Евгения ИЗЮМОВА

Побег

- Тары-бары-растабары, загремим мы под фанфары… - негромко мурлыкал Гермес, нежно шаркая ручным точильным оселком, доводя кончик шпаги до стилетной остроты.

Ерофей сидел за грубо сколоченным столом, обхватив голову руками, и думал тоскливую думу, как выкарабкаться из авантюры, в которую втянул его Гермес, этот плутоватый бродяга, хоть и бог-олимпиец.

- … Выпьем мы по паре кружек за прекраснейших подружек…

Незамысловатая песенка Гермеса проникала в уши Ерофея, несмотря на то, что Ерофей плотно зажал их ладонями:

- Мы подруг обнимем крепче, про любовь мы им прошепчем, - «вжик-вжик-вжик» вторил ему оселок, ввинчивая свой визг прямо в мозг Ерофея.

- Замолчишь ты или нет? - зарычал Ерофей, схватил со стола блюдо, в котором лежали куски мяса, не съеденные за ужином, и запустил им в Гермеса. Тот ловко увернулся, а блюдо шмякнулось о стенку. Куски мяса и глиняные осколки брызнули во все стороны, по стене поплыл соус. Тут же приоткрылась дверь, в комнату заглянул хозяин трактира, заросший бородой, наверное, до самого пупа.

- Что случилось, мсье? - поинтересовался он учтиво.

- Пошёл прочь! - рявкнул Ерофей и бросил в бородатую рожу пустую кружку. Хозяин поспешно закрыл дверь, и кружка тоже разлетелась вдребезги.

А Гермес по-прежнему невозмутимо напевал:

- Шпаги мы свои наточим, на коней мы быстрых вскочим…

- Гермес, заткнись, а? - теперь уже жалобно попросил Ерофей. - Не тяни кота за хвост, пожалуйста.

- И помчатся наши кони, - «вжик-вжик», - даже чёрт их не догонит… - «вжик-вжик».

- Ну, чего ты, Ероша, злишься? - наконец соизволил прервать своё нытьё Гермес. - Чем тебе моя песня не нравится? Ты лучше пей сладко, кушай крепко, а то завтра, может, и этого не будет.

Гермес ухмыльнулся в роскошные усы и нежно потрогал пальцем острие шпаги, одобрил:

- Классно! Давай и твою наточу, - и тут же пропел: - Наточу тебе я шпагу, ведь без шпаги тут ни шагу… Пойми ты, голова садовая, я же сын отца своего, забыл что-ли, как Зевс, мой лучезарный и оглушительный отец, стихами шпарил? И вообще, я - весёлый малый, остряк, как говорят французы - бэль эспри.

- Гермес, - простонал Ерофей, - ну на кой ляд ты затащил меня в этот временной пласт? Какие шпаги? Я их в руках не держал! Какие кони? Я их боюсь, лягнут ещё!

- И это говорит великий герой-олимпиец, совершивший целых тринадцать подвигов, победивший самого Критского быка! Ах, какое было время, какие подвиги! - закатил Гермес глаза в притворном восторге и осведомился. - Ну, чем тебе не нравятся мушкетёры? Между прочим, к твоим глазам очень пошёл бы голубой плащ мушкетёра.

- Какие, к чёрту, мушкетёры? Тут мушкетёрами и не пахнет! - взорвался Ерофей. - Тут древность дофеодальная, а ты - мушкетёры! - он вскочил и забегал по комнате.

- Ну, я же не виноват, что случилось всё так спонтанно, и мне пришлось стартовать неизвестно куда без предварительной настройки. Я же не виноват, что ты, балбес, решил жениться?

- Ну ладно, - буркнул Ерофей, снова усаживаясь за стол.

Ему стало стыдно. И в самом деле, Гермес не виноват в его поспешном бегстве из-под свадебного венца, который едва Ерофею не нахлобучили на голову.

- Ты как хочешь, - сказал он, - а я лягу спать. Утро вечера мудренее, - и завалился на широкую лавку, которая, видимо, служила постояльцам одновременно и кроватью.

- Во-во! - согласился Гермес. - Поспи дружище. Ты прав: утро вечера мудренее, - и запел: - Пропадут все утром страсти, и опять ты будешь счастлив…

А Ерофей завернулся в плащ, устраиваясь удобнее, тяжко вздохнул и углубился в воспоминания.

… Учебный год начался для Ерофея Горюнова невесело. Что-то его точило изнутри, мешало спокойно жить, какие-то неясные воспоминания. Ну, пропали часы и телевизор украли, чёрт с ними, однако ему казалось, что он потерял нечто более важное, а что - никак не мог вспомнить. Он даже перестал увиваться возле Изольды. А факультетская красавица то ли потому, что Ерофей охладел к ней, или ещё по какой причине вдруг сама начала оказывать Ерофею знаки внимания. Да и не мудрено - закончил летнюю сессию тощий, бледный и замученный студент, а вернулся обратно статный, загорелый красавец. Так, по крайней мере, казалось Ерофею, когда он глядел на себя в зеркало.

Правда, старая симпатия остывает не так быстро, как бы хотелось, тем более что Ерофей долгое время считал Изольду девушкой своей мечты, поэтому Ерофей несколько раз провожал её домой. Однажды Изольда пригласила его к себе. Ерофей подумал, почесал горбинку носа - эту странную привычку он приобрёл недавно - и согласился. Дома у Изольды никого не было, и девушка быстренько приготовила бутерброды, достала из бара в шкафу бутылку вина с множеством медалей на этикетке.

- Выпьем? - улыбнулась Изольда.

Ерофей молча принял бутылку, попросил штопор и долго неловко открывал её. Наконец пробка с лёгким хлопком вылетела вслед за штопором. Ерофей налил вино в бокалы.

- Ну, за нас и нашу любовь? - спросила Изольда, приподняв фужер.

Ерофей чуть не подавился бутербродом. Интересно, с какой стати она так сказала? Раньше говорила совершенно противоположное. Горюнов ничего не ответил, залпом выпил вино, и голова у него «поплыла». Он улыбнулся и неожиданно заметил, что сидит напротив трёхстворчатого зеркала-трюмо, и опять с удовольствием отметил свою загорелость и крепость мышц под рукавом футболки. «Молодец я, однако!» - Ерофей подмигнул своему отражению. Неловкость, возникшая вначале, исчезла.

А Изольда вдруг обняла его и…

- Я люблю тебя, - прошептала девушка. Губы её были такие соблазнительно-манящие, что Ерофей поцеловал девушку…

И тут же, ощутив сильный толчок в плечо, услышал свирепый шип сквозь сон:

- Ш-ш-ш… Ероха! Тихо! Внизу - шпионы герцога Майенского. Нам надо ноги в руки и - дёру! Хоть бы эта бородатая образина не донесла на нас.

Он сильно встряхнул Ерофея:

- Да просыпайся же ты, засоня!

Ерофей мгновенно проснулся. «Хорошо, что я не раздевался», - похвалил он сам себя, надевая перевязь со шпагой. Гермес осторожно выглянул во двор из окна:

- Ерошка, во дворе, кажется, никого. Вперёд! - шепнул и полез в окно: - Быстрее, не телись тут!

Ерофей последовал за другом, боясь, что сапогом может разбить окно и выдать себя. Но всё обошлось, он благополучно выбрался наружу, спрыгнул вниз, правда, не так ловко, как его товарищ - упал на все четыре точки, чуть не ткнувшись головой в мусорную кучу. «Видел бы Гермес эту крабью стойку - ухохотался бы», - мелькнула мысль. А Гермес тем временем уже вывел во двор Посейдона, своего вороного коня, к седлу которого был привязан другой конь.

- Ну, чего ты корячишься? - углядел всё же Гермес забавное положение приятеля. - Быстрее! Я оседлал и Султана!

Друзья осторожно вывели коней за ворота трактира, и только там вскочили в сёдла. Ерофей в который раз подивился, как всё ловко получается у Гермеса. Шагом, осторожно, чтобы копыта не сильно цокали по мостовой, они проехали несколько кварталов и лишь тогда пустились вскачь. Ажен спал, и только эхо метнулось между домами, стихнув у городских ворот, где они вскоре оказались.

Из караулки выскочили двое заспанных стражников с алебардами. Гермес сдернул с руки перчатку, и в свете луны сверкнул перстень короля Генриха Наваррского. Стражники тут же бросились открывать ворота - в Ажене многие еще были верны Генриху, хотя и шныряли повсюду люди Карла Майенского.

Едва ворота открылись настолько, чтобы мог проехать всадник, Ерофей пришпорил коня и ринулся из города. Гермес, прежде чем выехать, строго напомнил стражникам, что до утра они не должны никого из города выпускать, и поскакал вслед за товарищем.

Некоторое время они скакали по дороге молча, пока не достигли развилки, где дорога разбегалась к Вильневу и Каору.

- Ну, - спросил Ерофей, - как поедем? Ты же у нас знаток всех времен, говори, как будет лучше, - поддел он приятеля.

Гермес кусал ус и сосредоточенно думал, почесывая горбинку носа. На лице метались какие-то тени, словно отражение его мучительных мыслей.

- Ерофей, а что, если мы разделимся? - наконец спросил он.

Ерофей вытаращился на него:

- Ты что? Обалдел, да? Втянул меня в эту катавасию, а сам… - от обиды он даже слов не находил.

- Пойми, Ероха, - терпеливо начал ему вдалбливать в голову Гермес. - Вот пустят за нами погоню, на этой развилке решат поехать по той или другой дороге, и если схватят, то одного из нас. Зато другой сможет добраться до Парижа. Ну, понял?

Ерофей тихо спросил:

- А если они тоже разделятся?

Гермес замолк, однако через несколько мгновений сказал, вздёрнув нос:

- Ну, это ещё бабушка надвое сказала - разделятся или нет. Думаю, не допентят. А у нас шансы кому-то остаться в живых возрастают.

- Ну, на кой ляд это нам надо! - разозлился Ерофей. - Давай вернёмся обратно!

- Мы же слово дали доставить письмо Генриха Наваррского в Париж, для меня дело чести сдержать данное слово, а ты - как знаешь, - от возмущения у Гермеса даже усы встопорщились.

- Ну, хорошо, - согласился Ерофей, - давай сделаем так, как ты предлагаешь.

- Эгей, это уже другой коленкор, - повеселел Гермес и вытащил из кармана золотую монету.

Ерофей удивился, откуда она у Гермеса. «Спёр, наверное, где-нибудь», - с полной уверенностью решил он.

А Гермес тем временем подкинул монету и загадал:

- «Орёл» - значит мне в Каор! - он ловко подхватил монету на лету в кулак, потом разжал руку, и на ладони тускло сверкнула «решка». - Ну что же, тебе выпал Каор, дорога туда, говорят, спокойная, а я двигаю в Вильнёв. Счастливо тебе, дружище! Встретимся в Лиможе! - и тронул коня.

- Скатертью дорога! - совсем не по-доброму пожелал Ерофей товарищу, всё ещё обижаясь на него, понимая, однако, что Гермес прав. Лучше разделиться, тем более что у Гермеса находится перстень-пароль, а на груди Ерофея покоится запечатанный пакет, хотя оба знают и устное сообщение. Ерофей измучился, пока выучил текст письма, кроме того, Гермес заставил Ерофея вызубрить и самые необходимые фразы, нужные для общения в дороге.

Ерофей тяжело вздохнул и поехал по другой дороге.

Ох, и зачем они ввязались в эти междоусобные войны французского короля и его восставшего вассала герцога Майенского? Впрочем, Ерофей благодарен Гермесу, что спас его, в самом деле, от неминучей беды. А беда, теперь Ерофей это понимает, и впрямь стряслась бы…

… Тот чудесный вечер, воспоминания о котором так бесцеремонно прервал Гермес, закончился в спальне Изольды, где Ерофей оказался незнамо как. И это его было первое сближение с женщиной, но «боевое крещение» завершилось большой неожиданностью - открылась дверь, и на пороге возникла мать Изольды.

- Ах, мама! - испуганно вскричала Изольда и спряталась под одеялом.

- Боже мой! - воскликнула мама, заламывая руки. - Изочка! Молодой человек, извольте немедленно объяснить, что вы тут делаете?

- Я… я… - начал заикаться Ерофей, чувствуя, как холодеют все его конечности: руки-ноги и так далее, а недавно - подумать только! - это «так далее» пламенело, как раскалённый в горне штырь. - Я… я… как честный человек, прошу руки вашей дочери, - язык выговаривал эти слова, а сердце молчало - Ерофей понял вдруг, что совсем не желает стать мужем Изольды, к тому же что-то ему подсказывало, что Изольда тоже не очень стремится выйти за него замуж.

Но слово - не воробей, вылетит - не поймаешь, и потому месяц спустя Изольда и Ерофей «предстали перед алтарем», то бишь, оказались в загсе. Пройдены были все процедуры, им осталось только поставить свои подписи в журнале регистрации браков, Изольда уже это и собиралась сделать, как над ухом Ерофея раздался шёпот:

- Балда, ты же не любишь её, и она тебя не любит, просто Изольда беременна и поймала тебя, дурилу, на крючок! А ты и растаял, бестолковый ловелас.

Ерофей оглянулся и увидел за спиной высокого кудрявого парня, серьезно глядевшего на него, но в глубине глаз его плясали лукавые чёртики, и Ерофей мгновенно всё вспомнил. Гермес! Его беспечный приятель, с которым он расстался несколько месяцев назад, его товарищ по невероятным приключениям, которые - Ерофей так до сих пор и не понял - наяву были или во сне, а вот сейчас стало ясно - на самом деле были те приключения, и Гермес - всё тот же, только усы отрастил.

Изольда тем временем взялась за ручку, приготовилась расписаться, а Гермес решительно дёрнул Ерофея за руку:

- Бежим отсюда, Ероха, не губи молодую холостую жизнь!

И не успел Ерофей ответить, как вдруг взвился вверх, будто кто-то его схватил за шиворот и вздёрнул к потолку. Мгновение - и всё исчезло, а в следующее они оказались на берегу какой-то реки. Вдалеке чернел лес, и от него к ним двигалось несколько всадников.

Гермес, обладавший сверхорлиным зрением, присвистнул:

- Похоже, сейчас нам сделают больно. Скидывай скорее пиджак и галстук, Ерошка, а то, боюсь, фасон твоего камзола здесь не котируется, - и он изо всех сил запустил в реку свой пиджак.

Ерофей не понял, в чём дело, но послушно проделал то же самое.

Подскакавшие всадники закружились вокруг приятелей, вставших спина к спине, хотя это и было бесполезно: с голыми руками против алебард и арбалетов не попрёшь, и оставалось только молча наблюдать за всадниками, которые были настроены явно враждебно. Все они были одеты в короткие кожаные куртки, вооружены шпагами и арбалетами, глаза людей сверкали яростью.

«Да, - подумал Ерофей, - фасон моей одежды здесь и правда не котируется».

Бешеный танец всадников продолжался до тех пор, пока не подскакал ещё один человек, по виду - богатый вельможа. Всадники почтительно расступились, и вельможа спросил повелительно:

- Кто вы?

Конечно, Ерофей ничего не понял, а Гермес, толкнув его больно в бок, протелепатировал: «Что это за язык?» - «Пёс его знает, похож на французский, соседка наша его изучает», - «Ладно, хоть что-то докумекал, - ответил сварливо Гермес. - Хоть легче будет справиться с этой передрягой», - а вслух бойко произнёс:

- Мы странники, измучены голодом и холодом…

Ерофей хоть и знал о лингвистических способностях своего приятеля, но всё равно всякий раз удивлялся.

- Господин! - вскричал один из всадников. - Не верьте ему! Это наверняка шпионы проклятого Карла!

Вельможа взгляделся в лица пленников и вдруг властно вскинул руку, успокаивая своих людей. Он спросил, обращясь к Ерофею:

- Луи, друг мой, это вы?

Ерофей захлопал глазами. Гермес вновь больно пихнул его в бок:

- Говори: «Уи, уи, месье».

Ерофей машинально повторил, и вельможа задал новый вопрос, который тут же ему мысленно перевёл Гермес:

- Друг мой, как вы здесь оказались? Я думал, вы в Ангулеме? Что случилось с вами?

«Отвечай, Зевс тебя разрази!» - приказал Гермес. - «Да не умею я!» - взвыл мысленно Ерофей, чувствовавший, что ещё немного, и он грохнется в обморок от страха. - «О, Зевс! До чего тупой этот парень! Просто повторяй за мной, но сделай вид, что ты сильно заикаешься. Понял?» - и начал мысленно диктовать, а Ерофей повторял за ним, но на первом же слове споткнулся и начал заикаться без всякого притворства. Вельможа, слушая, как Ерофей никак не может преодолеть одну букву, недовольно поморщился и обратился к Гермесу:

- Можешь ты мне ответить?

- О, да! Мы ехали в Ажен, нечаянно натолкнулись на отряд герцога Майенского, - конечно, Гермес тоже ничего не знал, как и Ерофей, но сметливость всегда помогала ему выкручиваться из щекотливых ситуаций. Гермес и тут нашёлся, что говорить: раз здесь не любят какого-то там герцога Майенского, то надо притвориться его недругами, что Гермес и сделал:

- Нас очень избили, видите, Луи еле на ногах держится, - и саданул опять Ерофея, что есть силы в бок, отчего тот согнулся пополам. - Вот видите? А после удара по голове алебардой он стал ещё и заикаться.

Видимо, вельможу ответ удовлетворил, и он приказал двум слугам подсадить пленников на крупы своих коней. Гермес вскочил легко, как взлетел, а Ерофей вскарабкался так неуклюже, что Гермес не преминул заметить:

- Вот, видите, сударь, он еле держится в седле.

Вельможа подъехал поближе и скорбно произнес:

- Луи, бедный мальчик, я очень огорчён смертью вашего батюшки.

Гермес быстренько перевел, и Ерофей, повинуясь его мысленным указанием, приложил правую ладонь к сердцу, склонив голову якобы в знак благодарности.

Пока ехали, Гермес «покопался» в мозгах своих охранников и доложил мысленно Ерофею: «В общем, здесь местный бомонд посходил с ума. Идёт война между каким-то Генрихом Наваррским и герцогом Карлом Майенским. Один - законный наследник, а другой - самозванец. Но, понимаешь, Генрих протестант, а другой - католик, да ещё и лидер какой-то там лиги… Покумекай, может, вспомнишь, где мы, а то я ни фига не понимаю».

Ерофей «покумекал». И выкопал из памяти следующее: «Мы, похоже, в ХVI веке. Протестанты и католики - представители разных течений христианской веры. Генрих - из рода королей Валуа, а Карл - из Гизов, причём Карла поддерживал сам Папа римский, а больше я ничего не знаю, даже не помню, чем у них там дело закончилось».

Гермес рассердился: «И чем ты только в школе занимался? Ни фига не знаешь! А между тем, как я понял из разговоров, ты очень похож на сына друга Генриха, потому с тобой так почтительно обращаются, а меня принимают за твоего слугу! - Гермес возмущенно фыркнул. - Я, бог-олимпиец - слуга! - и добавил: - Кстати, отца того парня, Луи, убили, похоже, люди Карла. Ты это имей в виду».

Гермес оказался прав. Когда они прибыли в замок, запрятанный в гуще леса, Ерофею предоставили отдельную комнату, а Гермеса отправили в людскую. А потом началось самое смешное и непостижимое: утром их принял король Генрих и попросил оказать услугу - пробраться в Париж с письмом к верным ему людям с приказом открыть городские ворота, когда войска Генриха осадят Париж, дабы не было лишнего кровопролития.

Беседу с королем, естественно, вёл Гермес, потому что Ерофеев язык по-прежнему, несмотря на старания Гермеса, не выговаривал французские слова и застревал чуть не на первом же слове. Король досадливо морщился, выслушивая уверения Гермеса в том, что настолько они дружны с Луи, что понимают друг друга с полуслова и даже думают одинаково. Короче говоря, Гермес согласился на предложение короля.

