Беляев Владимир

Подолянин Илларион

Киселев Н.

Миронов Александр

Кравченко Павел

Гришин Г.

Нормет А.

Чекисты. Книга вторая

Владимир Беляев, Илларион Подолянин

В ПОИСКАХ БРОДА

(ДЕЛО “ЧЕРНЫЙ ЛЕС”)

Документальная повесть

Куда исчезла речка

В карпатской глухомани, под горой Острой стремительно течет вниз, срываясь временами со скользких валунов, узенькая горная речушка. Ее каменистые крутые берега поросли пихтами, елями, высокими серостволыми буками.

Едва удерживаясь на крутых склонах, постукивая топориками-молоточками по камням, обследовали породу два нагруженных рюкзаками молодых инженера-геолога — Гнат Березняк и Юрий Почаевец. Они и не подозревали, что уже продолжительное время, бесшумно их преследовал человек. Сжимая пистолет в кармане, стараясь не шуршать палой листвой, он крался за ними. Вот остановились геологи на небольшой площадочке, отдышались. Почаевец, утирая пот со лба, сказал:

— Ну и глухомань! Куда нас только черти не заносят! И подумать только: читал я где-то, еще до нашей эры посылал сюда Александр Македонский своих людей, чтобы ему горный воск добывали!

— На кой леший ему тогда горный воск был нужен? — удивился Березняк, постукивая по крутому камню, с которого они только что спустились.

— Оси колесниц смазывать! Лучше всякого дегтя!

Они спускались еще ниже, и отставший от товарища Березняк, пытаясь перекрыть шум речки, кричал:

— Юрка, как ты думаешь, понравится Тоне комната?

— Отчего ж! — ответил Почаевец, и горное эхо звонко повторило его ответ. — Хорошая гуцульская хатка. И хозяйка славная.

— Что за невидаль? — сказал Березняк, останавливаясь и пристально глядя вниз. — Куда же речка пропала?

И впрямь: речушка ушла куда-то под землю. Добрых шагов сто до поворота русло речушки совершенно сухо, лишь голые, обкатанные когда-то водой круглые булыжники синеют под весенним карпатским солнцем. Посмотрел вниз озадаченный не менее Березняка Юра Почаевец, сказал:

— А ведь там, Генка, вверху, мы форель видели. Как же прорвались туда ее мальки? Посуху или еще во времена Александра Македонского?

Оба сбежали вниз на зазвеневшие под их подошвами сухие, но скользкие голыши и начали медленно простукивать молоточками дно речушки. Гулко, очень гулко стучат по булыжникам молоточки геологов…

…Пробрались до поворота, и снова открылось течение речушки, но дальше вода ее уже мутная, и видно, как, вырываясь из-под земли, на поверхность всплыла свежая картофельная шелуха…

— Что за чертовщина! — воскликнул Березняк. — Никак, черти под землей картошку варят?

В это время неподалеку от геологов, на склоне, словно подкошенная какой-то таинственной силой, упала молодая ель. Из потайного люка высунулась голова бандеровца в шапке с черным козырьком. Он пристально посмотрел на геологов и дал знать в бункер. Из-под земли быстро выбрались на поверхность “боевики”:[1] Смок. Джура, Мономах и Стреляный и подползли к геологам. Шумящая речушка, что вырывается из-под земли, заглушила их приближение.

Почаевец в это время выломал жердь орешника и пытался засунуть ее туда, откуда вырывается речушка.

Бандиты повалили застигнутых врасплох геологов на землю, связали и заткнули кляпами рты.

— Очи завяжи, Джура! — крикнул боевик Смок невысокому рыжеволосому бандеровцу. — И смотри, чтобы не переговаривались.

Под землей

Кто бы мог подумать, что под землей в этой Карпатской глухомани давно уже вырыт у самой горной речки и обшит досками двухкомнатный подземный бункер?

Старший среди боевиков, Стреляный, почтительно козырнул Хмаре двумя пальцами и, протягивая ему документы, доложил:

— Говорят, геологи…

Хмара посмотрел колючим взглядом на Березняка, все еще вытирающего кровь, и спросил:

— Шпионили?

— Мы… — хотел было объяснить Почаевец.

Но Хмара оборвал его:

— Молчи, не тебя спрашиваю! А ну, уберите одного!

Бандеровцы поволокли Почаевца в соседний отсек.

— Говори!

— Мы озокерит ищем, — сказал Березняк. — Горный воск.

— Озокерит? — удивился Хмара. — А где он тут есть, озокерит?

— Как — где? — не менее его удивился Березняк. — Озокерит залегает по всему Прикарпатью…

— От холера, из молодых, да ранний! — протянул Хмара, посматривая на боевиков. — Вынюхал уже тайну земли нашей!

— Какая же это тайна? — стараясь быть спокойным, сказал Березняк. — Об этом даже у Ивана Франко написано.

— У Ивана Франко? — покосился на Березняка бандитский вожак. — А ты что, наших писателей читаешь?

— Что же здесь удивительного?

— Осмотри-ка их ранцы, Джура! — приказал Хмара рыжему бандиту, а сам принялся разглядывать документы геологов.

Джура с грохотом вывалил на дощатый пол бункера содержимое вещевых мешков. Вместе с образцами породы на пол упали манерка для воды и разные инструменты. Джура тщательно осмотрел каждый предмет, а осколки раздробленной породы разложил на краю стола.

— С этим вместе учились? Где? — внезапно спросил Хмара.

— В Московском геологоразведочном, — ответил Березняк.

— Где помещается институт?

— В самом центре Москвы. Около Кремля.

— А ты можешь начертить схемы расположения института?

— Отчего же, — спокойно сказал Березняк. — Если дадите бумаги…

— Будет, — остановил Хмара и, принимая бумагу, спросил:

— Тот, второй, твой дружок… коммунист?

Разве ведомо Березняку, как поведет себя на отдельном допросе Юрка Почаевец, смелый, решительный, всегда идущий напролом парень, отвергающий всякую ложь? Березняк медленно сказал:

— Мы были с ним на разных факультетах… По-моему…

— Что — по-твоему? Коммунист или нет?

— Был коммунист, а теперь нет. Исключили.

— Как — исключили? За что?

— Он — контуженный. Ну, и пил много. Напился и побил милиционера. Вымели из партии. Только он это скрывает. Неприятно ему…

Хмара показывает Джуре на запасной выход из бункера, противоположный тому, в который увели Почаевца.

— Уведи и смотри в оба!..

Когда Березняка увели, Хмара решительно направился к двери, крикнул в глубину подземного убежища:

— А ну, давайте сюда другого!

Привели Почаевца.

— Ты откуда родом?

— Из Лубен.

— А почему ты Почаевец? Откуда такая фамилия на Полтавщине?

— Мои родные из Тернопольщины. Из местечка Почаев. Когда на Почаев в первую мировую наступали австрийцы, то родных эвакуировали на Полтавщину. Там я и родился.

— Допустим, — согласился Хмара. — Какой же райотдел МГБ послал вас в Карпаты наши бункера искать?

— При чем здесь МГБ? — удивился Почаевец. — Мы геологи и ищем озокерит.

— Геологи, говоришь? А учились где?

— В Москве.

Тогда Хмара достает план, начерченный Березняком, и показывает:

— Тут — Кремль, а тут — Манеж. Сколько километров отсюда до вашего института.

Почаевец, улыбаясь, говорит:

— При чем здесь “километры”? Вот он, наш институт! — И карандаш уткнулся в заштрихованный квадрат.

— С какого года ты в партии?

— С тысяча девятьсот сорок третьего!

— А за что тебя вышвырнули из партии? Исключили — за что?

— Никто меня не исключал! — запальчиво отрезал Почаевец.

— Напарник твой, Березняк, коммунист или комсомолец?

— Это вас не касается. Вы что, судья или прокурор? Кто вам дал право меня допрашивать?

— Гляди, хлопцы, еще огрызается! — сказал Хмара, вновь пристально разглядывая Почаевца. — Ишь, горячий какой!.. Ну ничего, мы смелых любим.

С этими словами Хмара поднялся и подошел к шкафчику. Он распахнул его дверцы, достал оттуда краюху хлеба, пласт ржавого сала, посыпанного солью, сулею самогона, два стакана. Разместив все это на столе, предложил сесть с другой стороны геологу.

— Только, вижу я, вас, таких идейных, большевики что-то слабенько кормят. Все ваши манатки обыскали — куска хлеба нет. А вы, небось, голодны, да и знаю я, что мастак ты по этой части. — Хмара кивнул на сулею. Уверенным хозяйским жестом он налил в оба стакана самогон. Бандиты ревниво следили за его движениями.

— Ну, будьмо! — милостиво пододвигая геологу стакан самогона, говорит Хмара. — Выпьем за то, чтобы дети дома не журились, чтобы дождались они нашего господства на этой земле.

И вдруг Почаевец не выдержал. Его прорвало. Белея, он резко отодвинул стакан.

— На этом столе следы человеческой крови. Я с бандитами водки не пью!

— Ах ты, паскуда! — преобразился Хмара и наотмашь, через стол, изо всей силы ударил Почаевца увесистым кулаком по лицу.

Геолог упал навзничь, зацепив сулею, и она со звоном разлетелась на острых образцах породы.

— В запасной бункер его! — командует Хмара. — Воды не давать! И чтоб с тем не разговаривали, а то головы вам поотрываю…

Жених исчез

Глухой ночью зазвенело оконное стекло в маленьком прикарпатском городке Яремче. Маленький, но красивый городок со всех сторон был окружен покрытыми лесом горами. Шумел водопад на быстром Пруте, тревожно перекликались собаки.

Рука стучит в перекрестье оконной рамы. Звенят стекла от этих настойчивых ударов…

У окна девушка с чемоданчиком. Боязливо озирается. Ей холодно и страшно здесь одной, на окраине городка, в такую позднюю пору.

Наконец распахивается окно, и старческий голос спрашивает:

— Шо вам потрибно?

— Скажите, Катерина Боечко здесь живет?

— Ну, я Катерина, а что вам?

— У вас наши ребята комнату для меня сняли. Я Тоня Маштакова. Из Москвы.

— Погодите, сейчас отворю…

…Тоня вошла из темноты на ощупь и остановилась посреди комнаты, наблюдая, как старушка в домотканой рубахе зажигает керосиновую лампу.

— А где же ребята? Юра с Генкой? Обещали встретить, — сказала растерянно Тоня.

— Нет их дома. Как ушли еще в субботу в Карпаты, так и не приходили, — говорит старушка.

— Как — не приходили?! — воскликнула Тоня. — Я же им телеграмму послала…

— Вот она, телеграмм-то ваша. Только не читали они ее.

Загоруйко действует

Уже проснулся городок, но горы еще затянуты дымкой утреннего тумана и шумный водопад под скалами, где закипает вода быстрого Прута, тоже еще покрыт белой пеленой. Аукаются паровозы на станции, где разгружают лес, спущенный по узкоколейке с гор. Под линией железной дороги проходит только что вернувшийся с боевой операции отряд “ястребков”. Одетые разношерстно хлопцы с винтовками и автоматами идут в грязных сапогах, их небритые, но еще очень молодые лица возбуждены, запевала затягивает песню, и весь отряд, ведомый лейтенантом МГБ Паначевным, запевает:

Бандерiвськi ботокуди,

Що ви наробили?

Комсомольца молодого

Безневинно вбили.

Буйний вітер вашi костi

Поганi pозвiє,

А забути комсомольца

Hiхто не пoсмiє…

Восемнадцатилетний комсомолец Мыкола Максис сложил эту песню на Волыни, поплатившись за нее головой.

…Максиса бандиты застрелили подле его хаты, а песня, созданная отважным комсомольцем, перевалила Карпаты и слышалась на тихих улочках Яремче.

Задержалась на тротуаре Тоня Маштакова в наброшенном на плечи гуцульском полушубке, который дала ей Катерина Боечко. Печально прислушивается она к песне, рожденной событиями тех тревожных лет, пропустила отряд и пошла дальше, огибая лужи, затянутые корочками тонкого льда. Остановилась у здания с надписью: “Районный отдел Министерства государственной безопасности УССР”. Помедлив, толкнула входную дверь.

…Начальник районного отдела МГБ майор Загоруйко — смуглый, чернявый, чуть горбоносый, с глазами цвета крепкого чая, был удивлен столь ранним визитом. Он посмотрел ее документы, увидел московскую прописку в паспорте, полистал комсомольский билет и проверил уплату членских взносов. Все эти формальности были полезны. Не раз в те трудные послевоенные годы по ложным легендам враги пытались засылать в органы государственной безопасности своих лазутчиков — преимущественно красивых девушек, чтобы узнать, как ведут с националистами борьбу чекисты.

В поведении Антонины Дмитриевны Маштаковой ничего настораживающего не было. И ее московский говорок, и ее искренний рассказ о пропавшем женихе, и ее не вызывающие подозрения документы — все это не внушало опасений.

— Никаких записок они вам не оставили?

— Решительно! Сказали только хозяйке, что к моему приезду обязательно вернутся.

Загоруйко нажал кнопочку звонка на столе. В комнату быстро вошла секретарь — молодая девушка в гимнастерке.

— Соедини меня, Лида, с начальником Карпатской геологоразведочной экспедиции Кутаревым. Только побыстрее.

— И, говорите, обещали встретить на станции? — снова обратился к Тоне.

— А как же. Вот письмо Гната! — Тоня протянула майору письмо жениха.

Майор раскрыл письмо, в эту минуту зазвонил телефон. Загоруйко снял трубку и, оживляясь, спросил:

— Товарищ Кутарев?.. Майор Загоруйко из МГБ. Вы посылали в Карпаты ваших геологов Березняка и Почаевца?.. Посылали. В какой район?..

Очень внимательно слушал Загоруйко ответы Кутарева, а тем временем рука его записывала населенные пункты, географические названия…

— И гора Острая?.. Какое задание?.. Озокерит… И карта района? Геологическая карта?.. Так. А масштаб?.. Один к двумстам тысячам?.. На какой срок вы их посылали?.. Во вторник должны были вернуться? Сегодня пятница — их в Яремче нет… Как — нет? Очень просто, нет! — Загоруйко снова нажал кнопочку звонка. — Минуточку…

Вбежала Лида.

— Паначевного!

— Он только что с операции, товарищ майор! — жалостливо сказала секретарь.

— Все равно разбудите! — бросил майор и, снова прижимая ухо к трубке, продолжил: — А вы, товарищ Кутарев, когда посылаете сюда людей, то хотя бы предупреждайте. Надо же понимать положение…

И только положил трубку Загоруйко, вбежал Паначевный. Одна щека у него выбрита, с другой наскоро стерто мыло.

— Простите, товарищ начальник! — показывая на свой туалет, извинился Паначевный.

— Ладно, Паначевный, церемонии потом, — прерывает лейтенанта Загоруйко и, выходя из-за стола, подводит его к карте. — Пропали наши инженеры Почаевец и Березняк. Вот куда они двинулись…

Тоня смотрит на карту и слышит, как Загоруйко объясняет:

— Пошли на северо-запад… Пасечная, Манявский скит… Вот Липовица… Здесь гора Малый Сехлес… Здесь — Острая…

— Острая? — воскликнул Паначевный. — Здесь же в последний раз видели Хмару.

— Об этом потом… Разыскивайте по домам и на производстве своих хлопцев. Трудно, но ничего не поделаешь. Вторую оперативно-розыскную группу поведет Солоненко. А я тем временем свяжусь со Станиславом и ориентирую Перегинск и Рожнятин… Скорее. Только скорее…

Майор Загоруйко забрасывал Тоню вопросами:

— Ваш жених откуда родом?

— Из Корца. А Почаевец — полтавчанин. Его родители — старые члены партии…

— Вы сказали, что в 1947 году они окончили геологоразведочный институт. Таким образом, в армии им служить не удалось?

— Как же, служили! — воскликнула Тоня. — С третьего курса, когда немцы под Москвой были, добровольцами ушли. Их только в Вене демобилизовали.

— Березняк говорит по-украински?

— Разумеется… И песни украинские поет прекрасно!..

Устремив на Загоруйко большие, наполненные слезами глаза, Тоня спросила дрожащим голосом:

— Скажите… а Хмара — это очень страшно? — И, не выдержав, зарыдала.

Колыба в овраге

Во главе оперативно-розыскной группы, состоящей из “ястребков” — бойцов истребительного отряда, чекистов, колхозников, лесорубов, работников районного центра, шел лейтенант Паначевный.

Недавно очнувшиеся от зимней спячки, уродливые, черные с оранжевыми пятнами саламандры, услышав шум шагов, поспешно уползают в тень на своих раскоряченных лапах.

Один из “ястребков” нашел под кустом орешника тщательно засунутую туда пачку от сигарет и передал ее Паначевному. Лейтенант осторожно развернул ее:

— “Верховина”. И сухая. А ведь вчера шел дождь?

Кто-то нашел в траве яичную шелуху. Движения прочесывающих лес стали еще медленнее. На краю оврага мелькнул силуэт часового из бандитской охраны.

— Туда! Быстрее! — крикнул Паначевный.

Бандит дал очередь из автомата и скатился на дно оврага, где чернеет пастушья колыба — островерхий шалаш, сложенный из молодых деревьев.

— Облава! — закричал бандит спящему в колыбе на соломе бородатому человеку в стеганой телогрейке; а сам побежал, петляя, по дну оврага.

Защелкали выстрелы:

— По ногам! Только по ногам! — предупредил лейтенант и вместе с двумя “ястребками” вбежал в колыбу.

Бородатый пытался стрелять, но у него заело автомат. Он хотел было сорвать с пояса гранату, но Паначевный и два “ястребка” сбили бандита с ног.

Пойманный бандит по кличке “Ивасюта” сидел уже в следственной камере, а парикмахер, орудуя ножницами, срезал с его подбородка клочья рыжеватых, сбившихся волос. По мере того как очищалось от волос лицо Ивасюты, расхаживающий по камере майор Загоруйко все пристальнее приглядывался к нему. Наконец он радостно воскликнул:

— О, кого я бачу? Какая неожиданная встреча! Оказывается, вы не только Ивасюта, но и руководитель группы связи “Карпаты—Запад” Вильшаный? А я — то думаю, что за новая птица, Ивасюта, объявилась в наших краях!

***

Во время допроса, когда Лида уже отстукивала на машинке протокол, Ивасюта, он же Вильшаный, хмуро сказал:

— О геологах я ничего не знаю. Верьте мне… Возможно, другие хлопцы их поймали?

— Ну, добре, — бросил Загоруйко, — а что вы делали в колыбе?

— У нас рядом — пункт встречи.

— С кем?

— Курьеров с закордона ждем…

Присутствующий на допросе полковник Прудько, не скрывая удивления, переспросил:

— Из-за границы?

— Да, с закордону…

— Где пункт встречи? — уточняет Загоруйко.

— Южнее села Пасечное, на склоне хребта. Там, где придорожный крест.

— В какое время? — спрашивает Прудько.

— Пятого, седьмого и десятого мая. От двадцати до двадцати четырех часов по московскому времени.

— Ну, а если курьеры в это время не придут? Что-нибудь им помешает? — спросил майор.

— Там, неподалеку, западнее креста, метрах в двенадцати, в дупле старого бука, разбитого молнией, есть “мертвый”[2] пункт. Под листьями лежит жестяная коробочка от зубного порошка. Они положат туда “грипс”[3]**, как и где с ними связаться, — довольно вяло говорил Ивасюта.

— Это обусловленный с ними “мертвый” пункт? — заинтересовался полковник.

— О нем знает закордонный “провод”.[4]

— Слушайте, Вильшаный, вы ведь однажды уходили с вашей бандой за пределы Советского Союза?

— Когда-то было! — сказал, уныло махнув рукой, бывший бородач.

— А все-таки? — настаивает Прудько.

— В мае тысяча девятьсот сорок пятого года.

— Когда вернулись? Точно! — спросил Загоруйко.

— Отряд Прута двинулся из Польши в октябре тысяча девятьсот сорок пятого года за две недели прошли Закарпатье, а в Черный лес вернулись в ноябре.

— Отчего же так мало в Закарпатье задержались? — поинтересовался полковник.

— Жарко было… Горело под ногами, — криво улыбаясь, признается Ивасюта-Вильшаный. — Против нас поднялся народ, ну, потом войска. В закарпатских селах появились группы самообороны. Ни днем, ни ночью не давали нам покоя…

— Выходит, не очень любят вас закарпатцы? — спросил майор.

— Где там! Они больше до Советского Союзу липнут, а про “самостийну” и слушать не хотят. Такие консерваторы!

— Гляди, и такое словечко знаешь! — засмеялся полковник.

— Хмара тоже вернулся из того рейда вместе с вами в Черный лес? — спросил Прудько.

— Да. Он командовал тогда сотней.

— И с той поры Хмара здесь? — быстро спросил майор.

— А кто его знает, может быть, здесь, а может, там бродит, как Марко Проклятый!

— Говорите яснее, — потребовал полковник. — Пока вас спрашивали о другом — отвечали точно, а как зашла речь о Хмаре — так начали вилять. С той осени вы не видели Хмару?

— Нет, не видел. Слышал краем уха от Гомина, что у него особое задание.

— Как же все-таки, Ивасюта, — настаивал полковник, — вы руководитель такого важного узла связи “Карпаты—Запад”, вам поручают встретить курьеров из Мюнхена и вдруг вы не знаете, где ваш старый дружок?.. Где бункер Хмары?

— Лучше не крутите, — добавил майор в тон полковнику.

— Я не кручу… Хмара очень осторожный. Как лис. В мае прошлого года я пришел на пункт связи около хутора Доужинец. Там меня ждали боевики Хмары из его личной охраны — Стреляный, Реброруб и Смок. Они сказали, что Хмара поручил подготовить мою встречу с ним. Подождали день у Доужинца, потом они отвели меня на запасный пункт связи за селом Манява…

— Манява? — уточнил майор.

— Да, за Манявой… У трех пихт… Но Хмара не пришел. Или заподозрил что неладное, или не смог прийти — не знаю. Возвращаемся мы снова с его боевиками. Ждем его в шалаше пастуха день, сидим второй, третий, тут приходят связные от Гомина и ведут к нему па совещание. А Хмара так и не появился…

— Где проходило совещание? — спросил майор.

— В районе урочища Плоска, за Надворной, — сказал Ивасюта.

Прудько с майором многозначительно переглянулись при этих словах.

— Сейчас эта линия связи с Гомином действует? — спросил Загоруйко.

— Так Гомина же убили “ястребки” под Богородчанами, когда он шел на связь с эмиссаром Комаром, прибывшим от американцев! Вы что, не знаете? — с удивлением воскликнул Ивасюта.

— Ну, а все-таки, где же бункер Хмары? — настаивает майор.

— Бог его знает, — махнул рукой бандит.

— Мы не бога сейчас спрашиваем, а вас! — бросил Прудько. — Ваше хваленое подполье теперь составляет лишь небольшие остатки уголовных банд. Это — гитлеровские последыши. Большой опасности не представляют. Они идут против всего народа, а это все равно, что дубиной замахиваться на солнце. На что же вы надеетесь?

— Как — на что? — удивился Ивасюта-Вильшаный. — На войну…

Разговор в бункере

В запасном бункере краевого руководителя СБ[5]** Хмары “боевики” Смок, Джура, Мономах и Стреляный, которым Хмара поручил охранять захваченных геологов, резались в подкидного дурака. Бункер был попроще командирского. Из него — только один выход — через главное помещение, где обычно производятся допросы. На полу в углу лежал связанный Березняк. Свет керосиновой лампы падал на его избитое, окровавленное и как будто сонное лицо.

“Что же делать мне сейчас? — лихорадочно думал Березняк. — Надежды на спасение очень мало. Чтобы мы ни говорили — бандиты уже не отпустят отсюда”.

В том, как будет себя вести Почаевец, — Березняк не сомневался. Скорее всего он скажет все, что думает про бандитов, и тем только ускорит свою смерть. Но правильно ли это будет для него самого, для государства? “А что если попытаться войти в доверие к бандитам? Прикинуться их единомышленником? Попытаться перехитрить их? Вести себя здесь так, как вел себя среди немцев надевший гитлеровский мундир челябинский комсомолец и храбрый разведчик Николай Кузнецов?”

…Бледные после долгой зимы, проведенной под землей, бандиты бросали на стол карты ленивыми, расслабленными движениями.

— Эх, и дал я маху тогда, когда Хмара проводил работу по “Олегам”, — сказал рыжеволосый охранник Джура — Надо было согласиться…

— По каким “Олегам”? — спросил сидящий поодаль от играющих молодой конопатый бандит Орест.

Джура полупрезрительно искоса глянул на него и процедил:

— Не знаешь, что такое “Олеги”? Да, положим, ты только через год к нам пришел. “Олеги”, друже, — это те, кого провод из-под земли переводит на легальное положение. Дал тогда Хмара тем хлопцам, что согласились легализоваться, гроши, документы крепкие, и поразъехались они кто куда. Был у нас такой боевик Буйный, начитанный тип, из восьмого класса гимназии, так тот, пока мы отсиживались по бункерам, ухитрился уже институт окончить. Я слышал, где-то инженером на Дону работает.

— Для чего же Хмара отпустил сразу столько хлопцев? — наивно спросил Орест. — А кто за наше дело будет драться?

— Кто тебе сказал, что они насовсем отпущены? — косясь на новичка, заметил Стреляный. — Они, брат, к нашему делу крепкой ниткой пришиты. Живут себе по разным городам и селам под чужими фамилиями, вынюхивают все, что надо, а когда нужно будет, Хмара ту ниточку и дернет. У него, брат, в бутылке, что в тайнике хранится, все их фамилии и адреса переписаны, все их “псевдо”, даже фотокарточки некоторых есть…

— Вот этого я малость не понимаю, — сказал, выбрасывая с облегчением последнюю карту, Мономах. — Как можно такую важную тайну и в земле хранить? Найдет какой-нибудь пацан эту бутылочку, снесет ее чекистам и — хана: всех наших “Олегов” переловят, как куропаток…

— Не переловят! Попробуй, подойди к этому тайнику — заминирован он! Один Хмара знает, как.

Полураскрыв один глаз, внимательно слушал разговор бандитов Березняк.

— Тише, ты, конспиратор! — цыкнул на Стреляного Смок и кивнул в сторону, где лежал геолог.

— А что? — возразил Стреляный. — Все равно. — И он сделал руками крест. — Отсюда ему выхода нет — слышит или не слышит. Кто наше расположение увидел — тот быстро травой порастет!

Вверху раздался стук и открылось отверстие люка. По лесенке в бункер спускался один из личных охранников Хмары, боевик по кличке Реброруб, длиннорукий, курносый детина с автоматом на груди, в немецких ботинках на толстой подошве, зашнурованных телефонным проводом.

Смок незаметно смахнул со стола карты. Все вскочили, думая, что за Реброрубом проследует Хмара, но пришелец махнул рукою, чтобы садились, а сам, пройдя в угол, где лежали геологи, толкнул носком ботинка в бок Березняка и закричал:

— А ну, вставай!..

Березняк, пошатываясь, встал. Реброруб кивнул Стреляному, чтобы тот шел с ним. Стреляный снял с пирамиды автомат, зарядил его, подвесил к поясу гранаты и первым поднялся по лесенке. За ним, подталкиваемый снизу кулаками Реброруба, кое-как цепляясь связанными руками за перекладины, полез Березняк.

— Ну, от одного квартиранта избавились! — с облегчением сказал Мономах.

Ночные гости

Темны бывают ночи в Карпатах. Внизу туманы застилают долины с узкими реками, и, сдвинутые, будто по чьему-то приказу, горы ревниво берегут покой заволоченных белесоватой поволокой длинных, непомерно длинных сел и маленьких городков. В то же самое время, находясь на верховинах, вы можете увидеть над собою ясный свод неба, усеянный звездами, слышать неподалеку блеяние овец в пастушьих отарах, редкие звуки трембиты и мерное журчание потоков.

В одну из таких ночей услышали Карпаты нарастающий гул чужого самолета. Прорвавшись внезапно с погашенными бортовыми огнями на небольшой высоте междугорьем, сквозь линию радарных станций, сбросил он таинственный груз и немедленно убрался восвояси…

Одна за другой с темного, усеянного звездами неба в том квадрате Черного леса, где был задержан во время прочески массива Ивасюта-Вильшаный, медленно опустились две фигуры на парашютах.

Приземлившись, они быстро сбросили лямки парашютов, свернули обмякшие купола, отойдя в сторону, зарыли их в землю вместе с грузом под заметными отовсюду двумя дубами и пошагали от опушки леса к дороге. Старший годами, высокий, худощавый и нескладный, с асимметричным лицом, проронил сквозь зубы:

— Ось, видишь, Дмитро… Там, дальше, дорога на Ворохту. Я ее узнаю. Спускались однажды здесь. А там, налево, тот крест. Пошли тихонечко…

Они шли по пыльной, еще не тронутой росой, битой дороге.

Крадучись, воровато, пробрались задворками придорожного села. Окраинная хата была ярко освещена. Из ее маленьких окон вырывался свет керосиновых ламп. То ли свадьба там, то ли крестины, а быть может, попросту вечеринка. Во всяком случае, чей-то красивый голос выводил:

Де ти бродишь, моя доле?

Не докличусь я тебе…

Остановились в тени, под стеной. Два ночных гостя и не могут, как бы ни звали их сердца, приобщиться к веселью, царящему в простой гуцульской хате. Нельзя, никак нельзя им войти туда, потому что воры они на украинской земле, а не желанные ее гости.

— Смотри, по-нашему поют! — прошептал младший парашютист, по кличке “Выдра”. — И смеются как!

— Ладно, ладно, слюну не распускай, — сурово оборвал его старший. — Еще не такие песни услышим, как вернемся до Мюнхену.

Они двигаются дальше, наконец, на фоне звездного неба возникает покосившийся черный крест — излюбленное место всех бандеровских явок и мертвых контактных пунктов в те послевоенные годы.

Долговязый, по кличке “Дыр”, сказал молодому напарнику.

— Я уже бывал на таких встречах и все знаю. Пойду первым. В случае чего — даю голос и падаю, а ты стреляй, не бойся…

Он исчез в темноте, держа направление на крест и голосом подражая коростелю. Все ближе и ближе крест. Отделяются от него и идут навстречу Дыру, похлопывая себя по голенищам прутьями, три человека. И разве могли подумать в ту минуту закордонные курьеры, что это вместо бандеровских связных Паначевный вместе со своими оперативниками вышел на встречу? Дыр остановился и приветствовал их паролем:

— До Болехова далеко?

Вместо ответа встречные набрасываются на Дыра, и он успевает только хрипло крикнуть:

— Измена! Стреляй!..

Но тихой остается ночь в Карпатах, и от опушки леса отделяется Дмитро — Выдра с поднятыми кверху руками.

Выдра сознается охотно…

Первый допрос задержанного закордонного курьера по кличке “Выдра” вели вдвоем — прибывший из центра подполковник Кравчук и полковник Прудько. На небольшом столе лежала стопка бумаги и остро отточенные карандаши. Бандит сидел несколько поодаль.

Сверх всякого ожидания Выдра, не в пример многим другим пойманным бандитам, охотно сознавался во всем и был настолько откровенен, что его признания казались какой-то особой хитростью. А ведь бывало и такое: “гости” оттуда на случай провала придумывали себе для допросов согласованную с их руководством и разведками легенду с полным, чистосердечным раскаянием.

…Полковник встал и, подойдя к соседнему длинному столу, поднял новенький, американский автомат. Опытными движениями человека, умеющего владеть любым оружием, Прудько вынул диск и, наводя ствол автомата в потолок, проверил его работу.

Он положил, не глядя, автомат обратно на стол и, возвратившись к месту допроса, спросил:

— Так чего же вы не стреляли, а, Дмитро? Машина в полном порядке. И дружка подвели?

— Какой же он мне дружок? — с горечью сказал Дмитро, держа руки на коленях. — Разные пути у нас.

— Какие же разные? — вмешался Кравчук. — На чужом самолете прилетели, как воры, спустились, с американскими автоматами шли на нас.

— Но я же не стрелял. А мог, — глухо выдавил Выдра.

— Почему? — осторожно спросил полковник.

— Осточертело мне уже все. Мюнхен, чужие дома, жизнь на подачках Затянули меня за границу как бы воевать за “самостийну Украину”, а стал я у немецкого бауэра свинское дерьмо вывозить…

— Как же это так — от свинского дерьма вы за американский автомат взялись? — спросил Кравчук, кивая на оружие, лежащее на столе.

— Ну, я не сразу на обучение пошел. Сперва меня хотели англичане в Малайю завербовать. А наши хлопцы, что там побывали, сказали: “Не будь дурнем, Дмитро! Если тебя там, в джунглях, партизанская пуля не настигнет, то желтая лихорадка доканает”. Ну, я отказался, а тогда руководители наши стали нажимать: “Присягу давал? Давал! Не хочешь дальше за “самостийну” бороться? Гляди, как бы не смели тебя совсем!” Вы себе не представляете, как беспощадно эсбэ бандеровское расправляется с теми, кто домой хотел бы вернуться! Ходил хлопец по Мюнхену, а на рассвете его труп находят с удавкой на шее.

— Степан Бандера под своей фамилией живет в Мюнхене? — спросил Прудько.

— Что вы! — протянул Выдра. — Тоже под псевдонимом. Одни знают его как “Попеля”. Свои инструкции сюда, в край, он подписывает “Быйлыхо”. Это я знаю точно от их радиста “Пэта”.

Прудько и Кравчук переглянулись.

Помолчав, Выдра продолжал:

— Ну вот я и должен был, чтобы шкуру спасти, пойти в разведывательную школу в Баден-Бадене.

— Допустим, что все это верно, — сказал полковник, постукивая пальцами по столу. — Но за границей как вы очутились?

— Вы же сами знаете, как, — печально протянул Дмитро. — Вы еще были далеко, за Днепром, а тут, в Галиции, много таких хлопцев, как я, хотели с немцами биться. Наши поповичи, что сроду беды не знали, затащили нас обманом в ту самую “Украинскую повстанческую армию”. Вместо того, чтобы гитлеровцев бить, мы стояли с винтовками у ноги месяцами, а по ночам крестьян грабили. Немцы с них один налог тянут, а мы — другой, будто бы на “самостийну”. А по сути мы его съедали в бункерах и советских партизан порой уничтожали.

— Это все понятно, — сказал Кравчук, — но вот в Мюнхен какая сила вас затянула?

— Затянула! — с горечью признался Дмитро. — Форсировали вы Днепр и под Бродами хваленой нашей дивизии СС “Галиция” такой разгром задали, что сразу по всему Прикарпатью эхо прокатилось. Ну, проводники стали агитацию вести, чтобы мы на Запад убегали. “А если останетесь, говорили, большевики придут и не будут разбирать, кто где был — всех на телеграфные столбы”. Ну, я так перепугался, что взял ноги на плечи и только в Баварии передохнул…

— Выходит, жалеете, что на Запад мотанули? — сказал, улыбаясь, полковник.

— Спрашиваете! Сколько моих ровесников, что здесь, в крае остались, уже получили высшее образование, инженерами работают, агрономами. Я ведь слушал, живя в Мюнхене львовское радио. Станислав слушал. Часто в тех передачах знакомые фамилии попадались, голоса односельчан узнавал. Слушаю — а у самого слезы на глаза накатываются… И завидую им… — с горечью продолжал Дмитро. — Вот вчера ночью, как услышал в селе песню украинскую, чуть слезами не залился. А ведь те, в Мюнхене, говорили, что большевики почти все украинское население в Сибирь вывезли… Но не в этом дело. Сколько молодых лет загублено!

— Родня у вас есть? — спросил Кравчук.

— Сестры… Братья… Старенькая мать осталась. Возле Яремче. Но все равно я для них пропащий…

— Не любят вас? — спросил Кравчук.

— Не в том дело, — проронил Дмитро. — Когда мы были уже в Баварии и кончилась война, я послушал вожака и подговорил хлопцев, чтобы те написали домой, что собственными глазами видели, как в Польше меня бомба убила. Так с той поры я для своей родни в покойниках числюсь.

— Как же вас раньше звали? — спросил Кравчук.

— Выдра — это псевдо. А по-настоящему я пишусь Дмитро Михайлович Кучма. Так и крестили меня в Ямном.

— Ну, добро, Дмитро, — сказал полковник, нажимая кнопку звонка. — Мы с вами еще поговорим подробнее. И не раз.

Появился в дверях конвоир. Неловкими шагами, кланяясь и оглядываясь, ушел Дмитро Кучма.

— Да, любопытный случай, — промолвил полковник. — Если все то, что он сказал, правда… Хотя вы знаете, Николай Романович, мне почему-то кажется, что особой психологической загадки в его судьбе нет.

— Насколько я понимаю, для начала комбинации надо брать “газик” и ехать в Ямное, где живут родители нашего “покойника”? — спросил Кравчук, поглядывая с улыбкой на Прудько.

— Вы, Николай Романович, угадываете мои мысли, — сказал полковник. — Только переоденьтесь. И все делайте очень конспиративно. На месте сориентируетесь, что и как. Относительно Дыра запросили?

— Сегодня. Шифровкой.

— Он по-прежнему крутит?

— Не мычит, не телится. То шельма меченая! — сказал Кравчук, прощаясь с полковником.

Плохо Почаевцу…

Охранники Хмары — Реброруб и Стреляный — вели Почаевца весенним лесом к маленькой полянке над скалистым обрывом. Высокие серостволые буки еще не успели выбросить молодую листву. Но отовсюду из-под палого, прошлогоднего снега пробивались стрелки подснежников и других первых цветов весны. Где-то внизу, петляя под обрывом, шумела в каменном русле горная речушка. Тоскливо посмотрев на утреннее солнце, услышал ее шум Почаевец и еще раз подумал:

“Дернула же нас нелегкая интересоваться ее исчезнувшим течением! Прошли бы мимо и сейчас гуляли на свадьбе в Яремче. А так…”

…На маленькой полянке были люди. Почаевца подвели к буковому пню, заменяющему стул, на котором сидел у походного столика Хмара. Поодаль расположились его охранники.

Хмара посмотрел на геолога так, будто увидел его впервые, и резко спросил:

— …Слушай, ты! Со мной шутки плохи. Последний раз тебя спрашиваю: что вы нашли в прошлом году на Алтае?

Почаевец посмотрел в упор на бандитского вожака и спокойно ответил:

— Гонобобель.

— Гонобобель? — заинтересовался Хмара. — А что это такое?

— Ягода такая. Иногда ее называют голубикой. Растет преимущественно в северных лесах…

Хмара вскочил и закричал:

— Ах ты, сатана! — и сделал условный знак своим боевикам.

Почаевца прислонили к высокому буку, а Смок, отложив протокол, поплевав на свои сухие ладони, подошел к геологу и начал постепенно закручивать “удавку”.

…Полное предсмертной муки багровеющее лицо Почаевца было запрокинуто к весеннему небу. Он тщетно пытался поймать воздух посиневшими губами.

Хмара подошел к Смоку и стал рядом.

— Что? Приятно? — глядя геологу в глаза, издевался Хмара. — Так вот, тихонечко, постепенно весь тот советский дух из тебя и выйдет…

Таким страшным, полным невыносимого страдания было лицо Почаевца, что даже один из видавших виды бандитов, молодой, долговязый хлопец по кличке “Потап” отвернулся и заслонил рукой белесые глаза.

…Теряя сознание, Почаевец упал. Один из бандитов приподнял и оплеснул лицо геолога водой из манерки.

— Скажешь теперь? — наклоняясь над Почаевцем, закричал Хмара.

Очнувшийся Почаевец кивнул в знак согласия головой.

Боевики освободили “удавку”, подняли геолога. Почаевец несколько раз жадно глотнул воздух, а потом из последних сил плюнул Хмаре в лицо. Хмара отскочил, утерся кожаным рукавом куртки и разъяренно бросил:

— Прикончить геолога!..

Еще не остывший от ярости, Хмара спустился по скрипучей лестнице в свой запасной бункер. Бандеровцы, бывшие здесь, почтительно вскочили.

— А ну, давайте сюда того, другого! — крикнул Хмара, усаживаясь на табуретку.

Смок — неизменный его секретарь — раскрыл папку с протоколами допроса.

Бандиты подтащили Березняка к столу.

— Так где вы были после Алтая?

— Я же вам сказал: в Армении, — спокойно ответил Хмаре геолог.

Удивленный его спокойным ответом и видимым желанием вести откровенный разговор, Хмара спросил:

— Что же вы искали в Армении?

— Золото!

— Золото? — недоверчиво переспросил проводник. — А если мы тебе дадим карту, ты сможешь начертить, где там залегает золото?

— Как же я это сделаю, если у меня руки связаны?

— Для такого дела развяжем! — сказал проводник и дал знак бандитам.

Нежданный гость

И никогда не мог бы предположить Березняк, расправляя затекшие руки со следами веревок на коже, что в эту самую минуту его старушка-мать, живущая в небольшом местечке Корец, принимает как желанного гостя, того самого Стреляного, который выследил геологов в глухом урочище Черного леса еще задолго до того, как они приблизились к тайным бандитским бункерам.

Он пробрался в Корец по заданию Хмары, чтобы проверить, верны ли показания Березняка, нашел маленький домик, где жила его мать, и, представившись фронтовым приятелем сына, без особого труда вошел в доверие Анны Матвеевны. Одетый в полувоенную форму, типичный демобилизованный, каких много тогда разъезжало по стране, нежданный гость не вызвал у старушки никаких опасений. Она пригласила его к столу, нарезала свежий хлеб, подвинула масло, налила крепкого чая в тяжелый, граненый стакан. Прихлебывая чай с вареньем, Стреляный, озираясь по сторонам, сказал:

— Ай-ай-ай! Такая неприятность приключилась с вашим сыном. А я — то думал, застану его дома, раздавим пол-литра, друзей фронтовых вспомним… те трудные годы…

— Если вы хотите выпить, у меня есть настоечка на листьях черной смородины, — предложила старушка неожиданному гостю. Ведь он очень желанный для нее, фронтовой друг сына. И не чуяло еще материнское сердце, кто заполз к ней в дом.

— Не, это к слову пришлось, — отказывается Стреляный. — Но я убежден, что тут какое-то недоразумение. Объявится ваш Гнат… А может, его в командировку послали какую дальнюю?

— И матери не написать об этом? — с грустью сказала старушка.

— Он же геолог, — заметил Стреляный. — У геологов иной раз бывают тайные командировки, о которых никто не должен знать. Он до этого бывал, небось, в таких?

— Даже из самой тайной можно весточку прислать, — сказала Анна Матвеевна. — Вот, когда они руду искали эту, как его… уродановую… ну, когда Гену орденом наградили, и то открыточку прислал — так мол и так, жив, здоров, не волнуйся, задерживаюсь…

— И нашли эту… самую руду? — сдерживая волнение, спросил осторожно Стреляный.

— А если бы не нашли, то и орден бы Геня не получил! — сказала старушка.

— И адрес обратный на той открыточке был?

— Почтовый ящик какой-то. Забыла уже.

— А орден какой получил?

— Знак почета! — не без гордости сказала старушка.

— Был бы здесь сынок ваш, обмыли бы его мирный орден, как в войну обмывали боевые! — протянул Стреляный.

В комнату, запыхавшись, вбежала Тоня Маштакова и, не замечая постороннего, показывая квитанцию, сказала:

— Ну, Анна Матвеевна, отправила. С обратным уведомлением.

— Познакомься, Тонечка, это приятель Генки по фронту. В Вене они вместе служили.

— Очень приятно, — сказала Тоня. — А я — невеста Генки.

Стреляный, видимо, опешил и протянул:

— Невеста? А он мне не говорил, что у него есть невеста… Вот скрытный!..

— Как же мог он вам сказать? — думая о другом, что мучает ее каждую минуту, сказала Тоня. — Вы когда с ним в Вене служили?

— В сорок шестом… Осенью. Тогда…

— В сорок шестом? — скрывая недоумение и меняясь в лице, переспросила Тоня. — Простите, а вы тоже… танкист?

— Ну да, но только я был радистом при ихних танках.

С большим трудом пересиливая подступающее волнение, стараясь не выдать своих подозрений, Тоня на ходу придумывает ответ:

— Да-да, как же, я помню… Генка рассказывал мне, что у него был большой приятель радист. Может, это вы были?

— То, наверное, был Нечипорук, — теряясь, роняет Стреляный и прихлебывает чай.

— Вы посидите, мамо, с гостем, а я до аптеки сбегаю.

— А я тоже пойду, — поспешно вставая, сказал Стреляный.

— Да вы сидите, — бросает Тоня, порываясь уйти одна. — Ближайший поезд около полуночи.

— Но у меня еще дела… до поезда.

— Ну, я на минутку… Подождите. Еще поговорим.

— Не, я з вами, — говорит бандит. — Простите. Думал, Гнат дома. — И гость быстро схватил свой чемоданчик.

Они шли улицами Корца к его женскому монастырю, и у каждого своя дума. Заподозрив неладное, Тоня мучительно ждала, не попадется ли им навстречу кто-либо из знакомых, а еще лучше — милиционер. Но пустынны были улицы Корца.

Вот показался грузовичок. Место рядом с шофером в кабине пустое. Стреляный поднял руку. Застопорил грузовичок.

— Опаздываю, подбрось, друже! — крикнул Стреляный, и, махнув Тоне рукой, с силой захлопнул дверцу кабины. Бросилась к машине Тоня, но шофер уже дал газ, и облако пыли, будто маленький смерч, закружилось позади машины…

Ошеломленная и растерянная, Тоня долго смотрела вслед уходящей машине, позабыв запомнить ее номер. Как она потом ругала себя за это!

Родословная Дыра

Майор Загоруйко быстрыми шагами вошел в кабинет полковника Прудько с расшифрованной телеграммой в руках.

— Быстро ответили, — сказал он.

— Что именно? — спросил Прудько.

— На наш запрос относительно Дыра. Вот, послушайте: “Фигурант Дыр”, запасные организационные клички “Покрака” и “Кудыяр”, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, сын владельца колбасной в Саноке, Григорий Ломага, служил в немецкой полиции в Балигроде, после изгнания немцев ушел в банду и, являясь старым членом Организации украинских националистов, принимал участие в курьерской службе, связывающей зарубежных бандитов с районами Советской Украины. Служил в сотне бандитского вожака Гриня. С остатками сотни Гриня и вместе со “Свентокшижской бригадой” польских фашистов прорывался через Еленю Гуру на запад к американцам…”

— Веселенькая биография! — сказал полковник Прудько и, обращаясь к сидящему на диванчике Кравчуку, спросил шутливо: — Ну как, Николай Романович, не передумали?

— Товарищ полковник, кем я уже не был на своем веку! — сказал Кравчук.

Полковник нажал кнопочку звонка и вызвал дежурного.

— Немедленно свяжитесь с областной библиотекой. Все, что у них есть по городу Санок, — сюда. И план его. И путеводители. — Обращаясь к Кравчуку, сказал: — И это очень хорошо, что Дыр из Санока! Было бы беспокойнее, если бы он родился в наших краях.

Кучма рассказывает о Хмаре

Спустя два дня уже в следственной камере Кравчук и полковник Прудько продолжали допрос Выдры. Окно камеры было взято в решетки, и оттого солнечные лучи разделяли сосновый стол на клетки.

— Что же на словах велел передать Профессор Хмаре? — спросил полковник.

— Пусть не зарывается, — сказал Дмитро. — Вот Резун даже на районные центры нападал, ну и что с того? Советская власть как стояла, так и стоит, а того Резуна убили.

Полковник Прудько и Кравчук переглянулись. Кому, как не им, принимавшим участие в ликвидации одной из самых опасных шаек, бродивших по Черному лесу, банды Резуна, знать об этом.

— Хорошо, — согласился полковник. — Значит, нападения прекратить, а чем же заниматься?

— Создать затишье между вами и националистами. Пусть люди думают, что украинские националисты вдребезги разбиты.

— Сидеть тихо и ничего не делать? — уточняет Кравчук.

— Нет, зачем? — возразил Дмитро. — Любыми способами пробиваться на восток.

— Для чего? — спросил полковник.

— А вы думаете, нашим проводникам там, на эмиграции, американцы даром деньги платят? — рассуждает Дмитро. — Они с них за эти доллары разные сведения о Советском Союзе вымогают. Кто платит — тот и требует! Помню, слышал разговор между хлопцами, что, кроме важных документов, Хмара в своих руках большую казну держит. Ему одному известна тайна, где та казна закопана. За этой казной кто-то из закордонного провода сюда выбирается.

Полковник Прудько спросил:

— С чего же образовали эту “казну”?

— Ну, деньги бумажные есть… доллары, также монетами, бриллианты… золото… Еще со времен оккупации. Наши ж хлопцы принимали участие в разных акциях, когда гитлеровцы евреев тут повсюду уничтожали. Ну, им и перепало того золота тоже.

— Награбленного, кровью облитого? — сказал полковник.

— Ну, так, — неохотно признал Дмитро. — Я при том не был…

Полковник Прудько посмотрел на Кучму испытующим взглядом и, осторожно доставая из папки папиросную бумагу, спросил:

— Это нашли в кармане вашей куртки. Что это такое?

Дмитро Кучма взял записку.

— Это же время и место встречи с тем самым Ивасютой около села Пасечное, где вы нас взяли. Вот, смотрите: “И-а, 5–5, 7–5, 10-5”. “И-а” — значит Ивасюта, “5–5” — пятого мая и так далее.

— А приписка “почта поздно”? — поинтересовался Кравчук.

— Это значит, что за почтой они придут на пункт встречи после полуночи.

— Если бы встреча в мае под тем крестом не состоялась, куда бы вы тогда пошли? — спросил полковник.

— Недалеко, в дупле старого бука, есть мертвый пункт. Я могу показать.

— Тот мертвый пункт мы знаем, — улыбнулся Кравчук. — Ну, а если бы он не сработал? Если бы молния еще раз тот бук разбила?

— Тогда Паранька, — сказал Дмитро.

— О Параньке мы еще поговорим, — остановил Кучму полковник. — Скажите сейчас, почему такая же самая записка была найдена в поясе Дыра?

— Случись, меня убили или мы бы растерялись при спуске на парашютах, он должен был пойти на встречу один. Он или я.

— Понятно, — сказал полковник и, доставая из папки еще одну бумагу, спросил: — Это образец шифра? Да? Ваша рука? Что означает первая строка?

— Это писал я сам, — разглядывая записку, поясняет Кучма. — В первой строке сказано: “Ключ: 5555+дата без года (02.05)”. Это означает ключ шифра, который представляет обусловленную между мною и закордонным проводом любую цифру, в данном случае “5555”. К ней я добавляю…

— Шифруете советской украинской азбукой? — перебил Прудько.

— Да, там в конце записки сказано…

— Хорошо, — сказал полковник. — Николай Романович, он расскажет все подробно на допросе. А сейчас, Дмитро, на досуге расшифруйте вот эту записку. Вот вам азбука.

Полковник протянул ему книжку и вынутую из кармана записку, остальные бумаги сложил в папку. Тем временем Кравчук выглянул за дверь камеры. Конвоир, стоявший за дверью, появился в камере.

— Отведите! — приказал полковник.

Когда за подследственным захлопнулась дверь, полковник сказал:

— Любопытные новости!

Он подошел к географической карте и, обводя пальцем западные склоны Карпат, где проходил Черный лес, сказал Кравчуку:

— Становится понятно, почему Хмара все эти годы базируется только в этом районе. Ему очень доверяет закордонный провод! Смотрите: ни одного рейда в стороны. Вот только здесь гуляют его бандиты. Как собака на привязи, оставленная хозяином, Хмара все эти годы вертится вокруг этого места!

Тоня приоткрывает завесу

…Уже ближе к вечеру возле районной конторы связи в Яремче остановился запыленный Станиславский автобус. Выскочила оттуда с чемоданчиком в руках Тоня Маштакова. Она сразу круто повернула вправо и быстро пошла по направлению к райотделу МГБ.

Не успела Тоня открыть дверь райотдела, как увидевший ее через окно Загоруйко встретил гостью на пороге.

— Наконец-то, — сказал майор. — А мы думали, не случилось ли чего с вами?

— Задержали на день в Станиславе. Назначение сюда в больницу получала, — идя за начальником в его кабинет, сказала Тоня и спросила с волнением: — Ничего… Иван Тихонович?

Тот отрицательно покачал головой.

Стараясь скрыть разочарование, Тоня присела в кресло и, раскрыв на коленях чемоданчик, сказала:

— Я захватила все, что могла найти у себя и у его родных. Вот это — последние письма Гната, а это — его фотографии. Вот ему восемь лет. Здесь он фабзавучник… Они на первом курсе института вместе с Почаевцем. Я отметила их птичками. Вот их батарея перед отправлением на фронт. А здесь они в Вене, у могилы Иоганна Штрауса… Да, кстати, там у нас был очень странный визитер, в Корце.

— Чем же он странен, ваш визитер? — спросил Загоруйко, нажимая кнопочку звонка. Когда появилась Лида, он попросил: — Дайте-ка нам чаю, Лида…

То, что сообщила Тоня, заставило Загоруйко позвонить в дом отдыха полковнику Прудько и попросить его прийти в райотдел. Более часа они рассматривали фотографии, рассыпанные на столе Загоруйко. Лампа под зеленым абажуром освещала застывшие лица бандитов.

Загоруйко докладывал:

— Эти мы нашли в бутылке, закопанной в огороде. Тоня внимательно рассмотрела все и из них отобрала две эти. Тогда я дал ей все фотографии из архива банды Резуна. Как вы хорошо знаете, Резун уничтожен нами в феврале тысяча девятьсот сорок шестого года. Именно тогда Кравчук, приезжавший на эту операцию, лично поймал, но потом по оплошности часового упустил главаря сотни тяжелых пулеметов Стреляного. Тоня перебрала фотоархив Резуна и опять нашла в нем три фотографии Стреляного, категорически утверждая, что человек, посетивший позавчера мать Березняка, и Стреляный — одно и то же лицо…

Вошел пожилой капитан с видом образцового, исполнительного служаки.

— Вы требовали дело бандита Стреляного? — вошедший протянул полковнику пухлую папку.

Полковник внимательно перелистал страницы и, особенно долго задержавшись на последних, спросил:

— На каком основании вы, товарищ Задорожный, отправили это дело в архив?

— При захвате бандита Шугая…

— Простите, — полковник остановил капитана и обратился к Загоруйко:

— Вам их маршрут хорошо известен? Может, удастся предупредить?

— Маршрут известен до Параньки, а дальше — тьма…

— Продолжайте, товарищ Задорожный, — кивнул Прудько капитану.

— При захвате Гомина мы нашли у него донесение о том, что в боях поблизости хутора Буковец погиб главарь сотни тяжелых пулеметов Стреляный. Я подшил это донесение к делу, сообщил о нем товарищу Кравчуку, а дело отправил в архив.

— Когда вы сообщили об этом Кравчуку? — спросил Загоруйко.

— Минуточку. Я сейчас припомню. — И, напрягая память, стоя навытяжку, капитан проговорил: — Ах, да… подполковник Кравчук как раз собирался улетать в Киев. Я останавливаю его в коридоре и говорю: “С вас причитается, товарищ подполковник. Бандит Стреляный, который однажды улизнул от вас в Черном лесу, убит нашими оперативниками возле Буковца”.

— И подполковник Кравчук поблагодарил вас? — сказал Прудько.

— Никак нет! — не уловив иронии в вопросе полковника, наивно признался капитан. Он нахмурился и прошел к “газику”, который повез его на аэродром. Видно было, ему неприятно вспоминать оплошность.

— А вы положили дело в архив и ушли спать?

— Никак нет! Я отправился смотреть заграничный фильм “Девушка моей мечты”…

— Вы сами труп Стреляного видели? — сдерживая себя, спросил Прудько.

— Никак нет!

— Эх, вы! — бросил полковник в сердцах. — Вы смотрели “Девушка моей мечты”, а в это самое время зачисленный вами в покойники бандит Стреляный, быть может, расстреливал мирных лесорубов, защиту безопасности которых нам поручили партия и государство… Простофиля вы, вот кто! Разве вам не ясно, что бандеровцы нарочно зачисляют своих бандитов в мертвецы, чтобы они ушли из-под нашего наблюдения? Разве вам не говорили, что не всякому документу, найденному в бункере, можно верить? Их зачастую стряпают нарочно, чтобы повести нас по ложному следу. Разве вы не знаете, что есть могилы с надписями на крестах, что такой-то упокоился тогда-то, а под насыпью никого нет, даже пустого гроба? Враг очень хитер, и это надо помнить…

— Я думал… — промямлил капитан.

— Думать надо самостоятельно. И особенно чекисту, — заметил полковник. — Идите! Мы будем говорить о вас как о коммунисте на партийном бюро. А дело немедленно пустить в работу…

Когда захлопнулась дверь за капитаном Задорожным, полковник в сердцах сказал:

— Чинуша! Мозги закостенели! За его ошибку мы можем заплатить жизнью нашего товарища. А у Николая Романовича — семья, дети…

— Чинуша — не то слово! — согласился Загоруйко. — Это несчастье для моего райотдела. Пустое место. Совершенно не умеет думать самостоятельно. А когда мы начинаем применять разумные меры, так он выступает против них! Когда после обращений правительства и гарантии амнистии всем, порвавшим с бандами, они стали выходить из леса и сдавать оружие, — Задорожный такую бузу развел здесь, что держись! “Пострелять их всех — и дело с концом! — кричал на собрании. — Какая может быть амнистия?” Самому Хрущеву писать грозился. Как ему ни доказывали, что это инициатива Никиты Сергеевича — сочетание решительной борьбы с закоренелыми бандитами с гуманными мерами по отношению к обманутым, случайно оказавшимся в националистических бандах.

— Пострелять-то и дурак сможет, — задумчиво протянул Прудько, — надо работать так, чтобы выстрелы прекратились навсегда… Давайте подумаем, Иван Тихонович, как же нам предупредить Кравчука, что Стреляный появился на его пути?

Присяга

Спустившись в бункер, Хмара толчком сапога разбудил спящего на полу геолога и спросил:

— Как спалось?

— Тако сяко, — пытаясь улыбнуться, выдавил Березняк.

— Садись к столу! — потребовал Хмара.

— Если бы мы тебя выпустили, наши бункера ты показал бы эмгэбэ? — после паузы резко спросил Хмара.

— Зачем мне это делать? — протянул Березняк. — Случись такое — вы меня на краю света найдете. Не вы, так другие оуновцы! Разве я не знаю, что у вас везде глаза есть и руки длинные?

…Уже в командирском бункере Хмара после этого допроса спросил Смока:

— Как ты думаешь, Смоче, что это за птица?

— Отой геолог? — угадывая мысли вожака, протянул Смок. — Кто бы он ни был — эмгэбист или инженер — раз он увидел наши тайны, пусть идет туда, як вы кажете, откуда начинается хвост редиски…

— Туда всегда сумеем отправить! — показывая на землю, протянул Хмара. — Поиграть с ним надо, кем бы он ни был. Вот посмотрим, какие он напишет свои показания. Если его в Мюнхен переправить, чтобы там его размотали, понимаешь, какой вексель! Инженер, Москву знает, по стране шатался!

— Давайте я его здесь на своей жердине поверчу, — предложил Смок, — не хуже, чем в Мюнхене, расколется.

— Погоди ты, Смок, со своей жердиной! — сказал Хмара. — Лучше пока ему волю мнимую дать. Пусть думает, что перехитрил нас, что доверяем мы ему… Так откроется скорее. Но глаз не сводить!

— А до оружия допускать?

Хмара не ответил на этот вопрос и поднял голову. Открылся люк, и чьи-то ноги осторожно нащупали первую ступеньку. По зашнурованным до колен ботинкам Хмара узнал Реброруба.

Он тяжело спрыгнул на доски пола так, что сверху посыпалась земля, и, протягивая Хмаре сложенную бумажку, сказал довольно:

— Смотрите, что я нашел под махоркой в кисете у Потапа!

Хмара развернул бумажку, стал ее читать, и злость перекосила его и без того угрюмое лицо.

— Сюда Потапа! — крикнул он.

Когда спустя несколько минут Реброруб привел в бункер долговязого худого бандеровца, который давеча не мог смотреть, как пытают Почаевца, Хмара долго разглядывал его острыми своими глазами, а потом спросил:

— Газетки почитываешь?

— Какие… газетки? — дрогнувшим голосом переспросил Потап, чувствуя, что пол бункера заколебался под его ногами, но еще не подозревая, к чему клонит Хмара.

— Ну, есть допустим, такая газетка “Прикарпатська правда”. В Станиславе. Орган того большевистского обкому…

— Я не знаю такой газетки, — выдавил Потап.

— А это что? — торжествующе сказал Хмара, разворачивая квадратный кусок газеты. — Может, скажешь, что не в твоем кисете это было?..

— То… то, — угасающим голосом забормотал Потап, — то мы забежали с Орестом до одного дядька в Терновке воды напиться, когда за продуктами шли… Ну, он и дал нам ту бибулу на закурку…

— Бибулу на закурку? — иронически протянул Хмара. — Но чего же ты из этой газеты вырезал именно это обращение, а не статью о свекле?

Тяжело дыша, Потап не знал, что сказать Хмаре, и в его белесых глазах было полное отчаяние.

— Орест читал это? — спросил Хмара.

— Не успел, — протянул Потап тихо, — не хотел читать…

— А ты?

Молчал Потап.

— Может, сейчас почитаешь? — и, показывая ногтем строчку, Хмара потребовал: — Вот отсюда…

Потап дрожащей рукой взял вырезку и, запинаясь, тихо прочел:

“…Все эти… бандитские вожаки… одним лыком шиты. Все они под той или иной маской служат одному хозяину — гитлеровцу… Мы знаем, что абсолютное большинство из всех вас хотело бороться с гитлеровскими захватчиками за свою землю и свободу и потому пошло в эти организации, думая, что они борются с немцами…” — Отдышавшись, Потап продолжал: — “А на деле вас повернули против… интересов своего народа, против советской власти… Все, кто послушался голоса советского правительства Украины и, покинув банды, вышел из лесов, — работают теперь на своих полях”…

Поднял руку Хмара, прерывая чтение, и спросил:

— Ты веришь тому, что здесь написано?

Молчал Потап.

— Говори, не стесняйся!..

Очень тихо Потап проронил:

— Я ведь тоже хотел бороться с гитлеровцами, когда пошел в повстанцы…

— Что тебе обещают Советы, если ты, гадина трусливая, выйдешь с повинной?

И вот тут, понимая, что его песня уже спета, голосом, полным отчаяния, Потап закричал:

— Но до какого же времени мы будем гнить здесь под землей? Молодость проходит. Там, наверху, жизнь кипит, люди женятся, науку получают. Сколько мы еще будем ждать той войны проклятой, как кроты слепые? А если ее не будет вовсе?..

Хмара, подмигнув Смоку, сложил под столом руки крестом.

Смок грубо схватил Потапа и бросил сквозь зубы:

— Пойдем, страдалец!.. Я тебе дам амнистию!

Стал подниматься вслед за ними и Реброруб, но Хмара, задержав его на минуту, приказал:

— Когда Смок будет делать ему разробку на жердине, приведи посмотреть того геолога…

Много смертей, ранений и других ужасов видел на всем пути войны от предместий Москвы до самой Вены, пока не замаячила вдали за Флорисдорфом острая игла Стефан кирхе, Березняк, но то, что открылось сейчас его взгляду, превзошло все виданное раньше.

Его поразило, с каким деловитым спокойствием готовил свой “станок” эсбист Смок. Он подцепил на двух веревках под горизонтально растущей над полянкой веткой бука длинную и крепкую жердь. Худые и грязные руки Потапа уже были сложены на крест и засунуты под сорочку на груди, еще до прихода Березняка. Потом Смок пригнул голову Потапа вниз и привязал его локти к коленям. Он снял с веревочной петли один конец жерди, просунул под руками обреченного, накинул на жердь петлю снова и подтянул веревки так, что скорченный Потап повис в воздухе на лужайкой.

— Скажешь, кому еще давал читать обращение, сниму со станка! — крикнул Смок.

— Никому… я не давал, — прохрипел Потап.

— Поехали! — крикнул Реброрубу Смок, и оба привычными движениями закрутили на жерди скорченного Потапа.

…Где-то совсем близко кричала иволга, пели другие птицы, а тут, на полянке, в окружении прекрасной весенней природы, было слышно тяжелое дыхание мучимого эсбистами простого обманутого селянского хлопца, да поскрипывала, подобно качелям, жердь, и видно было, как с каждым новым кругом скорченного тела все сильнее брызгала кровь на молодую траву.

Задержав вращение Потапа, Смок крикнул:

— Скажешь?

Хрипел Потап. Тогда Реброруб схватил длинный ореховый прут и стал изо всей силы бить им по мозолистым пяткам висевшего на жерди человека.

Бледный, дрожащий от волнения, наблюдал эту дикую пытку Березняк. Огромная ненависть переполняла его сердце, и вместе с тем он напряженно думал, как сделать так, чтобы ни один из мучителей не ушел от суда.

И вдруг свист прута заглушил предсмертный крик Потапа:

— Бей, катюга!.. Всех не перебьешь! Придет время — этот Черный лес расскажет людям, как вы меня мучили. И вашему Бандере и вам всем придет собачья смерть! Будьте вы прокляты!

Далекое эхо разнесло этот крик по соседним оврагам, за поточек, шумящий внизу, и, увидев нож, блеснувший в руке Смока, Березняк инстинктивно отвернулся…

…Когда его спустили в бункер к Хмаре, он долго еще не мог избавиться от чувства внутренней дрожи и тошноты. Неужели и ему уготована судьба Потапа? Ведь так мало прожито и сделано!

Хмара долго смотрел на геолога, прощупывая его холодным взглядом, и потом спросил:

— Видел тот цирк?

— Видел, — стараясь быть спокойным, ответил Березняк.

— Ну и что скажешь на это?

— Что скажу?.. Раз он предал…

— То-то и оно! — протянул Хмара. — Мы должны быть хитрыми, как змеи, и жестокими, как львы! И любого предателя со дна морского добудем. Ты согласен быть с нами?

“Оправдают ли меня потом, в случае, если жив останусь, свои? Поймут ли они, что иного выхода не было у меня?”

Мысли с удивительной быстротой пронеслись в сознании Березняка, прежде чем сказал он тихо:

— Согласен!

Откуда-то издалека доносился теперь к нему глухой голос Хмары:

— Стоит подбросить нам в МГБ хоть один протокол твоего допроса — если не “вышка” грозит тебе, то, во всяком случае, каторга…

Березняк грустно проронил:

— Я это понимаю…

— Ты выдал их военные тайны, а это не прощается! — бубнил Хмара.

Кивнул в знак согласия головой Березняк.

— Ты остался жив, а Почаевца уже нет, и нам ничего не стоит доказать, что ты предал его. И никто не оправдает тебя.

— Конечно, — согласился Березняк, — я это знаю.

— Итак, твоя карьера у большевиков кончена навсегда, — резюмировал Хмара. — А с нами ты не пропадешь. Сейчас только слепец может сомневаться в победе наших покровителей. Придут к нам курьеры, и мы снова связаны с западной демократией. Я советую тебе подумать.

— Я уже много думал и решил твердо! — сказал Березняк.

— Но, смотри, если только попробуешь обмануть, — пощады не жди. Попытаешься это сделать — крышка. Не только ты, но и все твои близкие порастут травой…

— Я это знаю… и не боюсь! — твердо сказал Березняк.

— Зажигай свечи, Реброруб!

С подчеркнутой торжественностью Реброруб прикрепил на краю стола теми же самыми руками, которыми он стегал подвешенного на жердине Потапа, две толстые церковные свечи, зажег их и, потушив карбидную лампу, отошел в сторону. Хмара снял со стены икону богоматери — копию той самой, что висела в соборе святого Юра во Львове, и поставил ее на середине стола.

Легкий сквознячок чуть колебал длинные зыбкие огоньки свечей, и они бросали тревожный отсвет на строгое лицо Хмары, его ассистента и свидетеля Реброруба и полное нервного напряжения лицо приводимого к присяге Березняка.

— Давай, — приказал Хмара, и его голос заглушил шум поточка под бункером.

Стоя перед иконой, косо поставленной на столе, держа кверху поднятую правую руку с распростертыми пальцами, Березняк глухо повторял за Хмарой слова бандитской присяги.

Цветы на могиле

…Вся в лужах от недавнего дождя проселочная дорога вырвалась, наконец, из прохлады урочищ, Черного леса на одну из его опушек. Весело звучали здесь в тихий предзакатный час птичьи голоса.

В той же самой униформе, в какой был задержан Дыр, шагал сейчас рядом с Кучмой не кто иной, как подполковник государственной безопасности Николай Кравчук. Не только его внешность, прическа, но даже и походка отдаленно напоминали Дыра, а черный американский автомат подчеркивал это сходство.

— Если вы Параньку случайно не закрыли — все будет в порядке! — сказал Дмитро Кучма.

Трудно было ему держать себя на равных с Кравчуком, который еще совсем недавно допрашивал его в тюрьме, а сейчас пустился с ним вдвоем в этот трудный, полный опасностей маршрут, который в любую минуту может оказаться смертельным.

— “Паранька” — это настоящее имя или псевдоним?

— Псевдо. Как ее на самом деле зовут, я не знаю. Хмара знает, — сказал Дмитро.

Показалось вдали запущенное сельское кладбище. Дмитро проверил азимут по компасу и сказал:

— Кажется, это. Пошли!

Их встретили покосившиеся кресты с убогими венками, заросшие травой и крапивой могильные бугорки, дешевенькие униатские мадонны из побеленного песчаника. Над кустами поднимались две высокие пихты.

— Это там, — еще увереннее сказал Дмитро и пошел к пихтам.

Он шел все быстрее, продираясь сквозь заросли бузины к высоким деревьям. Под двумя пихтами стоял каменный крест, а на могилке под ним были рассыпаны цветы. Дмитро Кучма достал блокнот и, сверяя надпись на кресте с записью в блокноте, облегченно протянул: — Все сходится. Смотрите, — и показал блокнот Кравчуку.

На кресте виднелась надпись: “Павло Задерега. 1902 год рождения. Преставился 11 июля 1943 года. Упокой, господи, душу раба твоего”.

— Эта самая могила. Видите, цветы положены сегодня, как было условлено… Паранька здесь.

Они пошли дальше, и вскоре в просвете между деревьями, за лесной дорогой, возникла перед ними опрятная белая хата с деревянным крылечком, стоящая на отшибе села. На плетне висела куртка с вывороченными наизнанку рукавами.

— То второй знак: рукава наружу подкладкой, — шепнул Дмитро.

…Кучма осторожно пошел к занавешенному второму окну, где уже зажгли огонек, пытался заглянуть туда и потом поднялся на крыльцо. Держа наготове автомат, Кравчук издали следил за его движениями.

Дмитро пошаркал подошвами сапог о дорожку на крыльце, как бы вытирая грязь. Открылась дверь, и на пороге появилась миловидная сельская учительница Паранька. Темные волосы Параньки были заплетены коронкой.

— А что вы здесь делаете, дядько? — спросила учительница.

— Та видите, панночка, утомился с дороги и хотел у вас попросить воды напиться! — ответил словами пароля Дмитро.

— В лесу столько колодцев было, — улыбнулась Паранька.

— Кто знает, какая нечисть в них плавает? Может, жабы?

— Такой парень, а боится жаб?

— А кому они приятны? — и, заканчивая эту сложную процедуру опознавания, Дмитро протянул Параньке руку.

— Добрый вечер, — тихо ответила Паранька. — Давно приехали?

— Я не один.

— А где те?

— Там, возле ручейка.

— Этой дорогой идите в лес. Я вас нагоню…

Есть такие места в Черном лесу, где теперь даже днем очень страшно и неуютно путнику. Переплелись где-то вверху кроны буков и берестов, сплошь закрывая небо. Ни один луч солнца не проникает в такие места даже в самый светлый день, валуны и скалы всегда здесь влажные, папоротники достигают невиданных размеров, и в сырой этой глухомани даже грибы не растут, лишь длинноногие поганки да синеватые, ядовитые их родственники, называемые “слезами сатаны”, выползают кое-где из-под обомшелых пней. В озерках, затянутых тиной, не живет ни одна рыба, разве только комары бегают в разводьях да уродливые тритоны ползают о дну. Еще неуютнее в таких урочищах ночью, когда все окутано непроницаемой темнотой и сыростью, и даже ни одной мерцающей звезды не увидеть снизу.

…Уже долго в одном из таких влажных оврагов Черного леса у догорающего костра лежали Кучма и Кравчук. Каждому из них хотелось спать, но, боясь пропустить приход тех, за кем пошла Паранька, оба старались превозмочь дремоту. Кравчук, позевывая, сказал:

— Скоро светать станет. Люди в поле выйдут, а их все нет…

— А может, заплуталась в лесу Паранька? — сказал Дмитро. — Мне уже и кушать захотелось. Берите сало, друже Дыр. То добре сало. Заграничное…

— Заграничное… Из Ворохты! — пошутил Кравчук, принимая от своего спутника кусок сала и горбушку хлеба.

— Тише! — шепнул Дмитро.

Запел неподалеку, защелкал на опушке леса соловей. Оба слушают эти далекие и звонкие соловьиные трели, долетающие даже в этот овраг, и Дмитро мечтательно протянул:

— Как поет! Давно уже не слышал нашего соловейка! Тут, на родине, и соловьи поют, как нигде на свете!..

Кравчук ничего не сказал в ответ, хотя полностью был с ним согласен. До того как его взяли на оперативную работу, Кравчук служил на границе. И не одну ночь с наступлением тепла до той поры, пока ячмень завязывал колос, лежа в дозоре, либо проверяя посты, наслаждался он в тишине соловьиным пением. И всякий раз звучало оно по-новому, но всегда успокаивая.

…Оборвалось соловьиное пение, где-то хрустнул валежник, послышались шаги. Оба путника схватили автоматы и отползли в сторону, в тень.

Издали, подражая крику совы, кто-то подал троекратный сигнал. Дмитро трижды гулко ударил в ладони, и это разнеслось по сырому лесу. В отблесках догорающего костра появилась Паранька в сапогах и стеганой телогрейке и с ней боевики Хмары — Джура, Реброруб и Смок. Автоматы у них были наготове. Двое остановились, а Смок подошел к прибывшим.

— Сдавайте оружие, — потребовал Смок. — Такой порядок. Ну, прошу, пойдем с нами…

Неожиданнее знакомство

В тот вечер, когда на пороге ее хаты появился давно ожидаемый курьер из-за кордона, Паранька чувствовала себя очень плохо. Все сильнее побаливало в правом боку, целый день она ничего не ела, ее тошнило. Такие боли, но только послабее, бывали раньше, но учительница не придавала им особого значения. Почти силой приведенная националистами к присяге в хате, переданной ей сельсоветом после отъезда в Польшу ее бывшего хозяина, Паранька вынуждена была выполнять поручения завербовавшего ее в подпольную сеть Хмары, потому что понимала: любое ослушание грозит смертью. Другое дело — если был бы рядом здесь ее жених Богдан Катамай. Но он в Советской Армии.

И дальняя дорога к бандитскому маяку, и связанные с нею волнения ускорили течение болезни. И к утру, постанывая, держась за живот, Паранька поплелась с гор в Яремче…

…Закончив осмотр новой пациентки, сразу удивившей Тоню своей красотой, Маштакова сказала решительно:

— На операцию! И немедленно! Иначе я ни за что не ручаюсь…

— Що у мени? — спросила Паранька, устремив на врача красивые глаза.

Прикрывая простыней обнаженные и загорелые длинные ноги Параньки и ее девичий тугой живот, Тоня сказала строго:

— Гнойный аппендицит!..

— Тогда режьте, — простонала Паранька.

И когда Тоня делала скальпелем первый надрез по вымазанной йодом девичьей коже, и когда она смело отсекала набухший, готовый вот-вот лопнуть багровый отросток, то и подумать не могла, что именно эта случайная и такая красивая ее пациентка значительно раньше, чем майор Загоруйко и его коллеги, могла бы дать ей самую верную нить к поискам пропавшего Березняка.

Курьеры прибыли

Смок, Реброруб и Джура только подошли к горному поточку, а в лагере Хмары уже пронеслась весть о прибытии курьеров из-за кардона. Проникла эта весть в бункеры и оттуда на маленькую полянку, окружив ее, повыползали бандиты. Сам Хмара поджидал курьеров на своем излюбленном месте — на пне старого бука.

…Подведя курьеров к столику Хмары, боевики сняли с их глаз повязки. Кравчук и Кучма жмурились от солнца. Задевая кроны буков, оно скатывалось на запад. Зато Хмаре, сидящему спиной к солнцу, очень удобно разглядывать лица прибывших. Особое внимание его привлек Кучма. Он долго разглядывал Дмитро, а потом спросил:

— Где я мог видеть вас, друже?

В свою очередь, немного осмотревшись и привыкнув к солнечному свету, Кучма, рассмотрев бандитского вожака, с удивлением воскликнул:

— Боже ж мой, неужели друже Гамалия?

— Был когда-то Гамалия, а теперь Хмарой стал, — сказал проводник. — А твое псевдо?

— Выдра! Я же из Ямного, а вы — из Микуличина. Рядом. Я был в вашей сотне, когда она начала отход на Запад. Вы остались в крае, а мы подались в Баварию. И, помните, вы еще на прощание речь держали перед нашей сотней на лугу, возле той речечки, что под Замчиском течет?

— Было такое! — протянул Хмара. — Я тебя сейчас хорошо припомнил. Земляки! — И, внимательно посмотрев на Дыра, спросил: — А вы откуда, тоже со Львовщины?

— Нет, я из Санока, — спокойно ответил Кравчук.

Не один седой волос прибавила Кравчуку эта первая встреча с неуловимым и грозным бандитским вожаком, который доселе сумел остаться целым и невредимым, обманывая самых опытных чекистов, в то время как многие другие его коллеги уже давно сложили головы в урочище Черного леса.

Хмара пристально рассматривал Кравчука и, помедлив, спросил:

— Вместе из Мюнхена?

— Одним самолетом.

Охранник Джура, приблизившись к столику, сказал:

— Докладываю послушно: боевик Стреляный прибыл с выполнения задания. Ждет вашего приказа.

Стреляный издали разглядывал прибывших курьеров. Как и все остальные, он был несказанно рад их приходу. Ведь столько времени пробыли они без связи.

— …Пусть отдыхает Стреляный, — распорядился Хмара. — После вечерней молитвы я с ним поговорю. Почта с вами?

— Мы не рискнули сразу нести ее сюда, — доложил Выдра. — Она в тайнике.

— Тогда так, — приказывает Хмара, — помойтесь, покушайте, а когда отдохнете — за почтой. Тайник далеко?

— Верст четырнадцать, — доложил Кравчук.

Отсалютовав Хмаре, они направились к охранникам, которые выстраивались на вечернюю молитву на берегу быстрого потока.

— Бывают же встречи, — стараясь держаться как можно более непринужденно, сказал Кучма, видя что с ним поравнялись Смок и Реброруб. — Когда в Мюнхене нам говорили про атамана Черного леса, славного Хмару, разве мог я предположить, что он и мой бывший сотник Гамалия — одно и то же лицо?

— А к тому же вы земляки, — заметил Кравчук, радуясь такому совпадению.

И разве мог предполагать Кравчук в эту минуту, что его очень пристально разглядывает из-за кустов снявший потную гимнастерку старый эсбист по кличке Стреляный?

“Где я мог видеть этого коренастого курьера, который прибыл из далекого Мюнхена? Может, еще до войны, в польском войске, в казармах города Грудзенца? Или где-либо в Куровичах, откуда поднялся я в банду, убегая с призывного пункта военкомата вместе с другими оуновцами? Или…?”

Хорошо поет Березняк

Березняк вместе с другими бандеровцами чистил на поляне оружие. Хмара дал ему “вальтер”, и Березняк усердно протирал ветошью ствол. Кто-то из бандитов тихо напевал:

Закувала зозуленька та на перелеті…

Уловив мелодию, стал подтягивать песню и Березняк.

— А ты, хлопче, оказывается голосистый, — сказал одобрительно Реброруб.

К поющему Березняку неслышно подошли Хмара и Кравчук-Дыр. Хмара тронул Березняка за плечо и знаком попросил отдать ему “вальтер”. Посмотрел, хорошо ли прочищен пистолет и, вынув из кармана обойму, с треском загнал ее в рукоятку.

— После допоешь, — сказал он геологу. — Вот наш гость с тобой поговорить хочет…

Отошли в сторону Березняк и Кравчук. Протоколы допросов Гната, свернутые в трубочку, белели в руке Кравчука. Они уселись на сваленном бурей дереве и, показывая на протоколы, Кравчук спросил:

— Поваландався по свету?

— Профессия такая… Бродячая, — сказал Гнат.

Пристально посмотрел на геолога Кравчук и спросил:

— Возле объектов военных в поисковых партиях ходили?

— Ого-го-го, и еще сколько!

— Где именно?

— Да много их на мути встречалось…

— Примерно?

Быстро работал мозг Березняка. Насупил он мохнатые брови, будто припоминая, и наконец с облегчением сказал:

— Ну, вот, например, возле города Вендичаны мы искали нефть и случайно напоролись на военный аэродром. Самолеты дальнего действия. По четыре мотора. Множество! Триста, а то и больше…

— Далеко от Вендичан?

— Близенько! Каких-нибудь три километра на юго-запад.

Делая у себя в блокноте пометку, Кравчук спросил:

— Точно на юго-запад? Не ошибаешься?

— Ну как же! Нас там еще охрана задержала возле колючей проволоки. Думали, шпионы какие.

— А что на Кавказе ты заметил интересного?

— На Кавказе? Разное бывало на Кавказе. Ах, да. Не доезжая Батуми, есть такое место — Махинджаури. А возле него — Зеленый мыс. Там в одном месте пляж колючей проволокой отделен. Это — тайная база подводных лодок. Километра четыре уходит под горы туннель, наполовину наполненный водой. Подводные лодки заходят туда по ночам и по ночам выходят.

— Интересно, — сказал Кравчук, разглядывая Березняка. — У тебя какой псевдоним?

— Щука.

— Так вот, Щука, ты мне опиши все, что ты видел из военных объектов за последние годы, когда бродил в поисковых партиях. Тщательно, подробненько, с координатами.

— Все сделаю. В ажуре! — согласился Березняк.

Стреляный подозревает

Сильные дожди и грозы прошумели над Карпатами. И лучше бы было не отправляться в дальний путь, подождать, пока просохнут горные тропки и дороги, но Хмаре не терпелось поскорее получить в свои руки почту из-за рубежа. Он отправил за почтой вместе с Кучмой Реброруба и Стреляного. Ведь в почте этой были зашифрованные инструкции руководства закордонных частей организации украинских националистов в край, их здешней агентуре, обосновавшейся на украинской земле, о том, как действовать националистам дальше.

…Посыльные Хмары идут гуськом по горной лесной тропе, что петляет над отвесным обрывом. Слева к ней почти вплотную примыкает Черный лес. Буки и бересты закрывают вечернее солнце, низко повисшее над небосклоном. По лужам, по скользкой почве, на которой остаются глубокие следы от сапог, можно определить: был сильный дождь. Потому так глухо гудит внизу под обрывом ставший желтым и широким горный ручей.

— Собачья дорога! — выругался Стреляный. — Все время было сухо, а как за почтой идти — потоп. Рацию далеко от почты спрятали?

— Там не только рация, — сказал Дмитро. — Там большой пакет с американскими медикаментами и генератор.

— Как же мы все ночью понесем? — проворчал Стреляный. — И так скользко, а тут еще на дождь натягивает. Вон как тучи надвигаются отовсюду…

— Я говорил проводнику, чтобы он послал с нами четвертым Дыра — не захотел, — сказал Кучма.

Впереди маячит спина Реброруба. Он осторожно движется, просматривая все вокруг, иногда замедляя шаги и останавливаясь, проверяя, нет ли чего подозрительного на пути, нет ли засады?

Соответственно ритму движения ведущего, метрах в ста позади идут над обрывом Стреляный и Дмитро.

Позволяет профиль пути — они рядом, там же, где дорога суживается, превращаясь в узкую тропинку, шагают осторожно гуськом или, как говорят верховинцы, “на гусака”.

— Хмара не хотел рисковать вторым курьером, — пояснил Стреляный. — Сколько мы вас ожидали — и вдруг что-либо случится? Кстати, ты давно Дыра знаешь?

— Нас в Мюнхене соединили. Перед отлетом.

— Учились вместе?

— Нет, в разных школах. Он во Франкфурте-на-Майне, а я в Бадене обучение проходил.

— А до этого ты с ним встречался?

— Нет, а что?

— Да просто так… — И, желая перевести разговор на другое, Стреляный спросил: — Как там сейчас немцы к нам относятся?

— Пренебрегают. Смотрят, как на быдло, — сказал Дмитро.

— От гады! Ничему их война не научила, — буркнул Стреляный.

— Ну, ничего, мы теперь хитрее, — продолжал разговор Дмитро. — Мы их используем как только можем…

— Слушай, выдра, а вас служба безопасности мюнхенская перед отправкой хорошо проверяла?

— Как на рентгене, — пошутил Дмитро. — Почему тебя это интересует?

— Тебе могу сказать, ты человек верный. Тебя Хмара лично знает. Очень похож твой Дыр на одного красного, к которому я попал в лапы, когда они громили в Черном лесу отряд Резуна. Не будь часовой шляпой, дал бы он мне прикурить! Едва-едва вырвался. Но тот чекист был без усов.

— Эка невидаль! — засмеялся Кучма, силясь перекричать шум потока, загудевшего еще сильнее за поворотом. — Усы можно отрастить. А ты не говорил Хмаре о своих подозрениях?

— Еще не успел.

— Эх ты, тяпа, — пожурил Дмитро, подзадоривая Стреляного на дальнейшую откровенность. — Смотри, как бы тобой самим не занялись. Подозревать такое и молчать…

— Я его все это время издали наблюдаю. Как он ведет себя. И все время, понимаешь, стоит у меня перед глазами его лицо. Без усов. Не хотел раньше времени спугнуть. Но сейчас, только вернемся, скажу Хмаре. Пусть проверит, из Санока ли он, а может из… Киева?

“А что если Стреляный говорит неправду и уже рассказал Хмаре о своих подозрениях, — думал Кучма. — И сейчас Кравчука пытают там, в лагере, на “станке”? И тогда в глазах людей, поверивших моему раскаянию, отпустивших меня в банду, я невольно окажусь предателем, выдавшим Кравчука. Тогда никогда уж больше не стать мне честным человеком, не выбиться на верную дорогу. Но вряд ли бы Хмара мог начать допрос Кравчука без очной ставки со Стреляным! Ведь это очень опасный свидетель, способный погубить всю ту хитрую операцию, задуманную там, в Яремче. Есть только один выход, чтобы он не пикнул ни слова”.

Дмитро оглянулся. И сказал громко:

— Дело очень серьезное, Стреляный!.. Даже если тебе почудилось — обязательно надо все рассказать Хмаре. Чем черт не шутит?..

— Вот вернемся — все расскажу, — не оборачиваясь отозвался Стреляный…

Дорога опять пошла круче и уже. Стреляный пошел осторожно вперед, переставляя ноги, над обрывом.

— Скажи обязательно! — крикнул Дмитро, снимая автомат.

— А то как же! Скажу!

Кучма со страшной силой обрушил на голову Стреляного приклад автомата и толкнул его с обрыва.

Задевая камни и кустарники, Стреляный полетел туда, где перепрыгивая через валуны, мчался желтый горный поток, а Кучма, надевая на плечо автомат, кричал:

— Держись, друже, держись!..

Оглянулся на крик Реброруб, повернул назад.

Реброруб подошел к Дмитру.

— Поскользнулся, бедолага. Даже не успел заметить, как вижу, летит, — сказал Кучма. — Он не был пьян случайно?..

— Где там… — протянул Реброруб. — Скользко ужасно. Я сам чуть было не загремел возле того поворота… Вечная ему память. Но как мы теперь без него рацию понесем ночью?

— Переночевать придется, — решил Кучма. — Иначе как?

Кравчук объявился

Поглядывая на часы и расхаживая по кабинету майора Загоруйко, полковник Прудько заметно нервничал.

— А может, обстреляли машину? — сказал он майору. — По всем расчетам, Паначевный должен прибыть в шесть утра, а сейчас полдень. Позвоните-ка в Делятин!

Загоруйко снял трубку:

— Соедините с Делятином… Да, с оперативной группой.

Резкий телефонный звонок. Взял трубку Загоруйко.

— Делятин?.. Дежурный по опергруппе… Слушайте, товарищ Букатчук, наш “газик” сегодня к вам не заезжал?.. Да, из Яремче. Тогда — все… — И, положив трубку, грустно сообщает полковнику: — Не было!

— Куда же они запропастились? — сказал полковник.

В кабинет влетел измазанный с головы до ног Паначевный. Даже к фуражке его прилипли комки грязи.

— Извините, но я с машины…

— Где вы пропадали? — спросил майор.

— Дожди… По всем Карпатам такие ливни, что в нескольких местах размыло дороги. Мост возле Выгоды снесен. Если бы не солдаты, куковать бы пришлось. На руках машину выносили. Через Перегинск крюк дали…

— Конкретнее, Паначевный, — потребовал майор.

— Порядок! — весело докладывает Паначевный. — Почту они забрали. А рядом, под тем валуном, где было условлено, я нашел вот это! — Паначевный осторожно достает из кармана завернутую в носовой платок коробочку из-под крема “Нивея” и подает ее полковнику.

Прудько достает из коробочки записку и читает:

— “Дорогой батько, добрались к месту хорошо, и семья нас встретила радушно, по дядя оставляет меня для беседы, а за вещами на вокзал едет побратим вместе с хлопцами, Почему так — еще неясно. У дяди увидели одного из пропавших. Поет, как соловейко. Следующую весть пришлю, как условлено. Ваш Ромко”.

— Почерк Кравчука, — протянул полковник.

— На обороте еще что-то, — сказал майор.

Полковник перевернул записку и, обнаружив наспех дописанные слова, сказал:

— Это Дмитро. “Нависала опасность, но, кажется, я ее устранил”. И все.

— Какая опасность? — с тревогой спросил майор.

— Что-то было, — промолвил полковник. — Очередной мертвый пункт у нас где?

— У отметки “876”, юго-западнее Бабче, — доложил Паначевный.

— Кто же из геологов захвачен Хмарой? — спросил Прудько. — Почаевец или Березняк? Вот вопрос…

— Может, потихоньку обнадежить Тоню? Уж больно мучается бедняга!

— Погодите, — сказал полковник, — ведь мы сами еще ничего не знаем. Обнадежите, а потом еще сильнее растравите ее рану. Надо сперва уточнить.

— Уточним, — согласился Загоруйко, — но, во всяком случае, пока с Кравчуком порядок. Хотя, что это за опасность, которую устранил Дмитро? И почему именно Кравчука оставили в банде, а не Кучму?

— Двоих курьеров сразу послать за почтой не могли, — заметил Паначевный. — Это нарушило бы правила конспирации.

— В Добрый Кут вы выезжали? — спросил полковник у Паначевного.

— Так точно! Но безуспешно. Могила Задереги чиста. Цветов нет. А учительницы, сказал нам доверенный человек, уже шестой день в селе нет. Свет в хате не горит. Тишина.

— Вот это да! — протянул Загоруйко. — Неужели она ушла совсем в банду?

У каждой — свое горе

…Склонившись над кроватью учительницы, Тоня осмотрела ее и радостно сказала:

— Ну, видите, все идет хорошо. А вы боялись. Теперь могу вам сказать, что выкарабкались вы из очень неприятной истории. Отросток набух и каждую минуту мог прорваться. А тогда — перитонит…

— Вы не представляете себе, как я благодарна вам, пани доктор! — сказала учительница. — И мне так стыдно, что до сих пор я не могу еще зреванжуватыся!

— Что это значит “зреванжуватыся”? — заинтересовалась Тоня.

— Ну, отблагодарить вас как следует… Слова-то — пустое.

— Глупости какие! — вспыхнула Тоня. Как вы можете думать об этом?

В палату вошла санитарка и тихо сказала:

— Вас просят, Антонина Дмитриевна!

— Простите, я сейчас вернусь, Мирослава, — пообещала Тоня и, засовывая в кармашек фонендоскоп, быстро вышла в коридор.

В ординаторской ее ожидал майор Загоруйко. Белый халат кое-как наброшен поверх кителя. Видно, майор торопится, не собираясь долго задерживаться в больнице.

— Извините, ради бога, но дело очень срочное, — говорит майор. — Тонечка, вы мне говорили, что ваш жених хорошо пел…

— Он нашелся, да? — воскликнула Тоня.

— Тонечка, милая, не волнуйтесь… Еще пока ничего не известно. Ответьте, как он пел: хорошо или как любитель? Какой у него голос?

Стараясь взять себя в руки, Тоня ответила:

— Гнат пел прекрасно. Не было вечера в институте, на котором он бы не выступал. Сильный голос. Лирический тенор… Так что с ним?

— Тонечка… Поймите, пока еще туманно, но поверьте…

— Туманно? — воскликнула Тоня. — Так зачем же вы рану бередите этими вопросами? — И она выбежала из ординаторской.

Мирослава сразу заметила встревоженное состояние врача.

— Что с вами, Антонина Дмитриевна? — встревожилась учительница и вытянула из-под одеяла длинную смуглую руку. Поглаживая доктора по голове, она пыталась успокоить Тоню. — Неужели умер кто-нибудь из близких?

— Хуже, Мирослава. Жених у меня пропал в Карпатах… Геолог. И ничего не слышно о нем. Может, в эту самую минуту пытают его бандиты где-нибудь в Черном лесу? А я ничем ему помочь не могу…

— Давно это было?

— Второй месяц… Как ушли они в мае вдвоем из Яремче, так и след простыл…

— Я вас… добре, хорошо понимаю, — запинаясь, сказала учительница, и румянец залил ее щеки. — Не люди, а упыри иной раз бродят по тому лесу и нередко честных людей туда за собой волокут…

Что замышляет Хмара!

Вечером, прохаживаясь в тени высокого бука, под которым еще так недавно пытали Потапа, Хмара, оставшись наедине с Кравчуком, сказал:

— …Мне кажется, что с этими геологами я поступил правильно. Один из них — Почаевец, был нам ни к чему. То — законченный фанатик, рассказывать ничего не хотел, ну мы его и порешили. А этот — Березняк, штучка хитрая. Или он действительно подослан эмгэбе, или попросту раскис и колется охотно. Отпускать его отсюда уже нельзя. Одно время, еще до того, как вы пришли, я думал с ним покончить, а потом, когда Стреляный рассказал мне, что его орденом за находку урановой руды наградили, — повременил. Выжать из него надо решительно все, что он знает. Я для того его и к присяге привел…

— Глядите, друже, как бы не улизнул, — заметил Кравчук, а сам подумал: “Откуда Стреляный мог узнать, что Березняк урановую руду искал и награжден за это орденом? В тех записях, которые передал ему для ознакомления Хмара, об урановой руде Березняк не написал ни слова. Значит, Хмара что-то от него скрывает?”

