Олег Игоревич Дивов

Стрельба по тарелкам (сборник)

РАССКАЗЫ

Мы работаем за деньги

На крыльце полицейского участка сидели двое. Один лохматый, волосы до плеч, другой лысый, а может, бритый. У лохматого под правым глазом светился фиолетовый синяк. У лысого – или бритого – поперек головы было что-то написано то ли губной помадой, то ли просто красным маркером.

Лохматый блаженно щурился на утреннее солнышко. Лысый то и дело морщился, кашлял и иногда осторожно поглаживал горло.

Тяжело ступая, пришел немолодой лейтенант, грузный, усатый, в выцветшей фуражке. Поглядел на утренних гостей так, словно они тут и должны были сидеть. Гости подвинулись на крыльце, давая ему дорогу. Полисмен отпер участок и исчез внутри, не прикрыв за собой дверь. Послышалась деловитая возня – двигались стулья, открывались и закрывались ящики, шумно закипела вода. Потом раздалось глухо:

– Ну заходите.

Двое вошли в полутемную комнатушку и остановились перед большим письменным столом – плечом к плечу, будто в строю.

– Габриель Барро, – представился лохматый. – Свободный художник.

– Эгон Эрвин Кнехт, – произнес лысый хрипло. – Писатель-профессионал.

Подумал секунду и добавил:

– Дорого.

Лохматый недовольно покосился на лысого:

– Это, конечно, было обязательно.

– Себя уважать надо, – отозвался тот.

Полисмен не глядел на визитеров, он смотрел в монитор. Лохматый безошибочно нашел, где в стену вмонтирована камера, и небрежно помахал ей рукой.

– Лейтенант Ортега, – бросил полисмен, не отрываясь от монитора. – Э-э… Сеньоры. Не сочтите за неуважение, а можно пальчики ваши?

Лохматый и лысый коротко переглянулись.

– Время такое, никому верить нельзя, – объяснил лейтенант. – Смотришь на морду, вроде все сходится, а потом – бац! – инфа из округа, что морда-то краденая…

– Зачем тогда пальцы, давайте сканер, – предложил лохматый.

Лейтенант секунду подумал, кивнул и вытащил из-под стола белый пластиковый набалдашник на витом шнуре.

Лохматый запихал сканер глубоко под мышку. Когда то же движение повторил лысый, полисмен только головой покачал.

– Раньше слышал, но никогда не видел. Чип в сердце, мама дорогая… Пожалуй, это снимает все вопросы, – лейтенант снова уставился в монитор. – Угу. Угу. Благодарю вас, сеньоры.

– Думали, врем? – спросил лохматый снисходительно.

– Ну… Уж больно у вас наружность… Небрежная. Опять-таки, вы в зеркало с утра смотрелись?

– Это скоро пройдет, – заверил лохматый. И добавил зачем-то: – Мой друг, видите ли, левша.

– А для чего у вашего друга на голове написано «Пупсик»?

– Это не я, – быстро сказал лохматый.

Лысый потрогал макушку и, заметно смутившись, потянул из кармана платок.

– Туалет вон там, – показал лейтенант.

Лысый четко повернулся на месте и, покинув импровизированный строй, отправился устранять непорядок.

– Отставники, значит… – протянул лейтенант задумчиво.

– Ушли на вольные хлеба. Возраст, здоровье… Да и нервы не казенные.

– На маслице-то хватает? На вольных хлебах?

– А мы не прожорливые, – уклончиво ответил лохматый.

Вернулся лысый, уже без компрометирующей надписи.

– Хорошо, – сказал лейтенант. – Сейчас подтянутся мои парни – утренний брифинг, постановка задач, разбивка по патрулям, все такое… Поэтому буду краток. Вам нужен урод. Мне – наоборот, совсем не нужен. Уроды, сами знаете, ребята ушлые: сегодня он тебе ботинки чистит, завтра ты ему, послезавтра весь город под его дудку пляшет. А я лично всем доволен и ничего не хочу менять. Стабильность и еще раз стабильность. Это залог нашего процветания. Ясно?

– Еще бы! – согласился лохматый.

– Не факт, что у нас вообще завелся урод, но сигналы были. Слухи, подозрения… Я проверил всех пришлых, кто осел тут за последние лет пять, – из списка никого нет. Попробуйте теперь вы. Считаете, что умеете искать уродов лучше нас, – вот и действуйте. В рамках известного вам закона. Выйдете за рамки – вышибу из города к чертовой матери. Ясно?

– Ага, – сказал лохматый.

– Объясняю специфику места. Объясняю один раз. Здесь не просто зона отдыха, а ретрокурорт. Сюда не ездит шумная молодежь – ей у нас скучно. Тут все устроено для солидных взрослых людей. Атмосфера прошлого века, как в старые добрые времена, когда мир еще не окончательно сошел с ума. Тихо здесь, понятно вам? Наши отдыхающие – важные персоны, каждый гость буквально на вес золота. Кое-кто остается надолго, а некоторые вообще селятся в городе. А почему? Да просто наш курорт – маленький, уютный, респектабельный. Значит, действовать вам надо аккуратно и с достоинством. Ясно? Умеете?

– А то! – заверил лохматый.

– А то есть мнение, что стоило бы вас упаковать в холодную еще вчера. Суток на трое. Дабы малость поостыли.

– Мы вчера только приехали, – непонятно объяснил лохматый.

– И?..

– Не освоились еще. Сегодня-то понятно все. Маленький, уютный, респектабельный курорт…

– Именно. Значит, ищите урода. Если найдете – скажете мне, я посмотрю, а там решим. Если вздумаете нейтрализовать его без моей санкции – посажу вас обоих. Надолго. Ухлопаете по ошибке не того – посажу навечно. Ясно? Кстати! Оружие?..

– Там все написано, – лохматый кивнул на монитор.

– По-хорошему надо бы его у вас изъять временно…

– Угу, – буркнул лысый.

– …но ограничусь предупреждением, – сказал лейтенант, делая вид, что ничего не слышал. – Будете размахивать стволами – конфискую. И упеку обоих за нарушение общественного порядка. Вопросы?..

– Нет вопросов, – скучным голосом протянул лохматый, глядя в стену. – А если мутант окажется не из списка?

– Хрен вам, – твердо сказал лейтенант. – Я в эти игры не играю. И другим не советую. Очень не советую.

Лысый неодобрительно фыркнул. Лохматый весь подобрался и так поглядел на лейтенанта, что тот невольно отодвинулся назад вместе с креслом.

– Повторяю вопрос, – сухо процедил лохматый.

– Ну… – лейтенант надулся. – Не слыхал я, чтобы кто-то ловил неучтенного урода. Бродяг всяких оформляют, а деньги пилят, тоже мне, загадка природы…

– Не бродяги, – подал голос лысый. – Дети.

– Неучтенные мутанты – это второе поколение, – произнес лохматый нараспев, слегка покачивая головой. – Дети, сеньор лейтенант. Только дети.

Лейтенант смущенно потупился.

– Ладно, увидите такого – скажите мне. Вызовем экспертов, оформим как положено.

– Вот это правильный ответ, – очень тихо сказал лохматый, почти что прошипел. Он неприятно ссутулился и буравил взглядом макушку лейтенанта. А тот, пряча глаза, все ниже клонил голову к столу.

В комнате заметно потемнело, хотя за окном вовсю разгорался день.

– Не заводись, – сказал лысый. – Сейчас-то зачем? Вечно ты заводишься, когда уже не надо.

Лохматый медленно расправил плечи, откашлялся и сообщил полицейскому:

– Правильный ответ, лейтенант Ортега, хвалю.

Лейтенант, упершись руками в стол, делал глубокие судорожные вдохи, будто вынырнул с приличной глубины. В комнате уже было совсем не душно, и не жарко, и не муторно, и не хотелось застрелиться, чтобы избавиться от бессмысленного мучения, по ошибке названного жизнью. В комнате было опять светло.

– Разрешите приступить к выполнению задачи? – елейно осведомился лохматый.

Лейтенант не без труда оторвал одну руку от стола и слабо махнул ею.

– Мы вернемся и доложим, – пообещал лысый и четко повернулся через левое плечо.

* * *

Выйдя на улицу, лохматый и лысый одинаковым движением положили руки на пояс, сунув большие пальцы за брючные ремни, и уставились в разные стороны.

– Траттория, – сказал Барро. – Паста натурале, пицца мондиале и еще какая-то безграмотная хреновина. Спорю, все слишком острое. Мексика, мать ее.

– Паб, – коротко доложил Кнехт.

– Паб, – согласился Барро.

Они неспешно двинулись по улице направо.

– Зачем ты его?.. – спросил Кнехт.

– Извини, коллега. По глупости. Как-то я после вчерашнего не очень себя контролирую. Но мы это немедленно поправим.

– Он тебя разозлил?

– М-да… Разозлил… Да, пожалуй, сеньор лейтенант сильно разозлил меня.

– Когда именно? – не унимался Кнехт.

Барро почесал в затылке, зачем-то осторожно потрогал синяк под глазом и сказал:

– Я подумаю и отвечу… Стоп! Ух ты! Это что еще такое?

– «Библиотека», – прочел вывеску Кнехт.

– Вот спасибо, а то читать разучился… Там внутри полным-полно книг. Проверь по списку, нам туда имеет смысл?.. Ходят наши клиенты в библиотеки? Я навскидку не помню.

Кнехт остановился, снял с пояса коммуникатор, потыкал в экран пальцем и ответил:

– Ноль.

Барро снова потрогал синяк.

– Да плевать, – сказал он. – Не могу я сразу из полиции – и в пивную! Это пошло. Даешь культуру!

В библиотеке было пусто, сухо, прохладно и сумрачно. Хранитель оказался старичком в тяжелых очках – словно нарочно его подобрали такого.

– Людвиг Фейербах! – отрекомендовался Барро. – Философ с большой дороги.

– Гегель, – произнес Кнехт сдавленно. – Просто Гегель.

И закашлялся.

Хранитель снял очки, протер их, водрузил обратно на нос и сказал:

– Ну, значит, сами разберетесь.

Барро пошел вдоль стеллажей с бумажными книгами, играя кончиками пальцев на корешках замысловатую мелодию. Несколько раз он останавливался и будто принюхивался.

Кнехт уселся за стол с компьютером и затрещал клавишами.

– Ой, какая прелесть! – воскликнул Барро где-то за стеллажами.

Хранитель, старавшийся делать вид, будто ему совсем не интересно, далеко высунулся из-за своей конторки.

– Чего там? – буркнул Кнехт.

– Крамер и Шпренгер с огромными комментариями. Чудо просто. Никогда такого не видел.

– Да-да, «Молот ведьм» у нас в самом полном издании, – обрадовался хранитель. – Цифровая версия продается, берите, не пожалеете. Еще что-нибудь историческое?

– Коллега Фейербах горячий поклонник инквизиции, – хрипло подсказал Кнехт. – Он с нее просто больной делается. Больной и дикий.

Хранитель поспешно спрятался обратно за конторку.

Вернулся Барро, отряхивая руки от пыли, встал над Кнехтом и заглянул через его голову в монитор.

– Между прочим, – сообщил он, – все думают, будто «Молот ведьм» – руководство для инквизиторов. А ничего подобного. Это теоретическая работа. И Торквемада, например, ее осудил. Ага, вижу мою любимую книжку…

– Я уже купил ее для тебя. Отдашь с премиальных.

– Спасибо. Ты был прав, коллега Гегель, нечего тут делать, ни малейшего следа. Я надеялся на удачу. Подумал, вдруг сегодня везучий день.

– Работать надо, коллега Фейербах! Тогда повезет.

– Вот зануда… – протянул Барро.

Они вышли из библиотеки, оставив хранителя в глубоком недоумении, и направились к пабу.

– А клиент где-то здесь, – сказал Барро. – Я сам его не чую, но мой опыт – чует. И особенно моя логика. Знаешь, бывает такое состояние, когда…

– Это тревожное состояние зовется похмельем, – буркнул Кнехт.

– Не считаю нужным оправдываться. Можно я буду выше этого? Спасибо. Глубоко тебе признателен.

Несколько секунд они шли молча, вдруг Барро шепотом выругался.

– Слушай, а ведь ты угадал насчет лейтенанта. Ой, неспроста я в участке завелся. Ну, подумал коп, что мы играем в грязные игры, – эка невидаль. За это я просто хотел плюнуть ему в рожу… Нет, он разозлил меня раньше, раньше… И вот что я тебе скажу. Не видать нам денежек. Сеньор лейтенант Ортега решил взять мутанта на себя.

– Уверен?

– Абсолютно. Он выслужиться хочет перед начальством, крутизну свою показать. Еще один умник. Что-то много развелось их в последние годы, тебе не кажется?

– Еще один покойник, – сказал Кнехт. – И – да, кажется.

– В общем, не вижу смысла тут работать, – заключил Барро.

Подождал ответной реакции и, когда ее не последовало, добавил:

– Но выпить-то надо. Заодно и поговорим.

Кнехт распахнул тяжелую дверь паба. Барро учтиво кивнул и прошел внутрь.

– А лейтенант не покойник, – бросил он через плечо. – Сам не полезет, щенят угробит, двоих-троих. Вон топают, кандидаты на тот свет.

Кнехт в дверях оглянулся. По улице шли полицейские, трое совсем еще молодых ребят, очень гордых своей отутюженной формой, начищенными ботинками, а особенно – тяжелыми пистолетами в ярко блестящих кобурах.

Один из полицейских заметил Кнехта и улыбнулся ему.

– Тебе пива или чего покрепче? – спросил издали Барро.

* * *

– Боюсь, это не те люди, которые тебе нужны.

– Других нет. Я слил инфу, пришли эти двое. Послушайте, сеньор капитан, так или иначе, они наведут меня на урода. А уж возьму я его сам, – сказал лейтенант. – Округ сэкономит на награде.

– Округ будет тебе благодарен, – отозвался в наушнике капитан. – А если удастся все сделать тихо – очень благодарен. Ну, ты меня понимаешь. Только осторожнее с этими двумя.

– Вы их знаете, сеньор капитан?

– Просто слышал кое-что… Они любят фокусы, театральные эффекты – цену набивают, – вот за ними и тянутся слухи. Этот волосатый, Барро, много болтает и выпендривается, на самом деле он так отвлекает внимание на себя. Главный в паре – немец. Командир и основная боевая единица. А Барро просто ищейка, нюхач, как они говорят. Владеет гипнозом, ты на всякий случай не смотри ему в глаза. И если что, ломай его первым, он треснет мигом.

– Когда они закончат свою часть работы, я выставлю обоих из города, и дело с концом.

– Аккуратно, чтобы у них не было повода упереться.

– Как я понял, их вышибли из Истребительной Бригады за разгильдяйство, – сказал лейтенант. – Там это зовется «уволены по медицинским показаниям». На самом деле они лентяи, выпивохи и трусы. Вряд ли им взбредет в голову упираться. Пойдут искать добычу полегче.

– Все-таки не забывай: эти двое разгильдяев бывшие военные, и не простые. Тому, что они знают и умеют, в полицейской академии не научишься. Будь внимателен. Ладно, удачи тебе, и докладывай сразу. Возьми урода. Давно пора доказать, что мы это можем не хуже прочих. А то развелось, понимаешь, охотников за головами… Дикий Запад!

– Никакого Дикого Запада, – пообещал лейтенант. – Только не здесь.

Он повернулся к монитору и бесстрашно посмотрел в глаза оператору Шестой Международной Миротворческой Бригады Г. Барро (двенадцать личных нейтрализаций, двадцать восемь подтвержденных обнаружений, два законченных контракта, уволен по медицинским показаниям до истечения срока третьего).

– Надрать бы тебе уши, фокусник, – буркнул лейтенант. – Циркач дешевый… Ухлопал дюжину уродцев и решил, что крутой? Ничего, ты у меня попляшешь… После.

* * *

В пабе Барро залпом выдул кварту темного и блаженно обмяк на стуле.

Кнехт заказал яичницу с беконом и апельсиновый сок.

– Как пойдем? – спросил он.

Барро удивленно поднял брови. Кнехт с каменным лицом ждал ответа. Барро вздохнул и сдался.

– Тупо, по секторам. Карту только надо. Городишко крошечный.

– Пригород зато большой… – Кнехта снова пробрал сухой кашель.

– Сильно болит?

– На себя посмотри.

– Мы больше так не будем, правда? – Барро потрогал синяк. – Выпендреж перед девочками того не стоил.

– Зато девочки слили нам инфу по мутанту.

– Которую им слил лейтенант… Слушай, а что это было вообще? Ну, между нами? Что-то новенькое, и оно меня беспокоит. Мы ведь раньше не дрались.

– Да мы и вчера не дрались. Ты хотел показать мне свой коронный удар в горло.

– Ничего не помню, – виновато признался Барро. – Показал? А как он бьется, удар этот? А ты?..

– Да оба мы хороши, – Кнехт издал хриплый смешок, от которого вдалеке нервно подпрыгнул бармен.

– Скучно жить, – сообщил Барро. – Вот и валяем дурака. Возраст, не иначе.

– Это алкоголь, – отрезал Кнехт.

– А я тебе говорю, возраст. Мне уже тридцать пять, и вчера было тридцать пять, и завтра будет. Опять тридцать пять. Кругом тридцать пять. И самые яркие дни позади, и самые красивые дела. Тоска – застрелиться впору. Я эту идею лейтенанту транслировал, когда прижал его в участке, – видал, как мужик впечатлился?

– Пить надо меньше, – посоветовал Кнехт и кашлянул.

– Тьфу на тебя. Карту хочу, – сказал Барро. Он встал и направился к стойке. Через минуту вернулся с бумажным путеводителем, раскрыл его и принялся изучать. Кнехт меланхолично жевал яичницу.

– Городишко крошечный, – повторил Барро. – За день весь его прочешем. Можно изобразить паб-крол, это будет убедительно. Не спеша, руки в брюки, пройдемся по заведениям… Заодно поем горячего. Должны тут где-нибудь делать луковый суп-пюре. Не бывает курортных местечек, чтобы без лукового супа.

– Если тут пусто, двинем глубже на юг?

– Тут не пусто. Говорю с полной ответственностью, как бывший нюхач твоего взвода. Мутант здесь. Думаю, он рано подался в бега, добежал аж досюда и хорошо прикрылся. Сам не высовывается, действует через подставных. Вот его и не взяли до сих пор – он просто не виден. А лейтенанту настучал кто-то, у кого зуб на посредников мутанта. Или это вообще пустой донос был, голое вранье. Но мутант – есть. Он тут сидит давно и плотно, успел пустить корни.

– Пустил корни… Как грустно, – сказал Кнехт.

– Невыносимо, – поддакнул Барро. – Меня прямо слезы душат. У мутанта тут дом, может, даже семья, дети, все как у людей. И вдруг появляемся мы. И ставим мутанта толстой жопой к теплой стенке. Ужас просто. Но… В свете некоторых обстоятельств… А оно нам надо?

– Это мутант, – напомнил Кнехт и снова кашлянул.

– Нам не дадут нейтрализовать его. Спорим, когда мы наведем полицию на цель, нас выпрут из города? Допустим, ты вызовешь группу зачистки – прощальный жест доброй воли, так сказать… Но ребятам лететь сюда верные сутки, а Ортега ждать не будет, пойдет брать клиента. Поэтому кровавое месиво с активным участием полиции в роли фарша я гарантирую. И мутант сбежит, ищи его потом. Не говори мне, что твой план именно такой.

– Поглядел бы я, как нас отсюда выпрут, – сообщил Кнехт безмятежно. – Поглядел бы, да.

– Мы вообще-то свободные люди теперь, – сказал Барро с нажимом. – Что, забыл? Мы работаем за деньги.

Кнехт допил сок и звонко припечатал стакан донышком к столу.

– Пойдемте, коллега, – сказал он.

Барро развел руками и встал.

Когда они вышли, бармен повернулся к компьютеру и набрал номер полицейского участка.

* * *

На улице двое привычно взялись за пояса и посмотрели в разные стороны.

– Бармен стукнул, гад, – сообщил Барро. – Ух, солнце какое… Где мои темные очки?

– А вон тот парнишка на роликах – наружник, – сказал Кнехт.

– Ну обложили просто со всех сторон… Где очки мои, неужто я их в отеле забыл?

– Ты их вчера подарил своей прекрасной собутыльнице.

– О, черт. Эй, парень! – рявкнул Барро на всю улицу. – Да куда ты так рванул сразу… Хм. Кого бы мне теперь спросить… О, сеньор! На пару слов!

– Что ж вы кричите, сеньор Барро, – сказал молодой полицейский, выскочивший быстрым шагом из-за угла. – Напугали парня на роликах – вон как рванул от вас. Тут не привыкли к крику, место тихое…

– …Респектабельное, – подсказал Барро. – Сеньор, а где бы мне купить респектабельные темные очки?

– Второй квартал дальше по улице, лавка Матиаса. Если скажете, что вы от Фернандо, – получите скидку.

– А очки точно будут респектабельные?

– Во всем округе дороже не найдете, – заверил полицейский. – И не кричите так больше, сеньор Барро, люди спят еще. Честь имею.

Когда полицейский убрался обратно за угол, Кнехт сказал:

– Что-то мне это напоминает. Тишина…

– Обычный курорт, – отмахнулся Барро. – Все гуляли до рассвета, теперь спят до обеда. Только мы да стражи порядка на посту. И кстати, прошлым вечером тут было совсем не тихо. Лично я чуть не оглох. И мы еще к морю не ходили, где всякие пляжные танцульки. Ненавижу.

– Вот это точно возрастное, – сказал Кнехт. – Ты работать думаешь?

– Как только куплю очки. Если трудиться из-под палки, то хотя бы в комфортных условиях.

В лавке Матиаса респектабельных темных очков не нашлось, только модные и дорогие. Барро, недовольно сопя, долго перебирал товар. Потом вдруг задумался. Небрежно бросил очередные модные очки в общую кучу. Обернулся к пожилому сонному приказчику, глянул на него в упор и ошарашил вопросом:

– А что, дед, жиды в городе есть?!

Приказчик впал в ступор и ничего не ответил.

* * *

– Стукнул дед в полицию, – сообщил Барро, стоя посреди улицы и озираясь. – И еще кому-то стучит. Ох, сейчас начнется… Бедлам и пандемониум. Весь городишко на уши встанет. Запомнит он нас.

– Ты иногда бываешь невыносим, – заметил Кнехт.

– Очки хочу, – сказал Барро. – И чашку лукового супа.

– Теперь нас пасут двое.

– Через полчаса нас будет пасти все свободное от работы население. Тут-то мы его и понюхаем. Слушай, я вижу кафе «Парижский дворик». И думаю…

– А я вижу еще один паб.

– Паб, – согласился Барро и тоскливо зевнул.

Первым делом он как следует напугал официанта.

– Меня зовут Жак Деррида, – доверительно сообщил Барро. – Я, видите ли, француз. А это коллега Ле Бон. Мы прогрессивные мыслители, на гастролях тут. И нам нужен французский луковый суп! Иначе труба!

Юный официант, что-то промямлив, удрал и больше не появлялся. Спасать заведение от агрессивных мыслителей пришел старший смены.

В пабе лукового супа не оказалось. Кнехт взял кружку темного, а Барро, после мучительного раздумья, тоже кружку темного и еще айриш стью.

– Поесть-то надо, – объяснил он.

Вместо миски густой похлебки с мясом ему принесли нечто в горшочке.

– Айриш стью?.. – недоверчиво спросил Барро.

– Как заказывали, месье Деррида, – заверили его.

Барро осторожно приоткрыл крышку, заглянул в горшочек, принюхался, хмуро огляделся по сторонам и сказал:

– Ты не поверишь, коллега, но тут все, включая шеф-повара, уверены, что это именно айриш стью. Что оно такое вот.

Кнехт тоже заглянул в горшочек, принюхался и поставил диагноз:

– Еда.

– Типичное высказывание прогрессивного мыслителя, – оценил Барро. – Емко, четко, авторитетно. Еда. М-да…

– Жри, – посоветовал Кнехт.

Барро отхлебнул пива и запустил в горшочек вилку. Некоторое время он жевал, а потом сказал:

– Чертовски не хочется работать.

Кнехт в ответ только фыркнул.

– Чертовски не хочется, – повторил Барро.

Он воткнул вилку в горшочек, встал, упер руки в бока и повернулся всем телом из стороны в сторону. Вышел из-за стола, сделал несколько шагов вперед, потом назад. Официанты, сгрудившись у барной стойки, опасливо наблюдали за его эволюциями.

Барро покрутился на месте, вернулся к столу и в два глотка допил пиво. Отошел к окну и уставился на улицу.

– Я ж тебе говорил – паб, – сказал Кнехт.

– А я что, упирался?.. Какая прелесть эти маленькие респектабельные городки… А помнишь тот поиск в Эл-Эй? Когда у меня шкура облезла на нервной почве? Три месяца ни малейшего следа! Ужас.

– Это ты не застал поиск в Москве. У некоторых из наших там сейчас дети растут.

– Подумаешь, дети. Что это доказывает?

– Что там много красивых женщин и очень сильный фон. Мы просто не могли работать.

– Из-за женщин? – Барро по-прежнему смотрел в окно.

– Из-за фона. Нюхач брал мутанта со ста метров, не дальше. Поэтому у русских нюхачи считались простыми операторами, вот как я. И тут мы приперлись, крутые, учить их вздумали. А они только смеялись над нами.

– Это меня в Москве не было, – надменно заявил Барро, возвращаясь к столу. – А что у них так фонило?

– Русские, – сказал Кнехт просто. – Ну?..

Барро почесал в затылке.

– Пойдем. След очень приличный. И между прочим, ты прямо на нем сидишь.

– Я знаю, – Кнехт кивнул с самым невинным видом. – Я нарочно тут сел. А то ведь ты с похмелья ни черта не соображаешь.

– Скажи еще, что разобрал характер следа, ты, прогрессивный мыслитель, – Барро обиженно надулся.

– Нет, конечно. Но я сужу по твоей реакции. Научился, за столько-то лет. Сюда захаживает посредник, верно?

– Пойдем… Командир, – сказал Барро.

* * *

По улице Барро шел медленно, всем своим видом показывая, как он вял, ленив и расслаблен. Кнехт держался чуть сзади и сбоку. Барро часто останавливался, разглядывая витрины лавок и магазинчиков, вдруг сворачивал в переулки и тут же возвращался, один раз надолго встал у ничем не примечательной скамейки, потом взялся рассматривать пальму, да так пристально, будто вот-вот на нее полезет. Кнехт молча сопровождал нюхача.

Это выглядело как сосредоточенная работа, как поиск следов на местности. Это и было работой, только на самом деле Барро ничего не искал. Общее направление он и так вычислил, а теперь хотел узнать как можно больше деталей. И информация сама шла к нему, стекаясь со всех сторон. Люди глазели на удивительного чужака, прячась за занавесками и тонированными стеклами окон, дверей, витрин. Люди знали, что чужак ищет «урода». Это настораживало и завораживало. А когда он заинтересовался «жидами», это просто ошеломило. Слух разнесся по городку мгновенно, и теперь каждый считал долгом как следует рассмотреть чужого.

Помимо синяка под глазом, в нем не было ничего особенного. Бесформенная цветастая рубашка с короткими рукавами, белые тонкие брюки, белые легкие туфли. Так же был одет его лысый приятель, только брюки и туфли он носил бежевые.

Два беспечных оболтуса средних лет, которые вчера напились и подрались. Такие не задерживаются на ретрокурортах. Здесь для них слишком тихо и дорого. Побродят денек-другой, вспомнят милые города своего детства, повздыхают об ушедшей эпохе, опять напьются и наконец уедут туда, где современно. Уберутся в большой мир, где шумно и быстро, где повсюду в воздухе плавают голограммы, а сам воздух так накачан рекламными запахами, что не продыхнешь.

Опасный мир, породивший мутантов, потом долго истреблявший их, теперь добивающий выживших, но так и не ответивший на главный вопрос: правильно ли это?

Странный мир, так и не ответивший ни на один из множества главных вопросов, включая самый главный: зачем это все?

Удивительный мир, который сто раз мог погибнуть, но как-то держался на волоске, с каждым днем усложняясь и усложняясь, порождая очередные страшные угрозы, смело преодолевая их и тут же создавая новые на пустом месте.

Эти двое были оттуда. Они не мечтали сбежать отдышаться на тихий островок спокойствия, как нормальные курортники. Нет, они просто заглянули сюда и скоро уберутся.

Поскорее бы.

* * *

Солнце поднималось выше, и все сложнее было идти по теневой стороне улиц – она таяла на глазах. Но Барро по-прежнему брел в известном только ему направлении, а Кнехт невозмутимо шагал рядом.

Вдруг Барро резко остановился, помотал головой и огляделся пустыми глазами.

– Не переигрывай, – попросил Кнехт. – Ну?

– Картина в целом ясна. Надо бы группу сюда, – сказал Барро, озираясь. – Для очистки совести хотя бы. Только какой смысл? Они не успеют… Черт возьми, опять паб! Это уже просто неприлично. Местные подумают, будто я – айриш-алкоголик.

– Не похож. На айриша.

– Но поесть-то надо после такой работы, – сказал Барро и быстро нырнул в дверь.

В пабе он тем не менее решительно потребовал текилы, а про еду даже не вспомнил.

Кнехт ушел в дальний угол, там присел на диван у низенького столика и взялся за свой коммуникатор.

Барро принес от стойки не рюмку текилы, а бутылку. Кнехт неодобрительно поглядел на емкость, но промолчал.

– Маскировка, – объяснил Барро, посыпая сгиб ладони солью. – Уж если играть алкоголика, то убедительно. Налить тебе на глоток?

– Нет, – Кнехт сосредоточенно водил пальцем по экрану коммуникатора.

Барро лизнул соли, выпил и, жуя дольку лайма, отвалился на спинку дивана.

– Только не вздумай прямо сейчас вызывать подмогу и вообще разводить аларм, – сказал он. – Сначала поговорим.

Кнехт недобро прищурился.

– А не пойти ли тебе… Поискать лукового супу?

– Нет, – отрезал Барро. – Оставь в покое свой ком и выслушай меня. Есть идея. Плодотворная дебютная идея.

– Опять?!

– Но в прошлый-то раз получилось.

– А в позапрошлый мы драпали – только пятки сверкали.

– Я тогда перестарался, виноват. Но в прошлый-то… А?

– Не мое это, – сказал Кнехт. – Не мое амплуа. То есть я могу, но не получаю никакого удовольствия.

– Ты просто стесняешься признать, что в тебе погиб великий актер, – настаивал Барро. – Давай по маленькой – и все обсудим!

Он принялся разливать текилу. Кнехт убрал коммуникатор на пояс и с обреченным видом взялся за солонку.

– Я так понимаю, мы влипли, – сказал он. – И выхода нет. И ты хочешь сначала подстраховаться.

– Ты еще не знаешь, насколько мы влипли. А когда узнаешь, сразу примешь мой план действий, – пообещал Барро.

– Чего я не знаю? Ну, коллега, прозит.

– Ничего. Коньо, коллега.

Кнехт прожевал закуску и сказал:

– Я не знаю одного: имени. А вот степень угрозы…

– Порядок цен, – перебил его Барро.

– Рановато тебя сегодня развезло, – сухо произнес Кнехт.

– Да пойми наконец, коллега, мы больше не служим. Мы работаем.

– Я – служу, – холодно сказал Кнехт.

Подумал и добавил:

– А ты как хочешь.

Барро поймал его за пояс и дернул вниз. Кнехт, который уже вставал, неловко сел обратно на диван.

– Спокойно, спокойно, коллега, – сказал Барро. – Я вспомнил: после того как я показал тебе свой коронный удар в горло, ты показал мне твой коронный удар в глаз. Счастье, что промазал. Давай сегодня обойдемся без этого. И завтра. И вообще.

– А у нас будет завтра и вообще? – буркнул Кнехт.

– Не факт. Можем погибнуть уже сегодня. Надо, конечно, постараться, чтобы этого не случилось, но… В общем, у нас тут клиент на миллион. Да-да, подбери челюсть, на миллион. Нам этих денег не видать – лейтенант Ортега вмешается и все испортит. Но приличные комиссионные я добуду. За моральный ущерб, так сказать. Чтобы потом наши сыновья не говорили, мол, их геройские отцы сдохли отважными голодранцами…

– Ты уверен?..

– Я тоже, как и ты, не знаю имени. И это все, чего я не знаю.

Кнехт начал отгибать пальцы.

– Марио. Роза. Алекс. Владимир…

– Дастин, – закончил Барро. – Только не старина Дасти. Он бы засек нас еще вчера, пока мы дурака валяли. Я прямо вижу, как Дасти вваливается в кабак, где мы сидим тепленькие, и учиняет локальный геноцид. Просто из любви к убийству. Он завалил бы нас в общей куче, чтобы не сразу поняли, что к чему, – и рванул дальше на юг. Ненавижу маньяка.

– Да ладно тебе, – сказал Кнехт. – Как же, убил меня один такой. Я тоже люблю убивать всякую сволочь… Черт побери, что мы натворили! Вспугнули клиента, верно? Давно?

– Боюсь, с самого утра, едва сунулись в участок. Копы у него на крючке. Прости, я никак не мог заметить этого сразу, он же их не дергает, отслеживает только…

– Сколько осталось времени, как ты думаешь?

– Часа два-три. Он не может сорваться из города, колеблется. Что-то его тут держит, и крепко держит. Но постепенно он соберется с духом и либо удерет, либо сам пойдет на обострение. Скорее всего, натравит полицию на нас.

– …Там? – Кнехт ткнул большим пальцем за спину.

– Я тобой горжусь, коллега. По прямой семьсот метров и немного вверх. Второй этаж, думаю. Ну, еще по маленькой? Чисто для куражу.

– Ни в коем случае. – Кнехт снова взялся за коммуникатор. – Одного не понимаю – если он тут обустроился и зажил нормально, то как позволил себя засветить?

– Вот так и позволил, – отмахнулся Барро. – Потому что обустроился и расслабился. Не такие уж эти ребята монстры и мастера. Я был не слабее Розы или Марио. И я тебе говорю: десять человек, двадцать взять под контроль – это еще куда ни шло, да и то с перепугу или когда очень надо. Но в масштабах города даже уникум вроде Дасти может только задавать тенденции. Полегоньку капать людям на мозги день за днем. Спорим, это идея мутанта насчет ретрокурорта. Десять лет назад здесь была просто зона отдыха. А вот пять лет назад…

– Марио, Роза, Алекс?

– Пустой разговор. Каждый из них был в той или иной степени повернут на покое и тишине. Я тоже люблю, когда тихо. Это профессиональная деформация, и она нам ничего не подскажет. Думаю, не Алекс. Уж своего любимого тренера я бы вычислил.

– Ладно, – сказал Кнехт. – Вызываю группу.

– А смысл? Впустую дернешь ребят, у которых и так полно работы. Им сюда добираться сутки минимум.

– Если упустим клиента – двинут по горячим следам.

– Безнадежно, это я тебе как нюхач говорю.

– А что ты предлагаешь?

– По маленькой, – сказал Барро. – И пойдем вышибать из жидов наши комиссионные.

– Ты знал?.. – Кнехт сделал большие глаза. – Я думал, ты наобум ляпнул…

– Просто совпало, – Барро усмехнулся. – Даже не догадывался.

– Вызываю группу, – повторил Кнехт.

– Да хоть всю Шестую Миротворческую Бригаду. Толку-то. А что, вызывай. Давно я наших не видел. Соскучился.

С этими словами Барро потянулся к бутылке.

* * *

На вывеске было написано: «Ландау и Ландау. Консультанты». У дверей скучали двое молодых полицейских, делая вид, что стоят тут просто так, без дела.

– Во напугались-то, – сказал Барро. – Эй, ребята, посторонись.

Полицейские деревянно шатнулись в разные стороны и, когда дверь закрылась, встали на прежнее место.

– А чего мы тут?.. – спросил один.

– Да черт его знает, – ответил другой.

В приемной гостей прямо с порога обволокла уютная прохлада и окружила сдержанная роскошь. Хватало одного взгляда, чтобы понять – с местными тут не работают. Консультанты Ландау и Ландау давали ответы на такие вопросы, о существовании которых простой человек даже не подозревал.

Именно в этих вопросах – как незаметно управлять людскими массами к своей выгоде и общему удовольствию – хорошо разбирались беглые мутанты, те, что «из списка». Это было их призвание: влиять на людей.

Умиротворять.

Барро повелительным жестом осадил секретаршу – та уселась за стол и принялась что-то резво печатать. Кнехт отворил дверь в кабинет.

За дверью обнаружился стильный интерьер, а в нем – холеный красавец средних лет.

– Мне Ландау надо, – сообщил Барро.

– Давид Ландау к вашим услугам, господа, – произнес красавец с достоинством. – Присаживайтесь.

– Сам присядь, – сказал Барро. – И не болтай.

Красавец послушно уселся и замолчал. В приемной раздались торопливые шаркающие шаги.

– А вот и правильный Ландау! – Барро довольно потер руки.

В дверях появился седой мужчина, не старик на вид, но с заметной усталостью в глазах.

– Абрам Ландау, консультант. С кем имею честь?..

– Томас де Торквемада, – весело представился Барро. – Налоговый инспектор!

– Доктор Геббельс, – хмуро сказал Кнехт. – Травматолог.

У Ландау-старшего голова ушла в плечи и забегали глаза. Барро и Кнехт молча ждали. Наконец консультант взял себя в руки, более-менее распрямился, посмотрел на притихшего Давида и хрипло спросил:

– Парня-то моего за что?..

– Не волнуйтесь, он просто дремлет, – сказал Барро. – И ему снится то, что он больше всего любит: большая куча денег. А мы поговорим. Коротко и конкретно. Мы ведь с вами деловые люди, верно? Компетентные и не жадные, ага?

Кнехт подошел к Ландау вплотную и мимо него уставился тяжелым взглядом в приемную, где секретарша интенсивно работала с документами. Ландау оперся плечом о косяк, опустил глаза и, глядя в пол, выдавил:

– Валяйте.

– Люди по-разному относятся к мутантам, – сказал Барро. – Некоторые им втайне симпатизируют, ну, понимаете, естественное сочувствие гонимым и несчастным. Есть даже единицы, которые им по доброй воле помогают. А знаете, кого нет? Нет людей, которые сочувствуют тем, кто наживается на мутантах. Таких ненавидят.

– Чего вы хотите? – прошептал Ландау.

– Беглый мутант не может сидеть без дела, – продолжал Барро, словно не слыша. – Там, где мутант есть, он будет изменять мир. Иначе он не мутант. Но когда он в бегах, когда прячется от погони, ему нельзя действовать напрямую – он же сразу засветится. Нужны посредники. И такие, конечно, находятся, ловкие, деловитые, умные посредники. Они знают, что мутант, по обычным человеческим меркам, безумен. Ему не надо денег – была бы крыша над головой, не надо славы… Нужно только занятие. Нужно, чтобы кто-нибудь говорил с его голоса и таким образом изменял мир. Изменял в ту сторону, в которую нужно мутанту. И тогда все довольны. Не правда ли?

– Сколько? – спросил Ландау. – Сколько, черт вас побери?

Кнехт щелкнул пальцами. Ландау испуганно отпрянул в сторону. Появилась секретарша и протянула боссу ладонь. На ладони был коммуникатор.

– Всего лишь сто тысяч, – сказал Барро. – По договору об оказании консультационных услуг, хе-хе. И тогда мы с доктором Геббельсом никому не расскажем. Ни-че-го.

– Какие гарантии?

– Слово, просто наше слово.

Ландау молчал, раздумывая. Кнехт хмурился. Баррро улыбался.

– Знаете, молодой человек, не расслышал ваше имя…

– Торквемада. Томас де Торквемада.

– Знаете, молодой человек… – Ландау наконец-то нашел силы поднять глаза на Барро. – В истории моего народа много черных страниц, это всем известно. Но самые черные – те, на которых записаны имена предателей. Имена иудеев, которые продавали своих. Выдавали соплеменников на расправу…

– Да-да, – перебил Барро. – Вас, например, предали Голдберги. Виноват, что не сказал раньше, но я это только сейчас разглядел. Голдберги решили так нагадить конкурентам. Все как обычно, ничего личного, просто гешефт.

Ландау от этой новости вяло отмахнулся. Он и так много сил тратил на то, чтобы говорить. Старику было страшно рядом с этими двумя, и противно было, и он боялся вызвать их гнев – но еще больше он хотел высказаться до конца.

– Вы же нюхач, молодой человек, не правда ли? И ваш товарищ, он ведь тоже из этих… Истребительная Бригада. Скажите, вы оба, что вы чувствуете, когда… Как это у вас называется… Нейтрализуете мутанта? Идете по следу, а потом убиваете его?

– Счастье, – сказал Кнехт.

– Стыд, – сказал Барро.

– Ну, хоть одному из вас стыдно… – Ландау прижал по очереди пять пальцев к экрану коммуникатора, потом мазнул электронной машинкой по плечу, где был вживлен чип. Коммуникатор пискнул.

– Забирайте свои тридцать сребреников. А теперь разбудите Давида и уходите.

Барро небрежно шевельнул рукой в сторону младшего Ландау. Тот всхрапнул, дернулся и принялся тереть глаза.

– Вы не поняли, – мягко сказал Барро. – Когда я говорил про стыд, я имел в виду совсем другое. Мне мучительно стыдно того, что еще один из наших – предатель.

– Но в чем они провинились?! – шепотом вскричал Ландау.

– Да как обычно. В том, что родились на свет.

* * *

Полицейских у дверей было уже трое.

– Ребята, – сказал Барро. – Выручайте. Я хочу солнечные очки «Рэй-Бэн», классическую модель «Предэйтор». И я хочу французский луковый суп-пюре. Где?!.

Прежде, чем полицейские собрались с мыслями, Кнехт крепко взял нюхача под руку и потащил за собой.

– Мы в паб? – с надеждой спросил Барро. – Мне нужна передышка.

– Десять минут. И максимум одна выпивка.

– Пятнадцать и две!

– Двенадцать с половиной и полторы! За что ты торгуешься?! – на полном серьезе возмутился Кнехт. – Ты хоть понимаешь, за что торгуешься?

– За свое здоровье.

– Уйдет ведь! В любую секунду уйдет! И ищи потом!

– Никуда она не денется. У нее тут дочь растет.

Лицо Кнехта вытянулось.

– Роза…

– Ага, Розита. Дочери примерно лет пять. Это многое объясняет, не правда ли? Роза дезертировала уже беременной. И этот город она обустраивала под свою девочку, для нее, ради нее. Точно такой же городок, в каком выросла сама. Хотела для малышки безмятежного детства. Вот что ее здесь держит – весь город. Если у Розы не хватит духу сбежать, она будет обороняться, не жалея никого. Нам придется идти к ней по трупам.

– Нас запросто подстрелят, – сказал Кнехт деловито. – Она стянет к дому всю полицию. Нарочно не попадут, но я боюсь случайной пули.

И тут же добавил:

– Интересно, кто отец?

– Точно не я! – Барро неумело перекрестился.

– Уже легче. И не я.

– Уже легче. А ты уверен?

– Категорически, – заявил Кнехт и тоже перекрестился. – А ты уверен?

– Абсолютно.

– Это хорошо. Но что делать? Ребенок!

– Я знаю, чего не надо делать. – твердо сказал Барро. – Не надо делать проблемы. Девочка, возможно, тоже мутант, неучтенный, вне списка. То есть от десяти тысяч до плюс бесконечности, смотря по результатам экспертизы. Поскольку это отродье Розиты, я оцениваю девочку в районе миллиона. Сам понимаешь, никто на свете не заставит меня убить ребенка, который стоит миллион!

– Черт побери! – воскликнул Кнехт. – Как хорошо, что мы теперь работаем за деньги!

Они ввалились в паб и с порога заказали виски.

– Самую дорогую отраву, какая есть! – распорядился Барро. – И много льда!

Кнехт взялся за коммуникатор.

– План такой, – сказал он. – Розу нейтрализуем. Девчонку глушим, берем под мышку и делаем ноги. Я сейчас отправлю доклад по полной форме и попрошу, чтобы выслали прикрытие и экспертов. Нам понадобится та еще поддержка. Ближайшие несколько часов за нами будет гоняться вся полиция континента. Пока не докажем, что брали мутантов, и командование Бригады не утрясет все формальности… Значит, сейчас угоним машину, двинем к Розе, потом рванем к аэродрому, там угоним самолет – и полным ходом на север.

– Ты прямо гангстер, – усмехнулся Барро. – Только не перевозбудись.

– Я прямо будто снова на службе, – поправил его Кнехт.

– Вот на службе ты и вел себя, как чистый гангстер. Цель оправдывает средства, ага?

– Что не так? – насторожился Кнехт.

– Давай выпьем, – сказал Барро.

– Не задерживай. Что не так?

– Допустим, у меня предчувствие.

– Какое еще предчувствие?! Чего ты вдруг сдулся? Сюда направляется лейтенант Ортега, верно? Да и черт с ним!

– О да, тут я согласен, черт с ним… – Барро поднес стакан к губам – и опустил. – Не верится, что это может быть моя последняя выпивка.

Кнехт укоризненно поглядел на нюхача, взял свой стакан, демонстративно проглотил виски, будто воду, и продолжил возню с коммуникатором.

– Ага, вот вы где! – донеслось от дверей. – Эй, вы двое!

Кнехт на окрик никак не среагировал. А Барро снова поднял стакан и сказал:

– Ну, за то, чтоб не последняя!

К столику подошел лейтенант в сопровождении аж четверых полицейских.

– Сеньоры Габриель Барро и Эгон Эрвин Кнехт. Вы задержаны. Будьте добры сдать оружие и проследовать с нами в участок. Фернандо, зачитай сеньорам их права.

– За что задержаны-то? – лениво спросил Барро.

– Там сообщим.

– Обязаны на месте.

– Да черта с два, тут вам не Европа. Стволы на стол! Будете выпендриваться, пойдете в наручниках.

Коммуникатор Кнехта сыграл бравурную мелодию.

– Готово, – сказал Кнехт, убирая машинку на пояс. – Лейтенант, я что-то пропустил? Как дела? Хотите с нами выпить?

– Стволы на стол! – прошипел лейтенант.

– Мы задержаны, коллега, – лениво сообщил Барро. – По обвинению в разжигании межнациональной розни. Часика три придется в участке посидеть минимум, а то и до завтра проваландаемся.

– А все ты со своими жидами! – рявкнул Кнехт.

– Ага, – согласился Барро. – Допрыгался, антисемит проклятый. И, главное, ничего не могу с собой поделать, это у меня в генах: кастильская кровь.

– Да я вообще генетически – фашист! – заявил Кнехт.

– И я фашист!

Полицейские, дружно отвесив челюсти, наблюдали, как внутри пары идет непонятная борьба. Полицейским, даже самоуверенному лейтенанту, очень не хотелось связываться с этими двумя. Будь их воля, они бы вообще плюнули и ушли от греха подальше. Но что-то их тут держало. А лысый и лохматый увлеченно общались. Лысый нажимал, лохматый выкручивался.

Они пытались договориться – и никак не могли. Им надо было решить нечто очень важное, и от их решения зависело сейчас множество жизней. Полицейские чувствовали это и медлили вмешаться.

Ведь кто его знает, о чьих именно жизнях спор.

– Да просто сволочь ты, а не фашист, – сказал наконец Кнехт устало. – Обычная сволочь. Эй, лейтенант, пошли в участок. Надоело ломать комедию. Было бы перед кем.

* * *

Их посадили в зарешеченные каморки и оставили в покое. Сказали, пока адвокаты не придут, тут посидите тихонько. Забрать оружие и коммуникаторы у них забыли – Барро решил, что это будет чересчур. Двое задержанных могли покинуть участок в любую секунду. Но они сидели, разделенные толстой решеткой, и молчали.

Первым не выдержал Барро.

– Извини, коллега, – сказал он. – Простишь ли ты меня когда-нибудь, сволочь этакую?

– Заткнись, пижон волосатый, – ответил Кнехт. – Актеришка.

– Я ведь ради общего дела стараюсь.

– Хорошо стараешься – подвел в самый важный момент!

– А если у меня предчувствие?!

– Нострадамус хренов.

– А что я могу?.. Я же не нарочно… С предчувствием, знаешь ли, не шутят!

– У тебя всегда предчувствие, когда пахнет дракой. Кассандра ты несчастная.

– Может, поэтому мы до сих пор живы? – спросил Барро вкрадчиво. – Я не боюсь драки, я боюсь нелепой безвременной гибели от случайной пули.

– Господи! – взмолился Кнехт. – Как было легко с этим уродом, когда мы служили! И как невыносимо трудно сейчас! За что, за что мне такое наказание?!

– Этот урод сегодня заработал тебе полсотни тысяч, – напомнил Барро. – Деньги буквально упали с неба на твой расчетный счет.

Кнехт фыркнул и отвернулся.

– Ну и ладно, – сказал Барро. – Тебе, допустим, все равно, ты у нас святым духом питаешься, а вот твоя супруга меня точно похвалит. Она меня ценит, не то что некоторые. Она верит, что у меня бывают предчувствия. Хотя ни разу не ходила со мной на операцию.

– Если бы она сходила с тобой на операцию, ты бы сейчас лежал в гробу, – отрезал Кнехт. – Она бы оторвала тебе башку за один-единственный твой типичный выкрутас.

– Кстати о выкрутасах. Я не могу тебя заставить, ты знаешь, я могу только просить. Так вот, умоляю, когда Роза придет на нас посмотреть, не вздумай стрелять в нее. Шанс попасть у тебя будет процентов десять, а если промажешь, она точно из города сбежит. И нам тоже придется бежать отсюда, а я что-то устал сегодня.

– Да я и не собирался в нее стрелять, – Кнехт снова фыркнул. – Другие найдутся.

– Вот и замечательно.

– Да я честно не собирался.

– Вот и замечательно, – повторил Барро. – А то очень неустойчиво все. Я верно понял, ты запросил нам прикрытие и экспертов, но группу не отзывал? Извини, я правда устал…

– Успокойся, – сказал Кнехт. – Провидец фигов. Группа уже в пути. И теперь ребята знают, кого мы им тут сосватали.

– Ну вот и не спугни клиента.

– Я буду мил и ласков, – пообещал Кнехт. – Ибо что еще мне остается, когда напарник отказывается работать?!

– Через сутки здесь высадятся двадцать бойцов и проведут нейтрализацию. Так мы и долг свой выполним, и останемся живы-здоровы, и будем даже при некоторых деньгах. Если не спугнем Розу. Теперь объясни: что я сделал неправильно?!

– Да все ты сделал правильно… Но мне почему-то очень хочется снова дать тебе в глаз! – рявкнул Кнехт и закашлялся.

Барро улегся на жесткий топчан и закинул руки за голову.

– Работаю приманкой, – сообщил он. – В который уже раз, надоело до чертиков. То ли дело с этими жидами, лихо мы их обобрали. Знаешь, отчего так популярен рэкет? Да просто им может заниматься любой кретин, вот, вроде меня. А я сейчас вместо того, чтобы лопатой грести деньги, лежу и работаю наживкой на акулу…

– Слышь, ты, наживка, – позвал Кнехт. – Я все забываю тебе сказать. Ты опять наврал про мутантов, будто они сами родились на свет. Зачем? Мне не нравится этот миф. В него и так уже верит каждый второй. А скоро поверят все.

– Это большой миф. – Барро потянулся всем телом. – Он красивый, трагический и по аналогии понятный любому кретину. Он ведь списан с бытующих мифов, вон с того же еврейского.

– И чем он лучше правды?

– Тем, что в нем правды – ни слова, – сказал Барро твердо. – По-твоему, что я должен был объяснить Ландау? Что Шестую Миротворческую набирали из щенят-идеалистов? Что нас искусственно модифицировали для службы во имя мира? Что мы верные псы человечества, а наш долг – защищать и служить? Но вот какая неприятность: добрая треть из нас, насмотревшись на кровищу, сбрендила, нарушила присягу и пошла спасать мир от него самого! И пришлось нас, уродов, выколупывать изо всех высоких кабинетов, что нашлись на Земле. Из всех правительств, корпораций, парламентов, церквей и так далее… Потому что мы решили железной рукой привести человечество к счастью! Умиротворить его раз и навсегда к такой-то матери… А открытая, гласная охота на мутантов по градам и весям – только ширма, поскольку на местах оседают самые безвредные. Это я должен был сказать Ландау?

– Безвредные-то они безвредные, – заметил Кнехт, – а вот завтра Розе как взбредет в голову учинить тут секту… Томми-Святоша угробил триста душ одним махом. А ведь такой был лапочка. Безвредный!

– Томми всегда был психом. Роза-то более-менее в порядке.

– Да, но сможешь ли ты поручиться за ее дочь?

– Да я за своего детеныша поручиться не могу! – выпалил Барро с неожиданной злобой.

– Не дури. Отличный парень.

– Ага, только я чуть не поседел в одночасье, когда увидел, как он взглядом ложки гнет…

– Врешь! – Кнехт подпрыгнул на топчане.

– Это был просто фокус. Парень купил учебник юного чародея и решил папу разыграть. А папа едва не рехнулся от ужаса.

– Предупреждать надо… – попросил Кнехт. – Я сейчас знаешь как испугался?

– Неправда, – возразил мягкий женский голос. – Ты не умеешь пугаться, Эгги. Ты никогда не боялся.

– Это разные вещи, – сказал Кнехт, не оборачиваясь. – Заставить меня бояться трудно. Но испугать-то можно. Привет, дезертир. Хорошо прикрываешься. Я засек тебя шагов за десять, не больше.

– Невежливо сидеть к дамам спиной, ты не находишь?

Кнехт медленно повернулся. В коридоре стояла женщина – невысокая, пухленькая и круглолицая. Смоляная коса до пояса завершала картину совершенной… безобидности. Женщина держала за руку такую же упитанную девочку лет пяти. Ребенок увлеченно грыз большущую конфету.

– Ну тебя и разнесло, Розита! – ляпнул Кнехт.

Барро приподнялся на топчане и заинтересованно уставился на гостей.

– М-да, – сказал он.

И снова лег.

– Знаете, что!.. – гостья задохнулась от возмущения.

– Знаем, знаем, – буркнул Кнехт. – Ты нарушила присягу, родила и растолстела. Еще плохие новости есть?

Женщина круто повернулась и ушла, волоча за собой девочку.

– Она всегда любила покушать, – подал голос с топчана Барро.

– Пожрать, – уточнил Кнехт и тоже лег.

– Ах, мальчики, только не надо про спагетти, я на диете! Ох, мальчики, я на нервной почве опять набрала лишний килограмм… Но согласись, в двадцать лет Розита была чертовски хороша!

– Тогда и я был чертовски хорош, – заявил Кнехт. – В двадцать лет это не проблема.

– А я и сейчас ничего.

– Если бы, – сказала женщина, снова появляясь в коридоре. – Два потасканных облезлых придурка. И может, я дезертир, а вас-то – выгнали! Трусы, лодыри и пьянь, вот кто вы оба.

– Что за эпитеты, Розита? Ребенку вредно такое слушать.

– А он и не слушает, он выше этого. Эгон, какого черта вы тут делаете?

– Посадили, вот и сидим, – объяснил Кнехт.

– Какого черта вы в моем городе?!

– А-а…

– Если честно, мы тут случайно… – начал Барро.

– Заткнись, Гейб. Ни слышать, ни видеть тебя не желаю. Матерь божья, куда все пропало, от тебя же ничего не осталось! – воскликнула женщина в сердцах. – Ты все пропил, и свой талант, и остатки совести заодно! Подумать только – охотник за головами! Свободный художник Габриель Барро… Да на тебя смотреть больно!

– Ой-ой-ой… – пробормотал Барро язвительно и перевернулся на бок.

– Мы тут случайно, – сказал Кнехт. – У твоих Ландау конфликт с Голдбергами. Тебе надо было подмять под себя обе семьи, а ты, как обычно, разинула варежку. Вот Голдберги и сдали Ландау полиции. Сказали, на них работает мутант. Сами в это не веря, просто чтобы нагадить. Ортега тоже не поверил, но слил инфу на городское дно. А мимо проезжали мы…

– Проползали по дну, – уточнила женщина с плохо скрываемым отвращением.

– Хотя бы. А ты, как всегда, считала ворон – и засветилась. Сто раз я тебе говорил: не зевай на работе, убьют! Без толку… И вот мы здесь. Буэнос диас, Розита. Есть идеи?

Женщина думала. Девочка грызла конфету, сверля Кнехта черными глазенками. Барро, казалось, уснул.

– Я хочу только одного, – медленно проговорила женщина. – Чтобы меня оставили в покое. Ты ведь больше не служишь, Эгон, верно? Значит, ты не вызвал группу. Смотри на меня!

– Мы работаем за деньги, – сказал Кнехт. – А ты стоишь миллион. И неизвестно, во сколько оценят девочку. Нужна мне тут группа? Я собирался нейтрализовать тебя, а девочку выкрасть и уйти через границу. Прости уж за такую прямоту. Вот я и говорю теперь – есть идеи, Розита?

– Полтора миллиона, и мы забудем о тебе навеки, – подал голос Барро.

– Заткнись! – крикнула женщина.

Воздух в камере Барро сгустился и потяжелел. От мужчины, лежащего на топчане, остался только расплывчатый силуэт. Неподвижный силуэт.

– Никогда ты его не любила, – бросил Кнехт. – Смотри, не прибей ненароком. Он уже не тот, что раньше.

Женщина смотрела на Кнехта, тяжело дыша. На лбу ее выступили капли пота. Девочка оторвалась от конфеты и с интересом уставилась на маму. Потом вслед за ней перевела взгляд на Кнехта.

– Зря ты это, – сказал Кнехт безмятежно. – Бизнес есть бизнес. И напрасно ты приучаешь ребенка таращиться на людей страшными глазами.

– Не любила… – протянула женщина. – Вот и нет. Давным-давно я любила Гейба. Только он меня не замечал. А потом его окрутила эта белобрысая дылда, и я поняла, что он просто глуп… А ты по-прежнему силен, Эгги. Даже сильнее, чем раньше.

– Это не сила, Розита, это опыт и голые нервы. Скоро нервов не останется, и я буду слаб. Мы быстро изнашиваемся, увы. Будь проклят тот день, когда я вступил в Шестую Бригаду. Черт побери, она ведь называлась Миротворческой… Теперь она такая только по документам.

– Да, в народе ее зовут Истребительной, – женщина невесело усмехнулась. – Народ не ошибается. И он за нас, не за вас. А ты, значит, начал сомневаться, Эгон? Все-таки установка защищать и служить ломается даже у таких твердолобых.

– Я защищал и служил почти двадцать лет, – мягко сказал Кнехт. – Не осуждай меня. Ты-то сбежала. Я не смог. И вот мы… По разные стороны решетки.

– Она нас всегда разделяла, Эгон. Только я не понимала этого по молодости. Я не создана для войны, мое дело – мир. Я несу людям тишину и покой, я учу их, как быть счастливыми. А ты всегда был охотником на людей. Нашел свое место в жизни… Значит, говоришь, бизнес есть бизнес? Хорошо, ты получишь миллион. Ландау заплатят тебе сегодня же. А ты забудешь, что меня видел. И сделаешь так, чтобы этот жалкий нюхач тоже все забыл. Я ему не верю, поэтому ты отвечаешь за него. А наша дочь наложит на тебя заклятье. Если ты расскажешь о нас с ней – умрешь. Попробуешь нейтрализовать нас – умрешь. Если это сделает Гейб – все равно умрешь ты. Потому что сделку мы заключим с тобой. Соглашайся, Эгон. Это хорошая сделка. Как раз для тебя, ведь ты прекрасно умеешь забывать.

– Наша дочь?.. – тупо переспросил Кнехт.

– Ты умеешь забывать, – повторила женщина.

Кнехт сидел на топчане и смотрел на девочку. Девочка смотрела на него. Еще секунду-другую они играли в гляделки, потом девочка засмеялась и спрятала лицо в мамину юбку.

– Она случайно не умеет гнуть ложки взглядом? – спросил Кнехт.

* * *

К конторе Ландау они ехали под эскортом полиции. Барро казался смущенным и пришибленным, Кнехт равнодушно глазел по сторонам. Ландау-старший к ним не вышел, миллионный контракт оформлял Давид, уже не вальяжный, а напротив, испуганно-суетливый. Все формальности заняли несколько минут, и вот двое опять стояли на крыльце, с которого сошли пару часов назад.

Нормальный «охотник за премиальные», разбогатев всего лишь за день на пятьсот пятьдесят тысяч без единого выстрела, пустился бы в пляс. Но эти двое не выглядели особенно радостными.

– Нам бы по рюмочке, – жалобно протянул Барро.

– Давайте обратно в машину, – сухо ответил лейтенант. – Вы, сеньоры, отсюда прямо в аэропорт, и аста ла виста. Возвращаться даже не думайте. Как говорят у вас в Европе – энд нэва кам бэк.

– Чисто из принципа, – сказал Барро. – Мне хотелось бы знать, где-нибудь в этом городе можно поесть французского лукового супа? Просто хотелось бы знать.

– Ты еще хотел очки, – напомнил Кнехт. – Свой любимый «Рэй-Бэн». Он его тут, лейтенант, какой-то бабе подарил. А какой, запамятовал.

– Это все? – поинтересовался лейтенант. – Или будут еще вопросы, сеньор Барро? Свободный, мать твою, художник…

– Только один. Последний. Я вам не показывал свой коронный удар в горло?

С этими словами Барро выбросил руку далеко в сторону и с размаху хлестнул лейтенанта напряженными пальцами по жирным складкам ниже подбородка.

Рука Барро проделала изрядный путь, но лейтенант все равно ничего не успел сделать, только чуть наклонить голову. Теперь, схватившись за горло, он медленно оседал на тротуар. Четверо полицейских провожали его взглядами, пока он не рухнул на колени, хрипя и задыхаясь.

– Сам удивляюсь, как это у меня выходит, – сказал Барро. – Но получается ведь!

– А теперь я ему покажу мой коронный удар в глаз! – пообещал Кнехт, занося ногу.

– Не надо, убьешь!

– И то верно. Пусть себе так валяется. Ну, пока, ребята, не провожайте нас.

Патрульные, сгрудившиеся вокруг хрипящего лейтенанта, не ответили.

– Надрать бы им уши, – буркнул Кнехт. – Ведь еще утром мы записали их в покойники. А вот – живы, лоботрясы.

– Поехали, – Барро открыл дверь полицейского вэна. – Хотел угнать машину? Вот тебе машина. Садись, я поведу.

Несколько минут они крутились по тесным переулкам, заехали в арку и остановились посреди небольшого уютного дворика. Бампер машины уперся в тихо журчащий фонтан, стены вокруг были густо увиты плющом.

– Красота, – сказал Барро, вынимая из-под рубашки плоский маленький пистолет. – Нас не ждут с этой стороны, пройдем сквозь дом – и мы на месте. Ох, я сейчас оторвусь. Устал притворяться мальчиком для битья.

– Ты хорошо прикрыл меня от Розы, – Кнехт достал такой же пистолет и проверил магазин. – Молодец. Я бы сам не справился.

– Ерунда, сумел бы. Она тратила слишком много сил на то, чтобы закрыть от нас девочку… Но как мучительно было мне изображать беспомощное тело! До сих пор тошнит. Пристрелю ведьму сумасшедшую за этакое унижение.

– Нет, – отрезал Кнехт. – Я убью ведьму. Ты бери ребенка.

– Как прикажешь, командир, – согласился Барро. – Голову даю на отсечение, это не твоя дочь. Кажется, она от Владимира. Ну, рано или поздно найдем Влада – спросим.

– Знаю, что не моя, – сказал Кнехт. – Просто Роза окончательно сбрендила. Но на пару секунд ей удалось испугать меня. И она за это ответит. Работаем? На счет «три». Раз! Два! Три!

– Погнали! – крикнул Барро, прыгая из машины.

Воздух подернулся легкой голубоватой дымкой, она стремительно заполнила весь двор, окутала дом, и две тени беззвучно скользнули в нее. Растворились в ней.

* * *

Барро ошибался, их ждали и с этой стороны тоже. Когда два нюхача примерно равной силы играют друг против друга, такие накладки – обычное дело. Ты пытаешься сбить противника с толку и не дать ему засечь себя – он отвечает тем же. Буквально за несколько секунд весь дом оказался битком набит ложными целями, в нем фантомы гонялись за призраками, и разобрать что-то в этой кутерьме не было никакой возможности. Роза не видела своих врагов, но и враги не понимали, где она прячется. А ведь тут были еще люди, и некоторые из них носили оружие.

И то, что ты движешься быстрее, стреляешь точнее, чуешь опасность затылком, умеешь туманить разум людей и сбивать им прицел – еще ничего не гарантировало.

Ведь ты действуешь по закону и играешь по правилам, а противник – нет.

Едва Барро и Кнехт взбежали на террасу, опоясывающую второй этаж, как распахнулась дверь, и им навстречу вышел мужчина в полицейской форме. Он без предупреждения открыл огонь с десяти шагов, расстрелял весь магазин и не попал ни разу. После чего Барро ударил его в горло, а Кнехт – в глаз, и полицейский рухнул на пол.

Пуля ударила в стену над головой, посыпалась штукатурка. Барро, не глядя, ткнул пистолетом за спину, оружие сухо захрустело, на другой стороне двора вдребезги разлетелось стекло и кто-то упал, не переставая жать на спуск.

Кнехт дал короткую очередь по соседней двери, покрыв ее крошечными оспинками, – за дверью гулко свалились и тонко закричали. Барро толкнул оконную раму, прыгнул через подоконник внутрь дома и сразу кому-то врезал пистолетом по лицу, а потом ногой в живот.

Кнехт на террасе трещал одиночными выстрелами – направо, налево, вверх, опять направо. С крыши сорвалось тело, обрушилось в фонтан и принялось барахтаться, громко призывая на помощь.

В доме отчаянно ругался Барро, раздавая во все стороны пинки и затрещины. Похоже, он там врезался в живой щит из добропорядочных налогоплательщиков и прочих местных граждан. Кнехт, закончив общение с полицией, бросился ему вслед. Тут Барро заорал: «Улица! Улица!» и начал колотить пистолетом по мордам, прокладывая себе дорогу. Поднялся невообразимый гвалт.

Внутри дома нормальный человек не разглядел бы ни черта, но Кнехт определял свой путь и цели не глазами. Разбежавшись в коридоре, он проломил тонкую перегородку между комнатами, за ней еще одну, пинком вышиб дверь и оказался на лестничной площадке – лицом к лицу с тремя запыхавшимися полицейскими.

Первому он локтем свернул челюсть на сторону, второму засветил рукояткой пистолета в ухо, а третий упал сам, когда на него повалились двое, – и вся компания посыпалась кубарем по лестнице, не успев даже приблизительно понять, что произошло. А Кнехта наверху уже не было.

Неподалеку опять стрелял Барро – из окна по улице. Кнехта это немного удивило, но он еще не закончил свою работу и подумал, что нюхач как-нибудь сам разберется. Сейчас надо было прочесывать дом, проверять комнату за комнатой, искать первичную цель. По внутренним часам Кнехта операция шла уже заметно больше минуты, еще немного – и Барро устанет. А когда нюхач устает, он начинает стрелять на поражение, чтобы лишний народ не путался под ногами и не мешал решать задачу.

Кнехт быстро прошел несколько комнат, в которых слабо шевелились ненужные ему люди, выпрыгнул через окно на террасу и дал пинка под зад полицейскому, который ползал там на четвереньках. Пробежал по террасе, снова вошел в дом через дверь, осмотрел еще несколько комнат и вдруг увидел – на самом деле ощутил, потому что вокруг клубился непроницаемый голубой туман, – где его первичная цель.

* * *

Эта стена была капитальной, а дверь – прочной, старинной, и замок тоже антикварный, не по зубам слабенькому оперативному пистолету. Но рядом оказалась кухня, и там нашлась большая стиральная машина.

Двое схватили железный ящик, оторвали, подняли его легко, будто пушинку, – и с размаху метнули в дверь.

Бабахнуло что надо.

– Здрасте, я профессор теологии Якоб Шпренгер! – крикнул Барро, появляясь в проломе. – А это мой коллега Инститорис, он же Генрих Крамер!

