Мураками Рю

Танатос

Рю Мураками

Танатос

Женщина повторяла без конца: «Я прилетела на Кубу, чтобы разобраться в собственном безумии». Худа она была невероятно. Остановившийся, невидящий взгляд, что-то вроде улыбки, затаившейся в углу рта, — она мне сразу показалась сумасшедшей. Сюда, в Варадеро, она прилетела прямым рейсом из Барселоны. Ее документы и туристическая карта были в полном порядке, но миграционному отделу она показалась подозрительной. А поскольку от Варадеро, где я жил, рукой подать до аэропорта, то меня пригласили в качестве переводчика.

Я живу на Кубе уже полтора года. Снимаю дом в Варадеро, это всего в двух часах езды от Гаваны. Местные жители кичатся тем, что их городок самый лучший курорт на всем острове Свободы. Здешний аэропорт даже принимает международные рейсы. По профессии я фотограф, но доходов от работы мне все равно не хватает, несмотря на всеобщую дешевизну. Поэтому я часто выступаю и в роли гида-переводчика для японских туристов.

В Гаване проживает с десяток японцев, включая работников посольства, а здесь, в Варадеро, насколько мне известно, я вообще один. Есть еще японские иммигранты во втором или третьем поколении, предки которых прибыли сюда для строительства резиденции и парка, принадлежавших Дюпону де Немуру.

Сам же я — странник, бродяга с «Никоном» и «Лейкой» на плече. В принципе я не такой уж милый и услужливый. Услужливому и милому человеку двадцати шести лет от роду на Кубе просто не выжить. Куба, во всех смыслах, страна «жесткой линии», и эдакий хлюпик там моментально свернет себе шею. Если бы эта приезжая, по словам служащих, явно «с приветом», была бы мужчиной, то черта с два погнал бы я свой старенький «мерседес» с трехсоттысячным пробегом в аэропорт. И если бы она показалась мне не очень похожей на актрису, которой она отрекомендовалась, то я бы без колебаний посоветовал работникам миграционной службы послать ее куда подальше, а потом преспокойно отправился бы домой.

Но, хоть она и выглядела весьма странно, она была настоящей красавицей. Она была настолько тонка, что ее глаза казались огромными. Мало того, мне показалось, что от нее исходило какое-то напряжение, или то было чувство собственного достоинства, не знаю.

— Кто вы? Вас учитель вызвал?

— Нет, я просто живу здесь недалеко.

Это были первые слова, которыми мы обменялись. Офис миграционной службы совершенно не проветривался, линолеум местами был разорван, и это напоминало больницу. Воняло потом, в воздухе висел дым и чувствовался крепкий запах местных сигарет, которые курили служащие бюро. Как только меня ввели, женщина попыталась что-то объяснить на французском языке, которого не знал никто из присутствующих. Впрочем, если бы кто-нибудь и владел французским, то все равно не понял бы ничего из того, что она говорила.

— Соблаговолите сказать учителю, что я прилетела сюда одна, чтобы разобраться в собственном безумии. Я должна сделать это.

Ее усадили на стул, сваренный из металлических трубок. Она не выказывала ни малейшего страха; ни дрожи, ни слез — ничего такого. Что удивительно, ни ее лицо, ни затылок, ни ее блузка с длинными рукавами совсем не намокли от пота.

— Я не понимаю, о чем говорит эта женщина, — сказал мне один из офицеров. — Все, что мы хотим, это знать, сколько времени она пробудет на Кубе и когда улетает отсюда. Ну а так как ее виза в порядке и мы знаем название ее гостиницы… нам ничего не остается, как отпустить ее.

На Кубе чиновники любого ведомства очень серьезны. Они в десять тысяч раз честнее своих мексиканских и в сто миллионов раз — своих колумбийских коллег. И они никогда не ждут и не требуют взяток.

Я спросил у женщины:

— Вы приехали сюда на отдых?

— Кто вы? Вас вызвал учитель? Он сказал, что приедет за мной в Варадеро. Правда, может быть, он мне и не говорил этого, впрочем, это не важно, я далека от мысли причинять ему беспокойство, разумеется, я… я… а где мы, собственно, находимся? Здесь? Нет, вы не обязаны отвечать мне, я прошу вас, не отвечайте, плевать мне на учителя, я всегда веду себя как чокнутая.

Мне следовало оставить в покое эту женщину и немедленно ехать домой. И мне ни за что не следовало впутываться в эту историю. Нужно было лишь сказать офицеру, что у нее помутился рассудок и что я ничего не могу поделать. А потом выйти вон из этой конторы, вернуться к себе по дороге, идущей вдоль берега моря, а дома перед сиестой выпить бутылочку «Атуэй-17», самого крепкого пива в мире, как говорят кубинцы, и забыть обо всем. Служба безопасности аэропорта должна была бы доставить женщину в посольство Японии, откуда ее бы доставили по адресу, указанному в ее паспорте, или по адресу ее проживания. В паспорте, который показал мне офицер миграционной службы, стояло ее имя — Рейко Сакураи. Сознаюсь: я подумывал так поступить. Я частенько заставляю молоденьких метисок позировать мне на пляже в Варадеро, на самом красивом пляже на планете, а все остальное время я провожу в гамаке с бутылочкой пивка. По правде говоря, женщины меня не интересуют. Но это не значит, что мне не выпадало случая потрахаться. Если местная женщина положила на вас глаз, она не будет это скрывать. Впрочем, я молод, я иностранец, у меня есть иностранная валюта и я говорю по-испански. Кроме того, на Кубе почти не существует проблемы СПИДа. Медицина здесь бесплатная, стремительно развивается сексуальный ликбез, а случаи заражений венерическими болезнями крайне редки по сравнению с остальными странами Латинской Америки и Карибского бассейна. Вирус иммунодефицита можно заработать лишь через воспаленные или изъязвленные детородные органы. Так что избегать женского общества не имеет смысла. Проблема заключается в том, что островитянки чрезвычайно темпераментны, они обладают поистине животной чувственностью. Вот уже почти три года, как я покинул Японию, я побывал в Мексике, в Панаме, Колумбии, в Доминиканской Республике и в Боливии и, наконец, оказался на Кубе. И в течение всего этого времени я ни разу даже не дотронулся до японки. А эта женщина была красива, несмотря на свои странности и на отчаянную худобу. Но в любом случае я остался не из-за всего этого, нет. С первого взгляда я был очарован той атмосферой, которую она распространяла вокруг себя. Это была какая-то особенная аура или манера поведения, под обаяние которой попадал всякий, кто только видел эту женщину. И я подумал, что поступил бы не лучшим образом, бросив здесь ее, не понимающую ни слова на языке страны, где все находится в руках у полиции.

— Вы, случайно, не господин Ватанабэ, что живет неподалеку от меня? А не Курихара, который живет в Париже, сразу за церковью Сен-Жермен? А что вы здесь делаете? Я вам говорила, что сто раз уехала бы из Парижа, а вы все пытались отговорить меня, но я уже сказала, мое решение окончательно и именно поэтому я прилетела сюда, а вы никогда ничего не поймете, вы и не догоняете, как можно жить с такой страстью и пылом, а? сколько времени? Полтора? Два года? Два года у меня нет никакой работы, хотя это никак не повлияло на мое решение покинуть Европу. Я стала там совсем сумасшедшей, разум мой помутился. Вы лезете из кожи вон, рассуждая о культуре и истории в этом городе из камня, стали и сухих листьев, это не скука, это настоящее безумие, не такое, как у вас, это вам не просто жить в Париже и пить дешевое вино и «Перно» в кафе, предаваясь воспоминаниям или рассуждениям о том, куда катится мир, и так без конца. Вам этого будет достаточно, вы даже не попытаетесь понять, о каком безумии я говорю вам, да, знаете ли, мне больше не нужно рассказывать о своих воспоминаниях или судить о путях земных… впрочем, об этом мне говорил учитель: все, о чем люди говорят, — это о своих воспоминаниях и о том, куда катится мир… четыре года назад он оставил запись на моем автоответчике: «Рейко, позвони мне, даже если теперь все кончено между нами, нам не остается ничего, как только говорить о воспоминаниях и о том, куда катится мир»… это был его последний звонок, и я была точно такого же мнения, поэтому я и предпочла безумие, и приехала сюда, на Кубу, с которой у меня связано много воспоминаний… сильный ветер, овевающий ваше тело, этот ветер, ветер, и свет, сейчас солнце еще высоко и его пока не видно, но вот когда я была с учителем, я всегда любовалась розовым и фиолетовым цветом закатного неба… но я прилетела сюда не ради ветра или солнечных закатов, и даже не для копаний в своем прошлом, я не собираюсь заниматься самоистязанием… я вам только что говорила, что приехала сюда, чтобы разобраться со своим безумием.

Она продолжала потом и по-японски, сидя на грубом сварном стуле, самом примитивном стуле в мире. В ритме ее речей было некое очарование, ее голос был так сладок, что даже шестеро сотрудников миграционной службы, ни слова не понимавшие из того, что она говорила, слушали ее, боясь пошевелиться. Это был настоящий спектакль, сценический монолог. И мужчины в форме цвета хаки, окутанные клубами сигаретного дыма, с ног до головы покрытые потом, слушали ее, как завороженные и забывшие обо всем на свете. Все это казалось странным, словно сцена в каком-то фильме или тяжелый сон. Может быть, эта женщина и была малость того, но не оставалось никакого сомнения в том, что перед нами была настоящая актриса.

*****

Я решил поручиться за нее, помочь с оформлением въездных и таможенных документов, а потом вывести ее из здания аэропорта, набитого испанскими, немецкими и венесуэльскими туристами, усадить в свой «мерседес» и доставить до гостиницы, что была указана в ее туристической карте. Мое поручительство предполагало, что если она будет заподозрена в шпионаже в пользу какого-нибудь могущественного врага, то я буду арестован или даже выслан властями за пределы страны. Но какая страна или организация могла бы склонить такую женщину к шпионажу?

Полтора года назад кубинцам было разрешено иметь в обращении американские доллары, и в Варадеро мгновенно появилось множество новых гостиниц. Большая часть их была построена на деньги испанских бизнесменов, пожелавших вложить средства в туристический бизнес ввиду дешевой рабочей силы. Но насколько я убедился, как правительство, так и население проявило по этому поводу куда больше здравого смысла, чем в других латиноамериканских странах. В любой другой стране наличные доллары на руках у граждан сразу же провоцировали панику на финансовом рынке, и как следствие — рост проституции, конфликты с сопредельными государствами, увеличение преступности и обвал национальной валюты. Но здесь ничего подобного не произошло. Конечно, проституция никуда не исчезла, ни в Гаване, ни в провинции, но те, кто занимается этим делом, если можно так выразиться, проститутки по призванию. Я хочу сказать, что на панель идут девушки с низким уровнем интеллекта, без образования — такие сделались бы плюхами в какой угодно стране; а что касается безопасности, то, по сравнению с Колумбией, Перу, Бразилией или Мексикой, здесь просто настоящий рай. Разумеется, есть промышляющие воровством и карманными кражами, но на Кубе вы не найдете вооруженных банд, похищающих и убивающих детей ради продажи их органов на черном рынке. Кубинский песо в какой-то момент упал до отметки сто тридцать за один доллар. Но в Гаване и других городах начали работать рынки под открытым небом, где крестьяне могли покупать мясо и овощи на песо, и его курс выровнялся до двадцати за американский доллар. В регулировании финансового рынка главную роль сыграло, конечно, правительство, но, как мне кажется, именно население поняло, что снижение курса национальной валюты может привести к гибельным последствиям.

В документах женщины я нашел название ее отеля — «Каса Крема». Он был построен испанцами и открыт совсем недавно. Когда мы подошли к машине, дама сама остановилась у задней дверцы. Иными словами, дверь для нее открыл я. Первый раз в жизни мне пришлось проделать такую штуку! Помогая ей сесть, я даже произнес: «Прошу вас». Декабрьское солнце что-то уж слишком жарило. Хотя я и привык к жаре, но, потолкавшись в толпе, валившей из здания аэропорта, на удивление плотной и недисциплинированной для такой развивающейся страны, и шагая к стоянке, взмок так, что пот стал заливать глаза. Что же до нее, то, несмотря на блузку с длинными рукавами, длинную юбку и черные чулки, на ней не выступило ни капли пота. Стоя рядом с машиной, она распространяла вокруг себя такую мощную ауру, что, я уверен, любой бы на моем месте тотчас же бросился открывать ей дверцу. Из багажа у нее была только сумка круглой формы и виниловая коробка. Уже в дороге я спросил ее, что там находится, и она ответила: «Шляпа». Это был первый наш связный диалог. И, к сожалению, единственный.

— Шляпа? У вас больше ничего нет?

— На Кубе уже есть скорпионы?

— Скорпионы? Не знаю, наверное, в горах.

— Скорпионы очень мелодично кричат, не правда ли?

— В самом деле? Не знал.

— Мы поедем через мост?

— А? Через какой мост?

— Очень-очень длинный мост. Когда мы путешествовали, мы всегда проезжали по очень-очень длинному, мы проезжали множество мостов: мост «Золотые Ворота», Голден-Гейт-бридж, а также мост «Золотые Ворота», Голден-Гейт-бридж, потом мост «Золотые Ворота», Голден-Гейт-бридж, разумеется, а еще мост «Золотые Ворота», Голден-Гейт-бридж, да их там столько, что все и не упомнить…

Ну, мост «Золотые Ворота».

И Голден-Гейт-бридж.

И мост «Золотые Ворота».

Голден-Гейт-бридж.

И еще, э-э, мост «Золотые Ворота».

И Голден-Гейт-бридж.

И мост «Золотые Ворота» в Сан-Франциско. И, конечно же, Голден-Гейт-бридж.

Меня охватила легкая паника. Как избавиться от этого наваждения? Меня прошиб холодный пот, тем более что кондиционер в машине накрылся лет сто назад. Потом мелькнула мысль, что впервые в жизни я нахожусь рядом с самой настоящей сумасшедшей. В зеркале заднего вида отражались ее влажные, мерцающие глаза. Они блестели не от слез, а от страха. Пока она повторяла: «Мост «Золотые Ворота», Голден-Гейт-бридж», мне стало казаться, что передо мной не побережье Варадеро, а какая-то другая местность, и я почувствовал что-то вроде головокружения. Она произносила название моста так долго, что я подумал, что тоже съехал с катушек. Конечно, я мог бы крикнуть, чтобы она заткнулась, но я не стал этого делать. Свои волшебные заклинания она произносила, выделяя каждое слово, каждый слог. Это напоминало старые японские фильмы таких режиссеров, как Мизогучи или Одзу, которые я смотрел в киноцентре Киобаси. Актеры, и особенно актрисы, игравшие в таких фильмах главные роли, всегда говорили тихим, но в то же время более четким и сильным голосом. Конечно, это было обусловлено низкой чувствительностью тогдашних микрофонов, но при всем при том придавало их словам какую-то особую значительность, своего рода благородство. Этого нельзя было забыть, выбросить из головы. И она говорила точно так же. Что-то было в манере ее речи, какое-то изящество, напряженность, убежденность, даже тогда, когда она несла совершеннейшую бессмыслицу. И даже когда она прекратила свою волынку на тему «Золотых Ворот», по моей коже еще долго пробегала дрожь.

— Именно в Сан-Франциско учитель изволил проявить ко мне свою ласку и нежность. Дело не в том, что, как говорится, ласки нужны женщине только в постели и нигде больше, но в конечном счете именно в постели они выражаются лучше всего. Он стал гладить мои колени и сказал мне: «Рейко, почему ты всегда так скованна, ты постоянно напряжена, расслабься, отчего ты никогда не ласкова со мной?» «Тому была причина, и я не хочу никакой нежности от вас», — ответила я ему, немного повысив голос, ибо я твердо настроила себя не поддаваться его улещиваниям, тем более что я неоднократно видела, как он занимался любовью с другими женщинами прямо у меня на глазах, делал с ними ужасные вещи и удовлетворял их, так как же я могла принять его ухаживания? Каждый раз, когда мы лежали с ним вдвоем в постели, он называл имя Кейко. «Ты понимаешь, Кейко, я люблю ее, тебе ясно, я ее люблю», — говорил он; я думаю, что он и расслаблялся, выкрикивая ее имя, он кончал в меня, крича «Кейко», а теперь он хотел нежности? Ну что будешь делать с таким человеком? И в Сан-Франциско он кричал о Кейко… а нет, это было в Нью-Йорке, но до того, как разум мой помутился, я все это видела снова и снова, в мельчайших деталях, одно за другим, малейшее дрожание его голоса, каждый волосок на его чреслах, когда мы кувыркались в постели, и каждую девушку, которую он насиловал в задницу до крови, все помню, до последней капельки, до того, как я сошла с ума, я все помнила, все мелочи и детали этих мелочей, а учитель тогда мне сказал, что все правильно, чтобы быть настоящей актрисой, нужно быть способной пережевывать и перемалывать все подробности, а поскольку я была абсолютно согласна с ним, он сказал мне, что я была похожа на черную дыру, но, даже если я и ошибалась насчет того, что он хотел мне этим сказать, в Париже, под бездонным парижским небом во мне стала расти какая-то частица этой тени, день за днем, мало-помалу, но я не стала бы называть это черной дырой, я не хотела называть это как-нибудь по-иному, я никак это не назвала, и в конце концов это выросло и оформилось, приняло форму бюста музыканта, не помню, кого именно — Верди, Стравинского или Шопена, обычно он оставался неподвижным, он не смеялся и не впадал в гнев, просто он был во мне, но в тот день, когда я увидела учителя во всех его подробностях, когда все поднялось во мне, как пена, бюст музыканта вышел из мрака и принялся поглощать все это, одну подробность за другой. На вкус они были очень горькими, прямо как таблетки экстази, и каждый раз, как он проглатывал одну из них, он слегка расползался, таял, он таял, словно каучук на солнце, он разлагался и распространял запах тающего каучука — вот почему я называю эту темную пропасть во мне не черной дырой, а музыкантом. В Париже, под небом Парижа я хотела, чтобы все исчезло, это была самая заветная мечта, я хотела влюбиться в какого-нибудь молоденького француза или немца, юного, красивого, нежного, талантливого, но до недавнего времени я не остерегалась разложившегося музыканта, я не обращала на него никакого внимания…

*****

Пока я занимался ее регистрацией в гостинице, она сидела на краешке дивана в холле и, не отрываясь, смотрела на пляж Варадеро, самый прекрасный в мире пляж. Каждые двадцать секунд я оборачивался, следя за ней, поскольку мне не очень хотелось, чтобы она где-нибудь потерялась. На фотографии в ее паспорте, выданном четырьмя годами ранее, ее личико было совсем круглым, словно у персонажа «манга» для девочек. Подпись такая четкая и серьезная, ну прямо как у секретаря после шестимесячных курсов улучшения почерка. Каждая черточка на месте, выписана твердой рукой.

Едва войдя в гостиничный холл, Рейко Сакураи тотчас же протянула мне свой паспорт и кредитку. По-видимому, я должен был заниматься еще и ее регистрацией. Когда она обращала взор или говорила, ее глаза и ее слова были исполнены безумия, но если требовалось попросить ее сделать что-нибудь, она вела себя совершенно естественным образом. Потом она направилась к дивану, развернутому так, чтобы можно было видеть пляж, и присела. В холл долетал ветер с моря. На голове у Рейко была черная мягкая шляпа с широкими полями. Она вытащила ее из сумки еще в машине. Во всем помещении лишь ее шляпа, только эта мягкая шляпа с широкими полями казалась живой, она словно дышала, колыхаясь на ветру.

*****

«Да что же это я делаю», — подумал я. Зачем мне все это надо? Но тем не менее я отправился показывать ей комнату. Это был двухместный номер с видом на море. Глядя на пляж, расстилавшийся прямо под окнами, Рейко воскликнула: «Как красиво!» Надо было слышать, как она это произнесла! Ее манера речи могла бы послужить примером того, насколько слова могут быть лишены какого бы то ни было смысла и выражения. Но это придавало им особенную значимость. Вообразите человека, вкалывавшего до седьмого пота ради этого путешествия, а его подружка ему и говорит эдаким тоном: «Как красиво!» Да он бы пустил себе пулю в лоб, я думаю. Когда мы выехали из аэропорта, у меня в голове прозвучал некий сигнал, у меня появилось дурное предчувствие, поэтому я проводил ее до номера, намереваясь тотчас же откланяться и быстро удалиться восвояси. Но как только она произнесла это свое «как красиво», моя решимость куда-то исчезла. «Кретин, — сказал я себе, — есть же актеры, способные управлять волей других людей, даже не скрывая этого».

— Подойдите же сюда! — крикнула она с веранды, где стояли белые пластиковые кресла.

С этой веранды на пятом этаже открывался вид почти на все сорок километров побережья Варадеро. Я сел напротив ее. Она была чрезвычайно худа, но ее кожа казалась до неправдоподобия гладкой и безупречной. Чтобы добиться такого совершенства, нужно было потратить не один год.

— Не окажете любезность отнести мою шляпу в комнату?

Но едва я бросил шляпу на постель, как раздался крик, заставивший замереть весь пляж Варадеро. Чуть не лишившись чувств, я прижал руку к сердцу и повернулся, чтобы узнать, что такое случилось. С веранды донесся голос Рейко Сакураи:

— Нельзя класть шляпу на постель, это дурная примета! Ах, к счастью, вы не успели… Я так испугалась.

«Скорее это я испугался», — сказал я про себя. Я положил злосчастную шляпу на бюро, испытывая ощущение, будто у меня в руках бомба.

— Вы разве не смотрели фильм?

— Какой фильм?

— Ну конечно же «Аптечного ковбоя»! Девушка кладет шляпу на кровать и умирает в конце концов от передозировки, ну разве не помните?

Не смотрел я этого фильма. Я так и сказал Рейко, но она не обратила на меня никакого внимания. Больше она не смотрела в мою сторону, ее глаза блуждали, а на губах играла улыбка.

— Я ненавидела все, что происходило со мной в то время, но я все хорошо помню. Честное слово, я ненавидела, первый раз в моей жизни я ненавидела все, что происходило, хотя с самого детства я видела одни несчастья, я считала это нормальным, я привыкла. Но это было действительно мерзкое время.

Странно было видеть ее, произносящую все это с улыбкой. Тем более мне было непонятно, к кому она обращается. Она говорила не слишком громко, но слова звучали отчетливо. Они терзали мой слуховой нерв, не смешиваясь и не заглушаясь шумом долетающего с моря ветра. А еще эта постоянная улыбка… Пляж был полон загорающих. Пловцы-кубинцы. Продавцы свежей рыбы и сувениров, молодые европейцы и американцы, играющие в волейбол и фрисби, пенящиеся волны, шипящие на песке, доносившиеся до нас звуки — все при встрече с Рейко Сакураи начинало походить на неестественную, вывернутую наизнанку панораму. Окружающий пейзаж казался рисованной декорацией, а шум — искусственные звуки, рожденные синтезатором. «Валика ты отсюда, возвращайся быстрее домой», — долдонил мне внутренний голос, но я не мог сделать и шагу. Я был словно прикован к этой веранде. Что-то во мне жаждало ее голоса. Это напоминало мазохистское чувство, как наслаждение при изнасиловании.

— Видите ли, в Японии мы жили точно в таком же номере, в самом центре Токио. Окно было во всю стену, и можно было видеть город, он походил на уменьшенный макет, миниатюру; мы всегда останавливались в этом номере, даже в тот раз, когда я познакомилась с учителем, в этой дерьмовой комнате всегда была одна женщина, а то и две, и четыре, иногда там было полно женщин, одетых и обнаженных, они обнимались или плакали, и чувствовался странный запах; в то время он часто смотрел «Аптечного ковбоя» и с ним постоянно находилась Кейко и еще другая, Рика, самая обыкновенная девица; тогда в моде был «кристал», его пары напоминали запах саке, и этот запах наполнял комнату, а мне было интересно, что случится, если горничная что-нибудь заподозрит, и я спросила учителя, не опасно ли это, а он переспросил: «Почему опасно?», он так накачался «кристалом», что не понял вопроса.

Рейко Сакураи внезапно повернулась ко мне.

— Но кто же вы? Вы знаете, что такое «кристал»? Я начал было говорить, но она опять отвернулась.

— Это стимулятор, в кристаллах, похоже, со свободным основанием, а проще, пахнет бедностью, как говорил учитель.

Теперь она сидела, повернув лицо ко мне, но смотрела она мимо меня. Ее взгляд сфокусировался на точке, располагавшейся сантиметров на пять выше и правее моих глаз. Сначала мне показалось, что я заслоняю ей вид, но нет, дело было не в этом. И даже не в том, что она говорила совсем одна. Губы ее постоянно шевелились. Я сидел в метре от нее, чувствуя сильное напряжение. Ведь столько времени я даже близко не подходил к японке, тем более к актрисе, кожа и ноги которой отличались таким совершенством, несмотря на ее крайнюю худобу, да к тому же еще и с душевным расстройством. Я считал себя нехилым малым, я много чего пережил за три с половиной года после того, как переселился из Лос-Анджелеса в Латинскую Америку. Но тут я убедился, что моя уверенность летит ко всем чертям. Причем еще не прошло и часа с начала нашего знакомства.

— В этой сраной комнате даже зимой стояла жуткая жара, жарко было настолько, что начинало болеть сердце, учитель так делал, чтобы девушки могли в любое время раздеться; на самом деле все было устроено так, чтобы девушки, пришедшие туда первый раз, были поражены видом миниатюрного ночного Токио; раздавалось позвякивание бокалов и опорожняемых бутылок, розовое «Дом Периньон», «Крюгг», «Шато Мутон»; шампанское, главным образом тот же «Крюгг», когда оно становилось теплым, то распространяло особый запах, он смешивался с запахом одеколона, женской парфюмерии и с запахом «кристала», который употребляли каждые две минуты, а когда девушки входили в комнату, то попадали в почти осязаемую атмосферу, не понимая, где они находятся, а Кейко всегда уходила в это время, а поскольку находишься под «кристалом», то выпить целую бутылку шампанского не составляет ни малейшего труда, учитель, я и все остальные были крепко пьяны; там бывали все девицы, посещавшие различные клубы города; тратились сумасшедшие деньги, а среди них была одна, Юми ее звали, так она отвечала за доставку «кристала», она работала в каком-то садомазохистском клубе, а еще она была диджеем, она хотела стать актрисой и играть в музыкальных комедиях, и поэтому она и была готова на все ради учителя, она приехала совсем одна из Йокосуки, а там она была знакома с дилерами-иностранцами и парнями из якудзы, она курировала посредников, попадала в действительно опасные разборки, но тогда многие из девушек, чтобы доставить учителю удовольствие, были готовы на самые опасные и самые гнусные вещи, это было своего рода соревнование, некоторые были одеты, а кто-то был в домашнем платье, другие — абсолют но голые, и все они окружали учителя и пили с ним «Крюгг», и употребляли «кристал», а когда он заканчивался, обстановка начинала накаляться, было тяжело, учитель впадал в отвратительное настроение, а так как использовали все больше и больше, и «кристала» требовалось соответственно больше, все садились смотреть «Аптечного ковбоя», этот фильм очень нравился, его столько раз смотрели, и при этом даже теряли ощущение времени, и даже когда его смотрели в молчании, никто не утомлялся, а потом выключали звук и ставили музыку, и все одни и те же записи, саундтрек из «Моряка и Лулы», Жоао Жильберто и Жильберто Жиля, гениев бразильской музыки, и «Изысканные леди» Дюка Эллингтона и его записи 1955 года, Караян и Берлинский филармонический оркестр исполняли «Смерть Изольды» из Вагнера, и «Печальная любовь», и «Канцоне» Мильвы, и все вещи в том же духе, и всегда та же музыка из разных фильмов: «Конформист», «Маленькая продавщица спичек», «Канал», «Ночь и туман», «Голубой бархат» и «Торжественное открытие дворца Наслаждений», и «Восход Люцифера» Кеннета Энгера, и все такое, но больше всего учитель любил «Аптечного ковбоя», именно эту картину, и он смотрел его в этой гнусной комнате со всеми, кто приходил к нему.

Рейко Сакураи не переставала улыбаться. Я и представить себе не мог, как человек способен сохранять улыбку в течение столь долгого времени. А Рейко Сакураи не меняла выражения лица, и черты его не оставались прежними, от слога к слогу, от слова к слову.

*****

Далеко на горизонте клубились облака, медленно приближаясь к нам. «Как бы только… — подумал я, — как бы только не разразился ливень». Нужно было уходить с веранды, все равно от этого бы ничего не изменилось. Но было необходимо что-то изменить. Требовалось во что бы то ни стало сделать что-нибудь, чтобы не сойти с ума, — заставить ее замолчать, прекратить эту историю, которая звучала как магическое заклинание.

— Сам учитель всегда называл этот номер дерьмовым. Не так ли? Нет, правда? Ведь он именно так говорил? Ведь это он говорил, что тот номер за двести тысяч иен за ночь — дерьмовый, а?

Она сидела прямо напротив меня, вперив взгляд в мой профиль, и без конца повторяла один и тот же вопрос. Я все раздумывал, что бы такое ответить, но, пока выжидал подходящего момента для банальщины вроде: «По-моему…» или «Я, знаете ли…», она снова заговорила, многозначительно посмотрев на меня:

— Кто бы еще мог такое сказать? Хотя это очень на него похоже, то есть это, будто открываешь бутылку шампанского, выбивая пробку, это пошло, он всегда говорил подобные вещи, это была его манера выражаться, прямо, просто; а к нему приходили люди, не было ни одной некрасивой девушки, я ненавидела раздеваться перед другими, я ломала себе голову, как дать ему это понять, поскольку он постоянно говорил мне, что любит меня, что я красивая, поэтому он и заставляет приходить меня с другими и раздеваться перед ними, а я твердила себе, что следует спросить его откровенно; девушки приходили каждую минуту, пили шампанское, но не из фужеров, а из стаканов, когда оно становится теплым и из него выйдут все пузырьки, оно распространяет сладковатый аромат; дверной звонок издавал «динь-дон», и входили новые девушки, по сравнению с Кейко они были сущими уродинами, в платьях от «Шанель», сумочки от «Прада», вид просто убойный, а звучание этого звонка, это «динь-дон», я ненавидела больше всего, там много чего было, что я не переносила, но этот звонок я ненавидела всей душой, это нормально, нет, я была уже там, готовая на все ради учителя, готовая повиноваться ему во всем, и все же он звонил другим девушкам, и мелькали бутылки «Дом Периньона», а когда приходил гарсон, он велел девушкам прятаться, и так каждый раз, каждый раз, как я слышала этот звонок, и даже теперь я вновь вижу этих девиц в платьях от «Шанель», блюющих, и это символично, эй, Рейко, вот они, открой-ка их, как только вернется Рика, ты отнесешь «кристал» в соседнюю комнату; я должна была встречать их всех, открывать им дверь с улыбкой, и в эти мгновения я спрашивала сама себя, зачем ему нужно приглашать их, ведь там была я, и мне надо было принимать гостей, я постоянно спрашивала: «Ну почему, учитель, если вы хотите, чтобы я ушла, скажите мне откровенно, и я уйду тотчас же, если вы так хотите, вам стоит лишь сказать мне», я говорила ему одно и то же, когда он звонил по клубам, когда приходили девушки и переодевались в домашние платья, а он, он уговаривал: «Не надо так говорить, ты ведь понимаешь, Рейко, не надо так говорить, я хочу, чтобы ты осталась, понимаешь, я хочу, чтобы ты была здесь, что, тебе не нравятся остальные? Если тебе это не по душе, скажи мне откровенно, ясно? Людям что-то нравится, а что-то не нравится, и если они не будут говорить об этом, само по себе это не станет понятным, мало только думать о чем-нибудь, мысли не передаются, поэтому скажи мне честно, я не заставляю тебя, но скажи мне, если тебе хочется, я выгоню всех их немедленно». «Я хочу видеть вас довольным», — отвечала я ему, вот таким образом я поняла, что он не знал того факта, что множество людей не способны по-настоящему отринуть то, что они не любят, у них нет такого опыта, а иногда они даже и не имеют понятия о том, что им не нравится, а он и не знал, что это так же верно, как и то, что все едят лапшу и рис, он думал, что люди живут, имея точное представление о предмете своей ненависти, и откровенно говорят об этом другим. «Скажи, Рейко, — учитель всегда спрашивал у меня совета, то есть не только по форме, но он действительно хотел получить совет, — скажи, Рейко, тебе не кажется, что можно пить саке с сушеной икрой лобана или жрать сковородками гусиную печенку, запивая ее «Шато Мутон», есть черную икру, запивая шампанским, но все это скоро может надоесть?» Я сразу же понимала, что это означало то, что учитель пригласил новых девушек, и тогда я говорила ему: «Учитель, вы звоните в клуб девочкам, если вы звоните Рика, то она обязательно принесет «кристал», так как в Японии трудно достать кокаин или экстази, остается довольствоваться тем, что есть», и каждый раз я говорила подобные вещи, ибо я знала, что не могу доставить ему удовольствие, что я недостаточно хороша для него…

«Хоть бы разверзлись хляби небесные и затопили бы весь пляж и эту веранду, хоть бы…» — молился я про себя, а Рейко Сакураи тем временем продолжала свою бессмысленную исповедь.

— В действительности я никогда никому не рассказывала о себе, такие вещи кажутся маловероятными, как только о них начнешь рассказывать, скоро мне должно было исполниться тридцать лет, конечно, не это главное, но что же, в конце концов, мне было нужно? Когда я задумалась об этом, мне показалось, что одна из разгадок заключается в том, что учитель всегда называл девушек «чокнутыми». Чокнутые, чокнутые, думаю, мы не совсем понимаем, что это значит, но мне кажется, что такие девушки действительно существуют, и учитель сказал однажды: «Я еду в Париж с чокнутой», она была Овен, группа крови III, кошачий язычок, я люблю таких, у нее была милая мордашка, так вот, они поехали в Париж, точнее, они отправились через Париж то ли в Марокко, то ли на Канары, а может, в Португалию, я не знаю наверное, но это был какой-то экзотический курорт, она заглядывалась на богатых старых козлов, шатавшихся вокруг бассейна отеля «Эль Минца» в Танжере, тело у нее было совершенное, она работала инструктором в частном спортивном клубе в Аояма или, может быть, в Дзингу, его членами были крупные собственники и артисты, а, нет, это был не спортклуб, а бар, где подавали эспрессо, но скорее всего она была официанткой во французском ресторане, что на последнем этаже отеля «Синзуку-Уэст», так как однажды эта девушка, обнаженная, по дошла ко мне с несколькими бутылками вина в руках и спросила: «Которое предпочитаете?» Летний вечер, вино оказалось все сплошь белым бургонским, было и «Вон-Романэ» первого урожая, я обожаю его, а она действительно считала, что пить вино обнаженной — это круто и эротично; в Танжере я достала кока ин и гашиш и на ее долю тоже, я поняла, что и ей он пел ту же песню, что и мне: «Видишь, Рейко, первый раз попробовать га шиш в Танжере это так же стильно, как и начать играть в гольф в Сент-Эндрюсе». «О, учитель, как это все остроумно, что вы говорите, вы всегда ставите немыслимые эксперименты». — Я ему льстила, чтобы доставить удовольствие, даже если не имела ни малейшего понятия о том, что такое Сент-Эндрюс, я всегда вела себя таким образом по отношению к нему, чтобы показать, как я его уважаю, я изумлялась всему, что он говорил, чтобы у него не испортилось настроение, а эта, чокнутая, однажды учитель просто должен был как следует намылить ей шею, так, за глупость. «В Танжере, как обычно, мне удалось достать кокаин и гашиш, ведь гашиш в Марокко — национальный продукт, его можно купить повсюду, но вот найти там кокс не так-то легко, но что я мог сделать? Чтобы достать кокаин в Танжере, надо знать, где его искать, а если бы мы не смогли раздобыть его в Танжере, то в глубине страны это стало бы и вовсе невозможным… Я сам из Тохо-ку, нет, не из префектуры — я вырос в горах, где бьют горячие источники, водятся дикие обезьяны, где в реках ловят гольцов… так вот, в Танжере я оказался в безвыходном положении, а потом было как всегда: сначала я познакомился с водителем такси, купил у него гашиш, а после попросил его найти для меня и кокаин».

Когда я первый раз услыхал, как Рейко Сакураи изображает того, кого она называла «учитель», я едва не расхохотался, но вскоре мне стало тяжело. Она говорила, как ведущие детских телепрограмм, с каким-то органным тембром, а еще это напоминало то ли волка, то ли старика. Говоря от лица «учителя», она до смешного изменяла свой голос. Но это казалось смешным только на первый взгляд, вообще же здесь не было ничего забавного, напротив, ее манера речи выдавала злобу и горечь. Я пытался понять, отчего все эти странности, почему эта женщина повредилась в рассудке. Мне стало ясно, что в сердце своем она затаила ненависть. Ей было необходимо излить ее на кого-нибудь, иначе ненависть обратилась бы против нее самой. Рейко Сакураи испытывала неистребимую ненависть к человеку, которого она называла «учителем». А ребячьими интонациями она старалась скрыть эту ненависть, хотя, разумеется, это у нее не совсем получалось. На самом же деле она и не думала ничего скрывать.

Тучи на горизонте больше не двигались, лишь жара становилась все сильнее. Я заметил еще одну странность у Рейко — она всем своим существом стремилась добиться того, чтобы никто ни на минуту не отводил от нее глаз. «Никто не посмеет посмотреть мимо меня, я не позволю себя игнорировать», — вот что выражал ее взгляд. И это не было сиюминутным капризом, здесь и сейчас, передо мной. Она жила с этим постоянно.

— «Покупать кокаин, где бы то ни было, это всегда очень романтично, это чрезвычайно романтично, сначала мы приобрели у таксиста, смахивавшего на мелкого бандита, гашиш, причем требовалось вызвать у него доверие, так как кругом было полно полицейских в штатском, охотившихся как за продавцами, так и за их клиентами, именно поэтому, чтобы купить даже марихуану, требуется установить доверительные отношения, и не только в Танжере, но и в любом другом марокканском городе, гашиш покупают так же, как и в Нью-Йорке, его можно найти на каждом углу, а вот кокс всегда прячут во всяких смешных местах, кокс в Нью-Йорке, в Майами и в латиноамериканских городах — это сфера деятельности людей определенной категории, которые это дело контролируют: в Париже по этому вопросу нужно обращаться к «Ангелам Ада», в Брюсселе этим занимаются хирурги, но это всегда отдельная категория людей, и для этого они отведут тебя в особое место, так в Танжере с этим таксистом нужно было пробираться по каким-то переулкам в центре города, а потом найти парней, которых звали братья Мазир. У них было что-то вроде небольшого банка, хотя они на самом деле были обычными ростовщиками и жили на первом этаже старого дома в ростовщичьем квартале, что располагался в гуще переплетений улочек портовых предместий на склоне холма, но, разумеется, они сами не торговали наркотиками, таксист подошел к ним и вернулся с указанием ехать в некое пригородное место, а там не стоит особо миндальничать с чуваком, стоящим на стреме, и задабривать его деньгами, выражать сомнения или злиться, потому что, как только деньги будут у него, вся шайка тотчас же испарится, нет, напротив, нужно оставаться хладнокровным, если хочешь, чтобы сделка состоялась, он сказал, что кокаин где-нибудь да найдется, и что самое главное — надо передать ему деньги и отблагодарить его за труды, а лучше всего, если это сделает женщина, потому что в арабских странах льстивого человека ни во что не ставят, а при слабом владении языком слова благодарности легко могут быть истолкованы как лесть, так вот, лучше женщины этого никто не сделает, а так как та девица была официанткой, она немного говорила по-французски, и все уладилось, она поблагодарила этого мафиози на примитивном французском, мол, как приятно было пообщаться с таким деловым человеком и так далее, а место, где мы остановились, было полностью открыто, это было что-то вроде стоянки, окруженной с одной стороны лесистым парком, а с другой — роскошными особняками и общественным садом, вот там мы ждали около получаса, пока состоялась сделка, было скучно, и я стал курить гашиш, и дал немного той девице, а поскольку она курила первый раз, ее пробило на смех и разговоры, мне пришлось заткнуть ее, ибо слова «кокаин» и «гашиш» звучат одинаково на всех языках, а она принялась говорить всякие глупости типа: «Ну я же не хотела ничего плохого», и тогда я устроил ей выволочку: «Думала ли ты о плохом или нет — это твои проблемы, а если ты попадешься с наркотой, ты не представляешь, чем это может закончиться, ты всегда жила словно в коконе, ты не имеешь никакого представления о том, что такое закон и что из себя представляют его блюстители, они могут взять тебя со всеми потрохами, а тебе ничего не останется, как покориться и делать все, что они потребуют, ты вообще не знаешь, что это такое, а мало того, ты находишься в исламском государстве, здесь еще сохранились места, где тебя подвергнут публичной казни, тебе отрежут руки и ноги», — вот так я ее заткнул, и она сказала: «Ладно, тогда будем называть кокаин и гашиш как детей — Ко-тян и Га-тян», она была настоящая сумасшедшая, эта девица; там, где мы находились, повсюду росли пальмы и оливы, а кроме того, ну, как их там, похожие на эвкалипты, короче, везде росли деревья, наш автомобиль был марки «Мерседес», а все остальные — только старые «рено» и «ситроены»; гашиш оказался высшего класса, его, как и кашемир, изготавливают в Экосе, и это самое лучшее в своем роде, он был просто убойный, а ведь я перепробовал все вплоть до героина, но мне не нравятся ощущения на пике его действия, каким бы ни был продукт, когда его действие проходит свою высшую точку и немного ослабевает — именно тогда чувствуешь наибольшее наслаждение, конечно, от вдыхания или инъекции эффект бывает разным, но действие любого наркотика распространяется волнообразно, можно ощущать его наивысший подъем и спады; и тогда, в тот самый момент, когда алкалоиды гашиша стали производить подлинную революцию в моей голове, к нам подъехала машина, это был старый «ситроен», настоящая развалина, и в кабине сидели две монашки и молодой человек, две католические монашки, понимаешь? Католические монахини в мусульманской стране, в своих клобуках — это, конечно, сильное зрелище. А мне сразу представилась вывеска: «Здесь продается белый порошок», потом мы тронулись вслед за «ситроеном», мы заехали в один из запутанных окраинных районов, который не изменился со времен средневековья, эти трущобы появились одновременно с возникновением самого города, кочевники, пришедшие со всех сторон света, маленькие домишки, сложенные из белого камня, кое-как лепящиеся вокруг общественного колодца, дубильни, рынок, где грудами навалена баранья требуха, босоногие дети, играющие на площади, стая птиц, собирающаяся около издохшей собаки, там была еще и мечеть, ничем не отличавшаяся от других домов, кроме того, солнце уже заходило, мы дали денег водителю такси, их хватило бы на три грамма кокаина, и вот наш шофер отправился куда-то с тем парнем из «ситроена», а эти монашки были близнецами, они были не местные, они были белые, и я немного поговорил с ними по-английски, они были из монастырского хосписа, что находится со стороны мыса Спартель, который возвышается над Гибралтаром, и тогда я узнал, что все монахини обязательно имеют диплом медсестры; я вышел из машины, чтобы поболтать с ними, а девке велел не высовываться ни под каким предлогом. «Если ты не послушаешься меня и вылезешь из тачки, я тебе вечером пизду зубами порву!» — припугнул я ее, а эта дура мне и отвечает: «О, да-а-а-а-а!», и смеется, идиотка, лучше бы я ее продал туарегам в рабство, но так как о том, что я поехал вместе с ней, знали по меньшей мере два японца, это могло бы для меня плохо кончиться, поэтому я одумался и сказал ей вежливо: «Пожалуйста, посиди в машине, если ты будешь умницей, сегодня я угощу тебя барашком и буду лизать у тебя между ног в течение нескольких часов»; я ей так сказал, потому что баранина, после того как переварится в желудке, расщепляется на элементы, которые, попадая в кровь, придают характерный запах выделениям из подмышек и вагины, и в том месте, где есть сложная сеть потовых желез и капиллярных сосудов, будет выделяться запах, напоминающий запах печенки только что убитого оленя.

