большому дому, куда ее определили для проживания. Встретила их хозяйка, пожилая, подслеповатая женщина, она зажгла масляную лампу и предложила ужин: топленое молоко и полюбившиеся Маше еще теплые шаньги с картошкой.

Хозяйку звали Прасковьей Тихоновной. Она была вдовой казачьего старшины, умершего три года назад от оспы. У нее самой лицо тоже было побито этой злодейской болезнью, из-за которой она стала плохо видеть. Но, несмотря на это, женщиной она оказалась любопытной и засыпала Машу вопросами о ней самой, о ее семье, о том, как она перенесла дорогу и не слишком ли устала...

Антон, подложив под голову большую подушку в пестрой ситцевой наволочке и укрывшись полушубком, давно уже спал на лавке у окна, а шустрая казачка продолжала пытать Машу, не позволив ей задать ни единого вопроса о жизни в поселении, о Мите, наконец. Не могла же Прасковья Тихоновна не знать его... Но та, наскучавшись без собеседника, принялась рассказывать о своей нелегкой жизни, о том, что проклятая Сибирь сначала отняла у нее молодость, потом – трех сыновей, а потом забрала и мужа, оставив ее доживать свой век в одиночестве.

Маша слушала ее тихий, размеренный говорок, как будто сухие горошины тихо шуршали и перекатывались по столу, и постепенно стала клевать носом, а затем и вовсе опустила голову на ладони и заснула.

Сквозь сон она слышала причитания хозяйки, помогающей ей дойти до постели и раздеться. Уже в следующее мгновение Маша почувствовала, как погружается во что-то мягкое, воздушное, и, ощутив запах чистого белья, счастливо вздохнула и опять заснула. И впервые с отъезда из Санкт-Петербурга проспала всю ночь спокойно и без сновидений.

21

Утром Машу разбудила хозяйка, позвала завтракать и с заговорщицким видом доложила, что у нее есть новости о ее женихе.

Прасковья Тихоновна бойко сновала от плиты к столу, выставляя вокруг большого медного самовара блюда с молочной кашей, пироги с черникой, блины со сметаной, и все говорила, говорила, не давая Маше вставить слово:

– Я, девонька, сегодня раненько поднялась, смотрю, ты спишь сладко, разметалась по постельке-то с устатку, ну, я потому будить не стала. Дай, думаю, сгоняю до острогу, авось узнаю, что к чему. И правда, там сегодня в дежурстве сродственник моего Захара, сын его покойной сестры Павлины, царствие ей небесное, – перекрестилась хозяйка и вновь торопливо зачастила: – Он мне все как на духу выложил: жив-здоров, значит, Димитрий Владимирович, сегодня в баньку мимо наших окон пойдет, тут мы его, горемычного, и встретим... – Прасковья Тихоновна замерла на секунду, словно к чему-то прислушиваясь, и Маша получила возможность спросить ее:

– Но откуда вы знаете, что я приехала именно к Дмитрию Владимировичу?

– Как откуда? – уставилась на нее с удивлением хозяйка. – Из благородных он один такой в остроге. Тем более князь... Охрана его не иначе как «ваша светлость» кличет. Мордвинов ругался, запрещал поначалу, а теперь, смотрю, и сам нет-нет да и оговорится... – Она опять насторожилась, и Маша с недоумением проследила за ее взглядом.

Заметив ее удивление, хозяйка пояснила:

– Скоро первую партию поведут. Не пропустить бы. Гошка хотя и сказал, что ваш жених во второй партии, но кто его знает...

Раскрылись двери, и в избу ввалился Антон с большой охапкой березовых дров, сбросил их на железный лист перед плитой и радостно улыбнулся:

– Принимайте, Прасковья Тихоновна, работу! Все пять чурок расколол, до единой! Смог бы и побольше, но все кончились!

Хозяйка всплеснула руками и рассмеялась:

– А я-то думаю, куда это Антоша запропал? Послала за дровами, а его словно черти с квасом съели. И невдомек мне старой, что топором кто-то поблизости стучит, думала, сосед с утра забавляется. Эх ты, голова садовая! – Она легонько шлепнула парня по макушке. – У меня же десять поленниц под навесом, а ты принялся чурки из-под снега тягать!

– Не привычный я к поленницам, – смущенно ухмыльнулся Антон, – но ведь и те, что нарубил, не пропадут?

– Конечно, не пропадут, – опять захлопотала вокруг стола хозяйка, – мы, сибиряки, люди запасливые! У меня дров на две зимы с лишком заготовлено, а твоими сейчас поленницу доложим, и опять она полная будет.

Прасковья Тихоновна подперла щеку ладонью и призадумалась, наблюдая, с каким аппетитом Антон поглощает ее пироги, запивая их уже третьей чашкой чая. Наконец не выдержала:

– Старший у меня в двенадцать лет на Аргуни утонул. Бедовый был, страсть. Сейчас уже вырос бы, непременно таким вот красавцем, как Антоша, стал бы. – Она вытерла набежавшие на глаза слезы и уже с улыбкой посмотрела на Машу, пересевшую к окну. Стекла затянуло пушистой изморозью, и сколько Маша ни силилась рассмотреть, что происходит на улице, не смогла.

– Да ты не суетись, услышим, как их поведут, – успокоила ее хозяйка, заметив бесполезные попытки девушки оттаять дыханием хотя бы небольшой просвет на стекле.

И действительно, через некоторое время раздался мерный глухой звук, как будто где-то далеко-далеко ехала груженная пустыми бочками подвода и слегка погромыхивала ими на неровностях булыжной мостовой.

– Ведут, родимых, – удовлетворенно вздохнула хозяйка и перекрестилась. – Слышите, как цепи бухают-то?

Маша, как была в одном платье, рванулась к двери, но Прасковья Тихоновна ухватила ее за рукав и приказала:

– А ну-ка, сиди пока и не высовывайся! Лучше форточку отвори и посмотри, не видно ли твово милого.

Маша вновь бросилась к окну, распахнула форточку и выглянула на улицу. По улице двигались десятка два арестантов, облепленных снегом, в заледеневших оковах. Со всех сторон их окружили вооруженные солдаты. Каторжники шли, низко опустив головы, держа под мышкой узелки с бельем. Но, как Маша ни вглядывалась в их серые, изнуренные лица, Митю среди них не обнаружила.

– Ну, ладно, затворяй уж фортку, а то всю избу застудишь, да и сама захвораешь! – заторопила ее хозяйка. – По лицу вижу, нет там твово суженого. Знать, не обманул Гошка...

Но только Маша успела захлопнуть форточку и сойти с лавки, на которой стояла коленями, в стекло тихо постучали. Маша вновь метнулась к окну и увидела снаружи молодого солдата, видно, из охраны. Испуганно озираясь по сторонам, он торопливо прошептал, что его светлость поведут вслед за первой группой, а не после обеда, как намечалось раньше. Сообщив это, солдатик – видимо, это и был Гошка – спрыгнул с завалинки и помчался со всех ног догонять арестантов, пока унтер-офицер не заметил его отсутствия.

Маша тут же велела Антону одеться потеплее и поставила его на крыльце, наказав кричать ей сразу же, как он увидит своего барина, а сама вся превратилась в ожидание, держа наготове короткую хозяйскую шубейку, более легкую и удобную, чем ее шуба, и теплую пуховую шаль, которую Зинаида Львовна подарила ей в дорогу.

Но прошло не менее часа, прежде чем Антон, уже изрядно продрогший на своем посту, завопил истошным голосом:

– Барин! Барина ведут, Мария Александровна!

Маша выскочила на крыльцо и увидела в колонне арестантов Митю, казалось, еще более похудевшего, с окладистой темной бородой, повзрослевшего, с угрюмым выражением лица, и только глаза его были прежними – ярко-синими и словно светившимися на темном обветренном лице. Она успела заметить, что на нем рваный короткий полушубок, совсем не тот, какой они ему отослали, и нелепый войлочный колпак. В следующее мгновение их глаза встретились, и Маша прижала одну руку к груди, стараясь унять бешеное биение сердца, а другой прикрыла рот, чтобы не закричать, не разрыдаться во весь голос. Какую-то секунду они смотрели друг на друга. Маша не могла ошибиться: поначалу его глаза сверкнули сумасшедшей, неподдельной радостью – и тут же потемнели от гнева. И, даже не улыбнувшись, а это было самое малое, на что она втайне надеялась, Митя встряхнул головой и посмотрел на нее с такой неприкрытой злостью, что Маша судорожно вздохнула, отступила назад и, если бы Антон не поддержал ее, непременно бы упала.

Но лакей передал ее хозяйке и вдруг, спрыгнув с крыльца, бросился к своему барину. Солдат конвоя попытался оттолкнуть его, но Антон ухватил его за плечи, словно стул, отставил в сторону и обнял Митю. Маша увидела, как просветлели и расплылись в счастливой улыбке лица Антона и его хозяина. Но, похоже, они не успели и словом обмолвиться, на Антона налетели сразу три солдата, оттащили его от Мити, а один из сторожей даже замахнулся на парня прикладом. Маша заметила, как побледнел Антон, увернулся от удара, а затем выхватил у конвоира ружье и отбросил его в сторону. Два оставшихся солдата вскинули ружья к плечу. Не чуя под собой ног, Маша сбежала с крыльца и загородила Антона.

Конвоиры тем временем остановили колонну. Маша увидела бегущего на шум толстого унтер-офицера, за которым едва поспевал совсем еще юный поручик.

– Это что за безобразие? – прорычал унтер-офицер, с трудом переводя дыхание после пробежки по глубоким сугробам. – Что вы себе позволяете, мадам?

– Ничего предосудительного я себе не позволяю, – сердито сказала Маша и с вызовом посмотрела на подбежавшего поручика. – Интересно, как бы вы поступили, если бы встретили близкого вам человека, которого не видели более года?

– Сударыня, – поручик покраснел и отвел глаза в сторону, – вы нарушили предписание не подходить к заключенным без особого на то разрешения. Ваш слуга посмел напасть на конвой и обезоружить солдата. Я вынужден задержать его и отвести в холодную, пока господин комендант не решит, как с ним поступить дальше.

Маша бросила быстрый взгляд поверх головы офицера. Митя хмуро наблюдал за происходящим и, заметив, что она смотрит на него, отвернулся. Сердце у Маши сжалось. Похоже, все ее старания напрасны и Митя крайне недоволен ее появлением здесь. Она стиснула зубы, чтобы не выдать своего смятения, и подступила к поручику, сжав кулаки и раскрасневшись от негодования:

– Если вы вздумаете забрать в холодную моего слугу, то забирайте и меня. Я виновата не меньше, раз позволила себе выйти на крыльцо и взглянуть на дорогого мне человека.

Но тут на ее сторону неожиданно встала Прасковья Тихоновна. Оттеснив девушку в сторону и подбоченясь, она пошла грудью на унтер-офицера, удерживающего за руку Антона:

– Ах ты, Ерофейка, собачий сын! Не видишь разве, что они люди новые в наших краях и не приучены эти подлючьи законы справлять? Что ты лапы распустил, схватил парня и рад! Он барина свово увидел, с которым вместе с пеленок рос. Он ему вроде брата, а ты, вражья детина, вместо того чтобы людям обняться позволить, ружжо им в морду тычешь!

– Ты, Прасковья, охолонись, – угрожающе проворчал унтер, – а то ненароком и сама загремишь в холодную, чтобы языком попусту не трепала и служивых при исполнении обязанностей не оскорбляла!

– Нет, вы только посмотрите, люди добрые! – Прасковья Тихоновна перешла на более высокие тона, а поручик страдальчески сморщился и отступил за спины солдат. – Вы только посмотрите! – Она сжала внушительный кулак и поднесла его к усам Ерофея. – Ты это нюхал? Я им, бывало, мово мужика усмиряла, а ты против него – тьфу! Сакердон на палочке! – Она сплюнула под ноги унтер-офицеру и с гордым видом оглядела присмиревших солдат и молча взиравших на происходящее каторжников. – Ты, Ерофейка, еще с голой задницей до ветру бегал, когда я с мужем своим, Захаром Данилычем по Амуру ходила, с маньчжуром сражалась не хуже мужика какова. Мне сам генерал-губернатор руку целовал, когда я Мишку-колодника в лесу споймала. Не помнишь разве, сколько тот невинных душ загубил? Или хочешь, чтобы и тебя душегубом прославили?

– Успокойся, Прасковья Тихоновна! – подал голос поручик. – Отпустим мы твоих постояльцев. Но вам, барышня, придется подать письменное объяснение на имя коменданта. Я не имею права не доложить ему об этом случае. А там уж как он решит, наказывать вас или на первый раз внушение сделать!

– А ты, Петруша, не хитри, – погрозила ему пальцем Прасковья Тихоновна, – ведь как ты это дело представишь, так оно и будет. – Хозяйка решительно схватила за руку Антона. – Пойдем, Антоша, пойдем, сынок, этим дьяволам только волю дай, живо в кандалы закуют и в рудник отправят. – Она подтолкнула Антона к крыльцу и обратилась к Маше: – Возвертайся, девонька, в избу, а то энти ироды всех бедолаг заморозят. Им-то самим что, в валенках да тулупах, а у каторжных – шубейки на рыбьем меху да опорки, что каши просят. – Она еще раз обвела всех сердитым взглядом и пригрозила: – Только попробуйте мне девку или парня тронуть! Не посмотрю, что ружжо в руках, по-своему расправлюсь, да так, что вся округа со смеху помрет.

– Ну, ведьма, форменная чертова невеста! – сплюнул в сердцах унтер-офицер и, повернувшись к понурившимся каторжникам, крикнул что было мочи: – Становись, ядрена вошь! Вперед, шагом марш!

Стоя на крыльце, Маша проводила взглядом медленно бредущих людей и вздохнула. Митя даже не соизволил оглянуться. Она сглотнула сухой и колючий комок в горле и поймала грустный взгляд хозяйки.

– Ох, милая, что-то не слишком тебе обрадовался женишок-то твой. Похоже, даже рассердился, с чего бы это? – полюбопытствовала Прасковья Тихоновна.

– Понятия не имею, – пожала плечами Маша, изо всех сил стараясь не расплакаться и даже сделать веселое лицо, – возможно, он испугался за нас с Антоном...

– Я и сама испугалась, – призналась женщина и улыбнулась. – Кулаком-то Ерофею в морду тычу, а у самой сердце в пятках: вдруг стрелять велит или саблей вдарит?

– Но унтер-офицер, кажется, больше вас напугался, а поручик тем более. У него даже веснушки побелели от страха!

– Так им и надо, бесовым детям, – улыбнулась польщенно Прасковья Тихоновна. – Пусть знают, каково руки распускать! А ну-ка, Антон, – она лихо подмигнула парню, – пошли дрова в поленницу складывать, пока тебя не заарестовали! – Она спустилась с крыльца и направилась к большой куче дров у ворот.

Антон на секунду задержался рядом с Машей и торопливо проговорил:

– Не беспокойтесь, Мария Александровна! Я барину успел шепнуть, что к чему! Теперь он вас не выдаст.

Он быстро догнал хозяйку, набрал полную охапку дров и направился к начатой поленнице, расположенной под навесом.

Маша вернулась в избу и, не раздеваясь, присела на лавку под окном. Опустив руки на колени, она некоторое время бессмысленно смотрела перед собой, потом тряхнула головой, словно избавляясь от дурного сна. Митя не обрадовался ей! Ну и что в этом странного? Разве ожидала она другого отношения? Слава богу, Антон успел предупредить его, и это первая серьезная победа, несмотря на тоже первые, с ходу приобретенные неприятности.

Она встала с лавки, повесила шубейку на крюк, подошла к своим чемоданам, сложенным грудой у дверей, и принялась разбирать их. Наконец нашла то, что искала. Из большого саквояжа достала изящное настольное зеркало и поставила на подоконник перед собой. Маше предстояло выяснить, когда комендант соизволит дать разрешение на свидание с Митей, а для этих целей следовало привести себя в порядок и принарядиться как следует.

* * *

Но Мордвинов не заставил себя ждать и после обеда приехал сам. Попросил веник у Прасковьи Тихоновны, обмел от снега высокие сапоги из белого войлока и прошел к столу. Хозяйка велела Антону раздувать самовар, а сама принялась носить из печи пироги, но комендант строго посмотрел на нее, и Прасковья Тихоновна внезапно вспомнила, что у нее масса дел во дворе и в хлеву, и, прихватив Антона с собой, ушла, оставив Машу один на один с генералом.

Старик некоторое время молчал, постукивая задумчиво пальцами по табакерке, которую достал из кармана мундира, но курить не стал, отложил ее на стол и пристально посмотрел на Машу:

– Ну, и что, сударыня, прикажете с вами делать? Сегодня, уже в первые часы вашего пребывания на руднике, я получил жалобу начальника караула поручика Костоустова о недопустимом поведении вашего слуги Антона Макарова, причем вы, вместо того чтобы остановить его и признать свою вину, вели себя вызывающе и пререкались с унтер-офицером Ерофеем Шибунеевым. Подобное безобразие наблюдали не только ссыльнокаторжные, но и несколько мастеровых завода. Я вынужден высказать вам порицание и пока устное предупреждение о том, что в случае повторения подобного инцидента ваш слуга будет отправлен назад в Россию, а вам будет запрещено в течение полугода встречаться с вашим женихом Дмитрием Гагариновым.

– Простите, Константин Сергеевич.

Маша недружелюбно посмотрела на него. Комендант только на первый взгляд казался радушным и милым, а на самом деле был таким же чинушей и придирой, как и сотни ему подобных старых служак, не умеющих и не желающих отступить от буквы закона. Но, как ни велико было ее разочарование, жить ей здесь предстояло еще не один день, поэтому волей-неволей приходилось сдерживать себя и подчиняться приказам этой старой грымзы в генеральском мундире. Девушка вздохнула и произнесла более миролюбиво, подкрепив свои слова улыбкой – немного наивной, немного растерянной, ровно такой, чтобы не переборщить и уверить Мордвинова в ее искреннем раскаянии:

– Я очень жалею, что произошел сей печальный инцидент, и поверьте, по-настоящему огорчена, что Антон поступил подобным образом. Мой слуга – человек живой и непосредственный, поэтому стоило ему увидеть своего барина, как он тут же забыл обо всех правилах, не стерпел и бросился ему навстречу. И поведение его объяснимо, ведь он так любит своего барина. Но я уже строго поговорила с Антоном, и теперь он будет гораздо осмотрительнее в своих поступках.

Мордвинов внимательно посмотрел на нее и внезапно улыбнулся:

– Я рад, что вы осознали свою ошибку и готовы впредь выполнять все предписания. – Он слегка покачал головой и задумчиво сказал: – Честно скажу, до недавнего времени служба моя текла тихо и без особых потрясений, но теперь, чует мое сердце, забот мне с вашим приездом ох как прибавится. Тут до меня комендантом Нерчинских рудников и Петровского Завода был мой приятель старинный Лепарский Станислав Романович. Так уж сколько он неудобств претерпел от подобных вам беспокойных дамочек, не счесть и не приведи господь! С мужьями их, сидевшими в остроге, и то меньше забот было. А с женами так и держи ухо востро: то переписку незаконную затеют, то одна за другой рожать вздумают, то дома строить, и чуть что не так, сразу же претензии, обиды, жалобы... Станислав Романович, сам по себе человек милейший и добрейший, нянчился с ними так, как с родными дочерями не нянчатся, но и то, бывало, выходил из себя. У него на такой случай даже поговорка была припасена. Плюнет, бывало, кулаком в сердцах по столу вдарит и раза три повторит: «Бог сотворил женщину, а дьявол – жену ссыльнокаторжного!» – а потом успокоится, и вновь у него все мирно и ладно.

– Простите, Константин Сергеевич, вы рассказываете о женщинах, которые последовали в Сибирь за своими мужьями после известных событий на Сенатской площади?

– А других здесь ни до, ни после не наблюдалось. Только за двадцать с лишком лет никого из них на рудниках не осталось, кто-то помер, кого-то в другие места на поселение отправили, в Тобольск, Красноярск, Минусинск... Сейчас только несколько семей проживают в самом Иркутске или поблизости от него, в Урике да в Хомутове, остальные все разъехались.

– Жалко, – Маша пожала плечами, – я надеялась познакомиться с ними, но в Иркутске мне не удалось с ними встретиться в силу некоторых обстоятельств...

– Да-а, – задумчиво протянул комендант, – при всей их вредности дамы они все-таки были замечательные – красивые, изящные, образованные, и почти все крайне избалованные особы, но, представьте себе, Сибири не испугались, и жизнь свою здесь обустроили, и детей нарожали, а самое главное, мужей своих поддержали, не позволили им сойти в могилу раньше положенного срока. Что скрывать, мужчина силен своей супругой, семейством своим. И если есть ему о ком заботиться, то это втрое ему сил придает и жизнь продлевает...

– Скажите, пожалуйста, господин комендант, – Маша нервно сжала в руках платочек, – когда я смогу встретиться со своим женихом?

Мордвинов недовольно скривился, как будто отведал ненароком негодных щей, помолчал мгновение, словно решал в уме неразрешимую задачу, потом сказал:

– Не спешите покуда! Сегодня вы нарушили предписание, а свидание с заключенным в остроге разрешается лишь при примерном поведении обеих сторон, хм... – посмотрел он на Машу и поперхнулся. Девушка сидела молча, продолжая сжимать в руках носовой платок, но, похоже, не замечала, что слезы ручьем бегут по ее лицу.

– Ну что вы, голубушка, ревете? – смущенно произнес комендант, отвел глаза в сторону и посмотрел почему-то на окна. – Я ведь не зверь какой-то и вполне понимаю ваши чувства. Но если я хотя бы раз сделаю кому-либо послабление, то тут столько желающих появится сесть мне на шею, не приведи господь!

Если бы он заворчал на нее, заругался, то Маша, может быть, и стерпела бы, но старик принялся оправдываться, и она закрыла лицо ладонями и заплакала навзрыд. И в этих слезах вылились наружу и то отчаяние, которое она испытала, когда встретила Митин взгляд, и горечь понимания, что ей опять придется томиться в неизвестности из-за этого угрюмого, несговорчивого старика...

Но этот седой и неуступчивый упрямец вдруг подсел к ней, неожиданно погладил по голове и успокаивающе проговорил:

– Ну, будет тебе, красавица! Давай уж слезы убирай, наряжайся, причесывайся, пойду я сегодня супротив правил, велю привести к тебе князя. Только Прасковье передай, чтобы стол великий не готовила, а то с непривычки угробите человека. Желудок у него теперь на каторжный паек рассчитан, учти, милая!

Комендант встал и, расправив молодцевато усы, с явным удовольствием посмотрел на Машу:

– Ну вот, теперь другой коленкор! Щечки сразу зарозовели, глазки заблестели! Вот что значит любовь!

– Константин Сергеевич, – робко справилась она у Мордвинова, – вы позволите переодеть Дмитрия в новую одежду и обувь? И еще я хотела узнать у вас о судьбе посылок, отправленных моему жениху его матерью с купцами Кузевановыми.

– Все вещи были переданы вашему жениху, но в декабре из острога, подпилив тын, бежало несколько преступников, приговоренных к смертной казни. Перед побегом они силой забрали у заключенных всю более-менее приличную одежду. Хотя меня до сих пор не отпускает подозрение, что ваш жених расстался со своей одеждой по собственной воле, к сожалению, вместо доказательств у меня лишь дурные предчувствия, иначе ему бы крепко не поздоровилось.

– Но какие у вас основания для подобных подозрений?

– Прежде всего то, что ваш жених не из тех, кто позволит себя обидеть. В остроге он на особом положении, арестанты уважают его и вряд ли посмели бы ограбить его...

– Но я могу переодеть его при встрече? – Маша вновь рискнула перебить словоохотливого коменданта.

Старый генерал покачал удрученно головой:

– Ну что с вами поделаешь, Мария Александровна! Переодевайте вашего жениха. – Мордвинов едва заметно улыбнулся и слегка поклонился ей. – Позвольте откланяться, сударыня. – Он прошел к двери и прежде, чем открыть ее, обернулся к Маше и сокрушенно заметил: – Ох, не зря сегодня ночью мне плохие сны снились, кожей чувствую, что хлопот с вами теперь не оберешься! – Комендант вышел, глухо стукнув дверной створкой.

Маша прислушалась. Тяжелые мужские шаги прозвучали в сенях, потом пересчитали ступени крыльца, и через некоторое время она услышала громкий разговор во дворе. Маша открыла форточку и выглянула наружу. Прасковья Тихоновна, в уже знакомой позе, подбоченясь и слегка откинув голову назад, что-то быстро говорила коменданту, очевидно достаточно нелицеприятное. Мордвинов смотрел на нее, сконфуженно выставив вперед руки, словно защищаясь от вредной казачки, пятясь, отступал к воротам. Антон, опершись на вилы, стоял около распахнутых дверей хлева и весело улыбался. Маша облегченно вздохнула. Кажется, и для Прасковьи Тихоновны сегодняшний случай не грозил серьезными неприятностями.

Девушка захлопнула форточку, торопливо перекрестилась и, подхватив за края длинную юбку, закружилась по комнате в веселом вальсе. Нет, удача не оставила ее. И, несмотря на показную суровость и неприступность, комендант оказался прекрасным человеком, и ей, кажется, уже удалось подобрать к нему ключик. По крайней мере, Маша на это надеялась.

22

Весь день прошел в ожидании. У Маши все валилось из рук. Разбирая с помощью Прасковьи Тихоновны чемоданы, она больше бегала к окну, чем раскладывала вещи по хозяйкиным сундукам и комодам. Поначалу она хотела оставить их в своих чемоданах, но Прасковья Тихоновна велела ей не маяться без толку, а заняться делом, чтобы быстрее тянулось время до прихода Мити.

Они не знали, когда его приведут, но Прасковья Тихоновна сразу после визита Мордвинова и вопреки его предупреждению принялась готовить обед, которого вполне бы хватило на всех каторжан, находящихся на сей момент в остроге.

Антон тоже сгорал от нетерпения и, чтобы убить время, отправился на улицу разметать дорожки от снега – его тут выпадало несравнимо больше, чем в Чите.

Время подходило к вечеру, а Мити все не было.

– Пойдем-ка, Машенька, по улице пройдемся, свежим воздухом подышим, – пригласила ее хозяйка, – а то уже сколько времени здесь, а поселка еще не видела.

– И вправду, Мария Александровна, – поддержал ее Антон, – пойдите прогуляйтесь. Сдается мне, что не приведут нынче Дмитрия Владимировича.

– Не смей так говорить! – вспылила Маша. – Комендант обещал мне, и я не думаю, что он с первых же дней нашего знакомства решил показать себя отъявленным лжецом.

– Что-что, но обманывать Константин Сергеевич не приучен! – заступилась за Мордвинова Прасковья Тихоновна. – И злопамятства тоже никогда не держит. Ну а что суров порой бывает, так служба у него такая. Тут пару годков назад у нас на руднике случай был нехороший. Вздумали трое политических бежать, верховодил ими поляк, по фамилии Юхневский. Такой гордый был, заносчивый... – Женщина тяжело вздохнула и перекрестилась. – Поймали их на четвертый или пятый день. Как зверей, в клетках привезли, а в остроге к стене приковали за шейные кандалы. Назавтра по приказу генерал-губернатора должны были их сначала выпороть, а потом расстрелять. Говорят, этот Юхневский шибко переживал, и не из-за того, что расстреляют, а что розгами сечь будут на виду у всех, дескать, нет страшнее позора... Ночью кандалами и удавился... Да, а к чему это я вспомнила? – Хозяйка глубокомысленно наморщила лоб. – Ну да! Это ж я про коменданта рассказывала. – Она посмотрела в окно, за которым ощутимо стемнело, и опять громко вздохнула. – Сильно он тогда переживал, идет, бывало, по поселку, ну чисто сам не свой, под ноги уставится и никого вокруг не замечает. А недавно опять побег случился! Представления не имею, как сразу пять человек умудрились уйти! После первого побега всю тайгу в округе на десять верст вырубили, спрятаться негде... Наши казаки на такое дело крепко натасканы, а окрестным бурятам чаем и табаком платят за голову кажного беглого или деньгами – десять рублей за живого, пятьдесят за мертвого. Нет, исчезли, словно растаяли, и следов не осталось! Не иначе как сговорились с кем-то из местных, более никак это не объяснить. Но далеко им не уйти, до Иркутска через версту кордоны наставили, только если в Китай подадутся... Но не думаю, что они такие уж дурни, чтобы маньчжуру в пасть полезть. Ихние гусайды[40] мягко стелют, да жестко спать приходится. У них договор с губернатором есть, и поэтому беглецов выдают по первому же требованию...

– А если дальше на восток, по Амуру, к океану?

– Ну, кто же туда пойдет? – несказанно удивилась Прасковья Тихоновна и даже всплеснула руками. – Тыщи верст по тайге. Я с Захаром Данилычем ходила, знаю, что такое Амур. Русских там и в помине нету. Одни гольды да маньчжуры, которым ничего не стоит и прибить человека, если захотят завладеть чем-нибудь. А украсть для гольдов все равно что подвиг совершить. Стянут что-нибудь, потом смотрят на тебя честными глазами и до одури клянутся, что это не они, а их соседи сделали, из другого стойбища. И неважно, что это стойбище где-то у черта на куличках... – Прасковья Тихоновна рассмеялась и набросила на голову тяжелую суконную шаль поверх козьего пухового платка и шубейки. Потом окинула придирчивым взглядом Машу. Похоже, ни муфта, ни капор ее в восторг не привели, а про шубу она еще утром выразилась откровенно: «Тяжела шибко, и полы снег метут. В таких тулупах хорошо в каретах ездить, а у нас их сроду не было, своими ногами придется ходить...»

Правоту хозяйки Маша вынуждена была признать сразу же после первых шагов по узкой, протянувшейся среди высоких сугробов тропинке. Несколько раз ее занесло в сторону, потом она запуталась в полах шубы, и пришлось вынуть руки из муфты и поддерживать ее с боков, отчего тут же замерзли пальцы, стянутые кожаными перчатками.

Она почти ничего не видела вокруг. Разглядеть как следует сам поселок мешали огромные сугробы снега и наступающая темнота. Вдобавок ко всему резкий хиус[41] бросался в лицо снегом, и, как ни увертывалась Маша от порывов ветра, как ни пряталась за спиной Прасковьи Тихоновны, глаза заслезились, и нос она почти совсем перестала чувствовать уже с первых минут прогулки по свежему воздуху, – такая прогулка ей раньше даже в самом скверном сне вряд ли бы привиделась... Конечно, можно было попросить хозяйку вернуться, но гордость не позволяла, и Маша терпела изо всех сил, с ужасом осознавая, что морозы продлятся не один день и неизвестно, удастся ли ей выжить до весны.

Она оглянулась назад и не поверила своим глазам: они отошли от избы не более чем на десяток саженей, а она уже промерзла насквозь. Как жить в этом кошмаре? Ведь она, несмотря ни на что, должна начать подготовку к побегу... После рассказа Прасковьи Тихоновны у нее появились первые сомнения по поводу ее предприятия, а теперь они усилились. Кажется, все будет не так легко, как представлялось им с Зинаидой Львовной в Петербурге...

Прасковья Тихоновна внезапно остановилась, и Маша с ходу уткнулась в ее спину. Женщина высвободила ухо из-под шали и платка и прислушалась. Девушка насторожилась и вгляделась в сумрак, постепенно затягивающий улицу, но ничего не заметила и не услышала.

Хозяйка повернулась к ней и заторопила:

– Давай назад, да быстрее, быстрее!

Маша чуть ли не бегом заспешила к дому, да так, что Прасковья Тихоновна едва поспевала за нею.

– Ой, девонька, – у ворот хозяйка остановилась и схватилась за сердце, – ну, ты и бегать! Загнала совсем старуху! – Она с трудом перевела дух и сказала: – Ведут твово Митю. Давай, поспешай! – И Прасковья Тихоновна подтолкнула ее к крыльцу...

* * *

В тепле пальцы на ногах и руках нестерпимо заныли. Маша принялась растирать, дышать на них, но боль не отступала. Прасковья Тихоновна, спешно освобождавшаяся от своих многочисленных одежек, остановилась на полпути, посмотрела на жиличку, осуждающе покачала головой и прикрикнула на Антона:

– Что ты стоишь как истукан? Не видишь разве, что Мария Александровна твоя мается? А ну, живо воды холодной в тазик налей!

Антон молча выполнил приказ и опять устроился у дверей, не спуская с них глаз. Он уже знал, что с минуты на минуту должен появиться его барин.

Маша опустила руки в тазик с холодной водой и тут же почувствовала облегчение: боль уменьшилась. Хозяйка тем временем, кряхтя, как от невыносимой тяжести, опустилась рядом с девушкой на колени, стянула с нее полные снега башмаки и принялась сквозь чулки растирать холодные как лед ноги.

– Это что ж такое? – повторяла она раз за разом с непомерным удивлением, рассматривая то мокрый башмак, то девичью ногу в тонком чулке. – Это куда же ты, милая, собиралась, коли подобным образом вырядилась? Кто же в такой обувке по нашим снегам шастает? Ты же в первый месяц себе чахотку или ломоту какую схлопочешь. – Прасковья повернулась к Антону, безотрывно смотревшему на дверь, и прикрикнула на парня: – Ты чёй-то как сам не свой, Антоша? Сейчас твой барин появится, никуда не денется. Неча на двери-то пялиться, а то дырку проглядишь, всю избу мне выстудишь! – Она весело рассмеялась и велела уже более строгим голосом: – Полезай на печь да достань мне носки пуховые, оне лучше катанок греют...

И действительно, в высоких до колена носках, связанных, как оказалось, из собачьей шерсти, ногам было тепло и уютно. Руки тоже перестали болеть. Слава богу, и на этот раз все обошлось благополучно, но Маша получила хороший урок: ее одежда годилась для путешествия, когда она передвигалась в повозке, вся закутанная в меха, но оказалась совершенно не подходящей для открытого воздуха, для долгих и лютых сибирских морозов и беспощадного пронизывающего ветра.

Маша обняла хозяйку и поцеловала ее в щеку:

– Спасибо, Прасковья Тихоновна, что не дали погибнуть.

Женщина польщенно улыбнулась, обняла девушку за плечи, прижала к своему мягкому и теплому боку, потом промокнула кончиком косы заслезившиеся глаза и пообещала:

– Завтра весь твой гальдероб пересмотрим, и я сама решу, что тебе подходит, а что нет для нашей погоды. А потом подыщем тебе подходящую одёжу и обувку, чтобы...

Она не договорила. Глухо бухнули, открываясь, входные двери с намерзшим по краям куржаком. Поначалу в избу вбежала большая хозяйская кошка. Дернув брезгливо лапками, она величаво направилась к хозяйке, но вдруг, не дойдя до нее, пулей метнулась на печную лежанку. Следом за кошкой так же важно и медлительно преодолел порог пожилой и толстый офицер в смушковой папахе. Не поздоровавшись, он обвел хмурым взглядом комнату, двух застывших словно изваяния женщин, парня, смотревшего на него с очевидным нетерпением, не спеша прошел к столу, потом повернул голову и крикнул: «Проходи!»

В следующую секунду весь в клубах морозного пара на пороге возник Митя. Пригнув голову, он миновал низкую притолоку и, прищурившись, исподлобья оглядел всех находящихся в комнате, затем сделал шаг в сторону, пропуская вперед солдата-конвоира.

Солдат далеко не пошел. Взял ружье на караул и застыл рядом с Митей у двери.

– Проходите, Гагаринов! – велел офицер и, повернувшись к Маше, сказал: – По приказу господина коменданта генерал-майора Мордвинова на свидание с невестой доставлен государственный преступник ссыльнокаторжанин Дмитрий Гагаринов. Попрошу вас, барышня, подписать сие обязательство. Вашему жениху позволено провести три часа вне острога, но свидание разрешается лишь в присутствии конвоира и меня, как лично отвечающего за жизнь каждого каторжного. Вино пить запрещается, разговаривать только по-русски, так, чтобы был понятен смысл беседы. Вашему жениху, сударыня, не дозволяется переходить из комнаты в комнату, он должен быть всегда на виду. Вы не смеете передавать ему в пользование острые и режущие предметы...

Офицер продолжал что-то бубнить, но Маша уже не слушала его. Машинально окунула перо в чернильницу, которую принес Антон из ее комнаты, не глядя, расписалась, а сама продолжала неотрывно смотреть на Митю.

Он несколько раз переступил ногами, отчего оттаявшие кандалы глухо звякнули. Цепи, бесспорно, были малы ему, и Митя слегка горбился, поддерживая их за сыромятный ремешок. На нем был тот же, что и днем, полушубок и растоптанная донельзя обувь. Под опорками, другого слова и не подберешь для названия того, что было на Митиных ногах, уже натекла порядочная лужа от растаявшего снега, но Митя не сделал и шага, чтобы перейти на сухое место, и продолжал стоять без движения, опустив голову в пол, и только пальцы, нервно теребившие сыромятную полоску, выдавали его волнение. Но какое чувство обуревало его – радость от встречи или гнев на ее неожиданный приезд, – предстояло узнать позже...

Офицер собрал бумаги, посмотрел на часы и, расправив с превеликой важностью усы, бросил на Прасковью Тихоновну многозначительный взгляд.

Хозяйка засуетилась, метнулась к высокому резному буфету, достала большую бутыль темного стекла и налила в кружку мутноватой жидкости, потом нанизала на вилку толстый ломоть сала, положила его на кусок хлеба и передала с поклоном офицеру:

– Примите чуток, Сидор Никифорович, за свое и наше здоровье!

– Премного благодарны, Прасковья Тихоновна! – Офицер с привычной ловкостью опорожнил кружку, крякнув, поднес к носу кусок сала и отложил его в сторону. – Пост ноне, а ты меня скоромной пищей смущаешь, Прасковья! Грех тебе! – Он покрутил в руках папаху, посмотрел сначала на Машу, потом на Митю и неожиданно сказал: – У меня тут дела поблизости. Если вы, сударыня, дадите слово, что не нарушите данного мне обещания, то я вас оставлю на некоторое время. – Он повернул голову в сторону Прасковьи Тихоновны. – Евдоким покуда в сенцах посидит, только покорми его хорошенько да тулуп какой дай, а то задубеет еще!

– Да у меня сенцы-то не шибко холодные, – обиделась хозяйка, но офицер, не обратив на ее слова никакого внимания, открыл дверь и вышел наружу, велев солдату следовать за ним.

Прасковья Тихоновна плеснула в кружку немного жидкости из бутыли, положила в фаянсовую тарелку огурцов, отварной картошки, политой конопляным маслом, и, подумав мгновение, добавила несколько ломтиков сала и копченого мяса, потом обвела всех веселым взглядом и озорно подмигнула: «Пост постом, а без сала у нас быстро загнешься!»

Антон отнес ужин солдату-конвоиру и быстро вернулся назад. Маша и Митя по-прежнему молча стояли друг против друга. Хозяйка многозначительно кивнула парню. Антон подошел к своему барину, обнял его за плечи:

– Пройдемте, барин, в другую комнату, я вас переодену, побрею... А потом и ужинать сядем.

Митя поднял голову и неожиданно улыбнулся:

– Неужто и вода теплая будет?

– И вода теплая, и мыло французское, и даже одеколон... – Антон, придерживая бывшего своего хозяина одной рукой за плечо, второй рукой перехватил ремешок от его цепей, и Митя сразу выпрямился, вздохнул с облегчением и, так и не взглянув на Машу, прошел вслед за своим бывшим слугой в соседнюю комнату.

Прасковья Тихоновна проводила их внимательным взглядом и повернулась к Маше:

– Жених-то у тебя красавцем был, даже в этой одежде видно, что не из последних. Но растерялся, когда тебя увидел, как пить дать растерялся! Или не ожидал, что приедешь?

Маша болезненно скривилась, махнула рукой и подошла к столу, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.

Но хозяйка тут же разгадала ее маневры, придвинулась ближе и прошептала на ухо:

– Не расстраивайся! Мужики – они все такие, гордые да самостоятельные, не дай бог, если кто их увидит слабыми да больными. – Она погладила девушку по голове и улыбнулась: – Сейчас Антон его в божеский вид приведет, потом накормим хорошенько твово милого, а потом в комнату свою уведешь, там и поговорите без свидетелей.

– Но офицер сказал...

– Да мало ли что он сказал, – усмехнулась хозяйка, – комендант велел им где находиться? При арестанте, и заметь, неотлучно, а Сидор сразу после стопки слинял и пса свово сторожевого в сенцы увел. – Прасковья сплюнула в сердцах и тут же перекрестилась: – Скоромное он, видите ли, не ест! Пост у него! А сам небось к Варьке побежал, есть у нас тут деваха одна непутевая, прости ее господи!

Они принялись накрывать на стол, причем хозяйка ни на минуту не переставала говорить:

– Теперь Мите твоему легче будет. Семейным послабление дают и на свидания отпускают. И в острог женам разрешают ходить, а если поведения примерного, то, гляди, к лету своим домом позволят жить. Ты только не вздумай избу себе покупать. В поселке есть несколько пустых, но они все грибком потраченные. – Она с гордостью окинула взглядом комнату. – У меня вон какие хоромы, пять комнат, на всех хватит! А дети пойдут, я завсегда нянчить помогу... Да и одной тебе, без мамок и нянек, трудновато покажется! Антошка какой тебе помощник, мужик все-таки...

– Вы так далеко заглядываете, – смутилась Маша, – мы еще не обвенчались, и комендант даже не говорит, когда позволит сделать это.

– Ну, это я тебе сама скажу! – Хозяйка поставила посреди стола огромное блюдо с холодцом и с умилением оглядела стол. – Ну, не хуже, чем у людей, кажется. – Она сложила руки на животе и обвела Машу взглядом с ног до головы. – Ох, не терпится замуж, уж как не терпится! Ну, почему так получается на белом свете? Девке – хочется, а бабе – плачется! А я тебе скажу почему! Нечасто нам мужики попадаются, за которыми баба как за каменной стеной... Мой Захар и выпить любил, и на руку скор был, и девку красиву да молоду не пропустит, но, что бы там ни было, домой завсегда ночевать приходил, и попробуй кто против меня слово молвить, спуску ни за что не даст. Сам обидит, вроде ничего, дескать, дело семейное, а чужому в жисть не позволит обидеть! Теперь часто вспоминаю, как с ним жили, и кажется, что плохого-то и не было вовсе, а только хорошее! – Она привычно промокнула глаза кончиком косы, в руку толщиной и почти без единой сединки, и вдруг прихлопнула в ладоши и дробно ударила пятками по половицам. – А пост закончится, тут мы вам и свадебку сыграем! Ох и напляшусь я, ох и напоюсь, как уже да-а-авненько не пела, не отплясывала!

23

– Преогромное вам спасибо, Прасковья Тихоновна! – Митя, раскрасневшийся от сытного обеда и всеобщего внимания, отодвинул от себя тарелку. – Давно так вкусно и много не ел, особенно во время поста. – Он озорно, почти как в прежние времена, посмотрел на хозяйку. – Согрешили мы нынче основательно, придется теперь до самой Пасхи грехи замаливать, на хлебе да на воде сидеть.

– Э-э-эх, – махнула рукой хозяйка, – столько я в своей жизни согрешила, не сосчитать, так что авось господь еще одного грешка и не заметит. Нас много, а он небось-то один! К тому же накормить голодного досыта у нас в Сибири за грех никогда не считалось! Да ведь и сам грех, что орех, раскуси да выбрось! – Словно испугавшись за свои явно крамольные слова, Прасковья Тихоновна несколько раз перекрестилась на образа: – Упаси меня, господи, от греховных мыслей и слов!

Маша быстро посмотрела на Митю, поймала его такой же быстрый взгляд. Но он тотчас отвел глаза в сторону и, придвинув к себе чашку с чаем, отпил глоток, а затем принялся сосредоточенно всматриваться в ее содержимое, как будто силился найти там решение всех своих проблем. За время ужина они перемолвились едва ли парой слов. Митя, с посвежевшим после бритья лицом, кажется, даже помолодевший, в новой рубахе и легкой фланелевой куртке, снова был прежним Митей – веселым и остроумным, разговорчивым и подвижным, только несколько похудевшим и словно вытянувшимся вверх. Но под тканью его рубашки явственно перекатывались окрепшие мускулы, и черты лица стали тверже и жестче. Он не напоминал больше того избалованного, красивенького мальчика, каким Маша знала его. И взгляд у него изменился, стал более тяжелым, задумчивым, с тем особым налетом печали, который всегда выдает человека обреченного, неуверенного в своем будущем. Но, несмотря на эти перемены, он был, как и в те безвозвратные времена, очень красив, и Маша испытывала странное напряжение – скоро им позволят остаться одним, и она была совсем не уверена, что сумеет сдержаться и не выдать своих истинных чувств...

– Машенька, – хозяйка оказалась тут как тут, умильно улыбаясь, она слегка подтолкнула ее к Мите, – проводи Дмитрия Владимировича к себе в комнату, а мы пока с Антошей со стола уберем, порядок кое-какой наведем...

Митя послушно, как по команде, поднялся и, погромыхивая цепями, прошел следом за Машей. Она молча отворила двери в комнату и первой переступила порог, освещая дорогу масляной лампой. Поставила ее на стол и повернулась к Мите. Он по-прежнему стоял на пороге, молча озирая комнату, потом перевел взгляд на девушку и криво ухмыльнулся:

– Ну, что же ты не бросаешься на шею своему жениху, дорогая невеста? Помнится, ты желала выбрать себе в мужья каторжника в коростах. Так вот, он перед тобой! Радуйся!

– Ты сердишься на то, что я приехала, или на то, что я опять назвалась твоей невестой? – спросила Маша тихо и посмотрела ему в глаза. – Говори все, что думаешь, и если велишь мне возвращаться, я тут же вернусь, без всякого промедления! Но неужели не пожелаешь выслушать меня? Ведь я приехала сюда не только затем, чтобы просто повидаться с тобой...

– Ты собираешься совершить подвиг, разве непонятно? – Митя скептически усмехнулся. – Но тебе здесь нечего делать, я не собираюсь жениться на тебе. У меня была одна невеста, она и останется для меня единственной и неповторимой. Возвращайся назад, в подобных жертвах я не нуждаюсь. – Он повернулся лицом к двери и с болью в голосе произнес: – Я очень благодарен за все, что ты сделала для меня: за одежду, за провизию, но, право, не стоило ради этого мчаться через всю Россию, вполне достаточно было передать посылки с Кузевановыми...

– Не смей так говорить! – вскрикнула Маша, в два шага преодолела расстояние до Мити и рывком развернула его к себе. – Не строй из себя великомученика, Митенька, и будь добр выслушать меня. Я преодолела почти семь тысяч верст не для того, чтобы смотреть, как ты мотаешь сопли на кулак. Я приехала помочь тебе и сделаю это, черт возьми, даже если ты будешь упираться, как баран перед закланием.

– Ах, ах, ах! – Митя с яростью взглянул ей в глаза. – Страстотерпица Мария! Может, потребуешь встать перед тобой на колени и молиться на тебя? Но, увы, ничего не получится – цепи мешают...

– Митя, не будь свиньей, – Маша сжала кулаки, – неужели ты разучился быть добрым и сострадательным? Я по глазам твоим вижу – ты говоришь совсем не то, что думаешь! Почему ты оскорбляешь меня? Почему не поймешь, что Алина навсегда для тебя потеряна, да она никогда и не любила тебя! Признай это, и тебе станет несравнимо легче. – Она набрала полную грудь воздуха, словно перед решающим прыжком, подошла к Мите ближе и обняла его за плечи. – Прости, что резко говорю с тобой, но пойми, я приехала сюда не жалеть тебя. Я хочу, чтобы ты раз и навсегда уяснил одну простую истину: жизнь не закончилась, и я здесь с одной целью – помочь тебе бежать! – Маша слегка дотронулась ладонью до его щеки. – Успокойся, прошу тебя, Митя! Прими случившееся как должное, и давай поговорим наконец спокойно, без взаимных обвинений и упреков.

Митя потерся щекой о ее ладонь, потом притянул ее к своим губам и поцеловал:

– Прости меня, Машуня! – Он прошел к стулу, опустился на него и показал Маше на соседний. – Сядь рядом со мной, пожалуйста.

Маша послушно опустилась на стул, и Митя заговорил снова:

– Последние события настолько выбили меня из колеи, что я потерял над собой всяческий контроль. Ведь сегодня утром, когда увидел тебя на крыльце, чуть с ума не сошел. Думал, уже галлюцинации начинаются. Потом смотрю, Антон, шельмец, ко мне прорвался, шепнул, что ты назвалась моей невестой... Но все равно не верилось, что ты – это ты, девочка моя дорогая!..

Митя вновь потянулся к ней, попытался отыскать своими губами ее рот, но девушка вывернулась, поправила растрепавшиеся волосы и тихо сказала:

– Митя, я должна у тебя кое-что спросить, прежде чем все объяснить.

– Ну что ж, спрашивай. – Митя с явной неохотой отодвинулся от нее.

Маша с силой стиснула ладони и посмотрела ему в глаза:

– Почему ты согласился на брак со мной?

Митя пожал плечами и усмехнулся:

– Мордвинов спросил меня, желаю ли я жениться на своей невесте. Старому хрычу и в голову не пришло, что у кого-то может оказаться не одна невеста, а две...

– Но ты ждал Алину?

– Естественно, я ведь не знал, что ты вдруг оставишь своего жениха и бросишься в этакую авантюру.

– Ты был уверен, что она решится на подобное безрассудство, пойдет против воли родителей?

– Мне очень хотелось верить в это, – Митя отвернулся от нее, и теперь его голос звучал глухо, словно он сдерживал рыдания, – и мне легче было переживать весь этот кошмар, представляя, что она любит меня и вскоре, несмотря ни на что, станет моей женой. – Он вновь повернулся к Маше, и, хотя глаза его подозрительно блестели, губы кривила знакомая ехидная усмешка. – Тем не менее я ее понимаю и в какой-то степени даже оправдываю, но ты-то с какой стати вздумала приехать и осчастливить несчастного каторжника? Ведь ты не любишь меня и весь свет в окошке для тебя Алексей фон Кальвиц. Неужели ты рассталась с ним ради меня? Прости, но за последний год я перестал верить в души прекрасные порывы. Признавайся, тобой движут другие интересы, возможно, матушка что-то пообещала тебе взамен?

– Вероятно, в другой ситуации я проломила бы тебе голову, – спокойно сказала Маша, – только сейчас у меня совсем другие цели, поэтому давай повременим немного, но, когда ты окажешься на свободе, я припомню тебе все оскорбления и рассчитаюсь с тобой по полной программе.

Митя покачал головой и сделал удивленные глаза:

– Не хочешь ли ты сказать, что намерена превратить нашу семейную жизнь в сплошной кошмар и будешь помыкать мной?

– А семейной жизни, Митенька, не будет, – усмехнулась Маша, – будет только видимость ее, спектакль, который мы оба должны сыграть как можно убедительнее.

– Прости, но я не понимаю. – Митя приподнялся со стула. – Что за ересь ты несешь, дорогая?

– Митя, я должна тебе все объяснить, чтобы ты не слишком заблуждался насчет нашего брака. С первых минут он будет фиктивным, и надеюсь, теперь ты не станешь обвинять меня в меркантильности. И вбей себе в голову наконец, что я здесь с единственной целью: помочь тебе спастись из этого ада! Помнишь, я обещала тебе в крепости, что сделаю для этого все возможное и даже невозможное? И назвалась твоей невестой вынужденно, иначе бы меня к тебе не допустили. Зинаида Львовна рвалась в Сибирь, но не могла же я позволить ей ехать сюда.

– Та-ак, – протянул задумчиво Митя, – насколько я понимаю, мы не будем жить с тобой как муж и жена, а лишь изображать великую любовь, мир и согласие?

– Да, пока будем находиться в поселке, но это всего два-три месяца, не больше.

– Спасибо, успокоила! – усмехнулся Митя. – По-моему, это такая же утопия, как и побег, который в этих краях совершенно невозможен.

– Я уже слышала подобные утверждения не раз, – сухо сказала Маша, – но ты тем не менее отдал беглецам свою одежду и обувь. Зачем ты сделал это, если не был уверен в успехе побега?

– По крайней мере, они не загнутся от морозов в первую же неделю, – Митя насупился и сердито посмотрел на Машу. – Мне тоже предлагали бежать, но я не согласился. Во-первых, я очень хотел увидеть свою невесту, во-вторых, знал, что далеко беглецам не уйти. В случае поимки их ждет расстрел, а я почему-то хочу жить долго...

– Ты намерен всю жизнь прозябать в этих цепях, среди этих голых сопок, среди этой вони и грязи?

– Знаешь, это гораздо лучше, чем валяться в той же самой грязи, но с дыркой во лбу... Мне тут достаточно порассказали, как беглецов в Читинском остроге расстреливают. Ружья у солдат старые, заржавленные, охрана в основном состоит из инвалидов, они толком и стрелять-то не умеют и, прежде чем умертвить беднягу, превратят его во что-то вроде сита... – Митя насмешливо посмотрел на нее. – Увы, гнить на кладбище в таком виде мне совсем не улыбается!

– А так ты будешь гнить заживо в своем руднике, среди вшей, клопов и крыс... И неизвестно еще, что хуже – моментальная смерть или это медленное умирание без малейшего проблеска надежды! – закричала Маша сердито, но тут же спохватилась и заговорила тише: – Опомнись! Скоро потеплеет. Бежать нам помогут Кузевановы. Я предварительно с ними договорилась. Они доставят оружие, лошадей. Мы уйдем по Амуру, там нас никто не будет искать...

Митя с интересом посмотрел на нее и улыбнулся:

– Ну, хорошо, рассказывай, господин фельдмаршал, раскрывай карты, как ты собираешься надуть Мордвинова. Учти, генерал любит дурачком представляться, но он тут хитрее всех и бестия, каких поискать. И хозяйке тоже не сильно доверяй, они все здесь приучены к доносительству. Прасковье Тихоновне твоей не только ты за постой платишь, но и Мордвинов за догляд приплачивает. Думаешь, тебя к первой попавшейся поселили?

– Не может быть. – Маша растерянно посмотрела на Митю и повторила: – Не может быть, она так меня защищала перед поручиком и унтер-офицером.

Митя пожал плечами:

– Она и мне показалась неплохой женщиной, но кто их знает, этих казаков. Они ведь все здесь наполовину то буряты, то маньчжуры. А с азиатами, по своему опыту знаю, всегда надо держать ухо востро. Да, – он внимательно поглядел на Машу, – а чего это тебе вздумалось бежать по Амуру? Или подтолкнул кто на это?

– Не знаю, просто я много думала о том, как лучше организовать побег. Потом разговаривала об этом с Кузевановыми. А вчера и Прасковья Тихоновна упомянула, что это край дикий, малоизученный... Вряд ли кто догадается, что мы решимся пойти именно в том направлении...

– Ну, Мария, ты меня удивляешь все больше и больше, – улыбнулся вдруг Митя, – то крепость с ходу форсируешь, то Сибирь, а теперь уже к Амуру подбираешься!

– Митя, – Маша нервно посмотрела на дверь, – у нас еще будет время более подробно поговорить о наших планах. Расскажи лучше, как ты здесь живешь, чем я могу помочь тебе и твоим товарищам?

– Помоги, если можешь, провизией, кормят здесь отвратительно. Каторжная норма не так уж и велика – шесть медных копеек в день. И всего лишь половина моих товарищей имеет возможность покупать себе продукты за стенами острога. Мы делимся с остальными чем можем, но этого крайне недостаточно. Нам разрешают тратить дополнительно на питание не более пятидесяти копеек. Цены здесь, конечно, смехотворные, фунт масла стоит всего две-три копейки, но наших денег явно не хватает. Две недели назад у некоторых заключенных началась цинга. Мордвинов, правда, велел заваривать хвою и поить ее настоем всех подряд, но пить ее и врагу не пожелаешь. Если сумеешь, достань чесноку. Его свободно можно купить у китайцев. Твоя хозяйка наверняка знает, как это делается, да и собственные запасы, видно, имеет. Холодец-то у нее с чесночком был. И еще, – Митя смутился, – уголовных клопы заедают. Достань скипидару, если сумеешь. Они им натираются. Мы с ними в хороших отношениях, подкармливаем, когда можем, а они летом картошки добудут, в золе испекут и нам несут... Уголовным гораздо проще, чем государственным. После работы им позволяют заниматься собственными делами, выходить из тюрьмы, а кандалы на них надевают лишь после второго преступления. Но наш острог тем и славится, что здесь много опасных злоумышленников, клейменных за побеги, притом неоднократные. А в остальном они обычные люди, которые мерзнут, хотят есть и пить, они, как и мы, носят ножные кандалы, и в руднике их тоже приковывают к тачке, и урок у них и у нас – одинаковый: хоть умри, но три пуда руды должен отвезти к бутарам.

– Хорошо, – сказала Маша тихо, – я постараюсь выполнить все твои просьбы и помогу твоим товарищам, чем смогу.

– Прекрасно! – Митя радостно потер ладони. – А теперь рассказывай, как вы жили этот год без меня. – Он опять придвинулся к ней, взял ее руки в свои ладони и слегка сжал. – Все, и без утайки, и про матушку и про батюшку. Кстати, почему отец не приехал с вами на станцию?

– Владимиру Илларионовичу внезапно стало плохо, когда он узнал, что я была в крепости и видела тебя. Поэтому мы не рискнули взять его с собой.

– Он что, серьезно болен?

– Нет, сейчас он чувствует себя несравнимо лучше, то есть в декабре, когда я прощалась с ними, он выглядел молодцом, честное слово! И легче ему стало после того, как он поверил, что сможет вскоре встретиться с тобой.

Митя недовольно нахмурился, но ничего не сказал и лишь попросил продолжать рассказ.

В следующие полчаса Маша поведала ему во всех подробностях о своих попытках заполучить разрешение на поездку и о приключениях, пережитых ею во время слишком долгого путешествия.

Митя слушал ее, не прерывая, только в удивлении приподнимал брови да улыбался иногда изумленно, в особенности когда она рассказывала о поединке с волками и встрече с молодым бурятским тайши. Маша вынула из саквояжа три орлиных пера и протянула княжеский знак Мите. Он молча повертел его в руках, отложил в сторону и задумчиво сказал:

– Возможно, это пригодится нам в будущем.

Машино сердце дрогнуло от радости. Кажется, Митя уже не так решительно настроен против ее плана, и, вполне возможно, вскоре удастся окончательно убедить его в необходимости побега.

Маша продолжила свой рассказ, но кошки скребли у нее на душе. О двух событиях она так и не рискнула сообщить Мите. Это был случай с графом Лобановым и сцена в доме Недзельских. О последней она упомянула лишь вскользь, заметив, что кольцо Алине вернула и просила ее хотя бы написать письмо своему бывшему жениху.

При этих словах Митино лицо повело как будто судорогой, он закусил губу, но, заметив ее испуганный взгляд, улыбнулся и тихо сказал: «Когда-нибудь ты узнаешь, что было в том письме, которое она все-таки написала». Он еще сильнее сжал ладони Маши, и девушка поняла, что письмо было не слишком приятным, если не сказать хуже. Но почему тогда он ждал свою прежнюю невесту с таким нетерпением? Неужели он до сих пор любит Алину и ей совсем не на что надеяться?.. Маша поспешно отвела взгляд в сторону, испугавшись, что глаза выдадут ее.

Митя притянул ее ладони к своим губам и несколько раз ласково поцеловал, потом поднял на нее затуманившиеся глаза и виновато улыбнулся:

– Это все, чем я могу тебя на сей момент отблагодарить! Посмотри, – он распахнул ворот рубахи и показал висящий на шее образок. – Честно сказать, я всегда помнил о твоем обещании, но даже представить не мог, что ты сюда пожалуешь. И сегодня, когда вдруг увидел тебя на крыльце, а потом здесь, в доме, в домашнем платье, в этих пушистых носках, румяную с мороза, сердце у меня так и сжалось, сразу твои слова про каторжанина вспомнил... Думаю, ну зачем я нужен этой милой девочке? Гляди, какие у меня руки! Разве можно такими руками обнимать молодую жену в первую брачную ночь? – Он усмехнулся, заметив, с каким неподдельным ужасом Маша рассматривает его ладони – все в ссадинах, старых и совсем недавних шрамах, с обломанными, кое-где почерневшими ногтями. – Страшно стало?

Маша молча покачала головой и вдруг прижалась к его рукам щекой, а потом совершенно неожиданно принялась целовать их, не чувствуя, что слезы ручьем бегут по ее щекам.

Митя обхватил этими шершавыми, с загрубевшей кожей ладонями Машино лицо, приподнял его и с веселым удивлением заглянул ей в глаза:

– Ну что ты, дурочка, расплакалась, это не самое страшное, что в твоей жизни еще встретится. Давай лучше поговорим о нашей будущей свадьбе. Мордвинов обещал разрешить ее после завершения поста. До этой поры ты будешь сравнительно свободной особой и даже сможешь вернуться назад, если вдруг передумаешь венчаться со мной. Да, а как мы расторгнем впоследствии наш брак? В России вряд ли это получится.

– Я надеюсь, в Америке мы без особого труда сделаем это. Говорят, на Аляске есть несколько православных церквей.

– А как ты думаешь вернуться в Россию?

– Я не собираюсь возвращаться в Россию, – Маша опустила голову, – но это не значит, что я каким-то образом стесню тебя, помешаю тебе устроить свою жизнь.

– Я уже понял это, – усмехнулся Митя, – особа ты сильная, независимая... Но как быть с Алексеем? Или вы договорились встретиться с ним в Америке? Кстати, как его дела? Почему-то я до сих пор не услышал ни единого слова о твоем драгоценном женихе.

– Ты не имеешь права говорить о нем с подобным сарказмом, – рассердилась Маша, – он очень старался облегчить твое существование в крепости. Помимо всего, он велел передать тебе вот эти цифры: 53–54 градуса северной широты, 142–143 градуса восточной долготы. Сказал, ты поймешь, что к чему!

Митя с удивлением посмотрел на нее и покачал головой:

– Действительно, я знаю, что это такое, но зачем он их тебе передал?

– Он сказал, что в конце лета «Рюрик» будет в этих местах. Так, говорит, на всякий случай. Вдруг удастся моя авантюра.

– Выходит, твой жених тоже считал подобное предприятие авантюрой? А ведь он человек рассудительный, трезвомыслящий. Ему нельзя не верить! Почему же ты все-таки не поверила ему и пошла наперекор его воле?

– Он больше не мой жених, Митя! Алеша вернул мое обещание выйти за него замуж, хотя сказал, что по-прежнему любит меня. Он очень не хотел, чтобы я уезжала в Сибирь, я настаивала, мы почти поссорились, и тогда он вернул мне слово. Правда, про корабль рассказал и ждать нас там тоже пообещал. И он продолжает верить, что когда-нибудь вновь сделает мне предложение и мы сможем пожениться...

– Святой человек Алешка, – вздохнул Митя и вдруг замолчал, глубокомысленно уставился в окно и через некоторое время недоверчиво посмотрел на Машу. – Ты ничего не спутала? Именно эти цифры Алексей назвал, не другие?