Им вручили запечатанный пакет, вместо пароля король дал им свой серебряный перстень-печатку, на внешней стороне которого было выгравировано имя короля. Потом их одели подобающим образом, вооружили и дали прекрасных коней - вороного и серого в яблоках. Вороного выбрал Гермес и нарек Посейдоном. А серый получил имя по смешной причине: он кокетливо изогнул хвост, который стал похож на султан, нацепленный на гренадёрскую кирасу. Но сделал это конь совсем не из кокетства: тут же насыпал на землю горку «яблок». Ерофей рассмеялся и назвал коня Султаном. А потом друзья покинули замок…

Лучшего приключения Гермес и придумать не мог - скачки, погони, опасность на каждом шагу бог-авантюрист очень любил. Ерофей, конечно, тоже был не прочь испытать свои силы, однако чувствовал себя подлецом по отношению к Изольде: сбежал, даже не объяснившись, хотя и Гермес тому поспособствовал, но всё же сбежал. И теперь, наверное, костерят Ерофея и его родные, и родня Изольды, ведь если не врёт Гермес, то ждёт Изольда ребёнка, и в отцы, конечно, запишут Ерофея. Ох, и положеньице!.. Да и в ситуацию скверную попали опять же по милости Гермеса: не мог, зараза, например, на Олимп скакнуть. Обо всём этом думал Ерофей, направив коня по дороге на Каор.

А между тем Гермес, отъехав немного, всё-таки оглянулся на товарища: на душе скребли кошки, и он совсем не был уверен, что поступил правильно. Гермес увидел, как мешковато сидит в седле Ерофей, как плюхается отбитым задом, а что это именно так, Гермес точно знал - вчерашний день они скакали без отдыха верхом. Сердце Гермеса заныло: пропадёт Ерошка без него! И поскакал следом за ним: уж если суждено пропасть, то вместе, на миру, говорят, и смерть красна.

Ерофей услышал сзади стук копыт. Метнулась в голове паническая мысль: «Погоня!» - и он со всей силы стегнул плетью своего Султана. Конь обидчиво заржал и ударился в такой галоп, что Ерофей, выпустив от неожиданности поводья, судорожно вцепился в гриву.

Султан скакал, как казалось Ерофею, не разбирая дороги. Может, это было и на самом деле так, если конь вдруг упёрся передними копытами, а задние ноги по инерции взбрыкнули, и Ерофей полетел в густую темень самой настоящей ласточкой, ожидая, что вот хряпнется головой о землю, и всё - конец. Но неожиданно влетел в холодную воду, и это заставило его соображать. А сообразил Ерофей то, что надо повернуться головой в сторону ног и плыть туда, ибо там - берег, раз он свалился в воду оттуда, а впереди - тёмная неизвестность. Маневр удался, и Ерофей вскоре, в самом деле, ткнулся руками в берег. Он вскарабкался на берег и привалился спиной к мерзкому скользкому обрыву, решив, что до рассвета не тронется с места: здесь хоть твердь, а что вправо или влево - неизвестно.

Утро, казалось, не наступало целую вечность, и к рассвету Ерофей настолько продрог, что его зубы выбивали чечётку, которую, вероятно, было слышно на десять миль в округе. Ерофей осмотрелся и выругался от всей души: обрыв, с которого он сверзился ночью, был похож на тонкий кусок торта в центре тарелки, а справа и слева - пологие склоны. Впрочем, это хорошо, что вылетел из седла головой вперед, угодив в реку, а если б свалился в сторону, вот как раз бы и грохнулся о землю и наверняка поломал бы себе шею. Сообразив, что чудом остался жив, Ерофей машинально перекрестился.

Обогнув «кусок торта», он пошёл берегом реки, проклиная своё невезение, Гермеса, из-за которого угодили в жуткое средневековье и оказались вассалами Генриха Наваррского.

- Господи, - простонал Ерофей, - ну хоть кто-нибудь встретился, узнать бы, куда меня леший занес… - и тут же захлопнул рот: если кто-то и встретится, то проку от этого мало, он - почти немой, потому что по-французски ни бе, ни ме.

Усталый, голодный, мокрый и очень несчастный Ерофей выбрел из леса и увидел небольшое селение, на самом краю которого был трактир. Ерофей чуть не бегом припустился к трактиру, но тут же затормозил не чище Султана, вспомнив, что кошель с деньгами остался в седельной сумке, а в его карманах - ни су…

Однако счастье не совсем отвернулось от Ерофея - он увидел у коновязи серую в яблоках лошадь.

- Разрази меня гром, если это не Султан! - хлопнул себя по ляжкам Ерофей. Видимо, кто-то ночью поймал в лесу его коня, и теперь этот «кто-то» сидит в трактире и обедает. Ерофей же, не солоно хлебавши, вынужден ехать дальше, и, сглотнув голодную слюну, которая, казалось, вот-вот брызнет изо рта, он быстро отвязал Султана, взгромоздился на него и дал шпоры. Султан тут же перешёл на крупную рысь, видно, и ему, бедняге, было тоскливо без своего незадачливого хозяина, раз так резво заторопился прочь от трактира. Но на сей раз Ерофей не выпустил поводья.

Султан одолел примерно пять лье, когда за спиной вновь послышался стук копыт. Ерофей оглянулся и увидел, что следом скачут двое всадников:

- О, боже! - взмолился Ерофей. - Неужели погоня? Султанчик, давай быстрее, милый, - и погладил коня по шее. Тот словно понял Ерофея, прибавил ход, но усталость брала своё, и противник неуклонно приближался. Ерофей вновь оглянулся. Один из преследователей выхватил шпагу, а другой целился из пистолета. Послышался выстрел, и Ерофей закричал:

- Охо-хо! Мазила! - и опять попросил коня: - Султанчик, миленький, давай шибче вперёд!

И Султан «дал шибче», а преследователи начали отставать. Вскоре показался Каор, однако городские ворота уже были закрыты, перед ними крутилась стража, и с ней Ерофею не хотелось встречаться.

Итак, в город не пробраться. А Султану надо отдохнуть, да и Ерофея тоже порядочно растрясло. И он принял решение забраться в глубь леса. Вскоре выбрался на крошечную полянку и спешился. От голода у него живот к позвоночнику прирос, а перекусить нечего, так как ночной похититель Султана выгреб не только деньги, но и съестные припасы.

- Вот бы сейчас на Олимп вновь попасть, - размечтался Ерофей, глядя на Султана, который пасся неподалеку. - Вот где обжираловка была. Однако, где же Гермес, где леший его таскает?

Отдохнув немного, Ерофей двинулся к Капденаку: там должен быть человек, верный Генриху, там можно будет отогреться, подкормиться, отдохнуть. Но уж если горе-злосчастье привяжется, то бежать рядом будет долго, и Ерофею пришлось только посочувствовать самому себе, когда в сумерках, добравшись до Капденака, увидел опять закрытые ворота и стражу, которая рыскала вокруг.

- Да, как говорится, и здесь от ворот - поворот, - вымолвил Ерофей, так и не рискнув показаться на глаза страже. Уж лучше добраться до какого-либо маленького селеньица, там легче добыть пищу и ночлег даже с его убийственным произношением.

Султан, казалось, имел вместо глаз приборы ночного видения. Он брёл по дороге, осторожно переступая ногами, чтобы не потревожить хозяина, который задремал, укачавшись в седле, и, конечно, не услышал далекий быстрый стук копыт. А когда услышал, то было уже поздно: вокруг толпились, горяча коней, несколько вооружённых всадников. Свистнул аркан, жесткая петля захлестнула плечи Ерофея и сдёрнула с коня.

«Всё, - тоскливо подумал Ерофей, - пропал ни за понюх табаку», - и отключился, брякнувшись головой о затвердевшую землю.

Очнулся Ерофей уже в тюрьме. Через короткое время он оказался перед суровым судом, который, не утруждая себя излишним расследованием, приговорил его к смертной казни, потому что при нём было письмо короля, а попал он в лапы к людям герцога Майенского.

Словом, все было, как в кино про ведьм, которых средневековая инквизиция сжигала на кострах, с той разницей, что Ерофея должны были не сжечь, а отрубить голову, что, как говорится - хрен редьки не слаще. Потому чувствовал себя Горюнов прескверно, ему всё казалось, что происходящее с ним - дурной сон, и скоро проснётся он в своей комнате, в своей постели… Он даже затряс головой, стараясь проснуться, но голова так отчаянно заболела, что Ерофей понял: не сон это, а жестокая действительность. «Гермес, где ты, дружище!» - возвал он мысленно, однако шалопутный приятель не откликался. Что-то надо было сделать, чтобы он появился, но что? Ерофей мучительно искал ответ и… вспомнил! Гермес всегда откликался на свист! Но как это сделать, если руки связаны, а во рту - кляп?

Голова Ерофея трещала и буквально раскалывалась от удара по ней чем-то тяжелым. Хотелось есть, но ещё больше - пить. Язык от жажды, казалось, так распух, что и нужды в кляпе не было. Так прошла ночь.

Утром за Ерофеем явились два дюжих молодца и поволокли его на площадь, где, видимо, был базар, но сейчас у глухой стены какого-то дома был сооружён эшафот, и по нему прогуливался неспешно здоровенный детина в красной рубахе и чёрном остроконечном балахоне на голове. У самой стены на резном кресле восседал ещё один человек - вчерашний судья. Вокруг эшафота толпились люди, маясь от безделья: из-за казни временно запретили торговлю, и горожанам ничего не оставалось, как глазеть на страшное действо.

«Мамочка моя! - внутренне взвыл Ерофей. - Вот и погибель моя пришла, а этот шалапут Герка где-то шляется, с девчонками, небось, лясы точит».

Судья в кресле важно провозгласил:

- За шпионские деяния сей человек приговаривается к смертной казни посредством отрубания головы, - он значительно произнёс последние слова, словно делал Ерофею одолжение, дескать, радуйся, что легко умрёшь.

Но не всё ли равно как умирать? Главное, не будешь ничего видеть вокруг, ничего не услышишь, тело твоё будет хладным, мозги сгниют… Он достаточно видел в фильмах ужасов про живых мертвецов, как это всё выглядит, и так чётко представил себя, гниющего в земле, что его всего, от пальцев ног до самой макушки, передёрнуло от ужаса.

- Ваше последнее слово, подсудимый! - обратился к нему судья, и у Ерофея изо рта вынули кляп. Руки, однако, так и остались связанными.

Ерофей поворочал языком, облизал пересохшие губы, которые, наверное, стали похожи на сардельки, и засвистел первую попавшую на ум песенку: «А нам всё равно, а нам всё равно!» - в голове одновременно с тем мелькнуло: «Ни фига себе - всё равно! Башку срубят сейчас, как кочан капусты», - «И правильно сделают, если у тебя вместо головы - кочан капусты! - сказал вдруг кто-то над ухом, от чего Ерофей даже подпрыгнул, оглянувшись назад. - И вообще не свисти, а то денег и так нет. Свистеть можно только гаишникам».

Ерофей хотел закричать: «Гермес, бродяга ты мой милый!» - но палач бесцеремонно ткнул его в загривок, и Ерофей шмякнулся на колени, а лоб его впечатался в старую-престарую колоду, коричневую то ли от старости, то ли от крови. Ерофей рявкнул обозлённо по-русски:

- Ты, раздолбай гадский, как вмажу сейчас! - и даже ногами взлягнул, чем насмешил палача, и ещё несколько минут выиграл для жизни, потому что убийца громогласно и басовито захохотал. Но где же Гермес? И Ерофей заорал еще громче: - Где ты, чучело гороховое?! Помогай, видишь же - пропадаю!

«Потерпи секундочку, - раздалось в голове, - сейчас материализуюсь».

- Секундочку? - заревел Ерофей. - Секундочку?!! Ну, попадись ты мне, чёртов бабник, котлету сделаю!

Палач, всё ещё хохотал во все горло - но странно звучал этот смех, каждое «ха» звучало отдельно от другого, словно смеялся не человек, а робот («Фантомас да и только!» - некстати мелькнуло в голове у Ерофея). Палач, видимо, вспомнил наконец про свою работу и лихо взмахнул топором, однако… топор остался на месте. Палач, остервенело дергал из-за спины топорище. Но безуспешно. Тогда он извернулся и, не отпуская топора одной рукой, другой ударил с размаху в того, кто мешал, но… кулак попал в пустоту. Палач в изумлении выпустил топор, обернулся всем телом к неизвестному обидчику, полагая, что он прячется за его спиной, и тут же согнулся пополам, испуганно взревев:

- А-а-а!!! - ибо не увидел того, кто его ударил, зато в воздухе по-прежнему висел топор.

- А-а-а!!! - завопила и толпа, в ужасе отшатываясь от помоста - словно волна прошла по площади - люди падали друг за другом на колени, а топор танцевал над головой палача, со свистом рассекая воздух. А из ниоткуда неслось весёлое:

- И-о-хо-хо!!! Десять дураков за сундук мертвеца и бутылку рому!!! Дам тебе я тумака и пойду до дому!

Палач сунулся головой в помост, словно ему кто-то припечатал ногой по заду, и Ерофей почувствовал, что руки его начали выворачиваться, как на дыбе, потому что именно за руки кто-то поднял его в воздух.

- А!!! - закричал и Ерофей. - Больно же, зараза, руки вывернешь!

- Ничо, - ответил Гермес. - Зато сам целый будешь! - и ругнулся: - Ну, блин, как же я тебя ещё понесу, за штаны что ли? - Но Гермес - необузданный насмешник, потому хихикнул: - Так ведь выскользнешь оттуда, девки-то на площади ослепнут от прелестей твоих, - однако Ерофей почувствовал, что его схватили и за штаны. Он взмыл над площадью, замерев от ужаса, потому что никого над собой не увидел.

Приземлились они в лесочке за городом, вернее, шлепнулся на землю один Ерофей, угодив головой в кучу прелых листьев.

- Эй, ты где, Герка? - робко спросил он пустоту вокруг себя.

- Да тут я! - раздался досадливый голос Гермеса из той пустоты.

Ерофей скособочил голову, насколько смог, чтобы посмотреть, где Гермес, но никого не увидел и опять испуганно спросил:

- Ты где? Хватит дурака валять!

- Ага, ты прав, - насмешливо фыркнул Гермес, - достаточно, что я уже одного дурака носом о землю брякнул.

- Но-но! - воинственно произнес Ерофей, пытаясь подняться, но связанные сзади руки не позволили это сделать. - Ты лучше развяжи меня, чем попусту болтать.

- Да не могу я! - с неожиданным отчаянием вскричал Гермес. - Видишь, не могу материализоваться. Как же я тебя развяжу? - и тут же довольно хохотнул: - А здорово мы шухеру понаделали, когда ты взлетел вверх!

- А топор как ты держал? - недоверчиво спросил Ерофей. - Я же видел, так что не отвлекайся, - и холодно велел Гермесу, - а режь ремни.

- Был бы у тебя сейчас нож, я бы и разрезал, а своим не могу, он же тоже стал невидимым. Не могу я материализоваться! - Гермес чуть не плакал.

- Ага, раньше ты мог, а сейчас не можешь, зараза ты этакая?! - разозлился Ерофей. - Ко мне прилететь - мог, из загса утянуть мог. А сейчас он, видите ли, не может, издеватель чёртов!

- Что ты ругаешься, Ероха? - примирительно сказал голос Гермеса, самого его по-прежнему не было видно. - Я могу переходить в то или иное состояние - видимое или невидимое - в вашем измерении только в полнолуние. И вот получается, что-то держать в руках могу, как топор на эшафоте держал.

- А на Олимпе как мог?! - заорал Ерофей.

- Ерошка, - начал терпеливо увещевать его приятель, - ну там ведь мифическое время, там всё возможно, - и не выдержал, тоже закричал во всё горло. - Я к тебе в первый раз прилетал тоже в полнолуние. Да разве ты мог это с перепою заметить?

И Ерофей понял: не врёт Гермес.

- Ну и как мне быть? - тихо спросил он приятеля.

- Как… - заворчал тот. - Ждать полнолуния.

- О, ё мое! Да ведь сейчас месяц только на убыль пошёл, - простонал Ерофей, вспомнив, что видел через окно своей темницы ущербный кусок луны. - И какой тебя дьявол заставил невидимым стать?

- Ох, - вздохнул тяжко Гермес. - То печальная и очень трогательная история. Я расскажу её тебе как-нибудь… - Гермес испустил душераздирающий вздох из своей могучей груди.

- А! - сказал пренебрежительно Ерофей. - Небось и рассказывать-то нечего. Ты, наверное, полез к квартирной хозяйке с любовью, а её муженёк тут как тут, и застукал вас… Как это? а-а… о натюрэль! Голыми! Вот ты и сбежал, как самый распоследний трус, а даму оставил на растерзание ревнивому разъярённому мужу. Эх ты, - укорил он приятеля.

- Ага, он всех соседей позвал. Что мне оставалось делать? - в голосе Гермеса послышалась жалобная обидчивая нотка. - И убежал вовсе не голым, а успел одеться.

- Ну ладно, - смилостивился Ерофей, - будем считать, что ты просто отступил перед превосходящими силами противника на другой оборонительный рубеж… Но, блин, как же мне развязаться? - он поворочался немного, перевернулся на спину и потом, раскачавшись, с трудом сел. Затем встал на колени, а потом поднялся и на ноги. И скомандовал: - Ладно, идём!

И они пошли, правда, шёл один Ерофей, а невидимый Гермес был неизвестно где: то ли рядом, то ли уже умчался. Через какое-то время Ерофей выбрел на проселочную дорогу. Он устал и очень хотел есть, потому что не ел третьи сутки, с самого Ажена, откуда им так срочно пришлось бежать. Выйдя на дорогу, Ерофей задумался: куда же идти - вправо или влево. Пока он сосредоточенно размышлял, решая эту проблему, с правой стороны послышался скрип колес и разудалая песня. Ерофей нырнул в кусты, шепнув:

- Герка, посмотри, кто там?

Гермес вскоре откликнулся:

- Крестьянин какой-то пьяный, выходи, не бойся.

Ерофей так и сделал. Вышел на дорогу и встал на обочине. Крестьянин, увидев неожиданно вышедшего из леса человека, закричал:

- Стой, не подходи! - и выхватил из-за спины арбалет.

- Но-но! - закричал испуганно Ерофей. Вернее, он шевелил губами, а разговаривал с крестьянином Гермес. - Добрый человек, я сам жертва разбоя! Видишь? Повернись… - шепнул Ерофею Гермес, и он повернулся спиной, чтобы показать связанные руки. А у самого коленки дрожали от страха: мало ли что взбредёт пьяному в голову? Возьмёт да шарахнет в спину из арбалета, с такого-то малого расстояния тяжёлая стрела насквозь прошьёт:

- Помоги мне, развяжи руки, - проговорил Гермес.

- Ага, - подозрительно буркнул крестьянин, оглядываясь. - Я буду тебе руки развязывать, а из кустов разбойники выскочат.

- Дурень, - выругался вполголоса Ерофей, а Гермес прокричал: - Если бы я был разбойником, и нас было бы много, то мне было бы ни к чему выходить на дорогу связанным, и так бы тебя скрутили.

Крестьянин опустил арбалет и задумался. Ерофей похолодел от ужаса, не зная, что он предпримет, вдруг всё же всадит ему в грудь стрелу, хотя бы для того, чтобы забрать его одежду - грязную, однако добротную. Но крестьянин, видимо, решил, что Ерофей не представляет большой опасности, потому изрёк:

- Ты прав, путник, - он слез, кряхтя, с повозки, подошёл к Ерофею и острым ножом разрезал путы.

- Ох, спасибо, добрый человек! - поблагодарил его Гермес, а Ерофей едва опустил задеревеневшие руки, не имея сил даже растереть затёкшие кисти, пробормотал: - Ох, мерси, ох, спасибочко!

