Розамунда ПИЛЧЕР

НАЧАТЬ СНАЧАЛА

1

В Париже, в феврале, ярко светило солнце. В аэропорту Ле-Бурже оно холодно сияло с льдисто-голубого неба, поблескивая на взлетно-посадочных полосах, все еще мокрых после ночного дождя. День манил выйти на воздух, и они соблазнились и вышли на террасу, однако тут же убедились, что настоящего тепла от солнца нет, а веселый ветерок держит ветровые конуса под прямым углом и сечет, словно острием ножа. Они сдались, пошли в ресторан подождать, когда объявят рейс Эммы, и теперь сидели за столиком, попивая черный кофе и куря сигареты Кристофера.

Увлеченные разговором, они не обращали внимания ни на кого вокруг, но сами, однако, привлекали внимание. И не могли не привлечь. Яркая парочка. Эмма, высокая, черноволосая. Зачесанные со лба и схваченные черепаховым обручем волосы густой гривой спускались ниже лопаток. Красивой ее вряд ли можно было назвать — слишком резкой лепки лицо, с высокими скулами, прямой нос и волевой подбородок, — но неожиданно большие серо-голубые глаза и большой рот, уголки которого опускались, когда она не могла настоять на своем, и растягивались в улыбке от уха до уха, как у мальчишки, когда была счастлива, придавали ей какое-то особое очарование. Сейчас она была счастлива. В этот холодный сияющий день на ней были ярко-зеленые брюки и белый свитер с высоким воротом, отчего ее лицо выглядело очень смуглым, однако ее необычная внешность никак не сочеталась с огромным количеством багажа, который ее окружал. Казалось, что это груда вещей, спасенных от какого-то стихийного бедствия.

На самом же деле, это было имущество, скопившееся за шесть лет жизни за границей, но кому это было известно? Три чемодана уже были сданы в багаж, причем их регистрация обошлась в немалую сумму, но при ней еще остались парусиновая дорожная сумка, бумажная сумка из супермаркета, откуда выглядывали длинные французские батоны, корзина, набитая книгами и пластинками, плащ, лыжные ботинки и громадная соломенная шляпа.

Обозрев этот скарб, Кристофер без особого беспокойства стал размышлять, как же пронести все это в самолет.

— Шляпу, ботинки и плащ можешь надеть на себя. Тремя вещами станет меньше.

— Но я уже в ботинках, а шляпу сдует ветром. Плащ ужасен, в нем я выгляжу, как перемещенное лицо. Не понимаю, зачем я его вообще взяла?

— Затем, что в Лондоне будет дождь.

— А может, не будет.

— Он там идет всегда. — Кристофер прикурил от окурка очередную сигарету. — Еще один довод за то, что ты должна остаться со мной в Париже.

— Мы уже сто раз с тобой это обсуждали. Я возвращаюсь в Англию.

Он усмехнулся, впрочем благодушно. В глазах у него светились желтые искорки, и когда он улыбался, внешние уголки глаз приподнимались, и он, долговязый, с ленивыми движениями, странным образом становился похожим на большого длинного кота. Одет он был небрежно и пестро, несколько богемно. Узкие вельветовые брюки, сапоги «чакка» для верховой езды, довольно поношенные, ситцевая голубая рубашка, надетая поверх желтого свитера, и замшевая куртка, очень старая, залоснившаяся на локтях и на воротнике. Он был похож на француза, хотя на самом деле был англичанином, как и Эмма, и даже, можно сказать, ее родственником: давным-давно, когда Эмме было шесть, а Кристоферу десять лет, отец Эммы, Бен Литтон, женился на Эстер Феррис, матери Кристофера. Союз их, нельзя сказать, чтобы с успехом, длился полтора года и в конце концов распался; теперь Эмма вспоминала эти полтора года как единственный период в ее жизни, когда у нее была более или менее обычная семья.

Это Эстер настояла на покупке коттеджа в Порткеррисе. Бен еще задолго до войны купил там домик, где устроил мастерскую, но удобства там просто-напросто отсутствовали, и Эстер, едва взглянув на убогую лачугу, в которой предлагалось поселиться, немедленно приобрела два рыбацких коттеджа, соединила их в один и обустроила с присущим ей вкусом. Бена подобные заботы совершенно не интересовали, это стал, по сути, дом Эстер и это она настояла на хорошо оборудованной кухне, на бойлере, где грелась бы вода, и большом камине, где ярко горели бы поленья, — сердце дома, его центре, у которого могли бы играть дети.

Намерения у Эстер были прекрасные, но методы претворения их в жизнь не столь успешные. Она готова была идти на какие-то уступки. Она вышла замуж за гения, его репутация была ей известна, и она приготовилась закрывать глаза на его амурные делишки, на сомнительных друзей и на его отношение к деньгам. Но в итоге, как это часто случается и в самых обыкновенных браках, потерпела поражение из-за мелочей. Забытая, несъеденная еда. Самые обычные счета месяцами лежали неоплаченными. Бен по-прежнему предпочитал выпивать в местном кабачке, вместо того чтобы делать это цивилизованно, дома, с ней вместе. Она была повержена окончательно, когда он запретил ей поставить в доме телефон, купить машину. В доме то и дело появлялись какие-то бродяги, и он укладывал их спать на ее софу; ну и последнее — он никогда ничем не проявил хотя бы какую-то привязанность к ней.

Забрав Кристофера, Эстер покинула его и чуть ли не в тот же день подала на развод. Бен с радостью его ей дал. Он был также в восторге от того, что ему больше не попадется на глаза мальчик. Они не ладили. Бен ревностно оберегал свое мужское верховенство в доме, а Кристофер, уже в свои десять лет, был индивидуумом, который не позволял, чтобы его игнорировали. Несмотря на все старания Эстер, этот антагонизм не затухал. Даже красота мальчика — Эстер свято верила, что глаз художника оценит ее, — имела прямо противоположный эффект, и когда Эстер уговаривала Бена написать портрет Кристофера, он отвечал отказом.

После их отъезда жизнь в Порткеррисе очень быстро вошла в старую ухабистую колею. Об Эмме и Бене поочередно заботились какие-то безалаберные особы женского пола, то манекенщицы, то студентки-художницы, они входили в жизнь Бена Литтона и выходили из нее с монотонной последовательностью хорошо упорядоченной очереди к кинотеатру. Единственно, что между ними было общего, — это льстивое преклонение перед Беном и надменное игнорирование хозяйственных дел. Эмму они, по возможности, старались не замечать, а она, по правде говоря, не так уж и скучала по Эстер. Она, как и Бен, устала от того, что ею все время руководили и все время заставляли переодеваться в чистую одежду. Но с Эстер уехал и Кристофер, и в жизни Эммы образовалась брешь, которую никем и ничем невозможно было заполнить. Она тосковала по нему, писала ему письма, но не осмеливалась узнать у Бена адрес, и письма оставались неотправленными. В какой-то день, измученная одиночеством, она решила отыскать его и убежала из дома. Начинать пришлось с местной станции и покупки билета в Лондон, а денег у нее было всего-навсего полтора шиллинга, и начальник станции, который знал Эмму, повел ее в свою комнатку, где пахло керосиновыми лампами и каменным углем, горевшим в печурке, налил ей из эмалированного чайника чашку чая и проводил домой. Бен и не заметил ее отсутствия — он работал. Больше она Кристофера не искала.

Эмме было тринадцать лет, когда Техасский университет предложил Бену преподавательскую стипендию на два года, и он немедленно принял предложение, даже и не вспомнив об Эмме. Когда стали обсуждать, что же делать с Эммой, Бен объявил, что просто возьмет ее с собой в Техас, но кто-то из друзей — вероятно, Маркус Бернстайн — убедил Бена, что Эмме лучше быть подальше от него, и ее отправили в частную школу в Швейцарию. Три года она прожила в Лозанне — ни разу за это время не побывав в Англии, — а затем еще на год уехала во Флоренцию изучать итальянский язык и искусство Ренессанса. Бен в это время жил в Японии. Эмма написала, что хотела бы поехать к нему, но он ответил телеграммой: «ВТОРАЯ ПОСТЕЛЬ ЗАНЯТА ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ ГЕЙШЕЙ ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ ПОЖИТЬ В ПАРИЖЕ».

Рассудив философски — ей уже исполнилось семнадцать, и жизнь научила ее ничему не удивляться, — Эмма поступила так, как он предлагал. Она нашла себе работу — нанялась гувернанткой в семью Дюпре. Жили они в большом академическом доме на бульваре Сен-Жермен, отец был профессором медицины, мать преподавательницей. Эмма заботилась о троих их благовоспитанных детях, учила их английскому и итальянскому, в августе выезжала вместе с ними на скромную семейную виллу в Ла-Боль и терпеливо дожидалась, когда Бен вернется в Англию. В Японии он прожил полтора года, а когда наконец вернулся, то через Соединенные Штаты, проведя месяц в Нью-Йорке. Маркус Бернстайн вылетел в Штаты, чтобы встретить его там, и, как повелось, Эмма узнала, что появилась возможность для их воссоединения, не от самого Бена и даже не от Лео, который обычно был для нее источником информации, а из большой и богато иллюстрированной статьи во французском журнале «Реалите», где речь шла о новом Музее изящных искусств, открывшемся в Куинстауне в штате Виргиния. Этот музей был мемориалом богатого виргинца Кеннета Райана, возведенным его вдовой, и один из его отделов — картинная галерея — открывался ретроспективной выставкой работ Бена Литтона, от довоенных пейзажей до поздних абстракционистских картин.

Такая выставка была очень почетна, и, естественно, предполагалось, что художник должен быть всеми почитаемым Великим Старым Мастером. Эмма разглядывала одну из фотографий Бена — резкие линии и контрасты: темный загар, острый подбородок и белоснежные волосы. Интересно, как сам он относится ко всем этим почестям? Всю свою жизнь он бунтовал против всевозможных торжественных церемоний, и Эмма представить себе не могла, что он покорно принимает титул «Великий».

— Но какой мужчина! — воскликнула мадам Дюпре, когда Эмма показала ей фотографию. — Он очень привлекателен.

— Да, — со вздохом сказала Эмма. — В том-то и беда.

Он возвратился в Лондон в январе, вместе с Маркусом, и сразу же отправился в Порткеррис работать. Это подтвердил в письме Маркус. В тот день, когда Эмма получила это письмо, она пошла к мадам Дюпре и заявила, что увольняется. Супруги Дюпре всячески ее уговаривали, улещивали, предлагали увеличить зарплату, однако Эмма была непреклонна. Она, можно сказать, шесть лет не видела отца. Пришло им время узнать друг друга. Она поедет в Порткеррис, чтобы жить возле него.

В конце концов они согласились ее отпустить. Собственно, выбора у них не было. Эмма заказала билет и начала укладываться, выбрасывая какие-то вещи из накопившихся за шесть лет, а остальное впихивая в обшарпанные, много попутешествовавшие чемоданы. Но их не хватило, и Эмма поняла, что надо купить корзину, большую французскую корзину для рынка — туда поместятся всякие неудобные предметы, которые больше никуда не укладывались.

День был холодный, пасмурный; до отлета оставалось два дня. Мадам Дюпре была дома, Эмма объяснила ей свою заботу и, оставив детей на ее попечение, отправилась за корзиной. А на улице, оказывается, и вовсе моросил дождик, мелкая холодная изморось. Блестела мокрая булыжная мостовая на узкой улочке. Большие блеклые дома стояли в сумраке молчаливые, замкнутые, похожие на людей, которые не привыкли выдавать свои чувства. С реки доносились гудки буксира и где-то высоко, в тумане, уныло покрикивала одинокая чайка. Эмме показалось, что она уже в Порткеррисе, а не в Париже. Решение, которое так долго подспудно зрело у нее в голове, перешло в ощущение — ей казалось, что она уже там, в Порткеррисе, и улочка идет не на бульвар Сен-Жермен, а вот-вот выведет ее на дорогу к гавани, сейчас время прилива, серое море подступило к самому берегу, качаются на волнах лодки, за северным пирсом накат высоких ветровых волн, и дальше весь морской простор пестрит белыми барашками. Сейчас поплывут такие знакомые запахи: запахнет рыбой с рынка, горячими шафранными кексами из булочной, а все маленькие летние лавчонки будут заперты и ставни на них закрыты — до летнего сезона. И в мастерской на берегу работает Бен; из-за холода он в перчатках; ослепительно яркие мазки на холсте словно сражаются с серой тучей, наползающей на северное окно в потолке студии…

Она едет домой! Через два дня она будет там. Дождик сек ей лицо, а ее вдруг охватило нетерпение — больше ждать невозможно! — и, счастливая, она пустилась бежать и пробежала всю дорогу до маленькой épicerie [1] на бульваре Сен-Жермен, где она купит корзину.

Лавочка была маленькая, благоухающая свежим хлебом и чесночными сосисками; с потолка, точно большие белые бусины, свисали связки лука; у стенки выстроились бутыли с вином, которое окрестный рабочий люд покупал литрами. Корзины, нанизанные на одну веревку, висели у входной двери. Эмма не решилась развязывать ее, чтобы выбрать подходящую корзину, опасаясь, что вся связка рухнет на тротуар, поэтому она вошла в лавочку позвать кого-нибудь, чтобы ей помогли. Там была только одна полная женщина с родинкой на щеке, она занималась с покупателем. Эмма подождала. Покупателем был молодой человек, светловолосый, в мокром плаще. Он покупал длинный батон хлеба и кружок деревенского масла. Эмма посмотрела на него и решила, что, по крайней мере со спины, он довольно привлекателен.

— Combien? [2] — спросил он.

Толстуха взяла огрызок карандаша, подсчитала на бумажке и сообщила ему. Он полез в карман, заплатил, повернулся, улыбнулся Эмме и направился к двери.

Но, взявшись за ручку двери, он остановился, медленно обернулся и еще раз взглянул на Эмму. Она увидела янтарные глаза, медленную, недоверчивую улыбку.

Лицо было то же — знакомое мальчишечье лицо на незнакомом мужском туловище. Видение Порткерриса, которое только что так зримо посетило ее, продолжалось: еще один плод ее разыгравшегося воображения. Конечно, это не он. Этого не может быть…

Она услышала свой голос: «Кристо…» Сама того не сознавая, она назвала его тем именем, которым звала когда-то. Он тихо произнес: «Просто не могу поверить!», а потом уронил свои свертки, простер руки, и Эмма упала в них и крепко прижалась к блестевшему от дождя плащу.

У них было два дня, чтобы провести их вместе. Эмма сказала мадам Дюпре: «Мой брат в Париже», и мадам, смирившись с тем, что ей все равно придется обходиться без Эммы, в общем-то добрая женщина, отпустила ее. В эти два дня они с Кристофером бродили по парижским улицам; стояли на мостах, наблюдая, как проплывают внизу баржи, держа путь на юг, к солнцу; сидели за маленькими круглыми железными столиками в тощем солнечном свете, попивая кофе, а когда шел дождь, находили убежище в соборе Нотр-Дам или в Лувре, присаживались на ступеньки по соседству с Никой Самофракийской. И говорили. Так много надо было спросить, столько рассказать. Эмма узнала, что после нескольких фальстартов Кристофер решил стать актером. Пошел против своей матушки — полтора года, прожитые с Беном Литтоном, привили ей стойкую идиосинкразию к артистическим натурам, — но сын стоял на своем и даже сумел получить стипендию в РАДА. [3] Два года проработал в репертуарном театре в Шотландии, затем переехал в Лондон, где дела его пошли не слишком успешно; немного играл на телевидении, и в это время один приятель пригласил его в Сен-Тропе, где у его матери был дом, и Кристофер устроил себе небольшие каникулы.

— Сен-Тропе зимой? — не могла не удивиться Эмма.

— Зимой или никогда. Летом нас никто не приглашал.

— А не холодновато ли там зимой?

— Ужасно холодно! И все время шел дождь. Ставни дребезжали от ветра. Как в фильме ужасов.

В январе он возвратился в Лондон повидаться со своим агентом, и тот предложил ему контракт на год с небольшой репертуарной компанией на юге Англии. Не о такой работе он мечтал, но это все же лучше, чем ничего, и у него уже кончаются деньги, и театрик находится недалеко от Лондона. Работа, однако, начинается только с марта, он снова поехал во Францию, чтобы закончить свои дела в Париже, и вот наконец-то встретил Эмму. Теперь он примириться не мог с тем, что она так скоро улетает в Англию, и делал все, чтобы заставить ее переменить свое решение, отложить отъезд и остаться с ним в Париже. Но Эмма была непреклонна.

— Ты не понимаешь — я должна это сделать!

— Старик даже и не приглашает тебя приехать. Будешь путаться у него под ногами, мешать его амурным делишкам.

— Никогда не мешала… Я имею в виду — не вмешивалась в его жизнь. — Эмма засмеялась — такое упрямое выражение было у Кристо на лице. — Да и какой смысл мне оставаться в Париже — тебе же в следующем месяце возвращаться в Англию.

Кристофер скорчил рожу.

— Хорошо бы не возвращаться. Представляешь, какой-то задрипанный театрик в Брукфорде. Каждые две недели репетируют новую пьесу. С ума сойдешь! К тому же меня не ждут там раньше, чем через две недели. Если бы ты еще могла побыть в Париже…

— Нет, Кристо.

— Сняли бы небольшую мансарду. Ты только представь, как было бы весело! На ужин хлеб и сыр и вдоволь простого красного вина.

— Нет, Кристо.

— Париж весной… голубые небеса, деревья в цвету и все такое прочее.

— Весна еще не пришла. Все еще зима.

— Ты всегда такая некомпанейская?

Но она никак не соглашалась остаться, и он наконец признал поражение.

— Ну ладно, если я не смог убедить тебя составить мне компанию, поведу себя как хорошо воспитанный джентльмен, на английский лад: провожу тебя на самолет.

— Вот это прекрасно!

— Имей в виду, огромная жертва с моей стороны. Ненавижу прощаться.

В этом Эмма с ним согласилась. Иногда ей казалось, что она только и знает, что с кем-то прощается. Всю свою жизнь. Поезд трогался от платформы, набирал скорость, и у нее слезы подступали к глазам.

— Но это будет другое прощание.

— Как — другое? — поинтересовался Кристофер.

— Это не настоящее прощание, это au revoir — до свидания. Мостик между двумя «здравствуй».

— Моя мать и твой отец нас не одобрят.

— А мне безразлично, одобрят они или нет, — сказала Эмма. — Мы снова нашли друг друга, и на ближайшее будущее только это имеет значение.

Над их головами щелкнул репродуктор и женским голосом объявил:

— Леди и джентльмены. Начинается посадка на самолет компании «Эр-Франс», отлетающий рейсом номер 402 в Лондон…

— Это мой, — сказала Эмма.

Они потушили сигареты, поднялись и начали собирать багаж. Кристофер взял парусиновую и бумажную сумки и набитую битком корзину. Эмма перекинула плащ через плечо, в руках у нее были сумочка, лыжные ботинки и шляпа.

— Шляпу ты лучше бы надела, — заметил Кристофер. — Тогда будет полный ансамбль.

— Ее сдует. Уж не говоря о том, какой у меня будет глупый вид.

Они спустились вниз, прошли по сверкающему полу пространство до барьера и присоединились к уже установившейся небольшой очереди пассажиров.

— Эмма, ты сегодня отправишься в Порткеррис?

— Да, сяду на первый же поезд.

— А деньги у тебя есть? Я имею в виду фунты, шиллинги и пенсы?

Об этом она и не подумала.

— Нет. Но это не важно. Получу где-нибудь по чеку.

Они стояли в очереди позади англичанина-бизнесмена, в руках у которого были только паспорт и тощий портфель. Кристофер наклонился к нему:

— Не могли бы вы помочь, сэр?

Англичанин обернулся и с удивлением обнаружил лицо Кристофера почти что на своем плече. Выражение лица у молодого человека было совершенно невинное.

— Я очень извиняюсь, сэр, но мы оказались в затруднительном положении, — сказал Кристофер. — Моя сестра возвращается в Лондон, шесть лет не была дома, поэтому набралось столько ручного багажа, и, понимаете ли, она еще не совсем оправилась после тяжелой операции…

Эмма вспомнила, как Бен говорил, что Кристофер никогда не ограничивается маленькой ложью, если можно наврать с три короба. Глядя на него, когда он так беспардонно врал, она решила, что он очень мудро выбрал себе профессию. Актер он был превосходный.

После такого вступления деваться джентльмену было некуда.

— Да-да, конечно…

— Вы чрезвычайно любезны… — Парусиновая сумка и пакет с хлебом перекочевали в одну руку незнакомца, корзина вместе с тощим портфелем оказались в другой. Эмма от души пожалела соотечественника.

— Это только до той минуты, когда мы сядем в самолет… вы так любезны… понимаете ли, мой брат не летит со мной…

Очередь двинулась вперед, они подошли к барьеру.

— До свидания, дорогая Эмма, — сказал Кристофер.

— До свидания, Кристо.

Они поцеловались. Коричневая рука забрала ее паспорт, полистала страницы, поставила штамп.

— До свидания!

Теперь их разделяли барьер, паспортные формальности, другие пассажиры, устремившиеся вперед.

— До свидания!

Ей было бы приятно, если бы он дождался, когда она благополучно войдет в самолет, но, едва она помахала шляпой, он повернулся и зашагал прочь. Солнечные блики на светлых волосах, руки засунуты глубоко в карманы кожаного пальто.

2

В Лондоне, в феврале, шел дождь. Начался он в семь утра и без перерыва лил до сих пор. На выставке в половине двенадцатого людей было совсем мало, да и эти энтузиасты, скорей всего, просто укрылись тут от дождя. Они скинули мокрые плащи, поставили сушиться зонтики и стояли кружком, кляня погоду, сами при этом даже еще не купили каталоги.

В половине двенадцатого пришел какой-то американец покупать картину. Остановился он в «Хилтоне» и хотел говорить с мистером Бернстайном. Сотрудница галереи Пеги, сидевшая за столиком у входа, взяла у него визитную карточку, вежливо попросила минутку подождать и пошла в кабинет Бернстайна доложить Роберту.

— Мистер Морроу, пришел американец… — она посмотрела в карточку, — Лоуэлл Чики. Неделю назад он посетил выставку, мистер Бернстайн показал ему «Оленей» Бена Литтона и полагал, что он купит картину, но мистер Чики не мог сразу решиться, хотел подумать.

— Вы сказали ему, что мистер Бернстайн сейчас в Эдинбурге?

— Да, но он не может ждать. Послезавтра возвращается в Штаты.

— Пригласите его.

Роберт Морроу поднялся и, пока Пеги пошла звать американца, быстро привел в порядок стол, сложил стопочкой письма, высыпал содержимое пепельницы в корзину для бумаг и задвинул ее носком башмака под стол.

— Мистер Чики, — объявила Пеги голосом хорошо вышколенной горничной.

Роберт вышел из-за стола, и они обменялись рукопожатием.

— Как поживаете, мистер Чики? Я Роберт Морроу, партнер мистера Бернстайна. К сожалению, он сегодня в Эдинбурге, но, быть может, я помогу вам?..

Лоуэлл Чики был невысокий крепыш в дакроновом плаще и шляпе с узкими полями. И плащ, и шляпа промокли насквозь, из чего явствовало, что мистер Чики приехал не на такси. С помощью Роберта он стал высвобождаться из своего промокшего плаща, под которым оказались синий териленовый костюм и нейлоновая рубашка в полоску. Он носил очки без оправы, за стеклами холодно поблескивали серые глаза, и невозможно было определить, из каких он кругов — то ли финансовых, то ли имеющих отношение к искусству.

— Спасибо, хорошо, — сказал мистер Чики. — Кошмарное утро…

— И непохоже, что распогодится… Прошу вас, сигарету, мистер Чики…

— Спасибо, но я больше не курю. — Он смущенно кашлянул. — Жена заставила меня бросить.

Оба мужчины усмехнулись: у женщин явная идиосинкразия на курение. Но до глаз мистера Чики усмешка не дошла. Он пододвинул стул и сел на него, закинув ногу на ногу и выставив начищенный черный ботинок. Чувствовал он себя вполне комфортно.

— Я был у вас неделю тому назад, мистер Морроу, и мистер Бернстайн показал мне одну картину Бена Литтона — ваш секретарь, очевидно, объяснила вам.

— Да, она сказала, картина с оленями.

— Если можно, я хотел бы взглянуть на нее еще раз. Послезавтра я возвращаюсь в Штаты и хотел бы окончательно решить этот вопрос.

— Конечно, конечно!

Картина ждала решения мистера Чики на том месте, где оставил ее Маркус: прислоненная к стене кабинета. Роберт выдвинул мольберт на середину комнаты, повернул его к окну и бережно установил на нем картину Бена Литтона. Большой холст, масло — три оленя в лесу. Свет проникал сквозь едва намеченные ветви деревьев, и много белого цвета, отчего картина казалась воздушной. Но самой интересной ее особенностью было то, что она была написана не на ровно натянутом холсте, а на джутовой ткани, грубое плетение которой затрудняло движение кисти, и потому все линии и очертания были как бы чуть смазаны, как на фотографии движущегося объекта.

Американец установил поудобнее стул и нацелил на картину холодно отсвечивающие очки, Роберт же отошел к задней стене комнаты, дабы ничем не помешать суждению мистера Чики; перед глазами же самого Роберта торчала теперь круглая, коротко остриженная голова потенциального покупателя. Самому Роберту эта картина нравилась. Он не был фанатичным поклонником творчества Бена Литтона. Он считал, что его картины несколько надуманны и их не всегда легко понять — быть может, это самовыражение художника, — но на этот импрессионистский, легкий лесной пейзаж хотелось смотреть и смотреть, жить с ним рядом, он никогда не надоест.

Мистер Чики поднялся со стула, подошел к картине, еще раз внимательно в нее вгляделся, снова отошел, затем прислонился спиной к письменному столу Роберта.

— Мистер Морроу, как вам кажется, — начал он, не поворачиваясь к Роберту, — что́ вдохновило Литтона рисовать этот пейзаж на мешковине?

Роберт чуть не рассмеялся, услышав слово «мешковина». Ему неудержимо захотелось щелкнуть американца по носу и сказать: «Может, просто старый мешок оказался под рукой», но сосредоточенный вид мистера Чики говорил о том, что он вряд ли оценит такую шутку. Мистер Чики был здесь для того, чтобы потратить деньги, а это дело серьезное. Роберт благоразумно решил, что мистер Чики, покупая Литтона, как бы делает вложение и надеется, что внакладе не останется.

Он сказал:

— Не имею представления, мистер Чики, но это придает картине особенную прелесть.

Мистер Чики повернулся к Роберту и одарил его холодной улыбкой.

— Вы не слишком хорошо разбираетесь в таких вещах, не то что мистер Бернстайн.

— Нет, — согласился Роберт. — Боюсь, что нет.

Мистер Чики снова погрузился в раздумье. Воцарилось молчание. Роберт отвлекся. Теперь он слышал, как тикают у него на руке часы, слышал голоса за дверью. Тяжелый гул, словно отдаленный прибой, — это поток транспорта на Пикадилли.

Американец порывисто вздохнул. Он начал шарить по карманам, в одном, в другом. Что-то искал, быть может, носовой платок. Или мелочь, чтобы на обратном пути заплатить за такси до «Хилтона». Как видно, раздумья закончились. Роберт не сумел убедить его, что Литтона стоит купить. Сейчас он извинится и уйдет.

Оказалось, мистер Чики искал ручку. Когда он повернулся, Роберт в другой его руке увидел чековую книжку.

Завершив формальности, мистер Чики преобразился: стал приветливым и даже снял очки и сунул их в свой кейс. Он охотно согласился выпить бокал хереса, и они с Робертом немного посидели и поговорили о Маркусе Бернстайне, о Бене Литтоне и о трех картинах, которые мистер Чики приобрел в свой последний визит в Лондон; вместе с сегодняшней покупкой они станут ядром его небольшого частного собрания. Роберт рассказал ему о ретроспективной выставке работ Бена Литтона, которая состоится в апреле в Куинстауне, в штате Виргиния, и мистер Чики сделал пометку в своем блокнотике. Роберт помог мистеру Чики облачиться в плащ, подал ему шляпу, и они пожали друг другу руки.

— Приятно было познакомиться с вами, мистер Морроу. Вы мне очень помогли.

— Надеюсь, вы посетите нас и в следующий ваш приезд в Лондон.

— Почти наверняка.

Роберт пропустил мистера Чики в дверь, и они вышли в галерею. В эти дни у них было выставлено собрание картин безвестного южноамериканского художника с совершенно непроизносимым именем — простого бедного парня, который каким-то невероятным образом научился рисовать. Птицы и анималистская живопись. Маркус в прошлом году встретил этого художника в Нью-Йорке, сразу же заинтересовался его работами и предложил ему устроить выставку в Лондоне. И вот теперь его восхитительные картины были развешаны на бледно-желтых стенах Галереи Бернстайна и в это хмурое утро озарили ее сияющим солнцем и яркой зеленью страны с более целительным климатом. Критики его полюбили. Выставка открылась десять дней назад, с первого же дня в ней толпился народ, и за два дня все до единой картины были проданы.

Но в данный момент в галерее присутствовало всего три человека. Одним из них была скромная Пеги — в строгом костюме она сидела за своим овальным столиком, выправляя гранки нового каталога. Вторым — посетитель в черной шляпе, который, чуть ссутулившись, похожий на большую черную ворону, медленно обходил зал. А третьей была девушка — она сидела на круглой банкетке в середине комнаты и смотрела на дверь директорского кабинета. Одета она была в ярко-зеленый брючный костюм, а вокруг стояли и лежали довольно странные вещи. Казалось, она забрела в Галерею Бернстайна по ошибке, приняв ее за зал ожидания на железнодорожном вокзале.

Роберт хладнокровно, будто никакой девушки тут вовсе не было, прошел — весь внимание — вместе с продолжавшим что-то говорить мистером Чики по ворсистому ковру к выходу. Стеклянная дверь отворилась и захлопнулась за ними, и их поглотил сумрак унылого утра.

— Это мистер Морроу? — спросила Эмма Литтон.

Пеги подняла голову.

— Да.

Эмма не привыкла чтобы ее игнорировали, ей стало не по себе. Жаль, что Маркус в Эдинбурге. Она скрестила ноги, потом снова поставила их прямо. Снаружи донесся шум отъезжающего такси, затем стеклянная дверь снова отворилась и Роберт Морроу вернулся в галерею. Он не произнес ни слова и, сунув руки в карманы, спокойно глядел на Эмму и на нагромождение вещей.

Она подумала, что никогда в жизни не встречала человека, который бы так мало походил на дилера, занимающегося продажей картин. Такое лицо больше подошло бы спортсмену, который только что возвратился из одиночного кругосветного плавания на парусной шлюпке, и ему помогли из нее выбраться, но он еще не совсем твердо стоит на ногах, да к тому же небрит; или альпинисту, смотрящему сквозь темные очки вниз с вершины впервые покоренного — им покоренного! — пика. Но в изысканный интерьер Галереи Бернстайна он совершенно не вписывался. Он был очень высокий, широкоплечий, длинноногий. И неожиданно — казалось, ему должна была бы подходить совсем другая одежда — в элегантном темно-сером костюме, подчеркивающем и ширину плеч, и длину его ног. В юности он, должно быть, был рыжим, но с годами волосы потемнели, стали рыжевато-коричневыми, а серые глаза на их фоне казались совсем светлыми. Широкие скулы и упрямая челюсть. И все же — Эмму это открытие позабавило — он был необычайно привлекателен.

Впрочем, Бен всегда говорил, что характер человека можно определить не по глазам, которые отражают его чувства, но их всегда можно скрыть, — а по рисунку рта. У этого мужчины рот был широкий, с выступающей нижней губой; сейчас его губы чуть подергивались — как видно, он изо всех сил старался не рассмеяться. Молчание становилось неловким. Эмма изобразила улыбку. Она сказала: «Привет!»

Роберт повернулся к Пеги за разъяснениями. Пеги с трудом прятала улыбку.

— Эта молодая леди хочет видеть мистера Бернстайна.

— Сожалею, но он в Эдинбурге, — сказал Роберт Морроу.

— Да, я знаю, мне уже сказали. Дело в том, что я хотела обналичить чек. — На лице Роберта отразилось еще большее недоумение, и Эмма решила, что пришло время все объяснить: — Я — Эмма Литтон, — сказала она. — Бен Литтон — мой отец.

Все разъяснилось.

— Но почему же вы сразу не сказали? Прошу прощения, мне и в голову не пришло. — Роберт шагнул вперед. — Здравствуйте…

Эмма поднялась с банкетки. Соломенная шляпа, лежавшая у нее на колене, спланировала на ковер и теперь распласталась там вдобавок ко всему беспорядку, что Эмма учинила в элегантно декорированном зале.

Они обменялись рукопожатием.

— Я… почему я должна была об этом объявлять? И мне ужасно неловко — эти чемоданы и сумки, но я шесть лет не была дома, вот столько всего и набралось.

— Да, вижу.

Эмма была смущена.

— Если можно, обналичьте мне чек, и я все это увезу. Мне нужно немного, только чтобы доехать до Порткерриса. Понимаете, я совсем забыла, что понадобятся английские фунты, когда уезжала из Парижа, а дорожные чеки у меня кончились.

Роберт нахмурился.

— Но как же вы добрались до нас? Я имею в виду, из аэропорта?

— Ах… — Она и забыла. — Повезло с попутчиком, добрый оказался человек — в Париже помог мне донести багаж до самолета и в Лондоне тоже помог, да еще дал мне взаймы фунт. Я должна буду ему отослать. Где-то тут у меня его адрес. — Она рассеянно пошарила в карманах и не нашла визитки. — Ладно, я ее куда-то сунула. — Эмма улыбнулась, надеясь смягчить мистера Морроу.

— И когда же вы отправляетесь в Порткеррис?

— Кажется, есть поезд в двенадцать тридцать.

Он взглянул на часы.

— Этот вы пропустили. Когда следующий?

Судя по озадаченному выражению лица Эммы, она не знала. В разговор мягко вмешалась Пеги.

— По-моему, в два тридцать, мистер Морроу, но я могу проверить.

— Да, пожалуйста, Пеги, проверьте. В два тридцать вам подходит?

— Да, конечно. Это неважно, в какое время я приеду.

— А отец ждет вас?

— Ну, я послала ему письмо, в котором сообщаю о своем приезде. Но это не означает, что он ждет меня…

Роберт улыбнулся.

— Понимаю. Ну хорошо… — Он снова взглянул на часы: было четверть первого. Пеги уже звонила, проверяя время отхода следующего поезда. Роберт перевел взгляд на багаж. Эмма наклонилась и подобрала с ковра шляпу, как будто это могло исправить положение. — Думаю, лучше всего будет убрать все эти вещи отсюда… давайте-ка сложим их в кабинете, и… Вы завтракали?

— Выпила кофе в Ле-Бурже.

— Если вы поедете в два тридцать, у меня есть время, чтобы угостить вас ланчем.

— О, не беспокойтесь!

— Нет никакого беспокойства. В любом случае я должен перекусить, и вы можете ко мне присоединиться. Пойдемте.

Он подхватил два чемодана и направился к кабинету. Эмма собрала все, что могла унести, и последовала за ним. Пейзаж с оленями все еще стоял на мольберте, она тут же его узнала.

— Это картина Бена.

— Да, и я только что ее продал…

— Низенькому человеку в плаще? Чудный пейзаж, не правда ли? — Она обрадовалась, что можно перевести разговор на что-то другое, и продолжала, когда Роберт принес остатки ее багажа: — Почему он написал его на джутовой ткани?

— Об этом вам лучше спросить у него самого сегодня вечером.

Она повернулась к Роберту.

— Вам не кажется, что здесь есть влияние японской школы?

— Как жаль, что мне не пришло в голову сказать это мистеру Чики. Вы готовы?

Он взял с подставки огромный черный зонт, пропустил Эмму впереди себя в дверь, и, оставив Пеги на ее посту в галерее, где был восстановлен обычный покой и порядок, они вышли под дождь и под черным зонтом стали прокладывать себе дорогу в обычном в этот час потоке лондонцев на Кент-стрит.

Он привел ее к Марчелло, где всегда завтракал, если не требовалось повести в более солидный ресторан какого-то важного клиента и расходы шли за счет галереи. Ресторанчик итальянца Марчелло помещался в двух кварталах от галереи, и для Маркуса или Роберта, или для них обоих, когда они, случалось, могли позавтракать вместе, всегда был зарезервирован здесь столик. Скромный столик в спокойном уголке, однако сегодня, когда Роберт и Эмма поднялись по лестнице, Марчелло, бросив взгляд на Эмму в зеленом брючном костюме, с роскошной гривой волос, предложил им столик у окна.

