Кублицкая Инна

Лифанов Сергей

На тихом перекрестке

ИННА КУБЛИЦКАЯ, СЕРГЕЙ ЛИФАНОВ

НА ТИХОМ ПЕРЕКРЕСТКЕ

Дочери Ирине, с надеждой, что она будет такой же доброй и умной, как герои этой книги.

Папа и мама

ИГРА ДОЛЖНА ПРОДОЛЖАТЬСЯ

Проще всего определить жанр романа «На тихом перекрестке» как фантастический детектив. В центре каждого эпизода — загадка, которая потом, как правило, разрешается (исключение составляют первый и последний эпизоды, но все потому, что задача неразрешима в принципе); загвоздка в том, что и проблема, и ее решение носят сверхъестественный характер. Даже по антуражу перед нами типичный хоррор, готика (тут тебе и средневековые замки со зловещими призраками, и старинные пистолеты с серебряными пулями, и «загадочный Восток» со всеми соответственными примочками). Но несмотря на наличие ужасов и связанных с ними умертвий, ироническое отношение к ним авторов очевидно. Однако натужное стремление во что бы то ни стало рассмешить читателя отсутствует, так что называть роман комическим я бы поостереглась.

Итак, в тихом и благополучном княжестве Северингия, расположенном на самом перекрестке цивилизованной Европы — аккурат между Францией, Германией и Бельгией, — сошлись пути дипломированной ведьмы Сузи Героно и частной сыщицы Шано Шевальер. Сошлись, но не схлестнулись. Ибо если проблема, скажем, организованной преступности стоит в Северингии далеко не на первом месте, то происшествия из разряда паранормальных здесь случаются не так уж редко, и для раскрытия сих тайн требуются дамы со столь нетривиальными талантами, как Сузи и Шано. Последние же, в отличие от небезызвестных агентов Малдера и Скалли, не склонны комплексовать по данному поводу…

Поскольку каждый фрагмент романа представляет собой вполне законченную новеллу, пересказывать сюжет — в целом занятие неблагодарное, поэтому стоит отметить остроумие и оригинальность ходов в самых крупных эпизодах «Холодный ветер из Куфанга» и «Отзвук Небесной Охоты», и в качестве главной удачи — характер Шано, вполне достоверный и «человекообразный» (хотя Сандра-Лузия Шевальер, честно говоря, не совсем человек); Сузи ей явно уступает, а остальные персонажи в целом укладываются в традиционную детективную схему: «мелкий жулик-неудачник», «многоопытный инспектор полиции» и т. п. Но случаен ли здесь этот трафарет? Вряд ли. Авторы несомненно рассчитывают на читателя, знакомого с традициями классического детектива, причем не американского, а европейского, на что есть немало отсылок в тексте. И именно детективная линия вводит нас в область, к которой роман принадлежит. Речь идет о сюжетном ответвлении в «Куфанге», связанном с домом престарелых. О весьма нетривиальном методе лечения, связанном с тотальным сбором всей и всяческой информации, вернувшем интерес к жизни старушкам, славно послужившим отечеству в период оккупации и наконец ставшим основой самой симпатичной в мире мафиозной структуры. Девизом геронтолога-новатора было «Игра должна продолжаться». То есть все как бы понарошку, как в игре, но — игре не должны стать помехой ни болезнь, ни смерть. Сходство со всем знакомой поговоркой «Шоу должно продолжаться» несомненно, но есть весьма существенное отличие. Шоу предназначено для зрителя постороннего, Игра — для себя и для своих. Роман «На тихом перекрестке» принадлежит сфере литературной игры, и «своими» в игре являются не тусовка и не фэндом в целом (хотя не без этого), а все, кто хорошо знает фантастику и детектив и хорошо в этих вещах ориентируется. Подобный прием оставляет значительное пространство для маневра, и, возможно, «Тихий перекресток» послужит лишь началом серии приключений в городе Корисе, одним из покровителей которого является святой Йорген.

В. Черных

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ АВТОРОВ

Вольные или невольные совпадения и созвучия имен и фамилий, географических названий, аналогии с фактами, имевшими место в действительности или в произведениях других авторов, а равно и любые иные ассоциации, которые могут возникнуть у внимательного читателя, допущены авторами намеренно и из самых добрых побуждений.

Авторы

ВМЕСТО ЭПИГРАФОВ

Некогда Северингия была одним из самых оживленных мест Европы. Через нее проходили основные торговые пути: из Франции — в Скандинавию; из Британии — в Германию и далее, в Славянские земли; из Голландии — в Швейцарию и Италию. Кориса и Генотан — это ведь традиционные места торгов и ярмарок, Корисская ярмарка и сейчас одна из самых известных в Европе.

Но шло время, менялась политическая карта, менялись пути традиционного движения товаров, и сегодня Северингия, находясь в самом сердце Европы, из оживленного перекрестка превратилась в одно из самых тихих, спокойных, можно сказать, патриархальных ее мест. И мы, гордые потомки воинственных северингов, живем на этом тихом перекрестке…

Из вступительной статьи д-ра Жаккара к «Истории государства Северингского» (Кориса, «АБС-ле-Букс», 1998)

«СЕВЕРИНГИЯ (Великое княжество С.) — 5400 кв. км.; 1260 тыс. жителей (по данным на 1986 г.); северингер — разговорный, французский — официальный язык; основное вероисповедание — католицизм (87 % населения).

С. граничит на севере с Бельгией и Люксембургом, на востоке — с Германией, на юге и западе — с Францией.

Большие города: Кориса (столица) — 830 тыс. жителей, Генатан — 240 тыс. жителей.

Государственное устройство: конституционная монархия; глава государства — Великий князь. Конституция по образцу бельгийской, принята в 1868 году. Двухпалатный парламент из 305 депутатов, избираемых по административно-территориальному принципу.

Денежная единица: 1 крона = 100 денье; курс на конец 1998 года — 6,04 кроны за 1 доллар США.

Промышленность: электронная, ювелирная, легкая и пищевая. Основу составляют точное машиностроение (оптико-механическая, оружейная промышленность, электроника), авиационное и ракетное моторостроение.

Сельское хозяйство: виноградарство и виноделие, овощеводство, мясомолочное скотоводство, сыроделие.

Основные статьи дохода: туризм (17 %), экспорт промышленных изделий (31,5 %) и сельхозпродукции (до 25 %) на регулярно действующей Корисской торгово-промышленной ярмарке (данные на 1986 год).

История: Название С. происходит от германского племени северингов, издревле населявших междуречье Мааса (Меза) и Семуа.

До 1304 года С. находилась в составе Священной Римской империи. Впоследствии в разное время входила в состав Нидерландов, Франции и Германского союза, пока в 1758 году не была в результате войн поделена между Бельгией, Францией и Австрией.

Самостоятельность С. была восстановлена в 1867 году (одновременно с Люксембургом).

Во время Первой мировой войны С. принимала участие на стороне стран Бенилюкса (Бельгия — Нидерланды — Люксембург). Во Вторую мировую войну С., несмотря на объявленный нейтралитет, была оккупирована Германией.

В настоящее время С. является полноправным членом ЕЭС, Европейского Союза и НАТО со времен образования этих организаций; входит в состав Шенгенской зоны.

Уроженцами С. являются:

Альфонс Никотен (1436 — дата смерти неизвестна) — купец, путешественник, считается основателем «Общества святого Юргена» (т. н. «Братства Дятла», предшественника северенгийской разведки «Фратэрити», одной из самых успешных современных разведок);

Юлиус Корисский (Жюль Аваль) (1505–1582) — философ, математик, естествоиспытатель, просветитель;

Ян Боррэ (1793–1866) — писатель, драматург, поэт и эссеист, классик северингийской и европейской литературы;

Бенедикт Бара (1875–1932) — механик, авиатор, основатель авиастроительной промышленности С.;

Кириена Сабан, (дата рождения неизвестна — 1982) — актриса немого и звукового кино;

Анна-Эванжелина Джаконда (псевдоним Минны Блюменталь) (1882–1939) — звезда немого кино;

Брюнхильд Канн (род. 1960) — космонавт Европейского космического агентства (ЕКА), участвовавшая в двух международных космических экспедициях на станцию МКС «Альфа» в составе экипажей «Союз-Т» (май 2000 г.) и «Эндевер» (октябрь — ноябрь 2001 г.)».

(Новая энциклопедия Брокгауза и Ефрона. Т. 67. С-Пб.: Издательский дом «Сидорович, Николаев и K°», 2002)

ВМЕСТО ПРОЛОГА: ТИХОНЯ

НАВАЖДЕНИЕ

…И что для нас, обычных смертных, -

Лишь гаданье,

То для пророка —

Скрытый смысл и тайна.

Омар Хайям

1

Привокзальная площадь, густая толпа, шум, говор сотен людей, где-то играет музыка, под ногами прохожих разгуливают обнаглевшие голуби, вспархивая только тогда, когда им наступают на хвост. На стоянке, не выделяясь ничем среди соседних машин, стоит автомобиль. В автомобиле трое: ничем не примечательный человек рядом с таким же неприметным водителем, на заднем сиденье дама, одетая элегантно, но не броско.

Все трое сидели молча, дама листала журнал, водитель глазел в окно, его напарник поигрывал брелоком.

— Он вышел из вагона, — сообщило радио.

Неприметный сунул брелок в карман и уставился на правый выход вокзала.

— Полагаете, он появится оттуда? — спросила дама.

Неприметный пожал плечами:

— Правый выход хорошо просматривается, и отсюда вы его отлично увидите. А если он предпочтет иной путь, вам придется обойтись видеозаписью.

Эти слова показались даме неучтивыми, и она подумала, что этого человека надо бы заменить; но в это время по рации прозвучало «он направляется к правому выходу», и дама устремила взгляд на выходящих из здания.

— Вот он, — сказал неприметный. — В светло-коричневой куртке. Видите?

Дама увидела. «В бежевой куртке», — мысленно поправила она, жадно вглядываясь в лицо, которое несколько мгновений назад она пропустила, сочтя незначительным. Он шагнул из тени здания на свет и остановился, щурясь и приглядываясь. Дама опять оценила его лицо как незначительное, слишком обыкновенное.

— Ничего демонического, — сказала она. — Как, вы говорите, его прозвище?

— Тихоня, — сказал неприметный и добавил: — С детства еще.

Дама опять подумала, что этого придется заменить.

Тихоня между тем или кого-то увидел, или что-то придумал, потому что пошел по направлению к автостоянке, неуверенно — или близоруко? — поглядывая вперед. Дама оглянулась, неприметный тоже окинул взглядом стоящие за ними машины. Тихоня был уже не дальше чем в десятке шагов, он замедлил ход, растерянно оглядываясь.

Дама спросила тихо:

— Какое у него зрение?

— Очень хорошее, — ответил неприметный, и его интонации опять не понравились даме.

А Тихоня был уже у самой машины. Дама нервно сжала кулачок, устремляя невидящий взгляд в журнал на коленях. Дверь открылась, рядом с дамой на сиденье опустилась дорожная сумка.

Дама не нашлась что сказать, зато неприметный обернувшись спросил возмущенно:

— Эй, что вы себе позволяете?

Тихоня проигнорировал его возмущение и сказал, обращаясь только к даме:

— Вы ведь звали меня?

— Я? — изумилась она.

— Вы думали обо мне, — пояснил он.

— Кто вы такой, чтобы я о вас думала? — сказала она как могла надменно.

Он усмехнулся.

Неприметный пожал плечами и отвернулся.

— Да, — неожиданно для себя ответила она и подвинулась на сиденье. — Я думала о вас. Вы умеете читать мысли?

— Нет, — ответил Тихоня просто. — Я не умею читать мысли. Если бы я умел читать мысли, я бы, наверное, не сел в вашу машину. Впрочем, не знаю. Бесплодно думать о том, что сделал бы, если б умел нечто делать.

— Слишком кудряво, — прокомментировал не оборачиваясь неприметный.

— Может быть, — согласился Тихоня.

— Будем стоять или поедем? — спросил неприметный.

— Как вам угодно, — ответил Тихоня.

Неприметный толкнул локтем водителя. Машина тронулась с места, выехала на площадь, и кто-то из внешнего сопровождения, видимо, совсем ошалев от непредусмотренного поворота событий, сообщил по рации: «Машина поехала».

2

— Как это вас осенило! — возмущался плотный пожилой человек. — Как это вас осенило привезти его сюда?

— Надо было выставить его из машины? — спросил неприметный.

Пожилой иронии не заметил, вопрос воспринял всерьез и призадумался. Не по плану прошла операция — что делать? Дернуло же эту вертихвостку поехать поглазеть на Тихоню. Может, не появись она там, все прошло бы как надо: установили бы наблюдение, взяли бы под контроль связи, понемногу накапливали бы материал… А что делать теперь? Посадить в клетку и исследовать, как диковинное животное? Так ведь не удастся, не допустит такого Тихоня. Правда, первые сутки прошли вроде бы нормально. Почти нормально.

— Пусть он лучше будет рядом, чем где-то в городе, — сказала дама. Пока пожилой возмущался, она молча сидела в мягком кресле, теперь, когда он поостыл, сочла нужным вставить словечко.

— Это для нас удобнее? — усомнился пожилой.

— Это безопаснее для города, — пояснила дама.

Неприметный позволил себе улыбнуться. Пожилой открыл рот, собираясь что-то сказать, но его перебил селекторный вызов:

— Говорит второй пост. Тихоня только что прошел мимо.

— Как прошел? Как вы его пропустили?! — опешил пожилой, но добила его не предназначенная для начальственных ушей реплика:

— Обыкновенно прошел, ногами…

Неизвестно, что мог ответить на это пожилой, но подскочившая к селектору дама хлопнула ладонью по кнопке и вызвала третий пост:

— Непременно задержите Тихоню!

— Невозможно, меланхолично ответил третий пост — Он прошел пять секунд назад. Я должен написать рапорт?

— Разумеется, — сказала дама и отключила селектор. Медленно, очень медленно она обернулась к неприметному и посмотрела на него. Неприметный поймал ее взгляд, вскочил и выбежал.

— Я считаю, — молвила дама, опустившись в кресло, — что ошибки не было.

— Этот парень себе многое позволяет, — сердито проговорил пожилой. — Наглый, самоуверенный не по чинам.

— Значит, надо его повысить, — пожала плечами дама. — Я полагаю, он этого вполне заслуживает.

— Повысить?! — возмутился пожилой. — Я его разжалую, если он упустит Тихоню!

— А если не позже чем через час привезет его обратно?

— Почему вы так заботитесь о его карьере? Он вам нравится?

— Став чином старше, он не так много будет отираться у меня на глазах, — пояснила дама. — Он мне не нравится даже больше, чем вам. Но повышения вполне достоин. Не представляю как, но Тихоню он задержит.

Тихоня тем временем шел по обочине шоссе, особо не торопился — просто шаг у него был широкий, а дорога впереди длинная.

Прошуршал автомобиль, обогнал, остановился.

— А, — приветливо сказал Тихоня, увидев неприметного, — тоже в город? Подвезешь?

— Я за тобой. Куда это ты собрался? Тебе что-то не понравилось?

— Мне разонравились мои ботинки, — сказал Тихоня и глянул на свои ноги, обутые в почти новые туфли. — Подбрось меня к ближайшему универмагу, на машине мы быстрее обернемся.

Он обошел машину и сел на переднее сиденье. Неприметный помедлил, не торопясь занимать водительское место.

— Ну что же ты? — удивился Тихоня.

— Погоди, — отмахнулся неприметный, — дай мне подумать.

Он подумал, потом сел в машину и сказал:

— Шеф в панике. Решил, что ты совсем уходишь.

— Да нет, — усмехнулся Тихоня. — Зачем уходить? У вас так занятно… А она что думает?

— Зачем ей думать? Ты лучше ответь, давно ли тебе не нравятся твои ботинки?

— Я просто проснулся сегодня среди ночи и решил, что надо купить новую обувь.

— Где-то в полчетвертого? — спросил незаметный, заранее предчувствуя ответ.

— Пожалуй, — согласился Тихоня. — Как раз светать начало.

— Тогда покупать новые ботинки нет смысла, — сказал неприметный. — Как раз в полчетвертого я прицепил на твой каблук «микрошу».

Тихоня бросил взгляд на свой правый ботинок и согласился:

— В таком случае действительно не стоит. Но все-таки не верится, что ты при микрофоне даешь нелестные характеристики своим начальникам.

— Там не микрофон, — объяснил неприметный. — Просто пищалка, чтобы постоянно можно было определить место.

— Ну знаешь, — удивился Тихоня. — Что-то это чересчур. Я же у вас под неусыпным наблюдением. Или это на случай, что убегу?

— Просто после твоей вчерашней выходки…

— Разве я что-то вчера натворил?

Неприметный не сразу нашелся что ответить.

— Ты что, чудеса творишь, даже не замечая? — спросил, наконец, он.

— Я не чудотворец, — сказал Тихоня. — Чего не умею, того не умею.

— Хорошо, вернемся, покажу тебе кое-что, — пообещал неприметный.

— Почему же мы стоим на месте?

— Потому что я хочу с тобой поговорить.

— Говори, — сказал Тихоня, но усмехнулся так лукаво, как будто знал наперед, о чем с ним хочет поговорить неприметный.

— Ты сумасшедший? — был задан ему вопрос. — Зачем ты разрешаешь наблюдать себя так близко? Ты не боишься? Ведь ты представляешь собой известную опасность для государства. Человек, которого не могут удержать никакие часовые… Человек, который умеет читать в мозгах высокопоставленных чиновников секреты…

— Да не умею я читать мысли, — возразил Тихоня. — Да и подумай хорошенько, много ли секретов в голове твоего шефа?

— Содержимого его черепа вряд ли хватит, чтобы заполнить грецкий орех, — это всем известно, тем он и ценен, — сердито сказал неприметный. — Не понимаю, чем думали его начальники, когда поручали ему твое дело.

— Очевидно, полагали, что она сумеет его направить.

Неприметный промолчал.

— Странную игру ты затеял, — сказал он наконец. — Ну что ж, не мне тебя судить. — Он развернул машину и поехал обратно.

Ехать было недолго — недалеко успел уйти Тихоня. Они проехали мимо почтительно притихших охранников, мимо дома, из окна которого строго глядела на них элегантная дама, остановились у флигеля.

— Пойдем, — сказал неприметный. — Я обещал показать тебе кое-что интересное.

Этим интересным оказалась видеокассета, на которой была заснята беседа пожилого с Тихоней.

— Что же тут особенного? — спросил Тихоня.

— Ты смотри, смотри, — сказал неприметный.

Тихоне на экране наскучило общество шефа, он встал и пошел к двери, оглянулся и вышел. Шеф же продолжал беседу с оставшимся сидеть полупрозрачным фантомом.

Нельзя сказать, что у Тихони челюсть отвисла при виде такой картины, но удивлен он был изрядно. Ошалевшими глазами он глянул на неприметного, перевел дух и сказал удивленно:

— Такого я за собой не замечал. Я-то решил, что твой шеф такой говорун, что ему никаких слушателей не надо.

— А может быть, и сейчас со мной разговаривает фантом, а сам ты продолжаешь идти по дороге?

Тихоня, не отводя глаз от своего двойника, покачал головой:

— Фантом больше чем на «ага» и «угу» не способен, мне кажется. Интересно, из какой он субстанции, что его сумел засечь объектив? Ты не пробовал взять анализ?

— Издеваешься?

Но Тихоня не издевался.

— Нет, ты посмотри, какое чудо! — восхищался он, забыв, что сам же был его создателем. — Он как живой! Смотри, заложил ногу за ногу, улыбнулся, поддакнул… Вы меня морочите! Это какой-то фокус…

— Если бы, — хмуро сказал неприметный. Воодушевление Тихони его раздражало. К сожалению, он знал, что сейчас за ними следят несколько объективов и каждый жест, каждое слово будут занесены в досье. Если б не это, он бы сказал: «Неужели ты не можешь держаться в тени? Неужели ты не замечаешь, что ты не такой, как все?» Но он знал, что ответом на эти слова была бы безмятежная невинная усмешка Тихони, не видящего в своих действиях ничего особенного. Вот и сейчас он уже забыл свое удивление и как ребенок радовался своим чудесным способностям. «Дебил, — думал неприметный, — инфантильный дурак. Да что же ты с собой делаешь? Да понимаешь ли ты, к какой пропасти идешь?»

3

Дама спускалась в холл, а в холле пел телевизор и Тихоня дремал в кресле.

Тихоня лениво открыл один глаз, потом другой.

— Если хотите спать, надо спать, — рассмеялась дама, — а не притворяться, что смотрите телевизор.

Тихоня тоже рассмеялся, отгоняя сон.

— Детское время, — сказал он. — Стыдно идти спать так рано.

Вся смелость дамы исчерпалась в одной фразе. Не зная, о чем говорить, она оглянулась кругом, заметила на столе лист бумаги.

— Вы что-то писали? — спросила она, беря листок в руки. — Письмо? — Она сделала жест, будто хочет положить на место.

— Кто в наше время пишет письма? — Тихоня поднялся из кресла и встал рядом с ней. — Да вы взгляните, не стесняйтесь.

Дама опустила глаза и прочла первую строчку: «Розовый блеск среди зеленых листьев!»

— Стихи? — спросила она. — Я ничего не понимаю в стихах.

— Я тоже, — сказал Тихоня, осторожно отбирая листок. — Фантазия какая-то в голову стукнула.

Листок был скомкан и метко брошен в корзину с прочитанными газетами. Его все равно разгладят, приложат к досье, и какой-нибудь психолог будет практиковаться в выводах.

— Я все-таки пойду спать, — сказал Тихоня, и его открытое лицо приняло извиняющееся выражение. — Почему-то болит голова.

— Гроза идет.

— Гроза идет, — повторил Тихоня, глянув в окно, на небо, где ползли только редкие облака. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — кивнула дама.

Тихоня ушел в свою комнату, на ходу снял и бросил на кровать рубашку, прямиком направился в ванную. Очень, очень плохо было Тихоне. Он всегда трудно переносил первую грозу, а тут, под постоянным наблюдением, у него зудела кожа. От холодного душа стало легче — ненамного и ненадолго. Он повалился на кровать, долго лежал, пытаясь думать о чем-то легком и приятном, но лезла в голову мысль, что он свалял дурака, сев вчера на привокзальной площади в серый автомобиль. Нельзя было так поступать. Но накопившаяся за зиму и бестолковую какую-то весну усталость мешала ему держать контроль над собой. А в автомобиль элегантной дамы его привело исходившее от нее жгучее любопытство, которому он не мог противостоять. Он вообще не мог оставаться равнодушным, чувствуя внимание к себе. Но тупая бездушная слежка, которую он ощущал последние дни, вызывала у него аллергию. Внимание дамы было совсем иным. В нем было что-то опасное — Тихоня чувствовал это — но враждебности или злобы не было. Враждебность была у пожилого шефа, и там Тихоня начинал приходить в бессильное бешенство. Этому бешенству нельзя было поддаваться. Тихоня уткнулся головой в подушку и стал вспоминать, сколько яблонь было в саду, окружавшем дом, где он жил мальчишкой. Так он и заснул.

Снилось ему, что он снова мальчик и вырезает из пластмассового слитка игральные кубики. Цвет пластмассы переливался от нежно-лимонного до оранжево-красного — мальчишки считали, что это кубики «из слоновой кости». Кубики были чудодейственные: их можно было подбросить и загадать желание, которое непременно исполнялось, если хоть на одном из трех выпадала шестерка. Полагалось только по три исполнившихся желания, потом, сколько ни бросай, ничего не получишь. Только подарив их, можно было оживить их силу.

Потом вдруг наступила апрельская ночь и подошла первая гроза.

Снилось ему, что он проснулся среди ночи, двенадцатилетний мальчик по прозвищу Тихоня. Встал, подошел к настежь открытому окну и увидел зарницу, а потом услышал гром. Дождь еще не стучал, и ветра не было; тихо, душно, темно, и где-то далеко идет гроза. Она уже обманула его неделю назад, пройдя стороной, и сейчас он гадал, как будет этой ночью. Но нетерпение, охватившее его, не давало ему стоять на месте; он вылез в окно. Босые ноги неприятно шлепнулись в стынущую на цементной плите лужу, натекшую от поливочного шланга, и он торопливо ступил на теплую землю.

Совсем тихо было в саду. Скрипнув калиткой, он вышел со двора и пошел, то и дело срываясь на бег, по ровному шершавому асфальту туда, где улица, круто повернув у луга, превращалась в шоссе и уходила в темную даль.

На краю насыпи он остановился и оглянулся. Тучи он не видел, но она уже потушила звезды на половине неба, и молнии били уже где-то совсем рядом. По осыпающемуся песку обрыва он спустился на луг и побежал дальше, к реке. На полпути он остановился. Примерно здесь в прошлый раз он понял, что гроза его обманула.

Маленький такой шелест донесся до него от нескольких тополей, что стояли поодаль. И раньше, чем он успел насторожиться, налетел порыв горячего, пахнущего весенними травами воздуха. Он повернулся навстречу, захлебнулся пыльным ветром, закрыл лицо руками и стал ждать. Ожидание было недолгим. Скоро упала одинокая капля, потом вторая. Вдруг сразу много капель обрушилось на его плечи. Стало зябко. Он заорал что-то восторженное и побежал по лугу, не разбирая дороги, и все это время вокруг него били молнии.

Как он почувствовал свою молнию, он никогда не смог бы объяснить. Просто почувствовал, остановился и, растягивая мгновения, поджидал ее. Как долго падала она на него с небес, потрескивая громом, он устал ее ждать, но наконец она упала в подставленные руки, огнем прошила тело и ушла в землю, одарив его волшебной силой. И, не вынеся тяжести этой силы, он упал, обжигая жаром мокрую траву, и лежал так, пока подаренная небом сила осваивалась в его теле.

Прилетел откуда-то огненный шарик, покрутился вокруг. Мальчик протянул руку, приглашая шар сесть на ладонь, а потом сжал кулак, и огненные ленточки, пройдя меж пальцев, скрутились в маленькие шарики.

А когда он вернулся домой, на кухне горел свет, и мама ждала своего полуночника-сына, рассеянно листая страницы книги.

— Мама, — сказал он ей, отмывая ноги и переодеваясь в сухое. — Мама, я волшебник! Я все могу!

— Не говори глупости, — сказала мама. — Никто не умеет все.

Она отправила сына в постель, затем полотенцем выгнала в открытое окно шаровую молнию. На кухне сразу стало темно, только на столе мерцали лиловыми и зелеными, как камень александрит, сполохами стеклянные банки с зарничным вареньем.

4

Автомобиль выехал на раскисший от ливня луг и остановился. Дама мрачно смотрела на суету, близкую к растерянности, заполнившую это темное ночное пространство. Стояло кругом несколько машин, зажигались прожектора; скоро стало совсем светло от их лучей. Еще капал дождь, но это были только остатки той воды, которая час назад вылилась здесь.

Подошел к даме неприметный, поздоровался хмуро. Хорош был его вид: босой, в подвернутых брюках, обляпанный желтой глиной, промокший насквозь, и на лице смертельная усталость.

— Что там? — спросила дама.

— Кажется, в него попала молния, — ответил неприметный.

— Кажется? — переспросила дама.

— Они так полагают, — ответил неприметный.

— А что думаешь ты?

— Ничего не думаю, — пожал плечами неприметный. — Но похоже на то.

— Это место далеко?

— Да вот же, — указал неприметный на освещенный круг.

Дама глянула на мокрый луг и решила выйти из машины.

— Не надо бы вам, — сказал неприметный. — Там сыро и грязно. Туфли испортите.

Дама решительно сняла туфли и ступила на холодную влажную траву.

— Лучше не надо, — повторил неприметный, не делая, впрочем, никаких попыток преградить дорогу.

Она вышла к освещенному кругу и сразу увидела горелое место. Трава выгорела, очертив силуэт упавшего навзничь человека.

— Не осталось даже праха, — сказал ей кто-то. — Дождь и ветер все развеяли.

— Невозможно! — крикнула она, прижимая руку к горлу. Крик получился, как вскрик; чья-то холодная рука взяла ее за локоть, и тот же голос сказал:

— Ему некуда было деться, разве что он умел летать. Когда вышел под грозу, он был, как лунатик, даже не оделся. В таком виде…

Не дослушав, она вернулась к машине и обнаружила рядом с собой неприметного.

— Подвезти тебя? — спросила она. — Или останешься?

— Я грязный, — сказал он, разводя руками.

— Почистят, — небрежно сказала она.

Она высадила его у дома, и сама вышла на мощенную плитами площадку.

— Мы убили его, — сказала она вдруг негромко, и неприметный, уже было совсем попрощавшийся, повернулся к ней.

— Стихия, — проговорил он. — Грозе не прикажешь. Не думайте об этом. — Он сунул руку в карман и вытащил оттуда три самодельных пластмассовых кубика. — Знаете, что это? Это волшебные кубики. Их подарил мне двоюродный брат, когда было нам лет по двенадцати. Надо загадать желание и бросить. Если выпадет шестерка, оно исполнится. За все эти годы у меня шестерка выпадала только два раза. Сейчас загадаю. — Он встряхнул кубики в ладонях и уронил их на плиты площадки. Выпали три шестерки.

— Твое желание исполнится, — сказала она.

— Подарить вам их? — с готовностью предложил неприметный. — Вам они тоже исполнят три желания.

Она взяла из его рук кубики, встряхнула, зажмурилась, задумывая желание, и бросила. Три шестерки.

— Может быть, мы загадали одно и то же желание? — предположил неприметный. — Я загадал, чтобы Тихоня был жив и здоров и все у него было в порядке.

— Я тоже, — призналась она. — Но так не бывает.

5

Мчалась машина по утреннему, еще не проснувшемуся городу. Летний рассвет уже развеял тьму на северо-востоке, но улицы пустынны, в окнах редко где горит свет. Очень рано.

Этюд в серых тонах: железобетонные дома серые; асфальт серый; уходит за ночью серая туча; седой от росы кажется трава на газонах; и в серой машине едет дама в сером костюме.

— Остановите, — говорит она водителю, когда они едут мимо сквера.

Дама выходит из машины и идет по каменной дорожке под липами, без цели, без мыслей — просто потому, что нет больше сил оставаться в машине.

Вспомнилось вдруг даме:

Розовый блеск среди зеленых листьев,

Полураскрывшийся бутон пиона — город на рассвете!

Щебечут птицы. Чисто, мирно, тихо.

Покой и красота разлиты над Вселенной.

Покой и красота…

Дама прикрыла на мгновение глаза, а когда открыла, краем глаза заметила среди темно-зеленого куста что-то розовое. Пион. Он был еще недавно плотно сжатым шариком, а теперь чуть раскрылся, застенчиво показывая свету свои нарядные лепестки.

Подступили к горлу слезы, закружилась голова, и услышала дама возмущенный голос за спиной:

— Что вы делаете!

Дама оглянулась. Пожилой уборщик, мимо которого она прошла, не заметив, как мимо неизменной принадлежности сквера, смотрел на нее, и лицо его было уже не сердитое, а участливое:

— Вам плохо?

Она покачала головой и торопливо пошла к машине, водитель быстро открыл дверь и глянул ей в лицо, ожидая приказа. Усаживаясь на заднем сиденье, дама чувствовала, что разрыдается, если произнесет хоть слово; она просто махнула рукой, и автомобиль тронулся. И только сейчас дама заметила, что из сжатого ее кулачка выглядывает розовый лепесток. Она раскрыла ладонь — смятая головка пиона упала на колени. Она схватила ее и выбросила в окно, но легче ей не стало.

Серый автомобиль замер у светофора, рядом остановился междугородний автобус, и, скользнув взглядом по сидящим в нем пассажирам, дама чуть не закричала. Тихоня, живой и здоровый Тихоня сидел у окна, рассеянно поглядывая на улицу. Видение? Вот он встретился глазами с ее испуганным взором, узнал, улыбнулся, кивнул, шевельнул губами… Наваждение?

Красный цвет сменился зеленым, ряды машин неровно тронулись с места. Тихоня помахал ей рукой. Она подняла ладонь, и серый автомобиль поехал прямо, а автобус свернул на перекрестке.

ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ: СУЗИ ГЕРОНО

ПРИЗРАК ЗАМКА АЛЬТА-ЛЕВЕ

…С женихом, надо сказать, после этого путешествия в царство духов произошла чудесная перемена. На нем было роскошное платье, выгодно оттенявшее его благородное, мужественное сложение. Он не был ни бледным, ни скорбным. Его прекрасное лицо дышало юношеской свежестью, и в больших черных глазах светилась радость……Что касается племянницы, то она, по-видимому, была бесконечно счастлива, обнаружив, что призрак состоит из плоти и крови.

Ирвинг Вашингтон. «Жених-призрак»

1

Валери захлопнула книгу и выглянула в окно. Шум за окном стоял невероятный — казалось, что целая гудящая толпа заполняла двор замка, но это был всего-навсего дядюшка Лишо, пререкающийся с заезжим туристом. Машина туриста стояла в арке крепостных ворот, а сам турист, раскрасневшись от крика, стоял рядом и требовал у преградившего ему дорогу дядюшки, чтобы тот пропустил его в замок. Ему, видите ли, хотелось осмотреть замок именно сегодня, прямо сейчас, а дядюшка, украдкой поглядывая на все удлиняющиеся тени, уговаривал его приехать завтра утром.

— Но я же уже здесь! — орал турист, — неужели вы…

Шуму от него было, однако. Валери высунулась в окно и звонко крикнула:

— Да что с ним спорить, дядюшка Лишо! Сейчас я опущу решетку — и пусть вытаскивает из-под нее свой драндулет как хочет!

Местного диалекта турист явно не понимал, но главное уяснил. Он глянул вверх. Тяжелая решетка, перегораживающая ворота, опустилась бы как раз посередине его автомобиля, смяв его изящный корпус, как яичную скорлупу. Разумеется, в одиночку управиться с механизмом решетки у Валери не хватило бы сил, но назойливый турист этого не мог знать, поэтому он ринулся к своему автомобилю и, спасая его, задним ходом вывел из створа ворот. Дядюшка Лишо с облегчением прокричал ему вслед:

— Завтра с утра приезжайте! Вот тогда — добро пожаловать!

Турист вряд ли его услышал, но уехал.

Попечением министерства охраны памятников замок Альта-Леве выглядел как живой уголок Средневековья. Дотаций на его реставрацию из министерства, правда, выбить не удалось, да и любое благоустройство оно разрешало, только убедившись, что нововведения не нарушат древнего облика. Но Валери была довольна уже тем, что замок как памятник старины давал возможность получать солидную скидку при уплате налогов; хотя следовало признать, эту скидку целиком съедала необходимость поддерживать замок в достойном состоянии. И все же нельзя было не согласится, что Валери Адлар де Альта-Леве устроилась более чем удобно, имея в своем распоряжении великолепный загородный дом — причем сравнительно недорого.

Здесь жила после окончания университета она сама; здесь, как и многие уже поколения семейства Лишо, жили дядюшка Жером и его жена Тина; на уикенды сюда приезжали немногочисленные представители семьи Адлар де Альта-Леве, наведывались туристы…

Валери подумывала, что, пожалуй, стоит, распотрошив копилку, куда падали туристские кроны, заказать новый рекламный щит и красочные буклеты с историей и легендами замка Альта-Леве. Она уже и текст написала к этим буклетам, а один знакомый фотограф, приятель Ян-Клода, сделал колоритные панорамы окрестностей и красот самого замка. Но последнее время Валери оказывалась постоянно занятой. Надо было поскорее сдать перевод дурацкого американского детектива, и она, расписывая многочисленные перестрелки и зубодробительные приключения дебилообразного героя, давала себе слово, что вот дотянет до последнего трупа и, перед тем как начать править стиль, недельку посвятит типографским хлопотам. Тут, впрочем, Валери лукавила перед собой. Просто она даже себе не хотела признаться, что выжидает, пока типограф Карел Трауб из ближайшего городка Болье не отправится с женой в отпуск; дела она предпочитала вести с его отцом, а самого Карела после его недавней женитьбы старалась избегать.

2

Ужинала она всегда у супругов Лишо, и когда дядюшка Жером прогнал туриста, Валери, глянув на часы, обнаружила, что время ужина подошло.

Она спустилась вниз.

Супруги Лишо жили здесь же, в Привратной башне, внешне выглядевшей по-древнему замшелой. Но внутри она была переоборудована в соответствии с современными представлениями о комфорте. Точно так же была превращена в удобное жилье и Петушиная башня, где сейчас под магнитофон веселилась компания Ян-Клода; остальные помещения замка оставались такими же, какими были во времена первых крестовых походов. Поэтому замок Альта-Леве в целом производил на туристов впечатление подлинной старины и пользовался неизменным успехом.

Правда, была переоборудована конюшня: к тому времени, как министерство охраны памятников спохватилось, семейство Лишо уже несколько поколений держало там живность. Сейчас в их хозяйство входило шесть коров больянской породы, несколько свиней и немолодой уже ослик, предназначенный для катания детей; довершали все это гуси и куры. Гуси обычно паслись за воротами, на склоне холма, а куры — вот куры, среди которых не было ни одной белой — все пестренькие, разгуливали где попало, путались под ногами у туристов и придавали некоторое оживление заросшему мхом и травой замковому двору. Туристы щелкали все что ни приведется, снимались в обнимку со смирным осликом, обычно весь день проводившим у колодца, разгуливали по древним залам, даже днем сохранявшим прохладный сумрак, с любопытством осматривали сыроварню, где супруги Лишо изготовляли сыр «Дух Альта-Леве», винный погреб, сплошь уставленный пузатыми бочками, и охотно пробовали вино, которое дядюшка Лишо приобретал для их удовольствия в Болье у какого-то тамошнего умельца. Туристы охотно покупали в качестве сувениров чуть сплюснутые шары сыра и оплетенные лозой бутыли, сверкающие этикетками с родовым гербом Альта-Леве и силуэтом замка. Сыр «Дух Альта-Леве» был не из знаменитых, но дядюшка Лишо порой лукаво поднимал палец и утверждал, что является экспортером. Доля истины в этом была: какой-то французский гурман, проезжая мимо, заинтересовался вкусом этого сыра и ежегодно выписывал себе полдюжины головок.

Валери, впрочем, не понимала, какие такие особенности выделяют сыр, носящий ее имя, из разнообразия голландских, французских и северингийских сыров — не очень-то она разбиралась в таких тонкостях, да и сыр не любила; так что Тина Лишо давно оставила свои попытки угощать ее сырным супом и салатами из сыра и рыбы. Валери предпочитала блюда попроще и без бьющего в нос больянского колорита.

В этот раз на ужин была запеканка из яблок и пшеничного хлеба. Ее запах сразу воскресил в памяти Валери детство, когда эта запеканка считалась любимым лакомством конца лета. У Ян-Клода, забежавшего на вкусные запахи, запеканка тоже вызвала ностальгические чувства; он умильно-жалостливо, как вымаливающий косточку бездомный пес, уставился на Тину. Та рассмеялась и достала из духовки еще одну кастрюльку с запеканкой; она предусмотрительно наготовила и на компанию Ян-Клода тоже. Ян-Клод торжествующе собрался было утащить кастрюльку прямиком к себе в Петушиную башню, когда в кухню вошел дядюшка Лишо. Он был мрачен, и Валери сразу догадалась, что его так расстроило.

— Этот чертов турист укатил отсюда до заката или после?

— До, — отозвалась Валери, хотя совсем не была уверена в этом. — Да вы, дядюшка Жером, не волнуйтесь, неужели вас тревожит это древнее суеверие?

— Тревожит, — буркнул Жером, тяжко опускаясь на табурет. — Не могу я допустить, чтобы в замке собиралось двенадцать человек сразу, да еще в минуту заката!

Ян-Клод, о котором все забыли, испустил вдруг замогильный нечеловеческий вой и добился своего — все вздрогнули. А опомнившись, Тина тряпкой выгнала его из кухни, и он, подхватив свою кастрюльку, исчез, довольный выходкой.

— Шалопай, — проводил Ян-Клода дядюшка Лишо. Он начал подсчитывать: — Значит, нас с Тиной двое. С мадемуазель Валери — трое будет. Да с компанией Ян-Клода… Итого девять. Да эти… О Господи! — воскликнул он. — Как раз двенадцать человек получается!

— Их трое было? — спросила Тина.

— Он сам, жена и девочка. Но когда же они уехали? — не унимался Лишо. — Успели они убраться до заката?

— Успокойтесь вы, — сказала Валери, — они уехали до заката. И потом, можно ли считать девочку за полноценного человека?

— А то нет, — буркнул Лишо.

С уверенностью можно сказать, настроение ему эти запоздалые туристы испортили надолго. Не нравилось дядюшке Жерому, что в роковой час, обозначенный старой легендой, нечаянно собралось в замке двенадцать человек.

3

История, о которой рассказывала легенда, произошла в незапамятные времена и, судя по летописям той эпохи, не очень была приукрашена потомками. Валери в свое время, пересказывая легенду для буклета, справлялась в Государственном архиве Великого княжества Северингия и в архиве замка Кастель-Бланш на юго-востоке Франции, где тоже нашлись документы, упоминавшие об этом давнем происшествии. Легенда оказалась сущей правдой и, если отбросить мистический вздор, давала ясное представление о давнем событии.

В те времена, когда в Северингии правил князь Готтфрид Второй, называемый еще Праведником, в замке Альта-Леве хозяином был Оттон Хромой, имевший четырех сыновей — Адальберта, Адуальфа, Бертольфа и Ольфила.

К началу драматических событий у старшего, Адальберта, отношения с отцом складывались не очень-то хорошие из-за нежелания Оттона разрешить сыну жениться на Генфовар, дочери Гордриха, с которым у Оттона были какие-то земельные неурядицы.

(«Манускрипт № 43121» из Государственного архива утверждал, что нелады сына с отцом имели не только матримониальные, но и имущественные причины, хотя никаких подробностей не приводилось; а легенда ограничивалась только романтической версией.)

Адуальф в этих разногласиях поддержал сторону отца. Бертольф, по одной версии, находился в это время в Риме, по другой — на Родосе; впрочем, точное его местопребывание значения не имеет. Ольфил же готовился принять постриг в монастыре неподалеку от Рантена.

Что произошло в Альта-Леве в тот день, когда был убит Оттон Хромой, никому в точности не известно. Хмурым зимним утром прибыл ко двору Готтфрида Второго Адуальф и привез в санях израненного Адальберта. По словам Адуальфа, его старший брат имел с отцом неприятный разговор, перешедший в настоящую ссору; оба схватились за мечи, и Адальберт убил Оттона. Испугавшись последствий, Адальберт обратился к брату с просьбой представить смерть отца естественной, обещая щедро вознаградить его за умолчание… Но Адуальф, узнав о его коварстве, напал на брата и после длительного и упорного поединка одолел его. Считая себя не в праве выносить приговор брату, Адуальф призвал князя свершить правосудие.

Сам Адальберт говорить был не в состоянии, а свидетели, предоставленные Адуальфом, подтвердили его слова; на основании их показаний князь вынес приговор, и Адальберта казнили за отцеубийство.

Далее события разворачивались следующим образом.

Став законным хозяином замка, Адуальф уладил земельные споры с Гордрихом, посватался к Генфовар и вскоре стал ее мужем.

А через год прибыл из далеких стран Бертольф. Он сразу же направился ко двору Годфрида и объявил, что прошлой зимой было ему видение: отец и Адальберт явились ему во сне и сказали, что пали жертвой предательского замысла Адуальфа — Адуальф сам убил отца, а потом напал на ничего не подозревавшего Адальберта. Видениям в те времена верили, но Годтфрид решил более не вмешиваться в темные дела, творящиеся в Альта-Леве. Он предложил Бертольфу вызвать брата на Божий суд и выяснить истину таким способом. Бертольф согласился с волей государя и отправился в Альта-Леве.

Что произошло там — не известно совершенно. Но две недели спустя бургомистр Болье послал к князю гонца с сообщением, что все двенадцать человек, свидетельствовавшие против Адальберта, найдены мертвыми.

Самого Бертольфа с тех пор никто не видел. Ольфилу, последнему наследнику старого Оттона, пришлось оставить свои душеспасительные дела и принять на себя неожиданно ставший вакантным феод.

Тогда-то и пошел слух, что в замке Альта-Леве стало появляться привидение. Стоило будто бы собраться в замке не меньше двенадцати человек в час заката, как пробуждался некий беспокойный дух, и всех двенадцать находили мертвыми. Причем смерть настигала их независимо от того, оставались ли они после заката в самом замке или находились уже вне его пределов, — решающим являлся факт присутствия в замке в момент заката.

Так ли было на самом деле — не известно, но в летописях остались упоминания, что несколько раз замок Альта-Леве бывал начисто опустошен. В конце концов решили, что жить в замке опасно, и он оказался заброшен.

И так простоял, лишь изредка посещаемый людьми, до той поры, пока не облюбовало его под сыроварню семейство Лишо.

Однако продать холм, на котором стоял замок, потомки Оттона возможным не сочли.

Старинный род не был богат, лишь изредка он знал периоды относительного благополучия, но во все времена предложение продать холм с замком считалось оскорблением. Правда, до XVIII века продать его было и невозможно — закон запрещал куплю-продажу родовых владений; а после 1922 года такая возможность тоже представлялась маловероятной: у какого здравомыслящего северингийца достанет желания купить замок Альта-Леве, а продать его какому-либо заезжему иностранцу не позволяло государство, объявившее замок национальным достоянием.

Двоюродного деда Валери, Орасио Адлара де Альта-Леве, считали в семье чудаком. Почти все свои деньги, выигранные от спекуляцияй на бирже, он потратил на восстановление замка. Привратную и Петушиную башни модернизировал именно он. Хотел еще устроить здесь что-то вроде музея восковых фигур: заказать кукол, нарядить их в старинного покроя платье и рассадить вокруг стола в трапезной зале. Но на счастье нынешних отпрысков семейств Альта-Леве и Лишо, на эту затею не хватило денег; стирать пыль с такого театрального великолепия у них не было никакого желания.

После смерти Орасио собрался семейный совет, чтобы решить, что делать с восстановленным замком. Никто не хотел взваливать на свои плечи эту медленно разваливающуюся обузу. Одна Валери, махнув на все рукой, взяла все заботы на себя.

В конце концов это даже изящно выглядело на визитных карточках: «Валери Адлар де Альта-Леве, замок Альта-Леве, близ Болье».

4

После ужина Валери перевела еще пару страниц, потом, завязнув в сленге, бросила работать, включила телевизор и взялась за вязание.

Подбирать эквиваленты американским выражениям было не легко. В прошлый раз редактор остался недоволен: по его мнению, выражения могли быть и покрепче. Валери не считала себя знатоком уголовного жаргона, но предложенные замены были, на ее взгляд, галлицизмами, а она не представляла себе северингийца, говорящего на парижском арго. Впрочем, не стоит вдаваться в языковые тонкости, переводя бульварное чтиво.

Концерт, программа новостей, древний, еще довоенный американский фильм… Валери поглядывала на экран и вывязывала на спицах сложный узор свитера. Спать не хотелось. Узор продвигался к завершению, и Валери решила не ложиться, пока не довяжет рукав.

Американская мелодрама сменилась американским же вестерном; от звуков выстрелов у Валери разболелась голова, и она переключилась на бельгийскую программу. Здесь шло что-то вроде телекабаре; язык она понимала неплохо, некоторые шутки ведущего до нее вполне доходили и даже были не так глупы, как можно было ожидать. И за что это французы так недолюбливают бельгийцев?

Зато не доставляли удовольствия звуки шагов над головой. Кто-то тяжело спускался по лестнице с чердака; в такт шагам бряцало что-то металлическое.

«О Господи», — с досадой подумала Валери, отложила вязание и, подойдя к двери, открыла ее.

— Ян-Клод! — крикнула она наверх. — Прекрати свои дурацкие шутки! У дядюшки Лишо больное сердце, имей совесть в конце концов!

В ответ не донеслось ни звука.

Валери захлопнула дверь и вернулась в кресло. Звуки, затихшие было во время ее гневной тирады, возобновились. Правда, Валери показалось, что звяканье и бряк железа стали тише, будто шутник стал осторожнее; Валери решила не обращать на него внимания.

Шаги приблизились к ее двери и вновь стихли. Как раз в это мгновение старинные напольные часы начали отбивать полночь. Дверь скрипнула, приоткрылась, и шаги зазвучали уже в комнате. Валери не поднимала глаз на вошедшего, демонстративно игнорируя шутника.

— Разве ты не хочешь помолиться перед смертью? — услышала Валери незнакомый голос.

— Обойдусь. И вообще, Ян-Клод… — начала было Валери рассерженно, обернулась и… осеклась.

Комната была пуста. Совершенно. И в то же время она чувствовала — в комнате кто-то есть. Звук дыхания, едва слышный шелест одежды, легкое позвякивание. Валери могла поклясться, что она не одна.

— Ян-Клод? — уже не так уверенно позвала Валери. — Ты где?

— Прощу прощения, милая дама, но я не Ян-Клод, — услышала она совсем рядом с собой.

— Кто же вы? Выходите, хватит прятаться! — раздраженно потребовала Валери. Ее разбирала злость: почему это всем дружкам Ян-Клода кажется забавным изображать из себя привидения?

— Но я не прячусь, — ответил тот же голос, как показалось Валери, обиженно. Он даже вроде бы тяжко вздохнул. — Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, милая дама. — И из воздуха, из ничего, из сумрака полуосвещенной комнаты возникла фигура причудливо одетого человека.

Сначала эта фигура была еле видимой — скорее, даже не фигура, а контур; потом полупрозрачной; а потом кошмарный гость Валери и вовсе перестал отличаться от нормального человека, наряженного в старинный костюм.

Перед ней был явный призрак.

В читанных когда-то Валери романах дамам при встрече с призраком надлежало непременно вскричать нечеловеческим голосом и немедленно упасть в обморок, картинно разметав по полу юбки. Ничего этого Валери исполнить не могла: во-первых, на ней были шорты; во-вторых, голос у нее перехватило так, что она не могла даже выдохнуть; а в-третьих, неожиданное проявление призрака буквально выдернуло ее из кресла. Поэтому, вместо того чтобы упасть в обморок, она с опаской приблизилась к незваному гостю, протянув ему навстречу руку.

Призрак снисходительно подал ей свою. Руки встретились и прошли одна сквозь другую.

— О боже! — вырвалось у Валери.

Призрак был настоящим!

Осознав это, Валери с ужасом подумала: «Как же дядюшка Лишо? Тина? Ян-Клод, его гости?»

— Милая дама, — начал было призрак, но Валери резко оборвала его:

— Где все? Ты их убил?! Ты убил их, мерзкий паук! — Она набросилась на призрака с кулаками, но вспомнила, что этим не причинит ему ни малейшего вреда. Однако порыв ее был так силен, что призрак невольно отступил на несколько шагов.

— Милая дама, — снова произнес он учтиво, — вы зря волнуетесь. Все живы, я еще никого не трогал.

Валери остановилась.

— Живы? — переспросила она недоверчиво. — Это точно?

Призрак объяснил:

— Видите ли, милая дама, я не могу начать свою работу, пока не свел счеты с хозяином замка. А нынешним его хозяином, точнее — хозяйкой, являетесь, если я не ошибаюсь, именно вы.

— Ну, спасибо, — проговорила Валери, опускаясь в кресло. — Вы меня успокоили. — Она поглядела на призрака с явным презрением. — Вы сумасшедший? Как вы спокойно говорите об убийстве — работа!

Валери зябко и брезгливо передернула плечами.

— Разве может быть сумасшедшим привидение? — спокойно ответил призрак. — Просто у нас несколько разные понятия об этом.

— Почему бы вам не оставить нас в покое? — предложила Валери.

— Это, увы, невозможно. У каждого из нас свои обязанности в этом мире, — вздохнул призрак. — Так что вам лучше приготовиться к смерти, милая дама. Если желаете, могу дать вам две ночи на устройство ваших мирских дел. Большего, к сожалению, я не могу себе позволить.

— Две ночи? Это значит — двое суток. А почему не неделю? Или, скажем, месяц?

— Завтра я не смогу прийти, — пояснил призрак. — Вы попросили меня принять видимый облик, а в новолуние это затруднительно и отнимает немало сил. Завтра я буду просто не в состоянии что-либо предпринять.

— А в полную луну? — спросила Валери, поддавшись любопытству.

— О! — оживился (если так можно выразиться) призрак. — В полную луну я могу стать даже осязаемым. Луна придает силы! Но я не собираюсь вам это демонстрировать. Вы же не хотите заставить меня, дожидаясь полнолуния, провести в мире людей несколько недель? — Его передернуло.

— Это так неприятно? — удивилась Валери; ответом ей была понятная любому гримаса.

Валери хотела было объяснить, что вообще-то она может подождать и до полнолуния, и подольше, что ее нежелание умирать вполне оправданно… но тут зазвонил телефон.

Валери глянула на призрака.

— Поговорите, я не возражаю, — сказал тот с любезной улыбкой.

— А если я позову на помощь? — на всякий случай уточнила Валери, протягивая руку к телефону.

— Зовите, — предложил призрак. — Разве мне это помешает?

Валери пожала плечами и взяла трубку. Разумеется, это был Антип Гоши — кому еще придет в голову докучать ей посреди ночи? Валери совершила когда-то ошибку, связавшись с этим неотразимым красавцем, и быстро поняла, что это удовольствие не для нее. Антип же остался в убеждении, что стоит ему щелкнуть пальцами, и Валери в любое время дня и ночи прибежит к нему. Валери давно надоело разубеждать его в этом, и обычно, услышав его голос, она просто вешала трубку. Сейчас же, находясь в некоторой вполне понятной рассеянности, она бездумно выслушивала очередные наглые глупости. Гоше, решив, видимо, что может рассчитывать на большее, раз Валери не бросила трубку сразу, объявил, что прямо сейчас — немедленно! — приедет к ней.

— Нет! — вырвалось у Валери.

— Да! — не унимался Антип. — Я уже еду!

— Ты приедешь зря, — отрезала Валери. О призраке она вообще забыла.

— Не хочешь ли ты сказать, что куда-нибудь сбежишь? — ухмыльнулся Антип в трубку.

— И с места не тронусь! — сказала Валери.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что ты не одна? — настаивал он.

— Ты угадал, — спокойно ответила она.

— Не обманывай меня, Вайе, — ухмыльнулся Гоше, и это манерное сокращенное имя, которым привык называть ее Антип, взбесило Валери окончательно.

Подчиняясь внезапному импульсу, она сунула трубку прямо под нос привидению.

— Берти, — проворковала она, — поговори с этим идиотом.

Призрак, казалось, растерялся. Он даже на мгновение потерял свой облик, будто мигнул, но тут же пришел в себя и…

— Я тебе голову оторву, дерзкий щенок, если еще раз услышу твой голос! Ты понял меня?! — неожиданно громко рявкнул он в трубку, да так убедительно, что на том конце провода отчетливо пискнуло, после чего пошли короткие гудки отбоя.

Валери невольно рассмеялась. Улыбнулся и призрак.

— Так меня, оказывается, зовут Берти, милая госпожа Вайе? — спросил он, все еще улыбаясь.

— Вы думаете, он вас слышал? — ответила вопросом на вопрос Валери.

— Разумеется, — подтвердил призрак. — Или вы до сих пор полагаете меня плодом вашего больного воображения? Обидно же, клянусь пресвятой богоматерью Больянской!

— Вы еще и смеетесь надо мной… — Она протянула руку и коснулась ледяной пустоты, имеющей форму человека.

— Милая госпожа Вайе… — начал призрак.

— Не Вайе! — встрепенулась Валери. — Не называйте меня так, пожалуйста. Меня зовут, если вы хотите быть точным, Валери-Мари-Ортанс Адлар де Альта-Леве.

— Весьма приятно, — призрак поклонился. — Я тоже Адлар и тоже из Альта-Леве.

— Ну, разумеется, — откликнулась Валери, — как же иначе. Ведь вы — минсэре Бертольф? Других привидений здесь не водится.

Призрак снова оживился:

— Так мы родственники? Чьей вы крови? Адуальфа?

— Ольфила, — поправила Валери. — Вашего младшего брата Ольфила, сына Оттона Хромого.

Призрак недоуменно поднял бровь.

— Хромого? Вы ничего не путаете, милая дама?

— Нет, мне кажется.

— Мой отец звался Оттоном Кривым, — объявил призрак минсэре Бертольфа.

— Но как же? — удивилась Валери. — Ведь в летописи…

— Врут, наверное, как всегда, — перебил ее призрак. — Или какая-нибудь описка.

— У меня есть копии! — вспомнила Валери. Она направилась к секретеру. — Вот…

Призрак взял копии в руки — они дались ему! — и принялся их изучать. Валери для удобства включила настольную лампу, призрак не отрываясь кивнул, подсел к столу и, чуть утонув в непромявшемся сиденье кресла, погрузился в изучение текста.

Первым шел текст на французском, и, насколько помнила Валери, имя и прозвище Оттона там не упоминалось; призрак бегло просмотрел его, выказывая очевидную привычку к чтению, и пробормотал:

— А что, почти ничего не наврали…

Потом принялся за фрагмент «манускрипта № 43121» и почти сразу объявил:

— Так и есть! Переписчик ошибся.

— Где, где? — Валери подошла к столу. Вдвоем они склонились над фотокопией.

— Вот здесь, — указал минсэре Бертольф. — Здесь должна быть капина, а проставлен титл.

— Капина? — не поняла Валери.

— Ну, головной знак, — малопонятно объяснил призрак и пальцем нарисовал таинственную капину в воздухе.

— А, «шляпка», — догадалась Валери. — Она же в северингийском языке не употребляется.

— Зря, — сказал призрак. — Как же еще обозначать долгие звуки?

— В северингийском нет долгих гласных, — возразила Валери.

— В мои времена были, — твердо сказал призрак и добавил ворчливо: — Теперь-то все торопятся, спешат… Даже говорить как следует разучились.

— Вы все шутите, минсэре Бертольф, — укоризненно заметила Валери.

Призрак вдруг встал, прислушался. Прислушалась и Валери. Ей показалось, что откуда-то издалека донесся петушиный крик.

— Однако мне пора поспешить, — сказал минсэре Бертольф. — Разговор был приятный, но, увы, пора. До свидания, милая дама. Встретимся послезавтра! — На глазах обретая прозрачность, он прошествовал к двери, та распахнулась ему навстречу, и он вышел из комнаты.

Валери выскочила следом. Минсэре Бертольфа видно уже не было, зато половицы, прогибаясь под его призрачной тяжестью, скрипели и постанывали; позвякивало железо.

— Спокойной ночи, милая дама, — прошелестел по коридору еле различимый голос, — спокойной но…

5

Да, ночка выдалась еще та.

Валери вернулась в комнату. Прибавила звук телевизора, взяла вязание и устроилась в кресле. Было о чем подумать…

Утром ее разбудил настойчивый стук в дверь.

— Да-а, — пробормотала она спросонья.

— Завтрак стынет, мадемуазель Валери, — послышался за дверью голос Жерома Лишо. — Что-то вы заспались.

Она, оказывается, все-таки заснула в кресле. Телевизор работал, вязание лежало на полу, наполовину соскользнув со спиц.

Можно было, конечно, сначала привести себя в порядок, но завтрак сейчас был важнее. После ночи Валери чувствовала волчий аппетит — вполне здоровая реакция молодого организма на стресс.

Валери выключила телевизор, положила вязание на кресло и сбежала по лестнице в кухню.

Тина Лишо окинула ее внимательным взглядом.

— Что это с вами? Похоже, спали одетая?

— В кресле заснула, — сказала Валери, присаживаясь к столу. — Так и спала, не выключив телевизора.

— Видно, хорошо спала, — улыбнулась Тина, подавая ей тарелку с супом. — А мой-то старик всю ночь не спал, кашлял, ворочался. И все из-за того придурка, что под вечер приехал.

— Очень нервничаете, дядюшка Жером? — сочувственно спросила Валери. — Все же обошлось.

Жером проворчал что-то невнятное. После бессонной ночи он выглядел больным: лицо заострилось, кожа посерела. Он вяло ковырял вилкой в тарелке.

Валери ощутила угрызения совести. Надо же: дядюшка Жером не спал, так близко принял все к сердцу, а она сладко проспала всю ночь… за исключением времени, проведенного в обществе призрака минсэре Бертольфа. Правда, сейчас она несколько сомневалась: а был ли призрак? Не приснилось ли ей?

Валери быстренько допила кофе и поспешила к себе наверх.

Фотокопии лежали там же, на столе, где их оставил призрак.

Значит, он все-таки был?

Валери опустилась в кресло. Что же теперь делать? В таких случаях лучше всего привести себя в порядок: умывание, тщательное одевание, макияж — эти средства способны привести в боевое состояние духа любую женщину. Девиз кошек: «Если тебе плохо — вылижись». Девиз женщины: «Если тебе плохо — раскрой косметичку и займись собой».

Стоя под душем, Валери вдруг покраснела, сообразив, что призрак прямо сейчас может наблюдать за ней. «Ну и бог с ним! — решила Валери. — Представим, что я на нудистском пляже. В конце-то концов что я, впервые вхожу в ванную в этом замке? Правда, минсэре Бертольф что-то говорил об осязательности. Но до полнолуния еще далеко…»

Еще с полчаса она самозабвенно наводила красоту, и когда очередь дошла до туфель, к Валери пришло наконец решение. Она вспомнила о рекламках, которые вынимала из почтового ящика каждую неделю. Помнится, один из этих листочков где-то завалялся. Поиски, правда, ничего не дали, но это уже не имело решающего значения.

Спустя еще полчаса она выезжала со двора на своем древнем, потрепанном «фольксвагене».

6

Когда едешь из Альта-Леве к магистрали, бензоколонку Дени Дамиана миновать невозможно. Тут Валери и остановилась и, пока Дени наполнял бак, просмотрела все колонки объявлений во всех попавшихся под руку газетах; она не сомневалась, что хотя бы в одной из них найдет нужное. И не ошиблась.

— Сколько с меня за бензин и газету? — спросила Валери, протянула банкноту и попросила на сдачу жетонов для телефона.

— Дени, вы случайно не заметили того типа, что приезжал к нам в замок вчера вечером? — полюбопытствовала она, принимая сдачу, и описала машину и ее хозяина.

— Знаю, о ком вы говорите, мадемуазель Адлар, — ответил Дени. — Я даже знаю, кто это такой. Это кузен мадам Терран… О, прощу прощения, — он исчез в соседнем помещении, откуда что-то прокричала его жена, и вернулся с уточнением: — Лиз поправляет: это не он кузен, а его жена кузина. Сам он приехал вроде бы лечиться больянской водой, но гораздо успешнее проводит лечение больянским вином.

— Ага, понятно, — кивнула Валери. — Он крикун несусветный.

— Я предупреждал его, что вечером в Альта-Леве лучше не ездить, но он не послушался, — объяснил Дени усмехнувшись. — Может, у него запасы лекарства кончились, и он решил пополнить их в подвалах дядюшки Жерома?

— Может, и так, но он не преуспел, — ответила Валери и направилась к телефону.

Поглядывая на объявление в газете, набрала номер. На том конце провода ее вежливо выслушали и порекомендовали обратиться к лучшему специалисту в Европе господину Акилу Героно. Телефон господина Героно Валери записала на полях газеты, и следующий звонок был ему.

Господин Героно не был уверен, что мадемуазель беспокоит его по действительно важному поводу, но был настолько любезен, что предложил приехать к нему прямо сейчас. Валери согласилась и, узнав адрес, сказала, что сможет подъехать не раньше чем через полтора часа.

— Хорошо, — покладисто согласился господин Героно. — Приезжайте через полтора часа. Я распоряжусь, чтобы вас встретили и проводили. Как, вы говорите, вас зовут?

Валери бросила взгляд на свою сумочку, украшенную монограммой из переплетенных «В» и «А», и наспех придумала:

— Вивьен Аман.

— Жду вас, мадемуазель Аман, — уведомил ее господин Героно и положил трубку.

Адрес господина Героно привел Валери в тихий пригород столицы, который официально именовался Принц-Алексис-парк, а неофициально — просто Алекс-парком.

Когда Валери позвонила, из дома, спрятавшегося в глубине аккуратного садика, вышла молодая девушка в мужской рубашке навыпуск и джинсах. На ходу вытирая руки, она направилась к калитке.

Валери поздоровалась и спросила господина Героно.

— А, это вы Вивьен… э-э… как-то там, — сказала девушка, с интересом присматриваясь к Валери.

— Аман, Вивьен Аман, — подсказала Валери имя, которое твердила про себя всю дорогу.

— Дед вас ждет, — сказала девушка, открывая калитку. — Проходите. Меня зовут Сузи. А вы что, тоже из «ВОИП», что ли? — продолжала внучка господина Героно, пропуская Валери вперед. — Обычно к деду оттуда старушки ходят.

— Я сама по себе, — улыбнулась Валери. — Просто мне нужна консультация.

— А к деду все за консультациями ходят, — откликнулась Сузи. — Я вижу, в «ВОИП» вы все-таки обращались, — она кивнула на газету, которую Валери все еще держала в руке. — Вам что, привидения досаждают? Забавная это организация, «ВОИП».

Валери действительно обратилась во Всеевропейское общество изучения привидений; именно их рекламки она вынимала из почтового ящика последние полгода, их объявление искала и нашла в газете на бензоколонке у Дени. Объявление гласило:

В Вашем доме привидение?

Все проблемы, связанные с ним, Вам поможет решить

ВСЕЕВРОПЕЙСКОЕ ОБЩЕСТВО

ИЗУЧЕНИЯ ПРИВИДЕНИЙ!

Привидение в Вашем доме — это не всегда беспокойство.

Это еще один Ваш друг!

Может быть, капризный, может быть, шумный — но всегда верный.

«ВОИП» — поможет Вам подружиться.

— Глупое объявление, — продолжала болтать Сузи, приглашая Валери пройти в дом. — Не хотела бы я жить в доме с привидениями. Лично мне и живых друзей хватает.

В этом доме привидения вряд ли водились. Здесь приятно пахло какими-то травами, и от этого дом казался каким-то не городским, деревенским; не верилось даже, что стоит он хоть и вдали от центра, но все же в городской черте, а не где-нибудь среди затерянного в долине Мааса сада.

Почти вся мебель в доме была старая, довоенная, а то и пережившая две мировые войны. Казалось кощунством расхаживать среди всего этого антиквариата в драных джинсах, но Сузи не смущалась. Она провела Валери в заставленную книжными шкафами комнату и весело окликнула:

— Ау, дед! К тебе пришли!

Господин Героно оказался невероятной дряхлости стариком в инвалидном кресле-каталке. Увидев Валери, он молча кивнул ей на массивное кресло у старинного стола.

Валери робко присела.

— Итак, у вас в доме появился призрак, — начал старик скрипучим голосом. — Он вам сильно досаждает?

— Не то слово! — воскликнула Валери. — Он мне угрожает.

— Угрожает? — поднял брови старик. — Даже так?

— Да, он собирается убить меня и еще несколько человек, — пояснила Валери.

— В какой форме он выказал это намерение? — поинтересовался господин Героно.

— Ну-у, он был очень любезен, — проговорила Валери, — но и тверд в своем намерении.

— Почему же вы живы? — удивился старик. — Что-то вас спасло?

— Мы с ним разговорились, — призналась Валери.

— Да? И какова же была тема вашего разговора?

— Мы спорили о прозвище нашего общего предка, — сказала Валери. — Призрак утверждал, что в летописи вкралась ошибка.

Господин Героно между тем подкатил к картотечному шкафу, выдвинул ящик и быстро-быстро стал перебирать сухонькими пальцами карточки, вытягивая то одну карточку, то другую и дальнозорко их рассматривая.

— Так, так. — Старик наконец выхватил нужную карточку. — Вы — Валери Адлар де Альта-Леве. Я не ошибаюсь?

— Нет, — после короткого замешательства согласилась Валери. — Хотя я вообще-то хотела получить совет анонимно, не вмешивая сюда семью. Я не хочу огласки, понимаете?

— Огласка будет, — заявил старик. — Разумеется, будет! Как же может обойтись без огласки дело о смерти двенадцати человек?

— Спасибо за консультацию! — Валери резко встала. — Ваше заявление о том, что вы ничем не можете помочь, было на редкость тактичным!

— Сядьте, мадемуазель! — голос старика стал заметно тверже. — Я понимаю, вам тяжело. И я постараюсь вам помочь, хотя это не просто… Сузи! — неожиданно крикнул он. — Позовите Сузи, мадемуазель… кгхм… Альта-Леве.

— Но… — растерялась Валери. — Как позвать?..

— Просто кричите «Сузи», пока она не появится. И погромче!

Валери закричала.

Облизывая пальцы, в дверях появилась Сузи. Кажется, истошные крики не произвели на нее особенного впечатления.

— Звал, дед?

— Подай номер шестьдесят три, — распорядился старик.

Сузи с готовностью подтащила к одному из шкафов стремянку, легко взобралась, почти взбежала по ней и сняла с верхней полки огромный том.

— Подержите, — обернулась она к Валери.

Та торопливо приняла тяжелую книгу, а Сузи легко спустилась с лестницы, отобрала у Валери книгу и положила перед дедом. Тот отстегнул металлические застежки и открыл фолиант сразу где-то на середине. Сузи тронула Валери за рукав.

— Пойдемте пить кофе, Вивьен, — сказала она. — Дед занялся надолго, не будем ему мешать. Как вы отнесетесь к печенью с изюмом? Я только что испекла.

Она провела Валери в просторную кухню, где пахло уж совсем по-домашнему, а легкий беспорядок наглядно свидетельствовал: только что здесь готовили что-то вкусное — причем занимались стряпней с удовольствием. У Валери моментально потекли слюнки.

У стола в высоком стульчике сидела малышка не старше годика-полутора и за обе щеки уплетала печенье, запивая его молоком из пластмассовой кружки, которую сосредоточенно брала обеими руками.

— Это моя дочура, — представила малышку Сузи. — Обожает молоко. А мы кофием займемся, — нараспев произнесла она, подходя к плите. — Присаживайтесь, Вивьен, не стесняйтесь.

— Вообще-то меня зовут Валери, — смущенно призналась Валери, — Валери Адлар де Альта-Леве.

— Я так и подумала, что то имя ты придумала, — беспечно сказала Сузи, приступая к приготовлению кофе.

Ей хватило настоящего имени Валери, чтобы перейти на «ты». Валери не возражала — Сузи, как и все вокруг, ей вполне нравилась.

— Я всегда вижу, когда себя называют не своим именем, — продолжала Сузи под звук кофемолки. — А хочешь, я тебе погадаю? Дай монетку!

— Монетку?

— Да, все равно какую.

Валери удивилась неожиданному предложению, но полезла в сумочку и отыскала в кошельке какую-то мелочь.

Сузи подбросила монетку и, поймав, кинула ее в трехлитровую банку, примерно на две трети заполненную монетами и мелкими банкнотами.

— Мои гонорары, — объяснила Сузи, заметив удивленный взгляд Валери. — Мои клиенты больше по вечерам приходят, так что у меня сейчас свободные часочки.

— А чем ты занимаешься?

— Я — ворожея, — без малейшего смущения сказала Сузи. — Правда, правда, ворожея.

— Я не верю в ворожбу, — нескромно заявила Валери.

— Я тоже не верю, — сказала Сузи просто. — Но почему бы не заниматься этим делом, если хорошо получается? Да и ты, Валери, совсем недавно в привидения тоже ведь не верила, а?

— Я и сейчас не верю, — ответила Валери. — Я просто знаю, что они — по крайней мере одно из них — реальность. Сама убедилась.

— Тогда ты меня поймешь, — сказала Сузи. — Я знаю: мои составы действуют. Не знаю, правда, почему. Может, это просто самовнушение самих клиентов, может, что-то другое, это не важно. Просто мне нравится составлять разные зелья по старинным рецептам.

— Я читала о старинных рецептах, — задумчиво проговорила Валери, пробуя кофе. — Но в них упоминаются всякие неаппетитные вещи: змеи, жабы, пауки…

— …Руки покойников, плесень, мухоморы, — продолжила перечень Сузи. — Шарлатанство, — авторитетно заявила она. — Все мои зелья растительного происхождения. Я, правда, добавляю еще молоко, простоквашу, сыры и мед. Но живодерством не занимаюсь.

Девушки посмеялись.

Допив кофе, Сузи принялась за гадание. По ее словам, на следующей неделе Валери ожидало беспокойство, на последующей — знакомство с интересным шатеном, а кроме того: деятельная помощь и, в то же время, помехи от сероглазой блондинки.

— От меня, возможно, — заметила Сузи, взъерошив свои светло-русые волосы. — Деятельная помощь и помехи — это по моему профилю. Это я умею!

— Избави меня бог от интересных шатенов! Кругом одни шатены, хоть бы один блондин или брюнет, — вздохнула Валери.

— Может, это будет огненно-рыжий, — утешила ее Сузи.

— Вряд ли, — ответила Валери. — Еще ни один рыжий не уделил мне хоть сколько-нибудь внимания.

— Могли бы и начать, — заметила Сузи. — Ничего, все еще впереди, — подбодрила она.

— Да-а, впереди, — протянула Валери. — А завтра ночью явится минсэре Бертольф и убьет меня, как обещал. Кюре, что ли, в замок пригласить?

— Да ну, чем он поможет, — махнула рукой Сузи. — Не трусь, что-нибудь придумаем. Давай-ка по стаканчику винца, — предложила она. — Для тонуса.

— Я за рулем, — с сожалением сказала Валери.

— А у меня клиентура, — в тон отозвалась Сузи. — Ладно, вино оставим до следующего раза. И знаешь… Я никогда еще не видела привидений, так что… Словом, как ты отнесешься к тому, что я проведу эту роковую ночь у тебя? Не возражаешь?

— Правда? — обрадовалась предложению Валери.

— Правда, правда, — подтвердила Сузи. И вдруг осеклась, повернув голову к одной ей слышному звуку: — Кажется, дед зовет. — Вскочила и исчезла в коридоре, через минуту вновь возникнув в дверях кухни:

— Пойдем, Валери, дед что-то нашел.

Господин Героно действительно нашел в книге — в «номере шестьдесят третьем» — некий рецепт…

— Посмотри-ка, — предложил он Сузи. — Как тебе этот состав?

Сузи уткнулась в написанную по-латыни пропись.

— О, легче легкого!

— А оно подействует? — робко спросила Валери.

— Надеюсь — да! — торжественно провозгласил господин Героно.

Валери, к своему удивлению, тоже прониклась его уверенностью. Она объяснила Сузи, как доехать до замка Альта-Леве, и попрощалась с ней и с ее дедом, который все твердил, что призрак замка Альта-Леве — одно из самих замечательных, даже в чем-то неповторимых привидений в Северингии, а может, и во всей Европе. Валери вполне была с этим согласна, особенно в смысле неповторимости. Она, во всяком случае, не встречала таких нетипичных призраков даже в художественной литературе — разве что Кентервильское привидение у Оскара Уайльда.

По дороге домой она заехала в супермаркет и побродила среди прилавков, выбирая разные вкусные вещи, чтобы угостить Сузи. Воспоминание о запахах в доме господина Героно завело ее в парфюмерный отдел, откуда она, оглушенная яркими ароматами, быстро сбежала, купив все же лавандовую воду.

— Гостей ожидаешь? — поинтересовалась Тина Лишо, глядя, как Валери выгружает из машины пакеты с покупками.

— Ко мне завтра знакомая должна приехать, — с воодушевлением ответила Валери.

— Давно бы пора, — одобрила Тина. — Без подружек скучно, а с подружками и женихи быстрее заводятся.

7

Сузи приехала на следующий день в третьем часу. Валери услышала ее звонкий голос и мигом сбежала во двор. Сузи показалась ей настолько родным человеком, что Валери захотелось ее тут же обнять и расцеловать.

Родной человек Сузи Героно стояла у бирюзового «ситроена», не какого задрипанного, как «фольксваген» Валери, а вполне современного, — такой за гонорары из трехлитровой банки не купишь! — и с довольной улыбкой совершенно по-хозяйски озирала окрестности; дядюшка Лишо с неудовольствием косился на ее более чем легкомысленный наряд, состоящий из миниатюрного сарафанчика, почти не прикрывающего ни ее свободную от чего-либо грудь, ни длинные стройные ноги.

— О, Валери! — воскликнула Сузи, словно они действительно были давними подружками и не виделись бог знает сколько времени.

Дядюшка Лишо, убедившись, что приглашение в замок — не наглая выдумка этой неизвестно откуда взявшейся голоногой девицы, поспешил к воротам, куда уже въезжал очередной микроавтобус с партией туристов.

Сузи вытащила из багажника большую канистру и с гордостью бухнула ее на землю перед Валери.

— Вот, готово, как и обещала, — объявила она. — Сначала покажи мне замок, а потом уж начнем действовать.

На водительском месте «ситроена» вовсю хозяйничала дочура. Сузи бесцеремонно выволокла ее из машины, посадила себе на плечи, и Валери повела их по обычному туристскому маршруту.

Девочке больше всего понравились цыплята, а Сузи то и дело срывала листочки, стебельки трав, растущих между древних камней, растирала их пальцами и со знанием дела нюхала.

Когда Тина пригласила их выпить молочка, Сузи с радостью согласилась. Вела она себя свободно, естественно, так, как будто и Тину она знала уже не первый год: она отведала угощения, которые прилагались к молоку, похвалила и тут же, прямо на кухне, стала записывать рецепт сырного пирога, чем окончательно пленила хозяйку.

Потом, оставив прикорнувшую от избытка впечатлений малышку Рут на попечение «тети Тины», девушки снова отправилась путешествовать по замку. Тина такой обузе только обрадовалась; она была как раз в том возрасте, когда давно уже пора иметь внуков, но ее сын, живущий в Корисе, не торопился заводить семью, поэтому даже чужие малыши притягивали ее ласковое внимание.

Вдоволь насмотревшись на окрестности с высоты Дозорной, самой высокой в замке башни, куда они заглянули напоследок, Сузи заявила посерьезневшим голосом:

— Хватит! Пора заняться делом. Эмалированное ведро найдется?

Ведро, конечно, нашлось. Сузи перелила в него желто-зеленую, густо пахнущую укропом жидкость из привезенной канистры и потащила вверх по лестнице, туда, откуда они с Валери только что спустились; Валери следовала за ней и умоляла разрешить ей помочь, но Сузи только отнекивалась. Взобравшись на самую высокую точку Дозорной башни, Сузи достала из пакета полынную метелку и бодро занялась делом.

Валери с внутренним замиранием и откровенным любопытством смотрела на магический ритуал. Опуская метелку в ведро, Сузи резко взмахивала ею, щедро орошая все вокруг терпко пахнущей свежим укропом жидкостью. При этом она что-то бормотала — быстро, но так тихо, что Валери, сколько ни вслушивалась, так и не смогла разобрать ни единого слова; расслышанное же было настолько архаично, что Валери едва могла уловить смысл. В заключение Сузи с головы до ног осыпала Валери крупной серой солью и строго наказала не мыться до утра.

Тина Лишо с удовольствием занималась с маленькой Рут, угощая девочку разными лакомствами, а Жером, словно ревнуя, ворчал на жену, чем-то тихим занимаясь в своем углу кухни.

— Ох, молодежь, — приветствовал он вернувшихся Валери и Сузи. — Что за время пошло — девки рожают незамужними, парни жениться не хотят, все помешались на этой свободе…

— Ну что вы, дядюшка Жером, — рассмеялась Сузи, принимая Рут из рук Тины и устраивая ее у себя на колене, — эта мода давно уже прошла. Сейчас в моде строгость нравов. Правда, на свой лад, так что будьте уверены — ваша Валери скоро найдет себе достойного мужа.

— Давно пора, — ворчливо согласился Жером, но посмотрел на Сузи уже более мягко. Кажется, новая подружка Валери все больше и больше ему нравилась: бойкая такая, подвижная, хотя, конечно, и вертихвостка, но рассудительная. И девочка вон у нее. Только…

— А что это вы там, на Дозорной, делали? — поинтересовался он с некоторым подозрением. — А то туристы спрашивали, а я им: дезинфекция, мол.