«И этот запах от подмышек такой эротичный, ты понимаешь? Ну ладно, если ты спокойно посидишь десять минут в машине, я тебя до отвала накормлю марокканским барашком, с солью, высушенным в тени и сваренным в горшке, а еще кровь и печень, сваренные в земляной печи! Это раз в десять вкуснее, чем утка, что подают в «Серебряной Башне», это настолько вкусно, что пятьсот-восемьсот граммов мяса проглатываешь, даже не заметив, к тому же баранина не воняет, она приобретает запах после того, как переварится, твоя кровь смешивается с бараньей, отчего и получается такой запах, который потом чувствуется у тебя промеж ног и под мышками, а когда я буду лизать тебя и твой клитор, твои выделения будут пропитаны этим запахом, им будет благоухать вся комната», — так я ей говорил, а девчонка была уже вся под кайфом от выкуренного ею гашиша, ведь курила она в первый раз, и она так и сидела, высунув язык, как ребенок, способная только на то, чтобы качать головой из стороны в сторону, и тогда я отошел от машины и стал удаляться по лабиринту, а ведь уже начинало темнеть, Рейко, а монахини стали предупреждать меня об опасности, но я сказал им в ответ: «Все нормально, не беспокойтесь, я умею себя вести в таких местах»; я нормально себя чувствую, когда гуляю в подобных местах, а тем более если еще и один, когда идешь по кварталу с плохой репутацией, не следует идти, засунув руки в карманы, нужно помнить, что ты находишься за границей, что ты иностранец, не надо напускать на себя слишком гордый и самоуверенный вид, но не следует и показывать, что боишься, это как две стороны одной медали. Нужно идти, будучи начеку, и получать от этого удовольствие; и я пошел в сторону мечети, что стояла на вершине холма в розовом закатном свете, навстречу мне попадались самые разные люди, собаки, птицы, а вдали неясно обозначалась светлая линия горизонта, и вдруг свет Корана воссиял в небе, и все шумы и голоса вокруг были от него… Тем вечером, как обычно, перед обедом я принял всего одну дорожку кокаина, а та девица, впервые попробовав кокса, разлеглась в мазохистской позе, на ее лице читался стыд, казалось, оно говорило: «Мне грустно, я не умею играть на разнице двух желаний», и ты, Рейко, ты всегда была такой же; в такси, что мчалось сквозь ночь, она высунула голову в окно и запела гимн своей школы, она была красавица, она прекрасно выглядела, но, по-моему, в школе у нее никогда не было друга, ибо она была по-настоящему чокнутой, если бы она родилась где-нибудь в Южной Америке, она бы обязательно стала звездой; перед тем как отправиться в ресторан, я смотрел по телевизору прибытие Жискар д'Эстена в Рабат, а она улеглась у моих ног, обхватила их руками и начала их лизать, лизать от колен, она была раздета, совсем голая, но я не просил ее раздеваться, но, поскольку она была с приветом, я позволил ей делать с моими пальцами все, что она захочет, и она засунула их себе в рот, а это было еще до моего знакомства с Кейко, и она сосала пальцы у меня на ногах в течение двух часов, экран телевизора испускал зеленый свет, и, любуясь на ее зеленые ляжки и задницу, я захотел услышать от нее «нет», но так как это был ее первый опыт с кокаином, вся ее кровь была отравлена ядом мазохизма, и она сосала мои пальцы, словно собака, нашедшая кость, вот тогда мне захотелось, чтобы она сказала «нет», но я понимал: чтобы заставить ее это сделать, мне понадобилась бы помощница; каждый раз, когда я рассказывал эту историю Кейко, та возбуждалась как бешеная, и именно поэтому она привела тебя, Рейко, я помню, помню, как однажды, когда ты брала у меня в рот, Кейко вставила тебе в задницу тюбик губной помады, а ты помнишь? это случилось спустя некоторое время после нашей первой встречи, помнишь? Я еще ничего не знал о тебе, я считал тебя обыкновенной девицей, вероятно, с примесью мазо, приехавшей из деревни, чтобы попытаться получить роль в музыкальной и немного эротической комедии, у тебя всего-то и было, что приятная мордашка и красивое тело, ты говорила о сложных вещах, читала умные книжки и неправильно употребляла вычитанные оттуда понятия, и все-таки я заметил, что у тебя есть некоторые способности, и сначала, даже когда ты ничего не говорила, мне казалось, что ты самая настоящая оторва, но сдержанная, осторожная, конечно, это возбуждало во мне любопытство и мне захотелось поэкспериментировать, мне хотелось услышать твой голос, когда ты закричишь «нет!»; ну так вот, ты начала сосать мой член, а я велел тебе не останавливаться, что бы ни произошло, и ты согласно кивнула, не выпуская, правда, член изо рта, помнишь? а Кейко это рассмешило, и она двумя руками раздвинула тебе ягодицы и твое влагалище так, чтобы мне было хорошо их видно в зеркало, Кейко ведь настоящий гений, когда дело касается зеркал; как и было задумано, Кейко смазала твою дырку маслом и ввела туда анальный вибратор, но у нее возникла идея использовать в этом качестве губную помаду «Шанель», как она заметила, задница у тебя была маленькая и славненькая, как у младенца…

Рейко, ты ведь сильная и умная девушка, может быть, ты об этом забыла, но ты так и не произнесла «нет», ты говорила мне очень тихо, так, чтобы только я мог тебя слышать: «Учитель, велите ей остановиться, учитель, пожалуйста, скажите Кейко, чтобы она прекратила», все повторяла и повторяла ты; разумеется, Кейко все было отлично слышно, и все твои «скажите, чтобы она прекратила, велите Кейко остановиться» очень смешили ее, она прямо наслаждалась этим, правой рукой она вкручивала тебе в зад губную помаду, а левой поворачивала маленькое зеркальце так, чтобы показать мне твой анус, весь красный от помады, время от времени она прикладывала зеркальце к своей промежности и ерзала по нему, и вплоть до сегодняшнего дня наши развлечения втроем, с тобой и с Кейко, остаются для меня самыми памятными, даже более памятными, чем только с тобой одной или только с Кейко, и даже больше, чем со всеми прежними девушками, хотя я и приводил их к себе по пять-шесть; все равно то, что было между нами троими, возбуждает меня больше всего и не идет ни в какое сравнение, между нами никогда не было этих сопливых сантиментов, это было больше, чем просто обнаженные тела и половые органы, это было… да, это можно назвать устаревшим словом «моногатари», то есть «сказ», это самое прекрасное определение, самое прекрасное слово в нашем языке… моногатари… нет более романтичного слова, чем это, его можно произносить только шепотом, и сразу чувствуешь, как начинает вибрировать твое тело. Не так ли? Повтори за мной: «Моногатари, моногатари, мо-но-га-та-ри, мо-но-га-та-ри», вот так, шепотом, «вещи» (моно) «разговаривают» (катару), ты понимаешь, какое это необыкновенное слово, говорят, что оно было изобретено специально для мазохистов, «гатари», это сходство двух слогов и создает впечатление, благодаря которому можно прочувствовать все тончайшие оттенки и смыслы; иначе говоря, чтобы что-нибудь сказать, нужно самому стать вещью, мысль глубокая, ведь вещи — это те, кто подвластны, кто говорит, и эти говорящие вещи — рабы, евнухи, проигравшие сражение генералы, угнетенные, те, кто в меньшинстве, примитивные народы, дикари, а те, кто живет грабежом и убийством, кочевые народы — они как раз ничего не говорят, они ни о чем не рассказывают, считается, что орды Чингисхана не имели собственной истории; а бредни ученых убеждают нас в том, что наши предки, пещерные люди, изобрели язык только потому, что они не могли выжить в одиночку, им была нужна общность, чтобы противостоять более сильным зверям, что язык родился из системы охотничьих знаков… какая глупость, Рейко, ты ведь много читала, ты же знаешь об этом, правда? Система знаков — это всего-навсего система знаков, ну, вроде той, что обмениваются подающий и принимающий в бейсболе или в футболе, когда защитники создают искусственный офсайд, в системе не нужны слова; а другие ученые мужи утверждают, что язык появился лишь потому, что два племени, собираясь у костра, могли пообщаться, все это вздор, вот ты говоришь мне про ученых, хотя девицы из садомазохистского клуба за углом ближе всего к истине: только боль, и ничто другое, может породить слова, если бы не существовало страха за свою жизнь, то эволюция просто не началась бы, и не было бы никакого прогресса, и никто бы и не подумал заговорить; а как ты полагаешь, почему есть люди, которые изучают иностранный язык уже будучи взрослыми? да потому что они ждут, пока их не клюнет в жопу жареный петух, и только тогда начинают учиться, то же делали и наши пращуры, все это были времена незапамятные, и, конечно, проблема состояла не в том, чтобы запомнить несколько иностранных слов; они изобрели язык, но кто конкретно его изобрел? Для охоты или плясок у огня слова не требовались, так, значит, кто?.. И вот я говорю, что это были приговоренные к смерти и рабы, или инвалиды от рождения, которые не могли ходить на охоту, им было нужно объяснение, прощение, им было необходимо объясниться, чтобы вырваться из лап смерти; вот они-то и стояли у истоков языка, они и были первыми сказителями, певцами моногатари, язык пришел к нам от мазохистов. Садисты, хохоча, засовывали им в задницу колпачки от губной помады, а те, надрываясь, тряслись от боли, вот и все… а ты, ты вела себя превосходно, знаешь, почему я так говорю? Если бы ты тогда закричала «нет!», или заплакала бы, или же разозлилась, то наша замечательная игра тотчас бы и закончилась; мне постоянно, постоянно, постоянно, постоянно, постоянно, постоянно снится один и тот же кошмар: картины облавы в варшавском гетто, мальчишка прячется среди руин в квартале, прочесываемом эсэсовцами, их отряды проходят дом за домом, поджигая их при помощи огнемета, солдат многие сотни, и они должны произвести окончательную зачистку в этом квартале, а у парня нет ни малейшего шанса вырваться оттуда, и он прячется там, в развалинах гетто, не смея вскрикнуть, превозмогая страх, и это все я вижу в моем сне, и паренек не может одержать победу над этими молодыми людьми, ощущающими полнейшее превосходство своей модели мироустройства, а ему всего десять лет, возраст неустойчивый, жестокий, и в конце концов эсэсовцы окружают его, они знают, что он там прячется, слышен их порочный смех, им весело, они забавляются, спрашивая, сколько времени потребуется, чтобы ребенок потерял голову от страха и вылез, громко крича, из своего убежища, это заводит их, и наконец эсэсовский капрал бьет ногой по краю мусорного контейнера, в котором спрятался мальчик, и вот он, окруженный множеством солдат, и капрал хватает его за волосы, чтобы вытащить из бака наружу, и мальчик кричит: «Нет! нет… нет!»; и в это мгновение я оказываюсь на его месте и игра закончена, я превращаюсь в этого мальчишку, понимаешь? Довести себя до того, что начинаешь орать «нет!», это садомазохизм, причем не важно, идет ли речь о детской игре или же о судьбе Восточной Европы, это одно и то же, в то мгновение, когда кричат «нет!», игра оканчивается, а ты это прекрасно поняла, Кейко была тобой просто восхищена, она сказала, что ты — супер, что ты была то, что надо, благодаря тебе сказка продолжалась, и это сказание, история между тобой, Кейко и мной ни на минуту не прекращалась, хотя это и было достаточно рискованно, и не могло кончиться ничем, кроме как разрушением, рано или поздно, и ты поддерживала это, ты оказалась достойной, а ты помнишь ту ночь, когда Кейко научила тебя этому танцу? да, ту ночь, когда вы с ней познакомились, помнишь? ты помнишь это, Рейко? ну да, ты всегда все помнишь»…

Тяжелые тучи застыли на месте и больше не приближались. Я слушал исповедь Рейко, и мне уже было наплевать на то, пойдет дождь или нет. К тому же с какого-то момента ее речь перестала быть похожей на исповедь. Это уже были слова человека, которого она звала «учитель». При этом она не становилась сама «учителем» — она играла свою роль с максимальным напряжением. Это не было обычным сосредоточением, как, например, когда переходишь улицу, увертываясь от машин, или когда внимательно рассматриваешь картину, или опрокидываешь стаканчик в злачном местечке. В какие-то моменты, когда она силилась вспомнить то или иное слово, сказанное «учителем», мускулы на ее лице напрягались так, что мне чудилось, что она вот-вот заскрежещет зубами; но иногда тело ее полностью расслаблялось, будто бы она снова пыталась войти в образ. Казалось, что она уступает на время свое тело учителю. Интервалы между этими двумя фазами, напряжения и последующего расслабления, становились все короче, а затем они и вовсе смешались, сделавшись практически неотличимыми. Слова учителя давались ей нелегко. Тщательно выверяя каждое из них, Рейко напрягала все силы, стараясь удержать в памяти ускользающие мгновения, и временами речь ее становилась как бы рубленой, хотя, в целом, говорила она быстро, даже слегка задыхаясь. Создавалось впечатление, будто по полу скользит каменная или бронзовая статуя огромных размеров. Рейко играла, вкладывая всю душу в свою роль, тогда как я оставался в стороне, причем не как зритель в зале — просто я не мог пошевелиться. Правда, говорить «оставался в стороне» было бы не совсем верно. Я чувствовал себя захваченным неким магнитным полем, созданным этой актрисой. Мне больше не было никакого дела до ливня, я перестал понимать само значение слова «ливень» и связь между ним и серыми тучами, нависавшими над морем. Бело-голубой пейзаж Варадеро больше не ассоциировался со словом «пляж». Но это не означало, что я потерял рассудок. Точно так же, как Рейко могла вырваться из объятий своего безумия, лишь уступая свое тело учителю, так и я, смешивая понятия «пляж», «ливень» и «пот», мог еще осознавать, что нахожусь здесь. Такое со мной происходило первый раз за всю жизнь, хотя это и не казалось мне странным. Мое сознание удерживалось лишь тем, что актриса обращалась ко мне. Я был ее единственным зрителем.

— «Как тебе удается все это запоминать? Ты, я, Кейко — мы были вместе по собственному желанию, но на самом деле это было не так, и дело было даже не в том, что я удерживал вас обеих своими деньгами, просто вы жаждали овладеть профессией, вам хотелось получить ангажемент: Кейко как танцовщице в музыкальной комедии, а тебе как актрисе — а почему бы и нет, в конце концов? не так ли, Рейко, мне кажется, хорошо, что все шло от интереса, и весь тот расчет, и то, что не было по расчету, — все это на самом деле и называется любовью; а мы никогда не рассказывали о нас самих, Кейко не могла найти общего языка со своими родителями, у тебя было несчастное детство, а меня несколько раз пыталась убить собственная кормилица, вот и все… мы никогда не рассказывали о нашем прошлом, и странно, что потом мы и не старались узнать больше друг о друге; а не вспомнишь ли, как в тот вечер началась наша игра, а, Рейко? ты ведь помнишь… я-то и не вспомню, а ты? ты же помнишь?

— Вы пригласили нас есть суси.

— Ах вот как?

— Вы с Кейко ждали меня на первом этаже, в ресторане отеля «Акасака», я пришла позже.

— И что Кейко сказала тебе?

— Она произнесла: «Вас зовут Рейко, не так ли? Я много о вас слышала».

— А что ты подумала тогда о ней?

— Я вам уже не раз говорила об этом, кажется, тогда я сказала, что такого человека, как она, я не встречала до этого ни разу, ведь я работала секретарем в агентстве «Денцу» и там повидала и артистов, и писателей, и композиторов-аранжировщиков, и манекенщиц, и актрис, однако Кейко совсем не была на них похожа, тогда ей было всего двадцать, но я бы ей дала все тридцать пять… конечно, она была чрезвычайно красива, с гладкой шелковистой кожей, но мысленно я ее представляла некоей Пизанской башней, которая вот-вот рухнет, она выглядела так, словно пережила десятки, сотни периодов упадка и последующего возрождения, и лишь сила ее воли удерживала ее от падения, мне показалось, что ей грозит опасность, действительно, это было что-то необыкновенное.

— И каким образом тогда началась наша игра?

— Поскольку в результате прослушивания было не ясно, получила ли я роль, Кейко сказала, что после обеда она хотела бы посмотреть, как я танцую, и что мне не следовало слишком наедаться, правда, не из-за танца, а из-за того, что на сытый желудок экстази действует очень слабо.

— Ах да, ведь ты тогда впервые попробовала экстази. Да, помню, на вид ты была такая душечка с расширенными во весь глаз зрачками, как у ребенка, у Феллини в «Ла Страде» имеется сцена в деревне, где Джельсомина встречает мальчика-шизофреника, в японском прокате эти кадры были вырезаны, так вот, у тебя были точь-в-точь такие же глаза, как и у того мальчика; Кейко показала тебе танец «латино», она покритиковала тебя за то, что в твоем исполнении совсем не чувствовалось сексуальности, и после того она стала показывать стриптиз, так?

— Она мне сказала, что я еще не знаю, что такое стыд. Она также заметила: «Учитель будет на тебя смотреть, поэтому, когда ты окажешься к нему лицом, выставляй вперед свой таз, а когда повернешься к нему спиной — выгибайся, чтобы продемонстрировать ему свой зад, все твои достоинства должны быть на виду»; я танцевала фламенко, но в той позиции, которую показала мне Кейко, это было весьма затруднительно, тогда она стала орать на меня, мол, вижу, вы не вполне понимаете, о чем я вам говорю; я очень удивилась, так как меня еще никто не одергивал в таком тоне, да притом еще и женщина, я испугалась настолько, что даже заплакала, все это происходило в номере отеля «Акасака», откуда был виден весь Токио, там еще стоял стеклянный столик, и пока я рыдала, подействовало экстази… Учитель, не припомните, сколько раз со мной вы принимали экстази? В любом случае тогда был первый раз; Кейко, лежа на диване и мастурбируя, продолжала повторять: «Вы не знаете, что такое стыд», на ней был костюм восхитительного цвета, кажется, цвета глицинии, и она расстегнула пуговицы на блузке, потом высвободила грудь; «Эй, у меня маленькие груди, правда? Ведь правда маленькие?» — и говоря все это, она зажала соски большим и указательным пальцами, а потом она задрала юбку на живот, продолжая говорить тихим голосом: «Мне стыдно, стыдно, потому что у меня на лобке слишком густые волосы», и она спустила чулки, и я, никогда не имевшая лесбийских наклонностей, почувствовала, что возбуждаюсь, конечно, отчасти здесь проявился эффект от экстази, но тем не менее я возбуждалась; «А теперь вы повторите все это», — сказала она мне, и я попыталась, но у меня все равно не вышло так же хорошо, как у Кейко, и она опять стала кричать на меня, и пока приходила в себя, я оказалась лежащей на животе на том самом диване, абсолютно раздетой, а Кейко говорила мне: «Ты возбуждена, но ты еще далека от того, чтобы почувствовать настоящий оргазм»; как она могла знать об этом — не понимаю, но как только я увидела, что она видит меня насквозь, я стала приподниматься на колени, выставляя зад, и тогда Кейко вставила палец или что-то другое мне во влагалище, ритмических движений, правда, не получилось, но я уже не могла сделать лучше; и тогда она говорит мне прямо в ухо: «Рейко, пока я стараюсь доставить тебе удовольствие, ты должна смотреть только на учителя»; и я кивнула в знак согласия, но мне было так хорошо и так стыдно, что отвела глаза в сторону, и Кейко не выдержала: «Ну ты полная дура, настоящая идиотка, я не просила тебя кричать, не просила шевелить задницей, не просила дергать плечами, я велела тебе смотреть на учителя, смотри же на учителя, смотри на него не отрываясь, это несложно, это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, так ведь? в состоянии, да?» Я слышала эти слова, наверное, десять тысяч раз с момента моего рождения, каждый раз, когда мне приходилось жестоко ругать себя, говорить самой себе, что я ничтожество, когда мальчишки не хотели играть со мной, каждый раз мне говорили те же самые слова, и я тогда съеживалась и чувствовала себя несчастной и маленькой, а потом эти слова сделались как будто громче, словно кто-то говорил мне: «Это не твои уши и не твоя голова, это где-то внизу, это самое дно, да, там, на самом дне, ты должна пережить самый глубокий стыд», словно мне повторяли раз за разом:

Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да? Это, по крайней мере, Это, по крайней мере, Это, по крайней мере, Это, по крайней мере, Это, по крайней мере…»

…слова шли, усиливаясь, из самого моего чрева, словно сдавленный звук, я хочу сказать, это напоминало стон аккордеона, и я снова начала плакать, и, плача, я смотрела на учителя, и вот так, не закрывая глаз, я испытала первый в жизни оргазм, не так ли, учитель? вы вспоминали об этом? Ну конечно, вы помните об этом, вы всегда помните то, что вас устраивает, не стройте иллюзий, я была далека от того, чтобы всегда, всегда, всегда и исключительно думать о вас, напротив, постоянно, постоянно, постоянно я забывала о вас, просто я не могла вам прямо сказать об этом, в течение двух с половиной лет, что я жила с вами, во мне много чего накопилось, но я не проводила с вами все время, вы звали меня, когда вам это было удобно, словно свою собаку: «Эй, пошла! идем на охоту!», но вот что единственно верно, так это то, что высвистывали вы меня мастерски, я очень хорошо помню, как я впервые увидела вас, я хорошо запомнила, как я в первый раз вошла в эту комнату на прослушивание, в ней было что-то странное: аура? «ки»? энергия? Не важно, как это называется, но оно там присутствовало, интересно, не от вашего ли взгляда там установилась такая атмосфера, в соседней комнате, где меня заставили ждать, я почувствовала, как начала расти моя ненависть, размалеванные красавицы в броских нарядах, вид из окна на Токио, походивший на сад в банке, диваны и кресла с вышитыми логотипами отеля, изогнутый полированный термос, в котором отражалось мое искаженное лицо, я должна была ненавидеть все это, иначе бы умерла прямо в этой комнате, моя семья не из бедных, но я никогда не сталкивалась с этим миром, в котором вы, кажется, провели всю свою жизнь, девяносто пять процентов людей не имеют даже представления об этом мире, и поэтому я должна была ненавидеть все, что могло находиться в той комнате, я решила покончить с собой, и ваш взгляд чувствовался даже за стенкой; в своем резюме я указала, что мне исполнился двадцать один год, когда на самом деле мне было двадцать четыре, два или три года до этого я работала в агентстве недвижимости, так вот, тогда тоже были смотрины, и девушки были приглашены в один из первоклассных токийских отелей, чтобы из всех них выбрать трех наиболее красивых, я оказалась среди этих трех; работа в агентстве не требовала никаких способностей: требовалось только сопровождать босса в ресторан, в бар, там я играла роль модного аксессуара и не более того, никаких тебе убеждений взглядом, никаких обменов важной информацией, у меня не было повода для ненависти, я должна была просто стоять там, как идиотка, впрочем, теперь, даже после того, как я сделалась вашей карманной собачкой, временами я вспоминаю те смотрины, сравниваю, и мне думается, что тогда, по крайней мере, передо мной стояли реальные цели, ведь для того чтобы добиться чего-то значительного, требуется желание, это требует каких-то затрат и связано с риском, а так как у торговца недвижимостью желание полностью зависит от наличия денег, а деньги непосредственно не предполагают удовольствия, размеры этого желания должны быть огромными — вот что я думаю по этому поводу; итак, я сидела в этой комнате, и когда меня вызвали, у меня ладони были уже влажными от пота, я старалась держать себя в руках, но это плохо получалось, в комнате было множество народу, стояла видеокамера и такой огромный стеклянный стол, которого я еще никогда не видела, а вас я заметила лишь краем глаза, я видела вас в течение двух десятых секунды, а потом я уж не смотрела ни на кого, и желание заполнило всю комнату, вернее, было два желания: ваше и мое, все остальные люди были не в счет, я больше никогда не испытывала такого животного чувства к другому человеку, как в тот раз, до сих пор я была подобна явлению растительного царства, у растений не бывает оргазма, по правде говоря, это было в первый раз, но не всегда получается так, как хотелось бы, вы тогда не сказали главного, а я подумала, что не понравилась вам, в комнате для ожидания другие девушки болтали, что вы сказали кому-то из них, что она красавица, у кого-то оценили некоторые фигуры танца, арабески и адажио, но вот про меня вы ничего-то и не сказали, я была убеждена, что провалилась, да у кого угодно могла появиться подобная мысль, не так ли? В те времена я работала в небольшом агентстве по подбору артистов, которое приглашало меня покривляться на приватные встречи политиков, а мой договор с агентством недвижимости к тому моменту уже был расторгнут, так что единственная постоянная работа у меня была три раза в неделю в баре фламенко; неделю спустя после того прослушивания трое мужчин в костюмах и при галстуках пришли в агентство, директор принял их очень услужливо, а потом объявил мне, что я должна покинуть его агентство, что я перехожу в другое, все это он сообщил чрезвычайно вежливым тоном, я поняла, что он продал меня, позже он позвонил и добавил, что за меня ему дали что-то около трех с половиной миллионов иен, он заклинал меня никому не рассказывать об этом и не звонить больше ему, и что он сам тоже больше никогда не позвонит мне, а потом, в ближайший вечер, меня пригласили в бар, где играл немецкий пианист, он исполнял джаз в какой-то механистической манере, я промучилась два часа, решая, что бы мне надеть, я выбрала свое красное платье, самое короткое, еще полтора часа я выщипывала у себя волоски, за ушами и под мышками я умастилась духами от «Герлен», а их оставалось на самом донышке, потом я быстро наложила легкий макияж и наконец вышла, но в баре мне сначала пришлось пообщаться с одним влиятельным бизнесменом и прослушать его усыпляющую лекцию об условиях и задачах производства, в конце концов он ушел и подошли вы, на вас был летний костюм из очень легкой ткани, галстук цвета индиго с розоватыми прожилками, вид у вас был крайне усталый, вы были плохо выбриты, под глазами мешки — впервые я видела плохо выбритого человека в шикарном костюме и галстуке, вы поздоровались со мной и, глядя на пианиста, присели на диван, пробормотав сквозь зубы: «Почему бы ему не исполнить что-нибудь из Билла Эванса, ведь в остальном немцы полные ничтожества», и в течение минут пятнадцати мы с вами говорили о джазе, рассуждали об Эрике Долфи, Майлзе Дэвисе, Альберте Эйлере, Сан Ра, потом мы направились в ресторан, я не помню, находился он в том же здании, где и бар, или нет, когда вы впервые дали мне попробовать экстази, вы сказали, что это медицинский препарат, разработанный в Швейцарии для страдающих аутизмом, он позволяет снять внутренние запреты и делает поведение человека более искренним: «А вам не хотелось бы искренне рассказать мне о чем-нибудь?», и я вам сказала, что солгала относительно моего возраста и что я совсем забыла, где находится ресторан; он и вправду оказался очень маленьким, немного старомодным, официант и посетители говорили тихими голосами, голоса сливались в один, и их невозможно было различить — совсем как ветер в распустившихся листочках вишневого дерева, после того как опали цветы; в начале мая я стала ощущать у себя сексуальное настроение, для меня это означает, что моя ненависть рассеивается; меня глубоко и больно задели ваши слова после первой нашей встречи, я не знала, что происходит, и тут вы заявили: «Рейко, то чувство, о котором ты говорила, я уверен, что это ненависть», для меня это было подобно открытию, что маленький пушистый зверек, которого я выхаживала, оказался, к примеру, злобной лаской: «Я допускаю, пускай будет ненависть, но вы скажите, отчего такая штука могла зародиться во мне?»

«Тебе пришлось отказаться от чего-то, когда ты была совсем маленькой, и с этого момента в тебе начала расти ненависть, я не хочу знать, из-за чего именно, но ты оставила попытки как-то воздействовать на окружающий мир, ты потеряла самоуважение и стала копить ненависть, которая развивалась одновременно в двух направлениях: против тебя самой и против всего остального мира, но это была всего лишь точка отсчета». «Это чувство изначально было недифференцированным, я не знаю, когда оно стало оформляться, но я ничего не могла поделать, когда мой отец напивался, он изменялся до неузнаваемости, я была старшей дочерью в семье и он меня очень любил, но вечером, когда он напивался, он становился совершенно невыносимым, я пыталась вступиться за мать и младшего брата, но отец пьяный сильно отличался от отца трезвого, и с этим ничего нельзя было поделать, мы с матерью решили относиться к этому, как относились бы к сильному дождю, снежной буре или тайфуну, не это ли и обусловило мой отказ от каких-либо дальнейших попыток? Когда вы сказали, что это ненависть, я вспомнила комнату, где я дожидалась очереди на прослушивание, и ресторан, где я увидела вас вторично, глядя по сторонам, слушая, что творилось вокруг, я думала о том, как все это прекрасно, а мгновение спустя я решила, что все равно ничего не могу с этим поделать, но тем не менее я не ушла, когда люди перестали обращать на вас внимание; в принципе ненависть испытывают к тому, кто сделал возможными ваши отношения с людьми; тот, кто способен на сильную и постоянную ненависть, уходит или же выказывает агрессию, мечет громы и молнии, он будет стараться разрушить эти отношения»; я же, ненавидя, ничего не могу сделать, моя ненависть остается статичной, четко разделенной на два направления: не против моих отношений с людьми, а против места и против меня самой, она больше не развивается, она остается такой же, поэтому-то я смирилась и стала терпеть, а для этого мне постоянно что-то требуется, и это что-то я называю красотой, я нуждаюсь в чем-то прекрасном, способном заморозить мою ненависть, но это же глупо, ибо красоты не существует, ну, быть может, только лишь в воображении, а так она может существовать исключительно при наличии угрозы ее разрушения, как только она приходит в состояние стабильности, красота исчезает, а я, как только нахожу что-нибудь действительно прекрасное, инстинктивно стараюсь сохранить его нетронутым, «законсервировать», тогда как учитель жил в состоянии непрекращающейся опасности, главным образом из-за того, что он вводил неизвестные элементы в наши с ним отношения: музыкальная комедия, эта женщина, звавшаяся Кейко Катаока, множество других, наркотики, садомазохистский секс, музыка стран Восточной Европы, цыганская, кубинская, бразильская, путешествия ради смены места — все, что только могло прийти ему в голову, но у него было еще что-то, чего я никогда не понимала, у меня все еще остается сомнение, что было для этого человека, называвшего себя Язаки и которого я зову учителем, важнее всего? Была ли это я или же все то, что он привносил в наши отношения?

Лично я думаю, что вряд ли моя персона представляла для него такую великую ценность — да и могла ли я даже думать об этом при такой заниженной самооценке; а может быть, оба аспекта были ему одинаково важны, как один, так и второй, но тот, кто отказался от активного вмешательства в жизнь, нуждается в четком разграничении между этой самой жизнью и собой; Кейко Катаока, даже когда она, развратно причмокивая, облизывала мою грудь, неистово меня ненавидела, думаю, это была не ревность, она сказала мне, что ненавидит, и я ее тоже ненавидела, не из-за того, что она была больше меня или лучше танцевала, а потому, что она не отказывалась от своей активной позиции; в ресторане нам подавали закуски, суп, еда буквально таяла на языке и ласкала желудок, мы пили вино и «Арманьяк», но я не могу припомнить, о чем мы говорили с Язаки, сам же он говорил прямо, без обиняков: «Я частенько наведываюсь сюда нажраться, но прихожу сюда обязательно с девушками покрасивее тебя», — вот так он издевался надо мной в течение всего обеда; в действительности я еще спрашиваю себя, почему же я спала с Язаки, ведь физически он не удовлетворял меня… полагаю, что я еще до этого была уже развращена его словами, его взгляд был не такой, как у других мужчин, это был всеобъемлющий взгляд, я не знала никого, чей взгляд мог бы так различаться в зависимости от того, смотрит ли на вас человек или же не обращает никакого внимания, когда он игнорировал меня, я чувствовала себя такой ничтожной и отчаявшейся, вот например, когда мы ездили в Мадрид, мы остановились в «Плазе», и на следующее утро после бурно проведенной ночи, наркотиков и секса, проснувшись, я не застала его в постели, он стоял на террасе и смотрел на улицу, а я даже не смогла спросить его: «Что же ты делаешь?» — как же мне не сомневаться в себе! А каково это было для Кейко? Даже теперь я все еще думаю об этом, а когда мы закончили обед, Язаки дал мне денег на такси и я вернулась домой, в те времена я снимала дешевую комнату в Йойодзи, я поднялась по железной лестнице, вынула ключ, толкнула дверь ногой, сбросила туфли и бросилась в сортир блевать, у меня было такое ощущение, будто омар и грибы под соусом, и вся прочая пища находились не в желудке, а где-то в легких, меня рвало, и я вновь видела глаза Язаки, я долго блевала, упрекая себя за то, что настолько закомплексована, что теперь должна выблевать только что принятую пищу, создавалось впечатление, что я не забуду до гробовой доски эту блевотину, что два часа назад я была не в ресторане, а брала в рот у мужика, державшего меня за волосы, я беспрерывно спускала воду и вдруг почувствовала, что мне хочется трахаться, я плакала, но в то же время меня изнутри словно обжигало что-то, я хотела, чтобы кто-нибудь порезал мне задницу ножом, я уверяла себя, что это все из-за вина и коньяка, но передо мной вдруг возникли глаза Язаки, дура, говорил он, я проглотил обиду, видишь, я совсем раздет, дура, — он хохотал мне в лицо, ты ничтожество, повторял он, словно припев, своим низким голосом, этот рефрен я слышу и сейчас, и я начала мастурбировать, не прекращая блевать, я думала, что он смотрит на меня, да, он смотрел! чтобы привлечь его взгляд, я была готова убить любого, не знаю, что там с Кейко, но выбрана оказалась именно я, смотри на учителя не отрываясь; это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да?

Это был первый раз в моей жизни, когда меня просили мастурбировать перед зрителями, первый раз в жизни мне вставили вибратор в зад, первый раз я испытывала такой сильный оргазм, первый раз я плакала оттого, что мое влагалище сжималось, словно мехи аккордеона, впервые я рыдала у кого-то на глазах, ибо Язаки, не шевелясь, смотрел на меня все это время, толчки вибратора усилились; «Плачь как ребенок, плачь сильнее», — говорила женщина, которую я ненавидела, и в этой отвратительной позе я рыдала, я плакала и кричала, и не могла остановиться, и слышала при этом, как разговаривали Язаки и Кейко Катаока:

аутизм,

успокой ее,

в детстве она не умела выражать свои чувства, все-таки она по-настоящему красива, она никогда не умела принимать чужие ласки, дай ей одеться,

хочешь посмотреть, у нее пена идет из влагалища, нет,

поцелуй ее, можно, правда?

нет, теперь я не хочу, чтобы ты ее целовала, наверно, это все потому, что она первый раз попробовала экстази,

нет, не потому,

все бабы одинаковы, когда плачут, это все аутизм.

Я чувствовала, что сдалась, меня обложили со всех сторон, но, странное дело, это не казалось мне неприятным, и в то время, пока я размышляла об этом, плача без остановки, я вновь переживала ту сцену, когда я мастурбировала, блюя, я казалась себе каким-то маленьким зверьком, зверьком, зверьком, который стоит на мосту или на крыше и кричит своим слабеньким голоском, в этом не было ничего неприятного, тут я осознала, что Язаки еще меня ни разу не обнял, он даже не дотронулся до меня, и во мне вспыхнуло страстное желание мстить им, Язаки и Кейко Катаоке, странно, но в это мгновение ко мне вернулась способность к активным действиям, и она не угасла, хоть я и не могла воспротивиться тому, чтобы стать собачкой Язаки, да, я была его карманной собачкой, иногда я была собачкой и Кейко Катаоки, и, признаюсь, мне нравилось, когда они разрывали меня на части.

*****

Рейко вдруг задрожала всем своим телом, и я инстинктивно ощутил, что мне следует помочь ей. Ее глаза были влажны и блестели, словно бы она собиралась заплакать, но она не видела ничего. Взгляд ее перебегал с одного предмета на другой. Она смотрела то на меня, то на пейзаж, расстилавшийся за окном, потом переводила глаза на мою грудь, руки, ножки кресла, тени от них, потом подняла глаза и проследила за тяжелыми тучами на горизонте — но ни разу не сфокусировала взгляда ни на одном предмете. Это напоминало фотоаппарат с севшим аккумулятором — ничего не могло отобразиться в его видоискателе, то есть на сетчатке ее глаз. Так, неловко, неумело, она пыталась напрячь свои душевные силы и обратиться к своей памяти. Я начал понимать, почему эта женщина сошла с ума, вернее, я задался вопросом, что могло бы произойти, если бы она прожила хотя бы один день нормально. Мне казалось, что, если мне не удастся остановить ее, она разрушит самое себя. А что это значит для человека? Физически — это разбить себе затылок, истечь кровью или вызвать остановку сердца. В любом случае начнет расползаться лицо, тело окоченеет, а потом станут разлагаться мягкие ткани. А что произойдет в случае душевного распада? Об этом я ничего не знал. Это полное истощение, потеря самосознания, а с Рейко могло произойти вообще все что угодно, и я не хотел видеть этого. Не то чтобы я боялся неприятностей, если бы ей, например, вздумалось вскочить на балюстраду и броситься вниз, нет, я страшился того, что она может тем самым похитить мою энергию, необходимую для продолжения жизни. Я испытывал что-то вроде предчувствия и опасался, что она выкинет подобный номер перед смертью. Я не знал, что может произойти, но знал наверняка, что не хочу этого видеть.

Но как остановить ее монолог? Ведь только рассказывая, концентрируясь на своем прошлом, эта женщина могла справляться со своим безумием. И эту концентрацию следовало нарушить, но это-то и было самым трудным, поскольку у Рейко концентрация принимала совершенно особую форму. В связи с этим случаем я вспомнил обряд сантерии, местного верования, на каковом я присутствовал месяц спустя после приезда на Кубу. Все проходило в небольшом городке в двух часах езды от Гаваны. Само собой, это было не тем событием, на котором свободно мог присутствовать японский фотограф. Я сидел в гаванском ресторанчике и собирался приняться за жареные поросячьи ножки с чрезвычайно крепким пивом «Атуэй», когда ко мне подошел подозрительный тип, промышлявший контрабандой сигар, который произнес: «За десять долларов я свожу вас посмотреть на обряд сантерии». В то время я не имел никакого представления о том, что такое сантерия, по наивности полагая, что речь идет о каком-то виде национального искусства.