Роберт улыбнулся.

— Хотите сесть у окна? — спросил он Эмму.

— А где вы сидите обычно? — Он указал на маленький угловой столик. — Так почему нам не сесть там?

Марчелло она очаровала. Он проводил их к столику, выдвинул для Эммы стул, вручил обоим по огромному меню, написанному какими-то необычными пурпурными чернилами, и, пока они выбирали, что им съесть, отошел и вернулся с двумя рюмками аперитива.

— Кажется, мои акции у Марчелло сразу поднялись. Не помню, чтобы я когда-нибудь приводил сюда на ланч девушку.

— С кем же вы обычно приходите?

— Один. Или с Маркусом.

— Как поживает Маркус? — голос ее потеплел.

— Хорошо. Уверен, он будет огорчен, что не увиделся с вами.

— Это моя вина. Мне следовало написать и предупредить о моем приезде. Но, как вы уже, очевидно, поняли, у нас, Литтонов, с этим не все в порядке — мы не любим писать письма.

— Но вы же знали, что Бен вернулся в Порткеррис.

— Ну да, Маркус написал мне. И я все знаю о ретроспективной выставке — прочла статью в «Реалите». — Эмма усмехнулась. — Быть дочерью знаменитого отца иногда не так уж и плохо, это чем-то компенсируется. Даже когда сам он ничего другого, кроме телеграмм, не присылает, обычно можешь прочесть, что с ним происходит, в той или другой газете.

— Когда вы в последний раз видели его?

— О… — Она пожала плечами. — Два года тому назад. Я была во Флоренции, и он остановился там на пути в Японию.

— Не знал, что в Японию надо ехать через Флоренцию.

— Можно и через Флоренцию, если там в это время живет ваша дочь. — Эмма поставила локти на стол и подперла ладонями подбородок. — Полагаю, вы даже не знали, что у Бена есть дочь.

— Конечно, знал.

— А я вот о вас не знала. Я имею в виду — не знала, что у Маркуса есть партнер. Он работал один, когда Бен уехал в Техас, а меня отправили в Швейцарию.

— Как раз в это время я и присоединился к Бернстайну.

— Я… не встречала человека, который был бы меньше похож на торговца картинами… чем вы.

— Наверное, потому что я не торговец картинами.

— Но… вы только что продали тому человеку картину Бена.

— Не совсем так, — поправил ее Роберт. — Я всего лишь принял от него чек. Маркус уже продал ему эту картину неделю назад, хотя этого не понял даже сам мистер Чики.

— Но вы же должны как-то разбираться в живописи.

— Теперь разбираюсь. Работать бок о бок с Маркусом столько лет и не позаимствовать от него хотя бы какую-то часть его поистине глубочайших знаний просто невозможно. Вообще-то, я бизнесмен, и именно поэтому Маркус пригласил меня.

— Но ведь Маркус и сам преуспевающий бизнесмен. Мне так казалось.

— Совершенно верно, настолько преуспевающий и его затея с галереей настолько удалась, что в одиночку ему стало трудно управляться со всеми делами.

Между густыми бровями Эммы пролегла морщинка; она продолжала разглядывать его.

— Еще вопросы есть?

Ничуть не смутившись, Эмма спросила:

— Вы всегда были близким другом Маркуса?

— На самом деле, вы хотите спросить, почему он взял меня в фирму? Ответ таков: Маркус не только мой партнер, но и мой зять. Он женат на моей старшей сестре.

— Вы хотите сказать, что Хелен Бернстайн — ваша сестра?

— Вы помните Хелен?

— Конечно. И маленького Дэвида. Как они поживают? Передайте от меня привет, я их очень люблю. Знаете, когда Бен ездил в Лондон и меня не с кем было оставить в Порткеррисе, я жила у них. И это Маркус и Хелен сажали меня в самолет, когда я улетала в Швейцарию, потому что Бен тогда уже уехал в Техас. Вы скажете Хелен, что я вернулась и что вы кормили меня завтраком?

— Обязательно скажу.

— Они по-прежнему живут в маленькой квартирке на Бромптон-роуд?

— Нет, когда умер отец, они переехали ко мне. Мы все живем в нашем старом фамильном доме в Кенсингтоне.

— Вы хотите сказать, что живете там все вместе?

— И вместе, и порознь. Маркус, Хелен и Дэвид занимают два первых этажа, старая домоправительница отца живет в цокольном этаже, а я как петух на насесте — в мансарде.

— Вы женаты?

На мгновение у него в глазах мелькнула растерянность.

— Нет, не женат.

— Почему-то я была уверена, что женаты. У вас вид женатого человека.

— Не очень понимаю, что вы имеете в виду…

— О, я ничуть не хотела унизить ваше достоинство. Наоборот — это комплимент. Хотела бы я, чтобы Бен так выглядел. Тогда для его близких жизнь была бы куда легче. Особенно для меня.

— Вы не хотите вернуться домой и жить вместе с ним?

— Конечно, хочу. Больше всего на свете. Но не хочу потерпеть фиаско. Бен никогда не принимал меня в расчет, боюсь, и теперь будет так же.

— Тогда почему вы едете?

— Ну… — Трудно было логически ясно объяснять это под спокойным взглядом серых глаз Роберта Морроу. Эмма взяла вилку и начала чертить что-то на белой камчатной скатерти. — Сама не знаю. У каждого человека должна быть семья. Своя семья. Если люди принадлежат друг другу, они должны жить вместе. Я хочу, чтобы у меня было что вспоминать. Когда я постарею, я хочу вспоминать, что однажды, пусть это продлится всего несколько недель, мы с отцом худо-бедно, но прожили их вместе. Какие-то бредовые фантазии, да?

— Ничуть, но вас может постигнуть разочарование.

— О, что касается разочарований, их было предостаточно, когда я была маленькой девочкой. Без этой роскоши я могу обойтись. К тому же, я планирую оставаться с отцом до тех пор, пока не станет до боли ясно, что мы и часу больше не можем находиться в обществе друг друга, и я не начну мучиться.

— Или, — мягко вставил Роберт, — до тех пор, пока он не предпочтет компанию кого-то другого.

Эмма резко вскинула голову, глаза блеснули гневной голубизной. Она вдруг преобразилась: вылитый отец в минуту ярости, когда он, давая кому-то отповедь, не выбирал слов. Но ее гнев не вызвал никакой ответной реакции у собеседника, и, после холодной паузы, она опустила глаза и снова стала выводить узоры на скатерти.

— Да, до тех пор, — только и сказала она.

Напряжение снял Марчелло, он принес херес и хотел принять заказ. Эмма выбрала дюжину устриц и жареного цыпленка; более консервативный Роберт — мясной бульон и бифштекс. Затем, воспользовавшись паузой, тактично сменил тему:

— Расскажите мне о Париже. Какой он сейчас?

— Мокрый. Мокрый, холодный, солнечный — все сразу, можете себе такое представить?

— Представляю.

— Вы знаете Париж?

— Бываю там по делам. Был в прошлом месяце.

— По делу?

— Нет, по пути из Австрии. Три недели катался на лыжах. Чудесное занятие.

— Где это было?

— В Обергургле.

— Вот почему вы такой загорелый. И почему вовсе не похожи на человека, торгующего картинами.

— Может, когда загар сойдет, стану похож и смогу запрашивать более высокую цену. Как долго вы пробыли в Париже?

— Два года. Буду по нему скучать. Париж прекрасен, а после того как почистили стены зданий и домов, стал еще прекраснее. И в это время года в Париже тебя охватывает какое-то особое чувство. Зима на исходе, солнце скрывается лишь на день-другой, а это значит — снова приходит весна…

И распускаются почки, и кричат чайки, кружа над коричневой рябью Сены. И баржи, словно нанизанное на одну нитку ожерелье, скользят под мостами, и запах метро и чеснока, и «голуаз». И Кристофер рядом.

И сразу стало просто необходимо поговорить о нем, произнести его имя, увериться, что он существует. Как бы между прочим, она спросила:

— А вы знали Эстер? Мою мачеху? Больше года она была моей мачехой.

— Я слышал о ней.

— А о Кристофере? О ее сыне? О Кристофере вы знаете? Мы с ним встретились в Париже по чистой случайности. Два дня тому назад. А сегодня утром он провожал меня в Ле-Бурже.

— Вы хотите сказать… просто столкнулись друг с другом?

— Именно так оно и было… в бакалейной лавочке. Такое могло случиться только в Париже.

— Что он там делает?

— О, просто проводит время. Отдыхал в Сен-Тропе, но в марте он возвращается в Англию, будет работать в каком-то репертуарном театре.

— Он актер?

— Да. Я вам не сказала?.. Знаете… Бену я ничего не стану о нем рассказывать. Бен никогда не любил Кристофера, и Кристофер отвечал ему взаимностью. По правде говоря, они, мне кажется, завидовали друг другу. Ну, были и другие причины, и у Бена с Эстер были не лучшие отношения. Не хочу начинать нашу жизнь со скандала по поводу Кристофера и ничего Бену не скажу. Во всяком случае, сразу.

— Понимаю.

Эмма вздохнула.

— У вас такое жесткое выражение лица. Наверное, вы думаете, я что-то скрываю…

— Ничего подобного я не думаю. А когда вы перестанете выводить узоры на скатерти, прибудут и ваши устрицы.

Когда они покончили с едой, выпили кофе и Роберт уплатил по счету, была уже половина второго. Они поднялись из-за стола, попрощались с Марчелло, Роберт забрал свой огромный зонт, и они вернулись в Галерею Бернстайна. Роберт попросил швейцара поймать такси для дамы.

— Я поехал бы с вами и посадил вас в вагон, — сказал Роберт Эмме, — но Пеги тоже должна выйти и подкрепиться.

— Я справлюсь.

Он провел ее в кабинет и открыл сейф.

— Двадцати фунтов будет достаточно?

Эмма и забыла, зачем она пришла в галерею.

— Что? О да, конечно. — Она полезла было в сумку за чековой книжкой, но Роберт остановил ее.

— Не беспокойтесь. У вашего отца тут есть что-то вроде личного счета. Когда он бывает в Лондоне, ему частенько не хватает какой-то небольшой суммы. Припишем ему и ваши двадцать фунтов.

— Вы уверены?..

— Конечно, уверен. И еще, Эмма. Тот джентльмен, который одолжил вам фунт… Где-то у вас есть его адрес. Если вы найдете и дадите мне, я прослежу, чтобы этот фунт был ему отослан.

Эмма улыбнулась. Она произвела раскопки в своей сумке, наконец нашла визитную карточку, застрявшую между французским автобусным билетом и комплектом картонных спичек, и засмеялась, и когда Роберт спросил, что ее так развеселило, простодушно сказала: «Однако как хорошо вы знаете моего отца!»

3

Дождь перестал к пяти часам — времени послеполуденного чая. Небо чуть поднялось, воздух посвежел. Странствующий солнечный луч даже пробился в галерею, и около половины шестого, когда Роберт, заперев дверь кабинета, вышел и влился в поток устремившихся к своим домам горожан, легкий ветерок разогнал облака и под ясным бледно-голубым небом засверкали городские огни.

Ужасно не хотелось спускаться в духоту метро, поэтому он дошел до Найтсбриджа, [4] там сел на автобус и проехал остаток пути до дома.

Его дом в Милтон-Гарденс от шумной, запруженной машинами Кенсингтон-Хай-стрит был отгорожен лабиринтом маленьких улочек и площадей, на которых стояли миниатюрные ранневикторианские домики кремового цвета, с отполированными до блеска парадными дверями и с маленькими садиками, где летом цвели сирень и магнолии. Тротуары на улочках были широкие, няни спокойно катили по ним коляски с младенцами, и под строгим надзором местных псов шагали в свои дорогие школы хорошо одетые детишки. В сравнении с этими уютными улочками Милтон-Гарденс несколько проигрывал. Это был ряд больших и довольно обшарпанных домов, и номер двадцать три, в котором жил Роберт, центральный дом на этой улице, был самый непрезентабельный. Черная входная дверь, два чахлых лавровых деревца в кадках, латунный почтовый ящик, о котором заботилась Хелен, однако часто забывала его отполировать. Машины они припарковывали к поребрику: большой темно-зеленый «альвис-купе» [5] Роберта и маленькую запыленную красную машину «мини» Хелен. У Маркуса машины не было — он все не мог выбрать время, чтобы научиться водить.

Роберт поднялся по ступенькам, извлек из кармана ключ и вошел в дом. Холл был большой, просторный, широкая с низкими ступенями лестница вела на второй этаж. За ней холл переходил в узкий коридор, упиравшийся в застекленную дверь, за которой зеленела трава и пышные, освещенные солнцем каштаны, — казалось, сделай еще несколько шагов и очутишься в деревне. Входная дверь со щелчком захлопнулась за Робертом.

Из кухни его окликнула Хелен.

— Роберт!

— Привет!

Он бросил шляпу на столик и пошел в комнату направо. Прежде эта комната, выходящая окнами на улицу, была семейной столовой, но, когда умер отец и к Роберту вселились Маркус с Хелен и Дэвидом, Хелен превратила ее в кухню-столовую с простым деревенским столом, с сосновым буфетом для посуды, который был уставлен цветным фарфором, и со стойкой, как в баре, за которой она кухарничала. И повсюду горшки со всевозможными комнатными цветами, высокими геранями, ароматическими травами, низкие круглые горшки с проросшими луковицами. По стене свисали с крючков вязки лука и плетеные корзины; на буфете — кулинарные книги, лотки, полные деревянных ложек; на полу — яркие коврики, на диване — красные подушки. Все тут радовало глаз.

За стойкой Хелен, в синем с белым фартуке, чистила грибы. Воздух был напоен восхитительными ароматами: свежей выпечки и лимона, растопленного сливочного масла и чеснока.

Хелен сказала:

— Маркус звонил из Эдинбурга. Он прилетает сегодня вечером. Ты знаешь?

— В какое время?

— Есть самолет в четверть шестого. Он попытается купить билет на него. В Лондоне будет в половине восьмого.

Роберт пододвинул высокий табурет и сел к стойке.

— Он хочет, чтобы его встретили в аэропорту?

— Нет, сказал, что приедет сам, на автобусе. Но я думаю, кто-то из нас должен его встретить. Ты сегодня ужинаешь дома или в городе?

— Такие дивные ароматы, что, пожалуй, поужинаю дома.

Хелен улыбнулась. Когда они вот так, через стойку, смотрели друг на друга, фамильное сходство становилось очень заметным. Хелен была крупная женщина, высокая, ширококостая, но стоило ей улыбнуться, и в лице появлялось что-то девичье, а глаза загорались веселыми огоньками. Волосы у нее были рыжеватые, как у Роберта, может, только сквозившая седина чуть смягчала цвет, и она их затягивала в узел, чтобы видны были ее неожиданно маленькие изящные ушки. Хелен очень гордилась своими ушами и всегда носила серьги. У нее их был полный ящик в туалетном столике, и о подарке для нее не надо было ломать голову, можно было просто купить ей пару сережек. Сегодня это были какие-то полудрагоценные зеленые камни, подвешенные на узких витых золотых цепочках, они отсвечивали зелеными искорками в ее неопределенного цвета крапчатых глазах.

Ей было сорок два, на шесть лет больше, чем Роберту, и она уже десять лет была замужем за Маркусом Бернстайном, а до замужества работала у него секретаршей, встречала посетителей, вела бухгалтерскую отчетность и время от времени, когда было туго с финансами, была и уборщицей, и в большой степени благодаря ее стараниям и вере в Маркуса его галерея не только выстояла в первые трудные годы, но даже расширилась и приобрела международную известность.

— Маркус не сказал тебе, как его успехи? — спросил Роберт.

— Почти ничего, не было времени. Но старый лорд Глен — я правильно его величаю? — оказался владельцем трех Ребёрнов, Констебля и Тернера. [6] Так что вам есть над чем подумать.

— Он хочет их продать?

— Похоже, что да. Говорит, что при сегодняшних ценах на виски он не может позволить себе и дальше держать их на стене. Приедет Маркус — все узнаем. А как ты, чем сегодня занимался?

— Особенно ничем. Пришел американец по имени Лоуэлл Чики и выписал чек за полотно Бена Литтона…

— Это хорошо…

— И… — Роберт наблюдал за лицом сестры, — вернулась домой Эмма Литтон.

Хелен перестала резать грибы. Она мгновенно вскинула глаза, руки ее замерли.

— Эмма? Ты имеешь в виду дочь Бена?

— Сегодня прилетела из Парижа. Зашла в галерею, чтобы взять немного денег. На билет до Порткерриса.

— А Маркус знал, что она возвращается?

— Думаю, нет. Думаю, она никому, кроме отца, не написала.

— Ну, а Бен, конечно, и словом не обмолвился! — Хелен возмущенно тряхнула головой. — Иногда его хочется просто высечь.

Роберт смотрел на нее с некоторым любопытством.

— И что бы ты сделала, если бы знала, что она приезжает?

— Ну, прежде всего встретила бы ее в аэропорту. Потом накормила бы. Да все что угодно.

— Если тебя это утешит — накормил ее я.

— Вот это хорошо. — Хелен снова взялась за грибы. — Как она теперь выглядит?

— Привлекательна. Хотя несколько необычна.

— Необычна… — сухо повторила Хелен. — Сказать о ней «необычна» — это значит не сказать ничего, чего бы я не знала раньше.

Роберт ухватил ломтик сырого гриба и съел его. Отведал.

— А кто была ее мать, ты знаешь?

— Конечно, знаю. — Хелен отодвинула грибы от него подальше, пошла к плите, где стояло на маленьком огне масло, и ловко сбросила в него грибы. Раздалось легкое шипение, и по столовой поплыл восхитительный аромат. Она стояла, помешивая грибы деревянной лопаткой, а Роберт смотрел на ее твердо очерченный профиль.

— Кто она?

— О, маленькая студентка, художница, вдвое моложе Бена. Очень хорошенькая.

— Он на ней женился?

— Да, он на ней женился. Мне кажется, он по-своему любил ее. Но она была еще совсем ребенок.

— Она оставила его?

— Нет. Она умерла при родах. Родив Эмму.

— И потом, спустя какое-то время, он женился на некой Эстер.

Хелен бросила на него подозрительный взгляд.

— Откуда ты знаешь?

— Эмма рассказала сегодня за ланчем.

— Вот как. Я не рассказывала никому. Да, на Эстер Феррис. Несколько лет тому назад.

— У нее был мальчик. Сын. Кристофер.

— Только не говори, что он снова появился на сцене!

— Почему это тебя так пугает?

— Ты бы тоже испугался, если бы промучился те полтора года, что Бен Литтон был женат на Эстер…

— Ну тогда расскажи.

— Это был кошмар. И для Маркуса, и для Бена… думаю, и для Эстер тоже, и, конечно же, для меня. Если Маркуса не призывали быть судьей в каких-то пренеприятных семейных скандалах, его забрасывали дурацкими мелкими счетами, которые, по словам Эстер, Бен отказывался оплачивать. И ты знаешь его фобию насчет телефона, а Эстер поставила в дом телефон, и Бен выдрал его с корнем. Потом Бен впал в депрессию, совсем не мог работать и все время проводил в местном кабачке, и Эстер потребовала Маркуса, сказала, что он должен приехать и что он единственный, кто может что-то сделать с Беном, и т. д. и т. п. Маркус старел прямо у меня на глазах. Можешь себе представить?

— Да… Но при чем тут мальчик?

— Мальчик был самым большим яблоком раздора. Бен терпеть его не мог.

— Эмма сказала, он ревновал.

— Она так сказала? Хоть и была совсем малышкой, а очень все чувствовала. Может, и правда, в какой-то степени ревновал, но Кристофер был сущим дьяволенком. С виду просто ангелочек, но мать его вконец испортила. — Хелен сняла кастрюлю с горелки и вернулась к стойке. — И что Эмма говорила про Кристофера?

— Только про то, что они встретились в Париже.

— Что он там делает?

— Не знаю. Возможно, проводит отпуск. Он актер. Ты знала?

— Нет, не знала, но охотно этому поверю. Как тебе показалось, она в него влюблена?

— Пожалуй, что да. Только вот думает, что к ее отцу он никогда не поедет.

— Да уж, на этот счет ей лучше не питать никаких иллюзий.

— Я это понял. Но едва начал что-то говорить, как чуть было не лишился головы.

— И лишился бы. Они преданы друг другу, как два воришки из одной шайки. — Хелен похлопала брата по руке. — Не вмешивайся, Роберт. Я не вынесу напряжения.

— Я не вмешиваюсь, просто интересуюсь.

— Ради собственного спокойствия, послушайся моего совета: держись в стороне. И уж поскольку мы заговорили о таких делах, звонила Джейн Маршалл и просила тебя отзвонить.

— Не знаешь, в чем дело?

— Она не сказала. Только сказала, что после шести она дома. Не забудешь?

— Не забуду. Но и ты не забудь, что никаких таких дел у меня с Джейн нет.

— Не понимаю, чего это ты артачишься? — сказала Хелен. Она и вообще-то не любила говорить обиняками, а уж с собственным братом и подавно. — Слушай, она обаятельная, привлекательная и очень деловая женщина.

Роберт никак на это высказывание не откликнулся, и Хелен, недовольная его молчанием и словно оправдываясь, продолжала:

— И у вас много общего — ваши интересы, друзья, образ жизни. К тому же, мужчина твоего возраста должен быть женат. Нет более печального зрелища, чем престарелый холостяк.

Она остановилась. Наступила пауза.

— Ты закончила? — вежливо осведомился Роберт.

Хелен глубоко вздохнула. Безнадежно… Она знала, всегда знала: сколько ни говори, Роберта не убедишь сделать что-то, что он не намеревался сделать сам. Никогда в жизни его ни в чем нельзя было убедить. Напрасная трата слов; она уже пожалела о своем порыве.

— Ну да, конечно, закончила. Приношу извинения. Не мое это дело, и я не имею никакого права вмешиваться. Просто мне нравится Джейн, и я хочу тебе счастья. Не знаю, Роберт. Не могу понять, чего ты ищешь.

— Я и сам не могу понять, — сказал Роберт. Он улыбнулся и провел ладонью по голове, от лба к затылку — его обычный жест, когда он был смущен или устал. — Но, думаю, тут играете роль вы с Маркусом, ваши отношения.

— Ясно… Надеюсь, ты все-таки поймешь, прежде чем помрешь от старости.

Он оставил ее колдовать над кастрюлями, забрал вечернюю газету, пачку писем и шляпу и пошел наверх, к себе. Когда-то его гостиная с видом на большой сад и каштан была детской. Низкий потолок, ковер, стены заставлены книжными полками, мебель отцовская — все, что можно было втащить по лестнице. Бросив шляпу, газету и письма на стул, Роберт направился к старинному серванту, где он держал спиртные напитки, и налил себе виски с содовой. Потом взял сигарету из ящичка, что стоял на кофейном столике, прикурил и со стаканом в руке направился к письменному столу, сел и набрал номер Джейн Маршалл.

Она ответила не сразу. Он ждал, чертя что-то на промокашке. Взглянул на часы. Сейчас он примет ванну, переоденется и пойдет встречать Маркуса на аэровокзал на Кромвель-роуд. А к ужину захватит бутылку вина и вручит ее как ветвь мира Хелен; они выпьют за выскобленным добела столом и поговорят о делах. Сегодня он порядком устал, и перспектива мирного вечера в семейном кругу действовала успокаивающе.

Гудки в трубке кончились. Холодный голос произнес:

— Джейн Маршалл слушает.

Она всегда отвечала таким тоном, и Роберту каждый раз становилось не по себе, хотя он и знал, в чем тут дело. В двадцать шесть лет Джейн осталась одна, ее брак оказался неудачным, с мужем она развелась и вынуждена была зарабатывать на жизнь самостоятельно. Остановилась она на том, что стала дизайнером-декоратором квартир, а ее собственная квартира и служила ей офисом. Таким образом, телефон выполнял двойную функцию, и она давно уже решила проявлять осторожность и каждый раз отвечать официальным тоном, пока не станет ясно, что звонок не деловой. Роберту, когда он пожаловался на этот холодный тон, она все объяснила.

— Ты не понимаешь. Это может звонить клиент. Что́ он подумает, если я заговорю игривым сексуальным тоном?

— Не надо сексуальным. Просто дружеским и приятным. Почему бы не попробовать? Глядишь, и часа не пройдет, как ты уже будешь сдирать обои, вешать портреты и раскладывать на столе куверты.

— Ты так думаешь? Скорее, буду отбиваться от него портняжной иглой.

Сейчас он осторожно спросил:

— Джейн?..

— Ах, Роберт. — Голос ее сразу же потеплел, ясно было, что она рада его слышать. — Хелен передала, что я тебе звонила?

— И просила отзвонить.

— Ну да… Знаешь, мне тут преподнесли два билета на балет «Тщетная предосторожность». На пятницу. И я подумала, что, может быть, ты захочешь пойти. Если у тебя нет других планов…

Он смотрел на свою руку, которая продолжала рисовать коробочки на промокашке, одну за другой, и услышал голос Хелен: «У вас столько общего. Интересы, друзья, образ жизни».

— Роберт?

— Да. Прости. Нет, никаких планов. С удовольствием пойду.

— Сначала у меня поужинаем?

— Нет, поужинаем в ресторане. Я закажу столик.

— Отлично. — Роберт был уверен, что она улыбается. — Маркус еще не вернулся?

— Сейчас иду его встречать.

— Ему и Хелен от меня приветы.

— Передам.

— Так, значит, в пятницу увидимся. До свидания.

— До свидания, Джейн.

Он положил трубку, но не встал из-за стола, дорисовывая последнюю коробочку, а дорисовав, положил карандаш, взял стакан и, глядя на рисунки, подумал, что почему-то эти коробочки напоминают ему выставленные в ряд чемоданы.

Маркус Бернстайн прошел в стеклянные двери терминала — то ли беженец, то ли уличный музыкант. Впрочем, он всегда так выглядел: мешковатое пальто, поля старомодной черной шляпы спереди загнулись кверху. Его удлиненное лицо с проступившими морщинами было бледным от усталости. В руке он нес разбухший портфель, а дорожная сумка из самолета перекочевала в багажное отделение автобуса, и когда Роберт отыскал Маркуса, тот терпеливо стоял у конвейера, ожидая ее появления.

Скромный, озабоченный человек; случайный прохожий не поверил бы, что на самом деле этот человек — непререкаемый авторитет в мире искусства и известен по обе стороны океана. Австриец по происхождению, он оставил родную Вену в 1937 году и после всех ужасов войны ворвался в мир послевоенного изобразительного искусства, словно яркое пламя. Глубокое знание живописи, проницательность и вкус привлекли к нему внимание, а поддержка, которую он оказывал молодым художникам, послужила примером для других дилеров. Но настоящая известность и популярность среди широкой публики пришла к нему в 1949 году, когда он открыл собственную галерею на Кент-стрит и выставил абстрактные работы Бена Литтона. Бен тогда был уже знаменит своими довоенными пейзажами и портретами, а после войны стал работать в новой манере. Выставка 1949 года стала и началом их творческого содружества, которое, преодолев споры и разногласия, переросло в личную дружбу. Та выставка также обозначила завершение трудного начального периода в деятельности Маркуса. От нее пошел отсчет долгого и медленного пути к успеху…

— Маркус!

Он вздрогнул, повернулся и увидел направляющегося к нему Роберта. На лице Маркуса выразилось удивление; похоже, он и правда не ждал, что его встретят.

— Привет, Роберт. Как мило с твоей стороны.

Он уже тридцать лет прожил в Англии, но все еще говорил с явным акцентом. Впрочем, Роберт его не замечал.

— Я бы приехал в аэропорт, но мы не знали точно, на какой самолет ты попадешь. Летел хорошо?

— В Эдинбурге была зима.

— А у нас тут дождь с самого утра. Смотри, вот твоя сумка, — Роберт подхватил ее с движущейся ленты. — Пойдем…

В машине, дожидаясь у светофора на Кромвель-роуд, он рассказал Маркусу о мистере Лоуэлле Чики и об «Оленях». Маркус довольно хмыкнул, судя по всему, он был уверен, что эта покупка лишь вопрос времени. Светофор сменил красный огонек на желтый, потом на зеленый, машина тронулась с места, и Роберт сказал:

— Сегодня утром прилетела из Парижа Эмма Литтон. Без единого стерлинга в кармане, так что заехала в галерею, чтобы обналичить чек. Я угостил ее ланчем, выдал двадцать фунтов и отправил на вокзал.

— Куда же она поехала?

— В Порткеррис. К Бену.

— Он сейчас там?

— Кажется, она считает, что должен быть там. Во всяком случае, надеется.

— Бедняжка, — сказал Маркус.

На это Роберт ничего не ответил, и они смолкли, каждый погрузившись в свои размышления. На Милтон-Гарденс Маркус выбрался из машины и поднялся на крыльцо, нащупывая в кармане ключ, но так и не успел его нащупать, потому что дверь открыла Хелен, и силуэт Маркуса в его мешковатом пальто и шляпе вырисовался теперь на фоне освещенного холла.

— С приездом! — радостно приветствовала она мужа и, поскольку он был намного ниже ее, наклонилась и обняла его, а Роберт, достав из багажника дорожную сумку Маркуса, подивился про себя, почему они никогда не выглядят смешно.

Казалось, что уже давно стемнело. Но когда лондонский экспресс прибыл на узловую станцию, где Эмме предстояла пересадка, она обнаружила, что вовсе и не темно. Небо светилось звездами, налетавший порывами ветер нес запах моря. Она стояла на платформе возле своего багажа, ожидая, когда отойдет экспресс, над головой у нее под неугомонным ветром жестко шуршали длинные листья пальмы.

Состав тронулся, и она увидела на противоположной платформе носильщика с тележкой, на которой лежали посылки. Заметив Эмму, он опустил ручки тележки и крикнул через путь:

— Вам помочь?

— Да, пожалуйста.

Он спрыгнул на рельсы, перешел на ее сторону, кое-как собрал в обе руки ее багаж, Эмма так же через рельсы последовала за ним, он подал ей руку, и она взобралась на другую платформу.

— Вам куда?

— В Порткеррис.

— Поедете поездом?

— Да.

Перед дальней платформой стоял поезд поменьше, он пойдет вдоль берега до Порткерриса. В вагоне Эмма была единственным пассажиром. Она заплатила носильщику, поблагодарила его и в полном изнеможении плюхнулась на сиденье. Казалось, этому дню не будет конца. Немного погодя в вагон села деревенская женщина в коричневой, похожей на горшок шляпе. Как видно, она ездила за покупками и поездка прошла успешно: ее кожаная клетчатая сумка была набита битком. Медленно тянулись минуты, и только ветер глухо стучал в закрытые окна вагона. Наконец раздался свисток локомотива, и они поехали.

За окнами вагона смутно маячили в темноте и проплывали мимо знакомые места. Эмма не могла сдержать волнение. До Порткерриса были всего лишь две маленькие остановки, но вот наконец и широкая просека, по весне усеянная примулами, за ней туннель, а по выезде из него внизу море, черное, как чернила, только что миновало время отлива, и мокрый песок казался гладким атласом. Порткеррис сиял огнями, над изогнутым берегом бухты словно повесили ожерелье, и плывущие огоньки рыбачьих лодок отсвечивали золотом в темной воде.

Поезд начал сбавлять ход. За окошком уже скользила платформа. Проплыло название «ПОРТКЕРРИС» и осталось позади. Вагон остановился напротив блестящего жестяного щита с рекламой крема для обуви — Эмма помнила этот щит с тех пор, как вообще стала что-то запоминать. Ее спутница, которая за всю поездку не произнесла ни слова, встала, открыла дверь, степенно вышла и скрылась в ночи. Эмма стояла в раскрытой двери, высматривая носильщика, но единственный железнодорожный служащий находился в другом конце поезда и неизвестно зачем объявлял: «Порткеррис! Порткеррис!» Она увидела, как он перестал переговариваться с машинистом, сдвинул кепку на затылок и упер руки в боки.

Возле рекламы сапожного крема стояла пустая тележка. Эмма сложила на нее вещи и, взяв в руку только маленький чемоданчик с самыми необходимыми вещами, пошла по платформе. В конторе начальника станции горел свет, на платформу ложились желтые пятна. На скамейке сидел какой-то человек и читал газету. Эмма, стуча подметками по каменным плитам платформы, прошла мимо, и тогда он положил газету и назвал ее имя. Эмма остановилась и медленно обернулась. Он свернул газету и встал. Под фонарем седые волосы окружали его голову словно нимбом.

— Я уж думал, ты не приедешь.

— Бен! Привет!

— Поезд опоздал или я перепутал время?

— Да нет, поезд не опоздал. Может быть, чуть задержался на разъезде. Как ты узнал, что я на нем приеду?

— Получил телеграмму от Бернстайнов. — «Роберт Морроу, — подумала Эмма. — Как это мило с его стороны». Бен бросил взгляд на ее чемоданчик. — Багаж у тебя небольшой.

— Если не считать, что вон там, на платформе, стоит нагруженная тачка.

Бен повернулся и стал всматриваться в ту сторону, куда указала Эмма.

— Ну и пусть стоит. Заберем потом. Пошли.

— Но кто-то может взять вещи, — запротестовала Эмма. — Или пойдет дождь. Надо сказать носильщику.

К этому времени носильщик кончил болтать с машинистом. Бен окликнул его, сказал о багаже.

— Поставьте его куда-нибудь, завтра мы заберем. — И дал носильщику пять шиллингов.

— Не беспокойтесь, мистер Литтон, я все сделаю, — ответил носильщик и пошел по платформе, позвякивая монетами в кармане форменной куртки.

— Ну так чего мы ждем? — спросил Бен. — Тронулись.

Ни машина, ни такси их не ждали, они отправились домой пешим ходом. Миновали череду коротких узких проулков, спускаясь по каменным ступеням, по маленьким аллеям, все вниз и вниз, пока наконец не вышли на ярко освещенное портовое шоссе.

Эмма устало шагала рядом с отцом со своим дорожным чемоданчиком в руке — вот уж не думала, что ей придется самой тащить его, — и искоса поглядывала на Бена. Она два года его не видела. Пожалуй, никто не изменился так мало, как он. Ни пополнел, ни похудел. Его волосы все такие же белоснежные, какими Эмма помнила их всю свою жизнь, не поредели. Лицо, задубленное годами работы на воздухе, под солнцем и морским ветром, было покрыто темным загаром и какими-то красивыми черточками, которые никак не подходили под прозаическое название морщин. Твердые скулы и волевой подбородок Эмма унаследовала от него, а светлые глаза, как видно, от матери; глубоко посаженные, под густыми бровями глаза Бена были такого темно-карего цвета, что при определенном освещении казались черными.

Даже его одежда, кажется, не изменилась. Просторный вельветовый пиджак, узкие брюки, потрясающей элегантности и невероятной древности замшевые ботинки — такие бы не надел ни один мужчина. Рубашка на нем была блекло-оранжевая, а вместо галстука повязан клетчатый носовой платок. Жилетов он не признавал.

Они подходили к его кабачку «Невод», и Эмма ждала, что сейчас он предложит ей зайти выпить. Пить ей не хотелось, а вот есть очень хотелось. Интересно, имеется ли в коттедже хоть какая-то еда? И куда они направляются — в коттедж или в мастерскую? Вполне возможно, что Бен живет в мастерской и предполагает, что и Эмма поселится там вместе с ним.

Она осторожно сказала:

— Я и не знаю, куда мы держим путь…

— В коттедж, конечно. А ты как думала?

— Я ничего не думала. — Они благополучно миновали кабачок. — Думала, может быть, ты живешь в мастерской.

— Нет, я остановился в гостинице. Сегодня первый раз заглянул в коттедж.

— А-а, — хмуро протянула Эмма.

Он уловил перемену в ее тоне и поспешил разуверить ее:

— Там все в порядке. Когда в кабачке узнали, что ты приезжаешь ко мне, явилась целая депутация местных дам — все просто жаждали приготовить для тебя дом. В конечном счете все заботы взяла на себя жена Даниэля. — Даниэль был бармен. — По-моему, ей казалось, что за эти годы в коттедже все покрылось синей плесенью, как горгондзольский сыр.

— Так оно и было?

— Нет, конечно. Ну, может, затянуло кое-где паутиной, но жить там можно.

— Добрая женщина… Я должна ее поблагодарить.

— Да, ей будет приятно.

От порта круто вверх поднималась булыжная мостовая. У Эммы болели ноги — столько находилась за этот день. Неожиданно, не сказав ни слова, Бен отобрал у нее сумку.

— И чего только ты сюда насовала?

— Зубную щетку.