— Правильно отвечали, — кивнула Сузи, — дезинфекция и есть. Привидений морили.

Оба Лишо удивленно посмотрели на нее, а Валери несколько наигранно рассмеялась. Простейшие — на ее взгляд — манипуляции Сузи, как ни странно, произвели на нее такое впечатление, что она даже не поела толком — едва попила молока с тающим во рту мягким печеньем.

Сузи же вовсю пользовалась радостями бытия. Она с аппетитом съела ужин, расспрашивала Тину о тонкостях больянской кухни, смеялась, шутила, рассказывала двусмысленные анекдоты.

— Ишь, вертихвостка, — добродушно утверждался в своем мнении Жером, и сейчас это звучало в его устах уже одобрительно.

После ужина Валери повела Сузи в свою комнату. Сузи несла дочку в охапку, разбаловавшаяся малышка сучила ручками-ножками и лопотала что-то малопонятное на своем малышьем языке; но стоило Сузи уложить ее на диване, как девочка тут же умолкла и заснула.

Устроились ждать.

Валери взялась было за вязание, но бросила, потому что никак не могла сосредоточиться и сбивалась со счета. Сузи, чтобы отвлечь ее, поинтересовалась: что это за стопка листов на столе?

— Ты что, писательница? — спросила она.

— Да куда там! — махнула рукой Валери. — Так, перевожу. — И стала рассказывать ей о дурацких детективах, которые переводила, чтобы немного подзаработать, о требованиях дурака-редактора, о полной своей неспособности переводить американское арго.

— А, — махнула рукой Сузи, — это дело наживное. Можно посмотреть?

— Смотри, — пожала плечами Валери.

Сузи взяла рукопись, но с первых же строк вместо чтения начала с явным критическим талантом разбирать злосчастный детектив по косточкам. Валери с удовольствием хохотала — порой над собой, порой над автором. Наконец она отложила вязание и взялась за карандаш.

К полуночи общими усилиями они привели текст в относительный порядок, превратив нудно-мордобойную писанину в нечто, совершенно не похожее на то, что читал англоязычный читатель: в тексте появился юмор, которого раньше и в помине не было.

— Это же пародия! — смеясь, твердила Валери.

— Если это не понравится твоему редактору, я на него порчу наведу! — пообещала Сузи. — Он у тебя как, бабник? Так я ему такой аппетит на женщин нагоню, что он ужом вертеться будет.

— Твои травки его вряд ли проймут, — возражала Валери. — Он проспиртован насквозь.

— Станет трезвенником, да еще и некурящим! — уверила Сузи. — Как миленький!

Так они развлекались, пока часы не начали бить полночь, и одновременно зазвонил телефон.

Девушки тут же позабыли смеяться и уставились на аппарат.

Посмотрев на побледневшую Валери, Сузи спокойно сняла трубку.

— Алло? — Сузи помолчала, потом пожала плечами: — Вас не слышно, перезвоните, — сказала она, положила трубку и, глянув на Валери, добавила: — Выключу я его, пожалуй. Нечего тебе нервничать зря.

Она выдернула шнур из розетки и, аккуратно свернув, уложила на стол.

Телефон зазвонил вновь.

— Та-а-ак, — протянула Сузи.

Телефон продолжал звонить, и Сузи подняла трубку.

— Слушаю вас?.. Что? Вас плохо слышно… — Брови ее нахмурились. Несколько секунд Сузи серьезно слушала, потом заговорила безапелляционно: — Понимаю… Да, я вас понимаю, но ничем не могу помочь! Сейчас, сударь, не средние века, и я не могу одобрить ваши намерения!.. Что?.. Да говорите вы громче!.. Что? — Она бросила трубку.

Валери смотрела на нее, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. И тут Сузи улыбнулась.

— Похоже, мы выиграли! — объявила она весело. — Твой минсэре Бертольф ничего не может сделать. Да здравствует рецепт деда!

Валери немного расслабилась.

— Неужели твоя зелененькая водичка помогла?

— Еще бы! — рассмеялась Сузи. — Там одного укропа на полторы кроны!

— Укропа? — удивилась Валери.

— Ну и еще, конечно, полторы дюжины всяких ингредиентов, — успокоила ее Сузи. — Но это так, по мелочи.

8

Наутро Сузи села за пишущую машинку и бойко нашлепала в двух экземплярах счет. В первой строке указывалось количество укропа и его стоимость — одна крона пятьдесят шесть денье; далее следовали прочие компоненты спасительного зелья, названия которых ничего не говорили Валери, — стоимость их, однако, была куда выше стоимости скромненького укропа. Всего с графой «прочие расходы и амортизация машины» получилось семьдесят четыре кроны пятнадцать денье.

— Могу сделать рассрочку на пару месяцев, — сказала Сузи, передавая Валери счет. — Оплата наличными, чеков не принимаю.

— У меня столько наличных не наберется, — ответила та, пошарив в кошельке. — Будешь уезжать, подбросишь до бензоколонки, там чек обменяю.

Сузи не возражала.

Но оказалось, что она вовсе не собирается торопиться расставаться с гостеприимством замка Альта-Леве.

Непонятным образом она сумела уговорить супругов Лишо оставить у себя Рут погостить на пару недель. Тина была только рада и помогла уломать дядюшку Жерома.

— И в самом деле, — добродушно согласился тот, — что дитя в городской копоти держать? Да и тебе, девка, пора о кавалерах подумать, с парнями погулять. — И даже подмигнул игриво.

Договорившись с семейством Лишо об оплате — Тина пыталась возражать, но Сузи настояла, — она, чмокнув в щечку растроганную Тину и рвущуюся играть с цыплятами Рут, уселась в машину и вместе с Валери поехала к бензоколонке.

— Хорошо у вас, — вздохнула она, едва «ситроен» выехал за ворота. — С удовольствием погостила бы еще.

— Так в чем дело, оставайся! — с радостью предложила Валери. Несмотря на счет — не такой уж, впрочем, и большой, — она все же чувствовала себя должницей Сузи. Да и с ней было не так скучно.

— А дед? — снова вздохнула Сузи. — За ним ухаживать надо. Вот Рут действительно надо побыть у вас. Ребенку вредно находиться там, куда приходит смерть.

— Смерть? — удивилась Валери.

— Да, смерть, — подтвердила Сузи. — Дед дольше трех месяцев не протянет.

— Он показался мне еще бодрым, — вежливо сказала Валери.

— Он скоро умрет, — уверенно повторила ворожея. — Он ведь невероятно старый, ему сто три года. Вообще-то он даже не дед мне, а прадед. Нет, — Сузи тряхнула головой, — он скоро умрет. Врачи и без того удивляются, что он протянул так долго.

9

Призрак более не беспокоил Валери, и жизнь постепенно вошла в нормальную колею. Валери перепечатала набело и отправила в редакцию переработанный роман, а сама решила на досуге выяснить, какое все-таки прозвище носил пресловутый Оттон — ее прямой предок и непосредственный родитель минсэре Бертольфа. Через университетских друзей она нашла некоего доктора Лерана, который, по заверениям давшего ей телефон Луиса Берб, как раз занимался документами той эпохи.

Когда Валери дозвонилась, ей ответил приятный молодой мужской голос. Реакцию же на ее туманные объяснения приятной было назвать нельзя. Доктор Леран раздраженно заявил, что работы у него хватает и без того, чтобы копаться в родословных старых аристократических фамилий. Валери в ответ холодно извинилась, уточнила, что именно ей хотелось бы узнать о своем предке, и поинтересовалась, к кому из специалистов она могла бы обратиться, коль скоро проблема эта слишком ничтожна, чтобы заинтересовать самого доктора Лерана, притом желательно, чтобы у нее хватило средств, дабы достойно отблагодарить вышеозначенного специалиста за консультацию.

Это подействовало. А завуалированный намек на меркантильность окончательно добил доктора Лерана.

— Причем здесь оплата! — взорвался честолюбивый обладатель красивого голоса и докторской степени, но тут же сник: — Хорошо, загляните ко мне в музей послезавтра в половине одиннадцатого… если вас это не затруднит, — прибавил он и, чтобы скрыть смущение, уточнил деловито: — Как вы говорите, называется замок?

— Альта-Леве, — скромно напомнила Валери. — А моя фамилия Адлар де Альта-Леве.

— Хорошо. Значит, послезавтра в половине одиннадцатого, — повторил доктор Леран и положил трубку.

О грозном докторе Леране Валери в шутку рассказала Сузи, заехавшей навестить дочку.

— Рычит, говоришь? — усмехнулась она. — Ох, не со мной он разговаривал! Он бы у меня порычал… Вот что мы сделаем, — оживилась она. — Утром, за пару часов до похода к нему ты загляни ко мне, ладно? Да, косметикой не пользуйся! — предупредила она строго. — Особенно духами!

Когда Валери приехала, Сузи с порога всучила ей небольшую склянку с прозрачной жидкостью.

— Понюхай, — предложила она. — Как, нравится?

Сузи взболтнула жидкость и принялась командовать:

— Вот ванная, иди прими душ, а потом оботрись этим. Полотенцем не вытирайся, пусть на тебе высохнет.

Валери в точности выполнила все инструкции. К ее выходу из ванной Сузи приготовила все необходимое на столике в своем, как она выразилась, кабинете.

— Ой, — воскликнула Валери, глянув на старинные настенные часы, — я ведь опаздываю!

— Садись! — Сузи подтолкнула ее к стулу, раскрыла старомодную шкатулку с не менее старомодными косметическими приспособлениями внутри, поймала подбородок Валери и повернула ее голову к себе. В ее ловких руках так и запорхали разные кисточки, щеточки, пуховки и карандаши — красоту на лицо Валери она нанесла в считанные минуты.

— Ну? — спросила Сузи, подавая ей старинное овальное зеркало с ручкой. — Хороша?

Напоследок Сузи раскрыла узорчатую деревянную коробочку, похожую на табакерку, поднесла ее поближе к лицу подруги и сдунула на Валери мельчайшую радужно-искристую пыль. Отпускать Валери одну Сузи отказалась напрочь.

— Нет уж, — заявила она, выводя из гаража свой бирюзовый «ситроен», — тебе сейчас за руль нельзя. Еще въедешь в кого-нибудь.

— Почему? — удивилась Валери.

— Да от пудры этой, — объяснила Сузи. — Она не зря называется «лунной пылью». Так что не спорь, я тебя сама к музею отвезу.

От «лунной пыли», от других ли зелий, но Валери действительно впала в легкую эйфорию. Солнце светило как-то по-особенному ярко, ветерок был нежен и чудесно прохладен, и вообще все было чудесно и замечательно.

У здания Национального исторического музея Валери посмотрела на часы, и эйфория сразу куда-то улетучилась — было тридцать четыре минуты одиннадцатого!

— Все-таки опоздала, — огорчилась она.

— Все идет по плану, — успокоила Сузи. — Иди и укроти этого грубияна! Жду тебя дома. Иди! — повторила она, — И не вздумай извиняться за опоздание!

И доктор Леран был сокрушен. Доктор Леран был повержен. Доктор Леран был разбит наголову и сдался на милость победителя.

Он готов был отчитать Валери, когда она — ровно в сорок две минуты двенадцатого — вошла в его закуток в подвале музея, но то ли запах «лунной пыли», а может, просто обворожительная улыбка Валери, опьяненной колдовскими снадобьями, остановили его.

— Хм, — только и сказал он своим приятным голосом. — Вы… хм… несколько задержались. Но, на ваше счастье, у меня есть еще час свободного времени.

Это был шатен, предсказанный недавним гаданием. На взгляд Валери, лицо у него было несколько простоватое, но очки в тонкой оправе придавали ему вполне интеллектуальный вид. Они оба не заметили, как пролетели целых полтора часа, но о чем они говорили, Валери не могла вспомнить точно — пожалуй, обо всем на свете.

На прощание доктор Леран вызвался проводить Валери до остановки автобуса, и когда подошел нужный номер, они были уже просто Валери и Винсент.

— Как жаль, что вы опоздали на целых восемнадцать минут, — шепнул Винсент, прощаясь с Валери у ступенек автобуса.

— На двенадцать, — мягко поправила Винсента Валери. Двери автобуса разделили их.

10

— Теперь он твой, — заключила Сузи, когда Валери за чашкой кофе отчиталась о визите в музей. — Скоро станешь докторшей, народишь докторенков…

— Сузи!

— Теперь он сам будет искать предлог, чтобы с тобой встретиться.

Валери вздохнула.

— Но ведь тогда я не буду умащена твоими зельями. И «лунная пыль»…

— «Лунная пыль» — это только для первой встречи. Ну а что до разных зелий, то ты прямо сейчас пойдешь в магазин и купишь себе парфюмерный набор под названием «Земляничная поляна». А прежние свои духи забудь! Хорошие духи, не спорю, но для волшебства… Кстати, о волшебстве, — припомнила Сузи, — с тебя две кроны семь денье.

Валери безропотно полезла в сумочку.

— Я бы не стала брать с тебя денег, — сказала Сузи, — но всякое магическое усилие должно быть оплачено. Если не заплатишь ты, то придется расплачиваться мне, и не просто деньгами. — Она чуть заметно передернула плечами. — А это, знаешь, не очень приятно. К тому же цены у меня довольно умеренные. — Сузи переправила мелочь в стеклянную банку, служившую копилкой для гонораров.

— Ты живешь только на это? — спросила Валери, вспомнив о «ситроене». — Судя по объему, это не приносит тебе особого дохода.

— Ошибаешься, — возразила Сузи. — На таких, как ты, конечно, не очень-то заработаешь. Но есть клиенты и посолидней.

— А им что нужно?

— Молодость, что же еще, — засмеялась Сузи. — Однажды утром какая-нибудь дама смотрит в зеркало и видит, что она уже не дама, а старуха. И тогда она бросается к массажистам, косметологам… А потом узнает мой адрес.

— И ты возвращаешь ей молодость, — продолжила Валери.

Сузи смешливо фыркнула.

— Нет, конечно. Но я создаю иллюзию молодости в глазах других и возвращаю внутреннее ощущение молодости, а разве этого мало? Нельзя вернуть того, что уже ушло, но можно продлить то, что еще есть. Это такое приятное волшебство! На меду и на пыльце одуванчиков, — Сузи порывисто встала. — Пойдем, я покажу тебе свою коллекцию меда. Хочешь?

Конечно, Валери хотела! Дом Героно был для нее, как сокровищница, и любая тайна этой сокровищницы была для Валери открытием. Она знала, что все тайны этого дома-сокровищницы — светлые, солнечные, как светлы и солнечны за старомодными тюлевыми занавесками были комнаты самого дома. И это ей тоже нравилось: и эти полупрозрачные занавесочки, и наивные обои в цветочек, и тяжеловесная старинная мебель — все это было атрибутами этого дома, его неотъемлемой частью, и менять здесь что-то казалось кощунством.

— Считается, что ворожее пристало жить в избушке посреди дремучего леса или в подвале какого-нибудь древнего замка вроде твоего, — говорила Сузи, ведя Валери по коридорам. — Дом, построенный меньше века назад, уже не так соответствует имиджу колдуньи. А о городской квартире или, допустим, о коттедже в псевдоамериканском стиле я и не говорю!

Сузи ввела Валери в заставленную большими шкафами комнату.

— Моя коллекция меда! Я ее начала собирать, когда мне было лет двенадцать. А пошло все вот с этой баночки. Теперь у меня здесь меды со всех пасек Северингии.

К каждой баночке был приложен листок с описанием состава. Валери не знала и половины названий цветов, с которых собирался мед. А Сузи все говорила и говорила.

— Мед — очень сильное средство. Я применяю его обычно по нескольку капель, самое большее — ложку.

— Удивительно, — пробормотала Валери, глядя на шкафы с рядами банок. — Просто здорово!

— О меде я могу говорить часами, — продолжала Сузи. — Давай-ка я покажу тебе свои особые экземпляры. — Она сняла с шеи цепочку с крохотным ключиком, открыла дверцы одного из шкафов, достала какую-то скляночку и протянула ее Валери: — Вот понюхай. Как тебе запах? — Мед пах необыкновенно. — Этот мед мне прислали из Мексики. Двух ложек хватит, чтобы затуманить сознание и вызвать галлюцинации. На вкус, между прочим, необыкновенно хорош, с таким кисловатым привкусом. В древние времена жрецы майя пили приготовленный из него медовый напиток и делали прорицания. Представляешь?.. А вот это мед из наших мест, он не так приятен на вкус. Это так называемый дурной мед, мед-дурман. Он может вызвать отравления и, бывает, очень серьезные… Вот в этих банках — сплошь дурманы, собранные на различных растениях. Из этих медов я беру по капельке для любовных эликсиров. Особо ядовитые я, конечно, не применяю. — Сузи затворила и заперла дверки шкафа. Но экскурсия еще не закончилась. Открылся следующий, и Сузи продолжила: — А мед, из-за которого мне пришлось давать объяснения в полиции, стоит здесь. Вот он, как тебе нравится? — Густая полупрозрачная жидкость в банке мало напоминала мед. Она имела блекло-зеленый цвет и какой-то неприятный фармацевтический запах. — Я привезла его из Турции, и в аэропорту меня задержали. Таможенники решили, что это взрывчатка — пластиковая, что ли? — и я из-за них несколько часов просидела под охраной, пока не пришел ответ из лаборатории.

— И это тоже мед? — спросила Валери.

— Это один из видов бактериального меда, — непонятно пояснила Сузи. — Он входит в некоторые снадобья. Хотя покупать его для ублажения желудка не стоит.

Сузи с удовольствием оглядела несколько оглушенную великолепием ее коллекции Валери и повлекла гостью на кухню.

— Выпей-ка минералки, — весело предложила она. — Я же говорю, что мед очень сильное средство — от одного запаха может стать не по себе… Сиди, сиди! Хотела я тебя вином угостить, но с тебя на сегодня, пожалуй, хватит. Скажи-ка лучше: тебе-то самой твой доктор понравился?

11

Винсент позвонил через четыре дня.

— Все верно! Вы оказались правы. Я нашел пергамент, где прозвище Оттона записано через капину! — Он помолчал и добавил уже не так бодро: — Сегодня вы не могли бы подъехать?

— К трем вам удобно? — откликнулась Валери.

— Замечательно! Встречу вас у музея!

После радостных, можно сказать, восторженных приветствий, заставивших Валери зарумяниться, он повел ее в подвал, но не к себе, а в другое помещение, служившее, видимо, лабораторией, где и показал пергамент, выглядевший ужасно древним.

Валери протянула руку, но Винсент торопливо остановил ее движение.

— Нет! Его нельзя трогать, — сказал он, словно извиняясь. — Просто смотрите на экран.

Пергамент был распялен на какой-то подставке и ярко освещен. Над ним была установлена видеокамера, и текст отражался на большом экране монитора.

— Но тут половина смыта! — воскликнула она.

Пергамент действительно выглядел неважно. Он явно побывал в пожаре: край обгорел, а буквы были размыты водой. Оттон Адлар — «Адларус», как было написано в пергаменте, — был одним из свидетелей, удостоверяющих подлинность чего-то (чего, Валери не уловила, да было это и неважно), поэтому его титул, имя, род и прозвище приводились полностью, дабы отличить от всех возможных Оттонов Адларов.

— Но тут нет капины, — сказала Валери, вглядываясь в надпись.

Винсент пошлепал клавишами клавиатуры, и на изображении проступили призрачные буквы и знаки, которых до этого не было видно; проявилась и капина над прозвищем Оттона.

— И как это раньше читалось? — спросила Валери.

— «Коравас», «кривой», — пояснил Винсент. — А если с титлом, как написано в пергаменте с легендой, то произносится совсем по-другому: «Хравас», то есть «хромой». После реформы алфавита в тысяча триста сорок седьмом году титл, капина и цирколь, надстрочный кружок, были отменены, а слова «кривой» и «хромой» приняли современное написание.

— Винсент! — сказала восхищенная Валери. — Как вам это удалось?

Вместо ответа Винсент подошел к все еще всматривающейся в экран Валери, обнял ее сзади за плечи и неловко ткнулся губами в ее шею. Валери чуть вздрогнула и замерла в ожидании… Но едва Винсент повернул покорную Валери лицом к себе и начал нежно изучать своими губами ее губы, как дверь отворилась, и дребезжащий старушечий голос проблеял за его спиной: «Докт… Ах, извините!», и дверь захлопнулась.

— Проклятая чертовка! — взрыкнул Винсент. — Вечно она путается в самый неподходящий момент!

Валери легко высвободилась из не возражающих против этого объятий и поправила платье.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она, будто ничего не произошло. — До свидания, Винсент. И… спасибо, — произнесла она после паузы.

— Мы увидимся вечером? — с надеждой спросил Винсент, поправляя очки.

— Сегодня я занята.

— А завтра?

— Завтра? — улыбнулась Валери. — Хорошо, завтра. На набережной, у грифонов, в семь.

12

А минсэре Бертольф между тем снова начал тревожить Валери. Он, правда, теперь не вторгался к ней бесплотным духом — ну, полубесплотным, если вспомнить фотокопии, давшиеся ему в руки, — зато надоедал бессловесными телефонными звонками и принялся являться укоризненным ликом во снах.

Сузи уверяла ее, что он теперь безвреден, но все же, снизойдя к сетованиям подруги, дала Валери пузырек с какими-то зелеными каплями.

— Полнолуние близится, — загадочно произнесла Сузи, когда стеклянная банка на ее кухне пополнилась несколькими монетками. — Фазы Луны всегда следует учитывать. К тому же и Сатурн в созвездии Весов….

Валери не поняла, при чем здесь фазы Луны и Сатурн, но расспрашивать не стала.

Капли пахли летом, яблоками и оказались очень действенными — минсэре Бертольф перестал названивать и лезть в ее сны.

Валери пока не могла понять: нужен ей Винсент или нет, ей казалось даже предосудительным морочить голову такому приятному человеку; тем более что он-то так и сгорал от страсти. Никаких планов относительно их общего будущего Валери не строила.

В отличие от Сузи, планы которой на их счет были исключительно матримониальными.

— Да ты не сваха ли по совместительству? — насмешничала Валери.

— Есть немного, — уклончиво отвечала Сузи. — Обож-жаю свадьбы! Церковь, свечи, кольца, флердоранж… Прелесть какая!

— Вот и выходила бы замуж! — парировала Валери.

Подруги решили отметить получение гонорара за совместно спародированный детектив. Редактор против всяческих ожиданий принял рукопись с восторгом, заявив, что вот этого он от Валери и добивался; впрочем, то, что из детектива получилась пародия, он, кажется, не заметил. Принять часть гонорара как соавтор Сузи отказалась, но идея провести вечер в каком-нибудь уютном, тихом и приличном кафе с Винсентом и Ханнесом, ее нынешним кавалером, ей понравилась.

В кафе, улучив момент, Сузи, капнула свой эликсир в бокалы Валери и — для пущего эффекта — Винсента и увела Ханнеса танцевать.

Танцуя, Ханнес с любопытством следил за мирно беседующей парочкой.

— Не пялься на них так! — не выдержав, шепнула Сузи. — Не мешай людям!

— Неладно там что-то, — тихо ответил Ханнес. — К ним какой-то парень прицепился.

Сузи оглянулась и ахнула.

Это был призрак. Хотя Сузи его никогда не видела, она поняла это сразу же. Да и любой, кто внимательно пригляделся бы к твердо шагающему через зал прекрасно одетому мужчине, заметил бы это — мужчина не отбрасывал тени.

— Может, морду ему набить? — деловито предложил Ханнес.

— С ума сошел! — ужаснулась Сузи. Она дернула парня за подбородок. — Сказано тебе, не смотри!

— А… — начал было Ханнес, но Сузи легонько ткнула его под ребро:

— Мне лучше знать!

Она развернула Ханнеса так, чтобы из-за его плеча можно было видеть, что происходит за столиком. Сузи поразило, какую призрак обрел силу, раз смог вот так прийти за своей жертвой в это маленькое кафе, так далеко от Альта-Леве. У такой силы вставать на пути опасно — сметет любое препятствие и не заметит. «О Господи! — думала Сузи, бледнея. — Он же пришел убивать Валери!» — и начала торопливо твердить уже бесполезные заклинания…

…Валери заметила минсэре Бертольфа, только когда тот, подойдя к столику, приказал Винсенту убираться.

— Что? — удивился Винсент. — В чем дело?!

Минсэре Бертольф повторил свой приказ в куда более грубой форме.

Валери, тупо уставившаяся на него, автоматически удивилась, откуда он только знает такие слова, а с виду приличный же человек, ее предок… нет, родной брат ее предка…

— Да как вы!.. Послушайте!.. — Винсент начал подниматься.

Он явно собирался побить наглеца, не подозревая, кто перед ним стоит, а у Валери словно язык отнялся. Да и как объяснить молодому ученому, что этот наглец — ее двоюродный предок, сын того самого Оттона, который вместо Кривого стал считаться Хромым, и что пришел он сюда убивать ее.

Впрочем, минсэре Бертольф уже не обращал на него никакого внимания — он смотрел только на Валери.

И та только и смогла, что спросить глупость, ответ на которую знала заранее:

— Что вам нужно?

— Я пришел за вами, милая дама, — не обманул ее ожидания призрак. В голосе его звучал неподдельный лед.

— Минсэре… — выдохнула Валери и беспомощно посмотрела на Винсента.

С доктором Лераном тем временем происходило что-то не то. Он действительно встал с места и даже двинулся на обидчика с кулаками, но его движения были странны и походили на дурную игру актера немого кино. Его удары, встреченные полнейшей невозмутимостью противника, не достигали цели, и Винсент, не понимая и все более от этого распаляясь, продолжал свой во всех смыслах бессмысленный «бой с тенью». И с каждым нанесенным ударом он все более напоминал пьяного: движения его становились неуверенными, нескоординированными, вялыми. Наконец Винсент бессильно опустил руки, рухнул на стул и словно бы уснул. Минсэре Бертольф, с лица которого не сходило жесткое, неприятное выражение, легко поднял полубесчувственное тело за лацканы пиджака, поставил на ноги и, развернув, легонько поддал коленом пониже спины.

— Иди-ка ты домой, дружок, — сказал он напутственно. И, негромко рявкнув в самое ухо: — Пшел вон! — повернулся к Валери.

Винсент, как марионетка, неровно зашагал к выходу.

— Что вы с ним сделали? — забыв о страхе, воскликнула Валери.

— Ничего особенного, — холодно ответил минсэре Бертольф, присаживаясь, как будто ничего не произошло, в освобожденное кресло. — Было бы смешно, если бы я, столько времени проведший среди теней, не смог бы управиться с тенью.

— С тенью? — Валери бросила взгляд в спину своего несостоявшегося жениха.

— Разумеется, — кивнул призрак. — Ваш кавалер, милая дама, сейчас только тень. — Он постучал пальцем по бокалу и усмехнулся. — Пьяный человек ничем не лучше тени. А тени безвольны. Ведь вы не хотели бы, чтобы я убил… э-э… этого господина?

— Нет! — вырвалось у Валери. — Конечно нет!

— Ну вот, — усмехнулся призрак. — А так ему завтра просто будет стыдно, что он много выпил и оставил вас, милая дама, одну. Возможно, он даже бросится звонить вам, чтобы извиниться, но, увы, его будет ждать большое потрясение. Ему сообщат, что вы скончались. — Минсэре Бертольф посмотрел Валери прямо в глаза. — Бедный ваш кавалер…

Валери не могла вынести этого взгляда. Она отвернулась.

Вокруг было все как прежде. Как будто и не было призрака, сидящего напротив нее. Призрака, который пришел за ней. Люди сидели за столиками, люди смеялись, люди разговаривали, пили, ели, танцевали — на них никто не обращал внимания. Если кто-то и заметил произошедшее за их столиком, то уже забыл об этом: мало ли, бывает — ну выпил человек лишнего, поскандалили и разошлись… Ничего необычного.

Впрочем, нет. Валери чувствовала на себе взгляд и, отыскав в толпе танцующих Сузи, встретилась с ней глазами: Сузи смотрела на нее серьезно и внимательно, а когда поняла, что Валери ее видит, ободряюще кивнула.

И Валери стало легче. «Ну нет, минсэре Бертольф! — злорадно подумала она. — Не все так просто, дорогой мой предок. Мы еще посмотрим, кто кого!» Она задорно подмигнула подруге и перевела взгляд на Бертольфа.

— Эта ведьма, ваша подружка, Сузи, кажется, не смогла окропить своим мерзким варевом все места, где вы бываете, милая дама, — усмехнулся призрак. Он тоже обернулся, чтобы посмотреть на Сузи, и даже приветливо сделал ей ручкой.

Сузи от этого взгляда передернуло так, что Ханнес встрепенулся: «Что, что там?…» и хотел было обернуться, но Сузи сжала его в объятиях и не позволила.

— Так призраки все же боятся простого укропа? — презрительно хмыкнула Валери.

— Омерзительное растение! — скривился призрак. — Но даже если бы на вас сейчас был венок из укропа, это не остановило бы меня! — Он усмехнулся. — Тут есть свои тонкости, и ваша ведьмочка их знает. Она ведь, кажется, предупреждала вас о полнолунии и Сатурне в знаке Весов?

Валери безразлично пожала плечами. Если знала — значит, все предусмотрела. Сузи бы не стала рисковать жизнью подруги! Может быть, сейчас она занята какими-нибудь нейтрализующими заклинаниями. Ведь с Валери пока ничего, несмотря на все угрозы призрака, не произошло — это ли не лучшее доказательство!

Валери решила тянуть время. Она взяла со стола свой бокал и сменила тему разговора.

— А я думала, вы всегда ходите в той, старинной одежде, в которой приходили ко мне в первый раз, — небрежно заметила она.

— Я всегда следил за модой, — улыбнулся комплименту минсэре Бертольф. — В свое время я едва ли не первым в Великой Империи стал носить короткий плащ, — прибавил он с некоторой гордостью.

Похоже, он действительно внимательно следил за модой из своего мира теней — на нем был отличный костюм с заметным влиянием модного сейчас спортивного стиля; подбор всех деталей был чрезвычайно тщателен и выказывал хороший вкус.

— Где вы там у себя, — Валери неопределенно повела бокалом, — достаете такие костюмы? Вы смотритесь, как какой-нибудь герой-любовник из американского боевика.

— Почему не из французского? — поднял бровь призрак.

— Французские герои-любовники редко бывают опасны, — брякнула Валери не думая, — а у вас такой вид, будто вы в любой момент можете выхватить револьвер.

«Дернул же меня черт заговорить об опасности! — подумала она и нервно сделала несколько глотков из бокала. — Ну что там Сузи возится?!»

— Чтобы убить вас, милая дама, мне револьвер не понадобится, — любезно ответил призрак.

Он не выказал никакого удивления при словах «револьвер», «американский» или «боевик», из чего можно было заключить, что из своего мира минсэре Бертольф следил не только за модой. Но отвлечь его на эту тему Валери не успела, потому что призрак протянул руку, словно хотел прикоснуться к ее левой груди.

— Чувствуете, милая дама?

Валери почувствовала. Долгое-долгое мгновение невыносимой боли в груди, как раз напротив его руки… Боли и страшного холода… Казалось, это длилось вечность — и только когда призрак опустил руку и, просто продолжая движение, взял со столика бокал, Валери поняла, как краток был тот миг, в котором призрак продемонстрировал ей свое могущество.

Вперив внимательный взгляд в помертвевшее лицо Валери, он, будто в насмешку, коснулся ее бокала бокалом Винсента, приподнял его, салютуя, и сделал изрядный глоток.

…Сузи громко ахнула, и Ханннес снова дернулся, пытаясь оглянуться…

— Я всего лишь на миг коснулся вашего сердца, милая дама, — насмешливо проговорил призрак, — а стоило мне сжать кулак…

Валери вдруг почувствовала, что у нее начало гореть лицо. Нет, не от того, что могло бы случиться… точнее, не только от того… или даже вовсе не от того! Просто лицо горело, и, чтобы чуть охладить себя, Валери одним глотком выпила свое вино.

— Вы так и не сказали, минсэре, откуда вы берете такие прекрасные костюмы? — улыбнулась она.

Призрак сделал еще один глоток и, прежде чем ответить, сказал одобрительно:

— Прекрасное вино. А костюмы, милая дама, берутся из зеркал.

Он замолчал, глядя на Валери через столик, и вдруг сказал совсем другим тоном:

— А вы смелы, милая дама. И к тому же необыкновенно красивы. Я вам еще не говорил об этом?

— Нет, — сказала Валери, чуть не задохнувшись. — Но я хотела бы, чтобы вы мне об этом сказали.

— Вы великолепны! — с готовностью произнес минсэре Бертольф…

— Господи, что будет, что будет, — бормотала Сузи. Танец давно закончился, начался новый, но она не могла танцевать — ей было страшно.

Ханнес уже не дергался. Обняв дрожащую подругу, он тоже смотрел через зал, где за их столиком происходило что-то, чего он понять не мог, но готов был по малейшему слову Сузи сделать что-нибудь… ну то, что она скажет!

Но Сузи ничего не говорила, а только бормотала про себя:

— Никогда больше не буду ворожить! Никогда!..

Минсэре — нет! просто Бертольф… Бертольф поставил на стол пустой бокал.

— Я не завзятый танцор, но я хотел бы пригласить вас, милая дама, на танец, — произнес он, вставая и весьма изящно при этом кланяясь. — Вы не откажете?

— Не откажу, — рассмеялась в ответ Валери. «Как я буду танцевать? — подумала она с веселым удивлением. — Я же совершенно пьяна!» — Только с одним условием: не называйте меня больше «милая дама». Я — Валери. Просто Валери.

Бертольф согласно кивнул, и она протянула ему руку. Прикосновение его было ледяным.

Валери чувствовала исходящий от Бертольфа холод даже сквозь плотную ткань жакета; что уж говорить о ее ладони, на которой лежала его рука. Но Валери никогда еще не испытывала такого странного ощущения. Ее бросало то в жар, то в холод, голова кружилась, хотя танец был медленным и плавным, и они не столько двигались, сколько стояли, овеваемые музыкой. Какая-то часть сознания Валери отмечала необычайность происходящего: «Что со мной? Я пьяна? С одного бокала?», но другая часть гнала эти ненужные сейчас мысли прочь: «Потом, потом… Мне так никогда не было хорошо…» Валери успокоилась и опустила голову на кажущееся таким надежным плечо Бертольфа. И она поняла, что не могильным холодом веет от него, а пьянящей вечерней прохладой.

— Мир людей не так уж плох, — прошептала она.

— Он хорош, потому что в нем есть ты, — тихо ответил Бертольф.

— Потому что в нем есть я, — повторила Валери. — И Сузи, — добавила она, — и ее Ханнес, и даже Антип Гоше, которого ты, помнишь, напугал, по телефону. — Она счастливо засмеялась. — Мир хорош, потому что в нем есть все мы, — закончила она, и Бертольф нежно прижал ее к себе.

— Только мы, — возразил он.

— Да, — согласилась она.

Музыка уже не звучала, но они продолжали стоять на опустевшей площадке посреди зала.

— Я тебя люблю, — сказал Бертольф.

— Неправда, — кокетливо возразила она. Ей так не хотелось отрываться от его теплого плеча.

— Посмотри на меня, — попросил он, и Валери подняла к нему счастливое лицо.

И когда она увидела его серые глаза, случилось то, что должно было случиться, если бы на месте Бертольфа был Винсент.

Их губы встретились и остались вместе.

Вот теперь на них с любопытством и интересом смотрел почти весь зал. Но для них не было в мире никого, кроме них двоих. Не было в мире ни стыдливости, ни удивления. Остались только их жаркие губы…

— Это невозможно, — твердила Сузи. — Этого не может быть…

— Чего? — не понял Ханнес. — Слушай, а кто этот парень?

— Это невозможно… Это абсолютно невозможно…

— Да чего такого? — пожимал плечами Ханнес. — Ну целуются, и что?

— Это чудо, баран! — рассмеялась Сузи. — Это обыкновенное настоящее чудо!

— Да где?!

— Тень! — показала Сузи. — Посмотри на тень!

Ханнес посмотрел вниз и раздельно произнес:

— Ни-че-го се-бе…

В ярком свете заливающих пустую площадку ламп рядом с густой тенью Валери наливалась чернотой поначалу совершенно невидимая тень минсэре Бертольфа.

А разве у призрака может быть тень?

ЭПИЗОД ВТОРОЙ: СУЗИ

СУМЕРЕЧНОЕ КАФЕ

Поэтому заклинаю вас, дети мои, никогда не покидать дом свой в сумерки и после захода солнца, когда силы зла властвуют на земле беспредельно.

Артур Конан Дойл. «Собака Баскервилей» [1]

1

Сузи придирчиво перебирала яблоки, откладывая те, что, на ее взгляд, не годились для варенья. Яблоки были очень мелкие, и работа больше напоминала переборку фасоли.

— Охота тебе время тратить на такую мелкоту? — спросила Магда. Она только что вошла в сад, и эти слова послужили заменой приветствию. — У тебя есть яблоки и покрупнее.

Сузи подняла взгляд от таза с яблоками.

— Это сорт «Регина де Корис», — сказала она. — Наилучший сорт для наилучшего яблочного варенья.

Магда с сомнением посмотрела на мелкие, размером с небольшую сливу, плоды.

— Ну, не знаю…

— А что тут знать? — проговорила Сузи, встряхивая таз. — Сорт старинный, давно известный, мне все соседки завидуют. Да и просто поесть — они очень вкусные. — Она зачерпнула пригоршню яблок и всыпала Магде в карман куртки.

Магда с сомнением взяла одно яблоко и неуверенно укусила. Против ожидания оно оказалось ничуть не жестким; медового вкуса.

— Но кажется мне, — продолжала Сузи, — что ты похвастаться пришла. Глаза-то горят. Ну говори, говори, как съездила, как отдохнула?

Магда заторопилась, выкладывая новости. Отпуск был сказочным, погода — волшебной, вода — чудесной; Магда накупалась и назагоралась на целый год вперед.

— Я тоже на недельку в Грецию собралась, — заметила Сузи. — Уже начинаю упаковывать чемоданы. Много чемоданов — целые горы!

Магда прекрасно знала, что Сузи обычно ездила к морю с одной-единственной сумкой, куда умещались и ее одежки, и одежки ее дочки.

— Лучше посмотри, что я в море нашла!

Она сдвинула рукав куртки и показала запястье, перехваченное золотым с виду браслетом, инкрустированным камнями.

Сузи выпрямилась, медленно вытерла руки о передник и дотронулась до браслета.

Магда сняла браслет и протянула Сузи.

— Он, наверное, жуть какой древний? Лежал там, в море, со времен, может быть, Александра или Клеопатры…

— Глупости, — пробормотала Сузи, вертя браслет в руках. — Ты не представляешь, как выглядит золото, когда веками лежит в воде. Хотя работа, верно, несовременная. И сардониксы на диво хороши.

— Ты думаешь, это золото? — усомнилась Магда. — Разве бывает такое золото?

— Какой-то сплав на основе золота, — сказала Сузи, поднося браслет к носу. — Я в этом плохо разбираюсь, но золота в этом браслете много.

— Да? — удивилась Магда. — Зачем ты его нюхаешь?

— Это талисман, — сказала Сузи. — Действительно очень древний и, мне кажется, довольно сильный.

— А ты можешь прочитать, что здесь написано? — Магда ткнула пальцем в один из камней, где было вырезано какое-то слово.

— Язык совершенно незнаком, — качнула головой Сузи. — Даже алфавит такой впервые вижу. Если хочешь, поищу как-нибудь на досуге.

— Поищи, пожалуйста, — попросила Магда. — А как ты думаешь, для чего этот талисман?

— Вероятно, оберег от болезней, — пожала плечами Сузи. — Сардоникс обычно для здоровья носили.

Она перерисовала на клочок бумаги загадочные письмена и сунула записку в свою толстенную тетрадь с кулинарными рецептами.

Магда вернула браслет на запястье и полюбовалась, вертя руку так и этак.

— А пусть и для здоровья, — проговорила она. — Все равно носить буду.

Правда, она была немного разочарована. Ей бы больше понравилось, чтобы талисман приносил удачу или счастливую любовь, или, на худой конец, богатство. Но выбирать не приходилось, пусть будет для здоровья, и Магда, пообещав заглянуть как-нибудь на «наилучшее варенье из наилучших яблок», ушла.

2

Дел у нее в этот день хватало. Работа курьера ей в общем-то нравилась, но уж очень много приходилось бегать по городу; и когда к вечеру, устав от этой беготни, она наткнулась на вывеску какого-то кафе, то, спустившись в полуподвальчик, решила не трогаться с места, пока не отдохнут ноги. Сев в уютном уголке, Магда расстегнула пряжки босоножек и с наслаждением поставила босые ноги на подстеленную газету. Прохлада каменного пола чувствовалась сквозь бумагу, и это было очень приятно, идти никуда не хотелось, и Магда заказала себе к кофе пирожные, чего давно не делала, сберегая фигуру.

Кафе было тихое, немноголюдное и казалось каким-то пыльным и придымленным, однако кофе подали отличный, а пирожные вообще были выше всяких похвал.

Отдохнув, она направилась к выходу и, распахнув дверь, недоуменно замерла.

— Вы не выходите, мадемуазель? Забыли что-то? — вежливо обратился к Магде мужской голос.

Вздрогнув от неожиданности, она обернулась и посторонилась. От говорившего резко пахло пивом, но пьяным он не выглядел — и, казалось, не видел, что перед ним не улица, а зловещего вида пустырь, покрытый дикой, чуть фосфоресцирующей растительностью.

Магда в ужасе замотала головой, пытаясь отогнать видение: может быть, все это ей только мерещится от усталости?

Человек не понял, что с ней, спросил озадаченно:

— Вам плохо?

Магда, продолжая мотать головой, отступила назад, пропуская своего собеседника. Он еще раз посмотрел на нее с удивлением и, выйдя «на улицу», пошел по пустырю, посвистывая, как будто не видел ни призрачного сияния изломанных голых веток в темноте, ни невесть откуда появившихся теней, крадущихся и сгущающихся вокруг него, — теней, которые все приближались к нему.

Магда хотела крикнуть, предупредить, но одна из теней мгновенным выпадом коснулась беспечного прохожего — он вскрикнул, упал — и несколько человекоподобных, но совершенно не человеческих фигур поволокли его, глумливо хохоча.

Магда, пятясь, отступила вниз по лестнице, остановилась на нижних ступеньках, невидящим взглядом обвела помещение. Люди за столиками, казалось, ничего не подозревали — и это были обычные люди. Зато официанты… Официанты — и как она этого не замечала раньше?! — людьми не были! Они вдруг превратились в настоящих чудовищ: лица их карикатурно погрубели, на них выделились тонкие крючковатые носы, костлявые пальцы с длинными хищными когтями ловко ставили перед посетителями заказанные чашки, стаканы, тарелочки… И никто не замечал, как ухмыляются при этом их хищные рожи.

Чудовище-бармен за стойкой было страшнее прочих, и Магда, едва взглянув на него, торопливо отвела глаза.

Ее взгляд уперся в телефонную будку. «Позвонить! — мелькнула спасительная мысль. — Если это только возможно отсюда — позвонить!»

Она прошла показавшийся ужасно длинным десяток шагов до будки и плотно притворила дверь. Долгий гудок убедил ее в том, что телефон работает.

Магда пошарила в сумке, отыскивая записную книжку и жетоны для таксофона. Жетонов у нее не оказалось. Она нетерпеливо вытащила из кошелька бумажку в пять крон, вышла из будки и, стараясь смотреть не на чудовище за стойкой, а на его галстук (безукоризненный, к слову сказать, галстук), попросила десяток жетонов. Когтистая лапа пододвинула к ней жетоны и сдачу. Магда сгребла все в карман и торопливо вернулась за спасительную стеклянную перегородку.

Сузи долго не отзывалась, и Магда чуть было не решила, что телефон ни с кем ее уже никогда не соединит. Но вот в трубке что-то стукнуло, и будничный голос Сузи произнес:

— Сузи Героно слушает.

У Магды перехватило дыхание.

— Э-эй, говорите, — послышалось в трубке.

— Сузи, это я, — хрипло, чужим голосом проговорила Магда.

— Кто «я»? — не узнала Сузи.

— Это я, Магда.

— Что? — встревожилась Сузи. — С тобой что-то случилось?

Магда помолчала, трясущейся рукой автоматически кидая в монетоприемник таксофона жетоны.

— Магда! — выкрикнула Сузи. — Да что происходит, черт возьми!

Окрик подействовал.

— Сузи, я сошла с ума, — произнесла Магда, и эти слова придали ей спокойствия. — Я сошла с ума, слышишь, Сузи?

— Ну-ка, рассказывай!

И Магда, оглядываясь на зал, по которому шло чудовище с подносом, рассказала о кафе, в котором чудовища притворяются официантами, в которое можно войти, но выйти из которого невозможно.

— Где это? — спросила Сузи, уяснив суть и нисколько не удивившись.

— Господи, Сузи! Как я могу знать, что это за пустырь!

— Я не это имею в виду, — терпеливо объяснила Сузи. — С какой улицы ты туда попала?

— Ох, я не знаю. Я здесь впервые, я даже объяснить не могу, как дойти! — в отчаянии чуть не заплакала Магда. — Это где-то в старом городе. Я доехала до Старой ратуши, зашла в контору «Рипатрит Северингет», отдала пакет и решила прогуляться просто так, отдохнуть. Улицы тут какие-то незнакомые… Зашла в кафе и… — она замолчала.

— Ну, бестолковщина! — выругалась Сузи. — Ладно, сиди там и не выходи. Пей кофе до посинения, жди меня. Слышишь?

— Сузи! — обреченно вскрикнула Магда.

Бесполезно — Сузи уже бросила трубку и, конечно же, немедленно приступила к решительным действиям. Магде же оставалось только сесть за свой столик и заказать кошмарному чудовищу, оскалившемуся в услужливой дежурной улыбке, коньяк.

Коньяк, несмотря на присутствие чудовища, был хорош и сразу же оказал на нее нужное действие. Магда успокоилась и, заказав еще рюмочку, объявила чудовищу, что ждет подругу, и попросила еще кофе и пирожных.

3

Положив трубку, Сузи метнулась к картотеке. Первым делом она разыскала фотокарточку подруги. Точнее — общий снимок выпускного класса гимназии, где Магда, еще совсем девчонка, со смешными хвостиками и в школьном костюмчике, стояла рядом с ней, точно так же одетой и точно так же глуповато улыбающейся в объектив, — другого снимка Магды у нее не было. Разыскав на испещренной какими-то одной ей понятными значками и надписями карте города район, в котором оказалась подруга, Сузи провела пальцем примерный маршрут и, держа над картой фотографию, стала пристально вглядываться в улыбающееся лицо юной Магды.

Место, на котором дрогнула фотоулыбка подруги, было заштриховано красным и помечено карандашной надписью: «Здесь могут водиться мурги» с тремя вопросительными знаками в скобочках и пометкой «см. ЭММ, т. 12, с. 385».

Потом, приставив к книжному шкафу стремянку, она достала с верхней полки пухлый том в старинном кожаном переплете с замочком, открыла, полистала и вздохнула с некоторым облегчением.

Выписав на листочек все необходимое, Сузи пробормотала сквозь зубы: «Ничего, справимся!» В телефонном справочнике нашла зоомагазин. Там ее знали, но просьба вызвала недоумение:

— Где ж я на ночь глядя белого петуха достану?

— Я же достала правую руку висельника, когда было надо, — возразила Сузи. — Неужели труднее найти белого петуха?

— Хорошо, — ответила трубка после колебания, — к утру…

— Через час! — оборвала Сузи. — Я заеду! — и кинула трубку на рычаг.

Сложила сумку, подхватила небольшую пластиковую канистру и быстро вышла за калитку. Такси. Как кстати! Открыла дверцу и бросила вещи на заднее сиденье.

— Церковь святой Моники, два квартала вперед и направо.

Таксист, однако, не торопился.

— Такси, мадемуазель, заказано, выходите!

— Кем заказано? — строптиво спросила Сузи, не трогаясь с места.

Таксист повторил упрямо:

— Никуда я вас не повезу.

Вылез из машины, подошел к калитке и нажал звонок.

— Никого там нет! — злорадно прокричала Сузи. — Возвращайтесь и везите меня в церковь святой Моники.

— Но вы же у кого-то были? — возразил таксист. — Значит, хозяйка должна быть дома!

— Это я и есть! — объявила Сузи. — И у меня срочное дело!

Таксист вернулся к машине.

— Так это вы — Сузи Героно?

— Показать документы?

— Хотелось бы.

Сузи сунула ему под нос свои водительские права.

— Или ты едешь, или я угоняю машину… Ну?

Таксист шлепнулся на свое место, и машина тронулась.

— Церковь святой Моники, — повторила Сузи.

Таксист кивнул.

— Сразу надо было говорить! Меня за вами дед послал.

— Завтра, — сказала Сузи. — Сейчас не могу. Неотложное дело.

Таксист пожал плечами.

— Дед тоже говорил, что вопрос жизни и смерти.

Он остановил машину.

— Прибыли.

Сузи схватила канистру и выскочила из такси.

— Ждите! — кинула она водителю.

Накинула на голову шарф, у входа в церковь перекрестилась.

Неприлично ходить в церковь с канистрой, но что поделать, если нужно? У чаши со святой водой Сузи остановилась, отвинтила крышку, вставила в горлышко воронку и, зачерпывая кружкой, наполнила канистру. Наблюдавшая за этим пожилая дама в старомодной шали из черных кружев молча прошла мимо Сузи.

— Зоомагазин на площади Августа-Максимилиана.

Таксист кивнул и погнал машину вперед.

— Мой старик очень беспокоится, — напомнил он нерешительно.

Сузи качнула головой.

— Не сейчас, — снова сказала Сузи. — Завтра — наверняка.

Про себя она добавила: «Если завтра я буду жива».

Петух поджидал ее в зоомагазине. Огромный, белоснежный, важный, он сидел в большой корзине и осуждающе посматривал на Сузи круглым темным глазом.

— Это рекордсмен, — гордо объявил хозяин зоомагазина. — Сумасшедших денег стоит. Я поклялся, что утром его верну.

— Может быть, — кивнула Сузи.

— Ты что?! — взвился хозяин.

Сузи без лишних слов подхватила корзину и пошла к дверям. Встревоженный хозяин проводил ее до самой машины.

— Ты уж там… — неопределенно предупредил он на прощание.

— Постараюсь… Старая ратуша! — скомандовала Сузи водителю, устроив корзину с петухом на заднем сиденье.

— Мой дед живет неподалеку! — с надеждой сообщил парень.

— Заткнись! — отрезала Сузи.

Она достала из сумки яркую шапочку, которую прошлой зимой связала для нее Магда, и ореховую рогульку. Шапочкой она протерла руки и взяла ореховый прутик. Когда такси остановилось у Старой ратуши, Сузи медленно повела прутиком вокруг себя. Прутик качнулся.

— Туда!

Водитель тронул машину. Сузи следила за лозой, указывала направление, машина блуждала по старым узким полупустым и каким-то заброшенным улочкам. — И как мне туда проехать? — спросил таксист, выслушав очередное указание. — Улица-то вон куда поворачивает.

— Езжай прямо, а через двести метров остановись.

— Стоянка запрещена, — предупредил таксист.

— На полминуты, — прошипела Сузи. — Направо!

— Одностороннее движение! — возмутился таксист.

— Придумай что-нибудь!

Таксист свернул во двор — выехал в узенький переулочек.

— Тупик? — спросила Сузи.

— Нет, — самодовольно усмехнулся таксист. — Проехать можно. Я в этом районе вырос. Куда дальше-то?

Сузи ткнула пальцем. Таксист кивнул. Машина выехала на очередную улицу, и прутик в руке Сузи закружился как бешеный.

— Чего это он? — опасливо покосился таксист.

— Теперь медленно! — сказала Сузи.

— Можно было и быстрее доехать, — сообщил таксист. — Сюда-то я и должен был вас привезти. К деду.

Сузи пропустила его слова мимо ушей. Машина катила по улице еле-еле.

— Стой! — скомандовала Сузи.

Она вышла из машины и внимательно осмотрела здание, на которое теперь настойчиво указывал ореховый прутик. Хотя уже порядком стемнело, но ни одно из окон дома не светилось; и вид у него был нежилой, заброшенный и даже мрачный.

— А напротив живет мой дед, — объявился рядом таксист. Говорил он, однако, как-то не так бодро, как раньше. — Вон его окна на втором этаже.

Сузи обернулась и посмотрела. Дом был старинной постройки и выглядел хоть несколько обшарпанным, но вполне прилично.

Сузи опять повернулась к дому напротив.

Магда была там — говорил ей ореховый прутик; во всяком случае, она — живая или мертвая — отсюда не выходила.

Сузи взошла на крыльцо и потянула на себя массивную дверь.

— Пусто там, — неуверенно сказал за спиной таксист. — Заколотили, когда я еще мальчишкой был. Мы лазили через подвал. Вон там.

Сузи скользнула взглядом по фасаду и сбоку увидела низкую дверь. К ней от тротуара спускались две ступеньки, а дальше, в доме, судя по расположению окон, было еще ступенек пять-шесть.

Сузи пошла к двери. Дверь была со стеклянными вставками, но за пропыленным стеклом не было ничего, кроме темноты и грязной поцарапанной и выцветшей таблички «Закрыто». На ступеньках были видны следы. Довольно свежие следы.

Таксист и тут оказался рядом и уже собрался было толкнуть дверь; Сузи едва успела поймать его за руку.

— Не лезь! — приказала она. — Пойдем к твоему деду.

Старик сидел в потемках; так лучше было наблюдать за улицей и за домом напротив.

— Дом с привидениями? — спросила Сузи, едва поздоровавшись. — Верно?

— Верно, — не удивился старик.

Сколько он себя помнил, этот дом всегда пользовался дурной славой. Бывали годы, когда дом стоял совсем пустой, потом опять становился шумным, обитаемым — но ненадолго: самые разные причины раз за разом опустошали это мрачное ветшающее здание.

— …А сегодня весь вечер в полуподвал входили люди, — сказал старик. — Назад никто до сих пор не вышел.

— Похоже на заговор, правда? — влез в разговор таксист. — Или на сборище гангстеров…

— Помолчи, Ив-Люк! — перебил его старик.

— Вы не звонили в полицию? — спросила Сузи.

— А что бы он им сказал? — опять вмешался таксист. — Вы же сами видели — закрыто там.

Сузи кивнула.

— А почему вы решили обратиться ко мне? — снова обратилась она к старику.

— Я кое-что слышал о вас, моя юная дама. Мне показалось, это должно вас заинтересовать.

— Вы не обратили внимания, что за люди заходили в дом?

— Разные люди, — пожал плечами старик.

— Здешние?

— Нет, — старик качнул головой. — Здешние мимо проходят, не глядят. Заходили чужие, незнакомые.

— Случайные прохожие, — проговорила Сузи задумчиво. — И заходили они в кафе…

Старик не понял:

— О чем вы?

— Сколько их было? — не обращая внимания на вопрос, спросила Сузи.

— Я видел пятерых, — сказал старик.

— Плохо дело, — сказала Сузи и обернулась к таксисту: — Пойдем в машину. Мне надо переодеться.

Пока таксист деликатно отворачивался, стараясь не глядеть в зеркальце заднего вида, Сузи на заднем сиденье сняла платье и нижнее белье и оделась в длинную просторную рубаху из небеленого полотна. Волосы она распустила, сняла с себя все украшения.

— Помоги-ка, Ив-Люк, — позвала она, закончив переодевание. — Канистру и корзину надо подвесить на ремешках.

— Вы сами на привидение похожи, — перегнувшись через сиденье и увидев ее в таком виде, сказал Ив-Люк.

Подвесили груз, потому что руки должны были оставаться свободными, и Сузи, переждав, пока пройдут двое прохожих, вышла из машины.

— Отгони машину чуть дальше и иди к деду. Запритесь и никому не открывайте дверь до самого рассвета. Мне тоже не открывайте, — предупредила она отдельно, — если у меня в руках не будет белого петуха! Живого петуха!

Ив-Люк посмотрел на нее очень внимательно. На его безусом еще лице впервые появилось что-то, похожее на озабоченность.

— Вы что это… серьезно?

— Очень серьезно, Ив-Люк, — сказала Сузи, — очень! А теперь — кати отсюда, живо!

Она захлопнула дверцу и пошла к спуску в полуподвальчик. Здесь было тихо, темно и пахло пылью и мышиным пометом. Хуже всего было то, что приходилось идти босиком, а на полу попадались битые стекла.

Никого здесь не было. И Магды здесь не было.

Сузи отвинтила колпачок канистры, макнула конец орехового прута в освященную воду.

…И в это мгновение кто-то толкнул ее сзади. Сузи чудом удалось сохранить равновесие. Со всеми предосторожностями, готовая к новому нападению, она вынула прут из воды и закрыла канистру.

Мокрый прут, словно живой, затрепетал в ее руке и вдруг будто затлел в темноте. Свечение становилось все ярче и ярче, Сузи изо всех сил толкнула задребезжавшую под ее напором дверь и шагнула внутрь. Прут она подняла над головой, и он, подобно факелу, осветил заброшенный подвал.

Магды здесь не было.

Здесь вообще никого, кроме нее, не было. То, что только что толкнуло ее, исчезло без следа, и подвал казался самым обыкновенным старым пыльным заброшенным подвалом.

Но Сузи знала, что это не так — иначе не горел бы ярким светом мокрый ореховый прутик.

4

Магда пила кофе, тревожно ожидая прихода Сузи. На страшных чудовищ, притворяющихся людьми, она старалась не глядеть, поэтому делала вид, что читает газету, хотя не могла различить ни единого слова.

Прошло около часа или чуть больше.

Чудище-официант остановился около нее и, любезно оскалив зубы, сообщил, что кафе закрывается. Магда расплатилась, но с места не встала.

Минут через десять чудище еще раз обратилось к ней с напоминанием.

— Что-то рано вы закрываетесь, — заметила Магда.

— После наступления сумерек здесь редко кто ходит, — снова любезно осклабилось чудище. — Нет смысла держать кафе открытым. Мадам? — официант уже более настойчиво попытался выпроводить Магду. Та брезгливо стряхнула его когтистую лапу с рукава своей куртки.

— Я никуда не пойду, — объявила она.

— Ты что, ночевать здесь собралась? — чудище отбросило всякую учтивость.

— Я не выйду отсюда, — твердо повторила она.

Кроме нее в кафе оставался только один человек. Он с любопытством оглядывался на спорившую с официантом Магду и допивал свое пиво.

— Мне что, полицию вызвать? — тихо, но внушительно спросило чудище за стойкой.

— Ну-ну, — сказала с вызовом Магда, понимая, что терять ей уже нечего. — Действуйте!

С полицией чудища связываться не хотели. Чудище-официант подошло к стойке и зашепталось с чудищем-барменом.

Предпоследний посетитель допил свое пиво и пошел к двери. Магда проводила его сожалеющим взглядом.

— Что с ней делать? — донеслось до Магды.

— Браслет, — произнесло чудовище за стойкой, которое, впрочем, стойку покинуло и теперь приближалось к Магде. По габаритам чудище было крупней прочих и, похоже, было здесь главным. — Я вроде видел у нее браслетку на руке! — проговорило чудовище-бармен.

Чудище-официант бесцеремонно схватило руку Магды и оттянуло рукав. Магда попробовала вырваться, но тщетно.

Впрочем, чудище ее руку тут же отпустило.

— Она нас видит! — чуть не в один голос вскричали оба.

— Мадам или мадемуазель, — грозно обратилось к Магде главное чудовище. — Вы не хотите выходить, я вас понимаю, но уйти вам придется.

Он щелкнул пальцами, и освещение в кафе, и без того неяркое, начало меркнуть. Вскоре в подвале воцарилась почти полная темнота, нарушаемая только неярким светом, который попадал через окна и дверь.

Во тьме хозяева подвала будто утратили свою пугающую наружность и превратились в тени с горящими глазами.

— Прошу вас, сударыня, — призрак главного чудовища отвесил старомодный полупоклон и указал на дверь тенью-рукой.

Магда поняла: уходить все же придется.

— Интересно, — сказала она, чтобы хоть немного потянуть время. — Кофе у вас был настоящий или это тоже иллюзия?

— Настоящий кофе за настоящие деньги, — хохотнув, заверил главный призрак.

Магда закусила губу и двинулась к выходу. Сквозь грязное стекло было видно улицу, дома на другой стороне, редкий свет в окнах. С виду там текла простая обыкновенная жизнь… Вот подъехало такси и остановилось всего в нескольких метрах от двери, вот из такси вышла… Сузи! Господи, это была Сузи! Она успела!

Магда рванулась вперед, надеясь, что раз Сузи здесь, то ничто уже не может ей угрожать. Она распахнула дверь, шагнула через порог…

…И оказалась на диком темном пустыре — ни домов, ни такси, ни Сузи здесь не было.

Позади хлопнула, закрываясь, дверь. Магда резко обернулась и успела увидеть, как мелькнула когтистая лапа и обшарпанная табличка «Закрыто» закачалась с той стороны стекла.

Поздно!

Магда постояла возле отрезавшей ее от нормального мира двери. Что делать? Она сделала шаг, еще один. Вокруг было пустынно.

Магда прошла несколько шагов, оглянулась. Дверь уже была не видна.

И тут появились тени.

Тени приближались к ней, точно так же, как тогда, к тому мужчине, что вышел раньше нее.

И отступать уже было некуда…

— Вон! Пошли вон! — неожиданно для себя крикнула Магда.

Тени глумливо захохотали. Они обступали Магду плотным пологом тьмы, сквозь который, кажется, даже невозможно было дышать. Магда закрылась от них, чтобы хотя бы не видеть своего страшного и неминуемого конца.

— Дама с браслетом! — вдруг раздался визгливый голос.

— Ах! Дама с браслетом! — повторил другой, не более приятный.

— Я боюсь ее, боюсь! Боюсь! — завизжал не то первый голос, не то второй, не то чей-то еще.

Магда открыла глаза и поняла, что это обман. Они не боялись ее — они издевались, подступали все ближе, хохотали в лицо; их голоса терзали уши.

— О, госпожа! О, дама с браслетом! Идем с нами, госпожа! Мы отведем тебя в светлый замок, где ты будешь править миром!.. О, грозная госпожа!

Магда завизжала, но черные создания-тени толкали ее, пихали, бесцеремонно волокли неизвестно куда; она отбивалась, но это не помогало.

Тогда, прикрыв голову руками, она прекратила сопротивление. Немедленно ужасные тени отозвались на это новой волной торжествующих криков: они праздновали победу над грозной госпожой — дамой с браслетом.

Ее схватили и поволокли, и сколько длилось это жуткое движение в неизвестность, Магда сказать не могла.

Наконец ее бросили, отметив это новым взрывом невыносимых воплей, — и все разом стихло.

Несколько минут Магда лежала, скрючившись, на голой утоптанной земле, боясь, что зловещие тени вернутся. Но вокруг было тихо и пусто.

Она пошевелилась — ничего не произошло. Ее глумливые преследователи сгинули, будто их не было. Тогда она осторожно села и огляделась.

Вокруг опять был пустырь, опять неведомо откуда лился неясный, струящийся свет. И земля в этом сумрачном пространстве, насколько могла видеть Магда, была усеяна чем-то белым, похожим на высохшие кости.

Это и в самом деле были кости. Рядом с собой Магда увидела разбитый череп, дальше — еще один, еще и еще…

Магда вскочила на ноги. Резкое движение привлекло внимание чего-то темного — похожего на камень или, скорее, на небольшой валун, — что находилось метрах в тридцати от нее, и это что-то засвистело, задвигалось, с шуршанием расправило крылья, как-то неуклюже поднялось в воздух…

Магда шарахнулась прочь. Крылатое создание с шумом обрушилось на нее, опрокинуло на землю, отскочило назад. Магда попробовала встать на ноги, убежать, но крылатое неведомое опять ударило, распахнулась длинная пасть, и острые зубы рванули бок куртки.

Магда уже не пыталась спастись. В бессильном отчаянии она лежала ничком на земле, лишь прикрывая руками голову. Крылатое создание, безусловно, растерзает ее, сожрет, и бедные косточки Магды останутся лежать на этом мрачном пустыре рядом с сотнями других костей и черепов. И Сузи не поможет, не спасет… Она же предупреждала, чтобы Магда не выходила из кафе!..

Но крылатое чудовище почему-то не торопилось кидаться на Магду. Магда прислушалась к шорохам, открыла глаза, чуть отвела руку, прикрывающую лицо. Чудище было неподалеку, оно склонило страшную зубастую голову к костистому плечу и что-то близоруко рассматривало, кося влажным, карим — как у лошади, неожиданно подумала Магда, — глазом. Магда чуть шевельнулась. Чудовище негодующе свистнуло на нее и опять обратилось к созерцанию интересующего его предмета.

Магда осторожно вытянула шею. Несмотря на смертельную усталость, ею овладело чисто женское любопытство.

Это было нечто маленькое, круглое, непонятное. Крылатая тварь тронула нечто своей птичьей лапой, и оно перекатилось ближе к лицу Магды.

Яблоко.

Маленькое желтое яблочко, «наилучшее яблочко для наилучшего варенья», одно из тех, что Сузи дала Магде на пробу; да только Магда забыла попробовать — так и носила в кармане куртки.

Чудовище отскочило на несколько шагов, свистнуло, прыгнуло вперед, вытягивая шею, и склюнуло яблоко. Окрестности огласились жутким свистом. Магда отшатнулась, зажимая ладонями уши. Тварь, умолкнув, сидела в трех шагах от Магды и злым карим глазом, будто прицеливаясь, посматривала на нее.

Магда быстро сунула руку в полуоторванный карман, нашарила и вынула еще одно яблочко. Она вовсе не собиралась кормить чудовище с руки, но крылатая тварь быстро схватила яблоко с ладони, издала еще один, почти невыносимый свист.

Больше яблок в кармане не было; высыпались они, что ли, когда толпа галдящих теней тащила ее сюда, на растерзание этой крылатой твари?

Между тем чудовище, перекатываясь с одной короткой лапы на другую, подковыляло еще ближе к Магде и ткнулась жестким клювом-пастью в ее ладонь. Магда испуганно отдернула руку. Чудовище свистнуло, как показалось Магде, чуть обиженно и ткнулось в колени.

— Ты что? — озадаченно спросила его Магда. — Ты меня есть не будешь?

Свистящая тварь, в восторге от того, что с ней разговаривают, подскочила, засвистела тихонько и попыталась облизать Магде лицо длинным жестким языком. Отворачиваясь от тошнотворного дыхания, Магда отмахнулась и чуть не силой отвела зубастую пасть в сторону. На ощупь чудовище оказалось каким-то чешуйчатым, но не скользким, как рыба, а сухим, скорее, шероховатым.

— Ты дракончик, что ли? — спросила Магда.

Чешуйчатая зубастая тварь восторженно засвистела. Магде показалось, что тон свиста изменился, стал мягче, не таким резким, как тогда, когда «дракончик» нападал на нее.

Магда неуверенно положила руку на спину дракончика — тот не отстранился, не дернулся в сторону — и встала, выпрямившись во весь рост.

— Дракончик, ты знаешь, как отсюда выбраться?

Дракончик посвистывал и блаженно терся о ноги Магды. Размером он был с крупную собаку, да и поведением напоминал щенка.

— Глупый дракоша, — облегченно проговорила Магда, — ничего-то ты не знаешь! А если Сузи меня не найдет? Мне тут вечно сидеть?

Дракончик уставил в Магду преданнейший взгляд и залился возбужденным свистом.

Во тьме, окружавшей их, Магда вновь уловила начавшееся шевеление.

— Эй вы, тени! — крикнула Магда, окончательно прогоняя страх. — Где дорога обратно к кафе?

Но это были не те черные существа, которые притащили сюда Магду. Мощно свистнув, огромное чудище бросилось на нее из сумрака. Магда шарахнулась, мигом забыв о том, что перестала бояться. А ее дракончик, отчаянно засвиристев, метнулся между ней и своим большим сородичем, весь надулся, расправил крылья, растопырил игольчато-перепончатое жабо вокруг шеи и зашипел вдруг резко, отрывисто.

Большой дракон, который размером был в несколько раз больше щенка-дракоши, недоуменно фыркнул, останавливаясь.

— Ш-шшь! Ш-шшь! — коротко прошипел дракончик, смело наступая на своего сородича.

Большой дракон негодующе засвистел в ответ и, неловко взлетев и тут же опустившись на землю, вдруг сложил крылья. Магда замерла, не веря глазам: грозное чудовище развернулось и вперевалку пошло прочь, куда-то в сумрак. Магде даже показалось, что она слышит его недовольное ворчание — так мог бы ворчать взрослый, которого непослушный малыш выгнал из комнаты, чтобы тот не мешал его Малышевым играм своим взрослым присутствием.

— Хороший песик, — с облегчением сказала Магда дрожащим голосом дракончику и погладила его где-то в районе, как ей показалось, ушей. Дракончик отметил это событие целой руладой из свистящих и шипящих звуков.

И тут Магду осенило. Она поняла, как может выбраться отсюда! Магда, как за ошейник, схватила своего песика за опавшее кожистое жабо и проговорила, пытаясь придать голосу командные интонации:

— А ну-ка, ищи яблоки! Ищи!

Мало было надежды, что тварь сможет отыскать несколько маленьких яблочек, потерянных, пока злобные тени волокли Магду по мрачному пустырю; еще меньше было надежды, что бестолковый драконий щенок вообще поймет, что от него требуется. Но дракончик понял! Он вытянул тощую шею, повел длинным клювом-пастью и, вертя головой, поковылял на куцых лапах, держась явно какого-то одного направления.

— Надеюсь, ты ведешь меня не к себе домой, — пробормотала Магда, наклонясь к нему. И тут же пожалела, что наклонилась, — дракончик полез облизывать лицо.

— Фу, фу, глупый! — увернулась Магда.

Дракончик растопырил крылья и закружился на месте, покачивая головой.

— Поиграть хочешь? Давай лучше яблоки искать.

Дракончик недовольно сложил крылья и поковылял дальше. С трудом пройдя десяток метров, он оживленно затрепетал крыльями и засвистел.

— Нашел?! Умница!

Дракончик понюхал крохотное яблочко, склевал, вскинул голову, проглотил и обратил преданный взор на Магду.

— Ищи еще, малыш! Пожалуйста, ищи!

Дракончик нашел еще одно яблочко, потом еще… Магда оглядывалась вокруг, но не видела ни стены, сливающейся с тьмой, ни двери, через которую вышла сюда. «Она должна быть здесь! — молила Магда. — Она не могла исчезнуть!», хотя понимала, что двери могло и не быть на месте, что она могла исчезнуть — ведь Магда находилась совсем в другом мире, где вещи и события были не такими, какими, казалось бы, должны были быть.

«Сколько их было в той пригоршне, что сунула мне в карман Сузи? — думала Магда. — Четыре, пять, шесть?»

— Ищи, мой умный песик, — просила она дракончика.

Дракончик нашел еще что-то и обиженно зашипел. Магда подняла находку — это оказалась пуговица от ее куртки.

— Это мое, — сказала Магда, кладя пуговицу в карман. — А ты ищи яблоки, малыш.

Она неспешно шла за ковыляющим в поисках яблок дракончиком и смотрела, смотрела вперед, где должна была — просто обязана! — находиться дверь в кафе.

Что-то высверкнуло сбоку. Магда оглянулась, присмотрелась и увидела! О боже, она чуть было не прошла мимо того, что искала!

Дверь была рядом. Она была открыта.

На пороге сидела Сузи, плескала перед собой белесой чуть фосфоресцирующей жидкостью и тихо, шепотом, что-то бормотала, вглядываясь во тьму слепым взглядом.

— Сузи! — крикнула Магда и бросилась к подруге.

Сузи не повернула головы, будто оглохла.

— Сузи!! — отчаянно крикнула Магда, остановилась в двух шагах от порога. — Сузи, ты видишь меня?! Сузи!!!

Сузи вздрогнула, будто очнулась, и, увидев наконец перед собой Магду, протянула к ней руку.

Магда ринулась вперед, схватилась за холодную мокрую руку подруги. Сузи рывком потянула ее к себе, и Магда, почти не держась на ногах, ввалилась в кафе. На мгновение она, кажется, потеряла сознание, прислонилась к двери и, сползая на пол, почувствовала, как в нос ей проникли сильнейшие ароматы бог знает чего, в уши — оглушительный шум, а в глаза — ослепительный свет. Жидкость, которую Сузи лила за порог, пламенела, как растворенное солнце.

— Боже мой, Сузи, неужели это ты? — выдохнула Магда.

Сузи, не ответив, осторожно встала у порога, отставив в сторону пластмассовую канистру.

Потерявший свою новую подружку дракончик подковылял к двери. Магда только сейчас рассмотрела, какой он красивый — яркий, пестрый, сверкающий, как расшитый золотом цыганский платок.

— О, дракоша! — ласково позвала Магда, протягивая ладонь, но Сузи грубо отпихнула ее руку, быстро захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной.

— Быстро! — закричала она Магде. — Живо открывай корзину! Слышишь?

Дверь дрожала от ударов обиженного в лучших чувствах дракончика, бившегося в нее всем телом.

Магда оглянулась, увидела то, о чем говорила Сузи, и откинула крышку. Сузи, по-прежнему удерживая дверь спиной, пихнула ногой стоящую рядом канистру, из которой выплеснулась струя пламенеющей жидкости. Магда зажмурилась — в подвале будто полыхнул костер.

Перепуганный петух взлетел над корзиной, неуверенно произнес: «кук…», поперхнулся.

— О господи! — взмолилась Сузи. — Да кукарекай же, мясо ты бульонное!

За ее спиной треснуло стекло; Сузи вскрикнула.

— Кукареку! — растерянно объясняла петуху Магда. — Скажи: ку-ка-ре-ку.

Петух попробовал еще раз, но тут со звоном выпало разлетевшееся в крошку стекло, и в отверстие просунулась разинутая пасть дракончика. Раздался нарастающий свист, и у Магды помутилось в глазах.

А петух весь взъерошился, встрепенулся, захлопал крыльями, вытянул шею и наконец-то прокукарекал по полной программе:

— … КУ! — КА!! — РЕ-КУ-У-У!!!

И в то же мгновение все переменилось. Все!

Магда огляделась: шипящая пасть в разбитом стекле исчезла, да и само стекло было целым, хотя и мутным; Сузи все еще стояла, прижимая дверь, и смотрела себе за спину; сияние от разлитой жидкости стало меркнуть…

В конце концов Сузи нашла в себе силы отодвинуться от двери — и дверь не шелохнулась. Она поймала петуха, запихнула его в корзину, сказала устало:

— Все, пошли, — лениво отбросила ногой валяющуюся на полу канистру, вцепилась дрожащей рукой в плечо Магды и подтолкнула ее к двери.

Магда открыла дверь не без труда, хотя понимала: да, все, можно выходить, превозмогла себя и шагнула через порог.

Улица. Обыкновенная ночная городская улица.

— Туда, — показала Сузи на подъезд дома напротив. Она еле держалась на ногах, ее трясло.

Магда отобрала у нее корзину с петухом и, придерживая под локоть, повела через улицу.

Они вошли в подъезд, поднялись на второй этаж. Сузи остановилась перед одной из дверей, открыла крышку корзины и, позвонив, повела петушиной головой перед дверным глазком. Дверь квартиры тут же отворилась, и из нее выскочил незнакомый парень, подхватил обессилевшую Сузи и бережно повел ее в прихожую. Магда прошла следом… В полутьме она ничего особенного разглядеть не могла, увидела только сидящего в комнате старика в кресле.

Поставив петушиную корзину на пол, она поздоровалась с хозяином, потом ее взгляд упал на Сузи, и Магда ахнула:

— Боже мой, Сузи! У тебя вся спина в крови!

— На себя посмотри, — вяло огрызнулась Сузи и спросила парня: — Ив-Люк, где бы тут у вас прилечь?

Магда и Ив-Люк уложили ее на старомодный диван, Ив-Люк принес из кухни воды, а Магда осторожно освободила спину Сузи от лохмотьев, в которые превратилась льняная рубашка.

— Тут кусок кожи вырван! — с ужасом воскликнула она. — Я вызываю «скорую»!

— Нет! — вяло возразила Сузи и назвала другой номер. Это был номер телефона ее знакомого врача, который, едва услышав, что Сузи Героно ранена, и узнав адрес, коротко ответил: «Ждите!» и бросил трубку.

Пока ждали врача, Магда рассказала о том, что случилось с ней после того, как она позвонила Сузи из кафе. Ее не перебивали. Старик слушал молча, но внимательно; внук возился от нетерпения задать вопросы, но, встречая строгий взгляд деда, сдерживался; Сузи слушала, устало прикрыв глаза, и, казалось, дремала. Только однажды она выговорила зло:

— Говорила тебе — не выходи из кафе!

— Но…

— Зубы надо было им заговаривать, — цедила слова Сузи. — Это же сумеречные бесы, ничего бы они тебе не сделали. А ты, как дура, сама вышла в Приглушенный мир.

Виновато вздохнув, Магда продолжила рассказ. Порой ей казалось, что Сузи потеряла сознание, но стоило ей остановиться, та махала рукой: дальше, дальше! Услышав о «дракончике» и яблоках, Сузи тихо сказала:

— Повезло тебе.

О том, как Магда подружилась с «дракончиком» и как он привел ее обратно к дверям кафе, Сузи выслушала молча, не перебивая.

— И когда я тебя увидела…

— А что же твой «хороший песик» сирену не отогнал? — вздохнула Сузи.

— Так это же он в дверь и ломился! — проговорила Магда.

— Что? — Сузи даже поднялась на локте, будто собиралась встать. — Это и был твой «дракончик»?

Ив-Люк заставил ее опуститься.

— Не двигайтесь! Кровь же течет…

— Надо же, — усмехнулась она с закрытыми глазами, — сирену приручить! Этого и в бреду не придумаешь…

— Сирену? — переспросила Магда. Сирен она представляла иначе; правда, и знала она о сиренах совсем мало; однако сирены, описанные в «Одиссее», мало были похожи на ее радужного «дракончика».

Наконец под окнами раздался звук подъезжающего автомобиля, а через минуту в комнату, нагнув голову под притолокой, вошел врач, более похожий на санитара из кино про психушку — разве что почему-то В старомодных очках, но такой же шкафообразный и с лапищей, в которой стандартный медицинский саквояж выглядел дамским ридикюлем.

— Здравствуйте, доктор Жарре, — развеяла общие сомнения Сузи. — Опять я попала в историю.

Доктор Жарре не удостоил ее ответом, оглядел притихшую компанию, поставил свой ридикюль и, басовито сказав значительное «Так!», с ходу занялся делом.

И когда доктор Жарре разогнулся, едва не задев макушкой потолок, Сузи оказалась аккуратно перевязанной и мирно посапывала.

— Так, — повторил доктор Жарре, снова обводя присутствующих взглядом. Его глаза безошибочно остановились на Магде. — Что у нас здесь?

Магда зажмурилась. Но из нового приключения она вышла, отделавшись только пластырями на двух-трех оставшихся от когтей сирены глубоких ссадинах и двумя уколами: противостолбнячной сыворотки и чего-то подкрепляющего.

После чего доктор Жарре молча откланялся.

5

О сумеречных бесах и сиренах Сузи рассказала Магде назавтра, после того как они отоспались и Ив-Люк отвез их обеих домой к Сузи.

