Тесленко Александр Константинович

На планете снов

Александр Тесленко

На планете снов

Как ни ускорял шаг Василий Серпан — серая лента тротуара, казалось, бежала вспять еще быстрее, и если он на мгновение останавливался передохнуть, сразу ощущал, как неумолимо теряются с таким трудом преодоленные метры: тут же уплывали обратно деревья, киоск Союзпечати на углу улицы, молодой бородач с детской коляской под фонарем. Бешено колотилось сердце.

Чуть отдышавшись, двинулся вперед. Вот снова поравнялся с киоском… с бородачом, который сейчас достал сигарету и безуспешно щелкает зажигалкой. Не останавливаясь, судорожно хватая широко открытым ртом воздух, Серпан достал из кармана коробок со спичками, стараясь покрепче держать ручку тяжелого портфеля.

— Возь…мите, — ткнул коробочку бородатому.

В свете фонаря мелькнул красный гребешок петуха на этикетке.

— Спасибо!.. О, это ты, Василий?

Серпана удивило, что тот назвал его по имени, значит, знакомый. Но никак не мог припомнить: кто он, где они виделись?

Василий обрадовался остановке. Продляя ее, спросил:

— Гуляешь?

— Как видишь. — Тот прикурил и протянул спички.

— Не нужно… Оставь себе… Сколько же твоей малышке? — поинтересовался Серпан, сожалея о теряемых метрах и в то же время ловя себя на мысли, что почему-то не знает — кто в коляске? Мальчик или девочка?

— Скоро год… Ты, я вижу, спешишь?

— Домой тороплюсь, задержался на работе…

— Ты все там же?

— Да. А ты?

— И я прирос… Ну беги, беги — не буду заговаривать, — глубоко затянулся, блаженно подняв вверх голову.

Его густая борода поблескивала в свете фонаря, словно шерсть ухоженного черного кота.

Василию тоже захотелось курить, но он пересилил это желание. «Нужно скорее домой. Меня давно ждут. Ведь даже не позвонил, что задерживаюсь. Я так устал. Так хочется спать. Домой. Быстрее домой».

И вдруг будто гора с плеч свалилась. Василий почувствовал невыразимое облегчение. Полной грудью вдохнул прохладный вечерний воздух, чуть тронутый автомобильным перегаром, перебросил портфель в другую руку и зашагал легко и радостно. Неведомая сила переполняла энергией каждую клеточку обновленного тела. И он побежал, побежал свободно, без усилий, едва касаясь ногами тротуара. Поворачивая на улицу Пирогова, почувствовал, что сейчас сможет взлететь. Он с силой оттолкнулся от земли… В крутом вираже вписался в поворот улицы, ведущей к станции метрополитена.

Пролетая над желтой крышей троллейбуса, который тоже поворачивал налево, Василий, всматриваясь в пульсирующую толпу возле входа в метро, подумал:

«Только бы не выпустить портфель». Сжал ручку так, что пальцы занемели.

Перед станцией легко удалось уменьшить скорость и приземлиться ни с кем не столкнувшись.

Вагон метро был переполнен. Василий втиснулся последним.

Резиновые прокладки дверей, сомкнувшись, прижали полу его пиджака. Прямо перед лицом — спина высокой полной женщины в цветастом ситцевом платье. Резкий запах духов. Слева — мужчина лет сорока в джинсовом костюме держался правой рукой за поручень, вернее, висел на нем. Справа — девушка-подросток в брючках. Неожиданно громко она спросила, обращаясь к Василию:

— Извините, вы не скажете, который час? — Смотрела в упор каким-то неживым взглядом красивой куклы.

Отпустил ручку портфеля, но тот не упал. Василий прижал его коленом к ногам высокой женщины. Не без труда освободил левую руку, взглянул на циферблат.

— Десять минут десятого, — ответил девушке.

Она, не сводя стеклянного взгляда, словно смотрела сквозь него, едва слышно вышелушила пухлыми холодными губами «спасибо».

Василий хотел придержать портфель правой рукой, но, хотя четко ощущал его коленом, никак не мог нащупать ручку. Пальцы коснулись чего-то мягкого и теплого.

Стоящая впереди женщина нервно вздрогнула, попыталась отстраниться от Василия, и портфель поплыл вниз. Теперь его не достать.

На остановке мощный напор выходящих вытолкнул Василия на перрон, портфель остался под ногами полной женщины. Она, подхваченная общим потоком, споткнулась о портфель и стала падать. Василий подхватил и буквально вынес ее, поставил рядом с собой. Женщина благодарно прошепелявила:

— Ох-ох… Большое вам спасибо… Столько сегодня людей…

Пассажиры, выходя из вагона, чертыхались и отпихивали портфель. Девушка в брючках ловким движением ноги поддела его и выбросила на перрон Василию.

— Благодарю! — крикнул Серпан, но девушка в общем шуме, конечно, ничего не услышала.

Все вышли из вагона, и теперь образовался поток в противоположном направлении. Пропустив всех, Василий не успел войти, двери захлопнулись, и поезд медленно тронулся. Василий побежал рядом, пытаясь увидеть девушку сквозь толстые стекла дверей.

— Спасибо тебе! — изо всех сил прокричал Серпан, но теперь девушка тем более не могла его услышать.

Поезд все быстрее набирает скорость. Василий бежит, приближаясь к концу перрона. Сейчас поезд скроется в темном проеме тоннеля. Проносятся мимо окна переполненных вагонов. Скоро последний… Василий мгновенно представил — сзади, у последней торцовой двери, вертикальные поручни, и для ноги место найдется…

Весь напрягся и… прыгнул. Расчет оказался точным — рука схватилась за поручень, Василия сильно дернуло, портфель чуть было не вырвался из другой руки. Но все обошлось, нога быстро нашла опору.

Поезд ворвался в тоннель. Шум оглушил Серпана.

Перестук колес и гудение мощного электромотора вливались в его тело и через кости ног (так «слышат» глухонемые, подумал). Светлое пятно быстро уменьшалось позади и вскоре исчезло — тоннель делал поворот.

Пунктир бледных лампочек вытянулся в сплошную линию. «Неужели такая бешеная скорость в тоннелях?»

