Меньшов Виктор

Золотой мальчик

Валерий Соколов, по кличке «Соколик»

Подмосковье, Барвиха. Охотничий домик

Суббота, 7 марта, 1998 год. 12 часов пополудни

Похоже на то, что я влип. Влип как муха. И, увы, не в мёд, а в нечто ещё более неприятное. И даже не в дерьмо, как можно было бы подумать. Хуже. Дерьмо — что? Вытер ботинки о траву и пошёл себе дальше. Я же влип как муха в янтарь. Намертво. Сидел на полу в охотничьем домике и кожей ощущал, как плоть мою обволакивает тягучая, липкая и вязкая смола. И нет моих сил вырваться из этого смертельного кокона.

— Эй, Соколик! Вылазь, сучий потрох! Вылазь, хуже будет!

Вот идиоты! Разве может быть что-то хуже в моём положении? Придурки…

Грохнул выстрел, разлетелось стекло маленького окошка, единственного в домике. Пуля ушла высоко, под потолок.

Аккуратно стреляют, сукины дети. Берегут меня. Впрочем, вряд ли, я для них — кость в горле. Будь на то их воля, зубами бы меня порвали на части. Так они и сделают, когда доберутся. Только это мы ещё посмотрим. Это мы ещё будем поглядеть.

Грохнуло ещё несколько выстрелов. Пули беспомощно клацнули в стены. Избушка эта была сработана на совесть. Мастера, которые её делали, своё мастерство ведали.

— Выходи, Соколик, порешим!

Ага, порешите вы. Сначала доберитесь до меня, тогда и грозите.

Я огляделся.

Со стенами всё было предельно ясно — танком не пробьёшь. Вся пальба эта снаружи — чистой воды показуха. На психику, гады, давят. Это нам по фигу, пускай давят. Психика у меня крепче стен. Ещё два окна, узкие, словно амбразуры, были прорублены в противоположных стенах и прикрыты листами брони. Так что при необходимости можно будет пострелять и в сторону нападающих. Это мы пока погодим

Что у нас тут ещё имеется? Двери. Двери эти — только танком. Я открывал их и видел толстенную броню, облицованную сверху деревом. Изнутри дверь была снабжена надёжными запорами, и закрывалась на два толстых бруса.

Вот с мебелью не густо. Стол, две скамейки, полати вдоль стены, застеленные овчинами, которые я стащил на пол, запихав под нары, чтобы Славке на голом полу не лежать. Конечно, можно было ему и не прятаться, но пуля — она дура, мало ли что? Срикошетит, или ещё чего. А Славка в данной ситуации был моей единственной гарантией. Пока жив он, у меня тоже оставалась слабая надежда. Иначе давно шпандарахнули бы меня гранатой, как рыбу в проруби. И привет семье!

— Эй, козёл, отпусти Славку! Слышишь? Отпусти, и мы тебя отпустим! Отпусти Славку! Ты слышишь нас?

Ещё бы я не слышал! Только так я вам и поверил. Я отпущу пацана, а вы меня тут под огурец разделаете. Так вы меня, голубчики, и отпустили! Нашли кому заколачивать. Чёрта с два я отсюда выйду!

Славка зашевелился под нарами, высунулся из овчин, сверкая глазами. Я сделал ему знак, чтобы не высовывался.

— Они нас убьют, дядя Валера?

— Да что ты, Славка! — бодро изобразил я.

Станиславский перевернулся в гробу и простонал: "Не верю!". Ну, извини, старик, сказал я ему мысленно. Меня по другой системе обучали. Хотя, Славка тоже не поверил. Это я по его глазам понял. Он, конечно же, боялся, но тем не менее, держался молодцом.

— Не дрейфь, Славка! — фальшиво улыбнулся я. — Мы с тобой выберемся, мы не из таких ситуаций выбирались. Верно?

Он вежливо улыбнулся мне в ответ. Мальчик он был добрый, воспитанный. Но не дурак же, чтобы всерьёз воспринимать мои слова.

— А как мы выберемся, дядя Валера? В окошко улетим?

— Зачем же в окошко? В окошко мы, конечно же, не улетим, но придумать что-то попробуем. Придумывали же раньше.

— Раньше придумывали. А теперь даже выйти некуда. Четыре стены вокруг.

Я огляделся ещё раз, словно для того, чтобы проверить правильность Славкиных слов. Всё было точно так, как он говорил. Четыре стены вокруг. И какие стены. Что ещё я мог сказать? Оставалось сделать вид, что занят осмотром своей экипировки и не слышу его.

Я переложил пистолет на полу из-под левой руки под правую, потом оттянул затвор лежащего на коленях карабина и увидел тусклый желтый патрон. Аккуратно задвинул затвор, проверил предохранитель и заглянул под стол, где лежали две связки динамитных патронов с торчащими из них бикфордовыми шнурами, короткими, как поросячьи хвостики.

За стеной опять бабахнули.

Это они от отчаяния, а что им остаётся? Стены — из пушки не пробить, двери они уже пробовали высадить. Ничего, пускай побесятся.

Пальба участилась. Несколько пуль ткнулись в стену, стреляли все же прицельно, куда-то они старались попасть. Так и есть — в амбразуру. Загудела броня, взвизгнула пуля, отлетая от неё. Стрелки они, надо сказать, никудышные. Ну, да ничего, пускай палят. Попали в амбразуру, убедились что бесполезно — мне спокойней. Меньше тревожить будут. Больше думать. А когда человек думает, он не стреляет.

Ещё одна пуля воткнулась в потолок.

— Эй, придурки! — заорал я. — Прекратите в окно пулять! Тут стены такие — срикошетить может!

— Что, сдрейфил, Соколик?! Вылезай, и пацана выводи, может, пожалеем.

— Пожалел волк кобылу — оставил хвост да гриву! Мне-то что, вот пацана может задеть пуля, или в динамит попасть!

— Ты нас, Соколик, на понт не бери! Откуда у тебя динамит?

— А откуда у меня карабин? Мне вас уговаривать ни к чему. Не верите не надо. Грохнет — тогда узнаете.

За стенами домика повисла напряжённая тишина. Не стреляли. Значит, думали. Ясное дело, они не меня жалели, им Славка нужен был. Послышался шум моторов, потом что-то щелкнуло, и раздался жестяной голос мегафона:

— Соколов! С тобой говорит подполковник милиции Капранов. Предлагаю немедленно освободить заложника и сдаться! Предупреждаю, что в противном случае твою личную безопасность я не гарантирую! Дом окружён, взять тебя дело времени. Не усугубляй своего положения, оно у тебя и так аховое…

Насчёт положения он, пожалуй, был прав. Аховое — это было ещё мягко сказано.

— Положение моё хуже архирейскогоооо…

Неожиданно пропел я себе под нос дурным голосом. И споткнулся взглядом о вытаращенные гляделки Славы.

— Чего выставился? — не очень любезно буркнул я. — Песню спеть нельзя?

— Песню можно, — великодушно разрешил Славка. — А это правда не настоящие милиционеры? Ты меня не обманываешь?

— Конечно, не настоящие, — поспешно подтвердил я, не чувствуя уверенности в собственном голосе.

Славка деликатно промолчал. Я хотел что-то ему сказать, но тут за стенами опять щёлкнуло и раздался всё тот же голос, усиленный мегафоном:

— Соколов! Прекрати валять дурака! На тебе и так висит уже больше чем достаточно, не усугубляй! Отпусти хотя бы пацана, тебе зачтётся!

— Ага! На том свете угольками! — проорал я счастливым голосом.

— Пускай мальчишка голос подаст, может ты его придушил, гад!

— А с какого такого интереса он будет с тобой бесплатно разговаривать, горло напрягать?

— С твоего интереса, Валера, с твоего! Если он голос не подаст, значит не живой он. И тогда мы начинаем штурм, понял?!

— Чего уж тут не понять! Понял…

Я поднялся и подошёл к дверям, отвинчивать гайки на узкой вертикальной амбразуре, которая была замаскирована возле дверей. Открутил я их быстро и осторожно поставив толстый узкий лист брони на пол, выглянул сбоку на улицу. Выглянул и молча, про себя, выругался. Всё было несколько хуже, чем я себе представлял. На опушке, прямо напротив дверей, устанавливали безоткатное орудие. Если решатся пальнуть — тараканы разбежаться не успеют.

Не ожидал я такой прыти и такого технического обеспечения. Пришлось пойти к Славке.

— Славка, подай голос, иначе они нас в щепки разнесут.

— Что я им скажу?

— Да что угодно. Скажи, что жив и здоров, что здесь есть динамит.

— А ещё что я должен сказать?

— Ну, сымпровизируй сам.

— Сым… Что?

— Сымпровизируй, говорю. Вроде как соври на ходу.

— Врать, дядя Валера, плохо. Ты сам говорил.

— Я много чего говорю. Впрочем, ты прав. Врать, действительно плохо. Только я тебя и не заставляю. Я сказал, чтобы ты им ответил, что жив и здоров и видел тут динамит. Разве я соврал?

Славка задумался, прикусив губу, потом молча кивнул. И закричал, подойдя к двери, прямо в узкую амбразуру:

— Я здесь! Я живой! У меня всё в порядке. Эй…

— Мы слышим! — едва не захлебнулся мегафон. — Он тебя не обижает?

— Нет! Что вы!

— У него есть оружие, взрывчатка?!

— У него пистолет, карабин, много патронов и две связки динамита под столом, — прокричал Славка, всё время косясь на меня, словно спрашивая, так ли он говорит.

Я сделал ободряющий жест, Славка вымученно улыбнулся в ответ, и я понял, как он устал. Ещё бы ему не устать!..

Я подумал, что пока всё пронесло мимо нас, но тут опять забормотал «матюгальник» и заталдычил этот подполковник. Славка подошёл к нарам, посматривая на меня, ему явно не хотелось лезть обратно. Валяться под нарами в пыли, на шкурах, было сомнительным удовольствием, и я ему сочувствовал.

— Сиди, пока не стреляют, можно. Как только перестанут говорить сразу лезь обратно.

— Ладно, — повеселев, согласился мальчик.

— Славик! Славик! — надрывался жестяным голосом уже кто-то другой. Славик, ответь нам!

— Ответь им, — попросил я. — Пока они болтают — не стреляют.

Мальчик понимающе кивнул, не спеша подошёл обратно к двери и выкрикнул в улицу:

— Я слышу! Слышу!

— Слушай внимательно, сейчас с тобой будут говорить!

За стенами послышалась какая-то возня у мегафона, чьё-то дыхание в динамик, хрип и посвисты. Я пошёл к дверям, посмотреть, что там происходит, сделав знак Славке возвращаться под нары. Готовилось что-то нехорошее. Мегафон ожил и раздался голос, который я меньше всего ожидал и желал услышать, а ещё больше не хотел, чтобы этот голос услышал Слава.

— Слава! Сынок! Это я, твой папа!..

Дальше я ничего не слышал, мне словно уши ватой заложили. Я только видел огромные, расширившиеся от ужаса глаза Славы

И резанул мне по ушам и по сердцу крик его, совершенно невыносимый детский крик:

— Папааааа!..

Николай Андреев, по прозвищу «Блин»

Москва, подземный переход возле метро "Парк культуры"

Пятница, 27 февраля, 0 часов 55 минут

Шли мы, блин, значит, от метро. Поотвыкли малость в метро кататься, башли есть, на тачки хватает. Да и свои имеются и у Кости Слона и у меня, только Костыль никак не купит. Это его, блин, проблемы, он до баб охоч и учиться тупой, как пробка. Права ему купили, Слон его учил, я его учил, всё без толка, две тачки, блин, помял, а толку — хрен.

Да ещё и смеётся.

— Мне, — говорит, — если надо будет, так и угнать машину ничего не стоит.

— Ты же водить не можешь, — говорит Слон.

А Костыль смеётся:

— Моё дело, — говорит, — сигнализацию вырубить, а кому вести — всегда найдётся. Было бы чего вести, а уж это я обеспечу с дорогой душой.

Нет, он всё-таки шпынь, этот Костыль. Узнает Зуб про то, что он старым промышляет, быстро, блин, Костылю Хрюня голову за спину перевернёт.

Ясно же было сказано: времена урлы прошли. Серьёзные дела делают серьёзные люди. Теперь прежде всего дисциплина. А я что? Я — только за. Тем более, блин, что такие бабки в карманы валят, каких мы раньше отродясь не видели. И прикид по высшему классу, и тачки, и тёлки на заказ. Чё ещё надо? Делай, блин, что велят и получай хрустящие. А Зуб велел настрого, чтобы сидели пока тише воды, ниже травы. Чтоб квартиру сняли, и жили там тихо, как мышки. Вроде как студенты мы. Целый день на занятиях да в библиотеке. И чтоб никаких пьянок в доме. Ну, сегодня мы, конечно, выпили, но сам Зуб позволил. Да и не пьяные мы, хотя и хорошо посидели. Но всё как у людей. При голове остались. А этот, который заказчик, башка мужик! Здорово всё придумал.

Крыса он, конечно, таких, блин, в зоне у параши давят, но — башка. Конечно, придумать такое только последний гад мог, но мозга! И правильно Зуб говорит, что наше дело исполнять. Да мы чё? В первый раз, что ли? Только бы Костыль, блин, дурака не валял. Ростом с Коломенскую версту вымахал, а дурак дураком. И за что его, блин, Зуб держит? Хотя, если уж честно, то нам он в самый раз. В нашем деле без мокрухи не обойтись. Мужиков валить ещё ладно, а когда выкуп не платят?

Или заплатят, да заложник всех видел, нельзя его возвращать? Мужика ещё куда ни шло кончить. А вот когда баб мочить приходится. Это уж, блин, хуже некуда. А на этот раз, похоже и возврат не закажут. Тут нам Костыль в самый раз. Отморозок, блин, ему всё одно кого кончать — кролика, или человека. Что курицу зарезать. Как он тогда эту деваху замочил? Даже Слон засомневался, такая красавица, и молоденькая совсем, лет шестнадцать, блин. До сих пор мороз по коже, как она кричала. А Костыль, блин, даже не моргнул, гад. Слон после этого с ним почти не разговаривает. А зря. Я тоже деваху ту пожалел, но Костыль нашу работу на себя взял. Не он — так, блин, мне, или Слону пришлось бы её кончать. Это ж ясно.