— Она у тебя как кувалда? Эмма, когда же ты выехала из Парижа?

— Сегодня утром. — Казалось, век назад.

— А как о тебе узнали Бернстайны?

— Пришлось заехать в галерею, чтобы добыть денег. Стерлингов. Там мне дали двадцать фунтов, взяли из твоей наличности. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Да что ты!

Они прошли мимо мастерской — она стояла темная, дверь заперта.

— Ты уже начал писать? — спросила Эмма.

— Конечно. Для того и вернулся.

— А работы, которые ты сделал в Японии?

— Оставил в Америке для выставки.

Теперь воздух был полон шумом прилива, на берег накатывались буруны. Длинная полоса берега. Их берега. А вот показалась освещенная фонарем, стоявшим возле синей калитки, неровная крыша их коттеджа. Бен достал из кармана куртки ключ, прошел впереди Эммы в калитку, спустился по ступеням и отворил дверь. Войдя в дом, он прежде всего щелкнул выключателем, и все окна коттеджа засверкали ярким светом.

Эмма медленно последовала за ним. Первое, что она увидела, — язычки пламени в камине и сверхъестественную чистоту и порядок, которые каким-то чудом навела жена Даниэля. Все блестело, все было вымыто и выскоблено. Подушки были взбиты и уложены в геометрическом порядке. Цветов не было, и вместо цветочных запахов по дому распространялся сильный запах карболки.

Бен принюхался и скорчил гримасу:

— Как в больнице, — с отвращением сказал он.

Он поставил сумку Эммы и удалился по направлению к кухне. Эмма подошла к камину и стала греть у огня руки. Постепенно в ней крепла надежда. Она боялась, что Бен не очень-то ей обрадуется. Но он встретил ее на станции, и вот горит огонь в камине. Можно ли желать большего?

Над каминной полкой висела единственная в комнате картина — Эмма на ослике посреди зеленого луга. Бен написал ее, когда Эмме было шесть лет. В первый раз в жизни — и в последний, если считать до сегодняшнего дня, — она оказалась в центре его внимания и посему без единой жалобы выдерживала долгие часы позирования, борясь со скукой, не смея пошевелить онемевшими ногами, покорно выслушивая его гневные тирады, стоило ей только шелохнуться. На картине на ней был венок из ромашек, и каждый день она с удовольствием наблюдала, как Бен своими искусными руками сплетал свежий венок, и чувствовала себя ужасно гордой, когда он торжественно водружал его на ее голову, словно венчал королеву.

Бен вернулся в гостиную.

— Хорошая она женщина — жена Даниэля. Это я ему скажу. Я попросил ее сделать кое-какие закупки. — Эмма повернулась и увидела, что он нашел себе бутылку шотландского виски и стакан. — Принесешь мне кувшин воды? — Тут ему в голову пришла еще одна мысль. — И второй стакан, если хочешь выпить.

— Выпить я не хочу. Но я голодна.

— Вот сделала ли она такие закупки, не знаю.

— Я посмотрю.

Кухня тоже была вымыта, выскоблена и протерта. Эмма открыла холодильник и обнаружила там яйца, бекон, бутылку молока и хлебницу с хлебом. Она нашла в буфете кувшин, наполнила его холодной водой и понесла в гостиную. Бен беспокойно ходил по комнате, щелкая выключателями, — проверял, горят ли лампочки, как видно, старался найти какой-нибудь изъян. Он всегда не любил этот дом.

— Хочешь, сделаю тебе омлет? — спросила Эмма.

— Что? А, нет, ничего я не хочу. Знаешь, очень странно здесь находиться. Все время такое чувство, что сейчас войдет Эстер и начнет заставлять нас делать то, чего нам вовсе не хочется делать.

Эмма подумала о Кристофере.

— О, бедная Эстер, — сказала она.

— Никакая она не бедная. Сука она — вот кто. Во все совала свой нос.

Эмма вернулась на кухню, отыскала кастрюльку и миску, взбила яйца, добавив немного масла. Из гостиной доносились разные звуки — Бену не сиделось на месте. Он открыл и закрыл дверь, раздернул шторы, бросил полено в камин. Потом появился в двери кухни с сигаретой в одной руке и стаканом в другой. С минуту смотрел, как Эмма взбалтывает яйца, потом сказал:

— Ты повзрослела.

— Мне девятнадцать. А вот повзрослела или нет, не знаю.

— Так странно, что ты уже не маленькая девочка.

— А ты привык к тому, что я маленькая девочка?

— Пожалуй, да. Сколько ты намереваешься тут пробыть?

— Ну, какое-то время.

— Со мной?

Эмма бросила на него взгляд через плечо.

— Для тебя это будет тяжелым испытанием?

— Не знаю, — сказал Бен. — Не пробовал.

— Вот поэтому я и приехала. Подумала, может быть, стоит попробовать.

— Может, будешь меня упрекать?

— Почему я должна тебя упрекать?

— Ну, потому что я бросил тебя, уехал преподавать в Техас. Ни разу не навестил тебя в Швейцарии. Не позволил тебе приехать в Японию.

— Если бы я таила обиду, я не захотела бы вернуться.

— А если я снова надумаю уехать?

— У тебя есть такие планы?

— Нет. — Он уставился в свой стакан. — Во всяком случае, в настоящий момент. Я приехал, чтобы пожить в тишине и покое. — Он снова поднял глаза. — Но навсегда я тут не останусь.

— Я тоже навсегда не останусь. — Эмма положила тост на тарелку, сверху на тост омлет, выдвинула ящик с ножами и вилками.

Бен наблюдал за всем этим с некоторым беспокойством.

— Не собираешься ли ты стать образцовой домашней хозяйкой? Второй Эстер? Если так, я тебя прогоню.

— Даже если бы и захотела, то не смогла бы. Чтобы тебя успокоить, докладываю: я опаздываю на поезда, у меня подгорают кушания, я теряю деньги и вещи. Еще утром в Париже у меня была соломенная шляпа, но к тому времени, как я приехала в Порткеррис, она исчезла.

Но он еще не был убежден.

— Хочешь разъезжать тут все время на машине?

— Машину я водить не умею.

— А телевизор, телефоны и всякое такое?

— В моей жизни они особой роли не играли.

Тогда он рассмеялся, а Эмма подумала: хорошо ли это, что ее собственный отец кажется ей таким притягательным.

Он сказал:

— Не уверен, как все это обернется. Но сейчас все вроде бы складывается неплохо, и могу только сказать: я рад, что ты приехала домой. Добро пожаловать!

Он поднял стакан, приветствуя ее, выпил, пошел в гостиную за бутылкой и налил еще.

4

Кабачок «Невод» был очень старый — маленький, уютный, с обшитыми почерневшими панелями стенами. И всего одно крошечное оконце, смотрящее на порт, так что каждого, кто впервые входил сюда с яркого света, поначалу ошеломляла полная темнота. Чуть позже, когда глаза посетителя привыкали, вырисовывались другие несообразности, к примеру, что в помещении отсутствовали параллельные линии, поскольку с течением веков кабачок все больше оседал на своем фундаменте, точно любитель поспать в удобной кровати; ну и всякие другие странности, подобно оптическому обману, туманили голову еще до того, как посетитель принимал первую порцию спиртного. Выложенный каменными плитами пол клонился в одну сторону, щерясь зловещей щелью между камнем и панелью стены, почерневшая матица, державшая потолок, — в другую. Побеленный потолок навис так низко, что хозяин предусмотрительно предостерегал: «Берегите голову».

И все же годы шли, а кабачок «Невод» каким был, таким и оставался. Притулившийся в старой немодной части Порткерриса, у самого порта, где не было места ни для шикарных ресторанов с террасами, ни для кафе на открытом воздухе, он выжил, несмотря на летние наплывы туристов. У кабачка были свои завсегдатаи, которые шли сюда выпить и поговорить по душам в приятной обстановке, сыграть в настольные игры. Тут можно было побросать дротики, в камине с почерневшей решеткой и зимой, и летом горел огонь. А еще здесь были Даниэль, бармен, и Фред — косоглазый субъект с круглым, похожим на репу лицом; летом он убирал мусор с пляжа и выдавал напрокат шезлонги, а остальную часть года блаженно пропивал свой летний доход.

И был Бен Литтон.

— Вопрос в том, с чего начать? — сказал Маркус, когда они с Робертом сели в «альвис» и отправились на поиски Бена Литтона. Погода была чудесная, и Роберт опустил верх машины, а Маркус, в своем неизменном черном пальто, нахлобучил твидовую шляпу, очень напоминавшую гриб и явно не его размера. — Вопрос предпочтений и распорядка дня. В воскресный полдень самое время заглянуть в «Невод». И если он не там, в чем я очень сомневаюсь, пойдем в мастерскую и уж потом в коттедж.

— А может быть, просто гуляет в такое чудесное утро?

— Не думаю. В это время он любит выпить, и, насколько я знаю, он человек традиций.

День был ослепительный, и никак не верилось, что на дворе все еще стоит март. На небе ни облачка. С северо-запада на залив накатывали косые волны, и море было словно расчерчено разноцветными полосами: от сине-фиолетовых до бледно-бирюзовых. Вид с вершины холма уходил в бесконечную даль, в туманное марево, как бывает лишь в разгар лета. Вдоль вьющегося лентой шоссе крутыми уступами спускался вниз раскинувшийся вокруг порта город — путаница узких мощеных улочек, белые дома, блеклые скошенные крыши.

Каждый год в течение трех летних месяцев Порткеррис превращался в сущий ад. Узкие улочки были забиты машинами, по мостовым тек поток полуголых человеческих существ, магазинчики ломились от наплыва товаров: почтовые открытки, доски для серфинга, надувные пластиковые подушки. На широких пляжах появлялись тенты и кабинки для переодевания, открывались кафе, террасы тесно заставлялись круглыми железными столиками под зонтиками. Полоскались по ветру цветные рекламные растяжки: «Малиновое и шоколадное мороженое», «Сливочные рожки», а если кому-то требовалось подкрепиться чем-то более существенным, для тех повсюду продавались корнуолльские пироги с мясом, картошкой или капустой. На Троицу открывался зал с игральными и музыкальными автоматами, ревущими на всю округу, и бульдозеры сносили еще одну улочку, быть может, и ветхих, но очень колоритных домишек, чтобы расчистить место для еще одной автомобильной парковки, и местные старожилы, те люди, которые любили этот городок, и художники, свидетели творимого насилия, говорили: «С каждым годом все хуже и хуже. Городок разрушен. Больше тут жить невозможно». Но каждую осень, когда поезд уносил последнего пришельца с облупленным носом, Порткеррис чудесным образом входил в свой прежний ритм. Закрывались ставни на лавочках. Убирались тенты с пляжей, зимние штормы дочиста отмывали песок. И единственные стяги, развевавшиеся по ветру, были пастельного цвета — у каждого дома развевалось повешенное на веревку белье, да рыбаки раскидывали на колышках над зеленым дерном сушиться свои сети.

И тогда волшебство возвращалось, городок снова обретал свои прежние колдовские чары, и становилось понятно, почему такие люди, как Бен Литтон, снова и снова возвращались в него, как домашние голуби, чтобы набраться новых сил и обрести покой среди привычных вещей и вновь отдать себя во власть красок и света.

Кабачок «Невод» стоял в самом конце дороги, которая шла вдоль набережной. Роберт подъехал к его покосившемуся крылечку и выключил мотор. Было очень тепло и тихо. Время отлива — на берегу чистый песок, космы водорослей и чайки. Обласканные солнцем ребятишки хлопотали со своими ведерками и лопатками, а их бабушки, в передниках, с сеточками на головах, были заняты вязанием; и тощий черный кот сидел на булыжнике и усердно мыл лапой уши. Маркус выбрался из машины.

— Пойду взгляну, там ли Бен. Подожди меня здесь, — сказал он.

Роберт вынул сигарету из пачки, лежавшей на приборном щитке, закурил и стал наблюдать за котом. Над головой скрипнула под ветром вывеска гостиницы, прилетела чайка и уселась на ней, сверля Роберта злобным взглядом и резко вскрикивая, словно бросая ему вызов. Вниз по улице степенно шагали двое мужчин в темно-синих флотских фуфайках и матерчатых кепках. Как видно, отправились на воскресную прогулку.

— Доброе утро, — поздоровались они с Робертом.

— Славный денек, — сказал Роберт.

— И верно, славный.

Немного погодя появился Маркус.

— Все в порядке. Я его нашел.

— А где Эмма?

— Он говорит, она в мастерской. Красит стены.

— Мне поехать и забрать ее?

— Если можно. Сейчас… — Маркус взглянул на часы, — четверть первого. Предположим, вы приедете в час. Ланч назначен на половину второго.

— Хорошо. Я пойду пешком. На машине добираться труднее.

— Ты запомнил дорогу?

— Конечно. — Он уже до этого два раза посетил Порткеррис — когда нужно было срочно переговорить с Беном, а Маркус был занят. Фобия Бена насчет телефонов и автомобилей и вообще всех видов коммуникаций время от времени создавала ужасные сложности, и Маркус давно уже смирился с тем, что быстрее доехать из Лондона до Корнуолла на поезде и влезть ко льву в его логово, чем дожидаться ответа на очень важную и оплаченную телеграмму.

Роберт вышел из машины, захлопнул дверцу.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал ей, по какому поводу мы приехали, или возьмешь этот приятный разговор на себя?

Маркус усмехнулся:

— Скажи ей.

Роберт снял свою твидовую кепчонку и бросил на сиденье.

— Ну и злодей же ты! — заметил он.

Недели полторы назад, после того как Эмма проехала через Лондон, Роберт получил от нее письмо.

«Дорогой Роберт.

Если я называю Маркуса Маркусом, могу ли я называть Вас мистером Морроу? Нет, конечно, это невозможно. Мне следовало бы написать Вам сразу же, поблагодарить за ланч, и за деньги, и за то, что Вы дали знать Бену, каким поездом я приеду. Подумать только, пришел меня встретить на станцию! Все идет замечательно, пока что мы даже ни разу не поссорились, и Бен как одержимый работает сразу над четырьмя полотнами.

Весь свой багаж довезла в сохранности. Кроме шляпы — уверена, кто-то ее стащил.

Сердечный привет Маркусу и Вам.

Эмма».

Он шел по хитроумному лабиринту узких улочек с тесно стоящими домами, держа путь к северному берегу. Там был еще один пляж — пустой, открытый ветру и длинным пологим волнам, которые накатывали из океанской дали. Мастерская Бена Литтона была обращена фасадом к этому берегу. Когда-то в этом домике хранились рыбацкие сети, и с улицы добраться к мастерской можно было только по мощеному булыжником пандусу, упиравшемуся в двойную просмоленную черную дверь. На ней была дощечка с его именем и огромное железное дверное кольцо. Роберт постучал и крикнул: «Эмма!» Ответа не было. Он отворил дверь, и ее тут же чуть было не вырвало у него из руки порывом ветра — точно стремительный поток воды, он ворвался через открытое окно в дальней стене мастерской. Когда дверь за Робертом захлопнулась, сквозняк спал. В мастерской было пусто и холодно. Эммы не было, однако стремянка, кисть и ведро с побелкой свидетельствовали о ее недавнем занятии. Одна стена была уже полностью выкрашена. Роберт подошел, потрогал рукой — она была холодная и мокрая.

Посередине этой стены выступала уродливая старомодная плита, сейчас пустая и холодная; возле нее газовая плитка, старый чайник и перевернутый на бок оранжевый ящик, в котором стояли синие и белые полосатые кружки и горшочек с кусковым сахаром. У противоположной стены стоял рабочий стол Бена, на котором лежали в беспорядке рисунки и бумага. Тюбики красок и множество карандашей и кистей, разложенных на кусках картона. Стена над столом потемнела от времени и грязи и была сплошь покрыта мазками краски. Казалось, на ней громоздится какое-то разноцветное ракообразное существо. К столу была пристроена длинная полка, она шла вдоль всего стола, и на ней располагалась коллекция objects trouves [7] Бена: голыш с берега, окаменевшая морская звезда. В синем кувшинчике стояла высушенная трава. Почтовая открытка с репродукцией Пикассо; кусок плавника, из которого море и ветер вытесали абстрактную скульптуру. Фотографии — моментальные снимки, с загнувшимися углами, веером заткнутые в обложку от меню; приглашение на вернисаж, который состоялся шесть лет тому назад, и наконец старинный тяжелый бинокль.

На полу, вдоль стен, стояли полотна, а в середине комнаты, на мольберте, прикрытая куском выцветшей розовой ткани, картина в работе. Напротив пустого очага — софа, накрытая чем-то вроде останков арабского ковра, и возле — старый кухонный столик с укороченными ножками, на нем жестяная банка с сигаретами, пепельница с горой окурков, стопка журналов «Студии» и чаша из зеленого стекла, полная разрисованных фарфоровых яиц.

Вся северная стена была из стекла: секции в узких деревянных рамах, а нижняя, деревянная часть отодвигалась в сторону. Понизу тянулась длинная кушетка, на ней громоздились подушки, а из-под нее чего только не вылезало: весло, доска для серфинга, корзина, полная пустых бутылок, и посередине, под открытым окном, в пол были ввинчены два крюка, а на них накинуты петлей концы веревочной лестницы. Веревки уходили в окно. Роберт заглянул и увидел, что лестница приземляется на песке, как раз под окном.

Берег был пуст. Отлив оставил после себя чистое полотно песка, отделенное от неба узкой линией белых бурунов. В некотором отдалении от берега виднелась невысокая каменистая гряда, обросшая ракушками и морской травой. Над ней кружились чайки, то и дело стремительно падавшие вниз и с воинственными криками выхватывавшие друг у друга добычу. Роберт сел на кушетку под окном и закурил сигарету. Когда он снова поднял глаза, вдали, у самой кромки воды, появилась фигура в длинном белом, как у араба, одеянии. Белая фигура двигалась по направлению к мастерской; что-то она волокла за собой, какой-то непонятный красный предмет.

Роберт вспомнил о бинокле на столе у Бена и сходил за ним. Фигура оказалась Эммой Литтон. Ее длинные черные волосы развевались по ветру, одета она была в белый махровый халат, а тащила ярко-красную доску для серфинга; ветер рвал доску у нее из рук.

— Надеюсь, вы не плавали?

Эмма, сражаясь с доской, еще не увидела его и испуганно вздрогнула, услышав его голос, бросила на песок доску и подняла голову. Ветер трепал мокрые пряди ее волос.

— Конечно, плавала. Господи, как вы меня напугали! И давно вы тут?

— Минут десять. Интересно, как вы предполагаете поднять доску по лестнице?

— Как раз об этом и думала, но поскольку вы каким-то образом оказались здесь, проблема решена. Под кушеткой лежит веревка. Киньте мне один конец, я обвяжу доску, а вы ее поднимете.

Распоряжение было исполнено. Роберт втащил доску через открытое окно, а следом за ней появилась и сама Эмма. Лицо, руки — вся она была облеплена песком, и ее черные ресницы казались игольчатыми, как лучики у морской звезды.

Эмма стояла на коленях на кушетке и смеялась.

— Надо же, как повезло! Что бы я делала? Чуть доволокла доску по берегу, да еще поднимать по лестнице!

Под слоем песка лицо у нее было синее от холода.

— Спускайтесь, надо закрыть окно… ужасно холодный ветер. Вы умрете от пневмонии! — сказал Роберт.

— Не умру. — Эмма спустилась на пол и наблюдала, как он свертывает лестницу и закрывает окно. Оно закрылось, но все равно сквозняк сек как ножом. — Я человек закаленный. Когда мы были детьми, мы в апреле всегда начинали купаться.

— Но сейчас не апрель. Сейчас март. Зима. Что скажет ваш отец?

— Да ничего не скажет. День сегодня просто потрясающий, а я надышалась этой краски… вы заметили мою премилую чистенькую стенку? Одно плохо — по контрасту с ней вся мастерская еще больше стала похожа на трущобу. Да и к тому же я не плавала, а каталась на доске, меня согревали буруны. — И затем, не изменив выражения лица, спросила: — Вы пришли к Бену? Он в «Неводе».

— Да, я знаю.

— И как же вы узнали?

— Потому что оставил там с ним Маркуса.

— Маркуса? — Она удивленно вскинула резко очерченные брови. — И Маркус тоже приехал? О, значит, какое-то серьезное дело.

Она зябко повела плечами.

— Наденьте что-нибудь на себя.

— Я в порядке. — Она пошла к столу за сигаретой, закурила, потом легла на спину на старую софу, положив ноги на подлокотник. — Вы получили мое письмо?

— Получил. — Эмма заняла собой всю софу, и сесть ему было некуда, разве что на стол. Так он и сделал, спустив на пол кипу журналов. — Пожалел вашу шляпу.

Эмма засмеялась.

— Зато порадовались, что Бен меня встретил?

— Конечно.

— Просто поразительно, как все хорошо. Даже не верится! И он, правда, доволен, что я здесь.

— Я нисколько не сомневался, что так и будет.

— Ах, не начинайте говорить любезности. Вы же отлично знаете, что сомневались. Когда мы завтракали в тот день, ваше выражение лица… вы были полны скептицизма. Но, честное слово, все очень хорошо складывается. Я веду хозяйство, и Бен не должен мне платить за это и думать о таких пустяках, как мои выходные дни. Не надо ни о чем беспокоиться. Он и не догадывался, что жизнь может быть такой простой.

— О Кристофере что-нибудь слышно?

Эмма повернула голову и посмотрела на него.

— Как вы узнали о Кристофере?

— Вы сами мне сказали. У Марчелло. Помните?

— Ну да, помню. Нет, никаких вестей. Но теперь он должен быть в Брукфорде, репетиции, наверно, в самом разгаре. У него и времени нет написать. А у меня тут дел невпроворот: навожу порядок в коттедже, готовлю и так далее. Не верьте людям, которые утверждают, что художники питаются пищей небесной. В Бене сидит жуткий обжора.

— Вы рассказали ему, что встретились с Кристофером?

— Боже упаси! Чтобы все испортить? Я даже имени его не упомянула… А знаете, этот твидовый костюм вам очень идет. В Лондоне, когда я увидела вас в первый раз, в темно-сером костюме, застегнутом на все пуговицы, я подумала: это не ваш стиль. Когда вы приехали?

— Вчера под вечер. Мы переночевали в «Замке».

Эмма состроила гримасу.

— Пальмы в кадках и кашемировые кардиганы. У-у!..

— Там очень комфортабельно.

— От центрального отопления у меня начинается аллергия. Не могу дышать.

Она загасила сигарету, сунула окурок в переполненную пепельницу, сбросила ноги с софы и, развязывая на ходу пояс халата, направилась к окну. Достала из-под подушки сверток одежды и, стоя к нему спиной, начала переодеваться.

— Почему вы с Маркусом приехали вместе? — спросила она.

— Маркус не водит машину.

— А на что поезда? Но я не об этом…

— Понимаю. — Роберт взял из стеклянной чаши китайское яйцо и стал перекатывать его из руки в руку, как арабы перебирают «четки для нервных». — Мы приехали, чтобы уговорить Бена снова поехать в Соединенные Штаты.

Неожиданно налетел сильный порыв ветра. Он прорвался над закрытыми окнами в мастерскую, проник во все щели, загремел на крыше, как будто по ней проехал поезд. Чайки с криками взлетели со скал и закружились в небе. И туг же стих, так же неожиданно, как и налетел.

Эмма сказала:

— Зачем ему нужно опять туда ехать?

— На ту самую ретроспективную выставку.

Она скинула белый махровый халат на пол и стояла теперь в джинсах, натягивая через голову синий свитер.

— Я думала, они с Маркусом уже сделали все, что надо, когда были в Нью-Йорке в январе.

— И мы так думали. Но дело в том, что выставку спонсирует частное лицо.

— Я знаю, — сказала Эмма, оборачиваясь и высвобождая волосы из высокого воротника свитера. — Прочла в «Реалите». Миссис Кеннет Райан. Вдова богача, а Музей изящных искусств в Куинстауне — его мемориал. Видите, как хорошо я информирована. Полагаю, вас это впечатляет.

— Но миссис Кеннет Райан хочет устроить «закрытый просмотр» для важных персон.

— Отчего же она раньше не сказала?

— Ее не было в Нью-Йорке. Она загорала. То ли в Нассау, то ли на Багамах, то ли в Палм-Бич. А может, где-то еще. Они с ней не встречались. Общались только с куратором музея.

— И теперь миссис Райан хочет, чтобы Бен Литтон снова приехал в Нью-Йорк только для того, чтобы она устроила небольшой фуршет с шампанским и продемонстрировала Бена в качестве трофея всем своим влиятельным друзьям. Меня от всего этого просто тошнит.

— Она не просто решила, Эмма. Она приехала, чтобы убедить его поехать.

— Вы хотите сказать — она приехала в Англию?

— Я хочу сказать, что она приехала в Англию, явилась в нашу галерею и приехала в Порткеррис. Вчера, со мной и Маркусом, и в настоящий момент сидит в баре отеля, пьет холодный мартини и ждет всех нас на ланч.

— Ясно. Но лично я не пойду.

— Вы должны пойти. Приглашены мы все. — Роберт взглянул на часы. — Мы опаздываем. Пожалуйста, поторопитесь.

— Бен знает о «закрытом приеме»?

— Думаю, да. Маркус должен был ему сообщить.

Эмма подобрала с пола коричневую парусиновую робу и стала надевать поверх свитера. Когда голова ее показалась в горловине, она сказала:

— Бен может не захотеть поехать.

— Вы хотите сказать — вы не хотите, чтобы он поехал?

— Я хочу сказать, что сейчас он осел здесь. Он не бездельничает, его никуда не тянет, он даже не очень пьет. Он работает как в молодости, и то, что он пишет, — это что-то новое, свежее, что-то очень хорошее. Бену шестьдесят, вы знаете. Глядя на него, не скажешь, но ему почти что шестьдесят. Это прыгание по всему свету, быть может, уже не стимулирует его, а просто опустошает. Ведь такое возможно? — Она подошла к софе, села, глядя на Роберта. Лицо ее было серьезно. — Пожалуйста, если он не захочет ехать, не настаивайте.

Роберт все еще держал в руке китайское яйцо и напряженно в него вглядывался, как будто в сине-зеленых переливах каким-то чудесным образом мог открыться ответ на все проблемы. Затем осторожно положил яйцо обратно в стеклянную чашу, к его собратьям.

— Вы так об этом говорите, будто это что-то очень важное, будто он возвращается в Штаты снова преподавать там, будто он там пробудет годы. Но это не так. Это всего лишь светский прием. Все, что от него требуется, — пробыть там несколько дней. — Эмма открыла было рот, чтобы возразить, но он не дал ей заговорить. — И вы не должны забывать, что эта выставка очень почетна для Бена. В нее вложены большие деньги, она потребовала большой организационной работы, и, быть может, самое малое, что он может сделать…

— Самое малое, что он может сделать, — раздраженно прервала Эмма, — это поехать и прохаживаться там, как дрессированная обезьяна, перед несколькими старыми, толстыми американцами. А самое ужасное то, что он это любит. Вот что я ненавижу — ему нравятся такие представления.

— Значит, ему это нравится. Значит, если он захочет, он поедет.

Эмма смолкла. Она сидела, глядя в пол, уголки рта опущены, как у обиженного ребенка. Роберт докурил сигарету, сунул окурок в пепельницу, поднялся и сказал уже более мягко:

— А теперь пойдемте, иначе мы опоздаем. Пальто у вас есть?

— Нет.

— А туфли? Туфли есть?

Она пошарила под софой и вытащила пару кожаных плетеных сандалий, встала и сунула в них ноги. Ноги были в песке, а парусиновая хламида заляпана белой краской.

— Не могу же я появиться в «Замке» в таком виде, — сказала она.

— Ерунда, — бодрым тоном сказал Роберт. — Постояльцам отеля будет о чем посудачить. Представляете, какое оживление вы внесете в их скучную жизнь!

— Но, может, мы еще успеем заехать в коттедж? У меня даже расчески с собой нет.

— Расческа в отеле найдется.

— Но…

— Увы, у нас нет ни минуты. Мы уже опоздали. Пойдемте!

Они вышли из мастерской, спустились вниз на солнечную улицу и направились к порту. После холодной мастерской воздух был совсем теплым, море сияло и стены домов, отражая это сияние, слепили снежной белизной.

5

Заходить в «Невод» Эмма не захотела.

— Я подожду здесь, — сказала она. — Сходите за ними.

— Ладно.

Он пересек мощеный дворик и, пригнув голову, вошел под козырек над крыльцом. Эмма смотрела ему вслед. Дверь кабачка захлопнулась. Эмма подошла к машине и с интересом ее проинспектировала. «Альвис» принадлежал ему, а значит, мог дать какие-то ключики к его характеру, как дают названия книг на книжной полке или подписи к картинам, что висят на стенах. Но кроме того, что автомобиль был темно-зеленый, с противотуманными фарами, шипованными колесами и с двумя эмблемами автоклуба, он ни о чем больше не сообщил. Внутри, на сиденье водителя, лежала твидовая кепка, на приборной панели сигареты и атлас автомобильных дорог. На заднем сиденье — аккуратно свернутый теплый шотландский плед; судя по виду, дорогой. Эмма заключила, что Роберт либо слишком доверчив, либо беспечен, но к тому же и везучий — плед не стащили.

С моря задул порывистый ветер, и Эмму пробрала дрожь. После серфинга и беседы в продуваемой сквозняком мастерской она так и не согрелась. Руки у нее застыли, ногти отдавали синевой. Сверху машина была теплая, и Эмма, раскинув руки, распласталась на капоте, как морская звезда.

Дверь кабачка отворилась, и, пригнувшись, на пороге появился Роберт Морроу. Он был один.

— Их там нет?

— Нет. Мы опоздали, им надоело ждать, и они отправились в отель. — Он открыл дверцу со стороны водителя, поднял с сиденья кепку, надвинул ее чуть ли не на нос и тем самым добавил еще один резкий угол к своему внушительному профилю. — Едем… — Роберт наклонился, распахнул вторую дверцу. Эмма отлепилась от капота и скользнула на сиденье рядом с ним.

Порт остался внизу, и машина, рыча, стала взбираться по крутым узким улочкам между террасами чинных домов с вывесками, обещавшими ночлег и завтрак, и палисадниками, где пальмы грустно качали верхушками под чужеземным ветром. По-прежнему поднимаясь вверх, выехали на центральное шоссе, свернули на улицу, ведущую к отелю «Замок»; еще вверх, поворот на подъездную аллею к отелю; снова вверх между рядами гортензий и вязами и наконец въехали на самый верх холма — открытое пространство с теннисными кортами, лужайками и небольшим полем для гольфа. Когда-то отель был простым загородным домом и сейчас словно гордился тем, что сохранил свой прежний вид. На площадке перед отелем, отгороженной протянутой между белыми столбиками цепью от подъездной дороги, в шезлонгах возлежали несколько отважных постояльцев, в перчатках, закутанные в шарфы и пледы — точно пассажиры трансатлантического лайнера. Кто читал книжку, кто газету, но когда «альвис» шумно проехал по подъездной дороге и, захрустев гравием, остановился на площадке для парковки машин, книжки и газеты были отложены в сторону, очкарики сняли очки, и дальнейшее продвижение Роберта и Эммы проходило под пристальным наблюдением, будто вдруг явились пришельцы с другой планеты.

— Похоже, с того дня, когда управляющий свалился в бассейн, у них тут не было никаких интересных событий — наконец-то хоть какое-то развлечение, — заметил Роберт.

Они вошли во вращающуюся дверь, и их обдало теплом, точно открыли дверцу духовки. Эмма обычно не скупилась на презрительные высказывания по поводу такого комфорта, но сейчас и ей это было приятно.

— Наверное, они в баре, — сказала она. — Вы идите, а я на минутку задержусь — хоть как-то приведу себя в порядок.

В туалетной комнате она вымыла руки и лицо и потерла сандалии о джинсы сзади — как мальчишка, который наводит блеск на ботинки. На туалетном столе лежали роскошные комплекты щеток и расчесок, она сломала половину зубьев одной из них, чтобы привести хотя бы в относительный порядок спутавшиеся пряди. Направившись к двери, Эмма краем глаза увидела свое отражение в длинном зеркале: никакой косметики, выцветшие джинсы в пятнах побелки. Она стянула с себя кошмарную парусиновую робу и тут же, разозлившись, что ее волнуют такие тривиальности, как собственная внешность, снова ее надела. Пусть эти снобы думают, что она студентка-художница, битник, натурщица. Очередная пассия Бена Литтона. Пусть! Как правильно заметил Роберт Морроу, этим бездельникам будет о чем посплетничать.

Однако, когда Эмма, выйдя из туалетной комнаты, пошла по длинному, застеленному коврами холлу и увидела, что Роберт Морроу не покинул ее и не ушел, а ждет у конторки регистратора, читая воскресную газету, которую кто-то оставил в кресле, — она обрадовалась. Увидев ее, он свернул газету, бросил ее обратно в кресло и ободряюще улыбнулся Эмме.

— Замечательно выглядите, — сказал он.

— Сломала гостиничную расческу. Хорошо, что был еще один такой же набор. Вам вовсе не обязательно было меня ждать. Я тут бывала, дорогу найду…

— Тогда вперед!

Было без четверти два, время воскресного ланча миновало. Но в баре все еще сидело несколько заядлых выпивох, которые никак не могли оторваться от джина с тоником, хотя лица у них уже изрядно зарумянились. Бен Литтон, Маркус Бернстайн и миссис Кеннет Райан сидели в дальней стороне зала, в большом эркере с венецианскими стеклами. Миссис Райан в центре, спиной к окну, за ней, точно на большом рекламном щите, за зеленой полосой поля для гольфа синело море и взмывал вверх небесный свод. Мужчины, Бен в синей рабочей блузе и Маркус в темном костюме, о чем-то говорили, глядя на миссис Райан, так что первой Эмму и Роберта заметила она.

— Смотрите, кто пришел… — сказала миссис Райан.

Мужчины повернулись. Бен остался сидеть, а Маркус встал и, раскинув руки, пошел к Эмме, совсем не по-английски демонстрируя свою радость. Скорее, по-австрийски.

— Эмма, моя дорогая девочка! Ну наконец-то ты здесь! — Он положил руки ей на плечи и чинно расцеловал в обе щеки. — Как приятно снова тебя увидеть после стольких лет разлуки. А сколько же этих лет прошло? Пять? Шесть? Позволь познакомить тебя с миссис Райан. — Он взял Эмму за руку… — Что у тебя с рукой — она как ледышка. Чем это ты занималась?

— Ничем особенным, — поймав взгляд Роберта и заклиная его молчать, сказала Эмма.

— И в сандалиях на босу ногу… Миссис Райан, это дочь Бена — Эмма. Только не пожимайте ей руку — умрете от холода.

— Ну, умру-то я от чего-нибудь пострашнее, — сказала миссис Райан и протянула руку. — Рада с вами познакомиться, Эмма. — Они обменялись рукопожатием. — Да вы и в самом деле как ледышка!

И тут Эмма, поддавшись какому-то безрассудному порыву, сказала:

— Я плавала. Потому мы и опоздали. И потому я так нелепо выгляжу. Не было ни минуты, чтобы заехать в коттедж и переодеться.

— Но вы выглядите вовсе не нелепо, вы выглядите очаровательно. Садитесь же… у нас ведь есть время, чтобы выпить еще по бокалу, не так ли? Двери столовой не захлопнутся у нас перед носом? Роберт, будьте добры, сделайте заказ. Что будете пить, Эмма?

— Я… я, правда, ничего не хочу. — Бен негромко кашлянул. — Впрочем, пожалуй, бокал хереса.

— А мы, Роберт, все пьем мартини. Присоединитесь к нам?

Эмма осторожно опустилась на стул, освобожденный Маркусом, чувствуя на себе взгляд отца — он наблюдал за ней с другой стороны стола.

— Поверить не могу, что вы и вправду купались, — сказала миссис Райан.

— Ну, на самом-то деле это не купание. Я только вошла в воду и тут же выскочила обратно. Очень большие волны.

— А простуду вы не схватили? Это было бы не очень хорошо. — Она повернулась к Бену: — Конечно же, вы не одобряете купание в такой холод? Вы имеете какое-то влияние на свою дочь?