Почему-то запахло креозотом. Ветер трепал волосы Василия.

Было прохладно и непривычно приятно.

«Как это я раньше не додумался так ездить? В вагоне всегда тесно и жарко. А здесь — лишь покрепче держаться…»

Свою станцию чуть было не проехал. Когда спрыгнул на перрон, почувствовал, что занемела левая рука, стала тяжелой, будто кровь заменили ртутью и она медленно разливается по всему телу. Василию показалось, что он куда-то проваливается… Потеряв ощущение земли под ногами, он снова полетел, но уже без прежней легкости. Мучительно преодолевая метр за метром до выхода на поверхность. Опять стало трудно дышать. Наконец вырвался из-под земли в темень ночного неба и на какое-то время ослеп после ярко освещенного зала метро. Но вскоре глаза привыкли, он отчетливо видел все, куда бы ни переводил взгляд. «Аккомодация в норме», — удовлетворенно отметил. Василий сделал крутой разворот и, изо всех сил стараясь не терять высоты, полетел к своему дому.

Квартира, где жили они с женой и двумя детьми, находилась на втором этаже. Василий издали заметил — форточка одного из их окон открыта. Сразу направился к ней. Удачно вписался в открытый прямоугольник.

Только слегка задел портфелем раму.

Оказавшись дома, как-то сразу обессилел, выпустил из рук портфель и сам упал вслед за ним на зеленый ковер на середине комнаты. В желтом абажуре под потолком горела яркая лампочка, щедро освещая книжный шкаф, стол, диван, на котором спала не раздеваясь жена, два стула с зелеными потертыми спинками, три книжные полки на стене…

***

Василий лежал на полу и тяжело дышал.

Жена вдруг проснулась и порывисто села на диване, обхватила руками колени. На ней почему-то зеленая короткая юбка и зеленый жакет с длинными рукавами, примятыми на сгибах. Она долго сонно моргала от яркого света, пока не заметила Василия.

— О, это ты, наконец-то… А я, как видишь, вздремнула… Ты так поздно…

Василий промолчал, ему не хватало воздуха.

— Устал? — сочувственно и нежно спросила жена, садясь рядом с ним на пол. — Кушать хочешь?

— Немного. — Василий попытался улыбнуться. — Дети спят?

— Спят… — Жена поправила ладонью прядь волос, закрывающую Василию глаза, и взглянула вправо на стену, за которой спали сын с дочерью. — Сложная была операция?

— Да… — начал говорить Василий и вдруг услышал громкое лягушачье кваканье. — Где это? — недоуменно спросил.

— Что где?

— Лягушки поют…

— Я ничего не слышу.

— Ну что ты? Ведь очень громко, настоящий лягушачий концерт… Постой, это, кажется, рядом, прямо в комнате.

Василий замер, прислушался, подобрался на четвереньках к дивану. Запустил под него руку по локоть и вытянул большую зеленую лягушку.

Жена испуганно вскрикнула.

— Да ты только посмотри, какой прекрасный шкрек! — восхищенно улыбнулся Василий. — Не бойся, Машенька, они хорошие существа. Я их в детстве столько переловил! Шкреков. Мы их шкреками называли… — Василий погладил лягушку по спинке.

Внезапно ощутил сильную боль в сердце и в то же время его опять удивило все вокруг — и лягушачий концерт, не утихающий под диваном, и холодное тельце шкрека на ладони, и выражение брезгливости на лице жены, и валяющийся на полу портфель…

Постепенно до его сознания дошло, что он спит и все это ему только снится.

«Снится… Да-да, именно так!»

Серпану хотелось закричать, чтобы поскорее проснуться, но голос отнялся, как это и бывает во сне.

Попытался открыть глаза, но тяжелые веки не слушались.

Наконец это ему удалось.

***

Ослепил солнечный свет, он лился сквозь большое окно, заполняя всю комнату. Василий Серпан осмотрелся.

Он был у себя дома на кровати рядом с женой. Она уже не спала, лежала неподвижно, открытыми глазами уставившись в одну точку. Ему стало не по себе, и он тихо спросил:

— Мария, ты не спишь?

— Не сплю… — еле слышно ответила,

— О чем-то думаешь?

— Думаю. — Жена повернулась лицом к нему.

— О чем же? — Обо всем и ни о чем… Ты вчера пришел такой усталый…

— Да, — улыбнулся в ответ Василий. — Едва долетел домой и все боялся портфель потерять. Трудно было дышать, и сердце болело. Вот и сейчас немного болит… Я влетел в нашу форточку и упал на ковер. Вон там, — показал взглядом.

— Ты совсем себя не бережешь.

Он вяло, иронически улыбнулся.

— С операцией все хорошо?

— Кажется… Я не все помню, — виновато поежился.

— Вчера как никогда устал… Но, кажется, все прошло как надо…

Жена громко вздохнула.

— Не надо, Машенька, я все понимаю, однако… — Серпан резко поднялся и сел в кровати. — Сегодня суббота? Или я ошибаюсь? — спросил нарочито весело.

За стеной в соседней комнате хрипло зазвучали позывные субботней радиопрограммы. Значит, проснулся сын. Вскоре послышался заразительный смех дочурки, а потом гортанные индейские крики обоих и веселая возня.

Василий встал с кровати, сымитировал утреннюю зарядку — сердце продолжало беспокоить, набросил на плечи пеструю рубашку, надел шорты.

Припомнилось, как во сне ехал в переполненном вагоне метро, как девчонка в брючках ловко отфутболила ему портфель… как потом ехал, прицепившись к вагону сзади, как летел домой…

«Сердце до сих пор болит. И во сне с трудом дышал. А сновидения настолько яркие, отчетливые… Страшно… Я не могу отличить сон от реальности… Это, скорей всего, от переутомления. Я просто выдохся. Но что поделаешь? Вчерашняя операция длилась восемь часов. Действительно, светя другим, сгораешь сам…»

— Вчера, я видела, в ящике была какая-то почта. Ты хотя бы оставлял ключ или запасной сделай. Когда ты на дежурстве, я даже газету не могу посмотреть.

Серпан ничего не ответил, молча спустился на первый этаж. Достал из почтового ящика «Вечерку» и письмо…

— От кого письмо? — спросила Мария, умываясь.

