Ричард Матесон

Немой

Мужчина в темном макинтоше прибыл в Даймон Корнерс ровно в два тридцать после полудня, в пятницу. Прямо с автобусной остановки он вошел в бар, где не было никого, кроме полной седой женщины за прилавком. Она перетирала посуду.

— Пожалуйста, — произнес он с акцентом, — скажите, где я могу найти суд?

Она взглянула на него сквозь ободок стеклянного бокала и увидела перед собой рослого и красивого мужчину лет тридцати с небольшим.

— Суд? — с интересом переспросила она.

— Ах да, как вы это говорите? Констебль? Как это будет по-английски?

— Шериф?

— О, ну конечно, — улыбнулся мужчина, — шериф. Где я могу найти его?

После подробных разъяснений, полученных от барменши, он неторопливо вышел на улицу, в сырой и серый день. Потоки дождя были нескончаемы с самого раннего утра, с той минуты, когда он проснулся в автобусе и увидел, что машина пересекает долину Каска. Мужчина поднял воротник, спрятал обе руки в карманы своего макинтоша и быстро пошел вниз в поисках главной улицы городка.

Он чувствовал себя виноватым оттого, что не приехал сюда раньше. Но у него было столько дел, столько хлопот с его собственными двумя детьми! Он точно знал, что с Фанни и с Холгером произошло что-то ужасное, но до сих пор был просто не в состоянии выехать из Германии. А ведь в последний раз он говорил с Нильсенами около полугода назад! Очень странно, что Холгер выбрал для себя такое отдаленное и труднодоступное место.

Профессор Вернер пошел еще быстрее, он отчего-то очень разволновался. Нужно поскорее выяснить, что случилось с Нильсенами и с их сыном, думал он. Их успехи были просто феноменальными — пример их сына вдохновлял всех остальных участников четырехстороннего эксперимента. Вернер чувствовал, что с Нильсенами случилось что-то страшное, и одновременно пытался убедить себя, что у них, может быть, все в порядке. Но тогда оставалось непонятным их долгое молчание.

Вернер в раздумье склонил голову. Может быть, все дело в этом городке? Вот у Элкенберга же случилась остановка в его работе, а все из-за бесконечных подсматриваний и советов — иногда вполне невинных, иногда навязчивых. Что-нибудь в этом роде могло случиться и с Нильсенами. Когда живешь в таком захолустье, это невольно меняет направление мыслей, это очень мешает в работе.

Офис шерифа помещался в строении посередине следующего квартала. Вернер быстро прошагал по дорожке, ведущей к дому, затем раскрыл дверь и оказался в большой, хорошо протопленной комнате.

— Да? — спросил шериф, поднимая голову от каких-то бумаг, лежащих перед ним на столе.

— Я хочу узнать у вас об одной семье, — сказал Вернер. — О семье Нильсенов.

Шериф Гарри Уилер взглянул прямо в глаза высокому незнакомцу.

Кора гладила брючки Пола, когда зазвенел телефон. Она поставила утюг на гладильную доску, вышла из кухни и сняла трубку с настенного аппарата.

— Да? — спросила она.

— Кора, это я.

Ее лицо побледнело.

— Гарри, случилось что-нибудь?

Он молчал.

— Гарри?!

— Здесь у меня один человек из Германии.

Кора стояла, не двигаясь, уставясь в настенный календарь, в какое-то число перед ее глазами.

— Кора, ты слышишь меня?

— Да, — медленно проговорила женщина.

— Я… Я привезу его к нам домой, — сказал Гарри.

Она прикрыла глаза.

— Я понимаю, — сказала она и повесила трубку.

Повернувшись, женщина тихо подошла к окну. Идет дождь, подумалось ей. Что же, погода очень подходит к предстоящей сцене.

«Нет! — Это было в самом ее дыхании. — Нет!»

Через какое-то время она раскрыла полные слез синие глаза и стала смотреть на дорогу перед домом. Так и замерла она, припоминая тот день, когда к ней пришел мальчик.

Если бы пожар случился не ночью, а днем, был бы еще какой-то шанс спасти дом. От Даймон Корнерс до них было двадцать две мили, пятнадцать миль по шоссе, а дальше — по плохой земляной дороге, петлявшей среди холмов с перелесками.

К тому же пожар заметили, когда пламя уже вовсю бушевало, да и это произошло случайно.

Бернард Клаус и его семья жили неподалеку от них, в пяти милях, на холме, который назывался Скайточ. Клаус поднялся с постели посреди ночи и пошел на кухню выпить воды. Окошко кухни выходило на север, вот почему он увидел языки пламени и яркие отсветы в темноте.

— Мой бог! — вскричал он и пулей вылетел из кухни. На ощупь, спотыкаясь, он добрался до телефона в гостиной и стал остервенело крутить диск.

— Горит дом Нильсенов! — крикнул он после того, как ему удалось разбудить дежурного в городской управе.

Ночной час, полная неожиданность происшествия и еще несколько случайностей погубили дом Нильсенов. В Даймон Корнерс не было профессиональной пожарной команды. Для тушения пожаров и вообще в случаях общественных потрясений поднимали добровольцев. В самом городке этого было вполне достаточно, но с далекими усадьбами дело обстояло иначе.

Шериф Уилер собрал несколько человек и повез их тушить пожар в старом грузовичке по тряской лесной дороге, но, когда они добрались до места, спасать было уже нечего. Пока четверо из шести мужчин пытались сбить пламя из брандспойтов, шериф Уилер и его помощник Макс Эдерман обошли дом вокруг.

Пути внутрь дома не было. Они стояли перед стеной огня, пытаясь рассмотреть в пламени хоть что-нибудь, морщась от яркого света и дыма.

— Они могли, могли уйти, — кричал Макс сорванным на ветру голосом.

Шериф Уилер был в ужасе.

— Мальчик, — шептал он, но Макс его не слышал.

Только очень сильный ливень мог бы потушить этот полыхающий старый дом. Все шестеро долго еще ходили вокруг дома с брандспойтами, стараясь тушить хотя бы загоравшиеся ветки деревьев. Их мрачные фигуры бродили по краю сплошной полосы огня, мужчины поливали водой случайные языки пламени.

Мальчик нашелся, когда вершины холмов на востоке осветились северным рассветом.

Шериф Уилер подошел поближе к горящему дому, стараясь заглянуть в одно из окон, как вдруг в стороне послышался крик. Повернувшись, он побежал вперед, не разбирая дороги, среди стволов высоких деревьев, дальше в чащу леса. Прежде чем он успел всмотреться во что-нибудь, перед ним выросла фигура Тома Полтера. Почтальон, согнувшись, пошатывался от веса Паала Нильсена.

— Где ты нашел его? — спросил Уилер, разглядев ребенка на спине старика.

— Внизу под холмом, — ответил Полтер. — Он лежал на земле.

— Он обгорел?

— Не похоже на то. Его пижама цела.

— Давай его мне.

Шериф протянул к ребенку свои крепкие руки и увидел два огромных зеленых детских глаза, беспомощно и удивленно глядящих на него.

— Да ты очнулся, — изумился Гарри.

Мальчик продолжал безмолвно смотреть на него своими блестящими, переливающимися глазами.

— Сынок, что с тобой? — спросил Уилер.

Ему казалось, что он держит на руках статую. Тело мальчика было неподвижным, его чувства точно застыли.

— Нужно завернуть его в одеяло, — бросил старику шериф и побежал с ребенком на руках вниз, к машине. Когда он бежал мимо горящего дома, то обратил внимание, как мальчик смотрел на огонь — его лицо оставалось бесстрастным, только то же изумление в широко раскрытых детских глазах.

— Шок, — прошептал старый Полтер, и шериф мрачно кивнул.

Они уложили мальчика на сиденье в машине, завернув в одеяло. Он поднялся и сел. Он молчал. Кофе, которым пытался напоить ребенка Уилер, стекал с детских губ и подбородка. Двое мужчин стояли по сторонам грузовика, а Паал безмолвно смотрел на горящий дом.

— Плох он совсем, — сказал Полтер, — говорить не может и даже не плачет.