Голос у нее был веселый, она явно забавлялась. Бен что-то сказал в ответ, а она продолжала: дескать, и как только ему не стыдно… нет, право же, отец он просто никудышный…

Эмма не слушала — она не отводила глаз от миссис Райан. Потому что та оказалась вовсе не старой и толстой, а молодой, красивой и очень привлекательной, и, начиная с макушки ее гладко причесанной золотистой головки до носков блестящих крокодиловых лодочек, не было ни одной черточки, которая не вызывала бы восхищения. У нее были огромные фиалковые глаза, полные, нежные губы, и когда она улыбалась, как сейчас, открывались два ровных ряда белейших американских зубов. Одета она была в бледно-розовый твидовый костюм, воротник и манжеты окаймляла полоска накрахмаленного белого пике. В ушах, на лацкане пиджака, на ухоженных руках сверкали бриллианты. Но это не выглядело вульгарным, ничего кричащего. Даже духи словно легкий аромат цветка.

— …Она шесть лет прожила вдали от вас, тем более вы теперь должны о ней заботиться.

— Не я о ней забочусь, а она обо мне…

— Что ж, признание настоящего мужчины… — Ее мягкий южный голос словно обволакивал его нежностью.

Эмма перевела взгляд на отца. Он сидел в характерной для него позе: нога на ногу, правый локоть уперт в колено, большой палец в подбородок, между указательным и средним пальцами зажата сигарета, колечки дыма плывут к глубоко посаженным глазам. Они темные, как черный кофе, и неотрывно смотрят на миссис Райан, словно она какое-то диковинное существо, попавшее между стеклышками под окуляр лабораторного микроскопа.

— Эмма, твой бокал!

Это сказал Маркус. Она оторвала взгляд от Бена и от миссис Райан и с облегчением повернулась к нему.

— О, спасибо…

Он сел возле нее.

— Роберт рассказал тебе о предстоящей поездке?

— Да, рассказал.

— Ты на нас сердишься?

— Нет. — Что было правдой. Нельзя сердиться на честного человека, который сразу же изложил суть дела.

— Но ты не хочешь, чтобы он ехал?

— Так считает Роберт?

— Нет, он этого не говорил. Но я очень хорошо тебя знаю. И я знаю, как долго ты ждала Бена. Но он уедет совсем ненадолго.

— Да. — Она опустила глаза. — Так, значит, он правда уезжает?

— Правда. Но в самом конце месяца.

— Ясно.

Маркус мягко сказал:

— Если ты хочешь поехать с нами…

— Нет. Нет, в Америку я не хочу.

— Ты не против, что останешься одна?

— Нет, это меня не тревожит. К тому же, ты говоришь, что это ненадолго.

— Ты можешь приехать в Лондон и пожить у нас. В комнате Дэвида.

— А где же будет спать Дэвид?

— Очень печально, но он в интернате. Это разрывает мне сердце, но теперь я англичанин и моего восьмилетнего сына от меня оторвали. Приезжай, Эмма, поживи у нас. В Лондоне есть на что посмотреть. В Галерее Тейт новая экспозиция. Превосходная.

Эмма невольно заулыбалась.

— Над чем смеешься, злодейка?

— Над твоим цинизмом. Отнимаешь у меня отца и взамен предлагаешь Галерею Тейт? К тому же, — Эмма понизила голос, — никто не сказал мне, что миссис Кеннет Райан — королева красоты Южной Виргинии.

— А мы и не знали, — сказал Маркус. — Мы ее никогда не видели. Она вдруг ни с того ни с сего прилетела в Англию, позавчера пришла в нашу галерею и сказала, что хотела бы поговорить с Беном Литтоном, и там я впервые ее увидел.

— Есть на что посмотреть.

— Да, — согласился Маркус и посмотрел своими печальными собачьими глазами на миссис Райан. Потом посмотрел на Бена. Перевел взгляд обратно, на бокал с мартини, тронул пальцем ломтик лимона. — Да, — повторил он.

Их появление в столовой привлекло всеобщее внимание. Им было зарезервировано лучшее место — круглый стол в нише у окна, к нему надо было идти через всю столовую. Миссис Райан, которая шла впереди, чувствовала на себе восхищенные взгляды, но, судя по всему, не обращала на них никакого внимания. Она к этому привыкла. За ней следовал Маркус, в мешковатом костюме, но при этом изысканный и явно интересный человек. Дальше шли Роберт и Эмма и самым последним Бен. Бен отстал, чтобы загасить сигарету, и сделал то, что обычно делают знаменитости: в дверях на минуту приостановился и перекинулся парой слов с метрдотелем, так что когда он двинулся дальше, то оказался в центре внимания.

«Бен Литтон… Это Бен Литтон!» — несся вслед ему шепоток, когда он проходил между столиков, — великолепный в своей синей блузе, на шее завязан красно-белый шарф, густая, как у молодого человека, седая шевелюра, на лоб, точно запятая, свисает белый клок.

«Бен Литтон… Вы, конечно же, знаете, художник…»

Это было волнующее событие. Все знали, что у Бена Литтона мастерская в Порткеррисе, но если кому-то непременно хотелось посмотреть на него, то надо было спускаться в город, отыскивать кабачок под названием «Невод» и сидеть там в духоте и мраке, медленно потягивая теплое пиво в ожидании, когда придет Бен Литтон. Все равно что ждать, не залетит ли в силок птица.

Но сегодня Бен Литтон, похоже, изменил своему любимому кабачку и на воскресный ланч пришел сюда, в «Замок», как самый обыкновенный человек. Гора пришла к Магомету. Пожилая дама открыто, ничуть не стесняясь, разглядывала его в лорнет, а заезжий техасец вслух сокрушался, что оставил в номере фотоаппарат.

Эмма перехватила взгляд Роберта Морроу и чуть было не засмеялась.

Бен наконец-то дошел до стола, занял почетное место по правую руку от миссис Райан, взял меню и поднял палец, давая знак официанту. Постепенно волнение в столовой улеглось, однако было очевидно, что до конца трапезы их столик останется объектом всеобщего внимания.

Эмма сказала Роберту:

— Конечно, я не должна одобрять эти его номера. Видели, как он красуется? Мне должно быть стыдно, однако все ему сходит с рук.

— Ну, по крайней мере, это вас развеселило. Вы уже не такая мрачная и напряженная.

— Вам следовало сказать мне, что миссис Райан молода и красива.

— Красива — да. Но не думаю, что так молода, как кажется. Скорее, хорошо сохранилась.

— Ничего себе высказались! Достойно стервозной дамочки.

— Сожалею. Не хотел сказать ничего дурного.

— И все-таки вы должны были меня предупредить.

— Но вы не спрашивали.

— Нет. Правда, что-то сказала о старых, толстых американцах, и даже тут вы меня не поправили.

— Быть может, потому, что не понял, как это для вас важно.

— Красивая женщина и Бен Литтон — и вы не поняли, как это важно? Это больше чем важно — это смертельно. Одно ясно — ни вам, ни Маркусу не придется ни в чем его убеждать. Бен едет в Америку. Один взмах этих ресниц, и он уже на середине Атлантики.

— Думаю, вы не вполне справедливы. Самые длинные в мире ресницы не завлекут его ни во что, чего бы он не захотел сам.

— Да, но он никогда не мог устоять, если ему бросали вызов, — холодно сказала Эмма.

— Эмма!

Она повернулась к Роберту.

— Да?

— Ну что вы сокрушаетесь? Все это такие пустяки! — И Роберт отмерил «эти пустяки» — между большим и указательным пальцами.

— Да… пожалуй… — Она решила переменить тему. — Когда вы возвращаетесь в Лондон?

— Сегодня. — Он взглянул на часы. — Уже задерживаемся. Выедем сразу же, как только я сумею убедить Мисс Миллион, что пора отправляться в путь.

Однако миссис Райан не спешила. С кушаньями было покончено, вино, коньяк и кофе были поданы в опустевшую столовую и выпиты, но она все не хотела выходить из-за стола. Наконец, воспользовавшись паузой, Роберт сказал:

— Маркус, извини, что вмешиваюсь, но я думаю, пора отправляться. Нам предстоит одолеть триста миль.

Миссис Райан, казалось, была удивлена.

— Но который же теперь час?

— Около четырех.

Она засмеялась.

— Уже! Однажды я была приглашена на ланч, и мы не встали из-за стола до половины восьмого. И почему это время бежит так быстро, когда тебе хорошо.

— Потому и бежит, — сказал Бен.

Миссис Райан с улыбкой обратилась к Роберту:

— Вы же не хотите выезжать прямо сейчас?

— Ну… во всяком случае, как можно скорее.

— Но я хотела бы побывать в мастерской. Пересечь Атлантику, проехать триста миль до Порткерриса и не увидеть мастерскую Бена — это просто невозможно! Можем мы заглянуть туда хотя бы на одну минуту, на пути в Лондон?

Это беспечное предложение было встречено молчанием. Роберт и Маркус явно смутились. Роберт потому, что не хотел дольше откладывать отъезд, а Маркус — потому что знал, что больше всего на свете Бен ненавидит, когда инспектируют его студию. У Эммы тоже упало сердце. В мастерской был полнейший кавардак — не говоря уже об обычном беспорядке, который всегда царил у Бена, на сей раз и она внесла свою лепту. Она вспомнила веревочную лестницу, ведро с краской, мокрый махровый халат и купальник, которые она оставила на полу, полную окурков пепельницу, продавленную софу и песок по всей комнате. Эмма устремила на Бена умоляющий взгляд. Они все в тревоге смотрели на Бена — марионетки, ожидающие, за какую веревочку он дернет.

На сей раз он не подвел:

— Дорогая миссис Райан, я с огромным удовольствием показал бы вам свою мастерскую, но, должен заметить, она не на пути в Лондон.

Теперь взгляды всех обратились на миссис Райан в ожидании, как она это воспримет. Но она всего лишь надула губки, все с облегчением засмеялись, и миссис Райан тоже, вполне добродушно.

— Ну что ж, ладно, я умею признавать поражение. — Она взяла сумку и перчатки. — Только одно — вы все были очень добры ко мне, и я не хочу больше чувствовать себя чужой. Меня зовут Мелисса. Как вам кажется, вам не трудно будет называть меня просто по имени?

Пока мужчины сносили вещи в машину, миссис Райан завладела Эммой.

— Эмма, вы необыкновенно добры ко мне, — сказала она. — Маркус рассказал мне, что вы приехали из Парижа, чтобы быть рядом с отцом, и тут являюсь я и снова отнимаю его у вас…

Эмма, прекрасно отдавая себе отчет, что она отнюдь не была «необыкновенно добра», почувствовала угрызения совести.

— Выставка на первом месте.

— Я буду о нем заботиться, — пообещала Мелисса Райан.

Да уж конечно, подумала Эмма, в этом можно не сомневаться. И все же, вопреки самым мрачным предположениям, американка ей нравилась. Что-то было в ее твердом подбородке, в ясных фиалковых глазах, что заставило Эмму подумать, что, может быть, на сей раз Бен не ограничится обычной легкой интрижкой. И если с самого начала не пойдет все по заведенной дорожке, это собьет с него спесь. Она улыбнулась миссис Райан.

— Надеюсь, он скоро вернется домой, — сказала Эмма. И, подхватив со спинки кресла медового цвета норковую шубку, помогла миссис Райан одеться. Из отеля они вышли вместе. Похолодало. Солнечное тепло покинуло небо, и с моря повеяло леденящей стынью. Роберт поднял верх «альвиса», и Мелисса, плотнее запахнув свою норку, подошла к Бену попрощаться.

— Но это не прощание, — сказал он, не выпуская ее руку и многозначительно глядя на нее. — Я говорю: до свидания.

— Конечно! И если вы сообщите мне, когда ваш самолет прибывает на аэродром Кеннеди, вас встретят.

— Сообщу я, — сказал Маркус. — На моей памяти Бен еще никогда никому ничего не сообщал, тем более время его прибытия. До свидания, Эмма, моя дорогая девочка, и помни: я пригласил тебя пожить у нас в Лондоне, пока Бен будет в Америке.

— Спасибо, Маркус. Как знать, могу и приехать.

Они расцеловались. Маркус сел на заднее сиденье, Мелисса Райан на переднее, закутав свои длинные ноги в плед Роберта. Бен захлопнул дверцу и, наклонясь к раскрытому окну, продолжал что-то говорить Мелиссе.

— Эмма! — Это был Роберт.

Она повернулась.

— О, Роберт! До свидания.

К ее удивлению, он снял кепку, наклонился и поцеловал ее.

— Вы справитесь?

Она была тронута.

— Да, безусловно.

— Звоните в галерею, если что понадобится.

— Но что может мне понадобиться?

— Не знаю. Просто подумал. До свидания, Эмма.

Они с Беном стояли, провожая машину взглядом, пока она не скрылась из виду. Тогда Бен, прочистив горло, с некоторой многозначительностью, как будто читал лекцию, произнес:

— Какая интересная голова у этого молодого человека. Узкая голова и выразительная лепка лица. Хотел бы увидеть его с бородой. Из него выйдет хороший святой… или, быть может, грешник. Тебе он нравится, Эмма?

Она пожала плечами.

— Пожалуй, да. Но я его совсем не знаю.

Бен повернулся и увидел небольшую группу постояльцев отеля, которые то ли отправлялись на прогулку, то ли возвращались с гольфа или же в поисках развлечений цеплялись за малейшую соломинку и стояли, наблюдая отъезд Мелиссы. Обнаружив их, Бен пришел в замешательство и зашагал прочь, как будто его уличили в каком-то неблаговидном поступке.

Он с удивлением покачал головой.

— Нет, право же, пялятся на меня, будто я двухголовый шимпанзе, — сказал он. — Пойдем-ка скорее домой.

6

Бен Литтон отправился в Америку в конце марта; из Порткерриса в Лондон поездом, из Лондона в Нью-Йорк «боингом». В последний момент Маркус Бернстайн решил ехать вместе с ним, и в вечерних газетах появились фотоснимки их отлета. Белые волосы Бена вздыбились на ветру, и Маркус, утонувший в своей черной шляпе. Оба выглядели слегка потерянными.

Авиабандероль Эмма получила от Маркуса — американские газеты с отзывами всех ведущих критиков страны. Они были единодушны в общей оценке куинстаунского Музея изящных искусств, отмечали его превосходное архитектурное решение, прекрасное освещение и замечательное собрание картин. Не пропустите выставку работ Бена Литтона, — писали критики. Вряд ли когда-нибудь еще творчество этого художника будет представлено публике в такой полноте. Его экспозицию стоит посетить хотя бы только ради двух-трех портретов, предоставленных музею их частными владельцами и написанных художником еще до войны. Увидеть эти портреты и убедиться, что один человек может быть одновременно художником, психологом и исповедником, отпускающим грехи.

«Бен Литтон пользуется кистью как хирургическим скальпелем: сначала обнажает скрытую болезнь, а потом врачует ее с предельным сочувствием».

Слово «сочувствие» было употреблено снова в отношении его рисунков военной поры: люди в бомбоубежище, пожарные; много эскизов, сохранившихся со времени продвижения союзнических войск в Италии. О послевоенных работах говорилось следующее: «Некоторые художники создают свои абстракции, отталкиваясь от натуры. Абстрактные картины Бена Литтона созданы воображением, и столь живым, что с ним не смогут соперничать художники вдвое его моложе. Его абстракции полны жизни».

Эмма прочитала все отзывы и позволила себе возгордиться. Закрытый показ состоялся третьего апреля, к десятому еще не было никаких известий о его возвращении, но дни Эммы были заполнены приведением в порядок коттеджа, потом она снова переместилась в мастерскую, чтобы закончить покраску стен. Умственного напряжения эта работа не требовала, и она предавалась туманным мечтам о будущем. Месяц назад она не могла себе этого позволить. Но теперь она действительно чувствовала, что жизнь ее переменилась. Когда она провожала Бена на лондонский поезд, он на прощание ее поцеловал — конечно же, рассеянно, как будто в этот момент и не помнил, кто она такая, но все же он ее поцеловал, и это означало веху в ее жизни, с этого момента можно будет начинать новый отсчет дней. Когда ему наскучат льстивые восторги американской публики и он вернется, она встретит его в Порткеррисе. Она представляла, как стоит на перроне — серьезная, спокойная, деловитая. Идеальный секретарь по связям с общественностью. И, может быть, в следующий раз он поедет куда-то далеко, в какой-то экзотический уголок земного шара и возьмет Эмму с собой. Она будет заказывать авиабилеты и следить, чтобы он не терял связей с миром и информировал Маркуса о своих передвижениях.

А потом, дня два спустя, пришло письмо от Маркуса с лондонской маркой. Эмма распечатала конверт с надеждой, что Маркус сообщает ей, когда прибывает Бен, но в письме сообщалось лишь о том, что Маркус вернулся в Лондон один, а Бен остался в Куинстауне.

«Мемориальный музей Райана замечательный, — писал Маркус, — и, будь у меня возможность побыть там еще какое-то время, я бы тоже остался. В музее представлены все виды искусства, в нем также есть маленький театр, концертный зал и выставка русских ювелирных изделий, которую очень стоило бы посмотреть. И сам Куинстаун очаровательный городок: дома из красного кирпича в георгианском стиле [8] на зеленых лужайках, окруженные цветущим кизилом. Кажется, что эти деревца так и цветут там с незапамятных времен, но я видел, как высаживали на газон одно такое деревцо, уже большое. Вот что значит теплый ровный климат!

Редлендс (поместье Райанов) — это большой белый дом с колоннами и верандой, на которой в шезлонге сидит Бен, а чернокожий дворецкий по имени Генри приносит ему джулеп. [9] Генри приезжает каждый день на работу в сиреневом „шевроле“ и надеется в не столь отдаленном будущем стать юристом. Он способный молодой человек и своего добьется. В поместье два теннисных корта, загон (кораль), полный резвых скакунов, и непременный бассейн. Бен, как ты догадываешься, не ездит верхом и не играет в теннис, и если он в это время не добавляет местного колорита на ретроспективной выставке, то плавает на резиновом матрасе в этом бассейне. Я очень сожалею, что он покинул тебя так надолго, но, поверь, этот отдых ему просто необходим. В последние годы он напряженно работал, и небольшая передышка не принесет ему вреда. Если тебе одиноко, наше приглашение остается в силе. Приезжай, дорогая, поживи с нами, для нас это будет большой радостью.

Любящий тебя Маркус».

Покраска стен закончилась, пол в мастерской был отмыт дочиста. Картины были поставлены в стеллажи, рисунки аккуратно сложены. Карандаши и кисти рассортированы, различные тюбики с затвердевшей масляной краской, однажды использованные и затем брошенные, были собраны и отправлены в мусорный ящик.

Делать больше было нечего.

Бен отсутствовал уже две недели, и тут пришла открытка от Кристофера. Эмма была в коттедже, готовила на кухне кофе и выжимала сок — все еще в халате, волосы завязаны в конский хвост, — когда толстощекий парень, здешний почтальон, просунул в дверь голову.

— Ну, и как ты тут сегодня, красотка? — осведомился он.

— Спасибо, отлично, — ответила Эмма, которая сразу же по возвращении из Парижа установила с этим пареньком дружеские отношения.

Он помахал перед ней пачкой писем.

— Это все твоему старику. А вот… вот открытка тебе. — Он рассматривал картинку, пока Эмма не выхватила у него открытку. — До чего же вульгарные эти открыточки. Понять не могу, как это приличные люди могут их покупать.

— И не поймешь, — оборвала его Эмма и, едва взглянув на грудастую девицу в бикини, перевернула открытку и посмотрела, от кого она. На почтовом штемпеле значилось «Брукфорд».

«Эмма, дорогая, когда же ты приедешь повидаться со мной? Сам я приехать к тебе не могу — день и ночь репетируем. Номер телефона в Брукфорде — 678, лучше звонить около десяти утра, перед тем как мы начинаем работать. Режиссер славный парень, помреж сволочь, все девицы конопатые и не такие красивые, как ты. Люблю, люблю, люблю.

Кристо».

Ближайший телефон был за милю от мастерской, поэтому Эмма спустилась по улочке в старую бакалейную лавочку, где она обычно покупала сигареты, консервы и порошковые супы, и позвонила оттуда.

Аппарат был допотопный, с трубкой на крючке, и надо было этот крючок подергать, чтобы дозвониться до оператора. Она сидела на ящике с пивом и ждала, когда ей ответят. Подошла серая с белыми отметинами и пухлая, как подушка, кошка и в изнеможении улеглась у нее на коленях.

Наконец трубка ответила раздраженным женским голосом:

— Брукфордский театр.

— Могу я поговорить с Кристофером Феррисом?

— Не знаю, он уже пришел или нет…

— Не могли бы вы посмотреть?

— Могу. Что ему сказать — кто звонит?

— Скажите, Эмма.

Раздраженный голос смолк. В трубке слышались другие голоса, кто-то там разговаривал. Какой-то мужской голос закричал: «Да не туда, болван, иди сюда». Потом послышались шаги и голос Кристо:

— Эмма!

— Ну вот и нашла тебя! Кто-то там у вас не знал, пришел ты или нет.

— Конечно, пришел… через пять минут начинается репетиция… Ты получила мою открытку?

— Сегодня утром.

— А Бен ее прочитал? — Он явно надеялся, что прочитал.

— Бен в Америке. Я думала, ты знаешь.

— Откуда мне знать?

— Было во всех газетах.

— Актеры не читают газет, а если и читают, то только «Сцену». Но если старик в Америке, почему ты мне не сообщила и не приехала ко мне?

— По многим причинам.

— Назови две.

— Ну, во-первых, он предполагал, что поедет самое большее на неделю. А во-вторых, я не знала, где ты.

— Я же тебе говорил: в Брукфорде.

— А я и не знаю, где этот Брукфорд.

— В тридцати пяти минутах от Лондона, поезда идут каждые полчаса. Приезжай! Я поселился в жуткой квартире, в цокольном этаже. Пахнет гнильем и кошками, но очень уютно.

— Не могу, Кристо. Я должна быть здесь. Бен может приехать в любой день, и…

— Ты ему рассказала о нашей встрече?

— Нет, не рассказала.

— Почему?

— Как-то не заходил разговор.

— Ты хочешь сказать: испугалась?

— Ничего подобного. Просто было ни к чему.

— Никто еще никогда не говорил мне, что я «ни к чему». Послушай, детка, приезжай. Моему подвальному гнездышку нужна женская рука. Надо тут поскрести, помыть и так далее.

— Пока не вернется Бен, не могу. А потом постараюсь приехать.

— Потом может быть поздно. Предупреждаю. Пожалуйста, приезжай. Оставлю для тебя билет на премьеру. Или два билета, можешь приехать с подругой. Или три билета — приезжай со всеми знакомыми.

В трубке послышался смешок. Он всегда смеялся над собственными шутками.

— Ах, как забавно! — сказала Эмма, но тоже засмеялась.

— С тобой трудно. В Париже ты не осталась и не хочешь ехать в глушь графства Суррей. Что мне сделать, чтобы покорить твое сердце?

— Ты давным-давно его покорил. И навсегда. Честно, я просто мечтаю тебя увидеть. Но не могу я сейчас приехать. Просто не могу приехать, пока не вернется Бен.

Кристо ругнулся.

Телефон стал издавать короткие гудки.

— Ну, значит, так, — послышался голос Кристо. — Дай мне знать, когда передумаешь. До свидания!

— До свидания, Кристо! — Но он уже повесил трубку. Глупо улыбаясь, припоминая все слова, которые он сказал, она тоже повесила трубку. Кошка тут же замурлыкала, и Эмма сообразила, что она вот-вот произведет потомство прямо у нее на коленях. Пожилой мужчина зашел в лавочку купить две унции корма для рыб, и когда он ушел, Эмма осторожно сняла кошку с колен и положила ее на пол. Потом достала из кармана мелочь, чтобы заплатить за телефон.

— Когда пожалуют котята? — спросила она пожилую женщину за кассой, которую звали Герти и которая на улице и в доме носила большущий коричневый берет, надвинув его на самые брови.

— Когда придет время, дорогуша. — Она положила деньги Эммы в кассу — в банку из-под консервов — и дала сдачу. — Когда придет время.

— Спасибо, что позволили мне воспользоваться вашим телефоном.

— Милости просим, заходите, когда нужно, — сказала Герти, которая всегда без зазрения совести подслушивала, а потом сообщала все окрестным кумушкам.

В марте казалось, что на дворе середина лета, а теперь, в мае, было холодно, как в ноябре, и все время шел дождь. Он не представлял себе Порткеррис под дождем; в его воображении городок всегда был залит яркой летней синевой с белыми прочерками крыльев чаек и парусов яхт и весь сверкал под сияющим солнцем. Но сейчас с востока дул шквалистый ветер и словно швырял в окна пригоршни гальки. Резкие порывы холодного ветра сотрясали оконные рамы, развевали занавески и уходили под дверь и в камин; от них некуда было спрятаться.

Была суббота, и Роберт, укрывшись одеялом, поспал. Он взглянул на часы: было без пяти минут три, взял сигарету, закурил и лежал, глядя на свинцовое небо за окном и ожидая, когда зазвонит телефон.

Звонок раздался ровно в три. Роберт поднял трубку.

— Три часа, сэр, — сообщил портье.

— Большое спасибо.

— Вы уверены, что проснулись, сэр?

— Да. Я проснулся.

Роберт докурил сигарету, загасил окурок, поднялся, закутался в белый махровый халат и направился в ванную принять горячий душ. Спать днем он очень не любил, не любил просыпаться с таким ощущением, будто у тебя заболели зубы и вот-вот просто расколется от боли голова, но он всю ночь просидел за рулем и не мог не поспать. Позавтракал он рано и попросил портье его разбудить, но ветер разбудил его раньше.

Он надел чистую рубашку, завязал галстук, взял было пиджак от костюма, но передумал и вместо него натянул на себя свитер с высоким воротом. Причесался, положил в карманы брюк все, что нужно, снял плащ с вешалки на двери и пошел вниз.

Над салоном нависла плотная тишина. Престарелые постояльцы дремали в креслах, в сухом и теплом воздухе, легонько похрапывая. Расстроенные гольфисты смотрели на дождь, позванивая монетами в карманах твидовых бриджей и гадая, изменится погода или нет, и если изменится, то когда. Хватит ли у них времени до того, как стемнеет, загнать мяч в девять лунок.

Портье взял у Роберта ключ и повесил его на положенное место.

— Уходите, сэр?

— Да. И, быть может, вы мне поможете. Я иду в галерею Общества художников. Насколько я знаю, галерея помещается в бывшей часовне. Где это?

— Это внизу, в старом городе. Знаете, как туда проехать?

— Я знаю кабачок «Невод», — сказал Роберт, и портье улыбнулся. Человек, который примечает дорогу по кабачкам, ему нравился.

— Значит, едете к кабачку и, не доезжая одного квартала, сворачиваете на улицу, которая идет наверх. Поднимаетесь по узкой, крутой дороге и упираетесь в площадь. Галерея на другой стороне площади. Вы ее никак не пропустите — на стене такие большие афиши… Только сам черт не разберет, что там изображено…

— Что ж, поглядим. Большое вам спасибо.

— Пожалуйста.

Портье толкнул вращающуюся дверь, и Роберта выбросило в жуткий холод. По непокрытой голове забарабанил дождь, Роберт натянул на голову плащ и завилял по подъездной площадке, стараясь не попасть в большие лужи. Его «альвис» пахнул внутри сыростью и затхлостью — непривычный запах, обычно пахло кожей и сигаретами. Роберт включил зажигание и печку. Под одним из дворников застрял листок, но когда дворник заработал, лист сполз на мокрое стекло и ветер сорвал его.

Роберт спустился в город. Он казался необитаемым, жители попрятались по домам. Один только промокший полицейский-регулировщик стоял на своем посту у подножия холма да какая-то пожилая женщина под зонтиком сражалась с дождем и ветром. Узкие улочки играли роль дымоходов — ветер вливался в них холодными стремительными потоками. Выехав на дорогу к порту, Роберт увидел гавань: прилив достиг наивысшей точки, серая вода бурлила, на берег накатывали пенистые волны.

Он нашел улочку, которую описал ему портье. Она шла вверх от гавани между рядами коттеджей; мокрый булыжник блестел, как чешуя только что выловленной рыбы. Взобравшись на холм, улочка переходила в живописную площадь, и Роберт увидел старую часовню: массивное хмурое строение, никак не соответствовавшее вывеске на двери, надпись на которой гласила:

ОБЩЕСТВО ХУДОЖНИКОВ ПОРТКЕРРИСА

ВЕСЕННЯЯ ВЫСТАВКА

Вход — 5 шиллингов

А внизу странный рисунок фиолетовой краской: нечто похожее на широко раскрытый глаз и рука о шести пальцах. Пожалуй, портье правильно высказался, решил Роберт.

Он поставил машину, поднялся по ступеням, по которым текла вода, и вошел в дверь. Стены старой часовни были выкрашены белой краской, и на них, вплоть до высоких окон, висело множество картин. Сразу за дверью, накрыв колени пледом, сидела дама в фетровой шляпе. По одну сторону от нее стоял деревянный столик с каталогами и чашей для денег, по другую — парафиновый нагреватель, у которого она старалась отогреть покрасневшие от холода руки. Роберта овеял запах парафина.

— Ах, дверь! Закройте дверь! — взмолилась дама в шляпе, когда вместе с Робертом ворвался поток ветра. Он наклонился, с трудом прикрыл дверь поплотнее и извлек из кармана две монеты по полкроны. — Ну и холодище, — продолжала дама, — и это называется лето! Вы сегодня первый посетитель. Вы посетитель, я не ошибаюсь? Ваше лицо мне незнакомо.

— Верно. Я тут никогда не был.

— Очень интересная выставка. Конечно, вы приобретете каталог? Еще полкроны, пожалуйста. Поверьте, он того стоит.

— Спасибо, — неуверенно сказал Роберт.

Он взял каталог, украшенный все тем же глазом и шестипалой рукой, раскрыл его и пробежал глазами список художников.

— Э-э… ищете какого-то определенного художника? — Дама за столиком как будто не проявляла особого интереса, однако в глазах у нее уже загорелся огонек.

— Нет… никого не ищу.

— Просто интересуетесь. Вы живете в Порткеррисе?

— Да… — Он стал удаляться от нее. — В данный момент, да.

К нему он подходил медленно; неторопливо шел по длинному залу, делая вид, что интересуется каждой картиной. Имя он нашел — Пэт Фарнаби. Номер 24. «Поездка». Пэт Фарнаби. Он долго стоял перед номером 23, потом перешел к следующему.

Цвет его ошеломил. Его охватило волнение, закружилась голова. И в то же время он ощутил какой-то душевный подъем, радость, как будто взлетел ввысь и парил там между синим небом и белыми облаками.

«Ты должен побывать на ней, Роберт, — написал ему Маркус. — Мне хочется, чтобы ты составил собственное мнение. Нельзя же до конца жизни заниматься только книгами. К тому же, я хотел бы узнать твою реакцию».

Чистые, простые цвета. Это производило необыкновенное впечатление.

Немного погодя он вернулся к столику у входа. Все это время любопытная дама не сводила с него глаз. Теперь глаза у нее светились алчным блеском, как у голодной зарянки.

— Пэт Фарнаби выставил только одну картину?

— К сожалению, да. Больше мы ничего не могли у него вытянуть.

— Кажется, он живет где-то в этих краях?

— Да-да. В Голлане.

— Голлан?

— Это в шести милях отсюда. По дороге на вересковую пустошь. На ферме.

— Вы хотите сказать — он фермер?

— О, нет, — засмеялась она. Оживленно, отметил Роберт, будто следует ремаркам в старомодной пьесе. — Он живет на сеновале в амбаре. Вот его адрес. — Она подвинула к себе листок бумаги и написала адрес. — Захотите его увидеть, там вы его непременно найдете.

Он взял записочку: — Большое спасибо! — И шагнул к двери.

— А дальше вы не хотите смотреть?

— Может быть, в другое время.

— Но это такая интересная выставка! — Прозвучало это так, будто у нее сердце разобьется, если он не посмотрит все остальные картины.

— Да, выставка действительно интересная. Я обязательно досмотрю. Только в другой раз. — И в этот момент он подумал об Эмме Литтон. Уже взявшись за ручку двери, он обернулся. — Между прочим, дом Бена Литтона… он где-то здесь, поблизости? Я имею в виду дом, а не мастерскую.

— Ну конечно! Сразу же за углом. Ярдов сто по мостовой. Там синяя калитка — вы ее не пропустите. Но вы знаете, что мистера Литтона сейчас в Порткеррисе нет?

— Да, знаю.

— Он в Америке.

— И это тоже знаю.

Дождь лил по-прежнему как из ведра. Роберт сел за руль, включил зажигание и повел машину вниз по узкой, как нора, улочке. Возле синей калитки он остановился, загородив машиной всю улочку, выключил мотор, ступил на мощенный плиткой внутренний дворик, украшенный кадками, в которых мокли какие-то растения, похожие на утопленников; узор на деревянной скамейке совсем стерся. Коттедж был одноэтажный, низкий, длинный, но неровная линия крыши и каминные трубы с разными козырьками свидетельствовали о том, что прежде здесь стояли два, а может, даже три, маленьких коттеджа. Входная дверь была тоже синяя, одного цвета с калиткой, и медный дверной молоток в виде дельфина.

Роберт постучал. Сверху лилась струя воды. Роберт отступил назад, чтобы посмотреть, откуда она льется, и в этот момент дверь открылась.

— Добрый день. У вас водосточная труба протекает, — сказал он.

— О Господи! Вы что, с неба свалились?

— Из Лондона. Надо ее залатать, иначе проржавеет.

— И вы проделали такой путь, чтобы сообщить мне об этой трубе?

— Нет, конечно. Но можно мне войти?

— Разумеется… — Эмма отступила за дверь, держа ее открытой. — Однако вы удивительный человек — являетесь вдруг, без всякого предупреждения.

— Как я могу предупредить, если у вас нет телефона? А на письмо не было времени.

— Хотите что-то сообщить о Бене?

Роберт нагнулся, чтобы не удариться о притолоку, и, расстегивая на ходу плащ, вошел в дом.

— Нет. А что-то должно было быть?

— Мне кажется, он должен бы уже вернуться домой.

— Насколько я знаю, он все еще нежится под виргинским солнышком.

— Тогда что же вас привело?..

Она непредсказуема, как здешняя погода, подумал Роберт, повернувшись к Эмме. Каждый раз, когда они встречаются, она другая, непохожая на прежнюю Эмму. Сегодня она была в полосатом платье — красные и оранжевые полосы, в черных чулках. Волосы на затылке стянуты черепаховой заколкой. И челка стала длиннее, такая длинная, что падала на глаза и Эмма будто чуть косила. Увидев, что он разглядывает ее, она тыльной стороной пальцев отбросила челку с лица. Жест был одновременно защитный и обезоруживающий, и теперь она показалась ему совсем юной девочкой.

Роберт вынул из кармана клочок бумаги и протянул его Эмме. Она прочла вслух:

— «Пэт Фарнаби. Ферма в Голлане», — она подняла глаза на Роберта. — Где вы это взяли?

— У дамы в художественной галерее.

— Пэт Фарнаби?

— Им интересуется Маркус.

— Почему же он не приехал сам?

— Хотел узнать мнение еще кого-то. Мое мнение.

— Вы его составили?

— Это довольно трудно сделать по одной картине. Хотелось бы увидеть больше, если возможно.

— Он очень странный молодой человек, — предупредила Эмма.

— Этого можно было ожидать. Вы знаете, где находится Голлан?

— Разумеется. Ферма принадлежит мистеру и миссис Стивенс. Летом мы там на скале устраиваем пикники. Но после приезда я еще к ним не заходила.

— А со мной пойдете? Покажете мне дорогу?

— Как мы туда доберемся?

— На улице моя машина. Выехал вчера из Лондона, в ночь.

— Наверное, страшно устали?

— Ничего. Поспал немного.

— И где же остановились?

— В отеле. Так вы можете поехать со мной? Прямо сейчас.

— Конечно, могу.

— Вам нужно надеть пальто.

Эмма улыбнулась.

— Если подождете еще тридцать секунд, я его надену.

Стук ее каблучков по незастеленному ковром коридору стих вдали. Роберт закурил сигарету и стоял, с интересом оглядываясь вокруг. Несколько странный коттедж не только в расположении и конфигурации комнат, но еще и потому, что открывает незнакомую, домашнюю сторону буйной натуры Бена Литтона.

Синяя входная дверь открывалась прямо в гостиную с низким потолком и темными потолочными балками. На противоположной стене — огромное окно с видом на море; широкий подоконник заставлен горшками с комнатными растениями — герани, плющ, большой букет красных роз в викторианском кувшине. Пол выложен плитками, тут и там разбросаны яркие коврики, повсюду книги и журналы, много испанской керамики — синяя с белым. В низком гранитном очаге, почти на уровне пола, горело полено; по обе стороны от очага стояли корзины с плавником, а на стене над очагом висела картина. Единственная картина в комнате.