А Гермес спросил:

- А куда ты едешь?

- В Марманд, это в сторону Бордо.

- А не подвезешь ли меня туда? - спросил Гермес, а Ерофею было всё равно, куда ехать, лишь бы выбраться из леса, добраться до тёплого камина, возле которого можно и обогреться, и съесть хотя бы корочку хлеба - о большем Ерофей не мечтал.

Крестьянин согласно кивнул. Ерофей уселся на повозку и вскоре задремал под монотонный скрип колес и разудалую песню возницы. Так и доехали до Вильнёва, на окраине городка (Пьер, так звали крестьянина) остановился возле трактира, пригласил и Ерофея пообедать.

«А я? - взвыл тихо Гермес за плечом Ерофея. - Я тоже жрать хочу!»

«А ты можешь святым духом питаться, пройдоха и юбочник, - ехидно ответил мысленно приятелю Ерофей. - Вляпался в историю, как муха в мёд, так терпи да соображай, как стать видимым. А Пьеру скажи, что я простыл, говорить не могу, пусть сам еду заказывает». И вошёл вслед за Пьером в трактир, уверенный, что и Гермес идёт следом.

Хозяин встретил гостей приветливо, приказал служанке накрыть на стол, и Пьер с Ерофеем налегли на жареную курицу. Пьер ел молча. От его былой весёлости не осталось и следа, он тяжко и протяжно вздыхал.

- Ты чего такой мрачный стал? - поинтересовался Ерофей. Он выговорил это с трудом, косноязычно, однако Пьер и внимания не обратил: чего можно ожидать от человека с больным горлом? А Ерофей мысленно попросил Гермеса, чтобы переводил рассказ Пьера и диктовал ему ответ для Пьера. Всё равно, видимо, сидел рядом и глотал слюни, глядя на обильный обед. Гермес согласился.

- Ох, - простонал Пьер, - хозяин меня убьёт! Я был в Капденаке на ярмарке и спустил деньги хозяина в трактире вместо того, чтобы сделать нужные покупки. Не знаю, как ему на глаза явиться.

И Пьер рассказал, что его хозяин - очень богатый, а ещё больше скупой человек. Все его работники считали делом чести как-то обмануть его, потому что при выплате жалования он их сам норовил обмануть. Но в этот раз Пьер перестарался, вошёл в кураж и не заметил, как прогулял да проиграл в кости почти все хозяйские деньги. Вот почему Пьер не поехал сразу к хозяину, у которого за Вильнёвым было небольшое поместье, а остановился у трактира, чтобы оттянуть час расплаты за свою беспечность и дурость. Пока в Капденаке был, то решил в Марманд податься - там живёт дальняя родня, а теперь не знает, что делать - привык он уже к Вильнёву, да и к хозяину, хоть и злыдень он, а привык: знает, чего можно от него ожидать.

«Ерошка, а давай уговорим его не возвращаться к хозяину, поедем дальше на повозке, всё же лучше, чем пешком топать», - «Да нехорошо ведь это, - возразил Ерофей. - Выйдет, что Пьер коня украдёт», - «Но ведь он и так вор, Зевс тебя разрази! - рассердился Гермес. - Он же деньги хозяйские промотал, и накажут его всё равно. Ты головой-то немного подумай, глядишь, дойдёт до тебя, что я прав».

Ерофей «подумал немного» и пришёл к выводу, что Гермес прав - путешестовать в повозке гораздо лучше, чем пешком. Что касается Пьера, то тут, как говорится, семь бед - один ответ, и так и сяк - всё равно накажут, и Ерофей без долгих подходов брякнул:

- Пьер, поехали со мной? Мне надо в Париж, и вдвоем нам будет веселее. А хозяин твой не обеднеет.

Пьер думал недолго, стукнул кружкой по столу, из которой он пил вино, лихо тряхнул головой и ответил:

- Отлично! Пусть будет так. Скучно мне у старого скряги, к тому же он мне за полгода жалование ещё не выплатил, вот я и возьму за это коня, - и они ударили по рукам.

«Ерошка, - просигналил опять Гермес. - Сегодня переночуем в этом кабаке, а завтра двигайте на рынок да купите оружие: одним арбалетом не оборонишься».

Ерофей послушно завёл разговор с Пьером об оружии:

- Слушай, дружище, надо бы ещё что-нибудь из оружия купить. Как ты на это смотришь?

- Ты прав, - согласился Пьер и отправился договариваться с хозяином трактира насчёт ночлега и того, чтобы поставить коня в конюшню и накормить его.

Ерофей сгрёб остатки ужина и пошёл в гостевую комнату под самой крышей трактира, поставил еду на стол и увидел, что пища сама собой исчезает с тарелки. Так забавно было на это смотреть, что засмеялся:

- Хорошо, Герка, что ты не человек-нивидимка, а то жратва так бы и высвечивалась из брюха.

- А что это за чувак - человек-невидимка, - прочавкал Гермес, у которого рот, видимо, был забит едой.

- Да так, книга фантастическая есть - «Человек-невидимка», Уэльс её написал, англичанин один.

- Англичанин? - переспросил Гермес.

- Ну да. Сейчас мы во Франции, потому живут здесь французы. А есть страна - Англия. Там живут англичане, а я вот - русский и родина моя - Россия. Ну, у нас много стран и народов. Понял?

Гермес молчал, видимо мысленно «переваривал» информацию. Ерофей не дождался его ответа и сказал:

- Ну, у вас есть бессмертные боги и смертные эллины, ну ещё циклопы всякие, нереиды да нимфы. Все они живут в своём месте и живут по-своему, как у них принято. Ну, всё равно, что у нас разные страны и народы. Допёр?

- А-а-а! - протянул Гермес и пища снова стала исчезать с глиняной тарелки.

На следующий день рано утром троица (Пьер, естественно, думал, что их двое) отправилась на рынок. Там шумел народ, торговался или просто бродил между рядами. У Ерофея глаза разбегались от обилия торговых рядов - мясного, рыбного, шорного. Между ними сновали лоточники с кренделями и пирогами. Но Пьер шёл целеустремлённо на другой край рыночной площади, где шатались словно бы без дела странные личности, которые так и шныряли глазами по сторонам. Вскоре Ерофей понял причину их столь странного поведения, видно, в любое время торговцы оружием преследовались законом. А в том историческом междоусобном периоде, где они оказались с Гермесом, людям оружие было необходимо для самообороны от войск той и другой стороны, поэтому торговля оружием явно процветала.

Пьер на оставшиеся деньги выторговал пистолет за четыре экю, порох к нему, шпагу и кинжал, который тут же засунул за голенище своего правого сапога. А на покупке шпаги и пистолета настоял Ерофей - он стрелял недурно, в институте считался лучшим стрелком. А фехтовать научится. Пистолет он спрятал за пазуху, нацепил шпагу и сразу стал чувствовать себя уверенней, даже плечи, казалось, стали шире, и грудь - колесом.

Обратно в трактир возвращались не спеша, разглядывая попутно товары. Вдруг сердце Ерофея радостно забилось: у коновязи он увидел несколько лошадей, и среди них… Султана! Его, серый в яблоках, конь, понурясь, стоял рядом с невзрачным человечком, лицо которого скрывали широкие поля шляпы, надвинутой на самые брови. Видимо, это был один из тех, кто захватил Ерофея в плен, однако утаил коня от своих командиров. Вот и продает коня в Вильнёве, чтобы скрыть кражу.

- Пьер! - дернул Ерофей спутника за рукав. - У тебя есть еще деньги?

- Мало, - покачал тот головой. - Всё ушло на оружие, осталась два экю. Половину придется отдать трактирщику, у которого стоит наш конь.

Ерофей закусил губу, размышляя над ситуацией.

- Слушай меня внимательно. Видишь серого в яблоках?

- Ага, - кивнул головой Пьер. - Вижу, - он поцокал языком от удовольствия. - Хороший конь. Ну и что?

- А то, что я должен добыть этого коня: купить, украсть, выиграть, но я должен его иметь любой ценой - а ту при! Понимаешь?

- Да, я тебя понимаю, - сочувственно сказал Пьер, - мне однажды точно так же захотелось получить коня, я тогда чуть не умер от огорчения. Серый - добрый конь. Тоскует, бедняга, - пожалел Пьер Султана. - Хозяина его должны были казнить в Капденаке, я там был в то время. Да он, видно, сродни дьяволу. Палач уже готов был отрубить ему голову, как вдруг топор вылетел из его рук и стал сам по себе махать по сторонам, а тот, кого хотели казнить, взлетел в воздух и куда-то исчез. Я не трус, но мне стало не по себе.

В этот момент послышался тихий самодовольный смешок, и Ерофей понял, что Гермес неотступно следует за ними. Пьер продолжал, понизив голос:

- А ещё говорили, что парень тот - человек Генриха Наваррского.

- Ну и как ты относишься к Генриху? - осторожно поинтересовался Ерофей.

Пьер бросил на него быстрый взгляд, и Ерофей понял, что новый приятель - сторонник Генриха Наваррского. И тогда решился:

- Видишь ли, дружище, этот конь - мой, - Пьер шарахнулся в сторону, но что-то его остановило, и Ерофей понял, что в дело вступил Гермес. Тогда он тихо сказал: - Да, я тот человек, но я не колдун, и не связан с дьяволом. Я тебе всё расскажу, но ты помоги мне добыть Султана, очень тебя прошу.

Пьер задрожал, когда Ерофей взял его за руку, однако собрал всё своё мужество и не рванулся прочь. Впрочем, Гермес был начеку и не позволил бы ему сбежать. А заори Пьер со страху, то наверняка бесцеремонно заткнул бы ему рот.

- Помоги мне, Пьер, - попросил Ерофей, глядя в его глаза, - я и мой друг в беде, помоги нам. Пожалуйста - силь ву плэ? Понимаешь?

- Но как? - простонал Пьер. На его лице выступили крупные капли пота.

«Ерошка, - вмешался в их разговор Гермес, - сыграйте в напёрстки, и деньги заработаете, и коня выручим», - «Но как? - теперь удивился Ерофей. - Я не умею играть в напёрстки!» - «Успокойся, - хмыкнул весело Гермес, - ты только делай вид, что двигаешь стаканчики, а остальное - за мной», - «Ну ладно, - нерешительно согласился Ерофей, - попробуем», - а вслух сказал остолбеневшему Пьеру:

- Я знаю, как мы добудем Султана. Мы станем напёрсточниками.

- Кем-кем? - не понял Пьер.

- Ну, есть такая игра - в напёрстки. Я не могу сказать, в какой стране её придумали, но это игра для дураков и ловкачей.

- А кем будем мы? - лукаво улыбнулся пришедший в себя Пьер. - Дураками или ловкачами?

- Конечно, ловкачами, - усмехнулся Ерофей, довольный тем, что Пьер не вопит на весь базар благим матом от страха. - Ты достань мне горошинку и три небольших стаканчика, ну, такие штучки раза в три поменьше пивных кружек.

- А! - понятливо кивнул Пьер. - Ясно. Тебе нужны мерки для пряностей. Ну, так пойдём и купим их.

В горшечном ряду они купили три мерки для пряностей, похожие на маленькие пластмассовые стаканчики. Гермес одобрил покупку и велел идти к лошадному ряду, устроиться где-нибудь поблизости от владельца Султана и затеять игру, авось тот заинтересуется, а уж выиграть у него коня - дело Гермеса. Он объяснил Ерофею, что следует делать, а тот, в свою очередь, поведал Пьеру премудрости игры, и как Пьер должен себя вести в это время. Потом Ерофей выбрал ровный пятачок земли, вытоптанный ногами до асфальтовой крепости, и рявкнул, естественно, повторяя вслед за Гермесом слова, которые он ему мысленно диктовал:

- Эй, люди добрые, честные! Сейчас я вам покажу игру заморскую, интересную, попробуйте и вы, может, выиграете столько денег, сколько у вас везения! Эй, кто везучий, подходи! Кто смелый?

Люди, привлечённые его криками, стали подходить поближе, и когда их стало достаточно, Пьер, торчавший рядом, сказал:

- А ну-ка, давай сыграем, но если ты обманщик, я тебе шею сверну, - и показал увесистый кулак, бросив под ноги Ерофея экю. Монету Ерофей тут же спрятал в карман. Он объяснил суть игры, и начал быстро переставлять стаканчики. Пьер внимательно наблюдал за его манипуляциями, заметив едва заметное условное движение пальцем, указал на один стаканчик:

- Здесь!

Но под ним ничего не было.

- Вы проиграли, уважаемый, - учтиво сказал Ерофей, показывая, что под стаканчиком ничего нет. - Пардон, но это так!

Пьер нарочно загорячился, как, мол, так, я точно знаю - здесь.

- Нет, - сказал Ерофей, приподняв другой стаканчик, под которым действительно лежала горошина.

- А ну-ка ещё раз! - «вошёл» в азарт Пьер и бросил монету в пол-экю на кон.

Теперь Пьеру по уговору полагалось выиграть. Что он и сделал, указав на нужный стаканчик по сигналу Ерофея.

- Вы, уважаемый - везунчик! - улыбнулся Ерофей и выдал Пьеру экю - его ставку и выигрыш, равный ставке.

- А ну-ка я, - сунулся вперед Пьера какой-то подвыпивший парень и подал пол-экю Ерофею, и, разумеется, выиграл. Но не ушёл, а снова вступил в игру. Глаза его азартно засверкали, и он дал Ерофею три экю, которые, конечно, ушли в карман Ерофея по двум причинам: с одной стороны, в случае проигрыша Ерофею просто-напросто нечем было бы платить, а с другой - в игру вступил, как и было намечено, Гермес.

- Нет, я всё равно угадаю, - взревел раззадоренный игрок.

- Эй, дружище, дай и другим сыграть, - оттёр его в сторону Пьер, бросив на кон свою монету.

Сыграли. Выиграл Ерофей.

- Ещё хочу! - заявил Пьер, выставив на кон последний пол-экю.

- Нет, уважаемый, - твёрдо заявил Ерофей, - ставка не меньше экю.

- Это почему? - возмутился Пьер. - Прежде брал такую ставку, а сейчас не берёшь?

- А сейчас просто не хочу, - ухмыльнулся Ерофей.

Пьер вскипел и, как было задумано, бросился на Ерофея с кулаками, но его перехватил парень, который уже играл, и отшвырнул в сторону:

- Прочь! Нет денег - не лезь! - и бросил на кон экю. И тут же выиграл. Обрадованный, он даже денег с кона не стал брать, вновь вступил в игру, и опять выиграл, и опять не взял выигрыш, а добавил несколько монет, раззадоренный удачей. Но удача - капризная девица. Она отвернулась от парня, и деньги перекочевали в карман Ерофея.

Парень разволновался, хотел сделать новую ставку, но в игру вступил ещё один человек, потом - другой. Одному из них Гермес - он двигал руками Ерофея с молниеносной быстротой, Ерофей сам бы так не сумел - позволил выиграть подряд два раза, и тот не стал больше искушать судьбу - ушёл. Зато не собирались уходить азартный парень и ещё один игрок. Оба опять ввязались в игру и проигрались до нитки. А толпа вокруг них росла и росла. Желающих испытать своё счастье становилось всё больше и больше. Подошёл и продавец Султана.

Тем, кто выглядел бедно, Гермес давал возможность выиграть, а богатых с виду горожан «обдирал» безжалостно. Пора было завершать авантюру, к тому же Ерофей уже устал, но неугомонный Гермес тоже вошёл в раж и никак не желал прекращать игру. И доигрался.

С противоположного края базарной площади послышались крики, топот ног. К ним, прокладывая дорогу палками, пробивались стражники. Они явно двигались к Ерофею, и намерения их были отнюдь не добрые.

«Ерошка, ноги!» - скомандовал мысленно Гермес, и Ерофей послушно сорвался с места, бросив стаканчики - не до них, скорее бы удрать. Чёрт побери! Неужто его выследили шпионы герцога Майенского?

С Пьером они встретились в знакомом трактире. И там Пьер сообщил, что тревога случилась по вине хозяина трактира на краю рыночной площади, где собирались обычно игроки в кости. От этого хозяин имел прекругленький барыш, потому что игроки платили не только за вход, но и потребляли громадное количество вина. И вдруг объявился конкурент, да такой, что трактир мигом опустел: новая игра зажгла многих. Вот и напустил трактирщик на Ерофея стражников.

- Эх, - огорчился Ерофей, - Султана так и не выручили.

- Да не горюй ты! - хлопнул его по плечу Пьер. - Пока ты играл, я договорился с продавцом. Он согласен отдать коня за десять экю. У нас же теперь деньги есть, вот и купим, а он до утра, если дам двенадцать экю, никому коня не продаст.

- Чёрт! - спохватился Ерофей. - И в самом деле! - он выскреб из карманов деньги, быстро их пересчитал и ухмыльнулся довольно: - 25 экю! На коня хватит, даже на двух, - он подумал о Гермесе.

- Зачем? - удивился Пьер.

- А запасным будет, - нашёлся Ерофей. И тут же получил одобрение Гермеса. - Пора нам отсюда делать ноги, как бы тебя. Петька, кто-нибудь из людей твоего хозяина не увидел.

Рано утром Пьер отправился на рынок и вернулся верхом на красивом тонконогом соловом жеребце, ведя на поводу Султана, не решившись ехать на коне странного и загадочного своего знакомого. На следующий день, позавтракав, накормив коней, они навьючили на них перемётные сумы с едой. Повозку Пьер оставил хозяину трактира и тот, растрогавшись, не только не взял плату за ночлег, но и дал в дорогу полную торбу овса для коней и бурдюк с вином для путников. Они молодцевато вскочили в седла. Султан радостно заржал, почуяв настоящего хозяина, и никто, кроме Ерофея, не заметил, как слегка напряглись ноги Соловка - так Ерофей назвал нового коня - словно на него тоже вскочил всадник.

Они тихо ехали по улице, чтобы не нарушать тишину. И вдруг где-то наверху одного из домов неожиданно открылось окно, и на улицу рухнул поток грязной воды, угодивший как раз на Соловка. Тотчас раздалась забористая брань, настоящая пэль-мель (мешанина) из трёх языков - греческого, русского и, надо полагать, французского. Пьер дёрнулся от испуга, его конь встал на дыбы. Ерофей же чуть не расхохотался, потому что узнал голос Гермеса. Он оглянулся и вздрогнул - на коне сидел видимый Гермес! Выходит, мокрый Гермес виден? Вот это да! И он пришпорил коня, схватил за повод Гнедка, чтобы Пьер, оглянувшись, не перепугался, увидев незнакомца на соловом коне, забормотал:

- Спокойно, Петька, не трусь, как оглянешься. Выедем из города, я все тебе объясню. Ты, главное, не бойся.

А взбешенный мокрый Гермес слетел с коня и ринулся со шпагой в руке в дом, откуда вылили на него помои. Пока ничего не понимающий Пьер и Ерофей спешивались, Гермес ударом ноги вышиб дверь и взбежал по лестнице на второй этаж, думая, что там - нерадивая или просто злобная служанка. Но грохнул выстрел, и что-то горячее больно шаркнуло его по руке.

- Ах, мать вашу!.. Так-разэтак в бога, душу… - Гермес бросился вперед, полностью перейдя на русский язык, видимо, не найдя иных слов, выражающих его беспредельный гнев. Он увидел молодое смеющееся лицо незнакомого дворянина, в его руке сверкнула шпага. И эта улыбка разозлила бога-олимпийца даже больше, чем ранение.

- Ах ты, сукин сын, отродье черепахи! - взревел Гермес, хотя и сам не понял, почему назвал противника отродьем черепахи, так как двигался тот довольно проворно. Гермес, однако, оказался более шустрым, он сделал резкий выпад шпагой, и наглое лицо дворянина исказила боль. Попал! Шпага пронзила легкую кольчугу, которая была под камзолом незнакомца, и вошла в самое сердце.