Сантерия насчитывает множество направлений, и знать обо всех, разумеется, невозможно. Одним из них можно назвать гаитянское вуду, нечто подобное существует и в Бразилии. После того как сюда начали привозить чернокожих рабов, здесь быстро стали распространяться, распадаясь на множество отдельных культов, примитивные африканские верования, такие как черная и белая магия Нигерии и Конго. Юка, Макута, Пало, Йесса, Ара-ра, Олурун, Абакуа, Брикамо, Ганга, Ошун, Чанго… список можно продолжать до бесконечности. Большая часть из них направлена на достижение человеческого благополучия и располагает обширными знаниями в области природной фармакопеи. Встречаются сантерии, организованные на манер тайных обществ. У каждой сантерии есть свои барабанщики и свои особые ритмы, песни и танцы, радения проводятся ежегодно в положенное время.

Церемонии и обряды могут проводиться в различных формах, в них участвуют от десятков тысяч до десяти человек, например жителей одного дома. Но даже в таких небольших церемониях все равно сохраняется элемент таинства, и туристы, даже готовые за это заплатить, туда не допускаются. При этом желающий участвовать в обряде должен пройти посвящение, как в те времена, когда чернокожие рабы из разных племен и различных верований помогали друг другу выжить. Так появились своего рода гиды, специалисты по местным достопримечательностям, которые готовы предложить вам посмотреть на такую церемонию за деньги. Перед тем как пойти туда, мне сказали, что всякого рода фотосъемки категорически запрещены, добавив, что нарушение этого запрета может повлечь за собой мою смерть от колдовства. Так что все фотопринадлежности я благоразумно оставил дома. Мне было известно, что карибская магия сильна чрезвычайно. Я знал многих, кто скончался, отнесшись к этому легкомысленно. На алтарь кладется кукла, ставятся свечи, петушья голова и перья, сперва участники едят, а потом под звуки песен и бой ритуальных барабанов начинается танец. Как минимум он продолжается два дня и две ночи, иногда — неделю. По причине экономического эмбарго с топливом было весьма напряженно, и все огни в городе были погашены. Меня провели в какой-то дом, и я увидел нескольких чернокожих, танцевавших под барабанный бой. Один из них отличался огромным ростом, на нем не было ничего, кроме штанов из грубой материи. Он танцевал в комнате приблизительно в двадцать квадратных метров, вымощенной плиткой, и, судя по всему, находился в трансе. Проводник сказал мне, что он танцует уже более двадцати часов. Его ноги были в крови. Я подумал, что он мог порезаться об острые края облицовочной плитки или об осколки бутылок от рома. Чтобы сделать невозможным чье-либо непрошеное вторжение, окна и двери были наглухо закрыты. В соседней комнате на полу клокотал на огне котелок, и было ужасно жарко. Что там варилось, я не видел, но, судя по запаху, это были внутренности животных. Моя футболка сразу же намокла от пота, но, стараясь не терять из виду танцующего человека с окровавленными ногами, я забыл о жаре.

Чернокожий был в трансе, легкая улыбка играла на его губах, но при этом он сохранял свои умственные способности. Подтверждение тому я получил, когда он глянул на меня, словно хотел спросить: «Кто ты?» Проводник представил меня как японского студента, занимающегося исследованием культов сантерии, хотя сути дела это не меняло: в комнате находился посторонний. Но гигант оказался добрее, чем остальные танцующие. Он приблизился ко мне, не прерывая своих движений, простых и изящных одновременно: левая рука и правое колено, потом правая рука и левое колено. Какое-то время он смотрел на меня с высоты своего роста, и капельки его пота долетали до моего лица. Позже, взглянув на часы у себя на руке, я понял, что великан танцевал прямо передо мной в течение одного часа. Я чувствовал, как между мной и им росло сильнейшее напряжение и в то же время — ощущение пробуждения, которое не позволяло мне двинуться с места. В тот день я понял, что человек в трансе, общающийся с божеством, и есть на самом деле пробужденный, а его сознание обострено в наивысшей степени. Если бы я прервал его танец, думаю, он убил бы меня, точнее, не он, а то божество, с которым он разговаривал.

Рассказ Рейко напоминал мне танец того человека. Рейко напрягала все свое тело, чтобы заставить заговорить воспоминания. Ум ее повредился, но что-то сохраняло свою целостность и ясность, проходя через ее память.

Так как же прервать это состояние транса? Когда я спросил об этом своего проводника, тот ответил: пока не иссякнут силы. Танец мог остановиться в случае, если замолкнут барабаны, но это было невозможно, музыканты продолжали играть, даже когда кожа на их ладонях растрескалась до крови. Если же кто-то из них падал без чувств, на его место тотчас же садился другой…

А какого барабанщика слышала Рейко? Что поддерживало ее транс? Ответ я нашел незамедлительно. Это был я. Но я не мог закрыть уши, не мог встать, повернуться к ней спиной и выйти вон. Если бы я мог это сделать, Рейко замолчала бы. Но больше она никогда не продолжила бы своего рассказа. Иными словами, я был в растерянности. Голос, взывавший ко мне: «А почему бы нет? Ты можешь уйти с веранды, выйти из комнаты и больше никогда не видеться с этой женщиной», — становился все более слабым, почти неслышным. Сильнее сексуального влечения, которое я испытывал к этой женщине, столь же прекрасной, сколь и худой, было желание дослушать до конца ее историю. Я хотел прервать ее только на время. Слушать ее было бы гораздо приятнее в старой резиденции Дюпона де Немура, превращенной в наши дни в ресторан, чуть в стороне от скопления варадерских отелей, перед блюдом с омарами и бокалом испанского вина.

Сделав вид, что вытаскиваю носовой платок, чтобы утереть пот, я выронил на пол мелкую монету. Четверть доллара брякнула как надо, с нежным мелодичным звоном.

Рейко взглянула на меня.

*****

Актриса спала на боку, не раздеваясь и не сняв с постели даже покрывала. Едва она закрыла глаза, как я услышал ее мерное посапывание.

Монетка еще вертелась на полу, но Рейко уже прервала свой монолог. Я нагнулся, чтобы подобрать квотер, но Рейко произнесла: «Ах!..» — и засмеялась, как будто хотела скрыть неловкость. Потом она растянулась на кровати, чтобы отдохнуть.

— Я бы чего-нибудь выпила.

У нее была прекрасная реакция настоящей актрисы, которая после крика «Снято!» краснеет от своей игры, зная, что сыграла отлично. Я подобрал квотер, взял из холодильника пиво и колу и вернулся на веранду.

— Что будете пить? — спросил я.

Рейко снова засмеялась. Смех ее был с металлическим призвуком, словно целая куча монет рассыпалась по цементному полу.

— Пиво, конечно!

Я протянул ей бутылку «Атуэй». Вместо того чтобы выпить ее, Рейко какое-то время разглядывала голову индейца на этикетке.

— «Атуэй»? — Да.

— Вы знаете, что это за индеец изображен здесь?

— Атуэй, известный индейский вождь.

— Он был убит, вы знаете?

— Да. Его приговорили к смерти. И заживо сожгли.

— Он боролся с испанцами до самого конца.

— О да.

Индейцы Кубы были истреблены непосильным трудом и эпидемиями. Атуэй был последним индейским вождем, боровшимся с захватчиками с оружием в руках, и закончил свою жизнь на костре. Рейко рассматривала его портрет со странным вниманием. «Эта этикетка, может быть, послужит отправной точкой ее дальнейших историй», — подумалось мне. Атуэй также принадлежал воспоминаниям о том, кого она называла учителем.

Она прочистила горло и сразу выпила почти половину бутылки.

— Это, по-моему, не очень крепкое, — заметила она.

Некоторые сорта пива «Атуэй» отличаются большим содержанием алкоголя, есть такие, которые доходят до четырнадцати-семнадцати градусов. То, которое я предложил Рейко, было всего шесть с половиной.

— А кроме «Атуэй», есть еще какие-нибудь марки?

— «Кристал»?

— Да, точно, в зеленых бутылках.

Она прикончила свое пиво и стала смотреть вдаль, держа пустую бутылку в руке. Туфли она сбросила. Когда я увидел ее ступни, просвечивавшие сквозь чулки, то испытал легкий шок: ее ногти были изборождены вертикальными трещинами и покрыты красным лаком. Эти сломанные ногти без сомнения были следствием ее работы танцовщицей. От ее ног исходил слабый запах кожи, а красный цвет ногтей контрастировал с варадерским пейзажем. Скосив глаза на свои ноги, Рейко снова рассмеялась:

— Давным-давно, когда я еще часто бывала на Кубе, я уж не помню, сколько раз, мы никогда не останавливались в гостиницах, учитель снимал дом в Гаване, такой огромный, какие снимают иностранные дипломаты; в тот год солнце жарило как в аду, мы засыпали, приняв что-нибудь из наркотиков, на рассвете мы повторяли прием, в конце концов нам удавалось заснуть, окно было с железными рамами, как в Испании, стекло в одном месте было выбито и сквозь дыру к нам залетали москиты, мы просыпались от их писка, а так как москиты переносят всякие опасные болезни, например малярию, японский энцефалит и прочее, то человек очень чувствителен к их писку, и мы просыпались в плохом настроении, было еще темно, но можно было различить десятки этих тварей, пляшущих на наших телах, мы спали совсем голые и у нас не было никаких средств защиты, ни фумигатора, ни аэрозолей «Вапе» или «Киншо», а поскольку дом был очень большим, чуть ли не в двадцать комнат, мы начинали перебираться из комнаты в комнату, раздетые, в поисках убежища от комаров, но, разумеется, в доме было повсюду полно москитов, пол был покрыт плиткой, и у нас мерзли ноги, в другое время мы бы обрадовались этому обстоятельству, но мы пребывали в таком мерзком настроении, что ни в чем не могли найти положительных сторон, я начинала нервничать, и злиться, и спрашивать себя, что же тут забыла, что заставляет меня здесь находиться, и это, должно быть, отражалось у меня в глазах, и учитель сажал меня в кресло с чехлом, вышитым розами, там было одиннадцать роз, в большой комнате, где пахло плесенью, и начинал рассказывать мне: «Ты знаешь, Рейко, — начинал он спокойным голосом, — ты знаешь, здешние комары не являются переносчиками малярии, но я тебе еще не рассказывал, как я ездил на север Канады, ведь нет же? Так слушай хорошенько, Рейко, знаешь, там есть такая речка, называется Маккензи, а на берегу есть городок Инувик, в городе имеется отель «Ред Траут», «Красная Форель», пол на этаже был очень кривой, скошенный в одну сторону так, что было почти невозможно ходить, отель был очень старый, поговаривали, что он проклят, а я был там единственным постояльцем, было лето, Инувик находится на шестьдесят девятом градусе северной широты; когда я находился там, как раз был период солнцестояния, солнце не заходило, сначала оно поднималось с востока, а потом, доходя до западной стороны, оставалось на линии горизонта и через какое-то время опять начинало свое восхождение, сумерек не было совершенно, настоящий день все двадцать четыре часа; и вот там, в том самом отеле, я видел призрак; после обеда я отправился посмотреть бейсбольный матч, потом вернулся в гостиницу, было около двух часов ночи, мой номер находился на втором этаже, и пол там был такой, что до комнаты было невозможно добраться, в таком положении нарушается не только чувство равновесия, но и познавательные способности, когда земное притяжение начинает изменяться, деятельность мозга может быть нарушена; так вот, когда я вошел в комнату, там сидел призрак, это был труп утопленницы, ее лицо было разделено надвое потоком воды, лившейся с ее волос, она не говорила ни слова, просто сидела, опустив голову, прямо в этой скособоченной комнате; поскольку впервые в жизни я оказался лицом к лицу с привидением, я долго не мог сообразить, что мне следует делать, она сидела, как будто ожидая кого-то; несмотря на то что на дворе была глухая ночь, было светло как днем, я не мог сказать, сколько времени все это продолжалось, но вот в дверь постучались, и вошел тот, кого она ждала, думаю, я закричал, это был индеец, его силуэт был нечетким, словно он таял, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что он покрыт миллионами москитов; он сказал: «Белые, когда они умирают, они не могут больше говорить, но я, даже мертвый, могу; я работал паромщиком на переправе через Маккензи, однажды порывом ветра паром перевернуло и я утонул, утонул вместе с этой женщиной; все москиты, что рождаются летом, — мои друзья, кроме них мне не с кем поговорить, и поэтому-то я ненавижу зиму, когда их нет; как только наступает лето, москиты прилетают и садятся на меня, я отдаю им свою кровь, а взамен они впрыскивают в меня безобидную жидкость; когда познакомишься с ними поближе, то узнаешь, что комары — самые милые из всех живых существ, вот и я стал их другом, ибо, кроме них, мне не с кем больше разговаривать…»»

Дойдя до этого места, Рейко объявила, что устала, и собралась укладываться. Она улеглась поверх покрывала и тотчас же заснула. Минут сорок я сидел, глядя на бутылку с индейцем и слушая ее дыхание.

*****

Тучи, что теснились до этого на горизонте, приблизились и теперь нависали над пляжем. Тени исчезли, дождя вроде бы еще не намечалось, но пляж сразу же потерял все свои жизнеутверждающие краски, и кругом воцарилось затишье, как перед бурей. На ступили сумерки, и многочисленные туристы, игроки в фрисби

и все остальные стали собираться по домам. Продавцы-кубинцы также свернули свою торговлю. Целый день они носились по пляжу, предлагая желающим украшения из черных кораллов и раковин наутилуса, «мохитос» — ромовый коктейль с мятой, пиво «Атуэй» и «Кристал», «Тропи-колу» — кока-колу, изготавливаемую на Кубе, кассеты с музыкой сальсы, кустарные музыкальные инструменты и тому подобные вещи.

На горизонте кое-где облака светились оранжевым светом. С моря подул сырой ветер, посвежело. Я прикрыл стеклянную дверь, ведущую с веранды, и выключил кондиционер. Рейко крепко спала, повернувшись на бок и слегка согнув руки и ноги.

Я спрятал обратно в сумку злополучную шляпу и вдруг заметил сложенный листок. Он был просто засунут во внутренний кармашек той же сумки. Пока я упаковывал шляпу, ее поля зацепили листок, и он скользнул на пол. Разумеется, я не имел намерения читать, что там было написано. Поэтому я подобрал его, чтобы положить обратно в кармашек, но заметил, что это был не кассовый чек и не журнальный вкладыш, а клочок бумаги для факса, причем весьма потертый. Похоже было, что его перечитывали десятки и сотни раз, и каждый раз снова осторожно складывали. Глянцевое покрытие на лицевой стороне почти стерлось, бумага пожелтела и надорвалась на сгибах. При свете ночника я различил слово «Язаки». Хорошенько удостоверившись, что женщина действительно спит, а не подсматривает за мной через неплотно прикрытые веки, я разгладил листок на краю кровати. Еще раз повторяю: я не хотел читать его. Просто думал найти там адрес или телефон этого Язаки, чтобы тот позаботился о ней.

Рейко,

я прочитал твое письмо.

Ты говоришь, что пишешь мне «искренне, так, как подсказывает тебе твое сердце», но это не так, твое письмо далеко не откровенно.

Позволь дать тебе последний совет, совет человека, с которым ты когда-то жила и работала. Прими его, как последнюю каплю моей любви.

Не хнычь о своей судьбе. Теперь я начинаю понимать.

Я начинаю понимать, почему ты ушла от меня, ибо это было для меня абсолютной загадкой.

Я никак не мог понять, что для тебя важнее всего: твоя карьера в кино или в театре, мужчины и любовь, материальная независимость или же все вместе.

Теперь я понял: самая высшая ценность для тебя — это ты сама.

Обычно тебе удается это скрывать, но случись что — и ты готова поступиться всем ради своего спасения.

На первый взгляд это может показаться смелостью, освобождением от смешного сентиментализма, но на самом деле это не что иное, как подлость.

Знаешь почему?

Потому что ставить все в зависимость от несуществующего «я» означает жить во лжи.

Рейко, «я» не существует нигде, кроме как в работе. В работе, в общении с людьми, в сексе; «я» — это когда ты одновременно дрожишь от страха и от радости, понимая, что ты не один.

Так отправляйся же на необитаемый остров.

Ты быстро поймешь, что за исключением тех мгновений, когда ты будешь рыться в воспоминаниях или надеяться на спасение, ты не существуешь.

Ты пишешь, что хочешь опять работать со мной.

Ты без ума от меня?

Жизнь нельзя прожить заново.

Уйдя от меня, ты словно бы умерла.

Если бы сегодня мне сообщили о твоей смерти, я бы даже не расстроился.

С этого дня между нами все кончено.

Живи с тем, с кем ты сейчас, хотя я ничего о нем не знаю.

Запомни раз и навсегда — меня для тебя больше не существует.

Язаки

Внизу стояла дата почти годовой давности. Я сложил письмо и убрал его в кармашек сумки. Оно так протерлось на сгибах, что, держа его за края, я боялся, как бы оно не распалось на несколько частей. Должно быть, Рейко постоянно перечитывала это письмо и каждый раз аккуратно складывала его. Она прошла прослушивание, на нее пал выбор Язаки, она стала его любовницей и собачкой, потом она бросила его, но, не в силах полностью освободиться от этого человека, она направила ему факс с сообщением, что она все еще надеется возобновить с ним совместную работу. И Язаки ответил ей…

«Запомни раз и навсегда — меня для тебя больше не существует».

Прочитав письмо Язаки, я вдруг почувствовал жгучую ревность. Значит, отношения между ними были чрезвычайно близкими. Не то чтобы я испытывал склонность к отношениям превосходства, но они оба попытались восскорбеть друг о друге и нимало в том не преуспели.

С того самого момента, как я покинул западное побережье Соединенных Штатов, мои представления о музыке существенно изменились. В Лос-Анджелесе я был фотографом в одной рэп-группе. Это была команда из черного гетто, что в центральном районе города, добившаяся некоторого успеха, они исполняли жесткий рэп. Членам этой группы было по двадцать лет, не более. Я начал работать с ними, но спустя шесть месяцев у троих парней обнаружился СПИД, и еще через месяц они умерли. Это означало конец одной из самых экстремальных групп города. Двоих оставшихся не стало еще через три месяца. СПИД был здесь ни при чем — они были застрелены охранниками одного супермаркета при попытке ограбления. Эти ребята терпеть не могли мелодичную музыку. В свою очередь рэп и хаус исходят из механистических ритмов и электронного звука, по сути напоминающих обычный шум. Рэперы поняли, что мелодия порождает сентиментальность, свойственную богатым и средним классам. Я восхищался их позицией, но слушать постоянно их музыку оказалось выше моих сил, и по мере моей работы с той группой я понимал, что, как японец, вряд ли смогу разделить подобные воззрения. Они прекрасно осознавали, что при наличии положительной реакции на тест надежды не остается; после страшно короткого инкубационного периода они намеревались максимально быстро развить у себя болезнь, что должно было привести к скорейшей кончине. Даже после успешного дебюта на местном радио они не отказались от алкоголя, наркотиков, грабежей и перестрелок. Когда умер последний из членов группы, я потерял веру в эту страну; я отправился на юг, в Мексику. Мексика мне не понравилась. Меня без конца преследовали сплошные неприятности, Мексика оказалась скопищем негодяев и жуликов. Единственное, что доставляло удовольствие, — это живопись и скульптура, но я в них ничего не понимал. Больше всего я возненавидел льющиеся мелодии мексиканских музыкантов. Нескончаемые гитарные трио терзали струны, пели и играли сиропные песенки, отдававшие плесенью. Музыка стала рабыней сентиментализма.

Кубинская музыка не похожа ни на мексиканскую, ни на лос-анджелесскую. На острове Свободы огромное количество музыкальных направлений, но их нельзя рассматривать по отдельности. Если отбросить некоторые безынтересные сочинения, можно сказать, что кубинская музыка основывается на мощных непрекращающихся ритмах. Ее можно противопоставить классическим музыкальным темпам: аллегро, анданте, аллегро, опять аллегро, адажио, анданте кантабиле. Я был уже по уши влюблен в кубинскую музыку, когда услышал нигерийскую музыку народа йоруба, которая, как говорят, и была ее прародительницей. По всей видимости, кубинские ударные звучат полнее и мощнее, чем те, которые используются на родине этой музыки. Именно те, кто был вынужден оставить свою родную землю, свой дом, деревню, с большей настойчивостью искали эти потерянные ритмы. Необходимо, чтобы все синкопы были четко слышны в ключевых местах. Конечно, в кубинской музыке есть место и мелодии, но тут она не играет роли рабыни сентиментализма и не имеет отношения к сентиментализму рабов. Мелодия возникает из кусочков ритма, она словно подстегивает, активизирует ритм и перебрасывает между ритмами своеобразный мостик. Вот почему мелодика в этой музыке столь скупа.

Отношения между Язаки и Рейко чем-то напоминали мне эти особенности кубинской музыки. Письмо Язаки было простым, четким, точным. И еще оно мне показалось страшно жестоким. «Позволь дать тебе последний совет… последнюю каплю моей любви». Такие слова, как «последний», «капля», «любовь», да еще поставленные рядом, у людей моего поколения вызовут лишь улыбку. Родившиеся в Японии восьмидесятых годов не верят в слова. Откровенно говоря, мы считаем, что в словах нет никакого смысла. Смысл является чем-то вроде незначительной принадлежности, зависящей от воли обстоятельств. Совет Язаки был таков: «Запомни раз и навсегда — меня для тебя больше не существует». Меня для тебя больше не существует… Это были, наверное, самые честные слова человека, не собиравшегося скорбеть из-за утраты. И, вероятно, для Рейко это оказалось ударом. Не потому, что письмо было безжалостным и жестоким, а из-за того, что там не содержалось ни грана лжи. Должно быть, она перечитывала его сотни раз. Она лишилась рассудка, но было ли это из-за того, что она не смогла перенести его отсутствие, я не знал. Причинам для сумасшествия несть числа. Было бы неплохо связаться с этим Язаки. Его имя было мне знакомо. Он снимал музыкальные комедии, пользовавшиеся успехом уже несколько лет. Я не мог позаботиться сам об этой женщине.

Она проснулась часов в семь вечера, когда солнце уже полностью зашло и легкий дождик побрызгал на пляж Варадеро. Сон ее длился не более двух часов.

Она проснулась в страхе, с видом человека, не знающего, где и зачем он здесь. Потом она потянулась, сбросила с плеч банное полотенце и пробормотала какое-то неизвестное мне иностранное имя, то ли Жюрар, то ли Жерар. В тот момент я сидел на диване и читал туристический проспект о Варадеро на английском и испанском языках. Поскольку комната располагалась на пятом этаже, да еще работал кондиционер, комаров практически не было. С моря доносился шум волн, разбивавшихся где-то у подножия отеля, шуршала крыльями ночная бабочка, летая вокруг ночника, да негромко ворчал вентилятор. По комнате распространялся запах манго, что принес гарсон для дорогой гостьи; тарелка со спелыми плодами стояла на столе.

Она проснулась в дурном настроении. Даже обычная барышня проснулась бы в таком настроении после запоздалой сиесты, измученная разницей во времени, жарой и усталостью. А Рейко была не совсем обычной.

Через полчаса она наконец произнесла:

— Давайте съедим что-нибудь.

Я предложил ей спуститься в старый ресторан бывшего треста Дюпона де Немура. Рейко приняла душ и, даже не дав волосам высохнуть, сразу натянула коротенькое платье цвета глицинии. Презрев чулки, она надела кожаные туфли, делавшие ее как будто выше ростом. Их пряжки из серебристого металла очень хорошо гармонировали с узорами на облицовке стен старой резиденции промышленного магната.

— Красивое место.

— До революции это была резиденция Дюпона де Немура.

— Кого?

— Де Немура, богатейшего американца.

— Дюпон, вы сказали?

— Да, вы знаете его?

— Естественно. Это был знаменитый японский садовник.

— Ах вот как? Я не знал.

— Он был специалист по цветам; когда-то он решил эмигрировать в Южную Америку, но по дороге сделал остановку на Кубе и так полюбил эту страну и ее климат, что решил навсегда здесь остаться; его звали Такенака или Такеучи, что-то вроде этого. А вы что же, не слышали о нем?

— Нет, не слышал.

Пока мы беседовали таким образом, к нам вышел метрдотель. Он проводил нас через прихожую, потом мы пересекли огромный холл, затем коридор, где пол был выложен древней керамической плиткой, и наконец вошли в бывшую бальную залу, где теперь размещался ресторан. Три из четырех столиков оказались заняты. Взгляды всех присутствующих сразу же обратились к Рейко. Молодая и красивая японка с ногами топ-модели, в коротком платье цвета глицинии, прекрасно соответствовала интерьеру старой резиденции и в то же время вносила некий диссонанс.

— Я бы выпила чего-нибудь покрепче.

Она заказала ром семилетней выдержки и осушила стакан одним глотком. Мне показалось, что я вижу, как ром течет у нее по пищеводу.

— Так вот, этот садовник, Такенака или Такеучи, пользовался большим уважением Дюпона де Немура.

Она хлопнула второй стакан рома и принялась рассказывать свою историю. Я машинально нащупал в своем кармане ее паспорт и бумажник, которые она передала мне, как только мы вышли из номера. В бумажнике лежало чуть меньше двух тысяч долларов наличными, кредитка (но, по-моему, не «Виза Голд») и клочок бумаги, испещренный номерами телефонов. Еще в машине я разглядел, что имени «Язаки» там не было, только с краю был набросан телефон Кейко Катаоки с кодом Японии.

— Вы действительно не знаете этого человека, Такенака или Такеучи?

— Нет.

— Он создавал шедевры ландшафтного искусства, де Немур был от них без ума. Такенака пытался развести здесь японскую лилию, у него ничего не получалось, но когда он все-таки добился успеха, то назвал этот вид в честь Хосе Марти, национального поэта, стоявшего у истоков независимости Кубы. Когда Япония начала войну со Штатами, Такенака, поскольку он был японец, интернировали и поместили в концентрационный лагерь. Дюпон делал все, что мог, чтобы выручить его, но, как бы это сказать… ведь речь шла о государственной безопасности, и даже могущественному Дюпону не удалось добиться, чтобы для Такенака сделали исключение, но даже оказавшись в концлагере, он не стал обвинять в этом никого, он не держал зла на кубинцев, он благодарил Дюпона, благодарил за все его старания, а потом, после войны, когда разразилась революция и Батиста был свергнут, когда Фидель Кастро, Че Гевара и Камило Сьенфуэгос шли маршем

на Гавану, освобождая провинцию за провинцией, Такенака заметил, что эта революция была истинной, так как пользовалась поддержкой всего народа; а почему народ поддерживал ее? да потому что революция говорила на языке реальности, на языке настоящего… так если вы не Такенака, то кто же вы тогда?

Я назвал ей свое имя, думая только о том, как бы ее остановить. Она вспоминала вещи, о которых рассказывал ей Язаки. Я протянул ей меню и пояснил, что собой представляют некоторые блюда. Лангуста здесь готовят бесподобно, можно заказать целый набор: закуска, суп, второе блюдо — все из лангуста… она не слушала меня. Глаза ее наполнились слезами.

— Вы же гид, разве нет? Когда приедет учитель? Я не хотела лететь одна, мне не нравилось, что учитель приедет только через три дня, он всегда смеялся надо мной: «У тебя ведь хорошо получается сопротивляться одиночеству, не правда ли?», а я ответила ему, что ненавижу это; позвоните учителю, ну пожалуйста.

Слезы дрожали в уголках ее глаз, а она все говорила и говорила, чтобы сдержаться и не разрыдаться.

— Не передавайте ему, что я вам тут наговорила, просто скажите, что вы считаете, что ему лучше приехать побыстрей.

— Я не знаю номера господина Язаки.

— Как же так?

Я стал врать что-то вроде того, что его телефон изменился. Дело было не в том, доверяет она мне или нет. Для нее я был гидом, нанятым Язаки. Она не понимала, что прилетела на Кубу по своей воле. Она считала, что Язаки попросил ее прилететь сюда.

— Я сама не знаю его номера — что же теперь мне делать?

— Я мог бы позвонить Кейко Катаоке.

При звуке этого имени Рейко напряглась и глаза нехорошо заблестели, но в конце концов она согласилась с моим предложением.

Она съедала все, что подавали: закуску, суп, второе и десерт, и запивала еду чилийским вином. Такой ресторан, переоборудованный из бывшей бальной залы резиденции Дюпона де Немура, весьма символичен для Кубы, во всех смыслах этого слова. С одной стороны, это говорит о гибкости и стойкости кубинцев, которые, чтобы выжить, стараются извлечь выгоду из всего. Только страна, победившая в борьбе за свободу, может позволить себе безнаказанно реквизировать собственность одной из могущественнейших мировых компаний, чтобы затем превратить ее в ресторан по той лишь причине, что собственность эта находится в туристической зоне. С другой стороны, с первого взгляда видно, что обслуживающий персонал здесь далеко не на высоте. Они научились носить фрак, но их знания в области вин оставляют желать лучшего. На Кубе нет никакого учебного заведения, где готовили бы таких специалистов, нет и денег, чтобы отправлять молодежь учиться во Францию. В иных сферах, например в области медицины или технических наук, уровень образования достаточно высок, и студенты из стран Центральной и Южной Америки приезжают сюда повышать свою квалификацию, но правительство совершенно не занимается подготовкой официантов. Хотя нет ничего удивительного, что в стране, постоянно испытывающей острую нехватку энергоресурсов, никто не озаботился составлением более или менее приличной карты вин.

Все остальные посетители ресторана были тоже иностранцами. Испанцы, немцы, итальянцы, канадцы, мексиканцы, венесуэльцы, колумбийцы и американцы, которые, будучи на Кубе проездом, решили посетить Варадеро только по той причине, что здесь недорого. Их влекла сюда не местная экзотика. Единственно, чем они руководствовались в своем выборе, так это вопросом дешевизны. Столы и стулья, причудливые арабески на стенах, мраморные плиты пола, светильники из кованого железа — но посетители в футболках и джинсах. Некоторые в сандалиях, кто-то надел шорты. Один испанец был в пиджаке, но, как оказалось, ужасного покроя и с короткими рукавами. В довершение того, на его голове красовался парик, о котором хозяин не забывал ни на секунду.

Про кухню ничего не скажу, но вроде бы готовили там неплохо. Вообще в Варадеро имеется огромное количество несравненно лучших ресторанов, где готовят рыбу и морских раков. Но и здесь все-таки еда была ничего. На закуску подавали морской коктейль «Лангостин», что означает крупная креветка. Суп с раковыми шейками, на второе — целый жареный лангуст; в качестве десерта мы заказали горячие хлебцы с молочной начинкой. Рейко съела все подчистую, не выказывая даже, нравится ей блюдо или нет. Впрочем, порции были очень большими: лангуста в панцире я до конца не осилил. Рейко, должно быть, была весьма голодной, но она не позволяла себе набрасываться на пищу. Я заметил, что вилку и нож она держала правильно, время от времени подносила салфетку к губам, и это выходило у нее очень изящно. Короче, она единственная гармонировала с интерьером этого ресторана. Постепенно она привыкла ко мне, недоверие ее ослабело, и она больше не задавала вопросов о том, кто я есть на самом деле.

После того как я предложил позвонить Кейко Катаоке, она некоторое время сидела молча. Потом, разрезая ножом белую мякоть лангуста, она спросила:

— Скажите, господин Накамура больше не живет на Кубе? Лангуста сильно недожарили и ничем не приправили. Не хватало дольки лимона, а самого лангуста неплохо было бы погрузить на какое-то время в расплавленное масло. Но Рейко этого не заметила. У лангуста такой величины при жарке мясо становится сухим, и просто так, без ничего, есть его невозможно. Я обильно полил его соусом с маслом, который дополнил солью и перцем. Глядя на Рейко, я думал, что питалась она, наверное, крайне нерегулярно. К тому же она была болезненно худа. Она ела точно так же, как и говорила: у меня пустой желудок и я ем, потому что должна есть. Смотреть на нее было больно. Я спрашивал себя: а ну как действительно этот самый Язаки превратил ее в свою секс-рабыню? Или, вернее, могла ли такая женщина превратиться в наложницу человека, обладавшего властью; а может быть, наоборот, нужно было бы побывать в сексуальном рабстве, чтобы стать такой, как она сейчас?

— А кто такой Накамура?

— Он жил в Гаване… а может, вы и есть Накамура? Вы на самом деле Накамура, только притворяетесь, что не понимаете меня. Я не очень хорошо помню его. А вы, случайно, не перкуссионист?

— Нет. Мне нравится кубинская музыка, но сам я не музыкант.

— Но тем не менее это не может помешать вам быть Накамурой, я ведь сама не видела, как он играет, учитель встретил его однажды, прогуливаясь в Матансасе, где, кстати, родились фестивали румбы, и перебросился с ним словечком. Вы представляете, даже в Гаване трудно встретить японца, а встретить японца в Матансасе это, доложу я вам… Поэтому-то учитель и заговорил с ним, но я не слишком хорошо знала тогда учителя, в то время с ним была Кейко Катаока, и я не знаю на самом деле, зачем вы прогуливались тогда в Матансасе?

— Я?

— Ну да, вы.

— Да в то время меня вообще не было на Кубе. И зовут меня не Накамура.

— Вы знаете, что такое румба?

— Естественно.

— Я не имею в виду такую ересь, как «Кафе Румба» или «Румба Майами-Бич», я говорю о настоящей румбе, а не о конге.

— Я понял.

— В Штатах люди типа Хавьера Кугата изобрели понятие «кубинская румба», но оно ни в коем случае не соответствует истинному, за исключением названия; Хавьер Кугат называет ее «кубинской», потому что это звучит экзотично, об этом необходимо знать, понимаете?

— Да, я уже слышал об этом.

— И вот поэтому он и отправился в Матансас, а вы знаете такой город, как Сьенфуэгос?

— Да.

— Очень красивый городок, дома все белые, там есть площадь, а вы знаете еще Санта-Клару?

— Слышал название, но никогда там не был.

— А в Матансасе есть старый кинотеатр?

— Я всего лишь раз был в Матансасе, но только туда и ходил.

— В этот кинотеатр мы вместе с учителем ходили на «Мунье-китос де Матансас», это известная группа, исполняющая румбу, и там же мы слушали еще одну, которая исполняет афро-кубинскую музыку. Вообще эти песни — просто прелесть, а вы любите румбу?

— Да.

— Когда учитель с вами разговаривал, он держал под ручку Кейко Катаоку? Когда он гулял со мной, то всегда говорил мне: «Рейко, дай мне руку», думаю, он говорил это всем женщинам, правда, я ни разу не спрашивала его об этом, так как это означало бы просить его о снисхождении, верно? я никогда не хотела, чтобы учитель пожалел меня, я вообще не хотела ничьего сострадания, отродясь, с самого момента моего рождения, я просто не могла представить себя изливающей душу перед кем-нибудь, я ненавижу людей, которые ждут от меня этих излияний, вот и учитель постоянно говорил мне: «Ничего, Рейко, каждый вправе излить свою душу; то, что такие люди не могут обойтись без чьей-то жалости, означает, что у них было несчастливое детство; способность к жалости — это доверие, это состояние идентичности с окружающим миром, если человек не обладает такой способностью, он не сможет жить; я не имею в виду случаи вроде: «государство заботится о нашем благе», я говорю о внутреннем доверии, о доверии к самому себе, это является основой соответствия, а те, кто поступает иначе, обречены на всевозможные мытарства, на бесплодные попытки найти другую возможность соответствия, такие люди жалки; ты должна была бы задержаться в этой человеческой категории». Я прекрасно поняла, что хотел сказать учитель, но все равно я не могла поступить так же, пока была рядом с ним, ибо я знала, что как только учитель заметит, что я зависима от его жалости, я начну презирать его… так что, когда он разговорился с вами, с ним была Кейко Катаока?

— Я никогда не встречался с господином Язаки, и меня зовут не Накамура.

— Ах да, — ответила мне на это Рейко и снова принялась за своего лангуста.

Я заметил, что остальные посетители, главным образом мужчины, поглядывали на меня с завистью. Рейко выглядела куда лучше их спутниц. Ее белая кожа не очень смотрелась на тропическом курорте, но здесь, в старой резиденции, это было совсем другое дело. От Рейко, вернее, от ее кожи, такой гладкой и нежной, исходило сияние, и остальные женщины с их благоприобретенным загаром казались одинаково тусклыми. Рейко обладала силой и красотой, и тот, кто находился рядом с ней, сразу понимал, что сравнение уместно не только при сопоставлении сортов вин, ресторанов или, к примеру, мрамора — женщины тоже не равны между собой.

Продолжение этого бессмысленного разговора грозило свести меня с ума. Рейко была очень точна при выборе слов, да и мои ответы она выслушивала внимательнейшим образом. Каждое произнесенное ею слово звучало ясно и твердо. В ее манере речи не было ничего расплывчатого. Память у нее была просто замечательная. И лишь вопрос ее отношения ко мне вносил очевидную путаницу. Она казалась мне охваченной тяжелым мороком, кошмаром, который, полностью завладев ее духом, пытался прорваться внутрь ее. Если я пробовал вернуться к ее истории, то мгновенно терял всякое понимание происходящего. Счастье еще, что никто из посетителей не знал японского языка, а следовательно, не мог подслушать нас. Потому что, устав от нескончаемого абсурдного диалога, я сдался и признал, что являюсь тем самым Накамурой. Я выдохся вконец, словно муха, высосанная пауком. Я понимал, что беру на себя слишком много, что человек может в конце концов потерять доверие к самому себе и окончательно погибнуть в пучине безумия. Это и пугало, и одновременно привлекало меня. Я не мог не признать, что, выдавая себя за другого, испытывал некоторое наслаждение.

— Так, значит, вы не играете на ударных, правильно я вас понимаю?

— Нет.

— Но, простите, а что же вы здесь делаете? На Кубе трудно прожить, не владея профессией.

— Я фотограф.

— Фотограф? Вы окончили Токийский университет по специальности фотографа? Да ведь и господин Накамура тоже! Господин Накамура, мне кажется, тоже был фотограф.

Дело в том, что я действительно закончил Токийский университет, факультет искусств по специальности фотография. И, возможно, этот Накамура тоже. Но меня-то звали не Накамура, Накамура был кто-то другой. Я даже не знал, существует ли он в действительности или нет. Но убедить Рейко, что я не Накамура, мне было не под силу. Я начал испытывать неодолимое желание поскорее закончить этот ужин и выйти из ресторана. Тогда бы, полагаю, тема разговора несомненно изменилась. Разглядывая сложнейшие узоры на облицовке стен, я почувствовал, как у меня потеют подмышки. Рейко же, кажется, не потела вовсе.

— Значит, вы не перкуссионист, а фотограф, так?

— Совершенно верно.

— Тогда я ошиблась. Никогда не следует полагаться на свою память, так что извините меня, пожалуйста; но как, вы сказали, вас зовут?

— Казама. Пишется как «Казе» — ветер, и «Ма» — простор.

— Ах, так вы господин Казама… я и не помню, чтобы Накамура я звала по имени, я, видите ли, вообще никогда не обращаюсь к людям по имени; я говорила: «учитель», «Кейко Катаока», да, я звала ее Кейко, но это случалось крайне редко, поначалу я практически не разговаривала с ней, я никогда не требовала от других, чтобы со мной разговаривали, но когда учитель оставался со мной и с ней, кого он выбирал, а? Скажите мне откровенно, честно говоря, я сомневаюсь в своем ответе.

Рейко ничего не помнила о том человеке, которого звали Накамура. Для нее его как будто и не существовало. Все, что непосредственно не касалось ее или Язаки, было ей безразлично.