— Он все время у меня под наблюдением! — сказал Хмара. — Днем и ночью. Случись что, сам повешу первого, кто чего недосмотрит… Была у меня, правда, еще одна думка…

— Какая думка? — спокойно спросил Кравчук, стараясь не проявлять видимого интереса к планам вожака.

— А что если его при оказии в Мюнхен отправить? Пусть его в центре хорошенько прощупают! Такой тип может быть для них очень полезен. И нас это хорошо оправдает в их глазах: значит, мы здесь не сидим зря в бункерах, если таких гусей захватываем.

Понимая, что замысел Хмары может сохранить жизнь Березняку, кем бы он ни был — простым трусом или человеком, ведущим какую-то тонко задуманную, самостоятельную игру, Кравчук протянул:

— Это — мысль! И может, я сам захвачу его с собой в Баварию на обратном пути? Только если вы дадите мне кого-либо из боевиков посмекалистее. Захвачу его в обмен на почту.

— За почту спасибо, — сказал Хмара. — Яснее теперь стало многое, а то сидели, как кроты, без света. Теперь так, друже! Заграничный провод требует от меня, чтобы я послал вас лично проверить запасную сетку организации, которую мы создали после войны. Но для этого придется поездить. Как вы смотрите на это?

Кравчуку стало понятно, сколько пользы еще он сможет принести народу, играя роль закордонного курьера. И, не желая упускать новую возможность узнать, что было скрыто в бандитских тайниках, он сказал весело:

— А чего ж! Можно поездить. Наша доля такая. Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Но было что-то в быстром этом согласии Кравчука такое, что заставило Хмару насторожиться, и он, пристально вглядываясь в лицо Кравчука, освещенное предзакатным солнцем, неожиданно спросил:

— Вы давно были у себя на родине?

— А здесь — разве не моя родина?

— Я имею в виду — Закерзонье… В Саноке?

— Последний раз — в сорок четвертом, когда мы в Баварию уходили, — спокойно ответил Кравчук, а про себя с тревогой подумал: “Неужели Стреляный перед смертью?..”

— Бывал я в вашем Саноке, и не раз, — мечтательно и как бы невзначай протянул Хмара, — только вот запомятовал, как та гора называется над Саном, откуда вид такой хороший открывается?

— То Мицкевича гора, — небрежно бросил Кравчук. — На ней еще холм такой насыпан сверху.

— Так, так — холм, как во Львове, на Высоком Замке, — припоминает Хмара, — а на другом берегу Сана какие-то развалины?

— Поляки ими очень гордятся. То королевский колодезь и руины охотничьего замка, — пояснил Кравчук, а сам почувствовал холодный пот на спине, проступивший от этой очередной проверки, устраиваемой ему невзначай Хмарой.

— Ну и память у вас, друже! — польстил Кравчуку Хмара. — А где же была колбасная вашего отца? Что-то не припоминаю?

— Знаете, где стоит гостиница “Империаль”? Маленькая такая? Ну, так вот, если идти по Ягеллоновской от этой гостиницы к Варшавской кавярне, то по правой стороне.

Хмара еще раз испытующе посмотрел на Кравчука и, доставая из кармана френча какую-то бумагу, сказал:

— Раз у вас такая память, друже, то я вас прошу запомнить и такое. В городе Риге по улице Кришьяна Барона живет человек по фамилии Линис, он же — Линтс. Янис Карлович. Он 1913 года рождения. Линис еще в 1933 году состоял в фашистской организации Перконкруст, и потому, наверное, его вербонула германская разведка…

Стараясь уловить, для чего ему все это рассказывает Хмара, Кравчук тем не менее запоминал каждую дату, касающуюся этого загадочного Линиса.

— Тогда его псевдоним был “Янис”. Запомните это, — продолжал Хмара, — абвер с ним был связан через артистку Херту Саковскую, своего резидента Зариньша, а также через немецких разведчиков барона Фиркс и Гельмута Майора. Запомнили?

Кравчук кивнул головой.

— Когда Латвию захватили немцы, Линис работал в их контрразведке “СД Остланд”. Имел на связи агентуру. В августе 1944 года его направили преподавателем в полицейскую школу полка “Рига”. Теперь он по-прежнему в Латвии. Что вам неясно?

— Он живет легально?

— Без прописки. На нелегальном, — пояснил Хмара, — то по улице Кришьяна Барона, под номером 109, то на хуторе Анды.

— Так, — сказал Кравчук, — ну и для чего же мне знать подробности биографии этого господина?

— Это я скажу вам позже, когда вы повторите мне все то, что я сообщил вам. Но сделаем это завтра. Итак, вы согласны побродить там, на востоке?

— Документы будут верные?

— Лучших не бывает, — сказал Хмара, — и люди верные, только молчат давно, а сам я, живя здесь столько без связи, не мог их проверить. Это сделаете вы и сведения от них привезете. Возможно скоро прибудет в край сам Профессор, надо будет отчитаться перед ним. Но к празднику оружия надо будет вам вернуться. Я хочу пошуметь немного в Карпатах, да так, чтобы эхо за Тиссой отозвалось…

— Как пошуметь? — наивно спросил Кравчук.

— Увидите позже. А теперь давайте сходим в Сонное урочище…

На полянке возле глубокого Сонного урочища, где под обнаженными корнями старых буков то и дело проглядывали глыбы гранита и других горных пород, Хмара оставил Кравчука одного с охранниками, а сам стал спускаться вниз.

Он шел каким-то странным, ему одному понятным зигзагом. Кравчук наблюдал за ним издали очень осторожно, опасаясь, как бы охранники не заметили его любопытства, но все же Кравчуку удалось заметить, что, задержавшись, Хмара разъединил какую-то проволочку, натянутую между двумя кустами, и лишь после этого, приблизившись к высокой скале, опустился перед ней на колени. Он легко рыл руками палые листья и потом вытащил из углубления под скалой предмет, напоминающий по внешнему виду термос. Свинтил с него крышку…

Спустя полчаса, уже на обратном пути, пропуская вперед охранников, Хмара задержался и предложил Кравчуку сесть вместе с ним поодаль дороги на жесткой траве, протянул курьеру фотографию, добытую из тайника.

— Это — Буйный! Запомните его лицо. — И, протягивая Кравчуку половинку разрезанной зигзагом открытки с изображением Святоюрского собора во Львове, Хмара добавил: — Спрячьте хорошо. Вторая половинка — у Буйного. Сложите их вместе только после устного пароля…

…На следующий день, ближе к вечеру, проверив, как Кравчук запомнил биографию загадочного латыша, и снабдив его нужными документами и паролями, Хмара собирался в командирском бункере в дальнюю дорогу. Он набросил на себя кожаную куртку, надел шапку, взял автомат и гранаты. Обращаясь к Реброрубу, который сидел на лавке, Хмара сказал:

— Идем провожать Дыра до Татарской пропасти. Потом проверю запасной бункер. А ты оставайся с ним. — И Хмара показал на спину Березняка, который склонившись над столом, усердно перечерчивал из атласа СССР карту Армении. — И гляди! — Сделал Реброрубу условный знак. — В случае нагрянет кто в бункер, отбивайся, а когда будет деться некуда — видишь, зажигательная смесь? — открываешь шкафчик, бумаги, планы — все сюда и поджигай.

— Та я же знаю, что делать в случае тревоги, — обиженно протянул Реброруб. — Сколько раз без вас оставался сторожить…

— Потому тебе и поручаю, — заметил Хмара.

С этими словами Хмара полез из бункера. А Реброруб уселся на лавке против Березняка и, следя за тем, как тот орудует инструментами, спросил:

— Хитрая работа! Как это называется?

— “Поднимать” карту, — спокойно ответил геолог. — Видишь, здесь очень мелкий масштаб. Я его увеличиваю, по памяти восстанавливаю все места, где проходила наша поисковая партия.

— Хмара это за кордон передаст?

— Возможно. Это его дело. Не каждый же знает, где у нас залегает золото, а где — алмазы…

— Слушай, друже, а ты меня не выдашь? — неожиданно вкрадчиво спросил Реброруб Гната.

— С какой стати мне тебя выдавать? — И Березняк засмеялся.

Реброруб проворно взял алюминиевую кружку и, поглядывая искоса наверх, куда ведет лаз из бункера, достал из шкафчика оплетенную ивовыми прутьями большую сулею. Булькая, полился самогон в чашку.

— Тебе налить? — предложил он, поглядывая на геолога.

— Сейчас нельзя. Руки дрожать будут.

— Ну, как знаешь, — буркнул Реброруб и, спрятав сулею на нижнюю полку, захлопнул шкаф. Он подошел с наполненной чашкой к столу. Выпил всю чашку.

— Хорошо… будто божия мать босыми ножками по сердцу прошлась. Крепкий, холера. Первак!..

— Да ты закуси, Реброруб, а то развезет.

— Меня не развезет, — похвастался бандит, достал с полки головку чеснока, очистил ее и, посолив хлеб, зачавкал на весь бункер. — А что? Они там, наверху, чистым воздухом дышат, а я не могу позабавиться? Не могу самогону глотнуть? Могу! Пока Хмара вернется…

Березняк продолжал чертить, не обращая внимания на Реброруба. Тот зевнул еще раз, прилег на нижних нарах, выдвинув ноги, потом зевнул еще раз, смежил глаза, и скоро его могучий храп наполнил бункер…

Чертит Березняк. Немного погодя лениво встал, потянулся, подошел к дубовому бочонку с водой, наполнил ею ковшик и напился. Храпел бандит. Повернулся во сне к стене и еще сильнее захрапел…

Осторожно, на цыпочках приблизился Березняк к заветному шкафчику. Открыл его, снял со стопки документов бутылку с зажигательной смесью и, отставив ее в сторону, принялся перебирать документы. Наконец нашел нужный ему план, вернулся к столу и быстро, то и дело поглядывая на храпящего бандита, скопировал этот план.

Он положил копию плана под карту Армении, быстро спрятал оригинал обратно в шкафчик, прижимая все документы бутылкой с зажигательной смесью, и едва успел возвратиться на место, — наверху послышался шум. Подбегая к нарам, Березняк толкнул Реброруба.

— Проснись, друже!

Сорвался с нар бандит, схватил автомат, пробормотал:

— А? Что? Как это я заснул?

— Идет кто-то…

Три условных стука раздались по крышке люка. Она открылась, и сверху опустились ноги Смока. Спрыгнув на пол, он потянул носом и сказал:

— Чеснок жрали?

— Тебе там хорошо, на солнце, — ответил Реброруб, — а тут зубы от цинги шатаются.

Смок подошел к ковшику с водой, жадно выпил ее и, глянув на карту, которую вычерчивал Березняк, сказал:

— Если хочешь, хлопче, можешь вылезти минут на десять на солнце. Хмара еще не скоро вернется. Оттуда добрый кусок дороги. Споешь нам там что-нибудь тихонько, а Реброруб тем временем бункер посторожит.

От нервного напряжения крупные капли пота проступили на высоком лбу Березняка, но, стараясь держать себя в руках, он сказал:

— Не могу, Смоче. Если не закончу карту до прихода Хмары, он с меня шкуру спустит. Если же гляну на солнце, долго в глазах рябить будет.

— Ну, как знаешь, — протянул Смок и поднялся наверх.

Когда захлопнулась за ним крышка люка, Березняк небрежно спросил:

— Смок давно за “службой безопасности” числится?

— Ого! Еще с немецких времен. И добре, что ты меня разбудил, а то обязательно доложил бы Хмаре, что я спал, и врезали бы мне палок двадцать, не меньше…

— Тогда магарыч с тебя, Реброруб.

— Я ж предлагал.

— Давай, но немного…

И пока Реброруб повторял операцию с сулеей, Березняку удалось ловко переложить копию плана из-под карты под стол, себе на колени. Он быстро свернул ее там и, пользуясь тем, что Реброруб повернулся к нему спиной, спрятал эту бумажку в тайник у пояса.

— Это тебе, — сказал бандит, протягивая геологу полкружки. — А это мне. Больше нельзя — Хмара заметит, что мы причащались. Ну, будьмо!

— Будьмо! — сказал Березняк с большим внутренним облегчением и с удовольствием выпил самогону, хотя черт его знает, что еще могло ожидать его впереди?..

Выдра подает голос

В один и тот же день в мире, наполненном различными новостями и голосами многих радиостанций, произошли три события, которые сыграли значительную роль в дальнейшем, хотя вначале были известны только особо доверенным людям.

…За одним из скалистых гребней Карпат Дмитро Кучма передал в условленное время сообщение в Мюнхен.

Он засунул в чехол радиопередатчик и поднялся.

— …И это все? — спросил Смок, охранявший Кучму вместе с Реброрубом.

— Все, — сказал Кучма. — А чему ты удивляешься?

— Какого же лешего мы в такую даль тащились? Из-за пяти минут передачи? Можно было из бункера отстучать, — сказал Смок.

— Хочешь, чтобы тот наш бункер запеленговали, да? — бросил Кучма. — Давай теперь быстро… Ноги на плечи…

Спустя какой-нибудь час тот же самый пожилой капитан Задорожный, что однажды зачислил Стреляного в мертвецы, осторожно положил на стол полковнику Прудько новое донесение.

— Как было условлено, сегодня Выдра из района Доужинца передал в Мюнхен эту шифровку.

— Все как было договорено? — спросил полковник.

— Так точно! Я дважды сам проверял. Ни одного лишнего знака…

— А Мюнхен?

— Подтвердил прием!

В доме на Банковской улице Мюнхена радист зарубежного центра националистов по кличке “Пэт” принял очередное сообщение Выдры. Он наскоро расшифровал его и быстро вышел из аппаратной. Он прошел коридорами и, постучав в одну из дверей, вошел к Профессору.

— Выдра подал голос. А вы опасались!

— Наконец! — сказал Профессор. — Что же он пишет?

— Я расшифровал. Выдра — точный и отважный хлопец. И в огне не горит, и в Черемоше не тонет. Не зря вы ему кличку выдра дали, — балагурит Пэт. — Кроме известных вам львовских явок, Хмара предлагает как пункт встречи каждое пятое и двадцатое число месяца, от часу до двух ночи, руины Манявского скита, под левой колонной въездных ворот. А место для “грипсов” там же, под кружкой для милостыни, в нише, где икона Иоанна Богослова…

— Я хорошо знаю тот скит, — задумчиво протянул Профессор, принимая шифровку. — Еще когда я был гимназистом, то по наказу митрополита Шептицкого мы с другими хлопцами оттуда последние остатки богородчанского иконостаса во Львов забирали. Место для встречи хорошее.

Иногда вместо дверей полезно залезать в окна…

От вокзала Яремче, там, где перекликаются, разрывая сонную тишину ночи, маленькие паровозики узкоколейки, осторожно, стараясь держаться поближе к заборам, двигался человек с чемоданчиком. То и дело озирался, как бы проверяя, нет ли за ним слежки. Совсем неожиданно он перепрыгнул через каменный заборчик и исчез в саду. Человек обошел маленькую виллу и несколько раз постучал в окно, выходящее в сад.

Жена Загоруйко разбудила сонного мужа.

— Ваня, стучат, слышишь?

Загоруйко проснулся и тоже услышал стук.

— Из сада стучат, Ваня… Почему не с крыльца?

Всовывая на ощупь ноги в домашние туфли, майор обронил:

— Пойду гляну…

— Не ходи, Ваня, умоляю. Это могут быть бандиты. Позвони в райотдел.

— Потом позвоню, — решил Загоруйко и, взяв из-под подушки пистолет, зарядил его. Осторожно, как на фронте, передвигался майор по собственной квартире к окну. Став за стеной, он открыл форточку и окликнул неизвестного:

— Кто там?

— Иван Тихонович, открой… Свои…

— Какие “свои”?

— Да я, Кравчук… Открой…

— Боже мой! — сразу освобождаясь от сна, сообразил Загоруйко.

— Открой окно!

…Повинуясь его голосу, майор тихо распахнул окно в освещенный луною сад, и Кравчук проворно забрался через окно в комнату.

— Здорово, друже “провиднык”!

Они поцеловались, похлопав друг друга по спинам.

В дверях появилась жена Загоруйко и с тревогой прошептала:

— Ваня, кто это?

— Порядок, Зоя Васильевна. Но только — тихо. Это я, Кравчук. Соберите, ради бога, мне поесть. Но только света не зажигайте. Где можно зажечь свет, но так, чтобы с улицы и сада не было видно?

— Давай наверх, в кабинет! — предложил Загоруйко.

Очень маленький был этот кабинетик на втором этаже крохотной виллы, в которой жил Загоруйко. Шумел неподалеку быстрый Прут. Единственное окно, как в войну, в ожидании налета вражеских бомбардировщиков, было тщательно занавешено полосатой дорожкой.

Похудевший, небритый, Кравчук с аппетитом, не глядя в тарелку, ел варенец.

— Их допрашивали вместе или отдельно? — спросил Загоруйко.

— В том-то и дело, что порознь. Захватили внезапно и сразу по отдельным бункерам. Никакой возможности выработать единую линию поведения в бандитском плену у них не было. Каждый действовал в одиночку. Прямой и вспыльчивый, не умеющий хитрить Почаевец сразу пошел с ними на ножи.

— Березняк знает, какова судьба Почаевца?

— По-моему, догадывается.

— Место, где они зарыли тело Почаевца, известно?

— Реброруб мне показывал его.

— И кто его вешал, известно?

— Да, у меня записано.

— Я дал знать в Лубны, нашим товарищам, чтобы осторожно подготовили его родных. Бедные старики! Единственный ведь сын у них. Как они перенесут это? Отец с войны инвалидом вернулся. Ногу потерял в боях за Сандомир. И мать больна. Юрий был их большой надеждой.

— Да, жаль парня, — сказал Кравчук.

— Чего же так долго шел? — спросил Загоруйко.

— Эта стерва Хмара маршрут мне дал каторжный! Мимо Татарской пропасти, потом на гору Кукуль…

— На Кукуль?

— А ты думаешь! Я же мог сразу сюда идти, а тут такой сумасшедший крюк. Два дня! Одни пастухи на тех верховинах да овцы. А свернуть — не моги! Вдруг какой-нибудь из пастухов — его пособник? И сообщит, что я нарушил бандитскую дисциплину и изменил маршрут?

— Хитрая бестия!

— Клейма негде ставить! — вычерпывая ложкой остатки варенца, согласился Кравчук.

— Ты не думаешь, что Хмара тебя перепроверяет?

— Чего же я сюда через окно закатился? Конечно, возможно и такое. И потому — ни одна лишняя душа не должна знать, что я был в Яремче.

— Как мы переживали, Коля, когда узнали, что объявился Стреляный! — сказал Загоруйко.

— Дмитро, если верить его словам, убрал его лихо! Хотя, ты знаешь, у меня нет твердой уверенности, что Стреляный перед смертью не поделился еще с кем-нибудь в банде своими подозрениями относительно меня.

— В чем это проявляется?

— Уж больно иной раз загадочен и скрытен Хмара. Какую он мне проверку устроил по Саноку! Недаром три года его школили в монастыре монахи-василиане. Такую подготовку у них прошел иезуитскую — только держись…

— Но, с другой стороны, посылая тебя в Ростов…

— А что он может сделать, если ему закордон приказал послать меня туда для связи? И, видишь, как прав был полковник, когда предупредили нас, что они не станут замыкаться пределами одной Украины. И до Краснодара ходят. И до Читы.

— А не мог ли он послать туда тайком от тебя своего человека, чтобы тебя проверить? — задумчиво спросил майор Загоруйко.

— Возможно, возможно, — протянул Кравчук, постукивая пальцами по клеенке. — И потому прошу, обязательно дай шифровку по маршруту, чтобы наши меня, не дай бог, где не задержали. А то “засветят” неосторожно, и пользы от меня будет потом как от козла молока.

— Скажи, трудно тебе… там… Коля?

— Трудно… и радостно… Понимаешь, радостно оттого, что, находясь там, я могу пользу народу принести.

— Еще бы!

— Сколько я ночей провел бессонных, Иван Тихонович! Лежишь на нарах в этом бункере вонючем, рядом бандиты храпят, а ты все обдумываешь каждый свой шаг, каждое слово. Думаешь, за себя и за них, как бы не обмишуриться. Одно обидно, Ваня, что очень многое из нашей трудной, чертовски трудной и рискованной работы, не будет известно народу. Люди будут вспоминать большие и маленькие сражения последней войны, ее полководцев: генералов и командиров батальонов, а вот нас могут и не вспомнить вовсе, как и тех, с кем воевали мы в темноте в послевоенные годы. Ну что такое, посуди сам, эта бандеровщина? Порождение сил, враждебных нашему делу, маленький, крохотный эпизод в борьбе миллионов, жалкие попытки одиночек-фанатиков задержать движение вперед такой огромной республики, как Украина. Пройдут годы, и никто всерьез не станет говорить об этих “правнуках поганых”, как назвал подобных им отступников поэт. На гребнях грязных послевоенных волн вынырнули они на поверхность и так же бесславно канут в пучину…

— Но ускорить гибель этих “правнуков поганых” мы должны как можно скорее, пусть даже спустя десяток лет наша с тобой работа забудется, — сказал Загоруйко.

— Конечно! — согласился Кравчук, — я это прекрасно понимаю. Ведь не для славы мы работаем и не для премий, а потому, что, чувствуя себя солдатами партии, расчищаем нашу землю, воздух делаем чище над ней. Только безнадежный идиот может забыть о том, какой страшной трагедией было вторжение фашизма, какое душевное смятение внесли гитлеровцы в психологию нестойких людей, которые только формально находились в орбите советского воспитания, а на самом деле вели тусклую жизнь обывателей. Великую очистительную и очень тонкую работу нам надо проводить теперь. Оккупанты оставили кое-где свои корни. Не повырывай их вовремя — могут ожить…

— А что! Вот возьми. Те сволочи, кого ты проверять едешь. Фашистские “консервы” на случай войны.

— Мины замедленного действия…

…С чайным подносом и кипятком поднялась снизу Зоя Васильевна в цветастом халате. Она уже успела причесаться. Поставила чашки на стол.

Кравчук, возвращая Загоруйко прочитанный им протокол допроса Дыра, сказал:

— Ну и варенец у вас замечательный, хозяюшка! Холодный-прехолодный. Сроду, кажется, такого не ел…

— Я вам здесь постелю, Николай Романович, — показала Зоя Васильевна на кушетку.

— Какое там — постелю! — воскликнул Кравчук. — Еще до первых петухов мой след должен простыть. И просьба, Зоечка: меня вы здесь не видели. Могила, понимаете? А то мои пацаны сиротами останутся…

— Ну как вам не стыдно, Николай Романович, разве не понимаю?

— Всякое бывает. А сейчас ложитесь спать, а мы тут с Иван Тихоновичем погутарим…

— …Значит, Дмитро не промах? — спросил Загоруйко.

— Старательный парень. И самое удачное — земляк Хмары. Ему эта лиса доверяет. Села-то их рядом. А вот Березняк пока для меня — чистая загадка. Или трус отъявленный, или в одиночку пробует вести какую-то свою, очень тонкую игру.

— Из чего ты это заключаешь?

— Ну, посуди: в его глазах я — гость из Мюнхена. Но если бы ты знал, какие он мне показания дал! Липа на липе! Ведь он не подозревает, что я своими ногами все побережье от Сухуми до Батуми исходил, когда на границе служил, и помню, что там находится. Для чего ему врать? Вот вопрос. Либо психом стал от страха, либо в доверие бандитов войти хочет. А для чего ему это нужно? Я не знаю, насколько серьезен замысел Хмары отправить Березняка со мною в Мюнхен, но во всяком случае я его поддерживаю. Это сможет сохранить Березняку жизнь, лишь бы он сам только чего не напортил. И, пожалуй, надо рискнуть, как мы с тобой договорились.

— Фотографию у Тони я обязательно возьму, — сказал Загоруйко.

— А теперь давай, Ваня карту, бумагу и чернила, а то скоро светать станет…

В одном из особняков Мюнхена приблизительно в ту же пору собрались представители различных слоев многонациональной эмиграции, которая и поныне обитает в Западной Германии. В тот июльский вечер здесь можно было увидеть бывших вожаков латвийских “айсоргов”, эстонских, литовских и украинских националистов, тех беглецов из Венгрии, кто еще так недавно подвизался в окружении регента Хорти и Салаши. Были приглашены сюда польские деятели из клики Андерса и Сосновского, из “Зеленого интернационала”, возглавляемого бежавшим из Польши вице-премьером Миколайчиком. Среди них были и те, что в преддверии освобождения Польши Советской Армией и Войском Польским бродили там по лесам в шайках ВИН и НСЗ с изображением богородицы на черных рубашках, грабя и уничтожая мирное польское население. Были приглашены сюда и молодчики из “Железной гвардии” румынского фашиста Хориа Сима.

Все они выглядели весьма благообразно, выступая в новой роли “защитников западной демократии”, которую уготовали им те, кто стоял за их спиной, — “серые преосвященства” капиталистического мира. Пришли сюда и вожаки украинских националистов, а среди них и тот коренастый человек, которого его коллеги привыкли называть “Профессор”.

***

Вскоре после этого таинственного заседания Профессора привезли в немецкий порт Киль.

Там его посадили на специальный катер американской разведки с западно-немецкими опознавательными знаками. Ночью катер отошел в море. Несколько дней Профессор, сидящий в удобной каюте катера, и экипаж судна ждали нужной им погоды возле острова Борнхольм. Когда поднялся ветер нужного румба, катер снялся с якоря и взял курс в сторону Калининграда.

Неподалеку от запретной зоны советского побережья моложавый капитан катера с бакенбардами сказал поднявшемуся на палубу Профессору:

— К сожалению, дальше нельзя. Я не люблю разговаривать с советскими пограничниками. Бойз, плиз! — дал он знак матросам из команды.

…Мотор замолк, катер швыряло на волнах, и в наступившей тишине под завывание ветра моряки помогли Профессору надеть лямки небольшого воздушного шара, который, до поры до времени, прижимаемый ногами команды, лежал грудой шелковой прорезиненной материи на палубе.

К нему подвели шланг от баллона. Пока воздушный шар наполнялся газом, моряки закрепили на спине Профессора парашют и рюкзак с лодкой. Капитан катера еще раз повторил Профессору то, что говорил ему в каюте:

— Ветерок отличный! Недаром мы его столько ждали. Через пару часов вы уже будете далеко за пределами пограничного района. Нож я вам дал? Ну, а если ветер переменится, что по прогнозу мало вероятно, — на крайний случай у вас лодка. Вы можете открыть вентиль баллончика, и она, надутая мгновенно, спасет вам жизнь.

— Я вас понимаю! — Сказал Профессор. — Спасибо, мистер Рочестер!

— Только, ради бога, не опускайтесь на Красной площади, — пошутил капитан, прощаясь со своим очередным таинственным пассажиром, покидавшим борт таким необычным путем.

Матросы перерезали стропы, и воздушный шар унес Профессора в темное небо.

Спустя несколько дней этот воздушный пассажир сидел уже в купе мягкого вагона скорого поезда “Москва—Чоп”. Только значительно позже выяснилось, какими путями добирался он до Брянска, чтобы сесть на этот поезд, кто ему помогал после того, как спустился он с неба в глухом сосновом лесу. Но с уверенностью можно сказать: если бы любому из пассажиров, едущих в том же поезде, показали этого скромного, хорошо одетого мужчину и сказали, что совсем недавно он прилетел сюда на воздушном шаре, то такого “информатора” сочли бы фантазером, начитавшимся Жюль-Верна. И только, пожалуй, люди, знающие тонкости тайной борьбы с врагами, могли бы отнестись серьезно к такому сообщению и сделать из него нужные выводы.

Все места в вагоне были заняты молодежью, которая возвращалась из Москвы: смуглыми пуэрториканцами, светловолосыми датчанами, молчаливыми англичанами.

Профессор прошел мимо раскрытых купе по коридору покачивающегося поезда в ресторан и сел у окна. Перед ним уже мелькали поля Украины, “освобождать” которую он прибыл сюда из далекого Мюнхена.

Профессор медленными глотками пил холодное пиво и, не обращая внимания на веселье, бушевавшее в ресторане, думал о том, как-то его встретит нынешний Львов, который покинул он еще в те дни, когда эсэсовцы из дивизии “Галичина”, погибая тысячами, пытались задержать продвижение Советской Армии к Сану и Висле.

Кравчук проверяет качество “консервов”

Хозяин маленькой квартирки в новом доме на окраине Ростова-на-Дону, видимо, уже готовился ко сну. Когда ему позвонили, он открыл дверь голый до пояса с полотенцем в руках.

— Простите, здесь живет инженер Иван Фарнега? — разглядывая его, спросил Кравчук.

Человек с полотенцем сказал:

— Фарнега — это я…

— У вас есть родственники в Станиславе?

— Кого именно вы имеете в виду? — чуть слышно выдавил обусловленный отзыв хозяин.

— Добрый вечер, друже Буйный, — протягивая ему руку и показывая половину открытки с видом Святоюрского собора, тихо сказал Кравчук. — Где мы можем поговорить?

— Может… может… где-нибудь на улице? Дети спят, — прошептал Фарнега.

— Охотно. Я подожду вас на лестнице, — сказал Кравчук.

Кое-как натягивал рубашку тот, кого назвали Фарнегой. Руки его дрожали. Видно, большую тревогу принес в дом своим появлением неожиданный гость.

С тоской в глазах подошел Фарнега к широкой детской кроватке, где, разметавшись в блаженном полусне, лежат рядом два розовощеких бутуза. Посмотрел он на них, прикрыл простыней. На тахте спит жена инженера. Спросила спросонья:

— Кто-то был, Ванечка?

— Пустяки, Зинуша, — как-то невпопад ответил ей, повязывая дрожащими руками галстук, Фарнега. — Один инженер из Львова. Просит устроить его в гостиницу. Я скоро приду, а ты спи.

Он нежно поцеловал сонную жену, а она, потягиваясь, обронила:

— Смешной. Почему ты не оставил его у нас?

— Я предлагал — не хочет стеснять. Спи…

Слышалась музыка духового оркестра, гуляли по темным аллеям влюбленные пары, шумело народное гулянье в центре парка, а в одной из самых затемненных аллей уже сидели Фарнега и Кравчук. Видно, немало переговорили они друг с другом, и Фарнега, поверив в то, что Кравчук действительно послан националистами, оглядываясь на кусты, тихо сказал:

— Я же вам правду говорю: кто знал, что вы придете именно сегодня? Сколько лет не было никакой связи! Я думал, что вы про меня забыли совсем. Ну, а тот блокнот с шифрованными записями мне оставлять было опасно. Неровен час — обыск и полная всыпа. Или жена еще найдет. А она у меня русская, ничего не подозревает, и ей я не открылся.

— Правильно сделали, друже Буйный, — похвалил его Кравчук. — Даже самому близкому человеку нельзя доверять тайны нашей организации… Ну, где вы храните тот блокнот?

— У себя, на заводе. Есть у меня в цеховой конторке тайничок особый. Никакая холера туда не проникнет. Если хотите — я завтра…

— А сегодня? — заглядывая в глаза Фарнеге, спросил Кравчук.

— Сегодня никак нельзя. Конторка закрыта. Приду я брать ключи — сразу подозрение.

— Завтра я никак не смогу, — медленно сказал Кравчук. — Давайте тогда встретимся послезавтра, в шесть вечера на той вон скамеечке…

И он показал на скамеечку, где сидела теперь какая-то влюбленная пара…

…Всякие посетители бывали в приемной управления государственной безопасности в Ростове, но такой, как Фарнега, появился здесь впервые.

Совсем поникший, со следами большого внутреннего волнения на лице, сидел он перед полковником Туровцевым, рассказывая:

— Я признался вам во всем. Кусок жизни прожил под чужим именем. Но не сделал за это время ничего плохого. Берите. Этот мне не нужен. — И он положил на стол потрепанный паспорт.

Полковник небрежно полистал паспорт и отложил его в сторону, как давно прочитанную, хорошо знакомую книгу.

— А сейчас что мне… делать, Юрий Петрович? — осторожно спросил Фарнега. — Подождать там, пока меня заберут, — он показал на дверь, — или вы сюда вызовете?

— Зачем ждать? Когда у вас смена?

— Через два часа.

— Идите… работайте… товарищ… Гуменюк.

***

…Продолжая свой путь по маршруту, заданному Хмарой, не отклоняясь от него ни на шаг, Кравчук в это время уже шагал по улице Кришьяна Барона в латвийской столице. Он впервые был в Риге и теперь с интересом вглядывался в большие дома этой центральной улицы”

У дома 109 Кравчук задержался и, еще раз проверив адрес, прошел под аркой в подворотню. Квартиру восемь он нашел без труда. Обитая коленкором массивная дверь ее скрывала еще одну тайну.

Как было обусловлено, Кравчук позвонил четыре раза.

Долго не открывали, наконец раздался за дверью легкий шум, и Кравчук понял, что кто-то изнутри пристально разглядывает его в глазок. Потом звякнула цепочка, дверь тихо открылась, и Кравчук увидел высокую седую женщину, всю в черном.

— Я из Дзербене, — сказал Кравчук, снимая шляпу и кланяясь старухе. — Мне надо повидать Яниса Карловича.

Старуха пропустила Кравчука в переднюю, пропахшую нафталином и залежалой одеждой, захлопнула дверь и, вглядываясь в лицо Кравчука, спросила тихо, с латышским акцентом:

— Простите, а вы кто?

— Я двоюродный брат артистки Херты Саковской. Мы…

— Вы рижанин?

— Да, но я был в ссылке и сегодня вернулся!

— Значит, вы еще ничего не знаете?

— Янис уехал?

— Янис убит в октябре на этой же улице неизвестными лицами. — С этими словами старуха отвернулась и поднесла к глазам платок.

— Боже, какое горе!.. Простите, я не знал… Мы были так дружны.

— Я его мать. Может, вам нужно чем помочь?

— Пока, спасибо, не надо… А где похоронен Янис? Я положу цветы на его могилу…

— Пройдите, будьте любезны, в комнату, я напишу вам номер кладбищенской аллеи и начерчу место памятника, — предложила старуха…

И уже через час Кравчук, отыскав среди многочисленных прекрасных памятников удивительного рижского кладбища очень скромную могилу Яниса Карловича Ланиса, 1913 года рождения, сфотографировал ее. Теперь оставалось выяснить, что же стало причиной смерти этого опасного человека?

Каша по рецепту Кравчука

…И была еще одна ночь в особняке Загоруйко. Все окна снова занавесили. Теперь уже не только хозяин, Загоруйко, но и Прудько и Паначевный слушали внимательно прибывшего из далекой поездки Кравчука в маленькой столовой.

— Итак, порешили, — сказал Прудько, — сигнал — зеленая ракета. А случится что-либо непредвиденное — даете знать через “мертвый пункт”. Лейтенант будет наведываться туда ежедневно с наступлением сумерек. Только очень прошу вас, Николай Романович… Минимум жертв!

— Кому же умирать хочется? — сказал Кравчук и, обращаясь к хозяину квартиры, спросил: — Ваня, а карточка?

— Вот она! — И, достав из бумажника завернутую в конверт фотографию, Загоруйко подал ее Кравчуку.

Подполковник посмотрел на оборотную сторону карточки и сказал:

— Надеюсь, он не забыл еще ее почерк?

Тем временем Паначевный начал собирать со стола папки с оперативными, разработками, укладывая все это в портфель.

— Я сейчас говорил с латышскими товарищами, Николай Романович, — сообщил Прудько. — Вы себе представить не можете, как благодарили они нас за эту весть, кто такой Янис. Ведь родные его, чтобы замести следы его прошлого, распустили тогда слух, что это уголовное убийство. Теперь же ясно, что его убрали бывшие сообщники, либо…

— …Близкие тех, кого этот палач убивал в годы оккупации? — сказал Загоруйко.

— Возможно и такое, — согласился Прудько. — А может, зная об убийстве Яниса, те, за кордоном, по чьему приказу его убрали, нарочно дали этот адрес, чтобы проверить Дыра?

— Конечно, — сказал Кравчук.

— Теперь латышские чекисты раскопают и эту тайну, — продолжал Прудько не без удовольствия. — У них отличные традиции. Ведь в первые годы революции совсем еще молоденький чекист бывший офицер Эдуард Берзин сумел провести и обмануть таких китов английского шпионажа, как Локкарт и Рейли! Доверенное лицо самого Уинстона Черчилля, Сиднея Джордж Рейли, самая загадочная личность в тогдашней Европе — мистер С, I — Эсти, сэр Рейз, мосье Константин, господин Массино, товарищ Релинский — этот Рейли, король шпионажа, хвастался тогда своим коллегам, что он купил Берзина, что за золото купит полмира и продаст. А Эдуард Берзин, верный Ленину латыш, взял и положил полученные им от английских разведчиков миллион двести тысяч золотых рублей на особый, только немногим известный счет в Наркомфине РСФСР!

— Это здорово! А я не знал ничего об этом! — сказал Загоруйко.

— Ну, как же! — с увлечением рассказывал Прудько. — Вся мировая печать писала тогда о позорнейшем провале Интеллиджен Сервис. А в стокгольмских и берлинских газетах сообщали о клятве Локкарта. Он грозился тогда пустить в ход все связи и средства, чтобы отомстить Берзину и Петерсу и заодно и всем латышским стрелкам за то, что они так подвели английских дипломатов.

— Но почему же нет книг об этом? — спросил Паначевный.

Полковник покосился на него и сказал двусмысленно:

— Быть может, придет время, когда раскроются тайны этой и других английских провокаций против наших людей. Пока же что мертвый резидент Янис поможет нам найти живых.

— Вы думаете — их много, полковник? — спросил Загоруйко.

…Паначевный, самый молодой из чекистов, слушал полковника, и снова в более глубоком значении открывался перед ним смысл полной романтики и разума чекистской работы. И как хотелось бы ему знать столько же, как этот умудренный жизненным опытом седой полковник.

Полковник встал и, положив руку на плечо Кравчуку, похвалил его:

— Ты хорошо придумал это, Николай Романович, чтобы на время там, в Ростове, пока мы здесь не провернем все, изолировали Фарнегу.

— А что? Чем черт не шутит, — отозвался Кравчук. — Вдруг у Хмары там есть второй агент с зачепной хатой,[6] и ему станет известно, что Фарнега жив и здоров? Все валится тогда.

— Мне сегодня Юрий Петрович звонил оттуда и смеялся. Говорит: когда Фарнега узнал, что его только просят исчезнуть для всех окружающих, он заплакал. Как-никак, это очень легкое наказание за такое нарушение паспортного режима: отдохнуть две недели у Черного моря, — сказал Прудько.

— Жена тоже не знает? — спросил Кравчук.

— Ей позвонили с завода и сказали, что муж срочно улетел на Урал. А тем временем Фарнега с сотрудником управления взял курс на Сухуми, — пояснил полковник. — Ну, будем собираться…

Загоруйко возмутился и преградил ему доступ к двери.

— Зачем собираться? Вы уж извините, но хозяин здесь я. Нам надо малость поужинать… Зоечка!

Из кухни появилась, видимо, предупрежденная заранее Зоя Васильевна. Она сразу принялась накрывать освобожденный от бумаг стол чистой скатертью.

— Да какие ужины в такую пору? — развел руками Прудько.

— Какое имеет значение “такая пора”? — возразил Загоруйко. — Вы же сами не раз повторяли: для чекистов не существует ни дня, ни ночи. Посидим немного, а потом Николай Романович продолжит свой маршрут…

— Ваня, а “семечки”? — спросил Кравчук.

— Как же. Все здесь!

И Загоруйко, вынув из шкафа металлический ящик с патронами, подал его Кравчуку.

— Все немецкие?

— Наших нет. И три обоймы к “вальтеру” третий номер, — сказал Загоруйко.

— Зоя Васильевна, — обратился Кравчук к хозяйке, — нет ли у вас кипяточку?

— Вам что? Побриться? — спросила хозяйка.

— Да нет, для другого. Этак кастрюлю, да побольше.

— Кастрюля есть. Я нагрела, чтобы посуду помыть.

— Поставьте еще, а эту дайте мне.

— Зачем вам столько кипятку?

— Я кашу хочу сварить.

— Но я же приготовила кашу. Будет гусь с гречневой кашей.

— А я хочу по своему рецепту сварить, — сказал настойчиво Кравчук. — Ну, дайте, будьте любезны, вашу кастрюлю.

Зоя Васильевна посмотрела на него, но, видя, что муж делает ей утвердительные знаки, вынесла из кухни кастрюлю, наполненную кипятком. Она поставила ее на столик в стороне и дрогнувшим голосом, как человек, чей престиж в доме подорван, сказала:

— Вот вам, пожалуйста…

Кравчук перенес на столик металлическую коробку и принялся как ни в чем не бывало ссыпать оттуда в горячую, пышущую паром воду патроны от немецкого автомата.

— Да вы что, с ума сошли? — ужаснулась Зоя Васильевна.

— Спокойненько, хозяюшка, без возражений! Поварам не надо мешать!

…Почти доверху засыпана большая кастрюля патронами, и самые верхние из них просвечивают сквозь горячую воду.

Смеялись от всей души над изумленной и перепуганной Зоей Васильевной гости и хозяин. А Кравчук с невозмутимым видом потряс кастрюлей так, что кипяток покрыл все патроны, и, поднимая ее, сказал:

— Сейчас, хозяюшка, разрешите мне отвоевать часть вашей плиты.

— Да вы что, варить это собираетесь? — простонала Зоя Васильевна.

— Именно, — согласился Кравчук, — бывают же “гурьевские”, “смоленские” и другие каши, а почему не может быть каши по рецепту Кравчука?

— Боже мой, — простонала хозяйка, — чего только не придумают эти чекисты! Бешеная профессия! Ни днем, ни ночью покоя нет, и не знаешь, что тебя ждет завтра. Уж лучше бы я вышла замуж за бухгалтера.

…Покатывались со смеху гости, а Кравчук, пройдя на кухню, поставил там кастрюльку на огонь. Зоя Васильевна хотела забежать туда, но боялась и, прячась за простенок, закричала:

— Да вы дом взорвете!

— Спокойненько, хозяюшка, — урезонивал ее Кравчук, — я знаю, что делаю. Мне ведь тоже жизнь дорога…

…Стол был накрыт. Длинногорлые бутылки с закарпатским вином окружили блюдо с жареным гусем. Мужчины непринужденно беседовали, подливая себе в стаканы легкое золотистое вино и отпивая его маленькими глотками. Одна лишь бедная Зоя Васильевна то и дело с тревогой поглядывала в сторону кухни, где варилось дьявольское блюдо, совершенно непонятно для чего придуманное Кравчуком. Каждую минуту хозяйка ожидала взрыва, и нервы ее были напряжены до предела. И взбрело в голову этому симпатичному подполковнику из Киева так подшутить над ней!

— Многое теперь зависит от Березняка, — сказал задумчиво Кравчук.

— Я тоже проверил те показания, которые он дал бандитам, — сказал Загоруйко, — чистейшая липа.

— Но ведь “липуя” так, он ставит себя под удар, — заметил Прудько.

Кравчук тем временем поставил дуршлаг с патронами на подоконник и взглядом попросил Загоруйко подойти к нему.

— Ваня! Если со мной что-либо случится, — сказал он тихо, — передай это письмо моим!

Загоруйко, принимая конверт, понимающе кивнул головой. Они возвратились к столу. Кравчук разлил всем вино и сказал:

— Ну, давайте, за следующую встречу в Черном лесу!..

…Занимался рассвет в Карпатах. Маленький паровозик “кукушка” тащил в горы, к перевалу, словно игрушечный, поезд с платформами для леса. Сидели на них, посасывая люльки, молчаливые лесорубы из Яремче, Надвирной, Ямного, Ворохты. Среди них затерялся и Кравчук-Дыр, который возвращался из своего дальнего путешествия.

На одной из платформ разместилась группа молодежи. Курносый молодой лесоруб в зеленой тирольской шляпе, украшенной перышками фазана, наигрывал на флояре мелодию популярной “Гуцулки Ксени”.

Пели лесорубы. Тревожно гудела временами на подъемах маленькая чумазая “кукушка”.

А Кравчук, прислушиваясь к мелодии этой рожденной где-то здесь, в Прикарпатье, песни, думал о том, как много предстоит ему еще сделать, пока снова он сможет одеть военную форму и вернуться к семье.

… Он добрался к бункеру Хмары только к вечеру, усталый, голодный и, не дожидаясь ужина, оставшись наедине с вожаком, долго рассказывал ему о своем путешествии в Ригу, возмущаясь тем, что его совершенно напрасно, как бы желая подшутить, посылали к мертвому человеку.

— Но кто мог знать? — протянул Хмара. — Быть может, как и с нами, у того Мюнхена связь с латышами оборвалась надолго? А за это время и подохнуть немудрено! Потому вас и послали в Латвию, чтобы кадры проверить…

— Ну, а Буйный-Фарнега больше не пикнет! — сказал Кравчук и положил на стол его потрепанный паспорт, тот, что побывал в руках у полковника Туровцева, и черный пистолет “вальтер”. Сперва Хмара взял паспорт, потом глянул небрежно, но очень пытливо па номер пистолета и, пододвигая его к себе, спросил:

— Предал?

— То для нас человек конченый, — сказал Кравчук, подсаживаясь к столу.

***

Обнаженный до пояса, Березняк шел полянкой к ручейку, чтобы помыться. Кравчук догнал его и, трогая геолога за локоть, тихо спросил:

— Ну, так как, друже Щука, обстояло дело с теми подводными лодками под Зеленым мысом?

Остановился как вкопанный Березняк, побелел. Первая мысль, которая возникла у него в голове, — не его ли, Березняка, показания, данные в свое время бандитам, послал проверять в глубь страны Хмара?

— Когда-то было, — протянул Березняк небрежно, — может, эти лодки сейчас куда-нибудь переместились?

— Спокойно! — шепнул Кравчук и передал Березняку фотографию.

Геолог осторожно взял ее в руки, перевернул и прочел:

“Этому товарищу, Генка, можешь доверять, как мне. Целую тебя крепко. Привет от мамы. Твоя Тоня”.

— Так вы?.. Боже! — не в силах скрыть свою радость, Проронил Березняк.

— Тихо! — бросил Кравчук. — Там поговорим! — И он показал на шумящий ручеек.

…Наклонились оба над быстрой водой, ополаскивают ею лица, и шум ручейка заглушает быстрый шепот Березняка.

— …А когда я это узнал, мне понятно стало, что и присягу надо принять, и в доверие войти любыми способами. Стоило это делать! Все, что я узнал здесь, — для вас важнее…

— Хмара вам доверяет, как думаете?

— По-моему, да, — шепчет Березняк. — Раньше он давал мне чистить оружие без патронов, а сейчас оставляет заряженные и свой “вальтер” и автомат. Только Смока я сильно побаиваюсь. Тот никому не верит. Даже оружие чистит сам…

За всю его жизнь не было более приятного и радостного, освобождающего от сомнений и терзаний разговора, чем тот, который вел Березняк над быстрым поточком полушепотом с Кравчуком. Чтобы не привлекать внимания бандитов, он то и дело ополаскивал грудь и руки холодной горной водой, запоминая каждое слово, которое в устах Кравчука звучало теперь как военный приказ.

Многое теперь зависело от того, удастся ли ему постепенно заменить все патроны в бандитских автоматах и пистолетах теми вареными, которые принес и закопал неподалеку от бандитского лагеря в известном им вдвоем тайнике Кравчук.

Ночь в Сонном урочище

На оперативном совещании у полковника Прудько лежал теперь на столе план тайника Хмары, скопированный Березняком. Это была большая удача! Сколько неразгаданных еще тайн хранилось за этим простым и очерченным листком бумаги! Сколько человеческих жизней можно было спасти и сколько врагов обезвредить, прежде чем они навредят людям, желающим жить мирно.

— Мы получили этот план сегодня вечером через “контактный пункт” возле Пасечной от наших товарищей, которые находятся сейчас в банде Хмары, — объявил Прудько. — В записке Кравчука сообщается, что в любую минуту Хмара может либо перепрятать все то, что хранится у него в тайнике, либо вообще уничтожить эти документы. Ну, а допустим такое: в перестрелке с нами Хмара гибнет. Новый тайник остается нераскрытым либо известным только кому-нибудь из его доверенных лиц. Тогда мы снова долго не будем знать о корнях, которые оставили бандиты на нашей земле, об их резидентуре, их запасной сетке. Каков же вывод, я вас спрашиваю?

— Разрешите, товарищ полковник? — поднялся Загоруйко. — Мне кажется, тайник надо брать немедленно.

— Брать или… узнать все, что скрывается в тайне до захвата Хмары, узнать и оставить как бы нетронутым, чтобы их не всполошить до поры до времени? — поправляет майора Прудько.

— Я думаю, надо… сперва узнать, но очень осторожно…

— Вот так-то вернее, — согласился полковник, — а об этом мы потолкуем уже отдельно. — И, обращаясь к присутствующим на совещании, попросил: — Не расходитесь, товарищи. Повремените…

Уже продолжительное время, оставшись наедине в зале, где проходило совещание, беседовали Загоруйко и полковник. Прудько по-отечески обнял Загоруйко и сказал:

— Смотрите, дело добровольное, и я вас не принуждаю. Я думал было послать туда Паначевного — он холостяк, а у вас семья…

— У Кравчука тоже семья, дети, — заметил майор, — но он сейчас подвергается большой опасности. А я когда-то сапером был.

— Это верно, — согласился полковник. — Но помните: этот план, добытый Березняком, только ориентир, доверять ему полностью нельзя.

…Глухие раскаты грома сотрясали Черный лес на близких подступах к Сонному урочищу, а быстрые молнии то и дело вырывали из темноты мокрые стволы колеблемых ветром высоких буков, потоки сильного косого дождя и далекую скалу, где был скрыт тайник Хмары.

Долго ползали по мокрой земле Загоруйко и его солдаты из оперативной группы.

Они задержались у столба с выжженным номером “152”, сделанным лесным обходчиком, и Загоруйко, сверив под плащ-палаткой при свете фонарика это место с указаниями на плане, тушит фонарик и шепчет солдатам:

— Я ползу дальше, а вы сторожите здесь. Если охранники пойдут проверять тайник, — хватайте их тихо. Без выстрелов. И полная тишина!

Он ползет дальше. Очень осторожны движения Загоруйко. Пальцы его легко ощупывают каждое препятствие на пути, каждый прутик

В колыбе неподалеку от Сонного урочища был расположен пункт охраны тайника Хмары, в котором обычно денно и нощно дежурили бандиты. Вот и сейчас, несмотря на грозу, бушующую над Карпатами, и гулкие раскаты грома, там лежали на мокрой соломе, укрывшись с головой плащ-палаткой, Орест и Джура. Ручейки воды, просачиваясь сквозь щели и ветки, стекали внутрь. Джура зажег под палаткой фонарик, глянул на часы и сказал:

— Уже половина первого. Надо проверить.

Удар грома заглушил его слова.

— Куда ж ты пойдешь в такую грозу? — пробурчал сонный Орест.

— Надо пойти, — сказал Джура, вытягивая из-под брезента автомат…

Долго полз к скале майор. При свете молнии становилось на миг видно его суровое, мокрое, напряженное лицо, а потом только по легкому шороху можно было узнать его путь по Черному лесу.

Держа в руках автомат и набросив плащ-палатку, вышел из колыбы Джура, и струи дождя сразу ополоснули его небритое лицо. Он шагнул было в темноту дождливой ночи, то и дело перемежаемую вспышками далеких и близких молний, но потом, видимо, заскучав по относительному уюту колыбы, вернулся обратно.

— Ну що, порядок? — спросил Орест.

— Какая холера туда полезет в такую пору? — бросил Джура, укладываясь на солому.

Тем временем, обнаружив тайник, Загоруйко осторожно шарил в промокших листьях под скалой. Он разъединил проволочки, ведущие к минам, и наконец вытянул похожий на термос бидон.

Зигзаги молний, пробегая по обланому небу, освещали его обратный путь.

…То, что хранилось в этом заржавленном бидоне, можно было посмотреть только в старой, давно покинутой сторожке лесника. Солдаты оперативной группы занавесили ее окошечко плащ-палаткой. Вокруг сторожки выставили часовых на тот случай, если Хмара обнаружит столь неприятное соседство. При свете свечей техники из Станислава, знакомые с искусством быстрой пересъемки документов, раскладывали их по очереди на столе и, нацеливая на них объективы фотоаппаратов, то и дело щелкали “блицами”. По мере того, как документы переснимались, Загоруйко в обратном порядке засовывал их в заржавленный бидон, стараясь соблюдать малейшую осторожность, чтобы Хмара не заметил “вторжения” посторонних в бидон. Если техники медлили и у них не ладилось, Загоруйко быстро пробегал взглядом документы.

И даже при беглом ознакомлении с ними он понял, что далеко не все свои тайны, особенно по сетке “Олегов”, доверил Хмара Кравчуку. Во Львове, в Станиславе, в Драгобыче понатыкал он своих замаскированных агентов, живущих на легальном положении, проникающих в советские организации, учреждения, учебные заведения. Они льстили доверчивым руководителям, прикидываясь активистами, подкупали и спаивали нестойких простофиль и вели исподтишка атаку на язык народа, которым писал Ленин, и не подозревали того, что в эту грозовую ночь станет известно чекистам их подлинное лицо.

И как ни тяжело ему было совершать обратный путь к Сонному урочищу по грязи, по мокрой траве, чтобы положить бидон в сохранности на старое место, Загоруйко понимал, что одна такая ночь, как бы ни была она опасна и трудна, стоит многих месяцев, а то и лет напряженной, кропотливой чекистской работы.

Соединяя снова проволочки, ведущие к минам, промокший до костей, усталый Загоруйко представлял себе, сколько теперь операций можно будет провести не вслепую, на ощупь, а наверняка, оберегая жизнь и счастье миллионов людей от фашистских последышей, которые таились еще где-то в израненной войной советской земле.

Майор засыпал бидон землей и мокрыми листьями. Гроза утихла, и сквозь просветы в тучах кое-где проглядывал нежный серп молодого месяца, называемый на Украине “молодыком”.

Приближался праздник оружия…

Хмара и Кравчук вылезли из бункера на полянку Черного леса. Вечерело. Горел небольшой костер на краю полянки, где стоял Мономах. Возле него расположился со своей рацией вернувшийся с очередной передачи Кучма. Он проверял передатчик.

Край леса на юго-востоке постепенно пламенел, зарево далекого пожара возникало все сильнее над Карпатами. Хмара увидел зарево и с нескрываемым злорадством сказал:

— Еще одного колхоза нет у большевиков. Поджег его Смок. Значит, он с хлопцами уже за Монастырчанами.

— А с эшелоном как? После праздника? — спросил Кравчук. — Ведь когда они вернутся — им отдыхать надо…

— А мы для чего? Что — слабосильные? — сказал Хмара, ухмыляясь. — Пустим сами его под откос, а хлопцы тем временем самогон принесут. Вот и сгуляем праздник на славу!

— Далеко туда идти? — спросил, подходя с передатчиком на плече, Кучма.

— Не очень, — бросил Хмара, — на сто сорок восьмом километре, за туннелем. Есть там одно удобное место, где лес подступает под самое полотно. — И закурил цигарку.

— А не взять ли нам с собой того новичка, Щуку? — предложил Кучма. — Проверить его на горячем? А то все пишет и пишет. Нам вояки нужны, а не писарчуки.

— Подумаем, — уклончиво ответил Хмара.

Не подозревал Хмара, что в эту минуту под землей, в нескольких шагах от него, тот, кого предлагал взять с собой на операцию курьер Кучма, геолог, он же Щука, занимался странным, ему одному понятным делом.

Оставив на столе, освещенном карбидной лампой, свои мнимые донесения о виденном в экспедициях, Березняк поглядывал на отверстие люка, снимал один за другим диски с автоматов, вылущивал из них боевые патроны, заменял вареными и записывал номера автоматов. Не первый уже день он в любую удобную минуту занимался этим рискованным делом и закапывал потом боевые патроны поодаль, у поточка.

***

Близкое зарево в Карпатах увидели оперативники, посланные под командой Паначевного на перехват бандитов после получения сигнала по радио от Кучмы.

Два пожилых колхозника, которым удалось убежать во время налета Смока на колхоз, тяжело дыша, шли рядом с чекистами, чувствуя себя спокойнее под их защитой.

— Я уже встречался с ними, в сорок четвертом, — говорил Паначевному колхозник в замасленном кептаре. — Когда прогнали немцев, мы первые тут колхоз организовали, а меня охранником назначили. Иду после работы домой — перехватывают меня бандиты. “Давай, — говорят, — машину!” “Яку тебе машину, — говорю, — я простой охранник. Есть председатель колхоза, есть сельсовет — у них спрашивайте”. Тогда они забрали меня с собою в село, посадили в сельсовете, а сами созвали митинг и призывали население выступать против Советской власти. Потом взяли машину, поставили рядом с ней молотилку, облили все бензином и подожгли. “Что вы делаете! — крикнул я им через окно. — То ж людское добро!” Забежали бандеры в сельсовет, повалили меня на лавку и били меня так, что мясо от костей отстало. Три месяца больной лежал!

— Когда все это кончится? Пятеро детей у меня! А что они есть зимой будут? — сказал другой колхозник.

— Стрелять на месте гадов! — взволнованно заметил колхозник в кептаре.

— А ты стрелять умеешь? — спросил Паначевный.

— Отчего ж, — сказал колхозник. — Когда Ковпак к нам в Карпаты зашел, помогали ему немцев бить.

— Дорогу на Манявский скит знаете? — спросил Паначевный.

— Есть тут стежечка через горы, — сказал пожилой колхозник, — самый короткий путь к тому святому месту.

— Пошли тогда с нами, друзья! — предложил Паначевный.

Бредут горной тропинкой бандиты во главе со Смоком.

Остановились. Смок, как бы желая подбодрить своих сообщников, сказал:

— Веселее, хлопцы! Если Станичный не подведет и доставит сюда все, что заказал ему Хмара для праздника оружия, то будут не только сало и сигареты, но и самогон…

— Самогон… — усомнился Джура. — Где он его возьмет?

— Должен быть! — сказал Смок. — Если не будет, я первый ему шею скручу.

— Конечно, будет! — согласился идущий доселе молча бандит. — Я сам слышал, как, отправляя Стреляного в Волочийск, Хмара сказал ему: “А будешь возвращаться, то заскочи по дороге к Станичному и предупреди его, чтобы он обязательно, к празднику оружия продукты в Маняву доставил и самогона два бочонка”.

— Ну, тогда выпьем! — причмокнул Джура, и, перевесив автомат на другое плечо, зашагал быстрее.

Неподалеку от Богородчан

В прекрасном уголке Богородчанской верховины, около проселочного шляха, ведущего из Солотвина в Богородчаны, на горе Вознесенка, что возвышается над речушкой Манявка, и поныне сохранились руины Манявского скита.

В послевоенное время подземные ходы Манявского скита, которыми некогда спускались монахи к поточку Скитец, остатки подземных келий и подвалов были использованы бандеровцами для своих складов, бункеров и попросту для мест встреч.

…Медленно, озираясь по сторонам, пробирались в одно из таких подземелий бандиты Смока.

Бандиты задержались около кучи строительного мусора.

— Здесь, — показал Смок и, вытащив из темноты лопату, протянул ее Джуре.

Тот взялся за работу. Под мусором обнаружилась заплесневевшая крышка люка.

— Открывай-ка, не бойся! — крикнул Смок.

Джура поднял крышку люка и, пустив туда, в темноту, лучик фонарика, сказал:

— Что-то есть, и бочку ясно вижу.

Он присел, чтобы спрыгнуть вниз, но в это самое время на бандитов, заглядывающих в подвал, набросились солдаты и начали вязать их. Но отпрыгнувший в сторону Смок открыл огонь из автомата и наповал убил молодого солдата, ранил в руку Паначевного. Потайным ходом Смок прорывался в сторону Скитеца. Помчался туда за ним один из колхозников, но, спрыгнув в ручеек, Смок оттуда, снизу, дал очередь. Пуля сбила шляпу с колхозника. Он отпрыгнул в сторону.

Поодаль от руин Манявского скита, под валом, на котором выросли одинокие, печальные пихты, лежали хмурые связанные бандиты. В стороне было свалено их оружие. Прикрытый березовыми ветками лежал на полянке убитый солдат. Его товарищи охраняли бандитов. А еще дальше, под тенью старой липы, морщась от боли, прижимая к груди забинтованную руку, лейтенант Паначевный диктовал радисту, присевшему у рации:

— Пиши. Операция закончена. Бандиты Хмары, посланные в Манявский скит, за исключением Смока, захвачены живьем. Смок, отстреливаясь, ушел в сторону Богородчан. Наши потери: убит рядовой Кинаш, я легко ранен. Жду ваших распоряжений. Все.

Паначевный, кусая от боли губы, лег на траву.

Дежурный принес эту шифровку полковнику Прудько. У полковника сидел Загоруйко.

— Весточка от Паначевного! — говорит дежурный:

Прудько пробежал глазами шифровку и вздохнул.

— Скорее санитарный вертолет туда… Бедный Кинаш! И года не прослужил… Ну, теперь этот Смок нам беды наделает.

Не спится Кравчуку

В ночь накануне операции, которая должна была решить судьбу банды Хмары, Кравчук долго не мог заснуть. Он снова и снова проверял каждый свой сделанный шаг, мысленно контролировал любое слово, сказанное Хмарой. Не попытается ли он выскользнуть из подготовленной ему западни? Не все, что думал и делал скрытный, очень осторожный бандитский вожак, с детства воспитанный украинскими иезуитами-униатами, было понятно Кравчуку. Почему он не приютил его, заграничного курьера Дыра, в своем командирском бункере? О чем шепчутся они там часами под землей с Реброрубом и Смоком, не приглашая туда Кравчука?

Жизнь Кравчука, подростка-рабочего, воспитанного Советской властью, была с самого начала честной и открытой. Школа фабрично-заводского ученичества и работа потом на Первомайском машиностроительном заводе в Бердянске, потом пограничные войска. Всегда он был честным и откровенным парнем. Его бросали с одной границы на другую. Три года провел он на западной границе в селении Исаковцы, где сходился стык тогдашней польской и румынской границ. Ему приходилось присутствовать на первых допросах задержанных нарушителей границы, и вот тогда-то, еще до войны, Кравчук стал изучать зарубежные центры украинских националистов, повадки их агентуры, их демагогические, шумные лозунги, бессмысленные по своей сути, ибо что могли противопоставить эти жалкие отщепенцы воле всего народа?

…Когда в 1938 году Кравчука мобилизовали в органы государственной безопасности, он делал все, чтобы остаться в пограничных войсках: настаивал, упрашивал, пробовал даже заболеть. Работа на границе ему казалась честной, благородной, полной отваги и солдатского риска. Потому-то с гордостью он носил все эти годы свою зеленую фуражку. Он встречал врагов лицом к лицу, видел их оружие, антисоветскую литературу и понимал: тут ошибок при определении опасности того или иного задержанного быть не могло. Раз ты уже решился перейти границу, да еще с оружием в руках, то этим самым подписал себе приговор. Там же, в тылу страны, происходили вещи странные и непонятные. Эти и другие размышления, живая тревожная жизнь на границе мешали Кравчуку с легким сердцем переменить цвет петлиц и переехать в Киев. Но дисциплина была дисциплиной. Немного спокойнее стало, когда ему поручили изучать тактику и состояние зарубежных националистических центров. Жил он в Киеве на бульваре Шевченко, а мысленно все время находился то в Варшаве, то в Праге, то в Берлине, то во Львове и в других городах, где свили себе гнезда националисты. Он знал их вожаков по именам и фамилиям, знал их повадки и привычки, их псевдонимы, наблюдал за их переездами и постоянно меняющимися контактами с представителями иностранных разведок.

И как все эти знания многих, тщательно скрываемых тайн украинского национализма, помогли Кравчуку, когда сразу же после освобождения Западной Украины его в составе особой министерской группы бросили в Черный лес на разгром оставленной там гитлеровцами “пятой колонны”!

Конечно, по сравнению с теми вожаками, которые тогда орудовали в Черном лесу, оставленный здесь “на развод” Хмара был менее опасен. Тот же Кравчук вместе с Березняком и Кучмой могли бы его запросто физически ликвидировать, но было ясно: мертвый Хмара будет куда опаснее живого, потому что тайны, унесенные им в могилу, придется распутывать еще годами.

Хмару надо было брать живым, и только живым!..

С этой мыслью, не выспавшись как следует, Кравчук поднялся рано утром на полянку. В лесу еще было прохладно. Боевики Хмары, стоя на широко раздвинутых ногах, занимались физзарядкой. Другие, сбросив рубахи, мылись у поточка.

Кучма подошел к Кравчуку и тихо шепнул:

— Ночью ходил на бродкасты. Все передано!

Кравчук кивнул головой…

Вблизи туннеля

Многое видел полковник Прудько за эти первые послевоенные годы в разных областях Западной Украины, где свирепствовали оставленные здесь гитлеровцами бандеровцы.

Вот почему бессонными были его ночи с той минуты, как ушел подполковник Кравчук в банду Хмары. Сейчас, когда была получена от Кравчука весточка, что осталось сделать последний шаг, чтобы “закрыть” навсегда и эту банду, Прудько собрал все силы, чтобы закончить дело Черного леса.

В шифровке, которую протянул ему дежурный райотдела Комитета государственной безопасности в Яремче (так теперь стали называться бывшие органы министерства), было сказано коротко:

“Сегодня пять утра заболел путевой обходчик будке сто сорок восемь зет”.

“Ага, значит сто сорок восьмой километр!” — сообразил Прудько и сразу, подойдя к оперативной карте, нашел это место. Потом он позвонил по вертушке генералу Гребкову и, узнав в трубке голос своего старого знакомого, бывалого пограничника, сказал:

— Кузьма Евгеньевич, дорогой! Прудько говорит! Мне завтра, очевидно, могут понадобиться твои зеленые фуражки. Подсоби, друг!

На следующий день поутру в Карпатах появилась дрезина с пограничниками.

Горы с обеих сторон окаймляли железнодорожное полотно. Загорелые обстрелянные ребята, посланные сюда по приказу Гребкова, сжимали автоматы.

Мчалась дрезина. Уже близок был сто сорок восьмой километр, как вдруг в моторе раздался треск, и дрезина сразу сбавила ход. Моторист припал к двигателю.

— Что такое, Косюра? — спросил старший лейтенант, командовавший пограничниками.

— Никак не пойму, — протянул в отчаянии пограничник, которого назвали Косюрой.

— Эх ты, тяпа! — процедил командир и приказал: — Сумеешь отремонтировать — догоняй. А все остальные — бегом, товарищи! Опоздать нельзя!..

…По узким каменистым тропам брели Черным лесом бандиты.

Мрачный насупленный Хмара вел своих боевиков, пробираясь сквозь орешник, минуя гранитные скалы, природные известковые пещеры.

“Если удастся подорвать эшелон, и поживиться будет чем, и слава с нас разнесется далеко за Карпаты, будут знать колхознички, что живы еще мстители, опять перестанут дежурить в селах милиционеры, легче будет заготовлять продукты”, — думал Хмара.

В охране Хмары шли Реброруб в своих высоких ботинках, зашнурованных телефонной проволокой, и Мономах. Поодаль, замыкающим, продирался сквозь заросли получающий сегодня боевое крещение Березняк.

Поредел Черный лес, сквозь стволы его буков уже виднелась высокая железнодорожная насыпь, круто поворачивающая к туннелю.

— Ну, хлопцы, — приказал Хмара, останавливаясь, Реброрубу и Мономаху, — ползите теперь к полотну, разройте камни под рельсами, засуньте туда мину и прикрепите к ней вот это, — он протянул им шнур с запальным механизмом.

— Та мы ж знаем, батько, — сказал Реброруб, — не в первый раз.

— Добре, — согласился Хмара, — но подрывать только по моему сигналу, когда поезд будет близко. Я махну вам шапкой, и сразу сюда на отход.

Один за другим отваливали бандиты шершавыми руками голыши из-под шпал. Реброруб поглядывал в сторону туннеля, где за поворотом пути прохаживался одинокий часовой. Потом они затолкали под шпалы мину и сползли под насыпь. И только схватил конец запального шнура Реброруб, как с другой стороны насыпи взвилась зеленая ракета. По этому сигналу один за другим из туннеля стали выскакивать пограничники с автоматами в руках. Они скатывались с насыпи в лес, продирались сквозь заросли, чтобы отрезать бандитам пути отхода. Вместе с ними бежал по бурелому вниз майор Загоруйко. Реброруб схватил автомат и, прицелившись в пограничника, который появился на насыпи, хотел дать очередь, но лишь легкий щелчок послышался вместо ожидаемого выстрела.

— Западня! — заорал Хмара и, отпрыгивая в сторону, выхватил “вальтер”.

— Тише, проводник, — направляя на него пистолет, закричал Кравчук. — Спокойненько! Руки до горы!

В ужасе сообразив, в чем дело, Хмара хотел выстрелить в упор в того, кого он считал закордонным курьером, но и его пистолет издал легкий щелчок. Ни выстрела, ни отдачи не было.

Не зря, видать, готовил Кравчук поздней ночью в Яремче свою “кашу”!

Хмара в отчаянии швырнул в сторону пистолет, схватился за гранату. Его руку перехватил и стал заламывать назад Березняк. Желая освободиться от Березняка, Хмара резко метнулся в сторону и ударил его известным приемом “датский поцелуй” — ударом головы в переносицу. Залилось кровью лицо геолога, но в самую последнюю минуту он сумел схватить гранату вожака и отшвырнул ее далеко в овраг. Под гул разорвавшейся где-то внизу гранаты они рухнули на землю.

Хмара, стервенея, впился зубами в плечо Березняка. Крикнул от боли Березняк. К ним подбежал Кучма. Видя, что его карта бита, Хмара попытался достать зубами острый угол воротника френча, где была зашита ампула с цианистым калием. Кучма ударил его наотмашь по левой скуле, сорвал с него куртку, последнюю возможность Хмары унести в могилу свои тайны. Подоспевшие пограничники связали его.

Один из них, молодой, курносый, крикнул:

— Как же мы доставим в Станислав этих живодеров, если дрезина испорчена?

Пробираясь по лесу, Мономах сбросил на ходу куртку. Он соскочил с гранитной скалы в овраг, зашуршал на дне палыми листьями и скрылся за поворотом. Пули пограничников его уже не настигли.

Реброрубу повезло меньше. На пути у него возник Загоруйко.

— Руки вверх! — закричал Загоруйко.

Реброруб взмахнул руками вверх, и вот только тут майор увидел, что одна рука у него длиннее: Реброруб сжимал, замахиваясь, зеленую ручную гранату. Загоруйко бросился на него, впился зубами в его потную вонючую руку, но Реброруб уже успел сорвать кольцо, и граната упала позади Загоруйко, наполняя лес грохотом близкого взрыва. Падая навзничь и увлекая за собой раненного осколками своей же гранаты Реброруба, Загоруйко рухнул вниз. Он почувствовал страшную боль в спине, в левой ноге и, теряя сознание, покатился на дно оврага.

— Майора убили! — позвал пограничник Гиссовский.

Туда, на дно оврага, помчался Паначевный. Припав на колени, он поднял окровавленную голову Загоруйко и, заглядывая в его закрытые глаза, спросил:

— Что с вами, товарищ майор?

— Задержи эшелон, Паначевный, берегите Николая Романовича, — прошептал Загоруйко. — И не упустите Хмару.

…Поезд остановился метрах в двухстах от туннеля. Из его окон высунулись пассажиры и смотрели на окруженных пограничниками бандитов. Связанные, они лежали, уткнувшись потными лицами в колючую придорожную траву. Поодаль валялся труп Реброруба. Бинтами из аптечки, добытой в поезде, Кучма и Березняк перевязывали тяжело раненного Загоруйко. Еще трудно было определить, останется ли он жив. Майор был без сознания. Возле него с тревогой в душе, нагнувшись, стоял Кравчук, держа в своих руках беспомощную руку Загоруйко. Тот несколько раз открывал глаза, шептал: “Ты… жив, Коля. Хорошо… Вот… как… бывает…”

Посмотрев еще раз на сидящих на траве бандитов, Паначевный вернулся к эшелону и сказал стоявшему на ступеньках тамбура с флажком в руке пожилому начальнику поезда:

— За устройство майора — спасибо. А вот этих пассажиров не примешь? — И он кивнул в сторону бандитов.

— Раз такое дело, придется потесниться, — ответил начальник.

— Нам недалеко, только до Яремче, — сказал Паначевный.

— А ну, давайте сюда этих пассажиров! — крикнул высунувшийся из окна курносый сержант с несколькими медалями на выцветшей гимнастерке.

Паначевный отвез Загоруйко в Станислав, и оттуда на самолете майора отправили в Киев. Бандитов Хмары приняла Станиславская тюрьма. После операции Прудько находился в райотделе в Яремче. Он только что вернулся из квартиры Загоруйко, где вместе с Кравчуком успокаивали семью майора. Прудько позвал к себе Кучму.

Дмитро с автоматом за плечами, на минуту задержавшись у стенного зеркала подле вешалки, потер синяк под глазом и с прискорбием сказал Лиде:

— Ну и врезал мне на прощанье проклятый Хмара! Чуть глаз не выбил! Родная мать не узнает.

Лида ответила многозначительно:

— Думаете, не узнает? — Она пропустила первым в кабинет Кучму, а сама, улыбаясь, задержалась на пороге.

В раскрытую дверь было видно, что Прудько беседует с пожилой худощавой женщиной, по-деревенски повязанной черным платком. Женщина повернулась на скрип двери, покачнулась от волнения и бросилась навстречу Дмитру.

— Мамо… Ридна мамо! — закричал Кучма, обнимая старушку.

— Сынку мий… сынку ридный, — сквозь слезы бормотала мать Дмитра. — Мой Дмитро… Сынку мий коханый… Из мертвых воскрес, как Иисус Христос!

Прижимая к груди седую голову матери и лаская ее огрубевшей рукой, Кучма сказал:

— Нет, мамо. Воскрес, как обычный человек!

Спустя несколько дней развалины Манявского скита встречали нового гостя. К нише, в которой сохранились еще следы фресок иконы Иоанна Богослова, осторожно приближался Профессор. Одет он был иначе, чем в тот день, когда посещал ресторан скорого поезда “Москва—Чоп”. Из-под простой брезентовой куртки виднелась вышитая рубашка, на ногах были сапоги, а голова покрыта обычной кепкой. По внешнему виду никто не подумал бы, что это “гость” из Мюнхена, прибывший окольными путями проверить, как борется с Советской властью подполье на Украине. Скорее всего он похож на районного заготовителя или служащего кооперации. Оглядываясь, Профессор подошел к нише и, будто осматривая стенную древнюю живопись, стал шарить рукой под кружкой для милостыни.

За его движениями из-за колонны наблюдали Дмитро и Березняк. Они были вооружены автоматами и гранатами.

— Пошли! — тронул за локоть геолога Дмитро и, неслышно выйдя из-за колонны, тихо сказал:

— Нема там ничого, друже провиднык!

Профессор вздрогнул и, быстро засовывая руку в карман, оглянулся на звук голоса, но, узнав Кучму, успокоился. Отвечая на его приветствие, он спросил:

— А где же Дыр?

— В командировку Хмара его услал, — спокойно ответил Дмитро. — Хмара вместо него этого хлопца дал: это Щука.

Профессор поздоровался со Щукой.

— Но по условию вы должны прийти от часу до двух ночи, — сказал Профессор.

— А зачем зря терять время? — беспечно сказал Дмитро. — Пришли мы еще засветло, видим, вы появились — значит все в порядке, думаем. Как добрались?

— Пока все было хорошо, — ответил Профессор.

— А дальше будет еще лучше, — сказал Березняк.

Уже совсем стемнело, когда они появились у бункера Хмары. Шумел в крутом овраге поток. Профессор осмотрелся и спросил:

— А на ту сторону как переберемся?

— Зачем перебираться? Мы уже на месте! — бросил Кучма.

“Гость” из Мюнхена спросил удивленно и недоверчиво:

— Как на месте? А где же Хмара?

— Рядом с вами, — отозвался Березняк и трижды стукнул по старому пню. Профессор увидел, как Дмитро опрокинул соседнюю елочку.

— Прошу до родной хаты! — предложил Дмитро.

— Ловко! Ловко замаскировано, — не в состоянии скрыть своего восхищения, сказал Профессор и, показывая на часовых, вышедших поодаль из-за куста, спросил: — А это охрана?

— Наши хлопцы, — сказал Дмитро. — Я полезу первым. Буду показывать дорогу, а то в Мюнхене вы, наверное, забыли, как по бункерам лазить? — И Дмитро, открыв крышку люка, стал спускаться под землю. За ним Профессор.

Из-за стола поднялся переодетый в костюм Хмары Кравчук.

— Знакомьтесь, — предложил Дмитро, когда ноги Профессора опустились на дощатый пол бункера.

“Гость” из Мюнхена пожал ему руку:

— Так вот какой вы, герой Черного леса, Хмара! Сколько лет в заочном контакте — и не виделись. Приятно познакомиться лично.

— А нам приятно собственными глазами повидать такого бывалого конспиратора, — сказал Кравчук. — Оружие имеете?

— А что?

— Если есть — сдайте.

— Но я же член “центрального провода!” — обиженно протянул Профессор.

— А я инструкцию выполняю, — сказал Кравчук. — Когда мы выясним точно, что вы Профессор и проверим полномочия, все будет иначе, но пока…

Не скрывая обиды, Профессор вытащил из кармана брюк “кольт” последней марки и положил его на стол.

— Полномочия — вот! — сказал Профессор, вытаскивая из кармана куртки объемистый пакет.

— А кварцы новые и блокноты для радиосвязи?

— Кварцы — вот! — положил Профессор коробочку и пачку шифровальных блок лотов.

— Тогда сейчас побеседуем, — сказал Кравчук. — Рассказывайте, что у вас там в Мюнхене? Какие задания вы для нас привезли?

Долго длилась беседа Кравчука с Профессором в подземном бункере, вырытом рядом с быстрой горной речушкой. И на правах подлинного хозяина убежища Кравчук раскрыл заветный шкафчик, достал оттуда свежие паляныци, заготовленные Паначевным для приема знатного закордонного гостя, ржавое сало, перистый лук, помидоры и заветную сулею самогона, приготовленного в Ямном из краденых колхозных буряков.

— Вы здесь пьете? — настороженно спросил Профессор, поглядывая на сулею. — Это же проводом заборонено!

— Законы на то и пишутся, чтобы их нарушать, — весело ответил Кравчук. — Хлопцам пить не дозволено, только в исключительных случаях. А разве сегодняшний день — не праздник? Сколько мы вас ждали?

— Рация хорошо работает? — спросил Профессор.

— Отлично. Интересно, как будет работать на новых кварцах.

— Думаю, еще лучше. Вы сегодня же сообщите Мюнхену о том, что я уже здесь. Такая у меня договоренность с Бандерой.

— Обязательно сообщим, — сказал Кравчук. — Все будет в ажуре!

Те несколько дней, которые провел подполковник Кравчук в командирском бункере вместе с Профессором, помогли Николаю Романовичу узнать многое, то, что еще и сегодня помогает нашим органам государственной безопасности вовремя вскрывать и пресекать попытки зарубежных империалистов засылать свою агентуру в СССР.

Когда же Кравчук убедился, что он основательно пополнил собственные знания, а Профессор рассказал ему все, что мог рассказать проводнику Хмаре, по условленному знаку подполковника Кучма, принесший им еду, однажды сказал:

— Мельдую послушно! На горе Малый Сехлес — облава.

— Дело плохо! — сказал Кравчук, вставая. — Этак они могут прийти и сюда. Будем менять местожительство, Профессор. Давайте быстро наверх.

Когда за поворотом лесной дороги Профессор увидел рядышком две окрашенные в зеленый цвет “Победы” и стоящих возле них вооруженных чекистов, его поразило вначале не столько это зрелище, сколько полное спокойствие шагающего рядом Хмары и охранников.

— Стреляйте же, хлопцы! — хотел крикнуть Профессор, а сам рванул в сторону, но Кучма и Березняк, словно ожидавшие этого движения, крепко схватили его сзади за руки.

Уже сидя в машине, протянув на коленях руки, скованные наручниками, Профессор хрипло бросил сидевшему рядом Кравчуку.

— Это нечестно!.. Не по-джентльменски. То — провокация!

Уже в тюремной камере, оставшись один, Профессор заплакал. Какие надежды возлагали на его опыт, на его осторожность там, на Западе, снабдившие его явками и долларами, новейшим оружием и ядами враги коммунизма! И вся его конспирация, весь его многолетний опыт, все его попытки скрыть от посторонних глаз постоянные связи украинских националистических центров с зарубежными разведками, все это рухнуло в один миг.

Что бы ни говорил он теперь на следствии, как бы ни запирался, — все, решительно все было напрасно. Ведь признавая в Хмаре опытного бандитского атамана, растроганный тем, что он наконец установил живой контакт с подпольем. Профессор разоткровенничался как последний хвастун-мальчишка. “Боже, как разыграли его, старого опытного волка, человека, умевшего обманывать самых искусных сыщиков польской дефензивы!”

Он хотел было повеситься и, стянув штаны, разорвал штанину. Только вырвал он из нее длинный лоскут, как тут дверь камеры раскрылась, и молодой сержант сказал:

— Нельзя портить казенное имущество, гражданин. Остатки ваших штанов я отнимаю, а новые получите, если следователь разрешит.

Пришлось Профессору провести ночь до очередной встречи с Кравчуком без штанов, и это унизительное состояние еще больше подчеркивало полное крушение его карьеры.

***

В те далекие уже теперь послевоенные годы по обе стороны шоссе, идущего из Болехова в Станислав, потянулись к небу новые нефтяные вышки Укргеологоразведки. Тысячи людей из окрестных сел штурмовали отделы кадров, нанимались на работу и, привыкая постепенно к сложному труду нефтяников, становились рабочими.

На одной из вышек стал работать Смок. Он купил себе в Калуше через знакомого, бывшего бандита, “левые бумаги” и под фамилией Курята вместе с другими новичками начал осваивать глубокое бурение. И все бы было хорошо, и, может быть, до поры до времени удалось бы Смоку замести свои следы и скрыть под рабочей спецовкой бандитское прошлое, если бы не увидел он однажды сверху, что на дворе у буровой появилась группа студентов с чемоданчиками в руках. К ужасу своему Смок узнал среди студентов того самого закордонного курьера Кучму, который под кличкой “Выдра” пришел в банду да еще притащил с собою туда опасного чекиста.

Едва сдерживая волнение, Смок спросил у мастера:

— Что это за панычи к нам пожаловали?

— То не панычи, — спокойно ответил мастер, вытирая ветошью замасленные руки. — То студенты Львовской политехники к нам на практику приехали.

— На практику? — протянул Смок, соображая, что не миновать ему теперь встречи с Кучмой.

— Ну да, на практику, — сказал мастер, удивленно разглядывая Смока. — Но что с тобой, Курята? Лица на тебе нет!

— Никак отравился я, товарищ мастер, — жалобно сказал Смок. — Что-то съел поганое. Еще с вечера тошнит и голова кружится.

— Гуляй тогда в медпункт, — приказал мастер. — Мне покойников под вышкой не нужно.

— Таки пойду, — согласился Смок и, провожая взглядом студентов, идущих к общежитию, стал тихонько спускаться вниз по крутой стальной лестнице.

Он поравнялся с дверью медпункта, оглянулся еще раз на вышку и круто свернул к реке.

Только его и видели на буровой…

В Киеве

Один из допросов Профессора затянулся до позднего вечера.

Кравчук почувствовал смертельную усталость. И не столько печальная необходимость копаться в грязном белье зарубежных “спасателей Украины” вызвала ее, сколько те недели страшного нервного напряжения, которое не покидало его ни на минуту, пока он находился в банде Хмары. Он спрятал дело в несгораемый шкаф и предложил:

— Давайте со мной, Чепига…

Они спустились в вестибюль большого здания, и Дежурный капитан козырнул подполковнику.

— Этот со мной! — сказал Кравчук, показывая на Профессора.

За рулем открытого “зима” сидел пожилой шофер. Кравчук открыл дверь машины и пригласил Профессора садиться. Озадаченный выходом на улицу, Чепига сел рядом с Кравчуком.

Машина, набирая скорость, проехала Владимирскую, свернула на улицу Ленина и вырвалась на Крещатик.

— Все эти дома после войны выстроены! — пояснил Кравчук.

Профессор внимательно осмотрел дома и, оглянувшись, спросил:

— Перепрошую… А где же охрана?

— Какая охрана?

— Ну… солдаты ваши, конвоенты.

— Куда же вы пойдете, Профессор, даже если вам удастся выскочить из машины? — сказал, улыбаясь, подполковник.

Молчал Профессор. Кравчук остановил машину на площади Калинина и, показывая рукой на недавно построенный дом, сказал:

— На четвертом этаже этого дома, видите три крайних окна слева, недавно получил квартиру моторист теплохода Роман Семенович Одудько. Вы можете пойти сейчас к нему. Я не возражаю. Он вам откроет. А вы представьтесь: “Здравствуйте, Роман Семенович! Давайте познакомимся. Я — член центрального провода организации украинских националистов, прибув из-за кордона спасать вас от Советской власти. По моему следу идут чекисты. Спрячьте меня от них…”

Улыбнулся пожилой шофер. Мрачно слушал Профессор.

— Как вы думаете, что ответит вам моторист Одудько? — Подполковник открывает дверь машины и говорит: — Попробуйте. Ручаюсь — о вашем визите Одудько не предупрежден…

Профессор и не думал воспользоваться такой любезностью. Мелодично пробили часы на здании почтамта.

— Тогда поедем дальше, — и Кравчук захлопнул дверцу.

Они выехали в конец Владимирской, миновали памятник Богдану Хмельницкому и остановились у обрыва над Днепром, откуда открывается прекрасный вид на широкие просторы Заднепровья. Слышится звон гитары, и тихая песня плывет над Днепром. Гуляют по дорожкам влюбленные пары. Они сдали зачеты, получили аттестаты и сейчас не могут спать.

Стараясь не спугнуть воркования влюбленных, Кравчук сказал тихо:

— Или, быть может, вы подойдете к этой молодежи и предложите: давайте, хлопцы, со мною в Черный лес! Я сколочу из вас отряды УПА, загоню вас в бункера, и будем мы опять добывать с вами самостийну Украину. Как вы думаете, Профессор, что ответят вам эти молодые люди?

Профессор молчал.

— Заедем, Петро, на завод… — обратился подполковник к шоферу.

Он показал вахтеру служебное удостоверение, машина заехала во двор и остановилась у литейного цеха. Шла последняя ночная плавка. Литейщики заливали чугун в заготовленные с вечера формы, и фонтаны искр возникали в полутьме то над одной, то над другой воронкой, жадно поглощающими расплавленный металл. Видно, впервые в жизни наблюдал это зрелище Профессор. Вот один из литейщиков, отставив опустевший ковш, курит возле штабеля опок.

— Может, предложите ему? — говорит Кравчук.

Профессор молчал.

Пока не было закончено следствие по делу Профессора, Кравчук и полковник Прудько не раз так “вывозили” его в люди.

И если бы в ту пору кому-либо из зрителей, заполнявших зал Киевского театра оперы и балета, сказать, что из двух людей примерно одного возраста, что внимательно следят за действием оперы “Запорожец за Дунаем” из левой боковой ложи, один является подсудимым и опаснейшим врагом, то каждый не только не поверил бы этому, но назвал бы вас шутником. Однако так было! Еще до получения обвинительного заключения тот, кого долгие годы звали “Профессором”, успел познакомиться и с музеем Тараса Шевченко, посмотреть основные новинки театрального сезона, побывать на лекциях в университете и в соседних с Киевом колхозах.

По договоренности с Прудько, он смотрел все, что ему показывали, но в разговоры не вступал, и тех людей, кто не знал подлинного существа этого загадочного человека, удивляла его замкнутость и молчаливость.

Надо сказать, что среди работников Комитета государственной безопасности Украины были и такие, которые относились скептически к сложной психологической игре, которую вели с Профессором Кравчук и Прудько. Сторонники прямых и крутых мер поговаривали:

— Вражина ведь! Чего с ним возиться? По театрам возить? Дать поскорее срок, и пусть катится в Магадан за то, что народ годами обманывал.

Прудько только хитро усмехался в ответ и, взяв следственное дело, шел допрашивать Профессора дальше.

Собственно говоря, в большей степени это были не допросы, а накаленные до предела диспуты двух идейных противников, с той лишь разницей, что один из них после длительного спора оставался за решеткой, а другой мог беспрепятственно и в любое время покинуть следственную тюрьму.

Смок снова пробует легализоваться

Как затравленный волк, брел Черным лесом один из последних оставшихся на воле участников банды Хмары. Он оброс, волосы на его голове сбились в колтун, на ногах виднелись опорки, но по-прежнему, сейчас уже на веревочном шнурке, у него за спиной болтался автомат, а за поясом были заткнуты две противотанковые гранаты.

Вот, задевая кусты папоротника, подошел он к лесному колодцу, заглянул в глубь его, не плавают ли там на воде еловые ветки — условный знак, что связная Паранька жива и может принять лесного гостя? Но нет условных ветвей под заплесневелыми балками, и только черная густая вода отразила на мгновение страшное обличье бандита и заколебалась, как бы сказав ему: “Иди-ка ты, зверюга, отсюда прочь, я людям служить должна, а не тем, кто давно потерял право называться так, кто годы прожил под устрашающей кличкой Смок — названием пещерного чудовища, питающегося детской кровью”.

Пошатываясь от голода и усталости, он пробирался все ближе к хате сельской учительницы Мирославы. Задержался на сельском кладбище у могилы Павла Задереги. Густой травой заросла эта могила под двумя пихтами, и, видно, давно никто не кладет на могильный бугорок обусловленные цветы.

Показалась знакомая хата.

Тихонько, озираясь по сторонам, Смок поднялся на крыльцо. Оно мокро от утренней росы. Пропел голосистый петух в сарае. Смок пошаркал ногами, постучал в дверь. Открыла ему учительница и, перепуганная, отшатнулась, сдерживая крик ужаса.

— Доброе утро! Видите, устал с дороги и хотел воды у вас напиться, — сообщает он условленный пароль.

— Идите, идите, я давно уже не имею ничего общего с этими…

— Пусти, Паранька.

— Я вас не знаю и не пущу.

— Это ж я, Смок! Неужели не узнаешь? Сколько раз приходил к тебе на встречу от Хмары.

Страшное прошлое опять заглянуло в дом учительницы. Невольно цепенея под его угрожающей властью, зная, с кем она имеет дело, Мирослава пропустила Смока в светлицу. На детской кроватке спал, разметавшись и тяжело дыша, чернявый малыш. Около, на столике, — шприцы, пенициллин.

— Твой? — кивнул на кроватку бандит.

— Да. Больной. Воспаление легких.

— Но, кажется, у тебя не было детей.

— Столько ж времени прошло!

— Что в окрестности?

— Ты лучше меня знаешь.

— А что я знаю? — криво улыбнувшись, сказал гость. — Вот брожу лесом, иной раз месяцами людей не вижу.

— А кто же тебя кормит?

— Сам кормлюсь. Где поросенка с луга украду, где барашка. Поганые наши дела, Паранька. Все покатилось. Один за другим погибли лучшие наши атаманы. А какой страх наводили они на эти околицы! Разве не помнишь?

— Хотела бы забыть, — сказала учительница, — сколько крови людской пролили напрасно.

— Что ты мелешь, Паранька? — прикрикнул на нее Смок. — Кто тебя так разагитировал?

— Собственный разум и то, что глаза видели! — сказала Мирослава. — А тебе бы я все-таки посоветовала пойти с повинной. Свое отсидишь да жить останешься.

— С повинной? Вот чудачка! — засмеялся Смок. — Ты что, одурела? Да попадись я в руки людям — они меня ногами затопчут за мои грехи. Другое я придумал, а ты мне помоги.

— Чем могу я помочь?

— Ты же в Дрогобыче училась. Имеешь там много знакомых. Напишешь к ним письма, они помогут мне снова легализоваться. Дождусь войны, а тогда — снова за автомат…

— Не сделаю я этого, Смоче. Совесть мне не позволяет.

— Какая совесть! — закричал Смок, да так, что больной ребенок заметался во сне. — Дурна дивка! Должна сделать!

В это время из другой комнаты со стетоскопом в руках, запахивая белый халат, вышла Тоня Маштакова.

— Чего… вы… здесь кричите! — воскликнула она, стараясь пересилить страх. — Не видите, ребенок болен?

— А это что за цаца? — грубо спросил бандит и направился к Тоне.

— Не тронь ее, Смок, — сказала Мирослава.

— Почему ты не предупредила меня, что тут есть посторонние?

— Не тронь ее, Смок. Она жизнь мне спасла! — в отчаянии молила Мирослава.

— Тронь не тронь — это мое дело. Пошли! — потребовал Смок и снял с плеча автомат.

— Оставь ее, слышишь?! — крикнула Мирослава, грудью заслоняя Маштакову.

Смок крикнул:

— Цыц, а то одной пулей вас пришью! Пошли…

Бросилась на него Мирослава, схватила обеими руками автомат и пронзительно, на всю хату закричала:

— Богдане!.. Богдане!..

Этот крик услышал несущий два ведра на коромысле высокий, статный гуцул в военной гимнастерке. Он бросил ведра, опрометью вскочил на крыльцо.

Первой мыслью Смока было пустить в него очередь. Но бандита смутила военная форма Катамая. “А что если там, во дворе, есть другие солдаты? Выстрел вызовет погоню. Лучше не связываться!” Бандит направил на него автомат, попятился к окну. Прикладом он выбил оконную раму и, не сводя мушки с Богдана, вылез в окно.

Под скалой, поросшей наверху соснами, ждал Смока в условленном месте Мономах, его спутник в странствиях по Черному лесу, такой же, как и Смок, бандит, ускользнувший во время разгрома банды Хмары. И его вид был не лучше Смока: заросшее густой щетиной лицо, рваная одежда, автомат в руках.

Когда из темноты возник Смок, он вскочил и с надеждой спросил:

— Принес сала, Смоче?