- Ого-го! - загоготал Гермес, а по лестнице уже взбегали Пьер с Ерофеем, который радостно улыбался - он понял, как сделать Гермеса видимым, по крайней мере, тот хоть поест нормально. Зато Пьер удивленно таращился на незнакомца, от которого разило нечистотами, но Ерофей, не обращая на это внимания, обнимал его и тряс за плечи, кричал непонятное:

- Герка, я понял, я всё понял, Герка! Я знаю, я знаю!

Хозяйственный Пьер решил благоразумно не встревать в их дела и начал стягивать кольчугу с убитого, забрал он и пистолет вместе со шпагой - в пути сгодится. И трое приятелей поспешили выехать из города, пока не всполошились стражники, которые, может быть, услышали выстрел и шум драки. Горожан же они не опасались: обыватели всех времен одинаковы, наверное, разбуженные шумом, смотрят сейчас на всадников сквозь щели ставень, но никто из них ни за какие деньги не высунется на улицу.

Выехав из города, они пришпорили коней, и те пустились по дороге размашистым галопом.

- Пьер! - крикнул Ерофей. - Нам надо выехать к реке!

Пьер свернул с дороги в лес, не понимая, зачем это понадобилось Ерофею, ведь надо как можно дальше ускакать от Вильнёва. Он ехал впереди, не оглядываясь. И хорошо делал, ибо, если б оглянулся, то не увидел бы третьего всадника - Соловко вновь скакал без седока. Но удивительно послушно скакал туда, куда требовалось.

Через некоторое время они выехали к реке и спешились. Ерофей, к изумлению Пьера, который только сейчас заметил пустое седло, сказал неведомо кому:

- Герка, поплещись в реке. Ты становишься видимым, когда мокрый. Заодно хоть вымоешься. А то разит от тебя, как от помойки.

Послышался плеск, Пьер оглянулся и увидел, как над рекой взметнулись во все стороны брызги, будто что-то тяжёлое бухнулось в воду, кто-то завопил: «О-уа!» - вода-то в сентябре холодная, и над водой показался тот самый незнакомец, которому, как считал Пьер, они с Ерофеем помогли в Вильнёве. Пьер испуганно закрестился, пятясь к своему Гнедку, но Ерофей крепко сжал его плечо:

- Давай-ка, сядем на бережок, и я тебе всё расскажу.

Пока Гермес таскал сучья для костра, чтобы высушить одежду - в мокрой-то холодно, Ерофей поведал вкратце изумлённому Пьеру всю их историю, объяснив также, что его с площади в Капденаке унес не дьявол, а вот этот замечательный парень, хоть и большой плут - Гермес. И завершил свой рассказ так:

- Ты, Пьер, пока Герка опять не исчез, пожми ему руку - он живой, и совсем не дьявол. Ну-ка, - подтолкнул он оробевшего приятеля, и тот, замирая, наверное, от ужаса, пожал руку Гермесу. И пока Гермес обсыхал, они, чтобы не тратить время зря, перевязали его рану и плотно поели. Гермес, вгрызаясь в жареного цыпленка, даже урчал от удовольствия.

Ерофей усмешливо подумал: небось, заурчишь после недельного поста - вон как и живот, и щеки подвело приятелю, который никогда не страдал отсутствием аппетита.

- Ну, а теперь - в Бержерак. В Марманд мы не поедем! Показывай, Петька, дорогу! - Ерофей похлопал себя по набитому животу, удержав отрыжку: хоть и в чёрт-те каком веке, а бон тон, то есть хорошие манеры - всегда бон тон.

Часам к четырём вечера они прибыли в Бержерак, небольшой и тихий городок на берегу реки Дордонь. В город их пропустили беспрепятственно, потому что перстень Генриха Наваррского, который теперь красовался на пальце Ерофея, служил им пропуском везде, где стояли войска Генриха. А Бержерак подчинялся Генриху и защищался его войсками. Но уже севернее Бержерака стояли отряды герцога Майенского. И нужно было подумать, как ехать дальше. Пьер предложил плыть по реке. Его поддержал Гермес, и Пьер отправился на пристань, чтобы нанять небольшое судно, способное выдержать их вместе с конями. Ему это удалось, и они немедленно отплыли, рассчитывая отдохнуть на судне.

Ночь прошла спокойно, не было ни драк, ни погони. Ерофей, которому сии приключения надоели до чёртиков, был весьма тем доволен. Так они добрались до Суйака, а потом, попрощавшись с кормщиком, сели на отдохнувших, сытых коней и направились в Брив-ла-Гайард, потому что до Перигё, по слухам, уже добрались войска герцога Майенского. В том направлении дорога до Парижа короче, но, как говорится: «Дальше едешь - целее будешь», - изрёк из пустоты Гермес.

Пьер уже привык давно к голосу невидимого Гермеса, они рассказывали друг другу байки, громко хохоча, а то начинали спорить, потому что и тот и другой - два сапога пара. Оба - нетерпеливые, взрывные, скорые на расправу с обидчиками, острые на язык. И Пьер теперь не удивлялся, если приятели просили его отыскать реку - он знал, что Гермес вновь станет видимым, и тогда можно будет не только вступать с ним в словесные перепалки, но и померяться силами. Рана Гермеса уже не беспокоила, на нём все заживало, как на собаке и даже быстрее. Словом, Гермес и Пьер явно нравились друг другу, относясь с должным почтением к Ерофею.

От Брив-ла-Гайарда их путь лежал в Лимож. И так день за днем они пробирались на север, а луна между тем полнела и полнела, отчего сердце Ерофея радовалось - наконец-то Гермес будет видимым. И этот день настал. И не где-нибудь, а в Орлеане, где была ставка герцога Майенского, и, конечно, лучшего места для своей материализации Гермес найти не мог!

Они остановились на постоялом дворе на окраине, намереваясь с рассветом ехать дальше. В Орлеане долго оставаться опасно, да и время поджимало. Заплатили за комнату и ужин, а также за овёс для коней. Гермесу же, как всегда на людях, пришлось лечь спать на пустой желудок. Устроились на ночлег тоже, как всегда - Пьер с Ерофеем в доме, а Гермес - в конюшне на сене.

Уже несколько дней было пасмурно, прохладно, хорошо, что хоть дождь не шёл, а то иначе Гермес распугал бы всех встречных своим полупрозрачным видом. Но зато Гермес очень старательно смотрел по сторонам, испуская душераздирающие вздохи при виде красивых девушек, что называется - видит око да зуб неймёт. Ерофей вынужден был делать вид, что это он так страдальчески вздыхает, и закатывал глаза, мысленно пообещав Гермесу, что в день, когда тот станет видимым, кое-что ему отрежет.

Гермес сразу же приметил в трактире юную и очень симпатичную девушку с огромными грустными глазами, вероятно, это была дочь хозяина, на которого совсем не походила. Тот - огромный, с могучими волосатыми руками, с заросшей жирной грудью, а у девушки талия - тоньше тростинки. Громко и тяжко вздохнув, Гермес мысленно пожаловался Ерофею, который, как всегда, продублировал его вздох: «И как только у такого страшилища могла родиться такая лапочка-дочь? О, Зевс, за что ты меня так страшно наказываешь, что я не могу обнять и поцеловать столь прелестное создание?!» - в его словах была непритворная печаль. Но, надо полагать, всё же дошли его молитвы до богов, и они смилостивились над несчастным.

Среди ночи Гермес вышел во двор. Как ни странно, у невидимого Гермеса всё-таки возникало желание «прогуляться до ветру», и всё, что исторгал он из себя, к сожалению, было уже видимым, так что бедняга мог свои естественные потребности совершать только ночью. Полусонный, он сладко и мощно потянулся, раскинув руки в стороны. И тут ветер неожиданно разогнал тучи, в небесной прогалине ярко сверкнула луна и… Гермес увидел свои руки! Он испуганно ахнул, потому что представил, как переполошился бы конюх, увидев утром в конюшне спящего незнакомца. Но Гермес тут же усмотрел в своём неожиданном превращении возможность приятно провести время и лукаво усмехнулся, потому что уж теперь-то обязательно познакомится с дочерью трактирщика. Однако до утра Гермес не мог оставаться во дворе, потому что ворота на ночь хозяин постоялого двора закрыл, и он был бы весьма удивлен при виде нового постояльца, который невесть как попал во двор. Нет уж, лучше появиться здесь легальным путем, и Гермес ловко перемахнул через изгородь.

С рассветом Ерофей и Пьер, как и договорились накануне, быстро позавтракали, захватили еду для Гермеса, чтобы он мог перекусить где-нибудь по дороге, и направились в конюшню. Они оседлали коней, и Ерофей тихонько свистнул, призывая Гермеса, который, наверное, дрыхнет себе и думать не думает об отъезде. Но в мыслях не возник знакомый насмешливый баритон. Ерофей рассерженно завертелся на месте, ощупывая землю и копну сена, однако руки не упирались в привычное невидимое препятствие - Гермес, потеряв видимость, не потерял объём и вес своего тела.

Ерофей встревожился:

- Петька, Герка пропал!

- Да ну, - отмахнулся приятель, не осознав ещё тревоги Ерофея, но через секунду до него дошёл смысл слов Ерофея, и он тоже начал ворошить сено, однако безрезультатно - Гермес исчез. А в это время во дворе раздалась ругань хозяина, потому что кто-то, несмотря на ранний час, бесцеремонно забарабанил в ворота.

- Глянь, кто там? Не стражники? - велел Ерофей Пьеру, всё так же лихорадочно шаря руками вокруг себя. - А то как бы нам не влипнуть в дерьмо из-за этого шаталы.

Пьер осторожно выглянул за дверь и неожиданно восторженно вскрикнул, поманив Ерофея к себе:

- Смотри-ка!

Ерофей выглянул из конюшни, и удивлённо вытаращил глаза: во двор входил, выпятив грудь колесом, Гермес, их шалопутный и беспечный, но верный товарищ. Заросший кудрявой чёрной бородкой, грязный и невероятно тощий, он смотрел вокруг не менее заносчиво, если бы оказался вдруг на Олимпе.

- Эй, хозяин! - закричал Гермес. - Долго спишь. Так можно проспать всех постояльцев.

- Ах ты, голодранец, - вспылил хозяин, - прежде чем вламываться в порядочное место, нужно иметь деньги, а у тебя, наверное, нет ни сантима! А ну проваливай отсюда сейчас же, проклятый оборванец! - он величественно застыл в воротах, не собираясь пропускать во двор Гермеса.

Гермес высокомерно посмотрел на хозяина и выудил из кармана штанов увесистый кошель, тряхнул им перед его носом, дескать, а это ты видел? Хозяин сразу превратился в угодливого и улыбчивого человека:

- Пожалуйте, сударь, пожалуйте, мы всегда рады гостям, пожалуйте…

- Отбой, Петька, - хмыкнул Ерофей. - Мы должны здесь немного задержаться, пока на людях не познакомимся с Гермесом. Потом предложим ему нашу лошадь, и уедем вместе. Хотя, - он заметил, как пылко смотрел Гермес на Луизу, дочь хозяина постоялого двора и трактира, и понял: Герка влюбился! Ерофей вздохнул: его приятель - неисправимый юбочник, и засмеялся, обращаясь к Пьеру: - Думаю, что мы и следующий день проторчим здесь, судя по тому, как засверкал глазами наш блудливый котище.

Они вошли в трактир вслед за Гермесом, сели неподалеку от него, заказали по кружке вина. Хозяин, разозлённый перепалкой с Гермесом, со стуком поставил перед ними кружки, даже не спросив, почему они не уехали. А Ерофей соображал, какой найти повод, чтобы «познакомиться» с Гермесом, тот сообразил быстрее и, встав со своего места, подсел к ним:

- Месье, не хотите ли сыграть со мной в новую игру? Я видел её на юге, и она мне весьма понравилась.

«Ты чего задумал, зараза олимпийская?» - мысленно зашипел Ерофей. - «А, не бери в голову! Собираюсь подработать, чтобы купить новую одежду, а то мы несколько пообтрепались», - лицемерно ответил Гермес, не спуская глаз с молоденькой трактирщицы. А вслух прокричал:

- Эй, хозяин, будь любезен дать мне три мерки для специй и горошину - твои постояльцы просят показать новую игру.

Хозяин, возмущённый его приказным тоном, однако, постарался скрыть гнев и приказал помощнице принести требуемое. Девушка принесла три небольших глиняных стаканчика и горошину. Гермес ласково поблагодарил её и поинтересовался:

- Как тебя зовут, милая?

- Луиза, - шепнула девушка и быстро отошла прочь, сопровождаемая ревнивым взглядом хозяина. А Гермес между тем предложил приятелям… сыграть!

«Ну, ты и нахал!» - возмутился Ерофей. - «Да ладно тебе, - отмахнулся Гермес, быстро двигая стаканчики по столу, - сыграем для затравки, всё равно деньги наши будут, видишь, игрой уже и другие заинтересовались».

К ним и впрямь подсели несколько путников, ночевавших в трактире, и Ерофей умолк.

Игра началась лихо. Ставки с одного сантима возросли до экю, потом - до трёх. Но не это беспокоило Ерофея, а то, что в игру всерьёз ввязался Пьер и в несколько минут спустил все наличные деньги, что полагались ему после игры в Вильнёве. Не успел Ерофей оглянуться, как он поставил на кон… коня! А Ерофей даже не мог остановить приятеля, потому что до сих пор не мог бегло говорить по-французски и боялся выдать себя чудовищным акцентом. Одно хорошо: Гермес - сообщник, а то пришлось бы им худо.

Гермес прекратил своё представление к полудню, когда обчистил с полдюжины посетителей. Потом намеренно проиграл несколько раз, и всё равно добыча была значительной. А затем они пошли втроём пошататься по Орлеану: Гермес прав - их одежда требовала замены. Ерофей изощрялся в ругательствах, но Гермес только посмеивался и был непреклонен в решении провести ещё одну ночь на постоялом дворе, глаза его при этом засверкали по-особенному.

Эту ночь Гермес впервые за многие ночи устроился в комнате на третьем этаже на мягкой постели. Но спать в ней крепко и сладко Гермес вовсе не собирался. Едва луна заглянула в оконце, Гермес распахнул раму и, на заранее припасенной, веревке спустился к окну на втором этаже, за которым, как он узнал - комната Луизы. Уцепившись за карниз, Гермес тихонько стукнул в окно, и оно тут же распахнулось словно там, в темноте, кто-то стоял и ждал этого стука. В тёмном проёме появилась Луиза:

- Ах! - тихо вскрикнула она. - Это вы? Зачем? Уходите!

Гермес блеснул улыбкой и спросил:

- Куда? Вверх? Вниз? В вашу комнату? Куда? Скажи мне, сердце моё, и я уйду хоть в ад, если ты туда придёшь на свидание. Я мечтаю быть с тобой тэт-а-тэт!

Луиза оглянулась испуганно в глубь комнаты, откуда нёсся могучий храп, и шепнула:

- Бога ради, не губите меня, мой муж…

- Этот боров - твой муж? - Гермес так удивился, что едва не сорвался вниз. - Но, сердце моё, это невозможно! Ты - такая красавица…

- Ах! Спускайтесь вниз, я сейчас приду! - сказала она вероятнее всего для того, чтобы убрать Гермеса от окошка, но тот не собирался отступать и, обрадованный, скользнул вниз. Вскоре во двор вышла, зябко кутаясь в шаль, тонкая фигурка, и тотчас попала в объятия Гермеса, который нежно прижал молодую женщину к себе, потом подхватил на руки и быстро понёс в конюшню. А луна, улыбаясь, смотрела во двор, довольная, что попала в заговорщицы. Но луна - великая молчунья, она никогда не выдаёт подсмотренные секреты.

Утомлённая ласками, счастливая Луиза заснула под утро на плече Гермеса, а он глядел и глядел на прелестное юное личико своей возлюбленной. Им пора было расставаться, но Гермес никак не мог заставить себя разбудить Луизу, и лишь иногда слегка губами прикасался к щеке молодой женщины. Задумавшись о своём неожиданно вспыхнувшем чувстве к Луизе, Гермес не услышал, как вышел во двор трактирщик и позвал басовитым голосом:

- Луиза! Где ты, чертовка?

Гермес похолодел, а во дворе послышались тяжёлые шаги, дверь конюшни распахнулась, лошади беспокойно задёргали головами от света фонаря. Гермес запоздало начал закидывать Луизу сеном, но хозяин уже всё увидел и заревел, как бык:

- Будь я проклят, если эта чертовка не наградила меня рогами! Убью! - и ринулся на Гермеса.

Проснувшаяся Луиза испуганно таращилась на мужа, не понимая, как он здесь оказался - она медленно возвращалась из сказки в мрачную жестокую быль. Гермес вскочил и ловким ударом сбил с ног трактирщика. Тот мгновенно поднялся и схватился за вилы, прислонённые к стене, пошёл с ними наперевес прямо на Гермеса - схватка предстояла нешуточная, и он крикнул Луизе:

- Беги! Приведи Пьера и его товарища!

Трактирщик ловко управлялся с вилами, и Гермесу пришлось бы худо, если б в конюшню не влетели полуодетые Пьер с Ерофеем. Пьер прыгнул на спину трактирщика, повис на могучей шее, а Гермес воспользовался замешательством противника и врезал ему по животу, отчего трактирщик согнулся пополам. Его приятели бросились к лошадям, выводя их во двор. Ерофей громко ругался, забыв про конспирацию: юбочник-Гермес всё-таки втянул их в неприятность, достанется теперь и Луизе.

Но тут случилась другая беда - Ерофей споткнулся о фонарь, оставленный хозяином у входа, и опрокинул его. Масло пролилось на сено, которое вспыхнуло так ярко и мощно, что Гермес, только что лупивший трактирщика, принялся выволакивать его во двор, где уже толпились испуганные пожаром постояльцы.

Приятели бросили трактирщика посреди двора, а сами принялись качать воду из колодца и обливать стену дома, чтобы огонь не перебросился на дом - конюшню, набитую сеном, отстоять было уже невозможно, едва успели вывести стоявших там лошадей. Конюшня полыхала так, что на пожар стали сбегаться жители соседних дворов, и они тоже включились в работу. Луиза среди этого переполоха стояла на коленях возле мужа и тихо плакала на его груди.

Пожар продолжался несколько часов. Конюшня сгорела дотла. Во дворе по лужам метались усталые люди, ржали испуганные лошади, громко лаяла собака, высунув из конуры кончик носа - дальше выйти боялась. Лишь один трактирщик по-прежнему безучастно лежал посреди двора, мешаясь под ногами.

Когда всё закончилось, Гермес подошёл к Луизе, которая так и стояла на коленях возле неподвижного мужа. Он хотел погладить женщину по голове, но вдруг внимательно уставился на лицо трактирщика, и понял, что трактирщик мёртв: видимо, удар его был очень силён и повредил какой-то жизненно важный внутренний орган. Ерофей подошел к обескураженному Гермесу, понял всё с одного взгляда и мысленно яростно заругался:

«Ты что, скотина, наделал? Ты же убил его!» - «Иначе бы он убил меня, - откликнулся Гермес. - Это было бы лучше, да?» - «И правильно бы сделал, ведь ты опозорил его, совратив жену!» - возмутился Ерофей.

Гермес выслушал это, опустив голову - ему нечего было возразить, и он покаялся: «Прости, Ероша, я, конечно, болван, да ведь она такая красивая и несчастная, к тому же я думал, что она - его дочь». - «А дочь что - не женщина, её честь защищать не надо?» - бушевал Ерофей, а Гермес бубнил: «А потом узнал, что муж - изверг, бьёт её, издевается, и мне так жалко девочку стало».