— Он не обгорел, — задумчиво сказал Уилер. — Как он мог вообще выйти из дому, совершенно не обжегшись?

— Может, его родители тоже спаслись, — сказал Полтер.

— Тогда где же они теперь?

Старик покачал головой:

— Плохо дело, Гарри.

— Лучше уж я отвезу его домой, к моей Корс. — Шериф задумался о чем-то. — Нечего ему сидеть тут и смотреть на все это.

— Мне тоже лучше всего поехать в город, — отозвался Полтер, — ты уж освободи меня, отпусти домой.

— Хорошо.

Уилер сказал всем остальным, что он приедет через час с продуктами и со сменой. Потом Полтер и шериф сели в кабину по сторонам от мальчика. Полтер нажал на газ, грузовик немного покряхтел, потом двинулся с места. Шериф любил эту машину за то, что в ней было тепло, а не за хороший ход.

Дорога медленно петляла среди холмов и наконец вышла к шоссе.

Пока горящий дом не скрылся из виду, Паал, обернувшись, смотрел в заднее окошечко на огонь. Затем он медленно повернулся, и одеяло соскользнуло с его худых детских плеч. Том Полтер заботливо закутал ребенка и ласково спросил его:

— Тепло тебе так?

Молчаливый мальчик окинул Полтера таким взглядом, точно ему никогда раньше не доводилось слышать человеческого голоса.

Как только на улице послышался шум мотора, Кора Уилер правой рукой включила плиту, а левой схватила сковородку, и прежде чем шаги ее мужа раздались в прихожей, бекон и оладьи из взбитого теста были уже поджарены, а кофе — готов.

— Гарри!

Она задохнулась от удивления и жалости, когда увидела ребенка на руках у мужа. Она невольно подалась вперед.

— Я думаю, что его нужно срочно уложить в постель, — сказал Гарри своей жене, — я думаю, что у него шок.

Хрупкая женщина, покачнувшись отчего-то, побежала к спальне, в которой раньше спал Дэвид, и распахнула настежь ее дверь. Когда Уилер появился на пороге, она уже расправляла теплые одеяльца, взбивала подушки и даже принесла откуда-то в постель электрическую грелку.

— Он ранен? — спросила Кора.

— Нет. — Гарри уложил ребенка в кровать.

— Мой бедненький, — прошептала она, поправляя одеяло вокруг мальчика и стараясь уложить его поудобнее. — Мой бедный малыш!

Она откинула с его лба двумя пальцами нежные белокурые кудри и склонилась к ребенку, улыбаясь:

— Теперь, мой хороший, нужно спать. Все в порядке, и тебе нужно спать.

Уилер стоял рядом с ней и видел семилетнего мальчика, того же самого, которого он недавно нашел в лесу, с тем же удивленным выражением лица. Это выражение нисколько не изменилось с тех пор, как мальчика вынесли из леса.

Шериф повернулся и вышел на кухню. С кухни он позвонил и договорился насчет подмоги, а после этого взялся за оладьи и бекон. Он сам налил кофе себе в чашку и уже пил его, когда Кора вошла в кухню и остановилась напротив него.

— Его родители?.. — начала она.

— Я ничего не знаю, — ответил Уилер. — Нам не удалось войти в дом.

— Но мальчик…

— Том Полтер нашел его в стороне.

— В стороне… — как эхо повторила Кора.

— Мы не знаем, как он выбрался из дома, — сказал шериф. — Единственное, что о нем известно, — это то, что он теперь здесь.

Кора молчала. Она выложила ему на тарелку еще горячих оладий и поставила тарелку перед ним. Затем погладила мужа по плечу.

— Ты неважно выглядишь, — заметила она. — Не хочешь ли прилечь?

— Потом, — отозвался Уилер.

Она удивилась, пожала плечами и пошла из кухни.

— Там, на сковородке, еще есть горячий бекон, — сказала она.

Он немного помолчал, поводил вилкой по оладье и сказал:

— Я думаю, что они мертвы, Кора. Пламя было просто адское, пожар все еще продолжался, когда я уезжал оттуда. Мы совсем ничего не смогли для них сделать.

— Ох, бедный мальчик, — вздохнула Кора.

Она стояла на пороге, глядя, как ее муж ест.

— Я попыталась поговорить с ним, — сказала она вдруг, подняв голову, — но он не сказал мне в ответ ни слова.

— И нам он тоже не сказал ни слова, — ответил ей Уилер, — только таращился своими глазищами.

Он уставился в пол, прожевывая кусок.

— Сдается мне, Кора, что он вообще не умеет говорить.

После десяти часов утра начался ливень, и горящий дом залило потоками воды. Остались только почерневшие, коегде дымящиеся руины.

Сонный шериф Уилер с красными глазами неподвижно сидел в кабине грузовика, ожидая, пока потоп не схлынет. Потом он глубоко зевнул, открыл дверцу машины и спрыгнул на землю. Он поднял воротник плаща и надвинул свою широкополую шляпу на самые скулы. Шериф прошелся вокруг грузовика и крикнул:

— За мной!

Голос его прозвучал хрипло. Люди повыпрыгивали из кузова и потащились к дому сквозь слякоть и грязь.

Парадная дверь еще стояла на месте. Уилер и его люди обошли ее и вскарабкались на полуразрушенную стену бывшей гостиной дома Нильсенов. Они вошли внутрь через этот пролом, и шериф почувствовал вокруг себя тепло от еще тлеющих потолочных балок и вонючий пар от курящихся бревен, который забивал ему легкие. Кобура на поясе неудобно врезалась ему в живот.

Он перешагнул через несколько полуобгоревших книг, лежащих на ковре, и переплеты хрустнули у него под ногами. Он продолжал идти внутрь холла, стараясь дышать ртом сквозь плотно стиснутые зубы. Дождь лил по его плечам и спине. «Я верю, что они ушли отсюда, — подумал он, — я верю, что Бог помог им уйти отсюда!»

Но нет, они не ушли. Они все еще лежали в своей кровати — больше не люди, обгоревшие дочерна, скрученные вместе, хрупкие. Лицо шерифа Уилера побледнело и передернулось, когда он взглянул на них — на то, что от них осталось.

Один из его людей ткнул мокрой веточкой во что-то на матрасах.

— Глядите, трубка, — расслышал Уилер его слова сквозь шум дождя, — должно быть, мужчина уснул, а трубка тлела.

— Принесите сюда какое-нибудь одеяло, — сказал Уилер, — отнесите их в кузов грузовика.

Двое из его людей пошли наружу, и он услышал, как они шагают по битому щебню и головешкам.

Он был не в состоянии поднять глаза на то, что осталось от профессора Нильсена и его жены Фанни. Это нечто было дьявольской, гротескной усмешкой над прекрасной парой, которую так хорошо запомнил Уилер: высокий, мощный Холгер, спокойный и властный; хрупкая Фанни, с пышной копной каштановых кудрей, нежная, розовощекая…

Шериф резко отвернулся и пошел, спотыкаясь, из комнаты. Солнце почти не проникало сюда, и он то и дело натыкался на рухнувшие балки.

Мальчик — что теперь будет с ним? Вчера Паал впервые покинул свой родной дом, остался без родителей, которые были для него опорой, — Уилер знал об этом очень хорошо. Что же странного, если шок и удивление не сходили с лица мальчика? Но как тогда он узнал о том, что его мать и отец мертвы?

Когда шериф шел через бывшую гостиную, он увидел, что один из его помощников разглядывает полуобгоревшую книжку.

— Взгляните сюда, — сказал мужчина, протягивая книгу Уилеру.

Уилер взглянул на обложку, прочитал заглавие: «Неизвестное сознание».

Он напряженно отвернулся.

— Брось ее! — скомандовал он человеку, выходя из дома длинными, быстрыми шагами. Память о том, как раньше выглядели Нильсены, мучила его, и еще одно не оставляло его в покое.

Как Паал выбрался из горящего дома?

Паал проснулся.