— Однажды я накричала на учителя, это случилось непосредственно перед нашим разрывом, до этого я никогда не возражала и не спорила с тем, что он говорил, но в то время я была влюблена в одного паренька и чувствовала себя очень сильной; в конце концов мы с ним тоже разошлись, иногда я думаю, что он был для меня всего лишь средством, чтобы освободиться от учителя, впрочем, это не важно… Однажды, когда мы занимались любовью с учителем, он, кончая, произнес имя Кейко, я не была уверена в этом на все сто, но все же сказала об этом, тогда у нас все шло сикось-накось, поскольку учитель догадался, что у меня есть любовник, а как он смог догадаться? Ну, в любом случае он догадался бы днем позже, так вот, я сказала своему приятелю, что не жила совместно с учителем, разве что когда мы путешествовали, а тут учитель стал названивать мне буквально каждый вечер, а ведь я уже жила вместе с приятелем, так что мне пришлось попросить его не отвечать на телефонные звонки; когда я звонила домой откуда-нибудь, я ждала до трех гудков, а потом вешала трубку. Смешно, не правда ли? Короче, я предупредила своего друга, да, он был всего на два года младше меня, но так как до него я все время проводила с учителем, мне казалось, что он очень молоденький; учитель вот-вот должен был догадаться, мне было очень страшно, и, поскольку в один прекрасный день все-таки это произошло, мне пришлось открыться учителю, пока дело не дошло до каких-нибудь глупостей; когда учитель позвонил, я сказала своему другу, чтобы он ответил и сразу же передал трубку мне, учитель, ясное дело, спросил: «Эй, Рейко, а это что за тип?» — «А, учитель, это всего лишь мой друг пришел проведать меня», потом молчание, учитель все тотчас же понял, а мне доставляло удовольствие, что он попсихует малость; ну а дальше пошло: «Ты живешь с ним, а? спишь с ним? и тебе нравится, да? он уже трахал тебя в задницу? а какую позицию вы предпочитаете?», а я ответила: «А вы кричите мне в ухо имя Кейко, когда кончаете», и на все его вопросы я реагировала только так, что, мол, вы из тех, кто выкрикивает имя другой женщины, занимаясь любовью, вот и докатились до таких пошлостей, и тут учитель удивился: «Неужели это правда?» Теперь я могу рассказывать об этом со смехом, теперь это только приятное воспоминание, но иногда я спрашиваю себя, а почему я все еще вижу это, почему я все еще там? и это страшно, не так ли? Ведь на этот вопрос не может быть ответа, учитель заставил меня страдать чуть ли не до смерти, но сейчас, когда я думаю об этом, мне становится ясно, что в те времена я не задавала себе вопросов без ответа; мне нравилось, когда учитель говорил: «Рейко, есть два типа людей: те, кто живет, умея любить себя, и те, которые проводят свои дни, не любя себя»; когда учитель сказал мне это, я подумала, что в Париже, наверно, я встречу кучу таких людей, как он, но так никого и не нашла.

Рейко говорила четким и ясным голосом. Таким, каким говорят ведущие детских телепередач.

*****

Сделать звонок в Японию я мог только из ее комнаты. Телефонная связь на Кубе — дело безнадежное, у меня самого есть дома телефон, но так как это не выделенная линия, специально для иностранных гостей, позвонить куда-нибудь за границу очень проблематично. Впрочем, с местными вызовами не лучше.

— Я воспользуюсь вашим телефоном, — произнес я.

— Конечно, прошу вас, — раздалось с веранды.

С моря налетал сырой ветер. Я набрал номер, но сигнала не было.

— Не говорите ей, что я здесь, просто спросите номер учителя.

— Так точно.

Наконец в трубке послышались гудки. Я насчитал их восемь.

— Алло. Катаока на проводе.

Ничего себе голосок. Барышня явно не в настроении, а тут еще трескотня и ни черта не слышно.

— Да вы что? — удивилась Кейко, расслышав слово «Куба». Настроение ее от этого, правда, не улучшилось. — Я все равно не понимаю, что вы там мне рассказываете, кто вы такой?

Слышно было ужасно. Связь на Кубе вещь ненадежная, разъединять могут без конца. Моя семья живет в Нагано, и мне не раз случалось перезванивать, когда я разговаривал с матерью. В конечном счете плохая связь начинает нервировать вашего собеседника первым.

— Меня зовут Казама, я фотограф, работаю на Кубе.

Рейко смотрела на меня через стекло веранды. Ее силуэт казался расплывчатым, поскольку стекло покрылось налетом от постоянных брызг и солнечных лучей. Если бы кто-нибудь зашел тогда в комнату, то, увидев Рейко, несомненно принял бы ее за привидение.

— Я не знаю вас.

Тон Кейко становился все более и более неприятным. В телефонных помехах было нечто символическое. Это все равно что разговаривать с Рейко: нужно постоянно думать о том, что сказать вначале, как продолжить и что ни в коем случае нельзя говорить. Нудное, утомительное занятие.

— Я звоню вам, потому что кое-кто говорил мне о вас.

— И кто же? Господин Язаки.

Я подумал, что неплохо было бы получше узнать, что представляет собой Кейко, но теперь было поздно. Получить какую-либо достоверную информацию от Рейко, повидимому, невозможно. Она не то что о других, она и о себе самой не имеет объективной информации.

— Господин Язаки? — произнесла Кейко, и тон ее голоса сделался подозрительным.

Пока я беседовал с ней, в голову пришла мысль, что я не имею никакого опыта общения с людьми ее круга, разве что с Рейко. «Ах вот как? Вы звоните с Кубы? Да… Вы друг господина Язаки? Надо же! О, я давно уже его не видела… Номер телефона? Минуточку, э-э, да, сейчас продиктую, вам есть чем писать? Пишите… вот, пожалуйста…» Так, без церемоний, говорили бы со мной мои приятели. Рейко смотрела на меня с усталым видом. Я не заблуждался насчет того, что эта Кейко в свое время была лучшей подругой Рейко, но наивно полагал, что поскольку та уже бывала на Кубе вместе с Язаки, то это имя возбудит у нее сладкие воспоминания. Глядя на Рейко и одновременно слушая Кейко, я повторял про себя: «О, сборище идиотов!» Я понимал, что они приезжали сюда не как туристы с рюкзачками, сэкономив на своей небольшой зарплате.

Голос Кейко Катаоки мучил меня нещадно. Я начал жалеть, что купился на призывы Рейко, чувствовал себя бессильным перед Кейко, которая разговаривала со мной таким тоном, я не мог ответить ей тем же.

— Да.

— Вы сказали, что вы фотограф. Это правда?

— Да.

— Вы снимали его?

Ее голос и манера речи словно бы говорили: «Вы можете врать все, что вам угодно, но я-то все понимаю».

— Господина Язаки?

— Да. Вы фотографировали его?

— Нет.

— Тогда что же вас связывает?

— Мы знакомы.

— Повторите-ка, как вас зовут?

— Казама.

— Еще раз говорю, я не знаю вас. Мне захотелось повесить трубку.

— Вы дадите мне номер телефона господина Язаки? Некоторое время Кейко молчала.

— Кто вы на самом деле?

Мне стало так нехорошо, что засвербело в носу. Первый раз женщина разговаривала со мной подобным образом. Эта манера речи била точно в цель, и я почувствовал стыд, отвращение к себе, апатию и беспричинный страх — короче, что-то в этом духе. Казалось, что меня застукали за попыткой скрыть какое-то постыдное действие. Я находился словно под гипнозом и вдруг понял, что, сам того не желая, сижу на полу у кровати. Какое-то мгновение мне казалось, что я не Тору Казама, фотограф, выдающий себя за другого, а страшный злодей. «Кто вы на самом деле? Говорите правду! Мне все известно!» — вот что слышалось мне. Мною овладело странное чувство вины, словно мне вот-вот должны были объявить смертный приговор.

— Вы действительно на Кубе?

«Но какова женщина?» — вертелось у меня в голове. Как только она произнесла: «Но кто вы на самом деле?», я от страха чуть не забыл собственное имя. Я не знал, что ответить, но что-то отвечать было необходимо. Я обессилел настолько, что не мог даже подобрать слова. «Вы действительно на Кубе?» Это был единственный вопрос, на который я был способен ответить — и больше ни на какой другой. Кейко Катаока говорила, заранее просчитывая тот эффект, который должны произвести ее слова. Ее голос словно бил меня по обнаженным нервам. В конце концов я начал испытывать некоторое уважение, наполовину смешанное со страхом, к этому человеку — Язаки, который оказался способным «обладать» такими женщинами, как Кейко и Рейко, что глядела на меня сквозь стекло, словно бесплотный призрак.

— Да, я звоню с Кубы.

Мне наконец удалось выговорить проклятую фразу. Я испытывал огромное желание закончить этот разговор как можно скорее.

— Гм, на самом деле запаздывание сигнала и это потрескивание в трубке говорят о том, что это действительно Куба… так вы точно звоните оттуда?

— Да.

— Если взять кусочек целлофана или папиросной бумаги и поскрипеть у микрофона, то можно добиться такого же эффекта. Вы там ничем не шуршите?

— Как?

— Это не вы производите этот шум?

— Я ничего не делаю.

— А где именно вы находитесь?

— В Варадеро.

— Варадеро, это городок, где такое прекрасное море? Он возвышается, словно замок, и дома там из такого желтоватого кирпича; помню, я купалась там на пляже. Пляж очень длинный, не так ли, чуть ли не пять километров… или десять? Больше?

— Пляж тут длиной в двадцать километров.

— А вы звоните не из Гаваны?

— Нет, из Варадеро.

Я чувствовал, что сейчас будет задан главный вопрос. Я никак не мог понять, что происходит: то ли Кейко, как заправский психоаналитик, специально вела разговор так, чтобы я проговорился, то ли я сам находился под впечатлением от ее голоса и манеры выражаться. Но то, что наш разговор постоянно вертелся вокруг Варадеро, укрепляло мое подозрение, что коварный вопрос прозвучит, и я буду приперт к стенке.

— Да, это навевает столько воспоминаний… А скажите, в Гаване вроде должна быть старая церковь.

— Собор.

— А перед церковью — мощеная площадь. Булыжник образует такой прелестный рисунок… вы знаете, о чем я говорю?

— Да, знаю.

— А напротив должно быть открытое кафе.

— Да, действительно.

— Там подавали превосходное мороженое.

— На Кубе вообще самое лучшее мороженое.

— А как оно называется?

— Вы имеете в виду «Коппелия»?

— Ах да.

И воцарилась тишина.

— С вами кто-нибудь есть? «Вот оно», — стукнуло сердце.

— Я один.

Несмотря на то что кондиционер работал на полную катушку, я ощущал, как с меня градом катился пот.

— Откуда вы знаете господина Язаки? Я никому не даю свой номер.

— Мне его дал сам господин Язаки месяцев шесть тому назад. Он прилетал на Кубу, я служил ему гидом, а когда я спросил его, где мы сможем встретиться потом, он дал мне этот номер. Я сделал множество снимков, есть большой выбор, и мне хотелось бы встретиться с ним еще раз, может быть, из этого удастся сделать книгу.

— Иногда он вот так, запросто, дает мой телефон кому угодно.

— Да, вот видите, и мне он дал его.

— Вы лжете.

— Что?!

— Я знаю, кто сейчас рядом с вами, по крайней мере догадываюсь. Мне жаль, но я не могу сказать вам телефон господина Язаки. Но я ему обязательно передам… напомните, пожалуйста, как вас зовут?

— Казама.

— Что господин Казама звонил ему. Кстати, подтвердите, вы в самом деле звоните с Кубы?

— Да, именно так.

— Из Варадеро, вы говорили?

— Совершенно верно.

— Из отеля, что на берегу моря? — Да.

— Море вам видно?

— Оно у меня прямо перед глазами.

— Не поднесете ли трубку поближе к морю, чтобы я смогла послушать шум волн?

— Хорошо.

— Это было так давно, о, Варадеро, я хочу услышать шум твоих волн!

— Хорошо-хорошо, секундочку. — Я вынес телефон на террасу и протянул трубку микрофоном в сторону моря. От удивления брови Рейко поползли вверх. — Алло, вы слушаете?

В трубке раздавались короткие гудки.

*****

— К тому же она еще и лесбиянка, разве вы не заметили? Нет? Я шесть раз приезжала сюда, на Кубу, с учителем; думаю, что Кейко Катаока была здесь лишь однажды, а учитель всегда пел ей дифирамбы: «Ты знаешь, Рейко, Кейко замечательная женщина, она совершенно не склонна к этим гнусным фокусам типа ревности или неуемного влечения, она рассказала мне, что, еще будучи студенткой, она решила навсегда освободиться от чувств подобного рода, ты понимаешь? Конечно, нехорошо говорить такое, но я менял девушек одну за другой, как меняют лошадей, а она — ни слова… никто на такое не способен»; он без конца повторял это, но это же глупость, совсем в духе девятнадцатого века, не правда ли? Его убеждение, что две женщины собираются перерезать друг дружке глотки из-за него, любить себя, ненавидеть себя, «я люблю тебя», «я тебя ненавижу»; быть может, славно, чисто, наивно вот так думать, но это так же бездарно, как идея невинности; наверное, хорошо, что учитель так считал, ведь в действительности все было не так просто, он не представлял себе, о чем мы с Кейко разговаривали, оставаясь вдвоем; как-то раз мы отправились на Сицилию на кинофестиваль, в отеле было полно полиции, поскольку на кого-то было произведено покушение, поговаривали, что это мафиозные разборки, короче, полицейских было очень много, повсюду были расставлены патрули, они были вооружены автоматическими пистолетами, а учитель говорил, что ему кажется, его могут застрелить, когда он будет проходить через полицейские кордоны, ведь там столько оружия: пистолеты, автоматы и прочее; он не шутил, он все время бормотал: «Они хотят убить меня», он действительно боялся, он говорил, что его мучает один и тот же сон: что кто-то охотится за ним или же он сам на кого-то бросается; когда дуло автомата случайно оказывалось направленным в его сторону, он начинал трястись от страха, что его вот-вот застрелят, он вел себя очень странно, да и до этого он не отличался нормальным поведением; еще до поездки на Сицилию мы провели несколько дней в Нью-Йорке, мы нюхали кокаин и почти не спали, он звонил в эскорт-клубы и приглашал оттуда девушек, заставлял нас с Кейко показывать лесбийский стриптиз и каждый раз после этого тащил нас в постель, он очень устал, он стал бояться оружия, пистолетов, ночью он трясся от страха как ребенок, из гордости он не позволял себе стонать, но говорил, что его сердце вот-вот остановится, при этом он продолжал шутить: «Помнишь, Кейко когда-то предложила вместо отсоса употреблять слово «феррари»? и два-три месяца мы так и делали; а потом мы как-то сидели в клубе, что открылся на теплоходе, ходившем по Гудзону, там еще была очень древняя меблировка, помнишь? был какой-то праздник, и я подцепил там маленькую брюнеточку, мы с ней курили гашиш, пересыпанный кокаином, мне приспичило, а та брюнетка была из итальянского местечка Имола, где автодром Энцо и Ди-но Феррари, «мы этим гордимся, я просто обожаю «феррари»!», она говорила очень серьезно, а я чисто машинально расстегнул ширинку и вывалил свой член…», он рассказывал эту историю и при этом выглядел словно труп, вырытый из земли, это все из-за бессонницы, его пульс совсем не прощупывался, сердце билось с перебоями, Кейко Катаока и я видели, что ему плохо, она сделала ему укол с морфином, чтобы он уснул, а потом мы с ней немного поболтали:

— Он спит.

— Причем со сжатыми кулаками.

— И время от времени еще и разговаривает во сне. Не будем будить его.

— Ты уже слышала, как он разговаривает по ночам?

— Все девчонки, что с ним спали, слышали.

— Меня однажды даже на смех пробило: учитель присел на кровати и заорал: «Выпустите поросенка! Выпустите поросенка!»

— Прикольно!

— Действительно, так и было?

— А ты, Рейко, ты собираешься и дальше оставаться с учителем?

— Одной не найти работу, правда? Я еще никто, я не сделала карьеры, агентство не в счет, там только крутили порнуху, а что толку?

— Я не знала, что ты так думаешь.

— Но это не значит, что я хочу только извлечь выгоду из учителя, мне нравится работать с ним.

— Да, не предполагала, что ты такое отмочишь.

— И я не хочу сказать, что не испытываю никаких чувств к учителю.

— Не знала я… А ты уже говорила с ним?

— Нет, но…

— На самом деле он гораздо проще, куда проще, чем ты или я, ты знаешь?

— Нет.

— Единственное, чего он добивается, — делать людей счастливыми, он сам очень счастлив, когда ему удается сыграть важную роль в жизни кого-нибудь. В этом смысл его жизни.

*****

После этого Кейко посмотрела на меня своим особенным взглядом, ее глаза говорили: «Я презираю тебя»; но не родилась же она с таким взглядом и таким выражением на лице? и дело тут также не в жизненном опыте… нет, она специально выработала у себя этот взгляд, а для чего, спрашивается? да для того, чтобы стать самым выдающимся мастером в области садомазохизма в Японии, да и во всем мире, ибо у нее благородные черты лица, прямой и заостренный нос, тонкие губы, большие раскосые глаза, узкий подбородок, шея длинная и такая бледная, что кажется полупрозрачной, гибкий стан и очень нежная кожа. Я любовалась ею. А для мазохистов, то есть для клиентов, она изобретала всевозможные способы унижения и показа своего превосходства; в самом начале, когда я только познакомилась с учителем, у меня была возможность оценить ее таланты в этой области, она высасывает до конца всю вашу жизненную энергию, десятки, сотни раз она мерила меня своим взглядом, и я падала к ее ногам, я, я, я спрашивала себя: неужели мне присущ мазохизм? я ломала себе голову, но никогда не говорила об этом ей, но она сама все прекрасно видела: «Знаешь ли, Рейко, у всех мазохистов крайне низкая степень самоуважения, и не только в области собственно садомазохизма… это их отношение к жизни, ибо отсутствие уважения к себе свидетельствует о ненависти к себе, о том, что человек не в состоянии полюбить себя, что бы он ни делал; такие люди не могут понять, что их может кто-то полюбить, а поскольку во многом мы зависим от наших родителей, то девочки, у которых в детстве не было нормальных отношений с отцом, впоследствии не могут правильно оценить себя, понятие нормальных отношений с отцом включает в себя гораздо больше, чем кажется на первый взгляд; в наше время этого недостаточно… чтобы стать избалованным ребенком, необходимо, чтобы твой отец был положительным, я не имею в виду внешний вид, необходимо, чтобы отец, как человек, живущий общественной жизнью, жил обеспеченной и полной жизнью, которая его бы удовлетворяла и поддерживала бы в нем веру в себя; мы больше не живем в эпоху тоталитаризма, дух конфуцианства умер и похоронен, люди такого рода почти исчезли, и вот большинство девушек становится женщинами, так и не узнав, что такое самоуважение, потом, как следствие, огромное количество разводов, все идет из рук вон плохо, еще немного — и можно будет говорить, что любая современная девушка — мазохистка; и я такая же, мой отец умер, когда я была совсем маленькой, я стала взрослой, не зная хорошенько, чего я стою, поэтому-то так интересуюсь сексом, не в том смысле, что мне нравится заниматься любовью, но ведь говорят, что человек — животное общественное, общение и есть человек, мне и вправду необходимо общаться, но не по той причине, что, как говорят, человек не выносит одиночества, а следовательно, необходимо сохранять сам принцип общения и стараться находить консенсус; все это настоящее дерьмо, поиск взаимного согласия заведомо не является общением, которое способствует росту самоуважения, и вовсе не поиск консенсуса заставляет бороться с зачатками мазохизма, нет, для этого необходимо что-то более действенное, мой дорогой Акеши, наши предки решили в свое время, что для того, чтобы войти в современный мир, нам нужно создать новую национальную валюту, иену, валюту устойчивую; конечно, правительственные документы эпохи «революции Мэй-дзи» не содержат подобной статьи, но скажи, из чего тогда вырастает национальное могущество? да лишь из усилий, направленных на укрепление денежной единицы… есть, конечно, и другие способы — ну, как в Ираке или в Северной Корее; к примеру, создать плановую экономику, возложить непосильное бремя на свой народ, содержать могучую армию, но это только в том случае, если у страны имеются соответствующие природные ресурсы, как нефть в Ираке, или если ценой тому поставить почти полное истощение страны, как в Северной Корее; таким образом, даже если эта цель кому-то покажется не главной, привести страну к могуществу и процветанию может только обеспечение устойчивости национальной валюты на международном рынке; понимаете вы, это я вам говорю, вшивые мазохистские суки, понимаете вы, вот где суть всей проблемы, слушайте внимательно, вы, с возбужденными сосками и мокнущие на мужиков так, что у вас уж из штанов течет: в тысяча девятьсот семьдесят восьмом, когда иена прошла отметку двести иен за доллар, великий японский проект был осуществлен, а что это означает? в двух словах это значит, что даже если он работает как вол, даже если он бьется на работе, пока его не хватит удар, папа не получает больше за это никакого признания, вот что это значит… папа больше не испытывает удовольствия от работы, он утратил чувство полноты… раньше люди работали по два-три дня без сна и отдыха, а вы смотрели фильм с Юдзиро Исихара «Солнце Куробе»? гляньте на парней — какие это мужественные красавцы, аж слюни сглатываешь, а они, между прочим, работали как звери, но никто не умирал от непосильного труда, потому что работа давала им ощущение полноты жизни, и их желания сбывались; это можно обрести в религии или в философии, или преследуя материальную выгоду, да не важно, все, чего они хотели достигнуть, — это чувства безопасности, которое доставляет осознание своей полезности обществу; в восьмидесятых годах наши отцы утратили доверие к самим себе, я говорю об интеллигенции, вот так вот, мой дорогой Ватсон; глупцы, они всегда в это верили, они верили в величие «японской торговой марки», для них, чтобы быть выдающимся человеком, достаточно быть выпускником Токийского университета, достаточно работать в Министерстве финансов — и ты уже человек высшего порядка, директор какой-нибудь успешной корпорации стопроцентно будет выдающимся человеком, я говорю не о них, нечего тут блох искать, я не хочу оплевывать наших драгоценных родителей и Господ Совсем Ничего, но, на мой взгляд, истинно выдающимся, высшим человеком будет тот, о ком ты можешь сказать, что он замечательный как личность, а когда эта замечательная личность любима тобой, когда он разговаривает с тобой, занимается с тобой любовью, ты можешь быть уверена, что он тебя не бросит; если этот опыт повторяется, мало-помалу девушка начинает учиться общению, чувствует себя частью общества; в наши дни этого почти не происходит, девушки не могут даже подумать:

«Я не потерплю, чтобы меня бросили», и девчонка, у которой только начала оформляться грудь, не может сложить о себе нормального мнения, она не умеет общаться, она не умеет выражать свои чувства, она становится кокоткой мазохистского типа либо занимается самобичеванием; ты, Рейко, — настоящая, стопроцентная мазо с красивым телом и прекрасным лицом, я понимаю, что Язаки дорожит тобой… ты думаешь, что ты мазохистка? ах, не думаешь? ну, тогда ты совершенно не знаешь самое себя, ты самая что ни на есть настоящая мазо, ибо в тебе соединяются два типа: кокотка и самобичевание; в действительности эти типы присутствуют у большинства мазохисток; кокотка обычно говорит: «Ах, мне стыдно, посмотрите, как мне стыдно, то, что я делаю, так грязно, поэтому, пожалуйста, полюбите меня». Самобичующийся тип — это жаждущие истязаний вплоть до потери сознания, до того, что уже не понимают, кто они есть на самом деле, ибо после бичевания наступает утешение, словно кошку почесывают за ушами; в действительности это та же самая кокотка; когда самобичевание ограничивается татуировками и пирсингом, еще остается надежда на спасение, можно сказать, что самобичующийся тип — это кокотка, которая отказывается быть ею, кокотка замещает свое желание самобичевания жертвенностью; на самом деле кокотки более склонны к контактам с другими людьми, чем самобичующиеся, так как кокотка — это форма выражения эгоизма, а у тебя, Рейко, эти два типа наслаиваются друг на друга, словно в молекуле ДНК, они отзеркаливают друг друга, а поскольку они еще и взаимно дополняются, то, увидев тебя первый раз, можно подумать, что ты достаточно сильная, ты придаешь интеллектуальную окраску своему желанию кричать от боли, придавая ему тем самым конкретную форму самобичевания; в любом случае эти два типа имеют одинаковое происхождение: недостаток уважения к себе; девушки, страдающие этим недостатком, никогда не ощущают удовольствия при общении с мужчиной, они, бедняжки, не в состоянии испытать оргазм, они кончают, только занимаясь мастурбацией; ты же знаешь самую любимую игру Язаки: он приглашает девиц из клуба садомазо, и они раздеваются, стоя посреди комнаты с завязанными глазами, да ты делала это сама, помнишь, в самом начале? а мы с Язаки смотрели на все это и пили шампанское, всем девушкам было стыдно, но в то же время это их возбуждало, они потели и мокли, потому что показать подобный спектакль — мечта любой мазохистки; но ты обнажалась так, как будто ты находилась в раздевалке общественной бани, и Язаки сказал мне:

— Кто это такая, она точно нормальная?

Но я понимала, что нет; впрочем, какие могли быть доказательства? потом я заставила тебя воспользоваться вибратором… а? это был твой первый в жизни оргазм, правда?

— Кейко, она ничего не стоит. Вначале она слишком красива, словно крупный белый редис, но потом, возбужденная, она больше похожа на пюре из иньяма.

— Напротив, она настоящая мазо.

— Откуда ты это взяла?

— Извольте видеть, я задам ей пару вопросов… Скажи, Рейко, ты ведь отвечаешь, когда к тебе обращаются, да?»

Где же это было? Не помню точно, кажется, что в том же отеле «Акасака», где обычно останавливался учитель, но у меня такое впечатление, что это было в «Пенинсуле» или в «Роялтоне», что в Нью-Йорке, или, может быть, в «Гранд Отеле» в Берлине… но в любом случае я помню апартаменты… люди, которые никогда ими не пользовались, не знают, для чего служит подобное помещение, те, кто пользовался услугами гостиниц, совершая свадебное путешествие или же приезжая в составе туристических групп, полагают, что в номере достаточно и кровати, самое большее, в нормальном отеле имеется пара кресел, где можно посидеть и посмотреть телевизор, бюро, чтобы почитать или подписать открытку, ванная комната, чтобы принимать душ и заниматься своим туалетом; самое функциональное, что они знают, — это двойной номер в неплохом отеле, и это все, этого им достаточно… но на нашей планете существуют помещения, которые называются апартаменты; однажды, когда я путешествовала с учителем, я поняла, для чего нужны такие комнаты, в Париже тогда было невозможно найти приемлемый номер, так как в то время проводился большой авиасалон и все крупные гостиницы были переполнены, тогда учитель снял апартаменты стоимостью в двадцать тысяч франков в сутки в каком-то малоизвестном отеле, прямо скажем, среднего уровня, четыре звезды… и чрезвычайно старом; в те времена франк стоил около двадцати пяти иен, и цена получалась поистине сумасшедшая, мало того, эти покои были не очень большие; по привычке я курила гашиш и ждала, когда наступит ночь, в гостиной было не повернуться, да и особого шика я тоже не заметила, учитель пил шампанское и следил за мной, пока я раздевалась, а потом я спросила его:

— Скажите, учитель…

— Что?

— …почему этот номер стоит двадцать тысяч?

— Посмотри на стены.

— Картины?

— Вот полотно Николая де Сталя, русского художника, эмигранта, а теперь посмотри пониже… на стеклянной полке стоит чайный сервиз, похожий на Ко-Имари.

— Красиво.

— А это — Мейсен, восемнадцатый век; а если ты принесешь эту люстру скупщику антиквариата в Японии, то тебе предложат за нее двадцать миллионов иен. Здесь все настоящее — и мебель, и отделка.

— А что я буду делать в такой комнате?

— Гм… ладно… помастурбируй напротив светильника Галле, а после пописай в чашку из сервиза.

Я еще не встречала человека, который бы обладал таким искусством использовать гостиничные апартаменты; для учителя это было место, где он заставлял симпатичных девушек показывать стриптиз, заниматься мастурбацией, ссать, а потом, нюхая кокаин, смотреть, как течет по креслу моча… и, полагаю, в чем-то он прав, ведь не будешь же писать в чашку у себя дома, правда?

Конечно, я ответила этой девушке, что смотрела на меня, словно психиатр; на мне были лишь туфли-лодочки, глаза были завязаны, это была первая ночь, когда они заставили меня участвовать в их играх; я должна была раздеваться перед Язаки и Кейко Катаокой, и все это было настолько отталкивающе, что казалось даже прекрасным.

— Тебе приходилось трахаться?

— Да.

— Часто?

— Нормально.

— Не смейся.

— Что?

— Не смейся, когда я тебя спрашиваю.

— Хорошо.

— Тебе не нравится делать все эти штуки для нас, без всякого отношения к твоей работе?

— Я этого не говорила.

— А почему сегодня ты пришла одетая как я не знаю кто?

— Прошу прощения, у меня было мало времени.

— Ты хочешь стать актрисой? Или это неправда?

— Нет, это правда.

— И ты считаешь, что можешь забыть о том, что на тебя смотрят другие? Ты появляешься без макияжа, в хлопчатых рейтузах и в футболке, словно какая-то продавщица из супермаркета, или мы что, ничего не значим для тебя?

— Нет, это не так.

— Если тебя просят раздеться, то это для того, чтобы ты смогла научиться кое-чему очень важному, понимаешь?

— Да.

— А когда ты трахаешься, ты правильно кончаешь?

— Как, простите?

— Я спрашиваю, бывают ли у тебя оргазмы… эй, отвечай быстрее, кочино, кочино — на караибском сленге это означает грязную и мерзкую, как свинья, бабу, — не тормози, отвечай же!

— Ну…

— Что?

— Если говорить как есть, то я чувствую как бы сильный удар…

— И что дальше?

— Ну, и мужчины обычно сразу кончали.

— А дальше?

— Поскольку у них это выходило слишком быстро, я не успевала.

— Ну а когда ты ласкаешь сама себя?..

— Тогда все нормально.

— Хорошо, моя маленькая Рейко, садись сюда, на диван, и покажи нам, как ты это делаешь, а когда ты будешь кончать, ты должна помочиться.

— Что?!

— Ты должна будешь помочиться. Пописать.

— По… помочиться?

— Когда кончают по-настоящему, то полностью расслабляются, мочеточники возбуждаются одновременно с клитором… а твою мочу господин Язаки будет пить.

— Что?

— Свежая моча очень чистая, это потом она окисляется и становится токсичной. Господин Язаки сначала выпьет бокал розового «Дом Периньона», от вина и мочи получается совершенно дивное послевкусие, разве ты этого не знаешь?

Я не верила своим ушам, но Кейко Катаока ясно дала понять, что он собирается выпить мою мочу. «Почему они так шутят? — думала я. — Ну почему такие люди могут существовать на свете? к тому же в моче содержится очень много ядовитых веществ, которые выводит из себя организм, пить это дело так же чревато, как, например, заблудиться в пустыне или сбиться с курса в открытом океане; ну почему же я такая ненормальная, почему есть такие люди, как они…»; я действительно так думала, но в то же время у меня под мышками, под кожей и языком… нет, не скажу, что это было каким-то осознанным ощущением, но нельзя сказать, что и неотчетливым или неосознанным… что-то вроде предвестника, нет, не в мозгу… ну, словно я чувствовала, как трещит моя кожа: «А, хорошо, учитель собирается пить мою мочу? ладно, пусть пьет», но он так и не выпил, мне пришлось два или три раза описаться при учителе и Кейко, но он не пил, и в Париже я не мочилась в чайную чашку, между мечтами учителя и действительностью всегда получалось небольшое расхождение, я никак не могла понять почему, не понимаю и теперь; в том номере в «Акасака» он пил розовый «Дом Периньон», но он не смешивал его с мочой, это было не в его духе, но вот когда учитель понял, что у меня есть любовник, то есть когда наши отношения ухудшились настолько, что уже не было никакой возможности их восстановить, вот тогда он стал пить мою мочу, он сказал мне:

— Это мой первый опыт такого рода, это та вещь, которую я не понимаю и уж точно не буду никогда повторять, но тем не менее я могу понять тех, кого возбуждают экскременты, это своего рода зависимость; мазохисты, глотающие испражнения «хозяйки церемонии», отличаются от тех, кто постоянно заказывает суп тофу-чигэ в корейском ресторане, они осознают, что совершают нечто аморальное в социальном плане, разумеется, все мазохистские игрища всегда в каком-то смысле имеют социальный подтекст, но это все равно что утверждать, что любое общение есть общественное явление, это ни к чему не приводит, я, со своей стороны, считаю, что садомазохизм являет собой театрализованное и терапевтическое представление в повседневной жизни, в любой ситуации, когда человек, или даже целая нация, забывает о своей чести и свободе и отдается на волю другого человека, или нации, ради собственной безопасности и выживания; если смотреть на проблему с точки зрения сексуальных отношений, то тот, кто активно в них включается, является садистом, а тот, кто отвергает такой принцип и отдает свое тело на милость другого, является мазохистом, далее отношения не идут, точнее, они проходят вне той сферы, что мы называем обществом, можно даже сказать, что партнеры здесь формируют свое собственное микрообщество, закрытое для любого другого, и поэтому, употребляя экскременты другого человека, люди пытаются найти удовольствие в том, что они вырываются из рамок общественной морали, которая утверждает, что дерьмо — это нечто грязное, но вот тут-то и зарыта собака, ибо это означает повторное введение общества и его институтов в то самое искусственно созданное и театрализованное микросообщество, это как игра по ролям, те, кто просит своего партнера надеть униформу или халат медсестры, показывают тем самым свою зависимость от окружающего их социума; я не луплю девушек до крови хлыстом, я не хочу заставлять людей делать то, что им не нравится, мне кажется, это пошло; в Европе и Америке садомазохизм существует чисто в физическом плане, он заключается, например, в нанесении ран, течении крови… поскольку со времен средневековья из-за эпидемий, завоеваний, бунтов и войн люди испытывали недостаток утонченности, изысканности; ведь, к примеру, английский сад был придуман, когда в стране начиналась промышленная революция, тогда как традиция садоводства в Японии достигла своего расцвета еще в одиннадцатом веке; для меня верх садизма — это когда какая-нибудь барышня желает переспать со мной до такой степени, что не помнит уж и причин тому, а я позволяю ей это сделать, вот поэтому я и не пью женских писюлек, ссака — это ссака, а «Дом Периньон», «Вдова Клико» и «Крюгг» — плод стараний и мастерства французских виноделов, нельзя позволять смешивать их с чьими-то ссаками, это поступок во вкусе тех кретинов, что кушают сашими с тела обнаженной женщины… нет, это пошло! Так вот, я спросила его:

— Так зачем же вы пили мою мочу?

— Кейко, — ответил он, — сказала, что кокаин располагает к мазохизму, и я здесь с ней согласен; а вот когда принимаешь экстази, у тебя появляется стремление ко всякого рода садистским проделкам, но также хочется заставить сделать и что-нибудь прекрасное, ну а если принять и то и другое, то лично я теряю нить и уже не понимаю, что в наших играх является садизмом, а что — мазохизмом; к примеру, если ты скрестишь руки за головой и, раздевшись донага, сядешь верхом на стул и расставишь ноги, а я даже не буду дотрагиваться до тебя, то в такой ситуации вряд ли кто-нибудь догадается, кто здесь садо, а кто — мазо; идеал для меня заключался бы в том, что в подобной ситуации не было бы доминирующего партнера, чтобы мы оба были расслаблены, наслаждались, испытывали сильнейшее возбуждение и одновременно глубокую ясность, ты скажешь, что это очень смахивает на апатию… нет, поскольку развитие наших отношений явление более глубокое, это не было бы похоже на обычную апатию.

— Учитель, я очень люблю слушать вас, но вот одна вещь меня беспокоит: я не понимаю, что вы хотите сказать, вы не объяснили, зачем вы пили мою мочу.

— Зато это объясняет тебе, почему я не пью, ибо за поеданием экскрементов скрываются все те же доминирующий и подчиненный, то есть имеет место зависимость; к тому же общественная мораль устанавливает запрет — я всегда считал это глупостью.

— Да, но вы не раз пили мою мочу, это было совсем недавно.

— Именно поэтому я и говорю, что не понимаю; в былые времена, когда садомазохизм не был так распространен, а всяческие ненормальности и кожаные прибамбасы не являлись просто модными аксессуарами, в квартале Маруяма в Сибуйя, напротив «лав-отеля», был бар, называвшийся «Роза Роха». Это по-испански, переводится как «красная роза», а что, я не рассказывал тебе об этом?

— Нет.

— Кокаин делает меня болтливым, а я просто ненавижу повторять то, о чем я уже рассказывал… так я точно не говорил тебе про «Роза Роха»?

— Нет.

— Есть, кстати, такая старая кубинская песня, которая называется «Роза Роха», достаточно известная, кажется, ее еще исполняет Барбарито Диес, у него длинное лицо, как у лошади, но голос феноменальный… Во всяком случае, этот бар не имеет ничего общего с той песенкой. Ну вот, это было, когда садомазохизм еще не вступил в свои права, и в том баре собирались те, кого называли анормальными, это было совсем небольшое помещение, татами на полу, перед входом нужно было снимать обувь… а ты уверена, что я не рассказывал уже эту историю?

— Абсолютно.

— На потолке не было цепей, предназначенных для пыток, это был совершенно обычный бар, на стене висел отрывной календарь, потемневший от табачного дыма, была, разумеется, и пластмассовая фигурка кота — символа счастья, правда пускали туда только своих, «мама», то есть хозяйка заведения, была садисткой, ей было лет тридцать; там собирались мазохисты, тогда их было не так много, как сейчас, а я в те времена еще торговал всякой кустарщиной, вещичками из Африки и Восточной Европы… а как я отыскал этот бар? У меня просто нюх на такие места, я гений в таких делах, эти места распространяют какую-то особую ауру или атмосферу, что ли, причем не важно, на родине или за границей. При входе в бар стояли туфли на непомерно высоком каблуке-шпильке красного цвета, мне тотчас же все стало ясно, и я заплатил десять тысяч иен за членство в этом клубе, тому уже десять лет, а десять тысяч тогда значили примерно столько же, что и сейчас, но мне было все равно, мои дела были неплохи и деньги не составляли особой проблемы. Это был очень странный бар, не то чтобы люди там трахались или расхаживали нагишом, в принципе туда приходили поболтать и послушать истории о мазохистских подвигах, там обсуждали сцену из уж не помню какого фильма, где мочится Тани Наоми, говорили, что конец «Япу» вышел неудачным; я был там моложе всех, я был положительно очарован, убежденные и стопроцентные мазохисты сразу заметили, что я не из их породы, я понял это позже, а хозяйка заведения меня очень полюбила, эта женщина была настоящей живой легендой, впрочем, она была похожа на тебя, Кейко, мне всегда удавалось сходиться с женщинами с садистоидальными наклонностями, ну, не то чтобы сходиться, просто с людьми такого рода мне легче разговаривать, особенно когда им прискучит общество мазохистов, которые полностью от них зависят; эти барышни обожают изливать свою душу таким, как я, которые относятся к ним без всякого жеманства: «Ах, эти мазо такие требовательные», — говорила она мне, а я отвечал: «В конце концов, не вы же выбирали», и она вздыхала: «Да уж, точно». Да, местечко было по-домашнему уютное; раз в год «мама» со своими многочисленными клиентами отбывала на горячие источники, она приглашала и меня, но я отказывался; мне не дает покоя вопрос: почему в Японии даже сексуальные меньшинства не могут обойтись без горячих источников, да что там, даже любители пирсинга и татуировок, в одной тату-студии я как-то увидел такое объявление: «Пансион на горячих источниках принимает любителей татуировки»; помимо постоянных клиентов был там и адвокат, которого звали Куронума, интеллектуал, спокойный как танк; большую часть клиентуры составляли доктора, адвокаты, архитекторы, то есть те, кого называют представителями свободных профессий, но именно Куронума более всего приходился по душе «маме», он действительно был воплощенным спокойствием, под пиджаком у него всегда был либо «Новый Завет», «Венера в мехах» или «Сутра сердца», он уверял, что его самое любимое времяпрепровождение заключается в переписывании сутр.

— Это имело отношение к садомазохизму?

— Нет, это был его стиль жизни. Когда остальные клиенты разъезжались, «мама» и Куронума устраивали сеанс садомазо, а я приглашал девушек из бара или работниц из ближайших кафе, и в тот день я их привел в бар, но как только увидел, чем занимались «мама» с Куронумой, попросту остолбенел, тогда я не очень хорошо представлял себе, что такое садомазохизм, впрочем, я никогда не любил наблюдать за играми других людей, но вот что удивительно: все эти девушки в своих синих плиссированных юбках и белых рабочих блузках, все эти официантки из кафе не выказывали ни малейшего отвращения, не краснели и не хихикали, нет, они смотрели на все это чуть ли не с симпатией, помню, я подумал тогда: «Вот удивительные девицы, да еще с такими гибкими моральными принципами»; я еще раз спрашиваю тебя, не рассказывал ли тебе эту историю, а, Рейко?

— Мне вы ее точно не рассказывали.

— Чаще всего он надевал маленькое, коротенькое платьице, совершенно кукольное, это было комично и в то же время мрачно, хотя сам Куронума оставался очень серьезным, «мама» тоже отдавалась игре до конца, и это было уже не смешно, она была сама значительность, исключавшая смех как таковой; я повторяю, что все это действо было и мрачно и комично одновременно, Япония в то время еще хранила память о своем великом прорыве; в какой-то степени это выглядело курьезно, словно пьеса, поставленная в ситуационном театре или же в театре абсурда, Куронума изображал маленького мальчика или девочку, которую наказывала «мама», нелюбимую падчерицу, которую мачеха нещадно секла за то, что она украла пирожное с тарелки и съела его, эдакое общее место из мультфильмов «манга»; «мама» била Куронуму по ягодицам либо домашней туфлей, либо мокрым полотенцем, либо длинным рожком для обуви до такой степени, что его задница распухала, после каждого удара Куронума кричал детским голоском, а потом мало-помалу этот писк превращался в голос сорокалетнего мужчины, который, сжимая зубы, просит у Господа прощения, под конец он рыдал так сильно, что приходилось затыкать ему рот кляпом, он выл, опустив голову до земли, ну чисто «Братья Карамазовы»; потом, чтобы вознаградить его за перенесенные страдания, «мама» позволяла ему пить ее мочу, по такому случаю Куронума посылал в бар за хрустальным фужером, этот бокал из венецианского стекла подавался специально к этой церемонии, на его красного цвета стенках была выгравирована куропатка с золотыми крыльями, я никогда не видел ничего прекраснее этого бокала, это был не простой вытянутый в трубочку фужер, а настоящий кубок для шампанского, Куронума его слегка наклонял, держа в правой руке наготове носовой платок, которым он вытирал малейшую каплю, чтобы не запачкать татами.