— Сала? — процедил Смок. — А может, тебе марципанов еще хочется? Продала наше дело Паранька. Пошли на верховину. Видишь, там чабаны овец пасут? Не может быть, чтобы хоть брынзой у них не разжились, — и он показал на далекий огонек костра, где-то на высоте.

Все ближе и ближе был костер и сидящие вокруг него чабаны. Их лица еще трудно различить. Остановились бандиты, Смок приказал:

— Теперь иди ты, хлопче. Я ходил до Параньки и чуть не засыпался, а тут — верные люди, Я тебя здесь подожду…

Медленно подошел к чабанам Мономах, и чем ближе к нему костер, тем все слышнее мелодия протяжной гуцульской песни, что наигрывает на флояре пожилой чабан. Мономах остановился в нескольких шагах от него и, держа наготове автомат, сказал:

— Слава Иисусу!

— Навеки слава, — вразброд ответили ему чабаны.

А тот, что играл на флояре, сердито сказал:

— Что же ты, человече, бога славишь, а тую машину на нас направил?

Понимая, что ссориться со стариком нельзя, ибо вряд ли тогда будет получена желанная брынза, Мономах ответил небрежно:

— А я могу машину и за плечо повесить! — И он закинул автомат за плечо, а сам присел на корточки, разглядывая освещенные отблесками огня суровые лица чабанов. Одно из них привлекло внимание больше всего. Ведь это тот самый молодой бандит Орест, который был в охране Хмары.

— Тю, Орко, здоров був, друже! — воскликнул Мономах и протянул ему руку.

— Когда-то был Орко, а теперь по-людски зовусь, — пробурчал молодой чабан. — А ты кто такой?

— Та я же Мономах! — громко воскликнул пришелец. — Вместе с тобой в отряде Хмары были! Ах, правда, зарос я весь, не удивительно, что ты не признал меня!

— У Хмары?! — воскликнул бывший Орест, сразу вскакивая на ноги. — Мало мне жизни испортил сам Хмара, так ты еще хочешь ее портить?! — И обоими кулаками ударил по голове сидящего на корточках Мономаха, свалил его на спину, прижал телом. — Вяжите его, хлопцы, это известный тип!

Быстро и проворно, как овцу, связали чабаны Мономаха.

Издали эту сцену наблюдал Смок, хотел было стрелять, но потом инстинкт самосохранения взял верх, и он, закинув за плечо автомат, ушел в темноту, подальше от отблесков костра, разложенного посреди поросшего густой травой и цветами горного луга…

Прошло несколько дней. Голодный, проклиная все на свете, оставшись снова один, пробрался Смок Черным лесом на опушку, пошел краем ее дальше.

Большая просека привела его снова к людям. Ему был хорошо виден освещенный солнцем большой двор леспромхоза, на котором сидели в ожидании получки лесорубы. Многие из них уже вырядились в нарядные кожушки. Одни дымили цигарками и прокуренными люльками, другие играли в подкидного дурака на траве. Пожилой лесоруб, тасуя карты, спросил сидящего перед ним партнера:

— Чего они так задерживают получку?

— Не знаешь? — ответил партнер. — Новый бухгалтер Чепига — большой аккуратист. Закрылись с кассиром в бухгалтерии и проверяют еще раз все деньги…

— Поскорее бы уже проверили да открыли форточку, — сказал пожилой лесоруб, показывая на закрытое отверстие кассы, вырубленное в бревенчатой стене дома.

А тем временем с другой стороны дома Смок осторожно влез в окно, пошел, стараясь не скрипеть половицами, по длинному и пустому коридору.

— Ну, Тымиш Зенонович, а теперь трешки пересчитаем, и можно выдавать! — сказал кассир, принимаясь за пачки с зелененькими бумажками. Он не услышал, как скрипнула за спиной у нового бухгалтера дверь и на пороге возник Смок.

— Кто пикнет — пуля! — прошипел тот.

Метнулся было в сторону Чепига, но Смок, указывая ему на стул, приказал:

— Сидеть! А ты, — кивнул он на кассира, — пакуй бумажки в чемоданчик…

— Не буду! — простонал кассир.

— Давай пакуй! Быстро! — наводя автомат, прошипел Смок.

— Это ж трудовые деньги, тяжело заработанные! — запричитал старик.

Чепига схватил стул и замахнулся было на Смока, но тот успел выстрелить и ранил Чепигу в руку. Старик кассир распахнул окно и крикнул лесорубам:

— Сюда, хлопцы, на помощь!

На его крик и на выстрел сорвались со своих мест рабочие. Они мчались к бревенчатому дому, а Смок, успев захватить грязными пальцами пачку денег, быстро пробежал коридором, выскочил в окно и, ломая валежник, скрылся в лесу…

Гость на “Волге”

Уже открылась на горизонте Одесса с ее Большим фонтаном, знаменитой лестницей, кораблями, стоящими в порту, и пляжами Лузановки. Идет к воротам Одесского порта белоснежный уютный теплоход “Петродворец”, вьются крикливые чайки за его кормой.

И часу не прошло, как “Петродворец” был уже притянут к пирсу. Сразу по двум трапам гуськом с баулами и легкими чемоданами двинулись разноплеменные пассажиры. Негры и греки, итальянцы и арабы…

Стрела теплохода медленно опустила на причал “Волгу”. Задрав голову, посасывая сигару, Василь Оксиюк следил за спуском машины.

…Вот машина мягко опустилась на покрышки и чуть покачнулась. Грузчики освободили стропы, такелажные приспособления, и стрела взметает вверх.

— Добре! — с удовольствием замечает Оксиюк и, разорвав блок сигарет “Честерфильд”, великодушно наделяет сигаретами грузчиков. Он отдал грузовому помощнику оплаченный документ на машину, завалил в багажник чемоданы и, сев за руль, дал газ.

Лавируя среди ящиков груза, возвратившаяся довольно необычным способом на родину из столицы древней Греции синяя “Волга” вырвалась на улицы Одессы.

Изредка поглядывая на план города, разложенный у него на коленях, Оксиюк проехал по городу, задержался у Главного почтамта и, не заходя внутрь, купил в киоске у входа пачку конвертов и почтовые марки. Потом он провел машину по Дерибасовской. В одном месте он остановил машину и попил воды с клюквенным сиропом. В другом, затормозив машину и выскочив из нее, он спросил у загорелой крепконогой одесситки:

— Скажите, пожалуйста… Как проехать на… — он заглянул в путевой блокнот, — на “барахолку”?

Трудно, очень трудно далось заморскому гостю это сложное русское слово.

Кокетливая одесситка улыбнулась его произношению и показала направление. Оксиюк игриво послал ей уже из кабины воздушный поцелуй, и синяя “Волга” помчалась дальше по накаленной солнцем одесской улице…

Вскоре после появления Оксиюка в Одессе в кабинете полковника Прудько в Киеве раздался телефонный звонок. Хозяин кабинета снял трубку и, выслушав то, что ему сообщили издалека, сказал:

— Приехал?.. Один приехал… На машине… Маршрут до Львова? Вот это номер! А вы сверили фотографии?.. Да, я позвоню туда… Спасибо…

В контрольно-пропускном пункте, или сокращенно КПП, одесского порта после ответа Киева было праздничное настроение. Его начальник, полковник пограничных войск со значком почетного чекиста на мундире, положил трубку и, взяв в руки фотографию, сказал сидящему перед ним офицеру:

— Приятной новостью мы порадовали полковника Прудько… Благодарил!.. Ну и память же зрительная у вас, товарищ Новосельцев. Так быстро распознать такую птицу, да еще в советской машине!

— Пограничная память, товарищ полковник, — скромно улыбнулся похвале Новосельцев, следя за тем, как сидящий напротив него начальник вертел в руках фотографию, на которой изображен улыбающийся Оксиюк в форме военно-морского флота США. — Не зря я столько лет прослужил в Мурманске… Встречались с ним там не раз в дни войны, но тогда он звался Смитом и по-русски на людях не говорил.

“Волга” заморского гостя круто свернула с проселочной дороги, запрыгала полем к большому стогу и завернула за него. Громада обмолоченной соломы закрывает ее от битого пыльного шляха.

Оксиюк, выскочив из машины на стерню, сделал гимнастику. Затем он снял пиджак и рубашку. Оставшись в одних коротеньких трусиках “жокей”, он сбросил с живота эластичный шпионский пояс. Присев на солому, достал из карманов пояса нужные ему бумаги и письма.

Снова надел пояс на тело, застегнул крючки. Он так увлекся надеванием пояса, что не заметил, как старушка вывела из-за стога на цепочке козу и чуть не столкнулась с Оксиюком. Испугалась старушка и выкрикнула:

— Фу, нечистая сила! На машине приехал, а без порток разгуливает. Щоб ты пропал, бесстыдник!

Оксиюк быстро схватил лежащую на соломе одежду и натянул рубашку.

…Мчит дальше по дорогам Украины синяя “Волга”, которую ведет Оксиюк. Машина выезжает на улицу Белгорода-Днестровского. Оксиюк посмотрел в зеркальце, нет ли за ним погони, и, увидев, что окраинная улица пуста, затормозил машину и опустил в почтовый ящик на стене школы несколько писем. Снова оглянувшись, быстро поехал дальше.

Гость из-за океана

Солнечным июльским утром 1961 года Дмитро Кучма шел по проспекту Ленина во Львове. Пройдя мимо памятника Мицкевичу, он заметил выстроившиеся возле гостиницы “Интурист” синие автобусы с маркой “Львов”. Они готовились принять туристов из далекой Канады и Соединенных Штатов Америки, которые приехали навестить в разное время и по разным причинам покинутую ими землю. Несколько туристов стояли уже возле автобусов, покуривая после завтрака, окруженные любопытными мальчишками — охотниками за значками.

Дмитро Кучма не без любопытства вглядывался в лица заморских гостей. Со многими из них ему довелось встречаться и в своем институте, и на встрече дружбы.

— О, земляче! Добрый день! — окликнул Кучму широкоплечий турист в груботканном твиде, в золотых очках, со свежим номером газеты “Радянська Украина” в руке. — Куда это вы спешите?

— Отдыхать уезжаю к родным в Карпаты сегодня вечером. Надо кое-каких гостинцев купить.

— А где родня живет?

— В Богородчанах. Знаете, возле Манявского скита?

— Ну как же! Еще с бучачскими гимназистами мы туда на экскурсию ходили, — сказал Василь Оксиюк и пошел рядом с Кучмой по направлению к проспекту Шевченко.

— А вы в Штаты еще из Польши выехали? — спросил Кучма.

— Да. В двадцать шестом.

— И с тех пор здесь не бывали?

— Это в первый раз.

— Нравится нынешний Львов?

— О, не говорите! Хожу — и слезы на глазах. Столько нового на каждом шагу. И непонятного. Не успеваем удивляться. Ну, взять хотя бы это. — И Оксиюк, развернув газету, показал на статью под заголовком: “Мой ответ заокеанским клеветникам”. — Читали?

— А… это статья Профессора? — бегло скользнув по ней взглядом, спокойно проронил Кучма. — Конечно, читал! Это еще перепечатка из львовских газет. У нас это появилось еще на прошлой неделе.

— И скажите, между нами, этому можно верить?

— Чему именно?

— Ну вот, смотрите. — И Оксиюк прочел: — “Мне, бывшему руководителю организации украинских националистов на украинских землях и главнокомандующему украинской повстанческой армии, лучше знать, есть ли подполье на Украине или нет. Антисоветская деятельность украинских националистов за границей обречена на провал, потому что нет таких сил за рубежом, ни тем более внутри Советского Союза, которые могли бы изменить существующий социально-политический порядок в СССР или на Советской Украине. Народ Украины всякую попытку возврата старых порядков воспримет враждебно и будет всеми силами защищать то, что ему дала Советская власть…” Неужели это написал Тымиш Чепига, тот самый, кого долгие года националисты знали по псевдониму “Профессор”?

— Ну, конечно, он, — улыбаясь наивности заокеанского гостя, сказал Кучма.

— Невозможно, — протянул Оксиюк, свертывая газету.

— Не верите?

— Ну как же можно поверить, что такого заядлого врага большевики оставили на воле да еще дают ему возможность печатать свои заявления в газетах?

— Во-первых, он не сразу на воле оказался, — сказал Кучма. — Сперва, когда его взяли с оружием в руках, он свое отсидел, и не год и не два. Ну, а потом, когда многое передумал и обратился с просьбой к правительству помиловать его, Верховный Совет принял решение о его освобождении.

— Все равно — не верю. Ни я, ни многие люди там, за океаном, не верят, чтобы такой человек мог на свободе ходить. Скорее всего, сидит он где-то за решеткой, а за него такие статьи кто-то другой пишет. Ему же солнца не видать!

— Эх, чоловиче, чоловиче! — укоризненно протянул Кучма. — Старше вы меня, и стыдно мне осуждать вас, но еще раз говорю: это так и есть! И были бы мы с вами в Яремче, я показал бы вам живого Тымиша Чепигу, потому что знаю его, наши судьбы тоже скрестились однажды.

— А при чем здесь Яремче? — удивился Оксиюк.

— Он под Яремче в леспромхозе работает.

— Тымиш? Слушайте! Я же его хорошо знаю: мы вместе с ним в Бучаче в гимназии учились. С Профессором этим…

— Если бы вам можно было сесть со мною в поезд сегодня вечером, то уже завтра утром я показал бы вам Профессора.

— А почему ж нельзя?

— Ну, вы… турист… из-за кордона… У вас — маршрут… — замялся Кучма.

— А знаете что, земляче? Сделаем добрый бизнес. Зачем вам тратить деньги на билет по железной дороге? Садитесь в мой кар, я — за руль, повезу вас по магазинам, а потом и на Яремче махнем. Надоело мне уже церкви старинные да памятники осматривать, а тут живого человека увижу и хорошую пропаганду сделаю для вас за океаном. Если это все правда, что вы мне сказали, если Тымиш Чепига жив и здоров, то я, вернувшись в Штаты, буду выступать и в прессе. Скажу: “Знаете, люди, кого я видел? Самого Чепигу! Одного из главных бандеровцев. А раз он раскаялся, то дела националистов очень плохи!” А разве не полезно будет для Советской власти, когда такое скажу я, человек из-за кордона?

— У вас своя машина тут?

— И своя и не своя, — ответил Оксиюк. — Арендованная! В Афинах взял я у одной фирмы машину. Ведь уже тридцать лет за рулем. Удобнее, чем в этих “бусах” со всей компанией трястись. Так как? Поедем?

— Отчего ж! — оживился Кучма. — Раз такая оказия — поедем!

***

…Они приехали в Яремче после полудня. Как было обусловлено с полковником Прудько, только машина миновала водопад, Кучма показал издали заморскому гостю деревянную хату Катерины Боечко, где жил бывший Профессор, сам пересел на автобус, идущий в Богородчаны.

Правда, Оксиюк усиленно уговаривал Кучму заехать к Чепиге вместе, но Кучма дипломатически отказался.

— Вы — старшие люди, а мне там делать нечего. Чепига — замкнутый человек, и при мне он не скажет того, что будет говорить с вами с глазу на глаз. Поверьте мне, что так будет лучше! — И, пожимая руку туристу, Кучма оставил его одного в своей машине…

Не сразу Чепига признал в этом раздобревшем американце своего гимназического коллегу, но, признав, постарался принять его в светлице гуцульской хаты как можно лучше.

Раскрасневшийся Оксиюк снял пиджак и сел, оглядывая снова хату:

— А хозяйка кто такая?

— Родственница дальняя, — уклончиво ответил Чепига и поглядел на часы. — Скоро должна приехать.

— Выходит, не будь этого предательства, все могло быть иначе? — торопливо спросил Оксиюк.

— Какого предательства? — насторожился Чепига.

— Ну, когда Ивасюта проболтался на допросе, что курьеров из-за границы ждет, а Кучма, вместо того, чтобы стрелять, руки поднял и выложил все начистоту, — пояснил Оксиюк. — Не сделай они этого, и Хмару бы Советы не разгромили, и ты, друже, вернулся бы в Мюнхен к своей Дзюнке.

— Пожалуй, да, — протянул Чепига, — но это не предательство.

— А как же иначе такое назвать?

— Наиболее правильный выход из положения! Эти молодые хлопцы, особенно Кучма, оказались куда умнее нас. Предательство — это когда кто-нибудь ради корысти или личной наживы продает товарища, а то, что они сделали, — на пользу народу пошло. Тишина теперь в Карпатах. Люди работают, учатся, свадьбы справляют, и никто уж не боится ночного стука в окно. Дмитро Кучма выиграл. Вместо того, чтобы гнить по бункерам или клянчить милостыню за границей, поднял руки вверх, был прощен, стал учиться, сделался инженером, аспирантом и сейчас куда больше приносит пользы народу Украины, чем все те зарубежные болтуны-радетели…

— То Кучма, — прервал его гость. — А вот ты, Тымиш, своей судьбой доволен?

— У меня — другое дело, — не без грусти сказал Чепига. — Свое я отсидел, потом меня простили. Особый указ правительства был по моему делу, хотя, по правде сказать, не думал я, что так скоро меня освободят. Теперь надо начинать жизнь сначала.

— В должности бухгалтера леспромхоза? — не без иронии спросил Оксиюк. — Сколько они тебе платят?

— Восемьдесят, да еще премии иной раз.

— Восемьдесят? Не богато! — окидывая взглядом довольно непритязательную обстановку комнаты, заметил Оксиюк и хлебнул водки.

— Зато совесть чиста! — пододвигая ему тарелку с огурцами, сказал Чепига. — А чего же ты хочешь? Столько лет я оттуда пытался руководить здешним подпольем, выпуская на кривые дорожки всю эту злобную стихию национализма. Сколько беды стихия эта принесла, какое смятение заронила в души! Так что же, озолотить меня за это нужно?

Оксиюк подошел к занавеске, отдернув ее и убедившись, что они одни в хате, меняя тон, сказал:

— Слушай, неужели ты поверил той сказочке, которую я рассказал тебе вначале? Хватит играть в кошки-мышки. Я понимаю, что ты боялся и не хотел мне всю душу открыть, а порол какую-то ерунду. Ты, друже, старый лис, был и остался им, и мы это все хорошо знаем. Но если тебе удалось перехитрить большевиков, то меня со всей твоей конспирацией перехитрить не удастся.

— Как это — перехитрить? — спросил Чепига.

— Да со всем этим признанием, со статьями в газетах или хотя бы с тем, что ты мне говорил сейчас. Ты думаешь, мы там, на Западе, не понимаем, что все это липа? Что иного выхода у тебя не было, и ты, чтобы уцелеть и быть полезным для нас дальше, вынужден был надеть личину раскаявшегося? Это понимают все и даже большой шеф, и никто тебя не осуждает.

— Что ты хочешь сказать этим? — крикнул Чепига.

— Тише, Профессор, не кричи, — оборвал его Оксиюк, — и слушай, что я тебе скажу: хотя мы с тобой старые побратимы, но я вижу, что мне все еще не доверяешь и закрываешь истинные думки пропагандой ихней, что ее они в тюрьме тебе в мозги заложили. Так вот, не веришь на словах — имеешь в письме! — И, засунув руку себе за пазуху в какой-то из тайников на внутреннем поясе, Василь Оксиюк достал оттуда сложенную вчетверо бумажку и, разворачивая ее, торжественно сказал: — На, читай!

В это время в сенях скрипнула дверь. Оксиюк поспешно выхватил у Чепиги письмо и засунул его обратно.

Послышался голос Катерины Боечко.

— Иди вперед, доченька, ты же не забыла еще вход до ридной хаты, а я малого сама поведу.

С двумя чемоданами в руках в хате появилась средних лет женщина в сером плаще-пыльнике. У нее были усталые, измученные дальней дорогой и волнениями глубокие зеленоватые глаза, косы заплетены вокруг головы венком, как это делают галичанки. Она увидела стоящего посреди хаты Чепигу, опустила на пол чемоданы, бросилась к нему, осторожно поцеловала, боясь прижаться, потревожить руку.

— Тымишу! Ридный! Боже, какое счастье! Не думала уже видеть тебя живым…

Василь Оксиюк быстро отступил от полосы света, падающей на деревянный некрашеный пол хаты от лампы, стараясь укрыться в тени.

Всего, решительно всего мог ожидать заморский гость на этой очень опасной для него теперь украинской земле, но только не этой непредвиденной встречи, которая круто нарушила все его планы.

В хату, ведомый за руку бабкой, вошел мальчик лет двенадцати в гольфах.

Он нерешительно осмотрелся по сторонам и, заметив мать в объятиях отца, бросился к Чепиге с криком:

— Татуся!

— Наконец собрались все до родной хаты, — сказал Чепига, лаская одной рукой сына и прижимаясь плечом к жене.

— Кто же поранил тебя, Тымишу? — кивая на руку, спросила Дзюнка. — Там, в тюрьме?

— Из тюрьмы я вышел целым, а уже тут свои поранили. Те, которых выпускал я на кривые дороги.

Тут Дзюнка заметила стоящего в полутьме светлицы Оксиюка. Перехватив ее взгляд, Чепига спохватился и сказал:

— Знакомься, Дзюнка, это мой старый приятель по гимназии…

Дзвонимира, или попросту сокращенно Дзюнка, приглядываясь к Оксиюку, шагнула к нему, но вдруг сказала настороженно:

— А я… знаю этого пана, Тымишу!.. Как он попал сюда?

— Мамо, это тот, что топал на вас ногами, угрожал, а вы, мамо, плакали, — звонким настороженным голосом подтвердил сын Чепиги.

— Откуда ты можешь его знать? — недоверчиво спросил Чепига.

— В Мюнхене он приходил к нам, когда ты свою статью напечатал о том, что тебя простили. Говорил, что ты давно расстрелян, а под твоим именем кто-то другой выступает. Пугал меня, приказывая ни в коем случае сюда не возвращаться, а когда я сказала: “Поеду”, грозил, что их каратели со мной и с Тарасом рассчитаются… И хорошо, что ты через Советское посольство в Бонне письмо мне прислал. Узнала я твой почерк — и никакая сила уже не могла меня там больше задержать.

Чепига шагнул к Оксиюку и с нескрываемой ненавистью крикнул:

— Так вот, оказывается перевертень какой?! Меня здесь к предательству склонял, а там в мертвецы зачислил?

Оксиюк отступил к окну и, засунув руку в карман, сказал резко:

— Не подходи, Профессор, так лучше будет. И вам болтать не надо, — кивнул он в сторону Дзюнки, — а то горе накличите.

— А ты не пугай меня в моей хате! — закричал Чепига.

Переходя на миролюбивый тон и приближаясь к двери, Оксиюк сказал:

— Давай, не задирайся… Не забывай: у меня заграничный паспорт, и никто здесь мне ничего не сделает. Обнюхались, поняли, что дорожки наши разные, и давай разойдемся по-доброму. Так лучше будет. Пока…

Он выскочил во двор и бросился к машине.

Растерянно оглянулся на жену, тещу и сына Тымиш Чепига, скрипнув зубами, проронил:

— Что же это я выпускаю такую гадину?

Он оглянулся и, заметив лежащий в углу топор, наклонился, чтобы поднять его. Дзюнка схватила мужа за руку:

— Не надо, Тымишу, не надо! То злой человек. Пусть убирается себе по-доброму.

— Пусти, Дзюнка, хоть секирой шины ему порубаю.

Он выскочил на крыльцо и увидел, что “Волга” уже плавно выезжала из ворот, оставляя позади шлейф бензинового перегара.

Поездка к Сонному урочищу

Солнечное погожее осеннее утро пришло в Карпаты.

Шумел быстрый Прут, гоня свои холодные воды на скользких голышах под набережными Яремче.

На смену удивительно теплому и дождливому лету медленно приходила в Карпаты прославленная золотая осень. И еще задолго до того, как сбросили глянцевитую жесткую листву серостволы красавцы буки и орехи, отовсюду из влажной земли полезли к солнцу грибы. Давно не помнили старики такого обилия грибов, как в этот год. И трудно было усидеть дома в свободное время каждому грибнику.

У поросшего травой и подорожником широкого двора тещи Чепиги Катерины Боечко задержался грузовик, наполненный грибниками.

В кузове сидело немало старых знакомых: Березняк и Тоня Маштакова, бывшие “ястребки” — машинист Бушкованный, Зенон, Панас; они окружили своего давнего командира, одетого в штатское, Паначевного. Возле Тони стояли переехавшие в Яремче Богдан Катамай и его жена — учительница Мирослава. Рядом с ними, держа в руке сплетенную из березового лыка кошелку, прижался их чернявый хлопчик Кость.

Как раз в это самое время овчарка, сбросив со спины оседлавшего было ее Тараса, помчалась с лаем к воротам.

Поднялся озадаченный Тарас.

— Где отец, козаче? — смеясь, спросил хлопчика Паначевный.

— Поехалы до Станислава! — ответил хлопчик.

На крыльце появилась мать Тараса.

— Добрый день, Дзюнко, — поздоровался Паначевный. — Муж где?

— Добрый день, — вытирая о передник руки, откликнулась Дзюнка. — Поехал в Станислав руку лечить.

— Жаль, — сказал Паначевный. — А я хотел Тымиша с нами забрать по грибы. Едем в одно место, где грибов пропасть, одни белые…

— Возьмите меня, если тата нет, — отозвался Тарас, с нескрываемой завистью поглядывая на Костика Катамая, что, как заправский взрослый грибник, держал в руке большую корзину.

— Ну что ж, возьму, — ответил, оглядываясь по сторонам, Паначевный, — только если мама позволит.

Помедлив, Дзюнка сказала:

— Пускай едет… Только чтобы за взрослых держался, чтобы холера какая в Черном лесу не зацепила…

Пока Дзюнка выносила из хаты две кошелки, Тарас приспособил к грузовику доски и подтолкнул руками вверх Рябка. Собака кое-как вскарабкалась в кузов… Залез туда и Тарас. Подавая ему кошелку, мать сказала:

— Но, смотри, не отбивайся от старших! Я тебя знаю…

Через час грузовик уже был на полянке близ Сонного урочища. Рассредоточившись редкой цепью, как во время облавы, медленно шли по желтеющей земле грибники. Только уже не автоматы и винтовки, а мирные кошелки и эмалированные ведра были в их руках.

Виляя хвостом, радостный оттого, что вырвался на лесные просторы, шнырял под кустами Рябко. Вот он задержался у огромного красавца мухомора и облаял гриб, поглядывая на хозяина, бредущего позади.

— То поганый гриб, Рябко. — сказал собаке Тарас. — Но если есть мухоморы, то рядом должны быть белые… Ага, вот, гляди…

Крепкие пузатые боровички с коричневыми бархатными шапками выглянули из-под березового кустика. Один за другим подбирал их Тарас, бросал в лукошко, и все больше грибной азарт охватывал мальчика. Высокие подосиновики-красношапки, черноголовые козари-подберезовики и самые благородные — белые то и дело возникали у него на пути, и, охваченный желанием собрать их побольше, мальчик постепенно отбился от цепи грибников.

Охота за грибами привела его на полянку, где некогда бандиты допрашивали Почаевца. На ней был воздвигнут скромный обелиск. На барельефе виднелось мужественное лицо Почаевца.

И алюминиевая ограда, и недавно положенные у обелиска белые хризантемы — все говорило о том, что не забывают люди погибшего геолога.

Прочел надпись на обелиске Тарас, пошел дальше… То и дело подбирал грибы…

Поиски грибов привели мальчика на берег того самого горного ручейка, где некогда заметили его исчезнувшее течение геологи. Мальчик перепрыгнул поточек и увидел вверху под корнями высокого бука прекрасный белый гриб. Подсвечиваемый косыми лучами солнца, он гордо стоял над склоном обрыва, вырастая из мшистого клочка унавоженной жирной земли. Мальчик подполз вверх к желанному грибу. Он цеплялся за кустарники, но вдруг сорвался.

Проехав на животе несколько метров, он провалился в бывший бункер Хмары. Лукошко вырвалось у него из руки. Грибы высыпались, покатились вниз, часть их подхватило быстрое течение. Поплыли по горной речушке подберезовики, красношапки…

— Мамо-о-о-о! Спасите! — закричал Тарас, стараясь задержаться на поверхности, и звенящий его голос тревожным эхом прокатился над обрывом Черного леса. Овчарка бросилась к мальчику.

Она ластится, лижет щеки, волосы Тараса, но ничем ему помочь не может.

Услышали звенящий детский крик, а затем тревожный лай Рябко Паначевный, Березняк, другие грибники. Переглянулись.

— Будто кричал кто-то? — спросил Паначевный Березняка.

Оглянулся геолог и, бледнея, сказал:

— Тарас отбился!.. В том месте…

Все пережитое им в то страшное лето принесло сейчас эхо Черного леса. Как бы наново вернуло воспоминания о банде Хмары.

— Неужели Смок?! — воскликнул Паначевный и, выхватив из кармана браунинг, крикнул! — Пулей туда, хлопцы!

…Как и встарь, во время облав на бандитов, помчались за ним бывшие “ястребки”, бросая кошелки, ведра с грибами. Сыплются камни у них из-под ног, трещит валежник, ломаются кусты…

Паначевный первым подбежал к Тарасу и, стараясь не обрушить вниз соседние, тоже прогнившие балки старого бункера, за руки вытащил мальчика из нежданной западни.

Плакал Тарас. Сдерживая слезы, сказал:

— То берлога якась… Наверное, зверь какой-то в ней зимует…

— Зимовал когда-то, — засмеялся Паначевный. — А теперь отвадили.

— Это хитрая берлога, Тарас. Гроб для живых! — сказал Березняк и, дернув засохшую елочку, открыл потайной люк, ведущий вниз.

— Если хочешь, спускайся вниз и осмотри! — предложил Паначевный. Подмигивая Березняку, он протянул Тарасу коробок спичек.

— Я не хочу, — отскочил мальчик от загадочного подземелья. — Тут, на солнце, куда лучше…

Н. Киселев

НОЧНОЙ ВИЗИТ

Повесть

Крепче держись-ка!

Не съесть

врагу.

Солдаты

Дзержинского

Союз

берегут.

Вл. Маяковский.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Незваные гости

Самолет шел на большой высоте. За окнами бесконечной пропастью темнела земля. Трое пассажиров в кабине напряженно вглядывались в черную глубину. Изредка они перекидывались взглядами, и глаза у всех были встревоженные.

Четвертый пассажир казался спокойным. Он безучастно дремал, откинувшись на спинку брезентового сиденья — шезлонга. Но, если бы те трое пригляделись повнимательнее, они увидели, каким настороженным взглядом сквозь вздрагивающие ресницы окидывал их этот человек.

Трое молчали и смотрели в окна. Сейчас одна судьба соединила их. Но какими разными дорогами пришли они все к той одной, которая вела их в неизвестность — может быть, на верную гибель!..

Они не знали настоящих имен друг друга, но догадывались, что те имена, с которыми они привыкли обращаться один к другому, — вымышленные. Каждый помнил свое имя, данное ему от рождения. Но этих имен не произносили ни они сами, ни их начальники и инструкторы, давшие им новые имена и тренировавшие их для предстоящего дела.

Сергей, Николай и Владимир — так привыкли они звать друг друга, когда судьба свела их вместе на небольшой уютной даче в горной Баварии. Этот маленький коттедж за глухим забором, выстроенный в глухом, уединенном местечке, был одним из тех пунктов, где тренировались разведчики. Он был одной из многих “учебных подготовительных точек”, организованных в Западной Германии американским разведывательным центром.

Тренировки, тренировки, тренировки… Казалось, им не будет конца. Радиодело и тщательная отработка приемов джиу-джитсу, учебная стрельба и знятия по составлению и расшифровке тайнописи, топограии и специальные беседы — инструктажи по тактике и стратегии тайной борьбы против той страны, которая для каждого из троих когда-то звалась священным словом: родина.

Но среди тренировок и занятий были минуты отдыха. И вот в эти то минуты каждый из троих, словно замыкаясь в себе, был порой молчалив, задумчив или угрюмо сосредоточен, будто бы каждого тяготили какие то мрачные мысли, воспоминания или невеселые думы о будущем.

— Хелло, друзья! — весело восклицал при виде их угрюмых физиономий Генрих Беттер — вербовщик новых агентов, частенько наведывающийся на дачу. — Хелло! Подсчитываете будущие барыши? Вполне понимаю вас. Еще бы! Кругленькая сумма на счете в банке никому не помешает. Тем более вам — молодым сильным парням, начинающим жизнь!..

Сергей, самый рослый из всех троих, плечистый и белокурый, при упоминании о “счете в банке” сразу же заметно оживлялся. Деньги! Да, деньги — ради них стоило жить, идти на риск. Ради денег он когда-то и поддался на уговоры Беттера. Деньги… Деньги!.. Преклонение перед деньгами, уважение к тем, кто богат, с детства прививалось Сергею в семье. В дни войны его отец был бургомистром в одном из городов Крыма. Деньги делали свое дело. И отец Сергея во имя богатства так рьяно служил гитлеровцам, что те милостиво вывезли его с семьей в Германию, когда советские войска пядь за пядью освобождали крымскую землю от оккупантов.

По-другому сложилась судьба Николая, сутулого, низкорослого парня с уродливо вытянутой головой и небольшим шрамом под глазом. Шефы считали его самым надежным из всей тройки. Во-первых, потому, что во время войны Николай служил в так называемом “русском национальном” полку “Десна”, сформированном гитлеровцами из уголовного сброда; во-вторых, потому, что он крепко обосновался в Германии после войны, женился на немке, у него было двое детей. Этому нечего рассчитывать на прощение, полагали нынешние хозяева Николая. К тому же семья останется в “залоге”, и с его стороны можно не опасаться предательства.

Тяжелая жизнь, нужда, привела в школу разведки и Владимира. Еще мальчиком он был вывезен гитлеровцами в Германию. Оккупанты заманили его, пообещав хвастливо, что, в технически первенствующем над всем миром рейхе, они помогут мальчику выучиться и получить специальность механика. А механиком Владимиру очень хотелось стать. Однако ни в какие мастерские, ни в какую школу Владимиру устроиться не удалось. Не удалось вообще найти работу. Чужой беспощадный мир окружил его плотной стеной равнодушия. Он стал бродяжничать. Несколько раз удалось получить мизерные пособия в эмигрантском “Союзе”; Он пристрастился к скачкам в надежде выиграть несколько марок… Когда в Берлин пришла Советская Армия, Владимира, как советского гражданина, мобилизовали в оккупационные войска. Однако тайком ото всех он продолжал посещать скачки — это стало уже его страстью. Для игры в тотализатор нужны были деньги. Владимир начал брать их в долг, продавал свои и казенные вещи… И, в конце концов, он так запутался, что дезертировал и бежал в Западный сектор, где незамедлительно попал в паутину американской разведки.

…Тренировки, тренировки, тренировки… Неделя за неделей, день за днем. И каждый день неотвратимо, безжалостно приближал неизбежную минуту предстоящего прыжка в неведомое.

И вот эта минута близка… Совсем близка… Потому так встревоженно переглядываются “пассажиры”. Потому так судорожно их пальцы сжимают треугольничек парашютного “кольца”. Впрочем, дергать за это кольцо не понадобится. Парашют раскроется сам, автоматически.

В начале августа всех троих специальным самолетом перебросили из Баварии в Грецию. Беттер полетел с ними. В маленьком городке близ границы, в небольшом скромном отеле разведчики встретились с полковником Шиллом, американцем, одетым в штатское, похожим на бульдога. Встреча была короткой, и они понимали, что такое высокое начальство, как полковник, не будет долго канителиться. Скорее всего, оно произнесет на прощание какую-нибудь речь. Так и случилось.

— В наши дни, — сказал полковник Шилл, — когда все волей неволей должны приспосабливаться к той форме существования, которую прогресс техники навязал миру, ни одно государство не может жить изолированно от других, герметически закупориваться в рамки своих границ. Свободный мир надеется на нас, и мы должны оправдать его надежды. Мы обязаны знать, что происходит в мире, ибо мы — это уши и глаза подлинной свободы и демократии.

Полковник помолчал, очевидно собираясь с мыслями, и беззвучно пожевал губами, что еще больше придало ему сходства с бульдогом.

— Вам дано оружие, — продолжал он затем, — и оно должно вам помочь добиться цели. — Тут Шилл простер вперед руку и громко воскликнул: — История запишет ваши имена в число храбрейших солдат — борцов за свободный мир!

Имена… Какие имена запишет история в число “храбрейших солдат” — настоящие или вот эти, вымышленные?.. На этот вопрос ни один из троих не мог бы ответить. Но каких целей они должны добиться с помощью американского оружия, все трое знали по инструкциям, заученным наизусть, — их задачей было собирать информацию о дислокации советских войск, о местах расположения ракетных баз и военных аэродромов, добывать подлинные советские документы граждан: паспорта, удостоверения, пропуска на заводы… Им каждый день втолковывали, что в борьбе хороши все средства: обман, подкуп, угроза, лесть, шантаж, диверсия, поджог, убийство. Все допустимо. Но их предупреждали, что надо быть очень осторожными, потому что советская контрразведка обладает большим опытом борьбы со шпионажем.

— Не обольщайте себя надеждой на глупость противника, — сказал им как-то во время занятий инструктор Джон, обучавший их на даче тактике конспирации.

Да, все трое — они не обольщали себя такой надеждой. Впереди их ждало что-то неизвестное и страшное. Ведь туда, на восток, они летели сейчас с такими заданиями, против которых борется вся страна — их бывшая родина. Против них, незваных гостей, там будет решительно все: советские законы, органы государственной безопасности, весь народ — главное, весь народ, каждый советский человек, и малый и старый. И сама земля вместо опоры может стать их могилой…

Чем ближе была невидимая граница, которую должен пересечь самолет без опознавательных знаков и сигнальных огней, тем все тревожнее становилось на душе у “пассажиров”.

Стараясь себя подбодрить, Сергей считал, сколько заклепок в потолке и в бортах кабины самолета. Он загадал — если число будет четным, значит, ему повезет. Он верил в свое счастье — его “звезда” всегда горела ярким негаснущим светом. Иногда — это бывало — она чуть меркла, но никогда не гасла. Правда, сегодня тринадцатое число. Несчастливая цифра. А впрочем… Сергей взглянул на часы. Стрелки показывали половину второго ночи. Значит, уже не тринадцатое, а четырнадцатое — четырнадцатое сентября 1953 года…

Николай хмуро смотрел в окно. Самолет снижался. Это было заметно по тому, как закладывало уши. Кроме того, кое-где внизу замерцали далекие огоньки. Неужели это — конец пути и сейчас надо будет прыгать? Быть может, там, внизу, пеленгаторы уже поймали “цель”, и в небо уставились зияющие жерла зениток?.. Быть может, прыгнув, они все втроем сразу же попадут в руки пограничников или советской контрразведки?..

Постоянно — то инструкторы, то сам Беттер — внушали им, что попасть в руки “службы безопасности” — это значит наверняка погибнуть мучительной смертью. Кто-то однажды принес в коттедж листок эмигрантской газетки “Посев”, издающейся в Западной Германии. Вся газетка от первой до последней строчки была посвящена расстрелянным в Советском Союзе шпионам — Лахно, Макову, Горбунову и Ремиге. Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла им 27 мая 1953 года смертный приговор. “Мучительная смерть”, “нечеловеческие пытки”, “жестокость озверелых большевиков”… — то и дело мелькали строчки. Преступников, пойманных советскими чекистами, называли в газетке “героями, отдавшими жизнь во имя “свободного мира”. Этот номер эмигрантского листка произвел на Сергея, Владимира и Николая гнетущее впечатление. Беттеру с трудом удалось убедить их, что Лахно, Маков, Горбунов и Ремига провалились только потому, что не придерживались в точности инструкций и вели себя неосторожно.

— Главное, старайтесь не попадаться, — сказал он. — Добудьте себе настоящие советские документы.

— А если все-таки?.. — проговорил угрюмо Николай.

— Тогда лучше покончить с собой, чем подвергнуться мучениям.

Беттер говорил по-русски довольно хорошо, но “ученикам” иногда казалось, что речь немца звучит слишком уж вычурно.

Об этом номере “Посева” вспоминал сейчас и Владимир. Смерть, смерть… О ней не хотелось думать. Ведь он еще молод. И он не уголовный преступник, как Николай. Он не служил в полку “Десна”, не участвовал в облавах на советских патриотов, не ходил в карательные экспедиции против партизан… Родина может еще простить… И его родители не сотрудничали с гитлеровцами, как отец Сергея. Может быть, на далекой Смоленщине, в деревеньке, что спряталась за палисадниками с буйно разросшейся сиренью, жива его мать… Но он дал согласие работать на иностранную разведку! И разве пощадит его советский закон, даже если он явится с повинной, если расскажет о своих сообщниках, о тех заданиях, которые дала им американская разведка?..

Владимир украдкой покосился на Сергея и Николая. Явиться с повинной? Выдать их?.. Убить?.. Нет, он этого сделать не в силах! А если уговорить?.. Но пойдут ли они сами на такие уговоры? С Николаем шутки плохи: назовет предателем — и пулю в затылок…

Под потолком замигала синяя лампочка. Сопровождающий — долговязый американец — привстал, оглядывая “пассажиров” зоркими, без тени дремоты, глазами. Пора. Он распахнул дверь. Гул моторов ворвался снаружи, оглушая нестерпимым грохотом. Шпионы поднялись со своих мест. Владимир и Николай взглянули на Сергея. Он всегда во всем старался быть первым. Еще там, на даче в Баварии, его будущие сообщники заметили это. Он первым выходил, чтобы продемонстрировать инструктору перенятые приемы джиу-джитсу, первым отвечал на вопросы Джона и первым надевал наушники на занятиях по радиоделу. Но сейчас Сергей топтался возле раскрытой двери в нерешительности. Ему не хотелось сейчас быть первым. Он высунулся из двери и в тот же миг почувствовал толчок сзади. Американец носком башмака толкнул его в парашютную сумку. Мгновение, и он ощутил рывок — раскрылся парашют. Окинув взглядом небо, он увидел неподалеку три купола. “Почему — три? — с удивлением подумал он и вспомнил: — Еще парашют с грузом”…

Двое сообщников Сергея тоже видели его парашют. Владимир время от времени поглядывал вниз, надеясь увидеть землю. Но внизу была только черная пустота. Он ощупал висевшие на поясе финский нож, гранаты, пистолет. И вдруг затрещали ветки, ломавшиеся под парашютными стропами. Еще мгновение, и наступила тишина. Странная тишина.

Владимир прислушался, надеясь уловить хотя бы гул моторов самолета. Но все было тихо. И снова его охватил страх. Кошмарный страх перед неизвестным.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Борьба обостряется

Старший пограничного наряда ефрейтор Ковалев и его напарник — молодой солдат, совсем недавно прибывший на заставу, долго всматривались в ночную темноту. Тьма была густой, казалось, даже — ощутимой. Только слабое волнение моря угадывалось по фосфорическим бликам, которые непрерывно возникали и пропадали вместе с волнами.

“Тихо кругом, — подумал Ковалев, вспомнив рассказы старых пограничников. — А когда-то это был беспокойный участок…”

Наряд спустился к морю. Запахло прелыми водорослями. Почти у самых ног слышался плеск прибоя. Ковалев посмотрел на часы. До рассвета недолго.

Пограничники молча шли по береговой полосе, а затем стали подниматься по влажной от росы тропинке, извилисто уходящей вверх между большими обомшелыми валунами.

Сколько раз Ковалев ходил по этой тропе — дозорной тропе пограннаряда. Каждый камешек, каждый кустик были ему здесь знакомы. И, появись поблизости новый, даже небольшой камень или пенек, зоркие глаза пограничника моментально отметили бы это изменение в привычном пейзаже. Впрочем, в такую темную ночь ничего вокруг не было видно, и Ковалев больше слушал, чем смотрел.

Тропинка перевалила подъем и снова сбежала к морю. Из-под ноги молодого бойца выскользнул камень и со стуком покатился вниз. Оба остановились. И, если бы не темнота, младший наряда, молодой пограничник, поймал бы укоризненный взгляд ефрейтора, а тот, в свою очередь, увидел бы на щеках напарника краску смущения и досады.

Камень с плеском упал в воду, и пограничники снова двинулись по тропе. Теперь младший наряда старался ступать как можно осторожнее. Так шли они вниз, и тишина ночи не нарушалась шумом их шагов.

Спустившись, пограничники пошли по берегу моря. Мокрый песок шуршал под ногами. Небольшие волны с легким шелестом накатывались на берег, тихо ударялись о камни.

Вдруг привычное ухо ефрейтора уловило неясный гул. Он остановился, и немедленно позади замер его напарник. Гул то появлялся, то пропадал. “Сторожевые катера…” — подумал было Ковалев. Но что-то в этом гуле все же смущало его. Самолет? Да, самолет.

Запрокинув голову, Ковалев стал с напряжением всматриваться в звездное небо. В эту пору рейсовые самолеты над участком не пролетали, и о том, что ночью здесь должен пролететь самолет, вечером перед заступлением в наряд на инструктаже дежурный по заставе тоже ничего не говорил.

Гул приближался. Ковалев понял, что машина идет на небольшой высоте. Но где же опознавательные огни? Они должны быть видны.

Внезапно в глубокой вышине среди звезд мелькнула вспышка, словно кто-то вверху чиркнул зажигалкой.

Под ногой молодого пограничника хрустнула раздавленная каблуком ракушка. Ковалев быстрым движением прикоснулся к его шинели. Он почувствовал, что его товарищ затаил дыхание.

— Без огней идет, — шепнул ефрейтор. — Не наш.

Гул мотора, похожий на жужжание большого волчка, проплыл над головой пограничников и стал удаляться вглубь советской территории.

— Наблюдай! — приказал Ковалев напарнику, а сам, спотыкаясь в потемках, бросился к полевому телефону.

Бесстрастный счетчик времени — маятник часов — равномерно отстукивал свое “тик так, тик так”… Дежурный офицер пограничной заставы, чтобы отогнать назойливую дремоту, в такт тиканью маятника ходил равномерным шагом по комнате из угла в угол. Он остановился у раскрытого окна, снял фуражку и, вдыхая свежий ночной воздух, с наслаждением потянулся.

Яркий свет из окна дежурного помещения желтым пятном падал на кусты пышного боярышника, тесно разросшегося перед окном. Был уже сентябрь, но природа словно не хотела сдаваться. Еще почти не видно желтых листьев.

Кругом стояла тишина. И только маятник продолжал свою неугомонную песенку — “тик так, тик так”.

И вот эту тишину нарушило настойчивое и тревожное гудение зуммера. Дежурный шагнул к столу и снял трубку.

— Товарищ младший лейтенант, докладывает старший наряда ефрейтор Ковалев. — Голос у пограничника был взволнованный. — Неизвестный самолет без огней нарушил границу и углубился на нашу территорию!..

— Усилить наблюдение за местностью! — приказал дежурный. — Следите, не сброшены ли с самолета люди.

Тревога! Тревога! В ружье!.. Как часто приходится бойцам пограничных застав вскакивать среди ночи по боевому сигналу — минута на одевание, минута на построение с оружием в руках. Иногда это тревоги учебные. Иногда — боевые. Но в любом случае по этому сигналу, по громкой команде дежурного быстро и четко строятся солдаты, готовые и к учениям, и к яростному бою с врагом.

Считанные минуты, и на смену тишине, только что царившей здесь, весь участок границы пришел в движение, словно вдруг кругом закипел шумящий водоворот.

Еще до того как Ковалев услышал в ночном небе шум моторов, чуткие радиолокаторы засекли в воздухе цель. Оперативный дежурный службы ВНОС объявил тревогу и распорядился докладывать ему об обстановке через каждые три минуты.

Телефоны звонили без умолку. Бесшумно вращались антенны радиолокаторов. Радиометристы с пунктов сообщали:

— Цель движется прежним курсом. Скорость малая…

— Высота шестьсот метров. Цель неясна…

Операторы, сидевшие у аппаратов, едва успевали записывать сообщения. Было ясно — над советской территорией появился чужой самолет. С какими целями пересек он рубеж? Пограничники, заметившие его появление, сообщили, что сигнальных огней нарушитель границы не несет. Значит, это враг. Его нельзя было выпускать из поля наблюдения.

И вдруг сообщения прекратились.

— Позвоните на пункты! — нервничал оперативный дежурный. — Что там? Почему нет сообщений? — спрашивал он радиометристов.

Как бы в ответ на это, телефоны зазвонили вновь. Тревожные голоса в трубках сообщали, что цель потеряна.

— Ищите, ищите быстрее! — приказывал дежурный. — Включите резервные средства!

Спустя несколько минут с одного из пунктов доложили, что снова видят цель, идущую обратным курсом на большой высоте и скорости.

— Мерзавцы! — вырвалось у дежурного. — Удирают! Напакостили где-нибудь…

Начальник областного управления Комитета государственной безопасности полковник Телегин вызвал к себе в кабинет оперативных работников.

“Какова была цель у тех, кто летел на неизвестном самолете? Самолет мог быть разведывательным, мог и просто заблудиться. Но прежде всего надо выяснить, не сброшены ли на нашу землю шпионы парашютисты. Не случайно самолет пролетел над большим лесным участком нашей территории. Очень удобное место для высадки лазутчиков”, — думал Телегин.

Первыми в кабинет начальника управления вошли майор Васильев и капитан Кротов.

— Товарищ полковник, прибыли по вашему приказанию! — доложил Васильев. — Люди собраны. Ждут в приемной.

Офицеры стояли подтянутые, собранные, словно приказ о вызове к полковнику застал их не в постели среди ночи, а днем в служебном кабинете готовыми тотчас же к выполнению любого задания. Полковник с удовлетворением оглядел худощавую фигуру Васильева, скользнул взглядом по его энергичному чуть смуглому лицу с внимательными твердыми глазами. В майоре все подчеркивало человека собранного, дисциплинированного. Капитан Кротов был чуть пониже майора Васильева ростом, светловолосый, с высоким лбом и маленькими, не по мужски маленькими руками. Но полковник знал, как крепки и сильны эти руки — руки одного из лучших самбистов в управлении.

— Зовите, — сказал полковник.

Кабинет быстро заполнился людьми. Входили, молча рассаживались, почти бесшумно отодвигая стулья.

Ночные вызовы на службу для чекистов — явление обычное. Их работа не может быть регламентирована рамками служебного дня. Ведь враг сам определяет время для своих действий. А для тайных и черных деяний ночь — наиболее подходящее время.

— Только что пограничники сообщили, что неизвестный самолет нарушил границу, — глуховатым голосом начал полковник, привычно поправляя рядок карандашей, лежавших перед ним и без того ровно. — Он появился со стороны моря, в квадрате номер три… — Телегин встал, взял один карандаш и подошел к карте. — Затем он пролетел над озером, над селением Веснянка, над станицей Соколовской и, видимо, вот здесь развернулся и лег на обратный курс… Назад нарушитель проследовал в том же районе границы, где она была нарушена. Полковник помолчал. И сидящие за столом поняли, что он уже принял какое то решение.

— Пограничники свое дело сделали, — сказал начальник управления. — Самолету не удалось проникнуть к нам тайком. Он был замечен. Остальные задачи ложатся на нас.

Все внимательно слушали его. Телегин подошел к столу, взял линейку и снова обернулся к карте.

— До места разворота самолета от границы шестьдесят километров. Надо обследовать этот район. Тщательно обследовать. Если были выброшены парашютисты, то должны остаться и следы. Побеседуйте с колхозниками, ночными сторожами, дежурными. Действовать нужно быстро и энергично, чтобы как можно скорее задержать и обезвредить вражеских парашютистов. О ходе поисков докладывайте мне. — Полковник оглядел офицеров. — Вопросы есть? — Он подождал немного и добавил: — Если вопросов нет, то совещание можно считать законченным.

Снова задвигались стулья, на этот раз со стуком. Сотрудники вставали, чтобы тотчас поспешить к назначенным пунктам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Первые шаги

Прохладный ночной воздух, полный разнообразных запахов осеннего леса, напомнил Владимиру о чем-то родном, очень далеком и в то же время близком. Сердце сжалось от неизъяснимого волнения. Но это чувство сразу же исчезло, уступив место тревоге и настороженности. Он затаил дыхание и прислушался. Тишина. Только слегка шуршал на ветру зацепившийся за дерево парашют.

Стараясь не шуметь, Владимир отстегнул ремни, стягивающие на груди связки строп, подергал, стащил парашют с дерева, потом быстро снял комбинезон и спрятал груду шуршащего шелка вместе с комбинезоном и шлемом под вывороченное бурей корневище старого дерева.

Избавившись от парашюта и комбинезона, Владимир почувствовал некоторое облегчение. Его никто не видел, внушал он себе. И чем теперь он отличается от прочих людей?

Он взглянул на светящийся компас и мысленно определил, где могли приземлиться Сергей и Николай. Тихо свистнул, подражая голосу ночной птицы. Ответа не было. Тогда, взвалив на плечо увесистую десантную сумку, поминутно останавливаясь и прислушиваясь, он сделал несколько неуверенных шагов. Остановился, осмотрелся и вернулся назад. Опять взглянул на компас. Надо ждать рассвета.

Напряжение, вызванное ночным полетом, и волнение давало себя знать. Все тело вдруг обмякло. Никуда не хотелось идти. Никого не хотелось искать. Уснуть бы, уснуть… Владимир опустился на траву и забылся тревожным, тяжелым сном.

Проснулся он от холода на рассвете. Вскочил и спросонок схватился за пистолет. Но его обступала все та же тишина. Только тьма сменилась розоватой зарей, просвечивающей сквозь листву и хвою.

Крадучись, Владимир стал пробираться в ту сторону, где, по его расчетам, должны были приземлиться Николай и Сергей. Каждую минуту он замирал от малейшего шороха. Его пугал каждый звук — треск сучка, хлопанье крыльев потревоженной птицы, шелест ветра в ветвях. Он приседал и со страхом озирался по сторонам.

Так брел он, вероятно, около получаса. Взгляд был прикован к каждому подозрительному предмету, а подозрительным казалось все: пень, куст, корни в изломе оползня… Внезапно совсем близко раздался топот лошадиных копыт и скрип колес: Владимир едва не выскочил на дорогу. Это так испугало его, что он шарахнулся в чащу и долго сидел в кустах, боясь пошевелиться.

Когда все стихло, когда успокоилось немного сердце, Владимир постарался взять себя в руки. Лучше всего было бы залезть на дерево и оглядеться. Надо узнать, куда идти. Сбросив тяжелую сумку, он вскарабкался на высокую сосну. Вокруг, словно разбрызганные капли краски, пестрели желтые, красные, оранжевые пятна — верхушки деревьев уже почувствовали приближение осени.

Вдали он заметил какой-то яркий предмет. И тотчас же узнал грузовой парашют. Вытянувшийся сигарой, купол парашюта слегка шевелился и вздрагивал, словно кто-то осторожно пытался снять его с дерева. Сердце опять забилось учащенно. Ну конечно, там Сергей и Николай. Это они!.. Но страх вдруг снова удержал его от решимости немедленно слезть и бежать к парашюту. А что, если это не они?

Прижавшись щекой к липкому от смолы стволу, Владимир беспокойно обшаривал взглядом верхушки деревьев. И только убедившись, что парашют шевелится от ветра, спустился вниз и осторожно пошел вперед сквозь чащу.

Чем ближе он подходил к парашюту, тем медленнее и напряженнее становился каждый его шаг. Ему казалось, что именно здесь, возле дерева, за которое зацепился парашют, его ждет какая то ловушка. Рука судорожно сжимала рукоятку пистолета. Ему чудилось, что перед ним вот-вот раздвинутся кусты и послышится грозный окрик: “Стой!” Но в то же время ему почему-то хотелось, чтобы это случилось. Пусть уже сразу, только бы не этот страх, противной гадюкой шевелящийся в сердце!..

Не дойдя до парашюта шагов двадцати, он спрятался в кустах и принялся наблюдать, лежа в густой траве. Сквозь травинки он увидел грузовой контейнер, похожий на бочонок, который лежал под деревом, опутанный стропами. В контейнере были продукты, запасные аккумуляторы для раций, взрывчатка…

Владимир лежал довольно долго, боясь пошевелиться. Все вокруг было тихо. Не шевелилась ни одна травинка. Только неугомонные муравьи под самым носом Владимира суетились, настойчиво тащили куда то иголочки рыжей хвои, кусочки листьев и прочий лесной мусор, словно хотели поскорее спрятать свое добро от взгляда шпиона…

Все было спокойно. Ничего подозрительного. Решившись наконец, Владимир поднялся, быстро подбежал к дереву, сдернул парашют, свернул и спрятал вместе с контейнером в канаве, замаскировав еловыми ветками.

Он проделал все это быстро, и, когда контейнер с парашютом были надежно спрятаны, на сердце стало легче. Мысль заработала четче. Груз здесь. Без него Николай и Сергей никуда не уйдут, будут искать. Значит, придут сюда. Надо остаться здесь и подождать…

В стороне раздался шорох. Кто то тихо пробирался по кустам. Владимир ничком упал на землю и отцепил от пояса гранату; шорох стих. Затем повторился снова. Ладонь, сжимающая ручку гранаты, стала мокрой и липкой от пота. Голова раскалывалась от гулких ударов крови…

А шорох все приближался. Владимир ясно видел человека, который полз между кустами на четвереньках. И то, что человек был один, мгновенно успокоило лазутчика. Он положил гранату и вытащил пистолет.

Высокая трава и кустарник мешали разглядеть лицо ползущего человека. Но вот кусты раздвинулись и человек приподнялся. Владимир тотчас же успокоенно спрятал пистолет и свистнул. Голова моментально исчезла, словно по ней ударили чем-то невидимым, но очень тяжелым. Впрочем, она вскоре опять высунулась из травы.

— Сергей!.. — тихо позвал Владимир.

Это был Сергей. Вслед за ним из кустов вылез Николай.

— Никола! Серега!..

— Володька!..

Сообщники, обрадованные встречей, радостно хлопали друг друга ладонями по спинам, по плечам, забыв на миг всякую осторожность. Они снова были вместе. И это придало им и смелости и уверенности.

Когда радость улеглась, лазутчики откопали спрятанный Владимиром контейнер, разложили груз по сумкам и поспешили уйти подальше от этого места. Идти теперь было легко — ведь шли втроем.

— Надо сообщить, что все благополучно, — сказал Сергей. Он добровольно взял на себя роль старшего.

Отыскали глухое место, развернули рацию. Владимир надел наушники. Сергей и Николай отошли к кустам, внимательно осматриваясь кругом. Оружие было наготове. Каждого, кто бы ни показался здесь, ждала неминуемая смерть.

Покрутив регулятор, Владимир сквозь хаос звуков быстро уловил свои позывные. Торопливо склонившись над передатчиком, он отстукал всего три слова: “все в порядке”. Это было безопасно. За такой короткий срок запеленговать действующую рацию трудно.

В ответ на сообщение последовали слова поздравления с успехом. Затем было передано, что вернувшиеся летчики не заметили на земле никакой тревоги.

— Все спокойно, — сказал Владимир своим сообщникам, когда они подошли. — Нас никто не заметил.

Пока он упаковывал рацию, Николай и Сергей снова отошли к кустам, держа наготове оружие.

Когда рация была упакована, ее закопали. Сергей с силой топнул каблуком о землю. Из крохотного отверстия в каблуке вылетела струйка пыльцы — это был специальный порошок, острый запах которого сбивает со следа собак ищеек.

— А теперь надо тикать отсюда, — сказал он.

И в ту же минуту совсем рядом послышалось негромкое пение. Все трое замерли и встревоженно переглянулись. Голос приближался. А затем Владимир увидел женщину, которая шла по траве, не замечая их.

— Влипли… — шепнул Николай и вытащил пистолет.

— Не смей! — Сергей ударил его по руке. — А если рядом деревня? Шум поднимешь…

— Она же выдаст!..

— Быстро ложитесь! — перебил Сергей.

Повинуясь его властному голосу, Николай и Владимир бросились на землю.

— Не так! — зашипел Сергей. — Сделайте вид, будто отдыхаете…

Он тоже упал на траву, прикрыл лицо ладонью, зорко следя сквозь растопыренные пальцы за незнакомкой.

Женщина прошла мимо, посмотрела в их сторону, но, кажется, не заметила — мешали кусты.

Поднялись только после того, как женщина удалилась и голоса ее уже не было слышно.

— Пошли! — скомандовал Сергей и зашагал вперед.

Николай и Владимир двинулись за ним.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Васильев и Кротов действуют

У Горнореченского сельсовета толпились люди. Увидев подъезжавшую “Победу”, они расступились.

Выйдя из машины, Васильев и Кротов поздоровались с колхозниками и прошли в дом.

В просторной комнате, уставленной столами, шкафами, увешанной по стенам плакатами и лозунгами, их встретила немолодая женщина с простым и строгим лицом — председатель сельсовета.

— Быстро добрались, товарищи, — сказала она, пожимая руки чекистов. — По нашим дорогам это трудненько.

— Ничего, дороги еще в порядке, — ответил Васильев. — Вот когда дожди пойдут… А пока сама природа с нами заодно. — Лицо майора стало серьезным. — Так мы слушаем вас, Анастасия Петровна.

— Утром пришел колхозник из Веснянки. Сторож. Он перед рассветом слышал гул моторов. А огней не видел. Смекнул сразу — самолет не наш. А если не наш — просто так, ни с того ни с сего не прилетит…

— Молодец ваш сторож, — похвалил Кротов.

— Еще… — Анастасия Петровна подвинула к себе перекидной календарь. — Я тут записала, кто еще слышал шум самолета. Да они все здесь.

— Ты опроси этих людей, — сказал Васильев Кротову, — а я доеду до райкома. Надо, чтобы секретарь обо всем знал.

Первым перед Кротовым предстал счетовод колхоза, долговязый белобрысый парень в щегольской куртке с “молниями”.

— Понимаете, дело какое! — воскликнул он с порога. — Возвращаюсь это я домой…

— Откуда?

— Из города, конечно… Возвращаюсь это, вышел на площадку вагона… Покурить, значит. А рядом с поездом, ну, вот совсем рядом — елки палки — самолет летит!..

Кротов уже привык к тому, что к показаниям свидетелей надо относиться с осторожностью. Очевидцы иногда к действительным фактам добавляли многое от себя, нагромождали десятки преувеличенных подробностей, а затем сами начинали верить в то, что ими попросту придумано.

— Давайте по порядку, товарищ, — сказал он. — И спокойнее, спокойнее.

— Да как же — спокойнее! — заволновался парень. — Может, тот прощелыга нечисть разную на нашу землю скинул. Я, товарищ начальник, человек советский…

— Я охотно верю вам, — мягко сказал капитан. — Но нам нужны только очень точные факты. Понимаете? Ведь это поможет скорее разыскать этих “прощелыг”.

Парень успокоился и уже обстоятельно принялся рассказывать, как он возвращался ночью из города, как вышел покурить на площадку вагона и как увидел самолет на фоне светлеющего неба.

— А где это было?

— Да как раз к шестнадцатому разъезду подъезжали.

Кротов записал: “16-й разъезд”. Он знал, что ночкой поезд проходит мимо разъезда в двадцать две минуты третьего.

— Вы, что же, так и курили до самого разъезда?

— Почти. Покурил, сел на свое место, а тут как раз и остановка…

Счетовод потянулся к карману, должно быть, за папиросами, но тотчас же смущенно отдернул руку.

— Закуривайте, не стесняйтесь, — улыбнулся Кротов.

Парень вытащил пачку “Беломора”, чиркнул спичкой. Задавая ему вопросы, Кротов внимательно следил за тем, как он курит. Курил счетовод нервно, торопливо. В поезде он, конечно, курил не так. Спокойнее. Сейчас на курение у него ушла всего минута. В поезде, очевидно, полторы две. Минута — на то, чтобы пройти по вагону до своего места. Еще минута — станция… Теперь капитан довольно ясно представлял себе, в каком именно месте и в какое время сидевший перед ним очевидец заметил вражеский самолет.

— Спасибо, товарищ, — кивнул он парню. — Вы нам очень помогли.

— Всегда рад! — торопливо вскочив, ответил счетовод. — Если что надо будет, вызывайте…

Один за другим, иногда сразу по двое, по трое в комнату входили люди. Из их рассказов Кротов отбирал только самое важное, самое нужное для себя и, в конце концов, почти точно, с возможными небольшими отклонениями установил маршрут самолета.

Вернулся Васильев.

— Ну, как успехи? — спросил он. — Есть какие-нибудь зацепки?

— Зацепки-то есть, — ответил капитан. — Путь самолета прослежен почти точно. Но ведь, если кто-то сброшен с самолета, он не будет сидеть на месте.

— Верно. Сидеть не будет. Но, если пойдет, следы оставит. Вот и надо искать эти следы.

Вечером уставшие майор и капитан долго наносили на карту условные значки, вычерчивая линию маршрута самолета нарушителя.

— Интересно получается, — сказал Васильев. — Видишь? Самолет сделал замкнутый круг. И заметь, он все время летел на разных скоростях. Вот сведения, доставленные радиометристами. Вот показания тех, кто его слышал и видел.

— Надо ехать вот в этот район, — решил Кротов, коснувшись пальцем какой то точки на карте. — Лес тут глубокий, для выброски удобный. И, если парашютисты сброшены, значит, их кто-нибудь уж обязательно видел.

— А почему ты думаешь, что это “парашютисты”, а не “парашютист”? — спросил Васильев.

— Возможно, один. Но не думаю. Скорее всего — группа. Уж очень наглый, полет.

И они снова склонились над картой.

Поздно ночью полковник Телегин застал Васильева и Кротова за работой. На столе стояли два стакана с остывшим чаем — чекисты забыли про него. Увидев начальника, оба встали.

— Ну что, расставили капканы? — крепко пожимая им руки, спросил Телегин.

— Пока вот только на карте, — ответил Васильев.

Полковник склонился над картой.

— Из многочисленных показаний свидетелей шесть наиболее убедительны, — докладывал майор. — Вот пункты, где очевидцами был замечен самолет. Мы как бы проследили его полет на пяти отрезках.

— Так, так, — одобрительно произнес Телегин.

— Если разделить расстояние между этими пунктами на время, которое самолет находился в полете, — продолжал Васильев, — то мы получим скорость, условно, конечно, с которой самолет пролетал от одного пункта до другого. И вот что интересно. Первые три отрезка пути самолет шел со скоростью около трехсот километров в час. А четвертый отрезок, лесистый, малонаселенный, вот в этом квадрате, он прошел с очень малой скоростью — всего сто тридцать километров.

— Сто тридцать? — переспросил полковник. — Но эта скорость для такого типа самолета немыслима.

— Верно. Он бы попросту упал, если бы шел с такой скоростью, — подтвердил майор.

— Следовательно? — спросил Телегин, прищурив глаза: он уже понял, в чем дело, и ждал верного решения задачи от своих учеников.

— Следовательно, самолет на этом участке делал развороты, чтобы сбросить лазутчика или лазутчиков в определенном, заранее намеченном месте.

— Совершенно верно, — кивнул полковник.

— Колхозники, милиция, все сельские Советы в этом районе уже предупреждены, — продолжал майор. — Мы ждем. Надеюсь, очень скоро начнут поступать сигналы.

Телегин взглянул на часы.

— Давайте-ка, друзья, отдохнем немного, — по отечески ласково проговорил он. — День завтра предстоит нелегкий. Для такой работы голова должна быть свежей и ясной.

Пожелав друг другу спокойной ночи, чекисты улеглись прямо на лавках, подложив под голову полевые сумки. Но их тотчас же поднял резкий телефонный звонок.

Звонил начальник милиции. Он сообщил, что милиционер Степашкин, полчаса назад проезжая лесной дорогой, увидел человека. Рядом с незнакомцем стоял прислоненный к дереву велосипед. Заметив работника милиции, человек этот шарахнулся в сторону и скрылся в чаще.

— Может быть, это и есть шпион парашютист! — взволнованно прокричал в трубку начальник милиции.

— Место осмотрели?

— Осмотрели. Ничего не нашли. Велосипед у нас.

— Выясните по номеру, кому он принадлежит, — распорядился полковник.

— Слушаюсь! — прозвучало в трубке.

Теперь всем троим было не до сна. Ждали, сидя у телефона. Телегин хмурился и тяжелой ладонью равномерно похлопывал по столу, словно отсчитывал время. А оно тянулось медленно, нестерпимо медленно…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Следы

Сообщение поступило под утро. Но в нем не было ничего утешительного. Нашли владельца велосипедного номерного знака. Номер был потерян еще в прошлом году. Значит, этим номером воспользовался кто-то другой.

Кто? Вражеский лазутчик? Возможно. Но человек, замеченный милиционером в лесу, бесследно исчез.

Весь следующий день майор Васильев и капитан Кротов неутомимо обследовали самые глухие деревеньки, отыскивали людей, которые могли бы дать им какие то новые сведения.

Под вечер, совершенно измученный, Кротов приехал в станицу Соколовскую, надеясь хоть немного отдохнуть в доме колхозного бригадира. Не успел он присесть и блаженно откинуться на спинку стула, как дверь скрипнула и на пороге показался усатый гигант с обветренным лицом.

— Вы будете товарищ Кротов? — спросил он. — Я Зайцев, в колхозе работаю. Меня к вам председатель послал. Говорят — шпионов к нам с иностранного самолета сбросили?..

— Вы что-нибудь хотите мне сообщить? — в свою очередь, осведомился капитан. — Да, я Кротов.

— Хочу сообщить… — Зайцев смутился. — Оно, конечно, может, и ошибка… А все же…

— Вы присаживайтесь, присаживайтесь, — пригласил Кротов.

Колхозник сел, комкая в руках выгоревшую фуражку. Он явно смущался, конфузился по детски, этот великан, и Кротов сразу почувствовал расположение к своему собеседнику:

— Рассказывайте, товарищ Зайцев. В нашей работе может быть полезным даже самый пустяковый, самый незначительный факт.

Приободренный колхозник начал рассказывать:

— Вечор иду я по лесу, гляжу — трое парней. Не здешние. Здешних то я всех знаю. Я уж к ним подойти хотел, да взяло меня сомнение. Что-то уж разговор больно странный. Про бабу какую то. Зря, мол, ее живой отпустили…

— Вот как? — Ощущение усталости у Кротова мгновенно исчезло.

— Точно так. Их, стало быть, трое. Один поздоровше, волосы белые. Видно, главный. Другой помене, голова — вроде дыни… — Зайцев приложил к вискам поднятые вверх ладони. — Огурцом голова… А третий темный, скуластый, веткой все по траве хлестал.

— Все трое про бабу говорили?

— Нет, один. Тот, у которого голова дыней. А с веткой молчал.

— А белокурый?

— Здоровый то? Он говорит: “Не скули: где мы ее встретили и куда успели уйти”. Я и смекнул — видать, главный. Стал за дерево и стою. Только дальше не расслышал. Ветер помешал.

— Где же это было? — спросил Кротов, чувствуя, как знакомое волнение охватывает его.

— У Горячего Ключа. Откуда там быть посторонним? — Зайцев понизил голос. — Может, это они и есть — шпионы?

— Скажите, товарищ Зайцев, а вещи какие-нибудь у них были?

— Не приметил, — с сожалением сказал колхозник. — Скорей, что нет. Но не видел, — добавил он и снова смутился.

Поблагодарив колхозника и проводив его к двери, Кротов быстро вытащил из полевой сумки карту и расстелил ее на столе. Горячий Ключ. Вот он. Это как раз тот участок, над которым самолет делал разворот. Надо немедленно ехать! И надо непременно взять с собой Зайцева… Зачем же он отпустил колхозника? Усталость, она сказывается…

Впрочем, великан колхозник явился тотчас же, как только Кротов позвонил председателю колхоза и попросил вернуть Зайцева. Машина была наготове и через несколько минут уже мчалась по проселку, подпрыгивая в выбоинках и с ходу делая немыслимые повороты.

На небо наползали тучи. Вот-вот должен был хлынуть ливень.

Да и осенние сумерки надвигались с удручающей быстротой.

— Скорее, Саша, скорее! — торопил Кротов шофера. — Дождь пойдет — все следы смоет.

Первые капли, рассыпаясь брызгами, ударили в смотровое стекло. Шофер не отрывал глаз от дороги. Вдруг Кротов тихо сказал:

— Стоп!

Саша в недоумении выжал педаль тормоза. Он огляделся, удивляясь, почему вдруг начальник приказал остановить машину.

По большой поляне со стороны леса к дороге шла сгорбленная старушка. На своих высохших плечах она несла небольшую вязанку хвороста, поддерживая ее костлявой рукой. Другой свободной рукой старушка тянула за собой мальчонку лет пяти. Он, видно, очень устал и капризничал.

Кротов выскочил из машины:

— Ну-ка, бабуся, садись. Подвезем хоть немного.

— Да мне в Поленовку. Не по дороге.

— В Поленовку? Три километра по дождю шагать?

— Три километра? — удивленно переспросила старушка. — А мне все думается — близко…

Кротов раздумывал недолго.

— Садись, бабушка. И карапуза своего сажай. Давай сюда и вязанку. Саша, — обернулся он к шоферу, — тут недалеко, мы дойдем. А ты отвези — и назад.

Капитан накинул на плечи плащ палатку и в сопровождении Зайцева торопливо зашагал прочь от дороги, в лес. Позади заурчал мотор. Это разворачивалась на дороге машина.

Дождь внезапно прекратился. Но тучи всё ползли и ползли, обгоняя одна другую.

В лесу Зайцев пошел впереди, показывая дорогу. Они свернули на полянку, и Зайцев остановился.

— Вот здесь, — сказал он. — Там они лежали, а я вот тут за деревом стоял.

Капитан не спеша обошел поляну, тщательно осматривая траву. Хотя прошли уже целые сутки, вялая осенняя трава оставалась примятой. Зоркие глаза чекиста определили, что здесь действительно побывали три человека. А вот и еще в одном месте трава примята. Здесь, за кустами, лежал груз. Очевидно, рюкзаки.

Зайцев смотрел на капитана виновато.

— Эх, остаться бы мне, обождать маленько, — произнес он. — Посмотреть, в какую сторону пойдут… Заторопился я вам сообщить.

— И правильно сделали, — сказал Кротов.

Капитан знал, что след — это всегда точная, как протокол, запись о действиях тех, кто здесь побывал. Факты, которые не имеют значения для неискушенного человека, всегда очень много значат для чекиста. Нет, его поездка в лес не была бесполезной. Во-первых, эти безлюдные места не так уж часто посещают местные жители; во-вторых, они никогда не носят с собой тяжелые рюкзаки. Значит, здесь побывали чужие. Очевидно, те, кто был ночью сброшен с самолета. Куда они пошли? Для Зайцева это было загадкой. Но для Кротова… Нарушители могли пойти к границе или в сторону города. Но пограничники были! начеку. Нарушений границы в эти дни не замечено. Значит, лазутчики двинулись к Южнокаменску.

Снова пошел дождь. Бесполезно было оставаться здесь дольше. Да и вызывать собаку не имело смысла. Время и дождь сделали свое дело.

Оставляя широкие полосы на еще не просохшей после дождя траве, оперативная машина ехала по жнивью. Рядом с майором Васильевым сидел колхозник Степан Яценко. Не так то уж часто приходилось Степану разъезжать в автомобилях. Растерянно мигая, он всматривался в знакомые очертания деревьев и кустов, полян и перелесков, с детства исхоженных им вдоль и поперек. Все сейчас казалось совершенно изменившимся, словно он попал сюда впервые в жизни.

— Не пойму что-то, — бормотал он. — Где мы едем?.. — Вдруг он на ходу открыл дверцу машины. — Стой! Стой!

— Осторожнее! — едва успел крикнуть Васильев, но колхозник уже стоял на влажной земле.

— Вот оно, место! — обрадованно сказал он. — Туточки я и нашел!..

Утром по дороге к дому, чтобы сократить путь, Яценко, житель станицы Соколовской, решил пойти напрямик, через овраг. Он спустился по отлогой тропинке и зашагал через кустарник к полю, опираясь на палку. Вдруг палка обо что-то ударилась. Степан посмотрел — консервная банка. Ударил по ней концом палки — она со звоном отлетела в кусты. И, только подходя к станице, Степан встревожился. Он уже слышал, что где-то в этом районе были сброшены с вражеского самолета парашютисты шпионы. Не они ли оставили банку в лесу?

В сельсовет он вбежал запыхавшись. Всем и каждому рассказывал о находке и едва дождался майора Васильева, который немедленно посадил его в машину и повез в лес, к оврагу.

— Вот туточки, — суетливо твердил Яценко. — Туточки лежала…

Он побежал к кустам и вскоре нашел банку.

— Она!

Майор осмотрел находку и улыбнулся. Банка была ржавая, старая. Должно быть, она давно лежала здесь.

Степан, приметив на губах майора улыбку, понял, что его находка не представляет никакого интереса. “Эх, зря только человека побеспокоил! — мысленно отругал он себя. — А в станице то на смех поднимут!..”

Но вдруг лицо Васильева стало сосредоточенным и серьезным. В стороне трава была помята, валялись сломанные, не успевшие завянуть ветки. Кто-то отдыхал тут совсем недавно. Яценко немного успокоился, увидев, что майор внимательно осматривает траву — может, еще и не будут смеяться в станице!..

Между тем Васильев нашел в траве окурок сигареты. Крохотный окурок, растоптанный каблуком. Осторожно рассмотрев находку, он бережно положил ее в спичечный коробок. Теперь дело лаборатории научно технического отдела установить, какие здесь побывали люди — свои или чужие.

— Товарищ майор! — раздался внезапно взволнованный голос шофера. — Здесь что-то закопано!

— Не трогайте ничего! — крикнул Васильев, торопясь на зов.

Он обошел вокруг куста, на который указал ему шофер, слегка отгибая мокрые ветки, заглянул в его середину. Потом присел на корточки и очень осторожно разгреб руками сырые листья. Из-под них показались кусочки целлофана, обрывки бечевки, остатки пищи… Васильев тщательно собрал всё и аккуратно завернул в чистый лист бумаги.

— Ну что, товарищ начальник? — спросил Яценко.

— Хорошо, что привели нас сюда, — ответил майор. — Спасибо.

И старый колхозник вздохнул с облегчением.

Сведения продолжали поступать. По приметам был задержан человек, которого видел проезжавший лесом милиционер. Но его пришлось отпустить. Он оказался советским гражданином, а убежал от работника милиции потому, что испугался ответственности за то, что пользовался чужим велосипедным номером: он его нашел однажды в лесу, давно, когда — и не помнит.

Пришел ответ и из научно технического отдела. Экспертиза подтвердила, что найденные Васильевым целлофан, табак и обрывок бечевки — все это вещи иностранного происхождения. Теперь уже не оставалось сомнения, что здесь побывали вражеские лазутчики.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В город

Глухими тропами, а чаще — сплошной стеной колючего ельника, через овраги и заросли шли нарушители границы к Южнокаменску. В город, в город!.. Там можно затеряться в многоликой шумной толпе, там безопаснее…

Еще там, на уединенной даче в предгорьях немецких Альп, жизнерадостный сухощавый человек — инструктор Джон — на занятиях не раз поучал их: “Опасайтесь маленьких деревушек и немноголюдных городков. Там все друг друга знают в лицо. Безопаснее всего вы будете чувствовать себя в большом городе”. Он доставал большой лист плотной бумаги, свернутый в трубку, и расстилал его на столе, воткнув в каждый угол по кнопке. На листе был нарисован тушью план городского квартала, напоминавший ладонь с растопыренными пальцами — площадь и улицы.

Как легко было, слушая инструктора Джона, глядя на схему, высказывать свои предположения, придумывать свои версии, как уйти от преследования, где скрыться. И вот сейчас предстояло действовать самому. Владимиру, шедшему следом за Сергеем, почему-то казалось, что и перелет через границу самолета и их приземление, вопреки успокоительным заверениям летчиков, не остались незамеченными. Он плелся понуро. Темные волосы свисали на лоб, мешали смотреть вперед. Но он не поправлял их и шел согнувшись, глядя себе под ноги.

Шествие замыкал Николай.

— Отдохнуть бы, — сказал он.

Сергей огляделся и указал на лесную полянку, окаймленную высокими кустами:

— Вон там остановимся.

Свернули в сторону, перешли вброд шумящий поток и с облегчением сбросили с плеч сумки.

Приятная истома разлилась по телу. Владимир закинул руки за голову и уставился неподвижным, взглядом в глубокое синее небо.

И ему вспомнилось детство. Вот так любил он лежать, запрокинув голову, положив ладони под затылок, и смотреть, смотреть в далекое небо. И казалось ему тогда, что летит он в эту беспредельную голубизну, все дальше, дальше от земли, и облака росли, надвигаясь на него, мягкие, спокойные… Ему хотелось стать летчиком. Он с жадностью читал книги о прославленных пилотах — Чкалове, Громове, о героях, спасших челюскинцев. Ему так хотелось походить на этих героев…

— Эй, что задумался?

Сергей протягивал ему неумело отрезанный ломоть хлеба с колбасой.

— Ешь.

Ели молча. Николай поднялся первым.

— Вы пока отдыхайте. А я закопаю кое-что из вещей. Что потяжелее.

— Да, в город надо войти налегке, — подтвердил Сергей.

Николай скрылся в кустах. Сергей, привстав, глядел ему вслед. Взгляд его был тяжел и недобр. “Наверное, хочет подглядеть, не закопает ли Николай свои деньги”, — подумалось Владимиру.

— Я тоже пойду закопаю, — сказал Сергей, проворно вставая и направляясь в ту сторону, куда ушел Николай. — А после и ты закопаешь.

Их долго не было. На поляну неслышно вышел лось, стал неподвижно, нюхая воздух. Зашуршали кусты. Лось исчез в чаще. А на поляну из зарослей вышел Николай.

— А Сергей где?

— Ушел закапывать.

Николай опасливо огляделся. Владимиру вспомнилось выражение, которое он часто слышал от инструктора Джона: “Недоверие — основа безопасности”. Конечно, Николай боялся, что Сергей подглядывал за ним.

— Иди теперь ты, — сказал Николай.

Владимир неохотно поднялся и зашагал через кусты.

А тем временем Сергей, досадуя, что не уследил за Николаем и не узнал, где тот закопал свои вещи, выбрал укромный уголок далеко от стоянки, острой походной лопаткой аккуратно снял пласт дерна и начал копать. Землю он ссыпал на разостланный мешок. Сплетенная крепкой сетью корней, почва поддавалась туго. Лоток лопатки часто натыкался на корни, соскальзывал. Но Сергей работал упрямо и вскоре вырыл довольно большое углубление. Здесь то и будет его тайник.

Лазутчик встал и огляделся. Никого. Прислушался — тишина. Только деревья шумят листвой. Тогда, осторожно вытащив из кармана гранату, он отрезал ножом кусок бечевки, привязал концом к кольцу чеки и бережно положил “лимонку” на дно ямы.

— Пусть сторожит, — прошептал он.

Затем, уложив в яму свои вещи, он прикрепил к ним другой конец бечевки и ладонями стал засыпать тайник. Слой дерна положил сверху. Придирчиво оглядел свою работу. Получилось неплохо. Сергей взял нож и сделал им глубокую зарубку на дереве, чтобы заметить место.

Они снова собрались все вместе, когда солнце далеко перевалило за полдень. Надо было двигаться дальше. Но с каким бы наслаждением Владимир остался здесь до вечера! Все-таки ночью идти безопаснее. Но уходить было надо. И они опять пошли сквозь заросли, сверив нужное направление по карте и компасу.

На ночной привал расположились уже в темноте. Наскоро поужинали и бросили жребий, кому первому охранять спящих. Выбор пал на Сергея. Глубокой ночью его сменил Николай, который перед рассветом разбудил Владимира.

Поеживаясь от утренней сырости, Владимир сидел на траве, глядя, как Николай устраивается в примятой им, еще теплой ямке.

Сырой туман забирался за ворот и словно шарил холодной мокрой ладонью по спине, по груди… Владимир подумал, что надо, пожалуй, походить по полянке, чтобы согреться. Но вставать не хотелось, и он только втянул руки в рукава куртки.

Мутный рассвет вытеснял ночь. Все отчетливей из белых клубящихся клочьев тумана выплывали колючие силуэты елей, пушистые кроны берез… И вдруг Владимир вздрогнул. За редкими стволами деревьев сквозь оседающий туман стали видны неясные очертания домов. Поселок! Но на карте его не было! По спине пробежали мурашки. Ну и местечко выбрали!

Он быстро растолкал спящих. Сергей и Николай вскочили. Владимир только протянул руку, указывая на домики за оврагом. А его сообщники, стряхнув сон, тотчас же бросились бежать. Их страх передался и Владимиру. Задыхаясь, все трое перебежали полянку, скатились в неглубокий овраг и, пригнувшись, спотыкаясь, побежали по дну его.

Отдышались, только выбравшись из оврага, перевалив горный хребет и спустившись в долину. Они отклонились от прямого пути к городу, и впереди у них теперь был еще один опасный день и еще одна тревожная ночь.

Молча, с опаской пробирались шпионы по извилистой тропинке, готовые в любой миг швырнуть гранату или пустить пулю в каждого, кто повстречается на пути.

Так шли они весь день, изредка устраивая короткий привал, не чувствуя усталости, ощущая только страх. К вечеру расположились на ночлег, тщательно обследовав все вокруг.

— Чертова карта, — проворчал Николай. — Того и гляди, нарвешься на деревню или город, которые на ней не отмечены.

— Не пойму, откуда взялся этот поселок, — ответил Сергей, внимательно исследуя карту.

Владимир хотел было сказать, что поселок, вероятно, появился совсем недавно и его еще не успели нанести на карту, но промолчал.

Ему хотелось есть. Он только сейчас ощутил, что голоден.

— Давайте костер разведем, — предложил он нерешительно. — Небольшой костерик. Я думаю, это не опасно.

— Для чего? — спросил Николай.

— Надо поесть чего-нибудь горячего.

На какие то минуты чувство страха перед подстерегающей их на каждом шагу опасностью заглушилось чувством голода.

— Да, не мешало бы перекусить, — сказал Сергей.

Владимир быстро набрал сухих веток, и вскоре в ложбинке, огороженной кустами, потрескивал небольшой костер. Над огнем подвесили котелок. Неподалеку была вода в ручейке. Из сумок вытащили концентраты.

— Еще одна ночь, — вздохнув, сказал Владимир.

— Да, — кивнул Сергей. — А завтра — в городе. И кончились все наши мытарства.

Эти слова придали всем бодрости. Николай и Владимир повеселели.

— Переоденемся, — мечтал Николай. — Побреемся, будем на людей похожи…

Владимир поднял в траве сучок, похожий на курительную трубку, сунул его в рот, надул щеки. Он сразу же стал поразительно похож на вербовщика Беттера, и Николай с Сергеем засмеялись.

— Помните, что главное — это легализоваться на русской земле, — наставительно произнес он.

— Беттер, в точности, — сказал Николай. — Ты, Володька, артист!

— Вот что, ребята, — проговорил Сергей. — Надо бы заранее найти общий тайник. Дупло какое-нибудь. Пусть это будет наш почтовый ящик, для связи. Нам ведь всем придется разъехаться по разным городам. А связь поддерживать надо. Помните, что инструктор Джон говорил?

Дупло нашли быстро, здесь же, рядом с полянкой. Оно было выстлано внутри сухими травинками и мхом. Вероятно, тут жила когда-то белка. Чуть пониже было другое дупло, большое и глубокое. В него Николай положил свою гранату.

— Не понадобится, — сказал он.

Опустил в дупло свою гранату и Владимир.

— А моя пусть будет при мне, — буркнул Сергей: он скрыл, что закопал свою “лимонку” вместе с вещами.

Посовещавшись, в город решили войти утром, когда жители спешат на работу. Идти уговорились поодиночке, а после встретиться на вокзале.

— Пошли, — скомандовал Сергей, поднимаясь.

— А костер? — спросил Николай.

Владимир разбросал носком сапога тлеющие угли:

— Ничего. Мало ли здесь людей ходит…

И снова они двинулись вперед и шли до поздней ночи, уже в темноте, сверяясь с компасом, пока наконец вдали не замерцали желтые огоньки.

— Южнокаменск, — сказал Николай.

— Стоп, ребята, привал! — сказал Сергей. — А утром — побриться, переодеться — и в город.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

По пятам

Еще затемно командиры рассредоточили солдат вдоль лесной опушки. Посты расставляли так, чтобы каждый боец видел своего соседа.

С рассветом солдаты двинулись цепью, держа автоматы наготове, обшаривая каждый куст, осматривая каждую прогалину. Кое-где землю проверяли металлическими щупами. Время от времени в лесу попадались следы людей, и на разгадывание этих следов уходили драгоценные минуты.

Васильев и Кротов шли в цепи, находясь в противоположных сторонах. Их связные то и дело бежали с поручениями то на один участок, то на другой, и чекисты все время были в курсе событий, происходящих на различных участках.

В Горнореченском сельсовете разместился штаб, руководивший проческой леса. Здесь находился полковник Телегин. Телефон звонил часто, и начальник управления каждый раз с волнением снимал трубку, надеясь услышать голос Васильева или Кротова. Но звонили из колхозов, из сельсоветов, из милиции, сообщали о подозрительных лицах, замеченных в лесу, на дорогах, в селах. Полковник тотчас же поручал кому-нибудь проверить эти сигналы и ждал нового звонка.

Около десяти часов утра Телегин получил сообщение от Кротова: “В квадрате 16 обнаружены свежие следы костра, закопанные котелок, этикетки от шоколада — все иностранного производства. Капитан Кротов”.

Телегин взглянул на карту. Квадрат 16. Совсем близко от Южнокаменска. Лазутчики настойчиво рвутся в город. На листке из блокнота он торопливо написал: “Товарищ Кротов, максимально активизируйте проческу. Будьте особо внимательны. Враги, возможно, еще скрываются в лесу. Не допустите жертв”.

Он хотел было передать записку радисту, но передумал: “Поеду сам”.

Неожиданно широко распахнулась дверь. Звонкий молодой голос с порога энергично попросил разрешения войти.

— Нечаев, Петр… — отрекомендовался худощавый юноша с комсомольским значком на груди. — Прибыл по поручению товарища Васильева. Комсомольцы нашего колхоза тоже участвуют в проческе…

— Как там дела? — спросил Телегин.

— Все в порядке. — Нечаев вытащил из кармана помятый конверт. — Вам письмо от товарища Васильева.

Юноша стоял перед полковником навытяжку и, по всему было видно, очень хотел казаться военным человеком.

— Ну, уж если быть точным до конца, — сказал Телегин с улыбкой, распечатывая конверт, — то надо говорить не “письмо”, а “донесение”.

Записка майора была короткой: “На склоне горного хребта, внизу, в конце леса обнаружили закопанные под корнями три пары немецких сапог с пустотелыми каблуками, три десантные сумки и три сильно загрязненных, поношенных мужских костюма. К месту вызвана служебная собака. Организуем преследование”.

— Хорошо, хорошо, — проговорил полковник.

“Наступаем вражеским лазутчикам на хвост, — добавил он про себя. — Эта находка даст нам многие точные приметы парашютистов — рост, размер следа, полноту…”

Вместе с Петром Нечаевым он на машине выехал на тот участок, где находился Васильев. Комсомолец был очень горд тем, что сидит в машине рядом с полковником. Он браво выпячивал грудь, молодецки расправлял плечи и сосредоточенно хмурил брови, что, по его мнению, делало его очень похожим на чекиста, идущего по следу врага.

Майора Васильева Телегин застал усталым, осунувшимся и мрачным.

— Весь лес прочесали, — сказал Васильев. — Каждый кустик, каждую ложбинку обшарили. Никого нет.

— А собака? — спросил полковник.

— Одежда диверсантов настолько пропитана запахом порошка, что собака не может даже ее нюхать — отворачивается, чихает. — Майор помолчал и добавил, угрюмо вздохнув: — Должно быть, им все-таки удалось пробраться в город.

— Там уже действует оперативная группа, — сказал полковник и ободряюще положил руку на плечо майора. — Ничего, товарищ Васильев. Далеко не уйдут.

А в это время шпионы сидели в чайной, недалеко от городского базара, и Николай разливал водку по трем стаканам.

— За удачу!

В город лазутчики вошли поодиночке. Первым — Сергей, за ним — Николай, а потом — Владимир. Встретились, как и было уговорено, на вокзале.

Был тот оживленный час, когда люди спешат на работу. По мостовым мчались легковые машины, важно проходили автобусы. Никто не обращал внимания на трех парией, которые шли к базару по улочке, ведущей в сторону от вокзальной площади. Да и кому могло прийти в голову, что трое молодых людей, гладко выбритых, одетых в скромные костюмы, — это посланцы враждебной страны, шпионы иностранного государства…

Шум и сутолока, гудки машин, пестрота вывесок на магазинах — весь этот городской водоворот, в котором очутились лазутчики, казалось, поглотил их, защитил невидимой, но надежной стеной. Они думали, что с благополучным выходом из леса, с благополучным выходом из опасной пограничной зоны решена самая сложная часть задачи.

Они не подозревали, что, стоило им задержаться еще хоть немного в лесу, и солдаты, прочесывавшие лес, неизбежно обнаружили бы их.

От уверенности, что все страшное позади, от выпитой водки чувство настороженности ослабло. Расплачиваясь с официанткой, Николай с гордостью вытащил из кармана пачку денег, но, встретив злобный взгляд Сергея, тотчас же сунул ее в карман.

Когда выходили из чайной, Сергей прошипел:

— Похвастаться захотел… Забыл, что говорил Джон?..

— Помню, — виновато ответил Николай. — А вообще то ты зря беспокоишься. Теперь нас поймать будет трудно.

Некоторое время шпионы ходили по базару, приценивались к продуктам, но ничего не купили. С рынка пошли на вокзал, узнали расписание.

По инструкции Сергею надо было ехать в большой город Петровск, за полтораста километров от Южнокаменска. Путь Николая и Владимира лежал на двести километров севернее Петровска, в район небольшого городка М. В городе Владимиру предстояло выполнить первое задание. Николай по инструкции должен был в это время скрываться и ждать, пока Владимир не даст ему знать о себе.

Однако и Владимир с Николаем и Сергей скрывали друг от друга пункты, в которых им предстояло действовать: если провалится Сергей, он не сможет назвать города, куда уехали его сообщники; если схватят Николая или Владимира, они тоже не откроют местопребывания третьего лазутчика.

Поезд отправлялся только на следующий день. Это было непредвиденным обстоятельством. Ночевка в Южнокаменске не входила в планы шпионов. Правда, манило как следует выспаться под крышей, в мягких теплых постелях…

— Может, все-таки переночуем в гостинице? — неуверенно спросил Владимир.

— Опасно, — сказал Сергей, но по его тону Владимир догадался: Сергею тоже хочется переночевать в гостинице.