Вот и Губа идёт. Ждал он нас здесь в переходе, что ли? Так и есть, тачку угнал, хочет, чтобы мы посмотрели. Аккуратный, и водила классный. Сколько раз мы благодаря ему уходили. Что ни говори, а умеет Зуб людей подбирать. Ну и сообразил, джип-чероки умыкнул. Говорит, что хозяина два дня в Москве не будет, он из гаража взял. Вот это класс! Покатаемся. На такой машине можно быть спокойным. Сейчас посмотрим тачку, да завалимся до утра спать. День завтра боевой. Сколько, блин, там будет охраны, вот вопрос. Куда это Костыль попёрся? Докопался к мужику какому-то, бомж у тёплой стены на картонных коробках спать пристраивался. Ну какого хрена Костылю от него надо? Поднял ведь, гадёныш.

— Эй, Костыль, отстань!

Вот и Слон тоже такого мнения.

— Отстань, говорю. Мы уходим, догоняй!

— Сейчас, догоню! Только пускай мне этот мухомор расскажет, зачем он мой город загрязняет?

Вот пристал, засранец. Он ведь такой, ему иногда дай только до кого докопаться. Ну и хрен с ним, хотя, блин, зря это. И чего к бомжам и доходягам цепляться? На это только такие ублюдки, как Костыль, падкие. Ладно, его останавливать бесполезно, он как бульдозер.

Мы уже хотели идти дальше, оставив Костыля куражиться, но тут случилось неожиданное. Костыль схлопотал по морде. Это с ним случалось. Но чтоб от бомжа такое стерпеть! Костыль даже захрюкал от неожиданности.

Вообще-то, поделом ему. Только бомж этот зря так с Костылём. Костыль, он, блин, психический. Ничего себе! Ещё раз по морде. А мужик — молодец. И здоров. Костыль даже пополам сложился. Губа тоже азартный — пошёл Костылю помогать, а по мне — сам полез, сам пускай и разбирается. Да и вообще — не хватало только шум поднимать ночью. Вот, блин, Костыль придурошный. Вечно приключения себе найдёт…

Ничего себе! И полетел, как кукла. Ну, здоров мужик! А Губа, падла, перо достал. Кранты мужику, замочит. Надо быстрее рвать отсюда. Гад буду, скажу Зубу про этого чумного, чтоб он его забрал от нас. С ним, блин, только в неприятности попадать. На кой вот ему мужик сдался?

— Ааааа!!!!

Со стен перехода, наверное, штукатурка посыпалась, это Губа так завопил. И сел у стеночки, держась за руку. Вот, блин! Этот мужик ему что-то с рукой сделал! Не хватало ещё перелома. Где мы ночью водилу найдём?

Мы со Слоном, не сговариваясь, бросились к дерущимся. Мужик, завернув Костылю руку за спину, воткнул его тем временем головой в стенку, и Костыль задёргал ногами на заплёванном полу перехода.

Драка принимала серьёзный оборот. Двое наших уже лежали, не хватало только милиции, блин. Я заторопился, и за свою торопливость получил такой встречный в голову, каких давно не получал. Нокдаун.

В глазах поплыло, и я опустился на одно колено, мотая головой и пытаясь придти в себя. Ну, мужик! Словно лошадь копытом лягнула. В ушах, блин, колокола гудят. Мне, пожалуй, на ринге так не доставалось. Ну, сейчас встану, я его сделаю!

Лучше бы я не вставал. Он, блин, уже Слона завалил и меня успел встретить, я только на ноги стал подниматься, как он меня подцепил ногой под дых. Ух ты! Да ещё и справа в челюсть успел добавить. Ну, мы попали! Это ж надо было, блин, ночью, в переходе, на профессионала нарваться. Рупь за сто — профессионал. Он мне, блин, бровь рассёк, кровь лицо заливает, Слона уделал, а того завалить — надо не знаю кем быть. У Слона спортивных званий да призов и кубков, как у дурака пряников. Придётся мочить мужика, пока он нас тут в фарш не переработал.

— Куда, дурни?! Назад!

Только и успел я крикнуть. Да попробуй этих чумовых останови. Бросились разом Костыль и Губа на мужика, да куда им! Если он нас со Слоном сделал, то уж их-то он одной левой. Ой, блин. Лучше бы не видеть. Всё, Губе ещё и рёбра поломал, не ходи к цыганке, ногой, с разворота, да в таких бутсах и с таким ударом. Ой, блин! И упал он на повреждённую руку. Всё, остались мы без водилы. И Костылю ногой в голову. Тот рухнул, как стоял, солдатиком. Ну и поделом ему. Только, блин, пора эту лавочку закрывать. Я свистнул.

— Эй, мужик! Глянь, что покажу!

Обернулся бомж, а на него ствол смотрит. Я прикрикнул на него.

— Не балуй! Стой где стоишь! Я не люблю, когда меня бьют, так что учти — стреляю сразу, как только сделаешь резкое движение.

Я осмотрелся, покачал головой и присвистнул.

— О, поле, поле, кто тебя усеял мёртвыми костями?

— Ты никак, книжки читаешь, — вытер тыльной стороной ладони разбитую губу мужик.

— Ты, сука, повернись рылом к стенке и стой молча! Руки вверх! Опереться на стену!

Я уже нервничал и заводил сам себя, злясь уже на мужика, создавшего опасную для нас ситуацию. Нельзя сказать, чтобы я боялся ментов. От ментов братки выкупят, тем паче, что обычная драка, сейчас и заниматься таким делом не будут. Кому надо? Но лучше не попадать. Пока суд да дело, а у нас работа с утра, и заказ уже частично оплачен, так Зуб сказал. Не сделаем отвечать придётся. Так что надо поскорее завязывать и убираться отсюда. Вот, блин, под ложечкой засосало, не от удара, это привычно. От предчувствия того, что мужика этого кончать придётся. Может, Костыль очухается?

Я пошёл к валявшимся Губе и Костылю. Слон уже сидел на грязном асфальте, нашаривая шапку. Он поймал мой взгляд и хотел встать, но я махнул на него.

— Сиди, отдышись. Если сотрясение — нельзя так резко вставать.

Слон согласно закивал головой и начал интенсивно вдыхать воздух через нос, восстанавливая дыхание.

— Что с ребятами? — кивнул он в сторону лежавших без движения Губу и Костыля.

— Сейчас посмотрим, — буркнул я, направляясь к ним.

У Костыля оказались выбиты передние зубы, вся правая сторона лица затекла и почернела. К тому же он держался за голову, и что там с его чайником внутри произошло, выяснится только позже. У Губы было хуже. И значительно. Нечего было с ножом кидаться. Вот, блин, история.

Наконец все поднялись и подвели итоги. У Губы оказался как минимум двойной перелом правой руки, и, похоже, сломаны рёбра.

— Всё, — выдохнул побелевшими губами, понявший, что из-за него завалилось дело, Костыль. — Дело швах. Зуб меня порешит не глядя.

Он с тоскливой надеждой посмотрел на меня и Слона, но мы только отвели глаза в сторону. А что мы могли? Водила сидел на полу, стонал, баюкая руку и ждал, когда его отведут домой. Ему было очень плохо. Вот, блин, ситуация. Это ж надо было так вляпаться. И всё Костыль.

— Давай, Костыль, кончи его, — кивнул на стоящего у стенки мужика Слон.

Костыль вытащил нож и пошёл на мужика. Я не спускал глаз с него, чтобы он не повторил своего выступления. Костыль принялся обшаривать у бомжа карманы. Вот подонок! Крохобор проклятый, блин!

— Кончай его, что ты у бродяги отобрать хочешь?

Я подошёл со Слоном поближе. Костыль вытащил у бомжа откуда-то из карманов замысловатые часы.

— А говорили, взять нечего! — весело оскалился он. — А ну, сука, вставай на колени!

И бросил часы Слону. Тот поймал и стал рассматривать, лениво процедив Костылю:

— Давай быстрее, некогда. Смываться пора.

— Счас, — оскалился Костыль и поудобнее перехватив нож.

Мужик сделал было движение, но я повёл стволом пистолета и сказал ему:

— Стой спокойно. Не балуй.

У Костыля на лице появилась косая его шалая улыбочка, глаза подёрнулись поволокой. Он, наверное, когда убивает кого-то, кончает прямо в штаны. Садюга, блин. А мужика пот прошиб. Костыль отвёл руку, но тут его остановил голос Слона.

— Погоди-ка, Костыль, нам этот мужик нужен.

Костыль недоумённо повернулся, Слон вертел в руках часы, внимательно что-то на них рассматривая. И спросил у бомжа:

— Это твои часы, или краденые? Говори честно…

Валерий Соколов. БОМЖ

Москва, подземный переход возле метро "Парк культуры"

Пятница, 27 февраля, 0 часов 58 минут

Стоял я перед ними, словно голенький. И чёрт меня дёрнул связываться с этой шпаной? Я-то думал, что просто хулиганьё подвыпившее, кто же ещё к грязному бомжу полезет, с которого и взять кроме вшей нечего. Дурак, я дурак. Надо было ломать их всерьёз. А ещё лучше — промолчать и не ввязываться. Да уж больно задел этот длинный, который с ножом стоит. Если бы не пистолет у этого здорового, я бы устроил им тут цирк Шапито. Впрочем, цирк я устроил. Только окончание спектакля будет скучным. Ну и чёрт с ним. Может, оно и к лучшему. Может, и полез я потому, что втайне надеялся, что порежут меня и кончатся все мои мучения. Что за жизнь — в тридцать семь лет по подземным переходам ночевать? Только чего они тянут? Кончали бы скорее. Устал я что-то. Наверное, жить устал. Меня сейчас резать будут, а мне всё равно. Жена с дочкой сбежала, пока я бабки заколачивал. И где они? В таком бедламе, как сейчас — попробуй отыщи. Да и зачем? Я им не нужен. С деньгами не нужен был, а пропитой, без квартиры, которую вот такие же бандюги отобрали по пьяни, и подавно не нужен. Всё надоело…

Что он там спрашивает, этот громила? Он, пожалуй, покрупнее меня будет. Часы? А ему не всё равно?

Так я и спросил. Какая разница — краденые, или нет? И получил в ухо. Конечно, с пистолетом можно кому хочешь морду набить.

— Ладно, мужики, — попросил я их, облизав разбитую губу. — Давайте, кончайте меня, спать хочется. Кончайте, пока менты не нагрянули. Они в этот переход частенько нос суют.

— А куда ты так спешишь? — спросил тот, который с часами. — Ты не спеши, поговори с нами. Успеешь на тот свет попасть.

— Холодно так стоять. И скучно, — возразил я. — И компания ваша для разговоров мне не интересна.

— Да что ты говоришь? — весело изумился тот.

— Дай я его кончу, Слон! — почти завизжал длинный, которому я, кажется, выставил все передние зубы.

— Ты заглохни, Костыль! — прикрикнул Слон. — А ты, доходяга, отвечай твои часы? Да без шуток. От этого зависит как ты помрёшь. Хочешь побыстрее — так и отвечай побыстрее. Ну?

Да что мне, жалко ответить, что ли?

— Ну, мои. И что?

— Ничего. Спрашивать я буду. У кого пистолет — тот и спрашивает. Понял?

— Нет, — помотал я головой. — Не понял.

— Чего ты не понял? — надвинулся Слон.

— А зачем что-то спрашивать, если в руках у тебя пистолет? И так всё отдадут.

— Я сейчас тебя вырублю, а потом буду по кусочкам резать. Понял? Вопрос — пальчик. Когда часы получил?

— В позапрошлом году.

— Ишь ты, — покачал головой Слон. — А не врёшь?

Вот до чего я опустился, мне даже бандиты не верят. Я пожал плечами и промолчал.

— Победителю автогонок, — прочитал Слон на часах. — На чём гоняешь?

— Сейчас не я гоняю, сейчас меня гоняют.

— А раньше?

Чего он пристал? Они же меня кончить хотели. Он что, тренер сборной? Ищет таланты? Не похоже. Так какого чёрта ему надо?

— Давай, Слон, замочим его и свалим? — скулил Костыль.

— Да заткнись ты, хорёк вонючий, — замахнулся на него молчаливый увалень, тоже спортивного типа, — Ты чего, не понял? Он же водила. Слон тебя спасает. Вот, блин, придурок.

— Так на чём ты гонял? — ещё раз спросил Слон.

Я счёл за лучшее не обострять отношений.

— На всём, что ездит.

— На всём не гоняют.

— А на чём не гоняют, на том я в армии наездился.

— И джип водишь?

— Всё, что ездит, я же сказал.

— Это где же ты служил? — прищурился молчаливый.

— Да какая нам разница?! — завопил обиженный Костыль. — Мочить его и дёру поскорее. Ты-то чего с ним разговоры говоришь, Блин?

— Заткнись ты, Костыль, пока я тебя не заткнул, — пообещал вполне серьёзно Блин, в голосе которого чувствовалась антипатия к этому жердяю.

— Так где ты служил? — спросил ещё раз Слон.

— В «Витязе».

— С нами боролся?

— И с вами тоже.

— А что же ты ушёл оттуда?

— Платили мало, — огрызнулся я.

Не рассказывать же ему, что меня списали семь лет назад, с простреленным во время операции по освобождению заложников в зоне лёгким.

— И что же ты больше не заработал?

— Не сложилось, — однозначно ответил я, теряя вкус к беседе.

— Короче. Тебе бабки нужны?

— А кому они не нужны? — задал я правдивый вопрос.

— Тогда слушай сюда. Тебя давно списали?

— Семь лет, — сплюнул я.

Оглядел тоскливо грязный, заплёванный переход и поморщился. Надоели они мне. Вот уж никогда не думал, что умирать придётся в таком паскудном месте. Впрочем, что мне когда — либо ночевать по переходам придётся, я тоже никогда бы не подумал.

Короткий, но сильный удар в ухо вернул меня из состояния задумчивости.

— Ты что — не слышишь?! — вызверился на меня здоровяк.

Я тупо уставился на него, ожидая повторения вопроса.

— Вот, блин, — сплюнул крепыш, которого, как я уже догадался, называли Блин, и я кажется догадался за что.

— Вот, блин, — повторил он. — Ему жить осталось, может, минуту, а он тут думы думает. Чем ты эти годы промышлял, тебя спрашивают?

— Тебе что — трудовую книжку показать? Или так поверишь?

— Ты вот что, — посерьёзнев, взял меня за ворот верзила с пистолетом. — Либо ты быстро и чётко отвечаешь, либо мы тебя кончаем и мы расходимся. Так как?

А что как? Мне уже помирать расхотелось. Пока я стоял тут под стволом, пожил немножко, мне это дело опять понравилось, даже в таком варианте.

— В последнее время я зарабатывал деньги тем, чему научили.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее, — оживился Блин.