– Нет, – твердо сказала Маша, – я их наизусть выучила. Именно их он назвал.

– Но корабль не может там находиться, ты, кажется, что-то перепутала, девочка. Насколько я помню карту, место с этими координатами расположено на суше. Там нет никакого моря. Тем не менее Алексей дал необходимые ориентиры, и мы будем следовать им. – Митя печально улыбнулся. – Но Алешку ты все-таки зря бросила. Лучшего мужа тебе никогда не найти!

– Митя, несмотря на нашу ссору, я к Алексею отношусь по-прежнему и надеюсь, что и он в своих чувствах не изменился! А что будет дальше? Поживем – увидим! Ведь у нас вся жизнь впереди! – Маша легко поднялась со стула. – Пора возвращаться. Мы еще успеем попить чаю до прихода твоих сторожей. А я попрошу Прасковью Тихоновну собрать кое-что из провизии для твоих товарищей по острогу. Если офицер позволит, Антон поможет тебе все донести. – Она посмотрела на Митины оковы и добавила: – Завтра я попробую найти кузнеца, чтобы выковал тебе более длинные и более легкие цепи, а то скоро совсем в три погибели согнешься от подобного удовольствия.

Митя привлек Машу к себе, мягко улыбнулся и поцеловал ее в губы:

– Для достоверности тебе иногда придется держать себя в руках и не только с радостью принимать мои поцелуи, но даже отвечать на них. А то, не дай бог, хозяйка что-то заподозрит.

– Я постараюсь быть очень убедительной. – Маша смело взглянула ему в глаза, потом обняла за шею и крепко поцеловала. – Но не думай, будто я из тех девиц, которые сами себя навязывают и без разбора бросаются на шею кому угодно.

– Что ты, разве я могу такое подумать? – согласился вполне серьезно Митя, предложил ей свою руку и со всей галантностью, насколько ему позволяли цепи, повел Машу к дверям, но на самом выходе из комнаты вдруг наклонился и, почти прижавшись губами к ее уху, прошептал: – Хотя я ничего против подобных действий не имею.

24

На следующий день Маша осмелилась пройтись по поселку. С утра Прасковья Тихоновна перебрала ее наряды, велела спрятать их подальше, а потом пошла в дальнюю нежилую комнату и вернулась с крытой темно-синим сукном женской шубейкой, обшитой по подолу и вороту беличьим мехом. В руках она держала белую войлочную обувь, которую в Сибири называют валенками или катанками, кому как нравится. От одежды сильно попахивало табаком, которым издавна спасаются от моли: видно, не один год она пролежала в сундуках, но выглядела совершенно новой, неношеной.

– Вот тебе обновки, – хозяйка раскинула одежду по лавке, – смотри, по-моему, в самый раз будет. Это я себе еще смолоду, годков двадцать назад, справляла, да надеть некуда было. У нас тут не шибко разгуляешься, особливо когда дети малые да муж на службе...

Через четверть часа Прасковья Тихоновна придирчиво оглядела Машу, одернула со всех сторон шубейку, велела перевязать шаль, подарок Зинаиды Львовны, так, чтобы та закрывала лоб и щеки от холодного ветра, потом вынула из сундука, стоящего на кухне, варежки, белые, с голубым орнаментом, и заставила их тут же надеть. Повертев Машу из сторону в сторону, отчего та чуть не упала, Прасковья Тихоновна отступила на шаг и в последний раз обвела постоялицу внимательным взглядом:

– Ну вот! Теперь тебе, милая, никакие морозы не страшны!

Маша смущенно улыбнулась. Она казалась себе толстой и неуклюжей в непривычном для нее наряде, не расхоженные еще валенки, стиснув ноги, как колодки, скользили по полу, хотя в них было гораздо уютнее и теплее, чем в башмаках. Но не только от новой одежды она чувствовала себя стесненно и неловко – упрямая казачка наотрез отказалась брать за нее деньги, и теперь Маше требовалось найти способ как-то отблагодарить ее за заботу.

Наконец Прасковья Тихоновна оставила Машу в покое и позвала в избу Антона, которому также принесла все из той же комнаты большие, до колена черные валенки и огромный волчий треух. В этом одеянии с Антона окончательно слетел столичный лоск, и из вальяжного, слегка избалованного камердинера он опять превратился в обычного деревенского парня, каким, по сути дела, всегда и оставался. И хотя полушубок у него, даже на взгляд, был тяжеловат и длинноват, но он был с барского, с Митиного плеча, и поэтому Антон наотрез отказался менять его на другой, пусть более легкий, но все-таки чужой. Несмотря на то что весь исходил потом, на прогулку по поселку решил отправиться только в своем полушубке и теперь в полном облачении дожидался хозяйку в сенях.

– Смотри, Антоша, – Прасковья Тихоновна довольно прищурилась, приглашая его оценить творение своих рук, – ну прямо чистая Снегурочка наша Машенька. – Она вздохнула, сложила руки на груди и удрученно покачала головой. – С тебя, девонька, картины писать можно, а ты в нашей дыре... – Она огорченно махнула рукой и приказала: – Ну, ступайте, ступайте, не то вспотеете, а на улице хиус сразу же до костей и проберет!

Маша вышла вслед за Антоном и с удовольствием вдохнула свежий, пахнущий почему-то арбузами воздух. Ночью опять шел снег, и на улице основательно потеплело. И хотя ветер не ослабевал, он был уже не так резок и скор на расправу с тем или иным ротозеем, неосторожно подставившим ему нос или щеку. Солнечные лучи дробились и отражались в мириадах новорожденных снежинок, в сосульках, неожиданно выросших на карнизах изб, в изломах речной наледи. Бездонное ярко-голубое небо с редкими перьями облаков безмятежно взирало сверху на маленькое поселение, затерянное на задворках Российского государства. Две огромные черные вороны, взгромоздившись на нижнюю ветку березы, росшей поблизости от избы Прасковьи Тихоновны, словно две кумушки на завалинке, переругивались с брехливой хозяйской собачонкой Хватайкой, удивительно похожей на суетливую и вздорную Басурманку.

Маша радостно улыбнулась Антону, обвела взглядом огромные заснеженные сопки, реку со вздыбившимися торосами и зажмурилась на мгновение, возможно, от этой невыносимо ослепительной белизны, выдавившей слезы из глаз, или от чувства безграничного счастья, которое не оставляло ее со вчерашнего дня: она все-таки нашла Митю, виделась с ним. И эта встреча прошла даже лучше, чем она надеялась.

А теперь настала пора познакомиться с самим Терзинским Заводом и его окрестностями. Пошли вторые сутки ее пребывания на руднике, а она до сих пор не удосужилась рассмотреть поселок как следует.

Терзинский Завод оказался внушительным поселением в десяток улиц, с казенными зданиями для выплавки чугуна, с плавильней, большим прудом, на котором Маша, к своему удивлению, разглядела хорошо расчищенный каток и несколько деревянных горок, политых водой, с них вовсю каталась ребятня. Рядом с прудом протянулась плотина, чуть дальше виднелась большая мельница. В центре поселка находилась деревянная церковь – двухэтажная с тремя куполами. Штук двести, а то и триста изб расположились по обоим берегам Аргуни. Через саму реку был переброшен добротный деревянный мост на сваях и железных цепях, а недалеко от моста и тоже почти в центре поселения находился острог – огромное четырехугольное здание, выкрашенное желтой краской, окруженное со всех сторон деревянным тыном. Казематы, в которых жили осужденные на каторгу, занимали целиком южную сторону острога и часть западной и восточной сторон. К ним примыкал тын, и все пространство между оградой и жилыми помещениями было вытоптано сотнями ног до самой гальки.

Все эти подробности Маша разглядела, взобравшись с помощью Антона на одну из сопок, окружавших Терзинский Завод. Прасковья Тихоновна ничего не приукрасила, когда рассказывала о том, что весь лес верст на десять вокруг поселения был вырублен подчистую, чтобы беглым негде было спрятаться. По склону виднелось множество почерневших пеньков, накрытых огромными снежными шапками, на один из них и влезла Маша, чтобы хорошенько рассмотреть поселок и острог.

Сам завод располагался в ущелье и был хорошо виден лишь с горы. Это было огромное закопченное здание, сооруженное из красного кирпича. Из высокой трубы валили клубы черного дыма, посыпавшего сажей близлежащие к заводу сопки и две или три улицы с неряшливо покосившимися избами, которые совсем не походили на добротные лиственничные дома той части поселения, где проживала Прасковья Тихоновна. Здесь не только избы были чище и богаче, но при каждой виднелся большой огород и палисадник, в них хозяйки, как похвасталась ей Прасковья Тихоновна, выращивают летом прекрасные цветы.

Со стороны завода доносились то глухие бухающие удары, то лязг металла, а то вдруг откуда-то снизу с шипением и свистом извергались и поднимались вверх клубы желтоватого пара... Один раз Маше показалось, что она слышит громкое и достаточно стройное пение с уханьем и мерными ударами по железу, видно, мастеровые выполняли вместе какую-то тяжелую работу под известную всей России «Дубинушку».

Мороз, хотя и ослабевший, но с ветром, не располагал к прогулкам, и на улицах почти не было прохожих. Лишь однажды их обогнали дровни, груженные соломой, да навстречу попались две казачки, как и Маша, по глаза укутанные в шали. Через узкую полоску сверкнули на незнакомых им людей четыре любопытных черных глаза, сквозь толстую ткань приглушенно донеслось: «Здравствуйте вам!» Но не успели Маша и Антон ответить им, как казачки бойко засеменили под горку вниз, при этом несколько раз оглянувшись. Судя по скорости, с которой они преодолевали крутой спуск, это были молодые женщины, если не девушки. И, несомненно, их больше заинтересовал статный розовощекий парень, чем та, что находилась рядом с ним...

Здесь, на сопке, Маша с Антоном очень удачно устроились под прикрытием скалы. Ветер теперь совсем не мешал им, к тому же обоим было как никогда тепло и удобно в новой, опробованной многими поколениями сибиряков одежде. Теплая шаль прикрывала щеки и лоб Маши от укусов мороза, а в пуховых варежках было даже жарковато, и девушка не снимала их лишь потому, что еще помнила, как совсем недавно болели в тепле ее озябшие пальцы.

Антон сбил на затылок лохматый треух и с улыбкой наблюдал за своей хозяйкой, радуясь и ее румянцу, и повеселевшим после вчерашнего свидания с барином глазам. По-деревенски сметливый и наблюдательный, он многое видел и понимал, но предпочитал молчать до поры до времени, справедливо полагая, что не следует подталкивать события. Все, чему следует произойти, обязательно случится, но только в нужный день и час, как это положено судьбой...

– Антон, – прервала его мысли Маша, – во дворе острога никого не видно, наверное, все на работах?

– Я у хозяйки узнал, что на заводе круглосуточно работают, кажись, в две смены, а на руднике – в одну: с шести утра до полудня, все дни, кроме воскресенья. По всему видать, часа через два должны обратно вернуться...

– Антон, – Маша взяла его за руку и заглянула ему в глаза, – ты знаешь дорогу к руднику? Отведи меня туда.

– Ну, Мария Александровна, – Антон покачал головой, – с вами не соскучишься! С чего вы вдруг надумали? – Он кивнул в сторону самой высокой сопки, к северу от поселка. – До него с версту будет, если не больше, что вам там делать в такой мороз?

– Скажи лучше, что боишься! – рассердилась Маша. – Не хочешь, я одна пойду...

– Ишь, чего захотели, – в свою очередь рассердился Антон, – так я вас одну и отпустил! – Он подал ей руку и помог спуститься с горы. Потом внимательно посмотрел на девушку. – Только барина увидите, не бросайтесь к нему, а то опять неприятности будут.

– Ты кого это предупреждаешь, себя или меня? – не удержалась Маша от ехидного замечания и шлепнула парня рукавичкой по плечу. – Давай поспорим, что я первой доберусь до рудника! Ты в своей шубе через полверсты выдохнешься.

Но Антон лишь рассмеялся, и они отправились вверх по дороге к сопке, скрывавшей за собой вход в рудник.

Идти пришлось более часа, и все время в гору, но они совсем не замерзли, а даже разогрелись. Маша сняла варежки и несла их в руках, а Антон засунул свои овчинные рукавицы за ремень.

Рудник открылся взору внезапно. Дорога вильнула в сторону, в глубь узкого ущелья, и сразу же показался сам вход – мрачное, темное отверстие в скале, подходы к нему преграждали высокие отвалы пустой породы. Дорога проходила чуть ниже, и Маша заметила, как по ней от рудника спускаются несколько конных саней, груженных рудой, которую добывали каторжники.

Забыв обо всем, девушка заспешила к входу в рудник по узкой тропинке, усыпанной щебенкой, лавируя между огромных обломков скалы. Но у самого входа стражник заступил ей дорогу и сердито прикрикнул:

– Куда лезешь, не велено баб в рудник пущать!

– Голубчик, – взмолилась Маша, – жених мой там, князь Гагаринов, позволь пройти. Я на минуточку всего!

Солдат убрал ружье с ее пути и посмотрел на девушку с нескрываемым интересом:

– Так ты из благородных, чё ли? То-то я смотрю, что деваха в гору прет, а обличьем вроде не нашенская! – Он шумно высморкался, вытер нос рукавом тулупа. – Прости, не признал сразу! Думал, казачка какая к полюбовнику бежит. Некоторые здешние вдовушки да девки-перестарки уже присмотрели себе кой-кого да и пригрели потихоньку. В острог их не пущают, так они сюда надумали шастать. Ох и хитрющее ж вы, бабы, племя! В любую щелку проскользнете, в каждую норку пролезете. А если в душу проникнете, так и совсем спасения от вас нету...

– Простите, – довольно невежливо перебила его Маша, – но я спешу и прошу вас все-таки пропустить меня в рудник, а я в долгу не останусь.

Пять рублей тут же перекочевали в руку не в меру разговорчивого стража и исчезли в необъятных глубинах его тулупа. Кряхтя и с трудом переставляя ноги в огромных валенках, солдат подошел к железной бочке с какой-то маслянистой, неприятно пахнущей жидкостью, обмакнул в нее обмотанный паклей конец длинной палки и передал Антону.

– Зажжешь на входе! Гореть ему с полчаса, не больше, за это время должны сбегать туда и обратно.

– Спасибо, – улыбнулась благодарно Маша и поспешила за Антоном.

Тот уже запалил факел от небольшого костра, крепко ухватил хозяйку за руку, не преминув сердито проворчать:

– Ох, не сносить нам головы, если комендант прознает про ваше самоуправство. Ну а что нам сам барин за подобные фокусы пропишет, я даже думать про это боюсь!

В длинном туннеле, убегающем в глубь горы, оказалось гораздо теплее, чем снаружи. Под ногами зачавкала жидкая грязь вперемежку с осколками камней, крупной щебенкой, и только теперь Маша вспомнила, что она не в башмаках, а в валенках. Ноги моментально промокли, но она тут же перестала обращать внимание на подобное неудобство.

А туннель тем временем продолжал бежать в глубь горы и то сужался настолько, что Антон почти касался плечами скользких от плесени и мокрых от постоянно сочащейся воды скал, а то расходился в стороны, и каменные его стены терялись где-то в кромешной темноте. Потолок тоже стремился сыграть с ними злую шутку: стремглав убегая вверх, он неожиданно опускался вниз, и тогда Антон громким шепотом предупреждал Машу: «Пригнитесь, барышня!»

Почти на четвереньках они преодолевали очередную преграду и опять торопились вперед, спотыкаясь о камни, скользя, как на лыжах, по раскисшей глине, перепрыгивая небольшие лужи.

Маша не замечала ни спертого воздуха, ни влаги, пропитавшей все вокруг, ни липкой грязи на стенах и деревянных креплениях, поддерживающих потолок штольни. Она расстегнула полушубок, спустила на плечи шаль. Краем платка она то и дело вытирала лицо и спешила, спешила туда, где уже видны были светящиеся точки горящих факелов и слышались громкие и монотонные удары кайла по камню. Там работали люди. Там – ее Митя.

Внезапно откуда-то сбоку раздался строгий окрик: «Кто такие? Немедленно вернуться назад!»

В слабом свете факела мелькнула высокая худая фигура в офицерской бекеше и папахе. В следующее мгновение Антон отбросил от себя факел и прыгнул в сторону, увлекая Машу за собой. Втиснувшись в какую-то щель, они притихли, оставаясь некоторое время без движения. Офицер, громко выругавшись в адрес развратных и грязных девок, от которых совсем нет спасения, потоптался рядом с ними, пытаясь высветить масляным фонарем ближайшие к нему закоулки штольни, потом прокашлялся, чертыхнулся в сердцах и, так ничего и не обнаружив, ушел вверх по туннелю к выходу из рудника.

Маша и Антон облегченно вздохнули, покинули свое убежище и теперь уже с большей осторожностью продолжили спуск. Без света идти было гораздо труднее, они передвигались почти на ощупь, держась руками за стены, за скользкие от плесени деревянные крепления и с трудом выбирая себе дорогу среди обломков породы. Но факелы работающих на небольшом возвышении людей виднелись все отчетливее, и по мере приближения к ним в туннеле становилось ощутимо светлее. Они уже видели, как при каждом ударе кайла по камню из-под него выскакивали искры, и слышали, как изредка переговариваются между собой каторжники.

Но стоило им достичь желанной цели, как удары по камням моментально прекратились, и тут же сверху спустилась деревянная лестница. Ни секунды не раздумывая, Маша вскарабкалась по длинному, составленному из двух частей шаткому сооружению вверх на возвышение, и в следующее мгновение ее окружили какие-то страшные, изможденные люди в рваных рубахах, из-под которых виднелось голое грязное тело. Громыхая ножными кандалами, они весело скалились беззубыми ртами, что-то кричали ей, но Маша ничего не слышала. Ее взгляд скользил по этим возбужденным лицам, открытым ртам, лихорадочно блестящим глазам. Чья-то безобразная физиономия приблизилась к ней вплотную, и грязная рука со скрюченными пальцами попыталась ущипнуть ее за щеку. Маша испуганно вскрикнула и отшатнулась назад: у этого человека были вырваны ноздри, располосована на две части нижняя губа. От него несло нестерпимой вонью, как и от прочих окруживших ее каторжников. Господи, ну где же Митя? Куда он подевался? Внезапно она различила громкую ругань внизу, там, где остался Антон, попыталась вернуться к лестнице и с ужасом поняла, что кто-то успел ее сбросить вниз.

Тем временем кольцо дурно пахнущих, возбужденных людей смыкалось вокруг нее все теснее, кто-то потянул с нее полушубок, чьи-то цепкие руки сорвали с ее головы шаль.

– Господа, господа, что вы делаете?! – закричала Маша в отчаянии. – Я ищу своего жениха Дмитрия Гагаринова! Передайте ему, что пришла его невеста!

Вокруг вмиг воцарилась тишина, и даже внизу смолкла ругань и прекратилась возня. Жадные лапы отпустили ее, и каторжники молча, как по команде, отступили на несколько шагов назад. Они по-прежнему угрюмо смотрели на нее, но попыток напасть больше не предпринимали, и Маша решилась повторить свою просьбу:

– Господа, передайте моему жениху, что его невеста хочет увидеться с ним!

Из толпы каторжников выдвинулся высокий худой старик, возможно, он только показался Маше старым из-за царящего в подземелье сумрака, во всяком случае, голос у него хотя и с легкой хрипотцой, простуженный, но звучал довольно молодо. Он подошел к Маше, внимательно осмотрел ее и произнес:

– Нет тут вашего жениха, барышня. Они в другой штольне работают, дальше по горе. Он ведь из государственных...

– А кто же вы тогда? – Маша взглянула с недоумением на окруживших ее людей и вновь перевела взгляд на старика.

– А мы из тех, кто купцам кровь пускает да такими вот девками закусывает! – прокричали весело из толпы.

Старик поднял вверх руку, и голос тут же смолк.

– Уголовные мы, – сказал он глухо и перекрестился. – Не спускайтесь больше в рудник, барышня. Мужики тут работают голодные, по бабам заскучавшие, еще случится что ненароком. Уходите от греха подальше!

– Спасибо, – прошептала Маша и попятилась назад к лестнице.

– Осторожнее, свалитесь! – Чья-то рука подхватила ее под локоть, и Маша испуганно вскрикнула, увидев, что это каторжник с вырванными ноздрями.

– Что, барышня, небось сердечко как овечий хвост задрожало? – усмехнулся тот, и обезображенная губа судорожно дернулась. – А ты меня не боись, мужик я смирный, незлобивый, а что не красавец, так это меня за побеги так изукрасили.

Каторжник посмотрел вниз и крикнул, чтобы подали лестницу. Через секунду та была на своем месте.

Старик вновь подошел к Маше:

– Простите нас, если сумеете. Ошибочка невзначай вышла. Думали, шалава какая новая пожаловала. Тут некоторые за деньги приходят мужиков позабавить.

Маша поежилась от страха, представив эти забавы, которых ей лишь по счастливой случайности удалось избежать. А старик продолжал, словно не заметив ее испуга:

– Мы Дмитрия Владимировича очень даже уважаем. Завсегда куском хлеба поделится, последнюю рубаху с себя снимет, даром что князь. Мы уже слышали, что к нему невеста приехала. Поздравляем вас и счастья желаем. Только, ради бога, больше не ходите сюда. Барышням здесь делать нечего!

– Спасибо, – прошептала Маша еще раз и поспешно, оступаясь и чуть не падая с лестницы, спустилась вниз.

Она не помнила, как вслед за Антоном выбралась наружу. И только когда впереди показался дневной свет, Маша, кажется, в первый раз после того, как вступила на лестничную перекладину, облегченно вздохнула. Вскарабкавшись по крутому откосу, они вышли наружу, и девушка обессиленно опустилась на большой камень рядом с входом в штольню. Зажмурившись от яркого света, она подставила лицо солнечным лучам, не обращая внимания на недовольно бубнившего рядом сторожа. И, только вдохнув несколько раз свежего, бодрящего воздуха, она открыла глаза. Антон сидел по другую сторону от входа, высоко закинув голову, а солдат, забросив винтовку за спину, прикладывал к носу лакея снег, мгновенно розовевший.

Заметив взгляд Маши, солдат с досадой проворчал:

– Говорил же я вам, барышня, чтобы не задерживались. Так вы, мало того что чуть на плац-майора не напоролись, еще и потасовку затеяли! Беда с вами, да и только! – Он удрученно шмыгнул носом, вновь набрал полную пригоршню снега и приложил к Антоновой переносице. – Смотрите, как вашего парня эти душегубы суродовали!

Маша подошла к Антону. Глаз лакея украшал приличный синяк, а нос основательно распух. Пришлось доставать еще одну ассигнацию, после чего солдат клятвенно пообещал, что не скажет об их спуске в рудник даже на дыбе.

– Что же ты, голубчик, не предупредил нас, что Дмитрий Гагаринов в другом месте сегодня работает? Отправил нас прямо в лапы уголовников, а потом еще сокрушаешься, – в свою очередь укорила его Маша.

Солдат смущенно развел руками:

– Бес попутал, барышня! Запамятовал я, клянусь всеми святыми, что князь сегодня в другой штольне работает. Их ведь каждый день с уголовными меняют. Совсем из головы вылетело, когда вас здесь увидел. Простите, не со зла это! – Он испуганно оглянулся по сторонам и неожиданно попросил: – Только жениху своему, Дмитрию Владимировичу, не говорите, ради бога! – Достал из-за пазухи обе ассигнации и подал их Маше. – Возьмите деньги, раз уж под неприятности вас подвел...

– Нет уж, теперь они твои! – Маша отвела протянутую руку. – Ты рисковал, когда позволил нам спуститься в рудник, а что смены перепутал, так это с каждым может случиться.

Солдат поспешно спрятал деньги под рубаху, и только позже Маша поняла его торопливость: за те десять рублей, что она заплатила ему за услугу, в Терзе можно было купить приличный дом...

Прасковья Тихоновна встретила их за воротами, смерила взглядом, осуждающе покачала головой и первой прошла в избу.

Маша и Антон виновато переглянулись и последовали за ней.

Их валенки после первой же прогулки по поселку пришли в полную негодность. И Прасковья Тихоновна безжалостно затолкала их в печь. Сразу же завоняло паленой шерстью, а хозяйка усмехнулась:

– Сейчас Мордвинов на запах прибежит, непременно проверит, не вы ли сегодня в рудник спускались?

– Откуда вы знаете? – Маша смотрела потрясенно. – Когда вы успели?

– Так после вашего ухода ко мне сам плац-майор заглядывал, потом его помощник. Интересовались, в какую сторону вы пошли. Так что Мордвинов непременно заявится.

Но на этот раз каким-то чудом все обошлось. Комендант так и не появился, а начальник тюрьмы пришел на следующий день знакомиться, но за весь вечер и словом не обмолвился о своих подозрениях. Несмотря на пост, с аппетитом откушал пельменей, выпил две стопки китайской водки, хотя и сморщился при этом, обозвав заграничное изделие форменным безобразием. Потом передал Маше разрешение коменданта видеться с женихом до свадьбы еженедельно в течение часа, но только в одной из комнат острога. Маша постаралась скрыть свое разочарование. Но не в ее силах было заставить Мордвинова изменить свой приказ. Старик действовал по инструкции, а переступить ее для него было равнозначно самоубийству.

25

Свадьбу назначили по окончании поста, на двадцатое апреля. Сам комендант вызвался быть посаженым отцом, а в посаженые матери Маша выбрала Прасковью Тихоновну, чему та была несказанно рада и тут же затеяла шить обновы к свадебному торжеству.

За три недели пребывания в Терзе Маша успела обзавестись своим кругом знакомых. Подружилась с соседками Прасковьи Тихоновны, такими же бойкими и разбитными казачками, говорливыми и порой не в меру острыми на язык. Познакомилась она и с женой начальника завода Натальей Федоровной Арсентьевой, полной сорокалетней женщиной, и со второй представительницей светского общества Терзинского Завода – женой плац-майора Лавренева Клавдией Петровной. Обе дамы были обременены детьми, семейными заботами, но, несмотря на солидную разницу в возрасте и официальное положение своих мужей, отнеслись к Маше с неподдельным участием и всячески помогали ей приспособиться к новой нелегкой жизни.

Позже Митя рассказал ей, что задолго до ее приезда в Терзю обе эти женщины, прознав, что в острог доставили из Читы четверых молодых дворян, осужденных на каторжные работы, прислали заключенным тюфяки и подушки, передали им самое необходимое из белья. Иначе Мите и его друзьям пришлось бы спать прямо на голых нарах, так как у них не было собственных постелей. А потом та и другая дама стали их подкармливать, посылая то молока, то пирогов, которые в любой семье поселка пекли с величайшим мастерством и выдумкой. Как-то Клавдия Петровна попробовала перечислить Маше все виды начинок, какие она использовала в своих пирогах и кулебяках, назвала их не менее полусотни и махнула рукой: слишком много, все называть – времени не хватит.

Она же рассказала Маше историю про образок, который Митя носил у себя на груди, тот самый, подаренный ею в Петропавловской крепости. Ее муж в присутствии тюремного лекаря, тоже из бывших каторжан, как начальник тюрьмы должен был лично осмотреть каждого вновь поступившего осужденного. Женатым каторжникам он разрешил оставить кольца и нательные кресты, но на шее Дмитрия Владимировича вместе с крестом висел образок Пресвятой Богородицы, и плац-майор потребовал его снять, посчитав, что достаточно и одного креста. Но бывший князь Гагаринов наотрез отказался сделать это, заявив Лавреневу, что позволит снять его только вместе со своей головой, и тот, подумав, образок ему оставил...

Самым деятельным образом новые приятельницы Маши принялись помогать ей в подготовке к венчанию. Клавдия Петровна вызвалась сшить ей шифоновое подвенечное платье по фасону, предложенному французским журналом, а Наталья Федоровна из больших батистовых платков смастерила для шаферов белые галстуки, накрахмалила воротнички рубашек и пожертвовала два десятка свечей для того, чтобы хорошо осветить церковь во время церемонии бракосочетания.

Сами же костюмы для жениха и шаферов привезли с собой по Машиной просьбе Кузевановы. Вот уже добрый десяток лет они исправно поставляли для завода провизию и другие товары. Не забыли они и заказанные ею кофе, шоколад и фрукты. Последние Маша не рискнула везти с собой из-за чрезмерных морозов, но теперь значительно потеплело, и большие розовые яблоки, груши и мандарины несказанно порадовали Митю и его товарищей, больше года не видевших свежих овощей и фруктов. Кроме этого, с обозом Кузевановы доставили ей сахару, немного вина, прованского масла, рису и хорошего чаю.

И Егор Савельевич, и в особенности Тимофей очень жалели, что не смогут присутствовать на свадьбе: им предстояло вновь отправиться в Москву и в Санкт-Петербург. Воспользовавшись случаем, Маша, минуя коменданта, передала с купцами письмо Гагариновым с подробным описанием своей жизни в Терзе и усилий, предпринятых ею для облегчения Митиного положения.

Как Маша и обещала, уже на следующий день после ее не слишком удачной прогулки в рудник она по подсказке Прасковьи Тихоновны нашла кузнеца, обслуживавшего острог, и за пять рублей, по здешним ценам целое состояние, тот согласился сделать для Мити более длинные и легкие цепи. Кузнец справился с работой за сутки и уже вечером следующего дня ловко подменил старые оковы на новые. Казенные цепи Маша спрятала у себя, а чуть позже договорилась с тем же кузнецом, что он выкует из них кольцо, браслет и крест ей на память.

Пошла четвертая неделя ее пребывания в Терзе, и за это время она трижды посетила Митю в остроге. Для свиданий была приспособлена крошечная комната, куда приводили к ней Митю в сопровождении дежурного офицера. Маша знала, что по инструкции им запрещалось покидать комнату, но дважды офицеры, причем разные, находили какие-то предлоги и оставляли молодых людей наедине, возвещая о своем возвращении вежливым стуком в дверь. К сожалению, во время этих коротких свиданий и Маша, и Митя не могли в открытую говорить о волновавших их делах и событиях, боялись, что их подслушивают. И если нужно было сообщить какую-то новость, то приходилось шептать ее друг другу на ухо, плотно прижавшись к нему губами. Особенно интересно прозвучал в подобном исполнении нагоняй, который ей учинил Митя за самовольное посещение рудника. Он тихо наговаривал ей в ухо сердитые слова, а она жмурилась от щекотки, в какой-то момент обнаружив вдруг, что его губы вместо суровых обвинений в легкомыслии и безрассудстве шепчут нечто совершенно противоположное по смыслу. Маша отодвинулась и с укором посмотрела на Митю, но он лишь улыбнулся и развел руками, ну что тут поделаешь, не сдержался, дескать.

Каждый раз она приносила с собой обильный обед, который они готовили вместе с Прасковьей Тихоновной при активном участии Антона. Но уже в первое свое посещение острога она заметила, что Митя ничего не съел при ней, а забрал весь обед в каземат. И теперь она готовила столько, сколько могла унести с собой, а это было ни много ни мало три плетеных корзины. Правда, Антон помогал донести их до острога, но дальше уже приходилось тащить их на себе. Митя ни разу не сказал Маше, что делится обедом с товарищами. Но по тому, как радостно заблестели его глаза при виде в несколько раз возросшего количества принесенной ею провизии, он, несомненно, оценил ее сообразительность и, прощаясь, прошептал ей на ухо:

– Спасибо тебе, дорогая. – И, уже не таясь, поцеловал ее в губы.

Но везение – дама капризная, поэтому во время их последнего свидания произошел неприятный случай. Офицер, сопровождавший Митю на свидание, решил показать себя исправным служакой и остался в комнате. Хуже всего было то, что Митя не имел права сидеть в его присутствии, но по прихоти офицера Маше тоже было отказано в подобном удовольствии. И когда она опустилась на стул, офицеру это не понравилось, но особенно его взбесило, когда она заговорила с женихом по-французски.

– Как ты смеешь садиться в моем присутствии?! – Он подскочил к Маше и замахнулся на нее и, если бы девушка не отклонилась в сторону, непременно ударил бы ее.

Митя побледнел и бросился к офицеру, но на шум вбежали два солдата с ружьями, подхватили его под руки и вывели из комнаты. На этот раз все три корзины с обедом остались в комнате. Офицер брезгливо сдернул с них салфетки, вытащил один пирог, другой, бросил их назад в корзину и вновь повернулся к Маше, потерявшей дар речи от подобного обращения.

– Ты, девка, свои дворянские штучки брось! – Он подошел к ней вплотную, и Маша поняла причину его агрессивности. От офицера несло вином, глаза налились кровью, и он распалялся все больше и больше, не встретив достойного отпора. – Здесь ты не кто иная, как шлюха каторжная, и должна не только мне, а даже самому последнему инвалиду, тому, кто параши выносит, в ножки кланяться. И нечего здесь по-французски болтать, а то вылетишь отсюда, коли комендант прознает про твои фигли-мигли непотребные.

Как ни удивительно, эта не слишком вежливая тирада не напугала Машу, а даже несколько успокоила ее и придала уверенности. Она отошла от стула, за спинку которого держалась все это время, и, глядя в упор на офицера, произнесла с расстановкой:

– Если ты, пьяная мразь, еще раз посмеешь сказать мне «ты» и хотя бы мысленно оскорбишь меня, то уже назавтра отправишься под пули на Кавказ. Я пока еще не жена ссыльнокаторжного, когда каждая дрянь сможет мне приказывать и заставлять кланяться. Сейчас у меня столько же прав, сколько у тебя, и у меня достаточно времени, чтобы успеть обратиться с жалобой к его превосходительству генерал-губернатору Муравьеву... – Маша сжала кулаки и сделала шаг вперед, чего пьяный мерзавец никак не ожидал, поспешно отступил и, запутавшись в собственных ногах, чуть не упал.

Маша окинула его презрительным взглядом и вышла из комнаты. На крыльце офицер догнал ее и, безобразно ругаясь, потянул за руку назад. В это время во дворе находилось несколько каторжан, совсем еще молодых людей, по своему виду разительно отличающихся от тех, кого она видела в руднике, а на самом высоком из них Маша даже успела разглядеть одну из теплых рубах, которые передала Мите во время их первого свидания в доме Прасковьи Тихоновны. Они разгружали воз с дровами и, обернувшись на шум и ругань, не раздумывая ни секунды, бросились Маше на помощь. Молодой человек в Митиной рубахе отшвырнул от нее пьяного офицера, тот не удержался на ногах и повалился с крыльца в наметенный сугроб. От саней бежали два солдата охраны, от ворот острога торопился, поддерживая трепыхающуюся на бегу саблю, плац-адъютант Савеловский в сопровождении трех мордатых казаков из наружной охраны. Через секунду Маша оказалась в двойном кольце каторжан и их сторожей.

К чести Савеловского, он моментально разобрался, что к чему, сменил офицера с дежурства и успокоил рассерженных молодых людей. Двое казаков увели провинившегося в сторону гауптвахты. Каторжане вернулись разгружать дрова, а плац-адъютант проводил Машу до ворот и попросил прощения за поведение своего подчиненного, которого он пообещал примерно наказать. На выходе из острога он попрощался с девушкой, поцеловал ей ручку и клятвенно заверил, что оставленный ею в комнате обед сию же минуту будет доставлен в каземат к Дмитрию Владимировичу.

Мордвинов в это время был в Чите, но уже на следующий день, вернувшись в Терзю, навестил Машу, извинился за пьяного офицера и пообещал, что впредь она никогда не будет подвергаться подобным грубостям и унижениям. Через некоторое время она узнала, что оскорбившего ее негодника перевели пусть и не на Кавказ, но в богом забытый гарнизон на границе с Китаем, где, кроме солдат, никакого русского населения не было.

Позже Маша поняла, что эта история могла закончиться очень печально не только для них с Митей, но и для тех молодых людей, которые так безоглядно бросились на ее защиту. И им просто повезло, что комендантом был именно Мордвинов, пусть и педантичный сверх меры, но, когда это требовалось, великодушный и справедливый человек.

В конце марта Прасковья Тихоновна познакомила ее с местной портнихой Екатериной Прокопьевной Полынской, осужденной на каторжные работы. Но, как женщина и бывшая дворянка, она ни дня на них не работала. По ее рассказам, она стала жертвой своего мужа, полковника, изобличенного в изготовлении фальшивых ассигнаций (насколько Маша знала, этот промысел был весьма популярен в Сибири, и некоторые даже очень богатые купцы успешно занимались им, сплавляя поддельные деньги доверчивым китайским и монгольским торговцам). Сама Екатерина Прокопьевна была уже пожилой женщиной. После смерти мужа она часто переводилась с одного места на другое, пока окончательно не осела в Терзе. Она жила за мостом, на левом берегу Аргуни, заселенном в основном заводскими рабочими, бывшими каторжниками и их семействами.

Освобожденные до срока по амнистии или по болезни, а зачастую просто за хорошее поведение и усердие, они жили своими домами, сеяли хлеб, разводили скот, некоторые торговали. Правда, дома у них были победнее, хозяйство и огороды поплоше, чем у потомственных казаков и староверов, исстари населяющих эти места.

Но у самой Полынской была очень чистенькая, светлая квартира из трех комнат. Дочь хозяина дома, чья семья жила во второй половине, помогала ей наводить порядок, за что Екатерина Прокопьевна учила ее шить по выкройкам. За долгие годы она не утратила своих прежних привычек, и Маша с удивлением обнаружила в одной из комнат старенький клавесин. Она даже подсела к нему, открыла крышку, но играть не смогла. Прошлое с его тихими радостями и надеждами, счастливое и безмятежное, напомнило вдруг о себе, заставив сжаться сердце от ощущения безвозвратных потерь, и она, боясь разрыдаться, поспешно захлопнула крышку и пересела подальше от клавесина, чтобы лишний раз не тревожить душу.

Екатерина Прокопьевна оказалась женщиной умной и общительной. В свое время она принадлежала к богатой дворянской семье, владела пятьюстами душами, получила неплохое домашнее образование. На склоне лет она стала чрезвычайно религиозной особой, читала Святое Писание и, как со смехом поведала Маше Прасковья Тихоновна, немало сил положила на то, чтобы обратить на путь истины заблудших сектантов, коих среди бывших каторжан было около двадцати человек. Но особо пристального внимания с ее стороны удостоился Иван Игнатьев, состарившийся в Сибири молоканин-субботник, настоящий фанатик, сосланный на поселение за то, что растоптал образ Богородицы. В жизни это был кроткий и добрый человек, читавший в свое время Локка, Декарта, Бэкона, но, стоило Екатерине Прокопьевне упомянуть в его присутствии имя Христа, старик мгновенно превращался в разъяренного демона:

– Не говорите при мне этого имени, я не могу его слышать! У меня все кишки от него в клубок свиваются!

Он хватал в охапку одежду и спешно убегал, забыв про недоеденные пироги с черемухой, которые очень любил и потому частенько навещал свою противницу по религиозным воззрениям.

Маша заказала Екатерине Прокопьевне сшить несколько дюжин рубашек из льняного полотна, которые она передала с разрешения плац-майора каторжникам. Мордвинов, проверяя расходную книгу, рассердился:

– Я запретил вам тратить деньги сверх положенной суммы. Кто вам позволил, скажите на милость, заниматься обустройством жизни осужденных? Для этого существуют государственные службы, они следят за соблюдением нормы питания и определяют степень изношенности их одеяния.

– Не знаю, чем занимаются ваши службы, господин комендант, но я, как женщина, считаю неприличным видеть перед собой полуголых мужчин, которые идут через поселок на работы. Я думаю, вам следует подумать и о других женщинах и детях, вынужденных созерцать подобное безобразие ежедневно. Я же просто устранила те упущения, какие допустила ваша служба, – в том же тоне ответила ему Маша и, подобно Мордвинову, недовольно поморщилась.

Старик удивленно уставился на нее, потом покачал головой и рассмеялся:

– Вот как получается, по нашим сусалам да нашим же мочалом! Ловко ты меня поддела, Мария Александровна. И по службе моей прошлась, и о нравственности позаботилась. – Он перестал смеяться, внимательно посмотрел в глаза девушки. – Ладно, на первый раз, сударыня, я подобное самоуправство прощаю, но учтите: в случае повторения подобных нарушений на месяц запрещу все свидания и передачи обедов в острог. А то по вашей милости он не в место наказания превращается, а в какой-то Баден-Баден, не иначе.

Следующий выговор она получила уже по другому случаю.

Прослышав, вероятно, о ее добром отношении ко всем страждущим, с некоторого времени под окнами дома Прасковьи Тихоновны стали исправно появляться некие грязные и изможденные личности. Редкий день проходил без того, чтобы они не возникали перед избой – оборванные, в многочисленных расчесах от пожиравших их насекомых, порой почти босые, и это в морозы, которые ослабли лишь к концу марта. По обыкновению они стояли молча, понурив головы, без обычных нищенских стенаний и просьб, и не уходили до тех пор, пока хозяйка или Маша не выносили им что-нибудь из еды. Вид этих несчастных поражал Машу в самое сердце. Но Мордвинов при встрече в очередной раз отчитал ее за излишнее милосердие и объяснил ей сие печальное явление. У рабочих завода были две сильные страсти: игра в кости, где они проигрывали все, до последней рубашки, а также пьянство, которое приводило к не менее печальным последствиям.

– Даже те пять-десять копеек, что вы им подадите, пойдут не во благо, во зло, – искренне сердился Константин Сергеевич. – Все равно они их пропьют, проиграют, а по пьяному делу еще пару голов проломят. Так что не балуйте их, иначе вам проходу от этих негодяев не будет...

Несмотря на подобные стычки, Мордвинов часто навещал Машу, вел с ней долгие беседы о жизни в этих местах, вспоминал прошлую военную службу, которую начинал у Александра Васильевича Суворова, а закончил уже с Михайлой Илларионовичем Кутузовым. Частенько рассказывал о былых военных кампаниях, о том, как по приказу Государя был отправлен в сибирские земли строить остроги для государственных преступников, осмелившихся выйти на Сенатскую площадь почти двадцать пять лет назад...

Каждый день, дождавшись возвращения Мити с работ, Маша ходила к тыну, окружающему острог. Стража его состояла в основном из инвалидов, и на первых порах ей приходилось сносить их грубые шутки и замечания, но постепенно Антон к каждому из сторожей нашел свой подход, кого-то подпоив, кого-то подкупив, а кого-то задобрив веселыми разговорами и отличным табаком. Поэтому через некоторое время их перестали прогонять, а Антон даже умудрился расширить ножом несколько щелей между неплотно пригнанных бревен, и теперь, когда заключенных вечером выпускали на прогулку во двор, они могли беспрепятственно переговариваться с Митей.

Таким образом, через щель в заборе, она познакомилась с лучшим Митиным другом Янеком Спешневичем, тем самым молодым человеком в Митиной рубахе, что первым бросился на ее защиту, и с двумя другими его товарищами, с которыми они жили в одном каземате. Один из них, Федор Тимофеев, был бывшим подъесаулом Донского войска. Он был осужден на каторгу за то, что во время бильярдной игры в Новочеркасске ударил одного из офицеров кием в грудь, отчего тот скончался. Ссора произошла за игрой, погибший был одним из приятелей Тимофеева, и он, конечно же, не хотел его убивать, но суд приговорил его к десяти годам каторги с последующим определением на поселение сроком на пять лет.

Четвертым был скромный и застенчивый поручик Илья Знаменский, осужденный на пять лет каторги за убийство своего отчима, издевавшегося над его матерью и молоденькой сестрой. В Москве Знаменского ждала жена с годовалым сыном, которого поручик еще не видел, мальчик родился после его отправки в Сибирь, и потому все его помыслы были направлены на ожидание амнистии по случаю двадцатипятилетия восшествия на престол Николая Павловича. По сравнению с другими Митиными товарищами Знаменский был не столь любезен и разговорчив и подходил к ограде лишь для того, чтобы поздороваться с Машей. Митя вскоре объяснил, что поручик сильно переживает разлуку с женой и, возможно, даже завидует ему. Но, несмотря на свое положение, молодые люди относились к Маше очень доброжелательно и пытались развлечь ее веселыми рассказами, шутками. Спешневич, у которого был прекрасный голос, пел ей старинные польские песни и постоянно грозился, если Митя немедленно не женится на своей невесте, непременно отбить ее у него.

Спешневич и Тимофеев должны были быть шаферами на свадьбе, и по этому случаю Мордвинов позволил им двухчасовой отпуск для участия в церемонии венчания и лишь после долгих просьб разрешил им также присутствовать на свадебном обеде. К сожалению, Знаменский подобной милости был лишен за какую-то мелкую провинность, и Маша договорилась, что его товарищи захватят для поручика пирогов и жареную курицу.

Мите же по случаю венчания даровались целые сутки отпуска. И Маша вместе с откровенной радостью испытывала приступы настоящего отчаяния, не зная, как себя вести, когда их с Митей оставят наедине. До свадьбы было чуть больше недели, и, как бы она себя ни успокаивала, что все это игра и не стоит воспринимать ее слишком серьезно, бедное сердце ее билось как загнанное, когда она представляла, что вскоре ей предстоит изображать из себя счастливую новобрачную, а потом провести целую ночь один на один с Митей, и при этом ничем не выдать себя, не возбудить подозрений не только у Мордвинова или Лавренева, но, самое главное, у Прасковьи Тихоновны.

Хозяйка только на вид казалась подслеповатой. Когда требовалось, она видела лучше молодой и тут же замечала все промахи своей постоялицы. Но если до этого Маша каким-то образом находила объяснение своим поступкам или странному поведению Мити в их первое свидание, то теперь предстояли более серьезные испытания. И если удастся без потерь перейти сей Рубикон, то осуществить сам побег, и она почти поверила в это, уже не составит особого труда.

26

Зима сломалась сразу.

Как это часто бывает в Сибири, на сопки и тайгу наплыл откуда-то густой и теплый туман – такой, что и в пяти шагах не видно, и под его покровом началась незримая весенняя работа.

Снег сделался ноздреватым, рыхлым, оседал со вздохом, кряхтением, как старый дед на завалинке, а после растекался по мерзлой еще земле множеством холодных ручейков. Вроде все еще было по-прежнему, но лед на Аргуни вздулся, потемнел, воздух посвежел, налился весенними запахами и влагой.

Два дня стоял туман, но на третий из степей потянуло теплым ветром.

Целый день ветер, настоянный на степных травах, сгонял туман и к следующему утру уже почти очистил небо от серых угрюмых туч, сквозь которые брызнуло вдруг голубизной, окатило щедрым солнечным светом.

Тайга обрадовалась солнцу, зашумела, обсыхая, и в ее монотонный ропот впервые за долгое зимнее время неожиданно вплелась простенькая песня синички. Была эта песня короткой, веселой и решительной, как и само наступление весны.

К двадцатому апреля полностью сошел снег, сопки подернулись легкой зеленой дымкой: выкинула стрелки трава, набухли почки на тополях и березах, сосны выбросили розоватые свечи, а девятнадцатого Прасковья Тихоновна видела первого скворца и сочла это добрым предзнаменованием. Скворцы прилетели прежде положенных сроков, значит, весна будет ранней, теплой, а лето урожайным...

День, когда должно было состояться венчание, выдался по-настоящему весенним и солнечным. Маша поздно легла спать накануне и почти не спала всю ночь, испытывая необычное возбуждение. Странные мысли блуждали у нее в голове. Она прекрасно понимала, что с завтрашнего дня вся ее жизнь пойдет по-другому. И не потому, что на ее пальце появится обручальное кольцо, а священник провозгласит их с Митей мужем и женой, не этого она боялась. И не того, что уже через несколько часов окружавшие ее люди изменят к ней свое отношение в худшую сторону. Здесь, в Сибири, снисходительно и с добрым участием принимали каждого, кто вступал в ее границы, и особо не интересовались, за что и почему человек подвергся каре, по чьей воле он вынужден был расстаться с привычной жизнью. И поэтому более всего ее заботило то удивительное, поистине диковинное состояние, в каком она наперекор собственным тайным уговорам пребывала в течение последней недели.

Она переживала, волновалась, смущалась и даже плакала подобно самой настоящей невесте. И стоило Прасковье Тихоновне накануне вечером вспомнить, как когда-то, добрых тридцать лет назад, она сама выходила замуж, и с присущей ей откровенностью поведать постоялице, как ненасытен был ее молодой муж в первую после свадьбы ночь, Маша почувствовала внезапно: тяжелая, душная волна воистину греховного вожделения захватывает в полон ее не готовое к таким испытаниям тело. Невыносимо сладкая истома, словно густая патока, обволокла ее ноги, живот, поднялась выше, и, независимо от сознания, ее груди набухли, соски затвердели, корсет стал неимоверно тесен. Маша с трудом перевела дух, не понимая, что с ней происходит, почему вдруг свалились на нее эти смутные и непонятные желания, полностью завладели ее душой и разумом, породили столь откровенные и немыслимо смелые фантазии? И точно не хозяйкины слова взволновали ее, а руки любимого приняли ее в свои объятия и заставили ее сердце забиться в неистовом ритме, отчего на лбу неожиданно выступили капельки пота, во рту враз пересохло, а ладони вдруг стали горячими и влажными.

Маша попыталась незаметно перевести дыхание, но Прасковья Тихоновна лукаво посмотрела на нее и улыбнулась:

– Страшно, поди, в первый раз? Ничего, не бойся! Поначалу чуток больно будет, но ты не пугайся, мужика не отталкивай, чтобы охотку у него не отбить. Шибко они этого не любят! А потом как во вкус-то войдешь, то и вожжами от милого не оттащишь. Особливо если муж по душе. Недаром люди первые денечки после свадьбы медовыми называют. Сладкие они, ненасытные. – Прасковья Тихоновна пододвинулась к Маше поближе и прошептала ей почти на ухо: – Я вам кваску на столик поставлю, игристого, с изюмом, после ох как пить хочется, ну, невмоготу прямо! – Хозяйка рассмеялась и подмигнула Маше, а потом опять склонилась к ее уху: – А ежели простынку захочешь сменить или сорочку, знамо, дело женское, в комоде возьмешь, я там уже приготовила все, как положено, льняные, новенькие, из тех, что ты с собой привезла...

Маша похолодела. Воистину прав был Алексей, когда говорил, что даже самые гениальные планы порой проваливались из-за мелочей. Только глупейшая из гусынь, к каким она себя мгновенно причислила, могла упустить сей немаловажный момент, который должен стать подтверждением того, что непорочная девица стала в эту ночь женщиной. Господи, надо срочно что-то придумать, иначе Прасковья Тихоновна, а от нее вряд ли удастся скрыть сие обстоятельство, непременно заподозрит ее или в совершенном прелюбодеянии, или, того хуже, окончательно догадается, что не все ладно в их с Митей отношениях, начнет присматриваться... Маша судорожно вздохнула и попыталась улыбнуться хозяйке. Та поняла ее по-своему и, оглянувшись на двери, прошептала:

– Я тебе на окошко отвару поставлю, выпьешь перед тем, как в постелю-то лечь, чтобы не понести в первый же день. Хоть и грех это, говорят, но все лучше, чем родить в зиму. – Прасковья Тихоновна довольно улыбнулась. – И Дмитрию Владимировичу кое-что приготовлю, а то намаялся небось в своих рудниках, бедный, еще, не дай бог, заснет с первого устатку, не потешит всласть молоду жену.

Маша отчаянно, до слез покраснела, но казачка разошлась не на шутку, взяла ее за руку, подвела к постели и усадила поверх покрывала:

– А ну-ка, милая, подпрыгни пару раз на перине-то, сотвори крестное знамение, а потом повторяй три раза за мной шепотом, только не сбейся, а то вся жизнь потом в клубок свернется. И тебе в тягость, и мужику не в радость, – предупредила ее Прасковья Тихоновна, опустилась рядом с ней на кровать и, слегка растягивая слова, пропела-проговорила: – Чтоб кроватка скрипела, чтоб ... не болела, чтоб ... колом стоял и мне спать не давал.

Маша закашлялась от неожиданности, на какое-то мгновение потеряла дар речи и только открывала и закрывала беззвучно рот, как выброшенная на берег рыба. Хозяйка привычно, как будто так и положено, легко и беззаботно выговорила срамную присказку, но у Маши словно язык приморозило к зубам, она попыталась сказать Прасковье Тихоновне, что отказывается произносить столь мерзкие, столь отвратительные слова, но казачка уже и сама поняла, что переборщила:

– Прости меня, старую, Машенька, хотела как лучше, и забыла совсем, что ты к нашим нравам не привыкшая. – Она тяжело вздохнула и перекрестилась: – Эх, жизнь ты наша дикая, а присказки и того дичее! – Хозяйка обняла Машу за плечи, прижала к себе. – Любит тебя твой Митя, и потому без всяких наговоров у вас все самым лучшим образом устроится. А мы с Антоном, чтобы вам не мешать, к соседям уйдем ночевать. – Она улыбнулась и все-таки не удержалась, чтобы не подковырнуть постоялицу: – Вам-то не спать в радость, а нам каково будет слышать, как пружинки скрипят. Я-то старуха, меня уже не больно-то проймешь, а ну как Антон среди ночи спохватится да побежит себе девку искать? Вот делов тогда будет!..

С утра Прасковья Тихоновна послала Антона за Полынской, которая пообещала помочь накрыть столы к обеду, а сама принялась хлопотать вокруг Маши, помогла ей причесаться, одеться в подвенечное платье, заколола ей фату и свадебный венок, сокрушаясь, что придется добираться до церкви по лужам, и что тогда останется от ее наряда?

Но Мордвинов и здесь оказался на высоте: прислал за Машей коляску, и девушка без потерь прибыла к храму, где толпилось уже пропасть народу – знакомых и незнакомых ей терзинцев. Комендант подал невесте руку и помог выйти из коляски, но на крыльце оступился и чуть не упал. Маша успела подхватить его под локоть с одной стороны, Прасковья Тихоновна – с другой, и получилось так, что генерал оказался на месте невесты, чем несказанно развеселил гостей и зевак, сбежавшихся поглазеть на диковинное венчание со всей округи.

Но веселое настроение вмиг улетучилось, шутки и смех смолкли в тот момент, когда привели в оковах жениха и двух его товарищей – Яна Спешневича и Федора Тимофеева. Оковы им сняли прямо на паперти. Венчание закончилось быстро, певчих не было, в церкви царил полумрак, который не смогли разогнать даже подаренные Натальей Федоровной свечи. Но Маша была весьма обрадована подобным обстоятельством. С каждой минутой ей становилось все труднее выказывать поддельную радость. Она испытывала муки мученические, понимая, что совершает этот обман, этот великий грех подложного венчания сознательно, и хотя идет на него из благих побуждений, тем не менее преступает священные заповеди, которые стремилась выполнять всю свою прежнюю жизнь беспрекословно.

Слава богу, батюшка не утруждал себя велеречием, скороговоркой отбарабанил положенное, дал в руки жениху и невесте по зажженной свече, предложил обменяться кольцами, и тут Маше пришло в голову, что венец над ней держит Спешневич, католик по вероисповеданию. Но она не успела удивиться столь очевидной оплошности батюшки, тот зачастил молитвы, предложил молодым выпить из одной чаши освященного, разбавленного вина, провел их вокруг аналоя. И в какой-то момент Маша поняла причину его торопливости и невнимательности по отношению к Спешневичу. Священник был в стельку пьян, и только выработанный за многие годы церковной службы навык не позволил ему упасть в грязь лицом в прямом и переносном смысле.

После окончания церемонии шаферам вновь надели цепи, но Мите на этот раз сделали исключение, и он на пару с молодой женой проехал до дома Прасковьи Тихоновны в любезно одолженной комендантом коляске.

Остальные гости, шаферы и сопровождавший их конвой ехали на простых бричках, телегах и в тарантасе начальника рудника Арсентьева – в огромном старомодном чудовище, вмещавшем шесть человек, в том числе посаженого отца и посаженую мать.

* * *

При входе в дом молодых осыпали пшеницей и овсом, колючие зернышки попали Маше за корсаж и заставили ее ежиться от щекотки, но она так и не смогла выбрать момент, чтобы отлучиться в другую комнату и избавиться от них. Митя не сводил с нее глаз и, когда она в очередной раз поморщилась, спросил, что с ней, почему она весь вечер сидит точно на иголках.

Но она постеснялась назвать истинную причину, заключавшуюся не только в этих маленьких неудобствах. Она со страхом думала о предстоящем объяснении с Митей, заранее представляя его гнев и презрение, с каким он встретит ее предложение. Удастся ли убедить его, что новая ее жертва вызвана лишь желанием не выдать их планы, не позволить окружающим, и в первую очередь Прасковье Тихоновне, усомниться в искренности их отношений, только этим и ничем более?

Она словно во сне принимала поздравления, с готовностью подставляла губы Мите, откликаясь на крики «Горько!». Свадьбу гуляли по старинке: с песнями, плясками, солеными шутками в адрес молодых. Маша не чаяла, когда наконец прекратится этот шум и гам. Она устала до умопомрачения: сказались и бессонная ночь, и дневные волнения. Ее слегка поташнивало, а перед глазами блуждали, вспыхивали зарницами, порхали, как бабочки, кружились опавшими лепестками, переплетались длинными сверкающими змейками какие-то странные видения, почти галлюцинации.

Девушка потерла виски пальцами и подумала, что еще минута – и она свалится под стол в обмороке. Но стоило ей опустить руку, как ее тут же накрыла Митина ладонь, и он что-то тихо сказал хозяйке. Та хлопнула несколько раз в ладоши, отчего в комнате сразу же воцарилась тишина, и, что-то быстро приговаривая, заставила молодых встать и в пояс поклониться гостям. И через минуту за ними захлопнулись двери спальни, отгородив их от шумного веселья, криков и смеха гостей.

Митя прошел в глубь комнаты и зажег от свечи, которую держал в руке, еще одну, у изголовья кровати. Скривив губы в скептической усмешке, он рассмотрел постель с высокой периной и двумя огромными подушками. Подержал в руках обе ночные сорочки, мужскую и женскую, аккуратно разложенные поверх одеяла, и усмехнулся:

– Ты не находишь, дорогая, что кровать несколько узковата? – Он вернул сорочку Маши на место, а свою перекинул через руку. – Учти, я не намерен уступать тебе постель, чтобы прикорнуть где-нибудь на полу. Впервые за полтора года я могу позволить себе поспать на нормальных простынях и под настоящим одеялом и хочу насладиться этим в полной мере. – Он посмотрел на Машу, до сих пор стоящую у дверей. – Не бойся, никакого вреда я тебе не причиню. У меня сейчас одно желание – заснуть как можно скорее.

Маша открыла было рот, но Митя попросил ее отвернуться, пока он переодевается, и она покорно подчинилась. Повернувшись лицом к дверям, она слышала, как Митя тихо шуршит одеждой, потом скрипнули пружины, и ей позволили оглянуться. Подобрав юбки свадебного платья, Маша подошла к кровати, взяла в руки ночную сорочку. Митя лежал у стенки, повернувшись к новобрачной спиной. Маша вздохнула, сняла с головы свадебный венок и фату и отбросила на маленький столик в двух шагах от кровати, где стояли (Прасковья Тихоновна ничего не забыла) большой глиняный кувшин с квасом и стеклянный бокал с бурой жидкостью, пахнущей мятой и медом. Она еще раз оглянулась на Митю. Он по-прежнему лежал без движения, уткнувшись носом в стену, укрывшись по самый подбородок одеялом. Маша закинула руки за спину, чтобы расстегнуть многочисленные пуговички, и поняла, что сделать этого без чьей-либо помощи не может.

Она опустила руки и опять растерянно оглянулась на Митю. Что делать? Не сидеть же всю ночь на краю постели.

– Митя, – прошептала она осторожно, – ты спишь?

– Сплю, – ответил он недовольно, – и тебе то же самое советую!

– Но я не могу расстегнуть платье, у меня руки до некоторых пуговиц не достают.

– О господи, – Митя обернулся к ней, смерил сердитым взглядом и приказал: – Повернись!

Она почувствовала его быстрые пальцы на своей спине, и через секунду Митя пробурчал:

– Готово! – Помедлил секунду и спросил: – Корсет тоже помочь расшнуровать?

– Да, если не трудно! – прошептала Маша и вздрогнула. Его пальцы скользнули, вероятно нечаянно, по ее коже, и она тут же покрылась мурашками. Митя молча помог ей справиться с корсетом и вновь отвернулся к стене.

Испуганно посматривая на него, она быстро сбросила платье, освободилась от корсета и остального белья, торопливо натянула сорочку, разобрала прическу и заплела волосы в одну косу. Митя по-прежнему лежал неподвижно, и Маше показалось, что он уже сладко посапывает во сне. Она чуть было не заплакала от отчаяния, не представляя, как привлечь его внимание.

Осторожно присев на край постели, она слегка потянула на себя одеяло и легла рядом с Митей. Кровать была действительно узковатой, ее бедро тут же прижалось к мужским ягодицам, и она ощутила, как вздрогнул Митя. И, несмотря на смущение, она немного успокоилась. И совсем он не спит, а лишь притворяется. Маша немного поерзала, устраиваясь удобнее, затем намеренно прижалась к Мите бедром, потом, словно ненароком, прильнула плечом к его спине и тут же почувствовала, как он весь напрягся и попытался еще сильнее втиснуться в стену. Но Маша не позволила ему отдалиться, тем более что сетка кровати выступила в роли союзницы, и она еще теснее прижалась к Мите. И он не выдержал, повернул к ней голову и проворчал:

– Ты перестанешь когда-нибудь вертеться?

– Но я не виновата, – оправдалась Маша, – сетка очень неудобная, и я постоянно скатываюсь на тебя.

Митя вздохнул, помолчал некоторое время и предложил:

– Ты тоже ложись на бок, ко мне спиной, и свечи задуй. Я спать хочу.

Маша мысленно перекрестилась и вновь села на постели. Митя по-прежнему лежал неподвижно, закутавшись в одеяло, словно в панцирь, за которым решил укрыться от вражеского нападения.

– Митя, – рука Маши осторожно проникла под одеяло и замерла на его плече, – повернись ко мне. Мне нужно с тобой поговорить.

– Ты в своем уме? – Похоже, Митя рассердился не на шутку, но все-таки повернулся. – Что еще за разговоры поздней ночью? – Он старательно отводил глаза в сторону, и Маша так и не смогла поймать его взгляд. – Давай завтра поутру поговорим.

– Нет, сейчас. – Она скользнула под одеяло, обняла его за шею и как можно плотнее прижалась к его телу.

Митя попытался оттолкнуть Машу, но, стоило его руке очутиться на горячем, прикрытом лишь тонкой тканью девичьем бедре, все его благие помыслы улетучились, и он со стоном привлек ее к себе и прижался губами к приоткрытому, ждущему поцелуев рту. Их языки встретились, Маша, вскрикнув, выгнулась ему навстречу и в то мгновение, когда он на долю секунды оторвался от нее, прошептала:

– Возьми меня, Митя! Прошу тебя!

Мужские объятия ослабли, Митя приподнялся на локте и насмешливо улыбнулся:

– С какой это стати ты вздумала соблазнить меня? Или решилась на refus complet[42] своему ненаглядному барону?

– Ничего я не решилась! – разозлилась Маша. – Не хочешь, не надо!