— Очень вкусно, хорошо!

— Правда?

— Да, очень вкусно. Знаешь, я получил свой юридический диплом очень поздно, в двадцать девять лет, потому что три года болтался по Европе. Это было еще тогда, когда за фунт стерлингов давали пятьсот иен; полтора года я провел во Франции, год жил в Германии и еще год — в Италии, потом просто разъезжал туда-сюда. В университете я только числился, а на самом деле посещал занятия крайне нерегулярно. Короче, доставлял себе только удовольствия. А какие вина мне довелось попробовать! Мой отец работал в компании, занимавшейся импортом-экспортом и основанной еще дедом. Думаю, что для японца я перепробовал немало хороших вин, больше всего мне нравились красные бургундские вина; три месяца я жил в Шампани в отеле-замке, и чего я там только не пил! В первую очередь, разумеется, шампанское, потом разные коньяки «Гран Шампань», но, знаешь ли, лучшим напитком на самом деле оказалась…

Одним словом, Куронума утверждал, что это была свежая женская моча, не обладающая характерным запахом.

— Первый раз, когда вы пили мою мочу, учитель, вы делали это без всякого стакана, просто приникнув ко мне ртом. Я не помню точно, когда это было, кажется, когда наши отношения начали портиться.

— Ты знаешь, Рейко, твоя моча немного горьковата на вкус, мы оба принимаем слишком много кокаина.

Я помню, как учитель произнес это, потом мы приняли кокса, мы собирались начать с анального секса, но, поскольку у меня были скованы руки и завязаны глаза, я не могла точно определить, где именно находится его тело и в какой позе; по привычке учитель разглядывал мой анус, я еще не успела пересесть верхом на его лицо, но и анус и влагалище находились прямо перед его глазами… почему я запомнила все эти детали? я что, настоящая мазохистка? или была ею в те времена? Иногда он бил меня по ягодицам, а иногда и пальцем не трогал, в какой-то момент мой мозг переставал нормально функционировать, я даже не осознавала этого, ощущение было такое, словно все мои органы чувств больше не зависят от его работы, мне начинало казаться, что под кожей у меня бегают какие-то насекомые, потом у меня появлялось растущее желание сесть верхом на учителя, а он запечатлевал поцелуй на моем влагалище и ждал, когда я спрошу его: «Учитель, я могу сесть на вас?», под воздействием кокаина он мог ждать почти бесконечно, так что когда я задавала ему этот вопрос, я сама уже пребывала на грани оргазма и была готова описаться, мне оставалось лишь почувствовать его дыхание у меня между ног, я содрогалась всем телом, обливаясь потом, а когда он принимался волновать мою растительность, дуя на нее снизу, я доходила до последней степени возбуждения, но он не спешил касаться меня своим языком и лизать меня, мне нужно было кричать изо всех сил: «Лижите меня!», а он все ждал, и в тот момент, когда в дверь нашего номера постучалась горничная, обеспокоенная шумом, а я захлебывалась от рыданий, он наконец касался меня языком, и спустя десятитысячную долю секунды я обмачивалась и тотчас же кончала…

Иногда он говорил мне, причем вид у него становился несчастным: «Рейко, я единственный, с кем ты занималась этим, и я останусь единственным навсегда».

— Так вы именно по этой причине пили мою мочу?

— Это одна из причин.

— Одна из?

— Этих причин должно быть никак не меньше сотни.

— И какие же остальные?

Его взгляд становился меланхоличным:

— Когда ты мочишься, я могу почувствовать, насколько ты расслаблена, и когда ощущаю этот момент, все остальное…

Вот что ответил мне учитель, и в голове у меня, в моем мозгу, в гипоталамусе или где там еще, ну, короче, там, где находится центр памяти, а также в глубине моего глаза, на его сетчатке выгравировались его слова и его образ. Когда он выговаривал последнюю фразу, словно тянул длинный волос, прилипший к кафелю на стене ванной, я поняла, что мне никогда не забыть этих слов и лица учителя в тот момент, вот с чем я должна жить теперь; этот разговор произошел в номерах одного японского отеля, тогда я очень разозлилась на учителя, хотя вообще я редко раздражаюсь, а на учителя — почти никогда, но все же я рассвирепела; сначала мы сидели в баре, мы всегда назначали встречи именно в барах, мне хорошо запомнилась тамошняя атмосфера: было очень темно, мрачно, арфа и рояль наигрывали что-то из классики джаза и популярной музыки, от которых становилось тошно, даже сейчас, закрыв глаза, я начинаю слышать звуки битловской «Неге, there and everywhere» или старой джазовой песенки «You'd be so nice to come home too»; каждый раз, когда я приходила в этот бар, мне казалось, что там слишком темно, как правило, я приходила первой и мне нужно было дожидаться учителя, но в тот вечер я опоздала, учитель пил что-то очень крепкое, я же, за исключением пива, шампанского и вин, пью только сладкие напитки; широкая, массивная барная стойка была сделана из черного дерева, спереди она была обита кожаными панелями, вначале я долго не могла понять, зачем они там нужны, но оказалось, что кожа дает ощущение мягкости, когда ты сидишь за стойкой и потягиваешь свой коктейль, вот уж идиотизм! правда, когда трогаешь женскую грудь, тоже возникает приятное ощущение мягкости… сиденья там также были обиты кожей, по другую сторону стойки находился бармен в черном костюме, он спросил меня: «Чего изволите?», а я всегда заказываю смородиновый ликер, я уже говорила, что люблю только сладкий алкоголь; учитель каждый раз говорил: «Прекрати заказывать всякие ликеры, это дрянь!», но я все-таки заказывала их; мы знали, что наши отношения скоро закончатся, но не могли понять, как это сделать побыстрее, поэтому мы постоянно лгали друг другу: «Что бы ни случилось, ты всегда будешь самой дорогой для меня» и «Даже если у меня и есть другой мужчина, то это не по вашей вине, учитель», — вот так мы лгали друг другу…

*****

— Привет, — как обычно, сказал мне учитель.

— Добрый ве-чер, — как всегда, ответила я мультяшным голосом. — Смородиновый ликер, пожалуйста.

— Прекрати заказывать ликеры, это же гадость! Я только даром трачу время, ты все равно пьешь одно и то же.

— Смородиновый ликер, пожалуйста.

— Ну вот, я так и знал!

— Сегодня, учитель, я нашла такую штуку, которая доставит вам удовольствие, я купила ее, поэтому и задержалась.

— А что это?

— Очень миленький вибромассажер, покрытый серебром. Очень славный, правда, он не работает, я забыла купить батарейки.

Я произнесла все это, хохоча во все горло, но учитель сразу как-то помрачнел, потом выловил оливку из своего стакана и сказал:

— Этого достаточно.

От его слов я едва не подпрыгнула, а он продолжил:

— Я хочу тебе сказать одну вещь.

— Да?

— Это настоящий бум щадящей психотерапии, не так ли?

— Что?

— Эта мода излечиваться от своих ран. Я против этого, это не та вещь, от которой надо излечиваться, от нее надо освобождаться, а это не одно и то же. Думаю, раны излечиваются благодаря общению с другими людьми… мужчинами.

— Ну уж нет!

— Да что ты, ведь я имею в виду тебя и твоего приятеля. Мне показалось, что кожа на моем лице вот-вот разорвется,

словно меня били кулаками или кусали; кровь у меня в жилах уже не текла с прежней скоростью, мое сердце билось неровно, с перебоями, словно кубинский барабан, оно как будто превратилось в мешок с кровью, которая — еще немного — хлынет через рот; я сделала несколько глотков, чтобы прийти в себя, язык мне не повиновался, я перестала чувствовать вкус напитка, попытавшись вздохнуть, я неожиданно издала какое-то ворчание, словно голодная собака; едва справившись с собой, я заметила, что на меня оглядываются посетители, заинтересованные происходящим, ведь я вся содрогалась от рыданий, я совсем обезумела от бешенства…

*****

— Привет, — как обычно, сказал мне учитель… нет, не совсем так, все-таки его приветствие звучало не совсем привычно.

— Добрый ве-чер, — как всегда, ответила я мультяшным голосом, но, как у всех мультяшных девочек, он отдавал фальшью. — Будьте добры, смородиновый ликер.

— Прекрати заказывать всякую дрянь! Впрочем, я напрасно трачу время, ты все равно сделаешь по-своему.

Я могла заказать что-нибудь другое, ведь помимо этих скучных сухих коктейлей типа мартини-драй есть то, что мне очень нравится, например кубинский «Мохито», марокканский «Кетчам» или турецкий «Бахад», но мне не хотелось уступать учителю в моей привычке заказывать смородиновый ликер. «Ты, конечно, напустил своей спермы мне во все дыхательные и пихательные, но хрен я тебе уступлю мой «Касси»», — подумала я про себя.

— Смородиновый ликер, пожалуйста.

— Ну вот, я так и знал.

— Я сегодня нашла такую вещь, которая доставит вам удовольствие, учитель, я даже купила ее, поэтому-то и задержалась.

— А что это такое?

— Это очень миленький, посеребрённый вибромассажер, смотрите, какая прелесть, правда я не купила батареек, поэтому он не работает.

Я произнесла все это, хохоча во все горло, но учитель сразу как-то помрачнел, подцепил из своего стакана ускользающую оливку и сказал:

— Довольно.

Я чуть не подпрыгнула на месте, мне показалось, что вот сейчас что-то произойдет типа: «Ну, давай, вали отсюда, хочешь уйти, так иди, топай!», я ждала чего-то вроде этого.

— Я хочу сказать тебе одну вещь.

— Да?

— Это настоящий бум щадящей психотерапии, не так ли?

— Что?

— Эта мода излечиваться от своих ран. Я против этого, это не та вещь, от которой надо излечиваться, от нее надо освобождаться, а это не одно и то же. Думаю, раны излечиваются благодаря общению с другими людьми… мужчинами.

— Ну уж нет!

— Да что ты, ведь я имею в виду тебя и твоего приятеля.

У меня было ощущение, словно мне всадили в глаз иголку, в какой-то момент я ничего не видела, все сделалось белым, я почувствовала себя моллюском, у которого раздавили его раковину; это ощущение у меня возникает достаточно часто, с самого детства, сначала я почувствовала, будто мое тело становится легким, что оно плывет по воздуху, и одновременно возникла иллюзия падения, словно я свалилась с высоты на острую кромку айсберга, а потом наступило блаженство, я сказала сама себе: «Ну вот, наконец и закончится вся эта эпопея», возбужденная, я стала глотать свой ликер, я была по-настоящему счастлива, от радости у меня даже язык отнялся, я не чувствовала вкуса напитка… потом я пришла в себя, я была так счастлива, что, попытавшись вздохнуть, испустила какое-то ворчание, словно голодная собака, я начала плакать, содрогаясь всем телом, я так этого ждала, я была готова возблагодарить небеса…

*****

— Привет.

Учитель еще никогда так не здоровался со мной, он даже не употреблял этого слова — «привет», мне показалось это странным, что-то в этом было не так, и мое сердце учащенно забилось.

— Добрый вечер.

Я решила подыграть и произнесла приветствие, как девочка из мультика, то есть голосом автоответчика, таким плутоватым голоском, меня беспокоило, что учитель стал не такой, как всегда, в нем что-то изменилось, такие же предчувствия я испытывала в детстве, когда меня собирались отругать, и эти предчувствия всегда сбывались.

— «Касси», пожалуйста.

— Прекрати заказывать всякую дрянь! Впрочем, я напрасно трачу время, ты все равно сделаешь по-своему.

Но меня охватил такой мандраж, что я была просто не в состоянии заказать себе что-нибудь другое, я вовсе не так люблю смородиновый ликер, по правде говоря, я не то чтобы любила алкоголь вообще; но я никогда не испытывала особого желания попробовать другой напиток, и с того времени, как я приехала в Токио, всякий раз идя в бар или в клуб, я всегда заказывала смородиновый ликер, это меня расслабляло… хотя есть много чего еще, что мне нравится больше, чем «Касси», благодаря учителю мне довелось попробовать всякого, например, «Кровавую Мэри», что подавали в самолете перед обедом, или сухой шерри на рейсе «конкорда».

— «Касси», пожалуйста.

— Ну вот, я так и знал.

— Я нашла сегодня такую вещицу, которая доставит вам удовольствие, я даже купила ее и поэтому опоздала.

— И что же это?

— Такой миленький серебряный вибромассажер, посмотрите, какая прелесть, правда, я не купила батарейки, так что он не работает…

Я произнесла все это, хохоча во все горло, но учитель как-то съежился и, вытащив из своего бокала оливку, проговорил:

— Хватит.

«Ну все, конец, — подумала я, сразу ослабев от этой мысли, — теперь уж точно»; с самого детства я физически чувствую наступление подобных событий; когда мои родители развелись, отец стал очень много пить, и однажды вечером он упал в русло пересохшей реки, сломав себе лицевую кость; это случилось, когда он возвращался из кабака, где я часто искала его; лицо отца, освещенное только фонарем на мосту, было страшно разбито, на нем не было живого места, кровь хлестала как из ведра, я было испугалась, что отец умер, но тут он проговорил весьма ясным голосом: — Рейко, позови кого-нибудь.

Я не имела ни малейшего понятия, кого я должна позвать, и я привела паренька, учившегося в третьем классе; я не пошла за женой отца, так как знала, что та ни за что не придет ему на помощь, а моя собственная мать конечно бы пришла, но она переехала в другой город, очень далеко, к тому же я не знала ее адреса; а когда рана отца зажила, то он вдруг стал бить нас с братом, я думала, что он, должно быть, невыразимо страдал, ведь кости на его лице еще окончательно не срослись, ему, наверно, было очень больно, как говорил доктор; каждый раз, когда отец начинал меня колотить, мне казалось, что на этот раз я должна идти звать кого-то другого; все свое детство я провела, мучаясь этим вопросом, но потом, как только отец начинал бить меня, я стала испытывать чувство безопасности, ибо страх возникает, когда воображаешь, что вот сейчас произойдет нечто ужасное, но когда это происходит, страх уступает место реальности; этот посеребрённый вибромассажер должен был в некотором роде смягчить наши отношения, он был металлический, совсем маленький, размером с палец, я купила его, чтобы заниматься анальным сексом, поскольку за неделю до этого учителю пришла охота предаться со мной содомскому греху, а я отказала ему из-за того, что анальное отверстие у меня слегка побаливало; в слезах я просила прощения: «Прошу вас, не надо, сегодня мне нездоровится, но через неделю это пройдет, я прошу вас, не делайте этого», а учитель гладил мои волосы, приговаривая: «Ничего страшного, ну, ну, глупышка…», но я все равно боялась, что он будет настаивать, вот поэтому я и купила этот вибромассажер, я полагала, что все сразу станет на свои места, но учителю эта идея пришлась не по вкусу, он сказал: «Достаточно», и я все поняла — вот она, реальность; страшно подумать, сколько ночей я провела без сна, пока не познакомилась с учителем, все, чего я так боялась, становилось реальностью; все, чего я боялась больше всего, теперь не будет определять наши отношения, из жизни исчезнет существенная ее часть, для учителя я стану всего лишь одной из многих, я превращусь в то, чем была до знакомства с ним, без способностей, связей я превращусь в ничтожество; меня охватила тревога — даже ступни вспотели, но в то же время во мне стала расти радость: конец! конец! давай, вали отсюда! Когда страх, смешанный с воображением, становится реальностью, меня уже ничто не может испугать, я чувствовала это все своим телом, каждой клеточкой мозга, и вся охваченная сводившей меня с ума тревогой, я ощущала, как мое тело наполняется этой долго копившейся радостью.

— Я хочу сказать тебе одну вещь.

— Да?

— Это настоящий бум щадящей психотерапии, не так ли?

— Что?

— Эта мода излечиваться от своих ран. Я против этого, это не та вещь, от которой надо излечиваться, от нее надо освобождаться, а это не одно и то же. Думаю, раны излечиваются благодаря общению с другими людьми… мужчинами.

— Ну уж нет!

— Да что ты, ведь я имею в виду тебя и твоего приятеля. Это было очень странно, честное слово, я не ожидала такого ответа, я почувствовала, что превратилась в какую-то креветку или краба… скорее черепаху, меня словно парализовало, а потом возникло впечатление, будто бы мое тело раскалывается вдоль, как кристалл, сверху донизу; я не могла такого представить, я ожидала услышать совсем другое, что-то вроде: «Все кончено, я ухожу от тебя, Рейко, ты действительно ничтожество, из тебя ничего не выйдет, это ясно; короче, сгинь с глаз моих, Рейко, ты настоящее дерьмо; мне вспоминаются Кейко и Юри…», но вышло совершенно не то, тревога и радость рвали меня на части, нет, они вовсе не компенсировали друг друга, я была похожа на кристалл, разрушающийся от воздействия двух полярных сил, как только этот процесс начался, исправить было уже ничего нельзя; я допила свой «Касси», и он провалился не в желудок, а в эту самую щель, образованную двумя разрывающими меня силами, вкуса я не почувствовала, а потом я заплакала, и все, чего я не успела еще довообразить, проявилось на моем лице и стало раздирать его; мне нужно было успокоиться и смириться с неизбежным, как тогда, когда отец ни с того ни с сего начал лупить нас с братом по чем попало, но этот человек, которого я называю «учитель», не бил меня в тот момент, он не отталкивал меня, не оскорблял… просто он не зависел от меня, он совершенно во мне не нуждался, единственное, что было ему интересно, — посмотреть на мою реакцию; я совершенно потеряла контроль над собой и, не переставая рыдать, набросилась на него: «Вот вы сейчас, строя из себя эдакого гордеца, говорили о ранах, от которых мы пытаемся излечиться; да вы сами ничуть не отличаетесь от меня и моего приятеля, да, мы помогаем друг другу исцелять наши раны, а вот вы никогда не интересовались, кто мне их нанес… А это сделали вы же, это ты изранил мне душу, не отпирайся, это ты, ты втоптал меня в грязь; ты говорил, что любишь меня, что не можешь без меня, а сам в то же время приглашал блядей из садомазохистского клуба и просил их раздеваться, чтобы делать с ними то же, что и со мной, это ведь ты, говоря, что Кейко потрясающая девчонка и что ты любишь ее, кончал мне в рот и в задницу… и при этом ты никогда не думал, насколько это может мучить меня!», ну так вот, он вывел меня из бара, кивнув бармену: мол, извините, напилась барышня; он поддерживал меня за талию, и тут я вдруг осознала, что уже видела все это, то же самое происходило с моим отцом… и даже когда мы вошли в номер, я все никак не могла успокоиться.

Он был чрезвычайно удивлен, поскольку я всегда старалась держать себя в руках, даже когда оставалась наедине с собой, ничто не могло заставить меня забыть обо всем и выйти из себя… хотя я могу сказать, что это было замечательное ощущение.

Я всегда думала, что не способна нормально выражать свои эмоции, а этот человек вообще не мог понять, почему я вдруг сорвалась с цепи, он даже не пытался сделать этого, это было не в его духе; но все-таки он был очень удивлен, хотя и не принимал близко к сердцу: он не вышел из себя, напротив, у меня сложилось впечатление, что он был доволен происходящим, я уверена, что ему нравилось, когда кто-то орал, плакался или выказывал свою зависимость, потребность в нем, что ли… я уверена, что ему доставляло удовольствие убеждаться в действенности своего эмоционального влияния на людей, а потом его отпускало, и он выбрасывал это из головы, как девочка, которая мгновенно теряет интерес к сломанной кукле, если только она, конечно, не представляет собой объект особого обожания, а так интерес неизбежно со временем теряется; учитель не обращал никакого внимания на мою злобу, он велел гарсону подать чего-нибудь покрепче и поставил передо мной стакан, я изо всех сил сжала бокал с коньяком, а поскольку стекло было очень тонкое, бокал лопнул у меня в руках и я порезала себе губу.

— Ну что же ты делаешь!

— Вы не понимаете, вы не можете понять, но позвольте мне сказать вам, что у меня действительно высокоэмоциональные отношения с моим другом, а с вами… я даже не хочу говорить… с вами — ровные.

— Это как это — «высокоэмоциональные»? Ты хочешь сказать, что вы постоянно спорите?

— Высокоэмоциональные отношения означают высокоэмоциональные отношения.

— И вы не даете им выхода?

— Мы настроены довольно критически по отношению друг к другу, он много читает, он читает книги, посвященные проблеме терроризма, он не особо любит говорить об этом, его теория заключается в утверждении, что только терроризм может принести подлинную свободу, размышляя, он сам пришел к такому выводу.

Пока я, всхлипывая, рассказывала ему все это, учитель опустил голову и испустил глубокий вздох:

— Тебя хоть чему-нибудь научила поездка на Кубу? Не говори, пожалуйста, о терроризме что попало, я твоего друга не знаю, да и знать не хочу; в настоящее время в этой стране не найдется ни одного человека, который бы не рассуждал на эту тему или не утверждал бы, что у него есть некоторый опыт в данном вопросе; террорист — это человек, готовый на все, чтобы выжить, ты же видела такое на Кубе, разве нет? Кастро и его партизаны? Студенты

Гаванского университета, которых пытала тайная полиция после провала нападения на арсенал Монкады? Ты видела фотографии этих людей с выколотыми глазами, так что перестань тут рассказывать глупости.

Он сказал мне все это очень спокойно, но в голосе его звучала тоска; я пыталась остановить кровь, лившуюся из пореза на губе, прикладывая бумажный платок, а потом я начала рассказывать, глядя при этом ему прямо в глаза, о том, как занималась любовью со своим приятелем. Мне не давала покоя мысль: «Но почему этот человек теперь вспомнил о людях с выколотыми глазами?», мне казалось, что он прямо сейчас выколет глаза мне самой, и при этом он говорил так вежливо, почти нежно… это бесило меня, я стала помышлять о том, как бы вывести его из равновесия, и вот, чувствуя, как от страха подводит живот, и глотая слезы, я стала расписывать свои впечатления о сексе с этим юнцом, я рассказала ему о нашей первой ночи, как мы спали вместе, оба совершенно голые, и пока говорила, я на самом деле вспомнила ту ночь, невероятно, но я почувствовала, что возбуждаюсь, словно бы этот мальчик любил меня как мать, как богиню; действительность была в тот момент послушна мне, мы лежали вместе, я слышала, как он дышит, стараясь сдержаться, и тогда, не говоря ни слова, спустила с него трусы, и в ту же секунду он кончил… рассказывая эту историю, вспоминая, вдруг поняла, что все, что я сделала для того человека, учитель делал и со мной, и вот, слушая меня, прихлебывая коньяк, ну, как бы это выразить… он пытался примириться с реальностью… наверно, это так, у меня сложилось очень странное впечатление, словно в меня вселился дух отца, мне казалось, что нужно что-нибудь сделать, но я была не в состоянии… нет, не совсем так, не то чтобы я превратилась в моего отца, ведь я не подражала ему, так как в тот момент даже не думала об отце… но в конечном счете сделала этому человеку то же, что иногда делал нам мой отец; теперь, когда вспоминаю об этом, это не кажется мне таким уж сложным, просто дети в своей жизни являются как бы продолжением собственных родителей, ведь в младенчестве дети никого так хорошо не знают, как своих папу и маму, правда? Девочка, вскормленная волчицей, вырастет девочкой-волчонком, и мальчик, вскормленный волчицей, тоже будет волчонком, он просто не сможет иначе, а пожелай он чего-нибудь другого, ему ничего не останется, кроме как избрать себе какую-нибудь профессию и сделаться специалистом в этой области, и ничего больше, а что же далее? и вот я стала актрисой и танцовщицей, но это не то же самое, скорее, этот человек сделал из меня актрису и танцовщицу, я осталась внутри круга и, что бы ни делала, не могла вырваться за его пределы.

«Почему ты спала с этим парнем?» — спросил учитель, и я сказала, что он был красив, и мои слова будто молнией поразили учителя:

«Ах вот как, — прошептал он, — потому что он красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ах вот как, потому что он был красив, ты спала с ним, потому что он красив, ты спала с ним, потому что он красив, ты спала с ним, потому что он красив, спала с ним, потому что он красив, ты спала с ним, потому что он красив»,

- весь вечер он повторял эти слова, и каждый раз, когда он их произносил, я видела, как они вылетали из него в виде маленьких сгустков энергии… он был глубоко задет, и нам не оставалось ничего, как разойтись. «Ну вот, все и закончилось», — подумала я.

*****

Окончив свой рассказ, актриса села на край постели и произнесла: «Спокойной ночи». Она даже не взглянула на меня, ее взор был прикован к морю, расстилавшемуся за окном. Потом она, совсем как ребенок, скользнула под одеяло, и я услышал ее мерное дыхание. Был уже час ночи. Мне захотелось как следует выпить. Я открыл холодильник, но там оказалось только пиво, и мне пришлось спуститься в бар.

Я проглотил два стакана семилетнего рома безо льда. Глотку приятно обожгло, но алкоголь не вызвал ни малейшего эффекта. Бар находился в глубине пустынного в это время холла. С моря дул ветер, потолок, в сущности, отсутствовал, но как только я подумал, что эта женщина спит недалеко отсюда, в одном из номеров, мой желудок словно окатила горячая волна.

— Но что означает эта бесконечная история?! — вскричал я по-японски и заказал себе третий стакан. В течение всей речи этой актрисы я не мог шевельнуть и пальцем, как будто был связан по рукам и ногам. Но даже если вся эта история не имела никакой связи с реальностью, словно бы рассказчица заблудилась в чужих мирах, я все равно был не в состоянии хотя бы заткнуть уши или сделать вид, что не слушаю ее. Сколько времени длился ее рассказ, или, вернее сказать, спектакль, который она разыграла передо мной, перед своим единственным зрителем? Я не помнил, в котором часу мы вышли из резиденции Дюпона де Немура. Даже сам факт посещения ресторана почти стерся из памяти. Она произвела впечатление на посетителей, значит, мы действительно обедали там. И тем не менее рассказывая свои истории, она не обращалась при этом ко мне. Слушатели ее не волновали. Она говорила не для того, чтобы что-нибудь сообщить. В конце концов, я не знал, что она на самом деле думала о Язаки, у меня же не было собственных мыслей на этот счет. А эта, другая, Кейко Катаока, — стоило только вспомнить ее голос, как все мои чувства отшибало напрочь, и я не ощущал даже вкуса рома. Как ее голос и манера речи могли вызвать такую тревогу, такое ощущение конца света? Это было не то явственное ощущение потери контроля над собой, когда понимаешь, что твоя уверенность пошатнулась, но все-таки пытаешься взять себя в руки. Нет, тут мне казалось, что сейчас должно произойти что-то чрезвычайно важное в моей жизни, но я почему-то остался в стороне; словно весь мир, кроме меня, был в курсе происходящего; словно жалость осталась единственным чувством, которое можно было ко мне испытывать; словно я стал наипрезреннейшим существом во всей вселенной, и кто-то указывал мне, что я должен быть доволен своей участью. А эта актриса принадлежала к Тем, Кто Знает Это. Конечно, пока она жила в Париже, она никому не рассказывала эту историю, и не потому, что там никто не понимал по-японски, скорее тогда она была совсем другой личностью. Разумеется, у нее было множество любовников или просто друзей, знавших ее как актрису. В Париже ей незачем было задаваться вопросом, присущ ли ей на самом деле мазохизм. Я же смог хоть немного понять ее и Кейко, потому что прожил некоторое время на Кубе. И садомазохизм здесь был абсолютно ни при чем, скорее дело было в человеческой энергетике.

Кубинцы обладают такой энергией, о какой японцы не имеют даже представления. Они просто не в состоянии понять этого. История кубинцев, потомков иммигрантов и рабов, насыщена насилием и жестокостью. Революция позволила распространить свою энергию на всю нацию в целом. Они выжили благодаря своему динамизму и присущей этому народу силе. Япония, страна, где я родился и жил в течение двадцати с лишним лет, напротив, существует на принципе подавления динамизма личности ради сохранения единства коллектива. К тому же у японцев отсутствует концепция выживания. Я никак не могу понять этого. Без сравнительного инструментария невозможно выявить специфику отдельной вещи. Поэтому нельзя узнать японскую специфику, не сравнивая Японию с другими странами. У нас, в Японии, можно жить, не стараясь выжить. Если ты принадлежишь к какой-нибудь группе или иной общности, признаваемой другими, пусть даже и не занимающей видного положения, то можешь считать себя достойным гражданином. При этом та самая личностная энергия, необходимая для выживания кубинцам и почти бесполезная в Японии, здесь будет скорее бременем и может обернуться против самого человека. И станет невозможно ни любить себя, ни уважать, а останется лишь презрение к собственной личности. Японец, добивающийся не только группового признания, но и признания его личности, потерпев неудачу, будет всю оставшуюся жизнь ненавидеть себя. Я знаю, о чем говорю, ибо это как раз мой случай. Конечно, тогда я не мог знать это наверняка, но мне удалось уехать из Японии и поселиться в стране с другой шкалой ценностей, что позволило мне освободиться от ненависти к самому себе. Эта актриса, Кейко Катаока и Язаки находились точно в таком же положении, но при этом были одинаково связаны совместным сексом и работой. Конечно, я допускал, что такие люди могут существовать, и, глядя на японских артистов, работавших за границей, не раз замечал, что они живут в каком-то особом, отдельном мире. А теперь лично столкнулся с одним из них (вернее, с одной). Бесконечный ее монолог не был импровизацией. Должно быть, она повторила его про себя сотни раз, сотни раз прокрутила его в голове. Она говорила ровно, без пауз, так как знала весь текст наизусть. Содержание ее рассказа само по себе было довольно необычно, но все же главным в нем было одиночество — одиночество, которое и позволило ей создать этот потрясающий спектакль. Ко мне подошел пожилой бармен:

— С вами все в порядке?

Я был один, если не считать двух пьяненьких обнимавшихся итальянцев.

— Откуда вы знаете, что со мной что-то случилось?

Поняв, что еще могу говорить по-испански, я немного успокоился. Перебросившись словом с этим усатым кубинцем, я почувствовал себя так, словно с меня сняли тугие и жесткие путы. Все-таки огромной властью обладают слова! История этой женщины совершенно околдовала меня.

— По твоему виду можно подумать, что ты увидел привидение, — сказал бармен и засмеялся.

Тихим голосом я повторил: да, привидение. И, даже если это не имело никакого смысла, я не выдержал и в нескольких словах пересказал ему историю моей актрисы: что-то не позволяет мне оставить ее, но дело-то в том, что она немного не в себе, так что я основательно влип.

— Кто она, эта женщина?

— Актриса.

— Кубинка?

— Нет, японка.

— Я тебя уже видел, ты живешь в Варадеро, да?

— Да. Я фотограф, но иногда подрабатываю в качестве гида.

— А почему бы тебе не показать эту даму Кардозо?

— Кто такой Кардозо?

— Ясновидящий. Он может разговаривать с Чанго.

Чанго — это один из божеств африканского происхождения. На Кубе сложилась примитивная религия, которая, как и в других странах Карибского бассейна и в Бразилии, именуется «сантерия». В чем заключается это явление, непосвященные и иностранцы вроде меня не имеют никакого представления. Насколько я знаю, это относится к белой магии, местный пантеон составляет бесконечное число божеств. Однажды я присутствовал на тайном собрании некоего общества, поклоняющегося уж не знаю какому божеству, но только лишь как зритель.

— И Кардозо вылечит ее? — спросил я. Бармен покачал головой.

— Нет, но он точно укажет, кто она на самом деле, при помощи Чанго он сможет показать истинную сущность этой дамы и все другие сущности, которыми она не может обладать.

— Она актриса. Это что, распространяется и на актрис?

— Он скажет, кто она на самом деле, — ответил бармен, кивнув.

*****

Я знал, что Чанго — божество грома и молнии. Сантерия, или, как ее называют иначе, кубинское вуду, включает в себя одновременно религиозный и культурный компоненты, так же как и афро-кубинская музыка и танцы. Среди последних танец, посвященный Чанго, настолько известен, что входит в репертуар представлений, даваемых как в низкопробных клубах, например у нас, в Варадеро, так и в кабаре топ-класса в Гаване, таких как «Тропикам», и даже исполняется труппой Национального балета Кубы. Большинство спектаклей на тему сантерии строятся на групповых танцах, которые повествуют о бесчисленных похождениях божеств. Чанго нигде не выводится единственным персонажем, но можно сказать, что среди местных божеств он является своего рода главным. Основной элемент танца, посвященного Чанго, состоит в характерном движении обеими руками, которыми захватывают энергию из воздуха и направляют ее в область гениталий. Этот Кардозо был, наверно, кем-то вроде шамана. Когда говорят «шаман», как правило, имеют в виду нечто иррациональное и примитивное, но особенность сантерии заключается в том, что она — важнейшая часть повседневной жизни кубинского общества, в том числе и белых. Я жил на Кубе уже более двух лет, но об этом явлении имел лишь самое общее представление. Правда, я особо и не интересовался. Мне нравится наблюдать за танцами, но я никогда не имел желания участвовать в какой-нибудь церемонии. Однако же внимание! Примитивная религия не означает варварство. Мне говорили, что знания адептов сантерии в области растительной фармакологии и астрономии просто поразительны. С другой стороны, сантерия для кубинцев не является ни табу, ни какой-либо тайной. И если, например, директор банка вдруг заявит: «Сегодня закрываемся пораньше, так как я должен буду пойти на церемонию сантерии», — эти слова никого не удивят. Шаманы, помимо прорицания будущего, также консультируют своих приверженцев, приходящих к ним испросить совета. В ходе совершения соответствующих обрядов шаманы дают нуждающимся советы и заодно определяют положение членов конкретного сообщества в иерархии той религиозной общины, которой они управляют. Поговаривают также, что на подобные церемонии тратятся подчас весьма значительные суммы.

— А сколько это будет стоить хотя бы приблизительно? — спросил я бармена.

— Для вас, поскольку вы иностранец, сумма будет исчисляться в долларах. Недавно я слышал, что один испанец заплатил их целую тысячу. Ну вот, рассчитывайте где-то на эту сумму. Ты же сказал, что она актриса, значит, у нее водятся деньги, а?

— А сам ты ходил к Кардозо?

— Да ну тебя, откуда у меня такие деньги, на барменское-то жалованье?

Так как Куба — страна социалистическая, формально тут нет классового разделения. Военные и политики не имеют возможности нелегально сколотить себе капиталец. Такая возможность исчезла, когда прекратилась помощь от распавшегося Советского Союза. Но нельзя сказать, что здесь проводится уравнительная политика и люди равны между собой. Например, этот бармен, перед тем как хлопнуть стаканчик виски, заявил, что у него нет денег на консультацию у Кардозо. Однако, если он верит в могущество божества Чанго, поход к Кардозо должен быть его заветной мечтой. С недавних пор шаманы стали требовать, чтобы их услуги оплачивались в долларах. А он не в состоянии накопить такую сумму. Но никто не осуждает позиции Кардозо, да и сам бармен не особо страдает от осознания своей бедности. Мне кажется, что подушная подать, введенная здесь еще испанцами, не изжила себя и при социализме. Те, кто не имеет прав или средств для приобретения какой-нибудь вещи, знают, что ее у них не будет никогда, но также знают и то, что не все можно приобрести. Кубинец может мечтать, глядя на понравившуюся вещь, но не будет лезть из кожи вон, чтобы заполучить ее. Кому-то это покажется жестоким, но я считаю, что это вносит живительную струю в отношения между людьми. Мои отец и мать верили, что мне удастся стать важным человеком. Они то и дело повторяли: «Мы-то трудились недостаточно хорошо, но вот, если ты успешно закончишь школу, ты сможешь стать кем пожелаешь». Родители и преподаватели говорят, что если человек чего-нибудь захочет, для него не будет ничего невозможного, просто нужно приложить достаточно усилий, но все это ложь. Силы человека имеют свой предел. Есть люди, способные целыми днями изготавливать лакированные безделушки, даже не отдыхая. Но тот, кто не интересуется ни лаком, ни кустарным искусством, обладает теми же способностями. Дело не в том, что мои родители прикладывали недостаточно усилий. Просто им не удалось найти работу, где они могли бы трудиться по трое суток подряд без сна, работу, где труд являлся бы для них удовольствием. То, что называют талантом, на самом деле является своего рода бессознательным побуждением, которое указывает нам, что вот, мол, та работа, которая тебе полностью соответствует. На Кубе уважают таких людей, как Кардозо. Но в равной степени уважением пользуются и те, кто обладает достаточными средствами, чтобы пользоваться услугами Кардозо. Таким завидуют. Но никто и не думает, что это доступно всем. В глубине души они знают, что каждый человек по-своему уникален. И никому поэтому не придет в голову жаловаться, что он не смог стать таким, как Кардозо. «Откуда у меня такие деньги!» — сказал мне бармен, смеясь, и даже если это была насмешка над собой, он не краснел от стыда и не пытался обольщаться на свой счет. Это был самый что ни на есть естественный смех, смех человека, принимающего реальность такой, как она есть.

В Японии учат, что нет ничего в мире, чего не смог бы добиться человек, если он прилагает к этому все возможные усилия. Эта идеология положена в систему экзаменов. И тех, кто терпит поражение, клеймят именем неудачника. Играя на страхе сделаться неудачником, родители и преподаватели, таким образом, заставляют ребят приобщиться к конкурсной системе. У многих моих школьных друзей боязнь поражения в конечном счете спровоцировала болезнь. Одна девушка сошла с ума, ей казалось, что в ее тело впиваются тысячи булавок; один из моих приятелей впал в аутизм и больше не выходил из своей комнаты; другой подхватил какую-то неизвестную болезнь кишечника и не мог принимать никакой пищи; у еще одного вдруг стали нещадно выпадать волосы. Им говорили, что это может быть обусловлено генетической предрасположенностью, или что это неизвестный доселе вирус, или же что дело в плохом иммунитете. Меня все это настолько напугало, что я решил покинуть эту страну, так как система по производству неудачников слишком могущественна, чтобы с нею можно было бороться. Позже, на Кубе, я понял. Я понял очень простую вещь: даже если ты вдруг осознал, что у тебя нет никакой возможности добиться того, чего ты так страстно желал, жизнь на этом не заканчивается, ведь к счастью ведет множество других путей. Это элементарно, но в Японии такие вещи понимают с трудом, тогда как на Кубе об этом знает каждый. Поначалу я думал, что эта истина стала мне доступна благодаря кубинской музыке и изысканности танцев, но это оказалось не так. В Японии существует некая модель, которой нет на Кубе, вернее, способ приводить людей к одному знаменателю. Как была создана эта модель, я не знал никогда. Она не имеет отношения к монархической системе и не является коллективной иллюзией. Может быть, это следствие того, что мы очень любим моделировать все происходящее. Но в любом случае, когда приезжаешь на Кубу, понимаешь, что здесь эта модель не действует. Для этого недостаточно просто оказаться за границей: например, в Нью-Йорке имеется значительная японская диаспора и модель там функционирует без сбоев. Я сбежал, мои друзья, оставшись в системе, заболели. Но мне всегда казалось, что должны же быть такие люди, которые были бы способны выживать, отвергая эту модель и не выезжая при этом за пределы страны. Нужно ли им для этого обладать энергетикой, значительно превосходящей мою? А может, они должны придерживаться какой-то особой стратегии? Есть ли здесь связь с сексом и наркотиками? Я часто задавал себе эти вопросы. И теперь у меня сложилось впечатление, что эта актриса не принадлежит к моей расе. Разумеется, не будучи при этом кубинкой. Наливая мне четвертый стакан, бармен заметил:

— На твоем месте я бы воспользовался случаем и тоже спросил Кардозо кое о чем. За тысячу долларов он тебе не откажет.

Это не означало, что Кардозо будет прорицать мне будущее. Но он мог бы выявить мою истинную сущность.

— О моей работе? — спросил я. — Например, что я не создан для того, чтобы помогать этой женщине?

— Он может говорить о работе, и не только. Я сказал бы больше, но не знаю всего… жизнь не заключается только лишь в теле и душе, на самом деле их может быть множество, то есть ты не единственный в своей жизни. Кардозо скажет тебе, кто из них действительно ты.

— А если во мне живет убийца и Кардозо скажет, что это и есть истинный я — что мне тогда делать?

— Страшно, да? — захохотал бармен. — Если бы я был на твоем месте… — Он наклонился над стойкой и прошептал: — Если бы я был на твоем месте, я бы предпочел знать всю правду. Шаманы, не только один Кардозо, не всегда говорят приятные вещи; мне рассказывали, что однажды какому-то человеку предсказали день его смерти. Я не знаю, как шаман сказал ему об этом, но все-таки сказал, и мне кажется, что про свою жизнь лучше знать всю правду.