– А это, – Кнехт пнул останки стиральной машины, – наш молот ведьм!!!

Роза понуро сидела в глубоком кресле, сложив руки на коленях.

– Клоуны, – сказала она тихонько. – Всегда вы были клоуны.

И опустила глаза.

Барро, дыша, как запаленный конь, подошел к креслу, оперся о спинку и сплюнул на пол. Стало заметно, что он не только растрепанный, оборванный и потный, но еще и очень-очень злой.

– Спеклась толстушка, командир, – пропыхтел он в сторону Кнехта. – Минута сорок две – и спеклась.

– Доклад, – выдохнул Кнехт. – Полный доклад мне.

– Первичная взята, контакт со вторичной утрачен. Потерь гражданского ноль, легко раненых три плюс мелкие травмы. Потерь полиции ноль, легко раненых шесть, средне – пять, один из средних тонет в фонтане, но я уже послал его вытащить. Полицейский спецназ оцепит район через пятнадцать минут, у нас на нейтрализацию и уход десять максимум. Оператор Барро доклад закончил.

– «Оператор Барро»! – фыркнула Роза.

– Заткнитесь пожалуйста, бывший оператор Де Леон.

– Кончай ломать комедию, ты такой же бывший, как и я, – заявила Роза сварливо.

Голубой туман постепенно рассасывался, дом начал оживать. В нем, оказывается, повсюду выли, стонали, кричали от боли, плакали и ругались, особенно громко – на лестнице.

Кнехт взвесил на ладони коммуникатор и сунул его Розе под нос.

– Роза Де Леон, слушайте приговор.

– Да, конечно. Буду слушать и смотреть на тебя. И радоваться тому, как скоро ты умрешь.

– Слушай, пожалуйста, – сказал Кнехт. – Так положено. Это недолго, короткая версия.

Из коммуникатора раздался голос судьи, зачитывающего смертный приговор дезертиру и государственному преступнику. Роза смотрела на Кнехта и нехорошо улыбалась. Барро стоял у окна и глядел на улицу. Кнехт положил коммуникатор на подлокотник кресла и ушел к напарнику.

– Где вторичная? – спросил он шепотом.

– Ландау увез.

– Ландау?!

– Старик. Вот почему его не было в конторе. Здесь он околачивался.

– Ну и ну!

– Сделал я ему пару дырок в задней двери, стекло разбил, а толку… Роза так прикрыла старика и девочку, что можно было только стрелять по машине, ничего больше. Я их не видел и почти не чуял. Старею, видно. Прости, командир…

– Может, это все и к лучшему, – задумчиво протянул Кнехт. – В целом чистая работа, благодарю.

– Рад стараться, командир.

Приговор и правда оказался коротким. Едва отзвучали последние слова, Кнехт сзади шагнул к Розе. Та встрепенулась, будто проснувшись, села прямее.

– Погоди, – сказала она, не оборачиваясь.

– Извини, нет времени, – Кнехт поднял оружие.

– Я должна тебе сказать, Эгон. Ты должен знать…

– …Что ты соврала мне про девочку?

Роза сжала виски руками, контуры ее тела вдруг расплылись перед глазами Кнехта, и он привычно зажмурился, чтобы стрелять вслепую, по одному чутью. Барро от окна прыгнул к креслу, но наваждение прошло так же быстро, как возникло.

– Уже неважно, – спокойно произнесла Роза. – Игра окончена, мой друг, игра окончена…

– Прощай, – шепнул Кнехт и очень по-будничному выстрелил ей в затылок.

– Пять минут, – сказал Барро, отворачиваясь к окну.

– Что это было? С ней?

– Ерунда какая-то. Если честно, не знаю. Может, она молилась так нашему мутантному богу, которого нет. О прощении грехов просила.

Кнехт нагнулся и сунул коммуникатор Розе под мышку, чтобы считать с чипа свидетельство о смерти.

– Какое решение по Ландау? – спросил Барро. – Сам понимаешь, в такой суматохе я не мог отследить, куда он намылился. Конечно, найти старика – пара пустяков. Но… Он ведь заплатил нам миллион! Тебе не кажется, что, говоря по чести, он выкупил у нас девочку?

– Я подумаю. Сказал уже: не исключено, это все к лучшему.

Кнехт подошел к Барро, взял с подоконника чудом уцелевшую вазу с цветами, швырнул букет на улицу, а воду вылил себе на голову. Подумав секунду, бросил вазу вслед за цветами.

– Хорошо жахнуло! – Барро огляделся, нашел на каминной полке еще одну вазу, схватил ее, выбросил цветы за окно и перевернул вазу над головой.

– Там нет воды, букет сухой, – сказал Кнехт лениво, садясь на подоконник.

– Три минуты сорок пять секунд, – предупредил Барро, швыряя вазу мимо Кнехта на улицу и запуская обе руки себе в волосы. – Там нет воды, но есть что-то подозрительно знакомое. О-па!

На ладони Барро лежал крошечный чип.

Кнехт на подоконнике одной рукой держался за левый висок, а другой растирал грудь в области сердца.

– Опять прихватило? – спросил Барро сочувственно.

– Как всегда. Отходняк. Ты нашел чип девчонки?

– Сейчас разберемся. – Барро прижал чип к коммуникатору и уставился на экран. – Ну естественно. Нашла место, где хранить. Все-таки Роза была редкая дура. Точнее, на редкость самонадеянная дура. Уж на что я самонадеянный дурак, а держу чип сына в банковском сейфе.

– Когда будешь вживлять?

– Вообще не буду. Стукнет парню шестнадцать, отдам ему – и пускай сам поставит куда захочет. Хоть в ухо. А ты своему уже?..

– Ты что, он маленький еще. Годам к пяти-шести поставим. В плечо. – Кнехт отпустил висок и, морщась, обеими руками массировал грудь. – Уф-ф, староват я для этой работы… Ничего, еще минуту – и побежим. Чего там про девчонку?

– Да, в общем, ничего по нашей линии. Мария ее зовут.

– А полное имя?

Барро стоял посреди комнаты над трупом Розы, смотрел на Кнехта и постепенно бледнел.

– Знаешь, коллега… – произнес он медленно. – К дому едет много машин «Скорой помощи». Пара-тройка проскочит сюда раньше, чем спецназ замкнет кольцо. Врачей просто не успели предупредить. И я думаю, ничего страшного не случится, если мы позаимствуем одну машинку. Вместе с экипажем. Поднимайся.

– Не могу пока.

– А я тебе говорю, отрывай задницу от подоконника. У нас две минуты. Ну-ка…

Барро подхватил Кнехта и поволок его из комнаты. Кнехт с трудом передвигал ноги и тяжело висел у напарника на плече. Впрочем, у него еще хватало сил ругать себя последними словами за слабость.

– Ты был великолепен сегодня, – пропыхтел Барро, стаскивая Кнехта вниз по лестнице. – Теперь держись. Я все сделаю.

Кнехт вдруг рассмеялся. Потом закашлялся. А откашлявшись, рассмеялся опять.

– Похоже, Роза не врала насчет заклятья. Ну, Роза… Ну, ты даешь! Наша сумасшедшая ведьма породила та-акую… Сумасшедшую ведьму!

– Заклятий не бывает, – отрезал Барро. – Не знаю, на что способна девчонка – Роза прикрывала ее изо всех сил. Может, она вообще нормальная! И уж заклятья она точно не накладывает, это я тебе гарантирую. И как нюхач своему командиру, и как мутант мутанту! Не бывает заклятий, понял?!

– А что бывает? – уныло поинтересовался Кнехт. – От чего я загибаюсь-то?

– У тебя банальный сердечный приступ, – сказал Барро, пинком распахивая дверь на улицу. – И ты не загнешься. Не позволю из вредности!

На улице было людно и шумно: наспех перевязанные израненные полицейские отгоняли от дома пострадавших, крича, что тут сейчас будут стрелять. Пострадавшие рвались внутрь спасать имущество.

– Все ходячие – ко мне! Бегом! – рявкнул Барро. – Взяли и понесли! Бегом! Раз-два, раз-два!

– Имя… – прошептал Кнехт, клоня голову на грудь. – Ты не сказал мне полное имя.

– Падай! – скомандовал Барро.

Множество рук подхватило Кнехта, и небольшая толпа быстрым шагом понесла его по улице навстречу сиренам «Скорой». Впереди, расчищая дорогу, топал здоровенный полицейский. Он шел молча, только грозно размахивал пистолетом, а свободной рукой придерживал свернутую челюсть.

– Имя… – шептал Кнехт. – Где ты, Габриэль, черт тебя дери… Почему ты не сказал мне имя…

– Да здесь я, здесь, куда я денусь! – раздраженно выпалил Барро. – Не знаю, что все это значит, не знаю, что между вами было, и вообще мне наплевать, это ваши дела… Внимание! Левое плечо вперед! Прямо! Стой, раз-два! Двери открыть! Выдвинуть носилки! Опускай! Так, всем спасибо, все от машины! Закройте дверь! Эй, ребята, у нас тут острый сердечный приступ. Полный вперед!

Медики набросились на больного так, будто от его спасения зависели их собственные жизни. Барро убрался в уголок, чтобы не мешать. «Скорая» развернулась на месте и, взревев сиреной, рванула вперед.

– Имя! – неожиданно сильно выкрикнул больной.

– Вот пристал с ножом к горлу! Элеонора-Мария Де Леон Кнехт, – сказал Барро. – Надеюсь, это поможет.

– Я вспомнил… – то ли простонал, то ли промычал Кнехт. – Понимаешь, я вспомнил! Роза затерла мне память… Улучила, наверное, момент, когда я расслабился… Но теперь я вспомнил… Это она перед смертью разрешила… Девочка… Наша… Моя… Как жаль, что ей придется умереть…

Ему надели маску.

Через несколько минут Барро сказал:

– Остановите. Мне здесь больше нечего делать.

Он вышел из машины, которая тут же унеслась прочь, и сразу увидел паб.

Естественно, лукового супа в меню не было.

Зато на одном из столиков лежали забытые кем-то темные очки. Вполне респектабельные.

* * *

С моря дул легкий бриз, и Мария Ландау плотнее запахнула пальто. Набережная была пуста. Набережная всегда оказывалась пуста, когда Марии хотелось побыть одной. Она любила свое одиночество, пестовала его, иногда просто упивалась им. Одиночество значило свободу и независимость. А когда тебе восемнадцать, и то, и другое стоит очень дорого.

Вдалеке показалась фигура мужчины. Он шел навстречу, и так же развевались полы его пальто, и ветер теребил длинные, до плеч, волосы, только не прямые, как у Марии, а немного вьющиеся. Девушке вдруг стало холодно, и сразу тепло, а потом снова холодно, и мир на миг подернулся дымкой, а потом заиграл красками ярче обычного во много крат… Наваждение длилось несколько секунд – и опять все было как всегда. Мария зябко обхватила себя руками и остановилась, выжидая. Что за чертовщина, подумала она. Нервы шалят? Не понимаю.

Мужчина приближался. Он был далеко не молод, но еще совсем не стар, и у него оказалось приятное лицо, только подпорченное застывшим выражением легкой насмешки. Пожалуй, если бы не эта гримаса, Мария смогла бы представить такого мужчину поблизости от себя, хотя и не совсем близко. Он был сильным и взрослым, не то что богатенькие недоросли, окружавшие Марию в университете. И он ни от кого не зависел. Еще несколько лет, и Мария тоже станет независимой. Но, конечно, не такой взрослой. Чтобы стать настолько взрослой, придется набрать чертову уйму опыта. И неприятного опыта будет куда больше, чем приятного, это уж к гадалке не ходи. Впрочем, если верить дяде Давиду, Мария сама отличная гадалка. Вечно Давид смеется – какая жалость, что Мария не торгует своим умением предсказывать… А она не хочет.

Мужчина подошел вплотную и остановился, бесстыдно разглядывая Марию все с той же гримасой насмешки. Мария в ответ присмотрелась и поняла: это не гримаса, а просто такое строение лица. Ну… Можно привыкнуть, если потребуется.

– Вы чертовски хороши собой, – заявил мужчина. – И совершенно не склонны к полноте.

– Интересный способ знакомиться, – сказала Мария. – Хотя, вы правы, я к полноте не склонна, чего нет, того нет.

– Габриель Барро, – представился мужчина. – Свободный художник.

– Мария Ландау. Богатая невеста.

– Вредная профессия! – рассмеялся Барро. – Давид сказал, вы здесь бродите в одиночестве, и я рискнул потревожить вас. У меня поручение деликатного свойства.

– Догадываюсь, – сказала Мария, сама не понимая, что имеет в виду. Но она и правда догадывалась – это человек из прошлого.

Барро молчал.

– Иногда дядя Давид находит людей, которые помнят моих родителей и могут рассказать о них. Обычно самую малость, но хоть что-то… Я называю таких визитеров «люди из прошлого». Надеюсь, это вас не оскорбит.

– Ах вот какое дело… – протянул Барро. – Ну естественно. Разумеется. Там же была катастрофа, тайфуном сдуло целый остров и, в общем, смыло в море кусочек человечества со всей памятью о нем. Тех, кто знал островитян-старожилов, найти трудно, и многого от них не добьешься… Как вы сказали, звали ваших родителей? Эгон и Роза?

– Эгон Эрвин и Роза-Мария Ландау… – пробормотала Мария в легком замешательстве. Пока еще этот человек не пугал ее, но сейчас она была готова испугаться. Ей не нравилось, как изучающе он на нее смотрит. Плевать, что он раздел ее взглядом, но нельзя же раздевать до самых костей, до оголенных нервов.

– Вам было пять лет, у вас была амнезия от долгого пребывания в холодной воде и общего шока, – продолжал Барро. – Амнезия не прошла, да и собственно, много ли помнит такая кроха?.. Хорошо, что Давид достал портреты Эгона и Розы. Это он молодец. А Роза была чертовски хороша собой. Только склонна к полноте. Вечно сидела на диете. «Ах, мальчики, не надо при мне про спагетти…»

Мария отступила на шаг. Ей хотелось убежать. И опять было холодно, очень холодно.

– Да и Эгон был видный мужчина, – сказал Барро. – Ранняя лысина даже шла ему. Он превратил свой недостаток в элемент стиля, а это, согласитесь, не каждому дано.

– Чего вам надо? – спросила Мария срывающимся голосом. – Зачем вы здесь?

– Говорю же, у меня поручение деликатного свойства. Видите ли, тринадцать лет назад вы потеряли это, – Барро поднял руку, между пальцами что-то блеснуло. – И я сейчас должен решить, отдать вам эту вещицу или…

«Чип», – хотела сказать Мария, но голос окончательно сел, и она только страдальчески всхлипнула. К глазам подступали слезы. Держась со всем возможным достоинством, Мария откашлялась и отступила еще на шаг. Потом еще. Это казалось правильным.

Барро не трогался с места.

– А что если я вызову охрану? – сказала Мария задумчиво. – Они заберут эту штуку, а вас отправят туда, откуда вы пришли.

– Вызывайте, – равнодушно ответил Барро. – Я человек деловой, работаю за деньги, жизнь моя бедна развлечениями. Тревожная кнопка у вас в правом кармане, жмите без церемоний, буду только рад. Давно не стрелял по движущимся целям.

– Вы наемный убийца?! – выдохнула Мария.

– А чего вы сразу так обрадовались?

– Кто? Я?!

– Ну да. Вы бы себя видели. Между прочим, в работе наемного убийцы романтики ни на грош, и люди в эту профессию идут скучные. Трезвый расчет, скрупулезность, дотошность на грани педантизма. Никогда они мне не нравились. И вам не понравятся, честное слово. Вот, к примеру, как вам Давид?

– Я очень люблю дядю Давида, – сообщила Мария надменно.

– И он вас тоже очень любит. Но согласитесь, он же невыносимо скучный человек.

– Ну… – Мария опустила глаза и принялась рассматривать узорчатые плиты набережной. Она их сама выбирала, дяде Давиду такое доверить нельзя. Если честно, все поместье было выстроено по ее проекту, Давид только кивал и соглашался. Повезло, что тетя Сара такая лапочка и принимает дизайнерский талант Марии как нечто само собой разумеющееся. Другая бы убила просто из ревности.

– А вы, значит, не скучный, – сказала Мария, нервно поглаживая тревожную кнопку в правом кармане. – И кто вы тогда?

– Свободный художник. А ваш отец называл себя писателем-профессионалом. И всегда добавлял: дорого. Шутник был.

– А мама?

Барро помедлил с ответом. Сделал пару шагов, подойдя к Марии вплотную. Она не отодвинулась. Барро стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице. Было очень страшно и… хотелось еще.

– Я смотрю на вас и жалею, что ваша мама была не такая… – сказал он наконец.

– А какая я? – спросила Мария, задыхаясь.

Ноги у нее подкашивались, внутри все горело. Она чувствовала себя так, словно ей только что отменили смертный приговор. Хотелось прыгать до неба и спать одновременно. Еще трахаться. Да хоть вот с этим негодяем – повалить и изнасиловать. А потом убить за все, что он с ней сделал. Это ведь он ее изнасиловал ментально. Выжал как губку. Кто он, черт побери?!

– …И даже жалею, что я старше вас на тридцать лет. Впрочем, это безумие. Вы дочь Эгона. Все равно, что хотеть собственную дочь.

– Так какая я? – спросила Мария.

– Нормальная, – сказал Барро очень жестко, будто поставил диагноз. И добавил непонятно и сурово: – Значит, будете жить…

Выдержал паузу и закончил:

– Долго и счастливо.

Он протянул ей руку. Крошечный чип лежал на ладони, и Мария осторожно взяла его.

– Конечно, надо учесть, что вы патологически везучи, – сказал Барро. – Все обычно бывает именно так, как вам хочется, верно? Но это, на ваше счастье, ненаказуемо. Просто удача. Некоторым, знаете ли, везет. А остальным – не очень.

Мария крепко зажала чип в кулаке. Наваждение прошло, страхи отступили, все опять было просто и ясно. И Барро уже не пугал ее совершенно. Хотя по морде она ему съездила бы – за все хорошее. А потом поцеловала бы. И они стали бы друзьями. Но можно дружить и так, без церемоний. Обойдется без поцелуя, не развалится, пижон лохматый.

– Пойдемте со мной, – сказала она. – Я налью вам выпить. Потом мы сядем у камина, и я буду читать, что тут записано. А вы мне расскажете все остальное.

Барро нерешительно почесал в затылке.

– Спасибо, конечно, – сказал он. – Но тут поблизости есть заведение, где прекрасно готовят французский луковый суп. Знаете таверну у развилки? Вот я лучше там посижу часок-другой. А вы, если решитесь, приходите, тогда и поговорим. Не хочу лишний раз встречаться с Давидом.

– Потому что он скучный человек?

– Нет, это я еще могу вынести. Но Давид, когда увидел меня сегодня, то с ходу предложил десять миллионов и долю в бизнесе. Десять миллионов он давал за то, что я вас, извините, не пристрелю. А долю – если пойду к нему советником. Давид упорный, просто так не отступит. Если он снова будет звать меня на работу, я наверняка сорвусь и покажу ему свой короный удар в горло. А удар этот у меня получается все лучше и лучше, некоторых приходится лечить… Я понятно излагаю?

– Но вы не убили меня бесплатно, – сказала Мария, поражаясь тому, как легко говорит такие дикие вещи.

Барро кивнул.

– И служить у Ландау не хотите… Как-то это не вяжется с заявлением, что вы работаете за деньги!

– Я ведь не просто художник, а свободный художник, – сказал Барро. – Сам решаю, кого защищать и кому служить. Что, богатая невеста, завидно?

– Да ну вас! – Мария рассмеялась и подумала: «А ведь он прав, очень прав. Он знает о жизни такое, чему стоило бы научиться».

– Значит, Мария, два часа я жду в таверне. Приходите. Если, конечно, не боитесь услышать, как я из-за вас потерял близкого друга и как ваш отец убил близкого друга – тоже в некотором смысле из-за вас. И как Абрам Ландау, рискуя жизнью, спасал маленькую девочку, пока ваша мама отбивалась в одиночку в окружении, и мы не могли ей ничем помочь… Я расскажу, почему у вас стерта память. И почему Шестую Миротворческую Бригаду зовут Истребительной. Добро пожаловать во взрослый мир… Элеонора-Мария Де Леон Кнехт.

Барро сунул руку за отворот пальто – высоко, не туда, где прячут оружие. Достал темные очки, придирчиво осмотрел их и надел, сразу отгородившись от Марии невидимой стеной.

– Такое имя… Трудно будет запомнить… – прошептала Мария.

– Еще труднее будет поверить, – пообещал Барро.

Он повернулся и, не прощаясь, ушел вдаль по набережной.

* * *

Мария глядела ему вслед и думала – интересно, что он скажет, если она сейчас уронит чип и разотрет в пыль каблуком.

Просто уронит и наступит. Потом надо будет сильно нажать и повернуться. И все.

Истребительная Бригада уничтожала мутантов. Вот такие яркие и красивые люди, как этот Барро, – уничтожали. Искали, преследовали, загоняли и убивали. А скучный дядя Давид всю жизнь выручал несчастных. Спасал. И на чьей стороне были родители Марии, яркие и красивые люди, – непонятно. Пока непонятно.

Мария разжала кулак. Маленький чип скрывал большую тайну. Не станет его – не станет и тайны, Барро ничего не сумеет доказать. И он не заставит ее слушать.

Мария стояла, Барро уходил. Как он ее назвал? Одна фамилия похожа на испанскую, другая на немецкую. И никаких Ландау в помине.

Она незаметно опустила чип в карман и представила, как роняет его и топчет. Представила так ясно, что совершила это движение – рукой, потом ногой и всем телом. Стальная подковка звонко клацнула… Матерь божья, неужели она и правда сделала это?!

Барро уходил все дальше.

Мария шарила в кармане. Ох, ну конечно, чип на месте. А Барро знай себе вышагивает. Не попался. Не проймешь его такими фокусами. Убила бы.

– Да стойте же! – закричала она. – Погодите!

Его надо удержать. Вдруг он обманет и не пойдет в таверну? И плевать, что он грозился показать дяде Давиду какой-то там удар. Дядя сам может врезать. Пускай отдубасят друг друга, обоим будет полезно.

Крепко вцепившись в чип и размахивая свободной рукой, Мария бежала по набережной.

Далеко впереди Барро, продолжая идти, читал ее простенькие мысли и думал: а ведь мог бы взять десять миллионов – уйма денег! – растоптать чип прямо у Давида в кабинете и уйти. Исполнить мечту Розы – все забыть. И девицы этой, совсем не склонной к полноте, в глаза не видеть. Мало ли, что она была на подозрении. Не в списке ведь. Много лет я боялся этой встречи. Искал ее – и боялся. Мог я окончательно струсить при мысли, что сегодня придется убить дочь Эгона?

Мог? Или нет?

Невольно Барро прибавил шагу.

С другой стороны, подумал он, девица-то на самом деле славная. Не дура, красотка и действительно богатая невеста. А у меня сын редкий симпатяга и такой же, в общем, балбес, они друг другу сразу понравятся, гарантирую, как опытный нюхач.

Эта мысль заставила его слегка притормозить.

Хотя наследственность у Марии, признаем честно, жутковатая. Мало ли, что она каким-то чудом не мутант! Но что за демоны кроются у нее внутри, помимо уникальной везучести? Мамина неуправляемость вкупе с разгильдяйством и дикой самоуверенностью. Папина упертость, агрессия и в то же время душевная ранимость. Прямо Молотов-коктейль.

Да, но мой-то парень взглядом уже не ложки гнет. Он такое загибает, что только держись. Весь в отца. И совсем не хочется гнать его пинками в Шестую Бригаду: хорошему там не научат. А придется.

Как все трудно. Роза любила меня, я не любил ее. Потом она влюбилась в Эгона, но он не пошел за ней в бега – и она стерла ему память. Потому что заботилась о нем. И Марии стерла память по той же причине. А Эгон заботился обо мне. А мне придется заботиться о Марии – то есть для начала наврать ей с три короба о родителях. И жить с этой ложью до конца своих дней. Давид тоже о ней заботился и тоже врал. Надо будет все-таки показать ему мой удар в горло. Просто чтобы поменьше задирал нос.

Почему я не взял деньги, ну почему, думал Барро. Мне сорок восемь, мне все надоело до чертиков, я же не потяну такую обузу…

Мария налетела на него сзади, вцепилась в рукав и повисла.

– Хорошо, что ты выросла не толстая, – сказал ей Барро уныло. – А то бы рукав оторвала. Эх, Мария, представь только, мне сорок восемь лет! И вчера было, и завтра будет. Опять сорок восемь. Кругом сорок восемь. И самые яркие дни позади, и самые красивые дела. Ничего нового. Что бы ты мне ни сказала, я это уже слышал. Что бы ни показала – я это видел. Тоска – застрелиться впору…

– Пить надо меньше! – посоветовала Мария, точь-в-точь воспроизводя интонации Эгона Эрвина Кнехта.

Барро глухо застонал и крепко зажмурился.

У себя в кабинете Давид Ландау выключил монитор слежения и устало откинулся на спинку кресла. Он привязался к Марии как к родной, безо всяких задних мыслей, и страшно боялся, что Барро ее пристрелит. А Барро по-прежнему обожал запугивать людей и сегодня поиздевался над Давидом всласть… Но теперь дело приобретало интересный оборот. По надежной информации, у отставного нюхача очень талантливый сын, мутант. Мальчику всю жизнь нужно будет прикрытие. Самый простой вариант – Шестая Бригада, но вряд ли эта перспектива сильно радует Барро. Тем временем концерн Ландау набрал такую силу, что сумеет защитить любого. И предоставить ему огромные возможности. Концерну Ландау не впервой уговаривать талантливых молодых людей. Но можно сделать проще – познакомить младшего Барро с Марией. Вдруг повезет? Девочка спит и видит, как бы избавиться от опеки. И при всей взаимной любви, унесет из дома кучу денег. Но зачем ей уходить, если ее мужчина работает на Ландау? А мутанты умеют привязывать к себе партнеров. Они дружат насмерть и любят до гроба. Им это необходимо. Им ведь очень трудно жить. Оставшись наедине со своим даром, без семьи или без команды, что примерно одно и то же, одинокий мутант постепенно сходит с ума и рано или поздно начинает призывать смерть. Так погибла мать Марии. Фактически убила себя, хотя и сопротивлялась до последнего вздоха. Бедняжка родилась с душой и характером одиночки, и ее конец был предрешен, едва она попала в Богом проклятую Шестую Бригаду.

Нет, пускай у этого парня все будет хорошо. И у Марии. И у нас все будет хорошо!

Давиду казалось немного стыдным так оценивать события, но тем не менее день выдался прибыльный.

Он сэкономил десять миллионов, и намечается очень интересный гешефт.

…Не-ет, подумал Барро, ударом в горло этот пройдоха не отделается. Прямо следом я покажу ему коронный удар Эгона в глаз! Получится хороший задел для переговоров. Мне Давид предлагал два процента, а за своего парня я сдеру все пять.

Тридцать сребреников, говорите? Не-ет, ребята.

Это только ваш Иуда мог так продешевить.

Мы ведь за эти деньги – работаем.

Нанотехнология

Ближе к обеду Гудкова, как младшего в бригаде, послали в магазин.

– Учти, Гудок, попадешься – ты нас никогда не видел! – напутствовали его привычной шуткой.

Гудков скинул робу, взял потертый дерматиновый портфель, вышел из цеха, пролез сквозь дырку в заборе.

Дирекция завода недавно добилась через горком партии, чтобы закрыли винный напротив проходной, и теперь в магазин надо было топать километра два, через мост. Это так и звали – «сбегать через мост». Бегали, понятное дело, ученики и практиканты, у них ноги молодые.

Повезло – трамвай подъехал. Гудков встал на задней площадке и принял независимо-задумчивый вид, будто он студент какой. Пассажиры, в основном пенсионерки с авоськами, смотрели на комсомольца с портфелем без сочувствия – у самих такие же оболтусы на производстве, и понятно, куда они все перед обедом бегут… Дребезжа и сотрясаясь, железная коробка довезла Гудкова почти до цели.

Первым делом он воровато огляделся. Ментов поблизости не было. Гудков прошел вдоль витрины – патруль мог подстерегать внутри магазина, – но опасности не обнаружил.

Очередь была слишком длинная. Сплошь дедушки и бабушки, вперед не попросишься, обматерят только, а могут и палкой заехать пониже спины. До обеденного перерыва оставалось минут десять. Гудков со вздохом покинул магазин, обошел его с тыла и сунулся к служебному входу.

Знакомый грузчик, тощий мужик лет тридцати, был тут как тут, курил на солнышке. Физиономию грузчика украшал внушительный синяк.

– Шестью шесть сделаешь? – спросил Гудков.

Их в бригаде шестеро, считая Гудкова, это три бутылки в обед, а чтобы до конца смены хватило – еще три, как раз удобно в портфель влезает.

– Деньги вперед, – промолвил грузчик сумрачно.

– Ты чего? – удивился Гудков.

Водка стоит пять двадцать пять, «опять двадцать пять» по-простому. На вынос – шесть. Грузчик с одного Гудкова наварит себе на портвейн и закусь. При таком щедром заказе надо уважать клиента.

– Вчера один тоже заказал шестью шесть. Ну, я вынес. Он правой хвать портфель, а с левой мне в торец прислал…

– Увольнение отмечал, – догадался Гудков.

– Откуда я знаю, может, ты тоже увольняешься…

Гудков решил не спорить и протянул грузчику пачку мятых рублевок и трешек. Тот пересчитал деньги, взял портфель и исчез в недрах магазина. Гудков закурил.

Грузчик вернулся быстро. Портфель стал приятно пузатым на вид и гулко позвякивал.

– Ментов не видать сегодня, – поделился радостью Гудков.

– Перед тобой четверых сцапали, оформлять повели. И не отмажешься – пришли за полчаса до обеда, почему не на работе?

– Вот же гадство, – сказал Гудков.

– Вкалывать надо, а не водку пьянствовать, – посоветовал грузчик. – Вот вы сейчас зальете глаза, и на конвейер, а народ потом удивляется, отчего у наших машин колеса отваливаются на ходу. «Советское значит отличное», мля…

– Я не гайки кручу, – надулся Гудков, – я с Нанотеха.

– А-а… – протянул грузчик. – Объемные взрывы, текучая броня, «умные пули»? Асимметричный ответ блоку НАТО и израильской военщине?

– Откуда ты взялся такой умный? – спросил Гудков подозрительно.

– Из Бауманки, – ответил грузчик просто. – Преподавал слегка.

Гудков малость опешил. Бауманка – это было, по понятиям родного завода, очень серьезно.

– И чего же ты… Тут?

– А компания хорошая. Одних кандидатов, вот вроде меня, четверо. Только мясник подкачал, он с филфака.

– И чего вам нормально не живется, а? – поразился Гудков.

– Нормально – это как?! – окрысился грузчик. – Шел бы ты, парень. Тебя деды твои по головке не погладят за опоздание. Ударники, мля, коммунистического труда…

Гудков подумал, не засветить ли грузчику во второй глаз, но решил не портить отношения. Грузчик был человек архиполезный. Бригаде к обеду вынь да положь по чекушке хотя бы. Переплачивать бригада готова, денег полные карманы, а вот оставишь старших товарищей без подогрева – загрызут.

– Ладно, – сказал Гудков. – Ты это… Ну, будь здоров.

Грузчик молча кивнул. Гудков побежал на трамвай.

У дырки в заборе скучал патруль, к счастью, Гудков заметил ментов издали. Штурмовать забор было невозможно – поверху шла не просто колючая проволока, а спираль Бруно, да еще якобы под током. Гудков потерянно свернул к проходной. Но тут фортуна улыбнулась снова – в ворота заезжал самосвал с песком. Гудков спокойно прошел на территорию, укрывшись за грузовиком от окон КПП, и бодро зашагал в цех.

Сразу будто расправились плечи. Гудков недавно это за собой заметил: чем ближе к заводу, тем лучше настроение, а по территории он не ходит – летает. Тут все свое, понятное и близкое, и что за этой стенкой бухает, и что вон в том ангаре молотит, а уж родная установка… Прямо не отлипал бы от нее, хоть домой не ходи.

– Ты представь, Михалыч, – сказал он бригадиру, отдавая портфель, – грузчик-то в винном целый кандидат наук! Из самой Бауманки! Говорит, в магазине таких кандидатов полным-полно!

– Тоже мне… Ты любого таксиста спроси, где учился, – обалдеешь. Короче, там весь Университет.

– Но почему?! – задал Гудков простой и донельзя емкий вопрос.

– Интеллигенты, мля, – дал бригадир не менее емкий ответ. – Беги в столовку, Гудок. И, короче, не бери худого в голову. Кстати, и толстого не бери, хе-хе…

Быстро подкрепившись наваристым супчиком и синей котлетой с серыми макаронами, Гудков вернулся в цех. Из подсобки ему махнули – заходи.

Там было уже накрыто на газете «Правда»: килька в томате, хлеб, крепенькие домашние соленые огурчики, покупным не чета. Стаканы налили доверху.

Бригадир порылся в кармане и достал серебристый цилиндрик. Отвинтил с двух концов крышечки, обнажились иголка и поршень с дозатором. Бригадир аккуратно нацедил в каждый стакан по микроскопической капельке и снова завинтил прибор.

– Ну, короче, за нанотехнологии! Вздрогнем, товарищи!

Вздрогнули.

Водка была теплая, но Гудков уже приучился. Это сначала трудно, а когда появится навык – само затекает. Главное – навык. Это как на работе.

– Ты закусывай, Гудок, – привычно-заботливо сказал бригадир, протягивая огурец.

Гудков послушно закусил. Водка сразу ударила в голову, и он вдруг ощутил, как бегут по венам юркие наночастицы, проникая во все его молодое существо, наполняя силой и задором.

Он не мог этого чувствовать. Но казалось, чувствовал – и радовался. А ведь было поначалу боязно. Год назад, придя в цех учеником оператора, Гудков лишь рассмеялся, услышав намек, будто работяги в обед хлещут собственный продукт. Но когда бригада присмотрелась к новичку, начала гонять его за водкой, а потом и зазывать в подсобку… Однажды мастер при нем, не таясь, достал шприц-пробник.

«Зачем?!» – спросил тогда Гудков с легким ужасом.

«У нас профессия вредная, – объяснили ему. – А ты не знал? Конечно, никому не говорят… Но мы-то знаем. Короче, хочешь скопытиться? Ах, не хочешь! Тогда пей. Это помогает. Оно и для потенции, кстати, хорошо».

И Гудков выпил.

Выпил опасливо. А вдруг наночастицы превратят его в какого-нибудь Железного Дровосека? Но вокруг ходили люди, употреблявшие продукт который год, – и выглядели нормальными. Веселыми даже.

«Не вздумай проболтаться, – сказал бригадир. – Сядешь мигом. Короче, производство секретное, ты подписку давал, так что и это – секрет».

Гудков не проболтался. Да он и не хотел.

…По второй разлили сразу же, Гудкову, как молодому – полстакана. Куда ему целый, парню еще восемнадцати нет. Быстро хлопнули, закусили, закурили. Бригадир высунулся в цех, не видать ли начальства. Сказал, короче, горизонт чист, установка пашет штатно. А чего ей не пахать, Гудков и из подсобки чувствовал, как по железным венам машины бегут юркие наночастицы… Словно по его венам. Он за год так насобачился, так отточил навык, что спокойно мог контролировать машину, не подходя к своему пульту. Иногда ему казалось – если он очень захочет, то сможет вмешаться в технологический процесс «без рук», одним усилием мысли. Это было, конечно, от водки. Пьяные фантазии. Но они тут, как признавались мужики, посещали всех и каждого. И воодушевляли.

– Короче, – сказал бригадир, – давай по третьей, и похиляли на трудовую вахту. А то неровен час припрется кто…

Хлопнули по третьей – и похиляли. Гудков остался в подсобке убирать. Потом, выходя, на секунду задержался в дверях. Если смотреть отсюда, из тесной комнатушки, установка выглядела еще прекрасней, чем была. Иногда она казалась ему женщиной – взрослой, опытной, ласковой, все понимающей, с большой тяжелой и теплой грудью. Не то что тощие девчонки из «технаря» с их наносиськами…

Потолок огромного – хоть катайся на машине – цеха возносился к небу. Установка тихо урчала. Но урчала неправильно – с легким присвистом. Гудков принюхался и почуял едва уловимый запах.

Мимо прошел оператор контроля, чем-то озабоченный.

– Утечка в шестом блоке? – спросил Гудков, пристраиваясь рядом.

– Ишь ты, – оператор замедлил шаг и внимательно поглядел на своего ученика. – Как насобачился уже! Да, шестой подтекает. Ну-ка, комсомолец, ноги молодые, добеги до пульта, скажи мне сколько.

– Да я и так чую – семь, ну восемь в секунду.

– Не угадал, двенадцать почти. Ничего, подучишься – тоже сможешь без приборов угадывать. Тут все просто на самом деле, главное – процесс как следует изучить. Главное – что?..

– Навык! – отрапортовал Гудков.

– Молодца, – похвалил оператор. – Ну а раз так, дуй-ка, парень, к трубе и звони ремонтникам. Двенадцать – это уже сифонит вовсю, заваривать надо. А у нас не те навыки, операторы мы, хе-хе… Дуй!

И Гудков весело дунул к телефону.

Он быстро шагал мимо облезлого пожарного щита, цеховой Доски почета с вымпелом победителей соцсоревнования, мимо пожелтевшей стенгазеты и длиннющего лозунга на выцветшем кумаче: «150-ЛЕТИЮ ВЕЛИКОГО ЛЕНИНА – 150 НАНОТЕХНОЛОГИЙ!»

У телефона стоял инженер, солидный, при галстуке. Трубка, разумеется, висела в воздухе. Руки инженер держал в карманах. Диск на стареньком аппарате крутился сам собой, набирая номер.

– Тебе чего? – обернулся инженер.

– У нас утечка легонькая, – объяснил Гудков, смущаясь и дыша в сторону. – Я насчет ремонтников…

– Я уже вызвал. Развонялись на весь завод, операторы хреновы, совсем от выпивки нюх потеряли…

«Вот это мастер!» – обалдело подумал Гудков.

Инженер глянул на него искоса и буркнул:

– Просто водкой разбавлять не надо.

Тут Гудков неожиданно вспомнил грузчика – кандидата наук.

И от всей души пожалел его.

Слабое звено

Весенние учения шли своим чередом, пока вдруг не вмешался главный инспектор. Заслуженный старый черт, он с утра пораньше съел таблетку от маразма, приперся на полигонный КП и как начал давать вводные – со святыми упокой.

Мобильная группа «синих» ждала поддержку с воздуха. Там надо было тюкнуть всего ничего, одной штурмовой эскадрильей, ослабить фланг «зеленых». Поднялась стая «Воронов», чешет на подмогу – аж земля дымится.

Инспектор пригляделся, оценил расклад сил и говорит:

– А ну-ка, устроим этому «синему», как на реальной войне! Чтобы знал! Слушай меня! «Зеленый» наводит помеху, у штурмовиков сбоит навигация, и они наносят удар по своим! Выполнять!

На КП, конечно, расстроились. И «синий» красиво из мешка выходил, и «Воронам» пришлось бы по итогам дня обнулять память, чтобы глупостям всяким не учились. Но не спорят с главным инспектором, когда он хочет в войну поиграть.

Эскадрилья, ругаясь про себя последними словами, взяла «Воронов» на ручное и довернула, куда сказано.

Тут как нарочно «зеленые» засекли мобильную группу и приняли ее за авангард главных сил противника. Высчитали, где должно быть ядро «синих», и бодро нанесли в ту сторону – по степи глухой – такой могучий удар, о котором говорят: «Вон летит наш военный бюджет».

Ракетные батареи «зеленых» открылись перед «синими» как на ладони. Та самая мобильная группа чудесно их накрывала. Получив приказ «хреначить немедленно всеми наличными средствами», группа встала, развернулась – и захреначила.

Совершенно точно зная, что своих на линии огня нет.

На КП посредник увидел, как пересекаются траектории штурмовой эскадрильи и «синего» залпа, сдвинул фуражку на затылок и сказал:

– Оцените, господа офицеры. Из пушек по воробьям. Интересно, проскочат или нет?

На реальной войне противник стреляет по штурмовикам из всего, от пистолетов до танковых орудий. А поскольку линия соприкосновения войск – место суматошное, то и от своих штурмовикам достается. На них случайно роняют сверху бомбы, нечаянно поддают под зад из минометов и гаубиц, по ошибке догоняют в загривок ракетами. Но групповой ракетно-артиллерийский заградительный огонь – это уж извините, такого в природе не бывает. Натурально из пушек по воробьям.

Воробьи обычно не выживают, сдувает их. А в штурмовик надо еще попасть.

Конечно, всем было очень интересно, что получится. Господа офицеры на КП бились об заклад: уцелеют штурмовики, наткнувшись на залп, или нет, и сколько конкретно накроется.

А звено капитана Боброва, как раз плотно вставшее на боевой курс, влетело в рыже-фиолетовую огненную стену, в это марево и зарево, в этот последний день Помпеи – и сгинуло в нем.

И слышно было только, как капитан, известный железным самообладанием в воздухе, сказал три коротких русских слова:

– За мной, проскочим.

Он хотел уйти круто вниз, но успел только обозначить это движение, опустив нос. Здоровенный снаряд условно жахнул капитану прямо в двигатель. Бобров произнес одно русское слово, после чего от обиды замолк насмерть, долго не могли докричаться до него.

Двое из ведомых капитана, Чумак и Хусаинов, условно прожили в стене огня еще долю секунды. Чумаку снесло хвостовое оперение; Хусаинов забодал ракету «земля – земля». Можно было с чистой совестью лететь домой, что оба и сделали, засоряя эфир неуставной лексикой. А вот замыкающему, старшему лейтенанту Пейперу, про которого болтали, что он гениальный пилотажник, и это его однажды погубит, – не повезло. Из огня он выскочил целехонький, но напоролся на тылы «синей» группы, где ползла себе потихоньку неисправная зенитка. Неисправная реально, поэтому с нее поотвинчивали разные нужные детали, а саму зенитку перевели на полный ручник и выдернули все штекеры из разъемов – мало ли, вдруг пальнет. Вел машину экипаж из писарей, художников и поваров, то есть людей вменяемых, к подвигам не склонных. Эти-то интеллигенты и засадили Пейперу в лоб из четырех стволов и с двух направляющих – спасибо, условно.

Соображать надо все-таки, что один из штекеров втыкается не в ерунду типа датчика наполнения туалета, а в распознавалку «свой-чужой».

Поняв, что его опять сбивают дружественным огнем – второй раз за последние три секунды, – Пейпер крутанул противозенитный финт на недопустимой высоте и зацепил крылом самоходную полевую кухню. Кухню он разнес в клочья, а себе сломал руку, два ребра, вывихнул ногу, выбил зуб и еще ручку управления вырвал с мясом.

Он этой ручкой надавал по головам солдатикам, которые прибежали его извлекать из-под обломков.

«Синие» вообще ничего не поняли.

Инспектор, очень довольный, ушел обедать. Сказал, вот именно такой бардак на реальной войне и бывает… Сынки!

Господа офицеры на КП подсчитывали, кто кому сколько проиграл.

Командир «синих» открытым и не вполне цензурным текстом просил объяснить, куда это с такой скоростью улепетывает его воздушная поддержка.

Дальше все пошло наперекосяк из-за того, что Пейпера увезли в госпиталь. В других обстоятельствах командир штурмового полка должен был пригласить к себе «комэска-раз» и жестоко обидеть. Затем комэск приватно обидел бы Боброва. Потом застроил бы эскадрилью и вывел из строя Пейпера, дабы общественность знала, кто у нас герой дня. И уж после Бобров, в свою очередь…

Бобров решил, что раз Пейпер выбыл из игры, то и ему этот цирк тоже не интересен. Он пошел в санчасть, выпросил бюллетень и очень быстро покинул расположение полка. Вслед капитану помчался выговор за низкую летную дисциплину звена.

Чумак нашел у себя на хвосте ссадину и потребовал расследования – какая зараза стреляла боевыми. Поскольку вся пальба была компьютерной симуляцией, командир штурмового полка назначил сразу две экспертизы. Одна должна была установить, как именно Чумак ободрал самолет, другая – зачем он это сделал. Вторую экспертизу повесили на психолога, который тут же скрылся в направлении санчасти.

Хусаинов написал рапорт, где обстоятельно изложил, почему и отчего «Вороны» не могут наносить дружественные удары, а значит, летное происшествие со звеном Боброва не следует отражать в итоговом протоколе учений.

У Пейпера в госпитале установили ко всему прочему еще и сотрясение мозга. Пейпер заявил, что долго терпел, как над ним измывались Военно-Воздушные Силы, но всему есть предел, и теперь-то господа начальники точно могут сушить сухари.

Бобров лежал дома, слушая, как ноет сердце.

* * *

Стас Васильев шел по аэродрому, мечтательно улыбаясь. Все вокруг было настоящее. Бетонка, ангары, даже забор вдалеке – именно такие, как положено настоящей летной части, которая занята настоящей работой.

Этот аэродром и летная база родного училища были словно две капли воды. Но то ли в здешнюю воду плеснули топлива, то ли она от природы уродилась жестче – все казалось более выпуклым, четким, живым. И люди тут служили… Живые. Даже встречный механик козырнул молодому лейтенанту именно так, как очень занятой опытный механик козыряет молодому лейтенанту. У механика были чистые ухоженные руки, но на щеке красовалось пятно смазки: наверное, ковырялся глубоко в брюхе «Ворона», приложился и не заметил.

Это было здорово.

Ангар второго звена первой эскадрильи был распахнут настежь. В дверях валялись грудой чехлы, а на чехлах лежали двое в рабочей форме летного состава, оба без головных уборов и при кроссовках вместо ботинок. Один чернявый, другой русый. Они, казалось, спали.

Стас кашлянул.

Чернявый приоткрыл левый глаз.

– Слушаю вас, молодой человек, – сказал он, потягиваясь.

– Лейтенант Васильев прибыл для дальнейшего прохождения службы! – доложил Стас.

Чернявый, кряхтя, встал. Русый приподнялся на локтях и с интересом разглядывал новичка.

– Старший лейтенант Чумак, – сказал чернявый, протягивая вялую руку. – А это, – он мотнул головой в сторону чехлов, – старший лейтенант Пейпер и старший лейтенант Хусаинов.

Стас недоуменно посмотрел на чехлы.

– Добро пожаловать в пилотажную группу «Бобры»! – провозгласил Чумак. – Наш девиз, парни?..

– ГРЫЗЁМ ВСЁ!!! – рявкнул от души русый.

Чумак обернулся и хмуро уставился на него.

– Блин пасхальный, – сказал он. – Это я по инерции. Никак не привыкну, что Сашку списали. Думаю, он здесь. А его нет. Знакомьтесь: старший лейтенант Хусаинов.

Русый наконец изволил встать.

– Виктор, – представился он, широко улыбаясь. – Добро пожаловать.

Рукопожатие у него оказалось крепкое, но деликатное.

– Станислав, можно Стас, очень приятно.

– Приятно или неприятно, – заявил Чумак, – а девиз пилотажной группы «Бобры» тебе надо выучить наизусть. Чтобы от зубов отскакивало. Я проверю. Хочешь, я тебе его запишу?

– Чего пристал к человеку… – буркнул Хусаинов, падая обратно на чехлы.

– Пусть знает, – объяснил Чумак, укладываясь рядом. – Пусть ощутит, какие у нас славные традиции.

– Вот Боб придет, он тебе покажет славные… Стас, не обращайте внимания. Игорь шутит. Но слоган вам и правда надо выучить. Действительно запишите, а то вдруг забудете…

Стас на всякий случай улыбнулся и кивнул.

– Присоединяйся, коллега, – Чумак похлопал по чехлам. – У нас по плану до «тысячи сто» политинформация. А потом на технику.

Стас осторожно сел и поглядел через плечо в глубь ангара.

Там творилось что-то загадочное.

Три ухоженных «Ворона» стояли, как положено, на штатных местах. А четвертый – в угол носом.

– А-а… – недоуменно протянул Стас. – А?

– Чего? – удивился Чумак. – А, это… Он наказан.

– За что?!

– Было бы за что, огреб бы шваброй по носу. Молодой, вот и наказан, – добродушно объяснил Чумак. – Превентивно. Ничего, пускай так постоит немного. Подумает о своем поведении.

Стас смотрел на развернутую машину и не знал, как реагировать. Это было похоже на какую-то дикую недобрую шутку.

Девиз пилотажной группы «Бобры» уже не казался Стасу задорным и смешным.

– Это жестоко… – вырвалось у него.

– Дружище, – мягко сказал Чумак. – Ты теперь в армии. Здесь не бывает жестоко. Здесь бывает только как надо. И далеко не обо всем, что надо, пишут в учебниках.

– И?..

– Этот вороненок едва вылупился. Помимо заводских тестов один реальный вылет, да и то с перегонщиком. У него мозги птенца. Но тело взрослой птицы. И как прикажешь объяснить этому королю воздуха, что он пока еще самый глупый и самый слабый в стае? Что рядом с ним матерые трехлетки, битые-перебитые, которые знают о войне все?

– …И даже лишнее, – ввернул Хусаинов.

– Не уверен. Я бы поспорил.

– Вот Боб придет, он тебе поспорит…

Чумак повернулся к Стасу и непонятно спросил:

– Ну?

– Не знаю, – честно ответил Стас.

– Ну так знай, как вводят молодую машину в слетанное звено и готовят к первой встрече с наставником. Птенчик сейчас притих с поджатым хвостом. Он затаился и ждет. А ты еще посидишь, освоишься, успокоишься. А потом крепкой рукой поставишь его в строй. И будет у вас любовь до гроба.

– Это… Мой?!

– А чей же, – Чумак усмехнулся и снова лег на чехлы.

Стас почувствовал, что заливается краской. Ему хотелось прямо сейчас броситься к «Ворону» и чуть ли не расцеловать. Обласкать, утешить, поставить носом к небу… Он думал, что новую машину возьмет командир звена. А почему, собственно? Бобров несколько лет натаскивал свой штурмовик. Боброву сейчас шлифовать и шлифовать мастерство иссиня-черной птицы, оценивать ее опыт, закреплять навыки. И коли все будет нормально, с мозга этого «Ворона» снимут матрицу и наложат на сознание доброй сотни, если не тысячи будущих машин.

Ну и зачем Боброву юный несмышленыш, летающий по учебнику?

«Совсем как я», – подумал Стас. Он был «выпущен с отличием», то есть пилотировал отменно для новоиспеченного лейтенанта, но именно поэтому не заблуждался на свой счет. Ему лишь предстояло научиться летать по-взрослому.

– Он насколько включен сейчас? – спросил Стас, не отрывая глаз от своего штурмовика.

– Пока что на полную. Все видит и слышит, уже тебя заметил, взвесил, обмерил, классифицировал. Но первый месяц будете летать в полуспячке – и тебе надо привыкнуть, и командир поглядит, насколько ты хорош. Не обижайся, просто в нашем деле выпуск с отличием не гарантия. Отличников тут и без тебя пруд пруди. Талантливых мало! – сообщил Чумак.

«Ишь ты, все-то он обо мне знает», – подумал Стас с некоторой досадой.

– Не обращайте внимания, Стас, – в очередной раз посоветовал Хусаинов. – Игорь шутит. Кстати, у нас в звене уже есть три талантливых пилота, места заняты. Но открыта вакансия гения.

– Я против, – возразил Чумак. – Стас! Не будь гением, ладно? Это утомительно для всех.

– И правда, – согласился Хусаинов. – Командир намучился из-за Сашки. Да и сам он намучился. «Лишение премии» – это было второе имя нашего гения.

– А «Выговор в приказе» – третье.

– А «Грубость и нетактичное поведение» – первое. Но как он чувствовал машину…

– Так же, как мы! – огрызнулся Чумак. – Просто у Пейпера гениальные рефлексы. Он на этом и попался в военкомате. Они, кретины, одного не учли: будет ли машина поспевать за его рефлексами.

– Истребитель успел бы.

– Кто же даст идиоту из экспериментального набора целый истребитель…

Стас слушал этот диалог, хлопая глазами. Он уже понял, что Чумак и Хусаинов – довольно странные офицеры. Но сейчас они с каждым словом казались ему все страннее.

«Где начинается авиация, там кончается дисциплина» – пять лет в училище от Стаса Васильева требовали, чтобы он ненавидел эту формулу всеми фибрами души, и к концу обучения он знал твердо: где начинается авиация, там кончается дисциплина. Однако эти двое не выглядели чересчур разболтанными для авиации. Они были… Вообще другие.

Ладно, решил Стас, главное, оба достаточно компетентны. А командир звена Бобров – вообще местная звезда. Был на двух войнах, отменный тактик, учитель, гуру и так далее. Если он терпел «гениального» Пейпера и терпит эту эксцентричную парочку, значит, я буду их внимательно слушать и все запоминать. А там поглядим.

– Простите… – острожно позвал Стас. – А что значит «попался в военкомате»? Начудил с тестами?

Чумак и Хусаинов синхронно повернули головы и оглядели Стаса, как редкую экзотическую зверушку.

– Не обращайте внимания, Стас, – сказал Хусаинов.

– Пейпер выдал гениальные тесты, – сказал Чумак. – Тут-то его и ухватили за хвост.

Стас надвинул фуражку на глаза, давая понять, что с него на сегодня хватит.

* * *

«Ворон» был прекрасен. Чумак и Хусаинов оказались предупредительны и добры. Личный механик Стаса, спокойный немногословный дядька, знал о машине все. Дело оставалось за малым.

Летать.

Стас выгонял машину из ангара, имитировал выход на взлетную и застывал в кабине с закрытыми глазами. Сидел так по доброму часу, а мог бы сидеть хоть сутками, но им обоим – ему и «Ворону» – уже мучительно не хватало воздуха.

Трижды они выкатывались целым звеном, чтобы новая машина ощутила место в строю. Впереди самостоятельно шел пустой штурмовик Боброва.

Стас все надеялся, что вот-вот Чумак не выдержит и уговорит контрольную башню дать им взлет. Полк едва шевелился, восстанавливаясь после учений. Начальство расползлось по отпускам, в том числе и «комэск-раз». Самое время для маленьких вольностей. На земле всем до лампочки, сколько пилотов сидит по кабинам, были бы самолеты в наличии. Вылетит звено без командира – никто и не заметит.

Ведь машина Боброва, «включенная на полную», это и есть Бобров, со всеми его знаниями и умениями. Командирский «Ворон» мог поднять звено и выполнить любую задачу.

Стас знал: им нельзя мешкать. Чтобы подготовить новую машину, заново добиться групповой слетанности и не выпасть из общего графика полка, надо было в темпе «откатать» всю учебную программу по второму разу от начала до конца.

Но Бобров куда-то пропал.

А Чумак молчал и делал вид, будто все идет как надо.

Через неделю утром в ангар заглянул «комэск-раз».

Старшие лейтенанты вовремя успели вскочить с чехлов.

– Вольно, – сказал комэск. – Ну-с, господа офицеры… Вы когда перестанете нарушать форму одежды? А?! И форму обуви! Что, Чумак, опять ноги потеют? Вы у меня дождетесь, я вам пропишу средство от потливости ног! Подумайте, как выглядите в глазах молодого пополнения!.. Здравствуйте, Васильев. Освоились? Знаю, что освоились. К вылету готовы? Хорошо, сейчас прокатите меня на спарке… Так я не понял, где Бобров?

– Болеет, – коротко доложил Чумак.

– Опять? Почему? Я не разрешал!

– Вы же были в отпуске, он сам заболел, – объяснил Чумак.

– Ну и зашли бы к нему, спросили, чего он болеет, – с неожиданным миролюбием сказал комэск. – Хватит уже хворать. Прямо сегодня и зайдите. И пускай завтра приступает. Согласно утвержденного плана.

– Есть.

– Пойдемте, Васильев. Прогуляемся, ножки разомнем, хорошо перед вылетом.

Комэск был низенький и пухленький – не толстый, конечно. При первом знакомстве Стас разглядел начальника поверхностно и лишь сейчас, когда тот семенил рядом, понял, откуда взялось его прозвище в полку – «Винни-Пух». «Пух» для краткости. Мало того, что прозвище. Это был еще и неофициальный позывной.

Звено, куда угодил Стас, в воздухе обзывалось «Бобры», а поименно – «Боб», «Чума», «Хус» и «Немец». Стас уже морально готовился к позывному «Вася», который ему таскать всю оставшуюся жизнь. В повседневной речи «Стас» произносится легко, а в горячке боя – поди выговори две согласных подряд. В лучшем случае получится «Таз». Тазом лейтенант Васильев не хотел быть категорически.

Командира полка Козлова в воздухе звали «Козел». Считалось, что Бобров летает получше, зато на земле Козлов забодает кого угодно.

– Освоились, значит… – повторил комэск. – Как вам звено, Васильев?

– Хорошее.

Комэск изучающе посмотрел на Стаса снизу вверх.

– Не обижают?

– Зачем? – искренне удивился Стас.

– Ну… – комэск замялся. – Ну и славно.

Некоторое время он молчал. Стас подметил, что комэск не только прогуливается, «разминая ноги». Глаза его так и бегали. Он инспектировал свою территорию.

– Когда начнете летать с Бобровым… – сказал комэск. – Непростой человек… Но надежный летчик. Очень дисциплинированный… В воздухе. Очень четкий… А ваша задача сейчас – помогать машине держать строй. Бояться она еще не умеет, вот и пускай ходит за Бобровым, как привязанная. Куда он пошел, туда и вы, куда он стреляет, туда и вы стреляйте.

– Понял.

– Следите за ведущим, учитесь. «Вороны» должны беречь себя, но при этом обязаны выполнить задачу. Очень тонкая грань. Я не представляю, в каких еще войсках она так остро э-э… Так остро. Бобров чувствует эту грань. Постарайтесь и вы ее поймать.

Их догнал камуфлированный джип, неуместно веселенький на серой бетонке между серыми ангарами. Комэск и Стас вытянулись в струнку.

– Вольно, вольно, – сказал Козлов, протягивая руку комэску. – Подвезти?

– Да мы разминаемся перед вылетом. Сейчас лейтенант меня на спарке прокатит. Лейтенант Васильев, назначен к Боброву вместо Пейпера.

– Помню, помню. Ну что, Васильев, освоились… В слабом звене, хе-хе?

Комэск поморщился.

– Да ладно тебе, – сказал Козлов. – Ну я ж пошутил. Милейшее звено. Расчудесное. Если испортят мне молодого – шкуру спущу, так и передай! Я этому Чумаку пропишу микстуру от потных ног! Васильев, не вздумайте идти у них на поводу. И так уже… Слышь, Пух, захожу сейчас потихоньку в третью – и чего вижу? Механик копается в машине, а на крыле сидит молодой лейтенант. Механик ему говорит: Миша, передай-ка мне вон ту …ёвину! И что интересно – этот Миша подает ему именно ту …ёвину, которую механик просит!!!

Комэск деликатно посмеялся и оценил:

– Месяц дежурным.

– Неделю. Он ведь правильную …ёвину нашел, этот Миша! А вот механика переводить надо. Знаешь Мишу?! – неожиданно рявкнул Козлов, впиваясь глазами в Стаса.

– Так точно… – промямлил Стас, машинально принимая стойку «смирно».

– Не бери с него пример, лейтенант Васильев. Ну, желаю вам счастливого полета!

Джип укатил.

– И вам чистого неба… – процедил комэск вслед джипу. – Между прочим, Васильев, командир дал ценный совет. Механик – это ваша жизнь. Он за вас бояться должен. А чего за вас бояться, если вы свой парень? Для своего парня можно сделать тяп-ляп… Напутает в настройках, вы гробанетесь, будет очень худо всем. Уважайте механика, но держите с ним дистанцию.

– Понял. Разрешите обратиться?

– Ну попробуйте.

– Почему слабое звено? – спросил Стас. – Ведь Бобров же.

На самом деле его подмывало спросить про средство от потливости ног, но это было как-то не по уставу.

Комэск тяжело вздохнул,

– Слабое звено… Рано или поздно вам расскажут. Наверное, лучше, если я. Понимаете, звено очень способное к пилотажу. В этом смысле оно сильнее некуда. Но Чумак и Хусаинов – из экспериментального набора. Очень непростые люди.

– Они… Какие-то особенные?

– А вы не заметили?

Стас думал, что ответить. На первый взгляд Чума и Хус казались славными парнями. Если что и можно поставить им в минус – так чудовищное самомнение. Но они не тыкали этим самомнением Стасу в нос. Оно просто у них было. Угадывалось в каждом слове, в каждом жесте. И выглядело органичным. А что выглядело неестественным?

Пожалуй, сам факт присутствия Чумы и Хуса здесь.

– Они же не военные! – выпалил Стас.

Комэск поглядел на него с уважением.

– Нормально, Васильев, – сказал он. – Похоже, вы еще лучше, чем ваша характеристика из училища. Только когда взлетим, без команды не выпендривайтесь, я нынче за завтраком слегка пожадничал. Вот и гуляю. Пройдемся еще чуток. М-да… Они не военные. Погоны вроде носят, а в моральном плане – не наши люди. Первого своего ведущего практически съели. Был жуткий скандал. Их раскидали по звеньям, стало еще хуже. Тогда вызвался Бобров, сам вызвался, и с ним они слетались. Вас это, в принципе, не касается, вы им не командир. Но не вздумайте учить их жизни. Загрызут. И ни в коем случае не учитесь жизни у них, слышите? Не сможете нормально служить потом. Запомните: они сами по себе, вы сами по себе!

Стас только кивал в такт репликам комэска. Он не ждал такой откровенности. Но у того, видно, наболело.

– Чумак и Хусаинов – просто не созданы для службы, – доверительно сообщил комэск. – А Пейпер, тот был вообще идиот. Настолько идиот, что его в полку жалели. Правда, у Пейпера не хватало души заметить это. Немец он и есть немец, даже когда русский… Вот, пожалуй, и все, что могу доложить.

– Но почему они не уволятся, если им тут плохо?! – почти вскричал Стас. – Зачем вообще был экспериментальный набор?

– А кто сказал, что им плохо? – удивился комэск. – Они который год пьют мою кровь! Я похудел с ними! У меня нервы ни к черту! Они тут прекрасно устроились! И куда им деваться? Их не возьмут ни в гражданские летчики, ни в испытатели. А они больше ничего не умеют! Только летать и пить мою кровь! И еще клевать мою печень!

Он умолк, отдуваясь. Тирада явно шла из самых глубин исклеванной печени комэска.

– Экспериментальный набор… – пробормотал он. – Искали талантливых. Отбирали по секретной методике лучших русских летчиков нового поколения. С врожденными способностями к пилотажу. Набрали пару сотен, а они уже в училищах брыкаться начали. Строем ходить не могут, субординации не понимают, начальство для них всегда недостаточно умное. Естественно, они же талантливые! Знают все лучше тебя, каждый в душе маршал авиации!.. Ну и поувольнялись в большинстве своем. До нас добралось от силы человек десять. На сегодня осталось двое. Месяц назад было трое, потом стукнулся Пейпер… Нет, они в принципе славные ребята, я их не виню. Вот у вас есть талант, Васильев? У вас что-нибудь получается как бы само собой?

Стас задумался. Он с детства удивительно метко бросал снежки – но не скажешь же такое комэску.

– Они летают, как мы с вами дышим, Васильев. Им пришлось только научиться управлять машиной и понять ее пределы. Всему остальному – видеть воздух, видеть землю, класть мишени с одного захода – они не учились. Сразу умели. Готовые асы. Никогда не зевают, живучесть невероятная. Ну и гонор соответствующий. Самолюбие – ужас просто. А у всех, кто нормальный, рядом с ними развивается комплекс неполноценности…

Стас представил, каково ему будет летать с пилотами, что родились «готовыми асами», и отчего-то первым делом пожалел не себя. Он-то будет учиться. Стремиться встать с асами вровень. А они?..

– Как им, наверное, тут одиноко… – предположил Стас. – Без таких же особенных вокруг.

– Что вы! – комэск даже руками всплеснул. – Чумак и Хусаинов – братья по оружию, лихоманка их забери! – счастливое исключение… Да эти экспериментаторы терпеть друг друга не могли!

* * *

– Кто пойдет к командиру? – спросил Чумак. И сам же ответил: – Тот, кто больше всех хочет летать! А это?..

– Это Стас, – решил Хусаинов. – Он уже летал сегодня и теперь хочет еще.

– Верно. Заодно и познакомятся. Лейтенант Васильев, прими координаты. Шестая линия, дом шесть, промахнуться невозможно.

– У самой реки, – подсказал Хусаинов. – Стас, вы там ничему не удивляйтесь, будьте милы и естественны. Слишком не умничайте. Не вздумайте принести ради знакомства бутылку или еще чего. Наденьте повседневную форму. Особое внимание обратите на носки, они могут быть только уставного цвета. А то я, простите, заметил у вас давеча какие-то серые. Дать вам черные? Не надо? Хорошо.

– И не надвигай фуражку на глаза, – посоветовал Чумак. – Тебе рано еще.

На выходе из части Стас встретил Мишу. С первого дня в училище его звали просто Миша, а после выпуска – «лейтенант Миша». Он был из тех людей, которые всегда знают все про всех и со всеми друзья. Простая душа – недаром Козлов не смог наказать его строго.

Миша шел заступать на дежурство, но охотно задержался поболтать. Естественно, Миша был в курсе дел полка, будто служил тут не первый год. Наверняка он знал и про средство от потливости ног для Чумака.

Миша завалил Стаса полезной информацией. Васильеву, оказывается, и повезло, и не повезло угодить в звено Боброва. В полку его звали «слабое звено», имея в виду очевидную слабость на голову. Стас узнал, что Чумак – знаменитый склочник, Хусаинов – чудовищный зануда и интеллигент, а у Пейпера было прозвище «робот-андроид». Их ненавидели. «Экспериментаторы» сразу восстановили сослуживцев против себя, едва появились здесь. Большинство удалось выдавить на гражданку, а эта троица – задержалась. Первый их звеньевой долго терпел, но сорвался, когда Чумак начал высокомерно учить его, как надо уходить от ракеты с тепловой головкой. Взял и надавал Чумаку по морде. Звено в ответ скрутило командира и искупало в отстойнике. Это в полку называется «петля Чумака». Так же назвали уникальный маневр ухода от ракеты, прописанный теперь в мозгах всех «Воронов».

Когда Бобров взял «экспериментаторов» под крыло, их стали ненавидеть тише, но даже крепче. Умелый мастер усилил звено своим опытом и авторитетом, и соревнование получило явственный крен в сторону «Бобров»…

– Соревнование?.. – переспросил Стас.

– Матрицу мозга не будут собирать с бору по сосенке, – сказал Миша. – Прописать всем «Воронам» отдельные маневры вроде «петли Чумака» не проблема. Это как тебя научить прыгать через скакалку – получилось ведь?

– Ну-ну, дальше, – Стас скривился, вспомнив, как мучился со скакалкой на физподготовке.

– Звено «Воронов» должно быть личностью. Цельной, живой личностью воина. Кто сделает из своего звена лучшего бойца – тот и выиграл. Сразу прыжок через звание, премия в размере годового оклада, и, по слухам, завод обещал какой-то подарок.

– Это точно?

– Говорят… – Миша выразительно пожал плечами. – В любом случае, самолюбие-то у людей не казенное. Теперь подумай: зачем Бобров вызвался водить «экспериментаторов»? На что ему такое счастье?..

Без Боброва «экспериментаторы» были просто отличными пилотами с неумеренными амбициями и склонностью к авантюрам. В линейном штурмовом полку они бы давно осели на земле вечными дежурными. Работа по «Программе Ворон» допускала вольности – тут часто моделировали нештатные ситуации и учили штурмовики выживать в них. Но «экспериментаторы» и здесь находили, как поярче выпендриться. Чумак самовольно напал на тактический вертолет условного противника и загнал его в болото (три месяца «без воздуха»). Хусаинов устроил психическую атаку на танк (два месяца дежурным по аэродрому, танк долго чистили). Пейпер в одиночку сцепился с истребителем (строгий выговор в приказе). Он потом объяснил, что хотел «прикрыть отступающее звено» (выговор за грубость). Из-за этого ведущего сбили (лишение премии всему звену). Истребитель упал и восстановлению не подлежит (не наша проблема).