Я не дурак, я уже сообразил, что представляю для них интерес, только ещё не понял — какой, но что он связан с моей военной специальностью — я не сомневался. Они что же, придурки, думают, что я буду у торгашей бабки выколачивать? Они же, судя по прикиду, рэкетиры, или что-то в этом роде. Ну, может, гоп-стопники. Похоже по повадкам. Нет, такая карьера не для меня. Но я решил пока промолчать. Потянуть время, а там будем поглядеть.

— Подробнее особо нечего рассказывать, — пожал я плечами. — Повоевал в Средней Азии по найму, заработал ещё одну дырку, потом взяли тут в Москве в телохранители к одному новому русскому, ничего работка была. А потом его не стало, и я сдуру подписался в Чечню поехать.

— А чего не стало хозяина? — заинтересовался верзила, которого называли Слоном. — Грохнули, что ли?

— Да нет, налоговая на него наехала, забрали в Бутырку.

— Ну и что дальше?

— А дальше получил ещё одну дырку. И всё, что заработал, да отложил на чёрный день — всё на лечение ушло. Старые болячки дали о себе знать. А здоровье нынче, сами знаете, дорогого стоит. Ну вот. А потом — пил. Пропил всё — и семью и квартиру, попался молодчикам вроде вас. Хотел продать, купить меньшую, да остался и без денег и без квартиры. Как ребёнка меня сделали.

— Мы квартирами не занимаемся, — сморщился Слон. — У нас другой бизнес. И ты нам поможешь.

— Я по вашей специальности не работаю, — сплюнул я ему под ноги.

И заработал в рыло. Зря я, конечно, выступаю. Тут не кино. Зрителей нет. И как я помру — героически, или на коленях ползая — всем до лампочки.

— Ты вот что — я тебя тут уговаривать не буду, — завёлся Слон. — Или ты уходишь отсюда с нами, и делаешь то, что тебе скажут. Либо остаёшься тут в виде трупа.

— Хватит в Матросова играть и голой грудью на амбразуру бросаться, посоветовал мне сочувствующий малость Блин. — Дело тебе предлагают — пару пустяков, а бабки заработаешь и жив останешься.

— Ну да, — подумал я. — Это, смотря какое дело. Так вы меня и оставите в живых.

А вслух спросил только:

— Что за дело, и сколько платите?

— Твоё дело — отвезти нас на место, а потом увезти куда скажем. Понял? — хлопнул меня по плечу Блин.

— Я должен знать, куда поедем заранее. Хотя бы направление. Как я понимаю — может быть погоня, тогда спрашивать будет некогда.

— Это мы подумаем, — пообещал Слон. — Ты что решил?

— А что я могу решить? Помирать нам рановато.

— Ладно, годится, тогда валим отсюда. Где Губа?

Их приятель стоял у выхода, прислонясь к стене. Мы всей гурьбой направились к нему. Сзади дышал со свистом Костыль. В спине у меня дымилась дыра, прожжённая его взглядом.

— Губа, машина далеко? — тронул приятеля за плечо Слон.

— Я её в гараж загнал, который мы сняли. Ключи у меня в кармане, только я достать не могу, сам возьми.

Он был совсем плох. Я знал в этом толк.

— Его в больницу желательно, — подал я осторожно голос.

— Тебя бы, падла, в больницу, — ткнул меня в спину Костыль — А лучше всего — в морг.

— Я на вас не нападал, — стараясь сохранить спокойствие ответил я, как можно более равнодушно, хотя и чесались у меня кулаки засветить этому Костылю.

Слон вытащил у Губы из кармана ключи и потащил его самого вверх по лестнице почти без усилий. Здоров мужик.

Наверху мы остановились возле перехода. Слон отвёл Губу в сторонку и помог ему поймать машину. Коротко переговорив с водителем и заплатив ему, как я разглядел, солидные деньги, он свистнул Костылю и велел ехать вместе с Губой. Что-то пошептал ему, запихнул в машину, захлопнул дверцу и вернулся к нам.

— Всё, пошли в гараж, а потом на хату. Надо ещё собраться. Выспаться уже не успеем. Попался ты нам на нашу голову.

— Это ещё кто кому на голову, — возмутился я.

Очень мне нужны были эти приключения. Мужики, видать, серьёзные, а такую глупость спороли. Я же их не трогал.

Слон промолчал, Блин слегка ткнул меня в бок, чтобы я не очень пасть разевал, что я и постарался сделать. Мы пошли по пустынной Остоженке и возле бывшего Зачатьевского монастыря, вернее, его остатков, свернули. Возле одного из домов в скверике стоял кирпичный гараж, в нём оказался джип, про который меня спрашивали. Я осмотрел его, провозившись минут сорок. Проверил всё, что можно. Мои провожатые попробовали было ворчать, но я ответил спокойно:

— Я, знаете, не люблю неожиданностей, поэтому в истории вроде как вы со мной, не попадаю. Как я понимаю, если мы встанем посреди дороги, всем будет очень и очень плохо. А мне бы этого не хотелось, вам, мне кажется, тоже.

Антон Круглов, по прозвищу «Слон»

Москва, гараж в Зачатьевском переулке,

Пятница, 27 февраля, 1 час 20 минут

Он, дурень, думает, что этого нам хотелось бы. Шустрый мужик, шустрый. Да мы и не таких видали. Знал бы он, что его сегодня ждёт. Впрочем, мужик тёртый, стреляный. Не испугается. Не должен. К тому же воевал за бабки, как и мы, шкурой за деньги рисковал. Правильно я с ним решил. А без водилы мы куда? Без водилы нам кранты. Всё по человеку расписано. Конечно, рискуем, мужик незнакомый. Но если Зуб узнает, что мы накануне дела в такую дурацкую заваруху влипли, он нас отправит по фирмам деньги собирать. Опять по этим подвалам лазить, по бомбоубежищам, деньги выколачивать из сквалыг. Ну уж нет. Дудки! Три года этим занимался. Насточертели мне эти киоски, рынки, склады вонючие. Ставишь человека на счётчик за рупь вонючий, а он тебя убить готов. И хрен его знает, может, у него и вправду нет денег. А кого колышет? Тебе велено принести — неси. А уж как эти деньги выколачиваются лучше не вспоминать.

Это такие больные вроде Костыля любят, а мне так лучше что покруче. Пускай риска побольше, но и денег побольше и грязи немного поменьше. Хотя…

А кто меня заставлял этим заниматься? Теперь всё. Теперь никто не отпустит. Ну чего он там так долго возится? Впрочем, пускай. Выспаться уже не успеем. Хотя поспать бы не мешало, не стакан семечек отбирать идём. И Зуб, сука, что-то не договаривает. Непонятное дело. Спрашивать, конечно, не полагается, но я спросил. И как Зуб окрысился! А чего такого? Мы же под пули идём. Имею я право на дополнительную информацию? Я же не спрашивал кто заказчик. Надо так понимать, что полной информации у него самого нет. Поэтому он и не договаривает. Как бы нас завтра сюрпризы не ждали. Только бы не вляпаться, как в прошлом году.

Тогда тоже Зуб прокололся. Вышли на него какие-то молодчики со срочным заказом. И, главное, без рекомендаций. Кто, что, откуда — непонятно. Ясное дело — надо было отказаться. В таких случая подписаться — себе дороже. Но Зуб — он жадный. Воры все жадные. Они только играют широкие натуры, на людях любят пыль пустить. А если без понтов — то они жадные, как крысы. И трусливые. Привыкли из-за спин командовать. Если разобраться — кто такие эти воры в законе? Да большинство из них под пулями ни разу не стояло. В современных условиях живут старыми законами, чужими руками жар гребут. Как тогда.

Говорили Зубу, что дело нечистое. А он своё — "двойной тариф", мол, даром не платят. Да сейчас денег у людей столько, что могут и тройной отстегнуть. А ему что? Не самому идти. И нас уговаривал, что всё будет тип-топ. Охраны всего два телохранителя, водитель, и всё. Взять человека, что на фотке, и продержать два дня, вернуть без выкупа. Всё уже оплачено. Таким образом, уверял он, риск минимальный. Мы-то сразу усомнились: как это так — столько платят, да ещё и без выкупа? Но велено — велено.

Отрядил на это дело Зуб сразу три группы. Такое редко бывало, словно банк грабить. Видать, сам чувствовал, паскуда, что что-то не так. Готовились мы тщательно. Да как за день подготовишься? Съездили на место, посмотрели: что и как. Дом так себе, средненький. Кого там брать в таком доме? Ни хрена непонятно. Но осмотрелись. Машин вокруг полно на стоянке. Засаду легко устроить. Всё распределили, а на душе неспокойно. И другие группы тоже как-то суетятся. Я со старшими поговорил. Фотка мне знакомой показалась. Впрочем, как ни вертели мы её, так и не вспомнили, хотя ещё кто-то сказал, что мужика этого где-то видел. Впрочем, если бизнесмен — не удивительно. Их где только сейчас не показывают, и в газетах, и по ящику. Мудрено было не увидеть. Поскольку дело казалось стрёмным, решили брать клиента жёстко, без сантиментов.

Так всё и начали. Только вышел клиент из подъезда с телохранителями сзади и спереди, как их тут же уложили в упор. Водителя, который стоял, дверцу открыв, тоже наповал. Всё делалось на упреждение. Мы бросились брать клиента, это нас и спасло. Потому что группу прикрытия расстреляли прямо в машине, даже пальнуть никто из них не успел. Из машины просто сито сделали. Стреляли со всех сторон, из всех машин на стоянке. Нас вычислили и пасли заранее. Из второй нашей машины, которая расстреляла телохранителей, успели выскочить ребята, да толку что? Их так же положили. Брать никого не собирались. Это стало сразу ясно. Били на поражение. Во вторую машину даже из гранатомёта влепили. Нас спасло то, что мы бросились не к машине, которую тоже расстреляли вместе с водилой, а в подъезд.

Куда делся клиент, мы не видели, да нам и наплевать было. Вокруг такой ад творился, что мы думали только о том, как бы уцелеть. Если бы мы могли мы бы сдались. Но я видел, как наш водила выскочил из расстреливаемой машины с поднятыми руками и упал, сбитый очередями. В него лежащего продолжали стрелять.

Ворвались мы в подъезд, слышим, по лестнице кто-то грохочет вниз, мы судьбу пытать не стали, врезали туда из всех стволов, оттуда нам ответили, но вниз спускаться воздержались. Я огляделся, услышал шум за дверями подъезда, и бросился к угловой двери на площадке. Выбил я её с разбега, как картонную, хотя дверь была солидная, да ещё на несколько запоров заперта. Но я даже не почувствовал этого. Вот что значит — инстинкт самосохранения. Вот когда я понял, что жить люблю. Ворвались мы в квартирку, бабку какую-то выпихнули на площадку, где её пулей свалили, и, поливая огнём двери, бросились к окнам. На наше счастье — никто такой ход событий не предусмотрел, и окна не прикрыли. Выскочили мы, да через забор, на котором один из наших повис.

Бросились по улице, пока уходили, гранату в нас кинули из-за забора. Ещё одного мы оставили. Ушли я, да Колька Блин. Повезло. Пробежали дворами, хорошо, что на место за день до этого съездили. И Колька молодец, он всегда всё облазит, осмотрит, отходы разные обдумает. Я с него до этого случая смеялся. а потом только уважать стал. Он и теперь всё разрабатывает, что касается отходов, осмотров, запасных вариантов. Он — голова. И спокойный. Не то что этот придурок Костыль, от которого одна радость, что всю грязную работу он делает.

А тогда мы с Колькой долго бежали. Только он знал, где и куда мы несёмся. Оружие он заставил выбросить. И тоже хорошо, потому как остановили нас менты минут через сорок. Мы выбежали на них из-за поворота, едва с ног не сбили. Хорошо, Колька сообразил, стал руками размахивать, что автобус ушёл, увидел остановку рядом. Вроде как туда мы бежали. Менты поверили, но от обиды и гонора, как же, едва с ног их не сбили, стали документы проверять. А это мы — всегда пожалуйста! Никто из нас без кучи документов из дома не выходит. Школа.

Проверяют менты наши документы. я оглядываюсь затравленно, а Колька Блин стоит, рот затыкает. Смех его, дурака, разбирает. Я сперва подумал, что это у него нервное. Тут его мент сердито спрашивает, чего это, мол, гражданин смеётся над ними? Что он смешного в милиции нашёл?

А Блин и отвечает, что он ни в коем случае не над нашей доблестной милицией смеётся, он бы, мол, себе никогда такого не позволил, а смеётся он над тем, что знакомого увидел. И показывает на стенку позади милиционеров. А там, на стенке этой, плакатик висит, таких на всех стенах полно, я на них уже почти и внимание перестал обращать. Милиционеры спрашивают, что же там смешного. Он и отвечает, что тут написано голосуйте за таких-то, а сосед его пьяница известный и дурак. Вот хотя бы у меня спросить можно, я его тоже знаю.

Тут я пригляделся и едва не заплакал. Вот где, оказывается, мы этого мужика, которого в заложники должны были брать, видели!

Так оно потом и оказалось. Подставили нас как детей. И подгадали, сволочи, к самым выборам. Как же, как же. Налёт на кандидата такого-то, убиты телохранители. Нападали три группы. Получили достойный отпор. Вот так останавливают бандитов. И убиты не какие-то неизвестные люди, а бандиты, которые числятся во всех милицейских досье.

Хотел было Зуб устроить месть, налёт на офис этого деятеля, но ему откуда-то шикнули и он увял. А мы тоже особо не выступали. Деньги заплатили исправно. Даже доля убитых нам досталась. Чего опять под пули лезть? Тем более, что спустя короткое время заплатили ещё, так что как мы с Колькой поняли, откупился этот кандидат за свою шутку, которая стоила жизней и его и нашим людям. Вот они, политики сраные. Им чужие жизни до фени.

Вот и опять Зуб какую-то бодягу затеял, чует моё сердце. И Блин то же самое говорит. Так что надо будет сегодня настороже быть. Как бы опять на какой сюрприз не нарваться. Не иначе как Зуб заказ «втёмную» получил, гад, и не признаётся. Помнит тоже про прошлый год.

Долго ещё этот будет с машиной колдовать? Мы так отдохнуть не успеем.

Костыль, сволочь, всё его выходки. Дождётся, гад, сверну я ему голову набок. Надоел, подонок. Цепляется ко всем, а сам сопля соплёй. Драться и то по-мужски не умеет. Смелый, когда в стае, или ножом в спину ткнуть. Вот тут он герой. И с таким дерьмом работать приходится.

Всё, кажется, закончили. Пойдём теперь домой, перекусим, да обсудим что и как. Ещё и Костыля с Губой придётся ждать. Как ещё там у них? Что с Костылём? Если и он вылетит — совсем плохо. Тогда уже точно надо будет Зубу звонить, двоих мы не сможем заменить. А менять расчёты — не дело, людей и так мало. Даже подготовиться как следует времени не было, хотя бы день на подготовку, да осмотреться как следует.