Я дал бармену пятерку и попросил написать мне адрес Кардозо. Он жил в старой части Гаваны.

Я позвонил актрисе на автоответчик и сказал, что приеду за ней к десяти утра, и после этого сразу отправился домой.

*****

Этой ночью мне приснился действительно странный сон. Вообще-то мои сновидения довольно банальны, но на этот раз случилось что-то особенное. Приехав к себе, я тотчас же лег в постель, но сон не шел ко мне. Как ни старался я заставить себя заснуть, ведь утром мне предстояло опять увидеться с этой женщиной, глаза мои упорно не желали закрываться. Я чувствовал себя очень усталым, это была какая-то необычная усталость. То ли голова, то ли нервы, короче, какая-то часть моего организма, до этого редко утруждаемая мною, была словно мочалка. Сильнее всего усталость ощущалась в глазах, правом виске и в затылке. В аэропорту было слишком жарко, в номере актрисы я почти все время находился стоя, да и в ресторане мне не удалось нормально поесть. Тело мое просило отдыха, и как только я начинал было засыпать, каждый раз перед моим внутренним взором вставал образ актрисы. Как-то в школе один из моих старших товарищей научил меня, как можно быстро расслабиться, чтобы уснуть. Я попробовал подрочить, но и из этой затеи ничего не вышло. Я трогал свой член рукой и пытался вообразить что-нибудь эротическое, но все заслонял образ этой женщины. Я напрягся и стал представлять себе тело молоденькой мулатки, что иногда приходила ко мне потрахаться, но здоровье и жизненная энергия семнадцатилетней полукровки оказались мне не по силам после вечера такого нервного экстрима. Что бы я ни делал, все перекрывал образ этой актрисы и ее голос, начинавший звучать в моих ушах, стоило мне прикрыть глаза. В конце концов это меня встревожило не на шутку. Давным-давно отец рассказал мне, как нужно засыпать, когда тебя одолевают заботы и разные мысли. Когда мы закрываем глаза, наши тревоги и все, что еще занимает наш разум, как правило, принимает форму зрительных образов. И тогда достаточно представить себе некоего защитника, который побросает всю эту нечисть в пропасть или в колодец. Я всегда представлял себе в качестве такого заступника Пермана, и он часто помогал мне освободиться от забот и сомнений. Я прокручивал в голове эти забавные сценки, и мои нервы стали успокаиваться. Мозг и тело смогли наконец расслабиться, и на губах у меня заиграла легкая улыбка. Старое средство должно было подействовать. Я повернулся на бок и еще раз попытался уснуть, но опять безрезультатно. Я старался натравить Пермана на актрису, он запирал ее в ящике, предварительно изрезав на куски, потом он кидал ящик в колодец и заливал отверстие бетоном. Я снова и снова заставлял его повторить все сначала, но проклятый голос не умолкал. Заполнив колодец бетоном до самого верха, Перман сказал: «На этот раз все кончено». И в тот же момент я опять услышал голос актрисы, исходивший ниоткуда: «Твои душевные раны никому не интересны. Никто не в силах излечиться от своих ран, от них можно лишь освободиться, разве тебе это неизвестно?» Перман не мог понять, как она может повторять слова Язаки. Он озабоченно огляделся… и в то же мгновение актриса показалась из колодца. Я в ужасе открыл глаза.

Как ни странно, спасла меня Кейко Катаока. Ее фраза: «А кто ты на самом деле?», словно магическая формула, заставила актрису замолчать.

Приближался рассвет. На два-три часа мне удалось уснуть, и вот что мне приснилось.

Я находился на деревянном балконе, выкрашенном в этакий веселенький цвет. Несомненно, дело происходило в старой части Гаваны. Меня поразил очень сильный запах, похожий на аромат ванили, которая так нравится местным барышням. Снаружи нещадно палило солнце, тени казались черными как уголь. Но стоило мне обернуться, чтобы заглянуть в комнату, или просто посмотреть хоть куда-нибудь, как немедленно начиналось головокружение. Я стоял на балконе, то есть располагался на втором этаже дома, но не осмеливался посмотреть, что творилось внутри его. Впрочем, до меня доносились звуки музыки, должно быть, это был урок танцев или что-нибудь в этом духе. Но я не смотрел никуда, хотя у меня даже не были закрыты глаза, я просто не смотрел, и все. Я не желал ни на что смотреть и не смотрел. Но у меня было ощущение, что там, внизу, под балконом, вот-вот должно произойти что-то ужасное. Это ощущение присутствовало в самом воздухе, словно молекулы некоего искусственного химического вещества, как и запах ванили. Повинуясь какому-то безотчетному порыву, я все-таки взглянул вниз. Я увидел козу, огромную, как корова, и старика в тюрбане. Старик держал в руках нож, острый и кривой, как ятаган. Я уже знал, что произойдет в следующую минуту, но даже не мог отвести взгляда. Старик отхватил голову у несчастной козы с такой ловкостью, будто проделывал это ежедневно в течение лет десяти. Я понимал, что стал свидетелем обезглавливания, но меня поразил даже не сам этот факт, а то, что старик стал ласково поглаживать козью отрубленную голову. Нож больше не блестел на солнце. В течение какого-то времени голова не отделялась от туловища и не пролилось ни одной капли крови. И до того момента, пока голова не упала на землю, коза продолжала преспокойно шествовать дальше, пожевывая пук травы. Глядя, как катится по земле голова, я испустил вопль, ибо увидел лицо безжалостного убийцы. Старик, смеясь, посмотрел на меня и одобрительно кивнул, словно хотел сказать: «Да вот, она только что сожрала человека». В срезе козьей шеи, где только что была голова, показалось человеческое лицо, оно стало проходить в отверстие, как экскременты из кишки. Превращенный в жидкость кремового цвета, череп наконец вышел весь наружу и потек под жгучими солнечными лучами, смешиваясь с кровью, стирая границы тени, которую отбрасывал старик в тюрбане…

Спать я больше не мог, но все-таки приехал в отель с опозданием. Поскольку путь наш лежал в Гавану, не лишним было бы заправить машину под завязку. Дефицит на Кубе — вещь постоянная, и особенно это заметно по топливному кризису. Но, несмотря на то что я был чуть ли не безработным, вследствие единственного факта моего иностранного происхождения я получал талоны на бензин. Достаточно было предъявить паспорт, и я благополучно избежал сомнительного удовольствия стоять в длиннющей очереди. Конечно, легко сказать: «Так как наша страна — изгой в мировом сообществе, мы предлагаем самые лучшие условия иностранцам, которые живут у нас», но воплотить этот принцип на практике — совсем другое дело. Достаточно вспомнить, как во время Второй мировой обращались с иностранцами те же японцы, когда страна оказалась закрытой. Это не столько вопрос так называемого гуманизма, сколько проблема менталитета нации. Когда государство испытывает нужду, гораздо проще выкинуть всех иностранцев к чертовой бабушке, чем оказывать им благодеяние.

В номере актрисы не оказалось. Я нашел ее в гостиничном буфете, где она завтракала. Первый раз в своей жизни я видел человека, который ел с таким отвращением. Пальцами она разламывала хлеб на мелкие кусочки, механически отправляя их в рот и запивая молоком. Знакомая черная шляпа с широкими полями, очень короткое, черное же платье, испускающее флюоресцирующие блики, сандалии на пробковой подошве. Когда я увидел ее впервые, она показалась мне чрезвычайно хрупкой, но, разглядев ее получше, я заметил, что у нее достаточно сильные руки и хорошо развитые плечи. Для японки у нее были слишком длинные ноги и пальцы, но, несмотря на это, сложена она была на совесть. Суставы пальцев из-за худобы казались очень широкими. Впервые с момента знакомства мне удалось так хорошо ее разглядеть, да еще при нормальном освещении.

Она ела йогурт местного производства, гнусную фруктовую отраву, поднося ко рту ложечку с полнейшим безразличием. Это походило на некую церемонию, но когда я подошел и стал у ее столика, церемония не прервалась.

— Добрый день, — отчетливо произнесла актриса. Ее голос показался мне немного искусственным.

— Здравствуйте, — вежливо отозвался я. Приглашения сесть не последовало. Она методично отправляла в рот кусочки хлеба и йогурт, потом помедлила и, сделав довольно элегантное движение подбородком, указала мне на соседний стул.

— Вы хорошо отдохнули? — спросил я, разглядывая ее профиль.

— Да, я отлично выспалась, — раздалось в ответ. Действительно, выражение ее лица было лучше, чем накануне, но все равно следы усталости не исчезли до конца.

— Думаю, что сегодня мы могли бы съездить в Гавану.

— В Гавану? Прекрасная мысль. Но что тогда делать с гостиницей? Заказать номер в Гаване или все-таки имеет смысл забронировать номер здесь на случай, если мы вернемся?

По сравнению со вчерашним днем накрашена она была довольно-таки вызывающе. Из-за этого макияжа она казалась почти обнаженной. В качестве фона она избрала коричневые тона, карандашом выделила глаза, наложила голубые тени, а брови подвела так, что они стали похожи на две широкие дуги. В принципе косметика должна была помочь ей скрыть свое истинное лицо, но все вышло с точностью до наоборот — тени для век и губная помада словно разрывали воображаемый покров, под которым она прятала свои эмоции.

— Полагаю, что лучше будет заказать номер в Гаване.

Вообще-то гостиницы стоят здесь не так дорого, но снять номер в Гаване выходило все же дешевле. В старом городе открылось множество отелей без особых претензий, но зато достаточно комфортабельных. Цены, что характерно, приемлемые. У актрисы была с собой «Виза» и две тысячи долларов наличными. Правда, ввиду ее душевного расстройства банк мог приостановить платежи по кредитке, но и с двумя штуками она спокойно прожила бы в гостинице недели три. Я же мог остановиться у любого из моих друзей.

— А когда собирается приехать учитель? Он вчера вам звонил, что он сказал?

При слове «учитель» ее лицо, и без того «раздетое» косметикой, стало еще более выразительным, и на нем промелькнула тень одиночества, которую часто можно видеть на лицах японок, живущих вдали от родного дома.

— Я разговаривал не с господином Язаки, а с женщиной, Кейко Катаокой.

При звуке этого имени одиночество проявилось еще заметнее, ее лицо просто исказилось. Я чувствовал себя гораздо спокойнее, чем вчера, даром что почти не спал. Не то чтобы я привык к ней, скорее потому, что разглядел в ее глазах это самое одиночество. Это ничтожное обстоятельство, эта человечинка в ее взгляде успокаивали мой смятенный ум.

— Ах, так это была Кейко?

— Совершенно верно. Я звонил ей домой, в Японию.

— В Японию? Разве не в Нью-Йорк? Ведь учитель теперь живет в Нью-Йорке, я даже помню его адрес: «Челси», рядом с магазином пищевых добавок, что на Западной Двадцать третьей улице.

Только тот, кто никогда не общался с такими вот страдающими от одиночества женщинами, мог бы найти ее лицо «экзотическим» или вообразить себе, что такая манера краситься соответствует обычаям той страны, откуда она приехала. Или прийти к заключению, что долгое пребывание на чужбине делает человека похожим на местных жителей. Но я знал таких женщин, носивших на своем лице это клеймо, еще с Лос-Анджелеса.

— Почему вы скрываете от меня, что учитель вам звонил? Учитель встает очень рано. Так что он вам передал?

— Вы имеете в виду господина Язаки, так?

— Ну разумеется. Вы же его знаете, не правда ли?

В Лос-Анджелесе была у меня одна знакомая японка, страшно мучившаяся от одиночества. Она поселилась там не так давно, она не была потомком эмигрантов, она приехала в Штаты, ну как бы случайно, что ли, без нормальной работы, просто влюбившись в какого-то певца. Она могла спокойно подцепить какого-нибудь парня прямо на улице только ради того, чтобы было где переночевать. С некоторого времени американские мужчины испытывают нечто вроде депрессии, и, как мне кажется, отсюда вытекает их интерес к японкам. Если в Соединенных Штатах насчитывается такое множество гомосексуалистов, то это не потому, что большинству мужчин нравятся мужчины. На мой взгляд, причина кроется в довольно жестком соперничестве за самых красивых женщин, также нельзя сбрасывать со счетов и растущий индивидуализм американок. Ни одна американская женщина не согласилась бы существовать в тени мужчины, лишь помогая и поддерживая его. Вот почему последнее время таким успехом пользуются каталоги красоток из Юго-Восточной Азии, желающих выйти замуж за американца. Мужчины-американцы просто обожают покорных азиаток. Не знаю, повлияло ли на этот процесс слово «гейша», которое так распространено теперь в английском языке, но среди азиатских невест японки занимают первое место, и даже не владея в совершенстве английским, японской девушке достаточно просто выйти замуж за американца.

— Вы же работаете с учителем, правда?

— Отнюдь нет. Я не знаком с господином Язаки, его имя я впервые услышал от вас.

— Но что вы тогда здесь делаете?

— Я здесь потому, что вы не говорите по-испански, и еще потому, что мне кажется, что вы нуждаетесь в моей помощи. На Кубе не так много японцев, и все они очень занятой народ, я же могу пренебречь своей работой, тем более что вам может понадобиться помощь.

В Лос-Анджелесе я работал в фотолаборатории, параллельно изучая английский в школе. Японок там было больше всех. Все они хотели стать танцовщицами, певицами, актрисами, чертежницами, дизайнерами одежды, режиссерами или специалистами в области компьютерной графики, и, разумеется, большинству из них не удалось никуда пробиться. По правде говоря, достигнуть успеха в подобных профессиях в Штатах еще труднее, чем в Японии. Мне очень нравилась одна девушка, особенно ее открытая и приветливая улыбка. Звали ее Мичиру, и она хотела стать танцовщицей. Потом она выскочила замуж за парня, который называл себя постановщиком музыкальных комедий. Она сказала мне: «Я люблю его, а он любит меня», и я подумал — а, ладно! Я слушал ее рассказы о том, как они жили в Голливуде, каждый вечер их приглашали на вечеринки к известным артистам. И действительно, она получила-таки несколько небольших ролей в каких-то комедиях. Потом я встретился с ней год спустя, перед самым отъездом в Мексику. Ее лицо изменилось до неузнаваемости. Кожа сделалась шершавой, взгляд — жестким, макияж — ярким, а улыбка отдавала фальшью. Я был не в состоянии понять, как ее лицо могло измениться до такой степени. Может, ей не подходила местная вода? Или еда? А может быть, японки жить не могут без риса? Или дело в качестве косметики… Или пагубную роль сыграла необходимость постоянно говорить на иностранном языке? Но ведь живут же за границей многие японки, совершенно при этом не меняясь. И многие из них работают с иностранцами, но их лица остаются прежними. А когда до меня дошли вести о том, что Мичиру покончила с собой, я понял, что все дело было в ее одиночестве. Думаю, что она просто не замечала этого. Что бы ни говорили, любовь — слишком слабая эмоциональная поддержка. В Соединенных Штатах не существует такой общественной или семейной системы, дающей людям человеческое тепло, как в Японии; все чувства здесь выражаются исключительно через отношение «индивид — индивид». Здесь трудно быть уверенным в том, что тебя любят, что ты кому-то нужен, а ведь человек не может жить без этой уверенности. В Японии, например, достаточно зайти в офис банка «Токио-Мицубиси», чтобы сразу же ощутить царящий там дух гостеприимства. Я слышал, что после землетрясения в Кобе семьи работников крупных предприятий получали существенную помощь от работодателей. Конечно, все больше и больше людей, и в первую очередь я сам, испытывают недовольство от такой системы, которая зачастую оставляет без должного внимания то, что можно ожидать от общества, но при этом нельзя отрицать и того факта, что это единственная в мире система, ставящая во главу угла тепло человеческих отношений. Я полагаю, что Мичиру искренне считала, что ее любят, что в ней нуждаются, вернее, хотела в это верить, но так и не почувствовала этого по-настоящему. Вся уйдя в реальность своей семейной жизни с этим продюсером, она даже не отдавала себе отчета, насколько она одинока. Вот отчего так стареют женские лица.

— Вы считаете, что мне нужна помощь. Но зачем, скажите на милость?

Я все всматривался в это лицо, изъеденное тоской одиночества. Во всяком случае, я не так уж сильно увлекся ею. Нет, конечно, это была чрезвычайно интересная особа, но ее жизнь меня не касалась. Если бы она отвергла мои услуги, я бы оставил ее выпутываться самостоятельно из этого дерьма.

— Скажите точно: вам нужна моя помощь? Если нет, то я немедленно уезжаю домой.

Актриса какое-то время смотрела на меня, а потом, мягко улыбнувшись, кивнула. В то же мгновение морской ветер всколыхнул поля ее шляпы, и тень на ее лице шевельнулась, как живая. Это было очаровательно, но я решил быть хладнокровным. Под яркими солнечными лучами многочисленные мушки, летавшие около ее лица, казались просто черными точечками. Сейчас она совсем не походила на артистку.

— Разумеется. Я прошу вас поехать со мной.

Солнце стояло довольно высоко, становилось жарко. Скоро мы уже мчались по шоссе по направлению к Гаване.

*****

Кондиционер в моем «мерседесе» был давно сломан, и через открытое окно в машину влетал горячий ветер. Дорога из Варадеро в Гавану только называется автострадой, а на деле загреметь здесь в кювет проще простого. Асфальт испещрен трещинами и выбоинами. Разделительной полосы, конечно, нет и в помине, а обочины кое-где совершенно обвалились. Зато открывающийся пейзаж заставляет забыть обо всем. По обе стороны дороги, насколько хватает глаз, простираются поля сахарного тростника, то там, то там пасутся коровы и козы, которых стерегут вальяжные гуахирас с мачете в руках.

Гуахирас — это кубинские крестьяне. Есть такая известная песенка: «Сентиментальный гуахира», есть и танец, также называющийся гуахира. Гуахирас сыграли значительную роль во время кубинской революции. Во главе крестьянских батальонов стоял Камило Сьенфуэгос, безгранично ими уважаемый, не менее знаменитый, чем Че Гевара. Под его началом повстанцами было выиграно множество сражений. Теперь крестьяне находятся под особой опекой государства.

Над головой быстро проносились облака, небо было такое синее, что глазам становилось больно. Тростник и оливковые деревца гнулись под ветром, а со стороны казалось, что по долине и холмам катятся волны. Примерно через час мы проехали Сьенфуэгос. Чудесный город! Дома колониальной эпохи, окруженные со всех сторон каналами, над которыми проносятся стаи белых птиц, названия которых я не знаю. Глядя на город из окна машины, актриса прошептала:

— Я здесь была. Как называется город?

— Сьенфуэгос.

— Здесь играл оркестр, в котором были только старики, а гитарист, так тот вообще слепой. Но то, что они играли, было настолько трогательно! С одним из музыкантов я даже потанцевала.

— В ночном клубе?

— Нет, во внутреннем дворике ботанического сада. Красиво было, как во сне!

— Это называется «патио».

— Да, верно. Там был еще небольшой фонтан, почти разрушенный… голубое небо, белые стены — очень красивое сочетание, было что-то около полудня и тени почти исчезли, я танцевала, и края мой юбки разлетались в стороны. Было много народу, пришли все, кто жил по соседству, пили лимонный сок, пиво и еще что-то, некоторые были пьяны, но у всех был очень счастливый вид.

— Это был какой-то праздник?

— Нет, просто учитель интересовался местной музыкой, многие хотели сыграть для него; в каждом городе собиралось множество музыкантов, чтобы мы послушали их музыку и песни, нас ждали везде.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я заметил, что она плачет, глядя куда-то вдаль. Слезы текли по ее щекам и собирались на подбородке, словно капли дождя. Она не пыталась утереться; похоже, что она даже не поняла, что плачет. А слезы все текли, оставляя в слое пудры мокрые дорожки. Она плакала, не говоря ни слова, тихо, отрешенно, пока мы не проехали Сьенфуэгос.

По дороге брели женщины с детьми, торговцы толкали свои тележки. Вообще в Гавану ходит автобус, но когда именно, здесь никто не знает. Среди голосовавших на шоссе выделялись военные. Машин практически не было, лишь иногда мы обгоняли грузовик с прицепом, набитым пассажирами.

— Раньше мне очень нравилось ездить здесь ночью, — произнесла актриса.

Ветер высушил слезы. Оставшиеся на лице следы делали ее похожей на клоуна. Но все равно это лицо было прекрасным.

— Трудно поверить, — продолжала она с легкой улыбкой, — здесь столько звезд, что небо кажется сплошь серебряным.

Сьенфуэгос давно пропал за горизонтом, и пейзаж с обеих сторон изменился. Теперь перед нами расстилалась красноватая долина с редкими оливковыми рощицами. Дорога блестела на солнце, словно серебряный фоторефлектор, так что приходилось постоянно щурить глаза и надевать темные очки. Актриса выпрямилась на краю сиденья, будто собираясь потянуться, поправила разметавшиеся от ветра волосы и снова предалась воспоминаниям.

Над асфальтом дрожал нагретый воздух, через открытое окно ветер доносил запах скошенной травы. Голос актрисы временами звучал как колокольчик, пробуждая во мне неясную печаль. Она вещала как ведущая детской передачи. Я вспомнил, что моя мать точно так же разговаривала с отцом, когда мы путешествовали на машине. Актриса говорила спокойно, расслабленно, не пытаясь, как вчера, имитировать чью-то манеру речи. На этот раз она вспоминала их с Язаки поездку по западному побережью Кубы. Голос ее звучал ровно, казалось, что она говорит, не обращаясь ко мне, словно актер, читающий перед микрофоном чей-то рассказ.

С того времени прошло уж немало лет, но ей казалось, как будто это происходило вчера или в прошлой жизни. Прилетев из Нью-Йорка, они сразу же приняли весь кокаин, который у них оставался. Окна их номера выходили прямо на бассейн. Она сказала «приняли что-то вроде кокаина». Оригинально и вполне в ее духе. Потом, в мазохистском порыве, который обуревал их каждый раз после приема наркотиков, она опустилась на колени перед Язаки и стала ласкать его член невообразимо долго. «Невообразимо долго», по ее словам, означало с того момента, как они улеглись, включив музыку, и до того, как небо на востоке начало бледнеть. Она ласкала его член главным образом руками и ртом. Руками и ртом, в невообразимых вариациях. Это были ласки по всей длине члена или только по части его, ласки кончиками пальцев, она пропускала его между пальцами, зажимала в ладонь, брала губами, прижимала к деснам, зубам, осторожно варьируя ритм и силу нажатия. Чтобы придать своим ласкам необходимую мягкость, она использовала собственную слюну, да так, что пересыхало во рту. Нет, ее научил этому не Язаки — она сама выработала технику, благодаря которой могла доставить Язаки истинное удовольствие. Как она сказала, она «использовала свое воображение». Какое-то место более чувствительное — тут нужно действовать языком и производить всасывающие движения. Другое место требует больше сил — там надо слегка покусывать зубами. Она дошла до всего этого, используя воображение, а потом проверила свои теории на практике, и когда Язаки хвалил ее, это так возбуждало, что она замачивала себе все ноги вплоть до коленей. Дойдя до такой степени возбуждения, она начинала сокращать мышцы заднего прохода и просила, чтобы Язаки трахнул ее. Лаская ее задницу, он доводил ее до такого состояния, что она не знала, было ли это возбуждение по ее собственной воле или потому что так хотел сам Язаки. И это усиливало их влечение. Иногда, во время этих бесконечных ласк, таких долгих, что она была близка к обмороку, Язаки просил ее сесть на него верхом и трахал ее. Как она уверяла, это значительно отличалось от обычных ощущений механического проникновения члена во влагалище. И мысли даже такой не возникало. И, разумеется, она была далека от того, чтобы сравнивать эти ощущения с каким-нибудь «слиянием со Вселенной», «мистическим опытом» и прочим вздором, который обычно несут всякие идиоты. Она говорила о клетках. Еще до того, как Язаки входил в нее, она начинала ощущать каждую клеточку своего тела. При этом она прекрасно понимала, что каждая капелька выделений, истекавших из нее и из Язаки, приносила им настоящее удовольствие. Потом, держа пенис Язаки обеими руками, она садилась на него верхом. Из-за кокаина это было непросто. Член скользил по ней, он был недостаточно тверд, и его приходилось с силой вталкивать внутрь. Как только головка его проникала во влагалище, Рейко испытывала боль, как от укола булавкой. В этот момент предвестие оргазма наполняло даже мельчайшие жилки, но Язаки запрещал ей кончать немедленно. И она рассказала мне про «принцип эволюции». Нисходя по эволюционной лестнице, то есть двигаясь от млекопитающих к рыбам, она должна была шептать Язаки на ухо самые гнусные ругательства, которые только знала. Когда она чувствовала, что дошла до стадии примитивных организмов, она переворачивалась и, не прекращая движений мышцами заднего прохода, получала право кончить. Язаки в свою очередь испускал невероятное количество спермы, причем только один раз, в конце этого марафона. Он никогда не кончал ей в рот, что огорчало. Как-то раз она спросила его об этом — и оказалось, что он боится при этом выкрикнуть имя другой девушки. Он не хотел кончать ей в рот, но позволял слизывать сперму с лица. Странное дело — она сотни раз слизывала и глотала его сперму, но так и не запомнила, какова она на вкус.

Когда за ними прибыла машина, которая должна была доставить их в Ориенте, восточный район страны, по направлению к Сантьяго-де-Куба, они спали, раскинувшись на постели, оба мокрые и липкие. Язаки проснулся в плохом настроении, заставил быстро отсосать у него, как будто только что об этом вспомнил, а потом, надев плавки, бросился в бассейн. Секунду он находился под водой, а когда вынырнул, закричал как сумасшедший, что у него плохо с сердцем. Точнее, сказал, что у него в сердце словно игла засела. Услышав эти слова, она, по привычке, рассмеялась.

Машина оказалась огромным лимузином «форд» кремового цвета. Сначала они направлялись в Санкти-Спиритус. Актриса очень удивлялась, почему она до сих пор не может запомнить это название. По пути из Гаваны в Сантьяго-де-Куба они проехали бессчетное множество деревень, селений и городов, и из всех названий самым трудным для запоминания оказалось Санкти-Спиритус. Города, названные по имени рек или гор, она запоминала почти мгновенно, но Санкти-Спиритус оказался крепким орешком. Как ей объяснил Язаки, в любой стране можно найти такие труднозапоминающиеся слова, особенно имена собственные. Он сам, по непонятной причине, никогда не мог запомнить имя Сен-Жак и название оперы Пуччини «Богема». Перед тем как прибыть в этот самый Санкти-Спиритус, они заехали в Тринидад, старую столицу. Единственным историческим зданием во всем городе, где еще ощущалась атмосфера времен испанских завоеваний, осталась башня, с которой в свое время велось наблюдение за рабами. Но Язаки интересовала только женщина, которую звали Изабелла, старуха, исполнявшая народные песни. Прибыв в Тринидад около полудня, они направились к ее дому, но там никого не оказалось.

Дорогу переходило стадо коров. Идущий навстречу грузовик, выкрашенный в оранжевый цвет, все-таки смог пробиться сквозь него, неистово трубя клаксоном, и умчался, не отклонившись от своего пути. Коровы, испугавшись грузовика, разбежались, но двое пастухов в шляпах, сплетенных из пальмовых листьев, спокойно перешли через шоссе, гоня впереди себя своих животных, словно бы ничего и не случилось. Один из них держал в руке мачете — большой искривленный нож для рубки сахарного тростника, другой, поменьше ростом, хлестал по коровьим спинам оливковой веткой. Они передавали друг другу плод манго, от которого по очереди откусывали. У коров на спинах выделялся серый горб. Все они были очень тощие, вокруг них вились тучи жужжащих насекомых. Актриса, не отрываясь, следила за ними, пока все стадо не скрылось в оливковых зарослях. За все это время ни одна из коров не издала ни единого звука. На Кубе, даже сидя в машине, можно стать свидетелем сцен, которые навечно запечатлеваются в памяти. Здесь самое голубое в мире небо, а поля, раскинувшись до самого горизонта, поражают глаза всеми оттенками красного. То тут, то там выделяются островки зелени, лакированные листочки оливковых деревьев кажутся мокрыми.

Ее голос звучал спокойно, почти монотонно. Наверное, потому, что на этот раз она не повторяла тысячу раз отрепетированный номер, а просто делилась воспоминаниями, спонтанно всплывающими в ее памяти. В Санкти-Спиритус их встречало множество оркестров и танцевальных групп. Приветственное представление им устроили в патио, выложенном мраморными плитами, с пересохшим фонтаном посередине. Ближе к вечеру принесли целые охапки цветов, и скоро весь патио благоухал ими. Аромат цветов смешивался с запахом пота, исходившим от танцоров, и в какой-то момент даже мраморные плиты пола, выкрашенные бледно-желтой краской, охлаждаясь в преддверии ночи, стали издавать свой особенный запах. Рядом с Язаки, снимавшим все происходящее на видеокамеру, сидел совсем юный еще флейтист. Ему не исполнилось и двадцати, он носил выцветшую рубаху с открытым воротом и с каким-то странным рисунком. Когда Язаки поинтересовался, он ответил, что эту рубаху его прадед, тоже музыкант, носил еще в двадцатых годах. Заметив, что Язаки направил на него свою камеру, он выдал очень длинное соло. Кроме флейтиста, в оркестре были еще контрабас, несколько гитар, конгас, цимбалы и трое певцов. Но Язаки снимал только флейтиста, и все остальные музыканты были недовольны. Но Язаки не обращал на это никакого внимания, а уж флейтист — тем более. Он просто показывал всем свою радость от того, что на него обратил внимание такой человек, как Язаки. Такое часто встречается на Кубе, и Язаки нравился такой образ мыслей. Вообще Язаки всегда очень внимательно относился к чувствам других, он боялся их задевать, но здесь, на Кубе, он отходил от своих принципов. В Японии необходимо проявлять уважение к своим старшим товарищам. И в похожей ситуации, случись дело именно в Японии, этот юный флейтист ввиду своего возраста оказался бы на самом последнем месте и уж точно не посмел бы с надменным видом исполнять такое длинное соло. Если японец, чьи достоинства еще не признаны сообществом, попытается выделиться, его поведение будет расценено как агрессивное поведение по отношению ко всей группе.

Соло на флейте было таким длинным, что успело изрядно надоесть всем слушателям. Недовольство и ревность других музыкантов ощущались почти физически, явление было подобно вихрю, поднявшемуся посреди патио. Наконец флейтист выдал виртуозную трель, пронзительную и быструю, которая словно растаяла в мрачной мелодии, заколдовав припев. Но никто не заметил изменения тональности. Позже актриса много раз пересматривала видеозапись, но так и не смогла определить тот момент, когда музыкант отошел от основной темы. Язаки объяснил ей, что в кубинской музыке, особенно в импровизации, модуляцию не применяют. И в печальной мелодии припева не должно было быть такой пронзительной трели. Тот молодой флейтист не был изобретателем импровизации, он только придал некую форму бесконечному потоку звука. «Представь себе музыканта, который вечером идет один по берегу реки с карманным фонарем и выхватывает его лучом различные места на водной поверхности, при этом он еще и способен показать другим то, что он смог осветить своим фонарем. Но и не освещенная, река все равно продолжает течь», — так выразился по этому поводу Язаки.

В течение нескольких часов они прослушали с добрый десяток оркестров. Ей особенно запомнилось трио, в котором играли потомки индейцев, что для Кубы большая редкость по нынешним временам. Эта группа исполняла только мексиканские болеро. Двое певцов, один игравший также на контрабасе, другой — на маракасах, чертами лица были вылитые индейцы. И, как отметила актриса, их голоса звучали незабываемо. У кубинцев голос с металлическим оттенком, страстный, а голоса этих людей с примесью индейской крови выражали только грусть. «Когда Язаки ласкал меня, наглотавшись наркотиков, — говорила актриса, — он никогда не слушал кубинцев. В эти минуты он предпочитал бразильскую музыку или джаз».

После этого многочасового прослушивания они с Язаки вернулись в Тринидад, где наконец встретились с Изабеллой. Дом певицы располагался на склоне холма. Уже было совсем темно. Дверь открыла девушка, представившаяся ее дочерью, которая объяснила, что в это время Изабеллу можно найти в парке неподалеку. Тогда они решили выйти из машины и прогуляться туда пешком. Их путь лежал через переулок, смахивавший на грунтовую дорогу, проходивший перпендикулярно склону холма. Ни в доме Изабеллы, ни в самом парке не оказалось ни единого фонаря. Улица освещалась только светом, льющимся из редких окон. Наполовину разрушенные дома в средневековом стиле, напоминавшие постройки Флоренции или Венеции, были окружены где желтоватым, а где голубоватым сиянием. Когда глаза привыкли к темноте, путникам показалось, что весь город был погружен в мечтательную истому. Дома так тесно подступали к дороге с обеих сторон, что был виден лишь небольшой клочок ночного неба. В этом небесном прямоугольнике проплывали вытянутые белесоватые облака. Актрисе показалось, что вот-вот пойдет дождь.

«Здесь, — говорил Язаки, — и только здесь можно почувствовать близость ночи. В южных странах ночь обычно мягкая. На севере ночи жесткие, колючие. Но здесь — совсем другое дело. Конечно, немалую роль играют все эти огни, теплые и холодные одновременно. Но все равно здесь чувствуется, что ночь живая. И пока мы шагаем, ночь касается нас своими пальцами. Иногда я спрашиваю сам себя, сколько же раз в жизни можно почувствовать, что и жизнь тоже живая».

Парк напоминал внутренности какого-то животного. Темный, влажный, наполненный одуряющими и чувственными запахами. Казалось, там царил первозданный хаос: на земле валялись перезрелые плоды; в кустах — полуразложившиеся трупики мелких животных; разбитая бутылка, из которой вытекло и пропитало все вокруг ее содержимое, судя по всему ром или водка; известковый песок, состоящий из раскрошенных панцирей моллюсков; рои насекомых, спешивших совокупиться, пока не начался дождь, прямо в полете; деревья с мясистой корой, дышавшие повинуясь ритму ветра.

Изабелла сидела на скамейке, пьяная. Но, заметив их, она все же поднялась навстречу. Как показалось Рейко, она была скорее похожа на панк-рокера, нежели на поэта, трубадура, исполнительницу народных песен. В руках она держала гитару, на ее носу, несмотря на то что была темная ночь, сверкали солнечные очки. Роста она была высокого, но очень худая, в майке и черных джинсах, на ногах у нее были истрепанные донельзя сандалии. Певица подошла поближе, бормоча что-то насчет того, что, мол, на Кубе нигде не достать струн для гитары. «Но зачем вы пришли сюда? Я ждала вас, но сейчас я, как видите, выпимши». Язаки взял ее за руки и сказал прямо в ухо: «Мы специально прилетели сюда из Японии, чтобы увидеться с вами». Изабелла оттолкнула его, в темноте фальшиво запела струна. Откуда ни возьмись, показалась собака, которая залаяла на нее. Изабелла переложила инструмент в левую руку, схватила освободившейся правой булыжник и метнула его в псину. Камень угодил собаке в голову, она взвизгнула и исчезла в кустарнике. Послышался звук, похожий на щелчок затвора фотоаппарата. Обратив собаку в бегство,

Изабелла приблизилась к актрисе. «Любишь этого типа?» спросила она, показывая подбородком на Язаки. Актриса, не понимавшая по-испански, стояла молча. Язаки перевел. А затем добавил: «Только говори честно. Она чувствует ложь. И если она поймет, что мы ей лжем, то она откажется петь». Вспомнив несколько испанских слов, актриса проговорила: «Да, люблю». При этих словах Изабелла состроила гримасу и начала сердиться. Актриса запаниковала: «Неужели я соврала? Значит, в действительности я не люблю учителя? и она сейчас откажется петь?» Употребляя выражения, которые не понимал даже Язаки, Изабелла стала осыпать их обоих бранью, так что было слышно, наверно, по всему парку. Закончила она со словами: «Дайте выпить, что ли». Язаки тотчас же достал из сумки бутылку «Каррибеап Клаб» — рома семилетней выдержки, сорвал пробку, но для начала исполнил необходимый ритуал, как того требовала сантерия. Дело в том, что когда открываешь новую бутылку, следует выплеснуть несколько капель в качестве приношения божествам, причем если находишься на улице, выплескивать надо на землю, а если в помещении — то в угол. Глядя на эти выкрутасы, Изабелла показала в сторону Язаки пальцем и разразилась ужасным хриплым смехом.

Язаки стоял и смотрел на нее. Актриса говорила, что так он смотрел только на достойных жалости. Она понимала, что Изабелла — женщина и простая, и чистая душой, но, кроме того, еще и сильная. Поэтому она не могла понять, почему Язаки смотрел на нее с таким выражением. Когда он стал укреплять свою видеокамеру на треноге, Изабелла подняла палец к небесам. Луна на мгновение осветила его, а потом снова спряталась в облака. «Скоро пойдет дождь, пойдемте в тот дом», — произнесла она, указывая на здание, стоявшее неподалеку от парка. Было понятно, что это нежилое строение, довольно высокое и импозантное. «Муниципальная библиотека», — пояснила Изабелла.

На террасу, располагавшуюся на втором этаже библиотеки, вела лестница из белого камня, напоминавшая театральную декорацию. Когда Изабелла потянула на себя железную дверь, замок которой был, вероятно, сломан, актриса засомневалась, имеют ли они право входить туда. Не дожидаясь ответа Язаки, Изабелла, догадавшаяся по ее взволнованным интонациям, велела ей не беспокоиться, а потом взяла ее за руку, чтобы подвести прямо к лестнице. «Я дала здесь больше десяти концертов», — добавила она. Все время, пока они шли от двери, разрисованной цветами, ракушками и ангелами, до каменной лестницы, Изабелла держала ее руку в своей и напевала какую-то песенку. Слушая ее погубленный алкоголем голос, актриса недоумевала, как та собиралась петь по-настоящему. Лестница оказалась слишком узкой, чтобы по ней можно было подниматься вдвоем, и актриса пошла первой. Перед тем как ступить на первую ступень, Изабелла сбросила свои сандалии и приказала Рейко сделать то же, показывая пальцем на свои ноги. «Камни этой лестницы просто чудесны, и подниматься по ним босой — самое лучшее, что можно найти в нашем городе». Актриса была в босоножках с ремешками из плетеной кожи немного диковинного фасона. В пространстве между дверью и лестницей было темно, хоть глаз коли, но чуть погодя, привыкнув к темноте, актриса смогла разглядеть рот Изабеллы, которая напевала. Пока актриса разувалась, Изабелла опять надела свои очки.

«Где ты купила эти туфли?» Рейко поняла только «эти туфли» и «где» и ответила: «В Нью-Йорке». Изабелла посмотрела на нее недоумевающе. «Нуэва-Йорк», — перевел Язаки. Рейко, заметив, что Изабелла смотрит на ее голые ноги, почувствовала, что краснеет, ибо помнила еще тот день, когда Язаки купил ей эти босоножки. Это был бутик на Пятой авеню, название которого у нее вылетело из головы. Этот магазин пользовался большим успехом у молодых девушек. За все время, пока длился их роман, она могла на пальцах пересчитать случаи, когда Язаки покупал что-нибудь вместе с ней. В этот бутик они заскочили случайно, спасаясь от ливня. И она воспользовалась случаем, чтобы купить черное облегающее и очень короткое платье и эти самые туфли. Не прошло и полминуты, как Язаки зашипел ей на ухо, показывая на витрину: «Черт, продавщицы нас заметили. Делать нечего, купи вот это платье и эти туфли». И прежде чем она успела согласиться, Язаки подозвал продавщицу и велел ей снять платье с витрины.