Сумеречные бесы — самые коммерческие существа среди «темного народа». В мелочах они необычайно щепетильны, и их девиз: «Настоящий товар за настоящие деньги». Но своей выгоды они никогда не упустят. Надо полагать, сказала Сузи, что «сумеречное кафе», в которое попала Магда, было одним из коммерческих предприятий сумеречных бесов, устроенное для совершения сделок с черными тенями. Кто такие эти черные тени, которые кормят сирен человечиной, Сузи говорить не стала: «Не знаю и зря болтать не буду». А вот чудовище-бармен оказался, по описанию Магды, очень похож на мурги. А сирены — это потомки отдельной ветви динозавров, каким-то образом попавшие в Приглушенный мир. Зачем нужны сирены? Сузи предложила Магде представить непредсказуемо работающий генератор акустических колебаний в диапазоне от ультра — до инфразвука мощностью от ста пятидесяти до трехсот децибел. Для Магды, которая была не сильна в точных науках, это было пустым звуком, но она вспомнила свист и содрогнулась.

Браслет с письменами, который сослужил Магде большую службу, Сузи посоветовала бросить в море — теперь, по мнению Сузи, он мог принести только вред.

Так Магда и сделала, в первое же воскресенье специально для того съездив в Гаагу.

ЭПИЗОД ТРЕТИЙ: СУЗИ И ШАНО

ОТДАЙ, КОЛДУН, ТЕНЬ

Не верь колдунам и магам — они обманывают тебя за твои деньги. Но если ты задумаешься над услышанным, то поймешь, что обмана в их словах ровно настолько, насколько ты сам себя обманываешь.

Древняя мудрость

1

Парень был какой-то странный.

Он вошел в бар, остановился на пороге, медленно обвел взглядом помещение, потом прошел к стойке и как-то неуверенно вскарабкался на табурет.

Сначала бармен подумал, что парень под кайфом. Однако он скорее был просто чем-то озабочен. Или расстроен.

Время было еще раннее, неурочное, и посетителей в баре было всего ничего: два каких-то типа устроились в дальнем углу за столиком и тихо беседовали, потягивая пиво, да девушка, которую, насколько знал бармен, звали Шано — она частенько забегала в бар перекусить или просто выпить кофе и имела свой кредит, — за другим столиком что-то втолковывала лысоватому пожилому мужчине. Поэтому бармен мог уделить больше внимания странному парню.

Как только не одеваются люди! Бармен всякого повидал в своем заведении, и все же не мог понять, с какой стати молодой человек разгуливает одетым по моде начала века. Вообще-то в моде бармен разбирался не особенно, но покрой пиджака, часы на цепочке, выглядывавшие из жилетного кармашка, трость и смешная шляпа-канотье — такое он видел только в старинных фильмах. Или в фильмах из старинной жизни — словом, в кино. Вот именно, в кино…

— С киностудии? — высказал догадку бармен.

— Угу, — подтвердил молодой человек, проведя глазами по рядам бутылок за спиной бармена.

— Чего-нибудь выпить? — осведомился бармен.

— Коньяку? — предположил молодой человек.

Бармен поставил на стойку пузатую рюмку.

— Поцапались с режиссером?

— Что-то вроде, — вяло отозвался актер. — Э-э… а это не газета у вас? Позвольте?

Парень прислонил трость к стойке и взял газету.

Бармен с любопытством следил, как тот читал; забавный все-таки попался посетитель, у него не только одежда необычная, но и манера изучать газеты: быстро, не задерживая взгляда на каких-то отдельных сообщениях.

Тем временем лысоватый собеседник (Клас Шуман, сыскное агентство «Шуман и сыновья») девушки по имени Шано (Шано Шевальер, сыскное агентство «Мюллер и Шевальер») встал и откланялся.

Еще беседуя с Шуманом, Шано привычно отметила странность парня и краем уха услышала его короткий диалог с барменом, а сейчас, оставшись одна и оглядев «актера» внимательней, решила, что парень, пожалуй, врет. Никакой он не актер, что-то тут другое.

В бар вошел полицейский и, остановившись рядом с «актером», попросил пива. Шано заметила, как дрогнула держащая газету рука парня, но лицо осталось таким же, как и было, — вялым и безразличным.

«У парня проблемы», — подумала Шано. Вся таинственность могла оказаться мыльным пузырем; но Шано не любила терять из виду любопытных людей, не зная их имени и домашнего адреса.

Полицейский выпил свое пиво и удалился, а парень просмотрел газету до последней страницы и попросил еще коньяка.

Шано оставила недопитый стакан с соком и перебралась на табурет рядом.

— Что-нибудь с вермутом, Джо, — заказала она. — Не очень крепкое.

— «Золотая долина»? — предложил бармен.

Шано чуть пожала плечами:

— Давай.

Бармен занялся коктейлем, а Шано обратилась к «актеру»:

— Что-нибудь не так, парень?

Вместо ответа «актер», даже не повернув к ней лица, сунул руку в карман, и по стойке в сторону Шано скользнула монета.

— Пожалуйста, поищи кого-нибудь другого, — равнодушно проговорил «актер».

— Ошибаешься, парень, я не шлюха, — с усмешкой произнесла Шано, подбрасывая и ловя монету.

Бармен подмигнул, подавая ей бокал.

— Ну, извини, — развел парень руками, не отрывая глаз от газеты.

Шано припечатала монету к полированной доске и подвинула к себе бокал. И только тут обратила внимание на аверс. Монета вполне соответствовала облику парня — тоже начала века, и ей, этой монете, полагалось бы быть золотой — если, конечно, она была настоящей.

— Двадцать крон… — задумчиво произнесла Шано, скосившись на парня. — Да, была эпоха… Что с тобой все-таки стряслось?

Парень повернулся к ней:

— Что тебе от меня нужно?

— Я коллекционирую интересных людей, — невозмутимо сообщила Шано. — Ты мне интересен.

— Я бы предпочел видеть на твоем месте свою бабушку, — задумчиво буркнул «актер».

— В чем же проблема? — с готовностью отозвалась Шано. — Езжай к своей бабушке.

— Увы, моя бабушка уже давно покойница.

— Соболезную, — сказала Шано без малейшего сочувствия. — Но похоже, тебе действительно нужна помощь.

Парень посмотрел на нее недоверчиво.

— Ты помогаешь всем, кто подвернется?

— Только тем, кто в моей коллекции, — сказала Шано. — Возможно, мне еще удастся на тебе подработать.

— Понятно, — кивнул парень, — деловой разговор. И чем ты промышляешь?

— Я решаю проблемы. Или создаю их, — туманно объяснила Шано.

Парень развеселился.

— О, проблемы у меня действительно есть! — сказал он.

— Какие же?

— Мне нужно жилье, обычная одежда и небольшой денежный заем.

— Надеюсь, ты не брачный аферист? — уточнила Шано.

— Избави боже! — преувеличенно ужаснулся «актер». — Есть масса других способов выманивать у людей деньги. — Он перешел на серьезный тон. — И раз уж у нас пошел действительно деловой разговор, я, пожалуй, даже готов выписать вексель.

— Вексель? — улыбнулась Шано. — Зачем вексель? Достаточно пока этого, — она подбросила и снова поймала золотой двадцатикронник с профилем Алексиса-Дольфиуса Четвертого и цифрами «1896». — Будем считать это авансом.

«Актер», казалось, несколько удивился, но согласно кивнул.

— А счет, — продолжала Шано, — я представлю после, за это можешь быть спокоен. И если тебе действительно нужно жилье, то пошли. У меня нет причин торчать в этом баре весь день.

Парень опять кивнул и поднялся с табурета.

— Сколько с меня? — спросил он бармена.

Шано, поняв, что странный парень намерен расплатиться очередным золотым, поспешно перехватила его руку:

— Приплюсуй его коньяк к моему счету. Потом сочтемся, — объяснила она «актеру», подхватывая его под локоть.

Тот добродушно пожал плечами, опуская обратно не успевший появиться из кармана кошелек. Так они вышли на улицу.

Шано завертела головой, подыскивая такси, и не упустила случая заметить:

— Ты, видно, с Луны свалился? Расплачиваться золотом в баре! Или они у тебя фальшивые?

— Проверь, — предложил парень, небрежно поигрывая тросточкой.

Подкатила машина. Таксист присвистнул, оглядев костюм парня.

— Это что, нынче мода такая? — спросил он.

— Нет, — сухо бросила Шано, садясь на заднее сиденье и отодвигаясь; парень опустился рядом и потянул на себя дверцу.

Такси тронулось.

— Бульвар принцессы Анны-Лотты, дом семнадцать.

Таксист кивнул, поглядывая на «актера» в зеркальце заднего вида.

Шано подумала, что стоит, пожалуй, дать таксисту простое объяснение странного облика пассажира. Тем более что его уже придумали за нее.

— Что вы сегодня снимали?

— А? — склонил к ней голову парень. — Извини, я не расслышал.

— Какой эпизод снимали сегодня? — повторила Шано.

— А, — взмахнул небрежно рукой «актер». — Очередное душещипательное приключение юной девицы.

— Так вы киноактер! — воскликнул таксист даже как-то разочарованно. — То-то я смотрю, где-то вас видел…

— Мы сейчас столкнемся с автобусом, — холодно заметила Шано. — Не отвлекайтесь.

Таксист отвернулся, и дальнейшее путешествие прошло в полном молчании. Шано с любопытством поглядывала на «актера», «актер» с любопытством поглядывал по сторонам. Лицо у него оставалось бесстрастным, только руки, скрещенные на рукояти трости, выдавали волнение.

Машина остановилась у подъезда многоэтажного дома. Шано сунула таксисту банкноту. Парень растерянно шарил по дверце, пришлось перегнуться и помочь.

— Актеры тоже поддают, — добродушно заметил таксист.

Шано, не ответив, вышла из машины и раздраженно хлопнула дверцей.

— Ты живешь здесь? — спросил парень.

— Иногда, — ответила Шано, направляя его к подъезду. — Но сейчас квартира свободна, можешь пожить.

Немолодая дама, выходившая из лифта, с изумлением воззрилась на странный костюм парня. Тот любезно приподнял шляпу и обворожительно улыбнулся.

— Тебе надо было переодеться на студии! — громко сказала Шано. — Что ты людей пугаешь!

Парень зашел вслед за ней в лифт. Шано нажала кнопку двадцать второго этажа.

Парень прислонился плечом к стене, наблюдая за сменой чисел на электронном табло.

Лифт остановился. Они вышли из кабины; Шано вынула из сумочки ключ и открыла дверь. В квартиру парень тоже хотел войти следом, но Шано уступила дорогу.

— Проходи, проходи, — приободрила Шано. — Поживешь пока здесь. Что тебе купить из одежды?

— На твое усмотрение.

— Курева принести? — спросила Шано.

— Я не курю.

— Ладно, не скучай! — и захлопнула дверь.

Пока она ходила за покупками, заметно стемнело; возвращаясь, Шано глянула на окна квартиры и увидела, что они темны.

«Ха, — мелькнула у нее мысль. — Обворовал и смылся!» Но эта мысль почему-то не расстроила — видимо, Шано сама не поверила ей.

Когда, войдя в квартиру, Шано бросила пакет с покупками на тахту, на фоне окна возник силуэт и «актер» вышел из балконной двери.

— Сумерничаешь? — не удивилась Шано, щелкая выключателем.

Парень зажмурился от яркого света.

Шано подошла к окну, дернула за шнур. Штора упала, закрывая комнату от посторонних взглядов.

— Приятно, оказывается, покупать мужскую одежду, — заметила она, выкладывая покупки. — Чувствуешь себя замужней женщиной. Вот джинсы, куртка, свитер, рубашки, носки, носовые платки, белье, пижама… Туфли — по-моему, тебе как раз. И домашние тапочки тоже. Забыла спросить, каким кремом для бритья ты пользуешься? — продолжала Шано. — Купила наугад. Подойдет?

— Подойдет, — согласился «актер», безразлично взглянув на тюбик.

— Одеколон — кажется, как раз тот, каким от тебя пахнет, — продолжала Шано. — Приятный запах. Ну, мыло, зубная щетка и прочее — это сам разберешься. В этом пакете еда — не морить же тебя голодом. Сейчас я поджарю бифштекс.

Шано подхватила продукты и скрылась в кухне. Пока она гремела там сковородками и хлопала дверцами холодильника, парень переоделся и вышел к ней.

— О! — сказала Шано, бросив на него взгляд. — Теперь совсем другое дело. Садись.

Готовя кофе, Шано посматривала, как «актер» ест мясо. Похоже, он был очень голоден, но о приличиях не забывал: ел красиво и неторопливо, как на дипломатическом приеме.

— Что будешь делать? Теперь у тебя есть жилье, одежда.

— Не знаю, — ответил парень, неопределенно повертев вилкой. — Пожалуй, пока ничего. Осмотрюсь.

— Будешь приходить в себя? Что все-таки с тобой случилось, а?

Парень промолчал.

— Только не говори, что ты поругался со своей девушкой, — проговорила Шано, поняв, что «актер» ничего не собирается рассказывать. — Это будет удар по моему самомнению!

Он улыбнулся, но опять ничего не ответил.

Шано допила свой кофе и встала.

— Ладно, мне пора. Постельное белье найдешь в шкафу. Надеюсь, постелить не поленишься? Кажется, я ничего не забыла. Еды тебе хватит на неделю, с голоду не умрешь.

Парень покивал головой.

— Выходить будешь?

— Вряд ли, — ответил он. — Не думаю, чтобы мне захотелось погулять.

— На всякий случай вот тебе деньги, — Шано положила на стол несколько бумажек. — Если что, позвони мне, телефон здесь, — она положила на стол визитную карточку.

«Шано Шевальер», — прочитал парень и улыбнулся.

— Я забыл представиться. Меня зовут Мартен Саба.

— Приятно познакомиться, — улыбнулась Шано. — Ну-ка вспомни, что тебе еще нужно?

— Если не трудно, принеси пару книг, — попросил Мартен. — Что-нибудь по истории синематографа и всемирная история за последние сто лет.

«Синематограф»… Шано кивнула.

— Каких авторов?

— Все равно. Главное — не очень кратко.

— Хорошо, — Шано вспомнила о ключе, заглянула в сумочку. — На всякий случай вот ключ. Завтра днем загляну.

Парень любезно сказал:

— До свиданья.

Все-таки этот «актер» был странным, даже если забыть одежду и старое золото. Какой-то он был… чересчур сдержанный, что ли. Словно боится сделать неверный шаг.

Спустившись вниз, Шано предупредила швейцара, что в ее квартире будет жить приятель; потом вышла на сияющую вечерними огнями улицу и прошла три квартала до своей постоянной квартиры.

Эту квартиру — на последнем этаже старого дома — она любила. Окна с одной стороны выходили на улицу, с другой — на плоскую крышу соседнего дома; в теплую погоду Шано открывала окно нараспашку и выносила на эту своеобразную веранду кресло и столик — окна других квартир сюда не смотрели, и Шано пользовалась «верандой» единолично.

Едва войдя в квартиру, Шано подошла к телефону.

— Алло, Виллем, как поживаешь?

— Отлично поживаю! — бодро отозвался Виллем Хорн, ее осведомитель в полиции.

— Завтра утром надо встретиться, — сказала Шано. — У меня есть чашка, а на чашке — пальчики. Надо бы проверить, не числятся ли они в картотеке.

— Нет проблем! — ответил Виллем. — Были бы пальчики, а дело найдется. Встретимся как обычно?

Шано переложила чашку, из которой «актер» Мартен пил кофе, в бумажный пакет, а пакет — чтобы не забыть — спрятала в большую сумку, с которой собиралась ходить завтра.

Следующий звонок был к Адаму Штреху, пожилому библиотекарю.

— Что вам нужно на сей раз, мадемуазель Шано? — деловито спросил господин Штрех.

— Что-нибудь по истории кинематографии и какую-нибудь книгу по истории двадцатого века. Не очень краткие, но и не слишком подробные.

— А конкретнее?

— Даже не знаю, — ответила Шано. — Это для одного моего приятеля. Он кинорежиссер, — попробовала объяснить она, — но, сами понимаете, человек далекий от реального. Художник…

— Ну, хорошо, — ответил господин Штрех. — Что-нибудь придумаю.

2

Назавтра Шано с самого утра встретилась с Виллемом, отдала пакет с чашкой и договорилась о новой встрече ближе к обеду. Потом она заглянула в библиотеку Музея естествознания.

Господин Штрех уже приготовил для нее два увесистых тома.

— Вероятно, это подойдет, — произнесла Шано, глянув на названия.

Однако господин Штрех всегда отличался особой добросовестностью.

— Я тут нашел еще одну книжку, — сказал он. — Очень наглядно, она для детей.

— Да?

— Но она по-французски, — продолжил господин Штрех, показывая книгу.

«Лица вещей», прочитала Шано название. Предисловие начиналось так: «Дорогой друг! Тебя окружает множество вещей, ко многим ты привык и не представляешь мир без них. А ведь еще сто лет назад мир был совсем иным. Прочитай эту книгу, и ты узнаешь, как изменялись в течение последнего века лица вещей!»

Шано пролистала книгу.

— Даже если ему не подойдет, я сама с удовольствием полистаю, — поблагодарила она.

Сложила книги в свою спортивную сумку, занесла их Мартену и отправилась на вторую встречу с Виллемом.

Виллем ожидал Шано в небольшом кафе недалеко от Главного полицейского управления.

— Неужели нельзя оставить этого дедка в покое? — с ходу поинтересовался он. — Не занимайся живодерством, старикан и так скоро сыграет в ящик. Я вообще удивляюсь, что он еще жив до сих пор! Хотя как профессионал я согласен — личность он весьма любопытная. Где ты его откопала?

— Погоди-погоди, — нахмурилась Шано. — Ты о чем?

— Да о пальчиках на твоей чашке!

— Ты хочешь сказать, они принадлежат какому-то старику? — спросила Шано.

— Какому-то! — фыркнул Виллем. — Не какому-то, а самому Мартену Саба!

— Самому? — переспросила Шано.

— Именно — самому! Плохо знаешь историю отечественной криминалистики, — укорил ее Виллем. — Этот парень в свое время едва не стал северингийским Аль-Капоне. Правда, он куда-то сгинул в одиннадцатом году и посмотри-ка когда объявился!

— Когда он сгинул? — снова переспросила Шано.

— В девятьсот одиннадцатом, — отчеканил Виллем. — Вот, я принес тебе копию досье.

Шано растерянно наморщила лоб:

— Послушай, сколько же ему сейчас лет?

— Точная дата рождения не известна, — отозвался Виллем. — Но никак не меньше ста.

Шано задумчиво покивала. Пропал в девятьсот одиннадцатом году… Да, все сходится: одежда, трость, золотые кроны… Чего-то подобного она подсознательно и ожидала. «А он неплохо сохранился для своего возраста, — подумала Шано и тут же задала себе вопрос: — Вот только интересно — как?»

3

Мартена Саба, который не успел стать северингийским Аль-Капоне, на самом деле звали Мартен Дюпон. Дюпон — была фамилия его матери; а отца у него не имелось. Рос он, как и прочие мальчишки в портовых пригородах Генотана, шалопаем; воровство считалось доблестью, драки — делом чести.

Когда Мартену было пятнадцать, он пырнул ножом своего недруга с соседней улицы и сбежал из Генотана в Корису. Генотан, конечно, был ему родным домом, но был он родным домом и для дружков убитого, которые поклялись отомстить Мартену; столица же была местом неизведанным, неизвестным, хотя и, по общему мнению портовой шпаны, скучным.

В Корисе Мартен скучал и скрашивал скуку чтением дешевых выпусков авантюрных романов; в романах действовали ловкие сыщики, которые с помощью самых современных средств — телефона, аэроплана и даже кинематографа — ловили самых невероятных злодеев.

Мартен, читая эти романы, делал свои выводы. Сыщикам, конечно, слава и почет, но больших денег — по-настоящему больших денег — этим ремеслом ни заработаешь. Это в романах благодарные графы одаривают их кольцами с бриллиантами в тридцать каратов, а знакомые Мартену сыщики были просто полунищими пронырами, которых презирали все. Нет, такой славы Мартен себе не желал.

Но был другой вывод: если ты будешь ловчей и хитрей, чем полиция, если ты будешь умнее, если будешь лучше вооружен — ты выйдешь победителем.

У кого-нибудь другого эти размышления так и остались бы мечтами; Мартен же был слишком энергичен, чтобы оставаться в бездействии. Вдобавок ко всему Мартен был наблюдателен и умен.

Первое крупное дело он провернул в магазине Ланеля: инсценировал пожар и благополучно смылся с дневной выручкой. Читая на следующий день газеты, Мартен веселился: у страха глаза велики — худенький парнишка в глазах ограбленного Ланеля превратился в здоровенного громилу. Однако тогда же, после этого ограбления, Мартен задумался о своем облике. Мятые штаны и куртка были хороши для генотанских улочек, здесь же, в зажиточных районах, они вызывают подозрение.

Следующий свой подвиг Мартен совершил, переодевшись гимназистом, — ему хотелось повторить трюк с пожаром, но он удержался и устроил наводнение.

Потом все покатилось как по маслу: в течение полугода, используя разные уловки, Мартен совершил с десяток ограблений, обнаглел и отправился на гастроли в Париж.

Там, однако, было хуже. Париж, в отличие от Корисы, был городом шумным, многолюдным; парижане посмеивались над северингийским выговором Мартена, а когда тот вздумал провести несколько ограблений, ему очень быстро указали, что Париж — для парижан, а не всяких там проходимцев; на память об этих гастролях у него остался небольшой шрам под нижним левым ребром.

Одним словом, парижское турне оказалось для Мартена убыточным, и он вернулся искать доходов в родном отечестве. По своей привычке учиться на каждом промахе Мартен впервые задумался о разделе сфер влияния. К тому времени он уже начал создавать свою банду и однажды нанес визит в Генотан, чтобы укрепить там свои позиции. Визит вылился в поножовщину, которую Мартен оборвал револьверной стрельбой; полиция по привычке вмешалась только тогда, когда порядок был восстановлен. Обе стороны горячо заверили представителей власти, что да, было небольшое недоразумение, но теперь все улажено — чего не бывает между старыми друзьями… Портовые кварталы Генотана приняли своего блудного сына.

В то время в книжках, которые все еще почитывал Мартен, и сыщики и преступники неизменно пользовались гримом и переодеваниями. Мартен со свойственным ему увлечением принялся экспериментировать над своими подручными и знакомыми гулящими девицами и очень скоро пришел к выводу, что на самом деле грим мало что дает. Оказалось, что люди практически не смотрят в лица друг другу. Загримируйте человеку лицо, но оставьте его в прежней одежде, хорошо знакомой в квартале, — и его будут узнавать на улице, даже не замечая измененного лица. Тогда Мартен обратил свое внимание на другие возможности: переодевание и изменение походки, осанки, жестов, — но коробку с гримом, как вспомогательное средство, держал под рукой. По старой памяти к нему порой обращались девицы, которым надо было замазать синяки, поставленные неделикатными дружками, и Мартен обычно им не отказывал, хотя в его положении главаря банды это казалось не очень солидным. Впрочем, он и не стремился выглядеть солидно — его по-юношески обаятельная улыбка не раз служила ему добрую службу в обращении с властями и конкурентами — разве можно было поверить, что человек с такой улыбкой может быть главарем банды или достойным соперником? Улыбка и беззлобный юмор действенны порой не меньше, чем наставленный в лоб револьвер.

К двадцати семи годам Мартен был уже столь крупной фигурой, что мог позволить себе не участвовать напрямую в делах, на которые посылал своих бойцов. Он стал осторожен; он, конечно же, уже попал в поле зрения полиции, но не давал теперь повода взять его на горячем. Деньги приходили в его руки уже чистыми, неоднократно обмененными; ни к чему, что могло бы послужить уликой против него, он не прикасался, а что касается его редких встреч с сообщниками — ну и что? нельзя уж и рюмочку пропустить с друзьями детства…

Ему становилось тесно в низах северингийского общества; не то чтобы он хотел громкой славы, но честолюбие у него имелось. А выбиться в верха с его происхождением шансов было мало. Даже деньги не могли помочь: в консервативной Северингии невозможно войти в респектабельное общество с капиталом сомнительного происхождения — нувориша все равно будут сторониться и тихо презирать.

Наметив путь через Париж и Амстердам, Мартен уже готовился превратиться в француза — к иностранцам люди не так придирчивы, — но случай помог ему легализоваться другим способом.

Однажды, зайдя в небогатый театрик на окраине города, он увидел в одной из лож элегантно, будто на большой бал, одетую женщину. Лицо женщины было закрыто вуалью, но Мартен сразу понял, что перед ним настоящая дама. Он, правда, уже видал кокоток, похожих на принцесс, но женщина в ложе не была ни кокоткой, ни принцессой — по мнению Мартена, это была настоящая светская дама.

Дама под вуалью была одна, без сопровождения.

Мартен, поведя глазами, нашел кого-то из служащих театра и поманил к себе. Всего за десять крон он выяснил, что дама приехала в наемном фиакре и купила место в ложе.

Недолго думая, Мартен прошел в ложу и заговорил с незнакомкой под вуалью.

— Прощу прощения, сударыня, — проговорил он учтиво. — Не знаю, что случилось с вами, что вы очутились в этой дыре, но мне кажется, это место для вас совсем не подходит.

— Да? — обернулась дама и благосклонно спросила: — А где же мне место?

Она слегка шепелявила; Мартену уже приходилось слышать нечто подобное — он сам много раз попадал в переделки, после которых челюсти плохо слушаются хозяина.

— В таком великолепном наряде вам бы сейчас блистать в «Принце Альберте», — Мартен имел в виду прием, который начинался как раз сейчас в самом фешенебельном отеле Корисы.

— В «Принце Альберте»… — горько повторила дама. — В таком вот виде?

Она приподняла вуаль. Света в ложе было мало, но Мартену хватило, чтобы убедиться в своих подозрениях: на лице дамы действительно были заметны синяки и ссадины.

Но главное — он узнал эту даму! Это была великая Анна-Эванжелина, звезда синематографа! И как раз на днях все газеты Европы трубили, что Анна-Эванжелина попала в автомобильную аварию; серьезных повреждений она не получила, но красивой женщине порой кажется, что лучше сломать ногу, чем оцарапать шею или сковырнуть ноготь.

Для Мартена вид синяков на женском лице не был внове, и, поужасавшись для виду, он сказал участливо:

— Не огорчайтесь. Немножко грима — и этого ужаса не будет видно вовсе. Уверяю вас!

— О боже! Да на мне уже столько пудры! — возразила Анна-Эванжелина.

— Пудра — это ничто! — горячо заверил ее Мартен. И с поклоном предложил: — Если вы не будете против, то я вызовусь вам помочь. Может быть, мы придумаем что-нибудь…

Почему Анна-Эванжелина согласилась пойти с ним? Что сыграло свою роль: любезный разговор, хорошая одежда или удивительная мальчишеская улыбка неизвестного ей кавалера? А может, несмелая надежда, что этот молодой человек в силах сотворить чудо?.. Как бы то ни было, но великая Анна-Эванжелина ухватилась за протянутую ей соломинку. И нисколько не пожалела об этом.

Тем более что Мартен позаботился о том, чтобы у великой Анны-Эванжелины не зародилось и тени подозрения относительно его намерений — в самом деле, не могла же звезда синематографа пойти куда-то невесть с кем?

— Вы простите, если я оставлю вас на минутку? — сказал он, будто не замечая ее колебаний. — Я здесь с сестрой и, если вы позволите, сейчас я позову ее.

Анна-Эванжелина улыбнулась и отпустила.

На его счастье, еще раньше Мартен заметил в зале одну из знакомых девиц. На проститутку, кем она была на самом деле, девушка не была похожа ни одеждой, ни поведением — лицо ее выглядело свежим и задорным, и, что весьма было ценно, она умела не теряться в затруднительных положениях. Звали девушку Кириена.

Мартен пробрался к Кириене, сунул в руку банкноту и шепотом быстро объяснил, что ей придется разыграть роль его сестры.

— Кого ты собираешься обжулить, красавчик? — спросила Кириена, вставая с места.

— Поскромней! — осадил Мартен. — Это тебе не лопухов на личико ловить.

— Ты хочешь кого-то разыграть, Мартен? — быстро сориентировалась девица.

— Уже лучше, — похвалил Мартен, ведя ее по проходу. — Пока никого. Главное, не забывай, что ты моя сестра.

— А какая у нас фамилия? — полюбопытствовала Кириена.

Мартен на мгновение задумался.

— Саба, — сказал он. — Мартен и Кириена Саба. Подходит?

— Саба? — попробовала она фамилию на вкус. — Почему бы не взять фамилию позвучнее?

— Например, Беллас де Карайи вад Лисакас? — спросил Мартен.

Они рассмеялись.

— Разрешите представить вам мою сестру, Кириену, — поклонился Мартен, галантно открыв перед самозванкой дверь в ложу Анны-Эванжелины.

Кириена, не ожидавшая такого, во все глаза уставилась на великую актрису и робко повторила свое имя.

— Но я еще не знаю, как зовут вас, молодой человек, — заметила приободрившаяся Анна-Эванжелина.

Мартен очень натурально смутился.

— Ах, простите. Мы здесь провинциалы… Мартен Саба, — представился он, чуть склонив голову.

Они покинули театр и, пройдя полквартала, оказались в квартире Мартена — скромной по меркам европейской знаменитости, но вполне приличной и аккуратной даже на ее взгляд.

Кириена, которая уже не раз бывала здесь, деловито, как будто была хозяйкой, зажгла газовый рожок и пригласила гостью в гостиную. Она назвала комнату как-то по-деревенски: «зало», и великая актриса, умиленная этой простотой, уже не обратила внимания на то, что в убранстве квартиры не чувствуется женской руки.

Кириена помогла актрисе смыть грим и непритворно охала и ахала, разглядывая синяки и ссадины. Мартен тем временем разложил на столе свой гримировальный набор.

Какое будет освещение в «Принце Альберте», Мартен знал и, исходя из этого, начал работу. Анна-Эванжелина не видела, что делает ее спаситель — он потребовал, чтобы глаза ее были закрыты, да и зеркала не предложил, — и она подчинилась его властной деловитости.

Когда Мартен занялся ее ресницами, он, наконец, послал Кириену за зеркалом, и Анна-Эванжелина увидела свое преображенное лицо. Она ахнула. Потом пригляделась — следов аварии как не бывало! Правда, когда Анна-Эванжелина захотела потрогать щеку, где еще час назад лиловел обширный синяк, из-за которого ей трудно было говорить, Мартен предупредительно перехватил ее руку.

— О, умоляю вас, только не прикасайтесь! — И велел «сестре» помочь даме поправить прическу.

Кириена засигналила ему из-за спины клиентки: что ты, мол, родной, ведь у тебя же нет обыкновенных щипцов для завивки! Тогда Мартен, поняв, что Кириена ничем помочь не может, присмотрелся к слегка растрепавшейся прическе актрисы и решительно стал переставлять гребни и заколки сам.

Анна-Эванжелина с интересом следила за тем, как ее растрепанная прическа превращается в нечто нетрадиционное, но очень привлекательное, так что, закончив, Мартен сам поразился тому, что удалось ему сделать.

— Эта прическа к фильму «Персидская княжна»! — воскликнула восхищенная Анна-Эванжелина.

Мартен, придя к выводу, что плоды его усилий выглядят вовсе не плачевно, сказал:

— Вы позволите проводить вас до «Принца Альберта»?

Анна-Эванжелина, конечно, не смогла отказать своему спасителю. Мартен водрузил на голову шляпу, взял трость и предложил руку великой актрисе.

В наемном фиакре они подъехали к гостинице. «Принц Альберт» по случаю приема сиял огнями; из распахнутых дверей доносилась музыка, фланировали богато одетые пары.

— Вы не зайдете? — вежливо спросила Анна-Эванжелина, когда Мартен помог ей выйти из экипажа, но от внимательного взгляда Мартена не ускользнуло, что великая актриса как будто невзначай окинула взглядом его скромный костюм, явно не подходящий к случаю; поэтому, внутренне усмехнувшись, он развел руками:

— Увы, я не могу сопровождать вас.

Анна-Эванжелина облегченно вздохнула, но тут же встрепенулась:

— Но вы придете ко мне завтра? — она обворожительно улыбнулась. — Ведь я и завтра хочу выглядеть красивой!

— Непременно зайду, — с поклоном ответил Мартен.

— Около одиннадцати, — попросила Анна-Эванжелина. — Я запомнила ваше имя, Мартен Саба.

Мартен еще раз поклонился и поцеловал поданную ему руку. Великая актриса благосклонно приняла его почтительность и направилась к дверям отеля.

Анна-Эванжелина… Живая легенда, «Сара Бернар из Северингии», «Звезда Корисы»… Восходящая звезда мирового экрана… Подумать только, еще год назад никто не знал этого имени, а теперь ее опьяняющая красота известна всему миру, всему цивилизованному миру, миру, который увлекся новым кумиром — синематографом. Еще три года назад казалось, что кино — это не более чем низкое, балаганное зрелище, что интерес к нему начал угасать, что возможности «движущейся фотографии» исчерпаны. Людям надоели незатейливые сцены прибытия поездов на вокзалы и простенькие инсценировки с садовыми шлангами, надоели бесконечные бытовые сценки — люди привыкли к тому, что можно воспроизвести движущееся изображение. И вдруг северингийские предприниматели отец и сын Готорны начали производство кинодрам.

Зрители с искренним удовольствием восприняли новое зрелище; бурные страсти, адюльтеры, немыслимые приключения захватили даже высшие слои общества. И немалую долю в шумном успехе кинодрам сыграла роковая красота Анны-Эванжелины, ее удивительное трагическое лицо потрясло всю Европу.

Почти сразу же начали возникать киностудии, где снимали бесчисленные подражания; эпидемия кинодрам переметнулась и в Америку.

Но первыми были фильмы «Готорн синема», фильмы, в которых играла Анна-Эванжелина.

Размышляя о случае, столкнувшем его с актрисой, Мартен Дюпон вернулся домой. В кухне горел свет. Мартен было по привычке насторожился, но вспомнил о Кириене. Когда Мартен вошел, она варила кофе на спиртовке; на столе лежала книжка.

— Хорошо, что ты не ушла, — проговорил Мартен, снимая в прихожей пальто и шляпу. — Завтра я подыщу квартиру поприличней, и мы переселимся. Добропорядочные люди в такой дыре не живут!

— Ты собрался ограбить Анну-Эванжелину? — вдруг фурией набросилась на него Кириена.

— Боже мой, сестренка! — воскликнул Мартен. — Ну, ограблю я эту даму, что в этом плохого?

— Послушай, красавчик, — зашипела «сестренка», — если ты сделаешь это, я убью тебя!

— Да не собираюсь я ее грабить! — смеясь, сказал Мартен. — У меня на нее другие виды.

Мартен уже давно присматривался к дому в Принц-Алекс-парке и теперь, когда появилась реальная возможность войти в респектабельное общество, решил, что пришла пора его купить. Поэтому с утра он заглянул к владельцу договориться о продаже. Потом направился к Анне-Эванжелине и около получаса поджидал, пока она проснется; впрочем, он не стал бы жаловаться, что эти полчаса он провел скучно. Прислуга была предупреждена и приняла его подобающим образом; Мартену подали кофе в той же гостиной, где точно так же, с кофе и газетой, ждал хозяйку дома сам Готорн-отец, который, надо заметить, был еще далеко не дряхл, и его такое раннее появление в этом доме могло послужить поводом для светских сплетен (впрочем, их было в достатке и без того).

Сначала ранние гости обменялись ничего не значащими дежурными фразами о политической обстановке, мельком коснулись дамских разорительных мод и незаметно перешли к обсуждению узкосинематографических вопросов. Когда Мартен позволил себе раскритиковать грим и костюмы актеров, Готорн поначалу слушал его снисходительно, но вскоре доводы Мартена стали задевать его, он отложил газету и с азартом принялся опровергать аргументы молодого синемана.

В самый разгар дискуссии, когда Мартен излагал экспромтом теорию синематографического грима, появилась служанка и пригласила его в будуар к хозяйке, что заставило Готорна удивленно поднять брови. Впрочем, вернувшаяся тут же служанка успокоила мэтра, объяснив, что Мартен всего лишь новый гример Анны-Эванжелины.

Ни одна красивая женщина не обидит невниманием человека, от которого зависит ее внешность. Правда, Анна-Эванжелина не стала бы приглашать на свои вечера, например, своего парикмахера или модистку, у которой шила платья, — парикмахер был слишком угодлив, а модистку, неряшливую толстуху с отменным вкусом и необузданной фантазией, было вообще опасно приглашать в приличное общество: она критиковала туалеты присутствующих дам во всеуслышание и не выбирая выражений.

Другое дело — Мартен Саба. Ей сразу понравились его манера держать себя, его бесстрастность и сдержанная вежливость. Так что вряд ли от него можно было ожидать каких-нибудь экстравагантных выходок. Поэтому, желая польстить его самолюбию, она решила принимать его как равного, ничуть не хуже прочих своих гостей.

Однако главным для нее все равно было привести себя в порядок, что Мартен, естественно, понимал и против чего не возражал.

Приступая к работе, он сразу предупредил, что при свете дня следы аварии все же будут заметны, но постарался успокоить Анну-Эванжелину:

— Если вы не будете смущаться, синяков никто и не заметит.

— Но их видно, видно! — капризно простонала Анна-Эванжелина, глядя на себя в зеркало, когда он завершил работу над ее лицом.

— Больше накладывать грим нельзя, — покачал головой Мартен. — Лицо станет похожим на маску.

— О-о!..

— Какое вы будете надевать платье? — спросил Мартен. — Попробуем сыграть на оттенках. А завершим композицию шляпкой!

Втроем — третьей была горничная — они добрых полчаса перебирали обширный гардероб кинозвезды. Несколько платьев удостоились пристального внимания Мартена; он придирчиво рассматривал их.

— Вот это? — робко спросила Анна-Эванжелина, указывая на платье, которое, как ей показалось, очень ей шло. Мартен разглядывал его особенно придирчиво.

— Нет, — возразил молодой человек. — Оно, пожалуй, грубовато. Лучше это, — предложил он. — А я, чтобы не мешать, пока побуду в гостиной.

Он вышел в гостиную, где к старшему Готорну присоединились еще двое: взъерошенный сценарист и томного вида юноша — наверное, партнер Анны-Эванжелины по следующему фильму. Представленный новым гостям как «новый гример нашей милой Аннет и завзятый синемафоб», Мартен с полчаса поддерживал свое второе реноме беззлобными подтруниваниями над продукцией «Готорн Синема», пока, по призыву горничной, не вернулся к выполнению первой его части.

— Очень хорошо, — отметил он. — Половину следов мы ликвидировали! Теперь займемся прической и шляпкой!

Прическа, по мнению Мартена, должна была быть простой, без всяких затей. Горничная, повинуясь его указаниям, собрала волосы Анны-Эванжелины в узел, оставив около лица несколько локонов. Локоны были завиты в спирали, и Мартен собственноручно крепил их заколками.

— А это что? — спросил он, заглядывая в шляпную картонку, которую поднесла горничная.

— Шляпка к этому платью.

Мартен подцепил шляпку, выволок ее на свет, придирчиво осмотрел, поднес к голове Анны-Эванжелины; однако шляпка явно ему не понравилась, и он швырнул ее обратно в коробку.

— Покажите остальные, — велел он.

Он переглядел все шляпки, но ему не понравилась ни одна; он задумчиво повертел в руках наиболее, по его мнению, подходящую, потом решительно отодрал цветочки и заломил вниз край поля.

Анна-Эванжелина в ужасе ахнула: Мартен бестрепетно корежил шляпку, выписанную из Парижа за бешеные деньги!

Мартен тем временем нахлобучил шляпку на голову Анны-Эванжелины, как на шляпную болванку, помял ее еще, придавая какую-то ведомую только ему одному форму и, взяв шпильки и булавки, принялся приводить голову великой актрисы в соответствие с созревшим в его воображении обликом. Содранные со шляпки цветы он пришпилил обратно — в другом порядке, правда, но по четкому плану. Наконец он разрешил Анне-Эванжелине посмотреть на себя в зеркало.

Анна-Эванжелина посмотрела.

Анна-Эванжелина восхитилась.

Мало того, что опущенное поле шляпки полностью замаскировало все следы аварии; вдобавок ко всему шляпка придала актрисе столько очарования, что сейчас она могла бы затмить красотой всех женщин Европы.

— Но… так не носят! — уже сдаваясь, произнесла она.

— Будут носить! — заверил ее Мартен. — Разве не вы сейчас законодательница мод?

Так началась карьера Мартена Саба в кинематографе. Его фантазия, его умение превращать обычные вещи в необыкновенные сослужили ему хорошую службу; он был не просто гримером — он создавал облик человека в целом. Однако имя Мартена так и осталось неизвестным широкой публике, хотя он и имел теперь некоторую долю в «Готорн Синема».

В это же время Мартен провернул серию операций с подложными документами; он торопился — от своих осведомителей он знал, что «венским методом» уже заинтересовались в полицейских кругах Корисы и велись переговоры о покупке аппаратуры. Мартен тщательно замел следы, затем и сам приобрел ультрафиолетовую лампу и занялся исследованиями. Он искал способ обмануть «невидимый свет», но научной подготовки у него не было, и кончилось все тем, что он получил довольно сильные ожоги. Тогда Мартен решил применить эту аппаратуру на новом поприще — предложил использовать ее в съемках фантастического фильма; фильм получился дорогим, но кассового успеха не имел. Это, пожалуй, был единственный его промах в «Готорн Синема», однако он не помешал Мартену вскоре стать совладельцем студии.

В неудачном фильме впервые играла Кириена; газеты писали, сетуя на то, что имя этой молодой блистательной актрисы не было указано в титрах: «Единственные удачные эпизоды скрашиваются участием прелестной мадемуазель, играющей роль фоторепортерши. Премилое лицо и бойкий, бесстрашный характер девушки — вот то, что вспоминаешь после просмотра фильма». В следующем фильме имя Кириены уже значилось в титрах; собственная ее фамилия (вернее, фамилия, выдуманная Мартеном) показалась неподходящей для актрисы, тогда Кириена добавила к фамилии одну букву и стала Кириеной Сабан. Анна-Эванжелина способствовала карьере «сестры» Мартена — с человеком, который в состоянии превратить ничто в нечто, стоило поддерживать самые лучшие отношения; к тому же Кириена работала в другом амплуа и не могла стать соперницей Анне-Эванжелине.

Кириена прославилась быстро, и быстро образовался вокруг нее сонм поклонников, хотя Кириена опасалась принимать их ухаживания, боясь гнева Мартена.

Впрочем, зря, потому что однажды на отдыхе в Ницце Мартен сам заговорил на эту тему.

— Ты не хочешь выйти замуж? — просто спросил он.

— За кого? — удивилась Кириена.

— Мне все равно, — ответил Мартен небрежно. — Выбирай сама. Неужели тебе никто не нравится?

— Я тебе надоела? — спросила «сестренка» осторожно. Она слишком хорошо знала Мартена и не верила в его альтруизм.

Так и сталось.

— Я собираюсь жениться, — объяснил Мартен. — Не могу же я в одном доме держать и жену и любовницу.

— Хорошо, — сразу все поняв, согласилась Кириена. — Как ты посмотришь на графа Бонаса? Он на днях сделал мне предложение…

— Безнадежно, — покачал головой «братец». — Его семья не допустит мезальянса. Поищи кого попроще.

— Бенедикт Бара?

— Это сколько же ему приданого потребуется? — протянул Мартен. — Или ты считаешь, что я должен отдать все тебе?

— Ну-у… Я выйду замуж против твоей воли, — предложила Кириена, — а ты оскорбишься и откажешь в приданом?

— Неплохо, — одобрил Мартен.

Дело было решено после того, как они посидели вечерок с карандашом в руках, подсчитывая средства, которые Мартен должен был потратить на замужество Кириены. Мартен поступил великодушно; он выделил Кириене полторы тысячи крон — якобы причитающуюся ей долю наследства от рано умерших родителей; с другой стороны, Мартен не мог отделаться от Кириены дешевле — это разрушило бы образ респектабельности, которым они оба были окружены.

Вскоре после этого Кириена разыграла шумную комедию с побегом и скромной свадьбой; Мартену же с тех пор приходилось с показной неприязнью относиться к Бенедикту Бара, хотя «зять», если признаться честно, ему нравился. Бара были одним из богатейших семейств Северингии, но Бенедикт никогда не пытался пускать пыль в глаза. Ему было около тридцати пяти; он был спортсменом-автомобилистом и авиатором, несколько месяцев помогал Лилиенталю, пока тот не погиб, потом сам занимался конструированием планеров и построил несколько на своем Лесном заводе… Грех было не использовать такого человека, и Мартен решил, что попозже попробует урегулировать свои отношения с Бенедиктом, «простив» «сестренку».

Что же до собственных устремлений, то Мартен не врал Кириене — он уже достаточно давно ухаживал за некоей Сузи Лагерлилиан. Это была сероглазая светловолосая девушка, очень милая, хотя и простого происхождения — из небогатой семьи потомственного аптекаря, что вполне устраивало Мартена. Конечно, он был бы не прочь взять невесту и побогаче, и познатнее, но уж больно много тогда будет хлопот с родителями. А так — милый романтический мезальянс, вполне в духе демократической эпохи. Да и девушка ему нравилась, хотя страстной любовью это назвать было трудно. Правда, о бабке Сузи поговаривали, что та ведунья, но Мартен встречал эту седовласую старушку и ничего зловещего в ней не заметил. Жаль только, что госпожа Феора ухаживаний Мартена за своей внучкой не одобряла, предпочитая преуспевающему деятелю синематографа простого ученика своего сына — Акила Героно.

Мартен мог бы уничтожить мальчишку одним щелчком; знал он его отлично — Акил снабжал ребят Мартена разными препаратами, в том числе и запрещенными, оказывал мелкие медицинские услуги — словом, парнишка не мог быть ему серьезным соперником.

Несмотря на молчаливое неодобрение бабки, отец и Сузи уже дали согласие на брак; да и могла ли юная девушка из небогатой семьи не соблазниться предложением, исходящим от одного из блистательных молодых людей Корисы. Был уже назначен день свадьбы, и Мартен, занимаясь предсвадебными хлопотами, уделил внимание и такому традиционному делу, как составление завещания: все, чем владел, он, как полагается, оставлял своей будущей жене Сузи Лагерлилиан и ее наследникам; все, за исключением небольшой суммы, отписанной «сестре», Кириене Бара, — чтобы соблюсти приличия.

Почему он поступил именно так? Был ли Мартен влюблен? Скорее — слишком самонадеян. Он был удачлив и всегда получал то, чего хотел, и полагал, что уже ничто не помешает ему получить в жены Сузи Лагерлилиан.

Но он недооценил седую древнюю старуху и хилого ученика аптекаря.

За два дня до свадьбы в дом Мартена Саба в Принц-Алекс-парке неожиданно явился Акил Героно. Когда Мартену доложили, он досадливо поморщился и вышел в сад: принимать это ничтожество в своем доме он не желал, к тому же собирался уходить.

Они встретились на дорожке почти у самой калитки.

Был вечер, солнце клонилось к закату, тени стали длинными.

— Зачем пришел? — пренебрежительно спросил Мартен.

Акил не ответил. Он смотрел под ноги Мартену, на лежащую между ними тень и шевелил губами.

— Ну, так в чем дело? — нетерпеливо повторил Мартен. — Что ты там бормочешь? Мне некогда тратить на тебя время!

Мартен полагал, что знает, зачем пришел Героно: конечно, опять просить, чтобы он отказался от Сузи. Он уже открыл рот, чтобы в очередной раз высказать, что думает по этому поводу. Но Акил вдруг сделал шаг вперед, и что-то длинное и темное полетело Мартену под ноги.

Мартен не успел даже отшатнуться — резкая боль в области сердца парализовала его и пригвоздила к месту. Перед ним, в песке садовой дорожки, там, где лежала его тень, торчал острый деревянный шип — как раз в области сердца! Другим, точно таким же шипом Акил, быстро нагнувшись, будто ножом, «отрезал» тень от ног ее обладателя…

Мартен был не в силах пошевелиться, он только с ужасом и недоумением следил глазами за происходящим. «Что он делает?! Боже, что происходит?!!» — стучало в голове.

Акил тем временем выпрямился и, глянув парализованному Мартену в глаза своим ненавидящим взором, зло и торжествующе выплюнул ему в лицо странные и жуткие слова:

— Тень твою беру себе! Тень твою беру себе! Тень твою беру себе!.. А ты сам тенью растворись…

4

Темнота будто выплюнула Мартена, и тут же отпустила острая боль в груди. Он оперся о трость и отдышался. Пока он стоял с закрытыми глазами, послышались голоса.

— Посмотри, как чудно одет, — сказал молодой женский голос.

— Наверное, он из театра, — равнодушно ответил другой, тоже молодой, но принадлежащий мужчине.

«Кто это ходит по моему саду?» — подумал Мартен.

Он открыл глаза.

Стоял он вовсе не в своем саду.

Это было совершенно незнакомое место — не то пустырь, не то начинающаяся стройка. Впереди виднелись высокие дома странной архитектуры, справа — деревья; правда, слева высились знакомые башни княжеского замка. Мартен оглянулся.

По тропинке, пересекавшей пустырь, в нескольких шагах от него шли двое — вероятно, те самые, что только что прошли мимо, обсуждая его костюм. Сами они, однако, были одеты куда более странно: и на девушке, и на ее спутнике были почти одинаковые штаны и куртки из какой-то грубой синей ткани. Мартен повел взглядом дальше. Он узнал это место, хотя оно разительно изменилось: перед ним была улица Декарта, а там, где он стоял, должен был находиться дом его невесты Сузи Лагерлилиан. Но дома не было, да и сама улица выглядела неожиданно чужой. По широкой, гораздо более широкой, чем помнилось ему, мостовой сплошным потоком двигались автомобили очень непривычной формы; не было заметно ни одного конного экипажа. Дома вдоль улицы, такие, казалось бы, привычные, выглядели необычно: выкрашенные в слишком яркие цвета первые этажи сплошь изуродованы аляповатыми вывесками, к тому же то там, то тут среди знакомых очертаний попадались совершенно неуместные пристройки и веранды.

Словом, город был тот же, но за несколько мгновений он сильно переменился.

Мартен ни на секунду не допускал мысли, что он спит или сошел с ума. Этого не могло быть: слишком отчетливо он помнил все, что было с ним до того момента, как Акил Героно произнес свои слова, и слишком реально было все, что окружало его сейчас, — звуки, запахи, ощущения тела.

«Спросить у кого-нибудь, какой нынче год, — трезво решил Мартен. — Но тогда меня примут за сумасшедшего. Хотя одежда… Что они там говорили о театре?»

И как ни в чем не бывало, Мартен начал спускаться к улице.

Но куда идти? Мартену настоятельно требовалось выпить, чтобы спокойно обдумать положение, и он надеялся, что нюх приведет его к какому-нибудь кабаку.

Людей на улице было немного, и все, как один, с любопытством глазели на костюм Мартена. Для него, который терпеть не мог выделяться, было невыносимо вдруг оказаться белой вороной; но он решил не замечать удивленных взглядов. Двое мальчишек, забыв про свои дела, даже побежали рядом, во всеуслышание обсуждая «классный прикид» Мартена; они сошлись на том, что Мартен — киноартист и что где-то рядом снимают кино, после чего и оставили его в покое, побежав искать кинокамеры.

Вскоре Мартен заметил вывеску «У Джо» и вошел в бар. Кабаки он привык видеть другими, но и этот был неплох — во всяком случае тут он получил рюмочку коньяку и газету.

Газета оказалась привычной «Куриэр вад-Корис», но все, кроме заголовка, в ней было другим: иные шрифты, оформление, цветные, немыслимо четкие фотографии… Все объясняла дата, на которую Мартен обратил внимание в первую очередь. Теперь у него не оставалось ни малейших сомнений в том, что Акил Героно каким-то немыслимым способом отправил его в будущее. И нечего надеяться, что это всего лишь сон — такой плохой коньяк Мартен не стал бы пить и в кошмаре.

Бойкую девицу, подсевшую к нему, Мартен принял за проститутку — не будет же, в самом деле, порядочная девушка ходить в публичном месте в юбке, не закрывающей даже колени. Однако, вероятно, понятия о женской скромности за прошедшие десятилетия сильно изменились; девица рассмеялась, ничуть не обидевшись его предположению, и, более того, предложила ему помощь, что было как нельзя кстати.

Ее намерений относительно себя Мартен понять не мог, но кто знает, что за нравы приняты здесь, в конце пропущенного им века? В любом случае он ничего не терял.

Девушка расплатилась и за себя и за него, не позволив ему достать свои деньги. Потом, в такси, он подсмотрел, какими бумажками она расплачивалась; банкноты лишь отчасти были похожи на прежние. Мартена удивило, что за проезд в такси пришлось заплатить так много, и отметил, что цены за это время тоже изменились, и не в лучшую сторону; хотя золото, кажется, по-прежнему в цене.

Поездка по городу ему не понравилась. Его одолевали непривычные запахи, в автомобиле Мартен старался дышать через рот; и хотя езды было от силы минут десять, его едва не укачало.

После душного автомобиля воздух на улице показался лесным ветерком; девица же не обращала на запахи никакого внимания. Дом показался ему богатым, хотя и непривычным с виду; просто каким-то шестым чувством он понял, что тут живут не бедняки: не могло быть в доме для бедняков столько света, стекла, такого просторного вестибюля, да и лифт, который был предельно простым в управлении — им пользовались даже без помощи лифтера, — был отделан добротным деревом и зеркалами. Мартену, правда, не понравилось, что после того, как за его спиной сами сомкнулись двери, лифт превратился в наглухо замкнутую коробку, но такова сейчас, видимо, была мода.

Квартира гостеприимной девицы свидетельствовала о достатке, хотя и не очень большом: небольшая комната, очень маленькая кухня и совсем уж тесные ванная комната и туалет. Обстановка тоже была скромная: тахта, два встроенных шкафа, приземистые мягкие кресла, низенький стол; в отдельной нише стоял еще один стол, на нем расположились какие-то белые ящики, перед которыми лежала плоская доска с клавишами, как на пишущей машинке. Нечто похожее, но темного колера и без клавиш, стояло и на низкой тумбочке возле стены. И никаких картин, никаких фотографий на стенах, никаких безделушек на полках и столе; зато на полу — хорошего качества яркий ковер.

Пока девица ходила за покупками, Мартен осторожно, не нарушая порядка, обыскал шкафы. В одном, пустом, висели плечики для одежды, на полке для шляп стояла коробка с инструментом: молоток, несколько отверток, кусачки, плоскогубцы, рулетка и набор надфилей. Мартен было подумал о мужчине, но во втором шкафу на полках лежало только то, что могло принадлежать исключительно даме. Правда, в одном из ящиков, под грудой самого интимного женского белья, Мартен нашел коробку из материала, немного напоминающего слоновую кость, в которой лежал пистолет. Не прикасаясь к оружию, Мартен осмотрел его. Мартен не был большим знатоком оружия, но даже профан мог бы понять, что вороненый ствол калибра 7,65 вовсе не походил на дамский револьвер с перламутровыми накладками. Это был такой же мужской инструмент, что и найденные им в первом шкафу. «Однако, — отметил он про себя, — каково дополнение к лифчикам и панталончикам! Девица-то, видно, не из простых…»

Больше неожиданностей Мартен не обнаружил. В ящиках стола, на котором стояла неизвестного предназначения аппаратура, лежали бумаги, но читать их Мартен пока не стал: в комнате становилось темно, а как в этой квартире зажигается свет, он не знал. В ящике тумбочки тоже лежали бумаги и стояли на ребристой подставке какие-то штуки в полупрозрачных коробочках.

Закончив первичный осмотр, Мартен подошел к широкому окну. За шторой оказалась дверь на балкон. Мартен повернул ручку и вышел. Непривычно далеко внизу лежала улица, за ней — парк, за парком блестела водой узкая извилистая Форана, а за ней виднелось здание, такое же высокое, как и то, в котором сейчас находился Мартен, но, как он почему-то решил, казенного назначения. В городе зажигались огни; они расстелились во все стороны, сколько хватало глаз, до самого горизонта — Кориса заметно выросла не только в высоту, но и вширь.

Мартен с интересом смотрел вниз, стараясь узнавать то, что осталось в городе знакомого, читал светящиеся вывески, пока сзади, в квартире, не послышался шум.

Это вернулась с покупками его добрая фея. Добрая ли? — Мартен вспомнил про пистолет в шкафу. Она включила свет, нажав большую клавишу около двери, и начала выгружать из — клеенчатых, что ли? — пакетов покупки.

Штаны и куртка из плотной синей ткани — ладно, очень многие, как видел уже Мартен, носят именно такую одежду… Свитер — на ощупь он был какой-то не такой… Клетчатые рубашки — странного покроя, но ничего, сойдут… Носки опять-таки из какого-то странного материала… Носовые платки — так себе, дешевка… Белье несколько трансформировалось за прошедшие десятилетия и, как бы это сказать, сильно полегчало — Мартен уже отметил это, перебирая дамские принадлежности… Пижама неожиданно понравилась Мартену расцветкой — она была сочного оранжевого цвета с узенькими синими полосками… Туфли оказались без шнурков и без пуговиц, вместо застежек — квадратики забавной «липучки». Мартен решил, что после ухода девицы рассмотрит их повнимательней… Тюбик с кремом для бритья внимания Мартена не привлек — зато предмет, которым, как предполагалось, он будет бриться, вызвал у него некоторое недоумение. Впрочем, он быстро сообразил, что перед ним просто усовершенствованный «жиллет» — разрекламированная новинка, которую он там, в прошедшем времени, так и не собрался испробовать. Одеколон сменил название, но запах, слава богу, сохранил.

Когда его голоногая фея отправилась на кухню, Мартен переоделся. Надел новенькие, оказавшиеся даже удобными, трусы; с рубашкой и носками проблем не возникло, зато обычные нынче штаны оказались с секретом: пуговиц не оказалось, а вместо них была дорожка из металлических звеньев, начинающаяся странной фитюлькой. Оказалось, фитюльку надо тянуть вниз, и тогда дорожка расходится. Если фитильку тянуть в обратном направлении, дорожка опять становится единым целым. Разобравшись с этой мудреной застежкой, Мартен торопливо сунул ноги в штанины и застегнул пояс. Штаны показались ему неудобными, слишком тесными; но раз уж у них здесь такая мода… Потом он с трудом отыскал в свитере, где зад, где перед, и натянул его на себя.

Если Мартен и опасался, что в его наряде что-то будет не так, то его фея ничего такого не заметила. Она угостила его жареным мясом и кофе, помыла посуду, оставила деньги, ключ от квартиры; напоследок Мартен попросил ее принести книги по истории, может быть, с их помощью удастся разобраться в окружающем новом мире, и она ушла.

Когда коробка-лифт увез таинственную фею по имени Шано Шевальер вниз, Мартен еще раз прошел по квартире, щелкая выключателями. Он выключил свет в кухне, включил и выключил свет в ванной и туалете, включил кондиционер, испугался шума и поспешно выключил.

Дернул за шнурок и зажег бра у тахты. Погасил верхний свет в комнате.

Мартен полез в шкаф за коробкой с пистолетом — и не нашел ее на прежнем месте: похоже, Шано забрала опасную игрушку во время ужина — она пару раз выходила из кухни. Тогда он достал из тумбочки бумаги и прилег с ними на тахту.

Это оказались технические паспорта и инструкции по эксплуатации того, что называлось «телевизор», «магнитола», «видеомагнитофон» и «персональный компьютер». Сверяясь с фотографиями и картинками в этих бумагах, Мартен определил аппаратуру на рабочем столе как персональный компьютер, а то, что стояло на низкой тумбочке, было магнитолой, телевизором и видеомагнитофоном. Выяснение сущности магнитолы и видеомагнитофона Мартен решил пока отложить, а сначала посмотреть, что такое телевизор. Он сильно надеялся, что это не новомодный аналог телефона — хотя телефон, правда, мало похожий на те, к которым он привык, стоял тут же, у тахты.

Оказалось, что телевизор — это какой-то чудовищный гибрид телеграфа и синематографа. От синематографа был экран, на котором двигались люди; от телеграфа то, что на этом экране показывали не только кино, но и новости, концерты и прочие представления. Разобравшись, что к чему, Мартен включил телевизор и угодил как раз на программу новостей. Вдобавок экран не был немым, а изображение на нем не было черно-белым — телевизор давал и четкий звук, и сочные (даже, пожалуй, чересчур сочные) цвета. Новости окончились, началась реклама; у Мартена чуть было челюсть не отвисла, когда он понял, что именно рекламирует излишне сухопарая девица. Усилием воли он вернул челюсть на место и стал смотреть начавшуюся фильму.

Но фильма была из современной жизни, практически непонятной для Мартена, и он решил не напрягать воображение — с этим успеется. Он оставил телевизор включенным и взялся за просмотр бумаг из стола.

Большая часть их была на английском языке, которого Мартен почти не знал. Другие же тексты были столь невразумительны, что Мартен забросил их. В одном из ящиков нашлись две книжки в мягких обложках с завлекательными картинками. На одной был нарисован мрачный тип в шляпе и мешковатом пальто, вонзающий нож в грудь какого-то хиляка во фраке; называлась книжка «Убийство назначено на полночь». На другой обложке нюхала с томным видом розу практически голая девица, бедра ее были чуть прикрыты буквами заглавия; книжка называлась «В раю тоже убивают». Мартен опять прилег на тахту и, изредка поглядывая на экран, погрузился в изучение некогда любимого им жанра полицейского романа.

По прошествии часа он понял, что сам жанр мало изменился с его времен — разве что в самую худшую сторону: теперь внимание уделялось не столько расследованию преступления, сколько описанию убийств, погонь и прочих приключений. Причем убивали теперь гораздо чаще, и описывалось все это куда подробнее и с самыми пикантными деталями. В книжке с девицей на каждую главу приходилось по убийству и постельной сцене; впрочем, постельной — не совсем точно: главная героиня занималась любовью не только в постели, а где придется и с кем попало, в финале она раскрывала патологического убийцу, отвлекая его своими прелестями до прибытия полиции. Второй роман был поскромней; там убийств было меньше, да и герой-сыщик, повествуя о своих отношениях с актрисой кабаре, скромно умалчивал о том, что там происходило у них после долгого-долгого поцелуя. Что обратило на себя внимание Мартена и заставило его задуматься, так это способ расследования, о котором говорилось, как о давно известном и общепринятом. В обоих романах отпечатки пальцев упоминались как абсолютно реальная улика, в полиции были картотеки, и преступника можно было установить в считанные минуты, если его отпечатки имелись и в картотеке, и на месте преступления.

А вот в его время… Тогда суд не верил в эти самые отпечатки, и сторонникам новинки приходилось доказывать, что на всем белом свете не найдется двух человек с одинаковыми рисунками линий на подушечках пальцев. Да и сам Мартен не очень этому верил, пока однажды — довольно уже давно, даже если не принимать в расчет эти внезапно куда-то выпавшие десятилетия, — Гийом Бираен не начал рассказывать об английском убийце, которого повесили именно из-за оставленных отпечатков пальцев. Тогда их собралось человек десять — обыкновенная дружеская вечеринка после удачного дела, и кому-то пришло в голову посмотреть, насколько разнятся у них эти отпечатки. Они вымазали пальцы сажей и добрый час развлекались, требуя от Гийома, чтобы он различил, где чьи. Гийом, вооружившись лупой, изображал из себя эксперта, все веселились, пока Мартен не решил, что хватит и — так, на всякий случай — не сжег эти листки.

Мартен и не догадывался тогда, что вся эта игра «в пальчики» не была случайностью. Ее затеял давний враг Мартена, инспектор Жове, который испробовал все возможные способы разоблачения коварного Мартена Дюпона и готов был хвататься за любую соломинку. Это он поймал на мелочи Гийома Бираена и сделал того осведомителем. Гийом сумел тогда припрятать часть листков, и на следующее же утро отнес их в комиссариат. Инспектору это мало чем помогло — неуловимый Мартен не оставлял отпечатков своих пальцев на местах преступлений, он давно не принимал в них непосредственного участия. Да и в суде отпечатки не могли служить достаточным доказательством — не было соответствующего законодательства, и в полициях Европы отдавали предпочтение бертильонажу. Но собранные Гийомом отпечатки стали основой будущей дактилоскопической картотеки: почему, собственно, не использовать способ идентификации преступников, пусть даже и неприменимый в суде?

Так и лежали эти листочки в архиве, пока вдруг не пропал без вести Мартен Саба, человек в Северингии достаточно известный.

Было заведено уголовное дело; и тут некий энтузиаст-инспектор собрал все имевшиеся в доме Саба отпечатки, сличил их на всякий случай с имеющимися в комиссариате и с изумлением обнаружил, что несомненные отпечатки пальцев хозяина дома совпадают с отпечатками известного бандита Мартена Дюпона! Пройти мимо этого факта было уже никак невозможно! И привлеченный в качестве эксперта бывший инспектор Жове (он к тому времени был уже на пенсии) начал выкапывать такие подробности из скрытой жизни видного деятеля синематографа, коллекционера и мецената Мартена Саба, что тут же началось другое расследование. Учитывая деликатность ситуации — негласное.

У дома Саба-Дюпона было установлено наблюдение. С трудом верилось, что такой человек исчез просто так; отрабатывались версии похищения, убийства из мести или по иным причинам; ведь Дюпон был заметным деятелем преступного мира не только Северингии, но и всей Европы. А его идея объединения банд в крупные синдикаты по типу американских была не всем по душе; словом — его могли убрать, или же он мог исчезнуть сам, поняв, что пахнет жареным. Увы, принятые меры ничего не дали.

Двусмысленность ситуации, в которой оказалась полиция, усугубилась вмешательством в дело большой политики. Свидетелем по этому расследованию проходила сестра пропавшего, Кириена Сабан, звезда экрана и жена Бенедикта Бара. Ее осторожно, чтобы не возбудить ненужного ажиотажа вокруг одного из самых почтенных семейств Северингии, допросили. Кириена, естественно, изобразила из себя святую невинность: знать ничего не знаю, и с чего это вы решили, что мой брат — бандит? Тогда ей быстро объяснили, что сказки она может рассказывать мужу; в прошлом ее «честной, порядочной семьи» уже как следует покопались, и только из уважения к семейству Бара, да и к таланту самой госпожи Сабан это дело расследуется тайно, без огласки.

«Ваш последний фильм понравился его высочеству, — намекнули ей в комиссариате, — но будет лучше, если вы сами покинете страну. Князь полагает, — сказали ей, — что вы еще долго будете радовать зрителей своей игрой… но, к сожалению, не в «Готорн Синема»…»

«Я должна покинуть страну в двадцать четыре часа?» — уточнила Кириена.

«Что вы, мадам Бара! Контракт с «Готорн Синема» у вас Заканчивается почти через пять месяцев… А вот через шесть — желательно, чтобы вас в Северингии уже не было».

Кириена не спорила. До окончания контракта она развила необыкновенно бурную деятельность, связалась с американскими кинопромышленниками, прожужжала мужу все уши о возможностях самолетостроения в Северо-Американских Соединенных Штатах — и не прошло и полугода, как умчалась в далекую калифорнийскую деревеньку вблизи Лос-Анджелеса, где ее уже с нетерпением ожидали, чтобы начать съемки «Двенадцатой ночи» по пьесе Шекспира.

По неофициальным сведениям, промелькнувшим в европейских газетах, Великий князь Северингийский заметил по этому поводу: «Это большая потеря для «Готорн Синема»! Ах, как жаль!..»

А расследование по делу Мартена Дюпона-Саба так и закончилось ничем. Ни сам Дюпон, ни его тело обнаружены не были, принадлежность отпечатков пальцев известному кинодеятелю Мартену Саба доказать было невозможно, за отсутствием самих пальцев, — никаких оснований для опротестования его завещания или конфискации имущества не имелось. И в предусмотренный законом срок Сюзанна Лагерлилиан, несостоявшаяся супруга пропавшего без вести Мартена Саба, вступила в права наследования.

5

Утром Мартен проснулся от щелчка замка. Быстро вспомнив, что сейчас он находится в далеком будущем, Мартен не стал вскакивать и беспомощно озираться в ожидании неприятностей: «Я в гостях у своей знакомой, любезной мадемуазель Шано Шевальер, и никто не имеет права нарушать мой покой. Да, а как в этом мире звонят в полицию?»

Полицию звать не пришлось. Это явилась сама любезная мадемуазель Шевальер, вошла, заглянула в комнату, оценила мускулистый, хотя и несколько бледноватый торс гостя, спящего на тахте в одних пижамных брюках, пожелала ему доброго утра и отправилась на кухню, крикнув:

— Я пока тебе кофе приготовлю.

Мартен решал задачу, насколько прилично пройти мимо нее в ванную без пижамной куртки, потом подумал, что, если мадемуазель начнет возмущаться неотесанностью, он всегда сумеет вывернуться и, захватив с собой джинсы и туалетные принадлежности, невозмутимо отправился приводить себя в порядок.

Сомнения были напрасными; его вид не оскорбил стыдливости Шано; она спокойно спросила, не сделать ли ему к завтраку яичницу.

Мартен не стал отказываться и героически вступил в схватку с бритвенными принадлежностями. В общем-то как будто ничего сложного, но память о бритве, которой он брился последний раз прошлым — много десятилетий назад! — утром, еще оставалась в его руке, и та постоянно сбивалась с необходимого новому инструменту направления. Все же выбрился он, насколько мог, тщательно, но пообещал себе, что, как только обзаведется деньгами, отыщет старинный добрый, без всяких новомодных ухищрений, «золинген».

Он вышел из ванной, чувствуя себя в новой одежде форменным бродягой; утешило только то, что юбка Шано оказалась еще на дюйм короче, чем вчера.

— Психи, — сказала Шано, ставя перед ним чашку и тарелку с бутербродами. — Какого черта они напялили на тебя это старинное шмотье? Без него ты смотришься куда лучше!

Мартен с натугой обдумал сказанное и решил промолчать, занявшись бутербродом. Тот оказался каким-то безвкусным. Шано, однако, с аппетитом поедала свой; пила она не кофе, а подогретое молоко.

— Я принесла тебе книги, — сообщила она. — Ты по-французски читаешь?

Мартен подтвердил. Она подтянула к себе стоящую на полу сумку и вывалила книги на стол.

— Ну, кирпичины, — заметила она. — Если тебе эти камни не нужны, я тебя ими убью!

— Нужны, — заверил ее Мартен. — С удовольствием почитаю.

— И эту?

«Лица вещей». Мартен заглянул в середину книги и решил, что эта детская книжка нужна ему больше, чем увесистые фолианты по истории.

— Ты прелесть! — заявил он. — Это именно то, что нужно. Я и не думал, что бывают такие книги.

— Я еще и газеты принесла.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Мартен.

— Да ладно, — улыбнулась Шано и напомнила: — Все будет поставлено в счет.

Мартен кивнул и развернул газету. Ломать голову над содержанием он решил попозже, а пока больше просматривал рубрики и заголовки. Ближе к последней странице глаз зацепил в мелком шрифте знакомое имя — «Акил Героно».

Мартен остановился и, вернувшись к началу страницы, начал читать внимательней. Неужели имя мальчишки-аптекаря ему причудилось? Но нет: «…на сто четвертом году жизни умер старейший житель нашей столицы Акил Героно…»

Ах ты, аптечная склянка! Сколько ухитрился протянуть! А жил-то, жил где — в его, Мартена, доме на тихой улочке в Алекс-парке!!!

Мартен спохватился, не заметила бы всплеск его чувств Шано. Однако та была занята своим молоком, а вскоре нетерпеливо глянула на часы и убежала, бросив на прощание:

— Ну, посуду ты сам домоешь…

Мартен вяло прополоскал чашки под проточной водой, убрал продукты в холодильник и ушел из кухни. Холодильник, электрокофемолка, непонятная белая с экраном, как у телевизора, печь-микроволновка и висящий на стенке коробок с мигающими цифрами нервировали его. Коробок, впрочем, оказался хитрой конструкции часами, но от него, как и от всех прочих непонятных предметов, Мартен старался держаться пока подальше.

Мысль об Акиле Героно не оставляла его, он снова взял в руки газету и еще раз прочел заметку. Собственно, сам Акил мало его волновал, даже забавно было представить этого мальчишку дряхлым стариком. Однако вот совпадение: вчера Мартен очнулся и оказался здесь, в другом времени — и вчера же умер тот, кто, судя по всему, был повинен в этом. Случайность? Нет, Мартен не мог поверить в такую случайность… Впрочем, спешить с выводами все-таки не стоило.

Он почитал «Лица вещей» и немного поэкспериментировал с магнитолой и видеомагнитофоном; на магнитофонных кассетах были записаны причудливые новомодные песни, ни ритм, ни мелодии которых не понравились Мартену, слишком они были непривычны и причудливы, а тексты примитивны и бессвязны. Гораздо больше его заинтересовало видео. Среди кассет с фильмами, мало отличавшимися от тех двух книжек в пестрых обложках, что он листал вчера вечером, попалось несколько весьма любопытных. Эти ленты были сняты на улицах города; объектив обычно выбирал из толпы какого-нибудь человека и неотвязно следил за ним. Удивительно, что Шано бросила эти записи без присмотра; если она проявляла интерес к некоторым людям, вряд ли это следовало афишировать, но может быть, эти записи уже потеряли свою ценность.

Мартен задумался: пистолет — вовсе не дамский, заметьте! — слежка за людьми на улицах и странный аппарат под названием «компьютер» — все это как-то не очень сочеталось с образом легкомысленной девицы в короткой юбке.

Мартен полистал историю двадцатого века. Что карта Европы за истекшие десятилетия изменилась, его не удивило. Труднее было понять то, что за эти десятилетия в мире были две мировые войны одна страшнее другой. Да как же так?! Тогда, в начале века, почему-то все твердили, что войны уже быть не может, потому что средства войны стали настолько изощренными, что воевать в таких условиях решатся только безумцы. Впереди были целые десятилетия мира — а оказалось, до мировой войны оставались считанные годы…

Ближе к вечеру Мартен взялся за «Историю кинематографа». В первых главах, посвященных Патэ и Мельеру, Мартен нашел подглавку о «Готорн Синема». Здесь как о равных говорилось об Анне-Эванжелине и Кириене Сабан, рассказывалось о фильмах, в которых снимались эти замечательные актрисы, подчеркивался приоритет «Готорн Синема» в создании жанра кинодрамы. Мартен нашел там имена знакомых ему людей и фамилии тех, кто появился в кинофирме уже после того, как он исчез; Мартен Саба не упоминался, но Мартена это не обидело.

Фотографии-вклейки он рассматривал с живым, можно даже сказать — с профессиональным интересом. Было любопытно следить, как меняются одежды, декорации, актеры, годы. Под одним снимком Мартен увидел подпись:

«Лоуренс Оливье и Кириена Сабан в фильме «Злое солнце» (1947 г.)».

Кириена, Кириена Сабан… Мартен подсчитал: к моменту съемок «Злого солнца» ей было уже за пятьдесят, но выглядела она куда моложе — не юная, конечно, девушка, однако зрелая дама, а не дряхлая старуха.

Далее он узнал, что карьера Анны-Эванжелины закончилась с появлением звукового кино — дикция у нее оставляла желать лучшего; расцвет же популярности Кириены Сабан пришелся на двадцатые — тридцатые годы; она продолжала сниматься, но успех и слава сопровождали теперь других актеров, умерла она в тысяча девятьсот восемьдесят втором году в Нью-Йорке.

В остальном «История кинематографа» мало заинтересовала Мартена; он предпочел бы более детальное описание технических приемов, а не перечисление фильмов, режиссеров и актеров.

Мартен отложил том и пошел на кухню. Подкрепившись, он решил, что пора, пожалуй, выглянуть на свет божий. Тем более что в связи с заметкой о Героно у него появились кое-какие идеи.

Прежде чем уйти, Мартен переложил деньги, оставленные Шано, в свой бумажник, проверил, как открывается замок незнакомой конструкции.

За этим занятием его застал сосед — он внезапно вышел из лифта и остановился у двери своей квартиры. Мартен на всякий случай поздоровался. Сосед — высокий человек с темно-русыми, чуть рыжеватыми волосами — помедлив, сказал: «Добрый день» и поинтересовался, что с замком.

— Все в порядке, — ответил Мартен. — Мне показалось, что заедает.

Сосед открыл свою дверь и спросил с нескрываемой иронией, не вышла ли Шано замуж.

— Не слыхал об этом, — осторожно отозвался Мартен.

Сосед кивнул и исчез за дверью.

Лифт вновь вызвал у Мартена неприятный приступ клаустрофобии, но глупо было сбегать по лестнице бог весть с какого этажа. Мартен спустился, неспешно прошел через сквер, по узкому пешеходному мостику миновал Форану и с интересом поглядел в сторону высокого здания, вокруг которого сновали люди в форме и автомобили с надписью «полиция» на гладких боках. Так и есть, угадал: мало того, что здание казенного вида, так вообще, оказывается, самый настоящий «казенный дом»!

В конце квартала он обратил внимание на киоск и спросил по-французски с неопределенным резким акцентом, нет ли карты города. Киоскер, с трудом подбирая французские слова, назвал цену и протянул карту; Мартен разменял бумажку в сто крон.

Найдя поблизости скамейку, он сел и неспешно разобрался в карте. До Алекс-парка предлагалось доехать на автобусе номер 27, но как попасть на этот автобус, Мартен понял плохо. Он обратился к прогуливающемуся у перекрестка полицейскому, опять-таки по-французски. Полицейский вежливо ответил ему и даже указал на приближающийся автобус и место его остановки. Мартен, поблагодарив, успел вскочить в автобус и еще раз уточнил у кондуктора, доедет ли он до Алекс-парка. Кондуктор подтвердил. Мартен выгреб из кармана мелочь и поинтересовался, сколько стоит проезд. Кондуктор взял с его ладони крону двадцать денье и выдал билет.

Мартен устроился на сиденье и, поглядывая то на карту, то в окно, стал сравнивать то, что видел, с тем, что было здесь в начале века.

Изменения были значительными. Там, где когда-то были пустыри и поляны, стояли дома; у реки, у Нового моста, куда прежде выезжали на пикники горожане, раскинулся огромный завод — «авиационных двигателей», прочел Мартен на карте.

Потом слева проплыла серо-розовая громада княжеского замка Геллон-Дамиан и начались чистенькие улочки Принц-Алекс-парка. Здесь изменений было куда меньше; глаз отдыхал на маленьких садиках и одноэтажных домах.

Мартен вышел на углу Меллер-Страт и Гаага-Страт; прошел квартал, свернул на улицу канцлера Хендрикса, где стоял дом, в котором он когда-то жил. Деревья изменили улицу: дома были старые, но выкрашенные в другие цвета; в остальном все осталось прежним.

У калитки бывшего его дома стояли две женщины; старшая закрывала калитку ключом, молодая держала в руках пухлую сумку. Старшая была в трауре.

— …Она поживет пока у тетушки Тины в Альта-Леве, — говорила младшая. — Здесь, в доме, жутковато одной в такое время…

Проходя мимо, Мартен глянул на медную табличку на калитке — «Акил Героно». Одновременно он заметил, как пожилая женщина передала ключи молодой, и та опустила их в карман. Мартен прошел еще немного и остановился у следующей калитки. В этом доме, несмотря на сгущающиеся сумерки, огня еще не зажигали; похоже, дома никого не было.

Мартен сделал вид, что звонит, а сам наблюдал за неспешно удаляющимися женщинами. Выждав несколько минут, он направился вслед за ними. Женщины шли к автобусной остановке; Мартен, заметив вдали на улице автобус, рассчитал скорость так, чтобы оказаться на остановке одновременно с ним.

Выходивший из автобуса старик нечаянно толкнул молодую женщину, та отшатнулась к Мартену, и Мартен ее любезно поддержал. Женщина извинилась. На своем испорченном французском Мартен спросил, не идет ли автобус к площади принцессы Виллеймы.

— Нет-нет, — поспешно ответила женщина, — вам надо в противоположном направлении.

— Спасибо, мадемуазель, — улыбнулся Мартен. Он сделал вид, что идет к другой остановке, но едва автобус тронулся, вернулся к калитке, на которой висела табличка «Акил Героно».