Ерофей устало вздохнул: «Ох, и зараза ты, Герка, едва стал видимым, и тут же вляпался в историю. С такой жалостью ты нас когда-нибудь погубишь. Когда ты только поумнеешь?» - «О! - повеселел Гермес, увидев, что гнев приятеля иссяк. - Мой папаша Зевс лет пятьсот на это надеется, но, увы, это только мечта». Ерофей махнул рукой и резонно заключил: «Горбатого лишь могила исправит».

В то время пока Ерофей с Гермесом пикировались, размахивая руками, как глухонемые, под удивлёнными взглядами других постояльцев, Пьер успел оседлать коней и сказал:

- Хватит вам, - он знал, что Ерофей иноземец, и что с Гермесом они общаются мысленно, привык к их подобным бессловесным спорам. - Пора отсюда уезжать, а то как бы стражники не нагрянули.

Гермес тяжело вздохнул и наклонился над Луизой, что-то ей прошептал, потом взял её руку и поцеловал, отчего молодая женщина вспыхнула маковым цветом, а друзья, вскочив на коней, выехали со двора. Гермес явно не спешил, оглядывался назад на плачущую Луизу, но в этот момент на улицу въехал вооружённый арбалетами отряд, и друзья поневоле пришпорили коней, чтобы выйти из-под обстрела, и всё же одна стрела попала Ерофею в плечо, и он вскрикнул от боли. К счастью, они достигли перекрёстка и свернули на другую улицу, в конце которой виднелось поле и спасительный лес. Друзья пустили коней в карьер и далеко опередили стражников, которые, видимо, и не очень-то спешили их догнать, потому что Пьер и Гермес выстрелили из пистолетов и вместе с шапками сшибли с преследователей спесь.

Проскакав по лесу несколько лье, друзья спешились: требовалось оказать Ерофею помощь. Гермес разорвал свою рубаху на полосы и перевязал ему плечо, и лишь потом они поехали дальше. Они решили за день и ночь добраться до Шартра, чтобы там отдохнуть и двинуться в Париж. Там завершался их путь, и можно было, наконец, уйти из этого временного пласта - уж очень хлопотно здесь находиться. Можно было бы это сделать и сейчас, Гермес, расстроенный разлукой с Луизой, тоже не отказался бы, тем более что вновь обрёл свои способности странствовать во времени и пространстве. Однако Ерофей заартачился: напомнив Гермесу о данном королю Генриху слове выполнить его поручение.

Они ехали всё дальше и дальше на север Франции, а Ерофею становилось всё хуже: рана его воспалилась и горела. Ему необходим был отдых, и он попросил друзей завезти его в какое-либо селение, а самим следовать дальше, а когда выполнят поручение Генриха, то вернутся за ним - навсегда оставаться в этом времени Ерофей не желал. Гермес разозлился на друга за это, но, поразмыслив, решил, что он прав, и следует поступить по его совету, хотя Пьер был и против, потому что Ерофей плохо владел языком. Однако Ерофей сказал, что притворится глухонемым и как-нибудь продержится до их возвращения.

Так и сделали. В стороне от дороги отыскали деревушку, обратились с просьбой в одном доме приютить их друга на некоторое время. Денег у них было достаточно, потому Гермес щедро заплатил за приличный уход за раненым. Осмотрев комнатку, где устроили Ерофея, Гермес остался доволен - хоть и маленькая, зато чисто и тепло. Гермес трогательно распрощался с Ерофеем, и тому даже показалось, что в больших чёрных глазах, обычно лукавых и насмешливых, блеснули слёзы. Пьер же слёз не скрывал - успел привязаться душевно к странным своим товарищам, и был искренне им предан.

Друзья уехали, и Ерофей, съежившись, затих под теплым покрывалом, еле сдерживая слёзы: опять один в неведомом месте, не просто за тридевять земель от родного дома, а за много веков назад от своего времени.

Наконец забылся в тревожном сне, казалось, только-только заснул, а уже его стали трясти за плечи. Он очнулся и увидел перед собой перепуганного хозяина, который, зная, что раненый - глухонемой пытался знаками что-то объяснить. Ерофей не мог понять, что от него хотят, пока хозяин не подтащил его к окну и не показал: в деревушку вступает вооружённый отряд воинов.

- Майен, Майен, - повторял хозяин, отчаянно жестикулируя руками, чтобы растолковать Ерофею про опасность. Ерофей понятливо кивнул и жестами показал тоже, что ему надо спешно скрыться. Хозяин с готовностью помог одеться, нацепил на него перевязь со шпагой, засунул за пояс пистолет, вывел во двор и усадил на коня. Потом хлопнул коня по крупу, и Султан затрусил по дороге. Ночные сумерки ещё не рассеялись, и Ерофей надеялся, что его не заметят, но, выезжая из селения, он увидел, что у дороги, выставив копьё, стоит человек, а чуть подальше над изгородью торчали головы ещё нескольких врагов. Ерофей в отчаянии выхватил пистолет и выстрелил в человека, но, видимо, промахнулся, если тот даже не шелохнулся. А те, кто прятался за изгородью, вовсе и не подумали наклонить головы.

- Ах, наглецы! - вскипел Ерофей. - Хотите показать, что не боитесь? Вот я вас! - и, выхватив шпагу, ринулся на врагов. Неловко взмахнув шпагой, которую держал в левой здоровой руке, Ерофей ткнул в ближайшую голову. Тотчас послышалось нечто, похожее на звон, и голова… рассыпалась - это висел на колу глиняный горшок, а у дороги (теперь это Ерофей разглядел) стояло обычное чучело.

- Да, Ерошка, нервишки у тебя стали ни к чёрту, - с грустью констатировал Ерофей. Тут силы оставили его, и он уже не почувствовал, как свалился под ноги Султана. Умный конь застыл на месте, чтобы случайно не наступить на хозяина.

Очнулся Ерофей в светлой комнате на обитом шёлком диване, застеленном чистыми шёлковыми простынями. Сам он был облачён в белую, тоже шёлковую, ночную рубаху до самых пяток (точь-в-точь как в кино про мушкетёров), плечо было заново перебинтовано и болело намного меньше. Он огляделся и увидел, что на стенах висят превосходные гобелены. В широкие, зарешёченные окна свободно льётся солнечный свет, потому так светло в комнате.

Ерофей поднялся с дивана и плюхнулся обратно от слабости в ногах. Однако, пересилив себя, он пустился осматривать комнату, в которой, кроме дивана и крошечного столика возле него, не было никакой мебели. Ерофей попробовал открыть дверь, но успеха не добился. Так же безрезультатно с полчаса стучал по стенам в поисках потайной двери. Вскоре он устал и опять лёг на диван, и поскольку ничего другого, как думать или спать, ему не оставалось, Ерофей решил заснуть, потому что голова у него сильно болела, в ней что-то гудело и трещало, и мыслям там не было места.

Проснулся Ерофей от осторожных шагов: в комнате появился парень в крестьянской одежде с глиняной миской каши и кувшином в руках. Он поставил всё на столик, вытащил из-за пазухи внушительную краюху хлеба, положил на кувшин и молча вышел. Ерофей ощутил голод и с удовольствием съел и кашу, и воды напился. И снова лёг на диван, ожидая, что случится дальше. За окном было уже темно, однако Ерофей не знал, наступила ли это ночь после прошедшего дня или это была уже другая ночь. Его вновь потянуло ко сну, и Ерофей решил вновь заснуть. Тут открылась дверь в стене, и в комнату вошёл, вернее - вкатился маленький толстенький человечек на коротеньких ножках.

- Ну, наконец-то, месье, вы у друзей! - жизнерадостно воскликнул человечек. - И теперь вы можете передать нам письмо монсеньора. Наш курьер доставит его в Париж, а вы можете спокойно отдыхать и набираться сил.

Ерофей в первый момент обрадовался, что его злоключения завершились и не надо больше скрываться, куда-то мчаться. Однако что-то не нравилось ему в маленьком человечке, и вскоре понял, что: человечек отводил постоянно в сторону взгляд, словно боялся, что Ерофей в нём прочтёт нечто лишнее. «Нет, здесь что-то не так, - решил Ерофей. - Остаюсь и дальше глухонемым», - и начал махать руками, показывая на язык и уши, дескать, ни понять, ни услышать, тем более сказать ничего не может.

- Ах, ты так? - вскипел человечек. Его участливость исчезла. - Ну ничего, ты у меня скоро заговоришь, у моего Жака и глухонемые говорят. Жак! - закричал он пронзительно, и Ерофей порадовался молча, что перстень Генриха вернул Гермесу, а его письмо у Ерофея отобрали ещё в Капденаке, и, значит, эти люди никак не смогут доказать, что Ерофей - шпион. Однако, увидев Жака - громилу головы на две выше себя - приуныл.

Жак молча вскинул Ерофея на плечо и поволок в подвал, где находились орудия пыток самого устрашающего вида: дыба, испанские сапоги, клещи, жаровня с пылающими углями.

В голове у Ерофея замелькали, как в калейдоскопе, лишь два слова - «за» и «против». Сказать всё своим мучителям и тем предать друзей, но сохранить себе жизнь? Но кому нужны лишние свидетели, так что неизвестно, будет ли ему сохранена жизнь? Но предателем он будет. Выходит: надо молчать. Ерофей глубоко вздохнул - уж никак не в подвалах инквизиции он собирался завершить свой жизненный путь, но уж если так случилось…

Жак, даже не сняв с Ерофея ночную рубаху, бросил его на приспособление, похожее на кровать, и привязал его руки-ноги ремнями к спинкам. Позвать на помощь Гермеса Ерофей не решился - наверняка в этом логове десятки вооружённых людей. Гермес же, оказавшись в этом временном пласте, потерял часть своих способностей, его умение становиться невидимым и передвигаться беспрепятственно во времени и пространстве вышло из-под контроля. И если Ерофея могут убить как шпиона, то Гермес может принять смерть во сто крат мучительнее, как колдун. Нет, этого Ерофей допустить не мог. И он, мысленно попрощавшись с матерью и сестрой, Пьером и Гермесом, пожелав им всем счастья и удачи, приготовился к смерти. В его мозгу стало пустынно, и вдруг прорезалось сквозь страх и отчаяние: «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя…- дальше слов молитвы, которой пыталась научить его бабушка, Ерофей не знал и подумал: - Ну, всё, кранты мне полные, мамочка моя, спаси и помоги!»

В детстве Ерофей задумывался над тем, как люди могли выдержать пытки в фашистских застенках, откуда черпали силы. Иногда он ставил себя на их место, решая, а смог бы он сам выдержать те пытки, и не всегда отвечал положительно даже самому себе. «Ну, вот и представился случай проверить себя на прочность», - подумал Ерофей. А палач Жак между тем вытащил из жаровни раскаленный клинок и приложил его к голой пятке пленного. Ерофей застонал от боли, пытаясь отдернуть ногу, но, конечно, не смог из-за привязи. В глазах у него потемнело, и Ерофей решил, что душа его сейчас стремглав устремится в мир мёртвых, и хорошо, что там он уже бывал, и там есть у него знакомые - Тантал, может быть, возьмёт к себе в ресторан администратором или начальником снабжения. Гермес там тоже бывает, вот и свидятся. А может, он удостоится особой чести, и Зевс примет его на Олимп, тогда вообще будет… Ерофей не успел додумать, что будет тогда - отключился.

В себя Ерофей пришёл в какой-то придорожной канаве на пустынной улочке, на которую тихо опускался вечер. Солнце в окнах иных домов еще светило, в иных - маленьких и приземистых - уже загасло. Ерофей с трудом приподнял голову и увидел рядом с собой Султана, который мирно пощипывал травку. Мимо прошла компания молодых людей. Один из прохожих презрительно бросил: «Посмотрите на этого пьяного осла!» - его друзья засмеялись и потопали дальше.

Ерофей уронил опять тяжёлую голову носом в грязь. К боли в руке прибавилось нестерпимое жжение в пятке, к тому же Ерофей ощутил, что на одной ноге сапог есть, а на другой - нет. Он с трудом встал на ноги, пошарил в карманах, осмотрел седельные сумы - всюду девственно пусто. Ерофей кое-как вскарабкался на коня, чуть не закричав от боли, коснувшись голой пяткой стремени. Вот бы и позвать сейчас на помощь Гермеса, но губы распухли от прямых ударов кулаками в лицо. Ерофей усмехнулся: глянуть бы сейчас на себя в зеркало, наверное, видик ещё тот у образины, что отразилась бы в нём.

Медленно Султан шагал по улице, словно понимая, что лишняя тряска хозяину ни к чему. Ерофей в полном отчаянии оглядывался по сторонам. Где он? Навстречу ему попался какой-то подвыпивший дворянин, и Ерофей, собрав скудные познания французского языка, осведомился, что это за город.

- Приятель, похоже, ты еще больше пьян, чем я! - воскликнул прохожий. - Да ты же в Туре!

Ерофей тихо ахнул: уж этого никак не ожидал - что не только не приблизился к Парижу, а оказался ещё дальше от него. Но и в Туре были агенты короля Генриха, следовало их отыскать, ибо Ерофею срочно нужна помощь.

- А не знаешь ли, любезный, где здесь кабачок «У Франсуа»? - вежливо спросил он у горожанина.

- Приятель, - засмеялся тот, - мне кажется ты и так порядочно пьян, чтобы искать кабак. Впрочем, это не моё дело. Поезжай прямо и через два перекрестка ты увидишь вывеску, и если способен ещё читать, то прочтёшь - «У Франсуа», - и побрёл дальше.

Ерофей поехал в указанном направлении, не заметив, что пьяный не пошёл своей дорогой, а, крадучись, последовал за ним - это был агент его мучителей, которые резонно предположили, что, проследив за ним, можно обнаружить сторонников Генриха Наваррского.

Кабачок, оказалось, прилепился к городской стене - дальше уже не было улиц, только виднелись неподалеку городские ворота. Ерофей, привязал Султана к коновязи, вошел в кабачок. Выбрав столик почище, он подозвал слугу и велел позвать хозяина трактира. Слуга недоумённо пожал плечами, однако вскоре к столу Ерофея подошёл пожилой мужчина, который в юности, видимо, был очень красив. Он представился:

- Я хозяин - Франсуа Вернье, к вашим услугам. Что изволите? - он подозрительно, и не без оснований, уставился на Ерофея.

- А я - Луи де Моршан, сударь, и следую в Париж, а дело моё там - «Меч и ворота».

- Месье, - строго нахмурился Вернье, - не имею чести знать, о чём вы говорите, и мне всё равно, куда вы следуете. Что вы хотите от меня?

Ерофей смутился от его холодного тона, сурового взгляда, да и слуга исподтишка буравил его злым взглядом, и тихо произнёс:

- Я мог бы сказать вам больше, если бы это было в другом, более спокойном месте. Поверьте мне. Силь ву плэ…

- Хорошо, - кивнул Вернье, - идите за мной. Но если вы замыслили что-то нехорошее, то вам лучше отказаться от затеи, - и его глаза недобро блеснули.

Вернье направился за стойку бара внутрь трактира, куда последовал, прихрамывая, и Ерофей, не замечая, что в окно за ним наблюдает давешний встречный пьяница. Увидев, что Ерофей зашагал следом за хозяином, он бросился в один из соседних домов, откуда вскоре торопливо вышел другой человек и направился в кабачок, а первый вывел со двора коня, вскочил в седло и поскакал прочь.

Едва Ерофей оказался в комнате за баром, как его кто-то схватил за плечи и сжал с такой силой, что Ерофей потерял сознание от боли в раненом плече. А очнулся на лежанке возле стены, и над ним склонилось заботливое девичье лицо. То, что Ерофей потерял сознание, оказалось вернее всяких паролей и объяснений, ибо Гермес и Пьер, побывав в Ножан-де-Ротр у человека, верного королю, рассказали, что случилось с ними в Орлеане, что раненого Ерофея, то есть Луи, оставили в небольшом селении недалеко от Шатодиена, и попросили забрать его оттуда. Этот человек тотчас послал за Ерофеем своих слуг, но те опоздали, поскольку до них в селении побывал отряд герцога Майенского. Крестьянин, у которого был оставлен Ерофей, рассказал, что его забрали с собой люди герцога. Потом след Ерофея потерялся, и то, что вдруг он оказался в Туре, было большой неожиданностью. Сыграло свою роль и сходство Ерофея с неизвестным ему Луи де Моршаном, так что Вернье сразу же стал обращаться к Ерофею с большим почтением, поскольку знал старого графа де Моршана, уважал его и не раз бывал в Ангулемском поместье де Моршанов. Вернье же и рассказал Ерофею удивительную историю, из-за которой Луи должен ненавидеть Карла Майенского:

- Вашего отца, Луи, убил молодой виконт де Лавалетт. Он - один из ближайших сподвижников Карла Майенского, его шарже д'аффэр - поверенный в делах.

- Это была дуэль? - спросил Ерофей. Он объяснил Вернье, что был в Париже, а когда вернулся домой, то отца уже не было в живых.

- Нет, - покачал головой Вернье, - это было подлое убийство. Его подкараулили ночью трое в масках. Мы ехали с ним вместе из Орлеана в Тур. Убийца всадил нож вашему отцу прямо в спину, но ваш батюшка был могучим человеком, и потому успел развернуться и сдернуть маску с нападавшего. Это был молодой де Лавалетт. Меня тоже ударили по голове, но я не потерял сознание, а сделал вид, что мёртв и хорошо видел лицо убийцы. Узнал я ещё одного из нападавших, и это был, мужайтесь, дорогой Луи - ваш дядюшка.

Ерофей заволновался, словно речь шла и в самом деле об его отце:

- Неужели вы не могли помочь моему отцу отразить нападение?

- Молодой человек, - укоризненно покачал головой Вернье, - вашему отцу и мне уже немало лет. Нам трудно сражаться с молодыми, тем более, если нападение сделано неожиданно и столь подлым образом, кроме того, я - не солдат, а торговец.

Ерофей покраснел, извинился и попросил продолжать рассказ:

- Потом, когда убийцы ускакали, я взвалил вашего отца на спину - он был ещё жив, и всю ночь нес его до Тура, ведь нашу карету угнали. А потом я послал весть об этом к вам в поместье. Приехали слуги, но ваш отец и мой друг граф де Моршан уже умер, и они увезли тело. А у меня осталось на память вот это…

Вернье встал, подошел к стене, на которой висел роскошный ковер персидской работы, а в центре ковра - шпага. Вернье снял шпагу и подал её Ерофею.

- Этот клинок принадлежал вашему отцу, и теперь он - ваш.

Ерофей принял подарок с величайшим благоговением и поцеловал прохладную, сверкнувшую в свете свечей, сталь. Его не покидало странное чувство собственной подлинности: он почувствовал себя настоящим Луи де Моршаном и начал мыслить, как он. Потому в груди Ерофея вдруг стало тесно от ненависти к неведомому подлому де Лавалетту, а вместе с ней возникло и горячее желание отомстить. Но Лавалетт - враг, с ним всё ясно, а вот как быть с неведомым дядюшкой, всё-таки он - родня, и сколько вообще у Луи де Моршана родственников по ту и другую сторону баррикад, встреча с которыми сулит добро либо принесёт беду? И он осторожно поинтересовался:

- А вы уверены, что это был мой дядя?

Вернье хмыкнул:

- Ещё бы мне не узнать Андреа де Моршана! Да я его узнаю в любом виде, в любой одежде! Ведь он большой щеголь, на всей одежде у него затейливый вензель, даже на носовых платках и перчатках, вот такой вензель я и узнал у него на перчатке.

- А не могли эти перчатки украсть и подставить дядю?

- Как это - «подставить»? - удивился Вернье.

- Ну, сделать так, будто среди убийц был мой дядя, например, нарочно такие вензеля понаставить на одежде другого человека. А на самом деле дяди там и не было.

- Господи, да ведь тот человек прихрамывал точно так же, как Андреа. К тому же он левша, ну а голос его я не спутаю ни с каким другим. Нет, я ручаюсь, что вместе с Лавалеттом тогда был и Андреа де Моршан, тем более что и он тоже человек проклятого Карла.