Ну всё, закончил с машиной наш «крестник». Можно и на хату. Пора бы Костылю появиться. Время-то идёт, а надо ещё согласовать кое-что.

Николай Андреев, по прозвищу «Блин»

Москва, Зачатьевский переулок, дом 4 квартира 6

Пятница, 27 февраля. 2 часа 10 минут

А мужик этот ничего, молодцом держится, понятное дело, повидал виды. Да и чего ему бояться? Раз сразу не порешили, значит должен был сообразить, что нужен он нам. А куда нам теперь без него? В восемь утра мы должны быть на месте, осталось всего ничего — меньше шести часов. Сейчас будем спать устраиваться. Всё обсудили, план ясен и понятен. Хотя, блин, что-то Слон нервничает. Совсем чуть-чуть, но я-то вижу. Я и сам тоже не прыгаю от радости по поводу сегодняшнего.

И всё же, что-то темнит Зуб. Дело с виду — проще простого. В самом деле, сколько мы, блин, таких дел провернули? Нашёлся посредник, вывел на клиента, заказали похищение. Бабу надо взять, жена какого-то коммерсанта, получить выкуп и поделить бабки по установленному тарифу. Плюс аванс. И информация в таких случаях бывает подробнейшей, и времени на операцию и на подготовку хватает. А тут все бегом и наспех. Как бы опять не вышло, как, блин, с тем депутатом в прошлом году. Слон наверняка про него вспомнил. Ещё бы такое забыть! А вот Зуб не хочет помнить уроки.

Конечно, под пулями не он стоять будет. Чего ему потеть? Он часть аванса уже получил. Нет, надо с этими ворами завязывать. Хотя, как говорил Слон, вход сюда копейка, а выход — жизнь.

А жизнь получается собачья при таких раскладах. И выхода не видать. Как ещё Валера себя завтра поведёт. Не подвёл бы новенький. Ну да ничего, за ним Губа присмотрит. Правая рука у него в гипсе, сломал ему этот бугай руку, двойной перелом. И рёбра поломал. Но это не страшно. Посидит за спиной у новенького, подержит его под стволом, мало ли что. Вдруг он покататься захочет. пока мы бабу эту брать будем.

Хреново то, что место паскудное. Дома престижные, внутри охрана и машину так просто не припаркуешь, придётся в стык подъезжать. И осмотреться толком не удалось. Там не очень-то, блин, покрутишься Ладно, надо ложиться. Валеру Слон к себе наручниками приковал, блин, так что ему деваться некуда, со Слоном на спине далеко не уйдёшь. Губа уже спит, ему как видно, успокоительное вкатили. Лишь бы утром прочухался.

А вот Костыль, падла, никак не уснёт. За ним глаз да глаз завтра нужен. Он весь взвинченный. Челюсть ему на какие-то скобки поставили.

Чёрт знает на что похож, как марсианин, блин, с этими прибамбасами вокруг головы. Он этого Валерке никогда не простит. Костыль, блин, злопамятный, даже когда сам виноват он до конца жизни будет любую обиду помнить. Впрочем, надо сначала дело сделать, а там посмотрим. Потом пускай выясняют сами отношения. А Валерка — ничего мужик.

Профессионал! Тут уж никуда не денешься. С таким можно любые дела делать. Как он нас по переходу покидал? Как детей, блин.

Всё. Спать. Иначе утром буду как варёный…

И спал я, не видя снов, до самого перезвона трёх будильников, которые привык ставить на ночь после одного дурацкого случая в начале «карьеры», когда мы со Слоном крепко поддали накануне одного выезда и проспали трезвон будильника. Хорошо ещё, что дело было копеечное, и была возможность исправить ошибку. Но с тех пор мы всегда ставили три будильника для страховки. Вот на этот перезвон мы и проснулись.

Проснулись и поехали.

Василий Скоков, сотрудник охранного бюро «Щит»

Москва, Ярославское шоссе, дом 85, подъезд,

пост внутренней охраны здания

Пятница, 27 февраля. 7 часов 55 минут утра

Ещё часок — и баста, можно идти спать домой. Повезло мне с работой. Дядька молоток! А я ещё упрямился, хотел торговать идти. Очень мне это надо было. Летом хорошо, тепло, а зимой каково? Андрюшка вон пошёл, ну и что? Я поначалу завидовал, всё время у него бабки водились в карманах. А потом что? Купил товар неходовой, взял кредит, отдать вовремя не смог, пришлось тачку продать. Ещё легко отделался. Теперь и без работы, и без машины, и денег нет. И делать ничего толком не умеет. Тоже как я из армии только пришёл. Ходит теперь, повсюду тычется, работу ищет. А поди найди. Вроде и работы предлагают навалом, а как до дела доходит — один воздух.

А тут ничего — над головой не каплет, тепло, сухо. Встретил, по журналу проверил, если кто не знакомый. Помог коляску выкатить, двери открыл вовремя, глядишь, что-то в карман и сунут. Тут народ такой, привыкли за всё платить. У них, видать, заработки дармовые. Все на иномарках, квартиры — ууу! Я таких в жизни не видел. Бабы у всех как на подбор. Холёные, ухоженные. А чего им? За них всё домработницы делают. Я первое время слюни пускал, а потом ничего, привык. Они на меня ноль внимания. И я на них не очень. Нужны они — куклы крашеные. Впрочем, как и я им. Ещё бы! На таких девах денег нужно — уймищу! И все как на подбор — стервы. Есть пара — те хоть здороваются. А остальные сквозь тебя смотрят так, словно тебя и нет тут.

Мужики, те хотя бы замечают. Иногда остановятся, парой слов перекинутся, пока лифт ждут. А бабы встанут с каменными лицами и даже глазом в твою сторону не поведут. А мне и так хорошо.

Что это за джип подъехал? Я здесь раньше такой машины не видел ни у кого. Разве что Сергей Петрович со второго этажа на охоту на джипе ездит, но у него другая машина. И мужики незнакомые из машины вылезли. Ребята, по прикиду судя, крутые. Наверное, кто-то новую охрану завёл, предупреждали бы, что ли.

Хотя нет, наверное, в соседний дом приехали. Что-то у них мотор забарахлил. Точно охрана чья-то — вон бугаи какие, матёрые мужики, лет под тридцать, судя по всему, спортсмены бывшие. Но не армейская выправка. Надо их джип отогнать отсюда, не положено тут стоять. Сейчас подъедет машина с охраной за Галиной Кораблёвой, хорошая баба, душевная, она Славку в это время в школу провожает, а сама по рынкам едет. Она всегда поздоровается, и ведёт себя скромно, хотя и с достоинством. И пацан у неё хороший. Вежливый мальчишка, шустрый. Не то, что остальные: набалованные, наглые, капризные. Что из этих детей вырастет? Нас-то они точно за людей считать не будут.

Кто бы совсем недавно мог сказать, что у нас будут люди двух сортов? Ну и хрен с ними. Лишь бы нам жить давали. Мне, например, от них заработок. Всё дядька мой. Он в нашем охранном бюро заместитель начальника, тот тоже в «Альфе» до пенсии служил. Дядька мужик геройский. Он меня после армии и пристроил. Чего, говорит, тебе по улицам мотаться, да сомнительными делами заниматься? Иди, говорит, ко мне, я тебя в тёплое местечко устрою. Я и пошёл, и не жалею. Другие ребята из бюро за те же деньги, да без чаевых, на объектах служат, в стрёмных местах, на улицах, под дождём и снегом, а я в тепле и в безопасности. Двенадцать часов отдежурил — двое суток дома. Лафа! И при деле, и время погулять есть.

Вон едет «вольво» за Галиной, надо подойти к двери и отогнать джип.

— Эй, мужики, отгоните свой танк, нельзя напротив подъезда останавливаться.

Ну и бугаи! Один здоровенный, я таких почти и не видел, больше моего дядьки. Обернулся.

— Мы сейчас, командир, мы сами из охраны, понимаем, только этот танк так запросто не отпихнёшь, заглох, сволочь нерусская! Сейчас мы его отпихнём.

Хотел я им пару ласковых сказать, да слышу лифт у меня за спиной ожил, мне в таких случаях положено в подъезде находиться, встречать, а о нештатной ситуации известить диспетчера нашей службы. Что-то с этой машиной не так. И ребята на охрану не похожи, разве что чья-то «крыша». И в машине сидят ещё трое, что-то многовато для охраны. У одного рука перевязана, вроде как в гипсе. В таком виде на службу не положено выходить, а ещё у одного рожа в чём-то закольцована. Надо позвонить.

"Вольво" подъехала. Сейчас оттуда телохранитель выйдет, присмотрит, я встречу у лифта Галину со Славкой, и позвоню в диспетчерскую, пускай решают. Может, мне Галину сразу обратно отправить? Впрочем, телохранитель сам к мужикам этим подошёл, ему тоже что-то не понравилось.

— Подождите, Галина Николаевна, подожди, Слава. Сейчас там кое-что выяснят, потом пойдёте, и я позвоню в одно место.

Вот чёрт! Всегда так, занято. Телохранитель документы у них попросил. Они по карманам роются, что-то достали, показывают…

— Слава, Слава, куда ты? Вернись! Галина Николаевна! Нельзя на улицу! Да стойте же…

Валерий Соколов, БОМЖ

Москва, Ярославское шоссе, дом 85, одноподъездный, «башня»,

тротуар возле подъезда, кабина «джипа»

Пятница, 27 февраля. 7 часов 58 минут утра

"Вольво" эта прямо пред носом у меня, придётся задом сдавать, или таранить. Вот ведь влип, и крикнуть не моги — пристрелят. Губа ствол в бок мне упёр, и похоже на то, что нас раскололи. Телохранитель из «вольво» что-то заподозрил, требует у Слона и Блина документы.

Те явно растерялись, не ожидали ребята, что-то у них не по плану идёт, и охранник вернулся в подъезд, похоже, тоже что-то заметил не ладное. Может, дай Бог, не выпустит женщину?

Слон стреляет в упор в телохранителя, тот скрючился, схватился за живот и падает на пешеходную дорожку, словно пытается загородить дорогу.

Блин перепрыгнул через него, несётся к подъезду, Слон за ним, из «вольво» выскакивает водитель, укрылся за машиной и стреляет из пистолета. Всё сделал по науке, только стрелять его не научили. А по нему лупит, укрывшись за открытой дверцей, выскочивший из джипа Костыль, а из подъезда, навстречу выстрелам выбегает перепуганный и растерянный мальчишка, его отталкивает в сторону Блин, мальчишка, как тряпичная кукла, отлетает на газон, к нему бросается выбежавшая следом за ним женщина, Блин попытался ухватить её за руку, но она выскользнула и бросилась к мальчику. Блин за ней, ему на помощь бросается Слон, но тут распахиваются двери подъезда и выбегает молодой парень, охранник, вытаскивая на бегу пистолет, он с перепугу двигается, как надо, сам того не подозревая, петлями, бросая корпус из стороны в сторону. Слон стреляет в него, Блин тоже, охранник, вытащив наконец пистолет, в них. Всё это суматошно, бестолково и непрофессионально, хотя у нападающих кое-какие навыки есть. Но так, нахватались по верхушкам. Школы не чувствуется.

Водитель «вольво» попытался перебежать на другую позицию, но его тут же достаёт Костыль, раненый в ногу водитель вертится волчком, пытается вернуться за машину, но Костыль, не обращая внимания на выстрелы, хладнокровно добивает его, высунувшись над джипом по пояс. И тут же сам роняет пистолет и валится под колёса.

Губа делает движение, словно собирается выскочить к нему, но над его головой разлетается стекло дверцы кабины, и он падает носом в мягкие сидения, выставив наружу руку с пистолетом. Стреляет он наугад.

А на асфальт опустился Слон, прижимая руку к спине, разворачивается, сталкиваясь глазами с пистолетом телохранителя, который перевернулся на бок, с трудом приподнялся и уложив Костыля, завалил и Слона. Но видно силы его оставляют, он роняет пистолет, пытается нащупать его, медленно шаря рукой по асфальту. Я знаю, что сейчас случится, и не хочу этого видеть, но смотрю во все глаза.

Я вижу, как Слон хладнокровно всаживает три пули в телохранителя, вижу как хватается за бедро Блин, хромает, но движется вперёд, из-за спины его поддерживает огнём Слон, над головой парнишки охранника сыпется со звоном и грохотом стекло подъезда, ему бы надо отойти в укрытие, но он пытается дать возможность уйти мальчику с женщиной, он пытается защитить их, и вместо того, чтобы броситься в спасительный подъезд — он же не дурак, он понимает, что не за ним приехали эти убийцы — он идёт вперёд, выставив перед собой ствол пистолета, как мушкетёр шпагу.

И тут же падает, летит вниз головой по бетонным ступеням лесенки подъезда.

Блин, хромая, подбегает к мальчику с женщиной, хватает её за руки и тянет в машину, мальчишка цепляется за неё, Блин его отбрасывает в сторону, но он опять цепляется за мать, которая вырывается из рук, бьётся. как разъярённая кошка, но сила на стороне бандита, который подтаскивают её к машине. Я уже вижу её красивое, разгоряченное лицо, перекошенное от ненависти. Торопливо распахнута дверца, уже Губа протянул ей руку навстречу, но раздаётся один выстрел, непонятно откуда, и потому такой оглушительный в этой тишине, где слышны только скрип побитых пулями стёкол машин под ногами и тяжёлое дыхание бандитов.

И сразу же раздаётся громкий визг. Визжит пацан и бросается к упавшей возле машины матери, из горла которой, пробитого пулей, хлещет фонтаном кровь. Артерию перебили. Либо стрелок очень искусный, либо так получилось, но помощь тут бесполезна. Если бы даже «скорая» под рукой оказалась, вряд ли что смогли сделать. Я такие раны видывал. Это всё. Это наповал. Ещё одна пуля явно предназначена мальчику, который на его счастье в этот момент споткнулся, и пуля только царапнула его по шее, тут же подбегает Слон и буквально забрасывает пацана в машину.

Сам он стоит возле, пригнувшись, как борец перед схваткой, оглядываясь по-звериному вокруг, то же самое проделывает и Блин, выцеливая невидимого противника. За спиной у них дом, но стреляли в шею, спереди, а перед домом большой, просто огромный зелёный газон с аккуратно постриженной травкой, и только где-то в полукилометре, за этим газоном, теснятся ещё несколько домов, за пустынным Ярославским шоссе.