Боброву разрешили заново свести «экспериментаторов» вместе только под личную ответственность. Никто не понимал, зачем ему это надо. А он поручился – и не прогадал. Под управлением Боброва «слабое звено» за пару лет приблизилось вплотную к идеалу современного штурмового звена. Именно к тому, чего требовал заказчик в лице Министерства обороны.

Большая удача для полка в целом и страшное разочарование для многих по отдельности.

Но месяц назад на учениях стряслось невероятное – трое «Бобров» оказались условно сбиты, а четвертый реально разбился.

Мало того что у «слабого звена» поломался весь график. У него, похоже, нашлось действительно слабое место. И теперь наверху решают, как быть со звеном дальше. Поэтому ведущий прикидывается больным, а остальные сидят без воздуха. Может, «Бобров» вообще расформируют. Может, они с самого начала все неправильно делали. Короче говоря, Стасу не позавидуешь. Его поставили к Боброву, как лучшего пилота молодого пополнения. А если совсем начистоту – потому что никто из опытных местных просто не пойдет в «слабое звено». И когда теперь придется Стасу подняться в воздух – большой вопрос.

«Скоро!» – едва не выпалил Стас, однако вовремя спохватился. Обойдется полк без такой новости.

– А ты куда собрался-то?

– Да вот к Боброву, – честно сказал Стас. – Надо же представиться.

– Ты осторожнее, он злой сейчас. Мало того что сбили, так еще от него жена ушла недавно.

Единственное, чего Миша не знал, – почему начальство грозилось прописать Чумаку средство от потливости ног.

* * *

Стас шагал по однообразным улицам, вдоль однообразных палисадников, разглядывая одинаковые дома и выстроившиеся перед ними одинаковые машины. У офицеров, как правило, большие семьи, поэтому жены офицеров покупают здоровенные универсалы. Им есть где развернуться в военных городках – тут почти нет движения и никогда не бывает пробок.

Однажды Стас обзаведется семьей, и у него тоже будет такой вот аккуратный домик. Пока что лейтенанта Васильева поселили в многоквартирном здании, откуда рукой подать до забора части. Шумновато, зато нет проблем с транспортом. По тревоге раньше добежишь, чем Бобров доедет. Это неспроста – в армии продумана любая мелочь, армия заботится о том, чтобы все были на местах вовремя. Жаль, заделали дырку в заборе, Миша сказал, она экономила верных триста метров. Увы, дырок в заборах армия не понимает. Будь Стас командиром, он бы на место этой щели между бетонными плитами вставил калитку с кодовым замком. Неужели сложно?

Заметили щель, когда Чумак, а за ним и другие офицеры повадились оставлять возле нее свои машины. Стихийный паркинг привлек внимание командира, дырку залили цементом. Обиделись все, понятное дело, на Чумака – он же первый начал…

Стас свернул на шестую линию и сразу догадался, который тут дом номер шесть. Перед ним были два ярких цветовых пятна. Алая приземистая спортивная машина и мотоцикл, тоже отчаянно-красный.

Стас как раз приблизился, когда из дома бегом выскочила юная блондинка с рюкзачком за спиной и красным шлемом под мышкой. Крикнув через плечо: «Да поела я, поела, расслабься!» – девушка прыгнула в седло, нахлобучила шлем и пнула стартер. Мотоцикл басовито заурчал и вдруг так газанул, что у Стаса едва не заложило уши. Развернув машину на месте, девица поставила ее на заднее колесо и усвистела вдаль по улице.

– Однако… – пробормотал Стас.

На асфальте перед домом осталась черная дуга.

Стас поднялся на крыльцо и протянул руку к сенсору звонка, но тут дверь открылась сама.

– Васильев, – констатировал хозяин дома. Поглядел через плечо Стаса на черную резиновую отметину, поморщился и сказал: – Прошу.

Если сцена перед домом озадачила Стаса, то обстановка внутри – ошеломила. Мебель выглядела разумно достаточной: все удобное, функциональное и типовое. Зато стену гостиной украшал чертеж нервной системы «Ворона» – примерно два с половиной на шесть метров.

Стас тяжело сглотнул. Он дал столько подписок о неразглашении, недопущении разглашения, ответственности за допущение и ответственности за безответственность, что при одном взгляде на эту схему хотелось зажмуриться. А тут она была вместо обоев.

Бобров изучающе рассматривал своего нового подчиненного.

Стас сбивчиво представился.

– А я в миру – Алексей Михайлович, – сказал Бобров, пожимая ему руку. Сухая маленькая ладонь командира давила, будто тисками. Он то ли не умел рассчитывать силу во внеслужебное время, то ли не находил нужным, то ли забавлялся так. – Не тушуйтесь, Станислав, будьте как дома. Видите же, обстановка рабочая.

– Ага, – пообещал Стас, повел глазами – и сомлел окончательно. В глубине гостиной из-за приоткрытой двери виднелся знакомый подголовник. Там стояло пилотское кресло «Ворона».

– Там у меня кабинет, – объяснил Бобров.

«Да он маньяк», – подумал Стас.

– Пойдем на кухню, – скомандовал Бобров, проходя вперед. – Чай, кофе?

– Ч-чай, пожалуйста.

У Боброва был седой затылок. Сам командир оказался среднего роста, сухой и жилистый – типичная конституция военного летчика. Еще он был красив, не смазливой актерской красотой, а сдержанной, прямо эталонно офицерской, хоть сейчас на рекламный плакат «Есть такая профессия – родину защищать». И что больше всего удивило Стаса – командир выглядел… Не пожилым, но основательно пожившим. «А ведь ему всего-то тридцать пять», – припомнил Стас.

Капитан, который не станет полковником.

Его бывшие ведомые командовали эскадрильями. Бобров застрял в капитанах и «на звене». Признанно хороший летчик, «очень четкий», «чувствующий грань» и так далее. Что-то его не пускало дальше и выше.

На кухне Бобров хозяйничал без единого лишнего движения. И молчал. Стас притаился за столом, как недавно его «Ворон» в ангаре.

Чайные чашки выглядели кружками – Бобров явно не был скуп. Уселся со своей емкостью напротив Стаса, отхлебнул и сказал:

– Слушаю.

– Комэск хочет, чтобы вы с завтрашнего дня приступали. Согласно утвержденного плана.

– Согласно утвержденному плану, – поправил Бобров, холодно зыркнув на Стаса.

– Это он так сказал. Я цитирую в точности.

– Что ж, молодец, – взгляд Боброва потеплел. – Одобряю. Распоряжения начальства следует передавать без отсебятины, буковка в буковку. А то мало ли… Ну, раз сказали приступать, значит приступим… Как тебе сослуживцы?

Стасу надоело осторожничать, и он пошел ва-банк.

– По-моему, – заявил он, – их в полку боятся. Комэск спрашивал, не обижают ли. И приказал не брать с них пример. Козлов заметил как бы между прочим, что они могут испортить меня… Это какое-то заблуждение. Отличные люди. Я рад, что попал в ваше звено.

– Ишь ты, – буркнул Бобров. – Ну-ну.

И, казалось, глубоко задумался.

– Тебе придется непросто, – сказал он наконец. – Ты мог пойти в линейный полк и спокойно прослужить от звонка до звонка. А ты угодил туда, где учат летать беспилотники. Мы – могильщики нашей профессии, это ты понимаешь?

Стас кивнул.

– У нас уникальный полк, – продолжал Бобров. – Здесь поощряется инициатива, в разумных, конечно, пределах. Большой лимит на происшествия и ерундовые наказания. Ни с одного пилота не спросили всерьез за битую машину. Так не бывает. И так больше не будет, когда мы сдадим программу. Это тоже понятно?

Стас кивнул опять.

– Ничего тебе не понятно, – уверенно заявил Бобров. – Когда основная учеба по «Программе Ворон» закончится, на доводку и отладку возьмут немногих. Остальные продолжат служить. Просто служить. Им опять придется летать по шаблону – как бы чего не вышло… И ты, совсем еще молодой и, извини за выражение, развращенный, угодишь в другую авиацию. Где все по плану, и не дай бог высказать особое мнение. Будет скучно и нудно. Единственным утешением останется травить байки про то, как ты лихо гонял на «Вороне». Теперь сообразил?

Стасу захотелось привычно надвинуть фуражку на глаза, отгораживаясь от проблемы, но фуражка висела в прихожей.

«Он, значит, уверен, что его с ребятами возьмут на доводку, а меня не возьмут, – подумал Стас. – Ну, это мы еще поглядим».

– Хоть будет, что вспомнить, – честно сказал он.

– Ишь ты, – повторил Бобров. – Кстати, тебя не коробит обращение на «ты»? Я могу и на «вы», не проблема.

– Да что вы… Все нормально.

– Тогда давай-ка я тебя проэкзаменую чуток. Не голодный еще? Нет планов на вечер? Значит, ужинаешь у меня.

В гостиной Бобров хлопнул ладонью по стене, та на секунду померкла, и вместо схемы нервной системы «Ворона» появилась общая.

– Начнем с азов, если не возражаешь.

Через полчаса Стас попросил разрешения снять китель. Потом галстук. Он хорошо знал матчасть, но Бобров сыпал вопросами в бешеном темпе, а между вопросами давал массу свежей и зачастую неожиданной информации. На секретность Бобров плевал. «Эту схему ты найдешь в любом военном КБ по всему миру, – сказал он. – Толку-то. Мои комментарии – вот что секретить надо. Железо вторично, вся соль в настройках». С каждой минутой экзамен все больше походил на рабочее совещание.

«Ворон» легко было принять за живой организм. На самом деле он даже близко к нему не лежал. Это была боевая машина, очень надежная, очень крепкая, с зачатками разума и железной психикой. Надо было научить психику верно реагировать на внешние раздражители, а мозги – связывать далеко разнесенные понятия. Программировали «Ворона» по минимуму: чтобы летал, стрелял, бомбил. Выживанию над полем боя машина обучалась сама, отслеживая действия пилота-наставника.

Она была неглупа, но оставалась чисто военной машиной. Полноценный AI был ей заказан по определению. Свободой воли «Ворон» не обладал, он только имитировал принятие решений, выбирая один из известных ему шаблонов. Со стороны это выглядело просто волшебно, но по сути оставалось мгновенным перебором готовых вариантов атаки, уклонения, обороны и отхода. Так считалось надежнее.

Вариантов этих в техзадании прописали видимо-невидимо, и полк старательно их отрабатывал. Изначально планировали уложиться в три-четыре года. Потом добавили до пяти. Теперь поставили жесткий предел – закончить «основную учебу» к исходу восьмого.

Чем глубже полк вгрызался в тему, тем яснее становилось, что заказчик предусмотрел не все. В небе над передовой иногда складывался форменный бедлам, и насчет того, как должен «Ворон» вести себя в этом бедламе, шли жаркие дискуссии. Вдобавок потенциал машины оказался куда шире техзадания. Раскрывать потенциал до упора означало вскрыть попутно кучу новых проблем. Сейчас на техзадании было написано «Версия 3.1.». Представители заказчика и заводские инженеры буквально жили на аэродроме, в короткие часы досуга нарушая порядок и оказывая дурное влияние на личный состав, не говоря уж про офицерских дочерей. А в бодрящей атмосфере соревнования, которая так радовала когда-то, все отчетливей чувствовался нехороший запашок профессиональной склоки. Еще пару лет назад полк гордился своей избранностью. Теперь многие дорого бы дали за то, чтобы просто служить потихоньку, летать поменьше и получать бонусы за выслугу лет.

Люди устали. Утомилось начальство, замотались летчики, даже Особый отдел и тот умучился.

«Экспериментаторы», как нарочно, чувствовали себя в этой обстановке, будто козлы на капустной грядке. Многие в полку ощутили свои пределы, обучая «Воронов». А некоторые в эти пределы уткнулись носом. Пределы «экспериментаторов» упирались только в возможности машины, и они искренне желали делать свою работу идеально, не считаясь ни с чем. А уж не считаться ни с чем, включая мнение начальства, «экспериментаторы» умели. Если они хотели, как лучше, то могли выесть плешь командиру, убеждая его, что это лучше; если командир не верил, тогда они просто делали, как лучше – и хоть ты тресни.

В восьми случаях из десяти (а у Пейпера – в девяти) выходило и правда лучше. Тогда «экспериментаторов» ругали за самоуправство. Но уж когда выходило худо, тут с них драли семь шкур и иногда даже отковыривали лишние звездочки с погон. На этом полк растерял всех своих «экспериментаторов», за исключением неукротимой троицы, которая явно нацелилась не мытьем, так катаньем продержаться в «Программе Ворон» до победного конца.

Когда их подобрал Бобров, вопрос стоял уже о том, чтобы закрыть негодяям воздух намертво. Бобров сделал нехорошую вещь, некорректную, против всех неписаных правил. Он высчитал коэффициент трудового участия «экспериментаторов» в программе и доказал, что эти летчики в полку – из самых полезных. «Вот и целуйся с ними!» – рявкнул Козлов. «А вот и буду!» – вырвалось у Боброва. Козлов, недобро щурясь, спросил – понимает ли он, за кого собрался отвечать? Но Бобров уже уперся: отдайте их мне, будут как шелковые. Ну почти как шелковые… Что, если это «почти» встанет ему слишком дорого?.. Не встанет. А если да – сам виноват, плакать не буду… «Ну-ну…» – сказал Козлов.

Тогдашнее звено Боброва сильно расстроилось, узнав, что командир его бросает. Зачем? Ради чего? Это оказалось труднее всего – объяснить людям причину. Бобров не смог. Он сам не до конца понимал, какого черта полез отстаивать права ненормальной троицы. Просто увидел, что хорошим пилотам, очень полезным для программы, хотят закрыть воздух, – и вступился. Заслонил собой. Он еще в училище спасал от травли разных «не таких, как все». Может, потому, что сам был по жизни порядочной белой вороной.

В полку другое думали насчет того, что толкает Боброва к «экспериментаторам». Вслух ему этого никто не сказал, но все решили: он ухватился за шанс.

Капитан, которому не быть полковником.

* * *

Стас сидел в пилотском кресле, Бобров стоял у него за спиной, подсказывая. В мониторах прыгала земля, испещренная метками целей.

Бобров обмолвился, что «решает на дому нестандартные задачи», и Стас уговорил его показать что-нибудь. Задачи оказались действительно ого-го, Стас не представлял, как сейчас выкрутится.

– Я дома! – раздалось из прихожей.

– Леночка! – Бобров встрепенулся и поглядел на часы. – Слушай, будь другом, там осталось кое-что от обеда, разогрей нам, а?

– Roger that.

Бобров утробно рыкнул. Стас нажал «паузу» и оглянулся.

– Совершенно неуставная, – сказал Бобров заметно громче, чем надо. – А туда же, в небо рвется, зараза дерзкая и великолепная.

– Понял вас! – отозвался звонкий голос.

– О! – Бобров поднял указательный палец.

– Я Чуму видела, – донеслось уже из кухни.

– Кому Чума, а кому Игорь Иванович!

– Ой, да ладно… Он просил сказать: без тебя все плохо и ни хера не получается.

– Что за выражения!..

– Передано в точности!

Стас не удержался и прыснул.

– А где ты его видела? – как бы невзначай полюбопытствовал Бобров.

– У магазина, где еще…

– А что ты делала у магазина?

Послышались шаги, и в дверях появилась давешняя блондинка. Вблизи она оказалась совсем девчонкой. Но какой!

Стас поспешно выбрался из кресла и щелкнул каблуками.

– Здрасте, лейтенант Васильев, – небрежно бросила девушка. – Вольно, вольно… А у магазина я, дорогой папуля, задержалась, укладывая покупки в рюкзак. Ибо кое-кто все в доме слопал. И что там осталось от обеда, это курам на смех.

– Взяла бы машину… Кто опять гонял на одном колесе?!

– Да у тебя багажник – как у меня рюкзак!

– А задние сиденья на что? И не уходи от вопроса.

– Вот сам туда и запихивай, на задние сиденья, а потом вытаскивай!

Стас слушал перебранку и тихо млел. Этот спектакль не был спектаклем – просто родственники так общались.

Они оказались неуловимо похожи, отец и дочь. Девушка пошла лицом в маму, но интонации Лены и особенно моторика указывали на бобровскую кровь. «Ох, намучается кто-то», – подумал Стас и поймал себя на мысли, что сам готов мучиться хоть до скончания века. Лене было на вид шестнадцать-семнадцать, в этом возрасте все девчонки так или иначе привлекательны, но тут крылось нечто большее. Она могла вырасти роковой женщиной, если бы захотела.

– А знаешь, Лен, – сказал Бобров, – мне ведь завтра на службу. Давай ближе к ночи, когда трасса освободится, сгоняем в город. Напихаем полную машину еды.

– Тебе же надо выспаться.

– Я завтра не полечу. Так, общее руководство. Ну?

– Дашь порулить?

– Не туда. На обратном пути. По рукам?

– Affirmative!

– Накажу! – пообещал Бобров. – Нахваталась словечек из дурацких боевиков…

– Вы смотрели «Золотые крылья», лейтенант? – спросила Лена, оборачиваясь к Стасу и глядя на него так, что у лейтенанта едва свои крылья не выросли.

– А-а… Да-да, – промямлил кто-то, и Стас не сразу понял: это он сам.

– Твои «Крылья» – полная чушь, – отрезал Бобров.

– Совершенная, – поддакнул Стас.

– Не подлизывайтесь к папе, он этого не любит, – строгим голосом посоветовала Лена.

– А пойду-ка я на крылечке посижу, – сказал Бобров в сторону. – Пока там разогреется… Трубочку выкурю. Ты ведь не куришь, Стас? Это хорошо. Тогда помоги накрыть на стол.

И исчез.

– Лейтенант, за мной! – скомандовала девушка.

На кухне она ткнула пальцем в угол и тем же голосом скомандовала «сидеть там и не мешать тут». Стас не нашел сил возмутиться.

– Не надо ему курить, – буркнула Лена, подкручивая что-то на панели кухонного комбайна. Внутри агрегата шипело, журчало и булькало. – Но меня он не слушает. Вам уже доложили, что у папы со здоровьем проблемы?

– Не-ет…

– Все знают, и все молчат. Ждут, когда его спишут. Ждут не дождутся… – Лена повернулась к Стасу лицом, чуть прогнулась назад – под майкой обрисовалась молодая круглая грудь, Стас нервно моргнул.

– У него сердце на пределе, – сказала Лена просто. – Он бесперспективный. Еще немного – и закроют воздух. Вам надо это знать. Папе очень повезло, что у нас тут нормальные врачи. Другие списали бы его поскорее: в армии все боятся, как бы чего не вышло… А папа может летать. Пока может.

Стас только руками развел.

– Что я могу сделать?

– Хотя бы не злите его попусту. Чума и Хус его берегут, и вы берегите. Не вздумайте предлагать ему выпить. Старайтесь отвлекать, если соберется курить… Покажите носки!

Стас поддернул штанину.

– Молодец, – похвалила Лена. – Носки должны быть уставного цвета, иначе папа головой о стенку бьется.

– Господи, да что ж такое, будто свет клином на носках сошелся… – пробормотал Стас.

– Вы просто не понимаете еще. За любую вашу промашку, за самый мелкий недосмотр Пух будет пилить командира звена. А папа, когда его за чужие ошибки пилят, воспринимает это так, будто сам ошибся. Он вообще все принимает слишком близко к сердцу. Вот оно и устает у него. Пух это знает и старается побольнее уколоть.

– Мне показалось, он весьма уважает вашего папу… – осторожно сказал Стас.

– Тут многое кажется, – очень по-бобровски отрезала Лена. – Когда папе майора дадут, Пух к нему первый с этой новостью прибежит. А потом гадость какую-нибудь сделает.

– Простите… Ве не боитесь все это говорить совершенно незнакомому человеку?

– Какой же вы незнакомый? – Лена усмехнулась. – Вы уже неделю в звене, я про вас сто-олько знаю… Вы лишнего не сболтнете. А ориентироваться вам надо. Вот я и ориентирую.

– Благодарю за честь, – сказал Стас серьезно.

Комбайн у Лены за спиной громко звякнул.

– Давайте, лейтенант, зовите его, пока вторую трубку не набил.

– Ага… – на выходе из кухни Стас задержался. – Извините за фамильярность, вам сколько лет?

– Уже шестнадцать, – ответила Лена хмуро. – И если в следующем году меня опять зарежут в лётном, то семнадцати не будет. Потому что я тоже кое-кого зарежу там. Реально.

* * *

У «Ворона» не было «фонаря» – за ненадобностью, – тесную кабину для пилота-наставника оборудовали там, где штатно размещался казенник пушки. Конструкторы уверяли, что у пушки компенсирована отдача, и «Ворон», оснащенный по-боевому, не почувствует разницы. Для имитации правильной развесовки под сиденье пилота запихнули балласт. Боброву это не понравилось с самого начала, но он, как и конструкторы, не нашел другого выхода.

Ему вообще многое не нравилось в «организации учебного процесса», но пришлось смириться. Когда Бобров увидел, как устроена аварийная катапульта, первой его мыслью было: «В этой душегубке не полечу!» Пилот забирался в «Ворон» сбоку, через оружейный порт. Но по нормам безопасности катапультироваться он мог только вверх. А сверху было до черта коммуникаций. Чтобы освободить дорогу катапульте, над головой пилота воткнули пиропатроны, которые в случае чего все это хозяйство рвали и вышибали наружу вместе с куском брони. Как этот кусок ослабили по периметру без ущерба для жесткости фюзеляжа, Бобров не знал. Мог бы спросить, но плюнул.

Похожих вопросов у него было пруд пруди.

Он долго привыкал к «Ворону» на земле, но когда в первый раз поднял его, с трудом удержался от восторженных слов. А через десяток полетов – уверовал в машину.

Это было то, что надо. И даже больше.

«Ворон» оказался прекрасно сбалансирован. Он был устойчив на курсе, как утюг, и в то же время очень маневрен. Легко разгонялся и просто феноменально для самолета тормозил – не «тупил», а именно тормозил. Непринужденно выходил из штопора. Выделывал фигуры, доступные только истребителям, – не совсем чисто, конечно, но справлялся. И чем ближе к земле, тем лучше у него все получалось.

И главное, он это мог делать сам.

Во многом «Ворон» перекрывал возможности пилота-наставника. Его оптика «читала землю» с такой скоростью и четкостью, что любой орел выщипал бы себе все перья от зависти. На сверхмалых высотах «Ворон» мог шпарить на полном газу, как крылатая ракета. Ему мешала «просадка» при снижении – все-таки бронированный штурмовик был тяжелым самолетом, – а то бы он вообще идеально облизывал рельеф. Пейпер разбился из-за того, что шел на ручном управлении и заставил «Ворона» недопустимо рискнуть. Будь его машина «включена на полную», она бы ни в жизнь не зацепила полевую кухню. Другой разговор, что тогда ее точно сбили бы зенитчики.

Когда пилоты научились доверять сверхъестественному умению машины «ходить по рельефу», первое, что сделал Хусаинов – устроил ту самую психическую атаку на танк. Зашел в лоб. Окажись у танка оптика похуже да электроника поглупее, экипаж просто бы ничего не заметил. Но Хусаинов знал, на кого полез, и был уверен, что танкисты все поймут правильно.

Увы, в родном полку отважного новатора понял далеко не каждый.

По слухам, танк пришлось не только чистить и заново красить, но его еще продезинфицировали изнутри.

«Танкисты-то умнее летчиков», – сказал Хус.

Эту реплику услышали, и в полку надолго прижилось издевательское определение «умный, как танкист»…

«Ворон» оказался хорошей машиной, и чем лучше его узнавали пилоты, тем лучше он выглядел в их глазах. Поэтому они мирились с отвратительно тесной кабиной и с тем, что органами управления приходилось работать на ощупь – ведь забрало пилотского шлема в полетном режиме не просвечивало, на него шла картинка с внешних объективов. Катапультироваться из «душегубки» пилоты откровенно боялись, и даже несколько успешных «полетов шмеля» ни в чем их не убедили. Но они и этот страх преодолели.

Не смогли они осилить другой страх. О нем с самого начала задумывались конструкторы, о нем знали и молчали представители заказчика. Все ждали, когда этот страх придет, – и однажды он явился.

Авиация держится на летчиках, это самый ценный и, главное, трудновосстановимый ее компонент. Все остальное, включая самолеты, – расходные материалы. Пилоты штурмовиков гибнут на войне слишком часто. Сравнимые потери только у вертолетчиков. Сохранить жизни первых и, в значительной мере, вторых был призван «Проект Ворон». Чтобы затраты на проект выглядели сообразными, «Ворон» должен был стать идеальным штурмовиком, да еще взять на себя львиную долю задач, ранее считавшихся «чисто вертолетными». Ну он и стал. И взял. Выполнил и перевыполнил. Ты ему только покажи как, научи – он сделает в лучшем виде.

Пилоты вдруг почувствовали себя ущербными.

Мало кто, как Бобров, мог сказать открыто: «Мы – могильщики нашей профессии». Но Бобров сказал, и не раз, и, наверное, зря это сделал.

Остальные просто нервничали и потихоньку зверели. Так или иначе, постепенно всеобщая эйфория сменилась озлобленностью каждого на каждого. И отдельно – на Боброва.

У него и раньше хватало неприятностей. Из-за дурной манеры говорить правду, невзирая на чины, Бобров нажил врагов много где, вплоть до штаба ВВС округа. Но прежде у Боброва не было врагов в полку. «Вот мы ровесники, а все равно он мой учитель!» – говорил Пух. Впрочем, Пух и теперь это говорил.

Многие теперь говорили одно, делали совсем другое, а думали вообще третье. Образцовый полк, весь в грамотах и вымпелах – отчего ему и доверили «Программу Ворон», испортился на глазах.

Бобров и сам испортился. Стал фанатичен. Не войди в его жизнь «Ворон», он давно был бы «комэском-раз». Успел бы много хорошего сделать, пока сердце позволяет. Козлов еще когда собирался забрать в штаб Пуха, уставшего от летной работы. Но теперь Пух скорее застрелился бы, чем ушел в штаб. И Бобров не пошел бы «на эскадрилью». Все, кто имел возможность летать на «Воронах», вцепились в нее зубами и когтями. Даже те, кто уже видеть не мог слишком умные штурмовики. Чем ближе к машине – тем ближе к желанной победе. И летать они хотели в той конфигурации, что казалась им выигрышнее. Например Бобров – ведущим звена, и никем иным.

Как верно заметил лейтенант Миша, «самолюбие-то у людей не казенное».

Боброва от других отличала искренность помыслов: он был уверен, что «на звене» принесет максимум пользы «Воронам». Но одно дело – мотивы, а другое – как это выглядит со стороны. И тут уж ничего не поделаешь.

Боброва невзлюбили, потому что он не боялся «Ворона», принимал машину, как она есть. Никто не сказал ему худого слова, но многие подумали.

«Экспериментаторы» тоже не боялись «Воронов», наоборот, они в них души не чаяли. И уж в адрес «экспериментаторов» никто не жалел разных слов.

Волей-неволей такое отношение сблизило Боброва с этими странными пилотами, непонятно за каким дьяволом завербовавшимися в армию. Он потянулся к ним, заговорил раз, заговорил другой, поймал волну ответного интереса… Узнал кое-что о них. Начал что-то подозревать. Начал жалеть. Мысли летать вместе не было – слишком уж «экспериментаторы» задирали носы, с такими трудно сладить. Хотя у Боброва имелся козырь: он объективно был лучшим штурмовым пилотом, нежели они, со всеми их талантами. Он мог научить их той самой «четкости», за которую его уважали.

В обиходе эту четкость называют просто выдержкой. На земле ее Боброву частенько не хватало. Видимо, расходовалась при постановке на боевой курс и атаке. За секунды.

Когда на «экспериментаторов» вызверились все, решение будто пришло само собой. Бобров не терпел несправедливости и просто по-человечески вступился за ребят. Увлекся, пошел на принцип, дал слово командиру…

Не сразу он сообразил, как его поступок расценили однополчане.

Забавно, что Чумак, Хусаинов и Пейпер выглядели испуганными, когда их осчастливили новостью: летать будете, да еще и «с самим Бобом».

Пейпер, подумавши, воспринял это как профессиональный вызов. Он все на свете только так и воспринимал.

Чумак много и изобретательно выпендривался, пока не увидел, что Бобров плевать хотел на его штучки. Убежденный в своей невыносимости, Чумак сделал вывод: Бобров достиг высшего просветления, он практически бог. И тут же возлюбил командира, как отца родного.

Хусаинов первым делом вручил Боброву докладную записку о системных ошибках в учебном процессе. Бобров записку прочел и назавтра половину аргументов Хусаинова подверг жестокой критике, а другую половину – критике убийственной. Звучал «разбор полетов» академично, без единого личного выпада, и под занавес как-то незаметно превратился в доверительную беседу. Хусаинов, отвыкший в полку от человеческого разговора, был сражен наповал. Тут Бобров добил его – дал свою докладную на ту же тему и попросил оппонировать. Хусаинов ночь корпел над бобровской бумагой и даже нашел в ней пару огрехов, которые Бобров с благодарностью исправил.

И все-таки прежде, чем впервые раздалось гордое «Мы – пилотажная группа «Бобры»!», прошел год.

И потом еще почти три года прежде, чем в строй «слабого звена» встал новенький штурмовик лейтенанта Васильева.

Авария Пейпера сильно отбросила звено назад. «Ставить на крыло» новый самолет и нагонять программу надо было в бешеном темпе: сегодня один элемент, завтра следующий, и желательно без накладок, все с первого раза. Как это перенесет молодая машина, конструкторы догадывались. За гордым именем «Ворон» скрывалась психика вороны, стайной птицы. Дай ей понять свое место – и никуда она из стаи не денется. Для страховки надзирать за процессом должен был опытный летчик. Мог, по-честному, и не слишком опытный.

У опытных своих дел оказалось по горло.

Что будет с молодым пилотом, не представлял никто.

* * *

Механик подтащил к оружейному порту надувной матрас, и Стас мешком выпал из боковины «Ворона».

За бортом оказался сырой ноябрь, и это было просто счастье.

– Ну что, Вася! – позвали сверху. – Как настроение?

– Грызём всё… – глухо сообщил Стас, вставая на четвереньки.

– Ориентируешься правильно, – похвалил Чумак. – Выпей-ка, брат, водички.

Стас с трудом уселся и потащил с головы шлем. От головы сразу пошел пар, шлем тоже задымил.

– Чертова душегубка! Кто ее такую выдумал…

Половину бутылки он выпил, половину вылил себе за шиворот. Комбинезон на лейтенанте Васильеве все равно был мокрый насквозь.

– Килограммчик потерял, – оценил Чумак. – Ничего, осваиваешься, теперь ты у нас просто живчик. Вспомни, как поначалу тебя плющило! Да поначалу всех плющило. Говорят, даже Боба шатало с непривычки. Эта ворона, она та еще ворона, ей волю дай, любого умотает. Так что воспрянь духом!

– Сейчас воспряну, – пообещал Стас.

Механик помог летчику подняться, накинул ему на плечи куртку, принял шлем, вопросительно двинул подбородком.

– Замечаний нет, – сказал ему Стас. – Спасибо.

Подошел Бобров. Стас кое-как выпрямился и попытался доложить.

– Вольно, вольно… – буркнул тот. – Пойдемте с поля, а то простудимся. Не май месяц. Всем надеть куртки в рукава и застегнуться, быстренько… Общая оценка – нормально. Васильев, затянул с выходом. Почти на секунду затянул. Считай, тебя сбили. А так все правильно сделал, молодец. Завтра давай по новой, и чтобы без этой… Расслабленности.

– Меня же не сбили! – слабым голосом возразил Стас.

– Я говорю: сбили.

Стас сделал вялый жест рукой, означающий несогласие и покорность судьбе одновременно. Из-за придирок Боброва они слишком медленно нагоняли график. Но поди Боброву возрази. У него на каждое твое неуверенное слово найдется десяток веских, как кирпичи.

– Ты не маши руками, – сказал Бобров. – Ты почти секунду думал, в какую сторону отворачивать. Так не годится. Они за это время знаешь, сколько железа в тебя засадили? Можешь подсчитать на досуге. Вес секундного залпа есть в справочнике.

– Да они вообще не стреляли! – возмутился Стас. – Они не успели башню довернуть!

– Не имеет значения. Они сделали то, что прописано в сценарии. Нас это не касается. У нас должен быть свой сценарий. Не приближенный к боевому, а боевой.

– Зенитчики бывают разные, Вася, – ввернул Чумак. – Кстати, командир, надо будет при случае напомнить им об этом. А то заигрались, понимаешь, в вероятного противника. Стас еще молодой, но мы-то с вами понимаем…

Хусаинов, молча шагавший рядом, внушительно кивнул.

Командир ехидно покосился на Чумака.

Бобров в молодости застал пару локальных конфликтов, и там ему случалось «давить зенитки» – не такие продвинутые, как нынче, но тоже вполне смертоносные. Именно с войны Бобров вынес четкое понимание, что штурмовик вовсе не «летающий танк». А среди операторов зенитных установок попадаются люди, которые спят и видят, как бы тебя убить. И ничего они не боятся. Противоборство зенитки со штурмовиком занимает мгновения, пугаться некогда. Дрожание рук и нервное курение – потом. У тех, кто выиграл. И как раз после этого одни начнут бояться, другие вообще страх потеряют, а самые опасные – «почувствуют грань».

– Ну вы же рассказывали… – объяснил Чумак.

– Я не думал, куда отворачивать, я хотел их дожать, – попытался оправдаться Стас.

– И напрасно, – сказал Бобров. – Здесь тебе не Вторая мировая. Ты добился лишь того, что подставил врагу брюхо в самом выгодном ракурсе. И не надо мне объяснять, что враг был сбит с толку, растерян, напуган и так далее. Сегодня в зенитке сидит оператор, через пять лет она будет на полном автомате. Да и у оператора черт знает чего на уме… Наша задача – не оставить ему ни единого шанса. И завтра ты это сделаешь. Хорошо?

Стас кивнул. Он понимал, что поступил неправильно. Но очень хотелось. И ведь эта железная коробка действительно не успела довернуть башню! В ту самую лишнюю секунду Стас упивался абсолютной властью над врагом. Он его переиграл! А вот Бобров считает, что ничего подобного. И как ни грустно это признать, командир прав. Опять прав. Всегда он прав. Иногда это злило, иногда вообще бесило. Временами летать с Бобровым становилось просто невыносимо. Чертов педант! Чума и Хус находились с ним в состоянии перманентного интеллектуального противоборства, и их это, похоже, забавляло. Стас пока что мог только кивать и соглашаться.

Монстры воздуха, трам-тарарам. Чудовища. Трое из ларца, одинаковых с лица. Без единого изъяна! У них было полно человеческих слабостей, но не было слабых мест в небе над целью. Каждый божий день Стас объяснял себе, как ему повезло летать в этом звене. Иначе боялся, что сорвется и наговорит глупостей. Он учился, он старался как лучше. Его хвалили, ему помогали. С ним прямо нянчились, едва не сдували пылинки. Но все успехи лейтенанта Васильева выглядели бледно, так бледно рядом с этими… Тузами, мать их за ногу.

Одно время Стас надеялся совершить какой-нибудь подвиг и таким образом встать с коллегами вровень. Пускай он еще не четкий, не чувствующий грань, не раскрывший свой талант, зато – герой. Но Бобров не оставлял простора для героизма. Герой всегда спаситель, а в «слабом звене» некого было выручать.

Оставался шанс отличиться при обороне от истребителей. Втайне Стас надеялся, что на звено натравят каких-нибудь страшных живодеров, те зададут «Бобрам» перцу, они растеряются, и уж тут лейтенант Васильев себя покажет. Но этот шанс был из разряда призрачных. В прошлый раз «Воронов» гонял лично командир истребительного полка со своей элитной тройкой. Поспорил с Козловым на ящик шустовского коньяку, что посшибает штурмовики, как кегли. Не тут-то было. Истребителям заготовили подлянку – обнаружив врага «на шести часах», Бобров подозвал Пуха, и они выстроили из двух звеньев оборонительный круг. Пока истребители вспоминали, как с этим антикварным чудом тактики правильно бороться, у них все ракеты ушли в землю. Потом Бобров повредил машину спорщика, Чумак крепко вломил его замыкающему, а Пух вообще сбил одного.

«Зря ты нос повесил, в нашем деле негативный опыт не менее важен, чем позитивный!» – сказал Козлов, принимая коньяк.

Командир истребителей, которого по итогам боя вызвали в округ разбираться, только выругался в ответ.

Отличиться при таком общем фоне было проблематично. Лучший на курсе пилот Васильев в полку объективно стал никаким. Первые месяцы он воспринимал это как должное, но постепенно начал волноваться, а потом и страдать. Здесь не водилось посредственных летчиков. Были только сильные и еще сильнее. Тут шла постоянная борьба хорошего с идеальным. Война нервов.

Естественно, почувствовав себя на миг богом поля боя, Стас не смог избежать соблазна. Ему нужно было закрепить это ощущение. И плевать, что «Ворон» ощутил то же самое. Механик сунет руку ему в память – и сотрет. Бобров проследит за этим. Механик все сотрет.

Зато летчик кое-что важное для себя запомнит…

После душа Стас, как обычно, успокоился, а после обеда и вообще размяк. Раздражение схлынуло. Это было в порядке вещей – и раздражение, и то, что оно прошло. Лейтенанту Васильеву снова было комфортно в «слабом звене». До следующего полета…

– Пятница, – сказал Чумак, отодвигая пустую тарелку. – В прошлом году я бы сейчас пошел домой, надел свой любимый гражданский костюм… Эх! Чего вспоминать.

– Напиши Пейперу, – предложил Хусаинов. – Пусть он знает, как исковеркал твою личную жизнь. Пусть ему будет стыдно.

– Это опасно. Пейпер – человек долга и шуток не понимает. Он скажет, что готов подменить меня – будет приезжать сюда по пятницам, надевать мой любимый гражданский костюм… И так далее. Нет уж. Потерплю.

– Как он там? – спросил Бобров, доставая трубку.

– Ожидаемо. Поступил на юридический. У него же мама адвокат, папа адвокат, бабушка адвокат, дедушка адвокат… Вот счастливы, наверное, – можно не бояться за семейный бизнес. Они, конечно, здорово струхнут, когда Сашка купит самолет, но привыкнут как-нибудь.

– Не купит, – Бобров помотал головой.

– Да вы что, командир! А баб катать?..

– А может, и не купит… – задумчиво протянул Хусаинов, разглядывая на просвет стакан с томатным соком. – Я бы не купил.

– Ты не показатель. Нам с тобой, чтобы производить впечатление, самолеты не нужны, – заявил Чумак. – И командиру не нужны. Стас вырастет большой, тоже научится возбуждать девиц без самолета. Я вообще, когда надеваю свой любимый гражданский костюм, представляюсь обычно то кризис-менеджером, то портфельным инвестором…

– Кем-кем? – переспросил Бобров.

– Финансы, командир. В них никто не разбирается, и можно с умным видом распускать хвост. А скажешь, что ты летчик, – сразу на тебя глядят сверху вниз. Летчик, он же вроде шофера, обслуживающий персонал. Топчи педаль, крути штурвал. А если узнают, что военный летчик… Это ж вообще дармоед! Отожрал, понимаешь, харю на народные российские нефтерублики. У бабушек-пенсионерок изо рта кусок вырвал…

– Ты это серьезно?

– Проверено, командир. По молодости было интересно, кем меня считает честный налогоплательщик. Теперь не очень интересно. А чего вы удивляетесь? Войны-то нет. Была б война, нас бы уважали. Прямо обидно – чего на Россию не нападет никто? Какая-нибудь маленькая и, желательно, морская держава.

– Исландия, – предложил Хусаинов.

– Я имел в виду теплое море.

– Израиль?

– Не-е, этих мы не прокормим…

Стас посмеивался, Бобров, зажав в зубах пустую трубку, благодушно качал головой. Чумак и Хусаинов упражнялись в остроумии. Все было как всегда. Правда, завтра, в субботу, им до обеда работать, «догонять программу». Но работать – значит летать. А они для этого и пошли в авиацию. И пускай гражданские не понимают, зачем нужны военные летчики. Не такая уж трагедия.

– Типичная профессиональная деформация, – говорил тем временем Хусаинов. – Андрей! Можно вас на минуту?

– Да, конечно, – полковой психолог неохотно подошел к столу. – Приятного аппетита.

– И вам того же. Скажите, друг мой, вот старший лейтенант Чумак мечтает, чтобы на Россию напало княжество Монако. Это у него профессиональная деформация?

– А зачем это ему? – спросил психолог у Хусаинова без тени интереса в голосе. Смотреть на Чумака он избегал.

– Хочет доказать гражданским, что мы не просто так едим их налоги. А то гражданские не понимают.

– Разве не понимают? Почему он так думает?

– Они мне сами сказали! – вмешался Чумак.

– И сколько их было? – психолог наконец-то соизволил обернуться к Чумаку.

– Не считал. Много.

– Значит, вам не повезло. По статистике таких семь-восемь процентов. Остальные говорят, что военный летчик – почетная и престижная работа. Я больше не нужен?

– Это они статистикам говорят! – повысил голос Чумак. – Чтобы выглядеть лояльными! Вы-то должны понимать!

– И все-таки, что насчет профессиональной деформации? – не унимался Хусаинов.

– Да ну вас, – сказал психолог и ушел.

– Ох, я ему устрою шоу на собеседовании в следующем месяце… – пообещал Чумак вполголоса.

– Зачем? – коротко спросил Бобров.

– Он такой же психолог, как я хирург. Гнать его надо к чертовой бабушке.

– Однажды ты добьешься, что он разозлится и подведет тебя под шизофрению. Хочешь на обследование в стационар? Отставить злить психолога, старший лейтенант. Мы не можем позволить себе такую роскошь до окончания программы.

– Есть отставить, командир, – сказал Чумак уныло. – Но вы согласны, что он дрянной специалист?

– Я в этом ничего не понимаю.

– Я-то понимаю.

– Немного, – напомнил Хусаинов.

– Уж всяко больше, чем этот самозванец!

– Пойдемте отдыхать, – сказал Бобров, вставая из-за стола.

На парковке он задержался у машины, глядя, как уезжают Чумак и Хусаинов – «паровозиком», бампер в бампер, Чума впереди, Хус ведомый. Они любили так носиться по городу, а еще больше – по трассе. Говорили, это помогает держаться в тонусе. Ведущий должен был думать за двоих и все маневры рассчитывать, помня о «хвосте». А ведомый просто не мог расслабиться ни на секунду. Бобров не одобрял эту их манеру, но и не порицал.

– Кто они все-таки? – спросил Стас неожиданно для себя самого.

– А ты до сих пор не знаешь? – удивился Бобров.

– Пух объяснил, но только в общих чертах.

– Пух… – Бобров криво ухмыльнулся.

– Говорил, это был какой-то спецнабор, искали талантливых, а они оказались несовместимы с армией…

– Пух, как обычно, выдает желаемое за действительное, – сказал Бобров, доставая кисет. – Желаемое для него. То есть простое и ясное. Любит он выдумывать простые ответы на сложные вопросы… Ты не спешишь? А то давай в машину сядем, что-то прохладно тут. Можно вообще ко мне на чаек заехать. Лена взялась торты печь, ей нужны дегустаторы. Она, кстати, спрашивала, куда ты делся.

– Я ее боюсь, – признался Стас, обходя машину. – В нее слишком легко влюбиться.

– Да ты и так давно в нее втрескался, – сказал Бобров, открывая дверцу и протискиваясь в низкий салон. – С первого взгляда практически.

– Я другое имел в виду, – объяснил Стас, усаживаясь рядом. – Просто в Лену готовы влюбиться все. Мужики рядом с ней теряют голову. И что, каждому по шее?..

– Ты меня убиваешь своей прямотой, – заявил Бобров, доставая кисет. Глаза его смеялись. – Тебе не говорили, что надо быть похитрее?

– Сто раз. – Стас вздохнул. – А в армии – тысячу. Но я не вижу смысла. И в училище не видел, и здесь тоже.

– Хитрить приходится, чтобы служить без проблем. Военная хитрость – не показывать слабых мест противнику. Чем хуже тебя понимают, чем меньше о тебе знают, тем ты защищеннее.

Стас пожал плечами.

– Вы ведь не хитрите.

– Не совсем так. Я научился делать вид, что хитрю. Меня тут многие считают тем еще пройдохой…

Бобров окутался ароматным дымом и откинулся на высокий подголовник. Кресла в машине были удобные, но, конечно, с пилотским не сравнить. Стас поерзал, устраиваясь.

– Ты похож на моих «экспериментаторов», – сказал Бобров. – Они органически не способны прикидываться дурачками. Их жизнь в армии – сплошное горе от ума. М-да… Они появились двенадцать лет назад. К тому времени экономика армии уже наладилась, но с личным составом были проблемы. Ты, может, слышал, но вряд ли сам помнишь – никто не хотел служить. Это было не в моде.

Стас полуобернулся к командиру и приготовился внимательно слушать. Бобров изредка устраивал ему своеобразные лекции по истории войск. Он много знал такого, о чем не прочтешь даже в Интернете.

– …И тогда устроили экспериментальный набор. Искали летчиков для обучения «Воронов». В том, что это была именно наша программа, никто открыто не признался, но такую прорву денег и сил можно истратить только на «Вороны». Программа как раз дошла до обкатки прототипов, и лет через пять-шесть ей бы потребовались пилоты в большом количестве. Идея эксперимента была в том, чтобы посадить на «Вороны» не просто хороших летчиков, а настоящие таланты. Искали людей, от природы созданных для силового пилотажа. Отлавливали мальчишек на тестах в военкоматах. Но вот беда, никто из отобранных не изъявил желания завербоваться в войска. Никто вообще. Тогда им промыли мозги. Соблазнили, задурили, объегорили – называй, как хочешь. Уболтали. Сделали так, чтобы они подались в военную авиацию как бы добровольно. Я слышал, идею вербовки подал гражданский, ни дня не служивший. Охотно верю – только гражданскому идиоту она и могла прийти в голову… Ты зачем пошел в армию?

– Я начинал в детстве с моделей, потом аэроклуб… Обычный такой путь. В аэроклубе понял, как именно хочу летать.

– Верно. Ты у нас вообще истребитель.

– Просто не хватило места. Я не жалею, – поспешно добавил Стас.

– И правильно. Ты – самое то для программы. У тебя превышение и по возможностям, и по амбициям над тем, чего обычно хотят от штурмовика. Тебе надо больше скорости, больше маневра, ты выжимаешь максимум и из «Ворона», и из себя. Будущие «экспериментаторы» тоже могли так – но не хотели. Даже и не думали. Увы, они были нужны армии, и армия их сцапала. Они это помнят. И не питают к армии нежных чувств.

– Но как они поняли… Узнали?..

– Их вербовали по единой схеме. Всех. Сидит парень, ждет вызова к военкому – и тут рядом присаживается летчик. Он якобы зашел по своим делам. Завязывает разговор. Просит показать тесты, они же у призывника с собой. Говорит: о-па, парень, гляди, да ты ведь гениальный пилот. А знаешь, как здорово быть пилотом?.. И объясняет. Златые горы сулит.

– Так просто? – не поверил Стас.

– Не просто. С кандидатами общались умелые люди, там шла совсем не простая болтовня. Хус думает, их обрабатывали с применением каких-то психотехник, но Чума говорит, это ерунда. Я ему верю, он все-таки готовился на психфак… Так или иначе, через месяц все кандидаты по доброй воле подали заявления в летные училища. Ну, что скажешь?

– Глупость какая-то. Ошибка, – сказал Стас. – Если человек сам не убежден, что ему надо именно в армию… Тогда лучше не пробовать даже. С нашего курса несколько ребят перевелись в гражданские вузы как раз поэтому. А ведь были из военных семей. Но не смогли. Не выдержали. Ох… Я догадался, как они узнали правду. Ну, «экспериментаторы». В училище, да?

– Точно. В училище, сам знаешь, вечная тема для разговора – как ты сюда попал. Ну, один рассказал, другой рассказал о пилоте в военкомате… История пошла гулять из уст в уста – короче, к моменту выпуска все «экспериментаторы» знали, что их в армию затащили за шкирку. Надули. А если прямо говорить – предали… Естественно, они взбесились, и бесились, как могли, каждый на свой лад. Эксперимент провалился, не успев толком начаться.

– Чудовищная глупость… – пробормотал Стас. Он примерил ситуацию на себя – и не смог. – Бедные ребята. Потерять несколько лет жизни из-за того, что кто-то запудрил тебе мозги…

– Тебе их жаль? Мне тоже. К несчастью, в училищах их не особенно жалели. Эти ребята с самого начала выглядели не особенно военными. И, конечно, отдельные недоумки всю дорогу их травили. Попадаются, знаешь, особи со звериным нюхом на чужого. И со звериным инстинктом – затоптать, унизить… Позорище. Ну, а когда выяснилось, что «экспериментаторы» и правда в армии чужаки, тут началась форменная свистопляска. Это сейчас их зовут «экспериментаторами». Потому что когда их звали «экскрементами», они сразу били в ответ. Немногие старались поддержать их. Очень немногие, к сожалению.

– Жуть… – буркнул Стас. Он припомнил обстановку в училище. Хорошая была обстановка. Но недоумки попадались. И сладить с ними можно было только ударом по морде. За что полагался карцер без выяснения, кто прав, кто виноват. Интересно, с какой характеристикой выпустился добряк Хусаинов. С Чумаком-то все ясно.

– Некоторые отчислились сразу, едва поняв, что произошло. Но многие уже ощутили вкус к полетам и решили дотянуть до диплома, а там как бог на душу положит. Это у них талант прорезался. Уж если ты создан для неба, тебе дай только попробовать, за уши потом не оттащишь – ну, кому я это говорю… А любой военный самолет не чета гражданскому, зверь-машина. Короче говоря, остались в армии те, кто действительно полюбил летать, и летать не по-детски. Но вот армию полюбить они уже не смогли. И армия их не любит. Так, друг друга терпят через силу… Но привычка какая-то есть, жить можно, и выслуга лет идет, и жалованье серьезное. На гражданке таких полно, кстати, кто ошибся с выбором профессии, но все тянет и тянет лямку. И еще важный психологический момент: «экспериментаторы» не цепляются за армию. Они знают, что могут уйти, и жизнь на этом не кончится. Поэтому они с такой легкостью плюют на все армейские порядки, особенно на те, которые и военным-то не нравятся… Да, на всякий случай! – закончил Бобров. – То, что я тебе сейчас рассказал, просто легенда. В армии много легенд, ты знаешь.

– Легенда, – согласился Стас. – Но неужели было сразу непонятно, что с офицерами этот номер не пройдет? Обманом вербовали только рядовых на пушечное мясо, и то очень давно. А офицер такого обращения не простит. Какой идиот придумал эту вербовку… И зачем наши согласились…

– Думаю, от безысходности рискнули. А может, решили, что самые умные. В министерстве полно менеджеров от армии, которые сапоги надевают только на строевой смотр. Им такая вербовка – с манипуляцией сознанием – могла показаться очень современной и прогрессивной… Кстати, уж если верить в легенду до конца, то конец у нее справедливый. Был слух что гражданский, который выдумал экспериментальный набор, стал инвалидом. Катается в коляске и питается через трубочку. Ты прав: они не простили.

Стас подумал и решил, что такой исход ему нравится.

– Пух говорил, их осталось всего двое. Тоже выдумал?

– Нет, зачем же. Он просто не знает. Никто не знает, сколько их осталось. У нас в полку точно двое. Может, где-нибудь еще кто-то мучается… Чума и Хус хотя бы при серьезном деле. Им нравится быть лучшими, а лучшие – те, кто учат «Вороны». Я лучший, ты лучший… Чего смотришь? Это объективно. Был бы ты плохой, не попал бы сюда.

Стас почувствовал, что краснеет.

– В полку говорят, вы поэтому взяли «экспериментаторов» к себе под честное слово… – вдруг сорвалось у него с языка. – Потому что они хулиганы, но зато лучшие из лучших.

– Знаю, – сказал Бобров равнодушно. – Только ты не спрашивай, так ли оно на самом деле. Иногда мне кажется… Ой, неважно.

– Кто-то должен был загладить вину?

– Ишь ты, – Бобров покосился на собеседника новым взглядом, которого Стас раньше не замечал у него. – Во-первых, я не Иисус Христос. Во-вторых, такую вину ничем не загладишь. У них же обида, ни больше ни меньше, на Отечество. Нам с детства твердят, что армия России – это и есть Россия. Что у военных чистые руки и горячие сердца. Что солдат ребенка не обидит… И такая вот история. Ладно, Стас, хватит об этом. Я все сказал.

Бобров выбил трубку в пепельницу и нажал кнопку «Старт». Глухо заурчал тяжелый мощный двигатель.

– И они каждый день помнят… – пробормотал Стас.

– Не каждый, – заверил Бобров. – Иногда им тут очень весело. Согласись, работа с «Вороном» – редкостное приключение. Мало кому выпадает такая удача. Будет что вспомнить на старости лет, ты сам говорил… Ну и дурака повалять можно от души. Где ты еще так поиздеваешься над начальством, как в армии?!

– Слушайте, Пух вчера опять посулил Чумаку средство от потливости ног! Что это значит?!

– Время придет, сам узнаешь, – заявил Бобров сварливо, включая передачу. – Поехали торт пробовать. Ей-богу, выручай, а то в меня больше не лезет!

* * *

Через месяц Стас почувствовал: что-то начинает получаться. Он набрался уверенности и стал летать свободно. Раньше ему мешала постоянная боязнь совершить ошибку. Стас все время твердил себе, что надо «быть на уровне», из-за этого держался слишком настороженно, то есть скованно, и быть на уровне просто не мог. «Дыши, – говорил ему Бобров. – Я посмотрел телеметрию, ты так напрягаешься, что еле дышишь. Попробуй летать от дыхания. В следующий раз наплюй на задачу, начни делать вдох-выдох, вдох-выдох. Глубоко и спокойно. И в этом ритме танцуй над целью. Если не очень четко выполнишь задание – ерунда. Тебе важно начать дышать».

То ли это помогло, то ли просто время пришло, Стас и правда «раздышался». И полетел. Раньше его молодому «Ворону» требовалось два-три прохода, чтобы уяснить свои действия: пилот-наставник реагировал на ошибки машины слишком нервно, резко, да еще и поздно. Теперь хватало одного: стоило штурмовику сбиться или засомневаться, его мгновенно подправляла твердая спокойная рука.

Программа «каталась» все быстрее и быстрее. «Бобры» постепенно нагоняли полк. Сейчас уже не Стас тормозил звено, а только график. Им не могли дать больше полетного времени. И полигон тоже не резиновый. Да и Боброву не стоило перенапрягаться.

Стас готов был жить в машине. Он все еще обзывал пилотский отсек «душегубкой», но больше не выпадал оттуда замертво.

«Молодец. А теперь давай еще спокойнее, – сказал Бобров. – Ты вступаешь в опасный период. Это как на автомобиле: через год постоянной езды тебе кажется, что все знаешь, все умеешь и все можешь. Тут-то люди и начинают биться. Потому что начинают позволять себе лишнее. С самолетами то же самое. Гляди в оба».

Стас пообещал быть спокойнее.

«Наконец-то ты присиделся к машине, – сказал Чумак. – Совсем по-другому смотришься в воздухе. Орел практически! Теперь слушай, орел. Тебе уже хочется проявить индивидуальность, показать себя. Я даже наблюдаю потуги на личный стиль. Брось это. Потерпи годик, потом можешь выпендриваться. Летай пока, как робот. Четко выполняй программу – и все. Не спеши, будь другом».

Стас пообещал быть роботом и другом.

Хусаинов подарил Стасу секретный документ, только для командного состава – полную сводку летных происшествий за прошлый год с детальным разбором. «Я там выделил кое-что, обратите внимание. Это может напрямую касаться вас».

Стас прочел и поблагодарил.

Через неделю это и случилось.

Звено шло на цель через холмы, и Стасу показалось, что «Ворон» чересчур осторожничает, компенсируя просадку. Разница в поведении машины была едва заметна, но Стас уже чувствовал малейшие нюансы. И он успел заразиться от «Бобров» их перфекционизмом. Если можно идти чуть ниже и четче облизывать рельеф – то почему не сделать это?

Опытный пилот сразу бы заподозрил: «воздух не держит». Значит, устарела метеосводка, которую он смотрел перед вылетом. Теплый декабрь – коварный месяц, погода за бортом может резко измениться в одночасье. «Ворон» уже на рулежке почувствовал и учел это. Стасу достаточно было нажать одну кнопку, чтобы узнать, почему машина деликатничает при вертикальных маневрах у поверхности земли.

Вместо этого он при очередном прыжке взял управление на себя и показал «Ворону», как тот может на самом деле.

Все, что он запомнил потом, – адский грохот и сильнейший пинок под зад. Вокруг летали какие-то железные клочья. А потом над головой раскрылся с оглушительным хлопком купол парашюта.

Далеко впереди «Ворон» пахал землю брюхом.

С этой минуты события развивались очень быстро. За Стасом примчалась санитарная машина и налила ему спирту для поправки нервов. Козлов вызвал на ковер Пуха и забодал его до полуобморочного состояния. Пух, оклемавшись, принялся рвать Боброва. И то ли наговорил лишнего, то ли пригрозил неправильно – Бобров тоже озверел и показал Пуху, как бобры умеют грызть всё. После чего начал задыхаться и ушел в санчасть, держась одной рукой за стенку, а другой за сердце.

Его отстранили от летной работы. Назначили внеплановую медкомисиию – и конец. Бобров сказал, что поедет в Москву на переосвидетельствование, но тут ему стало еще хуже.

Со Стасом они и словом не успели перемолвиться.

В отсутствие Боброва разнос виновнику летного происшествия устроил Пух. Было стыдно и противно.

Чумак сказал ему два с половиной слова, и то не длинных:

– Тебя же просили!..

После чего свел общение с ним к «подай-принеси».

Хусаинов подчеркнуто деликатно объяснил Стасу, в чем была его ошибка. Все следующие попытки заговорить с Хусаиновым разбивались о стену ледяной вежливости.

История пилотажной группы «Бобры» закончилась. На продолжение не было ни малейшего шанса.

Будто в порядке издевки, пришли из округа документы, которых уж и не ждали. Капитану Боброву присвоили звание майора.

* * *

Командир полка стоял посреди ангара, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок. Голова Козлова была чуть наклонена вперед, он изготовился к своему любимому занятию: бодать.

За распахнутыми воротами было пасмурно и серо. Зима грозилась, грозилась, да так и не наступила. Чумак придумал на Новый год выставить перед домом Боброва пальму, всю в мишуре и лампочках – пускай человек порадуется. Они с Хусаиновым уже присмотрели в магазине деревце трехметровой высоты. Стаса участвовать не позвали.

Сейчас было не до шуток – звено внимало старшему начальнику. Начальник вещал.

– Удивительный вы человек, Хусаинов. Вроде и хотите как лучше, стараетесь, а непременно у вас побочные эффекты. Ложка меда в бочке дегтя.

Хусаинов сделал вид, что ему стыдно.

– Я думаю так, – сказал Козлов. – Кто проявил инициативу, тот и должен ее развивать. Успешно! А не справитесь – накажем.

– Какая свежая идея! – буркнул в сторону Чумак.

– Рад, что вы понимаете. Теперь заткнитесь, будьте любезны, когда старший говорит.

Стас разглядывал свои ботинки. Все было хуже некуда. Все разваливалось на глазах. А виноват был не кто иной, как лейтенант Васильев.

– Я бы для вас лично, Чумак, предложил что-нибудь гораздо свежее, – заявил Козлов. – Вроде ледяного душа. Тем не менее… С сегодняшнего дня вы трое выделены в особую учебную группу.

Звено дружно подняло глаза и недоверчиво уставилось на командира полка.

– Не благодарите, не надо, – Козлов криво усмехнулся. – Сами напросились, сами заслужили. И отдельное спасибо Бобу, который собрал вас в стаю. Мой приказ доведут вам под роспись после обеда. Смысл его следующий. У вас программа накрылась окончательно, забудьте о ней. Вас больше нет как боевой единицы. Но чтобы не тратить впустую накопленный опыт и уникальные…

На последнем слове Козлов поперхнулся и начал кашлять. Звено покорно ждало.

– …Уникальные возможности! – выдавил из себя Козлов. – Так-то вот. Короче, будете работать по отдельному плану. Задача – оценить поведение машины при заглушенных системах «свой-чужой». Оценить всесторонне и представить доклад. По итогам доклада будет следующее решение. План вам тоже доведут к концу дня. Ну, Хусаинов! Выдумали, понимаешь… Загадку. Подарочек для полка!..

Хусаинов поморщился. Рапорт, который он подал весной – о конструктивной неспособности «Воронов» наносить дружественные удары, – крепко выручил полк. Козлов переписал рапорт своими словами и двинул наверх. «Вороны» стояли на особом контроле, и каждый чих, доносившийся из полка, внимательно исследовался. Поэтому рапорт не только прочли, но и обдумали. И… вычеркнули из протокола учений три условно сбитых машины! Осталось только банальное летное происшествие, случившиеся по вине разгильдяя Пейпера. Козлов и тут подсуетился: тот факт, что зенитка в Пейпера не попала, был учтен при разборе. Козлов вообще надеялся обратить это событие в подвиг, но самолет с отбитым крылом и разваленная в хлам полевая кухня – перевесили.

А потом, не прошло и ста лет, Козлову прислали «Дополнение 15 к техзаданию 3.1». Смысл которого, если расшифровать все термины, был прост: есть внеплановая работенка, сделайте и доложите.

На учениях главный инспектор сбил эскадрилью с курса активной помехой. В реальности такого быть не могло. Глазастые «Вороны» ходили, как штурмовики Второй мировой, по карте, сверяясь с местностью. Средства радиоэлектронной борьбы, способные увести «Воронов» от цели, должны были как минимум расплавить им мозги. «Вороны» и так работали там, где от помех дрожал воздух. Поэтому они доверяли лишь тому, что видели их объективы.

За одним исключением.

Окончательное решение на атаку «Ворон» принимал, визуально распознав цель как чужую. Если вдруг в зоне поражения оказывалась русская техника, не подающая сигнала «свой», она тоже по умолчанию считалась чужой. Может, ее враг захватил. Или мы ее врагу продали.

Все считали, что это придумано очень умно. А потом в Пейпера пальнула своя зенитка, стоявшая на ручном управлении, да еще с отключенной «распознавалкой». Упало нечто сверху – она и жахнула. Штурмовик тоже стоял на ручном, пилот точно знал, кто там внизу дурака валяет, – и уклонился. А «Ворон» без наставника, едва увидев зенитку, хищно оскалившуюся в его сторону, долбанул бы ей от всей души по башне.

И тут некоторые припомнили, что на реальной войне болтаются толпы порченой техники, которая тем не менее активно стреляет. И проделывает на честном слове многокилометровые марши, и в атаку бегает, роняя заклепки, и несет боевой дозор, подслеповато щурясь мутными линзами. А уж в каком состоянии у нее электроника…

И если для «Ворона» любой, кто пароля не скажет, – мишень, то рано или поздно штурмовик устроит на земле дружественную кашу. Дай только время.

Надо было менять принцип разделения своих и чужих. Кардинально.

В «Дополнении 15» этот вопрос был поставлен довольно расплывчато. Похоже, разработчики сами недоумевали. Предлагалось для начала перевести несколько штурмовиков в режим полной самостоятельности. На полигоне смешать ряды своих и чужих боевых машин, всем отключить маяки, дать паре-тройке своих приказ атаковать «Вороны» – и поглядеть, что дальше будет. Хватит ли у штурмовиков избирательности отделить агнцев от козлищ?

«Ворону» подсунули задачу для идеального воина – в процессе отстрела чужих разглядеть и уничтожить «чужих среди своих».

Чисто в теории «Ворон» должен был справиться. Он мог за пару километров распознать цель размером с кошку, а за километр отследить, куда кошка поворачивает голову. Обычно «Ворон» способен был «вести» штук двадцать кошек. Но раньше ему не предлагали лично разбираться, какие из них хорошие, а какие плохие!

Вдобавок резко усложнялся расчет огня. Кем-кем, а снайпером «Ворон» не родился, он был, говоря по-военному, «неустойчивой огневой платформой». Летать – это вам не ездить, скажите спасибо, что вообще куда-то попадаем. А тут дополнительные вводные могли поступить в любую секунду – и все надо было обсчитать, и всех чужих гарантированно накрыть.

Он мог просто не успеть – и пойти на лишний круг, что никого не радовало. Он мог банально «зависнуть». Раньше ни один «Ворон» не впадал в ступор: его мозг, чувствуя перегрузку, отсекал второстепенные задачи. КБ давало гарантию, что штурмовик всегда будет в здравом уме, максимум – поглупеет слегка. Теперь надо было снять блокировку вторичных задач, и чем это кончится, никто не представлял… То есть компьютерная симуляция показала: все будет замечательно, и «Ворон», как обычно, чудо из чудес. Умная и зоркая машина уверенно отличала своих от чужих в обстоятельствах, когда живой пилот вынужден был бы крошить всех, кого заметил, – иначе человеку задачу не решить. Пилот просто не успевал разобраться. «Ворон» вроде бы успевал.

Но что получится в реальном воздухе над реальными целями – бабушка надвое сказала. Уж кто-кто, а Козлов это понимал. Тут пахло очередным летным происшествием, и вешать его на звено, «катающее программу», он не собирался.

Пускай «экспериментаторы» займутся. Все равно им сейчас делать нечего. Тем более они сами это придумали…

– Если не справитесь, пеняйте на себя! Вопросы?

Чумак поднял руку.

– У нас Васильев безлошадный, ему что делать?

– Сядет на машину Боброва. Для баланса, так сказать.

– Секундочку… – протянул Чумак. – Не понимаю.

– Да куда уж вам!

– Секундочку. Разрешите вопрос? Разве машину Боброва не заберут в КБ?

– Зачем? – очень натурально удивился командир.

– Сами же говорили про уникальный опыт. Второй такой машины нет. Это ведь живой Бобров, лучший в мире штурмовик! – Чумак невольно повысил голос.

– У машины не откатана до конца программа. Завод не примет ее. Не имеет права.

– Бог с ним, с заводом! – почти закричал Чумак. – Машину надо отогнать в распоряжение конструкторского бюро. Надо! Она не может пропасть! Что, в КБ этого не понимают?!

– Старший лейтенант Чумак, проснитесь. Заказчик поставил задачу – готовить слетанное звено. При чем тут машина Боброва? Она сама по себе ничего не стоит. А вашего звена, повторяю, больше нет!

Чумак растерянно оглянулся на бобровский «Ворон», будто просил у него поддержки.

– Это не простая машина, – глухо произнес Хусаинов, глядя под ноги. – Это машина ведущего. И она практически готова, вы же знаете. Она хоть сейчас поднимет звено, отведет на цель и выполнит задачу, как никто другой. Здесь нет таких живых пилотов, как этот «Ворон». Закончить программу – дело формальное, хватит месяца, от силы двух. Нужно только полетное время. Разрешите нам, мы сами ее откатаем. Только разрешите.

– Не вижу смысла, – отрезал Козлов.

– Прошу вас, – все так же глухо сказал Хусаинов. – Допустим, вы сейчас не видите смысла. Но он откроется, когда вы сдадите эту машину. Мы ее откатаем. Найдем резерв времени. Дайте только полетное.

– Не пожалеете, – пообещал Чумак. – Когда с этой машины снимут данные, заказчик будет на седьмом небе от счастья. Матрица ее мозга…

Козлов поглядел на Чумака, как на несносного ребенка. Выпрямился и поставил голову прямо. Передумал бодать.

– Теперь понял, – сказал он. – Грешным делом я думал, хоть вы тут нормально соображаете. Нет, ничуть не лучше остальных. Вы помешались все на этой матрице мозга. Вот и носитесь с отдельно взятой машиной. Смотреть масштабнее надо, молодые люди! Обернитесь, Чумак, и доложите, что видите перед собой.

– Ну, «Ворон», – буркнул Чумак, не оглядываясь.