— От Маруси.

— Что пишет?

— Пишет… — Серпан медленно открывал конверт, пытаясь скрыть от жены, что все сильнее болит сердце.

— Пишет…

«Здравствуйте, Вася, Мария! У меня все благополучно. Как вы там поживаете, ничего о себе не пишете и сами не появляетесь. Купила я недавно двух козочек, пускай себе растут, все веселее будет. Часто вспоминаю Андрюшу, как он с утятами игрался. Приехали б хоть на денечек-другой. Как там меньшенькая, Ксеня? Хотела я к вам сама приехать, да не на кого хозяйство мое оставить. Теперь еще и козочки. И крыша прохудилась. Поеду — вдруг дождь. И сливы в этом году урожай, и вишни были хорошие, но уже сошли. А так у меня все по-старому. Может, приедете?

Целую, Маруся».

Мария вытиралась мохнатым в зеленую полосочку полотенцем. Василий знал, что она сейчас скажет, по крайней мере знал, о чем она думает. И неожиданно для самого себя вырвалось:

— Пожалуй, съезжу-ка я сегодня с Андрюшей? Завтра воскресенье и у меня нет дежурства…

Мария посмотрела на него растроганно:

— До чего это было бы хорошо… Ведь ты и сам понимаешь, как ей одной тяжело, как грустно…

Маруся — дочь покойной тети Ани. Осталась после смерти матери одна-одинешенька. В молодости не нашлось ей пары, после войны тяжело болела, а годы-то шли и шли. Отец с фронта не вернулся. Брат — на далекой комсомольской стройке. Пишет редко, и каждый раз с нового места. Женился уже, сын у него.

— Ты и вправду сможешь поехать?

— Да-а… — сказал он не очень уверенно, стараясь убедить самого себя в необходимости отправиться именно сегодня.

Путь был недальний, но не из легких — две пересадки, а в воскресные дни транспорт переполнен.

— Так я одеваю Андрея… Да?

— Одевай.

— Для него это такая радость. Помнишь, он с полгода про утят вспоминал.

Словно невидимая жестокая рука опять сжала сердце.

— Нужно отдохнуть, развеяться. Заодно помогу Марусе. Крышу подправлю. Устал я… Восемь часов не отходил от операционного стола, да и аппаратура барахлила у анестезиологов… Мальчонке одиннадцать лет, чуть старше нашего Андрея…

— Не говори мне… Больные дети, операции… Ужасно… Я ни за что не смогла бы работать хирургом…

В комнату вбежала пятилетняя Ксения в голубой ночной рубашечке:

— Ма! Па! Андрей меня ущипнул!

Из детской комнаты сквозь громкую музыку донесся голос сына:

— Ябеда! Ябеда! Я только шутя…

— Значит, я собираю Андрюшу… Как хорошо, что ты решил поехать. Я все хотела тебя попросить или сама… Давно нужно было кому-нибудь из нас выбраться к ней. Маруся такая добрая и… такая несчастная… Может, ты и Ксеню возьмешь?

— Машенька, две пересадки.

— Да-да… прости, я не подумала. Тебе тяжело.

«Может, позвонить в клинику? Как там мальчик? Но ведь я сделал все, что мог. Не нужно сейчас думать о работе. Классическая коарктация аорты. Все прошло нормально. Скоро отпуск. Поедем к морю, а там, глядишь, и в горы махнем. Нужно бросить курить!»

— Ну вот, с самого утра, натощак… — укоризненно сказала жена и отобрала сигарету.

***

…Воробей сидел на проводе у верхушки старого почерневшего, слегка покосившегося столба и внимательно слушал бодрые мелодии, исторгаемые мощным динамиком.

Эта картина бросилась в глаза Василию Серпану, когда они с Андрейкой сошли на своей остановке.

Автобус фыркнул два раза и двинулся в центр села, к своей конечной остановке. Ехал медленно, важно покачиваясь на ухабах. Улица была безлюдной. Глубокие колеи, выбитые колесами машин посреди дороги, делали горбатый вираж вокруг клуба.

— А у тети Маруси еще есть утята? — спросил сын, очевидно, вспомнив, что в прошлый приезд — это было три года назад — много играл с ними. Он даже хотел взять их с собою в Киев, со слезами на глазах уговаривал отца: «У Славика попугайчики живут в клетке, а у нас будут жить утятки…»

— Не знаю, сынок, но, думаю, и сейчас у нее водятся.

— Но уже не те, а другие. Правда?

— Правда.

Андрюша тогда знакомился с хозяйством тети Маруси с трепетным удивлением, будто неожиданно попал в настоящий зоопарк — куры с цыплятами, утки с утятами, собака, поросенок, индюк, большой полосатый кот…

«А слона у тебя нет?»

«Слона вот нет», — смеялась Маруся.

«А жалко», — серьезно огорчился Андрюшка…

Серпаны пошли напрямик, мимо клуба. Накануне ночью был дождь, под ногами чавкала грязь, на солнце блестели лужи.

Сердце никак не отпускало. «Да что ж это? Неужели всерьез? Нет, нет! Просто пора отдохнуть. Спокойнее! Глубже дышать! Какой вкусный здесь воздух…»

— Па, а почему тут мало людей?

— Это тебе не Крещатик. Здесь по улицам не гуляют. Узнаешь хату тети Маруси?

— Вон она…

— Правильно, сынок. Ты, оказывается, все помнишь.

Музыка за спиной резко оборвалась, и стало тихо- тихо, как-то нереально тихо. Где-то вдали лениво залаяла собака. И снова все замерло. Василий остановился и, понизив голос, предложил Андрюше «послушать тишину».

«Как на другой планете. Нет ни грохота машин, ни гомона людских голосов, тишь… и легкий, почти неощутимый ветерок… И все вокруг будто нарисованное… Но все же зря не позвонил я в клинику. Что это со мной?! Ведь всегда звоню, всегда узнаю, как там после операции… А сейчас — боялся, что не все в порядке? Да, именно так, и нечего лицемерить… Как болит сердце…»

Двор Маруси отгорожен от улицы кустами сирени и желтой акации, а от соседей — ничем, если не считать жиденького рядочка небольших камушков, выложенных по краю огорода.