Глазом профессионала Роберт заметил ее, как только вошел в гостиную, но теперь подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть. Большая картина маслом — девочка на ослике. Девочка в красном платьице с букетом ромашек в руке, и на темной головке венок из ромашек. Ослик стоит по колено в буйной летней траве, вдали — подернутое легкой дымкой море. Девочка босая, а глаза ее на загорелом личике кажутся совсем светлыми.

Эмма Литтон, кисти своего отца. Когда же он написал ее? Сколько ей было лет?

С диким воем налетел ветер, яростно швырнул в окно струи дождя. Довольно глухое место, подумал Роберт, и чем тут Эмма может заняться в такой вот денек? Она вернулась, неся в одной руке пальто, в другой пару резиновых сапог, стала их надевать, и Роберт спросил ее об этом.

— О, убираюсь, готовлю, выхожу что-нибудь купить. На это уходит довольно много времени.

— Ну а, к примеру, сегодня. Что вы делали, когда я постучал в дверь?

Эмма натягивала сапог.

— Гладила.

— А вечером? Что вы делаете по вечерам?

— Обычно выхожу. Иду прогуляться. Смотрю на чаек и бакланов. Любуюсь закатом, собираю плавник.

— Одна? У вас нет друзей?

— Были в детстве, когда я жила здесь, но все выросли и разъехались кто куда.

Это звучало грустно. Повинуясь порыву, Роберт сказал:

— Поедемте со мной в Лондон. Хелен так обрадуется…

— Да, я знаю, она обрадуется, но стоит ли? Теперь Бен может вернуться в любой день. Ждать осталось недолго.

Она начала застегивать пальто. Синее пальто, черные чулки и резиновые сапоги — она была похожа на школьницу.

— От него есть какие-то вести? — спросил Роберт.

— От Бена? Вы шутите!

— Я начинаю сожалеть, что мы уговаривали его поехать в Америку.

— Почему же?

— Потому что это нечестно по отношению к вам.

— О Боже, я в порядке! — Она улыбнулась. — Поехали…

Ферма Стивенсов стояла на обширной вересковой пустоши, протянувшейся до самых прибрежных скал. Серая пустошь, поросшая вереском и лишайником, была похожа на огромный валун, впечатавшийся в землю; может, это и был обширный выход на поверхность гранита. Узкая дорога, которая ответвлялась от главной, пролегала между высокими каменными стенами, поверху которых росли кусты боярышника и ежевики. Машина тряслась и подпрыгивала на неровной дороге. Проехали по мостику, за ним стоял первый коттедж. Стадо белых гусей бросилось врассыпную; но вот и ферма, и заголосил молодой петушок.

Роберт остановил машину и выключил зажигание. Ветер стихал, дождь будто загустел и превратился в туман, серый, как дым. Ферма жила своей жизнью: мычали коровы, кудахтали куры, где-то вдали тарахтел трактор.

— И как же я отыщу этого парня?

— Он живет на сеновале над амбаром… поднимитесь к нему по каменным ступенькам.

Каменные ступеньки были оккупированы несколькими мокрыми курицами, склевывавшими там остатки зерна, и скучающим полосатым котом. Под нижней ступенькой рылась в грязи свинья. Сильно пахло навозом. Роберт вздохнул.

— Я должен это сделать. Во имя искусства. — Он отворил дверцу и выбрался из машины. — А вы не хотите пойти? — повернулся он к Эмме.

— Думаю, мне лучше не вмешиваться.

— Постараюсь не задерживаться.

Она смотрела, как он пробирается по раскисшему двору, вот поддал ногой свинье, чтобы она посторонилась, осторожно поднялся по ступенькам. Постучал в дверь, и когда ответа не последовало, отворил ее и ступил внутрь. Дверь за ним захлопнулась. Почти тут же отворилась другая дверь, на сей раз фермерского дома, и на крыльце появилась хозяйка — в сапогах и плаще по самые щиколотки, в черной зюйдвестке. В руке у нее была массивная палка, и она пошла по тропинке, чуть склонив голову и вглядываясь в пелену дождя, вероятно, чтобы узнать, что это за машина подъехала.

Эмма опустила стекло.

— Здравствуйте, миссис Стивенс! Это я.

— Кто — я?

— Эмма Литтон.

Миссис Стивенс радостно заохала, шлепнула себя по бокам, прижала руку к сердцу.

— Эмма! Вот нежданная радость! Я тебя век не видела! Что ты тут делаешь?

— Приехала со знакомым, который хочет повидать Пэта Фарнаби. Он к нему поднялся.

— Твой отец приехал?

— Нет, все еще в Америке.

— И ты одна?

— Одна. Как Эрни? — Эрни был мистером Стивенсом.

— Прекрасно, только вот сегодня пришлось ему отправиться к зубному, что-то не в порядке с протезом. Так больно, что он еле терпит. Потому я и иду за коровами.

Эмма, не раздумывая, сказала:

— Я пойду с вами.

— Ну что ты, в такую-то мокроту.

— Я в сапогах… к тому же это хорошая прогулка.

И к тому же ей нравилась миссис Стивенс — женщина, которая не унывала ни при каких обстоятельствах. Они перешли по ступенькам через ограду и зашагали по размокшему полю.

— Ты ведь была за границей, да? — сказала миссис Стивенс. — Ну конечно. Дома тебя не было. Жаль, что твой папа все время куда-то уезжает. Да только что тут поделаешь; думаю, такой уж он человек…

Интервью с Пэтом Фарнаби оказалось, мягко говоря, нелегким делом. Это был молодой человек с копной рыжих волос и такой же рыжей бородой, очень бледный — как видно, он плохо питался. Глаза у него были зеленые и настороженные, как у голодного кота, и, похоже, он давно не мылся. И вокруг было грязно, но это Роберт предвидел и на его жилище не обращал никакого внимания.

Чего он не ожидал, так это враждебности. Пэт Фарнаби, когда работал, не любил, чтобы к нему без приглашения и без предупреждения являлись незнакомые люди. Роберт извинился и объяснил, что он пришел по делу, после чего молодой человек прямо спросил, что Роберт хочет ему продать.

Подавив раздражение, Роберт переменил тактику. Несколько церемонно он протянул Пэту визитную карточку Маркуса Бернстайна.

— Мистер Бернстайн просил меня приехать сюда, познакомиться с вами и, по возможности, посмотреть ваши работы, узнать ваши планы.

— У меня нет никаких планов, — сказал художник. — Я никогда не строю планов. — До визитки он даже не дотронулся, как будто она таила заразу, поэтому Роберт был вынужден положить ее на угол стола, на котором что-то валялось.

— Я видел вашу картину в галерее Порткерриса, но там висит только одна ваша работа.

— Ну и что?

Роберт кашлянул. Маркус был куда опытнее в таких делах и никогда не терял спокойствия. Но такое терпение вырабатывается не сразу, его же собственное быстро ускользало, как смазанная маслом веревка из руки. Он покрепче за нее ухватился.

— Я хотел бы посмотреть еще какие-то ваши работы.

Светлые глаза Пэта Фарнаби сузились.

— Как вы меня нашли? — спросил он таким голосом, будто был преступником и его зацапали.

— Ваш адрес мне дали в галерее, а сюда привезла меня Эмма Литтон. Быть может, вы знаете Эмму.

— Видел ее в городе.

Разговор не шел. Минуту-другую оба молчали. Роберт окинул взглядом убогую мастерскую. Одни лишь удручающие знаки человеческого обитания: кровать словно разворошенное птичье гнездо, грязная сковорода, в тазу мокнут грубые носки, открытая банка бобов, крышка с зазубренным обрезом торчит вверх. И при этом много холстов: уставлены в стеллаже, прислонены к стенам, к стульям. Какие там таятся сокровища? Он непременно должен все посмотреть! Ужасно вдруг разволновавшись, Роберт перевел глаза на Пэта и встретил его холодный пристальный взгляд.

— Мистер Фарнаби, времени у меня не так много… — мягко сказал Роберт.

Поставленный перед выбором, Пэт Фарнаби дрогнул. Он уже не выглядел столь уверенным. Гордость и грубость были его единственной защитой против ненадежного, падкого на всяческие ухищрения мира. Он поскреб голову, нахмурился, изобразил на лице некоторое сожаление, как бы покоряясь судьбе, и наконец шагнул, поднял один из холстов и повернул его лицом к свету.

— Ну вот это, — неуверенно сказал он, отошел и встал рядом с Робертом. Тут Роберт вынул из кармана запечатанную пачку сигарет и протянул ее юноше. В последовавшей затем тишине Пэт Фарнаби осторожно снял целлофановую обертку, вытянул сигарету, прикурил и затем, вороватыми движениями человека, который не хочет, чтобы видели, что он делает, сунул пачку в карман своих брюк.

Часом позже Роберт возвратился к машине. Эмма увидела, как он спустился по ступенькам амбара и начал прокладывать себе путь через двор. Она наклонилась, чтобы открыть ему дверцу, и, когда он сел рядом с ней, спросила:

— Как успехи?

— По-моему, все хорошо. — В голосе его звучала некоторая осторожность, но он был явно взволнован.

— Он показал вам работы?

— Почти все.

— И это заслуживает внимания?

— Мне кажется, да. Быть может, мы стоим перед необычайным открытием, но у него там все в таком хаосе, что трудно разобраться по-настоящему. Все картины без рам, никакой последовательности…

— Я была права или нет — он правда чокнутый?

— Сумасшедший, — сказал Роберт. И усмехнулся: — Но гениальный сумасшедший.

Он вырулил со двора и, что-то тихонько насвистывая сквозь зубы, повел машину по проулку к главной дороге. Доволен собой, сказала себе Эмма, хотя и возбужден, но, видимо, действовал удачно.

— Теперь вы хотите переговорить с Маркусом, — сказала Эмма.

— Я обещал ему сразу же позвонить. — Роберт отодвинул манжету и взглянул на часы. — Четверть седьмого. Он сказал, что подождет в галерее до семи, потом пойдет домой.

— Если хотите, можете высадить меня на перекрестке, я дойду пешком.

— Но зачем мне вас высаживать?

— У меня же нет телефона, а вам надо успеть доехать до отеля.

Он улыбнулся.

— Ну уж такой-то срочности нет. И кстати, если бы не вы, я, вероятно, еще до сих пор разыскивал бы Пэта Фарнаби. Самое меньшее, чем я могу вас отблагодарить, это доставить вас домой.

Они уже ехали через пустошь, высоко над морем. Ветер заметно ослабел, теперь он повернул на запад, и казалось, небо впереди вот-вот раскроется, там появились голубые просветы, с каждой минутой они становились все больше и больше, и вот уже протянулись бледные солнечные полосы. Эмма сказала: «Вечер обещает быть чудесным», — и, сказав это, поняла, что ей вовсе не хочется, чтобы Роберт поехал в отель и оставил ее одну. Он так неожиданно ворвался в серый, унылый день, наполнил его смыслом, делом, она вдруг стала нужна, и ей не хотелось, чтобы все это кончилось. Она спросила:

— Когда вы намерены возвращаться в Лондон?

— Завтра утром. В воскресенье. В понедельник утром должен быть в галерее. Отсутствовал целый уик-энд.

Значит, у него остался только этот вечер. Она представила, как он звонит Маркусу с тумбочки возле своей кровати. Затем принимает душ, быть может, выпьет чего-нибудь и пойдет ужинать. В субботние вечера в «Замке» после ужина устраиваются танцы: оркестранты в белых пиджаках, освобождается площадка для танцев. Бен считал эти увеселения невыносимо скучными и манерными, и Эмма, которая безоглядно разделяла его мнение о чем бы то ни было, привыкла относиться к местным субботним танцам так же скептически, но сейчас ей захотелось послать Бена с его скепсисом ко всем чертям. Ей захотелось посидеть за столиком, покрытым накрахмаленной скатертью, с лампочкой под розовым абажуром, послушать прошлогодние хиты, поучаствовать в привычном ритуале выбора вин.

Рядом вдруг заговорил Роберт, прервав ее мечтания.

— Когда ваш отец написал картину, где вы на ослике?

— Почему вы спрашиваете об этом?

— Просто думал о ней. Она очаровательна. У вас там такой серьезный и важный вид.

— Я такой себя и ощущала: серьезной и важной. Мне было шесть лет, и это единственная картина, где присутствую я. Он меня написал только один-единственный раз. Ослика звали Моки. Он возил нас на берег на пикники, с корзинами с едой и прочим.

— Вы жили в коттедже?

— Не всегда. Только с тех пор, как Бен женился на Эстер. До этого мы останавливались либо в пансионах, либо у друзей. Иной раз располагались прямо в мастерской. Очень было весело. Но Эстер сказала, что у нее нет никакого желания вести цыганский образ жизни, купила коттеджи и перестроила их.

— Хорошее сделала дело.

— Да, она умная. Но Бен никогда коттедж своим домом не считал. Его домом была мастерская, и когда он оказывается в Порткеррисе, он проводит в коттедже как можно меньше времени. Я думаю, коттедж ассоциируется у него с Эстер, и это его угнетает. Он, наверное, всегда смутно опасается, что она вдруг войдет и скажет, что он куда-то опоздал, или наследил на ковре, или положил тюбик с краской на диванную подушку…

— Похоже, творчеству противопоказан порядок.

Эмма рассмеялась.

— Вы полагаете, что когда вы с Маркусом сделаете Пэта Фарнаби богатым и знаменитым, он предпочтет по-прежнему сидеть на насесте вместе с курами миссис Стивенс?

— Это как знать. Поживем — увидим. Но если он все же приедет в Лондон, то, без сомнения, кому-то придется хорошенько его отмыть и вычесать вековую грязь из его кошмарной бороды. И все же… — Роберт с наслаждением откинулся на спинку сиденья, — …все же это будет того стоить.

Они перевалили через вершину холма и поехали вниз по длинной дороге, ведущей в Порткеррис. В спокойном вечернем свете море светилось прозрачной голубизной, как крылья бабочки; отлив кончился, и залив венчала арка чисто вымытого песка. После дождя все вокруг сверкало свежестью — и вересковые поляны, и поля, мимо которых они ехали, и узкие улочки Порткерриса. Эмма смотрела на распахнутые навстречу свежему вечернему воздуху окна, вдыхала пьянящий аромат роз и сирени, плывущий с крошечных, с почтовую марку, садиков.

Доносились и другие запахи: вечерние субботние запахи жарящейся рыбы и прочей снеди. По мостовой прогуливались принарядившиеся горожане, парни и девушки, рука в руке, направлялись в кино или в маленькие кафе, которые здесь, в районе порта, то и дело попадались на глаза.

Остановившись на перекрестке по знаку постового полисмена, Роберт смотрел на юные парочки.

— Эмма, а что делают в Порткеррисе молодые влюбленные в субботние вечера?

— Смотря какая погода.

Постовой полисмен показал, что можно ехать.

— И что же предпримем мы? — спросил Роберт.

— Мы?

— Ну да. Вы и я. Могу я пригласить вас поужинать?

На какой-то миг у Эммы мелькнула мысль, что она мечтала вслух…

— Э-э… я… вы не должны чувствовать себя обязанным…

— Я и не чувствую себя обязанным. Я хочу с вами поужинать. Мне это будет приятно. Так куда мы пойдем? Ко мне в отель? Или вы его просто не переносите?

— Нет, почему же…

— Может быть, у вас тут есть какой-нибудь веселый итальянский ресторанчик, который вам нравится больше?

— В Порткеррисе нет веселых итальянских ресторанчиков.

— Боюсь, и правда, нет. Так, значит, будут пальмы в кадках и центральное отопление?

— И будет джаз-банд, — сказала Эмма, посчитав, что должна предупредить его. — По субботам играет оркестр. И люди танцуют.

— Вы говорите так, как будто это что-то неприличное.

— Я подумала, что вам, быть может, не нравятся такие развлечения. Бену они не нравились.

— Нет, почему же! Это может быть очень весело, если у тебя приятный партнер.

— О партнерах я как-то не думала.

Роберт рассмеялся и снова взглянул на часы.

— Половина седьмого. Я отвезу вас домой, потом поеду в отель и поговорю с Маркусом и затем заеду за вами. В половине восьмого, хорошо?

— А я угощу вас замечательным виски, — сказала Эмма. — Бену кто-то десять лет назад подарил бутылку «Дядюшки Ремуса» — натуральное ржаное виски, и она до сих пор стоит неоткупоренная. Я уже давно мечтаю его попробовать.

Однако Роберт энтузиазма не проявил.

— Я, скорее, предпочту мартини, — сказал он.

В отеле он забрал свой ключ и вместе с ним три сообщения.

— Когда вы их получили?

— Время отмечено, сэр. В три сорок пять, в пять часов и в половине шестого. Звонил из Лондона мистер Бернстайн. Он просил позвонить ему сразу же, как вы придете.

— Я как раз и собирался это сделать. Спасибо.

Роберт нахмурился: Маркусу такое нетерпение было несвойственно. Он поднялся в номер. Эти звонки его обеспокоили. Может быть, до Маркуса дошли слухи, что за молодым художником охотится другая галерея. А может, по зрелом размышлении, он решил отказаться от этой затеи.

В его номере шторы были задернуты, постель убрана, камин включен. Он сел на кровать, взял трубку и заказал телефон галереи, затем достал из кармана три сообщения и сложил стопкой на тумбочке. «М-р Бернстайн просит вас позвонить. Звонил м-р Бернстайн, позвонит позднее. М-р Бернстайн…»

— Кент 3778. Галерея Бернстайна.

— Маркус…

— Слава Богу, Роберт, наконец-то! Ты получил мои сообщения?

— Целых три. Но я ведь обещал, что позвоню насчет Фарнаби.

— Речь не о Фарнаби. Все куда важнее. Речь о Бене Литтоне.

Это платье она увидела в Париже, жутко дорогое, но ей ужасно захотелось его купить, и она купила. Черное, без рукавов, очень простое и элегантное. «Но когда же ты наденешь такое платье?» — спросила мадам Дюпре, и Эмма, наслаждаясь роскошной покупкой, ответила: «Когда-нибудь. В какой-то особенный вечер».

До сегодняшнего дня такого случая не представилось. И вот теперь, собрав в пучок волосы на макушке, с жемчужинками в ушах, Эмма осторожно, через голову, натянула черное платье, застегнула молнию и узкий ремешок. Отражение в зеркале подтвердило, что все те тысячи франков были потрачены не зря.

Когда пришел Роберт, она была на кухне, выщелкивала из формочки кубики льда для мартини, который она обещала приготовить. Она услышала, как подъехала машина, хлопнула дверца, отворилась и захлопнулась калитка и его шаги вниз по ступенькам. Ссыпав ледяные кубики в стеклянную миску, она пошла открыть ему дверь. И увидела, что хмурый день обратился в чудесную прозрачную ночь, сапфировое небо было заткано звездами.

— Какая дивная ночь! — удивленно воскликнула она.

— Правда, изумительная? И это после такого ветра и дождя. Кажется, что ты не в Порткеррисе, а очутился вдруг под южным небом. — Роберт вошел в дом. — И даже луна поднимается над морем, чтобы довершить иллюзию. Не хватает только гитары, тенора и «Санта Лючии».

— Может, услышим и тенора.

Он переоделся в темно-серый костюм, накрахмаленную сорочку с безупречным воротничком, из-под рукавов выглядывали сверкающие белизной манжеты с золотыми запонками, его рыжевато-каштановые волосы были гладко причесаны.

— Вы по-прежнему склоняетесь к мартини? Я все приготовила, сейчас принесу лед. — Эмма вернулась на кухню и оттуда крикнула: — Джин, мартини и лимон на столе. Ах, вам понадобится нож — резать лимон.

Она открыла ящик шкафчика, отыскала острый нож и понесла его и миску со льдом в гостиную.

— Какая жалость, что нет Бена. Он обожает мартини, только никогда не помнит точные пропорции и вечно перебарщивает с лимоном…

Роберт никак на это не отозвался. Эмма обратила внимание, что он держится несколько скованно: не занялся приготовлением мартини, даже не закурил сигарету. Это было странно, обычно он держался очень свободно и просто. Теперь же в нем чувствовалась какая-то напряженность, и у Эммы упало сердце: неужели он уже сожалеет о своем приглашении?

Она поставила лимон возле пустых бокалов, сказала себе, что зря она что-то придумывает, и улыбнулась ему.

— Что еще понадобится?

— Абсолютно ничего, — сказал Роберт и засунул руки в карманы.

Похоже, он и не собирался готовить мартини. В очаге раскололось надвое горящее полено, взметнув вверх сноп искр. Может быть, его расстроил телефонный разговор?

— Вы говорили с Маркусом?

— Да, говорил. Но, вообще-то, это он весь день старался мне дозвониться.

— Ну да, вы же уезжали. Обрадовался, когда вы рассказали ему о Пэте Фарнаби?

— Он дозванивался не по поводу Фарнаби…

— Не о Фарнаби? — Она вдруг испугалась. — Какие-то плохие новости?

— Нет-нет, но, может быть, для вас неприятные. Это касается вашего отца. Понимаете, он сегодня утром звонил Маркусу из Штатов. Он попросил Маркуса сказать вам, что вчера, в Куинстауне, они с Мелиссой Райан поженились.

Эмма вдруг осознала, что все еще держит в руке нож, очень острый, и может порезаться, и очень осторожно положила его рядом с лимоном…

Поженились. Это слово вдруг вызвало в ее воображении комичную картину свадьбы: Бен с белым цветком в петлице своего обвислого вельветового пиджака и Мелисса Райан в розовом шерстяном костюмчике, затуманенном белой фатой и конфетти, церковные колокола словно обезумели — разносят радостную весть по всей зеленой Виргинии, которую Эмма никогда не видела. Кошмар!

В сознание пробилось, что Роберт Морроу все еще что-то говорит. Ровным спокойным голосом.

— …Маркус почему-то чувствует себя виноватым и ругает себя. Потому, что ему казалось, что идея о закрытом просмотре — хорошая идея, и потому, что он был с ними в Куинсленде — он все время видел их вместе, но ему и в голову не приходило, что такое может случиться.

Эмма вспомнила описание Маркуса прекрасного дома, увидела Бена в золотой клетке — расхаживающего из угла в угол тигра, чьи творческие импульсы притушила роскошь, и поняла, что недооценила Мелиссу Райан. Она решила, что Бен не станет прилагать особенных усилий, чтобы ее завоевать. Она не предугадала, сколь желанной окажется для него эта женщина.

Эммой вдруг овладел гнев.

— Он не должен был снова ехать в Америку! Не было в этом никакой надобности. Он хотел остаться один и рисовать.

— Эмма, никто его не заставлял.

— Эта женитьба ненадолго. Бена хватит на шесть месяцев, не больше, потом он найдет себе другую женщину. Боюсь, Мелисса Райан не станет исключением.

Роберт мягко возразил:

— Может быть, на сей раз все будет хорошо и они не расстанутся.

— Вы видели их в тот день вместе. Они глаз друг от друга не отводили. Будь она старой и уродливой, ничто бы не оторвало его от Порткерриса.

— Но она не старая и не уродливая. Она очень красивая, образованная и очень богатая. И если бы не появилась Мелисса Райан, очень скоро могла появиться какая-нибудь другая женщина. И вы знаете… — поспешно продолжил он, прежде чем Эмма его прервала, — вы так же хорошо, как и я, знаете, что это правда.

Эмма с горечью сказала:

— Но мы хотя бы прожили вместе дольше, а не всего лишь один месяц.

Роберт безнадежно покачал головой.

— Ах, Эмма, отпустите его.

Его тон разозлил ее.

— Он мой отец. Что плохого в том, что я хочу быть с ним?

— Он — не отец, не муж, не любовник, не друг. Он — художник. Как и тот одержимый маньяк, к которому мы ездили сегодня утром. У них нет времени ценить то, что ценим мы, и жить по нашим меркам. Все и всё другое — на втором месте.

— На втором месте? Я нисколько не возражала бы, пусть было бы второе, третье и даже четвертое место. Но я-то всегда оказываюсь в самом конце длинного списка приоритетов. Живопись, любовницы и бесконечное шатание по всему миру. Да и вы с Маркусом. Вы для него куда важнее, чем когда-либо была я.

— Вот и оставьте его в покое. Подумайте о чем-нибудь другом. Забудьте, выкиньте это из головы. Найдите себе работу.

— Я все это делала. Последние два года.

— Тогда поедемте завтра со мной в Лондон и поживите там с Маркусом и Хелен. Не будет Порткерриса, зато будет время привыкнуть к мысли о том, что Бен снова женат, будет время решить, чем вам самой заняться дальше.

— Может, я уже решила.

Что-то зарождалось в глубине сознания… Словно смотришь откуда-то из темноты зрительного зала, как выплывает на вращающейся сцене новая декорация. Старая исчезает из виду, и, когда она ушла совсем, на сцене медленно устанавливается новая. Совершенно другая. Другая комната. Другой вид. Из другого окна.

— Но я не хочу ехать в Лондон.

— А сегодняшний вечер?

Эмма нахмурилась. Она забыла.

— Сегодняшний вечер?

— Мы с вами ужинаем.

Она почувствовала — этого она не вынесет…

— Я, правда, не смогу…

— Вам станет легче…

— Нет, не станет. И у меня разболелась голова… — Это был предлог, она придумала и с удивлением поняла, что голова, и правда, болит. Кажется, начиналась мигрень, глазные яблоки словно за какие-то нити тянуло к затылку; от одной лишь мысли о еде, цыпленке с подливкой, мороженом к горлу подступала тошнота. — Я не смогу пойти. Не смогу.

Роберт мягко сказал: «Это не конец света», и старое, успокоительное клише переполнило чашу — Эмма не выдержала. Она, к ужасу своему, заплакала. Закрыла лицо ладонями, прижав кончики пальцев к пульсирующим вискам, стараясь остановиться, зная, что от слез ей будет только хуже, что боль ослепит ее, что ее начнет мутить…

Она услышала, как он произнес ее имя и, в два шага покрыв пространство между ними, обнял ее и прижал к себе, позволив ей обливать слезами безупречные серые лацканы его выходного костюма. Эмма не отстранилась, она стояла неподвижно, отдавшись своему горю, напряженная, застывшая, ненавидя его за то, что он сделал с ней.

7

Джейн Маршалл, держа в руке наполненный до половины стакан с виски, спросила:

— Ну и что же было дальше?

— Ничего не было. Она не захотела пойти со мной поужинать, и вид у нее был такой, что вот-вот у нее разольется желчь, поэтому я уложил ее в постель, дал чашку горячего чая и аспирин, а потом пошел в отель и отужинал в одиночестве. На следующее утро, в воскресенье, я, прежде чем уехать в Лондон, спустился в город и зашел в коттедж попрощаться. Она была на ногах, довольно бледная, но, судя по всему, уже пришла в себя.

— Ты попытался все же уговорить ее поехать с тобой?

— Да, я пытался, но она была непреклонна. Мы попрощались, и я уехал. И с того дня от нее не было никаких известий.

— Но ты ведь можешь узнать, где она?

— Это невозможно. Телефона в коттедже нет — у Бена никогда не было телефона. Маркус послал письмо, но Эмма, похоже, унаследовала от Бена стойкую антипатию к ответным письмам. От нее ни слова.

— Бред какой-то! И это в наше время… но должен же быть кто-то, кто может сказать…

— Нет никого. Эмма ни с кем не общалась. Приходящей домработницы у нее не было — убирала и готовила она сама. Собственно, в первую очередь ради этого она и возвратилась в Порткеррис — чтобы создать настоящий дом для Бена. Конечно же, после двухнедельного полного молчания Маркус не выдержал и позвонил в «Невод» — это кабачок, где Бен был завсегдатаем, но Бен уже шесть недель туда не заглядывал, а сама Эмма к кабачку никогда и близко не подходила.

— В таком случае, надо поехать в Порткеррис и разузнать все на месте.

— Маркус не хочет этого делать.

— Почему же?

— По нескольким соображениям. Во-первых, Эмма не ребенок. Она обижена, страдает, и Маркус считает, если она хочет, чтобы ее оставили в покое, он не имеет права вмешиваться. Он приглашал ее приехать в Лондон и пожить с Хелен и с ним… хотя бы какое-то время, пока она не придет в себя, не решит, что ей делать дальше. Что еще он может для нее сделать?.. Ну и есть еще одна причина…

— Понимаю, — сказала Джейн. — Хелен? Я угадала?

— Да, Хелен, — Роберту было неприятно это признавать. — Хелен всегда была недовольна тем, что Бен имеет такую власть над Маркусом. Бывали моменты, когда она предпочла бы увидеть Бена на дне океана. Однако она была вынуждена мириться с таким положением вещей, потому что забота о карьере Бена — это часть работы Маркуса, и без постоянного наблюдения и поддержки Маркуса, Бог знает, что могло бы случиться с Беном Литтоном. Маркус, так сказать, держит его на плаву.

— И теперь она не хочет, чтобы Маркус изводил себя из-за Эммы?

— Именно.

Джейн повертела стакан, позвякивая ледяным кубиком. Потом спросила:

— А ты?

— Что — я? — Роберт посмотрел на нее.

— Ты считаешь, что тоже вовлечен в эту историю?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне так кажется.

— Я едва знаю эту девушку.

— Но ты о ней беспокоишься.

Роберт подумал.

— Да, — сказал он наконец. — Пожалуй, что так. Сам не знаю, почему.

Его стакан был уже пуст. Джейн поставила свой, взяла его стакан и налила ему еще виски. Доставая ледяной кубик, она сказала у него за спиной:

— Почему бы тебе не поехать в Порткеррис и не выяснить все самому?

— Потому что ее там нет.

— Нет?.. Ты это знаешь? Но ты же об этом не сказал.

— После того звонка в «Невод» Маркус испугался. Он позвонил в тамошнюю полицию, они кое-что разведали и отзвонили нам. Коттедж заперт, мастерская заперта, почтовому отделению было сказано хранить всю корреспонденцию до дальнейших распоряжений. — Роберт взял стакан, который Джейн протянула ему через спинку дивана. — Спасибо…

— А ее отец? Он знает?

— Да, Маркус ему написал. Но вряд ли можно ожидать, что Бен особенно забеспокоится. К тому же, он сейчас наверху блаженства — у него медовый месяц, а Эмма с четырнадцати лет странствует по Европе, одна-одинешенька. Не забывай, это не совсем нормальные отношения для отца с дочерью.

Джейн вздохнула.

— Это уж точно!

Роберт, глядя на нее, улыбнулся. Джейн была такая спокойная и рассудительная, что он вдруг решил заглянуть к ней по пути домой. Обычно никаких сложностей в общении с Маркусом Бернстайном у него не возникало, он вел как бы двойную жизнь рядом с ним: они вместе работали в галерее и жили в одном доме. Но сейчас стало трудно. Вернувшись из деловой поездки в Париж, Роберт нашел Маркуса в крайне нервном состоянии — он не мог ни на чем сосредоточиться и все время заводил разговор об Эмме Литтон. Обсудив с ним ситуацию, Роберт понял, что Маркус во всем считает виновным себя и даже отказывается выслушивать какие-либо возражения по этому поводу. Хелен со своей стороны не проявляла к нему никакого сочувствия и твердо стояла на том, что он не должен ввязываться в эту невеселую историю. Напряжение в настоящий момент достигло предела и раскололо их мирный дом в Милтон-Гарденс сверху донизу.

Погода не способствовала примирению. После холодной весны на Лондон хлынула жуткая жара. Ранним утром город пробуждался, окутанный жемчужным туманом, который постепенно рассеивался, и в небо день за днем поднималось раскаленное солнце. Девушки приходили на работу в открытых платьях без рукавов, мужчины снимали пиджаки и сидели за своими столами в одних рубашках. Во время ланча парки превращались в один сплошной пикник — распростершись на травке, служилый люд вяло жевал бутерброды; магазины и рестораны натянули полосатые тенты, окна распахивались настежь, едва начинал дуть легкий бриз, о припаркованные машины можно было обжечься, мостовые сверкали и к подошвам липнул плавящийся асфальт.

Жара, словно чудовищная эпидемия, заползала даже в тихие залы и зеленые ниши Галереи Бернстайна. Весь день, с самого утра и до закрытия, не прерывался поток посетителей и перспективных клиентов — трансатлантический сезон начался и деловые люди спешили сделать все свои дела. В конце очередного кошмарного дня, по дороге домой, Роберту захотелось увидеть какое-то новое лицо, кого-то, кто не имеет никакого отношения к миру искусства, выпить бокал холодного вина и поговорить о чем угодно, но только не о Ренессансе, импрессионизме или поп-арте.

На ум сразу же пришла Джейн Маршалл.

Ее маленький дом стоял в узкой улочке — бывшем Конюшенном переулке — между Слоан-сквер и Пимлико-роуд. Роберт свернул туда, потрясся немного по булыжнику, посигналил два раза. В открытом окне над лестницей появилась Джейн. Облокотясь на подоконник, она выглянула посмотреть, кто сигналит; светлые волосы упали ей на лицо.

— Роберт! Я думала, ты еще в Париже.

— До позавчерашнего дня там и был. Не найдется ли у тебя гигантского бокала холодного алкогольного напитка для измученного работяги?

— Конечно, найдется. Минутку! Сейчас я спущусь и открою дверь.

Домик у Джейн был очаровательный, Роберт всегда любовался им. Когда-то, в давние времена, это был коттедж кучера. Крутая узкая лестница вела прямо на второй этаж, где располагались гостиная и кухня, а дальше снова лестница вверх на чердак с покатым потолком, где помещались спальня и ванная. Когда Джейн занялась декорированием интерьеров, места в домике стало не хватать, но Джейн очень остроумно все обыграла: гостиная стала одновременно и рабочей комнатой: тюки тканей, катушки бахромы, подушки и антикварные вещички она так искусно скомпоновала и так изобретательно заполнила ими все свободные углы и простенки, что получилась этакая веселая красочная мозаика.

Джейн была рада его видеть. Утро она провела с ужасно утомительной дамой, которая хотела весь свой дом в Сент-Джонс-Вуд декорировать в кремовом цвете. Как она говорила, в стиле «магнолия». Вслед за «магнолиевой» дамой явилась молодая восходящая театральная звезда, которая требовала чего-то совершенно сногсшибательного для своей новой квартиры.

— Она сидит у меня часами, демонстрирует мне разные картинки, чтобы я поняла, что она имеет в виду. Я пыталась намекнуть, что ей нужен бульдозер, а не дизайнер по интерьерам, но она меня и не слушает. Эти модные девицы никогда не слушают. Тебе виски?

— Самый приятный вопрос, который я услышал за сегодняшний день! — сказал Роберт, рухнув на диван возле открытого окна.

Джейн наполнила два стакана, убедилась, что сигареты и пепельница рядом, затем удобно устроилась напротив него. Она была очень хорошенькая: блондинка, прямые густые пряди огибали подбородок, зеленые глаза, чуть вздернутый носик, нежный, но твердо очерченный рот. У нее был неудачный брак, который распался, оставив шрамы на ее характере, и человек она была не очень терпимый, но прямой, и это нравилось Роберту — освежает, как глоток холодной воды, говорил он. А выглядела она всегда изумительно.

Сейчас он сказал:

— Я ехал к тебе с твердым намерением не обсуждать наши проблемы. Как так случилось, что мы все же заговорили о Бене Литтоне?

— Это я заговорила. Я просто заинтригована. Каждый раз, когда я встречаюсь с Хелен, она нет-нет да и обронит какую-нибудь злую реплику и сразу же замолкает, не хочет ничего объяснять. Она настроена очень враждебно. Это так?

— Только потому, что Бен Литтон в свое время порядком измотал бедного Маркуса.

— Она знает Эмму?

— Не видела с тех пор, как ее в шестилетнем возрасте отправили в Швейцарию.

— Довольно трудно справедливо судить о людях, которых ты не очень хорошо знаешь, — сказала Джейн.

— Это трудно, даже если и хорошо знаешь. Послушай-ка… — Роберт наклонился, чтобы погасить окурок в пепельнице, — давай оставим эту тему и заключим мирное соглашение — больше об этой истории не поминать. Что ты делаешь сегодня вечером?

— Ровным счетом ничего.

— Тогда почему бы нам не поехать поискать какое-нибудь местечко — сад на крыше или террасу — и мирно поужинать вместе?

— Я «за», — сказала Джейн.

— Тогда я позвоню Хелен и скажу, что не приду домой…

— А я пойду приму душ и оденусь, — Джейн поднялась. — Я быстро.

— Можешь и не спешить.

— Чувствуй себя как дома… налей себе еще виски. Сигарет достаточно, где-то тут лежит вечерняя газета, если тебе захочется ее посмотреть.