– Вы обернитесь и посмотрите внимательно, – повторил Козлов терпеливо.

Чумак повернулся кругом.

– Сухой полсотни пять «Ворон», он же «Рэйвен пять», третий выпуск в установочной партии, техзадание три один, бортовой один два один, состояние отличное, пилот-наставник майор Бобров, – пробубнил он.

– Состояние хорошее, – поправил Козлов. – Теперь доложите мне: то, что вы видите, похоже на перехватчик?

– Ну… В общих чертах… Не особенно.

– А на разведчик?

– Не сказал бы.

– Вы очень любите эту машину, я понимаю. Я тоже летчик, если вы забыли, и у меня тоже есть любимый самолет. Но знаете ли, какая тонкость, старший лейтенант Чумак. То, что вы видите перед собой, оно – штурмовик. Оно не работает в одиночку. Ни-ког-да.

Чумак повернулся и, опустив плечи, уставился себе под ноги. Как и остальные двое.

– Я же не злодей, – сказал Козлов. – Я просто выполняю приказ. И я который год талдычу всем в полку, что одна прекрасная машина не заменит четыре хороших. А вы, господа асы, вцепились в индивидуальный пилотаж. Нет, я и это понимаю. Вы наконец-то дорвались до самолета, который летает, как зверь! Пугает танки и давит полевые кухни! Но разве от вас требуется это? Заказчику не нужна матрица, снятая с отдельной машины. Ему нужна матрица хорошо слетанного звена. Дайте мне четыре машины Боброва, которые умеют работать каждая на своем месте – я вас расцелую и представлю к наградам. Дайте мне, черт побери, эту вашу пилотажную группу «Бобры»! Я считаю ее слишком разболтанной, но это еще вопрос. Некоторые говорят, она более живучая из-за того, что болтается. Ну, где она? Нету. Ничего у вас не осталось. Как сказал товарищ Сталин в первый день войны – всё просрали! Извините за выражение. Всё просрали!

Выдержал паузу и добавил:

– Слабое звено.

«Слабое звено» стояло, как в воду опущенное.

– А отдать кому-нибудь? Жалко же… – слабым голосом взмолился Стас.

– Ты вообще молчи, – без лишних церемоний сказал Козлов.

По-прежнему заложив руки за спину, он подошел к машине Боброва и уставился на нее в упор.

– Они думают, мне не жалко… Они думают, я не ценил их командира, не понимал его. А то, что я сам его командир, это вам шуточки? Столько лет в одной упряжке, и в боевых операциях, и потом тут вот… Кто его защищал, вашего Боба ненаглядного, когда он лез на принцип?! Кто его задницу спасал двадцать раз? Кто его с больным сердцем держал на летной работе? Кто разрешил вас, умников, выручить? Кто, спрашиваю? Пушкин Александр Сергеевич?!.

Козлов вдруг осекся.

– Здра-асте, пожалуйста! Какие гости! Не прячься, я тебя вижу. Да иди ты сюда, не бойся, все нормально!

Стас часто заморгал. Хусаинов напряженно выпрямился. Чумак широко улыбнулся.

В ангар вошла Лена.

* * *

В черно-красном мотоциклетном костюме, с алым шлемом под мышкой, она выглядела здесь, рядом с самолетами, будто пилот из фантастического боевика «Золотые крылья». И гладкие черные «Вороны» вдруг стали другими. Из привычных рабочих лошадок они превратились в то, чем были на самом деле.

Боевые машины завтрашнего дня.

– Здравствуйте, Иван Иванович, – сказала девушка. – Привет, ребята. А я вот зашла…

– Зря ты не позвонила заранее, тебя бы встретили… – Козлов склонился, целуя ей руку. Стас и не думал, что он так умеет.

– Меня никто не пустил, я сама просочилась, – быстро сказала Лена. – Некого наказывать. У вас там дырка в заборе.

– Опять?! Где это?

– На старом месте шов разошелся.

– Халтурщики. А ты говоришь, наказывать некого, хе-хе. Командир всегда найдет кого!.. Что отец?

– Лежит на диване, читает. Все грозится, что, как встанет, в Москву поедет. Мама его по часам лекарствами кормит. Сказала на радостях: если я в летное поступлю, она, так уж и быть, не убьет меня.

– Ах, ма-ама… – протянул Козлов со значением.

– Мама, – Лена кивнула.

– Так это совсем хорошо.

– Бывает и хуже, – сказала Лена, глядя Козлову прямо в глаза. – Я, собственно, почему зашла…

– Догадываюсь. Вот его машина, – Козлов ткнул пальцем. – Бортовой один два один. Ну, извини, Леночка, мне пора. Зря ты не позвонила, я бы тебе экскурсию устроил. Чумак! Ждите документы и сразу приступайте.

– Господа офицеры!

– Вольно, – Козлов зашагал к воротам, на миг остановился в них, коротко оглянулся на Лену и вышел из ангара.

Лена осторожно прикоснулась к черному борту отцовской машины, погладила его.

– Какой приятный на ощупь…

– Спецпокрытие, – сказал Чумак. – Ничего не отражает. Ну, привет, красавица.

Они обнялись. Подошел Хусаинов, поцеловал Лене руку.

– Вы очень вовремя пришли, милая барышня. Нас уже забодали и приготовились топтать копытами.

– А я боялась, что подставила вас. Я по стеночке шла, не понимаю, как Козел меня заметил…

– Учуял. Нет, все правда хорошо получилось.

Стасу девушка издали кивнула. Он несмело улыбнулся в ответ. Он не знал, как себя вести.

Лена обернулась к самолету и опять погладила его.

– Что теперь с ним будет… Спишут? Как папу?

– Нет, полетает еще, – Чумак, в свою очередь, крепко хлопнул «Ворона» ладонью и дал ему отеческого пинка по носовому колесу. – Мы все еще чуток полетаем. Я бы тебе рассказал, но это секретная информация.

– Ой, правда?! – Лена просияла. – Папа будет страшно рад!

– Иди сюда, – поманил Чумак.

Он сунул палец в неприметную выемку на боку машины. С чавканьем раскрылся оружейный порт.

– Прошу!

– А можно?!

– Тебе – нужно. Стас! Тащи бобровский шлем.

Стас бегом бросился к шкафам с инвентарем. «Ух ты! – раздалось позади. – Ничего себе…»

Контрольная панель в темном брюхе «Ворона» расцвела огоньками. Машина пискнула несколько раз, приветствуя человека. Потом вопросительно блямкнула: это кто сюда незнакомый лезет?

– Слушайте, она живая! – воскликнула Лена.

– Прикидывается, – заверил Чумак. – У тебя компьютер тоже разговаривает.

– Ты не понимаешь! Компьютер – это компьютер. А тут…

– Давай я тебя подсажу. Внутри очень тесно, предупреждаю. Так… Вот шлем, надевай. Теперь подожди, я тебя подключу.

– Да, ребята… – послышалось из темноты, моргающей разноцветными светодиодами. – Это вам не «Сессна»! Ой! Мама!!! О-о-о…

– Подключил.

Из «Ворона» доносились экстатические охи и вздохи.

– Закрой ее для полноты картины, – посоветовал Хусаинов.

– Не надо, – сказал вполголоса Чумак. – Ее тогда вообще оргазм хватит. И после этого у нее плохо будет получаться с мальчиками. А впрочем… Леночка! Хочешь, мы тебя закроем на пять минут? Для окончательной профессиональной деформации.

– Да-а-а!!!

Чумак захлопнул порт. Обернулся к Стасу. Тот стоял, держа под мышкой алый мотоциклетный шлем.

Чумак закусил губу и прищурился.

– Дать бы тебе в морду… – протянул он.

Хусаинов толкнул его, показывая глазами на «Ворон»: тот все видел и слышал. Чумак отмахнулся.

– Игорь, он не виноват, – прошептал Хусаинов. – Это мы сами так его настроили. Он все время хотел нам что-то доказать. Ну и перестарался.

– Не знаю, что сделаю, если он сядет в машину командира, – прошипел Чумак. – Даже не знаю. Я возился с ним ради Боба, ради звена. А он все испортил… Козел это нарочно придумал. Отдать ему машину Боба – да большего позора для нас представить невозможно!

Стас подошел к «Ворону», поставил шлем на крыло.

И быстрым шагом направился к выходу из ангара.

Его никто не окликнул.

* * *

Когда из танка выглядывает механик-водитель, а на башне сидит командир, танк не страшен. Но движущийся танк, задраенный по-боевому, наводит ужас. Машина кажется вам живой. Вы не знаете, чего от нее ждать. Пускай она до последней заклепки своя, русская, первое желание – отойти подальше с ее пути. А то мало ли, что у нее на уме…

«Ворон» не выглядел страшным. Он был таинственным, загадочным, но не зловещим. С ним хотелось познакомиться ближе, спросить, как дела, о чем он думает, куда собрался. Поговорить на равных.

Стас проводил глазами две машины, выруливающие на старт. Поднял руку, чтобы помахать вслед… И опустил ее.

Поправил на плече сумку с личными вещами и зашагал по краю летного поля.

Его догнал открытый джип. За рулем сидел лейтенант Миша.

– Зря ты, – сказал он. – Попомни мое слово, очень зря. Ладно, прыгай, до КПП подброшу.

– Я лучше пройдусь на прощанье. И ничего не зря. Для меня тут нет места. А в линейных полках вакансий полно.

– А с этими… – Миша мотнул головой в сторону двух «Воронов», пробующих рули на взлетной. – С ними тебе никак?

– Сам подумай, будь иначе, меня бы отпустили так легко? Люди годами добиваются перевода. А мне Козлов лишнего слова не сказал.

Миша понимающе кивнул.

– Только не злись, но ты по его понятиям вроде как порченый. То, что машину грохнул, – ерунда, тут их целое кладбище. Но ты слишком долго летал в «слабом звене». И они тебя за своего держали, не пытались съесть. Это для Козла дурной знак.

За спиной раздался глухой свист. Стас оглянулся. «Вороны» пошли на взлет. Отчего-то защемило сердце.

– Кстати, вспомнил. Мне тут рассказали про потные ноги Чумака. Ерунда полная. Они когда в полк пришли, эти «экспериментаторы», Козел им лекцию прочел о моральном облике военного летчика, а потом говорит: покажите носки. У всех нормальные, у Чумы в цвет российского флага. Козел спрашивает – что такое? А Чума возьми да ляпни, мол, в форменных ноги потеют. Ну и загремел сразу в дежурные. Его потом этими потными ногами донимали все, кому не лень. Я-то думал, забавная история, а ничего особенного…

– Ему действительно в форменных носках жарко, – сказал Стас. – Он в спортивных ходит на службу, а они же не бывают уставного цвета, и он себе заказывает за большие деньги.

– «Экспериментатор»… – Миша фыркнул. – Как ты только с ними такими уживался?

– Прекрасно, – ответил Стас.

«Пока не оказалось, что я им совершенно чужой… – добавил он про себя. – Бобров, уникальный человек, способен настолько понять чужака, чтобы заступаться за него, выручать. А главное – прощать. Чума и Хус многому научились у Боба, но этому не смогли. Командира они любили, а меня терпели. Интересно, кого они в состоянии понять и простить? Никого?»

– Странные они, – сказал Миша.

– Совершенно нормальные. Просто озлобленные. Несчастные люди, в общем.

– Ну-ну… – протянул Миша недоверчиво. – Ладно, брат, счастливо! Авось еще свидимся.

Джип умчался. Стас неспешно пошел через поле, держа курс на дырку в заборе.

Надо все-таки на прощанье зайти к Боброву, думал он. Страшновато, но придется. Не прогонит же с порога… Надо взять и рассказать ему все, что я понял. И поблагодарить. Вряд ли ему станет легче, но это важно для меня. Еще извиниться перед Леной. За что? Да все за то же. Неизвестно, кто тяжелее переживает отлучение Боброва от неба – он сам или его дочь. А я виноват, пусть косвенно, пусть это вообще недоказуемо, но я виноват, и я попрошу у нее прощения.

Надо, надо, надо.

А может, не ходить?

Ведь если Бобров и сдержится, то Лена наверняка такого наговорит… И придется слушать. И кивать. А я полгода в «слабом звене» только и делал, что слушал да кивал. Сыт по горло. Оно мне надо снова? Ну виноват я, виноват, что теперь?!

В конце концов я поступил чисто по-бобровски: сам себя наказал. И хватит.

Есть теперь для меня смысл идти к Боброву?

Решая этот вопрос, Стас так разволновался, что полез через узкую дырку в заборе не с той ноги и застрял. Намертво. Подергался немного и принялся хохотать. Он смеялся до тех пор, пока его, красного и в слезах, не вытащил наружу Пух.

– Что, попал в безвыходное положение? – ехидно спросил комэск.

Стас шмыгнул носом, утерся рукавом и ответил:

– Нет.

Надвинул фуражку на глаза и быстрым шагом направился в сторону военного городка. Миновал свой дом.

И пошел дальше.

Сдвиг по фазе

рассказ-реконструкция в документах [1]

«Дело в том, что с утра я выпил две бутылки пива и с непривычки захмелел. Когда я плевал вниз с балюстрады третьего этажа, моей целью НЕ было попасть в голову декана факультета журналистики МГУ…»

(Из объяснительной записки, начало 1980-х гг.)

ДОКУМЕНТ 1. ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Москва, 13 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От студента 4 курса философского факультета

Патапамба Роберта Ч.П.

Ваше превосходительство!

Наши страны давно и плодотворно сотрудничают в области нераспространения стратегических вооружений, грабительского колониализма и расовой сегрегации. Разрешите по этому поводу выразить признательность всему Русскому народу и вам в его лице.

Про что случилось на территории Университета 12 сентября я ничего не знаю и ничего не видел.

Пользуясь случаем хочу сообщить следующее.

Кофе в главном корпусе ужасный хотя были мои многочисленные жалобы.

Автоматы для кондомов в общежитии философов исписаны неприличными словами и телефонами девушек не соответствующих действительности.

В общем туалете второго этажа был многочисленно замечен странный зверь но биологи отказались нам помочь и его поймать. Биологи сказали это Jabius Govenius Rex который очень хищный и опасный. Поэтому мы туда больше не ходим потому что страшно.

Команда почвоведов обыграла журналистов в регби 24:0. После этого факультет журналистики пропал вообще и куда он спрятался я не знаю а нас философов заставляют заниматься спортом. Поэтому мы вероятно тоже проиграем почвоведам и спрячемся.

В заключение хочу выразить соболезнования пострадавшим от событий 12 сентября про которые я ничего не знаю и поблагодарить вас и в вашем лице великий Русский народ от имени нашего великого народа за плодотворный научный обмен.

С уважением,

Патапамба Роберт Ч.П.

РЕЗОЛЮЦИЯ РЕКТОРА:

[Издевается?!] Под угрозой отчисления взять [с черномазого негодяя] повторную объяснительную строго по сути дела.

ДОКУМЕНТ 2. ПОВТОРНАЯ ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

Москва, 14 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От студента 4 курса философского факультета

Патапамба Роберта Ч.П.

Досточтимый сэр!

Наши страны давно и плодотворно сотрудничают в области научного обмена. Пользуюсь случаем поделиться с вами чувством глубокого удовлетворения по этому случаю.

По существу заданных мне вопросов отвечаю следующее.

1. Про что случилось на территории Университета 12 сентября я ничего не знаю и ничего не видел.

2. Про газовую атаку в общежитии физиков и стрельбу по общежитию химиков я узнал от других студентов и ничего не знаю.

3. Что в Университете работает неизвестная мне «исследовательская группа KTG» я узнал только сейчас и ничего не знаю.

4. Про что «Бобби Амба дал ребятам из группы KTG сто рублей на наркотики для работы» заявляю решительный протест. Потому что:

а) никакого студента Бобби Амба не знаю;

b) «ребята из группы KTG» не знаю кто такие;

c) сто рублей у меня не было потому что моя стипендия маленькая а мой отец Чрезвычайный и Полномочный Посол Джозеф Б.Х.Патапамба не дает мне денег чтобы я был как все студенты;

d) группа «KTG» не использует наркотики в своей работе и я про это ничего не знаю;

e) в нашем кампусе никакие наркотики не стоят сто рублей.

Ваше Превосходительство уважаемый господин ректор! Со своей стороны считаю своим долгом заявить. Порочащие меня сведения есть ошибочная провокация начальника Охраны Университета г-на Сапрыкина и его заместителя г-на Кукина. Указанные Сапрыкин и Кукин многочисленно заявляли что для них «все нерусские студенты на одно лицо». Как результат месяц назад Охрана незаконно задержала моих коллег трезвых философов Гомогадзе и Агрба которых приняли за пьяных филологов Гулиа и Тагизаде. Я заявляю про это что это типичный белый апартеид с которым мы успешно боремся на моей родине при всемерной поддержке великого Русского народа.

Примите заверения в совершеннейшем к вам почтении.

Патапамба Роберт Ч.П.

РЕЗОЛЮЦИЯ РЕКТОРА:

[Я ему покажу «белый апартеид»! Лишить негодяя стипендии до конца семестра и заставить пересдать русский!] В архив.

ДОКУМЕНТ 3. ЭЛЕКТРОННОЕ ПИСЬМО

Папуля!

Честное слово, ничем не могу помочь. Не мой профиль. Одно могу сказать точно: таких массовых психических феноменов просто не бывает. Произошел какой-то «сдвиг по фазе», кратковременное наложение вероятности на наше бытие. Ну фантастика, да… Очень интересно. Понимаю, что тебе, как ректору, мистика, стрельба и мордобой прямо посреди Универа совершенно не нужны, но я-то тут при чем?! Моя группа к этому непричастна. 12 сентября у нас был обычный «полевой выход», как мы это называем, и никаких новых эффектов мы не заметили. А вот физики, я слышал, именно в тот день впервые дали питание на какую-то экспериментальную установку. У них там замкнуло и сильно горело (подозреваю, что тебе не доложили). Интересно, чем занимались эти ребята. Не проверкой ли гипотезы Эверетта, а? Ты им скажи, чтобы в следующий раз, когда соберутся устроить короткое замыкание, пусть сначала выберут параллельный мир посимпатичнее.

Андрей.

P.S. К ужину не жди, извини, работы по горло.

ДОКУМЕНТ 4. ДОКЛАДНАЯ

Москва, 14 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От начальника Университетской Охраны

Сапрыкина Е.С.

По событиям 12 сентября на территории многокорпусного студенческого общежития Филиал Дома Студента (далее ФДС).

Ваше Превосходительство, уважаемый господин ректор.

По событиям 12 сентября предварительное расследование закончено. Ввиду отсутствия жертв рекомендую считать этот инцидент стихийным бедствием неясной природы и внутренним делом Университета. Вмешательство городской полиции и утечка информации в прессу были допущены по моей вине, за что я готов понести ответственность.

Материальный ущерб ФДС:

– выбито 50% стекол в корпусе химиков (уже восстановлено);

– заражен слезоточивым газом вестибюль корпуса физиков (полная дегазация проведена);

– бесследно исчез находившийся в зоне бедствия садовый трактор (наступление страхового случая не признано).

По фактической картине бедствия Охраной установлено следующее.

Примерно в 18.45 12 сентября на территории общежития были отмечены аномальные явления. Вокруг корпусов возникло марево и дрожание воздуха. Отдельные студенты почувствовали легкую тошноту, озноб и беспричинный страх.

Приблизительно в 19.00 на территорию общежития проникли неустановленные лица и устроили драку на площадке между корпусами физиков и химиков. Драка продолжалась несколько минут. Дежурные обоих корпусов вызвали Охрану.

Тем временем новая группа неустановленных лиц выбежала из корпуса химиков, неся большой синий баллон наподобие газового. Группа с баллоном появилась из глубины коридора первого этажа и пробежала мимо дежурного, выкрикивая нецензурную брань. По словам дежурного, он от удивления залез под стол и больше ничего не видел.

Группа с баллоном добежала до корпуса физиков, ворвалась в вестибюль, где распылила содержимое баллона, и скрылась. Вестибюль и коридор первого этажа заволокло газом. Тамошний дежурный, заметив приближающуюся угрозу, успел спрятаться в туалете и тоже ничего больше не видел.

Еще через несколько минут открылось окно центральной лестничной клетки корпуса физиков. Из окна высунулась труба большого диаметра, судя по внешним признакам, водосточная. Труба произвела выстрел в направлении корпуса химиков, отчего у химиков вылетела половина стекол. Затем из обоих корпусов выбежали неустановленные лица числом до полусотни человек, вооруженные ножками от стульев. Они устроили еще одну драку на площадке между корпусами, после чего скрылись в неизвестном направлении до прибытия Охраны.

Сразу вслед за исчезновением неустановленных лиц прекратилось дрожание воздуха, пропало марево, и территория ФДС приобрела нормальный вид, за исключением вышеуказанных повреждений.

Охране не удалось выявить причастность студентов Университета к описанным событиям. Допросы, проведенные полицейскими следователями, также не дали результата. Неустановленные лица, по показаниям свидетелей, «выглядели странно», «были одеты неряшливо и бедно», «громко кричали и при этом не произнесли ни одного приличного слова».

Лестничная клетка у физиков сильно закопчена, что позволяет говорить о динамореактивном устройстве трубы-ракетомета. Выстрел был произведен, вероятно, несколькими кочанами капусты, основным поражающим фактором стала ударная волна.

Среди физиков пять человек получили легкое отравление слезоточивым газом. У химиков есть порезавшиеся осколками стекол. Несколько девушек потеряли сознание от эмоционального шока, но были вскоре приведены в чувство. Известное Вам заявление о спонтанной беременности – случай чисто психиатрический.

Продолжаются розыски садового трактора.

В связи с вышеизложенным, осмелюсь просить Вас обратить внимание на деятельность так называемой «исследовательской группы KTG», работающей по договору с Time Research Foundation.

Также на подозрении у Охраны студент философского факультета Роберт Черный Принц Патапамба (известный как Бобби Амба), не состоящий в «KTG», но, вероятно, поставляющий ее членам сильнодействующие галлюциногены.

Как начальник Охраны, выражаю сомнение в целесообразности дальнейшего сотрудничества Университета с Time Research Foundation. В прессе деятельность этого международного фонда не раз называлась антинаучной.

С уважением,

Сапрыкин Е.С.

РЕЗОЛЮЦИЯ РЕКТОРА:

[Не вернет через неделю трактор – уволю!!!] В архив.

ДОКУМЕНТ 5. ЭЛЕКТРОННОЕ ПИСЬМО

Папа, дорогой, ну кого ты слушаешь?! Позвони к нам на психфак, и тебе популярно объяснят, что никакие галлюциногены не могут дать такой сногсшибательный массовый эффект.

Отчего столь пристальный интерес к моей группе, не понимаю, честно. Ты же сам утверждал нашу программу и знаешь, что мы исследуем Время как феномен психики. То есть все внутри человека и ничего вовне. Если понимать Время как способ развертки пространства, то даже в теории наши опыты не могут сопровождаться такими масштабными пробоями реальности, как случилось в Универе. На Фонд сейчас работает до двадцати «полевых групп» в разных университетах, и ни одна ничего подобного не замечала.

Андрей.

P.S. Извини, что опять не пришел, самому стыдно, месяц уже не виделись, ей-богу, исправлюсь.

ДОКУМЕНТ 6. ДОКЛАДНАЯ

Москва, 20 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От и.о. начальника Охраны

Кукина П.П.

О расследовании событий 19 сентября на территории Дома Аспиранта и Стажера (ДАС).

Ваше Превосходительство, уважаемый господин ректор.

Опрос свидетелей, анализ записи камер слежения и инфракрасных сканеров позволяет сделать выводы:

– события 19 сентября в целом аналогичны инциденту, произошедшему неделей ранее в ФДС;

– с уверенностью можно говорить о случае массовой галлюцинации, сопровождающейся временным умопомешательством;

– инструктаж, проведенный Охраной по результатам предыдущего инцидента, позволил избежать разрушений и жертв.

Материальный ущерб 1-го корпуса ДАС:

– нуждаются в косметическом ремонте холлы с 1-го по 15 этаж;

– нуждаются в замене внутренние панели обеих лифтовых кабин;

– взломаны и разграблены 3 (три) автомата по продаже презервативов;

– исчезли бесследно 2 (два) унитаза из общего туалета 1 этажа (наступление страхового случая не признано).

По фактической картине происшествия Охраной установлено следующее.

Примерно в 18.45 19 сентября на территории ДАС начались аномальные явления. Вокруг корпусов было замечено дрожание воздуха, возникла легкая дымка, затрудняющая видимость. Отдельные жильцы позже жаловались на тошноту и озноб. Отмечен массовый приступ беспричинного страха.

Дежурные обоих корпусов, надлежащим образом проинструктированные, включили аппаратуру слежения на запись и вызвали Охрану. Четыре мобильные группы были скрытно подтянуты к ДАС и около 18.55 приступили к отслеживанию ситуации, готовые немедленно реагировать. Также вели наблюдение волонтеры с физического факультета, осуществлявшие запись в инфракрасном диапазоне.

Ни одно из описываемых ниже событий аппаратными методами не зафиксировано.

Около 19.00 в холл первого корпуса вошел с улицы неизвестный (наружным наблюдением не замечен), одетый в длинный кожаный плащ и шляпу. По словам дежурного, неизвестный вел себя крайне самоуверенно. Он предъявил удостоверение красного цвета с гербом неустановленной организации «СССР» и надписью «Оперативный отряд». Удостоверение было выписано на фамилию Кротенко, имени и отчества дежурный разглядеть не успел.

Не дожидаясь реакции дежурного, г-н Кротенко обошел стол и открыл его верхний ящик.

Дежурный твердо помнил, что ящик был пуст, однако г-н Кротенко извлек из него коробку, заполненную карточками и «корочками», похожими на удостоверения личности неизвестных образцов. Дежурный испытал шок, но, будучи надлежащим образом инструктирован Охраной, продолжил наблюдение, стараясь не выказывать беспокойства.

Тем временем г-н Кротенко быстро просмотрел все документы, потом, изменившись в лице, выдернул одну книжечку из стопки и с нецензурным возгласом показал ее дежурному. Это оказался пропуск в Московский Зоопарк на имя Тигрова Льва Леопардовича.

«Ты гляди! – воскликнул Кротенко, тыча пальцем в фотографию на пропуске. – Это же вылитый фоторобот маньяка-убийцы Фишера! Прямо один в один!» С этими словами Кротенко схватился за телефон и принялся набирать номер. Дежурный, пытавшийся отследить номер, вдруг обнаружил, что не узнает телефона – на столе оказался архаичный громоздкий аппарат с дисковым набором.

Кроме того, по словам дежурного, разительно изменилась обстановка в холле. Он охарактеризовал ее как «нищую» и «ободранную». Пораженный, дежурный впал в ступор, и дальнейшие его показания несколько запутанны.

Г-н Кротенко связался с организациями «штаб»(?) и «милиция»(?!), требуя «немедленно оцепить ДАС» (sic!) и начать «тотальную облаву». После чего встал у двери, загораживая ее собой.

Затем в течение примерно десяти-пятнадцати минут ничего не происходило, только два или три раза в холл спускались неизвестные дежурному лица. Нескольких Кротенко выпустил из корпуса, причем с двумя здоровался за руку (наружным наблюдением ни одного человека, покидающего корпус, замечено не было), а одному приказал «вернуться на этаж и следить за порядком».

Приблизительно в 19.20 в корпус ворвалась группа вооруженных неизвестных, одетых в униформу серого цвета. Г-н Кротенко показал им пропуск г-на Тигрова, после чего один неизвестный достал из кобуры пистолет и блокировал выход из лифтов, а остальные ушли по лестнице наверх. Выглянув за окно, дежурный увидел, что у подъезда стоит несколько джипов явно полицейской принадлежности с надписями «Милиция» на бортах и проблесковыми маячками на крышах. Возле машин находилось еще несколько человек в серой форме. Со всех сторон к ДАСУ подтягивались неизвестные молодые люди, встававшие вокруг корпусов в редкую цепь. Некоторые из молодых людей были вооружены предметами, напоминавшими арматурные прутья и ножки от стульев.

Важно отметить, что наружное наблюдение по-прежнему видело только корпуса ДАС, окутанные легкой дымкой неясной природы. Расшифровка видео и записи в инфракрасном диапазоне также ничего необычного – ни джипов, ни оцепления – не демонстрирует.

Дежурный, находясь уже на грани нервного срыва, встал из-за стола и, несмотря на удивленный оклик человека в форме, отлучился в служебный туалет, где временно потерял сознание. Очнувшись, он умылся холодной водой и вернулся на пост – как раз в тот момент, когда люди в форме провели на выход упирающегося мужчину. Позади следовал г-н Кротенко, крича: «Да какая вам разница, Фишер, не Фишер – а зато у него в кармане скальпель и два паспорта на разные имена!..»

Дежурный уселся на свое место. Джипы за окном начали разъезжаться, оцепление поредело. В этот момент мимо дежурного откуда-то изнутри корпуса бросилась на выход, по его словам, «толпа» неустановленных лиц, одетых неряшливо и бедно. Значительную часть толпы составляли девушки в вызывающе вульгарном макияже и нетрезвые молодые люди. Некоторые из них хватали удостоверения из коробки, по-прежнему стоящей на столе.

Наружным наблюдением никто из «толпы» покидающим корпус замечен не был.

Важное уточнение: за все время происшествия дежурный не увидел ни одного знакомого лица. Опрос постояльцев ДАС показал, что все они находились в своих комнатах и боялись их покинуть по причине беспричинного страха и/или подавленного настроения. Никто посторонний в комнаты не заходил, в коридорах было тихо.

Приблизительно в 20.20 дежурный испытал ощущение «пол уходит из-под ног», упал со стула и опять потерял сознание. Наружное наблюдение в то же время отметило рассасывание дымки и исчезновение дрожания воздуха. Мобильная группа Охраны поспешила войти в корпус, где и обнаружила дежурного, немедленно отправленного в университетский госпиталь для оказания помощи.

Помимо отмеченного материального ущерба, первичный осмотр установил внутри 1-го корпуса ДАС следующие изменения:

– надпись от руки «Спартак-чемпион» и эмблема в виде перечеркнутой буквы «С», заключенной в ромб (холл 3-го этажа);

– надписи от руки «AC/DC» (на нескольких этажах);

– множественные царапины и бессмысленные надписи в обеих лифтовых кабинах;

– выцарапанная на стене в туалете 1-го этажа надпись «БРЕЖНЕВ ДУРАК»;

– множественная пропажа ламп накаливания в коридорах всех этажей;

– а также различные аналогичные повреждения на всех этажах.

По нашим данным, расследование, проведенное полицией округа, не установило в городе наличия организаций «СССР», «Оперативный отряд» и «Милиция», как легализованных, так и неформальных. Также в Московском Зоопарке никогда не работал г-н Тигров Лев Леопардович. Ни один из установленных полицией Кротенко не подходит под описание внешности, составленное дежурным.

В связи с вышеизложенным прошу Вашего разрешения:

– материально поощрить дежурного 1-го корпуса ДАС;

– приступить к негласным допросам членов так называемой «группы KTG».

Для справки сообщаю, что название «временной исследовательской группы KTG» расшифровывается ее членами как Kill-Time Group.

Беру на себя смелость рекомендовать ректорату послать запрос в Time Research Foundation с требованием детальных рязъяснений о задачах, решаемых «группой KTG».

Также обращаю Ваше внимание на возможную причастность к случившемуся студента философского факультета Роберта Ч.П. Патапамба (он же Бобби Амба), состоящего в тесном контакте с «KTG» и, вероятно, практикующего на террритории Университета обряды так называемой магии вуду, могущие иметь массовый психоактивный эффект.

Продолжаются розыски садового трактора, пропавшего во время аналогичного стихийного бедствия 12 сентября с.г.

С уважением, Кукин П.П.

РЕЗОЛЮЦИЯ РЕКТОРА:

[А ведь писатель Брежнев и правда дурак. Человек хороший, но пишет всякую ерунду. Надо будет при случае сказать ему об этом.]

В архив.

ДОКУМЕНТ 7. ЭЛЕКТРОННОЕ ПИСЬМО

Дорогой отец

Я, кажется, уже намекал, что феномены подобного типа должны иметь чисто физическую природу. Если ребята с физфака не перестанут чудить со своим микроволновым излучателем, в следующий раз к тебе явится Михайло Ломоносов собственной персоной.

Мне историки говорили, он был довольно невоспитанный человек.

А твои опричники пусть сначала трактор найдут, а потом уже разыгрывают из себя Шерлоков Холмсов.

Кстати, совершенно незачем дергать бедного Бобби Амбу. Он никогда не состоял в KTG. Забавный парень, но у него в голове сплошная экспериментальная философия.

Андрей.

P.S. Спасибо большое за приглашение на обед. Честное слово, постараюсь.

ДОКУМЕНТ 8. РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ

Радиостанция «Эхо Столицы».

Программа «Наука и жизнь».

22 сентября 1982 г.

– Традиционно Россия – одна из самых «ученых» стран планеты. Наши достижения огромны, со многими из них вы встречаетесь каждый день в быту. Радио и телевидение, вертолеты и экранопланы, удивительные лазерные технологии – все это придумали русские. Есть польза для обывателя и от научного обмена – стремительное распространение по всему миру так называемой электронной почты началось благодаря контактам Российской Академии Наук с Национальным Фондом Науки США. Наши университеты и технопарки успешно сотрудничают с зарубежными научными центрами, русские специалисты участвуют во множестве крупных мировых проектов. И сегодня мы говорим с человеком, вовлеченным в очень необычную разработку. Вы наверняка слышали о Time Research Foundation. Русское отделение Фонда представляет доцент Московского Университета, кандидат психологии Андрей Волконский.

– Простите, не совсем так. Я не администратор Фонда, а просто заведующий русским отделом полевых исследований.

– Поясню для наших слушателей – это то, что в Университете зовут «исследовательской группой KTG». В последнее время ее деятельность получила широкий общественный резонанс…

– Суеверия и предрассудки. Уважаемая общественность просто не понимает, чем мы занимаемся и насколько наши задачи далеки от… всяческой мистики.

– Вот вы нам сейчас и объясните, правда?.. Андрей, у вашего отдела очень необычное название. Почему именно Kill-Time Group? В каком смысле вы «убиваете время»? Если это насмешка, то над кем?

– В первую очередь над собой. Понимаете, когда сталкиваешься вплотную со Временем – с заглавной буквы, – просто опасно для психики быть чересчур серьезным. Серьезные люди, они в штаб-квартире Фонда сидят, обдумывают то, что мы таскаем с «технического этажа», из «Темноты», из «мертвой зоны» и других странных мест… А у нас большинство – аспиранты и студенты, ребята молодые, им жить хочется, поэтому они шутят постоянно, и название тоже придумал один совсем молодой человек. Да, Kill-Time Group. Да, мы относимся к нашему проекту с определенной иронией. Иначе мы бы с утра до ночи думали о том, что работаем на будущее, которого нет, но нам до этого будущего не дожить… Непонятно? Не расстраивайтесь, мы сами не всегда верим в то, что вынуждены понимать.

– Итак, вы исследуете Время. Можете объяснить популярно, что это такое, с вашей точки зрения?

– Собственно, Времени нет как такового. Просто каждый от рождения насажен на некую ось, как бабочка на булавку. А на оси вращается стрелка вашего личного таймера. То, что мы называем Временем, всего лишь способ восприятия пространства. Развертки пространства, если хотите.

– То есть Время – в каждом из нас и…

– И никакого Времени вокруг. Это только система координат, в которой функционирует психика. Когда ваша душа отделится от тела, для души Время перестанет существовать. Именно поэтому душа вечна – она не мыслит в категориях Времени. Поэтому вечен Господь, если вам угодно. Хотя говорить «вечен» тоже неправильно. Вневременен.

– Но, простите, как же мы без Времени-то… будем? Сама концепция Времени – ключевая для всего нашего бытия, разве нет?

– Только для нашей жизни. Давайте разделять бытие человеческое и реальность. Вся беда в том, что, если вырвать концепцию Времени из человека клещами, он долго не протянет. Ну секунд десять максимум. Потом освобожденная душа отделится от тела и улетит… В реальность.

– И какая она, эта ваша «реальность»?

– Понятия не имею.

– Но вы же там бываете регулярно?

– А мы не знаем, куда нас носит. Есть прозвища для этих мест и самые поверхностные прикидки, что это может быть. Но пока у Фонда нет четких ответов.

– Как это выглядит хотя бы?

– Ну, скажем, «технический этаж», куда я впервые попал еще задолго до Фонда, случайно попал, в общем, нецеленаправленно…

– Извините, Андрей, как именно попали?

– Ну я талантливый, простите за пафос. И половина работы Фонда – искать таких экзотов. У которых иногда сознание раскрепощается.

– Это то, что на Западе называют «психонавтикой», верно?

– Нет-нет. То есть не совсем.

– Они ведь там раскрепощали сознание химическими средствами? Грубо говоря, наркотиками…

– Это давно пройденный этап, и Фонд не имеет отношения к таким исследованиям. У нас – никаких таблеток, никакой химии. Только медитативные практики. Но, если честно, первый прорыв в реальность обычно бывает у молодых людей, извините, крепко выпивших. Нормальным господам чертовщина мерещится, а нам – вот…

– Воздержусь от комментария. Занятно. Ну, так про «технический этаж»?

– Представьте: я стою на внешней стороне тоннеля, соединяющего миры. Такая толстая серая труба лежит на серой равнине. Упирается в невысокий серый горный массив. Сверху – черное небо… Больше всего там поражает серость. Труба, равнина, горы – все кажется пыльным. И небо лишь условно черное – на самом деле оно выцветшее, будто после многократной стирки… Это не ад и не рай, просто «технический этаж». Чердак Вселенной, где ничего нет и ничего никогда не было. Вот мы мыслим, как дышим, – а там нечем мыслить. Как бывает нечем дышать. Трудно объяснить. Гиблое место.

– А зачем труба?

– Есть версия, что это пресловутая «червоточина», тоннель между галактиками, а то и вселенными.

– Андрей, вы сказали, «гиблое место». Страшно там?

– Там неуютно. Там ничто не поддерживает жизни в обыденном понимании, говорю же, там думать нечем. А страшно – в месте, которое мы условно зовем «Темнота». Оно вообще непонятно где. Там темно, и там меня нет. Вот представьте: вокруг вас тьма кромешная, только вас в этой тьме – нет!

– Не представляю, честно говоря. И подолгу вы там бываете?

– Субъективно – несколько секунд.

– И что вы успеваете за это время?

– Время, время… Слышать уже не могу это слово. Сейчас мы пытаемся оставить там кое-какие датчики. Не материальные, конечно, – их информационные фантомы.

– Информационные фантомы?..

– Ну вот так. Долго объяснять.

– И какова конечная цель ваших исследований?

– Может прозвучать очень пафосно… Но если без пафоса, тогда вообще непонятно, зачем это все. Видите ли, наша цивилизация идет в ошибочном направлении. Она зациклилась на переустройстве своего маленького мирка вместо того, чтобы заниматься… Даже не человеком, а самым главным, тем, что скрывается внутри него. Бессознательным. Душой. Тем, что мы есть на самом деле. Тем, какие мы есть, но боимся выпустить это наружу.

– Вы упомянули бессознательное, душу… Поэтому группой руководит именно психолог?

– Нет, просто так вышло. Проект Фонда – на стыке нескольких наук, и полевыми группами руководят самые разные люди. Начиная с физиков вполне традиционной ориентации и заканчивая философами-экспериментаторами. Русскую группу возглавил я.

– Напомню слушателям, что господин Волконский – представитель знаменитой научной династии…

– Это тут совершенно ни при чем.

– Хорошо, Андрей, вернемся к теме. Итак, нам надо выпустить нечто из себя наружу. Раскрепоститься. И что тогда? Вдруг, как вы уже сказали, все души оторвутся от тел – и улетят?

– Я сказал – если рвать клещами. А если постепенно учиться, правильно воспитывать следующие поколения, то однажды люди станут свободными от оков Времени, а значит, – ото всех оков вообще. Наши потомки будут шагать по звездам. Создавать одним усилием воли иные, счастливые, миры.

Главное – люди смогут выбирать не тот путь, что им навязан судьбой, а какой они захотят. Мы в Kill-Time Group уверены, что это будет путь созидания. Ведь тяга к саморазрушению, а значит, и к разрушению того, что вокруг, – естественна для существа, чьи возможности ограничены Временем. Уничтожение, насилие, убийство не будут иметь смысла для тех, кто свободен.

Им, новым людям, не придется надеяться на будущее. Они смогут все делать своими руками прямо сейчас.

– Поистине высокая цель. Но пока что деятельность «группы KTG» интересна, так сказать, обывателю из-за недавних мистических событий в Московском Университете…

– Да, мы тоже в некотором роде участвуем… в расследовании этих инцидентов. Мы, как бы сказать корректно… помогаем информацией.

– И что вы можете рассказать об этих фантастических случаях?

– Да ничего! Я просто ничего не знаю.

– Но какая-то версия у вас должна быть.

– Только версия. Вся эта фантастика – «сдвиг по фазе», как говорится. Произошло наложение исторической вероятности на наше бытие. Одно из вероятных «сегодня», которое могло бы случиться, но не случилось, наложилось вдруг на наше сегодня.

– Там у них довольно странная жизнь, в этой вероятности, вы не находите?

– Дикий народ, что и говорить. Облавы какие-то на преступников в ДАСЕ… Драка факультет на факультет с газовой атакой и гранатометом из водосточной трубы… Слышал, наши физики уже сделали такой и даже опробовали… Стоп! Сотрите эту фразу, пожалуйста.

– Хорошо.

– Самое забавное, на мой взгляд, – что в той вероятности тоже есть писатель Брежнев и тоже дурак известный, прямо как наш. Это можете не стирать.

– Да уж… Возвращаемся к теме. По данным, полученным из надежного источника… В общем, оба инцидента совпадают по времени – извините за неприятное вам слово – с плановыми опытами «группы KTG». С вашими так называемыми полевыми выходами.

– Это вас кто-то дезинформировал.

– А если я скажу, что видел расписание опытов?

– А если я спрошу, откуда вы его взяли?

– Не могу раскрыть источник. Послушайте, Андрей, тут вот в чем проблема. Вы занимаетесь, по вашим словам, чем-то внематериальным. Но упомянутое «наложение вероятности на реальность» оказалось вполне материальным, и даже чересчур. Оно может взаимодействовать с нашим миром. Оно травит нас газом, выбивает стекла, ворует наши унитазы и трактора, а одна девушка оказалась даже беременной от пришельца…

– Вам не кажется неприличным комментировать заявления человека, который явно не в себе?

– Простите… И все-таки. Материальные объекты и живые люди из вероятности, из какого-то безумного параллельного мира, пришли к нам. Уже два раза. Допустим, это случайность. А что, если они научатся проходить сюда намеренно? Судя по характеру событий, их мир весьма жесток и безжалостен. Не хотелось бы столкнуться с ним лицом к лицу…

– Боязнь вторжения извне – один из самых прочных атавистических страхов. Мы давно уже не боимся вторжения из-за границ России, но тут вот возникло нечто, что снова пробуждает этот страх к жизни. И вы, журналисты, простите, сейчас этот страх подпитываете.

– Мы просто даем людям информацию.

– Да-да. Вы их запугиваете… Я хотел бы сказать, что, во-первых, ни моя группа, ни Университет в целом ко всей этой фантастике не причастны, мы скорее ее жертвы. Во-вторых, сейчас ведется кропотливая работа по установлению возможных причин аномалии.

– А какие могут быть причины?

– Понятия не имею, что-то многофакторное. Тут подвижка, там подвижка, фаза Луны неподходящая… Вот «Титаник» не мог утонуть, ну просто не мог, но сложилось несколько факторов очень неудачно – утонул. Так и здесь наверное.

– Скажите прямо, Андрей… Мы утонем?!

– Да с какой стати? Что за ерунда… А если Фонду, и моей группе в частности, не будут мешать работать, мы однажды рванем вперед на всех парусах.

– Ну-ну… Хочется надеяться…

ДОКУМЕНТ 9. ПЕРЕХВАТ ТЕЛЕФОННОГО ЗВОНКА

(источник: архив московской полиции)

– Андрей, здравствуй. Ну, я узнал. Физики свою микроволновку опять спалили, на этот раз окончательно. Чинить будут месяц, не меньше. Теперь это… Ты сидишь? Тогда сядь. Оба раза они запускались с нами одновременно. У нас, оказывается, полное совпадение графиков работ.

– Мама дорогая… Ты не выяснил, их допрашивали?

– Ха! Допрашивали… Из них всю душу вымотали – и Охрана, и полиция. Мы, знаешь, по сравнению с физиками очень легко отделались.

– Ну… Не уверен, не уверен… Хорошо, давай сделаем на всякий случай вот что. Садись-ка, брат, и переписывай график на следующую неделю. Полевой выход сдвигаем на утро. Часиков на девять.

– Думаешь, опять будет?..

– Не думаю. Боюсь!

– Ладно, ладно, я все сделаю. Слушай, может тогда вообще на выходные передвинем?

– Неудобно. Ребятам тоже отдыхать надо. Да ерунда, нам главное чтобы по времени не совпало, эта дрянь обычно начинается около семи вечера… И позвони Бобби! Скажи, если увижу его хитрую черную морду в радиусе километра от лаборатории – пусть пеняет на себя!

– Забудь. Бобби уже звонил, сказал, за ним какие-то странные типы по пятам ходят. Говорит, скорее всего из полиции. А может, и из контрразведки.

– Контрразведка, как же… Ну вот и ладушки, пускай от них бегает. Обойдемся без Бобби, сами в бубен постучим, да и эти его благовония вонючие надоели уже, вся лаборатория пропахла… Стоп! А бубен-то он в прошлый раз с собой унес!

– Это не беда, Олег чукотский достал, шаманский. Я его пробовал, там такие низы богатые, чуть-чуть тюкнешь колотушкой – люстра качаться начинает. Пять минут – и полный транс.

– Хм… Ну раз ты пробовал – верю. А откуда бубен?

– У наших чукчей с биофака выменяли. На ведро огненной воды. Надо будет потом это ведро списать как-то. В смысле, и емкость, и содержимое. Контакты придумаем чем протирать, а вот пол мыть без ведра неудобно, и раковина пачкается…

– Спишем. Кстати, об огненной воде!

– Все – как стеклышко, шеф. Все – как стеклышко.

ДОКУМЕНТ 10. ЗАПИСКА

(источник: архив контрразведки, фотокопия, перевод с зулу, часть терминов – приблизительный перевод с зулу)

О, могучий воин, победитель львов и носорогов, великий колдун, повелитель живых и мертвых, возлюбленный мой отец Чрезвычайный и Полномочный Посол Джозеф Б.Х. Патапамба!

Русские друзья очень умные, но, как говорится, что черному хорошо, то белому смерть. Они искали [Дверь Во Все Двери?], а открыли [калитку?] неведомо куда. Нам это неинтересно – тот мир занят, там живут какие-то другие русские, страшно злобные.

Наблюдая их повадки, я понял: они там у себя всех уже победили и теперь не знают, чем заняться. Хорошо, что наши русские никогда не были нацией воинов – а то бы просто беда.

«Группу KTG» вот-вот распустят, значит, мне пора переводиться в другой европейский университет. Желательно успеть, пока не настала зима, а то я так и не научился согреваться по-русски, каждый раз потом падаю в сугроб и замерзаю окончательно.

Буду скучать по друзьям, но долг перед нашим народом превыше всего. Почему бы мне не поехать в Сорбонну? Говорят, французы тоже неплохо продвинулись в поисках [Двери?]. Да и теплее там у них.

У меня еще остался [волшебный порошок?]. Я не смогу принять участие в следующем бдении русских, за мной по пятам ходят соглядатаи, но попробую поддержать друзей на расстоянии. Они упорно и отважно ищут [Дверь?], а психология слишком молодая наука, чтобы деятельно помочь им в этом.

Тем не менее белые на верном пути. Надеюсь, однажды откроется [Дверь?], и я буду рядом, чтобы запомнить путь. Тогда мы уйдем отсюда, и никто нас больше не потревожит.

Много воды, много еды

желает тебе сын твой Роберт.

P.S. Скажи пожалуйста маме, не надо опять дарить мне шапку-ушанку, я все равно ее не надену, потому что выгляжу в ней полным придурком. И так весь Универ знает, что я идиот, куда уж дальше.

ДОКУМЕНТ 11. ДОКЛАДНАЯ

Москва, 27 сентября 1982 г.

Его Превосходительству г-ну ректору.

От и.о. начальника Охраны

Подопригора В.Н.

О расследовании событий 26 сентября на территории Исторического Здания Университета.

Ваше Превосходительство, уважаемый господин ректор.

26 сентября в 09.15 на территории перед входом в Историческое Здание Университета на ул. Моховая произошло аномальное явление, аналогичное известным событиям 12 и 19 сентября. На этот раз дрожание воздуха возникло перед входом в здание, у памятника М.В. Ломоносову. Рядом гуляли и курили студенты, числом около 50 человек, в ожидании начала занятий. Все они ощутили беспричинный страх и отбежали к дверям здания. В давке никто серьезно не пострадал.

Вокруг памятника возникло марево неясной природы, оно медленно распространялось во все стороны. Примерно в 09.20 из-за границы марева к памятнику вышел неустановленный мужчина. По описаниям свидетелей, человек «огромного роста», «богатырского сложения», «с бородой». В одной руке мужчина нес стеклянную банку с жидкостью, цветом и консистенцией напоминающей темный мед. В другой руке у мужчины была фуражка с серой тульей и красным околышем.

Мужчина подошел к памятнику и взобрался на постамент. Затем он ухватил фуражку в зубы и с неожиданной ловкостью для своей комплекции залез М.В. Ломоносову на плечи. Там он опростал содержимое банки в фуражку, после чего налепил фуражку на голову М.В. Ломоносову. После чего слез с памятника и покинул территорию Исторического Здания, скрывшись за границей марева вместе с пустой банкой.

Весь инцидент занял не больше двух минут.

Еще через несколько минут марево исчезло и территория приняла прежний вид, если не считать фуражки на голове М.В. Ломоносова.

Охраной немедленно были приняты меры по эвакуации студентов внутрь здания и огораживанию памятника для экспертизы.

Проведенным расследованием установлено следующее.

Жидкость, вылитая на голову М.В. Ломоносову, это эпоксидная смола с пластификатором (заключение лаборатории химического факультета прилагается), аналогичная современным образцам. Голова М.В. Ломоносова на данный момент приведена в полный порядок.

Фуражка серого цвета с красным околышем сильно пострадала при отделении от головы М.В. Ломоносова, однако можно заключить, что она соответствует 59 размеру. На фуражке есть кокарда неустановленного образца, основным элементом которой является пятиконечная красная звезда со вписанным в нее символом перекрещенных серпа и молота. По заключению теологического факультета (прилагается), эмблема может принадлежать ранее неизвестной секте сатанистов с уклоном в народничество.

По результатам событий предлагаю:

– установить стационарное ограждение вокруг памятника М.В. Ломоносову;

– устранить допуск посторонних к Историческому Зданию Университета, для чего организовать три контрольно-пропускных пункта сообразно числу проходов на территорию (смета и должностное расписание прилагаются);

– запретить курение на площадке перед ИЗ МГУ;

– установить решетки на окнах первого этажа.

Также прошу Вашего разрешения приступить к негласному расследованию возможной сатанистской деятельности в Университете.

Продолжаются розыски садового трактора, бесследно исчезнувшего во время инцидента 12 сентября.

С уважением, Подопригора В.Н.

РЕЗОЛЮЦИЯ РЕКТОРА:

[Ну вот, наконец-то вменяемый доклад! А я уж и не надеялся.] Предложения отклонить как несообразные ситуации. Подготовить приказы:

– о назначении Подопригора В.Н. начальником Охраны;

– о нездоровой обстановке на теологическом факультете;

– о запрете курения на всей территории, прилегающей к ИЗ МГУ на Моховой;

– об удовлетворении прошения доцента психфака к.п.н. Волконского А.С. об отпуске за свой счет;

– о приостановке в одностороннем порядке контракта с Time Reserach Fnd.;

– о расформировании «временной исследовательской группы KTG».

В архив.

ДОКУМЕНТ 12. ИНФОРМАЦИОННОЕ СООБЩЕНИЕ

(«Московский обозреватель», 3 октября 1982 г.)

Госпитализирован с инфарктом М.А. Суслов, видный теоретик монархизма, ведущий идеолог «Союза русского народа». Несмотря на преклонный возраст (он родился в 1902 году), популярный политик находился в отменной форме. Внезапное ухудшение здоровья Михаила Андреевича его приближенные связывают с шоком, испытанным при чтении вечерних газет.

Напоминаем, что сегодня утром по каналам информационных агентств прошло сообщение об очередном удивительном происшествии в Московском Университете. Студенты, пришедшие в так называемое Историческое Здание МГУ на Моховой, обнаружили на стене у двери здания мраморную памятную доску. Доска белого мрамора с золотыми буквами сейчас отделена от стены и направлена на экспертизу, но свидетели успели переписать текст с нее. Он гласит: «Здесь преподавал видный деятель Советского государства и Коммунистической партии член Политбюро ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов (1902 – 1982)».

Политологи теряются в догадках, что может означать загадочная надпись. Коммунисты еще утром заявили в этой связи официальный протест. Общество восприняло случившееся скорее как дурную шутку, и новость уже обрастает анекдотами. Днем наша редакция получила телеграмму из белорусской деревни Савецкая с заверениями в том, что деревня и не думала объявлять себя суверенным государством.

Тем не менее мы со все возрастающей озабоченностью следим за развитием событий в Московском Университете.

Проблема холодного пуска

Пасмурный зимний день. Заснеженное поле, стена хвойного леса. За лесом сквозь дымку угадываются очертания гор. Легкий ветерок, слабая метель.

Поле рассекает неглубокая колея, частично занесенная снегом. На краю поля, уткнувшись носом в подлесок, стоит большой тускло-красный джип.

Раздается хруст веток, и из леса вываливается, прямо на капот джипа, Д’Арси. Это совсем молодой человек, лет двадцати, светловолосый, его красивое породистое лицо искажено гримасой ужаса. Теплая зимняя одежда Д’Арси изодрана в клочья, шапки нет, на щеке длинная царапина.

Несколько секунд Д’Арси стоит, опираясь кулаками о капот. Сделав пару судорожных вдохов, бросается к водительской двери. При этом из спины дорогой куртки Д’Арси выпадает изрядный кусок. Спина вся располосована, будто ее драли когтями. Д’Арси прыгает в машину.

Руль здесь справа. Салон угловатый и заметно потертый. Д’Арси первым делом опускает солнцезащитные козырьки, потом лезет в бардачок. Невнятно выругавшись, принимается лихорадочно перетряхивать салон. Наконец выуживает из-под сиденья ключ. У Д’Арси сильно трясутся руки, поэтому в замок он попадает только с третьей попытки. Поворачивает ключ.

Приборная доска оживает, на ней вспыхивают огоньки, два красных, один желтый. Включается стартер.

– Давай, давай… – бормочет Д’Арси.

Стартер вовсю крутит двигатель, машина содрогается. Безрезультатно. Д’Арси выключает зажигание и поворачивает ключ снова. Стартер воет. Капот джипа ходит ходуном. Д’Арси бьет кулаком по ободу руля и выкрикивает проклятья. Яростно топчет педаль газа.

После нескольких безупешных попыток завести машину Д’Арси выскакивает наружу, оставив ключ в замке. Обегает вокруг джипа. Откидывает вправо дверь багажника, роется внутри. Достает грязное толстое одеяло, что-то вроде попоны. Накидывает капюшон, обматывается попоной поверх куртки и, спотыкаясь, убегает неловкой трусцой вдаль по колее.

Поле кажется бескрайним.

Некоторое время ничего не происходит.

Снова раздается треск ветвей, и неподалеку от джипа падает в сугроб Мейсиус.

Он изодран не меньше Д’Арси, вдобавок потерял перчатки, а у его куртки вырван с мясом капюшон. Мейсиус тоже молод, светловолос и смертельно напуган.

Мейсиус на четвереньках ползет через сугроб к джипу. Кое-как встает на ноги, лезет в машину. Пытается замерзшими пальцами ухватить ключ. Злобно шипит, дует на руки, колотит ими о руль. Наконец ему удается повернуть ключ. Стартер воет. Машину трясет.

Мейсиус терзает стартер и пинает педаль газа, пока лампочки на приборной доске не становятся тусклыми. После очередного поворота ключа из-под капота доносится только глухой щелчок. Мейсиус издает звериный вой и с силой ударяется о руль лбом.

Мейсиус выпадает из машины и, согнувшись в три погибели, то ли идет, то ли ползет к распахнутой двери багажника. Копается в багажнике непослушными руками. Вытаскивает запасной аккумулятор. Эта яркая расписная коробка выглядит игрушечной на фоне старого джипа. Мейсиус роняет аккумулятор себе на ногу и истошно кричит. Распрямляется, прыгает на одной ноге, опять сгибается, хватает аккумулятор, прижимает его к животу. Ковыляет вдоль машины. Снова роняет аккумулятор – тот кувырком летит в сугроб. Мейсиус садится в снег и плачет. Наконец встает, неожиданно сильно пинает машину – так, что остается вмятина, – и, шатаясь, уходит по колее в поле.

Спина Мейсиуса уже не видна, когда из леса выбираются Бентон и Боулз.

Эти двое не так серьезно оборваны, но у Боулза, похоже, крепко помяты ребра. Бентон почти тащит его на себе. Оба тяжело дышат и отплевываются. На вид каждому не меньше сорока. Глаза Боулза закрыты. Бентон глядит встревоженно и зло.

– Они были здесь, – говорит Бентон.

Боулз хрипит.

– Сейчас я тебя положу назад, – говорит Бентон.

Он подводит Боулза к задней двери, видит на ней вмятину от пинка, оглядывается в поле. Открывает дверь и запихивает Боулза внутрь. Боулз, скрючившись, укладывается на сиденье. Бентон садится вперед. Смотрит на приборную доску.

– Ублюдки, – произносит он устало.

Поворачивает ключ туда-сюда.

– А-ах?.. – хрипит Боулз.

– Все нормально, – говорит Бентон. – Я тебя вытащу.

Боулз мучительно кашляет, обхватив себя руками за бока.

Бентон выходит из машины и вдруг мешком садится в снег, будто у него отказали ноги.

Боулз в машине хрипит, плюется и жалобно стонет. Бентон медленно достает из кармана пачку сигарет. Долго ищет зажигалку. Закуривает. Сидит, глядя на вмятину в двери.

– Эй? – слабо зовет Боулз.

– Здесь, – откликается Бентон. – Я здесь. Сейчас.

– А-а г-где о-они?

– Ушли, – коротко объясняет Бентон.

– П-почему?

– Не смогли завести машину. Ублюдки. Только аккумулятор посадили в ноль. Они не знают, что такое старый дизель. Проблема холодного пуска, ха-ха… Нам повезло. Кажется. Ты привкуса крови на губах не чувствуешь?

– Н-нет. Вроде бы…

– Это хорошо, – говорит Бентон. Он бросает сигарету и встает. Медленно, подволакивая левую ногу, идет к двери багажника. Заглядывает внутрь.

– О боже! – выплевывает Бентон, словно ругательство.

– Что?

– Ублюдки!

Бентон отпрыгивает от багажника и озирается. Сильно припадая на левую ногу, обегает машину кругом. Бросается к водительской двери, открывает, что-то дергает под приборной доской. Крышка капота чуть приподнимается. Бентон поднимает ее выше.

– Ублюдки… – шипит он. – Куда же вы дели запасной?!.

Опускает крышку, сует правую руку под куртку и сильно трет грудь в области сердца.

– Помочь? – слабым голосом предлагает Боулз.

– Лежи! – Бентон идет вдоль машины, вглядываясь в сугробы.

– Они нас бросили, да?

– Хотели.

– И правда ублюдки.

– Стоп… – Бентон сходит с утоптанной площадки, образовавшейся возле машины, и легко выуживает из сугроба аккумулятор. Тут же вскрикивает от боли, падает на одно колено, но аккумулятор не выпускает.

– Что?

Бентон тихо рычит.

– Ничего, – говорит он наконец. – Болит всё. Просто болит.

Он с видимым трудом относит аккумулятор к капоту, бережно опускает его на снег, возвращается к багажнику, роется внутри. Приходит обратно с гаечным ключом, поднимает крышку капота, ставит ее на упор. Откручивает клеммы. Все действия Бентона сопровождаются неразборчивой руганью и иногда сдавленными всхлипами. С криком «Ублюдки!» Бентон рывком выдергивает разряженный аккумулятор и отшвыривает его в сугроб. Заталкивает на место новый. Прикручивает клеммы. Закрывает капот. Идет к багажнику, небрежно бросает в него гаечный ключ, захлопывает дверь. Садится в машину. Долго глядит на приборную доску. Наконец поворачивает ключ.

На приборной доске загораются лампочки. Бентон не столько глядит на них, сколько к чему-то прислушивается. Желтая лампочка гаснет, из-под капота доносится щелчок. Бентон тут же выключает зажигание.

– Гребаные дилетанты! – произносит он с презрением и ненавистью. – Сопляки.

– Зато все живы, – говорит Боулз. И добавляет: – Кажется.

Бентон сидит неподвижно примерно с полминуты. Снова включает зажигание. И опять возвращает ключ назад после щелчка.

– Чего не крутишь? – спрашивает Боулз.

– Представляешь, как там все заплевано соляркой?

– Да, ты прав, – соглашается Боулз. – Боже, как холодно.

– Только благодаря холоду мы с машиной. Летом эти двое завелись бы и укатили.

– Они бы потом очухались и вернулись за нами.

– Черта с два. Они бы рванули за подмогой. Гребаное новое поколение. Им с детства вбивали в головы, что проявлять инициативу опасно, а надо звать на помощь. Вертолет пришел бы через полдня, мы бы к этому моменту замерзли. Уковыляли бы с перепугу далеко в поле. Нам просто не хватило бы сил вернуться к лесу, чтобы развести костер.

– Подальше от леса… – шепчет Боулз. – И поскорее.

Бентон снова берется за ключ.

– Молись, дружище, – говорит он.

Боулз шевелит губами. Он и правда молится.

На этот раз, когда гаснет желтая лампочка, Бентон поворачивает ключ еще на одно деление. Включается стартер.

Первое впечатление такое, будто под капотом что-то взорвалось. Джип заметно подпрыгивает. Из выхлопной трубы летят плотные сгустки черного дыма. Двигатель взревывает и молотит, словно тракторный, но через несколько секунд успокаивается и начинает ровно тарахтеть.

Бентон сидит за рулем и тупо глядит на приборную доску. Лицо у него каменное.

– Повезло… – стонет на заднем сиденье Боулз. – По-вез-ло-о…

Бентон молчит.

– Рычаг холодного пуска вытягивал? – спрашивает Боулз заинтересованно.

– Ты, раненый! – прикрикивает Бентон.

– Забыл сказать, что при таком раскладе лучше не надо.

– Не учи ученого. Я его даже не трогал.

Боулз возится на заднем сиденье и тихонько охает.

– Лучше полежу, – говорит он. – Неужели нет перелома? Очень мне не хочется перелома. Боже, что это было, что это было… Что это было, а?

– Как бы медведь, – говорит Бентон. Он закуривает. Выдвигает пепельницу. Включает печку. К тарахтению двигателя добавляется гул вентилятора.

– Просто медведь?

– Не просто. Не знаю!

– В машине есть оружие?

Бентон страдальчески морщится, кладет сигарету в пепельницу и лезет под рулевую колонку. Рычит от боли. Засовывает руку по локоть, потом еще глубже. Дыша сквозь зубы, распрямляется и демонстрирует Боулзу большой черный пистолет.

– На.

– Спасибо, – Боулз осматривает пистолет и бережно прижимает оружие к груди.

– Он не придет сюда, – говорит Бентон. И добавляет: – Мне так кажется. Он уже… Не придет, в общем. Ладно, тронулись. Я окно приоткрою, а то запотело всё.

Бентон выходит из машины, отдирает от лобового стекла примерзшие щетки стеклоочистителей. Глядит в лес. Пыхтя и постанывая, лезет в сугроб за выброшенным аккумулятором. Относит его к багажнику, кладет внутрь.

– Вот так, – говорит он удовлетворенно. И садится за руль.

Джип медленно, в три приема, разворачивается. Встает в неглубокую колею. И катит по бескрайнему снежному полю.

– Почему он?.. – спрашивает Боулз еле слышно.

– Что?! – кричит Бентон.

– Почему он нас отпустил?!

– Может, он не медведь, – говорит Бентон негромко. – Или не совсем медведь. Или совсем не.

– Что?!

– Не знаю! Отпустил! Захотел!

В колее, нахохлившись, сидит Мейсиус.

Бентон притормаживает, дергает рычаг раздаточной коробки и пускает машину в объезд Мейсиуса по целине. Джип зарывается в снег по брюхо и плывет, словно корабль. Бентон опускает стекло.

– Ублюдок! – орет он Мейсиусу.

Мейсиус очень медленно поворачивает голову вслед машине.

Бентон возвращает машину в колею.

– А вон и второй, – говорит он, указывая вперед.

Где-то на краю видимости маячит черная точка.

Бентон проезжает еще сотню метров, останавливает машину и жмет на клаксон. Над полем разносится оглушительный паровозный гудок.

Мейсиус ложится в колее на живот и ползет к машине.

– Ублюдки… – произносит Бентон, глядя на Мейсиуса в зеркало. – Гребаные маменькины сынки, не умеющие завести старый дизель зимой. Вы же нас чуть не угробили.

Поворачивается к Боулзу. Тот по-прежнему лежит, свернувшись калачиком. В правой руке у него пистолет.

– Больно?

– Немного легче. Почему он нас отпустил?

Бентон задумчиво крутит в пальцах сигарету.

– Он сначала разогнал нас по лесу, – говорит Боулз. – А потом ловил по одному. Ловил и… Отпускал. Медведь. Настоящий медведь. Я чуть не умер от страха. Я, наверное, седой теперь.

Бентон протягивает руку и осторожно приподнимает на Боулзе шапку. Нахлобучивает ее обратно.

– Ну не молчи! – просит Боулз.

– Ты рыжий, – говорит Бентон. – Типичный рыжий британец.

– Почему он нас отпустил?

Бентон снова закуривает.

– Помнишь, – говорит он в перерывах между затяжками, – мы весной ездили на чемпионат по рыбной ловле? И что ты делал с форелью, которую ловил?

– Я… Я ее отпускал. Так положено.

Бентон отворачивается и смотрит в зеркало. Потом вперед.

– Ползут ублюдки, – говорит он. Стряхивает пепел. Рука у него сильно дрожит.

– Не может быть… – шепчет Боулз. – Не может быть…

Точка на горизонте постепенно увеличивается в размерах.

Стрельба по тарелкам

Рано утром Будкин, Шапа и Варыхан отцепили от мотоблока пушку, развернули ее к цели, уперли сошники в рыхлую сырую землю. Будкин открыл затвор, присел перед ним, раскорячась неловко. Зажмурил левый глаз и, глядя в канал ствола, начал командовать:

– Шапа, лево чутка. Теперь выше. Много взял, ниже давай. Стоп! Ну, попалась, родимая. Точняк под башню, мужики. Уж со ста шагов не промажем.

Летающая тарелка сидела посреди картофельного поля, утонув в нем посадочными опорами по самое брюхо.

* * *

Пушку Будкин еще в том году купил у городских, сорокапятку, за самогона ведро. Без прицела, без колес, зато дали снарядов три ящика – бронебойные, осколочные, картечь, особо картечь советовали.

– На кабана, – сказали, – лучше нету. Засядешь в поле, свиньи эти как выйдут картошку жрать, а ты хрясь, и все стадо – готовые шашлыки.

Будкин к картечным снарядам отнесся не по-крестьянски, бесхозяйственно, заглянул в ящик, да и говорит:

– Какие-то гнилые они. Сами с такой картечью на шашлыки ходите. Вон у вас собаки дикие на пустыре, хрясь – и того. Ящик возьму, пригодится, а колбасу эту синюю на фиг.