Она резко отвернулась от него, уткнулась носом в подушку, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать от разочарования. Ну, как этот болван не поймет, что она лучше себе язык вырвет, чем объяснит ему откровенно, почему осмелилась на подобный поступок – предложить себя мужчине, с которым у них на веки вечные заключено соглашение о перемирии и невмешательстве в личные дела друг друга.

– Постой, – Митя рывком развернул ее к себе, отчего пружины на кровати испуганно взвизгнули, – объясни, чего ты от меня хочешь? Наверно, есть какие-то причины, заставившие тебя пойти на это. Ведь не влюбилась же ты в меня, в самом деле?

– Неужели тебе трудно сделать это без всяких вопросов? – Маша умоляюще посмотрела на него. – Почему ты мучаешь меня?

Митя откинулся головой на подушку и рассмеялся:

– Какая ты все-таки еще дурочка, Марьюшка. Без вопросов это делают лишь в публичном доме, но когда-то очень давно даже предположение, что я тебя смогу посчитать за уличную девку, стоило мне приличной оплеухи. Неужто не помнишь, когда и по какому поводу приложилась к моей физиономии? – Он взял ее ладонь в свои руки, провел по ней кончиком указательного пальца и прошептал: – Хотя как пожелаешь, я могу обойтись и без вопросов, но я хочу быть честным до конца, и прежде всего перед моим прежним другом, а ныне твоим женихом. Как ты будешь объяснять своему будущему мужу, почему вдруг лишилась невинности?

Маша сжалась в комок под одеялом, закрыла лицо руками и разрыдалась:

– Я бы никогда не отважилась на такое, но, если ты откажешься, уже завтра Прасковья Тихоновна заподозрит неладное...

Митя отнял ее ладони от лица, вытер мокрые от слез девичьи щеки полотенцем, висевшим до этого на козырьке кровати, и улыбнулся:

– Ты ведь известная выдумщица, Мария! Неужели ничего не сумела придумать, чтобы изобразить это злополучное пятно на простынях?

– Я думала, – прошептала Маша, – но Прасковья Тихоновна не отходила от меня ни на шаг. И я ничего не успела приготовить.

– Но ты хотя бы понимаешь, что потом ничего уже не изменишь и твой будущий муж...

– Сегодня ты мой муж, и, если не желаешь, чтобы наш план провалился, сделай, как я прошу.

Митя некоторое время с чрезвычайной задумчивостью смотрел на нее и затем тихо спросил:

– Вероятно, ты считаешь, что это можно сделать по заказу?

Маша покраснела и, встретив его насмешливый взгляд, окончательно растерялась:

– Не знаю, но, если ты не хочешь, я не вправе тебя принуждать.

– А если я признаюсь, что хочу, – он внезапно привлек ее к себе, – хочу с того самого момента, как мы переступили порог церкви, а еще вернее, когда я увидел тебя на крыльце этого дома?!

– Митя, ты не должен так говорить. – Маша попыталась освободиться из его объятий. – Учти, я совсем не горю желанием заниматься этим, и если бы не Прасковья Тихоновна...

– Все понятно, – перебил ее Митя. – Ты делаешь это из лучших побуждений, ты согласна стать женщиной с нелюбимым человеком во имя священной цели и по велению долга. И тебе хочется по возможности скорее завершить этот не слишком приятный для тебя процесс?

– Да, – прошептала Маша и уткнулась лицом в его плечо, – скажи, что я должна для этого сделать?

– Прежде всего раздеться, – усмехнулся Митя. – Прости, но в постели я привык иметь дело с обнаженными женщинами, и учти, если уж мне не суждено сегодня выспаться, я хотел бы, в отличие от тебя, получить в эту ночь удовольствие.

Маша покорно взялась за края рубашки, стянула ее через голову и тут же юркнула под одеяло, заметив его напряженный взгляд и выступившие на лбу капельки пота.

Митя склонился над ней. Его синие глаза потемнели, словно река перед грозой, он провел языком по верхней губе, не слишком учтиво сбросил с Маши одеяло и присвистнул от восторга:

– Что же ты этакую красоту под одеялом прячешь?

Мужская рука легла ей на грудь, слегка сжала ее, а вторая скользнула под точеную девичью спину, и в следующее мгновение его губы встретились с ее губами, и Маше показалось, что она стремительно проваливается куда-то вниз, в мрачные и бесконечные глубины гигантской пропасти. Сердце остановилось на миг от испуга и вдруг забилось неистово, как никогда еще в жизни не билось. Митя оторвался от ее губ и принялся покрывать поцелуями ее лицо, шею, ласкать ее грудь, поглаживать нежную кожу, и шептал, шептал при этом, задыхаясь и дрожа от возбуждения, что-то нежное, будоражащее воображение, слегка сумасшедшее...

Но Маша не слишком вдумывалась, что именно шепчут ей на ухо горячие и сухие его губы, ибо даже самые смелые фантазии не могли передать того необыкновенного восторга, какой она испытала, окунувшись с головой в этот сладостный водоворот, в этот омут незнакомых, но долгожданных ощущений.

Она боялась признаться себе, что переживает сейчас подлинное наслаждение от мужских прикосновений, становившихся все откровеннее, все бесстыднее, но, как ни странно, она не испытывала ни малейшей вины от того, что позволяет Мите проникать в свои самые сокровенные тайны, допускает его губы ко всем секретным уголкам своего тела... Счастье переполняло ее, испепеляло, искало, но не находило выхода, и хотя, без всякого сомнения, Митя любил ее по принуждению, по необходимости, Маша не могла не оценить его усилий и не признать, что он весьма искусен в ласках и, конечно же, преуспел в умении доводить женщин до экстаза.

И Маша, окончательно забыв о том, что подчиняется ему из чувства долга, полностью признала власть его рук и губ и осмелела уже настолько, что сама принялась ласкать крепкое и сильное мужское тело, слегка пощипывать его кожу, покусывать за мочку уха, за верхнюю губу.

И уже через минуту ей стало мало одних прикосновений. Она потянула Митю на себя и, подчиняясь древнему женскому инстинкту, развела колени...

Митя судорожно вздохнул, уткнулся в ее живот лицом и принялся покрывать поцелуями нежную кожу, спускаясь все ниже и ниже.

Маша потянулась навстречу его поцелуям и вдруг, неожиданно для самой себя, обхватила его поясницу ногами и закричала от необыкновенного наслаждения, когда мужские пальцы, скользнув по внутренней стороне бедра, тронули то самое заветное место, которое горело огнем и, оказывается, только и ждало этих ласковых касаний.

– Не спеши, не спеши, милая, – прошептал торопливо Митя и прижался к ней горячим, враз потяжелевшим телом, – подожди меня... – Он поцеловал ее в плечо и слегка смущенно пообещал: – Я постараюсь, чтобы было не слишком больно.

Маша почувствовала, как нечто твердое и большое осторожно проникает в нее, впилась пальцами в Митины плечи, и он внезапно подхватил ее за ягодицы и словно нанизал на себя. Маша сдавленно охнула и тут же забыла и про боль, и про страх. Она закричала от истинного упоения этим человеком, упоения и необыкновенного счастья, притянула к себе Митину голову и принялась покрывать поцелуями его щеки, лоб, губы.

– Марьюшка, сумасшедшая моя! – не прошептал, выдохнул ей в ухо Митя и задвигался в ней все быстрее, быстрее, так что кровать заходила ходуном, а бедные пружины заскрипели, застонали, забились в истерике от непривычного для них напряжения.

Маша кричала, царапалась, кусалась, но эта сладкая мука все продолжалась и продолжалась, бедра сводило блаженной судорогой, она трепетала в мужских руках, стремясь навечно слиться с ним в единое целое. И Митя наконец тоже вскрикнул, еще теснее прижал ее к своим бедрам. И Маше почудилось, будто воздушная волна со всего размаху подбросила ее вверх, в глазах разноцветным фейерверком вспыхнули искры, и ей показалось, что она умирает.

Митя ласково поцеловал ее в губы, осторожно опустил на постель и лег рядом. Маша провела рукой по его спине, она тут же стала влажной, а Митя перехватил ее ладонь, перецеловал каждый пальчик в отдельности, а потом вновь притянул Машу к себе и опять припал к ее припухшим от неумеренных ласк губам.

– Ну, ты меня и удивила! – с изумлением прошептал он, на долю секунды оторвавшись от ее слегка терпких, горячих губ. – Если ты с таким пылом любишь по обязанности, чего ж тогда ожидать, если ты полюбишь по-настоящему?

– Митя, давай обойдемся без пошлостей, – попросила его Маша. – Вероятно, для тебя это ничего не значит, но для меня лучше, чтобы ты именно сейчас немного придержал свой язык.

– Честно сказать, я тоже чувствую себя неважно, – произнес глухо Митя, уткнувшись лбом в ее плечо, – словно предательство совершил. А ведь так оно и есть. – Он приподнялся на локте и угрюмо посмотрел на Машу. – Только что в угоду призрачным надеждам, которым вряд ли суждено сбыться, мы свершили с тобой тяжкий грех, предав дорогого нам обоим человека, ты – своего жениха, я – своего лучшего друга. – Он откинулся на подушки, потер лоб ладонью. – Прости, вероятно, не стоит сейчас об этом говорить, но меня беспокоит, что Алексей никогда не поймет нас.

– Митя, – Маша пододвинулась к нему, обняла за шею и поцеловала в щеку, – хватит заниматься самобичеванием! Что свершилось, то свершилось, и ничего уже не изменишь. – Она прижалась губами к его уху и прошептала: – Квасу хочешь?

– Хочу, – прошептал он так же тихо и вдруг положил ей руку на грудь и обвел пальцем вокруг вмиг затвердевшего маленького соска. – Можешь что угодно обо мне думать, но я снова хочу тебя, и даже больше, чем квасу.

Маша засмеялась, отбросила одеяло и босиком пробежалась до столика, задумалась на секунду, потом залпом выпила настой, который приготовила ей хозяйка, подхватила тяжелый кувшин и подала его Мите.

Он сделал несколько глотков прямо через край, вернул его Маше и улыбнулся:

– Ложись скорее, а то я опять по тебе соскучился.

– Но, вероятно, достаточно и одного раза? – спросила Маша.

– Не думаю, – Митя с коварной улыбкой записного злодея привлек ее к себе и прошептал: – Придется терпеть, голубушка, мне бы не хотелось, чтобы хозяйка заподозрила нас в инсценировке или, того хуже, сочла, будто я настолько ослаб, что не в состоянии справиться с молодой женой пару-тройку раз.

Маша в шутливом ужасе вытаращила глаза и шлепнула его ладонью по лбу:

– С ума сошел, бессовестный! А если кровать развалится?

– Не думаю, – Митя оторвал губы от ее груди и с язвительной ухмылкой на устах прошептал: – Смотри, чтобы у избы стены не рухнули от твоих криков. Голосишь ты замечательно, думаю, мне стоит примерно потрудиться, чтобы услышать столь же чудесные звуки.

И, конечно же, Маша кричала и стонала в его руках, так как Митя старался на славу, не подозревая, что в доме они одни. А Маша и не открыла ему этот маленький секрет, полностью сдавшись в плен безумству неистовой и такой неожиданной для них страсти.

27

Жара стояла несусветная. Май только-только заступил на вторую половину, а уже продыху нет ни днем ни ночью от духоты и горячего, как из печки, ветра, дующего из бескрайних монгольских степей. Уезжая из Петербурга, Маша более всего страшилась лютых морозов. И чего только не наговаривали ей: и птица-де на лету замерзает, и пар изо рта тут же стынет и ледяной дробью сыплется на землю, и снег чуть ли не до Троицы лежит. А вот что жара такая – никто особо не поминал...

Маша вытерла платком лицо и посмотрела в сторону небольшого мыска, сбегающего в озеро. Там Прасковья Тихоновна, а вместе с ней Антон. С рассветом они уехали ставить морды,[43] оставив Машу под приглядом бурята Цэдена готовить обед. Но она уже и похлебку успела сварить, и чай вскипятить, а рыбаки не возвращались.

Цэден, подложив под голову лук и колчан со стрелами, дремал в тени раскидистой березы. Маша улыбнулась. Ее безмятежный узкоглазый «амур» и спал и ел про запас. Этим молчаливым из-за почти полного непонимания русского языка стражем одарил ее Мордвинов, уступив Машиным просьбам позволить ей прогулки вместе с Прасковьей Тихоновной и Антоном по ближайшим окрестностям. Комендант долго не соглашался, ворчал, что уже в какой раз она играет на его сердечных струнах и заставляет преступить инструкцию.

Но на сторону Маши встали ее подруги Клавдия Петровна и Наталья Федоровна и допекли все-таки старика упреками в ничем не оправданной жестокости и подозрительности. И Мордвинов скрепя сердце согласился предоставить ей свободу передвижения в пределах десяти верст вокруг поселения, оговорив, правда, что во всех поездках ее будет сопровождать Цэден, вооруженный луком и стрелами. Женщины тут же не преминули его окрестить «Машиным амуром» и забавлялись по этому поводу безмерно.

Тем не менее это разрешение несказанно обрадовало Машу. Она получила возможность отлучаться из пыльного и душного поселка на целый день, а то и два, если Прасковье Тихоновне надумывалось вдруг заночевать в своей заимке рядом с озером.

Верстах в шести от Терзи, неподалеку от крошечной бурятской деревни, как раз и располагалось это озеро под названием Кинан, в семь или восемь верст в диаметре. Тут ловились бесподобные караси и окуни, причем караси весили порой до двенадцати фунтов, а окуни – до восьми. Буряты рыбу не ели, называли ее «водяным червем», и потому водилась она в озере в неимоверном количестве. Маша достаточно лихо научилась удить рыбу с лодки, ставила на пару с хозяйкой морды, тянула из воды вместе с ней и Антоном сети с уловом...

Невысокие горы, амфитеатром окружавшие озеро, заросли лиственничным лесом – светлым, прозрачным. Нежно-зеленая хвоя только-только проклюнулась из шершавых почек, покрыла изысканным кружевом темные бугристые ветви, но березы уже заплели в косы зеленые ленты, а в густых сочных травах взметнулись вверх крупные алые соцветия марьиных кореньев и нежно-розовые – шиповника. Заполыхало вовсю зарево жарков, а в тенистых местах показались на свет божий крупные пунцовые цветы изящных «кукушкиных сапожек», похожих с виду на хрупкие и нежные орхидеи в княжеских оранжереях... Здесь, в лесу, был настоящий рай – подлинное спасение от удушающей жары и солнечного пекла. Прохладный, напоенный ароматами трав, цветов, молодой листвы, где совсем не чувствуется горьковатый запах заводского дыма, пропитавшего весь поселок и близлежащие окрестности, – он манил к себе все живое, изнывавшее от жары и жажды. Под его тенистыми кущами бежали прозрачные говорливые ручьи, сливаясь у подножья гор в шумливую речушку Будинку, которая, срываясь с каменного утеса, со всего размаха ныряла в озеро, чтобы обрести долгожданный покой в его глубинах...

Маша вновь из-под руки взглянула на сверкающее перед ней огромное водное зеркало и облегченно вздохнула. Из-за мыса вынырнула лодка. Рыбаки возвращались, и Маша даже разглядела высокую крепкую фигуру Антона, стоящего с шестом на корме.

А солнце, как перевалило за полдень, стало жечь совсем уж беспощадно. И хоть бы ветерком потянуло. Носится себе, безобразник, над озером, и горя ему мало. Там волны взбудоражит, барашки взобьет, а на берегу и травинки не шелохнет, лист на дереве не потревожит. Вот потому и застыли в ленивой истоме раскидистые ветлы, сбежавшие с пригорка к самой воде, изошли смолой, будто потом, кряжистые лиственницы, окружившие крытый берестой балаган, в котором рыбаки хранили свои нехитрые снасти и провизию на случай дождя.

Грозы в этих местах неожиданны и скоры. Не успеешь оглянуться – налетит туча, полыхнет жгучей молнией, громыхнет басом пару раз и тут же прольется дождем – стремительным и недолгим. И луж после него не остается, вся вода тут же уходит в песок, и уже через полчаса словно и не бывало этих секущих, будто розги, водяных струй и вызванной ими долгожданной прохлады. И опять над головой белесое от несусветной жары небо да струится над косогором зыбким маревом разогретый, как на сковороде, воздух.

– Э-э-эй! – раздалось над озером. Антон, оказывается, уже подогнал лодку к берегу, вытащил ее на песок и теперь, стоя у воды, призывно махал Маше рукой. – Мария Александровна, спускайтесь к нам! Смотрите, какую прорву карася да окуня добыли!..

Через час, погрузив рыбу и снаряжение на телегу, двинулись в обратный путь. Прасковья Тихоновна правила лошадью. Маша сидела рядом с ней, то и дело оглядываясь на трусивших позади на мелких монгольских лошадках Антона и Цэдена. Бурят сидел на своем мохнатом скакуне как влитой, с полузакрытыми глазами, и, казалось, продолжал спать на ходу. Но Маша знала, что этот его вид обманчив. Несколько дней назад он так же, вроде бы в полусонном состоянии, одной стрелой снял с сосновой ветки рысь, которая, вероятно, по молодой еще дурости решилась было спрыгнуть на холку Антонова коня. Главное, Маша не успела заметить (впрочем, как и ее спутники) ни самой рыси, ни того, как Цэден выстрелил из лука. Произошло это молниеносно, и, когда мертвое тело большой таежной кошки распласталось на тропе, женщины лишь громко вскрикнули и перекрестились.

С той поры Прасковья Тихоновна полюбила бурята несказанно, и хотя по-прежнему называла его «нехристем», но заставила Антона сколотить инородцу топчан, которому определили место в сенях, тем самым грозный страж превратился едва ли не в члена семьи.

Мордвинов поначалу возмутился подобным самоуправством настырной казачки. Возможно ли брать на содержание чуть ли не собственного стражника? Но потом махнул на эти вольности рукой, проворчав, что в случае появления какой-либо комиссии ему и так уже не сносить головы за все допущенные послабления.

Дорога пошла в гору. Маша спрыгнула с телеги, решив прогуляться по обочине, чтобы собрать в букет жарки и сиреневую медуницу. И сразу вспомнила, как несколько дней назад подбирала с дороги маленькие букетики цветов, в основном из незабудок, росших в придорожных канавах. Их умудрялся сорвать и оставить на дороге Митя, зная, что Маша в сопровождении «амура» едет следом на телеге, пытаясь улучить момент и переброситься с ним хотя бы несколькими словами.

По настоянию тюремного лекаря всех каторжан разделили на небольшие группы в пять-шесть человек и стали раз в неделю по очереди выводить за территорию острога к горячим минеральным источникам. Мордвинов с позволения генерал-губернатора Муравьева разрешил самым больным принимать лечебные ванны, так как здоровье многих осужденных по окончании зимы значительно ухудшилось. В числе этих немногих счастливцев незамедлительно оказались Митя и его товарищи, но не по причине болезней, а в результате длительных переговоров Маши и Антона с тюремным лекарем, после чего Машин кошелек лишился пятидесяти рублей. И хотя до источников было около пяти верст, которые приходилось идти пешком, в цепях (их снимали лишь на берегу, перед купанием), Митя и его товарищи по каземату восприняли эти прогулки как весьма приятное развлечение в череде унылых, однообразных дней.

А Маша пользовалась этим, чтобы передать Мите обед; после купания молодые люди нагуливали такой аппетит, что подчищали все приготовленные ею блюда с завидной быстротой. Ели да похваливали, хотя Маша не всегда была уверена, что ее пироги так уж и хороши, да и жареные утки слегка жестковаты.

Поначалу ей приходилось заставлять себя прикоснуться к куску сырого мяса, она с отвращением разделывала кур или свежую рыбу. Но постепенно привыкла и стала стряпать не хуже самой Прасковьи Тихоновны.

Маше запрещалось нанимать слуг помимо Антона, но хозяйка и тут нашла выход: пригласила к себе пожить дальнюю родственницу из соседней деревни, вот она и стала основной Машиной помощницей, потому что у самой Прасковьи Тихоновны с приходом тепла прибавилось работы на огороде и на заимке, где у нее находилось десятка полтора пчелиных ульев. К чести Антона, он не чурался никакой работы и с успехом помогал и своей молодой хозяйке, и Прасковье Тихоновне. Он успел уже загореть, окреп, и, проезжая по селу, Маша то и дело ловила весьма откровенные, туманно-призывные взгляды молодых поселянок, устремленные на ее рослого и пригожего слугу.

Как-то раз Антон даже решился сходить к пруду. Там на большой поляне среди березового молодняка находилось заветное для местной молодежи место хороводы водить да любовь крутить. Но уже через час он вернулся донельзя рассерженный, а в ответ на расспросы женщин отмахивался в раздражении и сердито бросал:

– Да ну их, шалавы подзаборные!..

Позже Прасковья Тихоновна поведала Маше по секрету, что Антона поразило поведение местных девок. Ущипнет ее парень – визгу на весь околоток, а как сгребет в охапку и потянет в кусты, не стыдясь, на виду у всех – глянь, и замолчала. А уж из березняка идут, сама на нем виснет.

Машу тоже несказанно удивили подобные свободные нравы, но осуждать их она посчитала себя не вправе и потому предпочла промолчать.

Ее более занимали другие проблемы. С Кузевановыми ей удалось полностью договориться и о лошадях, и об оружии, и даже о месте, где их будут дожидаться проводники, которые тайными тропами выведут беглецов к Амуру. Конечно, значительно проще было уйти в Китай, до него – рукой подать, не более десяти верст, и ей даже удалось побывать за границей во время одной из конных прогулок в компании Прасковьи Тихоновны, Антона и их молчаливого стража. Причем каких-то видимых заграждений, шлагбаумов или еще чего-нибудь подобного на их пути не встретилось и вблизи не наблюдалось. Просто Прасковья Тихоновна показала на виднеющийся впереди лес и буднично так сказала: «Кажись, версты на три к маньчжуру уклонились» – и поехала дальше как ни в чем не бывало, словно и не вторглись они незаконно на территорию сопредельного государства... Да, Китай был близко, но для беглецов он был закрыт, хотя бы уже по той причине, что искать их прежде всего бросятся именно в этом направлении...

Маша вздохнула. Скоро прибудут с обозом Кузевановы, а она до сих пор не придумала, как вывести из острога Митю. Свидания им разрешали по-прежнему в той же арестантской комнате, и хотя они виделись теперь значительно чаще, через два дня на третий и в течение двух часов, но так и не смогли придумать способа, как ему выйти наружу. Антон предложил подпилить тын или сделать подкоп, но этим можно было заниматься лишь в ночное время, когда стража вокруг острога удваивалась, да и исчезновение Антона на продолжительное время не могло не вызвать подозрений у их хитрой хозяйки.

Маша не находила себе места от отчаяния, плохо спала, поскучнела, но даже Мите не могла поведать о своих переживаниях, боясь огорчить его и позволить ему засомневаться в задуманном ею предприятии.

Во время коротких свиданий она старалась быть веселой, рассказывала ему о том, чем занимается, как живет, с кем встречается. Митя тоже был неизменно весел, много шутил и смеялся, в свою очередь рассказывал ей о своих друзьях-товарищах, о законах острожной жизни, суровых, но по-своему справедливых, а порой и беспощадных.

Но об одном они молчали, словно сговорившись: о той безумной, неистовой ночи любви, которую осмелились себе подарить. О ней и Маша и Митя вспоминали лишь втайне друг от друга, стараясь не выдать себя ни блеском глаз, ни судорожным вздохом, когда их руки нечаянно соприкасались, ни мимолетным взглядом, от которого сохли губы, а сердце начинало штормить и замирать в самые неподходящие моменты. Когда, например, Маше вдруг вздумалось зашить Мите порванный ворот рубахи, а он тут же, недолго думая, снял ее с себя и положил ей на колени. И она едва удержалась, чтобы не прижаться к ней лицом, ощутить этот ставший родным запах мужского тела, табака и еще чего-то необъяснимо знакомого, желанного и дорогого – запах ее любимого.

В первое после свадьбы свидание Митя решил было продолжить их отношения. Офицер привычно отлучился куда-то по неотложным делам, и Митя не преминул воспользоваться тем, что они одни, привлек к себе Машу, стал покрывать поцелуями ее лицо, губы, шею, не позволяя ей произнести ни единого слова. А потом подхватил на руки и понес к узкой кушетке, стоящей у стены арестантской комнаты. Маша попробовала освободиться и, когда он не обратил на это никакого внимания, рассердилась и попросила отпустить ее. Митя, похоже, растерялся, но просьбу ее выполнил. Маша одернула платье, поправила шляпку и, стараясь не смотреть ему в глаза, быстро проговорила:

– Митя, теперь тебе совсем не обязательно демонстрировать свою любовь. Свидетелей здесь не наблюдается, и поэтому можно обойтись без нежностей и поцелуев.

Митя вздрогнул, как от пощечины, отстранился от нее и вернулся к столу. Не вымолвив ни единого слова, опустился на стул и закрыл лицо ладонями... Маше показалось, что он плачет, но нет, через несколько мгновений он отнял руки от лица, посмотрел на ее расстроенное лицо и рассмеялся:

– Не переживай, Машуня! Я все хорошо понимаю! Просто иногда я становлюсь забывчивым, и мне надо чаще напоминать, что ты собираешься замуж за другого, а все, что было между нами, только лишь common secrets, disguise tricks,[44] так сказать...

Маша пожала плечами, понимая, что ее оправдания вызовут у Мити приступ ярости, об этом говорили сжатые до толщины кинжального лезвия губы и далеко не любящий взгляд из-под прищуренных век. Итак, Маша промолчала. Митя сдержался и почти не выдал своего гнева. И поэтому, определив границы своих взаимоотношений, они предпочли остаться в прежних рамках, понимая, что худой мир лучше доброй ссоры и им прежде всего нужно думать об организации побега, а не о выяснении отношений, у которых все равно нет будущего...

* * *

Прасковья Тихоновна прикрикнула на замедливших было бег лошадей, и Маша отвлеклась от своих печальных мыслей. Разбитая проселочная дорога бежала вдоль опушки молодого леса. Отсюда всего с версту до горячих ключей.

– Прасковья Тихоновна, – попросила Маша, – давайте остановимся на часок, сходим на источники...

Хозяйка тут же натянула поводья, лошади стали. Прасковья Тихоновна взяла с телеги охотничье ружье, без него она и на десяток саженей в лес не удалялась, окинула строгим взглядом спешившихся Антона и Цэдена и велела им подождать у телеги, пока она и Мария Александровна сходят к ключам искупаться. И уже через минуту обе женщины вступили на узкую тропинку, ведущую к лесу.

Лесная опушка... Это как сенцы у дома. Мохнатые сосенки-подростки и тоненькие девчушки-березки, белоствольные, с жидкими растрепанными косичками ветвей, словно выбежали навстречу и застыли на месте, не желая возвращаться обратно в хмурую тишину, – под солнышком, на ветру, в компании полевых цветов, куда как веселей и интересней! Здесь и разнотравье богаче, и простору больше, а воздух – хоть ковшиком черпай и пей себе на здоровье. Сюда с берега Аргуни залетают стрекозы, а возле цветов вьются с жужжанием увальни-шмели и звенят юркие пчелы.

Поляна сплошь заросла желтой «куриной слепотой» и бледно-голубой полевой геранью. Маша осторожно, чтобы не затоптать нечаянно, обошла куртинку жарков и молча подивилась их необыкновенной красоте: ну точь-в-точь солнечный зайчик, шалун и озорник, прилег отдохнуть в тенечке, разленился и остался среди этих шелковых, ласковых трав навечно.

Тропка вьется, бежит по крутым косогорам, огибает огромные камни и стволы деревьев: медно-красные – сосновые, серовато-бурые – лиственничные, белые с черными подпалинами – березовые! Нога то скользит по сухой хвое, то проваливается в мох, то шуршит в прошлогодних листьях, прошитых тонкими иголочками новорожденной травы: весна только-только пробилась под эти сумеречные своды.

То и дело тропа скрывается либо в кустах багульника, густо усыпанного мелкими жесткими листьями и нежно-сиреневыми цветами, либо в пышных зарослях папоротника. Неделю назад Маша и Антон помогали Прасковье Тихоновне солить в бочке молодые папоротниковые барашки. Хозяйка уверяла, что китайцы почитают их за лакомство, и вправду, если поджарить их потом на масле, вкуснее грибов получается.

А тропа тем временем миновала хрупкие кусты жимолости и вывела Машу и Прасковью Тихоновну на высокий утес. Из-под него как раз и бьют горячие ключи. Поднимающиеся снизу пары одели камни в ржавую плесень с не очень приятным запахом. Здесь, на утесе, на ветру, эти запахи не так ощутимы, к тому же отсюда открывается чудесный вид на окрестные сопки и сам поселок, до которого по прямой версты три, не более.

Маша приложила ладонь к глазам. Заводской пруд, широкий у запруды и уходящий узкой горловиной в распадок, как голубое треугольное зеркало, врезан в зеленую рамку берегов. По пологому скату противоположного берега протянулись улицы заводской слободки с крохотными издалека избами и уже зазеленевшими пятнами огородов. Казачьих домов с утеса не рассмотреть, их скрывает край сопки. Но хорошо видны площадь, на которой с одного ее края поблескивает золочеными куполами церковь, с другого – распахнула призывно двери лавка местного купца Шевкунова, а с третьего – темнеет громада острога. А над площадью, угнездившись на покатом холме, возвышается здание заводской конторы с красной крышей, выкрашенное в тот же желтый цвет, что и острог. Но вокруг конторы менее высокий забор.

Ниже запруды в глубоком распадке разбросаны заводские здания и мастерские. Среди них выделяется грузная, словно беременная баба, закопченная башня доменной печи, подпираемая отвалами темно-сизой руды.

Маша с трудом подавила вздох разочарования. Сколько ей еще наблюдать эту изрядно надоевшую картину, одному господу богу известно, и в его лишь воле помочь им с Митей или оставить навсегда в этих краях в наказание за те грехи, что они уже успели совершить.

Прасковья Тихоновна отвела от лица березовую ветку, оглянулась на отставшую Машу:

– Поспешаем, девонька! Теперь до ключей рукой подать.

И в то же мгновение сонную тишину изленившегося леса пронзил отчаянный женский крик, особенно поразивший Машу тем, что в нем было больше ярости, чем страха.

Женщины застыли на месте, испуганно переглянулись и, не раздумывая более ни секунды, ломая кусты, поспешили на голос. Выскочили на поляну и остолбенели.

Нагая женщина с распущенными мокрыми темными волосами отбивалась от трех наседавших на нее казаков. Она прижалась спиной к толстому стволу сосны. Судорожно вздернутая вверх рука сжимала кривой сосновый сук. Сверкнула на солнце капля воды на розовом соске высокой полной груди...

Женщина взметнула еще выше над головой свое оружие и вновь яростно и истошно закричала.

Никто из четверых не заметил появления Маши и Прасковьи Тихоновны, застывших на месте от неожиданности.

Оказавшийся ближе всех к женщине рослый чубатый казак с лицом, залитым кровью, ринулся на нее.

– Убью! – страшно закричала незнакомка, но чубатый каким-то образом увернулся от удара, перехватил ее руку, заломил за спину и, выбив сук, рывком бросил женщину себе под ноги.

– Ах ты, мерзавец! – не крикнула, а скорее выдохнула Маша, выхватила у Прасковьи Тихоновны ружье и, на бегу взведя курок, бросилась на помощь к женщине. Но в следующее мгновение ружье у нее грубо вырвали из рук, резко оттолкнули в сторону, и Маша, споткнувшись о кочку, приземлилась на четвереньки прямо на порыжелую, затоптанную траву на берегу горячего источника. Так что последующее сражение наблюдала, стоя на коленях, забыв о том, что следует подняться на ноги. Антон, а это был он, на бегу перекинул ружье Прасковье Тихоновне и устремился на чубатого.

Но под руку ему подвернулся четвертый из казаков, низенький и колченогий, до этого он с опаской стоял поодаль, но, заметив, что чубатый берет верх, тоже двинулся к женщине. Весь предназначенный чубатому заряд гнева достался колченогому. Антон на ходу ухватил его за шиворот, отвесил сильнейший пинок и, как ненужную тряпку, зашвырнул бедолагу в источник. Тот с шумом и брызгами приземлился точно в центре глубокой каменной выемки, выточенной горячими струями, и заквохтал, забился в воде, не понимая, какая сила забросила его сюда.

Оба его дружка завертели очумело головами, потом, не сговариваясь, кинулись с двух сторон на Антона. Но уже в следующую секунду Антон ухватил их за грудки, смачно припечатал затылком о затылок, одного отшвырнул в сторону, и тот с коротким криком ткнулся лицом в устланную ржавой хвоей землю. А второй, проделав тот же путь, что и его колченогий товарищ, сшиб того с ног, и уже оба незадачливых любителя острых ощущений забултыхались в целебном источнике, кроя матом весь белый свет.

Чубатый выхватил из ножен висевшую на боку шашку и кинулся на Антона, и плохо бы пришлось парню, если бы из кустов не выскочил Цэден и, издав пронзительный крик, не вытянул казака вдоль спины своей нагайкой. Шашка вывалилась из рук чубатого, он схватился за плечо, яростно выругался, но в этот момент Прасковья Тихоновна навела на него ружье и неожиданно густым басом рявкнула на сникшего враз казака:

– Вы что, охальники? Девку решили опозорить? Сегодня же о ваших байстрючных делах старшине доложу!

– Да мы ничего! – с виноватой ухмылкой промямлил чубатый, отступая от надвигающейся на него грозной казачки и утирая все еще бегущую по щеке кровь. – Пошутковали малость, а она, вишь, сразу по морде, да до крови... Вот и хотели чуток поучить...

– Я бы тебя, черта конопатого, задушила, допрежь ты меня тронул, – сказала сквозь зубы женщина и, повернувшись ко всем спиной, сверкнула вдруг через плечо своими черными глазищами с таким неприкрытым бешенством, что Маша поверила – это не пустые слова, вправду задушила бы!

Женщина тем временем отступила к ближним кустам и нырнула в их спасительную глубину.

– А ну, Степка, – приказала Прасковья Тихоновна чубатому, – неси Васене платье. Куда ты его, собачий сын, подевал?

– Это не я! – Степан кивнул головой на казака, который продолжал стоять на коленях, сжавшись в комок и втянув плешивую голову в плечи. – Это Федот его на сосну забросил.

И действительно, на нижних ветках ближайшей от берега сосны виднелось что-то белое...

Антон ухватил оглушенного ударом казака за плечи, рывком приподнял над землей и поставил на ноги:

– А ну, сучий потрох! Живо на дерево!

Казак испуганно отшатнулся от него, как-то по-заячьи подпрыгнул на месте, прихрамывая, помчался к дереву и с поистине беличьей ловкостью взобрался на него. Через минуту он протянул одежду Прасковье Тихоновне, она передала ее Антону, потому что до сих пор держала ружье на изготовку.

Антон подошел к кустам и положил одежду на траву. В то же мгновение из кустов вынырнула женская рука, ухватила одежду и тут же скрылась среди густой зелени.

Маша посмотрела на Антона. Слуга виновато улыбнулся:

– Простите, Мария Александровна! Очень я испугался, что вы стрельнете в этих скотов, потому и толкнул вас. Каюсь, не рассчитал маленько.

– Ничего, Антоша, – Маша похлопала его по плечу и улыбнулась, – молодец, вовремя на помощь пришел.

Парень почесал в затылке:

– А мы ведь с Цэденом подумали, на вас кто напал! Не чаяли и в живых застать...

Прасковья Тихоновна с одобрением оглядела Антона и молча улыбавшегося бурята и пообещала:

– Сегодня непременно поросенка зажарю, по такому поводу не грешно будет и стопочку-другую пропустить. – Она сурово сдвинула брови и посмотрела на присмиревших казаков, сгрудившихся на берегу источника. – А этих охальников сей же час отведем в Терзю и сдадим в арестантскую...

– Не трожь их, Прасковья, – раздалось из кустов, и женщина, вернее, совсем еще молодая девушка, насколько успела разглядеть ее Маша, выглянула из кустов, прикрываясь исподней рубахой. – Не хочу, чтобы зло на меня копили!

Прасковья Тихоновна покосилась на понурившихся в ожидании приговора безобразников и с неохотой согласилась:

– Ладно, будь по-твоему, Васена! – Она опустила ружье к ноге и погрозила казакам кулаком: – А вы, сукины дети, смотрите мне! Кто хоть пальцем ее тронет, не взыщите тогда! Вы меня знаете, из-под земли достану!

– Премного благодарны, Прасковья Тихоновна! – отвесил ей поясной поклон заметно повеселевший чубатый казак и скомандовал своим дружкам-приятелям: – А ну, марш до казармы! – Но, отойдя на несколько шагов, громко, с явной издевкой в голосе произнес: – Ну вот, загоняли косулю для себя, а она смотри кому досталась! – И с вызовом посмотрел на Антона.

Маша заметила, как побледнел ее слуга и, сжав кулаки, шагнул было вслед за казаком, но Прасковья Тихоновна ухватила парня за рукав и сердито прикрикнула на него:

– А ну, охолонись! С них как с гуся вода, а тебе выговор, если не хуже, от коменданта. Пущай катятся с богом, пока я совсем не осерчала. – Она вновь подняла свой внушительный кулак, и казаков как ветром сдуло с поляны.

Когда они скрылись в густом березняке, незнакомка быстро поднялась из кустов и, высоко вскинув руки, проворно надела рубаху. На какой-то миг мелькнуло розовато-смуглое тело, сильное и гибкое, длинные стройные ноги, высокая грудь, кровоточащая ссадина на левой руке, и все тут же укрылось от посторонних глаз белым полотном рубахи.

– Эй, девка, – окликнула ее Прасковья Тихоновна, – ждать тебя не будем, своих делов хватает, а чтобы эти охальники тебя не перевстрели, оставляем тебе сторожа. Пущай до избы проводит. – Она кивнула Антону, пригляди, мол, и парень, слегка покраснев, молча кивнул в ответ, подошел к сосне, на которую казаки забросили перед этим одежду Васены, и опустился на траву.

Маша с удивлением посмотрела на хозяйку, поразившись невиданной покорности и уступчивости своего слуги. Но та лишь лукаво подмигнула ей и приказала Цэдену:

– Пошли, что ли! Солнце вон уже горы коснулось...

Они втроем стали медленно подниматься в гору. А Антон, не смея взглянуть в сторону кустов, в которых продолжала шуршать одеждой незнакомая ему девушка, поднялся на ноги и, заложив руки за спину, принялся ходить взад и вперед по берегу ручья.

– Я сейчас, барин, – донеслось вдруг до него, и через мгновение девушка появилась перед ним в ситцевом набивном сарафане, обутая в легонькие чирочки. Белый платок она перекинула через плечо и, прямо, немного насмешливо поглядывая на Антона, принялась заплетать свою толстую, жгуче-черную косу.

Теперь, в длинном сарафане, она казалась тоненькой, даже хрупкой. И лицо у нее было совсем еще юное, девчачье, очень милое и, несмотря на сильный загар, нежное: небольшой прямой, слегка вздернутый нос, по-детски припухлые губы, высокий чистый лоб, и только большие, широко расставленные темно-карие, почти черные глаза уже утратили свойственное юности выражение безмятежности и беззаботности.

– У тебя рана на руке, надо перевязать, – сказал Антон неожиданно хриплым голосом и, ухватившись за левый рукав своей рубахи, попытался его оторвать.

Девушка удержала его:

– Что ты, барин! Как по слободке пойдешь? – И засмеялась. – У меня шкура дубленая, все как на собаке вмиг заживает.

– Зачем на себя наговариваешь? – с упреком произнес Антон и придержал ее за руку.

– Право, так оно и есть, – она отвела мужскую руку и засмеялась. – Напугался, барин? – Прежде строгие темные глаза ее словно заискрились.

– Какой я тебе барин! – смутился Антон и даже покраснел. – Я такой же, как и ты.

– Не скажите. – Девушка с хитрой улыбкой обвела его взглядом, и уже лукавые нотки зазвучали в ее голосе. – Одежа у вас городская, да и говорите не по-нашенски...

– Хозяйка моя у Прасковьи Тихоновны в постоялицах, слышала небось, замуж она за ссыльнокаторжного, моего бывшего барина князя Гагаринова, в прошлом месяце вышла?

– Слышать слышала, а на венчании-то побывать не удалось. Я второй день как из тайги возвернулась. – Девушка с неподдельным интересом оглядела рослого, незнакомого парня, так безоглядно бросившегося на ее защиту, и почти ласково спросила: – Ну а если не барином называть, то как?

– Антоном, как еще...

– Ну, это не про меня, – серьезно, почти грустно сказала она, и мгновенная перемена ее настроения вдруг радостно и одновременно тревожно кольнула сердце Антона. – А величать как?

– А вот это уже не про меня! – озорно улыбнулся Антон. – Давай не будем препираться, скажи лучше, как тебя звать, красавица.

Девушка рассмеялась, показав ослепительно белые и ровные зубы:

– Спасибо на добром слове, а то меня все Васеной кличут, да еще Васькой-охотницей, а ты, мил-человек, сподобился, красавицей назвал. Али впрямь приглянулась, или соврать – недорого взять?

Антон растерянно развел руками, не зная, что ответить, а девушка вновь посмотрела на него с усмешкой, доплела свою косу, закинула ее за спину и повязалась белым платочком. И произнесла неожиданно серьезно и тихо:

– Спасибо вам, Антон, и Прасковье передайте, и барышне вашей. – Она зарделась и отвела глаза. – По правде сказать, одной мне с ними ни за что не справиться. Ссильничали бы, как пить дать. Этот чубатый Степан давно жить с ним предлагает, а я и на дух его не переношу, вот он и решил меня сломать... Ирод проклятый! – Васена сплюнула себе под ноги и перекрестилась. Потом взглянула на Антона, продолжавшего смотреть на нее растерянно и смущенно, и попросила: – Не провожай меня, не надо. Я распадком сейчас быстренько до дома добегу. А ты езжай, догоняй свою барышню. – И, не дожидаясь ответа, она стремительно поклонилась ему в пояс и побежала к кустам рябины, закрывающим спуск в распадок.

– Постой, Васена, – крикнул ей вслед Антон, – а где я тебя найду?

– А надо ли? – Девушка замерла на месте и с неожиданной тоской посмотрела на Антона.

– Надо, еще как надо! – Он подошел к ней и взял за руку. – Я очень хочу тебя увидеть!

Васена некоторое время молча смотрела ему в глаза, не отнимая руки.

– Завтра вечером, как солнце на гору сядет, сюда опять приду.

Осторожно высвободила свою руку из его горячих ладоней и скрылась в рябиннике.

28

К вечеру жара стала совсем невыносимой. Маша выглянула в окно. Над Аргунью размахнулась черным крылом огромная туча, а ни Антон, ни Прасковья Тихоновна так до сих пор не появились. Рано утром они уехали на заимку, чтобы привезти нового меду и воску на свечи, обещали вернуться к обеду, но по непонятной причине задерживались.

Маша вся извелась, бегая из избы на крыльцо, туда и обратно. Родственница Прасковьи Тихоновны Лукерья копошилась весь день в огороде, пропалывая грядки с луком, чесноком, свеклой, морковью. Цэден устроился на бревнышке под забором, курил свою длинную трубку, по обыкновению прикрыв глаза и изредка отмахиваясь от мух, особо надоедливых перед дождем.

Машино беспокойство объяснялось не только долгим отсутствием хозяйки и Антона. Сегодня был день свидания с Митей, она приготовила обильный обед, который с трудом поместился в четырех корзинах, и была бы просто не в состоянии отнести их до острога сама.

Она покосилась на Цэдена. Придется обратиться за помощью к «амуру», но как ему объяснить, что от него требуется? Задача не из легких! И пока из них троих только Антон с грехом пополам мог объясняться с бурятом... Маша вздохнула. Кажется, в довершение всего вот-вот разразится гроза, и идти к острогу придется под проливным дождем.

За забором мелькнула белая косынка. Маша вытянула шею, чтобы разглядеть, кто бы это мог быть, и усмехнулась. Похоже, не только ее беспокоит слишком долгое отсутствие Антона. Васена медленно прошлась мимо избы, бросила взгляд на окна и, заметив, что за ней наблюдают, отвернулась, прикрыла лицо кончиком платка и быстро-быстро пошла вдоль улицы. Прежде чем скрыться за углом, она оглянулась, посмотрела долгим взглядом на Машу, стоявшую на крыльце, и, гордо вскинув голову, исчезла среди кустов черемухи.

Маша вновь улыбнулась. Васена ей нравилась как раз своей гордостью и независимостью. Несомненно, Антон именно к ней каждый вечер бегал на свидания, после которых приходил сам не свой. Долго сидел за воротами на бревнах, много курил, а по возвращении в дом больше молчал, погруженный в какие-то свои, по всей видимости не слишком веселые думы. И если Прасковья Тихоновна принималась допекать его разговорами, отвечал зачастую невпопад, а то и вовсе смотрел на нее в упор карими под широкими темными бровями глазами и улыбался странной, словно не от мира сего улыбкой. А когда раздосадованная хозяйка набрасывалась на него с упреками, то, глядя на нее с выражением почти коровьей покорности, он тем не менее старался улизнуть с ее глаз подальше и где-нибудь уединиться.

С наступлением жары он перебрался спать на сеновал, обретя тем самым надежное убежище, где с той поры спасался от докучливых расспросов дотошной казачки.

Маша догадывалась, что Антон серьезно влюбился. Об этом говорили его глаза, смотревшие на мир непривычно растерянно, да и улыбка, то и дело растягивавшая губы парня, была именно той, по какой узнают влюбленных во всем мире: откровенно счастливой и чуть-чуть глуповатой.

По правде, подобный поворот событий изрядно встревожил Машу. Влюбленность Антона могла стать серьезной помехой в их предприятии. Он не мог не знать, что со дня на день прибывают с обозом Кузевановы и им придется вплотную заняться подготовкой побега. Похоже, эти мысли не давали покоя и самому Антону. Несколько раз Маша заметила, что он не спит ночью, бродит по двору, за воротами и вздыхает так тяжело и шумно, что слышно через раскрытое окно. Да, присушила Васена парня, и ничего тут более не скажешь.

В один из вечеров Маша и Прасковья Тихоновна сидели на крыльце, наслаждаясь мягкой вечерней прохладой, и поджидали Антона с очередного свидания, которые с каждым разом становились все длиннее и длиннее. На этот раз уже звезды проклюнулись на небе, когда он наконец появился и, отказавшись от ужина, шмыгнул на свой сеновал. Хозяйка не выдержала первой:

– Ну, пропал наш Антоша, как пить дать пропал! Приворожила его Васька, не иначе! Покойница Глафира ведьмой в Терзе значилась, да и дед тоже из бергалов[45] был, лешак еще тот, бородища – во! – Прасковья Тихоновна провела рукой где-то в области колен и покачала головой. – Конечно, девка она видная да ладная, мужики, как мухи на мед, к ней тянутся, но ни одного она, по правде, не приветила, не приголубила пока! Степка этот чубатый, которому она морду тогда на источнике попортила, уже год ее домогается. Видно, совсем с ума съехал, если силком решился девку одолеть. Да и чего с него взять! Охальник да матерщинник, у них вся порода такая, у Охлобыстиных-то! – Она вздохнула и перекрестилась. – Наш Антоша ни в какое сравнение с ним не идет, потому, видно, с Васеной у них все и сладилось. Она хоть и сирота, но себя блюдет, с парнями под кустами не валяется и к себе в избу не водит. В Терзе ее не очень любят за нрав, строптивая девка, неуступчивая... Один тут спьяну решил ее к забору прижать, так потом с неделю на полатях отлеживался, после того как она его мордой о тот же забор повозила. – Прасковья Тихоновна склонилась к Маше и прошептала: – Ох, пришелся Антоша ей по душе, кабы к осени свадьбу не привелось играть.

Маша невольно вздрогнула, а сердце сжалось в дурном предчувствии. Неужели ради Митиного освобождения придется пожертвовать еще одной любовью – любовью Антона и гордячки Васены? И вправе ли она разбивать эту едва зародившуюся, но уже изначально обреченную любовь? Молодые люди не вольны в своих чувствах, и ей надобно взять новый грех на душу, чтобы выступить в роли коварной разлучницы, похоронить еще одну надежду на счастье. И не зря Антон переживает так сильно, молчит, страдает, и все потому, что давно уже знает – им с Васеной никогда не быть вместе.

Девушка стиснула ладони, стараясь не выдать своего смятения. Не дай бог, Антон взбунтуется, откажется расставаться с Васеной, и тогда все ее планы полетят насмарку. И она не сможет воспротивиться его решению, потому что не вправе распоряжаться чужими судьбами так, как распорядилась своей.

Она подняла глаза на хозяйку и непроизвольно вздрогнула. Прасковья Тихоновна, прищурившись, смотрела на нее, и было в ее взгляде нечто такое – не совсем понятное и потому тревожное, что Маша внутренне съежилась от страха. Неужели хозяйка что-то заподозрила? Она нервно сглотнула и, постаравшись придать своему лицу самое безмятежное выражение, спросила:

– Выходит, Васена сирота?

– Сирота, сирота, – закивала головой Прасковья Тихоновна и, встав со стула, взбила небольшую подушку, на которой сидела. Потом опять опустилась на сиденье, сложила руки на коленях и издала глубокий и продолжительный вздох – первый признак того, что настроилась на долгий и обстоятельный рассказ.

...Как и Маша, Васена осталась сиротой в пять лет, отец ее погиб во время аварии на домне, мать через год утопилась в заводском пруду, после того как над ней надругались солдаты из охраны острога. В опекуны к Васене определили деда Ермолая, человека не злого, но вздорного, ни к какому путному делу, кроме шатания по тайге, не приспособленного. Соседи над ним посмеивались: «Не вышло из мужика ни работника, ни охотника!» Но все же на две кухни – плац-майора и начальника завода – дед исправно поставлял битую птицу: уток, рябчиков, тетеревов, а с наступлением сезона ягоды, грибы, орехи... Изредка, непонятно откуда, у старика появлялись вдруг шальные деньги, которые незамедлительно уплывали в руки целовальнику казенной лавки. Допьяна дед Ермолай никогда не напивался, но и трезвым редко бывал.

Эти неожиданные всплески непомерного для этих мест расточительства вызывали в поселении самые разные толки и пересуды, но все они сводились к одному: дед, без всякого сомнения, где-то бергалит. Ничем другим объяснить его долгие отлучки из Терзи на неделю, а то и на две было нельзя. За Ермолаем пытались следить. Но дед, стоило ему зайти в тайгу, так запутывал свои следы, настолько умело уходил от преследователей, что всем любителям поживиться золотишком за чужой счет только и оставалось, что чесать в затылках и с огорчением признавать: хитроумный старикашка оставил их с носом.

Женка его, Глафира, смирилась с невеселой своей судьбой, мужа не грызла и не перечила против его скитаний по лесу. Да, по совести сказать, на лучшую долю она и не рассчитывала. С детских лет болезненная и тощая, она к тому же и лицом не удалась – да так бы, наверное, и осталась старой девкой, вековухой, если бы нежданно-негаданно не посватался к ней Ермолай. Не посмотрела Глафира на начинавшую седеть бороду и вздорный нрав – согласилась.

Васенку она приняла хорошо. Хоть и малолетка, от пенечка два вершка, а все помощница и по дому, и по огороду. Сама Глафира часто, бывало по два-три дня, лежала пластом, и тогда в неубранной, замусоренной избе было совсем неприглядно.

Да и по натуре своей Глафира была не сварлива, сироту жалела и помаленьку, втайне от деда, баловала: то пряник в руку сунет, то кусок сахару. Ермолай подобное баловство не понимал и сердился, если замечал, что жена и Васена о чем-то шепчутся между собой.

...Четырнадцатый год пошел Васене, когда Ермолай впервые взял ее с собой на охоту.

– Ишь, чего надумал, старый черт! – ворчала Глафира. – Долго ли до греха! Того и гляди, потеряется дите в тайге, не сносить тогда тебе головы!

– Не потеряюсь, тетечка Глаша, ей-богу, не потеряюсь, – упрашивала ее Васенка. – Я следочек в следочек за дедуней пойду.

– А если уркаган какой встретится или беглый? Оне ведь не пожалеют!

– Кто нас т-тронет, тот т-три д-дни н-не проживет, – петушился дед, как всегда малость заикаясь. – Д-две головы – н-не одна!

Но Глафира сердилась еще пуще:

– Какие две головы? Одна – пустая, старая, а другая и вовсе – малая!

Что старая – верно, а малая?.. Это как сказать. Васена посмотрела на тетку Глафиру сверху вниз и улыбнулась. Была она не по годам рослая, уже в то время на голову выше тщедушной Глафиры. И не хлипкая, как стебелек, что гнется под колосом, а ладная, крепко сбитая. Слободские парни уже начали на нее заглядываться. Может, потому и опасалась тетка Глафира отпускать ее с дедом в лес?.. Но тогда Васене это было невдомек.

Вернулась она из тайги сама не своя. Ходила по двору задумчивая, на вопросы тетки отвечала невпопад... Прожила всю свою жизнь, почитай, на лесной опушке и не знала, какая она – тайга! И ходить по ней совсем по-другому, чем собирать грибы или ягоды в ближнем березняке, и запахи иные, и воздух...

И всю ночь она не спала, будто опять бродила в зыбком полусне по простроченной золотом и пламенем осенней тайге...

Проснулась рано и первым делом спросила:

– Сегодня пойдем в тайгу, дедуня?

Глафира опять заворчала сердито:

– Дома делов невпроворот. Лук надо вытаскать, просушить, в плети повязать...

– Все сделаю, тетечка. К обеду сделаю. А после обеда пойдем, дедуня?

– Да что же ты, Васька, – господи, прости меня, грешную – заместо собачонки к нему пристроилась? – окончательно рассердилась Глафира, но на икону перекреститься не забыла. – Виданное ли это дело – девке по горам да лесам скакать?

И тогда Васена, решительно насупившись, попросила:

– Купи мне ружье, дедуня. Я с тобой охотиться буду.

Глафира только руками всплеснула, а дед Ермолай хитро прищурился и неожиданно захихикал:

– А что? Дело ведь девка говорит. Какая никакая, а все подмога. Я уже того, считай, отохотился. Глаза не те, и слышу плохо. Намедни в кочку вместо утки стрелил.

– Все равно это не бабье дело, старый! – не сдавалась Глафира, но дед отшучивался:

– Так и Васька покуда еще не баба!

Пришлось Глафире сдаться, да и где уж устоять одной против двоих!

– Развяжи мошну, доставай деньгу! – скомандовал дед.

– Вот-вот, – запричитала Глафира, – опять в девчонкино приданое лапу запускаешь?

– Не бойся, не пропью, – успокоил ее супруг, – сама знаешь, сколько возьму, все возвращаю. Ермолай дело знает! Наперед надо купить, потом копыта обмыть. Доставай, старая, пока я не разозлился.

Вздыхая и причитая, полезла Глафира в подполье. Достала надежно припрятанный кисет. В кисете лежали Васенкины деньги, когда-то выплаченные ее матери заводской конторой за погибшего мужа. Дед вытребовал у Глафиры еще иголку, новую, не использованную, и пошли покупать ружье в заводскую лавку.

Ружей в лавке было более десятка. Матово поблескивая обильно смазанными стволами, стояли они до поры до времени в деревянных гнездах, дожидаясь, когда придут дед Ермолай и Васена, чтобы выбрать самое лучшее из них.

Прасковья Тихоновна, присутствовавшая при покупке, посмеиваясь, вспоминала, как сияли при этом девчоночьи глаза, как довольно щурился и кряхтел старый Ермолай.

Васена точно прилипла к прилавку, не в силах отвести взгляда от ружей. У нее даже дух перехватило от предвкушения радости: подумать только, скоро одно из них станет ее собственным!

Сперва дед Ермолай прибросил каждое ружье на вес, отобрал четыре самых легких и выложил их рядком на прилавок. Потом взял одно из них и передал Васене.

– Держи эдак! – И показал, как держать: левой рукой за конец ствола, правой – за ложу, курком вверх.

Руки у Васены тряслись, как овечий хвост, от нетерпения и сильнейшего волнения.

– Не дергайся! – прикрикнул на нее Ермолай.

Достал из кармана завернутую в чистую тряпицу иглу и осторожно уложил вдоль ствола, перед тем сильно его намуслив.

Иголка не скатилась, лежала плотно.

– Добро! – сказал Ермолай и, ухватясь правой рукой наизворот за шейку ложи, стал медленно поворачивать ружье так, что конец ствола описал в воздухе полный круг.

Васена, Прасковья Тихоновна и ее ныне покойный муж Захар, тоже, кстати, отменный рыбак и охотник, а также все пребывавшие на тот момент в лавке терзинцы наблюдали за дедом, затаив дыхание.

Иголка, хорошо заметная на темной поверхности ствола, по-прежнему держалась плотно и падать не собиралась.

– Добро! – повторил Ермолай, закончив оборот, и приказал Васене: – Сними иглу!

Тот же самый прием дед повторил и с остальными ружьями. Но из трех только еще одно удержало иглу на полном обороте.

– Ну, которое из двух возьмем, дочка?

Перескакивая взглядом с одного ружья на другое, Васена даже покраснела от возбуждения, боясь ошибиться.

– Вот это! – и показала на то, у которого ложе темнее и курок с красивой насечкой.

– Сейчас проверим, верный твой глаз ай нет? – усмехнулся Ермолай.

Он снял оба ружья с прилавка, поставил их прикладами на пол и, накрыв ладонями концы стволов – правой ружья, выбранного Васенкой, левой – другого, с силой надавил. После этого показал девчонке обе ладони. На правой кольцевой оттиск был четче, а выпуклый кружок темнее.

– Выходит, глаз твой верный, – похвалил воспитанницу Ермолай и подал ей ружье с темным ложем и красивым курком.

...Так и стала Васена Колобова охотницей.

Стрелять она научилась быстро. Глаз у нее был верный, а главное, молодой. Вскоре Ермолай стал сопровождать ее в тайгу лишь «для порядку». Васена скрадывала уток по озеркам, била тетеревов в перелесках, а Ермолай посиживал себе на полянке у костра либо дремал в балагане на мягкой подстилке из пихтового лапника. На его долю оставалось лишь отнести добытую дичь на господскую кухню.

Через год уже на пару с воспитанницей он стал пропадать из дому на неделю, а то и на полмесяца, и итогом этих ходок по никому не известным местам стала поначалу новая изба, потом десяток овец, две коровы, три лошади... Дед и Васена теперь отправлялись в тайгу верхами, а в помощь Глафире наняли двух работников. И немудрено, хозяйство разрасталось, а Глафира и в прежние-то времена была не ахти какой хозяйкой.

А в Терзе окончательно уверились в том, что дед где-то втихую моет золотишко, но теперь уже вместе с Васеной. Однако какие бы попытки ни предпринимались выследить девку и старика, ни одна из них не увенчалась успехом. Тогда в поселке решили, что деду не иначе сам лешак помогает, благо, и обличьем они, похоже, один в один...

Со следующей осени дед и вовсе перестал ходить в тайгу. Не успевал он за легкой на ногу Васеной.

Глафира по первости корила Ермолая, что отпускает девчонку в тайгу одну, потом смирилась, постепенно привыкнув и к тому, что Васена сменяла ухват и прялку на ружье. С той поры, когда девушка первый раз отправилась на охоту, жить стало поначалу сытнее, а потом и достаток появился...

Дед Ермолай, записавшись в домоседы, быстро одряхлел и только в теплые летние дни спускался с печи на крылечко погреть на солнце старые кости. Так протянул он еще два года и отдал богу душу. Васена похоронила его рядом с могилами отца и матери и в восемнадцать лет стала полной хозяйкой в доме и кормилицей окончательно обезножевшей тетки Глафиры...

Охотничий промысел пошел ей на пользу. Здоровьем она и в детстве была не обижена, теперь же, исхаживая каждый день по тайге десяток, а то и более верст, летом – пешком, зимой – на лыжах, – и вовсе окрепла, выровнялась, налилась силой.

И собой стала пригожа – румяная, круглолицая. Глафира, любуясь, как заплетает Васена свою длинную косу, потихоньку вздыхала: всем взяла девка, и умом, и статью, только вот о замужестве слышать даже не хочет. Да и за кого идти, спрашивается? Мужиков хоть и много, но все в основном семейные, а из холостых – или пьяницы, или страсть какие балованные, им что баба, что девка, поиграют и бросят...

И Глафира поучала Васену:

– Ходи с оглядкой. С парнями дружбу не води. Сладок начин, а конец всегда один. Пуще всего не верь мужикам, все они жеребячьей породы...

На хороводы она и при Глафире не ходила, а после ее смерти – тем более парней не привечала, и не только потому, что были они прилипчивы и нахальны, особенно казаки из конвойной команды, за себя она постоять умела, а оттого, что еще в марте углядела стройного и красивого парня, оттуда, «из Расеи», но не смела подойти первой, и если бы не тот случай на источниках... Заглянули в ее душу темные Антоновы глаза, да и забрали девичье сердце в полон на вечные времена...

Васена и Маша одновременно в разных концах Терзи вздохнули и перекрестились, не подозревая, что мысли их самым странным образом совпали и текли какое-то время в одном направлении. Живое сердце к живому льнет. А где оно, это сердце, чтобы отозвалось и забилось так же сильно, как бьется и трепещет в смятении взволнованное женское сердце?..

29

– Барыня, барыня! – Истошные крики Лукерьи оторвали Машу от грустных мыслей. – Смотрите, какая дура идет!..

Она подняла голову и увидела, что над дальними сопками и Аргунью вольготно разлеглась, недовольно ворчит и тяжело ворочается сытым, раздобревшим телом, ну чисто купчиха на перинах, громадная пепельно-серая туча. Она утратила былую черноту, налилась свинцом, подернулась по краям белесой дымкой. В глубине ее что-то грохотало, утробно урчало и сыто отрыгивало. То и дело бледные вспышки пронизывали ее нутро, точно чья-то гигантская рука то зажигала свечу, то мощным выдохом гасила дрожащее пламя.

– О Матерь Божья! – вскрикнула Маша и со всех ног бросилась на помощь Лукерье, срывающей выстиранное поутру белье с веревок, протянутых через двор.

Неестественная, гнетущая тишина повисла над поселением. Замерли все звуки, словно притаились в испуге перед надвигающимся бедствием. Замолкли птицы, и лишь ласточки продолжали лихорадочно метаться на фоне тучи, как будто исполняли древнейший ритуальный танец. Куры, оживленно квохтавшие перед этим в своем закутке, раскрыв, точно от непомерной жары, клювы, устремились к курятнику. Дворовая собачонка Хватайка забилась в конуру. Даже мухи, с яростным жужжанием бившиеся о стекло на веранде, упали на подоконник и застыли там в странном оцепенении, едва шевеля лапками и крыльями...

Только-только успели женщины с полными охапками высохшего белья взбежать на крыльцо, как легкий порыв ветра пронесся вдоль улицы, всколыхнул травы, заставил затрепетать листву, закрутил пыль и мусор на дороге в тугую спираль, ударился грудью в приоткрытую калитку, и она захлопала, заколотилась, как будто чья-то нога принялась бить в нее с размаху, и с каждым разом все с большей и большей силой.