Они вошли во двор, и старый Барсик, выскочив из своей стоящей у сарая будки, нехотя залаял. Цепь не пускала, и он достать Василия не мог, впрочем, старый пес не очень-то этого и хотел, а рычал и лаял просто так, для порядка.

— Ты что, не узнаешь меня, Барсик?

Пес вильнул хвостом, но лаять продолжал, пока Серпан не подошел совсем близко к нему и не погладил.

Барсик сразу умолк и вроде бы даже попытался улыбнуться, вежливо полуоскалив зубы.

Василий с Андрюшей направились к старой-престарой (никто в деревне уже не помнил, когда она построена) хате. Серпан нажал на щеколду…

В сенях темно, под ногами упругость глиняного пола, в воздухе — ни с чем не сравнимый запах старой хаты-мазанки. На ощупь нашли дверь в комнату. Темно.

— Маруся!

Тишина.

В комнате никого. Маленькие окошки за пожелтевшими гардинами, стол, на нем телевизор. Две кровати — одна под окном, а другая у глухой стены. На кровати, что у окна, — черная коробочка динамика, и из него льется тихая песня «Тишина вокруг. Сады не заснут. И любви заря — твоя и моя…». На стенах развешаны рамки с семейными фотографиями, в углу повыше — икона. Настоящая большая сельская печь.

Серпан снял рюкзак (в нем — большая банка селедок пряного посола, Маруся любит такую рыбу, напомнила перед отъездом жена, а в село ее не завозят; батон копченой колбасы, три пустых трехлитровых банки для консервирования). Разделся сам, снял джинсовую курточку с Андрюши. Сели на кровать. «Тишина вокруг. Сады не заснут. И любви заря — твоя и моя…»

Скрипнула дверь в сенях. На пороге — Маруся:

— Ой!.. Это ты, Вася?! Андрюша-то как вырос… Слышу, Барсик заливается. Кто бы это мог быть, думаю? Я на огороде сейчас возилась.

Маруся села к столу и с умилением смотрела на них,

— Я и сама недавно домой пришла. С утра в школе… — Маруся работала там уборщицей. — Ну как в городе? Письмо мое получили?

Не ожидая ответа, встала, засуетилась. На столе появились яйца, сало, огурцы, бутылка домашнего вина.

— Садитесь к столу.

— Ты написала, что крыша прохудилась. Сегодня пособлю…

— Не надо, Вася. Я и сама могу. Да она уже не протекает. Тебе-то в понедельник на работу? Значит, завтра поедете… Ты наливай, наливай. Отдыхайте. Спасибо, что приехали.

Андрей подошел к динамику на кровати. «Красные маки, огни и вокзалы…» Сделал музыку чуть громче, потом взял черную коробочку в руки, и песня сразу оборвалась.

— Ну-у, он только на мягком играет, — степенно пояснила Маруся. — С полгода так. Только на кровати или на теплой печке. Старенький он у меня. Еще мама покупала…

Андрей осторожно положил динамик на место. «Красные маки. Не спится ребятам…».

— А козочки где ваши? — спросил несмело.

— За сараем привязаны. У соседки коза козлят принесла, я их и купила. Маленькие, а такие понятливые. Если б кто-нибудь их поучил немножко, так они такими же умными, как и мы, стали.

Маруся налила вино в рюмки, но Василий не спешил пить. Тихий звон в ушах, и сердце будто стонет.

«Не иначе переутомился. Нужно от всего отрешиться. Просто необходимо расслабиться…» Серпан решительно опрокинул в рот содержимое рюмки.

Маруся тоже выпила. Смотрела на Василия и тихо рассказывала, словно не ему, а кому-то еще:

— Вчера мышь дырку прогрызла. И так высоко. Видишь? — показала пятно на стене возле окна. — Я дыру пластилином замазала. Пластилин не прогрызет, подавится, а то и зубы слипнутся. Противный он, я пробовала…

Скрипнула дверь, и на пороге появилась Явдоха.

— О, да у тебя гости, Маруся?.. С приездом…

В сером мужском пиджаке, в длинной коричневой юбке, в большущих сапогах, старая и сгорбленная, но по-детски непосредственная и радостная. Явдоха засеменила к столу, протянула руку Василию, для Андрюшки нашла в кармане карамельку и уселась на кровать.

— Маруся, включила б ты телевизор. Может, он отдохнул и снова чего-нибудь покажет.

— Да нет, Явдоша, поломалось в нем что-то… — Тем не менее подошла и щелкнула выключателем.

Телевизор молчал.

— А ты в нем не разумеешь? — спросила Явдоха Василия. — Постучал бы, где надобно…

— Он в людях знает, где и что… — пояснила Маржей.

Явдоха почему-то соболезнующе закивала головой, поправила сползающий на лоб платок.

Снова заскрипела дверь, в комнату вошел старик в фуфайке. Многозначительно кашлянув, громко сказал:

— Я — Никодим, во рту дым, а в руке рюмка. Добрый день вам всем. Вижу, к Марусе гости пожаловали, дай, думаю, и я зайду.

Он подошел и опустился на кровать рядом с Явдохой. И сразу за Никодимом на пороге — Семен, сосед Марусин. Поздоровался и присел прямо на пол, у двери.

За Семеном — Иван Чернобай, устроился рядом с Василием, застенчиво ему улыбнувшись. Следом — дебелый и румяный сельский умелец с героической фамилией (Василий забыл, какая точно у него фамилия, помнит только, что очень известная). Затем начали заходить и по двое, и по трое — молодые, и старые, и совсем дети. Всех Василий не знал. Входили и входили.

Мужчины закуривали. Садиться уже было некуда. Многие стояли.

Когда в комнате стало так тесно и накурено, что не продохнуть, кто-то во всеуслышание заявил:

— Ох и мала у Маруси хата. И старая совсем. Давайте-ка мы ей новую поставим!

Василий узнал голос своего тестя, удивился: «И он, оказывается, к Марусе приехал, как будто знал, что и я здесь».

— Почему бы и нет, — поддержал его Чернобай.