Пушку Будкин поставил в дровяной сарай и там всю зиму с ней вечерами при коптилке возился, ржавчину обдирал. Жена сначала ругалась, потом рукой махнула – пускай сбрендил мужик, зато не пьет, зимой-то самое оно запить. А Будкин по весне орудие заново покрасил, колеса наладил от телеги, стала не пушка, загляденье. Маленькая, аккуратная, под колесами чуток подкопай, она на лафет садится – и не видать ее.

А врезать может – клочья полетят, у Будкина прадед как раз с сорокапяткой полвойны прошел, в истребительном противотанковом полку. Черная эмблема на рукаве, двойной оклад, и кто после трех боев жив остался, тот везунчик, а кто год провоевал без царапины, того, не иначе, сам Господь в темечко чмокнул. Бывало, ночью прадеда накроет, он сядет на кровати и давай с закрытыми глазами орать на всю избу: «За Родину, за Сталина, прямой наводкой бронебойным по фашистской сволочи, господабогадушумать!»

Будкин так и отвечал, когда соседи его подкалывали насчет орудия: это в память о любимом прадедушке. И вообще, авось пригодится, на селе всякое бывает, сами знаете, прямой наводкой бронебойным никогда не лишнее.

Вот под самую осень и пригодилось.

Тарелка сверзилась в поле вечером, прочертила небо горячей пламенной струей, да хлобысь на пузо. Как рассвело, мужики сбегали, поглядели – и к Будкину. Сказали, лежит там закопченная такая, потрескивает тихо, а чего в ней внутри – не разбери-поймешь, вроде кто-то ходит и железом гремит. Чинится небось. Вот бы ему пушку твою предъявить, чтобы разговор по понятиям сложился. А то он починится и улетит, а картошку-то потравил, гадюка, основательно, как раз ее через пару недель копать.

Да не вопрос, Будкин говорит.

Тут соседи пришли. Слева Леха Шаповалов, сам поперек себя шире и морда страхолюдная, но глаза добрые, мухи не обидит, если та его не укусит, а тогда уж держись, избу раскатает, пока муху догонит. Справа Стас Варыханов, егоза мелкая, вороватая, зато руки откуда надо и вообще продуманный до делов мужичок. Нынче оба смурные, трезвые и при ружьях, значит, готовые на все. Сами пришли, главное, и не звал их никто.

– А вот и расчет орудийный! – Будкин обрадовался.

Жена как слово «расчет» услышала, сразу в слезы, насилу успокоил ее. Сказал, да чего ты, ну попугаем дурака, не будет он против сорокапятки выдрючиваться, она же танк пробивает… Если повезет, конечно. Жена от этого «повезет» – реветь пуще прежнего. Будкин рукой махнул только – и в сарай.

Орудие – на буксир к мотоблоку. Будкин в седло взгромоздился, Шапа с Варыханом в прицеп на ящики улеглись – и потелепали со скоростью пешехода, кутаясь в телогрейки по утреннему холодку, провожаемые суровыми улыбками мужиков, детскими радостными визгами да бабским всхлипываньем.

Через полчаса на исходную позицию, к полю картофельному, пришлепали, как раз совсем рассвело.

Шапа глянул на тарелку и говорит:

– Блин, с самых петухов на ногах, а еще не похмелился.

Это он так дал понять, что неуютно ему малость.

И действительно, вот блюдо железное с башенкой разлеглось посреди картошки, а ты тут с голым задом практически – как прадедушка супротив фашиста. Сорокапятка, она, конечно, сила, но и блюдо уж больно железное, да и фиг знает, чего там за бластер-шмайсер в башне и какой космический фашист за тем шмайсером притаился, сквозь прицел тебя оценивает.

– А у нас с собой было… – как бы вспомнил Варыхан, и руку за пазуху.

Но Будкин панические настроения мигом пресек.

– В бою пьяному сразу погибель. Не время сейчас, мужики.

И смело направил мотоблок с края поля в борозду. Подкатил к тарелке шагов на сто, заглушил мотор.

– Расчет! Орудие к бою!

Будто всегда командовал.

А куда ему, он и в армию-то не успел, да никто из его ровесников не успел, ни Шапа, ни Варыхан, не было уже армии.

Ни фига уже не было, какая на фиг армия, когда на всей планете деньги кончились.

То есть деньги и сейчас как бы есть, но их как бы нет, захочешь денег, зайди к Будкину в сортир, где стены в три слоя бумажками по сто долларов оклеены, папаня это покойный дурака валял. Оторви себе купюру и как хочешь, так используй.

Да не в деньгах счастье, и не в них дело. И без денег нормально устроились – наши землю пашут, городские железо варят, чечены бензин самогонят, хачики на рынке торгуют, доктор травки целебные собирает, поп детишек крестит, вроде живы, не помрем.

Но когда такое счастье с неба валится, сразу думаешь: надо было выменять у городских не пушку, а танк, у них вроде есть лишний, ведер за пять самогона отдали бы. Хотя танк, зараза, солярки немерено жрет, пахать на нем невыгодно, да и неудобно, и чего он стоять будет, ржаветь.

Ладно, мы уж как-нибудь с божьей помощью.

– Разворачивай! – скомандовал Будкин.

* * *

…Точно под башню навели, не может быть промаха. Варыхан ушел к мотоблоку, пошуровал в прицепе, достал из ящика снаряд, ветошью обтер от смазки тщательно и на позицию принес. Снаряд бронебойный, длинный, хищный, похож на громадный винтовочный патрон, Варыхан стоит рядом с пушкой, смертоносную болванку на руках держит, будто младенца. Еще и мурлычет себе под нос.

– На поле танки гро-хо-та-а-ли…

– Ты это и сыну поешь? – спросил Шапа.

– А то, – сказал Варыхан, на тарелку глядя и баюкая снаряд. – Вместо колыбельной в самый раз. Жёнка ему пела «Хочу такого, как Путин», прикинь. Ты чего, говорю, творишь, чему ребенка учишь, педиком вырастет…

– А так, думаешь, танкистом, хе-хе…

– Механиком станет. В город его отдам в учение, вернется, будет у нас молодой механик, чем плохо…

– Кончай базар, мужики, – сказал Будкин строго. – Мы тут вроде по делу. Пора вступать в переговоры.

– И как? – спросил Шапа простодушно.

– А как городские с чеченами, когда бензин подорожал.

– А-а…

Городские тогда с чеченами в момент договорились. Бах, трах, и готово дело. Правда, самих чеченов с тех пор никто не видел, бензин у них азеры перекупают и в город возят. Но, главное, по старой цене.

– Варыхан, дай сюда эту… вещь.

Варыхан нехотя отдал снаряд, видать, понравился ему.

– Точно бронебойный? – спросил Будкин, придирчиво оглядывая красивую остроносую штуковину. – Вроде да. Ну, с богом!

Звонко клацнул затвор.

– Ну… – начал было Будкин.

Летающая тарелка отчетливо чавкнула.

Расчет дружно упал на колени и спрятался за щитком орудия.

Тарелка чавкнула снова, потом тихо зашипела. Будкин осторожно выглянул в смотровую щель.

– О-па… – сказал он. – Кажись, сработало.

В боковине тарелки открылся люк, и оттуда торчала какая-то синяя морда.

– Делать вам нечего?! – крикнула морда на незнакомом языке. – Взяли бы да помогли тогда!.. Эй! Гуманоиды! Чего молчим?! Сюда идите, разговор есть!

– Ты его понял? – спросил Будкин громким шепотом. – Он же вроде не по-нашему…

– Он прямо в башку говорит, – Варыхан постукал себя пальцем по лбу. – Ловко придумано, скачи по планетам да базлай со всеми… Мужики, давай его поймаем – и на базар! Чтоб перевел, о чем там хачи бур-бур-бур. Цены собьем!

Будкин встал из-за щитка во весь рост и гордо расправил плечи.

– Сам сюда иди! Ты нам картошку попортил! Все поле расфигачил, а жрать мы чего будем теперь?!

– Несчастный! – взвыла синяя морда. – Какая картошка, какое поле?! Если я через час не стартую, за мной такие прилетят, вообще тут все расфигачат! Деревню сожгут!

– Торгуется, – сказал Варыхан уверенно.

Но Будкин уже шел по полю к тарелке.

Вблизи тарелка оказалась не страшная, просто обгорелая железяка, под слоем копоти серая в синеву, и как бы теплая привычным уютным теплом нагретого механизма, вроде тракторного дизеля. Будкин и сам теперь не понимал, чего так опасался тарелки со ста шагов. Ну, летательный аппарат. У нас тоже были летательные аппараты. Некоторые и сейчас в городе на аэродроме стоят. Они бы и полетели, наверное, да не умеет уже никто на них, а пробовать боязно, мало ли, куда свалишься, ладно в картошку, а то и в навозную яму загреметь можно.

Синяя морда спряталась в люке, потом высунулась снова, а за ней и весь пилот вылез, кутаясь в бурую драную попону. Росточком он оказался Будкину едва по плечо, зато башка тыквой, и пальцев немерено на каждой руке, штук по восемь. А физиономия почти человеческая, ну вот как у Шапы наутро после литра самогонки, если не опохмелить. Жаба с пережору, она и есть жаба.

– Хрю, – буркнул синий.

– Хрю, – кивнул Будкин.

– Ты не понял, это имя. Оно не такое, конечно. Но если подогнать под твой язык, будет Хрю.

– А-а… Будкин Василий Степаныч. Можно просто Будкин, я привык.

– Здравствуй, Будкин. Мне очень неприятно и очень стыдно, но я не нарочно тут упал. За мной гонятся. Меня подбили. Сейчас они меня потеряли временно, но скоро опять найдут. И в твоих интересах, чтобы я улетел как можно скорее. Потому что мои враги, это такие негодяи, каких ты и не видел.

– Ну, знаешь… – начал Будкин.

– Да, знаю, – перебил Хрю. – Считается, что главные негодяи здесь вы, русские. Что вы страшнее всех и вас надо бояться. Но я заявляю ответственно: мои враги – еще страшнее. Они просто чудовищные негодяи. Помоги, чтобы я улетел быстро, и они вас не тронут.

Будкин критически оглядел синего Хрю, зябко кутающегося в свою дерюгу, надвинул кепку на нос и почесал в затылке. Подошли Шапа и Варыхан. От обоих слегка пахло самогоном. Хрю бросил на них косой взгляд и заметно съежился.

– Откуда ты, чудо? – спросил Будкин снисходительно.

– Ну… Как бы тебе… Типа, с Сириуса. Подданный Его Величества Императора… – тут Хрю сбился. – К сожалению, прекрасное имя Его на ваш язык не переводится. Нет у вас понятий, чтобы передать такую красоту. В дерьме живете, вот и нету, простите за откровенность.

– Ой-ёй-ёй! – Шапа усмехнулся криво.

– Да брось, он ведь правду говорит, – вступился за синего Варыхан. – Натурально в дерьме живем, как жуки навозные. А ты сам-то кто, сизая морда?

– Курьер по особым поручениям Его Величества, – Хрю приосанился.

– Государев человек, значит… – протянул Будкин. – А те, что за тобой… Они другому царю служат?

– Какому царю, откуда у них царь? – Хрю отмахнулся восьмипалой рукой. – Демократы они, говоря по-вашему.

Слово «демократы» вызвало понятный ответ: Варыхан с Шапой переглянулись и недобро оскалились, а Будкин воинственно поправил на голове кепку.

– Демократы все свои богатства пустили на зарплаты лентяям да пособия дуракам, теперь без штанов сидят и нам завидуют, – добавил Хрю горестно. – А у нас всего много, потому что мы работящие. Хорошие товары производим и торгуем ими. А демократы говорят, торговать нечестно, раз у нас много, а у них пусто, надо бесплатно делиться. И вообще мы по-ихнему дураки, потому что у нас империя. И, типа, мы все делаем неправильно, значит, надо нас раскулачить. Нормальные заявочки, да? У вас тут похожая история была, как я понимаю.

– Чем подсобить-то можем? – спросил Будкин почти ласково.

– Да ничем особенным. Мне просто рук не хватает, помощник нужен. Там подержать надо, подвинуть кое-что… Я покажу. Давай со мной, Будкин, ты здоровый, то, что надо. За час управимся – только вы меня и видели.

Будкин оглянулся на мужиков, – те молча кивнули, – и полез в тарелку. Тут же ойкнул, стукнувшись внутри головой. Синий забрался в люк за ним следом. Сразу там опять загрохотало. Послышались неясные голоса.

Шапа с Варыханом вернулись к пушке, присели на станины, свернули по козьей ножке из старой желтой газеты, задымили.

– Живут же люди… – протянул Шапа мечтательно, выпуская дым колечком.

– Не говори, – поддержал Варыхан. – Империя! Империя – это, брат… Это звучит гордо! А с другой стороны, и у них демократы гадят.

– Да, у нас хотя бы демократов нет уже.

– Осталось царя выбрать!

Посмеялись немного.

– Ну его, – решил Шапа. – Обойдемся. От царя тоже, знаешь, неприятностей…

Он задумался. Варыхан терпеливо ждал – Шапа был не из болтливых, когда трезвый.

– Если царя заведем, – сказал наконец Шапа, – следом демократы сами собой заведутся, я вот о чем. Решат царя скинуть – и все по новой. Сколько можно на грабли наступать?

– Точняк! – поддержал Варыхан. – Мне поп говорил, империя штука хорошая, но обязательно разваливается, потому что рано или поздно наступает бардак. А доктор говорил, демократия – хорошая штука, но там всегда бардак, и она тоже разваливается. Ну их всех к лешему. У городских вон голова выборный есть, и то не знают, как избавиться, сами жалеют, что придумали такую обузу себе на шею. То ли дело мы, все решаем сходом. Чего они так не могут?

– Так городские, – объяснил Шапа.

Из тарелки доносился приглушенный лязг.

– Надо было мне идти, – сказал Варыхан, плюнул в ладонь и погасил об нее окурок. – У Будкина наглости не хватит что-нибудь полезное от тарелки отвинтить.

– Вороватости не хватит, – поправил Шапа.

– Не без этого, – легко согласился Варыхан. – Но у своих-то не тащу, заметь.

– Еще бы ты у своих тащил… Ё-моё!

В небе раздался тяжелый гул, потом засвистело, заскрежетало, и вдруг как-то резко, будто прибитая, на край поля рухнула да встала еще одна тарелка. Хлоп!

Варыхан и Шапа от неожиданности оба упали со станин в разные стороны. Но тут же вскочили и, не сговариваясь, бросились разворачивать пушку.

Вторая тарелка оказалась чистого серебряного цвета, сильно больше и с башенкой не куполом, как у Хрю, а наподобие ведра. Ствол пушки был закупорен снарядом, поэтому Шапа навел орудие приблизительно в центр корпуса. Пушка стояла аккурат между двумя звездными кораблями. Расстрелять синего Хрю, не задев землян, новоприбывшие не смогли бы.

– Только рыпнитесь, демократы хреновы, – пообещал Шапа сбивающимся шепотом, приседая за щитком.

– Ты хоть знаешь, за что дергать? – таким же шепотом спросил Варыхан.

– Догадаюсь. Тащи-ка из прицепа ящик со снарядами. И ружья прихвати.

Варыхан, согнувшись в три погибели, метнулся за боеприпасами и личным оружием. От тарелки Хрю к пушке бежал, тоже пригибаясь, Будкин.

– Не успели… – выдохнул он, оттирая Шапу в сторону. – Ладно, авось придумаем чего…

Демократическая тарелка чавкнула очень похоже на имперскую тарелку, в ее боку открылся проем, выдвинулся наружу пандус. По нему, забавно семеня, выбежал кто-то маленький, в серебристом комбинезоне, с большой зеленой головой.

– Эй, вы, местные, мля! – крикнул он на непонятном языке. – Какого хрена?!

– Большого и толстого! – отозвался Будкин. – Не дергаться, иначе открываю огонь!

– Какой огонь, делать вам нечего, мля?! Мы за этим педиком по всей Вселенной гоняемся – и нате, хрен в томате!

– Знаем мы, чего вы за ним гоняетесь! – заверил Будкин.

– Ну и какого хрена защищаете его тогда? Может, вы сами педики?!

Будкин озадаченно поглядел на Шапу. Тот пожал плечами.

Приполз, весь в земле, Варыхан с ящиком и ружьями.

– Фигня какая-то получается, – заметил он снизу. – Я за педиков не подписывался.

Будкин высунулся из-за щитка и махнул зеленому.

– Сюда иди!

Зеленый, то и дело спотыкаясь, заторопился по борозде к орудию. Пару раз он едва не упал и только отчаянными взмахами коротеньких ручек удерживался на ногах. Вблизи он оказался заметно мельче Хрю, а морда – с огромными глазами, крошечным ротиком и без ноздрей.

– Охренели вы в чужие разборки лезть… – сообщил зеленый уже более миролюбиво. Его мучила одышка после бега по полю, и он по-свойски, не спросясь, присел на снарядный ящик.

– А ты кто, чудо? – спросил Будкин с угрожающей ласковостью.

– Я сотрудник Галактической Безопасности, – ответил зеленый горько. – По-вашему – майор КГБ.

Земляне дружно вылупили глаза.

– Мое социалистическое отечество, – продолжал зеленый, – борется за освобождение народов, стенающих под игом Императора!

– Ишь ты… – только и сказал Будкин.

– Идет холодная война, борьба на истощение. Из стратегической необходимости мы вынуждены поддерживать с Императором торговлю, продавать ему ресурсы, в которых он остро нуждается, покупать в ответ дурацкие имперские шмотки и модные новинки техники для идиотов… Но это все ширма, товарищи, для отвода глаз, вы должны понимать. Просто мы хотим одержать победу и освободить братские народы мирным путем. Пока еще мирным…

– А этот?.. – Будкин обалдело ткнул большим пальцем себе за спину.

– А этот гад – шпион! – взвился зеленый. – Дипломат, видите ли! Понимаете, товарищи, мы, социалисты, неподкупны. Ведь деньги, взятые у врага, надо потратить, а КГБ сразу заметит, если у тебя стало чего-то больше, чем у других. Поэтому купить наши государственные тайны невозможно. Но этот педик исхитрился по-другому! Пользуясь дипломатической неприкосновенностью, он вошел в контакт с нашими педиками и создал из них шпионскую сеть! Ему удалось похитить уникальный образец и сбежать с ним! Сейчас на борту его корабля спрятан главный секрет моей социалистической родины!

От этой тирады зеленый, видимо, устал, потому что поник и умолк.

– А чё он спёр-то? – заинтересовался Варыхан.

Зеленый медленно поднял голову и глянул на Варыхана огромным печальным глазом.

– Ну… – протянул он. – Вы, товарищи, извините, в таком дерьме живете… Почему бы и не рассказать. Хоть узнаете, чего можно достичь при социализме. Имперский шпион украл образец новейшего источника энергии. Почти вечный двигатель. Представьте, малюсенькая капсула, вот с мой кулак, и два контакта торчат, плюс и минус. Капсула добывает энергию из пятого измерения. Одна штука сможет обеспечить даровым электричеством… Не знаю, у вас тут просто нет таких потребителей. Ее хватит, чтобы по всем вашим жалким деревушкам лампочки развесить и по всем городишкам, и еще останется, чтобы все поля распахать – и это навсегда, понимаете? Капсуле сносу нет, мы сами не знаем, сколько тысячелетий она проработает…

– Офигеть! – честно признался Будкин. – Как вы это придумали?

– Достижения социализма, – скромно объяснил зеленый. – У нас все равны и счастливо трудятся на общее благо. При социализме, товарищи, и не такое можно. Хотим – реки вспять поворачиваем, хотим – в пустыне еду выращиваем. Потому что все заодно!

– Сила… – оценил Будкин.

– Да-а… – согласился с достижениями социализма Шапа.

– Это как мы тут вместе картошку на продажу растим, – прикинул Варыхан. – Тоже ведь заодно.

– Давайте-давайте, – одобрил зеленый. – Начинайте с малого. Потом сами догадаетесь орудия труда общими сделать, поля, скотину, мастерские и заводы… У богатых все отнимете, раздадите бедным…

Мужики настороженно переглянулись.

– Эх! – воскликнул зеленый. – Сколько прекрасных свершений вам предстоит, аж завидно. А мы Императору козью морду устроим – и заживем!

– А чем вам Император мешает? – осторожно поинтересовался Варыхан.

– Говорю же, народы империи не свободны. Там люди трудятся не ради общего блага, а ради денег. Это неправильно.

– У нас денег нет, – заметил Будкин. – Кончились однажды, да и хрен с ними, так обходимся.

– Первый шаг на пути к социализму! – похвалил зеленый. – Двигайтесь в этом направлении, и все будет отлично. А мы сейчас заберем у шпиона образец… Это исторический день, товарищи! Наконец-то можно будет забыть о позорной холодной войне. Сделав по образцу хотя бы сотню таких капсул, мы превратим наш звездный флот в непобедимую армаду и порвем войска Императора в клочья! Принесем свободу его несчастным подданным, сделаем их равными, подарим им радость освобожденного труда! Вот какую драгоценность украл этот педик! А вы его защищаете…

– И чего ты хочешь? – спросил Будкин сухо.

– Просто не мешайте нам. Мы арестуем шпиона и улетим. И никогда больше вас не потревожим. Ну, разве лет через пятьсот, когда вы дорастете до социализма – тогда мы вам поможем его построить.

– Скотина, значит, общая… – протянул Будкин. – У богатых все отнять и раздать бедным…

– Социализм – это торжество справедливости, – сказал зеленый проникновенно. – У нас все делится на всех, никто не может быть богаче других. Полное равенство, у всех одинаковая зарплата, и никто не останется голодным. Здорово, правда?

– Офигенно, – кивнул Будкин. – Я это так понимаю: у вас полдеревни самогонку хлещет, а остальные полдеревни за двоих вкалывают? Был у нас такой социализм, проходили.

Зеленый ошалело захлопал своими глазищами. Видимо, оказался не готов к ответу.

– Давай ближе к делу, майор. Чего вы нам дадите, если мы не станем вмешиваться?

Зеленый очень по-человечески почесал в затылке.

– Видите ли, мужики… – сказал он после короткого раздумья. – Я бы вам, конечно, подбросил чего-нибудь. Но со мной еще два майора КГБ, и они этого не поймут. Мы поддерживаем только миры победившего социализма. А у вас тут, считайте, первобытно-общинный строй. Можем как договориться… Вы ведь здесь самые страшные, отважные и непобедимые, да? Значит, вы сейчас быстренько образуете социалистическую партию, она захватит планету и провозгласит на ней власть рабочих и крестьян…

– Погоди-погоди, – перебил Будкин. – У нас с тех пор, как деньги кончились, и так вся планета – сплошь рабочие да крестьяне. Торговцы еще, они товары перевозят туда-сюда. Ну и мастера есть, конечно. Это такие люди, кто лучше всех свое дело знает – у кого свечной заводик, у кого мельница там, пекарня…

– Торговать может только государство, – терпеливо объяснил зеленый. – И заводики, мельницы, пекарни должны быть государственными. Государство устанавливает план, сколько произвести товаров, сколько вырастить еды, сколько чего и кому продать.

– Ах, значит, план… Государство… Это мне городские указывать будут, как я пахать и сеять должен?

– А ты думал? Зачем еще устанавливать власть рабочих и крестьян? Чтобы создать рабоче-крестьянское государство! И вести плановое хозяйство! Без плана ничего не получится. Ох, ну и дикий же вы народ…

– Знаешь, что, майор КГБ… – произнес Будкин медленно. – А лети-ка ты, чувак, подобру-поздорову на фиг. Все отсюда летите.

– Без шпиона не могу, – отрезал зеленый.

– Можешь, – заверил его Будкин. – И ты, и шпион твой ненаглядный, вы все можете. В особенности – лететь отсюда. На фиг!

С этими словами он шагнул было к зеленому, но тут в небе зажужжало, загрохотало, взревело, и на другой край поля, разметав во все стороны землю с картофельными клубнями, хлопнулась еще одна тарелка.

Хитрый Варыхан и так уже лежал, Шапа с Будкиным тоже упали, спасаясь от летящей над головой картошки.

Новая тарелка размером превосходила обе предыдущие. Крашена была пополам в черный и белый цвета и с башней грибком.

С этого-то грибка и сорвался вдруг огненный луч, да как шарахнул в сторону пушки – вжж-бах! Перед орудием взметнулся столб земли, опять полетела по небу картошка.

Шапу и Варыхана уговаривать не пришлось, они на четвереньках скакнули к станинам и проворно развернули сорокапятку на врага. Будкин почти не глядя потянулся, дернул спуск, пушка оглушительно жахнула. Именно жахнула, другого слова не подберешь. А потом раздалось громкое «бамс!», словно молотком в кастрюлю.

Варыхан прыгнул к ящику, а там уже зеленый майор КГБ как-то умудрился поставить на попа новый снаряд, подпер его хилым плечиком и теперь сноровисто обтирал ветошью.

Будкин, глядя в ствол, орал Шапе, куда наводить.

Черно-белая тарелка выстрелила снова, теперь с перелетом. Луч прошел над щитком орудия, угодил на дальнем краю поля в разваленный амбар без крыши и окончательно разметал его.

– В вилку берут, гады! Варыхан, снаряд! Выстрел!

Ж-жах! Хрясь! То ли повезло, то ли на таком расстоянии и не могло не повезти, но вторая болванка въехала черно-белой тарелке точнехонько по башне-грибку. Раздался такой звон, что больно стало даже ушам, заложенным от стрельбы… И все стихло.

Новый снаряд зарядить не успели – в борту тарелки открылась дверца, из нее выскочили двое и завизжали на непонятном языке:

– Да вы чё – с ума посходили?! Да вы ваще!!! В натуре!!!

– Сами вы с ума посходили! – рявкнул Будкин в ответ.

– Да они и есть психи, – подсказал зеленый майор. – Либералы, чего ты хочешь.

– Цыц! – приказал Будкин. – Эй, вы, двое! Идите сюда оба! Иначе стреляю!

– Не надо! Идем уже, идем, только не стреляй!

Две фигурки вприпрыжку поскакали к пушке.

– А кто такие либералы? – спросил Варыхан у майора.

– Психи, – объяснил тот.

– Без тебя догадались, – сказал Будкин, вставая из-за щитка. На всякий случай он подобрал с земли ружье, отряхнул его и взял наперевес.

Подбежавшие к пушке инопланетяне смахивали на зеленого майора, но выглядели при этом страннее странного. Оба в черно-белых комбинезонах, только у одного морда как снег, и наполовину замазанная черным, а у другого угольная, и тоже на полфизиономии пятно белой краски.

– Ага, и ты здесь, коммуняка, – сказал черный майору. – Сейчас мы с этими разберемся и тебе устроим дружбу народов в полный рост.

– Пошел в задницу, чурка, – отозвался майор с достинством. – Вчера с дерева слез, а понтов-то, понтов…

Черный кинулся было на майора с кулаками, но Шапа ухватил его за шиворот и одним движением поставил на место.

Майор гордо приосанился.

Белый тем временем наседал на Будкина, снизу вверх, но так нахраписто, будто ростом вышел.

– Ты нам линзу разбил! – орал он. – Вывел из строя лазер! Мы на тебя подадим в Галактический Трибунал за порчу имущества! У нас знаешь, какие адвокаты?! Всю твою драную планету засудят!

Будкин, хоть и при ружье, невольно сделал шаг назад. И тут в разговор вступил Шапа. Недолго думая, он взял, да заехал белому легонько в лоб. Со лба посыпалась краска, белый ойкнул и сел. Шапа повернулся к черному.

– Я все понял, брат, – поспешно сказал тот. – Никаких проблем, брат.

– Ты кого братом назвал, чурбан нерусский?.. – осведомился Шапа, занося кулак.

– Нет-нет-нет! – протараторил черный и на всякий случай тоже сел.

Варыхан оглядел собравшуюся вокруг пушки компанию, бросил взгляд на тарелку, где благоразумно прятался Хрю, и заключил:

– Прямо как в городе, полный интернационал. Кого хочешь, того бей. Ну, кого первого будем?..

– Так нечестно, вы сильнее! – заявил белый, держась обеими руками за голову.

– Мы не сильнее, это вы сильнее, вон у вас какая техника. Просто мы не боимся вас ни фига. А кто не боится, тот и самый страшный! Тот и бьет!

– Погоди, Варыхан, – попросил Будкин. – Надо их допросить сначала, а то я уже ничего не понимаю. Ты лучше пока еще ящик принеси, и пускай майор снарядами займется, раз ему нравится. Объявляю тебе, майор, благодарность от имени трудового крестьянства за помощь в бою.

Майор вытянулся в струнку и щелкнул каблуками. Глаза у него так и бегали, он явно прикидывал, как теперь обратить свой подвиг на службу окончательной победе социализма.

– Вы кто такие, чудики? – спросил Будкин новоприбывших.

– Мы – либералы! – хором доложили те. – Мы несем по Вселенной знамя свободы! Да здравствует свобода – экономическая, политическая, свобода верить во что угодно, говорить что угодно и быть таким, каким хочется! Ура!

Будкин от изумления даже ружье опустил и растерянно оглянулся на Шапу.

– Просто как у нас в деревне, – кивнул тот. – Один в один.

– Ну здрасте, братья по разуму… – неуверенно приветствовал либералов Будкин. – Мы здесь тоже, так сказать, всем народом за свободу…

– Прекрасно! – возликовал белый, все еще держась за голову. – Значит, мы легко найдем общий язык! Свободный гражданин всегда поймет свободного!

– Ага, должно быть так… А вы по нам, толком не познакомившись, – лазером. Нехорошо, ребята. Вы военные, что ли?

– Мы – торговые агенты Свободной Республики, – ответил белый. – Назовите свою цену, попробуем договориться.

– Ни фига себе торговцы… – изумился Варыхан, подходя с ящиком на плече. – Только прилетели, и стрелять… У нас за это, знаешь ли, сначала рыло начистят, а потом товар отнимут.

– Мы же не знали, что у вас орудие такое мощное, – объяснил белый. – Мы всегда начинаем торговые контакты со стрельбы, это полезно для бизнеса. Ну, извините, ошибочка вышла.

– И о какой цене ты говорил? – поинтересовался Будкин.

– О цене за содействие. Имперский шпион украл у социалистов одну вещь, которая нас интересует. Помогите ее достать, и не пожалеете.

– Помогите лучше нам! – воскликнул майор. – За это мы поможем вам установить социализм в кратчайшие сроки! Я добьюсь, чтобы уже через год здесь высадился десант агитаторов-пропагандистов и партийных инструкторов! Мы сделаем вас счастливыми! Мужики, вот вы трое будете секретарями райкомов! Это офигенно – быть секретарем райкома! Товарищ Будкин, ты представь, целый район – твой! И все тебя слушаются! Приказал, когда пахать, – все пашут. Приказал, когда сеять, – все сеют. А кто против, ты только стукни в КГБ, и…

– Тамбовский волк тебе товарищ, – хмуро отозвался Будкин. – У нас и так все знают, когда пахать. Эй, вы, двое. А вам зачем капсула? Кому ее перепродать думаете?

– А-а, ты знаешь про энергетическую капсулу! – обрадовался белый. – Нам она нужна самим. Мы дадим свободу всем обитаемым мирам. Свергнем проклятые тоталитарные режимы! Все существа будут равноправны, и отвечать будут только перед законом. Никаких империй, никаких соцлагерей, одна вселенская либеральная республика! Мы принесем культуру свободного мира во все уголки Вселенной. И к вам тоже!

– Морду краской мазать – это и есть ваша культура? – ввернул Варыхан.

– Наша раса состоит из белых и чё… ну, разноцветные мы, – поправился белый. – Чтобы существам другого цвета было не обидно, мы мажем лица краской. Так мы устраняем злобу и зависть, сливаемся в единое общество. Иначе белым будет стыдно, что они не черные, и наоборот. А у нас – равенство!

– И у этих все равны, кругом все равны, да что ж за напасть… – буркнул Шапа.

– Минуточку, минуточку, – Будкин присел на корточки перед белым и уставился ему прямо в глаза. – То есть я, по-твоему, должен стыдиться того, что белобрысый? – он подергал себя за спутанные светлые лохмы. – А Варыхан – того, что чернявый? А уж как хачикам с рынка должно быть стыдно…

– Хачикам должно быть стыдно! – ввернул Варыхан. – Обдиралы несчастные.

– Твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого, – терпеливо объяснил белый. – Чужую свободу ущемлять нельзя, это незаконно. Чтобы все были свободны в равной степени, нужно объединить расы и культуры. Надо достичь полного взаимопроникновения!

– Это в смысле, я должен бросить пить, начать курить дурь и лезгинку танцевать?

– Гы-гы-гы!!! – Шапа давно уже сдерживался с трудом, но тут его прорвало, и он принялся ржать.

– …И жениться на Карине, что рыбой торгует, – подсказал Варыхан. – Можно ее второй женой взять, у нас культура есть, которая это позволяет. У нас тут до фига культур!

– А Карина ничего, кстати, – вспомнил Будкин.

– Очень даже ничего. Но ты, Вася, слишком русский для многоженства. А вот у меня дедушка татарин, и я по идее…

– Да кого вы слушаете, мужики! – взмолился Шапа. – Давайте им просто по мордасам настучим, и пускай валят отсюда. Эй, ты куда, я тебя не отпускал!

– А ну вас в задницу, – буркнул через плечо черный, уходя по борозде к своей тарелке. – Я так и знал, что вы расисты!

Белый поднялся на ноги и, держась одной рукой за голову, простер другую к Будкину.

– Что за глупый спор! – воскликнул он. – Отринем условности, забудем идейные разногласия! Во имя идеалов либерализма я готов вести дела с кем угодно. Бизнес есть бизнес. Господа и товарищи, скажу честно, я тоже расист! Терпеть не могу черномазых! Они сами такие расисты, каких свет не видывал! Да и хрен с ними. Товарищ майор! И вы, господа крестьяне! Назовите свою цену – и пойдемте выковыривать шпиона из его корабля. Добудьте мне капсулу, и вы не пожалеете! Я сделаю так, что вы будете купаться в роскоши. Сможете купить себе по планете и устроить там хоть социализм, хоть каннибализм!

Будкин глядел на белого, разинув рот. Рядом застыли Варыхан и Шапа.

Чавкнул люк тарелки Хрю, высунулась синяя физиономия.

– Не слушайте его, он вас надует! – крикнул Хрю. – Он же торговец! Он специально обучен пудрить мозги!

– Заткнись, имперский педрила! – рявкнули хором белый и майор.

Хрю поспешно спрятался.

– Ведь вы меня понимаете, товарищ майор? – спросил белый, заглядывая в лицо зеленому. – Неужели вам не надоело жить в нищете и среди нищих?

– У меня на корабле еще два майора КГБ, – ответил тот неуверенно. – Им все это очень не понравится.

– О, не волнуйтесь, моего предложения хватит на троих… А вы, господа крестьяне, меня понимаете? – спросил белый проникновенно.

Перед внутренним взором Будкина пролетали картинки одна соблазнительней другой. Все, о чем он только удосужился когда-то мечтать, слилось в разноцветный поток соблазнов.

Это было как-то странно и не к месту. Не о том стоило думать сейчас. Будкин встряхнулся, отгоняя наваждение. Справа и слева точно так же замотали головами Шапа и Варыхан.

– Знаешь, Вася, я передумал… – прошипел Варыхан зловеще. – Не надо нам синего, пускай убирается восвояси. Мы этого белого себе оставим, с ним будем на рынок ездить. Он там цены собьет вообще до нуля.

Белый опасливо попятился.

– Куда… – лениво протянул Шапа, подтягивая рукава.

– Летите, – сказал Будкин негромко. – Летите все отсюда, пока живы.

Белый, продолжая отступать задом, развел руками.

– Бизнес есть бизнес, не обессудьте, стараемся, как можем, – сказал он. – Мое предложение остается в силе. Звоните по внутригалактическому 8-800-NO-PROBLEMS, первая минута разговора бесплатна…

Тут не выдержал Шапа. Невнятно рыча, он прыгнул к белому. Тот повернулся, думая броситься наутек. Мощнейший пинок под зад оторвал белого от земли и запустил далеко вперед по пологой траектории.

– Красота, – заявил кто-то рядом с Будкиным. – А теперь мы спокойно все обсудим, товарищ. Я тут подумал, может, вы и правда не готовы к социализму. Ну и не надо. Зато мы могли бы организовать поставку оружия…

– Тебе сказано было лететь?! – взъярился Будкин, оборачиваясь к майору. – Лети, гнида!!!

Майор попытался увернуться, но Будкин ухватил его за шкирку и легко метнул над полем. Зеленый, смешно растопырив ручки-ножки, полетел по воздуху, упал в борозду и, не вставая, побежал на четвереньках к своей тарелке.

– Это наша земля! – крикнул Будкин. – И мы тут главные негодяи! И никто не страшнее нас! Это мы страшнее всех! И если мы говорим лететь, то все летят на фиг! Через минуту открываю огонь!

– Тогда, может, не улетят, вдруг попортим, – сказал Варыхан тихонько.

– Улетят, – заверил его Будкин. – Но пинка хорошего получат.

Он присел к орудию и положил руку на затвор. Ласково погладил его.

Позади раздался гул. Тарелка Хрю судорожно задергалась, пытаясь вырвать из картофельного поля глубоко в него ушедшие посадочные ноги.

– Сообразительный педрила, – одобрил Будкин.

Впереди белый карабкался в свою тарелку, изнутри его тянули за шиворот. Белый визжал, что всех засудит в Галактическом Трибунале, и чужих, и своих. Наконец его втянули в корабль и захлопнули дверцу.

– За Родину! По либеральной сволочи прямой наводкой – огонь! – сам себе приказал Будкин и рванул спуск.

Пушка жахнула, опять заложило уши. И тут же колокольным звоном отозвалась тарелка либералов, едва успевшая приподняться на метр над землей. Удар пришелся по касательной, корабль закрутило на месте, он подпрыгнул и юлой ввинтился в небо, раз – и нету.

– Варыхан, снаряд! – проорал Будкин, сам себя плохо слыша. – Шапа! Разворачивай!

Майор КГБ скакал на четвереньках вверх по аппарели. Чавкнул, закрываясь, люк. Тарелка мелко завибрировала, собираясь взлететь.

– За Родину! По социалистической сволочи – огонь!

Маленький, но злой снарядик треснул инопланетный корабль в борт словно кувалдой. Густо сыпанули искры, тарелку аж переставило над полем, она затряслась и нелепыми прыжками поскакала вдаль. Поломала кусты, плюхнулась в озерцо, отскочила от его поверхности, будто мячик, и наконец, опомнившись от удара, ушла ввверх. Исчезла.

Тарелка Хрю все дергалась, никак не могла вырвать ноги из земли. Будкин заглянул в ствол и навел орудие, как в первый раз – под башню.

– За Родину! По имперской сволочи – огонь!

Бамс! Сноп искр, хлопья окалины во все стороны. Маленькую тарелку снаряд тоже не пробил, но удар железной колотушки приподнял ее ближний край, наконец-то выскочили из земли опоры. Мужики обалдело следили, как тарелка Хрю катится по полю на ребре, медленно отрывается от земли и так, перекошенная, взлетает. И тоже исчезает.

Шапа сел на станину, поковырял пальцем в ухе, закурил. Будкин стоял, глядя в небеса. Варыхан полез за пазуху и вытащил початую бутылку, заткнутую тряпкой.

Будкин обернулся к мужикам.

– Ну, теперь самое время.

По очереди отхлебнули из бутылки и занюхали рукавом Варыхана – он вчера дизель чинил, испачкался в солидоле.

Заговорили наперебой, очень громко, потому что в ушах еще звенело – а ты видал, а ты заметил, а как мы ее, а как она…

Потом одновременно утихли и задумались.

– А чего ты про имперскую сволочь-то?.. – спросил Варыхан у Будкина. – У них хотя бы скотина не общая. И стесняться цвета морды вроде не надо.

– Да понимаешь… Мы пока чинились, я этого Хрю расспрашивал, откуда берутся империи. И он мне очень спокойно все растолковал. Из завоеванных народов империи собираются по кусочкам. Либо сам присоединишься, либо тебя силой присоединят. И еще скажут, что тебе так лучше будет. Может, конечно, и лучше, но… У нас уже была империя, хватит, наигрались.

– Угу, – кивнул согласно Шапа.

– Ну и ладно, – сказал Варыхан, затыкая бутылку тряпкой. – Ну их на фиг всех. Сами как-нибудь. Об одном жалею, что не полез вместо тебя чинить тарелку. Я бы там…

– Чего ты там? – Будкин прищурился.

– Ну, ты понял.

Будкин опустил руку в карман. Вытащил сжатый кулак.

– Ты ведь у своих не тащишь, правда, Стас? Вот и я – у своих.

Он разжал кулак, и Шапа с Варыханом громко столкнулись лбами над его рукой. На ладони Будкина лежала прозрачная капсула, в которой горело маленькое теплое солнышко. Из капсулы торчали два контакта в аккуратных белых чехольчиках.

Будкин подождал пару секнуд, потом убрал добычу в карман обратно.

– Как?.. – только и спросил Варыхан.

– Да я в тарелке огляделся и сразу понял, где самое интересное заныкано. В ящике для мусора. А я как раз туда ломаные детали кидал, ну и незаметно рукой по донышку пошарил. Там много чего было, я эту штуковину не глядя прихватил, потому что маленькая… Опыта у них нет, одно слово – нерусские. Знамо дело, этот Хрю никогда от жены самогонку не прятал!

Шапа тяжело хлопнул Будкина по плечу. Тот усмехнулся и сказал:

– Ну, поехали, что ли. Строить полегоньку нормальную свободную жизнь.

Подогнали мотоблок, собрали в прицеп вещички, привязали сзади пушку и медленно тронулись по борозде, отхлебывая по чуть-чуть из бутылки и занюхивая рукавом.

Поехали.

* * *

Мотоблок с пушкой на буксире уже скрылся из вида, когда посреди картофельного поля очень тихо и аккуратно приземлилась еще одна тарелка. Из нее толпой высыпали малюсенькие гуманоиды, все, как один, желтые.

И бросились с нечеловеческой скоростью копать картошку.

СТАЛИН И ДУРАКИ

От публикатора

Цикл лубочных новелл Михаила Корягина «Сталин и дураки», датируемый серединой 70-х годов ХХ века, уцелел и дошел до нас чудом, наперекор обстоятельствам. Единственный доступный его экземпляр – небрежная, явно сделанная наспех копия, однозначно не авторская. Исходная распечатка, вероятно, прилагалась к истории болезни автора и сгинула вместе с ней.

Сам по себе этот цикл – изрядный нонсенс и стоит особняком в корпусе текстов советского «самиздата». Достаточно сказать, что автор описывает, пусть и в скоморошьем преломлении, события, протекавшие перед его взором. С большинством персонажей Корягин, неприметный рядовой сотрудник кремлевской канцелярии, так или иначе пересекался. А с некоторыми работал бок о бок почти тридцать лет.

Ни Сталин, ни его окружение не были для Корягина легендарными фигурами. Он этих людей просто знал. И уже сам легендировал, как считал нужным, попутно отряхнув с них расхожие мифы хрущевских лет. Уникальность политической сатиры Корягина в том, что мифологию он взламывал реальными фактами, неизвестными его современникам и потому выглядевшими невероятнее мифов.

Вот, собственно, и ответ на вопрос, почему эта едкая «стебная» антисоветчина выпала из обоймы самиздатовских текстов. Несмотря на крепкий юмористический заряд, у свободомыслящей публики 70-х она вызывала скорее полную оторопь, нежели смех. Корягин переборщил, и концептуально, и стилистически. Его новеллы оказались не к месту и не ко времени.

Подробнее о самом Корягине и парадоксальной истории, приключившейся с его сатирой, мы расскажем в послесловии. А сейчас – просто читаем.

Михаил Корягин «Сталин и дураки»

публикуется по машинописной копии с исправлением опечаток

1. Про японцев

Давным-давно, еще при Сталине, когда в стране порядок был, на нас вдруг японцы напали. Или китайцы, черт их разберет. Нет, все-таки японцы. У них еще сабли. Они с саблями в атаку на наши танки ходили, а у китайцев не то что сабель – вообще ничего не было, даже красных книжечек товарища Мао. Поэтому товарищ Мао решил дождаться, пока мы ему поможем социализм построить, – и тогда уже напасть.

А при Сталине на нас японцы полезли. Зачем им это было надо, никто не понял, вот полезли, и все тут. В точности, как предсказывал наш Генштаб: эти японцы чокнутые, от них чего угодно жди, то ли нападут, то ли не нападут – фиг угадаешь.

Там еще монголы болтались поблизости, но мы их вообще ни в грош не ставили, разве что иногда к стенке. Как ихний руководитель буркнет чего про «русско-советское иго», тут мы его сразу в Москву на ковер и прямо с ковра в расход. По старой памяти: как они с нами, так и мы с ними.

А японцев сколько ни звали в Москвут – не едут. И черт знает, чего у косых на уме. Это у нас Политбюро, а там микадо, ему даже в расход своих выводить незачем, он только свистнет, сами зарежутся. Не соседи, а сущее наказание: каждый второй в очках, гнилая интеллигенция, каждый третий с саблей, царская военщина. А у которых и очки и сабля, это как? Ох, мутный народец. И тогда на Дальнем Востоке, чтобы японцам было неповадно – да и китайцам заодно, – устроили Дальневосточный военный округ под началом великого красного воина товарища Блюхера.

И сначала все было вроде неплохо. Монголы боятся, японцы режутся, китайцы ждут социализма. Но через год-другой принялся Берия носить Сталину анонимки про то, что Блюхер морально-политически разлагается, буквально не просыхает, а солдатики его ружья в руках не держали: пропадают на хозработах. Сталин сначала посмеивался, а потом сказал Берии больше таких идиотских анонимок не писать. Потому что несерьезно: выходит, у нас на японцеопасной границе полное безобразие, а Сталин, его допустивший, – дурак какой-то.

Долго ли, коротко ли, в одну ночь решили самураи перейти границу у реки. Чокнутые, чего с них взять. Придумали тоже, на кого рыпаться. А у нас там за рекой окопались три танкиста, три веселых друга. Ну, думаем, сейчас они косым покажут, что такое выходила на берег Катюша. А танкисты взяли – и сгорели в момент. Вместе с танком. И еще сгорело несколько. И кому-то даже бошку саблей оттяпали.

Сталину когда принесли сводку потерь, он только крякнул. И Блюхеру звонит.

– Вы уверены, товарищ Блюхер, что это именно японцы? Впечатление такое, будто китайцы вас потрепали, где-то примерно стотыщ пехоты.

– Никак нет, товарищ Сталин! – отвечает великий красный воин. – Вот мы сейчас оперативное развертывание закончим, и ужо им.

– Ну-ну, – Сталин говорит.

А сам вспоминает: доносил же Берия, что у Блюхера не военный округ, а феодальный колхоз по окучиванию картошки и квашению капусты. А я не поверил. И Берия брехло известное, и просто не может быть такого.

Тем временем японцы ждать не стали, пока Блюхер протрезвеет да развернется, – и опять ему вдули. А потом, нагло сверкая очками, встали на исконно русской земле, по берегам монгольского озера Хасан, и каждый рядом с собой пограничный столб воткнул. Мол накося, выкуси!

Сталин звонит и спрашивает:

– Ответьте мне, товарищ Похер, как коммунист коммунисту! Вы там собираетесь воевать с японцами или сидите на ровной заднице, ждете, когда в нее саблю воткнут? Может, вам Жукова прислать?

– Да что вы, товарищ Сталин! – отвечает великий красный воин. – Да мы им щас ужо! Да какой такой Жуков!

Сталин чует, дело плохо. Заходит к Берии и говорит:

– Давай быстро пиши анонимку, что Блюхер японский шпион, и дело на него заводи. А то если мы этого дурака расстреляем за то, что он просто дурак, советский народ может сделать ошибочные выводы.

– Да я уж давно написал! – Берия отвечает и давай по ящикам стола шарить. Заодно нашел анонимки на конструкторов Туполева с Королевым, а еще на летчика Чкалова, но эту как бы невзначай в корзину уронил: и летчик уже погиб, и Сталин мог за Чкалова своему верному министру пенсне разбить. Берия эту анонимку просто так сочинил, для удовольствия.

Сталин назад в кабинет, а там нарком Ворошилов, зеленый весь, хоть кидай его в болото – заквакает. Японцы еще дальше Блюхера потеснили, нагло окапываются на исконно русской монгольской земле, а Дальневосточный округ, похоже, копает только грядки, ибо больше ничему не обучен.

Сталин новость выслушал, не меняясь в лице, нагнулся, вытащил из-под стола початую бутылку киндзмараули, хлоп из горла. Чувствует, вроде отлегло от сердца. Еще хлопнул, кажись, полегчало. Бутылку обратно под стол, а то Ворошилов, старый большевик, как присосется на нервной почве – не отнимешь. Сам трубку берет и говорит в нее очень ласково:

– А давайте-ка, товарищ Нахер, приезжайте к нам в Москву. Давно не виделись. Посидим, поговорим…

Трубку кладет, хвать другую, крошит в нее папиросу «Герцеговина Флор», пытается раскурить, но не может, трубка – телефонная. А с великим красным воином он по курительной разговаривал. Нарком Ворошилов уже чуть не в обмороке.

Сталин сам над собой посмеялся и Ворошилову:

– Значит, бери стотыщ танков, сажай на них Жукова, пускай дует на Дальний Восток и японцев с нашей земли выбьет. А если и этот не выбьет, тогда я вам выбью… Сами знаете что. Всем, даже Буденному.

Ворошилов через левое плечо кру-гом и побежал Жукова стращать.

Жуков сел на танки, да как поскакал на озеро Хасан! Но туда ж в два дня не доедешь. Прискакал уже на Халхин-Гол. А там черт-те что творится: японские летчики наших бьют. И танки БТ горят, как свечки. У них, оказывается, такое интересное расположение топливных баков. Наверное, конструкторы не учли, что по танкам БТ будут стрелять из пушек. Ну действительно, зачем?

Жуков себе испанских летчиков затребовал, которые злые очень и дерутся больно, а танкам приказал быстрее скакать, чтобы в них из пушек не попадали. И вломил-таки японцам по очкам, только стеклышки посыпались. И еще у одного самурая саблю отнял на всякий случай – вдруг парад принимать, а как же это без сабли-то. Жуков, он такой был, запасливый. Он потом у фашистов двадцать штук аккордеонов отбил. Поиграть на пенсии.

В общем, вроде все неплохо – Родина ликует и песни поет, японцы с горя режутся, Блюхер обиженно переворачивается в гробу. Жуков саблю точит, Ворошилов с Буденным усы крутят и орденами бряцают, Молотов, самый у нас грамотный, пишет письмо Риббентропу, как мы косых расчехвостили, чтобы знал на будущее, с кем дружить. Академик Капица с академиком Сахаровым замышляют недоброе в целях обороны Родины. А дедушка Калинин сладко спит. Ну все при деле.

Один Сталин ходит из угла в угол, нервно курит, чувствует себя полным идиотом. Надо же, великий красный воин Блюхер – японский шпион! Иначе как объяснить полный развал Красной Армии? Да такой развал, в сто лет не соберешь. Хорошо, монголы не напали, вовремя мы им русско-советское иго устроили. А то сраму было бы на весь мир.

Позвонил Берии, говорит, ты конструкторов Туполева с Королевым посадил уже? Вот проследи, чтобы они в тюрьме не груши околачивали, а быстренько нормальный танк выдумали, который не сразу загорится. Назовем «Клим Ворошилов», если опять плохой окажется, пусть Климу будет стыдно.

– Это не те конструкторы, – Берия отвечает. – Погоди, я сейчас каких надо посажу, они и танк сообразят, и даже пароход.

– А зачем ты не тех-то сажаешь?!

– А на всякий случай, они ведь конструкторы, мало ли, чего от скуки выдумают. По-хорошему надо бы еще академика Капицу посадить, со всем его институтом. Эти с утра придут на работу, а мы им: товарищи, институт переводится на тюремное положение…

– Я те дам Капицу! Я его назначу твоим бригадиром на лесоповале! Поглядим тогда, чего от скуки выдумаешь!

Сталин дальше ходит-бродит, худо ему, и посоветоваться не с кем, кругом дураки вроде Берии. Или разложенцы вроде Блюхера. Жалко как, Чкалова нет, этот бы подсказал что-нибудь. Позвонить разве академику Капице? И хочется, и стыдно просить совета у гражданского, пусть он трижды академик, большой мастер замыслить недоброе, какое-то там сверхтекучее… А товарищам военным больше веры нет! Они воевать не умеют. Аховое положение, хоть Троцкому звони, он же эту Красную Армию выдумал такую бестолковую, пусть теперь отдувается! Но это уж совсем неудобно. И неприлично даже, я ведь ему буквально вчера лоботомию прописал, чтобы вякал потише… А вот интересно, что бы на моем месте придумал Троцкий?!

Тут-то Сталина и осенило.

Созывает он красных маршалов – и говорит:

– Я вот подумал и решил. Не умеете воевать – научу, не можете – заставлю. В обстановке, максимально приближенной к боевой. Поэтому давайте нападем на какую-нибудь маленькую, но гордую страну – чтобы не сразу сдалась – и как следует на ней потренируемся! Ага? Что скажете?

Ворошилов руку тянет.

– Недавний опыт показал, что русскому человеку по жаре воевать несподручно. Смурной он становится. Значит, маленькая и гордая страна должна быть северной!

– Коней поморозим! – Буденный не соглашается.

– Я те дам «коней», – Сталин ему. – Я тебе таких «коней» покажу… А неплохая задумка, Клим. Ну-ка, товарищи, пройдемте к глобусу!

…А в этот самый момент за тыщу километров к северу великий стратег маршал Маннергейм стоит у глобуса в своем кабинете и тихонько бормочет:

– Ну японцы! Ну гады! Ну сволочи! Поубивал бы!

2. Про фашистов

Давным-давно, еще при Сталине, когда в стране порядок был, приходит Берия к себе в кабинет, а на столе анонимка. И в ней черным по белому написано: гениальный физик Ландау доказал, что строй в СССР никакой не социалистический, а совсем даже фашистский. И все тезисы Ландау перечислены, очень убедительные, сразу видно: большой талант голову приложил, прямо бери и руби ее.

Берия так и сяк анонимку вертит, пытается вспомнить, когда это написал, да не вспомнит никак. И почерк незнакомый. Неужели не сам придумал, ах, обидно, уж больно хорош донос. Ведь когда у тебя в застенках сплошные троцкисты и японские шпионы, работать скучно – а тут такая свежая идея! Да еще про гениального физика, кочергу ему в дупло. Берия ученых терпеть не мог, особенно академика Капицу, но на бесптичье у нас и Ландау закудахчет.

Берия хватает анонимку – и бегом к Сталину.

Тот почитал-почитал и говорит:

– Знаешь, Лаврентий, я очень ценю, когда ты меня развлекаешь своими забавными цидульками. Но это вот совсем не смешно. Ну какой же я фашист? Да и ты, выходит, фашист. Некрасиво получается, а?

Берия как ляпнет, не подумавши:

– А я виноват? Это гениальный физик убедительно доказал, я-то что…

И чувствует, как ноги сами несут его за дверь. Берия всем, что у него ниже пояса было, очень быстро соображал. Куда быстрее, чем верхней половиной.

А Сталин хвать со стола пресс-папье в виде Мавзолея Ленина и вдогонку – шарах!

А вы думали, почему его не видать на фотографиях сталинского кабинета, пресс-папье этого. Потому что не сохранилось.

Берия стоит за дверью, потеет, боится. Дальше бежать глупо, все равно вождь догонит, вон уже Ягоду догнал, Ежова догнал – и тебя, Колобок, не помилует. На то он и великий вождь.

Сталин трубочку набил, выкурил, достал из-под стола початую бутылку хванчкары, глотнул малость, успокоился и зовет:

– Ладно, иди сюда… Фашист. Почитаем вместе.

Перечел анонимку раз, перечел два, нет, говорит, не смешно. Напротив, с каждым разом все менее смешно и все более убедительно. Прямо веришь уже, что фашист, аж зло берет, так и придушил бы сам себя.

– Ну чего делать-то будем? – спрашивает.

– А по-нашему, по-фашистски: пятьдесят восьмую статью – и в расход! Заодно и академика Капицу припугнем, наглеца лопоухого!

Вот про Капицу напрасно Берия вспомнил. Но как не вспомнишь, когда наглец лопоухий, английская штучка, поперек горла тебе буквально. Забабахал на народные денежки филиал Кембриджа и там морально-политически разлагается, да еще новых разложенцев отращивает вроде Сахарова, прикрываясь громкими словами, что они, мол, замышляют недоброе на благо Родины. А черт их знает, чего они на самом деле замышляют, это ж физика, нормальному человеку недоступно. И ходи вокруг как дурак, зубами щелкай, видит око, зуб неймет.

– Вот про Капицу ты хорошо придумал, – Сталин говорит. – Сейчас я ему козью морду-то устрою. Ишь распустились, физики-шмизики! Он у меня попляшет! Он у меня узнает, каковы советские фашисты!

Снимает трубку телефона и как рявкнет в нее:

– А подать сюда академика Капицу, мать его за ногу!!!

В трубке голос негромкий, вежливый, Берии не слышно, чего отвечает.

– А-а, здравствуйте, Петр Леонидыч, не узнал, богатым будете. Сталин беспокоит. Ну как вы там? Замышляете недоброе, хе-хе… Ну замечательно. Ждем результатов. Сердечный фашистский… тьфу, коммунистический привет всему коллективу института и отдельно товарищу Сахарову! М-да… Что-то я хотел спросить… Слушайте! Вот есть у нас такой гениальный физик Ландау. Знаете, да? Ах, всемирно признанный? Ах, правда гений? Новый физический аппарат выдумал? А если его взорвать, аппарат этот, сильно вдарит? Да что вы говорите… По фашистской сволочи, значит… М-да… Серьезно, серьезно работаете, товарищи физики… Так я что хотел выяснить! Скажите, Петр Леонидыч, этот Ландау, он что, совсем дурак?!

В трубке бормотание, Берия аж на цыпочки привстал.

А Сталин слушает, слушает, хмыкает в усы. Потом говорит:

– Ну я так и думал. Спасибо за поддержку, желаю творческих успехов.

Дает отбой и задумчиво тянется за папиросами.

– Ну?! Чего? – Берия не выдерживает. – Чего он сказал?

– Да вот это самое и сказал.

Берия прямо зашатался от злости, за край стола хватается судорожно.

– Ты садись, Лаврентий, не стой над душой, – Сталин ему. – Я вот чего решил. Закроем этого гениального Ландау где-нибудь на годик, а потом отпустим. Чтоб всю жизнь помнил, какие мы добрые, не то что другие фашисты. Чтоб почувствовал разницу.

Берия сидит грустный, будто у него сладкую булочку отняли.

– Ты не расстраивайся, Лаврентий, – Сталин говорит. – Мне Капица прямо так и сказал, мол, этот гений правда гений, очень полезный для обороны Родины, но вообще-то законченный раздолбай. Дурак дураком… А у нас статьи нет дураков расстреливать. Можно ее ввести, конечно, но не сделает ли из этого советский народ ошибочных выводов?

Берия думал-думал и вдруг спрашивает жалобно так:

– Скажи, Коба, если Ландау – дурак, выходит, он мог ошибиться в расчетах? И мы не фашисты?

Сталин глядит на него с тоской во взоре, как на бедного родственника, и говорит:

– Иди уже, Лаврентий. Без тебя тошно. Погоди, я на твою цидульку резолюцию наложу, чтоб тебе два раза не бегать.

Накорябал что-то на анонимке про Ландау, Берии отдал, сам Поскребышеву свистнул, чтобы уборщицу прислали осколки Мавзолея Ленина с пола собрать. И погрузился в текущую работу с документами. Как раз ему последнюю статью Троцкого принесли, да еще с портретом. Сталин сразу портрету рога пририсовал, на душе малость потеплело. Пару абзацев прочел, выругался, Троцкому топор в черепе дорисовал и чувствует: жить стало лучше, стало веселей.

А Берия к себе в кабинет шагает, страдает морально, все думает, ошибся Ландау или нет про советский фашистский строй, а то уж больно уклончиво ответил Коба на этот вопрос. Потом встрепенулся: что за резолюция на анонимке? Глядит. А там написано:

«Дурака Ландау посадить на год, чтобы поумнел. Потом отдать в распоряжение тов. Капицы, пусть еще поучит уму-разуму. Ответственный за поумнение дурака Ландау дурак тов. Берия. Как же я вас всех, идиотов, ненавижу! С горячим фашистским приветом, И. Сталин».

3. Про член

Давным-давно, еще при Сталине, когда в стране порядок был, приходит народный комиссар внутренних дел Берия с работы домой. А дом у Лаврентий Палыча – полная чаша: самовар с медалями, комод с шестью слониками, кровать с пуховыми перинами, над кроватью расписной ковер, на ковре сабли да револьверы развешаны, коллекция. И еще у Берии стол обеденный, как положено, на сорок восемь персон да с резными ножками. А ножки полые внутри, одна набита доверху золотыми червонцами, другая – английскими фунтами, в третью Берия стотыщ советских денег кое-как молотком заколотил, чуть не треснула. Жалко, четветая насмерть прикручена, а то бы и туда чего полезного напихал.

Заслуженный предмет мебели, с историей, раньше за ним тоже какой-то нарком внутренних дел сиживал, пил-гулял-веселился. Берия этот стол на складе вещественных доказательств отыскал. Чуть не надорвался, пока домой тащил.

Сидит Берия за историческим столом, отдыхает после службы, пьет саперави, закусывает сациви и думает: эх, хороша власть советская! Чтоб я так жил!

А назавтра предъявляет на проходной документ, тут милиционер и говорит ему:

– Вас, товарищ нарком, товарищ Сталин просил, как появитесь, зайти. Сказал, разговор есть.

Ну, Берия первым делом к себе в кабинет и давай анонимки ворошить – чтобы, значит, явиться не с пустыми руками. Ищет какие поинтереснее, а то вдруг у Хозяина настроение плохое. С этими анонимками надо аккуратно. Вон уже целый ящик из-под сапог набит доносами, что академик Капица – английский шпион. Давай неси такую цидульку товарищу Сталину, увидишь, чего будет. Хозяин поначалу только бурчал недовольно: «Ну и люди, никакой фантазии, конечно, английский, не японский же…» А теперь запросто чернильницей между глаз шарахнет. И топай через весь Кремль, будто клоун, весели Политбюро.

Вроде нашлась анонимка неглупая, не стыдно с такой начальству показаться, Берия ее на прошлой неделе сочинил да отложил до подходящего раза. Хвать бумажку – и к Сталину. Деловито забегает в кабинет и прямо с порога:

– Звал, Коба? А я как раз к тебе по совершенно секретному вопросу!

Это он, значит, чтобы огорошить вождя, сбить с толку. Иначе вождь, который с самого утра тут в засаде, первый тебя огорошит, мало не покажется.

А Сталин нынче хмурый, злой, видать, спал плохо, или желудок барахлит. Сидит вождь, глаз не поднимает, изучает замызганный листочек с машинописным текстом – вроде и слова видны, но больше циферки. Не иначе шифрованная анонимка, такие обычно разведчики друг на друга сочиняют, фиг чего поймешь, но выглядит убедительно.

– Ну чего у тебя? – Сталин спрашивает.

– Да понимаешь, Коба, надо что-то решать с Кагановичем. Он то ли с катушек съехал, то ли в побег намылился. По ночам роет под Москвой подземный ход!

Сталин от своей бумажки отрывается, глядит на Берию очень внимательно и молчит. Вроде к чернильнице не тянется, но глядит и молчит. Нехорошо молчит, Берия на всякий случай к двери попятился.

Сталин руку под стол, Берия напрягся привычно, мало ли чем его сейчас осчастливят, может, сапогом, а может, и помойным ведром. Но глядит, вроде пронесло, достает вождь початую бутылку ахашени и из горлышка – буль-буль-буль. Обошлось сегодня, отдыхай пока, Лаврентий.

Сталин рукавом утерся, бутылку обратно под стол и говорит:

– С ума сойдешь с вами… А вот и правда, доведете меня – что делать-то будете? Дети малые, ей-богу! Ты оставь Лазаря в покое, это я ему приказал копать. Все равно неграмотный, что с него толку, пускай хотя бы землю роет…

Ну я влип, Берия думает. Это ж надо так нарваться! Но чтобы виду не подать, заявляет:

– Лучше бы тогда Лазарь сапоги шил. Он ведь умеет, я в партийной характеристике читал. А то сапог приличных днем с огнем не сыщешь.

– Да шил он мне когда-то, дрянь сапоги. Руки кривые, как у вас у всех. Поэтому будет копать, я сказал! Понял?

– Так точно, Коба, понял. А чего он копает-то, узнать можно?

– Нельзя, – говорит Сталин строго. – Все тебе расскажи. Чего надо, то и копает. Ты лучше присядь, Лаврентий, разговор есть.

Берия на краешек стула осторожно садится, а Сталин опять в свою бумажку смотрит. И начинает так негромко, даже ласково:

– Давно уже работаешь, Лаврентий, присиделся к месту, понял, что к чему… Ага?

– Да чего там давно, Коба, только освоился…. – Берия бормочет.

А сам припоминает судорожно, как часто наркомы внутренних дел менялись, то ли каждый год, то ли в полгода раз. Чует, добром разговор не кончится, проклинает уже себя, что на эту должность позарился. Но уж больно хотелось дом – полную чашу, когда и самовар, и ковер, и комод со слониками, и стол обеденный на сорок восемь персон. Верно говорят, жадность фраера сгубила, думает Берия. Сейчас как свистнет Хозяин – а за дверью Каганович с лопатой. Заодно и закопает.

– Освоился, освоился… У меня к тебе, Лаврентий, несколько вопросов таких… Неожиданных. Отвечай быстро, не задумываясь, договорились?

– Как прикажешь, Коба.

– И прикажу, прикажу… – говорит Сталин до того ласково, хоть вешайся, а сам лампу настольную разворачивает так, чтобы свет прямо в глаза подследственному. Набрался опыта в царских застенках. – Доложи-ка мне, Лаврентий…. А револьверов у тебя много?!

Берия аж на стуле подпрыгнул.

– Да полным-полно, – говорит. – Штук двадцать. Я же их собираю, сам знаешь.

– Отвечай строго по существу. Винища сколько бутылок?

– Ой… Ну сколько в погреб влезло, где-то тыща.

– Та-ак, пока все сходится… – говорит Сталин, и не поймешь, то ли доволен он, то ли наоборот сердится. – Папиросы, сигареты?

– Слушай, не считал, – честно Берия отвечает. – Ну тоже где-то под тыщу пачек, запасся на черный день, ты ведь помнишь, как было раньше с табаком, чуть ли не мох курили!

– Не бейте на жалость, товарищ Берия!

Ой, мама, думает Берия, это конец. Хоть в окно прыгай, да некуда бежать, здесь тебе не царская Россия, повсюду родная советская власть.

– Револьверы он, значит, собирает… А антиквариат?

– Да я не особо по этому делу. Ну завалялось кое-что в сарае. Картинки там, скульптурки.

– Иконки… – Сталин подсказывает.

– Какие иконки, я коммунист! И вообще зачем мне старье всякое? Дома только самовар, ковер да шесть слоников.

– А в сарае?

– Предметов триста, наверное. Коба, я не нарочно! Люди сами натащили. За мою доброту. Я им говорю – не надо, а они тащат и тащат…

– Понятненько, – Сталин по бумажке пальцем водит и мрачнеет с каждой минутой. – Теперь отвечай еще быстрее: порнография есть?!

– Ы…. Ы… Ык!

Это Берию с перепугу нервная икота разбила. Сталин из-под стола ахашени достал, сам хлебнул чуток, бутылку не глядя в Берию швырнул. Тот до дна остатки выдул, отдышался, набрался храбрости – и заявляет хриплым голосом приговоренного к кастрации:

– Так точно! Есть порнография, дорогой товарищ Сталин!

– Много?

– Журналов французских, немецких штук сто. И еще картинки россыпью, прямо куча, не считал.

– Фильмы?..

– И фильмы, только я их не смотрю, проектор надо. Дорогой товарищ Сталин, это все принесли люди! Да, я виноват! Признаю свою вину перед партией и тобой лично!