Выстрелов больше не было, Слон медленно заполз в машину, видно было, что он плох. На спине расплывалось большое пятно крови. Насколько это серьёзно, на глаз трудно было сказать.

— Вылезай, — велел он мне.

— Да ты что, Слон! — ужаснулся Губа. — Зачем ему вылезать? Он же водила. Давай я сделаю всё что надо.

— Надо Костыля запихнуть в машину, — сквозь зубы прошипел Слон. — Не оставлять же его. К тому же его по зубам враз вычислят, только сегодня ночью в травмпункт обращался. И с тобой, между прочим.

— Ну что — тебе особое приглашение нужно? — вызверился он на меня, когда я не обнаружил рвения вылезать под неизвестно откуда летящие пули.

— А чего это я должен под пули лезть? — спросил я не очень вежливо.

— Не чего, а за что. Цену мы с тобой оговорили, а то хорошо устроился. Получить он хочет почти столько же, сколько и мы, а под пули он лезть боится. Ты же не за такие деньги каждый день под пули лез. Давай быстро! Тебе теперь попадать с нами не резон, теперь ты подельник. Что бы ты не рассказывал — никто тебе не поверит.

Это точно. Кто мне теперь поверит? Трупы — вот они, а я кто? БОМЖ, бродяга. Человек без жилья, алкаш, меня вроде как и нет вовсе.

Я полез из машины, чтобы помочь затащить Костыля. Блин его уже подтащил за шиворот к машине, но тут раздались приглушённые вопли сирен. Мы переглянулись.

— Залезай обратно! — крикнул Слон, делая знак Блину, чтобы тот сделал то же самое.

Блин слегка замешкался, но махнул рукой и полез в машину.

— Пацана-то зачем с собой тащим? — деловито осведомился он.

— Нам велено взять заложника, мы и взяли, — хмуро пояснил Слон. Какая, в принципе, разница? Если выложит деньги за жену, то за сына тем более выложит. Давай, не тяни, залезай…

И тут я услышал как бы со стороны свой голос, и не узнал его, такой он был противный: дрожащий и неубедительный.

— Отпустите пацана, или я никуда не поеду, — сказал этот голос.

И уже по голосу я понял, что поеду как миленький.

— Во дурила! — замотал головой Блин. — Залазь пулей! Опять в Матросова игры затеял. Лезь быстро! Подъедут менты — нас в сито превратят, и не посмотрят, что пацан с нами. Лезь!

Я послушно полез в машину. Больше всего меня убедило то, что никто не тыкал мне в нос пистолетами. Они знали, что говорят. Да и я сам не вчера родился. Кое — что повидал, и как менты в таких ситуациях действуют, знал. В большинстве случаев не теряют времени на переговоры, а лупят во всё, что шевелится, а после разбираются.

Только я захлопнул дверцу, как сзади уже явственно накатился вой сирен. Дороги назад мне не было.

— Держитесь! Кто может — пристегнитесь! — прокричал я, врубая скорость.

Я не стал сдавать назад. Время пошло и я рванул чуть вправо, вильнув колёсами по пешеходной дорожке, левым бортом отбросил в сторону многострадальную «вольво», и попёр вперёд, огибая дом.

— Ты куда?! — заорал на меня кто-то сзади.

Я даже ухом не повёл. Машину бросило вправо, потом она ухнула вниз, тут же её высоко подбросило. Я вертел баранку как сумасшедший. Мы вылетели на кучи строительного мусора. Сзади дома, на пустыре, какие-то ушлые ребята затеяли строительство гаражей. Всюду были кучи строительного мусора, остатки старых и ветхих строений, ямы. Главное, чтобы не было сплошной траншеи. Если её не вырыли — мы уйдём. Должны уйти.

— Куда ты?! — выкрикнул Блин, тут же глухо застонав, он прикусил язык.

— На этом танке мы только так от ментов уйдём, — прокричал я в ответ. — На шоссе нельзя, там они нас на «мерсах» своих враз прижмут.

— Пускай делает, как знает, — вмешался Слон. — Не мешайте ему…

— Пацана на пол положите, — посоветовал я. — А ты, Слон, заткни хотя бы носовым платком рану, кровь теряешь.

— Может, мне пальцем её заткнуть?

— Можно и пальцем, — пожал я плечами. — Только платком лучше, разорви его, скомкай и заткни как пробкой с двух сторон, если сквозное ранение. Главное — кровь остановить.

— Это точно, — подтвердил Блин, который уже размотал индивидуальный пакет и перетягивал свою ногу выше колена. — Самое страшное — это потеря крови.

Слон заворчал, заворочался, глухо застонал, судя по звукам, послушался. А я закладывал виражи и выписывал слаломные петли. Опыт автогонок помог. На шоссе меня бы достали быстро. Соревноваться со скоростными «Мерседесами» на прямой — бессмысленно, а вот тут — пускай догонят, если сумеют, в чём лично я весьма сомневался.

В боковое зеркальце было видно, как менты выезжали из-за дома, как съезжали на пустырь и сразу же теряли скорость, главное своё преимущество. Я прибавил, машина шла как зверь, рыча и фыркая. Мои пассажиры чувствовали себя, как горох в банке, которую кто-то трясёт над ухом. Они гремели и перекатывались по всей машине, цепляясь кто за что мог. Блин ухитрился всё же пристегнуться, и облапив Губу, прижимал к сидению, не давая ему наваливаться на меня.

Недаром вчера я вычитывал схемы и карты, которые дали мне бандиты. Конечно, картами это назвать можно было с большой натяжкой, но я хотя бы примерно смог сориентироваться. И сейчас я упорно стремился к роще, которая набегала навстречу нам. И тут передо мной открыл чёрную пасть овражек, пересекавший путь. И летели мы прямо в него…

Анатолий Карпов, лейтенант ГАИ,

Москва, Ярославское шоссе, строительная площадка под гаражи

за домом 85, кабина «мерседеса»

Пятница, 27 февраля. 8 часов 01 минута утра

Это надо же было так попасть! Первое дежурство на машине и вот тебе на! Пока стажировался постовым — думал скучнее работы не найти: холод собачий, дождик, водилы дубовые, чайники, лохи! Никогда не думал, что столько идиотов встретить в жизни придется. Правда, деньги суют. Только стрёмно брать. Не без того, конечно. Старослужащие — те лопатами гребут. Но это тоже уметь надо. Пока в «стакане» торчал, как чайная ложечка, от скуки не знал куда деваться. Мне ведь говорили, что в подвижном составе сейчас только смертники служат, — отмахивался, всё про подвиги думал. Стрельба, погони, как в кино.

И вот на тебе — первое дежурство и всё, что хотел. И стрельба, и погоня. Правда, стрельбу мы уже не застали, но как это страшно. И остановились мы всего на несколько секунд, даже из машины не выходили, но мне, наверное, на всю жизнь хватит. До сих пор мороз по коже. «Вольво» эта покореженная, рядом водитель раздавленный лежит, в руке пистолет. Мужик на проезжей части лежит весь в крови, лицо в обруче каком-то, пистолет рядом. Женщину жалко — красивая такая, одета хорошо. Ещё один мужик — здоровый, с пистолетом. Кровищи под ним! А на крыльце, головой вниз, — ну совсем пацан. Охранник. Я его хорошо рассмотрел. Мальчишка мальчишкой. Наверное, только из армии пришёл, почти как я…

Страшно. Кругом трупы, и битое стекло под колёсами хрустит.

И вот она — погоня. Не в кино — настоящая, в меня могут выстрелить. Могут. Они уже стреляли. И сначала стало страшно, когда обогнули дом, вылетели на пустырь и увидели «джип» этот, который петлями уходил, а из-за дома выезжали одна за одной милицейские машины и разворачивались веером. И казалось бы — куда ему деваться? Всё, сейчас прижмём голубчиков! Но водила у них классный. Как он такую колымагу водит! Наши «мерсы» сразу сдали, куда на таких машинках да по таким колдобинам!

У меня, если честно, даже на сердце что-то разжалось. Ну, думаю, всё, уйдут они, и винить некого. Мы сделали всё, что смогли. Понял я, что когда дома смотришь боевик с чаем вприкуску и в тапочках удобных, это совсем не то же самое, что оказаться на этом пустыре в кабине машины, догоняющей убийц, которые не жалеют ни таких пацанов, как я, ни красивых женщин.

Но тут толкает меня в бок мой напарник и говорит:

— Ну что, чемпион? Догоним?

Чемпионом он меня сразу называть стал за то, что я тёзка с Анатолием Карповым, только в шахматы совсем играть не умею. Я, конечно, покивал головой, сделал рожу поувереннее и отвечаю ему:

— Конечно, догоним!

А про себя подленько думаю: конечно, догонишь ты их! Как же! Вон все машины наши отстали от него. А напарник мой, вместо того, чтобы прямиком за ними мчаться, пошёл влево, влево, влево…

Смотрю я и вижу, что он вроде как в сторону от погони уезжает.

— Куда ты?! — ору ему.

А он на меня — ноль внимания — фунт презрения. И тут до меня дошло. Напарник мой — мужик пожилой, хотя только до капитанских погон дослужился, видать выше недостаток образования мешает прыгнуть, или ещё чего. Но в таких переделках, как сегодняшняя погоня, образование другое требуется. А опыта у него, сразу видно, хватает. Он волк старый, сразу просёк, что мы этот «джип» в такой гонке не достанем, и пока он уходил от основной погони, мой напарник вроде как обошёл его сбоку, выехал на ровное место и рванул параллельно «джипу», только левее, огибая этот пустырь с кучами строительного мусора, по краю. На ровном месте в скорости мы чуток выиграли и почти поравнялись с уходящим «джипом», даже вперёд зачем-то вырвались, словно мы на скорость соревнуемся, я уже молчу, доверяя своему более опытному напарнику, а тот что-то кричит и пальцем мне куда-то вперёд тычет.

Посмотрел я туда и увидел овражек, который пересекал подъезд к роще, куда явно рвался «джип». И тут я понял, чего добивался мой напарник. Он пытался «вытолкать» "джип" на шоссе, отогнать его от рощи. А на шоссе мы его зажмём, как пить дать. У меня даже страх куда-то сразу подевался, как только мы его настигать стали. Азарт появился, кураж. Теперь только одно меня заводило, зудело в коже, огнём жгло ладони, сжимающие автомат. Только одно захватило меня целиком и полностью.

Догнать! Догнать! Догнать!

А мой напарник свернул резко вправо и пошёл наперерез «джипу», который летел прямиком в овраг, не видя его. Сейчас эта махина рухнет в овражек, не успеет водитель остановить такую громаду. Не увидит он вовремя овражек.

Точно! Он выскочил почти на обрыв. Колёса зависли над самым краем, отчаянно буксуя, взрывая покрышками и вырывая из почвы куски дёрна. Напарник мой стал судорожно отстёгивать ремни безопасности, нашаривая автомат. Я тоже торопливо отстегнулся, готовясь пулей выскочить из машины, понимая, что решать всё будут доли секунды. Но страха не было, вот что главное. Во рту пересохло и в голове стучало:

— Сейчас! Сейчас! Вот сейчас мы возьмём их…

Василий Губин, по кличке «Губа»

Москва, Ярославское шоссе, строительная площадка под гаражи

за домом 85, кабина «джипа»

Пятница, 27 февраля. 8 часов 03 минуты утра

Ну всё! Хана! Сейчас в лепёшку сомнет нас всех.

— Блин, паскуда! — ору я. — Открывай двери! Прыгай!

Он что — не понимает. что мы сейчас загремим в овраг и в тяжёлой машине нас так размажет по стенкам, что опознать нечего будет. А Блин сидит — хоть бы хны. Столбняк на него, что ли напал?

Водила-то наш смотри ты, чего вытворяет! Он сразу задний ход врубил, замерли мы над обрывом как вкопанные, только сзади нас фонтан земли и вырванной с корнем травы. Ништяк! Будем жить!

— Будем жить! — ору я, пока колёса, висевшие, казалось, в воздухе, медленно плывут назад.

— А куда мы денемся?! — орёт мне в ответ Валера, вцепившись взглядом в овражек этот.

Мне уже кажется, что не машина отодвигается от овражка, а Валера взглядом своим отодвигает от нас овражек.

— Давай! Давай! Давай! — ору я, и стучу кулаком по колену Валерке. Давай, Соколик!

Ну, он — мастер! Я бы так не вышел. Судьба нам его в переходе подкинула. Только не рано ли я радуюсь? Сзади веером надвигаются пять милицейских машин с вопящими сиренами, а слева мчится на нас вдоль оврага ещё один сумасшедший мент. Можно бы попробовать прыгнуть, да больно тяжела машина. На такой не полетаешь. Да и разгона уже нет. «Мерс» слева приближается со страшной силой. Все молчат, словно воды в рот набрали. Сейчас если кто и может что-то сделать, то это только Валера. А он сидит, прикусив губу, и не обращая внимания на приближающуюся сзади свору, всё внимание сосредоточил на машине, которая мчится к нам слева. Он чего — то ждёт.

И вот, когда «мерс» слева угрожающе придвинулся, Валера рванул. «Джип» мгновенно ожил, подпрыгнул, и лихо завернул влево. И помчался. Помчался прямо в лоб одинокому «мерсу». Тот сначала шёл уверенно, там тоже волк сидел опытный, но в последний момент, когда врубился, что мы не свернём, резко вильнул в сторону и ухнул колёсами в яму. Сел он прочно. А Валера, вместо того, чтобы уходить дальше, влево, на шоссе, перебросил в руках баранку и завернул на мчавшиеся за нами машины.

Он пошёл на сближение уверенно и сильно. Машина летела, словно матёрый кабан, взрывая землю, многотонной тушей своей стремительно надвигаясь на испуганных, как молочные поросята, машины ментов. Он не подъехал ещё близко, а они, помня, как пёр он на машину, которая шла слева, дунули врассыпную, как воробьи от кошки.

Куда же он? На шоссе? Нет, резко развернулся, прошёл юзом и повернулся обратно, а навстречу уже мчится тот самый сумасшедший мент, который пёр слева. Неймётся ему. И как только они машину успели вытолкнуть? Идёт лоб в лоб. Словно хочет машину нам под колёса бросить. Что же Валера?! Мент не сворачивает, я уже шкурой чувствую, что второй раз он не отвернёт.

Я зажмуриваю глаза и тут же их открываю, Валерка в последний момент вывернул руль, и «джип» вильнул, как лиса хвостом, боком отбросив упрямый «мерс», который не хотел отвернуть. Ну, Валера! Ну, ас! Я только сейчас понял весь его стратегический план. Такого класса водителей я ещё не встречал. По крайней мере, так быстро оценивающих обстановку. Он получил разгон и шёл теперь к оврагу, который мы перемахнули как птички, грохнувшись всей металлической тяжестью на другой стороне, оставив перепуганных ментов за спиной.