Следующий порыв был уже шквальным, с пылью, густо замешенной на угольной крошке и копоти, принесенной с завода. Грозно рыча, он налетел на дома, на огороды, вывернул наизнанку листья деревьев, пригнул до земли заросли крапивы и лебеды у заборов, заставил заголосить испуганно гусей на пруду, сбил с высокого шеста над сеновалом скворечник и понесся со скоростью застоявшегося рысака по улице, гоня перед собой огромный столб пыли, со свистом втягивающий в себя песок, сухие прошлогодние листья, опилки, щепки и даже мелкие камешки...

Лукерья передала свой ворох белья Цэдену и бросилась закрывать ставни на окнах. Порывом ветра запросто могло вынести стекла, которые в этих местах ценились чуть ли не на вес золота. Бурят вслед за Машей прошел в избу и остановился на пороге ее комнаты, не смея идти дальше. Маша взяла у него из рук белье, положила его на сундук, стоящий у стены, и вдруг, почувствовав движение за своей спиной, оглянулась. Цэден стоял уже рядом с ней и с совершенно непривычным изумлением смотрел куда-то поверх ее головы. Маша с недоумением проследила за его взглядом и поняла, что так удивило ее обычно невозмутимого «амура»: на стене, над кроватью, она как украшение приспособила подарок тайши – три орлиных пера, перевязанных шелковым шнуром.

Бурят, заметив ее взгляд, залопотал что-то по-своему, а потом вдруг склонился в низком поклоне, не переставая бормотать и прижимать сведенные вместе ладони то ко лбу, то к губам, то к груди... При этом его и без того узкие глазки превратились в почти неразличимые щелочки, а лицо, залоснившееся от пота, приобрело умиротворенное и довольное выражение.

Затем Цэден обратил свое внимание на Машу, взял ее руку, приложил ладонью к своему лбу, потом к груди и, беспрестанно кланяясь, попятился к двери. Появившаяся на пороге Лукерья проводила его удивленным взглядом:

– Чегой-то он?

– Кажется, его ошеломил подарок бурятского князя, – кивнула Маша на знак тайши, сняла его со стены и с недоумением осмотрела со всех сторон. – Что его так поразило, не пойму?

– Для них, нехристей, все в диковинку, – махнула рукой Лукерья, – тряпку какую цветастую увидят или железяку блестящую и радуются, ну точно дети малые! Наши купцы этим пользуются, дурят их как хотят, за бесценок порой целый воз рухляди[46] наберут, а взамен хорошо если чаю или табаку дадут, а то и вовсе бусами стеклянными отделаются или, того хуже, водкой напоят. А буряты, оне к этой отраве не приучены, вот и мрут как мухи, сердешные...

За окном полыхнула молния, тут же с грохотом разверзлись небеса, и потоки воды с великой силой обрушились на поселок.

Маша вгляделась сквозь стекло и узкую щель между ставнями: что же происходит на улице?.. Сплошная стена воды стояла между небом и землей. Из-за прикрытых ставен в избе царил полумрак, а с началом ливня и совсем стемнело, и Лукерья, торопливо крестясь, зажгла на кухне свечи.

За стенами избы продолжала яриться и буйствовать буря, ставни испуганно бились в оконные переплеты. Стихший было ветер опять забесновался, завыл оглушительно, и Лукерья снова перекрестилась на образа, освещаемые слабым мерцанием лампадки:

– Господи всемогущий и всещедрый! Убереги Прасковью и Антона, спаси их милостию своею!

– Теперь они, наверное, до утра на заимке останутся, – вздохнула Маша и посмотрела на часы. О господи, за суматохой она и не заметила, как пролетело время, и до свидания с Митей осталось менее получаса, а буря и не думала стихать.

Лукерья заметила ее взгляд, озабоченно глянула на окно, потом на Машу и поджала сердито губы:

– Даже и не думайте, Мария Александровна, в такую непогодь к острогу идти. Смоет вас водицей или, того хуже, ветром исхлещет, он сегодня словно с цепи сорвался, потому ходу все равно не даст.

– Но что же делать? – Маша нервно заходила по комнате. – Митя ждет меня. Да и обед я для него приготовила сегодня как никогда удачный, – она посмотрела на корзины, стоящие на лавке под окном, – хотя мне их все равно одной не унести.

– Да что, Дмитрий Владимирович не понимает, что по такому ливню вам ни в коем разе не пройти? – всплеснула руками Лукерья. – И не казните себя, Мария Александровна, не ваша это вина, что буря поднялась. Да и начальство небось навстречу вам пойдет: позволит перенести свидание на завтра.

– Дай-то бог! – Маша устало опустилась на лавку рядом с корзинами, положила руки на колени и, повернувшись к окну, вновь прислушалась. Нет, не утихомирилась буря, по-прежнему лютует ветер, и все так же полощет дождь, правда, молнии стали сверкать реже, и гром уже не рыкает сердито, а покойно ворчит вдалеке от поселка.

Лукерья поставила самовар и принялась накрывать на стол: уже подоспело время ужина, а они, оказывается, даже пообедать в суете и хлопотах позабыли.

Внезапно во дворе залилась тревожным лаем Хватайка. Лукерья насторожилась:

– Кажись, приехал кто? – Она отвела край платка, чтобы освободить ухо, прислушалась и быстрым шагом направилась к двери.

Маша поспешила за ней, не понимая, кто это решился в такую непогоду нагрянуть к ней с визитом. Понятно, это не Антон и тем более не Прасковья Тихоновна, иначе собачонка не заливалась бы лаем, а, поскуливая от радости, просто бросилась бы к воротам, вертя мокрым хвостом.

Сердце ее замерло. Кузевановых она ждала только на следующей неделе, поэтому чей-то неожиданный визит, предпринятый невзирая на непогоду, вполне мог принести очередные неприятности. Неужели что-то случилось с Митей? Она в волнении сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Маша не беспокоилась об Антоне и Прасковье Тихоновне, знала, что у них хватит ума переждать бурю на заимке, но с Митей в любую секунду могло произойти несчастье, будь то обвал на руднике, или внезапно свалившийся камень, или удар молнии. На прошлой неделе так погибли двое каторжных из уголовников, застигнутые грозой на переходе от рудника к острогу.

Сегодня гроза началась, если судить по времени, уже после возвращения каторжников с работ, но молния могла попасть и в острог, вызвать, к примеру, пожар... Маша зажмурилась от ужаса, представив на мгновение, как огромные языки пламени лижут деревянные стены, а темные фигурки людей мечутся в охваченном огнем каземате, задыхаясь от дыма, без всякой надежды на спасение...

– Барыня, Мария Александровна, – ворвался в ее сознание голос Лукерьи и отвлек от кошмарной картины, нарисованной воображением. – Гость тут до вас! Говорит, из самого Петербургу...

За спиной Лукерьи виднелась высокая, без сомнения, мужская фигура в темном мокром плаще. Человек откинул с головы капюшон. Маша сквозь сумрак, затопивший избу, вгляделась в его лицо и, тихо ахнув от изумления, отступила на шаг назад. Перед ней стоял не кто иной, как его сиятельство граф Лобанов собственной персоной.

Граф должным образом оценил ее удивление, усмехнулся с очевидным ехидством, но тут же его лицо вновь приняло серьезное выражение. Он снял с себя плащ, бросил его на руки Лукерье и шагнул навстречу Маше. Склонив голову в легком поклоне, Лобанов приложился губами к ее руке. Маша, оцепенев от неожиданности, молча проследила, как граф опять отступил от нее на шаг и вновь поклонился:

– С великой радостью приветствую вас, Мария Александровна, в этой богом забытой глухомани. – Лобанов обвел глазами избу, остановился взглядом на ее лице, потом повел им вниз, охватывая всю ее фигуру разом, и тут же вернулся к Машиному лицу. Тонкие губы графа скривила едва заметная улыбка, и он произнес почти игриво: – Для жены ссыльнокаторжного вы, ma ch?re, смотритесь очень и очень неплохо и, бесспорно, весьма очаровательно и соблазнительно!

Удивительно, но эти слова привели Машу в чувство. Она смело взглянула в насмешливые глаза неожиданного визитера и холодно улыбнулась:

– Никак не думала, ваше сиятельство, что вы снизойдете до общения с женой ссыльнокаторжного. Признаюсь, ваш приезд был для меня полной неожиданностью. Притом я очень удивлена тем, что вы пренебрегли дурной погодой и решились нанести визит женщине, лишенной каких-либо прав и несвободной так же, как и ее муж.

Граф скептически усмехнулся, опять окинул ее быстрым взглядом, прошел к окну, снял и бросил на стол перчатки и опустился на лавку, на которой перед этим сидела Маша. Заметив, что она продолжает стоять, приглашающим жестом показал на место рядом с собой.

Маша с язвительной усмешкой посмотрела на него:

– Простите, ваше сиятельство, но мне не дозволяется сидеть в вашем присутствии!

– Ради бога, Мария Александровна, я все понимаю, только не надо изображать из себя жертву! – устало молвил Лобанов. – Я в Терзе с самого утра и уже достаточно наслышан о вашей, так сказать, полной лишений жизни среди сибирских просторов. И о свадьбе уведомлен, и о ваших добрых взаимоотношениях с Мордвиновым...

– Константин Сергеевич ни в чем не отступает от правил, но он справедлив и милосерден! – перебила графа Маша.

– Да-да, вполне с вами согласен. – Лобанов задумчиво посмотрел на Машу. – Весьма справедлив и милосерден, особенно с такой красивой женщиной, как вы, Мария Александровна. – Он поднялся на ноги, несколько раз качнулся с пятки на носок. – Должен вам сказать, ma ch?re, вы действительно и против моих ожиданий выглядите сейчас несравнимо лучше, чем во время нашей последней встречи в Петербурге. Да, кстати, у меня к вам письмо от Гагариновых...

– Простите, ваше сиятельство, но я не имею права получать письма без ведома коменданта...

– Да бросьте, ch?re amie, дурить мне мозги. – Граф лениво усмехнулся. – Зная вашу настойчивость и изворотливость, склонен думать, что вам известно не менее дюжины способов, как обвести Мордвинова вокруг пальца. И дружба ваша с купцами Кузевановыми, полагаю, затеяна не только для того, чтобы исправно получать от них провизию и книги, которые вы заказали для своего дорогого Мити. – Он положил на стол конверт и припечатал его ладонью. – Получите письмо – и можете ничего не опасаться. Я как-никак лицо тоже официальное, да и чином выше, чем ваш Мордвинов.

Маша протянула руку к конверту, но Лобанов перехватил ее за запястье и с силой притянул к себе:

– Сколько бы вы, ma bonne, ни изображали из себя святую простоту, обмануть меня вам не удастся. – Двумя пальцами он приподнял ее подбородок. Губы его перестали кривиться в улыбке, а взгляд стал жестким и даже слегка презрительным. – Ваши хорошенькие глазки смотрят так по-детски невинно и кротко, что я поначалу даже усомнился, так ли уж верны слухи, которые упорно ходят в Петербурге вокруг вашего имени... – Лобанов внезапно отпустил ее руку и подтолкнул к лавке. – Садитесь, сударыня, и будьте добры выслушать меня внимательно.

Маша почувствовала, как внезапно заледенели ее руки и ноги, но, стараясь не показать, что напугана словами графа, послушно опустилась на скамью.

Лобанов несколько раз прошелся взад и вперед по кухне, потом оглянулся на притаившуюся за печью Лукерью и приказал:

– Зажги-ка, голуба, еще пару свечей да самовар, – он дотронулся ладонью до медного бока самовара, – приготовь, а то остыл совсем. – Лобанов окинул взглядом стол. – Я так полагаю, что помешал милым дамам отужинать?

– Вы правильно полагаете, – проговорила Маша сухо и кивнула Лукерье. Та мгновенно подхватила самовар и, согнувшись от тяжести, понесла его в сени, где принялась громко звать Цэдена. Через секунду просунула голову в приоткрытую дверь и недоуменно сказала:

– Исчез куда-то бурят!

Лобанов усмехнулся:

– Никуда не денется ваш «амур», я его к плац-майору послал с поручением. – Заметив Машин удивленный взгляд, рассмеялся. – Видите, я даже знаю, как вы между собою Гурджиева называете.

– Кого? – изумилась Маша. – Вы имеете в виду Цэдена?

– Да, я имею в виду именно его, жандармского ротмистра Гурджиева, только его православное имя Георгий, а Цэденом он лишь в редких случаях называется...

– Насколько я понимаю, ваше сиятельство, это как раз те случаи, когда он занимается столь постыдным делом, как шпионаж? – Маша почувствовала, что еще мгновение, и она не сдержится, вцепится в эту наглую и самоуверенную физиономию с циничной усмешкой на тонких губах. Как она могла так глупо попасться в ловушку? Почему не сообразила, что ее безмятежный и молчаливый «амур» всего-навсего подлый и бесчестный сбир?[47]

– Что ж, вы вольны называть это шпионажем, – граф пожал плечами, – но без таких, как Георгий Гурджиев, нам бы не удалось держать в строгой узде комендантов и начальников заводов, а каторжные давным-давно разбежались бы по тайге, ищи тогда ветра в поле!..

– Если я не ошибаюсь, вы, ваше сиятельство, пожаловали ко мне не только из-за письма от Гагариновых и не для рассказа о подвигах вашего шпиона. Очевидно, есть что-то очень важное, что заставило вас не дожидаться, когда прекратится ливень, и прийти в это скромное жилище.

– Вы плохо думаете обо мне, Мария Александровна, я передвигаюсь по Сибири не пешком, а в собственном, весьма удобном экипаже, где все приспособлено для длительных переездов. К слову, я вожу с собою своего повара, не дай бог заработать в этих местах несварение желудка. Верная гибель, не так ли?

Маша промолчала, но про себя пожелала ему провалиться сквозь землю вместе с великолепным экипажем и с не менее великолепным поваром. Но, видно, что-то все-таки промелькнуло в ее глазах. Граф Лобанов озадаченно хмыкнул, посмотрел на Машу исподлобья. И этот взгляд, прежде насмешливый, слегка циничный, вдруг налился гневом, и граф со всего размаха припечатал сиятельнейшую ладонь к столу:

– Ну, хватит, голубушка Мария Александровна, довольно ходить вокруг да около! Действительно, в Терзю я приехал не для того, чтобы ручки целовать и комплименты расточать! У меня на руках приказ генерал-губернатора Муравьева о препровождении вас в Иркутский острог. У него есть серьезные опасения, что вы готовите побег государственного преступника, вашего мужа Дмитрия Гагаринова.

– Побойтесь бога, граф! – Маша вскочила на ноги. – На каком основании вы смеете делать подобные выводы?

– Подобные выводы, ma ch?re, не делаются с бухты-барахты. – Лобанов презрительно усмехнулся. – Неужели вы думаете, что ваш душевный порыв остался вне внимания Третьего отделения? Вы или слишком наивны, или так уж хитры, что не хотите показать, насколько озадачены моим заявлением. Но вам следует знать, что с момента принятия вами решения отправиться в Сибирь, якобы вслед за женихом, вы подверглись неусыпному наблюдению. И полученные от наших агентов сведения позволили нам сделать закономерный вывод: Мария Александровна Резванова лелеет несколько иные планы, а ваше объяснение, что вы желаете связать свою судьбу с осужденным, – жалкая ложь и преследует одну-единственную цель: подготовить побег Дмитрия Гагаринова.

Маша почувствовала, как ее душа словно свивается в тугой комок от отчаяния. Где она выдала себя? При Цэдене они с Антоном и словом не перемолвились о своих намерениях. К тому же, кроме самых близких ей людей – Гагариновых и Антона, да еще Кузевановых, – никто не знал о ее планах. Гагариновы и Антон? В них она была уверена, как в самой себе, но что касается Кузевановых... Сильнейший спазм сжал ее горло. Нет, не может быть! Они были так милы с ней, доброжелательны... И Тимофей по-особому симпатизировал ей, она же чувствовала это... Слезы подступили к горлу, но она сжала кулаки и с вызовом посмотрела на графа:

– Надеюсь, ваше сиятельство, генерал-губернатор обладает неоспоримыми доказательствами моей преступной деятельности. А теперь, – она решительно шагнула к графу, – зовите своих сатрапов. Надевайте на меня цепи, я готова следовать в острог! Только, – она замерла на мгновение и посмотрела полными слез глазами на графа, – позвольте мне попрощаться с мужем.

– С мужем? – задумчиво сказал граф, взял со стола перчатки и медленно натянул их на руки. – Пожалуй, вам следует присесть. Я не уверен, что вы устоите на ногах, когда я сообщу вам следующее известие. – Лобанов проследил взглядом за Машей, которая с побелевшим лицом, словно слепая, шарила перед собой руками, чтобы отыскать лавку. – Успокойтесь, ma bonne,[48] ваш супруг не стоит подобных волнений.

– С ним что-то случилось? – Маша едва нашла в себе силы, чтобы произнести эти несколько слов.

– Пока нет! Но определенно случится в скором времени. – Граф быстрым шагом прошел к двери. На пороге остановился и, опершись рукой о притолоку, сказал: – Две недели тому назад в Иркутский острог доставили троих из пяти беглых каторжников, совершивших побег незадолго до вашего приезда. После пристрастного допроса один из них показал, что побег был подготовлен и совершен при непосредственном участии вашего дражайшего супруга. Именно Дмитрий Гагаринов помог им деньгами и одеждой...

– Вы лжете, – прошептала Маша, чувствуя, что проваливается в какую-то душную, вязкую бездну. Последним усилием, как утопающий за соломинку, она ухватилась за край лавки. – Вы все это выдумали, чтобы расправиться с ним...

– Я не склонен в чем-то убеждать или разубеждать вас, сударыня, – донеслось до нее от порога. – Даю вам полчаса на сборы. Ничего лишнего с собой не брать...

Маша прижала руки к груди, вскрикнула, и липкая, густая темнота, словно тяжелое ватное одеяло, накрыла ее с головой...

30

Какой-то непонятный резкий звук заставил Машу открыть глаза и с недоумением вглядеться в густую, как кисель, черноту, залившую комнату. Знакомый проем окна – она привыкла видеть его справа, – который даже ночью выделялся на фоне более темной стены серым размытым прямоугольником, непонятным образом куда-то исчез.

Девушка откинула с себя одеяло и попыталась сесть на кровати. Но голова закружилась, невыносимая тошнота подступила к горлу. Маша хотела ухватиться за спинку кровати, протянула руку и вздрогнула. Привычного металлического козырька, украшенного двумя медными шарами, тоже на месте не оказалось. Вместо этого рука уткнулась в деревянную решетку, сквозь которую она нащупала пальцами нечто, напоминающее войлок. Она не успела удивиться, как новый приступ тошноты скрутил ее в три погибели. Схватившись за горло, Маша упала на постель, с трудом выдавила из себя хриплый крик, и тут ее взгляд остановился на круглом пятне с резко обрисованными краями, весьма отчетливо проступившем на потолке.

Черное небо, сплошь усыпанное звездами, заглядывало в это отверстие, и Маша наконец поняла, где она находится. Она лежала в бурятской юрте.

Неприятные спазмы утихли на какое-то время, и она предприняла новую попытку подняться с постели. На этот раз Маша проделала это гораздо осторожнее, более медленно и спокойно. Тошнота не вернулась, но сильнейшее головокружение опять не позволило ей встать на ноги.

Ухватившись беспомощно за край постели, она с тоской попробовала осмыслить происходящее. Она никак не могла вспомнить, с какой стати вдруг оказалась в бурятской юрте. Возможно, они отправились на прогулку и их застала в пути непогода? Но если судить по звездному небу над головой, снаружи прекрасная ясная ночь, так что же привело ее сюда? Болезнь? Похоже, она серьезно заболела: тошнота, головокружение, слабость... Но даже в этом случае она должна все-таки лежать в своей постели, и где-то рядом непременно находятся и Антон, и Прасковья Тихоновна...

– Антон! – попыталась она позвать слугу и удивилась, насколько слабо и бесцветно прозвучал ее голос.

Но на ее призыв никто не отозвался. Она повторила его еще раз, уже громче и настойчивее, и тотчас же за стеной юрты, будто в ответ на ее крик, раздалось громкое лошадиное ржание. И Маша поняла: именно от этого звука она пришла в себя.

Теперь она полностью осознала, что не спала, а находилась в забытьи, непонятно чем вызванном. И сейчас ей более всего хотелось даже не выяснять, где и по какой причине она находится, а попить: в горле у нее пересохло, нёбо щипало, а язык, покрытый неприятным налетом, с трудом умещался во рту и едва подчинялся ей. Вдобавок ко всему ее глаза до сих пор не могли привыкнуть к темноте, и как Маша ни вглядывалась, не смогла определить, где же находится выход из юрты.

Она откинулась на подушки и устало закрыла глаза. Снаружи опять послышалось лошадиное ржание и громкий окрик: «Стой! Кто идет?» Маша подняла голову. Она явственно различила тихие шаги по ту сторону войлочных стен, и через мгновение чья-то рука откинула полог, прикрывающий вход, и человек вошел в юрту. Маша сжалась в комок под одеялом, не понимая, отчего вдруг такой ужас проник в ее сердце.

Человек, а это, бесспорно, был мужчина, тем временем прошел в глубь юрты и, что-то бормоча себе под нос, принялся возиться в своем углу, похоже, раздевался. Маша прижала ладони к вискам. Что здесь происходит? Вошедший в юрту определенно не Антон, но кто же? По непонятной для нее самой причине она не осмелилась подать голос, и теперь оставалось только ждать, когда незнакомец заявит о себе.

А тот между тем осторожно приблизился к ее постели, и Маша затаила дыхание, почувствовав запах табака и одеколона. Незнакомец склонился над ней, очевидно прислушиваясь, и девушка не выдержала, судорожно сглотнула. Он моментально выпрямился и крикнул повелительно в сторону выхода: «Ротмистр, огня!»

Маша попыталась укрыться с головой одеялом, но мужская рука решительно сдернула его c ее лица. Девушка крепко ухватила одеяло и в свою очередь потянула его на себя. И тут же услышала слишком хорошо знакомый ей смешок:

– Очнулись, сударыня, и уже пытаетесь сопротивляться?

Маша чуть не выпустила одеяло из рук. И только сознание, что она в одной ночной сорочке, заставило удержать его на себе. Да, голос был слишком знаком и принадлежал, без всякого сомнения, самому ненавистному из всех людей – графу Лобанову.

Дрожащее пятно света возникло за пологом, и на пороге появился Цэден с фонарем в руках. Он молча приблизился к графу, и тот, перехватив у него фонарь, поднес его к Машиному лицу. Девушка зажмурилась, а граф удовлетворенно ухмыльнулся:

– Жива-здорова, голубушка, а ты боялся, что не проснется! – Он похлопал по плечу бурята. – Девица она крепкая и не к таким испытаниям себя готовила, так что твоя настойка ей только на пользу пошла!

Жандарм что-то быстро прошептал Лобанову, и тот недовольно проворчал в ответ:

– Хорошо, хорошо, напои и накорми ее получше! Сколько она у нас проспала? Не иначе, двое суток...

– Двое суток? – Маша рывком села на постели и с ненавистью посмотрела на своих тюремщиков. – Извольте объяснить, граф, как я оказалась в этой юрте и по какому такому праву вы усыпили меня?

– Голубушка, – граф лениво зевнул и прикрыл рот ладонью, – вы сражались с казаками и царапались, как тысяча диких кошек, поэтому мы вынуждены были напоить вас сонной настойкой, чтобы на шум не сбежался весь поселок...

– Вы лжете, граф! Я знаю точно, что потеряла сознание и не могла поэтому оказывать сопротивление вашим казакам. Вы воспользовались моей слабостью, чтобы тайно увезти меня из Терзи. Других объяснений вашему поступку я не нахожу!

– А от вас этого и не требуется, – усмехнулся Лобанов, – в моих полномочиях арестовать вас и доставить в Иркутский острог, и, естественно, я не хотел особо привлекать внимание к нашему отъезду.

– Выходит, никто об этом не знает? И Мордвинов? И мой супруг?

– Вы слишком разговорились, Мария Александровна, – заметил сухо Лобанов, – и задаете недопустимо много вопросов. Советую вам до Иркутска придержать свой язычок! Сейчас вас хорошо покормят, а потом вы опять ляжете спать и не будете докучать ни мне, ни Георгию вопросами: все равно до поры до времени ответов на них не получите. А если будете настаивать, – граф склонился над Машей и, вплотную приблизив к ней свое лицо, едва слышно прошептал: – я определю вам наказание, от которого, я в этом не сомневаюсь, получу истинное наслаждение.

Маша вздрогнула, попыталась плотнее закутаться в одеяло и отползти как можно дальше от него, к стене юрты. Но рука графа настигла ее и больно ущипнула за щеку. Что было силы она оттолкнула его от себя. Лобанов пошатнулся от неожиданности и, не поддержи его Цэден, непременно бы упал.

К чести своей, он даже не подал виду, что рассердился. Лишь вытащил из кармана носовой платок, вытер руки, словно касался перед этим чего-то грязного, и излишне громко произнес:

– Не отходите от нее, ротмистр, ни на шаг, и, если эта дама исчезнет, до Иркутска вы не доживете!

Он прошел к выходу, неожиданно запутался в пологе и, чертыхнувшись в сердцах, вышел наружу.

Цэден подошел к ней, приложив сомкнутые ладони ко лбу, а потом к груди, и прошептал на чистейшем русском языке:

– Сейчас вам принесут ужин. Пейте молоко, а чай постарайтесь незаметно вылить...

– Ах ты, подлый шпион! Выходит, ты прекрасно говоришь по-русски? – Маша схватила одеяло и запустила им в жандарма. Оно накрыло его с головой, а девушка соскочила с постели и босиком, в одной сорочке кинулась к выходу из юрты. Отбросила в сторону полог, и в тот же момент руки жандарма обхватили ее за талию и потащили назад к походной кровати, на которой она провела уже более двух суток. Ее с силой толкнули на постель. Маша взвизгнула от злости, попыталась лягнуть бурята пяткой в живот, но уже в следующее мгновение влетела головой в подушку и услышала насмешливый голос своего подлого стража:

– Успокойтесь, княгиня! От меня еще никто не убегал...

– Какая я тебе, к черту, княгиня! – рассвирепела Маша.

Она села на постели и с вызовом посмотрела на чрезвычайно спокойного, взирающего на нее с безмятежной улыбкой на устах «амура», и это окончательно вывело ее из себя. Она сжалась, как пружина, стиснула зубы и изо всех сил двинула бурята кулаком под ребра. Цэден с недоумением посмотрел на нее, потом, переломившись в поясе, опустился перед ней на колени и, то ли прошептав, то ли простонав что-то, завалился на пол головой вперед. Недолго думая, Маша опять соскочила с постели, выхватила из ножен шашку, висевшую на боку у бурята, и, осторожно прокравшись к выходу, выглянула наружу.

За стенами юрты стояла кромешная темнота, ее слегка рассеивало пламя нескольких костров. Слабые отблески освещали три юрты, расположенные вокруг той, из которой она собиралась сейчас улизнуть. Маша оглянулась. Цэден пока не подавал признаков жизни, но она понимала, что еще секунда-другая – и он придет в себя. Ее удар был не настолько силен, чтобы выбить душу из гнусного сбира.

Прижавшись к стене юрты, она вгляделась в темноту. В глазах у нее двоилось, и Маша подумала, что, очевидно, ее опоили опиумной настойкой, отсюда такое трудное пробуждение, и слабость, и сухость во рту. Вокруг костров сидели и прохаживались люди. Похоже, около двух десятков. Но кто это были – казаки или солдаты, – Маша, как ни старалась, рассмотреть не смогла.

Внезапно сзади послышался шорох. Она испуганно вздрогнула и оглянулась. За ее спиной стоял Лобанов и улыбался:

– Нет, вы только посмотрите! Эту милую барышню, оказывается, ни на минуту нельзя оставить одну! – Он протянул руку и приказал: – Верните шашку!

Маша с ненавистью посмотрела на него и взметнула свое оружие вверх:

– Не подходите, граф, иначе я разнесу вам череп!

Но в следующее мгновение сильный толчок в спину отбросил ее от графа. Один из подкравшихся сзади казаков сбил ее с ног и теперь, заломив ей руку за спину, старался разжать пальцы, стиснутые на эфесе шашки. Маша попыталась вывернуться, но второй казак придавил ее коленом и с силой вжал лицом в землю. Она почувствовала, что задыхается, рванулась, пытаясь сбросить с себя казака, и отпустила шашку. Сразу же ощутила, что свободна, попробовала встать на колени, но стоило ей лишь слегка приподняться над землей, как обжигающий удар, казалось, перепоясал ее через спину – раз, потом другой... Она закричала, силясь увернуться от ударов. Но чья-то рука безжалостно ухватила ее за волосы, рывком подняла и поставила на ноги.

Маша задохнулась от нестерпимой боли. Слезы потекли по щекам ручьем, но она успела разглядеть своего мучителя. Это был чубатый Степан. Тот самый обидчик Васены, которого она едва не пристрелила на озере. Намотав ее косу на руку, он подтолкнул Машу к Лобанову:

– Забирайте ее, ваше сиятельство, теперь она долго на людей кидаться не будет!

Граф с явной брезгливостью оглядел пленницу, велел сейчас же отвести ее в юрту и приковать к кровати, чтобы неповадно было бегать.

Следующие полчаса показались Маше кошмарным сном. Граф не позволил ей ни переодеться, ни умыться, а пригрозил, если она опять начнет сопротивляться, что ее отправят на ночь к казакам, чтобы они не только службу справили, но и немного поразвлеклись. А первому, пообещал граф, она достанется чубатому Степану, как наиболее отличившемуся при ее задержании.

Маша понимала, что граф блефует, никаким казакам он ее не отдаст, но на всякий случай присмирела и молчала даже тогда, когда ей надели ручные кандалы и приковали к кровати. Теперь она могла только лежать, и то лишь на животе, вытянув перед собой руки. Но это было и к лучшему. Спина, исполосованная нагайкой Степана, болела нестерпимо, рубашка набухла от крови и прилипла к ранам. Каждое движение причиняло неимоверные страдания, и Маша предпочла уткнуться лицом в подушку, чтобы не показать графу, как ей сейчас тяжело, и скрыть от него слезы. Плакала она не от боли. То были слезы отчаяния, и от этого они были такими горькими и безнадежными...

31

Маша не слишком прислушивалась к разговорам, которые вели между собой рассерженный Лобанов и провинившийся Цэден. Голова ее была занята единственной мыслью: что делать? Никакой надежды на спасение не осталось. Вероятно, ее теперь так и повезут до самого Иркутска: в цепях, да еще вдобавок напоят сонной настойкой, чтобы не причиняла излишнего беспокойства... Но кто ее выдал? Кто тот подлец, который столь жестоким способом похоронил мечты нескольких людей на обретение долгожданного покоя и счастья?

Слезы хлынули снова, еще сильнее и обильнее, и Маша не удержалась, всхлипнула и потерлась носом и щекой о подушку, чтобы стереть их.

Кто-то, ступая мягко, по-кошачьи, подошел к ней. Маша замерла, осторожно повернула голову, освободив краешек глаза, и содрогнулась от отвращения. Граф Лобанов, согнувшись, приблизил к ней свое лицо и рассмеялся:

– Вероятно, вам следует согласиться на акорд,[49] дорогая?

– Вы – жалкий негодяй и к тому же живодер! – прошипела Маша по-французски, постаравшись голосом выразить всю ненависть, какую испытывала сейчас к этому человеку. Не зря тогда, в Вязьме, с самых первых минут знакомства она почувствовала к нему антипатию. И хотя впоследствии инцидент в апартаментах графа пыталась отнести на счет его кратковременного помутнения рассудка – ведь, что бы ни было между ними, Лобанов в конце концов оказал ей содействие, был доброжелательным и даже извинился за свой непозволительный поступок, – но недоверие к этому человеку продолжало гнездиться в ее душе. И в том, что для этого были все основания, она убедилась на собственной, исполосованной плетью спине.

– Что ж, вы весьма любезны! – усмехнулся граф и приказал Цэдену: – Сегодня ни пить, ни есть ей не давать! Возможно, поутру да на голодный желудок головка нашей строптивой prisonni?re[50] прояснится, и она станет более деликатной и уступчивой в некоторых вопросах.

– Но, вероятно, ее следует перевязать? – справился бурят, несказанно удивив Машу подобной заботой.

– На мой взгляд, ротмистр, общение с этой дамой сделало вас излишне сентиментальным. Боюсь, это станет предметом разбирательства у генерал-губернатора. К тому же вы едва не упустили ее сегодня. – Голос графа самым непозволительным образом скользнул вверх и выдал его с головой. Он только пытался казаться спокойным, на самом же деле с трудом сдерживал гнев. – А я вас предупреждал, что с этой девицей нужно держать ухо востро. Вы меня не послушали, и хорошо, если в Иркутске сочтут это не должностным преступлением, а элементарным головотяпством. Но и в этом случае ходить вам в ротмистрах еще лет пять, не меньше, это я вам определенно обещаю! А сейчас, прежде чем отправиться к себе, проверьте особо тщательно караулы. И если снова что-нибудь случится, пеняйте на себя! – Последнюю фразу граф опять почти выкрикнул, подтвердив догадку Маши, что он вне себя от злости.

– Слушаюсь! – угрюмо произнес бурят и, видимо, вышел из юрты. Маша по-прежнему лежала неподвижно, уткнувшись головой в подушку, демонстрируя полнейшее безразличие к происходящему.

– За кого бы вы меня ни принимали, ma ch?re, – Лобанов преувеличенно громко вздохнул и скрипнул стулом, очевидно присаживаясь рядом с ней, – но в одном вы не правы. Я все-таки пожалел вас и не посадил в клетку, как вашего супруга. Признайтесь, в юрте несоизмеримо теплее, чем снаружи, особенно когда ветер свищет да дождь поливает...

Маша резко повернулась на бок, чуть не вывихнув себе предплечье, но только поморщилась от боли в спине. Полученное известие настолько поразило ее, что она забыла и про боль, и про то, что лежит перед графом почти обнаженная, в неприлично задравшейся на ногах, изорванной нагайкой рубахе.

– Митя – здесь? – прошептала она изумленно. – И вы до сих пор не соизволили сообщить мне об этом?

– А что это меняет? – развел руками Лобанов. – Свидание вам не будет дозволено ни при каких обстоятельствах. Видите ли, я весьма обеспокоен душевным состоянием вашего супруга, Мария Александровна, и намерен доставить его в Иркутск в добром здравии и в своем уме. Представляете, что с ним будет, если он узнает, что вы подверглись аресту и следуете вместе с ним в острог?

– Выходит, вы ему тоже не сказали, что я здесь? – спросила Маша почти спокойно, но не удержалась и с яростью выкрикнула: – Какой же вы все-таки мерзавец, граф! Самый отвратительный из всех мерзавцев, каких я когда-либо встречала!

– Не тратьте силы понапрасну, ma bonne! – Граф осторожно коснулся пальцами ее плеча. – Они еще пригодятся вам. А сейчас попрошу вас не фыркать, а выслушать меня самым внимательным образом.

Лобанов помолчал, очевидно, закуривал, потому что Маша уловила запах хорошего табака, а следом потянуло дымом, отчего она вновь закашлялась.

– Потерпите немного, – неожиданно мягко попросил ее граф и вдруг, склонившись над ней, что-то сделал с ее цепями.

Маша почувствовала, что руки ее свободны. Она потерла затекшие запястья, повернула голову и с недоумением посмотрела на графа:

– Что это значит?

Он пожал плечами:

– Только временное изменение в вашем положении. Просто так удобнее беседовать с вами. И мне бы хотелось видеть ваши глаза, а не спину, когда я сообщу вам новость, которая, возможно, прозвучит для вас неожиданно.

Маша не надеялась услышать из его уст нечто для себя приятное. Тем не менее, к величайшему ее удивлению, это в некоторой степени так и оказалось!

– Его Величество относится к вам с бесспорной симпатией, Мария Александровна. Перед моим отъездом в Сибирь мы некоторое время говорили о вас, и Государь изволил заметить, что вы единственная из женщин, кто понял его сердце. В Терзю я прибыл с целью передать вам устное послание императора. Его Величество велел сообщить о том, что окажет личное содействие вашему возвращению в Петербург, но только в случае, если вы надумаете развестись с вашим супругом в ближайшее время. И тогда в его же силах будет повлиять на изменение меры пресечения для Дмитрия Гагаринова. Каторга будет заменена поселением, а в случае добродетельного поведения вашему бывшему супругу позволят вернуться в Россию, но без права проживания в столицах. Хотя не исключено, что ему возвратят со временем и титул, и право наследования...

Граф замолчал, переводя дыхание после столь длинной тирады. Маша усмехнулась:

– Разрешите, ваше сиятельство, задать несколько вопросов. С чего бы это Государь вздумал интересоваться моей скромной персоной? И неужели это он приказал заковать меня в цепи и избивать плетью? Возможно, ради моего блага, чтобы не вздумала отказаться от столь лестного предложения? И позволительно ли будет торговаться с вашим сиятельством на предмет уменьшения сроков наказания для моего бывшего супруга, если я надумаю развестись с ним?

– Вы, ma ch?re, умная женщина! – Граф кисло улыбнулся. – И почти уловили суть моих предложений. Но торопливость вас погубит, поверьте моему опыту. Не гоните коней и, будьте добры, выслушайте меня до конца. Вы будете восстановлены во всех правах и впредь, несмотря на развод, станете именоваться княгиней Гагариновой, впрочем, до определенного момента, пока опять не выйдете замуж и не обретете титул своего нового супруга.

– Надеюсь, вам уже известно, кто станет этим счастливцем? – Маша произнесла эту фразу совершенно спокойно, но знал бы Лобанов, чего ей это стоило!

– Об этом чуть позже. – Граф отвел взгляд в сторону. – А теперь я желал бы выслушать ваш ответ.

– Я искренне благодарна Государю за беспокойство о моей судьбе, но как же быть с обвинениями, предъявленными мне и Мите? Неужели допустимо забыть обо всем и даже простить столь опасных преступников? Или это уже не так существенно, если Его Величество по неизвестной для меня причине решил вмешаться в нашу жизнь? Мне до сих пор непонятно, чем вызван столь неожиданный интерес императора. И прошу пояснить, на каком основании я должна отказаться от мужа? Неужели это единственный способ спасти его от каторги?

– Честно сказать, лично меня как раз менее всего беспокоит спасение вашего Мити от каторги. – Граф в упор посмотрел на нее и недовольно скривился. – Учтите, ваша чрезмерная дотошность и тем более упрямство могут помешать положительному решению этого вопроса. Не забывайте, против вас и особенно против вашего супруга выдвинуты серьезные обвинения. Я не хочу никого пугать, но Дмитрию за подобные подвиги грозит вечное заточение в Петропавловской крепости или Шлиссельбурге, если не казнь через повешение, но это уж как будет угодно Верховному Уголовному суду. Ведь он, насколько нам известно, готовил еще один побег. Нет, нет, не свой! – махнул он рукой, заметив, что Маша пытается ему возразить. – Этим занимались вы, ma bonne! А ваш драгоценный супруг втайне от вас подкупил двух казаков из конвойной команды, которые должны были содействовать побегу его приятеля, Иоанна Спешневича, опасного государственного преступника. К сожалению, попытка взять поляка под стражу привела чуть ли не к бунту каторжных, и солдаты вынуждены были стрелять...

– Господи! – Маша почувствовала, что ей не хватает дыхания. – Что с ними?

– Дмитрий ранен в плечо, но не серьезно, так, небольшая царапина, – поспешно заверил ее граф, заметив, что она побледнела от испуга, – а вот Спешневичу уже ничем не поможешь, – граф пожал плечами. – Отбила ляху охотку бегать солдатская пуля.

Девушка закрыла лицо ладонями, не в силах справиться с потрясением. Неужели нет больше в живых белокурого красавца Янека? И никогда теперь ему не спеть своих трогающих душу старинных польских песен!.. Замолк навеки верный и отважный Машин защитник, и некому будет отныне кричать ей сквозь щель в ограде: «Эй, прекрасная паненка, не по мне ли страдает ваше бедное сердечко?» – весело шутить над своими товарищами и делать берестяные свистульки для местных ребятишек...

Холодные пальцы коснулись ее шеи, и Маша отпрянула к войлочной стене подальше от человека, которого ненавидела сейчас более, чем кого-либо на свете.

– Не смейте прикасаться ко мне! – прошептала она с негодованием. – Вы – грязный и подлый убийца!

Лобанов руку убрал, но вдруг ухватил Машу за плечи и рывком притянул к себе. Его губы приблизились к ее лицу, и он, задыхаясь, прошептал:

– Учтите, за этого грязного и подлого убийцу вы со временем выйдете замуж, если не желаете, чтобы Государь отвернулся от вас, и ежели хотите лучшей доли для вашего ненаглядного Мити.

– Вы с ума сошли! – Маша с трудом справилась со смятением, и только слегка дрогнувший голос выдал, что она испытала несомненное потрясение от заявления графа. – Зачем я вам понадобилась? – спросила она едва слышно и опустила глаза.

Граф так же неожиданно отодвинулся от нее и окинул взглядом съежившуюся под одеялом женскую фигурку:

– Я и сам очень бы хотел это знать, дорогая Мария Александровна! Но после нашей первой и, надеюсь, не только мне достопамятной встречи меня словно зельем каким колдовским опоили. Днями и ночами только о вас и думал, не спал, службу забросил, пока Государь не вызвал меня и не заставил признаться, что уже не мыслю своей дальнейшей жизни без вас, дорогая. Возможно, в старые времена вас за подобный приворот, как ведьму, в колодце утопили или, того хуже, в костер бросили бы, но вы, похоже, и не к таким испытаниям готовы. Неужели вы по правде так любите Митю и действительно намерены пожертвовать ради него всем, что имеет свойство исчезать без возврата: молодостью, красотой, счастьем? Неужели вы никогда не задумывались о своей жизни здесь через год, пять, десять лет? Вы не представляете, насколько способен изменить мужчину тяжелейший труд в рудниках! Он превратится в злобное и усталое существо, которому будут безразличны и ваша любовь, и ваша забота... Жизнь станет для вас сплошным кошмаром, дорогая Мария Александровна, но тогда уже никто не поможет вам избавиться от него...

– Вы никогда не поймете меня, граф! – произнесла Маша устало. – Вы склонны видеть в моих поступках что угодно, но только не любовь. Возможно, потому, что вам никогда не удастся испытать подобного чувства!

– Откуда вам знать, что я могу испытать, а что нет? – Лобанов неожиданно для Маши сполз со стула, опустился на колени и уткнулся в ее ладони лицом. – Если сумеете, простите за то, что по моей вине вам пришлось сегодня страдать! Поймите, я был в отчаянии, когда понял по вашему лицу еще тогда, в Терзе, что вы ненавидите меня! Да, я был в полнейшем отчаянии, ведь я так стремился увидеть вас! Клянусь, никогда, даже в юности, мое сердце так не билось, как на пороге вашего дома! Казалось, оно вот-вот выскочит из груди и побежит вприпрыжку впереди меня. Я готов был припасть к вашим ногам и целовать их в обмен на ласковую улыбку и несколько приветливых слов. А вместо этого я увидел в ваших глазах лишь ненависть и презрение...

– Признайтесь, граф, у вас нет никаких доказательств, что я готовила Митин побег? – не совсем учтиво перебила словоизлияния графа Маша, поразившись внезапной догадке.

Лобанов исподлобья виновато посмотрел на нее и покачал отрицательно головой:

– Каюсь, мне это пришло в голову в тот самый момент, когда я увидел вас после слишком долгой для меня разлуки. Не может быть, подумал я, чтобы эта бесподобная красавица решилась прожить всю свою жизнь в дикой глухомани. Не в ее характере прозябать до скончания века в грязи, в нищете, в окружении жалких, никчемных людишек. Эта женщина крепостные стены была готова сокрушить, чтобы добиться своего, и вдруг столь необычное для нее смирение. Согласитесь, здесь есть повод для размышления, ma ch?re Мария Александровна?

– Что за дьявольские игры вы затеваете, ваше сиятельство? – прошептала Маша. – Неужели вы в состоянии испытывать ко мне добрые чувства, убивая и мучая при этом других людей? За что вы расправились с Янеком? – Она судорожно сглотнула застрявший в горле комок. Жажда становилась невыносимой, и каждый звук с трудом вырывался из пересохшего горла. – Я не верю ни единому вашему слову – они так же лживы, как и ваши подозрения насчет меня и Мити!

– Что касается вашего мужа, то здесь нет ни капли вымысла, и его ждет очень серьезное наказание и за подготовку нескольких побегов, и за бунт, что с его легкой руки учинили каторжные в остроге.

– Я так и не поняла из ваших слов, почему каторжные вздумали бунтовать? И насколько верно ваше утверждение, будто причиной беспорядков в остроге стал неудавшийся побег? Вы не сумеете убедить меня в Митиной вине, пока я сама не услышу от моего мужа о причинах этого бунта. Надеюсь, вы будете милосердны и позволите мне встретиться с ним?

– Ночью и в таком виде я вас никуда не выпущу! – Граф отвернулся и тихо сказал: – На самом деле он взбунтовался, когда узнал, что ему не позволят попрощаться с вами, и бросился на конвоиров. И первым его поддержал этот поляк, Спешневич... Они обезоружили конвой. Пришлось вызывать подкрепление... Солдаты открыли стрельбу... И если бы Спешневич не заслонил собой Дмитрия, то хоронить пришлось бы не его, а вашего супруга...

– Господи, Янек! – Маша уже не могла сдерживаться. Она уткнулась лицом в подушку и зарыдала в голос, оплакивая не только смерть Митиного и своего друга, но и все надежды на свободу и обретение долгожданного счастья.

Граф некоторое время сидел молча, потом осторожно коснулся ее плеча:

– Успокойтесь, дорогая! Скоро утро, и вам следует немного отдохнуть. А пока выпейте чаю. Правда, он остыл уже, но жажду утоляет прекрасно!

Маша рывком поднялась и села на постели, поморщившись от боли в спине. Раны немного подсохли, но каждое резкое движение причиняло ощутимые страдания.

Граф протянул ей большую деревянную пиалу с чаем. Маша нервно сглотнула и провела сухим языком по потрескавшимся губам, предвкушая, как холодная влага остудит ее опаленное нестерпимым жаром горло. Но вдруг голос Цэдена вторгся в ее сознание, и она словно наяву услышала слова, произнесенные им торопливым шепотом: «А чай постарайтесь незаметно вылить...» И недолго думая, она ударила графа по руке, отчего пиала отлетела в сторону, а вожделенная влага мгновенно раскатилась каплями по толстому войлоку, закрывающему пол юрты.

– О черт! – выругался граф. – С вами не соскучишься! Ну, чем я вам опять не угодил?

– Простите, – Маша виновато посмотрела на него, – вероятно, я еще не до конца пришла в себя и не совсем правильно поняла вас. Насколько я помню, вы запретили кормить меня сегодня и давать воду, так откуда вдруг такая щедрость? Не хотите ли вы опять усыпить меня?

– Ну хорошо, – проворчал граф и подал ей тяжелую глиняную кружку. – Пейте тогда кумыс, хотя я не уверен, что он придется вам по вкусу.

Но Маша уже не слушала его, жадно прильнув к кружке, она пила и пила прохладную, слегка кисловатую жидкость, отдающую в нос. Не отрываясь, она залпом выпила содержимое кружки и почувствовала, как каждая частичка ее тела словно расправляется и наливается живительной силой. Голова окончательно прояснилась, и даже окружавшие ее предметы перестали двоиться в глазах.

Взглянув на графа, Маша поняла, что события последних дней, бесспорно, наложили тяжелый отпечаток и на государева любимца. Глаза его ввалились, под ними залегли мрачные тени, и даже в уголках рта, постоянно искривленного в слегка презрительной усмешке, появились усталые складки.

– Маша, – он принял пустую кружку из ее рук и поставил на небольшой походный столик рядом с ее кроватью, – давайте еще раз спокойно все обсудим. – Лобанов осторожно взял ее ладони в свои и поднес к губам, прошептав: – Позвольте сказать вам о моей любви, против которой, несмотря на все мои попытки забыть вас, я оказался бессилен. – Он слегка склонил голову перед ней и произнес уже несколько громче: – И если вы примете мою любовь, то, клянусь своей честью и состоянием, никогда не пожалеете об этом. Я не позволю ветерку дунуть на вас, не допущу пылинке сесть на ваши плечики. Обещаю, что вы будете с радостью приняты при дворе, а император выразил желание стать крестным отцом нашего первенца.

– Побойтесь бога, ваше сиятельство! Я все больше убеждаюсь, что вы постепенно сходите с ума. Скажите, как иначе понимать те бредни, что вы позволяете себе изрекать? – От возмущения Маша не слишком заботилась о выборе слов. – Вы несете полнейшую чушь, граф, и даже не отдаете себе отчета в этом! О каком первенце может идти речь, если я замужем и хочу ребенка только от своего мужа? Конечно, я чрезвычайно благодарна Государю за изъявленное им желание, но я не думаю, что он захочет стать крестным отцом ребенка, чьи родители – ссыльнокаторжные.

– Так вы ждете ребенка? – Граф вскочил со своего места и посмотрел на нее сверху вниз, и, бесспорно, в его глазах было неподдельное отчаяние.

Маша пожала плечами:

– К сожалению, пока нет! Но я не теряю надежды, что это произойдет в самое ближайшее время!

– Ну, так я вас смею уверить, что этого не произойдет никогда! – воскликнул Лобанов с откровенным торжеством в голосе. – Даже в случае вашего отказа выйти за меня вы никогда, слышите, никогда не увидите вашего Митю! У меня в кармане распоряжение обер-прокурора доставить опасного государственного преступника Дмитрия Гагаринова в Петропавловскую крепость для проведения тщательного дознания по известным вам обстоятельствам – подготовки и успешного осуществления нескольких побегов каторжных из острога.

– Будьте вы прокляты, граф! – произнесла Маша устало и, стараясь не потревожить раненую спину, прилегла щекой на подушку. – Оставьте наконец меня в покое! Я устала и больше не хочу слушать, как вы наводите тень на плетень, стараясь убедить меня предать собственного мужа. – Она попыталась натянуть на себя одеяло, но от сильнейшего рывка оно полетело на пол.

И в следующее мгновение граф сдернул ее за руку на пол и зажал ей рот ладонью.

– Ах ты, дрянь! – прорычал он, срывая с нее рубашку. – Не хочешь меня по-доброму, значит, терпи по-плохому!

Она изо всех сил пыталась вырваться, но граф перенес руку ей за голову и, захватив волосы в кулак, несколько раз ударил ее головой об пол. Мягкая кошма смягчала удары, но от резких движений открылись раны на спине. Маша вскрикнула от боли. И в это время безжалостные, будто железные пальцы проникли в нее. Она попыталась плотнее сдвинуть бедра, но все было напрасно...

Маша сжалась от стыда и отвращения, а граф окончательно перестал с ней церемониться. Прильнув к ее губам жадным ртом, он терзал, кусал и пытался раздвинуть их языком, а его пальцы мучили ее изнутри. И как Маша ни силилась сбросить его с себя, на этот раз она оказалась намного слабее обезумевшего от страсти насильника.

Она попробовала поймать графа за волосы, оттянуть его от себя, чтобы хоть на мгновение избавиться от захвата измучивших ее губ. Лобанов приподнял голову, посмотрел на нее точно остекленевшими глазами и молча отвесил ей сильную пощечину. Маша почувствовала, что еще секунда – и она потеряет сознание от стыда и от боли, раздиравшей ей спину. К тому же ее опять затошнило, и она застонала от бессилия и понимания того, что сейчас произойдет с ней.

Пальцы графа тем временем покинули ее. Пробормотав Машино имя, он прижался губами к ее нежной шее и принялся ласково поглаживать обнаженную грудь своей жертвы. Потом коснулся языком маленького соска и приподнялся на руках, приготовившись к последней атаке на тело лежавшей под ним без движения женщины.

– Сейчас ты поймешь, что твой Митя не идет ни в какое сравнение со мной! И скоро сама уже будешь умолять меня о любви, а я еще подумаю, достойна ли ты ее, – с торжеством в голосе, слегка задыхаясь от возбуждения, произнес Лобанов, и в этот момент Маша краем глаза заметила пустую кружку из-под кумыса, лежащую буквально в вершке от ее правой руки. Вероятно, во время борьбы она упала со столика, но не разбилась благодаря кошме. Доли секунды хватило Маше, чтобы опередить графа, схватить кружку и из последних сил опустить ее на темя мерзавца.

Лобанов обмяк и навалился на нее враз потяжелевшим телом, но сознания, видно, не потерял и, когда Маша попыталась вывернуться из-под него, ухватил ее одной рукой за запястье, а другой – за горло. Маша закричала отчаянно, забилась в его руках и ударила ногой в столик, на котором стоял масляный фонарь. Столик повалился на пол, а горящее масло из разбившегося светильника выплеснулось на спину графу. Он дико вскрикнул, вскочил на ноги, пытаясь сбить пламя, вмиг охватившее его крупное тело. С ужасом Маша заметила, как огонь набросился на ее изорванную в клочья, валявшуюся на кошме рубашку, и, недолго думая, подхватила разбросанные тут же панталоны и сюртук графа и выскочила из юрты.

Лобанов выбежал следом и принялся кататься по траве, пытаясь сбить пламя. От костров, взволнованно крича, бежали солдаты и казаки. Окружили графа плотным кольцом, накрыли его мокрой кошмой, а потом принялись рушить топорами полыхавшую, как огромный костер, юрту.

Маша бросилась к темнеющему невдалеке лесу, моля бога, чтобы о ней позабыли на некоторое время. Забежав в кусты, она натянула на себя графскую одежду, которая была велика и с трудом держалась на ней. Но это не имело большого значения, гораздо хуже то, что она была босиком, и ноги сразу же заломило от холода. К тому же на траве выступила утренняя роса, и волочившиеся по земле края графских панталон тут же намокли, их пришлось закатать выше колен.

В лагере тем временем царили переполох и всеобщая сумятица: кажется, от первой занялась огнем и соседняя юрта. Тени людей и взбудораженных огнем и криками лошадей метались и кружились в какой-то воистину дьявольской пляске. Выкрикивали нечленораздельные команды офицеры. От догорающей юрты неслась порождаемая казачьими и солдатскими глотками отменная трехэтажная ругань, и Маша нырнула в спасительную темноту елового леса. Вот-вот в лагере спохватятся, обнаружат ее исчезновение и бросятся в погоню...

Она не слишком верила в то, что ей позволят уйти слишком далеко, да и разве можно скрыться от погони, передвигаясь босиком по таежной чаще? В первые же минуты она в кровь исколола подошвы и сбила пальцы ног, но продолжала бежать по лесу, закусив губу, плача от боли и страха и поддерживая на ходу то и дело спадающие графские панталоны.

Намокшие от росы волосы облепили лицо, встречавшиеся на пути ветки грозились выколоть глаза, но она упорно бежала и бежала в глубь еловой чащи, стремясь уйти как можно дальше от лагеря.

В какой-то момент она поняла, что, следуя по едва заметной тропинке, помогает преследователям скорее обнаружить ее. И с той поры стала выбирать наиболее труднопроходимые для верховых участки леса: долго шла по бурному ручью, отчего согревшиеся было ноги опять заледенели, перепрыгивая с одной валежины на другую, преодолела чудовищную мешанину из веток, корней и искореженных стволов – следы давней бури, пролетевшей над тайгой, – потом вскарабкалась на каменистую горку, цепляясь за упругие ветви можжевельника, опутавшего полуразрушенные скальные глыбы, обросшие к тому же толстым слоем мха и разноцветными лишайниками. Здесь она позволила себе немного отдышаться и оглядеться вокруг.

Со всех сторон ее окружала бесконечная темная тайга, еще сонная. Но на востоке уже прорезалась робкая полоска зари, а над таежными просторами разлеглось серое марево предрассветных сумерек. Клубы белесого тумана поднимались из распадков. Его седые и неопрятные космы уже доползли до границы альпийских лугов и постепенно заволакивали долину реки, блестевшую далеко внизу у основания сопки, на вершине которой неожиданно для себя оказалась Маша.

Она вновь с опаской прислушалась к едва различимым звукам, доносившимся из лагеря, но наползавший туман постепенно закутывал мир в свой толстый войлок, заглушив и рокот реки, сердито грызущей валуны на перекатах, и крики людей. И даже шум постепенно просыпающейся тайги перестал звучать тревожно, а стал мягче, спокойнее...

Маша устроилась под прикрытием корней огромного выворотня и уже без прежней паники попыталась осмыслить свое нынешнее положение. А оно, как ни крути, было безвыходным.

В лагере остался Митя. И не в ее силах теперь спасти его! Да и самой Маше, даже в том случае, если казаки не поймают ее, вряд ли удастся долго протянуть: без пищи, без оружия, в неподходящей одежде, да еще и босиком, она проживет в тайге от силы неделю, если еще раньше не станет жертвой голодного лесного зверя...

Или стоит все-таки вернуться в лагерь? Там у нее будет гораздо больше шансов помочь Мите. Но тут в ее памяти возникло искаженное страшной болью лицо графа, и она вздрогнула от ужаса: неужели он погиб? Что-то наподобие жалости проникло в ее сердце, но тут она снова ощутила его похотливые прикосновения, пальцы, раздиравшие ее тело, и содрогнулась теперь уже от омерзения: даже и речи не может быть о возвращении в лагерь! И если даже граф выжил, ее обвинят в покушении на убийство и посадят в клетку, как и Митю. И тогда она уже ничем не сумеет помочь своему любимому.

Маша опустила голову на колени, и усталость навалилась на нее непосильной тяжестью, смежила веки, притупила бдительность. Только на мгновение она позволила себе расслабиться, забыть об опасности, и это стоило ей свободы.

За спиной беглянки едва слышно хрустнула ветка. Чьи-то сильные руки подхватили ее под мышки и поволокли вниз по склону. Она вскрикнула, и в то же мгновение шершавая, без сомнения мужская, ладонь, отдающая конским потом и крепким табачным запахом, зажала ей рот. Девушка задохнулась и уже в который раз за эти дни потеряла сознание.

32

Что-то холодное и влажное обняло ее лоб, тяжелые капли скользнули по лицу, и Маша попыталась поймать их губами. В следующее мгновение мягкие и ласковые руки осторожно приподняли ее голову, и женский голос прошептал: «Пей, милая, пей!»

Маша открыла глаза. Над ней склонилась не кто иная, как Прасковья Тихоновна, и улыбалась во весь рот. Маша потрясла головой, предполагая, что казачка ей снится. Слишком уж нелепо было поверить, что она вдруг оказалась здесь, в сотне верст от Терзи, поила ее водой да еще и успевала при этом что-то приговаривать.

Но весело блестевшие хитрые глаза, полное рябое лицо, расплывшееся в довольной улыбке, не исчезли. Прасковья Тихоновна наклонилась еще ниже, отняла от Машиных губ жестяную кружку и с облегчением вздохнула:

– Ну, кажись, взаправду жива твоя хозяйка, Антоша!

Из-за ее спины вынырнул Антон, небритый, в грязной рубахе. Он тоже радостно улыбался:

– Слава богу, Мария Александровна, а то мы уже и не чаяли вас увидеть! – Он быстро перекрестился и, склонившись к ней, прошептал: – Право слово, если бы не Цэденка, сроду бы вас не нашли!

– Цэден здесь?!

Маша приподнялась с обрывка кошмы, на которой лежала, и с ненавистью посмотрела на бурята. В не менее грязном, чем Антонова рубаха, мундире, он сидел на корточках возле небольшого костра и блаженно щурился под лучами утреннего солнца. Но даже не это поразило Машу. Чуть в стороне за его спиной стояла Васена в мужской одежде. Одной рукой она удерживала в поводу гнедую лошадь, другой – рыжую, без всякого сомнения принадлежащую казачке. Девушка с явной насмешкой оглядела Машу и отвернулась.

Маша с недоумением посмотрела на Антона, потом на Прасковью Тихоновну и тихо, постепенно привыкая к звукам собственного голоса, спросила:

– Как вы здесь оказались? И почему этот подлый шпион и предатель вместе с вами? – Она кивнула головой в сторону бурята.

Прасковья Тихоновна осуждающе посмотрела на нее, поджала губы, но ответить не успела. Антон ее опередил:

– Если бы не Цэден, казаки непременно вас споймали бы. Это он вас первым в тайге углядел и сюда привез. Мы ведь уже третий день в седле. Тогда, в Терзе, на час всего с графом разминулись. Только к воротам подъехали, смотрим, Лукерья будто пьяная вокруг избы бродит, мы уж ее и так и этак расспрашивали, ничего не помнит, ну точно память отшибло. Но, слава богу, Васена помогла. Случайно, говорит, видела, как комендант с приезжим офицером вас увозили. А Лукерью-то Степка чубатый, знакомец наш давний, по голове оглоушил, когда она вас защищать бросилась, и Хватайке спину отшиб, собачий сын! – Антон нахмурился. – Мы-то их через два часа нагнали. Но столько охраны нам было не одолеть. А ночью нас нашел Цэден. Оказывается, он давно уже ехал по нашим следам, и если бы не встал на нашу сторону, то и нас бы уже солдаты повязали да в клетки посадили. Как Дмитрия Владимировича. Цэден говорит, его так по личному приказу Мордвинова везут. Граф вроде только к телеге хотел его приковать, а комендант, вишь, распорядился, словно зверя лютого... И поляка убили, знаете, Мария Александровна?

– Знаю, – Маша перекрестилась, – царствие ему небесное! Но отольются этим палачам все наши слезы, непременно отольются! – Она задумчиво посмотрела на слугу. – Выходит, и Мордвинов здесь, в компании с Лобановым? – Это известие потрясло ее ничуть не меньше, чем сообщение графа о том, что Митю тоже везут в Иркутск. Оказывается, старый генерал, которого она менее всего считала своим тюремщиком, был в сговоре с государевым посланцем. И не зря так ловко все было обставлено. И никакого похищения без ведома коменданта, на что она тайно надеялась, на самом деле не было. Прав был все-таки Митя, когда предупреждал ее о непревзойденной хитрости Мордвинова.

– Мордвинов сам-то в Читу ускакал и еще не знает, что вы в лагере учинили! – проворчала Прасковья Тихоновна и, поддерживая бережно Машу за плечи, помогла ей сесть на кошме. Осторожно приподняла со спины край сюртука и огорченно покачала головой. – Это что ж они с тобой утворили, девонька? Виданное ли дело, ни за что ни про что так спину исстегать! – Она оглянулась на Васену. – А ну-ка, достань пока мазь из мешка! – И пояснила уже Маше, когда девушка исполнила ее просьбу: – Потерпеть придется немного, Машенька, пока раны буду от грязи промывать и повязку накладывать. Иначе на лошади не удержишься, а дорога нам дальняя предстоит.

– Без Мити я никуда не поеду. – Маша окинула всех сердитым взглядом. – Я не смею вас принуждать, можете возвращаться, а мне дороги нет ни вперед, ни назад. Дайте мне лошадь и ружье, я постараюсь освободить Митю.