Сталин наконец-то поднимает на Берию глаза и говорит с неожиданной тоской в голосе:

– Револьверы, вино, антиквариат, порнография… Значит, и член у тебя тоже есть, Лаврентий. Выходит так.

Берия сидит, глазами хлопает, прижимает к груди пустую бутылку.

– А к-как же… К-конечно, есть. По-по-показать?

– Он у тебя, что, с собой?!

Берия со стула – хлоп!

Очнулся на полу, рядом бутылка. Берия к ней тянется, она пустая, вот обида. Что было, помнит смутно, но в общем разговор шел о члене. И за дверью ждет Каганович с лопатой – член рубить. Это все из-за члена. Чего-то Берия с ним сделал не то, вразрез партийной линии.

Встает Берия на четвереньки и говорит:

– Коба, если партии нужен мой член – я согласен. Зови Лазаря, пускай оттяпает его. Только выпить дай, а то я боли боюсь.

Сталин за столом трубочку покуривает, глядит на Берию вполне ласково, будто и не было страшного допроса.

– Давай без паники, – говорит. – Я тебя поспрашивал, ты ответил, все хорошо. Ползи работать. Послужишь еще Родине, хе-хе…

– Да за что ж ты меня на погибель верную посылаешь, Коба? Только я за дверь высунусь, тут Лазарь меня лопатой…

– А ну очнись! – Сталин приказывает. – Нет там никакого Лазаря. Дуй на рабочее место. Нужен будешь – вызову. Не видишь, занят я…

И точно, на столе у вождя газета «Правда», исчерканная красным карандашом. Опять небось вместо «товарищ Сталин» напечатали «товарищ Сралин». Лучше и правда дуть отсюда подальше. Хозяин как увидит такую опечатку, сначала ржет, будто старый боевой конь, а потом лично берется за корректуру. Правит газету, так сказать, в целом. Когда редакцией ограничится, а когда и типографию отрихтует. Под горячую руку и тебя красным карандашиком черканет. Приведет в надлежащий вид. Или подлежащий.

Берия кое-как на ноги встал и по стеночке, по стеночке выползает опасливо из кабинета. Оглядывается – и правда нет Кагановича. Только генерал Власик, начальник охраны, да генерал Поскребышев, начальник канцелярии, сидят в приемной, чай с вареньем пьют.

И оба глядят на Берию загадочно… Насмешливо, но вроде понимающе.

Видок у Берии, конечно, тот еще. Бледный, весь в поту, озирается затравленно, одной рукой держится за голову, другой за ширинку.

– Тут Кагановича точно нету? – спрашивает.

– Зачем тебе Каганович? – Власик удивляется. – Иди сюда, чайку нальем. И варенье вот малиновое, очень полезно опосля взбучки.

– Ты мне зубы не заговаривай, вдруг Лазарь с лопатой за штору спрятался, а ты и не заметил, охранник хренов!

– Очнись, Лаврентий Палыч! – говорит Власик строго, почти как Сталин давеча. – Ну пуганул тебя Хозяин, бывает. Про член спрашивал, верно?

Берия как услышал «член», так зажмурился, что пенсне с носа спрыгнуло. На пол падал – удержалось, а тут не смогло.

Власик пенсне поднял, обратно его к Берии пристегнул, берет наркома за шкирку, силком на стул усаживает, сует в руку стакан чая.

А Поскребышев достает бумажку, точь-в-точь ту же, что Берия у Сталина видел.

– Это копия, я ее на всякий случай припрятал. Чтобы санитаров из психушки не вызывать каждый раз. А то были уже случаи… Вот, смотри.

– Опись имущества, изъятого на дачах и квартире Ягоды, – бормочет Берия вслух, с перепугу читать про себя разучился. – Револьверов разных девятнадцать… Вин заграничных разных тыща двести бутылок… Сигарет заграничных разных одиннадцать тыщ штук… Анти… Антиквариата всякого триста предметов… Коллекция по-по-по…

– Порнографических снимков, – Власик подсказывает не глядя.

– Четыре тыщи девятьсот штук… Ф-ф-фильмов по-по-порно… А-а-адиннадцать… Ч-ч-ч… Че-че-че… ЧЛЕН!!!

Власик быстро стакан с чаем подхватил – у Берии нервная трясучка началась.

– Может, водки ему? – спрашивает.

Поскребышев свой чай допивает, кружка у него здоровая эмалированная, на пол-литра, не меньше. Сует ее куда-то под стол, зачерпывает, протягивает исстрадавшемуся наркому. Берия кружку в обе руки – и давай хлебать. Выдул до донышка, цап со стола вазочку с малиновым вареньем и прямо без ложки, через край ее опорожнил. Закусил, значит. И вроде глядит уже куда бодрее. Хвать бумажку, читает последнюю строчку:

– Резиновый искусственный половой член – одна штука!

– Понял? – Власик ему.

– Понял… Люди! Что это было?!

– А это Хозяин вас, наркомов, проверяет так, – объясняет Поскребышев. – Оценивает, вдруг вы совсем уже морально-политически разложились или можете работать еще. Оружие, шмотки, картинки-иконки, даже порнографию он более-менее терпит. Прощает. Но как дойдет до члена – пиши завещание. У тебя, я вижу, нету. Вот и гуляй пока.

– Нету… То есть как нету? Есть. Но не резиновый же!

– Вот потому ты и живой, что не резиновый! – Власик наркома по плечу хлопает. – А то пришел бы Каганович с лопатой и твой собственный оттяпал!

– Шутишь?

– Ну щас.

– Правда не шутишь?!

– Шучу, шучу. Нечего Кагановичу больше делать, с лопатой за тобой бегать. Лазарь Моисеич занят, ночей не спит, землю роет.

– Да ну вас! – Берия говорит, поднимаясь со стула довольно уверенно, хотя и с некоторой дрожью в коленках. – Верно Коба сказал, с вами того и гляди с ума сойдешь!

– Ну да, мы такие, – соглашается Поскребышев и зачерпывает опять кружкой из-под стола. – С нами один товарищ Сталин и может работать. Он ведь Сталин. Другие не выдерживают, ты сам погляди, все Политбюро – дурак на дураке. А какие были люди!

И поди пойми, это серьезно он или прикидывается.

Стоит Берия, а сам думает: видели вы мой позор – ох, не прощу. Выжду случая и так не прощу, внукам своим закажете над людьми издеваться. Тоже мне, понимаешь, нашлись ангелы без резиновых членов. У самих небось полные закрома барахла ворованного.

А генерал Власик водку сосет из кружки и улыбается.

– Погодите, – Берия говорит. – Ладно, у Ягоды член нашли. А у Ежова, значит, тоже?

Власик кружку отдает Поскребышеву, грустно заглядывает в вазочку, где было варенье, расстегивает кобуру револьверную на поясе, вытаскивает оттуда бутерброд с колбасой, закусывает.

– По агентурным данным, член – был, – отвечает Власик, жуя. – Но куда-то запропастился. Не знаешь, кстати, где он?

А Берия, это надо понимать, заместителем Ежова служил, пока того не взяли за член… Тьфу, за какой член, за жабры взяли – и к стенке поставили.

Берия совсем обиделся, надулся, пенсне сверкнул грозно.

– Нужен мне больно ежовский член! Ты вообще думай, с кем разговариваешь!

Сунул руки в брюки, ушел к себе.

– Ишь ты! – Власик ему вслед. – Ну-ну…

– Быстро оклемался, – Поскребышев замечает. – Далеко пойдет.

Тут на окне штора отдергивается, вылезает Каганович.

С лопатой.

У Власика челюсть – бац! У Поскребышева – бац! Власик за кобуру схватился, а там даже бутерброда нет.

Каганович им:

– Если щас кто засмеется – лопатой наверну, ясно?

И пошел к товарищу Сталину в кабинет.

Поскребышев челюсть подобрал, кружкой из-под стола зачерпнул, отпил половину, Власику передал.

– Ничего, – говорит, – я уже привык. Метрополитен – дело новое, до конца не исследованное, могут быть всякие побочные действия. Ты лучше на нем не езди, на метрополитене этом. А то вишь, как Лазаря Моисеча ушибло.

– Я и не езжу. А Берия, вон, вообще про метро не слыхал!

– Куда ему, занятой товарищ. Спорим, он сейчас анонимки пишет, что ты Хозяину в щи сморкаешься, а я в чай плюю?

– Не угадал. Он сейчас дома, порнографию в печке жжет!

Оба не угадали. Берия кое-как до рабочего места добрался и давай по шкафам да сейфам шуровать, а там ни грамма. Вспомнил, залез в ящик из-под сапог, раскопал среди анонимок на академика Капицу бутылку ахметы, хлобысь ее из горла до донышка. Посидел немного, очухался, глянул на себя в зеркало – не видать ли седины опосля пережитого. Да какая седина, лысый, как коленка. Вызвал машину, домой поехал.

Дома кочергой вооружился и давай, как верно Власик сказал, порнографию в печке жечь. Потом в подвал спустился, кочергой все бутылки расколотил. Револьверы с саблями погрузил в машину, свез на металлолом, сто рублей заработал, тут же в рюмочной их пропил – пропадай, моя телега, все четыре колеса. Назад приехал, сигареты охапками в сарай перетаскал и вместе с антиквариатом запалил. Дождался, пока разгорится, пожарную команду вызвал, а то мало ли, вдруг к соседям огонь перекинется, а соседи-то Ворошилов с Буденным, старые большевики, чуть что – шашку наголо и давай пластать. Ежов, покойник, Буденному через забор пустую бутылку кинул, ну как бы в шутку. Буденный шутки не понял, выскочил с шашкой и Ежову столб электрический снес одним махом. Ежов так и сидел без электричества, да без телефона, пока за ним черный ворон не приехал. Все еще удивлялись, чего дурак ждет, другой бы удрал давно, а этот просто не знал, что его из наркомов выгнали и под суд отдали, квасил себе потихоньку, морально-политически разлагался…

Возвращается Берия домой, садится за обеденный стол на сорок восемь персон. Вроде бы все теперь, чист нарком перед партией. Глянь, а на комоде под самым большим из шести слоников лежит сберкнижка на стотыщ рублей. Забыл совсем про нее. Куда спрятать-то? В четвертую бы ножку стола, наверняка тоже полая, да уж больно крепко прикручена. Берия стол набок опрокинул, ножку хвать, дергает ее так и сяк – не поддается. Он со зла тресь ее сапогом! Хрясь кочергой! Хрясь! Ножка возьми да надломись. И торчит из нее нечто странное. Берия дергает, а это ЧЛЕН!!! Член резиновый, да такого большевистского размера, что ни в сказке сказать.

Ну и чего теперь делать? То ли в обморок упасть, то ли расхохотаться. В обморок нарком сегодня падал. И значит, стоит Берия у перевернутого стола – в руке огромный резиновый член – и хохочет, даже ржет, прямо как товарищ Сталин, узнавший из газеты «Правда», что зовут его товарищ Сралин.

Тут дверь настежь – бац! Вваливается пожарная команда с баграми, топорами, брандспойтами, и давай вокруг поливать со страшной силой да все рубить-крушить, пока не сгорело. Берию с ног до головы ледяной водичкой окатили, под микитки его хвать – и вынесли.

Очухался Берия посреди улицы, мокрый весь, аж из сапог течет, трезвый до отвращения, в кармане ни копейки, в руке член. Отовсюду зеваки на пожар сбегаются, мать их за ногу, соседушек, почитай, все Политбюро тут. Только Кагановича не видать, да дедушка Калинин не пришел, небось дрыхнет. Спасибо, академик Капица не приперся, он занят был, в институте у себя замышлял недоброе, иначе Берия точно позорища не вынес бы и прямо на месте копыта откинул.

Дом горит, дым столбом, мат до небес, грохот на пол-Москвы. Ладно, Берия думает, семь бед – один ответ, и пока все на пожар таращатся, исподтишка швыряет член к Буденному через забор. Мало ли, откуда у Буденного член нечеловеческих кондиций, может, у коня отвалился… И пошел Берия обратно на работу. Заперся в кабинете, написал анонимку, что генерал Власик сморкается товарищу Сталину в щи, а Поскребышев плюет в чай. Перечитал, отложил до лучших времен. Сидит, прикидывает, кому бы еще нагадить, а то на душе такая мерзость, будто в нее тоже Власик сморкался. Тут стук в дверь.

– Нету меня! На пожар уехал!

– Слышь, ты, пожарник! – Сталин из-за двери. – Поехали ужинать.

Приезжают на дачу в Кунцево, а там уж накрыто и народ подтягивается. Выпили за товарища Сталина, закусили, пожар обсудили, все пожалели Берию, обещали на новый дом скинуться. Выпили за пожар. Потом Буденный рассказал небывалый случай: у коня член отвалился, а он думал, кухарка колбасу потеряла, и хотел ту колбасу шашкой порубать да схарчить. Выпили за Буденного. Вдруг заметили, что нет дедушки Калинина. Выпили за дедушку. На всякий случай выпили еще и за бабушку, а то мало ли. Потом Сталин поднимается и произносит тост:

– Как верно сказал царь Александр Третий, у России два союзника: дураки и дороги. Так выпьем же за Лаврентия Берию и Лазаря Кагановича! Ура, товарищи!

Тут как-то сразу все догадались, что на сегодня хватит, – и потихоньку расползлись. Берия к Ворошилову ночевать просился, тот сказал: ты чего, совсем рехнулся, соображать же надо, у меня дети, а ты нарком внутренних дел! Они тебя увидят – заиками станут. В кабинете приляжешь, вон дедушка Калинин дрыхнет на рабочем месте, и нормально. Берия к Буденному, а тот ему: на конюшне спать согласен? Берия обиделся, ушел на них анонимки писать.

Остался Сталин один-одинешенек, грызет холодную куриную ногу, читает отредактированную газету «Правда». Там написано, что жить стало лучше, жить стало веселей. Сталин в стенку тук-тук. Приходит генерал Власик, жует, дышит в сторону, руки о штаны вытирает. Сталин ему газету показывает.

– Ответь честно: врут? Или правда жить стало веселей?

Власик смотрит, а в газете стишок пропечатан:

Сегодня праздник у ребят,

Ликует пионерия.

Сегодня в гости к нам пришел

Лаврентий Палыч Берия!

И тут Власика такой ржач пробирает, что в доме стекла дребезжат.

– Ты чего? – Сталин спрашивает и сам улыбается.

– Да как сказать, Иосиф Виссарионыч… За всю страну не поручусь, но у меня, например, работа – обхохочешься!

4. Про войну

Давным-давно, еще при Сталине, когда в стране порядок был, на нас вдруг Германия напала. А Сталин как раз спать лег. И тут война. А у нас великий вождь неизвестно где, руководства, считай, нету, куда воевать, черт знает.

Хрущев с Маленковым сразу поняли, что стряслось: Сталин с перепугу удрал на дачу и там под кровать залез. Они прыг в машину – и на всех парах в Кунцево, вождя из-под кровати доставать.

Берия тоже сразу все понял – и бегом на рабочее место. Заперся в кабинете и давай анонимки писать про всех, что они немецкие шпионы: и про Хрущева, и про Маленкова, и на всякий случай про Жукова с Тимошенкой. Даже про Кагановича написал, хотя тот был вообще неграмотный, кому такой шпион нужен.

Каганович в это время секретарю звонит и кричит в трубку: пиши быстро анонимку, что Берия – немецкий шпион, пока он первый про меня не успел. А я соображу, где Сталина искать, в каком секретном бункере он прячется.

А вот Жуков с Тимошенкой, люди военные, ничего не соображали. Они взяли руки в ноги, карты в зубы – и в Кремль.

Приходит Сталин на работу, злой, как сто чертей, ему поспать не дали, да еще война – а у дверей эти двое навытяжку, в руках ноги, в зубах карты.

– Ну что, – Сталин их спрашивает, – полководцы… Все просрали?

Эти ему хором по привычке:

– ТАК ТОЧНО, ТОВАРИЩ ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ!

Сталин так и сел, хорошо там стул оказался, а то бы прямо на пол.

А в стране черт-те что творится. Половина армии отважно воюет, половина отчаянно драпает. Шпионы пускают сигнальные ракеты, диверсанты режут провода, наши мехкорпуса, лишенные связи, катаются по болотам в поисках врага и уже безвозвратно утопили стотыщ танков. Хрущев с Маленковым переворачивают кровати на даче, остальные члены правительства строчат друг на друга анонимки. Один Молотов, самый грамотный, уже на всех написал и теперь составляет воззвание к советскому народу, как раз колеблется между обращениями «братья и сестры» и «троцкистские сволочи», так и сяк прикидывает.

А дедушка Калинин сладко спит.

И только академик Капица с академиком Сахаровым, спешно поднятые по тревоге, заняты привычным делом – замышляют недоброе…

Сталин отдышался немного, зашел в кабинет, Жукова с Тимошенкой за собой поманил, и тут вертушка звонит. А в вертушке неожиданный голос – генерала Власика.

Я, говорит, извиняюсь, товарищ Сталин, у нас вроде война и все такое, только вот на вашу дачу ворвался товарищ Хрущев, разогнал охрану и теперь с товарищем Маленковым они ломают мебель. Я, говорит, не знаю, то ли вызывать санитаров из психушки, то ли огонь на поражение открывать.

А Хрущев с Маленковым и правда, когда Сталина под кроватью не нашли, стали его под диванами искать, под креслами, потом по шкафам, да так, что все маршальские мундиры порастрепали. Буфет опрокинули, фужеры побили, бутылки, цинандали на пол рекой течет. Носятся по даче, орут – Иосиф Виссарионыч, вылезай, Родина в опасности! Потом догадались, где вождь, ну конечно, в сортире орлом расселся – и туда. Там их Власик и запер ловко, пускай охолонут слегка, пока санитары едут: не разрешил Сталин пальбу на даче открывать, посуду остатнюю пожалел.

Сталин трубку кладет, глаза поднимает на Жукова с Тимошенкой в полном уже обалдении, хочет сказать что-то, и тут еще явление. Вваливаются в дверь Молотов с какими-то бумагами, Каганович с одним листочком и Берия с полной охапкой. Каждый хочет вперед пролезть, поэтому они в дверях застревают – толкаются, сопят, пихают друг друга.

Поглядел Сталин на это все и сказал горько:

– Что за люди – ничего не пойму…

Всякое могло бы случиться после этих отчаянных слов. Но тут Жуков, все-таки не штафирка какая, а полководец, таращился-таращился на охапку бумаг в руках у Берии и понял: это как бы не стратегические планы совсем. «Пристрелю гада», – подумал Жуков пророчески и быстро перехватил инициативу, даром что стоял к Сталину ближе. Вперился в троицу злобным командирским глазом и говорит:

– Что за бардак! Не мешайте воевать!

Сталин прямо как очнулся: смерил Жукова привычным своим ехидным взором и сказал почти даже весело:

– Ну тогда докладывайте, товарищ Жуков!

Жуков докладывает, Тимошенко на карте показывает, Молотов, Каганович и Берия из двери вылезти пытаются, да так, чтобы один другому в бумажки не заглянул случайно. На кунцевскую дачу санитары приехали. В общем, жизнь военная более-менее налаживается. Тут еще Капица позвонил.

– Только тебя не хватало, – Сталин ему в трубку. – Не знаешь, что ли, чем занимаемся.

Капица ему интеллигентно так: не знаю, но догадываюсь. Со своей стороны хочу заявить, что мы тут с Андрей Дмитричем вовсю замышляем недоброе, нам бы только помочь людьми и техникой, и мы тогда ужо.

– Молодец, – Сталин говорит. – Сейчас Берию к тебе пришлю, а то он тут совсем в бумажки зарылся, хе-хе…

Ну и начали воевать полегоньку.

А ведь черт знает, что могло бы выйти.

5. Про жопу

Давным-давно, еще при Сталине, когда в стране порядок был, приходит однажды Сталин на работу. Идет по коридору, прислушивается, как за дверьми там и сям кипит трудовая деятельность: перья скрипят, телефоны звонят, начальники ругаются, графики рисуются, отчеты тоже рисуются, план выполняется, жить становится лучше и веселей.

А Поскребышев к Берии заглядывает и говорит:

– Сталин идет по коридору.

Ему бы с такими новостями к Хрущеву заглядывать, но кто ж знал, как все обернется вскорости. Поскребышев вообще думал, что Сталин вечный. Да все так думали, может, даже академик Капица. Один Сталин так не думал.

Ну, Берия хвать бумажку со стола, из кабинета выскакивает и бегом Сталину навстречу, пока другие не успели, нечего им приставать к вождю со всякой ерундой.

– Доброе утро, Коба! Как здоровье?

– Не дождешься, сукин кот, – Сталин говорит ласково. – Ладно, показывай, чего принес. Небось опять меня в газете «гавнокоманующим» пропечатали? Надо, надо нам что-то делать с институтом корректоров. Так, чтобы один раз и надолго. Чтобы и внукам хватило…

– Да понимаешь, Коба, тут-то все грамотно, без ошибок. Но такое, прямо даже и не знаю, как сказать. Короче, этот твой любимчик академик Капица совсем охренел. Написал тебе на меня донос.

Сталин аж в ладоши прихлопнул от удивления.

– И что пишет?

– Что я дурак!

– Вот это да! – Сталин говорит. – Какая свежая мысль! Ну-ка отдай цидульку, она все-таки мне адресована, верно? Та-ак, дорогой Иосиф Виссарионович… Товарищ Берия совсем не разбирается в физике, но пытается физиками руководить, очень грубо и во… волю… волюнтаристски… Что за слово такое? Я знал когда-то, но забыл.

Берия плечами пожал, говорит, спросить надо, может Хрущев знает.

– Если Хрущев знает, – Сталин ему, – то знает и свинья! Ладно, читаем дальше… Я предлагал товарищу Берии приехать к нам в институт, чтобы я учил его физике, но он в ответ только ругается нехорошими словами… Создалось невыносимое положение, вредное для работы… Берия – как дирижер, который машет палочкой перед оркестром, но не слышит музыки… Не могли бы вы, Иосиф Виссарионович, объяснить товарищу Берии, что он неправ… И это письмо ему покажите, а то он все письма от меня сразу рвет и выбрасывает, не читая… Что, правда выбрасываешь?!

Берия глаза опустил и надулся, как школьник провинившийся.

– Да понимаешь, Коба, ну вот достал он меня. Вот он где у меня.

И рукой по горлу, чтобы понятно было где.

И то ли этот жест навел Сталина на мысль, то ли еще что, только Сталин внимательно так смотрит на Берию, смотрит и тихонько говорит, почти на ухо ему:

– А ведь помру я, Лаврентий, – и жопа тебе.

Берия прямо съежился весь от этих слов. А Сталин уже погромче и поуверенней:

– Точно, Лаврентий, не станет меня – и тебе на другой же день жопа.

– Ну не надо, Коба…

– Жопа, Лаврентий!

Берия лицо руками закрыл, пенсне у него от волнения запотело, поди не поверь, если сам товарищ Сталин пообещал, что он, во-первых, помрет, а во-вторых, тебе после этого жопа.

И вдруг как рявкнет Сталин на весь Кремль:

– ЖОПА!!!

А Берия от него как дунет!

Тут как раз академик Капица с докладом к Сталину приехал. На этаж поднялся, да прямо и остолбенел.

Потому что по коридору несется мимо него Берия, завывая от ужаса и заполошно маша руками, словно черт за ним гонится. А следом и правда – сам товарищ Сталин, в прекрасном настроении, скачет, будто мальчуган, то на одной ножке, то на другой и радостно орет:

– Жопа, Лаврентий!!! Жопа!!!

Капица их взглядом проводил, повернулся и уехал.

Приезжает обратно в институт, встречает академика Сахарова. Тот его спрашивает: ну как там в Кремле, Петр Леонидыч?

Капица задумался на секунду и отвечает:

– Ну что сказать, Андрей Дмитрич… В общем, жопа там у них!

6. Про юбилей

Давным-давно, еще при Сталине, когда в стране порядок был, отмечали юбилей товарища Сталина. Пригласили кучу народу – военных, артистов, ученых и так далее. Позвали, разумеется, академика Капицу.

А у Капицы на тогдашнюю власть был давно наточен зуб. Его же, считай, за шкирку выдернули из лаборатории в Кембридже, где он блистал на международной арене и морально-политически разлагался. А потом еще заставили атомную бомбу выдумывать под руководством Берии. Капица вообще не хотел бомбу делать – умаялся год за годом замышлять недоброе. А уж с таким начальником, как Берия, он бы и гвоздя не выдумал – не сошлись, мягко говоря, характерами. Поэтому Капица бомбу спихнул на академика Сахарова, который тогда был молодой горячий советский парень, а не старый унылый антисоветчик. А сам залез в сарай на даче – и давай паять-лудить какой-то физический аппарат. Великий был рукодельник. Но в институт еще заглядывал, а то вдруг Сахаров взорвется от избытка энтузиазма, это же всю Москву сдует вместе со Сталиным, неудобно может выйти.

И вот, значит, сидят академик Капица с академиком Сахаровым после смены в подсобке. Раздавили полбанки, чтобы стронций из организма вышел, «козла» забивают. Академик Ландау тоже стакан хлопнул и по бабам убежал, а то бы пулю расписали.

И тут приезжает курьер из Кремля с пригласительным билетом на юбилей товарища Сталина. А Капица ему небрежно:

– Спасибо, я не пойду.

Академик Сахаров как сидел напротив, так под стол и свалился. И не вылезает.

Курьеру что, его дело маленькое, он хмыкнул да уехал. А Сахаров из-под стола слабым голосом спрашивает:

– Петр Леонидыч, вы в своем уме?

– Да ладно вам, Андрей Дмитрич. Вылезайте, доиграем.

– Доиграемся!

Капица по столу костяшкой – хлоп! Прямо над головой у Сахарова. И говорит:

– Рыба!

У Сахарова в мозгу чего-то – щелк! Вылезает из-под стола, глядит вроде на Капицу, а глаза куда-то внутрь. Явно замыслил недоброе.

Капица на дачу уехал, Сахаров опять под стол. Сидит там, доминошной костяшкой снизу по столешнице постукивает и к чему-то прислушивается.

Назавтра Капице из института звонят, умоляют:

– Приезжайте, товарищ директор, а то у нас академик Сахаров с ума сошел. Во дворе по лужам прыгает. Всех посылает, говорит, не мешайте работать, я ставлю эксперимент. Прыгнет – и смотрит, как вода через край выплескивается.

– Стоп. Подождите минуту, у меня как раз дождик был.

Вышел Капица из дома, прыгнул с крыльца в лужу. Проследил за волной. Нахмурился. Вернулся к телефону, а оттуда прямо визг:

– Ой, Петр Леонидыч, спасите! Они уже с академиком Ландау вдвоем прыгают!

Капица вздохнул тяжело, поглядел с тоской на свой любимый сарай, где уже почти синхрофазотрон спаял, маленький только, и говорит:

– Ладно, высылайте машину. Должен же я этим оболтусам смету на эксперимент подписать. Сами не догадаются, а ботинки ведь не казенные у них и уже небось разваливаются. Хоть ботинки компенсируем…

А тем временем Берия сидит на работе, списки приглашенных на юбилей товарища Сталина читает. Читает раз, читает два, удивляется. Вызывает секретаря. Тычет ему бумагу в нос.

– Тут какая-то ошибка. Почему забыли эту английскую штучку, любимого физика-шмизика товарища Сталина академика Капицу, растуды его туды?

– Никак нет, не забыли, Лаврентий Палыч. Он сказал, не придет.

С Берией чуть апоплексический удар не сделался. Отдышался всесильный министр, выдвинул ящик стола, достал бутылку вазисубани, пробку внутрь пальцем протолкнул, хлебнул из горлышка. Вроде полегчало ему. Протер запотевшее от злости пенсне и зловеще так спрашивает:

– Это точно?

– Так точно, Лаврентий Палыч.

Ну все, Берия думает, капец тебе, дорогой товарищ Капица. Не простит Хозяин такого отношения. Ох, попил ты моей кровушки – теперь я в твоей искупаюсь… Хватает список и бегом к Сталину. Вот, говорит, Коба, гляди, сколько народу будет.

Сталин посмотрел в список одним глазом и сумрачно так:

– Кругом бардак – и у тебя бардак. Машинистку свою накажи, на букву «к» одна фамилия пропущена.

– Да не пропущена! Это твой любимый Капица вконец оборзел. Сказал, не придет.

– Вообще-то он твой Капица, – Сталин говорит. – Ты ж его начальник. Вот и обеспечь явку.

Берия стоит, в потолок глядит демонстративно и бормочет как бы под нос: «Тоже мне нашелся британский лорд, Черчилль недорезанный…»

– Ладно, ладно, – Сталин ему, а сам за телефон. – Не кипятись, Лаврентий. Такая штука, понимаешь, и ты Родине нужен, и Капица тоже нужен, общее дело делаете… Алё? Генерала Власика мне… Слушай, не в службу, а в дружбу, смотайся к этому физику-шмизику Капице. Спроси его, только вежливо, какого хрена он положил с прибором на Генерального Секретаря ЦК КПСС. Скажи, пускай не корчит из себя британского лорда, падла такая, а приходит ко мне на день рождения. Только подарков не надо, и так уже класть некуда. Все, дуй.

В общем, приезжает академик Капица в институт, а у ворот знакомый лимузин начальника охраны Сталина. Капица приготовился отругиваться и оправдываться, заходит во двор и видит сцену, от которой ему малость не по себе.

Стоят на краю лужи академик Сахаров и генерал Власик. А потом дружно в лужу – прыг!

Капица тихонечко задом, задом, и в свою машину. И шоферу говорит:

– Покатили обратно на дачу. Мне тут больше делать нечего.

А Сталин сидит с Жуковым – к юбилею готовятся, работают с документами, этикетки друг другу читают. Тепленькие уже оба. И тут является генерал Власик в мокрых ботинках, а с ним академик Сахаров, вообще хоть выжимай.

– Это что еще за… – Сталин прямо не знает, какой придумать эпитет.

– Морской десант, – Жуков подсказывает.

– Вам подарок к юбилею от академика Капицы! – Власик рапортует.

– Тьфу, я же сказал, не надо подарков, и так уже от них Исторический музей распух! А этого еще кормить придется, не чучело же из него набивать…

– Дорогой товарищ Сталин! – говорит академик Сахаров. – Подарок не сам я, а блестящая идея, озарившая меня под мудрым руководством академика Капицы, неусыпным надзором товарища Берии и лично вашим оплодотворяющим влиянием! Я выдумал новое оружие!

– Одно слово – ученые, – бросает Сталин Жукову. – Чего только от скуки не выдумают. Ну?

– Идея такая, товарищ Сталин. Везти атомные бомбы в Америку самолетами далеко и хлопотно. Надо понаделать атомных торпед и расстрелять ими с подводных лодок американский берег. По военно-морским базам – хлоп! Хлоп! Точно попадать не обязательно, главное, поднимется гигантская волна и смоет все, что есть на берегу, к едрене матери!

– Погоди, у них же там города сплошные, – Жуков встревает. – Это ведь не только базам, но и гражданским кирдык.

– Ну что поделаешь, сами виноваты, – Сахаров ему.

Сталин с Жуковым переглядываются и передергиваются оба. Прикинули, видать, какими словами обзовет их мировая общественность, если они случайно Нью-Йорк утопят. Тем более, Жуков совсем недавно с Эйзенхауэром бухал. А уж со Сталиным вообще все ихнее американское политбюро квасило. И тут такое мокрое дело наклевывается.

– А можно лучше! – Сахаров не унимается. – На дне океана есть разломы. И если у берегов Америки в эти разломы опустить атомные бомбы да правильно их взорвать, будет волна совсем до небес, метров пятьсот, которая смоет к едрене матери вообще все побережье! И кирдык Америке!

Сталин таращится на академика Сахарова, как на неведому зверушку, и соображает, что сказать.

– Нет, идея очень интересная, – бормочет он наконец, машинально нащупывая под столом бутылку хванчкары. – И мы, старые большевики, не склонны к сантиментам. Но… Но. Но?..

Тут его опять Жуков выручил. Он тоже глядел-глядел на академика Сахарова и спрашивает вдруг:

– Парень, а ты воевал?

Сахаров обиделся и надулся. А Жуков к Сталину оборачивается и ему укоризненно:

– И откуда ж у нас, Иосиф Виссарионыч, такие людоеды вырастают?

– Это не я! – Сталин быстро ему в ответ. – Это все Капица! Набрал, понимаешь, живодеров полный институт. То-то, я сейчас вспоминаю, он одно время просился к академику Павлову в помощники!

– Мама родная…

– Вот с кем приходится работать, Георгий Константиныч. Ты еще на своих раздолбаев жалуешься. А у меня – вот! Да я Гитлера так не боялся! Они ж если замыслят чего недоброе – сразу ко мне бегут хвастаться. А я как представлю себе последствия – и потом ночами не сплю!

Сахаров стоит будто оплеванный. Судя по тому, как течет с него, – оплеванный верблюдом. Генерал Власик прячет глаза и тихонько, по полшага, боязливо отодвигается от академика подальше. А то вдруг укусит или еще чего.

И тут в кабинет Берия вваливается с ящиком напареули.

Сталин сразу лучше себя почувствовал и бодро так Берии говорит:

– Слушай, Лаврентий, я тут подумал… Не хочет Капица на юбилей приходить – и замечательно! И черт с ним! Сделаем вид, будто у тебя машинистка ошиблась, а мы не заметили… Эй, Лаврентий, ты куда?! Лаврентий, только не вздумай покончить с собой, ты мне еще нужен! Да постой, дурак! Ладно, я его сниму с должности! Но ты его не трогай!

…Возвращается академик Сахаров в институт, а там как раз в подсобке академик Ландау сидит, после смены вымывает из организма стронций, чтобы смело идти по бабам. Ну, Ландау сразу Сахарову стакан – буль-буль-буль. А Сахаров уныло снимает что-то с пиджака и в стакан – буль! Ландау пригляделся, а в стакане лежит Золотая Звезда Героя Соцтруда.

– Это тебе за что, Андрей Дмитрич? – спрашивает Ландау ревниво.

Ландау все-таки год отсидел, а Сахаров по их ученым понятиям совсем пацан еще, даже под следствием не был.

– Это мне за науку, Лев Давидыч, – отвечает Сахаров просто. – Так и сказали, мол будет тебе, дураку, на будущее наука.

– А Капице тоже дали?

– Под зад коленом ему дадут. И все из-за меня! Нашелся, понимаешь, оружейных дел мастер…

…А академик Капица сидит в своем любимом сарае и увлеченно паяет синхрофазотрон. Впервые за долгие годы великий физик счастлив. От него больше не требуют замышлять недоброе. А если опять потребуют – он пошлет.

Вырастил себе молодую смену, наконец-то можно с чистой совестью уйти в завязку.

7. Про политику

Давным-давно, еще при Сталине, когда в стране порядок был, товарищ Сталин взял да помер. Обещал ведь, пора и честь знать.

Члены Политбюро сразу сообразили, чего делать – разбежались по рабочим местам и давай анонимки писать, что другие члены Политбюро – английские шпионы. Маленков строчит донос на Хрущева, Хрущев на Маленкова… Один Каганович, неграмотный, бегает по кабинетам и просит ему донос на Берию написать, а сотрудники ноль внимания, ведь даже уборщицы и курьеры друг на друга анонимки сочиняют. Полный паралич власти в стране, настолько все заняты. Каганович с горя попытался дедушку Калинина разбудить, но где там.

Молотов, самый грамотный, уже на всех доносы накатал и теперь пишет некролог товарищу Сталину, прикидывает, как лучше начать: «Сдох, собака» или «Великая утрата постигла страну».

Берия тоже мигом сообразил, чего делать – вытащил из стола целый ворох анонимок на все Политбюро… Да так и замер в тихом ужасе. Нести-то доносы больше некому, помер Хозяин. А если нет Хозяина, значит, как мудро предсказывал сам покойный, тебе, Лаврентий, – жопа!

Тем временем маршал Жуков, человек военный, ничего не соображал. Он по сторонам огляделся, а дома одна тупая японская сабля, двадцать прогрызенных молью немецких аккордеонов да ржавый наган с зеленой от старости табличкой. На табличке надпись шрифтом царских времен: «Поручику Жукову за доблесть». Разозлился красный маршал и думает: ну я вам сейчас! Забыли меня, забросили? Ничего, вспомните, каков таков Жуков.

Хвать наган, созывает генералов и говорит:

– Пошли Берию кончать. Пока он нас не кончил.

Генералы мнутся, неудобно им, у каждого ведь в кармане донос, что Жуков – английский шпион, живодер и еще мародер, двадцать аккордеонов из Германии привез.

Жуков им:

– Чего мнетесь, ребята? Не слыхали, сам Хозяин обещал Берии, мол, как помру – жопа тебе, Лаврентий? Да вы что, исторический факт! Сейчас Поскребышеву звякну, он подтвердит, при нем это было.

Набирает левой рукой номер – в правой наган, – зовет Поскребышева. А нету того на работе, в тюрьме сидит по доносу Берии, будто плевал товарищу Сталину в чай, сдал Хозяин своего верного секретаря.

– Ничего, ничего, авось Власик скажет, он тоже вроде рядом околачивался.

Звонит Власику, а и того нет на рабочем месте, в тюрьме сидит по доносу Берии, будто сморкался товарищу Сталину в щи, сдал Хозяин своего верного телохранителя.

Жуков аж побагровел от злости. Думает, позвонить, что ли, академику Капице? Хотя бы этот еще на свободе, а ведь именно он про жопу-то проболтался, есть в мире справедливость.

Но тут генералы очухались, прикинули, что раз Власик с Поскребышевым к телефону не подходят, значит, не сегодня-завтра и их самих под белы рученьки из теплых кабинетов выведут. И говорят хором:

– Командуй, Георгий Константиныч.

– Водки!!! – командует маршал.

Прибегает денщик, приносит ящик. Стаканов нету у маршала, откуда они у русского офицера, да и зачем, так что хлопнули все из горла. Потом кто рукавом занюхал по привычке старого большевика, а кто похитрее, тот украдкой доносом закусил, не впервой.

Вытащили пистолеты да револьверы, у всех трофейные, в золоте и перламутре, – готовы идти Берию кончать. Но тут один генерал, покореженный, как смертный грех, нос переломан, глаза нету, вдруг говорит:

– Непорядок. Понятых надо! Гражданских парочку. А то, если кончим Берию без понятых, советский народ может сделать ошибочные выводы!

Этот генерал полвойны был под следствием и крепко в юридических вопросах поднаторел. Взяли его как хазарского шпиона. Почему и выпустили, два года искали на карте хазарский каганат, не нашли и догадались: кто-то пошутил. Генерал вышел, сразу шутнику яйца отстрелил. Понес за это суровое наказание: вместо обычной дивизии принял штрафную. А ему хоть штрафную, хоть какую, ты отсиди пару лет хазарским шпионом, сам оценишь.

Остальные генералы кивают: дело говорит боевой товарищ, мы согласные, из нас ведь каждый второй под следствием побывал.

– Достанем понятых, – Жуков кивает. – Сейчас в Кремль заскочим, там их сколько хошь.

Заворачивают в Кремль, охрану напугали до икоты, бегают по коридорам, ищут понятых. А пусто, хоть шаром покати. Все члены Политбюро, понаписавши анонимок, тоже, как Берия, вдруг осознали: некому больше жаловаться, помер великий вождь, нету в стране Хозяина. Ну и попрятались от удивления кто под стол, кто за штору. Один дедушка Калинин сладко дрыхнет на диванчике. Жуков его пинал-пинал, никакого результата.

Вот точно паралич власти. Берия сидит ни жив ни мертв, ждет, когда явится Политбюро в полном составе и бубну ему выбьет. Это ж старые большевики, они сразу мордой об пол и сапогами так отделают, мама родная не узнает. А Политбюро боится, что вот-вот припрется Берия с милицией и всех повяжет, как агентуру Черчилля, милости просим к стенке.

Короче, полный бардак, некого в понятые позвать, а всего-то сутки, как товарищ Сталин помер. Что же дальше будет, глядишь, завтра и дворника не докличешься.

Прямо хоть дуй в институт к академику Сахарову, авось у них там с Ландау еще смена не закончилась, а то сядут вымывать стронций, и пиши пропало. Только неохота связываться, мутные ребята эти физики. Товарищ Сталин вон как с Капицей носился, а тот к нему на день рождения не пришел.

Можно, конечно, Власика с Поскребышевым по тюрьмам отыскать, их ведь из генералов разжаловали, мирные гражданские люди теперь. Но тут вопрос политический: вдруг они за дело сидят. Кокнешь Берию, а потом выяснится, что у тебя в понятых были два английских шпиона. То-то Черчилль, гад, обрадуется…

Однако повезло. Весь Кремль буквально перетряхнувши, вытащили генералы из кабинетов Хрущева и Маленкова, те даже под столы спрятаться не смогли, раздавленные ужасом.

Увидали страшный ржавый наган маршала Жукова и совсем упали духом на пол.

Маршал Хрущева за шкирку поднял и говорит:

– Не боись, Никита, для тебя же, дурака, стараемся. Прищучим этого прыща в пенсне – и тебя Генеральным Секретарем выберем!

– Только не меня! – Хрущев умоляет. – Я недостоин, я не справлюсь, у меня и образования нет. Вон Маленкова выбирайте, он все-таки электрический техникум закончил!

Маленков вообще говорить не может от волнения, пыхтит и хлюпает.

– Ну давай его, – Жуков соглашается. – Какая, собственно, разница. Ты не против, Маленков? По глазам вижу, не против. Есть возражения, товарищи генералы?.. Значит, я голосую «за», то есть решение принято единогласно!

И помчались к Берии. Вовремя приехали, не успел прыщ в пенсне до конца очухаться. А ведь уже высосал три бутылки ркацители и как раз тянул из-под стола канистру чачи, припасенную на черный день, двадцать литров. Подумать страшно, что могло случиться, если бы он чачу употребил да перешел к активным действиям. Начал бы гад, понятное дело, с академика Капицы. А вот закончиться этот день мог чем угодно, хоть ядерной войной.

И тут вваливаются генералы толпой, перед собой толкают Хрущева с Маленковым, смущенных до мертвенной бледности.

Берия от изумления аж канистру выронил. У него не то, что глаза на лоб полезли – пенсне выпучилось. Это ж надо, какой подарок, а он боялся.

Неверно истолковал момент, в общем.

– Ну что, – говорит, – троцкистско-зиновьевские сволочи… Попались?! Думали, пахан воткнул – гуляй, босота? Нет, допрыгались, шестерки! Всех! Всех настигнет карающий меч советского правосудия, век воли не видать!

Тут Маленков, чувствуя за спиной твердокаменную стену генералитета и понимая, что отступать некуда, вдруг напыжился, надулся, да как гаркнет:

– Товарищи! Мочи мента, волка позорного!!!

– Вали козла! – Хрущев орет.

Берия мигом свою ошибку понял, хвать канистру с чачей и прямо из-за стола – в окошко прыг. Но генералы тут как тут, ухватили за толстую задницу. Берия из окна мордой во двор торчит, дергается, визжит, как резаный:

– Отпустите, педерасты! Не надо! Ой, мама!

Во дворе стоят два охранника, малость растерянных. Мимо них только что целая банда генералов пробежала, размахивая оружием, а генералы просто так не бегают, да еще чтоб с пистолетами. Это явный государственный переворот, то есть не твоего ума дело. Коли есть голова на плечах, сиди тихо, жди, чья возьмет. А тут еще прямо в руки канистра падает, и из окна министр торчит, орет странное про «педерастов» – не захочешь, растеряешься.

Охранник, что помоложе, канистру открывает, нюхает – бухло. Глядит задумчиво на дрыгающегося Берию, делает большой глоток, отдувается и спрашивает того, который постарше:

– Скажи, ты ведь в лагерях служил… Это мне кажется, или они делают с Лаврентий Палычем… Именно то что мне кажется?!

Старший забирает канистру, степенно отпивает, смачно крякает да говорит:

– А ты думал?.. У них в Кремле порядки – не балуй. Сам Хозяин так поставил. Кто проштрафился, тому – жопа!

Тут Берия, как нарочно, совсем противно завизжал. Это у него штаны порвались, и он то же самое подумал, что охранники. На полном серьезе подумал.

– Вот блин горелый, – молодой говорит. – А меня ведь в комсомольские секретари двигают! Откажусь нынче же наотрез. Скажу, недостоин. Не хватало еще задницей отвечать, если не учуял ею перемен в партийной линии! Слушай, пойдем отсюда. Не могу я на эту порнографию смотреть!

– Ну какая это порнография. Это, брат, политика!

– А по мне так чистая порнография.

И ушли они с канистрой со двора от греха подальше, два простых русских душегуба, обученных метко стрелять в затылок. Младший – недоумевая, отчего у нас политика так странно выглядит. Старший – просто не думая, ибо давно знал, что именно такова на Руси политика: либо ты всех натягиваешь, либо натянут тебя…

Странно, но этого не понимал товарищ Маленков. Вместо того чтобы всех крепко вздрючить, он начал либеральную реформу сельского хозяйства. Наверное, сказался электрический техникум. Товарищ Хрущев такой мягкотелости не вынес и жестоко вздрючил Маленкова. А потом все Политбюро. Он даже Жукова сумел выгнать в отставку – как припомнил ему двадцать трофейных аккордеонов, маршал прямо обалдел, слова вымолвить не смог, повернулся и сгинул. А Хрущев, набравшись силенок, отодрал всю страну и отдельно ее сельское хозяйство. Вот тут страна воспряла духом!

Кто бы мог подумать, что жить станет еще лучше и еще веселей – казалось бы, уже некуда. Мертвый Хозяин так ворочался в своем стеклянном гробу, что пришлось его вынести из мавзолея и закопать. Ходили слухи, будто по ночам Ленин крыл его отборным матом, а Сталин вяло отругивался, поэтому с вечера почетный караул заступал к мавзолею с затычками в ушах. Берию вообще вычеркнули из истории. Иначе надо было признать официально, что он дурак, из чего советский народ наверняка сделал бы ошибочные выводы.

Академику Сахарову, помня за ним манеру замышлять такое недоброе, что пугался сам товарищ Сталин, вкатили на всякий случай еще две Звезды Героя. Сахаров намек понял, уволился из института и подался в философы. Ландау, которого никто в Политбюро не воспринимал всерьез (а как относиться к дураку, доказавшему, что Хозяин построил фашизм вместо социализма?), не досталось и медальки. Ландау, конченый уже теоретик, не обратил на это внимания. Он только заметил, что в институтской подсобке стало посвободнее и теперь можно после смены приглашать сюда дам – как нарочно лишний стакан образовался.

В Кремле вдруг потерялся дедушка Калинин, его долго искали. Потом решили, что, наверное, завалился за диван, и плюнули – пускай лежит, кому он мешает-то. Некоторые совсем уж старые большевики расценили исчезновение дедушки как признак скорого Конца Света и даже пытались призвать коммунистов к общественному покаянию, но этих быстренько сплавили доживать на пенсию.

И только академик Капица, пока все занимались политикой, залудил у себя в сарае два синхрофазотрона, каких раньше не было в природе.

Увы, этот научный подвиг ничего не мог исправить.

Ибо история уже прекратила течение свое.

Историю творят разные люди – романтики и живодеры, идеалисты и безумцы, властолюбцы, стяжатели, да почти кто угодно.

Только не дураки.

«Дедушка старый, ему все равно…»

( Вместо послесловия )

На сегодня безвестность «русского советского писателя» Корягина близка к абсолюту. Ссылки на него отсутствуют как в мемуарах ветеранов самиздата, так и в профессиональных исследованиях. Корягина определенно читали десятки людей, но те немногие, кто мог бы сейчас припомнить цикл «Сталин и дураки», забыли о нем так плотно, будто его и не было. Объясняется все просто: новеллы Корягина вытеснены из памяти. Издевательская трактовка фактов и образов советской истории, предложенная автором, вряд ли могла быть адекватно воспринята в 70-е годы. В первую очередь читателю пришлось бы отрешиться от своих политических предпочтений, воспринимая текст просто как текст. На это были способны единицы.

История бытования цикла «Сталин и дураки» состоит почти из сплошных лакун, восстановить ее связно вряд ли удастся. Мало известно и о самом авторе: наиболее четко прослеживается, и то не до конца, лишь заключительный, «психиатрический» этап его биографии.

Копия текста находится в личном архиве психиатра, пожелавшего сохранить инкогнито. Это не бывший лечащий врач Корягина и вообще человек из другого поколения. Трудно оценить, идет ли речь о прямом нарушении врачебной тайны. Скажем так: пока Корягин сам пытался распространять свои новеллы, это было его сугубо личным (и в перспективе уголовным) делом. Когда цикл «Сталин и дураки» превратился в предмет медицинской экспертизы, все осложнилось. Будем уважать это. В любом случае, мечта Корягина – для кого-то безумная – сбылась, его текст выходит наконец на довольно широкую и, надеемся, благодарную аудиторию.

Вот что мы знаем об авторе (далеко не все эти факты поддаются проверке). Примерно с 1935 года Корягин работал в так называемом аппарате Поскребышева, причем остался на службе и после того, как его шеф угодил в опалу. Поскребышева часто ошибочно зовут «секретарем Сталина». Поначалу так и было, но вообще-то генерал (!) Поскребышев – заведующий канцелярией генсека ЦК КПСС, и под его началом трудился внушительный штат референтов, порученцев, архивистов и т.п.

Одним из таких низовых работников стал тридцатилетний Корягин. Откуда он взялся, как пришел на работу в Кремль, каковы были его функциональные обязанности – вопрос уже для историков. Мы пока вынуждены довольствоваться теми сведениями, что сообщил Корягин лечащему врачу в конце 70-х. Точнее, многократным пересказом этих сведений: степень искажения можете представить сами.

Корягин не сделал карьеры, но считался работником ценным и мог бы задержаться в аппарате ЦК еще надолго. Он и так «пересидел» пенсионный возраст на несколько лет. Уволился он в 1968 – 1969-м якобы по собственному желанию, удрученный вопиющим контрастом между масштабом личностей покойного Хозяина и тех, кто пришел ему на смену. На пенсии, естественно, заскучал. Обстановка в стране активно ему не нравилась, глаз у Корягина был зоркий и критический, а уж информацией он владел – недоступной простому смертному. Сопоставляя то, что было, и то, что стало, пришел к неутешительным выводам. Недаром цикл завершается почти прямой цитатой из классики: «История прекратила течение свое». И вообще под занавес «Сталин и дураки» вдруг срывается с отчетливо скоморошьего на едва ли не эпический тон. Последние несколько абзацев – форменный реквием…

Где-то в середине 70-х Корягин создает свой цикл. Дата характерная. Сейчас принято рисовать 70-е в радужных красках, как годы всеобщей сытости и благоденствия. На самом деле время было по-своему не менее дурное, чем сталинское, а уж для человека с опытом и знаниями Корягина – куда дурнее. Время полной утраты мотиваций и веры в прежние идеалы. «Тащи с завода каждый гвоздь, ведь ты хозяин, а не гость» и так далее. Экономику уже раз и навсегда перекосило, народ пил, творческая интеллигенция не просыхала. Более-менее лояльными оставались разве что ученые и сотрудники ВПК – они были заняты своим делом и редко оглядывались по сторонам, да и кормежка им доставалась получше. Нарастал поток эмигрантов «за свободой и колбасой». Корягин видел, как СССР прямым ходом движется к гибели, – и подал голос. В неожиданной, но убедительной форме. Он застал страшную, но великую эпоху и не мог смириться с тем, что доживает свой век в эпоху гниения, когда набрали силы разрушительные тенденции, корни которых прослеживались издавна.

А Корягину уже перевалило за семьдесят, и поступил он точь-в-точь как герой популярного четверостишия неизвестного автора:

Дедушка в поле гранату нашел,

С этой гранатой к райкому пошел.

Дернул чеку, и гранату – в окно.

Дедушка старый, ему все равно.

Примерно к 79-му году литературное творчество приведет Корягина в психбольницу, и это еще весьма гуманный вариант. Дело не в том, что подогнать «Сталин и дураки» под статью УК «Антисоветская агитация и пропаганда» раз плюнуть. Все гораздо хуже: сплошь и рядом информацию, поданную в тексте как авторская речь или прямая речь героев, можно найти в документах, находившихся на тот момент под грифом «Секретно». Мало ли, что автор на секретные бумаги не ссылается. Достаточно того, что видел, слышал, знал – и разгласил. Простым совпадением фантастического вымысла с документальной правдой тут не отбояришься. Особенно когда цитируются (с минимальными искажениями) такие пикантные вещи, как «Опись имущества, изъятого на дачах и квартире Ягоды».

Отчасти Корягина спас от тюрьмы его социальный статус (об этом ниже), отчасти – возраст. Он вполне подходил на роль помешанного старика.

Теперь вернемся собственно к новеллам и тому парадоксальному, что стряслось с ними во второй половине 70-х.

«Сталин и дураки» – нарочитый лубок, но с двойным дном. Как вы уже поняли, в новеллах «сталинские мифы», берущие начало из хрущевских времен, густо перемешаны с адекватной информацией. С ее помощью Корягин жестко ломает мифы, издевается над ними и тут же создает новые – мифы второго порядка. Он приводит реальные случаи, описывает реальные ситуации, цитирует реальные высказывания, широко известные нынче, но совершенно недоступные в 70-е. Увы, недоступные и пониманию тогдашнего обывателя, отношение которого к сталинской эпохе было сформировано под влиянием легенд, запущенных Хрущевым и его окружением. В итоге разобраться, где у Корягина правда, а где ерничество и сатира, сейчас легко – а тогда было невозможно. Оставалось только верить автору, но это для читателей было уже за гранью.

Во-первых, Корягин выглядел отпетым сталинистом – несмотря на сугубо сатирическое изображение «великого вождя». Просто остальные герои по большей части совсем идиоты, недаром цикл зовется «Сталин и дураки».

Во-вторых, в галерее образов, созданных Корягиным, попадались намеренно гипертрофированные фигуры, вроде проходящих через весь цикл физиков Капицы, Ландау и Сахарова. Но если задача «академика Капицы» – оттенять идиотизм происходящего, и сам он выписан с огромной любовью (похоже, в отличие от Сталина, это однозначный кумир автора), а «академик Ландау», интеллектуальный хулиган, играет роль пугала для Берии, то вот «академик Сахаров» получился фигурой неоднозначной. Анекдотический Капица парит над схваткой, а анекдотический Сахаров – один из «дураков», пусть и прозревающий под конец. Можете представить, как на такого Сахарова реагировали читатели, в глазах которых он был непререкаемым нравственным авторитетом.

В-третьих, шокировал взлом мифов. Сталин в первые дни войны прячется под кровать лишь в воображении Хрущева; маршал Блюхер был репрессирован «за то, что дурак»; в точности передается суть уголовного дела Ландау, что по идее только добавляет Ландау очки, но все равно выглядит ошарашивающе; байку про «изъятое имущество» и сейчас читать дико; наконец, режут глаз настойчиво обыгрываемые двадцать трофейных аккордеонов маршала Жукова (и кстати, затушевывают добрую интонацию, с которой Корягин о Жукове говорит).

Вся эта круговерть до такой степени сбивала читателя с толку, что внимание отвлекалось от действительно серьезных вещей – умело переданной Корягиным атмосферы всеобщего недоверия, взаимного доносительства и животного ужаса перед Хозяином. Автор разносил сталинскую эпоху в пух и прах. Этого не заметили.

А может и заметили, но не смогли стерпеть другого, самого важного, что четко проговорено Корягиным в конце цикла: та эпоха была хоть страшная, зато после нее наступила – никакая. «Дураки не делают историю», прямо заявляет автор. Но кто же тогда будет ее делать, если кругом одни дураки? Что дальше?.. Допустим, ты не любишь СССР, но терпишь его и живешь в нем, не уехал. И вдруг тебе заявляют, что твоя страна обречена. Это, знаете ли, больно.

Отторжение и еще раз отторжение – вот на что натыкался Корягин. Цикл «Сталин и дураки» создавался не «в стол», новеллы читали десятки людей, включая видных советских диссидентов. Автор настойчиво пытался донести свое творчество до широкой аудитории. Что, собственно, погубило автора и ввергло в забвение его текст.

Делая ставку на интеллигенцию, Корягин жестоко ошибался. Ему стоило бы идти со своими опусами «в народ», там бы его стеб оценили. Но только интеллигенция активно распространяла и размножала самиздат. А Корягин хотел именно этого – широкой аудитории.

Закончив свой короткий текст (всего-то полтора с небольшим авторских листа, семь главок с бесхитростными названиями «Про японцев», «Про фашистов», «Про войну» и т.д.) и распечатав его неустановленным тиражом, Корягин стал налаживать контакты для распространения. Большого труда это не составляло – Корягин сам был потребителем самиздата и знал как минимум нескольких торговцев нелегальной и полулегальной продукцией. Однако продвигать странный опус Корягина никто не решался. Раздавать «Сталин и дураки» по знакомым, как это делали памфлетисты того времени, Корягин не мог – и жил он уединенно, и знакомые не оценили бы его труд по достоинству, это были такие же пенсионеры-партработники, по большей части «дураки». Тогда через книготорговцев Корягин вышел (не сразу и не просто) на новый для себя круг знакомств. Диссидентствующая молодежь вряд ли восприняла бы старика с сомнительным прошлым, да она и не нужна была Корягину. Он искал контактов с авторитетными людьми, положительное мнение которых о его тексте сыграло бы роль «знака качества» и дало бы циклу мощный толчок к распространению в списках.

Как мы уже говорили, эта затея провалилась. Она не могла не провалиться. Корягин сильно обогнал свое время. И не тем людям нес он правду под видом лубка.

Что произошло дальше, не совсем понятно. То есть Корягина с его подрывным опусом кто-то «сдал», однозначно. Но был ли это внедренный агент, или утечка произошла случайно, остается загадкой. В первую очередь неизвестно, как Корягин легендировался, что о нем знали. По идее, неприятно настойчивого деда с крутым партийным прошлым мог намеренно «спалить» и один из прижатых КГБ диссидентов – подозревая в нем провокатора.

Кто провел с Корягиным «беседу», сколько их было и в каком они проходили ключе, сейчас не узнаешь. Достоверно известно следующее: Корягин состоял в так называемом «контингенте» Центральной Клинической Больницы. Неизвестно, чувствовал ли он на самом деле ухудшение самочувствия или ему настоятельно посоветовали «обследоваться по-хорошему, а то будет по-плохому». В 79-м году он якобы добровольно лег на стационарное обследование в Отделение функциональной неврологии ЦКБ («кремлевскую психушку»), где и получил своей первый, пока еще довольно мягкий диагноз. Именно в ОФН ЦКБ была сделана нелегальная копия «Сталин и дураки», которая затем пошла по рукам, не выходя, правда, за пределы психиатрического сообщества. Еще один парадокс Корягина: высоко оценили его сочинение врачи-психиатры, и совсем не как медики, а как простые читатели. И все, что нам сегодня известно о Михаиле Корягине, – тоже отголоски сказанного в стенах ОФН.

Дальше процесс закрутился быстро: диагноз обострился (по непроверенным данным, объективно «обострился» сам пациент), оставить Корягина на стационарном лечении в ОФН «не смогли», он был помещен в одну из рядовых московских клиник – и след его теряется навсегда. Если кого и интересовала дальнейшая судьба Корягина, то только его куратора из КГБ. У психиатров ОФН хватало своих забот, и сумасшедших дедушек, которые Сталина видели «вот как тебя сейчас», – тоже. Отличие ОФН от простой психлечебницы заключалось лишь в том, что дедушки из «контингента» действительно Сталина видели и многое могли о нем рассказать, это не было бредовым вымыслом.

Корягин тоже рассказал – в своих новеллах.

Исходный текст Корягин печатал на машинке по всем законам самиздата – через один интервал на тончайшей, почти что папиросной бумаге. Дошедшая до нас копия совсем другая, она набита через полтора интервала на стандартной бумаге среднего качества; набита явно наспех, со множеством опечаток и исправлений. Косвенно это подтверждает то, что копию делали прямо в ОФН, кто-то постарался на ночных дежурствах. Умелому, но не профессиональному машинисту понадобилось бы на перепечатку «Сталин и дураки» часов восемь чистого времени (впрочем, многое зависит от состояния машинки, эта сильно изношена, что опять-таки в пользу версии о первой копии).

Дальше начинается область догадок. Все-таки как широко был известен текст Корягина к началу перестройки? Двадцать читателей, тридцать, сто? Сделал ли он то дело, на которое так надеялся автор, – повлиял ли на умы? Диссидентская среда отторгла «Сталин и дураки» и забыла, не разглядев в новеллах Корягина ничего достойного внимания. А не совсем диссидентская, знакомая с поздними «психиатрическими» копиями, возможно, уже посмертными? Неизвестно.

Просто при некотором усилии воли можно вдруг разглядеть явное влияние Корягина в таких без натяжки культовых текстах, как, например, «Как размножаются ежики».

Вопрос в том, оправданно ли это усилие воли. Банального совпадения творческих методов никто не отменял. Там лубок и тут лубок. Там «стебалово» и тут «стебалово». Разница лишь в том, что стеб Корягина нес мощную смысловую нагрузку. И не его вина, что дешифровка смыслов оказалась непосильна для читателя 70-х.

Мы, через тридцать лет, как-нибудь справимся.

И сможем от души посмеяться.

ПУБЛИЦИСТИКА

Косой взгляд

От автора

А сейчас, уважаемые читатели, я повернусь к вам под таким неожиданным углом, что вызывает легкую усмешку даже у меня самого. Но где наша не пропадала. Например, весь 2009 год она не пропадала в журнале «Mobi», освещающем новинки и актуальные тренды мобильных технологий. Это все электронное, что шевелится, начиная с банальных мобил да ноутбуков и заканчивая… Ой, чем угодно, лишь бы оно попадало в разряд «бытовой электроники» и поддавалось перетаскиванию без участия грузчиков. «Косой взгляд» – название моей авторской колонки, вернее, полосы (что характерно, последней полосы журнала).

Предложение «Mobi» меня не удивило – и не такие вещи предлагают писателям, «широко известным в узких кругах». Напротив, оно показалось интересным профессиональным вызовом. Ведь с этого момента я должен был ежемесячно на весьма ограниченном пространстве в 5 – 6 тысяч знаков совершить целый ряд подвигов Геракла. Во-первых, четко обозначить тему (пресловутый «актуальный тренд»). Во-вторых, от души над темой поиздеваться. В-третьих, поиздеваться не уныло, а смешно, с огоньком и юным задором. В-четвертых, сделать вид, будто очень умный. В-пятых, действительно сказать людям нечто полезное. В-шестых, накидать конкретной информации. В-седьмых… Посмеяться над собой? Наверное, куда ж без этого. В общем, много было поставлено задач. Все они хорошо укладывались в концепцию, которую я привычно обзываю «косой взгляд» (имея, кстати, и то в виду, что у меня от рождения малость «забегает» правый глаз). Так родилось название полосы.

И тут как нарочно звонит старый приятель, ведущий «техногенную» колонку в журнале «Итоги». Напиши нам, говорит, быстро материал тысячи на четыре знаков. Отлично, думаю, вот я на тебе и потренируюсь. Обкатаю формат. Темы-то смежные.

Такие внезапные прыжки в публицистику для меня не заработок, конечно, хоть за них и платят. Но и не развлечение. Это тренинг, работа над собой, борьба с сопротивлением материала. Напоминание себе, что профессионал.

Короче говоря, я на колонке для «Итогов», как и думал, «обкатал формат» (текст веселый вышел, почему без стеснения ставлю его сюда первым), после чего уже смелее взялся за издевательство над мобильными устройствами и «этим вашим Интернетом».

Естественно, меня постоянно сносило боковым ветром. Я вдруг принимался рассуждать о механизмах создания нездоровых сенсаций, о гуманитарных технологиях и ценности грамотной «упаковки смыслов», докатился аж до реплики про то, как голография даст новый импульс развитию порнографии… В центре последнего материала вообще оказалась моя любимая машина – нет, не компьютер, именно машина.

И мне кажется, это было к лучшему. Тринадцать коротких эссе, размещенных ниже, как минимум забавны.

Во всяком случае, я не жалею, что потратил на них время.

Надеюсь, не пожалеете и вы.

* * *

Для «Итогов», 2008

Короткие руки большого брата

«За нами следят!» – вовсе не название авантюрного романа или приключенческой комедии. Нет, это информационный повод.

Его можно использовать сколько угодно, и он не устареет. Если нечем встряхнуть обывателя (не повезло сегодня на авиакатастрофу, цунами, футбольный матч или хотя бы снегопад), всегда можно бросить клич: за нами следят! И аудитория всколыхнется.

Главное, повод не высосан из пальца, ведь действительно – следят. И не в утыканном телекамерами Лондоне, а прямо здесь и сейчас. Ежедневно мы оставляем в информационном пространстве метки, по которым за нами можно пройти и подглядеть, чем мы заняты. По мобильному звякнул? Карточкой расплатился? Считай, отметился. И это даже не в Москве, там-то просто ужас. В метро спустился? В офис вошел? Все зафиксировано стеклянным глазом. Чего в подъезде болтался? Зачем на стоянке курил? О чем задумался в лифте? Почему так хмуро разглядывал винную полку в магазине, а? Не замышлял ли экстремизма?

И еще ГИБДД повсюду камер понаставило: едешь и боишься.

Вот шуточки шуточками, но записи камер слежения и колл-листы мобильных операторов прямо сейчас фигурируют как доказательства в громком уголовном деле.

Если обо всем этом концентрированно напомнить обывателю, он мигом становится параноиком. По старой русской привычке не зарекаться от сумы да от тюрьмы, обыватель живо представляет, как полицейское государство припрет его к стенке электронными свидетельствами, – и холодеет.

И тут в новостях страшное: английские кагэбэшники, те самые ребята с миллионом телекамер, то ли потеряли, то ли пропили грандиозный информационный массив, где про всех англичан всё-всё написано.

Это событие раздувается до масштабов вселенской трагедии. Его долго и тщательно пережевывают… А потом вдруг цунами, или футбольный матч, или хотя бы снегопад. И сразу видно, что есть вещи куда серьезнее, чем утрата какой-то датабазы. Важен был лишь повод крикнуть: за нами следят!

Ну следят. А толку?

О чем обычно говорят СМИ, вспомнив про «тотальную слежку»? В девяти случаях из десяти мы увидим очередной пример безалаберности при хранении конфиденциальных данных. Ответственных за это господ и товарищей даже «хакать» не надо, они сами все, что им вверено, либо в канаву уронят, либо на базаре продадут.

Замечательный скандал с ворованной «инфой» случился вот только что, в декабре. Какие-то немецкие весельчаки прислали в газету электронную базу на несколько десятков тысяч клиентов земельного банка Берлина LBB – с адресами и сводками транзакций по их картам. И это далеко не первый такой случай в Германии, тамошние банки оказались удивительно дырявы. У вас есть основания думать, будто государство германское хранит информацию о своих гражданах надежнее, чем частные фирмы?.. Ага, немцы тоже сомневаются.

Тотальный контроль? Тотальный бардак.

Вот вам и Большой Брат, вот вам и ужасы электронной слежки. Главная и, пожалуй, единственная угроза сегодня – не звериный оскал власти, а банальный человеческий фактор. Власть сама еще толком не понимает, как своими возможностями распорядиться, а человечки все уже придумали.

Про нас довольно много знают разные структуры, от ГИБДД и налоговой инспекции до «МТС» – и их свежие базы есть в продаже чуть ли не на всех перекрестках. Это действительно худо: обладая такими данными, злоумышленникам проще наметить себе жертву и «локализовать» ее, будь то частное лицо или бизнес.

А все, что реально научилось делать государство российское, с его навязчивой манерой всюду совать свой нос, – перекрывать выезд за границу отдельным категориям должников. Оно даже дорожные штрафы собрать нормально не в состоянии. Может, Большой Брат и видит тебя, но взять за шкирку – руки коротки.

Поэтому, чем страдать прикладной паранойей, умнее будет заплатить долги. Или, раз уж кризис на дворе, сидеть и ждать, пока кредиторы отбросят копыта.

А камерам слежения можно улыбаться. А можно и язык показать.

Все равно люди у мониторов спят, а запись будет завтра стерта.