Он долго всматривался в неясные тени, танцующие на потолке. Снаружи шел дождь. Наверное, ветер качал верхушки деревьев за окном, и от этого тени наполняли своими таинственными танцами эту незнакомую комнату. Паал тихо лежал под одеялами в кровати, и холодный воздух входил в его легкие — холодный, если сравнить его с распаленными со сна щеками.

Где же они все-таки? Паал закрыл глаза и постарался ощутить их присутствие. Их точно не было в этом доме. Тогда где же они? Где его отец и мать?

Руки моей матери. Паал очистил мысли от всего остального и сосредоточился на этом пусковом символе. Руки появились из тьмы, точно покоясь на черном бархате его сосредоточенности, — светлые, прекрасные руки, такие нежные и теплые, когда они касались его. Эта простая уловка очищала его сознание за считанные секунды.

В его родном доме не было никакой нужды в этом. Его родной дом слышал его и помогал ему: любой предмет в нем, сам воздух этого дома имел власть приносить ясность его мыслям. Вместе с ощущениями Паала менялся его прежний дом, помогая ему сохранить сосредоточенное внимание.

Но здесь все обстояло иначе. Он нуждался в особенных усилиях воли, чтобы заставить себя отрешиться и сосредоточиться.

«Итак, я думаю, что каждый ребенок имеет от рождения эту инстинктивную способность». Слова отца вспомнились ему и представились чем-то вроде росистой паутины на пальцах рук матери. Он мысленно снял эту паутину, и руки стали снова свободными. Они медленно разводили тьму его ментального фокуса. Глаза мальчика были прикрыты. Лоб избороздился упрямыми линиями, свидетельствующими о крайней степени сосредоточенности. Стиснутые губы были бескровны. Уровень сознания, точно уровень воды, быстро поднимался.

Он почувствовал себя в полном порядке, неподвластным ничему извне.

Звуки снаружи сплетались в прихотливую путаницу. Он слышал шорох, журчание и стук дождя, пение ветра в воздухе, шум и скрип веток, гудение воздуха на чердаке дома: каждый звук свидетельствовал о каком-то явлении, появлялся и пропадал.

Чувство обоняния приносило ему множество резких запахов — дерева и шерсти, сырости и пыли, сладкий запах крахмального белья. Его напряженные пальцы ощущали тепло и холод, вес одеяла, нежное, ласкающее прикосновение простыни. Он ощущал во рту вкус холодного воздуха, запах жилья. Все это он чувствовал, не открывая глаз.

Молчание, никакого ответа. До этого ему ни разу еще не приходилось ждать отклика так долго. Обычно они с легкостью и сразу же отвечали ему. Руки его матери были так чисты и близки! В них пульсировала се жизнь.

Не получив никакого ответа, он стал подниматься еще выше. «Этот основной уровень сознания представляет собой величайший феномен». Слова отца. Паал никогда раньше не пытался пробиться сквозь этот основной уровень сознания.

Еще, еще — точно прохладные руки поднимали его в тонкую и разреженную высоту. Он пытался пробиться еще выше, к самым вершинам, сквозь какую-то пелену. Руки разогнали эту пелену. Пелена исчезла.

Ему показалось, что он несется вперед, к черному остову своего родного дома, и дождь блестящими струйками мелькает у его глаз. Он увидел перед собой парадную дверь, все еще стоящую на месте, точно в ожидании его руки. Дом придвинулся. На миг все точно заволоклось какой-то мглой. Ближе, ближе…

— Паал, нет!

Его тело содрогнулось в кровати. Мозг обдало холодом. Дом внезапно исчез, унося с собой две ужасные черные фигуры, лежащие на…

Паал содрогнулся еще раз, неподвижно глядя перед собой, с застывшим, точно маска, лицом. Его сознание вихреобразно вернулось в прежнее состояние. Он запомнил из всего увиденного только одно. Он знал, точно знал, что они как-то вышли из горящего дома, что их там нет. Что они вывели оттуда его, спящего.

Все равно. Даже если они и сгорели.

Вечером стало ясно, что мальчик не умеет разговаривать.

Это было необъяснимо, для этого не существовало никаких видимых причин. Его язык был в порядке, горло выглядело абсолютно здоровым. Уилер сам осмотрел мальчика и убедился в этом. Но Паал молчал.

— Ничего не поделаешь, так уж оно случилось, — сказал шериф.

Он устало склонил голову вниз. Мальчик уже спал.

— О чем ты говоришь, Гарри? — спросила Кора, причесывая свои темно-русые волосы перед настольным зеркалом.

— Немного раньше мы с мисс Франк пытались уговорить Нильсенов отправить мальчика в школу. — Он перебросил свои брюки через спинку кресла. — Но ничего не добились. А теперь мне ясно почему.

Она взглянула на его отражение в зеркале и сказала:

— Может быть, ему сейчас очень плохо, Гарри.

— Можно попросить доктора Стейгера осмотреть мальчика, но я думаю, что это бесполезно.

— Но они же были образованные люди, — возразила Кора. — Ты думаешь, они что, не смогли бы научить его говорить? Скорее у них были причины, по которым они не хотели делать этого.

Уилер покачал головой.

— Они были странными людьми, Кора, — сказал он, — из них самих слова было не вытянуть. Кто знает, могли они сами толком разговаривать? — Он недовольно хмыкнул. — Чего же удивляться, что они не хотели отдавать мальчика в школу.

Он уселся на кровать, потянулся и стал стягивать с ног длинные носки.

— Что за день такой, — пробормотал он.

— Вы ничего не нашли в доме?

— Ничего, совсем ничего. Никаких бумаг не уцелело. Дом сгорел почти до основания. Ничего, кроме вязанки полуобгоревших книжек, да и те ничего не объяснили.

— А еще что-нибудь? Неужели же нельзя ничего предпринять?

— Нильсены не были связаны ни с кем в городе и даже не считаются нашими горожанами, потому что не зарегистрированы в городских списках.

— Ох, господи!

Кора взглянула на свое отражение в овальном зеркале. Потом ее взгляд остановился на фотографии, стоящей на туалетном столике: Дэвид, ее сын, в возрасте девяти лет. Сын Нильсенов был так похож на Дэвида, подумалось ей. Почти тот же вес и рост. Может быть, у Дэвида волосы были чуть потемнее.

— Что же теперь будет с ним, с мальчиком? — спросила она.

— Трудно сказать, Кора, — ответил Уилер, — я думаю, что нам придется подождать до конца этого месяца. Том Полтер сказал, что в конце каждого месяца Нильсены получали по три письма — вроде бы из Европы. Нам придется дождаться этих писем и потом отправить их назад, адресатам. А мальчишка пусть побудет тут, пока не отдохнет и не поправится.

— Европа, — повторила Кора, — как же это далеко отсюда!

Ее муж хмыкнул, затем поднял одеяло и тяжело плюхнулся в кровать.

— Устал я, — пробормотал он и уставился в потолок.

— Ступай-ка спать, — сказал он жене, помолчав.

— Немного погодя, хорошо?

Она сидела у зеркала и расчесывала свои длинные тяжелые волосы, пока дыхание мужа не превратилось в сонное похрапывание. Подождав еще немного, она поднялась и тихо прошла через холл.

Река лунного света текла по детской кровати. Нежные голубовато-розовые блики омывали маленькие неподвижные руки спящего Паала. Кора стояла в тени у порога, глядя на эти беспомощные детские руки, не в силах шевельнуться. На миг ей показалось, что Дэвид снова спит в своей кровати.

Это были звуки.

Частыми ударами они разрывали яркие потоки его мыслей, они врывались в мальчика оглушающим гулом и грохотом. Он уже понял, что это какое-то неизвестное ему средство связи, но оно лишь забивало ему уши, а поток сознания непрерывно нарушался и обрывался, словно наталкиваясь на упрямую стену.

Иногда, в редкие минуты тишины и молчания, он ощущал проломы в этой стене и, ловя момент, устремлял свои мысли вперед — словно зверек, чующий запах добычи, перед тем, как железные замки его ловушки с лязгом сомкнутся.

Но затем звуки начинали снова падать на него ритмичными ударами, раздражающие и скрипучие звуки, трущиеся о ясную поверхность его мышления, пока мышление не становилось сухим, болезненным и спутанным.