Ключи были уже у него; руки не потеряли прежней сноровки. Он отомкнул калитку и по мощенной камнем дорожке прошел к дому. Проходя мимо того места, где два дня — и много-много лет назад — с ним случилось нечто странное и страшное, он невольно глянул под ноги, но тут же взял себя в руки и прошагал мимо не останавливаясь.

Взбежав на крыльцо, Мартен отпер дверь и проскользнул в дом. Какое-то время он стоял, прижавшись спиной к двери и прислушиваясь. И в доме, и снаружи было тихо. Тогда Мартен аккуратно вытер ноги о половик и шагнул в прихожую.

И опять почувствовал себя странно. Прихожая была почти та же, даже мебель была похожа, но ясно чувствовалось, что это уже давно не дом Мартена Саба. Пахло травами, какими-то незнакомыми духами и чем-то вовсе непонятным.

Мартен прошел в комнату, которая много десятилетий назад была его кабинетом, пошарил у двери, зажег свет.

Здесь тоже мало что изменилось. Разве что прибавилось шкафов с книгами да исчезли громоздкий диван и огромное не очень удобное, но жутко дорогое кресло времен какого-то из Людовиков. Зато его большой рабочий стол со множеством потайных ящичков был на месте, и главное, — на месте был встроенный в стену сейф. Естественно, новые хозяева изменили комбинацию — дверь сейфа не открылась.

Но это было неважно — в комнате был еще один сейф, тайный; только панель, за которой он скрывался, была сейчас закрыта книжным шкафом. Мартен поднапрягся, попробовал сдвинуть шкаф — тяжеловато. Тогда он стопками выложил из него на пол книги и подналег снова. Шкаф подался и, скрипя и царапая ножками паркет, отодвинулся.

Мартен подошел к открывшейся стене и, чуток повозившись, снял одну из дубовых панелей. Внимательно присмотревшись, он увидел, что спичка, которую он оставлял как сигнальный знак, осталась на прежнем месте, правда, она совершенно заросла пылью, но это значило, что за все эти годы его тайник так и не был обнаружен.

Мартен набрал заветную комбинацию. Замок открылся, хотя механизм, судя по звуку, был тронут ржавчиной.

На верхней полке сейфа лежали сафьяновые футляры.

Мартен открыл один из них. В свете электрической люстры засияло бриллиантовое колье. Мартен пожалел, что не взял с собой сумки. Он глянул в нижнее отделение, где находился его личный «джентльменский набор». Саквояж стоял на месте. Вынув сверкающие никелем инструменты, Мартен переложил в саквояж футляры с драгоценностями и стопку бумаг из среднего отделения, закрыл сейф, где оставались теперь только инструменты, вернул на место панель и придвинул к стене шкаф. Книги в шкафу он расставил в прежнем порядке. Среди многих царапин на паркете ярко сияли четыре свежие. Мартен старательно затер их пылью. Напоследок он тщательно протер носовым платком все, к чему прикасался, еще раз осмотрелся, погасил свет и на ощупь вышел из дома, закрыв за собой дверь и калитку. На улице уже совсем стемнело, и Мартен не глядя бросил ключи в траву.

Не торопясь, он прошел до остановки, сел в автобус, идущий к центру, и сошел с него на бульваре Анны-Лотты.

Лифт, к замкнутости которого он, кажется, начал привыкать, поднял Мартена наверх; выйдя из лифта, он шагнул к двери, без всяких проблем вставил ключ в скважину, повернул его и, когда дверь приоткрылась, увидел, что в квартире горит свет.

— Это я, Мартен, — раздался из комнаты голос Шано.

Он вошел и закрыл за собой дверь. Оказалось, что Шано не одна; в комнате, развалясь на тахте, смотрел телевизор широкоплечий увалень в обычном для современности синем потертом костюме.

— Это Виллем, — представила увальня Шано.

Парень воззрился на Мартена с нескрываемым интересом. Мартен любезно кивнул, но парень не ответил.

— Тебе кофе? — спросила Шано.

— Я бы чего-нибудь съел, — отозвался Мартен. — Но можно и кофе.

— Хорошо, — кивнула Шано, скрываясь в кухне.

Мартен поставил саквояж в шкаф.

— Интересно бы знать, — произнес Виллем, — что это у тебя в баульчике…

— У вас есть право на обыск? — с холодной учтивостью спросил Мартен.

Виллем молча показал ему удостоверение.

— А, полицейский, — поднял на него глаза Мартен. — Возможно, я плохо знаю законы, но мне кажется, это не дает вам права шарить в моих вещах.

— Не дает, не дает, — послышался веселый голос Шано. — Пошли его к черту, Мартен! Но поговорить нам все-таки надо.

— А ты тоже из полиции? — спросил Мартен.

Шано появилась в дверях кухни и протянула ему визитную карточку:

Сандра-Лузия (Шано) Шевальер

детектив

Сыскное бюро «Мюллер и Шевальер»

— Ага, — удовлетворенно сказал Мартен, прочтя карточку. — Вчера, помнится, вы мне тоже давали карточку, только без таких уточнений.

Шано пожала плечами:

— Обстоятельства бывают разными. И что это ты перешел на «вы»? — удивилась она.

— Мадемуазель — сыщик, — заметил Мартен довольно ехидно. — А я, надо полагать, преступник, которого вы долго заманивали в расставленные сети.

— Никто тебя никуда не заманивал, — сказала Шано. — Но есть ряд вопросов, на которые ты должен ответить.

— Должен? — Мартен удивленно поднял брови.

— Да, — подтвердила Шано. — Иначе я умру от любопытства.

— Ты же сыщик, — ответил Мартен, улыбнувшись, — вот и расследуй!

— Проще узнать от тебя самого, — ответила Шано и вдруг, вспомнив: «Ах, кофе!», исчезла на кухне. Оттуда донесся ее голос, но Мартен не расслышал, что она сказала.

— Что ты говоришь? — спросил он, подходя к дверям кухни.

Шано уже сняла с плиты кофе и готовила бутерброды.

— Я говорю, что кое-что я все-таки расследовала. — Она достала чашки для кофе. — И пригласила сюда правнучку Акила Героно.

— Героно? — встрепенулся Мартен. — При чем здесь какой-то Героно?

Шано махнула рукой.

— Не притворяйся. Я же видела, как ты даже в лице переменился, когда прочитал некролог в газете, — сказала она. — Ну, а когда я узнала, что Акил Героно в молодости был знаком с неким Мартеном Саба…

Договорить она не успела. Мартен выскочил из кухни и в два прыжка оказался около шкафа, где стоял его саквояж, от которого только что отскочил Виллем.

— Я же тебе сказал, не лезь в саквояж! — грозно крикнул Мартен.

— Эй-эй, потише! — сказала, возникая в дверях кухни, Шано. — За стенкой Рыжий Долем живет. Не хватало еще, чтобы он здесь появился!

— Кто такой этот Рыжий Долем? — спросил Мартен.

— Инспектор Карс Долемгамель из отдела убийств, — ответил Виллем. — Незатмеваемая звезда Главного полицейского управления. — В его голосе слышались нотки откровенной завистливой неприязни, и Мартен, усмехнувшись, обернулся к Виллему:

— Своих же боишься?

Виллем не ответил.

Из кухни появилась Шано с подносом в руках. Она поставила его на низенький столик перед тахтой, а сама по-турецки села прямо на ковер, благо на ней сейчас тоже были джинсы.

Мартен присел на тахту. Оживленно зашевелился было и Виллем, но, потянувшись к кофейнику и обнаружив рядом с ним только две чашки, удивленно посмотрел на Шано.

— А тебе пора домой, дружочек, — ответила на его немой вопрос девушка, беря с подноса бутерброд с ветчиной. — Время за полночь, Нелли уже наверняка волнуется.

Виллем открыл было рот, чтобы возразить, но тут зазвонил телефон.

— О! — сказала Шано, будто ждала этого звонка. — Возьми-ка трубку.

Виллем повиновался.

— Да? — сказал он и надолго растерянно замолчал. Из трубки доносилось невнятное, но явно недовольное бормотание.

— Да… да… — несколько раз повторил в трубку смущенный Виллем, пытаясь прервать весьма неприятную, похоже, для него речь. — Не волнуйся, Нелли. Мы тут с Шано… работали… Что ты, что ты! Я как раз собирался тебе позвонить… Да… — еще раз повторил он. — Уже иду.

Он положил трубку и зло глянул на невозмутимо жующую бутерброд Шано.

— Лгун, — произнесла та с ехидной усмешкой; в глазах у нее так и прыгали веселые чертенята. Она передразнила: — «Не волнуйся, я как раз собирался позвонить, уже иду…»

Виллем резко встал из кресла, схватил свою куртку и решительно зашагал из комнаты. Но все-таки не выдержал. Уже из коридора донеслось раздраженное: «Ведьма! Ведь специально подстроила!», и дверь за ним громко захлопнулась.

Мартен и Шано переглянулись и, не выдержав, громко рассмеялись.

— Слушай, — выговорил сквозь смех Мартен. — А ты действительно подстроила?

— Ей-богу, нет, — давясь смехом, ответила Шано. — Случайно. Я сама чуть не поперхнулась, когда зазвонило… — она снова заразительно прыснула хохотом.

Это, казалось бы, совершенно незначительное происшествие что-то изменило в Мартене Саба. Простой смех, такой неожиданный и потому естественный, дал ему разрядку от свалившихся на него событий последних двух суток. Только сейчас, на мгновение забыв о том, что с ним случилось, он вдруг ощутил — не умом, а всем своим существом, — что он, Мартен Саба, в этом времени уже не пришелец из прошлого, а часть этого, пока еще странного, не совсем понятного, но уже его, Мартена Саба, мира.

Он все еще продолжал смеяться, но уже ощутил в себе это новое чувство. Так бывает, когда долго и нудно чем-то болеешь и вдруг в одно прекрасное утро просыпаешься совершенно здоровым: никакой болезни нет, есть воспоминание о ней; тело и душа помнят ее тяжесть, но теперь об этой тяжести уже можно говорить в прошедшем времени, можно даже посмеяться над ней.

Видимо, и Шано уловила эту перемену в своем странном знакомце.

Сочтя это добрым знаком, она живо вскочила с пола, сбегала на кухню и вернулась с бутылкой в одной руке и двумя пузатыми бокалами в другой.

— Я, конечно, не врач, — сообщила она, расставляя все это на столике, — но думаю, нам с тобой не помешает принять по рюмочке лекарства.

— Это точно, — приветствовал ее решение Мартен. — Только давай-ка вот так… — Он снял со стола поднос, коньяк и фужеры, поставил все это на пол перед усевшейся на ковре Шано и сам опустился по другую сторону.

— А то как-то неловко смотреть на даму сверху вниз, — объяснил он с чуть смущенной улыбкой.

— И то верно, — в тон ему согласилась Шано.

Она сама плеснула в фужеры коньяк.

Они одновременно подняли бокалы, улыбнулись друг другу, сдвинули их, на что стекло ответило легким тонким звоном, а лужицы янтарной жидкости на дне синхронно плеснулись, сверкнув чистыми искрами, и одновременно выпили.

— О! — Мартен одобрительно поднял брови: коньяк был куда лучше того, что он попробовал в баре «У Джо». «В самом начале этой новой жизни», — мелькнуло в голове.

— Еще? — предложила Шано, видя, что пациенту лекарство понравилось.

Мартен согласно кивнул.

— За начало века, — предложила Шано, когда они подняли бокалы.

Мартен согласился, и они пригубили за начало века.

— Неплохое, наверное, было времечко? — осторожно спросила Шано, опуская свой бокал.

Мартен чуть заметно пожал плечами:

— Время как время. Мне пока рано сравнивать. — Он еще раз пригубил коньяк и вдруг спросил, меняя тему: — Сколько сейчас зарабатывают сыщики вроде тебя?

— Не так чтобы много, — ответила Шано. — Вообще-то хватает, хотя жить в такой квартире мне не по карману.

— Это не твоя квартира?

— Нет, я здесь почти не живу. Агентство снимает ее… для некоторых нужд. — Она поглядела на Мартена и улыбнулась: — Не совсем то, что ты подумал. Например, для деловых встреч. Правда, это дорого, и при всех ее достоинствах нам придется от нее отказаться.

— Каких достоинствах? — поинтересовался Мартен.

— Центр города, — объяснила Шано, — престижный дом, подземный гараж, гарантия от воров… Наконец, соседство с Карсом Долемгамелем.

— А это-то здесь при чем? — удивился Мартен.

— Полезно, знаешь, быть к нему поближе, повертеться иногда на глазах. Я иногда общаюсь с не очень-то законопослушными гражданами. А он человек в полиции весьма влиятельный.

— Ты хорошо знакома с ним?

— Да, — ответила Шано. — И достаточно давно, хотя и не люблю об этом вспоминать.

— Скажи-ка, — переменил тему Мартен. — А этот Долемгамель не из тех ли Долемгамелей, что со Старой Голландской улицы?

— Из тех, — кивнула Шано. Она не удивилась этому вопросу: семейство Долемгамелей было одним из старейших и богатейших родов Северингии. И ответная реакция Мартена была вполне естественной.

— Все-таки мир переменился, — покачал он головой. — Долемгамель — в полиции! Скажи еще, что принц-наследник женат на актрисе…

— Ну, до этого еще не дошло, — засмеялась Шано. — Но никто не удивится, если так и произойдет. Насколько я знаю молодого принца, — добавила она не без кокетства, — он свойский парень.

— Ты знакома с принцем? — Мартен был поражен.

— Мы с ним в одном стрелковом клубе и оба входим в сборную страны, — объяснила Шано, довольная произведенным эффектом. — Я, правда, во втором составе — мне европейская слава без надобности.

— Любишь стрелять?

— Должно же быть у человека какое-нибудь развлечение.

— Пистолет — развлечение?

— А ты думал, он мне для дела нужен? — усмехнулась Шано.

Мартен внимательно посмотрел на нее.

— Да-да, я заметила, что ты уже успел познакомиться с моими вещами.

Мартен пожал плечами и плеснул в опустевшие фужеры еще коньяку.

Шано едва пригубила и больше пить не стала; Мартен выпил медленно, смакуя вкус напитка, задумчиво повертел в руках пустой бокал.

— Хочешь — наливай еще, — подбодрила его Шано. — На меня не смотри.

— Нет, — решительно сказал Мартен. Он отставил в сторону пустой бокал, встал и подошел к шкафу. Порылся в саквояже и протянул Шано пачку каких-то бумаг.

— Посмотри, это можно как-нибудь использовать?

Шано просмотрела; это были ценные бумаги — старые, начала века.

— Я вообще-то не специалист, — проговорила она задумчиво, — но кое-что, думаю, за это выручить можно… Попробую-ка поглядеть в сети, — сказала она, вставая.

— Сейчас, наверное, уже поздно, — выразил осторожное сомнение Мартен. — Я имел в виду на будущее…

— Ты что, спать собрался? — удивилась Шано. — Разве ты забыл: мы ждем в гости правнучку Героно.

— Ты думаешь, она придет? Время уже не для визитов. Может…

Договорить ему помешал звонок, донесшийся из коридора.

— А вот и она, — сказала Шано, легко вскакивая.

— Не слишком ли много совпадений для одного вечера? — отозвался Мартен, покосившись на девушку. — Может, ты и вправду ведьма?

— За себя не скажу, — отозвалась Шано, — а вот она точно ведьма. Да еще с дипломом.

Она вышла в коридор, откуда донеслось ее: «да?», и после короткой паузы, будто она выслушала ответ по телефону, «открываю».

— Это она, — сообщила Шано, вернувшись.

— А разве это был не звонок в дверь? — спросил Мартен.

— Нет, это домофон. Ну такой телефон: по нему звонишь, а хозяева разрешают войти, — объяснила Шано и, поглядев на поднос, все еще стоящий на полу, сказала: — Давай-ка я поставлю еще кофе. А ты тут приберись.

Она подхватила кофейник и убежала на кухню. Мартен вернул поднос на столик, поставил туда же коньяк и бокалы. В бутылке оставалось чуть меньше половины; он налил себе на самое донышко и выцедил напиток, размышляя, а чего он, собственно, ждет от встречи с правнучкой человека, отправившего его на много лет вперед? Разъяснений? — они ему, пожалуй, ни к чему. Оправданий? — в чем? Оправдываться должен был бы ее прадед, а он уже мертв. Вот если бы Мартен очнулся от своего забытья на пару дней или недель раньше… Тут бы этому ученику аптекаря не сдобровать! «На пару дней или недель? — подумал Мартен. — Но ведь очнулся-то я как раз в день его смерти. И вряд ли это простое совпадение».

6

В дверь позвонили спустя минуту.

— Открой! — крикнула Шано из кухни. — Я сейчас иду.

Мартен пошел открывать. И сразу узнал стоящую перед дверью девушку.

— Сузи! — невольно вырвалось у него.

Но тут же все понял. Девушка, стоявшая сейчас перед ним, только с первого взгляда напоминала Сузи Лагерлилиан: такая же светловолосая и синеглазая, она была выше ростом, чуть пополнее и немного старше той Сузи, которую он знал когда-то.

— Извините, мадемуазель, я ошибся, — растерянно произнес он.

— Ошиблись? — тоже, казалось, растерялась девушка. — Но меня действительно зовут Сузи. Сузи Героно. Может быть, это я ошиблась? Меня пригласила сюда некая мадемуазель Шевальер…

— Нет, вы не ошиблись, — сказала появившаяся в дверях Шано, оттесняя Мартена. — Я и есть мадемуазель Шевальер, Шано Шевальер. А это господин Мартен Саба. Проходите, мы вас давно ждем.

— Спасибо, — ответила Сузи, перешагивая через порог. Обе девушки прошли в комнату, оставив Мартена запирать дверь.

Когда он вернулся, Сузи объясняла причину своего опоздания:

— Я сейчас у подруги живу, за городом, в замке Альта-Леве. Там моя дочь. Нельзя же оставлять ребенка в доме, где только что кто-то умер. А я задержалась в городе… по делам. И вот приехала и узнала, что звонила тетушка Мадлен и передала, будто вы срочно разыскиваете меня, и это касается моего деда…

— Прадеда, — поправила Шано.

— Да, прадеда, конечно, — согласилась Сузи, поглядев на нее. — И я решила не откладывать визит сюда. Тем более вы сами настаивали, чтобы я связалась с вами в любое время.

— Посреди ночи — из Альта-Леве? — подвела итог Шано. — Значит, вы сочли мое приглашение важным и, полагаю, догадываетесь, по какому делу я вас позвала?

— Возможно, — несколько резко ответила Сузи. — Но я хотела бы услышать об этом от вас.

— Мартен, — обернулась Шано ко все еще стоящему в дверях квартиранту. — Ты ничего не хочешь сказать мадемуазель Героно?

— Хочу, — ответил Мартен.

Однако прежде, чем начать разговор, он прошел в комнату и сел в кресло.

— Мадемуазель, — обратился он к Сузи. — Не была ли вашей прабабушкой Сузи Лагерлилиан?

— Да-а, — протянула Сузи. — Она была женой Акила Героно, моего прадеда.

— За два дня до моей свадьбы с Сузи Лагерлилиан, — твердо сказал Мартен, — ваш прадед — как я теперь понимаю, — чтобы заполучить вашу прабабушку, избавился от меня с помощью колдовства.

Сузи удивленно уставилась на него и вдруг расхохоталась. Мартен вздрогнул. В ее смехе чувствовалась накатывающаяся на девушку истерика.

Выручила Шано. Она шагнула к столу, налила почти полный бокал коньяку и ткнула его в руки Сузи.

— Пей! — приказала она.

Сузи выпила коньяк большими глотками, не чувствуя, что она пьет. Ее сразу отпустило. Шано усадила гостью на тахту и стала успокаивать.

— Извините, — наконец произнесла Сузи. — Извините. Я могла бы и сразу догадаться… Я и догадалась, но не поверила… Значит, это вы, — она посмотрела на Мартена.

— Что значит «вы»? — нервно переспросил Мартен. — Выразитесь, пожалуйста, яснее.

Но вместо объяснений Сузи потребовала:

— Встаньте! — Мартен повиновался.

— И вы, Шано, встаньте рядом… А теперь — посмотрите на свои тени!

— О боже! — воскликнула Шано.

Мартен опустил глаза. Рядом с плотной четко очерченной тенью Шано его тень казалась серой и размытой, будто тело Мартена было полупрозрачным.

— «Тень твою беру себе. А ты тенью рассыпься», — пробормотал Мартен завороженно.

— Вы знаете эти слова? — встрепенулась Сузи.

— Да, — кивнул Мартен. — Ваш прадед сказал их… тогда.

— Значит, это точно вы, — произнесла Сузи.

— Постойте, постойте, — вмешалась Шано. — Выходит, ваш прадед действительно заколдовал Мартена в тысяча девятьсот одиннадцатом году?

Сузи кивнула.

— И когда он умер, его колдовство исчезло, потеряло силу?

— Если бы так! — горько воскликнула Сузи. Она поглядела Мартену в глаза и сказала: — Завтра вы станете призраком… Это вас опасался дед. Он мне говорил, что из-за глупости, которую он совершил в молодости, после его смерти должен появиться призрак, который будет угрожать смертью его потомкам. Я не верила, посмеивалась над ним… А оказалось вот как.

— Но я не призрак! — возмутился Мартен.

— Пока — нет, — согласилась Сузи и продолжила: — В завещании деда было письмо для меня, где он оставил инструкции на тот случай, если удастся найти вас до его похорон. — Сузи подтянула к себе сумочку и, достав из нее конверт, протянула его Мартену. Пока тот читал, она вздохнула и задумчиво продолжала: — А я-то, с тех пор как стала кое-что понимать в колдовстве, все гадала: откуда у деда такая огромная сила? А он, оказывается, чужую тень украл…

— А что дает чужая тень? — спросила Шано — скорее автоматически: внимание ее было приковано к письму, которое читал Мартен.

— Чужая тень — это чужая жизнь, — философски произнесла Сузи. — С помощью чужой тени можно совершить очень многое. Только расплачиваться за кражу тени приходится потомкам.

— Вам? — оторвался от чтения Мартен.

— Мне, — ответила Сузи, — моей дочке, всем потомкам Акила Героно до седьмого колена.

— Дикость какая-то! — вырвалось у Шано.

— Дикость, — согласилась Сузи.

— Но чего же мы тогда сидим? Надо же, наверное, что-то делать!

— Успокойся, — остудил ее Мартен. — До утра мы все равно ничего сделать не сможем.

— Почему? — удивилась Шано.

— На, почитай, — Мартен протянул ей письмо.

Шано вырвала у него из рук мелко исписанный лист и стала читать.

Письмо было пространное, во многом непонятное из-за обилия специфических, видимо, чисто магических терминов и значков, но Шано по давней привычке выделила для себя главное. А главное сейчас заключалось в следующем: оказывается, чтобы спасти Мартена от превращения в призрак, а Сузи и ее родных от смертельной опасности, необходимо было в первую очередь разыскать предметы, с помощью которых Героно лишил Мартена тени. «Что это было?» — быстро спросила Шано, оторвавшись от письма. «Два деревянных… шипа, что ли, — ответил Мартен. — Одним он пригвоздил мою тень, вторым отсек ее…» — «Ага», — кивнула Шано и вернулась к письму.

Амулеты эти были зарыты Акилом сразу же после совершения колдовства в саду дома семьи Лагерлилиан в присутствии бабушки Сузи, ведьмы, которая, собственно, и подбила молодого Героно на этот шаг, чтобы избавить свою внучку от сомнительного, на ее взгляд, замужества. Старого дома уже не существовало. На его месте сейчас раскинулся так называемый Спорный пустырь, неподалеку от которого и располагался бар «У Джо», тот, где Шано повстречала Мартена. Акил достаточно точно описал место. Почему он сам не откопал амулеты, Шано не поняла; уловила только, что это как-то связано со старухой-ведьмой, которая вроде бы обещала Героно свою помощь, да так вскоре и умерла, не раскрыв секрета. Так что, возможно, Акил Героно стал таким сведущим в колдовстве как раз из-за того, что сам попытался раскрыть унесенный старухой в могилу секрет и избавить своих детей от накликанного проклятия.

Амулеты надо было сложить крестом на груди покойника, положить сверху камень и произнести: «Возьми, колдун, кремень, отдай мою тень». Это должен был сделать Мартен. А торопиться не стоило, потому что взять эти самые шипы-амулеты возможно было только после восхода солнца и до его заката.

Шано посмотрела на часы. До рассвета оставалось еще по крайней мере два часа.

— Ну что же, — констатировала Шано, возвращая письмо Сузи. — Дело ясное. Время у нас еще есть, поэтому предлагаю как следует подкрепиться и спокойно обсудить проблему. Идет?

— Идет, — первый раз за все время улыбнулась Сузи.

— Пожалуй, — согласился Мартен, вздохнув.

— Тогда пойду опять готовить кофе, — сказала Шано. — Вы мне поможете, Сузи? Надо бы еще что-нибудь приготовить вместо этих бутербродов.

— Конечно, — живо откликнулась внучка колдуна. — Давайте-ка я возьму поднос…

7

На кладбище они успели вовремя. Мартен и Шано остались стоять у ограды, а Сузи подошла к небольшой группке, человек пять, пожилых людей, стоящих у открытой могилы. Видимо, церемония уже закончилась, и у гроба остались только родственники. Самого гроба видно не было — его уже, наверное, опустили в могилу; не было видно и священника, тоже, наверное, удалившегося, исполнив обряд. «А может, его и не было, — подумал Мартен. — Ведь наверняка в городе знали, что Героно колдун». Впрочем, тогда его просто не похоронили бы на этом кладбище. Ведь это тоже, как выразилась бы Шано, «престижный адрес». Мартен грустно усмехнулся и вдруг подумал, что где-то здесь должна была быть и его могила, ведь он тоже был не из последних людей города и страны.

Могла бы быть… Если бы не Акил Героно.

Мартен поправил на плече сумку Шано, в ней находились два потемневших от старости деревянных шипа — те самые орудия, благодаря которым он, живой и здоровый, стоит сейчас здесь, а не лежит под одним из этих каменных надгробий, — и увесистый кусок кремня, необходимый для того, чтобы окончательно уничтожить колдовство.

…На пустырь они приехали, едва рассвело; по дороге Шано хотела заехать к себе в агентство, чтобы взять лопатку, но Сузи сказала, что в этом нет необходимости — лопатка у нее с собой. «А-а, — догадалась Шано, — так вот по каким делам ты допоздна задержалась в Корисе!» — «Да, — подтвердила Сузи, — я искала амулеты». Оставив «ситроен» Сузи на обочине, они долго ходили по пустырю, примерно там, где, как помнил Мартен, он очнулся «в этой жизни». Сузи велела ему скрестить руки и, держа их около земли на уровне коленей, искать место, где ладоням станет холодно, а сама она медленно водила вокруг прутом, зажатым в ладонях, как это во все века делали лозоходцы в поисках подземных вод. Шано, не мешая им, тоже бродила вокруг, вроде бы просто так, но время от времени то замирая на месте, то что-то высматривая в траве.

Повезло Мартену. Он, как и говорила Сузи, вдруг ощутил в ладонях отчетливый холод, исходящий из земли; повел еще раз руками — холод вновь пронзил ладони. «Здесь!» — крикнул он девушкам. Подбежавшая первой Сузи схватила лопатку и вонзила ее в дерн. Вскоре под лезвием что-то заскрежетало. Они вместе расчистили небольшую гранитную плиту — не больше полуметра в диагонали, и когда Мартен поддел ее и отвалил в сторону, Сузи достала из ямы темный сверток, обернутый полуистлевшим кожаным лоскутом, схваченным совсем уже сгнившей бечевкой. Когда Сузи размотала кожу, под ней оказался кусок плотной шелковой ткани, а в нем — два шипа, перевязанные крест-накрест красным шелковым шнурком с кисточками. Те самые, что лежали сейчас в сумке у Мартена…

Из задумчивости его вывел голос Шано.

— Пойдем, они ушли, — сказала Шано.

У могилы действительно уже никого не было. Только одинокая фигурка Сузи стояла на краю ямы.

— Может, подождем? — сказал Мартен, догоняя Шано. — Пусть попрощается…

— Потом попрощается, — буркнула Шано, не сбавляя шага. — Ей сейчас о себе и о дочке думать надо.

Подойдя к могиле, Шано и Мартен все же немного помолчали, глядя на гроб с телом Акила Героно. На его лакированной крышке были видны россыпи земли, которую по горсти бросали родственники и друзья, и эти трогательные комочки вдруг примирили Мартена с Акилом Героно. «Может, я не прав, — подумалось ему. — Может, он всю свою жизнь искупал зло, которое причинил мне? Да и зло ли это? Ведь в конце концов все, что ни случается, случается к лучшему».

— Что теперь? — спросила Шано, стоя на краю могилы.

— Надо открыть гроб и положить на его грудь крест и камень, — тихо ответила Сузи.

Мартен посмотрел вниз.

— Это надо сделать вам, Мартен, — сказала Сузи.

Он вздохнул и, приноровившись, чтобы не наступить на гроб, неловко спустился в яму. Тут было влажно. Мартен невольно поежился. Он не был сентиментален и видел на своем веку не одного покойника, но то, что предстояло, было крайне ему неприятно и даже казалось кощунством. Но сейчас от этого зависела не только его жизнь, но и жизнь девушки, которая могла бы быть его правнучкой, и ее дочери, и еще многих людей, которые даже не подозревали об опасности.

Он завозился, открывая крышку гроба. Комочки, недовольно шурша, скатились на землю.

— Помочь? — деловито спросила Шано сверху.

— Не надо, — Мартен приподнял крышку, с любопытством глянул в пожелтевшее ссохшееся лицо старика. «Господи, что делает с нами время», — подумал он.

Сузи протянула сверху крест.

— Кладите обеими руками, — предупредила она. — Обязательно обеими руками, понятно?

Мартен кивнул и взял крест. Положил крест покойнику на грудь, чуть выше аккуратно сложенных сухих ручек, и разогнулся, чтобы взять булыжник. Не было ни жутко, ни противно, даже страшно не было — Мартен просто выполнял необходимые действия.

— Теперь положите камень на крест и скажите: «Возьми, колдун, кремень, отдай мне мою тень» — три раза скажите, пока держите руки на камне, а камень на кресте.

— Тоже двумя руками за камень держаться? — уточнил Мартен.

— Да, да, обязательно!

И когда он исполнил все, когда были произнесены слова и Мартен выпрямил затекшую спину, вот тогда ему стало по-настоящему страшно: ему показалось вдруг, будто резкий порыв холодного ветра пронесся над ним, над могилой, над всем кладбищем, жиденькие волосы на голове мертвеца колыхнулись, и Мартен резко отшатнулся к земляной стене…

Но ничего не произошло. Мертвец не открыл глаза, не восстал из гроба; наоборот, показалось, что он даже как-то осел в нем, усох за один миг: скулы заострились, глазные яблоки под веками стали более отчетливо выпуклыми, а чинно сложенные руки превратились в куриные лапки, словно мертвый Акил Героно опал сам с себя.

И Мартен не мог бы поручиться, что это ему не показалось, что это не игра света и тени от набежавшего облака.

Мартен сглотнул.

— Все? — задрав голову, спросил он.

— Все, — тихо ответила Сузи.

Дрожащими руками Мартен с облегчением опустил на место крышку гроба, закрыл замки и разогнулся.

Сверху на него смотрели четверо: Сузи, Шано и двое могильщиков.

Могильщики молчали. Их, похоже, не очень интересовало нарушение обычаев и ритуалов — лишь бы хорошо заплатили.

Сузи протянула руку и с помощью могильщиков помогла Мартену выбраться из ямы. Мартен отошел на несколько шагов и сел на скамейку у недалекого надгробия. Ноги его подкашивались, руки мелко дрожали, и вообще он чувствовал себя не самым лучшим образом.

Подошел один из могильщиков, присел рядом, протянул початую бутылку. Мартен хлебнул прямо из горлышка дешевой анисовой водки.

— Старичок-то, верно говорят, колдуном был? — тихо осведомился могильщик.

Мартен кивнул.

— А он, того, беспокоить не будет? — продолжал могильщик.

Мартен пожал плечами.

— У нее спроси, — махнул он в сторону Сузи. — Я не знаю.

Он опустил взгляд и увидел свою тень.

Она и тень могильщика лежали рядом, одинаково вытянутые к открытой могиле, одинаково обрывающиеся возле ее края, одинаково черные, четкие.

Подошла Шано, вынула из его окаменевшей руки бутылку и тоже отхлебнула.

— Вот так и начинаешь верить в чертовщину, — сказала она могильщику.

Тот молча с ней согласился.

Сузи стояла над могилой прадеда и беззвучно шевелила губами. Потом нагнулась, зачерпнула горсть земли и бросила на крышку гроба.

Мартен отвернулся и перевел взгляд на надгробие, у которого сидел.

СЮЗАННА ГЕРОНО

урожд. ЛАГЕРЛИЛИАН

1893–1918

— Боже мой, Сузи, — прошептал Мартен.

Сузи Героно услышала и подошла.

— Двадцать пять лет… — выговорил Мартен, умерла совсем молодой… От чего?

— От испанки, — тихо ответила Сузи.

— От испанки? Что такое — испанка?

— Грипп, инфлюэнца, — объяснила Сузи.

— Боже мой, Сузи… — он обращался не к той, что стояла рядом, а к той, которая стала уже младше своей правнучки.

— Пойдем, — Шано потянула за руку Сузи и кивнула могильщикам.

Те деликатно отошли в сторону; первый что-то тихо шептал второму; второй могильщик молча глядел на предстоящую работу.

— Пойдем, — повторила Шано. — Оставим его одного. Для него только что умерла невеста.

8

Вместе они вернулись в квартиру Шано. У дверей подъезда их поджидал Виллем Хорн. Заметив выходящих из машины девушек и Мартена, он жизнерадостно атаковал их:

— О! Где вы пропадали? Я вас целый час дожидаюсь, я тут такую штуку отыскал…

Но Шано пресекла его излияния:

— Утихни, Виллем, а то прогоню к чертовой матери.

Виллем незамедлительно утих. К чертовой матери ему не хотелось, а кроме того, его одолевало любопытство, тем более жгучее, что в компании появился новый симпатичный персонаж. Он догадался, что это и есть правнучка Акила Героно, и понял, что сможет услышать много чего любопытного.

Поэтому Виллем вел себя очень тихо. Тихо — хотя его, вообще-то, не приглашали — поднялся вместе со всеми в лифте, очень тихо вошел в квартиру, вежливо пропустив вперед дам и даже Мартена, а потом беззвучно прикрыл дверь. Молча он сидел в уголке, пока Шано и новый симпатичный персонаж, скупо переговариваясь, накрыли все тот же низенький столик у дивана, а Мартен тем временем стоял на балконе, облокотясь на перила и мрачно глядя куда-то в сторону Фораны. Виллем вел себя так тихо, что о нем почти забыли, и если бы он не напомнил о себе легким покашливанием, Мартен, пожалуй, и не налил бы ему старого больянского, когда они уселись за стол.

Выпили молча, молча закусили.

Наконец Шано прервала молчание.

— Что вы, в самом деле! — сказала она неожиданно громко. — Сидите как… Как на похоронах. Не обижайся, Сузи, я не это имела в виду. Но ведь нам все удалось, черт подери! Все получилось! Тебе радоваться надо! И тебе, Мартен!

— Да, — согласилась Сузи. — Наверное, ты права. Я тоже так думаю. Просто я устала.

— Я подвезу тебя, — сказала Шано.

— В Альта-Леве? Это далеко. Не стоит, поеду автобусом. Можно, машина несколько дней постоит здесь?

— Конечно, — сказала Шано. — Я предупрежу швейцара. Все равно бокс в гараже свободен.

Мартен, до того сидевший в глубокой задумчивости, покачал головой, как будто отгоняя невеселые мысли.

— Странно чувствую себя, — сказал он. — Не то спящий проснулся, не то машина времени сработала. — Мартен со смущенной ухмылкой развел руками. — Надо начинать жизнь сначала.

— Надеюсь, законопослушную жизнь? — осмелев, ввернул Виллем.

— Помолчал бы уж, — быстро осадила его Шано. — А то дождешься — донесу в дисциплинарную комиссию. Кто здесь регулярно совершает должностные преступления? А если серьезно, Мартен, я тебе как юрист советую по крайней мере первое время держаться в рамках закона. Пока не привыкнешь.

— Кстати, а каковы сейчас законы насчет кладов? — спросил Мартен, странно усмехнувшись.

— Клад — собственность нашедшего и хозяина владения, на территории которого найден, в равной доле, — сказала Шано. — Только налоги надо уплатить.

— Налоги жуткие, — печально произнес Виллем, как будто он сам нашел клад, а государство его безжалостно ободрало.

— Кому принадлежит дом в Алекс-парке? — повернулся Мартен к Сузи.

— Мне, — сказала Сузи. — Дед… прадед подарил мне его шесть лет назад с условием, что буду за ним ухаживать до самой своей смерти, — она чуть усмехнулась. — Дядюшка Рене и тетка Сесиль до сих пор в жуткой обиде. Они полагали, дом перейдет к ним.

— Что ж, предлагаю вам половинную долю, — сказал Мартен. — Все эти годы в месте, не известном вашему прадеду, лежали спрятанные мною ценности.

— А с чего это вы прятали ценности в нашем доме? — изумилась Сузи.

— А с чего это Акил Героно стал жить в моем доме? — в тон ей ответил Мартен.

— Этот дом — приданое прабабушки.

— Значит, она получила дом по моему завещанию, — сказал Мартен. — А когда дом принадлежал мне, я положил в тайник кое-какие вещи, и теперь, полагаю, они мои… и ваши.

— Если уж на то пошло, то и дом, и клад принадлежат вам, — нахмурившись, проговорила Сузи.

Мартен покачал головой:

— Я не собираюсь объяснять всему свету, каким образом я так хорошо сохранился с тысяча девятьсот одиннадцатого года. Дом юридически принадлежит вам — ну и бог с ним, мне он уже все равно чужой. Я достаточно молод, чтобы заработать еще не на один дом. Но мне нужен стартовый капитал… Хотя бы для того, чтобы заплатить долг Шано. Кстати, ты обещала выписать счет.

— Непременно, — кивнула Шано. — Завтра представлю.

— Я бы хотел снять эту квартиру до конца месяца.

— Учту, — сказала Шано. — А помощь в извлечении клада не нужна? Обожаю искать клады!

Мартен встал, достал из шкафа саквояж и сказал:

— Клад уже здесь.

— Эти бумажки? — разочарованно протянула Шано.

Вместо ответа Мартен стал выкладывать на столик футляры с драгоценностями. Шано открыла один и присвистнула.

— Ни-че-го себе. Действительно — клад.

Сузи почти равнодушно открывала футляр за футляром.

— Так эти побрякушки, наверное, в розыске с одиннадцатого года, — с надеждой протянул Виллем, глядя на драгоценности жадным взглядом.

Мартен постучал пальцем по одному из сложенных вчетверо листков бумаги, которые лежали в каждом футляре:

— Все честно куплено у Бертена Герца. А это — чеки.

Шано развернула листок и даже присвистывать не стала, покачала головой.

— Герц? Это теперь «Лаворель-Денвиль»? — спросила она, задумчиво почесав в затылке. — Я даже не знаю, у кого проконсультироваться по этому вопросу. Ладно, спрошу у господина Мюллера. Давайте составим опись, — сказала она Мартену. — А ты, Виллем, пока подумай, как без шума внести Мартена в полицейский компьютер.

Это только считается, что Северингия — свободная страна; практически же здесь невозможно оказаться вне поля зрения полиции: нет северингийца, который не имел бы в кармане водительских прав или заграничного паспорта, или листка социального учета, или военного билета — а наличие любого этого документа означает, что его обладатель числится в электронной картотеке Главного полицейского управления. Рано или поздно перед Мартеном встанет необходимость получения документов, а Виллем за соответствующую мзду мог подготовить для этого почву безукоризненно.

Шано вывела опись на принтер и сложила футляры обратно в саквояж. Туда же последовали ценные бумаги, на которые была составлена отдельная опись. Несколько секунд она критически рассматривала саквояж, потом, в свою очередь, засунула его в свою объемистую сумку. Призадумалась на минутку, подтянула к себе телефон, набрала номер:

— Алло, сосед! — Ей ответили что-то, она рассмеялась. — Нет, а что? Ну-ну, а сам-то?.. Ага, нужен. Ты можешь прямо сейчас уделить мне полчаса своего времени? Нет, не спрашивай… Да… Да… Я сейчас выйду.

Она положила трубку и объявила:

— В соседнем доме есть отделение «Банк вад-Корис». Сниму там сейф и оставлю на хранение саквояж.

— А звонила кому? — ревниво спросил Виллем.

— А тебе что за дело? — отрезала Шано. Она оглянулась на Мартена. — Позвоню из банка, тогда можешь отпустить Виллема.

— Ты что, мне не веришь? — патетически воскликнул оскорбленный до глубины души Виллем. — За кого ты меня…

— Ладно, — сказала, не обращая внимания на этот вопль оскорбленной души, Шано, — можешь и сейчас его выставить. Только, чур, я не виновата, если меня обворуют по дороге в банк. Знаешь, спокойнее, когда все заинтересованные лица в поле зрения. Пока!

Она повесила сумку на плечо, прижала локтем к боку, потом передумала, взяла сумку в охапку. Мартен открыл ей дверь. Одновременно открылась дверь соседа — давешний рыжеватый парень вышел за порог и приветливо улыбнулся Шано и Мартену.

— Мартен — это Карс Долемгамель, Карс — это Мартен Саба, — быстро представила их друг другу Шано и направилась к лифту. Карс кивнул Мартену и последовал за ней.

Мартен закрыл дверь и прислонился к ней спиной — постоять, подумать. Из прихожей ему был виден профиль Сузи, устало откинувшейся в кресле; по полу беспокойно перемещалась туда и сюда тень обиженного Виллема.

«Бедняга. Переживает, — подумал Мартен. — Что это Шано на него набросилась? Безвредный тип».

Потом он подумал, что скоро Шано позвонит, сообщит, что бриллианты благополучно доставлены в банк.

И что вот и закончилась первая жизнь Мартена.

И началась вторая.

ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ: СУЗИ

АВГУСТ, КОГДА ТУМАНЫ

Об этих странных существах знали еще древние греки… К сожалению, античность и Средние века оставили лишь несколько легенд о таинственных существах… и лишь начиная с эпохи Возрождения мы получаем о драконах сколько-нибудь ясное представление. Исследователь, всерьез занявшийся драконологией, прежде всего сталкивается с проблемой классификации….Все предложенные классификации европейских драконов глубоко ложны… С древних времен драконы считались рептилиями. Остается вспомнить, что китообразные с тех же самых времен считались рыбами….Выводы, если угодно, делайте сами.

Святослав Логинов. «К вопросу о классификации европейских драконов»

1

— С августовскими туманами к людям приходят Синие Драконы.

Сузи стояла у плиты и готовила кофе; ее замечание о Синих Драконах было ответом на реплику Лоис: «Ах, какой сегодня туман…»

Туман приполз с близкого Отейна, таинственно окутал кусты и стволы деревьев; а над ним сияло безоблачное яркое небо.

— Что за драконы? — легкомысленно спросила Лоис. — Те, что о семи головах? Огромные и злобные?

— Драконы редко бывают злобными, а Синие Драконы и вовсе никогда, — ответила Сузи, разливая кофе. — Но все драконы обожают шутки. Хотя у них своеобразное чувство юмора. Трудноописуемое, я бы сказала.

— Они такие умные? — удивилась Лоис.

— А как же! — воскликнула Сузи.

— Хм, — Лоис отхлебнула кофе. — А почему они не любят людей?

— А кто вообще любит людей? — философски заметила Сузи. — Драконы любят только себя. Бывали, правда, случаи, когда они спасали людей, но только тогда, когда спасались сами, а человек мог им помочь.

— Ты их видела? — безмятежно спросила Лоис. Она привыкла к таким разговорам и относилась к ним спокойно, хотя кое-кто из их общих знакомых считал Сузи немного чокнутой

— Их многие видели. Может быть, и ты тоже.

Лоис удивилась:

— Д-да… вроде нет.

— Как знать. Драконы любят прикидываться чем-нибудь другим, более привычным. Иной раз увидишь в тумане человека — а это просто дракон развлекается, голову морочит.

«А что, если те, кто сомневается в нормальности Сузи, не так уж и не правы? — подумала Лоис. — И кто тут кому голову морочит?» Хотя Сузи — как-никак, дипломированная ворожея. Вот и чудит по-своему, профессионально. Такие россказни были хороши века два назад, когда не было ни кино, ни телевидения, да и книжек, считай, тоже; вот люди и собирались вечерами у каминов за неспешной беседой. В том числе и о драконах.

Но сейчас, утром, хоть и туманным, но все же и солнечным, ясным, когда по радио звучит рок, а вдали слышится звук заходящего на посадку самолета, что бы там ни говорила Сузи о своих Синих Драконах, поверить ей было трудно.

— Мне пора, — сказала Лоис, с сожалением отодвигая пустую чашку. — Меня ждут мои сирые и убогие. А у тебя какие планы? Что-нибудь интересное?

— О да! — засмеялась Сузи. — Налоговый инспектор!

— С чего бы это?

— Похоже, он подозревает меня в каких-то финансовых махинациях и сокрытии доходов. Этот тип полагает, что я такая же штучка, как Ури Геллер, а того периодически в чем-то уличают.

— А может, ты ему просто понравилась?

— Если бы! У него в глазах сплошные пункты, параграфы и установления.

Лоис засмеялась и, кивнув на прощание, поднялась. Вышла из дома и прошла через садик на улицу. На калитке сверкала новая латунная табличка:

«Доктор философии Сузи Героно. Гадание и магия».

2

Два километра до клиники Лоис прошла пешком; уж очень хорошее было утро, так и хотелось впитывать в себя теплый сыроватый воздух конца лета.

В клинике о лете пришлось забыть; время, заполненное привычными хлопотами, процедурами, лицами десятков больных, летело незаметно. После обеда Лоис увидела на диванчике рядом со столиком дежурной медсестры одного из своих любимцев, Каспера Двенадцатого; он сидел, как всегда, тихо, с безучастным видом вперившись в кафельную стену прямо перед собой.

Имя Каспер Двенадцатый было, конечно, прозвищем. Надо же было как-то называть этого бесцветного до полупрозрачности человечка, которого доставили в бессознательном состоянии из городского сквера две недели назад. Пока он не пришел в себя, его называли просто Двенадцатым, по номеру палаты, в которую поместили, — никаких документов при нем обнаружено не было; когда же Двенадцатый пришел в себя, оказалось, что он не помнит ни своего имени, ни где живет — на все расспросы он отвечал невразумительно.

— Амнезия? — спросила тогда Лоис у дежурного врача.

— Чушь, — фыркнул в ответ тот. — В жизни амнезия встречается гораздо реже, чем в телесериалах. Куда больше наш Двенадцатый напоминает Каспера Хаузера. Слышали о таком?

Лоис не слышала и не стыдилось этого. Не так уж давно она работала в клинике, а если бы и не так, то что ж ей, каждого больного помнить? Правда, как выяснилось, Каспер Хаузер вовсе не был одним из пациентов. Врач рассказал Лоис его историю, и за Двенадцатым закрепилось прозвище Каспер Двенадцатый.

Его уже можно было выписывать, но нельзя же так просто выписать человека, который ничего о себе не помнит.

И вот сейчас Каспер Двенадцатый сидел на диванчике около ее столика с привычно отсутствующим видом.

Поймав взгляд Лоис, он встал и застенчиво улыбнулся.

— Я хочу домой, — сказал он.

— А ты знаешь, где твой дом? — ласково спросила Лоис. Этот невзрачный человечек неопределенного возраста, от тридцати до пятидесяти, напоминал ей ребенка лет пяти. Впечатление усиливалось ясным незамутненным взглядом его ярко-синих глаз; Каспер Двенадцатый, без сомнения, был умственно неполноценным, однако его неполноценность не вызывала отвращения, скорее участие и сочувствие.

— Мой дом там, — Каспер махнул рукой куда-то на восток.

— А ты сможешь его найти?

— Да, смогу.

— Хорошо, я передам доктору, — сказала Лоис, и Каспер сел на прежнее место.

Лоис удивила его уверенность, но она доложила о словах Каспера врачу, и тот, подумав, попросил Лоис проводить Каспера до дому.

— Вы ведь сейчас не очень загружены?

— Неотложных дел нет, — согласилась Лоис.

— А если он не сможет отыскать свой дом, ведите его обратно, — напутствовал ее врач. — Думаю, помощь вам не потребуется… Ну, а если что — звоните.

Лоис принесла Касперу одежду, и, когда минут через пятнадцать вернулась в палату, он старательно застегивал пуговицы.

И они пошли искать дом Каспера Двенадцатого.

В здании клиники Каспер ориентировался плохо, зато улица, казалось, добавила ему и сил, и уверенности в себе. Он двинулся в восточном направлении, и двинулся целенаправленно, явно узнавая местность.

Лоис шла рядом, следила, чтобы Каспер ненароком не сунулся под какую-нибудь машину, и думала о том, что если Двенадцатый найдет свой дом, то на обратном пути ей можно будет забежать к себе, выпить кофе, с полчасика поболтать и расслабиться.

В восточном направлении находился дом Сузи Героно, у которой Лоис жила последние несколько недель. Сузи было одиноко после недавней смерти прадеда, дочку она отправила за город на попечение знакомых, потому что «нехорошо ребенку жить там, где недавно побывала смерть», вот Лоис и согласилась какое-то время пожить у нее. Тем более что в квартирке, которую она снимала вместе с другой медсестрой, стало тесновато: та завела себе дружка, а другого места для свиданий у них не было.

Улицы, по которым вел ее Каспер, были Лоис незнакомы; она смутно догадывалась, что дом Сузи где-то рядом.

И тут Каспер запаниковал.

Он с ужасом уставился на подсвеченные закатом облака, вскрикнул, задрожал, кинулся куда-то, не разбирая дороги, Лоис едва успела схватить его за руку, остановить.

— Ему плохо? — с тревогой спросил ее какой-то сердобольный прохожий. — Вызвать «скорую»?

Лоис покачала головой. Если что, тут рядом Сузи; она поможет успокоить Каспера и найти его дом.

— Вы не подскажете, как пройти на улицу канцлера Хендрикса?

— Это рядом, — ответил прохожий. — Вот переулочком пройдете, там как раз и окажетесь.

Лоис потянула Каспера за собой; Каспер шел покорно, хотя спотыкался и бормотал что-то совершенно непонятное; Лоис не могла уловить смысл его слов.

К счастью, она начала узнавать местность. Переулочек оказался тем самым, с которым граничил сад Сузи. Лоис прибавила шаг — Сузи здесь, она поможет.

Но выходить из переулка Каспер категорически отказался. В его лепете Лоис разобрала слово «туман».

Туман? Ну да, по улице клочьями полз туман; он выползал из-за решетки сада напротив, наискось пересекал улицу, просачивался в сад Сузи, обволакивал дом и уходил дальше, неизвестно куда.

— Туман… Туман… — твердил Каспер.

Он прижимался к столбу, завороженно глядя на тянущиеся через улицу белые языки. И Лоис вдруг сама почувствовала смутный страх перед этим странным туманом, который себя вел как-то неправильно. Скорее он походил на нечто живое, на какое-то существо, стремящееся к неведомой цели.

Лоис стало не по себе. Не хватало еще заразиться безумием от тихого недоумка Каспера Двенадцатого. Говорят, рано или поздно такое случается с работниками психушек. Но не с ней же!

Существо-туман — или все же туманное существо? — наконец целиком выползло из сада напротив и не спеша втянулось в сад Сузи, обнажая улицу, на которой не осталось ничего.

Ничего живого.

До того как прополз туман, живое там было: прогуливал собаку сосед, шла с пакетами покупок какая-то женщина. А теперь — Лоис похолодела — на тротуаре лежали скелеты: скелет в цветастом платье и с сумками в руках, скелет в спортивном костюме со скелетом собаки на поводке.

Лоис беспомощно оглянулась на сад Сузи, откуда еще не уползли последние клочья тумана.

Распахнула калитку и вбежала в сад. Туман уже миновал дом и полз дальше. Лоис взбежала на крыльцо и толкнула дверь; Каспер, которого теперь не требовалось тащить за собой, сопел у нее за спиной.

— Сузи! — отчаянно крикнула Лоис.

Стояла невероятная, звенящая тишина — густая, как породивший ее туман, и, казалось, такая же белесая, нарушаемая лишь шумом ее шагов и мелким шарканьем Каспера.

— Сузи! — еще раз крикнула Лоис, входя в большую кухню, которая для близких друзей часто служила гостиной. — Сузи… — И осеклась.

За столом, уронив голые черепа на столешницу, где были разложены бумаги, сидели два скелета: скелет в строгом костюме держал в правой руке авторучку; другой скелет был в любимом сарафанчике Сузи.

— Сузи! — всхлипнула Лоис, у нее подкосились ноги, все поплыло перед глазами.

Каспер неловко топтался в дверях. Похоже было, что он обретает спокойствие по мере того, как Лоис овладевал ужас.

— Надо позвонить, — негромко и непривычно внятно произнес он.

— Да! — лихорадочно подхватила Лоис. — Надо позвонить.

Она метнулась к телефону и замерла. Куда звонить? На «скорую помощь»? В полицию? Да-да, в полицию! Но весь этот кошмар напрочь вышиб из ее памяти такой простой, казалось бы, номер.

Каспер оказался рядом; он торопливо подсказал какой-то длинный номер; набирая цифры, Лоис сообразила, что это вовсе не телефон полиции. Но раздумывать было некогда — трубку тут же подняли.

— Дежурный слушает, — сказал бесстрастный мужской голос. «Кажется, это все-таки полиция», — мелькнуло в голове Лоис, и она взахлеб стала излагать то, чему была свидетельницей.

Бесстрастный, как робот, дежурный оборвал ее:

— Вероятно, вы ошиблись номером?

— Нет! — закричала Лоис в ужасе, что ее не выслушают.

— В таком случае назовите, пожалуйста, код.

— Код? Какой код? — Мысли Лоис заметались. Куда же она все-таки звонит?

— Назовите код! — голос стал настойчивым. — Иначе я буду вынужден прервать разговор.

— Код… — растерянно повторила Лоис. — Пожалуйста, секунду! — взмолилась она. Каспер шептал что-то на ухо. Она уловила слово «код» и бездумно повторила в трубку все, что он говорил.

— Код верный, — повторил дежурный. — Соединяю с бюро.

Послышался щелчок, и другой голос сказал:

— Слушаю вас.

Лоис молчала. Она растеряла все слова и не знала уже, как описать то, что видела.

— Слушаю вас, — повторил голос из таинственного бюро. — Говорите же!

Лоис глянула на Каспера — она уже как-то привыкла говорить по его подсказке. И Каспер Двенадцатый не подвел: он опять зашептал на ухо — и она снова заговорила, совершенно не понимая, что говорит. Тут не было ни слова о кажущемся живым тумане, ни слова о скелетах — только какие-то странные фразы о режимах, компонентах и какой-то фазе, которая становится опасной…

Лоис вдруг будто очнулась и осеклась. Что она городит?! Кому? И кто подсказывает ей, что говорить!!! Она глянула на Каспера. Каспер Двенадцатый тоже молчал — он уставился на нее, виновато помаргивая, и на лице его опять бродила полубезумная-полуизвиняющаяся улыбка. В трубке, которую Лоис еще держала в руке, два голоса, перебивая друг друга, возбужденно что-то спрашивали.

Лоис не знала, что им отвечать; она безвольно опустила трубку на рычаг.

Изумленное восклицание заставило ее обернуться.

Сузи — живая Сузи! — стояла посреди кухни встревоженная, побелевшая, с застывшим вопросом в глазах.

3

— Повторяю вам, — терпеливо сказала Лоис. — Я ничего не могу объяснить. Я рассказала все, что видела. И я не виновата, что видела то, чего не было.

Мужчина, который сидел в кресле напротив, ничего не ответил. Тягостное безысходное молчание нарушила Сузи. Она вошла в комнату, неся поднос с чашками. Гостю достался кофе, Лоис — какой-то пахучий чай из трав; для себя Сузи тоже поставила кофе, но к нему не притронулась, а вместо этого потянула с тарелки коржик, захрустела.

— Удивительная история, — вежливо обратился к ней гость; он был вообще необычайно вежлив. — Совершенно невероятная история.

— История вероятная, хотя и удивительная, — не согласилась Сузи. — С силой предвидения мне уже доводилось встречаться, и каждый раз это было чудо.

— Ах, предвидение, — отозвался гость.

— О, я понимаю вас, — оживленно сказала Сузи. — Вам не приходится сталкиваться с такими проблемами, поэтому вы предпочитаете в них не верить. Но предвидение существует независимо от того, верите вы в него или нет…

— По роду моей деятельности мне много с чем приходилось сталкиваться, — не без иронии заметил гость. — Но только не с чудесами. При всем моем уважении к вашей деятельности скажу: вам приходится поддерживать веру в предвидение — в этом ведь и заключается ваша профессия.

— Вы ошибаетесь, — спокойно ответила Сузи. — Предвидение — это озарение, оно в образах, в красках, оно приходит неизвестно откуда, может быть, извне, а может быть, из глубин подсознания. Поэтому предвидение всегда чудо. У него нет причин, его нельзя достигнуть сознательно. А гадание — это просто вероятностный прогноз, когда взвешиваются известные факты и делаются выводы о событиях, которые из этих фактов вытекают. В гадании при некотором опыте помогает интуиция, но в общем-то это довольно рутинное дело и к озарениям не имеет никакого касательства.

Гость вежливо слушал, не пытаясь возражать даже жестом или выражением лица. Сузи, однако, понимала, что ему невероятно скучно. Но останавливаться не собиралась.

— О, это был настоящий транс, просто какое-то окно в будущее! — продолжала она вдохновенно. — Я не сразу это поняла. Когда я увидела Лоис — просто испугалась, как она смотрит на нас с налоговым инспектором слепыми глазами и бормочет что-то несуразное. Счастье, что я почувствовала… не стала мешать ей. И разве это не было к лучшему? Ведь Лоис успела предотвратить катастрофу!

Гость наконец решил, что хватит с него этой мистической галиматьи. Он поблагодарил за кофе, попрощался, пообещав еще раз зайти, если, конечно, хозяйка не будет возражать, и удалился, внутренне поеживаясь от восторженно звонкого голоса Сузи Героно.

Позже он решил навести справки — кто в стране считается самым крупным специалистом по всем этим гаданиям и предвидениям. Референт канцлера, прежде чем ответить, спросил, для каких целей нужен такой специалист?

— Имеются нюансы? — спросил вежливый гость Сузи и Лоис.

— Да, — ответил референт. — Если вам нужно кого-нибудь околпачить, проведя серию эффектных аттракционов, то подойдет доктор Робер Малуа. Если же вам нужны исчерпывающее сведения, включая предысторию вопроса, суть явления, самые разносторонние мнения об этом предмете самых видных авторитетов с приложением списка литературы — в общем, действительно серьезное исследование, вам надо обращаться к Сузи Героно. Эта молодая дама зарабатывает гроши гаданием и имеет степень доктора философии. Ее диссертация по психологии оккультизма привлекла внимание видных ученых.

— Вы шутите? — искренне удивился гость; перед референтом он своих чувств скрывать не собирался. — Эта девица — доктор философии?

— Сузи Героно — лучший специалист по оккультным наукам в Средней и Северной Европе, — отчеканил референт. — Пусть и не такой, как ее прадед, Акил Героно, но старик не так давно умер. И если вы столкнулись с чем-то необъяснимым, Сузи Героно вам поможет.

Гость подумал, что именно с этим он и столкнулся, и, вернувшись к себе, приказал кому следует собрать абсолютно все сведения о Сюзанне Героно.

В гости к ней, впрочем, он так и не зашел.

4

Сузи Героно, лучший в Средней и Северной Европе специалист по оккультным наукам, после ухода гостя выпила остывший кофе, небрежным привычным движением перевернула чашку и принялась изучать узоры в кофейной гуще.

— Похоже, к тебе больше никто приставать не будет, — сказала она наконец. — Моих объяснений им с лихвой хватит.

— Сузи! Это же твой кофе!

— А, все равно, — махнула рукой Сузи. — Я о тебе думала.

— Разве так можно?

— По-всякому можно, если умеешь, — отозвалась Сузи. — Тебе ведь сейчас кофе пить все равно нельзя.

— Из-за транса?

Сузи фыркнула.

— Из-за шока, в который ты впала, когда увидела скелеты. Кого послабее от такого зрелища инфаркт хватил бы. — Она весело прыснула. — Транс, скажешь тоже!

Лоис захлопала глазами.

— Так это был не транс?

Сузи рассмеялась.

— Нет, конечно. И дара предвидения у тебя ни на грош. Просто ты видела то, что тебе показали.

— Кто показал? — насторожилась Лоис.

— Синие Драконы, — объяснила Сузи. — Помнишь, я говорила утром: там, где туман, — ищи драконьи шуточки. И аварию они могли предсказать, и тебе мозги затуманить. Что меня больше интересует, так это откуда драконы узнали номер телефона, по которому нужно звонить? И код. Я уж не говорю обо всей той научной муре, что тебе надиктовали… Это надо обдумать! И обязательно надо поискать в архиве аналогичные случаи.

Сузи уже разговаривала сама с собой; ее мысли были уже далеко от Лоис — они витали вокруг картотеки, которую в свое время составил Акил Героно, среди старинных пыльных книг и свитков в деревянных футлярах.

А Лоис думала о том, что придется, пожалуй, поискать другое место работы. Хотя бы для того, чтобы с ума не сойти. Да и как теперь она сможет приходить туда, в клинику, видеть коридор, по которому по-прежнему неприкаянно ходит Каспер Двенадцатый, видеть врача, который просил ее помочь отвезти больного домой… и знать, что ничего этого не было, что в самый разгар рабочего дня она ушла из клиники, ведомая призраком, сотканным из тумана фантомом, навеянным таинственными Синими Драконами.

— Сузи, — попросила Лоис, — а ты можешь рассказать о Каспере Хаузере?

ЭПИЗОД ПЯТЫЙ: ШАНО И СУЗИ

ХОЛОДНЫЙ ВЕТЕР ИЗ КУФАНГА

Есть божество, лицо у него человечье, тело змеи. Туловище у него раздвоенное подобно оглоблям, справа и слева — два лица. Оно носит фиолетовую одежду и красные шапки. Тот, кому посчастливится видеть его и кто принесет понравившиеся дары, обретет долгую жизнь и вечную молодость.

Трактат «Чжуан-цзы», IV в. до н. э.

Часть первая. Кориса — Мюр — Кориса

— Вы слышали новость? Директор нашего дома престарелых стал министром финансов!

— Как? Почему?..

— А вы знаете, какие за ним стоят бабки!

Просто анекдот

1

Третью ночь подряд Шано будил телефон. Она хватала трубку стоявшего у постели аппарата, и, только услышав длинный гудок, соображала, что звонок — всего лишь часть ее беспокойного сна. Шано раздраженно бросала трубку на место; но стоило ей снова уснуть, как все повторялось.

Так было в первую ночь.

После пятого или шестого звонка она поняла, что от навязчивого сна ей сегодня не избавиться, поэтому просто включила ночник и читала до самого утра.

Потом была вторая ночь; она оказалась тяжелее. То ли день выдался слишком хлопотным, то ли сказался недосып накануне, но к вечеру Шано чувствовала себя разбитой. Поэтому, ложась спать, она, против обыкновения, отключила телефон.

Но телефону из ее сновидений проводов не требовалось — он будил ее с прежней настойчивостью.

И вот третья ночь, и телефонный кошмар продолжается.

Поэтому, проснувшись в очередной раз и обнаружив, что за окном светло, она даже несколько удивилась. В последний раз на часах было что-то около трех. Значит, с середины ночи звонки прекратились. Или она привыкла и перестала их слышать?

Как бы то ни было выспаться удалось.

К тому же сегодня выходной — значит, можно никуда не спешить.

Шано решила: сначала заедет к Майку, а потом нанесет визит семейке Даламберов — если они, конечно, уже не сорвались куда-нибудь по случаю уикенда и хорошей погоды.

За легким — в предвкушении обильного и, как всегда, бестолкового угощения у Даламберов — завтраком, состоящим из чуть зачерствевшей булочки с маслом и горячего кофе, Шано думала о Майке. Точнее, о Микаэле Кушлере, пятидесяти с небольшим лет, живущем, как хорошо было известно полиции, доходами от мелкого шантажа.

Но для Шано Майк был чем-то вроде дальнего родственника — эдакого беспутного, опустившегося, но все-таки симпатичного троюродного дядюшки, за которым присматривают время от времени, чтобы уж совсем не пропал.

Ни малейшего уважения к своему «дядюшке» Шано не испытывала — разве что жалость, как к бездомной собачонке, — да и испытывать не могла. Особенно после того, как года два назад просмотрела его досье. Перечисление «подвигов» Микаэля Кушлера — он предпочитал называть себя Майк Касслер — вызвало у нее брезгливое ощущение. Шано иногда даже не верилось, что именно этот человек оказал такое влияние на ее жизнь.

При странных, очень странных обстоятельствах он обнаружил маленькую безымянную девочку у себя в комнате, а когда ее пристроили в приют, навещал — вполне бескорыстно! — и приносил нехитрые подарки. Именно Майк — случайно же, но тем не менее — спас жизнь двенадцатилетней Занни Шевальер, а позже познакомил ее с господином Мюллером, и вот уже второй год Шано была не просто правой рукой господина Мюллера, но и совладельцем его детективного агентства.

Так что, как ни крути, Шано была многим обязана Майку Касслеру, как любил он себя называть.

Поэтому она не считала зазорным забежать иногда к Майку, занести ему что-нибудь более съедобное, чем суп из пакетов и консервированные сосиски, а то и предоставить незначительную ссуду — на бутылочку анисовой или кружку пива.

В супермаркете она побросала в корзинку несколько пакетов с молоком, творогом и сметаной, брикет масла, полголовки сыра, небольшой кусочек вырезки, десяток яиц, немного картофеля и пару апельсинов.

Нагруженная покупками, Шано взбежала на четвертый этаж знакомого подъезда и открыла дверь — Майк сам дал ей второй ключ, и Шано иногда использовала его квартиру для своих целей.

— Майк! Эй, Майк! — окликнула она.

Кажется, его не было; во всяком случае, ответа она не получила.

Шано прошла в кухонный закуток, сложила продукты в пустоту выключенного холодильника, включила его; отметила мельком, что Майку давно пора бы помыть посуду, да и вообще прибраться.

Воздух в квартире был тяжелый и затхлый, Шано открыла форточку в узеньком кухонном окошке, потом перешла в комнату.

И увидела Майка.

Он лежал в узком пространстве между кушеткой и креслом, у самой стены; будто бы скатился с кушетки да так и остался лежать, скорчившись, словно ему было очень холодно.

— Майк… — растерянно произнесла Шано.

Нагнувшись, она осторожно коснулась его плеча — ей показалось, что она дотронулась до куска льда.

Первым ее побуждением было броситься к телефону, позвонить в службу «скорой помощи». Потом она вспомнила, что двумя этажами ниже, как раз под квартирой Майка, живет доктор, выглянула из окна — машина его стояла на обычном месте, выскочила из квартиры и бросилась вниз по лестнице.

Дверь открылась, едва она нажала кнопку звонка. Доктор был одет не по-домашнему и явно собирался уходить.

— Господин Ришар! — обратилась к нему Шано. — Прошу вас, поднимитесь к Микаэлю Кушлеру. Он… у него… с ним что-то не так… — Шано, как будто это могло что-то изменить, так и не решилась произнести вслух, что Майк мертв.

— Одну минуту, — с готовностью отозвался господин Ришар.

Он скрылся в глубине квартиры, оставив дверь открытой, и через несколько секунд вернулся с коричневым саквояжем в руках. Шано взбежала наверх, к распахнутой настежь двери квартиры Майка. Доктор поспешил за ней.

Около Майка господин Ришар присел на карточки, поставил рядом свой саквояж и с минуту осматривал скорчившееся у стены тело, не прикасаясь к нему. Наконец господин Ришар осторожно коснулся щеки Майка, и тут же, словно не веря себе, положил ладонь на шею. Он покачал головой и легко поднялся с корточек. Внимательно поглядев на Шано, доктор сказал:

— Он мертв.

Шано судорожно вздохнула. Слово было произнесено.

То, что она знала уже тогда, когда прикоснулась к холодному плечу Майка, то, что сама почему-то не могла произнести вслух, когда позвонила в дверь доктора Ришара, было сказано: Микаэль Кушлер мертв. И Шано вдруг сразу успокоилась… Секунду назад она была испуганной девочкой, неожиданно увидевшей нечто страшное, случившееся с близким человеком, — и вот сейчас это уже Шано Шевальер, частный детектив, представитель сыскного агентства «Мюллер и Шевальер», — попавшая в необычную ситуацию, но сумевшая взять себя в руки и готовая действовать как всегда собранно и четко. А действовать, кажется, предстояло, потому что доктор Ришар продолжал:

— И надо сообщить в полицию, потому что это явное убийство.

Шано посмотрела на тело Микаэля Кушлера: крови не было, видимых ран, кажется, тоже; характерных следов на шее, свидетельствующих об удушении, также заметно не было.

— Его отравили? — спросила Шано Шевальер.

— Н-н-нет, — как-то странно нерешительно ответил доктор, поглядел на Шано и повернулся к двери. — Я позвоню от себя.

— Постойте, доктор, — остановила его Шано. Она открыла сумочку, заглянула в записную книжку, что-то черкнула на чистом листке, вырвала и протянула его доктору. — Позвоните по этому номеру. Это телефон старшего инспектора Коэна из отдела насильственных преступлений, — объяснила она и добавила: — Так будет скорее. Я подожду здесь.

Доктор Ришар взял из ее рук листок, молча кивнул и вышел. Его саквояж остался стоять на полу, возле скорченного мертвого тела Майка Касслера.

Доктор вернулся минут через пять, сообщил, что бригада уже выехала, и, мрачно насупившись, встал посреди комнаты, не отводя взгляда от тела убитого.

Шано, которая за время его отсутствия успела осмотреть квартиру и не нашла ничего подозрительного — ни следов борьбы, ни следов присутствия в квартире посторонних, остановилась рядом с ним.

— Как вы думаете, доктор, он давно умер? — деловито спросила она.

Доктор раздраженно пожал плечами, но ничего не ответил. Они так и промолчали до самого приезда бригады.

В комнате сразу стало тесно, и Шано вместе с господином Ришаром вышли на лестничную площадку, спустились на пролет ниже. Доктор поставил на широкий подоконник большого окна свой саквояж и закурил; Шано присела на тот же подоконник.

Когда они выходили из квартиры, она заметила, что господин Ришар что-то негромко сказал инспектору Коэну и тот, быстро глянув на Шано, кивнул; но сейчас это ее не волновало. Некоторое время они молча прислушивались к доносящимся из квартиры звукам; потом к ним присоединилась вызванная в качестве понятой консьержка и начала, охая и ахая, выпытывать у господина Ришара подробности; потом из квартиры Майка вышел инспектор Коэн, и они с доктором удалились в его квартиру — надо полагать, для того, чтобы снять показания; следом исчезла консьержка, и Шано осталась одна.

А вскоре — Коэн все еще был у доктора — бригада начала сворачивать свою работу.

Когда мимо Шано пронесли тело Майка в синем пластиковом мешке, она посторонилась, пропуская носилки, проводила их до машины и внимательно, словно это могло иметь какое-то значение, проследила за тем, как носилки установили в автомобиль. Ей не мешали.

Шано постояла, провожая взглядом удаляющуюся мигалку, и вновь направилась было к подъезду, но вспомнила, что надо бы позвонить господину Мюллеру — как-никак, а он тоже знал Майка. Шано нашла в сумочке карточку таксофона, зашла в будку и, набрав номер, наговорила сообщение на автоответчик. И только положив трубку, вспомнила, что сегодня выходной, и звонить надо было не в контору, а домой, и вообще господин Мюллер в последнее время взял привычку появляться на рабочем месте не раньше полудня.

От дальнейшей критики своего патрона Шано отвлек подошедший полицейский. Он вежливо взял под козырек и сообщил, что господин старший инспектор Коэн просит мадемуазель Шевальер подняться в квартиру Микаэля Кушлера. Шано кивнула и направилась к подъезду.

2

Коэн был в квартире один. Он специально не стал допрашивать Шано в общем порядке — с протоколом и прочими формальностями — это всегда успеется. Скорее ему просто хотелось поговорить с ней, узнать, как все тут было, и, возможно, даже выслушать какую-нибудь версию. «В конце концов эта девочка — детектив, — напомнил он себе. — И неплохой детектив, иначе старик Мюллер не сделал бы ее своим компаньоном. Только вечно с ней что-нибудь приключается».

Едва войдя в комнату, Шано шагнула было к месту, где лежало тело Майка, но Коэн поймал ее за локоток, подвел к креслу — не тому, за которым нашли Майка, а к другому, стоящему возле столика, — и мягко, но настойчиво усадил. Сам он отступил немного назад и прислонился к старому рассохшемуся шкафу.

— Шано, — тихо обратился он к ней и, видя, что девушка не реагирует, повысил голос: — Шано! — А когда та, наконец, подняла на него глаза, продолжил веско: — Возьми себя в руки, Шано. Ты детектив. Я дал тебе достаточно времени, чтобы прийти в себя, хотя, сама знаешь, должен был по всем правилам допросить тебя в первую голову. Так что хватит хандрить и рассказывай. Или, — в голосе инспектора послышалась едкая ирония. — Или мадемуазель сыщик желает поплакать? Говорят, женщинам это помогает. Тогда я могу выйти минут на пятнадцать… Так мне как, выйти? — резко добавил он после паузы.

Шано покачала головой.

— Не надо. Только рассказывать тут особенно нечего… — И она рассказала, как надумала сегодня утром навестить Майка, который давно не давал о себе знать; как накупила продуктов и поначалу решила, что в квартире никого нет; как пошла открывать форточку в комнате и наткнулась на Майка; как побежала за доктором, а потом, когда он ушел звонить, осмотрела квартиру.

Инспектор слушал ее внимательно. Иногда казалось, что в его взгляде, кроме чисто профессионального интереса, мелькает сочувствие. Конечно же, не к мелкому жулику, шантажисту к доносчику Микаэлю Кушлеру, а к самой Шано, для которой этот человек, не достойный, по мнению Коэна, особого сожаления, был чем-то вроде родственника.

— Я так и подумал, что это твои продукты в холодильнике, — сказал он, когда Шано закончила.

— Вы что, и в холодильник заглядывали? — спросила Шано.

Инспектор кивнул:

— Естественно. Ты знаешь, от чего он умер?

— Догадываюсь, — ответила Шано. — Он был холодный, как лед. — И помолчав, прибавила: — А холодильник, между прочим, был выключен.

Инспектор снова задумчиво кивнул.

— Холодильник был выключен, — повторил он. — Зато Майк умер от переохлаждения, и температура тела у него была четыре градуса по Цельсию. Плюс четыре градуса, — уточнил он.

— Сколько??? — не поверила своим ушам Шано.

— Именно плюс четыре градуса по Цельсию, — раздельно произнес инспектор.

Они помолчали.

— Но не думаете же вы, что его засунули в собственный холодильник и держали там до смерти?! — не выдержала Шано. — Да и быть такого не может! Во-первых, в этом холодильнике не добьешься температуры плюс четыре градуса, а во-вторых… Я же сразу осмотрела квартиру — ничего подозрительного!

— Почему обязательно в собственный? — философски заметил инспектор. — Может, его уже привезли сюда в таком виде. А ты точно ничего не проглядела? Может, что-то пропало? Бумаги какие-нибудь…

— Нет, — твердо сказала Шано. — Я Майка знаю… знала. Все было, как всегда. А бумаги свои он здесь не держал — это я тоже знаю точно.

Инспектор с удовольствием посмотрел на нее. Слава богу, в девочке начал просыпаться профессионал.

— А сама что ты по этому поводу думаешь? — спросил он.

— Не знаю, — пожала плечами Шано. — Давно он умер?

— Пока неизвестно, — ответил Коэн, отклеиваясь от скрипнувшего шкафа. — Вскрытие покажет… А пока пошли-ка отсюда. Ключи, надеюсь, у тебя есть?

Они вышли из квартиры. Шано заперла дверь. Коэн наложил полицейскую печать.

Спускаясь по лестнице, Шано вдруг спросила:

— Инспектор, а что вам сказал доктор Ришар? Ну, когда вы только приехали.

— А-а-а, — улыбнулся Коэн и поглядел на дверь докторской квартиры, мимо которой они как раз проходили. — Он сказал, чтобы я обратил на тебя особое внимание, что ты странно себя ведешь. И он посоветовал допросить тебя первой, потому что у тебя, уж прости, тихая истерика и тебя легче обработать.

— Вот ведь сукин сын, — сквозь зубы процедила Шано. — Хотя вообще-то он был прав.

— Я, кстати, тоже не шутил, когда предлагал тебе немного поплакать, — неожиданно признался Коэн.

— Я так и поняла, — ответила она. — Спасибо.

Около подъезда, где стояла машина Коэна, он уже другим тоном предложил:

— Ну что, едем сразу в управление, запишем твои показания под протокол? Или как?

— Никаких «или как», — решительно объявила Шано, открывая дверцу и садясь в машину.

3

На следующее утро в контору позвонила Сузи Героно. Она, оказывается, звонила еще вчера, и господин Мюллер сообщил ей о том, что случилось, и…

— … Может, я не вовремя?

— Перестань! — тут же оборвала подругу Шано. — Выкладывай, что там у тебя.

Сузи на том конце провода облегченно вздохнула.

— Мне срочно нужна информация об одном человеке. О некоей Анне Хоффен.

— Подожди, я запишу, — Шано потянулась за карандашом.

Сузи повторила имя, назвала адрес; Шано записала и, отложив блокнот, спросила:

— Кто она такая?

— Да я и сама толком не знаю, — замялась Сузи.

— А, — догадалась Шано. — Опять твои колдовские штучки.

— Да, чисто профессиональный интерес, — подтвердила Сузи. — Я потому и не стала разговаривать с твоим патроном. Он же у тебя прагматик.

— Ну и что с того, что прагматик? — возразила Шано. — Он и спрашивать бы не стал, зачем тебе эта Анна Хоффен понадобилась. Такая у нас работа — ни о чем не спрашивать. А я действительно сейчас занята. Сама понимаешь: похороны, хлопоты…

— Понимаю, — согласилась Сузи. — Я вообще-то хотела, чтобы ты сама на нее взглянула.

— А что такое? — насторожилась Шано.

— Ну-у, это вот так не расскажешь…

— Ладно, попробую что-нибудь сделать.

— Когда?

— Позвони сегодня в семь.

— Может, я заеду? — предложила Сузи.

Шано подумала.

— Пожалуй, сегодня не стоит. Давай лучше завтра, после похорон. Часа в два подойдет?

— Идет, — легко согласилась Сузи. — Значит, я позвоню вечером, и договоримся. А я тебе на завтра приготовлю что-нибудь для восстановления сил.

— Только без всяких там жаб сушеных! — предупредила Шано.

Сузи заверила, что обойдется без жаб, а также без змей и пауков. Они посмеялись, и Шано положила трубку.

Узнать об Анне Хоффен не составило труда, но сведения были скудными и скучными. Анна была ничем не примечательной девушкой. В полиции на нее (и на ее родителей, как на всякий случай убедилась Шано) ничего не было; в муниципалитете — только стандартные данные: тогда-то родилась, тогда-то поступила в школу, тогда-то ее закончила… Даже за границу Анна Хоффен выезжала только однажды — выиграла путевку в благотворительной лотерее северингийского оружейного короля Герхарда Штрауса. Шано понимала, что все это ничего не значит, что порой к таким вот неприметным и следует внимательно присмотреться, но это — потом, если понадобится… «Во всяком случае, — решила Шано, — будет что ей сказать вечером». И она благополучно забыла об Анне Хоффен.