– Ох, горе мое горькое! – Прасковья Тихоновна уперла руки в массивные бока и насмешливо оглядела Машу со всех сторон. – Там ведь охраны не меньше двух дюжин вокруг твово Мити, особливо после твоего побега. Вон Цэден говорит, граф вне себя от злости...

– Так он жив?

– А что с ним сделается? – проворчал Антон. – Рожу вроде сильно подпалил, да волдыри на заднице повыскакивали, сидеть теперь долго не сможет!

Маша вздохнула с облегчением. Что ни говори, но брать новый грех на душу ей совсем не хотелось.

Она оглядела свое бравое воинство. Двое мужчин и три женщины. С такими силами на штурм не пойдешь. Надо придумать что-нибудь умнее. Маша нахмурилась, после всех пережитых потрясений ни одной путной мысли, как назло, в голову не приходило.

Цэден тем временем поднялся на ноги и подошел к Маше:

– Мне пора возвращаться, Мария Александровна! Того гляди хватятся, начнут не только вас искать, но и меня.

– Зачем вы спасли меня, ротмистр? – спросила Маша. – Вы ведь присягу Государю давали. Или это какой-то очередной трюк графа Лобанова?

– Вы вправе не доверять мне, Мария Александровна. – Бурят потер лоб и сморщился. – Да, я – жалкий шпион, как вы успели заметить, и уже более десяти лет верой и правдой служу Государю. Но есть такие законы и обычаи моего народа, которые я впитал с молоком матери и через которые не в силах переступить. – Цэден склонился над Машей и вдруг вынул из-за пазухи перья орла – подарок тайши – и протянул девушке. – Не мог я их в избе оставить, захватил с собой. Мой народ верит, что белоголовый беркут, а это его перья, понимает человеческую речь и может отомстить, если с ним непочтительно обращаются. Возьмите их, Мария Александровна, и добрые духи моего народа будут всегда вас охранять. Перья нашей священной птицы могут остановить даже гром и молнии, когда Небо или Солнце сердятся, не говоря уже о других несчастьях. Я ведь, Мария Александровна, тоже из рода орла, той самой «солнечной» птицы, что одарила людей огнем, отняв его у Солнца. Тайши Толгой – мой брат по матери, но меня с детских лет отдали на воспитание в русский монастырь, поэтому мы давно уже не виделись. Теперь он – глава нашего рода, правит отцовским улусом, и я подчиняюсь его приказу.

– Эти перья и есть его приказ, ротмистр?

Цэден лишь молча улыбнулся и поклонился ей. Антон подвел к нему коня, и бурят вскочил в седло.

– Так вы все-таки возвращаетесь? – Маша с помощью Прасковьи Тихоновны поднялась на ноги, подошла к Цэдену и посмотрела на него снизу вверх. – А если Лобанов узнает, что вы спасли меня?

– Вряд ли, – усмехнулся «амур», – Мордвинов мне доверяет, как самому себе. – Он перестал улыбаться и, нахмурившись, сказал: – На моей совести, Мария Александровна, много грехов, и, возможно, спасение вас и вашего супруга зачтется мне господом богом и позволит искупить хотя бы часть моей вины.

– Так вы возвращаетесь, чтобы спасти Митю? – Маша прижала руки к груди, чтобы унять сердцебиение. – Но это невозможно! Там такая охрана!

Цэден хитро прищурился:

– Не извольте беспокоиться, княгиня! Ротмистр Гурджиев слов на ветер не бросает! Вам останется лишь поджидать нас в версте от лагеря. Антон знает это место. – Он наклонился к ней и прошептал: – Ради бога, только не спешите! Своей поспешностью вы чуть не погубили и себя, и вашего мужа! Ведь я мог освободить вас обоих сегодняшней ночью, если бы вы согласились выслушать меня, вместо того чтобы драться.

Маша отчаянно покраснела. А ротмистр усмехнулся, лихо откозырял ей, но она ухватила его за стремя и подала орлиные перья:

– Возьмите, Цэден, пусть ваши духи на этот раз охраняют вас и моего Митю. – Она отступила на шаг от лошади и поклонилась буряту в пояс. – Великое вам спасибо за все! И храни вас господь каждый час и всякую минуту!

Бурят прижал руку к сердцу, слегка склонил голову в ответ на ее слова, потом вновь поднес руку к козырьку, оглушительно свистнул и пришпорил коня, пустив его с места в карьер.

Прасковья Тихоновна перекрестилась:

– Боже, щедрый и милосердный, помоги ему, не оставь его в делах и помыслах благочестивых!

Маша продолжала молча стоять посреди поляны, все еще не в силах отвести взгляд от таежной чащи, в которой скрылся Цэден.

– Пойдем, Машенька, пойдем, дорогая! – Прасковья Тихоновна обняла ее за плечи. – Тут у нас балаган поблизости. Сейчас я тебе спинку и ноги подлечу, в чистое переоденешься...

– А вы почему нам помогаете, Прасковья Тихоновна? В поселке вас наверняка уже хватились. Искать будут...

– А мы с Васеной уже обо всем договорились. Скажем, что у дальних озер рыбачили, когда все случилось. А куда вы с Антоном делись, ведать не ведаем! – Казачка тяжело вздохнула. – А что помогаю, так от дурости, наверное. Нет чтобы на печи сидеть, пятки да бока греть, вздумалось, видишь ли, опять в сражение встревать. Но что тут поделаешь, кто вам еще поможет? – Она широким крестом перекрестила Машу, склонилась к ее уху и прошептала: – Я ведь, девонька, с самого начала твои планы разгадала, и если б захотела, давно бы Мордвинову донесла. Он ведь меня беспрестанно о вас пытал, а я, бывалочи, дура дурой прикинусь и знай себе твержу: «Не знаю, батюшка, не ведаю! Ничего подозрительного не замечаю!» – Прасковья Тихоновна улыбнулась и опять перекрестилась. – Ох, грехи мои тяжкие! Не пустят меня в рай, точно уже не пустят!

Маша обняла ее, поцеловала в щеку и неожиданно для себя расплакалась:

– Вы верите, что Цэден поможет нам освободить Митю?

– Верю не верю, что толку языком болтать. Сам вызвался, никто его за хвост не тянул! – Казачка задумчиво посмотрела на Машу. – Теперь только ждать остается до завтрашнего утра. Граф велел с места не трогаться, пока вас не поймают. Так что весь день, не иначе, по лесу рыскать будут, а нам начеку придется быть. Хотя Васена свое дело понимает, в такие дебри заставила забраться, что не знаю, как сами выходить отсюда будем! – Она тяжело вздохнула. – Лишь бы Цэденка казаков с собой не привел, шпион ведь он и есть шпион, и ничего тут не поделаешь. – Она привлекла к себе девушку и ласково посмотрела ей в глаза. – Молись, чтобы господь помог нам! Весь день с колен не вставай. Авось повернется он к вам с Митей лицом, позволит встретиться, а все остальное и так сладится.

* * *

Ночью Маша спала не более двух часов и, только-только забрезжил рассвет, была уже на ногах. Следом поднялся Антон, разжег костер, возле которого тут же засуетилась Прасковья Тихоновна, готовя немудреный завтрак, состоящий из чая с медом и лепешек с холодным мясом.

Пока Антон и Васена седлали лошадей, Маша переоделась в такие же, как у Васены (и до этого принадлежащие ей), мужской костюм и мягкие оленьи сапоги без каблуков с подошвой из конской кожи. Мазь Прасковьи Тихоновны хорошо помогла ей. Раны на спине под повязкой уже не болели при ходьбе, а лишь слегка саднили. Ногам тоже стало легче. В мягких пуховых носках и почти невесомых сапогах Маша совсем не чувствовала боли и даже несколько раз пробежалась взад-вперед по поляне, чтобы проверить, как хорошо теперь слушаются ее ноги и все тело.

Перед сном Прасковья Тихоновна напоила Машу отваром из трав, капнув в него несколько капель настойки из какого-то корня, обладающего, по словам казачки, поистине чудодейственной силой и ценимого китайцами на вес золота. И теперь она ощущала себя вновь народившейся на свет, возможно, еще и потому, что надеялась на скорую встречу с Митей.

До лагеря было более пяти верст, и, чтобы успеть к назначенному часу, выехали сразу же после завтрака. Никаких дорог в такой чащобе и в помине не было, даже звериных троп. Видно, и таежный зверь не слишком жаловал эти места – угрюмые, неприветливые, по-кладбищенски тихие...

Иногда Антон, но чаще все-таки Васена спешивались и шли первыми, стараясь найти более-менее удобный путь среди нагромождения камней и валежника. Хмурые ели и пихты заслоняли небо. Под сводами все еще спящего леса было сумеречно и холодно, пахло сырым мхом, плесенью, гнилым деревом...

Передвигались молча. Маша в какой-то момент решилась спросить о чем-то Прасковью Тихоновну, но Васена так зыркнула на нее глазами, что она тут же прикусила язык и не пыталась больше начать разговор. Антон и охотница ехали рядом, иногда, остановившись, съезжались вплотную, нога к ноге, и, попеременно прижимаясь губами к уху друг друга, о чем-то переговаривались. После этого Васена уезжала вперед, а Антон поворачивался к женщинам и делал рукой знак остановиться и подождать ее возвращения.

Маша понимала, что Васена ищет лучшую дорогу или проверяет, нет ли какой опасности поблизости. Перед отъездом она велела всем положить ружья перед собой на седло и приготовиться к любым неожиданностям. Из этого Маша поняла, что она тоже не доверяет Цэдену и боится засады, которую очень легко устроить в этаких дебрях.

Накануне вечером Антон настоял, чтобы Маша и Прасковья Тихоновна спали в балагане, а он и Васена устроились голова к голове у костра, и долго женщины слышали их шепоток. И Маше показалось, что Васена чем-то расстроена.

Она попыталась выведать у Прасковьи Тихоновны причины плохого настроения охотницы, та долго отнекивалась, мол, ничего не знает, потом, поворочавшись с боку на бок, проворчала:

– Знамо дело, с чего ей веселиться! Антон намедни объявил ей, что уйдет с вами на Амур, если получится, конечно, вас освободить. Васька – девка гордая, а тут словно с ума сошла, меня даже не постыдилась, расплакалась, просила его остаться. Только что в ногах не валялась, молила Антошу, а он тоже с лица спал, побелел весь, но сказал, как отрезал: «Я слово старому князю дал, что ни по какому случаю Марию Александровну не оставлю! И если не смогу их с Дмитрием Владимировичем освободить, сам коменданту сдамся и пойду за ними вслед в острог!» – Прасковья Тихоновна тяжело вздохнула, почесала голову. – Вот и злится Васька, волком на всех глядит, а на тебя, Машенька, в особенности. Думаю, у них с Антоном дела далеко зашли. Тяжело ей будет одной. Ни девка, ни баба, ни мужняя жена. Хорошо, если еще не понесла от него, а то совсем худо придется. Конечно, я ее не оставлю, но без родных в нашей глухомани, да еще с дитем на руках, небо-то с овчинку покажется. – Казачка перевернулась на спину, зевнула во весь рот и перекрестилась. – О-хо-хо! Грехи наши тяжкие. Знать бы, где споткнешься, соломки бы заранее подостлал!..

– А почему бы ей не уйти с нами? Ведь Васену ничто в Терзе не держит? – поинтересовалась Маша.

– Вот возьми и предложи ей. Она тайгу как свои пять пальцев знает. Никаких проводников не надо будет. Выведет к Амуру лучше мужика какого. Да и не зря она меня вчера пытала, как к Чертову ущелью выйти. Туда тайная тропа раньше была. В прежние времена хунхузы по ней в Китай уходили, потому и прозвали ее «Слезы хунхуза». Шибко трудная да опасная, наплачешься, пока пройдешь.

– А для чего ей нужно Чертово ущелье?

– А через него самый короткий путь к Амуру. За неделю можно добраться, а вкруговую все две уйдет, а то и больше.

– А вы ходили через это ущелье?

– Что тут скрывать, ходила, – вздохнула Прасковья Тихоновна, – еще при Захаре, но это лет пятнадцать назад было, а то и двадцать. Подзабыла уже кой-чего... Надо будет в сундуке посмотреть. Помнится, у Захара Данилыча старинная китайская карта была. Маньчжур один подарил. Так там и тропа эта вроде была отмечена, и путь из ущелья. Но через горы так и так придется идти. Непростое это дело, Машенька. Аргунь там в узкой трубе бежит. Мой Захар говорил, бывало, кто те пороги пройдет, две жизни проживет. Я сама видела бревна, что ниже порогов на отмелях валяются. Топором так их не ошкуришь, как вода и камни... Кору, что чулок с ноги, снимают. Ни сучка, ни веточки не остается...

– Вот поэтому нам и понадобится Васена, чтобы помочь благополучно выйти к Амуру, и как можно скорее, – задумчиво произнесла Маша. – Но как ее уговорить, Прасковья Тихоновна?

– Этого уж я не знаю. Девка-то хозяйством обросла. Дом – справный, скота – полный хлев. Всю жизнь она в нищете жила, только-только на ноги встала, и вдруг все бросить? А если что у вас не получится? Куда ей после деваться?

Маша сжала руки в кулаки и с расстановкой прошептала:

– У нас все получится, Прасковья Тихоновна! У нас обязательно все получится!

– Ну, смотри! – так же шепотом ответила казачка. – Попробуй, поговори с ней или Антону доверь. Он-то уж точно подход найдет, особливо ночью. – Она хихикнула и приподняла голову. – Вон, смотри! Кажись, ушли договариваться!

Маша посмотрела в сторону костра и усмехнулась вслед за казачкой. Антон и Васена исчезли.

Она осторожно прилегла на войлок, устилающий дно балагана, и вздохнула. Более всего на свете ей захотелось прижаться сейчас к Митиной груди, ощутить его дыхание на своих губах... Как покойно и мирно стало бы на душе, а уж счастлива она была бы и вовсе безмерно!

Сердце ее болезненно сжалось. Каково ему сейчас в открытой всем ветрам и дождям клетке. Вряд ли Мордвинов расщедрился и позволил Мите пользоваться одеялом. Голый деревянный пол, низкий потолок...

Маша представила, какие мучения испытывает сейчас ее любимый, и стиснула зубы, только бы не заплакать, не закричать в голос от отчаяния. Уже четвертые сутки проводит он в цепях, в тесном ящике, где нельзя не то что выпрямиться во весь рост, но даже вытянуть ноги...

Она принялась читать про себя молитву Пресвятой Богородице, чей образок должен висеть на Митиной груди, конечно, если комендант не распорядился отобрать его. С него станется! Старая хитрая обезьяна! Маша с трудом сдержалась, не произнесла эти слова вслух, боясь разбудить Прасковью Тихоновну. И чтобы отвлечься от мыслей о вероломстве Мордвинова, принялась размышлять о поступке бурята. Лишь бы Цэден не обманул, лишь бы ему удалось спасти Митю. После недавнего разговора с бурятом она почему-то поверила в успех и теперь молила бога, чтобы ему хватило ума, хитрости и изворотливости освободить Митю. Ротмистр, вероятно, намеренно не захотел поделиться с ними своими планами. И Маша могла только догадываться, что это, должно быть, очень необычный способ, если он предложил им встретиться недалеко от лагеря. Выходит, не боится погони? А почему? Исчезновение опасного преступника, которого стерегут не менее пяти конвойных, пускай даже Цэдену и удастся каким-то таинственным образом их обезвредить, почти сразу же обнаружится. И с десяток казаков тут же устремятся в погоню. А бурят ее, по всему видно, не боится. Как Маша ни ломала голову над этой загадкой, решить ее так и не смогла...

Тайга глухо шумела за берестяными стенами. Маша долго вслушивалась в осторожные шелесты и шорохи. Мелкая лесная живность вышла на охоту. Иногда вслед за осторожным шуршанием следовала небольшая возня и жалобный писк жертвы. Все было как прежде: кто-то успешно охотился, кто-то расставался с жизнью...

Маша вздохнула, положила ладони под щеку, слегка поворочалась, устраиваясь удобнее, и неожиданно быстро заснула. И ни она, ни похрапывающая рядом казачка так и не узнали, как долго плакала всю эту ночь на груди у своего любимого Васена...

...Рука Прасковьи Тихоновны легла на холку Машиного коня. Девушка вскинула голову. Антон, склонившись к Васене, что-то быстро сказал ей. Охотница кивнула согласно головой, спрыгнула с лошади и, прихватив ружье, ящерицей скользнула между огромных камней и в мгновение исчезла из виду.

Антон повернулся к женщинам:

– Цэден в этом месте велел ждать, но чем черт не шутит! На всякий случай давайте схоронимся в стороне. Не дай бог, казаки нагрянут. Васена упредит, ежели что, но лучше все-таки не рисковать.

Они переправились через неширокую, но бурную речушку, перевалили через небольшую сопку и спрятали лошадей в узком ущелье, заросшем густым ольховником. Потом вернулись назад и затаились в камнях в нескольких десятках саженей от назначенного места.

Васена до сих пор не появилась, и Антон пояснил им, что она попытается пробраться к лагерю и заранее убедиться в том, что Цэден не задумал ничего плохого.

Время текло, словно смола по стволу дерева, медленно и почти незаметно. Вдруг громко и пронзительно три раза подряд прокричала в отдалении кедровка. Антон встрепенулся, прислушался и радостно сказал:

– Ну, все в порядке, Мария Александровна, Дмитрия Владимировича освободили. Сейчас все трое здесь будут.

– Господи, откуда ты знаешь? – Маша побелела от волнения и прижала руки к сердцу, боясь, что оно выпрыгнет из груди.

– Кедровка в клюве принесла, – улыбнулся слуга.

– Васена? – понимающе посмотрела на него казачка. – Я еще удивилась, что это кедровка так странно голосит, с перерывами, будто кукушка кукует.

– Васена, – кивнул, подтверждая ее догадку, Антон, – видно, она их у лагеря встретила.

Через четверть часа на небольшую каменистую площадку, свободную от камней, въехали три всадника. За одной из лошадей бежал совсем еще маленький жеребенок.

– Митя, – вскрикнула Маша и, не разбирая дороги, бросилась к подъехавшим.

Цэден и Васена уже спешились и помогали сойти с коня Мите. Он сильно похудел, оброс бородой, а сквозь рваную одежду проглядывало голое тело. Он был бледен и смог лишь только улыбнуться Маше да слегка сжать ее ладонь, когда она попыталась обнять его:

– Подожди, дорогая, мне что-то очень плохо.

– Что с ним? – Маша со страхом наблюдала, как Митя, теперь уже с помощью Антона, осторожно присел на камень и вдруг, скривившись от боли, схватился за живот и повалился с камня на землю. На губах его выступила пена.

Васена вскрикнула, вырвала из рук Антона большую жестяную кружку, подбежала к лошади с жеребенком и нырнула ей под живот. Лошадь испуганно всхрапнула, а Цэден, сорвав с пояса фляжку, ринулся на смену Васене, когда девушка подбежала к Мите с полной кружкой пенящегося кобыльего молока. Приподняла Митину голову и заставила его выпить все молоко. Следом подскочил Цэден и проделал то же самое.

Митю стошнило, но Васена и Цэден еще по два раза пробежались до кобылицы и обратно, вынудив Митю выпить не менее пяти или шести кружек молока.

Наконец Митю перестало тошнить. С помощью Антона он приподнялся с земли и сел, привалившись к камню. Боль отступила, но он все еще держался за живот. Крупные капли пота выступили у него на лбу. Он медленно смахнул их рукой и открыл глаза. Обвел всех глазами, улыбнулся:

– С чего это меня так развезло? Вроде бы не с похмелья, а наизнанку чуть не вывернуло.

– Вы что-нибудь недавно ели или пили, князь? – спросил его Цэден.

– Перед вашим приходом казак, меня охраняющий, кажется, чего-то испугался и почти силком напоил меня чаем. Я даже удивился, с какой вдруг стати подобная забота? Чай был сладкий, с сахаром, но уже в конце мне показалось, будто я проглотил какой-то жесткий комочек. Даже горло слегка поцарапал. Но казак пояснил, что это кусочек сахара не растаял.

– Это они его мышьяком хотели отравить, у нас им часто балуются, – пояснила угрюмо Васена. – Мне еще тетка Глафира говорила, что от мышьяка первое спасение – молоко...

– Ну, Дмитрий Владимирович, повезло вам несказанно, – покачала головой Прасковья Тихоновна, – почитай, второй раз на свет народились благодаря Васене. – Она повернулась к девушке и одобрительно похлопала ее по плечу. – И как ты догадалась про лошадь? Я ведь, дура старая, тоже про мышьяк поняла, но, чтобы к кобылице за молоком кинуться, каюсь, мозги не сработали.

– Это я, наверное, виноват! – Цэден огорченно развел руками. – Я ведь в котел с кашей и в чай сонной настойки добавил. Думал, всех усыпил. А одного проглядел. Он, оказывается, своим сном спал, с похмелья или с устатку большого, потому и не ужинал, а утром проснулся в караул идти, а все в лагере, и стражники в том числе, спят как убитые. Вот он и испугался. Вероятно, всех конвойных еще раньше настроили: в случае угрозы побега пристрелить или отравить арестованного. Вот он и исполнил приказ.

– Сейчас я ему покажу, подлецу! – Антон схватил ружье, подбежал к одной из лошадей и взлетел в седло.

– Успокойся, Антон, – тихо сказал Митя. – Цэден вынужден был застрелить казака, иначе он бы застрелил меня. Видно, побоялся, что мышьяк на меня не подействует.

Только теперь Маша опомнилась, опустилась на землю рядом с Митей, прижала его голову к груди и расплакалась.

А Митя ласково гладил ее руку и шептал:

– Ну что ты, родная, успокойся! Все уже позади, и мы снова вместе!

33

Вскоре Мите стало лучше. Он почти самостоятельно взобрался на лошадь и весь путь до их тайного лагеря держался в седле молодцом. И только капли пота, стекавшие ручьем по его вискам, говорили о том, как ему тяжело.

В лагере Васена опять напоила Митю кобыльим молоком, и он, благодарно ей улыбнувшись, притянул ее руку к своим губам и поцеловал в ладонь.

Маша вздрогнула, как от удара. В его глазах она отчетливо прочитала восхищение девушкой и чуть не задохнулась от потрясения. В этот момент она почти ненавидела Васену, ведь именно на нее обратил свое внимание Митя, улыбался ей и ласково, почти нежно разговаривал с ней.

Маша поспешила отвернуться. Не дай бог, кто-то заметит ее состояние и поймет, какие чувства она испытывает к женщине, только что спасшей ее мужа. Мужа ли? Маша усмехнулась про себя и в это мгновение поймала быстрый взгляд Антона, устремленный на Васену и Митю. И столько в нем было боли и смятения, что сердце ее снова сжалось. Не у нее одной вдруг взыграло ретивое, не одна она так отчаянно ревнует и злится.

Охотница стояла перед Митей на коленях, протирала ему лицо влажным полотенцем и что-то весело и оживленно ему рассказывала. И такая непосредственность была тоже совершенно не похожа на ее прежнее поведение.

Митя улыбался в ответ, словно и не корчился час назад в судорогах, и с живейшим интересом без устали болтал с девушкой, все еще продолжавшей хлопотать около него.

Маша сжала кулаки. За кого ее здесь принимают? Жена она ему, в конце концов, или нет? Она решительно шагнула в Митину сторону и опустилась на колени рядом с Васеной. Молча перехватила у нее полотенце и, склонившись над Митей, быстро протерла ему лицо и крикнула Антону, чтобы тот переодел барина в чистую одежду.

– Маша, – тихо сказал Митя, – мне надо перевязку сделать. Больно уж цепи ноги натерли. Все эти дни, пока Цэден не вытащил меня из этой проклятой клетки, их ни разу не снимали.

Он слегка приподнял штанины, и Маша охнула от неожиданности. В том месте, где железные браслеты сжимали ноги, образовались настоящие язвы. Они покрылись корочкой, но при движении она лопалась, и язвы начинали кровоточить. Несомненные страдания доставляла и грубая ткань, из которой шили одежду для каторжных. Касаясь ран, она тоже растирала их в кровь. И как только Митя мог терпеть такую боль?

Пришлось звать на помощь Прасковью Тихоновну с ее мазями и отварами. И казачка, засучив рукава, взялась лечить раны Мити с тем же усердием, что и раны Маши накануне вечером.

Антон между тем отыскал сухое углубление под скалой и после перевязки помог перебраться туда Мите. И мужчины, устроившись в тени скального козырька, принялись решать, что им делать дальше. Маша хотела присоединиться к ним, но Прасковья Тихоновна удержала ее за рукав:

– Не ходи, не надо, Машенька! Кончилась твоя власть, пускай теперь мужики сами соображают, что к чему. Дай своему Мите понять, что без него шагу не знаешь как ступить. Он от этого быстрее в себя придет, и гордость его не пострадает. А то будет себя всю жизнь корить, что ничего не сумел сделать и все взвалил на бабьи плечи. От таких мыслей ладу в семье не прибавится. Так что уйми гордыню и позволь ему целиком вашими делами заняться. – Она ласково улыбнулась Маше и неожиданно подмигнула ей. – А сама покуда отдохни, сил наберись! Дорога вам дальняя да тяжелая предстоит, не каждый мужик такое выдержит!

Васена тем временем сходила за водой, повесила над костром котелок с чаем и теперь нарезала мясо своим поистине замечательным ножом. Похоже, она никогда не расставалась с ним. Один его вид приводил Машу в изумление и вызывал какой-то священный трепет. Это был огромный косырь, наверное, фунта в два, а то и в три весом, с одной стороны острый, с другой зазубренный, как пила. Нож висел у Васены на поясе, в кожаных ножнах с деревянными щечками, и выглядел весьма внушительно и даже зловеще.

Нож этот был у нее на все случаи жизни: им можно было очинить перо и двумя ударами перерубить заслонившую путь ветку в руку толщиной, нащепать тонкую лучину для костра или распилить мозговую кость. И против зверя он годился. Прасковья Тихоновна шепотком рассказала Маше, что как-то этим ножом Васена нанесла смертельный удар медведю-шатуну, караулившему ее на таежной тропе. Все можно таким кинжалом. И сейчас девушка нарезала им аккуратные ломтики мяса и раскладывала их на лепешки.

После обеда, когда все, и даже Митя, хорошо поели, напились чаю, заваренного смородинным листом, Васена вырезала своим ножом большой ломоть глинистого дерна и накрыла им еще горячие угли костра. Хоть и сыро вокруг, но огонь вмиг из друга может превратиться во врага...

И нет ничего более ужасного и более безнадежного в тайге, чем огненная стихия, несущая гибель, разрушающая и уничтожающая все живое на много верст вокруг...

После обеда собрали военный совет, на котором порешили, что Васена и Прасковья Тихоновна круговым путем отправятся сначала на озера, где они якобы рыбачили все эти дни, а потом вернутся в Терзю, чтобы дождаться Кузевановых, забрать у них обещанное Маше оружие и спрятать его до поры до времени на заимке у казачки.

Самим же беглецам ротмистр посоветовал на время укрыться в бурятском стойбище Онгонур, где находился сейчас Машин знакомый – тайши Толгой Баджиев. Цэден предлагал им переждать переполох, который непременно учинят комендант и граф Лобанов, когда обнаружат, что беглецы бесследно исчезли. К поискам привлекут не только казаков, но и всех местных жителей, разошлют по тайге шпионов, расспросят охотников и старателей, предупредят осведомителей. Поэтому, пока не уляжется вся эта сумятица, пока не смирятся с потерей Мордвинов и граф и не понесут повинные головы к генерал-губернатору, следует спрятаться от ищеек где-нибудь в укромном уголке, пересидеть опасность среди верных друзей.

...Отъехав около версты от лагеря, остановились на берегу небольшого озера. Здесь их пути расходились. Прасковья Тихоновна и Васена следовали дальше на восток. Цэден поведет своих спутников на север, через тайгу, к белеющим на горизонте снежным вершинам гольцов. Там, в диких предгорьях, и находилось древнее бурятское поселение Онгонур.

Прасковья Тихоновна, беспрестанно вытирая слезы, обнялась сначала с Митей, потом долго не выпускала из своих объятий Антона, что-то шептала ему на ухо, грозила пальцем, затем расцеловала в обе щеки и подтолкнула к Васене, со стороны наблюдавшей с чрезвычайно мрачным видом за сценой прощания.

Но Митя опередил Антона, подъехал к девушке и взял ее за руку. Не обращая внимания ни на кого из собравшихся, долго держал ее в своих ладонях и говорил, видно, что-то такое, от чего Васена вдруг отчаянно покраснела, выдернула руку и отвернулась, прикрыв лицо краем платка.

Маша не находила себе места от злости, и потому прощание с бывшей хозяйкой прошло скомканно, второпях. Она почти не слышала ничего из того, что ей говорила Прасковья Тихоновна, следила краем глаза за Митей, пока казачка не прошептала ей с крайней язвительностью:

– Ну что ты так переживаешь? Не сбежит никуда твой Митя. Он только-только до воли добрался. Ему любой человек, с которым свободно поговорить можно, в диковинку. А девка, да еще справная и ладная, тем более. Но неужто думаешь, он тебя на Васену променяет? Не бойся, ей до тебя все равно не дотянуться! – Она быстро расцеловала Машу в обе щеки и окликнула Митю: – Дмитрий Владимирович, можно отвлечь вас от разговору? – И когда он подъехал к ним с Машей, преувеличенно сердито сдвинула брови и прошептала ему: – Что ж вы девку занимаете, не даете ей с Антоном попрощаться?

Митя смутился:

– Я даже не подумал об этом, Прасковья Тихоновна! – И взглянул на Машу: – У них что... отношения?

Маша сердито фыркнула и отвернулась. Митя с недоумением посмотрел на казачку. Она пожала плечами и развела руками, показывая, что ничего не понимает, и направилась попрощаться с Цэденом.

Митя подъехал к Маше вплотную, осторожно дотронулся до ее плеча:

– Что с тобой, дорогая?

Она дернула плечом и сбросила его руку.

Митя удивился еще больше:

– Что все-таки случилось? Почему ты сердишься на меня?

Маша резко развернула свою лошадь головой к Митиной лошади и с негодованием произнесла:

– По-моему, ты слишком быстро забыл об опасности и затеял этот дурацкий флирт с первой же попавшейся девицей. Не кажется ли тебе, что ты ставишь меня в неловкое положение? Все уверены, что я твоя жена, но ты выказываешь ко мне полнейшее равнодушие. Скажи, как я должна объяснять причину твоего явного пренебрежения той же Прасковье Тихоновне?

– Маша, – произнес Митя мягко, – вероятно, стоит признаться твоей хозяйке и всем остальным, что наш брак – фиктивный и мы на самом деле не муж и жена. По-моему, теперь можно рассекретить наши отношения.

Маша задохнулась от ярости:

– Тогда скажи на милость, как мне объяснить, почему первую нашу ночь мы провели вместе, если мы не муж и жена? Что они подумают о нас?

Митя усмехнулся:

– Скажи, чего ты хочешь? И по возможности объясни это понятно и без истерик.

Маша почувствовала, что еще мгновение, и она заплачет от обиды на этого бесчувственного эгоиста. А ведь недавно она смела надеяться, что не безразлична ему. Но именно унижение, которое она сейчас испытала, напомнив ему о той единственной в ее жизни счастливой ночи, придало ей силы, и она, гордо вздернув подбородок, произнесла с вызовом:

– Можешь думать обо мне что угодно, но мы будем для всех мужем и женой до тех пор, пока не вступим на американский берег. А там я первая напомню тебе о разводе. Не беспокойся, я не намерена оттягивать его на слишком долгий срок.

Митя поднял в удивлении брови, хмыкнул озадаченно:

– Откуда вдруг такая агрессивность, дорогая? Я вовсе не против того, чтобы считаться твоим мужем.

Он оглянулся на Васену и Антона. Молодые люди держались за руки и молча, словно никак не могли наглядеться, смотрели друг на друга. По щекам Васены ручьем текли слезы, а Антон осторожно снимал кончиками пальцев слезинки с девичьих щек и удрученно вздыхал.

– Кажется, я понимаю, что стало причиной твоего недовольства, дорогая! – Митя склонился к Маше, озорно усмехнулся и прошептал: – Сознайся, ты меня ревнуешь?

– Еще чего не хватало! – Маша дернула поводья лошади и отпрянула от него. – Как всегда, ты излишне самоуверен. Более всего мне не хочется, чтобы наши планы провалились. Слишком много сил я затратила, чтобы потерпеть неудачу под конец.

– Ну что ж! В этом я с тобой полностью согласен. – Митя весело посмотрел на нее. – Буду исправно выполнять супружеские обязанности до тех пор, пока ты не сочтешь нужным развестись со мной.

Маша вспыхнула. Слишком уж двусмысленно прозвучали его слова. Но Митю, похоже, сие обстоятельство не слишком взволновало. Он громко рассмеялся, но потом посмотрел на явно растерянную «жену» и почти ласково добавил:

– Прости, я совсем не хотел тебя обидеть! Я очень дорожу твоей дружбой и благодарен за все, что ты сделала для меня. Поверь, я постараюсь больше не огорчать тебя, Машенька.

И тут Маша не выдержала. Слезы все-таки потекли из глаз. Митя опять потянулся к ней, заставив тем самым заволноваться обеих лошадей, обнял ее и, притянув к своей груди, поцеловал в лоб:

– Прошу тебя, успокойся! С этой минуты я сделаю все, чтобы ты никогда в жизни не плакала, или я больше не Дмитрий Гагаринов!

* * *

За ночь привалил туман и пленил тайгу и горы.

Для Маши мужчины с вечера соорудили на скорую руку шалаш из пихтовых веток, но в нем было не менее сыро и холодно, чем на воле. Всю ночь она ворочалась с боку на бок, никак не могла заснуть. Наконец не выдержала, вылезла наружу и устроилась рядом с Митей около едва тлеющего костра.

Митя молча прижал ее к себе, прикрыв куском кошмы, и так они просидели почти до самого рассвета, не обмолвившись ни единым словом, хотя никто не мешал им разговаривать. Цэден и Антон мирно спали по другую сторону костра, закутавшись в кошму с головами. Наружу торчали лишь их сапоги, обильно смоченные мелкой моросью, струившейся из низких, опустившихся до земли облаков.

Вокруг стояла молочная, сырая пелена. Туман пропитал тайгу, проник в самые ее густые заросли, осел на камни и траву. Невдалеке глухо, как в вате, отфыркивались кони. Звуки вязли, застревали в этой серой патоке, становившейся все гуще и гуще. И уже почти не видны были ни Цэден, ни Антон, а пламя костра потускнело и как бы съежилось.

Митя высвободил руку из-под кошмы и подбросил дров в костер. Холод проник в их уютное гнездышко. Маша вздрогнула и еще теснее прижалась к Мите.

– Поспи немного, если сможешь! – Мягкие теплые губы коснулись ее уха. – Цэден говорит, сегодня пойдем через горы, и, если туман не исчезнет, трудновато нам будет!

Маша обняла Митю за талию, положила ему голову на плечо и осторожно спросила:

– А ты сам почему не спишь?

Митя тяжело вздохнул:

– До сих пор не могу поверить, что наконец-то на свободе. Обидно только, что Янеку не сумел помочь. Мы слишком поздно поняли, с какими именно целями Лобанов прибыл в Терзю. Он привез с собой приказ отправить Янека назад в Петербург. Если верить графу, то в его деле раскрылись новые, не очень хорошие обстоятельства. Какие, я так и не узнал, к сожалению.

– Митя, расскажи, что на самом деле произошло в остроге. Ты действительно готовил побег своим товарищам? И почему убили Янека?

В ответ Митя привлек ее к себе, легко поцеловал в лоб и прошептал:

– Все очень хорошо складывалось, Машенька. Мы еще до приезда Лобанова обо всем договорились с казаками из конвойной команды. Они должны были ночью тайно вывести Спешневича и еще одного нашего товарища за ограду и переправить на остров посреди Аргуни. Там они вырыли яму, в которой беглецы должны были переждать неделю, пока вся суматоха с их розыском не уляжется. Мы им и документы подготовили, и одного из маньчжурских купцов подкупили, опять же через этих казаков. Маньчжур пообещал доставить Янека с товарищем в Шанхай и помочь сесть на судно, отплывающее в Англию. Вроде все предусмотрели, кроме одного... – Митя скрипнул зубами. – Я и подумать не мог, что один из моих самых близких друзей окажется предателем.

– Предателем? – поразилась Маша. – Но кто он? Я его знаю?

– Конечно, знаешь. Илья Знаменский. Мордвинов купил его тем, что обещал ходатайствовать о его досрочном освобождении, за определенные услуги, естественно.

– Но откуда ты узнал об этом?

– Ночью, после разговора с Мордвиновым, он повесился на полотенце, а утром у себя под подушкой я обнаружил записку, в которой он во всем признавался. Я его в какой-то степени понимаю. Илья очень сильно переживал разлуку с женой и ребенком. И на предательство решился с отчаяния. Но муки совести оказались сильнее... – Митя судорожно вздохнул. – Я уже знал, что меня ожидает, и просил Мордвинова об одном: чтобы он позволил увидеться с тобой. Но он был в ярости, а тут еще, как назло, граф нагрянул со своей инспекцией... Вот тут все и началось!

– Лобанов сказал, что ты взбунтовался и не хотел ехать, не попрощавшись со мной. Это правда?

– Правда, – Митя еще крепче обнял ее, – в это время я был почти невменяем, иначе не допустил бы, чтобы солдаты начали стрелять. И только моя вина в том, что так нелепо погиб Янек. Вполне возможно, не затей я беспорядков, он был бы сейчас жив и сидел рядом с нами около этого костра. Ведь Мордвинов и его намеревался отправить в Иркутск попутно с нашим конвоем.

– Ты уже знаешь, что меня тоже везли в Иркутский острог?

– Знаю, Цэден все мне рассказал. – Митя помолчал некоторое время, то ли собираясь с мыслями, то ли не решаясь задать свой вопрос. Наконец все-таки спросил: – Граф приставал к тебе... как к женщине?

– Приставал, но тебе, должно быть, известно, чем это закончилось?

Митя обхватил ее лицо ладонями, внимательно посмотрел в глаза:

– Объясни, почему ты отказалась вернуться в Петербург? Ведь протекция Государя дорогого стоит, и не каждому ее предлагают!

– Я дала слово твоим родителям, надеюсь, ты помнишь об этом?

– Только поэтому?

– Да, только поэтому! – твердо сказала Маша и, освободившись от его ладоней, опять прилегла головой на Митино плечо. – Давай помолчим немного. За последнее время столько всего ужасного произошло, что я до сих пор не могу прийти в себя!

– Помолчим, – согласился Митя и вдруг склонился к ней и припал к ее губам быстрым и жадным поцелуем. Так же быстро оторвался от нее и прошептал: – Почему у тебя губы всегда горячие, а вот у Алины они постоянно были холодными, будто не живыми?..

«Потому что я люблю тебя, а Алина лишь терпела, как выгодного жениха!» – хотела ответить Маша, но произнесла совсем другое:

– Вероятно, холодные губы были ее единственным недостатком и не помешали тебе влюбиться в нее.

– Возможно, – усмехнулся Митя, – и давай закроем эту тему. – Он поднял голову и посмотрел на небо. – Кажется, ветерок подул. Будем надеяться, что через час-другой туман рассеется...

34

Выступили в дорогу после скорого и несытного завтрака, но Цэден пообещал уже к полудню быть на месте и накормить их бараньей похлебкой, вкуснее которой они еще ничего не пробовали.

Лес поредел, зато появились болота. И вскоре сапоги промокли насквозь. А морось, продолжающая сыпаться с неба, напитала одежду, она стала тяжелой и неприятно липла к телу, мешала идти так быстро, как хотелось бы. Лошадей из-за плохой видимости вели в поводу. К тому же Цэден, шедший первым, постоянно останавливался и, сделав знак подождать, уходил в туман, чтобы разведать дорогу. Следом за ним шла Маша, потом – Митя, и замыкал их маленький караван Антон.

Вскоре звериная тропа вывела их на вершину сопки. Повеяло свежим ветром. Туман закачался, задвигался и вдруг, точно салазки с ледяной горки, стремительно покатился вниз в глухие ущелья и распадки, спасаясь от жарких лучей солнца, которое все-таки пробилось сквозь тучи и воцарилось на небе.

Маша зажмурилась от нестерпимой голубизны, залившей горизонт, вдохнула всей грудью бодрящий, слегка горьковатый от запахов хвои воздух и повернулась к Мите. Он тут же подошел к ней, обнял за плечи, и уже вместе они принялись с восторгом смотреть на открывшиеся их взору горы, близкие и далекие, на таежный океан, где сопки, точно волны, набегают, накатывают друг на друга. И только извечный житель этих мест – беркут, подобно буревестнику, распластал над бескрайним простором свои крылья. Высокомерно и презрительно взирает он сверху на крошечные фигурки людей, реет над тайгой, горами, купается в зыбком мареве, и зачастую только его крики разрывают задумчивую тишину этих диких и пустынных мест.

– Смотрите, куда мы пойдем! – Цэден показал рукой на голый гребень, соединяющий одну вершину с другой. – Здесь всего с полверсты, не больше. Дальше сначала по тропе, потом через ущелье по старому мосту. Его, говорят, в старые времена контрабандисты соорудили. А там уже и рукой подать до моего стойбища.

Маша с опаской посмотрела на давно не хоженную тропку в сажень, если не меньше, шириной, заваленную щебнем и мелкими камнями. Цэден заметил ее оторопь и улыбнулся:

– Не бойтесь, Мария Александровна! Олени эту дорожку бегом пробегают. Вы, главное, не смотрите по сторонам, а все под ноги, под ноги. Земля твердая, выдержит.

– Я и не боюсь, – проворчала Маша и еще сильнее сжала поводья лошади, которую, как и ее спутники, вела за собой.

Она ловко преодолела этот нелегкий путь, хотя все время чувствовала, как тело ее, независимо от желания, клонится то в одну, то в другую сторону. Темные провалы справа и слева тянули к себе с неудержимой силой, и, только опустив глаза вниз, под ноги, можно было подавить в себе эту до тошноты противную тягу к пустоте.

Внезапно Цэден резко остановился и замер на месте. Маша почти уткнулась носом в хвост его лошади и приподнялась на цыпочки, чтобы рассмотреть, что же такое мешает их дальнейшему движению. И увидела: навстречу им спокойно шагала крупная медведица, а позади, ну точь-в-точь как Маша за Цэденом, двигался медвежонок.

Разойтись им не было никакой возможности. Но Цэден почему-то не спешил стрелять, а лишь на мгновение повернулся к своим спутникам и приложил палец к губам. Тише, мол!

Ветер тянул сбоку. Медведица больше смотрела себе под ноги и часто оглядывалась – видимо, боялась за малыша, который, в общем-то, уже не был малышом, так, с дворовую собаку, – и потому заметила людей гораздо позже, чем они ее. А увидев, никак не могла сообразить, что это такое.

Она остановилась, приподнялась на дыбы и все нюхала, нюхала, водила туда-сюда черным влажным носом. Но вперед идти уже не решалась.

Медвежонок за широким задом родительницы ничего не видел. Вынужденную остановку он использовал для игры: спускал в пропасть камни и озорно тоненько порыкивал, наблюдая, как они летят вниз, увлекая за собой настоящую лавину камнепада.

Неожиданно Цэден стянул с головы форменную фуражку, прикрыл ею лицо и, отпустив повод своей лошади, решительно пошел на медведицу.

– Ружье! – прошептал ему вслед Антон. Но Цэден лишь отмахнулся с досадой. Не мешай, дескать! Ружье по-прежнему висело у него на груди, и он не сделал пока ни одного движения, чтобы взять его на изготовку.

Медленно, нащупывая ногами тропу, Цэден продолжал идти вперед. Спутники его застыли на месте и, затаив дыхание, наблюдали за тем, как постепенно сближаются зверь и человек.

Медведица по-прежнему стояла на задних лапах. Она глухо ворчала, смотрела то назад, то вперед. И вдруг ветерок донес до нее необходимые сведения о существе, идущем ей навстречу. Как она, бедная, вздрогнула и испугалась! Мигом повернулась, рявкнула на малыша, и тот, поняв, что объявлена нешуточная тревога, галопом поскакал назад по тропе. Мамаша – за ним, лишь изредка оглядываясь, не догоняют ли? А когда опасная тропа кончилась и узкий гребень влился в кустарник, она остановилась, подняла голову над карликовой березкой и проревела, явно негодующе и сердито. И только после этого исчезла со своим малышом в темной еловой чаще.

– Вот и все, – весело улыбнулся Цэден, – убежала, словно ей пятки бараньим салом смазали. – Он посмотрел на изумленно взирающих на него спутников и признался: – Честно сказать, коленки-то немного тряслись. Медведь – зверь непредсказуемый, особенно медведица, да еще с детенышем. Но тут ее с толку сбило, что я лицо фуражкой прикрыл, глаза от нее спрятал, вот она и перепугалась, а то ведь и кинуться могла бы. Представляете, что бы она здесь натворила?

«Да, несладко бы нам пришлось!» – подумала Маша, представив на миг жуткую картину с разъяренной медведицей в главной роли, насмерть перепуганных лошадей, которые или затоптали бы своих седоков, или сбросили бы в пропасть.

Тем не менее и на этот раз все обошлось благодаря охотничьей смекалке ее доброго «амура». Маша подошла к Цэдену, обняла его и поцеловала в щеку.

– Спасибо вам, дорогой Цэден! Что бы мы без вас делали!

Бурят смутился и пробормотал:

– Слыхали, как она упрекнула нас? Не уступили, мол, дорогу даме с ребенком, заставили в обход идти.

Все с облегчением рассмеялись, а Митя заметил:

– Да, тон у нее был явно недовольный. И замечание, по сути, правильное. Нужно принять его к сведению, Цэден, и больше не рисковать.

– Но в тайге совсем другие законы, чем в нашем обществе, князь, – вздохнул бурят. – Уступка здесь зачастую равносильна смерти. Только порой мне кажется, что звери все-таки более милосердны, чем люди, хотя и не наделены разумом...

Через час, успешно миновав крайне опасный участок пути, они поднялись на самую высокую точку хребта. Далеко внизу перламутром отсвечивала река. Не хотелось ни двигаться, ни говорить, ни думать, а лишь любоваться этой первозданной, дикой красотой, слушать живую музыку природы, дышать густым, сладковатым, пропитанным ароматами таежного разнотравья воздухом.

Глаза обнимали дали на сто или более верст и упирались лишь в еще более высокие хребты, вырастающие на северо– востоке. А здесь, на вершине, – бездонное небо. Прохладный воздух. И ветер, что звенит в ушах, да в поднебесье по-прежнему кружит, высматривая добычу, одинокая огромная птица.

Спуск к реке занял более часа. Шли по старой, заросшей тропе, которая обходила казачьи кордоны по глухой тайге. Перевозили когда-то по ней китайские шелка, чай, табак, водку в обмен на якутские и забайкальские меха, золото и серебро. Но в конце прошлого века рынок захватили русские купцы, вытеснили китайцев, и постепенно стало исчезать рисковое, полное смертельных опасностей занятие. Более выгодным оказалось заниматься законной торговлей, и со временем тайные пути, прорезавшие тайгу, как зеленый лист прожилки, заросли кустарником, затеси на деревьях подернулись смолой, а истертые тысячами подошв тропы размыло весенним половодьем и летними ливнями, засыпало листьями и хвоей. И только опытный взгляд охотника и следопыта мог еще различить по едва заметным признакам бывшую тропу.

Можно было только догадываться, откуда Цэден знает эту дорогу. Вероятно, его прежняя деятельность не ограничивалась слежкой за женами ссыльнокаторжных и местным вороватым начальством, но затрагивала и столь характерные и скрытные занятия здешнего населения.

Наконец тропа последний раз вильнула между камней и вывела путников на край глубокого и узкого ущелья, через которое и был переброшен старый подвесной мост. Длиной не более ста саженей, достаточно примитивное сооружение, удерживаемое над пропастью двумя ржавыми цепями, он зиял многочисленными проломами на месте сгнивших досок. Кроме того, обнаружилось полное отсутствие перил, вместо них кое-где торчали лишь жалкие обломки.

Маша подошла к самому краю обрыва и почувствовала легкое головокружение. Черные утесы падали отвесно вниз, терялись в мрачной глубине, которая щетинилась острыми выступами скал, напоминавшими челюсть гигантского животного. Далеко внизу сверкала серебристой змейкой река. С откосов срывались многочисленные водопады и, не долетая до дна ущелья, разбивались на множество водяных брызг. Низкая радуга то вспыхивала, то исчезала над ущельем и была такой же хрупкой и ненадежной, как и мост, который они собирались преодолеть.

Цэден постучал ногой по бревнам, поддерживающим ветхий настил, прошел несколько шагов, остановился и замер, словно прислушивался к скрипам, какие издавали старые цепи и истонченные временем доски. Потом медленно пошел по мосту, балансируя руками и внимательно вглядываясь под ноги. Иногда он останавливался, пробовал ногой ненадежную доску и двигался дальше. Наконец перешел на ту сторону, что-то радостно прокричал своим спутникам и уже более быстро и уверенно вернулся назад.

– Думаю, не только нас, но и лошадей мост выдержит спокойно, – сообщил он весело и посмотрел на Машу. – В первую очередь переведем Марию Александровну, и, пока она будет отдыхать, мы займемся лошадьми.

Цэден взял ее за руку, и они вступили на шаткое и дряхлое сооружение, которое ходило ходуном и содрогалось при каждом шаге. Маша судорожно вцепилась в руку бурята. От страха спазмы сдавили горло, но она боялась прокашляться и лишь напряженно вглядывалась в доски настила. Перед первым проломом она замерла, не в силах переступить десятивершковое отверстие, ведущее в бездну, но Цэден что-то ободряюще пробормотал ей, она и не поняла даже, что именно, и настойчиво потянул ее вперед. Маша зажмурилась на мгновение, решительно шагнула вперед и следующий пролом преодолела уже смелее. Первый десяток шагов заставил ее покрыться холодным потом, но это были еще цветочки. Чем ближе подходили они к середине, тем сильнее раскачивался мост, тем труднее было сохранить равновесие. Нервы натянулись как струна...

Внезапно впереди раздался какой-то шум, и почти одновременно с ним что-то закричали сзади Митя и Антон. Цэден резко остановился и, не дав Маше опомниться, развернул ее в обратную сторону и приказал:

– Быстро назад, Мария Александровна!

В доли секунды она преодолела обратный путь, уже не слишком заботясь о равновесии и опасных проломах. Затылком она чувствовала гораздо большую опасность, ждавшую их по ту сторону моста.

Не успела она шагнуть на твердую поверхность, как Митя схватил ее за руку и затолкал в узкую каменную расселину, грозно при этом прошипев:

– Только посмей высунуться, голову оторву!

Маша пригнулась, все еще не понимая, что происходит вокруг. Антон сунул ей в руки ружье и тоже прошептал – видно, боялся, что их услышат:

– Сидите тихо! – И, заметив ее недоуменный взгляд, пояснил: – Сам Мордвинов решился нас встретить, а за компанию казачков с собой прихватил.

«Господи! Сам комендант? – ужаснулась Маша в душе. – Но откуда он здесь взялся? Прасковья Тихоновна сказала, что он ускакал в Читу. Неужели так быстро вернулся, что успел броситься в погоню и даже опередить нас?»

Маша с трудом перевела дыхание. Несомненно, их здесь ожидали. Но кто им сообщил, куда они направляются? Она почувствовала, что струйка пота скатилась у нее вдоль позвоночника, холодная, неприятная, как и ужас, охвативший ее с головы до ног. Неужели Цэден? Неужто их так ловко, подло обманули, провели, как маленьких детей?

Она задохнулась от гнева, положила ружье на камень и прицелилась. Пусть будет что будет, но прежде, чем она попадет в руки старого ублюдка и его сатрапов, она снесет череп этому отвратительному негодяю, жалкому шпиону Георгию Гурджиеву – предателю и вероотступнику.

Но выстрелить она не успела, кто-то сгреб ее за шиворот и стащил с камня. И тут же она услышала, как над ее головой словно птичка цвикнула, и Митя с яростью крикнул:

– Ложись, сумасшедшая, не слышишь, стреляют!

Маша вжалась в камни. А Митя, подхватив ее ружье, перекинул его Антону, а сам, пригнувшись, бросился к лошадям. Чертыхаясь, отвел их за выступ скалы и тут же вернулся, сжимая в одной руке ружье, в другой – топор.

В ту же секунду Маша услышала глухие удары и не удержалась, выглянула из-за камня. Цэден, размахивая шашкой, пытался перерубить одно из бревен, за которое крепились цепи, удерживающие мост. Митя подбежал к нему, передал топор и нырнул в заросли, как раз вовремя. Вслед ему прогремел выстрел. Ответили два ружья – Митино и Антона, но казаки не остались в долгу. Выстрелили уже залпом, взметнув рядом с Цэденом несколько пыльных фонтанчиков. Но бурят как работал топором, так и продолжал работать, словно вокруг ничего не происходило.

Из своего убежища Маша не видела, что творится в лагере противника, поэтому слегка приподнялась на локтях, но на другой стороне ущелья было пусто, видно, казаки тоже попрятались за камни.

Цэден тем временем перерубил бревно, и мост перекосился, завис правым углом над пропастью. Теперь он стал непригодным для переправы, и вряд ли среди казаков найдется смельчак, который пожелает рискнуть собственной шкурой, чтобы преодолеть его, однако ротмистр перебежал ко второму бревну, удерживающему противоположный край настила. Но если в первом случае его прикрывали кусты, то теперь он был весь на виду, и казаки тут же воспользовались этим и открыли по нему огонь. Им ответили Митя и Антон. И Маша поняла, что за птичка пролетела над ее ухом. Теперь подобные «птички» засвистели и над головами ее спутников. Казаки продолжали беспорядочно и почти без остановки палить в их сторону. Митя и Антон отвечали, но реже: берегли патроны. Эхо от выстрелов металось по ущелью и, многократно отражаясь от скал и усиливаясь, создавало дьявольское нагромождение звуков – истинную какофонию, невыносимую для человеческого слуха.

Внезапно Цэден вскрикнул и выронил топор. Одна из пуль вошла в топорище, отколола приличную щепку и вонзилась ему в ладонь.

Из своего укрытия Маша видела, что руку Цэдена заливает кровь, и бросилась к нему.

– Не стрелять! – донеслось до нее с противоположного края ущелья, и тот же голос, более громко, и это, несомненно, был голос Мордвинова, прокричал: – Мария Александровна! Позвольте переговорить с вами!

Маша оглянулась назад, увидела потемневшие от бешенства Митины глаза, кажется, он пытался остановить ее, но она предпочла его не услышать, отвернулась и прокричала коменданту в ответ:

– Согласна, но сначала я перевяжу раненого!

Она склонилась над Цэденом. Он сидел на земле, прислонившись к камню, зажимал рану краем мундира и виновато улыбался:

– Глупо получилось, и рана-то пустяковая, а крови как от барана.

Маша оторвала от нижнего края своей рубахи длинный лоскут, перевязала им руку «амура» и только тогда прошептала:

– Простите меня, ради бога! Я позволила себе усомниться в вас и подумала, что вы нас сюда намеренно завели.

Вместо ответа Цэден тоже прошептал:

– Не отказывайтесь от разговора с Мордвиновым. Вероятно, он предложит вам сдаться. Постарайтесь потянуть время, торгуйтесь, придирайтесь к его условиям, а когда он окончательно расслабится, настроится на то, что вы готовы броситься в его теплые объятия, ударьте ногой по тому бревну, что я не дорубил. Там совсем тонкая перемычка осталась. – Он тяжело вздохнул и с сожалением посмотрел на топор с отслужившим свое топорищем. – Топор вот жаль. Чем теперь дрова для костра колоть будем?

Маша улыбнулась ему, встала с колен, подошла к краю ущелья и крикнула Мордвинову:

– Что вы хотели от меня услышать, Константин Сергеевич?

Мордвинов поднялся из-за камня и, слегка прихрамывая, подошел к противоположному краю моста.

– Я хотел бы, Мария Александровна, обратиться к вашему здравому смыслу. Вы не можете не знать, что своим поступком поставили себя вне закона. Ваш муж также усугубил свое положение побегом. Но мы с графом Лобановым испытываем к вам подлинное благорасположение и потому призываем вас сложить оружие и сдаться, уповая на милость Государя императора. Граф Лобанов согласен забыть о недоразумении, которое произошло между вами, и не сообщать о побеге генерал-губернатору. – Мордвинов широко открытым ртом несколько раз глотнул воздух и уже тише произнес: – Поймите, Машенька, я искренне сочувствую вам, и у вас нет повода упрекать меня в дурном отношении и необоснованных преследованиях...

– Поводов, конечно, нет, если не считать, что вы приставили ко мне шпиона, по вашему приказу убили Янека Спешневича, усыпили меня и посадили в клетку моего мужа!

– Я на службе у Государя, и это входит в мои должностные обязанности. Но я обещаю вам, Мария Александровна, что не дам ходу вашему делу и никто, кроме меня и графа, об этом не узнает, однако это только в том случае, если вы и ваши спутники откажетесь от сопротивления, бросите оружие и сдадитесь.

– А что будет с ротмистром Гурджиевым, генерал? – спросила Маша вкрадчиво и быстро оглянулась на бурята. Тот отполз за камень и уже лежал на животе с ружьем на изготовку.

– С Георгием будет сложнее, но думаю, мы сможем и для него найти смягчающие его вину обстоятельства. Хотя, согласитесь, предательство – тяжкий грех и должно быть наказано. Но в случае вашего согласия добровольно вернуться в Терзю мы постараемся в докладе генерал-губернатору представить это как задание, которое он получил лично от меня.

– Ой, что-то вы мягко стелете, Константин Сергеевич! – рассмеялась Маша. – Я признаю, что вы многое сделали не только для меня, но и для заключенных в остроге. Но, к сожалению, вся ваша доброта и забота ничто по сравнению с вашим стремлением выслужиться перед начальством. По правде, я относилась к вам с большим уважением и испытывала настоящие муки совести, когда думала о том, что обманываю вас. Но сейчас я подобных чувств не испытываю и соглашаться на ваши условия не намерена. И убеждена, что мои спутники придерживаются того же мнения.

– Вы поступаете крайне опрометчиво, дорогая Мария Александровна, – произнес Мордвинов с угрозой, тем не менее продолжая улыбаться. – Вы еще не знаете, что вас ожидает в случае отказа принять наши предложения. На всех дорогах стоят казачьи кордоны, а Онгонур, куда намеревался привести вас Гурджиев, заняли солдаты. Вам некуда деваться, рано или поздно вы попадете в руки солдат, и тогда отношение к вам будет совершенно другим, чем сейчас. И не только вашего мужа, но и вас закуют в цепи и посадят в клетку.

– А вы сначала попробуйте нас поймать! – выкрикнула Маша и что было сил ударила ногой по узкой перемычке, соединяющей два конца деревянной балки, удерживающей цепи. И едва успела отскочить в сторону, с ужасом наблюдая, как деревянное сооружение с грохотом рушится в пропасть.

Мордвинов с громкими проклятиями отпрянул от края ущелья. Тотчас же со стороны казаков прогремел одиночный выстрел, но в долю секунды Цэден метнулся из-за камня и прикрыл ее своим телом. Маша вскрикнула, услышав глухой удар. Это пуля вошла в грудь ее «амуру». Он стал медленно оседать на землю, и Маша не сумела поддержать его вмиг отяжелевшее тело.

Цэден со стоном упал на камни. Еще гремело в долине эхо ружейного выстрела, а ротмистр уже лежал, скорчившись, на земле, зажимая обеими руками рану в груди, – кажется, смертельную рану. Вслед за этим раздалось еще несколько выстрелов. Пули ударили в камень, за который Маша пыталась оттащить Цэдена. Кусочки гранита разлетелись в разные стороны, а один из них прочертил у нее на лбу кровавую полоску. Но Маша не почувствовала боли, а лишь прикрыла, защищая, глаза ладонью, и тут Митя, а следом и Антон подползли к ней на помощь, подхватили раненого за ноги и под мышки и, прячась за камнями, отнесли его в укрытие.

– Потерпи, Цэден, ради бога, потерпи! – умоляла его Маша, пока мужчины не слишком ловко укладывали раненого среди камней.

Цэден был еще жив. Но пульс уже почти не прощупывался, и огромное пятно крови проступило на его мундире. В крови были и руки Маши, и руки Мити, и более всего Антона. Он бережно поддерживал Цэдена под спину и жалобно кривился, словно собирался заплакать.

Раненый открыл глаза, на губах у него выступила розовая пена. С трудом шевеля губами, он произнес:

– Простите, что все так неудачно получилось! – Он опять прикрыл глаза и едва слышно проговорил: – Расстегните мундир...

Маша почти ничего не видела от слез, застилающих глаза, и никак не могла справиться с пуговицами, так как петли намокли от крови.

Митя мягко отстранил ее и достал из-за пазухи раненого три слипшихся от крови орлиных пера. Все-таки не сумела уберечь Цэдена «солнечная» птица!..

Ротмистр медленно поднял руку, словно собирался перекреститься, а возможно, дотронуться до перьев священного орла. Но сил уже не хватило, рука упала на грудь; Цэден, захрипев, вытянулся и, открыв глаза, в последний раз взглянул на небо. Грудь его испустила короткий судорожный вздох, и Цэден умер.

Митя скрипнул зубами, притянул к себе Машу и попросил:

– Только не плачь! Он сделал все, чтобы помочь нам! Правда, теперь шансов на спасение у нас почти не осталось! Но мы должны постараться выбраться из этой западни. Нам некогда хоронить Цэдена, поэтому придется завернуть его в одеяло и взять с собой. Теперь у нас один путь: возвращаться на заимку Прасковьи Тихоновны. Возможно, так мы сможем обмануть Мордвинова. Он думает, что мы будем пробиваться в Китай. А мы пойдем на восток, где нас искать не будут.

На противоположном краю ущелья галдели, изредка постреливая, казаки, сердито ругался Мордвинов. А на этой стороне беглецы обернули тело Цэдена одеялом и, прячась за камнями, перенесли его к лошадям, удивившись его необыкновенной легкости. До этого никто из них не замечал, насколько бурят был тщедушен и мал ростом.

Маша завернула перья в платок и передала Мите. Он положил их за пазуху и вскочил в седло. Через мгновение беглецы покинули место, где они понесли очередную тяжелую утрату. Им предстояло вновь вернуться на тропу контрабандистов и постараться опередить своих преследователей, которые рано или поздно найдут переправу через каньон и устремятся за ними в погоню. На стороне беглецов будет лишь небольшое преимущество во времени, и насколько успешно они им воспользуются, зависело теперь от них самих и от воли Провидения, пока не очень спешившего прийти к ним на помощь.

Все трое хорошо понимали, что исчерпали все авансы, выданные им госпожой Фортуной, и оставалась надежда только на собственную смекалку и выдержку, все их предыдущие мытарства были лишь прелюдией к более продолжительным и опасным испытаниям.