* * *

«Моbi», январь 2009

Купи прибор!

Фирма не гарантирует, что он не сделает тебя счастливым

Говоря о модных гаджетах, как разновидности «penis enlargement», легко впасть в ошибку, а то и в ересь. Обычно сразу вспоминают о любви маленьких мужчин к большим автомобилям. Или что прячется в штанах у ковбоя, купившего самый длинный револьвер.

Только длинный револьвер бьет дальше и точнее короткого, а у большой машины, как правило, выше пассивная безопасность. С электронными мультитулами все иначе – их отличия от предыдущих моделей лежат не в экстенсивной, а в интенсивной плоскости. И нельзя сказать, что они хуже прежних. Напротив, купив модную и дорогую штуковину, оснащенную фантастическими прибамбасами, ты получишь в итоге вполне годный аппарат, честно выполняющий свои задачи: хорошо звонить, неплохо играть музыку и плохо фотографировать.

А читать и отправлять почту с недорогого телефона все привыкли давно, и это было достижение не столько техники, сколько провайдеров.

Отдельная история – чтение книг с мобильных устройств, ради чего многие покупали «наладонники», но сколько прочих функций этих девайсов освоили такие юзеры, большой вопрос.

Ведь реально продвинутые возможности модных гаджетов интересны по большей части двум потребительским стратам. Во-первых, это тот, кто по долгу службы таскает с собой ноутбук и давно мечтает запихнуть его в карман. Во-вторых, это человек новой формации, «человек мобильный», который хочет (или обязан) постоянно быть онлайн, желательно с теми же степенями свободы, что дает полноценный компьютер. Зачастую эти страты пересекаются. Но запросы у них все-таки разные, и технические решения соответственно тоже. Грубо говоря, для первой страты ноутбуки ужали до коммуникаторов; для второй телефоны разогнали до смарфтонов. Где-то посередке должна быть точка сборки, место появиться идеальному гаджету, но ни точки, ни гаджета пока не видать.

Какое все это имеет отношение к обывателю, довольному уже сращением телефона с плеером (на одну фигню с проводами стало меньше), непонятно. Когда телефоны научатся фотографировать на уровне «цифромыльниц» (минус еще одна фигня без проводов), обыватель станет вовсе счастлив. И вряд ли обывателя сильно соблазнит возможность, «щелкнув» в метро забавную сценку, мигом запостить фото в блог, если это будет стоить $1000 за девайс плюс время на его освоение. Все то же самое можно сделать часом позже из дома или с работы без лишних хлопот и затрат.

Чтобы стать действительно желанным, гаджет должен предложить обывателю новое качество жизни. Но сегодня это новое качество означает именно переход в другую страту. Стань «хомо мобилис», будь онлайн, непрерывно поглощай контент и производи контент! Постоянно будь на связи! А ты и так все время на связи, без мобилы как без штанов, куда уж дальше-то, забыл включить телефон – через полдня родственники и знакомые обзванивают морги… Заметили, как часто люди удаляют свой ЖЖ, когда им предстоит много работы? Казалось бы – не ходи туда, и все, если блог пожирает слишком много времени. Но человеку банально не хватает воли оторвать себя от «общения» и потребления контента. И тогда он просто сносит блог. Строго говоря, такое виртуальное самоубийство всегда жест отчаяния. Плохо человеку-то.

Не готов этот конкретный потребитель становиться полноценным «хомо мобилис». А вы ему гаджеты подсовываете.

И он – покупает!

И пополняет собой армию людей, таскающих в кармане сложные устройства, возможностями которых пользуется, дай бог, процентов на двадцать.

Объяснение у этого феномена одно-единственное и простое до неприличия. Оно лежит в плоскости бытового идиотизма, и каждый раз, натыкаясь на него, испытываешь невольный стыд. Люди берут продвинутые гаджеты, потому что это модно. Чтобы быть «не хуже Васи». Чтобы считали за своего, а не за лоха. Прямо как в 90-е, когда в некоторых крутых бутиках на человека без мобилы смотрели как на чудилу-с-нижнего-тагила. Проблема решалась легко: за углом покупался игрушечный китайский телефон, зажимался в кулаке – и сразу ты уважаемый клиент.

Увы, приобретение новейшего гаджета зачастую лишь элемент социальной игры.

Есть, правда, исключение. Некоторые хозяева ультрамодных девайсов – это так называемые «покупатели первой волны», у которых по жизни все должно быть самое новое, самое навороченное, и плевать, что оно через год станет дешевле и избавится от «детских болезней», главное – чтобы было сейчас! Здесь речь уже не о жизненной позиции, а о психотипе, и глумиться над такими бесчеловечно…

…Но хочется. Сам того не желая, крепкий удар и по позиции, и по психотипу нанес модный радиоклоун Стиллавин, ставший якобы первым в России владельцем официального iPhone 3G. Поначалу Стиллавин отзывался о грядущей новинке пренебрежительно, но потом вдруг отчего-то резко переменил мнение и ко дню начала продаж рванул аж во Владивосток, где самым-самым-самым первым радостно сцапал заветный гаджет. Круче всех крутых оказался!

Все бы ничего, да у устроителей рекламного шоу со Стиллавиным в главной роли случилась накладка: параллельно прошла информация, что первой-то стала некая девушка из Петропавловска-Камчатского…

Глядишь на это и думаешь: ведь было раньше мудрое правило: новую модель автомобиля не покупать, пока хотя бы год на конвейере не простоит.

Пускай сначала торопыги все ее болячки вскроют.

* * *

«Моbi», февраль 2009

Сначала будет слово

Потом окажется, что ему двадцать лет и оно не страшное

Информатика не балует широкие массы сенсациями. Все прорывные открытия, о которых пишут на специализированных сайтах, где-то там и застревают, в «этих ваших интернетах». Средний юзер оценит прорыв только по факту, когда результат зашевелится в его ноутбуке. Он ведь юзер, а не эксперт.

Донести реальную «цифровую» сенсацию до народа настолько сложно, что «шокирующую новость» проще выдумать. Увы, заведомо ложные сенсации недолговечны и слабы. Чтобы новость громко шарахнула, журналисту надо для начала самому впасть в заблуждение. Например, зацепиться за красивый термин – и вполне искренне накрутить вокруг него черт-те чего.

Термин должен поддаваться произнесению вслух человеком с высшим образованием и звучать завораживающе. Так, чтобы невинная жертва сенсации, выговорив со второго-третьего захода «большой андронный коллайдер» [2], ощутила, что она и правда не тварь дрожащая, а человек с высшим образованием.

Поэтому сенсация всегда начинается со Слова.

Но слово слову рознь, у каждого своя убойная сила и скорость по пересеченной местности. И раздавшееся осенью 2008 года слово «рецессия» легко спихнуло с вершины чарта даже такой хит, как «нанотехнологии».

Походя «рецессия» расправилась еще с десятком потенциальных хитов поменьше. Очень жаль. Во-первых, лучше плохие глупости, чем плохие новости. Во-вторых, среди дутых сенсаций притаилась одна уморительная – а мы ее прохлопали. Все было сделано как надо, по уму – но до обидного мало народу село на крючок.

А ведь в сентябре 2008 года авторитетнейшее издание The Economist бросило в народ поистине роскошное Слово.

И Слово то было – «датамайнинг».

Обстоятельная статья поведала миру о секретной программе Пентагона по распознаванию «террористических» паттернов поведения. Потенциальных шахидов искали путем анализа больших информационных массивов – грубо говоря, по всему Интернету, – этим самым датамайнингом. Пентагон датамайнил американцев аж с 2002 года, но общественность об этом вовремя узнала и подняла шум. Однако программа не была свернута, напротив, датамайнингом увлеклись спецслужбы. «Американские правозащитники ведут усиленную борьбу против датамайнинга, который ФБР сделало своим основным инструментом для слежки за гражданами», – писал The Economist.

Волнующий материал был мигом переведен на русский и стал поводом для сокрушенных вздохов и нецензурной брани. Еще бы – сегодня ФБР ведет интернет-слежку за американцами, а завтра, глядишь, и ФСБ до нас додатамайнится… Потом, к счастью, пришли эксперты и объяснили: для борьбы с терроризмом датамайнинг не годится, «поскольку террористические акты слишком редкие события, чтобы набрать по ним статистику, достаточную для анализа». Все поняли, что датамайнинг – очередная разводка для американских лохов, и успокоились.

А напрасно.

У профессионалов, торгующих сложным коммерческим софтом, есть обидный термин «обезьяна с ноутбуком». Это бестолковый юзер, торгующий сложным коммерческим софтом. Что приводит, как легко догадаться, к полной дискредитации софта. Эксперт, уверяющий, будто программа распознавания поведенческих паттернов не годится для поиска террористов из-за малой статистики по терактам, – та самая «обезьяна», не способная отличить датамайнинг от OLAP. Вроде другой «обезьяны», уверенно объясняющей, что «интернет-поиск по сути и есть датамайнинг». Или вроде журналиста из The Economist, так написавшего статью, что само понятие датамайнинга оказалось намертво увязано с происками спецслужб.

Можно, конечно, предположить, что американские правозащитники «борются с датамайнингом». Мало ли, чего им в голову взбредет. Но тогда их первейшие враги – Amazon, Yahoo и традиционные сети розничной торговли. Любые торговые сети, включая российские. Датамайнингу как понятию уже больше двадцати лет, а софт для него стоит в России от 3 до 10 тысяч долларов.

Что эти программы делают? Говоря попросту, «ищут информацию в информации». Заменяют людей при работе с такими массивными датабазами, в которых утонул бы целый советский НИИ. Выявляют неочевидные закономерности, находят ответы на вопросы, поставленные слишком расплывчато для традиционного статанализа. В Америке программы распознавания паттернов успешно применяются в борьбе с мошенничеством и уклонением от налогов – об этой стороне датамайнинга специалисты не распространяются. Ну и, естественно, «антитеррор». А самая понятная обывателю сторона – оптимизация торговли и управления производством. Как вы догадываетесь, я сейчас упрощаю рассказ до предела.

Узнать о датамайнинге вполне достаточно для начала можно с помощью любого поисковика (который вовсе не датамайнит, хотя создатели Google именно этим занимались в Стэнфорде) и потратив на чтение полчаса.

Тут у вас, по идее, должно возникнуть легкое удивление – насчет того самого журналиста и прочих «обезьян с ноутбуками».

А я уже не удивляюсь. К несчастью, важная часть моей повседневной работы – распознавание поведенческих паттернов на основе недостаточных данных.

И все-таки, повторю, лучше плохие глупости, чем плохие новости.

* * *

«Моbi», март 2009

Идеальный сферический кризис

К сожалению, бывает только в вакууме

Когда наступает разруха, остаются на плаву те, кто делает еду, и те, кто хоронит тех, кому еды не хватило. В общем, люди, занятые реальным полезным делом. Логично?

Но это логика кризиса в Освенциме – там повара и могильщики обычно жили дольше всех. Логика ущербная, ведь из схемы выпадает лагерная администрация: здоровый румянец и полные карманы золотых зубов. Да, придут русские и повесят гадов. Но у русских есть свои лагеря, и там еще интереснее: помимо вохры, самые сытые – «воры» и «придурки». Те, кто не машут кайлом.

Если дать людям побольше воли, окажется, что в дни кризиса жируют особи из тех же страт. В американскую Великую депрессию или страшную немецкую стагнацию 20-х вкусно ели и сладко спали политики, крупные чиновники, гангстеры и «крышуемые» означенными господами спекулянты. Пекарю, слесарю и человеку с лопатой приходилось туго. То, что из окон на Уолл-стрите градом сыпались прогоревшие финансисты, вызывало, конечно, у народа здоровый сарказм. Увы, сарказмом сыт не будешь.

Но вот момент, о котором у нас почти не знают. Для городской семьи времен Депрессии точкой полного краха считалась неспособность содержать детей. Тогда малышей отправляли «на деревню дедушке». Америка оставалась изрядно аграрной страной, и у большинства горожан из «коренных» был такой дедушка-фермер. Он, конечно, не салом объедался, но мог худо-бедно детей прокормить.

Значит, простейшая «кризисная логика» работает? Есть столпы экономики, которые не рухнут? Ну, есть – условно. Деревню тоже лихорадило, фермеры разорялись, целые семьи уезжали на сезонные работы… Но многие держались.

Вроде бы прозрачная аналогия. Применительно к IT-индустрии в «деревню», крепко стоящую на ногах, можно записать тех, кто дает реально нужный продукт. Во-первых, «железо», не считая серверного («работает сервак – и пускай работает, не видишь, кризис») и флэш-памяти (рынок перегрет). В остальном на 2009 год ожидается лишь небольшое снижение темпов роста. Очень вовремя пришла мода на нетбуки – стопроцентно «антикризисный» продукт. Никуда не денутся телефоны разной степени навороченности. Скорее уж народ повременит с заменой цифромыльницы на цифрозеркалку, и то не факт.

Но, как мы помним, «деревню тоже лихорадило». Понемногу растут акции Apple, вроде бы в порядке Nokia. И вдруг на этом благостном фоне Motorola заявляет о феерических убытках. Возможно, компания разделится – будет одна «железячная» и вторая, коммуникационная. Интересно, какая из грядущих моторол уже назначена на заклание.

С компаниями из «нереального сектора экономики» – похожая история. Набирает жирок Google, месяц назад внезапно сломавшийся под бурные аплодисменты и радостные вопли: «Ура, меня забанили на Гугле!» Тебя-то забанили, а он-то крепнет… Тем временем Microsoft объявляет кризисную оптимизацию (на Руси такие вещи зовутся честнее: «выкинь Васю на мороз»). За полтора года уволят 5000 человек, и никто не знает, какова тут роль кризиса: повод или причина.

По теории кризис должен оздоровлять рынок. Лопнут мыльные пузыри – те, кто был по ошибке переоценен конечным потребителем. Напротив, подрастут устойчивые «нишевые» бренды и производители товаров и услуг, действительно «нужных народу». Кризис сдует пену, останется пиво. Да?

Да, останется тот же Google, без которого никуда: вот так сложилось, ну никуда, хоть он падай раз в неделю. Та же Apple – у нее за душой грамотно выстроенная и прекрасно обустроенная рыночная ниша. Не пропадет Nokia, «правильная-честная»… Уцелеет Microsoft, сколько ни ругай его, ибо линукс линуксом, а «понятная широким массам» операционка не просто «востребована» – без нее жизнь остановится.

И хочется сказать: а что нам кризис? Да ну его. Вы сидите в теплой квартире, не голодный, не уволенный. И у тех компаний, что зарабатывают не продажей пустоты, кризиса тоже нет, напротив, получше дела пошли. Почему? А потому же: основные потребители их продукции – мы с вами. Нам, конечно, стало чуток поголоднее, но мы покупаем новые девайсы и не отказались от Интернета. Не надо, люди, бояться. Пусть боятся, те, кто кризис создавал. Да они уже вешаются. Вон в русском ЖЖ некий якобы олигарх упрашивает френдов скинуться: позарез надо $150 000 до получки. Друзья за пару дней накидали ему аж тыщу. С миру по нитке – голому петля…

Увы, это описание идеального кризиса, «сферического коня в вакууме». Нынешний кризис способен неприятно удивлять. С прошлой осени на нас льется мутный поток «аналитики», ею увлеклись все, от домохозяек до президентов. В кого ни плюнь – эксперт. И почти все прогнозы уверенно пошли лесом. Зато никуда не делись сытые рожи политиков, мускулистые затылки гангстеров, лоснящиеся морды спекулянтов… Здоровый румянец лагерных надзирателей.

Да, я тоже обеими руками за идеальный кризис. Желаю выстоять компаниям, занятым реальным делом.

Но, боюсь, сначала придется откачать воздух. Чтобы некоторые раз и навсегда перестали дышать.

Мы-то без воздуха привычные.

* * *

«Моbi», апрель 2009

Дураки всех стран, соединяйтесь!

Пока умники думают, как поумнее вас обдурить

Едва успеет простой русский парень в моем лице чего-нибудь ляпнуть – сразу выясняется, что кучу людей обидел. Эта колонка, например, унижает человеческое достоинство владельцев модных гаджетов. Я тут еще толком не раздухарился, не поднял градус идиотизма до точки кипения, а уже пошли жалобы.

Автор, видите ли, транслирует «набор обывательских штампов в отношении гаджетов». Не продвинут автор.

Окститесь, любезные. Ваши жалобы доносятся из безумного мира, где хаос и анархия, где краш, килл энд дестрой. Сатана там правит бал. Сами поглядите: средний срок жизни гаджета в Москве – год. Вы перчатки меняете реже. SIM-карт в России на треть больше, чем населения в принципе, с учетом грудных детей и долгожителей. Хотя элементарная мобила есть только у каждого второго, и даже в городах «омобилены» чуть больше 70%. Но зато половина тех, кто уже купил телефон, намерена сменить его в ближайшие полгода!

Оценить такую ситуацию изнутри нереально. А отстраниться от нее – значит опереться на те самые «обывательские штампы». Они, конечно, обидные для некоторых, зато внятные.

Да, обыватель в массе своей тормоз, но «дурак» вовсе не значит «идиот». Выбор обывателя основан на житейском здравом смысле. Прицениваясь к новой мобиле, обыватель выделяет четыре позиции: дизайн, удобство меню, живучесть аккумулятора, наличие камеры. Всё! Остальное для него не критично.

Самые ушлые обыватели уже дотумкали, что по случаю кризиса надо вместо айфонов покупать нетбуки.

Кто скажет, что это выбор идиота, в того я первым брошу камень.

Но и простой бытовой глупости это не отменяет.

В чем беда обывателя – его сознание замусорено мифами. Одни возникли по ошибке, как великие заблуждения ХХ века: «в шпинате много железа» и «фосфор нужен для работы мозга». Другие мифы были «проплачены»: производители кукурузных хлопьев спонсировали научное исследование режима питания, а когда результат не совпал с желаемым, все равно распиарили беспочвенный тезис о пользе плотного завтрака.

Наиболее вредные и живучие потребительские мифы – те, что обыватель создает сам. Они всегда работают на обывательский modus operandi: меньше шевелиться, меньше напрягаться, меньше тратиться. Как любые мифы, они не возникают на пустом месте: в их основе реальная информация, только неверно понятая или истолкованная так, как народным массам удобнее.

Самый глупый миф 2009 года: «кризис все расставит по местам». Якобы производители возьмутся за ум, перестанут нас надувать и вообще повернутся к народу аверсом. Применительно к гаджетам этот миф сразу нашел весомое подтверждение. Во-первых, фабриканты вспомнили о простеньких мобилах стоимостью до $100 и обещали завалить нас дешевым и вкусным товаром. Во-вторых (о, чудо, чудо), пошли серьезные разговоры о переходе на единый стандарт зарядного устройства.

Над первым пунктом можно только усмехнуться: какая тут польза от кризиса, нормальный капитализм. Если стало трудно продать одну трубку с набором функций на $200 – сделают две трубы с функционалом на $100 и продадут обе не нам с вами (мы это уже не купим), а тем, кто до сих пор без мобилы ходит.

А вокруг единого зарядника ругань продолжается много лет, и кризис стал лишь поводом для более громких и жестких заявлений. Казалось бы, кризис тут и вправду помог: Евросоюз наконец-то как следует нажал, компании подписали некий протокол о намерениях… Но вот бюрократическая закавыка: для начала надо установить общий стандарт требований к аккумуляторам и зарядникам, свести воедино европейские ГОСТы. Потом согласиться, что все дружно переходят на порт micro-USB (который еще надо довести до ума). И сколько лет займет эта перелицовка, сказать трудно. Ибо кризис кризисом, а есть более удобные способы завлечь покупателя, чем радовать его экономией на зарядниках.

Обыватель в такой ситуации (30 разных стандартов зарядников на 27 стран ЕС!) не ждет кризиса. Он просто рубит сплеча, больно, зато эффективно. Китай еще пару лет назад в приказном порядке унифицировал порты на гаджетах, бац – и готово, у всех mini-USB. Китаю, в общем-то, раз плюнуть снова переделать свой товар хоть под микро, хоть под макро, хоть под левую резьбу: партия скажет «надо», фабрикант ответит «есть».

Со времен товарища Мао, когда в Поднебесной победила «народная демократия», сиречь махровая обывательщина самого дурного толка, Китай многократно веселил нас идиотскими массовыми акциями, дебильными инициативами и откровенно чумовыми нотами протеста. Мы в долгу не остались: наши мифы, связанные с Китаем (про «китайское трудолюбие» и «китайскую угрозу»), тоже не блещут глубоким анализом реальной ситуации. Хотя мы уверены, что умнее китайцев. И европейцы умнее. Одни американцы сплошь тупые. Это все знают.

Но вот так спокойно, благоразумно, без напряга и пустых дискуссий одним махом решить проблему – это умеют, похоже, только в Китае. В стране победившего обывателя, дурака бытового обыкновенного. Они на своей простоте еще погорят капитально, но потом, сильно потом. А мы так ничему полезному у них и не научимся.

На самом деле, быстро и четко устранять проблемы можно и в России. И где угодно, даже в странах самой тщательно лелеемой свободы. Нужно только опереться на житейский здравый смысл – и принять решение.

А мы, обыватели, поддержим его трудовой копейкой, и будет всем хорошо.

Остается вопрос: если такие решения, простые и разумные, доступные любому дураку, не принимаются в массовом порядке… То кто же тогда нами управляет?

* * *

«Моbi», май 2009

Она подкралась незаметно

И зовут ее Fujitsu flepia

Революций на пустом месте не бывает. Ты можешь придумать чумовой мегадевайс, а он не «выстрелит»: сначала надо под твое изобретение создать инфраструктуру и выучить потребителя. А потом еще раз десять поменять дизайн и функционал девайса. Те из нас, что постарше, помнят мобильники с кирпич размером в элегантных чемоданчиках. Особого удивления они не вызывали. А вот когда мобила ужалась до сигаретной пачки и поселилась в кармане у каждой бабушки, удивляться было уже поздно.

Худо-бедно «омобилить планету» удалось лет за десять – чистая революция, – но какой ценой она далась? Огромный труд по созданию инфраструктуры; кропотливая работа по ее поддержке; грамотный подогрев энтузиазма народных масс, голосовавших за все это трудовой копейкой.

Грядущая революция никаких усилий не потребует. Инфраструктура уже есть. Потребитель готов. Осталось поработать над девайсом – и будет взрыв. Когда именно рванет, непонятно, но процесс запущен. Первый шаг назначен на 20 апреля, и сейчас вы уже знаете, состоялся ли он.

Начинается все точно как с мобильниками: дорого, тяжеловесно, через пень-колоду. Первые образцы полноцветной «электронной книги» Fujitsu FLEPia, работающей в отраженном свете, появились еще в 2007 году. Насмешили они многих. Модель формата А4 убивала конкретно на месте: она весила полкило, страницу перелистывала десять секунд, а стоить должна была порядка $2000. «Младший» образец, на 8 дюймов, оказался разве что полегче да подешевле.

Честно говоря, эта самая флепия и в версии 2009 года, на новом контроллере, не шибко радует. Даже в 64 цветах ей надо почти две секунды на перелистывание, а в «полноцвете» – целых восемь (это делается за три прохода, и вы видите, как по странице трижды справа налево бежит волна). Тормознутось флепии объясняется самой технологией: матрица Fujitsu содержит три цветных слоя. Альтернатива тормозам вроде бы есть, но ее как бы нет (сейчас переведем этот мой перл на русский). Дело в том, что компания E Ink, пионер рынка «ебуков», анонсировала читалку, где одну цветную точку формируют три-четыре субпикселя. Эта матрица должна быть гораздо быстрее, хотя и намного бледнее флепии. И то, и другое – в теории. Ибо флепия – вот она, готова к продажам, а девайса от E Ink никто в глаза не видел.

Оценить, как флепия красиво и четко работает, можно на сайте производителя. Видео с независимых тестов, напротив, показывает, что достучаться стилусом до этого чуда техники – суровая задача: глуховато оно и туповато. «Старшую» модель упразднили, я думаю, ради безопасности (480 граммов, удар по черепу – сотрясение мозга), осталась восьмидюймовка, стоимостью под $1000. Fujitsu скромничает, рассчитывая продать к концу будущего года 50 000 флепий. И это в Японии, где крутые хэндсеты – норма жизни и поголовье гиков огромное.

Владельцы черно-белых читалок, работающих в отраженном свете, сразу насчет флепии разбились на два лагеря. Одни говорят, что это «японская примочка», мало кому интересная, ибо «информация вся черно-белая», а цветные картинки – для блондинок. Другие резонно замечают, что хорошие цветные «электронные чернила» сгодятся не только для читалок и флепия – предвестник революции в мониторах.

То, что флепия – первый шаг к тотальной революции в издательском деле, не видят в упор ни те, ни другие. Правда, моя выборка некорректна, ибо в нее попали лишь сугубые «технари»-прикладники, а это народ специфический. Он может крыть матом «гуманитариев», обвиняя их в органической неспособности мыслить, и одновременно уважать Сталина, вот ведь парадокс.

Мне до такого гуманитарного технолога, как Сталин, далеко, но я тоже малость «в теме» и сейчас попробую объяснить, что на нас надвигается.

Пока кто-то думал, будто «информация вся черно-белая», выросла пара поколений, для которых мир – цветной по умолчанию. И это не покупатели гламурных журналов. Это в принципе люди. Черно-белая читалка им не нужна, ибо они неохотно читают книги. Зато они интенсивно потребляют справочную литературу, насыщенную цветом. В первую очередь периодику. Журналы по домостроительству и домоводству продаются у нас килотоннами. Потом автомобильная пресса, суммарным месячным тиражом за миллион. И потом уже развлекательные и общественно-политические издания. Отдельный разговор – периодика для профессионалов. В сумме это дикий ворох бумаги, и скупают его миллионы россиян, которым, повторюсь, ч/б читалка не нужна даром.

Интернет-версии этого разноцветья либо оскоплены, либо отстают от «бумаги» на месяц. И все равно многие выбирают онлайн-чтение, ломая глаза о монитор. На Западе это уже почти норма. Цветная «электронная бумага» для таких читателей – то, что доктор прописал.

Любой издатель уже морально готов продавать электронные версии периодики. Не хватало лишь веского повода: популярного мобильного носителя. Вспомните, как много сделал для продвижения в народ читалок Amazon. Это тоже был лишь первый шаг. Скоро в гонку за «электронным читателем» войдут медиахолдинги.

А ведь следующее поколение советских людей будет жить не при коммунизме – при Интернете. Для тех, кто сейчас еще школьник, слить свежие номера журналов на флепию будет просто нормально. А для своих детей они сольют на флепию школьные учебники.

А их дети вырастут, твердо зная, что бумажная книга – это круто, но неудобно и, в общем, не нужно. И вместе с любимой молодежной интернет-газетой будут читать с флепии трехсотую книжку Дарьи Донцовой. Легально купленную в Интернете. Или ворованную. Но точно не бумажную.

Короче, флепия подтолкнет книжно-журнально-газетный рынок к той же революции, что произвел в музыке формат mp3. Центр тяжести переместится в интернет-сегмент рынка. Бумага останется, как остались CD, но это будет уже нечто другое.

Революция приведет к ломке стереотипов и пересмотру многих понятий, начиная с авторского права и заканчивая местом «писателя» в обществе. О том, когда именно такая ломка случится, много судачили в последние годы. Теперь у нас есть хотя бы точка отсчета.

20 апреля 2009 года.

Нет, не конец света. Просто начало очередной эпохи.

* * *

«Моbi», июнь 2009

В текст всралась очепятка?

Глупо винить в этом электронику

Нынче у литераторов стало хорошим тоном объяснять, что ничего страшного не происходит с русским языком. Вопрос «Куда мы катимся?!» возникает регулярно. Начитается журналист этого вашего Интернета – и бежит искать специалиста, чтобы тот подтвердил: да, электронные коммуникации довели нас до ручки. Поколение, выросшее на SMS и аське, не знает русского. Новый формат общения угробил наш язык.

Но специалист говорит: не паникуйте, нормально всё.

Парадокс. Грамотность очевидно катится в пропасть, средний интернет-юзер лепит по ошибке на два слова, а филологи только посмеиваются. Язык угодил под сильнейший прессинг, на него давят отовсюду: из телефона – SMS-формат, из телевизора – канцелярит, из Интернета – тотальный промах мимо клавиш. На этом фоне «падоначьи» языковые выверты и прочая «албанская» феня выглядят сущей диверсией – народ двух слов связать не может, а вы нарочно речь коверкаете… То ли дело было раньше!

Стоп. Давайте разбираться. Посмотрим, как именно «оно было» и насколько это похоже – или не похоже – на сейчас.

Над письменной речью издевались всегда, и делали это культурные люди. Самые, пожалуй, знаменитые «падонки» резвились в бостонских газетах в 1840-е. Продолжалась вакханалия несколько лет, и ей мы обязаны аббревиатурой «ОК». Да-да, то самое «Oll Korrect» первым написал вовсе не малограмотный президент, не верьте мифу. «ОК» придумали журналисты. Как сказали бы сейчас – ради лулзов.

Массовые приступы нарочитой безграмотности цикличны, и бояться их не стоит. Они случаются – и кончаются. Чтобы красиво писать с ашипками и очепятками, нужна высокая культура речи – иначе перекошенный текст становится невнятным и, главное, не смешным. Когда «по-падоначьи» изъясняется реально неграмотный человек, это выглядит отвратно. И такой жаргон недолговечен, он быстро приедается. Загляните хоть в ЖЖ – много там осталось народу, пишущего на «албанском»?

Обычно от таких припадков остроумия что-то в языке остается. Но намертво влипают в письменную речь только мемы действительно удобные – емкие и не допускающие двойного толкования. Как «ОК». Как возникшее двадцать лет назад «2» (кстати, все еще полупочтенное даже в газетном формате, зато будто нарочно созданное для SMS).

Это правило: мем, пришедший действительно надолго, очень медленно встраивается в языковую норму. Мем, распространившийся мигом, выйдет из моды через полгода. Скажете вы сейчас в приличном обществе «Превед»? Да вас засмеют.

Быстро и надежно в язык вписываются бренды и производные от них. Все знают, откуда взялось слово «отксерить». Многие помнят, что «дизель» – это фамилия. Но единицы в курсе, что «унитаз» – торговая марка. Башмаки-вибрамы, застежки-молнии, куртки-аляски… Бренды делают язык богаче. Слово «космонавт», например, тоже сугубый бренднейм, и выдумал его популяризатор науки Ари Штернфельд. Просто выдумал. Был даже обруган за пустое баловство с неологизмами. Ведь до конца 1960 года в советских официальных документах использовался устоявшийся термин «пилот-астронавт». Но когда задумались, как назвать Гагарина, комиссия под руководством Королева и Келдыша выбрала придумку Штернфельда, проявив отменное чувство языка. «Летчик-космонавт» – очень по-русски.

Кто скажет, что это плохо?

Плохо – когда идет выхолащивание речи и одно слово стремится заменить два. «Одеть» и «надеть», видимо, станут тождественны еще при нашей жизни, стирание грани между ними идет медленно, и это – верный признак того, что оно случится. Хотя я, например, ему противодействую, к чему и вас призываю. Языковая норма проверяется элементарно: «одеть женщину» и «надеть женщину» – разница, не правда ли?

Плохо – когда первые лица государства так и шпарят канцеляритом. С ума сойти: коcноязычный Черномырдин обогатил наш язык уморительными поговорками (лучшую он, кстати, не сам придумал), а гладенькое тарахтение нынешних премьер-президентов – сплошной канцелярский шаблон. Построенный зачастую на бессмысленных англицизмах. Вы тоже, как и эти двое, говорите «является» вместо «to be»? Типа, являетесь менеджером, да? А свадьба как бы явилась крупным событием в вашей жизни? Запомните раз и навсегда: во-первых, глагола «to be» в русском языке отродясь не было, а во-вторых, «являются» только архангелы.

Вот чего бояться надо – выхолащивания и омертвения речи.

Тут в чем проблема: обычно язык простонародья подпитывался от языка аристократии. Каковой сам активно подгружался иноязычными заимствованиями, а кое-где (не стану показывать пальцем) был и вовсе нерусским. Позже эту обогащающую роль играла речь разночинцев, интеллигентов, образованцев – даже в период внедрения советского новояза. Но теперь у нас и образованцы на исходе: в телевизоре сплошь комсомольцы, по сравнению с которыми Ленин – натуральный Плиний Младший, а Сталин – вполне Цицерон.

Параллельно еще беда стряслась: в письменную речь силком, пинками, загнали толпу народу, к ней не склонного. Миф о «повальной грамотности советского человека» забудьте, я с этим человеком в одной армии служил. Но раньше было проще: кто не любил писать, тот мог от писанины уклониться. А теперь ему телефон в зубы, клаву в руки – и давай, чпокай по кнопочкам. А на клаве, как нарочно, литеры «т» и «ь» рядышком. Один учится не цеплять их обе разом, а другой – учитЬся. И никто не знает, как правильно. И начинается кошмар, когда уже сам себя по сто раз проверяешь, не влепил ли мягкий знак, где не надо.

Но это все лечится, говорю вам, как дрессировщик со стажем, и сам дрессированный. Грамотность на письме ставится, «набивается», особенно если у человека есть хоть в зачатке музыкальный слух и он может расслышать особую музыку русской речи. А мода на чистоту языка тоже циклична и приходит вслед за эпохой тотальной нескладухи.

«Детям Интернета», «поколению SMS» ничто не мешает писать без ошибок. Вопрос чисто в мотивации. Мне на ум приходит одна: грамотная письменная речь – лучший способ держать мозги в тонусе. А то к сорока годам станешь таким же долбодятлом, как этот, из телевизора.

Ы?

* * *

«Моbi», июль 2009

Сам себе репортер

Это ты – да, именно ты, чувак с мобилой

Говорят, фантасты слишком часто ошибаются, предсказывая будущее. Это зря. Фантасты вообще не прогнозисты, они только строят вероятные модели событий – опираясь на здравый смысл и знание человеческой природы. Человек – существо предсказуемое, особенно в самых дурацких своих проявлениях. Вот еду давеча по Москве, никого не трогаю. Вдруг пробка на Пушкинской. В полночь. Что такое? Оказывается, две полосы забиты машинами со включенными «аварийками», а вокруг толпятся водители и снимают на мобильники пожар.

И тут я обалдеваю. Потому что парой месяцев раньше написал дурацкую притчу с понятным каждому блогеру названием «Лытдыбр» [3]. Как раз про это – про «человека мобильного», которому новые технологии позволяют не только поглощать контент на бегу, но и так же, мимоходом, контент производить. Каждый теперь сам себе репортер.

Но вот, знаете ли, тонкость. Работу журналиста регламентирует закон. А вашу – нет. Еще журналистам иногда морду бьют. Они к этому заранее готовы. А вы?.. О чем, собственно, моя история. Начисто лишенная характерной для притч и басен морали под занавес. Не надо морали. Сами разберетесь.

…Блогер Б. неспешно брел по тихому переулку, размышляя о пиве, дурной погоде и «почему мне никто не дает, неужели я лузер». Решив наконец, что он все-таки не лузер, и это повод выпить пива, а то уж больно погода дрянь, Б. огляделся в поисках магазина – и вдруг заметил странное.

Напротив стояла ветхая двухэтажка, за окнами первого этажа мельтешил офисный планктон, окна второго были заклеены бумажками «Сдается в аренду», и вот там-то из приоткрытой форточки тянулся дымок. В пустующей конторе занимался пожар. То ли проводка, то ли подожгли, то ли трахались и потом бычок не затушили.

Прикинув, что Москва – город людный – и наверняка кто-то уже позвонил «01», блогер достал цифромыльницу и забегал по тротуару, выбирая самый выигрышный ракурс. Будет, что запостить сегодня в ЖЖ.

Мимо ковылял дедушка с клюкой. Подозрительно оценив эволюции Б., дедушка посмотрел через дорогу и увидел дым, валивший уже клубами.

Мобилы у дедушки не было по причине дряхлого возраста и дрянного характера. Поэтому он спросил:

– Пожарникам звонил?

Б. в ответ неразборчиво буркнул, щелкая фотоаппаратом.

– Ты пожарников вызвал? – повторил дедушка.

Б. стало немного стыдно, и отозвался блогер коротко:

– Пшёлнах.

– Ах ты, сучара бацилльная… – ласково сказал дедушка, ловчее перехватывая клюку. Через пару секунд Б., хлюпая носом, валялся в луже посреди дороги, а рядом дедушка топтал его цифромыльницу, крича: – Продали Родину, демократы херовы!!!

«Наверное, я все-таки лузер!» – думал Б.

Между прочим, до пожарных было рукой подать – метров двести. Увы, пожарная часть утратила боеспособность, потому что отмечала именины прапорщика Наливайко.

А дыма становилось все больше, в окнах второго этажа уже сверкали отблески пламени.

И в переулок лениво вкатилась машина ДПС.

Блогер Б. выбрался из лужи и теперь, держась подальше от разъяренного дедушки, прыгал на месте и матерился. Спасти цифромыльницу он не надеялся, но было обидно просто удрать, не обложив деда последними словами.

Гаишники издали завидели непорядок на проезжей части. Ни дедушка, ни блогер не выглядели опасными, поэтому гаишники вспомнили, что носят погоны, затормозили, отважно бросились на драчунов и уложили обоих мордами на капот.

Тут в переулке возникла пожарная машина, управляемая прапорщиком Наливайко. Пожарная машина везла десять бутылок водки.

Гудя, тяжко содрогаясь и поливая все вокруг (спасибо, поливая, а могли ведь и из водомета пострелять, раз праздник), пожарная машина вывернула на встречную полосу и уверенно взяла курс на «пятерку» ДПС.

«Пятерка» была старая, но все равно жалко. Гаишники выпустили добычу, завопили и замахали руками. Добыча бросилась врассыпную. Через секунду за ней последовали и гаишники, а красно-белый монстр с хрустом подмял бампером легковушку и так продолжил движение. Метров через двадцать автомобиль ДПС въехал носом в столб. Пожарная машина, слегка еще попинав несчастную «пятерку», заглохла. Открылась дверь кабины, и на улицу выпал прапорщик Наливайко.

В переулке явственно пахло горелым.

Гаишники бросились к прапорщику, стоящему на четвереньках, и принялись бить его ногами.

Однако кроме десяти бутылок водки прапорщик Наливайко вез в родную часть еще и свой бесстрашный пожарный расчет. Оценив ситуацию, расчет выбрался из машины и с радостным криком «Бей ментов, козлов поганых!» начал метелить гаишников.

Из горящего здания вышел покурить и полюбоваться бесплатным шоу толстый охранник. За ним потянулся офисный планктон с цифромыльницами и телефонами.

Тем временем дедушка доковылял до ближайшего магазина – поправить нервы – и там наткнулся на блогера Б. с охапкой пивных бутылок. В завязавшейся драке пострадали четверо случайных свидетелей, два продавца, торговая площадь была заражена слезоточивым газом, и еще какая-то истеричка покусала группу немедленного реагирования, примчавшуюся всех вязать.

А гаишники отбивались от пожарных. Офисный планктон из горящего здания, ловко орудуя наладонниками, постил фотографии мордобоя по блогам. Еще планктон активно подбадривал дерущихся. Ввиду явного преимущества пожарных в живой силе и технике общие симпатии оказались, против обыкновения, на стороне «ментов».

Мимо пробегала облезлая собака неопределенной масти. Она посмотрела на драку, оглянулась на планктон, потянула носом воздух и вдруг разразилась оглушительным лаем. Охранник недоуменно проследил за взглядом собаки и наконец-то понял, отчего у сигареты непривычный запах, и дым ее противен на вкус.

Вот так простая русская дворняга стала героем дня и угодила в топ-30 блогояндекса.

* * *

«Моbi», август 2009

Занимательная эргономика

Для самых любознательных

Читатели «Mobi» интересуются, какой у меня телефон. Вопрос отличный, не в бровь, а в глаз. Вдруг окажется, что я тут восьмой месяц перья распускаю, а у самого из техники – камень за пазухой да фига в кармане. Или еще страшнее: выступая на словах за здоровый прагматизм, я – тайный технофрик, владелец трех гаджетов, двух виджетов и экспериментальной мобильной муйни с парктроником.

В реальности все скучнее некуда. Ну, телефон. Но почему я купил именно его (уже снятый на тот момент с производства) и не спешу менять? Повод задуматься о пресловутом «юзабилити». Над ним бьются специально обученные люди, целую теорию разработали, а что это такое для нас?

А что-то другое. У производителей свое юзабилити, у потребителей – свое. Нет, конечно, спасибо за удобные кнопки, внятное меню, нужные примочки, ухватистый дизайн… Но отдельное спасибо тем, кто присобачил к iRiver железный карабин!

Старая истина: при насыщении рынка меняются приоритеты покупателя. Клиент больше не схватит что попало, лишь бы было. Сегодня он ищет не просто, скажем, лом титановый, нужный ему до зарезу прямо сейчас, а уже Титановый Ломъ, идеальный образ которого сложился в сознании. Теперь главное для покупателя – личный психологический комфорт пользования вещью. Человек берет не абстрактно «удобный» прибор, а конкретную штуковину, которая должна изо дня в день компенсировать его психику. Радовать. Помогать жить. И механизм компенсации вы заранее не угадаете. Ведь понимание комфорта у каждого особое. Для многих критичен интуитивный интерфейс, в идеале – управление вслепую одним пальцем, даже ценой отказа от дополнительных функций. Другому подавай гипернавороченную хрень, а как ею рулить, с одной-то кнопки, он разберется – в этом весь кайф. Третьему доставит абсолютный комфорт гаджет радикально черного цвета. Четвертому нужна строго брендовая и культовая приблуда, даже пусть морально устаревшая. А пятому – только новая, самая новая.

Иногда к выбору подталкивают обстоятельства. Плеер на батарейках – для многодневных туристских походов. Тяжелый огромный ноут – вместо десктопа. Тут все решает функционал: если машина выполняет свою задачу и не выпендривается, сразу тебе с ней хорошо.

В моем хозяйстве найдутся разные штуки, отвечающие всем перечисленным типам комфорта – кроме «самой новой». Телефон четко по руке. Замороченный фотоаппарат. Черный ноутбук. Брендовых и культовых товаров вообще полно, от темных очков до автомобиля – я, извините, не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи. Все должно быть крепким и служить долго. Но в этих рамках я выбираю по одному критерию – эргономике. Как бы ни был предмет хорош сам собой, главное, мне с ним удобно обращаться. Жать на кнопочки, крутить пимпочки, давить педаль газа. А к черному ноутбуку есть выносная клава. Потом объясню зачем. Пожалуюсь.

Мобила у меня простецкая, Nokia 6060, пухленькая раскладушка с коротким хвостиком антенны. Хвостик – дань ностальгии, телефон с ним выглядит, на мой вкус, именно телефоном, а не кибердевайсом. Отсутствие наворотов тоже сознательный выбор – я по телефону говорю, обмениваюсь SMS и изредка читаю «мыло». Еще в плюсах Nokia, конечно, прозрачный интерфейс. Особенно это чувствуется после моторолы, у которой все, что надо ламеру, лежало на поверхности, зато прочие функции были хаотично разбросаны по закоулкам многоэтажного меню – броди там и пугайся, прямо квейк для бедных. Или, скорее, Дюк Нюкем маздай.

Фотографировать мобилой я и не думал. Для музыки есть iRiver, по совместительству «диктофон скрытого ношения» (отлично пишет звук через наушники). В общем, я от своей нокии многого не прошу, а она честно пашет – и будет, пока жив аккумулятор, а там поглядим.

Но это только половина правды.

На самом деле мне нравится Philips Xenium моей жены (купленный ею под цвет автомобиля – важная техническая подробность). Изящный дизайн и на редкость «долгая» батарея. Уже собрался взять такой же, но оказалось, что я элементарно не могу пользоваться этим тоненьким обмылком. Не выходит раскрыть его одной рукой, боковые кнопки постоянно задеваю, и вообще – он выскальзывает.

Беда в чем: у меня довольно широкая ладонь. Она такой не выглядит, но по моему фото тоже не скажешь, что шея у вашего покорного слуги бычья и размер противогаза нешуточный. Вроде не громила, до Шварценеггера не дорос целых пять сантиметров – а такая, блин, неприятность. В моей изящной аристократической грабле тонет не только пистолет Макарова, но и рукоятка куда более внушительного «Глока».

А мобильник, он ведь как пистолет: раздается звонок – и надо реагировать, не сводя глаз с цели.

Эту статью я делаю на полноразмерной клавиатуре. Прямо на ноуте тоже могу, конечно, но хочется набивать текст быстро и без опечаток. А «рука поставлена» в незапамятные времена на механической машинке. И хотя с компьютерами я работаю почти двадцать лет (девятнадцать, мама родная, пора на пенсию), полностью свыкнуться с тесной ноутбучной клавой так и не смог. Мне проще SMS-ки двумя пальцами набирать. Тут-то хоть понятно, зачем мучаешься.

Вот так у меня прижилась забавная толстенькая Nokia с хвостиком. Схватил – и сразу понял: будем с ней дружить…

С новинками мобильной техники я знакомлюсь регулярно – у моего кузена Глеба, который по жизни электронщик, их полные карманы. Поэтому все, что надо, я подержал в руках (предельно нежно), поюзал (мимоходом), оценил (до чего дошел прогресс!). Из недавнего особенно впечатлил айфон: красив, зараза. Но по причинам, которые вам теперь ясны, ближайшей моей покупкой станет не масенькая катапусечка, сама бегающая за бутылкой, а очередной тяжеленный ноутбук класса all-in-one.

Непременно черный и брендовый.

Я, в общем, не переживаю из-за своих проблем с эргономикой. Это скорее смешно. Повторю, вроде с виду не громила, но вот понадобился лом – так в магазине предложили на него гарантийный талон выписать.

А то вдруг, говорят, сломаете.

* * *

«Моbi», сентябрь 2009

Пожиратели контента

Не сожрут твой мозг, они ведь просто люди

Если вы не заметили, у Mobi юбилей, и сдается мне, последняя полоса журнала – лучшее место, чтобы напомнить читателю об этом. А то мало ли.

Вот написал и сам удивился. Зачем написал-то? Попаду мимо аудитории. Если вы читаете эти строки, значит, сами знаете, что у Mobi праздник. А если не знаете – то и не читаете. Потому что уже пролистали, не глядя, колонки редакторов разделов и прочую эмоциональную чепуху. Вам инфа нужна, которой, слава богу, в Mobi навалом. А остальное – на фиг. Выходит, что в лоб, что по лбу: достучаться до части публики я просто не могу. До верной половины (патриотично занизим оценку). Ей меня не надо.

Как профессионал я с этим феноменом знаком. Но как обыватель при каждом столкновении с ним нервно вздрагиваю. Условно проблему можно обозвать «ориентацией на чистый контент», когда читатель в любом тексте вычленяет сугубую фактологию и отчасти аналитику (то, что он сам именует «идеями»). А упаковку продукта считает несущественной. Этот феномен уже жестоко оттоптался на русской коммерческой прозе, от фантастики до детектива: сейчас качество текста не влияет на продажи в принципе, массовому читателю важно не «как» книга сделана, а «про что», и желательно поменьше длинных слов. Правда, когда в тексте мало канцелярских оборотов и «красивеньких» клише, читатель сетует на «бедный язык», но это уже дело другое.

Еще труднее периодике, особенно тематическим изданиям. Они различаются как раз упаковкой смыслов – общей редакционной политикой, взглядом на актуальные тренды, заходом на тему, подбором авторов. Но внутри-то, строго говоря, одно и то же. Соответственно для читателя надо выдумывать «заманухи». По возможности оригинальные, ибо нет одного крючка на плотву и щуку. Универсальные рекламные образы вроде были: куча денег, пушистый домашний зверь, очаровательный малыш и обнаженная красотка. Теперь выясняется, это рекламщики обманывали сами себя: многие не любят кошек, многие – собак, большинство умиляется только собственным детям, а женщины говорят, что не все они лесбиянки, даже латентные, и предпочли бы голых мужиков.

Остаются только деньги во всех проявлениях. Их тоже не все любят, но мало кто без них обходится, деньги – универсальный код коммуникации. Значит, в тематическом журнале надо так подавать контент, чтобы он, будучи читателем осмыслен, непременно капитализировался. Либо косвенно (удовольствие от обладания вещью), либо напрямую в выгоду (не купил ерунду), а лучше все сразу (купил недорого полезный гаджет). Причем факт капитализации надо прочно увязать с лейблом, поставившим контент. Прочел Mobi – получил выгоду.

Но вот незадача: это опять вопрос упаковки. А у нас каждый второй (ох, я патриот!) саму упаковку, как принцип, отвергает аж бессознательно…

И тут включается другой феномен нашего времени: упаковывать надо не столько контент, сколько – это важное слово уже проскакивало - смыслы. Грубо говоря, продавать не мнение журнала о продукте, а сам журнал как отражение вполне определенного типа мышления, образа жизни и отношения к миру. Себя продавать, умницу и симпатягу, которому можно и нужно верить. Реже ошибаться, принципиально никогда не врать. И быть собой. И однажды это сработает: качество обеспечит количество. Издание обретет ауру, которая будет цеплять на пресловутом бессознательном уровне даже того, кто считает единственной заслуживающей полного доверия книгой таблицу умножения (она еще короткая, «не грузит» и написана простым понятным языком).

Mobi здесь – удачный пример. Каждый номер журнала плотно набит информацией (не побоюсь пафосного слова, ценной информацией). Отчасти поэтому, а отчасти по природной склонности к «чистому контенту» множество читателей воспринимает колонки редакторов разделов и прочие милые прибамбасы как нечто совершенно необязательное, а то и лишнее. И естественно, в погоне за чистой инфой пролистывает массу интересностей. Но в конечном счете влияет на их выбор самого журнала все равно авторская обработка контента и продуманная упаковка смыслов. Это скромное профессиональное волшебство делает издание одушевленным, превращает информационный бюллетень о железяках, пусть они два раза мобильные, в полноценный журнал. В нем что-то возникает такое… Неуловимое для большинства. Но оно все равно работает.

Немножко живого разговора, пара честных человеческих слов, и приходит ощущение контакта. Вы получаете не просто инфу, пусть даже эмоционально окрашенную, а нечто большее – то, что гуманитарные технологи зовут сообщением. Вам открывается подтекст. Заканчивается фаза голой коммуникации, вы поднимаетесь на новый уровень.

Между прочим, способность общаться – палка о двух концах. Например, прошлая моя колонка, где ваш покорный слуга жаловался на проблемы с эргономикой, оказалась «сеансом психотерапевтического выговаривания». Года два я присматривался и принюхивался к подставке под ноутбук Logitech Alto, но что-то меня в ней смущало. А тут прихватил эту штуку в магазине походя, до кучи к тостеру и чайнику, водрузил на нее свой Большой Черный Ноут – и прямо счастлив. Среди безусловных плюсов два дополнительных USB-порта (вообще их три, но сама подставка втыкается в один из портов ноута) и разъем для источника питания, делающего из Alto мощный хаб. Есть кордлесс-версия, еще удобнее. Единственный минус – короткий левый «шифт» на клавиатуре. Но я к нему почти уже привык.

Короче, у меня контент капитализировался, и я знаю, кто помог. Спасибо читателям, спасибо Mobi и лично Роману Бобкову, втравившему меня в эту авантюру.

Будем трудиться дальше над капитализацией контента у вас.

* * *

«Мobi», октябрь 2009

Будь готов к обратной связи

А не то она тебя удивит по самое немогу

Когда разразился скандал-анекдот с Kindle (Амазон выдернул пару книг Оруэлла прямо из читалок), на него не откликнулся только ленивый. Ну вот я, например. То есть я ограничился репликой в стиле «так вам и надо». Ну правда, надо же понимать, что в электронном мире обратная связь – это не «письма наших читателей». Это еще и волосатая лапа, беспардонно лезущая в твой гаджет. Ты ее сам туда пустил, нечего теперь нюни распускать.

Публика ко мне в блог ходит добрая, поэтому не заклеймила меня позором, но в остальном реагировала стандартно: только тупой пиндос может позволить Амазону копаться в своем мобильном девайсе, и только тупой пиндос покупает электронные книги. Мы русские, мы умные. Мы знаем, что система должна быть строго с односторонним доступом, а книги надо воровать.

И еще крайне желательно всем перейти на Линукс!

Дальше все должно было произойти как в культовой песне группы «Тайм-Аут»: Большая тусовка спускается с гор. А я достаю свой тяжелый топор. Ибо чаша моего терпения, кроме шуток, переполнилась. Но разум возобладал над чувствами, и я сделал вывод: придется сказать пару слов о Kindle.

Два года назад, когда эта странная читалка появилась, ее ругали все. Нет, не так: ВСЕ!!! Вот типичный заголовок статьи в Рунете: «Какой НЕ должна быть электронная книга».

Похоже, вообще никто не написал о Kindle статьи-предупреждения вроде той, что я сделал для вас о Fujitsu FLEPia. Да меня до сих пор за эту флепию ругают. В том числе и писатели-фантасты. Зафантазировался, говорят.

Прошло, напомню, два (в скобках прописью – два!) года с момента появления Kindle. В ее оригинальный формат переведено 280 000 книг и около 50 периодических изданий. И каков результат? А таков, что на товары для Kindle приходится 35% всех продаж Амазона и его партнеров. Главный вопрос повестки дня – угадайте с трех раз. Неужто не угадали?

Всех очень волнует то, что Kindle не цветная.

Особенно это волнует медиахолдинги, которые отслеживали рыночную судьбу Kindle очень внимательно. Сейчас в читалку трудно ставить рекламные баннеры, некрасиво получается. А большинство онлайн-изданий живет за счет рекламы. Как только Kindle будет цветной, они в нее мертвой хваткой вцепятся. И костьми лягут, чтобы сбить на нее цену. Дабы сунуть в руки каждому американцу, а далее, как говорится, везде.

Так за что ее ругали-то? Ишь какой оказался перспективный девайс.

Да ни за что ругали. Это была нормальная реакция людей, которым такой товар не нужен – и они не понимают, зачем он может понадобиться еще кому-то. Людей, привыкших все рассчитывать «от себя». Я им иногда завидую. Они могут себе позволить эту роскошь: не замечать мира вокруг. Не видеть, сколько в этом мире людей с совершенно иными приоритетами. Не знать, как умно делается бизнес, как ловко он находит компромиссы между своей выгодой и запросами покупателя.

На самом деле Amazone Kindle – хитрый продукт. Как говорят в уголовном мире, продуманный до делов. Изначально это была патологически закрытая система, теряющая смысл в отрыве от американского мобильного оператора Sprint и, собственно, магазина Amazone. Но возможность прочесть бесплатно несколько страниц любой книжной новинки (а дальше если захочешь – заплатишь) перевесила всё: первый «тираж» Kindle сдуло с прилавков за 5,5 часа. Пошел тестовый период, который никто так не называл, но по сути он таковым был.

И оказалось, что все замечательно. По итогам тестового периода Kindle осталась привязана к Aмазону – и так все довольны, только пришлось научить Kindle распознавать PDF, люди очень просили. И делегировать «киндловские» возможности айфонам. Если надо читать одну книгу на разных носителях, iPhone или iPod touch станет как бы «зеркалом» вашей Kindle: там синхронизируются закладки.

«Возможно, для определенной категории покупателей, далеких от ПК и Интернета, Kindle покажется устройством, привлекательным во всех смыслах», – писали самые смелые аналитики два года назад. Боже, как смешно все это звучит сегодня. «Определенной категории» набралось в одних только Штатах больше полумиллиона человек, и это при несуразно высокой цене для такого узкоспециального девайса. Новейшую Kindle DX недавно раскупили по предварительной записи за два дня.

Что такое полмиллиона читателей – скажете вы, разве это масштаб? А вот умножьте на десять баксов – стоимость одной книги. Или лучше на двадцать четыре – годовую подписку одной газеты. Реально одна читалка приносит на порядок больше, и это только начало.

Было бы странно, не включись в игру Google и Sony. Они включаются, причем Google играет на две стороны, обещая библиотеку в 600 000 наименований под форматы eReader и Kindle – а дальше все пойдет по нарастающей, как снежный ком в мягкую сырую зиму.

Осталась, в общем, одна ложечка дегтя. Действительно, Kindle – штуковина с обратной связью в худшем смысле слова. Вы, конечно, скачиваете на нее текст, но продают вам не его, а только «лицензию на прочтение». Лицензию могут отозвать, как случилось с двумя книгами Оруэлла, когда встал вопрос об авторских правах. Бац – и нету книжек в читалке. А вы глазами хлопаете. Потом, конечно, перед вами извинятся, но осадок неприятный гарантирован.

Однако хотелось бы напомнить пару фактов. Стив Джобс давно проговорился, что есть «кнопка смерти» для удаленного уничтожения приложений на iPhone. А Билл Гейтс ничего не говорил, просто Microsoft 24 августа 2007 года принудительно заменила девять экзешников и системных библиотек на машинах с XP и Vista – даже тех, где был выключен чекер автообновления. И добиться от Microsoft правды о лихом незаконном вторжении удалось только через месяц.

И ведь мало, что никого не расстреляли за это, так никто еще и не умер от обиды.

А если умер – его проблема.

Ибо, как говорили советские пионеры: «Будь готов! – Всегда готов!» Или держи компьютер подальше от Интернета, а мобильника вообще не покупай. А уж такую опасную штуку, как Kindle, за версту обходи.

Я вам, кстати, не рассказывал, почему у меня нет телевизора?..

* * *

«Mobi», ноябрь 2009

Голография и порнография

Однажды сольются в экстазе, голография и работа в офисе – не факт

Прогресс так и ломится вперед семимильными шагами. Но сколько же народу кормится тем, что несет о прогрессе бредятину! Пока мы тут с вами делаем вид, будто я умный, пресловутые «обезьяны с ноутбуками» продолжают рубить бабло, пропагандируя то, в чем не разбираются. Хотя, чтобы разобраться, достаточно оторвать руку от стола.

Модный тренд 2009 года – «голографический интерфейс». Сколько о нем написано восторженных статей! Читатель ошеломлен. А кто видел это чудо в Интернете – прямо заворожен. Да, красиво, спору нет. Дальше что?

Вообще-то интерактивная голограмма – примочка старая, в «Популярной механике» лет пять назад приводили номер патента США. Технологию HoloTouch еще в 2004-м начала продвигать одноименная компания. Предлагая ее строго тем, кому этот холотач реально нужен. Допустим, микрохирургам, для которых критична стерилизация всего в операционной (а кнопки на приборах стерилизуются крайне неохотно). Тут интерактивная голограмма, эдакий висящий прямо над пациентом тачскрин – то, что доктор прописал.

Еще одно направление – когда устройство намного меньше клавиатуры, или большая клава нужна раз в день. Такое не редкость в промышленности. Сразу возникает мысль прикрутить холотач к мобилам, а сами телефоны ужать до размеров зажигалки. Увы, голограмма любит электричество и поедает его, жадно чавкая. Поэтому туманны перспективы мобильных голографических «читалок». А то было бы всем счастье: чем в метро глаза ломать об мобилу, вытащил из нее виртуальный лист формата А4 для книги, а для журнала – А3… И соседям не мешает, и у тебя полноценный текст перед носом, да еще в цвете, совсем другое качество жизни.

Так будет, только не завтра.

Но готовить потребителя надо! И голограмма вдруг со страшной силой поперла в народ. Не смотрелка-читалка, которой уже не удивишь, а конкретно интерфейс, чтобы руками в нем шарить. Сошлись два фактора: технологии стали быстрыми и «ухватистыми», а маркетологи сообразили, насколько это завлекательно. И вот уже Samsung, продвигая смартфон S8000 Jet, устраивает роскошное шоу: стоит человек, вокруг летают картинки, а он по ним руками, руками. И все работает.

Зачем такой интерфейс рядовому юзеру и как он будет в него совать ручонки, которыми ничего тяжелее стакана не держал, большой вопрос, но все радуются.

Это рекламная засада типа «мы вас ошарашим, а там хоть трава не расти». Голографический тачскрин смотрится реально круто, только когда подвешен в воздухе стоймя, а трогают его с вытянутой руки. Вот почему именно так выглядят трехмерные интерфейсы в фантастическом кино: зрелищно. В точности как шоу-презентация Samsung. Красотища, прямо балет, публика в востроге. Но какое отношение это имеет к жизни? Нормальная работа на такой штуке потребует от юзера прецизионного позиционирования руки и отдельных пальцев в трех (!) измерениях. У мыши два измерения, на клавиатуре два с половиной, и то люди мажут мимо кнопок, судя по дикому количеству опечаток в Интернетах. Для банальной нужды вроде набивания текстов чуть длиннее SMS висящий в воздухе интерфейс просто беда. Вы из него в твиттер постить – и то запаритесь. А что такое повседневная офисная возня? Угадали: ввод данных с клавы…

Ну и не станем печатать! Будем копаться руками в Интернете! Двигать файлы, запускать приложения, отмахиваться от рекламных баннеров, хватать и тянуть к себе картинку – милое дело, стопроцентная интуитивность. На первый взгляд.

Трехмерный интерфейс, заточенный под юзера-«рукосуя», укатает вас до седьмого пота через час. Много знаете профессий, где практикуется филигранная работа руками в положении «перед носом» без опоры для локтя? Я навскидку вспомню две: живопись и ковроткачество. А по жизни мы стараемся локоть свободно вывесить или положить на опору. Вспомните, как водите автомобиль (в нормальных дорожных условиях и не на скорости под двести). При первой возможности вы машинально фиксируете локти на любых доступных поверхностях. У кого руки коротки, тот вывешивает локти вниз, держась за руль. Это, любезные мои, эргономика.

На порядок ближе к реальности идея дизайнера Мака Фунамизу, который разработал особенную мышь под свой трехмерный голодисплей. У гнутой, будто свернутой из листа бумаги, мышки есть новая степень свободы: нажатием на этот хитрый манипулятор вы «продавите» курсор в глубину монитора. Но глядите: к чуду техники от Фунамизу прилагается обычная клавиатура! То есть автор все понимает.

Понимает он две вещи. Первое: чтобы долго и уверенно работать, надо дать руке точку опоры. Второе: нужна обратная связь «на пробитие клавиши».

Ошибка в одной цифре может стоить жизни человеку или фирме. Ошибаться на письме не просто дурной тон, но и опасная манера. «Слепой метод» предполагает, что оператор не глядит на клавиши, а все отследит по монитору. На самом деле, раньше, чем глазом, опечатки ловятся интуитивно: чувствуешь, как палец задел не ту букву. Самоучки, работающие «полуслепым» образом, тоже постепенно начинают ловить опечатки руками. Такую четкость управления, воистину интуитивную, дает лишь тактильный интерфейс.

А если раскатать голограмму по столу? Тоже не панацея. У политзаключенных сталинской поры было такое понятие – «березовый беккер». Беккер – это рояль. А березовый – это когда на нарах расчерчивается угольком фортепианная клава, и ты на ней наяриваешь фугу Баха. У березового беккера обратная связь на пробой была: он ведь доска. Палец уперся – клавиша сработала. Но смещение пальца вправо-влево тактильно не ловилось. Только глазами.

Упростит обращение с голограммой лишь придание ей искусственной плотности, в идеале – искусственной неровности. На экспериментальном уровне это сейчас решается ультразвуковой «подкачкой». Ответ на нажатие имитируется давлением ультразвука на руку. Можно варьировать такой ответ, и когда-нибудь пользователь сможет полноценно ощупать голографический объект. Лично я в связи с этим прогнозирую небывалый взлет секс-индустрии. Сейчас порнорынок стремительно убивается Интернетом по той же схеме, что рынок аудио-видео и печатной продукции. И вот попомните мои слова, тактильная голограмма придаст порнухе сильнейший импульс. Интересно, как будет обыграна эта технология в русском языке, где корень «голо» читается однозначно.

Пока же я голосую за то, что описал в третьем абзаце, и еще трехмерный монитор во всю стену с мышью от Фунамизу. А чтобы ручками помахать с пользой, купите машину неколотых дров да топор поувесистей. Намного дешевле голографии и куда здоровее порнографии выйдет.

* * *

«Mobi», декабрь 2009

Монолог резонёра

Перед закрытием занавеса

Резонер – такое актерское амплуа. Матерый дядька со склонностью к нравоучениям. В «старые добрые времена» голосом резонера обычно говорил сам автор. Если трагедия – наставлял героев на путь истинный или подводил итоги, если комедия – меткими репликами заострял внимание зрителя на идиотизме происходящего. Особый случай, когда в сюжет нарочно вводится резонер-зануда, который с умным видом несет пафосную ахинею.

Именно резонера я играю в Mobi.

Ваш покорный слуга, без ложной сромности, умеет резонировать всяко: и серьезно, и в комическом ключе, и просто гнать пургу. В конце концов, именно я сказал еще десять лет назад, что лозунг русской фантастики – «Несем херню в массы!». Одни коллеги приняли его на свой счет и обиделись, другие решили, что это не прикол, а руководство к действию…

Мою роль на полосе «Косой взгляд» исполнять не очень сложно. Я обеими руками за прогресс, но в то же время недолюбливаю «техноснобов», убежденных, что все новое по умолчанию лучше старого, а обладатель смартфона по определению умнее чувака с простой мобилой. Прогресс, господа мои, сам по себе не вертикален, он идет рывками, за которыми наступают годы стабилизации, осмысления накопленного опыта и очередной перекалибровки понятийного аппарата – ради нового рывка. На каждом таком «плато» создаются предметы материальной культуры, впитавшие в себя все текущие достижения. Когда эти вещи снимают с производства, о них еще долго вздыхают фанаты. И вздыхают неспроста.

Лично я убежден, что «парк бытовой техники» надо время от времени тотально обновлять, безжалостно выкидывая устаревшее барахло. Еесли с ним, конечно, не связаны сладкие личные воспоминания. Если это не семейная реликвия. Не предмет невинного фетишизма (многие коллекционируют пишущие машинки или ламповые радиоприемники). В остальных случаях – все на свалку. Для музеев и без нас сохранится довольно техники, сейчас это дело хорошо поставлено. Но хотелось бы купить взамен не хилую финтифлюшку, а девайс, взяв который в руку чувствуешь: «маешь вещь». Увы, крепкая и солидная продукция либо уходит в верхние ценовые группы, либо исчезает вовсе. Напрочь. «Теперь таких не делают», и хоть ты тресни. Парадигма у них изменилась, понимаешь. А чего ты хочешь, не стоит прогресс на месте – говорят тебе.

Ох, лукавят. Не в прогрессе дело. А именно в парадигме. И не какой-нибудь там метафизической, а банальной маркетинговой.

Вот, к примеру, моя «Volvo-850». Извините, что я вдруг не о гаджетах, просто случай донельзя убедительный, любой «вольвовод» подтвердит. 850-я создавалась на том самом «плато прогресса», фактически на рубеже эпох. С одной стороны, это последняя «настоящая «Volvo», то есть задуманная, спроектированная и построенная как крепкий долговечный автомобиль. С другой – в ней успешно реализованы самые толковые наработки 90-х. В том числе и по электронным системам.

А потом изменился коренной подход к маркетингу в автопромышленности. И делать чересчур живучие машины сочли невыгодным даже упертые шведы. Начали экономить на железе. Раньше они любили безумные шоу-краш-тесты, колотя свою продукцию невероятным образом. Например, 850-ю разогнали как следует и шандарахнули мордой вниз со скалы метров в пятнадцать высотой. Видео до сих пор лежит на youtube, и над ним рыдают от восторга фанаты. Машинка носом стукнулась – и по инерции дальше поехала на своих колесах. Больше шведы так не делают. Не могут. У современной машины, даже «Volvo», передок будет всмятку. Только фокус тут не в новом подходе к пассивной безопасности и деформации сминаемых зон – эти подходы довели до точки именно на 850-й, ее «платформа» по сей день на конвейере. Просто изменилась маркетинговая парадигма, и уже запас прочности в принципе не тот. Теперь покупателя всячески провоцируют как можно чаще менять авто. В идеале – каждые три года, максимум через пять.