— Паал, — говорила она.

Прошла неделя, прошла еще одна неделя, пока наконец не пришли письма из Европы.

— Паал, неужели они даже не разговаривали с тобой? Паал?

Точно грубыми кулаками ударили в уши. Точно его вытягивали из себя самого сильными руками.

С ним не было ничего плохого в физическом смысле, доктор Стейгер сказал, что совершенно уверен в этом, и мальчик должен был научиться говорить.

— Мы научим тебя, Паал, все будет хорошо, мой дорогой. Мы научим тебя.

Ему казалось, что волны его сознания режут ножом: Паал, Паал, Паал.

Паал. Это был он сам. Он сразу понял это. Но сам звук, унылый и мертвый, тусклый и ни с чем не связанный, был совершенно чужд ему. В этом звуке не было никаких ассоциаций и напоминаний, ничего от него самого. Но настоящее его имя было более чем просто словом — это имя было им самим. Это имя воплощало его личность, его представления о себе самом, о своих родителях, обо всей его жизни. Когда мать и отец звали его или мысленно говорили с ним, его имя было гораздо важнее и интереснее, чем короткий неуклюжий звук, который постоянно звучал рядом с ним. Все было тесно сплетено в его настоящем имени, не выразимом в звуках.

— Паал, разве ты не понимаешь меня? Это твое имя, Паал Нильсен. Паал Нильсен. Разве ты не понимаешь меня?

Беспокойная, назойливая толкотня одного и того же звука, непереносимая для чувств. Паал. Звук снова и снова ударялся в него. Паал. Паал. Звук старался овладеть его вниманием, вовлечь его в унылый и бессмысленный хоровод других звуков.

— Паал, ну, постарайся же! Паал. Повторяй за мной. Паал. Паал.

Вырвавшись прочь от нее, он убежал в ужасе, и она отыскала его в кровати своего сына, с перепугу укрывшегося одеялом с головой.

Потом, спустя некоторое время, восстановился мир. Она крепко обняла его. Ей уже стало ясно, что говорить не надо, и она молчала. Теперь упрямая толкотня звуков не нарушала течения его мысли, жизни его сознания. Она ласково перебирала рукой его волосы и целовала его в залитые слезами щеки. Он согрелся ее теплом, его мысли, точно испуганные рыбки, вернулись в свое обычное русло, и теперь он почувствовал, что понимает обнимающую его женщину. Чувства не нуждались в звуках.

Он ощущал только ее любовь — бессловесную, нежную и прекрасную!

Шериф Уилер как раз собирался выходить из дома, когда раздался телефонный звонок. Он стоял на пороге, а Кора бросилась к телефонной трубке.

— Гарри, — услышал он ее голос, — ты еще не ушел?

Он вернулся на кухню и взял у нее трубку:

— Уилер слушает.

— Это Том Полтер, Гарри, — отозвался почтальон, — письма из Европы уже пришли.

— Я сейчас буду, — сказал он и бросил трубку.

— Письма? — спросила его жена.

Уилер кивнул.

— О боже, — прошептала она, точно он тяжко обидел ее.

Когда Уилер вошел на почту, Полтер протянул ему изза стойки три письма. Шериф взял их в руки.

— Швейцария, — осмотрел он почтовые марки, — Швеция, Германия.

— Вот и все, — сказал Полтер, — столько же, сколько и всегда. Три письма в конце месяца.

— Думаю, их нельзя распечатывать, — сказал Уилер.

— Ты же знаешь, что я не отказал бы тебе, Гарри, — ответил ему на это Полтер. — Но закон есть закон. Я должен отправить их назад нераспечатанными. Это закон.

— Хорошо. — Уилер достал свою ручку и переписал адреса с трех конвертов к себе в записную книжку. Затем он протянул письма старому почтальону: — Спасибо тебе.

Когда часа в четыре он вернулся домой, Кора сидела в гостиной с Паалом. На лице ребенка отражались смешанные чувства: желание угодить и понравиться вместе с боязливой решимостью бежать от смущающих звуков. Он сидел рядом с ней на диване и выглядел так, точно готов был вотвот разрыдаться.

— Ох, Паал, — говорила она, когда Уилер входил в комнату. Она обнимала испуганного мальчика. — Тебе нечего бояться, мой милый.

Тут Кора увидела своего мужа.

— Что они с ним сделали? — с мукой в голосе спросила она.

Шериф покачал головой.

— Не знаю, — ответил он, — его нужно отдать в школу.

— Нет, не нужно отдавать его в школу! Взгляни на него, — возразила Кора.

— Мы никуда его не отдадим, пока не узнаем, что к чему, — ответил Уилер, — а вечером я сяду и напишу письма по тем адресам в Европу.

В молчании Паал почувствовал сильную вспышку чувств женщины и быстро взглянул в ее лицо.

Боль. Он почувствовал, что боль льется из нее, как кровь из открытой раны.

Пока они все трое молчали, он ощущал, как женщину переполняет печаль. Казалось, что он слышит далекие рыдания. Поскольку молчание продолжалось, ему удалось поймать всплески воспоминаний в ее сочащихся болью мыслях. Она видела лицо другого мальчика. Только это лицо исчезло, став неясным, в ее мыслях появилось его собственное лицо. Два лица, призрачно двоясь и сливаясь, сменялись в ее мыслях, точно боролись одно с другим.

Внезапно все исчезло, точно провалилось в черную дыру, потому что женщина проговорила:

— Да, ты должен написать им, Гарри, — так мне кажется.

— Я знаю, что должен, Кора, — ответил шериф.

Молчание. Снова поток боли. И когда она отвела его в спальню, мальчик посмотрел на нее с такой нежностью и жалостью, что она поспешно отвернулась от кровати. Он чувствовал волны ее печали до тех пор, пока шаги ее не затихли где-то в глубине дома. И даже когда она ушла от него, он не переставал слышать ее жалобное отчаяние, бродящее по сонному дому, — так же отчетливо, как он слышал полет ночной птицы за окном, шум далеких ее крыльев.

— О чем ты им напишешь? — спросила Кора.

Уилер глянул на нее поверх стола, и полночь проиграла свою мелодию на часах в гостиной. Кора пересекла комнату и подошла к нему. Она поставила перед ним чашку, и свежий запах кофе ударил в ноздри Уилера.

— Просто сообщаю им о том, что случилось, — ответил Гарри, — о пожаре, о смерти Нильсенов. Спрашиваю у них, не знают ли они чего о родственниках ребенка, не родня ли ему они сами.

— А что, если эти его родственнички еще хуже его родителей?

— Ну же, Кора, — сказал он, чуть не разлив кофе, — я-то думал, что мы с тобой уже все обсудили. Это не наше дело.

Она упрямо сжала губы.

— Испуганный до полусмерти ребенок — это мое дело! — со злостью сказала она. — А что, если…

Она оборвала свои слова, потому что Уилер терпеливо взглянул на нее, ничем не обнаружив своих чувств.

— Ну хорошо, — сказала она, отворачиваясь от него, — ты прав.

— Это не наше дело. — Он не стал смотреть на ее дрожащие губы.

— Он до сих пор не может говорить, а мог бы скоро научиться! Он боится призраков, теней, я не знаю чего!

Она резко отвернулась.

— Но это же преступление! — крикнула она, любовь и ненависть смешались в ней вместе.

— Успокойся, Кора, это пройдет у тебя, — негромко сказал Гарри, — и мы не должны забывать о своем долге.

— О своем долге, — повторила она слова мужа безжизненным голосом.

Она долго не могла уснуть. Их разговор с Гарри не занимал уже ее, и она лежала молча и глядела в потолок. По потолку бежали тени, и ей вспомнилась давняя сцена.

Летний день, время к вечеру, звонок дверного колокольчика. На пороге стоят мужчины, и среди них — Джон Карпентер, а в его руках — что-то завернутое в одеяло. Лицо у Джона совсем бледное. Все молчат, только капли воды падают из этого одеяла на дощатый пол — медленно, точно удары сердца, стучат и стучат по полу в прихожей.