35

Солнце клонилось к западу. С далеких снежников прилетела струя холодного воздуха. И это напоминание о близкой ночи заставило людей все чаще покрикивать на лошадей. И те торопились, словно понимали, что надо скорее добраться до спасительного леса, укрыться в надежной чаще среди валежника и нагромождения камней. Прошло полдня с момента сражения у подвесного моста, постепенно подкрался вечер, но они пока не встретились с казаками. Вероятно, решение идти на восток было правильным. Но надеяться на то, что легко удалось обвести Мордвинова вокруг пальца, тоже не стоило.

Старый хитрец был не так прост, чтобы купиться на подобную уловку, и если еще не выставил посты на дорогах, ведущих в Терзю, то непременно выставит в самое ближайшее время, на всякий случай, для успокоения совести.

Поэтому и приходилось спешить, чтобы опередить Мордвинова, не попасть в засаду и благополучно добраться до цели – зимовья Прасковьи Тихоновны, где беглецы мечтали отсидеться до появления Кузевановых. Единственное, чего опасался Митя, что Мордвинов велит тщательно обыскать обоз, и худо придется купцам, если комендант обнаружит незаявленное оружие и припасы. Оставалась одна надежда, что Васена и Прасковья Тихоновна сумеют каким-то образом перехитрить генерала и предупредить Кузевановых об опасности, ведь их слишком тесные связи с государственными преступниками, бесспорно, вызовут у Мордвинова серьезные подозрения.

Ночь, зачернив ущелье, выползла на горы и тайгу и затянула их траурной вуалью. Вспыхнули и замигали равнодушные звезды. Черная пирамида огромной ели, подсвеченная восходящим месяцем, четко выступила на фоне звездного неба. Простонала в распадке ночная птица, видно, сетовала на неудачную охоту. Где-то рядом тявкнула лисица и, почуяв людей, быстро прошуршала по камням, стараясь поскорее миновать опасное место. Потом раздался треск и глухое сопение: это сохатый или олени пришли на водопой.

Жизнь продолжалась, все шло своим чередом...

Остроносый молодой месяц выплыл из-за ели и, удивившись широте мира, который открылся ему с высоты, застыл на месте, потеснив соседние звезды. Света он не прибавил, но ночная жизнь потекла более шумно и быстро. В ущелье завыли молодые волки, которым пока не слишком везло. Желудки их все еще были пусты, и потому серые разбойники пребывали в дурном расположении духа. Рявкнул медведь, скорее добродушно, чем сердито, вероятно, напоминал мелкой лесной братии, кто в этих местах хозяин. Громко и страстно заухал филин, разбудив эхо, и вновь все стихло, затаилось в унылой темноте ночи.

Людям ночь казалась еще более беспросветной и мрачной оттого, что они, боясь обнаружить себя, не могли разложить костер и вынуждены были укрыться в небольшом гроте под скалой. Он с трудом вмещал трех человек, причем ноги все равно находились снаружи. Но в этой тесноте было тепло и уютно, и Маша даже умудрилась задремать, прислонившись к Митиному плечу.

Мужчины изредка шепотом переговаривались, обсуждая, как лучше и безопаснее выйти к заимке. До нее оставалось не более пяти верст, и они решили отвести час на отдых, чтобы потом уже без остановок добраться до места.

Антон только что вернулся из разведки. Вокруг по-прежнему было спокойно, и, что удивительно, они до сих пор не встретили ни одного человека. Словно все вымерло окрест, ни тебе казачьих кордонов, ни рыбаков, ни охотников. Маша видела, что это вызывало у Мити несомненное беспокойство. Но он молчал, не желая, вероятно, особо пугать ее.

Наконец Митя мягко отстранил Машу и прошептал:

– Устала, голубушка? Ничего, через часок-другой, дай бог, будем на заимке. Только бы хозяйка твоя не надумала на этот момент в Терзю уехать. Она ж не знает, что мы раньше времени заявились.

– Они небось еще сами не обернулись, – пробасил угрюмо Антон. – Вдруг надумают дня два на озерах провести, чтобы рыбы наловить. А то ведь в поселке не поверят, что на рыбалке были.

– И правда, Митя, что делать будем, если они еще не вернулись? – забеспокоилась Маша. – Прасковья Тихоновна нас не иначе как через неделю ждет. Сами же с Цэденом сроки обговаривали.

– Видишь, как получилось, – вздохнул Митя, – все наши планы нарушились. Но, как ни крути, к заимке идти надо. Будем на месте сидеть, живо в руки Мордвинова попадем.

– А я думаю, мне надо до заимки сгонять по-быстрому, все на месте разузнать, – предложил Антон. – Один-то я щучкой везде проскользну и улизну, если потребуется. – Он усмехнулся и добавил уже серьезно: – А вам следует здесь отсидеться, Дмитрий Владимирович. В этих камнях спрятаться – проще пареной репы, а коней я за тот увал уведу, и недалеко вроде, а если кто их и найдет нечаянно, до вас не сразу доберется. И скрытно к ним не подойти, в тайге они всегда настороже. Чужака заметят, ржать начнут и вас упредят, чтобы лучше схоронились, значит.

– А если там засада, Антоша? Если Мордвинов раньше нас догадался обо всем, поэтому по тайге нас никто не ищет? – Маша взяла его за руку и заглянула в глаза. – Я ведь никогда себе не прощу, если и с тобой какая-нибудь беда случится.

– Ой, Мария Александровна, я, бывало, сквозь такие засады проходил, что и не поверите даже! – Антон с явным озорством улыбнулся и посмотрел на Митю. – Помните, барин, как по садам да по баштанам лазили с приятелями нашими деревенскими? Вот уж страшно было, особливо если ружье у сторожа фунтом соли заряжено!

– Ну, хорошо! – согласился вдруг Митя и, виновато улыбнувшись, развел руками. – Нет у нас, Машенька, другого выхода. По крайней мере, если Антон и попадется, его не сразу в цепи закуют. А пока суд да дело, под солнцем многое может измениться!

– Ты бы по дереву постучал, прежде чем подобные вещи говорить, – рассердилась Маша. – Отправляешь Антона чуть ли не в пасть коменданту и такое себе позволяешь! – Она отвернулась от Мити, подошла к Антону, обняла его и расцеловала в обе щеки.

Парень заметно стушевался, молча поклонился и, вскочив в седло, подхватил в поводья их лошадей.

– Не поминайте лихом, если что! – Антон посмотрел сначала на Машу, потом на Митю и непривычно дерзко проговорил: – Берегите Марию Александровну, барин! Лучше ее жены на всем белом свете не сыщете...

Они проследили взглядом, как Антон уводит лошадей за увал, машет им оттуда рукой и скрывается в густой причудливой тени, отбрасываемой полуразрушенным утесом.

Маша вздохнула, повернулась и встретилась с Митей взглядом. Он смотрел на нее со странной, немного грустной улыбкой.

– Что с тобой? – спросила она обеспокоенно.

– Знаешь, я столько мечтал о том, чтобы остаться с тобой наедине и сказать... – Он помолчал и произнес уже с другой интонацией: – Хотя нет, сейчас я не имею на это никакого права. – Привлек Машу к себе, поцеловал ее в лоб. – Давай вернемся в грот. Я подстелю тебе одеяло, и ты сможешь немного поспать.

– А ты как же?

– А я тебя покараулю!

Митя обнял ее за талию и увлек к их секретному убежищу под камнями. Когда она улеглась, Митя бережно подоткнул ей одеяло с боков, опять поцеловал, но теперь уже в щеку, и вдруг спросил:

– Если я правильно понял, Антон знает, что мы не муж и жена?

– Да, с самого начала, еще с Петербурга!

– И как же он отнесся к тому, что мы с тобой, хм... провели ночь вместе?

– А с каких это пор тебя стало интересовать мнение слуги? – с явным ехидством ответила вопросом на вопрос Маша и, не дождавшись Митиного ответа, уже без прежней язвительности произнесла: – Антон ничего не сказал, потому что не осмелился бы, но вот как-то в разговоре заявил, что любой грех во спасение, по его мнению, грехом не является. Возможно, он и это имел в виду.

Митя вздохнул, посмотрел на небо, где молодой месяц основательно сдвинулся с одной стороны горизонта на противоположную.

– Скоро рассвет! Все-таки поспи немного, а то неизвестно, как еще завтра все повернется...

– Ты не веришь, что мы спасемся? – Маша подняла голову и с упреком посмотрела на него. – Самое страшное мы уже пережили, и хуже не может быть. Просто не должно быть, я знаю это!

– Маша, родная! – Митя пододвинулся к ней, взял ее руки в свои и поднес их к губам, словно собирался поцеловать, но не поцеловал, а лишь легонько подул на них, будто согревал своим дыханием. – Ты смешная, наивная девочка! Я тоже знаю, что все плохое в нашей жизни закончилось, поэтому хочу признаться тебе в том, о чем не смел говорить раньше... – Он замолчал, то ли подбирая слова, то ли не решаясь произнести наконец то, что так сильно хотел сказать ей в бесконечно долгие ночи в остроге, а потом во время их слишком коротких свиданий... Сколько раз он прокручивал в голове этот разговор, сколько раз представлял этот долгожданный момент, когда он возьмет ее руки в свои и...

– Митя! – Маша медленно поднялась с одеяла. Ее глаза округлились. Она испуганно вскрикнула, прижала левую руку к горлу, словно задыхалась от недостатка воздуха, вторую вытянула вперед, за Митину спину, и вновь прошептала: – Митя!..

Он оглянулся и тут же вскочил на ноги, сжимая в руках ружье. Чуть выше их убежища застыли на камнях странные человеческие фигуры в темных одеждах. Тень от утеса скрывала их лица, но и так было понятно, что это не казаки. Маша выползла из грота и, прихватив ружье, встала рядом с Митей. Они настороженно вглядывались в незнакомцев. Те, похоже, нападать не собирались, продолжали стоять неподвижно, как будто чего-то ожидали.

Сзади раздался едва различимый шорох, и если бы нервы не были так напряжены, то беглецы вряд бы его расслышали: просто струйка песка скользнула по гранитному боку огромной глыбы, возвышавшейся над их убежищем. Митя мгновенно развернулся, вскинул ружье. И тут Маша услышала голос, показавшийся ей знакомым, но раздумывать, кому он принадлежит, времени не оставалось. И в самый последний момент, когда Митя уже нажал на курок, она успела ударить его по руке, и пуля ушла в землю. Он яростно выругался, отбросил свое ружье в сторону и попытался отобрать у нее оружие.

Но в это время человек на камне повторил то, что сказал перед этим: «Не стреляйте!» – и спрыгнул вниз.

Маша ахнула и перекрестилась. Не кто иной, как ее давний знакомый тайши Толгой стоял перед ними и так открыто, так замечательно улыбался, будто не в него только что целился Митя и не ему предназначалась пуля, которая благодаря Маше остывала сейчас в песке.

Митя потрясенно молчал, не понимая, что происходит. Откуда вдруг взялся этот узкоглазый мальчик в странной островерхой шапке? И почему Маша бросилась его обнимать, но рыдания ее больше напоминают истерику, чем слезы радости?

Тайши что-то ласково говорил ей на своем языке, судя по интонации, успокаивал, потом слегка отстранился от Маши и повелительно крикнул в темноту: «Чой Чжи!»

В ту же секунду на камне появилась еще одна темная фигура. Кряхтя и ворча, человек осторожно спустился по камням и, беспрестанно кланяясь, приблизился к Толгою. Это был уже известный ей китаец-толмач. Он тоже узнал Машу. Узкие, заплывшие жирком глазки совсем исчезли в складках лица, а само оно расплылось в умильной улыбке. Китаец склонился перед Машей в низком поклоне, а Толгой, смущенно улыбнувшись, проговорил:

– Я пока плохо говорю по-русски. Чой Чжи помогать будет.

Он показал жестом на камни, и они сели в тесный кружок, приготовившись к разговору. Молчаливая стража отступила дальше в тень и полностью исчезла из поля зрения. Ни звука, ни шороха не доносилось с их стороны. Лишь изредка проносился над долиной слабый щебет какой-то ночной птицы. И по тому, как вслушивался в него тайши, Маша поняла, что таким образом нукеры сообщают ему о том, что вокруг все спокойно.

За те несколько месяцев, что они не виделись, тайши подрос, окреп, раздался в плечах. Да и в разговоре чувствовал себя увереннее, и приказывать научился. Это Маша поняла по коротким фразам, какие он иногда бросал в темноту, получая быстрый односложный ответ. Невидимая охрана находилась поблизости, но как Маша ни силилась, рассмотреть ее не смогла.

Первым делом Толгой сообщил им, что ездил в дацан на моление и, возвращаясь, получил предупреждение о том, что Онгонур заняли солдаты. Они разыскивают его брата Цэдена, который, вопреки присяге, помог бежать двум государственным преступникам. Уже через час, узнав от своих людей, кто эти преступники, тайши изменил маршрут своего следования.

– Я не могу помочь вам открыто, но я обещал вам свою защиту и обещание свое выполню тайно, – сказал он и посмотрел на Машу важно и очень серьезно, как и подобает венценосной особе. Только китаец портил это впечатление. Переводил княжескую речь торопливо, перебегая взглядом с тайши на Машу и обратно. – Мои баторы[51] встретили вашего человека в тайге, – продолжал Толгой, – и он рассказал мне о смерти моего брата. Мы заберем его тело и похороним по своим обычаям. – Он помолчал некоторое время, словно собираясь с мыслями. – Я думаю, одна его душа сейчас наслаждается покоем среди добрых духов, а вторая вселилась в ребенка нашей крови, потому что мой брат следовал законам своей веры и своего народа, хотя присягал царю и носил православный крест.

Митя за это время не промолвил ни единого слова. Во время разговора молодой тайши больше обращался к Маше, а его по какой-то причине игнорировал, но вот он обратил свой взор на него и чуть высокомерно сообщил, что Мордвинов выставил усиленные казачьи кордоны в направлении Иркутска и вдоль китайской границы. Не обошел вниманием и Терзю. Там беглецов поджидала хитрая засада, и если бы буряты не предупредили Антона, он непременно попался бы в руки казаков.

– Но где же тогда Антон? – Митя понял, что на мальчишку не стоит слишком обижаться, а все его высокомерие показное. За ним он старается скрыть смущение и некоторую растерянность. – Неужели он не внял вашим предупреждениям и все-таки отправился на заимку?

– Я дал ему своего проводника, батора Мэргэна, – сообщил Толгой. – Он знает тайгу как свои пять пальцев. Он выведет вашего слугу куда ему нужно.

– Прекрасно! – Митя ободряюще улыбнулся. – Надеюсь, у вас найдется еще один проводник и для нас с Марией Александровной?

– Тропа, по которой Мэргэн повел вашего слугу, уходит в поднебесье. И там могут ходить только мужчины. Женщине там не пройти. – Тайши огорченно развел руками. – Но я знаю, как помочь вам. Вы поедете в кибитке, в сопровождении двух хувараков.[52] Они повезут вас по старой дороге, которая проходит выше Терзи. Казаки не посмеют к вам приблизиться. На кибитке хувараки вывесят желтую и красную тряпки – знак, что везут больного оспой ламу.

– Я преклоняюсь перед вашей мудростью, князь!

Дмитрий Гагаринов приложил руку к груди и слегка поклонился. Он нисколько не лукавил. Мальчишке на первый взгляд было никак не больше шестнадцати, но рассуждал он здраво и выход из, казалось, безвыходной ситуации предложил остроумный и неожиданный. А похвале откровенно, почти по-детски обрадовался, Митя понял это по его расплывшейся в довольной улыбке физиономии. Толгой совсем по-мальчишески шмыгнул носом и что-то быстро сказал китайцу. Тот с готовностью закивал головой и перевел:

– Тайши говорит, что желает пригласить вас в свою юрту, зарезать много баранов и устроить настоящий праздник. Но он не может. Солдаты еще не ушли из Онгонура, и он должен вернуться к своему народу, чтобы защитить его.

– Спасибо вам, князь. – Митя поднялся с камня и поклонился ему. – Мы искренне вам благодарны и никогда не забудем вашего брата. Цэден спас нас ценой собственной жизни. И я обещаю, что буду молиться о спасении его души, пока жив, и непременно расскажу о нем и о вас своим детям.

Тайши опять улыбнулся:

– Ваша жена очень красивая и добрая. У вас будет много детей. И вы будете счастливы. – Он подошел к Маше и, приложив сложенные руки сначала ко лбу, потом к груди, поклонился ей.

Она обняла его за плечи, поцеловала в щеку и тихо сказала:

– Милый мой! Я всегда буду хранить ваш знак и помнить, что на нем кровь Цэдена. И как мой муж, буду вечно молиться за ваше здоровье и процветание вашего народа...

Молчаливые спутники юного бурятского князя, точно привидения, скользнули из темноты навстречу тайши. Толгой еще раз поклонился, быстро сказал по-русски: «До свидания!» – и исчез среди нагромождения каменных глыб. Вслед за ним вскарабкался китаец, а рядом с Митей и Машей остались лишь два молодых бурята с обритыми головами и в длинных желтых хитонах. Один из них молча кивнул головой в направлении утеса, скрывающего их лошадей, и беглецы так же молча последовали за ними. Но перед тем как лечь на дно кибитки, в которой они собирались отправиться в неизвестность, Митя прошептал:

– Сегодня двое людей пытались меня убедить, что ты – идеальный вариант супруги. Возможно, следует прислушаться к их мнению и присмотреться к тебе?

– Я не нуждаюсь в твоей снисходительности, – Маша потянула на себя толстое покрывало, которым они должны были укрыться с головой, и уже из-под него добавила: – И нечего ко мне присматриваться. Обойдусь как-нибудь без твоего внимания.

Митя усмехнулся и тоже нырнул под покрывало. Какое-то время им придется провести в духоте и полной темноте, но это ничто в сравнении с теми муками, какие он испытывал, лежа рядом с Машей. Чувствовать рядом с собой ее тело, ощущать исходящее от него тепло и не сметь прикоснуться к нему... Иметь возможность поцеловать ее и не сделать этого, боясь выдать себя невольным звуком или неосторожным движением, – есть ли на свете большее наказание для молодого и сильного мужчины, так давно не державшего в своих объятиях желанную женщину?

36

Митя исподтишка наблюдал за Машей. Подобрав ноги и закутавшись в пуховую шаль – он уже знал, что это подарок его матери, – она сидела на полатях и задумчиво, почти отрешенно следила за пламенем свечи. Он видел, как меняется милое девичье лицо, словно зеркало отражая оттенки чувств, посещающих ее в этот момент: то грусти, то тревоги, то вдруг радости или недоумения. Впервые он осознал, что не встречал еще женщины с таким живым и выразительным лицом.

Внезапно он вспомнил Алину, ее почти кукольное неподвижное личико. В любом случае, когда она дулась на него по поводу, а иногда и без повода, или, наоборот, хотела показать свою радость, как в тот день, когда он сделал ей предложение, и даже в минуты, когда он целовал ее и шептал о своей любви, большие серые глаза его бывшей невесты смотрели на него и на весь остальной мир с выражением холодным и бесстрастным. И теперь он понял, почему зачастую чувствовал себя рядом с ней неуверенно и говорил порой совсем не то, что думал. Не от растерянности или смущения. И тем более не от благоговения, какое он поначалу испытывал перед ее красотой. Он кожей ощущал ее безразличие. Но из ложной гордости не решался признаться даже самому себе, что Алина к нему равнодушна...

Впрочем, гордость здесь ни при чем. Просто он не привык быть отвергнутым. Он столько сил потратил на то, чтобы завоевать ее, что был уже не в состоянии трезво размышлять и понять: Алина не любит его и выбирает мужа, следуя несколько другим чувствам. Это сейчас он осознал в полной мере, почему она согласилась стать его женой. Но в то время вел себя как пустоголовый баран, со всех ног спешащий к алтарю, не подозревая, что приносит себя в жертву высокомерной и недалекой девице, чьи интересы не распространяются дальше величины его наследства и степени влияния в обществе. Он не захотел вовремя во всем разобраться... и вот что из этого получилось!..

Маша подняла голову и, отгоняя какую-то мысль, глубоко вздохнула. Их взгляды встретились, и даже в слабом свете свечи Митя заметил, как она покраснела.

Он успокаивающе улыбнулся, протянул руки к свече и поправил фитиль. Огонек перестал дрожать, выпрямился. В их тесном убежище сразу стало светлее. И Митя в очередной раз подавил судорожный вздох: все чаще и чаще в последнее время он ловил себя на мысли, что почва ускользает у него из-под ног, стоит ему взять Машу за руку или сесть рядом с ней. Она волновала его так, как не волновала ни одна женщина. Каждое даже невольное прикосновение заставляло его сердце бешено колотиться. Он терял самообладание и более всего боялся (и это он, который сроду никого и ничего не боялся), что она отвергнет его навсегда ради другого человека. И этот человек – его лучший друг Алексей фон Кальвиц. И он достоин ее любви нисколько не меньше, а вероятно, и больше, ибо не по его вине, а из-за него, Дмитрия Гагаринова, Маша пережила и жуткий страх, и неоднократную угрозу смерти, и небывалые лишения и унижения... Так неужели она не заслуживает лучшей доли, чем та, которую может предложить он, всего лишь бывший князь и недавний каторжник?

Он попытался уже в какой раз за последние дни разобраться в своих чувствах. И раньше Маша по-особому, как никакая другая женщина, возбуждала его и приводила в смятение, а дважды, тогда во флигеле и особенно ночью после свадьбы, он был на грани умопомрачения. И объяснял это плотскими, присущими всякому мужчине желаниями, но только не теми возвышенными чувствами, которые питал когда-то к Алине. И что еще, кроме греховных желаний, допустимо испытывать к очень красивой и соблазнительной, но бедной девушке, воспитаннице собственных родителей? Разве мог в то время один из самых богатых и блестящих женихов России влюбиться в простушку бесприданницу и не выставить себя при этом на всеобщее посмешище? Многие светские красавицы готовы были выбросить белый флаг из-за одного его благосклонного взгляда. Любое благородное семейство посчитало бы за честь породниться с князьями Гагариновыми...

Да, сколько сердец было разбито, сколько напрасных слез пролито и барышнями, и более зрелыми дамами из-за неразделенной любви и обманутых надежд! И он, оставаясь очень желанной добычей, до поры до времени чувствовал себя в относительной безопасности, весьма успешно ускользая из сетей, расставленных предприимчивыми мамашами и другими не менее ловкими охотницами за богатым и влиятельным женихом, пока не попался на крючок, хитро заброшенный семейством Недзельских. Алина привлекла его своей недоступностью, и уступи она в скором времени его ухаживаниям, дело бы на том и закончилось. Но она повела себя иначе: умело сделала ставку на его самолюбие и чуть было не выиграла главный приз в гонке за право стать законной супругой князя Дмитрия Гагаринова.

Но скажи ему кто-нибудь два года назад, что наступит время, и мысли его будут не об Алине, а об этой русоволосой девушке с ясными голубыми глазами, которую он помнил младенцем, а потом голенастым подростком, разве не принял бы он того за идиота? А теперь сам ведет себя как подлинный идиот и почти не удивляется этому. И все потому, что до сих пор не может разобраться, отчего лишилась покоя его душа и никак не успокоится сердце.

Странно, очень странно все, что с ним происходит! И неудобно! Мешает сосредоточиться на более важных делах, приводит в смятение и отвлекает... Почему вместо того, чтобы серьезно задуматься над тем, что их ждет завтра, он мечтает обнять эту женщину, прижать ее к своей груди и не отпускать до тех пор, пока ее сердце не забьется в унисон с его растревоженным сердцем. И тогда он коснется губами ее нежных губ, таких теплых и податливых...

Митя закрыл глаза, испугавшись, что Маша прочтет его мысли, разбудившие его воображение: оно очень живо воссоздало в памяти вкус ее губ. И запах ее кожи, и тяжесть ее груди в своих ладонях он тоже слишком хорошо помнил... И вынужден был признать, что уже не в состоянии изгнать эти тайные и не совсем благочестивые мысли из головы; как бы ни желал справиться со своими довольно откровенными фантазиями, так и не сумел их одолеть... Или не захотел?

Митя продолжал украдкой рассматривать застывшую в одной позе тонкую женскую фигурку, слегка склоненную головку, изящные пальцы, сцепленные на коленях. Видел ее порозовевшую от духоты щеку, мочку маленького уха, прикрытого пушистой русой прядкой, и небывалое чувство восторга захлестнуло его. Стало так радостно, так хорошо на душе, что он невольно улыбнулся и расправил плечи. Он понял, что никогда и никому, даже лучшему другу, не уступит эту женщину. И пусть впереди их ждут новые испытания, пусть неизвестно будущее, но в эту ночь он понял, что такое счастье! И даже жалкая клетушка, где они отсиживались уже второй день в ожидании Антона и Васены, показалась ему самым чудесным местом на свете.

Он встал с полатей, прошелся туда и обратно, разминая затекшие мышцы. Потом остановился напротив Маши, взял ее руки в свои и тихо спросил:

– Ты не возражаешь, если я посижу рядом?

– Нет. – Маша отодвинулась, освобождая ему место. – Сиди, если хочешь!

Он, продолжая удерживать ее ладони, опустился на полати.

– Я весь день за тобой наблюдаю, дорогая! Ты чем-то расстроена?

– Я беспокоюсь, что слишком долго нет Антона и Васены. Как бы чего не случилось.

– Если бы их схватили, об этом тут же стало бы известно в поселке. А тебе еще час назад Прасковья Тихоновна сказала, что в Терзе все спокойно. Я уверен, они благополучно встретились с Кузевановыми, забрали оружие и припасы и сейчас заняты тем, чтобы спрятать их в надежном месте. Васена – девица умная, смекалки ей не занимать, так что, думаю, наутро они будут здесь. И, даст бог, завтра ночью мы сможем уйти отсюда.

– Только не загадывай наперед. – Маша недовольно поморщилась. – Я уже знаю, стоит мне что-то задумать на день или на два вперед, обязательно получится наоборот.

– А ты, смотрю, суеверной стала?

– Тут и суеверной станешь, и на кого угодно молиться будешь! – Маша прижалась щекой к коленям и тяжело вздохнула. – Ты не представляешь, как я перепугалась, когда казаки на тропе появились и приказали хуваракам поворачивать на другую дорогу. Я думаю, они и стрелять стали бы, если б буряты решились ослушаться.

– Но в оспу они поверили и основательно струсили, иначе бросились бы обыскивать кибитку. Представляешь их удивление: на месте умирающего ламы они вдруг обнаруживают приятный сюрприз – парочку беглецов. А так предпочли все-таки не связываться и позволили объехать Терзю дальней дорогой.

– Я так и думала, что они не решатся на обыск. Любой человек в здравом уме поступил бы так же. Они же не дураки и понимают, что подозрения подозрениями, но оспа – страшнейшая болезнь, и зачем рисковать собственной шкурой?

Митя улыбнулся, придвинулся к Маше и обнял ее за плечи.

– Порой мне кажется, что ты лет на десять старше меня и раза в два мудрее. И, сказать по правде, некоторые твои рассуждения иногда заводят меня в тупик.

– Просто в отличие от тебя я склонна к здравомыслию, а ты слишком импульсивен, самоуверен и с гордыней никак справиться не можешь.

– Маша, дорогая, ты несправедлива! – Митя даже опешил от ее слов. – Возможно, раньше ты могла меня упрекнуть в этом, но сейчас я – совершенно другой человек. И мое отношение к жизни, к людям очень изменилось.

– Ты думаешь, я этого не замечаю? – Маша подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Иначе я ни за что не решилась бы идти с тобой к Амуру. Но не пожалеешь ли ты когда-нибудь и не обвинишь ли меня, что я затеяла этот побег, особенно если в дело вмешаются какие-то неожиданные обстоятельства и мы попадем в руки Мордвинова или, того хуже, окажемся на грани смерти?

– Я никогда об этом не пожалею уже потому, что жизнь предстала передо мной в совершенно другом свете. Я научился по-настоящему ценить каждый прожитый день, Машенька. – Митя продолжал серьезно и настойчиво смотреть в ее глаза. – И еще я понял, что наконец обрел то, о чем так долго мечтал и уже не надеялся встретить.

Маша слегка отклонила голову назад и насмешливо сказала:

– С чего это вдруг тебя потянуло на столь пафосные заявления, или это встреча с Васеной на тебя так подействовала?

– Маша, – Митя на мгновение потерял дар речи, – Маша, что ты опять выдумываешь? При чем тут Васена?

– А при том! – Она посмотрела на Митю с явной злостью и попробовала отодвинуться к другому краю полатей.

Но Митя пресек эту попытку, а, наоборот, еще крепче прижал ее к себе и с деланой угрозой прошептал:

– Если ты сейчас же не сознаешься, что ревнуешь меня к Васене, я тебя не отпущу!

– Нет, ты неисправим, – вздохнула Маша и перестала сопротивляться. – При чем тут ревность? Неужели ты не видишь, что Антон и Васена любят друг друга? Ты пристаешь к ней со своими любезностями, а Антон вместо того, чтобы съездить кое-кому по физиономии, места себе не находит, бедняга! А тебе хоть бы хны! Потому что ты эгоист по своей сути. И едва чуть-чуть отдышался, опять взялся за старое.

– Но я не имел в виду ничего дурного. – Митя, похоже, растерялся. – Ты ведь тоже расцеловала Антона на прощанье, но я ни в чем тебя не упрекнул. А что касается Васены, так я поцеловал ее только в щеку, и лишь в благодарность за то, что они с Антоном встретили нас в тайге и проводили до заимки. Или мне следовало поцеловаться с Антоном?

– Конечно, с Васеной куда приятнее...

Маша не договорила. Митя рассмеялся, склонился к ее лицу и принялся покрывать его поцелуями, пока не нашел губы и не приник к ним с жадностью измученного жаждой странника. И, на мгновение отрываясь от них, шептал быстро, задыхаясь, как при крутом подъеме в гору:

– Гораздо милее целоваться с тобой!.. Гораздо слаще!.. Гораздо приятнее!.. – Он перевел дыхание и едва слышно произнес: – И это ты сводишь меня с ума, а не Васена. И, честно сказать, поцеловал я ее для того, чтобы проверить твою реакцию, понять наконец, безразличен я тебе или нет!

– Но это же гадко! – Маша оттолкнула его от себя и отодвинулась на противоположный край полатей. – Как ты смеешь проводить подобные опыты? Или тебе доставляет удовольствие мучить других людей, издеваться над их чувствами? Тебе ничего не стоит разрушить чужую любовь! Неужели ты не понимаешь, насколько подло и низко поступаешь с теми, кто многим пожертвовал ради твоего спасения? Ведь Антон отказался от своей любви, отказался от Васены, и только потому, что дал слово твоим родителям помочь тебе. И слово свое держит. Так неужели он заслуживает подобного обращения?

– Прости меня, Машенька! – Митя отвернулся и глухо произнес: – Я не знал, что у них настолько серьезно, и, честно сказать, думал, Васена тоже уйдет с нами.

– Нет, она остается, и, вероятно, они еще и потому задерживаются, что это их последняя ночь вместе...

Маша не договорила. В дверь тихо постучали. Это был условный стук: два длинных, три коротких удара.

Маша соскочила с полатей, подбежала к дверям и отодвинула засов. На пороге стояла Прасковья Тихоновна, а из-за ее спины выглядывал радостно улыбающийся Антон.

– Ну что, Антоша? Все удачно? – Маша от волнения прижала руки к груди, не заметив, что Митя подошел следом и обнял ее за плечи.

– Лучше не бывает! – ответил Антон. – Только-только мы от Кузевановых груз забрали и в тайге спрятали, как казаки нагрянули и ну давай весь обоз шерстить. Но так ничего и не нашли, опередили мы их! – Он смял в ладонях картуз и от избытка чувств прихлопнул его кулаком. – Помните, Мария Александровна, Зосиму и Маркела? Если бы не они со своей немереной силушкой, то мы с Васеной вряд ли бы так быстро управились. Привет они вам посылают и, говорят, частенько вспоминают, как добирались с вами до Читы. Кузевановы тоже очень рады и за вас, и за Дмитрия Владимировича. Желают вам всяческих успехов и письма князю и княгине непременно передать обещались.

– Спасибо тебе, Антон! – Митя подошел к слуге и обнял его. – Я слишком многим тебе обязан, чтобы отблагодарить за все одними только словами. Пока на большее я не способен, но ты знаешь, в долгу я не привык оставаться!

– Не стоит, барин! – Антон усмехнулся. – Дай бог теперь с заимки выбраться. Казаки так и шныряют вокруг, словно чуют, что мы поблизости.

– Еще бы им не шнырять, – вздохнула Прасковья Тихоновна, – Мордвинов рвет и мечет: граф дал ему всего неделю, чтобы поймать вас. Вчера опять вызывал меня и так уж и сяк обхаживал... Про Васену сильно пытал, дескать, не могла она вас увести через перевал тайными тропами? – Хозяйка опять вздохнула и перекрестилась. – Вам сегодня еще до рассвета следует уйти. У Мордвинова чутье-то волчье. Не дай бог, сюда с обыском нагрянет. Попробуй объясни тогда старому черту, отчего я на заимке пропадаю, когда дома в огороде все от жары погорело, Хватайка голодная воет, Лукерья в постели пластом лежит...

– Прасковья Тихоновна, – Маша обняла ее за плечи, – мы всю жизнь будем помнить вашу доброту и детям своим, и внукам расскажем. Мы же понимаем, чем вы рискуете, помогая нам...

– А у меня вся жизнь рисковая! – махнула рукой казачка и озорно подмигнула мужчинам. – Вы думаете, этот подвал, где вы таитесь, недавно появился? Ведь со стороны подпола и не заметишь сразу, что за стеной еще одна комнатенка имеется. Ее мой тятя с особым умыслом строил. А он человек здесь знаменитый был. Между прочим, его тоже из России сюда сослали. Барыня его, рассказывал, шибко осерчала, когда он по молодой дурости пропил-прогулял пять тысяч, которые молодому барину должен был передать. Так он за пятнадцать лет в Сибири не только хозяйство справное завел, но и эти пять тыщ барину своему вернул. Тот его простил, назад звал. Но тятя – ни в какую. Да и что, спрашивается, ему в России искать, опять барщину справлять? А здесь он паром держал через Аргунь, пока мост не построили, торговлей занимался... И всегда за святое дело почитал беглому помочь, если он из «несчастных», а не злыдень какой. Убивцев да насильников он терпеть не мог! – Прасковья Тихоновна вздохнула. – Захар мой и не знал даже ни об этой комнате, ни о подземном ходе, что прямо к пещере вас выведет. Перед смертью тятя нас к себе подозвал и рассказал все как есть. Захар Данилыч поначалу испужался, хотел было ход завалить и потайную дверь заделать. Но я не позволила. Всякое в жизни может случиться. Но слово ему дала тятины дела не продолжать и держала его, пока вот с Машенькой не встретилась да с Антошей. – Она всхлипнула и уже привычно промокнула глаза кончиком косы. – Я ведь поначалу и не думала вам помогать. А потом в душе как будто что-то перевернулось. За что же им горе такое привалило, думаю, молодым да красивым? Долго я над этим размышляла, долго сомневалась, несколько ночей не спала... Но все-таки не выдержала, – она развела руками и печально улыбнулась, – не стерпела, ввязалась. Теперь одна надежда на господа! Я свое дело сделала: всем, чем сумела, помогла. Остальное – в Его божьей воле!..

Она достала из-за пазухи небольшой узелок, осторожно развернула его и подала Мите какой-то неровно обрезанный, темный от времени кожаный лоскут:

– Возьмите, Дмитрий Владимирович! Это карта, о которой я вам рассказывала. Не знаю, поможет она вам или нет, но это последнее, что я еще могу сделать для вас. – Она обняла Митю и вдруг уткнулась ему в грудь лицом и разрыдалась. – Я ведь хотела еще ваших деток понянчить и Антошу оженить, а потом уже и помирать можно было бы.

Митя тоже обнял ее, потом склонился и поцеловал темную, со вздувшимися венами, руку казачки, тихо сказал:

– Клянусь, первый корабль, который построим с Антоном в Америке, мы назовем вашим именем, Прасковья Тихоновна. И мы непременно доберемся туда, чтобы выполнить свое обещание.

Он поднес карту ближе к свече и долго внимательно рассматривал ее. Потом повернулся к Прасковье Тихоновне и медленно проговорил:

– Кажется, я ничего не понимаю! Если верить вашей карте, то Сахалин – остров. Но на всех известных мне картах он обозначен как полуостров. Да и устье Амура здесь достаточно четко показано, хотя некоторые ученые считают, будто он пропадает в песках и в него невозможно войти с моря. – Он еще пристальнее вгляделся в карту. – К моему величайшему удивлению, карта – поразительно точная и подробная, словно над ней работал умелый картограф. Дорого бы дали некоторые наши географы, чтобы заполучить ее. Постой, Маша, а ну-ка посмотри сюда! – Митя провел пальцем по узкой извилистой линии, очевидно отделяющей остров от материка. – Насколько я помню карту тех мест, Алешка достаточно точно определил место своих поисков устья Амура. Но он считал, что оно находится на Сахалине. Представляю, какой сюрприз его ожидает. – Он обнял ее за плечи и прошептал: – Как я ему сейчас завидую! И открытие, возможно, сделает замечательное, и на тебе в конце концов женится.

– Я с самого начала была уверена в успехе его экспедиции, а что касается женитьбы, то это еще вилами на воде писано, – достаточно сухо, но тоже шепотом ответила ему Маша. – Больше года прошло, как мы последний раз виделись. Вероятно, у него теперь другие планы...

Митя посмотрел на нее странным, рассеянным взглядом, словно думал уже о чем-то другом, гораздо более важном и значительном, и решительно сказал:

– Ну что ж, друзья, настала пора прощаться! За ночь мы должны пройти пещеру, чтобы утром миновать перевал, пока снег не подтаял и не раскис. Да и Васену не стоит заставлять ждать. – Митя посмотрел на Антона. – Как ты считаешь, никто не мог вас выследить, когда вы лошадей с грузом к пещере перегоняли?

– Васена сразу бы заметила, – с явной гордостью за любимую сказал Антон. – Нет, все прошло спокойно, лошади не волновались, пока по тропе шли, а вот как в темноте себя поведут, не знаю. Васена нас не в самой пещере дожидается. Там рядом место есть потаенное, откуда все подходы видны. Так что никого не пропустит, чужого сразу углядит, если вдруг какой и объявится поблизости!

37

Подземный ход вывел их к ничем не примечательной скале. Таких много разбросано по всей тайге. Полуразрушенные остатки былых горных массивов, они покрыты толстым слоем мха, заросли можжевельником и карликовой березкой. Подступы к скале преграждала россыпь огромных камней, но Антон повел их не поверху, как ожидала Маша, а нырнул куда-то вниз, под каменные завалы. И через несколько минут они уже шли по извилистому коридору, настолько узкому, что порой приходилось почти протискиваться сквозь него, касаясь плечами стен, покрытых зеленой слизью водорослей, мокрых от стекающих по камням потокам воды. Постоянно надо было опасаться, что ударишься головой о свисающие корни деревьев, выпирающие отовсюду крупные и мелкие скальные обломки. Изредка в просветах между камней, прикрывающих этот тайный ход сверху, проглядывало уже посветлевшее небо.

Вскоре он заметно расширился. Антон сделал знак остановиться и вскарабкался по стене вверх. Маша огляделась по сторонам. Под ногами стало суше, мелкую щебенку сменил крупный песок.

Она поправила лямки висевшего за ее спиной «сидора», как называла эти мешки Прасковья Тихоновна. В них беглецы несли одежду, небольшой запас провизии, свечи и порох.

Деньги, которые ей удалось сберечь, более пяти тысяч ассигнациями, и десять тысяч золотом, что им передали с Кузевановыми старшие Гагариновы, они распределили с Митей пополам и зашили в одежду. Пятьсот рублей Маша оставила Прасковье Тихоновне. Казачка наотрез отказывалась принять деньги, даже обиделась на Машу, но она все-таки умудрилась подложить их под большой туес с медом, стоящий на лавке под окном заимки, справедливо полагая, что не вечно же он будет стоять на месте. И пусть не сразу, но Прасковья Тихоновна все равно обнаружит деньги, совсем не лишние в ее одинокой жизни.

Митя заметил ее движение, подошел и помог поправить перекрутившуюся лямку.

– Тебе не слишком тяжело? – спросил он озабоченно, положил ей руку на плечо и слегка сжал его. – Давай я понесу твой мешок.

– Не надо! – Маша мягко коснулась пальцами его руки, продолжавшей лежать на ее плече. – Мне совсем не тяжело. К тому же скоро сядем на лошадей.

– Смотри, – Митя улыбнулся в ответ, – я снова полон сил и готов и не к таким трудностям.

– Митя, – Маша нерешительно посмотрела на него, – возможно, я лезу не в свои дела, но какой такой корабль ты собираешься назвать именем Прасковьи Тихоновны? Надеюсь, это было сказано не для красного словца?

Митя покраснел и, кажется, даже рассердился.

– За кого ты меня принимаешь, Маша? Похоже, у тебя сложилось не совсем благоприятное мнение обо мне. В последнее время только и слышу, что я – подлинное скопище пороков. Почему ты так изменилась ко мне? Я всегда был честен с тобой, а если и были между нами какие-то недоразумения, то они не так уж и непреодолимы. Я искренне считал и до сих пор считаю тебя своим настоящим другом.

Маша внутренне напряглась, стараясь не выдать своего разочарования и обиды. Надо же, оказывается, она для него «настоящий друг». Вот так, а не иначе. Да и стоило ли надеяться на большее? Эх, дура она дура, самая распоследняя, наивная дура! Девушка нахмурилась и сухо произнесла:

– Ты не ответил на мой вопрос, Митя! Или это секрет, который мне непозволительно знать?

Митя пожал плечами:

– Нет, никакой это не секрет. И не говорил я тебе об этом по простой причине: думал, тебе это будет неинтересно. Ведь речь идет об устройстве моей и Антоновой жизни в Америке. Ты же собираешься вести самостоятельную, отдельную от нас жизнь. Поэтому я посчитал, что наши планы будут тебе ни к чему. – Он убрал руку с ее плеча, отошел к большому камню и облокотился на него. После этого испытующе посмотрел на Машу. – Но, если хочешь, слушай. Я собираюсь, с помощью графа Бологовского, конечно же, взять в Ново-Архангельске земли в концессию и построить судоверфь. А в компаньоны решил пригласить Антона. И он уже согласился, хотя, видно, толком не понимает, что это такое. Конечно, это всего лишь мечты. Еще нужно добраться до Аляски. Но и там, как я полагаю, предстоит много хлопот. Вполне вероятно, нам не удастся закрепиться в Ново-Архангельске, все-таки он считается российской территорией и в нем действуют российские законы. Тогда придется переехать в другое место, возможно, даже в Калифорнию, в Порт-Росс. Там служит мой старинный друг еще по Морскому корпусу Петр Сухозванов. Думаю, он не откажется помочь нам с документами и с устройством на новом месте.

– Выходит, ты намереваешься строить корабли? Что ж, бог в помощь! Надеюсь, ты в этом деле преуспеешь!

Маша с трудом сдержалась, чтобы не зарыдать от отчаяния. Митя уже распланировал свое будущее и даже об Антоне позаботился, и только для нее не нашлось места, потому что ему глубоко безразлично, как она будет жить дальше, без него. Неужели он не понимает, что ей уже никогда не выйти замуж за Алексея, ибо дорога в Россию теперь закрыта для нее навсегда? Государь не простит ей организации столь дерзкого побега, да и в лице Лобанова она также обрела заклятого врага. Царский любимец не забудет ей ни пережитого унижения, ни изуродованного огнем лица.

Митя отметил про себя, что сообщенная им новость не слишком обрадовала Машу. Она была явно раздосадована и даже не пыталась этого скрывать. Неужели ей не понравилось, что он вновь решил связать свою жизнь с морем? Но он моряк, и вполне естественно, что желает, хотя бы таким способом, заняться любимым делом. Он будет строить торговые суда и яхты для морских путешествий, а со временем, возможно, предложит и ей совершить кругосветное путешествие, если... Митя сердито выругался про себя. Черт возьми! Он опять упустил тот немаловажный факт, что они никогда не будут вместе. Почему ж тогда она сердится, если ей об этом известно лучше, чем ему? Но спросить, что именно в его сообщении вызвало Машино недовольство, Митя не успел. Прямо над его головой среди камней показалась физиономия Антона. Он махнул рукой, приглашая следовать за ним. И уже через несколько минут беглецы вновь были на поверхности.

На небольшой ровной площадке среди камней находились четыре уже навьюченные лошади. Возле одной из них стояла Васена. Она внимательно с ног до головы оглядела сначала Машу, потом Митю, одобрительно кивнула головой и сказала:

– Надо спешить! Иначе не успеем пройти через перевал!

Она взяла в поводья свою лошадь и первой шагнула к зарослям, скрывающим основание скалы. И Маша поняла, почему не заметила вход в пещеру: его прикрывал огромный лохматый куст какого-то неизвестного ей растения.

Уже через несколько мгновений маленький караван вступил под высокие каменные своды. Нет, не пещеры. На самом деле это была огромная трещина, разрезавшая тело горы, возможно, в результате землетрясения или работы воды. А вернее, того и другого вместе, потому что только вода может так разгладить каменные складки, отполировать скалы. Под ногами хрустел грубый песок – и это тоже след воды. Но как бы ни были мощны водные потоки, им не под силу разорвать каменные стены, они способны их подточить, размыть, обрушить, но не разрубить наподобие топора, как это бывает при подвижке горных пород, вызванной землетрясением.

Внизу трещина была достаточно широкой, чтобы пропустить лошадь с сидящим на ней всадником, но уже на высоте трех или четырех саженей она основательно сужалась, превращаясь в почти незаметную снизу, едва различимую для глаза щель. На ее наличие указывало лишь слабое свечение высоко вверху, саженях в ста от земли. Это робкие лучи только что взошедшего солнца проникали в мрачное подземелье и позволяли путникам уверенно продолжать свой путь без дополнительного освещения. Правда, Прасковья Тихоновна на всякий случай снабдила Машу смолянками – высушенными корнями сосны, которые одинаково хорошо использовать вместо свечи и для разжигания костра в дождливую погоду.

Глаза постепенно привыкли к полумраку, лошадей он тоже не слишком беспокоил. Они шли спокойно, друг за другом, хорошо слушались поводьев и не требовали особых понуканий после редких остановок, когда Васена движением руки приказывала спутникам замереть на месте и прислушаться: нет ли каких посторонних звуков, которые в их положении могли возвещать об опасности.

Но вокруг по-прежнему было тихо, только песок шуршал под копытами лошадей да редкие капли срывались со стен и глухо ударялись о камни, вызывая мгновенное, словно задыхающееся эхо.

Трещина оказалась на удивление длинной. Они двигались уже более часа, а она все не кончалась. Правда, стало прохладнее, а ход сначала пошел под уклон, а потом стал медленно подниматься вверх. Прошло еще с полчаса или больше. Маша могла судить об этом только приблизительно, потому что отдала Мите брегет, подаренный ей в дорогу Владимиром Илларионовичем, и теперь стеснялась слишком часто обращаться к нему, чтобы узнать, который час. Но если судить по солнцу – оно с гораздо большей настойчивостью проникало в трещину, высветив на песке золотистую дорожку, – шел уже восьмой час утра.

Наконец ощутимо потянуло сквозняком, и Маша почувствовала едва различимый запах нагревшейся на солнце хвои. Лошади сразу же приободрились, прибавили шаг. И вскоре впереди забрезжило тусклое серое пятно – выход на поверхность.

После темноты солнце казалось еще более ослепительным, зелень ярче, а запахи сильнее. Позади остался черный зев трещины, а перед ними раскинулась огромная горная страна. Высоченные пики, с протянувшимися вниз языками осыпей, с редкими зелеными заплатами альпийских лугов, рыжими пятнами тундровых болот, вознеслись к небу белоснежными вершинами, одетыми в пышные папахи облаков. Гордые и неприступные, с презрением взирают они на все, что лежит у их подножья, а всякого, посмевшего нарушить их покой, посягнуть на их девственную чистоту, встречают лавинами и камнепадами, густыми туманами и метелями, которые не прочь замести пути-дороги даже в разгар лета. Суровы и неприветливы горы, и горе тому, кто очертя голову пытается преодолеть их. Они не прощают легкомысленного к себе отношения и карают скоро и беспощадно.

А внизу на подходе к каменным громадам, как зеленое пушистое одеяло, лежит тайга, такая безмятежно-тихая издали, такая заманчивая, такая ласковая, что хочется погладить ее рукой. Но вблизи, особенно для новичка, строга она и таинственна. В этом нетрудно убедиться, стоит лишь углубиться под сень гигантских пихт высотой в многоэтажный дом или забраться в диковатое ущелье, где, кроме камней и неба над головой, только посвист ветра да запах гнилого дупла.

Тут уж будь начеку! Таежные тропы не менее опасны, чем горные. Здесь – чащи карликовой березки и кедрового стланика, из которых трудно выбраться. И бурелом, что непременно вздыбится на пути, потянется когтистой лапой к непрошеным гостям. И ржавое болото. Захлебываясь от жадности, оно попытается проглотить очередную жертву и, не справившись, огорченно зачавкает под ногами. И повсюду – пугающий сумрак, проникший под низко нависшие лапы елей и пихт с застоявшейся под ними, точно вода в пруду, тишиной, где хруст ветки, падение камня, крик кедровки заставляют вздрогнуть и оглянуться в тревоге: не погоня ли это?

Перекусив на скорую руку, двинулись дальше, к перевалу. Его седловина уже явственно виднелась над вершинами деревьев. Но через час Васена вдруг без всяких объяснений направила свою лошадь в узкий распадок, вход в который прикрывала огромная полуразрушенная скала, похожая чем-то на часовню с завалившимся набок куполом.

Распадок так зарос ивой и ольхой, что лошади с великим трудом продирались сквозь паутину ветвей и листьев. А всадникам то и дело приходилось покидать седло и идти пешком, раздвигая ветки руками. Наконец, проехав с горем пополам версту или чуть больше, остановились на берегу неширокой, но бурной речки. Густые заросли ольхи прикрывали распадок сверху, и Васена позволила всем спешиться.

Маша с удовольствием прошлась по берегу взад-вперед. Антон подошел к Мите и, оглянувшись на Васену, что-то тихо сказал ему. Маша заметила, как удивленно взметнулись вверх Митины брови. Он обескураженно покачал головой и посмотрел на Машу.

– Ты только послушай, Машенька, что предлагает нам Васена! Наша очаровательная проводница, – произнес он несколько громче, вероятно, чтобы и Васена его услышала, – серьезно озабочена нашим благосостоянием и хочет показать одно заветное местечко, где мы сможем существенно пополнить наш золотой запас, при определенном везении, конечно.

– Золотой запас? – растерялась Маша. – Вы что, собираетесь искать здесь золото?

– Уже ничего не надо искать, Мария Александровна. – Васена подошла к ним и кивнула в сторону реки. – У этой речушки все дно усеяно золотым песком и самородками. Лет пять назад меня сюда привел дед Ермолай, у которого я жила после смерти матери. – Она опять посмотрела на реку и сказала: – Но мы не здесь будем мыть золото. Тут слишком глубоко и течение быстрое. Спустимся чуть ниже. Там мельче, все дно на виду.

– Кажется, я окончательно перестала что-то понимать. – Маша изумленно оглядела своих спутников, остановилась взглядом на Васене. – Еще утром вы торопили нас, а теперь вдруг решили задержаться. Если мы остановимся здесь на несколько часов, то упустим время и не сможем пройти через перевал. Придется ждать следующего утра. А если Мордвинов уже догадался, в каком направлении мы идем, и выслал погоню? Митя, Антон, – Маша умоляюще посмотрела на мужчин, – нам нужно спешно уходить за перевал. У нас есть преимущество во времени, и не стоит его терять из-за нескольких крупинок золота.

– Маша, дорогая, не сердись понапрасну! – Митя успокаивающе погладил ее по руке. – Здесь мы в полной безопасности! И вряд ли комендант додумается искать нас в этой дыре.

Васена хмуро посмотрела на Машу:

– Как хотите, барыня! Я никого не неволю! Мое дело – предложить, ваше дело – отказаться. – Она подошла к лошади, поставила ногу в стремя и вскочила в седло. – Решайте сами, что дальше делать. А я только одно скажу: про это место многие хотели узнать, да не получилось, потому что дорога здесь одна, по которой мы добирались, а иначе сюда разве только птица залетит или змея заползет.

– Вот видишь, – обрадовался Митя, – оказывается, ничего страшного, если мы на денек задержимся. Отдохнем, сил наберемся, да и золото в чужих краях совсем не лишним будет. Правда, Антон? – Он весело подмигнул своему будущему компаньону.

Тот расплылся в довольной улыбке.

– Право слово, Дмитрий Владимирович! Чего ж оно лишним будет? Тем более вроде само в руки просится. Грех отказываться!

– Ну, что с вами поделаешь! – Маша удрученно вздохнула, посмотрела на Митю и Антона и не выдержала, улыбнулась. – Тоже мне, золотоискатели! Самые настоящие мальчишки, которым в «золотую лихорадку» захотелось поиграть. – Она махнула рукой. – Что ж, играйте! Но меня от этого увольте!

– Ура! – закричал Митя, подхватил ее на руки и закружил по поляне. Потом поставил на ноги и расцеловал в обе щеки. – Я ведь знаю, что ты у меня умница-разумница и не дашь нам с Антоном преждевременно зачахнуть от тоски. Разве можно пережить, чтобы несметные богатства просто так валялись под ногами?

– Смотрите, чтобы потом тошно не стало от этих несметных богатств, – усмехнулась Маша, – и не забудьте, что нам еще через горы идти и по Амуру плыть. Поэтому советую несколько умерить аппетиты, чтобы не надорваться ненароком от непосильной тяжести. А то дай вам волю, вы всю реку вознамеритесь с собой унести!

– А ты что же, не хочешь идти с нами? – Митя изумленно посмотрел на Машу. – Неужели тебе не интересно посмотреть, как моют золото?

– Нет, я останусь в лагере. А вы, прежде чем уйти, разведите мне костер. Я постараюсь к вашему возвращению чаю вскипятить и кашу сварить. Представляю, как вы проголодаетесь!

Прошло уже более часа, как «старатели», прихватив спрятанные в кустах лопату и два лотка, похожие на небольшие деревянные корытца с пологими бортами, отправились мыть золото ниже по реке, там, где она замедляет бег и более тяжелые частицы породы выпадают из потока и оседают на дне. Это места наибольшего скопления золотого песка и самородков. И золота в них зачастую не меньше, чем в коренных источниках.

Маша все-таки не выдержала, проводила золотоискателей до речного переката и некоторое время наблюдала за тем, как Васена учит Митю и Антона мыть золото в лотке. Она положила в него две лопаты речного песка и начала его промывать, опустив лоток в воду чуть ниже уровня воды. Она то легко вращала его, то покачивала, пока не добилась, чтобы из воды исчезла муть, потом выбрала из лотка крупные камни, внимательно их рассматривая, чтобы не пропустить вкрапления золота, если таковые имеются.

После этого на дне лотка остался чистый песок. Маша заметила, что при покачивании лотка более светлые песчинки легко перемещались под водой, а более темные скапливались в центре. Осторожный наклон – и светлые песчинки унесло водой. Васена несколько раз слила воду, и на дне лотка остался лишь темный слой. Четыре головы склонились над ним и одновременно радостно вскрикнули. На темном фоне, будто звездочки на ночном небе, поблескивали золотые искорки. И среди них особо выделялась одна – размером с ноготь большого пальца. Самородок!

Надо же, первая попытка – и сразу такая удача!..

Ни Васена, ни мужчины даже не заметили, как Маша покинула их. Захваченные поистине охотничьим азартом, Митя и Антон вновь наполнили лотки песком и теперь уже самостоятельно занялись его промывкой.

Маша поднялась на высокий берег, окинула напоследок взглядом три сгорбленные фигуры, стоящие по колено и по локоть в ледяной воде. Похоже, они перестали чувствовать и холод, и острые камни под босыми ступнями, и, кажется, теперь этих горе-старателей и за уши не оттащишь от реки.

Маша вздохнула. «Поистине, „золотая лихорадка“ – весьма опасное заболевание и, если вовремя не остановиться, способна перейти в неизлечимую форму», – подумала она, углубляясь в чащу кустарника, скрывающего их лагерь.

...Миновал еще один час, потом другой. Солнце перевалило зенит и покатилось к западу. Каша успела свариться, упреть и остыть, а «старатели» все не возвращались. Наконец Маша потеряла терпение. Что они там, с ума сошли со своим золотом? Она с опаской посмотрела на небо. Заполонившие его кучевые облака заметно потемнели. Собирался дождь, а у них даже надежного убежища не подготовлено на такой случай.

Она подбросила в костер несколько сухих веток и оглянулась на лошадей, пасшихся неподалеку. Внезапно Уголек, конь Васены, поднял голову, словно прислушиваясь к чему-то, и Маше показалось, что она слышит далекое лошадиное ржание. Девушка застыла на месте. Неужели погоня? Но вокруг по-прежнему было тихо, и лишь едва заметный ветерок слегка шелестел листьями деревьев.

Маша вновь посмотрела на лошадей. Жеребец Васены определенно волновался. Высоко задрав голову, он нервно раздувал ноздри, пофыркивал и переступал ногами. Остальные три лошади спокойно паслись рядом и признаков беспокойства не выказывали.

Маша испуганно вгляделась в заросли, окружавшие поляну со всех сторон. Возможно, в них скрывалась опасность, которую почуял Васенин Уголек. Она пододвинула к себе ружье, все еще не решаясь позвать на помощь. А вдруг это все-таки погоня и своим криком она выдаст их убежище казакам?

Стараясь не поворачиваться к зарослям спиной, Маша принялась осторожно отступать в сторону берега, продолжая держать в поле зрения лошадей. Уголек, кажется, успокоился и вновь опустил голову к траве. Девушка облегченно вздохнула. С чего она вдруг всполошилась? Вероятно, жеребца испугала одна из сеноставок. Собранные зверьками стожки сена виднелись среди камней, и, хотя сами они не показывались на глаза, Маша постоянно слышала мелодичное посвистывание – сигналы, с помощью которых грызуны общались между собой.

Тем временем в распадке ощутимо потемнело. Низкие тучи легли на плечи ближайших вершин. Вот-вот разразится ливень, а эти сумасшедшие даже не думают возвращаться! Ну ничего, сейчас она им покажет, где раки зимуют, и живо вылечит от этого помешательства!

Маша повесила ружье на плечо и стала продираться сквозь заросли к берегу реки. Некоторое время она почти безуспешно боролась со сплетением ветвей, но потом обнаружила невысокую каменную гряду, почти лишенную растительности, вскарабкалась на нее и тут же увидела и берег, и склоненные фигурки Мити и Антона. Они находились где-то в версте от нее. И все так же самозабвенно возились в воде. Вероятно, золотой улов был приличным, если они забыли обо всем на свете!

Она улыбнулась про себя. Нет, все-таки Митя неисправим. И если уж увлекается чем-либо, делает это с азартом и с небывалым восторгом.

Но где же Васена? Маша прошлась взглядом вдоль всего берега. Девушка исчезла куда-то. Вероятно, ушла дальше по течению или вернулась в лагерь другой дорогой. Просто, занятая своими страхами, она не заметила ее.

Маша раздумывала, вернуться ли назад к костру или все-таки добраться до «старателей» и прекратить это золотое безумие. И вдруг, каким-то шестым чувством, ощутила чужое присутствие за своей спиной. С готовностью обернулась, ожидая увидеть Васену, и вскрикнула от неожиданности.

В то же мгновение потная мужская ладонь зажала ей рот. И старый ее знакомый, ненавистный Степан Охлобыстин, тот самый чубатый казак, что устроил настоящую охоту за Васеной у горячих ключей, а потом так безжалостно исполосовал спину Маши нагайкой, грязно выругался и, заломив ей руки за спину, толкнул в гущу зарослей.

Маша упала на колени, но казак рывком поднял ее на ноги и прошипел:

– Еще раз вякнешь, останешься без головы! Мне приказано с тобой особо не церемониться!

Она почувствовала холодное лезвие, коснувшееся ее горла, и замерла на месте.

– То-то, барышня! – усмехнулся Степан. Отнял ладонь от ее рта и приказал: – Садись! Будем здесь князя поджидать!

Затолкав широкий охотничий нож, который только что прижимал к ее горлу, в висящий на поясе кожаный чехол, Степан приставил ладонь козырьком к глазам и взглянул в том же направлении, что и перед этим Маша. Удовлетворенно хмыкнул и сплюнул себе под ноги.

– Кажись, все еще моют золотишко, болезные! Ничего, пусть себе моют! Нам забот меньше. Это ж надо, какая удача мне сегодня привалила. И князя выследил, да еще и Васенин скрадок обнаружил. Долго я за ним охотился! Ох как долго! Я ведь случайно на вас вышел. Шибко свежего мясца захотелось. Решил козулю подстрелить, а она стерва – по камням, по камням и шмыг в кусты, я за ней! – Степан ударил рукой по колену и расхохотался: – А тут вместо одной – целое стадо пасется, да не простое, а золотое. – Он посмотрел на Машу и криво усмехнулся. Передний зуб у него отсутствовал, и, вероятно, поэтому улыбка его показалась девушке особенно безобразной. – Чего морщишься, барышня? – Казак наклонился, приблизив к ней вплотную крупное, покрытое рыжими веснушками лицо. – Али брезгуешь Степкой Охлобыстиным? А зря! Мне ведь за поимку князя тысяча рублей полагается. Сам граф обещался заплатить. А про тебя мне еще раньше сказано было, когда из палатки сбежала: коли споймаешь ее, Степка, делай что пожелаешь, пока не надоест! И лучше будет, если эта барышня вообще где-нибудь в тайге потеряется. – Толстый палец с обломанным ногтем скользнул по ее щеке и лег в ямочку над ключицей. – Что же это сердечко ваше так бьется, Мария Александровна, – произнес Степан с издевкой, – али напугал вас нечаянно? – Он опустился перед ней на корточки, положив ружье на колени, и ухватился обеими руками за края воротника Машиной рубахи. – С чегой-то граф на вас так осерчал? Небось оттого, что рожу ему попортили? Но у меня это не пройдет. Я с бабами умеючи обращаюсь. Одна только Васена, дура, счастья свово не поняла, связалась с Антоном вашим недоделанным. Но ничего, вспомнит еще Степку Охлобыстина, да только поздно будет!

Казак вскочил на ноги, быстро огляделся по сторонам. И Маша поняла, что он здесь один и боится не меньше ее. Она внезапно успокоилась. Нужно только исхитриться и каким-то образом предупредить остальных об опасности. Она попыталась незаметно подвинуться в сторону ружья, которое Степан вырвал из ее рук во время нападения. До него было не более аршина, но казак тем временем успокоился и опять обратил свое внимание на пленницу, и ее попытка добраться до оружия не удалась. Нервно сглотнув, Степан провел языком по верхней губе:

– А чего нам, барышня, ждать! Дело это скорое, авось, пока князь появится, у нас с его женушкой все и сладится.

Степан упал перед Машей на колени. Глазки его заблестели, а взгляд, похотливый, масленый, пробежался по ее телу и застыл на груди.