Старшего лейтенанта Коротича в управлении многие недолюбливали. Самонадеянный, заносчивый, он бывал резковат в обращении с сослуживцами и поручения начальства выслушивал с какой то снисходительной небрежностью. Только нехватка в людях заставила полковника Телегина включить Коротича в состав оперативной группы. Именно Коротичу было поручено проверить, не останавливались ли подозрительные постояльцы в гостинице “Маяк”.

С дежурным администратором гостиницы Екатериной Павловной Синельниковой Коротич поздоровался едва заметным кивком. Показал удостоверение.

— Что вас интересует? — спросила Екатерина Павловна.

— Книга прописки.

— Пожалуйста.

Синельникова подала Коротичу увесистую книгу и освободила место на столе.

Коротич брезгливо перелистывал грязные страницы, заляпанные штампами и печатями, испещренные подписями. На миловидном лице администратора нетрудно было прочесть любопытство, и это раздражало Коротича. Раздражало его и то, что вместо “настоящего” дела ему поручили копаться в этих замусоленных страницах…

— Может быть, я могла бы вам помочь… — несмело предложила Екатерина Павловна.

— Справимся сами, — сухо ответил Коротич.

Женщина обиженно поджала губы.

— Какой контингент преимущественно останавливается у вас? — спросил Коротич.

— Мы обслуживаем всех, — в тон ему, официально сухо ответила Екатерина Павловна. — Гостиница почти всегда полна.

— Прописываются все?

— Все.

Старший лейтенант взглянул на нее пристально, проверяюще, с какой то подозрительностью, заставившей женщину еще больше замкнуться. Уходя, он даже не кивнул ей на прощание, не произнес ни слова, и, когда дверь за ним закрылась, Синельникова вздохнула с облегчением.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лицом к лицу

Перед гостиницей Сергей, Николай и Владимир стояли долго, присматриваясь к тем, кто входил в здание и выходил на улицу, скрывались в сумеречной тени тополей, тесно посаженных возле самого дома.

— Пусть идет кто-нибудь один, — сказал Сергей. — Надо разузнать, есть ли свободные номера.

— Ты и иди, — хмуро отозвался Николай.

— Пусть Володька идет, — сказал Сергей. — У него вид попроще.

Наблюдая из-за деревьев, Николай и Сергей видели, как Владимир исчез в подъезде. Потянулись томительные минуты ожидания. Наконец их сообщник показался в дверях.

— Номеров нет, — сказал он, подойдя. — Но я договорился. На одну ночь. На диванах в коридоре. Я предупредил, что нас трое.

— Паспорта надо сдавать? — спросил Николай.

— Не знаю. Не узнавал.

— Растяпа…

— Ладно, пошли, — решился Сергей.

Они вошли в освещенный вестибюль и, подойдя к столику дежурного администратора, словно сговорившись, разом вытащили из карманов свои паспорта. Но отдавать их не спешили. Пожилая женщина администратор взглянула на часы и махнула рукой:

— Ладно, товарищи. Раз на одну ночь, можете оставить документы у себя. Меня завтра не будет…

— А нам в шесть утра уезжать! — торопливо перебил Сергей.

— Ночуйте так, — кивнула женщина.

Она сама проводила молодых людей на второй этаж, показала им диваны, на которых постояльцам предстояло ночевать.

Утром Екатерина Павловна Синельникова, придя сменить дежурившую ночью администраторшу, увидела трех парней, спускавшихся с лестницы.

— Новые жильцы? — спросила она.

— Вчера вечером приехали, — сказала сменщица. — На одну ночь. Ночевали на диванах.

Екатерина Павловна раскрыла книгу, где отмечались приезжающие. Никаких новых фамилий со дня ее дежурства в книге не появилось. “Не их ли искал тот надменный человек из Комитета госбезопасности?” — подумала она. Но, вспомнив брезгливо поджатые губы, высокомерный взгляд, которым Коротич наградил ее на прощание, она с неприязнью захлопнула книгу — пусть разбираются сами…

На вокзале, чтобы не навлечь на себя подозрения какой-нибудь оплошностью при покупке билетов, лазутчики не стали сразу подходить к кассе, а некоторое время стояли в отдалении, наблюдая, как пассажиры берут билеты. Вот подошел один, склонился к окошечку, получил билет. Второй сделал то же самое.

— Документов никаких как будто кассиру не предъявляют, — сказал Николай. — Только деньги дают…

По одному стали подходить к кассе. Станцию, до которой брали билет, называли очень тихо. Всему этому их учил во время занятий инструктор Джон. Никто, даже случайно, не мог услышать, куда они едут. А они готовились разъехаться по разным местам, чтобы начать действовать самостоятельно. Николай и Владимир уговорились ехать вместе.

— У нас и рация на двоих, — сказал Николай.

Тут же условились о месте и времени встречи с Сергеем.

На перроне у передних вагонов поезда толпились пассажиры. Стоял шум, царила суета и сутолока. Люди бегали по платформе, казалось, без всякой цели, кричали, волочили громадные корзины, узлы, чемоданы. Николай, Владимир и Сергей прошли в конец поезда — там было посвободнее.

— Обстановка благоприятствует, — с улыбкой сказал Владимир, поглядывая на мечущихся по перрону людей. — Отвлекают внимание.

— Как по заказу, — добавил Николай.

Они помолчали, стоя у вагона.

— Ты куда сейчас? — спросил Сергея Владимир.

— Да тут, недалеко…

“Боится говорить, — догадался Владимир. — Думает: поймают меня — выдам”…

— А вы? — в свою очередь, спросил Сергей.

— А мы — подальше, — ответил Владимир.

— Нам хорошо бы по разным вагонам сесть, — сказал Сергей.

Но Николай живо возразил:

— Для чего? Если сцапают — всем вместе легче обороняться.

Ему явно не хотелось оставаться одному.

— Если провалится один, другим не надо ввязываться, — поучительно повторил Сергей слова инструктора Джона.

— Вот и поезжай один, — со злостью сказал Николай.

— Ладно. Вы — в этот вагон, а я — в соседний.

Николай и Владимир вошли в вагон.

— Давай здесь сядем, — сказал Владимир, указав на лавку поближе к двери.

— Здесь нельзя, — возразил Николай. — Надо в середине вагона.

Владимир вспомнил: в инструкциях оговаривалось и это. Если сидишь близко к двери, то всякий раз невольно оборачиваешься на ее стук, когда кто-нибудь входит в вагон. А это может вызвать подозрение. Да и в случае проверки документы внимательно проверяют только в начале, а ближе к центру вагона — уже не так тщательно. Кроме того, при той же проверке, пока проверяющие дойдут до середины вагона, всегда можно собраться с мыслями, чтобы не быть застигнутым врасплох.

— Пошли, пошли, — говорил Николай, подталкивая Владимира к скамьям в середине вагона.

Наконец выбрали место и уселись.

Вагон все больше и больше заполнялся пассажирами. Люди рассаживались с шумом, с громким говором. Беспрестанно хлопали двери. Наконец протяжно свистнул паровоз, вагон резко дернуло, и станционное здание медленно поползло навстречу. Потом с нарастающей быстротой замелькали пригородные сады, домики, водокачки, шлагбаумы.

Размеренный стук колес, картины родной природы вызывали в душе Владимира чувство грусти и едва уловимой тихой радости. “Как хорошо!.. Как хорошо!..” — постукивали колеса…

Вдруг почти одновременно открылись обе двери вагона, и с разных концов в вагон вошли двое мужчин — один в форме железнодорожной милиции, другой в штатском. Цепкий глаз Владимира тотчас же ухватил едва заметный кусочек ремня, наискось пересекавший рубашку под пиджаком, кончик кобуры под полой. “Проверка!..”

Николай вцепился пальцами в его рукав. Владимир почувствовал, как все тело сразу покрылось липкой испариной.

— Ваши документы… — обратились вошедшие к пассажирам, сидящим поблизости от двери. — Ваши… Ваши…

Они медленно продвигались к середине вагона. У некоторых пассажиров документов не оказалось.

— Да что я, на базар с собой паспорт, что ли, буду возить?! — возмущалась толстая рыхлая тетка.

— Миленькой, — плаксиво говорила старушка в застиранном платочке. — Уж, почитай, сорок лет все без документов ездию.

Но Владимир уже заметил, что документы старушки и толстой женщины проверяющих не интересуют. Внимательно они осматривали документы только у мужчин. Значит, ищут какое то определенное лицо или лиц… “Не нас ли?” — тревожно промелькнуло в голове.

Шпионы быстро взглянули в окно. Нет, выпрыгнуть в окошко было невозможно. В узкую фрамугу не пролезть. Да и поезд идет слишком быстро… В крутящихся клубах белого дыма, то резко прогибаясь к самой земле, то стремительно поднимаясь вверх, бежала телеграфная проволока, проносились столбы, кусты, деревья…

— Предъявите документы! — обратился к Николаю мужчина в милицейской форме.

Побледнев, стараясь, чтобы не тряслись руки, Николай полез в карман, достал паспорт, молча протянул милиционеру и отвернулся к окну.

Высоко в небе тянулся к югу косяк журалей. Птицы натруженно махали крыльями, словно старались не отстать от поезда.

Казалось, парень залюбовался природой. На самом же деле он напряженно следил по отражению в оконном стекле за контролером. Вот он и столкнулся лицом к лицу со смертью… Сейчас, еще мгновение, еще один миг — и последует энергичный приказ: “Гражданин, пройдемте со мной…” Не очень то был уверен Николай в том, что его поддельный паспорт выдержит проверку.

Милиционер долго просматривал документ.

— В каком городе прописаны? — вдруг спросил он.

Николай вспотевшей ладонью крепче сжал рукоятку пистолета в кармане. Он был уже готов выхватить оружие, но тут Владимир крепко наступил под лавкой ему на ногу. И шпион понял, что спасти его может только выдержка.

— Там написано, — равнодушно ответил он. — Семеновск, улица Гоголя, двадцать шесть, квартира девять.

— По каким делам приехали?

— Приезжал… — поправил Николай. — Навестить тетку. В отпуску я.

— А работаете где?

— Да что вы все выпытываете? — нарочито рассерженно крикнул Николай. — Там же в паспорте штамп есть. На механическом заводе. Слесарь…

Проверяющий возвратил паспорт.

— Ваш документ, — обратился он к Владимиру.

— У него я уже проверил, — сказал его напарник в штатском.

Они пошли к выходу, протискиваясь между пассажирами, сидящими в проходе на вещах.

Николай и Владимир обрадованно переглянулись.

Поезд замедлял ход.

— Я здесь сойду, — сказал внезапно Николай. Его испугала проверка.

— Счастливо, — сказал Владимир.

— Связь, как уговорились.

— Хорошо.

Поезд остановился, и Николай с толпой пассажиров вышел на платформу. Владимир остался один. Но, как только поезд тронулся, в вагон вошел Сергей. Протиснулся поближе к Владимиру.

Он стоял в тамбуре соседнего вагона и увидел проверяющих сквозь дверное стекло. Не дожидаясь, пока они войдут в тамбур, и пользуясь тем, что поезд замедлил ход, он спрыгнул на землю. А затем вошел в тот вагон, где ехали Николай и Владимир. Впрочем, новая проверка документов, если даже она будет, его уже не беспокоила — очевидно, их паспорта сделаны хорошо.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Молодость доверчива

Паровоз, шумно дыша, остановился у крытой платформы. Порывистый ветер, налетая, подхватывал клубы пара, который моментально исчезал, растворяясь в воздухе. За окнами проплыла освещенная вывеска — название станции: “Петровск”.

Сергей поднялся:

— Мне — здесь. Пересадка.

Владимир понял, что его сообщник врет.

— А я — на следующей пересяду, — сказал он, что тоже не было правдой.

В потоке пассажиров Сергей вышел на привокзальную площадь. Город еще спал. Уже скуповатое осеннее солнце неохотно проливало свои лучи на желтую листву деревцев в скверике у вокзала, на пестрые афиши, на маленькие квадратики пожелтевшей, словно тоже увядающей бумаги, расклеенные на стенах и телефонных столбах. “Сдается комната…” — прочитал Сергей на одном из таких листков. “А что, если не соваться в гостиницу? — подумал он. — Что если вот так — снять комнату, поселиться на время?..” И, приободрившись, он решил сначала позавтракать в вокзальном ресторане, а потом пойти по адресам, указанным в объявлениях.

Когда Сергей входил в распахнутую дверь ресторана, сзади раздался паровозный свисток. “Владимир уехал”, — подумал он.

В ожидании завтрака он исподтишка рассматривал посетителей ресторана. Их было немного. В углу около стойки буфета примостились за столиком молодой мужчина в ватнике и женщина с ребенком. Прямо напротив сидел железнодорожник. На полу стоял его фонарь, а сам он дремал, облокотившись на стол. Сергей подозрительно покосился на него. Шпион в каждом человеке видел возможного врага — советского разведчика, приставленного следить за ним. Чувство настороженности не покидало его с того самого момента, когда ноги коснулись советской земли, а спутавшиеся стропы парашюта зашуршали, обламывая ветки деревьев, растущих на этой земле — опасной земле, бывшей когда-то его родиной.

Тоненько, с хрипотцой просвистел паровоз. Прямо напротив окна, в которое смотрел Сергей, остановился рабочий поезд. Железнодорожник, дремавший за столиком, встрепенулся, схватил фонарь и заспешил к выходу. Сергей облегченно вздохнул.

И теперь невольно он обратил внимание на официантку, которая обслуживала его. До сих пор он видел только ее руки, сначала подавшие прибор, потом поставившие перед ним тарелку с едой… Он поднял глаза и встретился с ее глазами — большими, серыми и отчего то немного печальными. И новый замысел возник в его лихорадочно работающем мозгу.

— Подождите минуточку, не уходите, — сказал он проникновенно, чуть задержав руку девушки. — Я чувствую — у вас какое то горе… Я, видите ли, немного психолог… Правда, пока еще студент. Только учусь…

Девушка отвернулась.

— Ну, вот видите, я уже и расстроил вас, — с грустью сказал Сергей. — Конечно, не полагается соваться со своим участием в чужое несчастье… Скажите, как вас зовут?

— Клава, — тихо ответила официантка.

— Чудесное имя… Клава… — повторил он задумчиво. — А меня зовут Виктором. Наши имена похожи.

— Похожи? — с удивлением воскликнула девушка.

— Ну конечно! — Сергей улыбнулся. — Клава. Рифмуется со словом “слава”. Видите, я еще и поэт немного. А Виктор по-гречески — “победитель”. А где победа, там и слава.

Девушка тоже улыбнулась. Он показался ей очень милым, этот психолог студент с таким ласковым и тихим голосом.

— Скажите, Клавочка, — снова беря ее руку, произнес Сергей. — Не могли бы вы мне помочь. Я только сегодня приехал в ваш город. Никого здесь не знаю. Может быть, вы посоветуете мне, где можно найти на время небольшую комнатку. Я заплачу… — поспешно добавил он.

Официантка задумалась.

— В городе у меня живет тетя, — сказала она, — старушка. На пенсии уже. У нее, пожалуй, можно остановиться.

Сергей ласково, с благодарностью пожал ей руку.

— Какое счастье, что я встретил вас!.. — воскликнул он. — Недаром меня с детства называли счастливчиком. Мне и правда везет в жизни. Спасибо! Большое спасибо!

Голос его звучал так искренне, так восторженно, что Клава зарумянилась, — ей было приятно оказать услугу милому молодому человеку, впервые приехавшему в ее родной город.

— Через три часа я кончаю смену, — сказала она. — Приходите к скверику у вокзала. Я выйду, и мы вместе пойдем в город.

“Олл-райт!” — чуть было не вырвалось у Сергея, но он вовремя спохватился.

— Три часа… Три томительных часа!.. — проговорил он со вздохом. — Но — что делать… Придется ждать!..

В город Сергей не пошел. Прослонялся возле вокзала на пустырях, заросших бурьяном и чертополохом. Время тянулось медленно. Шпион то и дело прикладывал к уху часы и удивлялся, услышав, что они тикают. Почему так мучительно медленно движутся стрелки?

В назначенное время он увидел Клаву. И не сразу узнал ее — в берете и красивом сером пальто. Сергей минут пять наблюдал за ней, а затем подошел, делая вид, будто бы очень спешил и совсем запыхался.

— Простите, что заставил вас ждать. Бегал в гостиницу… Нет номеров…

— Но мы ведь договорились.

— Ах, знаете, Клавочка, как-то неудобно стеснять вашу тетю.

— Ну, что вы! Она будет только рада. Вы знаете, она очень ценит в людях вежливость и скромность… Вы ей понравитесь, — добавила девушка, лукаво взглянув на Сергея.

Пока они шли по городу, Клава то и дело прикасалась к руке Сергея, говоря:

— Смотрите! Видите — стройка? Это будет новый кинотеатр. А там — клуб… Сейчас у нас в городе расширяют парк… Он был совсем маленький…

Сергея не интересовали ни клуб, ни парк, ни кинотеатр. Но он восторженно удивлялся и жал ей руку.

— Чудесный город! Чудесный!.. — повторял он с притворным восхищением. — Я бы поселился здесь навсегда!..

— Да, город у нас хороший, — с гордостью кивнула Клава.

Они остановились возле небольшого домика с палисадником, из-за которого буйно высовывали лохматые желтые головки заросли “золотого шара”.

— Вот мы и пришли, — сказала Клава. — Здесь живет моя тетя. Ее зовут Мария Федоровна.

Дверь отворила подвижная сухонькая старушка в очках и черном шерстяном платке, накинутом на плечи.

— Клавочка! — с радостью воскликнула она. — Входи, входи, милая.

Взгляд ее задержался на молодом человеке, скромно стоявшем поодаль.

— Я вам жильца привела, — сказала Клава. — Виктор…

— Виктор Степанов, — отрекомендовался Сергей, шагнув вперед и учтиво кивнув хозяйке.

— Он в нашем городе впервые, — объяснила Клава. — В гостинице номеров нет… Можно ему пожить у вас?

Старушка еще раз оглядела молодого человека. Он ей, очевидно, понравился.

— Отчего же, можно, — согласилась она.

Клава бросила на своего спутника лучистый взгляд. “Вот видите”, — как бы сказала она.

В комнате Сергей присел на краешек стула и вежливо стал отвечать на бесчисленные вопросы, которые задавала ему старушка, и быстро завоевал её расположение.

— Хороший у вас характер, — сказала ему Мария Федоровна. — По всему видно — воспитанный человек…

— Ужасно не люблю чувствовать себя в окружении чужих людей, — шутливо ответил Сергей. — Поэтому стараюсь сразу же сделать их своими друзьями.

Мария Федоровна вскипятила чайник. Клава забегала, накрывая на стол. И Сергей понял, что он стал в этом уютном домике своим человеком.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Первый

Холодный серый рассвет заглядывал в маленькие окошки. В печке весело трещали дрова, и жена бригадира лесорубов проворно передвигала ухватом горшки, ставя их поближе к огню. Сам бригадир, высокий, крепкий, стоял посреди избы без рубахи и, кряхтя от удовольствия, утирался полотенцем.

Появляясь из туманной мглы, к дому один за другим подходили лесорубы: сухощавый подвижной Егор Чуканов, кряжистый, бородатый Матвей Зотов, совсем еще молодой, только что принятый в бригаду Павел Костыльков — паренек в солдатской шинели без погон, в пограничной фуражке: он недавно демобилизовался из армии.

Садились на пороге, закуривали, неторопливо переговаривались, словно, даже разговаривая, берегли силы для предстоящей работы.

Дождались бригадира и, тщательно затоптав окурки, двинулись к лесу — на работу.

— Вчера человек приезжал, — сказал бригадир. — Из Комитета госбезопасности. Кротов. Из-за границы, слышь, парашютистов к нам забросили.

— Ну?! — воскликнул Павел.

Лесорубы посмотрели на него неодобрительно. Степенства еще нет в парне. Костыльков смутился:

— Оно, конечно…

— Так вот, — продолжал бригадир. — Кротов говорил, чтобы мы смотрели в оба. В случае, увидим в лесу каких подозрительных, сообщить или задержать.

— Задержим, ясно, — звонко откликнулся Павел и опять смутился.

— Чай, струсишь, — в шутку бросил Егор.

— Я? Да у нас на границе!..

— Ладно, знаем, — примирительно перебил Зотов.

Около опушки Костыльков свернул на едва приметную тропку и стал спускаться к реке, чтобы проверить поставленные на ночь жерлицы.

Легкий ветерок шевелил поредевшую листву прибрежных ветел. Заря разгоралась все ярче. На воде золотились колеблющиеся блики. Осторожно всплескивала рыба…

Внезапно впереди, среди деревьев, выросла низкорослая фигура человека. Раньше, пожалуй, Павел не обратил бы на прохожего никакого внимания. Мало ли в этих местах встретишь рыболовов, охотников или просто грибников с корзинками. Но сейчас лесоруб мгновенно остановился и, как бывало на границе в ночном наряде, бесшумно скользнул за толстое дерево.

От зорких глаз пограничника не могло ускользнуть странное поведение незнакомца. Даже в позе этого человека чувствовалась какая то звериная настороженность. Да и удочек, ружья или корзинки на ремне через плечо, с какими обычно ходят по лесу грибники, при нем не было.

— Откуда будешь, земляк? — неожиданно окликнул Павел.

Человек отпрыгнул в сторону, чуть не упал, споткнувшись о корень. Испуганный короткий вопль вырвался у него.

— Ух, напугал! — сказал он уже спокойнее, увидев парня в шинели, выступившего из-за дерева. — Со станции я… С поезда… Заблудился, вот. Лес… Темень… Брод ищу.

— А сам откуда? — спросил Павел, стараясь не выдать охватившей его дрожи и внимательно разглядывая незнакомца, его покатые плечи, длинные руки и сдавленную с боков голову, похожую на дыню. Человек был явно каким то подозрительным. Зачем ему понадобилось искать брод, если рядом, в двухстах метрах, есть мост? Правда, заблудившись, можно этого и не знать…

Так размышлял он, продолжая зорко следить за незнакомцем. И вдруг проворно отшатнулся, спрятавшись за дерево. Грохнул выстрел. Пуля, содрав кору, с визгом отскочила рикошетом, шлепнулась о соседнее дерево. Эхо глухим громом прокатилось по лесу. В тот же миг, пригнувшись, Павел кинулся на незнакомца, вышиб у него из рук пистолет, железной хваткой сдавил горло.

— Пу… сти… — хрипел Николай, царапая ногтями словно задеревеневшие пальцы Павла. — Пу… сти…

— А, гадюка! — крикнул Павел, увидев, что незнакомец выхватил второй пистолет.

Не разжимая пальцев, сдавивших хрипящее горло, он другой рукой наотмашь ударил Николая по кисти. Выстрел грянул возле самого уха лесоруба. Обожгло шею. Пальцы на миг разжались. Шпион рванулся и пустился бежать. Но наперерез ему выскочил из кустов бригадир. Раскинув руки, он, словно вратарь за мячом, бросился на траву, схватил преступника за ноги и сильно дернул на себя. Николай грохнулся навзничь, ударившись головой о корень, и затих. Разгоряченный борьбой, Павел навалился на него, не чувствуя, что ранен. Подоспевшие лесорубы с трудом оттащили его.

Только тут Матвей Зотов увидел на воротнике Павла кровь.

— Гляди-ка, задел он тебя…

Павел провел пальцами по шее:

— Пустяки. Царапнуло чуть. — Он вытащил платок, перевязал им шею. — Пройдет.

Бригадир хмуро глядел на лежавшего ничком человека.

— Надо его к Кротову доставить, в леспромхоз. Иди, Павел, ко мне домой, попроси у Федосьи лошадь. Да скажи, чтобы она тебе шею то как следует перевязала — бинты у нее есть.

— И смотри стерегись, — предупредил Зотов. — Может, тут еще кто-нибудь шатается.

Павел быстро исчез за деревьями. А лесорубы молча стояли, сгрудившись возле Николая, лежащего на земле неподвижно.

Но вот шпион открыл глаза. Бригадир быстро перевернул его лицом вниз, связал сзади руки.

— Отпустите, — глухо пробормотал Николай. — Не убегу.

— Обыщи-ка его, Матвей, — приказал бригадир. — Нет ли оружия.

Зотов ощупал карманы задержанного.

— Нету, видать.

Бригадир развязал руки Николая, но с земли подниматься не велел.

— Сиди.

Шпион сел, мрачно оглядел лесорубов.

— Курить хочу.

Лесорубы переглянулись.

— Пускай курит, — кивнул Чуканов.

Николай достал коробку “Казбека”, спички… Настороженный взгляд скользил по лицам окруживших его людей. Простые, бесхитростные лица, загрубелые трудовые руки, ватники, фуражки…

— Давайте мирно разойдемся, — предложил он. — С перепугу я стрелял, не разобрался. Думал — бандит напал. У меня документы в порядке. И деньги есть. Заплачу…

Лесорубы молчали. Только бригадир, сурово нахмурившись, сказал:

— Кури, кури. Документы твои проверят где надо. А деньгами нас не покупай — мы совестью не торгуем.

Николай опустил голову. Вспомнились рассказы инструктора Джона об ужасах, которые придется перенести, если большевики захватят лазутчиков живыми. Но еще мучительней думалось о семье. Дети, жена… Беттер предупредил, что участь их будет незавидной, если, не выдержав пыток, он, Николай, выдаст сообщников.

Непослушными, дрожащими пальцами он открыл коробку. Вот она, папироса с чуть заметным черным ободком… К горлу подступил тяжелый горячий комок… “Конец”, — подумал он. И решительно сунул папиросу в рот.

Что-то хрустнуло, будто он переломил зубами спичку. И в тот же миг в голове словно разорвалась бомба. Запрыгали красные огни… Спазма сдавила горло…

Лесорубы мгновение с изумлением смотрели на откинувшееся тело. Потом бросились к задержанному, принялись его тормошить, усаживать на траву. Короткая судорога свела тело незнакомца, и он затих.

Матвей и Егор озадаченно смотрели на бригадира. Они еще не могли взять в толк, что же произошло.

Послышался стук колес. На поляну выехала телега. Разгоряченный Павел спрыгнул на траву.

— Повезли. Я уж в леспромхоз позвонить успел. Кротов ждет. Велел, чтобы связали.

— Некого связывать, — хмуро сказал бригадир.

— Как это — некого?

— А так. — Зотов отвернулся, полез в карман за самосадом.

Узнав, что лесорубами в лесу задержан вооруженный человек, Кротов тотчас же сообщил об этом по телефону Телегину.

— Хорошенько проверьте, что это за человек, — сказал начальник управления. — Обыщите самым тщательным образом. Ни одного своего предмета не должно у него остаться. Вы меня поняли?

— Понял, товарищ полковник.

Кротов с нетерпением ждал приезда лесорубов. Возможно, задержанный — не парашютист, сброшенный с самолета, а преступник, бежавший из заключения. Однако это было маловероятно. Два пистолета!.. Да и не будет бандит стрелять ни с того ни с сего, встретившись с обыкновенными лесорубами.

Кротов ждал, нетерпеливо поглядывая в окно. Наконец на опушке леса показалась телега. Лошадь шла, как казалось капитану, необычайно медленно, вяло переставляя ноги. Кротов вышел на крыльцо. Он отчетливо видел и телегу, и лежащего на ней человека, и лесорубов, размеренным шагом идущих рядом. Не утерпев, капитан быстро двинулся им навстречу.

Чем ближе он подходил, тем все большая тревога охватывала его. Что-то странное было и в неподвижной позе задержанного, и даже в поступи лесорубов. Кротов побежал. И, только увидев запрокинутую голову и мертвенно бледное лицо человека, лежавшего на телеге, с испугом подумал: “Застрелился!..”

Телега остановилась. Капитан торопливо оглядел одежду, голову, руки лежащего человека. На них не было крови. “Обморок”, — облегченно вздохнул Кротов, касаясь ладонью лба задержанного в лесу незнакомца. Лоб был холодным.

Лесорубы виновато поглядывали на капитана исподлобья.

— Как это произошло? — вспылил Кротов.

— Закурить позволили, — сказал бригадир. — А он — того… Отравился, видать…

— В папиросе то яд был, — глуховато добавил Зотов.

— Заводите телегу во двор, — сказал Кротов, овладев собой.

Шагая рядом с лесорубами за телегой, он молча обдумывал, что же надо теперь предпринять.

— Нескладно получилось, товарищ Кротов, — сказал бригадир. — Сами понимаем…

— Теперь уж ничего не поделаешь, — ответил капитан. — Надо постараться, чтобы он хоть мертвый оказался нам полезен.

Кротов уже не сомневался, что человек, пойманный в лесу, — вражеский лазутчик. Отравление — излюбленный способ трусов избавиться от ответственности. Значит, надо очень тщательно осмотреть вещи незнакомца и спешно вызвать колхозника Зайцева из Горячего Ключа. Может быть, он опознает в покойнике одного из тех трех парней, которых видел в лесу.

Приехал полковник Телегин. Нахмурив брови, выслушал Кротова, доложившего ему о происшедшем. Мельком взглянул на труп, лежавший на полу посреди комнаты. Окаменелое синеющее лицо. Около открытого рта, уныло жужжа, кружатся мухи.

С помощью лесорубов Кротов успел уже обыскать покойника, и на столе лежали бумаги, документы, несколько печатей и штампов, два пистолета, патроны, большой складной нож, автоматическая ручка, какие то таблетки, пачки денег.

— Ну-ка, посмотрим все это поближе, — сказал полковник, присаживаясь к столу.

Каждый предмет он брал со стола неспешно, внимательно осматривал со всех сторон, осторожно возвращал на свое место. Брал следующий, так же тщательно осматривал. Потом, как будто что-то вспомнив, снова принимался разглядывать тот, который уже был им осмотрен.

— Все ясно, — тихо произнес он наконец.

— Что ясно? — спросил бригадир.

— Это вражеский посланец, — сказал полковник. — И снаряжен он для довольно длительного путешествия по нашей земле. Посмотрите. Эти таблетки — отнюдь не лекарство от головной боли. Это химические реактивы для тайнописи. Паспорт и все документы — фальшивые.

Телегин взял автоматическую ручку, разобрал ее. В том конце, где должно было находиться перо, зияло отверстие. Полковник нажал какую то пружинку, и на его ладони очутился патрон.

Лесорубы с любопытством смотрели на необыкновенную ручку.

— В патроне — ампула со слезоточивым газом, — сказал полковник. — Удобное оружие для того, чтобы ослепить преследователя и успеть скрыться, не правда ли?

Приехавший по вызову Кротова Зайцев, только взглянув на покойника, уверенно тряхнул головой:

— Тот самый. Один из трех. Помните, я говорил — голова дыней? Он и есть.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Родная сторона

Владимир и сам не мог дать себе ответа, почему он проехал тот пункт, где ему по инструкции надо было сойти. Поезд мчал его все вперед, мимо рощ и перелесков, мимо больших вокзалов и крохотных разъездов — вперед, вперед к родной Смоленщине… И чем ближе были леса и поля родной стороны, тем все взволнованнее билось его сердце.

К концу вторых суток поезд замедлил ход, подъезжая к маленькой станции с узким земляным перроном. Проплыли навстречу станционные постройки, товарные амбары, полосатый шлагбаум, фигура дежурного в красной фуражке… И в окна пахнуло чем-то таким знакомым, таким сладостно знакомым, что сердце у Владимира сжалось и затрепетало, как осенний листок под порывами ветра.

Он сошел с поезда. Паровоз прощально свистнул. Лязгнули сцепления, застучали колеса, и Владимира охватила тишина.

Вот они — родные места!.. Поросшие кустарником полянки, дремучие леса, изрезанные оврагами и тихими ручьями. Вон река, а на том берегу — родное село… Здесь он вырос. Здесь бегал мальчонкой босоногий и веселый, а там, под кручей, в омуте, ловил с товарищами рыбу и шарил под корягами, вытаскивая на свет сердитых колючих раков. Все осталось таким же, как прежде…

Он стоял как завороженный и смотрел и не мог насмотреться. Но к сердцу уже подкрадывалось холодной змеей другое, горькое ощущение одиночества и отчужденности. Все это родное, теплое, до слез знакомое было для него в прошлом. Будущее было пусто и темно, как старый заросший паутиной колодец. И все-таки его манило туда, за косогор, за речку, в родное село…

Владимир зашагал по тропинке прочь от станции и вышел на дорогу. Она уходила прямо в лес, теряясь в тени обступивших ее берез и елок.

Навстречу попалась подвода. Рыжая кобылка лениво переставляла ноги и понуро, в такт шагам, махала головой. На телеге сидел старичок, свесив ноги в пыльных сапогах, и дремал, изредка, как будто спросонок, чмокая губами. Рядом с подводой бежала пегая собачонка — хвост колечком. Увидела Владимира, остановилась, побежала дальше.

Владимир свернул с дороги и пошел густым ельником. В лесу он почувствовал себя спокойнее. И тут им снова овладело чувство осторожности. В деревню, пожалуй, лучше войти вечером.

Он сел на землю, устланную толстым слоем бурой хвои, и тотчас же ощутил голод. Вытащил из кармана сверток — бутерброды, купленные в буфете на одной из станций, с жадностью стал жевать. Потом лег и не заметил, как заснул.

Спал он долго, проснулся, когда день уже угасал и в лесу сгустились сумерки. Владимир мысленно представил себе, как он появится в родном доме. Жива ли мать? А отец? Что они думают о нем? Наверное, считают давно погибшим… Да и правда! Разве он не погиб для них? Разве не погиб для всего, что так дорого сейчас его сердцу?..

Перед его мысленным взором возник родной дом, простое и милое убранство комнаты… Мать всегда любила сидеть за столом с краю, поближе к двери. А отец — в углу, под образами… Почему-то вспомнилась большая эмалированная миска. Он любил есть из нее расписной деревянной ложкой… И его мучительно потянуло домой.

Но он выбрался из лесу и спустился в ложбину уже ночью, когда в чистом небе загорелись большие звезды. Каждый поворот дороги к деревне был ему знаком. Направо, еще раз направо и налево… Вот и околица. Взошла луна, осветив деревенскую улицу. Большие тени деревьев темными пятнами лежали поперек дороги. В окнах мерцали огоньки. Где-то тихо звучала гармошка. Доносились голоса, нестройно певшие песню.

“Какой сегодня день?” — подумал Владимир и, посчитав, сообразил — воскресенье. Он потерял счет времени. На этой земле, на родной своей земле он жил жизнью загнанного зверя, поглощенный одним стремлением — избежать постоянно подстерегающей его смерти. Смерть ждала его всюду: и здесь, у родной околицы, и вон там, в избе, откуда доносятся голоса, и даже в родном доме… Даже в родном доме он не может чувствовать себя в безопасности. Такова его участь!.. Страшная участь!..

Долго пришлось ждать, когда все стихнет. Только в полной тишине, когда погасли последние огоньки в окнах домов, Владимир, пригибаясь, прокрался к дому родителей.

Было тихо, как на кладбище. Темные окна казались глубокими, как пропасти… Чувство страха и осторожности внезапно уступило место другому — чувству надежды. Нет, не может быть, чтобы опасность подстерегала его там, где живет мать. Не может, не может быть!..

Он ступил на крыльцо и негромко стукнул в дверь. Никто не ответил. Стукнул еще. И вдруг его словно обожгло кипятком. А что, если здесь живут не его родные, а совсем чужие, незнакомые люди?.. Столько лет прошло!..

И в этот миг вспыхнул свет в окне. Женщина, прикрывая глаза от света, всматривалась за окошко. Владимир сразу узнал ее. Мать!.. Она!.. И разом исчезло все — страх, тревога, усталость…

— Мама… Мама… — позвал Владимир.

Женщина отшатнулась. Звякнула щеколда на двери, отпираемой трясущейся рукой. И родное лицо мелькнуло перед ним, и родной голос позвал, назвав тем именем, которое было дано ему от рождения:

— Алешенька!..

…………………………………

Он сидел в углу, под образами, на том самом месте, где когда-то любил сидеть за столом отец. Комната показалась ему меньше. До лампадки у образов он мог свободно дотянуться рукой. А когда-то не мог достать даже со скамьи. Мать постарела. Ой, как постарела!.. Все лицо в морщинах… И волосы седые, белые.

— Вот так и живу, Алешенька, одна, — рассказывала мать, смахивая со щек редкие слезинки. — Отец помер. Почитай, годков уж десять… О тебе не слышали… А все верили — придет… Верили — вернешься… Вот и вернулся… Родной ты мой, маленький…

Она гладила его руки и смотрела, смотрела на него, не в силах отвести глаза.

— А подружка твоя, Татьянка Кузовлева, замуж вышла. Колхоз им с мужем новый дом построил. Помнишь Татьянку? А Васятку помнишь? Тот в городе. На агронома учится… Небось хочешь всех повидать…

— Что вы, мама! Никому не говорите, что я был здесь. Я ведь так… Понимаете… Все с войны вернулись с орденами… Сейчас в жизни уже многого добились… А я… я ведь осужден был… На десять лет…

— За что же, родненький?

— Так, за всякое… Ну, словом, стыдно мне соседям на глаза показываться. Вот выучусь на инженера, тогда приеду… Я ведь учусь.

— На инженера!.. — В голосе матери Владимир уловил нотки уважения и нескрываемой радости. — А потом, что же? Приедешь?

— Обязательно приеду. Здесь буду работать…

— Конечно, конечно, — торопливо закивала мать. — У нас тоже инженеры пригодятся. Вот мост через реку будут строить… Видишь — электричество теперь есть. Со светом живем. А раньше, помнишь? За керосином все бегал?..

— Помню, мама, помню…

— Соседку, Степаниду Фоминичну, помнишь ты?

— Это у которой мы яблоки в саду воровали? Помню!

— Мужа то ее недавно радиоприемником наградили.

В словах старой женщины звучали нотки гордости за родной колхоз, за свое село, которое день ото дня богатело и хорошело.

— Ехать мне надо, мама, — сказал он, вставая.

— Куда же ехать? — Губы у матери дрогнули. — Опять одной мне тут… — с тоской проговорила она. И вдруг, маленькая, сгорбленная, прижалась щекой к плечу сына. — Алешенька, ты от матери родной не таись… Если несчастье какое у тебя, расскажи, откройся… — Она заглянула ему в глаза. — Может, ты… Может, еще не совсем…

Владимир понял, что она хочет сказать, и испугался, что чем-нибудь выдал себя.

— Что вы, мама! Я свободен. Говорю вам — на глаза соседям не хочу попадаться. И вы никому не рассказывайте, что я был… Понимаете… ведь стыдно… Я потом, потом… Приеду навсегда… — бормотал он.

Она опустила голову и отошла.

— Ну ладно уж… Если надо, потерплю. Ведь не один год терпела. Ждала все… — Она вдруг засуетилась. — На дорожку то тебе сейчас соберу… Яичек, сала…

Владимир вытащил пачку денег.

— Вот, мама, возьмите от меня. Я буду присылать.

— Батюшки! — всплеснула руками старушка. — Да как же ты заработал столько? — Она с тревогой глянула в глаза сыну. — Честные ли деньги, Алешенька?

— Честные, мама, честные, — торопливо ответил Владимир, тыча пачку в сухую морщинистую руку, проклиная все, что заставило его быть таким вот и лгать родной матери. — Берите, берите. Мне пора…

За окнами занимался сероватый рассвет. Владимир вышел на крыльцо, огляделся и, поцеловав мать, не оглядываясь, зашагал прочь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Дело № 93

— Разрешите войти? — несмело спросила миловидная женщина, остановившись на пороге кабинета.

— Прошу вас, — пригласил полковник Телегин, уже предупрежденный о посетительнице по телефону дежурным. — Товарищ Синельникова? Работник гостиницы?

— Да, это я.

— Слушаю вас. Садитесь, пожалуйста.

Екатерина Павловна села. Она долго не решалась прийти сюда, в областное управление Комитета госбезопасности. Но тревога, вызванная посещением работника комитета, не давала ей покоя. Все-таки в гостинице оказались жильцы, ночевавшие без прописки. И не их ли искал тот человек с надменным лицом? Наконец она решилась и поехала в управление. Пропуск был ей выдан быстро, без проволочек, и вот она сидит перед начальником управления, который смотрит на нее приветливо и вопросительно, дожидаясь, что она скажет.

— Извините, что я беспокою вас… Но мне кажется, что это очень важно… К нам в гостиницу заходил ваш сотрудник. Проверял книгу прописки…

Полковник слушал, не перебивая. Только время от времени легонько похлопывал ладонью по столу, точно хотел этим жестом успокоить женщину, волновавшуюся все больше и больше.

— Это, может быть, не мое дело… Но я все-таки решила прийти. Ведь как раз в ту ночь, до прихода вашего товарища, в гостинице ночевали три молодых человека. Ночевали без прописки. Паспортов не сдали. Работала моя сменщица. Мест не было. А эти трое попросились только до утра…

— И в какое время они пришли?

— Около одиннадцати.

— Вы их видели?

— Утром, в половине седьмого, когда принимала смену.

— Значит, они уже переночевали?

— На диванах, в коридоре.

— И уходили?

— Да, сказали вечером, что в шесть часов уедут. И ушли в половине седьмого.

— Вы не могли бы описать их?

Екатерина Павловна замялась.

— Затрудняюсь… Я видела их мельком.

— А могли бы узнать, если вам их покажут?

— Вероятно, смогла бы.

Телегин подошел к большому сейфу, отпер его и достал папку с крупной четкой цифрой “93” на картонной обложке. Развязав тесемки, он вытащил из папки какую то фотокарточку, выдвинул ящик стола и взял целую пачку фотографий.

— Посмотрите внимательно, товарищ Синельникова. Не было ли среди тех троих вот этого человека? — Телегин протянул Екатерине Павловне одну карточку.

Женщина долго смотрела, прищурив глаза. Наконец она отрицательно качнула головой:

— Нет, не было.

— А этого?

— Н-не знаю… Кажется, нет.

Полковник подал женщине сразу три карточки:

— Посмотрите эти.

И она узнала. Да. Вот этот, со шрамом под глазом и продолговатой, словно сдавленной с боков головой.

— Этот был! — уверенно произнесла она.

— Вглядитесь внимательнее.

— Да, да, я хорошо помню. Именно этот.

Полковник положил фотокарточку Николая в папку.

— А жаль, что вы пришли поздно, Екатерина Павловна.

— Я сама понимаю… — Женщина опустила голову. — Но… Меня так обидел тон вашего сотрудника… Он словно не доверял мне… Даже смотрел с каким то странным подозрением… Я долго не решалась…

— Да, прийти бы вам пораньше… — сказал Телегин. — Но вы и сейчас очень нам помогли.

Когда Синельникова ушла, Телегин с минуту сидел задумавшись. Значит, Зайцев не ошибся. Шпионов трое. И они какое то время держались вместе. Один погиб. Осталось двое… Двое… Кто они? Где находятся сейчас?

И он медленно завязал тесемки картонной папки с цифрой “93” на жесткой обложке.

Петр Поликарпович Саженцев, страстный коллекционер филателист, был взволнован. Нет, он был просто возмущен. Дежурному по управлению старшему лейтенанту Соколову с трудом удалось его успокоить.

— Нет, вы только подумайте! — негодовал старик. — Какой то мерзавец пользуется моим обратным адресом, чтобы отправлять письма за границу! Понимаете — пользуется ад ре сом!..

— Понимаю, все понимаю, Петр Поликарпович. Но вы успокойтесь. Мы выясним, кто этим занимается и с какой целью.

— С какой целью? Конечно, для того чтобы перехватывать у меня марки. Но вы разберитесь. И как следует накажите виноватого. Кстати, хотел вас спросить. Почему это из милиции, куда я сразу же обратился, меня направили к вам?

— Потому, Петр Поликарпович, что дело может быть не только в марках.

Все началось утром. Доставая из почтового ящика, как обычно, газету, Саженцев увидел голубой конверт с наклейкой “Международное”. Письма из-за границы Петр Поликарпович получал и прежде довольно часто. Такого рода депеша его не удивила. Но, принеся конверт в комнату, надев на нос очки, Саженцев обомлел. Письмо было “возвратным”. Его возвращали отправителю. А отправителем… значился он сам, Петр Поликарпович Саженцев! Но, позвольте, ведь это вовсе не его почерк. И, хотя он знает имя адресата, который живет в Западной Германии, однако давно ему писем не посылал. А почему письмо вернулось в Советский Союз? Ага! Отправитель забыл написать название страны. Только город, название улицы, номер дома и фамилия… Ну, погоди же!.. Неслыханное нахальство — пользоваться его, Саженцева, именем, чтобы переписываться с коллекционерами!.. Нет, он немедленно пойдет в милицию! Пусть этот неизвестный хулиган будет найден и наказан!

Однако из милиции Петра Поликарповича почему-то направили сюда, в управление Комитета госбезопасности.

Полковник Телегин рассматривал принесенное Соколовым письмо. Обычное письмо с просьбой обменяться марками. Но перед полковником на столе лежал текст, присланный из лаборатории, где письмо прошло специальную обработку. На бумаге была обнаружена тайнопись. Телегин взял листок, присланный из лаборатории, в десятый раз перечитал строчки: “Начали действовать порознь. Слушаю вас в условленное время”.

Да, письмо к западногерманскому филателисту было написано не Саженцевым. Его писал кто-то другой. “Начали действовать порознь”.

Да, теперь ясно — сброшен не один шпион. Их несколько. Зайцев видел троих. Но может быть, их больше? Четверо? Пятеро?.. Однако Екатерина Павловна тоже видела троих. Письмо отправлено через день после того, как трое неизвестных ночевали в гостинице “Маяк”. Очевидно, их все-таки трое. Не мог же четвертый, если их четверо, находиться все время отдельно. А что, если у него самостоятельное задание?

“Слушаю вас в условленное время”. Условленное время. Ясно — у того, кто сообщал это, есть рация. Где она? Пеленгаторы пока не зафиксировали работы передатчика. Но речь несомненно идет о радиосвязи. Вероятно, лазутчик пользуется пока односторонней связью, только принимая передачи. Он осторожен.

Версии, предположения, догадки выдвигались одна за другой.

В гостинице и в лесу шпионы были без поклажи. Впрочем, насчет леса ничего не известно. Зайцев мог и не заметить снаряжения, спрятанного в кустах. Но в гостиницу лазутчики пришли явно без вещей. Значит, они спрятали вещи. Где? В лесу? И рация там же? Возможно. Следовательно, надо установить строгий контроль за теми участками, где шпионы уже побывали. Если рация в лесу, они непременно находятся где-то поблизости.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Враг торопится

Сказав, что будет дома только к вечеру, Сергей попрощался с Марией Федоровной и ушел. Сегодня в полдень по расписанию он должен слушать по радио своих шефов. Уже несколько раз Сергей принимал передачи. Сам в эфир не выходил. Он не хотел пока откапывать рацию. Незачем делать это без особой нужды. А принимать шифрованные радиограммы можно и на портативный приемник.

Раздвигая грудью и руками цепкий кустарник, Сергей забрался в гущу леса, остановился, взглянул на часы. Пора. Он вытащил из портфеля моток проволоки, ловко забросил его на дерево. Конец присоединил к маленькому приемнику, свободно умещающемуся в том же портфеле, вместе с несколькими книжками и тетрадками, купленными для отвода глаз Марии Федоровны, которая души не чаяла в трудолюбивом и обходительном своем жильце — “студенте”. Это словцо, внезапно вырвавшееся у него тогда в ресторане, доставило Сергею немало тревог. Старушка несколько раз заводила с ним разговоры о его учебе. Пришлось выведать, какие в Петровске есть институты. Впрочем, он без особого труда уверил добрую Марию Федоровну, что поступил в педагогический на литературное отделение.

Сергей надел наушники, покрутил рычажки и сразу услышал свои позывные. Сердце радостно запрыгало.

Позывные умолкли, и после короткой паузы послышался сигнал, предупреждающий о начале передачи. Сергей приготовился и, как только зазвучали частые пискливые сигналы “морзянки”, стал быстро записывать. Вот и конец. Дождавшись повторения, он сверил написанное. Все точно. Снял с дерева антенну, аккуратно уложил ее в портфель, достал кодовую таблицу и расшифровал полученную радиограмму:

“В квадрате восемь находится военный объект. Тщательно разведайте. Изучите возможность проникновения. Достаньте образец пропуска. Ш.”.

Подписано самим полковником Шиллом. Значит — очень важно. Интересно, какую сумму положат в банк на его имя, если он достанет пропуск?..

Владимир спешил в М. Он и так уже задержался, самовольно изменив инструкцию. Но ему так хотелось побывать там, в маленьком селе над тихой рекой!.. Он не мог поступить иначе.

На одной из станций Владимир зашел в буфет. Хотелось есть. В буфете было полно народу. Торопливо пили пиво, закусывали бутербродами. Владимиру некуда было спешить. Здесь — пересадка. До отхода поезда на Южнокаменск — целых два часа.

Он взял две кружки пива, несколько бутербродов, порцию сосисок с капустой и сел за столик.

От столика к столику ходил по буфету молодой парень в грязной стеганке и немыслимой кепке с засаленным козырьком, просил подаяния. Подошел к Владимиру:

— Угости пивом.

Владимир подвинул ему кружку:

— Пей.

Парень жадно прильнул к кружке. Владимир разглядывал его с любопытством.

— Почему не работаешь?

— А зачем? — последовал ленивый ответ. — Пока дураки есть, деньги у меня будут. — Парень утер рукавом мокрый рот и нахально раскланялся. — Спасибочко за угощенье. Пока.

— Постой. Тебе деньги то нужны?

Парень остановился:

— Еще как! Дашь, может, а? Верну, не жить мне на свете!

— Дураков ищешь. Паспорт у тебя есть?

— А то как же! Без паспорта не ходим. И справка есть. Из заключения я. Только позавчера освободился.

Парень достал из кармана сложенную вчетверо бумажку, порылся еще и вытащил паспорт. Владимир подвинул ему вторую кружку:

— Пей.

Пока бывший заключенный пил, шпион внимательно разглядывал паспорт.

— Продай его мне, — шепнул он.

От неожиданности парень поперхнулся. Он уставился на Владимира, растерянно слизывая с губ пивную пену.

— Ты другой получишь… А этот… Ну, скажешь — потерял… Хочешь три сотни?

— Три… сотни?

— На, вот, бери…

При виде денег глаза у парня загорелись. Он схватил бумажки, вырвал у Владимира свою справку и, оставив ему паспорт, быстро исчез. Шпион огляделся и тоже поспешил к выходу.

“Важный военный объект”. Его еще надо было разыскать. Под всякими предлогами Сергей стал наведываться в район восьмого квадрата и вскоре обратил внимание, что на одной маленькой станции, километрах в двадцати от Петровска, утром сошло много пассажиров. Люди были в рабочей одежде и спешили. Выходили из разных вагонов, здоровались, шли вместе — по шоссе в лес. “Друг друга знают, значит, вместе работают”, — отметил Сергей.

На другой день незаметно, лесом он двинулся следом за рабочими и вскоре увидел крытый навес. Автостанция. Отсюда рабочие ехали дальше на автобусах.

Несколько дней подряд шпион сходил на этом полустанке, лесом выходил к автостанции и, чтобы примелькаться, проходил мимо, направляясь в поселок, видневшийся на горе за перелеском.

Однажды по дороге он сел в догнавшую его полуторку.

— Пойдем погреемся, — пригласил он шофера, сходя возле закусочной.

Шофер отрицательно покачал головой, включил скорость, и машина, заурчав, поехала дальше.

“Сорвалось, — пожалел Сергей. — А знакомый водитель в нашем деле — клад”.

В закусочной никого не было. Буфетчик щелкал на счетах. “Время рабочее”, — догадался Сергей.

Неожиданно распахнулась дверь. В закусочную ввалилось трое. Сергей быстро подошел к стойке, взял кружку пива и сел за столик.

— Угощаю! — воскликнул самый молодой из троих, светловолосый паренек, весь усыпанный веснушками. — Друг! — обернулся он к буфетчику. — Всем по паре пива и закуски!.. Для затравки.

Они устроились за соседним столиком, отхлебывая пиво, громко переговаривались. Из их разговора Сергей понял, что подгулявшие приятели сегодня свободны от работы, а завтра заступят в ночную смену.

На другой день Сергей появился в закусочной в часы окончания работы. Он пришел первым и занял место за столиком. Вскоре закусочная стала заполняться народом. Среди рабочих он узнал веснушчатого паренька. Тот, видно, спешил. Мест за столами не было. Но, когда паренек с кружкой пива в руке проходил мимо Сергея, тот окликнул его:

— Садись, друг! Я ухожу.

Паренек благодарно улыбнулся и сел.

С той поры Сергей стал наведываться в закусочную часто. И его надежды оправдались. Прошла неделя, и он опять встретился с веснушчатым пареньком, кивнул ему, как старому знакомому:

— Присаживайся. Место свободное.

Некоторое время они пили пиво молча. Потом Сергей, как бы невзначай, спросил:

— С этой недели в дневной работаешь?

— В дневной. — Паренек поморщился, покрутил головой. — Гульнули вчера… До сих пор в голове метель…

— Ну, это легко поправить! — Сергей проворно поднялся, подошел к стойке, взял бутылку водки, колбасы, сыра, принес еще две кружки пива. — Чем убился, тем и лечись, — пошутил он, разливая водку по стаканам. — За знакомство! Тебя как величать?

— Иваном.

— А меня — Валерием. Пей, Ванюша! — Сергей поднял стакан, звонко чокнулся с пареньком и залпом выпил водку.

Паренек, видно, чтобы не отстать, сделал то же самое.

— Вот это по-нашенски, по рабочему! — одобрил Сергей, запивая из кружки.

Вечером, когда стемнело, Владимир подошел к маленькому домику, утопавшему в пожелтевших кустах сирени, и постучал. Дверь отворила стройная молодая женщина.

— Эльвира Леоновна? — вежливо осведомился Владимир.

— Да, это я, — ответила женщина, с порога вглядываясь в незнакомого посетителя.

— Я разыскал вас по просьбе друзей, — сказал Владимир, входя в дом и плотно затворяя за собой дверь.

— Друзей? — удивилась женщина. — Вы меня пытаетесь интриговать. Я прямо сгораю от любопытства. Каких же?

— Наших общих, американцев.

Эльвира отшатнулась:

— Что вы сказали? У меня нет друзей американцев.

— Напрасно вы так думаете. Сейчас американцы друзья всем тем, кто в войну был близок к немцам.

— Я не знаю никаких немцев! Что вам нужно?!

— Спокойно, спокойно, Эльвира Леоновна. Шеф уверял меня, что вы весьма уравновешенная женщина, а он редко ошибается.

При слове “шеф” Эльвира пожала плечами; было видно, что она успокаивается.

— Не понимаю, что же вам, собственно, нужно?

— Мне хотелось бы узнать, где находится Петерсон?

Эльвира Леоновна снова заволновалась:

— Откуда вы знаете о Петерсоне?

— Я знаю не только это. Мне известно, что немцы выдали вам фремденпасс…[7]

Эльвира в изнеможении опустилась на стул.

— После войны я не видела Петерсона, — пробормотала она.

Владимир пристально взглянул на нее:

— Дайте-ка ножницы.

Все еще в растерянности Эльвира Леоновна встала, взяла с туалетного столика ножницы и подала гостю. Он отвернул полу пиджака и, нервно тыча остриями в подкладку, подпорол ее. На пол вывалились аккуратно свернутые бумаги. Владимир бережно поднял их и развернул.

— Вам знакомо это?

— Боже мой! Боже мой!.. — Эльвира Леоновна побледнела. Она узнала подписанное ею обязательство сотрудничать с гитлеровской разведкой.

— Вот видите. Друзья за границей у вас все-таки есть.

— Боже мой! Боже мой!.. — повторяла женщина, прижимая ладони к пылающим щекам.

— Успокойтесь, — сказал Владимир. — В чужие руки эти документы не попадут. Где вы сейчас работаете?

— Я чертежница.

— Сколько получаете?

— Немного… — Женщина все еще смотрела на странного гостя со страхом.

— Ваши друзья американцы, — сказал Владимир, — будут очень рады, узнав, что вы живы и в добром здравии. Они умеют хорошо благодарить за помощь, — слово в слово повторял он то, что приказал ему выучить инструктор Джон.

— Но… но что от меня потребуется? — спросила Эльвира Леоновна, понемногу приходя в себя.

— Вы замужем? — вместо ответа спросил Владимир.

— Зачем вам это знать?.. Нет, не замужем.

— Прекрасно. Так вот. Поручения будут пустяковые. Первое — приютить на время одного человека.

— Человека? Кто он?

— Молодой мужчина, — сказал Владимир и улыбнулся. — Приблизительно такой, как я.

Женщина тоже улыбнулась:

— Если такой, то я согласна. Но как я узнаю, что это тот самый человек?

— Он вам передаст привет от меня. Между прочим, меня зовут Валентином. Прошу прощенья, что не представился.

После этого Владимир простился с новой своей знакомой и быстро вышел. Но он не ушел. Спрятавшись за углом, он стал наблюдать за домом: не побежит ли Эльвира доносить на него. Однако женщина никуда не вышла, и вскоре в ее окне погас свет.

На другой день рано утром Владимир вновь был около дома Эльвиры Леоновны. Спрятавшись, как и накануне, он дождался, когда она вышла, и пошел за ней на некотором расстоянии. Он проводил ее до здания, где помещалась проектная контора. Там, очевидно, Эльвира работала, и, успокоившись, решил, что все в порядке.

Однажды, как бы случайно, Сергей встретился с Иваном на улице.

— Ванюша! Друг! Вот встреча! И надо же так! Я как раз свободен! Пошли, друже, дернем по маленькой!..

Долго уговаривать Ивана не пришлось.

— Получка? — спросил он, подмигнув.

— Ага, в самый раз угадал!

— А у нас — завтра только.

— Ну, значит, вовремя я тебя встретил.

И Сергей с торопливостью человека, решившего во что бы то ни стало угостить приятеля, потащил паренька в знакомую закусочную.

Сели за столик. Сергей тратил деньги с необычайной щедростью. Иван спросил:

— Ты что же — премиальные получил?

— Точно, Ванюша, премиальные.

Распили одну бутылку, взялись за вторую. Сергей болтал без умолку, рассказывал анекдоты, веселые истории, почти ни о чем Ивана не расспрашивал и совершенно покорил простодушного паренька.

— Ну, а теперь на воздух надо, проветриться, — решительно объявил он, заметив, что Иван уже порядком охмелел.

Они долго бродили по окрестностям. И шпион, как будто бы совершенно случайно, привел паренька к проволочной ограде, давно уже замеченной им в лесу.

— Это что еще за линия Маннергейма? — шутливо удивился он, делая вид, будто собирается перелезть через проволоку.

— Что ты! — остановил его Иван. — Туда нельзя.

— Почему?

— Запретная зона. Пропуск нужен. — Иван машинально потрогал себя за карман на груди.

— Эх, жаль! — проговорил Сергей. — Там вон, за холмиком, лесок. Грибов, наверно!.. А у меня тетка в городе. Страсть как грибы любит… Ну что же делать! Пошли назад.

На обратном пути снова зашли в закусочную, выпили еще, и Сергей проводил Ивана до дому.

— Близко ты живешь, — сказал он, прощаясь с пареньком у калитки. — Тебе на работу ездить не надо.

— А я и не езжу. Пешком хожу. Через лесок. Прямо по тропочке. — И Иван махнул рукой, показывая направление.

В Южнокаменск Владимир ехал не только для того, чтобы встретиться с Сергеем и Николаем. Ему было необходимо пробраться к тому месту, где он закопал свои вещи. Там он спрятал часть денег, а они сейчас были необходимы: ведь к Эльвире Леоновне нельзя прийти с пустыми руками.

Прощаясь, шпионы уговорились встречаться на рынке. Народу там бывает много, в толпе нетрудно затеряться. И, приехав в Южнокаменск, Владимир в условленный час пошел на рынок. Он еще издали заметил Сергея и, забыв об осторожности, кинулся к нему. Как никак Сергей все-таки был своим, пожалуй, единственным, кроме Николая, близким человеком в этой стране, где-то и дело приходилось трястись за свою шкуру.

— Володька, мерзавец! Здорово!.. — Сергей тоже был рад встрече. — Ну, как дела?.. Что успел сделать?

Они пересекли рынок и на пустырьке за глухим забором присели на кучу бревен.

— У меня дела идут неплохо, — рассказывал Владимир. — Паспорт я себе достал. Настоящий. Теперь закрепляться буду. А ты как?

— Я — олл-райт! Пока слушаю наших по радио. Сам ничего не передаю. Поселился в надежном месте. Получил важное задание. Завтра у меня решающий день. А где Никола? Ведь он должен тоже приехать. — Глаза Сергея встревоженно сузились. — Может, попался?

— Нет, Николай — парень осторожный…

Однако Владимиру вдруг тоже стало не по себе. А вдруг Николай в самом деле попался? Ведь это может случиться в любую минуту с каждым из них.

— Будем ждать, — сказал он.

До глубокой темноты они по очереди ходили к условленному месту. Николая не было. В небе бледно засветился узкий лунный серп. Оставаться здесь дольше было опасно. Сергей и Владимир ушли на ночь в лес. Сергей нарочно свернул на ту тропку, которая вела мимо дерева с беличьим дуплом, их “почтовым ящиком”. Но никакой записки от Николая в нем не было.

В эту ночь они перепрятали рацию Владимира. Место, где она была зарыта раньше, знал Николай. Если он попался, то здесь безусловно контрразведка устроит засаду. Тщательно закопав ее, шпионы простились и разъехались, снова не сказав друг другу, куда едут.

Вот и тропинка, по которой Иван ходит на работу и с работы. Второй день он заступает в ночную смену. Сергей пришел сюда крадучись, когда уже стемнело. Он понимал, что Владимир прав. Если Николай попался, лучше подождать. Но радиограмма была подписана самим Шиллом. И только вчера он получил еще одну — с вопросом, как выполняется задание. Надо спешить. Надо торопиться… Может быть выполнив это задание, он получит разрешение вернуться обратно… Обратно!.. Как хочется опять очутиться на улице, расцвеченной пестрыми рекламами, полной людей — нарядных, веселых! людей, от которых можно будет не опасаться никакой неожиданной выходки, которых можно будет не бояться!..

Сергей не переставал наивно верить в то, что его хозяева выполнят свое обещание — дадут ему возможность вернуться назад, спокойно зажить в свое удовольствие…

Шпион спрятался в кустах и стал ждать. Он знал, что ждать придется недолго. И действительно, вскоре услышал шаги. Кто-то уверенно шел, беззаботно насвистывая. Он!.. Иван!.. Сергей затаил дыхание.

Шаги приближались. Все ближе, ближе… Сергей привстал, напрягая зрение… Да, это Иван…

Молодой рабочий шел по знакомой, много раз хоженной тропинке. Он не спешил. До начала смены было еще достаточно времени. И вдруг страшный удар по голове свалил его с ног. Он ткнулся в сырой от росы мох.

Сергей перевернул Ивана на спину, послушал. Кажется, не дышит. Послушал еще. Удар точный. Инструктор Майк — жилистый американец, отрабатывавший с ними приемы джиу-джитсу, был бы доволен таким ударом.

Шпион стал торопливо обшаривать нагрудные карманы своей жертвы. Папиросы… Спички… Вот он!.. Пропуск!.. Задание Шилла выполнено!

Вскочив, Сергей кинулся было бежать, но тотчас же вернулся к Ивану, неподвижно лежавшему поперек тропы. Надо же создать видимость ограбления. Он быстро стащил с рабочего пиджак, вывернул карманы брюк. В траву посыпалась денежная мелочь, выпал перочинный ножик, носовой платок… Потом, оттащив тело в сторону от тропинки, Сергей шмыгнул в овраг и исчез в лесных зарослях.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Повезло

Очнувшись и открыв глаза, Иван не сразу понял, где он находится. Темень… Деревья… Рванулся, пытаясь вскочить, и застонал. Затылок обожгло нестерпимой болью. Он снова упал на траву и пощупал голову. Волосы слиплись от крови. Прокушенный язык распух, и во рту было непривычно тесно… И только тут Иван ощутил холод и заметил, что раздет. “Где же пиджак?” Мгновение, как вспышка — и он вспомнил: кто-то напал на него в лесу. “Пиджак!.. Там пропуск!..”

Пересиливая боль, Иван стал на четвереньки, поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся по тропинке. “Скорее на завод, — торопил он самого себя. — Пропуск… Пропуск… Нужно предупредить охрану…”

Он брел, натыкаясь на деревья, обхватывая их, чтобы не упасть, и отталкивался от них, вновь натыкаясь на стволы берез, не ощущая боли от уколов еловой хвои.

Вот и фонари у проходной. Еще несколько шагов… Но тут силы изменили ему и он упал, ударившись лицом о ступени крыльца.

Подбежавшие охранники подхватили Ивана, осторожно положили на землю. Кто-то принес ведро воды. Один из охранников торопливо зачерпнул пригоршней и плеснул Ивану в лицо. Тот открыл глаза.

— Пить…

Ведро наклонили прямо к его рту. Он пил жадными большими глотками, захлебываясь. Наконец отдышался.

— Пропуск… Пропуск мой… В лесу… Украли…

Тревога, тревога… Минуты не прошло, как на башенках ослепительным голубым сиянием вспыхнули лучи прожекторов. Была вызвана служебная собака.

Как ни бились, Иван ничего не мог толком рассказать. Напали в лесу. Кто — он не знает. Ударили по голове. Очнулся без пиджака. Хватило сил добраться…

Промчавшись большими прыжками по тропе, тренированная овчарка чуть покрутилась на том месте, где на рабочего было совершено нападение, и бросилась в сторону, к оврагу. Инструктор, перепрыгивая через кочки и пни, едва удерживал ее за поводок. Возле одного куста собака остановилась и залаяла. Посветили фонарями. Среди гибких веток лежал свернутый узлом пиджак…

Сергей долго не мог выбраться на дорогу. Нелегко бежать в темноте по лесу. В одном из оврагов он попал в такие цепкие заросли, что не скоро выкарабкался из них.

Собачий лай он услышал в тот момент, когда нога его ступила на твердый грунт проселка. Испуганно оглянулся. По лесу шарили голубые лучи. Кинулся бежать. “Скорее, скорее, к станции, на поезд…”

Чтобы запутать след, он петлял, выскакивал с обочины на траву, делая громадные прыжки. Справа сквозь редкие деревья замелькали огни приближающегося поезда. Забыв об осторожности, напрягая все силы, Сергей бросился к станции напрямик. “Только бы успеть!..”

Лай нарастал, близился. Он гремел в ушах… Сергей скатился с откоса, перемахнул через полотно, и почти тотчас же позади загрохотало: два встречных поезда, подошедших одновременно, отгородили его от преследователей…

Все мучительней, все неотвязней преследовала Владимира мысль о том, что Николай попался. О, большевики своими страшными пытками сумеют развязать ему язык. Он, конечно, выдаст, если уже не выдал, своих сообщников. Может быть, уже и сейчас за ним, за Владимиром, смотрят.

В каждом прохожем ему начал мерещиться соглядатай. Он стал пугаться даже своей собственной тени. Нервы были напряжены до предела.

В М. поезд пришел рано утром. Народу на улицах было мало. Дворники подметали тротуары, сгребали в кучи опавшие листья. На мостовых гомонили воробьи. К домику Эльвиры Леоновны Владимир пробрался самыми глухими переулками. Он долго не решался войти. И, когда молодая женщина вышла, чтобы идти на работу, он, как и прошлый раз, незаметно последовал за ней, наблюдая издалека, куда она идет.

Торчать весь день в городе было невыносимо. С предосторожностями Владимир выбрался из города и до вечера скрывался в лесочке, несмотря на то, что уже с полудня стал моросить дождь и подул холодный ветер.

Только поздним вечером, в темноте, измученный вконец, он постучал в знакомую дверь.

— Кто там? — испуганно спросили из-за двери.

Он отметил про себя, что первый раз Эльвира Леоновна отперла дверь, не спрашивая, кто идет.

— Вам привет от Валентина, — почти шепотом произнес Владимир.

Звякнула цепочка.

— Входите скорее!

Владимир прошмыгнул в дверь.

— Это вы? — воскликнула женщина. — Вы сами?

— Да, я сам. Что же тут удивительного?

— Но ведь вы… А впрочем, все равно…

Владимир, не сводя с нее глаз, вытащил пачку денег, положил на стол. Он заметил, что в глазах молодой женщины вспыхнул жадный огонек. Но в то же время от него не ускользнуло, что Эльвира Леоновна глядит на деньги с боязливостью.

— Это ваше, — сказал Владимир.

Она зябко поежилась:

— Что я должна сделать?

— Как мы и уговаривались — приютить человека.

— Кого?

— Меня.

— Вы хотите, чтобы я вас прописала?

— Да. В качестве мужа.

— Вот как? Но для этого нужен документ… Паспорт…..

Владимир молча вытащил паспорт, который он купил в буфете у бывшего заключенного. Эльвира Леоновна поморщилась.

— Новенький?

— Думаете — липовый? — спросил Владимир. — Напрасно. Самый настоящий.

Женщина протянула руку, но Владимир спрятал паспорт в карман.

— Всему свое время, Эльвира Леоновна. Прежде всего, мне нужно, чтобы вы согласились.

Эльвира Леоновна помолчала и кивнула:

— Оставайтесь.

— Ну, вот и хорошо, — с облегчением вздохнул Владимир. Он достал из кармана фотокопию обязательства Эльвиры Леоновны сотрудничать с немецкой разведкой и протянул ей. — А это мне больше не нужно.

Женщина порывисто схватила листок, разорвала его, выбежала в соседнюю комнату, и Владимир услышал, как там хлопнула печная дверка.

…После нападения на Ивана Сергей несколько дней не выходил из дому, делая вид, будто усиленно занимается. Он ждал, пока уляжется тревога. Пропуск был у него. Заводской пропуск!.. Вот с такой маленькой книжечкой в плотной обложке любой человек может преспокойно пройти сквозь ворота на секретный завод, все узнать, все выведать и, может быть, даже… Да, Шиллу пропуск потребовался не для коллекции. Это ясно. Книжечку надо любыми путями переправить за границу.

Сергею вспомнился рассказ, который он слышал от инструктора Джона. В берлинский ювелирный магазин пришел хорошо одетый господин и стал прицениваться к драгоценному бриллиантовому ожерелью. Он никак не мог сторговаться с хозяином магазина и, держа ожерелье в руках, попросил для сравнения показать ему другое, жемчужное. Хозяин отвернулся только на мгновение, а драгоценного украшения уже не было в руках у покупателя.

Владелец магазина поднял страшный шум. Немедленно были заперты все двери, вызвана полиция. Из магазина никто не выходил, передать ожерелье покупатель никому не мог. Его тут же обыскали, но ничего не нашли. Обшарили весь магазин — тот же результат. Под усиленным конвоем возмущенного покупателя вывели из магазина и усадили в полицейскую машину. Хозяин выбежал следом, крича, чтобы искали хорошенько.

Несколько дней продолжались поиски. Подозреваемого в краже покупателя просвечивали рентгеном, разобрали по ниточке всю его одежду, но так и не нашли пропажи. Перед ним извинились и отпустили, возместив убытки. А между тем ожерелье было украдено именно этим господином — известным вором.

Рассказав эту историю, Джон спросил: “Ну, как, по вашему, куда мог преступник спрятать ожерелье?” Ни Николай, ни Владимир, ни Сергей не сумели ответить. И тогда инструктор сказал: “Надо развивать в себе смекалку. Это вам пригодится. Да ведь отгадка очень проста. Когда хозяин отвернулся, вор положил ожерелье в задний карман его брюк. Он был уверен, что хозяин выйдет из магазина, чтобы проводить его до полицейской машины, а в толпе, собравшейся у входа, будет сообщник, которому ничего не стоит обокрасть человека, взволнованного такой пропажей, почти невменяемого…”

И сейчас, разглядывая пропуск, Сергей вспоминал этот рассказ. “А что, если попробовать сунуть пропуск в карман какому-нибудь туристу, уезжающему за границу? И сообщить его приметы. Пусть его обворуют на вокзале, как только он пересечет рубеж…”

Впрочем, зачем спешить? Он получит инструкции, как поступить с пропуском, и делу конец. Но все-таки хорошо было бы разработать свой собственный план. Возможно, этот план будет так удачен, что полковник Шилл вызовет Сергея, освободит от обязанностей рядового агента и назначит на какую-нибудь высокую должность в отдел.

“Ведь судьба и правда благосклонна ко мне, — думал Сергей, рассматривая пропуск. — Пока все складывается удачно, очень удачно”. Ему положительно везло. А о пропавшем Николае думать не хотелось.

Письмо в Западную Германию, с обратным адресом Петра Поликарповича Саженцева, было отправлено из Южнокаменска. Значит, шпион, пославший его, действует там. А может быть, приезжает туда; предположим, к месту постоянных, заранее условленных свиданий.

Полковник Телегин в задумчивости сидел над раскрытой папкой с материалами “Дела № 93”. Но пока ничего нового к этим материалам не прибавилось. Нападение на Ивана Боярышникова?.. Еще рано утверждать, что это — дело рук одного из вражеских лазутчиков. Но предполагать можно. Тщательно обыскав лес вокруг места, где было совершено нападение на рабочего, сотрудники уголовного розыска нашли перочинный ножик, платок, даже деньги… Правда, мелочь. Но Боярышников показал, что из всех вещей, бывших у него в карманах, похищен только пропуск на завод.

Если грабителем был шпион, то, надо прямо сказать, вражескому лазутчику здорово повезло. Собака уже шла по свежему следу, когда перед ней выросло препятствие — два железнодорожных состава. Враг, вероятно, успел на ходу вскочить в вагон. Несмотря на предупреждение и проверку по всем вагонам, подозрительных людей ни в одном из этих составов обнаружено не было. Очевидно, грабитель спрыгнул с площадки тоже на ходу.

Васильев, Кротов и Коротич по прежнему вели розыски, но пока что безрезультатно.

И вдруг — новая находка.

Пожилая женщина, которую принял у себя в кабинете начальник управления, была взволнована.

— Я, конечно, не знаю… — говорила она. — Может быть, и ошибаюсь… Но не прийти не могла. Понимаете… У меня племянница есть. Клава. Работает в ресторане на вокзале. Так вот… Она как-то привела ко мне юношу. Такой симпатичный молодой человек… Очень вежливый. Студент. Виктором зовут. Попросила временно сдать ему комнату. Живу я одна… Ну и сдала. Он уже две недели у меня прожил. А вчера попрощался. “Уезжаю”, — говорит. Стала я утром комнатку его прибирать, гляжу — на полу конверт…

Мария Федоровна протянула полковнику конверт. Телегин взял его и прочитал адрес. Письмо адресовалось в Западную Германию.

— Мне странным показалось, — продолжала старушка. — Виктор человек русский, наш, а письмо написано по заграничному. И вот еще что… Тогда уж меня это насторожило… Он часто по вечерам уходил. А один раз вернулся совсем поздно. Часа в два ночи… Ключ у него был свой. Но я проснулась, когда он пришел. Грязный весь… Сапоги в земле, в глине. Пиджак разорван… Он не видел меня. А я его хорошо видела — дверь в мою комнату была приотворена. И, главное, глаза у него такие были… Нет, нет, он не был пьян. Совершенно трезвый. И только глаза… Я… я не могу объяснить. Но что-то такое было в его взгляде… Такое… Как будто он боится… Как будто что-то нехорошее сделал… Я уж тогда решила, что откажу ему от квартиры…

— Какого числа это было? — спросил Телегин.

— Двенадцатого, — тотчас же ответила Мария Федоровна. — Я хорошо помню. Двенадцатого… То есть в ночь на тринадцатое.

“В ночь на тринадцатое!.. Вечером двенадцатого числа было совершено нападение на Ивана Боярышникова”.

— Скажите, пожалуйста, — сказал полковник, — а на другой день ваш постоялец куда-нибудь уходил?

— Нет. Он сидел у себя. Говорил, что занимается. Три дня сидел и никуда не выходил.

Постепенно Мария Федоровна приходила в себя.

— Я не знаю… Может быть, это ошибка… Я надеюсь, что ошибка… Но не могла не прийти…

— И очень хорошо сделали, что пришли. У меня есть к вам еще несколько вопросов.

— Да, я слушаю.

— Этот Виктор рассказывал вам о себе?

— А как же! Рассказывал… Мы ведь завтракали почти всегда вдвоем. Чай пили. С вареньем. Я летом наварила. Клубничное… Он сирота. Круглый сирота. Никого нет. Студент. Учится в педагогическом, на литературном отделении.

— Вот как?

— Да, он так сказал…

— Постарайтесь описать вашего жильца. Это очень важно. И если можете, то подробнее.

— Ну, он такой… Высокий… Волосы светлые… Глаза голубые. Румяное лицо… Очень румяное… Здоровый такой румянец…

И уже с первых слов, сказанных Марией Федоровной, Телегин понял: человек, назвавший себя Виктором, — один из тех, кого видели колхозник Зайцев и администратор гостиницы Екатерина Павловна. Но полковник все-таки поручил проверить личные дела всех студентов литературного факультета педагогического института. Как он и ожидал, никого, похожего хоть отдаленно на загадочного “Виктора”, среди студентов не оказалось.

В лаборатории было установлено, что письмо, принесенное Марией Федоровной, и письмо, посланное от имени Саженцева, написано одной и той же рукой. И в этом письме экспертиза тоже обнаружила тайнопись: “Задание выполнено. Виделся с Владимиром. Перепрятали его рацию. От Николая нет никаких вестей. В квадрате № 11 обнаружил неиспользуемый аэродром военного времени”.

Теперь уже было совершенно очевидно — шпионов трое. И, вероятно, отравившийся в лесу незнакомец — это и есть Николай. Но для полковника было важным еще и то, что шпионы, действующие порознь, все-таки встречаются. Где место их встречи? И в каком месте рация? Возможно, где-то в районе приземления. А если там рация, то хотя бы один из них непременно приедет туда.

Письмо!.. Куда оно могло деться?.. Сергей торопливо рылся в портфеле. Он ненавидел эти книги, тетрадки, блокноты, совершенно ненужные ему, но которые все-таки приходилось возить с собой. “Куда я мог его засунуть? Неужели потерял?..” Напрягая память, он попытался восстановить весь вчерашний день, с самого утра.

Проснулся в семь. В восемь завтракал вместе с Марией Федоровной. Чай… Клубничное варенье… Сергей никогда не любил варенья, но терпеливо ел, чтобы не обидеть старушку. Потом Мария Федоровна ушла. А он сел писать письмо. Развел в розетке таблетку для тайнописи. Едва успел дописать, едва заклеил конверт, как вернулась хозяйка. Он поспешно сунул письмо в карман…

Потерял?! Догадка обожгла страхом. Мысли прыгали, как кузнечики в скошенной траве. Что же делать? Что делать?! Вернуться? И, словно в ответ, колеса со злорадным грохотом простучали по мосту: “Нет, поздно…” Убирая утром комнату, она, конечно, нашла письмо. Нашла!.. Но почему же надо опасаться, что Мария Федоровна непременно потащит это письмо в органы безопасности? Мирная, тихая старушка… Наверное, она припрячет конверт, дожидаясь его возвращения. Он ведь сказал, прощаясь, что непременно вернется. И к тому же ему везет!.. Конечно, повезло и на этот раз…

За окном проплывали поля, облетающие деревья, поселки, маленькие железнодорожные домики. И колеса начали постукивать успокаивающе: так-так-так, так-так-так…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Поиски продолжаются

Голос в телефонной трубке звучал едва различимо — очень уж далеко находился сельсовет, откуда позвонили майору Васильеву. С трудом улавливая смысл, Васильев то и дело просил повторить. Человек, говоривший с ним, очень волновался, и от этого голос его звучал совсем уж неразборчиво. Но Васильев все-таки понял. Утром в лесу школьница обнаружила шалаш и спавших в нем двух мужчин. Как только их заметили, они поспешили уйти.

Проверку сигнала поручили Коротичу.

Потрясшись по скверной дороге, размытой дождями, старший лейтенант приехал в село в самом отвратительном настроении.

— Ну, что тут у вас? — буркнул он, входя в дом заведующего магазином — человека, который звонил майору Васильеву.

— Да как докладывал, товарищ начальник, — суетился завмаг. — Шалашик в лесу… Туточки, недалеко. Километра три… Может, для начала Танюшку позвать? И мать ее, Серафиму Кузьминичну. Она тоже была там.

— Да, да, вызовите их, — кивнул Коротич, обрадованный тем, что можно еще хоть немного отдохнуть.

Заведующий убежал и скоро вернулся, ведя за собой молодую женщину и девочку лет двенадцати. Старший лейтенант неторопливо достал листок чистой бумаги, ручку и начал задавать вопросы. Он не спешил. И показания записывал медленно, часто переспрашивая Таню и ее мать.

Сегодня утром Таня пошла в лес искать убежавшую корову и вдруг наткнулась на длинные ноги в серых носках, торчавшие из шалашика, который она сразу даже не приметила. Девочка испугалась и бросилась бежать. Потом они с матерью пошли к шалашу вдвоем и увидели высокого сутулого мужчину в черном пиджаке и серых брюках. Он прицеплял к дереву какую то толстую проволоку. Заметив женщину с ребенком, он торопливо сдернул проволоку с дерева, смотал ее и спрятался в кусты.

— Уже немолодой человек. При ходьбе хромает. Волосы белые, — говорила Танина мать.

— Седой?

— Может, и седой. Не разобрала. Спрятался быстро.

— А что делал второй?

— Какой второй?

— Ну, второй мужчина… — Коротич взглянул на завмага, который беспокойно заерзал на стуле.

— Второго я не видела, — сказала Таня.

— А плащ на дереве висел! — закричал завмаг. — Сама же, Серафима, говорила — плащ…

— Плащ, верно, — кивнула женщина. — Маленький плащ. Не того, видать, который проволоку вешал.

К шалашу пошли вместе с Серафимой Кузьминичной и ее дочкой. Завмаг тоже пошел. Долго пришлось плутать по оврагам и зарослям. Старший лейтенант разорвал рукав, зацепившись за какой то сучок. Он был зол на завмага, чувствуя, что дело не стоит выеденного яйца.

Седой хромой человек… Среди лазутчиков нет ни старого, ни хромого. Плащ маленький, а оба оставшихся в живых шпиона — высокого роста. Но окончательно он дал волю своим чувствам, увидав, что вся трава вокруг шалаша, который они наконец отыскали, помята и истоптана. Видно, здесь перебывало уже много народу.

— Это что? Не могли организовать охрану! — накинулся он на завмага, считая его виновником всех своих мытарств. — Посмотрите! Здесь теперь сам Шерлок Холмс не разберется.

Он заглянул в шалаш. Там никого не было.

— Морочите голову занятым людям, — ворчал Коротич, возвращаясь в село. — Привлечь бы вас к ответственности за всю эту кутерьму.

Придя в сельсовет, он начал звонить полковнику.

— Сигнал пустковый, — собщил старший лейтенант, услышав в трубке голос начальника. — Обитатели шалаша по описаниям не подходят…

Полковник приказал проинструктировать колхозников и возвращаться обратно.

Но старший лейтенант, даже не прощаясь ни с кем, сел в машину и махнул рукой шоферу:

— Прямо! В город!..

Вскоре после отъезда Коротича в сельсовет прибежала запыхавшаяся Таня:

— Тот… Длинный!.. По лесу ходит!..

Группа колхозников во главе с милиционером — участковым уполномоченным — бросилась к лесу. По пути к ним присоединялись односельчане. Прячась по кустам, они осторожно окружили место, указанное Таней. Но там никого не было. Тогда уполномоченный разделил колхозников на группы по два три человека и послал их в разные стороны. Люди рассыпались по лесу и вскоре увидели неизвестного. Сильно прихрамывая, он шел к старому сараю, одиноко торчавшему на опушке.

Колхозники подоспели к сараю раньше хромого и на чердаке, за дверью, в стоге гнилой соломы устроили засаду. Едва только неизвестный открыл дверь, как на него словно рухнула крыша. Он и сообразить то еще ничего не успел, а на него навалились, скрутили руки.

— Ага! Попался, голубчик!..

Незнакомец не отбивался, не отстреливался и даже не ругался. Он покорно дал себя связать и только изумленно таращил глаза.

— Обыскать надо, — сказал один из колхозников. — У него, может, за пазухой бомба!

— Да что вы, граждане! — взмолился незнакомец. — Какая бомба! Вы меня за кого-то другого принимаете!

— Знаем, знаем, какой ты “другой”. Тот самый и есть. Шпион.

Молодой парень вытащил из кармана у незнакомца паспорт.

— Ишь, подделал как! — проговорил он, разглядывая документ. — И печати, и все — честь честью.

Старшина милиции взял паспорт и тоже стал разглядывать.

— Что-то не пойму. Паспорт нашим начальником выдан.

— Да местный я. Из Озерска. На работу тут устраивался, на карьер. А жить пока негде. Ну, я и поселился в шалаше.

— А проволоку зачем на дерево вешал?

— Какую проволоку? А! Это я шпагатик прилаживал. Плащ просушить.

— И плащ тоже ваш? — недоверчиво спросил милиционер.

— Мой.

— Не по росту как будто! — ядовито вставил парень.

— Материал такой, — с сожалением ответил задержанный. — Садится от стирки.

Хромого отвели в сельсовет, позвонили в районный отдел милиции и там подтвердили, что паспорт указанной серии и номера действительно выдан человеку, которого задержали колхозники.

— Значит, ошибка вышла, — возвращая документ задержанному, сказал старшина. — Извините.

Накинулись на Таню, на Серафиму, но больше всех досталось завмагу, который от стыда не знал, куда и деваться.

“Отравленную ручку” нашел Санька Пузырьков, ученик четвертого класса. Сам он взять ее в руки побоялся — а вдруг взорвется?! — и позвал на помощь своего верного друга Петьку Сазонова.

Петька прибежал тотчас же, оставив на крыльце недоделанной ветряную мельницу, которую он мастерил из кусочков дранки, чурбака и старого шурупа. Он то, Петька, и установил, что найденный Санькой предмет — отравленная ручка, которую несомненно подбросили шпионы, сброшенные заграничным самолетом на парашютах.

— Надо в сельсовет бежать — сказать! — всполошился Петька. — Я побегу, а ты посторожи.

— Ишь какой! Сам посторожи. А вдруг она такая отравленная, что жуть!

— Трус ты, Санька! Чтобы отравиться, ею писать надо.

— Писать?

— А что! Шпионы — они специально так делают: подбросят ручку. Один попишет — и готов. Другой попишет — тоже готов… А то еще — стреляющие ручки есть. Специально шпионские. Ты ее возьмешь, а она трах — и нет тебя. Так что обязательно в сельсовет бежать надо.

— Вот я и побегу, — решительно объявил Санька. — Я нашел, я и побегу.

Неизвестно, чем бы закончился этот спор, если бы к двум приятелям не подоспел третий — пятиклассник Сеня Курочкин. Естественно, узнав, в чем дело, Сеня не мог согласиться ни с Петькой, ни с Санькой, потому что считал их мелюзгой.

— Эту штуку надо сперва обезвредить, — заявил он.

— А как?

— Бросить в старый колодец. Оттуда все равно никто не пьет.

— Да, а как бросить?

— Руками.

— У-у! Страшно…

— В лопух заверни.

Полчаса спустя проходивший мимо старого заброшенного колодца колхозный сторож Демьян Подковин увидел возле сруба ребят, которые занимались чем-то непонятным.

— Вы что же тут делаете, пострелята?!

От неожиданности ребятишки присели, а потом наперебой принялись объяснять, в чем дело.

— Это как же вы такое натворили! — сердито воскликнул Демьян. — А ну, как это и правда холера какая-нибудь? Почему в правление не сообщили?

— Сеня говорил — обезвредить надо, — объяснил Санька.

— Я вот обезврежу его хворостиной! Да и вас заодно!.. Стойте тут, никого к колодцу не пускайте!..

И сторож торопливо заковылял к сельсовету.

Вскоре о находке сообщили Кротову. Никто толком не знал, какую штуку нашли ребята, и таинственный предмет к приезду капитана госбезопасности превратился в устах колхозников в “ручную гранату”. Нашлись, конечно, и скептики, которые уверяли, что ребятишки просто придумали какую то игру, а старый Демьян навязался им в помощники. Однако Кротов отнесся к событию серьезно.

— Этот предмет надо во что бы то ни стало достать, — сказал он. — Может быть, и правда что-нибудь важное.

Но лезть в колодец никто не соглашался. Один из колхозников, впрочем, вызвался было, но жена так цыкнула на него, что он мигом раздумал. И все-таки почин был дан.

— Да что это мы, братцы, трусим, на самом то деле! — закричал Демьян. — Будь я помоложе!.. Вот ты, Василий. Ты говоришь — ребятишки в игрушки играют. И я вроде у них в подмастерьях. Давай-ка слазай туда, достань, что они кинули.

— Мне это ни к чему, — сказал тот, к кому обратился сторож. — Кто ж его знает, может, и правда бомбу какую нашли…

Наконец несколько человек вызвалось лезть. Один из них, высокий, усатый, решительно выступил вперед:

— Я полезу. Тащи веревку.

Принесли веревку. Привязали к ней толстую палку. На эту палку усатый уселся верхом, и его начали медленно спускать вниз. Через несколько минут из колодца, словно из преисподней, послышался голос:

— Эй, братцы! Тащи наверх!..

Вытащили быстро.

— Ну что? Нашел?

— Нет. Надо воду вычерпывать. — Усатый был весь мокрый, грязный, облеплен тиной.

Из всех соседних дворов натащили ведра. Начали вычерпывать воду. Люди, оттирая друг друга, заглядывали в колодец. Каждое ведро тщательно проверялось, нет ли в нем загадочного предмета.

— Эх, сюда бы пожарную машину! — сказал усатый.

— Не подойдет — завязнет.

— Давайте натаскаем веток, палок, сделаем настил, — предложил Кротов.

Дружно кинулись ломать ветки, таскать камни, жерди. Подошла машина. Шофер с сомнением покачал головой, взглянув на настил. Побольше бы надо. Опять бросились собирать камни и сучья. Наконец шофер кивнул, влез в кабинку, мотор взревел, и пожарная машина стала осторожно, пятясь, подбираться к колодцу задним ходом. Спустили в колодец рукав. Вода захлестала толстой струей и побежала ручейками по истоптанной глине, словно спешила найти путь обратно, в колодец.

— Вот это работает! — восхищенно сказал Демьян, послушав, как ровно стучит насос.

Ребятишки шныряли в толпе, мокрые, перепачканные глиной. Санька Пузырьков был героем дня.

Но вот насос стал посапывать, рукав стал засасывать грязь со дна колодца.

— Хоро-ош! — протяжно закричал усатый, махнув шоферу рукой.

Мотор смолк. Усатый снова полез в колодец. Стоя по щиколотку в воде, он шарил руками в скользком густом иле. Вдруг пальцы наткнулись на гладкий продолговатый предмет. В сумеречном свете колхозник увидел ручку.

— Тащи! — закричал он.

Его вытащили. Санька, Петька и Сеня вмиг узнали находку.

— Вот так бомба!

— А что ты думаешь?! — кипятился Демьян. — Может, это и правда стреляющая ручка?

Кротов снял с ручки колпачок, достал листок бумаги. Хотя ручка и полежала немного в воде, но писала все-таки хорошо.

— Обыкновенная, — смущенно проговорил Демьян. — Вот ведь оно как…

— Ничего, всякое бывает, — сказал Кротов и подозвал смущенных ребятишек. — А вы молодцы, — нарочно погромче, чтобы всем было слышно, похвалил он. — Мигом сообщили. Это на нашем военном языке называется “оперативность”.

Мальчики теперь уже краснели не от смущения, а от гордости. Они победно поглядывали вокруг, словно говоря: “Видали? Вот какие мы! Сам капитан нас похвалил!..”

А Кротов между тем думал о том, что бывает всякое. Люди стараются всеми силами помочь поискам. Сигналов с каждым днем становится все больше. И, конечно, иной раз может произойти такая вот смешная ошибка…

ГЛАВА ШЕСНАДЦАТАЯ

Второй

Несмотря на твердое решение хотя бы несколько дней высидеть дома у Эльвиры Леоновны, Владимир не мог усидеть на месте. Нервы, напряженные до предела, не давали покоя… Ночью снились кошмары. Он проснулся на рассвете и больше не мог сомкнуть глаз. Бежать, бежать!.. Он сам не знал куда. Но — бежать без оглядки. Чужие зоркие глаза, проверяющие каждый его шаг, мнились ему в каждом углу, за портьерой, за дверью, за окнами, где брезжил серый октябрьский рассвет.

Он встал, умылся. Вода была холодна. Но он, фыркая от холода, облился до пояса, чтобы хоть на миг чем-нибудь заглушить чувство страха и смятения.

Куда идти? Ехать к Сергею? Все-таки свой, сообщник… Но в сердце, где-то в самой глубине едва-едва, как рассвет за окнами, как первый отблеск пробуждающегося дня, возникало другое. И вставали перед глазами крутые берега реки, серебряные ивы, склонившиеся к воде, родное лицо в морщинках… “У нас тоже инженеры пригодятся… мост через реку будут строить… Электричество теперь есть — со светом живем… А раньше то…”

Для чего он здесь? Для чего все это? Для того чтобы снова в родном селе наступила тьма… Чтобы погасли веселые электрические огни, чтобы от тяжкого взрыва рухнул в волны новый красивый мост… Для чего?!

Владимир вспомнил, сколько гордости было в голосе матери, когда она рассказывала о радиоприемнике, которым колхоз премировал соседа — мужа Степаниды Фоминичны. И, может быть, она втайне надеялась — вот сын вернулся, учится, придет в село ученым, инженером, и у нее в доме, совсем недавно озарившемся светом новой жизни, тоже появится такой же приемник…

Ученым, инженером… А чему научился он? Действовать ножом, бить кастетом, метко стрелять… По своим, по своим!..

Пойти, признаться… Но “большевики ничего не прощают”. Так говорил Беттер. А Беттер не врал. Он говорил, что Россия опережает Запад, накапливает силы, расширяет сеть электростанций. И все для того, чтобы громить мирные западные города; чтобы двинуть стальные армады через свои границы на запад, на юг, на восток… Россия твердит о мире, прикрываясь словами, сколачивая армию для будущей войны… Новый мост? По нему, быть может, пройдут на запад военные эшелоны, длинные железнодорожные платформы, на которых двинутся к границам ФРГ смертоносные ракеты… Нет, Беттер не обманывал. Он не говорил о России как о темной отсталой стране, где живут дикари и людоеды. А инструктор радиодела долговязый Ганс, хмурый, молчаливый человек, как-то раз сказал об этом. Но Ганс — бывший нацист. Возможно, он врал по злобе. Все-таки Россия вместе с Англией и Америкой победила в войне. Победила Гитлера… Ганс врал. Но Беттер… не врал… нет…

Часов в восемь, едва дождавшись, когда Эльвира Леоновна уйдет на службу, Владимир вышел на улицу.