- И они так и не узнали, что вы живы, что, может быть, поняли, кто они?

- Конечно, Лавалетт знает, что я жив, но я всем рассказывал тогда, боясь его мести, что когда я очнулся от удара, рядом со мной лежал только Анри де Моршан, и больше никого. Так что именно это и знает Лавалетт, а убивать меня - иной причины нет.

Находясь у Вернье, Ерофей впервые за многие ночи заснул безмятежно, чувствуя себя спокойно рядом с надёжными друзьями. Ночью разыгралась сильная гроза. Ерофей никогда не боялся грозы, но тут вдруг почему-то проснулся. Он сел на кровати и в свете очередной молнии заметил в окне чьё-то плоское лицо. Ерофей замотал головой, не веря собственным глазам: кто может заглядывать в окно на третьем этаже?

Вновь сверкнула молния, осветив комнату, грохнул гром. Ерофей вскочил с кровати, резко распахнул окно: там, конечно, никого не было. Но утром всё же обошел вокруг дома и увидел под своим окном в земле глубокие вмятины, словно кто-то давил на землю двумя квадратными брусками. Ерофей продолжил свой обход и за углом увидел прислонённую к стене длинную лестницу, которая вполне могла достать и до окна его спальни. Выходит, ночью ему не привиделось, за ним и впрямь следили, может, даже собирались убить. Ерофею стало зябко и неуютно.

Во время завтрака Ерофей поведал о своих подозрениях Вернье, предупредил, что, вероятно, и за ним следят шпионы герцога Майенского. Вернье, услышав это, озабоченно нахмурился и спросил, не дать ли ему для сопровождения пару слуг, но Ерофей отказался, потому что как ни опасно ехать одному, все же в одиночку в лесу легче и скрыться от преследования.

После завтрака Ерофей стал собираться в дорогу. Вернье дал ему тёплую одежду, оружие, новые просторные и мягкие сапоги, в которых совсем не болели обожжённые палачом пятки. Сердечно распрощавшись с хозяевами, Ерофей выехал за ворота и отправился в путь с надеждой, что на сей раз он благополучно доберется до Парижа.

Миновав городские ворота, Ерофей пустил Султана в галоп, стремясь как можно дальше ускакать, понимая, что за ним может быть погоня. И не ошибся - вскоре за спиной раздался стук копыт: дорога размякла после ночного дождя, но в утренней тиши погоню было слышно.

Дорога проходила по берегу реки под отвесным обрывом где, как сказал Вернье, в песчаной стене среди кустарников и вьющихся растений скрыт вход в небольшую пещерку, в которой при необходимости вполне можно спрятаться вместе с конем. Он подробно описал приметы, по которым можно обнаружить вход в пещеру. Ерофей так и сделал - въехал в пещерку и, не спешиваясь, приготовил к бою пистолеты, но преследователи, видимо, не зная о пещере, проскакали мимо. Ерофей осторожно выехал на дорогу и увидел, как во весь опор по дороге скачут четверо всадников. Он поднял руку с пистолетом, прицелился, и опустил руку, потому что выстрелить в спину не смог. Тогда он развернул Султана и направился в другую сторону к развилке, которую недавно миновал. Пусть преследователи скачут себе в Вандом, а он поскачет в Блуа, а оттуда - в Орлеан.

Солнце достигло зенита, дорога быстро просыхала, над ней курились дымки, скакать было легко. Ерофей миновал без приключений Блуа, и на сердце у него стало веселее. Вдруг он заметил впереди быстро растущую в размерах черную точку. Ерофей свернул с дороги в лес и, приготовившись к отпору, стал наблюдать за дорогой. Ждать пришлось недолго. Через несколько минут по дороге галопом промчалась напуганная чем-то четвёрка лошадей, запряжённая цугом в карету. Ни кучера на козлах, ни лакея на запятках не было видно, и ясно, что обезумевшие лошади будут лететь так до тех пор, пока не встретят какое-либо препятствие, и тогда карете несдобровать: или опрокинется, или вообще разобьётся, а между тем за окошком кареты мелькнуло чьё-то лицо.

Ерофей дал шпоры коню, и умный Султан, помогая хозяину, во весь опор помчался за каретой, пока Ерофей не изловчился и не перехватил одну из лошадей за уздцы. Почувствовав твёрдую руку, лошадь мало-помалу стала успокаиваться. Это передалось той, что была запряжена с ней в паре, их бег замедлился, начала сбавлять ход и другая пара. Ерофей перемахнул со спины Султана на спину лошади первой пары в упряжке, чтобы перевести её на рысь, а потом и вообще остановить. Он тут же спрыгнул на землю, распахнул дверцу кареты и увидел в ней двух перепуганных девушек. Они были столь красивы, что сердце юноши забилось сильно и гулко.

- О, мадмуазель! - воскликнул Ерофей, обращаясь к ним: - Вы не ушиблись? О, вы, наверное, испуганы? - и удивился, что сказал это без всякого акцента, но сказал, однако, глупость, потому что на щеке одной была глубокая царапина, и в глазах обеих стоял страх.

Увидев своего спасителя, девушка с царапиной привалилась к стене в обмороке, а другая выпала из кареты прямо в объятия незнакомца и разрыдалась. Ерофею так было приятно гладить ее шелковистые золотистые волосы, что парень даже осмелился поцеловать девушку в висок.

Успокоившись, девушка рассказала, что ее зовут Мари, что живет она в Шатодиене и едет к тетушке в Блуа вместе со своей служанкой Элизой (это она лежала в обмороке) и двумя слугами - Жаном и Батистом. Но в пути на них напали какие-то разбойники. Жан, кучер, сначала не растерялся и начал нахлёстывать лошадей, чтобы ускакать, но разбойники стали стрелять, и кучер с лакеем, видимо, так перепугались, что соскочили с козел, а неуправляемые лошади понесли. Пока Мари, всхлипывая на плече Ерофея, рассказывала эту печальную историю, пришла в себя и Элиза. Узнав о царапине на щеке, она разразилась такой бранью, что Мари покраснела и приказала ей замолчать. Но не тут-то было, потому что в этот момент из-за кустов выбрались двое, как оказалось - Жан и Батист. Они осторожно приблизились к карете, ожидая, вероятно, увидеть там трупы. Но каково же было их удивление, когда открыли дверцу кареты, а на них уставилось дуло пистолета, к тому же из глубины её раздались пронзительные негодующие крики Элизы, и её фасон дэ парле, то есть манеру выражаться, в тот момент можно было выдержать только с закрытыми ушами. Что Мари и сделала. Ерофею тоже стало неловко, хотя он привык выслушивать такое от Пьера, который не обладал изысканными манерами.

Слуги остолбенели в первый миг, а в следующий - задали стрекача обратно в лес. Вслед им неслась забористая ругань Элизы, которая призывала чертей обрушить на головы трусливых парней все «прелести» ада. Жану, кроме того, посулила в ближайшую же ночь оторвать признаки его отличия от женщин, если он вздумает постучаться к ней в комнату.

Мари, окончательно пришедшая в себя, засмеялась и громко закричала:

- Жан! Батист! Вернитесь, я вас прощаю! - она даже вышла из кареты на дорогу, но всё равно прошло немало времени, пока Элиза исчерпала свой запас злости, тогда слуги отважились выйти из леса. Но сначала кто-то из них крикнул:

- Пусть молодой господин бросит пистолет на дорогу!

Ерофей бросил, ведь у него под рукой имелись в запасе ещё три. Слуги - молодые парни с простыми деревенскими лицами долго упрашивали Мари простить их - особенно старался Жан, чтобы заслужить, наверное, ночной «пропуск» в комнату Элизы, а потом оба заняли свои места.

Но прежде чем карета тронулась в путь, Мари вручила Ерофею записку к барону Лавасье, своему отцу, и взяла с него слово, что он обязательно несколько дней отдохнёт у них в доме, если окажется в Шатодиене. Потом, покраснев до самых корней волос, Мари сняла с шеи маленькую позолоченную иконку Матери Божией, велела скитальцу по времени наклониться и, повесив ему на шею эту иконку, поцеловала. Ерофей стиснул девушку в объятиях и тоже хотел ответить ей поцелуем, тем более что слуги деликатно занялись делом - Жан принялся пинать рессоры колес, а Батист взялся за упряжь. Но Мари оттолкнула решительно юношу от себя и впорхнула в карету. Так что Ерофею ничего не оставалось, как отвесить, насколько это было возможно для его больной спины, изящный поклон, а потом вскочить на коня и тронуться в путь, противоположный тому, куда направилась карета Мари.

Ерофей не спеша ехал по лесной дороге, пребывая в самом мечтательном настроении от нечаянного знакомства с девушкой, которая, как думалось Ерофею, была самой прекрасной и доброй на свете, самой ласковой и наверняка очень умной вопреки мнению некоторых в его временном пласте, что красота и ум - две вещи несовместны. И хотя Мари не было рядом, светло-карие глаза этой славной девушки, казалось, по-прежнему с большой симпатией смотрят в его глаза. «Эти глаза напротив - калейдоскоп огней!» - пришла на память песня, и Ерофей решил, что любовь с первого взгляда существует.

Дорога сделала поворот, и глазам Ерофея открылся мост через небольшую речушку. Он до сих пор находился во власти своей влюбленности и мечтательности, поэтому неудивительно, что странное чувство овладело Ерофеем: кругом красивый могучий и таинственный лес, деревья старые-престарые с толстыми ветвями, всё это похоже на сказочный бор, откуда вот-вот выскочат какие-нибудь эльфы или вредные духи, сродни русским кикиморам и лешим. Но ни те, ни другие не выскочили, зато внезапно запылал мост, через который Ерофею надо было проехать.

Ругнувшись, Ерофей свернул на дорогу, бежавшую и дальше вдоль реки - надо искать брод, если в этих местах чудесно-необъяснимым способом загораются мосты на глазах у путников. Да уж и впрямь - не в сказке ли он? Но вскоре понял, что вокруг него - не сказка, и мост вспыхнул не сам по себе, потому что из леса навстречу ему выехали несколько всадников и преградили путь. И дай Бог, чтобы это были простые разбойники.

Но всадники совсем не были похожи на обычных разбойников - хорошо одеты, при шпагах, у некоторых в руках - арбалеты и пистолеты, нацеленные на Ерофея. Один из всадников в плаще с капюшоном, за которым не видно лица, подъехал к Ерофею и повелительно заявил:

- Отдай немедленно, что вручил тебе Генрих! Не отдашь - умрёшь!

- Боже ты мой, - простонал Ерофей, - ну что вы все ко мне привязались?! Я домой хочу! На хрена мне ваши местные короли, мне своего президента достаточно!

Но люди на дороге угрожающе придвинулись ближе:

- Перстень и письмо! - крикнул вновь тот, что прятал в капюшоне лицо.

- Ну, всё! Больше не могу! Видит Бог, как вы все мне надоели! - и Ерофей мгновенно выхватил из седельных сумок два пистолета.

Выстрелы грохнули неожиданно и точно: два всадника завалились на бок. Ерофей, отбросив разряженные пистолеты, выхватил другие, и ещё двое упали с коней. Ерофей тут же выдернул из ножен шпагу и быстрым выпадом пронзил грудь человека в капюшоне. Остальные, увидев, какой урон понёс их отряд за короткое время, ринулись в лес - своя шкура дороже.

Ерофей тоже не стал искушать судьбу, не бросился вдогонку, а со всего разбега рухнул в реку, заорав на всю округу от ледяной воды, в которую окунулся. Хорошо, что река была неширокой, а Султан - мощным конем, и вскоре вынес седока на другой берег.

Ерофей пустил коня в галоп, чтобы тот согрелся, зато сам в мокрой одежде продрог на ветру до самых костей, и ничего не оставалось иного, как забраться в чащу, развести костер и обсушиться. К счастью, кресало и трут не пострадали от воды, и Ерофей быстро зажёг огонь. Зато усилилась боль в раненом плече. Рана только-только стала заживать, а после таких «физических упражнений» могла вполне раскрыться. Радовало лишь то, что следовал он уже знакомой дорогой, знал её. Но сейчас Ерофей не поехал в Орлеан, как они сделали раньше с Гермесом и Пьером, а решил пробиваться в Шатодиен к отцу Мари. Уж там-то найдёт обязательно помощь и защиту в награду за спасение дочери.

Обсушившись у костра, Ерофей вновь отправился в свой нескончаемый и до чёртиков надоевший путь, намереваясь без остановок добраться до Шатодиена. Он устал, был голоден и хотел выспаться в чистой постели, посмотреть телевизор, а без Гермеса всего этого ему не видать как своих ушей без зеркала.

До Шатодиена Ерофей добрался без особых трудностей, если не считать, что принял стадо коров за отряд солдат.

Он мчался вперед по полю меж скошенных пшеничных полей, и вдруг увидел впереди пыльное облако - здесь, видимо, не было давно дождей, и поверхность дороги превратилась в мелкий сыпучий порошок. Ерофей пришёл в ужас от этого видения - не иначе навстречу движется крупный вражеский отряд. А это - не десяток перепуганных дозорных. «Ну что же… - решил Ерофей. - Раз суждено погибнуть, так - с музыкой!» - и пришпорил Султана.

Конь устремился решительно вперед, неся в седле не менее решительного всадника. Но разгневанные крестьяне - это вам не солдаты-наемники, которые любят получать деньги за службу, не особенно в ней усердствуя. Поэтому Ерофей к своему изумлению увидел впереди пыльного облака около десятка крепких мужчин с деревянными рогатинами наперевес, а за ними в оседающей пыли… коровьи рога.

Ерофей вздыбил Султана. Конь обиженно заржал от бестолковых команд хозяина: то в галоп, то стой… Крестьяне были удивлены, наверное, тоже не менее Ерофея, приняв его, видно, за какого-нибудь сумасшедшего странствующего дворянина: наверное, в то время тоже жили «дон Кихоты». Ерофей же стремительно пронёсся мимо, чувствуя, как огнём горят и лицо, и уши: это надо же - принять стадо коров за воинский отряд!

Ерофей оказался прав относительно отца Мари: приветили его по высшему разряду. Правда, когда он передал письмо Мари, то вышел конфуз, потому что строки письма расплылись от вынужденного купания Ерофея в реке. Но когда показал иконку, подаренную девушкой, рассказ его больше не подвергался сомнению.

Усталого путника под дружные охи и ахи служанок и няни Мари заставили вымыться с дороги. Раны его смазали какими-то мазями, перевязали. Юношу накормили так, что его живот, казалось, лопнет, а потом торжественно проводили в постель. И едва коснувшись щекой подушки, Ерофей тут же заснул крепко и без снов, совершенно безмятежно, потому что Ерофей понял: отец Мари - сообщник Генриха и не допустит, чтобы в его доме схватили посланца уважаемого им человека.

Ерофея в доме барона Лавасье, конечно, никто не тронул, но только выехал он из Шатодиена по дороге на Шартр, то заметил, что находится под неусыпным наблюдением. Видимо, люди герцога Майенского сменили тактику, решив не убивать вражеского курьера, а проследить, к кому он едет. Вероятно, поняли, что гонец и в самом деле не имеет при себе никакого письма. Такое обстоятельство весьма понравилось Ерофею. Он одобрительно подумал: «Что же, с их стороны это очень и очень разумное решение: не убивать меня. А что будет дальше, то - ки вивра вэра, как говорится, поживем - увидим».

Ерофей подъехал к Парижу со стороны Версаля. Он с трудом пробирался между повозками, которых было видимо-невидимо на дороге. Одни крестьяне везли в Париж провиант, другие возвращались обратно, и чем ближе был Париж, тем больше «забивалась» дорога. Туда-сюда курсировали солдаты, и следовало быть настороже. Но близость конца пути придала Ерофею силы, он постоянно подбадривал Султана и шпорами, и плеткой, чего, конь, конечно, не заслуживал - и так постоянно скакал изо всех сил.

Вдоль дороги, которая нырнула в долину, на полях работали крестьяне. Мирная картина. Но что-то заставило Ерофея встревожиться. Может, то, что часть крестьян сидела праздно на обочине? Едва Ерофей с ними поравнялся, они вскочили. Об их гнусных намерениях красноречиво говорили нацеленные на Ерофея аркебузы. Но Ерофей вовсе не хотел попасть под шальные выстрелы незнакомцев, потому изо всех сил хлестнул Султана плетью, отчего конь обиженно заржал и скакнул вперёд. Сзади загремели выстрелы. «Да, Лига действует грубо, неаккуратно, - пробормотал сквозь зубы Ерофей и вновь огрел Султана плетью. - Прости, конёк, но прибавь ходу». Султан и без того понял, что надо удирать со всех ног, и поскакал так, что в ушах Ерофея засвистал ветер. Таким бешеным аллюром они достигли места встречи двух дорог: из Орлеана и Шартра. Отсюда, как сказал ему Вернье, до Парижа не более двадцати лье, и от сознания того, что скоро завершатся все приключения, Ерофей пришёл в самое прекрасное расположение духа. Он похлопал одобрительно Султана по шее и ослабил поводья. И в этот самый момент увидел, что навстречу ему во весь опор движется крытый фургон, запряжённый шестеркой лошадей. Фургон был разрисован до безобразия крикливо и, вероятно, принадлежал бродячим артистам. Он летел прямо на Ерофея, а свернуть путнику некуда - дорогу зажал с двух сторон колючий кустарник.

«Теперь-то мне и не вывернуться», - тоскливо подумал Ерофей, но Султан, видимо, был иного мнения, ему вовсе не «улыбалось» оказаться под копытами сородичей, и умное животное, углядев просвет между кустами, скакнуло туда, раздирая грудь и бока колючками. Повозка промчалась с ужасающим грохотом мимо, из неё раздались выстрелы, и Ерофей закричал с досадой:

- Ну, закончится это безобразие когда-нибудь? Я устал! Я скоро с ума сойду с этими битвами и погонями!

Однако рассудок Ерофея не покинул. Он решил пробираться в Париж лесом. Ему, а тем более Султану, требовался отдых - конь запалённо дышал и дрожал от испуга, бока кровоточили от ссадин. Ерофей спешился и повел коня за собой на поводу. В самой чаще он пустил Султана пастись, а сам развел костер возле громадного дуба, привалился к нему спиной, завернувшись в потрёпанный плащ, рассудив, что в Париж лучше всего явиться днем - безопаснее, да и в город легче проникнуть, а ночью наверняка требуется специальный пропуск. Но вопрос: в городе ли Гермес? Как его отыскать? Однако усталость одолела Ерофея, тоскливые мысли отступили куда-то, и он заснул.

Проснулся юноша от холода. Костер погас, а плащ не согревал. У него засосало под ложечкой от голода. Зато Султан выглядел довольным и сытым, царапины его уже не кровоточили.

- И то хорошо, - громко произнёс Ерофей. И перепугался: последнее время он постоянно разговаривает вслух, а это один из признаков сумасшествия. Это плохо. Пора прекращать трепотню с самим собой.

- Мама дорогая, неужели у меня крыша поехала? - вырвалось у него непроизвольно, когда садился на коня. Султан тихо, будто успокаивая хозяина, заржал. Ерофей ласково потрепал коня по шее. - Спасибо тебе, Султанчик, ты настоящий друг и понимаешь меня.

Несчастный, голодный Ерофей двинулся шагом к дороге, к финишной прямой своей безумной стайерской дистанции.

Ему хотелось думать, что спит, и вот-вот проснётся, пойдёт на кухню, а там уже готов завтрак - любимая яичница с колбасой. Ерофей так ясно все себе представил, что у него рот наполнился слюной.

- Гермес! - заорал он во всё горло. - Где ты? Отзовись!