Вспомнила, когда Сузи не позвонила ни в семь, ни в восемь. Шано сама набрала номер подруги, но той, судя по всему, не было дома. «За жабами сушеными уехала», — подумала Шано и легла спать.

4

На следующий день были похороны. Пробегая за завтраком колонку газетных объявлений, Шано обнаружила маленькое сообщение:

«Похороны МИКАЭЛЯ КУШЛЕРА состоятся в 12 часов на кладбище при церкви святого Георгия в Форейне».

«Вероятно, кто-то из репортеров пасется при похоронных бюро», — подумала Шано. Когда объявление заказывают родные, ставят обычно еще что-то вроде: «Семья и родственники скорбят…» Здесь этого не было.

Без десяти двенадцать она уже была на кладбище. К удивлению Шано, проводить Майка в последний путь пришла не одна она. На гробе помимо ее скромного букетика гвоздик лежал пышный венок с надписью: «Незабвенному Микаэлю с искренней любовью от тетушек из Мюра-на-Отейне».

Тетушками, судя по всему, были три пожилые дамы, одетые в траур с провинциальной тщательностью. Шано чуть поклонилась им, гадая, откуда у Майка взялись тетушки — он вроде не говорил, что у него есть какая-нибудь родня.

Старушки покивали в ответ.

Подошел пастор. Слушая его монотонный голос, Шано вдруг почувствовала, что кто-то появился рядом. Оглянувшись, она увидела старшего инспектора Коэна и своего патрона. Значит, они тоже пришли проводить Майка. Коэн, наверное, по старой привычке полицейского — посмотреть, не появится ли свежий персонаж на похоронах убитого; а господин Мюллер просто пришел проститься со своим давним знакомцем и осведомителем. Стоящие по другую сторону могилы старушки, то одна, то другая, то третья время от времени с любопытством на них поглядывали.

После окончания церемонии, когда все пошли к воротам кладбища, маленькая ссохшаяся ручка легла на локоть Шано:

— Простите, милая барышня, ведь это вы Шано Шевальер?

Шано подтвердила, ощущая себя рядом со старушкой великаншей — пожилая дама была очень мала ростом и казалась столь же древней, как крепость Лот-Саган.

— Микаэль много рассказывал о вас, — наперебой заговорили старушки. — Мы так рады увидеть вас. Печально, конечно, что Микаэль… Он ведь был такой молодой…

Милые старушки, оказалось, вовсе не были родственницами Майка. Они были обитательницами пансионата для престарелых дам в Мюре-на-Отейне, а Майк когда-то — лет пятнадцать или двадцать назад — работал в этом пансионате не то шофером, не то помощником садовника и с тех пор не забывал старых дам и непременно навещал их раз в месяц, а уж звонил и вовсе каждую неделю.

— Очень милый молодой человек, — хором пели старушки. — Очень внимательный…

Мюллер с Коэном переглянулись. Шано их прекрасно понимала: оба, конечно, пытались сообразить, какой «навар» «милый Микаэль» мог иметь с этих древних старух — в его бескорыстное внимание, проявляемое с таким постоянством, никто из них троих не поверил, но разочаровывать старых дам просто не повернулся бы язык.

Старушки очень любезно пригласили всех троих к себе в Мюр-на-Отейне, где будет «что-то вроде поминок по бедному Микаэлю».

— Мы с господином Коэном, к сожалению, не сможем, — вежливо ответил за всех господин Мюллер. — Мы ведь тоже уже не молоды, да и дела. А вот Шано прибудет непременно.

Шано удивленно воззрилась на него, но ее патрон и компаньон как ни в чем не бывало уже раскланивался с милыми старушками, и Шано тоже пришлось, скромно улыбаясь, кивать им.

— Так мы ждем вас непременно, мадемуазель Шевальер, — сказала ей на прощание та самая старушка, что начала разговор первой; и «тетушки» «милого Микаэля» отбыли в таком же, как и они, музейном «паккарде», отважно пилотируемом одной из них.

5

— Садись, подвезем, — предложил Шано инспектор Коэн, когда они остались втроем.

Шано не отказалась. Расположилась на заднем сиденье инспекторского «вольво» и молчала, пока они выруливали со стоянки и выезжали на шоссе.

Первым заговорил господин Мюллер.

— Тебя куда, домой или сразу в контору? — не оборачиваясь, поинтересовался он.

— На вокзал! — мгновенно парировала Шано. И ядовито добавила: — Мне же нужно в Мюр-на-Отейне, вы что, забыли, патрон? А то не успею на поминание «милого Микаэля»!

— Да? — невозмутимо ответил тот, снова не затруднившись повернуть к ней голову. — Что же ты сразу не поехала с тетушками?

Может, показалось, а может, это был просто какой-то посторонний звук, но Шано вдруг услышала, что старший инспектор Коэн вроде как тихонько хрюкнул, и машина вильнула. Тогда Шано прорвало:

— Послушайте, патрон, — запальчиво заговорила она, — я вас не понимаю! У нас что, нет других дел, кроме как возиться с божьими одуванчиками из какого-то Богом забытого приюта? Или, может, они на подозрении? — Шано просверлила яростным взглядом затылок инспектора Коэна; машина снова вильнула. — И я должна узнать у них, зачем они заморозили беднягу Майка и где прячут баллоны с жидким азотом?

— Ты думаешь, это был жидкий азот? — поинтересовался господин Мюллер.

— Ничего я не думаю!

— Зря, — наставительно произнес Коэн и явно процитировал откуда-то: — «Думать — не развлечение, а обязанность».

— Особенно для молодого подающего надежды сыщика, — в тон ему добавил Мюллер.

Впрочем, шутить и забавляться господа старые сыщики вовсе не собирались. Это Шано поняла, когда, вместо того чтобы высадить ее и Мюллера у конторы и отправиться по своим делам, Коэн поднялся наверх вместе с ними. Из того, что Мюллер при этом не приглашал Коэна, а Коэн не испрашивал у него такого приглашения, Шано заключила, что все было договорено заранее.

Это ее насторожило. И не зря.

Потому что, поднявшись в контору и помянув Майка Касслера тремя наперсточками коньяку, который господин Мюллер хранил у себя в сейфе для «медицинских целей» — «Упокой Господь грешную его душу, не такой уж это был и плохой человек», сказал он при этом, — старший компаньон сыскного агентства «Мюллер и Шевальер» предложил своему младшему компаньону внимательно выслушать то, что скажет сейчас его друг и коллега, присутствующий здесь старший инспектор Коэн, и только после этого решать: стоит ли такой занятой особе, как мадемуазель Шевальер, тратить свое драгоценное время на поездку в Мюр-на-Отейне.

— Прекрати, Карел, — недовольно поморщившись, прервал витиеватую речь своего «друга и коллеги» Коэн. — Что это на тебя нашло?

Он поудобнее устроился в кресле и заговорил четко и деловито.

Оказывается, в деле Майка все было не так просто, и дело тут даже не в способе убийства. Точнее, даже не убийства, а умерщвления, потому что коронер признал Майка умершим естественной смертью при невыясненных обстоятельствах. Патологоанатом указал причиной смерти внезапную остановку сердца, но отрицал возможность применения медикаментозных средств. Указанную выездным судмедэкспертом температуру тела — плюс четыре градуса по Цельсию — патологоанатом счел ошибкой или опиской, поскольку добиться такой температуры в жару можно было только замораживанием, а признаков обморожения патологоанатом не нашел.

— Но мы-то знаем, что Касслер действительно был заморожен, — говорил Коэн. — Он был как лед, поэтому в естественную смерть Майка я не верю. И в то же время все говорит за то, что Касслер умер именно в своей квартире, на том самом месте, где ты его нашла.

Шано вдруг представила себе это — Майка в его пустой одинокой квартире. Вот он что-то вяло, нехотя жует, стоя на кухне, у окна; вот сидит в своем кресле, время от времени прихлебывая из горлышка свою любимую анисовую; или лежит, прикрывшись одеялом, на скрипучей постели — и постепенно слабеет, слабеет… Почему он не обратился к тому же доктору Ришару? Ведь наверняка чувствовал, что заболевает! Почему не сходил в аптеку? Денег не было? Тогда почему в конце концов не позвонил ей, Шано? Может, он чего-то ждал? Или боялся?

— Последние трое суток, — продолжал между тем Коэн, — Касслер скорее всего совсем не выходил из дома. Во всяком случае, его никто не видел в это время: его не встречал никто из приятелей и соседей по дому… Их всех — кого удалось достать, конечно, — допросили. Он не появлялся в своих излюбленных местах — барах и забегаловках, в бильярдных и у девиц соответствующего поведения. Он даже не явился на две назначенные им самим встречи…

И все бы ничего, но один из приятелей Майка обмолвился, что тот вроде бы затевал какое-то очередное дельце. И не мелкое. Если верить этому приятелю, Касслер хвастался, что, обделав дело, он плюнет на все, уедет из этой паршивой Корисы куда-нибудь поближе к природе и будет наслаждаться покоем; он якобы даже уже присмотрел себе домик — тут Коэн многозначительно поднял палец и поглядел на Шано — где-то на Отейне. Хвастался Касслер и перед другими, но никто не принимал его разговоры всерьез — мало ли кто чем похваляется за бутылочкой анисовой?..

Но! Тот самый приятель назвал Коэну имя предполагаемой жертвы Майка Касслера.

Сначала инспектор не поверил. Дело, на которое замахнулся Касслер, было для него слишком уж не по чину. По профилю — да. По профилю это был обычный шантаж. Но шантаж никак не его, Майка, масштаба. Коэн счел бы эту информацию недостоверной и приписал бы все обычному для Майка блефу, если бы не еще одно обстоятельство.

Читала ли Шано вчерашние газеты? Нет? Только просматривала? А не обратила ли внимание вот на эту заметку?

Коэн жестом, не лишенным некоторой театральности («Не иначе, заразился от коллеги Мюллера», — подумала Шано), извлек из внутреннего кармана пиджака вчерашний номер «Куриэр вад-Корис», раскрытый на третьей полосе, где обычно публикуются мелкие скандальчики, и протянул его Шано. Та быстро пробежала отчеркнутый текст.

В заметке сообщалось, что «уникальная в своем роде, единственная в Европе и во всем мире, давно ставшая достопримечательностью Северингии корисская городская почта «Особая доставка», гордость и одна из старейших традиций нашего города», может в скором времени утратить свой авторитет, так как перестанет соответствовать своему исконному девизу: «Точность, скорость, надежность». Оказывается, за последние пять лет было совершено несколько нападений на фельдъегерей, по традиции доставлявших почту на велосипедах. Вот и вчера утром двое неизвестных оглушили в подъезде фельдъегеря Крауса и похитили сумку, в которой находилась вся дневная почта. Далее в заметке следовало возмущение «темными непатриотически настроенными элементами, все еще встречающимися среди добрых граждан нашей прекрасной страны», выпады в адрес «разжиревшей на государственном иждивении полиции» и вопрос к руководству «Особой доставки»: почему оно, руководство, не может обеспечить безопасность своих фельдъегерей и порученных ей, «Особой доставке», посланий? Кончалась заметка сакраментальным: «Для чего мы в конце концов платим налоги?!».

Пока Шано читала, Коэн с Мюллером успели принять еще по наперсточку коньяку. Уже без особого повода.

— Ну и что? — хладнокровно осведомилась Шано, возвращая газету и тоже взяв со стола свою рюмочку. — При чем здесь «Особая доставка»?

Оказалось, при чем. И очень даже весьма. Вчера «Особая доставка» передала в Главное полицейское управление полный список пропавшей корреспонденции. И инспектор Виллар, которому это дело было поручено, счел необходимым поставить в известность старшего инспектора Коэна, что в этом списке значится пакет некоего Микаэля Кушлера, дело о гибели которого находится в ведении отдела Коэна. Пакет адресован Шано Шевальер, улица Талейрана, дом 2, квартира 60, которая проходит по этому же делу свидетелем. Около года пакет находился в «Особой доставке» на хранении и, согласно договору, был отправлен адресату после того, как стало известно о смерти клиента. К пакету была приложена незначительная сумма — остаток за неиспользованное время хранения. Клиент, Микаэль Кушлер, вносил плату аккуратно, в начале каждого месяца, и за все время хранения трижды изымал пакет на короткое время — по всей видимости, чтобы что-то вложить в него либо извлечь; последний раз это случилось шесть дней назад. Кроме самого Кушлера, никто никогда пакетом не интересовался — да это и невозможно: «Особая доставка» никому не дает сведений о своих клиентах и их корреспонденции. Даже на то, чтобы в данном чрезвычайном случае сообщить полиции сведения об украденных письмах и посылках, потребовалась санкция самого Великого князя.

— Значит, вот где были все документы Майка, — задумчиво прорезюмировала Шано, когда Коэн замолчал.

Тот согласно кивнул.

— Но ведь у него не было обнаружено квитанций «Особой доставки»? — спросила Шано.

Так же молча Коэн отрицательно помотал головой.

— Может, он их и не держал при себе, — предположил господин Мюллер.

— Может, — ответил Коэн. — Но сейчас это уже не имеет значения.

«Пожалуй, — мысленно согласилась с ним Шано. — И если это так, то Майк действительно чего-то боялся и боялся, видимо, не зря».

— Все-таки не факт, что фельдъегеря стукнули по кумполу именно из-за этого пакета, — произнес Мюллер так, будто продолжал с Коэном какой-то свой спор.

— Не факт, — покорно согласился Коэн. — Здесь все не факт. И то, что Майк замерз в тридцатиградусную жару, не факт, и то, что он действительно об этой…

Мюллер громко кашлянул.

Коэн споткнулся на полуслове и быстро исправился:

— …особе знал что-то, чего не знаем мы, и пакет этот, так вовремя пропавший, тоже не факт. А теперь еще этот домик на Отейне, и тетушки оттуда же.

— Ты забыл еще кое-что, — напомнил Мюллер.

— Ну это уж точно не факт, — возразил Коэн. — Хотя кто знает…

Действительно, кто знает, но стоило только Коэну запросить в архиве сведения о предполагаемом объекте шантажа, как его вызвали на самый верх, к начальнику Главного полицейского управления господину Буллю д'Озеру. И тот в свойственной ему резкой манере потребовал от Коэна объяснений: для каких надобностей тому понадобились сведения об одной очень известной и уважаемой в стране личности? А когда Коэн попытался объяснить, оборвал его, не дослушав, и заявил, что он, Коэн, раздувает из мухи слона, и что он, генеральный комиссар полиции д'Озер, считает, что у отдела насильственных преступлений есть более серьезные занятия, чем копаться в обстоятельствах заурядной — так ему донесли — смерти какого-то алкаша, и потребовал, чтобы в пятницу на очередном совещании начальников отделов Коэн отчитался по всем текущим делам, имеющимся в производстве его отдела.

— Вот так-то, — тяжко вздохнув, закончил Коэн.

— Значит, вам дали понять, что дело Майка пора закрывать? — поняла Шано. — И вы считаете, что это как-то связано с вашим интересом к этому самому лицу?

— Связано с интересом — это ты точно сказала, — ответил Коэн. — Только связано ли с делом Касслера — это еще вопрос. Д'Озера могло взбесить одно то, что я просто заинтересовался этой… э-э-э… особой. Даже безотносительно к Майку.

— Почему? — не поняла Шано.

— Они одного поля ягоды, — сказал Коэн. — Один круг. Аристократы, словом. — Он помолчал и вдруг добавил: — Да и под меня он давно копает, мечтает на пенсию спровадить.

— Наверное, кого-то своего посадить хочет, — посочувствовал Мюллер.

— Поговаривают, Ноймана, — ответил Коэн.

И Шано поняла, что старшему инспектору, знаменитому сыскарю, неловко вот так, перед ней, девчонкой, признаваться в своей слабости. Ведь и вправду он уже не молод и не хочет на пенсию, потому что — ну что он будет делать на этой пенсии? Разводить розы? Коллекционировать марки? Или организует сыскное агентство и, как господин Мюллер, будет просиживать штаны в конторе в ожидании хоть какого-нибудь облапошенного торгаша или неуверенного в верности супруга?

Чтобы отвлечь стариков от печальных мыслей и вернуть разговор в деловое русло, Шано произнесла нарочито громко:

— Значит, вы хотите, чтобы этим делом занялись мы с патроном? В частном, так сказать, порядке.

— Не совсем так, — возразил Коэн. — Этим делом займусь я сам. Правда, именно в частном порядке. Пока в частном, — Коэн недобро усмехнулся. — Тебя ведь, как я понимаю, такое положение вещей тоже не устраивает? Тем более после всего, что я рассказал. Ты ведь не успокоишься, пока не узнаешь, в чем тут дело, верно?

— Даже не надейтесь! — подтвердила Шано.

— Вот и мы так подумали, — улыбнулся Коэн. — Тем более что кое-чего не можешь сделать даже ты, при всех своих несомненных талантах, а кое-чего не могу я, даже в частном порядке.

— Ага, — догадалась Шано, — например, съездить к тетушкам в Мюр.

— В том числе и это, — согласился Коэн. — Не стоит сейчас дразнить гусей, а то совсем кислород перекроют.

— А патрон? — вкрадчиво полюбопытствовала Шано.

— А патрон, — в тон ей ответил Мюллер, — на то и патрон, чтобы заниматься текущими делами, пока кое-кто развлекается тайнами. Должен же кто-то возиться с этим, — он кивнул на заваленный бумагами стол.

— Не клевещи на себя, Карел, — погрозил ему пальцем Коэн. — Будто тебя наши тайны не интересуют.

— Может, и интересуют. Только мне для этого не надо разъезжать за казенный счет и собачиться с начальством. Тем более что я сам себе начальство, — закончил он самодовольно.

— Ну вот, — сделала вид, что обиделась, Шано. — Мало того что мне достается самая неблагодарная работа, так еще и упрекают вдобавок.

Новоявленные компаньоны выпили еще по наперсточку, на дорожку. Шано даже предложила шутливый тост за будущее сыскное агентство «Мюллер, Коэн и Шевальер», но инспектор живо возразил:

— И не мечтайте, ребята! Если д'Озер выпрет меня на пенсию — сам открою свое дело и буду перебивать у вас клиентуру.

Посмеялись.

Шано начала собираться в дорогу: подправила макияж, заглянула в сумку — все ли на месте; выйдя в соседнюю комнатку, переоделась по-дорожному, но в пределах приличий, дабы не очень шокировать своим видом милых старомодных старушек.

Когда она вернулась, господин Мюллер уже устроился в любимом кресле за своим столом и, нацепив на нос очки, разбирал какие-то бумаги — работал. Недопитая бутылочка была уже убрана в сейф, и контора приобрела свой обычный, повседневно-деловой вид. Тихо гудел компьютер, и Коэн, в ожидании Шано покуривавший у окна, больше напоминал очередного клиента, чем инспектора полиции.

— Кстати, господа компаньоны, — привлекла к себе внимание Шано. — А что это за таинственность вы напустили насчет «той особы»? Могу я все-таки узнать ее имя?

— Можешь, — не отрываясь от своего занятия, ответил Мюллер. — Например, в Мюре-на-Отейне. — Шутите, патрон? — удивилась Шано.

— Шутит, — ответил Коэн. — Хотя в каждой шутке, как известно, есть лишь доля шутки. Просто пока тебе лучше этого не знать, и Карел со мной согласен. На данный момент это лишняя информация. Ведь мы не знаем главного: имеет ли это самое лицо вообще отношение к делу Майка? Вот в чем проблема. И твоя задача — попробовать это установить. Предвзятость здесь может только помешать. Так что не сердись.

— И не думаю, — ответила Шано и, чтобы скрыть свое неудовольствие, сказала бодро: — Ну что, господин инспектор, поедем? Пока, патрон!

Мюллер сделал ей ручкой и бросил на прощание тем самым тоном, который так иногда раздражал Шано:

— Приедешь — позвони.

— Домой? — уточнила Шано.

— Нет, сюда.

— Это будет уже поздно, часов в десять.

— Вот в десять и позвони.

Шано пожала плечами. Уже на пороге она вдруг вспомнила:

— Да, патрон! Мне должна позвонить Сузи Героно. Так вы скажите ей, что я задержусь, пусть перезвонит завтра. А если спросит, то нужные ей материалы я собрала. Они у меня на столе в синей папочке.

— А, эта твоя колдунья, — проворчал Мюллер. — Ладно, передам. Ты лучше о своем деле думай.

6

На поезд она чуть не опоздала.

Молодая кассирша пыталась уверить ее, что Мюр находится вовсе не на Отейне, а на Мезе, и Шано пришлось заставить ее свериться с расписанием, чтобы убедиться, что помимо Мюра-на-Мезе, где некогда родился классик северингийской литературы Ян Боррэ, есть еще и никому не известный городок Мюр-на-Отейне. В результате Шано еле успела вскочить в вагон уже трогающегося поезда.

Все-таки она устала за эти дни. Сначала она пыталась думать, анализировать разговор с Коэном и Мюллером, однако мерный перестук колес и покачивание вагона убаюкивали, и Шано закрыла глаза, прогнала из головы все мысли и перестала сопротивляться перестуку и покачиванию.

До тех пор, пока ее не разбудил звонок.

Звонил телефон. Звонил тревожно и настойчиво. Звонил, постепенно затихая, вплетаясь в звуки идущего поезда, которые различала уже просыпающаяся Шано.

Некоторое время она лежала, приходя в себя. «Господи, — думала Шано, — да что же это такое!» Она думала, что этот кошмар закончился, а он, оказывается, притаился где-то в глубине подсознания и, стоило ей расслабиться, вновь напомнил о себе. Что все это может означать? Что-то же это должно означать, черт побери! После смерти Майка Шано мимолетно подумалось, что ночные звонки из сна как-то связаны с его странным убийством. Майк умирал и… звал ее?.. предупреждал?.. просил о чем-то? — но она не слышала. И только когда сон отключал суетное и деятельное сознание, мозг улавливал эти сигналы и преобразовывал их в привычные телефонные звонки, будоражащие, выдергивающие из сна, но и сами являющиеся лишь частью этого сна.

Майк умер, и звонки прекратились. А теперь вернулись. Неужели снова?.. Значит, снова где-то опасность? Кому она угрожает? Самой Шано? Господину Мюллеру? А может, Коэну?

«Ох, не за простое дело мы взялись, — Шано заложила руки за голову. — Не зря все это: звонки, замерзший Майк, снова звонки… Может, он меня с того света о чем-то предупреждает? Чушь какая! И все равно — надо будет с Сузи поговорить. О черт, и она ведь куда-то запропастилась!»

От мыслей о чертовщине ее отвлек деликатный стук в дверь и голос проводника:

— Мадемуазель, через пять минут Мюр-на-Отейне. Вы просили предупредить.

— Благодарю вас, — откликнулась Шано, садясь.

Она быстро привела себя в надлежащий вид и, когда поезд начал останавливаться, вышла в коридор с видом принцессы, путешествующей инкогнито; проводник с глубочайшим почтением принял из ее царственной руки не очень богатые чаевые.

7

Шано вышла из поезда на крохотной, будто игрушечной, станции. По обе стороны аккуратного, словно только что выкрашенного, вокзальчика от края и до края чисто выметенной платформы красовались затейливо выложенные клумбы, образующие надпись «Добро пожаловать…» — слева от входа и «…в Мюр-на-Отейне» — справа. Сразу за станцией начинался сам городок. Точнее, деревня. Ровные улочки, бело-красные, словно сошедшие с рекламных проспектов, домики под черепицей с зелеными лужайками перед фасадами и четко нарезанными квадратами садиков позади и с боков. На холме, куда взбегала улица, угадывалась площадь с небольшой церквушкой и зданием ратуши; людей и машин в движении на улице почти не видно. Тишина и благодать. Провинция.

Кроме Шано и еще одного пассажира, на станции никто не сошел и никто никого не встречал. Только в начале платформы стоял тучный дежурный в униформе прошлого века, выглядевшей словно с иголочки, с которым сошедший с поезда раскланялся, будто со старым знакомым, и зашагал через рельсы, спускаясь по склону холма к стоящим поодаль точно таким же домикам под красной черепицей.

Оставшись одна, Шано подошла к дежурному, поздоровалась и спросила, где находится пансионат для престарелых. Дежурный указал в сторону стоящих несколько на отшибе строений, окруженных то ли рощей, то ли запущенным парком.

— Это там, в замке, мадемуазель.

Шано прикинула на глазок расстояние. Километра два, а то и больше. Заметив ее взгляд, дежурный предложил:

— Если не возражаете, могу дать вам напрокат велосипед. У моей жены есть дамский.

— О, спасибо! — искренне обрадовалась Шано. — Если это вас не затруднит.

— Нисколько, — улыбнулся дежурный.

— Сколько это будет стоить?

— О, сущие пустяки!..

Пока Шано отсчитывала монеты, услужливый дежурный зашел за угол здания и через минуту вернулся с велосипедом, таким же патриархально-старомодным и таким же чистеньким, как и все остальное здесь.

Еще раз поблагодарив за услугу, Шано поехала по асфальтовой дорожке к так называемому замку. Строение даже издали вовсе не походило на замок, да и выглядело не таким уж старым.

Минут через пятнадцать Шано спешилась и, ведя велосипед за руль, прошла в открытую настежь калитку.

— Добрый день, — услышала она. — Мадемуазель кого-то ищет?

Шано оглянулась. Из-за кустов на дорожку с садовыми ножницами в руках вышла немолодая женщина.

— Вы кого-то ищете, мадемуазель? — повторила она, лучисто улыбаясь всеми морщинками.

Шано поздоровалась и спросила о тех дамах, которые сегодня ездили в Корису на похороны Микаэля Кушлера.

Упоминание имени Майка оказалось не то паролем, не то заклинанием. Оказывается, «милый Микаэль» пользовался любовью практически всех обитательниц пансионата, и если на похоронах присутствовали лишь трое из них, то только потому, что остальные старые дамы не решились на столь далекое путешествие. Однако всем им была известна Шано, о которой они много слышали от покойного Микаэля.

Об этом Шано узнала, уже сидя на широкой веранде за столиком. Со всех сторон ей предлагали разнообразные варенья, печенья, пирожки и прочие сласти, сделанные чуть ли не специально к ее приезду и по каким-то особым рецептам, подливали чай с бог весть какими, судя по необычайному вкусу, травами. И щебетали, щебетали…

Шано быстро устала от этого гомона и почти не слушала, лишь автоматически кивая и улыбаясь старушкам, и проклинала про себя Коэна и Мюллера.

Как вдруг она чуть не поперхнулась.

— Простите, что вы сказали? — переспросила она, надеясь, что ей послышалось.

Однако пожилая дама, одна из тех, что была сегодня днем на кладбище, мило улыбнувшись, с готовностью повторила:

— Я сказала, жаль, что ваш патрон, господин Мюллер, и господин старший инспектор Коэн не смогли приехать.

— Нет, нет, — замотала головой Шано. — Вы что-то сказали о неприятностях.

— Ах, это, — дама улыбнулась еще более мило. — Значит, мы верно предполагали?

— Верно, верно! — Шано начинала злиться. — Но откуда вы об этом узнали?

Она оглядела довольные лица дам, явно наслаждающихся произведенным эффектом, решительно отодвинула чашку с чаем и пирожное и потребовала:

— Рассказывайте!

— Но, милочка, — попытался возразить кто-то, — скоро ужин, а вы так ничего и не покушали!

— Рассказывайте! — повторила Шано. — Я не прикоснусь к вашим пирожкам и чаю! И никакого ужина! — пригрозила она. — Или вы мне все сейчас же расскажете, или я умру у вас здесь голодной смертью, и это камнем ляжет на вашу совесть!

8

До середины тридцатых годов пансионат в Мюре-на-Отейне был точно таким же, как и десятки других во всей Северингии, то есть обыкновенным местом доживания трех-четырех десятков одиноких престарелых дам среднего и ниже достатка. И быть бы ему таковым, если бы не романтическая история, приключившаяся с тогдашним ординатором пансионата, двадцативосьмилетним Шарлем Гоаннэ. История эта самым неожиданным образом сказалась на судьбе всех последующих поколений пансионерок.

Доктор Гоаннэ влюбился в молоденькую сестру милосердия Катрин Верже, уроженку Мюра и местную красавицу. Влюбился с самыми серьезными намерениями, и мадемуазель Катрин отвечала ему взаимностью. Однако преградой их счастью неожиданно стала мадам Верже. Не то чтобы ей не нравился избранник дочери, но будущая теща предъявляла кандидату очень уж завышенные требования по части морали. Гоаннэ во время своих посещений дома Верже старался этим требованиям соответствовать, и дело кое-как все же дошло до помолвки.

Местные кумушки, прознав об этом, вознамерились помолвки не допустить — ведь молодые после свадьбы собирались переехать в столицу.

Бог весть откуда престарелые патриотки насобирали о Шарле Гоаннэ массу самых что ни на есть неблаговидных слухов: даже сотая их часть не соответствовала действительности, а то, что соответствовало, было многократно преувеличено и возведено в энную степень, добавили кое-что от себя — и все это преподнесли мадам Верже. Та ужаснулась и отказала Гоаннэ в самой категорической форме. Бедняга пытался объясниться, но тем только утвердил мадам Верже в худших ее подозрениях.

Однако доктор был не из тех, кто сдается просто так. Еще во времена своего студенчества — а обучался он в Вене, где, кстати, вел действительно не самый праведный образ жизни, — он увлекся идеями Фрейда и с тех пор следил за любыми новинками в области психоанализа и практической психологии.

Теперь ему представился замечательный случай поверить теорию практикой.

Гоаннэ составил психологический портрет мадам Верже, расписал и просчитал все ее скрытые подсознательные влечения и комплексы; затем проанализировал, как мог, претензии к нему кумушек-патриоток, сделал соответствующие выводы и начал действовать.

В течение полугода, пользуясь теорией Фрейда, дополненной выкладками Юнга, Гоаннэ и его невеста достигли полной победы и обрели свое счастье. А заодно помогли обрести душевное равновесие и мадам Верже: от «комплекса Электры» ее избавило увлечение филателией, успешно и тонко спровоцированное влюбленной парой. Нашлась управа и на кумушек: Гоаннэ удалось направить их энергию на собирание всяческих сведений о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола, для чего Гоаннэ с помощью своего приятеля, редактора бульварной газеты, сфабриковал статью, в коей утверждалось, что славный Эскалибур был утерян королем Артуром не где-нибудь, а именно в озере Трех Дев, находящемся неподалеку от Мюра-на-Отейне.

Так что, когда, воспользовавшись, как предлогом, именинами мадам Верже, Шарль Гоаннэ появился в ее доме и преподнес имениннице великолепный кляссер с несколькими редкими марками, а после в застольной беседе блеснул эрудицией, обвинив Марка Твена в неправильной интерпретации и вульгаризации образа Мерлина, сердца его былых врагинь были покорены окончательно и бесповоротно. Тут же, при общем согласии и ликовании, ему было предложено возобновить помолвку, а еще через некоторое время влюбленные наконец-то воссоединились.

Окрыленный успехом, доктор Гоаннэ попробовал внедрить свой метод в пансионате, где его питомицы не столько занимались приличествующими их возрасту делами, как то: уходом за садом или плетением кружев, сколько постоянно интриговали друг против друга, сплетничали и наушничали. Здесь доктор Гоаннэ применил несколько иной способ, попытался развернуть энергию сплетен из их маленького мирка в мир внешний.

Для начала Гоаннэ организовал в пансионат приток информации извне. Он кипами возил из Корисы газеты и оставлял их на видных местах: на веранде, в саду, в столовой; читать газеты — непременно в рабочее время и на рабочих местах! — вменялось в обязанность и всему персоналу. В столовой установили радиоприемник, который выдавал новости, независимо от того, хотели этого пансионерки или нет; второй приемник стоял у него в кабинете. Во время осмотров и собеседований сам доктор потчевал пациенток свежими новостями и сплетнями, время от времени вставляя что-то вроде: «Разве вы об этом не знаете? А мне сказала мадам…» — и далее называлось имя, наиболее неприятное для данной пансионерки, вызывая у нее желание обойти конкурентку.

Результаты сказались почти незамедлительно. Менее чем за месяц внутренние распри практически утихли. Теперь пожилые дамы пытались перещеголять друг друга в ином: кто больше знает о популярных или известных личностях. На избранных кумиров собирались целые досье, шел активный обмен информацией.

Но что больше всего радовало и даже несколько удивляло доктора Гоаннэ, так это тот факт, что в результате его эксперимента улучшились и медицинские показатели! За какие-то год-два продолжительность жизни его подопечных превысила средний уровень по стране.

Окрыленный успехом, Гоаннэ опубликовал статью о своем методе в знаменитом «Ярбух фюр психоаналитик унд психопатологик» под скромным названием «О некоторых положительных результатах применения метода коллективной и индивидуальной реморализации и реабилитации особ женского пола преклонных лет». Он готовился к всеобщему практическому применению своего метода, но грянула война, смешавшая его планы.

К тому времени с начала Игры, как называли свое увлечение пансионерки, прошло уже больше четырех лет, в течение которых досье и картотеки становились все более всеобъемлющими и незаметно начали превосходить по плотности и качеству информации не только полицейские архивы, но и сведения, собранные знаменитой Фратерите! Они охватывали всю Северингию — если не территориально, то социально, во всяком случае. Не было за эти четыре года ни одного мало-мальски заметного события в стране, ни одной сколько-нибудь известной личности, оставшихся незамеченными пожилыми дамами из мало кому известного городка. И даже когда болезнь или, увы, смерть выбивала из Игры одну из них, ее участок не оставался без присмотра и переходил по наследству к следующей.

Игра должна была продолжаться!

Даже война не отменила Игру. Дамы из Мюра-на-Отейне были истинными патриотками Северингии и поэтому, несмотря на протесты доктора Гоаннэ (тоже, конечно, патриота, но более осторожного), те из них, кому позволяло здоровье, разъезжали по стране, наблюдали, подмечали, присматривались — а потом передавали сведения о численности немецких гарнизонов, местонахождении воинских складов, передвижении эшелонов и так далее Сопротивлению.

К счастью для них и для доктора, гестапо не разнюхало об опасном хобби пансионерок, и после войны дамы, бывало, с огоньком в глазах вспоминали о былых подвигах и с гордостью демонстрировали новичкам и посетителям благодарственный адрес от правительства Северингии за подписью самого Великого князя.

Увидела его и Шано. Адрес висел на почетном месте в столовой, куда она переместилась вместе с дамами, чтобы все-таки помянуть бедного Микаэля за ужином с рюмочкой наливки.

Там за ужином Шано и дослушала окончание истории.

Военный опыт пошел пансионеркам на пользу. Старые дамы вынесли из него главное для себя: из Игры можно извлечь практическую выгоду. В тяжелые послевоенные годы, когда существование пансионата было под угрозой — у правительства не хватало средств, а доктор Гоаннэ, их единственный защитник и подмога, нелепо погиб со всей семьей в автомобильной катастрофе, — пансионерки взялись поправлять свое положение сами.

В Корисе чиновники, ведающие благотворительностью, не переставали удивляться, откуда у богом забытого пансионата появилось вдруг столько дарителей из состоятельных фамилий? Им было невдомек, что дарители были вовсе не бескорыстны; просто они не хотели, чтобы их сотрудничество с немецкими властями во время оккупации стало достоянием широкой общественности. А когда война ушла в прошлое и этот источник доходов иссяк, пансионерки Мюра-на-Отейне начали осваивать новые пути пополнения средств. Ведь благоустройство «замка», достойное существование его обитательниц, лечение и уход — все это требовало немалых денег. И Игра продолжалась.

Впрочем, дамы не злоупотребляли Игрой для удовлетворения своих маленьких прихотей. К тому же они разработали надежную стратегию общения с источниками финансовых поступлений и действовали всегда аккуратно и наверняка. Поэтому за всю активную, так сказать, стадию развития Игры у дам из «замка» ни разу не возникло каких-либо недоразумений с полицией, равно как и неприятностей со стороны их подопечных, — сказывался, видимо, недюжинный жизненный опыт каждой из них, приобретенный еще вне стен пансионата.

Не испытывали дамы и угрызений совести по поводу своих вроде бы незаконных действий. Каждая кандидатура очередного клиента всесторонне обсуждалась и в случае каких-либо сомнений решительно отклонялась; презумпцию невиновности пожилые дамы соблюдали неукоснительно. К тому же милые старушки, когда доводилось, не упускали случая анонимно помочь той же полиции, не упускали случая и поблаготворительствовать, не за свой, правда, счет. Словом, робингудствовали понемногу в меру сил и возможностей.

Памятуя слова Иисуса, что в подобных делах «пусть левая рука твоя не ведает, что творит правая», пансионерки предпочитали во всех случаях действовать инкогнито. И добрых двадцать лет посредником в переговорах «замка» и исполнителем приватных поручений был Микаэль Кушлер, поначалу служивший в пансионате садовником.

Майк быстро сообразил, с какой стороны на этом бутерброде масло, какие выгоды сулит ему такое посредничество, и, по-своему толкуя смысл фразы о левой и правой руке, стал под шумок обделывать свои делишки, используя получаемую информацию, в то и вовсе воруя ее у старушек. Те, впрочем, были не так уж наивны, но подобное положение вещей их вполне устраивало. Ведь будь на месте Майка какой-нибудь более оборотистый проходимец, он мог бы попытаться прибрать своих покровительниц к рукам, и старые дамы это прекрасно понимали. Но Майк хорошо знал свое место, и те крохи со стола, которые он подворовывал, добрые «тетушки» прощали своему непутевому «племяннику». К тому же он ни разу не попался на делах пансионата, а если попадался по собственной глупости, у него хватало благоразумия помалкивать об истинном источнике своей информации.

Поэтому старушки закрывали глаза на мелкие прегрешения непутевого «племянника». Они продолжали пользоваться его услугами до самого последнего времени, а порой сами подбрасывали Майку безобидные, на их взгляд, пустячки, которые тот умудрялся порой с треском проваливать. Так что, помимо прочего, старушкам приходилось еще поддерживать Майка материально, выплачивая ему что-то вроде ежемесячной ренты — так, сущую безделицу, крон шестьдесят, но достаточно, чтобы показать свое расположение и уберечь от ненужных соблазнов…

— Вот оно что! — не удержавшись, воскликнула Шано. — А я все думала, откуда у него берутся деньги в начале каждого месяца! Ох, Майк, Майк…

— Что вы, что вы, милочка! — замахала на нее ручками мадам Флаксман, та самая, что первой подошла к Шано на кладбище, а сейчас вела заглавную партию в хоре пансионерок. Про себя Шано сразу решила, что мадам Елена, как называли ее между собой подруги, была если не лидером, то, по крайней мере, душой здешнего общества: — Что вы, не следует осуждать Микаэля, надо быть снисходительным к человеческим слабостям.

— Что вы знаете о его слабостях! — с досадой воскликнула Шано.

И осеклась. После всего, что она здесь услышала, еще неизвестно было, кто что о ком знает и в каких, прямо скажем, товарных количествах.

— Ах, милая, — словно подтверждая ее мысли, грустно сказала мадам Флаксман, — мы знаем о бедном Микаэле гораздо больше, чем вы полагаете. — И добавила, почти дословно повторив то, что сегодня днем говорил господин Мюллер: — Не таким уж он был плохим человеком, упокой Господь его душу.

— Аминь, — вразноголосицу ответили дамы, мелко крестясь.

— Простите, — смутилась Шано, — я ничего такого не хотела сказать, просто вырвалось.

Дамы понимающе заулыбались.

9

Ужин тем временем закончился, и его остатки исчезли со столов; Шано даже не заметила, как это произошло — прислуга здесь действительно была хорошо вышколена. За окном начало смеркаться, и, глянув на часы, она с удивлением увидела, что уже почти восемь. Ее жест не ускользнул от внимания дам. Те засуетились.

— Ах, заболтали мы вас! Вам скоро уезжать? Вы ведь едете на девятичасовом поезде? Ах, ах, а вы еще не видели замок!

Шано не на шутку заволновалась, что так и уедет, не узнав главного. Но ее успокоила мадам Елена:

— Не волнуйтесь, Шано, времени еще достаточно. Кое-что мы для вас приготовили заранее, а если что-то упустили, то подберем за несколько минут.

Впрочем, экскурсия по пансионату была непродолжительной, хотя увидеть она успела многое. Весь первый этаж «замка» был отдан администрации и медицине. Шано должна была признать, что пансионат оборудован по последнему слову науки — какой только аппаратуры тут не было!

Но настоящее потрясение она испытала, когда ее провели на второй этаж, где, собственно, и жили пансионерки. Пройдя по длинному коридору, Шано и компания оказались в небольшом уютном помещении, которое можно было бы назвать гостиной или библиотекой в провинциальном стиле.

Можно было бы, если бы не выстроившиеся в ряд на длинном, весьма современного вида столе четыре новеньких компьютера со всевозможными аксессуарами, о которых сама Шано могла только мечтать. В данный момент все это богатство было отключено и покоилось под столь неуместными, но такими трогательными на сверхсовременной аппаратуре кружевными салфеточками. Только в дальнем конце стола светился экран монитора, за которым сидела в инвалидном кресле весьма пожилая дама и, судя по доносящимся из ее угла звукам, резалась — именно резалась, другого слова Шано не могла подобрать, — в DOOM; на вошедших она не обратила ни малейшего внимания — все так же продолжала уничтожать мельтешащих по экрану монстров и азартно двигать тощими плечами, прячась, по всей видимости, от ответных выстрелов за виртуальными препятствиями. Дамы, хихикая, объяснили Шано, что это мадам Глиповски, здешняя рекордистка по DOOMy, что так она проводит все вечера подряд, и не надо ее беспокоить, она все равно ничего, кроме игры, не видит и не слышит.

Шано восхищенно рассматривала скрывающиеся под узорами и кружевами электронные сокровища. Дамы наперебой объясняли предназначение и характеристики каждого прибора; судя по употребляемой ими терминологии, они знали и умели обращаться со всем этим хозяйством не хуже любого квалифицированного компьютерщика, причем некоторых терминов Шано не понимала. «Боже мой! — думала она. — Да с такой аппаратурой можно делать все что угодно. Войти в любую программу. Качать информацию хоть из Пентагона… И ведь они это умеют! Уму непостижимо — бабушки-хакеры!»

За восторгами Шано совершенно забыла о времени и зачем, собственно, она здесь оказалась. Об этом ей напомнила мадам Флаксман:

— Простите, милая Шано, но нам пора. Скоро ваш поезд.

— Что? — не сразу поняла Шано. — Да, да… Проклятье! — не удержалась она. — Я же так ничего и не узнала у вас. Что же делать?

— Да не волнуйтесь вы так, — успокоила ее старушка. Взяв со стола, она протянула Шано довольно пухлую пластиковую папку-файл. — Здесь вы наверняка найдете то, что вас интересует. Я же говорила вам, что мы кое-что для вас приготовили. Мы так надеялись, что вы приедете, и подготовились заранее. Думаю, и господин инспектор Коэн будет доволен. Тут есть кое-что и для него.

— А-а… — открыла было рот Шано, но тут же сообразила, что Коэн запрашивал какие-то сведения из полицейского архива, и кто-то из бабушек просто-напросто отловил его запрос. «Неужели они и в Центральном архиве орудуют?» — подумала Шано.

А мадам Елена уже вела ее под локоток прочь из помещения и ворковала, что если ей, Шано, понадобится еще что-нибудь разузнать, то пусть она не стесняется, обращается к ним, они обязательно ей помогут. Ведь они так переживают по поводу смерти Микаэля; они-то наверняка знают, что его, беднягу, убили, и они не хотят оставлять это деяние безнаказанным; и если они что-то узнают, то непременно сообщат ей — ее координаты у них имеются; и они также надеются, что Шано не будет их забывать и станет просто так навещать бедных старушек, даже тогда, когда с божьей помощью справится с делом Микаэля и возмездие настигнет виновных; и — на это они тоже надеются — сможет заменить им незабвенного Микаэля…

Это, последнее, выделив его особо, мадам Флаксман договорила уже, когда они стояли внизу, рядом с заранее подогнанным к крыльцу автомобилем, все тем же доисторическим «паккардом», к багажнику которого был прикреплен велосипед Шано, а на заднем сиденье покоилась объемистая корзинка с подарками для самой Шано и сверток с несколькими бутылочками какой-то ну очень особой настойки для господ Коэна и Мюллера.

Передавая Шано ключи от машины, мадам Елена сказала как бы между прочим:

— Надеюсь, вы понимаете, милая Шано, что все, о чем вы узнали сегодня, должно оставаться между нами? Прежде чем решиться рассказать вам об Игре, мы, поверьте, навели о вас самые тщательные справки и поняли, что можем вам доверять. Не стоит на нас сердиться за это, — добавила она, прежде чем отойти и дать возможность проститься своим подругам, — мы всего лишь пожилые дамы, которых не так уж трудно обидеть.

Всю короткую дорогу до станции Шано обдумывала ее слова и пришла к выводу, что мадам Елена права. При всей своей информированности старушки-хакеры были весьма уязвимы, и то, что их деятельность на протяжении стольких лет оставалась никем не замеченной, можно было объяснить только чудом или беспечностью компетентных органов.

«А все-таки они хитрые бестии, — с удовольствием думала Шано о своих вновь приобретенных «тетушках». — Вроде бы ничего такого мадам Елена не сказала — так, попросила хранить тайну. А с другой стороны… «Навести возможные справки» — с их-то возможностями! — кое-что да значит. Правда, что на меня можно найти, если подумать? Впрочем, если подумать, то кое-что найти можно… Как говорит папаша Мюллер, был бы шкаф, а скелеты в нем всегда найдутся…» Она вспомнила, как ей только что тонко намекнули, что только она может заменить бедным старушкам покойного Микаэля, и развеселилась окончательно.

— Ах хитрюги! — она рассмеялась вслух. — Ведь они меня завербовали, а я и не заметила!..

Оставив машину на попечение того же дежурного и подхватив корзину и сверток, она вышла на платформу как раз к прибытию поезда.

В вагоне было неожиданно людно; оказалось, что большинство едет из Пасане, с фестиваля народной песни. Найдя себе купе потише, где неостывшие или, наоборот, излишне разогретые любители северингийского фольклора не горланили бы нечто бодрое, помогая себе слаженными топотом и хлопками, она устроилась поудобней и принялась просматривать бабушкину папочку.

Содержимое ее оказалось несколько неожиданным: практически все документы были посвящены семейству Герхарда Штрауса — известнейшего фабриканта, одного из богатейших людей в стране, производителя отличнейшего охотничьего оружия и охотничьих аксессуаров, популярных во всем мире пистолетов и револьверов, а также владельца крупнейшего в Европе завода авиационных двигателей — словом, столпа северингийского общества, мецената, благотворителя и прочая, прочая, прочая.

«Неужели Майк замахнулся на него?» — ужаснулась Шано, перелистывая страницы.

Оказалось, не совсем так. В самом конце обнаружилось несколько листочков, скрепленных отдельно чьей-то заботливой рукой. Это, как следовало из надписи, сделанной каллиграфическим почерком, был список того, чем интересовался Майк перед своей смертью.

Имя самого Штрауса здесь не фигурировало, зато речь шла о его дочери Франсис вад Тимас. Эта дама уже лет тридцать блистала красотой и, кажется, намеревалась блистать ею и впредь. Майку, как поняла Шано, зачем-то понадобился список всех омолодительных процедур и операций, которые та делала. Шано не смогла углядеть в них ничего криминального, хотя некоторые детали, надо сказать, были довольно сомнительными — как с медицинской, так и с косметической точки зрения.

Итак, господа старые сыщики не ошиблись. Шано узнала имя таинственной особы, на которую упорно намекал Коэн.

Но это ничего не прояснило, а даже больше запутало: при чем здесь Штраус и его вечно молодящаяся дочь? А если даже и при чем, то почему, скажите на милость, им — или ей? — понадобилось убирать Майка таким изощренным способом. Хватило бы ножа под ребро в какой-нибудь тихой подворотне, удара бутылкой или, скажем, табуретом по голове в пьяной драке — старые как мир, проверенные временем, простые и безопасные способы.

Нет, Шано положительно ничего не понимала. Она сложила листочки в папку, убрала ее в сумку, закрыла глаза — и так сидела до самой Корисы.

10

На вокзале ее ожидал сюрприз. Едва она сошла с поезда, как, следом за объявлением о его прибытии Шано Шевальер было предложено подойти к центральной кассе. Ей передали конверт, из которого Шано извлекла записку и знакомый ключ от машины господина Мюллера. В записке патрон уведомлял ее, что оставляет свою машину на стоянке и напоминает, чтобы она позвонила — не в контору, а к нему домой — и доложила о своих успехах, о целостности машины, ну и, заодно, о самой себе.

Шано ухмыльнулась и направилась к стоянке. Забота патрона ее приятно удивила и была как нельзя кстати.

Поэтому, очутившись дома, она первым делом позвонила патрону; предварительно, правда, наполнив ванну горячей водой и погрузив в нее уставшее за день тело.

— Ну? — вместо приветствия произнес в трубке голос Мюллера.

— Это я, патрон, — сказала Шано, — только что приехала.

— Догадываюсь, — ответил Мюллер. — И уже валяешься в ванне, вместо того чтобы поспешить с докладом.

— Экий вы проницательный, — съязвила Шано. — Вы что, камеру у меня за зеркалом спрятали и подсматриваете?

— У тебя спрячешь, — усмехнулись в трубке. — А даже если и так, тебе меня нечего стесняться. Я давно уже не мальчик, но муж. Я за свою жизнь столько женщин повидал, что тебе и не снилось. И в одежде, и без одежды, и даже без кожи, — уточнил на всякий случай господин Мюллер и добавил: — К тому же ты не в моем вкусе.

— Опять хамите, — вздохнула Шано, давно привыкшая к тяжеловесным шуточкам своего патрона.

— Нет, просто констатирую, чтобы ты о себе не возомнила. — Мюллер помолчал. — Ладно, ты, я вижу, устала. Докладывай — и можешь отдыхать.

Шано доложила. Мюллер ее не перебивал, зато иногда с явным удовольствием похохатывал в трубку и вставлял восторженные междометия.

— Ну, это же надо! — воскликнул он, когда Шано закончила. — Это же золотое дно! Ну бабуси! И за столько лет ни разу не попасться!.. А ты говорила: «божьи одуванчики», «нечего туда ехать».

— Я уже так не говорю, — парировала Шано. — И не думаю тоже.

— Ладно, это мы обсудим потом, — сказал Мюллер. Голос его стал деловым: — Что о главном?

— Есть и о главном, — ответила Шано. — Бабушки мне дали папочку, то, чем Майк интересовался в последнее время. Там…

— Погоди, — перебил ее господин Мюллер. — Давай-ка без имен. Ты намекни, а я уж, если совпадет, догадаюсь.

— Вы что, патрон, думаете, нас слушают? — удивилась Шано.

— Ну, это вряд ли, — замялся Мюллер. — Но если Бернар прав, осторожность не помешает. Давай, намекай, — потребовал он.

— Это паранойя, патрон, — предупредила Шано; Мюллер диагноз проигнорировал, и ей пришлось намекать. — Та-ак, — сказала она после некоторого раздумья. — Это женщина. Богатая, немолодая, но выглядит куда лучше наших бабушек. Майк как раз этим интересовался особо. И она дочь одного известного промышленника…

— Да, — прервал ее Мюллер, — это она.

— Алло, патрон. Вы что, уснули? — спросила Шано, потому что Мюллер надолго замолчал.

— Нет. Я думаю, — отозвался он. — Вот что, девочка. Ты говоришь, там есть диск? — Шано подтвердила. — Ты перекинь его мне, я тут прогляжу на сон грядущий. А ты сама ложись спать. Отдыхай и ни о чем не думай. Завтра приедешь в контору — там и поговорим.

— Ладно, я и вправду устала и думать уже не могу, — вздохнула Шано и хотела уже было положить трубку, но Мюллер ее остановил:

— Кстати, твоя колдунья так и не звонила. Тебе было три звонка, но Сузи Героно среди них не числится. Перечислить?

— Не стоит, — ответила Шано и посетовала: — Вот и еще одна проблема…

— Никаких проблем! — сказал Мюллер, уже своим обычным, не терпящим возражений тоном. — Ложись спать. И про диск не забудь.

Этой ночью в ее сон снова вторглись телефонные звонки. Они были не настолько громкими, чтобы ее разбудить. И во сне она увидела Майка.

Он подошел, сел в кресло около кровати, уставился на Шано своим привычным, чуть виноватым взглядом.

Негромко звонил телефон.

«Я думала, что это звонил ты», — сказала Шано. «Да, это я звонил тебе, когда умирал, — ответил Майк, — теперь умирает кто-то еще». — «Кто?» — «Сними трубку, узнаешь», — сказал Майк. Шано протянула руку к неумолкающему телефону, но трубка сама оказалась у нее в руке. «Алло, — сказала она негромко, — алло?» — «Спаси меня, Шано, спаси», — послышался в трубке далекий голос, голос Сузи…

Шано проснулась и села на постели. Огляделась. Майка, как и следовало ожидать, не было. Но голос Сузи продолжал шелестеть в ушах далеким шепотом: «Спаси меня, Шано, спаси…», и Шано накинула халат, потянулась к телефону. К реальному.

У Сузи не отвечали. В каком-то оцепенении Шано просидела минут пять с трубкой у уха. Потом вскочила и бросилась одеваться.

Спустя пятнадцать минут она подъезжала к Алекс-парку.

На звонок никто не откликнулся. Шано проверила маленькое окошко сбоку от калитки, куда молочник ставил бутылки, а почтальон бросал письма, — в ящичке стояли две бутылки молока и лежало несколько писем; Шано это очень не понравилось.

Она огляделась.

Утро было еще очень раннее. На улице было совершенно пусто. Но лезть через забор в виду посторонних окон она поостереглась — не хватало еще, чтобы кто-нибудь из ранних пташек увидел и вызвал полицию. Поэтому Шано свернула за угол, в проулок, громко именующийся улицей канцлера Хендрикса, и уже оттуда проникла в сад.

Куст смородины преподнес ей еще один сюрприз: рядом с ним стояло ведро с ягодами. Шано нагнулась к ведру — ягод было немногим больше трети, а кроме ягод в ведре была вода и листья. Судя по всему, ведру довелось перестоять здесь позавчерашний ночной ливень. «Ой-ой-ой! — подумала Шано, — что-то делается…»

По тропинке она поспешила к дому.

Дверь в кухню была распахнута настежь; сквозняк вытянул из нее занавеску и зацепил за ветку яблони. Так она и висела.

Шано, оглядываясь, вошла в кухню. Никого и ничего, легкий беспорядок, но не «следы борьбы», как пишут в детективных романах, а результат действий предгрозового ветра, вволю погулявшего по дому, где почему-то были распахнуты все окна и двери.

Стараясь ни к чему не прикасаться, Шано осторожно пошла по знакомым коридорам и комнатам, пытаясь понять, что здесь случилось и где все-таки Сузи.

Сузи лежала в комнате, больше всего напоминавшей библиотеку. Шано застыла на пороге, увидев упавшую ничком подругу. Было тихо.

Шано бросилась к ней, присела и провела рукой по шее, привычно отыскивая пульс.

Кожа на шее была холодной.

Как тогда, у Майка.

— О господи, — невольно вырвалось у Шано.

Но Сузи была живой. Шано, так и не отнявшая руки, вдруг ощутила отчетливый толчок пульса, потом, через несколько долгих секунд — еще один. Она кинулась было искать телефон, звонить в «скорую», но тут же остановилась, оглянулась на выдвинутый ящик картотеки, рядом с которым лежала Сузи, на смятую картонку в ее руке. Она вспомнила, как вчера представляла себе Майка: как он, умирая, чувствовал, что заболевает, и ничего не предпринимал. Но Сузи…

Выдвинутый ящик, картонка в руке, сегодняшний сон…

Шано вернулась к подруге и, разжав холодные пальцы, взяла из ее руки картонку, расправила ее. Несколько слов на латыни; Шано поняла только «защитные средства» — внизу ссылка: шкаф номер, полка, номер тетради… Пользуясь этими указаниями, Шано нашла тетрадь. К счастью, записи в тетради были сделаны по-французски, правда, несколько архаичным стилем: писал, видимо, сам знаменитый Акил Героно, прадед Сузи, так что в общем-то все было понятно.

Шано быстро отыскала в тетради описание того, что случилось с Сузи. Рецепт приведения ее в нормальное состояние был прост: на стакан святой воды чайную ложку соли и две капли нашатырного спирта. Только и всего!

Шано поспешила в кухню. Она знала, что святая вода у Сузи всегда под рукой, поэтому сразу заглянула в огромный холодильник и нашла там бутыль с соответствующей надписью. Потом, убедившись в наличии соли и нашатырного спирта, принялась за дело.

Несмотря на простоту, рецепт оказался действенным. Сузи судорожно вздохнула и открыла глаза. Шано тоже вздохнула — облегченно. Кожа Сузи все еще оставалась холодной, но сама она зашевелилась и повернулась на бок. Шано помогла ей, подложила под голову свернутую плюшевую скатерть, сдернутую тут же со стола.

— Шано? — еще не слушающимися губами слабо произнесла Сузи. — Что случилось?

— Не знаю, — отозвалась Шано. — Кажется, ты попала в «ледяную яму».

— В «ледяную яму»… — бездумно повторила Сузи. — А кто меня из нее вытащил? Ты?

— Я сделала, как написано в тетради, — сказала Шано, — уж не знаю, насколько правильно.

— Раз я живу — значит, правильно, — все еще с трудом выговаривая слова, ответила Сузи. — Но это не все. Принеси, пожалуйста, мне несколько одеял и свари кофе покрепче.

— Давай лучше я помогу тебе перебраться в постель?

— Нет, — возразила Сузи, — мне пока нельзя двигаться.

Шано пошла в спальню за одеялами. Когда она вернулась, Сузи, закутавшись в скатерть, пыталась унять дрожь. Шано навалила на нее одеяла, подоткнула края и пошла заниматься кофе.

Ей самой это было нужно. Необходимо было немного успокоиться. Слишком все неожиданно: Майк, Сузи, «ледяная яма»…

Когда Сузи немного отогрелась, Шано приготовила для нее ванну и почти на руках перенесла туда свою пострадавшую от «ледяной ямы» подругу. В горячей воде Сузи разомлела; она лежала, отогревалась, блаженствовала. Шано перетащила в ванную комнату кофейные принадлежности, поставила поднос на один стул, а сама села на другой. Прежде чем начать разговор, подруги выпили еще по чашечке крепчайшего горячего кофе.

— Ну, — начала Шано, — что случилось? То, о чем ты просила меня узнать, как-то связано с этой твоей «ледяной ямой»?

— Да, — сказала Сузи. — Разумеется, да.

— А с Майком… с Микаэлем Кушлером? — уточнила Шано.

— С твоим умершим родственником? — изумилась Сузи. — Он здесь при чем?

— А с Франсис вад Тинас? — не унималась Шано.

— О господи! — воскликнула Сузи. — Конечно нет! Это связано с Анной Хоффен.

— С той? — в свою очередь удивилась Шано.

Сузи кивнула:

— Да. Она скоро умрет, если я ей не помогу.

— Пока что ты чуть не умерла сама, — заметила Шано. «И уже умер Майк», — добавила она про себя.

— Я не думала, что это настолько серьезно, — сказала Сузи. — Мне попался очень сильный противник.

Она села в ванной и вдруг спросила:

— А почему ты здесь? Ты же говорила… У тебя же сегодня похороны, — вспомнила она.

— Похороны были вчера, — с расстановкой проговорила Шано и уточнила: — И не у меня, а у Майка, который, между прочим, мне не родственник и даже не однофамилец. И именно вчера я ждала тебя в гости в два часа. С успокаивающим. — Она усмехнулась: — Дождалась, называется.

— Господи, — воскликнула Сузи испуганно, — какой же сегодня день?

— Видно, «ледяная яма» плохо повлияла на твои умственные способности, — заметила Шано. — Около калитки стоят две бутылки молока. А в саду — ведро, в котором плавают ягоды.

— Плавают?

— Вечером, позавчера, был дождь.

Сузи присвистнула. Водя пальцем по стене, она стала что-то считать. Сосчитав, сказала рассеяно:

— Завтра ты нашла бы мой труп.

— Ты и сегодня была более чем похожа на труп, — сказала Шано. — Я уже хотела реанимацию вызывать.

— Завтра уже ничего бы не помогло, — повторила Сузи. — Я вообще удивляюсь, как ты о соленой водичке догадалась.

— Я догадалась прочитать записку в твоей руке, — возразила ей Шано.

— Странно, — проговорила Сузи. — Последнее, что я помню — это как смородину собирала. — Шано промолчала. — А что это ты все время о Майке вспоминаешь? И об этой, как ее?..

— Франсис вад Тинас, — подсказала Шано.

— Да, о ней. При чем они — и «ледяная яма»?

— Если бы я знала при чем, — вздохнула Шано.

— Так расскажи.

— Это долгая история.

— А куда спешить? — сказала Сузи. — Налей еще кофейку и рассказывай. Или это какой-нибудь секрет?

— Это для меня самой секрет, — ответила Шано. — А вот ты как раз можешь что-нибудь прояснить, раз с тобой такое случилось.

И она рассказала о том, что произошло с ней в последние дни, упустив разве что подробности поездки в Мюр-на-Отейне.

— По-твоему, это может быть простым совпадением — то, что вы оба почти одновременно попали в «ледяную яму»? — спросила Шано, закончив рассказ.

— Может быть, — пожала плечами Сузи, — может быть, это и совпадение. А вот колдун, который подстроил нам «ледяную яму», наверняка один и тот же. — Рассказанное Шано разволновало Сузи; она загорелась желанием тут же действовать, но ее запала хватило только на то, чтобы самостоятельно перейти из ванной в спальню.

— Пойду приготовлю еще кофе, — сказала Шано и пошла на кухню. Когда она вернулась, Сузи разговаривала с кем-то по телефону, извинялась, как поняла Шано, за то, что не смогла прийти вчера и позавчера.

Шано поставила поднос на прикроватный столик и сходила к калитке забрать бутылки — молоку лучше стоять в холодильнике, а не на улице. Сузи тем временем попрощалась и положила трубку.

— Давай поговорим о делах, — предложила она. — Ты-то мне все рассказала, а я еще нет.

— Давай, — согласилась Шано, садясь в ногах кровати и подбирая под себя ноги. — Давай поговорим. Итак, Анна Хоффен…

Рассказ Сузи был не очень долгим. Сузи увидела эту девушку в трамвае. Они сидели друг против друга, Сузи начала присматриваться к ней и пришла в ужас. Девушка была обречена — Сузи никогда еще не доводилось видеть «печать смерти» на таком здоровом, не затуманенном печалями лице. И тогда Сузи пометила девушку взглядом…

— О?

Сузи объяснила, что это такой способ следить за человеком на расстоянии, простой и на удивление эффектный.

Так вот, пометив девушку, Сузи позволила ей ехать дальше, а сама поспешила обратно, домой, чтобы поскорее обратиться к картотеке Акила Героно. Провозившись до вечера, она собрала все, что только могла, о «печати смерти», и это заставило ее серьезно призадуматься.

Тем же вечером она поехала в тот район, где находилась помеченная девушка, нашла ее и по адресу установила, кто она такая. После чего сразу же стала разыскивать Шано.

— Ты предложила ей свои услуги? — поинтересовалась Шано.

— Нет, что ты! — отмахнулась Сузи. — Сейчас они мне просто не поверят. Но времени терять нельзя.

— Я думала, она твоя клиентка, — сказала Шано. — Зачем же ты занимаешься этим делом? Ради интереса?

— В какой-то степени, хотя… как сказать. — Сузи передернула плечами. — Жутковато, понимаешь? Считай, что я действую в целях самообороны.

— Хороша самооборона, — заметила Шано, — прямой путь в «ледяную яму»!

— Кто же знал, — вздохнула Сузи. — В общем, я хотела попросить тебя присмотреться к Анне Хоффен, к ее, как это у вас называется, окружению — поискать недоброжелателя, понимаешь? У меня складывается такое впечатление, что это заказное колдовство.

— Да? — удивилась Шано. Ее позабавило такое обилие криминальной терминологии в речи колдуньи. — И почему ты так думаешь?

— Нутром чувствую, — ответила Сузи недовольно.

— Ах, нутром…

— А ты что-нибудь на нее собрала? — проигнорировала реплику подруги Сузи. — Ты обещала.

— Да нет, ничего особенного, — пожала плечами Шано. — Я тебе распечатку сделала, в конторе лежит.

И вдруг ее осенило.

Распечатка!

В распечатке на Анну Хоффен упоминалось о ее поездке за границу, в Куфанг — выигрыш в лотерею, устраиваемую Герхардом Штраусом. А кто такой Герхард Штраус? Правильно — отец молодящейся престарелой Франсис вад Тинас, которая сама ведет эту лотерею и сопровождает счастливчиков в поездках.

Шано словно ветром сдуло с кровати. Она схватилась за трубку телефона, позвонила в контору и, подавив в зародыше ворчание господина Мюллера по поводу ее отсутствия, потребовала незамедлительно разыскать Коэна. Патрон, ошарашенный ее напором, даже не возражал, а буркнул что-то недовольное и обещал сделать.

— Мы будем через полчаса, — сообщила Шано.

— Кто это мы? — удивился Мюллер, но было поздно — Шано уже бросила трубку.

— Ты двигаться можешь? — спросила Шано у Сузи, та кивнула. — Тогда собирайся, едем! — приказала она ошеломленной не меньше Мюллера Сузи, и та безропотно стала собираться.

12

Господин Мюллер тихо бушевал, не покидая, впрочем, своего кресла.

— Мы все тут с ума посходили! — мрачно ворчал он. — Замороженные трупы, полоумные старушки с компьютерами, дочки миллиардеров, лотереи какие-то… А теперь, изволите ли видеть, — «печати смерти», «ледяные ямы» и полузамороженные дипломированные колдуньи. — Мюллер сердито глянул на Сузи. — Между прочим, очень приятно познакомиться лично, — он даже привстал от вежливости. — Много наслышан о вас и вашем де… простите, прадеде… И все равно — мы все посходили с ума!

— Согласись, однако, Карел, — возразил ему Коэн, — что цепочка «Кушлер — подготовка им шантажа — его смерть — Франсис вад Тинас — лотерея — Анна Хоффен — мадемуазель Сузи» выглядит вполне логично.

— Соглашусь, — нелогично ответил Мюллер. — Только поэтому я все это и выслушиваю.

— Между прочим, именно во время лотереи Майк и хвастался своим «выгодным дельцем», — сказал Коэн. — Он с дружком сидел в баре, они пили, по телевизору шел очередной розыгрыш — тут Майк и объявил, что знает, мол, что эта красотка имеет со своей лотереи не только денежки, а кое-что еще.

— Что же ты раньше об этом молчал?! — вновь вскипел Мюллер.

— Черт его знает, — сконфузился Коэн. — Просто не придал значения.

— Не придал значения! — передразнил Мюллер. — Он не придал значения. Она, — Мюллер кивнул бровями на Шано, — вовремя не вспомнила о распечатке. Да и я тоже хорош, не мог сложить два и два, когда читал эти бабушкины сказки. А в результате — мадемуазель Сузи чуть не погибла.

Шано подумала: «Что это он о Сузи так печется? — Она вдруг вспомнила их вчерашний телефонный разговор. — Может, она как раз в его вкусе…» Не выдержав, она хихикнула.

Господин Мюллер отреагировал моментально:

— А ты чего смеешься? Довольна, что втянула нас в это дело, заварила всю эту колдовскую кутерьму!

— Между прочим, патрон, — напомнила Шано, — в это дело втравили меня вы. Я и сама бы неплохо справилась, без вас и без господина инспектора, уж извините, — она поклонилась в сторону Коэна. — Что вы мне дали, кроме Франсис вад Тинас, на которую я все равно вышла бы через старушек и Анну Хоффен?

— Она права, Карел, — проговорил Коэн.

— Мы дали тебе старушек, — сказал, чтобы сказать хоть что-то, господин Мюллер.

Шано промолчала — и так было ясно, что старушки рано или поздно сами добрались бы до нее.

— А насчет колдовской кутерьмы, — вступила в общий разговор Сузи, — я могу вам прямо сейчас что-нибудь продемонстрировать. Для убедительности.

— Нет уж! — воскликнул господин Мюллер, и Шано вдруг поняла, что ее патрон просто боится. — Вы это бросьте, вам здесь не Лысая Гора! — Он тут же устыдился своей вспышки. — Давайте лучше займемся делом, — буркнул он смущенно. Возражать никто не стал.

13

Роли на первое время распределили следующим образом.

Коэн и Мюллер займутся тщательным изучением всего, что касается мадам вад Тинас и ее лотереи. Сузи будет отдыхать, набираться сил и колдовать в каком-нибудь другом месте. А Шано досталась самая неблагодарная роль телохранителя Анны Хоффен, посредника между Сузи и старыми сыщиками и исполнителя разных поручений («координатора действий», как солидно назвал это господин Мюллер; «прислуги за все» — определила сама Шано).

Впрочем, Шано и сама не смогла бы усидеть на месте.

Первым делом она настояла на том, чтобы Сузи не предпринимала никаких попыток снять заклятие с Анны. Та пообещала, но Шано не очень-то ей поверила, и решила, что будет не меньше двух раз в день звонить подруге и проверять, не провалилась ли та в какую-нибудь очередную «яму». Да и для собственной безопасности Шано приняла определенные меры. Возможно, Сузи посмеялась бы над ее наивностью, но Шано запаслась полулитровой бутылкой святой воды, солью и нашатырем. Но основное внимание она уделила Анне Хоффен; следила за ней, снимала на видео, фотографировала. Шано не давала покоя «печать смерти». Сколько Шано ни вглядывалась, она ничего особенного не могла найти в лице Анны.

Как-то раз она сидела вечером у себя дома и в очередной раз перебирала снимки, сравнивая их с тем, который дала ей Сузи. Ничего она не понимала в этих колдовских штучках! Шано с досадой бросила снимок, сделанный Сузи, и стала собирать в стопку фотографии. Внезапно она остановилась и поднесла одну из фотографий к глазам. Что-то здесь было не так. Шано призадумалась, а потом быстро собралась и поехала к Сузи.

— Это то, что ты имела в виду? — спросила Шано вместо приветствия, раскладывая перед колдуньей снимки.

Сузи взяла их в руки и просмотрела без лишней суеты.

— Да, — вздохнула она. — Не думала, что изменения пойдут так быстро. — Она помолчала, разглядывая снимки. — Даже страшно становится. Я ведь так и не узнала, кто наш противник, понимаешь? Непонятно, откуда грозит опасность. Последние дни я осторожно наводила справки во всех европейских оккультных обществах. Возможно, я перестаралась, но результат — нулевой. Кроме того, что эта твоя вад Тинас обожала болтаться по конгрессам оккультистов в качестве почетной гостьи. — Шано насторожилась, но Сузи поспешила ее успокоить: — Не волнуйся, она была в этом деле абсолютным нулем.

— А контакты? — спросила Шано. — Она вступала с кем-нибудь в контакт?

Сузи отрицательно покачала головой:

— Я же тебе говорю — абсолютный ноль, — и продолжала: — Я даже не могу определить источник заклинаний. «Свиток Мудреца» был уничтожен в восьмом веке в Багдаде, и неизвестно, чтобы с него снимали копии. Вероятно, есть какая-то другая книга, но что это за книга и где она хранится? Если же это результат каких-то экспериментов, то опять же об этом никто ничего не слышал. А должны были бы слышать! Такую магию в тайне не удержать! Нет, — твердо сказала Сузи, — это какая-то неведомая магия. Интересно, какие в ней еще могут быть заклинания?

— А что там может быть такого? — спросила Шано.

— Да что угодно, вплоть до управляемой термоядерной реакции!

Уж в это Шано не могла поверить, но промолчала.

На следующий день под благовидным предлогом она познакомилась с матерью Анны, Лидией Хоффен. После оживленного разговора та познакомила ее с дочерью.

Когда Анна удалилась, Шано забросила удочку. Понизив голос, она спросила:

— Анна больна? Я, оказывается, случайно встречала ее на улице — сегодня она выглядит какой-то нездоровой.

Этого оказалось достаточно, чтобы обратить внимание мадам Лидии на состояние дочери. Дальнейшее обошлось без подсказки Шано. Она только заронила зерно сомнения, а мнительная мать тут же приняла решительные меры.

Назавтра Анна была отправлена к врачу, после чего ее направили на обследование в клинику святого Франциска. Там она пробыла около недели. Болезнь Анны определили как «синдром Хейта — Ллойда». Болезнь эта была настолько редкой, что из Лос-Анжелеса прилетел доктор Джефф Маколи, профессор, светило, мировая величина и так далее, специализирующийся по генетическим болезням вообще и по синдрому Хейта — Ллойда в частности.

Шано поехала с новостями к Сузи.

— Ах, так это, оказывается, генетическое заболевание? — глубокомысленно заметила та. — Надо будет подумать.

— Ты же говорила, что это колдовство?

— А по-твоему, колдовство не может вызвать генетическое заболевание? — спросила Сузи.

— Тебе лучше знать, — дипломатично ответила Шано.

— Однажды я навела на одного типа дизентерию, — сообщила Сузи с улыбкой. — Перестаралась. Он, знаешь ли, такой зануда был. Я вообще-то собиралась наколдовать простое расстройство желудка…

— Ну и шутки у тебя! — засмеялась Шано.

— Да какие шутки, — ответила Сузи. — Анализы показали бесспорную дизентерию. С тех пор я твердо знаю, что в некоторых случаях для снятия чар достаточно обратиться к врачу.

— Для снятия чар достаточно антибиотиков? — усмехнулась Шано.

— Антибиотики сами по себе чудо, — невозмутимо ответила Сузи.

14

Изучать магию, разумеется, смысла не имело, зато можно было что-то узнать о синдроме Хейта — Ллойда. Оказалось, что во всем мире отмечено только тридцать семь случаев этого заболевания.

— Только? — ехидно сказал Жозеф Арман, молодой врач клиники святого Франциска, у которого Шано узнавала больничные новости и теперь обратилась с просьбой познакомить с материалами о ХЛ-синдроме, как называли его профессионалы. — Не «только», а «целых» тридцать семь! С Анной Хоффен тридцать восемь. С тех пор, как Арнольд Хейт обратил внимание на это заболевание, прошло, между прочим, всего двадцать три года.

— Двадцать три? — быстро спросила Шано.

— Да, — подтвердил Жозеф. — Возможно, заболевания с такими симптомами бывали и раньше, возможно, есть и сейчас в странах, где статистика не ведется. Или, — добавил он, усмехнувшись, — болезнь считают колдовством. Мы говорим только о тех случаях, которые документально зафиксированы.

Шано в общем-то ни на что не надеялась, взяв у Армана папку с ксерокопиями статей о ХЛ-синдроме, она собиралась просто уяснить для себя, что это за болезнь, не более.

В большинстве материалов она ровным счетом ничего не поняла. Зато статья в популярном журнале привлекла ее внимание. Там синдром Хейта — Ллойда был проиллюстрирован двумя фотографиями; подпись гласила: «Сейчас это быстро угасающая старуха, а еще три месяца назад она отмечала свое восемнадцатилетие туристической поездкой в Куфанг и Сингапур».

Куфанг? Анна Хоффен была в Куфанге за несколько недель до начала болезни. Опять совпадение? Даже если так, то не слишком ли большой процент посетивших Куфанг среди заболевших ХЛ-синдромом, даже если их всего двое из тридцати восьми? А если не двое… Приходило ли, интересно, кому-нибудь в голову поинтересоваться, где бывали больные до первых проявлений болезни? Вряд ли, раз ХЛ-синдром изначально был объявлен генетическим заболеванием.

Шано решила поговорить с доктором Маколи. Ей долго пришлось уговаривать Армана, чтобы тот представил ее заокеанскому светилу. Наконец она выдала последний аргумент:

— Учти, я ведь и так могу к нему заявиться, без твоих представлений. Ты меня знаешь!

Арман ее знал. Он представил себе, как Шано берет приступом гостиницу, врывается в номер Маколи, ведет допрос, — и сдался.

— Частный детектив? — изумилось заокеанское светило. — Что ей от меня надо?

— Знать бы! — развел руками Арман. — Она собирает информацию об Анне Хоффен.

Любопытство светила оказалось сильнее внутреннего голоса, советовавшего не ввязываться в детективную историю. Ему уже рисовалось некое мужеподобное существо с пистолетом подмышкой — а вместо этого он увидел высокую красивую девушку в строгом деловом костюме и туфельках на изящном каблучке.

— Вы детектив? — недоверчиво спросил Маколи.

— Шано Шевальер, сыскное агентство «Мюллер и Шевальер», — представилась девушка, приятно улыбаясь. — Что, не похожа?

— А как вы поступаете, когда вам приходится стрелять? — вместо ответа спросил американец.

— Мне в моей работе еще ни разу не приходилось стрелять, — ответила Шано. — Но вообще-то у меня есть разрешение на ношение оружия.

— Она чемпион Северингии по стрельбе из пистолета, — вставил Арман.

— Я не киношный детектив из ваших боевиков, — любезно объяснила Шано. — Расследование убийств в нашей стране — дело полиции. Хотя однажды мне удалось доказать, что одно самоубийство на самом деле было убийством, но арест преступника мы предоставили официальным властям. Согласно закону.

— Что же вы расследуете сейчас? — перевел разговор в деловое русло доктор Маколи.

Шано рассказала ему то, что сочла нужным, то есть только о своей разработке Анны Хоффен, по просьбе Сузи; остальное его не касалось.

Американец слушал спокойно. Хотя на лице его — чем дальше, тем больше — появлялось удивление.

— И вы верите этой вашей… колдунье? — не выдержал он наконец.

— Я не связываюсь с шарлатанами, — ответила Шано, верно истолковав его заминку. — Сузи Героно имеет два диплома, из них только один имеет отношение к оккультизму.

— Ну, это еще ничего не доказывает, — ответил доктор медицины. — Чего же вы хотите от меня?

Шано объяснила.

— То есть вы полагаете, — резюмировал Маколи, — что где-то в Куфанге сидит колдун и от его… э-э-э… воздействия?..

— Чар, — подсказала Шано.

— Да, чар, благодарю вас, — вышел то ли из языкового, то ли из терминологического затруднения американец. — И от его чар люди заболевают синдромом Хейта — Ллойда?

— Я не исключаю такой возможности, — осторожно ответила Шано.

— И вы полагаете, что вам удастся спасти Анну Хоффен?

— Я не знаю, — честно призналась Шано. — Но почему бы не попробовать?

Маколи помолчал.

— А кто оплачивает вашу работу? — вдруг сменил он тему. — Семья Хоффен?

— Сузи Героно, — ответила Шано. — Но, полагаю, часть расходов мне придется взять на себя.

Американец удивленно поднял брови.

— Сузи не так богата, — пояснила Шано, — а у меня в этом деле есть свой интерес.

Какой — она уточнять не стала.

— Вы видели сегодня Анну? — снова сменил тему Маколи.

— Я вижу ее каждый день, — кивнула Шано. Ей показалось, что американец недоволен разговором, и она привела довод, который, как ей показалось, должен был его убедить: — Вам не нравится мое вмешательство? Но ведь это и в ваших интересах. Вы ведь не знаете, как спасти Анну. И не знали, как спасти других больных ХЛ-синдромом?

Арман чуть не взорвался от такой наглости, но, к его удивлению, Маколи остановил его жестом и, после короткого раздумья, решительно сказал:

— Я вам помогу. Вы получите необходимую информацию настолько быстро, насколько я смогу ее собрать. Но с одним условием, — он поглядел на Шано. — Вы будете держать меня в курсе вашего расследования.

— Личный интерес, не так ли? — подмигнула американцу Шано.

Маколи поглядел на нее, открыл было рот, снова закрыл и рассмеялся.

— А вам, мисс Шевальер, — сказал он весело, — палец в рот не клади. О'кей, вы правы, личный интерес. Хотя вряд ли это принесет мне мировую славу, окажись оно колдовством. Но может, удастся спасти Анну, — закончил он серьезно.