Надо ехать к Сергею, в Южнокаменск. Завтра как раз условленный день встречи. От Сергея он услышит слова ободрения. И, может быть, исчезнет это гнетущее чувство, терзавшее его все последнее время.

На улицах, несмотря на ранний час, было оживленно. Люди торопились на работу. Мальчишки и девчонки в красных галстуках спешили в школу. Их звонкие голоса серебряными колокольчиками вплетались в музыку пробудившегося города.

Мирный город, будничный и спокойный. Сколько раз приходилось Владимиру видеть в городках Западной Германии отряды юнцов, шагающих строем за молодчиком, точь-в-точь похожим на тех, каких он встречал мальчишкой в армии Гитлера, ворвавшейся в его родное село. Сколько раз по радио слышал он квакающие голоса, твердившие о коммунистической опасности, о том, что социализм надо уничтожить, пока он окончательно не окреп.

А здесь? Он тоже слушал радио. Никто не кричит, что надо уничтожить Запад.

И вот эти мальчишки и девчонки в красных галстуках… Они щебечут о дальних стройках, о путешествиях… Интересно, преподается ли у них в школе военное дело, стрельба, бывают ли “атомные тревоги”, как в школах на Западе?..

Владимир нарочно убавил шаг и пошел следом за двумя мальчуганами, самозабвенно спорящими о чем-то.

— Алешка! Тоже — сказал! Алешка по прыжкам в длину на соревнованиях первое место занял. А что у него тройка по русскому, подумаешь — беда! Исправит.

Владимир невольно улыбнулся. Он тоже в детстве хорошо прыгал в длину. И у него по русскому была тройка. Да и звали его так же — Алешкой…

— Все равно… Все равно… Лида сказала, что с двойками и тройками на спартакиаду никто не поедет.

— Вот ты и помоги. У тебя же по русскому пятерка.

Ребят и Владимира обогнала группа молодых людей, наверное, рабочих. Шпион услышал обрывок фразы:

— Ты, Петро, не сомневайся. Завтра же, как тебе вселяться, всем цехом пойдем и поможем внести вещи. А что седьмой этаж — пустяки. Встанем на каждой площадке — и порядок…

“Человек вселяется в новый дом”, — догадался Владимир.

Стройки, стройки… Только сейчас он вспомнил, что всюду, мимо какой бы станции он ни проезжал, по какой бы улице ни проходил, везде возводились дома, двигались краны, росли кирпичные стены… Неужели Россия так богата, чтобы строить столько домов и одновременно готовиться к войне? На Западе он видел строительства куда реже. Зато попадались то и дело полигоны, предостерегающие надписи: “Въезд запрещен — военная зона…”

“Для чего? Для чего? — стучало сердце. — Для чего он здесь?”

На другой день Владимир уехал в Южнокаменск. Пассажиров в вагоне поезда было немного. И, прислушиваясь к разговорам, Владимир понимал, что разговоры идут самые мирные. Люди озабочены своими домашними делами, работой…

“А может быть, Беттер врал? — мелькнула у него неясная догадка. — Может быть, он врал о том, что Россия готовится к войне?” Ему вдруг мучительно захотелось подсесть к какому-нибудь пассажиру и спросить об этом напрямик. Но он понимал, что не сделает этого.

Выполняя приказ полковника Телегина, старший лейтенант Соколов и младший лейтенант Дергачев, одетые в штатское, ежедневно дежурили на перроне вокзала в Южнокаменске. Рация закопана где-то в районе приземления. Следовательно, вражеским лазутчикам непременно придется бывать в городе.

На вокзал приходили также Мария Федоровна, Екатерина Павловна и колхозник Зайцев. Это были пока что единственные известные работникам госбезопасности люди, видевшие шпионов в лицо. Причем Зайцев и Синельникова видели всех троих. Хотя эти помощники бывали на вокзале редко, Соколов и Дергачев были убеждены, что узнают вражеских агентов по приметам. Оба высокие. Один — светловолосый, румяный, с серыми глазами, другой — темный, скуластый… Были и другие, более подробные приметы.

Офицерам уже не раз приходилось встречать людей, приметы которых почти в точности совпадали со словесными портретами шпионов. Сколько было потрачено времени и труда, чтобы проверить, кто эти люди! Но всякий раз оказывалось, что заподозренный человек не тот, кого они ищут.

Оперативные работники медленно шли по платформе, дожидаясь поезда, который должен был подойти с минуты на минуту. Вот вдали, за поворотом, заклубился пар, а потом показался и паровоз. Он шел, замедляя ход, плавно и осторожно втягивая вагоны в тупик.

Все медленнее, медленнее ползли вагоны. Наконец сцепления лязгнули, поезд остановился.

На перрон стали выходить пассажиры. Вдруг Соколов потянул младшего лейтенанта за рукав. Дергачев кивнул. На платформе стоял высокий темноволосый человек с небольшим чемоданом в руке. Чуть выдававшиеся скулы, прямой тонкий нос, черные густые брови… Он? Ах, как жаль, что сегодня здесь нет ни Зайцева, ни Екатерины Павловны!..

Пассажир хмуро огляделся и в людском потоке двинулся к выходу в город. Соколов и Дергачев пошли за ним, держась на расстоянии.

Вдруг младший лейтенант остановился.

— Смотри, еще один такой же. Скуластый, темный…

Тот, кого увидел Дергачев, стоял на перроне, беспокойно оглядываясь по сторонам.

Соколов растерянно глядел то на этого нового пассажира, то вслед тому, который уходил все дальше к выходу. Который из них? Тот или этот?

— Я пойду за этим, — принял решение старший лейтенант, — а ты — за тем, первым…

Они сразу расстались.

Первый пассажир вышел в город и остановился на вокзальной площади. Так стоял он некоторое время, опустив голову, словно что-то вспоминая или обдумывая. Затем медленно двинулся по улице, читая вывески. Младший лейтенант пошел за ним.

Возле закусочной незнакомец остановился, прочитал вывешенное у входа меню, постоял, словно раздумывая, не зайти ли. Потом зашагал дальше.

Из-за угла показался Соколов. В то время, проходя мимо еще одной закусочной, незнакомец вошел в дверь. Дергачев забежал в магазин напротив. Сквозь стекло витрины удобно было наблюдать за тем, что делается на улице. Дверь закусочной тоже была видна хорошо. Старший лейтенант Соколов вошел в магазин следом за Дергачевым.

— Ну, как у тебя? — спросил младший лейтенант.

— Ошибка. Местный. Живет здесь, недалеко.

— Что же он так беспокойно оглядывался?

— Кто его знает. Наверное, обещали встретить и не пришли. А у тебя что?

— В закусочной сидит. По моему, надо проверить у него документы.

— Не торопись. Это успеется. Пошли.

— Куда?

— В закусочную. Куда же еще?!

— Но…

— Идем, идем.

К столику, за которым в ожидании официанта сидел Владимир, подошли, пошатываясь, Дергачев и Соколов.

— Сенечка! Вот свободный столик!.. Гражданину мы не помешаем!.. Не помешаем? — обратился Соколов к посетителю, который сумрачно покосился на “подвыпивших” приятелей.

— Я уже рассчитался, — бросил Владимир и, взяв чемоданчик, заторопился к выходу.

— Быстро за милиционером, — шепнул старший лейтенант Дергачеву и тот мгновенно исчез.

В комнате дежурного по отделению милиции на Владимира обрушился град вопросов. Он не успевал отвечать. Все случилось так неожиданно. Те двое пьяных… Они шли за ним… Что-то говорили… Предлагали пойти в кино… Потом откуда-то взялся милиционер. Всех троих отвели в милицию. С ним милиционер был вежлив, а с подгулявшими товарищами суров. Владимир, ничего не подозревая, отдал паспорт — паспорта потребовали и у тех двоих. Шпион не знал, что из соседней комнаты по телефону немедленно были наведены справки. Паспорт, предъявленный Владимиром милиционеру, тот, которым снабдили его хозяева, по номеру и серии числился выданным женщине.

И вот — вопросы. Целый дождь вопросов. Владимиру казалось, что над его головой вдруг заработал транспортер, который беспрерывно сыплет на него мокрый тяжелый песок… Но он не в силах отвечать. Словно во сне, он чувствовал, что его обыскивают. Словно во сне, видел, как на стол дежурного кладут пачку денег, второй паспорт, пистолет, топографическую карту… Им вдруг овладело тупое равнодушие ко всему. Он молчал.

Сейчас же после отъезда Владимира Эльвира Леоновна села в автобус и через несколько часов была в Петровске. В то время, когда Соколов и Дергачев следили в Южнокаменске за Владимиром, она уже сидела перед полковником Телегиным.

— Так вы говорите, что дали гитлеровцам подписку по принуждению? — спросил полковник.

— Да, да… Мне было тогда всего пятнадцать лет…

Полковник внимательно читал лежавшую перед ним разорванную и склеенную фотокопию обязательства, подписанного Эльвирой. Она не сожгла его тогда и решила передать, куда следует.

— Всего пятнадцать лет… — с волнением повторила молодая женщина. — Переводчик Петерсон — он работал в комендатуре — все время грозил мне: или подпись на этом документе, или вывоз в Германию.

— Почему же вы сразу не сказали нам об этом?

— Я не придавала этому значения. Да меня после подписки и не беспокоили. Ни разу. А потом немцев прогнали. Я думала, что все забылось. И только когда пришел этот… Валентин… Я поняла, что ничего не забыто. А теперь… Теперь он явился. Хочет, чтобы я его прописала как мужа…

— Вы говорили, что уже хотели прийти сюда.

— Да, когда он появился впервые.

— Что же вам помешало?

— Он ушел, и я видела, что он следит за домом… Я боялась его спугнуть… Но я тогда уже решила рассказать вам обо всем.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Он ушел сегодня утром.

Эльвира Леоновна с недоумением глядела на полковника. Каждое его слово, сказанное мягко, как бы по-дружески, прибавляло ей смелости, уверенности в том, что она поступила правильно, придя сюда. А сколько часов борьбы, сколько бессонных ночей стоил ей этот шаг!..

И Телегин, задавая вопросы, записывая ответы женщины, думал о том, что многих, многих людей вот так же покалечила война. Излюбленный метод иностранных разведок вербовать агентов почти всегда сводится к запугиванию, к нажиму, к угрозам. Ошибется человек, оступится — и хватай его, держи в постоянном страхе, угрожай разоблачением…

— Скажите, Эльвира Леоновна, — произнес он, — вы думаете, этот Валентин еще придет, вернется к вам?

— Думаю, что да. По тому, как он себя вел, я поняла: ему негде жить. А у меня — удобно. К тому же… — Она улыбнулась. — К тому же я держала себя с ним так, чтобы ничем его не напугать.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Сознаться или молчать?

Занятые розысками вдали от города, Васильев и Кротов еще не вернулись в управление. Допросить задержанного было поручено Коротичу.

— Вам известно, какое наказание вас ожидает? — Этой фразой, сказанной со злостью, старший лейтенант начал допрос.

И первые же слова сразу оттолкнули от него Владимира. Он взглянул на следователя угрюмо.

— Мне неизвестно, за что меня надо наказывать.

— Мы знаем все. Назовите сообщников.

— Каких сообщников?

— Не валяйте дурака. А то… — Коротич сделал вид, что едва сдерживается, чтобы не ударить допрашиваемого. Владимир сжался. — У вас было оружие.

— Ну и что? Было.

Владимиру страстно хотелось жить. Но какой ценой может быть сохранена жизнь? Сознаться?.. Сразу вспомнились слова инструктора: “Сознание равносильно смерти…” Значит, молчать? Да, только молчать! Ведь у него при обыске нашли только пачку денег, пару рубашек, перочинный нож… Да! Пистолет. Можно сказать, что нашел… Молчать, только молчать!..

— Откуда у вас оружие?

— Нашел.

— Нашел! Интересно — где же это?

Владимир молчал.

— Тебе не удастся отмолчаться. Я заставлю тебя говорить! Думаешь, ты у нас первый?

“Неужели Сергей и Николай тоже попались?” — подумал Владимир.

— Ты будешь говорить, в конце концов? — закричал старший лейтенант, багровея и стуча по столу кулаком.

Владимир сжался, ожидая удара. Но в этот миг распахнулась дверь и в кабинет вошел полковник Телегин.

— Товарищ старший лейтенант, — едва сдерживая гнев, сказал он. — Распорядитесь, чтобы арестованного увели.

Владимира увели. И больше он никогда не видел своего первого следователя.

Всю ночь Владимир не мог уснуть. Шаги надзирателя за прочной дверью… Звяканье ключей… Где-то в трубе журчание воды. Эти едва различимые звуки, казалось, били в уши.

“Нет, молчание — это не выход, — думал Владимир. — Следователь прав — не отмолчаться. Но что же делать?..” Под утро пришло решение — запутать следствие, отвечать на все вопросы. Ответы пусть звучат как можно правдоподобнее, но на самом деле будут вымыслом. Все равно это вскроется на суде…

В кабинет следователя Владимир вошел осунувшимся после бессонной ночи. За столом сидел незнакомый человек, светловолосый, с высоким умным лбом и не по мужски маленькими руками.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Кротов.

Голос его звучал мягко, глаза смотрели сочувственно.

— Я не спал всю ночь.

— Значит, у вас было достаточно времени, чтобы подумать, — улыбнулся Кротов.

— Да я и в самом деле думал.

— Ну и что же?

— Я решил говорить правду.

Кротов пристально взглянул на арестованного.

— Правду? Это хорошо. Правдивое признание облегчит вашу участь. — Капитан подвинул к себе бланк протокола допроса, обмакнул перо в чернильницу, посмотрел на его кончик. — Назовите людей, выброшенных вместе с вами на парашютах.

Владимир насторожился. “Значит, все-таки нас заметили. А по рации сообщили, что летчики не обнаружили ничего подозрительного…”

— В своей кабине в самолете я был один.

— О какой кабине вы говорите?

— В самолете было несколько кабин. Брезентом разгорожено.

— А в других кабинах кто-нибудь был?

— Мне это неизвестно… У меня было свое задание.

— Какое?

— Любыми средствами приобрести подлинный советский паспорт. Я это задание выполнил. Купил паспорт у какого то парня в пивной.

Владимир замолчал и отвернулся к окну. Но, глядя на плывшие по небу облака, он чувствовал на себе внимательный, испытующий взгляд следователя.

Кротов встал, вышел из-за стола, медленно несколько раз прошелся по ковровой дорожке. Ему было ясно, что арестованный не хочет выдавать сообщников. Потребуется еще много усилий, чтобы добиться правды. А время не ждет. Один из шпионов еще не обезврежен. Каждый затянувшийся день розыска может стоить жертв.

Подойдя к двери, Кротов приоткрыл ее и что-то тихо сказал. В кабинет внесли вещи, найденные в лесу: сапоги, котелок, десантные сумки. Владимир оторопел.

— Вы обещали говорить правду, — сказал Кротов.

Арестованный смутился и опустил голову.

Кротов знал, что сейчас в душе этого темноволосого скуластого парня происходит перелом. Сапоги, сумки — все это уличало его во лжи. И, чтобы дать ему понять, что лживые ответы его же самого завели в тупик, капитан открыл ящик стола, достал конверт, вытащил из него фотографию отравившегося в лесу человека и подал ее Владимиру.

— А этот был с вами?

С карточки, словно привидение, глядел на него Николай. Все закружилось перед глазами. В ушах зазвенело. И ему показалось, будто сквозь этот звон зловещим гулом вплывает голос инструктора Джона: “Сознание на допросе не избавит от мученической смерти…” Постепенно этот гул утих. Стены перед глазами перестали кружиться. Да, скрываться больше невозможно. Он уличен, прижат…

— Да, — тихо ответил Владимир. — Он тоже был сброшен на парашюте вместе со мной. Это Николай.

Каждый день Владимира водили на допрос. Медленно, робко, словно он шел по зыбкой трясине, Владимир подходил к раскаянию. В его ответах следователю с каждым днем было все больше правды.

Кротов был терпелив. Он пользовался любым случаем, чтобы уверить молодого человека, что для него еще не все кончено, что путь к честной жизни перед ним не закрыт. И, наконец, Владимир рассказал все.

— Вы сказали, что ваших сообщников зовут Николай и Сергей. Николай — этот. — Кротов указал на фотокарточку отравившегося в лесу человека. — Что вы знаете о них?

— Почти ничего. Очень немного. Мы только учились вместе.

— Они не рассказывали вам ничего о себе?

— Тоже очень немного. Николай служил в полку “Десна”. Это я знаю. Сергей уже получал задания от разведки раньше. Он как-то хвастался — еще там, в Баварии, что попортил много крови русским. Действовал он в Новой Зеландии. Выступал по радио с антисоветскими речами, в порту подбрасывал листовки на советские суда… Говорил, что жил припеваючи…

— Как у вас осуществлялась связь?

— Мы договорились, что будем встречаться в условленное время на рынке в Южнокаменске.

— Можете показать на карте, где закопаны ваши рации?

— Да. Вот здесь. А тут — тайник. Это дупло. Наш “почтовый ящик”. На всякий случай.

Если раньше часы, проведенные Владимиром в кабинете следователя, казались ему бесконечными, то теперь минуты мчались стремительно. Он говорил захлебываясь. Торопился, рассказывая о том, как их троих обучали на даче в Баварии, как в назначенный день переправили из Баварии в Грецию, а с греческого аэродрома в самолете без опознавательных знаков послали к границам Советского Союза. Он рассказал, ничего не утаивая, все, что происходило с ним и его сообщниками с того дня, когда они приземлились в лесу, и до того дня, когда расстались. Да, он решил сначала легализоваться в Советской стране, чтобы затем начать свою преступную деятельность — сообщать по радио за границу о замеченных им аэродромах, воинских частях, выведывать настроения граждан, добывать документы… А в часы одиночества, которое теперь ему казалось невыносимым, он с ненавистью вспоминал о Беттере, об инструкторе Джоне, о долговязом Гансе, о тупоголовом Майке — “Нокауте”. Не раз вспоминались ему слова следователя, сказанные во время одного из допросов: “Тем людям, которые послали вас сюда, нет никакого дела до вас и до ваших сообщников. Их не волнует ваша участь, ваша судьба…” Да, судьбы Сергея, Николая, его собственная их не волновали.

Снова и снова вставало перед его взором родное лицо матери, и голос ее звучал у него в ушах: “Теперь со светом живем…” Да, весь Советский Союз был озарен этим счастливым светом. А он, Сергей, Николай — они все трое, подстрекаемые Беттером, полковником Шиллом, “Нокаутом”, Гансом, Джоном, — они хотели, чтобы этот свет погас.

Ему казались смешными одолевавшие его когда-то мысли о том, что жизнь кончена, прожита без толку. Нет, нет! Жизнь только начинается! И как легко было у него на душе оттого, что она только начиналась.

Владимир изо всех сил хотел теперь помочь работникам Комитета госбезопасности разыскать Сергея. Он не знал, что за это время успел натворить его сообщник. У Сергея было какое то задание, переданное ему по радио. Сергей сам говорил ему об этом во время последней встречи. Владимир вспомнил число, когда Сергей сказал ему, что завтра — решающий день. И Кротов отметил, что “решающий день” был тем самым днем, когда на Ивана Боярышникова было совершено нападение в лесу. Пропавший пропуск. Ясно — его похитил Сергей. Владимир указал день и час, когда должна была состояться его следующая встреча с Сергеем. И в своем календаре полковник Телегин два раза подчеркнул это число красным карандашом.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В поисках сообщников

В тот день, когда арестовали Владимира, Сергей тщетно прождал его на рынке. Обозленный, он шагал по улице к вокзалу. Ну, Володька! Загулял!.. Забыл условие!.. “А вдруг взяли?” — мелькнула тревожная догадка.

Сергею стало жарко. “Да нет же, — успокаивал он себя. — Володька осторожен. А если бы взяли, то схватили бы меня тоже — я ведь битых три часа проторчал на рынке. Есть время, чтобы под пыткой все выведать и прийти за мной…”

И все же тревожные мысли не давали ему покоя. Не доходя до вокзала, он свернул в боковую улочку. Надо было на всякий случай обезопасить себя и снова перепрятать рацию Владимира. “Пусть лежит вместе с моими вещами, — решил шпион. — И место близко, и у меня, в случае чего, будет запасная. А если Володька снова не придет, то пусть меня поищет сам: без рации то ему не обойтись”.

Сергей выкопал из тайника свою рацию, спрятал ее в портфель, а в яму поверх вещей положил рацию Владимира и вновь закопал. Затем выбрался из леса и зашагал к маленькой станции километрах в пяти от Южнокаменска.

Путь Сергея лежал в небольшой городок Серебрянск; там, недалеко от города, в рабочем поселке когда-то жил его давнишний приятель, друг детства. Надо его навестить. Он может быть полезен…

Не доезжая до городка, Сергей сошел с поезда и в лесу, найдя укромное местечко, закопал рацию — в город с ней появляться опасно.

В серебрянской гостинице свободных мест не оказалось; полная, пожилая женщина за конторкой бесстрастно сообщила об этом Сергею. И в этот момент сзади послышался негромкий голос:

— Молодой человек, вам нужна комната?

Сергей кивнул, глядя на незнакомую даму, которая, очевидно, слышала его разговор с дежурным администратором.

— Я могу недорого сдать вам на время комнатку.

“Ну, не везет ли мне?” — радостно подумал шпион. Но он тотчас же насторожился. А что, если это какой-нибудь подвох? Впрочем, по тому, как себя держала незнакомка, было ясно, что ей не хочется, чтобы их разговор был подслушан кем-нибудь посторонним.

— Я всегда сдаю комнату приезжим, — шепотом заверила женщина, заметив, что молодой человек колеблется.

И Сергей снова кивнул, на этот раз уже решительно.

Они вышли из гостиницы. Тихая улица погружалась в вечерние сумерки. “Если комната подходящая, — думал Сергей, шагая следом за женщиной, — перенесу туда рацию”.

— Вот и мой дом, — сказала женщина, останавливаясь. — Как видите, совсем близко.

Она пропустила Сергея вперед и закрыла калитку.

Комната оказалась небольшой, но уютной. Ничего подозрительного. На стенах — фотографии. Очевидно, родственники. А вот какой то парень в военной форме. Не работник ли НКВД?

— Это мой сын, — сказала хозяйка. — Не вернулся с войны, — добавила она чуть слышно.

— Ничего, еще, может быть, вернется, — сказал Сергей, чтобы хоть что-то сказать.

Она покачала головой.

Сергею во что бы то ни стало надо было разыскать Бориса — так звали его приятеля. Борис Быков… Они подружились в Крыму — Боря с родителями приезжал как-то туда отдыхать. А потом и Сергей приезжал в гости к Борису. Его отца, кажется, звали Василием. Василием Герасимовичем… Ну да. А мать? Нет, имени и отчества матери Бориса он не помнил.

Дня через два Сергей зашел в магазин спортивных товаров. Он решил купить велосипед. На велосипеде ездить удобнее, чем на попутных машинах. Меньше риска. У многих местных жителей есть велосипеды.

— Вот хорошая машина! — Продавец вытащил из стоявших в ряд велосипедов один и поставил его перед покупателем. — Легка, в дороге надежна.

Велосипед и правда был хорош — Сергей тотчас же понял это. Но он был окрашен в синий цвет, а Сергею нужен был зеленый — ведь машину иногда придется прятать в лесу…

— Я куплю, — сказал он. — Только дайте мне зеленый.

— К сожалению, зеленых нет.

Кто-то дернул его за рукав:

— Дяденька…

Сергей обернулся. Перед ним стоял паренек лет пятнадцати.

— Дяденька, я продам зеленый. Прямо с номером… — зашептал он.

Шпион в один миг понял всю выгоду от такой покупки. Во-первых, мальчишка продаст велосипед, конечно, дешевле, чем в магазине. А потом — номер…

— А где твой велосипед? — спросил Сергей.

— Дома. Тут рядом. Я сейчас. Вы на улице подождите…

Они вышли, и паренек моментально юркнул в какую то калитку. Вскоре он показался, толкая перед собой велосипед.

— Э, да это какая то старая развалина, — сказал Сергей, хотя велосипед был почти совсем новый.

— Что вы, — обиженно возразил паренек. — Только месяц как купили. Немного и ездил то. Раза четыре. А что тут краска отколупнулась на раме, то вы не думайте — можно подкрасить.

— Ладно уж, так и быть, возьму. Сколько же ты просишь?

Паренек назвал сумму.

— Ого-го! Разорить меня хочешь?

Очевидно, подростку были нужны деньги. Он сбавил цену. Сергей поторговался еще немного и вытащил деньги.

— Ладно, бери. Купец.

Показываться с велосипедом у хозяйки комнаты Сергей считал ненужным. Он оставил машину у заправщика на бензоколонке. А на следующее утро выехал в поселок, где когда-то жил Борис Быков.

Путь оказался дальним. И Сергей устал. Медленно проезжая по улочкам поселка, он старался вспомнить, где стоит дом, в котором жил Борис. Поселок казался ему совершенно незнакомым. Очевидно, был разрушен во время войны, а теперь отстроен заново.

Целый день проблуждал он по поселку, но дома, который был ему так нужен, не нашел. Домой вернулся поздно, угрюмый, разбитый…

Сообщники, сообщники!.. Они были необходимы Сергею. Действовать в одиночку было невозможно. Он жалел, что расстался с Николаем и Владимиром. Но в то же время приказ есть приказ. А им приказали разъехаться.

“Володька, гад! — мысленно ругался он. — Не явился на встречу!.. А что, если все-таки…”

Но Сергей гнал от себя эти тревожные предположения. Он всеми силами старался успокоить себя. С Владимиром ничего страшного не произошло. Да и письмо, вероятно, не было отдано Марией Федоровной работникам контрразведки. Не похожа эта мирная старушка на такую, которая побежит доносить. А Клава? Хорошо бы повидать и ее. Доверчивую девчонку даже можно было бы втянуть в его дела… Как и все женщины, она, конечно, любит наряды, дорогие безделушки, духи… Что, если написать ей письмо? На адрес Марии Федоровны!

Но если Мария Федоровна все же отнесла письмо в контрразведку? Впрочем, Беттер уверял, что их рецепт таблеток для тайнописи распознать невозможно.

Так, борясь с самим собой, Сергей проводил дни. Впрочем, эти дни не прошли без пользы.

В доме напротив жил молодой парень. Это был типичный бездельник со слабовольным лицом, хилый телом и нетвердый сердцем. Внимательно приглядываясь к нему, умело расспрашивая о нем хозяйку, Сергей сумел сделать свои выводы. Звали соседа Леонидом.

Как-то раз Леонид зашел к Нине Григорьевне — так звали квартирную хозяйку Сергея — и попросил у нее взаймы тридцать рублей.

— До завтра, Нина Григорьевна, — просительно уверял парень. — Очень нужно…

— Простите, Леня, — твердо сказала хозяйка, — но денег я вам не дам. Я вам давала две недели назад тридцать рублей, и вы мне их не вернули.

— Я верну все, честное слово… Последний раз, поверьте…

Однако ему пришлось уйти ни с чем.

Этот визит повторился снова через день. Только на этот раз хозяйки не было дома. И Сергей понял, что Леонид знал об этом.

— Ах, ее нет… — с деланным разочарованием проговорил он. — Как жаль…

— Я мог бы ей передать то, что вы хотели, — сказал Сергей.

— Нет, нет, пустяки… Я хотел… Я хотел попросить у нее взаймы. Знаете ли, получка послезавтра. Всего тридцатку…

“Однако, у него норма, — весело подумал Сергей, и его тут же осенило. — Да ведь вот он, сообщник, сам лезет в руки”.

— Если у вас такая нужда, я могу вам помочь! — с радушной готовностью воскликнул он. — До послезавтра недолго. А я все равно в командировке. Вот, возьмите.

— Н-но здесь пятьдесят.

— Какие пустяки! Мельче у меня нет. Берите пятьдесят. Да, может быть, надо больше?

В глазах Леонида вспыхнули жадные огоньки:

— Что вы… Больше не надо… Хватит и этого.

Сергей был убежден, что Леонид долга не вернет. Да ему это было и не нужно.

— Да, кстати! — воскликнул он. — Я ведь здесь живу, как бирюк. Никаких развлечений. Может быть, вы вечерком составите мне компанию? Есть лишние деньжишки… — Сергей показал парню две сотенные бумажки. — Можно неплохо провести время…

— Вы, наверное, из столицы, — сказал Леонид, поморщившись и всем своим видом показывая, в какую дыру занесло его неожиданного благодетеля. — Тут у нас и есть то всего-навсего два ресторана — на вокзале и при гостинице.

— Ну что же! В гостиницу и пойдем!

В тот же вечер “дружба” была закреплена. Сергей не позволил Леониду истратить ни копейки, за все платил сам и, притворяясь захмелевшим, выведал все, что было нужно: Леонид нигде не работал. Очень хочет устроиться, но “в нашей дыре, сами понимаете…”

На другой вечер повторилось то же самое. И с каждым днем слабовольный Леонид все больше и больше поддавался влиянию своего нового знакомого. Он в нем уже души не чаял. Тем более, что Сергей щедро снабжал его деньгами и не упоминал о долге.

Осторожно, исподволь Сергей выпытывал настроения болтливого Леонида и, к его удовлетворению, всякий раз поддакивал ему. Философия Леонида была проста — побольше бы платили и поменьше бы работать.

— Людям с вашими способностями, Леня, работать не обязательно, — сказал Сергей. Он оглянулся по сторонам и шепнул: — Вы думаете, деньги, которые я трачу, — заработанные?

Леонид мигом протрезвел.

— Ну, что вы! — расхохотался Сергей. — Не принимайте меня за вора или, еще того почище, за убийцу. Есть другие способы делать деньги. Много способов.

— Ка-каких?

— Видите ли, Ленечка. Воруют, убивают, грабят только люди темные… Ну, те, у кого в голове одна извилина и та прямая, как у лягушки…

Леонид засмеялся.

— Да, да. А у нас с вами есть чем пошевелить. Вот, например… Я узнаю, что какой то инженер делает проект моста… М-м. И дело в шляпе.

— Про-проект?

— Ну да. Я фотографирую какой-нибудь мост. Ну, предположим, тот, ваш железнодорожный, через реку, потом делаю наброски чертежа и иду к этому инженеру. Происходит теплая встреча. Пардон, коллега! Вы, я слышал, украли мою идею. Я строю мост точно по такому же принципу…

— A-a! И он дает вам деньги, чтобы вы молчали!

— Я же говорю, Ленечка, — у вас золотая голова. Так вот. Если у меня будет такой помощник, как вы, я буду иметь в день не двести рублей, а вдвое больше.

— И двести — мои!

— Ну, для начала хватит и сотни.

— Сто рублей в день!.. Три тысячи в месяц!.. — бормотал Леонид.

— Три тысячи в месяц, — подтвердил Сергей.

— А это не опасно?

— Опасно для меня. А вы — в стороне. Вы — только фотограф. Щелк — и все в порядке…

Всю дорогу до дома они “обсуждали” планы на будущее. Леонид видел это будущее, начертанное радужными красками.

— Щелк — и все в порядке… — повторял он, пошатываясь. — Щелк — и все… И двести рублей…

— Ну конечно!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Жизнь за родину

В комнату постучали, и Кротов приостановил допрос. Вошли младший лейтенант Дергачев и оперативный сотрудник, ездившие проверять тайник, указанный Владимиром, и искать закопанную рацию. Дергачев отозвал следователя в сторону и передал ему сверток. На оперативного сотрудника Владимир смотрел с явным любопытством.

— Почему вы на меня так смотрите? — спросил тот.

— Я вас узнал, — улыбнулся Владимир. — Вы у нас документы проверяли, в поезде… Мы здорово тогда испугались. Думали — накроют. Но все обошлось. После этого мы стали чувствовать себя увереннее — паспорта выдержали проверку.

Сотрудник смутился и покраснел. Он поспешил уйти. За ним вышел и Дергачев. Кротов развернул сверток.

— Кто положил в дупло эти гранаты?

— Мы с Николаем. Сергей свою оставил у себя. Сказал — еще пригодится.

После допроса Кротов пошел к начальнику. Доложив о ходе следствия, он сказал, что Дергачев и оперативный работник Миронов рации в указанном месте не нашли.

— Кстати, товарищ полковник, оказывается, Миронов проверял документы в поезде как раз в тот момент, когда все шпионы были там.

— Да ну?

— Подследственный узнал Миронова и сказал ему об этом.

Телегин расхохотался:

— Представляю себе, какое у Миронова было лицо, когда он это услышал!..

— Да, посмотреть стоило, — рассмеялся и Кротов.

Полковник тотчас же стал серьезным.

— Вызовите ко мне Миронова и пришлите паспорт, который он проверял. Надо посмотреть, что здесь — действительно тонкая подделка или… Или отсутствие бдительности. А на поиски рации надо выехать вместе с вашим подследственным.

Небо заволакивало тяжелыми облаками. В открытую форточку врывался холодный сырой ветер. Соколов хмуро смотрел в окно.

— Ничего, плохая погода не помешает, — догадавшись о причине его озабоченности, весело сказал неунывающий Дергачев.

Вошел Кротов:

— Пора ехать, товарищи. Арестованный уже в машине.

— А мы уж готовы! — ответил Дергачев.

Владимир, нахохлившись, сидел в углу на заднем сиденье. Кротов, Дергачев и Соколов расселись, и машина выехала за ворота.

Замелькали дома, перекрестки, светофоры. Потом “Победа” выехала за город и покатила по шоссе.

Очень хотелось приехать на место до того, как начнется дождь. А небо все хмурилось, тучи ползли и ползли…

Вскоре дорога уперлась в предгорье. Впереди темной стеной стоял лес, взметнувшийся к вершинам гор. Дальше пошли пешком. Впереди — Владимир, за ним — остальные. Дергачев нес на плече лопату. Позади шел Кротов.

Изредка Владимир останавливался и оглядывался, пристально всматриваясь в кусты и деревья.

— Вот здесь, — произнес он наконец. — Здесь мы приземлились.

Он уверенно зашагал дальше. Остановился возле громадной ямы. Очевидно, здесь в дни боев разорвался снаряд. Из воронки поднималась буйная поросль, уже увядающая, тронутая позолотой осени, словно огромный букет из огромной вазы.

— Тут закопаны парашюты.

Дергачев ловко спрыгнул в яму, разворошил ногой кучу мусора и извлек из-под него два парашюта и два защитных пробковых шлема. Соколов и Владимир взвалили находку на плечи, но Кротов сказал:

— Оставьте здесь. Возьмем на обратном пути. Только закопайте снова и заметьте место.

Находку опять закопали и двинулись дальше. Вот и знакомая поляна. Здесь они отдыхали втроем. Легко ориентируясь по приметам, запомнившимся ему, Владимир быстро отыскал свои вещи. Но людей, которых он вел, конечно, гораздо больше интересовала рация. Когда она будет найдена, ему окончательно поверят.

Он уверенно шел вперед, изредка останавливался, проверял ориентиры. Вот и знакомый овражек.

— Здесь, — сказал Владимир. — Здесь мы ее закопали.

Дергачев начал копать. Владимир нетерпеливо следил, как лоток лопаты вонзается в мокрую землю.

Но что это? Роет, роет, а рации нет!

Словно угадав мысли Владимира, Дергачев воткнул лопату в землю, выпрямился и вытер со лба пот.

— Фу, ну и глубоко же вы ее запрятали! — Он засмеялся. — Знали, что не самим придется выкапывать.

Все засмеялись. Владимир огляделся: не ошибся ли? Нет, место то самое — овражек, сосна, три камня… Сергей нарочно их положил, чтобы была примета.

“Сергей! А что, если он снова перепрятал рацию? Ведь я не пришел в условленный день на встречу!..”

Дергачев опять взялся за лопату.

— Не надо больше копать, — мрачно сказал Владимир. — Ее, наверно, Сергей перепрятал. Потому что я на явку не пришел… Но, может быть, она где-нибудь здесь, близко…

— А ну, товарищи, поищем, — сказал Кротов.

Двинулись сквозь чащу. Кротов шел рядом с Владимиром. Вдруг откуда-то справа раздался голос Дергачева:

— Товарищи, сюда!

Все кинулись на голос.

Оказывается, младший лейтенант нашел какую-то лямку с пряжкой. Ее передавали из рук в руки.

— Это от сумки Сергея, — сказал Владимир. — Когда он ходил закапывать свои вещи, то нес их в этой сумке.

— Может быть, и вещи его где-нибудь тут, близко?

— Наверно. Только я не знаю где. Он прятал их тайком от нас. Каждый прятал тайком от других, — добавил Владимир.

Находка приободрила всех. Соколов повеселел. Суровое лицо Кротова тоже прояснилось. А неунывающий Дергачев звонко сказал:

— Найдем! Обязательно найдем!

Но поиски в этот день не дали никаких результатов. Долго ползали по мокрым кустам, скользким оврагам, и Кротов в конце концов сказал, что пора возвращаться.

К машине шли молча, усталые, грязные, промокшие. Владимир был угрюм. Не давала покоя мысль, что он навлек на себя подозрения в неискренности. Он шагал, не чувствуя усталости, голода, не замечая, что мокрая одежда прилипала к телу.

Усталый и мрачный, Владимир вернулся в камеру. Конечно, после этих безрезультатных поисков следователь перестанет верить ему. Он вспоминал недоверчивые взгляды чекистов. Эти взгляды казались ему тяжелыми и недобрыми. “Что будет теперь со мной?..”

Но оставалась все-таки еще маленькая надежда. Ведь через два дня — встреча с Сергеем. Он сказал об этом следователю. Сергея схватят. Пусть он сам скажет, где спрятал рацию.

Сергей… Его схватят.

Владимира охватила злоба. Ну и пусть, пусть схватят! В конце концов, Сергей не то что Николай — у него семьи нет…

Чтобы оправдать себя в собственных глазах, Владимир старался вспомнить всевозможные мелкие детали, которые могли бы еще больше разжечь его неприязнь к Сергею. “Выскочка… На занятиях по джиу-джитсу с “Нокаутом” он всегда вылезал первым… Держался с ним и с Николаем высокомерно… Подумаешь, аристократ… А вещи!.. Закапывать их ушел в глушь, чтобы не видели… За жуликов, что ли, нас считал?..”

Неожиданно, словно озаренная вспышкой молнии, перед ним возникла картина. Туманный лес… Он лежит в траве… И рядом — осторожные шаги… Сквозь травинки он увидел Сергея. Тот огляделся, вытащил нож и сделал на дереве глубокую зарубку. Для чего он делал тогда зарубки? Для чего? Ясно — отмечал место, где зарыты его вещи!..

Владимир вскочил и яростно забарабанил кулаками в железную дверь. “Глазок” приоткрылся.

— К следователю!.. — задыхаясь, Крикнул арестованный. — Хочу сделать заявление!..

Утро выдалось ясное, погожее, словно солнце, осеннее и неяркое, спешило насладиться своей мимолетной властью над землей.

В лесу уже высыхала роса, когда Кротов, Дергачев и Соколов, сопровождавшие Владимира, шли к знакомой поляне — месту привала: она была выбрана исходным пунктом для поисков.

Владимир шел впереди. Заросли становились гуще с каждым шагом. Они вставали сплошной колючей стеной, цеплялись за одежду, словно пытались удержать человека от неразумных поступков…

Сначала Владимира раздражало это препятствие. Но постепенно шаги его делались все неувереннее. Где же это дерево с зарубкой? Где отметки Сергея?.. И, в конце концов, он даже был благодарен густым кустарникам, затруднявшим движение: все-таки его неуверенность хоть чем-то оправдывалась.

Наконец он остановился. Сердце стучало, как в горячке. Владимиру показалось, что люди, остановившиеся тоже за его спиной, могут услышать этот предательский стук. Он поспешно запахнул телогрейку и застегнул ее на все пуговицы.

— Ну, что же? — спросил Кротов.

— Я… я сбился с дороги…

Они снова вернулись на поляну, откуда начали поиски. Владимир внимательно огляделся и выбрал новое направление. Но ему и его спутникам пришлось еще несколько раз возвращаться, пока, наконец, он не сообразил, что надо делать. В том месте, откуда он сквозь травинки видел Сергея, делавшего зарубки на дереве, Владимир быстро присел, потом лег на траву и стал озираться вокруг лежа. И отсюда, снизу, он увидел знакомое дерево.

Торопливо вскочив, он бросился вперед, раскинув руки, словно хотел обнять прямой высокий клен с глубоким, еще свежим поперечным надрезом на коре.

— Вот оно! Вот!..

Все приободрились. Владимир теперь был уверен, что вещи, зарытые сообщником, скоро будут найдены. Однако найти их оказалось не так то просто. Заметка Сергея только облегчала ориентировку, но не указывала место тайника.

Тщетно пробродив вокруг клена с полчаса, Владимир беспомощно взглянул на Кротова. Тот зорко огляделся по сторонам.

— Давайте-ка вернемся к ориентиру.

Возвратились к клену. Здесь Кротов снова осмотрелся. Его внимание привлекли надломленные ветки. Он тщательно стал их изучать. Они были надломлены почти через равные промежутки, на одинаковой высоте и обращены верхушками в одну сторону. Листья сломленных веток засохли и пожелтели. Если приглядеться, то по ним можно было проследить линию, тянувшуюся вдоль едва заметной тропинки, вьющейся среди кустов. “Это не случайно”, — подумал капитан и сказал Владимиру:

— Ну-ка, посмотрите!.. Видите желтую полосу?

— Вижу, — кивнул Владимир. — Да это же заметки Сергея! Сломанные ветки. Он всегда так делал на практических занятиях в лесу!..

Желтая линия привела искателей к небольшому, густо заросшему овражку. Все гуськом спустились в него, и Кротов внимательно осмотрел кустарник. Надломленных веток больше не было. Не нашли их чекисты и на другой стороне оврага.

— Очевидно, где-то здесь, — сказал Кротов.

Стали лазить по кустам, разгребая руками сырые листья, забираясь в самую гущу колючих кустарников.

Взбираясь по откосу, Кротов обратил внимание на какие-то тонкие темные волоски, прилипшие к ветке ольхи. Он достал из кармана лупу и стал их разглядывать. Это были текстильные волокна.

— Какого цвета был костюм на Сергее? — спросил он Владимира.

— Темно синий костюм. В полоску… — Владимир не понял, почему капитан спросил его об этом.

— Прекрасно, — кивнул Кротов. — А ну-ка, товарищ Дергачев, дайте щуп.

Длинный тонкий стержень, мягко шурша, глубоко ушел во влажную землю. Еще и еще настойчиво прощупывал почву капитан. В одном месте щуп шел особенно легко и вскоре на что-то наткнулся.

— Тут что-то есть, — сказал капитан. — Копайте, товарищ Дергачев.

Лопата вонзилась в землю. Пласт за пластом подавалась рыхлая, пропитанная дождем земля.

— Стоп! — скомандовал Кротов.

Он наклонился над ямой, подергал и вытащил перевязанный крест накрест парашютной стропой сверток.

— Моя рация! — закричал Владимир. — Вот он куда ее запрятал.

Кротов снова нагнулся, откинул в сторону две три пригоршни земли и стал вынимать из ямы другой сверток. Вдруг что-то зашипело, сверкнула желтая вспышка, раздался глухой взрыв.

Никто не понял, что же произошло. И, только увидев Кротова лежащим на траве с запрокинутой головой, все бросились к нему.

Широко раскрытые глаза капитана смотрели на вершины деревьев. Изо рта струйкой стекала кровь.

— Товарищ капитан! — срывающимся тонким голосом воскликнул Дергачев. — Товарищ…

Капитан Кротов был мертв.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Не успели

Смерть Кротова потрясла всех. В управлении тягостная тишина. Сотрудники, проходя по коридорам, даже ступали как-то очень тихо. Полковник Телегин заметно осунулся, стал неразговорчив, часто задумывался. Капитан был его любимым учеником. Из всех работников управления полковник считал Кротова и Васильева самыми способными, настоящими прирожденными чекистами.

Как глупо, как нелепо обрывается человеческая жизнь! Как отвратительна смерть, даже если эта жизнь отдана во имя счастья и спокойствия Родины!..

Но надо было работать, действовать. И полковник, подавляя в себе горечь, работал, работал. Он готовился к предстоящей встрече Сергея и Владимира.

Чекисты заранее изучили место этой встречи, наметили, где будут расставлены секретные посты наблюдения. Все было рассчитано на то, чтобы каждый мог поддержать товарища, если шпион окажет вооруженное сопротивление, не допустить жертв.

После трагической гибели Кротова следствие по делу № 93 полковник Телегин поручил вести майору Васильеву. Он же должен был руководить предстоящей операцией.

С группой оперативных сотрудников майор укрылся в засаде в скверике у рыночной площади. Дергачев с товарищами дежурил на перроне. Этой группе было поручено сопровождать шпиона от вокзала до рынка, предупредить засаду и присоединиться к оперативникам Васильева, чтобы общими силами захватить врага. Если же Сергей, приехав в Южнокаменск, по какой то причине не пойдет на рынок, а вздумает повернуть назад, скрыться, — сотрудники, находящиеся на вокзале, должны были захватить его.

И вот запыхавшийся паровоз темной горячей громадой прополз мимо платформы, обдавая жарким дыханием людей на перроне. Он остановился, и пассажиры сразу заполнили небольшую платформу. Раздались первые радостные восклицания, первые поцелуи…

Среди шумящего, толкающегося водоворота расхаживали по платформе одетые в штатское оперативные сотрудники с букетами в руках. В конце перрона, ближе к выходу в город, волнуясь, стояла Екатерина Павловна. Она должна была опознать шпиона, помочь сотрудникам, никогда не видевшим того, кого им надо было задержать.

Шумным потоком публика двинулась к выходу. Но, как ни зорки были оперативники, того, кто был им нужен, они не видели.

И вдруг, перешагнув через большой узел, на площадке вагона показался пассажир. Дергачев замер. “Он!” Незаметно для посторонних он кивком головы указал на него своему товарищу и подал условный сигнал другим сотрудникам, чтобы те предупредили Екатерину Павловну.

Около выхода в город еще был затор. Толпа двигалась медленно. Но пассажир, высокий розоволицый парень, бесцеремонно расталкивал всех, стараясь поскорее выбраться в город.

Екатерина Павловна, затертая толпой, замешкалась и увидела парня, когда тот уже вышел на площадь.

— Это он, — шепнула она Дергачеву.

Васильев был немедленно извещен. Люди в сквере приготовились.

А тем временем Дергачев и Екатерина Павловна продолжали следить за пассажиром. Дежурившая на площади оперативная машина, двинувшись, как бы случайно преградила ему дорогу. Он остановился и оглянулся.

Екатерина Павловна, увидев наконец его лицо, сразу замедлила шаг, побледнела и тревожно взглянула на младшего лейтенанта.

— Не тот… — упавшим голосом произнесла она. — Я ошиблась…

— Как — не тот? — остановившись, спросил пораженный Дергачев.

— Не он… Другой…

— Вот обида! — Младший лейтенант резко махнул рукой. — Ездят тут всякие!..

Они вернулись на перрон. Там уже никого не было.

— Что же вы, гражданин! Живете без прописки, на частной квартире… Для приезжих в городе есть гостиница.

Участковый уполномоченный, старший лейтенант милиции, встретив Сергея во дворе, бегло просмотрел его паспорт и продолжал сурово отчитывать:

— Если прибыли в командировку, все равно надо прописаться. Даже если в гостинице и нет мест. А так — что же получается? Непорядок, гражданин…

Сергей терпеливо выслушал нотацию, кивая головой.

— Я… я пропишусь, непременно пропишусь. Сегодня же перееду в гостиницу. Мне обещали место… Знаете, дела, всё дела…

Участковый уполномоченный ушел, еще раз строго предупредив, что прописаться необходимо.

Не успел Сергей, сильно обеспокоенный этим разговором, войти в дом, как прибежал Леонид.

— Все в порядке, — объявил он. — Целую пленку нащелкал. Мост во всех видах. Чтобы для чертежей удобнее. — Он посмотрел на Сергея с тревогой. — Выдумаете, ваш инженер даст деньги?

— Еще бы! Конечно, даст! И вот вам, Лёнечка, в виде аванса.

Сергей старался казаться веселым и беспечным. Но из головы у него не выходила встреча с участковым уполномоченным. “Почему милиционер остановил именно меня, а не какого-нибудь другого прохожего? Вероятно, я примелькался… А может быть, дворник донес?”

Сергей вспомнил, что дворник несколько раз видел его вместе с Леонидом.

“Ну, ясно, дворник… А может быть, слежка? Нет, надо удирать. Пора, пора…”

Словно сквозь ватные тампоны, заложенные в уши, он слышал болтовню Леонида. Да, надо уезжать. А жаль. Сообщник попался глупый, но исполнительный. Он во многом мог бы помочь…

“Пора, пора, — с настойчивостью часового маятника стучало в висках у Сергея. — Надо известить шефов, что Владимир не явился на встречу…”

На очередную обусловленную явку Сергей не ездил — боялся попасть в засаду. Но у тайника, где закопаны его вещи и рация Владимира, засады быть не могло. Ведь место тайника Владимиру неизвестно. А раскопать тайник Сергею было необходимо. Там деньги. А их у него оставалось уже мало. Да, надо ехать. Но сначала нужно дать радиограмму. Пусть скажут, что делать…

К вечеру решение созрело твердо. Сергей заперся в своей комнате, развернул карту и определил по ней место, откуда удобнее и безопаснее всего можно было вести передачу. В Южнокаменск он поедет на велосипеде. А по пути выкопает свою рацию. На велосипеде к ней не подъехать. “Спрячу его в кустах у железнодорожной насыпи, место там подходящее”.

Дождавшись темноты, Сергей вышел из дому, дошел до бензоколонки, взял там велосипед и покатил по ровной дороге на запад, к Южнокаменску.

После смерти капитана Кротова Владимир совсем пал духом. Теперь то, уж конечно, никто не поверит ни одному его слову. Могут даже подумать, будто он нарочно не сказал, что в тайнике Сергея лежит граната. Единственное, что могло его спасти, — это арест Сергея. Он страстно желал сейчас, чтобы Сергей был пойман. “Поймают, конечно, поймают, — успокаивал он себя. — Ведь число, и час, и место встречи им известны…”

Он считал дни. И вот наступил день встречи.

В условный час Владимир так волновался, что не притронулся к обеду, который принесли ему в камеру. Он угрюмо ходил из угла в угол, с надеждой прислушиваясь, не раздадутся ли у двери шаги, не вызовут ли его к следователю. К следователю!.. Это, конечно, будет новый следователь. Может быть, опять тот, который допрашивал его первый раз. И снова он вспоминал капитана Кротова, в ушах его звучал ободряющий спокойный голос. Капитан был единственным человеком, кто верил ему, кто мог бы защитить его, замолвить словечко, если приговорят к расстрелу…

К расстрелу!.. Волосы шевелились на голове у арестованного, когда он думал о близкой смерти.

День склонился к вечеру. За маленьким решетчатым окошечком стало темно. “Взяли или не взяли?” — неотвязно сверлило в мозгу.

В коридоре за дверью не слышалось никаких шагов. А Владимир все ходил из угла в угол, стараясь ступать как можно тише.

— Товарищ полковник, вчера мы получили сообщение из Серебрянска. У одной женщины на частной квартире поселился гражданин. Живет без прописки. По документам — командировочный. Нам удалось достать его фотографию. Вот видите — это он. Стоит среди болельщиков дворового футбола. И с ним его новый приятель — Леонид Кропальский. Человек без определенных занятий. Взгляните. По моему, кое в чем этот командировочный похож по приметам на того, третьего…

Майор Васильев стоял перед начальником управления, как всегда подтянутый, сосредоточенный, и только чуточку был взволнован.

— Эту фотографию надо немедленно показать Марии Федоровне Синельниковой, Зайцеву и Владимиру, — приказал полковник, разглядывая изображение плотного плечистого парня с чубом светлых волос. — Не забудьте также показать ее товарищу Боярышникову. Кстати, как его здоровье?

— Поправляется. Но… Товарищ полковник, ведь Иван Боярышников не знает, кто напал на него в лесу.

— А вот, может быть, нам и удастся это узнать. Непременно покажите ему карточку.

Мария Федоровна, приглашенная в управление в тот же день, без труда узнала в белокуром парне своего постояльца “студента”.

— Да, это он, Виктор…

Узнала парня и Екатерина Павловна. Она подтвердила, что изображенный на карточке человек был среди тех троих клиентов, которые ночевали в гостинице без прописки.

— Это Сергей, — сказал Владимир, когда Васильев показал фотографию ему.

В больницу к Ивану Боярышникову майор послал Соколова.

— Взгляните, товарищ Боярышников, вам незнаком этот человек? — сказал Соколов, присев возле койки больного.

— Да, знаком, — кивнул головой Иван. — Валерием его звать. Мы с ним в закусочной познакомились.

Сомнений больше не оставалось. “Сергей”, “Валерий” и “Виктор” был тем самым третьим шпионом, которого разыскивали сейчас органы безопасности.

Как только Соколов вернулся из больницы, Васильев немедленно вызвал оперативную машину.

— Едем в Серебрянск, — сказал он Соколову. — Сообщите младшему лейтенанту Дергачеву, он поедет с нами.

Железнодорожный обходчик Игнат Степанович Гайтыня, обходя ночью свой участок, нашел в кустах недалеко от поста “27-й километр” спрятанный в кустах зеленый велосипед. О находке из железнодорожного отделения милиции по телефону немедленно сообщили Телегину.

— Велосипед необходимо возвратить на то место, где он был найден, — сказал полковник. — Пусть так и лежит. И организуйте охрану. Мы скоро приедем.

— Будет исполнено! — заверил в трубке басовитый голос.

Поднявшись из ложбин, по лесу полз туман, цеплялся за ветки, за колючий кустарник.

Пожилой сторож постукал себя ладонями по бедрам; чтобы согреться, поплотнее запахнул тяжелый бараний тулуп.

Вдруг с дороги кто-то прыгнул в кусты и сейчас же зашуршали торопливые шаги. Неожиданно перед сторожем выросла фигура человека в светлом непромокаемом плаще, в кепке, с туго набитым портфелем. Не успел старик сообразить, в чем дело, как незнакомец быстро нагнулся к велосипеду.

— Эй, эй, парень! Не трожь, не озоруй! — закричал сторож. — Не велено брать!..

Незнакомец присел, испуганно оглянулся, схватил велосипед и так шарахнулся в сторону, что затрещали кусты.

Еле нащупав трясущимися пальцами свисток, сторож наконец вытащил его и изо всех сил засвистел. Послышался хруст веток. К нему бежали милиционеры, возглавляемые Дергачевым.

Когда младший лейтенант узнал, в чем дело, он чуть не набросился на сторожа с кулаками.

— Ты почему же не преследовал?

— Да что ж по ушлому то гоняться? По ушлому не гонят, — твердил сторож, трясясь, как в ознобе.

— Опять не успели, — покусывая губы, выдавил Дергачев. — Теперь уж засада не нужна. — И он осветил фонарем кусты, в которых раньше лежал велосипед.

Только утром, когда начался рабочий день, удалось выяснить, что велосипед с номерным знаком “1683” принадлежит жителю Серебрянска Вадиму Николаевичу Хворостову. Еще позже стало известно, что этот Вадим Николаевич — попросту Вадик Хворостов, ученик седьмого класса “А” 2-й средней школы города Серебрянска.

В комнату ввели вихрастого паренька в школьной форме. Он мял в руках фуражку и недоверчиво косился на старшего лейтенанта Соколова.

— Скажи, пожалуйста, Вадик, где твой велосипед?

— А я знаю? — буркнул паренек.

— Может быть, у тебя его украли?

Хворостов испуганно замигал:

— Не, не украли…

— А где же он?

Школьник уныло опустил голову:

— Я его продал…

— Ах, продал! Вот видишь. А мы чуть не обвинили человека в десяти смертных грехах. Думали, что он у тебя велосипед то… того… увел.

— Что вы! Я ему продал. Честно! За деньги… Мне… мне на радиоприемник надо было…

— На какой приемник?

— “Минск”. Чтобы все станции ловил.

— Ты что же, радио любишь слушать?

— Ага! Люблю… Весь мир слушать люблю…

— А что — это тот, кому ты велосипед продал, посоветовал тебе приемник купить?

— Не! Я уж давно хотел. А этого дядьку я только в магазине и увидал. Он велосипед выбирал. “Дайте, говорит, зеленый”. А зеленых нет. Ну я и говорю — давайте, мол, продам. И продал. Ух, и жила он! На сотню обманул. А велосипед почти что новый.

— Ну, а приемник ты купил?

— Нет еще. Двухсот рублей не хватает.

— Что же ты еще продашь?

— Ничего не продам. Накоплю.

Соколов достал из кармана фотокарточку.

— Посмотри-ка, Вадик. Может, узнаешь своего покупателя?

Паренек с любопытством взглянул.

— Вот этот! — без ошибки ткнул он пальцем в изображение чубатого рослого парня. — Этот и есть.

Старший лейтенант милиции, участковый уполномоченный, поздоровался с Ниной Григорьевной преувеличенно шумно и оживленно.

— Ну, как ваш жилец? Я пришел узнать насчет прописочки.

— Вы знаете, а ведь его нет, — сказала хозяйка.

— Как — нет?

— Уехал.

— В гостиницу переехал?

— Право, не могу вам сказать. Уехал вчера. Не попрощался даже.

— Вот как? — Старший лейтенант заволновался. — Да вы, может быть, знаете? Нельзя же так… Уехал!.. Может, все же накануне предупредил?..

— Нет, нет. Уехал без всякого предупреждения. — Нина Григорьевна вдруг встревожилась. — А что? Может быть, что-нибудь случилось?

— Да что вы! Я просто так, проверить пришел. Ну, уехал и уехал. Ничего не поделаешь. Видно, командировка кончилась.

На улице участковый уполномоченный огляделся и быстро шагнул в узкий проулок, где его ждали Соколов, Дергачев и Васильев.

— Нету, — растерянно и огорченно произнес он. — Удрал.

— Не успели… — выдавил сквозь зубы Соколов.

— Говорю же вам… Не знаю я его совсем… Никогда раньше не видел…

Голос Леонида звучал жалобно. Он трусливо и заискивающе заглядывал в глаза участковому уполномоченному и время от времени бросал тревожные взгляды на высокого человека в штатском, который сидел в сторонке на стуле, молча слушая. Его пугал именно этот человек, а не старший лейтенант милиции. Кто он? Для чего сидит здесь и молчит?..

— На какие средства вы живете? — спросил работник милиции.

— У меня… у меня есть сбережения… Я… устраиваюсь на работу…

— А этот ваш приятель, командировочный, никаких денег вам не давал?

— Что вы! Какие деньги? Я ничего не знаю!..

И тут впервые заговорил человек в штатском:

— Скажите нам правду, гражданин Кропальский. Получали ли вы от этого человека какие-нибудь деньги? — Голос незнакомца звучал сурово. — Нам известно, что последнее время вы всегда бывали вместе. Нам известно, что вы вдвоем часто посещали рестораны. На какие средства? На ваши сбережения?

Леонид был так ошарашен, что сказал правду против воли:

— На его деньги…

Он вспомнил, что однажды, когда они возвращались из ресторана, их видел дворник, дядя Вася. И вдруг страшная догадка мелькнула в голове: этот командировочный — крупный вор, преступник… Он попался со своими махинациями… И его, Леонида, арестуют как соучастника… Надо признаться во всем, надо признаться!.. Это облегчит его участь…

— Он давал мне деньги!.. — взвизгнул Леонид. — Давал!.. Но я не взял… Он хотел, чтобы я фотографировал мосты…

— Для чего?

— Он говорил, что за чертежи ему дадут много денег.

— Кто даст?

— Инженер, который строит новый мост… — Захлебываясь, сбиваясь и путаясь, растирая по лицу слезы, Леонид говорил: — Он сказал, что покажет чертежи инженеру… Он сделает вид, что инженер украл у него идею… И получит деньги… Чтобы молчал…

— И вы сделали снимки?

— Одну пленку… Только одну пленку…

— Где она?

— У него… Я ему отдал…

— Сколько он вам за это заплатил?

— Двести рублей… Только двести рублей… Они у меня. Я вам отдам…

Васильев взглянул на Леонида с омерзением и отвернулся.

— Произвести обыск.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Третий

Перепрыгивая с кочки на кочку, Сергей протискивался сквозь цепкие заросли. В сумрачном сыром воздухе пахло прелью, грибами, сырыми опавшими листьями. Под ногами с хрустом ломался валежник, чавкала густая ржавая жижа. Набухшие грязные сапоги были тяжелыми, как чугунные гири. Небольшой сверток с батареями и портфель, в котором была портативная рация, казались чрезмерно тяжелыми.

Посреди болота торчал одинокий островок, поросший кустами и соснами. Здесь можно было остановиться. Сергей огляделся вокруг. Да, место хорошее. По болоту — не по дороге: бесшумно не подойдешь, не подкрадешься.

Шпион натаскал сухого валежника, положил на него сверток, присел, посмотрел на часы. Скоро можно начинать. Он достал из кармана аккуратно смотанный клубок мягкой проволоки, развесил по сучьям, распаковал рацию. Один конец проволоки воткнул в гнездо для антенны. Готово. Прислушался еще раз. Тихо. Одному работать опасно. Наденешь наушники — ничего вокруг не слышно. Он вспомнил, как они с Николаем охраняли Владимира, когда тот передавал первое сообщение о благополучном прибытии. А тут попробуй-ка — в одиночку!..

Сергей еще раз взглянул на часы. Пора. Повернул выключатель. Раздался негромкий щелчок, и в трубках наушников сразу же засвистело. На какую то секунду его охватил страх. До сих пор он пользовался только односторонней связью. Сейчас наступила пора самому выйти в эфир. Это было необходимо. Пропал Николай. Может быть, взят и Владимир. Он один. У него пленк, заснятая Леонидом, пропуск на секретный завод. Что елать с ними? Передать надо было много. А что, если во время передачи запеленгуют? “Сообщу обо всем…” — решил Сергей.

Сотни тысяч разных звуков, сигналов, позывных заполняли эфир. Но Сергей вскоре сквозь свист, треск и шипение уловил свои позывные. Рука дробно застучала по ключу. Точки и тире цепочкой помчались в пространство. Позывные прекратились. Его услышали и перешли на прием. Сергей начал передавать радиограмму. Но от волнения руки плохо повиновались. Его часто перебивали, требовали повторить. Он нервно шарил глазами по тексту, искал нужную группу цифр и повторял.

Дверь в кабинет полковника Телегина резко, без стука распахнулась. На пороге стоял майор Васильев. Он был взволнован.

— Разрешите, товарищ полковник? — И не дожидаясь ответа, майор поспешно доложил: — В эфире запеленгована рация. Действует в квадрате четырнадцать.

Телегин быстро повернулся к карте. Тупой конец карандаша пополз по ней и остановился.

— Глухое выбрал место, — сказал Васильев, подходя и глядя на карту. — Я этот район знаю. Кругом — первобытный лес, болото, непролазный кустарник…

— Непролазный, говорите? — Полковник рывком выдвинул ящик стола, достал пистолет, сунул его в карман. — Пролезем. Медлить нельзя. Машины. Оперативную группу. Собаку.

Работающая рация была обнаружена не случайно. С тех пор как иностранным самолетом была нарушена граница, за эфиром велось непрерывное наблюдение.

Машины мчались с предельной скоростью. Ведь если радист кончит передачу, его не найти в таком лесу — проскользнет, как гадюка. На ходу, из машины начальник управления поддерживал связь по радиотелефону с пеленгаторным пунктом. Рация продолжала работать.

— Скорее, скорее! — торопил Телегин шофера, хотя тот и так выжимал полный газ. — Дорога каждая секунда, скорее!..

Дорога становилась все хуже. Глубокие колеи, колдобины, провалы, вязкая торфяная грязь, вылезшие из земли уродливые корни — все мешало, задерживало, отнимало время…

— Скорее! Скорее!..

И вдруг с пеленгаторного пункта сообщили: “Рация прекратила работу”.

— Стоп!

Шофер резко затормозил. Задние колеса занесло по грязи. Следовавшие позади машины тоже остановились.

— Положение осложняется, товарищи, — сказал Телегин. — Главный ориентир исчез. Рация больше не работает. Шпион сейчас не сидит на месте. Он торопится уйти. Чтобы не выпустить его из леса, надо блокировать вот этот участок. — Полковник очертил на карте небольшой кружок, где предположительно мог находиться вражеский лазутчик. — Возьмите группу людей, товарищ Васильев, и сейчас же приступайте к операции. “Жаль, что нет Кротова”, — с горечью подумал он и чуть было не произнес это вслух. Впрочем, тотчас же овладев собой и нахмурившись, он закончил: — Остальные поедут со мной.

Чекисты, возглавляемые Васильевым, рассыпались по кустам. Осторожно сжимая кольцо, они пробирались к центру оцепленного участка, не теряя из виду друг друга, готовые в любой миг прийти на помощь товарищу.

Группа, которую возглавил полковник Телегин, на машинах двинулась в объезд, чтобы перехватить шпиона на дороге, если ему удастся выскользнуть из окружения.

Сжимавшееся кольцо становилось все плотнее. Шпион должен быть где-то рядом. Продвигаться стали медленнее, осторожнее. В каждое мгновение из-за любого куста, из-за любого дерева мог грянуть выстрел.

Перед людьми, пробиравшимися по зарослям, неожиданно открылся небольшой сухой островок, поросший кустами и соснами. Мокрые свежие следы вели к его центру, туда, где кучей был настлан бурый валежник. Шпион был здесь. Совсем недавно. Может быть — только что…

— Собаку сюда! Собаку скорее! — передали по цепочке распоряжение майора, и проводник с огромной овчаркой на поводке заспешил к обнаруженным следам.

Задыхаясь, хрипя от давившего ошейника, овчарка неистово рвалась вперед. Шпион был где-то очень близко. Проводник ослабил петлю на руке, удлиняя поводок. Проваливаясь в болото, оперативные работники бежали вслед за собакой.

Вскоре погоня вырвалась на открытое место. Около широко разросшегося придорожного куста следы обрывались. На влажном грунте дороги отчетливо была видна свежая рисунчатая бороздка — велосипедный след.

Собака беспокойно металась вокруг куста. Помятые, сломанные свежие ветки свидетельствовали о том, что велосипед был спрятан там, и шпион только что уехал на нем.

Машина, в которой ехал Телегин, а за ней и другая остановились у развилки. Шофер вопросительно взглянул на начальника. Полковник сосредоточенно изучал карту и молчал, соображая, какую дорогу избрать. Обе вели к нужному квадрату. Одна была короче, но грязна и запутанна. Та, которая длиннее, — получше.

“Вряд ли шпион изберет первую, — подумал Телегин. — Ему сейчас невыгодно задерживаться в лесу”. И он приказал шоферу ехать по второму проселку.

Далеко впереди показался человек на велосипеде.

— Надо проверить, — сказал полковник, кивком головы указывая на велосипедиста. — Он едет как раз оттуда, где действовала рация.

Чтобы отрезать путь к отступлению, решили “зажать” велосипедиста между двумя машинами. Первая, встретив его, не остановилась. Седок чуть повернул голову, взглянув на нее. Телегин успел заметить прикрепленный к раме туго набитый портфель, а на багажнике — сверток, похожий на буханку формового хлеба. Но главное, что приковало внимание полковника, — это был цвет велосипеда. Зеленый. И мелькнувшее за стеклом румяное лицо здоровяка велосипедиста тотчас же стало знакомым. Он, чубатый парень с фотографии!..

Телегин выскочил из машины и побежал за велосипедистом.

А тем временем Сергей юркнул за поворот и на всякий случай увеличил скорость. Вдруг перед ним выросла вторая машина. Она занимала всю ширину дороги и медленно двигалась навстречу, шурша по кустам кузовом.

На мгновение шпион опешил. Он резко затормозил. Но тут грязь занесла задние колеса машины в сторону. Между ней и кустами образовалась узкая полоса. Он снова нажал на педали. Но распахнувшаяся внезапно дверка загородила проезд. Плечистый мужчина встал на пути, предостерегающе подняв руку. Сергей оглянулся. Сзади бежали люди.

Ловушка! Сердце застучало звонко и часто. Сергей сделал вид, будто намерен остановиться, снял одну ногу с педали и, волоча носком сапога по земле, поехал на замедленном ходу. Приблизившись к машине, он прямо с велосипеда выстрелил в упор.

Раскатистое эхо прокатилось по лесу. Шофер за рулем обмяк и ткнулся лицом в баранку.

Крики, выстрелы заполнили молчаливый лес. Оставив велосипед, Сергей прыжками кинулся в чащу. Но наперерез ему уже бежали люди. Тогда, словно затравленный хищник, присев в кустах, он стал стрелять яростно, почти не целясь. Вдруг он ощутил легкий толчок в плечо, словно крупный жук ударился с разлету. Сейчас же в том месте сильно стало жечь и вытянутая вперед рука безжизненно упала. “Ранен”, — понял шпион, и ему стало страшно. Он попытался перехватить пистолет другой рукой, но расслабленные пальцы не повиновались. Пистолет тяжело шлепнулся в траву. Сильные руки схватили Сергея сзади, зажали, словно тисками, придавили к земле. Каблуком он ударил наугад, попал во что-то мягкое. На миг тиски ослабли. Сергей рванулся. Выхватил из-за пояса второй пистолет. В то же мгновение он получил удар под локоть. Пистолет вылетел из руки и сверкнул в воздухе серебряной рыбкой.

К борющемуся со шпионом оперативному сотруднику спешили на помощь чекисты из первой машины. Впереди полковник Телегин. На него то и кинулся Сергей с финским ножом. Но полковнику не раз приходилось вступать в схватку с врагом — один на один, безоружному с вооруженным. Кисть руки шпиона с ножом была сдавлена сильной рукой полковника, а другой рукой Телегин ударил врага по шее. Сергей, как подкошенный, грузно повалился в куст, с треском ломая сучья.

Подбежавший лейтенант наступил на распластанную по земле руку. Пальцы разжались. Нож упал в траву. Теперь этот нож ни для кого не был опасен.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

За плотными шторами

Полковник Шилл не любил солнечного света. Ярким лучам солнца он предпочитал мягкое электрическое освещение. В его особняке на одной из тихих улиц города окна были всегда занавешены плотными шторами. Полковник называл это “мейк зе найт” — “делать ночь”. Картины, висевшие по стенам в рабочем кабинете полковника, были заказаны художникам специально с таким расчетом, чтобы их краски оживали при искусственном освещении. Когда прислуга производила в кабинете уборку и шторы распахивались, картины выглядели неестественно ярко и крикливо.

К особняку с зашторенными окнами подкатила закрытая машина, и два человека, торопливо выскочив из нее, быстро вошли в дверь подъезда.

Двери комнат на хорошо смазанных петлях неслышно распахивались перед ними — полковник Шилл не терпел шума. Вот и последняя дверь, массивная, дубовая, украшенная резными завитушками.

Полковник поднялся из-за стола:

— Я жду вас, господа.

Круглоголовый лысый Беттер и худой, прямой, как жердь, представитель американской разведки в Западной Германии Лестер почтительно поклонились.

— Сергей наконец то вышел в эфир, — сказал Лестер. — Вот текст его радиограммы. Только что получена.

Полковник нетерпеливо протянул руку, грузно опустился в кресло, принялся читать. Лестер и Беттер замерли, глядя на его редкие седые волосы.

Сколько раз уже полковник Шилл в нервном нетерпении тревожил их, торопил, требовал от агентов конкретных действий. И в особенности его бесило то, что ни Сергей, ни Владимир, ни Николай не выходят в эфир. От Сергея за все это время пришло только две открытки, а от Владимира и Николая вообще не было известий.

“Господин полковник, но ведь они действуют, — осторожно возражал Лестер. — Не так то это легко — действовать в Советской России. Открытки от Сергея…”

“Открытки! — фыркнул полковник. — У них есть рации! И они должны этими рациями пользоваться. А что, если их уже схватили?”

“Эти люди надежны, — отвечал Лестер. — У них большие возможности легализоваться в России. А тогда они смогут действовать успешно…”

“Да поймите вы, Лестер! Мы не можем ждать! В современной обстановке верх возьмет тот, кто будет точно знать, что делается в лагере противника. Нам надо знать обо всем, что происходит в мире. А в особенности — за стенами Кремля. О том, что наши агенты будут пойманы и расстреляны, мы знаем заранее. Это нас не волнует. Наша задача — получить от них максимум сведений за то время, пока они на свободе. Даже если каждый выброшенный нами в России человек будет сообщать нам сведения в течение двух трех месяцев, можно считать, что материальные затраты на их обучение, снаряжение и транспортировку окупились…”

“Я думаю, что они выжидают”, — все-таки осмелился возразить тогда Лестер.

И вот наконец!.. Сергей откликнулся. Лестер оказался прав. Он действительно выжидал, прятался, пользовался односторонней связью… Жаль, что шефа не хватил тогда удар. Жаль, очень жаль. Поработал бы, как работает он, Лестер. Сколько труда положено, чтобы обучить таких вот болванов, как эти Николай, Сергей и Владимир!

Шилл дочитал радиограмму до конца и вопросительно взглянул на своих подчиненных.

— Ну и что? Есть фотопленки, есть пропуск на секретный завод… Но это все пока еще не в наших руках. Надо переправить все это сюда.

— Мы обдумываем это, господин полковник, — смиренно ответил Лестер. — Будем ждать новых сообщений. Наладим постоянную связь. Возможно, есть смысл одного из троих вернуть на время сюда с добытыми материалами.

— Чепуха! — Полковник энергично махнул рукой. — Нам слишком дорого стоило переправить их на ту сторону. Мы рисковали самолетом, лучшими нашими летчиками — Вильфредом и Миллером! Нет, нет. Пусть остаются там. Надо найти другой способ.

— Хорошо, мы найдем другой, — немедленно ответил Лестер.

— Ну, а что вы думаете по поводу исчезновения Николая? — спросил Шилл. — О том, что пропал Владимир, Сергей сообщает не очень уверенно. Но Николай то исчез.

— Разрешите, господин полковник, — проговорил Беттер. — Я уверен, что Николай — надежный человек. Живым он в руки не дастся. Если даже он взят, то взят мертвым — это несомненно. Кстати, срок, который прошел со дня его внезапного исчезновения, говорит сам за себя.

— Я тоже думаю, что с этой стороны опасность не угрожает, — подтвердил Лестер. — Возможны два варианта. Николай и Владимир действуют. Так же как и Сергей… — Американец не мог отказать себе в удовольствии напомнить полковнику о его неправоте. — Я убежден, что скоро мы получим сообщения и от них. Но даже если они захвачены советской контрразведкой, — тут я согласен с господином Беттером, — они не дались в руки живыми. Вспомните, сэр! Мы получили сообщение, что Сергей и Владимир в условленный день встречи долго прождали Николая. Если бы Николай был схвачен живым, это не прошло бы для них безнаказанно. Все трое надежные парни. Я в них уверен. Но скорее всего — они живы. Живы и действуют.

Доводы Лестера показались Шиллу логичными. Он встал, несколько раз нервно прошелся по кабинету, затем резко остановился перед Лестером и, сунув руки в карманы, уперся в него жестким взглядом:

— Хорошо. Будем считать, что все это так… Но предупредите все-таки Сергея, чтобы он был максимально осторожен.

— Все будет сделано, господин полковник.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Ответный удар

В угрюмом одиночестве Владимир ждал сурового приговора. Дни проходили в томительном ожидании. Это ожидание было угнетающим. И вот однажды за дверью раздались шаги. Звякнули ключи. У арестованного дрогнуло сердце. “Конец!..” — тупо промелькнуло в голове.

Шагая впереди конвойного, точно в полусне подчиняясь негромким властным командам: “Прямо, направо… Налево…” — он поднялся на третий этаж и вошел в дверь кабинета. Из-за стола пытливо взглянул на него человек с погонами майора.

— Садитесь, — сказал майор.

Голос прозвучал так мягко, что у Владимира отлегло от сердца.

— Мне поручено продолжать следствие, начатое капитаном Кротовым, — сказал майор. — Моя фамилия Васильев.

— Я… я не виноват… — глухо пробормотал Владимир. — Капитан погиб не по моей вине…

— Разве вас кто-нибудь обвиняет в этом? Вы знали, что в тайнике находится граната?

— Нет, я не знал. Но могли подумать…

Майор внимательно посмотрел на него.

— Если бы я знал, что там граната, я бы обязательно предупредил!.. — закричал Владимир с такой горячностью, что Васильев тотчас же уверился в его искренности.

— Я верю вам, — сказал он.

— Верите? Правда?

Майор кивнул.

— Я сделаю все, что вы прикажете… — забормотал Владимир. — На все вопросы отвечу…

— Да? — спросил майор, наливая в стакан воду из графина и ставя стакан перед арестованным.

— Я готов… я выполню все… — повторил Владимир и жадными большими глотками стал пить. Зубы его стучали о стекло. — Поручите мне любое дело… — сказал он, ставя стакан на стол. — Самое тяжелое. Я выполню. Не подведу… Поверьте…

— Мы верим вам, Алексей.

Арестованный вздрогнул, услышав свое настоящее имя. Васильев видел, что он понемногу успокаивается. Голова его опускалась все ниже, руки устало лежали на коленях. Какого невероятного напряжения стоили Алексею эти дни раздумий и тревог!..

— Простите меня, — глухо произнес он. — Я не все сказал капитану… Он так хорошо относился ко мне… А я… Я обманул его…

— В чем же?

— Я не сказал, что зарыл часть денег… Отдельно… Думал помочь матери…

Васильев задумался. Хотел спросить, почему Алексей так долго молчал об этом, но сдержался: вопрос мог напугать арестованного. Он встал, подошел к Алексею и положил руку ему на плечо.

— Ничего, Алексей. Ничего, все поправимо. Если человек раскаялся, для него всегда открыт путь к честной жизни.

“К жизни!..” Алексей чуть приподнял голову. Не ослышался ли? Перед ним, как в тумане, светилось улыбкой мягкое, доброжелательное лицо. Нет, нет, он не ослышался, не обманулся… К жизни!.. Значит, его могут простить. И новый прилив чувств захлестнул Алексея.

— Мне… мне так тяжело… Ведь я думал… Мне говорили там, в Западной Германии, что, если попадусь, будут пытать, измучают, убьют! А на самом деле… на самом деле всё не так… Меня обманывали… И Беттер, и Джон, и Майк…

— Да, вас обманывали. На вашу родину клеветали. Хотели вытравить из вас все советское, наше, настоящее, хорошее… — Майор снова сел за стол. — А у нас не так. Зачем же пытать и мучить? Бывает, что человек ступил на скользкую дорогу, с изломами, с ямами. Что же — убивать такого человека, если он раскаивается, честно признает свою вину? Мы так не поступаем…

Майор помолчал, глядя на лицо арестованного, озаренное надеждой.

— Надо проучить тех, кто пользуется тяжелым положением людей, попавших в беду, — продолжал Васильев. — Калечит их жизнь, уродует судьбы, старается сделать их предателями родины. Согласны ли вы помочь нам в этом?

— Да, я согласен, — быстро ответил Алексей, хотя еще и не представлял, чем и как он может помочь. Но он и правда был согласен на все, лишь бы снова обрести родину, быть ей полезным. — Да, я согласен, — повторил он твердо. — Я хочу искупить свою вину.

Острым пальцем Лестер то и дело тыкал в спину флегматичного шофера немца:

— Что ты плетешься как черепаха? Скорее!..

Машина ныряла в каждый просвет, образовывавшийся между рядами бешено мчащихся автомобилей, шарахалась в сторону, с визгом тормозила и рывком с места снова бросалась вперед.

Лестер и Беттер торопились, как никогда. Удача! Вот это — настоящая удача! Откликнулся Владимир. От него получено письмо. Он нашел удобную квартиру. Рация надежно спрятана. В эфир пока выходить он боится. Будет посылать сообщения письмами. С Сергеем он не встретился во время последней явки. Николай все еще не подает о себе никаких вестей…

Вот и знакомая тихая улица, усаженная старыми кленами. Вот и особняк с окнами, занавешенными тяжелыми шторами.

Машина резко остановилась. Одновременно раскрылись дверцы с обеих сторон. Лестер — первым, а за ним — Беттер поспешно взбежали по ступеням.

Рослая фигура телохранителя выросла на пороге. Но, узнав Лестера, телохранитель отступил. Лестер приехал без предупреждения. Ему хотелось сообщить полковнику новость сюрпризом.

— Полковник у себя?

Телохранитель молча кивнул.

Лестер и Беттер, словно две большие крысы, оба сразу шмыгнули мимо него и скрылись за высокой массивной дверью.

Шеф разговаривал по телефону, сидя в своем полутемном кабинете. В трубку, словно камни, падали односложные слова: “Да, так… Так… Да, да…” На вошедших он взглянул мельком, чуть повернувшись в их сторону, а затем снова уткнулся в трубку, опершись локтем о пухлый справочник “Who is who”.

Лестер и Беттер стоя дожидались, когда он кончит.

Наконец трубка звякнула о рычаг, и полковник грузно повернулся в кресле.

— Что у вас? — спросил он.

Вместо ответа торжествующий Лестер положил перед ним конверт с письмом и на отдельном листке — расшифрованный тайнописный текст сообщения Владимира.

— О! Вольдемар! — с удивлением воскликнул полковник, взглянув на подпись.

— Читайте, читайте, шеф!

Полковник прочитал сначала письмо, затем — тайнописный текст. Потом поднял глаза и уставился в пространство. На скулах Шилла нервно двигались желваки.

“Владимир пишет, что Сергея и Николая он потерял, — мысленно рассуждал Шилл. — Сергей сообщил, что Владимир на встречу не явился. Это совпадает. Но почему Владимир так долго молчал?”

— Почему они не встретились? — спросил он Лестера.

— Я думаю — из-за неаккуратности, — ответил американец. — Не явился Николай. Сорвал встречу. А теперь оба боятся, опасаются друг друга…

Шилл искоса посмотрел на него:

— Из-за неаккуратности, говорите? А почему Владимир так долго молчал? Это настораживает. Ведь Сергей сообщил, что именно Вольдемар не явился на встречу.

— Но, господин полковник, Вольдемар напуган исчезновением Николая. Он выжидает. И он прав. Ведь место и время встречи были известны Николаю.

— А Сергей все-таки ждал Вольдемара на условленном месте.

— И Николая, — подсказал Лестер. — И Вольдемар совершенно прав, выжидая. Место встречи известно Николаю, — повторил он, как бы развивая логику своих доводов. — Если Вольдемар придет туда вместе с Сергеем, а Николай уже схвачен, их тоже могут схватить. Уж лучше переждать. Я бы на его месте поступил так же. Но, как видите, Сергея не арестовали. Значит, наши предположения, что Николай не на свободе, к счастью, неверны. Он безусловно свободен или же… мертв.

Рассуждения Лестера были убедительны. Они поколебали сомнения Шилла, но он не хотел сдаваться.

— Слишком уж долго молчал Вольдемар, — проворчал Шилл. — А теперь, видите ли, подыскал удобную квартиру. Ждет указаний. Не морочат ли нам голову советские контрразведчики?

— Не думаю. Это почерк Владимира, — ответил Лестер.

Шилл долго молчал, что-то обдумывая.

— Поздравлять нас все-таки рано, — наконец произнес он. — Вы разработали план получения документов, которые находятся в руках Сергея?

— Этот план разрабатывается, шеф.

— Вот что. — Тяжелая ладонь полковника легла на зеленое сукно письменного стола. — Надо быть осторожнее. Поставьте Владимиру контрольные вопросы. Запросите Сергея. Хорошенько сличите почерки. Пусть все передачи принимает лично Ганс. Мы должны убедиться, свободен ли Вольдемар в своих действиях.

В перехваченной чекистами радиограмме, переданной “вслепую” для Сергея, шпиону предлагалось сообщить все, что ему известно о Владимире. Это была проверка. Если Сергей был бы на свободе, он должен ответить. Положение осложнилось. Не обращаться же за помощью к Сергею! Возможно, американцы рассчитывают на то, что, если Сергей арестован и будет действовать подневольно, он условным знаком сообщит об этом, когда его заставят написать письмо или посадят за передатчик. И тогда весь план, разработанный Телегиным и Васильевым, будет сорван. В то же время если не ответить на вопрос, молчание Сергея, вполне естественно, вызовет у его шефов подозрение.

— Положение, однако, еще не безвыходное, — сказал Телегин, когда Васильев доложил ему о полученной радиограмме. — Ведь у нас есть два письма, написанные собственноручно Сергеем: то, что принес в управление Саженцев, и то, что принесла Мария Федоровна. — Телегин подошел к сейфу и достал голубой конверт с наклейкой “международное”. — Письмо мы отправим по назначению, — продолжал он свою мысль, — но предварительно графологи несколько изменят в нем тайнописный текст. Оно рассеет опасения и укрепит в глазах американцев положение Владимира.

В тот же день письмо было отправлено. После того как над ним поработали графологи в научно техническом отделе управления, зашифрованный текст выглядел так: “От Николая все еще нет никаких вестей. Рацию Владимира перепрятали. Договорились пока не встречаться. Обстоятельства складываются хорошо. Продолжаю действовать. В квадрате № 11 обнаружил неиспользуемый аэродром военного времени”.

— Клёв на уду! — пожелал удачи Васильев, опуская письмо в почтовый ящик.

Через несколько дней у себя в кабинете вместе с Алексеем он уже читал отпечатанный на машинке расшифрованный текст радиограммы, принятой радистом управления. Радиограмма адресовалась Владимиру:

“Почему не используете рацию? Почему в условленное время не приходили на встречу с Сергеем? Ждем объяснений. Слушайте нас по расписанию. Сообщите, какое сегодня число”.

— Что, у них календаря, что ли, нет? — удивился Васильев.

— Это условный знак. Если я отвечу правильно, значит, не на свободе, — объяснил Алексей. — Понимаете? Надо ответить, что сегодня — двадцать второе.

— Но сегодня только девятнадцатое, — засмеялся майор. — Уж лучше ответить, что двадцать девятое.

— Нет, по инструкции я должен сообщать числа только на три дня вперед.

— М-да… — задумчиво протянул Васильев. — Жаль, что приходится отвечать по почте.

Ему очень хотелось выпустить Алексея в эфир. События сразу же начали бы развертываться с предельной быстротой. Но он считал, что для этого еще не наступило подходящее время. Телеграммы пока еще подписывают Лестер и Беттер. Это не те люди, которые нужны. Надо убедить бывших хозяев Алексея в том, что он действует свободно. Тогда в игру вступит большое начальство. Именно этого дожидались Васильев и Телегин.

В дверь роскошного номера одного из лучших отелей города постучались. Лестер вынул изо рта трубку:

— Войдите!

Вошел Беттер.

— Есть что-нибудь новое?

Немец кивнул:

— Да, шеф. Владимир слышал нас. От него получено еще одно письмо.

— Опять письмо? Почему он не пользуется рацией? За такие задержки Шилл нас не похвалит. Да к тому же письма могут быть написаны кем угодно. Вы что же, думаете, что у советской контрразведки нет людей, которые могут подделывать почерк?

— Это верно, шеф, — терпеливо согласился Беттер. — Но зато письма гарантируют безопасность. У советской контрразведки есть и хорошие пеленгаторы. Ведь в России то он, а не мы.

Лестер поспешил переменить разговор.

— Ну-ка, давайте сюда письмо. Что Вольдемар ответил на контрольные вопросы?

— У него все в порядке. Ответил правильно.

Лестер снова сунул в рот трубку.

— Кстати, Беттер, не хотите ли отправиться в Россию?

Немец побледнел.

— Я?

— Да, вы. Не тряситесь, Беттер. Не навсегда. На какие-нибудь десять минут.

— Я вас… не совсем понимаю.

— Шилл ждет от нас плана. Где этот план? Не можем же мы водить его за нос до бесконечности. Что, если наши парни Вольдемар и Сергей выберут удобное место для посадки самолета? Понимаете? — Американец пристально поглядел на Беттера, щелкнул пальцами. — Место для посадки. Сесть, взять небольшую посылку и… Понятно? — Лестер засмеялся, встал и дружески похлопал Беттера по спине. — Ничего, старина, мы это еще обсудим. По моему, план неплох.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В наступление

Алексей пристрастился к чтению. В удобную, чистую, солнечную комнату, где его поселили, переведя из камеры, ему приносили книги, газеты, журналы. С особенной жадностью он набрасывался на газеты. Алексей прочитывал их от первой строчки до последней, все — и центральные, и местные районные многотиражки. Его интересовало решительно все: и скупые короткие строчки сообщений из-за рубежа, и обширные, иногда с продолжением в следующем номере очерки о знатных людях — строителях, колхозниках, зимовщиках в Антарктике, и фотоклише. Но с необычайным вниманием он читал те статьи и заметки, под которыми чуть пониже фамилии автора мелким шрифтом было набрано: “Смоленская область”.

Великая страна кипела и бурлила. И вместе со всей страной выполняла величавые задачи, строила, собирала урожаи, создавала новые колхозы его родная Смоленщина.

За ровными строчками газетных колонок, словно за туманной дымкой, подернувшей ясную чистую даль, виделся ему крутой откос, бревенчатые домики над рекой, серебристые ивы, склонившиеся к тихой воде, и родное, в морщинках, лицо матери. О, как дорого было ему это лицо, эти глаза, смотревшие на него вопросительно и печально.

“Мама, мама! Когда же я увижу тебя теперь?!”

С каждым днем все больше и больше убеждался Алексей в том, что Беттер и инструкторы в “школе” обманывали его.

Он чувствовал, что ненавидит их, и с нетерпением ждал тех минут, когда вместе с майором составлял текст очередного послания шефам. В одном из писем он сообщил о том, что перевез рацию в дом к Эльвире, указал ее адрес, пообещал в ближайший сеанс выйти в эфир. Упомянул и о том, что выполнил кое какие задания: сфотографировал несколько важных объектов, достал подлинный советский паспорт.

— Зовут! Зовут!.. — Алексей резко повернул голову и обрадованно посмотрел на Васильева, поправив наушники.

— Хорошо, Алексей, записывайте быстрее. — Майор поощрительно похлопал его по плечу.

Алексей склонился над листком бумаги, остро отточенный карандаш замелькал в его руке. Писклявые сигналы морзянки частой дробью сыпались в уши, тонкой цепочкой цифр, точек, тире…

Внезапно писк умолк. Алексей снял наушники и взглянул на майора.

— Они требуют, чтобы я ответил немедленно, не отходя от аппарата. Что делать?

— Хотят поймать врасплох, — ответил Васильев. — А что спрашивают?

— “Срочно. Где вы сейчас находитесь? Сколько лет Сергею?” — прочитал Алексей текст радиограммы.

— Опять контрольные вопросы.

— Я долго молчал, не писал, — ответил Алексей. — Сомневаются, проверяют.

Майор задумался всего на несколько секунд. Он знал, что сейчас там, далеко, за рубежами его родины, у приемника рации люди тоже считают секунды.

— Ну, Алексей, — произнес он наконец. — Вот и настало время переходить в наступление. Передавайте: “Я нахожусь по адресу, указанному в предыдущем письме. Сергей — мой ровесник”. Передавайте быстрее. Пусть они догадаются, что вы торопитесь, боитесь, как бы вас не запеленговали.

Владимир застучал ключом, и радиограмма понеслась в эфир.

— Приняли, — с облегчением сказал Алексей, выключая рацию.

— Погодите, Алексей, — сказал Васильев. — Придет время, и мы им подсунем такую телеграмму, что они сразу перестанут задавать контрольные вопросы.

…Дежурный радист перехватил радиограмму, посланную Сергею.

— Все время зовут, — сказал Телегин Васильеву, вызвав его к себе. — Передают приказы. Запрашивают, где он находится, снова хотят выяснить, что ему известно о Владимире.

— Сомневаются все-таки.

— А я и не надеялся, товарищ майор, что они сразу нам поверят. Впрочем, вот текст радиограммы. В конце они все-таки советуют ему быть в дальнейшем более аккуратным.

— Значит, верят.

— Верят то верят, — произнес полковник. — Но и нам, нам с вами следует быть осмотрительными. Не переборщить бы.

— Мы с Алексеем действуем так, чтобы там поверили еще больше. В эфир он пока выходить не будет. Достаточно той торопливой радиограммы, которая была послана вчера. А то, что молчит Сергей… Думаю, что это их не смутит. Они знают — он не любит пользоваться передатчиком. Делает это только в особых случаях.

— Пошлите-ка еще одно письмо от Владимира. Сообщите, что он встретился с Сергеем. Пусть Алексей напишет, что его сообщник упал с велосипеда и повредил себе руку.

Радиограммы и письма Алексея делали свое дело. Они медленно, но верно укрепляли у шефов веру в то, что их агент свободен. А когда удалось наконец убедиться, что шефы в этом уверены, была отправлена радиограмма с просьбой прислать денег.

Переслать деньги агенту из-за границы — штука сложная. Это была проверка. Если деньги будут высланы, значит, шефы окончательно убеждены, что Владимир свободен в своих действиях.

— Этот кретин требует денег. Что он с ними делает там, в России? Уж не думает ли он, что мы их здесь печатаем? — гремел Шилл, потрясая текстом расшифрованного послания, которое принес ему Лестер.

Стоя перед полковником навытяжку, Лестер ждал, когда утихнет эта буря.

— Вот, полюбуйтесь-ка! — И полковник прочитал вслух текст радиограммы, уже известный Лестеру. — “Отсутствие денег ставит меня в затруднительное положение. Ценности реализовать опасаюсь. Задолжал хозяйке за квартиру…” Нет, это черт знает что такое! Может быть, он думает, что послать деньги в Советскую Россию — это то же, что переслать их из Афин в Гамбург? Снова просить разрешения на полет?..

— У нас есть другие способы, — осторожно сказал Лестер. — Для передачи ему денег не надо посылать в Россию ни самолет, ни людей. Деньги он получит по почте.

— Вот как?

Раздраженно сопя, Шилл барабанил по столу толстыми пальцами. Наконец вскочив, он тяжело стал расхаживать по кабинету. Лестер не сводил с него глаз, поворачивая голову то вправо, то влево, словно следил за качанием маятника.

Неожиданно полковник остановился:

— А что, если деньги все-таки попадут в руки советских контрразведчиков?

— Не думаю, сэр.

Шилл снова заходил по комнате:

— Что вы предлагаете, Лестер?

— Послать деньги, — немедленно ответил американец. — Это необходимо в интересах дела.

— Значит, вы убеждены, что деньги попадут по назначению?