Джейн поднялась наверх. Роберт слышал, как она ходит там, по натертому полу стучали ее каблучки. Она что-то напевала себе под нос, немного фальшивя. Он поставил бокал, прошел в столовую, с трудом отыскал телефон под куском мебельного ситца и позвонил Хелен, сказал, что не будет ужинать дома. Потом вернулся в гостиную, в третий раз налил себе виски, распустил галстук и снова плюхнулся на диван. Виски немного оживило его, усталость сменилась приятной расслабленностью. Из-под подушки торчала газета, он вытянул ее и увидел, что это не «Ивнинг стандард», а «Сцена».

— Джейн?

— Да?

— Не знал, что ты выписываешь «Сцену».

— А я и не выписываю.

— Но она здесь.

— Да что ты? — Она не очень удивилась. — Должно быть, оставила Дина Барнет. Ну та актрисуля, которой нужен бульдозер.

Роберт машинально развернул газету. «Требуется универсальная танцовщица (классический балет, характерные и народные танцы)». Почему бы им не пригласить еще и «универсальную» певицу, усмехнулся он, — сопрано, меццо-сопрано и контральто в одном лице?

Чудно́!

Он открыл репертуарную страницу. В Бирмингеме ставили Шекспира, в Манчестере новая постановка драмы эпохи Реставрации, в Брукфорде премьера новой пьесы…

Брукфорд…

Название города вылетело на него со страницы словно пуля. Роберт выпрямился на диване, аккуратно сложил листок и прочитал всю колонку целиком. «Брукфордский репертуарный театр открывает на этой неделе летний сезон мировой премьерой „Маргаритки на лужайке“ — комедией в трех актах местного драматурга Филлис Джейсон. В этой легкой, но крепко сбитой комедии главную роль Стеллы играет известная актриса Чармиан Воган. Джон Риггар, Софи Лэмбарт и Кристофер Феррис заняты на вторых ролях, но они играют так смешно и темпераментно, что атмосфера веселого напряжения держится до самого конца. В роли невесты очаровательна и естественна Сара Разерфорд. Режиссер Томми Чилдерс создал веселый, динамичный спектакль, а декорации театрального художника Брайана Дейра то и дело награждались аплодисментами восторженных зрителей премьеры».

Кристофер Феррис!

Роберт аккуратно свернул газету, положил ее на диван и взял сигарету. Кристофер Феррис. Он и забыл о Кристофере, но сейчас в череде воспоминаний он снова услышал голос Эммы, в тот первый день, когда угощал ее ланчем у Марчелло.

«А о Кристофере вы знаете? Мы встретились с ним в Париже, совершенно случайно. Сегодня утром он провожал меня в Ле-Бурже».

И вспомнил, как, взглянув на нее, все понял — по ее улыбке, зарумянившимся вдруг щекам и блеску глаз.

И потом, в продуваемой сквозняками мастерской в Порткеррисе, имя Кристофера снова проскользнуло среди других, более важных обсуждаемых ими проблем.

«Сейчас он, должно быть, в Брукфорде, — сказала Эмма. — Репетирует с утра до ночи».

Роберт встал и подошел к лестнице.

— Джейн!

— Да?

— Ты еще не готова?

— Мажу ресницы.

— Брукфорд — это где?

— В Суррее.

— Долго туда ехать?

— В Брукфорд? Минут сорок пять — пятьдесят.

Он взглянул на часы.

— Если мы выедем тотчас же… Ну, или как только сможем… мы не опоздаем?

На верху лестницы появилась Джейн с зеркальцем в одной руке и щеточкой в другой.

— Опоздаем — на что?

— Мы едем в театр.

— Я думала, мы идем ужинать.

— Это, может быть, позднее. Но сначала мы едем в Брукфорд смотреть крепко сбитую комедию под названием «Маргаритки на лужайке»…

— А ты не сошел с ума?

— …тамошнего драматурга Филлис Джейсон.

— Ты-таки сошел с ума. Точно, ты помешался.

— Объясню все по дороге. Будь добра, дорогая, поспеши.

Когда они на предельной скорости катили по Четвертой автостраде, Джейн спросила:

— Ты считаешь, что никто, кроме тебя, не знает об этом молодом человеке?

— Бену Эмма ничего не сказала, потому что он всегда не любил Кристофера. Хелен говорит, что он ревновал, считая, что Кристоферу уделяют больше внимания, чем ему.

— И Маркусу Бернстайну Эмма тоже не сказала?

— Думаю, что нет.

— А тебе сказала…

— Да, мне сказала. В самый первый день, когда мы с ней завтракали. Понять не могу, как это я о нем раньше не подумал!

— Она в него влюблена?

— Этого я не знаю, но, определенно, очень нежно к нему относится.

— И ты думаешь, что мы найдем ее в Брукфорде?

— Если и не найдем, готов биться об заклад, что Кристофер Феррис знает, где она. — Джейн ничего на это не сказала. Немного погодя, не отводя глаз от несущейся на них ленты шоссе, Роберт добавил: — Извини меня, пожалуйста. Я пообещал больше не говорить на эту тему, а теперь мчу тебя в темные чащи Суррея.

— Почему, — спросила Джейн, — ты так хочешь найти эту Эмму?

— Из-за Маркуса. Хочу, чтобы Маркус успокоился.

— Понимаю.

— Потому что, если Маркус перестанет сходить с ума, тогда успокоится и Хелен, и жизнь в нашем доме станет куда приятнее.

— Что ж, резонно… Смотри, по-моему, тут нам надо сворачивать.

Найти Брукфордский театр оказалось непростым делом. Они проехали туда-обратно по Хай-стрит, затем спросили у полисмена в рубашке с короткими рукавами и с усталым лицом. Он объяснил: проехать еще с полмили в сторону от центра, улица на окраине, тупичок. Там они обнаружили большое кирпичное здание, которое, пожалуй, больше всего было похоже на миссионерский дом, чем на что-либо другое, но над входом большими неоновыми буквами, затуманенными знойным вечерним маревом, было написано «ТЕАТР». Напротив, у поребрика, были припаркованы два автомобиля и, опустив ноги в канаву, сидели две девчушки, рядом стояла сломанная детская коляска — наверное, девочки играли в дочки-матери.

На стене здания была афиша.

МИРОВАЯ ПРЕМЬЕРА!

«МАРГАРИТКИ НА ЛУЖАЙКЕ»

ФИЛЛИС ДЖЕЙСОН.

КОМЕДИЯ В ТРЕХ АКТАХ.

РЕЖИССЕР-ПОСТАНОВЩИК

ТОММИ ЧИЛДЕРС.

Джейн, разглядывая мрачный фасад здания, сказала:

— Неужели это театр и сейчас там идет спектакль?

Роберт взял ее под руку.

— Поспешим…

Они поднялись по каменным ступеням, вошли в маленькое фойе, с сигаретным киоском по одну сторону и кассой по другую. В кассе сидела девушка и вязала.

— Боюсь, спектакль уже начался, — сказала она, когда у окошечка появились Роберт и Джейн.

— Мы так и думали. Но все же купим два билета.

— По какой цене?

— Э-э… в партер, пожалуйста.

— С вас пятнадцать шиллингов. Но придется подождать до второго акта.

— А где тут можно что-нибудь выпить?

— Наверху бар.

— Большое спасибо. — Роберт взял билеты и сдачу. — Очевидно, вы знаете всех, кто тут работает?

— Да…

— Кристофер Феррис?

— А-а, это ваш друг?

— Ну, скажем, друг моей знакомой. Вообще-то, меня интересует, здесь ли его сестра… точнее, его сводная сестра. Эмма Литтон.

— Эмма здесь работает.

— Здесь работает? В театре?

— Да. Помогает помрежу. До нее работала другая девушка, но с ней случился приступ аппендицита, и Эмма ее заменяет. Конечно, — голос кассирши зазвучал более профессионально, — мистер Чилдерс предпочитает брать людей, у которых есть опыт работы в театре, которые окончили театральное училище и уже где-то поработали. Но, поскольку Эмма здесь и делать ей нечего, он разрешил ей поработать. Пока не поправится его постоянная помощница.

— Понятно. Как вы считаете, мы сможем ее увидеть?

— Конечно. Но только когда кончится спектакль. До конца спектакля мистер Чилдерс не позволяет никого пускать за сцену.

— Ясно. Мы подождем. Еще раз большое вам спасибо.

— Не стоит благодарности.

Они поднялись на второй этаж в фойе побольше с баром в углу и сидели там, потягивая пиво и разговаривая с барменом, пока жидкие хлопки не возвестили об окончании первого акта. Зажегся свет, двери отворились, к бару устремился ручеек немногочисленных зрителей. Джейн и Роберт подождали первого звонка и, купив по пути две программки, вошли в зрительный зал. Деловая девица в нейлоновом комбинезоне провела их на места. Зрителей сегодня было мало, и они с Джейн оказались единственными в третьем ряду. Оглядевшись вокруг, Джейн авторитетно заключила:

— Наверняка здесь когда-то был дом для собраний. Ни один архитектор не построил бы такой уродливый театр. Но декорировали они его неплохо, освещение и цвета хорошие. Жаль, что они не нашли лучшего помещения.

Занавес поднялся, начался второй акт. «Гостиная в доме миссис Эдбери в Глостершире», — значилось в программке, и она была на сцене в натуральном виде: с балконной дверью, лестницей, кушеткой, столиком с винами, столиком с телефоном, низким журнальным столиком, на котором лежали журналы (чтобы актрисе было чем занять руки в паузы — взять журнал и полистать его) и с тремя дверьми.

— Представляю, какие там гуляют сквозняки, — пробормотала Джейн. — Хоть бы они закрыли балконную дверь.

Но балконной двери полагалось быть открытой, потому что в нее ворвалась инженю (Сара Разерфорд, которая так «очаровательна и естественна» в роли невесты), она бросилась на кушетку и разразилась слезами. Роберт покосился на Джейн: похоже, она забавлялась от всей души. Он поглубже ушел в кресло.

Пьеса была ужасна. Даже если бы они посмотрели и первый акт и смогли разобраться в запутанном сюжете, все равно пьеса была бы ужасной. Она изобиловала всевозможными клише, трафаретными характерами (имелась даже комическая служанка), совершенно ненужными выходами на сцену и уходами и телефонными звонками. Во втором акте их было восемь.

Когда опустился занавес, Роберт сказал:

— Скорее в бар! После такого испытания положен двойной коньяк.

— Нет, я и с места не сдвинусь, — сказала Джейн. — Не хочу разрушить колдовские чары. Не видела ничего подобного с тех пор, как мне было лет семь. И актеры тоже вызывают во мне ностальгию. Кроме одного, Роберт. Он как снегирь среди воробьиной стаи.

— Кто же это?

— Кристофер Феррис. Хорош необыкновенно!

Это была правда. Когда он, рассеянный молодой студент, которому в конечном счете суждено отбить героиню у ее жениха, биржевого маклера, неуклюжей походкой вышел на сцену. «Маргаритки на лужайке» впервые проявили какие-то признаки жизни. Текст у него был не лучше, чем у других, но манера игры и ритм безупречные, и он заставлял зрителей то смеяться, то грустить, он был очарователен. По роли он был одет в вельветовые брюки и обвислый свитер, на носу очки в роговой оправе, но и эта одежда не могла скрыть его привлекательности, элегантности и природной грации.

— …и он не только превосходный актер, он к тому же очень красив, — продолжала Джейн. — Теперь я понимаю, почему его сводная сестра так обрадовалась, когда они случайно столкнулись в Париже. Я бы и сама не отказалась с ним столкнуться.

В третьем акте декорация не сменилась, но теперь была ночь. В открытое окно лился голубой лунный свет, и юная невеста на цыпочках спустилась по лестнице, с чемоданом в руке, готовая уехать или сбежать с возлюбленным или что там еще в последний час она надумала совершить — об этом Роберт уже не думал. Он ждал, когда на сцене появится Кристофер. Когда он появился, Роберт в полном восхищении только на него и смотрел. Теперь Кристофер полностью завладел залом, сколько бы зрителей там ни присутствовало. Как и Роберт, они смотрели только на него. Кристофер поскреб в затылке, и все засмеялись. Он снял очки, чтобы поцеловать девушку, и все снова засмеялись. Он снова надел очки, чтобы сказать «прощай навсегда», и воцарилась тишина и кто-то зашмыгал носом. Когда все кончилось, раздались громкие аплодисменты, которые долго не умолкали, и предназначались они Кристоферу.

— Что будем делать теперь? — спросила Джейн.

— До закрытия театра остается еще минут десять. Пойдем чего-нибудь выпьем.

Они пошли в бар.

— Как вам понравился спектакль, сэр? — спросил бармен.

— Э-э, ну как сказать… Я…

Джейн оказалась смелее.

— Ужасный спектакль… — очень вежливым тоном сказала она. — Но мы влюбились в Кристофера Ферриса.

Бармен усмехнулся.

— Да, вот это актер так актер! Жаль, что вы пришли сегодня — сегодня совсем мало народу. Мисс Джейсон живет в этом городке, и мистер Чилдерс надеялся, что это привлечет зрителей. Но что поделаешь — жара.

— А обычно бывает много народу? — поинтересовалась Джейн.

— По-разному. До этого тут ставили «Тот, кто весел, пусть смеется», [10] так зал почти всегда был полон.

— Это хорошая пьеса, — сказал Роберт.

— Какую роль там играл Кристофер Феррис?

— Дайте-ка сообразить… А, помню, молодого драматурга. Ну того, который раскачивается на стульях и все время хрупает печенье. Рональда Моли — так его имя по пьесе. Ах, какой он был смешной — Кристофер Феррис! Зал просто покатывался со смеху… — Убирая в буфет стаканы, бармен взглянул на часы. — Сэр, боюсь, я должен попросить вас заканчивать… пора закрываться.

— Да-да, конечно. Между прочим, как нам пройти за сцену? Мы хотим повидать Эмму Литтон.

— Пройдите прямо через зал и в правую дверь на сцене. Только остерегайтесь мистера Коллинза — это помреж. Он страсть как не любит, когда заходят посторонние.

— Спасибо, — сказал Роберт. — И приятных сновидений.

Они вернулись в зрительный зал. Занавес был раздвинут.

На сцене оставалась все та же декорация, но огни рампы были уже потушены и гостиная казалась еще более неприглядной. Какой-то юноша старался отодвинуть в сторону кушетку, где-то кто-то оставил открытой дверь, и по всему театру дуло несвежим сквозняком. Девица в нейлоновом комбинезоне поднимала сиденья кресел и собирала обертки с шоколада и сигаретные пачки в мусорный бачок.

— Нет более печального зрелища, чем опустевший театр, — сказала Джейн.

Они направились к сцене. Когда они подошли совсем близко, Роберт понял, что с тяжелой кушеткой сражается не юноша, а девушка, одетая в старый синий свитер и джинсы.

Шагнув к ней, он спросил:

— Не могли бы вы помочь…

Она обернулась, и потрясенный Роберт оказался лицом к лицу с Эммой Литтон.

8

Они молча смотрели друг на друга. Эмма перестала двигать кушетку и выпрямилась. Ему показалось, что она стала выше и тоньше, холодный свет, заливавший сцену, ее не красил, худые руки висели точно палочки из закатанных рукавов свитера. Но хуже всего было с волосами. Она отрезала свои волосы, и теперь голова казалась маленькой, беззащитной и будто обросшей мхом. Как шкурка зверька.

И настороженный взгляд, точно она выжидала, какое он сделает движение и что скажет, прежде чем самой решить, в какую сторону ей прыгнуть. Роберт сунул руки в карманы, стараясь держаться как можно непринужденнее.

— Привет, Эмма!

Она вымученно улыбнулась.

— Эта кушетка, похоже, начинена свинцом, да еще, пока ее двигали туда-сюда, потеряла все ролики.

— Неужели нет никого, кто бы мог вам помочь? — Роберт подошел к краю сцены и теперь смотрел на нее снизу вверх. — Судя по виду, она очень тяжелая.

— Сейчас кто-нибудь придет. — Эмма не знала, куда девать свои руки. Потерла их о джинсы сзади, как будто они были грязные, потом сложила на груди, выставив вперед худые плечи, словно защищаясь. — Что вы здесь делаете?

— Приехали посмотреть «Маргаритки на лужайке»… Мы приехали из города. Познакомьтесь — это Джейн Маршалл. Джейн, это Эмма.

Они обе улыбнулись, кивнули друг другу, пробормотали: «Очень приятно». Эмма повернулась к Роберту.

— Вы… знали, что я здесь?

— Нет, но я знал, что здесь Кристофер, и подумал, что и вы можете быть здесь.

— Я уже недели две как тут работаю. Вот, чем-то занялась.

Роберт воздержался от комментариев. Быть может, это смутило Эмму — она вдруг села на злополучную кушетку, которую надо было куда-то задвинуть, и безвольно свесила руки между колен. Потом спросила:

— Это Маркус вас послал?

— Нет. Мы просто приехали вас повидать. Я хотел удостовериться, что с вами все в порядке.

— Со мной все в порядке.

— Когда вы здесь заканчиваете?..

— Примерно через полчаса. Я должна освободить сцену для завтрашней репетиции. Почему вы спрашиваете?

— Подумал, почему бы нам всем не поехать в какую-нибудь гостиницу или еще куда-то, подкрепиться сэндвичами и чего-нибудь выпить. Мы с Джейн еще не ужинали…

— Спасибо за приглашение… — Особого энтузиазма в ее голосе он не услышал. — Вообще-то… я обычно что-нибудь готовлю к ужину и оставляю в духовке… Иначе Джонни и Крис ложились бы спать голодными. Мы должны зайти домой, а то все сгорит.

— Джонни?

— Джонни Риггер. Он играл жениха. Вы помните? Биржевого маклера. Он живет вместе с Кристо… и со мной.

— Понимаю.

Снова наступило молчание. Эмма совсем смешалась.

— Я пригласила бы вас к нам, если вы не против, — напряженно сказала она, — но у нас, кроме нескольких банок пива…

— Пиво мы любим, — поспешил вставить Роберт.

— И в квартире жуткий беспорядок. Нет времени, чтобы убраться как следует. Я имею в виду, сейчас, когда я начала работать.

— Это совершенно неважно. Как нам туда добраться?

— Э-э… вы на машине?

— Да. Стоит у обочины.

— Хорошо… Тогда идите в машину и подождите нас. Мы с Кристо присоединимся к вам немного погодя. Если это удобно… И покажем дорогу.

— Отлично. А как же Джонни?

— Он придет позднее.

— Значит, мы ждем вас на улице.

Роберт вынул руки из карманов, повернулся, и они с Джейн пошли по наклонному проходу к дверям. Они уже дошли до них и Роберт приоткрыл дверь, пропуская Джейн, когда на сцене разразился жуткий скандал.

— Где эта литтоновская дочка, черт бы ее побрал?

Роберт повернулся как раз в ту минуту, когда Эмма вскочила с кушетки, как будто кто-то ее подпалил, и стала снова пытаться сдвинуть с места тяжеленную уродину. На сцену выскочил коротышка с черной бородой, похожий на бешеного пирата. — Послушай-ка, цыпка, я просил тебя отодвинуть кушетку к стене, а не спать на ней. Господи, и когда только вернется моя помощница и ты сгинешь с глаз моих долой…

Надо было либо пойти и дать ему по роже, либо исчезнуть. Ради Эммы Роберт предпочел исчезнуть.

Двери закрылись, но пока они шли по фойе, коротышка все еще орал.

— Она же полная идиотка — это всем известно! Другой такой не сыщешь…

— Очаровательно, — сказала Джейн, когда они спускались по лестнице. Роберт ничего не ответил. Приступ яростного гнева он сумел подавить, но и говорить на эту тему не хотелось. — Должно быть, это мистер Коллинз, помощник режиссера. Не самый приятный господин. Да еще когда ты у него в подчинении.

Они вышли из дверей театра, спустились по каменным ступеням, перешли на другую сторону мостовой и сели в машину. Городок окутала мягкая темнота, но дневная жара не спешила отступать с узких мощенных булыжником улочек. Ярко светилась неоновая вывеска «ТЕАТР», но когда они сели в машину, кто-то в здании выключил вывеску. Вечернее развлечение окончилось. Роберт достал сигареты, дал одну Джейн, поднес ей зажигалку, потом закурил сам. Немного погодя он почувствовал себя спокойнее.

— Она обрезала волосы, — сказал он.

— Подстриглась? А какие у нее были волосы?

— Длинные, шелковистые, темные.

— Она не хотела нас приглашать. Ты это понял?

— Да. Но мы должны поехать. Ненадолго.

— Ненавижу пиво.

— Извини меня. Может, тебе приготовят кофе.

— …Для такой работы мозги не нужны. Любая идиотка, только что окончившая училище, сделает это лучше тебя!

Коллинз не мог остановиться, все накопившееся за день напряжение, всю горечь неудачника он выплескивал на Эмму. Он ненавидел ее. Повинны в том были Кристофер и ее отец, такой удачливый и знаменитый. Вначале Эмма пробовала защищаться, но потом поняла, что лучше и не пытаться остановить этот бешеный поток. Она выслушивала брань, продолжая делать свою работу, стараясь не показать злобному коротышке, как она уязвлена.

— …ты получила эту работу, потому что мне нужен был помощник… Очень был нужен. Это не Кристо тебе ее выхлопотал, хотя он везде сует свой нос, и не в честь твоего папочки я тебе ее дал, хотя какие-то дураки и отваливают ему по двадцать тысяч за его мазню, наляпает красных клякс на голубом фоне, а они и в восторге. Нет, плевать мне и на твоего Криса и на папочку! И не думай, что ты тут можешь бездельничать и развлекать твоих надутых друзей… и когда они в следующий раз осчастливят наше скромное зрелище своим присутствием, скажи им, чтобы они, черт возьми, дождались, когда мы тут все закончим. Смотри, не забудь! А теперь давай двигай кушетку, чтобы она не торчала здесь…

Было уже около одиннадцати, когда он наконец отпустил Эмму. Она нашла Кристо — он дожидался ее в кабинете Томми Чилдерса. Дверь была открыта, и Эмма заглянула внутрь.

— Я готова, — сказала она. — Извини, что заставила тебя так долго ждать.

Кристо поднялся.

— Ничего… — Он загасил сигарету. — Всего доброго, Томми.

— Всего, Кристо.

— Спасибо за все.

— Все хорошо, дружище…

Они пошли к выходу. Кристо обнял ее. Их тела соприкасались, но Эмма не отстранилась, хоть ей и стало еще жарче, но от Кристо исходил покой. На аллейке, которая вела к улице, он остановился закурить.

— Что так долго? Опять Коллинз куражился?

— Разозлился, что к сцене подошел Роберт Морроу.

— Роберт Морроу?

— Он шурин Маркуса Бернстайна и работает в его галерее. Я тебе говорила. Приехал посмотреть спектакль… С девушкой.

Кристо повернул к ней голову.

— Посмотреть спектакль или увидеть тебя?

— Думаю, и посмотреть спектакль, и увидеть меня.

— Пусть и не пытается увезти тебя отсюда. Скажи ему, что ты уже совершеннолетняя.

— Да он и не пытается.

— Тогда все в порядке.

— Думаю, что да. Вот только я, дурочка, пригласила их к нам. Я и не собиралась приглашать, но почему-то пригласила, и они придут. Они ждут нас у обочины, в машине. Ах, Кристо, мне ужасно жаль!

Он засмеялся.

— Я не возражаю.

— Они не надолго.

— Да пусть хоть всю ночь сидят. Не смотри на меня так — никакой трагедии нет. — Он обнял ее и поцеловал в щеку.

Как было бы хорошо, если бы вот сейчас, на этом месте и закончился этот день, этот бесконечно длинный день, подумала Эмма. Она боялась Роберта. Она устала защищаться, устала отвечать на его вопросы, уклоняться от взгляда его внимательных серых глаз. Ей ли соперничать с его блондинкой — она такая хорошенькая и так великолепно выглядит в синем платье без рукавов, от нее словно веет прохладой. А она, Эмма, так устала, она не сможет сейчас хоть немного навести порядок в квартире, убрать одежду, папки с пьесами и пустые стаканы, открыть банки пива, приготовить кофе и вынуть из духовки ужин для Кристо.

Кристо потерся подбородком о ее щеку.

— Что не так? — мягко спросил он.

— Все в порядке. — Ему не понравится, если она скажет, что устала. Сам он никогда не уставал. Он даже не знал, что означает это слово.

Он сказал ей на ухо:

— Хороший был день, правда?

— Да, конечно. — Она отстранилась от него. — Хороший день. — Рука об руку они пошли к улице.

Роберт услышал их голоса и вышел из машины. Они шли к нему, то вступая в пятна света, отбрасываемого уличными фонарями, то снова исчезая в темноте. Шли как любовники, Эмма со свитером в руке, Кристо с пухлой папкой под мышкой и с зажатой между пальцами сигаретой. Дойдя до машины, остановились.

— Привет, — улыбаясь, сказал Кристофер.

— Кристо, это Роберт Морроу. И мисс Маршалл.

— Миссис Маршалл, — поправила Джейн, наклонившись над спинкой переднего сиденья. — Привет, Кристофер.

— Простите, что заставили вас так долго ждать, — сказал Кристо. — Эмма только что сказала мне, что вы здесь. Она выдержала очередную схватку с Коллинзом, так что оба мы были заняты. Прошу вас к нам на кружку пива или что там у нас есть. Боюсь, что ничего крепче не найдется.

— Пиво — это прекрасно, — сказал Роберт. — Если вы еще покажете, куда ехать.

— Конечно.

Квартира помещалась в цокольном этаже одного из старых викторианских домов, который знавал лучшие времена. Их была целая улица — домов с остроконечными крышами и выступающими мансардными окошками, с затейливым рисунком кирпичной кладки и витражами, но сама улица производила гнетущее впечатление: шторы в эркерах были унылых цветов и не везде чистые. К площадке с мусорными баками вели выщербленные каменные ступени, и когда они спустились к цокольному этажу, раздался возмущенный кошачий визг и кто-то черный, похожий на крысу, проскочил у них между ногами. Джейн испуганно вскрикнула.

— Не бойтесь, — сказала Эмма. — Это кот.

Кристо открыл дверь и прошел вперед, включил холодный верхний свет — других ламп в квартире не было. Джонни начал было мастерить настольные лампы из двух бутылок из-под кьянти, но только купил адаптеры и узорчатые абажуры — дальше дело не пошло. Квартира была спланирована неудачно, как видно, строилась наспех, и помещение это изначально предполагалось для кухонь, кладовых и прачечных. Из капитальной стены был вынут слой старой кладки и в образовавшуюся нишу встроили полки; никто не удосужился их хотя бы окрасить. На них складывали все: книги, ботинки, пьесы, сигареты, письма; тут же лежала стопка старых журналов. Посередине стояла накрытая ораньжевой шторой софа, судя по всему, она служила и кроватью, и лежал ряд жидких подушек. Пара шатких кухонных стульев и складной стол дополняли обстановку; плиточный пол был частично застлан старым вытертым и выцветшим ковром. Стены были выкрашены белой краской, но на них проступили пятна сырости и у афиши боя быков, прикрепленной к стене, начали отгибаться уголки. Пахло мышами и гнилью, и даже в этот жаркий летний вечер духота казалась липкой, как в пещере.

Кристо бросил пьесу на стол и пошел открыть окно, снаружи которого была железная решетка, как в тюрьме.

— Впустим немного воздуха. Из-за кошек приходится держать окна закрытыми, не то они тут же влезают. Что предпочтете пить? Пиво?.. Если только Джонни все не вылакал… Или кофе? Эмма, у нас есть кофе?

— Растворимый. Другой я не покупаю — не в чем сварить. Садитесь, пожалуйста… садитесь на кровать. Куда угодно. Вот сигареты…

Она нашла полупустую пачку, пустила ее по кругу и, пока Роберт передавал зажигалку, поискала пепельницу. Не нашла и пошла на кухню за блюдцами. Раковина была полна грязных тарелок, и с минуту Эмма соображала, когда это они ими пользовались и когда сама она была здесь в последний раз. Напрягшись, вспомнила: сегодня утром; а ей казалось, что это утро было, по меньшей мере, три недели назад. Никогда еще день не был таким долгим, как сегодня. Сейчас уже пошел двенадцатый час пополуночи, а день все еще не кончился. Еще надо было накормить ужином Криса и Джонни, вскипятить чайник для кофе, найти открывалку.

Она отыскала два чистых блюдечка и отнесла в комнату. Кристо поставил пластинку. Без музыки он не мог существовать и даже разговаривал под музыку. Это были Элла Фицджеральд и Коул Портер.

Каждый раз, когда мы прощаемся,

Мне кажется, что я умираю…

Они обсуждали «Маргаритки на лужайке».

— Если вы смогли вдохнуть жизнь в такой текст, — говорила Кристоферу Джейн, — уверена, вы пойдете далеко. — Она смеялась. Эмма поставила чистую пепельницу, и Джейн посмотрела на нее. — Спасибо… Помочь вам?

— Нет-нет. Сейчас я принесу стаканы. Будете пить пиво или предпочитаете кофе?

— Кофе, если это не доставит вам хлопот.

— Нисколько… Я тоже выпью кофе.

Вернувшись на кухню, Эмма плотно притворила дверь, чтобы они не услышали звякание тарелок, надела фартук и поставила на горелку чайник. Газ всегда давал сильную вспышку, когда она его зажигала, и это очень ее пугало. Она достала поднос, чашки, блюдечки, банку с кофе, сахар; пиво лежало в ящике под раковиной. У ящика притаились черные тараканы — Джонни не вынес мусорное ведро. Она взяла его, чтобы отнести в контейнер для мусора, в этот момент дверь за ее спиной отворилась, Эмма повернулась и увидела Роберта Морроу.

Он смотрел на ведро.

— Куда вы это выносите?

Эмма смирилась.

— В мусорный контейнер. Рядом с дверью. В которую мы входили.

Роберт понес ведро по коридору, вид у него был довольно глупый. Эмма вернулась к раковине. Она была совершенно подавлена. Зачем он приехал! Ему тут не место — в Брукфорде, в театре, здесь, в их квартире! Она не хочет, чтобы он жалел ее. И, собственно, почему ее надо жалеть? Она с Кристофером, и это главное, а как они тут живут, Роберта совершенно не касается.

Она молила Бога, чтобы он со своей изысканной подругой уехал, пока не пришел Джонни Риггер.

Когда Роберт вернулся с пустым ведром, Эмма перетирала тарелки, делая вид, что очень занята.

— Спасибо. Я скоро закончу, — холодно бросила она ему, не оборачиваясь и надеясь, что он поймет намек и удалится.

Но это не помогло. Роберт притворил дверь, поставил ведро на место и, взяв Эмму за плечи, повернул к себе. Костюм на нем был будто только что отглаженный, голубая рубашка и темный галстук, а у Эммы в одной руке полотенце, в другой тарелка. Она заставила себя поднять глаза и встретить пытливый взгляд его серых глаз.

— Лучше бы вы не приезжали. Зачем вы приехали?

— Маркус беспокоится о вас. — Роберт взял полотенце и тарелку у нее из рук и сунул их назад, в раковину. — Почему вы не сообщили ему, где вы?

— Ну вот теперь вы и можете ему сообщить, не так ли? Роберт, мне еще много чего надо сделать, а в этой кухоньке двоим не поместиться.

— Да неужели? — Он улыбался. Потом сел на край стола, и теперь его лицо оказалось на одном уровне с ее лицом. — Знаете, когда я увидел вас сегодня в театре, я вас не узнал. Почему вы отрезали волосы?

Он мог совершенно обезоружить. Эмма провела рукой по затылку.

— Волосы мне ужасно мешали, когда я начала работать в театре, было так жарко, да я еще все время пачкала их краской, когда оформляла сцену. Здесь их даже негде вымыть, а даже если и вымоешь, и за час не просушишь. — Эмма ужасно не любила, когда кто-то начинал сокрушаться о ее волосах. Она тосковала по ним, тосковала по их тяжелой волне, такой привычной, по чувству покоя, которое приходило к ней, когда она расчесывала их перед сном. — Одна девушка из театра отрезала их. — Они лежали на ковре в Зеленой комнате точно клубок коричневого шелка, и Эмма чувствовала себя убийцей.

— Вам нравится работать в театре?

Она подумала о Коллинзе.

— Не очень.

— Но вам необходимо работать?..

— Нет, конечно, нет. Но, понимаете, Кристо там весь день, а я тут одна, и делать мне нечего. Брукфорд ужасно скучный городок. Я и не представляла, что существуют такие скучные городки. Поэтому, когда у той девушки случился приступ аппендицита, Кристо обо всем договорился и помог мне выбраться из дома.

— Что вы будете делать, когда та девушка вернется?

— Не знаю. Я еще об этом не думала.

На плите закипел чайник. Эмма поспешно повернулась, чтобы погасить газ, и поставила на поднос чайник, но Роберт сказал:

— Не сейчас…

Она нахмурилась.

— Я хочу заняться кофе.

— Кофе может подождать. Давайте сначала разберемся.

Лицо у Эммы стало непроницаемым.

— Нам не в чем разбираться.

— Нет, определенно, есть в чем. Я должен знать, как мне объяснить Маркусу, что случилось. Например, как вы добрались до Кристофера?

— Позвонила ему… рано утром в то воскресенье. Пошла в телефонную будку и позвонила. У них шла репетиция в костюмах, и он был в театре. Дело в том, что он уже раньше звал меня в Брукфорд, но я не могла поехать. Из-за Бена.

— Когда я приехал к вам попрощаться в то утро, вы уже поговорили с Кристофером по телефону?

— Да.

— И ничего мне не сказали?

— Нет, не сказала. Я хотела начать новую жизнь и не хотела, чтобы кто-то об этом знал.

— Понимаю. Итак, вы позвонили Кристоферу…

— Да, и вечером он взял у Джонни Риггера машину, приехал в Порткеррис и привез меня сюда. Мы вместе с ним закрыли коттедж, а ключ от мастерской оставили в «Неводе».

— Хозяин кабачка не знал, где вы.

— Я ему не сказала, куда еду.

— Маркус ему звонил.

— Маркус не должен был этого делать. Маркус больше не несет за меня никакой ответственности. Я уже не маленькая девочка.

— Эмма, то, что Маркус чувствует, — это не просто ответственность, он вас любит, и вы должны это понять. От Бена есть какие-то известия?

— Да, тогда, в понедельник утром, пришло письмо — я еще была в Порткеррисе. И письмо от Мелиссы… они меня звали приехать к ним.

— Вы им ответили?

Эмма покачала головой:

— Нет. — Ей стало стыдно, и она опустила глаза.

— Почему же?

Эмма пожала плечами.

— Не знаю. Наверно, подумала, что буду чувствовать себя там лишней.

— Я предпочел бы быть лишним там, чем очутиться вот здесь… — Он обвел рукой замусоренную кухню, всю убогую квартиру.

Это была не самая удачная реплика.

— Что вам здесь не нравится?

— Дело не в квартире, дело в этом жалком театрике, в этом сумасшедшем с бородой, что орал на вас и требовал, чтобы вы двигали кушетку…

— Вы же сами говорили мне, чтобы я нашла работу.

— Но не такую. Вы умная, образованная девушка, говорите на трех языках. Что это за работа — двигать мебель на сцене третьеклассного те…

— Моя настоящая работа — быть с Кристо!

После этого взрыва наступила гнетущая тишина. По улице проехала машина. Из комнаты донесся голос Кристофера, сопровождаемый тихой музыкой. Где-то завыл кот.

Наконец Роберт нарушил молчание.

— Вы хотите, чтобы я сказал об этом вашему отцу?

Эмма снова бросилась в атаку.

— По-моему, вы для этого сюда и приехали! Чтобы шпионить за мной и докладывать отцу.

— Я приехал, чтобы найти вас и узнать, как вы себя чувствуете, — только и всего.

— И доложить во всех подробностях! Для меня и для Кристо это не имеет значения, да и Бен не обратит на это никакого внимания!

— Эмма…

— Не забывайте, он не совсем обычный, заурядный родитель, как вы недавно очень любезно мне объяснили.

— Эмма, послушайте!..

Договорить он не успел — дверь за его спиной распахнулась, и раздался веселый, хотя и не совсем внятный голос: — Как мило вы тут болтаете, однако!

Роберт круто повернулся. В дверном проеме стоял молодой человек, который в «Маргаритках на лужайке» играл роль скучного биржевого маклера. Однако с тех пор он сильно развеселился, точнее — был пьян в стельку, и чтобы удержаться в вертикальном положении, повис на притолоке, как обезьяна на качающейся трапеции.