А моей красавице тринадцать лет, но это по-прежнему одна из самых резвых (девять секунд до сотни), безопасных и экономичных машин в своем классе. Только еще вдобавок железная. Не нынешняя консервная банка, хоть она три раза премиум-класс, а аппарат из такой могучей стали, что на кузовной ремонт лучше не нарываться – во всей Москве за него берутся единицы. Хотя, повторюсь, безопасность по нынешним меркам на отличном уровне.

И не купишь такую новую, а я бы именно ее взял. Потому что морально она не устарела, физически в отличной форме, и даже по электронной начинке не устареет еще лет пять минимум. Там все, что надо, есть. Вот как умели делать. А теперь это невыгодно.

Вот, пожалуй, единственное, что меня удручает в прогрессе: сегодня его бытовая сторона, затрагивающая нас всех напрямую, оказалась целиком и полностью подчинена интересам сбыта. Я сужу по телефонам, аудиоаппаратуре, компьютерам, проходящим через мои руки. Год от года электроника становится легче, тоньше и одновременно – слабее. Запас прочности минимален, срок жизни скоротечен. Нас приучают к одноразовым вещам. А я тоскую по крепким и надежным. Отсюда, наверное, моя наивная любовь к топорам и ломам, про которые нет-нет да брошу доброе слово.

У жены где-то валяется допотопный Siemens S4 Power (вес 235 граммов) с заметной щербиной на корпусе. Давно бы его выбросила, но аппарат исторический: этой, извините за выражение, «мобилой» в драке выбили зуб. Нынешние телефоны гораздо лучше во всех отношениях, но в зубах ими разве что ковырять можно.

Такое вот старческое брюзжание получилось. Ну да мне положено, я ведь резонер. На самом деле трудно сказать, чьи тексты вы тут читали целый год. Скорее всего их написал просто обычный средний человек. Еще одно лицо в толпе. Кстати, фотографии не дают четкого представления о моем реальном облике: они сделаны на конференциях писателей-фантастов (угадайте, чем мы там занимаемся), и эта опухшая физиономия здорово отличается от того, что видят люди, близко знающие автора. Я считаю, так правильно: пусть будет не фото, а «юзерпикча», незачем излишне персонифицировать «Косой взгляд». Ведь это не только моя площадка, я лишь начал игру, завтра сюда придут другие.

Все должно меняться. В 2010 году последнюю полосу Mobi займет новый герой. Пока не скажу кто: мы сейчас ведем переговоры, хотим уболтать для вас настоящую звезду с отменной компетенцией, как писательской, так и в электронных делах. Но я уверен, не изменится главное: название полосы и ее язвительный тон. Это было задумано неспроста.

Ведь должен хоть кто-то встать посреди сцены и громко сказать: ребята, все не так просто, как кажется.

Но и не так страшно.

И, главное, не так уж плохо.

Стенограмма одной дискуссии

Назидательная пьеса в четырех частях с антрактом

Случалось ли вам, о читатель… Нет, не так. Мечтали ли вы когда-нибудь… Ладно, сам догадался, что не мечтали. Кому это вообще надо – по доброй воле угодить в толпу писателей? О писателях идет молва, будто люди они склочные, недобрые, заносчивые да еще и крепко пьющие. Как зальют глаза – между собой дерутся. Могут и случайно подвернувшемуся читателю в глаз заехать. А что у читателя косая сажень в плечах, так и мы, чай, не детишки.

Кроме того, есть мнение (отчасти верное), что не стоит знакомиться с писателем близко: велик шанс разочароваться в нем и навсегда потерять интерес к любимым книжкам. Ведь их, оказывается, написал… Ну вот не такой человек, каким вы его представляли.

В некотором смысле так и есть. Среди авторов попадаются отвратные типы. И я – один из них, если верить отдельным читателям. В то же время полным-полно авторов милейших, интеллигентных, эрудированных, просто красивых, наконец. И я тоже один из них, если верить некоторым читателям.

Хотите посмотреть на наших фантастов, не подходя к ним вплотную? Услышать их живые голоса? Стать свидетелем профессионального спора, местами переходящего в склоку, местами в откровенный фарс? Сейчас у вас будет такая возможность.

Конвент фантастов «Роскон-2009», девятый уже в череде «Росконов», был намеренно организован как мероприятие камерное и, что называется, «рабочее». На нем побывало около двухсот человек (предыдущий зашкалил за тысячу). Если годом раньше под окнами моего номера гремел железом семинар по историческому фехтованию, над крышей рвались фейерверки, а где-то вдали тарахтели этнические барабаны, то нынче стояла благостная тишина. Господа писатели обсуждали текущие вопросы с господами издателями, подписывали контракты, получали журнальные гонорары, договаривались о соавторстве и просто беззаботно сплетничали.

Было грустное мероприятие: помянули ушедшего от нас патриарха русской фантастики Владимира Михайлова, человека невероятной судьбы и редкого благородства. Мы его любили, он нас любил, помню, такое же ощущение личной утраты накрыло всех, когда «фэндом» потерял Кира Булычева. Они, кстати, с Михайловым долго и крепко дружили.

Мы, что помладше, тоже в некотором роде если не «большая дружная семья», то однозначно – племя. Дикое, но местами симпатичное. Вот еще пару слов от меня, и сможете в этом убедиться.

Потому что назавтра было мероприятие другого рода. Дискуссия о том, какова же реальная роль «фантастического допущения» в текстах, что мы создаем. Устроенная вроде на полном серьезе, и поначалу уж точно серьезней некуда, но вдруг падающая до уровня анекдота. Взмывающая гордо ввысь – и опять падающая. Хотя по всему тексту стенограммы рассыпаны очень толковые мысли. И некоторые реплики стоят того, чтобы затвердить их накрепко.

Например, такая фраза, которую я хочу выделить особо: «Фантастические допущения дают возможность поставить перед человеком проблемы, которые в реальной жизни если и случаются, то сразу загоняют его либо в гроб, либо в дурдом. Но эти проблемы на самом деле решаться как-то должны». Так сказала Карина Шаинян, психолог по образованию и писатель, каких мало, одна из «новых надежд» фантастического цеха.

Думаю, Карина предельно четко сформулировала главную нашу профессиональную задачу. Вот именно этим мы и занимаемся. Как можем. Когда лучше, когда хуже, когда убедительно, когда совсем никак. Но все-таки делаем. Строим модели, обкатываем вероятные схемы, ломаем старые шаблоны.

А еще мы задаем друг другу острые и иногда злые вопросы. Кстати, читая стенограмму, примите во внимание, что участники дискуссии и практически вся «публика» – старые знакомые. Некоторых я знаю по десять-двенадцать лет. А отдельные персонажи общаются между собой по тридцать-сорок.

И мы, конечно, можем быть зверски серьезными, но нам привычнее скрывать этот серьез за взаимными подколками.

Поехали!

* * *

14 февраля 2009 года, международная конференция по вопросам фантастики «Роскон», пансионат «Лесные дали» (Московская область), библиотека.

ДИСКУССИЯ О РОЛИ И ЗНАЧЕНИИ ФАНТАСТИЧЕСКОГО ДОПУЩЕНИЯ

Ведущий: ОЛЕГ ДИВОВ

Докладчики-оппоненты: ИГОРЬ МИНАКОВ (Москва), АРКАДИЙ РУХ (СПб-Минск)

В прениях выступят:

ДМИТРИЙ ГРОМОВ (Г.Л. Олди)

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ (Г.Л. Олди)

СВЯТОСЛАВ ЛОГИНОВ

ЕВГЕНИЙ ЛУКИН

и многие другие

Самая короткая реплика: МИХАИЛ ТЫРИН

Страшное заключительное слово: ВЛАДИМИР БЕРЕЗИН

Часть первая, довольно серьезная

Вступительное слово Дивова, речь Минакова

ОЛЕГ ДИВОВ: Ребята! Эй, дуэлянты! С этого конца стола будем работать, да? Всё. Две минуты. Пусть они отдышутся… Да, Игорь первый.

АРКАДИЙ РУХ: Мы решили, раз он старше, пусть будет первый. Старость надо уважать.

ДИВОВ (снимает куртку): Так!

ПУБЛИКА: У-у-ужас какой!

ДИВОВ: Мою задачу все поняли, да? Всё на мне написано… (Надпись на футболке Дивова: «US BORDER PATROL».) Дамы и господа! Дорогие мои опухшие друзья! (Смех в зале.) Сейчас мы попробуем расцветить этот похмельный денек инициативой, исполненной здорового молодого идиотизма. Не в первый раз уже получается, что одна раздраженная реплика становится началом некоего движения, весьма многообещающего, а потом доходящего до состояния полного отстоя. Так появился конкурс фантастического рассказа «Рваная Грелка» – из одной неосторожной фразы и моей ответной язвительной реплики. Нечто подобное произошло и на этот раз. Игорь Минаков, который в «Живом Журнале» несколько небрежен и посты [4] которого состоят из восклицательных знаков чуть менеее, чем полностью… (Смех.) Игорь случайно обмолвился, что при критической оценке научной фантастики нужно вводить дополнительные критерии – которые мы сразу обозвали «внелитературными», – потому что оценивать научную фантастику иначе не совсем честно по отношению к ней. Во всяком случае, так его реплика была истолкована. Я в ответ пространно съязвил, Игорь ответил, подтянулись авторы, считающие себя научными фантастами. За ними подтянулись авторы, считающие себя литературными критиками, началась интенсивная ругань… Но в процессе этого общения в ЖЖ стало заметно, что все чего-то недоговаривают. Каждый что-то считает абсолютно понятным и прозрачным по умолчанию, не видя, что противоположная сторона тоже нечто своё умалчивает и его умолчания отнюдь не считает понятными и прозрачными… Тогда появилась мысль провести дискуссию в реале, лицом к лицу, чтобы позиции стали действительно всем ясными, соответственно, открытыми для критики, а может быть, нам удастся раз и навсегда этот вопрос закрыть, все обозначив, и больше к нему не возвращаться.

Соответственно, у нас есть два… докладчика. Регламент будет такой. Сейчас мы даем им высказаться, потом у них будет десять минут, чтобы друг над другом поиздеваться, задавая уточняющие вопросы. Зал я прошу в это время особо не вмешиваться – сидите, копите здоровую злобу, наливайтесь желчью, готовьте вопросы. Потом мы уходим на перекур, потом те, кто хотят, вернутся – и начнется… Если кому-то в какой-то момент становится скучно, грустно, значит, дверь вон там, и никаких проблем.

И последнее, но не наименее важное. Значит, это и уважаемым докладчикам, и уважаемым моим опухшим друзьям… Вы должны понимать, что здесь у нас не «уютненькая жежешечка», а, блин, международная конференция по проблемам фантастики. И здесь могут забанить [5] в челюсть так, что зубы полетят… (смех, аплодисменты), и я могу физически не успеть… а может, и не захочу успеть людей разнять. Поэтому просьба лишний раз не повышать голос, лишний раз не переходить на личности.

Итак. Значит, в черном углу ринга – книготорговец с огромным стажем, литературный критик, редактор-составитель сборника «Цветной день», а ныне, кажется, вроде бы даже издатель Аркадий Рух…

(Смех, аплодисменты, выкрики «Е-а!!!».)

РУХ: Е-Е-Е!!!

ДИВОВ: Вот ты поаккуратнее с этим… В красном углу ринга – скромный московский редактор, по совместительству поэт, а теперь еще и соавтор дилогии «Десант на Сатурн» – «Десант на Европу» Игорь Минаков…

(Дружные аплодисменты.)

Сначала мы хотели бросить жребий, тем более, это очень просто – понятно, кто у нас двуглавый орел… Но по зрелом размышлении решили, что Игорь будет у нас зачинать… дискуссию. И мы выпускаем его вперед. Зажигай!

ИГОРЬ МИНАКОВ: Спасибо, Олег, ты достаточно корректно сформулировал тему дискуссии, хотя, конечно, в нашей программке она была сформулирована менее корректно: «фантастика тире литература, извините, вопросительный знак»…

ДИВОВ: Ну, извините, техническая ошибка.

МИНАКОВ: Да.

ДИВОВ: Тем не менее мы весьма благодарим Дмитрия Байкалова, который нам позволил учинить здесь это безобразие.

МИНАКОВ: Совершенно верно. Именно. Я считаю, что фантастику надо судить по дополнительным критериям. Повторяю: «дополнительные», не «особые» и отменяющие остальные критерии, по которым нужно судить литературное произведение, а именно «дополнительные». К этим дополнительным критериям я отношу самое главное – собственно, фантастическое допущение. Фантастическое допущение – это единственное отличие фантастики от другой литературы. Оно существует и в кино, но мы говорим о фантастике, написанной именно буквами. Что это за зверь такой, на мой взгляд, фантдопущение? Это важнейший структурный элемент любого фантастического произведения, а научно-фантастического – тем более. Существует две основные страты произведений с фантдопущением. Есть произведения, где только одно фантдопущение, и на нем все построено, как правило, это, конечно, рассказы. И есть произведения, построенные на целой системе фантдопущений, там их, по крайней мере, несколько. Банальный пример произведения, где только одно фантдопущение, – всем известный «Дракон» Рэя Брэдбери. Там если убрать эту вот картинку, когда рыцари выезжают биться с драконом и напарываются на локомотив, ничего больше не останется в рассказе. Естественно, там есть язык, стиль, авторская харизма, все, что угодно. Но все держится только на одном фантдопущении. Иначе этого рассказа просто не будет.

Перейдем к более сложным примерам – произведениям, несущим целую систему фантдопущений, как правило, это повести и романы. Например, всем известное классическое произведение Станислава Лема «Солярис». Что там есть, на чем оно держится? Первое базовое основное фантдопущение – я сразу буду говорить о структуре – это то, что люди в будущем летают в космос. Без этого рассказывать историю незачем. Потому что если люди в космос не летают, никакого Соляриса, никакого контакта не возникает. От базового допущения автор производит… производные, извините за тавтологию. В частности, автор допускает, что существует планета Солярис, способная произвольно менять свою орбиту, и это позволяет ей выжить в системе двойной звезды. От этого идет следующее допущение: раз планета способна менять орибту, следовательно, планета – живая. То, что она живая, считается «соляристами», учеными, установленным. И есть гипотеза – внутри этой фантастической гипотезы еще одна гипотеза, еще одно допущение, – что планета разумна. Отсюда начинается сюжет: попытка установить контакт.

Помимо основного и производных допущений в «Солярисе» есть еще дополнительное фантдопущение. Что это такое? Если производное, оно всегда производное от основного, то дополнительное автор вводит по своему разумению, это скорее «произвольное» фантдопущение. В частности, к произвольным допущениям относится то, что станция «Солярис» летает не по орбите, а в атмосфере, поэтому она держится на антигравитаторах, иначе она просто упадет. К чему это допущение? Оно ведь напрямую из основного не вытекает, автор мог обойтись без него. Мог придумать что-то другое – скажем, там ведь упомянуты островки такие по Солярису, автор мог расположить станцию на одном из них. То есть отличие дополнительного фантдопущения от основного и производного в том, что оно может быть достаточно случайным – как автору заблагорассудится… Такова структура фантдопущений на примере «Соляриса», я уж не буду говорить о том, что появляются «гости» и так далее и градация допущений уходит вглубь.

Каждое фантдопущение внутри структуры может быть потенциально сюжетообразующим. В принципе, не будь автор столь щедр к нам, он мог бы на основе каждого допущения написать отдельное произведение. Собственно, как работает фантдопущение внутри произведения фантастического? Например, «Трудно быть богом». Основное фантдопущение – что существует мир Полдня. Этот мир Полдня может себе позволить посылать наблюдателей на некие отсталые планеты. Производное допущение – что существует Институт Экспериментальной Истории, который этих наблюдателей отправляет. А дальше уже начинаются допущения дополнительные. В частности, легендарный полевой синтезатор «Мидас». В нашей «жежешной» дискуссии Аркадий сказал, что это элемент антуража. А вот ни фига это не элемент антуража. Смотрим, что происходит. В полевом синтезаторе Румата делает химически чистое золото. Оно попадает в руки дона Рэбы. Определить химически чистое золото не проблема, еще Архимед это для сиракузского царя сделал, то есть и в Средневековье это вполне могли сделать. И дон Рэба, когда берут Румату, что мог предположить? Будь Румата ируканским шпионом, у него были бы нормальные фальшивые монеты из нормального золота. Как поступают с ируканским шпионом? Его можно перевербовать, но вообще-то на фиг он нужен, так что проще его… Но! Дон Рэба понимает, что такого золота быть не может. Он не может предположить, что перед ним инопланетянин, следовательно, он решает, что Румата или слуга Дьявола, или сам Дьявол. А с Дьяволом лучше договориться, особенно при шаткой позиции дона Рэбы в королевстве. Понимаете, как это работает? Казалось бы, антуражный элемент, но стоит его убрать – распадается сюжетная конструкция.

Возвращаясь к основному фантдопущению – почему основным является наличие мира Полдня? Да потому что психология главного героя – это не психология наших современников, он именно человек Полдня. Дон Румата, с точки зрения нормальной разведки или контрразведки, – чистый лох. Но он человек Полдня, он не может вести себя иначе, и это базовое фантдопущение выстраивает всю драматургию произведения. Сама драма дона Руматы в том, что он человек Полдня, оказавшийся в этой вот клоаке.

Еще один интересный момент – дополнительные фантдопущения могут быть ложными, отвлекающими. Характерный пример. Помните «Волны гасят ветер» – силурийский моллюск? О котором Тойво подумал, что это и есть «индивид Монокосма»? Типичное отвлекающее фантдопущение. Если бы Стругацкие захотели, они могли бы на его основе написать фантастический детектив, как и было первоначально задумано. Они сочли, что это не настолько интересно. Но как дополнительное, ложное фантдопущение, оно работает идеально. Кого мороз по коже не пробирал от предположения, что это и есть индивид Монокосма, это и есть Странник…

В чем, на мой взгляд, отличие фантдопущения от других видов, скажем так, «нереалистических допущений»? Вот, например, «Нос» Гоголя. В принципе, фантастическое допущение: нос оторвался от человека и зажил своей жизнью. Но ведь ситуацию, описанную Гоголем, можно было решить и в реалистическом ключе. Допустим, не нос майора Ковалева высоко продвинулся по социальной лестнице, а жена майора. Для XIX века тоже довольно фантастично, но все-таки в пределах реального.

В том и отличие. Без фантастики, а тем более – научной фантастики, нельзя заменить фантдопущение произвольно на любое другое. Потому что иначе все распадается. Характерный пример – «За миллиард лет до конца света». Существует мнение, которое и уважаемый Борис Натанович высказывал, что Гомеостатическое Мироздание – это в принципе та же государственная машина, тот же КГБ. Но если мы внимательно вчитаемся, то поймем, что из этого произведения такого вывода сделать ни в коем случае нельзя. Ведь что говорит Вечеровский своим коллегам по несчастью? Он говорит, что все эти ваши «Союзы Девяти», все эти фантазии о царе Ашоке, все это – «слишком человеческое». С «человеческим» можно договориться. Ведь мы знаем, что государственная машина и тот же КГБ – не идеальные механизмы. Они состоят из людей, а людей можно запугать, купить, разжалобить, все, что угодно. Закон природы не запугаешь, не купишь, не разжалобишь. Следовательно, замени Гомеостатическое Мироздвание внутри повести на государственную структуру или группу заговорщиков, ситуация перестает работать. Потому что вот эта предельная проблема, когда у людей нет никакого выбора, кроме как умереть, или погубить своих родных, или отказаться от выбранного пути – она поставлена с такой предельной жесткостью именно благодаря сделанному Стругацкими фантастическому допущению: особому закону природы, который на определенном этапе развития цивилизации препятствует появлению новых открытий.

Вот, собственно, что я и хотел сказать.

(Аплодисменты.)

ДИВОВ: Мне лично немного не хватает резюме, ведь в ходе вашей интернет-пикировки с Рухом ты говорил именно о роли фантдопущения при критической оценке текста…

МИНАКОВ: Хорошо, да, спасибо…

ДИВОВ: …Ведь это то, зачем ты здесь в первую очередь.

МИНАКОВ: Да, я упустил этот момент, совершенно верно. Невозможно в достаточной степени адекватно проанализировать фантастическое произведение, если нет анализа и оценки фантдопущения или системы фантдопущений. Только когда мы выстраиваем всю эту структуру – надеюсь, я показал на примерах как, – мы сразу видим, что все идеально работает. Тогда нам остается уже углубиться в литературоведческий анализ, в анализ семантики текста… Но сначала, если речь идет не о краткой рецензии, а о более крупной статье, мы должны проанализировать фантдопущения. Если вы этого не сделали, все остальное у вас не получится, будет просто абстрактное хождение вокруг да около, восторги-охи-ахи или, наоборот, презрительное шипение по отношению к тому, что написано… Этого не сделано – не сделано ничего.

ДИВОВ: Спасибо.

(Аплодисменты.)

Конец первой части.

Часть вторая, местами склочная

Выступление Руха, дискуссия один на один

МИНАКОВ: Удовлетворил?

ДИВОВ: Спасибо, спасибо… Готов? Игорь уложился в четырнадцать минут с учетом дополнительного времени.

РУХ: Спасибо глубокоуважаемому оппоненту, он сильно облегчил мою задачу.

МИНАКОВ: А для чего ж я здесь.

РУХ: Что я хочу сказать – бедные, бедные, несчастные писатели-фантасты, бедный Станислав Лем, бедные братья Стругацкие. Они так старались завернуть свою конфету в красивую обертку, что некоторые уважаемые товарищи так за оберткой самой конфеты и не заметили. Что такое фантастическое допущение? И если уж на то пошло, что единственное, что отличает фантастику от других литературных бранчей, направлений и течений? Фантастическое допущение – это не более, но и не менее, чем дополнительная степень свободы для автора. Когда человек может себе позволить гораздо больше, он уже не скован рамками сугубой реальности. Это не только большая свобода – в рамках фантастики можно написать очень много чего, чего нельзя написать ни в одном другом формате литературы, – но это и очень большая ответственность. И авторы, работающие в фантастике, делятся на две категории: те, которые этой ответственностью пользуются и за написанное отвечают; и те, которые пользуются возможностью, считая, что она освобождает от ответственности вообще. Получаются две фантастики: фантастика, которая литература, и фантастика, которая за пределами своего фантастического кружка никакой ценностью не обладает абсолютно.

Рассмотрим те примеры, которые тут поминал наш дорогой Игорь. Игорь, мне очень жаль, если для тебя «Солярис» – это космическая станция, гипотеза о природе планеты, а не взаимоотношения людей – в первую очередь, с самими собой, – тех людей, которые эту станцию населяют. А ведь это гораздо важнее. И книжка действительно об этом, и если ты этого не заметил, если для тебя главное – железяки, мне тебя очень жаль, ты не читал «Соляриса», перечитай его, пожалуйста. Если для тебя «Трудно быть богом» – это полевой синтезатор «Мидас», ты не читал Стругацких, перечитай их, пожалуйста, там это дело двадцать пятое. Там интересно про людей, про их отношения. Если ты этого не видишь и тебе железки во главе с полевым синтезатором «Мидас» важнее – мои тебе глубокие искренние соболезнования, как и всем, кто с тобой согласен. Собственно говоря, именно поэтому писать фантастику намного сложнее, чем нефантастику. Именно потому, что возможностей гораздо больше и ответственность гораздо выше за то, что получается. А в итоге, простите, мы имеем то, что имеем – когда возможностей много в том числе и для того, чтобы схалтурить.

И очень многие, особенно молодые люди, к сожалению, обращаются к фантастике, потому что это проще. «А я так вижу». «А у меня так нафантазировалось». Нафантастизировалось. И получается то, что Андрей Валентинов назвал метким словом «фантасня». А человек со стороны, который хочет составить какое-то представление о фантастике – снимает книгу с полки в магазине… И его уже никто больше никогда не переубедит, что фантастика это не «чтиво для инфантилов и дебилов». Спасибо отдельным товарищам за такую репутацию.

(Смех в зале.)

ПУБЛИКА: Поименно, пожалуйста!

ДИВОВ: После перерыва!

РУХ: После перерыва, да.

ДИВОВ: Когда вас тут станет поменьше и будет место для драки.

РУХ: …Пока у людей, обращающихся к фантастике, условно говоря, железяки будут стоять впереди людей, а возможности будут редуцироваться к возможности не отвечать за написанное, ничего хорошего у нас в фантастике не будет. Это мое твердое мнение. А что касается дифирамбов науке, оригинальному фантастическому допущению и всему остальному, о чем тут пел наш дорогой Игорь, – я могу только напомнить сэра Артура Кларка, во вкладе которого в научную фантастику, по-моему, никто не будет сомневаться: «На определенном уровне развития наука от магии неотличима». Если следовать заветам Кларка, НФ от фэнтези не отличается практически ничем. Спасибо!

(Дружные аплодисменты.)

ДИВОВ: И этот тоже подставился!

РУХ: А как?

(Дружный хохот.)

ПУБЛИКА: Сейчас узнаешь!

ДИВОВ: Есть, есть, за что тебя взять при желании.

ЕВГЕНИЙ ЛУКИН: Олег, оглянись на секундочку.

ДИВОВ: О боже, что это… (Рассматривает характерные красные пятна на полу.) Ага… То есть здесь уже это было. Дежавю? Или петля времени?

ПУБЛИКА: Это осталось от предыдущей драки.

СВЯТОСЛАВ ЛОГИНОВ: Да ладно, просто вино пролили…

ДИВОВ: Хорошо. Готовы задавать вопросы? Может быть, вас поставить вот так по уголочкам лицом к лицу? Да, вот так. Как это говорилось, «чернокожего боксера вы можете опознать по синей полосе на трусах».

РУХ: У него есть синяя полоса на трусах?

МИНАКОВ: Так вот…

ПУБЛИКА: Десять шагов!

ДИВОВ: Через платок.

МИНАКОВ: Так вот, Аркадий, ты сказал, что «Солярис» – исключительно о человеческих взаимоотношениях. Ты просил меня перечитать «Солярис», поверь, я много раз его перечитывал. А еще я читал, что говорил сам пан Станислав Лем в своем знаменитом предисловии к русскому изданию – не знаю, почему только к русскому, но что есть, то есть… Где он четко сказал: «Для меня «Солярис» – это произведение о пределах человеческого познания». Солярис – не маска для человека и даже не маска для человечества, это символ непостижимого. То, что находится за пределами человеческого познания. Всё! О чем ты говоришь, какие тут железяки? Извини меня, если изъять Солярис и заменить на что-то другое, ситуация будет совсем другой…

РУХ: На всеобщее информационное поле.

МИНАКОВ: …И те человеческие взаимоотношения, за которые ты так ратовал здесь, они тоже именно таковы – ситуация с «гостями», да? – потому что существует Солярис. И у тебя за окном не вот этот прекрасный снег, а у тебя там совершенно чужой мир, огромный черный шар, который совершенно для тебя непостижим, но для которого ты – постижим. И он делает с тобой все, что хочет. Он изымает из потаенных уголков твоей памяти образы погубленных тобой людей и тебе их возвращает.

РУХ: Зачем же я людей-то губил?

ПУБЛИКА: Вот и мы спрашиваем!

(Смех, аплодисменты.)

РУХ: Во-первых, скажу… Я думаю, что поймут. Особенно те, о ком хочется, чтобы поняли. Ссылаться на то, о чем уважаемый пан Станислав, царствие ему небесное, писал в предисловии… Какое мне дело до того, что думал пан Станислав о своем романе? Он его уже написал. А стоять и комментировать собственный текст автору – не лучшее занятие. Мнение автора о своем тексте – это всего лишь еще одно мнение. Я думаю, с этим не будет никто спорить.

СЕРГЕЙ ЧЕКМАЕВ: Мнение Руха – это тоже еще одно мнение.

РУХ: Согласен, безусловно, а мнение Чекмаева это совершенно третье мнение, его можно даже не слушать.

(Дружный смех.)

ЧЕКМАЕВ: А мнение Руха лучше не писать.

РУХ: Тебе лучше не читать.

ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ (ОЛДИ): Так, разговор скатывается…

РУХ: Все нормально, это нормальная здоровая пикировка.

(Смех, неразборчивые реплики.)

ДИВОВ: Я попрошу не обижать тут православных фантастов… И православных критиков.

АЛЕКСАНДР НАВАРА: Есть такое ощущение, что оба не читали «Солярис»!

(Дружный смех, бурные аплодисменты.)

ДИВОВ: Тем не менее дадим им еще поговорить до перекура, если они хотят.

РУХ: Я, с вашего позволения… Я совершенно согласен при этом и с паном Станиславом, и с паном Игорем в том, что «Солярис» – это роман о границах человеческого познания. Но! Так ли необходим для этого Солярис? Я сразу вспоминаю замечательные советские романы об ученых, во главе с тем, что писал Даниил Гранин, например. Там тоже ученые, которые с риском для жизни упираются в какую-то стену и пытаются ее пробить. И чисто фабульно это на самом деле ровно то же самое. Это вещь о людях, которые стремятся выйти за отведенные им природой границы познания. И для этого Даниилу Гранину не требовалось фантастического допущения. То есть та же самая проблематика решается и вне НФ-антуража. Я подчеркиваю, что любой фантэлемент – это не более, чем антураж.

МИНАКОВ: Принимается.

(Шум в зале.)

ДИВОВ: Саня! Саня! После перерыва, пожалуйста. А то мы сейчас тут все замолчим.

РУХ: Бан в челюсть.

МИНАКОВ: Спасибо уважаемому Аркадию, он нам сейчас очень четко объяснил, что в принципе литература об ученых могла ограничиться Граниным, и зачем уже тогда Лем и Стругацкие…

РУХ: Я этого не говорил.

МИНАКОВ: …марали бумагу.

РУХ: Игорь, не передергивай.

МИНАКОВ: Ты тоже передергивал.

РУХ: Мне можно!

(Смех.)

МИНАКОВ: Кстати, я только воспроизвел реплику из зала, это не мои слова. Конечно, любой, даже реалистический роман об ученых, которые решают некую проблему… Хотя нельзя назвать реалистическим произведение, где рассматривается некая сугубо абстрактная, несуществующая проблема…

РУХ: Игорь, я тебе скажу по секрету, нельзя вообще назвать ни одного полностью реалистичного произведения.

АЛЕКСАНДР КАРНИШИН: Кроме мемуаров, подтвержденных документами.

РУХ: Вот уж нет! Вот уж что фантастично, это мемуары! Особенно подтвержденные документами!

ДИВОВ: Да. Я попросил бы не отвлекаться в этом направлении. А то сейчас все военные историки подскочат…

РУХ: Да-да-да!

ДИВОВ: И начнется… Визг матерный.

МИНАКОВ: Можно сколько угодно говорить, что пан Лем неправ, но дело в том, что для пана Лема эта проблема эпистемологии, она не случайна. Эту проблему в своем творчестве, и не только художественном, он изучал всю жизнь. Имено потому он и строил фантастическую модель Соляриса. Потому что только так он мог это решить. Он не мог решить проблему на земном материале, как ты говоришь. Если бы он мог это сделать, он бы это сделал.

РУХ: Игорь, когда ты говоришь о фантастическом, ты говоришь о некой надстройке на базисе, а не наоборот.

МИНАКОВ: Нет. Я говорю, что фантдопущение – это не надстройка.

РУХ: Это метод, которым он пользуется, чтобы решить задачу.

МИНАКОВ: …Фантдопущение – это то, без чего невозможно построить адекватное фантастическое произведение.

РУХ: Это всего-навсего ме-тод, ме-тод для решения конкретной задачи.

МИНАКОВ: Что значит «метод»?

РУХ: Понимаешь, я ем суп ложкой, потому что вилкой – неудобно! Но это не значит, что вилкой суп менее вкусный!

МИНАКОВ: Вот, допустим. Ты приходишь учиться в автошколу…

РУХ: НЕТ!!!

(Смех в зале.)

МИНАКОВ: …и тебе там говорят: слушайте, да не нужно учиться водить машину. Это всего-навсего метод. И если у вас есть свой метод, а не тот, о котором мы тут рассказываем, можете спокойно применять этот метод…

РУХ: Да, но езжу-то я на машине, а не на «правах»!

(Смех, аплодисменты.)

МИНАКОВ: …только у сотрудников ГАИ к вам могут возникнуть вопросы.

РУХ: Наличие одних только «прав» не означает, что с ними я быстрее дойду пешком, мне надо как минимум купить машину.

МИНАКОВ: Отсутствие «прав» может привести к проблемам.

РУХ: А может и пронести! (Смех, аплодисменты.) Я и говорю, что машина – базис, а «права» – надстройка.

МИНАКОВ: А кто сказал, что фантдопущение это «права»? Это ты сказал!

РУХ: Это ты сказал!

(Дружный хохот, аплодисменты.)

ЛОГИНОВ: Ты сказал: «Я сначала куплю машину, а потом куплю «права»!

(Смех.)

РУХ: Это вы так услышали, потому что вы так привыкли.

ДИВОВ: Ну, по-моему, всё. Это уже похоже на клинч, и мы их разводим. Значит, ребята, по порядку ведения. Мы здесь почти полчаса, значит, если все живы-здоровы, мы можем еще минут десять-пятнадцать поругаться… Или все-таки сначала пойти на перекур, чтобы они остыли?

РУХ: Олег, я прошу паузу.

ДИВОВ: Рух очень просит, чтобы его полотенчиком обмахали.

ПУБЛИКА: А он вернется?

РУХ: Скорее не вернутся все остальные!

ДИВОВ: Давайте действительно сейчас на этом поставим многоточие… И через…

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Пять минут.

ДИВОВ: Давайте через десять минут…

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Если скажешь – через десять, они придут через пятнадцать.

ДИВОВ: На самом деле пятнадцать и нужно.

Конец второй части.

Часть третья, с элементами глумлений и издевательств

Ответы на вопросы публики, взаимные предложения убраться вон из фантастики

ДИВОВ: На перекуре общественность пришла к выводу, что эти два скользких типа от прямых ответов увиливали… на незаданный вопрос. Поэтому, значит, я приглашаю желающих задавать вопросы докладчикам или высказываться, по возможности экстрактно, – высказывать свое мнение…

РУХ: Олег, маленькая только ремарка – если человек не задает конкретный вопрос, а…

ДИВОВ: Да, ты не обязан реагировать вообще.

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Да он на все будет реагировать, не беспокойся!

ДИВОВ: Вы не обязаны реагировать на реплику, не содержащую прямого вопроса в ваш адрес. Также вы не обязаны реагировать на реплики, содержащие критику в ваш адрес. Можете просто улыбаться.

МИХАИЛ УСПЕНСКИЙ: А также имеете право с негодованием отметать…

ДИВОВ: Поехали. Давай!

МИХАИЛ ТЫРИН: Так фантастика – это литература или нет?

(Смех, аплодисменты.)

ДИВОВ: Вот как раз тут не было вопроса. Это, по-моему, был ответ!

РУХ: Отвечаю на вопрос. Это смотря какой бабель!

АНТОН СВИРИДЕНКО: А вот тогда вопрос, если можно. Здесь говорили, что «Солярис» – это роман о человеке и границах непознанного, и вот представьте, если бы не было этого допущения… Но есть другое произведение, в котором тоже говорится о человеке и о непознанном, для которого человек – это фигня, и оно может с ним творить все, что хочет. Оно было написано где-то на пару тысяч лет раньше и называется «Библия». Вот оно почему не фантастика? Или как?

РУХ: Мы как раз на фоне «Соляриса»… Когда стояли, перекуривали, я сказал, что первооснова для «Соляриса» – Книга Иова. Это как раз история человека, с которым высшие силы творят что хотят и смотрят, как реагирует подопытное существо, несчастное и жалкое. А насчет того, фантастика ли Библия, вы знаете, для меня это документальное произведение, как для человека с христианской парадигмой. Нехристианин может относиться к Библии, как ему совесть подскажет, а для меня это сугубо изложение событий.

СВИРИДЕНКО: А тогда почему «Солярис» – фантастика?

РУХ: Ну потому что я не поклоняюсь «Солярису», я поклоняюсь Господу нашему Иисусу Христу.

ПУБЛИКА: То есть «Солярис» просто не дорос до статуса Библии…

МИНАКОВ: Я скажу нечто схожее с тем, что ответил Аркадий. Почему Библия не фантастика? Так Библия и не литература. Это Священное Писание.

ПУБЛИКА: О-па…

(Короткий момент мертвой тишины в зале.)

РУХ: Вот камера зафиксировала наше рукопожатие.

НАВАРА: Нет, они очень ловко все время увиливают и от темы дискуссии, и от ответов на вопросы. У нас как дискуссия заявлена, господа?

РУХ: Тебе уже сказали, что она ошибочно заявлена, накладка вышла.

НАВАРА: Не, ну если она ошибочно заявлена, тогда вы, двое, деньги – назад!

(Смех, аплодисменты.)

РУХ: Вот наш импресарио, все вопросы – к нему!

НАВАРА: Я все-таки хотел бы, чтобы вы оба попытались сделать две вещи. Сказали, что есть «литература» и что есть «фантастика».

ДИВОВ: …И о месте научной фантастики в фантастике отдельно!

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА: Правильно ли я понимаю, что фантастическое произведение не должно выпадать вообще из контекста мировой литературы…

РУХ: Более того, оно просто не может из него выпадать, потому что вне контекста мировой литературы литература в принципе не существует. Есть некая единая структура метатекста, в которую каждый новый текст просто встраивается. И существовать в отрыве от написанного до него текст не может, это непрерывный процесс…

ЛОГИНОВ (благоговейным шепотом): Какая хорошая тема! Тема какая хорошая!

РУХ: Иначе текст отваливается и превращается в гумус.

ПУБЛИКА: Масонская ложа тут собралась…

ДИВОВ: Мы – сектанты. Пожалуйста.

ИВАН НАУМОВ: Честно говоря, у меня сложилось ощущение, что докладчики или оппоненты…

РУХ: Подельники!

ДИВОВ: Сговорились.

НАУМОВ: …что они говорят хорошие и правильные вещи, но дискуссии нет, потому что друг друга они не слышат. Они говорят о вещах близких, но не соприкасающихся. А если говорить о фантастическом методе, то, да, действительно есть возможность с помощью фантдопущения взрезать объект, будь то ситуация, взаимоотношения людей или что-то еще, взрезать в такой плоскости, которая недоступна по определенным причинам мейнстримовской литературе. Просто за счет этого фантастического метода. То, что касается, нужно ли его использовать… Господин Минаков считает, что без фантастического метода не будет фантастического произведения. Действительно, так можно и балет написать…

МИНАКОВ: Ровно об этом я и говорил, а Аркадий утверждает обратное.

ДИВОВ: Я сейчас волевым решением могу повернуть дискуссию в одном направлении: вот, собственно, что я выдавил почти из Игоря… Что когда мы оцениваем научно-фантастический текст, должна быть фиксация на фантастическом допущении, оригинальном или не оригинальном и потому вторичном. И вот это у нас оценивается отдельно, а отдельно оценивается качество текста по общелитературным критериям. Но рецензия на научную фантастику обязательно должна содержать эти два компонента. И – вот это я тебя спрашиваю – если с фантастикой хреново, а с литературой хорошо, это у нас что? Это хорошая, годная фантастика или это хорошая литература, но не фантастика?..

РУХ: Вот очень кстати тут сидят Лукин, Логинов, Успенский…

МИНАКОВ: На эту точку зрения…

ДИВОВ: Да, тут фантасты матерые сидят… Лукина еще Воха Васильев сколько лет назад просил вывести из фантастики вон…

(Смех.)

ПУБЛИКА: Под белы рученьки…

ДИВОВ: Правда, он вот триумфально вернулся…

МИНАКОВ: Это очень хороший вопрос, спасибо тебе за него.

ЛОГИНОВ: Давайте выведем Лукина отсюда!

МИНАКОВ: Дело в том, что… Аркадий тоже правильно сказал: нужно учитывать, что здесь сидят Олди, Успенский, Лукин, Логинов, все это учитывать… Но!

(Хохот в зале, аплодисменты: это Дивов за спиной Минакова прыгает на месте и тычет себя пальцем в грудь.)

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Писать лучше надо!

МИНАКОВ: Хорошо, дайте мне список, я оглашу всех!

ДИВОВ: Ладно, хватит клоунады, извини.

МИНАКОВ: …Но дело в том, что в истории фантастики известно немалое количество прекрасных произведений, которые до сих пор читают и помнят, где литературная составляющая, мягко говоря, слабовата.

ПУБЛИКА: Например?

ЛОГИНОВ: «Война и мир»!

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Достоевский, что ли?

МИНАКОВ: Нет, я о фантастических говорил. Примеры? Да ради бога! Нет, я боюсь, что в меня сейчас начнут бросать прекрасными книгами.

ПУБЛИКА: Давай-давай! Примеры в студию! Имя, сестра, имя!

МИНАКОВ: Хорошо, отлично, вот…

(Хохот, аплодисменты: это Минаков повернулся к публике спиной.)

ПУБЛИКА: Дайте ему список, кого здесь нет, чтобы не обидно было!

ДИВОВ: Нет, ребята, вот за это бить не надо, потому что действительно…

МИНАКОВ: Например. Например. Э-э…

ДИВОВ: «Гиперболоид инженера Гарина». «Аэлита».

ПУБЛИКА: Отлично написано!

ДИВОВ: Хотя да, что-то я загнул, «Гиперболоид» – отличная приключенческая проза, хорошо читается до сих пор.

МИНАКОВ: «Человек-амфибия».

ДИВОВ: Нет, тоже нет.

МИНАКОВ: Недавно перечитывал – слабовата литература.

ДИВОВ: В контексте эпохи своей – нормально.

МИНАКОВ: О чем и речь!

ЛОГИНОВ: Кстати, ты сравни, как теперешние пишут!

ДИВОВ: Да, что-то не получается у нас… Разброс мнений.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА: А давайте оставим литературу и подойдем так – в плане фантастического вымысла. Что есть хороший вымысел? И что есть плохой вымысел?

ДИВОВ: Отлично! Чем годное фантастическое допущение отличается от графоманского фантастического допущения?

ЛОГИНОВ: Вот Волков – например, «Марс пробуждается»! Вроде бы фантастическое допущение тик-в-тик снято с «Аэлиты». Качество – нулевое! Кто сейчас способен взять это и прочесть с удовольствием? С наслаждением?

РУХ: Я могу сказать, что совсем недавно из жизни ушел человек, фантазии которого можно было позавидовать, у которого были такие допущения, что мама, не горюй. Я говорю о Юрии Петухове.

ДИВОВ: Да уж.

ТЫРИН: Петухов умер?!

ДИВОВ: Угу. Пятьдесят семь всего.

РУХ: Вот человек, у которого была фантазия, были такие допущения, что действительно… Но, простите, какое отношение это имело к литературе?

ПУБЛИКА: А какие у него были допущения?

УСПЕНСКИЙ: «Изверги с Преисподней».

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Ну и что за допущения?

РУХ: Ну возьми ты «Бунт вурдалаков»…

ДИВОВ: Нет, ну я поскольку Петухова хорошо помню… Та же самая «Бойня»… Недаром я говорил, что «Кысь» – это ненамеренный плагиат с «Бойни»… Хотя на самом деле после чернобыльской катастрофы сама идея зоны, где живут мутанты, а туда приезжают туристы…

ПУБЛИКА: Является вторичной!

ДИВОВ: Это хреновая литература с хреновым фантастическим допущением, потому что оно не оригинально. Так?

ПУБЛИКА: Это просто штамп.

МИНАКОВ: Я все-таки хочу ответить. Слабая литературная составляющая и сильное, оригинальное фантдопущение…

РУХ: Но примеров ты так и не привел.

МИНАКОВ: Я их не хотел приводить именно поэтому. Я почему говорил об анализе фантастического допущения? Потому что иначе мы срываемся в бесконечную вкусовщину. Да, я перечитывал «Марс пробуждается». Прекрасно. Мне нравится.

РУХ: Ну у тебя и…

МИНАКОВ: Да, у меня плохой вкус.

РУХ: Ну развивай его! Ты же сам все понимаешь – развивай его!

МИНАКОВ: У меня вкус плохой, я согласен.

РУХ: Подойди ко мне, я тебя научу.

МИНАКОВ: Вот это и есть вкусовщина. (Смех, аплодисменты.) Для анализа текстов вкусовщина – это нож острый. Нравится – не нравится, вот и все.

ДИВОВ: У меня вопрос неожиданный к присутствующим и к самому себе. Кстати о фантдопущениях. «Я, робот», цикл Азимова. Вспомните, когда он создавался, вспомните, о чем он вообще. Казалось бы, научная фантастика ядреная. Кто скажет, что не будь всеамериканского увлечения психоанализом в тот момент повального, эта вещь вообще появилась бы на свет? Она же не о роботах!

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Конечно, не о роботах.

ДИВОВ: Она именно о психоанализе. Она о роли психологии.

(Аплодисменты.)

ЛОГИНОВ: Мало того! Азимову понадобилось первым рассказом дать «Роби», который вообще суперлирический рассказ… Шок устроить читателю, чтобы потом уже научную фантастику читатель воспринимал, понимая, что речь идет не о железках, а таки о психоанализе.

РУХ: А некоторые тут выступают за железяки.

КАРИНА ШАИНЯН: Я знала на психфаке как минимум двух человек, которых туда затолкал Азимов.

ДИВОВ: Вот так.

МИНАКОВ: Все правильно, психоанализ, речь идет о людях, но дело в том, что… Я могу отвечать за Айзека нашего Азимова?

ДИВОВ: Первушин бы ответил!

МИНАКОВ: …Мне почему-то кажется, что ему интересна была сама проблема человекоподобного робота.

ДМИТРИЙ ГРОМОВ (ОЛДИ): Все равно это была проблема отношения человека к искусственному интеллекту. Это могло быть существо другой расы, инопланетянин, да хоть дракон… Это проблема отношений человека с нечеловеком, социально-психологический момент, и только во вторую, а может, и в тридцать восьмую очередь – железячный.

ПУБЛИКА: Антураж.

УСПЕНСКИЙ: И еще взаимоотношения между туземцем и белым сахибом.

РУХ: И эта фабула раскрывается в любом антураже, на самом деле.

МИНАКОВ: Я согласен, что очень часто фантастические существа, будь то роботы, инопланетяне. Еще какие-то монстры…

РУХ: Честные бизнесмены…

МИНАКОВ: Да. Очень часто это лишь маски, за которыми скрываются человеческие лица. Но я уже приводил пример Соляриса. Извините, никто эту маску напялить на себя не способен.

ДИВОВ: Кроме Господа нашего.

РУХ: Да не о Солярисе же роман, а о человеке и Солярисе.

МИНАКОВ: Кроме того, иногда одни и те же существа могут быть как маской, так и самостоятельным фантдопущением, вспомним силурийского моллюска из «Волны гасят ветер». Это чистое фантастическое допущение, никого за этой маской не скрывается. И тот же спрут Спиридон в «Сказке о Тройке» – это только маска. Никакого спрута, естественно, нет.

РУХ: Игорь, но ты же говоришь, что «Солярис» – о Солярисе, а «Волны гасят ветер» – это про Странников!

МИНАКОВ: Я это говорил?!

РУХ: Я говорю об этом, я говорю об этом.

ДИВОВ: Вова, ты?..

ВЛАДИМИР БЕРЕЗИН: Нет, я подожду, пока закончится этот сеанс психотерапевтического выговаривания.

(Дружный смех.)

РУХ: Мне не интересно читать про Странников, мне интересно читать про Тойво Глумова и Максима Каммерера. А Странники меня абсолютно не волнуют. Я их не понимаю, не знаю и знать не хочу.

МИНАКОВ: Для чего тебе тогда читать фантастику, честно говоря? Читай реалистическую литературу.

РУХ: Повторяю. Потому что фантастика дает автору возможность обрести новую степень свободы. Новые грани, новый взгляд. А чем у нас занимается Лукин?..

ДИВОВ: Ну-ка пусть читатель скажет.

ПУБЛИКА: Писатель!

ШАИНЯН: Фантастические допущения дают возможность поставить перед человеком проблемы, которые в реальной жизни если и случаются, то сразу загоняют его либо в гроб, либо в дурдом. Но эти проблемы на самом деле решаться как-то должны. И решаются они именно с помощью этого. «Солярис», который вы тут истоптали, он именно о границах человеческого познания – а вас не смущает то, что они именно в «Солярисе», в тексте, пролегают внутри самих людей? Не снаружи, внутри! Именно там пролегают границы, которые люди никак не могут перейти.

МИНАКОВ: Меня не смущает. Все, что проходит через наше сознание, все проходит через нас, мы так живем, мы так устроены, разумеется. Но дело в том, что есть проблемы, которые – вот правильно сказано – невозможно решить в реалистическом произведении. Кто у нас, Уэллс первую ядерную войну описал?

РУХ: Сирано де Бержерак.

КАРНИШИН: Махабхарата.

МИНАКОВ: Да неважно. Я вот о чем. Фантастические допущения имеют дурную привычку реализовываться. Если в четырнадцатом году, когда вышел роман Уэллса «Война в воздухе», ядерный конфликт был чистой воды фантдопущением, то в сороковые годы, в пятидесятые перед человечеством эта проблема встала в полный рост. Не было до этого проблемы тотального самоуничтожения. Не было. Никакие пушки, дредноуты, подводные лодки не способны были поставить человечество на грань исчезновения. Только ядерная эра. То есть фантастическое допущение, оно имеет самостоятельную ценность. Оно может даже реализоваться. Чего нельзя сказать о других…

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Можно я отвечу за Аркадия…

РУХ: Не надо за меня отвечать!

ДИВОВ: Вот мы сейчас ему дадим, он емко сказанет сейчас…

РУХ: Я все-таки хотел бы ответить на вопрос Игоря, а чего это я читаю фантастику и вообще не вон ли меня из фантастики.

ЛОГИНОВ: Конечно, вон.

ПУБЛИКА (в один голос): ВОН!!!

(Смех, аплодисменты.)

РУХ: А скажи мне, пожалуйста, Игорь, а Курт Воннегут, он был фантаст или так, погулять вышел, мейнстримщик голимый?

МИНАКОВ: Знаешь, на мой взгляд, он не был фантастом.

ЛУКИН: А «Лёд-девять»?

ДИВОВ: А «Лёд-девять»?

ПУБЛИКА: А «Лёд-девять»?

РУХ: Воннегут, вон из фантастики!..

МИНАКОв: Алексей Толстой тоже не был фантастом.

РУХ: Так вот, я просто хочу напомнить, что мой любимый роман Воннегута «Бойня номер пять» – это, простите, документальные воспоминания очевидца о гибели Дрездена. Просто он это не мог выразить иными средствами, кроме как привлекая фантастическое допущение.

ПУБЛИКА: Почему не мог, почему нет? Если бомбардировка Дрездена осуществилась реально?

РУХ: А эта книга не удалась, потому что ее написал соляной столб. Учи матчасть.

ДИВОВ: Спасибо. Сейчас, Олег. Я хочу, между прочим, напомнить всем… одну немаловажную деталь. Судя по тому, что говорят читатели, не такие читатели, как Карина Шаинян, а настоящие читатели… Запрос именно на голую идею, запрос на железяки, он существует и достаточно весом. Я не оценивал бы число таких читателей больше, чем в 10 – 15 процентов, но в абсолютных цифрах это куча народу. Они регулярно жалуются в том же Живом Журнале, что все чего-то не то, а где наши любимые железяки, где великие идеи, где безумно навороченные вот такие штуки… И при появлении текстов, хотя бы похожих на традиционную научную фантастику, они тут же сбегаются и начинают эти тексты яростно хвалить, не обращая внимания даже на то, что там и литературка так себе, и идейки так себе. Но это похоже на старую добрую НФ, и это вызывает тут же радостный отклик. Читатель такой есть, его много.

ПУБЛИКА: А вывод?

ДИВОВ: Я не знаю.

ПУБЛИКА: Нет, вывод сделай.

ДИВОВ: Я-не-зна-ю. Олег, ты все еще хочешь сказать?.. Олежка, скажи.

Конец третьей части.

Часть четвертая, монстрическая

За дело плотно берутся тяжеловесы

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Очень хочется тоже поупражняться в остроумии и личных выпадах, но я воздержусь от этого категорически…

ПУБЛИКА: А жаль.

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: …и попробую лично для себя сформулировать. Введение в текст фантастического допущения, введение элемента фантастического – это прием, метод, короче говоря, инструмент.

ПУБЛИКА: Во-от, вот!

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Один из инструментов, которыми я пользуюсь. Это не базис и не надстройка. И когда мы оцениваем фантастическое допущение, мы оцениваем не его, как таковое, а мое мастерство владения этим инструментом. Сама по себе стамеска не несет ценности, только в моих руках или его руках. Когда я бездарен, инструмент превращается в антураж. Я начинаю громоздить эльфа на эльфа, замок на замок, дракона на дракона, показывая: вот я этой стамеской и так могу, и так могу… Мне уже давно пора долото взять или там зубило, а я все стамеской размахиваю. Есть и обратный момент. Если я табуретку собрать не могу, но зато краснодеревщик невероятный – мебель эта бесполезна, но очень красива, – я начинаю сдвигаться в другую сторону, когда фантдопущение превращается не в антураж, а в совершенно необязательный элемент украшательства… Это Олди, да, я понял. (Смех в зале.)

РУХ: Нет, я сказал, что это Олди тоже любят.

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: А-а… А мне послышалось: «Это Олди»… Как по мне, разговор, что базис, а что надстройка, абсолютно бессмысленный. В критической рецензии разбирать фантастическое допущение – сверх меры, не имеет никакого резона! (Аплодисменты.) Можно только говорить о том, как этим владеет автор, не более того. И тогда мы опять упремся в то, как он этим инструментом описывает людей, отношения, проблематику… Как говорил Винни Пух: «По-моему, так!»

ДИВОВ: …Да, я помню, я отвечу. Роман, давай.

РОМАН АФАНАСЬЕВ: Олег все сказал. Я хотел сказать то же самое, только у меня хуже получилось бы.

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Спасибо!

ЮЛИЯ РЫЖЕНКОВА: Но получается тогда, что если фантдопущение – это чистый инструмент, как автомобиль, значит, нам все равно, на каком автомобиле ездить, на «Форде» или на «Опеле»…

ГРОМОВ: Нет! Стамеска может быть старая и ржавая, а может быть новенькая и хорошо заточенная!

РЫЖЕНКОВА: Просто Минаков не говорит, что фантдопущение – это основное, для чего пишется текст…

РУХ: По-моему, он именно это и говорит!

МИНАКОВ: Я этого не говорил.

РУХ: Олег, он это говорил?

РЫЖЕНКОВА: …фантдопущение это достаточно весомый объект в произведении, но не самоцель. Это просто одна из составляющих частей.

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Не объект, а инструмент писателя.

РЫЖЕНКОВА: …но мы не можем выкинуть это фантдопущение и поставить другое, и, типа, ничего не изменится. Будет абсолютно другое произведение. Фантдопущение это просто составляющая произведения, не самая главная, не ради него все пишется, но без этого не будет этого произведения совершенно…

ГРОМОВ: Будет другое, не менее интересное.

ДИВОВ: Значит, все-таки мы вольно-невольно выходим на полигонный такой пример… Что, Света?

СВЕТЛАНА ПРОКОПЧИК: Ребята, а вы так уверены, что без фантдопущения нормальная книга развалится?

ЛОГИНОВ: Нормальная фантастическая книга развалится!

ПРОКОПЧИК: Ребята, «Гамлет»!

МИНАКОВ: Это не фантастическое…

РУХ: А тень отца Гамлета? Реализм, да?

ЛОГИНОВ: По тем временам – да!

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Кстати, есть мнение, что тень отца Гамлета была инсценировкой, которую устроил Горацио в компании стражников. Никаких проблем. Спектакли тогда чудесные были.

ПРОКОПЧИК: Вся история сохранилась бы.

ДИВОВ: Без тени отца Гамлета «Гамлет» – в порядке?

РУХ: Нет! Без тени отца Гамлета «Гамлет» уничтожается, это «смыслообразующее фантдопущение», как любит говорить Игорь. Я могу это обосновать?

ПУБЛИКА: А кто тогда Гамлету раскроет глаза?

РУХ: В том-то и дело, отец – это был единственный человек, которому Гамлет поверил бы.

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Хорошо, Йорик остался жив и ему рассказывает.

ДИВОВ: Дайте Игорю ответить!.. Хорошо сказал, кстати, веско сказал.

МИНАКОВ: Правильно Аракдий говорит, без отца все разваливается. Но отец мог, например, Горацио оставить записку. Не сразу умер, оставил записку.

РУХ: Ты гонишь.

МИНАКОВ: Убрали – все работает, вся трагедия сохраняется.

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Находят записи отца…

МИНАКОВ: Это не фантастика, потому что можно изъять фантдопущение без особого вреда для текста.

ДИВОВ: Ребята, не кричите. Ника, пожалуйста.

Ника Батхен: «Таис Афинская» – это фантастика?

ОЛДИ (хором): Нет. Нет.

РУХ: Ефремов, вон из фантастики! Сейчас выгоним из фантастики всех, кроме Минакова, и он будет счастлив!

ДИВОВ: Значит, вольно-невольно, уже прямые запросы из зала идут – вернуться к затравке, к тому, с чего все, собственно, началось и о чем сейчас Игорь сам забывает. Мне очень жаль, что здесь нет Глеба Гусакова, потому что его бы я с удовольствием расспросил на эту тему. Игоря просто не хочется подставлять, но так или иначе… Вся эта бодяга началась после того, как появился «Десант на Сатурн»…

РУХ: Олег, давай не будем об этом.

ДИВОВ: …и его начали ругать. И в ответ соавторы начали говорить – ребята, книгу надо перечитать, вы не увидели, как мы туда насовали и того, и этого, и пятого, и десятого. Потом начали апеллировать к Антону Первушину, который иногда приходил и защищал их, а иногда не защищал… Но вот этот вопрос о ценности фантдопущения при разборе текста…

РУХ: Ну, Олег, ну не надо…

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Аркадий, не перебивай ты каждого говорящего.

ДИВОВ: …для оценки текста, этот вопрос поднялся на живом примере. На готовом тексте. Когда появился текст, который стало можно так оценивать и, самое главное, захотелось, чтобы его оценивали именно так, тут все и началось, до этого все было тихо. Я сейчас не говорю ни слова о качестве «Десанта на Сатурн», но тем не менее вот у нас был пример, когда люди просили, чтобы текст оценивался комплексно. Чтобы его рассматривали не просто как литературное произведение, а как научную фантастику. Это неоднократно звучало: «Ну ты ж его невнимательно прочитал, ну там же та-акое!» А сейчас ты, Игорь, между прочим, говоришь – нет, не обязательно, можно и без этого…

ЛОГИНОВ: Можно мне вякнуть? Тут такой вот маленький момент как раз по данному конкретному «Десанту на Меркурий»…

ПУБЛИКА: На Европу!

(Смех.)

ЛОГИНОВ: Хорошо. Пока авторы писали свое произведение, вы, читатели, где-то занимались своими делами, авторам не мешали, вы вообще не знали, что это произведение пишется. Поэтому авторы могли в свое полное удовольствие написать все, что считали нужным, так, как считали нужным. И если вдруг после того, как авторы это сделали, выясняется, что не понимают их, то виноваты в этом авторы, а не читатели. (Аплодисменты.) Объяснять задним числом – самое бессмысленное дело. Когда мне кто-то говорит – а вот ты здесь как-то не так, – я отвечаю: ну, значит, так получилось. А кричать: вы недопоняли, перечитайте, да еще с заранее данной установкой, это ложный момент. Так что именно конкретный пример, с которого пошла вся дискуссия, оказывается очень неудачным. Но если по этой причине обрезать начало дискуссии, мы остаемся без примеров, мы не видим блока произведений, массива произведений, которые шли бы от «научности». И значит, «научность», вот совершенно логично Олди объяснили, это инструмент. Кто-то сказал, это еще один метод. Еще, еще, еще. Но это никак не самоцель и не самоценность. Всё. Я сказал.

(Аплодисменты.)

МИНАКОВ: Я не говорил, что это самоценность.

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Тише, дайте Лукину сказать.

ЕВГЕНИЙ ЛУКИН: Дело вот в чем. Тут вообще неправомочно противопоставлять фантастическое допущение, не фантастическое… Единственное, по-моему, функциональное отличие было приведено – что фантастические допущения сбываются. Ну так простите, Оскар Уайльд вообще утверждал, что жизнь идет за литературой и что до «Евгения Онегина» в России разочарованных молодых людей просто не было. А другой классик, более современный, обратил внимание на то, что все парадоксы Уайльда, это уже расхожие истины. То есть к этому нужно отнестись уже довольно серьезно. Мне кажется, в чем причина-то? А вот в том, о чем сказал Олег Ладыженский… Значит, как говорил Игорь, есть допущения, без которых нельзя обойтись, и есть такие, мимо которых можно пройти, даже не слишком их заметив. В этом вся и штука: что фантастическое, пусь даже «научное» допущение, если оно следствием имеет весь остальной текст – это да. Вот оно, мастерство, это правильно примененный прием. Если нет, то нет. И, собственно, что получается? Когда ты правильно распорядился фантастическим допущением, хочешь ты или не хочешь, а литература у тебя получится. Вот и все.

(Аплодисменты.)

ДИВОВ: Он подкрадывается!

(Смех.)

ДИВОВ: Он подкрадывается. И он никого не хочет обидеть!

ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Он завтра в ЖЖ напишет.

БЕРЕЗИН: Хочешь, чтобы я слово сказал?

ДИВОВ: Почему нет?

РУХ: Вован подкрался незаметно!

БЕРЕЗИН: Ла-адно…

ДИВОВ: Извините, если кого обидит.

РУХ: Забаним?

ДИВОВ: Забаним.

БЕРЕЗИН: Я в отличие от предыдущих ораторов буду предрекать мор и глад вам всем. Чума будет на оба ваших дома.

СВИРИДЕНКО: На такие два дома хватит и чумки.

БЕРЕЗИН: Первое обстоятельство: есть терминологическая путаница. Под «фантастикой» понимается некая отрасль литературы, которую мы можем по каким-то объективным критериям выделить… А ее нет. Есть корпоративный критерий, есть корпорация «фантастика» с отвратительной репутацией, потому что за последние лет 10 – 15 нет такого дрянного текста, который нельзя под маркой фантастики напечатать. Причем это тексты, хорошо описанные Аверченко: «Гремин нажал на рычаг, прижался к бедру Лидии, и все заверте…» Вот там можно все менять, Лидию меняют на боярыню, рычаг на что-то еще… А вот бедро остается.

ЛОГИНОВ: Нет, говорят, высокая грудь, а не бедро.

БЕРЕЗИН: Да, там есть варианты.

ЛУКИН: Со «стройной грудью» там еще была Лидия.

(Хохот.)

РУХ: Со встроенной?!

ПУБЛИКА: Киберпанк!

БЕРЕЗИН: Поэтому термин «корпоративность»… В данном случае есть некий объективный критерий корпоративности, то есть вхожести в тусовку. Мы понимаем прекрасно, что есть писатели, которые ездят на конвенты, условно говоря, и есть – которые не ездят. Ольга Славникова написала вполне себе такой фантастический роман, будь он написан человеком, ездящим на конвенты, он считался бы фантастикой, но «2017» не считается фантастикой всеми нормальными людьми за пределами «Роскона».

РУХ: Номинировался на «Роскон». Значит, фантастика.

БЕРЕЗИН: …Но как в моем любимом анекдоте, заканчивающемся словами «…донорская жопа отторгла чукчу», нормального писателя росконовский круг отторгает. Как Быков с трудом пролезает во все эти списки, питерцы его как-то награждают, но тем не менее понятно, что это чужеродная фигура в корпорации.

РУХ: Шорт-лист «Роскона».

БЕРЕЗИН: …По корпоративности мы можем отличить фантастику от нефантастики, а вот по тексту совершенно нет, потому что все наиболее успешные романы и вообще крупная форма последних лет, она вся имеет мистический, фантастический оттенок. Это вот некий медицинский факт. Поэтому отделять ничего никак не получится. И более того, то, что вы называете «фантастическим допущением», в романе «Как закалялась сталь» представлено гораздо более, чем в большинстве нынешних фантастических романов. (Аплодисменты.) Почему я предрекаю глад и мор? Потому что репутация фантастики, загубленная пятьюстами романами в год о космических пауках, на протяжении десяти лет печатавшихся, приводит к тому, что, во-первых, сформирован круг читателей, которым комфортно в этом мире с пауками… Во-вторых, эти читатели одновременно являются писателями пятисот романов в год, плюс две тысячи рассказов для фэнзинов… И, в-третьих, на фоне кризиса, как вот учил нас всех Байкалов, «конец вашей интеллектуальной фантастике, она нетиражна будет, ее будет невыгодно издавать»… Поэтому никакой игры, особенно для молодых авторов, в то, что «мы вам напишем умно о космических пауках», не будет. То есть будут исключительно космические пауки как лапша «Доширак» – и миграция куда-то в слаботиражные… или в толстые журналы людей, которые об этом писать не хотят. Ничего хорошего не будет, поэтому спор сам по себе бессмысленен! Типа кто кого съест. Игуанодон… динозавра или наоборот. Еськов, наверное, догадался бы, а мы не догадаемся. Спасибо за внимание.

(Аплодисменты.)

РУХ: В общем, если что, то виноват Березин, который накаркал.

(Аплодисменты, гул голосов.)

ДИВОВ: Он всё сказал!

ПУБЛИКА: …а теперь – БЕЙ ЕГО!!!

(Дружный смех.)

ДИВОВ: Ну как я и обещал, все-таки здоровый идиотизм победил. Все это было абсолютно без толку! Но я надеюсь, что некоторые получили удовольствие. (Аплодисменты.) У нас была идея простым голосованием решить, чья позиция представляется вам более убедительной. Но почему-то мне кажется, что это никому не надо!

ЛОГИНОВ: Давайте так: КТО ВОЗДЕРЖАЛСЯ?!

ПУБЛИКА: УРА!!!

НАВАРА: Даешь шестьсот романов к «Роскону-2010»!

ДИВОВ: Будем писать научную фантастику!

РУХ: Для толстых журналов!

ДИВОВ: Про пауков!

ПУБЛИКА: А кто не будет читать, отключим газ!

ДИВОВ: Всем спасибо!

Конец безобразия.

Всем спасибо .

1

Полностью основан на реальных событиях.

2

Это словосочетание было в статье нарочно выделено курсивом. Тем не менее человек двадцать на полном серьезе написало в редакцию, что Дивов сам дурак изрядный, не знает, как правильно выглядит слово «адронный». Замглавред «Mobi» Роман Бобков хохотал и приговаривал: «Еще один попался… Еще один… И вас с попандосом, дорогой читатель». Автор статьи, напротив, тяжко страдал и думал: «Черт побери, для кого стараемся… Решил, называется, тонко пошутить!» Что поделаешь, отвык от журналистской работы. А она такая, не для нервных.

3

На всякий случай. «Лытдыбр» – русское прочтение термина «lytdybr», образованного случайным написанием слова «дневник» в английской раскладке клавиатуры. В Живом Журнале «лытдыбрами» зовут ничем не примечательные текущие дневниковые записи.

4

Имеются в виду «постинги» – записи в интернет-блоге.

5

Типичный интернет-термин, означает в общем смысле «вывести из дискуссии путем запрета публиковать комментарии».

Content

Олег Игоревич Дивов
Стрельба по тарелкам (сборник)

РАССКАЗЫ Мы работаем за деньги

Нанотехнология

Слабое звено

Сдвиг по фазе

Проблема холодного пуска

Стрельба по тарелкам

СТАЛИН И ДУРАКИ

1. Про японцев

2. Про фашистов

3. Про член

4. Про войну

5. Про жопу

6. Про юбилей

7. Про политику

«Дедушка старый, ему все равно…»

ПУБЛИЦИСТИКА Косой взгляд

Короткие руки большого брата

Купи прибор!

Сначала будет слово

Идеальный сферический кризис

Дураки всех стран, соединяйтесь!

Она подкралась незаметно

В текст всралась очепятка?

Сам себе репортер

Занимательная эргономика

Пожиратели контента

Будь готов к обратной связи

Голография и порнография

Монолог резонёра

Стенограмма одной дискуссии

Часть первая, довольно серьезная

Часть вторая, местами склочная

Часть третья, с элементами глумлений и издевательств

Часть четвертая, монстрическая

1