— Несомненно. Вольдемар зарекомендовал себя положительно. Он хорошо там обосновался и уже выполнил некоторые наши поручения. На все контрольные вопросы он ответил по инструкции…

— Хорошо. — Полковник вернулся к столу и опустился в кресло. — Хорошо. Пошлите ему деньги. Но пусть будет экономен. Вы объясните ему, что мы всегда испытываем трудности в пересылке денег. Чтобы он не думал, будто американская разведка отказывается платить. Одним словом, сами сообразите, что можно придумать.

— Есть, шеф. Я соображу.

— Между прочим! Вы разработали план получения документов и пленок, добытых Сергеем?

— Все готово, господин полковник.

— Ну-ка, ну-ка, это интересно. — Шилл поудобнее устроился в кресле. — Рассказывайте. Да садитесь, Лестер, что вы стоите, в самом деле!

— Клюнуло, товарищ полковник! — Васильев, возбужденный и радостный, сообщил это прямо с порога кабинета. — Вот радиограмма для Владимира.

“Деньги переведены на ваше имя, — читал Телегин. — Получите их по документам № 1 в почтовом отделении на станции “С…к” и по документам № 2 в пункте “Р”. Будьте осмотрительны. Помните инструкции: не сорить деньгами — это привлекает внимание. Условленных мест встреч с Николаем и Сергеем не посещайте”.

— Деньги получены? — спросил полковник, дочитав письмо.

— Да, вот они. — Майор положил на стол пачку денег.

— Кто их послал?

— Переводы из Москвы. Адреса и фамилии отправителей вымышлены. Мы проверяли.

Полковник задумался, потирая ладонью подбородок.

— Мне кажется, товарищ Васильев, что первый шаг удачен, наступило время сообщить им кое какие “интересные” сведения, — сказал он. — Там, пожалуй, их с нетерпением ждут. Подготовьте Алексея. — Телегин помолчал и добавил: — Не работайте с одного пункта, перевозите рацию с места на место, подальше от дома Эльвиры. Там, конечно, пеленгуют ее. Пусть будут уверены, что Алексей свободен. Пусть думают, что он из предосторожности меняет пункты своих передач. И чередуйте способы связи. Наиболее важное передавайте по радио, менее серьезные сведения посылайте по почте.

Кафе “Олимп” пользовалось в городе дурной славой. Люди, собиравшиеся там, именовали себя звучно — “Общество ветеранов войны”. Однако членами этого “общества” были не те ветераны, кто в кровавых битвах на Восточном фронте пережил все ужасы, которые только может принести война; не те, кто, вернувшись в родные края из русского плена, стал верным борцом за мир. Нет, в кафе “Олимп” собирались профессиональные убийцы, грабители, маньяки, распущенная банда человеческих подонков, зачастую не нюхавших еще пороха и потому мечтающих о новых походах на Восток. И нередко, проходя мимо ярко освещенных дверей, из-за которых раздавались квакающие голоса молодчиков, кричащих о новых битвах за великую Германию, из-за которых слышались дикие звуки гитлеровского гимна “Хорст Вессель”, старые немцы, знающие, что такое война, с горечью покачивали головой. Среди прохожих было немало таких, кто на войне стал инвалидом. Поспешнее звучал стук костыля по тротуару у дверей “Олимпа”, торопливей становился шаг слепого, осторожно нащупывающего дорогу тростью. Они помнили, они хорошо помнили снежные пустынные поля под Москвой, мертвые поля 1941 года. Они помнили оглушающий свист “Катюш”, они еще не забыли страшных дней битвы на Волге. Они знали, что такое война…

А в маленькой комнатке, куда сквозь плотно прикрытую дверь едва доносились звуки разнузданной музыки и крики пьяных “ветеранов”, заключались кровавые сделки. Здесь собирались главари “общества”. Отсюда, из этой комнатки, нити вели в особняк с окнами, занавешенными шторами, за которыми, как паук в ожидании жертвы, притаился полковник Шилл. Эта комнатка для многих была последним рубежом, перешагнув который люди прощались с честной жизнью, становились шпионами, диверсантами, убийцами…

Найти Лестера в кафе Беттеру не представляло никакой трудности. Американец был завсегдатаем “Олимпа”. Застал его немец и на этот раз. Лестер ужинал.

— Новость, господин Лестер, — присаживаясь, сообщил вербовщик. — Радиограмма от Владимира.

— Наконец то! — Лестер выдернул из-за ворота белоснежную салфетку. — Я умираю от ожидания. Давайте сюда. — Он выхватил из пальцев Беттера листок бумаги и впился глазами в текст. — Так… Деньги полупил… Все благополучно… — Американец торжествующе взглянул на Беттера. — Ну, что я говорил? Нет, старина, Лестер бывалый волк! Он никогда не ошибается в людях!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Старый знакомый

— Черт возьми! Пока все идет превосходно! — Шилл сияя ходил по кабинету.

Лестер следил за ним со снисходительной усмешкой. Но вот полковник резко остановился, и усмешка на лице американца мигом сменилась выражением подобострастия и собачьей преданности.

— Ну, Лестер, наступило время вас поздравить. Я считаю, что эта радиограмма стоящая.

— Это уже третья, — напомнил Лестер.

— Да, третья. И это говорит само за себя. Значит, положение Вольдемара становится все прочнее. — Полковник подошел к столу и взял листок с текстом радиограммы. — Интересно, от кого он получил эти важные данные?

— За деньги можно купить многое, — ответил Лестер, сделав многозначительное ударение на слове “деньги”: ведь это он настоял на том, чтобы они были посланы Владимиру.

Однако Шилл сделал вид, что не заметил этой многозначительности.

— А парень то оказался дельным, — сказал он. — Что вы думаете, Лестер?

— Совершенно верно, мистер Шилл. Я недаром рекомендовал его вам.

— Но Беттер в вашем оркестре — тоже не последняя скрипка, — заметил полковник, довольный тем, что с Лестера можно сбить немного спеси.

— Все люди, которых находит этот немец, прошли через мои руки, — возразил американец. — И я не всех рекомендовал вам.

— Уж будто бы, Лестер! Я знаю — вы с Беттером стараетесь завербовать любого бродягу. Но в этом я сразу разглядел талантливого человека. И, как видите, не ошибся. Ну, одним словом, не будем спорить, — решительно объявил полковник, опускаясь в кресло. Он задумался, барабаня пальцами по столу. — Вот что, Лестер, у меня к вам вопрос.

— Я слушаю, сэр!

— Как вы думаете — можно ли пойти на риск и поручить Владимиру одно весьма деликатное задание?

— Какое?

— Я имею в виду просьбу нашего агента “Пингвина”. Он ведь давно ждет от нас посылку.

— Думаю, что можно, — кивнул Лестер. — Владимир выполнит это задание, как никто другой.

— Что-то они слишком много сегодня настукали, — сказал Алексей, сидя вместе с майором Васильевым над расшифровкой полученной радиограммы.

— Ничего, ничего, Алеша. Стоит потрудиться, — подбодрил его майор. — Тут говорится о каком то задании. Должно быть, это важно. Кажется, они окончательно доверились тебе.

Тщательно проверяя каждую цифру радиограммы, внимательно отыскивая для нее соответствующее место в постепенно проясняющемся тексте, Алексей наконец составил полный текст.

“Часть имеющейся у вас взрывчатки упакуйте в водонепроницаемую обертку, — прочитал Васильев. — Найдите в лесу надежное место, организуйте тайник и положите сверток туда. Координаты тайника сообщите срочно. Ш.”.

— Кто этот “Ш”? — спросил майор.

— Полковник Шилл. Наш главный шеф, — ответил Алексей.

— Понятно! — воскликнул Васильев. — На нашей территории действует еще один их агент.

Майор несколько раз внимательно перечитал текст. Да, радиограмма была подписана самим Шиллом. Значит, задание очень важное. Шилл наконец то вступил в игру.

Несколько дней от Владимира не было никакого ответа. Беттер нервничал. Но в то же время он втайне надеялся, что ответа больше и не будет. Ах, как страстно он желал, чтобы с его, Беттера, агентом стряслась какая-нибудь беда. Нет, не с одним, с обоими вместе!.. Да, он хотел этого, надеялся на это. Лестер придумал дьявольский план. Послать его, Беттера, на самолете в Россию за пленками и добытыми документами. Чертовщина! Только этого не хватало! Но лететь то придется. Придется… Если, конечно, советская контрразведка не накроет хотя бы одного. Тогда — дудки. Тогда и лететь будет незачем.

И вдруг — открытка. По почте. Беттер жадно вчитывался в строчки. Приветы родным, знакомым, пустое перечисление имен… И вот… главное: “7 июня, в свой день рождения, я сфотографировался в лесу на большом камне среди живописных сосен. Шагах в двадцати от меня стояла громадная сухая береза. Вечернее солнце окрашивало дерево в розовый цвет и придавало всему окружающему радостный, веселый вид”.

Все… Дальше читать не стоило. Это было самое важное. Немец достал карту, расстелил ее на столе. “7 июня. 7/VI. 76-й квадрат. Вот он”. Беттер представил себе, как может выглядеть незнакомый пейзаж. Камень, сосны, береза… Все это приметы места. А слова “вечернее солнце” означают, что “посылка” зарыта у камня с его западной стороны.

“Неплохое выбрал место”, — подумал Беттер. Он взял карандаш и медленно обвел квадрат 76 красным кружком.

Долго в мрачном молчании смотрел он на этот кружок. “А лететь все-таки придется!..”

Еле различая друг друга в темноте, Соколов, Дергачев и проводник со служебной собакой пробирались по лесу. Их шагов почти не было слышно. И каждому казалось, что рядом с ним бесшумно движется неясная серая тень.

Вот и замшелый камень, вросший в землю, напоминающий могильный памятник. Рядом одинокая сухая береза. Здесь будет засада.

Всю ночь они рыли яму, в которой могли бы поместиться три человека и собака. Работа была не из легких. В темноте можно было не рассчитать и задеть лотком лопаты соседа. К тому же копать надо было как можно бесшумнее.

Изредка собака замирала. Не было слышно ее учащенного дыхания. И тогда, настораживаясь, замирали люди. Кто знает — то ли пробежал мимо осторожный лесной зверек, то ли бродит вокруг затаившийся враг, тот, кто должен прийти “за посылкой”, зарытой ими у камня.

Еще не наступил рассвет, а чекисты уже лежали в яме, замаскировавшись ворохом сухого валежника. Камень был виден хорошо — он резко выделялся на фоне светлеющего неба.

И потянулись долгие, томительные часы ожидания. Медленно шли они, складываясь в сутки.

Почти каждый день кто-нибудь появлялся около камня — мужчина или женщина, а то и двое трое сразу, и всякий из них вызывал острое чувство подозрения. Больших усилий стоило работникам Комитета государственной безопасности сдержать себя, чтобы не выскочить из укрытия.

У них была рация — единственная возможность связаться с внешним миром. Частенько загорался зеленый глазок, и Соколов тихо сообщал, касаясь губами холодной сетки микрофона, о замеченных возле камня людях. Он рассказывал о том, что делали они в лесу: то собирали грибы и орехи, то приходили за хворостом.

И вот однажды около камня появился еще один незнакомец. Он был уже немолод. Седина серебрила его виски. Был он одет в короткий, не по росту, плащ и ходил прихрамывая.

Чекистам этот хромой показался особенно подозрительным. Правда, он тоже, как и другие, проходил мимо камня, собирая грибы. Однако грибники пересекали полянку торопливо, потому что на открытом месте грибов быть не могло. Мельком оглядев полянку, они углублялись в лесную чащу. Человек же в коротком плаще оставался на поляне довольно долго. Прихрамывая, он подошел к камню и присел на него, потом осторожно огляделся, снял сапог и медленно перемотал портянку. Затем опять обулся и, слегка прихрамывая, заковылял в лес.

— Не для разведки ли приходил? — шепотом спросил Дергачев.

— Чш-ш-ш… — зашипел Соколов.

Хромой опять возвратился. Подошел к камню, снова огляделся и опять перемотал портянку. Потом надел сапог и скрылся в лесу.

Об этом посещении полковник Телегин был по радио немедленно поставлен в известность.

Чекисты не знали, кого они ждут. Мужчина это или женщина? Молодым или старым будет тот, кому адресована “посылка”? Когда он появится — днем или ночью? Но враг мог прийти в любую минуту. Каждый миг надо было быть настороже.

Так проходили дни и ночи. Моросил дождь, опускался туман, ветер жалобно стонал в ветвях, скрипели и шумели деревья…

— Может, он приходил уже, да заметил нас, а теперь не покажет сюда и носа… — проговорил как-то утомившийся от длительного безрезультатного ожидания Дергачев.

— Видимо, не очень нужна ему посылка, раз не торопится, — шепнул старший лейтенант, не оборачиваясь на голос товарища. — Помнишь, прошлый раз почти до снега сидели. Никто уже не думал, что придет…

Вдруг Соколов умолк, приложил к губам палец. Заволновалась собака. Дергачев замер и стал напряженно вглядываться в щели между насыпанным сверху валежником.

Неожиданно по стволу высокой сосны скользнул солнечный зайчик, и на поляну выехал велосипедист. У камня он слез с машины и, прислонив ее к сосне, огляделся.

— Смотри, — проговорил Дергачев, прижавшись губами к самому уху старшего лейтенанта. — Тот, хромой. Видно, ему тут понравилось…

Люди в засаде замерли. Не отрываясь, следили они за хромым. Куча сухого хвороста, прикрывавшая людей в засаде, не привлекла его внимания. Она выглядела естественно, не вызывала подозрений, и самый придирчивый глаз не мог заметить здесь следов пребывания человека.

Хромой ходил по поляне, нагибался, что-то поднимал с земли. Из траншеи не было видно, что он собирает.

Собака тревожно шевелила ушами, нетерпеливо посматривала на проводника, словно ожидала приказания броситься вперед. Но крепкие руки проводника сжимали ей челюсти и туго натягивали ошейник.

Хромой прошел совсем близко от кучи валежника, и Соколов увидел, что он собирает шишки, сосновые шишки, валявшиеся кругом. Он опускал их в мешок, подвешенный к поясу. То ли случайно, то ли с умыслом, но держался он все время рядом с камнем, кружил возле него, обходя то справа, то слева.

С напряжением следили за ним чекисты. Несколько раз казалось им, что хромой хочет присесть у камня, чтобы начать выкапывать из земли “посылку”. И только громадным усилием воли сдерживали они себя, чтобы не выскочить из засады.

Но вот неизвестный поставил туго набитый мешок на землю у западной стороны каменной глыбы, еще раз осмотрелся и присел на корточки. Рук его не было видно. Мешок загораживал их.

— Выкапывает… — прошептал младший лейтенант.

— Тихо, Коля, тихо… — успокоил его Соколов, не отрывая взгляда от хромого.

И в эту минуту хромой поднялся. В руках у него был всего лишь тонкий запутанный шнурок. Размотав его, человек поднял свой мешок с земли, связал его, затем прикрепил к багажнику велосипеда, неуклюже взобрался в седло и уехал.

— Вот видишь, — сказал Соколов. — Ни в чем не виновный человек.

Вечерний лес затихал. Темнота выползала из овражков и словно размытой тушью заливала кустики, деревья, черные завалы бурелома. Зябко ежась, проводник обнял собаку за шею и спрятал лицо в ее густой шерсти.

— Жалко — костра нельзя развести, — глухо донесся его голос. — Холодно…

Словно в ответ, жалобно завыл и пронесся по верхушкам деревьев осенний ветер. Начал накрапывать дождь.

— Сегодня суббота, — сказал Дергачев, устраиваясь поудобнее. — В клубе у нас вечер танцев… Оркестр играет… Лампы горят… Хорошо…

Ему никто не ответил.

Дождь шел все сильнее. Вдруг овчарка заволновалась и резко повернулась к щели в набросанных сухих ветках.

— Джимка, тихо… — шепотом скомандовал проводник, натянув потуже кожаный ошейник. Другой рукой он стиснул собаке пасть.

Все насторожились. Хрустнула ветка. Зашуршали кусты. Старший лейтенант приподнялся на локтях и стал напряженно вглядываться в темноту. В просвете между кустами мелькнула неясная тень. Потом все стихло.

— Наверно, какой-нибудь зверь… — едва слышно произнес Дергачев.

Но вот от кустов отделился темный силуэт. Человек. Соколову показалось, что сейчас сердце его выпрыгнет из груди. В горле пересохло. Застучало в висках.

В нескольких шагах от кучи валежника, сильно хромая, торопливо шел мужчина, приезжавший днем за шишками. Он дышал часто и хрипло.

— Смотри-ка, вернулся… — Дергачев не договорил. Руки товарищей стиснули его с двух сторон, словно клещами.

Хромой шел к камню. Он ничего не опасался и не оглядывался, как днем. Луч фонарика скользнул по обомшелой глыбе. Чекисты увидели в его руке маленькую лопатку с короткой ручкой. Став на колени, хромой начал копать. Он копал быстро: мокрая земля поддавалась легко.

Так вот он какой, тот, которого ждали!..

Казалось, наступил момент действовать, но Соколов не подавал команды и, весь напружившись, слегка придерживал своих товарищей. Он знал, что теперь уже ошибки не будет, но надо поймать шпиона с поличным.

— Пора, товарищ старший лейтенант, пора… — шептал Дергачев.

Волнение людей передалось и собаке. Она дрожала от нетерпения. Проводник едва сдерживал ее:

— Тихо, Джимка, тихо…

Хромой отложил лопату, порылся руками в земле и извлек сверток, туго перевязанный парашютной стропой.

— Теперь пора, — сказал Соколов.

Освободившись от маскировки, чекисты поднялись во весь рост. Проводник отстегнул поводок, и собака сильным прыжком рванулась вперед.

Неизвестный был ошеломлен, когда на него что-то ринулось из темноты. Приподняв руку, чтобы защитить лицо, голову, он услышал рычание и жаркое дыхание собаки. И в его руку, выше кисти, впились острые зубы. Но тот, на кого кинулась собака, был не новичком. Он понимал, что попал в засаду. Сейчас ему необходимо было избавиться от свертка, который мог его изобличить. Сильным рывком он отшвырнул собаку, размахнулся, чтобы закинуть сверток в кусты. Собака снова бросилась на него. Опять вцепилась в руку.

Подоспевшие чекисты схватили врага и быстро связали. В воздух взлетела зеленая ракета — сигнал окончания операции. Крутясь и шипя, она яркой змейкой взвилась в ночное небо и осветила поляну. Лежавший на траве шпион морщился от света.

В небольшой гостиной в квартире полковника Телегина, расположившись в глубоких креслах возле низкого круглого столика, начальник управления и майор Васильев негромко беседовали. Еще с утра полковник почувствовал недомогание. Пошаливало сердце. Напряжение последних дней давало себя знать. Но надо было работать, работать, работать… И сегодня, в воскресенье, Телегин пригласил к себе всех участников операции. Ждали Соколова и Дергачева.

— А ведь “Пингвин” — наш старый знакомый, — говорил Васильев. — Помните, Коротичу было поручено проверить подозрительного человека в шалаше, которого видели девочка Таня и ее мать? Это был он. Давно окопался в наших местах. Хитрый враг.

— Недопустимо небрежно тогда поступил Коротич, — нахмурившись, сказал полковник. — Не по плечу ему оперативная работа… Капитан Кротов так бы не сделал, — с грустью добавил он.

Они помолчали. В окна барабанил унылый осенний дождик. Тикали часы на стене. Словно стряхивая с себя грустное настроение, Телегин встал и несколько раз прошелся по гостиной из угла в угол.

— Наша борьба вступила сейчас в самую ответственную фазу, — сказал он. — Противника надо держать в постоянном напряжении, разжигать его аппетиты. Нужно создавать впечатление, что Алексей здесь крепко обосновался, располагает хорошими возможностями. И… кажется, что уже пора слегка намекнуть, что Эльвира Леоновна тоже может быть полезна. Уж если Сергей решил убить Ивана Боярышникова только ради того, чтобы завладеть его пропуском на завод, значит, этот объект сильно интересует американскую разведку… — Он сосредоточенно помолчал. — Придется “удовлетворить” их любопытство… Как раз сегодня мы все это и обсудим.

В прихожей раздался звонок.

— А вот и остальные! — воскликнул Телегин.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Приманка

Лестер был доволен. Операция “Ночной визит”, как в документах разведки называлась заброска в Советскую Россию Николая, Владимира и Сергея, идет более чем успешно. Вот только Николай… Однако Лестер был настроен до того оптимистически, что исчезновение Николая не тревожило его. Николай живым не дастся — в этом Лестер себя уверил.

А события с каждым днем разворачивались все стремительнее. Шифрованным письмом Владимир сообщил, что Эльвира Леоновна, по счастливому совпадению работавшая чертежницей на объекте в квадрате № 8, может, вероятно, выполнить одно из ответственных заданий. Но он пока воздерживается давать ей поручения. Так что же он медлит, этот Владимир? Чертежи, чертежи — вот что сейчас интересует американцев. Какое секретное оборудование изготавливается на объекте? Еще “Пингвин” сообщал, что, судя по глухому гулу, иногда повисающему над лесом, в квадрате № 8, там собирают реактивные двигатели. Так пусть поторопится!

— Пусть он поторопится! — твердил полковник Шилл. — Нечего ему церемониться с Эльвирой. Пусть напомнит ей о ее связях с немцами… Действовать напористее! Так и передайте Вольдемару!

— Товарищ полковник, наше сообщение об Эльвире попало в точку, — докладывал Васильев. — Они требуют, чтобы Владимир действовал активнее. Даже не предупреждают, как обычно, чтобы был осторожнее.

— Что вы приготовили?

— Вот радиограмма: “Эльвира согласилась сфотографировать чертежи нового двигателя “турбо 380”. Жду инструкций”, — прочитал Телегин. Он взял карандаш и добавил: — “Необходимы деньги”.

— Товарищ полковник, может быть, рано просить денег? — возразил майор. — Недавно ведь переводили.

— Нет, нет, обязательно передайте, — сказал полковник. — Будет казаться естественным, что Эльвира согласилась пойти на это преступление только ради большой суммы.

Беттер буквально забомбардировал Алексея радиограммами. И Алексей, и майор Васильев, и полковник Телегин не сомневались: Беттера торопит Лестер, а Лестера — Шилл. Беттер, Лестер и Шилл — вот кто мог бы дать точнейшую информацию об агентурной сети.

И Алексей, и Сергей, и даже матерый разведчик “Пингвин” были мелкими сошками. Они не могли сообщить Телегину те сведения, которые сейчас больше всего интересовали его. И, хотя Сергей да и “Пингвин” тоже дали ценные показания, все-таки это было не главное. А будет ли главное? Полковник верил, что будет.

“Торопите Эльвиру… Торопите Эльвиру… Торопите Эльвиру…” Эти два слова беспрестанно повторялись в каждой радиограмме. Но полковник Телегин не спешил с ответом. Нельзя было создавать впечатление, будто Владимиру все дается легко. Прошло больше недели, когда наконец он сказал майору Васильеву:

— Пора.

И незримые волны понесли точки и тире шифрованного ответа: “Эльвира выполнила задание; Пленка проявлена. Изыщите способ переправить”.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Ловушка

Полковник Телегин ждал, что ответ на такую радиограмму последует немедленно. Но ответа не было. День, другой, третий… Что случилось? Отчего так медлят шефы? Может быть, заподозрили неладное?

Полковник снова и снова перебирал в памяти все искусные ходы “радиоигры”. Нет, нигде не было допущено, ни одной ошибки. В чем же дело?

Радисты чутко искали в хаосе звуков позывные Сергея и Владимира. И вот, на четвертый день, в час условленной связи с Сергеем, в наушниках сначала защелкали кодированные позывные Сергея, а затем последовал текст телеграммы: “Вблизи обследованной вами площадки, в квадрате № 11, подыщите место для тайника. Положите туда добытые вами пленки и документы. Точные координаты тайника сообщите. Будьте осторожны. Л.”.

— Для чего им тайник понадобился? — недоумевал Васильев. — Ведь они ждут посылки от Алексея!

— Верно, верно, — ответил Телегин. — Чертежи двигателя им куда нужнее, чем фотографии мостов и пропуск на секретный завод. Они хотят, я полагаю, чтобы Алексей выкопал “посылку” Сергея и объединил ее со своей. Очевидно, за документами и пленками кого-нибудь пришлют. Напишите письмо от Сергея. Сообщите, что задание выполнено, укажите точные координаты тайника. — Полковник вздохнул. — Что поделаешь! Придется еще немного потерпеть. Но иначе нельзя. От имени Сергея мы можем посылать только письма. Используем для этого его письмо, принесенное нам филателистом Саженцевым.

Вскоре письмо было составлено и послано. И снова потянулись томительные дни ожидания. Снова бессменно дежурили у приемников радисты, дожидаясь на заданной волне приказов для Владимира или Сергея.

Наконец была получена радиограмма для Владимира: “В квадрате № 11 есть неиспользуемый аэродром военного времени. Обследуйте его. Пригоден ли он в настоящее время для посадки самолета? По возможности сделайте это срочно. Будьте предельно осторожны…” Далее сообщались координаты, где Владимир может найти посылку от Сергея, снова — предупреждение об осторожности и подпись: “Ш”.

— Ну вот, — сказал с облегчением Телегин, прочитав расшифрованный текст. — Надеюсь, в скором времени мы встретим гостей.

— Вы заставляете себя ждать, Лестер, — раздраженно заметил Шилл. — Я хочу, чтобы мои распоряжения выполнялись немедленно. Пентагон торопит. Там интересуются, в каком состоянии сейчас та площадка для посадки самолета. Я им уже сообщил, что получены данные. А где они?

— Прошу прощения, сэр! Меня задержала расшифровка радиограммы. Вольдемар сообщает, что площадка находится в глухом лесу. Удобна.

— Удобна… — задумчиво повторил Шилл. — А где доказательства?

— Я уверен, что сообщение Владимира правдиво, — заверил Лестер. — Надо полагать, что площадка хорошая. Ведь в свое время она привлекла внимание Сергея. Их сообщения сходятся. А ведь Владимир не знает, что Сергей сообщил нам об этом аэродроме.

Сомнений не было — американцы собирались прислать за чертежами, пленками и документами самолет. Чекисты не теряли времени. Они готовились захватить вражескую машину во время посадки. Вокруг бывшего аэродрома в лесу были искусно замаскированы пулеметы, сложены костры, расставлены посты. Васильев не знал покоя. Он каждый день проверял, все ли предусмотрено, все ли исправно.

Прошла неделя, а от шефов не было никакого сообщения. Они молчали. Тогда полковник Телегин решил осторожно прощупать их. Чертежи были им нужны. Но промедление не входило в планы полковника. Надо было дать понять иностранной разведке, что чертежи могут не попасть к ним в руки.

Во время очередного сеанса связи Алексей передал коротенькую радиограмму: “Эльвира нервничает. Причины не говорит. Думаю, что это связано с выполненным ею моим заданием”.

— Вот так положение!.. — Шилл озабоченно ходил по кабинету. — Боюсь, что эта проклятая волокита с разрешением послать самолет сорвет все наши планы.

Он взглянул на стоящего Лестера, словно спрашивая у него совета.

— Я думаю, самолет нам разрешат послать, — сказал американец. — Вильфред и Миллер уже готовы лететь. Не впервой им такое дело. А пока, чтобы успокоить Вольдемара, надо послать ему радиограмму… — Лестер подумал. — Пусть он успокоит Эльвиру, пусть даст ей еще денег. Пусть намекнет, что нервозность может навлечь на нее подозрение…

— Это не спасет, — махнул рукой Шилл. — Если Эльвиру заподозрили, то Вольдемар тоже не гарантирован от ареста.

— Верно, сэр. Но если Эльвира будет вести себя правильно, это отодвинет на какое то время развязку. А мы тем временем успеем получить и чертежи, и пленку, и все прочее.

— Хорошо, посылайте радиограмму, — сказал Шилл после длительной паузы.

— Что-то, видно, застопорилось у них с самолетом, — сказал Васильев полковнику Телегину, когда была расшифрована радиограмма. — А что, если не прилетят?

— Прилетят, товарищ майор, обязательно прилетят. Ради чертежей в пекло пошлют самолет. А мы поторопим их.

В тот же день Алексей отстучал в эфир: “Эльвира сообщила, что она находится под подозрением. Ей кажется, за ней следят. Мое положение отчаянное. Пленки и документы закопал. Сообщите, что делать дальше. Вольдемар”.

Почти тотчас же был получен ответ: “Эльвира — реальная угроза вашей безопасности. Отравите ее. Сами уходите в лес — на нелегальное положение. Самолет ждите б ближайшие дни. Материалы храните в таком месте, чтобы в любой момент по нашему указанию вы могли иметь их на руках. Ш.”.

— Отравить велят, — угрюмо промолвил Алексей, расшифровав текст.

— Другого ответа от них и ждать было нельзя, — ответил Васильев. — Как только агент попадает в беду, перестает быть нужным и полезным, они сразу стараются от него избавиться. Решают просто. Чужой жизни не жалко.

Васильев обнял радиста:

— Подожди, Алексей. Отольются кошке мышкины слезки.

И опять потянулись дни, полные напряженного ожидания. Любой из них мог принести и радость удачи, и горечь разочарования. Все могло зависеть от любой случайности, от малейшей неосторожности, даже от настроения того или другого человека, участвующего в этой сложной “игре”.

Полковник Шилл бушевал. Лестер впервые видел его таким.

— Черт бы побрал вашего Вольдемара, вашу Эльвиру, вас самого, Лестер! — орал Шилл, брызгая слюной. — Это вы, вы заставили меня поторопиться и сообщить Пентагону о чертежах! Это вы придумали план с посадкой. И вот вам, пожалуйста. Пентагон разрешает послать самолет, но без посадки. Что же делать? А! Вы молчите! Молчите! Хороший же вы разведчик, если не можете придумать сразу несколько планов!

— Может быть, все-таки можно дать задание летчикам посадить самолет? — несмело спросил Лестер. — Мало ли что не разрешил Пентагон. Если мы добудем чертежи… Ведь победителей не судят. Кроме того, мы обещали Владимиру, если он выполнит задание, вернуть его сюда.

Шилл побагровел:

— Дорогой Лестер, победителей действительно не судят, но судят побежденных! Если среди нас не будет Владимира, это никак не отразится на нашем благополучии. А если не вернется самолет, нам с вами не сидеть больше в этом седле. — И Шилл постучал пухлой ладонью по подлокотнику кресла. — Наша задача — не спасение Владимира, а получение нужных Пентагону чертежей.

В дверь постучали. Вошел верзила телохранитель. Тотчас же из-за его плеча показалось бледное лицо радиста Ганса.

— Извините, сэр! Я прямо к вам. Спешная радиограмма.

Лестер шагнул, схватил листок. Но полковник вырвал его из рук американца.

“Эльвира не пришла с работы домой. Полагаю, она арестована. Нахожусь возле площадки в квадрате 11. Уходить отсюда опасаюсь. Продолжаю слушать вас по расписанию”.

— И черт меня дернул сообщить Пентагону об этих чертежах! — сказал Шилл, внезапно утихомириваясь. — Ну, Лестер, что делать?

— Я уже придумал, — сказал американец. — Можно послать самолет без посадки.

Низко склонившись над планшетом, Алексей расшифровывал текст радиограммы.

— Ну что, что там? — нетерпеливо спрашивал майор Васильев.

— Сейчас, сейчас… Вот. Готово. “На поле в квадрате № 2 в трехстах метрах от опушки зажгите два костра на расстоянии пятнадцати — двадцати метров один от другого. Около костров воткните в землю два шеста повыше, между ними натяните прочный шнурок. К нему привяжите материалы в упаковке. Ждите послезавтра ночью. Л.” (Подписано Лестером).

— Значит, они не хотят садиться, — проговорил Васильев, перечитав текст. — Хотят крюком на ходу подцепить. И место переменили. Вот это плохо. Ну да ничего. Из рук теперь мы их уже не выпустим. Будем настаивать на своем. Материалы то им во как нужны! — Он провел себе ребром ладони по горлу. — А пока чертежи и пленки у нас, американцы вынуждены считаться с нами.

На другой день Алексей отстукал радиограмму: “В квадрате № 2 ведутся лесные разработки. Вокруг много народу. Принять самолет на указанном поле нет возможности. Вольдемар”.

“Подготовьте шесты и костры в квадратах № 5 или 3. Сообщите, которое из этих мест более подходит для этой цели, — гласил текст радиограммы, принятой Алексеем на другой день. — О вылете сообщим дополнительно”.

Шилл, очевидно категорически не хотел воспользоваться заброшенным аэродромом в одиннадцатом квадрате. Это путало планы Телегина и Васильева.

— А что, товарищ полковник! — говорил майор начальнику управления. — Не все ли нам равно, где они пролетят? Постараемся всюду встретить как полагается.

Телегин не ответил. Он внимательно изучал карту.

— Посмотрите-ка, товарищ Васильев, — сказал он. — Вам не кажется странным, что и аэродром в одиннадцатом квадрате, и площадки в квадратах номер два, три и пять находятся на одной прямой линии?

— Очевидно, противник собирается сообщить о месте приема “посылки” в последнюю минуту, — сказал Васильев.

Полковник задумчиво покачал головой:

— А мне кажется, что они собираются сделать сразу два дела. Однако и ваша версия верна, но, чтобы гарантировать себя от всяких неожиданностей, будем ждать их во всех трех пунктах. Пошлите Соколова с группой к аэродрому в квадрат номер одиннадцать, а вы с Дергачевым приготовьтесь к встрече гостей в квадратах номер пять и три.

В особнячке, отделанном по фасаду белым мрамором, на одной из узких улочек большого греческого города перед полковником Шиллом, прилетевшим из Западной Германии рано утром, стояли летчики — американец Вильфред и немец Миллер. Они с почтением глядели на полковника, который склонился над картой, разостланной на столе.

— Вам ясно задание? — спросил полковник.

— Так точно, — ответил Вильфред.

— Крюк опустите вот здесь. — Шилл поставил карандашом на карте четкую точку. — С вами полетит Беттер… — Он помедлил. — И еще один пассажир.

— Есть, сэр!

Полковник улыбнулся:

— Вы опытные ребята. Не раз летали в Советскую Россию. Проведете машину где угодно. На какой угодно высоте. Устройство надежное. Только щелк — и подцепит. Понятно?

— Понятно, сэр, — отчеканил Вильфред.

— Счастливого пути! — сказал полковник.

Выйдя из особнячка, летчики некоторое время шли молча. Да, им не раз приходилось летать в Советскую Россию с заданиями американской разведки. Вильфреду случалось бывать там и во время войны, когда в Виннице размещалась база союзников, с которой американские самолеты шли на бомбежки. Это были так называемые “челночные операции”. Из Англии самолеты летели в Винницу, по пути сбрасывая бомбы над гитлеровской Германией. В Виннице, заправившись горючим и забрав новый груз бомб, они возвращались назад, на английские аэродромы.

По натуре Вильфред был человеком равнодушным. С равнодушием он относился ко всему, что не касалось его благополучия. Никакие сложные проблемы, никакие трудные задачи — ничто не могло взволновать его. Личное благополучие и здоровье он считал важнейшими элементами человеческого существования и умел, кроме этого, ни о чем больше не думать.

— Значит, летим, — сказал он, искоса взглянув на Миллера.

Тот кивнул.

Перед каждым полетом в Россию Миллер испытывал страх. Он был суеверен. И накануне полета старался даже не читать газет, чтобы не наткнуться на какое-нибудь сообщение об авиационной, железнодорожной или автомобильной катастрофе.

Он шел, угрюмо глядя себе под ноги. Вспоминалась родная деревня, детство, школьные товарищи, офицерское училище, портреты генералов, парад в присутствии фюрера. Затем война, служба в гитлеровской армии, знакомство и встречи с офицером службы безопасности, военный угар, одурманивший всех близкой, как тогда казалось, победой. Будущее тогда представлялось Миллеру легким и радужным… И вдруг совершенно неожиданно — наступление русских, крах надежд, горечь разгрома, скитания…

После войны Миллер поступил на службу к американцам и теперь тайно, словно ночной вор, летал над чужими территориями, забрасывая шпионов и диверсантов в мирные страны.

— Да, летим, — мрачно пробормотал он.

Вильфред дал газ, продувая моторы — сначала левый, потом правый. Машина дрожала, словно готовая сорваться с тормозов. Через плечо Вильфред искоса поглядел назад, в кабину для пассажиров. Там сидело двое — Беттер и еще какой то человек, угрюмый и сутулый. Он приехал на аэродром в закрытой машине за две минуты до старта.

— Слушай, Рихард, кто это, как ты думаешь? — шепнул Вильфред Миллеру.

— Черт его знает! Судя по роже — бандит с большой дороги.

“Готово?” — раздался в наушниках голос радиста.

— Готово, — ответил Миллер.

Впереди замелькал зеленый огонек. Вильфред отпустил ручку тормоза, дал газ, и машина плавно покатила к стартовой дорожке.

“Погасите огни!” — приказал радист.

— Есть! — ответил Миллер.

Когда самолет уже отрывался от земли, из мастерской возле ангара высунулся механик, смуглолицый, перепачканный машинным маслом.

— Эй, Алексис, — тихо сказал он, обернувшись. — Опять в воздухе этот черный дьявол без огней и опознавательных знаков!

— Чтоб ему перевернуться, — недобро отозвался из темноты молодой голос. — Не унимаются, пакостят миру.

Рассеивая фарами темноту, машина стремительно мчалась по шоссе. Когда огни оставшегося позади города, словно притиснутые к земле, слились на горизонте в тусклую полоску, она, чуть притормозив, свернула в лес.

Вот и облюбованная американцами поляна. Громадное поле, распаханное под картофель. Из-за куста вышел человек, поднял руку. Машина остановилась, из нее вышел полковник Телегин. Рука часового опустилась к козырьку фуражки.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— Здравствуйте. — Телегин наклонился к дверце. — Погасите фары, Гриша, — сказал он шоферу.

Откуда-то из тьмы вынырнул Соколов.

— Все в порядке? — спросил полковник.

— Все в порядке. Ждем.

Они вместе прошли по полю, проверили посты и вернулись к машине. Телегин посмотрел на часы. Взглянул на небо. Оно было усеяно яркими осенними звездами.

— Погодка лётная, — сказал старший лейтенант, тоже посмотрев на небо.

— Будьте внимательны, — сказал Телегин, нащупывая в темноте ручку дверцы автомашины. — Я еду к Васильеву. Там будет жарко. Желаю успеха.

— И вам успеха, товарищ полковник! — крикнул старший лейтенант в темноту, вслед уходящей машине.

Соколов некоторое время стоял, слушая, как замирает вдали шум мотора. Потом пошел к кустам, где молча притаились у пулеметов солдаты.

Время шло медленно. Людям порой казалось, что оно совсем остановилось. Они прислушивались, то и дело поглядывали вверх. Разговор не ладился, прерывался долгими паузами. Внимание привлекал даже самый незначительный звук.

И вдруг далеко в небе послышался рокот.

— Летят… — шепнул кто-то над самым ухом Соколова, словно звуком голоса боялся вспугнуть приближающийся самолет.

— По местам! — отрывисто приказал Соколов.

Рокот нарастал. Напряженному слуху могло показаться, что самолет то приближается к полю, то удаляется от него. Но что это? Звук моторов стал явно утихать.

“Значит, решили все-таки здесь не садиться”, — подумал Соколов.

И в тот же миг он увидел в ночном небе светлый купол парашюта. Чуть сносимый легким ветром, он медленно опускался к краю поля. Прячась за кустами, люди побежали туда.

Едва ноги парашютиста коснулись земли, как обрамлявшие лужайку кусты упали, зеленые бугры и кочки приподнялись, и из-за деревьев, из замаскированных траншей и канавок выскочили люди.

— Руки вверх! — скомандовал Соколов, направляя в лицо парашютиста острый и яркий луч фонаря.

Человек с угрюмым и злобным лицом поднялся с земли и растерянно вскинул руки.

— Загорится? — Полковник Телегин потрогал носком сапога хрустнувший хворост, сложенный в высокую пирамиду.

— Как спички! — весело заверил Дергачев. — Мы еще бензинчику подольем. Устроим им настоящую иллюминацию!..

— Тш-ш-ш! — Васильев поднял палец и насторожился.

Далеко в небе, точно сверля ночную темноту, тоненькой струйкой просачивался невнятный шум.

— Он! — сказал полковник.

— Зажигай! — крикнул Дергачев и лихо плеснул в кучу хвороста бензин из большого бидона.

Два громадных костра запылали, словно невиданные факелы. Отбросив пустой бидон, младший лейтенант юркнул в темноту. Поляна казалась совершенно пустой. Только между кострами высилась прочная конструкция в виде буквы “П”. Долго ставила и укрепляла здесь группа Дергачева водопроводные трубы, надежно привернув к ним сверху толстый стальной стержень.

Из-за вершин деревьев вырвался на поляну резкий свистящий гул. В воздухе мелькнула большая тень. В зареве костров пронесся над кустами трос с якорем на конце. Рассекая воздух, трос с размаху налетел на стальную поперечину, якорь подскочил вверх, шаркнул по железу и прочно зацепился между стойками. Самолет, словно споткнувшись, клюнул в воздухе носом, дернул трос, точно попавшаяся на крючок огромная рыба лесу, и, тотчас, натруженно взревев, пытался взмыть, но зацепился хвостом за деревья и рухнул на землю. Сильный взрыв потряс ночной воздух…

В тот же миг над поляной появились два истребителя. Они стояли наготове и поднялись с ближнего аэродрома, как только с границы по радио сообщили о том, что вражеский самолет пересек рубеж. Они пронеслись низко над землей, и летчики увидели, что им уже некого преследовать — “ловушка” сработала отлично.

Подбежавшие чекисты вытащили из-под горящих обломков троих людей. К пылающему самолету спешили санитары с носилками. Один из задержанных в штатском получил ожоги, двое других в комбинезонах и шлемах пилотов отделались ушибами. Это были Вильфред и Миллер. Пока их обыскивали, доктор склонился над обожженным.

— Как вы думаете, останется в живых? — с тревогой спросил Васильев.

— Постараемся, — сказал врач. — Мы, кажется, подоспели вовремя.

— Кто этот третий? — обратился Телегин по-английски к Вильфреду. — Тоже летчик?

Вильфред пренебрежительно дернул плечом:

— Нет. Это немец. Беттер.

ЭПИЛОГ

Алексей взбежал на пригорок и остановился. Узкая тропинка вилась вниз, к реке, к парому. А за рекой на откосе раскинулось село. Его родное село!..

В воздухе кружился первый снежок. Алексей засмеялся, запрокинув голову, и поймал ртом снежинку. Снег, снег! Родной снег! Пусть он кружится, пусть падает, чистой белизной устилая землю. Ту землю, по которой теперь можно ступать смело и открыто, ступать твердыми шагами, не страшась чужих наблюдающих глаз, не прячась и не таясь!.. Ту землю, которая всегда, всегда была для него любимой и желанной, землю его родины!..

Он вздохнул глубоко и свободно, всей грудью. Позади были страшные годы одиночества и скитаний. Позади были тяжкие дни дикой боязни за свою жизнь — те дни, когда он ходил и ездил по советской земле как враг. Ему вспомнился Сергей. Тот был уверен, что ему везет. Нет, не повезло. И не могло повезти. И никому не сможет повезти, кто вздумает тайно пробраться на эту землю, чтобы вершить черные дела. За то время, пока Алексей помогал чекистам завершить операцию, он убедился в этом. Да, все страшное позади. А впереди — новая жизнь, светлая и радостная!..

— Мама! — крикнул Алексей во всю силу легких. — Мама! Я иду! Я вернулся навсегда, мама!..

Эхо родных лесов многократно повторило этот возглас — радостный возглас, вырвавшийся из самого сердца.

Александр Миронов

ОДНО ДЕЛО ЗОСИМЫ ПЕТРОВИЧА

Документальная повесть

Слово к доброму другу

Несколько лет назад в “Комсомольской правде” были опубликованы письма ленинградского школьника Валентина Мальцева.

Сын ученого-лингвиста комсомолец подросток Валентин Мальцев вслед за отцом, профессором Михаилом Дмитриевичем, в первые дни Отечественной войны вступил в ряды защитников Ленинграда. Вступил добровольцем по велению горячего комсомольского сердца, чтобы добыть победу над ненавистным врагом. Мысли свои, чувства свои, всю свою жгучую ненависть к гитлеровским оккупантам и безграничную любовь к Родине излагал Валентин в письмах к отцу и к сестре Ирине.

Что стало с Валей Мальцевым? Многие годы после войны этого не знал никто, даже родители юноши. Может быть, жив? На все запросы о его судьбе до сих пор поступали единственные, таящие крупицу надежды, ответы: “Пропал без вести”…

В 1959 году мне в руки попала изданная в городе Иванове книга Аркадия Эвентова “Счастье жить вечно”. Начал листать ее, и дух захватило: Валентин Мальцев! Так, из неожиданно встреченной книги узнал я о мужестве и о героической смерти ленинградского школьника-патриота, вставшего в ряд с Зоей Космодемьянской, Шурой Чекалиным и Лизой Чайкиной. В ней автор лишь бегло упоминает калининградских чекистов, сделавших очень многое для выяснения обстоятельств гибели Валентина Мальцева и для разоблачения его убийцы. Кто они, эти чекисты? Как они искали и как спустя долгие годы нашли изменника-полицая, старательно заметавшего следы своих кровавых преступлений?

Быть может, все эти “как” и “каким образом” так и угасли бы со временем, не получив желанного отклика, если вы не счастливый случай.

Ранней весной 1961 года мне довелось побывать на многочисленных творческих встречах со своими читателями — пограничниками, охраняющими крайние западные рубежи нашей страны. Как-то ненадолго я вместе с одним офицером-пограничником заглянул в Калининград, где мой спутник должен был встретиться с местными чекистами. Ожидая его, я коротал время в вестибюле областного Управления Комитета государственной безопасности за страницами “Огонька”.

— Знакомьтесь, — неожиданно послышался рядом голос офицера. И, отрекомендовав меня, он представил показавшегося очень молодым военного с подполковничьими погонами на плечах: — Зосима Петрович Буданов.[8]

Так состоялось наше первое знакомство.

А потом пришла дружба. Настоящая дружба, мужская, вернее и крепче которой нет ничего на свете…

…Ты помнишь, Зосима, те долгие ночи балтийского предвесенья, когда-то у меня в гостиничном номере, то у тебя дома — мы час за часом распахивали друг перед другом наши души? Я видел, как ты, улыбаясь сквозь боль, потираешь ладонью локоть, перебитый осколком снаряда. Я понимал, насколько устал ты за трудный минувший день нелегкой чекистской работы. И все же я продолжал терзать тебя своими дотошными “как” и “почему”, похожими, по твоим словам, на допрос сурового следователя.

Так не пеняй же на меня за мою писательскую докучливость. Я все хотел рассказать читателям: и о юном герое — разведчике Валентине Мальцеве, и о том, как многие годы спустя после гибели его ты шаг за шагом шел по кровавым следам предателя и убийцы Алексея Антонова во имя того, чтобы восторжествовала правда. Я, как сумел, подвел итог наших с тобой бесед. И результат их — вот эта строго документальная повесть. Ее с чувством огромной признательности посвящаю тебе и твоим товарищам-чекистам.

АЛЕКСАНДР МИРОНОВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

День выдался пасмурный, серый, настоящий балтийский день: сентябрь не часто балует калининградцев ясной погодой. Быть может, поэтому и на душе у Зосимы Петровича было тоскливо: он любил солнце, обжигающее жарой лето, осенью — звонкую, золотую сушь, зимою — чтобы от мороза захватывало дух. А тут косые струи ненастья секут и секут по стеклам стрельчатых окон служебного кабинета, тонкая ниточка бесприютного ветра нудит и нудит в какой-то щелке в форточке. От непогоды этой и настроение такое, словно человек самому себе не рад…

Зосима Петрович усмехнулся: “Или старею? Работы невпроворот, а я…” Выпрямился во весь свой невысокий рост, потянулся так, что в суставах хрустнуло, тупой болью ударило в правый локоть, И насмешливо покосился на мокрое окно: “Кисни, не кисни, а работать надо!”

Трудна работа в молодой Калининградской области. Не легко и осваивать, и обживать ее… Все было: бои с озверелыми, потерявшими человеческий облик недобитыми фашистами; незримая, но не знающая пощады борьба со шпионами разных мастей и рангов. Сколько их, лютой ненавистью ненавидящих наше, советское, уже прошло через кабинет старшего следователя Калининградского УГБ. Война, фронт? Да, фронт — незримый.

Вот и еще одно сражение, в котором должен победить чекист: дело бывшего полицая Ивана Алексеева.

Началось оно, как и многие подобные дела, с заявления переселенца из деревни Старищи, Порховского района, Псковской области, около года назад обосновавшегося со своей семьей в небольшом поселке неподалеку от Калининграда. Переселенец категорически утверждал, что в их поселке работает кузнецом бывший старищинский полицейский Алексеев, который в период временной немецко-фашистской оккупации Порховщины ревностно служил гитлеровцам, выполняя все их бесчеловечные приказания. Заявитель собственными глазами и не раз видел, как полицейский Алексеев вместе с другими, такими же, как он, изменниками производил обыски у порховчан, арестовывал советских патриотов, конвоировал их в фашистскую комендатуру и участвовал в карательных операциях против местных партизан. В конце своего заявления переселенец приводил целый список жителей многих деревень Порховского района, которые и сегодня могут подтвердить обвинения против Алексеева.

Получив это заявление, Зосима Петрович принялся тщательнейшим образом продумывать его. Прежде всего возникал существенный вопрос: как, каким образом Алексеев попал на службу в фашистскую полицию?

На этот вопрос заявление переселенца ответа не давало.

Значит, надо было искать ответ в другом месте: там, где в годы войны Алексеев служил оккупантам.

После размышления Зосима Петрович решил попросить ленинградских чекистов, чтобы те на месте, в деревнях Порховского района, выяснили и запротоколировали у возможных свидетелей точные данные о службе Алексеева в тамошней фашистской полиции в годы войны.

И вот наконец долгожданный пакет из Ленинграда прибыл: шесть протоколов свидетельских показаний порховских колхозников, расставляющих по своим местам все неясное и сомнительное, что было до сих пор в деле фашистского наемника Ивана Алексеева.

Алексеев по собственному желанию, добровольно поступил на службу в полицию оккупантов. Он действительно участвовал и в обысках, и в арестах, и в конвоировании советских патриотов, и в карательных операциях против партизан. Вместе с ним гитлеровцам служил его отец, Алексей Антонов, чуть ли не начальником полицейского гарнизона в деревне Старищи. Свидетели подробно рассказывали о фактах грабежей, арестов, издевательств и даже убийств, в которых, вместе с другими предателями, были замешаны оба эти подонка. Антонов исчез из деревни незадолго до прихода на Порховщину Советской Армии. Вслед за отцом, немного позднее, спасаясь от расплаты за свои преступления, скрылся и Алексеев. Где находятся в настоящее время тот и другой, — свидетелям не известно.

Все, таким образом, подтверждало мнение чекиста, укрепляло его убеждения в виновности Алексеева и Антонова. Но что скажет Алексеев, как он будет реагировать на эти показания?

В тот же день Зосима Петрович получил у прокурора санкцию на арест преступника. А еще через два дня Алексеев впервые вошел в кабинет следователя-чекиста.

Нет, он никогда не скрывал и не собирается скрывать всем известную правду. Почему переехал сюда из своей деревни Старищи? Потому, что там проклятущие гитлеровцы все поразрушили, а здесь и жить есть где, и заработать кузнечным ремеслом можно. К тому же подъемные… Служил ли в полиции? Служил! А как не пойдешь, если — “или служи, или отправим на работы в Германию”? Только таким, как он, насильно завербованным, фашисты не больно доверяли. Использовали их на физических работах, вроде бессловестной скотины, да и то бесплатно.

— Наше дело, — с горечью добавил Алексеев, — было дрова колоть, да печи у немцев топить, да воду в бочке возить с реки на ихнюю кухню. Когда-никогда назначали, конечно, на пост, на охрану участка и управы: если, значит, своих солдат для этого не хватало. А скажешь слово против — и зубы пересчитают, и кулаком под ребра… Как ни верти — копоть, не жизнь…

Зосима Петрович слушал, сохраняя невозмутимейшее спокойствие на лице, а сам не верил ни одному из этих слов: “Нет, ты не только рубил дрова и возил воду для кухни, — продолжая прислушиваться к пустым, бесцветным словам, думал чекист. — Пытал ли ты, расстреливал ли ты лично советских людей — этого я не знаю: нет свидетелей, нет очевидцев кровавых расправ, ленинградским товарищам этих свидетелей пока найти не удалось. Зато мне известно другое, и я хочу видеть, как ты прореагируешь на то, что мне известно”.

— Скажите, — спросил следователь, — кто из ваших родных, из ваших близких одновременно с вами служил в полиции? Быть может, братья или другие родственники?..

Пауза длилась считанные секунды — не пауза, а острая искорка в тускловатых глазах подследственного: “знает или не знает?” Искра тут же потухла, глаза опять стали тусклыми (“не знает!”), и Алексеев ответил:

— Какие родственники? Был брат, старшой, да не с нами жил, не в деревне. Еще до войны в Ленинград перебрался. Из наших только я в полиции служил.

Чекист не стал уточнять, спросил о другом:

— Что за убийство произошло в деревне Петрово в тысяча девятьсот сорок третьем году? Кто был убит и почему, за что?

— Мне-то откуда знать? — пожал плечами, шевельнул узенькими полосочками негустых бровей. — Мое дело — кухня, дрова, воду возить с реки… Может, и убили кого, да только мимо прошло: мало ли эти нехристи наших людей загубили…

Зосима Петрович решил: на первый раз достаточно. Дал Алексееву подписать протокол допроса и приказал дежурному увести его в камеру.

Так начался новый, трудно сказать который по счету бой чекиста за правду. Выиграет ли он этот бой, выяснит ли, установит ли истину, которую так явно хочет скрыть его противник? Много лет прошло со времени событий на Порховщине.

…Дождь все еще продолжает с надоедливым однообразием барабанить по стеклам окон, но Зосима Петрович уже не слышит, не замечает его.

Все обдумал, скрупулезно проанализировал, взвесил, и даже старые раны почти перестали болеть: за работу!

Буданов ткнул в пепельницу окурок папиросы, позвонил, приказал привести подследственного.

Алексеев бочком просунулся в дверь, искоса бросил короткий взгляд на зарешеченные окна и со вздохом опустился на предложенный стул. Замер, свесив голову и сложив на коленях руки, словно всем своим видом хотел подчеркнуть, насколько несправедливо относятся к ни в чем не повинному человеку. А следователь терпеливо ждал, пока настороженная собранность у подследственного уступит место неизбежной тревоге, вызванной затянувшимся молчанием чекиста. Ждал и дождался: Алексеев прерывисто, с хрипотцой вздохнул, хрустнул пальцами рук и спросил, подавшись к столу:

— Вы, извиняюсь, узнать чего хотите? Или как?

— Узнать? — поднял на него глаза чекист. — Да-да, у меня к вам все тот же вопрос: скажите, как фамилия того парня, партизана, которого убили в деревне Петрово в сорок третьем году?

Арестованный с едва заметным облегчением откинулся на спинку стула, знакомо повел плечами. Темная ложбинка меж его бровей медленно разгладилась, губы чуть дрогнули в едва погашенной улыбке.

— Значит, не верите мне, — спокойнее, чем минуту назад, произнес он. — Дело ваше, а только опять повторяю: ни о каком партизане я и слыхом не слыхивал, вот что. Может, было убийство, вам виднее, да только мне-то откуда знать? Мое дело…

— Воду возить и дрова рубить? — перебил следователь.

— Именно!

— А вот свидетели показывают другое…

— Это какие такие свидетели? — насторожился Алексеев. — Никаких свидетелей в моем деле быть не должно.

— Разве? — подполковник перелистал несколько страниц в папке на столе. — Так-таки и не должно быть? Ошибаетесь, гражданин, свидетели есть. Ну, например, колхозник Зорин из деревни Арбузово-Щилинка, у которого полицейские сына убили… Или Михаил Воробьев… Помните таких?

— Давно я из тех мест, — подследственный уперся локтями в колени, уставился глазами в пол. — Нешто всех-то упомнишь?

— А Воробьев вас помнит. Еще бы: односельчане до войны жили чуть не дом с домом, рядышком. И рассказывает свидетель Воробьев, что в ту ночь, когда в Петрово убили партизана, вы тоже находились на дежурстве в полицейском участке. Так что же, скажете, наконец, кто убил партизана, или…

— Это не я! — Алексеев вскинул руки, словно защищаясь. — Не убивал я никого, богом клянусь, не убивал!

— А я и не утверждаю, что убили лично вы. Я только говорю, что вы не можете не знать и обстоятельства убийства, и убийцу. Почему? Да потому, что, как показывают свидетели, вы, будучи на службе в полиции, и в арестах участвовали, и в обысках, и в конвоировании советских патриотов, боровшихся против гитлеровских оккупантов. Разве не так?

— Но ведь я ни одного арестованного пальцем не трогал! Меня заставляли охранять их!

— Возможно, — Зосима Петрович кивнул, соглашаясь. — Возможно, что и не трогали: дальнейшее следствие покажет, так это или не так. Пока же меня интересует другое: кто и при каких обстоятельствах убил еще не известного нам партизана? Не знать этого вы не можете, хотя бы потому, что в ту ночь, когда произошло убийство, вы, как уже установлено, из полицейского участка никуда не отлучались. Полиция была поднята по тревоге и брошена из Старищей в Петрово, где появились какие-то вооруженные люди, очевидно, партизаны. Вот я и хочу, чтобы вы рассказали подробно: что и как потом произошло, кто непосредственный участник событий той ночи. Вам поможет мой вопрос?

Алексеев молчал, опустив голову.

Зосима Петрович не торопил его: даже припертый к стене, этот тип будет вилять и отнекиваться, пытаясь найти любой предлог, чтобы уйти от прямого ответа. Для этого у него есть основания: боязнь за отца. Ну что ж, надо закрыть и эту щель. Закрыть, заставив признаться в том, что уже известно из сообщения ленинградских чекистов.

— Кстати, — спросил чекист, — кто был начальником полиции в вашей деревне?

— Михайлов, бургомистр тамошний. Ему вся полиция подчинялась.

— А распоряжался полицейскими кто? Кто фактически был среди вас самым главным?

Полные животного страха глаза подследственного лишь на миг встретились с острым взглядом чекиста и тотчас опять вильнули в сторону, вниз.

— Антонов, — едва слышно произнес Алексеев.

— Совершенно верно: Алексей Антонов. Вы его знали?

— Знал…

— А мне кажется, что не просто знали. Если не ошибаюсь, на Псковщине до сих пор сохранился древний обычай: сын принимает не только отчество своего отца, но и фамилию, происходящую из отцовского имени. Таким образом, сыновья какого-нибудь Алексея Сидорова будут уже не Сидоровыми, а Алексеевыми… Так или нет?

— Так…

— Вашего отца, судя по вашему отчеству, звали Алексеем. Поэтому вы и стали Иваном Алексеевичем Алексеевым. Главным в полиции деревни Старищи, фактическим начальником ее был Алексей Антонов. Не кажется ли вам, что вы, родной сын этого Антонова, должны все это знать хорошо?

Вот когда вопрос был задан остро, в упор, заставив бывшего полицая поднять глаза. Все было в них в это мгновение: и паническое смятение, и остаток надежды — “авось, вывернусь?” — и откровенный ужас перед свершившимся разоблачением. Так они долго смотрели глаза в глаза — минуту, а может быть, вечность. И наконец Алексеев не выдержал холодного, все понимающего взгляда чекиста. Опустил руку, втянул голову в плечи:

— Пишите, все расскажу… Да, Антонов — мой отец…

Вот, пожалуй, и это сражение, этот бой подполковником тоже выигран. Алексеев полностью подтвердил присланные ленинградцами данные о его службе в гитлеровской полиции. Да, в полицию он пошел по совету отца, а стало быть, добровольно. Да, он участвовал в обысках, в арестах, в конвоировании захваченных гитлеровцами и полицаями советских патриотов. Да, он тоже вместе с другими стрелял из винтовки в деревне Петрово в ту ночь, когда там был убит какой-то партизан. Да, да, да… И вдруг — страшное, потрясающее в устах подследственного признание: “Партизана убил мой отец, Алексей Антонов, в упор выстреливший из винтовки ему в живот”.

Сказал это, и у Зосимы Петровича сразу возникла новая, острая мысль-догадка, чуть ли не перечеркивающая все показания бывшего полицая: “А не оговариваешь ли ты отца? Не пытаешься ли свалить на него свое собственное преступление?”

Могло быть так? Вполне могло. Тем более, что никому не известно, где сейчас находится Антонов, жив ли он, скрывается ли или погиб во время бегства от наступающей Советской Армии. Поэтому сын и оговаривает его: только бы вывернуться, а там будет видно, найдут отца или нет…

Выход один: надо ехать туда, где происходили интересующие подполковника события. И Зосима Петрович отправился в путь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тяжкая, изнурительная выдалась дорога, да ему ли привыкать… Бывало подобное и прежде не раз: слякотное, промозглое октябрьское бездорожье; нудно-пронизывающие без конца и без края осенние дожди. Топай да топай пешком по морю жидкой грязи, товарищ чекист, потому что ни лошади тут не пройти, ни машине не проехать.

Так, бывало, и в годы войны шагал тогдашний артиллерист Буданов. Совсем еще “зеленым” лейтенантом попал он после окончания военного училища в полк, а с ним поздней осенью сорок первого года — на фронт.

Хлябь осенняя и тогда превратила в бескрайнее грязевое море пути-дороги, по которым пятились, отступали наши части под чудовищным натиском гитлеровских бронетанковых полчищ. Вязла техника в непролазной, непроходимой грязи. Под осколками, под фашистскими бомбами падали, день за днем гибли люди. Останавливались, бились насмерть, на считанные часы притормаживая продвижение противника, и опять отходили к востоку. Прорывались из “клещей”, из вражеских окружений, оставляя позади своих же павших товарищей и разбитые, сожженные немецкие танки. Пробивались — и вырвались: пусть не полк, а остатки полка, лишь немногим побольше роты, но все равно добрались до своих! И командовал в этой роте взводом противотанковой артиллерии уже обстрелянный, прошедший через тысячи смертей лейтенант Зосима Буданов.

Отдыхали недолго: не отдыхали, а наскоро принимали пополнение. После этого снова в бой. И так до самого февраля сорок третьего года, когда, уже гоня фашистов прочь с украинской земли, лейтенант Буданов в сражении с шестнадцатью гитлеровскими танками был ранен в ноги, в руку и в голову. Но из боя не вышел, нет. Лишь после бегства трех последних уцелевших стальных чудовищ согласился он на отправку в медсанбат. А почувствовал под собою чуть покачивающийся брезент носилок, и — темнота в глазах, ни звука, ни проблеска света…

Вот когда пришлось настрадаться: в тыл везли лейтенанта то на быках, то на машинах, то в санитарном поезде. А пока везли, пока переправляли из госпиталя в госпиталь, он не раз еще попадал под бомбежки фашистской авиации, и снова был ранен, был и контужен, да так, что, казалось, не выбраться больше, конец…

Воля к жизни победила — встал Буданов с госпитальной койки, поднялся на залеченные ноги и опять запросился на фронт. Но на пути — медицинская комиссия. Признала вчерашнего боевого лейтенанта инвалидом, ограниченно годным, а командование предложило отправляться в бессрочный отпуск, к родным, домой.

Подумать страшно: ограниченно годен! К чему? К боям с врагами или к тому, чтобы жить на земле?!

Однако место в строю нашлось: районный комитет партии направил недавнего фронтовика, коммуниста Зосиму Петровича Буданова на работу в органы Государственной безопасности.

…А дорога все дальше и дальше ведет по осенней распутице: то пешком, то, если повезет, на попутной машине километров пять или шесть. Так добрался Буданов до маленького районного городка, до Порхова, где и этому подобию дороги пришел конец: отсюда и до самой деревни Старищи — сначала сплошная топь, потом вздувшаяся от паводка, по-осеннему разлившаяся река. Правда, шофер райкомовского “газика” кое-как сумел перебраться через грязевое море, но на краю мутно-серого речного потока решительно остановил машину.

— Точка! — сказал он, с откровенным сожалением поглядев на невысокого, плечистого пассажира в кирзовых сапогах, в ватных армейских штанах и такой же куртке, в серой, порядком потрепанной кепке. — Брода нет. Моста тоже нет — снесло. Дороги — ни-ни. Может, назад повернем, товарищ командировочный?

Очевидно, такие случаи уже бывали в практике повидавшего всяких командировочных шофера. Предложение его прозвучало не вопросом, а как бы готовым решением: “Все поворачивали отсюда назад, повернешь и ты”. Но Буданов сделал вид, будто не понимает его: выбрался из кабины, прошелся вдоль кромки воды — пять шагов туда, пять назад. Веснушчатому, рыжему парню за рулем “газика” стало жалко нерешительного пассажира, и, чтобы хоть чем-нибудь утешить его, он спросил:

— Вы, случайно, не уполномоченным на ту сторону? Не по вопросам, так сказать, зимовки скота в заречных колхозах?

Буданов не стал опровергать и эту догадку, кивнул, подтверждая:

— Туда, туда…

И шофер, иронически вздохнув, повел огненно-рыжей бровью:

— Гиблое дело: вздрючит вас начальство, товарищ уполномоченный, непременно вздрючит.

Он рассмеялся, озорно поблескивая зелеными глазами, но Зосима Петрович уже не слушал его: метрах в пятнадцати—двадцати сквозь мелкую сетку дождя то ли почудился, то ли на самом деле стоял у берега небольшой плот. Вытащив из кабины свой повидавший виды армейский мешок, Буданов протянул водителю посиневшую от холода руку:

— Катись назад, пророк-предсказатель. Дальше сам доберусь.

Но, видно, парню не очень хотелось расставаться с необидчивым пассажиром, а может, и надеялся отговорить от рискованной переправы. Насмешливо прищурив глаза, шофер спросил, кивнув острым мальчишеским подбородком в сторону плота:

— Не на тех ли бревешках-щепочках поплывешь?

— На тех самых.

— Слушай, друг, не дури, — голос парня зазвучал озабоченно. — Нешто это паром? Им и в самую засуху не каждый рискует пользоваться. Враз пойдешь на дно, как пить дать!

— Двум смертям не бывать, — усмехнулся Буданов, закидывая мешок за спину. — А вдруг повезет?

— Ну и дурень! — искренне удивился шофер. — Первый раз такого возить довелось! — И увидев, что даже это не остановило упрямого пассажира, насмешливо крикнул ему вслед: — Когда тонуть начнешь, я за тебя от страха покричу! Идет?

— Идет! — рассмеялся чекист и зашагал к парому.

Это и в самом деле оказался паром: даже осклизлый пеньковый канат протянулся от него в дождливую муть противоположного берега. Но, пожалуй, веснушчатый подъелдыка прав: бревна, набухшие водой, едва держатся на поверхности реки; прясла, связывающие их, раскисли; вся нехитрая “техника” готова развалиться от первого же прикосновения…

— Эгей! — донеслось со стороны все еще стоящей машины. — Хоть скажи, оглашенный, по ком панихиду заказывать?

Не ответив, — “пускай себе позубоскалит!” — Зосима Петрович обеими руками ухватился за канат. Плот тронулся медленно, словно нехотя, ноги заскользили по мокрым бревнам, не находя опоры. А едва берег отодвинулся метров на десять-пятнадцать, как бревна и вовсе ушли под воду.

Видя, что “пророчество” шофера сбывается, Зосима Петрович плюнул в сердцах на гиблую “технику” и, оторвав ноги от бревен, обвил ими скользкую жилу каната. Так и дополз к противоположному берегу: рывками, точно улитка, раз за разом окунаясь спиной в обжигающе-холодную воду. Выбрался на берег мокрый, злой, торопливо зашагал к небольшой деревеньке, открывшейся на посветлевшем горизонте.

Первым на околице ему встретились нахохлившиеся мальчишки. Их было трое, рост в рост, лет по четырнадцать, и все худые, с не очень доверчивыми, не по-детски серьезными глазами.

Но и жалеть их нельзя — не примут они жалости чужого человека. И, словно не замечая настороженности мальчишек, Зосима Петрович по очереди пожал каждому из них руку:

— Здорово, орлы. Тут живете?

— Тут, — мотнул головой один, пошире в плечах, посмелее.

— И как же ее зовут, эту вашу деревню?

— Малые Луки. — Парнишка бросил короткий взгляд на товарищей. — А вы к кому, дяденька? Нужен вам кто или так просто?

— Нужен, — Зосима Петрович решил говорить напрямик: — Такой человек нужен, который во время войны перед фашистами шею не гнул. Для того и приехал, чтобы с такими людьми повидаться. Поможете?

Мальчишки еще раз переглянулись, и, кажется, недоверчивая отчужденность начала таять в их глазах, а на лице у самого щуплого и конопатого появилось подобие улыбки.

— Я думал, ты к председателю, — негромко начал он, — а ты…

— Ну вот, — перебил самый плечистый, — “к председателю!” Он же про тех спрашивает, кто в партизанах был, понял? — И, обращаясь к Буданову, поспешил успокоить его: — Ты, дяденька, не бойся, сволочей в нашей деревне нет. Были две шкуры полицейские, так наши их давно вытурили.

Зосима Петрович постарался ответить в тон ребячьей серьезности:

— Верно, друзья, мне настоящий человек нужен. Ведите к тому, кого считаете самым хорошим в деревне.

Он ожидал, что мальчишки начнут спорить, — мало ли здесь хороших, справедливых, настоящих людей? Но разногласия не получилось.

— Иди к Егорову, — предложил самый плечистый.

И хлопцы разом кивнули:

— Верно!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Поздняя ночь текла за маленькими квадратами подслеповатых окон деревенской избы, а в избе все еще не гасла тусклая керосиновая лампа. За столом сидели два человека: один — молодой с внимательными серыми глазами под разлетом светлых бровей; другой — с иссеченным морщинами лицом, с небритыми землистыми щеками, с узловатыми пальцами жилистых рук, крест-накрест сложенных на столе. Руки первого ни минуты не оставались в покое: левая придерживала стопку бумаги, а правая без устали выводила по белому полю черные борозды строчек лаконичного, но обстоятельного по своему содержанию протокола свидетельских показаний.

Говорил, давал показания по делу бывшего гитлеровского прихлебателя колхозник деревни Малые Луки Алексей Егоров. Составлял протокол старший следователь Калининградского УКГБ подполковник Буданов. Он редко прерывал рассказ свидетеля дополнительными вопросами и уточнениями: человек говорил о том, что наболело и не померкнет в памяти. Лишь через несколько часов Зосима Петрович отложил “вечную” ручку и облегченно пошевелил занемевшими пальцами:

— Все, — сказал он, улыбнувшись почти виновато. — Измучил я вас, да, признаться, и сам устал…

Егоров ответил тоже улыбкой, как свой своему:

— Ничего не поделаешь, друг: надо. Для такого дела не только дня, но и недели не жалко. — И, помолчав, еще раз с суровой убежденностью повторил, прихлопнув тяжелой ладонью по выскобленной до белизны крышке самодельного стола: — Надо!

— Может, чайку согреть, да отдохнете часок—другой? — услышал Зосима Петрович голос хозяина.

Но Буланов не любил, да и не умел отрываться от незаконченного дела.

— Нет. — Зосима Петрович покачал головой. — С чаем повременим. Сначала прочитаем, что мы тут с вами написали.

Он подсел к столу, взял исписанные крупным почерком листы протокола. И, поглубже вздохнув, принялся негромко читать.

“В народе не зря говорится, что яблоко от яблони далеко не падает. Так было и у них в семье, у Антона Любашкина. Хоть и богато жил человек, а, пожалуй, второго такого зверя лютого, как он, и на всем свете белом не сыщешь. Земли у него пахотной за день не обойдешь. Добра всякого — коров, лошадей, овец — только успевай считать. Беднота окрестная вся в долгах у Любашкина, за долги на него спину гнула. И чуть что не по нраву ему — то хлыстом сыромятным огреет, то в зубы заедет чугунным кулаком: хозя-яин!

В ту пору Советская власть только-только начинала страну из разрухи поднимать. Мироедам да богатеям вольготно жилось: чуть не все добро у них в руках. Сила! Не гадали, не чаяли, что скоро совсем по-другому жизнь обернется, вот и выкобенивались над мужиком. Так и Антоха этот. А под стать хозяину и его семья: ни к кому из них подступиться не смей!

Особенно сынок, один-единственный у Антохи и был. Алексей, а по имени отцовскому и фамилию ему дали, как у нас водится, — Антонов. С самого малолетства волчонок клыки скалил, а как подрос, так и на отца рычать начал: “То не смей трогать, мое, да это подай, коль душа требует!” Чуть не в грудки отец с сыном друг на друга поднимаются. Только-только за топоры, за колья не берутся. Может, который из них и дошел бы до убийства, однако не успели. Как раз в ту пору Советская власть за сельское хозяйство, за колхозы взялась. Конец мироедам: раскулачили Антона Любашкина, да и выслали вместе со всем его племенем к чертовой матери.

Ну, а мы тут помаленьку начали налаживать новую, теперь уже колхозную жизнь. Трудно было, не без того: куда ни кинь — везде клин. И коней не хватало, и семян в обрез. Может, и вовсе забыли бы о них, если б года за два до войны не вернулся Алексей Антонов в родные места. Мягкое сердце у русского человека, отходчивое. Пока тут лютовал вместе с отцом — все их ненавидели, вернулся — и будто жалко. Не один ведь приехал, с семьей: трое детей, женка квёлая, сам вроде не работник, хлипкий совсем. Жалко… Ну, определили на жительство в прежнюю их деревню, в Старищи. Избу выделили. В колхоз приняли: живи, работай, расти детей.

Ничего, живет. Грамотный, с людьми тихий, в работе старательный. Пошла, значит, сибирская наука в прок. Через год, кажется, старищинцы его кладовщиком в своем колхозе поставили: заботится человек об артельном достатке. Чего еще надо? Только заботливость эта скоро другой стороной оборачиваться начала: не в колхозные закрома, а в свои закуты тащит и тащит общественное добро.

Сняли с должности. Хотели и из колхоза в три шеи. Да тут — война…

Вот когда развернулся кулацкий выкормыш во всю свою ширь: и колхоз разогнал, и прежний отцовский дом-пятистенок заграбастал, в котором деревенская школа была. “Я вам, — грозится, — теперь покажу, чья здесь сила, чья власть! Вы у меня поплачете кровавыми слезами!”

И верно, заплакали, да еще как…

Гитлеровцам такие пройдисветы — лучше не надо: они ж от Советской власти пострадали, будут служить “новому порядку” — дай бог! Приняли каина, как своего родного, хотели старостой, или, по-ихнему, бургомистром здешним назначить. Только Антонов другое замыслил. Бургомистр что? Выполняй приказания немецкого коменданта, и вся недолга, не выполнишь — тебе же по шее дадут. А вот в полиции служить, выслуживаться — это ты всей округе голова: чуть что — палец на курок, и нет человека.

Ох, и хитер же был! Умел, подлец, далеко вперед глядеть. Думаете, в начальники полиции пошел? Как бы не так: с начальника немцы за любую промашку в первую очередь спросят, и свои же, деревенские, могут в подходящую минуту голову снять, А попадись такой “начальник” партизанам — все, конец.

Выждал Антонов, пока нашли начальника полицаям, и только после этого отправился к нему на поклон. Сам же слух пустил: мол, не пойду, угонят и меня, и сына на каторгу фашистскую в Германию. Первое время все больше тишком наших людей предавал. А потом развернулся: числился рядовым, на самом же деле всеми головорезами верховодил. Даже Михайлов, и тот боялся каина!

Дальше — больше. Сына родного, Ивана, который до войны к кузнечному ремеслу приспособился, и того определил в полицию. Жену, совсем больную, как напьется, так либо из дому гонит, либо молотит кулачищами до полусмерти. Домордовал, гад, загнал бабу на тот свет. Ладно, что остальные дети успели еще до оккупации из дому уйти, а то бы и их не пощадил. А о чужих говорить нечего, над чужими лютовал хуже самого лютого зверя.

Осенью сорок второго года, после боя с карателями, пришел в наши Малью Луки, к матери, раненный в руку здешний парень из партизан. Мать укрыла его на сеновале. Только нашелся какой-то гад, сообщил в полицию, и в следующую ночь — облава. Антонов приказал своим нелюдям оцепить сарай, а сам к старухе: “Хочешь, чтобы сын жив остался? Зови, пусть добром выходит! Не послушается, и тебя вместе с ним порешим, и дом сожжем!”

Откуда старухе было знать, что просто боится он нарваться на партизанскую пулю? Поверила мать, полезла на сеновал: “Лучше выйди, сынок, обещают не трогать…” Вышел парень — шатается, чуть на ногах стоит. А они увидели, какой он, набросились, точно голодная стая, сапоги, свитер, ватник сорвали, на глазах у матери искровянили сына до немоты и потом полумертвого, полуголого, поволокли по мерзлой грязи за шесть километров в Порхов, в комендатуру. Там, слух прошел, и добили…

Не с одним тем парнем так было. Встали бы все, загубленные Антоновым, пришли бы сюда, пожалуй, и изба моя не вместила бы всех. Ты, говоришь, о Ванюшке Зорине слышал? Из деревни Арбузово-Щилиика? Вот-вот. Четырнадцать лет было мальчонке, когда порешили его полицаи на берегу речки. А за что убили? Об этом ты у отца Ванюшкиного спроси, у старого Зорина. Он и нынче все там же, в Щилинке, век доживает.

Кровь людская, дорогой товарищ, что здесь в войну пролилась, отмщения требует. И уж ежели пришел ты за правдой, так иди к нашим людям до конца: у людей ее и найдешь…”

Протокол дочитан, подписан свидетелем. Остается пожать хозяину руку, поблагодарить за гостеприимство и — в путь… Сколько еще будет составлено таких вот свидетельских показаний, сколько бумаги уйдет на новые и новые протоколы, прежде чем закончится дело о преступлениях гитлеровских наемников только в одном Порховском районе! “Протоколы? — думал Буданов. — Нет, не протоколы, а главы страшной, потрясающей документальной повести, взывающей к справедливости и возмездию. И пишут, и допишут ее до конца сами наши люди, ищущие и требующие правды…”

Началось дело Иваном Алексеевым, а из рассказа Егорова всплыл новый предатель, еще более мерзкий — Алексей Антонов. Но фактов преступления Алексеева Егоров назвать не смог. Только подтвердил, что это безвольное ничтожество служило в полиции. Но зато зримо, ярко обрисовал его отца. Этого надо искать и найти во что бы то ни стало! “Сколько лет с тех пор пролетело?” — мелькнула мысль.

— Скажите, — спросил подполковник у хозяина, — вы ничего не слышали об убийстве партизана в деревне Петрово в сорок третьем году?

Егоров с минуту подумал, потом неуверенно пожал плечами:

— Слыхать-то, конечно, слыхал, что такое было, однако подробностей не знаю. Из нашего отряда в той деревне ни один в их лапы не попадал. Может, чужой кто? Пришлый, из других мест?

— Право, не знаю. Известно только, что убил его этот самый Антонов. Он тогда…

— Погоди, погоди! — даже взмахнул руками хозяин. — Говоришь, Антонов? Было убийство: молоденького парнишку там порешили, чуть ни подростка. Антонов, люди рассказывают, сам хвалился, что всадил ему пулю в живот.

— А вы фамилию того парня не помните?

— Нет. Пришлый он, а откуда — кто ж его знает? Ни документов при нем не нашли, ни бумаг каких. Так и похоронили, кажется, в братской могиле. Как и многих других, таких же безымянных. А ты вот что, мил человек, пойдешь в Арбузово-Щилинку, порасспроси-ка там у того же Зорина. Их деревня много ближе к Петрово, чем наша. Может, ему побольше моего известно.

— Попытаюсь, — кивнул Буданов. — Значит, советуете прямо к Зорину?

— К нему. Трудное это дело — бередить в отцовской душе незажившую рану, а ничего не поделаешь — надо. Без этого тебе не обойтись.

Так расстались чекист с колхозником.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Арбузово-Щилинка открылась сразу, как только дорога вывела подполковника из небольшого редкого придорожного леса: два ряда новых домов с еще не успевшими потемнеть бревенчатыми стенами. Буданов вспомнил рассказ Егорова о том, что перед самым своим бегством фашисты дотла сожгли всю эту деревню. К счастью, им не удалось захватить в ней никого из жителей. Все успели уйти, тем и спаслись. А теперь вот опять отстроились.

Много лет прошло со дня гибели мальчика, а рана в отцовском сердце болит, небось, и поныне. Ни долгие годы, ни перипетии жизни никогда не излечат ее. Такая же рана ноет в сердце и у чекиста Буданова: в самом начале войны на фронте погиб его старший брат, пограничник Василий. И хотя, кроме Василия, в семье еще семеро детей, а сойдутся вместе — и первое, о чем скорбно помолчат, — это о старшем брате. Так и во всех советских семьях, внесших тяжелую, оторванную от сердца долю в великое дело нашей победы… Так и в семье Зорина… Вот почему трудно идти к нему. Но надо, без этой встречи не обойтись…

И Зосима Петрович направился к нужной ему избе.

Хозяин был дома: среднего роста, худощавый, жилистый, с заметной проседью в смолисто-черных волосах. Он встретил нежданного гостя без удивления, не спеша проверил его служебное удостоверение и лишь после этого протянул руку:

— Будем знакомы: Петр Зорин.

Буданов спрятал удостоверение, виновато оглядел свои заляпанные глиной сапоги. Зорин заметил его смущение и не щедро, но дружелюбно улыбнулся:

— Ничего, не беда, вон какая распутица на дороге. Сапоги-то, небось, промокли? А вы раздевайтесь, вешайте ватник к печке сушить. — И, видя, как гость охотно слушается его, добавил: — Присаживайтесь-ка к столу, отобедаем, а потом и за разговоры.

Зосима Петрович не стал отказываться. Во время обеда они и присмотрятся друг к другу, и попривыкнут. И через несколько минут оба уже сидели за столом, на котором дышали вкусным паром наваристые мясные щи.

— Октябрьская годовщина скоро, — сказал Зорин, — вот и прирезали телку к празднику. — И, помолчав, шевельнул густо-черными бровями, как бы поясняя: — С кормами у нас нынче трудновато, только-только корову до весны прокормить.

Хозяйка, худенькая немолодая женщина, как-то беззвучно, почти незаметно появилась в горнице, поставила на стол чугунок с отварной картошкой и тут же исчезла. Мужчины продолжали есть, время от времени обмениваясь короткими фразами о затянувшейся осени, о бесконечных дождях. Чувствовалось, что Зорин все время сосредоточенно думает о чем-то. “Неужели мне и на свидетельском допросе придется вытягивать из него каждое слово?” — поймал себя на мысли подполковник. Бывают такие люди, даже среди знакомых, с которыми все время чувствуешь себя скованным, связанным их немногословием. Зосима Петрович хотел было спросить о чем-либо насущном, житейском, что заставило бы хозяина разговориться. Но Зорин вдруг отодвинул тарелку и поднялся из-за стола.

— Отдохните чуток, — сказал он, направляясь к развешенной на гвоздях одежде. — К бригадиру схожу, узнаю, какую мне работу на завтра определит.

Накинул на плечи брезентовый дождевик, надвинул армейскую фуражку на самый лоб, и за дверь. Буданов не стал удерживать; вышел, как видно, человек, чтобы собраться с мыслями для предстоящего разговора.

В избу начали вскоре собираться его односельчане, мужчины. Входили неторопливо, со сдержанной степенностью, здоровались за руку, тая любопытство в глазах, и удобно рассаживались на длинной скамье вдоль стены. “Вот, значит, в чем дело, — понял чекист, — за ними он и ходил. Ну что ж, тем лучше, тем обстоятельнее и полнее получится у нас разговор”. И верно, еще раз скрипнула дверь, и в избу вошел Петр Зорин.

— Простите, заставил вас дожидаться, — виновато сказал он, бережно опуская на стол перед подполковником мальчишескую шапчонку, покрытую буро-черными пятнами запекшейся крови. — Вот что осталось от моего Ванюшки…

Сказал и отошел в сторону, присел на табурет возле печки, зябко потирая ладонь о ладонь. Буданов увидел, как глубокие синеватые морщины избороздили его сразу вспотевший открытый лоб.

Рассказывали они по очереди. Потом уже наедине каждый давал показания Зосиме Петровичу, дополнял свой рассказ подробностями. Гас дневной свет, потом и сумерки начали сгущаться за небольшим квадратом окна. Люди один за другим уходили. И когда пришлось наконец зажечь керосиновую лампу, в избе остались только двое: чекист и главный свидетель в этой деревне. И хотя Зорин успел подготовиться к разговору со следователем, а все же отцовская боль нет-нет прерывала короткими спазмами его глуховатый голос.

Вот что говорил в тот вечер колхозник деревни Арбузово-Щилинка Петр Зорин:

— Нет, не только Антонов свирепствовал в здешних местах. Были и другие, не уступавшие ему в лютости. Тот же Нестор Александров, собственноручно пытавший и расстреливавший арестованных. Его партизаны прикончили весной сорок третьего года. Или Колька Тимофеев, который выдал неизвестного партизана в деревне Петрово, — самогонщик, бабник, трус, самый жадный грабитель из всех здешних полицаев. Ведь что удивительно — молодой еще был, при Советской власти, на глазах у наших людей вырос, а пришли немцы, и будто не Колька — чистый фашист! За пару сапог, за штаны неношеные кого хочешь под арест, под пытки, под расстрел подведет. Лишь бы чужое добро заграбастать! Родная мать от него отказалась, отец раньше срока в могилу лег. Однако и этот выродок не ушел от расплаты: в сорок пятом, вскоре после освобождения, судил его наш советский суд. Полной мерой получил тогда Тимофеев за все, сполна рассчитались с ним…

Был и еще один, безродный приблудок, босяк-уголовник Володька Пупа. Только фашисты пришли — он тут как тут, и сразу в полицию. Этому все равно, кому кровь пустить: немцу ли, нашему ли человеку — лишь бы “финку” в живое тело воткнуть. На том и голову сложил: зарезал как-то ночью немецкого солдата, а гитлеровцы дознались, да и повесили живодера на телеграфном столбе. Для острастки, значит, своим же прислужникам-холуям.

Нет, о сыне Антонова, об Иване Алексееве такого не скажешь. С детства его отец затуркал, в придурка бессловесного превратил. Приказал служить, он и служил. Может, прикидывался придурковатым, про себя тая настоящие свои мысли, а только и полицаи считали его вроде бы не в себе, недотепой. Он у них по хозяйственной части разворачивался: где самогону достать, у кого закуски, сбегать куда или за кем. Наших людей, арестованных, не трогал, такого за ним не замечалось. (Это место Буданов особо выделил в протоколе показаний свидетеля). А только и пользы от Ивана нашим людям не было никакой. Шкуру свою хотел уберечь, живым остаться, а кому служить, перед кем поклоны бить, для таких, как он, ползунов бесхребетных, видать, все равно.

Самым же главным во всем районе был бургомистр, по-нашему, волостной староста, Алексей Михайлович Михайлов. Конечно, он по своей воле пошел в услужение к оккупантам, сам и в старосты напросился. И вот что интересно: были у этого Михайлова три сына, кровные братья, устроила проверку война, и оказалось, что кровности между ними в помине нет. Старший, Михаил, в июне сорок первого года ушел в Красную Армию, отважно сражался на разных фронтах, был несколько раз ранен и честно работает сейчас. Средний, Иван, по отцовскому примеру определился в полицию и яро служил своим фашистским хозяевам. Самый же младший, Алексей, ему в то время еще двадцати лет не было, от предателей батьки и брата сбежал в лес к партизанам. Рассказы о его отваге и поныне можно услышать во всей здешней округе. До того дошло, что сам волостной староста Михайлов сулил в награду за поимку этого партизанского сокола, за доставку его живым или мертвым — и дом, и коня, и корову! Только зря сулил: ни старосты, ни среднего выродка его давно в живых нет, а бывший партизанский разведчик Алексей Михайлов жив-здоров, учится в Ленинграде на агронома!

Стоял в ту пору полицейский гарнизон в самой крупной из наших деревень, в Старищах. Там под охраной полиции жил и староста Михайлов. Кстати, он сам и командовал полицаями, имея Антонова как бы в помощниках. Оттуда, из Старинней, они и карательные налеты совершали на окрестные населенные пункты. Чаще других наведывались сюда, в Арбузово-Щилинку: ведь чуть ли не каждый второй из наших сражался в партизанских рядах, а все остальные были связаны с народными мстителями, помогали им продуктами и одеждой. Не мудрено, что перед своим бегством гитлеровцы сожгли всю нашу деревню.

Разве припомнишь, сколько мучений, горя и издевательств вытерпели щилинцы от оккупантов и их прислужников? Что ни налет — новые зверства, новые мытарства, муки… Узнали, что сын старика Епифанова ушел к партизанам, — нагрянули, до полусмерти избили хозяина, перестреляли, перерезали кур и овец, сожгли избу.

Поздней осенью простудилась и захворала пожилая вдова Мокина, единственный сын которой куда-то исчез вскоре после прихода немцев. Немногие знали, что парень у партизан, но в полиции об этом каким-то образом пронюхали. И когда Мокиной стало худо, выродки во главе с сыном старосты Иваном Михайловым устроили засаду у нее во дворе. Той же ночью партизан Мокин пробрался в деревню проведать больную мать, тут его и схватили… Били сильно… Напоследок и имущество Мокиных разграбили до нитки…

Только не зря говорится в народе — “отольются волку овечьи слезы”. Несколько дней спустя партизанский разведчик Алексей Михайлов подстерег братца Ивана на мосту, что неподалеку от деревни, да и прикончил собственными руками. Сам, значит, приговор смертный вынес брату-предателю, сам этот приговор и в исполнение привел. Да вот беда: убил Алексей изверга совсем рядом с нашей деревней, а против нее у полицаев и гитлеровцев злобы и без того накопилось хоть отбавляй.

Ох, и взъярился же староста Михайлов, узнав о гибели любимого сыночка! Сам, гад, повел конную банду карателей-головорезов на расправу. Ворвались в деревню, куда попало паля из винтовок и автоматов. На ту беду ребятишки играли на улице в бабки, и среди них Ванюша, единственный мой. Бросились дети кто куда, врассыпную, а он не успел. Так и упал на дорогу с пробитой головой… Только шапчонка эта нам с женой и осталась…

Петр Зорин уткнулся лицом в большие мозолистые руки, да так и затих на несколько долгих скорбных минут. Зорин наконец подавил волнение, поднял на следователя глаза:

— Этого за всю жизнь не выплачешь, — произнес он. — Не выплачешь, не забудешь, хотя главный убийца, Михайлов, и не ушел от народной кары…

Не должен был уйти — и не ушел. Вскоре после полицейского налета на Арбузово-Щилинку партизанский трибунал заочно приговорил главаря банды карателей, волостного старосту Алексея Михайловича Михайлова, к смертной казни. Как ни укрывался предатель за спинами головорезов-полицейских, как ни баррикадировал на ночь двери и окна своего толстостенного дома-крепости, партизаны проникли в деревню Старищи и ворвались в квартиру изменника. Взяли его спящим, в постели. Поняв, что вот она, гибель, иуда валялся в ногах у партизан, вымаливая пощаду:

“Это не я, не я, — хрипел еще вчера всесильный гитлеровский холуй. — Лешка Антонов во всем виноват. Он…”

Смерть оборвала мольбы и хрип. А главный подручный старосты, Антонов, и в тот раз ушел от справедливой кары.

Вспоминая об этом, Зорин даже вскочил со скамьи, сжал могучие кулаки:

— Не сумели мы взять его, успел, сволота, ноги унести! Я бы и его вот этими самыми руками!

— Известен ли вам факт убийства партизана в деревне Петрово? Не знаете ли, кто его убил? — спросил Буданов.

Зорин, как бы очнувшись от своих дум, метнул на чекиста хмурый взгляд:

— Как же не знать? Об этом тут все слыхали.

— Знают или слыхали? — уточнил Буданов.

— Ни я сам, ни из наших кто при том не присутствовал, — сдержанно пояснил свидетель, опять присаживаясь к столу. — Не маленький, понимаю: вам нужно найти таких, кто своими глазами видел, как Антонов убил того паренька? Что ж, найдете. В той же деревне, в Петрово живут. И в Старищах, думаю, есть. Да только не больно спешите туда, сначала в соседнее с нами село загляните, в Высоцкое: Антонов и там немало кровавых следов оставил…

Зорин умолк, вздохнул глубоко-глубоко и продолжал с горечью, почти с надрывом:

— Одно меня мучает, одно не дает покоя: что если гад этот жив? Пристроился где-нибудь подальше, фамилию сменил, да и живет-поживает на награбленное у народа добро. Дышать нет сил от такой мысли, не поверите — ночи не сплю!

И вдруг схватил подполковника за рукав, притянул к себе и жарко спросил:

— Скажи, ты найдешь его? Поклянись, что найдешь!

Зосима Петрович ответил не сразу. Имеет ли он право обнадеживать человека, пережившего такое горе? А вдруг Антонова найти не удастся, вдруг и в живых его уже нет? Но и отказать Зорину в надежде он тоже не мог. Отказать — значит убить последнее, ради чего, быть может, Петр Зорин живет на земле: веру в возмездие, в справедливость, веру в правду Советской власти. Чекист произнес, чеканя слова:

— Если Антонов жив, он от суда не уйдет. Даю вам в этом честное слово коммуниста!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Утро выдалось солнечное, не по-осеннему теплое, и Зосима Петрович даже кепку сдвинул на затылок, наслаждаясь столь редкой в такую позднюю пору благодатью. Дорога успела подсохнуть, и грязь не брызгала во все стороны, как вчера, а лишь сочно чавкала под ногами.

Было около десяти утра, когда Зосима Петрович добрался до села Высоцкое. Здесь оказалось меньше, чем в Арбузово-Щилинке, новых домов, значит, и пострадало Высоцкое меньше. Зато явственнее бросался в глаза достаток местных крестьян; в каждом дворе — поросята, овцы, а где и корова жует-пережевывает извечную жвачку. Янтарно желтеют под солнечными лучами свежесрубленные из сосны стены длинного здания животноводческой фермы, а второе такое же спешит торопится до наступления холодов укрыться под шиферной крышей.

— Труд на пользу! — приветствовал Буданов плотников. — Не скажете ли, как найти Ивана Михайловича Медведева?

— Ночника, что ли, нашего? — откликнулся приземистый, бородатый, с непомерной ширины плечами. — Сторожа ночного?