— Годится! — обрадовался сельский умелец с героической фамилией. — Идея — сто пудов! А эту хибару сейчас же и развалим, сразу просторней станет!

Комната наполнилась восторженными возгласами.

Все от мала до велика принялись с усердием ломать дом. Глиняные стены сопротивлялись недолго, и вскоре одна из них со стоном облегчения и затаенной благодарности рухнула на землю, подняв облако коричневой пыли. Из помещения никто не выходил, все дружно налегли на соседнюю стену. Вот и она упала. Василий продолжал сидеть за столом. Налил себе еще, теперь уже в стакан.

«Ну почему я не позвонил в клинику? По крайней мере, знал бы, что все было не напрасно. Как сердце болит… Ох, как болит…»

Упала третья стена, но потолок, к удивлению Василия, оставался на месте. Когда глухо рухнула последняя дубовая подпорка, все с облегчением вздохнули и начали выходить во все стороны во двор. А крыша, старая соломенная крыша все еще висела. И только после того, как Василий не спеша встал из-за стола и пошел ко всем остальным во двор, а за ним побежал вприпрыжку Андрюша, в крыше что-то щелкнуло, словно переломилось, и она начала медленно подниматься… Освободилась от печной трубы и повисла в небе над огородом.

А на ней, на поросшей мхом соломе трепетали на ветру лепестки крупного красного мака.

Потом соломенный купол поднялся чуть выше, слегка накренился на левый бок и полетел прочь, все быстрей и быстрей. И вскоре исчез из глаз. Во дворе среди развалин осталась печь. Труба высокая, как заводская.

— Мужики, давайте и печку заодно завалим!

— Нет-нет, печку не троньте! — сказала Маруся. — Надо же обед на чем-то сварить.

— Обед — это хорошо, — согласился кто-то, и все одобрительно зашумели.

— Давай, Маруся, вари на всех нас, а мы — за работу.

Откуда ни возьмись зависли над ними вертолеты с грузовыми подвесками — кирпичи, бетонные монтажные блоки, лесоматериалы… Разгружались посреди двора.

Никто не заметил, когда приехал экскаватор и за считанные минуты вырыл траншеи под фундамент. Закипела работа.

Веселая, улыбающаяся Маруся готовила обед.

— У нас колхоз богатый. Мы это дело — в два счета! — повторял время от времени чей-то голос.

А откуда-то издали доносилось приглушенное кваканье лягушек.

«И как только я смог уехать, не позвонив в клинику? Если б это был мой сын? Разве уехал бы вот так, после операции?!» Серпан вдруг расплакался. Сидел на куче песка, только что ссыпанного громадным самосвалом, и плакал, прижимая к себе Андрюшу.

— А если б это был ты, сынок? Разве я тебя бросил бы? Нет, никогда, ни за что! Как я смог? Оставил маленького беспомощного человечка… Мы ведь — люди! Прежде всего — люди! Какое значение имеют диссертации?! Вся наука! Кому нужны красивые слова, если я могу вот так бросить человека…

— Папа, не плачь! Папочка! Полетели домой. Нас мама давно ждет.

— Да-да, сыночек. — Серпан попытался подняться, встать на ноги, но никак не мог. — Нужно лететь. Немедленно возвращаться.

Наконец ему удалось встать. Взял сына на руки и, собрав все силы, оттолкнулся ногами от земли… Медленно начали подниматься.

— Куда же ты, Вася? — закричала Маруся. — Ничего с собой не взял. Ты ведь за картошкой приехал! И уток я тебе приготовила!..

С высоты нескольких метров Василий видел, как Маруся торопливо вытянула из погреба мешок с картошкой, развязала его, взяла крупную картофелину и изо всей силы кинула ему. Подбежали другие односельчане и тоже принялись бросать.

— Ты же картошечки хотел! На, бери!

Василий старался покрепче прижимать к себе Андрюшу. И они полетели все быстрей и быстрей… Все вокруг слилось в однообразные серые полосы.

Наконец на горизонте показались огни вечернего города…

Подлетая к дому, издали заметил — форточка опять открыта. И, резко теряя высоту, направился к окну, стараясь поточнее спланировать к освещенному прямоугольнику.

Сначала протолкнул вперед Андрюшку; тот влетел ловко, красиво. Василий — за ним, но слегка задел левым плечом, что сразу отозвалось острой болью в сердце. Боль эта лишила его остатков сил, и он мгновенно оказался на ковре посреди комнаты. Все повторялось с томительным однообразием, как и в первый прилет. Яркая желтая лампа освещала всю комнату…

Жена, спавшая на диване, вздрогнула и быстро села, обняв руками колени, на ней была зеЛианая короткая юбка и зеленый жакет… Мария сонно моргала и, увидев наконец Василия, спросила зевая:

— О, это ты… А я, видишь, вздремнула… Ты так быстро вернулся… Как там Маруся?

Серпан долго лежал, собираясь с силами, затем встал с трудом и внезапно понял — он спит, и все вокруг — бесконечный мучительный сон. Пытался заставить себя проснуться, но ничего не получалось. Как ни старался открыть глаза, не мог.

— Хорошо у тети Маруси, правда, па? — сказал Андрей.

Василий на четвереньках подполз к дивану, засунул под него руку, и, прикоснувшись к лягушке, проснулся.

Яркий солнечный свет лился сквозь большое окно и слепил глаза. Василий Серпан осмотрелся. Он лежал на кровати у себя дома. Жена уже не спала — лежала с открытыми глазами.

— Мария, ты не спишь?

— Не сплю…

— О чем-то думаешь?

— Да… Обо всем и ни о чем… Не бережешь ты себя.

— Едва долетел, — виновато улыбнулся Василий. — Хорошо, что ты форточку оставила для нас открытой.

— Что-о?

— Прости, приснилось, очевидно…

— Ты спал целые сутки, Вася.

— Брось шутки…

— Да, ты спал целые сутки. Я было испугалась, но слышу — дышишь ровно… Не стала будить. Не бережешь ты себя… Сложная была операция?

— Операция как операция.

Серпан сел в кровати. За стеной в соседней комнате хрипло подал о себе знать радиоприемник… Значит, проснулся Андрей. Вскоре послышался заразительный смех Ксении, и сразу же вслед за этим — гортанные индейские крики обоих и веселая возня.