Валерка рвался к роще, я ещё не понимал, на хрена она ему сдалась, но уже верил слепо, что он знает, что делает. Я оглянулся и увидел всё тот же упрямый «мерс» за нами. Он тоже решился прыгнуть. Остальные машины пошли, похоже, в объезд, а это те самые секундочки, из которых складывается дальнейшая жизнь.

Мы ворвались в рощицу, которая закончилась настолько быстро, что я даже разглядеть ничего толком не сумел. И чего Валерка так сюда стремился? Что же будет дальше?

Мы оказались на ровном пространстве, впереди нас маячила какая-то насыпь, на которую мы и мчались. Валерка вытянул шею, что-то выискивая взглядом.

Вот он что-то увидел и резко бросил машину вправо, вдоль насыпи. Я пригляделся и заметил чёрную дыру тоннеля под насыпью. А по насыпи загремел поезд. Зачем Валерка так рвался к железной дороге?

Мы подъехали к тоннелю и он резко затормозил.

— Ты чего? — спросил его Блин. — Давай вперёд! Отрывайся!

Но Валерка сидел с каменным лицом, уставившись в тоннель прищуренным взглядом, словно что-то вытягивал оттуда.

Я оглянулся. Из рощицы выезжал настырный «мерс», который остановился, как видно, потеряв нас из вида. Из него вышел мент, стал осматриваться, заметил нас, указывает рукой напарнику в машине, тот зовёт его в кабину. Я вопросительно посмотрел на Валеру. Он сидел, стиснув зубы. Скулы у него затвердели.

Я оглянулся ещё раз. Мент уже залезал в кабину.

И тут из темноты тоннеля появился свет фар…

Анатолий Карпов, лейтенант ГАИ,

Москва, Ярославское шоссе, строительная площадка

за домом 85, кабина «мерседеса»

Пятница, 27 февраля. 8 часов 04 минуты утра

— Вот они! Вот они! — закричал я капитану, заметив «джип» правее, возле подземного переезда под железнодорожной насыпью.

Они почему-то стояли.

— Может, машину бросили? — подумал я.

Впрочем, ерунда. В машине кто-то есть, это хорошо было видно. У меня возникло желание врезать из автомата «джипу» по скатам, я потянулся к нему, чтобы выполнить своё желание, но капитан остановил меня.

— Ты что — снайпер? — он махнул мне рукой. — Садись давай. Не попадёшь отсюда. А стрельбу возле железной дороги поднимать не следует. Попадёт шальная пуля в проезжающий поезд — беда будет. Садись!

Я с сожалением вздохнул и полез в кабину.

— Чего они стоят? — спросил я у напарника.

— Кто их знает, — пожал он плечами. — Что-то задумали. Ты будь готов на всякий случай. Там бойцы опытные. Ну, поехали?

— Поехали, — согласился я, облизав сухие губы.

Напарник мой поехал не спеша, всматриваясь в «джип». По выражению его лица я понял, что он напряжённо пытается разгадать следующий ход этого сумасшедшего водилы из «джипа».

И тут из туннеля показались синие «жигули». Мой напарник выругался и рванул вперёд. А «жигуль» уже остановился и из него бандиты вытряхивали содержимое: какого-то толстяка и двух баб его же габаритов. Пассажиров машины заставили лечь на землю, а обе машины скрылись в темноте тоннеля.

Капитан ругался и жал на скорость. Куда он так спешил я понял, когда мы подъехали к тоннелю. В узком въезде, на боку, колёсами в сторону въезда, лежал перевёрнутый «джип», загородивший проезд.

Мой напарник подогнал нашу машину поближе к «джипу», как только мы выскочили из машины, к нам подбежали пассажиры «жигулей», которые стремились поделиться своей бедой.

— Мы всё видели! — закричал на них капитан. — Отойдите! Мы преследуем опасных бандитов, убийц! Отойдите в сторону — они могут стрелять!

Он подбежал к багажнику и вытащил оттуда трос, с которым бросился к «джипу». Я понял его намерение зацепить тросом «джип», и вытащить его нашей машиной, и побежал ему на помощь.

— Отойди! — закричал сердито капитан, я всё никак не мог вспомнить, как его зовут, так нервничал. — Отойди! Сядь в машину!

Ну конечно! Буду я в машине отсиживаться! Размечтался капитан.

Я подбежал к нему, ухватился за трос и полез через перевёрнутый «джип», чтобы зацепить трос с другой стороны.

— Осторожнее! — крикнул мне капитан.

Я сделал ему ободряющий жест рукой, призванный успокоить его. Но тут же скатился с крыши машины, потому что из темноты тоннеля грохнули пистолетные выстрелы. Мне пулей оцарапало щёку. Я провёл тыльной стороной ладони по щеке и увидел на руке кровь.

И тут вернулся страх. Он напрыгнул на меня откуда-то сверху и накрыл меня чёрным непроницаемым плащом. Я понял, что никуда он не уходил, этот страх. Он просто сидел во мне, спрятавшись где-то в уголочке, сидя на корточках, маленький и незаметный, и терпеливо ждал своего часа. И вот он дождался. Я понял, что это в меня — В МЕНЯ! — только что стреляли. Стреляли по-настоящему. И я мог сейчас уже лежать в луже крови, как тот здоровый мужик возле дома. И я понял, что не хочу так лежать. Не хочу умирать. За что? Зачем? Почему я должен умереть?

Сидел я, прижавшись спиной к крыше «джипа». Выстрелов с той стороны больше не было. Послышалось урчание мотора.

— Уходят! — выдохнул с болью капитан, который сидел рядом со мной. Давай!

Крикнул он мне, и вырвал трос. Я хотел воспротивиться, но руки были словно ватные. Я не смог удержать трос и глаза мои наполнились слезами, я не мог даже встать на ноги и отойти в сторону.

Капитан полез на «джип», с тросом в одной руке и автоматом в другой. Он сначала высунул над машиной фуражку, надетую на ствол автомата, потом полез сам.

Я пересилил себя и поднялся на ноги. Мне было очень стыдно за то, что разрешил другому рисковать вместо меня. Но с другой стороны, мне было всё же страшно. Но тем не менее я стал обходить машину сбоку, чтобы прикрыть моего напарника. И тут раздались выстрелы. Два пистолетных, и на них ответил мой напарник короткой очередью.

Когда он сполз обратно, я понял, что стрелял он, скорее всего, в потолок, потому что обе пули попали в него. Одна в грудь, другая в голову. Он был мертвее мёртвого. А у меня наступила какая-то прострация. Мне всё стало безразлично. Страх опять отступил. Я уже знал теперь, что он не уходит. Просто притаивается где-то в глубине и ждёт своего часа, чтобы напасть.

И тут я услышал за спиной шорох. Я резко обернулся и увидел перепуганного толстяка из «жигулей», который по стеночке пытался подойти ко мне. Он делал мне умоляющие знаки, чтобы я чего доброго не выстрелил. Перепуган он был основательно. А когда увидел лежащего на спине капитана, совсем стал белый. Но тем не менее подошёл ко мне, вернее, почти подполз, так низко он пригнулся.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросил он.

И меня залила горячая волна стыда. Я, человек, который призван защищать таких вот мирных граждан, как этот толстяк, жмусь тут испуганно к стеночке, в то время, как мой товарищ убит бандитами, и мне предлагает помощь тот, помогать кому — моя прямая обязанность.

Я откашлялся и сказал как можно твёрже:

— Гражданин! Покиньте зону обстрела. На всякий случай возьмите с собой автомат убитого капитана и уходите обратно к женщинам.

Толстяк выглядел очень несчастным. По всей вероятности весь его лимит отваги был исчерпан на путешествие ко мне. А тут, при виде трупа, он испугался. Он и должен был испугаться. А вот я не только не должен был пугаться — я просто не имел права пугаться. Если милиция будет уступать дорогу бандитам, то они окажутся с глазу на глаз с абсолютно беззащитными гражданами.

Я посмотрел на толстяка, с благодарностью пожал ему руку и сказал:

— Пожалуйста, вернитесь. Здесь опасно. И — спасибо, вы — смелый человек.

Он неуверенно топтался на месте, не решаясь уйти. Мне пришлось сказать построже:

— Пожалуйста, возвращайтесь. Пройдите.

Толстяк засмущался, хотел что-то сказать, растерянно потоптался возле меня, подхватил неловко автомат капитана, стараясь не смотреть на труп, и заковылял из тоннеля.

Я подобрал трос, повертел его в руке и полез на крышу «джипа». Если бандиты не уехали — их надо остановить. Или задержать до подъезда остальных наших машин, которые должны вот-вот появиться.

С надеждой посмотрел я на выход, но наших не было видно, а бандиты в любой момент могли уехать. И в любом случае перевёрнутый «джип» перегораживал проезд и перекрывал возможность преследования. Это давало бандитам секунды, секунды, которые я не имел права им подарить.

И я полез наверх, пытаясь втиснуть своё оглушительно стучащее сердце в холодный металл кузова. И тут грохнули выстрелы из тоннеля.

Я высунул голову и увидел, что возле «джипа» расплывается большое пятно бензина. И понял куда так усердно пытаются попасть бандиты.

Выставил перед собой автомат и успел дать две длинные, злые очереди в темноту тоннеля. Оттуда мне ответили не менее яростным огнём. Я приладился выстрелить ещё, но тут что-то приподняло меня со страшной силой на воздух, окутало пламенем, всё тело пронзила жуткая боль, и тут же наступила тишина и сомкнулась вокруг меня Темнота.

Неужели это навсегда?…

Вячеслав (Слава) Кораблёв

Город Мытищи, Московская область

Комната без окон в каком-то подвале

Пятница, 27 февраля. 11 часов дня

Эти дядьки такие страшные. И всё было так страшно. Мама хотела проводить меня в школу. Говорили мальчишки, что такую машину, как у нас угонят. Может, не смогли угнать, захотели отобрать? Почему тогда не отобрали? И зачем я им нужен? Зачем они меня забрали?

Очень всё было страшно. Я даже описался. Так неприятно. И когда меня тут вытаскивали из машины, я не хотел вылезать. И не потому что боялся этих дядек. я их, конечно, боялся, но уже не так. Мне было очень стыдно, что у меня штаны мокрые.

Что с мамой? Я ничего даже не помню толком. Как начали стрелять все. Мне сначала интересно стало, я побежал на улицу, когда услышал, что стреляют, посмотреть хотел. Я же не знал, что это в дядю Толю, который телохранитель, стреляют. И мама за мной побежала.

А охранник хотел меня остановить. Он что-то кричал, чтобы мы не выходили из подъезда. Говорили мне, что надо слушаться взрослых. И всё, чему дядя Толик учил, я позабыл сразу. Он говорил, что надо сразу упасть и не шевелиться, если стреляют. Даже если попадут. Надо терпеть. Тогда могут подумать, что убили и не станут больше стрелять. А вот он сам не стал так делать.

Что же с мамой? Дядьки эти не говорят. Я видел кровь. Наверное, её ранило. Только бы она живая осталась. Разве могут убить маму? Она такая красивая и совсем ещё молодая.

А дядя Толя в бандитов этих стрелял. Бах! Бах! Он смелый, дядя Толя. И бандиты в него стреляли. А когда мы на машине уезжали, я почти ничего не помню. Я очень совсем испугался. И ехали мы недолго.

Эти бандиты такие страшные. Тот, что сзади сидел, который меня под сиденье засовывал, такой здоровенный! Я таких больших никогда ещё не видел. Только в кино. И он был весь страшный и весь в крови. И когда рубаху поднял, у него прямо сбоку дырка. И он прямо туда платок скомкал и засунул, прямо как в горлышко бутылки, когда бабушка в деревне масло подсолнечное затыкала тряпочкой.

Масло красивое такое на солнышке. Почти как мёд. Взболтнёшь, что-то там кружится, пузырьки. Красиво так.

А что со мной будет? Они попросят за меня выкуп? Тогда не страшно. Папа обязательно заплатит. У папы денег много. И он для меня не пожалеет. Он даст, сколько они попросят.

Надо им сказать про то, что у папы много денег.

А если им деньги не нужны? Они же не стали отбирать нашу машину. У них своя больше нашей. И то они её бросили. Наверное, взорвали. Я слышал, как в подземном переезде кааак грохнет! Сперва стреляли: бах! бах! тарарах! Тратата! А потом кааак грохнет! У меня даже уши заложило.

Зачем меня в подвал завели? А вдруг они меня тут убьют? Я где-то слышал, что секта есть, которая мальчиков крадёт и потом их мучают и убивают.

Нельзя так бояться. Надо взять себя в руки. Как дядя Толя учил? Если страшно, говорил он, надо думать о чём-то другом. Если попал в трудное положение, надо не плакать, не распускать слюни. Попал — значит попал, надо думать о том, как выбраться. Всегда должен быть какой-то выход. Всегда надо верить в хорошее, в лучшее. Надо надеяться.

А сам дядя Толя лежит там, на улице, возле нашего дома, весь в крови. Но до этого он сколько всего прошёл. Он сам рассказывал, что в таких переделках побывал, из которых живыми не выходят. Только искать выход и надеяться. Верить.

Какие он стихи рассказывал часто? Не помню, как начинались:

…С детства я верю в хороший конец,

верю, что за пять минут до расстрела

весть о спасении привозит гонец.

Папа, наверное, уже ищет меня. Он непременно будет искать меня. И если надо будет — заплатит любые деньги. Мама говорила, что зачем нам столько денег, что от них одни неприятности будут. А папа смеялся и говорил, что надо обеспечить старость. Что же с мамой? Сильно её поранили?

А вдруг она умрёт?

И тут я совсем испугался и стал плакать. Мне стало так жалко маму, и себя, что я буду без мамы, если она умрёт.

Но в пустой комнате, где стояла только старая раскладушка, и тускло горела лампочка под необычно высоким для подвала потолком, всхлипывания мои звучали так жутко, что не приносили облегчения, как обычно бывает, когда плачешь, а только ещё больше пугали.

Я решил брать себя в руки. Надо было прежде всего оглядеться, нельзя ли как-то выйти отсюда. Если есть вход — обязательно должен быть выход, говорил дядя Толя. И я стал осматривать эту маленькую комнату с бетонными стенами. Я подобрал на полу камешек и обстучал им все стены, которые отзывались одинаково ровным глухим стуком. Кругом был сплошной бетон. Я попробовал ковырять стену, но даже не смог поцарапать её. Пол был тоже бетонный. Двери маленькие и обитые каким-то железом. Можно было отломать какую либо железяку от раскладушки, но что ей делать дальше?