— Привет, дорогуша! — сказал он Эмме. Он отцепился от притолоки и ввалился в крошечную кухню, заполнив собой все пустующее пространство — теперь в кухоньке негде было повернуться. Упираясь ладонями в стол, он потянулся поцеловать Эмму. Поцелуй получился громкий и смачный, только в воздухе, до Эммы он не дотянулся.

— У нас гости, — отметил он. — И шикарная машина у дома. Прямо как в роскошном предместье. — Ноги у него подогнулись, и секунду-другую он держался только на руках. Он повернулся к Роберту и расплылся в улыбке. — Позвольте узнать ваше имя?

— Это Роберт Морроу, — коротко сказала Эмма. — Сейчас я дам тебе кофе.

— Не хочу кофе, не хочу кофе! — Джонни воинственно вскинул кулак, и ноги у него опять подогнулись. На сей раз его подхватил Роберт и выпрямил.

— Спасибо, старина. Ты добрый. Эмма, а как насчет чего-нибудь пожрать? Заморить червячка? Надеюсь, ты пригласила Роберта поужинать с нами — он парень что надо! А там, в гостиной, еще и такая блондиночка — пальчики оближешь, треплется с Кристофером, прямо соловьями разливаются. Ты про нее знаешь?

Никто не удостоил его ответом. Эмма повернулась к плите, сняла крышку с кастрюли и снова ее закрыла. Джонни Риггер уставился ей в спину, потом перевел взгляд на Роберта, терпеливо ожидая, чтобы ему что-то объяснили.

Роберт не мог выдавить из себя ни слова. Ему ужасно хотелось схватить этого пьянчужку за шиворот и зашвырнуть куда-нибудь подальше и разделаться таким же образом с Эммой — забросить ее на заднее сиденье в машину и отвезти в Лондон, в Порткеррис, в Париж — куда угодно, только бы подальше от этой ужасной квартиры, от театра, от унылого городишка.

Он смотрел на ее упрямую спину и ждал, чтобы она повернулась, но она не двигалась, и ее тонкая шея, коротко остриженная голова, опущенные плечи — все, что, он знал, должно было бы его растрогать, нисколько его не трогало, а только бесило.

Наконец он сдержанно произнес:

— Это пустая трата времени. Для всех нас. Я думаю, нам с Джейн пора отправляться в путь.

Эмма приняла это молча, зато Джонни горячо запротестовал.

— О нет! Оставайся, старина! Оставайся, надо ведь чего-то поесть…

Но Роберт был уже в коридоре. Джейн и Кристофер оживленно беседовали, не подозревая о том, что творится на кухне.

— Замечательная пьеса. А какая роль! Какой простор для актера! Играй как тебе хватит выдумки и ничего не нарушишь, никакой режиссер не придерется.

(И Роберт, усмехнувшись, вспомнил старую шутку про актеров: «Поговорим-ка о тебе, дружище. Как ты считаешь, я хорошо сыграл?»)

— Надеюсь, вы обсуждаете не «Маргаритки на лужайке»?

Кристофер повернулся к Роберту.

— Боже упаси! «Тот, кто весел…» Что там делает Эмма?

— Только что явился ваш приятель.

— Джонни? Мы видели, как он прошел, держась за стенку.

— Он пьян.

— Это с ним частенько случается. Напоим его черным кофе и уложим спать. Утром будет свеженький как огурчик.

— А, собственно, по какой причине вы его тут терпите?

Брови у Кристофера поползли вверх.

— По многим. — Голос у него стал холодным. — Это его квартира. Он въехал в нее первым. Я вторым. Эмма стала приятным добавлением.

Наступила пауза. Джейн, почувствовав напряжение, осторожно вмешалась:

— Уже поздно, Роберт… — Она взяла сумочку, перчатки и поднялась с софы. — Не пора ли нам возвращаться?

— Но вы и кофе не выпили. И пива. Вообще, ничего не выпили и не съели. Что Эмма там возится?

— Старается подпереть мистера Риггера, чтобы он не грохнулся, — ответил Роберт. — Пожалуй, вам стоит помочь ей. Собственные ноги его не держат.

Кристофер кивнул в знак согласия и вывинтил свое длинное тело из низкого кресла.

— Ну что ж, если вы и вправду считаете, что вам пора ехать…

— Думаю, да. Спасибо за…

Фраза повисла в воздухе. Благодарить было не за что. На лице у Кристофера появилось смешливое выражение, и Джейн снова пришла на помощь Роберту.

_…спасибо за вашу прекрасную игру сегодня вечером. Это незабываемо! — Она протянула Кристоферу руку. — До свидания.

— До свидания, Джейн! До свидания, Роберт.

— До свидания, Кристофер… И позаботьтесь об Эмме, — заставил себя добавить Роберт.

В Лондон они мчались на недопустимой скорости. Стрелка спидометра ползла все выше и выше. Восемьдесят, девяносто, сто…

— Хочешь попасть в беду? — сказала Джейн.

— Я уже попал, — коротко ответил Роберт.

— Поругался с Эммой?

— Ты угадала…

— Ты чем-то недоволен. В чем дело?

— Сую нос в чужие дела. Учу жить. Во все вмешиваюсь. Стараюсь хоть сколько-то вразумить, вообще-то, далеко не глупую девушку. И выглядит она ужасно. Она выглядит больной.

— С ней все будет хорошо.

— В последний раз, когда я ее видел, она была смуглая, как цыганка, волосы чуть не до пояса, она сияла, светилась, словно спелый персик. — Он вспомнил, как поцеловал ее, прощаясь, — вспомнил вкус этого поцелуя. — И почему только люди по собственной воле Бог знает что с собой делают?

— Не знаю, — сказала Джейн, — но, может, Кристофер всему виной.

— Ты, кажется, нашла с ним общий язык. Уж не говоря о том, что влюбилась в него.

Джейн проигнорировала это высказывание.

— Он умный, — сказала она. — Целеустремленный. Амбициозный. Я думаю, он далеко пойдет. Но один.

— Ты хочешь сказать — без Эммы?

— Да.

Даже в час ночи Лондон был полон огней и движения. Они свернули на Слоан-стрит, объехали Слоан-сквер и поехали по узкой дороге, которая вела к переулку, где жила Джейн. У домика он выключил мотор, и стало очень тихо. Свет от уличных фонарей падал на камни мостовой, на блестящий капот автомобиля, золотил светлые волосы Джейн. Роберт только сейчас почувствовал, как он устал. Он полез в карман за сигаретами, но Джейн его опередила. Она вставила сигарету ему в рот и чиркнула зажигалкой. Глаза ее в полутьме казались большими и таинственными, под изгибом нижней губы темнела ямка.

Она погасила зажигалку.

— Кошмарный получился вечер. Это я во всем виноват.

— Не извиняйся. Что-то посмотрели — всегда интересно.

Роберт снял кепку и швырнул ее на заднее сиденье.

— Как ты считаешь, какие у них отношения? — спросил он.

— Откуда мне знать, дорогой.

— Но она влюблена в него?

— Я бы сказала — да.

Минуту-другую они сидели молча. Потом Роберт потянулся, расправил затекшую спину — поездка была такой долгой.

— Мы ведь так и не поужинали. Не знаю, как ты, а я голоден.

— Могу приготовить тебе взбитую яичницу, если хочешь. И большой стакан виски со льдом.

— Не откажусь…

Они тихонько рассмеялись. Ночной смех, подумал Роберт, приглушенный смех в подушки. Он обвил левой рукой ее шею, запустил пальцы в ее волосы, наклонился и поцеловал в губы. Ее мягкие, свежие, прохладные губы раскрылись, и он бросил сигарету и крепко прижал ее к себе. Потом, оторвавшись от ее губ, спросил:

— Чего мы ждем, Джейн?

— Одно препятствие есть.

Он улыбнулся.

— Какое же?

— Я. Я не хочу начинать то, что чуть раньше или чуть позже, но кончится. Не хочу больше страдать. Даже из-за тебя, Роберт, хотя, Господь тому свидетель, — я очень тебя люблю.

— Я не причиню тебе страданий, — сказал он и поцеловал темное пятнышко под ее губой. Он был уверен, что никогда не причинит ей горя.

— И прошу тебя — забудем о Литтонах, — сказала она.

Он поцеловал ее в глаза и в кончик носа.

— Обещаю. Больше никаких Литтонов, — сказал он и выпустил ее из объятий. Они вышли из машины и, улыбнувшись друг другу, бесшумно закрыли дверцы. Джейн отыскала ключ, Роберт взял его и открыл дверь, они вошли, Джейн включила свет и стала подниматься по лестнице. Роберт тихо притворил парадную дверь и пошел следом за ней.

9

Жить летом в Милтон-Гарденс было одно наслаждение. В конце жаркого, душного июньского дня, полного сумятицы сделанных и несделанных дел, и после поездки по загазованной Кенсингтон-Хай-стрит пройти в парадную дверь старого дома и захлопнуть ее за собой — это была чисто физическая радость. Дом всегда был полон прохлады. В нем витал запах цветов и навощенных полов, а каштаны за окнами в июне одевались в такую густую листву, прочерченную бело-розовыми свечами, что закрывали соседние дома и приглушали уличное движение, и только изредка пролетавший в небе самолет мог нарушить вечерний покой.

Сегодняшний день служил классическим примером. Ночью где-то вдали прогрохатывал гром и температура ползла вверх по мере того, как надвигались тучи. Город изнемогал от жары под этим апокалиптическим небом. Аллеи парков к июню покрылись толстым слоем пыли, затоптанная трава побурела, воздух был не свежее воды в ванне, после того как в ней помылись. Но здесь, дома, у Хелен на лужайке работали разбрызгиватели, и свежий влажный воздух лился через открытую дверь в коридор и приветствовал Роберта сразу у входа.

Роберт положил шляпу на кресло, взял свою почту и окликнул Хелен.

На кухне ее не было. Роберт прошел через холл, спустился по ступенькам на газон — она была там, с чашкой чая на подносе, с книгой — она лежала нераскрытой — и корзинкой для рукоделия. На Хелен было открытое платье и сандалии на веревочной подошве; от солнца у нее на носу выступили крупные веснушки, как будто на нее брызнули краской. Сняв пиджак, он пошел к ней по траве.

— Застал меня за ничегонеделанием, — сказала Хелен.

— И это приятное зрелище. — Роберт повесил пиджак на спинку кованого железного стула и плюхнулся на него. — Ну и денек! В чайнике что-нибудь осталось?

— Нет, но сейчас я тебе приготовлю.

— Я могу и сам сходить, — без особого энтузиазма отозвался Роберт.

На это гипотетическое предложение ответа он не получил. Хелен молча встала, взяла чайник и ушла в дом. На столике стояла тарелка с печеньем, он взял одно и начал есть, другой рукой ослабляя узел галстука.

Газон под искусственными дождиками лежал зеленый и густой. Пора его стричь. Роберт откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Прошло уже полтора месяца с тех пор, как он в поисках Эммы Литтон посетил Брукфорд, а от нее не было ни слова. Поговорив с Маркусом и Хелен, он написал Бену о том, что Эмма в Брукфорде, с Кристофером Феррисом, которого повстречала в Париже. Что она работает в местном театре. Что она здорова. И все, больше он ничего не написал. К удивлению Роберта, Бен поблагодарил его за письмо, правда, не непосредственно его, а в приписке к письму Маркусу. Письмо было чисто деловое, отпечатанное на машинке на красивом бланке Мемориального музея изящных искусств имени Райана. Ретроспективная выставка Бена Литтона закончилась. Она имела громкий успех. Теперь в музее новая экспозиция — посмертная выставка рисунков пуэрториканского гениального художника, который ужасно бедствовал и недавно умер на чердаке в Гринвич-Вилледже. Они с Мелиссой воспользовались предлогом и съездили в Мексику. Он намеревается снова взяться за работу. Когда возвратится в Лондон, не знает. «Остаюсь преданным тебе Беном». А ниже, под подписью, неразборчивым почерком самого Бена было приписано:

«Получил письмо от Р.Морроу. Пожалуйста, поблагодари его от меня. Эмма всегда очень нежно относилась к Кристоферу. Надеюсь лишь, что он наконец научился хорошим манерам».

Маркус показал эту приписку Роберту.

— Не знаю, чего ты ожидал, — сухо сказал он, — но вот что получил.

Итак, история закончилась. Впервые Роберт полностью согласился со своей сестрой Хелен. Литтоны блистательны, непредсказуемы и обаятельны. Но отказываются следовать установленным нормам поведения и никогда не переменятся. Невозможные люди.

К своему удивлению, он легко забыл Эмму. Без всякого сожаления убрал ее из своей памяти, как убирают какой-нибудь сундук со старьем, задвигая его в темный угол на пыльном чердаке. И жизнь почти сразу же заполнила оставшуюся после ее ухода пустоту какими-то более стоящими делами.

В галерее редко выдавалась свободная минута. Весь день шел нескончаемый поток перспективных клиентов, иностранцев, жаждущих славы молодых художников с папками, набитыми умопомрачительными картинами. Не устроит ли Бернстайн их выставку? Не поддержит ли он новый талант? Ответ у Роберта был неизменным: «нет», но Маркус был добрый человек, и по твердо установленному правилу ни один молодой гений не возвращался в Глазго, или в Бристоль, или в Ньюкасл, или куда там еще без сытного обеда и денег на обратную дорогу в кармане заляпанных краской джинсов.

Роберт работал с удовольствием и неослабевающей энергией. Он просто не мог ничего не делать и все свое свободное время заполнял какими-то поездками, походами и развлечениями, в которых почти всегда принимала участие и Джейн Маршалл. То, что их рабочие часы не всегда совпадали, нисколько Роберту не мешало. Иногда он, возвращаясь из галереи, заезжал к Джейн, чтобы выпить чего-нибудь прохладительного, и заставал ее за работой — она, в фартуке, обшивала шнуром гардины или вычерчивала фестоны ламбрекена на миллиметровой бумаге. Иногда ее не было в городе, и тогда он заполнял вечер физическим трудом — копался в саду или стриг газон.

Однажды они с Джейн поехали на уик-энд в Бозем, где у брата Джейн был небольшой коттедж, и поставили катамаран на якорь на середине быстрого Харда. Все воскресенье они плавали. Дул крепкий бриз, ярко светило солнце, а в конце дня, опьяневшие от свежего воздуха, сонные, долго сидели в деревенском пабе, пили бочковое горькое пиво и играли в шаффлборд. [11] В Лондон возвращались поздно, опустив верх «альвиса». В небе над их головами ветер швырял в звезды клочки облаков.

Снова Хелен начала твердить ему: «Ты должен на ней жениться». Роберт, не реагируя на намеки, что он ведет себя не совсем порядочно, коротко отвечал: «Может, я так и сделаю».

— Но когда? Чего ты ждешь?

На это он не давал ответа, потому что сам не знал, когда. Он только знал, что еще не время что-то планировать, или решать, или начинать анализировать свои чувства к Джейн.

Вернулась Хелен с чаем, поставила поднос на столик.

— Около полудня звонил Маркус.

Маркусу пришлось еще раз поехать в Шотландию. Любитель виски, шотландский баронет, который так жаждал совершить бартерную сделку и получить куда более приятную замену на свои сокровища, был остановлен своим сыном, которому, вероятно, раньше или позже предстояло унаследовать фамильные ценности и который не хотел, чтобы они были проданы столь поспешно. И уж если продавать картины, то сын хотел получить в три раза больше той суммы, которую намеревался запросить его томимый жаждой отец. После бесконечных телефонных переговоров, на которые Маркус потратил уйму денег, он все же решил совершить еще одну поездку к северной границе. Бизнес всегда должен быть на первом месте, он важнее личного комфорта и преферанса, и ради того, чтобы заполучить эти картины, Маркус готов был спать в сырой постели в ледяной комнате и есть ужасающее жаркое.

— Как идут дела?

— Маркус был немногословен. Наверняка говорил из парадного зала, в одном конце которого подслушивал старый барон, в другом — молодой.

— Он купил картины?

— Нет, но надеется. Если не все, то хоть какие-то из них…

Хелен пошла по газону передвинуть разбрызгиватель.

— Он очень хочет Ребёрна, — сказала она, обернувшись. — Его он готов купить за любую цену.

Роберт налил себе чаю и развернул вечернюю газету. Когда Хелен вернулась, он протянул ей газету, раскрыв на театральной странице.

— Что это?

— Эта девица. Дина Барнет. Молодая актриса с очень энергичным агентом. Стоит открыть газету или журнал, и, пожалуйста, ее фото — то она сидит на рояле, то баюкает котеночка и прочая пошлость.

Хелен скорчила гримасу, глядя на «секси фото», и прочла текст под снимком вслух.

— «Дина Барнет, рыжая красотка, которая обеспечила успех серии „Детектив“ на ТВ, сейчас репетирует в новой пьесе Эймоса Монигана „Стеклянная дверь“. Это ее первая проба сил в драматическом театре. „Я ужасно боюсь, — сказала она нашему корреспонденту. — Но и горжусь тем, что мне предложили роль в такой замечательной пьесе“. Мисс Барнет двадцать два года, она приехала из Барнсли».

— А я и не знала, что ставится новая пьеса Эймоса Монигана. И кто же режиссер?

— Мейо Томас.

— Значит, она неплохая актриса. Просто поразительно, что за такими глупыми мордашками может крыться талант. Но почему ты мне ее вдруг показал?

— Да просто так. Джейн сейчас декорирует ее квартиру. Сначала планы у девицы были довольно скромные, но как только она получила эту роль, то разошлась вовсю: ванные комнаты с зеркальными стенами, покрывало на кровать из белой норки.

— Очень мило, — сказала Хелен. Она бросила газету ему на колени, но от жары ему лень было поднять руку, и газета упала на траву. Немного погодя Хелен собрала посуду на поднос.

— Как насчет ужина? — спросила она. — Ты поедешь к Джейн или останешься?

— Поеду к Джейн.

— Вот и хорошо. А я обойдусь сыром. В такую жару ужасно не хочется готовить.

Она ушла, а Роберт закурил сигарету и сидел, слушая воркование голубей и глядя, как удлиняются тени на траве. Наступала благословенная прохлада и покой. Сигарета потухла, он пошел в дом, поднялся в свои апартаменты, принял душ, побрился, надел джинсы и легкую рубашку и начал готовить первый стакан виски с содовой, когда зазвонил телефон. Это была Джейн.

— Роберт?

— Да.

— Это я, дорогой. Хочу тебя предупредить, чтобы ты раньше восьми не приходил.

— Почему же это? Принимаешь любовника?

— Я бы не против. Но у Дины Барнет, да накажет ее Господь, появилась новая идея насчет ванны! Она сказала, чтоб ей пусто было, что хочет после репетиции приехать и все обсудить.

— Ну, не странно ли, девица так гордится, что получила роль в разрекламированной пьесе, и вся в хлопотах о своей ванной?

— Значит, ты прочел вчерашнюю газету. Ужасно не люблю эту рекламную болтовню.

— Почему бы ей, кстати, не упомянуть, что она купила новую квартиру и остановила свой выбор на известном декораторе по интерьерам, двадцатисемилетней Джейн Маршалл (85–65—90), и она помогает ей в ее хлопотах? Где ты предпочтешь сегодня поужинать? Пока что я в джинсах и рубашке.

— Определенно никуда не поедем — слишком жарко. У меня есть холодный цыпленок, и я сделаю салат.

— А я присоединю заиндевелую бутылку вина.

— Превосходно!

— Значит, в восемь.

— Да, в восемь. — Он уже хотел положить трубку, но она повторила: — Не раньше.

Слегка озадаченный, Роберт положил трубку, решил, что ему просто показалось, что Джейн говорила несколько напряженным голосом, и пошел за льдом для своего напитка.

Он намеренно еще и опоздал немного, тем не менее, когда он подъехал к домику Джейн, возле ее парадного стоял маленький голубой «фиат». Роберт дважды посигналил, вышел из машины с бутылкой в руке, и почти в тот же миг дверь отворилась и появилась Джейн в выцветших розовых брючках и открытом топе; волосы упали ей на щеку, и она выглядела несколько растерянной, что было ей несвойственно. Она показывала рукой куда-то вверх.

Роберт не понимал, в чем дело.

— Что такое? — поцеловав ее, спросил он.

Джейн взяла у него вино.

— Она еще здесь. И не собирается уходить. Болтает и болтает, никак не может остановиться. А теперь пришел ты, теперь ее отсюда не выдворить.

— Скажем, что уходим и уже опаздываем.

— Попробуем. — Они перешептывались. Теперь Джейн любезным тоном громко сказала: — Я не была уверена, ты это или нет. Поднимайся.

Роберт последовал за ней по узким крутым ступенькам.

— Дина, это Роберт Морроу… — Джейн коротко представила их друг другу и пошла на кухню поставить вино в холодильник. Роберт слышал, как открылась и захлопнулась дверца большого холодильника.

Дина Барнет сидела, подобрав под себя ноги, на большом диване Джейн, у открытого окна, с таким видом, как если бы ожидала появления фотографа, или интервьюера, или будущего любовника. Очень красивая яркая молодая женщина в самом цвету, и Роберт подумал, что ни один фотограф не сумеет воздать ей должное. Золотисто-каштановые волосы и светло-зеленые глаза, кожа как абрикос и сложена как богиня. Она была в коротеньком зеленом, под цвет глаз, платье-«рубашке»; как видно, фасон выбирался с расчетом как можно эффектнее продемонстрировать гладкие, округлые руки и невероятной длины ноги. На запястьях позвякивали золотые браслеты, в ушах поблескивали сквозь пышные волосы золотые серьги в виде больших колец. Зубы были белые и ровные, ресницы длинные и черные как сажа. Трудно было поверить, что она начинала свой жизненный путь в Барнсли.

— Здравствуйте, — сказал Роберт. Они обменялись рукопожатием. — Только что читал о вас в вечерней газете.

— Фотографии там просто ужасны, не правда ли? — Она еще не совсем избавилась от мягкого йоркширского выговора. — Выгляжу как какая-то несчастная барменша или официантка. Но все-таки дали заметочку; все лучше, чем ничего.

Она улыбнулась ему чарующей улыбкой, и польщенный Роберт откликнулся на ее приветливый тон и присел на другой конец дивана.

— Вообще-то, я сегодня не должна была приезжать к Джейн — она декорирует мою квартиру, но мне на глаза попался американский журнал со сказочной ванной комнатой, и я решила после репетиции привезти его и показать Джейн.

— Как идут репетиции?

— О, необычайно интересно.

— А про что пьеса?

— Ну, это…

Тут из кухни вышла Джейн, и рассказ не успел начаться.

— Дина, хотите что-нибудь выпить? Дело в том, что мы с Робертом должны уходить… Но выпить успеем.

— Ах, спасибо. Если, и правда, есть время, я бы выпила пива.

— А ты, Роберт?

— Пиво — это неплохо. Пожалуй, и мне тоже пива…

— Вот и прекрасно. Наливаю. — Джейн откупорила бутылку и ловко, без пенной шапки, наполнила стакан. — Между прочим, Дина, Роберт занимается искусством, он работает в Галерее Бернстайна, на Кент-стрит.

— О, правда? — Мисс Барнет широко раскрыла глаза и изобразила на лице необычайную заинтересованность. — Вы продаете картины и антиквариат?..

— Пожалуй, что так…

Джейн придвинула к дивану маленький столик и поставила стакан.

— Роберт очень влиятельный человек, Дина, — сказала она. — И все время в разъездах — то он в Париже, то в Риме, и дела у него идут очень успешно, не правда ли, Роберт? — Джейн вернулась к подносу с напитками. — Дина, вы должны попросить его помочь вам приобрести картину для новой квартиры. Хорошо бы повесить над камином что-нибудь из современной живописи; к тому же, как знать, может быть, это окажется и неплохим вложением капитала. Будет что продать, когда для вас не найдется хорошей роли.

— Ах, что вы такое говорите! Я ведь еще только в самом начале карьеры! К тому же, картины — это ведь очень дорого?

— Но не так дорого, как американская ванная.

Дина обворожительно улыбнулась.

— Но мне всегда казалось, что ванная комната — это очень важно.

Джейн налила еще два стакана пива, протянула один Роберту, затем села в кресло напротив дивана.

— Что ж, ваша квартира, милочка, вам и решать.

В голосе у нее появился легкий холодок. Роберт поспешно заговорил:

— Вы так и не рассказали мне, о чем эта новая пьеса… «Стеклянная дверь». Когда состоится премьера?

— В среду. На этой неделе. В театре на Риджент-стрит.

— Джейн, мы обязательно должны успеть купить билеты.

— Да, конечно, — сказала Джейн.

— Как подумаю о премьере, мне становится плохо, — сказала Дина. — Понимаете, это мой первый выход на большую сцену, и не будь Мейо гениальным режиссером, меня бы выставили вон в первую же неделю.

— Но вы так и не рассказали, о чем же пьеса?

— О, это… ну, право, не знаю… Это о молодом человеке из простой рабочей семьи. Он пишет книгу, и книга становится бестселлером, а он становится вроде бы знаменитостью — он уже и на телевидении и все такое прочее. А затем он связывается с киношниками и все богатеет и богатеет и становится все отвратительнее и отвратительнее, пьет, меняет одну за другой любовниц — в общем, живет в полное удовольствие. А в конце, конечно, все это рушится, как карточный домик, и кончает он там, где начинал — в материнском доме, на кухне, сидя перед своей старой машинкой с чистым листом бумаги. Я понимаю, может быть, довольно избитый сюжет, но жизненный и трогательный, и язык очень современный.

— Вам кажется, она пойдет?

— Просто не представляю, что она может провалиться. Но, конечно, у меня к ней особое отношение.

— А кого играете вы?

— А-а, я всего лишь одна из многочисленных девиц. Правда, отличаюсь от них, потому что беременна.

— Очаровательно, — пробормотала себе под нос Джейн.

— Но ничего отталкивающего, грязного там нет. Ни чуточки, — заверила ее Дина. — Когда я первый раз прочла пьесу, то не знала, смеяться мне или плакать. Просто жизнь как она есть, так я считаю.

— Ясно… — Джейн допила пиво, поставила на столик пустой стакан и бросила взгляд на часы. — Роберт, я иду переодеваться. Нам нельзя опаздывать, — многозначительно сказала она. — Все нас будут ждать. — Она поднялась. — Извините меня, Дина.

— Конечно, извиняю, и спасибо вам за то, что так мило отнеслись к моей идее о ванной комнате. Я позвоню вам и скажу, на чем я остановилась.

— Да, пожалуйста, позвоните.

Джейн ушла наверх, а Дина еще раз доверительно улыбнулась Роберту.

— Надеюсь, я вас не задерживаю, — сказала она. — Я ухожу, вот только допью стакан. Понимаете, я сейчас живу в таком напряжении, что скоро впаду в депрессию. Да еще стоит такая жара. Хоть бы загремел гром. Если пройдет гроза, станет прохладнее.

— Сегодня вечером обязательно будет гроза, я уверен. Скажите, а как вы получили эту роль?

— Эймос Мониган — я уже говорила, он написал эту пьесу, — так вот, он видел меня на ТВ в детективной серии и позвонил Мейо Томасу и сказал, что, по его мнению, я очень подхожу для этой роли. Меня пригласили на прослушивание. Вот и все.

— А кто в главной роли — молодого человека, писателя?

— Тут у них был спор. Продюсеры хотели какую-нибудь знаменитость, но Мейо нашел молодого актера — увидел его в каком-то провинциальном театре — и все же убедил главного продюсера, того, который давал деньги, попробовать этого молодого.

— Так, значит, ведущий актер у вас — никому не известный молодой человек?

— Да, почти что неизвестный, — сказала Дина. — Но, поверьте, актер он замечательный.

Дина допила пиво. Наверху ходила по спальне Джейн, открывала и закрывала ящики. Роберт поднялся, чтобы поставить на поднос пустой стакан.

— Может быть, выпьете еще полстакана?

— Нет-нет. Не могу вас дольше задерживать… — Она встала, одернула платье и, встряхнув головой, отбросила волосы назад. — Я ухожу, Джейн! — крикнула она в пролет лестницы.

— О, до свидания, — голос Джейн теперь, когда гостья, и правда, уходила, звучал вполне дружелюбно.

Дина начала спускаться по лестнице, и Роберт решил быть вежливым и проводить ее. Он последовал за ней и наклонился над ее золотистой головкой, чтобы отодвинуть засов на входной двери. Узкий переулок мирно дремал в душном вечернем мареве.

— В среду скрещу пальцы.

— Да благословит вас Господь!

Они вышли в переулок. Роберт открыл переднюю дверцу «фиата».

— А как зовут этого молодого актера? — спросил он.

Дина скользнула за руль, так оголив ногу, что у любого мужчины подскочило бы давление.

— Кристофер Феррис, — ответила она.

«Так вот почему Джейн не хотела, чтобы я встретился с ней!» — осенило Роберта.

— Кристофер Феррис? Я его знаю.

— В самом деле? Как интересно!

— Во всяком случае… я знаю его сестру.

— О его семье мне ничего не известно.

— Он никогда о ней не упоминал? Об Эмме?

— Ни словом. Но, вообще-то, молодые люди редко говорят о своих сестрах, вам не кажется?

Она засмеялась, захлопнула дверцу, но окно было опущено, и Роберт положил на него локоть, как коммивояжер вставляет ногу в дверь.

— Пожелайте ему от меня успеха, — сказал он.

— Завтра передам.

— Могу я ему позвонить?

— Да, конечно. Правда, телефонные звонки не очень приветствуются, когда мы работаем. — Но тут ей в голову пришла блестящая мысль. — Знаете что, у меня где-то в сумке есть номер его домашнего телефона. Мне как-то надо было дозвониться до Мейо, и я оставила ему сообщение. — Она взяла сумку с сиденья и начала в ней рыться. Вынула пьесу, кошелек, шарфик, бутылочку масла от солнца, записную книжку. Пролистала ее. — Вот. Флэксмен, 8881. Записать вам?

— Нет, я запомню.

— Может быть, он сейчас дома… Не знаю, что он делает в свободное время. — Она снова улыбнулась. — Однако забавно, что вы его знаете. Мир тесен, не так ли?

— Да. Мир тесен.

Она включила зажигание.

— Очень приятно было познакомиться с вами. Всего вам хорошего!

Роберт отступил от машины.

— До свидания.

Маленький автомобиль запрыгал по булыжнику. Роберт смотрел ему вслед. В конце узкого переулка он приостановился на минутку, затем двинулся вперед, свернул налево и исчез. Шум мотора поглотил рокот оживленного движения на лондонских магистралях.

Роберт вернулся в дом, закрыл дверь и поднялся по лестнице. Из спальни не доносилось ни звука.

— Джейн!

Она медленно начала двигаться, как будто чем-то была очень занята.

— Джейн!

— В чем дело?

— Спускайся вниз.

— Но я еще не оделась…

— Спускайся сюда.

Минуту спустя она появилась на верху лестницы, накинув на себя прозрачный пеньюар.

— Что такое?

— Кристофер Феррис, — сказал Роберт.

Она смотрела на него сверху, лицо у нее вдруг стало замкнутым и враждебным.

— Что с ним случилось?

— Ты знала, что он играет в этой пьесе. Что он давно уже в Лондоне.

Джейн спустилась к нему и, когда поравнялась с ним, сказала:

— Да, я знала.

— Но не сказала мне. Почему?

— Очевидно, потому, что не хотела мутить воду в пруду. К тому же, ты пообещал: больше никаких Литтонов.

— Это не имеет ничего общего с тем обещанием.

— Значит, поэтому ты так разволновался? Слушай, Роберт, тут я, кажется, вполне разделяю мнение твоей сестры Хелен. Бернстайн, в силу своей профессии, работает на Бена Литтона, и этим его обязательства перед семьей Литтонов должны заканчиваться. Я знаю о том, как живет сейчас Эмма в Брукфорде, и мне ее жаль. Я ездила с тобой в Брукфорд, видела этот кошмарный театр и жуткую квартиру. Но она уже взрослая и, как ты сам говоришь, умная и образованная девушка… Ну и что из того, что Кристофер в Лондоне? Это не значит, что он бросил Эмму. Это его работа, и Эмма должна именно так это и принимать, что она и делает, как я полагаю.

— Тем не менее, это не объясняет, почему ты мне ничего не сказала.

— Очевидно, потому, что знала, как ты станешь бегать кругами, будто взбесившийся пес. Воображать всяческие ужасы, твердить об ответственности, и только лишь потому, что эта несчастная девица — дочь Бена Литтона. Роберт, ты ее видел. Она не хочет, чтобы ей помогали. И если ты начнешь что-то предпринимать, ты просто вмешаешься в чужую жизнь…

Он медленно сказал:

— Не понимаю, кого ты стараешься убедить — меня или себя?

— Ты глупый! Я стараюсь, чтобы ты взглянул правде в глаза.

— Правда в том, насколько я понимаю, что Эмма Литтон осталась одна и живет она в сырой подвальной квартире вместе с пьяницей и идиотом.

— Но разве это не ее собственный выбор?

Джейн бросила ему вопрос и, прежде чем он успел ответить, прошла мимо него к сервировочному столику и начала сдвигать там пустые стаканы и собирать крышки от пивных бутылок, делая вид, что занята. Роберт печально смотрел на ее спину, красиво причесанные волосы, тонкую талию, ловкие руки. Она заняла твердую позицию.

— Дина Барнет дала мне телефон Кристофера, — мягко сказал Роберт. — Может быть, будет лучше, если я позвоню отсюда?

— Делай что хочешь. — Она понесла стаканы на кухню. Роберт взял телефон и набрал номер. Джейн вернулась за бутылками.

— Слушаю… — Это был Кристофер.

— Кристофер, говорит Роберт Морроу. Помните — я приезжал в Брукфорд?..

— Повидать Эмму. Да, конечно, помню. Рад вас слышать! Как вы меня нашли?

— Дина Барнет дала мне ваш телефон. Она же рассказала мне и про «Стеклянную дверь». Примите мои поздравления.

— Приберегите их до рецензий критиков.

— Во всяком случае, это шаг вперед. Послушайте, я интересуюсь Эммой.

В голосе Кристофера появилась настороженность: — Да?

Джейн вернулась из кухни и теперь стояла у окна, скрестив на груди руки и глядя на улицу.

— Где она?

— В Брукфорде.

— В той квартире? С вашим другом?

— С моим другом? А, с Джонни Ригтером? Нет, он уехал. Однажды явился на репетицию пьяным, и режиссер его выгнал. Эмма одна.

Тщательно контролируя себя, Роберт ровным голосом спросил:

— Вы не подумали о том, чтобы позвонить Маркусу Бернстайну или мне и уведомить нас об этом?

— Я хотел, но Эмма взяла с меня обещание не делать этого. Так что, понимаете, я не мог. — Пока Роберт, в наступившей паузе, думал, можно ли принять это за извинение, Кристофер заговорил снова, и уже не столь уверенным голосом: — Впрочем, должен сказать вам, кое-что я сделал. Я чувствовал себя порядочным негодяем, оставив ее там одну… и я написал Бену.

— Написали — кому?

— Ее отцу.

— Но что он может сделать? Он в Америке, а в данный момент — в Мексике.

— Я не знал, что он в Мексике, но я послал письмо через Бернстайна, написал на конверте «пожалуйста, перешлите». Я понимал, что кто-то должен знать, что произошло.

— А Эмма? Она по-прежнему работает в театре?

— Работала, когда я уезжал. Понимаете, ей не было никакого смысла ехать со мной в Лондон. Я репетирую с раннего утра до поздней ночи, мы бы и не видели друг друга. Кроме того, если через неделю «Стеклянная дверь» сойдет с репертуара, я снова вернусь в Брукфорд. Томми Чилдерс очень хорошо ко мне относится, он меня приглашал. Поэтому мы с Эммой вместе решили, что ей лучше остаться там.

— А если «Стеклянная дверь» продержится два года?

— Не знаю, что тогда произойдет. Но сейчас, буду с вами откровенен, все довольно неопределенно. Дом, в котором я живу сейчас… он принадлежит моей матери. Я живу с матерью. Как видите, при теперешнем положении вещей все довольно запутано.

— Да, — сказал Роберт. — Да, понимаю… Как вы говорите, все довольно запутано.

Роберт положил трубку. Джейн, все так же глядя в окно, спросила:

— Что запутано?

— Он живет у Эстер, у своей матери. Дочь Литтона она на порог не пустит. Старая идиотка! А пьянчужку, что жил в квартире в Брукфорде, уволили из театра, теперь Эмма осталась там одна. Чтобы успокоить свою совесть, Кристофер написал обо всем Бену Литтону. Я бы привязал всех троих к большому жернову и бросил в бездонное озеро.