Василий встал с кровати, для видимости бодро изобразил, что делает зарядку… набросил на себя пеструю рубашку, надел синие шорты. Сел на стул и долго сидел неподвижно…

— Мария… Я сейчас поеду… к Антону.

— К Антону? Что это вдруг?..

Антон Фрунов, бывший однокурсник Серпана, работал психиатром. В последние годы, погруженные в будничные хлопоты и заботы, они встречались редко, да и то случайно. А в институте ведь были закадычными друзьями.

— Давно не виделись… Хочется посидеть, просто поговорить…

Василий подошел к телефону и долго вспоминал номер.

Наконец набрал.

— Антон Васильевич дома?

— Кто его спрашивает? — Молодой и красивый женский голос ответил вопросом на вопрос. Жена? Василий знал, что в позапрошлом году Фрунов развелся и женился вторично. С его первой женой Серпан был хорошо знаком, она тоже врач, они учились вместе.

— Товарищ спрашивает.

На том конце провода надолго умолкли.

— Как вас зовут?

Вопрос возмутил Серпана, но, сдержавшись, он ответил:

— Василий Серпан.

Опять долгое молчание. Серпан невольно взорвался:

— Что вы еще хотите спросить, уважаемая?! Или, может, все-таки позовете Антона? — перешел он на крик. Но тут же пожалел.

«Напрасно я. Так нельзя. Должен понимать. Антон — врач, прекрасный специалист, с именем, не может он отвечать на все звонки… А жена охраняет…»

— Его нет дома…

— К чему тогда столько вопросов? Или вам захотелось поразвлечься немного?

— Он на даче! — В голосе женщины послышалась обида.

Василий взял себя в руки.

— Понимаете, если он действительно на даче, то я поеду к нему туда. Но мне не хотелось бы совершенно случайно не застать Антона там.

— Вы знаете, где наша дача?

— Знаю, если ничего не изменилось…

— Ничего не изменилось… Можете ехать. Но если не застанете Антона, пожалуйста, без претензий. Мне он сказал, что едет на дачу. Вот так, уважаемый товарищ. — И положила трубку.

Серпан зло усмехнулся.

— Я поеду, Марийка. Извини меня, субботу проспал, а на воскресенье убегаю. Такой вот у тебя муж. Но мне очень нужно, поверь… Давно надо поговорить с Антоном…

Серпан быстро оделся, выбежал из дома и остановил такси. Вскоре они повернули с Обуховской трассы на Плюты.

Машина остановилась возле проволочного забора, за которым виднелся аккуратный домик. Василий расплатился с шофером, и тот уехал. Серпан подошел к свежевыкрашенной калитке, попробовал, высохла ли краска, и нажал на ручку. Закрыто. Подергал, стал беспомощно оглядываться. Во дворе за сеткой забора никого не видно. Сперва Василий постучал по железной арматуре золотым кольцом. Получилось до того тихо, что он сам улыбнулся. Попробовал ударить ногой, но проволочная сетка лишь слегка погудела и царапнула ботинок. Василий Серпан бывал здесь дважды, всегда вместе с Антоном, и никаких проблем не возникало.

— Антон! — приглушенно воззвал Серпан и тут же понял, никто его не услышит.

— Анто-он! — крикнул погромче.

Никого.

— Фру-уно-ов!!! — закричал изо всех сил.

Вскоре на узкой дорожке между яблонями и грушами показалась знакомая фигура (располнел за последнее время). Василий облегченно вздохнул. Антон всматривался издали, наконец узнал, помахал рукой и скрылся в домике. Минутой позже шел с ключом в руке. Белая майка вымазана на животе землей. На ногах изношенные туфли. Длинные нерасчесанные волосы падали на глаза. Фрунов улыбался — он искренне был рад и удивлен. Долго не мог попасть ключом в узкую щель английского замка, приваренного к калитке. Наконец-то… Друзья обнялись.

— Привет!

— Привет!

— Каким ветром?

— Да уж каким-никаким занесло.

Медленно пошли по дорожке. Фрунов важно, первым.

За ним Серпан.

— Звонил тебе домой… Приятный женский голос соблаговолил все же сообщить, что ты на даче…

Антон на ходу сорвал с ветки большое яблоко и протянул Василию.

— Удивляюсь, что она вообще с тобой разговаривала, да еще сообщила мои координаты. Она меня очень бережет. — Фрунов достал сигарету, щелкнул зажигалкой.

— С Тамарой видишься?

— Редко… Сам знаешь ее характер. Говорит — если б хотел видеть сына, раньше об этом следовало думать… Иной раз даже дверь не открывает. Я тоже не мальчик, ее пороги обивать…

— А сейчас… Кто твоя жена?

— Представь себе — главный бухгалтер! — многозначительно хмыкнул Антон. — Дебет-кредит… Все подсчитано, все учтено, все предусмотрено… Поначалу была такой кошечкой… Но давай оставим это… Не наступай на любимую мозоль… По крайней мере, сразу… Ты ко мне просто так или по делу?

— Просто так… и по делу.

— Пошли, покажу тебе свои владения. Ты, значит, этак года три не был…

— Два.

— Неужели? Кажется, целую вечность не виделись. Вот розы… Ну каково?! Моя гордость. Лелею… А вот эти? Не правда ли — чудо!

— Да-а…

— Мой новый тесть нутрий приобрел. Показать?

— Нутрий?

— Ну не тестя же… Хотя он здесь днюет и ночует. Просто удивительно, что сегодня его нет.

«Сердце опять. Почему болит сердце? Раньше-то оно никогда не беспокоило. Правда, раньше меня и ничто не беспокоило. Старею? И в клинику забыл позвонить. Как-то там мальчик?..»

Подошли к клетке с тремя длиннохвостыми созданиями, похожими на огромных крыс. В одном отсеке клетки — две, в другом одна. Из каждого отсека — выход в ванну, тоже перегороженную пополам густой сеткой.

— Потешные.

— В первый раз видишь?

— Да, первый.

— Я тоже раньше не видел. Пока тесть их не приволок… Я вообще-то брезгливый… Крысы и крысы… Но симпатичные… Правда? А чистюли, я тебе скажу! И мясо вкусней, чем у кроликов. Ну а мех — сам видишь…

— А зачем их разделили?