Оказалось, что оно единственное в этом модельном ряду. Язаки был уверен, что это платье из всего ассортимента огромного магазина подойдет ей больше всего. Когда она вышла из примерочной, Язаки побледнел, упал в одно из кожаных кресел и проговорил несколько придушенным голосом: «Рейко, у тебя нет аспирина?» Актриса и сама убедилась, разглядывая себя в примерочной в зеркало, что это платье может оглушить человека, но шутка Язаки доказала это как нельзя лучше. «Рейко, это просто великолепно. Оно сшито прямо на тебя. Ты знаешь, мои глаза меня никогда еще не подводили. Ты наденешь его на ближайший кинофестиваль. Так у тебя нет аспирина?» Потом он достал из кармана семь или восемь таблеток аспирина и сунул их в рот. Громко хрустя ими, он рассматривал актрису, примерявшую туфли. Рейко ненавидела свои пальцы на ногах. Иногда, испытывая оргазм, Язаки сосал у женщин пальцы на ногах. Смотреть на Язаки, когда он проделывал это с другими, было для нее сущей пыткой. А когда они оставались втроем, Язаки мог часами рассуждать о том, какие у Кейко прекрасные пальчики. «Женские пальцы — это что-то удивительное, — говорил он, высыпая десятую дорожку кокаина на стеклянный столик и разравнивая ее картой «Амекс Платинум». — Ведь даже у самых красивых женщин пальцы на ногах чаще всего просто ужасны. И это все оттого, что человек выпрямился и стал ходить на двух ногах, на которые и переносится весь его вес». Примерно так он разглагольствовал, а актриса краснела от смущения, считая, что он имеет в виду ее. В тот момент он был одет, а Кейко и актриса сидели перед ним почти обнаженные. «Где же это было?» — спрашивала себя актриса, примеряя туфли в магазине на Пятой авеню. Наверно, в Европе или все же в отеле «Акасака». Но в Японии Язаки не принимал наркотики так часто, значит, все-таки это было в Европе. В Берлине, Венеции или на Сицилии. Где бы они ни останавливались, они почти не выходили на улицу, все время оставаясь в номере, в домашнем платье, принимая всевозможные наркотики и иногда заказывая что-нибудь поесть. Поэтому актриса хорошо помнила интерьеры, но не могла назвать город или страну, где это происходило. Если им случалось путешествовать втроем, они останавливались в двухместных номерах. «Не знаю почему, — как-то сказал Язаки, — но стоит мне хорошо заправиться кокаином, у меня тотчас же появляется желание сосать женские пальцы». «Вам не кажется, что это напоминает романы Танидзаки Дзюнъитиро? — реагировала Кейко. — Мне, например, бабушка всегда говорила, что у меня пальчики просто прелесть». И с этими словами она сунула свою ногу Язаки под самый нос. Да, она любила откаблучить что-нибудь эдакое, это был просто ужас. «Но если я и сосу пальцы на ногах, это еще не означает, что я стал мазохистом», — продолжал Язаки, облизывая ее палец. Актриса неоднократно видела, как Кейко и Язаки занимались любовью. Однажды, в те времена, когда она знала его совсем мало, они спали втроем на одной постели. На рассвете Язаки разбудил Кейко и сразу же на нее взгромоздился. «Мне горячо, — стонала она, — я вся горю!» Увидев это, актриса сказала себе: «Я — то, чего заслуживаю. Это мое наказание». У нее было ощущение, как будто глубоко в горле и в легких застрял какой-то предмет, во рту пересохло, а язык жалили сотни муравьев — болезненное, тревожное чувство. Ей казалось, что это самая страшная мука на свете, в эту минуту она предпочла бы увидеть Язаки, сосущего пальцы Кейко, чем этот кошмар. «Есть ли еще в этом мире люди, способные на такое?» — думала она. Эти воспоминания преследовали актрису каждый раз, когда она покупала или хотя бы примеряла какую-нибудь обувь.

Рассказ актрисы продолжался спокойно, ровно, в едином ритме. Даже вставляя в него новеллы про Кейко или про Нью-Йорк, она не теряла нить основного повествования. Поражаясь ее сходству с ведущей телепередач для детей, я слушал ее высокий металлический голос.

В семидесяти километрах от Гаваны недавно построили супермаркет с чем-то вроде ресторана для автомобилистов. Там мы сделали привал. Я заказал мороженое, актриса же предпочла сок из сахарного тростника, который давили прямо здесь. Этим занимался обнаженный до пояса, покрытый потом человек. Он вставлял пучок стеблей между двумя вращающимися барабанами, расположенными один над другим, а потом крутил ручку. Сок капал в стаканчик из нержавейки, укрепленный внизу диковинной машины.

Лавочка продавца сока находилась снаружи ресторана, на свежем воздухе. Над цементной стойкой, выкрашенной синей краской, укрывшись под крышей из плетеных листьев, висела птичья клетка. Внутри возился зеленый попугай. Он усердно работал своим клювом со светло-бежевым наростом над каким-то шаром, состоящим из раздавленных стеблей тростника и кусочков несвежего мяса цвета каштана. Не дожидаясь наших недоуменных расспросов, продавец, улучив момент, сообщил нам, что это мясо крысы. Актриса, рассказывая свою историю про Изабеллу и попивая сок, следила глазами за попугаем, клюющим крысиное мясо. Лучики света, просачивающиеся сквозь плетеную крышу, освещали ее лицо нежными бликами. У меня возникло желание сфотографировать ее. Такое со мной случилось первый раз за много лет.

«Куда все-таки смотрела Изабелла: на мои туфли или на мои ноги? — продолжала актриса, когда мы снова сели в машину. — Действительно, когда я стала подниматься по той каменной лестнице, я испытала необычайное ощущение, особенно приятно было ступням. Камень был сухим и прохладным, словно бы я шагала по плетеному настилу. На каждой лестничной площадке стояли цветочные горшки. Пока мы поднимались, начался дождь. Сначала подул сырой и теплый ветер, красные и белые лепестки цветов задрожали, на ступенях появились первые капли». Ей показалось, что сейчас должен начаться один из тех жутких ливней, которые она столько раз видела здесь, на Кубе. Здешние ливни отличаются тем, что никогда не предугадаешь их начало, буря охватывает сразу весь город, в одно мгновение улицы становятся реками, а дождевые капли, кажется, вот-вот пробьют насквозь лобовое стекло машины. Как будто прочитав ее мысли, Изабелла прошептала: «В Тринидаде дожди очень спокойные».

Изабелла исполнила «Лагримас неграс».

Даже если ты бросил меня, Даже если ты разбил мои мечты — Вместо ненависти и проклятий Я благословляю тебя.

Мне больно терять тебя, Мне грустно терять тебя, О, мои слезы,

Ты не знаешь, что они черны, как и моя жизнь. Мне больно терять тебя, Мне грустно терять тебя, О, мои слезы,

Ты не знаешь, что они черны, как и моя жизнь.

Но даже если это будет стоить мне жизни,

Я лучше соглашусь умереть!

Я не оставлю тебя,

Я не хочу страдать,

Даже если ты уйдешь от меня.

Но даже если это будет стоить мне жизни,

Я лучше соглашусь умереть.

Я не оставлю тебя,

Я не хочу страдать,

Даже если ты уйдешь от меня…

Ради тебя я оставила все…

Жизнь — безделка.

Я хочу лишь твоей любви,

Чтобы ты доверял мне.

Я не оставлю тебя,

Я не хочу страдать,

Даже если ты уйдешь от меня.

Но даже если это будет стоить мне жизни,

Я лучше соглашусь умереть…

Эту песню ее попросил спеть Язаки. Голос Изабеллы совершенно не был похож на голоса всех тех певиц, которых актрисе доводилось до этого слышать. По тембру он напоминает тромбон, подумала она. Носовой, гибкий, богатый, немного надтреснутый, металлический… С террасы была видна череда белых, бежевых и оранжевых домов города Тринидад, который словно тонул в этой дождливой и туманной ночи. Но не только ночной пейзаж зачаровывал актрису — она не отрываясь смотрела на горло певицы, изборожденное тонкими морщинами. При каждой высокой ноте ее вены наливались кровью и дрожали. В этом горле не было голосовых связок, там находился звенящий средневековый колокол. Изабелла пела о черных слезах так, словно хотела примешать их к льющему снаружи дождю и разнести их по ветру. Но когда песня была допета и Язаки с актрисой зааплодировали, Изабелла снова впала в гнев: «Я спела. А теперь твоя очередь, скажи, в конце концов, кто ты?» «Актриса», — пролепетала та. «Актриса…» — расхохоталась Изабелла каким-то дребезжащим, неприятным смехом, очень напоминавшим ненастроенный приемник. Язаки положил камеру и встал между ними. «Рейко, ничего не отвечай. О чем бы она тебя ни спросила — ни в коем случае не отвечай». Она никак не могла понять, почему вдруг Изабелла так рассердилась и почему Язаки велел ей молчать. «Да почему же? Разве мы сделали что-то плохое?» — взволнованно проговорила актриса, хватая певицу за руку. Изабелла грубо оттолкнула ее. «Ты шлюха!» — заорала она. Актриса от неожиданности подпрыгнула на месте, и на ее глазах мгновенно выступили слезы. «Глянь-ка, шлюха расплакалась!» — продолжала кричать Изабелла. Сделав глоток из бутылки, она завопила ей прямо в ухо: «Еще до того, как вы приехали сюда, я знала, что ты — самая мерзкая из шлюх! Мне об этом утром сказал Орула, я общалась с божеством… Почему ты с этим мужчиной? Ты говорила, что любишь его, ты солгала, это была ложь, я сразу поняла, что ты лжешь, сразу, в одно мгновение!» Изабелла кричала, тыча пальцем в собственную грудь. Ее металлический голос бил в барабанную перепонку, казалось, он фрезой врезался в мозг и кромсал его на части. Актриса не выдержала и крикнула: «Замолчите!» Но едва она подняла голову, как Изабелла выплеснула ей в лицо весь ром, что оставался в бутылке. «Не отводи глаз», — приказал Язаки, но она уже успела спрятать лицо. «Будь ты проклята», — бросила Изабелла, спускаясь вниз с гитарой в руке.

Той же ночью Язаки выговаривал ей: «Почему ты меня не послушалась? Эта старуха не сумасшедшая, просто она ужасно одинокая — это и означает быть певицей. Почему ты этого не поняла? Женщин с таким голосом здесь много, но тех, кто может петь таким голосом, наберется едва ли десяток. Как ты думаешь, откуда у нее такой голос? Веришь или нет — она научилась петь в приходском хоре. Поэтому ее живот, внутренности, сердце пронизаны одиночеством, и тогда ей не остается ничего, кроме как петь. А после того как песня кончится, она опять обретает ненависть к себе и обрушивает ее на окружающих; никогда нельзя спорить с ней. Да и вообще что-либо ей отвечать в такие минуты. А ты, считающая себя актрисой, ты даже этого не могла понять? Тогда оставь, пожалуйста, это дело, если ты не способна даже почувствовать человеческое одиночество». «Но что же теперь делать?» — всхлипнув, спросила она Язаки. Тот только покачал головой. «Ты никогда не будешь актрисой», — наконец выдавил он. Эти слова надолго врезались в ее память.

В ту ночь в своей скромной комнате в отеле в Санкти-Спиритус они легли спать, даже не пожелав друг другу спокойной ночи. Такое с ними случилось впервые. До этого они всегда перед сном занимались сексом. Каждый вечер они предавались любовным утехам, иногда — оральному сексу, а иногда Язаки просто мастурбировал, лаская ее клитор. Он то и дело повторял: «Я не могу расслабиться, если не достигну оргазма, а если мне не удастся расслабиться, то я и не засну». Актрису охватывала тревога при одной только мысли, что она совершила что-то непоправимое. Именно в ту ночь она впервые подумала о том, что, наверно, этот человек вовсе в ней не нуждается. Потом она почувствовала, как ее начинает душить ненависть к Изабелле. Если бы не старая карга, то Язаки мог бы спокойно сегодня кончить ей на лицо, перед тем как идти спать. Правда, это не означало, что ей нравилось доставлять ему подобные удовольствия. После часового непрерывного сосания у нее часто сводило судорогой челюсти или к горлу подступала тошнота. Но, по крайней мере, она чувствовала, что необходима ему. При мысли, что он может ее бросить, ее сердце начинало сжиматься от страха. Конечно, с самого начала знакомства с Язаки она знала, что однажды он оставит ее, и в этот день к ней придет страх. Она помнила об этом всегда, но новые страхи превосходили то, что она воображала. Страх становился безграничным, глубоким, всепроникающим. Несмотря на смертельную усталость, она не могла уснуть. Снаружи доносилось жужжание насекомых, кваканье земноводных и крики птиц, напоминающие скрип дверных петель. Было жарко, но кондиционера в номере не было. Повернувшись на бок, задыхаясь, ощущая, как по ней струйками течет пот, актриса обнаружила, что у нее начались месячные. Тогда она осторожно поднялась с кровати, стараясь не разбудить спящего Язаки, и направилась в ванную сменить трусы. У нее не осталось сил стирать свое белье, заляпанное кровью, и она просто бросила его на пол, думая встать пораньше и успеть закончить стирку до того, как проснется Язаки. Но сон все не шел. Под утро она встала и пошла в ванную, решив заодно принять душ. Солнечные лучи уже лились через приоткрытое окно, освещая пол. Войдя в ванную, она испустила крик. Она вопила так громко, что мгновение спустя в ванную влетел Язаки. «Что случилось?» — спросил он. Но она продолжала орать и только показывала пальцем на пол. Трусы, которые она накануне бросила туда, были все сплошь покрыты муравьями. Десятки, сотни, тысячи насекомых облепили их густым слоем, и эта кишащая масса издавала шуршание. Все новые и новые муравьи ползли из щели в стене, их количество заметно увеличилось с того момента, как прибежал Язаки. Муравьиное скопище было похоже на призрак, у которого имелись небольшие утолщения и бугорки, живущие, казалось, независимо от всего остального. «Пошли отсюда», — приказал Язаки.

Актриса продолжала свой рассказ, тщательно подбирая слова. Приблизительно километров за тридцать от Гаваны мы снова выехали на побережье. Местность называлась Санта-Мария. Много раз я ездил сюда купаться. Некоторые кубинцы считают, что на побережье Санта-Мария море гораздо красивее, чем в Варадеро. В хорошую погоду, как, например, сегодня, кубинский морской пейзаж, в частности в Санта-Мария, странным образом навевает мне меланхолическое настроение. В Варадеро и на побережье около Гаваны, поскольку там нет близлежащих островов, закрывающих горизонт, море голубого цвета насколько хватает глаз. Но слова «голубой» недостаточно для описания цвета этого моря. Это не тот голубой цвет, о котором мы знаем с детства. И не то чтобы здесь были какие-то оттенки, нет, сама суть цвета — контрастность, освещенность, насыщенность — делает его столь необычным. Берега здесь, как правило, каменистые. Пробиваясь сквозь прибрежные камни, волны принимают различные геометрические формы и тотчас же рассыпаются бисером. На песчаных местах берег сразу же отделяется стеной влажных джунглей, а на каменистом побережье непосредственно за пляжем начинается полоса красной земли. Она покрыта короткой травой, а по мере продвижения вглубь начинают встречаться коровы и козы. Потом идут оливковые рощи и поля сахарного тростника. Дождавшись, когда актриса на секунду прервет свое повествование, я спросил ее, что она думает об этом море.

— Но я не знаю, — был ответ.

— Иногда, когда я смотрю на море, мне приходит в голову мысль о смерти. Это так печально.

— И вы полагаете, что в этом виновато море?

— Нет, конечно, — ответил я, и она одобрительно кивнула. Когда я говорил, что море погружает меня в депрессию, мои

японские друзья часто отвечали, что это потому, что я стал сентиментальным. Что ж, может быть. Но они, говорившие мне, что я стал сентиментален, никогда не видели своими глазами, какое море на Кубе. А тот, кто придумал слово «голубой», видел ли он? Сомневаюсь. Если он видел, то даже не стал бы спрашивать себя, соответствует ли это море слову «голубой» или, там, «красный». Здешнее море в некотором смысле отрицает существование человека, во всяком случае мне именно так кажется. Я сказал об этом актрисе. «Но не кубинцев», — пробормотала она. Минуту спустя она снова начала рассказывать о том путешествии. Но в ее рассказе было еще меньше веселого.

Только следующей ночью они попали в Ольгуин. И там собралось великое множество музыкантов, ожидавших прослушивания. Даже дико уставший, даже если бы это могло продлиться до следующего утра, Язаки все равно старался прослушать всех. Актрисе даже показалось, что он слишком уж миндальничает с кубинцами. Когда она сказала об этом, Язаки рассмеялся и заметил: «Очень может быть! Но не забывай, Рейко, мы здесь собираемся слушать не нашу родную музыку. Эта музыка принадлежит кубинцам. Мне она нравится, но я не хотел бы думать, что она принадлежит также и мне». Она помнила всю свою жизнь с Язаки вплоть до мельчайших подробностей. В Ольгуине была даже мексиканская группа. Музыканты носили широкополые шляпы, почти все были гитаристами, короче, все как положено. Певец и руководитель был белый, страдавший гемиплегией. «Вот чего я никак не могу понять, — бухтел Язаки, — так это зачем в городке, находящемся в двух днях езды от Гаваны, в городке, где столько замечательных оркестров, нужна еще и мексиканская группа? Мало того, здесь можно найти певцов получше, чем этот тип. Зачем его вообще взяли? И зачем им нужен руководитель-паралитик? Нет, я не понимаю. Действительно, в этой стране столько всего непонятного, что иногда я не верю своим глазам!» Но все-таки было видно, что он говорит это не со зла. Ему было интересно сталкиваться с вещами, которые он не понимал.

Актриса не помнила названия той деревни, но на дороге в Сантьяго-де-Куба был небольшой ресторанчик, что-то вроде мюзик-холла, где давали представления в стиле гуахира. Вокруг их столика сразу собралось гитаристов двадцать, не меньше. Также ожидалось выступление Серины Гонсалес, «королевы гуахира». «Как такое могло получиться, что в подобном месте, в этой дыре, дает концерт певица такого уровня, как Серина Гонсалес?» — поражался Язаки. Даже актриса знала, кто это такая. Гуахира — это что-то вроде крестьянского фольклора. Как правило, эти песни поются мягко, но Серина так не считала. У нее был голос металлического тембра, когда она брала высокие ноты, казалось, будто он пронзает мозг и сердце. Язаки очень любил ее за это, ему вообще нравились подобные женщины. Металлические. Ему нравился голос проникающий, разогревающий, он сам так всегда говорил. Актриса не выносила, когда Язаки нахваливал других женщин, будь то кубинская певица или танцовщица. Ее больше задевали комплименты по поводу пения или танцевального искусства, отпущенные Язаки в адрес других женщин, чем лизание клитора ее соперницы или содомия с Кейко. Но эта ревность, как считала Рейко, возникала у нее не из-за того, что она сама была актрисой и танцовщицей.

Выступление Серины Гонсалес началось приблизительно в полдень. Она исполнила собственные потрясающие песни и сказания о божествах из пантеона сантерии. Ей аккомпанировал целый оркестр, но все это выглядело очень печально. Было ужасно жарко, складывалось впечатление, будто бы вокруг таверны бродили коровы и прочий рогатый скот, а есть пришлось, отмахиваясь от сотен тысяч мух. «Королева гуахира», ведомая под руки своими сыновьями, каждому из которых стукнуло по крайней мере по пятьдесят, обошла вокруг столиков. Увидев Язаки, приготовившегося снимать на камеру происходящее, один из сыновей певицы потребовал с него плату за право съемки. Оба сынка были так густо загримированы, что косметика стекала с их лиц, смешиваясь с потом и образовывая белые потеки. Они потребовали сто долларов за песню, и Язаки заплатил за две. «Это не тебе, смотри, не забудь, — обратился Язаки к одному из них, протягивая деньги. — Вокалист — твоя мать, а не ты». «Я это хорошо знаю», — среагировал сынок, ухмыляясь. Белесые полосы краски стекали у него по шее.

Серина имела оглушительный успех. Пока Язаки возился со своей камерой, тот самый сынок, что потребовал с него денег, подошел к столику, где сидела актриса, и пригласил ее на танец. Измученная жарой и мухами, она тем не менее не посмела отказаться. Публика зааплодировала, сын певицы взял актрису за руку и вывел на середину зала, словно на сцену. В то время она только начинала учиться кубинским танцам. Но зрители, считавшие, что японка не может знать соответствующие фигуры их танца, хлопали ей от души. Вернувшись к своему столику, она увидела, что Язаки вне себя от гнева. «Ты действительно ничтожество», — прошипел он. «Ах вот как, — пронеслось у нее в голове. — Я, значит, сижу здесь, умирая от жары, пытаюсь разжевать этого несчастного цыпленка, вокруг полно мух, которые, если их не отгонять, залетают прямо в рот или в нос, а этот хмырь говорит мне, что я ничтожество? Да по какому праву, черт побери?!» Все оставшееся время, пока они сидели в ресторане, Язаки молчал, словно воды в рот набрал. И только вечером, когда они добрались наконец до отеля в Сантьяго-де-Куба, он прожужжал ей все уши, объясняя, почему она показала себя ничтожеством во время выступления Серины Гонсалес. Вкратце, все объяснение заключалось в том, что она не делала ничего из того, что ей действительно хотелось, она всегда жила желанием, чтобы ее любили другие. Оказывается, ее достоинство — собственные раны.

В ту ночь они опять забыли про любовь. Она смотрела на спящего Язаки, потом повернулась к нему спиной и тотчас же вспомнила муравьев на своих трусах и цыпленка, покрытого мухами. Ей казалось, что та шевелящаяся масса на ее белье должна была послужить неким знаком, символом. Скорее всего знаком того, что она ничего не стоит. Ни для этого человека, ни для кого. Это единственная вещь в мире, в которой можно быть уверенной. Она никому не приносит радости. Эта мысль посетила ее впервые в тот замечательный вечер, когда ее отец пьяный грохнулся с моста. «Никто на свете не припомнит ни единого светлого момента, связанного со мной. Теперь, оказывается, я уже и не актриса, и не танцовщица. Я ничего не умею делать. Я, так сказать, «малоценный предмет», вот кто я». Она выпила все, что нашла в баре, но алкоголь не действовал. Потом ей стало плохо с сердцем, и когда она направилась в туалет блевать, из спальни донесся голос Язаки: «Что с тобой?» «Это все моя жизнь! — крикнула она в ответ. — Я хочу понять ее. Уже поздно, вы спите… и все-таки, может быть, вы меня выслушаете?» «Говори», — согласился Язаки. Она повторила ему все, о чем только что думала. «И что… это все? — пробормотал Язаки со скучающим видом. — Я-то ждал чего-то ужасного». «А что может быть ужаснее, чем осознание того, что ты — ничтожество?» — не выдержала актриса. «Ты ничего не стоишь, и это правда, — ответил Язаки с улыбкой. — А я тем более, да никто ничего не стоит, все на свете взаимозаменяемо, никто ничего не значит ни для кого. Но если человек поверит, что это можно взять в качестве точки отсчета, то он никуда дальше не продвинется, он и будет всю свою жизнь подчинять одной только цели: однажды оказаться для кого-нибудь чем-нибудь стоящим, не понимая, что это бесполезно. Да никто не может с уверенностью заявить, что он кому-нибудь нужен. — Он помолчал и добавил: — И именно поэтому мы свободны».

На следующий вечер в Сантьяго-де-Куба проходил фестиваль. В большом зале, очень смахивавшем на поминальный, показывали балет, декламировали стихи, выступали известные певцы. Подобные мероприятия вызывали у Язаки изжогу. И поэтому они с актрисой отправились в рабочий квартал, где прямо на улице давали представления для простого народа. И если публика была еще та, то оркестры играли просто потрясающе. Язаки особенно пришлась по душе группа «Чангви», приехавшая из Гуантанамо. По сцене прыгали какие-то старики в подштанниках, мальчишка поминутно гасил зажженные спички, кладя их себе в рот, какой-то болван орал без конца песни, мелькали руки и ноги, толпа была такой плотной, что нельзя было и шевельнуться. В качестве усилителя музыканты использовали старый радиоприемник советского производства. Звук регулярно пропадал, и публика немедленно поднимала рев. Когда усилитель сломался окончательно, гитарист вынес на сцену рупор-матюгальник и затянул песню про богатого и старого мужа, которому жена наставляет рога. «Супер!» — не мог успокоиться Язаки и все снимал и снимал на пленку происходящее, стоя рядом с актрисой.

Этой ночью он трахал ее во всех позициях. Напившись до чертиков, он то и дело спрашивал актрису: «Кто, кто ты для меня?» И каждый раз она отвечала ему: «Я ваша рабыня». В свое время, когда они только познакомились, Кейко объяснила ей, что такой ответ больше всего нравится учителю. «Его прямо прет, когда он слышит такое», — повторяла она. Но на этот раз Язаки вдруг посерьезнел и сказал:

— Ты не рабыня.

— Но кто же я тогда, учитель?

— В любом случае ты не рабыня. Актриса ответила ему:

— Я не знаю, кто я на самом деле. Но я также и ваша рабыня, по крайней мере в этом я могу быть уверена.

Язаки насупился и помрачнел.

*****

Рассказ актрисы начал тяготить меня. Почему, я не мог понять. Когда она произнесла «рабыня», мне стало худо. Черты ее лица были правильными и благородными, голос звучал словно музыкальный инструмент. Слушая ее голос, я представлял себе учительницу начальных классов или ведущую детских телепередач. Услышать от нее такие слова, как «рабыня», «трахаться» или «кончать», казалось мне немыслимым делом. Мне хотелось, чтобы она поговорила со мной о чем-нибудь другом, не важно о чем, о чем-нибудь забавном: о фильмах и актерах, которые ей нравились больше, чем музыка; что, например, раньше она любила «Роллинг Стоунз», но теперь ей нравится хип-хоп; или «если я не вымою голову с утра, я весь день буду ужасно себя чувствовать, но даже когда я себя ужасно чувствую, стоит съесть мороженое «Хааген-Дазс», ну знаете, такое, с ромом и изюмом, и все сразу пойдет как надо»… Но после того, что она рассказала мне, будь она при этом самой нормальной девчонкой, считающей мороженое с изюмом лучшим средством для снятия стресса, мне ничего не оставалось, как заинтересоваться вопросами ее личной жизни. Действительно ли я ревновал ее к Язаки? Я говорил о нем только по телефону, но и та девушка, Кейко, была явно ненормальной. Ее голос и манера речи сразу убивали в человеке какую бы то ни было уверенность. В течение какого-то времени Язаки жил с ними обеими. По всей видимости, это был неординарный человек. Да, я ревную к нему, это очевидно, подумал я. Но не потому, что Язаки трахал ее, причем часто в извращенной форме. Нет, я ревновал к ее лицу, разметавшимся по ветру волосам, ко всему тому, что сейчас располагалось на заднем сиденье моей машины, летевшей к Гаване.

«… — Ты не рабыня.

— Но кто же я тогда?..

— В любом случае ты не рабыня…»

Может быть, во мне разбудил ревность этот диалог. Когда и учился в колледже и мечтал о дальних странах, без конца просматривая проспекты туристических фирм, я испытывал зависть к японцам, запечатленным на фотографиях. Но я завидовал не тому, что кто-то пообедал в Париже или прошвырнулся по магазинам в Лондоне, я завидовал людям, побывавшим в Индии или в Африке, в пустыне или в тропических джунглях. Еще бы, думал я, там, в далеких странах, увидишь и услышишь такое, чего мне ввек не узнать. Эти люди находились в особом контакте с миром и пространством, которое я был не в состоянии представить себе. И я ревновал. Моя ревность к Язаки была точно такой же. Мне было всего двадцать шесть, мысли о том, чтобы создать семью, меня не посещали. Но за всю свою жизнь, до самой смерти, я вряд ли мог рассчитывать на то, что мне удастся поговорить с женщиной, считающей себя рабыней. Не то чтобы я мечтал о таком разговоре… Но их отношения были сродни путешествию. Не игра словами и не импульсивность. Я не очень разбираюсь в садомазохизме, но мне кажется, что их отношения были далеки от него. У меня нет влечения к такого рода общению, и если это была всего лишь мазохистская игра, значит, меня это не должно волновать. Как получилось, что между Язаки и этой актрисой могли возникнуть подобные отношения? Нет, не так. Как могло получиться, что между ними были именно такие отношения?

«… — Кто ты для меня?

— Ваша рабыня?

— Ты не рабыня.

— Но кто же я тогда, учитель?

— В любом случае ты не рабыня.

— Я не знаю, кто я на самом деле, но кем бы я ни была, я еще и ваша рабыня…»

Зачем им было нужно говорить об этом? Существует же масса способов уйти от такого разговора: отправиться на пляж позагорать, заняться сексом, спортом… чтение, путешествия, наркотики. Что остается делать, когда приходишь к этому? У меня в памяти всплыло слово «потребление». Язаки и актриса в полном смысле

поедали друг друга, пока их терпение не иссякло. И они предприняли это «путешествие», состоявшее из бесконечных сексуальных игр и наркотиков, ради единственной цели: удостовериться, что их отношения больше не могут продолжаться. А почему Язаки так расстроился, когда услышал, что актриса считает себя его рабыней?

Я спросил об этом актрису, когда мы въезжали в Гавану, миновав тоннель, проложенный под руслом реки.

— Не знаю, — ответила она. — Но когда мы расставались, и у меня уже был мой молоденький любовник, перед самым отъездом в Париж учитель сказал мне, что мы были полны противоречий. «Мужчина, если не брать в расчет идиота, который намеревается отдавать приказания актрисе или известной манекенщице, живя с женщиной, которую он любит, всегда будет находиться между презрением и уважением, всегда будет метаться между нормальными отношениями и агрессией. И делать он это будет до тех пор, пока не осознает, что исполнен противоречий. Ибо ищет он рабыню, которую при этом хотел бы еще и уважать, а этого уж никак не может быть. Когда они еще едва знакомы, разница между уважением и презрением очень мала, почти не заметна, ну как наркотики, пока к ним не привыкнешь, их достаточно совсем чуть-чуть. Потом разница становится все более ощутимой, и его положение становится похожим на маятник, движущийся туда-сюда. Он не знает, до какой степени забавна игра в подчинение и превосходство, но он уверен, что в самом по себе превосходстве или подчинении нет никакого удовольствия. Было бы неверным утверждать, что мазохисты находят удовольствие в том, что изображают маленьких детей, отказываются от своего имени, чувств, действий, личности. Такие люди находят наслаждение только в собственном самолюбии, и ни в чем ином. А те, кто по-настоящему ненавидит себя, так сказать, научно подходит к данному вопросу, никогда не становятся мазохистами. Я считал, что ты тоже не была мазо… Но я ошибся. Ты меня разочаровала», — сказал он, и на его глазах я заметила слезы. И так как я увидела его таким впервые, мне показалось, что он говорит правду. Где же это было? Наверное, в номере гостиницы «Акасака», где он обычно останавливался, хотя я не уверена… По правде говоря, я не уверена и в том, что он действительно говорил это. Иногда мне кажется, что он написал это в письме, а может быть, этот разговор мне приснился. Ну и память у меня стала… Если хорошенько подумать, начинает казаться, что он точно не мог сказать такого. Иногда его слова проникали прямо в мое тело… вам известна эта дрожь, это наслаждение, как при анальном сексе? Но слова — это не пенис, и когда они проникают внутрь, они размножаются, изменяются или исчезают, как вирус. Нет, не как вирус, скорее как паразиты. Как-то в Париже я заинтересовалась этим вопросом и пошла в библиотеку, чтобы прочитать о них в энциклопедии. Там не было ничего, кроме специальных научных исследований, поэтому ничего особенного я не нашла, поняла только, что это похоже на… хозяина. Например, почему эхинококк, паразит, напоминающий ленточного глиста, является смертельным для человека, а для лисицы — нет? А ведь лисица в данном случае и есть его хозяин, так сказать постоянный носитель. Человек — всего лишь переносчик, временное пристанище эхинококка. Если постоянный носитель, хозяин, погибает, то погибает и сам паразит, поэтому паразит никогда не убивает своего хозяина. Человек является таковым для ленточного глиста, и даже если глист достигает нескольких метров в длину, человек останется жив. А вот в случае с эхинококком человек непременно умрет. Мне очень понравилась эта книга. В человеческом организме, своем переносчике, эхинококк никогда не достигает стадии полового созревания, он только откладывает яйца, и так до бесконечности. Яйца развиваются в промежутках между костями или внутренними органами. Вот и тогда мне подумалось, что слова этого человека были подобны эхинококку, а я не была их постоянным хозяином. Я была всего лишь переносчиком. Таким образом, они никогда не вырастут наподобие длиннющего глиста, чтобы жить со мной, напротив, они становятся незаметными и исчезают. Вот о чем я думала и оказалась права. Яйца эхинококка могут множиться в организме человека почти до бесконечности. А вы знаете, почему в таких случаях нельзя прибегнуть к хирургической операции? Да потому что капсула, в которой содержатся яйца, очень хрупка. Оперировать нельзя даже в случае болезни органов или их увеличения из-за множащихся яиц. Капсула разрушится от малейшего прикосновения. А она содержит десятки тысяч яиц, и они могут рассеяться по всему организму. И каждое из них будет в свою очередь воспроизводиться внеполовым путем, и их количество будет расти в новой капсуле, и так далее.

Мне сделалось дурно. Почему эта женщина рассказывает свои истории про глистов, когда мы проезжаем старые районы Гаваны? Наконец нам удалось выбраться из переплетения кривых улочек «Наbаnа vieja». Дома с облупившимися стенами напоминали рисунки художника-абстракциониста; по улицам шагали люди, толкавшие свои велосипеды, мальчишки играли на мусорных кучах. Иногда попадался дом с патио, листья бананового дерева колыхались от ветерка, дувшего из противоположного входа, выполненного в виде арки. Нет ничего более красивого, чем нежная, почти прозрачная зелень банановых листьев, просвечивающих на солнце. Белесоватые ветви их покачивались от ветра, словно были живыми. Актриса тем временем продолжала свою историю.

— И точно таким же образом слова этого человека жили во мне. Да, они казались мне живыми. И не было хирурга, который рискнул бы извлечь их из меня. Если бы капсула разрушилась, то его слова рассеялись бы по всему моему организму и стали бы множиться… Забыла, где же все это происходило? В Нью-Йорке? Париже? Гаване? Берлине? На Сицилии? В Танжере? Мне кажется, нигде и одновременно повсюду. Когда я начинаю думать об этом, то этот человек исчезает и остаются лишь его слова. Все, что он говорил мне, абсолютно не вязалось с его лицом, запахом его одеколона, его манерой речи, голосом, волосами на его груди; и мне самой приходилось проверять, точно ли все это осталось внутри меня. «Ты настолько красива, Рейко, что если бы твоя детская травма была не так серьезна, ты смогла бы избавиться от нее, походив, например, по магазинам. По-моему, желание избавиться от своих травм — ошибочный путь… Конечно, это не должно означать, что в твоей семье обязательно должно было произойти какое-нибудь несчастье. Но ты уже пробовала представить себе, насколько жизнь стала бы легкой, как только в голову закрадывается мысль, что у тебя нет никакого таланта? актриса — это не только одно название… смотри-ка, мне опять приспичило… все твои травмы — это все равно что оптическая ошибка в зеркальной системе лазерной установки, люди тщетно пытаются уйти от этого, но снова и снова эта дрянь оказывается у них перед самым носом. Тело Кейко было таким гибким лишь потому, что она не знала, что такое ревность, а искусство актера заключается в том, чтобы его тело могло «впускать» в себя другую личность и характер, поэтому и нельзя полностью отдаваться своей роли… Моя мать была почти такая же красавица, мне доводилось сидеть за одним столом с какой-нибудь дурнушкой от силы два раза за всю жизнь… а ты никогда не будешь настоящей актрисой, ты действительно ничего не стоишь… единственное средство освободиться от своих травм — стараться почаще забывать о них, но даже и это не поможет. Иногда я испытываю желание жить так, как живут кубинцы… нет, я ненавижу не тебя, а твои детские травмы… даже собака, если не играть с ней хотя бы раз в день, рано или поздно перестанет отзываться на голос… я не знаю, принадлежишь ты мне или нет, но ты действительно рабыня… чем женщина красивее, тем больше она сомневается в себе, занимаясь любовью… в Японии без наркотиков невозможно противостоять обществу… это могло бы помочь тебе узнать всю правду о твоих душевных травмах, сделав тебя еще более истеричной… даже если весь мир восстанет против тебя, я всегда буду на твоей стороне… равенства нет и в сексе… а ты, ты из тех женщин, что уподобляются мокрому белью, твои травмы стоят для тебя на первом месте, ты больше печешься о них, нежели о себе самой, и при этом ты утверждаешь, что подобные тебе люди вообще ничего не значат, что они словно серая масса… ты говоришь, что твои родные не любили тебя, поскольку тебе удобно так думать, а я, напротив, считаю, что ты росла в атмосфере любви, эти люди не пьют мочи, они глотают лишь мысль о таком питье… талант не имеет никакой связи с наличием душевных ран, и то, что тебе нравится носить шляпу, означает лишь то, что ты страдаешь от чувства неполноценности… подними голову и расслабь плечи, когда танцуешь… все это из-за того, что ты боишься причинить себе такую же боль, которую ты причиняешь другим…»

Но то, что ей действительно запомнилось на всю оставшуюся жизнь, так это те слова, которые произнес Язаки при их первой встрече, то есть при просмотре претенденток на роль в музыкальной комедии. Ее опыт в таких просмотрах был тогда еще слишком мал, и она очень боялась, что Язаки признает ее негодной. Она не осмеливалась даже взглянуть на него. Кроме Язаки там сидело еще несколько человек, и Рейко, отвечая на вопросы, смотрела только на них. Язаки молчал, не переставая курил и время от времени посматривал в окно. Он показался ей совершенно незаинтересованным. Просмотр проходил в номерах отеля «Акасака», а его организацией занималась как раз та самая девушка — Кейко. Она курила какие-то заграничные, очень душистые сигареты. Этот запах она вспоминала и в Париже, мучаясь от безысходной ревности… Тот номер в «Акасака» был неправдоподобно большим, и ей казалось, что ее вовсе не существует. Собравшиеся гудели басом: «Эту можно взять, но при условии, если она займется своими зубами», или: «Она красива, прямо как на фотографии», или же: «Имя ее агента мне ни о чем не говорит». Потом какой-то мужчина в очках произнес: «Хорошо, следующая…», и она встала со стула. И тут Язаки спросил: «Что это там такое черное, на руке? Это вы написали?» От неожиданности она чуть не подпрыгнула. Нет, не от звука его голоса, а оттого, что он каким-то образом заметил, что у нее что-то там написано на руке. На ней было платье с длинными рукавами, и она полагала, что заметить что-то написанное на руке просто невозможно.

— Да, — ответила она.

Ей стало ясно, что этот человек с самого начала следил за нею, причем куда более внимательно, чем все остальные.

— И что вы там написали?

Голос Язаки отдавался эхом, благо что все перегородки были стеклянные.

— Я написала: «последний».

Ей было очень стыдно, она почувствовала, что краснеет. И она еще никогда не смотрела Язаки прямо в глаза.

— Последний — что или кто? — Язаки явно устал.

— Последний раз. Последняя попытка. Если я не пройду сегодня, я вообще оставлю затею стать актрисой или танцовщицей. Я пришла сюда в последний раз… это как последний день жизни…

Язаки одобрительно кивнул и, когда актриса уже выходила из комнаты, добавил:

— Но сегодня он мог оказаться и первым.

*****

Нужный нам дом находился неподалеку. Как водится, улицы в старой части Гаваны переполнены, и мне пришлось вести «мерседес» на самой малой скорости, непрерывно подавая сигналы. Пешеходы и велосипедисты, праздношатающиеся, толпа у открытого капота машины, стоящей прямо посреди дороги, — те, кто решил делать ремонт на месте, и те, кто подошел из простого любопытства, тележки торговцев фруктами и лимонадом, мальчишки и собаки. Из сломавшейся машины на мостовую вытекала маслянистая жидкость. Это старый ветеран американского производства, годов пятидесятых. Его бока покрывают несколько слоев краски, густо намазанных поверх несчищенной старой, и это напоминает картины мастеров-абстракционистов. Драндулет давно следовало сдать в музей, но поди ж ты — целая толпа собралась вокруг в тщетных попытках вызвать его к жизни. Еще не наступил самый жаркий сезон, но все равно часам к двум дня солнце сильно припекает и на спинах отчаянных механиков серебрится пот. Улицы здесь совсем не изменились со времен испанского завоевания. От мостовой и каменных стен исходит горячее и влажное дыхание, которое как будто склеивает все вокруг нас. В салоне сразу устанавливается страшная духота, и я уже весь в поту. Мне начинает казаться, что вся улица покрыта потом… хотя я люблю этот тяжелый воздух старого города. Я говорю об этом актрисе, и…

— У нас было впечатление, что мы находимся в утробе какого-то гигантского животного, — начинает она, глядя в окно, — или в бутоне огромной орхидеи. Я помню, что когда мы впервые оказались в Гаване, мы ехали по этой же самой улице… учитель был счастлив как мальчишка и не переставая снимал все на свою камеру, выставив объектив в окошко. Помню еще, он заметил, что этот город как какая-то бродильня. «Рейко, посмотри, ощущение такое, будто этот дом сейчас рухнет, но также кажется, что из него может выйти что-то новое. Это напоминает Индию, только в более грубом исполнении. Индия — это песок, а здесь все — камень». Когда он вот так возбуждался, он напрочь забывал о моем существовании. И мне кажется, что именно это я и не смогла вытерпеть. Я сказала ему обо всем, когда мы расставались: «Учитель, иногда вы становитесь кем-то другим даже по отношению ко мне». Каждый раз меня это сильно пугало. И занимаясь со мной сексом каждый день, он приглашал в номер девочек из отеля. Временами он скрывал это от меня, а временами звонил прямо при мне как ни в чем не бывало. А когда девушки уходили, он спрашивал меня, ну, как, мол, ничего барышня? Десятки, сотни девушек… А я, стараясь не подавать виду, говорила: «Ну да, ничего, нормально, в самом деле». Однажды в гостинице «Акасака» к нам пришла полноватая девица, которая не говорила ни слова. Было что-то около трех часов ночи. Нет, она была не из садомазохистского клуба, ничего такого. Я спросила учителя, как ему удается знакомиться с такими? А он ответил мне, что некогда эта девушка обладала паранормальными способностями. «Когда она училась в начальной школе, ее мамаша развлекалась тем, что тушила о ее грудь сигареты. А после ее самоубийства девушка сама начала гасить окурки о свою грудь. Она думала, что ее мать покончила с собой из-за нее, и теперь карала себя за это, как бы извиняясь перед духом умершей. Потом она стала замечать, что во время этой «церемонии» она может воздействовать на удаленные объекты. Для начала это была электрическая лампочка. Ей показалось, что лампочка светит слишком ярко, она от всей души пожелала, чтобы та потухла, — и в ту же секунду лампочка перегорела. И в этот момент она почувствовала, что в нее вселился дух матери. Она бормотала слова благодарности духам предков, и ей казалось при этом, что ее мать ласково улыбается. Слух о ее необычайных способностях мгновенно распространился по всему городку. А ведь она училась лишь во втором классе средней школы. Ее даже показывали по местному телеканалу. Но способность гасить лампочки и творить прочие чудеса, продержавшись три года, исчезла в одночасье. С того самого момента она больше не произнесла ни единого слова. Странная девица… Как, говоришь, я с ней познакомился? Она умеет читать будущее. Я нашел ее в переулке, что позади вокзала в районе Огикубо. Она читает будущее по глазам, даже не по линиям на руке! Она смотрит в глаза, а потом пишет будущее человека на листочке бумаги. У нее, кстати, превосходный почерк. Такое впечатление, будто она училась каллиграфии лет десять у преподавателя-китайца». И он говорил ей то одно, то другое, время от времени переспрашивая: «Что, действительно так, да?» Каждый раз она смущалась, но согласно кивала и казалась очень счастливой. Я не понимала, что происходило в такие моменты с учителем. Ему же чудилось, что он становился кем-то другим. Рядом с этим человеком все без исключения женщины делались нимфоманками. Как-то раз он попросил одну из своих подружек раздеться донага и раздвинуть ноги, а мне велел лизать ей клитор. Я отказалась. «А почему это ты не можешь?» — удивился он. «Потому что это грязно». — «Ах вот как. Ну, если ты не можешь лизать это дело у этой девушки, так почему же ты это преспокойно делаешь у меня?» — «Не знаю… но я никогда еще не занималась такими вещами прямо перед вами». — «А знаешь почему?» Я покачала головой. «Да потому что со мной ты совсем другая».