Расстались они друзьями. Насчет оперативности Маколи не обманул — данные были представлены через день. Он позвонил Шано сам:

— Вы, мисс Проницательность, оказались правы насчет Куфанга! Из тридцати восьми двадцать три посещали Куфанг незадолго до заболевания, остальные бывали где-то рядом: в Сингапуре, в Гонконге, в Таиланде, Китае, Бирме или на Филиппинах.

— Ага! Что я говорила! — воскликнула Шано.

Маколи рассмеялся.

— И все же это генетическое заболевание, — не удержался он.

— Разве я спорю, — покладисто согласилась Шано.

Американец помолчал, потом спросил:

— Вы полетите в Куфанг?

— Не знаю, — ответила Шано, подумав. — Наверное, да.

Американец снова помолчал.

— Вам, наверное, понадобятся деньги? Я мог бы…

— Спасибо, — отмела с порога его предложение Шано. — Я не нуждаюсь в благотворительности.

Ей показалось, что она услышала вздох облегчения. К известию, что ее недруг-колдун находится в Куфанге, Сузи отнеслась без восторга.

— Трудный для меня регион, — объяснила она. — Я специалист по европейской магии, ну еще ближневосточной, немного понимаю в вуду… Но Индокитай мне практически не известен.

— Там, наверное, можно будет найти местного специалиста, — предположила Шано.

— Можно, но как: ходить по улицам и расспрашивать? — ответила Сузи и встрепенулась: — Постой, ты хочешь сказать, что полетишь в Куфанг?

Шано кивнула:

— Только не я полечу, а мы полетим.

— Мы? — взвилась Сузи. — А на какие шиши, позволь тебя спросить?! Ты хоть представляешь, во сколько это обойдется?

— Смутно, — призналась Шано. — Но деньги я достану! — закончила она твердо.

15

Сказать, что Шано богата — все равно что обвинить ту же Франсис вад Тинас в нищете. Сирота, она воспитывалась в приюте и получала пособие. Из приюта она вышла с кое-какими деньгами — только-только снять квартиру. Поступив в университет, получала стипендию и, как многие из студентов, пробовала по маленькой играть на бирже; было тогда такое поветрие: покупали на стипендии и пособия акции вскладчину — а там как повезет. Шано везло средне, но кое-какие дивиденды она имела.

Поступив в бюро господина Мюллера, она в общем-то не бедствовала; дела конторы шли, но неровно. Крупное и интересное, а главное — прибыльное (что не всегда одно и то же) дело попадалось раз, много — два в год. Но господин Мюллер всегда исправно платил ей жалованье и даже охотно давал авансом; он говорил Шано: «В молодости много соблазнов, требующих денег, учись поддаваться им». А когда Шано стала младшим партнером, то могла распоряжаться кассой по собственному усмотрению, чем, впрочем, никогда не злоупотребляла.

Не собиралась она делать этого и сейчас. Зато пришла, видимо, пора расстаться со своими акциями, оставшимися со студенческих времен.

Сама Шано ими не занималась, и до недавних пор они просто лежали мертвым грузом. Теперь же они находились в распоряжении одного весьма удачливого авантюриста с не совсем обычной судьбой, Мартена Саба. Пару лет назад Шано довелось принять участие в его судьбе. Мартен, как человек щепетильный, предложил Шано в качестве ответной услуги «поработать» с ее акциями. Та охотно — а скорее безразлично — согласилась, передоверила их Мартену и забыла за ненадобностью. Мартен, однако, не забыл. Он так удачно спекулировал акциями Шано, что за какой-то год с небольшим доход их вырос больше чем в десять раз и продолжал расти. Сама Шано понятия не имела, какие у нее акции и какие с них идут дивиденды; просто в конце каждого месяца она получала на компьютер от Мартена сводку своего суммарного дохода, с которого, впрочем, Мартен не забывал высчитывать комиссионные.

«Что ж, попробуем узнать, хватит ли мне денег на поездку», — подумала Шано, направляясь к Мартену. Появиться она решила без предупреждения.

— Шано? — удивился Мартен, когда она нажала кнопку домофона и назвала себя. — Боже мой, сколько лет, сколько зим!

— Может, я не вовремя? — спросила Шано. Голос Мартена показался ей излишне возбужденным; похоже, он был навеселе.

— Что ты! — воскликнул Мартен. — Поднимайся, я сейчас что-нибудь придумаю. Сто лет ведь не виделись!

— Да я на минутку, — крикнула Шано, но Мартен уже отключился.

Щелкнул замок, и Шано, открыв дверь, вошла в знакомый подъезд.

Два года назад ее и господина Мюллера агентство снимало квартиру в этом шикарном доме престижного района — для представительства и конспирации, а позже уступило ее Мартену, так она ему приглянулась.

Он открыл, едва она коснулась кнопки звонка. Был он как всегда красив и элегантен, несмотря на вполне домашний вид: потрепанные джинсы и бесформенную рубашку.

— Прошу вас, мадемуазель, — церемонно пригласил он Шано с легким полупоклоном и, не успела она увернуться, изящно и как-то очень естественно поцеловал ей руку, чем — черт возьми! — даже смутил ее.

— Господи, Мартен, что за китайские церемонии, — засмеялась Шано, чтобы скрыть смущение. — Каким ты был, таким ты и остался. Весь в девятнадцатом веке!

— Ну-ну, — засмеялся Мартен в ответ, — ты мне льстишь. Мне всего-навсего сто шестнадцать лет. В девятнадцатом веке я был совсем мальчишкой.

Они прошли в комнату. Уж тут-то царил самый что ни на есть конец двадцатого века: компьютер, шикарная стереосистема, японский телевизор и так далее. Около огромной, изогнувшейся дугой софы — столик, на столике — бутылка «Шато Марго», ваза с фруктами, фужеры.

Три фужера.

Потому что на софе вольготно восседал с сигаретой в руке сам Карс Долемгамель, краса и гордость Главного полицейского управления Северингии, выученик и помощник старшего инспектора Коэна.

Он небрежно сделал Шано ручкой.

— Привет частному сыску от полиции. Что-то о вас давно ничего не слышно, — приветствовал он, в отличие от Мартена, не соизволив даже приподняться. — Или старина Мюллер совсем ушел в спячку?

— Зато ваше имя, господин Долемгамель, не сходит с первых полос, — парировала Шано, игнорируя замечание насчет своего патрона.

— Так ведь стараемся, — развел руками Долемгамель.

Карс Долемгамель действительно был неплохим сыщиком, это Шано признавала. Будучи отпрыском знаменитой северингийской плутократической фамилии, он уже десять лет служил в полиции и честно дослужился от помощника младшего инспектора до полного инспектора. И не по протекции, а вполне заслуженно; хотя помощником инспектора он стал как раз благодаря фамилии — за него похлопотали. Однако работу свою он любил, исполнял честно и с душой, не чурался мелочей и опасностей, но любил громкие дела, фотографии в газетах, интервью, славу и успех. — он вообще любил и умел добиваться своего.

Словом, Карс Долемгамель являл собой хороший пример совпадения желания и возможностей: он хотел стать хорошим полицейским — и он им стал.

— Садись, Шано, — пригласил Мартен, аккуратно беря Шано под локоток и подводя к софе. — А ты чего развалился, Карс? Открывай шампанское, выпьем за встречу.

— Извини, Мартен, — сказала Шано, — я буквально на минуту, по делу.

— Вот за бокалом и поговорим.

Долемгамель аккуратно разлил шампанское. Подняли; звякнули друг о друга фужеры. Шано пригубила; красавцы-мужчины, один — авантюрист, второй — полицейский; один родом из девятнадцатого, другой — из двадцатого века, соседи и, надо полагать, большие приятели и вообще два сапога пара, выпили.

«Интересно, — подумала Шано, — а Долем знает, кто такой на самом деле Мартен Саба? Наверное, знает».

— Послушай, Мартен, — Шано продолжала гнуть свою линию, — мне нужны деньги. Много и срочно. Сколько ты можешь выручить за мои акции?

Мартен удивленно поглядел на нее:

— Ты хочешь продать свои акции?

— Да, — подтвердила Шано.

— Сколько же тебе нужно денег? Ты что, Лувр собралась купить?

— Лувр? При чем здесь Лувр? — удивилась Шано.

— Ну, насчет Лувра это я, конечно, загнул, — засмеялся Мартен. — Но на какую-нибудь безделушку из Лувра у тебя хватит. Ты хоть видела мою последнюю сводку?

— Если честно, — призналась Шано, — я и предпоследнюю-то не видела. Давно в твой файл не заглядывала.

— А следовало бы, — назидательно сказал Мартен. Он обернулся к Долемгамелю: — Представляешь, Карс, я за каких-то полтора года приписал к счету этой беспечной девицы почти два нуля, можно сказать, из ничего сделал ей состояние, а она, видите ли, не изволит об этом знать! — И так как Долемгамель не ответил, ограничившись пожатием плеч, вновь обратился к Шано: — А акции твои я из дела не выну. Себе дороже! Сколько тебе надо денег? Зачем?

— Мне надо слетать в Куфанг, — сказала Шано резко. Развеселый тон Мартена вывел ее из себя. — И если для этого мне понадобится продать мои акции — я их продам!

— Брэк! — Долемгамель поднял вверх руку с фужером. — Мартен, я тебя не узнаю. Как ты обращаешься с дамой! Жадность одолела?

— Пардон. Ты прав, Карс, — капитулировал Мартен. — Извини, Шано. Конечно, ты можешь продать свои акции в любой момент, они ведь твои. Только продавать не стоит. Ей-богу, дивидендов тебе на два Куфанга хватит и на Гонконг в придачу. Сейчас я посмотрю…

Он легко поднялся и пошел к компьютеру. Пока он там возился, Долемгамель нагнулся к Шано и спросил негромко:

— Это по делу Кушлера?

Шано поглядела на крутого полицейского. Долемгамель был серьезен.

Только где-то в глубине зрачков поблескивали эдакие чертики причастности к тайне. «Вот ведь проныра! — подумала Шано. — И откуда он все знает? Хотя Коэн, наверное, обращался к нему по поводу семейки Штраусов. У, аристократ чертов!»

— Да, — коротко ответила она, и удовлетворенный Долемгамель вернулся в исходное положение.

— Хватит! — сказал из-за компьютера Мартен. Шано обернулась. — Я говорю, хватит тебе денег до Куфанга и обратно. И в Куфанге хватит, если ты не собираешься там на год оставаться.

— Точно? — спросила Шано. — Ты не преувеличиваешь?

— Я благотворительностью не занимаюсь, — высокомерно ответил Мартен. Он хорошо знал Шано. Знал, что она не любит быть кому-то чем-то обязана. Поэтому он не врал — денег у Шано действительно было более чем достаточно. Если честно, то он гордился спекуляциями, проделанными им с акциями Шано. Правда, он здорово рисковал вначале, ведь эта операция была одной из первых в его этой жизни. Но Мартен Саба любил и умел выигрывать не хуже Карса Долемгамеля; правда, в несколько иной области. И умел быть благодарным.

— Спасибо, Мартен, — искренне сказала Шано.

— Может, тебе билет сразу заказать? — предложил Мартен.

— Почему бы и нет? — согласилась Шано. — Два билета на послезавтра. Желательно утром.

— Ого, два! — живо откликнулся Мартен, настукивая по клавишам. — Уж не свадебное ли это путешествие?

Шано так глянула на него, что он быстренько спрятался за монитором. Долемгамель хохотнул и подмигнул Шано.

— Я летаю в Куфанг исключительно по делам, — холодно сказала Шано. — Второй билет на имя Сузи Героно.

Сказала — и осеклась.

Шелест клавиш смолк. Мартен поднял голову, и Шано стало неловко.

«Черт меня дернул с этими билетами! Совсем забыла…» — молча обругала она себя. Невольно ее взгляд скользнул к портрету, висящему на стене. На портрете была изображена Сузи Героно, урожденная Сузи Лагерлилиан, прабабушка нынешней Сузи, несостоявшаяся невеста Мартена Саба. Шано отвела глаза и перехватила взгляд Долемгамеля. Тот тоже глядел на портрет. «Значит, точно знает, — поняла Шано. — И это знает!»

— Извини, Мартен, я как-то не подумала…

— А, ладно, — нарочито бодро отозвался Мартен. — Все, что ни случается, случается к лучшему. Как она там поживает?

— Ничего, спасибо, — ответила Шано, не вдаваясь в подробности.

— Передавай привет, — сказал Мартен. Компьютер пискнул. — Ну вот, билеты будут ждать вас в аэропорту, а твой счет уменьшился меньше, чем на четверть. За полгода восстановлю, не будь я Марен Саба!

— Спасибо, — еще раз сказала Шано и встала. — Я пойду, пожалуй.

— Я провожу, — живо откликнулся Долемгамель. — А ты пока доску разложи. В нарды перекинемся.

— О'кей, — сказал Мартен, вставая из-за компьютера. — Пока, Шано! Счастливо слетать! Вернешься — заходи.

Долемгамель проводил ее до лифта, нажал кнопку вызова, спросил:

— Ты надолго в Куфанг?

— Не знаю, — пожала плечами Шано. — Как получится.

Помолчали. И только когда лифт открыл двери, Долемгамель сказал, глядя в сторону:

— Я что-нибудь придумаю. Вас встретят в Куфанге и подстрахуют. — Он посмотрел ей в глаза: — Шефу здорово досталось за тот запрос. Д'Озер под него усиленно копает. Так что ты там постарайся.

Ответить Шано не успела, дверцы лифта закрылись, и она поехала вниз.

Часть вторая. Куфанг

Запад… есть запад, Восток… есть восток.

Редьярд Киплинг

1

Перелет Кориса — Париж — Дели — Сингапур в туристском классе — не самое приятное удовольствие.

Сузи преспокойно проспала почти всю дорогу; Шано же мучилась, стараясь разминать постоянно затекающие мышцы, и с пятого на десятое читала какой-то детектив.

В аэропорту их встречали. У выхода из таможенного зала стоял невысокий юго-восточного вида человек с плакатиком «Шано и Сузи». Из-за субтильности фигуры он показался подругам мальчишкой, но, подойдя поближе, Шано решила, что ему, по крайней мере, лет тридцать.

— Меня зовут Чарли Хо, — представился встречавший. — Мне о вас звонил господин Долемгамель. Он просил сопровождать вас в Сингапуре и Куфанге.

По-английски он говорил с сильным американским акцентом, но был по-восточному вежлив и улыбчив.

Девушки не успели опомниться, как уже оказались в другом самолете, летящем в Куфанг. Всю дорогу Чарли Хо развлекал их интересными рассказами о достопримечательностях Сингапура и Куфанга, а по прибытии без проволочек устроил в удобной небольшой гостинице в старом городе, пожелал хорошенько отдохнуть после дороги, изящно поклонился и исчез, будто растворился в воздухе, после чего в номере возник ужин.

Шано рухнула на кровать и простонала:

— О! Я буду спать двое суток…

Сузи, распаковывая свою сумку, заметила с усмешкой:

— Ты не так слаба, как тебе кажется.

— Я еще слабее, — возразила Шано.

— Прими душ, станет легче.

— Ну, нет, меня теперь в вертикальное положение домкратом не поднимешь.

— Как знаешь, — пожала плечами Сузи и скрылась в ванной.

Шано, не поднимаясь с постели, попробовала раздеться; проще, конечно, было встать, но она из принципа лежа стащила с себя костюм, белье и нагишом растянулась под живительной струей кондиционированного воздуха. Минут через десять из ванной комнаты появилась обернутая в простыню Сузи с мокрыми волосами. Она подсела к столику, на котором стоял ужин, осмотрела его, принюхалась.

— На вид аппетитно.

Шано приподнялась на локте, повернулась на бок, подставляя кондиционеру спину, повозилась, устраиваясь поудобнее, и сообщила:

— Я перед отъездом поговорила с одним парнем, большим знатоком этих мест. Так он очень не советовал принимать без разбора туземную пищу. Мало ли чего они могут туда положить.

— А, — махнула рукой Сузи, — не думай об этом.

Шано с интересом наблюдала, как Сузи все-таки осторожно пробует ужин, сама она решила пока воздержаться — не потому, что ее европейский желудок побаивался проглотить что-нибудь для себя непривычное, а просто потому, что есть не хотелось.

— Ты не заболела, случаем? — осведомилась Сузи.

— Здесь воздух сытный, — лениво ответила Шано.

Сытный не сытный, а посреди ночи Шано проснулась и решила, что есть она хочет ужасно. Поворочавшись, она стала искать в багаже хоть что-нибудь съедобное, нашла только пакетик с леденцами и заснула с конфеткой за щекой.

— Ты, ей-богу, как ребенок, — упрекнула ее утром Сузи, неодобрительно глядя на липкие губы подруги. — Вместо того чтобы нормально поужинать, втихомолку жуешь конфеты.

Шано только рассмеялась, вскочила и направилась умываться. Когда она вернулась, Сузи уже была одета и причесывалась.

— Я видела сон, — сообщила Сузи, не отрываясь от зеркала; слово «сон» она выделила особо. — Возможно, это нам поможет.

— Да? Что же ты видела?

— Это трудно рассказать. А что видела ты?

Шано попробовала вспомнить, ничего не вспомнила и соврала:

— Прекрасный и величественный король Куфанга угощал меня замечательным обедом.

— У тебя все одно на уме, — фыркнула Сузи.

Спустившись в холл, они натолкнулись на поджидавшего их Чарли Хо, и тот с прежней энергией и любезностью направил их в небольшой ресторанчик неподалеку, где сам и сделал заказ.

— Попробуйте са-энги, — предложил он. — Это вкусно и достаточно безопасно для европейцев.

— Безопасно? — спросила Шано, недоверчиво приподняв палочки над таинственным са-энги.

— Европейцы на редкость щепетильны в отношении местных блюд, — пояснил Чарли Хо. — У них бывает странная реакция, когда они узнают, что именно они только что с таким аппетитом ели.

— Лучше не спрашивать, верно? — улыбнулась Сузи.

Она поддела палочками какой-то коричневый кусочек и положила себе в рот. Шано последовала ее примеру. Завтрак, вопреки опасениям, оказался вкусным. Завершал его какой-то странный напиток, немного напоминающий сладкое вино из клубники.

— Какие у вас планы на сегодня? — поинтересовался Чарли Хо после окончания трапезы. — Самое замечательное место в Куфанге, которое вы непременно должны посетить, Парк Тысячи Будд…

— Чарли, — ласково напомнила Шано, — мы не туристы, мы здесь по делу.

Чарли любезно улыбнулся. Разумеется, он прекрасно знал, что эти две девицы совсем не туристки, но что им нужно конкретно — ему не сообщили. Да они, как он понял, и сами толком не знали. Долемгамель сказал ему по телефону: «Чарли, обеспечьте девочкам сопровождение и безопасность», Чарли спросил: «В каких объемах?» — «По полной программе», — ответил Карс, и Чарли обещал.

— Сейчас командует Сузи, — объявила Шано. — Она ходит, а мы следуем за ней. Так, Сузи?

— Если бы я еще знала, куда идти, — вздохнула та. — Поэтому поедем в Парк Тысячи Будд.

2

Целый день они болтались по достопримечательностям Золотого Куфанга. Шано наслаждалась экскурсией, расспрашивала Чарли; тот, сохраняя на лице любезное выражение, образцово выполнял обязанности гида и недоуменно косился на Сузи, которая вела себя, как сомнамбула. Когда вечером Шано вздумала поделиться с ней впечатлениями, оказалось, что Сузи ровным счетом ничего не запомнила.

— Да что с тобой сегодня? — спросила Шано, но Сузи только отмахнулась, не отвлекаясь от медитации, которой предавалась, сидя в позе лотоса в изножии кровати. Шано попробовала было ее расшевелить, но, не достигнув желаемого, — Сузи просто-напросто не реагировала — оставила подругу в покое и залегла спать.

Утром Сузи сидела в той же позе.

— Ты что, и не спала даже? — изумилась Шано.

Сузи не ответила. Шано заволновалась: вдруг она опять попала в какую-нибудь «ледяную яму». Она подошла, поводила рукой перед открытыми глазами Сузи, потрогала ее за плечо.

— Оставь меня, — мертвым голосом произнесла Сузи. — Я ищу пути.

Это «пути» прозвучало так же значительно, как вчерашнее «сон».

— Не нравится мне все это, — пробормотала Шано и направилась завтракать.

В холле она снова увидела Чарли Хо, будто он и не уходил никуда со вчерашнего вечера.

— Мисс Сузи? — произнес он вопросительно.

— У меня такое ощущение, что она не хочет есть, — ответила Шано неопределенно. Не очень ей хотелось объясняться со своим услужливым гидом. — А вот у меня аппетит отменный.

Они зашли в тот же ресторанчик, где завтракали накануне. Чарли распорядился; принесли много маленьких тарелочек, в которых лежало что-то совершенно непонятное. Едва Шано отведала содержимое одной из них, Чарли, сидевший лицом к двери, быстро встал и вежливо поклонился появившейся в зале Сузи.

— Ожила? — встретила ее вопросом Шано. — Как поживают пути?

Чарли сделал знак, и перед Сузи появился на столе точно такой же набор тарелочек, что стояли перед ним и Шано. Сузи занесла было палочки над горкой оранжевой стружки, замерла на мгновение, потом решительно положила палочки:

— Нет, этого я, пожалуй, есть не буду.

— Почему? — удивился Чарли. — Это всего лишь рыба во фруктовом соусе.

Сузи пожала плечами. Взглянув на нее, Шано поняла, что Сузи все еще в поисках этого самого пресловутого пути.

— Какие у нас планы на сегодня? — вновь поинтересовался Чарли Хо, ловко орудуя палочками. — Безусловно, стоит посмотреть Нагорные храмы.

— Очень интересно! — живо откликнулась Шано. — Это те самые строения за Королевскими парками, которые…

— Нагорные храмы, это, конечно, очень интересно, — не дала договорить Сузи. — Только нам пока придется посидеть в отеле.

— Почему? — не особенно удивилась Шано; чего-то подобного она и ожидала.

— Будем ждать известия, — ответила Сузи.

— Я так и думала, — констатировала Шано удовлетворенно. — И какого рода известия мы будем ждать?

— Если бы я знала какого, стала бы я его ждать, — раздраженно ответила Сузи. — Должно быть известие — и все!

Шано не стала спорить. Сон, пути, теперь вот — известие. Поведение подруги все более начинало тревожить ее какой-то несообразностью. Вроде бы она привыкла за долгое общение к ее выкрутасам, но… Может быть, знаменитая Шано Шевальер сваляла большого дурака, связавшись в этом деле с не менее знаменитой специалисткой по магии Сузи Героно? Она, Сузи, конечно, не шарлатанка, но и не шарлатанки сходят, бывает, с ума…

— А это твое известие не может прийти, пока мы тут сидим? — поинтересовалась Шано осторожно. — Мы тут сидим — а оно пришло, постучало, увидело, что нас нет, и ушло. Навсегда.

— Наше известие не уйдет, — твердо объявила Сузи. — Иначе это не то известие.

Шано пожала плечами и вернулась к еде.

— Ну, как знаешь, — подвела она итог метафизическому спору и повернулась к Чарли: — Вы, вероятно, считаете нас сумасшедшими?

Тот учтиво улыбнулся:

— О нет, ничуть! Несколько странными — да. Но ведь каждый человек странен для других. Помните: «Да, странен я, не странен кто ж?» — Он улыбнулся еще более учтиво и прибавил: — К тому же я любопытен и очень интересуюсь странными людьми.

— Надо же, — обрадовалась Шано, жуя что-то очередное из очередной тарелочки, — я тоже! И знаете, Чарли, вы мне тоже оч-чень интересны!

Чарли в ответ снова улыбнулся и промолчал.

3

После завтрака они вместе вернулись в отель; Сузи уселась на кровати в прежней позе, а Чарли, не пожелавший — на всякий случай — оставлять своих подопечных в одиночестве, взялся обучать Шано местной игре под названием «цзю-вэй». Играли по маленькой — по пенсу за десять очков.

Когда Шано проиграла семь шиллингов и три пенса, зазвонил телефон.

Прежде чем взять трубку, Шано спросила Сузи:

— Это может быть известие?

— Не знаю, — отозвалась та, не меняя позы.

Звонил доктор Маколи. Шано всегда оставляла свои координаты в конторе, но она не предполагала, что господин Мюллер даст ее теперешний номер кому бы то ни было без веских причин. Не иначе случилось что-то серьезное. Так оно и оказалось.

— Что-то с Анной Хоффен? — спросила Шано, едва услышав голос доктора.

— С Анной все идет так, как и следовало ожидать, — возразил доктор. — Дело не в ней. Появился еще один пациент. Я звоню из Сингапура. Здесь заболел молодой человек, внук известного судовладельца. Думаю, вам следует об этом знать. Во-первых, недавно молодой человек побывал в Куфанге в гостях у своего дяди…

— Как зовут дядю? — перебила Шано, хватаясь за ручку.

— Э-э-э… У меня тут не совсем четко написано. Секундочку… Ли… Ли Бэй, кажется… У него экспортная фирма «Тысячелетнее процветание под покровительством Яшмового Владыки».

— Ну и названьице, — пробормотала Шано, записывая.

— Ну, по-китайски это звучит гораздо короче, — объяснил доктор. — Во-вторых, вполне возможно, если смотреть с вашей точки зрения, это похоже на заказное колдовство. Вы меня понимаете?

— Да.

— Такого мнения придерживается кое-кто из родственников, — продолжал доктор. — Вот такие у меня новости… А у вас? Что-нибудь нашли?

— Топчемся на месте, изучаем обстановку, — неопределенно ответила Шано.

Положив трубку, она пересказала Сузи содержание разговора.

— Это твое известие?

Сузи кивком подтвердила.

— И что теперь?

— Ты можешь делать что хочешь, — сказала Сузи, — а мы с мистером Хо пойдем искать ведуна.

Мистер Хо с готовностью поднялся. Встала и Шано.

— Я, разумеется, с вами.

— Это скучно и неинтересно, — предостерегла Сузи. — Тебе придется ходить за нами хвостом.

Пока Сузи, пользуясь услугами Чарли, разговаривала с каждым встречным-поперечным уличным гадателем, Шано глазела по сторонам, иногда болтала с вездесущими мальчишками-торговцами, если те в достаточной степени владели английским. После нескольких часов такого времяпрепровождения они зашли в небольшой храм, где перед алтарем сидел бритоголовый пухлый человечек в монашеской одежде. Шано принялась осматривать храмовые достопримечательности, а Сузи по-восточному села напротив бритоголового и заговорила с монахом. Но не прошло и пары минут, как Сузи встала, церемонно поклонилась и вышла из храма. Чарли, быстро кланяясь оставшемуся в недоумении монаху, позвал Шано и чуть ли не вытолкал ее не улицу, чем несказанно удивил. Но мало того; когда они нагнали как ни в чем не бывало удаляющуюся от храма Сузи, обычно такого воспитанного и учтивого с виду Чарли будто прорвало:

— Мисс Сузи, разве можно так себя вести! Это же оскорбление святому человеку: две минуты поговорить с ним и уйти, даже не дослушав! Это же уважаемый человек! Священнослужитель! Знаток!

— Это он-то знаток?! — возмутилась Сузи в ответ. — Да ни один знаток не сделает за две минуты столько промахов! Ваш «уважаемый человек» и «знаток» нахватался верхов! А это опасно и для него, и для окружающих… Мне срочно надо осыпаться солью! — неожиданно закончила она.

— Что? — одновременно удивились Шано и Чарли.

— Осыпаться солью, — подтвердила Сузи. — Желательно крупной, грубого помола.

Чарли покачал головой и покорно повел девушек к дверям ближайшей харчевни.

— Много надо? — спросил он деловито.

— Щепотки хватит, — ответила Сузи.

Чарли исчез в дверях и появился через минуту с затейливо перевязанным цветной ленточкой свертком. Он уже вполне восстановил душевное равновесие и бесстрастно наблюдал, как Сузи исполнила обряд очищения.

Они пробродили по улицам до самой темноты уже без особых происшествий. А вечером, в отеле, расчесывая влажные после душа волосы, Шано сказала:

— У меня такое ощущение, что мы влипаем в какую-то неприятную историю. Тебе так не кажется?

— Мы уже влипли, — спокойно отреагировала Сузи.

— Я не о колдовстве, — возразила Шано. — Я об уголовщине.

— Об уголовщине? Что ты имеешь в виду?

— Знать бы, — вздохнула Шано. — Просто дурное предчувствие. Может быть у меня предчувствие?

Сузи промолчала. Она, конечно, могла бы прочитать подруге целую лекцию о предчувствиях, но воздержалась. Шано, не обремененная теоретическими познаниями в этой области, была полезнее ей сейчас именно как спонтанный медиум, каковым — и довольно-таки сильным, это Сузи знала по опыту, — Шано несомненно являлась. К тому же у Сузи были свои предчувствия, и делиться ими она пока не намеревалась.

4

Проснувшись утром, Шано не обнаружила Сузи. На постели лежала записка:

«Ушла в город. Не волнуйся. Меня не жди, гуляй.

Сузи».

«Ну-ну, — подумала Шано, прочтя записку и поняв, что ее подруга-колдунья еще затемно втихую смылась по своим колдовским делишкам. — Значит, я ей сейчас не нужна. Что ж, буду гулять в одиночестве». За Сузи она не то чтобы не волновалась, просто чувствовала, что ничего с ней особенного не случится. По крайней мере пока с ней Чарли.

Но когда, приведя себя в порядок, умывшись и одевшись, Шано спустилась в холл, Чарли, как обычно, сидел там. И не меньше, чем Шано, удивился, когда она спросила его о подруге.

Или сделал вид, что удивился?

Неожиданно для себя Шано решила воспользоваться случаем, чтобы прощупать своего гида.

— Что, агентура плохо сработала, мистер Хо? — вкрадчиво поинтересовалась она. — Упустили подопечную? Ай-яй-яй…

Чарли ответил не сразу.

— За кого вы меня принимаете, мадемуазель Шано? — наконец произнес он довольно-таки холодно. И куда только девалась его восточная вежливость и невозмутимость! Шано это только обрадовало — значит, она попала в точку!

— Нет, это за кого вы меня принимаете, мистер Хо? — нахально усмехнулась Шано в лучших традициях голливудских боевиков. — Я, — соврала она нагло, — полночи не спала, все сводила концы с концами. Не тот вы человек, мистер Хо, чтобы из простого любопытства да из любезности таскаться повсюду за двумя молодыми девицами.

— На что вы намекаете? — возмутился было остолбеневший от неожиданного напора мистер Хо, но Шано не дала ему договорить.

— Какой у вас интерес в этом деле? — коварно поинтересовалась она. — Только не пытайтесь убедить меня, что его нет! — Чарли снова хотел что-то возразить, но Шано несло. — Вчера Сузи смертельно оскорбила ваши чувства, обидев этого вашего старца. Не отрицайте! Вы умеете держать себя в руках, но вчера вы вышли из себя. Вы чуть не убили ее! Я не преувеличиваю! Не сомневаюсь, вы — профессионал и убивать умеете. Вы были оскорблены — но смогли сдержаться и опять стали вежливым и учтивым. А сегодня, вместо того чтобы расплеваться с нами и уйти как ни в чем не бывало, снова торчите в холле и выслушиваете мои претензии.

Чарли Хо выслушивал претензии Шано молча, склонив голову к плечу и уже не пытался возражать; в его глазах вместо вежливости стояло холодное любопытство.

— А я-то над тобой посмеивался, — наконец сказал он, когда Шано выговорилась. — Думал: вот создал Господь Бог детектива! Однако, гляди ты — глазастая. И отчаянная. Разве можно вот так, в глаза высказывать подобные подозрения?

— Иногда полезно, — спокойно ответила Шано.

— Вообще-то ты не совсем права, — все-таки возразил Чарли. — Может, мы пойдем куда-нибудь в другое место? На нас уже оглядываются.

Шано согласилась.

— Сопровождать вас я взялся действительно из чистой любезности, — продолжил он в знакомом кафе, за столиком, снова уставленном местными экзотического вида блюдами. — Я кое-чем обязан одному человеку и, когда меня попросили организовать для вас поездку в Куфанг, я с удовольствием согласился.

— Одному человеку? — переспросила Шано. — Разве это был не Карс Долемгамель?

— Господин Долемгамель, — объяснил Чарли, — обратился ко мне по рекомендации… Неважно кого. О его звонке меня предупредили и попросили помочь. Видимо, они тоже знакомы или еще что-нибудь… Словом, я согласился, и мы с господином Долемгамелем все обговорили. Только с самого начала что-то не заладилось.

— Что именно? — уточнила Шано. Чарли неопределенно пожал плечами.

— Меня просили не задавать вопросов, — сказал он, — и я их честно не задавал. Мне сказали, что вы будете что-то искать, и попросили показать вам все и проследить, чтобы с вами ничего не случилось.

— А Сузи вы сегодня упустили, — не удержавшись, напомнила Шано. — Тоже мне, профессионал.

— Это не страшно, — отмахнулся Чарли. — А насчет профессионала… Можно сказать, что я профессиональный авантюрист. Люблю приключения и разумный риск, — он усмехнулся. — А ваше дело было простым: повозить, последить… Только вот вчера мне позвонили еще раз, — он внимательно посмотрел на Шано. — Вы не догадываетесь, кто бы это мог быть?

— Этот, как его… — Шано постаралась вспомнить, какое имя называл ей по телефону доктор Маколи, но не смогла, поэтому просто сказала: — Дядя заболевшего парня из Сингапура?

Чарли кивнул.

— О чем мы с ним говорили — я, естественно, не скажу, но теперь вы можете полностью на меня положиться. Уверяю вас. А что до личного интереса, — он опять улыбнулся, — то я просто люблю Куфанг и люблю рассказывать о нем.

«Так я тебе и поверила», — подумала Шано, но решила, что на сегодня достаточно. Конечно, ничего особенного она о Чарли Хо не узнала, но для первого раза хватит. Всему свое время.

— Ну что ж, — сказала она. — Раз так, то я готова часами слушать о Куфанге. Вот только Сузи… — напомнила она.

— Одну минуту, — сказал Чарли.

Он встал и прошел к телефонной кабинке в глубине зала.

— Все в порядке, — объявил он, вернувшись. — Я позвонил кому следует, ее разыщут и возьмут под опеку.

— Точно? — спросила Шано.

— Точно, — заверил ее Чарли.

Он галантно взял Шано за локоток, и они направились в город.

5

Они бродили по узким кривым улочкам, заходили в полутемные лавчонки и кондитерские, ели фрукты в крохотных садиках — в общем, смотрели на милый, уютный, обыденный, но все же экзотический, многоликий древний город не жадными глазами досужих туристов, а рассеянным взором праздного прохожего, впитывающего целостное красочное впечатление и не обращающего внимания на детали.

Единственным неудобством, которое испытывала Шано, было то, что она ощущала себя долговязой дылдой, великаншей среди невысоких темнокожих аборигенов; здесь, вдали от толп иностранных туристов, мало находилось людей, бывших ей хотя бы выше плеча — что поделать, если ее обычные для Европы метр семьдесят пять здесь считались ростом высоким до чрезвычайности.

— Я чувствую себя, как дозорный на башне, — пожаловалась она.

— Из-за роста? Напрасно, — ободрил он. — В Куфанге высокий рост — признак аристократичности. Если ты видишь высокого куфангца — это наверняка кто-то из королевской семьи или даже один из принцев.

— Но ведь существуют упражнения для увеличения роста…

Чарли весело рассмеялся и поведал, что еще в старые времена родителей, уличенных в том, что они упражнениями увеличивали рост детей, наказывали как фальшивомонетчиков — смертной казнью. А когда в начале века в открытой английскими миссионерами туземной школе учитель гимнастики вздумал ввести упражнения на турнике, чуть не случился настоящий бунт. Колониальные власти даже вызвали канонерку, но тогдашний король Куфанга Канг Да Касаи Би обратился к своим подданным с умиротворяющей речью, смысл которой остался для европейцев неясен; народ же, привыкший к притчам и иносказаниям, с охотой воспринял совет государя отнестись к иноземцам как и должно — как к неразумным варварам, не знающим приличий и обычаев, а потому достойным лишь снисходительного презрения. Волнения были успокоены, канонерка вернулась в Сингапур, а подтягивания на турнике отменили.

— Но почему? — удивилась Шано.

— Это трудно понять европейцу, — пожал плечами Чарли. — Традиции. Вот уже почти три века наши короли и принцы берут в жены рослых иностранок. Еще когда в Куфанг пришли португальцы, один из принцев, будущий король Сехеи Ли Фан Чий взял в жены дочь одного из поселенцев.

— Романтическая история?

— Ничуть, — возразил Чарли. — Принц, может, и был влюблен, а вот родители невесты не были в восторге, это уж точно. Но власти не хотели осложнений с местным населением, и без того доставлявшим им много хлопот, и на будущего тестя слегка надавили. Впрочем, насколько известно, он от этого брака только выиграл: когда его зять стал, наконец, королем, он получил возможность свободной торговли на территории королевства и стал очень богат; да и семейная жизнь дочери оказалась на редкость удачной, — тут Чарли улыбнулся. — Пятеро детей, сорок лет счастливой семейной жизни — и трехсотлетняя традиция. Это что-нибудь да значит. За триста лет, кстати, каких только королев у нас не было! И англичанки, и американки, и даже русские…

— Тогда не удивительно, что ваша королевская порода крупнеет, — сказала Шано.

Они остановились передохнуть на какой-то широкой террасе, откуда открывался великолепный вид на сам город и окрестности. Город был внизу; он неровной подковой охватывал бухту: старая часть — живописно пестрая — справа; новая, сверкающая россыпью высотных зданий, — слева. Выше по холмам расположились парки и дворцы королевской семьи и знати.

Чарли объяснил, что в былые времена нога простолюдина не могла ступить на мощеные дорожки этих парков, сейчас же, вполне в духе времени, часть дворцов была объявлена общенародным достоянием и открыта для всеобщего посещения.

— И все равно, — продолжал Чарли, — среди куфангцев считается неприличным ходить в Королевские парки.

— Опять традиции? — произнесла Шано, глядя на бухту.

— Да, — подтвердил Чарли, — и очень прочные. Королю Те Ками Санг Тай в свое время, после обретения Куфангом независимости, пришлось даже создать целое министерство, которое рассылало детям приглашения посетить в свой день рождения Королевские парки вместе со всей семьей, друзьями и их семьями. Проигнорировать королевское приглашение — дело невозможное, поэтому робкие куфангцы с радостными детьми против своей воли потянулись в парки. Так и повелось: было распространено обращение его высочества министра До Сунг Таи Ло, где он, извинившись за плохую якобы работу почты, просил всех детей и впредь не забывать, что на свои дни рождения они приглашаются в Королевские парки вне зависимости от того, получили ли они приглашение или нет. А поскольку семьи в Куфанге в основном многодетные, горожане стали посещать парки по нескольку раз в год, хотя приглашения по почте стали приходить все реже и в конце концов Министерство приглашений в парки было упразднено за ненадобностью.

— Хорошая мысль — действовать через детей, — одобрила Шано. — С раннего детства прививается патриотизм и любовь к родной культуре.

— Да, — согласился Чарли. — Особенно если учесть, что за пренебрежение королевским приглашением полагается смертная казнь.

Шано с ужасом посмотрела на Чарли.

— Нет-нет, — успокоил он. — Не было приведено в исполнение ни одного такого приговора. Куфангцы — все куфангцы! — очень любят детей.

— Ох, не понять мне вас, — вздохнула Шано. — Тонкое дело этот ваш Восток.

— Восток — это Восток, дорогая Шано, — ответил Чарли, — а Запад, он и есть Запад.

— Кстати, а мне туда можно попасть, в Королевские парки? Или иностранцам туда нельзя?

— Можно, конечно, — сказал Чарли. — Но тебе еще рано.

— А-а, я должна проникнуться, — поняла Шано.

Чарли подтвердил. По его мнению, следовало заранее знать, что Королевские парки Куфанга — есть восьмое чудо света, и потому входить в них надлежит с соответствующим моменту трепетом и благоговением, как если бы там жили сами боги.

— Пока же мы пойдем… — начал было Чарли Хо, но Шано взбунтовалась:

— Ну уж нет! Хватит, я устала ходить!

Чарли милостиво согласился подождать, пока дама отдохнет. Он куда-то сходил, принес вполне привычного вида пирожки, которые они тут же съели, присев на каменном бортике, ограждавшем террасу.

— Может, сыграем в цзю-вэй? — предложила Шано, чтобы еще немного удержать Чарли от возобновления экскурсии. — Одну партию.

Чарли покорно потянул из кармана футлярчик с костяными палочками, и игра началась.

Игра у Чарли не ладилась, и он пытался отвлечь внимание партнерши всякими интересными рассказами, что не особенно помогло — партию Шано все равно выиграла. Пока Чарли занимался подсчетом своего проигрыша, довольная собой Шано, потянувшись за шляпой, которую положила на парапет перед игрой, встретилась взглядом с немолодым, одетым в национальную одежду человеком. Он только что с церемонным поклоном возложил перед недалекой статуей стопку рисовых лепешек и теперь сидел на скамье около, наблюдая, как на его подношение слетаются птицы.

Человек улыбнулся и приветственно поднял сухую ладонь с длинными прямыми пальцами. Шано, кивнув, улыбнулась в ответ.

— Приятно видеть, что столь юная и прекрасная дама уделяет время древней и мудрой игре, — негромко, но отчетливо произнес он на хорошем английском. — Не согласитесь ли сыграть одну партию и со мной?

Шано оглянулась на Чарли в поисках совета. Тот, забыв о подсчетах, склонился перед стариком в глубоком поклоне. «Ого! — подумала Шано. — А старик-то, похоже, не простой», и, вспомнив, что недавно говорил Чарли о росте знатных куфангцев и возможных последствиях отказа от их приглашений, решила согласиться хотя бы из чистого любопытства.

Старик сделал неуловимое движение, и бесшумно возникший рядом с ним слуга с поклоном положил на скамью шелковую подушку и поставил напротив складной столик.

— Прошу, — указал старик на подушку.

Шано присела.

Игральные палочки у непростого старика оказались тоже непростыми: они были сделаны из слоновой кости, инкрустированной золотом, каждая была настоящим произведением искусства, футляр же был из розового жемчужного бисера.

— Надеюсь, ставка в одну гинею за десять очков не будет обременительна для вас? — осведомился старик.

Вообще-то такая ставка была достаточно серьезной — Шано, игравшая в цзю-вэй только второй день, не могла рассчитывать на выигрыш у опытного игрока. Однако Чарли, почтительно стоящий неподалеку, сделал ей одобряющий знак, и Шано кивнула. В кошельке у нее, правда, набралось сейчас едва-едва три гинеи — на остальную сумму предполагаемого проигрыша пришлось бы выписывать чек, но Шано не отказалась бы выложить и десяток гиней за воспоминание об игре с куфангским принцем; а старик наверняка был каким-нибудь королевским родичем, судя по тому, какие знаки почтения ему оказывались. Да и рост у него был подходящий.

Игра началась.

— Вы гостите в Куфанге с мужем? — поинтересовался между ходами старик.

— Я не замужем, — ответила Шано коротко.

Тогда старик негромко произнес:

— Простите мое любопытство, милая дама, но хорошо ли вы знаете того человека, что вас сопровождает?

Шано невольно оглянулась; Чарли исчез.

— Давно ли вы его знаете? — повторил вопрос старик.

— Третий день, — ответила Шано и на всякий случай добавила, — ваше высочество.

Старик пропустил титул мимо ушей.

— Будьте с ним поосторожнее, это отъявленный головорез, — делая ход, сообщил он.

— Не может быть! — довольно искренне изумилась Шано. Она решила сыграть дурочку. — Он так интересно рассказывает о Куфанге!

— Ну, одно другому не мешает, — философски заметил не его высочество. — Но если вы заподозрите что-то неладное — непременно сообщите в полицию, вам помогут.

— О, я убеждена, что ничего не случится!

Старик не стал настаивать, заговорил о красотах Куфанга, и Шано с неподдельным восхищением стала отзываться о том, что уже успела посмотреть.

За разговорами незаметно подошел и конец партии. Проигрыш Шано составил не так уж и много, всего семь гиней. Чарли бесшумно возник рядом как раз вовремя и опустил ей в руку тяжеленький сверток, в котором позванивали монеты.

— Подай двумя руками, — услышала она его шепот и протянула старику яркий сверток, одновременно изобразив нечто вроде книксена.

— Извините, но в шортах реверанс не сделаешь, — улыбнулась Шано, попытавшись загладить свой церемониальный промах.

Старик, с достоинством поклонившись, принял сверток и передал его слуге, успевшему уже убрать столик и подушку.

Чарли потянул Шано прочь.

— Кто это был? — спросила Шано, едва они отошли на десяток шагов. — Какой-нибудь престарелый вельможа?

— Как бы не так! — ответил Чарли. — Это экс-король До Канг Сай Ле Банг.

— Ого! — удивилась Шано. — А ты где пропадал, пока мы играли с его высочеством?

— Бегал деньги менять, — Чарли потряс в кармане гинеями. — Королям не пристало играть иначе, как на золото. А о чем вы разговаривали?

— Ну-у, он почему-то хотел знать, приехала я с мужем или одна. Как ты полагаешь, зачем бы ему это?

— Кгхм, — призадумался Чарли. — Может быть, государь хотел пригласить тебя в гости?

— А муж тут при чем?

Чарли объяснил, что незамужним женщинам не принято входить в чужой дом: женщина может ходить в гости только в сопровождении мужа; незамужняя женщина, переступившая порог чужого дома, автоматически считается женой хозяина.

— А служанки?

— Служанки — жены слуг, — пояснил Чарли. — Так что будь осторожна. Порядочный человек предупредит заранее, но можно ведь нарваться и на непорядочного — и тогда никакая полиция не поможет.

Шано остановилась как вкопанная.

— Ничего себе обычаи! Что же ты раньше меня не предупредил?!

— Об этом написано в любом проспекте, — парировал Чарли. — Просто надо быть внимательнее.

— Но мы-то проспектов не читали! — возмутилась Шано. И осеклась: — Господи, а Сузи?!

— Все в руках божьих, — изрек Чарли и добавил уже без пафоса: — Будет ей наука, как своевольничать с чужими обычаями.

— Так это месть за вчерашнее! — дошло до Шано. — Да я!..

— Спокойно, спокойно, — Чарли успокаивающе поднял ладони. — Ничего с ней не случится, я же сказал — за ней присмотрят.

— Ох, смотри, Чарли… — снова начала было Шано, но Чарли перебил:

— Ты сама назвала меня профессионалом, так что можешь не сомневаться в моих словах. Я отвечаю за вас не только перед собой. — Он помолчал и продолжил как ни в чем не бывало: — А возможно, государь счел, что ты можешь стать подходящей женой для него или для одного из принцев.

— Это ты так шутишь? — не поняла Шано.

— Почему? Рост у тебя подходящий.

— Если вашим королям так важен рост, пусть женятся на баскетболистках.

— Это уже явный перебор, — улыбнулся в ответ Чарли. Он принялся объяснять Шано особенности государственной системы Куфанга, но Шано, перегруженная впечатлениями, слушала невнимательно. Единственное, что вынесла она из очередной лекции, это сведения о нетрадиционном принципе наследования власти в Куфанге: король Куфанга, оказывается, правил страной, пока была жива его мать; после ее смерти престол переходил к сыну одной из ее дочерей — так что сыновья бывших государей приходились племянниками государям нынешним.

— А, — махнула рукой Шано, — мне все равно не светит выскочить замуж за принца. Кто же женится на развязной девице, разгуливающей в компании головореза? Головорез, между прочим, это ты, — уточнила она.

Чарли не отреагировал.

— Это неважно, — сказал он. — Главное — ты ему понравилась.

В отеле Шано ожидал сюрприз, подтвердивший предположение Чарли.

В вестибюле к ней подошли двое одетых в национальные костюмы молодых людей и склонились, протянув на подносе шкатулку.

— Что это? — удивилась Шано.

Чарли привычно пришел на помощь, прошептав из-за плеча:

— Очень многословно поблагодари и прими с поклоном.

Шано, путаясь в длиннотах благодарственных оборотов, придумываемых прямо на ходу, заявила, что недостойна столь высокой чести, что она, право, не понимает, за что удостоилась благосклонного внимания столь Высокой особы, что колокола ее слов вознесут щедрость его высочества до самих небес и слова эти достигнут ушей богов… — это последнее подсказал Чарли, сама бы она до такого ни за что не додумалась.

Наконец, Шано приняла протягиваемую ей шкатулку, и молодые люди, еще раз поклонившись, удалились. Но стоило ей попытаться открыть шкатулку, Чарли моментально пресек ее попытку.

— Ни в коем случае! — зашипел он, озираясь. — Иди к себе в номер — там и посмотришь.

— А вдруг там бомба? Или змея, — попробовала пошутить Шано. Но Чарли был серьезен.

— Все может быть, — ответил он, — и тем не менее следует соблюдать приличия!

Пока они поднимались в номер, Чарли поведал Шано о том, как в иные времена даже приказ короля покончить собой хорошо выдрессированный чиновник должен был встречать с такой же велеречивой благодарностью, как и назначение на должность.

— Уже само то, что их величество изволили подумать о тебе, ничтожнейшем, должно было наполнить сердце трепетом, — назидательно сказал он под конец.

— Ты серьезно? — спросила Шано. — Что-то я не заметила в тебе подобного трепета там, на терраске.

Чарли улыбнулся.

— Традиции — это приправа к пресному рису обыденности, — произнес он наставительно.

Сузи в номере не оказалось, и Чарли принялся куда-то названивать, а Шано, переодевшись в ванной, вернулась к подарку.

— Ого! Чарли, иди-ка сюда! — воскликнула она, открыв шкатулку.

Чарли мгновенно оказался рядом, отстранив — буквально отпихнув! — Шано от столика, готовый то ли прикрыть ее своим телом от возможного взрыва, то ли принять на себя укус ядовитой твари; такой прыти Шано просто не ожидала и потому поглядела на него с невольным уважением.

Однако предосторожность оказалась излишней. Сообразив это, Чарли извинился.

— Все равно спасибо, — ответила Шано.

В шкатулке вместо бомбы или змеи оказалась статуэтка; точнее — композиция из двух фигурок: старец преклонных лет и юная прелестная дева, играющие в цзю-вэй, — черный коралл и золото; ожерелье из тех же материалов и свиток на куфа-ран-танге, китайском и английском довершали дар экс-короля. Сама шкатулка была из сандалового дерева, благоухающего экзотическими ароматами. Поистине — царский подарок!

Шано взяла статуэтку на ладонь. Приятная тяжесть трехдюймовых фигурок, теплый блеск золота, матовая чернота коралла. Старец зябко кутался в богатые одежды, а полуобнаженное томное тело красавицы разнежил зной. Тонкая ткань, покрывающая ее тело, не скрывала, а, наоборот — подчеркивала линии спины, талии, бедер, открывая маленькие острые грудки; тяжелые волосы убраны в затейливую прическу.

— «Мудрец и нимфа», — с интонацией знатока произнес Чарли. — Работа неизвестного мастера, начало девятнадцатого века. Довольно распространенный сюжет для того времени.

— Из чего следует, что она нимфа? — спросила Шано.

— Она играет в цзю-вэй, — пояснил Чарли и невозмутимо добавил: — Считается, что женщины не способны к этой игре.

Шано ухмыльнулась. Может, в Куфанге искусство игры в цзю-вэй доступно только нимфам, однако она-то начала выигрывать уже во второй партии. Ну, чем не нимфа!

— Ах, а я-то, глупая, подумала, что его высочество экс-короля привлекла моя несравненная красота, — вздохнула она притворно, — а это просто экзотика…

— Во всяком случае, его высочество отнесся к тебе с благоволением. А это уже немало, — сказал Чарли, рассматривая свиток. — Это дарственная на статуэтку и разрешение на ее вывоз из страны.

— Да?

Оказывается, подобные знаки внимания со стороны государей традиционно соответствуют охранной грамоте: если, допустим, Шано задержит полиция или возникнут иные неприятности, ей достаточно будет предъявить свиток, и ее если не отпустят с великими почестями, то, по крайней мере, с теми же почестями препроводят в отдельную, более комфортабельную камеру — все зависит от обстоятельств, ведь Куфанг — хотя и монархия, но все же вполне правовое государство.

— Хм, будем надеяться, что это мне не пригодится, — прокомментировала пояснение Чарли Шано.

Она было хотела добавить, что государь скорее хотел таким способом предупредить самого Чарли от возможных посягательств с его стороны на честь, достоинство и — как знать! — имущество его, государя, партнерши по цзю-вэй, но тут зазвонил телефон.

6

— Здравствуй, девочка, — услышала она в трубке знакомый голос. — Рад тебя слышать. Судя по тому, что в газетах ничего не пишут о Куфанге, я заключаю, что с тобой — по крайней мере пока — ничего существенного не случилось. Или ты на всякий случай перестреляла всех иностранных корреспондентов в целях сохранения тайны следствия?

— Здравствуйте, патрон, — обрадовалась Шано. — Вы слишком хорошо обо мне думаете. Стану я заботиться о тайне следствия! Да я и не захватила с собой оружия.

— Ну-у, — раздумчиво протянул Мюллер, — оружие ты могла прикупить на месте. А корреспондентов перестрелять по какой иной причине. Из личной скромности, например.

— Спасибо на добром слове, но похвастаться мне нечем, — вздохнула Шано. — Хожу хвостом за Сузи и жду, когда она что-нибудь разузнает.

— А она разузнает?

— Во всяком случае, она пробует это сделать.

Господин Мюллер на том конце провода отчетливо тяжело вздохнул.

— А что у вас? — спросила Шано. — Есть новости?

Вздох повторился.

— Новости-то есть, — ответил Мюллер, и его изменившийся тон заставил Шано насторожиться. — Новости-то есть, — повторил он. — Вот только вряд ли они тебя обрадуют.

— Что-то с Анной? — повторила Шано вопрос, который недавно задавала доктору Маколи.

— Анна покончила с собой три часа назад, — сказал Мюллер. — Мне звонил Бернар. Он только что вернулся с вызова.

— О господи! — выдохнула Шано. — Куда же персонал смотрел?

— Ей всего несколько секунд понадобилось. Выбила стекло и прыгнула с восьмого этажа. Перелом позвоночника и прочее.

Шано промолчала. Она не знала, что сказать. В голове у нее крутился единственный вопрос: а сама ли Анна выбила стекло и прыгнула вниз? Не помогли ли ей… Но вслух она этот вопрос задавать не стала. Ясно же, что раз на место выезжал сам Коэн, то он уж проверил все от и до, и раз патрон не говорит об этом — значит, тут чисто.

— Алло, — вывел ее из задумчивости голос господина Мюллера, — ты еще слушаешь?

— Да, — медленно сказала Шано. — Не дай нам бог такой смерти.

— Не дай нам бог такой жизни, — в тон ответил господин Мюллер. — Ты представляешь, как она выглядела? На сколько лет?

Шано снова промолчала, она не хотела этого представлять.

— Ладно, — встряхнулась она. — А что еще?

— Только благие пожелания.

— И ничего существенного?

— За четыре дня много не раскопаешь, — ответил патрон. — Ты сама должна это понимать. Да еще в таком странном деле.

— Будем надеяться, хоть Сузи нас чем-то порадует, — вздохнула Шано и пояснила, уловив удивленное восклицание на том конце провода: — Она сегодня в свободном поиске.

— Будем надеяться, — согласился господин Мюллер, — больше ничего не остается. Наши методы тут бесполезны. Я заранее говорил, что мы с Бернаром вам здесь не помощники.

— Перестаньте, патрон. Пессимизм вам не идет.

— А это не пессимизм, это констатация фактов. — Господин Мюллер усмехнулся: — Давайте колдуйте там поактивнее. И поспешите.

— Мы поспешим, — сказала Шано. — Сузи уверена, что это где-то неподалеку.

— Вы там поаккуратнее, — привычным сварливым тоном предостерег господин Мюллер. — Знаю я тебя — хлебом не корми, дай только в какую-нибудь авантюру ввязаться.

— Ну, об этом можете не беспокоиться, патрон, — засмеялась Шано. — Я сегодня получила охранную грамоту от самого экс-короля, — и она коротко пересказала свое утреннее приключение.

— Я же говорю — авантюристка, — констатировал господин Мюллер и, сославшись на дороговизну международных разговоров, простился, попросив передать привет госпоже Героно.

Едва Шано опустила трубку, а Чарли открыл было рот, чтобы выведать новости из Европы, в номер вошла Сузи.

— Наконец-то! — приветствовала ее Шано. — Звонил патрон, — сообщила она. — Анна покончила с собой.

На Сузи, впрочем, известие не произвело особенного впечатления. Она рассеянно поинтересовалась, как это произошло, выслушала, кивнула и удалилась в ванную. Шано даже как-то обиделась такому безразличию подруги, поэтому она предложила Чарли сыграть партию в цзю-вэй, отчего он, естественно, не отказался в надежде несколько позже узнать подробности как похождений Сузи, так и северингийских новостей.

— Ох, и устала же я, — объявила Сузи, появляясь из ванной в купальном халате и с тюрбаном из махрового полотенца на голове.

Шано сделала вид, что не слышит, а Чарли, как всегда, вежливо улыбнулся.

— Не зря я провела сегодняшний день, — настойчиво продолжала Сузи, глядя только на Шано.

— Вы что-то обнаружили? — поинтересовался Чарли.

— Абсолютно тайных дел не бывает, — сказала Сузи удовлетворенно. — Всегда можно найти следы. Слухи есть всегда, их надо только уметь распознать.

— Слухи? — удивился Чарли. — Разве вы понимаете куфа-ран-танг? У нас ведь не сплетничают по-английски.

— Я не о сплетнях говорю, — поправила его Сузи, — а о слухах.

— А есть разница?

— Сплетни — это нечто личное, частное, даже интимное, — терпеливо объяснила Сузи. — Слухи же более глобальны, они обо всем и ни о чем. И, собственно, английским я пользовалась, только пока искала нужного человека.

— Колдуна? — наконец вступила в разговор Шано: обиды обидами, а Сузи, кажется, действительно что-то нашла.

— Нет, конечно, — улыбнулась Сузи. — Просто мне нужен был человек, хорошо разбирающийся в местных особенностях магии и ритуалов. И я его нашла. И разговаривала с ним на арабском.

— Он мусульманин? — снова удивился Чарли.

— Почему мусульманин? Просто хорошо образованный человек, хотя и не в европейском смысле.

— Вероятно, он из секты Бенг-Ди-Као, — предположил Чарли. — В Куфанге предпочитают образование на китайский манер. Он монах?

— Наверное, — пожала плечами Сузи. — Вы знаете, что такое храм Данг-Та-Со, Чарли?

— Данг-Та-Со? — переспросил тот. — Великие боги!

Девушки разом поглядели на него.

— Лично я туда — ни ногой! — произнес он резко. — И вам очень не советую.

— Почему? — спросила Сузи. — Он тоже это мне говорил, но я толком не поняла объяснений.

— Очень недоброе место, — сказал Чарли мрачно. — Самое недоброе место во всем Куфанге…

Храм секты Данг-Та-Со — Храм Божества С Двумя Ликами — в Куфанге издревле пользовался дурной славой. Кто и когда основал секту, было неведомо, но храм стоял на своем месте с незапамятных времен; казалось, он был здесь всегда. Поговаривали, что его поставили выходцы то ли из Тибета, то ли с Японских островов, откуда были изгнаны. К гонимым в Куфанге всегда были благосклонны, поэтому и дали пришельцам приют, выделили место для отправления своих не очень понятных, но поначалу не вызвавших тревоги обрядов. А когда поняли, что новая секта не так уж безобидна, как показалась сначала, было поздно: храм стал частью жизни Куфанга, обрел своих приверженцев. К нему привыкли, как к неизбежному злу; и куфангцы, философией которых было право каждого жить как ему заблагорассудится, в том числе и сходить с ума в соответствии со своими желаниями, перестали обращать на него внимание.

Сами местные жители если и посещали Храм Божества С Двумя Ликами, то тайком — признаваться в том, что ты приносишь жертву этому божеству, было не принято, хотя вряд ли кто мог поручиться, что его, к примеру, сосед или друг не делает этого. Так что храм жил неплохо, хотя и не особенно процветал: кормился милостыней, пожертвованиями — само собой тайными — да туристскими экскурсиями жадных до любой экзотики европейцев и американцев, для которых специально устраивались ежедневные службы, носившие скорее декоративный, нежели религиозный характер. Жрецы при храме состояли поколениями — сан передавался от отца к сыну; лишь изредка появлялся какой-нибудь новый священник из другого прихода, которых было несколько — в Рангуне, Сингапуре, на Филиппинах и еще где-то; случаев, чтобы служителем Божества С Двумя Ликами стал куфанжец, история не знала.

— А что, собственно, олицетворяет это самое, С Двумя Ликами? — полюбопытствовала Шано. — За что вы его так не любите?

— Это сложно объяснить… — задумчиво проговорил Чарли, поведя в воздухе пальцами. — Ну-у… Двуликое божество, понимаешь?.. Добро — и зло, правда — и ложь, свет — и тьма… Одно без другого быть не может, и, поклоняясь одному, ты поклоняешься и другому.

— А-а, диалектика, единство противоположностей, — догадалась Шано.

— Двуликий Янус, — вставила Сузи.

— Да, но не только, — туманно согласился Чарли. — В Куфанге, если о человеке говорят, что он приносит дары Двуликому, это значит, что его называют лицемером.

— Вот как, — удивилась Шано. — А я думала, что на Востоке лицемерие не порок, а добродетель.

— Вы, европейцы, действительно варвары, — сказал Чарли. — Вы не можете отличить лицемерие от простой вежливости.

— У нас о них разные понятия, — парировала Шано. — И вообще, хватит разводить тут метафизику. Делать мы хоть что-нибудь будем? — неожиданно зло бросила она. — Сидим здесь трое суток, ходим, бродим, разговоры разговариваем… А Анны вот уже нет.

Она сердито посмотрела на Сузи.

— Может, объяснишь нам по-простому, что нам теперь делать?

— Ты что, хочешь сказать, что мы здесь бездельничаем?

— А чем же еще занимаемся, по-твоему?

— Ты — не знаю, — раздраженно сказала Сузи. — Я с самого начала говорила, что тебе здесь делать нечего. А я ищу. Вернее, искала. Господи, ну как тебе это объяснить, — она помолчала и продолжила уже другим тоном: — Это как во сне: чувствуешь, ощущаешь, даже действуешь, а зачем и почему — бог весть. Сначала я просто ходила, смотрела, приглядывалась… Вернее, нет. Ходила и… принюхивалась, что ли. Здесь такая странная атмосфера. Магическая атмосфера, — поправилась она, глянув на открывшего было рот, чтобы защитить родную атмосферу, Чарли. — Незнакомая. Как все вокруг: лица, одежда, разговоры, обычаи…

— Хм, — осторожно перебил ее Чарли. — Я-то думал, что раз колдовство, так оно и в Африке колдовство.

— Нет! — горячо воскликнула Сузи. — Вы ведь много путешествовали! Неужели Европа и та же Африка — одно и то же? Или Европа — и… ну вот, Россия? Или Америка… В магии, как в религии: вроде бы и Бог один, но где-то он Иисус, где-то Аллах, где-то Будда… То есть сущность одна, а ее проявления разные.

— Ага, — не удержалась Шано. — И в жизни так. Сущность одна — Чарли Хо, а проявлений… Любезный гид, осторожный авантюрист, отъявленный проходимец, — начала она загибать пальцы. — Интересно — кто еще?

— Ты это о чем? — спросила сбитая с толку Сузи.

— Это она так шутит, — улыбнулся Чарли. — Продолжайте, мисс Сузи, то, что вы говорите, очень интересно.

— Да что продолжать, — пожала Сузи плечами. — Просто я присматривалась…

— Принюхивалась, — напомнила подруге Шано.

— Принюхивалась, — обрадовалась та. — Старалась если не понять, то хотя бы почувствовать, откуда исходит опасность. Впрямую я расспрашивать не могла. Боялась, да и о чем, собственно? И у кого: у гадальщиков? У монахов?.. Этот ваш вчерашний «знаток», когда я попробовала поговорить с ним, начал городить такую чушь! Такой банальный набор из популярных книжек, приправленный местной терминологией. Вот из-за таких нас и считают шарлатанами!

Чарли только пожал плечами, будто говоря: «Откуда мне знать эти ваши тонкости? У нас его считают уважаемым колдуном».

— Помните, Чарли, вы говорили, что в каком-то монастыре, мимо которого мы проходили, хорошая библиотека и туда пускают женщин? Не помню названия…

— Хонк-И-Тонки, — напомнил Чарли.

— Вот-вот, — кивнула Сузи. — Я и решила заглянуть туда. Библиотека там действительно интересная. Я захотела посмотреть один текст, там должно было быть упоминание о «Свитке мудреца», а он оказался на руках, как раз у этого человека. Ну, мы и разговорились. Вот уж, действительно, по-настоящему знающий человек! Настоящий специалист! Когда я ему намекнула, что именно меня так интересует в «Свитке», он сразу все понял. И замолчал, сказал только, что… как это он выразился… нет, не помню. По-арабски это красиво звучало, что-то насчет коварных дэвов и прекрасных девушек.

— Это он что, комплимент тебе высказал? — удивилась Шано.

— Нет, — возразила Сузи, — скорее предупреждение.

— А ты, конечно, не успокоилась? — съехидничала Шано.

— А ты как думала! — возмутилась Сузи. — Найти наконец-то нужного человека и отпустить за просто так? — Она даже фыркнула от такого нелепого предположения. — Не затем я взялась за это дело, чтобы отступать в последний момент. Пришлось разговаривать намеками, иносказаниями. — Она довольно улыбнулась. — До чего же хорош арабский язык — все можно узнать о предмете, не сказав о нем самом ни единого слова! Такое богатство метафор и аллюзий!

— Говорят, что в этом смысле хорош еще русский язык, — вставил Чарли. — Мне один знакомый называл фразу из пяти однокоренных слов и двух предлогов, которая описывала совсем не те действия, которое предполагает этот корень.

— Ха! — тоже внесла свою лепту в лингвистический спор Шано. — В английском, например, языке слово «to drive» и его производные могут обозначать все что угодно.

— А в китайском тот самый корень… — продолжал гнуть свое Чарли, но Сузи возмутилась.

— Вы будете слушать или нет?! — осадила она, и спорщики замолкли. — В общем, сведения из него просто клещами пришлось вытаскивать. Расстроила я его, но кое-что узнала. Он и привел меня к этому храму с Двуликим богом, сказал, что если уж я так хочу знать тайну «перетекания жизненных сил», то мне надо сюда, но сам он ни за что тогда не отвечает, и пусть я пеняю на себя. И ушел.

— Я бы на его месте поступил точно так же, — вставил слово Чарли.

— А я зашла, — упрямо сказала Сузи. — И сразу поняла, что это то, что мы искали.

— Запах? — догадалась Шано.

— Вонь! — с чувством ответила Сузи, поморщившись для наглядности. — Вонь смерти и вонь обмана… Там есть одно помещение… один зал… Просто невыносимо!

— Не опасно было так рисковать? — спросила Шано.

— Я подготовилась, — сказала Сузи. — Поставила все возможные блоки, какие знала, закрылась насколько возможно. Да и была я там не одна. Пристроилась к каким-то туристам, дурочкой прикинулась.

— Ты уверена, что тебя там не срисовали? — не унималась Шано. — Там ведь тоже не дураки сидят.

— Не должны были, — ответила Сузи не совсем уверенно. — Правда, когда я оттуда вышла, увязался за мной какой-то тип…

— Парень лет двадцати пяти, джинсовый костюм, майка с надписью «Добро пожаловать в Куфанг» и сетчатая кепка-«бейс» козырьком назад, — живо подхватил Чарли.

— Да, — подтвердила Сузи. — Так это был ваш человек?

Чарли кивнул, довольно улыбаясь.

Сузи сказала:

— А я его пометила, на всякий случай.

— Пометили? — тут же насторожился Чарли.

— Не волнуйтесь, ничего с ним не случится, — успокоила его Сузи. — Просто я теперь могу знать, когда и где он находится. Вот сейчас, к примеру, он где-то неподалеку, не больше километра-полутора, — Сузи прикрыла глаза, сосредоточилась, — к востоку отсюда.

— Ничего себе! — вырвалось у Чарли.

Шано засмеялась.

— Да не волнуйся, сказано же — кроме Сузи, его никто не вычислит.

Но Чарли, похоже, волновало не это.

— А меня вы случайно не пометили? — осторожно поинтересовался он у Сузи. — Так, на всякий случай…

— Зачем? — искренне удивилась та. — Вы же и так всегда тут.

— Благодарю вас, — поклонился Чарли, и было непонятно за что: то ли за то, что его не пометили, то ли за комплимент.

— Ладно, хватит об этом, — сказала Шано. — И что же мы должны теперь делать?

— Об этом я и думала всю дорогу сюда. Можно, конечно, поискать заклинания, попытаться нейтрализовать их колдовство. Но боюсь, моей силы не хватит, да и заклинаний нужных я не знаю… Эх, — сказала она мечтательно, — сейчас бы домой, в дедовой библиотеке покопаться. Наверняка бы нашла, что нужно. Вот, помнится, у Фирмика Магерна в «Матесисе» что-то было о ретрансляции витальной энергии от одного человека к другому. Но там, кажется, и реципиент, и донор должны состоять в прямой родственной связи… Или у Крейсуса…

— Сузи, Сузи! — осадила подругу Шано. — Не забирайся в теоретические дебри!

— Так ведь… — попробовала возразить Сузи, но Шано перебила.

— Это нам сейчас поможет? — строго спросила она, делая упор на предпоследнем слове. — Эти твои Крейсусы-Мейсусы? У нас мало времени. Сама знаешь — каждый час дорог.

— Это верно, — вздохнула Сузи, неохотно спускаясь с высот чистой теории на грешную землю; все-таки она была не простой ворожеей, а дипломированной колдуньей с университетским образованием. Она решительно выдохнула и сказала: — Есть одно радикальное средство. Надо проникнуть в тот зал и вынести колокольцы.

— Что за колокольцы? — удивилась Шано. — Ты ничего не говорила.

Сузи коротко объяснила.

Шано почесала в затылке и задумалась, а Чарли невольно сложил руки перед грудью, пробормотал что-то и сделал быстрый жест, словно отгоняя от себя что-то — злых, надо полагать, духов.

Заметив это, Шано усмехнулась.

— Ну а ты что об этом думаешь, Чарли?

— Отвратительно, — произнес он гадливо. — То, что рассказала сейчас мисс Сузи, невероятно отвратительно, — повторил он. — Я и сам не ангел, но это… Никогда бы не подумал, что такое может быть. Тем более у нас в Куфанге. Но вам я верю. Насколько я знаю, — его голос стал деловым, — из храма Двуликого еще никто не пробовал что-нибудь украсть. Даже попыток не делалось. У нас говорят, что в храм Двуликого можно принести что угодно, а унести из него можно только ноги, и то не всегда. Но ради такого случая — можно попробовать. Впрочем, об этом надо серьезно подумать. Мне нужно время! — закончил он решительно.

— Значит, ты с нами? — спросила Шано. — Я так поняла, что время тебе нужно, чтобы организовать нам незапланированную экскурсию в храм Двуликого?

Чарли хотел что-то добавить к тому, что сказала Шано, но передумал и только коротко кивнул.

— Вот и славно, — подвела Шано итог. — А как насчет ужина?

— Пожалуй, я не смогу составить вам компанию, — отвел ее предложение Чарли. — Возможно, мне сегодня же придется вылетать в Сингапур. Но, конечно, провожу вас с удовольствием, — он встал, собираясь выйти и дать дамам переодеться.

— Знаете, Чарли, — сказала Сузи, — мы, наверное, тоже никуда не пойдем. Верно, Шано?

— Да, пожалуй, — согласилась та. — Не знаю как ты, а я сегодня выполнила, по крайней мере, недельную норму по ходьбе. Может быть, Чарли будет так любезен, что закажет нам что-нибудь на свое усмотрение, а? Как в прошлый раз.

Шано поглядела на него с просительной миной, и Чарли, конечно же, не смог отказать.

— Хорошо, — сказал он. — Желаю вам приятных сновидений.

Поклонившись, Чарли направился к двери.

— И не стесняйся в выборе! — сказала Шано. — Закажи нам что-нибудь ваше, исконное, куфангское. — Увидев удивленно поднятые брови гида-авантюриста, Шано объяснила: — Все-таки мы, кажется, сдвинулись сегодня с мертвой точки, надо же это как-то отметить.

На какую-то секунду Чарли задумался, словно взвешивая какое-то решение, затем улыбнулся, кивнул и сказал:

— Тогда я пожелаю вам и приятного аппетита, — и в голосе его при этом звучали веселые интонации.

— Чего это его так развеселило? — удивилась Шано, когда он вышел. — Ох, он нам сейчас назаказывает…

7

Утром их разбудил телефонный звонок.

Звонил Чарли, из Сингапура. Сообщил, что к вечеру надеется вернуться в Куфанг; сказал, что если они захотят выйти в город, то он отдал необходимые распоряжения, и их будут сопровождать; под конец поинтересовался, как прошел вчерашний ужин.

— По-моему, вы вчера перестарались, Чарли, — вяло укорила его Сузи. — Все было замечательно, но слишком уж много.

— Спроси у этого сукиного сына, что за пойлом он нас вчера отравил, — слабо отозвалась со своей постели Шано.

— Тут Шано передает вам привет и интересуется, какое вино вы вчера заказали на ужин? — перевела Сузи.

— Вы весьма деликатны, мисс Сузи, — засмеялся Чарли. — Я слышал, что сказала мисс Шано, но даже если бы и не слышал, то все равно догадался. Я неплохо изучил вашу подругу за эти три дня и знаю, как действует си-вунь хуа.

— Что, что? — переспросила Сузи.

«Си-вунь хуа», то, что заказал вчера Чарли, было не вином, а местным настоем из различных целебных трав. В переводе с куфа-ран-танга это означало «Утренняя свежесть неба после вечернего сумрака». Напиток этот был призван снимать усталость и нервное напряжение и придавать бодрость и силу духа; его употребляли, как объяснил Чарли, еще древние куфангские воители накануне решающего сражения, а также правители перед принятием важного решения.

— Ничего себе — придать бодрости! — от возмущения Шано даже присела на кровати. — Он что, издевается? Да я себя чувствую, словно под асфальтовым катком побывала!

Чарли все слышал и опять рассмеялся.

— Так и должно быть, — сообщил он. Сузи для удобства держала теперь трубку на отлете, так что и Шано могла слушать то, что говорит Чарли. — Чтобы напиток оказал необходимое действие, его необходимо употребить дважды: в любом, но желательно не чрезмерном, количестве накануне и совсем немного на следующее утро. Кстати, я взял на себя смелость заказать вам и завтрак. На десять часов, его скоро должны принести. Так что приятного аппетита и до встречи.

Услышав про завтрак, Шано застонала и выдвинула предположение, что Чарли Хо никакой не гид и даже не головорез, как наивно полагает экс-король, и вовсе даже не Чарли, а подставное лицо и агент Двуликого.

В дверь вежливо постучали. Это был завтрак. Неплотный, но сытный. С микроскопическим количеством пресловутой «свежести».

Он произвел предсказанное действие: обе почувствовали и бодрость духа, и утреннюю свежесть. Прокомментировав свое новое ощущение где-то вычитанной фразой «как английской соли под черепушку насыпали», Шано начала рассказывать о том, как ей теперь, в свете «синь-вун хуа» видится то, что произошло с Майком.

По версии Шано, Майк даже и не предполагал никакой мистики в действиях своей подопечной. Наверняка он заинтересовался Франсис вад Тимас совершенно случайно, просто копаясь в старушечьих досье. А раз это его заинтересовало и он почувствовал запах жареного, то Майк мог проявить недюжинную активность. Например, поехать в Париж, познакомиться с какой-нибудь сестричкой из клиники и выяснить, что мадам вад Тимас если и лежала в клинике, то никаких процедур над ней не производилось. А скорее всего, она там и вовсе не появлялась — просто объявляла о своем отъезде на лечение, якобы занимала отведенные ей апартаменты и…

Что мог предположить Майк? Богемный разгул и любовные похождения вдали от светских условностей и публичной жизни? Молодого любовника? Еще что-то? Те же подпольные косметические операции — ведь омолаживалась же она каким-то способом…

А раз так, раз в деле наличествовала тайна, Майк решил воспользоваться этим. Продолжая копаться в досье, он наверняка стал обращать внимание на любые детали, вроде покупки — тайком от семьи — золотых слитков и лома, систематических наездов в Куфанг и Сингапур с победителями лотереи. Вряд ли Майк соображал, что тут к чему, и мог связать одни факты с другими. Да это ему и не требовалось — компромата у него набралось вполне достаточно для приличного шантажа. Оставалось его хорошенько подать. Поэтому, приступая к делу, Майк в письме к мадам выложил все, что имел в наличии, и наверняка набросал тут и там туманных намеков, во-первых, чтобы показать свою осведомленность, во-вторых, в надежде, что какой-нибудь из эпизодов — а лучше, если несколько, сыграет и, это уже в-третьих, напугает клиента.

Своего он, надо сказать, добился: клиент был напуган. Только не тем, на что рассчитывал Майк. Запаниковать мадам вад Тинас наверняка заставило упоминание о Куфанге, и, естественно, она обратилась за помощью к своим покровителям из храма Двуликого. Мол, господа колдуны, нас накрыли, какой-то тип нагло шантажирует меня, что делать? Не волнуйтесь, мадам, ответили ей из Куфанга, у нас на этот случай есть свои методы. И наслали на Майка «ледяную яму»…

— Только на Майка? — спросила Сузи. — А я?

— Э-э-э… — озадаченно протянула сбившаяся с мысли Шано. — Тогда, может быть, «яма» сработала автоматически? Может, она была настроена на любого, кто достаточно близко подберется к тайне?

— Неубедительно, — отрезала Сузи. — Никогда о таком не слышала. И тогда бы задело Коэна, тебя… Тебя — в первую очередь.

— Ага, поняла! — нашлась Шано. — Они ведь не знали, кто именно их шантажирует. Майк был, конечно, большой простофиля, но, когда дело касалось его собственной безопасности, умел быть очень предусмотрительным. Шантажировал он наверняка с двойной подстраховкой. Он и письмо-то, скорее всего, посылал через Интернет — зря, что ли, он общался с тетушками из Мюра? Так что вычислить его могли только при получении денег, не раньше.

— Если он действовал через сеть, — заметила Сузи, — то его могли просто не найти никогда.

— Точно, — согласилась Шано. — Ему переводят деньги на указанный счет, он их пару раз перебрасывает, путает следы, а потом снимает по частям из любого банкомата. Не могут же они поставить у каждого банкомата своего человека?

— Логично, — сказала Сузи. — Но, кажется, мы отвлеклись.

— Да! Так вот, раз они не знают автора шантажа — и имеют шанс не узнать вообще, то они должны наслать нечто, скажем так, избирательного действия. — Шано вопросительно посмотрела на подругу, и та, подумав, решительно кивнула; ободренная Шано продолжала: — Они знают, что шантажист где-то рядом, в Корисе, и бьют «ледяной ямой» по Корисе, а «яма» уж сама находит кого нужно. А? Тогда понятно, почему и ты угодила под удар! Ведь ты практически тогда же заинтересовалась Анной и, следовательно, тоже оказалась потенциально опасной! Неделей позже или неделей раньше — и тебе ничего бы не грозило, — закончила Шано и добавила несколько самодовольно: — До Штраусовой дочки ты сама бы не добралась. Так что они вообще-то молодцы. Им просто не повезло. Если бы за дело не взялась я — все было бы шито-крыто.