— Они плавали в озере, ваш маленький Уилер и…

Она содрогнулась от рыданий на своей кровати и долго еще дрожала, не в силах совладать с собой и с охватившим ее горем. Руки ее безвольно лежали вдоль тела, подрагивая от нестерпимых воспоминаний. Столько лет, столько лет ждать ребенка, который снова принес бы радость в их опустевший дом!

Во время завтрака Кора выглядела очень сонной, глаза ее потемнели и впали. Она двигалась по кухне, разогревая еду, готовя яичницу и разливая кофе, в полном молчании.

Потом Гарри поцеловал ее на прощание, и она встала у окна в гостиной, глядя, как он выходит из дому и садится в машину. Потом он уехал со двора, оставив у скобы почтового ящика три конверта.

Когда Паал спустился вниз, он улыбнулся ей. Она поцеловала его в щеку, потом стояла напротив него, молча наблюдая за тем, как он пьет апельсиновый сок. Он сидел на своем стуле и держал свой стакан точно так же…

Пока мальчик завтракал, она спустилась вниз к почтовому ящику и забрала три письма, оставленные Уилером, заменив их на три своих собственных. Если даже ее муж спросит почтальона, тот ответит, что он забирал сегодня утром три письма из этого дома.

Паал ел яичницу, а она спустилась в подвал и сунула письма в печку. Сначала сгорело письмо в Швейцарию, потом — письмо в Швецию, потом — письмо в Германию.

Кора перемешала пепел кочергой, чтобы мельчайшие клочки обгоревшей бумаги рассыпались навеки, как легкие черные конфетти.

Недели шли за неделями, и каждый день его сознание слушалось его все меньше и меньше.

— Паал, дорогой мой, как же ты не понимаешь?

Ее терпеливый и любящий голос. Он нуждался в этом голосе и боялся его.

— Хочешь сказать что-нибудь мне? Просто для меня? Паал?

Он знал, что в ней нет ничего, кроме любви к нему, но звуки ее голоса разрушали его. А сковать его ум было все равно, что связать веревками ветер.

— Ты хочешь пойти в школу? Паал? В школу?

Ее лицо было грустным и тревожно беспокойным.

— Постарайся заговорить со мной, Паал, только заговорить!

Он с тоской отгонял прочь звуки ее речи. Лишь когда она замолкала, он мог проникнуть в ее мысли. Звуки только облекали ее чувства в плоть слов. Мысли и чувства соединялись со звуками. Это соединение смысла и слова происходило пугающе быстро. Он изо всех сил сопротивлялся этому. Ему казалось, что утонченные, ясные значения точно заворачиваются в неуклюжее тесто звуков, а потом запекаются в короткие уродливые слова.

Боясь этой женщины и ощущая постоянную потребность в ее живом тепле, в ласке ее рук, он как маятник метался от страха к необходимости и снова возвращался к страху.

Звуки поневоле укорачивали и огрубляли его мысли.

— Мы больше не можем ждать, когда он заговорит, — заявил Гарри, — мы должны отправить его в школу.

— Нет, — ответила Кора.

Он опустил вниз газету и посмотрел на нее. Она вязала в кресле на другом конце гостиной и следила глазами за своими движущимися спицами.

— Почему ты так говоришь? — спросил он раздраженно. — Как только я завожу речь о школе, ты говоришь мне «нет». Почему это он не может пойти в школу?

Спицы остановились и упали к ней на колени. Кора молча смотрела на свои руки.

— Я не знаю, — ответила она после паузы. — Но только это действительно так. Это правда так, ему не надо идти в школу.

— Он пойдет в школу в понедельник, — сказал Гарри.

— Но он испугается, — возразила она.

— Конечно испугается. Ты бы тоже чувствовала себя неважно, если бы все вокруг тебя говорили, а ты не могла бы ответить ни слова. Но он нуждается в обучении, и это все.

— Но он вовсе не невежда, Гарри. Я… Я знаю, что он иногда понимает меня без всяких слов.

— Как это — без слов?

— Я не могу тебе ничего объяснить. А Нильсены не были глупыми людьми. Они не просто так отказались отдавать его в школу.

— Ну, если они и учили его чему-нибудь, по нему этого не скажешь, — сказал Гарри, снова разворачивая свою газету.

Когда они договорились с мисс Эдной Франк о встрече, она уже была настроена враждебно и пристрастно.

Этот Паал Нильсен был воспитан скверным образом, ей это было ясно, но старая дева решила ничем не выдавать своей позиции. Мальчик нуждался в помощи. Все равно его жестокие родители погибли, и мисс Франк решительно направилась в офис.

Энергично спускаясь по главной улице Даймон Корнерс, она вспоминала давнюю сцену в доме Нильсенов, когда она вместе с шерифом Уилером пыталась уговорить их отдать ребенка в школу.

Какое самодовольное выражение было на их лицах, со злорадством припомнила она. Какое уничтожающее презрение. «Мы не будем отдавать нашего сына в школу», — слышала она снова слова профессора Нильсена. Именно так он и выразился, прошептала про себя мисс Франк. Дерзко и нагло. «Мы не будем!» — отвратительное позерство!

Ну, в конце концов мальчик избавился от них. Этот пожар, может быть, был благословением всей его жизни, думала она.

— Мы написали письма в Европу четыре или пять недель тому назад, — объяснял шериф, — и все еще не получили никакого ответа. Мы не можем оставлять мальчика в его теперешнем состоянии на произвол судьбы. Он нуждается в обучении.

— Конечно, это так и есть, — заявила мисс Франк.

Ее сухие и некрасивые черты выражали обыкновенную для нее непреклонную уверенность в том, что она говорила. Острый подбородок, пучок волос из бородавки над верхней губой. Когда дети в Даймон Корнерс проходили мимо ее дома, то старались смотреть или в небо, или в стороны и ускоряли шаги.

— Он очень робкий, — сказала Кора, чувствуя, что старая дева жестока. — Он очень сильно испугался. Он нуждается в большом терпении и понимании.

— Он получит все это, — объявила мисс Франк, — но позвольте мне взглянуть на мальчика.

Кора вывела Паала вперед, нежно его уговаривая:

— Не бойся ничего, мой милый, тебе нечего здесь бояться.

Паал вышел на середину комнаты и взглянул в глаза мисс Эдны Франк.

Только Кора почувствовала, как вздрогнул мальчик — точно перед ним вместо пожилой старой девы стояла Медуза горгона со змеями вместо волос на голове. Мисс Франк и шериф не заметили, как сверкнули радужные оболочки ярко-зеленых глаз ребенка, как вздрогнули уголки его рта. Никто из собравшихся не смог понять и страшной паники, охватившей его мысли.

Мисс Франк сидела улыбаясь, протягивая руку вперед, к мальчику.

— Иди сюда, дитя мое, — сказала она, и в одно мгновение ворота его сверхвосприятия захлопнулись, оставив в нем только дрожь и боль.

— Иди, мой милый, — сказала Кора. — Мисс Франк здесь, чтобы помочь тебе.

Она легонько подтолкнула мальчика вперед, чувствуя, как он дрожит под ее руками.

Снова повисло молчание. Паал чувствовал себя так, точно попал в старый, много веков тому назад запечатанный склеп. Мертвый ужас кружился вокруг него, призраки крушений надежды скользили в его сердце, вихри ненависти и зависти обступали его со всех сторон. Все эти кошмарные чувства были созданиями оскорбленной памяти. Это было очень похоже на чистилище, ад, который однажды показал ему отец, когда рассказывал ему мифы и легенды древности. Но все это не было легендой!

Ее прикосновение было сухим и холодным. Темный скрученный ужас пробежал по его венам, перелился в него из этой сухой и твердой, как деревяшка, руки. Неожиданно он чуть не застонал. Их глаза снова встретились, и Паалу снова показалось, что он видит насквозь ее мозг.

Затем она заговорила, отпустив его на свободу, — снова безвольного и беспомощного.

— Я думаю, что мы с ним поладим, — сказала она.

СМЕРТЬ!