В Париже я, кажется, поняла, что он хотел этим сказать. Я жила со многими мужчинами, с французами, немцами, швейцарцами, но все они видели во мне только одну женщину и только ее и желали. Они хотели от меня и специфики, и стабильности. Когда мы начинали взаимно раскрываться, они обязывали меня определиться в моем «я», но только в том, где было бы невозможным быть самой собой. И они говорили мне «ты», «тебя». Нужно было, чтобы это «ты» отличалось от всех других. А я всегда говорила им «я». И тогда следовало, чтобы я определилась в моем «я». И раз зафиксированное, мое «я» уже не могло измениться. Европейцы находили в этом удовольствие, но это был не мой случай. И стоило мне выйти за рамки, как мне сразу говорили: «Это не похоже на тебя». Я должна была постоянно следить за тем, какого «я» мне нужно придерживаться. Это не вопрос морали и не дело принципа. Это форма отношений. Как только какая-либо форма прочно устанавливалась, изменить ее уже было нельзя. И точно так же, как передача радиосигналов возможна только внутри определенного диапазона частот, мне предписывалось, чтобы я раз и навсегда решила, кто я есть, определила свой стиль одежды, манеру речи, выражения, жесты, вкусы и больше их не меняла. Они же были теми, кем являлись, что всегда делали и чем занимались. Я думала, что это и есть понятие класса. Одно время я жила с одним французским архитектором, и он объяснил мне, что означает выражение «сохранить свой ранг» и «не выходить за классовые границы». Он занимался не только архитектурой, а еще и играл на бирже. Его предками были польские эмигранты. И однажды, один только раз, он объяснил мне, что общество имеет классовую структуру, как, например, атмосфера и стратосфера. Больше мы никогда не возвращались к этому вопросу. Так вот, он говорил, что «класс не является гомогенной группой, каждый из классов состоит как бы из различных пластов, то есть «стратов». Очень опасно смешивать понятия и говорить как об одном и том же о группах и отдельных индивидуумах, но это разделение на страты одинаково присутствует и в каждом индивиде. Все это пошло еще со времен раннего христианства, с эпохи великих завоеваний. И если Рим так боялся древних германцев, мадьяр и норманнов, так это потому, что они символизировали ту темную область человеческого духа, которая не поддается никакому контролю и управлению. Тени, что возникают в зеркале, рождаются ночью, это плод нашего одинокого воображения. Социальную классовую структуру сформировали многочисленные нашествия варваров в раннем средневековье. И потом, будь уверена, что сознание не определяет бытие, а, наоборот, бытие, то есть эмпирическая бесконечность исторических событий, производит отбор в том самом зеркале, богатом всеми этими возможностями. Классовое общество сумело выжить за все время социальной эволюции в Европе. И эволюция классового общества продолжается, а значит, продолжается и классовая борьба. Классовая система более устойчивое явление, нежели религия или нация. Пойми, что угнетающая рабочий класс буржуазия — не что иное, как детский взгляд на вещи, на классовое общество, что классовая борьба не ограничивается социалистической революцией. Абсолютно все способствует сохранению этой системы: от религиозных войн и до импрессионистской музыки; от Крымской кампании до автомобильных гонок. Если ты хочешь жить здесь, ты должна четко уяснить себе, что такое классовое сознание. И учти, что никому не позволено нарушать классовые границы. Из-за языка у тебя возникают серьезные проблемы, и, чтобы их решить, тебе необходимо утвердить себя посредством стиля одежды, макияжа, выражений, короче говоря, твоего внешнего вида. Ты должна постоянно проводить суровый отбор и стараться не переступать предписанных границ». Это не значило, что я должна была постоянно носить платье и одеваться со вкусом, посещать концерты классической музыки и всегда хранить на губах сдержанную улыбку. И уж тем более оставаться добродетельной, даже ночью в собственной постели. Это означало лишь то, что я должна каждый день повсюду показывать, к какому классу я принадлежу. Мне следовало приоткрыть историю моей жизни, то есть один из слоев моей души. И сначала, тем более для актрисы, эта манера поведения показалась мне просто замечательной. Мне удалось утвердиться среди европейцев, не поступившись своей гордостью. И, конечно же, все оказали мне хороший прием. Мне не нужно было заставлять себя или играть какую-то роль. Мне оставалось лишь осторожно приоткрывать очередной слой моей души. А поскольку учитель настроил мое тело на получение наслаждений, я могла испытывать оргазм, общаясь и с европейцами. И не из-за того, что мне надоел тот класс, который я сама и выбрала. Напротив, я поняла, что жизнь в Европе оказалась гораздо легче, чем в Японии. Поэтому я и не могу понять, почему помутился мой разум. Но я навсегда запомнила те слова: «Все оттого, что передо мной ты становишься кем-то другим».

Но это не значит, что сам он существовал отдельно. «Я или кто-то другой — все едино, — часто повторял он. — Даже если речь пойдет не о человеке, ничего не изменится. Наркотики или скоростной автомобиль, если хочешь. Не важно что, главное — что-то тебе не дает покоя. Когда ты встречаешься с незнакомым человеком в Японии, прежде всего ты будешь должна определить свое положение в обществе. А в любой другой стране от тебя ожидают, что ты покажешь твое соответствующее «я». Но твои раны исцелятся не из-за этого…» Я не знаю, был ли он сам травмирован. Но если эти травмы были похожи на мои, то он никогда не сказал бы об этом. Как он говорил: «Душевные травмы подобны черным волнам. Или же текущему гною». Вот что сказал он мне однажды.

Актриса умолкла только после того, как мы подъехали к нужному нам дому.

*****

Дом, где жил шаман, против ожидания оказался самым обыкновенным. Он располагался на окраине старого города, выглядел довольно-таки ухоженным, с великолепной мебелью, ничего кричащего в облике, все, снаружи и изнутри, указывало на хороший вкус хозяев. Мы позвонили. Дверь отворилась, и на пороге мы увидели широко улыбающуюся белую женщину. Она провела нас внутрь и предложила выпить сока манго, густого и теплого. Едва мы подняли стаканы, как к нам вышел сам хозяин дома — шаман Кардозо. Шаман оказался, как говорят кубинцы, «мула-то», причем довольно высокого роста. «Мулато» (мы произносим «мулат») здесь называют потомков от брака белых и чернокожих. Когда речь идет о женщине, то произносят «мулата». Их очень много на Кубе, я думаю, больше половины всего народонаселения. В гостиной на стуле я заметил оставленный альт-саксофон.

— Прежде я был музыкантом, — пояснил Кардозо. — Я начал учиться музыке с детства. Дома у нас было даже пианино, но оно не играло, так как были сломаны молоточки. Осталась лишь клавиатура. Не знаю, можно ли называть это музыкальным инструментом, но я стал учиться играть на этих клавишах, а звук изображал пением. В школе я увлекся саксофоном, мне очень нравился джаз, и я дружил со многими музыкантами. Они давали мне слушать свои пластинки, и я подбирал мелодии Ли Кониц и Пола Десмонда.

Он говорил сильным и звучным голосом, зажав в зубах сигару. Определить его возраст было достаточно трудно, хотя кое-где в волосах проглядывали седые пряди. Я бы не взялся судить о годах мулата или чернокожего только по его внешнему виду. Его жене на первый взгляд было что-то около шестидесяти. Вообще же чернокожие, равно как и азиаты, часто выглядят моложе своих лет.

Кардозо был одет в сиреневую футболку и серые хлопчатые штаны. Его жена носила платье из льняной материи цвета индиго. На Кубе такая одежда считается совершенно приемлемой для людей их возраста. Ничто не указывало на то, что хозяин дома — шаман. Я представлял себе его в виде какого-то колдуна, утыканного перьями, увешанного ожерельями из раковин и костей животных, пьющего петушиную кровь, но все оказалось гораздо прозаичнее. Единственным его украшением был браслет из желтых и зеленых жемчужин, талисман, своего рода оберег, но это еще не определяло его принадлежность к служителям культа божеств сантерии. Почти каждый здесь носит точно такой же амулет.

Мы не осушили и наполовину наши стаканы, а Кардозо уже предлагал нам повторить. Я вежливо отказался — сок был очень густой. Заметив, что актриса внимательно разглядывает эту почти не льющуюся жидкость, жена шамана объяснила, что манго растет прямо у них во дворе, и этот сок они делают сами. Я перевел, и актриса, мило улыбнувшись, кивнула. «Как вы красивы!» — не удержавшись, воскликнула женщина. «Она актриса», — сказал я. Женщина просияла: «Да-да, я охотно верю. У нее такие безупречные манеры, что я сразу подумала, что она, должно быть, необычная девушка». При слове «актриса» Кардозо на мгновение как-то странно напрягся. Но, будучи колдуном, он, вероятно, уже привык не вызывать у других беспокойства, поэтому тотчас же его лицо приняло прежнее выражение, и он вернулся к прерванному разговору.

— Я достаточно хорошо овладел саксофоном, и мне предлагали работу многие известные коллективы. Но я отказывался, ведь в нашем роду все были шаманами, это передавалось от отца к сыну… Посланцы богов, если хотите… Мы слушаем речи богов и умеем правильно передать их. Когда-то давно в племени йоруба, в Нигерии, был один шаман. Он очень страдал, глядя на то, как белые угоняют в рабство его людей. В своем племени он считался весьма высокопоставленным лицом, но однажды он принял решение последовать за своим народом, и он отправился туда, куда увозили в рабство молодых членов его племени. На земле йоруба уже были его последователи, а там, на чужбине, в незнакомых краях не было шамана. И он сказал: «Я буду шаманом на этой земле». Вот так Великий Шаман прибыл в Новый Свет. Подвергаясь, как и все рабы, страшным лишениям и жестокому обращению, он вещал людям о воле и милости богов. Вначале, из-за преследований инквизиции, богов йоруба заменяли символами христианской веры: Чанго олицетворял Христа, Элегуа — Богоматерь, Бембе — Иегову, и так далее. Так Великий Шаман спас честь своего народа и придал тем самым всем чернокожим сил, чтобы выжить. У него было множество детей, и многие из них тоже стали шаманами. Мой отец, дед и дед моего деда — все были шаманами. Поначалу я долго колебался, ведь я хотел стать музыкантом, но потом подумал, что другие, может, и станут музыкантами, а вот шаманом стать не так-то просто. И вот в двадцать лет я почувствовал, что во мне возродился Великий Шаман йоруба. Не то чтобы он сказал мне об этом, он просто показал мне дорогу, по которой я должен пойти, чтобы сделаться шаманом. Никто не может жить в одиночку, даже самый сильный и могущественный; если не знаешь дороги, ты не сможешь двигаться вперед; когда человек не видит мир вокруг себя, он не может найти себя на этой дороге… А указывает эту дорогу только Бог.

Кардозо встал и направился в соседнюю комнату. Мы последовали за ним. В комнате находился алтарь, на котором лежали, в качестве приношений, петушиные перья, черепаший панцирь и лапка какого-то зверька. На полу еще не успели высохнуть кровавые следы. Кардозо попросил актрису опуститься перед алтарем на колени.

Когда я увидел, как она повинуется указаниям шамана и преклоняет колена на плиты пола, мне стало не по себе. Кардозо положил перед ней подушку, но, не заметив ее, она опустилась прямо на камень, согнув спину и низко наклонив голову, приняв еще более мазохистскую позу, чем какой-нибудь христианин на молитве. Мне показалось, что эта покорность очень идет ей, и тут же возник вопрос: а по какой причине подобные позы принимают люди? Почему мне пришла в голову такая мысль? Мне думается, что такие позы не были обусловлены необходимостью. И уж точно они пошли не от воинственных племен, охотников, например. Когда же люди почувствовали в них необходимость? Как была придумана такая просительная поза, означающая признание поражения и ожидание кары? В чем ее необходимость? Какой цели она служит? Знал ли Язаки ответ на этот вопрос? Или же он отвечал, что подобные глупые вопросы его не интересуют? Коленопреклоненная актриса, казалось, задыхалась. Думаю, так оно и было. Мне было по-настоящему плохо, и не потому, что мне было больно на нее смотреть, а потому, что я чувствовал какое-то странное агрессивное желание. Эта задыхающаяся и униженная женщина выглядела дьявольски непристойно.

На алтаре стояли, вытянувшись в одну линию, глиняные статуэтки и цветок с красными лепестками, желтым стеблем и мохнатыми листочками. Цветок и листья были взяты от разных растений. Листья были такого насыщенного зеленого цвета, что на свету казались темно-голубыми. Из-за полупрозрачных волосков, которые густо их покрывали, и глубоко вдавленных прожилок эти листья были похожи на какое-то беспозвоночное, выползающее на морской берег. Когда-то мне объясняли причину, по которой цветок и листья берутся от разных растений, но к тому моменту я уже успел забыть это. У подножия алтаря я заметил вымазанные кровью птичьи перья. Белые перья с головы петуха. Капли крови на них образовывали пятно правильной формы. По краям черепашьего панциря еще оставались кусочки мяса. Панцирь был шестиугольной формы, с рисунком в виде спирали черного и зеленого цвета. Лапа животного оказалась обрубком козьей ноги длиной приблизительно сантиметров в десять. Шерсть на ней была тщательно зачесана, а металлическое копытце сверкало как зеркало. Эта нога напомнила мне бритву, которую я привез из Японии и постоянно пользовался здесь.

Кардозо стоял позади актрисы и что-то бормотал низким голосом. Нечто на языке йоруба, я так и не понял. Интонации совершенно отличались от испанских. Это было похоже на какой-то странный, назойливый и нескончаемый ритм, который стал словом. Потом Кардозо сильно встряхнул актрису за плечи и сказал ей, что она может сесть на стул.

— Перед тем как я буду спрашивать о вашей судьбе Элегуа, мне будет необходимо задать вам несколько очень простых вопросов. Разумеется, мне будет нужен и переводчик, но если на какой-нибудь вопрос вы не захотите отвечать, то не отвечайте. С другой стороны, я попросил бы переводчика очень точно переводить мне каждое слово, что бы оно ни означало. Переводчик должен немедленно забыть все то, что я буду спрашивать и что она будет отвечать. Это понятно?

— Да, понятно, — ответил я.

Кардозо знал, как меня звать, но называл меня «переводчик». Вскоре после моего приезда в Варадеро один старик, которого я встретил на берегу моря, рассказал мне, что человеческое имя обладает большой силой. Магической силой. Если ты кому-нибудь называешь свое имя, то тем самым ты даешь некоторую власть этому человеку. Поэтому нельзя называть свое имя кому попало. Если человек окажется колдуном, то он может навести на тебя порчу, а без имени у него ничего не выйдет. Забавный был дед, все распевал стихи на морском берегу. Так вот, Кардозо, зная, как меня зовут, все равно называл меня «тот, кто переводит». Он совсем не обращал на меня внимания, словно меня и не существовало вовсе. Я оказался здесь всего лишь в качестве переводчика и уподоблялся некоему аппарату.

Кардозо и актриса сели друг напротив друга за маленький примитивный столик-инвалид, кое-как сколоченный. Кардозо открыл толстую тетрадь с пожелтевшими страницами, исчерканную карандашными пометками, и положил перед собой восемь ракушек, соединенных между собой нейлоновой ниткой, словно бусы. Темноватые, размером не более кончика мизинца, формой они напоминали компьютерную мышь. С внешней своей стороны они были покрыты нежной зубчатой бахромой. Каждая правая страница тетради была исписана убористым почерком, каждая левая оставалась девственно-чистой. Я разглядел испанские слова. Мне говорили, что йоруба не имеют письменности, но я не знал, правда ли это. Среди испанских слов встречались странные знаки, одни из них напоминали нули, другие — единицы. Знаки были выписаны по шестнадцать в ряд и на разных строчках. Все вместе походило на записи с пояснениями какого-нибудь специалиста-электронщика.

— В этой тетради, — пояснил Кардозо, — отмечены судьбы почти трех тысяч человек. Я прочитал их так же, как и их будущее. Вы будете две тысячи сто семьдесят восьмой. Я узнаю судьбу любого человека, который приходит ко мне, согласно указаниям Элегуа. Единственное условие: приходящий должен относиться с уважением к Элегуа, иначе все будет напрасным. Для начала я хочу узнать ваше имя. Имя, которое дали вам ваши родители.

Едва актриса успела произнести «Рейко Сакураи», как свет в комнате погас. Это было всего-навсего обычное отключение электричества, весьма частое для Гаваны, но мне показалось, что сейчас в этом была повинна сама актриса, которая назвала свое имя. Я тотчас же вспомнил, что она совсем недавно казалась непристойной, когда стояла на коленях перед алтарем. Честное слово, можно было подумать, что эта женщина, которая хотела исчезнуть из мира, только что и проделала этот фокус, назвав себя по имени.

— Это уже второй случай за сегодня, — проворчал Кардозо. — Кондиционер не работает, на окнах нет москитных сеток, поэтому, если их открыть, то от комаров не будет отбоя. Ну что тут поделаешь?! Вы будете ждать, пока включат свет, или желаете продолжить при свечах? Решать вам.

У меня уже начинали потеть подмышки, но актриса сказала, что хочет продолжить. Кардозо снял с алтаря три свечи, поставил их на стол и чиркнул спичкой. Первое, что я увидел, — это дрожащее в отсветах пламени лицо актрисы.

— Ну-с, продолжим. Теперь назовите дату вашего рождения.

— Четвертое марта тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года.

— Хорошо. А теперь назовите любое число от одного до девяти, какое взбредет вам в голову.

— Шесть.

Кардозо забормотал что-то на языке йоруба. Он протянул связку раковин актрисе.

— Отдайте мне их после того, как сильно сожмете руками все восемь ракушек.

— Могу ли я думать о чем-нибудь при этом?

— Как вам угодно.

После этого он шесть раз встряхнул всю связку и бросил ее на стол. Раковины, упавшие спинкой вверх, он пометил в тетради цифрой «О», а упавшие спинкой вниз — цифрой «1». Потом он опять попросил актрису назвать число, и она опять ответила: «Шесть». Дальше она снова сжала их пальцами, а Кардозо, встряхнув их шесть раз, опять бросил на стол. Процесс повторился. Под строчками из аккуратных единиц и нулей Кардозо что-то вписывал своим мелким почерком. Время от времени он переворачивал предыдущую страницу, словно проверял себя, потом согласно кивал и продолжал таинственные манипуляции с единицами и нулями. Служили ли ему знаки чужой судьбы указателями? Я слышал, что сантерию на Кубе многие считают построенной на элементарном статистическом анализе.

В комнате не ощущалось ни малейшего движения воздуха. Пламя свечей оставалось абсолютно неподвижным, словно это были кусочки раскаленного добела металла. Здесь, в Гаване, летними вечерами накопленная за день жара выходит из каменных стен домов. Днем солнце в полном смысле этого слова лупит по головам прохожих, а ночью теплый воздух внутри дома обнимает тело, словно человеческая ладонь рюмку с коньяком. Стены, крыши и каменные полы освобождаются от излишней теплоты, которая медленно просачивается из-под ковров, обоев и из стекла люстр. Мы прибыли сюда уже в сумерки, и я не заметил, как наступила ночь. Солнце зашло, пока мы слушали рассказы Кардозо о его музыкальной карьере и пили густейший сок манго. Каждый раз, когда на Кубе наступает вечер, я вспоминаю историю, которую прочитал в книге еще ребенком. В этой книжке с картинками ночь была живым существом. Когда солнце исчезало, с востока, от горизонта, начинала надвигаться ночь. Но этот момент еще никто не замечал. Потом она начинала расти, пожирая оставленный солнцем свет. Она съедала свет розовый и свет оранжевый, свет сумерек, и скользила между предметами. Сумерки казались такими прекрасными, что никто не обращал внимания, как растет чудовище-ночь. И это продолжалось, пока кто-нибудь не зажигал спичку и не замечал, что ночь уже успела все поглотить. Конечно, она не могла съесть искусственный свет, но зато покрывала мраком все закоулки города, море и дома; потихоньку вкрадывалась в человеческое сердце и гадила там съеденным и переваренным светом. Этот переваренный свет уже не был тем, чем раньше. Это был гнилой свет. И сердце человека наполнялось этим гнилым светом, и люди узнавали, что такое страх. Вот такая была история. Эта жара, что выползала из-под камней и растекалась по всему дому, являлась топливом для ночи. На лбу Кардозо поблескивали крупные капли пота, моя рубашка была уже хоть отжимай, одна только актриса совершенно не потела.

— Элегуа видит вашу комнату и говорит мне, что там что-то сломалось. У вас есть что-нибудь сломанное в вашей квартире?

При этом вопросе актриса сконфуженно посмотрела на меня.

— У меня нет больше дома, — сказала она, глядя на меня. — У меня нет больше своей комнаты. Я не могу больше вернуться в Париж, и в Японии мне тоже негде больше жить. И поэтому я приехала сюда, чтобы встретиться с учителем. Он этого не знает?

Я опустил ее последнее замечание и просто перевел, что актрисе больше негде жить.

— Ага, хорошо, я понял, — отозвался Кардозо. — В ее комнате есть какая-то очень важная для нее вещь, которая сломалась. Это точно. И то, что теперь это не ее комната, ничего не меняет. А вот факт того, что какая-то вещь сломалась, означает многое… а, ну вот… так… это телевизор. У вас не ломался телевизор?

— Телевизор? — пролепетала актриса, прикладывая руку ко лбу и опуская голову.

— В самом деле у меня был телевизор, и он точно сломался… Но это ведь было очень давно.

— Я должен знать больше. Вы можете рассказать об этом поподробнее?

— Я жила в районе Токио, который называется Синдзуку, в той его части, где много баров, клубов, ну, и тому подобных заведений. В цокольном этаже моего дома находился маленький ресторанчик, тайваньская кухня, а на первом этаже — клуб для игры в маджонг. Я жила на третьем этаже, лифта не было. Рядом располагалась свалка всяких электрических приборов, и однажды я нашла там телевизор. Тому уж будет лет десять. Он был очень старый, но еще в рабочем состоянии. Поскольку своего телика у меня не было, я ночью дотащила его до своей комнаты. Какой-то пьяный увидел меня, и, хотя я убеждала его, что мне совсем не тяжело, он все-таки помог мне, приговаривая при этом, что не дело, когда такой молодой девушке приходится таскать такие тяжелые вещи. И он донес телевизор до моей комнаты. Я смотрела его не особенно часто, но я очень любила европейские фильмы… Когда я нажимала на кнопку, чтобы включить его, сначала раздавалось такое бормотание, и нужно было ждать, пока он нагреется и начнет показывать. Мне нравилось это его ворчание… Впрочем, я мало обращала внимания на все это, я очень плохо помню свою комнату, за исключением телевизора… это была очень тесная комнатенка. Я не помню, была ли у меня ванна или же душ, какой высоты был холодильник на кухне, освещался ли он изнутри обычной лампочкой или же там была неоновая лампа? Я не помню, какие занавески висели на окнах, а быть может, я заклеила стекла черной бумагой? А пол, был он покрыт татами или же паркетом? Ничего из всего этого я не помню… Мой гардероб был совсем маленький, кажется, я даже перешивала старую одежду, которую давали мне мама и бабушка, хотя я в этом и не уверена. Я не помню также, был ли у меня комод или стоял шкаф; я не припомню, чтобы у меня был стол, но ведь я что-то писала… как же я это делала без стола? Наверно, лежа на полу. Впрочем, вряд ли. А как я слушала музыку? То ли через кассетник, то ли у меня был проигрыватель дисков… кажется, все-таки проигрыватель, но так как в Париже я тоже слушала музыку через проигрыватель, может, я путаю? Нет, я точно слушала, слушала классику, хотя почему я так в этом уверена? У меня такое впечатление, что я все время что-то писала, но где? В Синдзуку или в Нью-Йорке, когда я уже жила с учителем? или в Париже? Нет, ничего не помню. Но вот что странно: я помню, какую слушала музыку и о чем все время писала. Я писала рассказ о девушке, которая пыталась испытать сексуальное возбуждение, прыгая на крыше высокого здания. Я дала прочитать мой рассказ учителю, но он заявил, что это своего рода форма заболевания, что моя история не затрагивает проблемы человеческой души. Сложность в том, что я не помню, на чем писала этот рассказ: на столе или лежа на животе на полу? И чем писала, я тоже не помню, — то ли шариковой ручкой, то ли перьевой или вообще карандашом. Да, моя мать подарила мне перьевую ручку после окончания лицея, но ею ли я писала? Потом я потеряла ее в поезде, в Токио… и больше об этом ничего не помню. У нас в квартале всегда стоял запах морских гребешков и шелковичных коконов в соевом соусе. Пахло также жареной рыбой… это все из тайваньского ресторана, а в игорном доме всегда в одно и то же время можно было услышать музыку Баха… лунный свет просачивался в комнату… но я совершенно не помню интерьера, я помню только этот телевизор. Однажды вечером, это было, когда я познакомилась с учителем, я мастурбировала, вспоминая его взгляд… так вот, в тот вечер телевизор сломался.

Я чувствовал себя не в своей тарелке, переводя этот несколько затянувшийся рассказ. Кардозо слушал молча. Потом, закрывая свою тетрадь, он изрек:

— Этот телевизор — это вы сами.

*****

Из окна подул слабый ветерок. Это показалось странным, ведь окно должно было быть закрыто, так как на нем не было москитной сетки. Было слышно лишь потрескивание догорающей свечи. Стояла глухая ночь, во всяком случае мне так казалось. На улице и в самом доме было очень тихо. Кубинцы любят смотреть телевизор, и те, у кого он есть, смотрят его каждый вечер, врубив громкость на полную катушку. Но сейчас, вследствие отключения электричества, повсюду стояла гробовая тишина. Ветерок дул из оконной щели. Теплый воздух, казалось, застыл в неподвижности, и поэтому любое дуновение ощущалось почти зрительно. Был самый подходящий момент для явления духов, и мне стало страшно.

— Что он сказал? — спросила актриса.

Я повторил ей слова колдуна. «Этот телевизор — это вы сами». Она произнесла эту фразу несколько раз, прямо как на уроке иностранного языка. Я уже давно перестал понимать происходящее, но актриса, похоже, вникала в самую суть слов.

— Это вы сломались, — продолжал Кардозо с легкой улыбкой. — Когда сломался ваш телевизор, то есть прекратился какой-то процесс, между вами и каким-то очень значимым для вас человеком сразу в нескольких местах оборвалась связь. Все это очень скверно. Внутри вас существует множество личностей, но ни одна из них не является вашим истинным «я». Вы стремитесь убежать, чтобы обрести свое настоящее «я», но всегда возвращаетесь в то же место, откуда начинали свой бег, описав круг. В жизни человека есть три необходимых условия: во-первых, это здоровье; во-вторых — твердость духа; и последнее — сила для избавления от неприятностей. У вас было только здоровье, но даже его вы вот-вот лишитесь. Что-то захватило власть над вами, и теперь ни боги, ни люди ничем не могут вам помочь. Все, что было в вас дурного, теперь руководит почти всеми вашими действиями. Элегуа говорит, что с вами в детстве произошло какое-то несчастье, немного погодя я буду знать какое. Боги знают все.

Переводя слова Кардозо, я вспомнил ее рассказ о своем отце, который упал в русло пересохшей реки. Она считала, что в этом была ее вина. Думаю, Кардозо намекал именно на это событие.

— Это несчастье, произошедшее с дорогим вам человеком, сильно на вас подействовало. Этот человек стал жертвой неудачно сложившихся обстоятельств, и это определило ваш путь в отношениях с внешним миром. Общаясь с людьми, вы всякий раз избираете именно этот путь; и тот, кто привязывается к вам, должен идти по этому пути. Вы не подпускаете к себе людей, выбирающих другую дорогу, хотя, по правде говоря, речь здесь идет не только о других. Для человека всегда найдется какой-нибудь «другой». Ваше сердце похоже на пустынный пейзаж, как говорят, на берега реки Оба после наводнения. Вокруг расстилаются погубленные поля, покрытые грязью, повсюду гниет рыба, валяются кишащие червями трупы птиц и крокодилов; смрад и заражение наводняют округу, и никто не может там жить. Конечно, так было не всегда, но именно вы сделали этот цветущий край прибежищем смерти. Сделать это легче всего, настолько просто, что каждый человек творит это, даже не отдавая себе отчета. Это все равно что охотник, который всегда ходит по одним и тем же тропам, разумеется, он не набьет достаточно дичи, он пристегивает к своему поясу лишь птичек, оленей или нечто воображаемое. Эту его воображаемую дичь никто, кроме него самого, не видит… Вас интересуют только жертвы несчастий, неудачно сложившихся обстоятельств, люди неуравновешенные, ибо уравновешенные люди, как вы полагаете, не стоят вашего внимания. Вы говорите, что весь мир не более чем юдоль скорби и пустыня. И дело не в том, что вы никогда не видели цветущего пейзажа, просто вы не воспринимаете его, поскольку восприятие его будет для вас болезненным, когда вы попытаетесь его воспроизвести. Вы интересуетесь лишь теми, кто видит во всем только уродливое. Сегодня вы надеетесь на явление прекрасного, на то, что вы будете окружены этой красотой, вы свято верите в то, что стремитесь к этому и прилагаете для этого определенные усилия… но вы не хотите ухватить эту красоту. Когда она наконец приходит к вам, вы бежите от нее, потому что вы не хотите, чтобы те, кто живет с вами, были счастливы. Вы думаете только о том, чтобы вы сами и ваши близкие остановились в одном шаге от достижения спокойствия и твердости духа. Вы очень плохо представляете себе собственную значимость и даже не стараетесь достичь спокойствия. Вот почему вы — сломанный телевизор: вы ничего не показываете, что-то внутри вас разрушилось, ваш экран пуст и черен, и живущие с вами заглядывают туда и видят лишь черноту. Они живут с куклой, которая представляет собой абсолютное зеркало; эта кукла говорит и даже двигается, но никогда не пытается обрести спокойствия духа. Вы даже не знаете, что это такое, как не имеете представления о том, что значит быть довольным собой. Вы находитесь на склоне крутой горы посреди пустыни и ждете, пока появится путник, похожий на вас. А когда он подходит поближе, вы видите, что он совсем обезумел от гнева, чтобы вы его заметили, нужно, чтобы он кипел негодованием… И тогда вы ему говорите: «Спасибо, что пришли сюда, теперь я буду вашим проводником». И вы даете ему хлеба и козьего молока, чтобы он восстановил свои силы, но на самом деле вы не хотите этого. Ибо когда произошло несчастье с кем-то из ваших близких, вы стали считать, что именно вы не были способны дать ему молока и хлеба. И теперь вам не хочется, чтобы этот путник восстанавливал свои силы за ваш счет, вы даете хлеб не путнику, а тому, некогда близкому вам человеку. Вот почему вам уже ничем нельзя помочь. Путник благодарит вас, он любит вас, но это вас никогда не спасет, это не имеет для вас значения. Итак, вы отправляетесь вместе с этим путником по тропинке, ведущей через перевал; чем круче тропа, тем острее ваше ощущение реальности. Даже если вам будет нечего пить и есть, даже если вам будет негде спать, будет холодно, а дорога будет покрыта острыми камнями, как бритвой разрезающими вам ноги, вы все равно выберете именно эту дорогу. Вы полагаете, что любите вашего спутника, идущего той же дорогой, но ваша любовь длится столько времени, сколько он идет с вами. Когда вы замечаете, что он скоро перейдет перевал, вы бросаете его, вы не понимаете, чего он ждет от вас. Нет, не совсем так: вы разочарованы его ожиданиями. Он не имеет права ждать от вас чего бы то ни было, он должен бить вас, заставлять вас страдать, и вы побуждаете его к этому, вы выдумываете миллион причин, по которым он должен вас терзать, вы даете ему понять, что он может делать с вами все, что захочет, вы показываете ему, что готовы претерпеть любые страдания, и вы их претерпеваете, причем до такой степени, что все начинают считать вас мазохистом. Вы без конца терпите немыслимые страдания, но вот приходит Судный день, и вы, подведя вашего спутника к краю обрыва, толкаете его в спину, говоря: «Никто не заставлял меня страдать больше, чем он!» Он удивленно смотрит на вас и падает в пропасть. Вы несчастны, вас одолевает печаль, но именно эта печаль и является смыслом вашего существования. Вы убеждены, что любой, кто живет с вами рядом, однажды должен непременно упасть в пропасть. У вас нет иной цели и иного смысла в жизни.

Закончив свою речь, Кардозо глотнул сока манго.

— Должна ли я всегда следовать этим путем? — спросила его актриса.

Кардозо перевернул страницу и ткнул пальцем:

— Может быть. Для вас нет никакой возможности измениться, а так как вы не можете жить ни с человеком, ни с животным, ни с растением, ни даже с микробом, вы все равно не поймете окружающий мир, не правда ли?

— Да, именно так, — сказала актриса и подняла голову. — Потому что я актриса.

*****

Я повез актрису в центр города, чтобы накормить. Когда мы покидали дом Кардозо, он подозвал меня и сказал: «Она отказалась от помощи. Решила жить в одиночестве. Это тоже вариант, даже если на нее и не снизошла милость богов. На этом свете живут и такие люди». Он взял с нас пятьсот долларов.

Мы шли мимо собора, и тут актриса вдруг сказала, что шаман был прав. Перед дверями собора толпились торговцы сувенирами. С тех пор как здесь разрешили хождение американского доллара, такие базары под открытым небом стали возникать повсюду. А поскольку собор привлекает особенно много туристов, то за право торговать здесь между продавцами жестокая конкуренция. Продают только вещи ручной работы, причем очень примитивные. Безделушки из раковин, вышивку, фигурки животных, вырезанные из кокосового ореха, модели испанских галеонов из бумаги и дерева, плетенные из пальмовых листьев шляпы и веера, коралловые бусы и браслеты, кольца из жемчуга или полированного стекла, мачете с резной рукояткой, старые открытки, футболки с изображением Че Гевары, брошки, вырезанные из козьего рога, стульчики в форме тамбурина, обтянутые коровьей или конской кожей, ударные музыкальные инструменты, маракасы, гуилос и трехструнные гитары.

Актриса взяла в руки один из инструментов и стала отстукивать ритм настоящей румбы. Торговцы, пораженные тем, что азиатка знает, что такое румба, зааплодировали. Она вынула бумажник и купила этот инструмент, напоминавший небольшую булаву, за четыре доллара. Она посмотрела на свое приобретение с некоторой грустью и, улыбнувшись, сказала: «Как-то раз учитель купил барабаны бата и привез их в Нью-Йорк». Эти барабаны по форме напоминают песочные часы, их делают разной величины и используют в афро-кубинской музыке. «Он поехал в мастерскую, где изготавливали эти барабаны, посмотрел, как работают мастера, после чего купил комплект из трех барабанов за двести пятьдесят долларов. Мы прилетели в Нью-Йорк через Мексику и, оставив барабаны в номере гостиницы на Пятой авеню, пошли есть суши. Когда официант спросил нас, что мы будем заказывать, учитель предложил ему выбрать самому, так как мы успели закинуться кокаином и нам казалось, что любая пища теперь будет на один вкус. Официант сказал, что имеется хираме с камбалой, и он приготовит ее для нас. Пока мы ели, действие кокаина продолжалось, а потом мы заказали еще бульон, такой прозрачный суп из кожи с тофу, кувшинок джунсай и креветок, суши с тунцом чу-торо, с морскими угрями анаго, а потом еще канпье-маки с тыквой. Вместе с чаевыми счет составил двести пятьдесят долларов. Когда мы вернулись в гостиницу, учитель увидел свои барабаны бата, стоящие в углу, и очень рассердился. «Рейко, — кричал он, — ты понимаешь, чтобы сделать эти барабаны начиная с процесса дубления кожи, нужно не менее трех недель, и это стоит всего двести пятьдесят баксов! А что мы только что жрали? хираме, чу-торо, анаго и канпье-маки, и еще этот бульон, и это все стоило те же двести пятьдесят долларов, то есть столько же, сколько и эти три барабана! Нет, ты можешь в это поверить?» Он тогда взбесился по-настоящему, а потом несколько часов рассуждал о символизме суши, о значении суши… и в такие моменты я не могла его ненавидеть».

Неожиданно прервав свой рассказ, актриса вскрикнула и стала вглядываться в открытое кафе, что располагалось наискосок от собора «Учитель!» — завопила она и бросилась бежать. Удивленный, я посмотрел в том же направлении, но не увидел никого, кто бы хоть как-нибудь походил на японца. Она вбежала в кафе, толкнув шедшего с подносом официанта, и села за столик, стоящий в стороне. «Вы сегодня отлично выглядите, — сказала она, обращаясь к пустому стулу напротив, — когда вы прилетели сюда? А Кейко когда прилетела?» Подошел официант, посмотрел на актрису, разговаривавшую с пустотой, и поинтересовался, что она желает заказать. «Ах, вы еще не заказывали?» — удивилась актриса и велела подать три «Мохитос». Глядя на эту сцену, я вспомнил историю божеств сантерии. Их генеалогия и распределение, так сказать, функций очень запутанны. Божество Чанго предположительно является сыном богини Йемайя, но в соответствии с мифом он также и ее любовник. Йемайя, возлюбленная Чанго, тем не менее позволяет другой богине, прекрасной Ошун, похитить у нее Чанго. Ошун рожает Чанго сына, которого воспитывает Йемайя. Чанго является воплощением грома и бури, Йемайя — моря и материнства, Ошун воплощает реки и озера, шепот, обольщение и эротизм. Иногда Чанго считается сыном Огун — божества войны и железа, а иногда он его соперник, тогда между ними вспыхивает сражение. Йемайя — мать Чанго, но в то же время и его любовница, а иногда — вообще приходится ему бабкой. Божество Элегуа, воплощающий перекрестки и движение по кругу, от рождения был очень уродлив. Родители бросили его на перекрестке, но богиня Ошора спасла ему жизнь и излечила от болезни. Он стал навечно ее сыном и ее любовником — также на неограниченное время. Элегуа прячется за каждой дверью и может проходить сквозь других божеств. Так, может быть, актриса, словно легендарные божества, продолжала свою бесконечную игру? Она утратила свою личность, ее гибкий и тонкий стан мог просачиваться сквозь тела других… Никто не знал, кем она была. Даже она сама…

Официант принес напитки. Она поставила два стакана, увенчанные листочками мяты, перед пустыми стульями. Может, ее больное воображение нарисовало ей образы Язаки и Кейко, а может быть, прекрасно зная, что никто перед нею не сидит, актриса просто играла свою роль. Мне кажется, она действительно видела Кейко и Язаки. То есть думала, что они сидят напротив. И улыбалась пустоте. Потом она чокнулась с тенями Кейко и Язаки. В суматохе старого города я услышал легкий звон соприкоснувшихся бокалов. Я не мог отвести глаз от ее пальцев, давивших мяту. Просто стоял и смотрел, как зеленые листочки расслаиваются и смешиваются с ромом, сахаром и водой.

Content

Мураками Рю Танатос

Рю Мураками Танатос