— Не очень-то заносись, — осадила ее Сузи. — Твое построение далеко не безупречно. Оно построено на единственном предположении, что Майк уже начал свой шантаж. А если нет? И раз им не было известно имя Майка, как они могли похитить его бумаги?

— Нет ничего проще, — ответила Шано невозмутимо. — Достаточно было просто-напросто отследить по газетам сообщения о странных смертях за определенный промежуток времени… симптомы-то известны!.. Потом провести небольшое расследование и выйти на «Особую Доставку». К тому же не одни бабушки-хакеры имеют доступ в полицейские файлы. Сама не раз пользовалась…

— Ладно, убедила, — нехотя согласилась Сузи. — Ты — гениальный сыщик, ты — великий и могучий… ну и так далее… Но не забудь, что сегодня нам кое-что предстоит, к чему надо подготовиться. Поэтому предлагаю прогуляться в город и вкусить настоящей утренней свежести.

8

Прогулка получилась на славу. Сначала Шано поводила Сузи по городу, а затем Сузи показала ей пресловутый храм Двуликого. Показала издали, не рискнув на сей раз подходить близко. Храм Шано не понравился, но это было скорее самовнушение. Ничем особенным среди прочих храм Двуликого не выделялся: те же пагодообразные башенки, те же квадратные храмовые дворики, те же нищие и гадатели у ворот; разве что почти никто не входил в эти ворота и не выходил из них. За те десять — пятнадцать минут, что они наблюдали за храмом, мимо ворот прошло несколько местных жителей — торопливо, явно стараясь не замечать ни ворот, ни самого храма, — а воротами воспользовалось всего несколько туристов.

На обратном пути Сузи купила в маленькой лавчонке пятьдесят простых холщовых мешочков с завязками, чем несказанно удивила Шано и еще более — хозяина лавчонки, который под это дело решил подсунуть двум глупым иностранкам, принявшим простые кисеты для хранения специй за какие-нибудь сувениры, еще что-нибудь из своего залежалого товарца, так что подругам пришлось буквально отбиваться от назойливого торгаша.

— Уф! — сказала Шано, когда они оказались на улице с минимальными потерями в полшиллинга. — Откуда столько энергии в таком тщедушном теле? Он едва не разорвал меня на сотню маленьких частных детективчиков.

— Представляю, что после этого началось бы в несчастном Куфанге, — засмеялась Сузи.

Домой, в гостиницу, они добрались далеко за полдень, после того, как отобедали — без особых на сей раз излишеств — в знакомом ресторанчике. Не успели они переодеться, как появился Чарли.

Он был непривычно деловит и активен. Появившись в номере одновременно с собственным стуком в дверь, он с порога объявил, что семейство Ли готово пойти на определенные траты и риск, лишь бы это помогло молодому господину, что он договорился с определенными людьми и сейчас спешит на встречу с ними, после чего, обговорив все детали предстоящего дела, представит их Шано и Сузи для окончательной корректировки плана… — и исчез, отвесив быстрый, но чрезвычайно изысканный поклон и пообещав вернуться не позже чем через два-три часа.

Подруги переглянулись и, несмотря на серьезность услышанного, рассмеялись.

— Молодчина все-таки этот Чарли, — сказала Шано. — Все успевает и при этом остается, что ни говори, джентльменом.

— «Браво, браво, Фигаро! Браво, брависсимо!» — пропела Сузи и предложила Шано тоже подготовиться к «предстоящему делу».

Подготовка свелась к укладке в дорожную сумку Шано больших серебряных ножниц, походного ведьмовского набора Сузи и всех пятидесяти кисетов для специй, предназначение которых Сузи объяснять отказалась, ссылаясь на то, что всему свое время, а пока не помешает им пройти очищение. Они помылись, и Сузи осыпала себя и Шано крупной солью, как тогда, после встречи с непонравившимся ей монахом, произнося, правда, при этом какие-то заклинания и помогая руками. После этого им не оставалось ничего иного, как ждать Чарли.

9

— Вам стрелять не придется, — в который уже раз заверил девушек Чарли. — Разве что — в самом крайнем случае. Но об этом не беспокойтесь, все предусмотрено.

— Хотелось бы верить, — в который же раз недовольно откликнулась Шано, которой все это очень не нравилось.

Последние напутствия они выслушивали уже в густой тени храма Данг-Та-Со. Девушки были одеты в черные спортивные костюмы «а-ля ниндзя» и черные же спортивные шапочки с прорезями для глаз; точно так же, но вместо шапочек зачернив лица гримом, выглядели и четыре парня — штурмовая команда, собранная Чарли.

Еще впервые увидев их в отеле, Шано, улучив минуту, шепнула Сузи:

— В хорошую компанию мы попали. Это же настоящие гангстеры!

— Вполне даже симпатичные гангстеры, — легкомысленно отозвалась Сузи. — А американец и вовсе очарователен.

Американец был классическим типом киношного янки: бычья шея, подбородок с ямочкой, мерно двигающаяся челюсть, спокойные глаза и — конечно же! — ноги на стол. Кроме него в команду входили два щуплых малайца с изящными плавными движениями, очень напоминающие самого Чарли, и кряжистый, плотный, но подвижный голубоглазый блондин, отрекомендованный Чарли итальянцем — хотя Шано почему-то представляла себе итальянцев исключительно высокими сухощавыми брюнетами. Этот, пожалуй, ей понравился больше остальных, и она спокойно восприняла сообщение Чарли, что Мауро будет ее телохранителем. По его плану, девушкам не полагалось иметь при себе оружия, да и мужчинам предстояло быть только телохранителями и лишь при необходимости — прикрывать отход. Поэтому все вооружение группы состояло из четырех «узи» и восьми — по паре на каждого — ослепляющих гранат, да у малайцев на поясах висели экзотического вида ножи в чехольчиках.

Шано попыталась было возмутиться, но Чарли напомнил ей общеизвестную пословицу о чужом монастыре и своем уставе и сказал, что лично для нее, Шано, надежнее всего взять с собой охранную грамоту экс-короля. Чарли торопился — видимо, готовился, несмотря на все заверения в безопасности акции, подготовить себе алиби. На ядовитое замечание Шано он совершенно серьезно ответил:

— Я полностью отвечаю за вашу безопасность и, кажется, еще не давал вам повода во мне усомниться. Что же до моего неучастия, то я по определенным причинам никак не могу быть замешанным в любой истории со стрельбой. Я очень люблю Куфанг и хочу жить именно в Куфанге, — твердо закончил он.

Шано не нашлась что возразить, и Чарли, пробормотав напоследок какую-то быструю молитву, укатил на своем микроавтобусе — отступать предполагалось по отдельности, пешком и без транспорта.

10

Малайцы прошли в храм первыми. Ворота в храме Данг-Та-Со, как и в других храмах, на ночь не закрывались, видимой охраны тоже не было. Две черные тени неслышно скользнули под храмовую сень — вскоре одна из них так же бесшумно возникла вновь, подавая знак следовать за собой — значит, все было спокойно.

Шано несколько раз глубоко вздохнула, чтобы избавиться от нервного озноба, и шагнула вперед.

Сузи на удивление хорошо ориентировалась в темном, едва освещенном масляными плошками помещении, как будто ей приходилось бывать здесь уже не раз. Она уверенно миновала молельный зал, прошла узким коридором, остановилась у низенькой двери. Американец, неслышно и неотвязно следовавший за Сузи, жестом остановил ее и исчез за дверью. Но Сузи не стала его ждать и тут же скользнула следом. Шано попробовала ее остановить, но Сузи только бросила через плечо: «Да нет там никого!», и Шано ничего не оставалось, как последовать ее примеру, доверившись чутью колдуньи; следом беззвучной тенью ринулся Мауро.

За дверью оказался зал.

Судя по всему — тот самый.

Шано повела лучом фонарика по стенам и потолку. Помещение, как и говорила Сузи, было небольшим, примерно три на пять метров, с еще одной дверью в другом торце. Пост у дальней двери занял американец; Мауро замер у ближней, в которую они вошли. По обеим сторонам прохода вдоль изукрашенных иероглифами стен, свисая с потолочных балок на тонких лентах, в два ряда расположились колокольцы. Их было несколько десятков; они свисали до уровня груди среднего человека, не прикасаясь друг к другу, и тихонько позванивали от воздействия тока воздуха. Шано заметила, что несколько ленточек были пусты. «Одна из них — Анна Хоффен», — мелькнула мысль, и ей стало не по себе.

Сузи тем временем занялась своим прямым делом. Она достала из сумки ножницы и, что-то прошептав, прочертила ими в воздухе сверкающий крест. Шано, привыкшая к подобным штучкам, не очень удивилась, зато американец на секунду перестал жевать, хотя тут же взял себя в руки, решив, видимо, что это какой-нибудь обыкновенный киношный спецэффект, и продолжил ритмичное движение челюстью, а итальянец отчетливо произнес вслух «мамма миа!» и истово перекрестился. Огненный след, похожий на «знак Зорро», медленно растаял, в воздухе произошло какое-то быстрое движение, колокольцы звякнули чуть громче, и все вновь затихло.

Сузи протянула ножницы Шано — они оказались заметно теплыми — и шепнула:

— Отрезай!

Шано перехватила фонарик под мышку и послушно шагнула к ближайшему колокольцу. Она зажала его в кулаке, чтобы не звякал язычком, и перерезала ленточку. Сузи приняла колоколец, залепила язычок кусочком пластыря и, уложив в кисет для специй, бросила в сумку.

— Так и продолжай, — сказала Сузи, надевая на Шано сумку. — А я пойду поищу книги. — И исчезла в дальней двери.

Следом тут же исчез американец, и Шано осталась наедине со своим телохранителем и этими страшными — она это ощущала! — колокольцами.

Она срезала их, заклеивала им язычки, упаковывала в кисеты и бросала в сумку; делала она это автоматически, стараясь ни о чем не думать. Мауро помогал ей, подсвечивая фонариком, и, не покидая боевого поста, следил за обстановкой. Зачем-то Шано считала — колокольцев оказалось сорок три.

Сорок три чьих-то судьбы, сорок три жизни…

Уложив последний кисет в сумку, она обернулась к Мауро — сказать, чтобы он выключил фонарик…

Вот тут-то и началось.

Где-то в глубине здания вдруг гулко, настойчиво-монотонно зазвучал гонг, послышались тревожные голоса и тут же — выстрелы.

Шано подхватила сумку и прижалась к стенке.

Итальянец выглянул в коридор.

— Сматываемся, пока нас не заметили! — шепнул он громко. — Там чисто.

— А Сузи? — вскинулась Шано. — А остальные?

— Я за тобой приставлен смотреть, — возразил итальянец. — Ты — на мне числишься.

Не дожидаясь новых возражений, он схватил Шано за рукав и потянул из комнаты. Они выскочили в молельный зал, остановились, прислушиваясь. Бой шел где-то на заднем дворе — по крайней мере, стреляли именно там. Как-то негромко прозвучал взрыв, и где-то полыхнуло на все небо.

— Пошли! — скомандовал итальянец.

Они с опаской выскользнули во двор. Здесь по-прежнему было тихо и безлюдно. За спиной грохнул еще один взрыв, резво взвилось пламя, осветив башенки-пагоды. Итальянец толкнул зазевавшуюся Шано в тень развесистого дерева, сам замер рядом. Что-то стукнуло Шано по сумке, она отшатнулась, услышала, как Мауро за ее спиной вскрикнул и помянул «порка мадонна»…

— Бегом, бегом! — прорычал он громче, чем следовало. — Быстро отсюда!

Они выскочили за ворота и побежали вниз по аллее, к городу. «Куда мы? — удивилась Шано. — Нам же не туда…» Но у итальянца, похоже, было на этот счет свое мнение.

Стрельба из внутреннего двора переместилась на улицу. За стеной храма что-то горело. Издали заунывно выли, приближаясь, полицейские сирены. Шано оглянулась, чтобы увидеть, как Сузи в сопровождении своего американца и кого-то из малайцев убегает в другую сторону. «Правильно уходят, — мелькнуло в голове у Шано, — а я, как дура с этой сумкой…»

Она огляделась. Мауро куда-то пропал, видимо, не заметил, как она отстала. Поискав взглядом, Шано шагнула с дорожки, сунула сумку в узкое дупло огромного дерева, посмотрела — со стороны не видно, а завтра она ее заберет.

Автоматная очередь с той стороны, где исчез итальянец, заставила Шано искать пути к отступлению самостоятельно.

Она свернула вправо, побежала по рощице низкорослых деревьев между стенами храмов.

Это было ошибкой — ее и здесь встретил треск автомата. Хорошо еще, что стрелок взял чуть-чуть выше — на Шано только посыпались срезанные пулями ветки.

Упав, она притихла, моля всех известных ей богов, чтобы у стрелка не оказалось прибора ночного видения. «Дура! Какой, к дьяволу, прибор! — одернула она себя. — У меня же за спиной пожар!»

Она приподняла голову. Невысокий человечек в длинных жреческих одеждах стоял в нескольких шагах от нее — и когда успел подойти! — смотрел он, правда, в другую сторону, но что ему стоило оглянуться?

Шано огляделась. Кажется, этот монах, жрец или кто он там, был один.

Шано нашарила рукой какой-то камушек и кинула его в сторону. Низкорослый обернулся на звук и оказался боком к Шано.

Тогда она бросилась на него, пытаясь выдрать из его рук автомат. Автомат затрясся, выпуская очередь, но ствол был направлен вверх.

Шано дернула еще раз, и оружие оказалось в ее руках. Она ударила им обезоруженного противника куда попало — попало прикладом в ключицу и шею — и кинулась бежать.

Сзади заорали; высокий голос выкрикивал что-то с характерной для юго-восточной Азии интонацией, на европейский слух звучащей агрессивно; снова зазвучали выстрелы. Шано с налету наскочила на невысокую каменную стену, примерно ей по пояс. Выстрелы приближались, и Шано решилась. Она быстро взлетела на стену и спрыгнула в темноту на той стороне.

Обратная сторона стены оказалась неожиданно высокой. Шано, не рассчитав высоты, не сумела вовремя сгруппироваться, упала на бок и от резкой боли в плече потеряла сознание.

11

Сколько времени она пролежала так, Шано определить не смогла. Порой она словно бы выплывала из забытья, но то, что запомнилось, могло быть и бредом и явью…

В первый раз она видела рядом с собой кобру. Змея лежала, свернувшись на плоском камне неподалеку; Шано четко разглядела ее круглый желтый глаз. Было светло — значит, уже наступило утро. С неба опустилась большущая птица, опасливо покосилась на Шано, легонько клюнула ее в ладонь. Змея зашипела, приподнялась, раздула капюшон; птица отпрянула, трусливо шарахнулась в сторону…

Выплыв из небытия во второй раз, она увидела окруживших ее маленьких людей в военной — или полувоенной? полицейской?.. ах, какая разница! — форме и высокого рослого молодого человека в красно-черной национальной одежде…

Потом откуда-то проявилось что-то вроде благостного лика буддийской статуи, словно бы сквозь туман прошел мимо огромный тигр, а полуобнаженная темнокожая старуха что-то напевала, прихлопывая в ладоши…

12

Когда Шано пришла в себя по-настоящему, она лежала на кушетке в затемненной комнате, укрытая цветастой простыней. По потолку, на который она глядела, разгуливали две ящерицы; легкий сквознячок шелестел бамбуковой занавесью.

Рядом никого не было.

Шано откинула простыню и осмотрела свое все еще ноющее тело. Как и следовало ожидать, синяки и ссадины по всей коже, а на бедре — два кусочка бактерицидного пластыря. Шано осторожно потянула один из них, приподняла краешек и заглянула. Хм, пулевое отверстие. Сквозное, если принять во внимание второй кусочек пластыря. «Интересно, — подумала Шано, — когда это меня успели подстрелить? Что-то я не припомню». Плюс, судя по ощущениям, пара сломанных или треснувших ребер. И какие-то болезненные ощущения в левом плече. Но ключица цела — еще одна пуля? Не похоже… Шано ощупала сустав: кажется, вывих. Вправленный.

Шано опять закуталась в простыню и погрузилась в размышления.

Это не тюрьма. И не больница. Это явно частный дом, причем — зажиточный. Тогда: как сюда попала раненая иностранка? Шано попробовала представить — как смогла — карту Куфанга и попыталась понять, куда можно попасть, свалившись со стены после беготни вслепую по парку Нагорных Храмов. Вот тебе и раз! Что же получается: бегает, бегает человек по Нагорным Храмам и — гоп-ля, три прыжка! — падает прямехонько в Королевские парки!

«Ничего себе история, — восхитилась Шано собственному везению. — Прекрасно! Не хватало только вломиться таким вот образом к милейшему экс-королю! «Здравствуйте, ваше высочество, не припоминаете меня? Ну, как же, мы с вами только позавчера в цзю-вэй играли!..» Предупреждал же он меня не связываться с этим аферистом Чарли!»

Шано еще не успела толком додумать эту мысль, как дверь открылась.

К счастью, вместо экс-короля вошла обыкновенная женщина средних лет, среднего роста, в простой розовой кофте и красной юбке, расшитой серебром. Шано не могла бы дать гарантии, что женщина не имеет отношения к королевской фамилии, поэтому решила вести себя с ней по возможности учтивее. Впрочем, ее предосторожности были, кажется, излишни.

В дверях женщина остановилась, поклонилась, подошла и поставила поднос на стол. На подносе стояли чашки, кувшин и мисочки. Откуда-то появился столик для завтрака в постели, женщина поставила его перед Шано и перенесла поднос туда.

— Пожалуйста, — сказала она по-английски и снова поклонилась.

Тогда Шано решилась и, поблагодарив женщину кивком, спросила:

— Вы не скажете, чей это дом?

— Вы в доме его сиятельства принца Панг Хоар До Санг Ли, — ответила та с очередным поклоном. — Мое же низкое имя Чанг Дар Кай.

Она приподняла крышку над одной из мисочек.

— Вы должны это поесть, — сказала она с мягкой настойчивостью.

Вероятно, Чанг Дар Кай хорошо знала о предрассудках европейцев относительно юго-восточной кухни, поэтому она указывала на каждое блюдо и говорила, из чего оно приготовлено.

Шано ела, не вставая с постели; неожиданно в ней пробудился волчий аппетит. «Наверное, я лежу здесь уже довольно долго, — подумала она, уплетая за обе щеки. — Раз так проголодалась, что готова съесть все это, не заботясь о последствиях».

Когда она наконец насытилась, Дар Кай унесла поднос, тут же вернулась и достала из комода сложенную стопкой одежду.

— Это все мне? — искренне удивилась Шано.

И было чему. Одеяние даже на первый взгляд выглядело богатым. Оно состояло из красной шелковой кофты с вышитыми по груди переливающимися всеми цветами радуги, будто живыми, почти голографически объемными бабочками и желтой юбкой из тафты. Дар Кай помогла Шано надеть на себя все это не очень привычное великолепие и молча исчезла, поклонившись.

Шано глянула на себя в зеркало, повертелась перед ним и решила, что наряд-то ей, пожалуй, идет.

Отступив от зеркала, она обернулась и увидела в дверях комнаты того самого рослого мужчину, который, как она полагала, привиделся ей между явью и небытием в окружении охранников. «Рослый — значит, аристократ», — вспомнила Шано и спросила как можно вежливее… нет, не спросила — осведомилась:

— Имею ли я честь видеть перед собой досточтимого хозяина этого дома?

Мужчина, похоже, вежливости не оценил. Он молча прошел в комнату и сел в кресло у столика.

— Да, я хозяин этого дома, — произнес он сухо. — А вот кто вы?

Шано помолчала, подбирая слова; хозяин дома по-змеиному неподвижным взглядом смотрел на нее.

— Ну-у, это трудно вот так объяснить… — начала она, не зная, как будет заканчивать.

— Можете не лгать, — по-прежнему сухо и надменно прервал ее принц. — Все о вас мне уже известно.

— Зачем тогда спрашиваете? — дерзко ответила Шано. — А что, собственно, вам известно?

Оказалось, многое. Например, то, что накануне на храм Данг-Та-Со напала банда вооруженных грабителей. Бандитов привлекли, вероятно, старинные культовые изделия из золота и древние свитки. Но верные слуги Двуликого Божества оказали непрошеным гостям достойный отпор — Двуликое Божество не запрещает своим приверженцам иметь и применять оружие. Не ожидавшие такого приема грабители бежали, успев, однако, поджечь сам храм. В результате: уничтожено ценностей — по предварительным подсчетам — на четыре миллиона долларов. Банда предположительно состояла из десяти — двенадцати человек, один из которых был ранен, но сумел скрыться при помощи двух других; еще один был укушен ядовитой змеей, задержан храмовой охраной и передан в руки полиции, после чего бежал из госпиталя, куда был помещен для лечения.

Услышав это последнее, Шано чуть не выдала себя вздохом облегчения — слава тебе, господи, все, оказывается, живы и на свободе. А остальное приложится — выкрутимся!

Во все время изложения этих, несомненно, трагических и, несомненно, предосудительных событий принц сурово смотрел на нее, и Шано приходилось играть удивленную невинность. Не для дела — какое там: всем тут все было ясно. Просто Шано хотелось чуток подразнить этого высокомерного, чтобы не очень-то зазнавался. Был принц, вероятно, не намного старше нее, но придворное воспитание и высокое рождение придавали его лицу такую надменную величавость, а речь напоминала обвинительное заключение в исполнении сурового прокурора. После значительной паузы, на которую Шано отреагировала лишь осуждающим покачиванием головы, принц спросил:

— Ваша подруга тоже была замешана в нападении?

Вот тут Шано насторожилась по-настоящему. Сиятельный прокурор, оказывается, знал гораздо больше! Просто он предпочел дозировать информацию. Что ж, разумно. И раз так…

— Почему «тоже»? — включилась она в прокурорскую забаву коронованной особы. Принц только усмехнулся, и тогда она чуть сменила тактику: — Она ни в чем не может быть замешана! Она, в отличие от меня, человек серьезный. Между прочим, доктор черной и белой магии.

— А, шарлатанка, — брезгливо поморщился принц.

— Вот уж нет! — возразила Шано, поняв, что хотя бы о Сузи ему не так уж много известно. — Про магию я, конечно, соврала. У нее вполне доброкачественная диссертация по философии, и защищалась она в Сорбонне.

— Госпожа Героно утверждает, — проигнорировал принц замечание, — что в ночь, когда был совершен налет, вы и она находились в отеле и спокойно спали.

— Так оно и было, — мгновенно сориентировалась Шано. — Только около полуночи я ушла.

— Одна?

— Это не вопрос джентльмена, — обиделась Шано.

Принц презрительно хмыкнул.

— Не одна, если это вас так интересует, — отступила Шано на шаг.

— С Чарли Хо?

— Нет, — легко парировала Шано хитрый выпад. — С Чарли Хо мы расстались еще вечером. У него были какие-то свои дела. И при чем здесь вообще Чарли? — подняла она удивленную бровь и забросила осторожную удочку: — Правда, меня предупреждали на его счет… Он что, торгует женщинами?

— Как правило, нет, — с приклеенной усмешкой ответил принц, но на удочку попался. Или сделал вид, что попался: — Как правило, он промышляет другим. Но отец правильно вас предупреждал…

Наконец-то Шано приоткрыла для себя тайну Чарли Хо!

Хо Чар Ланг, для иностранцев Чарли Хо, получил классическое образование в монастыре Дам Рар Кас Бао, за которое заплатил его дед, известный книготорговец Хо Банг Дао. В сопредельных с Куфангом странах и в самом Куфанге Чар Ланг был известен как автор псевдоисторических авантюрно-фантастических романов «Трое храбрецов из Города Черных рыб», «Трое храбрецов ищут Небесный Меч» и «Благородная Дева-оборотень Санг Тай», написанных в характерном для XVI–XIX веков стиле «буан-тао». Однако, отчетливо понимая, что плоды литературных трудов отнюдь не так весомы, как ему хотелось бы, Чар Ланг обратился к более прибыльным делам: торговле оружием, контрабанде антиквариата и, как поговаривали, наркотиков. Однако до сих пор ни на одном деле поймать его не удалось — кроме дурной славы, у полиции на него ничего не было; злые языки из той же полиции поговаривали даже, что большинство слухов о его подвигах имеют единственный источник, а именно — самого Хо Чар Ланга.

Вот и по делу о нападении на храм Данг-Та-Со у полиции были подозрения относительно Чар Ланга, однако придраться было, как всегда, не к чему. В час, когда на храм напали неизвестные, сам Чар Ланг подлетал к Маниле, что могли подтвердить пассажиры, стюардессы и даже командир «Боинга-747», лично получивший автограф на недавно изданной «Деве-оборотне».

— Скажите на милость! А мне так словом не обмолвился, что писатель, — покачала головой Шано. — Хотя вообще-то он интересный собеседник.

— Так это он организовал? — поинтересовался принц, будто между прочим.

— Вы полагаете, что я вам отвечу? — прямо глядя ему в глаза, спросила Шано.

— Полагаю — нет, — признался принц не разочарованно.

— Зачем тогда спрашиваете? — Шано пожала плечами. — И как человек, кое-что понимающий в этом деле, хочу заметить, что у вас странная манера ведения допроса.

— Это не допрос, — спокойно сказал принц.

— Разве меня не считают соучастником нападения? — невинно спросила Шано.

— Нет. На ваше счастье, вы знали, за какой забор нужно угодить, — принц весело, даже — черт побери! — озорно улыбнулся. Шано искренне была удивлена: оказывается, ему было свойственно и нечто более человеческое, чем прокурорская суровость. — Лишних двадцать — двадцать пять шагов, и вы свалились бы на территорию национального парка Дэ Ли Санг и находились бы сейчас в тюремном госпитале.

— А так?

— А так вы находитесь в моем доме, и никакое обвинение не может вас коснуться.

— Почему? — выдохнула Шано, холодея. Кажется, она уже понимала почему.

И понимала правильно.

— Потому что вы — моя жена, — ответил принц. — А жена Цезаря, как вы понимаете, вне подозрений.

Эпилог. Снова Кориса

Сузи стояла у турникета и вглядывалась в лица пассажиров только что прибывшего рейса из Парижа. Шано шла в хвосте толпы. Выглядела она впечатляюще: на ней был традиционный куфангский костюм из прекрасного шелка ручной вышивки. Сам по себе этот костюм стоил, наверное, целое состояние, а его еще украшали всяческие бусы, браслеты, заколки и прочая бижутерия — сразу видно, не дешевая.

Сузи окликнула ее и помахала рукой. Шано заметила подругу, радостно заулыбалась, замахала в ответ.

Оказавшись рядом, Шано довольно произнесла:

— Ну, говорила же я, что туристским классом возвращаться не стану? Держу я свое слово, а? Хоть и с простреленной задницей — но первым классом! — закончила она победительно.

— Не преувеличивай, — пригрозила ей Сузи. — Это не задница, хотя уже и не нога.

— Э-э, — махнула рукой Шано, — тут разница не анатомическая, а смысловая. Простреленная нога — это нечто героическое. А простреленная задница — смешно, да и более соответствует истине. Уж глупее пулю поймать нельзя!

— Глупее было бы поймать всю очередь, — отозвалась Сузи.

— Значит, я еще не совсем конченая дура, — засмеялась Шано.

Они вышли на площадь перед аэропортом, отыскали на стоянке «ситроен» Сузи. На них оглядывались, слишком уж странную парочку они из себя представляли: высокая бледная шатенка, вся в восточных шелках и экзотических украшениях — и миниатюрная блондинка в потертых джинсах и простом черном свитерке. Впрочем, Шано на зевак внимания не обращала. Пока Сузи возилась, открывая машину, она заметила приспущенные в знак траура вымпелы корпорации «Штраус Интер-Еуроп».

— Ты давно об этом узнала? — кивнула Шано на вымпелы.

— На следующий день, прямо в самолете. — Открыв дверцу Шано и устраиваясь за рулем, она кратко прокомментировала:

— Все как положено: «скоропостижно скончалась…», «безвременно ушла…», «многочисленные соболезнования…», «все скорбят…» и тому подобное. Хоронили, между прочим, в закрытом гробу, — добавила она.

— Еще бы! — зло сказала Шано. — Представляешь, как она выглядела!

— Не имею ни малейшего желания, — ответила Сузи.

Она завела машину, и они выехали со стоянки.

— А когда это произошло? — спросила Шано.

— В тот самый вечер, в то же самое время, — сказала Сузи неохотно. А потом улыбнулась: — Зато звонил Маколи и восторженно кричал, что молодой господин Ли резко пошел на поправку, что этого не может быть, что мы сотворили чудо, но он все равно не верит.

Шано рассмеялась.

— Вот упрямый тип! Ну, теперь-то он себе на этом деле имя сделает!

— Шано, не думай о людях хуже, чем они того заслуживают, — упрекнула Сузи.

— Я и не думаю, — ответила подруга, — я только отдаю им должное. Кстати, а как ты догадалась меня встретить? Я же не давала телеграммы…

— Я тебя пометила, — объяснила Сузи. — А найти тебя через улицу или через полмира — значения не имеет.

— Что же ты не нашла меня в самом Куфанге?

— Просто не успела, — ответила Сузи. — Меня же фактически выдворили из страны. Этот жуткий парень, телохранитель твоего благоверного, не отходил от меня ни на шаг, пока я не села в самолет.

— Правильно, — серьезно кивнула Шано. — Надо блюсти государственные интересы, а ты своим присутствием в стране могла бросить тень на царствующую фамилию.

Сузи прыснула.

— Ишь как заговорили, ваше высочество.

— Всего лишь сиятельство, — скромно поправила Шано. — А когда же ты успела забрать сумку с колокольцами?

— Я забрала их той же ночью, только все затихло, — ответила Сузи. — Так что они отправились в переплавку еще до того, как меня выставили из страны.

— М-да, — пробормотала Шано. — Приключеньице.

— Зато тебе-то вон какое счастье привалило. Шутка сказать — принцесса Куфанга!

— Завидуешь?

— Тебе — наверное. Зато твоему муженьку не очень.

Шано притворно вздохнула:

— Ты права, я не достойна такого счастья. Бедный, бедный Панг Хоар. Он, наверное, мечтал о прекрасной иностранке из приличной семьи, а ему прямо на голову свалилась террористка сомнительного происхождения. Одно утешение, что сирота.

Подруги рассмеялись.

— Слушай, — спросила Сузи с интересом, — у них что, действительно такие идиотические правила насчет женитьбы? Если бы все было так просто, наглые чужестранки градом сыпались бы в сады принцев.

— Конечно нет, — ответила Шано. — Существует масса ограничений, я их все уж и не помню. Знаю только, что ты, к примеру, не подошла бы, сколько ни падай. А мне просто повезло.

— А говоришь, бедный Панг… как бишь его?

— Хоар, — напомнила Шано. — Да нет, просто я угодила в удобный момент. А то куковать бы мне сейчас в тюрьме.

— Шутишь? — удивилась Сузи. — Неужели у него поднялась бы рука?

— Даже не дрогнула бы! — кивнула Шано. — Но — обстоятельства.

Выяснилось, что на несчастного Панг Хоара уже несколько месяцев оказывалось со стороны родственников усиленное давление с целью понуждения его вступить в брак. Его жена погибла два года назад, катаясь в Альпах на горных лыжах. От этого брака остался сын, но одного ребенка, по мнению семьи, принцу иметь было явно недостаточно. Принц героически сопротивлялся давлению, но родственники оказались хитрее и воспользовались первым же подвернувшимся случаем — то есть ею, Шано Шевальер.

Едва узнав, что в сад принца сверзилась прямо с неба молодая, достаточно симпатичная и — что самое главное! — высокая девица, отец принца, экс-король До Канг Сай Ле Банг, тут же официально объявил о новом браке сына. И тому, хочешь не хочешь, пришлось подчиниться. Надо ли говорить, что, когда выяснилось, что новая жена принца попала в сад с огнестрельными ранениями и автоматом в руках, родственники пришли в ужас и предпочли бы незамедлительно вышвырнуть ее из дома, но тут сработали традиции, против которых бессильна даже королевская власть. Пришлось смириться и делать вид, что все нормально и все довольны.

— Можешь себе представить, — возмущенно закончила Шано, — первые две недели я только и делала, что ходила с Пангом в гости и сама принимала гостей! А это, знаешь ли, весьма утомительно, когда у тебя болит задница.

— Бедро, — поправила Сузи.

— Ну, бедро, — согласилась Шано. — Все равно ведь болит! Одно приятно в такой жизни — все принцессой величают.

— А потом? — поинтересовалась Сузи.

— А потом молодые отправились в свадебное путешествие, — Шано улыбнулась и уточнила: — Я сюда, а мой супруг подальше от родни, в Лос-Анджелес.

— Так вы что, развелись? — не поняла Сузи.

— Зачем? — пожала плечами Шано. — По нашим законам этот брак почти что недействителен, так что я все равно что не замужем. А принцу выгоднее иметь хоть какую жену, чем никакой вовсе.

— А… а как вообще? — вкрадчиво поинтересовалась Сузи.

Шано пожала плечами и промолчала, а Сузи не стала настаивать.

Так, молча, они и проехали остаток пути. Только уже на подъезде к Старому мосту, Шано вдруг спросила со вздохом:

— Слушай, Сузи, так ведь просто не бывает, да? Может, это какие чары?

— Разное в жизни бывает, — ответила Сузи. Ей захотелось чуть расшевелить загрустившую подругу: — Иногда бывает и вовсе такое, чего просто быть не может. Я вот однажды, не поверишь, летала под полуденным солнцем в карете, запряженной парой драконов… А это более невероятно, чем столкновение Земли с кометой! Настоящих ездовых драконов, знаешь ли, куда меньше, чем комет.

Шано поглядела на подругу и сказала:

— Я бы ни за что не призналась в том, что летала на драконах. Могут неправильно понять.

— Тебе можно, — отозвалась Сузи. — Ты поймешь правильно.

Они снова помолчали, потом Шано произнесла как-то неуверенно:

— Кстати, о драконах… — и снова замолкла.

— Да? — подбодрила ее Сузи, думая, что подруга собирается пошутить: — Что там о драконах?

— Это не совсем о драконах, — тихо и серьезно сказала Шано. — Просто я тоже летала… Давно, в детстве…

— Ну, — сказала Сузи нейтрально, — в детстве все летают.

— Но не все, — вздохнула Шано, — летают по-настоящему.

ЭПИЗОД ШЕСТОЙ: ШАНО ШЕВАЛЬЕР

ОТЗВУК НЕБЕСНОЙ ОХОТЫ[2]

Мурги (Латыш. Murgi) — воздушные духи и духи умерших; так же называли бред, фантастические видения у больных.

Энциклопедия «Мифы народов мира». Т.1

1

Майк вернулся под утро и, войдя в комнату, подумал, что ошибся дверью.

Все квартиры в этом доме выглядели одинаково — вероятно, домовладелец оптом купил партию мебели и оптом же закупил обои, занавески, половики и прочее. Однако небогатый скарб Майка красовался на месте, стало быть, ошибки не было. Где же, в таком случае, тот порядок, который он навел перед уходом?

Занавеска, наполовину оторванная от струны, задрана на шкаф, половик смят в гармошку, под окном — лужа. Ну, с лужей ясно — оставил окно открытым, а ночью была гроза. Сейчас она уходила на север вслед за порывистым ветром, который, должно быть, и натворил все это.

Майк вздохнул, сходил за тряпкой и принялся стирать воду с подоконника, но тут же остановился, озадаченный: светлая тряпка окрасилась розовым. Майк присмотрелся к подоконнику. Кровь? Он огляделся, потом присел возле лужи на полу. Да, дождевая вода явно разбавлена чем-то красным. Майк ткнул пальцем в одно из темных пятен, растер, поднес к глазам, даже лизнул.

Кровь! Самая настоящая кровь!..

Майк снова огляделся. Комната была слишком мала, чтобы в ней можно было спрятаться. В туалете он только что брал тряпку. Может, в шкафу? Майк с некоторой опаской потянул на себя створки — ничего, кроме старых брюк и стопки белья. Под кроватью? Под нее человеку нипочем не втиснуться. Но Майк все-таки присел на корточки и заглянул в пыльную темноту.

Точно — здесь!

Присмотревшись, Майк различил детское тельце.

— Э-эй… — тихонько позвал Майк.

Ребенок не шевельнулся. Было непонятно, мальчик это или девочка; Майку видны были только яркие фланелевые штанишки и маленькие босые ступни. Грязноватые несколько странно: влажные шлепки грязи, но не земли, а… цемента и мокрой штукатурки.

Майк осторожно протянул руку и взялся за щиколотку, но ребенок не вскрикнул, как можно было ожидать, не попытался поджать ногу. Майку даже подумалось, уж не труп ли он тащит из-под кровати — холодная кожа, мокрая, в пятнах крови и грязи одежда и, наконец, бледное, без кровинки лицо с короткими всклокоченными волосами…

Только трупа ему тут не хватало!

Но пульс, слава богу, бился, и Майк, бережно обернув свою находку курткой, понес ее вниз, где был телефон.

Четырьмя этажами ниже он кое-что сообразил и тут же споткнулся на ровном месте. Кое-как удержавшись на ногах, он прислонился спиной к стене и замер.

Ребенок никак не мог попасть к нему через окно: рядом не было ни окон, ни балконов, ни карнизов, ничего мало-мальски пригодного для того, чтобы добраться до окна его мансарды — только гладкая стена. А забраться на покатую крышу, чтобы оттуда спуститься по веревке — только это и пришло в голову Майку, — хватит ли детских сил? А на крыше ребенок как оказался?

Приняв наконец решение, Майк вышел из дома и из ближайшего автомата — беспокоить соседей не было никакого желания, да и ни к чему ему лишние разговоры — позвонил в полицию.

Пока Майк ждал машину, он все держал в руках свой сверток, боясь даже поглядеть, мальчик это или девочка.

Машина подъехала через пару минут.

— Я думаю, ребята, его в больницу надо везти, — сказал Майк, передавая полицейским свою странную находку.

Полицейский молча принял ребенка, чуть приподнял край куртки и крякнул.

— А ты кто… ему? — спросил второй. — Брат?

— Да никто. Вот здесь нашел, — Майк махнул рукой в тень у стены.

Первый полицейский поднял глаза на Майка и, судя по чуть изменившемуся прищуру холодных глаз, узнал.

— Микаэль Кушлер? — спросил он жестко. — А ну, Максимен, живо его в машину!

Майк безропотно полез в машину. Так ведь и знал, что без неприятностей не обойдется…

В общем, день был безнадежно потерян.

В этом тихом, почти пригородном районе Корисы редко случалось что-нибудь серьезнее квартирных краж или супружеских потасовок, так что израненная девочка на вид лет семи вызвала в местном полицейском участке настоящий переполох. Дурная репутация Майка сыграла с ним в очередной раз злую шутку; его допрашивали битых три часа, припоминали все старые грехи и грозили тюрьмой, если он не скажет правды. Майк уже начал склоняться к мысли, что не миновать ему срока за похищение, а то и — при таком-то везении — за изнасилование малолетки, как вдруг ближе к полудню его оставили в покое.

Один из полицейских принес ему в камеру бутерброды и кофе. Перекусив, Майк задремал — бессонная ночь и дневные допросы изрядно утомили его. Но отдохнуть не удалось: в три часа его растолкали и начали допрашивать по второму кругу. Теперь главным был старший инспектор Коэн из Главного полицейского управления; Майк знал его, хотя, слава богу, близко с ним не общался — Коэн работал в группе по расследованию убийств и тяжких преступлений. Сценарий допроса тоже изменился: прежде полицейские интересовались, откуда Майк увел девочку; Коэн же допытывался, как Майк провел предыдущий вечер. Алиби? Алиби у Майка было, хотя и небезупречное: весь вечер он слонялся по пивным и бильярдным, зато не меньше ста человек могли подтвердить, что Микаэль Кушлер — он же Майк Касслер — искал по кабакам некоего Рири Дюруа. В бильярдной «У Леона» он нашел означенного Рири Дюруа и устроил скандал с мордобоем, а когда их обоих выставили вон, изъял из карманов избитого Дюруа сто двадцать крон и пять баксов и отправился к небезызвестной Лизи-Румяные Щечки.

Коэн не был занудой: когда Майк откровенно поведал ему свои вчерашние приключения, он даже не стал записывать имена свидетелей, которые могли бы подтвердить алиби. Он устало слушал, корябая на бумаге небрежный график перемещений Майка по кабакам, кабачкам и прочим забегаловкам, и чашку за чашкой пил дрянной растворимый кофе.

— Да что случилось-то, шеф? — рискнул наконец спросить Майк. — Девчушка умерла?

— А? — Коэн очнулся от своих дум. — Нет, с девочкой все в порядке. Она спит.

— Группа расследования убийств теперь занимается и розыском детей?

Коэн ничего не ответил. Он почетче отчеркнул временную шкалу на своем графике, склонил голову к плечу, рассмотрел повнимательнее, потом аккуратно сложил листок и сунул в карман куртки.

— Ладно, Майк, пойдем посмотрим, где ты ее нашел.

По его тону Майк с облегчением понял, что более не является главным подозреваемым, и у него сразу возникло желание послать старшего инспектора ко всем чертям. Но это было бы неразумно, более того — глупо. И он поехал с Коэном к своему дому.

Коэн с кислой миной осмотрел тротуар в том месте, где указал Майк.

— Дождь, — пробормотал он с отвращением. — Следов, конечно, нет.

— Шутить изволите, шеф? — Майк усмехнулся. — Тут, разумеется, не моют тротуар с мылом, не тот район, знаете ли, но каждый день метут на совесть.

Коэн поднял безнадежный взгляд на расцвеченные предзакатным золотом далекие облака и произнес задумчиво:

— Э-э-э… а далеко отсюда до озера Сент-Этьен?

— По прямой — километра три, — отозвался Майк. — А если по шоссе и по улицам, так и все семь. — Он выписал в воздухе неопределенную закорючку и добавил: — Это если через Болотный мост, но его, говорят, на ремонт закрыли.

Инспектор принял это к сведению и замер — не то задумался, не то задремал с открытыми глазами. Майк полагал, что Коэн захочет побывать у него в гостях, но тот, словно вдруг пробудившись, спросил, где тут станция метро, и поспешно удалился в указанном направлении.

Майк смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за углом, а затем, хотя больше всего хотелось лечь поспать, отправился в ближайшее кафе почитать свежую газету и посмотреть новости по телевизору.

Слова «озеро Сент-Этьен» попались ему на глаза, едва он открыл страницу уголовной хроники: влюбленная норвежская парочка, остановившаяся в кемпинге у озера Сент-Этьен, купаясь на рассвете, обнаружила труп молодого мужчины. Неизвестный получил семнадцать ножевых ран, причем каждая была смертельной. Личность погибшего выясняется. И никакого упоминания о пропавшей девочке семи-восьми лет.

Майк дождался девятичасового выпуска новостей. И не зря — первый сюжет был о «Бойне на озере Сент-Этьен», как назвал это диктор.

Да, все началось с того, что молодожены, надумавшие романтически встретить зорьку, обнаружили на мелководье обезображенный труп мужчины лет тридцати с небольшим. Было высказано предположение, что жертвой стал один из обитателей кемпинга, однако администратор не смог опознать неизвестного, хотя и припомнил несколько постояльцев, которые по возрасту и внешним данным походили на погибшего. Немедленно был нарушен утренний покой еще четырех обитателей кемпинга, а в пятом домике, сколько ни стучали администратор и полиция, никто не отзывался. Дверь открыли запасным ключом — и к трупу на озере добавилось еще три мертвых тела: молодая женщина и трехлетний малыш лежали в проходе между кроватями, а в постели у окна полусидел, откинувшись на стенку, мальчик лет шести. Женщина и старший мальчик были застрелены, малышу перерезали горло, а мужчина был едва ли не разрезан на куски.

Бесстрастный взгляд камеры скользил по комнатке, задерживаясь на распростертых телах, лица которых были искусственно замутнены, и Майк понял, почему старший инспектор Коэн связал девочку-найденыша с «бойней на озере Сент-Этьен» — на старшем мальчике были точно такие же фланелевые штанишки с ярким рисунком.

Свидетелей не оказалось; никто не слышал ни выстрелов, ни криков. К тому же именно с двенадцати до половины первого ночи, когда, по заключению эксперта, были убиты эти люди, над кемпингом бушевала гроза, и за раскатами грома и визгом девиц из гулявшей по соседству компании трудно было расслышать что-то еще.

Репортеры отметили странную деталь: в такой поздний час дети не спали.

Дело было кровавое, грязное, громкое даже для большой страны, не то что для маленькой тихой Северингии, и Майк Касслер вляпался в него по самые уши, потому что какому-то подонку взбрело в голову подкинуть несчастную израненную девчонку к нему в квартиру.

О господи! Квартира! Майк похолодел. Каким же он был идиотом, когда рассказывал полицейским басни о том, что нашел девочку на улице — а у самого в комнате кавардак и потеки детской крови…

Он бросил на столик деньги и чуть не бегом бросился домой. У подъезда остановился. Квартира вдруг представилась ему ловушкой, из которой одна дорога — в тюрьму.

«Не паникуй! — уговаривал он себя. — В полиции ведь не спрашивали, что я делал в этом районе, и адрес я назвал другой». Благоразумие подсказывало отправиться именно по тому адресу, что был назван в полиции, но тут же нашептывало, что дождевая вода с кровью просочится этажом ниже, соседи вызовут домовладельца, тот вскроет дверь, увидит кровавые пятна и… Он поднялся к себе на пятый этаж, отпер дверь и застыл, не решаясь ни войти, ни убежать. У стены в расслабленной позе сидел в старом кресле Коэн и, казалось, дремал.

Молчание длилось несколько долгих секунд.

— Итак, Кушлер, где же вы нашли девочку? — не меняя позы, выговорил наконец Коэн.

Майк прошел в комнату, захлопнул за собой дверь, упал на стул напротив Коэна и сказал:

— А-а, плевать! Хотите верьте, хотите — нет! Дело было так…

2

Убийства на озере Сент-Этьен так и остались нераскрытыми. Не удалось найти преступников, не удалось определить мотив, ни даже установить личности погибших. Французские паспорта на имена Мариуса и Жанны Дюрок казались настоящими, но полиция Бордо сообщила, что Мариус и Жанна Дюрок преспокойно живут себе на улице Гюго и могут показать паспорта с точно такими номерами, а кроме документов, их личности могут подтвердить десятки соседей, знающих их едва ли не с пеленок.

Девочка, единственная оставшаяся в живых, молчала; не сказала даже, как ее зовут и сколько ей лет. В конце концов ее определили в приют и дали фамилию в честь Георга Шевальера, чьим именем называлась улица, на которой ее якобы нашел Майк Касслер. В приют ее принимали сестра Сандра и сестра Лузия, поэтому окрестили ее именами этих благочестивых невест Христовых.

Майк Касслер почему-то чувствовал себя обязанным заботиться о девочке и раз в месяц наведывался в приют с нехитрыми гостинцами. Свидания проходили в присутствии одной из сестер-воспитательниц. Майк неловко выкладывал на стол игрушки и лакомства, а девочка неизменно молчала, равнодушно глядя в пол.

Но через полгода Майк попался и сел в тюрьму за мелкий шантаж. Писать девочке письма он стеснялся, ограничивался открытками, в которых поздравлял то с Рождеством, то с Новым годом, то с Пасхой, а то с именинами — днями святых Сандры и Лузии.

3

В свои двенадцать лет Занни Шевальер была сущим исчадием ада, хотя по внешности ее ничего такого сказать было нельзя. За последние два года она заметно подросла и приобрела подростковую угловатость, но волосы ее остались на диво светлыми и пушистыми, и ангельски-невинным оставался ясный взор светло-карих глаз — хоть святую с нее пиши.

Когда-то воспитательницы пытались добиться от Занни хоть слова, а сейчас они были бы рады, если бы она замолчала. Ее ложь была изощренной, безупречно правдоподобной — и совершенно бескорыстной. Она сеяла вокруг себя дрязги и неприязнь, что называется, из любви к искусству. Сестры-воспитательницы не уставали дивиться: за что эта невинная девочка так ненавидит всех и вся? Впрочем, тут же припоминали, как она появилась в приюте, грустно вздыхали и смиренно крестились.

Несколько раз ее брали на воспитание в семьи, но быстро, самое большее через полгода, возвращали, жалуясь сестрам, что стоило Занни появиться в семье, как атмосфера становилась невыносимой: вспыхивали склоки, начинались скандалы, семья оказывалась на грани развала. Все попытки выяснить причину ее ненависти разбивались о невинный удивленный взгляд, как бы вопрошающий: «А что, разве я сказала что-то не так?»

Сама Занни предпочитала одиночество. В приюте у нее были свои потайные местечки, куда она пряталась от назойливой опеки сестер-воспитательниц. Ее не останавливали ни грязь, ни темнота, ни мыши, ни пауки; негодование воспитательниц при виде одежды, вываленной в пыли и паутине, тоже мало ее трогало — Занни ничего не боялась.

Точнее, почти ничего, потому что панически, всем своим существом, Занни боялась высоты. Она прекрасно понимала, что смешно бояться высоты так, как боится она: с колотящимся сердцем стоять на табуретке, доставая что-то с верхней полки шкафа, с зажмуренными глазами проходить по мостикам в парке, каждую секунду опасаясь, что кто-нибудь толкнет и она, потеряв равновесие, свалится за перила. Конечно же, все это было смешно, но Занни не смеялась и не допускала, чтобы над ней смеялись другие. Она тщательно избегала ситуаций, в которых могла бы выдать свой страх, а ее слава неуживчивой, капризной и даже скандальной особы помогала маскировать эту неподвластную разуму фобию.

Мосты ей снились. Пешеходные и автомобильные, каменные и железобетонные, арочные и висячие — неизменно высоко вознесенные над водой или бездонной пропастью, они вдруг начинали рассыпаться у нее под ногами: огромные куски бетона падали вниз, и Занни начинала падать следом. Но только начинала, потому что сразу же просыпалась. Но во снах она высоты не боялась. Ступая на очередной мост, Занни с интересом и удовольствием смотрела вокруг — на солнечный простор, на зеленые кроны деревьев внизу — и голова не кружилась, и не надо было унимать дрожь в ногах, не надо было бояться, что высота вдруг властно поманит шагнуть в пустоту… Нет, безмятежными и прозрачными были сны до той самой секунды, пока мост под ногами не начинал крошиться…

В один из летних дней Занни валялась на травке в саду приюта и размышляла о том, как приучить себя не бояться высоты. Можно, например, каждый день выбираться через чердачное окно на крышу, сидеть там, прижимаясь спиной к надежной стенке и привыкая к виду окрестностей внизу.

Тут, как назло, появилась сестра-воспитательница. Она с ходу начала выговаривать за испачканную одежку, а уж потом сообщила, что к Занни пришел посетитель.

— Новые родители? — вздохнула Занни.

— Нет, — поджала губы сестра-воспитательница.

Круг гостей у Занни был невелик: дамы из комиссии по надзору, детский психолог и старший инспектор Коэн. Впрочем, его, пожалуй, можно было и не считать — он появлялся не чаще раза в год, обычно под Рождество. Коэн стойко переносил ее неприязнь, все еще надеясь, что она проговорится о том, что случилось на озере Сент-Этьен. В прошлый раз Занни под видом воспоминаний наплела ему всякой чепухи, в которую он вряд ли поверил. Было куда интереснее, когда он рассказывал о криминалистике, но в прошлое Рождество Занни так и не удалось разговорить инспектора на эту тему.

Беседы с дамой из надзора были скучнее, хотя в свое время Занни изрядно поразвлекалась, с робким, запуганным видом сообщая разные гадости о сестрах-воспитательницах. Но, к немалому разочарованию Занни, чиновник, которому потрясенная дама пересказала всю эту чушь, оказался достаточно здравомыслящим и не поверил ни единому слову. После тонкого и деликатного внутреннего дознания за Занни закрепилась репутация злобной лгуньи. На ошибках учатся, и Занни сообразила, хоть и несколько запоздало, что лгать надо не так, чтобы верили дураки, а так, чтобы поверили умные, и клевета ее стала изощреннее.

А вот с психологом следовало быть поосторожнее: он ведь на этих штучках собаку съел, и опыта у него было побольше, чем у Занни, которая осваивала психологию методом проб и ошибок. Она быстро поняла, что врать ему бессмысленно, и вернулась к своей прежней тактике «молчи и выжидай». Психолога это смущало мало; он легкомысленно болтал с ней, а порой предлагал разные хитрые игры. Вот в играх-то и были всякие ловушки; Занни это сразу раскусила и стала играть по своим правилам. Дает он скажем, листочек с кляксами и спрашивает, на что кляксы похожи, — Занни честно отвечает: «На кляксы». Он объясняет, что в кляксах, при некотором воображении, можно узнать слона или крокодила. Занни поднимает ясный взор к облакам и молчит. Потом, когда психолог уже теряет надежду узнать, на что похожа клякса, Занни вдруг опускает взгляд на листок и роняет: «На слона». Он, бедолага, уже думает, что Занни капитулировала, но она и на втором листке видит слона, и на третьем, и на четвертом… а потом снова надолго замолкает. А однажды психолог дал стопку карточек с вопросами и попросил разложить по ответам: «да» — направо, «нет» — налево. Занни добросовестно читала вопросы и отвечала. В итоге четные карточки почему-то оказывались справа, а нечетные — слева.

Однако игры с психологом быстро утомляли. Хорошо бы сегодня пришла дама из надзора. А еще лучше — старший инспектор Коэн.

Но не было ни психолога, ни дамы из надзора, ни — увы! — старшего инспектора Коэна. Был щуплый невзрачный человек, лицо которого показалось Занни знакомым. Она напряглась, насторожилась. На глазах вдруг выступили слезы.

— Занни, что с тобой?! — встревожился посетитель.

— Кто ты такой? — требовательно спросила девочка.

— Я Майк, — объяснил он. — Помнишь, я нашел тебя на улице Шевальер…

Занни терпеливо выслушала его сбивчивый рассказ и даже, кажется, смутно что-то припомнила.

— А, так это ты мне открытки присылаешь? — сказала она, успокаиваясь.

— Да, я. Никак не мог, понимаешь, раньше тебя навестить… Ну, то я был занят, то потом тебя в семью отдавали…

Он неловко замолчал и начал выгружать из сумки конфеты, печенье, булочки, фрукты, большую коробку с куклой.

— Я в куклы не играю, — сообщила Занни. — Я уже взрослая.

Он огорчился. Было видно, что он представления не имеет, что нужно дарить двенадцатилетним девочкам, и все эти куклы-конфеты купил просто потому, что так принято… зато от чистого сердца. Занни даже пожалела его — распаковала куклу, подержала в руках.

— О какая красивая, — со сладкой улыбкой промолвила она. — У меня никогда такой не было.

Она лгала — бывали у нее куклы и получше этой. Однако гость был такой забавный, что стоило немного подбодрить его.

— Тебе нравится? — с радостной надеждой спросил Майк.

— Конечно! Я же сказала! — ловко изображая искренность, закивала Занни. — А конфеты вкусные?

— Фрукты в шоколаде, — проговорил Майк, протягивая коробку.

— Я их очень люблю, — объявила Занни, развязывая ленточку. — А миндаль в шоколаде там есть?

— Да, кажется, — неуверенно ответил Майк.

Занни открыла коробку, выбрала конфету с миндалем и протянула коробку Майку. Тот неловко тоже выбрал. Занни пошла с коробкой к воспитательнице, надзиравшей за встречей, сделала книксен, как благовоспитанная девочка, и предложила:

— Пожалуйста, угощайтесь, сестра Алиция.

Воспитательница взяла конфету, поблагодарила. Зная каверзный характер негодной девчонки, монахиня заранее сочувствовала посетителю — Занни наверняка затевала очередную жестокую шутку. Следовало бы предупредить Майка, и сестра хотела, улучив момент, тихо сказать ему об этом, но Занни уже кое-что понимала в психологии, поэтому сложила подарки в кучу и повела Майка гулять в парк.

Парк при приюте был старинный, взращенный не одним поколением садовников. В прошлые столетия по его аллеям чинно прогуливались благочестивые сестры, зорко присматривая за пансионерками, порученными их попечению. В те времена здесь проживало около полусотни юных девиц, которым прививались навыки, необходимые для достойного замужества. Однако мировые войны и последовавшие за ними перемены затронули даже патриархальную Северингию, и в монастыре расположился сиротский приют.

Занни знала в парке уйму укромных местечек, но гулять с Майком она вышла на главную аллею, окруженную ухоженным газоном и просматривающуюся насквозь. Майк чувствовал себя неуверенно; прошли годы, и маленькая девочка превратилась в подростка, а как обращаться с подростками, особенно с девочками, Майк не имел ни малейшего представления. Он покорно шел рядом с Занни, ведомый за руку, и отвечал на ее вежливые вопросы. О своем основном занятии, не вполне законном, а потому хоть и приносящем определенный доход, но порой приводящем его в тюрьму, Майк не упоминал, рассказывал о случайных заработках, об улице, на которой живет, о своей квартире.

Он даже немного увлекся, оттаял и заулыбался. А когда Занни заинтересовалась тем, что он живет прямо при въезде на Большой Корисский мост и, возвращаясь домой, почти каждую ночь проходит по нему, Майк охотно и даже увлеченно описал и сам Большой мост, и изгиб его старинного, еще булыжником мощенного горба, и старинного литья решетки, и вид, открывающийся с моста ночью…

Мосты вообще занимали Занни, а когда она услышала, что ночью, когда по всему городу зажигаются огни, высоты моста совсем не чувствуешь, и кажется, будто он лежит прямо на воде, потому что самой реки не видно, а видны только отраженные в ней огни, девочку это буквально зачаровало. Некая новая мысль овладевала ею все назойливее, и лишь привычная раздвоенность — в голове вертится одно, а губы говорят другое — помогла ей вежливо попрощаться с Майком, пригласить его заходить почаще и помахать ему вслед из-под арки ворот.

Вот теперь можно было и поразмыслить.

4

Занни опасалась, что автобус опоздает, и придется простоять на остановке лишних несколько минут, а ей и так было неуютно торчать у всех на виду — в любой момент рядом могла появиться воспитательница, схватить железной рукой — и откуда только у монахинь такая хватка? — и потащить обратно, в приют.

Но автобус подошел вовремя, в ту самую минуту, когда Занни подошла к остановке, и она поспешно шмыгнула в открывшуюся дверь. Водитель, седой худощавый дядька, принял деньги и спросил:

— А не слишком ли поздно тебе так далеко ехать?

Был уже десятый час вечера, время совсем не детское, но Занни спокойно и с улыбкой выдала заранее придуманную версию:

— А я как раз и еду домой, — улыбнулась она. — Я опоздала на восьмичасовой рейс.

— Твои родители, наверное, волнуются, — укорил водитель. — Позвонила бы ты… Я подожду.

— Я уже позвонила, — сообщила Занни, устремив на водителя чистый безгрешный взгляд. Это всегда срабатывало, сработало и сейчас.

Она выбрала место впереди справа. Сквозь лобовое стекло она видела дорогу ничуть не хуже, чем водитель; к тому же смотреть вперед было куда интереснее, чем, кривя шею, пялиться в боковое окно.

Солнце уже село, наступили долгие сумерки. Занни рассчитала, что к тому времени, когда автобус въедет в город и высадит ее у Большого моста, темнота как раз сгустится и наступит настоящая ночь.

Водитель время от времени искоса посматривал на нее. Возможно, у водителя были дети, а может, даже и внуки ее возраста. Во всяком случае, его всерьез волновало, ждут ли девочку на остановке — в ночное время детям не стоит ходить по улицам без взрослых.

Занни чувствовала и правильно истолковала этот его интерес. Однако она неплохо подготовилась к этой прогулке, изучив по плану города район, который объявила своим домом. Да и беседы с психологом не прошли даром. Поэтому, ощутив на себе очередной внимательный взгляд водителя, она улыбнулась ему и весело сообщила:

— У вас остановка через два дома после нашего. Как с моста съезжаете, так первый дом — это наш.

В ответ водитель молча кивнул.

Пригороды незаметно сменились городскими домами, дорога перетекла в улицу, вокруг прибавилось огней и автомобилей. Водитель перестал отвлекаться на нее, тем более что здесь, в городе, оказывается, недавно прошел дождь — асфальт блестел и умножал огни.

Припоминая карту и схему автобусного маршрута, Занни угадывала, по каким улицам они едут. По мере приближения к Большому мосту ее начало познабливать — мелкая дрожь против воли овладевала телом. Напряжение, которое она таила в себе последние четыре дня, теперь просилось наружу.

Однако поездка по мосту, как ни странно, не произвела на нее того впечатления, какого она ожидала — автобус шел во втором ряду, а в первом, колесо в колесо, шел такой же автобус и загораживал весь вид. Занни повернулась налево, но мост был очень широк, и реки она не увидела.

От волнения она чуть не забыла, какой адрес назвала водителю, и вскочила с места лишь тогда, когда он притормозил за два дома до остановки.

— Вот, — сказал он, — доставил прямо к подъезду.

— Ой, спасибо, — старательно изображая благодарность, пролепетала она и указала на освещенные окна во втором этаже. — А вот и наше окошко! Спасибо вам, до свидания!

Она выскочила из автобуса и побежала через тротуар. Но водитель не тронулся с места, пока не убедился, что она звонит в дверь.

На картонке, приколотой около звонка, который нажимала Занни, было небрежно накорябано «Майк Касслер». Занни надеялась, что его не окажется дома. Так и вышло — никто не отозвался.

Она оглянулась. Автобус был уже далеко, и улица казалось пустынной. Занни куда больше понравилось бы, будь тут побольше народу. Не то чтобы она всерьез опасалась нападения, но ведь дураков на свете много. Вечерами в спальне девчонки рассказывали друг дружке разные ужасные «случаи из жизни» и при этом много врали, конечно. Занни и сама привирала, но мало ли кто может прицепиться к одинокой девчонке посреди ночного города? На этот случай она запаслась оружием — в сумочке лежала фунтовая консервная банка сгущенки. Занни накрутила длинные ремешки сумки вокруг запястья, чуть крутанула рукой. Силы в девчоночьей руке маловато, но в обороне не сила главное, а умение. И быстрые ноги.

Она остановилась у светофора, пережидая, пока автомобили с моста свернут к спуску на набережную, и, когда загорелся зеленый сигнал, перешла улицу.

Мост полого уходил вверх, перегибался над серединой реки и спускался к площади Принцессы Виллеймы. Занни шла по кромке тротуара у самой проезжей части и смотрела под ноги, изо всех сил удерживаясь, чтобы не глянуть хоть краешком глаза влево, за перила. Рано еще. Уж если заглядывать, так только на середине моста, в самой высокой точке.

Середину она чуть не прошла — на мосту так мало ориентиров, — но что-то подсказало, что здесь и надо остановиться. Она встала как вкопанная, качнулась, прижала руку к бешено бьющемуся сердцу и шагнула влево. Взгляд опередил движение — Занни увидела черный провал, приглушенный блеск внизу и множество качающихся огоньков. Только непонятно было, какие огни настоящие, а какие — всего лишь отражения.

Занни обеими руками вцепилась в перила. Майк соврал. Мост вовсе не казался лежащим на воде — он висел в черноте, полной разноцветных огней.

И в то же время Майк сказал чистую правду — высота не ощущалась. Ее просто не было. Она не кружила голову, она не сдавливала сердце, была где-то рядом, но не здесь.

Темнота манила. Занни наклонилась вперед, приподнялась на цыпочки, перегнулась через перила.

— Э-эй! — тихонько позвала она нечто неведомое, таящееся в темноте.

Почему-то она знала, что там, в темноте, кто-то есть, слышит ее, и еще она знала, что темнота эта — густая, плотная, как вода, и что в ней, как в воде, можно плавать. Занни всей кожей ощутила, как погружается в темноту, по коже пробежал холодок…

И вдруг — резкая боль, рывок, разрывающий уши рев…

Впрочем, ничего этого на самом деле не было — ни боли, ни звука, а рывок, хоть и был энергичным, но кожу с тела не сорвал.

— Ты что? — бессмысленно спрашивал сиплый голос. — Ты что?..

Голова Занни моталась — кто-то, появившийся так некстати, тряс ее, держа за плечи.

— Не надо… — пролепетала она.

Боль исчезала. Это была скорее какая-то психическая боль, не телесная, однако свет ночных фонарей все еще казался таким ослепительным, что обжигал глаза. К горлу подступила тошнота.

— Ты что это задумала?! — прорвалось, наконец, у человека, вытащившего ее из-за перил.

Занни подняла на него мутные глаза.

— Майк? — узнала она. — Майк…

Он тоже узнал ее, охнул, выругался.

— Ты?! Откуда ты взялась? — потрясенно спросил он.

Она молчала. Не было слов, чтобы объяснить, что с ней творится.

— Боже мой, боже мой, дурочка, — растерянно бормотал Майк.

Какая-то машина, нарушая правила, развернулась и притормозила рядом с ними. Занни оглянулась.

Полиция!

— Какие-нибудь проблемы? — осведомился высунувшийся из машины патрульный.

Вид полицейского отрезвил Занни куда быстрее любой встряски. Она представила, как они выглядят со стороны, глазами полицейского: потрепанный пошатывающийся мужичок и бледная взъерошенная девчонка. Весьма подозрительная парочка.

Майк, растерявшись, молчал. Поняв, что от него сейчас не будет никакого толку, Занни проговорила, привычно наивно распахнув глаза и подавшись к Майку, будто испугалась патрульного:

— Нет. Мы просто идем домой.

Полицейский помолчал, соображая. Занни почти не видела его лица под черной тенью низко надвинутого козырька.

— И где вы живете? — спросил он наконец.

Занни назвала адрес. Полицейский повел козырьком в сторону Майка:

— Это далеко?

Майк, придя в себя, ткнул нетвердой рукой вперед:

— Да вон… первый дом.

— Ну-ну, — буркнул полицейский, — идите. Нечего посреди ночи на мосту торчать. — Его голова скрылась в машине.

Занни потянула Майка за рукав. Тот неуверенно оглянулся на патрульную машину и поплелся за ней. Машина не двинулась с места.

Отойдя на десяток шагов, Занни отчетливо произнесла:

— Па-ап, пойдем быстрее, я замерзла!

Майк прибавил шагу, для большей убедительности обхватив девочку за плечи и прижав к себе — она и в самом деле заметно дрожала.

Перед спуском на набережную Занни оглянулась. Машина все еще стояла на месте. Занни придержала Майка на тротуаре, пока не зажегся зеленый свет, и потащила через дорогу. В нескольких шагах от дома она выскользнула из-под его руки и громко сказала:

— Доставай ключи!

Пока Майк копался в карманах, Занни украдкой оглянулась еще раз. Машина медленно приближалась — полицейские явно ждали, когда они зайдут в дом. «Проверяют», — подумала она как-то отстрано.

Наконец Майк открыл дверь. Занни поспешно шмыгнула внутрь и успокоилась только тогда, когда услышала, что машина прошелестела мимо подъезда.

Майк зажег свет на лестнице, и они, торопясь, взобрались по крутым ступеням на третий этаж. Свет погас быстрее, чем Майк успел отпереть квартиру. Он чертыхнулся и открыл замок на ощупь.

На лестнице они молчали, но в квартире Майк, едва заперев за собой дверь, громко спросил:

— Ну, и что же это все означает?

Занни молча прошла в глубь комнаты, бросила по дороге свою сумочку на кушетку, без стеснения заглянула в холодильник.

— Пиво, — отметила она. — А у тебя нет сока или колы?

— Нету! — зло буркнул Майк, проходя в комнату. — Пей вон воду из-под крана!

Занни еще раз повела носом вдоль полок. Пустовато. Кофе, правда, имеется. Она подхватила банку и по-хозяйски направилась в кухонный закуток; зажгла газ. Краем глаза она следила за Майком. Вот он подошел к холодильнику, достал початую бутылку анисовой. Отхлебнул, не утруждая себя поисками стакана. Дрожащими руками сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Жадно затянулся. Похоже, ему полегчало. Несколько минут он сидел в убогом колченогом кресле, тупо глядя в стену, а за тонкой перегородкой слышалось деловитое постукивание, позвякивание, звуки льющейся воды и шипение закипающего кофейника.

— Ты кофе будешь? — донесся голос Занни.

— Господи! Какой там, к чертям собачьим, кофе, — устало проговорил Майк.

— Ну, как знаешь.

Она появилась из-за перегородки с надтреснутой чашкой в руке. Хлопоты по хозяйству, похоже, несколько привели ее в чувство — во всяком случае, руки у нее не дрожали.

— Детям кофе вреден, — буркнул Майк. — Особенно на ночь.

— Ничего, разок можно, — ответила она. Помешала в чашке ложечкой и отпила глоток. — Расскажи, как все было.

— Что?! — Майка будто током ударило. — Это я тебе должен рассказывать?

Занни пожала плечами.

— Мне-то и вовсе говорить нечего. Я стояла на мосту, смотрела вниз, на огни и воду. И все.

— Все?! — взвился Майк. — Дурочка! Я стащил тебя с перил! Ты же хотела вниз спрыгнуть!

— Нет! — крикнула Занни.

Спокойствие оказалось напускным, хрупким, как стекло. Она резко взмахнула рукой, и кофе выплеснулся на пол и на джинсики. Теперь у нее дрожали и руки и губы.

— Я никуда не хотела прыгать! Я не самоубийца!!!

— Не ори, — резко оборвал ее Майк. — Соседи…

Занни будто поперхнулась криком. Остановилась, сжала в руке уже пустую чашку. Лицо ее было таким бледным, что казалось прозрачным, но глаза блестели.

— Я не хотела прыгать, — уже тихо повторила она и всхлипнула. — Я просто хотела посмотреть, как это: ночь и мост. Ведь ты сам мне рассказывал… Помнишь?

Майк, честно говоря, уже и не помнил, что он плел, когда навещал ее в приюте. Он только сейчас начал толком соображать, что случилось — девчушка с лучистыми глазами опять втравила его в какую-то малоприятную историю. Сам, черт побери, виноват! И надо что-то делать.

— Бывает, — вздохнул Майк. — Это высота виновата. Это как гипноз, понимаешь?

Он начал шарить в карманах, но, как назло, не нашел ни одной мелкой монетки.

— У тебя не будет десяти денье? — спросил он.

Занни послушно пошарила в карманах курточки, потом опомнилась, выпрямилась:

— Зачем тебе?

— Надо позвонить в приют, — объяснил Майк и, подняв глаза, увидел, как мгновенно изменилось ее лицо — оно стало враждебным.

Она молчала.

— Надо же сообщить им… Ну, где ты находишься, — сказал он неуверенно.

Ее проклятые лучистые глаза теперь светились укором.

— Да если я сдохну, они только вздохнут с облегчением, — проговорила она. Как сплюнула.

— Ты что-то не так понимаешь, — покачал головой Майк.

— Я все прекрасно понимаю, — упрямо мотнула головой Занни. — Не могу я больше! Сначала: «Занни ангелочек, Занни куколка»… потом — «Сущий дьявол!»… Характер у меня такой! — сказала она с вызовом. — Мне плохо от него! И другим тоже, — призналась она неожиданно для самой себя. Вздохнула: — Надо бы его поменять… Да только как? Характеры, они так легко не меняются.

Майк потянулся к бутылке, зачем-то взболтал.

В том, что случилось сегодня, было нечто противоестественное. Вроде бы ничего особенного — ну, сбежала девчонка из приюта, ну, гуляла по мосту, ну, голова закружилась. И за что только ему такая напасть! Тогда, в первый-то раз, пять лет назад, когда он нашел ее еле живую в своей, так сказать, «рабочей» квартире, из-за нее была куча неприятностей. И вот сейчас… Вот она стоит перед ним, расписывает свой ужасный характер — а у него по спине холодок: «Опасность! Опасность! Опасность!..» Только вот откуда опасность — непонятно.

Нервы?

— Ты мне кофе не сделаешь? — попросил он, со вздохом ставя бутылку анисовки на столик. Кофе для нервов не лучшее лекарство, но Майк надеялся, что Занни хотя бы на минуту замолчит и немного отвлечется.

Она и в самом деле замолчала на полуслове, глянула на свою пустую чашку, видно, вспомнила, что сама так и не выпила кофе.

— Ладно, — сказала она. — Только… только я что-то посуды у тебя не нашла. Есть еще чашка, но в ней окурки.

Она пошла за перегородку, стукнула дверцами кухонного шкафчика.

— О! Тут есть еще банка из-под джема, — послышался ее голос. — Ты в ней ничего ядовитого не держал? Я тебе в нее налью, а?

— Ладно, — с облегчением сказал он.

Из крана опять полилась вода — Занни, не доверяя чистоте банки, решила ее сполоснуть как следует.

— Почему бы тебе не сменить имя? — спросил он, когда Занни вынесла из-за перегородки кофейник и скудную посуду — чашечку да банку. — У вас там это вроде не возбраняется.

Занни устроилась на кушетке, а Майк так и остался сидеть в своем кресле — поближе к бутылке. Занни не расслышала и переспросила.

— Сменить имя, — повторил Майк. — Говорят, это сильно влияет на характер, я где-то читал. Вот мне, например, от рождения досталось имя Микаэль Кушлер. Скажи на милость, годится это имечко для путного человека? Сразу чудится деревенщина с граблями в руках и с соломой в волосах. А вот если прочитать на английский манер, получится — Майкл Касслер. Это уже что-то американское, энергичное, как из боевика.

Занни, похоже, вовсе не считала, что перемена имени помогла Майку переломить судьбу, но сама идея пришлась ей по вкусу.

— Ненавижу имя Занни, — сказала она с отвращением. — Но что еще придумать, если эти дуры-сестры дали мне такое жуткое имя? Сандра-Лузия — это ж рехнуться можно! Лузи, пожалуй, похуже Микаэля будет!

— Люси? — предложил Майк.

Занни фыркнула и отпила кофе.

— Э-э-э… Сэнди? — выдал Майк другой вариант.

Занни помотала головой.

— Сэнди Шевальер? Не звучит. Фамилию я менять не хочу. Он ведь неплохой дядька был, этот Георг Шевальер, в чью честь меня назвали.

— Георгина?

— Я ведь не цветочек и не в прошлом веке живу, — резонно возразила Занни.

Майк задумчиво прихлебывал кофе из банки.

— Я недавно кино смотрел, — вдруг сказал он. — Там одного типа звали Шано. Правда, он был сиамцем или что-то вроде того… — добавил он.

— Шано? — с интересом переспросила Занни. — Шано Шевальер… — проговорила она, будто пробуя на вкус. Оно мягко прокатилось по небу и легко соскользнуло с языка.

Она хотела поделиться впечатлением, но какой-то неясный шум за дверью, на лестнице, насторожил.

— Ты никого не ждешь? — спросила она Майка. — По-моему, за дверью кто-то стоит…

В этот момент дверь отскочила в сторону, выбитая мощным ударом, и Занни даже испугаться не успела, как в комнату ворвались полицейские.

5

Исчезновение девочки было замечено уже минут через двадцать. Еще полчаса ушло у сестер-воспитательниц на то, чтобы проверить все укромные местечки на территории приюта, где так любят прятаться дети; после этого сообщили в полицию. Полицейские прежде всего проверили, какие автобусные маршруты проходят рядом с приютом. Запросили диспетчеров; те в свою очередь запросили работающих в эту смену водителей — и автобус, в котором Занни добралась до центра Корисы, был обнаружен. Водитель описал место, где высадил девочку. Связались с полицейским участком, на территории которого находился указанный дом, объяснили ситуацию и дали приметы. Почти в это же время в участок позвонила какая-то престарелая желчная дама и потребовала утихомирить соседа сверху: он привел к себе девицу, а теперь они кричат друг на друга и даже, похоже, дерутся. Дама назвала адрес — тот самый дом, куда, по словам водителя, вошла девочка.

Патруль прибыл на место тихо, без сирен и мигалок. Терпеливо поджидавшая дама открыла дверь в подъезд и указала квартиру, в которой якобы была драка.

Но за дверью было тихо. Там разговаривали двое, но тон разговора был вполне мирным. Полицейские не могли разобрать слов, хотя один из голосов показался детским. Дверь вышибли, и глазам патрульных представились встрепанный помятый Майк, благоухающий дешевой анисовой водкой и не менее дрянным кофе, и тоненькая хрупкая девчушка с надтреснутой чашкой в руке. Чашку немедленно отобрали, жидкость из нее слили на предмет лабораторного исследования, Майк же мигом оказался в наручниках.

В просвете между фигурами полицейских то и дело мелькало злорадное лицо дамы в бигуди — ее розовое кимоно просто невозможно было оттеснить от двери. «Совращает малолеток!» — слышался ее торжествующий голос, так она комментировала ситуацию выглянувшим на шум соседям.

Занни пыталась протестовать, но ее попросту не слушали, а вскоре и вовсе увели вниз, посадили в машину и отвезли в участок. Здесь сопровождавшая ее женщина в форме замешкалась. Ей представлялось совершенно невозможным оставить девочку сидеть в компании задержанных пьяниц, наркоманов и проституток. Впрочем, эту проблему решили быстро: дежурный открыл дверь в кабинет начальника — его пока не было, но он вот-вот должен был подъехать.

Занни прошла в глубь кабинета и села в лейтенантское кресло; полицейская дама села в кресло напротив. Девочка настороженно оглянулась, потом, приняв решение, облизнула губы и обратилась к ней:

— Простите, мне хочется пить. У вас не найдется молока?

Женщина внимательно посмотрела на нее.

— Конечно, деточка, — сказала она, — сейчас принесу.

И вышла, не забыв запереть за собой дверь. Оставшись одна, Занни набрала нужный номер, быстро отыскав его в списке служебных телефонов под стеклом. Занни повезло — трубку подняли после второго гудка.

— Алло? Слушаю! — голос инспектора Коэна был бодр.

— Добрый вечер, я вас не разбудила, извините, что так поздно, это Занни Шевальер! — на едином дыхании выпалила Занни.

— Занни? — голос Коэна стал напряженным. — Что случилось?

— Я втянула Майка Касслера в жуткую историю, — невинно призналась Занни, одновременно поглядывая в просвет жалюзи на стеклянной двери кабинета. — Помогите ему, пожалуйста.

— Где ты, Занни? — голос Коэна был строг, но внушал спокойствие.

— В полицейском участке, — ответила она.

— Номер участка?

— Я не знаю… Это недалеко от Большого моста.

— Двадцать шестой, — понял Коэн. — Что вы там натворили?

Сквозь щели в жалюзи Занни увидела, что женщина-полицейский возвращается с пакетом в руке.

— Я не могу больше говорить, — быстро сказала она. — Пожалуйста, помогите!

Занни бросила трубку и отвернулась к полке с книгами. В глаза ей бросилось слово «малолетних». Занни подумала, что эта книга может относиться и к ней, сняла ее с полки. Но открыть не успела — щелкнул замок, и женщина вошла в кабинет.

— Вот молоко и булочки, — сказала она, ставя пакет на стол. — Через пятнадцать минут за тобой приедет сестра Жанна.

Занни кивнула, вынула из пакета бумажный пол-литровый кубик с молоком, надорвала зубами. Женщина предложила пластиковый стаканчик, но Занни предпочла пить прямо из упаковки.

— Когда меня будут допрашивать? — спросила Занни между двумя глотками.

— Завтра, — ответила женщина. — Точнее, уже сегодня утром. Тебе надо успокоиться и поспать.

— Я спокойна, — сказала Занни. — И я хотела бы, чтобы меня выслушали прямо сейчас.

— Сейчас никто не будет с тобой разговаривать, — наставительно сказала женщина. — Детей, выступающих в качестве потерпевших, можно допрашивать только в присутствии хотя бы одного из родителей, поручителя, детского психиатра или адвоката из комитета по надзору за правами несовершеннолетних.

— Моих родителей убили пять лет назад, — сказала Занни, жестко глядя на женщину. — На озере Сент-Этьен. Может, слыхали?

Женщина ахнула, и официальность полицейской служащей мигом сменилась неподдельным участием.

— Ах! А что убийцы? — спросила она. — Их поймали?