Он покачнулся на ногах и снова вцепился в жену шерифа.

Всю дорогу через школьный двор это возрастало, возрастало так, точно прямо на него двигался смерч, пульсируя и кружась. Ближе, еще ближе — тонкие перегородки слуха напряглись, готовые лопнуть от близости неведомой разрушительной силы. Несмотря на то что его слух постоянно подвергался нападениям звуков и шумов последние несколько месяцев, этот шум был громче и сильнее, чем все, что ему доводилось слышать раньше. Этот шум, казалось ему, пронизывал его насквозь.

Это шумели мальчишки.

Затем дверь класса отворилась, голоса смолкли, и водоворот детских мыслей закружился вокруг него дикими и необузданными волнами. Он прижался к Коре, пальцами держась за рукав ее блузки, его блестящие глаза расширились, он судорожно задышал. Затем он вгляделся в ряды детских лиц перед ним и отбросил прочь беспокойные, буйные вихри чужих мыслей, отгородился от них.

Мисс Франк отодвинула свое учительское кресло, шагнула вниз со своего шестидюймового возвышения и встала в проходе между партами.

— Доброе утро, дети, — бодро сказала она, — сейчас мы начнем наши сегодняшние занятия.

— Я надеюсь, что все будет хорошо, — заметила Кора.

Она оглядела класс. Паал смотрел на школьников сквозь навернувшиеся на его глаза слезы.

— Ох, Паал! — Кора наклонилась к нему и погладила его по светлым кудрям. Ее лицо стало беспокойным. — Паал, не бойся ничего, милый, — ласково проговорила она.

Он пусто и холодно взглянул на нее.

— Мой милый, ничего страшного…

— Теперь оставьте его здесь, — перебила Кору мисс Франк, положив свою руку на плечо Паала. Она не обратила никакого внимания на внезапную дрожь в детском теле. — Ему больше нечего делать дома, миссис Уилер, и вы должны оставить его здесь.

— О, но… — начала было Кора.

— Нет, поверьте мне, это единственный способ, — не стала слушать ее мисс Франк. — Пока вы будете держать его при себе, все останется по-прежнему. Поверьте мне. Я и раньше сталкивалась с такими явлениями.

Сначала он не хотел отпускать от себя Кору. Он вцепился в нее изо всех сил, потому что она была единственным знакомым ему существом во всем этом новом и шумном мире. Только когда крепкая и сухая рука мисс Франк завладела им, Кора медленно и неохотно ушла, прикрыла за собой дверь и унесла от Паала свою нежную жалость.

Он стоял совсем один, дрожа от ужаса, не в силах произнести ни слова, чтобы попросить о помощи. Смешавшись, его мысли могли бы снова быстро прийти в равновесие, но в бесконечных хаотических потоках мыслей целого класса его умение охранять свое сознание было утеряно. Он развернулся и попытался выбежать в дверь, чтобы хоть как-то спасти себя. В его силах было оставить этот водоворот, терзающий его, пока последняя волна этого водоворота не лишила его рассудка.

— Ну, Паал, — услышал он голос мисс Франк. Ее рука грубо схватила его за плечо и силком отволокла от двери. — Иди сюда!

Он не понял ее слов, но смысл ее речей был ему понятен, а заряд раздражения и враждебности, исходящий от нее, не вызывал никаких сомнений. Он споткнулся, стоя рядом с ней, пробираясь тонкой тропинкой своего сознания сквозь беспорядочный поток живых ребяческих мыслей — они представляли собой странную смесь тупых формальных клише и убогих, скудных чувств.

Мисс Франк вывела его перед классом. Он чувствовал себя так, точно чувства детей вокруг него были руками, толкающими и хватающими со всех сторон его тело.

— Это Паал Нильсен, дети, — объявила мисс Франк, и звук резко перекрыл беспокойные потоки чужих мыслей. — Мы должны быть очень терпеливыми с этим мальчиком. Вы видите, что его отец и мать не научили его говорить.

Она взглянула на ребенка сверху вниз так, точно была общественным обвинителем в суде, обнаружившим при всех вину некоего преступника.

— Он не понимает слов английского языка, — сказала она.

Молчание на секунду, брезгливая гримаса мисс Франк. Она всей своей костлявой кистью сжала плечо ребенка.

— Хорошо, мы поможем ему научиться говорить, так, класс?

По рядам парт пробежал ропот и шепот. Кто-то тонким голосом пропищал:

— Да, мисс Франк.

— Ну, Паал, — сказала она повелительно. Он не повернулся к ней. Тогда она еще сильнее сжала его плечо. — Паал!

Мальчик взглянул на нее.

— Можешь ты сказать нам свое имя? — спросила мисс Франк. — Паал? Паал Нильсен? Подними голову. Скажи нам, как тебя зовут.

Ее пальцы впились в него, точно железные крючья.

— Говори: Паал. Паал.

Он всхлипнул. Мисс Франк немного ослабила свою хватку.

— Ты еще научишься, — с притворной ласковостью сказала она. Ее ничто не могло обескуражить.

Он сидел посередине класса, точно червяк на крючке среди течения, бурлящего раскрытыми ртами, ртами, ртами, которые беспрерывно издавали бессмысленные звуки.

— Это корабль. Корабль плывет по морю. Люди, которые живут на корабле, называются матросами.

Эти слова были напечатаны в букваре рядом с картинкой.

Паал вспомнил картины, которые показывал ему отец. Это тоже были картины с кораблями, но его отец не произносил безобразных коротких слов. Его отец давал ему мысленный образ, сопровождаемый звуком и цветом.

Огромные синие валы прилива. Зеленые, с белоснежными шапками пены, водяные горы. Штормовой ветер, гоняющий по гребням волн накренившийся парусник, вспышки молний, низкие тучи, грохочущие каскады воды. Волшебно прекрасный рассвет в океане, переливающееся всеми красками небо, тюлени, сияющие волны, яркое солнце.

— Это ферма. Люди, которые производят продукты питания, называются фермерами.

Слова — пустые обрубленные слова, не имеющие ничего общего с теплым запахом земли! Шум пшеничного поля на ветру, колыхание золотого моря. Вот солнце садится за красной крышей деревенского амбара, а в душистом нежном ветре издалека слышится тонкий звон колокольцев на шеях у коров.

— Это лес. Лес состоит из деревьев.

Разве в этих звуках или в символах на бумаге есть хоть немного чувства! Нет в них ни гула ветра, вечной рекой текущего сквозь столетние могучие кроны. Нет в них запаха ели, дуба, сосны и новых листиков березы. Нет в словах ощущения, когда под твоими ногами пружинит мягкий ковер опавших лесных листьев.

Слова. Косный бездарный язык людей с обрубленными мыслями! Полная невозможность выражения мысли и чувства! Черные значки на белом фоне. Это кошка. Это собака. Кошка. Собака. Это мужчина. Это женщина. Мужчина, женщина. Машина. Лошадь. Дерево. Стол. Дети. Каждое слово ударялось в него и обрубало его собственные мысли. Ловушка со скрежетом захлопывалась и запирала его необыкновенное сознание на замок.

Каждый день она ставила его на платформу перед рядами парт.

— Паал, — говорила она снова и снова. — Скажи: Паал!

Он не мог. Он смотрел на нее, слишком мягкий, чтобы обрывать всякую связь с ней, слишком испуганный, чтобы идти к ней навстречу.

— Паал. — Костлявый палец снова и снова упирался ему в грудь.

— Паал. Паал. Паал.

Он боялся ее. Он не мог не бояться ее. В конце концов его взгляд становился пустым, он переставал замечать классную комнату и всех, кто в ней находился, и концентрировался на спасительном образе — на руках своей матери. Он знал, что это был настоящий бой. Застывший от горя, он чувствовал всем своим существом каждую новую попытку вторжения в его мысли.

— Ты не слушаешь меня, Паал Нильсен! — Мисс Франк выпалила это и изо всех сил толкнула ребенка. — Ты — тупой, невоспитанный мальчик. Ты не желаешь быть таким, как другие дети?