Маша вздрогнула от омерзения и попыталась отползти от него подальше, но не тут-то было. Сильные костлявые пальцы ухватили ее за косу и вернули на прежнее место. Ружье, к которому она так стремилась, по-прежнему оставалось недосягаемым.

Степан заметил ее смятение, захихикал обрадованно и притянул к себе.

– Сейчас я вам такую козулю загну, мало не будет! И кричать не советую. – Он достал нож из чехла и опять прижал его к ее горлу. – Думаю, его сиятельство не шибко опечалится, если я вас не полностью к нему доставлю. Одной вашей головки ему вполне хватит, чтобы убедиться: Степан Охлобыстин слов на ветер не бросает. Обещался споймать и споймал! А награду я сейчас себе сам возьму!..

Горячие мокрые губы коснулись Машиной шеи. Забывшись, казак обмяк от вожделения и ослабил хватку. Маша тут же попыталась вырваться. Но Степан, разразившись грязной бранью, больно смял ее грудь и, прижав к себе, хотел опрокинуть на спину. Каким-то сверхъестественным усилием Маша вывернулась из его рук, закричала не своим голосом и что было сил ударила его носком сапога по ноге чуть ниже колена.

Казак зашипел от боли, занес над ее головой кулак с зажатым в нем ножом и... Маша отпрянула в сторону. Степан вдруг как-то странно выгнулся, выронил кинжал и закинул руку за спину, будто пытался ухватиться за что-то, но не сумел. Его рука дернулась, лицо исказилось, как от нестерпимой боли. Казак яростно выругался и, страшно, не по-человечески захрипев, упал вниз лицом. Все произошло в доли секунды. Маша даже как следует испугаться не успела. Просто удивилась несказанно. Степан неподвижно лежал у ее ног, а из его спины, погрузившись по самую ручку, торчал грозный косырь Васены. А через мгновение она сама вынырнула из кустов и, не глядя на Машу, склонилась над Степаном. Положила пальцы на шейную артерию, потом молча выдернула косырь из раны, перевернула казака лицом вверх, закрыла ему глаза и только тогда посмотрела на Машу и перекрестилась:

– Ну, кажись, помер, вражина рыжий! – Она сердито сплюнула. – Все пытался меня достать, вот и достал наконец! – Васена с досадой посмотрела на убитого. – Выследил все-таки, стервец! И когда только успел? Он же тот обоз досматривал, в котором Кузевановы оружие вам везли. И вот те крест, – она быстро перекрестилась, – нас с Антоном не видел, это уж я голову на отсечение могу дать!

Маша подошла к ней и обняла за плечи:

– Спасибо тебе, милая! – Потом посмотрела на убитого и тоже перекрестилась. – Мерзкий был человек, и смерть принял мерзкую, как зверь какой! – Она подняла голову и посмотрела на Васену. – Он успел мне похвастаться, что совершенно случайно попал в этот распадок. Охотился, дескать, за косулей, а она сюда шмыгнула...

Васена смутилась:

– Это я во всем виновата! Проглядела ирода проклятого! – Она озадаченно осмотрелась по сторонам. – И когда он успел проскользнуть? Я ведь, когда от реки шла, все вокруг проверила на всякий случай, а эту гадину не заметила.

– Васена, мне кажется, я слышала, как где-то далеко ржала лошадь, и Уголек беспокоился. Возможно, Степан обманул меня, что в одиночку охотился? С чего бы ему здесь, в такой дали от Терзи, охоту затевать? Хотя о том, что граф пообещал ему тысячу рублей за поимку Дмитрия Владимировича, говорил очень убедительно, да и насчет золота радовался, что все ему достанется.

– А это у них вся порода такая, у Охлобыстиных! Привыкли на дурнинку да на дармовщинку жить! А нет! Обломилось на этот раз, Степан Яковлевич! – Она бросила сердитый взгляд в сторону казака и вдруг растерянно проговорила: – Господи, чего ж я натворила! Ведь теперь и мне дорога в Терзю заказана! Ежели кто прознает, что я Степку уложила, мне несдобровать! – Она закрыла лицо ладонями, опустилась на камень. – Его батька да братовья на части меня разорвут и собакам скормят!

Маша присела рядом, прижала ее голову к себе. Тут Васена и вовсе разрыдалась.

– Ну, милая моя, успокойся. – Маша почувствовала, что тоже вот-вот расплачется, но собралась с силами и сказала как можно убедительнее: – Почему ты не хочешь уйти вместе с нами? По-моему, это самое лучшее в твоем положении. Мы с Митей будем очень рады, если ты согласишься.

– А Антон? – Васена подняла на нее полные слез глаза. – Он не будет против?

– А с чего он будет против, если любит тебя? – Маша с изумлением уставилась на девушку, догадавшись вдруг о причине ее слез. – Он что ж, так ни разу и не предложил тебе уйти вместе с нами?

– Ни разу! – опять зарыдала девушка. – Это я умоляла его, просила остаться, но он словно каменный, отказал как отрезал. И хоть бы разочек заикнулся, даже словом не обмолвился, что я могу уйти с вами.

Васена отстранилась от Маши, стянула с головы платок, вытерла мокрое от слез лицо, громко высморкалась. Потом поднялась с камня и сверху вниз посмотрела на Машу:

– Я ведь, Мария Александровна, ни перед кем не привыкла спину гнуть и хвостом в угоду вилять тоже не собираюсь. Не надобна я ему – навязываться не стану. Хватит того, что уже как-то валялась у него в ногах! – Она судорожно вздохнула. – Провожу вас завтра через перевал и вернусь в Терзю. И будь что будет!

– Не глупи, Васена! – рассердилась Маша. – Не хочешь унижаться перед Антоном, и правильно, не унижайся! Но почему бы мне не взять тебя в горничные? Честно сказать, я чувствую себя неловко в компании двух мужчин.

– В горничные? – расхохоталась Васена. – Да какая ж из меня горничная? И притом Дмитрий Владимирович вам не чужой! Чего тут опасаться?

– Это долгая история, Васена! И возможно, я расскажу ее, но несколько позже. Но пойми, мне все-таки будет гораздо легче и спокойнее, если рядом будет женщина.

– Только не называйте меня горничной, Мария Александровна! – Васена весело улыбнулась, и Маша поняла, что она согласна. – Я лучше, как и прежде, охотничать буду. Так мне привычнее, да и дичью кто-то должен вас снабжать, а то на сухарях долго не протянете. Мужики – оне, конечно, мужики, но тайгу плохо знают, того гляди заплутают, да и охотники наверняка тоже аховые...

– Спасибо, дорогая! – Маша обняла ее и прошептала: – Да и кто, кроме тебя, нас к Амуру выведет, если казаки успели-таки дороги к перевалу закрыть?

38

– Смотрите, Дмитрий Владимирович! Вон они, за теми камнями! Человек пять или шесть... – прошептал Антон и вытянул руку в сторону невысокой круглой горушки, поросшей пихтовым лесом. – Лошадей не видно, но в этих камнях слона можно спрятать, не заметишь!

– Выходит, не зря мы усомнились в том, что Степан пришел сюда один, – задумчиво сказал Митя. – Только на этой тропе пять или шесть казаков, да у реки четверо, уже десять... И это лишь те, кого мы засекли. А где гарантия, что поблизости еще с дюжину охотников не скрывается? – Он покачал головой. – Все-таки перехитрил нас Мордвинов, ох как перехитрил!

Мужчины быстро соскользнули с камней, на которых лежали, наблюдая за казаками, перекрывшими подходы к перевалу, и вернулись к огромной пихте, под ветвями которой провели сегодняшнюю ночь.

Маша и Васена, закутанные в одеяла, сидели, прижавшись друг к другу. Бессонная ночь и вчерашние передряги дали о себе знать. Обе осунулись, под глазами залегли темные круги.

Митя выругался про себя. И что за черт его попутал вчера? Зачем он согласился задержаться в том проклятом распадке? И трижды права Маша, когда назвала его мальчишкой! Слишком велик оказался соблазн, и он не устоял, забыв об опасности, и чуть не поплатился за это! Митя внутренне содрогнулся, вспомнив ужас, какой испытал, увидев Машу и Васену рядом с мертвым телом Степана Охлобыстина. Он почти обезумел в те минуты, осознав, что могло бы случиться с Машей, не подоспей ей на помощь Васена. Отшвырнув в сторону лоток и кисет с добытым золотом, он бросился к Маше, обнял ее, прижал к своей груди и не отпускал все время, пока женщины, перебивая друг друга, рассказывали о случившемся.

Но более всех переживала свою оплошность Васена. Даже радость Антона по поводу ее решения присоединиться к ним не улучшила ее настроения. Она корила себя за опрометчивое решение завернуть в этот тайный распадок, хотя сделала это из благих побуждений, пытаясь помочь беглецам, и в первую очередь Антону. Всю жизнь она прожила в нищете и знала, как трудно ему придется в чужой стране без копейки собственных денег. Васена понимала, что господа не оставят его в беде, но более всего ценила свободу и независимость, желая того же и своему любимому. На всякий случай она прихватила с собой двухфунтовый мешочек золотого песка, намытого в прошлом году, но, понимая, что Антон не примет столь щедрый подарок, решилась буквально в последний момент показать беглецам свой «скрадок». И все складывалось благополучно, если бы Степан случайно не наткнулся на них...

Из распадка они решили выбираться другим путем, через скалы, окружившие его со всех сторон. Пришлось отказаться от лошадей и взять с собой лишь одеяла – ночи стояли холодные, и без них просто никак не обойтись, – самое необходимое из одежды, немного провизии, в основном соль, сухари, вяленое мясо и, конечно же, оружие. На их счастье, дождь так и не собрался. Лишь несколько тугих капель упали на камни, которыми мужчины торопливо заложили тело Степана. И как ни был отвратителен им этот негодяй при жизни, оставлять его после смерти на растерзание дикому зверю было бы не по-христиански.

Придвинутый совсем близко в прозрачном вечернем воздухе, белоснежно-голубой линией обрисовался перед ними перевал. Справа и слева от него вздыбились вверх непроходимые хребты. Там что-то все время ворчало и погрохатывало, а один раз словно белое облачко взметнулось на склоне и помчалось, полетело вниз, увеличиваясь в размерах, пока не кануло в мрачных глубинах ущелья, преграждавшего подходы к одной из самых высоких вершин, похожей на гигантский белый утюг.

Они благополучно выбрались из распадка и совсем было уверились в том, что встреча со Степаном всего-навсего нелепая случайность, как тут же острые глаза Васены разглядели какое-то движение между камней. Это поднималась вверх струйка легкого дыма. Девушка сделала знак остановиться. И уже через секунду они поняли: среди камней их поджидала засада. Четыре казака вольготно разлеглись возле костра; судя по их безмятежным лицам и то и дело раздававшимся взрывам хохота, они не подозревали, что их незадачливый лазутчик уже мертв, а те, кого они ловят, находятся от них в десятке саженей.

Осторожно ступая, беглецы обогнули опасное место, поднялись еще выше в горы и устроили короткое совещание. Похоже, казаки перекрыли все возможные пути к перевалу. Да их и было всего-то два, более-менее безопасных, и вернее всего, засады стояли на обоих. Был еще один, третий, о нем мало кто знал. Та самая тропа через мрачное ущелье, прозванное Чертовым, о которой Васене рассказывала Прасковья Тихоновна. Сама девушка ни разу не пользовалась ею, но название «Слезы хунхуза» говорило о том, что она не предназначена для безмятежных прогулок. Еще неизвестно, хватит ли им сил преодолеть путь, проходящий, по словам казачки, по отвесным скалам, через снежные мосты и ледники.

На всякий случай мужчины решили обследовать ближайшие окрестности и обнаружили, как и ожидали, второй пост, перекрывающий самые удобные подступы к перевалу. Так что выбора у них не оставалось. Притаившись в камнях, они наблюдали за поведением казаков. С приближением ночи они стали проявлять явное беспокойство, вероятно, почуяли неладное. Потом трое казаков, хоронясь в камнях, отправились к входу в распадок, долго не возвращались, и лишь когда ночь окончательно заполонила тайгу, беглецы услышали возбужденные крики: преследователи обнаружили брошенных лошадей и поняли, что их вновь оставили с носом.

Но вопреки ожиданию засаду казаки к утру не сняли, видно, полагали, что беглецы все равно выйдут на них. И тем самым не оставили им ни единого шанса на быстрое и благополучное преодоление перевала.

Ночь выдалась на редкость холодной. Уложив женщин в середину, чтобы было теплее, Митя и Антон устроились по краям, но за всю ночь так и не сомкнули глаз. Встали еще до свету, выбрались из своего не слишком уютного убежища и присели на камни, покрытые тончайшим кружевом инея. Разговор не клеился, и они в конце концов замолчали, отдавшись собственным, не слишком веселым мыслям.

Тем временем погасли звезды на восточной стороне небосклона. Месяц передвинулся к югу и повернулся так, словно хотел подцепить острым рожком, как рыбу на крючок, самую высокую из вершин и приподнять ее над бескрайним океаном навечно застывших каменных волн. Потом он стал быстро тускнеть на постепенно светлеющем небе. Горы, закутанные почти по самые вершины в овчинные шубы тумана, быстро от них избавились и сдвинулись ближе, явив свету складки и выступы, серебристые ленты горных потоков и серые – осыпей, походившие на содранные лоскуты кожи на теле огромных неповоротливых животных.

Небо порозовело, и, по мере того как оно наливалось светом, тайга ожила, зазеленела, с гор исчезли мрачные тени, и весь мир вокруг сделался веселее, просторнее и чище. А когда огненно-оранжевое светило перекатилось через седловину перевала и перебросило через Чертово ущелье свои нестерпимо яркие лучи, Митя и Антон единодушно решили использовать последнюю возможность: попытаться пройти печально знаменитым маршрутом, политым слезами, потом и кровью не одного поколения разбойников и контрабандистов.

Они знали, что тропа – неширокий карниз на склоне похожей на утюг горы. Но, чтобы достичь самой горы, им пришлось долго пробираться среди камней, потом спускаться по почти отвесной стене ущелья. К счастью, Васена прихватила с собой две длинные пеньковые веревки, которые мужчины несли, обмотав вокруг пояса. Без них они не смогли бы осилить несколько почти вертикально обрывающихся в пропасть участков, успешно преодолеть заваленное скальными обломками дно ущелья, а потом подняться по противоположной, не менее отвесной стене к подножию заветной вершины.

По карте, данной им Прасковьей Тихоновной, выходило, что тропа «Слезы хунхуза» начинается сразу от небольшой речки, падающей вниз с высокого утеса с юго-восточной стороны горы, но Митя и Антон обшарили каждую ложбинку, каждый выступ, вымокли до нитки, но не обнаружили даже следов тайной разбойничьей дороги. Вероятно, ее погребла под собой одна из многочисленных каменных осыпей, притаившихся на склонах горы. Лежат эти злыдни до поры до времени тихо, спокойно, точно поджидают, когда ступит на них человек или животное. И стоит этому случиться, тотчас оживут, закряхтят, задвигаются и поползут вниз, сметая все на своем пути.

Наконец мужчины сдались, прекратили поиски и вернулись к Маше и Васене, которые развели неподалеку от водопада небольшой костер и вскипятили чай.

Здесь, на краю ущелья, было холодно, уныло и совершенно безжизненно. Ни пятнышка зелени, ни птичьего щебета, ни раздраженных криков кедровки; только белизна снега, чернота скал и жесткая металлическая голубизна неба – чужого и враждебного, как и весь этот дикий, мрачный пейзаж.

Во время скудного обеда никто не проронил ни слова. Женщины понимали, что их спутники огорчены неудачными поисками, и не приставали к ним с расспросами.

После обеда Митя и Антон расположились в стороне от их лагеря на освещенных солнцем камнях, пытаясь одновременно высушить одежду и постараться найти выход из этой, похоже, безвыходной ситуации.

Маша исподтишка наблюдала за Митей. Она не слышала, о чем они переговаривались с Антоном, но, судя по выражению его лица, холодному и отрешенному, она поняла, что он принял какое-то решение, не слишком приятное, если не сказать хуже...

И через несколько минут она убедилась, что ее подозрения не лишены основания. Старательно пряча глаза, Митя сообщил своим спутникам, что намерен сдаться казакам и постарается при этом отвлечь внимание на себя, чтобы женщины и Антон успели проскользнуть мимо засады на тропу, ведущую к перевалу...

– Пожалуйста, поймите меня правильно! – Он наконец поднял голову и обвел взглядом своих товарищей. – Надо признать, что мы с вами угодили в западню и из нее нет выхода. И так как я – самая желанная для Мордвинова добыча, значит, я и должен попасть ему в руки. – Митины глаза встретились с Машиными – широко открытыми, полными отчаяния. Щека его нервно дернулась, и он почти сердито сказал: – Я не могу допустить, чтобы вы страдали или, того хуже, погибли из-за меня. Простите! – Он резко отвернулся и произнес внезапно охрипшим голосом: – Прошу только, не уговаривайте меня. Я все решил окончательно. – Вновь повернулся к ним, обвел глазами все еще не пришедших в себя от потрясения Антона и Васену, остановился мрачным взглядом на Маше и тихо добавил: – Прощаться тоже не будем. Долгие проводы – лишние слезы! Сейчас я уйду, а вы постарайтесь незаметно...

– Барин! Дмитрий Владимирович! – Антон вскочил на ноги и показал рукой куда-то вверх. – Смотрите! Смотрите!

Под ноги им посыпалась мелкая щебенка, сухой козий помет, и все четверо замерли в изумлении: прямо над их головами спокойно и гордо шествовали две оленухи с совсем еще маленькими, очевидно недавно родившимися телятами. Животные словно парили в воздухе, и, только присмотревшись, удалось заметить, что они передвигаются по узкой скальной полке, размером в пару аршин, не более, которая казалась снизу не шире атласной ленты в девичьей косе.

– Тропа! – выдохнули они одновременно. – Тропа! – закричали радостно, вскочили с мест, все еще не веря своему счастью, которое не подвело их и на этот раз, расщедрившись в последний момент на воистину королевский подарок.

Только взобравшись на карниз, они поняли, насколько точно название тропы отвечало нынешнему ее состоянию. Гигантская россыпь поглотила ее начало, и теперь она проходила гораздо выше, чем прежде, так что молодым людям пришлось приложить немало усилий, чтобы подняться на нее по ненадежному, грозящему обвалами склону. Вблизи тропа представляла еще более жалкое зрелище, чем снизу. Нога человека не ступала на нее уже лет десять. Постоянные камнепады, стекающие со скалы многочисленные ручьи постепенно подтачивали карниз, и на некоторых участках его оставалось на вершок, не более. И в подобных местах приходилось идти, прижавшись лицом к скале, уповая лишь на бога да на везение.

Склон, который они пересекали, был крутым и на головокружительной высоте падал отвесно вниз. В какое-то мгновение Маша представила, что будет, если один из них не удержится на тропе. Наверное, потянет за собой всех остальных в эту ужасную бездну, дно которой усеяно острыми, как штыки, скалами. Но она тут же постаралась отогнать от себя эти мысли. Все они по настоянию Мити обвязались одной веревкой, и если даже один из них сорвется с карниза, оставшиеся трое в состоянии удержать и спасти его.

Менее чем за час они прошли по тропе более версты, если судить по шагам, которые Маша непроизвольно все это время подсчитывала, благополучно миновали острый выступ, где карниз сужался чуть ли не до ширины ладони. До конца тропы оставалось пройти с десятка два саженей, чтобы достичь наконец обширного, покрытого снегом плато – последнего, как они надеялись, сложного препятствия на пути к перевалу.

Внезапно где-то в отдалении раздался странный звук, похожий на пушечный выстрел.

– Что это? – прокричал Митя Васене.

– Лавина! – крикнула она в ответ. – Сейчас самое время для них!

«Бог ты мой! – подумал Митя. – О лавинах я и не подумал. А ведь они тоже могут погубить нас!» И тут же рассмеялся про себя. Как будто внизу они были в меньшей опасности. Некоторое время он размышлял об относительности всего сущего на земле, а потом его мозг вновь, почти независимо от него, переключился на мысли о Маше, и не осталось ничего на свете, кроме беспокойства за жизнь дорогой ему женщины. Без единой жалобы, без упреков и сетований она отважно шла впереди него по карнизу, и лишь иногда на повороте мелькала перед Митиным взором ее слегка побледневшая щека или закушенная нижняя губа. Тогда его сердце замирало от нежности к этой удивительной женщине. И уже в который раз он клялся себе, что непременно скажет ей о своей любви, сразу же, как только они выберутся из этого ада. Он обязательно признается Маше, как сильно любит ее и уже не представляет себе жизни без нее. И если она откажет ему, он все равно будет счастлив, потому что не каждому дано испытать столь сильное и светлое чувство, какое довелось испытать ему. Оно помогло ему выжить, поверить в возможность освобождения и в то, что ничего в этой жизни для него не потеряно!

Наконец карниз кончился, но теперь им предстояло преодолеть обширное, покрытое снегом плато, что было не менее опасно из-за возможных лавин. Решено было пересекать его под углом и как можно быстрее, чтобы не подрезать ненароком снежный пласт и не вызвать его подвижку.

Маша обвела взглядом огромное белое пространство и подумала, что впервые испытывает такой ужас перед снегом. Под яркими лучами полуденного солнца он искрил и переливался. От этого непомерного блеска потемнело в глазах, в них заплясали какие-то темные точки, спирали, и Маша, закрыв глаза ладонями, зашаталась и чуть не упала от внезапного головокружения и тошноты. Ей показалось, что она слепнет. В тот же момент она почувствовала, что ласковые руки обняли ее и удержали от падения.

– Прости, дорогая! – Теплые губы коснулись ее виска. – Я совсем забыл предупредить тебя, чтобы ты не смотрела на снег. А сейчас успокойся, закрой глаза, дай им немного отдохнуть.

Маша послушно закрыла глаза. Ей казалось, что под ресницы набились сотни острых песчинок, по щекам поползли слезы.

– Что со мной? – спросила она.

– Ослепление снегом, или снежная слепота, – пояснил Митя и вытер носовым платком текущие по ее щекам слезы. – Не ты одна попалась, вон и Антона Васена лечит...

– Сейчас я и вам помогу. – Васена подошла к Маше и принялась массировать ей веки холодными сильными пальцами. Они были покрыты каким-то веществом, мягким и немного колючим.

– Что это, Васена? – спросила ее Маша.

– Древесная зола из костра. Я на всякий случай с собой прихватила. Она немного предохраняет от блеска. Я слышала, так контрабандисты поступали, когда через снежники ходили.

Через некоторое время Маша открыла глаза и, к своему облегчению, обнаружила, что видит, хотя и не так отчетливо, как прежде. Она посмотрела на своих спутников и не выдержала, расхохоталась. Лица всех троих украшали широкие черные полосы, и выглядели они почти как американские дикари, вышедшие на тропу войны.

– Нужно сделать капюшоны из одеял и прикрыться ими от блеска, иначе мы все ослепнем, – предложил Митя.

Действительно, это было весьма разумное решение, и самодельные капюшоны помогли им отгородиться от беспощадных солнечных лучей. Через час они миновали снежник и вышли на точку, с которой хорошо был виден перевал, до него оставалось совсем немного – версты две, а то и меньше.

Теперь можно было позволить себе небольшой привал. Маша с трудом опустилась на колени, чувствуя, как тело наливается тяжестью. Впервые в жизни она так устала. Рядом как подкошенный рухнул Антон. И ему дались нелегко эти немереные версты по ненадежной тропе и снежной целине, грозящей не меньшими опасностями.

Митя присел на камень рядом с Машей и коснулся рукой ее плеча:

– Не расстраивайся! Сейчас отдохнешь немного, и все пройдет. Эта усталость от высоты и недостатка воздуха. Я тоже чувствую себя так, будто меня хорошенько отходили палками.

Маша закрыла глаза и положила голову на Митины колени. Рядом с ним она чувствовала себя в полнейшей безопасности. И впервые за последние дни испытала покой и умиротворение. Мужская рука, теплая и слегка шершавая, осторожно коснулась ее щеки, убрала с лица выбившуюся прядку волос, и Митя прошептал:

– Что бы ни было, но теперь мы свободны, и никакой Мордвинов нас уже не достанет!

Внезапно Васена – она единственная не проявляла признаков усталости и раскладывала на льняной салфетке сухари и вяленое мясо, их не слишком обильный обед, – весело рассмеялась:

– Кажись, заметили нас служивые! Видите, как забегали, что твои мураши вокруг куска сахара!

И правда, казаки, сверху казавшиеся не крупнее муравьев, суетились между камней, перебегали с места на место, и со стороны было даже забавно наблюдать за ними, чувствовать себя виновниками этого переполоха и понимать, что руки у твоих врагов слишком коротки, чтобы добраться до тебя.

Среди камней вспыхнули фонтанчики желтоватого порохового дыма, затем услужливое эхо донесло до беглецов несколько слабых хлопков. Казаки беспорядочно палили в белый свет, вымещая тем самым свое отчаяние и злобу на тех, кто умудрился самым таинственным образом миновать все ловушки, засады и благополучно ускользнуть от погони. И более всего преследователей бесило то, что беглецы, сознавая свою недосягаемость, шли к перевалу в открытую, не таясь, тем доводя оплошавших охотников за головами чуть ли не до исступления...

Пожевав без особого аппетита мяса и сухарей, молодые люди отправились дальше. Через два часа успешно миновали перевал, все еще покрытый плотным зимним снегом, из-под которого выглядывали только каменные россыпи – бесплодные, черные, лишенные самой примитивной растительности и не успевшие покрыться даже лишайниками.

Солнце постепенно скатывалось за их спины. На западной стороне перевала оно светило еще вовсю, а с восточной уже подкрался вечер, одевший в сумрачные тени мрачные ущелья и первобытную кедровую тайгу, закрывшую огромным зеленым одеялом ущелья и ближайшие невысокие вершины.

В долину Аргуни, словно бритва разрезающую хребты на две части, они спускались напрямик по каменистым ребрам гольца да по скользким надувам слежавшегося и подтаявшего сверху снега. Опустился тихий вечер. Дальние горы растворялись в мягкой сиреневой дымке, все вокруг дышало покоем, вселяя в измученные тревогой сердца надежду на счастливое избавление от дальнейших бед.

В тайге их встретила ночная прохлада, благоухание по-весеннему зеленой травы и недавно распустившихся цветов, а также сырость набухших влагой мхов...

Аргунь бесновалась в каменной теснине, катала по дну тяжелые валуны, ревела голодным зверем и мчала зеленые воды со скоростью застоявшегося рысака. Жутко смотреть сверху на дно каменного разлома, поросшего мхами и лишайниками, где бесится от непомерной злобы, брызжет пеной и разлетается миллионами брызг темный поток. Жутко, но и глаз не отвести от этого средоточия ярости и буйной, неистовой силы.

Вот в этот адский котел и столкнули мужчины одну за другой две лежащие недалеко от берега валежины. Река подхватила их с жадным воем и понесла сквозь нагромождения черных камней, бросила на пороги длинного прижима и погнала вниз, подкидывая, переворачивая, играя ими, словно это была никчемная щепа, а не огромные баланы,[53] и делала с ними что хотела: переламывала и корежила так, что только ветки да кора летели в разные стороны. Через несколько мгновений валежины скрылись в скальном, похожем на трубу проломе, куда нырял водный поток. Эхо отскакивало от стен, и из мрачного зева доносилось низкое утробное рычание, словно там залегло в ожидании добычи огромное и ненасытное чудовище.

Тем не менее это был единственный путь к свободе, и как ни тяжек и труден он, но идти через горы – гораздо опаснее, а главное, во много раз дольше.

До самой темноты мужчины валили деревья, обрубали ветви, изготовили два шеста и длинную, наподобие лопаты, гребь, но вязать плот решили с утра, когда в речной долине посветлеет.

Казалось, этой ночью уже ничто не помешает им хорошо выспаться. Пока мужчины занимались подготовкой к сплаву, Васена и Маша принялись за постройку балагана: связали вместе дюжину длинных жердей и накрыли их кусками коры и пихтовыми лапами. Внутри также набросали пихтовых веток, на них кинули одеяло: получилось мягко и уютно. Но Митя и Антон по неизвестной причине спать в балагане отказались, а постелили вблизи огня хвойные ветки, положили под голову котомки и, укрывшись одеялами, похоже, уснули раньше своих спутниц. Костер из четырех толстых бревен, попарно сложенных концами друг на друга, должен был гореть всю ночь и не только дарить тепло уставшим путникам, но и отпугивать слишком любопытных обитателей тайги.

Река, зажатая со всех сторон неприступными скалами, пенилась, вздымая валы, и стремительно скользила мимо. Иногда раздавалось нечто похожее на протяжный стон, за которым следовал шумный всплеск: это в мутном потоке уплывали от родных берегов смытые водой огромные деревья. Сопротивляясь течению, они вспахивали корнями русло, прудили реку и обваливали берега.

Среди ночи Маша и Васена проснулись от раскатов грома. Черные тучи закрыли небо. Ветер глотал и уносил в темноту рев не в меру разгулявшейся Аргуни. Молчаливое небо распахнулось голубой ослепительной вспышкой, осветив на миг далекие горы, макушки елей, яростную зыбь реки, и разразилось оглушительным ударом грома.

Мужчины перебрались в балаган. Но заснуть уже не удалось. Ветер, злой и холодный, пригнал ливень. Давилась злобой Аргунь. Падали подмытые водой пихты-великаны, бросая в ночь пугающие предсмертные вопли. Молнии рвали в клочья черный свод небес, почти без перерывов грохотал гром. Ущелье мучительно стонало, словно под пытками жестокосердного палача.

В какой-то момент им показалось, что буря стихает, и Митя выбрался из балагана, на разведку. И тут же вернулся назад.

– Быстро собирайтесь! Наводнение!

Подхватив вещи, они выскочили наружу. С реки доносился треск и шум, тоскливо кричала какая-то птица. Дождя не было. Красной бровью занималась заря. Приютивший беглецов берег превратился в остров и постепенно исчезал под водой рассвирепевшей Аргуни. Вместе с деревьями обваливались подточенные берега. Грязный поток подкрался почти вплотную к их лагерю. Отступать было некуда.

Мужчины бросились к заготовленным для плота бревнам, к которым уже подбиралась вода, и принялись связывать их между собой. А река все прибывала и уже затопила балаган и залила костер.

Наконец плот был готов. Не теряя ни секунды, мужчины разместили на нем вещи. Оказалось, плот едва выдерживает женщин, пришлось довязывать еще два бревна. И в этот момент вода ринулась через поляну.

– Давай, живее! – крикнул повелительно Митя, поймал замешкавшегося Антона за руку и втащил его на плот. Они легли на бревна, ухватившись одной рукой за сучья, оставшиеся на бревнах, а другой – придерживая лежащих рядом женщин.

Плот крутануло пару раз вокруг своей оси, подхватило потоком и понесло к черному провалу. Но через мгновение сильный удар чуть не отправил их на дно: заднюю часть плота накрыл вершиной упавший кедр. Плот опять завертело и накренило. Послышался отчаянный крик. Тонул придавленный сучьями Антон. Митя бросился к нему на помощь. Нечеловеческим усилием сбросил с плота вершину кедра. Васена встала на колени, подхватила лежащий рядом шест и оттолкнулась от летевшей навстречу каменной глыбы. Антон вынырнул на поверхность и успел уцепиться за протянутую Митей руку. Отфыркиваясь и смахивая кровь с исцарапанного лица, он выбрался на плот. Тут Митя заметил, что плот опасно накренился на один борт, и спрыгнул в воду. Ухватившись рукой за веревку, удерживающую в связке бревна, он плыл рядом с плотом, который продолжал с огромной скоростью мчаться прямо в черное жерло трубы.

И последнее, что увидела Маша, были Антон, пытавшийся на четвереньках подползти к Васене, и девушка, силившаяся оттолкнуться шестом от огромного скального выступа, похожего на бараний лоб. Вероятно, шест соскользнул с отполированной водой поверхности и попал в трещину. Изогнувшись дугой, он моментально распрямился и сдернул Васену в кипящий поток. Маша закричала от ужаса: Антон, не раздумывая, бросился в воду вслед за девушкой. Их головы мелькнули на поверхности и скрылись в бешеной круговерти волн. В следующее мгновение плот провалился в темноту. Маша почувствовала сильнейший удар, передний конец плота занесло вверх, потом он резко нырнул вниз...

«Господи! Спаси и помилуй!» – мысленно взмолилась Маша. Ей показалось, что Митя зовет ее, попыталась ответить и не успела. Тяжелая волна накрыла ее с головой. Плот со всего размаха ударился о скалы и развалился на части. А одинокое бревно с судорожно вцепившейся в него женщиной подхватил неистовый поток и понес в кромешную темноту и неизвестность.

39

Тугой обруч сдавил виски и не позволял открыть глаза. Дмитрий Гагаринов застонал и перевернулся на живот. Выплюнул набившийся в рот песок, поднес руку к затылку и почувствовал липкую застывшую кровь. Он попытался вспомнить, что произошло с ним и отчего голова у него в крови, а рот полон песка. Сознание с трудом пробивалось через боль, терзавшую его тело. Казалось, его пропустили сквозь строй, а потом еще долго топтали и били ногами.

Он уперся руками о влажный песок, с трудом приподнял свое непривычно тяжелое тело и сел. Наконец удалось открыть глаза, и Дмитрий обнаружил, что сидит на берегу, почти у самой воды. Вернее, на краю длинной песчаной косы, на которую накатывали торопливые желтые волны, оставляя после себя полосу грязной пены вперемешку с разлохмаченной щепой, кусками коры и обломками веток.

Некоторое время Дмитрий тупо смотрел на воду, на песок, потом поднял глаза и обвел взглядом высокий берег напротив, поросший непроходимой тайгой, низкое солнце, спускающееся в тучу, – не мог понять, как он здесь очутился, каким ветром его занесло на берег мутной бурной реки, названия которой он, как ни пытался, не смог вспомнить.

Он попробовал встать на ноги. Но силы оставили его, и, пошатнувшись, Дмитрий ухватился за выбеленный солнцем и водой обломок огромного дерева, занесенный сюда когда-то половодьем и почти засыпанный песком. И увидел вдруг свое, в этом он не сомневался, ружье и мокрый мешок, который, вполне вероятно, тоже принадлежал ему. Перебирая руками по лежащему дереву, он приблизился к ружью, поднял его и приставил к бревну. Ствол его был забит песком, ложе покрыто свежими царапинами. С трудом Дмитрий дотянулся до мешка, подтянул его к себе. Он был почти пустым, лишь на дне под мокрой рубахой и одеялом он обнаружил три орлиных пера в пятнах крови, завернутые в носовой платок, и тяжелый кисет. Достал его, оглядел с недоумением. Хоть убей, он не мог вспомнить, почему чужой кисет оказался в его мешке. Рубаха определенно была его, и перья, правда, непонятно в связи с чем, тоже принадлежали ему, но что кисет – чужой, в этом он не сомневался. Он потянул тесемку, стягивающую горловину кисета, и высыпал его содержимое на ладонь. И вздрогнул: в кисете находился золотой песок и несколько самородков, от самого маленького, размером с горошину, до большого, который они нашли первым...

Господи! Словно огненная вспышка пронзила его мозг, и он все вспомнил. И откуда взялись эти перья, и что это за кисет! Но одновременно его сознанием овладел ужас: почему он один? Где Маша? Где Антон и Васена? Почему он не ищет их, почему медлит?

Митя лихорадочно затолкал кисет в мешок, вскинул его на плечо и подхватил ружье. Куда идти? Где искать?

Он и мысли не допускал, что они погибли. Это было бы слишком жестоко, слишком несправедливо после всего, что им пришлось пережить вместе.

Ноги плохо слушались его, заплетались о всякий камень или корягу, выброшенную на берег своенравной рекой. Наконец он сообразил опереться на ружье и заковылял по берегу, внимательно всматриваясь в кучи наносника, груды камней, заглядывая под ошкуренные добела камнями и водой огромные стволы кедров и елей, тянувших к небу жалкие, изуродованные остатки ветвей. Один раз ему показалось, будто он видит среди двух глыб, преградивших дорогу потоку, неподвижное человеческое тело, но это был всего лишь медвежонок, совсем еще маленький, чудом выживший в наводнение и основательно перепуганный. Его черные глазки с ужасом смотрели на незнакомое существо, а когда Митя набросил на него куртку, медвежонок зарычал тоненько, жалобно, забарахтался отчаянно, пытаясь освободиться. Возвращаясь к берегу, Митя поскользнулся на камнях, упал в воду вместе с живым, вырывающимся из рук грузом и вновь вымок до нитки.

Медвежонок одним махом освободился от куртки и, шумно отфыркиваясь, поплыл к берегу. Митя с трудом выбрался на песок, вылил воду из сапог, снял брюки и рубашку, тщательно отжал их. Свежий ветерок приятно холодил тело. Он разложил одежду на теплых еще камнях, давая ей просохнуть. Оставаться на ночь в мокрой одежде, не имея возможности обогреться, – удовольствие небольшое.

Он пристально вгляделся в противоположный берег, который круто спадал в воду. Наводнение жестоко обошлось с растущими по его краю кедрами, подмыло их корни, и теперь огромные деревья зависли над потоком, угрожая каждую секунду рухнуть в бушующую внизу пучину. Судя по всему, глубина под берегом – приличная. И насколько хватает глаз, не видно ни выступающего над водой камня, ни застрявших на отмелях коряг – повсюду лишь темная, крутящая воронки, вздымающая грозные валы, захлебывающаяся пеной и ко всему равнодушная вода.

Что-то холодное и влажное ткнулось в его руку. Дмитрий оглянулся и впервые за все это время улыбнулся. Спасенный им медвежонок, присев на тощий задок и жалобно поскуливая, тянулся к нему носом, стараясь обнюхать впервые увиденного им человека.

Дмитрий потрепал его по загривку, и зверек, осмелев, приблизился к нему вплотную, а затем и вовсе попытался забраться к нему на колени. Но когти у него были не по-младенчески острыми, и Дмитрий отпихнул его от себя. Мишка недовольно рявкнул и поплелся по берегу к лесу, начинавшемуся за неширокой полоской ивняка. Иногда он останавливался, оглядывался на человека и недовольно ворчал, словно укорял его за недостаточно вежливое обращение.

Митя печально усмехнулся, вспомнив встречу на узкой тропе с медведицей и ее детенышем. Совсем недавно это было, и чуть больше времени прошло с тех пор, как он вновь стал свободным человеком. Но каких горьких, безвозвратных потерь ему это стоило! Погиб Цэден, исчезли в пороге Васена и Антон... Он ткнулся головой в песок, с размаху впечатал кулак в его влажные глубины и застонал от отчаяния. Безжалостный поток навсегда унес его несостоявшуюся любовь, его надежду на счастье. Зачем теперь ему эта свобода, зачем нужна жизнь, если за них заплачено слишком дорого, ценой невосполнимых утрат, возместить которые невозможно даже собственной жизнью? Дмитрий перевернулся на спину, взгляд его устремился в высокое, постепенно темнеющее небо, на котором вспыхнули первые звезды. Еще вчера Маша смотрела и на это небо, и на эти звезды. Радовалась, что так успешно все складывается: удачно ускользнули от погони и вышли к Аргуни. А вечером смеялась вместе с Васеной над неуклюжим балаганом, который девушки соорудили для ночлега. Несколько раз он ловил на себе Машин взгляд, немного лукавый, немного смущенный. И сердце его замирало от счастья. Без всяких сомнений, она думала о нем. И одно только предположение, какие мысли бродят в ее хорошенькой головке, заставляло бешено колотиться его сердце. И он специально устроил себе постель около костра, чтобы не искушать свое воображение, но, как ни старался, так и не сумел избавиться от видений юного прекрасного тела, которые заполонили его разум и не позволяли заснуть. А сегодня он не может найти тело своей любимой и предать его земле. И единственное, на что он пока способен, – молиться за упокой ее души и о том, чтобы господь скорее послал ему смерть и там, на небесах, их души могли наконец соединиться.

Он чувствовал, что слезы текут по его щекам, но даже не пытался вытереть их.

И как ни были горьки эти слезы, они очищали его душу, делали его мысли светлее, а чувства возвышеннее. И он понял вдруг, что не уйдет с этого берега, пока не найдет Машу. Живую или мертвую, но он будет искать ее и день, и два, и три, пока ноги в состоянии держать его, пока бьется его сердце, пока работает его мозг...

Дмитрий с трудом встал и опять отправился вдоль берега, едва передвигая ноги, с неимоверным усилием преодолевая боль, раскалывающую череп и грозящую свести его с ума. Механически он переходил от одного камня к другому, от одной кучи наносника к следующей, еще более высокой. Уже и месяц появился на небе, озарив все вокруг мертвенным светом, а он брел и брел вдоль берега, постепенно теряя остатки надежды на счастливое завершение своих поисков.

Он отрешенно смотрел себе под ноги и не сразу заметил, что берега понизились, разбежались, а водный поток разлился широко, привольно. Пороги перешли в спокойный слив, и река словно присмирела, умерила свой пыл и неукротимое стремление к разрушению.

Дмитрий медленно опустился на песок. Он прошел по берегу в одну и в другую сторону не менее пяти верст, но так ничего и не обнаружил. Ночной сумрак затруднял поиски, но он решил добраться до следующего переката и уже там подыскать себе место, где можно переждать самое темное время суток.

Шатаясь от слабости, он опять поднялся на ноги, сделал несколько осторожных шагов, покачнулся и, чтобы не упасть, схватился рукой за выступавшее над водой корневище гигантского дерева. Тошнота подступила к горлу, он закашлялся, стараясь избавиться от неприятных спазмов, согнулся в поясе и вдруг прямо у своих ног увидел в воде расплетенную наполовину женскую косу. Холодный пот выступил у него на лбу, ледяные струйки скользнули по вискам, а сердце сжала такая невыносимая боль, что он едва не задохнулся. Какое-то мгновение он не мог сдвинуться с места от ужаса. Его мозг отказывался воспринимать увиденное, и только одна-единственная мысль гулко стучала в его виски, отзываясь в сердце мучительной болью: «Нет, только не это! Она не могла погибнуть! Господи! Это слишком несправедливо, если она погибла!»

Он торопливо опустился на колени и заглянул под валежину. Маша лежала рядом с ней, по шею в воде. Одна ее рука продолжала держаться за обломок ветки, вторая была закинута за голову. Ее ладонь была полна песка. И Митя подумал, что она, вероятно, была еще жива, когда поток выбросил ее на берег. Спазмы вновь сжали его горло, слезы потекли по щекам. Она пыталась бороться за жизнь, и, возможно, окажись он здесь немного раньше, сумел бы спасти ее. Он осторожно подвел руки под почти невесомое девичье тело, поднял его и, чуть не падая от слабости, вынес на песок. С Машиной одежды, с волос струилась вода. Дмитрий стер капельки с дорогого, мертвенно бледного лица, взял в руки ее ладони, поцеловал их и сложил на груди. Потом встал перед ней на колени, слегка приподнял ее голову и прижался в последний раз к губам своей единственной и неповторимой, самой дорогой и любимой женщины, с которой ему уже никогда не придется свидеться на этом свете.

Он ласково коснулся этих когда-то таких горячих, податливых губ, слаще которых ему не приходилось целовать, и прошептал: «Ненаглядная моя, тебе недолго быть одной! Скоро я приду к тебе!» Он опустил голову Маши на песок, долго смотрел на ее милое лицо, не изуродованное даже смертью, стараясь запомнить его надолго, вернее, до того времени, пока сам не покинет этот мир, потому что ничто уже не удерживало его здесь... Он вздохнул, опять склонился над Машей, чтобы поцеловать ее еще раз, и вздрогнул. Ему почудилось, что девичья грудь поднялась и испустила слабый вздох, а левая ладонь соскользнула и упала на землю. Пальцы девушки едва заметно шевельнулись и зарылись в песок.

– Маша! – закричал Митя и приник ухом к ее груди. Сердце не прослушивалось, но билась тонкая, почти неосязаемая пальцами жилка на шее. – Господи! Маша! Маша! Жива! – Глотая слезы, он растирал ей руки, дул в лицо, пытался делать искусственное дыхание, но Маша по-прежнему не шевелилась, и только жилка под подбородком затрепетала сильнее, словно наполнилась жизненной силой.

– Маша, милая, любимая, только не умирай! – Митя снял с нее мокрую одежду, завернул девушку в свою рубаху, потом в куртку, поднял на руки и огляделся по сторонам. Куда идти? Где найти подходящее убежище, такое, чтобы ночная прохлада не застудила его любимую, а он бы сумел согреть ее, привести в сознание?

Ночная темнота, рассеянная бледным сиянием месяца, придавала и самой реке, и нависшим над ней обрывам, обломкам скал, ольховой чаще, берегам, забитым наносником, какой-то жуткий, почти мистический облик.

Проваливаясь по колено в песок, Митя быстро миновал берег и углубился в лесную чащу. Усталость и изматывающая его слабость отступили, он ощутил неожиданный прилив сил. Какое-то непонятное чувство заставляло его все дальше и дальше уходить в глубь тайги. Там оказалось теплее, чем на открытом месте. Да он и сам разогрелся от быстрой ходьбы. И по-прежнему чувствовал себя так, будто только что народился на свет. И, прижимая Машу к груди, более всего на свете хотел, чтобы жар его тела хотя бы немного согрел девушку, растопил леденящий холод, овладевший ее телом. Изредка он останавливался, приникал к ее шее губами, убеждаясь, что она жива. Теперь он различал Машино дыхание, а тело ее стало более гибким. В какой-то момент Митя даже уловил едва заметное движение. Это шевельнулась ее рука, которую он закинул за свое плечо.

– Только не умирай, Машенька! Я так люблю тебя! Только не умирай! – твердил он как заклинание, пробиваясь сквозь чащу, минуя завалы камней; переходил вброд многочисленные ручьи и болотца, карабкался на увалы и спускался в распадки – и все это без всякого роздыху, без единой остановки. Он спешил неведомо куда, торопился унести любимую подальше от того страшного места, где они чуть не приняли гибель, где навсегда пропали в темных глубинах Аргуни Антон и Васена...

Низкий туман опустился на тайгу, и теперь Митя шел словно по облаку, проваливаясь в него выше колена. Холодные струйки сбегали по его спине, слипшиеся от пота волосы свесились на лоб, лезли в глаза, но он не останавливался даже для того, чтобы отвести их с лица. И совсем не удивился, когда впереди в мутной пелене увидел вдруг дрожащее красное пятно – отсвет далекого костра. Он просто не мог не появиться! И Дмитрий пошел еще быстрее, не думая об опасности. Впереди костер – значит, там люди, тепло, еда, там спасение!

Но за несколько десятков шагов от огня он будто очнулся, остановился, пытаясь разглядеть, есть ли кто-нибудь около костра. Он понимал: те, кто его развел, не опасались, что их заметят, значит, это не казачья засада, а, вполне возможно, охотники или одинокий бергал, забредший в эти дикие края в поисках золота.

Присмотревшись, он заметил в густом березняке, затянувшем давнюю гарь на пологом склоне горы, приземистую и неказистую избушку, срубленную из грубо обтесанных бревен, с крохотным оконцем, обращенным на восток и затянутым, очевидно, бычьим пузырем.

Митя осторожно приблизился к ней. Дверь в избушку была открыта. Пригнувшись, он переступил через порог. В избе была всего одна комната, добрую половину которой занимала деревянная, срубленная топором кровать, покрытая лоскутным одеялом. В глинобитной печурке потрескивали дрова, а в закопченном котелке упревала пшеничная каша. Над окошком, на полочке – почерневшие иконы, под ними едва теплится лампадка. Она да еще огонь в печи – единственные источники света в этом жалком жилище.

Митя помедлил некоторое время, надеясь, что хозяева не заставят себя ждать, если только не попрятались с перепугу. Возможно, они сами опасаются встречи с незваным гостем...

Он прошел в глубь избы и положил Машу на кровать, а сам вышел наружу и огляделся по сторонам. Недалеко от избушки находился невысокий сруб, на котором стояло берестяное ведро. Митя вдруг почувствовал сильнейшую жажду. С того момента, как он очнулся на берегу реки, у него еще и капли воды во рту не было. Он подошел к срубу, который, как оказалось, огораживал родник, пробивающийся из-под скалы, взял в руки ведро и совсем уж было приготовился зачерпнуть воды, как услышал за спиной крик:

– Изыди, сатана! Отойди от сруба, анчихрист!

Митя оглянулся. От леса к нему спешила сгорбленная чуть ли не до земли старуха. В руках она держала несколько березовых полешек, но до сруба их не донесла, бросила на землю и грозной коршунихой налетела на непрошеного гостя:

– Убирайся, анчихрист! Пошто не знаешь, что без молитвы за водой негоже лезть! – Она выхватила из его рук ведро, торопливо закрестилась, забормотала молитву и вдруг подняла голову и узрела крест и образок на Митиной груди. Вмиг с необычайной резвостью отскочила от него, и с еще большей скоростью замелькала ее скрюченная, похожая на куриную лапку рука, творя крестное знамение.

– Свят! Свят! Свят! – почти в голос кричала старуха, отступая к своей избушке. – Спаси мя и помилуй душу мою, Господи Исусе! Не дай лицезреть еретика!

Еще больше согнувшись и прикрыв лицо черным платком, и так надвинутым по самые брови и заколотым под подбородком, она юркнула в избушку и тотчас же вылетела наружу, задыхаясь от страха. Упала перед избой на колени и стала бить поклоны в сторону закрасневшейся над лесом полоски зари.

И только сейчас Митя догадался, куда он попал. Бабка была из старообрядцев, крестилась двумя перстами, вот почему так напугалась его образка и того, что он прикоснулся к ее ведру. Он уже знал, что в тайге немало подобных тайных убежищ, где спасаются от мирской скверны, от царской и барской неволи, от судов и каторги неистовые «беспоповцы», старообрядцы или раскольники, не принявшие изменений и обновлений в русской церкви и вслед за своим духовником, протопопом Аввакумом, решившиеся на прямой бунт против церкви и государства.

Преследуемые церковью и государством, раскольники уходили за Камень, как тогда называли Урал, селились среди непроходимой тайги и гор, стремясь сохранить в чистоте свою веру и обычаи, которые отличались особой строгостью и нетерпимостью: молитва и крест на каждом шагу, замуж или жениться только по велению старца, вино, табак и чай – сатанинское зелье. Религиозные обряды соблюдались и проводились в старообрядческих общинах в том самом виде, в каком они были со времен крещения Руси: крестились двумя перстами, отбивали земные поклоны, молились иконам старорусского письма без окладов... Да и сам образ жизни в старообрядческих поселениях был суров и беспощаден к любым нарушениям богом положенного уклада. Мужчины непременно должны были носить бороды, а женщинам запрещалось спать без платка, иначе бес запутается в волосах и навлечет беду на всех...

Протопоп Аввакум неистов был в своей вере, проповедовал и ревностно соблюдал самоотречение от всяческих благ и соблазнов, ежедневное покаяние в грехах сущих и замышляемых, во избежание соблазнов носил власяницу под одеянием, отбивал по тысяче поклонов ежесуточно, творил ночные молитвы, ибо ночью отступает суета сует и молитва быстрее доходит до господа бога. И смерть принял лютую, но даже в огне, пожиравшем его тело, не отказался от веры и проклял еретиков-никониан и царских прислужников на веки вечные...

Вот почему так напугалась старуха, больше смахивающая на Бабу Ягу, чем на святую старицу, в одиночестве бьющую поклоны и молящуюся во спасение души всех благочестивых и грешников, когда в ее обитель вдруг ворвался еретик, исчадие сатаны, никонианин, да еще осмелился оставить на ее постели почти обнаженную простоволосую женщину.

– Бабушка, послушай, дай все рассказать! – попытался подступиться к ней Дмитрий, но старуха, яростно сплюнув, отпрянула от него, отгородившись массивным восьмиугольным крестом, и вновь зачастила свои молитвы, отступая к лесу, намереваясь, очевидно, улизнуть.

– Ну, бабка, – Дмитрий в три прыжка догнал ее и, ухватив за худенькие плечи, пару раз встряхнул, – я к тебе от великого горя пришел, и считай меня хоть чертом, хоть иродом, хоть самим сатаной, но я тебя не выпущу, пока не поможешь! У меня жена умирает, и я не намерен с тобой церемониться, если откажешь!

Старуха сердито глянула на него из-под лохматых седых бровей и проворчала:

– Девку свою из избы вынеси, тогда и говорить будем!

Пришлось подчиниться. Митя завернул Машу в бабкино одеяло и вынес на улицу.

– Положь ее на землю и отойди подале! – крикнула старица предостерегающе и осенила себя крестным знамением. – Сейчас придет смерть, как бы кого по ошибке косой не зацепила!

– Если кого она сейчас и зацепит, так только тебя, старая карга!

Митя осторожно опустил Машу на траву и направился к старухе. Та быстро засеменила к избе, но он бегал гораздо быстрее, настиг ее около дверей и, ухватив за шиворот, развернул к себе лицом.

– Слушай, бабуля, я не хочу причинить тебе никакого вреда, но, если ты не поможешь мне, я за себя не отвечаю. Мне нечего терять. Несколько дней назад эта женщина вызволила меня с каторги, ей я обязан своей жизнью и свободой, поэтому пойду на все, чтобы спасти ее. Я не смогу жить без нее, способна ли ты понять это?

– А пошто сразу не сказал, что беглый? – Старуха вывернулась из его рук и погрозила ему скрюченным старческими болезнями пальцем. – Токмо ежели из убивцев, помогать не стану! И не проси! И так уже грех приняла, что с тобой разговор затеяла. По нашей вере на никонианина даже смотреть грешно, а не то что слово молвить!

– Никакой я не убийца! Государственным преступником числился за то, что руку на государева племянника поднял. За то и осудили...

– Ну, ежели супротив царя, тогда другое дело. – Старуха, похоже, обрадовалась такому повороту событий. – Токмо в избу не пушшу, в балаган тащи девку. – Она подозрительно оглядела его с ног до головы. – Али вправду женка она твоя?

– Жена, жена, бабушка! – обрадованно подтвердил Дмитрий. – Специально ко мне на каторгу приехала, чтобы помочь бежать.

Бабка покачала головой, то ли одобряя, то ли осуждая, но ничего не сказала, а лишь засеменила впереди Дмитрия, показывая дорогу к балагану, вернее, к низкой избушке с вросшей в землю крышей, без окон и дверей.

Внутри вид у этого жилища был не лучше. Земляной пол, усыпанный сухим козьим пометом, закопченные стены, низкая лежанка из грубо обтесанных плах, полуразрушенная печурка и кривобокий стол по другую сторону от лежанки – весьма убогое и неприглядное жилище, но выбирать было не из чего. Митя вздохнул, прошел внутрь избушки и положил Машу на лежанку.

– Одеяло оставь! – скомандовала от порога бабка. – А сам иди покуда! Возьми топор в сараюшке за моей избой да веток пихтовых наруби, чтобы пол да лежанку застелить. Да петуха споймай, у меня их аж три завелось, дерутся, спасу нет! Сварим твоей женке похлебку, авось полегчает!

– Вы думаете, ее можно спасти?

– Все в божьей воле, – перекрестилась бабка и, заметив, что он в нерешительности замер около лежанки, словно раздумывая, оставить Машу или все-таки забрать из этой жалкой лачуги, заторопила его: – Иди ужо, иди! Я молиться буду за женку твою, как ее звать-величать-то?

– Маша, – прошептал Митя, не сводя глаз с казавшегося мраморно-белым в сумраке избушки лица своей любимой. – Мария. – Он поднял глаза на бабку. – Спаси ее, очень прошу! Я ничего не пожалею! У меня золото есть, деньги...

– Окстись, бесстыжий! – замахала бабка руками. – И золото, и деньги твои – все от анчихриста, не вводи в искушение, даже слова молвить боле не смей об этом... И спасти ее не в моих силах, ежели господь наш вознамерился ее к себе забрать. – Она перекрестилась: – Помилуй ея душу, господи. И отверзи пред ней врата господни!

Она достала из широких складок своего одеяния старинную книгу в потертом черном переплете, обмотанную бечевкой, и сердито посмотрела на Митю:

– Иди, иди, не мешай! Не слышал раззе? Молитву творить буду, авось и вымолю что! – Старуха вздохнула: – Кому где суждено помереть, тот сам на это место придет! Но вам, нехристям, Фомам неверующим, все едино, щепотью крест кладете, а ведь ею Иуда соль брал...

– Бабушка, вы хоть скажите, как к вам обращаться?

– Какая я тебе бабушка, старица я! Старица Феодосия! – Бабка поджала губы и прикрикнула на Митю: – Иди ужо! Не мешкай! – И, уже выходя из избушки, он услышал за своей спиной ворчливое: – Верно святой Аввакум глаголил: «Беги от еретика: обесчестишься, сиречь душу свою повредишь, его не исправишь, а себе язвы примешь!»

Митя шагнул за порог. Где-то за уступами гор торжественно поднималось солнце, окрасив розовым серебристые вершины далеких хребтов, и только в расселинах все еще копошился мрак, а на дне ущелий лежал затяжной утренний туман. Лохматые кедры, цветистые травы, сырые от росы камни – все дышало свежестью прошедшей ночи, впитывало в себя живительные потоки солнечного света, здорового горного воздуха. Митя расправил плечи и вздохнул полной грудью, впервые осознав, что теперь он свободный человек, жизнь продолжается, и он должен продолжать жить, хотя бы для того, чтобы спасти Машу.

– Эй, малый, – окликнула его старица, – неужто вы скрозь Прорву прошли?

– Прорву? – удивился Митя. – Ты имеешь в виду пороги и ту дыру в скалах? – Он пожал плечами. – Пройти-то прошли, только вот товарищей двоих потеряли, да и Маша...

– Видно, и вправду вам господь помогает, – Феодосия вышла следом за ним и остановилась у порога, – коли скрозь Прорву провел! Никому там ходу не было, а вас провел! – Она покачала головой. – И не переживай! Оживет твоя Марьюшка! Долго в воде ледяной она пробыла, застыла маненько! Дай срок, подымем ее на ноги, а сейчас иди, руби петуху голову! – Бабка хихикнула и толкнула его в грудь сухоньким кулачком. – Али забоялся, собачий сын?

Митя улыбнулся:

– Меня, к слову сказать, Дмитрием зовут! А с твоим петухом я непременно справлюсь! Я теперь со всем справлюсь!

40

Три дня миновало с того раннего утреннего часа, когда явились они пред светлые очи старицы Феодосии, а Маша до сих пор не пришла в себя. Бабка не отходила от нее ни днем ни ночью, шептала молитвы, поила какими-то отварами, три раза в сутки отбивала по семнадцать праведных поклонов. Митю на порог не пускала, и он ночевал в небольшом стожке за бабкиной избушкой, или «кельей», как она называла свое убогое жилище.

Он привел в порядок ружье, просушил порох и ежедневно с утра до обеда уходил на охоту. Приносил то уток, то глухарку, а как-то подстрелил пяток рябчиков. Бабка варила из них похлебку, причем ощипывать и потрошить птицу заставляла Митю: сама к ней не прикасалась и отказывалась есть сваренную из нее похлебку. Питалась она только постной пищей, в основном кашей из пшеничных и ячменных зерен. Был у нее картофель, мелкий, с голубиное яйцо, а хлеб – сырой и тяжелый – пекла раз в неделю. Бабка жаловалась, что рожь не вызревает и хлеб оттого получается сладковатым, как солод. На опушке березняка был у Феодосии небольшой огородик, где росли репа да морковь, из чего Митя заключил, что картофель и муку ей кто-то привозит. Но бабка об этом умалчивала, а он старался не лезть к ней с лишними вопросами, чтобы не прогневить невзначай сердитую старуху. За избушкой в небольшом курятнике жили пяток куриц и теперь уже два петуха. Феодосия позволяла себе съесть пару яиц в неделю, но сейчас отказалась и от них. Митя подозревал, что она поит сырыми яйцами Машу, но противиться не стал. Он понимал, что старица больше его сведуща в том, как поставить больную на ноги, и поэтому старался особо не выяснять, каким образом она делает это.

Засыпал он обычно только под утро, измученный беспокойными мыслями о Маше. И даже голосистые бабкины петухи, выводившие дуэтом зарю, не могли разбудить его. Но ночью, когда темнота окутывала землю, а звезды и располневшая луна скрывались за низкими лохматыми тучами, он подолгу лежал на прошлогоднем, пропахшем мышами сене, вглядывался в небо, пытаясь заснуть, но все напрасно. Именно в эти часы, когда ничто не отвлекает, когда так одиноко и неуютно, а ночной сумрак и шорохи так созвучны твоему мрачному настроению и тревожным думам, все в жизни кажется беспросветным, лишенным смысла. В эти часы расстаются с надеждами, и не каждый находит в себе силы, чтобы с первыми лучами солнца избавиться от горестных ночных сомнений.

Днем за делами он немного отвлекался от гнетущих душу размышлений, но с наступлением ночи они вновь возвращались, наваливались непомерной тяжестью, изматывая и не давая забыться. Но не менее горькими и не менее тяжкими оказались воспоминания о тех счастливых временах юности, коим уже не суждено вернуться, как никогда не увидеться ему более с отцом и матушкой, с милыми сердцу друзьями и товарищами, не заняться любимым делом, которому он надеялся посвятить свою жизнь...

В остроге он научился думать лишь о самом насущном – о том, как пережить следующий день, как дождаться свидания с Машей, но вместе со свободой пришло к нему осмысление тех безвозвратных потерь, какие он допустил в угоду собственной глупости. Труднее всего было сознавать, что не в его силах изменить сложившееся положение. И более всего Митю удручало то, что даже своим освобождением обязан он в первую очередь не самому себе, а смелости и упорству женщины, которая находится сейчас на грани жизни и смерти, и он опять же не в состоянии чем-то помочь ей.

Вечерами он старался уйти в свой стожок как можно позже. Рубил дрова на завтрашний день или разводил в стороне от избушки костер и сидел около него подолгу, бездумно глядя на огонь, наслаждаясь покоем и тишиной. Иногда Феодосия оставляла на какое-то время Машу, выходила из избушки, усаживалась на порожек и вела с Митей беседы, во время которых он помаленьку рассказал все о своих злоключениях. Феодосия открыто своего отношения не выказывала, но ворчать стала меньше и гостя звала уже просто Митрием, а не «еретиком» или «нечестивым никонианином». Правда, в «келью» свою не допускала и о жизни своей ничего не сказывала.

За эти дни Митя уже уяснил для себя те несколько правил, какие ни в коем случае не стоило нарушать, чтобы не навлечь гнев Феодосии, и придерживался их неукоснительно, порой удивляясь собственному смирению, с которым сносил ее беспрестанное ворчание и ругательства в адрес нехристей и вероотступника, сына собачьего – Никона.