Занни только пожала плечами и замкнулась — так бывало с ней всегда, когда ее расспрашивали о том времени.

Она молча допила молоко, гадая, кто явится раньше: сестра Жанна или старший инспектор Коэн. Монахиня сразу потащит ее обратно в приют. Но Занни просто необходимо поговорить с Коэном — ведь иначе Майку могут предъявить бог весть какие обвинения. Занни решила: если монахиня появится раньше, придется устроить что-то вроде истерики. Утихомирят ее не сразу, какое-то время удастся выиграть, а там, глядишь, и Коэн появится.

Однако устраивать спектакль ей не пришлось — Коэн приехал первым. Но прежде чем он подошел к Занни, его перехватил один из полицейских и долго говорил с ним о чем-то. А тут и сестра Жанна подоспела. Ее тут же вовлекли в разговор, и по реакции монахини Занни поняла, что ей наговаривают разные ужасы.

Женщина, опекавшая Занни, отвлеклась на коллег и сестру Жанну. Занни решила, что не стоит туда пялиться, лучше проявить выдержку. Она опустила взгляд и, наконец, прочитала название книги, которую недавно сняла с полки. Это был сборник законов, касающийся прав малолетних. Занни подумала, взвесила книгу на руке и решительно засунула за ремень джинсов сзади, под куртку. Стало неудобно сидеть, и она распустила ремень на пару дырочек. Потом подошла к жалюзи и посмотрела в щель. Коэн покачивал головой. Похоже, ко всему, что ему рассказывали, он относился более чем скептически. Интересно, чего они ему такого наговорили?

Занни шумно вздохнула и решительно отрыла дверь.

— Ты куда?! — воскликнула женщина-полицейский.

Занни только махнула рукой и решительно вышла из кабинета.

— Добрый вечер, господин инспектор, — сказала она, подойдя прямиком к Коэну и игнорируя остальных. — Не знаю, что вам наговорили, но все было совсем не так.

— Ага, — у Коэна дерзко взлетели брови. — А как все было?

Местный полицейский деликатно кашлянул и произнес:

— Мы не имеем права допрашивать…

— Это не допрос, — перебил его Коэн. — Говори, Занни.

— Я сама сбежала из приюта, — сообщила Занни. — Майк случайно встретил меня. Увидел, что я совсем замерзла, и привел к себе домой. Он сварил мне кофе и как раз собрался сходить к автомату, чтобы позвонить в приют, а тут… — Она прервалась, выразительно глянула на полицейских и закончила: — Тут ворвались эти вот. Уж не знаю, чего они там себе навоображали. Может, решили, что Майк какой-нибудь маньяк?

— Именно так и решили, — кивнул Коэн.

У Занни не хватило слов, чтобы высказать переполнявшее ее презрение, — она просто выразительно фыркнула.

Коэн с интересом смотрел на девочку. Насколько он знал, это был первый случай, когда Занни решила кого-то защитить. Любопытно, чем это ей так понравился Майк? Или дело в том, что именно он ее нашел? А может, и вправду, как подозревал Коэн, в комнате Майка она тогда оказалась не случайно… Но ведь тщательнейшая проверка, проведенная после бойни на озере Сент-Этьен, не выявила никакой связи между Майком Касслером и семейством псевдо-Дюроков.

Коэну позвонили отсюда, из этого же участка, сразу же после звонка Занни и сообщили, что, возможно, задержан маньяк, который уже дважды нападал на малолетних. Коэн был бы только рад, если бы так оно и оказалось, — этот маньяк портил ему жизнь уже второй месяц. Но, предупрежденный звонком Занни, инспектор был почти наверняка уверен, что вся эта история лишь недоразумение.

Майка Касслера Коэн знал хорошо — никто чаще не умудрялся влипать в разные неприятности. В этом смысле Майк был своего рода феноменом. Вероятно, и в случае с Занни Шевальер сыграла роль его потрясающая невезучесть. Следовало, конечно, проверить его алиби на те два вечера, когда злодействовал маньяк, но инспектор был заранее уверен, что алиби у Майка есть — ведь он практически всегда околачивался в людных местах. Старшего инспектора Коэна интересовало другое.

Он взял Занни за руку и отвел в сторонку.

— Занни, — мягко сказал он, убедившись, что никто их не слышит, — то, что произошло сегодня… это как-то связано с тем, что случилось на озере Сент-Этьен?

— Никак, — отрезала Занни. Коэну даже показалось, что она слегка удивилась. — Что это вам в голову пришло?

Коэн помолчал.

— Ладно, — проговорил он. — Уже поздно, все устали. Отправляйся-ка ты спать.

Почему-то ему казалось, что Занни будет возражать. Но девочка лишь покладисто кивнула. Сестра Жанна крепко взяла ее за руку, Занни сказала в пространство «до свидания» и покорно последовала за монахиней к машине.

Коэн смотрел им вслед, пока они не отъехали, потом обернулся к сержанту:

— Вы что, всерьез намерены выдвинуть обвинение против Кушлера?

— Старая дура! — с чувством ответил тот.

6

…Ночи не было.

То есть не было никакой ночной тьмы. Вокруг были разлиты аметистовые сумерки; они, как клюквенное желе, налипли на город, глушили огни фонарей…

Гроза уходила на северо-восток; не было уже слышно раскатов грома, но зарницы еще временами блистали, освещая темные бока туч…

И где-то в этих тучах таилась страшная опасность. Гроза уходила — и вместе с грозой уходили силы.

Она висела над пропастью, вцепившись обеими руками в какой-то ржавый крюк, торчащий из кирпичной стены. Сил уже почти не оставалось, а воздух, еще недавно казавшийся плотным и надежным, как вода, с каждым мгновением становился все менее осязаемым, превращаясь в пустоту. Он уже не удерживал наливающееся свинцом тело, и когда онемевшие пальцы разожмутся, она просто соскользнет вдоль стены — и разобьется.

Она отчаянно заскребла босыми ногами по шершавой стене. Никакой опоры не было, хотя, когда она висела, вытянувшись в полный рост, ей казалось, что самыми кончиками пальцев она касается какого-то выступа. Скосив, насколько возможно, глаза, она увидела черный провал и только потом — узенький, в полкирпича, карниз. Будь она чуть повыше ростом, будь у нее руки чуть длиннее, она могла бы встать на этот карниз, чтобы руки хоть чуть-чуть отдохнули. Тогда можно было бы попробовать добраться до окна.

Оно было совсем рядом, метрах в двух, но сейчас куда ближе была пропасть под ногами.

Она наконец решилась и усилием воли заставила правую руку отпустить крюк. На мгновение показалось, что левая не выдержит, порвется кожа, мышцы, хрустнет тонкая кость или разойдется локтевой сустав, но вдруг ощутила правой ногой опору, и левой руке стало намного легче. Пальцы правой зашарили по стене, нащупали какую-то щель, где выкрошился цемент, и некоторое время она стояла так, отдыхая, прижимаясь щекой к шершавой стене, через минуту-другую, уцепившись правой рукой за кирпич, рискнула отпустить крюк.

Движение чуть не отбросило ее в темный провал…

Каким-то чудом ей удалось восстановить равновесие, обе ноги теперь стояли на прочной опоре. Но вот рукам по-прежнему было худо — приходилось цепляться за малейшие неровности стены.

Со стороны она, наверное, напоминала большую птицу, врезавшуюся с лету в этот старый дом, но почему-то не рухнувшую вниз, а так и прилепившуюся к стене на собственной крови, раскинув бесполезные уже крылья.

Пыль на карнизе после дождя превратилась в грязь, мелкая каменная крошка больно колола босые ступни.

Она вдруг обнаружила, что не стоит, а мелкими шажками продвигается к окну.

Окно приближалось, но тут обнаружилась еще одна проблема: подоконник был ниже карниза. Ненамного, но перебраться с карниза в оконный проем будет неудобно.

Остановившись у проема, она как могла уцепилась руками, а правую ногу медленно отвела от стены и резко пнула по тому месту, где смыкались оконные створки. Ей сперва даже в голову не пришло, что окно может открываться наружу — тогда пришлось бы как-то разбивать стекло. Она умоляла окно, чтобы оно открывалось внутрь, и уже поверила, что так оно и есть, потому что ни во что другое верить уже не было сил.

Ударила она не так уж сильно, но в окне что-то хрупнуло и створки подались.

Она ударила еще раз.

Окно открылось.

…Как она сползла вниз, как оказалась в темной комнате — этого она не запомнила и никогда уже не узнает.

Зато она отлично помнила, как метнулась к двери.

Та оказалась заперта.

Она давила на дверь ладонями, лицом, всем телом, бессмысленно билась в нее, как мошка о стекло, пока ее не окатила волна ужаса: там, за дверью послышались мерные шаги — кто-то неспешно поднимался по лестнице.

Спрятаться, спрятаться, спрятаться! — билась в голове единственная мысль.

Она рванула на себя дверцы шкафа — но огромный шкаф был практически пуст, и залезать в него было все равно что просто выйти в другую комнату, совсем пустую, где и укрыться-то негде.

Она в отчаянии огляделась. На глаза попалась низкая кровать. Она кинулась к ней, приподняла свисающий край покрывала. Щель была слишком узкой, но ничего другого уже не оставалось — ключ уже царапал по замку. Дверь начала открываться.

Наполовину втиснувшаяся под кровать, она последним, судорожным движением подтянула ноги и замерла.

В хрупкой, звенящей тишине послышались шаги…

7

Занни открыла глаза и оторвала голову от подушки. Комната была незнакома — так показалось с первого взгляда. Это была комната сестры Жанны; раньше Занни только заглядывала сюда. Ночью, когда они вернулись в приют, сестра Жанна, не желая беспокоить воспитанниц, отвела Занни не в спальню, а к себе. Она была добрая. Старая добрая курица.

Занни посмотрела на часы, мирно тикавшие на старомодном комоде, — одиннадцатый час. Похоже, на сегодняшний день ее освободили от обычного распорядка. Жаль. Лучше бы, как и всех остальных, ее подняли в семь утра — может, тогда не пришлось бы еще раз переживать этот кошмар. Занни знала, что это не столько сон, сколько воспоминание. Раньше оно мучило ее каждую ночь, но со временем приходило все реже, и наконец она почти забыла о нем.

И вот ей опять пришлось вжиматься в стену, мокрую от дождя и крови, стоять на узком карнизе, втискиваться в узкую щель под кроватью…

А она так надеялась, что все это ушло навсегда.

Оказывается, ужас все еще сидит в ней, дожидаясь случая напомнить о себе.

Занни встала с постели, босиком пробежала к умывальнику, сполоснула лицо и руки, пригладила волосы. Привычные движения успокоили ее. Она нашла на кресле в углу свою одежду и уже обувалась, когда дверь отворилась, и вошла сестра Жанна с подносом в руках.

— Доброе утро, — сказала Занни вполне искренне. Потому что сейчас нудная и докучливая сестра-воспитательница, Жанна-зануда, как за глаза звали ее девочки, была для Занни воплощением привычного мира, в который она спешила вернуться.

— Я думала, ты еще поспишь, — заметила сестра Жанна, ставя поднос на столик у кровати. — Позавтракай, но скоренько. Приехал старший инспектор Коэн. Он хочет поговорить с тобой.

Занни кивнула и спросила:

— Вы не знаете, Майка Касслера отпустили?

— Не знаю. Ешь, детка.

Булочка, кусочек масла, чашка какао; завтрак был не таким уж плотным. Времени на него ушло немного, и вскоре Занни под строгим присмотром все той же сестры Жанны вошла в комнату, где ожидал старший инспектор.

Поначалу Занни держалась настороженно: оказалось, что Майк еще в участке. Правда, Коэн заверил ее, что скоро его отпустят. Сам он был сегодня серьезен и настроен, казалось, решительно. Занни сразу заподозрила какую-то каверзу и оказалась права: судьба Майка ставилась в прямую зависимость от ее, Занни, поведения. Коэн хотел заключить с ней сделку.

Свое предложение он изложил в достаточно мягкой форме, и Занни даже не сразу сообразила, что ее упрямство будет угрожать и ей самой: Коэн как бы вскользь помянул исправительное заведение для малолетних. Все, что требовалось от Занни, чтобы не угодить туда, — вести себя разумно и не выкидывать больше фокусов, вроде вчерашнего. В таком случае Коэн готов был признать, что вчера не случилось ровным счетом ничего, что могло бы заинтересовать совет попечителей. Если же Занни попробует применить хоть один из своих обычных трюков — а ее характер прекрасно известен всем, кто давно ее знает, — Коэн лично употребит те меры, о которых упомянул, но без которых хотел бы обойтись.

— Ну-у, — протянула Занни, — вы меня совсем запугали.

— Разве можно тебя запугать? — усмехнулся Коэн.

Занни внимательно посмотрела на него. Похоже, ей удалось-таки допечь инспектора. Наконец-то он отбросил снисходительное сюсюканье и заговорил с нею, как со взрослой. Давно бы так!

— Хорошо, — сказала она спокойно. — С этой секунды я начинаю новую жизнь. Что я должна делать?

— Сейчас ты поедешь со мной к моим друзьям, — тем же тоном объявил Коэн. — Они приглашают тебя провести лето в их семье.

Занни вновь поглядела на инспектора, на сей раз с искренним удивлением. Она ожидала чего угодно, только не этого.

Впрочем… Занни тут же представила себе семейку, в которой ей предстоит провести лето: папа-полицейский, мама-полицейский, детки — сущие ангелочки, разве крылышек не хватает… И все вместе — ходят по струнке и поминутно козыряют. До полного комплекта остается добавить дедушку, отставного тюремного надзирателя, и добермана с кучей медалей. Словом, то же исправительное заведение, только на дому.

— Хорошо, — покладисто согласилась Занни. — Можно мне собрать вещи?

— Чуть попозже, — удержал ее Коэн. — Сестра, узнайте, пожалуйста, готовы ли документы?

Сестра Жанна ответила, что сейчас узнает, и вышла. Наступило молчание.

— Я все еще не теряю надежды, — сказал наконец Коэн, но уже другим тоном, — услышать от тебя, что случилось пять лет назад.

— Это тоже входит в условия? — спросила Занни.

— Нет, — покачал головой Коэн. — Но дело так и висит на моем отделе. Впрочем, даже если ты расскажешь, я все равно не смогу запротоколировать твои показания. — Он откровенно вздохнул. — Показания ребенка, да еще пять лет спустя, не считаются достоверными. Но если мне удастся хотя бы нащупать мотив убийств… — Коэн выжидательно замолчал.

— Личные счеты? — сказала Занни. — Это называется — личные счеты.

— Вендетта, что ли? — насторожился Коэн.

— Я не уверена, — откровенно призналась Занни. — Я знаю слишком мало…

Коэн напрягся:

— Но кто нападал? Ты их видела? Кто это был?

У Занни поплыла голова. Ей стало страшно.

— Темный человек….

— Негр?

Занни замотала головой.

— Нет… Не негр… Человек… совсем… Совсем без лица…

— В маске?.. В капроновом чулке?.. — настаивал Коэн.

— Не знаю я! — в отчаянии выкрикнула Занни.

Оно заплакала, и Коэн растерялся. Ему стало не по себе. Старший инспектор не привык бывать в таких ситуациях. Он заметил, что Занни нервно теребит серебряный браслетик. Ему вдруг вспомнилось, что он и раньше замечал, как неравнодушна Занни к украшениям. Колечки, браслетики, цепочки, и все из дешевенького, низкопробного серебра. Может, это неспроста? Может, Занни обвешивает себя серебром вовсе не ради невинного девчоночьего щегольства?.. Ох, не чисто здесь. Он всегда подозревал что-то подобное по отношению к Занни… А теперь вот еще какие-то типы без лиц… И девчонка зареветь готова. Это Занни-то!

— Ладно, — решил он, ожесточаясь, сколько его хватило. — Расскажешь как-нибудь потом, когда будешь в настроении.

Вошла сестра Жанна и протянула Коэну бумаги.

— Все в порядке, — сказал он, просмотрев их. Прокашлялся. — Занни, ты можешь идти собираться.

Занни как воспитанная девочка сделала книксен и послушно ушла.

Коэн посмотрел ей вслед.

— Вы не знаете, сестра, она не боится темноты? — спросил он.

— Она ничего не боится, — ответила сестра Жанна и поджала губы. — Она не боится ни Бога, ни…

Тут монахиня осеклась и перекрестилась.

8

— Шано! Шано! — донеслось от сборных домиков. — Обедать пора!

Девочка, лежавшая на камнях у моря, закрыла книгу. Вообще-то для обеда было еще рановато, но лучше поспешить: Ян-Поль и Самуэла не страдают отсутствием аппетита, их только подпусти к столу — мигом сметут все самое вкусное. Стол был накрыт в тени раскидистого платана, Франк и Самуэла уже сидели на своих местах, но тарелки перед ними были еще пусты, а Ян-Поль кричал из своей комнаты, что никак не может найти рубашку. Самуэла так же громко посоветовала ему поискать среди грязных носков.

Шано прошла в домик, сказав, что только помоет руки, бросила книгу на кровать, небрежно ополоснула ладони, подобрала в углу душевой скомканную рубашку и на обратном пути кинула ее Ян-Полю.

— Что сегодня на обед? — спросила она, опускаясь на походный складной стульчик. — Опять, наверное, макароны?

— Естественно, макароны, — подтвердила Самуэла. Она подняла крышку кастрюли и начала раскладывать по тарелкам спагетти. Франк готовил удивительно вкусные соусы, но на исходе второй недели макаронной диеты даже эти изыски не доставляли удовольствия.

Шано подумала, что придется ей, наверное, взять готовку на себя. В этой безалаберной семье и к питанию относились бестолково: Франк умел готовить только макароны — правда, под разными причудливыми соусами; Дели, его жена, мастерски тушила мясо, а еще у нее получался гороховый суп; Самуэла была довольно изобретательна по части салатов, а Ян-Поль при острой необходимости мог разогреть пиццу. Все они, конечно, симпатичные, но такое легкомысленное отношение к жизни порой раздражало Шано.

Она еще помнила, с какой настороженностью вошла в их дом, еще не зная, что ее ожидает. Она думала, что в этой семье царит строгий, почти тюремный надзор, а оказалось, здесь разве что на головах не ходят.

Когда Коэн подвез ее к старому дому в центре Корисы и позвонил по домофону, Занни мрачно прикидывала, каковы будут ее надзиратели и как себя с ними вести. Величественный темно-серый дом, казалось, подтверждал самые худшие опасения.

Лифт был старого образца и тащился неторопливо, как будто до самого пятого этажа сомневался, стоит ли везти в себе этих двоих. Занни показалось, что они поднимаются целую вечность, а когда наконец приехали, все оказалось совсем не так, как ей представлялось.

Дверь на площадку была распахнута; на полу прямо перед лифтом валялся небрежно свернутый ковер, а в самой квартире гомонили люди и лаяли собаки; судя по звуку — никак не доберманы.

Коэн со смешком подтолкнул растерявшуюся Занни к двери. Не успел инспектор поставить на пол ее чемоданчик, как на него вихрем налетела высокая красивая женщина лет тридцати пяти.

— О, Бернар! Наконец-то! Мы уже заждались! А это, значит, Занни? Здравствуй, Занни. Ян-Поль! Самуэла! Франк! — закричала она в глубь квартиры. — Занни приехала!

Гомон тут же переместился в прихожую. Стало тесно. За толкотней Занни так и не поняла, кто здесь Ян, кто Поль, кто Франк, а кто Самуэла; тем более что людей здесь было куда больше, чем названных имен.

И не успела она опомниться, как ее уже потащили в комнаты. Инспектор зайти отказался, ссылаясь на дела, он лишь о чем-то перешепнулся с мужчиной, видимо, хозяином этого бедлама, помахал Занни рукой и исчез, будто растворился в воздухе.

Немного придя в себя, она выяснила, что собака в квартире только одна — нечто среднее между шпицем и спаниелем, но голоса у нее хватило бы на двоих; людей же оказалось всего пятеро: трое взрослых и двое подростков — мальчик и девочка, ровесники Занни.

В руках у нее оказался большой картонный стаканчик с мороженым и пластмассовая ложечка. Занни задвинули в дальний угол — сидеть в кресле, есть мороженое, посматривать по сторонам, осваиваться и привыкать. Особого внимания на нее никто не обращал, если, конечно, не считать нескольких доброжелательных вопросов, что называется, общего характера: не скучно ли ей, не голодна ли, не нужно ли ей чего-нибудь… и тому подобного. Как-то само собой выяснилось, что они пакуют вещи, потому что уже нынешним вечером всей семьей едут в Тунис на какие-то раскопки. «В Тунис? Интересно, — подумала Занни. — А со мной что сделают? Вернут Коэну или поручат вниманию соседки, которая будет меня поливать вместе с цветочками?» Соседкой оказалась одна из двух женщин; другая, Дели, действительно умоляла ее вовремя поливать цветы, но про Занни ничего не говорила.

«Сумасшедший дом, — решила Занни, с часок понаблюдав за этим семейством. — Интересно, они все время живут в режиме стихийного бедствия или случаются затишья?»

Впоследствии оказалось, что затишья здесь бывают только перед бурей. Если где-то собиралось более двух Даламберов — фамилия Франка, Дели, Самуэлы и Ян-Поля была Даламбер, — в этом месте тут же зарождался настоящий торнадо. Такой вот торнадо и вымел Занни из единственного тихого места в этой квартире, когда Дели решила, что скромные вещички Занни мало подходят для путешествия на юг. «Ага, меня все-таки берут с собой», — успокоилась Занни, и это было, пожалуй, все, о чем она успела подумать. Ураган по имени Дели потащил ее из дома Даламберов в ближайший универмаг. Близнецы Ян-Поль и Самуэла увязались за матерью, явно намереваясь захватить и свою долю трофеев. Дели в бешеном темпе обвешала всех троих свертками и пакетами, и Занни даже не успела разобрать, чего ей накупили, как вдруг обнаружила, что снова сидит в «своем» углу, на этот раз с апельсином в руке.

— Надеюсь, у тебя нет аллергии на апельсины, Занни? — услыхала она над собой доброжелательный голос Дели.

— Меня зовут Шано, — вместо ответа твердо сказала Занни и надкусила оранжевую кожуру. «Занни? Ну уж нет! Я теперь Шано, отныне и навсегда. Если уж начинать новую жизнь — так с нового имени».

— Шано? — удивленно переспросила Дели. — Почему Шано? Бернар говорил… — она вдруг мгновенно исчезла, но тут же вновь оказалась рядом, держа в руке какую-то бумагу. — Сандра-Лузия Шевальер? — прочитала она. — Значит, Занни?

— Да, Сандра-Лузия Шевальер, — подтвердила девочка. — Но не Занни, а Шано.

— Ага! — приняла к сведению Дели. — А я уж испугалась, что в документах какая-то ошибка… — И тут же унеслась куда-то.

А новоиспеченная Шано спокойно доела апельсин, передвинула кресло, отгораживаясь от разгула стихий, разложила вокруг своего чемодана обновки и тоже начала собираться. Быстро все уложив, она, наконец, отважилась исследовать квартиру, куда ее занесло волею старшего инспектора Коэна.

Всюду царил ужасающий кавардак. Монахини из приюта, случись им увидеть такое, разом хлопнулись бы в обморок — они-то приучали своих питомцев к скрупулезной аккуратности. Однако Шано этот беспорядок даже забавлял. Впрочем, было похоже, что в диком хаосе есть своя система, потому что нужные вещи быстро извлекались из самых невероятных мест и укладывались в сумки и чемоданы.

Потом Дели вдруг объявила, что ей пора поспать, и исчезла. Шано обшарила всю квартиру, но хозяйка пропала совершенно бесследно, ее не было ни в одной из комнат, разве что существовала еще какая-нибудь потайная каморка, дверь в которую скрывалась… ну, хотя бы за книжными стеллажами. Стеллажей было много, и книги на них стояли аккуратно, но, как и следовало ожидать, совершенно бессистемно. Самуэла, которую попутный торнадо на мгновение остановил рядом с Шано, посоветовала выбрать что-нибудь в дорогу, поинтересовалась, что гостья любит читать, и, не дождавшись ответа, унеслась дальше.

Ближе к вечеру суета в квартире начала стихать, но это означало лишь, что тайфун переместился на кухню. Вскоре оттуда позвали ужинать, и Шано пошла, но никакого ужина не обнаружила. Франк разогревал какие-то полуфабрикаты, а близнецы громко спорили, как ловчее готовить омлет, Шано, махнув рукой на твердое решение сидеть тихо и ни во что не вмешиваться, взяла дело в свои руки. Самому Франку она доверила приготовить какао, и он с этим справился. Близнецы с явным почтением следили за тем, как она готовит омлет. Удивительно — дом Даламберов даже притих на какое-то время.

После ужина галдеж грянул с новой силой, но скоро шум начал смещаться ближе к лифту, а потом и вовсе во двор: Франк начал сносить вещи в машину.

Примерно в это же время из ниоткуда возникла отдохнувшая и посвежевшая Дели. Шано сообразила, что в путь семья Даламберов отправляется ночью, и Дели спит среди дня потому, что ей придется сидеть за рулем. Так и оказалось. Франк загнал близнецов на заднее сиденье и попробовал загнать туда же Шано, но та напросилась вперед.

— Вы все равно спать будете, — резонно заявила она позевывающему Франку, — а я пока не хочу.

Так они и выехали за пределы Корисы — сзади трое спящих, а впереди Дели и Шано. Дели волновалась, что девочка, вверенная ее заботам, не выдерживает режим. Шано прикинула, что такое режим по-даламберовски, но вслух сказала, что сегодня спала чуть не до полудня и пока ей спать не хочется.

— Вообще-то, — добавила она, — сплю я очень мало. Пяти часов мне вполне хватает.

Это была сущая правда, но Дели приняла слова Шано за обычную детскую браваду — ее близнецы тоже уверяли, что ночами глаз не смыкают, но она прекрасно знала, что они засыпают, едва коснутся ухом подушки, и будить их утром — занятие не для слабых духом.

Однако девочка не казалась сонной, и Дели приспособила ее в штурманы: пусть смотрит на карту, пока не заснет.

Примерно через час они въехали во Францию. Граница была отмечена всего лишь ярко освещенным щитом со словами «Добро пожаловать!» на четырех основных европейских языках. Ни шлагбаумов, ни пограничников — Европа вовсю готовилась к объединению.

Спустя сорок пять минут впереди высветился ночной Реймс.

— Дальше через Эперне или через Шалон? — деловым тоном осведомилась Шано, осваиваясь в роли штурмана.

— Шалон, — коротко ответила Дели.

Шалон-на-Марне, Витри, Сен-Дизье, Шомон…

Шано все еще не хотелось спать, и они с Дели разговаривали о всякой всячине. Дели, например, говорила, что любит вести машину ночью: темно, спокойно, и только огни вдали помигивают.

— Я по натуре сова, — призналась она. — Ночью у меня активность повышается.

Шано, как-то незаметно расслабившись, вдруг ни с того ни с сего рассказала ей о пережитом прошлой ночью. Говорить об этом было просто, как будто все произошло не вчера, а много-много месяцев назад. Дели посочувствовала бедняге Майку, посочувствовала и Шано.

— Попасть в нашу семейку — это почище исправительного дома, — улыбнулась она. — Чистый бедлам! Говорила я Бернару…

Бернаром она называла старшего инспектора Коэна. Кстати, этой ночью Шано узнала о Коэне много нового. Например, что в юности он вовсе не отличался примерным поведением — но кто же не хулиганил в студенческие-то годы? И еще, за двадцать с лишним лет работы в полиции он получил два огнестрельных, два ножевых ранения и всего лишь одну медаль — да и ту за выслугу лет.

Незадолго до рассвета они остановились на заправке где-то перед Дижоном. Шано пошла в туалет, а когда вернулась, увидела, что Дели стоит шагах в десяти от машины и что-то высматривает в начинающем светлеть небе. Шано подошла и встала рядом.

— Что там? — спросила она.

— Странно, — пробормотала Дели. — Такие большие птицы…

— Мадам? — окликнул ее парень, заправлявший машину. — Что-то случилось?

Дели обернулась к нему.

— Ничего… Померещилось, наверно, — сказала она. — Показалось, что… — Дели замялась и покачала головой.

— Показалось, что по небу летают люди? — спокойно спросил тот. Это был обыкновенный молодой парень, но то, что он сказал, скорее подошло бы какому-нибудь убеленному сединами старцу. Дели и Шано удивленно посмотрели на него. Девочке вдруг почему-то стало страшно, по спине пробежали мурашки.

— Ничего странного, — продолжал парень. — Первое мая давно прошло, а до тридцать первого июля еще далеко. Ничего страшного, — повторил он.

— Послушайте! — попробовала возмутиться Дели.

— Это ведьмы, — перебил ее заправщик. — Ведьмы и ведьмаки. Летят себе с Лысой горы.

— Вы что, серьезно?

Парень улыбнулся, пожал плечами — понимайте, мол, как хотите.

Шано потянула женщину за руку.

— Дели, поедем.

Дели расплатилась и села в машину. Шано заняла свое «штурманское» место — точнее, свернулась клубочком на сиденье. Дели заметила, что девочка дрожит.

— Ты замерзла? — спросила она. — Вон возле тебя куртка, накинь.

Девочка послушно закуталась в куртку, но дрожала она явно не из-за ночной прохлады. Удивленная Дели заметила, что Шано теребит свои браслетики и что-то шепчет. Дели прислушалась. В еле слышном бормотании ей почудился «Патер ностер».

— Ну-ну, что это ты так напугалась? — ободряюще сказала она. — Каких только сказок не рассказывают ночные заправщики! Помню, ехала я однажды…

Дели начала пересказывать шоссейный фольклор, всякие байки — их хватило бы на целую книгу. Шано молча слушала ее и понемногу успокаивалась.

— Как нам ехать дальше? — спросила Дели на въезде в Дижон.

Шано завозилась, расправляя карту.

— По А31 до Бона, а потом по Е15, - подсказала она вполне обычным голосом.

Дели улыбнулась — девочка, кажется, пришла в себя.

Рассвет окончательно вернул Шано уверенность; при свете солнца она уже ничего не боялась, ночные страхи ушли вместе с темнотой.

Они миновали еще один Шалон, на этот раз Шалон-на-Соне, затем Макон и Вильфранш.

Слева почти все время поблескивало — Сона текла почти параллельно магистрали, и Шано, задумчиво улыбаясь, смотрела на игру солнца на воде. После Лиона вода заблестела справа — это была уже Рона. В седьмом часу на заднем сиденье заворочались.

— Где мы? — раздался сонный голос Франка.

— Проехали Вьенн, — проинформировала его Дели, не оборачиваясь.

— Ага, — удовлетворенно сказал он. — Значит, пора вставать, — и снова затих.

Окончательно он проснулся лишь час спустя, на подъезде к Балансу. Пока Дели и Шано завтракали в придорожном кафе, он побрился и привел себя в надлежащий порядок. От еды он отказался, сказал, что еще слишком рано. От Баланса машину повел Франк, а Дели тут же заснула на заднем сиденье.

— Пост сдал — пост принял, — прокомментировал Франк и покосился на Шано. — А ты чего? Или уже поспала?

— Поспала, — соврала Шано. Спать ей ни чуточки не хотелось.

Однако после Оранжа она начала поклевывать носом и все-таки задремала. Разбудили ее дружные горестные вопли. Ян-Поль узнал, что машина подъезжает уже к Марселю, и поднял крик, потому что ему, видите ли, очень хотелось увидеть Авиньон. Тут же проснулась Самуэла и с ходу подхватила: оказывается, и она всю жизнь мечтала осмотреть город пленения пап.

Шано, в досаде, что ей не дали толком вздремнуть, потянулась за картой и в две минуты доказала, что Авиньона они все равно бы не увидели, потому что Е714 проходит в десяти километрах к востоку от города, а съезжать с магистрали и осматривать достопримечательности некогда — билеты на паром уже куплены, так что прибыть в Марсель надо в срок.

Марсель, кстати, был уже рядом.

На пароме Шано удалось, сбежав от «штормового квартета», уединиться на корме и полюбоваться морем, которое она видела впервые в жизни; но едва паром прибыл в Тунис, ей пришлось вернуться к шумной семейке.

Впрочем, ко всему можно привыкнуть, и неделю спустя Шано уже вполне освоилась.

Жили они на пустынном берегу прямо у раскопа. Лагерь представлял собой нечто среднее между курортом и музеем. Сами ученые осторожно копались в земле, метелочками и кисточками расчищали черепки древних сосудов, а члены их семейств, не обремененные историческим образованием, загорали и купались.

В семействе Даламберов археологом был Франк, близнецы целыми днями не вылезали из воды, а Дели, обвешанная фотоаппаратурой, то и дело срывалась в ближние городки снимать арабскую экзотику. Шано иногда отправлялась с ней, но больше ей нравилось валяться одной на камнях у моря. На том месте, которое она для себя облюбовала, сразу от берега начиналась глубина, но как-то не верилось, что тут добрых пятнадцать метров — вода была на диво чиста и прозрачна.

Обычно она брала с собой книжку в яркой суперобложке со стилизованной под арабскую вязь надписью «Турецкие народные сказки». Суперобложка, в свое время изъятая из библиотеки Даламберов, отбивала у близнецов всякое желание интересоваться, что именно читает Шано. А читала она тот самый сборник законов и постановлений, касающихся прав несовершеннолетних, позаимствованный в двадцать шестом участке; так она готовилась к новой встрече со старшим инспектором Коэном.

Шано не знала, что Дели, улучив момент, позвонила Коэну и выяснила точную дату «бойни на озере Сент-Этьен».

— Это была ночь на первое мая? — спросила она уверенно.

— Нет, — мрачно ответил Коэн. — Это было тридцать первое июля.

Даже спустя годы дело об убийствах на озере Сент-Этьен, формально давно закрытое и сданное в архив, не давало ему покоя. Черт возьми, это было единственное его провальное дело за всю его многолетнюю карьеру!

Чрезвычайным оно было с самого начала — еще бы, четыре трупа сразу. И это в тихой патриархальной Северингии! А то, что за несколько километров от места преступления была найдена явно связанная с этим делом девочка, придавало ему оттенок какой-то чертовщины. Впрочем, об этом знал и этим мучился только сам инспектор Коэн, да еще, возможно, Микаэль Кушлер. Оба они, хотя каждый по-своему, принимали участие в судьбе Сандры-Лузии Шевальер и оба надеялись хоть что-то прояснить для себя.

Правда, со временем первоначальная цель отступила для инспектора на второй план, едва ли не забылась. Он просто привязался к девочке, хотя и скрывал это, напуская на себя строгий вид. Коэну нравился ее независимый характер, а ее выходки — взять хотя бы недавний случай с побегом — часто напоминали ему о тайне ее появления на улице Георга Шевальера. Но все это ни на шаг не приближало инспектора к разгадке трагедии на озере Сент-Этьен. Скорее наоборот — мистический туман, которым эта история была окутана с самого начала, с годами все более сгущался.

Звонок Дели удивил его. При чем тут первое мая? Он припомнил события той летней ночи.

…Судя по следам, найденным на месте преступления, убийца был один и действовал при этом весьма хладнокровно, но при этом был на удивление беспечен, чтобы не сказать, самонадеян — он, похоже, нисколько не скрывался и оставил четкие отпечатки подошв и массу так до сих пор и не идентифицированных «пальчиков». Реконструируя картину преступления, можно было достаточно уверенно предположить, что первыми были убиты женщина и мальчик, которых преступник просто расстрелял; оружие, к слову, тоже было не найдено и не идентифицировано по пулям. Младшего мальчика преступник вытащил из постели и перерезал ему горло. Мужчина в это время, видимо, отсутствовал — возможно, гулял на берегу у озера, где и встретил его убийца его жены и детей, и убивал долго и тщательно, судя по всему, не встречая особенного сопротивления. В качестве оружия убийства эксперты единодушно предполагали довольно большой нож с тяжелым и толстым лезвием; оружие слишком громоздкое, чтобы носить его при себе без определенной цели. Да и действовал убийца, как типичный маньяк, — его даже окрестили в газетах «Сент-Этьенским мясником». Вот только за все прошедшие годы «Сент-Этьенский мясник» не совершил больше ни одного убийства — за все пять лет не было зафиксировано ничего даже отдаленно похожего на его кровавый почерк.

Газетчики ничего не знали о девочке — Коэн не сообщил газетам эту деталь, исходя из соображений ее безопасности. Появление в деле девочки исказило всю достаточно логичную картину преступления. Скорее всего она гуляла вместе с мужчиной — было точно установлено, что на ней была и его кровь. Но то, как невероятно быстро она оказалась в городе, наводило на мысль, что кто-то отвез ее туда, что уже никак не вязалось с обликом маньяка, а попахивало групповым и тщательно, хотя и с непонятной логикой, подготовленным преступлением.

И уж никак не походил на маньяка Микаэль Кушлер — у Майка хоть и была дурная репутация, но алиби тоже было, причем твердокаменное алиби. Разве что он мог прикрывать кого-то, кто перевез девочку и передал ее Майку. Однако улик против него не было никаких.

Когда Майк показал место, где якобы нашел девочку, Коэн якобы удовлетворился его объяснением и отпустил Майка на все четыре стороны, сделал вид, будто направляется в метро, а сам, проследив за ним до ближайшего кафе, вернулся назад, чтобы показать продавцу табачного киоска, у котором Касслер по дороге на минуту остановился, фотографию. Расчет оказался верным — здесь все знали друг друга если не по имени, то в лицо, и Коэн легко выяснил, в каком доме живет этот парень, который чуть не каждый день покупает здесь сигареты. Дом, как и следовало ожидать, оказался именно тем, у стены которого Майк показывал «то самое» место, и совершенно не совпадал с адресом, указанным в карточке Майка. Расспросив удачно подвернувшуюся соседку, Коэн нашел и квартиру Майка и хотя и не законно, но без особого труда проник в нее — замок не открывался разве что на «пожалуйста».

Следы, оставленные в квартире, были настолько красноречивы, что воссоздать по ним картину случившегося не смог бы разве слепой. При свете дня Коэн обнаружил то, чего Майк не заметил в спешке ночью: следы на подоконнике, пятна крови, грязи и кирпичной пыли, лоскуток ткани, зацепившийся за гвоздь рамы. Осторожно, чтобы не смазать следы, Коэн выглянул в окно.

Вот тут-то и началась мистика.

Он увидел на узком карнизе отпечатки маленьких босых ног, взявшихся как бы ниоткуда; выше по кирпичной стене виднелись отчетливые свежие царапины, будто кто-то с силой провел жесткой тряпкой по многолетней пыли и копоти. Коэн посмотрел вверх, на крышу — исключено: на такую не подняться и оттуда не спуститься никому, кроме опытного альпиниста, да и то со снаряжением. Как же семилетняя девочка очутилась на карнизе? Создавалось впечатление, что ее зачем-то выставляли на карниз, а потом она сама вернулась в комнату. Именно выставляли, ведь следы были видны только возле самого окна, буквально на расстоянии вытянутой руки, не дальше. Не могла же она просто прилететь сюда и встать на карниз, как какой-нибудь голубь или воробей?

Первым побуждением Коэна было уйти, сделав вид, будто никогда здесь не был, оформить ордер на обыск и вернуться уже во всеоружии, с бригадой экспертов. Пожалуй, так и следовало бы поступить, но Коэн понимал, что никакой эксперт не скажет ему главного: кто это сделал? И зачем? Прояснить это мог только сам Майк Касслер. Значит, экспертиза подождет. Значит, следует браться за Майка — браться прямо сейчас, немедленно, пока он тепленький и ничего не подозревает.

И Коэн схватился за эту соломинку, остался ждать Майка. Хотя внутренним чутьем понимал, что вряд ли это что-нибудь ему даст: Майк ведет себя так странно только потому, что сам ошарашен и ничего не понимает.

Так оно и оказалось: Майк в отчаянии рассказал, как обнаружил девочку, и Коэн был вынужден ему поверить — так врать было глупо и невозможно; еще раз перепроверенное алиби подтвердило каждый его шаг, а экспертиза показала, что окно несомненно было разбито снаружи — словно девочка действительно невесть откуда появилась на карнизе и уже оттуда проникла в комнату; причем Майка в это время дома не было; ничего не дали и проверки соседей, от которых — хотя бы теоретически — могла бы пробраться девочка…

Вот и получается, что будущая Занни Шевальер неведомо каким, просто-таки мистическим образом, исчезла с озера Сент-Этьен и материализовалась на карнизе дома под окнами квартиры Микаэля Кушлера.

А теперь вот Дели явно намекает, что эти убийства как-то связаны с Вальпургиевой ночью. Чертовщина ведь!

Дели упомянула о разговоре, который вечером слышала в городке археологов. Вечерние беседы на открытом воздухе со стаканом вина или холодного пива — кому что нравится — были здесь в обычае, причем говорили вовсе не об одной археологии: болтали, сплетничали, трепались о чем угодно. В тот вечер разговор зашел о суевериях. Дели со смехом вспомнила случай на автозаправке около Дижона.

— Он, конечно, шутил, но…

— Вовсе не обязательно, — возразил профессор Жаккар. — Трудно представить, но в ведьм верят многие наши современники…

Поговорили об официально зарегистрированных колдунах и ведьмах, причем тот же профессор Жаккар с некоторой патриотической гордостью упомянул, что в Северингии живет некий Акил Героно, лучший в Европе специалист по магии и колдовству, хорошим знакомым коего он, профессор Жаккар, имеет честь быть, так что может лично засвидетельствовать глубокие познания старика в этих вопросах. Вспомнили спиритов и телепатов, потом поговорили о шаманах и языческих верованиях; не остались в стороне и германские предания о валькириях и норнах. Жаккар заметил, что германские народы в свое время испытали сильное влияние балтских племен.

— Балты, — разглагольствовал он, словно на кафедре перед студентами, — дольше других европейских народов сопротивлялись христианству. Ведь балты жили в самом центре Европы, их окружали христиане — католики и православные, против них предпринимали крестовые походы, но они крепко держались за языческие верования вплоть до пятнадцатого века…

Высшую ступень в мифологии балтов, продолжал Жаккар, поощряемый явным интересом слушателей, занимал верховный бог Андай, ниже него стояли Перкунас-громовик и бог-кузнец Телявель. Ступенью ниже стояли боги, покровительствующие природным явлениям или хозяйству человека, их было слишком много, чтобы все их имена сохранились до наших дней. Еще ниже, примерно на одном уровне, находились люди и духи. Иные духи были мало похожи на людей; других можно, пожалуй, назвать бесами; третьи были чем-то малоосязаемым и больше походили на призраков. Но были и другие существа — полулюди-полудухи. Ведьмы и колдуны, по мнению древних балтов, относились именно к этой категории. Ничем не отличаясь от обычных людей, они умели, например, летать, знали магию и могли вызывать наваждения. Дружественными человеку были так называемые кауки, дейве и мауве, нейтральными — ведьмы-раганы, враждебными — слогуты и мани, насылающие кошмарные сновидения. А еще были мурги, воздушные духи, спутники Дикого Охотника. Эти были самыми опасными, особенно в зимние непогоды, а также в ночи на первое мая, тридцать первое июля и первое ноября. От них, как и от всех прочих духов, можно было защититься серебром, но мурги славились хитростью и способны были придумать какую-нибудь каверзу, чтобы обойти обереги…

Все это Дели и пересказала Коэну.

— Шано неспроста носит, не снимая, всякие серебряные безделушки, — сказала она.

— Дели, — со вздохом сказал Коэн, — зачем ты мне все это рассказываешь?

— Ну-у, — протянула Дели. — Ты же сам рассказывал про Занни и Сент-Этьен…

— И что? — спросил Коэн. — Этих самых мургов можно арестовать и посадить в тюрьму?

— Не знаю, — призналась растерянная Дели.

— Вот и я тоже, — отрезал Коэн. — Пусть с духами воюют священники.

9

Если не считать того случая близ Дижона, Дели ни разу не замечала, чтобы Шано чего-то боялась. Она, правда, не любила лазить по высоким скалам у моря, зато с удовольствием плавала там, где глубина была большая, а вода прозрачна, как воздух.

К концу лета Дели начало казаться, что плохая репутация Шано попросту надумана: девочка ни разу не попыталась нарушить равновесие в их семье, а уж о том, чтобы всех перессорить, и речи быть не могло. А может, те семейства просто пришлись ей не по вкусу?

В конце августа Дели решилась-таки поговорить с Шано на эту тему и впервые увидела, как Шано покраснела.

— Все это правда, — призналась она. — Но с вами-то зачем так шутить? В вашей семье и без того такой шум, будто сто человек ссорятся.

Дели взволновалась:

— Это плохо?

— Я уже привыкла, — улыбнулась Шано. Она чуть помялась и спросила: — Дели, а когда мы вернемся в Корису… можно мне будет приходить к вам в гости?

— Разумеется! — радостно воскликнула Дели. — Да мы не решились предложить тебе переселиться к нам насовсем только потому, что с нами не всякий уживется. Мы ведь та еще семейка!

— Я уживусь, — уверенно сказала Шано. — Наверняка.

В самом деле, когда сезон закончился и они вернулись в Корису, Шано легко и естественно вписалась в семейство Даламбер; в шум, который безраздельно царил в квартире, она привнесла и свою долю. А когда она все-таки уставала от шума, у нее, как, впрочем, и у всех остальных, была возможность укрыться на чердаке, где у Дели была оборудована студия. Здесь шуметь разрешалось только Дели, беготня и всякие проказы не поощрялись — везде стояла фотоаппаратура. Позже, когда Шано стала учиться в старших классах, она отгородила себе место у чердачного окна и устроила что-то вроде кабинетика — жизнь Даламберов, у которых все было общее, все-таки была не совсем по ней: временами она нуждалась в уединении.

Семью Даламберов Шано оставила, только поступив в университет — она переселилась в общежитие студенческого городка. Как сироте ей полагалось бесплатное обучение, стипендия и скидка с платы за жилье. Конечно, при условии успешной учебы, но с этим у Шано проблем не было. Она не упускала возможности подработать, хотя потребности у нее были весьма скромные — из всех излишеств она позволяла себе разве что, изредка, пирожные, да по воскресеньям расстреливала в тире по коробке патронов. Стрельбу из пистолета она любила, но, чтобы заниматься спортом всерьез, надо было завести собственное оружие, а хороший спортивный пистолет был ей пока не по карману. Не было у нее денег и на взнос для вступления в стрелковый клуб, а значит, не было и возможности выступать в соревнованиях.

В тире Шано вновь повстречала Майка. Судя по всему, он был там нечастым гостем, зато частым гостем был его спутник — Шано много раз видела его здесь раньше; правда, он не стрелял, а просто беседовал с хозяином оружейного магазина, на задах у которого в старинном подвале располагался тир.

Когда Шано поднялась в магазин из подвала, Майк, скучая, рассматривал оружие, выставленное в витрине, а его приятель о чем-то разговаривал с хозяином.

— Майк, здравствуй, — сказала она.

Майк не узнал ее. По правде сказать, трудно было узнать в юной студентке нескладную девочку Занни.

— Шано… Занни Шевальер, — напомнила она.

Майк начал ее мало-помалу признавать, но был явно смущен, так что Шано решила прежде вернуть хозяину пистолет, из которого только что отстрелялась в подвале. Хозяин осведомился об успехах, и Шано показала ему мишени.

Приятель Майка — респектабельный господин лет около пятидесяти — глянул на подошедшего друга.

— Это Занни, — объяснил тот. — Помнишь, я рассказывал о ней?

— Как же, как же, — заулыбался тот. — Приятно познакомиться.

— Мюллер, — представил его Майк, — Карел Мюллер.

Звучало солидно.

Как-то так получилось, что из оружейного магазина они зашли в кафе, и там Майк, робеющий, словно был моложе ее на несколько лет, расспросил Шано, как она поживает. Когда господин Мюллер услышал, что Шано учится на юридическом факультете, он усмехнулся.

— Хотите стать адвокатессой? — спросил он.

У Шано были несколько иные планы, но она не стала распространяться.

Майк нерешительно спросил, хватает ли ей стипендии. У Шано создалось впечатление, что он готов поделиться с ней своей последней десяткой.

— Я не жалуюсь, — улыбнулась девушка, — но подзаработать не против.

Тут господин Мюллер спросил, не пойдет ли она к нему в секретари — плата небольшая, но и работы немного. — Можно попробовать, — согласилась Шано.

10

Профессия господина Мюллера называлась романтично и заманчиво — частный детектив; на деле же все оказалось таким же пресным и обыденным, как его фамилия. Да, он был частным детективом, но если в воображении возникали крутые парни, вооруженные «люгерами» и «магнумами», то к Карелу Мюллеру они не имели ровно никакого отношения. Карел Мюллер принадлежал к европейской разновидности частных сыщиков, а они практически никогда не расследуют кровавые бандитские разборки: в Европе сыщики по традиции заняты вопросами добросовестности деловых партнеров. Иногда, хоть и редко, к господину Мюллеру обращались родители невест, желающие побольше узнать о женихах, или, наоборот, родители молодых людей, чтобы узнать о девицах, с которыми их сынки предпочитают проводить время. В общем, на пиво господину Мюллеру хватало, а в большем он, кажется, и не нуждался. При таких делах секретарши ему не требовалось бы, но в последнее время его допекли ревматические боли в правой руке, он даже не мог управляться с пишущей машинкой и компьютером, а отчеты печатать как-то было надо. Работать Шано приходилось не больше часа в два-три дня. Иногда к Мюллеру заглядывал Майк; как поняла Шано, он поставлял детективу кое-какую информацию.

А однажды Шано и сама выступила в роли частного детектива. В контору Мюллера пришли адвокат и его клиентка. Надо было разыскать мужа этой женщины и вручить ему повестку в суд. Жена требовала развода, а он разводиться не желал, и, хотя он жил отдельно, признать его по суду отсутствующим было невозможно: он регулярно присылал самые теплые письма, в которых постоянно упоминал о встречах, которые якобы продолжались у них с супругой. Его адвокат всякий раз предъявлял суду копии этих писем, поэтому судьи затруднялись установить факт раздельного проживания, чтобы произвести развод в отсутствие одной из сторон. Был выход — вручить ему повестку, и вот тогда, если он не явится в суд, супруга наконец-то получит развод.

— Но курьер суда все время опаздывает! Луис успевает сменить квартиру, и его надо разыскивать заново, — убито объяснила свое безвыходное положение женщина.

Пока излагалась суть дела, Шано тихонько сидела в углу и листала справочники, но когда Мюллер собрался было отказаться — возни много, толку чуть — Шано, как примерная школьница, подняла руку:

— Можно спросить?

Все оглянулись на нее.

— А письма, которые посылает ваш муж, обычные? Не заказные?

— С вручением под роспись, — ответил адвокат. — Чтобы мы не могли сказать, что никаких писем не получали.

— Понятно, — кивнула Шано.

Мюллер сообразил: Шано что-то придумала.

— Прикинь-ка, во сколько обойдутся поиски, — обратился он к девушке.

Шано еще раз перелистала справочник.

— Ну, примерно… — она замялась. — Нет, сначала надо поговорить с секретарем суда. И еще несколько вопросов…

Ее интересовало, насколько пунктуален блудный супруг и не присылал ли иногда свои письма откуда-нибудь из-за границы. Оказалось, господин Луис Деверо предпочитает жить в Корисе и что посланий из-за границы до сих пор не было. Особой пунктуальностью он не отличался, но письма свои неизменно отправлял не позже второй недели каждого месяца.

Шано сказала, что позвонит завтра, прихватила пакет с двумя справочниками и ушла.

Господин Мюллер развел руками и сказал обнадеженным посетителям:

— Это очень разумная девушка, сударыня. Завтра она сообщит, насколько выполним ее план. Тогда и поговорим о стоимости услуг. Опасаюсь, что издержки будут несколько выше обычных, — добавил он на всякий случай.

На следующий день Шано сообщила Мюллеру, что секретарь суда — довольно строгая дама, и пришлось изрядно потрудиться, чтобы из чувства женской солидарности она согласилась собственноручно подписать добрую сотню повесток — закон, увы, не признает факсимиле.

Господин Мюллер ошарашенно посмотрел на стопку официальных бумажек.

— И что дальше?

— А дальше — мы устроим почтовую лотерею, — весело ответила Шано. Она расстелила на полу подробную карту Корисы и, сверяясь со справочниками, отметила жирными красными точками все почтовые отделения.

Ее замысел был прост и потому надежен. Почтовая служба «Особая доставка» недавно отметила свое стопятидесятилетие и все еще пользовалась популярностью у коренных корисцев. Им казалось куда надежнее пойти на почту, заполнить специальную квитанцию и вместе с квитанцией отдать письмо в руки почтовому работнику. Корисцам постарше трудно было втолковать, что такого же результата можно добиться, просто наклеив на конверт марку и опустив письмо в обычный почтовый ящик. Юному же поколению горожан нравилась пестрая бандеролька, которая наклеивалась на конверт вместо марки. Кое-кто из ребят помладше всерьез бы разобиделся, получи он в день рождения письмо без такой бандерольки. В общем, «Особая доставка» была такой же достопримечательностью Корисы, как статуи фонтана на Ратушной площади или колокола собора святого Йоргена.

Шано собиралась объездить все почтовые отделения города и раздать повестки всем служащим, оформляющим «Особую доставку». Когда господин Луис Деверо в очередной раз надумает воспользоваться этой услугой, работник почты вручит ему повестку и известит об этом Шано, чтобы получить с нее свой выигрыш в «почтовой лотерее». С точки зрения закона все было в порядке: работники почты являются государственными служащими, и все формальности в таком случае будут соблюдены — суду вполне достаточно показаний почтовика, данных под присягой и подтвержденных квитанцией «Особой доставки», собственноручно заполненной господином Деверо.

Для господина же Мюллера вся работа свелась к тому, что он составил счет и предъявил его госпоже Деверо; сумма выигрыша в «почтовой лотерее» вошла в него значительным слагаемым. У Мюллера, правда, возникло подозрение, что «лотерея» может не сработать — вдруг в Корисе есть еще какой-нибудь Луис Деверо и именно ему во вторую неделю месяца вздумается воспользоваться услугами «Особой доставки»? Он поделился сомнениями с Майком Касслером, и тот его успокоил. Выслушав Мюллера, он отлучился минут на десять к телефону, а после возвращения сообщил, что фамилия Деверо встречается в Корисе очень редко, а второго Луиса Деверо нет не то что в Корисе, но и во всей Северингии.

— Конечно, может заехать какой-нибудь иностранец, — сказал он глубокомысленно. — Но ведь иностранцы, как правило, не пользуются услугами «Особой доставки»…

— Как это ты все так шустро разузнал? — уже в который раз подивился господин Мюллер.

Майк не впервые так быстро и оперативно доставал информацию, и господин Мюллер пользовался этим, хотя и не часто: Майк старался обращаться к своему источнику как можно реже — то ли берег, то ли попросту не имел возможности беспокоить по всякому поводу. Вот и на сей раз Майк привычно отшутился:

— Секрет фирмы.

— У тебя есть доступ к полицейскому компьютеру?

— У меня есть доступ кой к чему получше, — самодовольно усмехнулся Майк.

За исход операции «Почтовая лотерея» Мюллер и Майк беспокоились куда больше, чем сама Шано, поэтому и приняла сообщение, поступившее в следующую среду, как нечто само собой разумеющееся. Она была совершенно уверена: ее схема не может не сработать. И сработала!

Оплатив счет, госпожа Деверо долго и прочувствованно благодарила Шано.

После этого господин Мюллер стал давать своей секретарше небольшие поручения, а через несколько месяцев признался, что не может оплачивать ее работу так, как она того заслуживает, и предложил стать официальной совладелицей бюро. Денежные выплаты при этом оставались пока на прежнем уровне, но само сознание, что теперь у нее есть свой собственный бизнес, стоило немало.

— Ничего, ничего, — сказала Шано Майку, обеспокоенному очевидной хитростью Мюллера. — Первый год я могу поработать хоть и вовсе бесплатно. — Мой патрон щедро делится своим опытом. А там потребую прибавки и, если он посмеет отказать, оставлю его и создам свою фирму!

Майк покачал головой.

— «Мюллер и Мюллер. Фирма основана в 1897 году» — это хоть звучит солидно. А кто такая Шано Шевальер? Девица-детектив? Клиентов не будет.

— Кстати, а кто этот второй Мюллер? Что-то я его никогда не встречала.

— Я тоже. Он умер где-то в конце шестидесятых. Это был старший брат нашего Карела.

— Ага, — приняла к сведению Шано.

Она училась, работала на господина Мюллера, по воскресеньям тренировалась в тире. На Рождество господин Мюллер расщедрился и подарил ей спортивный пистолет. Шано подозревала, что этот подарок стоил ему куда меньше, чем если бы он купил его в магазине. Впрочем, Шано мало волновал вопрос, откуда он его взял, раз это позволило ей выступить на университетских соревнованиях, где она без труда заняла второе место. А потом и на первенстве страны — там результат был поскромнее, но Шано все же вошла в первую десятку. По этому поводу, счастливо совпавшему с днем рождения Шано, в конторе Мюллера устроили вечеринку.

Всех развеселил Майк — он притащил неизвестно откуда коробку с огромным розовым бантом и, по обыкновению смущаясь, вручил ее Шано.

Заинтригованная, она развязала затейливый бант. В коробке лежал старинный пистолет. Потертый, обшарпанный, он тем не менее производил впечатление благородством линий; чувствовалась, что называется, порода — рука старого мастера.

— Реставрировать позолоту — это бы в целое состояние встало, — смущенно объяснил Майк. — Так что ты уж сама этим займись, как разбогатеешь. Зато я принес тебе порох и пули! Самые для него подходящие!

— О боже, да как его заряжают?! — вскричала Шано. Она была в полном восторге.

— Я покажу… — оживился Майк, довольный, что угодил ей.

Он разложил на столе рожок с порохом, коробочку с пулями и несколько крошечных фунтиков — какое-то подобие патронов. Посмеиваясь над собой, он поведал, что обладает даром нравиться женщинам старше семидесяти, вот одна из таких почтенных дам и презентовала ему этот пистолет со всеми полагающимися аксессуарами, принадлежавший, по ее словам, аж ее прадеду!

Шано покатала пальцем пули в коробочке.

— Они серебряные, что ли? — спросила она с изумлением.

— Какие уж были, — отвлекся на мгновение Майк. — Похоже, прежний хозяин был охотником на оборотней. А ты, если хочешь, можешь стрелять шариками от подшипников, я их тебе хоть гору принесу.

Ох, лучше бы он не упоминал об оборотнях! Шутку тут же подхватили, и, будь Шано пообидчивей, вечеринка могла бы закончиться плохо. Однако смеяться над человеком, которого это мало трогает, — удовольствие небольшое, поэтому насмешки быстро завяли. Шано заметила лишь, что стрелять шариками от подшипников последнее дело — мигом изуродуешь любой ствол. Она спрятала пистолет в ящик стола, и скоро о нем все забыли.

В двенадцатом часу компания начала расходиться, и к полуночи Шано осталась одна. Ехать в университетский городок было далековато, а с самого раннего утра предстояли дела в Корисе. Шано было не привыкать ночевать в конторе, хорошо выспаться ей не мешали ни жесткий кожаный диван, стоящий здесь чуть ли не со времен основания агентства, ни возня мышей, обосновавшихся в диване, наверное, в те же годы.

Она достала из шкафа небольшую подушку и шерстяное одеяло, положила на диван и подошла к столу выключить настольную лампу — раздеваться при свете было неосторожно: прямо напротив было окно одного слишком любопытного типа. Шано не знала, как его зовут, но, встречаясь с ним взглядом, неизменно вежливо кивала.

Шано нажала кнопку выключателя. Свет погас, и одновременно начали бить солидные стенные часы. Полночь.

Шано улыбнулась совпадению, но тут же насторожилась — в коридоре послышались шаги, а ведь на этаже не должно было быть ни души: она собственными руками запирала дверь, выходящую на лестничную площадку. Дверь в контору тоже была заперта, но ночного гостя это не остановило. Шано не слышала характерного скрежета ключа в замочной скважине, но дверь с тихим скрипом отворилась.

В дверном проеме возник мужской силуэт.

Шано положила руку на старинное массивное пресс-папье, а другой рукой нажала выключатель лампы.

За какое-то мгновение до того, как вспыхнул свет, Шано показалось, что она видит желтые, волчьи огоньки глаз; но тут зажглась лампа, и теперь Шано ни за что не потушила бы свет, чтобы проверить, так ли это.

На пороге стоял мурги.

11

— …Попробуй все-таки собраться с мыслями и рассказать, как все было, — старший инспектор Коэн остановился перед диваном, на котором скорчилась Шано.

Ночь была теплой, даже душной, но ее бил нервный озноб, она куталась в одеяло и все равно никак не могла согреться. Врач накапал в стаканчик какого-то лекарства и заставил выпить. Ей как будто полегчало, во всяком случае, Коэн уже не видел в ее глазах того смертельного ужаса, который встретил его полчаса назад, когда он вошел в эту комнату.

Все произошло быстро: в двадцать минут первого здесь уже были полицейские, а в ноль тридцать пять подъехал Коэн.

Он остановился на пороге и увидел распростертое на полу тело. Оно принадлежало ничем не примечательному мужчине лет сорока с небольшим. И одет он был вполне обыкновенно. Крови видно не было, как не было, по крайней мере на первый взгляд, никаких ранений. Около правой руки на полу лежал «люгер». Впечатление было такое, будто покойный держал его в руке и выронил при падении.

— Мне сказали, что здесь была перестрелка, — сказал Коэн в пространство.

— Преувеличили, — ответил склонившийся над телом медэксперт. — Впрочем, огнестрельное ранение имеется.

Он показал инспектору дырочку на ткани пиджака убитого, а потом, отведя ворот расстегнутой рубашки, обнажил чуть пониже ключицы дырочку с запекшейся кровью. Это было не первое огнестрельное ранение, которое видел на своем веку старший инспектор Коэн, и оно не производило впечатление смертельного. Так он и сказал доктору. Тот пожал плечами и ответил, что пока затрудняется назвать причину смерти.

— А это? — Коэн показал на «люгер».

Врач пожал плечами:

— Речь шла об одном выстреле.

— Из него не стреляли, — коротко сказал колдующий над оружием стажер группы насильственных преступлений младший инспектор Долемгамель.

— Ладно, — сказал Коэн медику, — забирайте его, он ваш.

Тело упаковали и унесли.

Только после этого инспектор повернулся к Шано, на которую до сих пор старался не обращать внимания. Она сжалась в комочек на диване в темном углу комнаты. Ему с самого начала показалось, что она близка к истерике, и он решил дать ей время прийти в себя. Но понадобилось еще около четверти часа, чтобы она начала понимать обращенные к ней слова. Узнать у нее, что же, собственно, произошло, стоило немалых трудов. Коэн впервые видел Шано в таком состоянии, но знал — нужно нечто пострашнее пистолета, чтобы так напугать ее.

От коллег Коэн уже знал, что в ноль шестнадцать отсюда поступил вызов. Напряженный женский голос отчетливо сказал в трубку: «Помогите! Скорее!» и назвал адрес. В ответ на вопрос дежурного, что случилось, послышался только судорожный всхлип. Прибывшие спустя три минуты полицейские обнаружили мертвое тело и девушку в совершенно невменяемом состоянии. Далее действие пошло обычным путем.

Коэн остановился и с интересом осмотрел лежащий на столе пистолет.

— Ну и старье, — заметил он. — Для такого даже разрешения не нужно. Это уже не оружие, это антиквариат.

— Тем не менее выстрел был произведен именно из него, — заметил Долемгамель.

Коэн оглянулся на Шано.

— Шано, это ты стреляла из шомпольного пистолета?

— Да, — неожиданно четко ответила девушка.

Коэн внимательно посмотрел на нее. Кажется, она наконец пришла в себя. Он сел на диван рядом.

— Расскажи, что здесь произошло.

Она ответила не сразу. Коэну показалось даже, что она опять впала в прострацию, но тут Шано сбивчиво заговорила:

— Я не знаю… плохо помню… Я собиралась лечь спать… Часы пробили полночь… И тут вошел… этот. Он что-то говорил, смеялся надо мной. Сказал, что всегда знал, где я. Сказал, что мой отец… нет, никак не вспомню… что-то обидное. Еще сказал, что я стала взрослой, значит, опасной. Он поднял пистолет… И тогда я выстрелила. Он удивился и… и… умер.

— Как ты говоришь, — переспросил Коэн. — Удивился?

— Да-да, удивился. Он не думал, что я сумею убить его. Он… — Шано вдруг истерично рассмеялась. — Пули! Серебряные пули!.. Сувенир, понимаете?.. Мне сегодня подарили этот пистолет. И серебряные пули к нему… Майк подарил… Остроумно, да?..

Она зашлась в приступе истерического смеха.

Коэн растерянно оглянулся. Рядом оказался Долемгамель со стаканом воды в руке. Шано жадно, в пару глотков осушила его.

— Нашелся свидетель, — тихо сказал Долемгамель Коэну и кивнул на окно.

Коэн встал с дивана и подошел. Он повел взглядом по окнам дома напротив, потом вышел в коридор.

Свидетель — Виллем Гройте, тридцати пяти лет, слесарь, разведен — показал, что с госпожой Шано Шевальер не знаком, хотя в лицо, по-соседски, знает — они раскланиваются при встречах. Вчера у госпожи Шано — точнее, не у нее, а в конторе господина Мюллера, где она работает, — был какой-то небольшой праздник… Нет, Гройте приглашен не был, просто видел в окно. Трудно не заметить, понимаете — окно в окно, поневоле увидишь, особенно когда там включен свет… Да… Так вот, около двенадцати — по телевизору как раз закончился боевик, и он курил у окна — гости госпожи Шано разошлись, и она осталась одна. Он видел, что госпожа Шано достала из шкафа спальные принадлежности и постелила на диване, что стоит в углу… Нет, дивана из окна не видно, но когда госпожа Шано стояла перед диваном… ну, понимаете?.. Потом она подошла к столу и потушила лампу… Что? Нет, у него в комнате света тоже не было — комары, знаете ли… Он уже собрался было, отойти от окна, но свет в окне вдруг зажегся снова и он увидел, что госпожа Шано не одна: в комнате появился этот вот тип… Виллему он сразу не понравился, недобрый какой-то. Они о чем-то говорили с госпожой Шано; она, как показалось Виллему, этому визиту не обрадовалась… А потом… — все произошло за какие-то несколько секунд… Этот, недобрый, вынул пистолет, а госпожа Шано медленно, как в трансе, открыла ящик стола и тоже вынула пистолет — старинный такой, как в кино… Знаете, в исторических драмах?.. Тот тип, как увидел этот пистолет, рассмеялся, недобро так рассмеялся… Он сказал что-то и собирался уже выстрелить, но госпожа Шано вдруг подняла свой старинный пистолет… Выстрел был, облако дыма… Виллем даже через улицу почувствовал кислый запах… Конечно, это ему почудилось, наверное, хотя… улица-то в этом месте совсем узкая… Незнакомец покачнулся, сказал что-то и упал. Это было как в фильме, честное слово!.. А госпожа Шано положила пистолет на стол, пододвинула к себе телефон, набрала номер, сказала в трубку несколько слов, а потом разрыдалась, шлепнула трубку на рычаг и бросилась в угол… Наверное, к дивану — Виллем ее больше не видел… А спустя пару минут появились полицейские, и Виллем пошел к ним… Вот и все.

Утро старший инспектор Коэн встретил в своем кабинете в Главном полицейском управлении Северингии. Шано сидела в комнате инспекторов; невозмутимый Долемгамель поил ее чаем и рассказывал дурацкие истории о своей тетушке. Карс Долемгамель, как всегда, был свеж и элегантен, будто не провел на ногах бессонную ночь. Сам же Коэн был небрит и чувствовал себя так, будто дня три не заходил в ванную.

Личность погибшего установить пока не удалось, однако его отпечатки пальцев в архиве ГПУ обнаружились — они принадлежали «Сент-Этьенскому мяснику». И пистолет идентифицирован по пулям…

Теперь можно было вполне уверенно утверждать, что именно он много лет назад устроил бойню на озере Сент-Этьен. Причины же его ненависти к расстрелянной семье псевдо-Дюроков остались невыясненными. Сама Шано просто ничего не знала.

Задерживать ее в управлении не имело смысла — она рассказала все, что могла рассказать. Обвинение против нее не выдвигали: было очевидно, что она стреляла в порядке самообороны, да и причиной смерти ее ночного гостя могло быть что угодно кроме пулевого ранения. Оно было не то что не смертельным, а попросту пустяковым. Патологоанатом затруднялся установить причину смерти, пришлось собрать целый консилиум, и спецы сошлись на том, что человек этот скончался от болевого шока.

Шано едва держалась на ногах, и Коэн намекнул Долемгамелю, что неплохо бы проводить девушку домой.

Карс кивнул. Шано покорно пошла за ним, но уже на первом этаже, выйдя из лифта, вдруг остановилась и спросила:

— Куда мы?

— Домой, — успокоил ее Долемгамель.

— Ага, — кивнула Шано, но не тронулась с места.

Долемгамель терпеливо ждал. Приняв наконец какое-то решение, Шано сказала:

— Мне нужно позвонить.

Долемгамель подвел ее к таксофонам в глубине вестибюля, нашел в кармане жетон, опустил его в щель и протянул ей трубку.

Шано медленно, как-то заторможенно, набрала номер.

Долго никто не отвечал. Потом прозвучал заспанный женский голос:

— Алло?

— Это я, Шано. Извини, что разбудила. Можно мне к вам приехать?

— Да, конечно! Что-то случилось, милая?

— Потом, — сказала Шано устало. — Все потом, ладно?

Она повесила трубку.

— Куда? — спросил Долемгамель.

Шано ответила не сразу; она словно размышляла, стоит ли говорить.

— Это около часовни Креста святого Гиндельбрандта, — наконец проговорила она. — Улица Гете, дом сто тридцать семь.

Долемгамель кивнул и повел ее по лестнице вниз, в гараж. Там стоял его мотоцикл, который он считал лучшим транспортным средством для передвижения по городу; это был шикарный, мощнейший и моднейший образчик, на который точили зубы все рокеры Северингии.

Пять минут быстрой езды по каким-то задворкам — и они покрыли расстояние, на которое автомобилю понадобилось бы от пятнадцати минут до часа, в зависимости от ситуации на улицах. Мотоцикл хорош еще и тем, что ему не нужно много места для парковки — Карс просто завел своего железного «Буцефала» в подворотню и поручил вниманию консьержки, которая приняла молодого человека за парня Шано, а потому сочла его почти родственником Даламберов. Карс не стал разочаровывать почтенную даму и вежливо улыбался, пока она расспрашивала отрешенную Шано насчет здоровья. Но когда молодая пара скрылась в лифте, консьержке пришло в голову, что этот парень мог угостить девочку наркотиками, вот ей и стало так плохо… Дели, еще сонная, кутаясь в домашний халат, встретила их у двери; Карс буквально сдал ей Шано с рук на руки. Дели переглянулась с ним, хотела что-то спросить, но тут Шано подала голос:

— В ванну… Дели, можно мне в ванну?

Дели тут же без слов увела девушку в глубь квартиры, откуда тут же послышался шум воды.

Карс остался топтаться у дверей.

Дели появилась спустя несколько минут, вытирая руки полотенцем.

— Что с ней? — спросила она требовательно. — И кто ты, парень?

Долемгамель показал удостоверение и кратко рассказал, что произошло этой ночью. Когда он упомянул о серебряной пуле из старинного пистолета, Дели сказала медленно:

— Это был мурги.

— Мурги? — встрепенулся Карс, решив, что она знает имя убитого. — Кто он такой?

— Скорее уж «что он такое», — вздохнула Дели. — Я говорила про них Бернару несколько лет назад. Спросите у него.

— Бернару? — опять переспросил Карс.

— Старшему инспектору Коэну, — уточнила Дели, и Карс замолк и кивнул. Он вспомнил, что Коэн как-то раз проговорился о каком-то мистическом тумане, окутывающем Сент-Этьенское дело, и решил не настаивать.

— Вы приютите госпожу Шевальер на день-другой? — спросил он.

— Вы тоже не верите в злых духов, — покачала головой Дели, а Карс, будто не расслышав ее реплику, продолжил:

— …Возможно, опасность для нее еще не миновала.

— Миновала, — сказала Дели. — Сегодня уже тридцать первое июля.

— Мы установим внизу полицейский пост, — сообщил Карс солидно.

— Валяйте, если вам так спокойнее, — согласилась Дели, пожав плечами.

Он попрощался, спустился вниз, улыбнулся консьержке и направился было к своему мотоциклу.

Тут-то старая дама и спросила его о наркотиках. Есть что-то восхитительное в том занудстве, с каким немолодые женщины допытываются до истины. Карс показал ей свое полицейское удостоверение, солидно объяснил, что госпожа Шевальер чуть не стала жертвой покушения, и предупредил, что сейчас прибудут полицейские для скрытой охраны. Это произвело на консьержку должное впечатление, и Карс, ухмыляясь, завел своего «Буцефала».

Вернувшись в управление, Долемгамель пересказал мнение Дели Даламбер старшему инспектору Коэну.

— Да-да-да, — задумчиво покивал тот, выслушав. — Это все объясняет. И смерть от серебра, и необычайно быстрое трупное окоченение… Только попробуй объяснить все это экспертам…

— Ого! — воскликнул Карс. — Да вы что, всерьез поверили во всю эту чертовщину, шеф?

— Я бы и рад не верить, — ответил Коэн. — Но она так и прет из всех щелей.

12

…На пороге стоял мурги.

Шано сразу поняла, кто это, хотя тогда, на озере, она не рассмотрела его лица — видела только нож, широкий, длинный и окровавленный, нож, который едва не впился в ее тело.

Машинально она подняла со стола пресс-папье, за которое схватилась, когда услышала шаги.

Мурги расхохотался ей в лицо:

— Ты думаешь одолеть меня этой медяшкой? Дура!

Она уронила пресс-папье на стол. Мурги был прав.

— Красавицей ты так и не стала, — удовлетворенно проговорил мурги, критически рассматривая ее. — Да и ума у тебя не больше, чем у мамочки. Хитрой себя считаешь, да? Обвешалась серебром с головы до ног и решила, что я до тебя не доберусь?

Шано молчала.

— Твой отец поумнее был: сам к серебру не прикасался и вам не давал. Серебро, всем известно, силы лишает, с ним уж не разлетаешься, будь ты хоть трижды мауве! — Он хохотнул, будто вскаркнул. — Впрочем, его и это не спасло. От Небесной Охоты не уйдешь! А ты в себе мауве сама убила. Или думала, что простых смертных мурги не тронет?

— Я надеялась, — глухо произнесла наконец Шано. — Ведь ты к серебру прикоснуться не можешь — оно тебя убьет.

— Ты дура! — рявкнул мурги. — Я, может, и не могу, но ведь ты больше не мауве, теперь тебя убьет не только холодное железо. Смертные уязвимы для всего!

Он медленно вынул из-за пазухи «люгер» и показал Шано.

Она так же медленно протянула руку и потянула на себя ящик стола. Там лежало единственное, что могло ее спасти. Не глядя она нащупала древний пистолет, несколько часов назад подаренный Майком, и подняла его. Мурги это развеселило еще больше.

— Все-таки ты даже большая дура, чем я думал!.. Ладно, хватит болтать! — Он поднял «люгер» и направил на нее ствол. — Пора докончить то, что осталось недоконченным! — произнес он патетично, чуть ли не театрально.

Это и сгубило его.

Серебряные украшения, которые носила Шано, сыграли с мурги злую шутку — он не почувствовал на этом фоне маленькую серебряную пульку, которой был заряжен пистолет. Он еще смеялся, когда она выстрелила.

— Серебро? — тень удивления скользнула по его лицу. Он повторил: — Серебро… — и повалился возле двери.

Шано опустила нелепый раритет, из которого только что смогла убить мурги. Этот пистолет был ее единственной надеждой, но до последнего момента она не знала, выстрелит он, взорвется у нее в руке или же просто случится осечка… Она ни в чем не была уверена… Но вот факт: мурги, вот он, лежит убитый.

Мертвый.

А ночь еще только начинается…

13

— Шано, Шано, девочка моя, — Дели легонько тормошила ее за плечо. — Тебе снится дурной сон?

Шано приподнялась на локте, потянулась за стаканом, что стоял на столике. Дели держала в руке аптечный пузырек.

— Давай накапаю?

Шано кивнула и протянула стакан.

— Дели, — проговорила она. — Помоги мне уговорить Коэна.

— Помогу, конечно, почему не помочь, — откликнулась Дели. — А что тебе от него нужно?

— Волосы мурги, или клочок одежды, или еще что-нибудь, что можно сжечь, да хоть носовой платок, понимаешь? Только именно его.

— Хорошо, — согласилась Дели. Она даже не удивилась. — А зачем?

Шано выпила помутневшую от капель воду.

— В новолуние надо выйти на перекресток, сжечь, пепел смешать с солью, — прошептала она. — С крупной солью, серой такой… а потом развести все это в растительном масле… хоть в оливковом, хоть в кукурузном, все равно… И этой смесью нарисовать на левом запястье тройной браслет… Ну, три кольца вокруг запястья, понимаешь? И тогда ни один мурги мне не страшен, хоть с ножом, хоть с пистолетом… У них просто рука не поднимется.

— Понимаю, понимаю, — кивала Дели, поглаживая руку Шано.

Шано уронила голову на подушку. Теперь можно было спать спокойно. Дели поможет. Коэн отдаст что-нибудь из вещей мурги.

И ни один мурги больше не станет на дороге. Можно будет снять давящий груз серебра, и ходить свободной, легкой, невесомой.

Невесомой…

Нет, это уже не получится. Поздно. Столько лет прошло…

Да, поздно.

Теперь она никогда не сможет летать.

СОДЕРЖАНИЕ

В. Черных. Игра должна продолжаться…………….3

Предупреждение авторов………………………..5

Вместо эпиграфов………………………………5

Вместо пролога: Тихоня………………………….9

Эпизод первый: Сузи Героно…………………….26

Эпизод второй: Сузи……………………………81

Эпизод третий: Сузи и Шано……………………110

Эпизод четвертый: Сузи………………………..188

Эпизод пятый: Шано и Сузи…………………….202

Эпизод шестой: Шано Шевальер………………..338

Примечания

1

Перевод с англ. Б. Фокина.

2

Небесная охота (иногда — дикая охота) — в германской низшей мифологии название сонма призраков и злых духов, проносящихся по небу во время бурь в сопровождении гончих псов, вой которых, по поверью, заставляет скулить домашних собак. Опасна для людей, особенно на перекрестках дорог.

Content

Кублицкая Инна и др На тихом перекрестке

ИННА КУБЛИЦКАЯ, СЕРГЕЙ ЛИФАНОВ НА ТИХОМ ПЕРЕКРЕСТКЕ

ИГРА ДОЛЖНА ПРОДОЛЖАТЬСЯ

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ АВТОРОВ

ВМЕСТО ЭПИГРАФОВ

ВМЕСТО ПРОЛОГА: ТИХОНЯ

НАВАЖДЕНИЕ

ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ: СУЗИ ГЕРОНО

ПРИЗРАК ЗАМКА АЛЬТА-ЛЕВЕ

ЭПИЗОД ВТОРОЙ: СУЗИ

СУМЕРЕЧНОЕ КАФЕ

ЭПИЗОД ТРЕТИЙ: СУЗИ И ШАНО

ОТДАЙ, КОЛДУН, ТЕНЬ

ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ: СУЗИ

АВГУСТ, КОГДА ТУМАНЫ

ЭПИЗОД ПЯТЫЙ: ШАНО И СУЗИ

ХОЛОДНЫЙ ВЕТЕР ИЗ КУФАНГА

Часть первая. Кориса — Мюр — Кориса

Часть вторая. Куфанг

Эпилог. Снова Кориса

ЭПИЗОД ШЕСТОЙ: ШАНО ШЕВАЛЬЕР

ОТЗВУК НЕБЕСНОЙ ОХОТЫ

Примечания