— Я знала, что это произойдет, — сказала Джейн. Она повернулась к нему. Руки ее были все так же твердо сложены на груди, и он увидел, что она не только злится, но и глубоко подавлена. — У нас с тобой могло быть все хорошо… ты это знаешь… так же хорошо, как и я. Потому я и не сказала тебе о Кристофере. Я понимала, если ты узнаешь, всему конец.

Он хотел бы сказать: это не конец, но не мог.

— Должна признать, Роберт, все это время ты держал свое обещание — ты ни разу не помянул Эмму. Но она никогда не выходила у тебя из головы.

Теперь, когда это было произнесено вслух, открыто, он вдруг понял, что так оно и было на самом деле.

— Только потому, что, по странному стечению обстоятельств, я оказался вовлеченным во всю эту историю, — обреченно сказал он.

— Ты не вовлечен, а увлечен. Ею. И потому, что ты этого хочешь. Это нехорошо, Роберт. Во всяком случае, для меня. Второе место меня не устраивает. Надеюсь, я говорю ясно. Что касается меня, то мне нужно либо все, либо ничего. Я не могу еще раз пройти через…

Он понял. Но смог только сказать, что очень огорчен.

— Мне кажется… по-моему, тебе лучше уйти.

Руки ее по-прежнему были скрещены на груди. Он не мог поцеловать ее, попрощаться с ней. Беззаботно бросить ей: «Это было чудесно!» — в лучших традициях салонных комедий. Но и не мог простить, что она старалась удержать его вдали от Эммы.

— Я ухожу, — сказал он.

— Да, уходи. — Но когда он уже стал спускаться по лестнице, она вдруг вспомнила: — Ты оставил вино!

— Забудь об этом, — сказал Роберт.

10

Песня кончилась. Огни лампы притушены. Чармиан в роли Оберона начинает свой последний монолог. С магнитофонной ленты звучит музыка Мендельсона — жалкие размеры Брукфордского театра не позволили поместить оркестр — музыка льется через затемненный зрительный зал, пробуждая в Эмме, которая сидит в суфлерской будке, воспоминания о волшебной летней ночи.

Каждый эльф и крошка-фея.

Легче птичек всюду рея… [12]

«Сон в летнюю ночь» шел уже целую неделю. «Маргаритки на лужайке» потерпели полный финансовый крах, пришлось срочно ставить Шекспира, что, хотя и ложилось на всех двойной нагрузкой, обеспечивало грант Совета по искусствам и полный зрительный зал, который в основном заполняли школьники и студенты.

Эмма больше не работала на помрежа Коллинза. У него появилась новая девица, только что окончившая драматическую школу, — влюбленная в театр, крепкая и, по-видимому, невосприимчивая к хамству Коллинза. Сейчас она была на сцене — эльф в серой бархатной тунике, с серебряными, словно тончайшая паутина, крылышками — грандиозная постановка «Сна» потребовала участия не только всех актеров труппы, но и всех служащих театра.

Оттого Томми Чилдерс и позвал Эмму вернуться в театр и помочь, в чем сможет. В последние две недели она чем только ни занималась: помогала подбирать костюмы, оформлять сцену, отпечатывала роли, то и дело бегала за сандвичами и сигаретами и все время готовила чай.

Сегодня ее посадили в суфлерскую будку, и весь вечер она провела в жутком напряжении. Глаза ее были прикованы к тексту, она боялась потерять нужное место, пропустить реплику, подвести кого-то. Но теперь, когда пьеса подошла к финалу — а Эмма знала его наизусть, — она позволила себе немного расслабиться и с удовольствием смотрела на сцену.

Чармиан в венке из изумрудно-зеленых листьев, в серебристом плаще и серебристом трико, плотно облегающем длинные, стройные ноги. Зрительный зал, затаив дыхание, словно зачарованный, внимает волшебной песне:

До зари по всем углам

Разлетитесь здесь и там.

В добавление к узким боковым проходам по обе стороны сцены Томми Чилдерс построил пандус, который вел со сцены и по центральному проходу между рядами партера. Сейчас, взявшись за руки, Оберон и Титания в сопровождении эльфов и фей в полной тишине сбегают по пандусу с освещенной сцены в темноту, и их легкие одеяния парят в воздухе точно крылья; они бегут до конца пандуса и исчезают в дверях, выходящих в фойе, с такой быстротой, что кажется — они бесшумно, без следа растворились в воздухе.

На сцене, в луче света, остается Сара Разерфорд — она играет лопоухого мальчишку Пака.

Коль я не смог вас позабавить,

Легко вам будет все исправить:

Представьте, будто вы заснули

И перед вами сны мелькнули…

В руках у нее свирель. Когда она доходит до слов: «Спокойной всем вам ночи», она начинает играть мелодию из Мендельсона. И затем, ликующе:

Давайте руку мне на том.

Коль мы расстанемся друзьями,

В долгу не буду перед вами.

Гаснет последний лучик, опускается занавес. Зрительный зал разразился аплодисментами.

Конец. Эмма с облегчением вздыхает: все прошло хорошо, никаких срывов, она закрывает текст и откидывается на спинку стула. Актеры выходят на сцену кланяться. Молодой актер, который играет ткача Основу, проходя мимо нее, наклоняется и шепчет:

— Томми просил передать — вас ждет какой-то мужчина. Он сначала сидел в Зеленой комнате, наверно, с полчаса, но Томми пригласил его в свой кабинет. Решил, что там вам будет удобнее. Вам надо пойти и посмотреть, в чем там дело.

— Ждет меня? Но кто же?

Но Основа уже вышел на сцену. Занавес поднялся. Новый взрыв аплодисментов, улыбки, поклоны, реверансы…

Первое, что пришло Эмме в голову, — это Кристо. Но если он, то почему не сказал? Эмма спустилась по ступеням, прошла по деревянному помосту, поднялась еще по одной лестнице и вышла на лестничную площадку. Первой по коридору стояла открытой настежь дверь в Зеленую комнату; внутри виднелся продавленный бархатный диван, на стенах старые театральные афиши. Дальше — кабинет Томми Чилдерса. Дверь в него была закрыта.

Позади нее стихли аплодисменты, но занавес снова пополз вверх и снова раздались аплодисменты.

Она открыла дверь. Кабинетик был маленький, чуть больше стенного шкафа, места хватало только для письменного стола, двух кресел и ящика с картотекой. Он сидел в кресле Томми, за столом, заваленным пьесами, письмами, программками, листками с какими-то заметками.

На стене за его спиной были приколоты кнопками сцены из спектаклей. Кто-то принес ему чашку чая, но он к нему не притронулся. Он был в жемчужно-серых брюках, вельветовом красновато-коричневом пиджаке, синей рубашке; желтый галстук он немного ослабил, так что видна была верхняя пуговка рубашки. Еще больше загоревший, чем обычно, он выглядел лет на десять моложе и невероятно привлекательно.

Груда окурков от длинных американских сигарет в пепельнице свидетельствовала о том, как долго он ждал Эмму. Он сидел, уперев локоть в стол, подбородок покоился на большом пальце. Когда Эмма вошла, он повернул к ней голову. Глаза его за сигаретным дымком были темными и непроницаемыми.

— Что ты там делала? — спросил он с легким раздражением.

И Эмма, которая была так потрясена его появлением, что чуть было дар речи не потеряла, машинально ответила:

— Подсказывала.

— Ну хорошо, входи же и закрой дверь.

Она вошла и закрыла дверь. Теперь аплодисментов не было слышно. Зато глухо стучало сердце — то ли от пережитого шока, то ли от радости, то ли еще от чего-то. Наконец она слабым голосом проговорила:

— Я думала, ты в Америке.

— Утром еще был и сегодня прилетел в Лондон. Вчера… полагаю, это было вчера, хотя все эти международные линии, числа и перевод часов чудовищно усложняют жизнь… я был в Мексике. Да, вчера. В Акапулько.

Эмма взялась за спинку стула и осторожно опустилась на него, покуда у нее не подкосились ноги.

— В Акапулько?

— А ты знаешь, аэропланы, которые летают в Акапулько, все окрашены в разные цвета. И когда летишь на юг, все стюардессы в такой мини-униформе, будто заодно дают сеанс стриптиза. Очаровательно! — Он внимательно смотрел на Эмму. — Что-то в тебе изменилось, Эмма. Ага! Ты подстригла волосы. Хорошая идея! Ну-ка повернись, покажи затылок. — Она осторожно повернула голову, косясь на него краем глаза. — Гораздо лучше. Я и не знал, что у тебя такая хорошая форма головы. Хочешь сигарету?

Он щелкнул по пачке, подвигая ее к Эмме. Она взяла сигарету, и он наклонился, чтобы дать ей прикурить, заслоняя пламя своими прекрасными, такими знакомыми руками. Задув спичку, как бы между прочим сказал:

— Столько писем перелетело через Атлантику. От тебя не было ни одного. — В его голосе звучал укор.

— Не было. Я знаю.

— Это трудно понять. Не то чтобы я возмущался — хотя, должен сказать, может быть, первый раз в жизни я написал тебе, сам написал, и мне было бы приятно получить ответ. С Мелиссой другое дело. Она хотела, чтобы ты приехала в Штаты и пожила с нами, хотя бы недолго. Раньше ты бы это приветствовала. Что случилось?

— Не знаю… Думаю, я… была очень разочарована… ты не вернулся домой. Ты женился, я долго не могла с этим смириться. А потом, когда смирилась… было уже поздно отвечать на твои письма. И с каждым днем это становилось все невозможнее. Я и не знала, что если ты сделал что-то не так, ты уже этого не переделаешь, и со временем изменить что-то становится все труднее и труднее, хотя ты уже вовсе этим не гордишься…

Бен ничего на это не ответил. Продолжал курить и смотреть на нее.

— Ты сказал, что получил много писем. От кого же?

— Ну, конечно, от Маркуса. Деловые. Затем от Роберта Морроу, я бы сказал, довольно сухое, сдержанное сообщение о том, что он ездил в Брукфорд посмотреть какой-то спектакль или что-то там и побывал у тебя и Кристофера. Я только не понял, то ли он поехал специально, чтобы посмотреть спектакль, то ли — чтобы увидеть тебя.

— Да. И…

— Ну и когда мы узнали, что ты жива и чем-то занята, и не имеешь ни малейшего намерения нас навестить, мы с Мелиссой сели в цветной самолет и улетели в Мексику. Мы там останавливались у совершенно сумасшедшей старухи, бывшей кинозвезды, у нее дом полон попугаев. Потом, вчера, прилетели обратно в Куинстаун, где меня, оказывается, ожидало еще одно письмо.

— От Роберта?

— Нет. От Кристофера.

Эмма ушам своим не поверила.

— От Кристофера?

— Как видно, он очень талантливый парень. Лондонская постановка, и так скоро, у него еще и опыта никакого нет. Впрочем, я всегда знал, что он что-нибудь эдакое совершит. Либо прославится, либо сядет в тюрьму…

Но Эмма никак не отреагировала на это провокационное высказывание. Она повторила:

— Ты имеешь в виду Кристофера? Он тебе написал?

— Тебе не кажется, что ты произнесла это несколько оскорбительным тоном?

— Почему же он написал?

— Быть может, потому, что почувствовал некоторую ответственность.

— Но… — в голове у нее мелькнула совершенно невероятная мысль — такая восхитительная, что с ней следовало покончить немедленно, если это ей просто почудилось. — Но ты же не из-за этого письма приехал? Ты приехал домой рисовать? Вернешься в Порткеррис и опять начнешь рисовать?

— Ну в общем-то, да, в ближайшем будущем. Мексика вдохновляет. У них там удивительный алый цвет — и на домах, и в их картинах, в их одежде.

— Может быть, тебе уже надоели Куинстаун и Америка? — настаивала Эмма. — Больше двух месяцев ты нигде не выдерживал. И конечно же, тебе надо увидеться с Маркусом. И пора начать думать о новой выставке.

Он непонимающе смотрел на нее.

— Зачем столько пояснений?

— Ну должна же быть какая-то причина твоего приезда.

— Я ведь тебе сказал — приехал повидать тебя.

Эмма наклонилась и загасила сигарету. Крепко сплетя пальцы, она зажала руки в коленях. У Бена был обиженный вид — он неправильно истолковал ее молчание.

— Мне кажется, Эмма, ты не вполне поняла ситуацию. Мы только что прилетели из Мексики, я прочитал письмо Кристофера, поцеловал Мелиссу и опять в самолет. У меня даже не было времени поменять рубашку. Потом двенадцать часов умирал от скуки в «боинге», с перерывами на совершенно несъедобные трапезы. Неужели ты думаешь, что я вынес такие муки только для того, чтобы поговорить с Маркусом Бернстайном об еще одной выставке?

— Но, Бен…

Однако он разошелся не на шутку и не хотел, чтобы его прерывали.

— И, прилетев в Лондон, я не поехал в «Кларидж», где Мелисса заботливо забронировала мне номер. Не погрузился в ванну, не выпил виски и не поел наконец по-человечески. Нет, я сел в самое медленное по эту сторону Атлантики такси и поехал в Брукфорд, под проливным дождем («Брукфорд» он произнес так, будто это было что-то тошнотворное), где, после бесконечных плутаний, наконец-то обнаружил этот театр. Такси в данный момент стоит у театра, и счетчик отстукивает невообразимую сумму. Если ты мне не веришь, выйди посмотри.

— Я верю тебе, — поспешно сказала Эмма.

— А ты, когда наконец соизволила явиться, только и говоришь что о Маркусе Бернстайне и о какой-то гипотетической выставке. Знаешь что? Ты неблагодарная девчонка. Типичный образчик современного поколения. Ты не заслуживаешь, чтобы у тебя был отец.

— Но я всегда была одна! Сколько лет я была одна! В Швейцарии, во Флоренции, в Париже. Ты ни разу не приехал ко мне.

— Тогда я и не был тебе нужен, — уверенно сказал Бен. — К тому же, я знал, чем ты занята и кто с тобой. Я впервые почувствовал беспокойство, какую-то тревогу за тебя, когда читал письмо Кристофера. Наверно, потому, что кто-кто, а Кристофер никогда не написал бы мне, если бы не тревожился сам. Почему ты не сказала мне, что встретилась с ним в Париже?

— Я думала, ты этому не очень-то обрадуешься.

— Это зависит от того, какой он теперь. Он изменился? Уже не похож на того мальчишку, который жил с нами в Порткеррисе?

— Внешне такой же… только стал высокий… он уже взрослый мужчина. Целеустремленный, амбициозный и, может быть, немного эгоистичный. И очень обаятельный. — У Эммы как гора с плеч свалилась: она говорит с Беном о Кристофере! Она улыбнулась и добавила: — И я его обожаю.

Бен спокойно все это выслушал и улыбнулся в ответ.

— А вы похожи — вот и Мелисса то же самое говорит о Бене Литтоне, слово в слово. Выходит, у нас с молодым Кристофером, в конечном счете, много общего. А мы столько лет потратили на ненависть друг к другу. Ирония судьбы! Придется нам снова познакомиться. На сей раз, может быть, поладим.

— Да, похоже, поладите.

— Мелисса через неделю-другую присоединится ко мне. Приедет в Порткеррис.

— И будет жить в коттедже? — недоверчиво спросила Эмма.

Бен заулыбался.

— Мелисса? В коттедж? Ты, наверно, шутишь. Уже зарезервирован номер люкс в «Замке». Я буду жить как золотая рыбка в аквариуме, но, может, оттого что старею, сибаритское существование начинает открывать передо мной свои прелести.

— А она не возражает? Она не против, что ты возвращаешься домой? Поцеловал и уехал, даже не переменив рубашку?

— Эмма, Мелисса — умная женщина. Она не накалывает мужчину на булавку и не забирает в свою собственность. Она знает, что лучший способ удержать того, кого любишь, это… очень ласково… отпустить его на свободу. Женщины не сразу это понимают. Эстер так и не поняла. А ты — понимаешь?

— Учусь понимать, — сказала Эмма.

— Как ни странно, мне кажется, что ты понимаешь.

Совсем стемнело. Темнота незаметно окутала лицо Бена, и теперь, напротив Эммы, оно стало просто темным пятном с белым крылом волос. На столе стояла лампа, но никто из них не удосужился ее зажечь. Закрытая дверь отделила их от внешнего мира. Они были Литтоны; семья; они были вместе.

Пока они разговаривали, за кулисами началась обычная суета. В последний раз опускался занавес. Слышались разные голоса. Коллинз разносил попавшегося ему под руку электрика. Топот ног, актеры спешили в свои каморки снять грим, переодеться и поскорее на автобус, домой, приготовить ужин, постирать то-се и, быть может, предаться любовным утехам. Шаги взад-вперед, в Зеленую комнату и обратно. «Дорогуша, угостишь сигареткой? Где Делия? Кто видел Делию? Не знаете, мне никто не звонил?..»

Звуки постепенно затихали, актеры по двое, по трое покидали театр. Шаги по каменным ступеням, хлопанье дверей. Затарахтел мотор в конце аллеи. Кто-то насвистывал песенку.

Дверь позади Эммы внезапно распахнулась, в мягкую темноту комнаты протянулась полоса желтого света.

— Извините за вторжение… — Это был Томми Чилдерс. — Зажечь свет? — Он щелкнул выключателем, и Бен с Эммой заморгали, как две потревоженные совы. — Я только хочу кое-что взять со стола.

Эмма поднялась, отодвинула стул.

— Томми, вы знали, что это мой отец?

— Я не был уверен, — Томми улыбнулся Бену. — Я думал, вы в Америке.

— Все так думали. Даже моя жена, пока я не сказал ей до свидания. Надеюсь, мы не причинили вам неудобства — мы так долго занимаем ваш кабинет?

— Нисколько. Вот только ночной сторож недоволен, спрашивает, как быть с дверью, которая ведет на сцену. Эмма, я скажу ему, что ты ее закроешь?

— Да, конечно.

— Тогда… До свидания, мистер Литтон.

Бен поднялся из-за стола.

— Я намереваюсь взять Эмму сегодня с собой в Лондон. Вы не возражаете?

— Не возражаю, — сказал Томми. — Последние две недели она работала как рабыня. Отдых пойдет ей на пользу.

Эмма сказала:

— Не понимаю, почему ты спрашиваешь у Томми, еще не спросив у меня?

— У тебя я не спрашиваю, — сказал Бен. — Тебе я сообщаю.

Томми засмеялся.

— Значит, вы едете на премьеру, — сказал он.

Бен не понял.

— Премьеру?

Эмма сухо объяснила ему:

— Томми имеет в виду премьеру Кристофера. В среду.

— Так скоро? Но к среде я уже, вероятно, буду в Порткеррисе. Посмотрим…

— Мне кажется, стоит пойти, — сказал Томми. Они пожали друг другу руки. — Приятно было познакомиться с вами. Ну, а с тобой, Эмма, надеюсь, мы будем встречаться.

— Может, сходим на следующей неделе на «Стеклянную дверь», если она удержится в репертуаре…

— Удержится, — сказал Томми. — Уж коль наш Кристо сумел блеснуть даже в «Маргаритках», «Стеклянная дверь» будет идти так же долго, как шла «Мышеловка» Агаты Кристи. Так не забудьте закрыть дверь.

Томми ушел. Эмма вздохнула.

— Надо и нам идти. Сторож заболеет, если не будет уверен, что все заперто, как полагается. И твой таксист потеряет всякую надежду на то, что увидит тебя.

Но Бен снова уселся в кресло Томми.

— Еще минутку, — сказал он, выбивая свежую сигарету из пачки. — Я хотел спросить тебя о Роберте Морроу.

Он произнес это совершенно спокойным, ровным голосом, как будто они просто продолжали начатый разговор. Эмма насторожилась, но только как можно непринужденнее спросила:

— Что именно?

— Этот молодой человек… всегда меня чем-то привлекал.

— Ты имеешь в виду форму его головы или что-то еще? — все тем же непринужденным тоном продолжала она.

Бен проигнорировал ее тон.

— Как-то я спросил тебя, нравится ли он тебе, и ты сказала «Пожалуй, да. Но я его почти не знаю».

— Ну и что?

— Теперь ты узнала его лучше?

— Да, пожалуй, что так.

— Когда он приезжал в Брукфорд в тот раз, он не просто приехал посмотреть спектакль — он хотел повидать тебя?

— Он искал меня. Это не одно и то же.

— Но он беспокоился, он хотел тебя найти. Почему?

— Видимо, подпал под влияние любезнейшего Бернстайна — заразился его чувством ответственности.

— Перестань увиливать от ответа.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Хочу, чтобы ты сказала правду. И чтобы ты была честна перед самой собой.

— Почему ты думаешь, что я нечестна?

— Потому что свет ушел из твоих глаз. Потому что, когда я оставил тебя в Порткеррисе, ты была цветущей и загорелой, как цыганка. По тому, как ты сидишь, как говоришь, как выглядишь. — Он прикурил сигарету и тщательно загасил спичку в пепельнице. — Может быть, ты забыла — я наблюдаю за людьми, анализирую их характер, рисую их. Тебя еще не было на свете, а я уже этим занимался много лет. Ты мне сказала, что у тебя все хорошо, но это не так. И это не Кристофер заставляет тебя страдать.

— Может быть, ты тому виной.

— Что за чепуха! Отец? Может быть, я злой. Может быть, обижаю тебя. Но не разбиваю тебе сердце. Расскажи-ка мне о Роберте Морроу. Что случилось?

Комнатка вдруг стала невыносимо душной. Эмма встала, подошла к окну, широко распахнула его, облокотилась на подоконник и глубоко вдохнула прохладный, промытый дождем воздух.

— Я поначалу не очень-то думала о нем, не пыталась приглядеться, понять, что он за человек, — сказала она.

— Не понимаю…

— Ну… Когда мы познакомились, я вела себя довольно нелепо. Все началось не в том ключе. Я не воспринимала его как человека, у которого есть своя личная жизнь, что ему что-то нравится, а что-то не нравится… что у него есть любовницы. Для меня он был просто частью Бернстайновской галереи, как Маркус — часть галереи. Что они там, в Лондоне, чтобы заботиться о нас. Устраивать выставки, обналичивать чеки, заказывать номера в отеле. Что они должны только и думать о том, чтобы жизнь Литтонов катилась как по маслу. — Озадаченная собственными откровениями, Эмма хмуро повернулась к отцу. — Как я могла быть такой идиоткой?

— Наверно, пошла в своего папочку. И что положило конец этому счастливому заблуждению?

— Даже не знаю. Жизнь. Он приехал в Порткеррис посмотреть картины Пэта Фарнаби и попросил меня подвезти его в Голлан, потому что не знал дорогу. Погода была ужасная, дождь, ветер, он надел толстый свитер, и мы о чем-то разговаривали, смеялись. Не знаю почему, но было хорошо. И он пригласил меня поужинать с ним, но он… в общем, у меня заболела голова, и я не пошла с ним ужинать. Ну, а потом я уехала в Брукфорд к Кристо и не вспоминала о Роберте Морроу, пока он не приехал в тот вечер в театр. Я убирала сцену, и вдруг он заговорил, прямо у меня за спиной, я повернулась — он стоял передо мной. Он был с женщиной, ее зовут Джейн Маршалл, она декоратор по интерьерам или по чему-то там еще, очень талантливая. Хорошенькая, удачливая, и, похоже, они очень подходят друг другу. Сдержанные, уверенные и… они вместе. И я почувствовала себя так, будто кто-то захлопнул дверь у меня перед носом и оставил меня стоять на холоде.

Эмма отвернулась от окна, подошла к столу и снова села на него, спиной к отцу, взяла аптечную резинку и стала растягивать ее на пальцах.

— Мы пошли к нам на квартиру выпить пива, или кофе, или чего-то еще, и все было отвратительно. Мы с Робертом жутко поругались, он ушел, даже не сказав мне «до свидания». Забрал Джейн Маршалл и ушел. Они уехали в Лондон и, как я понимаю… — она прилагала отчаянные усилия, чтобы ее не подвел голос, — …живут себе спокойно и счастливо. Во всяком случае, я с тех пор его не видела.

— Поэтому ты и запретила Кристоферу сказать Роберту, что ты осталась здесь одна?

— Да.

— Роберт любит эту девушку?

— Кристо считает, что да. Кристо говорит: она великолепна. Он говорит: если Роберт еще не женился на ней, то у него не все в порядке с головой.

— А по поводу чего был скандал?

Эмма помнила очень смутно. Что-то резкое, неприятное. Все равно что запустить назад патефонную пластинку, на полную громкость. Громкие голоса, выкрикивающие какие-то бессмысленные, обидные слова, какие-то сожаления…

— О, по поводу всего. По поводу тебя. Что я не отвечаю на твои письма. По поводу Кристо. Я думаю, он решил, что мы с Кристо безумно влюблены друг в друга, но к тому моменту, как мы дошли до этой темы, я уже так разозлилась, что даже не стала его разочаровывать.

— Боюсь, ты совершила ошибку.

— Может быть.

— Ты хочешь остаться в Брукфорде?

— А куда мне еще ехать?

— Есть же Порткеррис.

Эмма с улыбкой посмотрела на отца.

— Поехать с тобой? В коттедж?

— Почему бы и нет?

— По тысяче причин. Бежать домой, к папочке под крылышко — это еще никогда ничего не разрешало. Да от себя и не убежишь.

Наконец-то он ехал. Последние полтора месяца он обманывал себя, отчего тайно страдал, хоть и не признавался себе в том. Они кончились, эти томительные шесть недель. «Альвис», точно истосковавшийся по дому охотничий пес, несся на запад, миновал Хаммерсмитскую эстакаду и выехал на автостраду, ведущую в Южный Уэльс. Роберт поехал в скоростном внешнем ряду, благоразумно установил спидометр на отметке семьдесят и во избежание неприятностей внимательно следил, чтобы стрелка не лезла вверх; он бы просто не выдержал, если бы его вдруг остановил полицейский патруль. На подъезде к аэропорту Хитроу тяжелый, недвижный воздух сотрясло первым раскатом грома, и он остановился на придорожной площадке и поднял верх. Как раз вовремя. Когда он снова выехал на шоссе, угрюмый вечер взорвался, словно вулкан. С запада задул бешеный ветер, гоня перед собой черную громаду грозовых туч, и когда пришел дождь, это был настоящий взрыв — небо обрушилось водяной лавиной. Дворники с трудом сдвигали потоки воды, в какие-то секунды шоссе вымыло дочиста, и в затопившей его пелене засверкали черно-синие отражения ветвистых молний, раскалывавших небо.

Ему пришло в голову, что, наверно, лучше было бы остановиться и переждать, пока эпицентр грозы переместится дальше, но чувство облегчения от того, что он наконец-то делает то, что в течение нескольких недель подсознательно хотел сделать, было сильнее всяких опасений. И он ехал дальше, шоссе ревело под колесами и волной улетало вспять; и все осталось позади, в прошлом, отвергнутое и забытое. Так же, как его собственная слабость и нерешительность.

Театр был закрыт. При свете фонаря Роберт прочел на афише: «СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ». Неосвещенное, покинутое людьми здание выглядело так же мрачно, как в ту пору, когда оно было домом религиозных собраний. Дверь была заперта на засов, все окна были темные.

Он вышел из машины. Стало прохладнее, он достал с заднего сиденья свитер, который лежал там с того уик-энда в Боземе, и натянул его поверх рубашки. Захлопнул дверцу машины и тогда заметил одинокое такси у обочины и водителя, уткнувшегося в руль. Может, он умер?

— Есть там кто-нибудь?

— Должны быть, шеф. Я жду, когда мне заплатят.

Роберт дошел по мостовой до узкой аллейки, по которой когда-то — так давно! — обнявшись словно любовники, шли Эмма и Кристофер. На первом этаже темного здания одно из окон было незанавешено и тускло светилось. Роберт прошел по темной аллейке, споткнулся о мусорный ящик, нашел незапертую дверь. Внутри узкий лестничный пролет вел наверх, свет с площадки первого этажа бледными отсветами ложился на каменные ступеньки. На него повеяло застоявшимися запахами театра: грима, масляной краски, пыльного бархата. Сверху доносились невнятные голоса, и он поднялся еще на один пролет, пошел по направлению к этим голосам, увидел короткий коридор и приоткрытую дверь с табличкой «РЕЖИССЕР».

Роберт раскрыл дверь, и голоса резко оборвались. Он стоял на пороге тесного кабинетика и смотрел на удивленные лица Бена и Эммы Литтон.

Эмма сидела на столе, спиной к отцу, и тоже смотрела на Роберта. На ней было что-то вроде короткого комбинезона, из-под штанин свисали длинные загорелые ноги. Кабинетик был такой маленький, что он мог протянуть руку и коснуться ее. И никогда еще она не казалась ему такой красивой.

Радость, что он видит Эмму, была так велика, что на неожиданное явление Бена Литтона он почти что не обратил внимания. Бен, казалось, тоже нисколько не удивился. Только вскинул свои темные брови и сказал:

— Подумать только, кто пришел!

— Я считал… — начал Роберт.

Бен поднял ладонь.

— Я знаю — вы считали, что я в Америке. Ну а я не в Америке — я в Брукфорде. И чем скорее выберусь из этого местечка и вернусь в Лондон, тем лучше.

— Когда же вы?..

Но Бен загасил сигарету, поднялся и решительно его прервал:

— Вы случайно не заметили такси перед театром? У обочины?

— Да, заметил. Водитель, похоже, окаменел, сидя за рулем.

— Бедняга! Пойду-ка я успокою его.

— Я на машине, — сказал Роберт. — Если хотите, я отвезу вас в Лондон.

— Отлично! Тогда пойду расплачусь с ним. — Эмма по-прежнему сидела на столе. Бен обогнул стол, и Роберт посторонился, пропуская его в дверь. — Между прочим, Роберт, Эмма тоже поедет в Лондон. Вы и ее заберете?

— Ну конечно же.

В дверях они посмотрели друг на друга, и Бен удовлетворенно кивнул.

— Замечательно! — сказал он. — Я подожду вас обоих на улице.

— Вы знали, что он вернулся?

Эмма покачала головой.

— Это имеет какое-то отношение к письму, которое послал ему Кристофер?

Эмма кивнула.

— Он прилетел из Штатов, чтобы удостовериться, что с вами все в порядке?

Эмма снова кивнула, глаза ее сияли.

— Они с Мелиссой были в Мексике. И он прилетел прямо сюда. Даже Маркус не знает, что он в Англии. Он даже не заехал в Лондон. Сел в аэропорту на такси — и в Брукфорд. На Кристофера он не сердится и говорит, если я хочу, то могу вернуться с ним в Порткеррис.

— И вы поедете?

— Ах, Роберт, не делать же мне всю жизнь одни и те же ошибки! И Эстер совершила такую же ошибку. Мы обе хотели, чтобы Бен соответствовал нашим представлениям о том, каким должен быть хороший муж и отец. Муж — милым и надежным, а отец — домашним. Это было не более разумно, чем стараться загнать в клетку леопарда. И если подумать — до чего же скучны леопарды в клетке! К тому же, Бен больше не моя проблема. Теперь о нем заботится Мелисса.

— Ну и как же теперь выстраивается список приоритетов?

Эмма пожала плечами.

— Знаете, Бен однажды сказал, что у вас благородная голова, что вы должны отрастить бороду, и тогда он напишет ваш портрет. Но если бы я стала рисовать вас, то во рту у вас был бы огромный воздушный шар, а на нем крупными буквами написано: «Я ЖЕ ТЕБЕ ГОВОРИЛ!»

— Ничего подобного никогда в жизни никому не говорил! И, уж конечно, не для того ехал сегодня сюда из Лондона, чтобы сказать такое вам.

— А что вы приехали сказать?

— Сказать: знай я, что вы остались здесь одна, я приехал бы давным-давно. И что если мне удастся добыть два билета на премьеру Кристо, я хочу, чтобы вы пошли вместе со мной. И что я приношу извинения за то, что кричал на вас, когда был здесь тогда.

— Ну, я тоже кричала.

— Это было ужасно — ссориться с вами, но еще ужаснее быть без вас. Я постоянно твердил себе, что просто что-то кончилось и надо обо всем забыть. И не мог забыть — вы все время таились где-то в глубине моего сознания. Джейн об этом знала. Сегодня она сказала мне, что она все понимала.

— Джейн?

— Мне стыдно признаться, что я обманывал Джейн, морочил ей голову и только старался скрыть от нее ужасную правду.

— Но ведь это из-за Джейн я взяла с Кристофера обещание, что он не позвонит вам. Я думала…

— И это из-за Кристофера я не вернулся в Брукфорд.

— Вы думали, у нас роман, ведь так?

— А как мне было этого не думать?

— Глупый вы человек. Кристофер мой брат.

Роберт взял ее голову в ладони и, подставив большие пальцы под подбородок, повернул к себе. Но перед тем как поцеловать ее, сказал:

— Откуда мне было это знать, черт побери!

Когда они подошли к машине, Бена и след простыл, но между дворником и щитком от ветра белело какое-то послание. «Как штрафная квитанция», — сказала Эмма.

Это был листок плотной бумаги, вырванный из блокнота для эскизов. В серединке наверху два профиля величиной с ноготь, повернутые один к другому. Ошибки быть не могло — волевой подбородок Эммы и внушительный нос Роберта.

— Это мы. Это для нас обоих. Прочтите вслух.

Роберт прочел:

— «Таксист ужасно расстроился, заподозрив, что ему придется возвращаться в Лондон одному, поэтому я все же решил составить ему компанию. Я буду в „Кларидже“, но предпочел бы, чтобы до полудня меня никто не беспокоил».

— Куда же мне деваться, если в «Кларидж» до полудня нельзя?

— Поехать со мной домой. В Милтон-Гарденс.

— Но у меня с собой ничего нет. Даже зубной щетки.

— Я куплю тебе зубную щетку, — сказал Роберт и поцеловал Эмму, потом продолжил чтение записки: — «В полдень я намереваюсь прервать свой сон, потратить еще какое-то время, чтобы охладить шампанское, и тогда буду готов отпраздновать новость, которую вы, быть может, захотите мне сообщить».

— Старый хитрец! Он знал все наперед!

— «С любовью, и да благословит вас обоих Господь! Бен».

Эмма помолчала, потом спросила:

— Это все?

— Не совсем. — Он протянул ей записку, и Эмма увидела под подписью Бена еще один рисуночек. Загорелое лицо, пара темных внимательных глаз, белый клок волос поперек лба.

— Автопортрет, — сказал Роберт. — Бен Литтон работы Бена Литтона. Уникальная картинка. Когда-нибудь ее можно будет продать за тысячу фунтов.

«С любовью, и да благословит вас обоих Господь!»

— Никогда в жизни я не захочу это продать! — сказала Эмма.

— Я тоже. Садись, моя дорогая, пора ехать домой.

ОБ АВТОРЕ

Первый рассказ известной английской писательницы Розамунды Пилчер был опубликован в журнале «Woman and Home», когда ей было восемнадцать лет. Во время Второй мировой войны она работала в Министерстве иностранных дел, а потом в составе женской вспомогательной службы британских Военно-морских сил в Портсмуте и на Вест-индском флоте. Она и ее муж сейчас живут в Шотландии, в окрестностях Данди. У них четверо детей и восемь внуков.

Розамунда Пилчер — автор тринадцати романов, переведенных на многие языки. Два ее бестселлера, «The Shell Seekers» («Искатели раковин», в русском переводе «Семейная реликвия») и «September» («Сентябрь»), завоевали признание во всем мире. Большой успех выпал и на долю других ее произведений, например, романа «The Winter Solstice» («В канун Рождества»).

Примечания

1

Бакалейная лавка (фр.).

2

Сколько (фр.).

3

РАДА (Royal Academy of Dramatic Art) — Королевская академия драматического искусства.

4

Фешенебельный район лондонского Уэст-Энда.

5

Машина с удлиненным кузовом.

6

Ребёрн Генри (1756–1823) — шотландский живописец; Констебль Джон (1776–1837) — английский пейзажист; Тернер Уильям (1775–1851) — английский живописец и график.

7

Находки (фр.).

8

Архитектурный стиль конца XVIII — начала XIX в.

9

Напиток из коньяка или виски с водой, сахаром, льдом и мятой.

10

Строка из песенки шута в пьесе В. Шекспира «Двенадцатая ночь, или что угодно». Акт II, сцена 3: «Нам любовь на миг дается. / Тот, кто весел, пусть смеется: / Счастье тает, словно снег…» (Пер. Э. Липецкой.)

11

Популярная в пабах настольная игра.

12

Здесь и далее цитируется комедия В. Шекспира «Сон в летнюю ночь». Акт V, сцена 2. (Пер. Т. Щепкиной-Куперник.)

Content

Розамунда ПИЛЧЕР
НАЧАТЬ СНАЧАЛА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ОБ АВТОРЕ

Примечания