— Одна, это самка.

— Ну и что?.. Стоите на страже моральных принципов?

— При чем тут мораль?! Были поначалу все вместе. Подрались. Чуть кровью не изошли эти два дурака. Никто не победил, только вымотались донельзя — хлюпики-интеллигентики. Неделю потом тесть молоком их отпаивал. Едва не потеряли… Когда разделили — полный порядок. Летнюю кухню видишь? Сам построил!

— Вижу.

— Ну ладно, пошли в дом.

На столе в комнате стояла открытая бутылка коньяка. Серпан удивился:

— Что это — ты один… пил?

— Не один. Со своим внутренним голосом, со своим вторым «я». — Антон нервно рассмеялся. — Садись к столу, — предложил, выкладывая на пеструю скатерть четыре апельсина и коробку шоколадных конфет. — Прекрасный собеседник — должен тебе сказать — собственный внутренний голос. Не так ли? — Антон поставил перед Василием рюмку и налил коньяку.

— Постой, Антон. Я, собственно, к тебе, как к специалисту…

— Вот как? Для меня это комплимент. После второй женитьбы мне показалось — я перестал понимать что-либо в человеческой психике. Отсюда вывод — никудышный я психиатр…

— Ты говоришь о женской психике… — попытался пошутить Василий. — А мне хотелось посоветоваться о состоянии одного мужчины…

— Кто он? — Голос Фрунова сразу стал профессионально серьезным. — Сколько ему лет?

— Он врач, хирург, ему тридцать девять.

— Твой знакомый? Родственник?

— Родственник…

— И что же его беспокоит?

— Понимаешь ли, Антон… этот врач — я сам.

— Вот как?

— Да, именно так.

Антон поставил на стол свою рюмку.

— Ты думаешь, я смогу сказать тебе то, чего ты сам не знаешь? — улыбнулся, но тут же произнес деловым тоном: — Извини, что тебя беспокоит?

— У меня очень давно удивительно яркие сновидения. Иной раз трудно отличить сон от действительности. Стараюсь проснуться, но никак не могу. Просыпаюсь во сне, то есть снится, что просыпаюсь… что-то делаю, работаю, и так по нескольку раз. Часто бывает ощущение, что вокруг все мне знакомо, хотя точно знаю, попал в ситуацию абсолютно новую…

— Симптом уже пережитого…

— Да, я помню… Один из симптомов помрачения сознания… В лучшем случае — следствие переутомления, астении… Правда?

— Верно. Надеюсь, ты не паникуешь, друже? Уверен, нет ничего страшного. Поверь мне. Типичное следствие невротического состояния. Радости мало, конечно, но согласись сам, в наш динамичный век мало кто может похвастать тем, что никогда не побывал в шкуре невротика. Понятие невроза — достаточно широкое, сам знаешь. А относительно ярких сновидений… прежде всего ты должен без малейшей утайки сказать мне, не злоупотребляешь ли наркотиками… хотя бы тривиальным алкоголем… — Антон взял со стола рюмку и выпил. — Я ведь все понимаю и спрашиваю без какого бы то ни было осуждения. Мне это нужно знать. И среди врачей встречаются наркоманы. Причина? Доступность наркотика и обыкновенное человеческое любопытство. Договоримся — скажешь откровенно. Все останется между нами…

— Об этом можешь не думать, Антон.

— Точно?

— Гарантирую почти пуританскую девственность.

— Тогда яркость сновидений логично трактовать как нормальные проявления твоей индивидуальности, разве что на фоне общего переутомления, некоторой ранимости, лабильности психики… Я ведь знаю тебя. Ты — тонкая, лирически настроенная натура. Кстати, я очень был удивлен, когда ты решил стать хирургом. Тебе нужно отдохнуть. Ты давно ходил в горы? Я помню — когда-то ты без гор жизни не мыслил.

— Давно не был… Дочь болела.

— Вот видишь… И оперируешь больше всех. Я-то тебя знаю.

— Антон, я порою думаю об онейроидном синдроме…

Фрунов на мгновение задумался. Его высокий лоб покрылся морщинами, глаза прищурились.

— Нет-нет, это не то… — Антон Фрунов читал лекции студентам, и Василию начал объяснять по привычке исподволь: — Онейроидный синдром — состояние сознания, напоминающее сон. Больной подобен погруженному в мечты человеку. При обращении к нему он тотчас же возвращается в реальный мир, адекватно общается, но, закончив говорить, вновь предается фантастическим переживаниям. Ты должен ответить, что твой случай не имеет к этому никакого отношения.

Здесь речь идет вообще не о сновидениях, а о помрачении сознания. Этот синдром состоит в прогрессивном нарастании иллюзорных интерпретаций. Возникает симптом двойника. В друзьях видятся незнакомые люди, а в незнакомых — даже родные. В сознании больного калейдоскопически проносятся картины, в которых реальное, иллюзорное и галлюцинаторное находятся в не разделимом «сценическом» единстве. Больной становится постоянным участником вымышленных им же переживаний, событий. Фрагменты реальности воспринимаются как специально «подстроенные» или показываемые кем-то «кадры жизни».

— Да, мне все это известно, — тихо сказал Серпан. — Но скажи, кто все это делает?

— Что делает?

— Кто показывает эти кадры жизни? Сам я не разберусь.

Антон внимательно посмотрел на него.

— Ты действительно хочешь это знать?

— Хочу.

Фрунов встал из-за стола и подошел к окну.

— Без них… — кивнул головой в сторону двора, — такие штуки не обходятся.

— Ты о ком? — Василий тоже подошел к окну.

В глубине двора под большой яблоней стояло странное сооружение, похожее на большой оранжевый катер, перевернутый вверх дном, а возле него возились два молодых человека в серых комбинезонах.

— Кто они?

— Сказать правду?

— Конечно…

— Тогда не удивляйся и поверь мне. Это — марсиане.

— Вот эти двое? — спокойно спросил Серпан.