А может, отломать палку от раскладушки, встать за дверями, как в кино, и оглушить того, кто войдёт? Вот было бы здорово! Забрать у него оружие, потом арестовать всех бандитов и меня покажут по телику, а пацаны будут завидовать. И все девчонки будут за мной бегать.

Но тут я вспомнил дядьку, которого называли Слоном, и мне стало смешно и грустно. Его надо не палкой от раскладушки бить, а целой раскладушкой, и то он выдержит. Тогда я понял, что выбраться отсюда как графу Монте-Кристо у меня не получится, сел на раскладушку, на старый матрас и скомканное одеяло, и стал вспоминать, как мы ехали, чтобы попробовать вспомнить где я и как мне выбраться, если такой случай подвернётся.

Как говорил дядя Толя, мало просто убежать, надо знать, куда бежать. Иначе обязательно прибежишь обратно.

Почти всё время от дома меня везли, засунув под сидение. Ехали мы, похоже, по пустырю за нашим домом. Только там такие ямы. Потом, наверное, через рощу, там грунтовая дорога, по такой мы на дачу ездили. Больше близко нигде грунтовых дорог нет, кругом асфальт. Потом мы остановились возле железнодорожной насыпи. Это я не видя догадался, потому что поезд проехал.

Потом меня пересадили в «жигули», меня видели тётеньки и дядя из «жигулей». Смешной такой, толстый. Он, кажется, тоже описался, как и я. Вот, наверное, тётеньки над ним смеяться будут.

Потом мы стояли у другого выезда из тоннеля под насыпью, а самый большой, который Слон, и другой, тоже здоровый, но поменьше, что-то в тоннеле делали. Потом там стреляли. А потом там сильно бабахнуло и оба бандита прибежали обратно.

Они свою машину взорвали, это я из их разговоров понял. Чтобы перегородить въезд. Это я сам догадался. Горящую машину догонявшим надо сперва потушить, потом вытаскивать. Это они здорово придумали.

И сработало.

Потом они поехали, и водитель стал спрашивать куда ехать. И бандиты стали все спорить. Они даже кричали один на другого. Говорили про какую-то подставку, про какого-то снайпера, вспоминали про Зуба. Я даже сперва подумал, что у кого-то из них зубы болят, а потом понял, что так они кого-то называют. И ругали они его за жадность. И сказали, что ехать в условное место нельзя.

И тогда Слон и другой, который всё время «блин» говорит, сказали. что поедут в какую-то берлогу, про которую только они знают. И пока не разберутся, что к чему, — никому пацана, меня то есть, не отдадут. Пока не получат деньги.

Я хотел им сказать, чтобы они отвезли меня домой, папа сразу даст им денег, сколько они захотят. но мне велели заткнуться, а сами всё спорили. Мужик, у которого рука в гипсе, кричал, что их всех порешат, а они кричали на него, что порешить надо какого-то Зуба, что это он их подставил, а не они его. И раз их так подставили, то они должны сами о себе подумать. И вообще, для них воровские законы — не законы.

И я подумал, что может, они не бандиты вовсе, но они стали так ругаться и грозить этому Зубу и всем, кто их подставил, что я понял, что они всё же бандиты. Только с каким-то другим вором чего-то не поделили. Они так увлеклись спором, что я вылез на сидение, а они не заметили.

Потом Слон сказал, что тот, кому не нравится, может вылезать и идти целоваться к Зубу, а они едут в свою берлогу.

Тогда водитель сказал, что он не прочь покинуть их компанию. А ему ответили, что теперь только вперёд ногами. И они поехали. А я сидел на сидении и смотрел в окно. И видел, как они въехали в город, или посёлок, где при въезде стоял щит, на котором было написано: «Мытищи».

Потом мне велели опять сесть на пол, а водитель сказал, что если в машине увидят ребёнка, будет спокойнее. И мне разрешили остаться сидеть. И я видел, как проехали станцию железной дороги, и почти запомнил дорогу дальше. Мы въехали в район кирпичных больших домов, похожих один на другой.

Возле одного дома мы остановились, долго стояли, чего-то выжидая, осматривались. Один из бандитов вышел и сделал вид, что смотрит что-то под капотом. Он даже крышку открыл. Так мы стояли долго. Они осторожные, эти бандиты. И по разговору их я понял, что место это никто кроме двоих, Слона и того, что в ногу раненый, не знает.

Я стал смотреть по сторонам, стараясь запомнить всё вокруг. И тот, что с рукой в гипсе, заметил это и велел мне лезть опять под сидение. Потом Слон велел мне вылезать, засунул мою голову под полу своей кожанки, прижал меня к боку и повёл куда-то вниз. Я понял, что мы спускаемся в подвал, так что он только зря мне закрывал глаза. Слон это понял и отпустил меня, только за руку держал крепко.

Потом он торопливо отыскал на большой связке ключи и открыл низкую, обитую тусклым, поржавевшим металлом, дверь. И мы вошли в подвал.

Там было темно и пахло сыростью. Слон пошарил где-то в темноте, достал фонарик, пощёлкал, он загорелся. И тогда он отвёл меня в эту комнату.

Мне очень страшно. Но я буду думать, как мне выбраться. Так учил меня дядя Толя.

Валерий Соколов, БОМЖ

Город Мытищи, Московская область

Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома

Пятница, 27 февраля. 11 часов 05 минут дня

Вот теперь я влопался, так влопался Всё, что случалось со мною раньше, другим на три жизни за глаза хватило бы, всё было ерундой по сравнению с тем, что случилось сегодня.

Мне и до сегодняшнего дня приходилось видеть смерть. Мне даже приходилось убивать самому. Но это было либо тогда, когда я выступал на стороне закона, либо в бою, когда я сражался за какую бы то ни было, но всё же армию. Я был наёмником, но законы своей страны не нарушал. Меня могли расстрелять, взяв в плен, но это было бы по законам войны.

А сегодня я, хотя и никого не убил, но стал соучастником убийства. Я стал пособником и подельником убийц и похитителей. Я преступил закон. Сегодня на моих глазах бандиты убили охранников и женщину, похитили мальчика, похоже, что убили преследовавших нас милиционеров. Одно это ставило меня в один ряд с ними. Я помог им скрыться. Всё это время я находился за рулём машины, на которой они совершили преступление, и на которой они скрылись с места преступления. И никто другой, как я, фактически придумал план отхода, рассматривая вчера карты, которые дали мне бандиты.

Про то, что отходить надо к железной дороге, я понял ещё вчера.

Собственно, вариантов других практически не было. Интересно, какой идиот придумал устраивать налёт на таком танке? Если бы мы рванули на шоссе, нас повязали бы в считанные минуты. По всем статьям нас должны были настигнуть и перестрелять. Уходить по такой пересечёнке, как мы, было безумием. Если бы не мой опыт гонщика и школа «Витязя», мы далеко бы не уехали. И с тоннелем я придумал ещё вчера.

Собственно, это был практически наш единственный шанс, и то во многом он зависел от везения. Если бы не появилась встречная машина, нам пришлось бы продолжить движение на «джипе», и перехватить незаметно другую машину других шансов у нас не было.

Если бы я знал, что эти бандюги решат поджечь машину! Конечно, стратегически они были правы, опытные, гады. Тоннель наглухо заблокировали, наверняка. И силы ментов распылили. Тем пришлось и своих вытаскивать, если от них что осталось, и «джип» горящий сначала тушить, а потом выволакивать.

Надо держать ухо востро. Мне теперь главное пацана в обиду не дать. Эх, если бы не пацан! Они сейчас собираются кого-то за едой послать и машину отогнать подальше, машина меченая. Всё это надолго. С двумя можно было бы попробовать. Тем более, что все трое — ранены. У Губы сломана рука, у Слона прострелен бок, хотя и сквозняком, и судя по всему, внутренних органов не задело, но крови он потерял прилично. И Блин тоже с простреленной ногой.

Против меня две вещи — это оружие у них в руках, и пацан, без которого мне не уйти. Без пацана я мог бы рискнуть, оглушить кого-то, вырубить и сразу бежать. Может, так и стоит сделать? Хотя вряд ли такие опытные бандюги дадут так запросто уйти. И если без пацана я уйду — не станут они меня дожидаться, пока я ментов приведу.

Я сильно потёр ладонью лоб.

— Чего репу чешешь? — отозвался с недоброй ухмылкой Блин. — Если уйти хочешь — не советую пробовать. Грохнем на месте. Ты учти, что теперь ты нам не очень и нужен.

Вот это вряд ли. Если бы не был зачем-то нужен, вы бы меня уже грохнули. Стали бы такую обузу за собой таскать. Какие-то виды вы на меня имеете.

— И ты не забывай, что пацан у нас останется. И за его жизнь ты тоже отвечаешь. Если ментов приведёшь, мы, прежде чем нас уложат, его порешим.

Его поддержал Слон:

— Нам теперь терять нечего. А если кто из нас живой останется — ещё и на тебя покажем, что ты в деле был, а потом испугался. Думаешь, тебе поверят? — весело заулыбался Слон. — Ты теперь такой же как мы. И к нам ты крепко привязан, не сомневайся, так что по такому случаю сиди, голубчик, и не рыпайся.

Я промолчал. А что можно сказать? Прав он, сволочь. Я огляделся вокруг. Большая комната, высокий для подвала потолок. Довольно светло. Относительно чисто. В последнее время мне и в худших помещениях жить приходилось. А это вполне даже ничего. Вдоль стен старенькие диванчики стоят, стол большой посередине. Стулья. Под потолком даже старая люстра. Не иначе как забытая дворницкая комната. Приходилось мне изредка такие видеть. Дворники когда-то любили такие оборудовать. Дворники люди странные, у них свои причуды. Барахла в своё время много на улицу выбрасывали. Квартирки какие-то после смерти одиноких старичков оставались с мебелью, которую даже в описи включать не хотели. Всё равно дворников заставляли выносить потом. Вот они что попригодней и стаскивали в такие подвальные резиденции. Иногда очень даже ничего «дворцы» себе оборудовали.

А чего? Можно было получку коллективом отметить. И без шума. Отсюда хрен чего слышно наверху. А из таких подвалов и подавно. Дом «Сталинский», не хрущоба какая. В этих домах и квартирки не чета нынешним. Если, конечно, крутые в расчёт не брать.

Сел я на диванчик такой, в уголочек. Решил не дразнить, не раздражать бандитов своим видом. Они сейчас вроде как в горячке. Кровь на них. Сами раненые. Тем более — охранника в доме убили. Если это мент был — совсем худо дело. Менты, если найдут, брать будут предельно жёстко.

За мента и порешить могут. Так что им есть о чём подумать. А мне тоже. Только лучше всего сделать это не нервируя их.

Сел я, прикрыл глаза, почти что уснул. И сразу увидел выскочившего на крыльцо из подъезда охранника, мальчишку совсем, который что-то кричит, и стреляет, и падает, головой вперёд, и кровь вокруг головы натекает, черная, смертельная кровь. И Костыль падает, тоже в крови весь, и шофёр «вольво» пулю в лицо получил. И телохранитель, здоровенный мужичище, поднимается, поднимается, и стреляет, стреляет, и в него стреляют. И у Слона кровь на спине, и Блин захромал, и телохранитель, ещё и ещё раз простреленный, всё тянется и тянется к пистолету. И мальчик, которого пытаются оторвать от матери, и падающая красивая женщина, кровь из горла которой льётся на дорогое платье. И мальчик, мальчик.

И машины мчатся за нами, веером рассыпались, и сирены, и это не за «джипом» нашим они гонятся, это они за мной гонятся, а я бегу и бегу по голому полю, всему перерытому, в ямах и колдобинах. А машин всё больше и больше, они уже сплошной стеной надвигаются на меня, а передо мной огромный овраг. И я опускаюсь на колени, и наклоняю низко голову, чтобы не видеть, как меня сейчас будут вдавливать в грязь эти ряды машин, злобно сверкающих сиренами. И утыкаю я лицо в разрытую землю, и вдруг слышу над собой выстрелы.

И я поднимаю голову и вижу, что рядом со мной стоят Слон и Блин, и стреляют, стреляют, стреляют по машинам. А машины горят, загораются одна от другой. И их так много, что они не могут даже никуда вы ехать. И люди не могут выскочить из кабин. И они страшно кричат, и машут обугленными руками из машин.

И я хватаю бандитов за руки, пытаюсь вырвать у них оружие, кричу им, что в машинах горят люди, что у них нет оружия, что нельзя убивать людей. Живых людей. А Слон кричит мне, что эти люди приехали в этих машинах, чтобы убить меня и их тоже.

А Блин суёт мне в руки оружие и кричит прямо в ухо:

— Убей их! Убей! Или они убьют тебя!

И показывает мне пальцем на надвигающиеся следом за горящими машинами другие, воющие сиренами ряды грозных машин. Я отталкиваю оружие. И тут начинают стрелять из машин. И меня толкает в плечо. Я вскрикиваю.

И просыпаюсь. Надо мной стоит Блин.

— Чего орёшь? — неприветливо спрашивает он. — Не нравлюсь? Или сны дурные снятся?

Я принимаю его вопросы как риторические, а он и не настаивает на другом толковании. Лицо у него осунулось, он тоже потерял немало крови, пока перевязал рану. Вообще-то, если по уму, надо бы раны как следует обработать и желательно почистить.

Об этом я и сообщаю. Блин молча выслушивает меня, но по лицу его видно, что думает он совсем о другом.

— Пойдём, посиди с нами, — отмахивается Блин от моих советов.

Я пожимаю плечами. Моё дело предложить. А Блин и не ждал ответа. Он повернулся и идёт к столу. Я следую за ним. Поспал я прилично. А мне казалось, что я только на минуту закрыл глаза. На столе уже навалом лежат какие-то пакеты, свёртки, банки с консервами, теснятся бутылки с водкой, вперемешку с пластиковыми бутылками с минералкой и кокой. Кто-то уже сгонял в магазин. За столом сидит Слон. Лицо у него тоже беловатое.

Я хотел ему повторить советы, которые щедро выдал Блину, но наткнулся на его взгляд и передумал. Я словно не на взгляд, а на кулак натолкнулся.

Серьёзный мужчина этот Слон. Надо поосторожней с ним. С ними со всеми надо сейчас поосторожней. Они ранены и взвинчены. Губа куда-то исчез. За столом его нет. Скорее всего, он ходил за продуктами и теперь поехал отгонять машину подальше.

Судя по всему, появится он не скоро. Они не дураки, и машину близко не бросят.