Ребенок смотрел на нее широко раскрытыми зелеными глазами. Никогда не целованные тонкие губы старой девы покривились от злости и сжались.

— Садись на место, — злобно процедила она.

Ребенок не шелохнулся. Она столкнула его с платформы своими жесткими пальцами.

— Садись! — крикнула она таким голосом, точно командовала упрямым глупым щенком.

Каждый день.

Она внезапно проснулась отчего-то посреди ночи. Поднялась с постели и в темноте вышла из комнаты. Гарр спал, похрапывая. Она, стараясь не разбудить его, прикрыла за собой дверь спальни и, повинуясь безотчетному предчувствию, пошла в гостиную.

— Мой милый!

Он стоял у окна и глядел на улицу. Когда Кора заговорила, он вздрогнул. Огни ночных реклам осветили его лицо. На этом лице был страх.

— Мой милый, ступай спать. — Она повела мальчика в спальню, уложила в кровать и взяла в свои ладони его тонкие, холодные руки.

— Что с тобой, мой дорогой?

Он молча смотрел на нее из тьмы своими огромными, милыми, полными слез глазами.

— Ох, господи, — прошептала Кора. Она схватила его и прижала к себе — щекой к щеке. — Чего ты боишься?

В глубоком молчании ей представилась классная комната и мисс Франк, стоящая посреди нее. Этот образ явственно нарисовался в ее воображении и исчез.

— Это школа? — спросила она, но тоже не словами, а мысленно, используя тот образ, который только что мелькнул в ее сознании.

Ответ был написан на его лице.

— Но в школе тебе нечего бояться, мой милый, — сказала она, — ты…

В глазах у него снова появились слезы, и Кора порывисто обняла его. Затем она отстранила немного мальчика и, прямо глядя ему в глаза, заговорила мысленно:

«Не бойся ничего, мой милый, пожалуйста, не бойся. Я здесь, я с тобой, и я люблю тебя так сильно, что больше любить нельзя! Я люблю тебя даже больше…»

Паал откинулся на спину. Он смотрел на нее так, точно ничего не понял.

Когда автомобиль подъехал к дому, Вернер увидел, что от кухонного окна отошла какая-то женщина.

— Может быть, от вас мы что-то и узнаем о нем, — сказал шериф Уилер. — Нам он пока не сказал ни единого слова.

Они молча сидели в автомобиле. Вернер смотрел на ветровое стекло, а шериф Уилер разглядывал свои руки.

— Но вам не в чем нас упрекнуть — мы сделали для ребенка все, что посчитали наилучшим.

Вернер кивнул. Коротким и быстрым кивком.

— Я вас понимаю, — сказал он в ответ, — но до сих пор мы не получали никаких писем отсюда.

Холгер и Фанни мертвы, думал Вернер. Их смерть нелепа и ужасна. Мальчик попал в полную зависимость от людей, которые ничего в нем не могут понять. Это было даже еще ужаснее, чем смерть родителей Паала.

Уилер думал о тех письмах и о Коре. Ведь после он писал в Европу еще раз, и письма не дошли! Возможно ли, чтобы шесть писем потерялись на почте!

— Ну, — сказал, поразмыслив, Уилер. — Вы, наверное, хотите увидеть мальчика.

— Да, — ответил Вернер.

Мужчины распахнули дверцы автомобиля и вышли наружу. Они медленно шли по двору к дверям дома.

«Учили ли вы его говорить?» — хотел было спросить Вернер, но так и не осмелился. Мысль о том, что такого ребенка, как Паал, учат говорить, была настолько неприятной, что профессор боялся обдумывать ее вообще.

— Я позову сюда жену, — сказал Уилер, — а гостиная здесь.

Шериф оставил его в одиночестве, и Вернер медленно прошел из передней в гостиную. Перед этим, когда он снимал с себя мокрый плащ и вешал на вешалку, ему послышались приглушенные голоса — мужской и женский. Женский голос звучал подавленно.

Когда послышались шаги в передней, Вернер отвернулся лицом к окну.

Жена шерифа вошла в комнату под руку со своим мужем. Она вежливо улыбнулась гостю, но он уже знал, что ему здесь не рады.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила ему женщина.

Он подождал, пока она расположится в кресле, затем сам присел на диван.

— Что вам угодно? — спросила миссис Уилер.

— Ваш муж еще ничего не сказал вам?

— Он сказал мне, кто вы такой, но он не говорил мне, для чего вы хотите увидеть Пола.

— Пола? — удивленно переспросил Вернер.

— Мы. — Ее руки нервно сцепились. — Мы поменяли его имя на «Пол». Это имя кажется мне более подходящим к фамилии Уилер.

— Да, я понимаю вас, — вежливо согласился Вернер.

Воцарилось молчание.

— Ну, — решился Вернер. — Вы желаете знать, для чего я хочу увидеть мальчика. Я постараюсь объяснить вам покороче. Десять лет тому назад в Гейдельберге, — продолжал Вернер, — четыре супружеские пары: Элкенберги, Нильсены, Калдеры и мы с женой, — решили поставить эксперимент на наших детях, которых тогда еще не было на свете. Этот эксперимент касался некоторых особенностей сознания человека. Мы предположили, что в древности все люди не пользовались сомнительными преимуществами речи, а обладали врожденной способностью к телепатии.

Кора приподнялась в своем кресле.

— Далее, — продолжал, не останавливаясь, Вернер, — что эта врожденная способность все еще дремлет в нас, но просто не используется больше нами. Но ведь если миндалины или аппендикс тоже не используются организмом, это не означает, что они вовсе бесполезны. Мы принялись за нашу работу, мы использовали в ней множество методик и обменивались ими. Мы переписывались каждый месяц, сообщая друг другу об успехах наших детей. Обучение продвигалось очень медленно. А в будущем мы планировали организовать колонию для наших подросших детей, где они могли бы жить вместе и укреплять свои телепатические способности, пока эти способности не стали бы второй природой членов этой колонии. А Паал Нильсен — один из таких детей.

Уилер выглядел совершенно удивленным.

— Это факт? — спросил он.

— Факт, — ответил ему Вернер.

Кора неподвижно сидела в кресле, глядя на высокого немца. Теперь ей было ясно, почему ей постоянно казалось, будто Паал понимает ее без слов. Она думала о его страхе перед школой и мисс Франк. Думала о том, сколько раз она поднималась с постели и приходила к нему, когда он в ней нуждался, хотя он не мог произнести ни звука.

— Что? — спросила она, увидев, что Вернер, кажется, говорит ей что-то.

— Я спросил — можно ли мне теперь увидеть мальчика?

— Он в школе, — ответила Кора, — он будет дома в…

Она не могла договорить, потому что увидела, как страшно изменилось лицо Вернера.

— В шко-ле?! — спросил он.

— Паал Нильсен, встать.

Мальчик поднялся со своего сиденья и вышел к доске. Мисс Франк взглянула на него и заметила, что он больше похож на старика, чем на ребенка. Он поднялся на платформу и стал рядом с ней, как всегда.

— Выпрямиться, — скомандовала мисс Франк, — плечи назад!

Плечи его слабо шевельнулись, спина вздрогнула.

— Как тебя зовут? — спросила мисс Франк.

Ребенок плотно сжал губы вместе. Его мучительница снова начала кричать ему прямо в ухо несносным, пронзительным голосом:

— Как тебя зовут?

В классе стояла полная тишина, никто из детей не возился и не шептался. Но беспорядочные вихри детских мыслей кружились вокруг Паала, не оставляя его в покое.

— Твое имя, — прикрикнула мисс Франк.

Старая дева взглянула на него и вспомнила о своем собственном детстве. Ее мрачная, полусумасшедшая мать держала ее в темной и холодной передней, заставляя девочку часами сидеть за огромным круглым столом. Ее пальцы изгибались над гладкой поверхностью дерева — мать требовала, чтобы девочка помогала ей вызывать дух умершего отца.

Память об этих жутких годах все еще была с Эдной Франк. Эта память всегда была с ней. Ее мрачная и озлобленная мысль годами сплеталась и скручивалась в узлы, и в конце концов Эдна Франк стала ненавидеть все, что было связано с непонятным и необычайным, всякое нетрадиционное познание было в ее представлении злом, полным страдания и боли.