Что касается сатанинского зелья – табака, о нем он забыл с того самого дня, когда его по приказу Мордвинова посадили в клетку как особо опасного преступника и отправили в Иркутск. Свою посуду старица хранила в избе и даже прикасаться к ней не позволяла, а чашку, собственноручно сделанную им для себя из бересты, обмазанной глиной, велела держать у себя в стожке, как и берестяное ведерко с водой и такой же ковшик. Мите казалось это даже забавным: пришел к бабке гол как сокол и вот уже хозяйством понемногу стал обзаводиться, хотя и удивлялся порой, как мало, оказывается, нужно человеку, чтобы обрести покой и некую уверенность в себе. А иногда испытывал даже неподдельную радость, когда впервые в жизни сам ощипал и разделал добытых уток.

С первого дня Феодосия строго-настрого предупредила его, чтобы ни в коем случае не оставлял посуду открытой. Все должно быть накрыто и обязательно с молитвой, чтобы преградить путь нечистой силе в посуду. Причем для этого хватало одной или двух лучин или тонкой травинки. В душе Митя над этим посмеивался: уверовав в силу своих молитв, Феодосия не слишком себя утруждала и некоторые требования выполняла просто для отвода глаз. Так же чисто условно соблюдался и другой обычай – ежедневного омовения. Старица считала недопустимым начинать день, не умывшись или не омыв руки перед молитвой, трапезой или каким-то другим не менее важным делом, но ограничивалась зачастую тем, что изображала умывание, слегка потерев сухими ладонями лицо и руки.

Но одного она придерживалась неукоснительно: за трапезой говорить только о Святом Писании, а так как Митя был не слишком силен в «Деянии апостолов», о чем старица любила порассуждать, то предпочитал отмалчиваться. Во время их первого совместного обеда, хотя бабка ела свою кашу в избушке, а он свою похлебку за ее порогом, она сгоряча метнула в него поленом, когда он весьма опрометчиво поинтересовался, кто жил в том балагане, в котором лежала сейчас Маша.

После трапезы Феодосия долго сердилась и не разговаривала с ним. И только когда он трижды побожился, что впредь и слова не молвит за столом, она сказала, что во время трапезы ангелы охраняют обедающих, а он своей болтовней чуть не отпугнул их и не привлек тем самым бесов, у которых нет милее занятия, чем искупаться в мисках и напустить порчу на человека.

Но чуть позже она все-таки поведала Мите, что в балагане проживала старица Олимпиодора, которая отдала богу душу два года назад, и с тех пор ее более чем убогая келья пустовала. Правда, Феодосия призналась, что в прошлом году у нее жила там коза с двумя козлятами.

– Хорошая была коза, молока много давала, но по весне пришел ирбис,[54] а двери у балагана плохонькие, и сволок, срамник, и козу и козлят, – сокрушалась старица, – сожрал их, ненасытная утроба, а потом вкруг моей кельи принялся похаживать, хвостом покручивать. Я ведь его, как тебя, Митрий, видела. Усядется супротив двери и ну давай намываться лапой! Только не зверь то был, а сам сатана в его обличье, глаза-то у него желтые, кошачьи, как у того ирбиса, вот он в него и воплотился. Даром, что ли, так креста и молитвы пужался? Осеню его, бывалочи, крестным знамением и молитву творю: «Господи Вседержителю, боже сил и всякия плоти, не остави мя грешнаю, не даждь места лукавому демону обладати мною, укрепи бедствующую и худую мою руку и настави мя на путь спасения и милостив буде ко зверю лютаму, ибо не ведает он, что творит!» – ирбис тут же хвостом по бокам как вдарит, и в кусты. – Феодосия перекрестилась и, вздохнув, добавила: – Неделю так вокруг да около ходил, пока Сидор да Мокей со скиту не пришли и не стрелили в него пару раз. Только тогда и убег!

– Так здесь неподалеку еще люди есть? – удивился Митя. – Что же вы раньше мне не сказали?

– А потому не сказала, что ходить в скиты тебе не следует, – проворчала Феодосия. – Духовник наш Елисей дюже строгий и сердитый! Того гляди прогневается, ежели узнает, что я вас приветила. Пущай и не указ он мне, но и распрей с ним не желаю. – Она перекрестилась: – Боже, очисти мя грешнаю и избави от лукаваго, дай еси мне, рабе Твоей, без напасти прейти от всякага зла противна! – И погрозила Мите пальцем. – Сиди ужо! Надобно будет, сама к Елисею пойду и обскажу все как следует...

Этой ночью он неожиданно быстро заснул и перепугался несказанно, когда на рассвете Феодосия растолкала его. Сурово оглядела его и велела:

– Рожу ото сна омой да волосья от сена избавь. Марьюшка тебя кличет. Негоже будет, коли тебя в таком обличье увидит! – прокричала старица ему вслед, так как Митя, не разбирая дороги, уже бежал к балагану.

Маша, против его ожиданий, не лежала, а сидела на постели и заплетала косу. Бабка, оказывается, переодела ее в длинную рубаху из грубого полотна и сарафан, но все-таки это была прежняя Маша, похудевшая и побледневшая, но живая и, как он надеялся, почти выздоровевшая.

– Господи, Маша, Машенька! – Митя опустился рядом с ней на лежанку, обнял ее и принялся покрывать поцелуями дорогое лицо. – Слава богу, все хорошо закончилось.

– Митя, – Маша слегка отстранилась от него, – бабушка сказала мне, что ты здесь один, а где же Антон и Васена?

Митя сжал ее ладони и отвел глаза:

– Я пытался их искать! Весь берег исходил, но, вероятно, им не удалось спастись, Машенька!

Маша всхлипнула, уткнулась ему в плечо лицом, и Митя снова обнял ее, давая ей возможность выплакаться. Наконец она подняла на него заплаканное лицо и прошептала:

– Что же нам теперь делать, Митя?

– Все равно что-нибудь придумаем, Машенька, главное, чтобы ты поскорее выздоровела!

– Я постараюсь, – улыбнулась Маша сквозь слезы, – а теперь расскажи, как случилось, что мы оказались здесь?..

41

Прошло еще два дня. Маше стало намного лучше, и она уже несколько раз выходила из избушки и сидела на низкой лавочке за ее порогом. Эту лавочку смастерил ей Митя. Он же помогал ей выйти на улицу, поддерживая под руку, а к вечеру второго дня Маша дошла до его стожка и обратно, правда, устала безмерно и долго потом отдыхала на лавочке.

Старица велела не докучать Маше разговорами, и Митя старался без повода у избушки не появляться, но ноги так и несли к ее порогу, и он приходил и приносил ей то букет ромашек, то горсть лесной земляники. А как-то поймал курткой и принес показать шустрого бурундука, который не преминул цапнуть его за палец. Вывернувшись из рук, полосатый шельмец тут же улизнул на ближайший кедр, откуда и принялся дерзко насвистывать – дразнить незадачливого охотника. В первый раз за все это время Маша рассмеялась, а Митя подумал, что никогда еще не чувствовал себя таким счастливым: судьба сберегла его любовь, и он вновь поверил, что его мечтам суждено сбыться.

На третий день старица подозвала Митю к себе и сообщила ему, что собирается идти в скиты. Зачем, объяснять не стала, да Митя и не спрашивал, знал, если сочтет нужным – сама расскажет, не пожелает – пыткой ничего не добьешься. Пообещав вернуться через три дня, Феодосия взяла в руки посох, закинула за плечо котомку с ковригой хлеба и скрылась среди деревьев.

Митя попробовал пройтись следом, чтобы узнать, в какой стороне эти загадочные скиты, но с первых же шагов старуха словно сгинула в тайге, и он оставил попытку выследить ее. Возможно, Феодосия специально запутывала следы, чтобы не вывести любопытного «никонианина» к тайному поселению староверов-скрытников, как однажды в разговоре назвала их старица.

Дверь в свою избушку она подперла колышком, и это было предупреждением: входить не стоит! Печурка в Машином балагане только дымила, но разгораться никак не желала. Поэтому готовить обед пришлось на костре.

Маша с веселым изумлением наблюдала, как Митя хлопочет около огня. И хотя у него это не слишком ловко и быстро получалось, похлебка вышла вполне съедобной, правда, была чуть-чуть пересолена и прилично попахивала дымком, но сам изрядно проголодавшийся повар этого не заметил, а Маша решила не обращать внимания на подобные мелочи.

Потом они пили чай, настоянный на листьях смородины и малины. В чашку Маши, как требовала старица, Митя добавил несколько капель густой темно-красной жидкости. Когда он поинтересовался у Феодосии, что это за зелье такое, бабка проворчала: «Наше вино – не зелье! Оно на ягодах да десяти травах настояно, и не для пития дурманного назначено, а для сил поддержания и хворей изгнания».

После обеда Митя отвел Машу на поляну неподалеку от балагана, расстелил на траве одеяло, а сам отправился собирать землянику, которой высыпало видимо-невидимо на многочисленных лужайках в тени раскидистых берез. Маша потихоньку бродила среди высокой травы, собирала цветы, и он старался не уходить далеко, помня бабкины рассказы о визите ирбиса и о том, что рыси и росомахи неоднократно пытались опустошить ее курятник.

Мало-помалу берестяной туесок заполнила крупная, запашистая ягода, и Митя поспешил назад, зная, как Маша обрадуется землянике.

Девушка сидела на одеяле и плела венок из огромных ромашек, усеявших все близлежащие поляны. Митя опустился на одеяло рядом с Машей, поставил перед ней туесок:

– Смотри, что я тебе принес!

Маша смущенно улыбнулась:

– Ты обо мне как о ребенке заботишься. Поверь, мне даже неловко становится!

Митя ласково коснулся кончиками пальцев ее щеки, осторожно обвел контуры ее лица:

– Ты не должна так говорить! Я делаю это с удовольствием и надеюсь хотя бы таким образом отблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня.

Маша высыпала на ладонь немного ягод и протянула Мите. Он молча, не сводя с нее глаз, осторожно губами снял их с тонкой ладошки и вдруг уткнулся в нее лицом, вдыхая тонкий земляничный аромат. Вторая ее ладонь осторожно легла ему на затылок и погладила темные, отросшие почти до плеч волосы.

– Маша, – задохнулся Митя, привлек девушку к себе и уже через мгновение целовал ее в слегка приоткрытые, горячие губы. Ее руки обхватили его за шею, а он прижимал к себе ее худенькое тело и шептал, шептал: – Родная моя, я так люблю тебя! Ты даже не представляешь, как я люблю тебя.

Маша слегка отстранилась от него и тоже прошептала:

– Ты привык бросаться словами, Митя! Сейчас ты не отдаешь себе отчета, поэтому прошу тебя: не стоит говорить такое!

– Ты не веришь мне? – Митя огорченно посмотрел на нее. – Но я действительно люблю тебя так, как никогда и никого не любил в своей жизни!

– А как же быть тогда с Алиной? Ты неоднократно заявлял, что безумно любишь ее! Что же касается меня, то я была всего лишь жалкой воспитанницей твоей матери, которую ты собирался пожалеть, но жениться – упаси господь!

– Прости, если сможешь, я столько раз был несправедлив к тебе, обижал и даже оскорблял, но только сейчас я понял, чем это было вызвано. Помнишь нашу встречу, когда я приехал в отпуск в Полетаево? Не скрою, я был потрясен, когда увидел, в какую красавицу превратилась зловредная девчонка, которая, согласись, испортила мне немало крови в свое время. Я пытался заставить себя думать об Алине, но все мысли были о тебе. А потом тот поцелуй на берегу Сороки, ты помнишь его? Ты, как и сейчас, была в венке из ромашек, настоящая лесная принцесса...

Маша только кивнула головой и уткнулась лбом в его плечо. И Митя опять не сдержался, приник к ее губам и впервые почувствовал, что девушка отвечает ему, робко, но отвечает. Однако следовало договорить до конца, и он, с трудом восстановив дыхание и не выпуская Машу из объятий, продолжил свою исповедь:

– Мне было безумно трудно в те дни. Я видел, что Алексей быстро влюбляется в тебя. Я не находил себе места от ревности, уезжал на несколько дней из имения, проводил все время с Алиной. Днем мне казалось, что я без ума от нее, а ночью сгорал от желания обладать тобой. Но ты ведь уже знаешь об этом. Прости, что вел себя непозволительно грубо во флигеле, но в меня словно дьявол тогда вселился, и все потому, что видел, как Алексей целовал тебя, а потом я узнал, что ты вскоре станешь его женой... Теперь я понимаю, что чувство к тебе было слишком глубоким и не стоило ему противиться, поскольку выросло оно из любви, какую я испытывал, будучи мальчишкой. И сейчас мне очень стыдно за свои сомнения и те обиды, что я причинил тебе когда-то. Действительно, единственной реальной преградой для моей любви к тебе стало мое излишнее самомнение. Отчего я так всегда злился на тебя? Потому что все твои обвинения были справедливы. Я не мог это не признать, но согласиться с тобой мешали гордость и предубеждение, что негоже мне, князю Гагаринову, за которого не прочь отдать своих дочерей самые знаменитые семейства в Европе, а тем более в России, обращать свое светлейшее внимание на матушкину воспитанницу, даже если она – редкая красавица и умница, каких поискать...

– Я все понимаю, – прошептала Маша, сняла его руку со своего плеча и отодвинулась. – Я не могла рассчитывать на твое внимание, потому что была бедна и не обладала титулами, какими славились твои прежние поклонницы. И я оттого согласилась выйти замуж за Алексея, что ему было глубоко безразлично: богата я или бедна, обладаю титулом или нет.

– Маша, я умоляю тебя забыть прежние обиды! Я вел себя самым непозволительным образом. Возможно, тебе трудно в это поверить, но я очень люблю тебя и не мыслю дальнейшей жизни, если ты решишься расторгнуть наш брак и уйдешь к Алешке. Я не переживу этого!

– Митя, – Маша грустно улыбнулась, – сейчас не из кого выбирать, поэтому тебе и кажется, что ты влюблен в меня. Ты ведь ни одной юбки не можешь пропустить и даже дня без флирта не проживешь... Прости за подобные слова, но кому, как не мне, знать, что ты из себя представляешь.

– Я не думал, что ты так жестока! – Митя вскочил на ноги. – Да, я вел себя безответственно, я чрезмерно увлекался женщинами, но ни у одной из них я не валялся в ногах, умоляя о любви, как делаю это перед тобой. – И он действительно почти упал перед ней на колени, приник губами к ее ладони и прошептал: – Не убивай меня своим отказом. У меня ничего не осталось в этой жизни, кроме любви к тебе. Выбери меня в мужья, Машенька, и я обещаю, что ты будешь самой счастливой женщиной на свете.

– И тебя даже не интересует, люблю ли я тебя?

– Меня это очень интересует, но я не смею надеяться...

– Скажи только, ты действительно очень огорчился, когда узнал, что вместо Алины приехала я?

– Дурочка, – Митя поднялся с колен и вновь сел рядом с ней, – как ты могла поверить в ту ерунду, какую я тебе наговорил в нашу первую встречу? Я с самого начала знал, что ко мне едешь ты, а не Алина. И когда Мордвинов сообщил об этом, я даже не поверил в свое счастье. Но я всегда помнил твои слова. Помнишь, ты мне заявила: «Я лучше выберу каторжника в коростах, чем тебя!» Ты словно напророчила мою судьбу, но я не был уверен, что ты все-таки выберешь меня! Пойми, я не только не хотел, я отчаянно боялся твоей жалости. Поэтому и злился поначалу, но лишь на себя. Почему, думал я, все так гадко складывается, почему эта милая девочка должна страдать по моей милости? И даже стоя у последней черты, а я единственно так мог расценивать свое положение, когда Мордвинов распорядился отправить меня в Иркутск, я вспоминал только о тебе и был почти на грани безумия, потому что мне не позволили попрощаться с тобой.

– Я знаю об этом, – сказала Маша тихо, – я всегда чувствовала, даже когда была совсем еще маленькой, что мы обязательно будем вместе. И что бы ни происходило в нашей жизни, я всегда верила: это всего лишь испытания, которые посылает нам судьба, чтобы проверить нашу любовь.

– Нашу любовь? – Митя привлек ее к себе. – Я не ослышался, ты сказала: «нашу любовь»? Неужели ты все-таки любишь меня?

Маша положила ему руки на плечи и впервые в жизни открыто, без тени смущения встретила его взгляд:

– Я очень люблю тебя, Митя! И сколько помню себя, всегда любила, с самого детства. Правда, окончательно поняла это только после нашей встречи в Полетаеве. К сожалению, к тому времени Алексей уже сделал мне предложение, иначе я бы никогда не согласилась выйти за него замуж. И еще я думала, что это единственный способ забыть тебя. Но у меня ничего не получилось, Митя! – Маша беспомощно посмотрела на него и вдруг расплакалась. – Я не смела надеяться, что ты когда-нибудь полюбишь меня. Ты столько раз говорил мне, что не мыслишь своей жизни без Алины...

Митя не дал ей договорить, осторожно опустил на одеяло и приник к ее губам...

И очнулись они лишь тогда, когда солнце коснулось верхушек кедров. Ощутимо похолодало. Митя закутал свою любимую в одеяло и отнес на руках в избушку. И за два дня и две ночи, что они были одни, Митя и Маша отрывались друг от друга только для того, чтобы поесть на скорую руку и опять вернуться на свое примитивное ложе, где они забывали о своем незавидном положении, о неясном пока будущем. Они любили друг друга с исступлением людей, живущих последний день на земле, не веря в собственное счастье и в то, что их любовь – не сон, что мечты, еще совсем недавно казавшиеся несбыточными, все-таки исполнились и они вместе теперь уже навсегда. И нет таких сил на свете, которые смогли бы их разлучить.

...К вечеру третьего дня вернулась Феодосия. Не одна, а в сопровождении трех угрюмых сивобородых мужиков. Старица запретила Маше выходить из балагана, и она сквозь дверь наблюдала за переговорами, которые Митя вел с мужиками. Через час мужики принялись кивать головами, удовлетворенно поглаживать бороды, и Маша поняла, что дело складывается удачно для обеих сторон.

Вскоре гости отбыли обратно, а чрезвычайно довольный Митя вернулся в избушку и объявил:

– Кажется, дорогая, все поворачивается в нашу пользу. Через несколько дней эти господа отправляются с грузом рухляди, так они называют меха, в Китай и согласились взять нас с собой. До Амура будем добираться на лошадях, это неделя пути, а потом срубим плоты и поплывем до реки Сунгари, правого притока Амура. Там мы расстанемся с нашими приятелями. Они поплывут дальше в Харбин, а мы постараемся добраться до устья Амура уже самостоятельно. По рассказам мужиков, от устья Сунгари не так уж и далеко до моря. Я думаю, это лучшее, на что мы с тобой могли надеяться. Плыть в большой компании гораздо безопаснее, чем одним.

– Но как они согласились?

– Что они, не люди, ничего не понимают? К тому же, я полагаю, они не упустят повода досадить царю-антихристу! А свою благодарность я подкрепил еще Антоновым кисетом с золотом. И это был для них, как я считаю, самый существенный довод. Деньги они не берут, антихристовыми бумажками называют, а золото, говорят, чистое, потому что из земли. Вот и пойми этих божьих людей!

– А ты им сказал, что с тобой женщина?

Митя сконфуженно посмотрел на нее:

– Феодосия предупредила меня, чтобы не говорил им об этом, иначе не согласятся взять нас с собой. Но я не думаю, что это доставит нам какие-то трудности. Все равно мы поплывем на отдельном плоту. Но тебе придется опять переодеться в мужское платье и, очевидно, расстаться с косой.

– Ну, это не самая большая жертва! – улыбнулась Маша.

А Митя прижался губами к ее уху и прошептал:

– Но я всегда буду помнить о том, чем ты пожертвовала в ночь нашей свадьбы. Это была самая восхитительная из всех твоих жертв, и мне хотелось бы, чтобы ты приносила ее как можно чаще!

– Нет, Митя, все-таки ты – поразительно несерьезный человек! – рассмеялась Маша. – Вместо того чтобы основательно задуматься над тем, что нас ожидает, ты вынашиваешь греховные мысли, да еще и меня смущаешь.

– Полностью с тобой согласен, дорогая, но я веду себя несолидно всего лишь потому, что до сих пор не могу прийти в себя от счастья, что ты любишь меня. Поверь, я сделаю все, чтобы наше путешествие закончилось благополучно. Я очень на это надеюсь, а также на то, что все самое страшное уже позади и больше никогда не повторится!

42

С каждым днем погода портилась все чаще и чаще. Хмурое небо опустилось и почти легло на плечи поросших жидким лесом холмов. Река становилась шире и полноводнее, оттесняя правый берег к горизонту. Вскоре и скалы, и вся гряда гор казались уже едва различимой на фоне неба синей полосой.

– Надо идти к берегу, а то так нас, гляди, и в открытое море вынесет, не заметим! – Митя стоял на носу лодки и всматривался в дальний берег, где виднелся светлый квадрат гиляцкого стойбища. Он оглянулся на Машу и улыбнулся ей. – Чует мое сердце, сегодня мы увидим, куда впадает Амур, и дай бог, чтобы Алексей не увел свой «Рюрик» из этих мест.

– Опять ты раньше времени загадываешь, – упрекнула Маша мужа, – уже начало сентября, а он говорил про август...

– Что ж, посмотрим! – глубокомысленно заметил Митя, убирая парус и садясь на весла. – Алешка – человек упрямый и, я уверен, не уйдет из устья, если, конечно, нашел его, до тех пор, пока погода будет позволять проводить исследования. Поэтому я и говорю с такой уверенностью, что мы должны непременно встретиться, если какие-то чрезвычайные обстоятельства ни нам, ни им не помешают.

Прошло две недели с того дня, как они распрощались со своими попутчиками, ушедшими на лодках-плоскодонках вниз по Сунгари. Староверы были озабочены не только тем, чтобы выгодно продать меха, запастись порохом и солью на долгую зиму, но и тем, чтобы присмотреть новые земли для переселения. В Забайкалье староверам становилось с каждым днем труднее: все больше поселков, железоделательных заводов и рудников появлялось в округе.

Савва, старший среди староверов, плывший, по обыкновению, на первом из трех плотов, как-то рассказал Мите, что и в этих местах, по Амуру и его притоку Амгуни, когда-то жило немало русских: были среди них и раскольники, и казаки, и беглого люда много приютили эти дальние земли. Раз в год переваливали горные хребты и приходили из Удского края сюда большие караваны оленей, принадлежащие русским и якутским купцам – людям ловким и оборотистым. Привозили они топоры и пилы, ружья и железо кусками, сукна, мануфактуру. Ходили старинными тропами. Русские поселенцы не позволяли зарастать им с тех пор, как предки их оставили под напором маньчжуров и недальновидных русских чиновников свои города и крепости по Амуру. Купцы были потомками амурских казаков, занимались торговлей в этих краях, несмотря на строжайшие запреты полиции, и считали земли по Амгуни и Амуру своими, исконно русскими.

Савва уже третий раз ходил по Амуру. Тут было раздолье. Река богата рыбой, лес – зверем. Земля стояла никем не паханная и никому сроду не принадлежала. Нет тут ни полиции, ни чиновников, вообще никакого начальства. Живи где хочешь и как хочешь! Среди гиляков и гольдов изредка встречались русские, а в жилах некоторых здешних жителей текла кровь русских казаков, когда-то осваивавших эти края. К тому же на Амуре гораздо теплее, чем в Забайкалье. Здесь и деревья другие растут, почти как в России: дуб, липа, клен, орешник. Ягоды всякой много, а к осени созревает виноград.

Вот в эти благодатные земли и решили перебраться «скрытники», надеясь, что жизнь в амурских землях окажется сытнее, чем в холодной забайкальской тайге.

На подходе к Сунгари остановились на три дня в устье небольшой речушки, где жил беглый казак Тихон, женатый на тунгуске. Промышлял Тихон охотой, помаленьку мыл золотишко да разводил оленей, которых у него, по его словам, было больше двухсот голов.

Изба у Тихона – большая, вместительная, светлая. Рядом с ней расчищенный участок тайги – огород, на котором растет картофель, лук, чеснок, морковь, бобы. Крыша из расколотых пополам лиственничных бревен. В избе белый пол из досок, стол, скамьи, кровать. Тихон хвастал, что все это собственноручно вытесал топором.

Здесь Маша впервые попробовала амурский виноград и сахаристые плоды лиан, чьи листья пахли лимоном.

Савва и Тихон были старыми знакомыми, еще с первой ходки старовера по Амуру. Тихон приглядывал за их лодками, которые были вытащены до поры до времени на берег и слегка рассохлись. Поэтому все три дня мужики занимались тем, что смолили их, ставили паруса из рыбьей кожи, упаковывали по новой груз и перегружали его с плотов на сампунки. Так, оказывается, назывались эти лодки. По Сунгари придется идти против течения на шестах, а где и волоком – не близкий и опасный путь, но зато староверы не рисковали встретиться с русскими казаками и солдатами, да у китайцев и товары, и провизия были в несколько раз дешевле, чем у русских купцов.

Митя купил у Тихона легкую и прочную лодку – оморочку, также снабженную парусом из рыбьей кожи. Они запаслись порохом, солью, вяленым мясом, картофелем, луком, сухарями. В реке было много рыбы, по берегам тучи дичи: фазанов, уток, гусей, так что при определенном умении и сноровке можно было разнообразить рацион. Но Тихон предупредил, что в устье Амура, где много гиляцких стойбищ, частенько заходят американские и китайские суда в погоне за морским зверем, но особенно много их бывает во время нереста осетра и калуги, которые здесь достигают зачастую гигантских размеров. Поэтому всегда нужно быть начеку. Чужая душа – потемки, и никогда не знаешь, что сулит тебе нечаянная встреча с незнакомыми людьми в этих диких краях с дикими пока еще обычаями...

Но бог их спасал от подобных встреч, погода тоже благоприятствовала, и Митя с Машей медленно приближались к цели своего путешествия, устью огромной и мощной реки, разделившей Азию почти на две равные части – северную и южную. Восточнее Сунгари река завернула влево и теперь текла почти на север, с легким уклоном к востоку.

Медленно наступала осень. Зажелтели на берегах осины и клены. Почернели дубовые рощи, первый снег белыми заплатами лег на черные хребты и косогоры. По утрам начались заморозки, и уберечься от холода им помогали теплые лосиные шкуры, которые им предложил купить все тот же Тихон, предупредив, что чем ближе к устью Амура, тем прохладнее. В это время идет осенняя рыба. Гольды встречают свой новый год, все сыты, радуются осенней добыче, усиленно готовятся к зимнему промыслу и долгой зимовке.

Но, к удивлению Маши и Мити, чем ближе они приближались к устью, тем безлюднее становились берега Амура. Многочисленные гиляцкие деревни были покинуты жителями. Торчали лишь голые палки и вешала. Не видно было тучных связок свежей юколы, не стучали деревянными молоточками женщины, выделывая осетриную и калужью кожу на паруса, на палатки и на охотничью одежду. Однажды, проплывая мимо такой брошенной деревни, молодые люди заметили двух тигров, вольготно раскинувшихся на солнышке среди развалившихся глинобитных жилищ. Огромные кошки проводили лодку ленивыми взглядами, а Митя огорченно сказал:

– Видно, и сюда оспа дошла. Вон сколько людей вымерло.

– Оспа? – испугалась Маша. – Неужели ее нельзя остановить?

– К сожалению, местное население и слыхом не слыхивало, что ее можно предотвратить, и, пока в эти края придет цивилизация, еще не одно поколение вымрет от оспы.

Река медленно несла их оморочку мимо пустынных берегов. С лодки были видны провалившиеся, гнилые крыши, прутья и жерди стен, выступившие из-под опавшей глины. Ветер хлопал открытыми дверями. Неотпиленные концы балок, как черные рога, поднимались над осевшими соломенными крышами. Жуткая картина, от которой окружающий пейзаж казался еще более чужим и неприветливым. И воды реки все сильнее стали отливать свинцом, и ветер с каждым днем делался все холоднее, он дул с низовьев реки, и из-за этого все чаще и чаще приходилось пользоваться веслами. Парус в этой части их плавания оказался почти бесполезен.

Теперь они вспоминали свое путешествие на плоту как череду спокойных, безмятежных дней, когда вода несла их на своей спине в неизвестные дали, где, они это знали точно, навсегда закончатся их несчастья. Стояли теплые, ясные дни, перемежаемые быстрыми ливнями с грозами. Молодые люди пережидали их в шалаше, сооруженном тут же на плоту, в котором проводили самые счастливые в своей жизни и самые шальные ночи, захватывали порой и день, любили без устали, до сей поры не сумев насытиться ласками и поостыть в желании обладать друг другом.

Маша старалась лишний раз не попадаться на глаза Савве, угрюмому и неразговорчивому мужику лет сорока, которого тем не менее остальные их спутники уважительно называли старцем и подчинялись ему беспрекословно. Вечерами, когда приставали к берегу на ночлег, разводили большой костер, готовили немудреный ужин, а после долго пили чай и вели длинные разговоры. И Маша с удивлением заметила, что поначалу чуравшиеся их староверы, смотревшие на чужаков-«никонианцев» с недоверием и опаской, постепенно оттаивают и с неподдельным интересом слушают бесконечные Митины рассказы о дальних землях, населяющих их людях, об их странных для русского человека обычаях и образе жизни.

Маша слушала эти рассказы не просто с интересом, а с изрядным удивлением, поражаясь, насколько мало, оказывается, знала о прежней Митиной жизни, службе, друзьях, увлечениях. Нет, совсем не ошиблась она, влюбившись в этого человека. Прежде она представляла его легкомысленным, слегка развязным бонвиваном, любителем женщин, несерьезным и ветреным. А он так много знал и умел, был ловок и смел, легко сходился с людьми, даже с такими недоверчивыми и угрюмыми кержаками, как их попутчики. Постепенно даже Савва стал приходить к их плоту и долго беседовал с Митей о погоде, советовался, как лучше пройти очередные пороги или основательно обмелевший участок реки. На Машу Савва не обращал внимания, да и она при его приближении всегда норовила спрятаться в шалаше, не в силах вынести тяжелый, словно проникающий в душу взгляд серых глаз из-под низко опущенных лохматых бровей.

На прощание он обнялся с Митей, похлопал его по спине и неожиданно сказал:

– Женку береги! Ноне осень рано падет, не застуди ее. – И, сняв с плеча теплый армяк, кинул его в лодку. – Пускай одеёт, коли застынет!

Маша потеряла дар речи от удивления, а Савва впервые за все это время усмехнулся и добавил:

– Девка ты, конешно, видная, но худа больно. Но ничего, были бы кости, мясо нарастет.

Митя развел руками и рассмеялся:

– Выходит, зря мы тебя, Маша, за мальчика выдавали?

– Да я поначалу-то и вправду за мальца ее принял, иначе не взял бы с собой. – Савва сконфуженно поскреб огромной пятерней под войлочным колпаком, прикрывающим его голову. – От бабы, вишь, одни несчастья в дороге. А потом пригляделся, смотрю, какой же это парнишка, если все ужимки у него бабьи: и ходит-то, и говорит, и волосы поправляет. Нет, думаю, девка, не иначе. Только что было делать с вами, не выбрасывать же на берег тигре в зубы? Молитву сотворил и рукой махнул, а, думаю, где наша не пропадала! На следующий год своих баб и ребятишек в эти края повезем, так что ты, почитай, первая из бабьего племени дорогу сюда проторила...

Они провели лодку мимо очередной опустевшей деревни, пристали к берегу и заночевали в палатке, которую соорудили из одеял. Утром снова пустились в путь. К счастью, ветер переменился. Подул попутный, и Митя поставил парус. День был холодный и сумрачный. Теперь они шли неподалеку от берега, и по тому, как взволнованно Митя вглядывался вперед, Маша поняла, что он ждет: вот-вот распахнутся перед ними бесконечные морские дали. Про «Рюрик» она старалась не думать, понимая, сколь мало шансов, что Алексей дожидается их в устье Амура. У него свои планы, свои сроки, да и вряд ли он серьезно воспринял тот их разговор о побеге, в успех которого он абсолютно не верил.

На берегу опять показались пустые амбары, разрушенные дома с открытыми дверями и гниющими крышами.

– Неужели все погибли? – Маша печально смотрела на лишенное жизни стойбище.

– Возможно, кто-то и остался жив, – Митя проследил за ее взглядом, – разбежались по островам, по тайге...

А Амур с каждым часом становился шире. Выше поднимались черные скалы, исчезли острова. Берега стали круче, и вода под ними кружила водовороты, пенилась и бурлила. Вскоре над водой нависла высокая голая сопка в глубоких складках, похожая на развернутый веер. Дальние хребты, казалось, срослись с облаками, превратились в их продолжение. Погода хмурилась, и вскоре навстречу им подул необычайно свежий и студеный ветер. Маша провела языком по губам и ощутила слабый привкус соли.

– Море близко! – прокричал радостно Митя, наклонился к Маше и поцеловал ее тоже слегка солоноватыми губами.

Маше показалось, что начинается море, но это было огромное заливное озеро, которое они скоро миновали. На берегу показалась очередная деревушка, но в отличие от предыдущих она была населена: по берегу сновали люди, бегали собаки, над зимниками вились сизоватые дымки. Дети играли на отмели у вытащенных на берег лодок.

– Ура! Живые люди! – обрадовалась Маша, но Митя решил не приставать к берегу: до наступления темноты они вполне могли проплыть еще немного.

Вскоре река круто обогнула рыжий скалистый мыс. Низко, вровень друг с другом, шли над широко разлившейся рекой хмурые кучевые облака. Водный поток подхватил лодку, и она поплыла вперед еще быстрее. Река словно налилась силой и величием, уверенно несла свои могучие воды на встречу с морем.

И вскоре раздвинулись берега и открылось перед ними море – чистое, торжественно-прекрасное, еще и потому, что слишком долго они стремились к нему. Это ощущение девственной чистоты, свежести и какой-то особой бодрости, появившейся во всем теле, сопровождало их все время, пока Митя вел лодку вдоль берега, выбирая более-менее удобную бухточку для ночлега, но берег был скалистым, крутым, неудобным для причаливания. На востоке же из воды вырастали низкие, поросшие лесом берега.

– Неужели это Сахалин? – словно про себя произнес Митя, вглядываясь в подернутую синей вечерней дымкой землю. – Алешка был прав, когда давал тебе те самые координаты. По всей видимости, Сахалин все-таки остров, а мы с тобой, Машенька, находимся сейчас на том самом месте, которое на всех российских картах помечено как суша. Что ж, и Лаперузу свойственно было ошибаться. – Он приподнялся на ноги, приложил ладони ко рту и радостно прокричал: – О-го-го! Алешка, где ты?! Мы с Машей ждем тебя!

Но тихо было вокруг, а на берегу, к которому они пристали под вечер, не было ни единого следа, кроме птичьих и звериных. Правда, попался им один, старый, длинный и вроде даже с пальцами, но Митя сказал Маше, что это медвежий. В углублениях, у камней, в песчаных складках – гнезда гнилой морской капусты и рыбьих костей. Кое-где на берегу завалы леса, долго лежавшего в море и выброшенного штормами на берег, сухого, звенящего под ударом топора. Ближе к воде – неряшливые зеленые космы свежих водорослей, в волнах качаются зыбкие пятна медуз и морских звезд, в воздухе тучи птиц. И над всем этим витает особый запах, трудно поддающийся описанию, но который ни с чем не спутать, – это запах моря, свежести, необъятного простора... И свободы!

К вечеру на их маленький лагерь опустился туман, окутал дальние и ближние сопки молочной пеленой, приглушил рокот волн, разбивающихся о скальное основание утеса, под которым они устроились на ночлег.

Укрывшись мягкой лосиной шкурой и обнявшись, Митя и Маша сидели около костра и молчали. Не встретив «Рюрик», они несколько приуныли, но пытались скрыть это друг от друга, не выказать преждевременно свое разочарование. Стоило дождаться утра и более тщательно разведать ближайшие окрестности. Берег изобиловал заливами, бухтами и бухточками, в одной из них «Рюрик» вполне мог встать на якорь, чтобы переждать ночь и туман в безопасном месте.

Внезапно далекий мелодичный звук раздался в воздухе. Один раз, другой, третий... Маша напряглась, прислушиваясь: восемь раз прозвучало нечто похожее на удары колокола. Что-то знакомое послышалось ей в этом звуке, но не птица это прокричала, не зверь, слишком уж искусственны и размеренны были эти удары.

Митя привлек ее к себе и задумчиво сказал:

– Восемь вечера. Полные склянки бьют![55] – И вдруг встрепенулся, вскочил на ноги и закричал радостно, не своим голосом: – Марьюшка, слышишь, склянки бьют. Это «Рюрик», непременно «Рюрик», и где-то поблизости!

На одном дыхании они взбежали на высокий утес, отделяющий их бухту от соседней. Но, к их огорчению, она была затянута еще более густым туманом, из которого до них не доносилось ни единого звука. Тщетно вглядывались они в колыхавшуюся у их ног грязно-серую пелену. Вдруг Маше показалось, что она видит какое-то бледное пятно. Она вытянула руку и, боясь ошибиться, окликнула Митю, который нервно ходил по краю обрыва, без особого успеха вслушиваясь в окружавшую их тишину:

– Смотри, Митя, внизу что-то виднеется, похоже на огонь...

Митя одним прыжком миновал расстояние до Маши, вгляделся в туман и радостно вскрикнул:

– Гафельные огни![56]

Подул свежий ветер и несколько проредил лохмы тумана, и теперь уже более отчетливо они увидели два пятна света: белое – вверху и красное – внизу.

– Гафельные огни! – повторил Митя, но уже более уверенно, обнял Машу и крепко поцеловал ее. – Какое бы судно это ни было, «Рюрик» или нет, но я добьюсь, что нас возьмут на борт уже в ближайшее время.

Он поднял вверх ружье и выстрелил в воздух несколько раз подряд. Прислушался, потом выстрелил еще два раза, и вдруг снизу как будто сказочное чудовище рыкнуло: без сомнения, это выстрелила корабельная пушка. Их услышали!

Митя ухватил Машу за руку, и, не разбирая дороги, они бросились вниз к своей лодке. Но не успели они загрузить свои немудреные пожитки, как из тумана послышалось знакомое, русское, родное: «Навались!» – потом другой раз, третий, и с каждым разом громче, громче...

Маша посмотрела на Митю. Не мигая, с побелевшим от волнения лицом, он всматривался в приближающееся темное пятно, с расплывчатыми фигурами гребцов, ритмично сгибающихся и разгибающихся в такт каждому взмаху весел.

Это были русские матросы с русского корабля. И кораблем этим, бесспорно, мог быть только «Рюрик». Скоро, совсем скоро она увидит Алексея. Сердце Маши сжалось, она представила, с какой горечью глянут на нее его темные глаза, когда он узнает, что она теперь Митина жена...

– Барин, Мария Александровна! – Крупная мужская фигура перемахнула через борт шлюпки, и по пояс в воде человек устремился им навстречу.

– Антон, неужто Антон?! – закричал Митя и бросился навстречу своему слуге, живому, здоровому, одетому, как и остальные матросы, в темную голландку и бушлат с двумя рядами пуговиц. – Жив! Жив, черт ты этакий! – Он, не стесняясь, вытирал слезы и беспрестанно хлопал Антона по плечам, по спине, прижимал к груди.

Маша наконец пришла в себя от неожиданности, завизжала от радости и повисла на шее у Антона, целуя его то в одну, то в другую щеку:

– Господи, Антоша, а Васена как же? Жива?!

– Жива, жива Васена! – Антон по-медвежьи облапил обоих, стиснул в могучих объятиях. – Мы ведь уже неделю на «Рюрике». Алексей Федорович велел корабельному священнику обвенчать нас, так что Васена теперь моя жена, жаль, правда, что вас не дождались маленько! – Антон слегка сконфуженно посмотрел на Машу, потом на Митю. – Боялись мы, ох как боялись, что вы не выплыли. Мы с Васеной оба берега взад-вперед исходили: все вас искали, но не нашли. Намного ниже вас мы выплыли, что ли? Долго думали, что дальше делать, но возврату нам тоже не было, поэтому решили плот вязать да по Аргуни в Амур спускаться... Вот с божьей помощью, да у Васены золота с собой маненько было, и до– плыли. Барон нас увидел, так глазам своим не поверил. А потом велел исследования Амура продолжать, пока шуга по реке не пойдет, и тоже очень надеялся, что вы вскорости появитесь. «Не такой человек, – говорит, – князь Гагаринов, чтобы погибнуть!»

Все это быстро, скороговоркой, сообщал им Антон, помогая перетаскивать их груз в шлюпку. Потом взял на руки Машу и тоже перенес в шлюпку. Сидящий на корме мичман весело посмотрел на Митю и произнес:

– Здравия желаю, господин капитан-лейтенант! – и поднес руку к козырьку фуражки.

– Саша? Кондратьев? – изумился Митя. – Неужто ты?

– Ну, меня трудно не узнать, – улыбнулся мичман, – а вот вас только по голосу! – И покачал головой. – Борода у вас шикарная, Дмитрий Владимирович, загляденье, право!

– Ничего, – Митя разгладил бороду, густую, темную, ею он зарос почти по самые глаза, и Маша подумала, что в своем нынешнем обличье он очень похож на разбойничьего атамана. По крайней мере, именно таким она представляла его себе по картинкам в детских книжках.

– Ничего, – повторил Митя, – дайте мне только до бритвы добраться, и уж поверьте, расстанусь я с этим украшением без всякого сожаления!

– Весла разобрать! – прозвучала над притихшей бухтой команда мичмана. – Весла на воду! – последовала за ней другая, и через несколько мгновений туман поглотил шлюпку, и вновь вокруг воцарилась тишина, словно и не разрывали ее несколько минут назад крики радости и восторга от неожиданной встречи людей, которые уже и не чаяли когда-либо свидеться.

* * *

– Ну, Алексей, у меня просто нет слов от восхищения! – сказал Митя, отрываясь от шханечного журнала[57] и от множества карт, таблиц промеров глубин и других бумаг, в которых с присущей барону тщательностью заносились результаты исследований Сахалина, пролива, отделяющего остров от материка, устья Амура... – Честно сказать, я тебе завидую! Одно такое открытие, и можно спокойно уходить в отставку, тихо-мирно доживать свои дни где-нибудь у печи: твое имя уже и так в анналах истории. А тут – несколько, и какие все замечательные! Вот будет шуму в Морском министерстве! Все карты придется теперь переделывать.

Алексей отодвинул бумаги в сторону:

– Признаюсь, я тоже тебе завидую, но несколько по другому поводу!

Митя виновато посмотрел на него:

– Я знаю об этом, но сумеешь ли ты когда-нибудь понять меня и простить?

– Мне хочется знать одно: ты действительно любишь Машу?

– Ты мог бы об этом не спрашивать, – Митя глянул на него исподлобья. – Поверь, для меня нет никого дороже ее, и прости, прошу еще раз, если сможешь, за то, что перешел тебе дорогу.

– Нет, ты не прав, Митя! Это я выбрал не ту дорогу, хотя видел, понимал, что Маша и ты любите друг друга и дело времени, чтобы вы это осознали, а я тешил себя надеждами, мучился... – Он положил свою ладонь поверх Митиной и глухо, не глядя в глаза другу, произнес: – Прости, я не смогу ее разлюбить, Митя, пойми это и не сердись! Вы – прекрасная пара, жаль, что ты не понял этого раньше...

– Если бы я понял это раньше, Алешка, – с тоской сказал Митя, – все могло быть иначе, а так сколько сил я потратил на смазливенькую дрянь, которой нужны были мои деньги и положение в обществе. Она ведь меня обманывала, Алеша, подло, низко обманывала, когда клялась, что ей глубоко безразличны, даже противны ухаживания князя Василия. А на самом деле она была если не его любовницей, то на грани этого. Слишком поздно я понял, что за красивой внешностью скрывается самая обыкновенная грязная, развратная и жадная девка...

– Митя, одумайся, – недовольно посмотрел на него Алексей, – в тебе говорят обида и оскорбленное достоинство...

– Вот как раз это во мне молчит, – усмехнулся Митя, – я не из тех отвергнутых кавалеров, которые обливают помоями своих бывших возлюбленных. И не хочу особо вдаваться в подробности, только тогда не князю надо было челюсть ломать, а моей ненаглядной Алине. Я по дурости заявился в беседку на целый час раньше оговоренного времени и увидел, как моя невеста извивается в экстазе под князем, со спущенным чуть ли не до пупа декольте. Не знаю, дошло ли дело до греха, я в этом разбираться не стал. Алина кричала, что он пытался овладеть ею насильно. Я был вне себя, врезал князю по морде раз, другой... Потом он выхватил пистолет, я тоже, остальное ты знаешь... Пока я перевязывал князю рану, Алина сбежала... Вот и все! Дальше – крепость, суд, каторга! И любовь Маши, вновь вернувшая меня к жизни!

Алексей поднялся из-за стола, Митя тоже. Мужчины обнялись, и барон внимательно посмотрел на Митю:

– Через неделю мы уходим в Охотск. Там у меня назначена встреча с генерал-губернатором Муравьевым. Вас мы высадим чуть раньше, чтобы избежать осложнений и не привлекать к вам особого внимания. В это время в Охотске бывает много американских судов. Я думаю, вам без труда удастся попасть на одно из них.

Митя вновь обнял друга:

– Спасибо тебе за все, Алеша, за спасение, за дружбу, за понимание – за все!

– Возможно, мы никогда больше не увидимся с тобой, Митя! Мне в этих местах работы на добрый десяток лет хватит... – Алексей отошел к столу, заваленному бумагами, и задумчиво посмотрел на одну из карт. – Но если тебе придется когда-нибудь плавать в этих местах, зайди на этот остров. – Он обвел карандашом крошечный участок суши, затерянный в просторах Тихого океана. – Это остров, открытый нашей экспедицией, и я назвал его в честь Святой Девы Марии, чей образок у тебя на груди. Но этот остров назван также в честь другой Марии, прекрасной девушки Маши Резвановой, ставшей твоей женой. И если так случится, то обязательно побывай на этом острове, Митя, слышишь? Обязательно побывай!..

Эпилог

Июль 1858 года

Князь и княгиня Гагариновы сидели на террасе и по давно устоявшемуся обычаю пили чай на открытом воздухе. Солнечные лучи запутались в густых кронах деревьев, было по-утреннему свежо и прохладно. С моря, что яркой бирюзой сверкало среди кипарисов, дул легкий ветерок. В старом парке было, как всегда, тихо и сумрачно, и лишь изредка звонкое птичье пение нарушало спокойствие этого уединенного приюта, где доживали свой век сильно постаревшие Зинаида Львовна и Владимир Илларионович Гагариновы.

Лакей принес и положил рядом с князем утренние газеты. Владимир Илларионович тут же отставил в сторону чашку с недопитым чаем, выудил из стопки парижскую газету и забыл про завтрак.

– Ваша светлость, – произнесла укоризненно княгиня, – газеты от вас никуда не убегут, а вот чай остынет...

– Погоди, матушка, – перебил ее князь, – это чай никуда от меня не убежит. – И отгородился от Зинаиды Львовны газетой, как щитом.

И княгиня, вздохнув, уступила. Некоторое время она пила чай в молчании, которое уткнувшийся в газету Владимир Илларионович то и дело нарушал недовольным ворчанием, огорченным хмыканьем, а то и ударами кулака по столу. Зинаида Львовна уже знала: так ее супруг реагирует на вести из России, с грехом пополам пережившей Крымскую войну.

Наконец он с негодованием отбросил в сторону столичную газету и взял следующую, менее толстую, но более эпатажную и скандальную. Быстро пробежав столбики светской хроники, все по той же причине – узнать, не объявился ли кто-нибудь из старых знакомых, князь разочарованно вздохнул: гостей из России не обнаружилось. Но тут его взгляд застрял на коротком сообщении, напечатанном в самом конце страницы. Словно не веря своим глазам, Владимир Илларионович вчитался в него более внимательно и удрученно покачал головой:

– Да-а, а бог все-таки шельму метит!..

– Что случилось? – спросила обеспокоенно княгиня. – Плохие новости?

– Послушай и рассуди сама, ma ch?re! – Владимир Илларионович как-то странно посмотрел на супругу и слегка подрагивающим голосом прочитал: – «Вчера в больнице для бедных Сан-Мартин скончалась от чахотки Алина Шуазель, вдова виконта де Шуазеля, проигравшего все свое состояние пять лет назад всего за одну ночь и найденного вскоре убитым в сточной канаве в пригороде Парижа. По слухам, бывшая виконтесса некоторое время пребывала в содержанках у герцога де Жуассье, но после его гибели на дуэли влачила нищенское существование, подрабатывая в притоне мадам Жюстин, более известной как Кривая Жю».

– О господи! Неужто Алина? – вскрикнула княгиня и перекрестилась.

Князь задумчиво посмотрел на жену.

– Воистину говорится: «Не твори зло, и не воздастся тебе за него сторицей!»

Зинаида Львовна взяла газету, но читать не стала, лишь подержала в руках и отложила в сторону.

– Бедная девочка! Металась, искала, надеялась, а в итоге – жалкая лечебница и безвестная могила... – Она вновь перекрестилась и решительно произнесла: – Я считаю, нам следует нанять человека, который будет приглядывать за ее могилой...

– Ох, матушка, матушка, – покачал головой князь, – воля, конечно, твоя, но все же не следует забывать, сколько горя мы испытали по вине этой девицы.

– Жизнь наказала ее сполна, – княгиня вытерла платочком набежавшие на глаза слезы, – и я уверена, что она не единожды покаялась в содеянном.

Князь со скептической усмешкой на устах посмотрел на супругу, покачал головой, но спорить не стал и вновь углубился теперь уже в местную газету. Но уже через пять минут Владимир Илларионович опять поднял голову над газетным листом. На этот раз его усы сердито топорщились, а глаза сверкали неприкрытым гневом.

– Ты только посмотри, дорогая, – старый князь пристально вгляделся в черные строки и даже заложил их пальцем, чтобы не потерять, – еще один американский миллионер соизволил пожаловать в наш городок для кратковременного отдыха и осмотра достопримечательностей. Этот денежный мешок, видите ли, путешествует вокруг света на своей личной яхте со всеми чадами и домочадцами. Местные журналисты – известные лизоблюды, как уж ни расписывают его яхту, прямо слюной исходят от восторга: красное дерево, слоновья кость, позолота, тьфу! – Владимир Илларионович в сердцах отбросил газету в сторону. – Будто не о чем больше писать! Уверен, в завтрашней газете с пеной у рта будут распинаться в подробностях, в каких туалетах была эта, как бишь ее, – он бросил быстрый взгляд в газету, – миссис Дайвер и какой сорт сигар курил ее дорогой супруг.

– Ты говоришь, они прибыли из Америки? – робко поинтересовалась Зинаида Львовна и пододвинула к себе газету. – Возможно, нам следует нанести им визит?..

– Нет, нет и еще раз нет! – сердито вскричал князь, вскочил на ноги и стал нервно ходить по террасе. – С меня довольно нашего последнего визита к этому толстому ублюдку, скотопромышленнику, как его звали? Мистер Чакл, кажется? Сколько высокомерия, наглости, неприкрытого хамства! Эти люди считают себя чуть ли не центром мироздания! Нет, матушка, и не проси, – поймал он умоляющий взгляд супруги, – все равно ничего они не знают ни про Митю, ни про Машу. Если им и удалось добраться до Америки, то это совсем не означает, что каждый американец должен быть теперь непременно с ними знаком. Какая ж это огромная страна, сколько народу там проживает! Да я, честно сказать, и не верю, что дождусь от них весточки. Ведь уже почти десять лет прошло, как Маша нас покинула. – Князь закашлялся, прижал руку к груди.

И княгиня поспешила к нему, обняла ласково за плечи и повела с террасы в комнаты виллы, которую Гагариновы купили в пятидесятом году, когда переселились в этот небольшой французский городок на берегу Средиземного моря, навсегда покинув Россию. Из последнего письма, полученного через Кузевановых, они знали, что Маша и Митя бежали из Терзи, но после этого их следы затерялись. И, самое главное, старшие Гагариновы боялись даже начинать поиски, не желая привлекать внимание к беглецам, если они все-таки остались живы. А надежд на это почти уже не осталось. Слишком много времени прошло, а ни от Мити, ни от Маши ни письма, ни короткой весточки... Надежда была на графа Бологовского, но тот умер в конце сорок девятого года. А еще один человек, барон фон Кальвиц, который, возможно, что-то и знал о Митиной и Машиной судьбе, до сих пор не вернулся из Амурской экспедиции...

– Барыня, – вырос внезапно перед ними лакей, – там вас арап здоровенный такой, страсть какой черный, требует, лопочет что-то по-своему, насколько я понял, приглашение какое-то лично вам в руки желает передать.

Подхватив юбки, Зинаида Львовна с быстротой, которую уже не замечала за собой лет тридцать, устремилась по лестнице вниз в вестибюль.

Огромного роста негр в морской, расшитой золотыми галунами форме взял под козырек и протянул ей украшенный затейливыми вензелями конверт. Зинаида Львовна вскрыла его и вынула лист великолепной бумаги, на котором на чистейшем русском языке было написано, что мистер Дайвер, глава судостроительной компании «Diver & Anthony», и его супруга миссис Дайвер желают видеть князя и княгиню на своей яхте «The Eagle» в любое удобное для них время.

Через час черная карета с фамильным гербом князей Гагариновых подъехала к причалу, у которого стояла белоснежная красавица яхта. С нее тут же спустили парадный трап. Князь под руку с княгиней поднялись на борт яхты в сопровождении чернокожего матроса и замерли в удивлении. Весь экипаж во главе с капитаном замер на палубе, вытянувшись по стойке «смирно».

Зинаида Львовна и Владимир Илларионович переглянулись удивленно, но, кроме молчаливо застывшего экипажа, их никто не встречал. Они посмотрели на своего провожатого. Ослепительно улыбнувшись, негр приложил руку к козырьку и следом протянул ее в приглашающем жесте в сторону корабельной надстройки. Поддерживая друг друга, Гагариновы медленно пошли по палубе по направлению к кают-компании: ноги по непонятной причине отказывались им служить.

Внезапно грянула музыка, это заиграл корабельный оркестр. Старые князь и княгиня вздрогнули, застыли на месте и чуть ли не испуганно оглянулись на своего провожатого. Негр расплылся в еще более широкой улыбке. Мелькнула белая полоска зубов, особенно яркая на фоне антрацитово-черной физиономии, и матрос прошептал: «Look, missis and mister Diver are here!»[58]

Зинаида Львовна посмотрела на мужа и прижала руки к груди. Владимир Илларионович ободряюще улыбнулся, но по тому, как слегка подрагивала его рука, разглаживающая седые усы, и как нервно постукивала о палубу его трость, княгиня поняла, что взволнован он едва ли не сильнее, чем она.

Двери кают-компании распахнулись, и оттуда вышли две молодые красивые женщины в нарядных светлых платьях, в модных шляпках и двое мужчин, высоких, крепких, одетых по-европейски. Оба – с небольшими бородками, подтянутые, загорелые. Один из них, темноволосый и голубоглазый, сделал несколько шагов по палубе и вдруг не выдержал и почти побежал навстречу гостям.

Княгиня протянула к нему руки, не веря своим глазам. Зрелый красивый мужчина с легкой проседью в волосах и в бороде спешил к ним со всех ног и повторял, повторял лихорадочно:

– Маменька, батюшка! Слава богу, вы живы!.. Как хорошо, что вы живы!..

И это был ее сын! Ее Митя! Живой и невредимый!

– Митенька! Сынок! – Зинаида Львовна закричала, запричитала в голос, обвила его шею руками и принялась целовать, все еще не веря, что это ее в мыслях не раз похороненный сын. Наконец она уступила место отцу. Владимир Илларионович обнял Митю, молча уткнулся головой в его грудь.

А Зинаида Львовна уже протягивала руки навстречу Маше, стоящей чуть позади рядом с Антоном и черноглазой женщиной, держащей за руку хорошенькую розовощекую девочку – свою точную копию. А к Маше прижимался высокий темноволосый мальчик лет семи-восьми с яркими голубыми глазами. Маша слегка подтолкнула его вперед:

– Иди, Алеша, поздоровайся с бабушкой!

Мальчик, стесняясь, шагнул навстречу незнакомой седой женщине, оглянулся на мать, и она ласково повторила:

– Это бабушка твоя, милый, не бойся!

Зинаида Львовна обхватила худенькие плечи внука и опять зарыдала. Маша бросилась к ней, обняла, поцеловала.

– Машенька, Машенька, как я счастлива, что вы с Митей вместе! – Княгиня вдруг строго и настороженно посмотрела на свою бывшую воспитанницу. – Я не ошиблась, вы остались вместе?

– Нет, не ошиблись, мы действительно не расстались, и доказательство перед вами – наш сын, Алеша.

– Слава богу! Ну, прямо вылитый Митенька в этом возрасте, – Зинаида Львовна склонилась к мальчику, поцеловала его в лоб, одной рукой прижала его к себе, другой снова обняла Машу и всхлипнула: – Дошли мои молитвы до господа! Увидела я все-таки своего внука! – и она перекрестилась. Потом повернула голову к Антону. – А ты что ж со своей барыней не здороваешься, шельмец этакий? Али в Америке отучился, как господ приветствовать?

– Антон давно уже не слуга, Зинаида Львовна! Теперь он равноправный Митин партнер в компании, – мягко сказала Маша и улыбнулась.

Антон сделал шаг вперед, склонил голову в легком поклоне:

– Джон Энтони, судовладелец и судостроитель, прошу любить и жаловать, Зинаида Львовна, а это Васена – моя жена.

Маша вновь обняла Зинаиду Львовну и прошептала:

– Чуть позже мы вам расскажем, как бежали из Терзи, как Васена нам помогала и почему яхта наша называется «Орел». И еще я покажу вам талисман, который хранил нас все это время...

С лица Васены сошла настороженность, и она даже слегка улыбнулась княгине, а Зинаида Львовна обняла и расцеловала сначала ее, потом Антона и виновато проговорила:

– Прости меня, Антоша, мы тут все еще по старинке живем...

– Да чего уж там, – смутился Антон и взял девочку на руки. – Смотрите, какая у меня дочь растет, Зинаида Львовна, умница и красавица! Настенька – свободная гражданка свободной страны, да и я сейчас – свободный человек, и жена моя... Жаль, конечно, фамилии нам с Дмитрием Владимировичем пришлось сменить, но мы как были русскими, так ими и останемся. И дети наши по-русски говорят, и всегда говорить будут...

Митя и Владимир Илларионович наблюдали со стороны за встречей дорогих им людей. Старый князь вытер слезы, обильно смочившие седые усы, высморкался в большой носовой платок и вновь обнял сына:

– А все-таки верно я понял причину, по которой Машенька в ту Сибирь за тобой как на крыльях полетела! И, знаешь ли, весьма приятно, когда подобные догадки сбываются!

– Я очень счастлив с Машей, отец, – тихо сказал Митя. – К сожалению, слишком поздно я понял, что не мыслю своей жизни без нее, иначе не причинил бы ни вам, ни ей столько горя... И не было бы этих тяжелых лет, ваших мучений, слез... Сможете ли вы с матушкой простить меня когда-нибудь за причиненные вам страдания? Поверь, все эти годы я жил и работал не покладая рук, с одной мыслью, чтобы наша встреча наконец состоялась и я мог попросить у вас прощения!

– Митя, – старый князь улыбнулся, – мы с матушкой все простим, кроме одного – что ты так долго скрывал от нас такого замечательного внука! – Он посмотрел на мальчика, которого продолжала обнимать княгиня. – И в Маше я не ошибся. Только эта славная девочка, наша Машенька, и должна была стать твоей супругой и матерью этого сорванца, – и он, хитро прищурившись, посмотрел на сына, – надеюсь, не последнего?

– Надейтесь, ваша светлость, – улыбнулся в ответ Митя, – я тоже на это очень надеюсь! – И обнял отца. – И очень хочу, чтобы мы никогда больше не расставались.

Примечания

1

Начальник царских конюшен.

2

Лесная нимфа.

3

Кадеты, совершившие первое практическое плавание.

4

Взморье между Петербургом и Кронштадтом называлось Маркизовой лужей, по имени морского министра маркиза де Траверсе (1750–1831).

5

Матросы, работающие по расписанию на марсах – площадках на конце составной мачты парусного судна; обычно марсовыми назначались двух– или трехкампанцы – кадеты, прошедшие практическое плавание по Финскому заливу во второй или в третий раз.

6

Канат, покрытый смолой.

7

Круглый брус, к которому крепятся прямые паруса.

8

То есть уменьшали площадь паруса.

9

Наделка на конце мачты, стеньге или флагштоке в виде сильно сплюснутого сверху и снизу шара – от голл. «kloot» – шар.

10

Второй снизу прямой парус.

11

Прямой парус, поднимаемый над марселем.

12

Cнасти, укрепляющие мачту с боков.

13

Ассигнация в десять рублей.

14

Перовский Л. А.– министр внутренних дел России с 1841 г. по 1852 г.

15

Мария Николаевна Волконская – жена князя Сергея Волконского, участника восстания 14 декабря 1825 года, отправившаяся вслед за мужем в сибирскую ссылку.

16

Complot (фр.) – заговор.

17

Начальник тюрьмы.

18

Приговор (юрид.).

19

Здесь с 1838 года размещалось «Третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии».

20

Легкая корабельная шлюпка.

21

Корабль, несущий сторожевую службу при входе (выходе) в гавань для поддержания установленного режима плавания, или сторожевой пост на берегу.

22

Без чинов (фр.).

23

Декабристы, осужденные на каторжные работы в Сибири.

24

Прогулка (фр.).

25

Камышлов – город на Урале.

26

Удивительно (фр.).

27

Но, мой друг, вы хотите нас уморить, заставляя так много есть (фр.).

28

Государь читал вашу просьбу, мадемуазель, он был растроган. Я ее тоже читал и прослезился. Поздравляю вас, ваша просьба будет исполнена (фр.).

29

«Хорошо, девушка, хорошо! Большое вам спасибо, красавица!» (хакас.)

30

Вельможи, сановники.

31

Воины.

32

Монастырь.

33

Здесь: область – место проживания рода.

34

Настоятели ламаистского храма.

35

Родовой дух, охраняющий эти места.

36

Владыка подземного мира.

37

Духи.

38

Светлые боги, живущие на небе.

39

Разбойники.

40

Начальник города, крепости.

41

Cеверо-западный ветер.

42

Полный отказ (фр.).

43

Плетенные из ивовых прутьев приспособления для ловли рыбы.

44

Обычная конспирация, маскировочные трюки (англ.).

45

Cтаратель-одиночка (диал.).

46

Пушнины (диал.).

47

Sbire (фр.) – первоначально – низший прислужник инквизиции. Здесь – презрительная кличка агента тайной полиции.

48

Голубушка (франц.).

49

Капитуляция (воен.).

50

Пленница (фр.).

51

Богатыри, воины.

52

Послушники ламаистского храма.

53

Бревна.

54

Снежный барс.

55

Бить склянки (морск.) – отмечать получасовой промежуток времени ударом колокола. Полные склянки – 8 ударов – отмечают каждые четыре часа окончание вахты.

56

Зажигаются на грот-мачте корабля при входе на рейд или в гавань.

57

Основной официальный документ на парусном корабле. После 1869 года – вахтенный журнал.

58

Смотрите, миссис и мистер Дайвер! (англ.)

Content

Ирина Мельникова
Грех во спасение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Эпилог Июль 1858 года

Примечания