— Его самого.

— Спит, небось, после дежурства. Вон изба его, четвертая по правому порядку. Там и найдешь.

Постучавшись, осторожно, чтобы не скрипнула, отворил дверь избы и вошел сначала в сени, потом в небольшую, очень чистенькую, светленькую горенку, где все дышало устоявшимся покоем и вкусно пахло свежевыпеченным хлебом.

— Тише! — встретил его карапуз лет шести и предупреждающе поднял палец. — Деда спит, не шуми!

— Я тихонько, — зашептал в ответ Буданов, опуская на рол возле двери походный мешок. — Скоро дед твой проснется?

— Скоро. — Мальчик кивнул. — А ты кто?

— В гости к вам. — Подполковник присел на табуретку к столу. — Не скучно тебе одному?

— Что мне скучать? Сейчас бабка корову подоит, молока принесет. Ты хочешь?

— Молока?

— Ага.

— Угостишь, не откажусь. Тебя звать-то как?

— Витей. А тебя?

— Э, брат, трудное у меня имя. Зови дядей Симой, ладно?

— Ой, как все равно девчонку! — рассмеялся малыш.

Он взобрался на колени к Буданову, поерзал, устраиваясь поудобнее, и принялся разглядывать гостя. Синеглазый, светловолосый, с улыбчивыми ямочками на пухлых щеках, карапуз был очень похож на его сына, такого же доверчивого, и тоже Витю. Хорошо с ним… — Поищи-ка у меня в кармане, — шепнул в розовое ушко, — не найдешь ли вкусненькое.

— А чего? — Витины глазенки сверкнули. — Конфетку?

— Угу…

Так в семье у Будановых повелось с тех пор, как сынишка поднялся на собственные ноги: Зосима Петрович никогда не приходил домой без гостинца. Постепенно это стало привычкой, и подполковник знал, что и сейчас у него в кармане должны быть две-три конфеты. И не ошибся: Витя выгреб весь запас и с сомнением посмотрел на гостя:

— Все мне?

— Конечно, все!

— Одну я сейчас съем, ладно? А эти на после. Жалко, мамка уехала, я бы и ей дал.

— Куда же она уехала?

— С папкой в город. Папка мой, знаешь кто? Милиционер!

— Почему же они тебя не взяли?

— Потом заберут, зимой. Баба с дедом не отпускают. Они…

Но закончить карапуз не успел: звякнула щеколда, и в горницу вошла пожилая женщина с подойником в руках, полным пенистого парного молока.

— Бабка! — спрыгнув на пол, бросился к ней Витя. — Конфетку хочешь?

— Будет тебе, пострел, — урезонила малыша хозяйка. — Не стыдно конфеты выпрашивать?

Вытерев руки о край фартука, она протянула гостю руку.

— Вы бы фуфайку сняли, тепло у нас. А старика я сейчас подниму. Хватит ему, отоспался. — И, как бы извиняясь пояснила: — Сторожем он тут всю ночь на ногах. Настынет, потом весь день на печи кряхтит.

— Мне не к спеху, пускай отдыхает, — попытался отговорить ее Буданов.

— Ничего, все равно завтракать пора. Витюк, полезай, буди деда.

Мальчик только того и ждал: быстро придвинул табуретку к печи и покарабкался наверх. А хозяйка, процеживая молоко сквозь чистую тряпицу, продолжала делиться с гостем небогатыми своими новостями:

— Сына с невесткой вчера домой проводили. В Порхове он, милиционером служит. Тоже работа, рассказывает, не из легких. Только и отдохнул, что у нас тут, в отпуске. Вы надолго сюда? Или, может, проездом?

— Сегодня же дальше, — ответил Буданов, прислушиваясь к торопливому Витиному шепоту на печи, — до вечера надо в Хрычково успеть.

— Все, небось, по колхозным делам торопитесь? — сочувственно улыбнулась старушка. — Ох, и много же нынче уполномоченных по деревням ходит. А какие они особенные, наши дела, чтобы людям из-за них покоя не знать? — И добавила, хмуря негустые брови: — Теперь ничего, живем… Вот когда немца прогнали — худо было, горше горького. На всю деревню — один петух, с полдесятка курей да единственный подсвинок уцелел. Все пожрали, окаянные. Не помоги в ту пору Советская власть, всем бы голодная смерть.

С печи сонный голос спросил:

— Марья, с кем ты там суды-пересуды ведешь?

— Слезай, слезай, — отозвалась хозяйка. — Человек из города тебя спрашивает.

— Человек? А по какой надобности?

И Буданову почудилось, будто сверху невнятно донеслось что-то очень похожее на “носит же их нелегкая!”

Свесив ноги с печи, старик с неожиданной легкостью спрыгнул на пол и за руку поздоровался с гостем. Витя так и остался наверху, посверкивая любопытными глазенками. Зосима Петрович объяснил цель своего прихода, и хозяин охотно согласился побеседовать с ним.

— Говорите, Петро Зорин прямо ко мне послал? — с видимым удовольствием повторил Медведев. — Правильно решил, в самую точку! Я маленько в порядок себя приведу, да и засядем. Мать, слей-ка мне на руки.

Но когда через несколько минут вернулся в избу, после умывания холодной водой, с расчесанными и приглаженными полуседыми волосами, надумал другое:

— Марья, собери-ка на стол. Не получится у меня разговора на пустой живот.

И лишь после того, как со стола исчезла внушительная горка румяных горячих блинов да опустел глиняный кувшин из-под молока, гостеприимный хозяин благодушно посоветовал жене:

— Шли бы вы с Витюшкой погулять на часок. Экая благодать на дворе — чистое лето!

Буданов приготовил бланки протокола допроса. Дождавшись, когда за старушкой и внуком закрылась входная дверь, показания по делу бывших полицейских начал давать свидетель Иван Медведев:

— Бой в ближнем лесу начался внезапно, как всегда начинались ночные стычки партизан с полицаями и гитлеровцами. Вскоре после полуночи там затрещали винтовки и автоматы, сразу поднявшие на ноги крестьян в соседнем селе. Кто кого бьет, чей верх будет — поди, разберись, когда на дворе ни зги не видать, а к лесу и подступиться страшно. Только к рассвету начало утихать, однако и после этого с час, не меньше, бахали одиночные выстрелы. Поняли люди в Высоцком: гитлеровцы одолели, добивают раненых…

Светало, когда в село пришли, вернее, приковыляли трое вырвавшихся из боя партизан. Один ничего, еще крепко держался на ногах, только руки его, перебитые автоматной очередью, висели, как петли. Другой сильно хромал, опирался, как на костыль, на здоровенный сук и сквозь зубы ругал свою простреленную выше колена ногу. А третий совсем из сил выбился: то остановится, шатается из стороны в сторону, то повиснет на плечах у товарищей, и они шаг за шагом волокут его дальше.

Такими и заметил их со своего огорода Иван Михайлович Медведев. Заметил, и сердце зашлось: наши! В село вот-вот могли нагрянуть каратели. Надо было немедленно укрыть от чужого глаза. Но куда? Домой или на сеновал нельзя: явятся с обыском — найдут. Одна надежда — здесь же, на огороде, в бане…

Он и увел партизан в крошечную, почти вросшую в землю баньку, что и поныне стоит на отшибе, в самом дальнем углу огорода. Притащил, уложил на полки, нательную рубаху изорвал на полосы, чтобы ребята раны могли перевязать. Сбегал домой, принес первое, что под руку попало: ведро воды да каравай хлеба. Хотелось Ивану Михайловичу расспросить, не из того ли они отряда, в котором его сын партизанит, но не посмел: худо им. Один, самый слабый, уже и сознание потерял, другой губы в кровь грызет, чтобы не стонать, третий взглядом показывает на перебитые руки: мол, перевяжи. До расспросов ли…

Помог как сумел. “Лежите тихо, нельзя мне тут оставаться”, — сказал и вышел, подпер снаружи, как водится, дверь колышком: пусть, значит, видят кому надо-не надо, что в баньке нет ни души, и огляделся по сторонам, не подглядывает ли кто? Чуть было не перекрестился: слава те господи, рань-ранняя, все односельчане еще по хатам сидят. И, затерев ногами свежие пятна крови на земле, побрел помаленьку по тропочке, протоптанной среди картофельной ботвы, с таким видом, словно и вышел на огород лишь для того, чтобы подальше от избы справить утреннюю нужду.

Вошел во двор и ахнул: староста деревенский, ехида остроглазая, стоит у плетня, дожидается!

“Что это ты, — спрашивает, — вроде пляс устраиваешь на огороде ни свет, ни заря? Или рехнулся на старости лет?”

Высмотрел, гад, теперь не миновать беды… Одно оставляло какую-то долю надежды: староста боится партизан. Надо в избу зазвать. И, постаравшись изобразить как можно большее удивление, Медведев ответил вопросом на вопрос:

“Не с похмелья ли померещилось тебе, сосед? Может, после ночной перестрелки пляски чудятся?”

“Ну уж нет, к стрельбе нам не привыкать. — В голосе старосты звучала ехидненькая насмешка. — А вот утренняя самодеятельность твоя и впрямь на диво. С чего бы?”

“Ладно, кум, твой верх, — с притворным покаянием вздохнул Медведев. — Пошли в избу, все расскажу”.

Жена Мария понимала Ивана Михайловича без слов. Мигнул старик, повел глазами на “гостя”, и на столе тут же появилась бутылка самогона, квашеная капуста, нарезанное толстыми ломтями сало. Чокнулись, выпили по одной, закусили, и — разговор:

“Тебе, сосед, чем не житье, когда в старостах ходишь? — издалека начал хозяин. — Знай, покрикивай: “Сало давай! Яйца давай! Хлеб давай!” А нашему брату с обеих сторон нож в бок. Немцев ослушаться — петля на шею, им отказать — пуля в лоб…”

“Это кому же — “им”? — будто не понял староста.

“Известно кому: партизанам. Или сам не знаешь?”

“Я-то знаю, а вот тебе чего партизан бояться?”

Медведев насторожился, почувствовав подвох:

“Как, то есть, мне чего бояться? Или я, по-твоему, не такой же, как все?”

“Брось, сосед, простачком прикидываться, — ухмыльнулся староста и сам наполнил по второму стакану. — Я своим односельчанам не враг, а то бы давно кое-кого на чистую воду вывел. И, между прочим, тебя тоже… Не сынок ли твой на рассвете наведывался из леса? Ась?”

“Ты о сыне моем лишнего не болтай!”

“А я не болтаю, молчу. Небось, и мне моя голова на плечах нужна, вот и помалкиваю. — Гость поднял стакан, чокнулся. — Давай, соседушка, по-хорошему: ни вы меня, ни я вас знать не знаю. Вот за это и выпьем”.

Но такой уговор Медведева не устраивал. Местных, своих, староста, пожалуй, трогать побоится. А чужих? Тех, что в баньке сейчас хоронятся? И хозяин решил добиться задуманного.

“Напрасно ты меня сыном упрекаешь, — начал он, отхлебнув из стакана. — Не видал я его, давно не виделись. А сегодня другое случилось. Потому и тебя на совет позвал”.

“Что случилось-то? Говори!”

“А то, что и в самом деле были у меня давеча трое каких-то. На огороде. “Готовь, — просят, — к ночи побольше продуктов, ночью придем”. Вот и шатало от страха из стороны в сторону, когда назад шел, а ты — “пляс”, “самодеятельность…”

Староста ерзнул на скамье, придвинулся:

“Неужто придут?”

“Запросто. Мы, говорят, и со шкурой здешней, с тобой, значит, посчитаться должны…”

Хмель будто ветром выдуло из головы у побледневшего гостя. Вскочил, шапку в руки, и — к двери:

“Некогда мне с тобой лясы точить!”

Подождав, пока он выбежал со двора на улицу, Иван Михайлович метнулся в баньку:

“Уходите, ребята! Как бы каратели не нагрянули!”

Да разве уйдешь, когда лужи крови на деревянном полке натекли, нет сил руку поднять, а на дворе светлынь, все со всех сторон видно. Решили партизаны переждать, пока стемнеет, и решили на свою же беду. То ли староста, то ли другой предатель выдал, а только вскоре после полудня примчалась в село полицейская банда, и — пошло! Обыски повальные, мордобой, старых и малых — всех без разбору в плетки…

Окружили и дом Медведева:

“Говори, так твою так, кто здесь утром был?”

Начал божиться — “Знать не знаю”, — а они и слушать не стали, хрясь кулаком по зубам! Избу сверху до низу перевернули, в хлеву перерыли, на сеновале. Может, ни с чем и уехали бы: вечер близился, а в чужом селе, да еще рядом с. лесом, где недавно бой шел, этим воякам ночевка не по нутру. Только нет, не уехали. Лешка Антонов, проныра проклятый, углядел-таки напоследок вросшую в землю по самое оконце баньку на краю огорода, и к ней:

“А ну, что там?”

Сунулись к бане, оттуда выстрел: передний полицай с копыт долой. Ох, и озлились, огонь открыли — беда! Да ведь один-то в поле не воин, выстрелил несколько раз и замолк. Пользуясь суматохой, Медведев подался к лесу, чтобы и самому голову не сложить. Вернулся, когда все уже кончилось, и от жены узнал, как полицаи брали раненых партизан. Выволокли их из бани едва живыми, тут же совсем измолотили прикладами и ногами, бросили бездыханными на подводу и увезли…

— А жену вашу не тронули? — спросил Буданов.

— Не до нее им было. Спешили засветло к себе убраться. А может, решили, что те трое без нашего ведома в бане укрылись, потому и не взяли Марию. И такое бывало…

Несколько раз после того банда Антонова наезжала в село. Зимою — за валенками, за овчинными тулупами для своих хозяев, летом — хлеб отбирали, угоняли коров и овец на немецкую скотобойню в Порхов. Хозяйничали, одним словом, по-ихнему, по фашистскому новому порядку. Троих здешних стариков заложниками в гитлеровскую комендатуру увели. Двое вернулись, один так и пропал. Всеми делами заправлял Антонов: и перед немцами выслуживался, и себе, что можно, грабастать не забывал. Староста наш на что по этой части мастак был, а и он, глядя на Антонова, зубами от зависти скрежетал: “Ну и хапуга, ну и грабитель с большой дороги!” Впрочем, кто их там разберет, который лучше, который хуже.

И ведь до чего хитер, до чего осторожен Антонов был — рассказать, не поверят! Сколько раз партизаны пытались поймать его, в засадах на лесной дороге подстерегали — все мимо. Своих же головорезов под пули подставит, а сам целый и невредимый — ходу! Так до самого драпа немецкого и уворачивался, и удрал-таки вместе с ними жив-здоров!..

— А староста ваш? — вставил Буданов. — Тоже сумел скрыться?

Медведев брезгливо поморщился:

— Что о нем говорить? Слизняк, плевка не стоит. После того, как расправились каратели с теми тремя партизанами, он и вовсе скис. Ночевать дома и то боялся. А однажды поутру, незадолго до прихода наших, бежит его жёнка по улице и голосит на всю деревню: “Люди добрые, мой мужик повесился!” Так и подох, паразит…

В избу вернулась бабка Мария с Витей и принялась собирать к обеду. Мальчик, озабоченно “бибикая”, возил по полу фанерный грузовик. “А сколько таких малышей по вине Антонова остались сиротами? — подумал подполковник. — Сколько погибло во время войны?” Горькая эта мысль вызвала в памяти рассказ, слышанной недавно от товарища-чекиста из Бреста, о том, как гитлеровцы, захватив этот город, уничтожили в нем всех ребятишек детского садика, не успевшего эвакуироваться. Не просто уничтожили, а день за днем выкачивали у детей кровь для своих раненых, и когда малыши совсем обессилели, их вывезли за город и расстреляли…

— О чем вы? — нарушил раздумье Буданова голос хозяина. — Задумались, говорю, о чем?

— Нет-нет. — Зосима Петрович улыбнулся. — Я ничего. Антонова вспомнил: где он теперь может быть?

Медведев прищурил ярко-голубые глаза, поднял тронутую сединой правую бровь:

— Где, говорите? — переспросил он. — Вопро-ос… Ежели с немцами не удрал, так не иначе, как затаился в каком-нибудь глухом углу, где его ни одна душа не знает. К старшему сыну, что в Питере на заводе работает, податься не мог: с такого живодера родной сын строже самого строгого судьи спросит. В другой город? Тоже не с руки: начнет поступать на работу, перво-наперво потребуют документы. Где был в войну? Что делал? Нет, не таковский Лешка Антонов, чтобы дуриком на рожон переть. Живет, небось, под чужой фамилией да посмеивается: “Черта лысого вы меня найдете!”

— Как под чужой? — не поверил Буданов. — Где же он мог документы на чужое имя раздобыть?

— Э, друг, не знаете вы Антонова, — усмехнулся Иван Михайлович. — Он, небось, не с пустыми руками отсюда ушел: добра всякого у народа награбил — дай бог. А за деньги в первые дни после освобождения что не купишь? Вот вам и документы в чистейшем виде, такие, что комар носа не подточит!

Годы работы в органах Государственной безопасности выработали у Зосимы Петровича привычку прочно держать в памяти самое главное, самое основное из существа дела, которое он ведет. Так получилось и сейчас: начал Медведев развивать мысль о том, где может скрываться Антонов, и в цепкой памяти подполковника всплыла фраза, произнесенная сыном предателя, Иваном Алексеевым, на одном из допросов в Калининграде. Буданов не стал повторять ее вслух, чтобы не сбить Медведева с мысли. Заговорил, как бы продолжая развивать его доводы:

— Пожалуй, вы правы, в глубь страны Антонов податься не посмел. Там его разоблачили бы в первом же городе, в любом населенном пункте. Липовые документы? Не думаю: и достать их не просто, и опасно с ними, а на опасность разоблачения, вы сами говорите, Антонов не пойдет. Что же ему остается?

— Что?

— Скрываться на территории, которая во время войны была оккупирована фашистами. Там и архивы не сохранились, и люди в большинстве своем новые…

— Ну, уж нет, — перебил Медведев, покачав головой, — с этим я не согласен. Какие-такие новые люди? Откуда? Взять хоть бы наши деревни. Правда, и тут хватает пришлых, однако любого из них мы, коренные, и узнать успели, и проверить сотни раз. Так, небось, и в других местах: без проверки — ни шагу.

— А как же там, где если не все, так подавляющее большинство населения после войны переменилось? В бывшей республике немцев Поволжья, например, или в Крыму? Наконец у нас в Калининградской области, где все до единого люди новые, переселенцы из других мест? Ведь именно там у нас и был разоблачен самими вашими переселенцами сын Антонова Алексеев.

— Вот-вот, — подхватил Медведев и даже прихлопнул ладонью по крышке стола, — совершенно правильно: разоблачили волчьего последыша! А потому и не поедет туда сам этот волк. Ни в жисть не поедет: вдруг да и его кто-нибудь из нашенских переселенцев опознает?

— Заколдованный круг, — хмыкнул Буданов. — Выходит, ему вообще нет места на нашей земле?

— Не должно быть места! — с суровым упорством уточнил хозяин.  И искать его, если вас мое мнение интересует, надо там, куда русский человек из-за незнания местного языка не поедет.

— Например?

— В Прибалтике, вот где! Там, да еще в глуши. Попробуй, найди его, ежели он по-местному ни “гу-гу”, да вдобавок каким-нибудь сторожем при складе околачивается. Одно слово — тише воды, ниже травы.

“Верно! — хотелось крикнуть Зосиме Петровичу. — Верно, чудесный ты мой человек! Ведь и подследственный Алексеев назвал Прибалтику, точнее Эстонию, куда мог сбежать его отец. А сбежал ли туда — узнаем, послав запрос эстонским чекистам!”

В это время бабка Мария пригласила собеседников обедать. После обеда, как на зло, опять зачастил дождь, и Буданов подумал, что едва ли ему удастся сегодня попасть в Старищи. Хозяйка, словно бы догадалась о сомнениях гостя, начала уговаривать:

— Ночуй, сынок, места хватит. Как засветает, я тебя разбужу.

А хозяин, поддерживая жену, добавил:

— Галопом нестись — не дело делать. Этак и мимо важного проскочить можно. Верно Марья говорит: ночуйте. — И, немного подумав, посоветовал: — В Старищи успеете. Сначала к соседям нашим в Хрычково неплохо бы заглянуть. Село большое — недаром в нем гитлеровская комендатура была. Да и досталось тамошним мужикам покруче нашего. Глядишь, и еще ясней следок двуногого волка высветлится.

Последние колебания Зосимы Петровича развеял Витя. Пнув ножонкой надоевший самосвал, он подошел к подполковнику и решительно заявил:

— Оставайся, дядя. В прятки играть будем. Только тебе первому водить. Ладно?

— Ладно, — рассмеялся Буданов, — уговорил. В прятки, так в прятки…

…Улеглись, когда колхозный сторож Иван Михайлович отправился на свой ночной пост. Витя первый забрался на теплую печь и вскоре затих там. Бабка Мария устроилась на широкой лавке возле печи. А гостя уложила на единственную в горнице кровать, на пуховики, мягкие, как в его собственном деревенском детстве.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

И опять в путь, к новой деревне, к Хрычково…

Сколько сотен, быть может, тысяч километров исходил уже Зосима Петрович Буданов по родной земле! Чекистские походы по глухим, непроходимым лесным и болотным дебрям Прибалтики, где в первые послевоенные годы пришлось разыскивать, преследовать и уничтожать бандитские шайки буржуазных националистов и гитлеровских последышей; и более ранние, фронтовые походы офицера-артиллериста по военным дорогам и бездорожью, до предела заполненные почти не прекращавшимися боями с сильным, грозным, жестоким врагом; и совсем уже давние, когда деревенский подросток, бедняцкий сын Симка Буданов, только-только начинал совершать свои первые в жизни самостоятельные шаги.

Ему не было еще и шестнадцати лет, когда голод, нахлынувший вслед за неурожаем, вытолкнул парнишку из отцовской семьи, из родной деревни. Все решилось однажды вечером, когда мать вместо ужина выложила на стол пяток отваренных в кожуре картофелин:

“Больше, детки, в избе ничего нет…”

А отец разломив свою долю на две части — для самых младших — с необычной, несвойственной ему дрожью в голосе добавил:

“Жмись, не жмись, до нового урожая всем нам не дотянуть. На подмогу надеяться тоже пустое: кругом голод. Искать надо, где посытнее. — И, подняв постаревшие от горя глаза на Василия и Зосиму, произнес последнее, на что хватило решимости: — Вам придется уйти, вы старшие”.

На рассвете — чтобы соседи не видели, чтобы не плакали младшие братья — покидали деревню. Мать рыдала возле калитки, отец то ли укорял, то ли пытался успокоить ее:

“Полно слезы-то лить, слышишь? Не мы гоним, голодуха гонит из дому. Может, в городе по-хорошему им обернется. — А проводив сыновей до околицы, крепко обняв их на прощание, в последний раз глянул в глаза одному и другому: — Людьми будьте. Как бы трудно ни пришлось, — по правде живите. Надо есть только тот кусок, который сам заработаешь, а чужое, обманом нажитое — не в прок. Полегчает у нас — верну, а пока…”

Повернулся, побрел в предрассветную синь и, ни разу не оглянувшись, исчез в сонной тишине деревенской улицы. А ребята — одному шестнадцать, другой двумя годами старше, — постояли еще с минуту, придавленные свалившейся на них безвыходностью, и, покоряясь неизбежному, тоже тронулись в путь.

Вместе пробыли недолго: Василию посчастливилось поступить чернорабочим на завод в Рязани, а Зосиме не нашлось в этом городе места, как ни искал. Да и кто возьмет на работу узкоплечего, хилого деревенского неумеху, если слесари, токари, фрезеровщики и литейщики, мастера первой руки, из-за тогдашней безработицы с утра до ночи околачивались на бирже труда?

“Подавайся-ка ты на север, — сказал как-то вернувшийся с работы Василий, вытаскивая из кармана замусоленный обрывок газеты. — В Великом Устюге, вот тут напечатано, речной техникум открывают: капитанов для речных судов готовить будут. Может, примут? — И, скрывая за подобием улыбки невольную свою виноватость, пошутил: — Выучишься на капитана, прокатишь меня разок на пароходе бесплатно, ладно?”

Делать нечего, надо воспользоваться хоть этой весьма и весьма призрачной надеждой. Но как ехать, на чем, если в кармане нет ни копейки, а до первой получки брата еще ждать да ждать? К счастью, мать с отцом выручили — прислали сыновьям котомку ржаных сухарей. От подмоги Василий решительно отказался: “Тебе вон куда добираться, а я как-нибудь перебьюсь”. Даже трешку где-то занял, может, выпросил на заводе авансом для брата, и в тот же день отправился Зосима в дальнюю дорогу, за двести с лишним километров, в чужой, незнакомый город Великий Устюг. Шел пешком, шаг за шагом — со шпалы на шпалу. Ночевал то под вокзальными скамейками, а то просто в лесу или в поле рядом с железнодорожным полотном. Всей еды за весь путь только и было, что материнские сухари. И все же дошел, на шестые сутки добрался до Устюга! Добрался и в техникум поступил! Потом по комсомольскому набору Буданова приняли в военное училище.

Больше четверти века прошло с той поры. А кажется, будто совсем недавно…

Было, разное было. Чаще — трудное. Научился Зосима Петрович душа в душу сходиться с людьми, разбираться в них без предвзятости. А кому, как не чекисту, больше воздуха нужно такое умение!

…А дорога все дальше и дальше вьется по безлюдным осенним полям Псковщины — до Хрычково рукой подать: перебраться через реку — и деревня. А как перебраться, если осенний паводок до того разлился, что даже мост скрыт под водой? Пришлось подполковнику вырезать в прибрежных кустах палку покрепче и, прощупывая ею невидимый бревенчатый настил, чуть не по пояс в холодной воде осторожно брести на противоположный берег. Пока брел на колючем, пронизывающем до костей ветру, так продрог, что руки и ноги начало судорогой сводить. Отшвырнул палку и бегом в деревню: совсем окоченел!

Останавливаться, расспрашивать, к кому зайти? Не до того, скорее бы в тепло попасть! Добежав до первого с краю двора, Зосима Петрович перепрыгнул через жерди невысокой ограды и торопливо забарабанил костяшками пальцев в тесовую дверь избы:

— Хозяева, можно к вам?

Открыла дверь морщинистая худенькая старушка в темном платье и в сером платке на седой голове, узелком стянутом под подбородком.

— Заходи, заходи, — пригласила она гостя в избу и тут же пододвинула табуретку поближе к пышущей жаром печке. — Садись, грейся. С утра тебя жду. И другие наши давно дожидаются…

— Как ждете? Откуда вы узнали, что я приду?

Довольная улыбка еще гуще усеяла лицо хозяйки частой сеткой мелких морщинок:

— Как же не знать, когда ты уже третий день ходишь по нашим деревням? По такому ненастью, думаю, не миновать тебе моей избы. Дождь да холод ко мне приведут. Вот и ждала… — И, спохватившись, всплеснув руками, захлопотала, заохала… — Батюшки, человека того и гляди болезнь свалит, а я его разговорами потчую. Скидай сапоги, портки, сейчас пересменку подам.

Зосима Петрович успокоил старушку:

— Ничего, мне не привыкать. Жив буду до самой смерти…

И все же стащил с себя сапоги, потом насквозь промокшие ватные штаны, а вместо них натянул потертые, с заплатами на коленях брюки и засунул в теплые валенки назябшие до красноты ноги:

— Вот так, теперь живем!

Хозяйка тем временем успела собрать на стол, пригласила:

— Похлебай горяченького. А может, чаю с малинкой? Первое средство против простуды.

Он с наслаждением выпил две вместительные кружки круто заваренного на сушеной малине чаю. Пил и слушал неторопливый рассказ гостеприимной, по-матерински сердечной женщины.

— Третий год пошел, как моего старика не стало, — с давно устоявшейся печалью говорила она. — Полицаи все внутренности ему отбили, так и зачах. А сынок, Петруша, в войну на фронте погиб. Только прогнали отсюда немцев, тут и похоронная пришла… Поначалу я думала, не переживу — днем ли, ночью ли, все голос его чудился, будто зовет меня, на боль свою жалуется. А потом ничего, перекипело; разве одна я такая? Кругом материнские слезы рекою льются… Помер муж, я к себе девочку соседскую взяла, у которой мать с отцом фашисты повесили. Вырастила Анютку, вместе с нею телятницами в колхозе работаем. Ничего, живем. Люди тоже нашей избы не минают: нет-нет — заходят, в чем нужда есть — всегда помогут…

— Так и я ненароком зашел. Незнакомый, чужой, а будто к себе домой.

Он не думал разговаривать со случайной своей собеседницей, как с возможным свидетелем по делу Антонова. Еще раньше решил: “Обогреюсь, высушу одежду и пойду либо к председателю колхоза, либо к кому-нибудь из здешних коммунистов”. А услышал ответ хозяйки на шутливую свою реплику, и даже кружку с недопитым чаем оставил, насторожился.

— Почему ж ты чужой? — сказала старушка. — Не чужой, а свой. Наши двери и до войны, и теперь всегда для своих людей открыты. Прежде, бывало, чаще других профессор один из Ленинграда приезжал: песни наши да сказки, да говор здешний записывал. Только после войны горем-горьким обернулись для него те песни: в соседней деревне сына своего нашел, застреленного Алешкой Антоновым…

— Постойте! — привскочил Буданов. — Какой профессор? Какого сына?

Хозяйка удивленно округлила чуть выцветшие голубые глаза:

— Неужели не знаешь? Был такой профессор, ученый из Ленинграда. То ли Малышев по фамилии, то ли Малищин, точно уже и не помню. Не беда, пойдешь в Старищи или в Петрово, там скажут: комсомольцы тамошние помогали ему и могилку сына раскапывать, и опять хоронить.

— Зачем же они могилу раскапывали?

— Не знаю. Может, искал чего тот человек, а может, надеялся, что другой кто в ней похоронен.

— В Старищах эта могила? Или в Петрово?

Настойчивость гостя начала беспокоить старушку, и, кажется, она уже жалела, что так некстати затеяла этот разговор. Стала отвечать коротко, односложно, а потом и совсем затвердила: “не помню”, “не знаю”, “спроси у людей”… Зосима Петрович понял причину столь внезапной сдержанности хозяйки: ждать-то ждала, а вот ради чего он явился в деревню, так и не знает…

— Ну, вот что, мать, — заговорил Буданов, вытаскивая из нагрудного кармана служебное удостоверение, — смотри: приехал я из Калининграда, из управления Комитета государственной безопасности, чтобы узнать у здешних жителей всю правду о преступлениях полицая Антонова. Ищем мы его, понимаешь? Будем судить. И если вы нам не поможете, этот негодяй так и уйдет от суда. Решай сама: свой я тебе человек, как ты говорила, или чужой?

Он спрятал удостоверение, поднял глаза и встретился с глазами много пережившей, перестрадавшей женщины:

— Что же ты сразу-то не сказал, сынок?

А минуту спустя по бумаге уже торопливо скользило перо следователя, излагавшего суть показаний, которые подробно и обстоятельно давала свидетельница, престарелая колхозница деревни Хрычково Пелагея Семенова:

— До войны эта деревня считалась самой большой и богатой во всей округе. Колхоз был крепкий, с достатком, люди в нем дружные, трудолюбивые. Осени не проходило, чтобы о богатых урожаях хрычковских хлеборобов не писали в районной, в псковских, а то и в ленинградских газетах: всей области пример!

Но началась война, и все прахом пошло: одна беда за собой другую ведет. Прежде всего фашисты разместили в колхозном правлении свою комендатуру, а в новом здании школы — волостное управление и полицию. Потом приказали хрычковцам работать на нужды “великой Германии”. Ну, а дальше — купил мерина, запрягай в хомут: всех — и старых, и малых из лучших домов вон на улицу, вместо них в те дома своих солдат и продажников-полицаев. Сила!

Дальше в лес — больше дров. Встретил немца на улице — дорогу ему уступи, шапку с головы долой, кланяйся до земли. Зашел “непобедимый” к тебе в избу — успевай поворачиваться, мечи на стол все, что еще не успели отнять. И молчи, иначе тут же на виселицу, да еще фанерку на грудь прицепят: “Партизан”.

Одним словом, вот он, оказывается, какой, этот самый фашистский “новый порядок”…

Ворон ворону глаз не выклюет, а на падаль да на поживу воронье и за тысячу верст дорогу найдет. Не успели гитлеровцы обжиться, как со всех сторон начали слетаться к ним здешние выродки. Нацепили полицейские повязки на рукава, винтовку за плечи и давай: “Мы вам покажем, так вашу растак, советскую власть! Всех под корень, вместе с семенем, чтобы и духу не было!” Сколько наших людей загубили, замучили, как сочтешь, как узнаешь? А еще больше на каторгу в неметчину поугоняли. Соберут из окрестных деревень человек двести парней да девчат и под конвоем — марш на железнодорожную станцию, а там, как скотину, в теплушки. И так чуть не каждый месяц…

Видят люди, что пришла погибель, и давай один за другим потихонечку в лес уходить. Наших тоже много ушло, хрычковских. И не только те, кто помоложе, но и большая часть мужиков в летах подалась в партизаны. А оставшиеся в деревнях старики да кволье все как один помогали им: с миру по нитке — Гитлеру петля.

Вскоре, слышим, припекать начало “завоевателей”: то машины с солдатами на дороге подорвались, то эшелон немецкий на железке загремел под откос, то застава полицейская вся, до единого выродка, полегла от партизанских пуль.

Немец — он не дурак, знает, где жареным-пареным пахнет, норовит туда вместо себя холуя подставить. Отправляют обоз с награбленным хлебом на станцию — полицейских в охрану. Надо место в лесу прочесать-проверить, где, по слухам, партизаны скрываются, и туда полицейских самыми первыми гонят. А в лесу не как в мирное время, когда каждый кустик ночевать пустит. В лесу и кусты, и деревья наповал этих гадов били.

К весне сорок второго года до того дошло, что чужаку хоть совсем на дорогах наших не появляйся. Тут уж гитлеровцам стало невмоготу. Как-то в начале июня навезли они сюда пушек, танков, солдат своих — туча тучей, не пересчитать. Ну, думаем, не иначе, как карательную экспедицию против партизан готовят. Глядим, и полицаи повеселели, гоголем ходят: мол, знай наших!

Да только веселость эта для них же самих слезами обернулась. Не зря в здешних деревнях у партизан десятки недремлющих глаз дни и ночи следили за каждым шагом врагов. Не успели каратели выступить и оцепить лес, как тою же ночью на наше Хрычково — на комендатуру немецкую, на волостное правление, на остававшийся охранять их гарнизон — налетела-обрушилась партизанская сила.

Всего лишь нескольким немцам в ту ночь удалось, в чем мать родила, унести ноги. Остальные — и солдаты, и офицеры — тут полегли. До утра гремели выстрелы по деревне, пылали комендатура, волость, склады с гитлеровским добром. А когда, уже утром, на помощь примчались те, что в лесу на блокаде были, партизан и след простыл: ищи в поле ветра!

Головешки на месте комендатуры и казармы гарнизона да десятка три трупов фашистских вояк. Хоть и лето уже стояло, а на пепелище не больно поживешь. И пришлось господам немцам перебираться со своей комендатурой в Порхов. Туда же и волостное предательское правление переносить. А полицейский участок остался только в Старищах.

Правда, нам, хрычковцам, партизанский налет тоже обошелся дорого. В отместку за него гитлеровцы всю, до плетня, сожгли деревню. Плетями и резиновыми дубинками перепороли всех крестьян. Тогда и отбили они такой дубинкой внутренности моему и без того хворому старику. Мы вытерпели все муки и в землянках до самого прихода наших маялись, а все равно и выжили, и остались, как были, советскими.

Осенью сорок третьего года чуем — и в Петрово какого-то человека окаянные застрелили. От нас туда недалеко, хотели некоторые сбегать, посмотреть: не наш ли чей? Однако побоялись: убьют. А потом слышим — нет, не здешний. Совсем еще молоденький, лет восемнадцати не будет, черноволосый, красивый такой… Откуда пришел за своею смертью — поди, узнай…

Хвастовство среди полицаев пошло, — ну и ну, будто целый отряд партизанский разгромили! Антонов, так тот даже награду ждал от немцев. “Вот я каков, — куражится, — с первого выстрела ихнего командира — р-раз, и готов!” А какой командир, какой отряд, если всего только парнишечку этого с пьяных глаз порешил? Может, и не виновного ни в чем, думали мы тогда. Разве у мертвого спросишь, кто он да откуда?

Похоронили его, а вскоре и вспоминать перестали: у каждого своя беда — горе день и ночь на горбу сидит. И только когда наши пришли, а потом начали приезжать люди из Пскова, из Ленинграда и расспрашивать о фашистских зверствах, опять в народе разговор пошел: кто такой, тот убитый, откуда? А ответа никто дать не мог: Антонов успел сбежать, документы какие, если и были при убитом, давно уничтожили. Одно слово — безвестный.

Может, так и остался бы безвестным, если б не приехал этот самый ученый из Ленинграда. Он и опознал в убитом своего сына, когда по велению вещуна — отцовского сердца — могилку его разрыли. А как опознал, расскажут комсомольцы в Старищах и в Петрово, которые помогали профессору. Бригадир колхозный из Старищ расскажет, Лида Александрова: она, говорят, больше других старалась…

Зосима Петрович сложил и спрятал подписанный свидетельницей протокол. Вот и еще один этап пути по старому следу врага пройден. Надо двигаться дальше. “Осталось немногое, — думал подполковник, — Старищи и Петрово. Но это немногое сулит самое главное, быть может, наиболее важное во всем следственном деле”. В Старищах жил и свирепствовал Антонов. В Петрово погиб все еще не известный юноша, почти подросток: погиб от руки Антонова. Теперь это неопровержимо подтверждается не только заявлением сына предателя, тоже бывшего полицая Алексеева, но и свидетельскими показаниями, собранными во время командировки. Что же еще нужно сделать? И как сделать, чтобы не была упущена ни одна важная мелочь?

Буданов не умел и не мог раздумывать, когда в этой же комнате кто-либо пусть даже неслышно занимается своими делами. Присутствие рядом человека, хотя бы и самого близкого, хотя бы жены, нарушало строй мыслей, мешало сосредоточиться, рвало тонкую нить логических рассуждений. Зосиме Петровичу не терпелось остаться одному, и лучше всего — не в комнате, а где-нибудь под открытым небом, подальше от человеческого жилья, от любопытных глаз знакомых и незнакомых. Не терпелось потому, что, он чувствовал, пришло время окончательно и детально продумать последние шаги, которые должны будут завершить эту командировку. И, заторопившись, подполковник принялся облачаться в высохшую одежду.

— Куда же ты? — всполошилась старушка. — Оставайся, сейчас Анютка придет, будем обедать…

— Нет-нет, — решительно покачал Зосима Петрович головой. — Спасибо, не могу. Время не ждет, мать. Впереди еще много работы.

Пожав на прощание маленькую руку хозяйки, он выбрался из избы и быстро зашагал по дороге. Дышалось легко, полной грудью, — оттого ли, что день стоял солнечный, звонкий, насквозь пронизанный бодрящей осенней свежестью, или просто по-человечески было хорошо от сознания близкого окончания очень трудной поездки. Мысленно составлял самый подробный перечень задач, которые надо решить в кратчайший срок.

Первое: есть ли очевидцы убийства юноши в деревне Петрово? И если есть, обязательно найти и допросить свидетелей этой трагедии.

Второе: сегодня же выяснить фамилию ленинградского ученого, по возможности, его адрес и, если удастся, написать профессору (трудно писать такие письма!) и попросить сообщить, для чего он вскрывал могилу погибшего, что обнаружил в ней.

Третье: послать запрос и, теперь это уже можно, направить словесный портрет Алексея Антонова эстонским чекистам. Создать такой портрет не составит труда, свидетели в достаточной мере обрисовали внешний облик преступника. Пусть эстонские товарищи выяснят, там ли скрывается предатель, а если там, то где он находится и что делает, чем занимается.

Все? Да, пока все. Остальное покажет обстановка. А вот и деревня Старищи уже выплывает из-за пологого холма. Деревня, от жителей которой подполковник ждет самых ценных данных.

Здесь жил Антонов и большинство его соучастников. Возможно, что и сегодня тут живут некоторые из бывших полицаев — и амнистированные недавно, и такие, на руках у которых, как принято говорить, нет крови советских патриотов. Живут, пользуются всеми правами, как и те, кого они предавали своим хозяевам-фашистам (Буданов даже зубами скрипнул при этой мысли). И больше того, — посмей-ка кто-нибудь бросить в лицо такому подонку хлесткое, как пощечина, слово “предатель”. Обидится, еще и в суд подаст на “оскорбителя”! Нет, с ними Зосима Петрович разговаривать не будет. Во всяком случае сегодня он не сможет разговаривать с такой мразью. Понадобится для дела, опросит потом (Буданов едко усмехнулся: “Тоже в качестве свидетелей”), хотя опросы их едва ли принесут пользу: ворон ворону глаз не выклюет. Надо найти честного человека.

По аналогии вспомнился один из подобных судебных процессов над группой предателей, головорезов из эсэсовского карательного батальона. Судили четырех мерзавцев, на поиски которых чекисты затратили немало сил, времени и труда. Один из этой четверки после войны устроился кладовщиком на шахте в Донбассе; другой — завхозом на лесопункте в Архангельской области; третий работал по прежней, довоенной своей специальности — вагонным проводником на железной дороге; а четвертому — подумать только — удалось пробраться на оборонный завод. В дни процесса Буданов подолгу всматривался в их сумрачные лица, внимательно прислушивался к односложным, увертливым, обтекаемым ответам на вопросы членов военного трибунала. “Служили ли вы в войсках СС?” — “Да, нас заставили служить…” — “Принимали ли участие в карательных действиях против партизан, в репрессиях над советскими патриотами?” — “Да, наш батальон ходил в карательные экспедиции, приказывали стрелять — мы стреляли, но лично я не убил ни одного человека…”

Невинные овечки, чуть ли не агнцы божий! “Заставили”, “принудили”, “силой загнали…” Но когда начали выступать свидетели, когда один за другим заговорили немногие, кому чудом посчастливилось не попасть на виселицу, не угодить под пулю во время массовых расстрелов, не погибнуть в лагере смерти, — по огромному залу суда пронеслась волна леденящего душу гнета: да как же земля до сих пор могла носить этих извергов, с ног до головы покрытых пролитой ими кровью тысяч ни в чем не повинных советских людей?!

Были и там свидетели из бывших предателей — полицаев. Тоже давали показания. Но ни один из них — ни один! — не показал на процессе правду. Выкручивались, юлили, отделывались безликими “не видел”, “не знаю”, и — ни слова правды. Тогда-то впервые и подумал Буданов и произнес про себя стародавнюю русскую поговорку: “Ворон ворону глаз не выклюет”.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Деревня вытянулась вдоль длинной неширокой улицы двумя рядами приземистых домов с потемневшими от времени бревенчатыми стенами, с крышами, кое-где испятнанными буровато-зелеными проплешинами мха. “В одном из них и Антонов жил, — с неприязнью подумал подполковник. — Разреши ему, он и теперь вернулся бы. А вот новых домов не видно. Значит, берегли, сволочи, свое логово, на других деревнях отыгрывались…” И чтобы скорее покончить со всем этим, невеселым и неприятным, свернул к воротам ближайшего дома, из-за которых слышался равномерный, ритмичный визг пилы. Глянул поверх забора — возле сарая закутанная в платок женщина пилит дрова. Видно, работа эта ей не в новинку: движения рук равномерны и сильны, пила раз за разом все глубже вгрызается в сухое сосновое бревно.

— Хозяюшка! — окликнул Буданов. — Можно вас на минуточку?

Женщина оставила пилу в бревне, подошла к забору — еще молодая, раскрасневшаяся от работы, со строгим чернобровым лицом в обрамлении стянутого концами платка. Холодноватые серые глаза ее с не очень приветливым ожиданием смотрели на незнакомца:

— Что нужно?

Подполковника не смутила ее столь несвойственная здешним людям суровость.

— Не скажете ли, — спросил он, — где мне найти вашего бригадира Лиду Александрову?

Ответ прозвучал еще суше:

— Я и есть бригадир. Только ко мне ли вам надо?

“Неужели и она уже знает, зачем я пришел? — подумал чекист. — А если знает, так почему недовольна моим появлением?”

— Видите ли, — тоже с невольной сухостью объяснил он, — мне посоветовали поговорить именно с вами. Дело в том, что…

— Нет, — перебила Александрова, — со мной вам говорить не стоит.

И, в упор посмотрев в глаза подполковнику, добавила чуть мягче, чуть тише:

— Мой брат, Нестор Александров, служил в полиции… Вы, конечно, об этом должны знать.

— Знаю. — Буданов ничем не выдал свое удивление. — И тем не менее…

— Нет, — еще раз остановила его женщина. — Не следует вам со мной, с самой первой говорить. Людей наших этим обидите: все же знают о позоре нашей семьи. Идите лучше в тот дом, что под тесовой крышей, видите? К Михаилу Васильевичу Воробьеву. Вон, кажись, сам он на завалинке сидит.

И пошла к поленнице. Но Буданов остановил ее:

— Можно мне будет позднее зайти к вам? Расспросить о том, как в Петрово вскрывали могилу?

— В которой профессор Мальцев своего сына нашел? — обернулась Александрова. — Заходите. Только потом, когда с другими нашими поговорите. — И скрылась за сараем.

А Зосима Петрович медленно направился к указанному ею дому.

Шел к дому Воробьева, надеясь сразу же начать неотложный разговор, а подошел и остановился, не зная, здороваться или нет.

На завалинке, по-мальчишески побалтывая ногой, сидел и, покуривая, с ехидным любопытством смотрел на пришельца человек в зимней шапке, надвинутой на брови. Из-под шапки, начинаясь от самых глаз, словно медная проволока, торчали в разные стороны клочья рыжей бороды, под которой угадывался тонкогубый, насмешливый рот. На вид ему можно было дать и тридцать лет, и все шестьдесят.

“Не нарочно ли Александрова направила меня к нему? — подумал Буданов. — Из него, небось, слова доброго не вытянешь. Еж, чистый еж!”

Первые же слова Воробьева как нельзя лучше подтвердили догадку. Шмыгнув носом, он выплюнул окурок самокрутки под ноги чекисту и как отрубил:

— Чего надо?

— По делу, — не очень уверенно ответил Зосима Петрович.

— Вижу, что не в сваты звать. А ты короче?

— Поговорить с вами нужно.

— “Поговори-ить!” — Воробьев помотал головой. — Носит вас тут, носит, и с каждым разговоры разговаривай… Ты меня сначала спроси: хочу я с тобой говорить или не хочу? Так-то!

И вдруг подвинулся на завалинке, освобождая место рядом, и просто, без тени ехидства, предложил:

— Садись. Курево есть?

С каждой минутой странный этот человек все больше заинтересовывал Буданова. Ни в дом не пригласил, ни хотя бы поинтересовался, о чем предстоит разговор. Цепкими пальцами выхватил папиросу из протянутой подполковником пачки, вторую засунул за ухо, да как шумнет чуть не на всю улицу:

— Дарья! Гостюшку принесло. Мечи пироги на стол!

Зосима Петрович едва не поднялся, не ушел прочь: ну его к бесу, ненормальный какой-то! Но скрипнула дверь избы, и на пороге появилась полноватая, розовощекая, приветливо улыбающаяся женщина средних лет.

— Будет тебе людей-то пугать, — чуть нараспев заговорила она. — Этак и вовсе к нам ход забудут. Пугало, да и только.

— Ты погоди! — суетливо вскочил с завалинки Воробьев. — Ты мне парад не порти! “Людей пугать…” А что он за человек, знаешь? — И повернулся к Буданову, упер руки в бока, брови свел в тугой узел: — Откуда пожаловал? По каким-таким делам ко мне? Отвечай, как перед генералом!

Зосима Петрович понял, наконец, эту забавную игру в колючую строгость и рассмеялся:

— Слушаюсь, товарищ генерал! Только, по-моему, вы и сами уже знаете, откуда я и зачем.

— Знаю, — тоже заулыбался хозяин и крепко пожал гостю руку узловатыми, в рыжих веснушках пальцами. — Вчера еще знал, что должен прийти. Здравствуй, друг. С прибытием.

— Да вы в избу заходите, — вмешалась хозяйка, — чего же на улице-то стоять.

И, провожая подполковника в темноватые сени, распахивая перед ним дверь в комнату, продолжала, негромко посмеиваясь над мужем:

— Чудной он у меня. Всегда так: кто не знает, готов за версту наш дом стороной обойти.

Небольшая чистенькая горница понравилась Зосиме Петровичу своей опрятной уютностью: добела выскобленный некрашеный пол застлан темно-зелеными самоткаными дорожками, возле окна стол под льняной, с узорами, скатертью, в углу деревянная кровать с горой подушек в ситцевых наволочках розовыми горошками. На бревенчатых неоштукатуренных стенах несколько вырванных из какого-то журнала цветных репродукций и фотографии в березовых рамках. Ни темноликих богов в красном углу, ни клеенчатого коврика с лебедями и замками над кроватью — хорошо. И в окружении всей этой опрятности очень домашней, к месту выглядит румяная, с аккуратным узлом светло-русых волос на затылке хозяйка в строгом темно-синем платье. Несколько странным показалось лишь то, что сам хозяин почему-то остался на улице. Буданов хотел сказать об этом, но не успел: дверь распахнулась, и в проеме ее вырос Воробьев.

— Сменка с собой? — спросил он.

— Какая сменка?

— Известно какая: исподнего. Или мое наденешь?

— Есть. — Зосима Петрович опустил на стул заплечный мешок. — Успел, значит, натопить?

— Чудак человек! — фыркнул хозяин. — День-то сегодня какой? Суббота… Бери сменку, пошли. Любишь, небось, попариться?

В крошечной, только-только повернуться, баньке было не продохнуть от горячего, душного пара. Растянувшись на верхнем полке, Зосима Петрович кряхтел от удовольствия, а Воробьев все поддавал да поддавал ушатами холодную воду на раскаленные булыжники в углу:

— Держись, комиссар, сейчас я тебе все нутро насквозь прогрею!

— Давай, давай, генерал, — хохотал Буданов, — не жалей парку! Э-эх, кр-расота-а!..

Стало, наконец, так, что и вовсе дышать нечем. Воробьев сдался: набрал полный ушат воды, влез наверх и пластом растянулся рядом.

— Ну, брат, и силен же ты! — с откровенным восхищением заговорил он, и голос его басовыми нотами загудел в густом, как горячая вата, пару. — Редко кто может меня в бане пересидеть, а ты ничего. Или привычный?

— С детства, — ответил подполковник. — У батьки в деревне такая же была.

— В войну я без нее сох, когда в сорок втором в лес ушел.

— В партизаны?

— Точно. Многие наши тогда подались, спасаясь от полицаев да от бургомистра тутошнего Михайлова. Сам-то ты где воевал?

— На фронте.

— Это и видно: вон как порасписало всего шрамами. А ну, ворочайся на пузо, я тебя веничком полечу!

Парились, мылись долго, и так, словно не час назад встретились впервые, а знали друг друга годы. Перебивая один другого, вспоминали о войне, разговаривали о теперешней жизни, о городских и деревенских делах. И только о главном не говорили ни слова: здесь не место.

Вернулись из бани, а дома уже ожидал накрытый к обеду стол и на нем объемистый глиняный горлач с холодным, душистым хлебным квасом.

— Может, того? — хитро прищурился Воробьев и недвусмысленно побарабанил пальцами по шее в густой бородище. — У Дарьюшки найдется…

А пообедали, убрала хозяйка посуду, и — сам же:

— Давай, комиссар, доставай бумагу: начнем в добрый час. Пора.

И подполковник Буданов принялся подробно записывать показания, которые давал свидетель Михаил Воробьев:

— Здесь, в Старищах, и полицейский участок был, и Антонов до самого своего бегства предателями верховодил. Сюда к нему и гестаповцы из Порхова приезжали, чтобы вместе с полицией карательные облавы в окрестных деревнях проводить. Отсюда наших людей, захваченных во время таких налетов, они угоняли в Порхов, а там чаще всего — на смерть.

Старищинских, односельчан своих, полицаи сначала не очень прижимали, все больше по другим деревням орудовали. Правда, колхоз здешний Антонов в первые же дни оккупации разогнал, себе да подручным своим все, что получше, заграбастал, а остальным — “Цыц мне, иначе в Порхов отправлю!” Что будешь делать? Молчали люди, лишь бы не трогал. Только недолго так продолжалось. После того, как разнесли партизаны комендатуру и гарнизон в Хрычково, да особенно после казни волостного бургомистра Михайлова, Алешка-каин и до своих добрался.

Как говорится, совсем озверел, гад, сколько ни льет людской крови, все ему мало. То в деревне нагайкой кого-нибудь исхлещет, то семью до нитки оберет-ограбит. Злость свою, значит, на ни в чем не повинных срывал.

В эту самую пору он и жену свою на тот свет отправил: нальется самогоном по самые зенки и давай кулачищами молотить. Померла… Сын у них был, Иван, по отцовскому имени ему Алексеев фамилия, так и того — даром, что тоже в полиции служил — старший Любашкин только-только в гроб не загнал.

Мы один за другим начали в лес подаваться. И я ушел. Жен и детишек наших, правда, Антонов не трогал: боялся, что и ему головы не сносить, и усадьбе его пожара не миновать — все уничтожим, под корень! Да и невыгодно было перед фашистами в своем бессилии признаваться. Какой ты, скажут, к черту полицай, если партизан боишься, в своем же селе не можешь порядок навести? Вот и помалкивал. А тут немцев лихорадить начало: и армия наша с фронта поджимает, и в тылу с каждым днем все горячей становится. Полицаям же вовсе припекло: ни минуты покоя, гоняют их гитлеровцы то туда, то сюда — только успевай поворачиваться!

Таким вот манером прилетают однажды в деревню немецкие грузовики, и в тот же час всю полицию, всех до единого — марш в Порхов!

Вернулись иуды дня через два, и такие злые — злее самых бешеных собак! Ни к одному не подступись. А поостыли маленько, насамогонились к вечеру и давай меж собой немцев клясть: чего, мол, гоняют, житья не дают. Из болтовни ихней люди и узнали, зачем они в Порхов ездили.

…Оказалось, что в Порховском кинотеатре работал киномехаником какой-то военнопленный из красноармейцев. Тихий, говорят, был, ничем не заметный, услужливый. С фашистами не иначе, как сняв шапку, разговаривал, кланялся любому солдату до самой земли. Жил этот человек неподалеку от кинотеатра, у какой-то старухи. Ни с кем из русских в городе не знался. Кончилось, одним словом, тем, что он и к гестаповцам в доверие вошел. Этот-то тихоня и наделал грому на весь район, да еще какого!

Накануне того дня, как за нашими полицаями грузовики приехали, в кинотеатре показывали новую картину господам немецким офицерам. Набралось их туда полным-полно: в то время в Порхове стояла на отдыхе и переформировке отведенная с фронта гитлеровская дивизия, для ее офицеров кино и устроили. И вот в самый разгар сеанса ахнул такой взрыв, что от кинотеатра одни развалины остались, а под ними — все, кто в помещении находился. Чуть не сутки трупы вытаскивали — больше двухсот штук! Тут-то и поняли гестаповцы, что за “тихоня” для них ленты крутил: нашли разбитые часы-ходики, от которых, говорят, тот парень к адской машине провод протянул. С умом, значит, действовал, хитро. Ну, вывесили фашисты те часы на телефонном столбе и согнали все население: опознавать, кому они принадлежат. А дура старуха, у которой механик тот жил, возьми да и признайся: “Мои, — говорит, — в комнате у моего постояльца висели…” Схватили ее, давай пытать-допрашивать: “Где твой постоялец? Куда ушел?” А откуда ей знать, если парень в тот же час как в воду канул?

Искать-ловить его и возили тогда здешних полицаев. Только зря старались: ушел, не нашли. У бегущего, говорят, одна дорога, а у тех, кто ловит его, может, сотня. Да, пожалуй, и не один он действовал, не без помощи порховских подпольщиков тот театр с офицерами взрывал. Видно, все у них заранее подготовлено было. Потому и поймать механика гестаповцам не удалось.

Спустя несколько дней в деревню Петрово, что за нашим лугом, ночною порой явился какой-то человек. Будешь там, попроси Наталию Ивановну Ивелеву рассказать, как Антонов его своими руками из винтовки застрелил. Кто такой, в ту пору ни мы, ни полицаи не знали: документов при нем никаких не нашли. А Лешка решил воспользоваться этим и, чтобы выслужиться перед своими хозяевами, в тот же день распустил слух, будто убил того самого киномеханика. Набрехал, конечно: механику лет под тридцать было, а убитому, кто видел его, и восемнадцати не дашь.

На другое утро закопали парнишку на окраине деревни, и делу конец: мало ли безымянных могил оставили изверги на нашей земле? Так бы, может, и не узнали мы никогда, кто в той могилке последнее пристанище нашел, но после войны дело обернулось иначе.

Еще раньше, в довоенную пору, часто приезжал к нам на Псковщину ленинградский ученый, профессор Михаил Дмитриевич Мальцев. Обстоятельный человек, и душой к людям открытый. Обо всем умел поговорить, но больше слушать любил. Соберет в избу всех, кто в деревне постарше, у кого стародавнее в памяти не потухло, и просит наши песни петь, былины да небыли рассказывать. А сам все записывает, все записывает. Так иной раз и ночь до рассвета проходит в сказаньицах и припевках, а ему, профессору, значит, еще и еще подавай.

Что с ним, жив ли — не знали мы до самой победы. Только в сорок ли, кажется, седьмом году глядь — приехал живой, здоровый! Поседел, конечно, и плечи ссутулились, и лицом будто на десять лет старше стал. Но не это мне тогда заприметилось, а глаза Михаила Дмитриевича. Понимаете, точно тысяча лет его глазам, до того налиты они через край тяжким-тяжким человеческим горем.

Ничего не сказал он мне в тот первый день. Все молчал, думал о чем-то своем. А начнет спрашивать, так о наших мытарствах под фашистами: как, мол, жили да горе мыкали все эти годы. Потом, вижу, поворачивает мало-помалу Дмитрич к тому, не слыхал ли кто в здешних местах о погибших от рук захватчиков неизвестных людях, особенно из молодых. Я, признаться, не придал большого значения его расспросам, рассказал, о чем слышал, и киномеханика вспомнил. А едва заговорил о парнишке, что в Петрово от пули Антонова погиб, сразу, вижу, — побледнел мой Дмитрич, карандаш из рук выпустил и весь ко мне:

“Он какой же был, — спрашивает, — тот парень? Роста какого, какие волосы, глаза?”

В общем, дело получилось так.

Были у Михаила Дмитриевича Мальцева двое ребят: сын Валентин и дочь Ирина. Началась война. Дмитрич, как все ленинградцы, сначала в народное ополчение пошел, потом на фронт. Жена с дочерью в эвакуацию уехала, а сынок, хоть и всего-то подросток, остался в блокаде защищать родной город. Первое время они с отцом переписывались, потом и это оборвалось: война ведь. А пришла победа, и — нет Валентина, исчез, ни следочка нигде не найти.

Года два, не меньше, разыскивал его Дмитрич, пока, наконец, выяснил, что пропал Валентин без вести в глубоком фашистском тылу, куда с группой наших разведчиков был заброшен на самолете. Он разведчиков тех нашел, которые с сыном были и остались в живых. Расспрашивал их. Говорят, что наткнулись на вражескую засаду, завязали бой, и в бою этом сын профессора затерялся, отстал. Так ли, нет, откуда отцу знать? Может, в плен к фашистам попал, может, и поныне мытарится в этих самых лагерях для перемещенных… Мать с отцом сына ждут, надеются. Хоть ты им доказывай, что сам мертвым видел его, все равно не поверят, не перестанут ждать.

Так и с Мальцевым было: ждал. А узнав у разведчиков, что сын пропал в наших местах, решил приехать и тут выяснить, так ли это, и нет ли других известий.

Ну, скажу я, и трудный же разговор у нас с ним был. Я ведь парня того своими глазами не видел, он ли, нет ли, утверждать не могу, но обнадеживать друга пустыми “не он” совесть не позволяет. В общем, утром, чуть свет, отправился Михаил Дмитриевич к тем, кто видел убитого, — и у нас тут, и в Петрово.

И в тот же день уехал в Порхов. Вернулся оттуда с разрешением вскрыть могилу. Самому ему это было не под силу, здоровьем стал слабоват, так он к людям за помощью обратился. На дворе уже осень стояла, в деревнях — горячая пора, обмолот, а все равно молодежь наша, комсомольцы откликнулись на просьбу…

— Так-так, — нетерпеливо закивал головой Зосима Петрович. — И что же дальше?

— Дальше что? Собрались ребята, да вместе с профессором и разрыли могилку, и труп наверх подняли. Земля наша сухая, песчаная, прели-сырости в ней нет, а потому и сохранилось все так, будто с неделю назад человека похоронили.

Разворачивать тело при всех Дмитрич не захотел. Попросил нас: “Уйдите, оставьте меня с ним одного”.

Мы и ушли, а профессор с ним. И на ночь домой не вернулся. Так до самого рассвета и пробыл один на один со своим горем. Утром все мы опять подались к могиле, и, гляжу я, сидит Михаил Дмитриевич над трупом, а у самого глаза почернели, ввалились, губы сжатые запеклись, голова белая-белая. Посмотрел на меня и шепчет: “Он… Мой Валька… Нашелся…”

…Михаил Васильевич умолк, опустил голову, в колючей щетине его бороды сверкнула слеза. Дарья всхлипывала в углу, не в первый раз переживая чужое, а давно уже ставшее близким горе. Молчал и Буданов. Тишина сгустилась такая, что все трое услышали, как об оконное стекло ошалело бьется, гудит запоздалая осенняя муха.

— Он и теперь приезжает? — нарушил молчание подполковник, не в силах вслушиваться в тягостную эту тишину. — Мальцев?

— Да. — Михаил Васильевич с натугой вздохнул. — Как подсохнет весной, так и тут. Только теперь говором нашим не интересуется: приедет и сразу к могиле. Осмотрит ее, обласкает, где надо, дерн подправит.

Дарья, подавив слезы, добавила:

— Ребятишки деревенские все лето на могилку цветы свежие носят. Отцы, матери не знают, где их сыновья лежат, так хоть мы память храним.

— Как сыновья? — не понял Буданов. — Разве там не один Мальцев?

Воробьев поднял на него строгие глаза:

— Не один. Дмитрич сам не захотел, чтобы сын его в одиночестве лежал. Много таких же могил проклятые окрест нашей деревни оставили. Окруженцы в них, партизаны, расстрелянные гитлеровцами… С разрешения властей мы и перехоронили тогда всех вместе, в одной, братской могиле: Валентин посередине, а еще шестнадцать по обеим сторонам от него, в рядок. Так и лежат…

Зосиме Петровичу захотелось своими глазами взглянуть на могилу. Он начал торопливо складывать листы уже подписанного Воробьевым протокола свидетельских показаний. Михаил Васильевич заметил его торопливость, без особого удивления спросил:

— Идти решил?

— Надо. — Буданов спрятал бумаги. — Хочу до вечера в Петрово успеть.

— Не дело надумал, — покачал головой хозяин. — Там тебе с утра надо быть, чтобы весь день впереди.

И, прикинув что-то про себя, как решенное за двоих, добавил:

— К Александровой иди, к Лиде: она и Валентина откапывала, она и на могилу сведет.

“Верно, — мысленно согласился подполковник, — пойду к ней”.

Александрова встретила его и спокойнее, и мягче, чем утром. Пригласила присесть к столу:

— Не сердитесь на меня, что к “ежу” направила?

— Нет, зачем же, — улыбнулся Буданов. — А подметили вы правильно: еж, да еще колючий какой!

— Это если его мало знаешь. Мы же все тут считаем Михаила Васильевича самым душевным в деревне: не поверите — последнюю рубашку с себя нуждающемуся отдаст.

И, вдруг быстро отвернувшись к окну, может быть, для того, чтобы слезы скрыть, пояснила:

— Были здесь такие, что хотели на мне с матерью свою злость к предателю-братцу сорвать. Михаил Васильевич заступился, не дал. Теперь ничего…

Зосима Петрович постарался сделать вид, будто не замечает, не чувствует волнения Александровой. Попросил, поднимаясь со стула:

— Не проводите ли вы меня к могиле?

— Пойдем, — тотчас согласилась Лида.

Шли по улице рядом. Буданов ловил на себе внимательные, любопытные взгляды старищинцев из окон домов, из-за дворовых заборов. Лида хмурилась и молчала, и Буданов не решался заговаривать с ней.

Так и луг пересекли — все еще зеленый, усеянный бурыми пятнами коровьих лепехов, и поднялись к Петрово по сухому склону песчаного холма, тоже поросшему по-осеннему темной травой.

— Тишина у вас тут какая глубоченная, — заметил Буданов. — Крикни громко — на десять километров вокруг разнесется.

— Отработались люди после страды, — пояснила Александрова, — теперь отдыхают. А работали хорошо: с хлебом будем, с приварком на зиму. И кормами скотину колхозную обеспечили до самой весны.

— Вам, небось, и теперь достается? Бригадир ведь?

— Хватает. Мать стара стала, а я — одна…

И ускорила шаг, заспешила к вершине холма, к околице, где виднелась широкая, приземистая братская могила, обложенная дерном, с букетиками пожухлых полевых цветов. В изголовье могилы высился полутораметровый обелиск с жестяной звездой в центре и полустершимися именами и фамилиями. Буданов наклонился, хотел прочитать надпись, но не смог: все слилось, стушевалось от непогоды и времени.

— Эх, товарищи, — с горечью произнес он, — куда же такое годится? Еще год, другой, и ни одной буквы не разберешь!

— А кому их подправлять? — откликнулась Лида. — Приезжал Мальцев, каждый год обводил буквы химическим карандашом, перестал ездить — стираются.

— Разве нельзя настоящий обелиск поставить? Из камня? И фамилии навечно вырубить на нем…

— Кто поставит-то? Сколько раз обращались к районным властям. Обещают! А начнем нажимать — то “недосуг”, то “средства не отпущены”. — Распаляясь от возмущения, Александрова резким движением руки сдвинула платок на затылок. — Предлагали же мы: разрешите собрать по десятке с каждого двора, вот и деньги на памятник! Так нет, нельзя, не государственный, видите ли, подход… А разве можно, разве правильно, что скоро ни одна душа не будет знать, кто здесь похоронен?

Разделяя ее справедливое возмущение, подполковник с горечью подумал о тех, кто обязан был окружить вниманием священное это место, но у кого, как видно, притупилась совесть…

Вы сказали: “Когда приезжал Мальцев”. А разве он теперь не приезжает?

— Несколько лет не был.

— Почему?

— Не знаю. Спросите у Михаила Васильевича, они друзья.

— А тогда… — подполковник запнулся, — когда вскрыли могилу… профессор действительно опознал своего сына?

— Да! — громко, резко прозвучало в ответ. — Это было… было так больно, что я…

Не закончив, Лида вдруг сорвалась с места и бегом помчалась прочь с холма, вниз, через луг, назад, в свою деревню. Зосима Петрович не остановил, даже не окликнул ее.

…Подполковник вернулся к Воробьевым, когда ранний голубовато-призрачный вечер опускался на Старищи и на окрестные поля. Было тихо, безлюдно на деревенской улице — ни ребячьей беготни, ни обычного бреха собак из подворотен. И Буданов подумал, что, наверное, дети еще не успели привыкнуть к мирному покою, а собак старищинцы не торопятся заводить.

Буданов просидел далеко за полночь: решил до возвращения в Калининград написать письмо профессору Мальцеву. Искал и искал нужный тон, единственно допустимые, осторожные слова и фразы и один за другим комкал листы. Наконец нашел: “Я слыхал, — писал Зосима Петрович, — что здесь, в деревне Старищи, Вы опознали своего мальчика в останках неизвестного героя. Уважаемый Михаил Дмитриевич, если только Вам не трудно, сообщите, верно ли это? Прошу правильно меня понять: не один лишь служебный долг, но и свойственное всем нашим людям стремление к справедливости обязывают меня беспокоить Вас этим своим письмом. Мы должны знать все, должны с максимальной точностью восстановить истину для того, чтобы сторицей воздать виновникам гибели Вашего Валентина…”

“Завтра отправлю, — решил Буданов, — и, пожалуй, ответ придет как раз к моему возвращению в Калининград”.

Он разделся, задул огонь в лампе и улегся, закинув руки за голову: теперь спать, завтра опять будет трудный день. Но уснул не сразу, а сначала мысленно подвел итоги минувшего дня. Что надо делать дальше? Надо точно установить, каким образом Валентин Мальцев (если действительно здесь похоронен сын профессора) оказался в тылу у гитлеровцев… Надо узнать, с каким заданием наши разведчики были заброшены во вражеский тыл… Надо выяснить, кто из товарищей Валентина жив, и разыскать их, поговорить с ними… Все это потребует выезда в Ленинград: только там и закончится следствие по делу Антонова. А пока…

Подполковник так и уснул, не успев додумать, что надо делать теперь же, пока он здесь. Спал крепко, без сновидений, то ли слыша, то ли ощущая чьи-то осторожные шаги в комнате, чей-то почти беззвучный шепот. Открыл глаза — за окном еще темень, а хозяева уже встали.

— Ты, слышь, прямо к Наталии Ивановне шагай, — посоветовал Воробьев, когда они сидели за завтраком. — К Ивелевой, понял?

— Успел предупредить? — улыбнулся чекист.

— А чего? — Михаил Васильевич задиристо выпятил бороду. — Ну и предупредил, и что в том плохого?

— Ладно, не заводись. — Буданов начал собираться. — Спасибо за хлеб-соль, друзья. Пора двигаться дальше.

Вышел из дома, прикрыл за собой калитку и невольно остановился: тишь такая, что в ушах звенит! Показалось, будто звезды перекликаются серебристыми голосами в высокой синеве неба — холодные, и каждая величиной с блюдце. Постоял, полной грудью вдыхая предрассветную осеннюю свежесть, и чуть поморщился, услышав чьи-то шаги: как грубо они разрушили эту первозданную тишину!

Он пошел из деревни. Пересек подернутый дымкой холодного тумана луг. Постоял и помолчал возле братской могилы. А чуть дальше начиналось Петрово.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Нужный дом искать не пришлось: Михаил Васильевич объяснил дорогу. Вот он, маленький, вросший в землю, стоит на окраине, а за ним, метрах в сорока, молчаливо высится черная стена хвойного леса.

Как же было здесь в ту осеннюю ночь сорок третьего года?

И Буданов постарался представить себе, как это могло быть…

…Ночь — густая, осенняя, поздняя. Дождь и дождь: до костей все промокли, до неуемного лязга зубов. А они все идут и идут — бесконечно уставшие, выбившиеся из сил. И когда последние силы покидают разведчиков, расступается лес, и перед ними — погруженная в сон вот эта деревня. Отдохнуть, хоть часок отдохнуть бы в ней! Самый юный из них, а значит, и самый отважный, наверное, сказал: “Подождите, узнаю, нет ли фашистов”. Он вошел в деревню. Напоролся на вражескую засаду. Погиб. Остальные побрели дальше…

Так ли было все это? Пожалуй, так: Валентина Мальцева кровавый выродок Антонов убил на улице. О подробностях этого убийства и должна теперь рассказать свидетельница Наталия Ивелева.

А она уже дожидалась гостя: и корову чуть свет подоила, и в избе прибрала, и сама нарядилась по-праздничному — в темном платье с оборками по низкому подолу, в темно-сером платке на седой голове, в старомодных, еще с довоенной поры ботинках. Простота и степенность ощущались во всем ее облике, в неторопливых, немножко напевных фразах, в том, как открыто радовалась она приходу нового человека. Усадила его за стол, пододвинула чашку парного молока, завела разговор о жене, о детишках, и сама рассказала о муже своем, накануне отправившемся в районный центр, и о дочери, учительствующей в одном из дальних сел. А когда почувствовала, что гость пообвык у нее в доме, освоился, убрала со стола посуду и хлебные крошки и, потуже стянув углы платка, не сказала, а как бы попросила:

— Послушай теперь, как в ту пору у нас тут было…

Наталия Ивелева рассказала, что в тот ветреный, холодный, хотя и сухой сентябрьский вечер на ее долю выпала очередь охранять деревню. Придумал эти дежурства сам Антонов: знать, не сладко жилось полицаям под крылышком у своих хозяев фашистов, если он строго-настрого приказал дежурным тотчас сообщать в полицию, в соседние Старищи обо всех посторонних, появляющихся в Петрово после заката солнца. И не просто приказал, а и сам чуть не каждую ночь проверял, и подручных своих посылал глядеть, не заснули ли уличные сторожа. Провинится кто — будь то женщина или дряхлый старик, все равно утром порки не миновать.

Собралась Наталия Ивановна, едва начало смеркаться — овчинный тулуп на себя, на ноги мужнины валенки натянула и марш из теплой избы на всю ночь. Тишина стояла могильная, только ветер в ушах похоронную высвистывал да темень с каждой минутой становилась гуще и гуще. Ни живой души на всей улице, ни огонька в окнах… Жутковато в такую пору одной, а делать нечего, надо терпеть…

Походила туда-сюда, притомилась, присела на завалинку избы передохнуть, чует — шаги, проверяющего черт принес, старищинского полицая Кольку Тимофеева, будь он трижды неладен! Самогонищем разит, сам пошатывается, рычит:

“Сидишь, карга?!”

“Сижу…”

“А мне из-за таких, как ты, покоя нет. Опохмелиться найдешь?”

“Не припасла. Некому у меня пить, муж хворый…”

“Не-екому!” — полицай шагнул ближе. — Что я тебе — не человек? Огрею нагайкой, сразу найдешь!”

Может, и огрел бы, у них это просто, да на ту беду из темноты, со стороны леса, чьи-то осторожные шаги послышались. Колька мигом отрезвел, спиною к избе прижался:

“Только пикни, — шипит, — придушу!”

Екнуло сердце у Наталии Ивановны: вскочить бы, предупредить! “Но, — подумала, — вдруг не наши, вдруг такие же собаки-полицаи или гитлеровцы? Не пощадят…” И смолчала, не крикнула. А шаги все ближе, ближе, и вот уже на густо-синем фоне неба зачернели три человеческие фигуры. “Наши! — поняла Ивановна. — На погибель идут!”

Колька почувствовал ее волнение, ткнул кулаком в бок, а сам — навстречу:

“Подходите, свои здесь. Только стрелять не вздумайте!”

“Нет, зачем же? — Один из троих подошел вплотную, остальные двое продолжали хранить молчание. — И мы не враги… — А вглядевшись попристальнее, разглядев рядом с Колькой женщину, спросил: — Фашисты или полицаи в деревне есть?”

“Что ты, парень, откуда у нас полицаи! — рассмеялся Тимофеев. — Мы и немцев в год раз по обещанию видим… Издалека топаете?”

Слышно было, как пришелец с облегчением вздохнул и, поверив предателю, устало попросил:

“Слушай, друг, не найдется ли табачку? Третий день без курева”.

“На, держи. — Колька вытащил из кармана кисет. — Тут на всех хватит. На дорогу я вам еще принесу. Жратвы захватить?”

“Не откажемся…”

Подошли остальные двое. Закурили, пряча огоньки самокруток в ладонях. У Наталии Ивановны от страха язык отнялся: что, как Антонов нагрянет?! Колька трус, он сейчас не то что наган из кармана, а и слово неосторожное из себя не выдавит. Но ведь могут же подоспеть другие. И, стараясь хоть чем-нибудь, как-нибудь дать пришельцам почувствовать опасность, Ивелева поднялась с завалинки на дрожащие ноги, шагнула в сторону: “Будто спешит сюда кто?”

Трое сразу насторожились, прислушались, но — тишина. Тимофеев забормотал, заюлил:

“Брось ты, мать, кому у нас по ночам ходить? Все-то чудится тебе на старости лет…”

И опять пришельцы поверили негодяю. Тот, что первый заговорил с Колькой, попросил у Наталии Ивановны:

“Не дадите ли вы нам иголку с ниткой?”

Но и тут Тимофеев опередил ответ:

“Чего же мы здесь стоим, хлопцы? Проходите в избу. Все найдется: и иголка, и выпить, и закусить…”

“Нет, — отказался все тот же, — нам ничего не надо. Разве меду бы ложку: больной с нами”.

“Будет мед, все будет! — Тимофеев хлопнул парня по широкому плечу. — Погодите чуток, мигом принесу!”

И, не дожидаясь согласия, сорвался с места, бегом понесся в темноту. Только теперь к Наталии Ивановне вернулась речь.

“Бегите, родненькие! — заплакала, заторопила она. — Скорее бегите в лес: в нашей деревне полиции нет, зато в соседней полным-полно. Он же туда кинулся, подмогу звать!”

Двое, все время молчавшие, тотчас бегом бросились назад к лесу, а третий, почему-то не очень спеша, направился вслед за ними. Хотела Ивелева поторопить его, да не успела — подбежал Антонов, схватил за отворот тулупа:

“Где партизаны?”

“Что ты, опомнись, какие партизаны?”

“Врешь, карга! — вынырнул Тимофеев. — Говори, где?”

“Не смогла я их задержать… Ушли…”

“Погоди, стерва, я с тобой разберусь! — цыкнул Антонов. И своим: — На перехват, далеко не уйдут!”

Побежали вдоль улицы, и вскоре — выстрел неподалеку, возле избы Марфы Павловны. А потом такая пальба поднялась, будто целая армия бой ведет. До рассвета гремело-трещало со всех сторон — и из винтовок, и из автоматов. А пришел рассвет, и увидели люди, что вместо армии партизанский один-единственный паренек лежит: тот, что ложку меда просил для больного товарища…

— Где же нашли его? — спросил подполковник. — Возле леса или тут, на улице?

— Не пошел он в лес. По всему судя, тех двоих прикрывал до последнего. И настигла его смерть на околице, что к Старищам ближе, под окнами самой крайней избы Марфы Павловны Митяйловой.

Ивелева смахнула концом головного платка слезы, старательно вывела в протоколе допроса свою фамилию.

— Бабка Марфа сама хотела прийти сюда, — сказала она, — да только невмоготу ей, совсем обезножила от старости. Может, мне проводить тебя?

— Ничего, спасибо, найду дорогу, — отказался Буданов.

…Вот, пожалуй, и все. Остался допрос последнего в этих трагических местах человека. Завтра — домой, в Калининград: начинается вторая, не менее трудная часть работы — поиски Антонова. Зосима Петрович как бы воочию видел предстоящую встречу с закоренелым врагом. Видел, слышал, как изворачивается убийца, как ищет он лазейку, щель, в которую только бы увильнуть, уйти от ответа.

…Бабка Марфа поджидала его — старенькая, вся сморщенная, сгорбленная, словно иссушенная долгой, отнюдь не легкой жизнью. Встретила, засуетилась, а сил-то и нет, истратились силы, иссякли: шаг-два пройдет по избе и опять остановится передохнуть.

— Как же вы тут одна управляетесь? — удивился подполковник. — Разве можно одной жить?

— А я не одна, касатик, — словно обрадовалась его удивлению старушка. — И дочка со мной, и зять. Оба сейчас на работе в колхозе, а внучат я к соседям отправила, чтоб не мешали. Живу ничего. Досматривают… — И, переплетя усталые пальцы на животе, с горестным вздохом добавила: — Это когда были здесь немцы проклятые, думала — не доживу до прихода своих. Одна ли я? Все так, все здешние одним днем, одним часом только и жили.

Чувствовалось, что ей хочется высказать новому человеку все, чем переполнена старческая душа до краев. Буданов не мешал, и внимательно слушал, как бабка Марфа перескакивает с одного на другое, забегает вперед. Зосима Петрович достал бумагу, ручку и, слушая, начал время от времени торопливо записывать отдельные, самые важные фразы и детали, которые позднее должны были войти в начисто переписанный протокол допроса свидетеля. Некоторое время старушка не очень одобрительно наблюдала за этими его стараниями, наконец не выдержала, спросила:

— Ты чего пишешь-то? Пошто пишешь?

— Надо, бабушка, — успокоил ее подполковник. — Для дела надо: судить будут Антонова. Ради того и приехал, материал собирать для суда.

— Что же ты сразу-то не сказал? — взмахнула бабка руками. — Слава те господи, изловили выродка. Ну, коли так, пиши все по порядку. Вот оно, значит, как тут у меня под окнами было.

Марфа Митяйлова рассказала:

— Ночь тогда темная выдалась, с ветром. Слушай, не слушай, все равно звука не услышишь: будто вымерла вся деревня — до того затаились люди от страха. И в избе тишина, словно в темном гробу. Мужа — помер он вскоре после войны — полицейские днем угнали в Порхов. Зерно, награбленное тут, повез. А я одна…

Засветить бы коптилку, все не так черно на душе станет, да боязно. Засвети, и как раз на огонек принесет нечистая сила кого ни кого из этих нелюдей. Бродят и по ночам, все высматривают, вынюхивают, чем бы еще поживиться от голодных да босых, да чуть ли не голых, до последней уже нитки обобранных. Забралась я на печь, укрылась дерюжкой, дрожу, не сплю: хоть бы ночь перебыть, света белого дождаться, а там, глядишь, и мой живым вернется.

Лежу, думы-думушки одолевают, одна одной тяжелее. Пореветь бы по-бабьи, да слезы горе выжгло все, до слезинки.

И тут слышу — будто шаги под окном, будто кличет кто-то кого-то. Я с печи, да к окошку, к тому месту, где стало вылетело, а дыра тряпкой заткнута, не с обыском ли опять идут? Под окном разговор вполуголос, наторопях:

“Побыстрее, ребята, — один говорит, — как бы не отсекли от леса”.

“Не успеют, — второй отвечает, — сюда не пойдут”.

А третий перечит:

“Почем ты знаешь, куда их тот сукин сын поведет?”

Я и голоса вовсе лишилась, ноги не держат: что за люди, бегут от кого? Сердцем чую — свои. Потянула за тряпку — позвать, да поздно: в темноте со стороны Старищей уже топают, уже орут. Слышу — громко так, не таясь больше, один под окном товарищам:

“Бегом! Забирайте командира и в лес. Я прикрою!”

И остался, припал спиной к стене рядом с окошком. Даже дыхание его слышно. Я шепчу:

“Сынок, дверь открою, иди сюда!”

“Спасибо, мать, нельзя мне… задержать надо…”

Оторвался от стены, шагнул на дорогу, и в полный голос:

“Стой! Кто идет?”

Топот смолк, тишина, и вдруг ахнуло, ослепило меня вспышкой выстрела! За ним еще и еще! Полицаи — назад по улице, а с дороги им вслед тот наш человек еще два раза ударил. Я обрадовалась: значит отбился, успеет, уйдет!

Только нет, не ушел…

Полицейских из нашей деревни от страха ветром выдуло: залегли за околицей, ближе к Старищам, и давай без разбора палить по домам да вдоль улицы. Пули, слышу, так и щелкают в стены избы. Стекла брызнули — разлетелись от шальной, я скорее на пол: убьют! И не сразу дошло до меня, не сразу поняла — то ли стонет кто, то ли на помощь зовет.

Звал. Стонал до рассвета до самого. А пальба все гремит и гремит: за порог не высунешься, не поможешь, хоть от горя все сердце твое исходит кровью. Был бы муж дома, может, придумал что. А я — одна…

Так стонал до рассвета — все реже, все тише… Потом и вовсе затих… Только после того, как ночная темь поредела, отважились антоновские бандиты войти в деревню. Словно волки, по улице крались, прижимаясь к плетням и стенам домов: все им наши кругом чудились. Слышу — ближе, ближе подходят… Подошли… А увидели мертвого и давай орать, материться на всю деревню:

“Победа!”

Пуще всех Антонов выхвалялся:

“Вон как я его! С первой пули — и сразу на месте!”

Люди начали собираться вокруг. Вышла и я. Поглядела — в глазах темно стало: ну совсем же еще мальчик, совсем подросток в пыли у ног извергов лежит! Сам черноволосый, красивый такой. На щеке родинки коричневые. А пистолет, из которого отстреливался, так и держит, сжимает в руке, точно и после смерти готов защищать своих товарищей!

Бабы наши увидели все это и в слезы: загубили дитя, проклятые, хоть бы скорее на вас самих погибель! Тут Антонов опять рассвирепел:

“Разойдись, — орет, — пока всех не перестреляли! Партизан жалеть? Ах вы, этакие, такие!..”

Разогнал нас, а сам вырвал пистолет из мертвой руки, запихнул к себе за пояс и давай издеваться над убитым: то ногой его в бок с размаху, то в лицо плюнет. Зверь!

Тут уж мы не стерпели, не выдержали. Налетели всем миром, закрыли парнишку собой:

“Хоть стреляй нас, хоть бей, не позволим над мертвым глумиться!”

Отрезвел людоед от нашего гнева:

“Забирайте его с глаз долой. Чтоб и духу не было!”

И ушел назад, в Старищи, и своих увел.

Схоронили мы горемычного. А кто такой, откуда пришел сюда смерть принять, так в ту пору и не знали. Дней с десяток еще полицаи и прибывшие из Порхова немцы по лесам нашим рыскали, искали партизан, которые успели в ту ночь уйти. Да напрасно, никого не нашли, а вскоре подошло время, когда и фашистам, и прислужникам их начало пятки жечь: наши двинулись в наступление!

Полицаи, глядим, разбегаться начали, расползаться, куда ни подальше, спасаясь от расплаты. Сам Антонов, народ говорит, убрался на первых порах в Порхов. Там сначала он лагерь военнопленных охранял, потом перешел в гестапо… Жив ли, спрашиваете? Откуда мне, старой, знать… Только ежели жив, должны вы его найти. И найти, и с полна за того парнишку спросить. Полной мерой, слышишь? За все!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Больше месяца не был Зосима Петрович дома, устал, а вернулся из командировки — все еще спали — побрился, переложил из походной офицерской сумки в городской портфель собранные за время поездки документы и тихонько закрыл за собой дверь квартиры: пора на работу.

Вот и опять служебный кабинет на третьем этаже старинного особняка: предохранительные решетки на окнах, строгая, самая необходимая мебель. Прежде всего Зосима Петрович убрал в стальной сейф привезенные с собой документы и лишь после этого опустился в кресло за просторным, под зеленым сукном, столом. “Будто и не уезжал, — подумалось, — все, как было…” Но глаза и особенно руки не согласились с этой мыслью: глаза рассматривали, много ли почты накопилось на столе, а руки нетерпеливо разыскивали, нет ли среди пакетов конверта с ответным письмом профессора Михаила Дмитриевича Мальцева.

Буданов готов был к тому, что ответ может задержаться, и тем не менее отсутствие его скорее встревожило, чем огорчило подполковника: что с Мальцевым, почему молчит? Не заболел ли, не уехал ли из Ленинграда? А если уехал, то куда и надолго ли?

Гадай, не гадай, не узнаешь. Остается набраться терпения и ждать: не может отец не ответить на запрос о сыне.

Но следствие не могло ждать, весь ход следствия о давних преступлениях Антонова настойчиво требовал от чекиста неотложных, а главное, точных, детально продуманных действий. Сколь многое надо еще и выяснить и как можно точнее, детальнее установить! И Зосима Петрович с головой окунулся во всю эту кропотливую, как самая сложная шахматная партия, работу.

К концу дня на столе у старшего следователя лежало два готовых к отправке пакета: в Ленинградский областной военный комиссариат и в Комитет государственной безопасности Эстонской ССР.

В первом из них подполковник Буданов запрашивал подробные сведения о ленинградском комсомольце Валентине Михайловиче Мальцеве: был ли Мальцев призван в годы войны в Советскую Армию и когда; в каких частях проходил воинскую службу; когда, с какими заданиями, вместе с какими спутниками и в какое место во вражеском тылу был заброшен нашей армейской разведкой; длительный ли период находился на выполнении боевого задания?

Вторая часть вопросов относилась к послевоенному времени: есть ли сейчас в Ленинграде лица, вместе с Мальцевым находившиеся в тылу у гитлеровских оккупантов; что они показывают об обстоятельствах, месте и времени гибели Мальцева; можно ли установить адреса этих лиц?

И, наконец, последнее: не сохранилась ли в архивах военкомата фотография Мальцева В. М. И если сохранилась, — просьба безотлагательно прислать ее для приобщения к следственному делу виновников гибели юного патриота.

Запрос эстонским чекистам получился гораздо короче и лаконичнее. “Выясните, — просил Зосима Петрович, — проживает ли на территории вашей республики переселенец из деревни Старищи, Порховского района, Ленинградской области, Антонов Алексей Антонович. Если проживает, то где, чем занимается, какую работу выполняет в настоящее время. По возможности пришлите фотографию Антонова А.А.”

И вдруг представил, будто на столе перед ним уже лежит фотография Антонова: худощавый, пружинисто-жилистый, немолодой… Мрачный взгляд исподлобья — не зрачки, а уголья-иглы… Губы сжаты в узенькую, в змеиную полосочку — не рот, а капкан…

Так этого Антонова много раз и описывали, именно таким рисовали его многочисленные свидетели во время недавней командировки!

— Ничего, скоро встретимся, — негромко произнес подполковник, словно обращаясь к мысленному портрету врага. — Все равно я тебя найду. Как ни прячься — найду!

Нет в Эстонии — будет искать в другом месте, в тысячах других мест, и в конце концов все равно найдет! Но хочется, ой, как хочется найти Антонова как можно скорее…

…Через несколько дней поступил ответ из Комитета государственной безопасности Эстонской ССР. Вскрыл Зосима Петрович конверт, развернул бумаги и чуть не ахнул: с небольшой, размером в половину ладони, фотографии прямо в глаза ему уставился чуть прищуренный, исподлобья, настороженный и недобрый взгляд узкогубого, откровенно злого человека.

— Он! Конечно же он! Антонов!

Торопясь утвердиться в своей догадке, подполковник начал поспешно читать донесение эстонских товарищей. Да, на фотографии действительно изображен Антонов Алексей Антонович. Он действительно прибыл в качестве переселенца в город Йыхвы, в Эстонскую ССР, в начале весны 1945 года, незадолго до окончания войны. Но переселился не из деревни Старищи Ленинградской области, а, судя по справке, со Смоленщины, из района, полностью разграбленного и разрушенного немецко-фашистскими оккупантами…

Зосима Петрович недоуменно свел брови: “Неужели я ошибся? Неужели это всего лишь однофамилец “моего” Антонова? Но слишком уж многое совпадает у них…”

Он принялся читать дальше. Смоленский переселенец Алексей Антонов все время живет в городе Йыхвы, где работает инструктором-преподавателем столярного дела в местной школе фабрично-заводского обучения. Живет одиноко, без семьи, особенной общительностью не отличается и поэтому близких друзей у него нет. Руководство школы и профсоюзная организация характеризуют Антонова как опытного, старательного специалиста своего дела. К порученной работе относится добросовестно и за образцовое выполнение учебных заданий уже несколько раз получал поощрения. Единственный недостаток характеризуемого — его пассивное отношение к общественной работе школьного коллектива…

Откинувшись на спинку кресла, Буданов беззвучно рассмеялся:

— Ну и ну! Не человек, а писаная икона! И старательный, и добросовестный, и черт его знает еще какой! “Единственный недостаток”, а? Да он же из кожи вон лезет, чтобы казаться таким “добросовестным” и “скромным”, только этой “старательностью” и спасается от разоблачения!

Молодцы эстонские чекисты! Большущее им спасибо: более яркого и полного портрета притаившегося преступника не создать. Нет, Антонов Алексей Антонович, ты не тот, за кого себя выдаешь. Рассчитал хитро: живи себе и живи, пользуйся всеми благами проданного и преданного тобою народа. Так и до пенсии, и до почетной, “заслуженной” старости можно дожить. Но нет, не попользуешься, не доживешь!

Зосима Петрович приобщил поступившую из Эстонии фотографию к следственному делу старищинского полицая Алексея Антонова.

Наступила пора без промедления принимать какие-то определенные шаги по дальнейшему ведению следствия. Какие — подполковник знал, и все же решил посоветоваться с товарищами чекистами. Как бы не пронюхал мнимый переселенец, что им начинают интересоваться: пронюхает — поспешит удрать и опять начнет заметать следы. Допускать это, и особенно сейчас, когда следствие близится к концу, ни в коем случае нельзя.

Зосима Петрович захватил фотографию, сообщение эстонских товарищей и отправился к начальнику Управления КГБ. Тот внимательно выслушал подполковника, задал несколько уточняющих вопросов, наконец спросил:

— Что же вы предлагаете?

— Предъявить фотограию для опознания подследственному Алексееву, — не задумываясь, ответил Буданов.

— Так… А если он не опознает в этом человеке своего отца? По каким-либо личным соображениям не пожелает опознать. Тогда как?

— Вы считаете, что встреча с отцом не входит в расчеты подследственного? — спросил он.

— Совершенно верно. — Начальник кивнул. — И даже больше того: он всеми силами постарается избежать этой встречи. В таком случае…

— В таком случае придется мне еще раз съездить на Порховщину, к свидетелям по делу. Они, я уверен, не откажутся помочь.

— Сколько времени вам на это потребуется?

— Дней за пять—шесть управлюсь. А с Алексеевым поговорю сегодня же.

— Действуйте, — кивнул начальник, — желаю удачи.

И подполковник ушел к себе. Он старательно подготовил протокол опознания, пришив к бланку и скрепив служебной печатью три одинакового размера фотографии разных лиц, и среди них ту, что прислали из Эстонии. “Кого бы, — подумал, — пригласить в понятые?” И вспомнив, что только сейчас видел в коридоре двух водопроводчиков, ремонтирующих водяное отопление, отправился за ними, позвал в кабинет. После этого приказал привести подследственного.

Алексеев сел на предложенный стул, переплел пальцы рук так, что они налились синевой, уставился глазами в пол и замер, готовый ко всему.

— Вы полагаете, — словно продолжая недавно прерванный разговор, начал чекист, — что ваш отец Алексей Антонов скрывается где-то в Эстонии. Так или нет?

— Так…

— А где точнее? В каком городе или в какой деревне?

— Откуда мне знать? — Алексеев на миг вскинул и тут же опять опустил тусклые глаза. — Я же не переписывался с ним. Ни весточки не получал с тех пор, как он удрал…

— Охотно верю. — Буданов поднялся с кресла, подошел вплотную к подследственному, подозвал поближе и понятых. И, распахнув на столе перед Алексеевым протокол опознания, в упор спросил:

— Скажите, есть ли среди этих трех лиц человек, которого вы достаточно хорошо знаете?