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— От них самих… Они часто ко мне прилетают. И сам я иногда бываю на Марсе. Должен тебе сказать, что марсиан на Земле довольно-таки много. Ты их часто встречал, не подозревая даже, что они марсиане. Или вообще не замечал, занятый своими повседневными делами. Равнодушными мы становимся, Василий, безучастными к жизни. А они молодцы! Нас изучают и себя заодно совершенствуют.

Антон открыл окно и громко позвал:

— Эй! Семен, Игорь! Идите сюда!

Они оглянулись, закончили что-то там делать у перевернутого катера и наконец подошли к дому, вошли в комнату.

— Привет! — сказал похожий чем-то на Антона марсианин и протянул Василию руку. — Семен.

— Василий Серпан.

— Очень приятно. — И спросил у Антона: — Это твой знакомый?

— Да. Мы вместе учились.

Тем временем Игорь без приветствия сел к столу,

— Он знает, кто мы такие? — спросил Семен.

— Да, я только что рассказал.

— Как он воспринял?..

— Нормально. Он толковый парень, я его давно знаю. Ну если ошибся в нем — одним психом на Земле больше, словом, вам нечего беспокоиться.

Марсиане были одеты в обыкновенные потрепанные комбинезоны. Оба небритые, косматые.

Игорь вздохнул:

— Благодатный край ваша Земля. Я здесь просто отдыхаю. Душой и телом.

— Давно вы не прилетали, — с сожалением произнес Фрунов.

— Да все хлопоты домашние, марсианские. Кстати, большое тебе спасибо, Антон, за последнего больного. Очень интересные данные. Сам главный просил передать тебе благодарность и вот это… — Семен вытянул из кармана пачку денег по двадцать пять рублей и бросил на стол перед Фруновым. — Просим продолжать исследования.

Василий удивленно и даже с чувством зависти посмотрел на деньги.

— А как, ты сказал, тебя зовут? — спросил Игорь.

— Василий Серпан.

— Хирург?

— Да.

— Какая прекрасная случайность. На ловца и зверь бежит. Вот и твоя доля. — Игорь бросил Василию пачку денег чуть поменьше.

— Спасибо… Но за что?

— За твоего последнего… Собственно, сам по себе он и не очень-то интересен. Но то, что он уже седьмой с таким диагнозом за годы твоей врачебной практики, кое о чем говорит. Молодец. От тебя тоже мы получаем много ценной информации. Наш главный приказал найти тебя и помочь в защите докторской. Не волнуйся. Все будет в норме.

— Вы хотите сказать, что тот мальчик…

— Да, конечно. Большое спасибо.

Антон наклонился к Серпану и сказал таинственно и покровительственно:

— Послушай, Вася, ты и сам, считай, что помер. Ты же ничего не знаешь. Погоди, погоди, слушай. Ты сейчас лежишь в родной клинике с инфарктом. Тебе стало плохо во время операции. Ты сам знаешь, как протекает инфаркт миокарда. А он у тебя распространенный, транссептальный. Ко всему — у тебя сейчас блокада…

— Брось шутить. Сейчас я сижу за столом с тобой и твоими марсианами.

— Нет, дружище, не сидишь… Тебе так просто кажется. На самом деле ты потерял сознание во время операции и сейчас лежишь на искусственном дыхании. Тебе вводят морфин через каждые два часа, как только начинаешь просыпаться. Тебе давно бы стало лучше, если б тебя перевели на самостоятельное дыхание и если б не вводили безумными дозами наркотик. Но ребятам так удобнее — больной спит. После инфаркта больной должен спать. Сон — это здоровье. Вот так, Васек… Ты упал возле операционного стола. Вся бригада хирургов и анестезиологов бросилась к тебе. Конечно, все расстерилизовались. Пока сориентировались, переоделись, перемылись, пока нашли хирурга, который мог бы закончить операцию вместо тебя… Не бережешь ты себя, Серпан. Consumor aliis inserviendo — светя другим, сгораешь сам, как говорили древние. Думал, что ты вечный? Ан нет… Добрая ты душа, Василий.

Василию вдруг стало панически страшно. Он швырнул пачку денег в лицо марсианину. Пачка разорвалась, банкноты разлетелись по комнате.

Василий Серпан бросился к окну, разбил грудью двойную раму и выпал наружу, но не успел коснуться земли — взлетел. Тяжело, натужно, но потом стало полегче.

Набрал высоту.

«Проснуться! Нужно непременно проснуться! Какой ужас!..»

Он вылетел к реке. Чувствуя, как тают силы, опустился на травянистый берег. От воды доносилось безумное лягушачье кваканье. На берегу стоял подросток с длинной удочкой в руках и ловил рыбу. Медленно и бесшумно Василий приблизился к мальчику и остановился.

— Почему вы такой грустный? Что-нибудь случилось? — спросил мальчик, не поворачиваясь.

— Откуда тебе известно, что мне грустно?

— Я просто чувствую… Я вас на расстоянии ощущаю. Ведь вы меня оперировали? Спасибо. Меня уже ничто не беспокоит.

Мальчик повернулся, и Василий сразу же узнал своего последнего больного с коарктацией аорты.

— Это ты?

— Да. Спасибо вам, доктор. Я очень хочу вас поблагодарить. Как поймаю жереха, он будет ваш. Огромный жерех. Вот увидите.

— Прости меня… Я забыл, как… тебя звать.

— Ну что вы, доктор… Какая теперь разница… Ведь мы с вами сейчас просто рыбаки…

***

Мария Серпан в непривычном для нее, наспех надетом медицинском халате, в большом белом колпаке, поминутно сползавшем на глаза, вошла в реанимационный зал и испуганно остановилась. Семь коек, семь аппаратов искусственного дыхания ритмично чмокали клапанами, семь кардиомониторов квакали разными голосами в ритме сокращения каждого из семи сердец и вычерчивали на своих экранах электрокардиограммы.

Их звуки напоминали лягушачьи голоса.

— Где он? — спросила Мария, сдерживая слезы и всматриваясь издали в лица каждого из семи, никак не узнавая мужа.

— Василий Андреевич третий от стены… Возле окна… Вы не волнуйтесь… Все будет хорошо!..

Перевод с украинского Е. Цветкова

---

Content

Тесленко Александр Константинович На планете снов

Александр Тесленко На планете снов