От его крика в воздух взвилась стая птиц, похожих на грачей, загомонила и закружилась над лесом. Ерофей ругнул себя, ведь встревоженные птицы могли привлечь внимание преследователей, а это совсем не нужно. Ерофей придержал коня и прислушался: не ломится ли кто через чащу? Однако вокруг было тихо, и Ерофей вновь не удержался от замечания к собственной особе:

- Вот балда! - и пустил Султана рысью, чтобы поскорее выскочить из круга, обозначенного в небе перепуганными птицами.

Он ехал навстречу неизвестности.

Через городские ворота в Париж втягивались медленно повозки с провиантом, въезжали вооружённые отряды. Стража проверяла приезжих небрежно, и всё-таки Ерофей долго не мог осмелиться въехать в город - кружил и кружил по ближайшему леску. За прошедшие две недели он столько раз подвергался опасности, что у него возникло чувство предвидения её. Вот и сейчас это предчувствие возникло. Но там, в городе, Гермес. Может быть, ему тоже грозит опасность, и Ерофей решительно двинулся к воротам, намереваясь пристроиться к одному из вооружённых отрядов, где были не только солдаты, но и гражданские люди.

Задумано - сделано!

Ерофей был уже неподалеку от ворот, как навстречу ему вылетел из города на полном скаку отряд стражников, сшибая людей, которые не успевали шарахнуться в сторону. Ерофей тоже отъехал к обочине. Однако стражники не поскакали прочь, как он предполагал, а закружили вокруг него, и бедняга понял, что, наверное, всё-таки достиг конца жизненного пути - вот из этой передряги ему вряд ли выпутаться. С целым отрядом не сладишь, и это не шутка - попасть шпиону в лапы неприятеля. Он вспомнил пыточную камеру, и крупная дрожь сотрясла его тело. Нет, уж лучше умереть, чем вновь испытать пытку.

- Эх! Помирать, так с музыкой! - закричал Ерофей весело и, выхватив шпагу Анри де Моршана, рукоять которой была удивительно ему по руке, ткнул ближайшего всадника в грудь: обозлит стражников, и чем скорее они убьют его, тем лучше, и вдруг поймал ментальный сигнал: «Помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела!»

Радость захлестнула Ерофея: друг-бродяга отыскал его и пришёл на помощь! Вместе с радостью удвоились и силы Ерофея. Он энергично замахал шпагой, пока ещё не видя Гермеса, но зная, что тот рядом, потому что с коней падали один за другим ничего не понимающие враги. А от ворот к Ерофею прорубался Пьер.

- Оуа! Ур-ра-а! - завопил Ерофей, и от его незнакомого боевого клича метнулись в стороны остатки вражеского отряда. Ерофей же направил Султана навстречу Пьеру, который тотчас развернул своего коня, прикрывая с тыла орущего во весь голос приятеля: - «А нам всё равно, а нам всё равно! Не боимся мы волка и сову!!!»

Незнакомая речь «била» по ушам и ужасала души врагов, потому никто из воротных стражников не осмелился преградить путь Ерофею. Никто не обратил внимания и на оседланного коня без всадника, который мчался за Ерофеем, но когда у самых ворот на коне вдруг оказался дико орущий седок, то есть Гермес, стража струсила окончательно и с воем бросилась врассыпную, крестьяне же полезли под свои повозки. А лихая троица исчезла.

Оказавшись в безопасности, друзья спешились.

- Ерошка! - Гермес восторженно тряс друга за плечи.- Ты жив, бродяга! Я так боялся за тебя!

Пьер кружил вокруг них и тоже норовил обнять «Луи», с которым Гермес говорил на непонятном языке и вообще называл как-то странно. Пьер привык давно, что его друзья могут общаться друг с другом мысленно, а вот сейчас их речь слышал впервые. Но не это его сейчас интересовало, главное, что Луи, их товарищ, нашелся, он жив, хотя, видимо, не совсем здоров, они опять вместе, а лучше этого для Пьера сейчас ничего не было. Пьер что-то тараторил на французском, Ерофей плохо понимал Пьера в речевом плане, однако, по сути ясно: Пьер очень рад его видеть.

А уж как был рад тому Ерофей!..

Друзья привели Ерофея в дом графа Арманьяка, предводителя парижских сподвижников короля Генриха Наваррского. До встречи с Ерофеем они жили на постоялом дворе вблизи ворот. Они знали, где дом графа Арманьяка, там они нашли бы надёжный приют, однако решили дождаться друга и явиться к графу вместе с ним, потому несколько дней околачивались в трактире рядом с воротами, играя в кости или напёрстки, так что деньги у них имелись.

Карл Майенский, приближенным которого Арманьяк был, совсем не подозревал, что «пригрел на груди змею», потому что граф умел скрывать свои чувства, тем более - действия. Его люди ждали только сигнала от короля, и вот дождались. И были готовы открыть городские ворота, когда король Генрих встанет у стен Парижа.

Посланцы короля находились в полной безопасности в доме графа. Правда, главный камердинер жаловался, что человек со странным именем Гермес постоянно околачивается в девичьей, и как бы через девять месяцев не началась родовая эпидемия - этот повеса пользуется большой благосклонностью служанок. Арманьяк отмахнулся от этих жалоб - и сам частенько наведывался в девичью. Хуже намного то, что двое гонцов устроили заваруху возле ворот, спасая третьего. Правда, они задали такого жару страже, так её перепугали, что солдаты не осмелились преследовать троицу неизвестных головорезов. Откуда они взялись, Арманьяку было неведомо. Но предъявили перстень короля Генриха, а третий гонец был очень похож на Луи де Моршана, неудивительно, что король Генрих принял его за настоящего Луи. Арманьяк и сам бы обманулся, если б не знал, где находится настоящий Луи. Самозванец сильно заикался, причём на первом же слове, и тогда за него говорил плут Гермес, и одному Богу известно, так ли думал «Луи», хотя и кивал, подтверждая слова Гермеса. Одно хорошо: с появлением самозванца Гермес перестал шляться в девичью (граф лишился благосклонности красивой горничной Аниты и потому изнывал от ревности). Он был удивительно послушен самозванцу и трогательно ухаживал за ним, поскольку тот был ранен. И пусть эти разбойники пока находятся в доме: они будут полезны при штурме Парижа королём Генрихом. Пожалуй, именно их и надо послать открыть ворота, потому что эти парни - умелые бойцы, а если погибнут - не велика печаль. Но в любом случае Арманьяк окажется в выигрыше: погибнет самозванец, но победит Генрих, значит, можно будет попросить за оказанные услуги имение де Моршанов у него; победит Карл, то можно будет обвинить настоящего Луи в измене, ведь защитники ворот примут самозванца за него, и опять же попросить себе в награду имение. Словом, ситуация была выгодна Арманьяку, и граф не собирался упускать из рук свою выгоду.

А приятели даже не догадывались, что на их счёт замышлял Арманьяк. Их волновало другое: Гермес узнал, что в Париже в свите Карла Майенского находится человек, очень похожий на Ерофея, и следовало разузнать, не настоящий ли это Луи де Моршан. «И если это так, - сделал вывод темпераментный Гермес, - то он - большой поганец, его отца убили люди Карла, а он служит у него».

Главный девиз Гермеса: «Задумано - сделано!» - потому трое друзей той же ночью отправились во дворец Карла. И Ерофей ещё раз имел случай убедиться, что его приятель - величайший пройдоха и бабник, потому что Гермес умудрился совместить приятное с полезным: у него еще и свидание назначено было с одной из придворных фрейлин весьма сомнительного для любви возраста. Впрочем, как сказал Александр Пушкин - «Любви все возрасты покорны».

Фрейлина провела их незаметно во дворец. Однако Гермес всё же был и человеком дела, потому решительно заявил очередной возлюбленной, что их свидание состоится, но позднее, после встречи с Луи де Моршаном. Ерофей прятал лицо в складках капюшона плаща, но, надо заметить, к тому времени он был уже мало похож на своего двойника - заросший бородой, с запавшими глазами и запёкшейся простудной блямбой на верхней губе.

Фрейлина обидчиво надула губки, но Гермес проворковал:

- Ну, кошечка моя, не сердись, - и облапил её, закутав в свой плащ.

Его руки под плащом, вероятно, проделали определённую работу, потому что фрейлина томно закатила глаза и даже простонала от удовольствия, подставив коварному обольстителю губы для поцелуя. Больше не сопротивляясь, она послушно повела друзей по коридору.

Настоящий Луи де Моршан спал, ни о чём не ведая, в своей комнате. Это был славный тихий молодой человек, весьма образованный и начитанный, а после смерти отца ещё и очень богатый, но совершенно при том беспомощный перед жизнью, в которой ничего не понимал. Так случилось, что его дядя-опекун оказался сообщником Карла Майенского и входил в Католическую Лигу, хотя другие члены семейства Моршанов, особенно отец Луи, не жаловали Карла. После смерти брата Андреа де Моршан взял к себе племянника, но, разумеется, не сказал о том, что знает убийцу его отца, тем более что и сам имел к тому некоторое отношение, имея весьма неблаговидную цель.

Андреа всегда завидовал брату Анри, человеку порядочному и честному, доброму по натуре, который, в отличие от него, не только не промотал свою долю наследства, а приумножил ее. Андреа был младшим, с детства мечтал стать хозяином родового поместья, которое по праву старшего наследника принадлежало Анри, а теперь оно отойдёт Луи, чего, конечно, Андреа допустить не мог. И потому немало сил приложил к тому, чтобы убедить мечтательного и склонного к наукам юношу постричься в монахи. Так, наверное, и случилось бы, если бы трое неизвестных авантюристов не поступили на службу к королю Генриху Наваррскому, причём один из них как две капли воды похож на Луи. Эти проходимцы, судя по всему, узнали, кто убил отца настоящего Луи. Если они доберутся до Лавалетта, то узнают, что и Андреа де Моршан приложил к тому руки. И не люди герцога Майенского преследовали Ерофея и его друзей, а люди Андреа де Моршана, которому наплевать было на обоих королей, но зато весьма заботила судьба собственная. Но эти трое прохиндеев выворачивались из самых немыслимых ситуаций. Самозванец даже случайно попал в руки людей герцога, его пытали, но палачи не знали о его внешнем сходстве с Луи де Моршаном, потому просто выбросили в сточную канаву, надеясь, что сам умрёт, а он выжил. И вот они пробрались-таки в Париж, устроив грандиозный переполох у городских ворот, после чего растворились на Парижских улицах. И не знал Андреа де Моршан, что три ненавистных ему человека спокойно шагают по его собственным покоям во дворце Карла Майенского.

Ерофей, Гермес и Пьер тихо вошли в комнату Луи де Моршана. Пьер и Гермес встали так, чтобы в одно мгновение прижать руки-ноги молодого дворянина к постели. Ерофей же начал слегка трясти Луи за плечо, чтобы разбудить.

Луи раскрыл глаза и, увидев троих незнакомцев, сделал попытку вскочить с постели, но двое из них были начеку и тут же прижали его к кровати.

- Кто вы? - хрипло спросил Луи, глядя на заросшего бледного человека, стоявшего перед кроватью и стараясь показать, что не боится таинственных визитеров. Ему ответил тот, который удерживал ноги Луи. Рожа у него была разбойничья, и глаза - плутоватые:

- Твои друзья. И если дашь слово, что не будешь орать на весь дворец, мы тебя отпустим. Нам надо просто поговорить с тобой.

- Хорошо, - помедлив, ответил молодой человек. Он уже преодолел страх, потому что, несмотря на тщедушное сложение, обладал храбрым сердцем. - Даю слово дворянина.

То, о чём рассказали незнакомцы, вернее, говорил черноволосый кудрявый человек, у которого была самая разбойничья внешность, повергло молодого де Моршана в ужас: дядя, такой добрый к нему - убийца его отца!

- Я вам не верю! - воскликнул он, правда, весьма приглушённо и нерешительно.

- Правильно делаешь, - одобрил кудрявый. - Я бы на твоём месте тоже не поверил таким архаровцам, как мы. Но у тебя нет выхода. Или веришь нам, и мы тебя отводим к человеку, который про плутни Карла и твоего дяди знает лучше нас, или не веришь, и мы… - он красноречиво чиркнул ребром ладони по горлу. - Вопрос понятен? - он вытащил наполовину шпагу из ножен и со стуком отправил её обратно. - Нам, понимаешь, пора отсюда сваливать, но прежде надо восстановить справедливость по отношению к тебе, а мы тут кое-чего натворили, так что на тебя потом будут всех собак вешать, а ты - ни сном, ни духом.

Луи замотал головой, он вдруг предположил, что перед ним просто сонное видение, и вот сейчас проснётся, и не будет этой дерзкой троицы, которая явилась к нему в комнату среди ночи. Луи даже махнул рукой, прогоняя видение, и пробормотал:

- Может, я сплю? Тогда надо проснуться. А что надо сделать, чтобы проснуться? Встать и сходить в туалет.

- Ероха! - захохотал Гермас. - Да он такой же чудик, как и ты! Помнишь, как мы впервые встретились, ты тоже думал, что ты спишь!

- Немудрено, - посочувствовал Ерофей своему двойнику, сильно коверкая слова, - ты всегда являешься неожиданно, как чёрт из коробочки.

Упоминание о дьяволе богобоязненный Луи вынести не мог, поэтому вскочил на ноги, указывая на дверь:

- Прочь отсюда, богохульники, не смейте при мне упоминать богомерзкое имя сатаны!

Гермес оторопел: парень выслушал спокойно рассказ о смерти отца и взвился на дыбы при одном упоминании о чёрте. Нет, определенно, здесь все - чокнутые. Пьер, например, если при нём упомянуть дьявола, тоже весь дрожит, хотя запросто может зарезать любого, как барана, и рука не дрогнет. У Гермеса вдруг возникла забавная идея, и он спросил:

- Ты знаешь что-нибудь о Греции? Овид, Гомер, Зевс, - он помедлил чуточку, - …Гермес. Тебе это о чём-либо говорит?

У парня сразу же заблистали глаза:

- О, Греция, древняя Греция! - Луи аж засветился от восторга. - Конечно, знаю. Мне об этом рассказывал в монастыре Святого Лаврентия отец Бенедикт. Но там не знали и не почитали Господа нашего Иисуса Христа. Значит, они тоже - богохульники, язычники, - категорически заявил Луи, сразив Гермеса следующей фразой наповал: - Я богов Древней Греции не люблю, особенно Гермеса. Такой плут, вор и обманщик, хоть и бог. Фу! И слышать о нём не хочу!

Гермес, услышав такую нелестную характеристику себе, до того растерялся, что даже в задумчивости сел на кровать Луи. Ерофей фыркнул - самонадеянный его приятель привык к почитанию, а тут - на тебе! И слышать о нём не хотят! Наверное, Гермес тоже решил, что он спит, если потихоньку дернул себя за ухо и поморщился: больно дернул. И пока Гермес приходил в себя, Ерофей решил взять инициативу в свои руки:

- Луи, - сказал он, - погляди на меня внимательно. Я тебе никого не напоминаю?

Юноша хмыкнул:

- Да мало ли людей, которые кому-то кого-то напоминают? Лицо твое мне знакомо, ну и что? Видел где-нибудь в толпе. А если честно, то ты напоминаешь мне разбойника.

Тут уж не выдержал Пьер и заявил, несмотря на хорошо привитое чувство благоговения перед родовитым дворянином:

- Да ты взгляни на себя в зеркало, болван, может, и поймёшь, кто перед тобой стоит.

Луи, конечно, не знал, что перед ним простолюдин, хоть и одет по-дворянски, а то бы, наверное, отвесил Пьеру оплеуху. Но Луи не знал, потому встал и покорно направился к зеркалу. Ерофей понял замысел Пьера и встал рядом с Луи перед зеркалом.

- Ну? - спросил он нетерпеливо. - Теперь понял? Я же похож на тебя!

- Э-э-э… - лукаво погрозил ему пальцем Луи. - Ты меня не проведёшь, незнакомец! И если вы меня не оставите в покое, я сейчас позову стражу! - и он величественно выпрямился. Но надо сказать, что выглядел юноша в своей длинной ночной рубахе очень забавно. - Впрочем, - задумчиво произнёс он, - пожалуй, стражу я звать не буду, я лучше проснусь. Мне всё это снится, мне всё это снится… - и он побрёл к своей кровати.

Гермес закатился в смехе:

- Ну, ей Богу, Ерошка, я же говорю - он такой же, как ты, бестолковый и ни фига не боится, если ему вожжа под хвост попадёт.

- Вожжа? Где вожжа? - закрутился на месте Луи.

Бородатый незнакомец улыбнулся усатому черноволосому бандиту:

- А может он и впрямь мой предок? Ведь бабушка моя из Смоленска, а там проходили войска Наполеона. И как знать, может, моя пра-пра-прабабушка… - тут его лицо окаменело и, внезапно рассвирепев, Ерофей замахнулся на Луи. - У-у, гад! Надругался над девушкой, да?

Тут уж завопил молодой де Моршан:

- Нет-нет! - замахал он руками. - Я - девственник!

Гермес встал между ними, загородив широкой грудью Луи от Ерофея. Пьер ничего не понял, но бросился на помощь Гермесу и облапил со спины Ерофея. А Гермес, усадив Луи на постель, сказал:

- Во-первых, если ты думаешь, что спишь, то есть верное средство пробудиться: ущипнуть самого себя да побольнее! Коли больно, значит - не спишь. Во-вторых, приятель, если ты нам не веришь, то давай проводим тебя в одно место. Там ты встретишься с одним очень влиятельным человеком, и он повторит тебе то, что и мы сказали, думаю, ты поверишь ему, потому что это - граф Арманьяк.

- Кстати, - произнёс Ерофей, показывая юноше свою шпагу, - вот эта шпага что-нибудь тебе напоминает?

Луи схватился за ножны, и глаза его налились слезами - он узнал оружие своего отца.

- На этой шпаге я поклялся отомстить за твоего отца, - тихо вымолвил Ерофей, подумал немного и завершил, - и за своего - тоже, ведь ты, выходит, мне как брат. Мы должны вместе отомстить за нашего отца. Это дело чести - пуан д'онер. Понял, Луи? Поэтому собирайся, и мы пойдём сейчас к графу Арманьяку.

Луи вскинул голову, пристально посмотрел в глаза Ерофея, и решительно протянул руку к шнуру от звонка, чтобы вызвать своего камердинера.

- Ты что? - перехватил его руку Гермес. - Сам одеться не в силах?

Луи покраснел и, повернувшись к ним спиной, начал стягивать с себя ночную рубаху. При виде его тощих ягодиц Гермес весело хмыкнул. Молодой дворянин, вероятно, весь залился краской смущения, но это же придало ему и необходимую быстроту при одевании. Через несколько минут вся компания выскользнула из покоев де Моршана, направляясь к выходу. Но не тут-то было - невесть откуда вывернулась перезрелая возлюбленная Гермеса и гневно зашипела:

- О, неверный обманщик! И так ты благодаришь меня за мою любовь? Это, мон шер - мовэ тон!!!

Гермес подпрыгнул на месте - он совсем не ожидал увидеть её, видимо, плут рассчитывал улизнуть из замка без дополнительного общения с фрейлиной. Но раз это не удалось, Гермес тут же перестроил тактику своего поведения, отлично понимая, что если он сию минуту «не пожертвует собой», их компания вообще может не выбраться из дворца: разозлённая и обманутая в своих ожиданиях придворная дама может поднять тревогу, и тогда их, голубчиков, сцапают за пару минут. Виновато улыбнувшись Ерофею, дескать, прости, я очень хочу пойти с вами, но, увы, не могу, Гермес подарил даме широкую великолепную улыбку - бог-олимпиец не мог позволить, чтобы его поведение считали дурным тоном:

- О, моя прелесть, моя любовь, свет очей моих и стук моего сердца! Разве я смог бы уйти, не попрощавшись с тобой? О, моя милая, я - твой, и я спешу обнять тебя, и не здесь, а в твоём гнездышке, ласточка моя, - и он тотчас увлек за собой свою милую.