Мальчика нужно освободить от всего этого.

— Дети, — сказала она, — я хочу, чтобы вы все вместе стали думать об имени Паала. — (Она назвала нарочно не то имя, которое выбрал для ребенка шериф Уилер.) Просто думайте про себя это имя, но не произносите его вслух. Думайте про себя: Паал, Паал, Паал! Начинайте на счет «три». Поняли?

Дети уставились на нее в удивлении, кто-то кивнул.

— Да, мисс Франк, — пропищал единственный преданный ей ученик.

— Хорошо, — сказала она. — Раз, два, три!

Что-то ударило в его мысли, точно огромный таран, убивая и разбивая его сознание. Он пошатнулся на месте и открыл рот, задыхаясь.

Порыв усилился, вся детская жестокость и сила вливались в него одним кошмарным словом. Паал, Паал, Паал! Его мозг раскалился до предела, ему казалось, что сейчас он умрет.

Но на самом пике этого шквала, когда голова его уже готова была лопнуть, ужасающий напор пронзил резкий голос мисс Франк, врезавшийся в его мысли, точно скальпель:

— Скажи это! Паал!

— Он уже пришел, — сказала Кора. Она отвернулась от окна. — Пока он еще не вошел в комнату, я хочу попросить у вас прощения за свою грубость.

— Вы не были грубы со мной, — в отчаянии проговорил Вернер, — ведь я все понимаю. Конечно, вы думаете, что я приехал сюда, чтобы забрать ребенка с собой. Но до сих пор я не имею над ним никакой законной власти. Я просто хочу взглянуть на него — ведь это сын двух моих друзей, о чьей ужасной смерти я только что узнал.

Он заметил, как вздрогнуло горло у Коры. Она была расстроена и в сильнейшей панике. Конечно, это она уничтожила письма, которые писал в Европу ее муж. Вернер точно знал это, но не сказал об этом ни слова. Он понял, что шериф тоже обо всем догадался. Он был очень взволнован именно этим, шериф Уилер.

Они услышали шаги Паала в передней.

— Он больше никогда не пойдет в школу, — сказала Кора.

— Может быть, в этом даже не будет никакой необходимости, — ответил ей Вернер, глядя вперед, на входную дверь.

Он почувствовал, что сердце у него забилось быстрее, и пальцы его нервно забарабанили по колену. Вернер послал мальчику мысленный сигнал. Этот сигнал знали все четыре пары, и он был чем-то вроде пароля.

«Телепатия — это способ связи для передачи всех видов мыслей другому, независимо от общепринятых каналов сознания».

Вернер дважды повторил пароль, прежде чем входная дверь отворилась.

Паал неподвижно стоял на пороге комнаты.

Вернер поискал ответа в глазах мальчика, но в них таилось только неопределенное смущение и страх. Затуманенное лицо Вернера пронеслось в мыслях ребенка. В его сознании все эти люди, безусловно, существовали — Вернер, Элкенберг, Калдер, их дети и жены. Но теперь все эти образы были точно под замком, который не желал отпираться. Лицо Вернера исчезло.

— Паал, это мистер Вернер, — сказала Кора.

Вернер молчал. Он снова послал мальчику пароль — так прямо и четко, что Паал не смог бы его пропустить. Вернеру стало ясно, что ребенок не понимает его и ничего не может ему сообщить. Паал будто бы подозревал, что нечто происходит, но не мог разобрать, что же именно.

Лицо мальчика стало еще более смущенным и испуганным. Кора глядела то на мальчика, то на Вернера. Почему Вернер молчит? Она хотела сказать что-нибудь, но тут же вспомнила, о чем только что рассказывал немец, и промолчала.

— Скажите, что же… — начал было Уилер, но Кора сделала ему предостерегающий жест рукой, и он оборвал себя на полуслове.

— Паал, думать! — мысленно приказал Вернер. — Где твои мысли, малыш?

Неожиданно ребенок горько и громко зарыдал. Вернер вздрогнул.

— Меня зовут Паал, — сказал мальчик.

Этот голос просто оледенил Вернера. Это был голос тонкий и скрипучий, точно у заводной куклы, без всякого выражения и интонации.

— Меня зовут Паал.

Он уже не мог остановиться. Казалось, что он боится остановки, а не то произойдет что-то ужасное, что-то такое, что причинит ему страшную боль.

— Меня зовут Паал. Меня зовут Паал.

Бесконечное, монотонное, страшное бормотание. Было похоже на то, что отчаявшегося и запуганного ребенка крутит какая-то неведомая сила.

— Меня зовут Паал. — Даже на руках у Коры, сквозь рыдания и всхлипывания, он твердил эти слова.

— Меня зовут Паал. — Злобно, жалобно, бесконечно.

— Меня зовут Паал. Меня зовут Паал.

Вернер в изнеможении закрыл глаза. Потерян.

Уилер предложил подвезти его к автобусной станции на машине, но Вернер отказался и сказал, что хочет пройтись. Он простился с шерифом и попросил передать свои извинения миссис Уилер, которая ушла с плачущим мальчиком в его комнату.

Бесконечный дождь, который лил без остановки последние несколько дней, неожиданно перестал, и Вернер ушел из дома шерифа, оставив там Паала Нильсена.

Все это не так уж легко рассудить, думал Вернер. Похоже, что в этой истории не было ни правых, ни виноватых. Нет, это не было тем случаем, когда зло держит верх над добром. Миссис Уилер, шериф, учительница мальчика, люди Даймон Корнерс — каждый из них был по-своему прав. Они ни о чем не подозревали, они были обескуражены тем, что родители не научили семилетнего мальчугана разговаривать. Если принять во внимание неосведомленность всех этих людей, то они поступали правильно.

Просто иногда так бывает, что зло приходит через добро, вот и все.

Нет, лучше уж было оставить все как есть. Взять Паала в Европу, к остальным детям, было бы непростительной ошибкой. Если бы Вернер захотел поступить так, не было бы ничего проще. Пары обменялись документами, по которым любой их ребенок мог быть усыновлен любой парой в случае смерти родителей ребенка. Но дальше с Паалом начались бы одни неприятности. Он был обучен сверхсознанию, а не просто рожден с этой способностью. Как выяснилось в ходе многолетней работы, все дети рождаются с неразвитой способностью к телепатии, но эту способность очень трудно развить и очень легко потерять навсегда.

Вернер опустил голову. Очень жалко. Мальчик потерял своих родителей, свой талант и даже свое имя.

На самом деле он потерял все.

Но может быть, не совсем все. Пока он шел по улице, Вернер послал свои мысли назад, к дому шерифа. Он увидел, что комнату Паала заливают яркие лучи солнца, исчезающего за крышами Даймон Корнерс. Паал прижался щекой к жене шерифа. Последний ужас потери сверхсознания еще не оставил его, но что-то смогло смягчить и облегчить все его горести. Что-то, что могла дать этому ребенку Кора Уилер, и только она.

Родители Паала не любили его. Вернер отлично знал это. Захваченные своей работой, зачарованные первыми успехами, они просто не успевали любить в Паале ребенка, маленького мальчика семи лет от роду. Доброта — да; внимание — неизменное. Но все-таки они относились к Паалу как к своему эксперименту во плоти, а не как к сыну.

Поэтому любовь Коры Уилер была для ребенка таким же откровением, как и уничтожающий страх перед звуками речи. Поэтому, когда его чудесный дар исчез, оставив на месте уникального сверхсознания сплошную рану, Кора оказалась рядом с ребенком и ее любовь залечивала его боль.

И так теперь будет всегда, пока они будут живы.

— Вы нашли того, кого искали? — спросила Вернера седая женщина за стойкой, когда он зашел в бар и спросил для себя чашечку кофе.

— Да, спасибо вам, — сказал он.

— И где же он был? — поинтересовалась женщина.

Вернер улыбнулся ей.

— У себя дома, — ответил он.

Content

Ричард Матесон
Немой