Бывает так, что человек, неожиданно увидев ядовитую змею, в ужасе шарахается от нее. Так в это мгновение произошло и с Алексеевым: глянул на фотографии, дернулся всем телом, ткнул скрюченным пальцем в среднюю:

— Он! — Горло перехватило спазмой. — Он… мой отец.

— Посмотрите еще раз, внимательнее. Вы не ошибаетесь? Это действительно ваш отец, Алексей Антонов?

— Да, это его карточка…

— Товарищи понятые, прошу засвидетельствовать в протоколе опознание гражданином Алексеевым фотографии его отца. — А отпустив понятых, Буданов опять обратился к подследственному: — Был я недавно в ваших местах. В Малых Луках, в Хрычково. В Старищи заезжал. Говорил со многими: они вас помнят…

— Проклинают?

— А думаете, хвалят? Могли же вы, молодой и здоровый в то время парень, уйти, как многие другие, в партизаны, бороться с врагом, а вместо этого… — Зосима Петрович почувствовал, что выходит из рамок следствия и оборвал на полуслове, заставил себя говорить официальнее, суше: — Наши люди, гражданин Алексеев, не станут зря оговаривать человека, возводить на него напраслину.

Словно током ударило по нервам Алексеева, будто свет мелькнул в тусклых его глазах:

— Значит, я…

— Судить вас будут, — остановил его подполковник.[9] — Хотите знать мое мнение? Извольте: приговор суда в значительной мере будет зависеть от того, насколько полно и правдиво вы поможете следствию в разоблачении всех преступлений вашего отца.

— Да не отец же он мне! — вскинулся Алексеев.

— Об этом вы уже говорили. — Буданов опять сел за стол. — Но суд будут интересовать не ваши взаимоотношения с Антоновым, а разбой и кровавые преступления, совершенные им во время войны. Идите, Алексеев, и хорошенько подумайте. Только правду — большего мне от вас не нужно.

Подследственного увели.

Итак, Алексеев опознал на фотографии своего отца, местожительство Антонова установлено, и, стало быть, можно не ездить вторично на Порховщину, а завтра же испросить у прокурора санкцию на арест преступника. Но где гарантия, что Иван Алексеев не ошибся или не говорит заведомую, выгодную для себя ложь? Да, именно ложь: он ведь не знает, откуда эта фотография, давняя она или совсем свежая, жив ли отец и известно ли нам его местонахождение. Скорее наоборот: он надеется, хочет верить, что чекисты не смогут найти Антонова, и, думая так, все валит на отца, лишь бы выгородить, обелить самого себя. Может так быть? Вполне: привезем этого, который на фотографии, устроим очную ставку, а окажется — “Федот, да не тот”. Вот и опять оттянул время. С него что спросишь? Ошибся, и точка!

А ошибки не должно быть, ни в коем случае. Значит, на Порховщину придется ехать завтра же.

Второе: действительно ли Валентина Мальцева убил Антонов? Никто из допрошенных свидетелей лично убитого не знает, документов при нем не было никаких. Рассказывают, что ленинградский профессор опознал труп сына? Рассказывают. Но разве не мог он ошибиться? А показаний самого ученого у нас-то как раз и нет! Значит, надо набраться терпения, ждать, пока придет ответ профессора Мальцева, или, еще лучше, самому съездить к нему в. Ленинград…

От всех этих мыслей голова стала тяжелой. Чтобы как-то рассеяться, Зосима Петрович начал перебирать конверты вечерней почты: нет ли среди них столь желанного письма профессора? Наткнулся на служебный пакет из Ленинградского областного военкомата. Вскрыл, и — вот оно, наконец-то!

…К началу Великой Отечественной войны ленинградский комсомолец Валентин Мальцев только-только успел закончить девятый класс школы-десятилетки. Отец Валентина — профессор-лингвист Михаил Дмитриевич Мальцев ушел рядовым бойцом в народное ополчение. Мать и сестра успели эвакуироваться незадолго до начала вражеской блокады. А юноша, почти еще подросток, Валентин Мальцев не смог, не захотел покинуть родной город.

Снова и снова приходил он то в военкомат, то в райком комсомола, упрашивая и умоляя принять его в ряды защитников отрезанного от всей страны фашистской блокадой города пролетарской славы. Но “…мал еще, Валентин, слишком молод; подрасти, тогда посмотрим…”

Быстро росли и мужали ленинградские школьники в страшные, грозные блокадные дни. Вчера — подросток, сегодня — воин. Стал год спустя курсантом школы разведчиков и семнадцатилетний комсомолец Валентин Мальцев. А еще через несколько месяцев, в марте 1943 года, под фамилией Рощина вместе с тремя другими разведчиками был заброшен на самолете во вражеский тыл, в Порховский район, для выполнения специального разведывательного задания командования Ленинградского фронта.

Двое разведчиков вернулись. Остальные двое, в том числе Рощин, погибли в фашистском тылу. И последнее, что прочел подполковник Буданов в самом конце этого лаконичного, как официальное донесение, как служебный рапорт, письма: “По сведениям, полученным военкоматом от профессора Мальцева М.Д., труп его сына Мальцева Валентина (радиста-разведчика А.Рощина) покоится ныне в братской могиле в деревне Петрово, Порховского района, Ленинградской области”.

Все. Точка. Дальше лишь дата и неразборчивая подпись составителя этого “сугубо делового” письма.

Зосима Петрович понимал, что в деловых письмах не место ни многословию, ни отступлениям от существа дела. И все же не мог смириться с холодностью ответа.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Первые заморозки успели крепко сковать недавнюю грязь на дорогах Порховщины, и там, где в прошлую свою командировку Зосима Петрович топал и топал по осенним хлябям чуть ли не целый месяц, он теперь управился в короткие два дня. Благо и временный мост успели уже навести через реку — будь она неладна, та переправа по канату, — и райком партии охотно предоставил Буданову свой повидавший виды “газик”. За рулем оказался все тот же веснушчатый рыжий зубоскал-шофер, но на этот раз он не пытался шутить и подкалывать пассажира: подполковничьи чекистские погоны, как видно, призывали к серьезности и степенности.

К исходу вторых суток шофер повел машину назад, в районный центр. В походном планшете Буданова хранились аккуратно уложенные показания многочисленных свидетелей, опознавших на предъявленной им фотографии полицая-карателя Антонова.

Все самое трудное позади, остается арестовать предателя, доставить на место, и, глядишь, через неделю, максимум дней через десять в “деле” изменника будет дописана последняя следовательская строка. Даже в письме профессора Мальцева больше нет особой нужды. Следствием собраны, наконец, такие подробные, обстоятельные материалы и документы, что будущий суд вполне может обойтись и без этого письма.

Но письмо уже ждало его. Несколько дней. Только написано оно было не Михаилом Дмитриевичем, а его дочерью, сестрой Валентина — Ириной Мальцевой…

Буданов развернул исписанный четким женским почерком лист бумаги. Начал читать и тотчас прижал руку к груди — до того остро кольнула сердце неожиданная весть: нет больше Мальцева. Нет в живых. Письмо Зосимы Петровича пришло через три дня после смерти профессора. Михаил Дмитриевич Мальцев скоропостижно скончался у себя на кафедре в институте во время чтения лекции об особенностях местного говора в бывшей Псковской губернии.

В тот же день, двумя часами позже, в Таллин полетел служебный пакет с санкцией прокурора на арест Алексея Антонова и с просьбой немедленно доставить его в Калининград.

Разных преступников повидал коммунист Буданов за годы своей нелегкой работы в органах Государственной безопасности. Разных по возрасту, по характеру, по степени и содержанию совершенных ими преступлений. Но среди них Антонов был самым страшным убийцей. Зосима Петрович знал, что Антонов отнюдь не легко и далеко не сразу признается в этом убийстве и в других многочисленных своих преступлениях. Такие не признаются, не открываются до последней возможности. Но для того и шел подполковник Буданов шаг за шагом по кровавому следу коварного и дальновидного этого зверя, чтобы в конце концов и настигнуть его, и одержать над ним победу в последней, решающей схватке, в которой не победить нельзя…

Эта схватка началась холодным серым балтийским утром, когда в кабинет старшего следователя ввели худощавого, высокого, немолодого человека с продолговатым, как бы застывшим лицом и настороженным прищуром глаз в глубоких глазницах. Буданов кивком головы отпустил конвоира и указал приведенному на стул:

— Прошу садиться.

— Благодарим, — чуть шевельнул тот бледными, вытянутыми в узенькую полоску губами и, расстегнув пальто, неторопливо, поудобнее уселся к столу, спиной к двери. Даже ногу за ногу заложил, даже оперся локтем о край стола, всем своим видом подчеркивая, что ничего не имеет против предстоящего им двоим разговора. А подполковник не торопился начинать разговор, листал и листал какие-то бумаги в розоватой картонной папке на столе, словно разыскивая среди них что-то очень нужное именно в эту минуту. Наконец спросил, все еще не отрывая глаз от страниц в папке:

— Ваша фамилия?

— Ну, Антонов.

— Имя?

— Алексей.

— Отчество?

— Антонович.

Ответы звучали спокойно, даже с ленцой: мол, спрашиваешь о том, что и тебе и всем известно — не взыщи, коль у меня нет особой охоты стараться отвечать. Так же с ленцой ответил Антонов и на следующий вопрос:

— Живу где? В городе Йыхвы, в Эстонии, где же еще…

— Куда перебрались незадолго до окончания войны из деревни?

И подполковник впервые глянул в глаза подследственному. Глянул скорее с любопытством, чем ожидающе: “Надолго ли хватит твоей выдержки?” Но ничего не дрогнуло, не изменилось ни в скучающем выражении лица, ни в спокойно-безразличном тоне Антонова.

— Из деревни, конечно, — как бы подтвердил он полувопрос следователя. — В деревне плетня целого после немцев не осталось, вот и пришлось подаваться туда, где живые есть.

— А из какой деревни? Где она находится?

— Находится ли теперь, судить не берусь: всю ее гитлеровцы сожгли, разграбили. А до войны на Смоленщине была. В ней и родился, и жил…

— Смоленщина велика. — Буданов продолжал внимательно рассматривать невозмутимое лицо подследственного. — Вы можете отвечать точнее? Название деревни, какого района?

— Так бы и спрашивали, — чуть повел Антонов плечом. — Деревня Столбово, район… Вот дай бог памяти: то ли Калининский, то ли Кировский. Колхоз, понимаете, у нас сначала имени Кирова назывался, потом на Калинина переиначили. Как теперь его назвать, не соврать? А от деревни, я же говорю, и столба не осталось.

“Ловко наплел, — мысленно отметил Зосима Петрович, — попробуй, разберись. Ну, ничего, попытаемся… Как говорится, тем же да потому же”. И, делая вид, что сочувствует Антонову, а одновременно хочет успокоить его, произнес:

— Напрасно вы думаете, что деревни нет. Цела. Вся заново отстроена. И даже люди есть, которые вас помнят.

— Люди? — Напускное равнодушие покинуло подследственного, и вопрос его прозвучал с едва-едва уловимой тревогой. — Какие люди? Откуда им взяться, когда фашисты всех до единого наших односельчан за связь с партизанами порешили?

— Выходит, не всех. Иначе как бы мы узнали о вашей службе в гитлеровской полиции. Служили ведь?

— А я никогда и не скрывал свою службу, хоть по анкетам моим проверьте!

— Ну что ж, уточним. — Буданов взял ручку, начал писать протокол допроса, вслух произнося каждое заносимое на бумагу слово: “Я, Антонов Алексей Антонович, настоящим подтверждаю, что в годы Великой Отечественной войны служил в полиции, созданной немецко-фашистскими оккупантами на временно оккупированной территории Союза Советских Социалистических Республик”. Так?

— Так-то так. — Антонов кивнул. — Да не совсем так.

— Почему не совсем?

— Причину надо бы указать, почему я служил. Сам ли на службу к ним пришел или силком, под угрозой расстрела заставили. Чувствуете разницу?

— Неужели жаловаться будете? — едва не усмехнулся Буданов.

— И буду! Я за свое напрасное беспокойство спрошу с кого следует! Кончилось время, когда людей ни за что, без вины хватали. Теперь — по закону!

В голосе Антонова в самом деле зазвучала угроза. Он даже говорить начал быстрее, меньше следил за своими словами, как видно, решив огорошить следователя нахрапистой наглостью. Старый, давно известный прием: отрицай все и вся, кричи о нарушении законности, авось, в этой шумихе удастся скрыть что-нибудь такое, о чем следователю лучше не знать. Решив поддержать эту игру, Зосима Петрович с мнимой участливостью спросил:

— Зачем же так волноваться?

— А забрали меня зачем? Опозорили, говорю, за что перед всем миром честного человека? “Волнова-аться!” Да тут не волноваться — кричать надо, чтобы люди правду услышали!

— Вот-вот, о правде и речь, — подхватил чекист. — Для того вас и привезли сюда, чтобы установить правду. А вы уклоняетесь от нее. Почему?

— Это как же прикажете понимать? — Голос подследственного сразу стал тише, в нем зазвучало тревожное ожидание. — От чего, собственно говоря, я уклоняюсь?

— От правды. Плетете о Смоленщине, о какой-то деревне Столбово, а сами, небось, и во сне не видывали такой деревни.

— Подловить хотите? — зло усмехнулся Антонов. — Не выйдет! Молоды вы, чтобы меня запутать.

— А я и не собираюсь вас запутывать. Я только хочу уточнить, какого числа и какого месяца, спасаясь от наступающей Советской Армии, вы сбежали в Эстонию из своей родной деревни Старищи, Порховского района, бывшей Псковской области. Может быть, вспомните? Перестанете врать?

Медленно-медленно снял Антонов локоть со стола, еще медленнее опустил на пол перекинутую до того через левое колено правую ногу. Вопрос следователя явно застал его врасплох, он лихорадочно искал и, кажется, нашел нужный ответ. Нашел — и отрывисто, сухо:

— Перестану. Испытать вас хотел. Проверить. Потому и про Смоленщину плел.

— Значит, родина ваша Старищи, а не Столбово?

— Старищи, а за штучки ваши, за то что путаете меня, все равно будете отвечать!

Вот когда, наконец, подошло время выложить главный козырь всей этой игры, нанести самый сильный, неотвратимый удар. И Зосима Петрович нанес его:

— Не хотите ли изложить свои претензии ко мне человеку, которого я могу сюда пригласить?

— Зовите! — сжал кулаки Антонов. — Мне скрывать нечего!

— Пожалуйста…

И в кабинет ввели Ивана Алексеева.

Медленно, будто нехотя, обернулся Антонов к двери. Чувствовалось, что у него насторожен каждый нерв, напряжен каждый мускул, натянута каждая жилка. И вдруг увидел сына, вскочил и судорожно вскинул к перекосившемуся лицу обе руки.

— Гражданин Алексеев, — будто не замечая его испуга, произнес Буданов, — знаете ли вы этого человека?

— Знаю! — Ответ прозвучал коротко, хлестко, как удар бича.

— Как его имя, отчество и фамилия?

— Антонов Алексей Антонович.

— С каких пор вы его знаете?

— Всю жизнь: это мой отец.

Что-то похожее на стон вырвалось из груди Антонова, и он мешковато опустился на стул, зарылся лицом в ладони. Подполковник выдержал паузу: пусть опомнится. И только потом обратился к нему:

— Что же вы молчите, господин бывший фактический начальник старищинской полиции? Излагайте ваши претензии, прошу!

Антонов поднял голову, провел тыльной стороной ладони по взмокшему от холодного пота лбу. Весь он как-то посерел, стал угловатым, каменным, а глаза затянуло мутной пеленой отчаяния и бессильной, затравленной злобы.

— Этого уберите. — Кивок головой в сторону Алексеева. — При нем ничего не скажу.

Категорическое это заявление не произвело ни малейшего впечатления на подполковника. Словно не слышав его, он указал Алексееву на стул по другую сторону стола, поближе к окну.

— Садитесь. Сегодня вы будете присутствовать на допросе гражданина Антонова в качестве свидетеля обвинения. — И только после этого — к самому Антонову: — Вам все же придется давать показания и отвечать на мои вопросы, хотите вы этого или не хотите. Или намерены придумать новые “претензии” ко мне? — Буданов позволил себе иронически улыбнуться впервые за весь этот допрос. — Не выйдет, Антонов, придется вам отвечать в присутствии вашего сына. Будете говорить правду?

Но оказалось, бой еще не закончен, противник отнюдь не намеревался признавать свое поражение.

— Правду? — переспросил он, кривя тонкие губы. — Можно и правду. Только запомните вы, оба: что бы ни говорил этот щенок (опять быстрый кивок в сторону сына), какую бы брехню на меня ни городил — ничего не признаю, не подпишу! Мне и ему одна вера, мы с ним одной фашистской веревочкой связаны, и в этом деле он не свидетель!

— Да ты… — рванулся Алексеев, но следователь строго остановил его:

— Спокойно! Сидите и отвечайте только на мои вопросы, ясно? — И к Антонову: — Ошибаетесь, гражданин. Хоть веревка и та же, но узелки на ней далеко не одинаковые. Ваши узлы поможет следствию развязать свидетель Алексеев. Рассказывайте!

— А рассказ у меня недолгий, много времени не займет, — зло усмехнулся Антонов и тотчас опять свел губы в тоненькую щель. — Да, я служил в старищинской полиции, выполнял приказания немцев. А разве я один? Захочешь жить — будешь выполнять. И этот слизняк был не лучше.

— Врешь ты все! — подскочил Алексеев.

— Как же вру, если ты вместе со мной служил? Или забыл, как мы ходили в карательные по деревням, мужиков трясли, обыскивали, конвоировали арестованных в порховскую комендатуру? А другой вины ни на мне, ни на тебе нет. Одинаковая наша вина, значит, и отвечать за нее поровну…

— Стоп! — поднял руку Буданов, догадавшись, куда клонит хитрый и дальновидный противник, куда хочет он повернуть следствие.

Алексеев туповат и безволен, отец и теперь пытается подчинить его себе, заставить свидетельствовать в свою пользу. “Нет, подлец, этого я тебе не позволю”, — мелькнула мысль. И, ограждая Алексеева, придавленного встречей со все еще страшным для него отцом, и тем самым защищая его от этого беспощадного, способного на любую подлость преступника, Зосима Петрович отчеканил, как отрубил:

— О свидетеле обвинения гражданине Алексееве следствию известно все. Говорите только о себе, понятно? Продолжайте, я слушаю вас.

— А чего продолжать? — побелел от ненависти Антонов, поняв, что чекист разгадал и этот его замысел. — Нечего мне говорить!

— Так ли? Что ж, позволю себе кое о чем напомнить.

И подполковник принялся с нарочитой медленностью перелистывать документы уже объемистого дела, заключенные в розоватые картонные папки. Перевернет страницу и остановится, пробежит глазами по строчкам. Потом дальше. И все это молча, с невозмутимым спокойствием, не бросив ни взгляда на Антонова, точно совсем забыв о нем. А тот, не сводя остановившихся, остекляневших глаз с чекиста, все больше и больше наливался мертвенной синевой. Казалось, хлопни в эти минуты дверь, и он взорвется, рассыплется в прах, до того придавил его парализующий страх. Даже Алексеев почувствовал это и тоже замер, будто окаменел от напряженного ожидания: “Что же теперь будет?!”

— Ну вот, — заговорил Буданов, — напомню хотя бы такой случай… Произошел он в деревне Малые Луки… С израненным партизаном, укрывшимся на сеновале… Не помните ли, что с ним стало?

Антонов облизнул пересохшие губы, но продолжал хранить молчание.

— Значит, не помните, так надо вас понимать? Странно. А вот колхозник из этой деревни, Алексей Егоров, помнит отлично. И собственный сын ваш не забыл. Гражданин Алексеев, повторите ваши показания о том, что произошло с партизаном в деревне Малые Луки.

Медленно, тяжело падали слова не совсем связного, но точного до деталей, как кинолента, рассказа. И каждое из этих слов, будто камень, било по Антонову. Сын не смотрел на отца, не мог или боялся смотреть, но и смягчать горькую свою правду не мог и не хотел. Пожалуй, именно сейчас, впервые за весь сегодняшний допрос, почувствовал Зосима Петрович, какая непреодолимая, бездонная пропасть ненависти и мести разделяет двух этих кровным родством связанных людей.

— Мать того партизана он обманул, Антонов, — говорил Алексеев. — Пообещал ей не трогать сына, только пускай добром сдается. А когда парень слез с сеновала, он его тут же, при матери, сбил кулаком на землю и давай ногами топтать… После уже, полуживого, волоком потащили по грязи в комендатуру…

— Я волок? Говори, я? — сипло не произнес, пролаял Антонов.

— Не ты, нас заставил. Наганом грозился: “Пристрелю!” А сам всю дорогу пинал его, куда больнее…

— Так, — остановил Буданов, — пока довольно, гражданин Алексеев. Пойдем дальше.

Дальше все повторялось с той же последовательностью: Антонов отмалчивался, Алексеев уточнял и дополнял свидетельские показания жителей Арбузово-Щилинки, Высоцкого, Хрычково, Старищей. Дополнял подробными рассказами — описаниями того, чему свидетелем, а нередко по злой воле отца и участником был сам. Но не странно ли: чем дальше говорил сын, чем больше фактов он приводил, тем почему-то становился спокойнее, как бы самоувереннее его отец. Выпрямился на стуле, плечи расправил, распрямил… Синеватая бледность, только что заливавшая все его хищное волевое лицо, опять сменилась розоватой окраской. В глубине глаз нет-нет да и мелькнет что-то, похожее на усмешку, на злорадство… Откуда все это, почему? “Что же я упустил, что не учел? — думал Буданов, внимательно наблюдая за этой необъяснимой метаморфозой. — В чем просчитался, черт бы меня побрал?”

И вдруг: “Антонов прав! Да, прав. Сколько ни говорит Алексеев, о чем ни рассказывает, а так и не привел до сих пор, не может привести ни единого факта, когда бы его отец собственноручно убил кого-либо из советских людей. Избивал? Да! Грабил? Да! Передавал измученными и истерзанными в руки гестаповцев? Тоже да! Но сам-то он никого не убивал, не убил ни одного человека, значит, и спрос с него на суде будет не как с убийцы, а как с обыкновенного гитлеровского полицая. Ведь официально он даже начальником старищинской полиции не являлся!”

Жарко стало от этой догадки: не сумеем доказать, что Валентин Мальцев погиб от его пули, и все пойдет прахом, предатель ускользнет от заслуженной кары…

Но внешне Зосима Петрович ничем не выдал свои сомнения и встревоженность. Сказал, как и до этого говорил, спокойно чеканя слова:

— Гражданин Антонов, свидетели из Петрово и Старищ показывают, что вы громогласно хвастались своим метким выстрелом из винтовки в неизвестного партизана осенней ночью сорок третьего года. Не вспомните ли, что это был за выстрел?

Антонов насторожился:

— Выстрел? — Короткий, полный отчаяния, а вернее, немой мольбы взгляд на того, кого он все еще мог считать своим сыном, на чье сочувствие, на чью жалость мог хоть капельку рассчитывать.

— Все мы стреляли… Начался бой, будешь стрелять, иначе тебе самому конец… Не верите, спросите хоть у него…

— Врешь! — взвился, вскочил со стула Алексеев. — Врешь, врешь, врешь! Я же с тобой рядом был, своими глазами видел, как ты парнишке тому прямо в живот с двух шагов пулю всадил! — И, продолжая выкрикивать что-то бессвязное, путаное, истерическое, с мольбой протянул к следователю руки: — Не верьте ему, христом-богом прошу, не верьте ни одному его слову! Он и мою мать со света сжил, и жизнь мне всю изломал, испоганил… Он и теперь хочет меня вместе с собой в могилу утащить. Не верьте!

— Тихо! — гневно прикрикнул подполковник. — Садитесь, Алексеев!

И к Антонову:

— Что вы теперь скажете? Я слушаю вас. Ну?

— Ничего. — Антонов поднялся со стула, подался всем корпусом вперед, словно готовясь к прыжку. — Ничего не скажу. А щенка этого, — кивок на сына, — не садите со мной в одну камеру: своими руками, как слизняка, раздавлю!..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Долго стоял Зосима Петрович на набережной Фонтанки, разглядывая старинный четырехэтажный особняк, порог которого ему надо было переступить. Стоял, думал, подбирал слова для начала трудного разговора.

… Вот и номер нужной квартиры. Нажал кнопку звонка. Дверь отворила хрупкая женщина с выражением ожидания в больших, показавшихся темными, глазах.

— Простите, — сказал он, — вы Ирина Михайловна Мальцева?

— Да…

— Здравствуйте. Я писал вам. Из Калининграда. Я…

— Товарищ Буданов? — Голос женщины дрогнул, дверь широко распахнулась. — Мы с мамой ждем вас. Пожалуйста, проходите!

Ирина Михайловна провела гостя в небольшую комнату, заставленную книжными шкафами, предложила стул, не очень уверенно и смущенно — лишь бы не молчать — спросила, давно ли он в Ленинграде. Буданов извинился за свой, быть может, не ко времени визит и как мог мягче, осторожнее сказал, вернее, попросил:

— Я понимаю, как нелегко вам говорить о брате и отце, и все же вынужден был приехать. Органам Государственной безопасности очень нужна ваша помощь, — он с ударением произнес слово “очень”. — Задержан преступник, — Ирина Михайловна вздрогнула, — повинный в смерти Валентина. Следствию надо знать все о вашем брате, и я прошу…

— Я понимаю, — мягко остановила подполковника Мальцева. — Я так и подумала, когда получила ваше письмо…

Она говорила медленно, глядя куда-то поверх Буданова. Подчиняясь этому взгляду, Зосима Петрович повернулся в ту же сторону и у себя за спиной на стене увидел большой поясной портрет в строгой раме.

— Вот он какой у нас был, наш отец, — услышал он голос Ирины.

Он с минуту—другую рассматривал портрет. Непринужденная, по-домашнему будничная поза… Спокойное, чуть задумчивое лицо… Высокий и открытый лоб ученого, еще точнее — мыслителя… Плотно сжатый небольшой рот под седыми, чуть свисающими усами… И глаза: большие, проницательные.

“Да, он мог бы жить и жить”, — еще раз подумал Буданов. И вопросительно взглянул на Ирину:

— Начнем?

— Да, — кивнула та, и минуту спустя по бумаге торопливо забегало перо чекиста. Рассказ Ирины Мальцевой был коротким.

Что сказать о семье, многие-многие годы спаянной воедино глубочайшим взаимным уважением? Михаил Дмитриевич не выносил хмурых лиц и капризов, зато часа не мог прожить без шутки, без веселого смеха, без того, чтобы не порадоваться хорошему, откуда бы это хорошее ни пришло в их дом.

Влюбленный в профессию лингвиста, Мальцев и детям своим, Ирине и Валентину, привил восторженную любовь к русской культуре, к отечественной литературе, к славному прошлому и героическому настоящему своего народа. Дети, как и родители, любили жизнь.

И вдруг — война…

Отец сразу ушел в Народное ополчение. Мать и дочь готовились эвакуироваться в глубокий тыл. А сын, девятиклассник Валька Мальцев, решил остаться и, как все Ленинградцы, с оружием в руках защищать от врага родной город. Был он в свои семнадцать лет высоким, широкоплечим, чуть сутуловатым парнем, черноволосым и кареглазым юношей с тонким, с горбинкой, носом, с двумя родинками на левой щеке и поперечным шрамом на шее, оставшимся после перенесенной в детстве операции.

Михаил Дмитриевич не пытался отговаривать сына от принятого им решения. Знал: никакие уговоры не помогут. Юноша успел и цингу перенести, и тяжелую контузию во время вражеской бомбежки, и притерпеться к голоду, к холоду блокады. Валентин сам нашел свое место: сначала — бойцом всевобуча, позднее — помощником командира взвода. Вместе с друзьями-комсомольцами он нес патрульную службу на ночных улицах, ловил вражеских диверсантов и ракетчиков, смело тушил фашистские “зажигалки”. Так и уехали мать и дочь в далекие Тетюши, а отец и сын остались на боевом, на военном посту.

— Туда, в Тетюши, — Ирина Михайловна подошла к стеллажу, — ранней весной сорок второго года брат хотел отослать мне несколько книг. Вот эти. Прочтите его надписи, они помогут вам глубже понять душу Валюшки.

Зосима Петрович прочитал:

“…В самые тяжелые дни минувшей зимы, когда было особенно плохо, я по страницам книг уходил в прошлые века, в далекие страны. Из нетопленной комнаты с температурой 2–3° я уносился в пламенеющую Сахару, к берегам великого Нила, где люди изнывали от жары. Я жил с ними одной жизнью, говорил на их языке, подчинялся их обычаям и, возвратясь к действительности, легче встречал ее трудности. Борясь вместе со Спартаком за свободу, бродя со слепым Гомером по Греции, проводя бессонные ночи с египетскими жрецами в заклинаниях и в изучении Вселенной, я ясно видел, что все лучшее, существовавшее с того времени, когда человек стал разумным, создано лучшими представителями этого беспокойного мира. Наша страна, паше счастье тоже созданы прекраснейшими людьми, многие из которых кровью и жизнью поплатились за свои стремления. Если и мне суждено будет отдать жизнь за наше счастье, я не стану колебаться. А ты не грусти сильно и помни, что в исторической борьбе смерть — это слава”.

— А вот еще одна: “Мифы древней Греции”. Он и ее хотел, но не успел отослать.

Не успел, а все же завет свой братский, всю глубину своей любви к людям и всю веру в жизнь сумел донести до сестры: “…Учись у героев этой книги прежде всего настойчивости в выполнении поставленной задачи, смелости, напористости и одновременно чистоте духовной, скромности, нежности и преданности своим товарищам и товаркам, своей Родине. Люби нашу страну, будь готова достать для нее золотое руно и совершить двенадцать подвигов, не уступающих подвигам Геракла”.

— Папа рассказывал, — опять заговорила Ирина, — что виделся с Валей в последний раз незадолго до его отлета в фашистский тыл. Это было в феврале сорок третьего, в лютый мороз, когда отец ненадолго заглянул в нашу квартиру. Он пришел с другом, профессором Федотом Петровичем. И только растопили они печурку изломанными стульями, только принялись греть воду для морковного чая, как стук в дверь, и на пороге — Валька!

Тогда-то Михаил Дмитриевич и узнал о пути борьбы, избранном сыном. Валентин закончил школу разведчиков-диверсантов, стал радистом и готовился к отправке во вражеский тыл.

…Пауза длилась долго. Зимний день за окном начал тускнеть, в комнату все смелее вползали сумерки. Казалось, будто весь дом погрузился в тишину. Наконец подполковник спросил:

— И дальше?..

Ирина очнулась.

— В марте сорок третьего, когда воинская часть отца защищала Пулковские высоты, полевая почта доставила ему сложенное треугольником письмо. Прощальное… Последнее… Вот это…

“Дорогой папка-отец! — начал читать Зосима Петрович. — Очень спешно уезжаю, так спешно, что лишен возможности проститься. Не сердись. Домой больше не зайду. Будь жив, здоров и благополучен. Знамя гвардии держи высоко и не забывай меня. Будем биться до тех пор, пока глаза видят, пока бьется сердце. Биться и побеждать, несмотря ни на какие обстоятельства и слухи! Ну, еще раз жму твою могущественную руку, обнимаю и целую. Ты сказал мне в последний раз, что мы обязательно увидимся, найдем друг друга, чтобы ни случилось. Верю в эту нашу будущую встречу. Так до лучших дней и радостной встречи. Твой сын”.

И опять пауза. И еще один, очень осторожный вопрос чекиста:

— Это все?

— Нет. — Ирина Михайловна подошла к письменному столу, включила лампу, достала из ящика стопку каких-то бумаг и начала бережно перебирать их. — Я слышала от отца, что оба они не только верили, но и жили надеждой на встречу.

И папа очень верил во встречу. Ждал его всю войну, продолжал ждать и в послевоенные годы, когда даже мы с мамой совсем потеряли надежду. Ведь Валя поклялся встретиться, а он никогда не нарушал своего слова. И они встретились… Отец нашел его… Вот так…

Ирина Михайловна протянула подполковнику старую, исписанную разными карандашами записную книжку. Буданов принялся торопливо перелистывать страницу за страницей. Записи слов, поговорки… Тексты старинных песен, еще бытующих в стародавних деревнях Псковщины… И наконец:

“…Это он, Валентин. Мой сынок, близкий, родной, маленький и большой… Это его ноги, я узнаю их среди тысячи других, даже очень похожих… А вот его вставной зуб. Помню, мы вместе ходили к дантисту… Я вижу след операционного ножа у подбородка. Валюшка был еще совсем ребенком, когда понадобилась эта маленькая операция… Как могу я тебя не узнать, Валька, родной мой!”

Медленно перевернул Зосима Петрович эту последнюю страницу. Бережно опустил блокнот на край стола.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

И вот опять поздняя балтийская ночь. Мирно спит город за окнами служебного кабинета. Синезвездная ночь калининградского предвесенья. Тихо в здании Управления Комитета государственной безопасности, тихо на озаренных нещедрым электрическим светом улицах, и кажется, что мирная эта тишина плывет и плывет над всей необъятной планетой.

А прислушаешься, подумаешь, и нет тишины. Ходит еще по нашей земле человеческое отребье, ждет удобной минуты. Там змеей переползет через границу шпион — и чекистам придется его искать; там хапуга запустит загребущую лапу в государственное, в народное добро — и чекисты должны эту лапу напрочь отсечь; там промелькнет след с головы до ног залитого кровью советских людей предателя — и чекисты обязаны разоблачить его.

Нет покоя до тех пор, пока хоть один из таких подонков бродит по нашей земле.

А Алексею Антонову уже не ходить. Как ни вился, ни изворачивался, — не топтать ему больше нашей земли!

Вот они, три толстенных тома документов по делу Антонова, лежат на столе у Зосимы Петровича Буданова. Всю осень и почти всю зиму потратил подполковник на работу над этими томами. День за днем, шаг за шагом чекист со скрупулезной точностью проследил весь кровавый путь изменника и палача. Остается последнее: подшить еще один документ, накануне полученный от ленинградских чекистов, получить у начальника Управления утверждение обвинительного заключения, и — конец. Все три тома пойдут в прокуратуру, а затем в суд.

Значит, все? Значит, завтра можно уже забыть об этом? Нет! Никогда не забудешь ты то, чему отдал какую-то часть самого себя, во что со всей человеческой щедростью вложил свои силы, нервы и душу. Такое забыть не дано…

Зосима Петрович распахнул розоватую обложку третьего тома следственных документов, взял бумаги, присланные из Ленинграда, — подшить — и опять задумался. Что-то в этих бумагах, в протоколах допроса двух ленинградских свидетелей, уцелевших из группы Мальцева, оставило смутный след в душе. Что-то есть в них, вызывающее и горечь, и гнетущее чувство неудовлетворенности. Но что?

И, захлопнув картонную крышку обложки, подполковник принялся перечитывать протоколы.

Кроме радиста Мальцева (псевдоним — Александр Рощин), в группу разведчиков входили Нина Петрова (Станкевич) и еще два парня, тоже под условными фамилиями Ляпушева и Васильева. Показания двух последних и излагались в этих протоколах.

Их группа под командованием Ляпушева получила задание выброситься с самолета на парашютах в глубоком фашистском тылу и, не вступая в контакт с местным населением (даже с партизанами), скрытно вести наблюдение за передвижением сил противника. Ради максимальной безопасности разведчиков категорически запрещалось проводить какие бы то ни было диверсии на коммуникациях врага и тем более ввязываться в стычки с фашистами. Выйти из тыла на свою территорию они могли только по разрешению разведотдела Ленинградского фронта.

Высадка произошла не совсем удачно: приземляясь в ночной темноте, Ляпушев повредил ногу, а грузовой парашют с запасными батареями питания для походной рации, с боеприпасами и продуктами ветром унесло далеко в лес. Разыскать его не удалось. Командир группы все же нашел в себе силы подняться на ноги, а потом и шагать по снегу, по бездорожью, сквозь кусты и лесные чащобы дальше и дальше, чтобы сбить гитлеровцев со следа, если они организуют погоню. Так разведчики пробирались несколько дней и, лишь убедившись, что погони нет, повернули к месту своей дислокации — к железнодорожной магистрали и параллельному ей шоссе Ленинград — Псков.

Мартовский мороз, бездорожье, глубокий снег и поврежденная нога командира — все это неимоверно усложняло обстановку. Вдобавок у группы почти не было продуктов, кончались и батареи питания для передатчика. Наступил день, когда радист Рощин (Мальцев) вынужден был передать в штаб фронта одну-единственную фразу: “Продукты все”. И все же они добрались, чуть ли ни доползли до указанного места, где прежде всего поспешили построить из еловых лап шалаш, в котором можно было как-то укрыться от непогоды. Об этом радист тут же сообщил своим: авось, сумеют оказать помощь.

Но помощи не было — ни в ближайшие дни, ни во все последующие. Разведчики остались без продуктов, без батарей, без боеприпасов, даже без спальных мешков в морозные, вьюжные ночи…

И все же рация продолжала работать на единственной, оставшейся в передатчике батарее, и командование Ленинградского фронта регулярно получало драгоценные разведданные о передвижении гитлеровцев в прифронтовом тылу. Сводя до минимума тексты шифровок, Рощин-Мальцев в условленное время сообщал о том, сколько вражеских эшелонов прошло по железной дороге, сколько колонн с боевой техникой и живой силой противника проследовало к фронту по шоссе. Все эти сведения собирали трое товарищей Валентина, посменно несшие круглосуточные вахты в замаскированных секретах, оборудованных поблизости от коммуникаций.

Лишь об одном ни слова не сообщал юный радист: о том, что у разведчиков и сухари уже кончаются.

Однажды они разделили на четыре равные доли последний черный сухарь. Начался голод. Что было делать дальше? Пробираться к своим? Без приказа нельзя. И пришлось, несмотря на строжайший запрет, искать помощи у населения ближайших деревень.

В один из таких, уже не первых к тому времени, походов отправились в деревню Ляпушев и Петрова. Шли к людям, с которыми не раз встречались за последние полтора месяца, благодаря чьей помощи только и могли держаться в своем лесном тайнике. Шли спокойно, уверенно: ведь в маленькой этой деревне не было ни одного фашиста, ни одного полицая!

…Буданов в сердцах стукнул кулаком по столу: какая беспечность, какое чудовищное мальчишество! Кто-кто, а командир группы обязан был знать, что если сегодня в деревне врагов нет, так завтра они могут появиться! Да, Ляпушев должен был проявить осторожность, обязан был принять максимальные меры предосторожности. А вместо этого…

Они нарвались на фашистскую засаду. Петрова упала, скошенная первой же автоматной очередью, а Ляпушев, петляя из стороны в сторону, помчался назад к лесу. Он ушел от погони. Ни одна пуля не задела его. А в группе разведчиков остались всего лишь три человека. Остались и продолжали корректировать по радио прицельное бомбометание и штурмовку нашими самолетами гитлеровских объектов; остались и по-прежнему сообщали командованию фронта ценнейшие разведывательные данные о ближних тылах ненавистного врага.

Так прошло лето и наступила осень, когда энергия в единственной батарее рации уже едва-едва теплилась. В один из тусклых сентябрьских дней Рощин-Мальцев услышал в наушниках приказ: “Заканчивайте работу и возвращайтесь домой”. Такие же приказы получили и несколько других разведывательно-диверсионных групп, которые, как оказалось, тоже действовали в этом районе. С одной из них, с четверкой молодых разведчиков, ляпушевцы встретились вскоре на обратном пути. К линии фронта семеро решили пробираться вместе, тем более, что один из новых товарищей, командир группы, был тяжело болен и его пришлось нести на руках. Попарно, сменяя друг друга у самодельных носилок, без малого двое суток двигались по бездорожью, по болотам и чащобам, стороной обходя населенные пункты. Шли до тех пор, пока от тяжести носилок все окончательно не выбились из сил.

И тут кто-то предложил: не попытаться ли раздобыть если не медикаменты, так хотя бы меда и молока? Переждем день—другой, больной окрепнет, встанет, и тогда дальше… Ведь до Большой земли, до своих, остался всего лишь суточный переход!

Горячий, нетерпеливый Рощин-Мальцев первый подхватил эту мысль: “Правильно, пошли в деревню!” Но Ляпушев не решился отпустить его одного: как бы не повторилось то, что произошло с Петровой. Отправились втроем: сам Ляпушев, Мальцев и Васильев. Трое же остальных с больным товарищем на носилках затаились до их возвращения в ближайшем лесу.

Вернулись двое: Валентин Мальцев погиб, прикрывая их отход. А пятеро уцелевших, подхватив носилки с больным, скрылись в предутреннем осеннем тумане.

…Подполковник вздрогнул от внезапной заливистой трели телефона на столе и, сняв трубку, услышал голос жены:

— Ты еще долго? Второй час…

Так она звонит иногда. Очень редко. В минуты, когда каким-то особым чутьем ощущает такую вот смутную, не до конца осознанную им самим горечь на душе. И от немногих слов, от заботливого голоса ему становится чуть-чуть спокойнее, легче.

— Через десять минут выхожу, — сказал Зосима Петрович. — Скоро буду. — И добавил с невольной, не очень свойственной ему мягкостью: — Не волнуйся, спи. У меня все хорошо.

Протоколы допроса последних двух свидетелей-ленинградцев тоже подшиты к делу. На сегодня — все: можно выключить свет в кабинете, и домой.

Так закончилось и это дело, которое вел и довел до конца подполковник-чекист Зосима Петрович Буданов.

Впереди, он знал, еще будет немало других дел.

Они будут до тех пор, пока мы не очистим всю нашу землю от подонков, от человеческого отребья, мешающего нам работать, жить и дышать.

Калининград—Минск

1962–1963 гг.

Павел Кравченко

ВТОРАЯ ПРОФЕССИЯ

— Ну, что, зоотехник? Когда летели на самолете, думали, небось, покорять ледяное безмолвие?.. Видите? Чем не ваши Мытищи? Светло, и никаких ар-рктических ураганов. Зимний курорт, а не Чукотка. А?

Борис крикнул на собак и повернул загорелое лицо к спутнику. Тот возился на нарте, стараясь поджать под себя ноги в меховых сапогах.

— Вы бы, синьор, легли, будет удобнее, — посоветовал Борис.

— Спасибо, молодой человек. Не хочу, — хмуро ответил спутник. — Кроме того, я не синьор. У меня есть имя. Я Петр Петрович Столяров.

— Вот я и в молодые люди попал, — обрадовался Борис. — Вы-то намного старше?

— Лет на десять, если не с гаком… А на Мытищи не похоже: в Мытищах сосны, а здесь ни куста. Там автомашины или в крайнем случае лошади…

— А здесь собаки, — подхватил Борис. — Там в санях есть куда ноги положить, а на нарте никак не найдешь им места. Да?.. Ладно, ладно, зоотехник, не сердитесь. Привыкнете. Вам Чукотка начнет нравиться, даже если погода будет похуже, чем нынче. Бывает много хуже.

Борису с его характером удержаться от болтовни было трудно. Но начался подъем. Гикнув на собак, Борис соскочил с нарты и побежал рядом. Через полчаса, когда собаки поднялись на гору, он снова сел на нарту и показал палкой вперед.

— Видите домики? Рэтэн — охотничье селение. В своем карманном календаре обведите сегодняшнее число красным карандашом.

— Зачем я буду его обводить?

— По двум причинам. Вы сегодня впервые полакомитесь изысканным чукотским блюдом — вареным нерпичьим мясом, это раз. Во-вторых, будете ночевать у гостеприимного мистера Томба. Вам просто везет, Петр Петрович!

— Товарищ Колосов, а что это вы всех зовете синьорами да мистерами? Можно бы людей и по-человечески называть.

— Ну, не ворчите, не ворчите, Столяров. Нельзя у нас в дороге ворчать: пурга задует. А насчет мистера, так Томб, видите ли, и в самом деле — мистер.

— Как это?

— Ага, вопросы задавать начали? Значит, пурги не будет. А история эта длинная. В свое время, когда вашего покорного слуги еще на свете не было, а вы едва начали передвигаться самостоятельно, — в ту пору дверь на Чукотку, как говорится, была открыта для званых и незваных, особенно из иностранных… Ну и наезжали сюда из-за Берингова пролива всякие: и коммерсанты-самоучки, и китоловы, и бандиты, и безработные “морские волки”, и золотоискатели, и просто бездомные бродяги. Такой, знаете ли, джеклондоновский ассортимент. Ковырялись в недрах, постреливали из кольтов и смит-вессонов, обдирали туземцев, как липку; самые ловкие сколачивали на этом состояние, другие становились их подручными, — словом, мир частной инициативы. А одним из самых незадачливых действующих лиц этой пьесы был мистер Томб.

— Почему незадачливых?

— Искал золото — не нашел, попробовал скупать у чукчей пушнину — не вышло: разорил его Олаф Свенсон — был такой некоронованный король чукотского пушного рынка. А в двадцатых годах охотился Томб как-то весной на гусей да переложил пороху в гильзы. Ствол разорвался, и ему выжгло глаза, повредило пальцы. Хорошо, семьей к тому времени обзавелся, а то совсем бы беда была.

— Семью из Америки завез?

— Ну что вы — из Америки! Выберет такой искатель здесь чукчанку или эскимоску, чтобы обязательно красивая, наплодит детей, заработает деньжат и через пролив — пускать заработанный капитал “в дело”, как они говорят.

— С семьей?

— Вы, Петр Петрович, хоть и старше меня на целый десяток, а наивны. Разве деловой американский мир потерпит, чтобы женой начинающего дельца была, туземка? Да и самих “дельцов” больше устраивали Кэтти или Мэри.

— Ну, а с Томбом-то что?

— А Томб к тому времени тоже имел ребенка, жену и жениных родственников. Он решил не возвращаться в Соединенные Штаты. Кто там станет кормить слепого? А что у чукчей нет такой привычки — бросить человека в беде, — об этом Томб знал достаточно хорошо.

— И до сих пор он здесь живет? — с явным любопытством спросил Столяров.

— Сейчас у него остановимся. Квартирка просторная: один полог, то бишь комнатку, он обычно сдает проезжим. Сын его Гарри работает в колхозной охотничьей бригаде. И отлично работает. Чукчи его зовут по-своему — Гырголь. Оба по-русски хорошо говорят. И подданство советское. Старик еще в двадцать девятом году выхлопотал… Ну, синьор, слезайте с поезда, приехали. Помогите распрячь собак: надо их покормить.

Из домика, у которого остановилась нарта, вышел грузный широкоплечий старик, прислушался к собачьей возне и улыбнулся краем губ.

— Калигранские школьные собаки, — определил он. — Это Борис Николаевич? Возвращаетесь уже?

— Он самый, — отозвался Борис, ловко бросая куски мяса собакам. — Готовьте угощение, папаша Томб. Рекомендую зоотехника Столярова.

Столяров внимательно разглядывал Томба. Старик был без шапки. Спутанные изжелта-белые волосы свисали на перекошенное ожогом лицо. Глаза были плотно закрыты обезображенными веками.

— Здравствуйте, — произнес слепой, протягивая руку.

В комнате приехавшие, раздевшись до пояса, долго мылись над эмалированным тазом.

— Скажите, зоотехник, в какой это кузнице вас ковали? — спросил Борис, поглядывая на внушительную мускулатуру Столярова.

Столяров усмехнулся и пошлепал полотенцем по своей широкой спине:

— Спорт. Уважаю атлетику всех видов.

— Нарту вместе с собаками сможете тянуть, когда собаки устанут.

В комнату вошел коренастый мужчина. Он принес чайник, достал из шкафчика чашки, блюдца и сахарницу.

— Пейте чай, — предложил он. — Мясо поспеет через час.

— Спасибо, Гырголь, садись с нами. Знакомься с новым районным зоотехником… Как охота?

— Нерпы пока мало: очень плотный лед.

— Из экспедиции люди не проезжали?

— Из Аанкатской бухты? Были чукчи, говорят, обогнали Акопова: сейчас подъехать должен. Говорили, в порт торопится.

— Станешь торопиться, — усмехнулся Борис. — Во-первых, целый год семью не видал, во-вторых, материалов, небось, груду накопил, быстрее обработать надо.

— А что за экспедиция? — с интересом спросил Столяров.

— Геологическая. Вартан Акопов — ее начальник. Дружок моего детства. Пять чукотских хребтов обшарил, обмерил, обнюхал и обжил. “Голову, — говорит, — положу под топор, если Чукотка не станет самой высокоиндустриальной окраиной”. Про него друзья говорят: “Сгущенного характера человек”. Мы с ним мальчишками в Краснодаре… Погодите!.. — Борис наклонил ухо к замерзшему окну. — Гырголь, слышишь, собаки лают? Он!

Борис соскочил с табуретки и, не одеваясь, выскочил на Улицу.

С улицы доносились крики, громкий собачий лай. В сенях что-то загремело, и в комнату следом за Борисом, который весь уже был обсыпан снегом, ввалился объемистый саквояж, а за саквояжем — два человека. Первый из них на ходу стаскивал через голову меховую рубашку.

— Те же и Вартан Акопов, тигр чукотских недр, — весело пояснил Борис.

— Борька! Ты?

Друзья обнялись. Потом Борис обнялся и со вторым, который успел уже сбить наледь с сапог и улыбался так, что глаза его превратились в щелки.

— Калигранский культпросветработник Ренвиль, — отрекомендовал его Борис. — Говори скорей, как дела в школе?

— На месте школа, Борис Николаевич. Вас ждет. Топливо подвезли.

— Подвезли? Дивно. Разоблачайся. Ну, Столяров, значит, нам сегодня развлечение. Ренвиль кинокартину привез, завтра вместе с ним в Калигран поедем… А с тебя, Вартан, магарыч: домой отправляешься!

Акопов ухватил обеими руками свою густую черную бороду и потянул горбатым носом.

— Слышу запах, — сообщил он.

В дверях появилась фигура слепого хозяина. Он нес большую кастрюлю.

— Ваше любимое блюдо, Борис Николаевич. — Губы у Томба растянулись в улыбке.

— Неужели нерпочка?

— Молодая, — сказал хозяин, осторожно ставя кастрюлю на стол.

Борис и Ренвиль как по команде вынули ножи.

— Прошу немного подождать, иначе встреча будет сухая. — Акопов запустил руку в саквояж и прищурил глаз. — Пожалуйста, угадай… Чем буду угощать?

— Спиртом.

— Спирт пускай белый медведь пьет.

— Коньяком.

— Не умеешь угадывать.

Акопов извлек из саквояжа большую темную бутылку без этикетки, потряс ею в вытянутой руке и щелкнул языком:

— Настоящий выдержанный “Воскеваз”. По-старому — “Кизил-Тамур”. Прислали ереванские родичи. Присаживайся, папаша Томб. Гырголь, что стоишь?

Гырголь отказался от рюмки, сел и вынул из-за пояса нож. Левой рукой он достал из кастрюли большой кусок мяса, захватил краешек зубами, ловко подрезал его снизу ножом у самых губ и проглотил, почти не пережевывая. Столяров с интересом смотрел, как быстро исчезает огромный кусок мяса. Борис расхохотался:

— Что, зоотехник? Поучительное зрелище? Допивайте бокал и следуйте его примеру, а то ничего не останется.

Столяров взял вилку, выбрал из кастрюльки кусочек, попробовал его зубами, отложил в сторону и потянулся к своему рюкзаку. Борис прыснул:

— Предпочитаете консервы, Петр Петрович? Ничего, это скоро пройдет. Через полгода вас от нерпы за уши не оттянешь, на консервы не захотите и смотреть.

Вскоре стало шумно. Акопов наседал на Бориса, требуя ответа:

— Ну, Боря, ты скажи, ты учитель: вот почему все чукчи хорошо рисуют? А? Мне один охотник такую, так-кую карту вычертил… — Акопов восторженно щелкнул пальцами.

— Ну, не все, но… Больше соприкасаются с природой. Зрительная память, — туманно пояснил Борис.

Когда разговор зашел о долгих поездках по чукотским хребтам, Столяров оживился, стал расспрашивать геолога о подробностях путешествия.

— Профессия у вас хорошая, — веско заключил он. — А мне придется учить чукчей правильному выпасу оленей и уходу за ездовыми собаками.

— Очень завидная работа, — с жаром отозвался Акопов. — У нас — с камнем, у вас — с людьми.

Слепой хозяин медленными глотками допил вино и потом как-то сразу обвис за столом, подперев голову рукой.

Ренвиль взглянул на часы и поднялся:

— Пойду. Пора налаживать передвижку. Картина “Пирогов”. Приходите.

— Обязательно придем, дорогой, — откликнулся Акопов. — Не видал еще “Пирогова”. А ты, Борис?

— Да из нас, наверное, один Столяров видел ее. Он только-только с Большой земли.

— Хорошая картина, — подтвердил Столяров. — Посмотрел бы еще раз, да устал с дороги. Хочу отдохнуть.

— Кстати, здесь место только для двоих — Борису и Столярову, — сказал Акопов. — Где мне лучше переночевать, папаша Томб?

— В сельсовете диван. Там тепло.

— Сельсовет? Отлично, — решил Акопов. — Пойдем, Боря. Помоги саквояж нести, и пойдем кино смотреть.

Уже одевшийся Ренвиль взглянул на Гырголя.

— А я в твоей комнатке буду ночевать, можно? — спросил он.

— Зачем спрашиваешь, Ренвиль? — укоризненно откликнулся Томб. — Конечно, переночуешь. Гарри, проводи гостей к председателю.

И все, кроме Томба и Столярова, вышли на улицу.

Сеанс длился часа три. После этого Ренвиль выдавал колхозникам книги, Борис с Акоповым гуляли по берегу замерзшего моря. Проводив Акопова, Борис вернулся на свою квартиру. Была поздняя ночь. Столяров укладывался в кровать.

— Я думал, вы уже спите, Петр Петрович. Ну, ложитесь, ложитесь, мне нужно еще поработать.

Борис вынул из чемодана книги, тетради, подкрутил лампу и принялся готовиться к урокам.

Когда на часах было без четверти шесть, Борис удовлетворенно потянулся, зевнул, быстро разделся, юркнул под одеяло и повернулся к стене, оклеенной газетами. Прямо на него с пожелтевших “Известий” смотрела балерина Уланова, тускло освещенная мигающей лампой.

— За два часа прекрасно высплюсь, — подмигнул Борис балерине и потушил лампу. — А в восемь поедем в Калигран, — пробормотал он, засыпая.

Но выспаться ему не удалось.

— Колосов! Борис Николаевич!

— Что такое? — не сразу понял Борис.

Над ним стоял Ренвиль и теребил его за плечо:

— Можно, ты пойдешь со мной?..

— А что случилось?

— Говорить буду.

Ренвиль был чем-то взволнован и неправильно выговаривал русские слова.

Борис оделся, и они вышли. Свежий морозный воздух прошелся по лицу, забрался в рукава, за воротник. Борис поежился.

Прямо перед домом висели две шкуры белых медведей. Справа на козлах лежал перевернутый вельбот, отбрасывавший на снег четкую тень. На обмерзшей стойке голубовато просвечивал в свете луны большой кусок льда, приготовленный для питьевой воды. Картина мирная, отнюдь не располагавшая к беспокойству. Но в голосе Ренвиля была тревога.

Началось с того, что собаки перегрызли ременный алык в упряжке. Сеанс еще не начался. Ренвиль попросил у старой Иунеут, жены Томба, новый ремешок. Иунеут сказала, чтобы Ренвиль посмотрел в чулане. В чулане лежал ворох шкур, но ремней не было видно. Он стал рыться в шкурах и увидел кожаную военную сумку: может быть, ремешки в сумке. Ренвиль открыл ее. Оттуда вывалились бумаги. Следовало уложить их обратно, но там были интересные фотографии и рисунки, и разве утерпишь, чтобы не взглянуть? Хорошо был нарисован аэродром. Ренвиль сразу узнал его: все постройки, летное поле, холм, река. Внизу — какие-то цифры. И много других бумаг и снимков. И еще там были ленты магния… Все это разглядывать было некогда: люди уже собрались смотреть кино. Ренвиль сложил бумаги в сумку и побежал налаживать аппарат. Во время сеанса он искал глазами Гырголя, хотел попросить у него одну ленту магния. Магния давно не было в магазине райцентра, а Ренвиль научился фотографировать. Он искал глазами Гырголя, но Гырголь почему-то не пришел смотреть кино. И вдруг Ренвиль подумал: а зачем Гырголю Томбу нужен рисунок аэродрома? Вот тогда охотники и начали кричать ему: “Тише, тише, почему так быстро стал вертеть картину?” Ренвиль стал работать медленнее, но все думал и, когда выдавал книги, тоже думал. Потом он пошел ночевать к Гырголю. Он увидел, что Гырголь дома, и сказал ему: “Дай мне ремень, в моей упряжке порвался алык”. Они пошли в чулан и снова перебрали все шкуры. Ремешок нашелся, а сумки не было. Надо было спросить, куда девалась сумка, и взять у Гырголя магний, но Ренвиль не стал спрашивать, а все думал. Все легли спать, а он ворочался до тех пор, пока не решил разбудить Бориса.

Борис слушал Ренвиля, прислонившись спиной к перевернутому вельботу. Потом он стер иней с ресниц, оттолкнулся от вельбота и пошел по снегу, поглядывая на Ренвиля, который тоже зашагал рядом с ним.

— Скоро охотники начнут вставать, — сказал в раздумье Борис и обнял Ренвиля за плечи. — Зайдем к Акопову. Акопов говорил, что какие-то охотники рисовали ему карту. Может быть, он просил рисовать карту и Гырголя. Надо спросить.

Но прозвучало это у Бориса не очень убедительно, и сам он нахмурился. Ренвиль ничего не ответил. Они зашли в сельсовет, и Борис зажег над столом большую висячую лампу.

Акопов долго отбивался от ночных гостей, кричал, что они мешают ему спать. Ренвиль и Борис все же подняли его и усадили на постель. Потом Ренвиль повторил свой рассказ. Акопов слушал с интересом.

— Чертить?! — воскликнул он на вопрос Бориса. — Ничего я чертить не поручал Гырголю.

Он нетерпеливо повернулся. Книга, лежавшая на табуретке, упала на пол.

— Ты подожди бушевать, — сказал Борис. — Надо подумать над тем, чтобы… Что это ты нашел там, Ренвиль?

Ренвиль нагнулся, чтобы взять книгу, поднял с пола обрывок серебристой ленты и стал вертеть его в руках.

— Магний, — смущаясь, сказал он. — Это ваш? — обратился он к Акопову.

— При чем тут магний? — Акопов вдруг кинулся к саквояжу, выбросил оттуда белье и начал поспешно пересматривать бумаги в толстой папке.

После этого он сел на кровать и стал шевелить губами.

— Забыл, — наконец сказал он. — Забыл, как укладывал чертежи. Но, кажется, кто-то рылся. Дай замок, на столе лежит.

— Какой замок?

Акопов соскочил с кровати, схватил со стола замок и показал его Борису:

— Видишь? У-ди-вит-тельная продукция! Чем хочешь можно открыть. Можно ключом, можно гвоздем, можно щепкой! — Он ударил себя по голове ладонью: — Такому замку доверился! Оставлял здесь бумаги, когда ходил в кино… Пойдем! — И стал быстро одеваться.

— Куда пойдем? К кому?

— К Гырголю! — отрезал Акопов, продолжая одеваться. — Душу вытрясу!

— Зачем вытрясешь?

— А вдруг записки и чертежи моей папки уже сфотографированы? Капитал!.. Откуда здесь взялся магний? Сделаем обыск.

Он побежал к двери.

— Сядь на место, — сказал Борис.

— Зачем сядь?..

— Какое ты имеешь право на обыск?

— Ах, право?.. Хорошо, никуда не пойдем. Пускай шпион собирает сведения, пускай фотографирует чертежи. Мы будем обсуждать правовой вопрос…

— Не кипятись, Вартан. Доказательств никаких у тебя нет. Сумки в чулане нет. Кусочек магния — не улика. Если мы начнем допрос, не имея на то никакого права, у нас будет глупый вид. У нас, а не у Томбов. Понял?

— Не понял… У Гырголя будет глупый вид. Я побью ему морду!

— Посиди, посиди. Я подожду, пока ты остынешь.

Акопов снял шапку, бросил на стол и сел против Бориса.

— Хорошо. Посижу. Что предлагаешь?

— Нужно вызвать Прокофьева. Начальник заставы разберется в деле получше нас с тобой. Мы можем только напортить. Но до Прокофьева надо глядеть за Томбами.

— Как будешь глядеть?

— Думаю, лучше сегодня же поехать за Прокофьевым. Дорога хорошая, на резвых собаках в порт можно попасть часам к четырем дня. Лучшие собаки в селе у Гырголя…

— Ну и дальше?..

— Пойдем сейчас к председателю. Надо, чтобы он попросил Гырголя на лучших собаках побыстрее отвезти тебя в порт. А Ренвилю придется остаться на сутки здесь. Ты, Ренвиль, проведешь кое-какую работу, а заодно приглядишь за стариком Томбом. Обратно из порта вместе с Гырголем приедет Прокофьев, он и разберется во всем. Я бы тоже остался, но завтра кончаются каникулы, я должен быть в Калигране…

— Я останусь, — согласился Ренвиль.

Акопов молчал. Затем брови у него поднялись.

— Значит, сам Гырголь поедет за начальником заставы вместе со мной? И привезет его сюда? — спросил он и с уважением взглянул на учителя. — Мудрая твоя голова, Борис. Еду вместе с Гырголем в порт. Только как быть, если в дороге опять буду нервничать?

— Не глупи, Вартан. Не маленький.

— Правда, не маленький, — согласился Акопов. — Обещаю. Пойдем к председателю!

Через полчаса на востоке еле заметно начало светлеть небо. От деревянного домика Томба отправлялись в разные стороны две нарты. На одной нарте за спиной Гырголя сидел чернобородый Акопов. Он махал рукой Борису и Столярову, отъезжавшим в Калигран. Старый Томб на пороге дома провожал гостей. Ренвиль, заложив руки за пояс, стоял рядом с Томбом и кивал головой вслед Борису.

Столяров считал, что из Калиграна ему надо как можно скорее добраться до райцентра. А председатель калигранского колхоза Рэнко полагал, что раз уж зоотехник приехал в Калигран, ему надо осмотреть всех колхозных упряжных собак и произвести выбраковку.

— Но я еще не принял дела в райцентре, — стоял на своем зоотехник.

— Значит, теперь не скоро будешь в Калигране, — упорствовал Рэнко. — Собак выбраковать надо было уже давно.

Председателя поддержали Борис и калигранский комсорг Каннук. Столярову пришлось уступить и поработать два дня в селении. На третьи сутки Рэнко привел к нему охотника Рахтуге, Рахтуге был высок ростом и медлителен в движениях. На крупном его лице всегда покоилась слегка рассеянная улыбка.

— Акопова видал в Рэтэне? — спросил у зоотехника председатель.

— Видал, — ответил Столяров.

— Из Аанкатской губы сюда шесть дней езды, а Рахтуге привез Акопова за четыре, — с некоторым самодовольством сказал Рэнко. — У Рахтуге самая лучшая упряжка. Отсюда до райцентра трое суток пути. А Рахтуге тебя отвезет… за сколько отвезешь, Рахтуге?

— Можно за двое, — выговорил Рахтуге, застенчиво глядя в сторону.

— А Рахтуге отвезет тебя за двое суток, — важно закончил Рэнко. — Поезжайте.

И Столяров уехал на упряжке Рахтуге в райцентр. А на следующий день, к вечеру, из Рэтэна в Калигран прибыл начальник заставы Прокофьев. Он остановился в школьном домике и дождался, пока Борис Колосов кончит занятия с учениками в вечернем физкультурном кружке.

— Дела, Борис, пока весьма неопределенные, — сказал Прокофьев, сидя за столом и отвечая на заинтересованный взгляд учителя.

— А я думал, ты быстро распутаешь этот узелок, — протянул Борис, снимая сковородку с печки. — Бери вилку, оленина молодая, с луком… Хотя, по правде говоря, я и сам никак не могу взять в толк, зачем практически Гырголю нужны все эти чертежи.

Прокофьев отрезал себе ломоть хлеба.

— Для меня неясно совсем другое, — сказал он. — Цель у Гырголя и его отца простая, если они завербованные шпионы.

— Завербованные? Я думал, так — на всякий случай собирают, ожидая перемены судьбы. Что же тогда неясного? Ты нашел у них сумку?

— Не искал. И ничего пока не говорил ни Гырголю, ни его отцу. Если сюда приедет Гырголь, разговаривай с ним, будто ничего не знаешь. Предупреди об этом и Ренвиля.

— Хорошо, выполню. Только мне теперь тоже стало все неясным. Завербованные шпионы будут свободно разъезжать по селениям, а честные люди станут делать вид, что это — личное дело шпионов, и беседовать с ними о видах на рыбную ловлю. Картинка идиллическая, на мой взгляд. Впрочем, тебе видней. Еще что нужно делать?

— Надо наблюдать. В Рэтэн к Томбам ожидается гость. Его нельзя пропустить. Хорошо, если охотники будут приглядываться к незнакомым проезжим.

— Поэтому и не трогаешь пока Гырголя и Томба… Гость будет из заморских стран?

— Не знаю, с какой стороны он приедет. Перебраться через Берингов пролив сейчас нельзя: льды. Значит, избран другой путь… Время его появления здесь — конец марта — первые числа апреля.

— Но сегодня третье апреля.

— Вот и делай выводы. Завтра утром ты мне посоветуешь, кого из охотников нужно предупредить, а сейчас, пожалуй, ляжем спать.

— Я тебе постелю на диване, — сказал Борис. — Значит, ты считаешь, скоро залетная птица появится и будет поймана?

— Посты расставлены в основном везде, где нужно. Полагаю, развязка не заставит себя ждать, — сказал Прокофьев, снимая гимнастерку.

Развязка наступила раньше, чем ожидали.

Ночью за окном школьного домика послышался лай собак, и вслед за тем в дверь постучали. Прокофьев быстро очутился на ногах. Борис крикнул с кровати:

— Войдите!

В дверь боком протиснулась крупная фигура.

— О! Рахтуге? — удивился Борис. — Что случилось? Почему вернулся?

Рахтуге, смущенно улыбаясь, тискал в руках пушистый малахай.

— Я возил Акопова, — медленно сказал он, глядя на Прокофьева. — Акопов тогда не сумел попасть к горам Татлинэй. Он сказал: “Рахтуге, ты хорошо рисуешь, ты был на Татлинэй, нарисуй эти горы на моей карте”. Я рисовал на большом листе бумаги весь левый угол. Остальное рисовал сам Акопов и ставил значки.

— Ничего не понятно, — сказал Борис. — Ведь это было давно?

— Давно.

— А сейчас почему вернулся? Ты же повез Столярова, а не Акопова!

— Я тогда рисовал Акопову на белом листе бумаги. Теперь мне сначала стало смешно: почему мой рисунок оказался на желтом листе? Я спросил у Столярова: “Зачем у тебя акоповская карта?” Он сказал: “Ты, чукча, ничего не понимаешь, это карта Урала”. И он быстро свернул карту, хотя она была мокрая. Но я видел: это не была карта Урала, это была чукотская карта, мы ее рисовали вместе с Акоповым. Столяров обманул меня.

— Минутку, Рахтуге, я начинаю понимать, — сказал Прокофьев. — Ты сейчас вез Столярова. Кто этот Столяров?

— Зоотехник, — ответил Борис. — Приехал четыре дня назад. Я сам завез его сюда из аэропорта. Рахтуге отвозил его в райцентр, но почему-то вернулся.

— Ты говоришь, Рахтуге, бумага была мокрая, — обратился Прокофьев к охотнику. — Что, нарта попала в воду?

— Там, у мыса Сеутэн, разводья. Собаки перескочили, а нарта провалилась. Чемодан слетел с нарты, ударился об лед и раскрылся. Я стал помогать собирать вещи и увидел карту. Потом мы вылезли, развели костер и начали сушить вещи. Я на карте узнал горы, которые рисовал сам, а Столяров сказал мне, что это Урал.

— Ну, дальше. — Прокофьев напряженно глядел на охотника.

— Я думал, Столяров шутит. Почему он говорит “Урал”? У него глаза серьезные. Я спросил, зачем он взял бумагу Акопова, почему она стала желтой? Я сказал ему: “Это карта Чукотки, я сам рисовал горы Татлинэй. Скоро Акопов приедет в Калигран, я спрошу у него про эту карту”. Он мне сказал: “Ты, Рахтуге, совсем как новорожденный кашалот — такой же смешной. Это действительно карта Чукотки, и я пошутил, хотел проверить, действительно ли ты так хорошо знаешь карту Чукотки”. А я догадался, что Столяров опять меня обманул, но не показал ему этого.

Потом Столяров стал отряхивать снег со своей одежды. Он отряхивал так долго, что за это время можно было проехать полкилометра даже на самых ленивых собаках. Когда отряхнул, то вынул карту, посмотрел и спросил, где горы Татлинэй, которые нарисованы мной. Я показал ему, он похвалил рисунок. “Эту карту мне дал Акопов”, — сказал Столяров и спросил, нарисую ли я ему другие такие карты. Я ответил, что в Калигране можно обсудить на комсомольском собрании, некоторые комсомольцы ездили до самого Пикульнея, они знают все горы, а комсорг Каннук и Ренвиль рисуют лучше меня. Я сказал ему так, а сам подумал, что он в третий раз обманул меня: Акопов очень берег свои карты и никому их не отдал бы, кроме своего начальника. И еще я подумал, что не поеду с ним в райцентр.

— Не пойму, — подавшись вперед, выдохнул Борис. — Ты что, отпустил его?

— Нет, — медленно проговорил Рахтуге и как-то недоуменно взглянул на Бориса. — Я понимал: надо привезти его обратно в порт, на заставу. И в это время я заметил, что он тянется рукой к карману. Мы стояли по обе стороны нарты, и я прикинул на глаз, что мой остол[10] достанет до его кармана. Столяров быстро выхватил из кармана пистолет, но не успел поднять руку: чужой человек просто забыл, что я охотник. Мой остол сразу ударил его по руке, и пистолет упал на лед. Столяров быстро нагнулся, но я отшвырнул остолом пистолет, и он упал в воду.

Рахтуге на секунду умолк.

— А дальше, что было дальше? — нетерпеливо спросил Борис.

— Дальше Столяров понял, что у меня есть остол, а у него в руках ничего нет. Он стал очень злой, я видел его глаза, но заговорил совсем спокойно. Он сказал мне: “Ты сильный человек, и я сильный человек. Оба мы не похожи на женщин и умеем держать язык за зубами. Есть такая страна, — так сказал он, — где сильному человеку, если у него есть голова на плечах, а карман туго набит деньгами, незачем охотиться самому: у него есть деньги, и он заставляет других добывать ему песцов и мясо. Настоящий сильный человек, — сказал он, — должен покорять других и управлять ими, как хороший ездок упряжкой своих собак. Такой человек имеет много ящиков табаку, большие и богатые дома”.

Я ответил, что у нас в Калигране дома тоже есть. Столяров рассердился и сказал: “Ты, Рахтуге, тюлень. Будет война, и на вас сбросят такой гарпун, что море станет кипящим чаем, в котором сварятся все ваши моржи и нерпы, а от яранг и школ останется пыль”. Он говорил еще много другого, думал, что я не понимаю и мне нужно все объяснить. Но я уже понял, что он хочет… Я только спросил у него: “Ты не русский?” Он ответил: “Да, я не русский, а ты, Рахтуге, если ты не тюлень, будешь моим первым помощником и получишь много денег.” Я ему не ответил, только посмотрел на него.

Тогда он потерял ум и бросился на меня, но я был готов к его прыжку и очень сильно ударил его по голове. Потом я его перевернул вниз лицом и связал лахтачьими ремнями.

— Где же он теперь? — сорвался голос у Бориса.

Рахтуге неловко потоптался на месте.

— В моей яранге маленькие дети… Они будут бояться чужого человека, — проговорил он. — Я не знал, что тут Прокофьев, и думал, может быть, ты, Борис Николаевич, пустишь его на ночь к себе…

— Твой пассажир поместится, конечно, здесь, — сказал Прокофьев. — Пойдем к нему! Где ты его оставил?

— Здесь на улице, в нарте… Я сейчас принесу, — заторопился Рахтуге.

Он вышел и через минуту вернулся обратно, неся в охапке заиндевевшую крупную фигуру, скрученную ремнями. Борис удивленно уставился на Рахтуге:

— И ты его держал на морозе все время, пока разговаривал с нами?

— Так мороз ведь не сильный, — сказал Рахтуге. — На пол можно?

Не дожидаясь ответа, он опустил ношу на медвежью шкуру, распластанную у стола, потом снова вышел, вернулся с чемоданом и положил его на табуретку.

Несколько секунд никто не нарушал молчания. Наконец Прокофьев поднялся с места, подошел к лежавшему на полу.

— Добрый конец — всему делу венец. Каким путем пожаловали на Чукотку?

Лежавший, не ответив, зло взглянул на Прокофьева.

— Признаюсь, ваша вторая профессия, зоотехника, для меня неожиданность, — сказал Прокофьев. — Работали, наверно, в прошлом у Ломэна, оленьего короля Аляски?

— Развяжите меня, — хрипло ответил человек. — И вообще отвечать вам ничего не буду.

— Напрасно, — негромко произнес Прокофьев и попросил Рахтуге развязать задержанного.

— Вставайте, садитесь на диван. Вот так… Некоторые данные нам уточнят ваши рэтэнские друзья, мы вместе с вами заедем за ними днем… Содержимое чемодана определит и другие страницы вашей деятельности. Думаю, поймете, что упорствовать ни к чему… А у вас добротная техника, — добавил Прокофьев, извлекая из чемодана небольшой фотоаппарат и разглядывая счетчик. — Уже успели сделать двадцать семь снимков? Будем надеяться, что они не отсырели.

Прокофьев помолчал, разглядывая бумаги в чемодане, потом снова обратился к задержанному:

— Только зачем вы с Гырголем переснимали в Рэтэне геологическую карту Акопова на кальку? Проще ведь было воспользоваться аппаратом… Не хотите отвечать? Впрочем, я сам вспоминаю: карта у Акопова была черновая, неясная, детали могли не получиться на фотопленке. Ну, здесь идут чертежи Гырголя. Вот их-то с вашей стороны неосторожно было оставлять у себя в подлиннике, надежнее было переснять. Или думали: среди “туземцев” все сойдет?

Человек, сидевший на диване, смотрел на Прокофьева. Льдинки, намерзшие на его одежде, таяли, и вода стекала на диван и на пол. Глаза его будто подернуло пленкой, крупные пальцы правой руки мяли левую кисть.

— Дайте мне чаю, — глухо сказал он.

— Сейчас… мистер, — серьезно отозвался Борис, глядя на нежданного гостя. — Надо поздравить вас: меня-то вы ловко разыграли: “В Мытищах сосны, автомашины…”

Борис порывисто встал, подошел к печке, открыл духовку и обернулся к охотнику:

— Рахтуге, садись. Чай еще горячий.

— Нет. Попью дома, — ответил Рахтуге, надевая малахай. — Когда поедешь в порт? — спросил он у начальника заставы. — Я поеду с тобой. — Помогу отвезти гостя. Собаки у меня резвые.

— Спасибо, Рахтуге, — коротко ответил Прокофьев. — Я сам хотел тебя об этом просить.

Г. Гришин, А. Нормет

ПО ПЛАНУ КАПИТАНА ВИЛЛЕРА

(Из документальной повести “Листья падают”)

Проклиная дождь, лес, Саалисте, его друзей, а заодно и себя, Янсен вяло тащился от одного дерева к другому. Привычка заставляла его временами останавливаться и внимательно оглядываться вокруг, хотя было очевидно, что в эти гиблые места, да еще в такую погоду, ни одна живая душа не заберется. Собственно говоря, он совершенно напрасно злится на дождь: ничего лучшего нельзя было желать человеку, который хочет скрытно пробраться к одному ему известному месту. А пробраться надо было обязательно сегодня. У Янсена для Саалисте есть очень важная новость. Саалисте она придется как нельзя более по сердцу…

…До мельчайших подробностей помнит Янсен то утро, когда, совершая обычный обход, он в двух километрах от хутора натолкнулся на связанного, вывалянного в грязи человека с кляпом во рту. Связанный лежал под деревом и глухо стонал. Янсен осторожно вытащил кляп и, не развязывая незнакомца, стал расспрашивать о случившемся. Человек был насмерть перепуган и на вопросы объездчика отвечал несвязно. Но Янсен все же понял, что перед ним шофер. Накануне вечером он возвращался из района на “победе”. По дороге его остановил одинокий прохожий, поднявший руку. Тут же из-за деревьев выскочили еще трое, направили на шофера пистолеты, связали, сунули в рот кляп и перетащили сюда.

Янсен развязал перепуганного водителя, и тот, пошатываясь, побрел в район.

На другое утро продавец в магазине сельпо среди прочих районных новостей сообщил матери Янсена, что несколько бандитов на “победе” ограбили прошлой ночью продуктовую лавку в районе. Машину потом нашли, а грабители исчезли.

Янсен рассказал все это Саалисте при очередной встрече. Похоже было, что грабители сделали заготовку продуктов на зиму. Объездчик даже высказал предположение насчет того, в каком месте может скрываться банда: он ведь хорошо знает все заброшенные уголки леса. Саалисте внимательно выслушал, подумал и приказал Янсену разыскать банду. Глядя в упор на объездчика, он медленно, с расстановкой произнес:

— Если угробишь и это дело, я разобью о твою голову приклад автомата.

Даже сейчас Янсен съежился, вспомнив угрозы шефа. Он по собственному опыту знал, что лейтенант Рихард Саалисте, бывший командир батальона военно-фашистской организации “Омакайтсе”[11] на острове Хийумаа, не любит бросать слов на ветер. Будь он проклят, тот день и час, когда несколько месяцев назад лейтенант, как снег на голову, снова появился на Хийумаа и приказал Янсену перебираться в Ляянеские леса. Янсен пробовал отговориться, но Саалисте пригрозил: органам Государственной безопасности Эстонской ССР станет известно, как близко сотрудничал объездчик Янсен с гитлеровцами во время оккупации и скольких людей выдал. Янсен не решился возражать…

В поисках появившейся в лесу банды Янсен стал бродить по тем местам, где, по его предположениям, могло находиться их убежище. Он знал, какой опасности подвергался, когда искал связи с грабителями: “лесные братья” не отпустят живым человека, раскрывшего их местоположение. Но угроза Саалисте была для Янсена еще страшней.

Однажды, во время очередного обхода, Янсена окликнули из-за деревьев. Он задрожал всем телом и в следующее мгновение с готовностью поднял руки кверху. На прогалину вышли двое грязных, небритых, оборванных людей. Каждый держал в руках по пистолету, на груди висели автоматы. “Немецкие”, — сразу определил Янсен. Ему завязали глаза и куда-то долго вели. Когда повязку сняли, Янсен увидел, кроме сопровождающих, еще троих. Эти тоже были одеты кто во что горазд, вооружение их такое же пестрое… Разговор с Янсеном повел человек среднего роста, с короткими темно-каштановыми волосами. Остальные называли его Этс.

Этс внимательно оглядел Янсена, некоторое время молчал и наконец спросил, кто он такой и зачем бродит по этим местам.

У лесника зуб на зуб не попадал от страха. Он объяснил, заикаясь, что служит объездчиком, наведался сюда потому, что давно не бывал на этом участке. Этс ничего не ответил и дал знак отвести пленного в бункер.

Лесная компания долго продержала Янсена в землянке. Клятвы объездчика, что он их не выдаст, не производили на “лесных братьев” никакого впечатления. В конце концов Этс согласился, чтобы Янсен повел одного из бандитов к своему хутору. С превеликими осторожностями объездчик выкопал там из укромного места тщательно завернутый в целлофан документ, который хранил с 1944 года. Документ удостоверял, что Альберт Янсен является членом организации “Омакайтсе” и служит унтер-офицером в батальоне военно-фашистской организации. Документ подействовал на Этса, и он велел отпустить Янсена, взяв с него обещание, что тот будет время от времени помогать банде продуктами и всем необходимым.

Обо всем случившемся с ним Янсен доложил Саалисте. Тот, впервые удостоив своего подчиненного похвалы, приказал при следующей встрече с Этсом осторожно, в самой туманной форме намекнуть, что в лесу существуют еще люди, которые желали бы встретиться с ним. Саалисте долго втолковывал объездчику, что от него требуется большая ловкость в разговоре с Этсом: тот может заподозрить неладное.

Намеки Янсена были встречены вначале хмурым молчанием главаря “лесных братьев”, но после долгих подходов и взаимного прощупывания Этс наконец согласился на встречу.

И вот сейчас объездчик, проклиная дождь и болотную топь, спешил доложить Саалисте результаты переговоров.

…Трясина кончилась, Янсен выбрался на твердую землю. Мало кто знал о существовании этого небольшого сухого островка, диаметром километра в полтора, среди огромного заболоченного лесного пространства. Янсен в последний раз снял сапоги, вылил из них воду, потом достал из кармана тужурки бутылочку с коричневой жидкостью — это была смесь скипидара с керосином — и смазал подошвы. Эту предосторожность — на случай появления служебных собак — Янсен считал здесь, в центре лесного массива, совершенно излишней. Но таков был приказ Саалисте. Спрятав бутылочку, объездчик вытащил из заднего кармана брюк плоскую металлическую фляжку, отвинтил крышку и несколько раз торопливо глотнул. Иззябшее тело, словно пронизали язычки пламени, стало сразу теплее.

— Черт послал мне эту погодку, — прошептал Янсен и, осмотревшись кругом, двинулся дальше.

До землянки Саалисте оставалось метров пятьсот. Объездчик согнулся и теперь шел почти на четвереньках, перед каждым шагом раздвигая траву, чтобы не помять ее. Движение в таком неудобном положении заняло еще минут тридцать. Возле большой, отдельно стоявшей осины Янсен выпрямился и еще раз внимательно огляделся. Никого. Вдруг на плечо мягко легло что-то желтое. Янсен вздрогнул и тут же вполголоса выругался: это был лист большой осины. “Листья падают, — подумал он. — Ранняя осень в этом году”.

Объездчик сложил руки у рта, и по лесу разнеслось уханье совы. В ответ он услышал совсем рядом вороний крик. Это означало, что вокруг землянки “воздух чист”. Янсен подошел к осине и, низко пригнувшись, пролез под еле заметной зеленой ниткой, натянутой между кустами и деревьями. Пройдя еще метров пятьдесят, остановился перед густым ельником. Безошибочно выбрав одну из елок, он потянул ее на себя. Дерево наклонилось, потянув за собой аккуратный квадратик земли, и перед объездчиком открылся черный люк. Кряхтя, он просунул грузное тело в отверстие и стал спускаться по шаткой березовой лесенке…

…Спустившись по лестничке вниз, Янсен аккуратно закрыл за собой люк, стряхнул комочки сырой земли, упавшие на лицо, и заморгал глазами, стараясь привыкнуть к темноте. В ноздри ударил знакомый запах человеческого пота, сырости и съестного. Этот запах настолько въелся в одежду обитателей бункера, что последнее время они не решались появляться среди людей. Только изредка, с величайшими предосторожностями, они по очереди приходили на хутор Янсена и мылись в его баньке.

При слабом свете фитилька, плавающего в тарелке с отбитым краем, наполненной маслом, объездчик разглядел наконец, что на нарах, укрывшись с головой драным шерстяным одеялом, лежит человек, а двое других сидят рядом и играют в карты. Янсен кашлянул. Лежавший сел и произнес только одно слово:

— Ну?

— Он согласен встретиться с вами, господин Саалисте, — выдохнул Янсен.

Янсен добавил, что Этс выдвинул свои условия: никаких провожатых, вооружение — только пистолет.

— Осторожный, видно, с опытом, — буркнул Саалисте.

— Ну что ж, с таким легче будет работать.

Через два дня ровно в шесть часов вечера, как было договорено, Саалисте вышел к маленькой лесной полянке, окруженной со всех сторон густым ельником. Одновременно на противоположной стороне полянки появился среднего роста худощавый человек с темно-каштановыми волосами, подстриженными явно не рукой парикмахера. На нем был коричневый шерстяной свитер, заштопанный в нескольких местах, где белыми, где черными нитками, куртка из грубого брезента. Из этого же брезента были брюки, заправленные в сапоги. Под курткой на левой стороне живота угадывалась кобура пистолета. Этс шел навстречу Саалисте уверенно, но остановился приблизительно шагах в четырех от него. “Осторожный”, — снова с одобрением подумал Саалисте.

Несколько секунд оба молчали, внимательно ощупывая друг друга взглядами, потом Саалисте произнес пароль, обусловленный через Янсена:

— Не встречали здесь кабаньих следов?

Этс медленно ответил:

— Кабаны все попрятались, остались козы.

После этого оба приблизились друг к другу и сели на полусгнивший ствол поваленного дерева. Саалисте вытащил из кармана две сигареты, Этс достал кожаный кисет.

— Сигареты не куришь? — спросил Саалисте.

— Ты что, первый день в лесу? — обрезал Этс.

“Не доверяет”, — усмехнулся про себя Саалисте.

Разговор продолжался более двух часов. За это время Саалисте рассказал новому знакомому, что он был заключен коммунистами в тюрьму, бежал оттуда и теперь скрывается с тремя верными людьми в лесах, что жить становится все труднее, нет продуктов, а скоро зима. Четыре человека — очень маленькая сила; поэтому, узнав от Янсена, что в этом районе действует Этс со своими людьми, группа Саалисте решила познакомиться с ними.

От своего собеседника Саалисте узнал, что Этс и его люди — бывшие уголовники. Действовали они в другом районе, но туда прибыла новая воинская часть — пришлось перебазироваться.

После этого Саалисте осторожно перешел ко второй части разговора. Он сказал, что для обеих групп было бы полезно объединение, и не только с тем, чтобы обеспечить зимовку. Шпион намекнул, что у него есть знакомый человек “оттуда”. При этих словах Саалисте указал рукой на запад. Человек этот сообщил: скоро американцы начнут бить коммунистов. К тому времени понадобятся кое-какие силы в тылу у красных. Американцы за это отблагодарят. О том, что он прибыл из Швеции, Саалисте не сказал ни слова.

Этс слушал внимательно, не перебивая и почти не задавая вопросов, только изредка уважительно кивая головой.

Покончили на том, что к зиме обе группы объединятся и для этого построят новый бункер (о местонахождении своего убежища Саалисте умолчал). Строить новый бункер должны были четыре человека — по два от каждой группы. Рассчитали, что работа займет недели две, то есть весь остаток сентября и начало октября. Договорились в этот период никаких акций не предпринимать.

Прощаясь, Этс попросил у Саалисте сигарету, а тот свернул цигарку из табака Этса. Доверие было установлено.

Наступил октябрь. Бункер был готов. Четыре человека строили его пятнадцать дней. Строили по ночам, издалека носили поваленные деревья, за несколько километров оттаскивали в мешках выкопанную землю и ссыпали в небольшое, заросшее густой травой озеро. Спали все четверо во временном шалаше вповалку. За эти две недели каждый, как было условлено, сходил к своему командиру доложить о ходе работы и прислать свежего человека.

Саалисте безвыходно сидел в своей норе, разрабатывая план дальнейших действий объединенной банды.

Все эти дни у него было прекрасное настроение. В ближайшее время он рассчитывал уйти отсюда, перебраться в Швецию, чтобы доложить центру о делах. А дела шли неплохо. Во-первых, прикончили тех двоих: колхозного руководителя и депутата Совета. Далось это не без труда. Долго охотились. Зато сработали чисто. Может быть, переборщили немного: отрезали носы, уши, глаза повыкалывали. В общем, насладились. Документы все здесь, в бункере. Правда, немного попорчены кровью, но для отчета это даже хорошо. Двумя коммунистами стало на свете меньше. Во-вторых, в активе несколько грабежей. В-третьих, сведения военного характера. Ну, и, наконец, завербована группа из пяти человек. Нет, недурно! Очень и очень недурно!

Развалившись на нарах, Саалисте вынимает маленькое металлическое зеркало.

— Ну что ж, лейтенант Саалисте, — улыбается он своему отражению, — вы непременно получите хороший куш и от шведов и от американцев. Ведь ваш шеф Аркадий Вальдин очень тонко работает на обоих хозяев… У американцев бумажник потолще. Хо-хо! Вы помните, мой друг, инструктаж, который вам давали Курт Андреасон и тот американец в штатском на квартире у Вальдина? Весь разговор вел американец, а Курт только поддакивал. Вот и делайте выводы… Стоп! — Саалисте грозит пальцем зеркалу. — Вы, господин лейтенант, человек маленький. Делать выводы для вас опасно. Ваше дело — получать деньги… И в кронах и в долларах. Чем больше, тем лучше…

Он потягивается и трогает рукой колючий подбородок.

— Тогда вы сбреете эту щетину, смените одежду, а может быть, — чем черт не шутит! — бросите это поганое ремесло, махнете в Южную Америку и откроете там небольшой бар. А? Откровенно говоря, лейтенант Саалисте не такой дурак, чтобы верить в возвращение старых порядков в Эстонии. Главное — деньги.

Саалисте прячет зеркало. На сегодняшний вечер назначена встреча в новом бункере.

А он ничего, этот Этс! Только туповат и уж очень осторожен. Видно, здорово нашкодил в прошлом. Тем лучше…

Стало смеркаться. Саалисте внимательно осмотрел свой “кольт”, сунул его в карман куртки и вылез из землянки. Вместе с одним из своих людей — другой был на месте встречи — Саалисте двинулся к новому бункеру.

…После двух стаканов водки Саалисте прислонился к сырой деревянной стене. Она приятно холодила спину. В бункере было накурено, свет керосиновой лампы еле пробивался сквозь серую пелену. Лица сидящих на нарах тоже казались серыми от дыма. Саалисте, улыбаясь, переводил взгляд с одного на другого. “Ребята подходящие. Скоро останутся здесь одни. Тогда Этс будет командовать. Этот долго продержится. Осторожный… И пьет хорошо. Удержит ли вот только моих? Все-таки это бывшие офицеры… А какое, собственно, дело до этого Рихарду Саалисте? — вдруг весело подумал шпион. — Рихард Саалисте через Два-три дня благополучно отбудет из этого проклятого леса, проберется на советско-норвежскую границу, а там… — Саалисте опрокинул в себя еще немного водки. — Но надо быть внимательным, Саалисте. Этс что-то говорит вам. Никак не сообразишь, что он там плетет… Вынимает пистолет?!”

Саалисте быстро хватается за свой, лежащий в кармане куртки. Все смеются. “Ах, вот что: Этс, осторожный Этс, предлагает в знак дружбы обменяться оружием. В знак полного доверия! Что ж, это полезно для дела! — решает Саалисте. — Пусть помнит обо мне, ему ведь оставаться”.

Лейтенант протягивает Этсу “кольт” и получает взамен увесистый “парабеллум”. Этс лезет обниматься. “Нализался! В старое время тебе бы в морду за это, мужик!”

Этс что есть силы сжимает Саалисте в объятиях. На воротничке у Саалисте проступает какая-то влага. О черт! Этот идиот раздавил ампулу с ядом!

Побледнев как полотно и сразу протрезвев, Саалисте хватает с нар нож и срезает намокший воротничок. Ведь достаточно проглотить одну каплю — и конец! Отрезанный воротник вместе с ножом летит в дальний угол землянки. С трудом переведя дыхание, Саалисте оборачивается к Этсу, чтобы выругаться, и… видит направленный на себя пистолет. Еще три дула смотрят в сторону его друзей. Раздается щелчок — это нажал курок кто-то из людей Саалисте. Еще щелчок — пытается выстрелить другой.

— Подменили! — в полной тишине свистящий шепот. — Патроны подменили!

Саалисте не делает даже попытки к сопротивлению. Он понял, что значила раздавленная ампула и подмененный пистолет.

Четверо обитателей старого бункера поднимают руки. Этс стреляет в потолок. Через распахнувшийся люк в бункер прыгают один за другим несколько вооруженных автоматами людей. Последним спускается плотный человек в шинели… К нему подходит Этс и по привычке, будто гимнастерку, одергивает сзади брезентовую куртку. Человек в шинели обнимает Этса…

На другой день к Виллеру вошел лейтенант Киви.

— Ну, Эдуард, поздравляю! От всей души.

— А не простудился ты? — смеясь, спросил Виллер. — Та ночь была холодная! Сколько пришлось пролежать на земле, “шофер”!

— Простудился бы, если бы он меня не заметил. Но я как разглядел, что Янсен проходит мимо, так разволновался, что уж по-настоящему застонал. Тут он и услышал…

Так завершилось выполнение плана, предложенного капитаном Виллером. Банда убийц, возглавлявшаяся шпионом Рихардом Саалисте, была задержана органами Государственной безопасности Эстонской ССР.

СОДЕРЖАНИЕ

В.Беляев, И.Подолянин. В поисках брода

Н.Киселев. Ночной визит

А.Миронов. Одно дело Зосимы Петровича

П.Кравченко. Вторая профессия

Г.Гришин, А.Нормет. По плану капитана Виллера

Примечания

1

“Боевиками” украинские националисты демагогически называли участников банд.

2

“Мертвый”, или контактный, пункт — одно из средств бандитской связи.

3

** “Грипс” — тайнопись.

4

“Провод” — руководство бандитской организации; “проводник” — руководитель, вожак.

5

** Бандеровская служба безопасности.

6

Зачепная хата — конспиративное место встречи националистов.

7

Фремденпасс. Так назывался паспорт, который гитлеровцы выдавали людям, сотрудничавшим с ними на временно оккупированной территории Советского Союза.

8

Фамилии некоторых действующих лиц изменены.

9

Этот допрос происходил почти за год до издания Указа Президиума Верховного Совета СССР “Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.” Указ опубликован 17 сентября 1955 года.

10

Остол — толстая палка с железным наконечником, которой тормозят нарту.

11

“Омакайтсе” — фашистская националистическая организация, особенно активно действовавшая в оккупированной гитлеровцами Эстонии.

Content

Беляев Владимир и др Чекисты. Книга вторая

Владимир Беляев, Илларион Подолянин В ПОИСКАХ БРОДА (ДЕЛО “ЧЕРНЫЙ ЛЕС”) Документальная повесть

Н. Киселев НОЧНОЙ ВИЗИТ Повесть

Александр Миронов ОДНО ДЕЛО ЗОСИМЫ ПЕТРОВИЧА Документальная повесть

Павел Кравченко ВТОРАЯ ПРОФЕССИЯ

Г. Гришин, А. Нормет ПО ПЛАНУ КАПИТАНА ВИЛЛЕРА (Из документальной повести “Листья падают”)

СОДЕРЖАНИЕ

Примечания