А Ерофей и Пьер вместе с Луи отправились в дом Арманьяка.

В отличие от Луи, граф Арманьяк был взбешен, когда его разбудили среди ночи. Но гнев его вскоре сменился удивлением, потому что перед ним стояли двое Луи де Моршан. Только один - юный, свежий, с наивным взглядом бледно-голубых глаз, а другой - бородатый с обветренным лицом, на котором выделялись ярко-голубые глаза. Арманьяк знал об их сходстве, но чтобы до такой степени… Потому Арманьяк лишь разевал рот, как выброшенная на берег моря рыба, да таращился на ночных посетителей. Бородатый Луи, начал говорить, как всегда, заикаясь:

- Не волнуйтесь, сударь, сейчас мы всё объясним…

- О, господин Арманьяк, - обратился к графу его двойник, - вы узнаете меня? Я - Луи де Моршан. Помните, три года назад вы были в нашем поместье на охоте?

- Да-да, - пролепетал Арманьяк, - да-да, я был там.

Ерофей почувствовал, что не сможет объяснить ошарашенному графу суть дела, и махнул Пьеру, мол, давай ты рассказывай. И Пьер сказал:

- Господин граф, пожалуйста, расскажите Луи, как погиб его отец.

- Чей? - тупо переспросил граф.

- Его, - показал Пьер на Луи.

- А его отец - кто? - недоуменно уставился граф на Ерофея.

Тот ухмыльнулся:

- О, господин граф, не беспокойтесь, мой отец тоже умер. Но, извините, вы лучше повторите этому юноше, как погиб его отец. А про меня, если захотите, вам всё расскажет Гермес, у него язык более подвешен, - и он не кривил душой, потому что его собственный язык был в настоящий момент совершенно дубовый.

Изумлённый, не пришедший до сих пор в себя граф Арманьяк, послушно рассказал молодому Моршану о смерти его отца, а потом тихо-тихо лег на свою постель, закрыв глаза. Наверное, он, как и Луи час назад, думал, что всё это происходит с ним в кошмарном сне. Вскоре он и в самом деле заснул. А молодой де Моршан стоял рядом безмолвный, остолбеневший от услышанного. Ерофей деликатно взял молодого человека за локоть и вывел его из спальни графа, который заливисто захрапел им вслед.

Утром, когда Гермес, усталый, с кругами под глазами, вернулся со свидания, в доме Арманьяка на удивление было тихо и спокойно. Граф Арманьяк спал, как младенец, не менее сладко спал и Луи де Моршан, а Ерофей и Пьер горячо обсуждали план мести де Лавалетту: как ни крути, а Ерофей в какой-то степени был сыном Анри де Моршана, и он прямо-таки пылал от ненависти к убийце старшего де Моршана. Кстати, нежданно обретённый братец Ерофею нравился. У него дома, там, где шумные улицы, светлые от неоновых вывесок, была сестра, но ей ведь не поведаешь о мальчишеских секретах, а как хотелось Ерофею иметь брата! И когда Гермес явился к ним, план был почти готов. Он азартно, несмотря на явную усталость (бедняге, вероятно, ночью пришлось немало потрудиться!), подключился к его обсуждению. В конце концов, было решено выманить де Лавалетта на охоту, и там с ним рассчитаться. А потом очередь дойдёт и до дядюшки. Оставалось самое трудное - убедить Луи не бросаться со шпагой на де Лавалетта и своего дядю сразу же после возвращения во дворец Карла.

Но их опасения были напрасными - проснувшиеся граф Арманьяк и Луи,адать новый вопрос, и плачет по ночам она отныне по убиенном сыне…разится Троянская войнаикса. увидев перед собой три бородатые физиономии, одарили их идиотскими улыбками. Граф думал, что всё ещё спит, а Луи совершенно не понимал, как оказался здесь. Что называется - заспал! И прошло немало времени, пока бандитская троица - так мысленно величал их Арманьяк - ещё раз всё втолковала ему и Луи. Но справедливости ради, надо сказать, что говорил один за всех Гермес - при необходимости этот плут мог бы ответ держать и за целый полк. Когда Луи уяснил ситуацию и впитал информацию, то друзья подивились происшедшим с ним переменам: перед ними вместо деликатного робкого юноши стоял разозлённый тигр, готовый тотчас разорвать убийцу на куски. Тут Гермес рассказал ему ещё и о стратегическом плане мести де Лавалетту.

И, как говорится: «Сказано - сделано!»

Луи предложил де Лавалетту отправиться на охоту, и тот, страстный охотник, согласился с радостью. Шпионы доносили, что войска Генриха Наваррского движутся медленно, Парижа достигнут не ранее как дня через три, потому можно было немножко и развлечься. К тому же, у де Лавалетта была своя причина оказаться с юным и хрупким Луи де Моршаном наедине, и самое лучшее место для этого - лес. Надеясь на благосклонность Карла, Лавалетт рассчитывал, что за все заслуги - а они немалые, как думал Лавалетт: его руками Карл убрал со своего пути многих противников - Карл подарит ему богатое поместье. И если Луи умрёт, то его поместье отойдет королю, поскольку у де Моршана-младшего нет пока прямых наследников, и де Лавалетт рассчитывал заполучить именно поместье Моршанов, которое очень нравилось ему. Так почему же не помочь юноше умереть? Его дядю, Андреа де Моршана, который наследовал бы за Луи богатое поместье, де Лавалетт не брал в расчёт, предполагая покончить и с ним.

И вот блистательная кавалькада вынеслась за городские ворота, где охотников ожидали псари со сворами собак. Протрубил рог, загонщики начали свою работу, дворянам же оставалась ждать, когда какой-нибудь зверь выскочит на них.

Луи предложил де Лавалетту сменить место засады, дескать, ему здесь не нравится - очень многолюдно. Де Лавалетт охотно согласился с Луи - он и сам жаждал оказаться с ним подальше от людей.

И они поехали в глубь леса. Гомон возбужденных охотников и лай собак вскоре стал не слышен. Де Лавалетт внимательно посматривал украдкой по сторонам, прикидывая, далеко ли они отъехали. Убедившись, что достаточно далеко, де Лавалетт выхватил пистолет и направил его на Луи:

- Прощайся с жизнью, Моршан. Я убью тебя сейчас, как убил твоего отца. Ты мне надоел, щенок! - и он приготовился выстрелить, но тут кто-то сказал с жутким акцентом:

- А ты надоел нам! - из кустов выехал… тоже Луи, только постарше, обросший бородой, и блеск его злых глаз не сулил ничего хорошего.

Вновь послышался хруст сухих веток, де Лавалетт крутнулся на месте и увидел, что из чащи выехали ещё двое. На их лицах застыли хищные улыбки, особенно зловеще ухмылялся черноволосый, кудрявый всадник.

Де Лавалетт ударил коня плетью - скорее, скорее вырваться из окружения! Но не тут-то было! Свистнул аркан, и жёсткая петля сжала горло де Лавалетта. Конь его, обожжённый чужой плетью, всхрапнул и ринулся вперед, скинув хозяина на землю. От удара у де Лавалетта потемнело в глазах, но пришёл он в себя гораздо раньше, чем думали окружавшие его враги. Он лежал и соображал, в какую сторону кинуться, кто из них слабее, и решил, что это - юный де Моршан.

Де Лавалетт резко вскочил на ноги и бросился на молодого человека, но не зря Луи показался друзьям разъярённым тигром - реакция у юноши была отменной, и де Лавалетт напоролся на его кулак. Гермес тотчас прыгнул вперед и сбил де Лавалетта с ног. Потом схватил его за шиворот, встряхнул хорошенько и прошипел:

- Вставай, шакал, и дерись честно, или же я из тебя сейчас душу вытрясу! - он выхватил шпагу и принял боевую стойку.

Де Лавалетт сплюнул презрительно и процедил:

- Не тебе, простолюдин, сражаться со мной! Прочь с дороги! Я буду сражаться с ним, - и он показал на Луи.

- Что? - разгневался Гермес. - Я - простолюдин?! Да я тебе сейчас!..

- Э-э-э, нет, - возразил Ерофей. - Он будет иметь дело со мной.

Де Лавалетт скептически посмотрел на Ерофея, который показался ему слабым бойцом, и рявкнул:

- Ну, тогда молись! Я сейчас тебя убью!

- Не говори гоп, пока не перескочишь, - непонятно высказался незнакомец, похожий на Луи, и отсалютовал шпагой,

Взглянув на шпагу незнакомца, де Лавалетт похолодел - он узнал оружие старого де Моршана.

- Защищайся, зараза! - воскликнул незнакомец и… подмигнул, усмехнувшись при том с такой издёвкой, что де Лавалетт, задохнувшись от ярости, бросился вперёд, ничего не видя перед собой, намереваясь первым же ударом покончить с незнакомцем. Но тот ловко уклонился, и Гермес похвалил:

- Молодец, Ерошка, поддай ему!

- То ли ещё будет, тра-ля-ля!! - Ерофей отскочил в сторону от резкого выпада врага и, оказавшись за его спиной, пнул изо всех сил в зад. Де Лавалетт споткнулся и упал, но тут же, вскочив пружинисто на ноги, с бешеным рёвом бросился на Ерофея: «пендель» во все времена являлся позорным ударом. Однако Ерофей был начеку и отбил яростный удар шпагой, но поморщился: рану в плече пронзило болью. Это не ускользнуло от взгляда коварного врага, который неожиданно со всего маху нанес удар шпагой как простой палкой по больному плечу противника. Ерофей выпустил от боли шпагу из руки, рухнув на колени.

Де Лавалетт издал торжествующий клич, и его удар неминуемо бы достиг цели, но тут Луи сделал выпад и вогнал свой клинок на треть в грудь де Лавалетта. Сам же отступил на шаг назад. С точки зрения дворянина это было, конечно, нечестно, но Ерофей мог погибнуть, потому юноша бросился ему на помощь, не раздумывая о чести дворянина.

Де Лавалетт изумленно посмотрел на клинок, на Луи, и так, с удивлением в глазах, он и упал, устремив свой взор в небо - Луи попал ему в сердце…

В дом к Арманьяку вернулись только Луи и Пьер.

Они простились с Гермесом и Ерофеем у тела де Лавалетта. Луи уже осознал, что его новые друзья - не просто иноземцы, а жители дальних стран, о которых Луи не только не знал, но даже представить себе не мог, что это за страны. И вот им пришло время возвращаться, тем более что миссия его новых друзей (они поведали Луи де Моршану про все свои приключения) уже выполнена - всё готово к встрече Генриха Наваррского, ворота перед ним будут широко распахнуты.

В сердце Луи поселилась грусть. Он был единственным сыном, у него никогда не было брата, потому что мать его рано умерла, а отец, очень любивший её, до конца жизни своей предпочёл жить в одиночестве. Но вот появился этот странный человек, похожий на Луи как две капли воды. Почти брат. Юноша знаком с ним лишь три дня, а полюбил всей душой и привязался как к настоящему родному человеку. И друзья у него - отличные люди, немного шальные, зато верные и надёжные. О таких друзьях Луи всегда мечтал. Но приходится расставаться: накануне Гермес и Ерофей решили уйти в свои параллельные миры.

У Луи защипало глаза. Хотелось зареветь, как в детстве, и уткнуться в отцовские колени, но отца убили (дядя Андреа не в счёт, Луи обязательно поквитается с ним за смерть отца), и никого теперь у Луи нет на свете, кроме этого странного парня да его друзей. Юноша перешагнул через труп поверженного врага и уткнулся носом в грудь Ерофея, его плечи вздрогнули, он всхлипнул. У Ерофея от этого защемило сердце, и он крепко прижал к себе Луи - своего неожиданно обретённого брата. К ним подошёл Гермес, высокий, плечистый. Он обхватил обоих за плечи, как отец сыновей. Гермес, казалось бы, их ровесник, но в то же время - старый, мудрый и сильный.

- Ну ладно, ладно, - пробормотал Гермес, - ну чего вы сопли развели, хватит вам, а то и я заплачу. Пьер, останови же их - ревут в три ручья, - жалобно попросил он товарища.

Но Пьер тоже вытирал глаза рукавом. Он представить себе не мог, как будет жить без шалопутного Гермеса, без Ерофея, который для него был и останется навсегда Луи, правда, теперь он мысленно называл его Луи-старший. Эти люди возникли неожиданно на его пути, много дней и ночей были вместе, сражались бок о бок, защищали друг друга, выручали в чёрную минуту. Пьер готов был умереть за своих друзей. Но в то же время он понял, что намного нужнее юному графу Луи де Моршану, который тоже не менее неожиданно, чем те двое, вошёл в его жизнь и прилёг к сердцу. Пьер решил, что никогда не покинет его, и если понадобится, то и умрёт за него… И Пьер шагнул вперёд, обнял своих друзей. Иначе он никак не мог выразить то, что переполняло его душу.

А Гермес между тем тихо вымолвил:

- Ну, ребята, хорошие вы, черти, - Луи-младший и настоящий даже не шелохнулся при этом сравнении, понимая, что Гермес не имел в виду ничего дурного, - однако нам с Ерохой пора домой. Вы только не забывайте нас, ладно? Вы поезжайте, а мы чуть погодя.

Ерофей оторвался от Луи, снял перевязь со шпагой и подал её ему:

- Держи, братишка, это по праву твоё. И Султана береги, он - хороший конь и товарищ, он всегда тебя выручит в трудную минуту. А ещё… - он снял с шеи образок, подаренный Мари, и надел его на шею Луи. - Вот, возьми. Поезжай в Шатодиен, найди барона Лавасье, у него есть дочь - Мари, самая прекрасная девушка на свете. Так случилось, что я оказал ей услугу, но, думаю, что Мари - твоя судьба, твое счастье.

Обнял Ерофей и Пьера:

- Ну, бродяга, прощай, мы хорошо вместе повеселились, не забывай про нас.

Пьер и Луи вскочили в сёдла, взяли в руки поводья коней Ерофея и Гермеса. Султан, словно почуяв разлуку с хозяином, вздёрнул голову и тревожно заржал. Ерофей бросился к нему, схватил обеими руками его голову и поцеловал прямо в нежные трепещущие ноздри. Потом оттолкнул коня от себя и закричал, чуть не плача:

- Да гоните же прочь! Быстрее! - и шлепнул Султана по крупу.

Пьер и Луи скрылись в лесу, стук копыт затих вдали, и стало тихо-тихо, даже ветер не посмел зашуршать листвой. Ерофей смотрел туда, куда уехали товарищи, и слезы струились по его лицу.

- Ерошка, - позвал Гермес, - не грусти, они теперь и без нас разберутся со всеми, а мы… - он взмахнул рукой и с грубоватой нежностью приказал: - Седлай что-ли конька-горбунка, и рвём когти, - Гермес кисло улыбнулся и похлопал себя по крепкой шее.

Ерофей Горюнов, без пяти минут инженер, чинно шагал по улице, поддерживая под локоток девушку своей мечты - Изольду с параллельного курса.

Ночной город посапывал под одеялом, посмотрев очередную серию «Тропиканки». Бодрствовали только влюблённые да неоновые рекламы, которые безразлично подмигивали усечёнными надписями - вместо «Бар» иной раз светилось сельскохозяйственное «ар», а «Торгоград» превращался в ругательское «Торго…гад». Мимо мчались, светя зазывно зелёными огоньками, такси. Водители некоторых машин даже притормаживали рядом и предлагали увезти, куда надо и даже дальше, было бы заплачено. Но вот как раз с «заплачено» у студентов всегда напряжёнка. Ерофей с Изольдой шли и шли по ночному городу, останавливаясь, чтобы поцеловаться, и Ерофей всё время удивлялся, отчего у девушки такие холодные губы. Так и дошли до дома Изольды, постояли несколько минут возле подъезда, и она, доставая из сумочки ключи, сказала, что родителей нет дома, так что Ерофей, если, конечно, желает, может подняться к ней на чашечку кофе.

Ерофей подумал, почесал горбинку носа - эту привычку он приобрёл недавно - и согласился. Он поднимался следом за Изольдой по лестнице, и ему казалось, что однажды с ним уже такое было. Изольда никогда не говорила, на каком этаже живёт, но Ерофей почему-то был уверен, что на третьем. Так и случилось, они и впрямь остановились на третьем этаже. Заходя в квартиру, он уже знал, что сейчас девушка проведёт его в комнату прямо по коридору, а кухня - с левой стороны. Изольда и в самом деле провела его в комнату, а сама отправилась на кухню - в дверь налево - чтобы приготовить кофе и лёгкий ужин.

Ерофей подумал, что она сейчас принесёт яичный омлет и бутерброды с сыром - так и случилось. И чтобы ни собиралась сделать Изольда, он предугадывал её действия: вот сейчас откроет бар в шкафу и достанет оттуда бутылку вина со множеством медалей на этикетке, поставит на стол бокалы, вот сейчас предложит выпить и подаст ему штопор…

Где он это видел? В кино? Ведь не телепат же он, да и не верил Ерофей в возможность человека «читать» чужие мысли, а в свои подобные способности - тем более. Ерофей, озадаченный странным феноменом, не заметил, как Изольда села рядом с ним, касаясь его бедром и плечом. Улыбнувшись, спросила, подавая бутылку с вином:

- Выпьем?

Ерофей молча принял бутылку из её рук, попросил штопор, долго и неловко открывал бутылку. Наконец пробка с лёгким хлопком вылетела вслед за штопором, и Ерофей налил вино в бокалы из чешского стекла.

- Ну, за нас и нашу любовь? - играя глазами, провозгласила Изольда, приподняв бокал на уровень глаз, и Ерофей чуть не подавился бутербродом, потому что секунду назад уже знал, что скажет Изольда. Господи, да что же это за наваждение?!! Он залпом выпил вино, голова у него сразу же «поплыла», потому что с утра у него во рту и маковой росиночки не было - защищал сложную курсовую работу, и было не до еды. Потом они пошли с Изольдой в кино, затем долго гуляли. Словом, решил Ерофей, на голодный желудок пить вредно.

А Изольда вдруг обняла Горюнова и…

- Я люблю тебя, - прошептала она, подставляя губы для поцелуя.

Сердце Ерофея забилось (у каждого забьётся, когда ему признаются в любви), и только Ерофей начал целовать по-прежнему холодные губы, как услышал чей-то свистящий злой шип за плечом: «Ерош-ш-ш-ка! Делай отсюда ноги! Я не буду тебя сто раз выручать!»

Ерофей испуганно обернулся: кто там шепчет, ведь в комнате никого, кроме них, не было. И тут он сообразил - не иначе ангел-хранитель, как утверждает бабушка, у него и впрямь имеется, и он предостерегает Ерофея от опрометчивого поступка, о котором потом бы пожалел! О, Ерофей прекрасно знал, чем завершатся эти неискренние поцелуйчики! И как он только до сих пор не ощутил холода губ Изольды, не заметил безразличия в её глазах!! Да ведь он и сам не любит её!!! И… даже не желает. Перед ним возник образ светловолосой девушки с ласковыми светло-карими глазами, которая разительно отличалась от Изольды внешностью и, наверное, кротким нравом. Образ девушки его настоящей мечты! Ерофей вскочил на ноги, пробормотал:

- Изольда, извини, я забыл… Я обещал маме быть дома… - и ринулся в коридор.

Он бежал вниз, перескакивая через несколько ступеней, на ходу надевая плащ и шепча: «Ох, ну и балда же я, чуть не попался как кур в ощип, ведь не нужна она мне!! Ох, и дурак!» - и услышал опять за плечом, на сей раз насмешливое: «Про то все знают, один ты переоцениваешь свои умственные способности».

«Ну вот, - подумал с огорчением Ерофей, - еще и слуховые галлюцинации начались. - И тут же воспрянул духом: - Я найду её, девушку своей мечты!».

март 1996 г.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

1/13/2010

Content

Евгения ИЗЮМОВА
Побег