— Садись, чего вылупился? — ласково рычит Слон, тяжелым взглядом опуская меня на свободный стул.

Я сажусь. Передо мной на тарелках нарезанные толстыми ломтями ветчина, сыр, шейка, карбонат, что-то ещё из этого репертуара. На другой тарелке лежит уже разломанная на куски копчёная курица, здоровенная, как будто её готовили в лошади, крупно порезанный хлеб, чёрный и белый.

Всё нарезано ломтями толщиной в два пальца, не меньше. Щедро изволят кушать господа бандиты. У меня даже слюна набежала. Я такие деликатесы последние два-три года только на витринах наблюдаю.

Вот помню, месяца четыре назад, где-то в октябре, затащил меня бомж по кличке Таракан на свалку. Меня тогда ветром качало. И голова от голода кружилась. Я пропился сильно. И жрать было не на что. Тем более, что и делать я ничего не мог. Я тогда на «аптеку» сильно присел. Таракан со мной в одном подвале ночевал. Пожалел он меня.

Говорит, надо тебе, мужик, обязательно чего-то пожрать. А не то сгоришь изнутри. Сожжешь желудок всякой гадостью. И потащил меня на городскую свалку.

Валерий Соколов, БОМЖ

Где-то на краю Москвы. Городская свалка

Октябрь прошлого, 1997, года

Как мы туда добирались — это отдельная песня. Но кое-как добрались. И ведёт он меня через горы мусора, в которых роются призрачные фигуры. Это похоже на фантастический фильм. И я начинаю сомневаться: а жив ли я? Так всё вокруг не похоже на правду.

Гигантские кучи мусора беспрерывно дымятся. Сплошной туман висит над всем этим, очевидно, от смрадных испарений. Воздух настолько тяжёлый, что буквально сгибает плечи, наваливается, пригибает к земле. И возникают из тумана какие-то люди в живописных лохмотьях, одинаково безликие, со странными в этом месте предметами в руках. С вёдрами, корзинами, мешками.

Где-то что-то жгут, постоянно подъезжают машины, вываливают очередную порцию своего смрадного груза, и тут же уезжают. Глухо рычат моторами несколько грязных бульдозеров. Бродят в оранжевых комбинезонах рабочие свалки, совершенно не обращая внимания на роющихся в мусоре оборванцев. В одном месте вспыхивает жестокая драка, которая поражает меня своей молчаливостью. Хотя дерутся отчаянно: железными крючьями, прутьями, колами. Льётся кровь, но криков, свирепой брани, таких обычных для русской потасовки, нет. Приглушённая ругань.

— Чего это они? — спрашиваю я Таракана. — Чего не поделили? Что тут-то делить?

— Территория, — пожимает он плечами, не обращая внимания на эту драку.

— На такой огромной свалке и борьба за место?

— А ты как думал? Тут знаешь, какие «жирные» места есть? О-го-го! Тут чего только не находят. И радиодетали, и цветные металлы, и серебро выплавляют, и золото. Да мало ли чего ещё! Сюда и за антиквариатом приезжают. Тут Клондайк! Эх, Джека Лондона бы сюда! Он на Диком Западе такого не видел, вот бы написал он про нашу жизнь пару романов…

Мы всё идём и идём. Голова у меня кружится. Я давно ничего не ел, только пил и глотал «колёса». В желудке у меня тяжёлые спазмы. Я останавливаюсь, и меня долго выворачивает зеленью, желчью. Во рту горький привкус. Меня качает, как пьяного матроса в шторм.

— Ничего, ничего, — сочувствует мне Таракан. — Потерпи немножко, скоро уже придём.

И мы приходим. На куче мусора, который дымится, как и всё вокруг, сидят существа в жуткой рванине, застывшие все в одной позе, одинаково уткнув головы в колени, терпеливо чего-то ожидая. Только один из этой компании поднимает навстречу нам голову.

— Кого ведёшь, Таракан?

— Хороший мужик, Филин. Наш человек. Совсем плох. Его покормить надо. Друган мой, загнётся, если не похавает чего, я его только на один раз привёл.

— Если на раз — ладно, — соглашается Филин, заросший седой неряшливой бородой. — Сегодня Гуля не пришёл. Да и грех не покормить человека.

— Опять кого-то кормить, — подаёт голос горбатая старушка, подняв сморщенное лицо, с трудом оторвав его от острых колен.

Я смотрю на эту старуху, на сморщенное это лицо, на безобразный горб, на седые космы, которые выбиваются из-под солдатской шапки-ушанки, смотрю ей прямо в беззубый, шамкающий рот, смотрю на грязный платок, укрывающий худые плечи под грязной бабьей кофтой, и нет во мне жалости. Есть во мне злоба. Злоба и ненависть к этой жадной старухе с визгливым голосом.

— Ты на Петюню не обращай внимания, — бормочет мне Таракан. — Он молодой ещё, и глупый. Он в Грозном в психушке лечился, инвалид детства, а как началась вся эта заваруха, психушку разбомбили, а он сбежал. Прибился к беженцам, каким-то чудом до Москвы добрался. Тут ему менты на вокзале зубы выбили. Да ты не сомневайся, еды хватит, и будет всё так, как Филин скажет, он тут главный.

А чего мне было беспокоиться? Я уже ни о чём не беспокоился. По смотрел ещё раз на этого Петюню, который и обликом и голосом больше напоминал старуху. Сел молча рядом с Филином, уткнул голову, как и все они, в колени, и куда-то провалился.

Разбудил меня толчок в бок. Это Таракан меня толкнул. Остальные уже суетились возле подъехавшей машины, угрюмый водитель которой в грязном белом халате поверх спецовки, открывал борта.

В машине стояли ящики, в которых была колбаса. Целые батоны колбасы, я даже глазам своим не поверил. Но водитель хлопнул безжалостно бортом и кивнул головой толпящимся в нетерпении в сторонке:

— Чего встали? Мне некогда, шевелитесь, мыши серые, быстро разгружайте!

И все бросились к машине. Как видно, народ был сплочённый, каждый знал своё место. Кто-то сразу же полез наверх, кто-то остался внизу. Филин посмотрел на нас с Тараканом, остановил какого-то доходягу, который лез вверх, велел ему остаться, а мне лезть в машину. Доходяга что-то проворчал, но подчинился, а я так и не спорил. Мне было всё едино. Я сам был такой же деревянный, как ящики с колбасой.

Я таскал эти ящики по дну кузова машины, у меня их принимали внизу и оттаскивали в сторону, сортируя по команде Филина. Колбаса дурно пахла, вся была густо покрыта белым налётом и слизью, но это была колбаса. Я с трудом сдерживался, чтобы не вцепиться в неё тут же зубами, и дрожал от нетерпения.

Как я продержался до конца разгрузки — не знаю. Знаю только, что с машины я не спрыгнул, а вывалился, как стоял, так и упал, лицом вниз хорошо ещё, что в мягкий мусор.

Я сразу же бросился на подгибающихся ногах к заветным ящикам, но оказалось, что спешил напрасно. Меня, как новенького, заставили зачем-то идти за кипятком, вместе с Тараканом и Петюней. Мы шли к маячившему вдалеке вагончику. Там нам навстречу вышел мрачный мужик в оранжевом грязном комбинезоне, молча вынес корыто и два ведра, Таракан отдал ему смятые купюры, тот ушёл в вагончик, и вернулся, волоча за собой шланг, который он тщательно пережимал посередине. Он наклонил шланг и гаркнул на меня:

— Чего вылупился?! Ведро подставляй!

Я засуетился, подсунул ведро под шланг, мужик разжал пальцы, и брызнул из шланга крутой кипяток. Я не успел вовремя отдернуть руку и мне попало на кисть, но боли я не почувствовал, только с удивлением смотрел на вздувающийся прямо на глазах волдырь. Всё моё воображение, все чувства были парализованы ящиками с колбасой. Выше этого моё воображение не залетало. Так же молча, не отвечая на какие-то слова Таракана, которые не доходили до моего сознания, я тащил ведро кипятка в сторону оборванцев, копошащихся возле ящиков с колбасой. И в голове моей стучало:

— А вдруг съедят?

Хотя прекрасно понимал, что не может эта хилая компания сожрать такое количество колбасы. Но кто его знает? А вдруг…

За нами, не поспевая, визгливо и шепеляво ругаясь, бормоча что-то на тарабарском диком языке, хромал, подпрыгивал и гремел корытом Петюня.

Когда мы подошли, поджидающие нас уже развели костерок, кто-то жарил кусок колбасы нанизав его на палочку. Колбаса шипела, роняя вытекающий жир на угли, запах сводил с ума.

Филин молча указал нам, куда поставить вёдра, дождались Петюню, вылили вёдра в корыто, двое других пошли ещё раз за водой, а мы остались. Мы сидели и смотрели, как колбасу из отставленных в сторону ящиков высыпали в корыто, в кипяток, в который добавили марганцовки, потом эти батоны колбасы вылавливали прямо из кипятка голыми руками и тогда я понял почему у всей этой компании руки красные, как варёные раки.

Тем временем вымыли тщательно несколько пустых ящиков и в эти вот ящики кладут вымытую колбасу, и относят эти ящики к Филину, который сидит вместе с двумя мужичками на мусоре, и быстро выхватывает из ящика очередной батон колбасы, переламывает его пополам, смотрит, и бросает в пустой ящик, или же за спину, на кучу мусора, к оставленным там побитым ящикам, из которых разложили костёр, греют на нём воду и жарят куски колбасы, нанизывая на палочки. Я отчаянно завидую, но сам не решаюсь поступить так же.

Делается всё почти бегом. Быстро. А вокруг собирается призрачный народ. Как я понимаю, изгои этого Клондайка. Одиночки, не сумевшие прибиться к стае. И здесь, на свалке, среди отбросов еды и человечества своя иерархия. И здесь есть свои изгои, свои отверженные. Мне становится страшно, и я стараюсь не смотреть на тех, кто стоит вокруг. А они всё придвигаются и придвигаются, непроизвольно, как змея выползает из мешка на звуки флейты заклинателя. Они обезумели от голода. Они превратились в сомнамбул. Это уже не люди. Они живут одними инстинктами. Учуяв съестное они движутся на запах, и только страх держит их на расстоянии. Но запах манит. И эти зомби придвигаются, как покойники в фантастических фильмах. Ничего не видя, только ощущая.

Мы работаем всё быстрее и быстрее. А из окружающей нас толпы выскакивают несколько потерявших человеческий облик фигур и бросаются к отброшенным ящикам. Они хватают колбасу, рвут её зубами, даже не вытерев слизь. Хватают и убегают обратно.

Кто-то бросается отогнать их, но Филин останавливает.

— Пускай.

— Это же отрава!

— Пускай дохнут, — равнодушно отмахивается Филин. — Хотя бы подохнут сытыми.

И мы ещё быстрее спешим закончить. Вот уже всё. От корыта исходит смрадный запах, но несколько ящиков полны половинами колбасных батонов. И Филин кричит:

— Поджигай!

Петюня с радостным визгом бросается к горе отброшенных в сторону ящиков и колбас, поливает всё это чем-то из непонятно откуда взявшейся банки, по острому запаху я узнаю керосин, потом он поджигает, костёр загорается сразу. Словно это не колбаса, а сухие дрова горят.

Вскоре поднимется смрадный и тяжёлый дым, но мы поглощены своими делами. Мы нанизываем кусочки колбасы на палочки, суём их в костёр, ломаем батоны крупными кусками и бросаем их в кипящую воду. А я, не в силах дождаться, пока колбаса отварится, ем её, слегка ошпарив кипятком.

Я ем и ем, а сам не в силах отвести глаз от прыгающих вокруг другого костра фигур, которые лезут прямо в огонь руками, выхватывая оттуда куски колбасы, обгорелые батоны.

Таракан отбирает у меня сырую колбасу и суёт мне в руку варёную. Ещё совсем горячую. И ещё он всовывает мне в другую руку мятую консервную банку, в которой горячий отвар. И я ем колбасу, не чувствуя вкуса, запивая отваром. Солёным и горячим. И пытаюсь вспомнить — когда же я ел горячее?…

А потом, когда все наелись, делят оставшееся, я в дележе не участвую. Я — приблудный. Я не из стаи. Накормить меня накормили, а всё остальное не положено. А я и без этого доволен, я так давно не ел ничего горячего!

Каждый распихивает свою долю по мешкам и сумкам, а мы с Тараканом идём к выходу. У него сегодня образовалась какая-то халтура, наверное, поэтому он и взял меня сюда, чтобы немного подкормить на халяву. Я ему нужен в помощь.

Посреди свалки идёт торг и рынок. Тут царит обмен. Меняют всё на всё. Таракан обменивает часть колбасы на какие-то консервы, сигареты, на яркие, неизвестные мне, пакетики. Потом он увлёкся торгом, а я отошёл в сторонку, чтобы не путаться под ногами. И тут замечаю немного в стороне скрюченный труп оборванного старика, ввалившийся рот его весь в зелёной пене. И я с ужасом думаю о том, что он, возможно, нажрался отброшенной нами колбасы.

Я оглядываюсь по сторонам, но никто не обращает внимания на труп. Я направляюсь к Таракану. Нахожу его в толпе и тяну за рукав:

— Там старик мёртвый…

— Ну и что? — вылупился Таракан.

— Как ну и что?

Тут я замечаю, что на труп надвигается ножом бульдозер, который планирует кучи мусора. Я машу руками водителю, который на мои сигналы никакого внимания не обращает, потом бросаюсь к нему, чтобы остановить грозящий подмять гусеницами тело, бульдозер, но меня ловит за локоть Таракан:

— Ты чего — охренел?! Тут каждый день знаешь, сколько таких чудиков помирает?

— Надо же вызвать какую-то перевозку, отвезти в морг… Надо же похоронить.

— Да ты что — с ума сошёл? Ну отвезут его в морг, понаедет сюда ментов, а что дальше? Нам весь день поломают, служащих дёргать будут, те нас гонять начнут. А толку? Ты хотя бы знаешь, сколько сейчас гроб стоит? Кто его хоронить будет?

Я в растерянности останавливаюсь и с ужасом наблюдаю, как подцепив ставшее тряпочным тельце, бульдозер отгребает его в гору, катит ножом в сторону огромных куч горящего, смрадно тлеющего мусора, как заваливает это тельце другим мусором, сгребая его по сторонам, зарывая им маленькое тело…

Валерий Соколов, БОМЖ

Город Мытищи, Московская область

Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома

Пятница, 27 февраля. 11 часов 07 минут

Я вспоминаю всё это, смотрю на изобилие закуси на столе, и наливаюсь тихой ненавистью к этим бандитам, которым никогда не приходилось жрать вонючую, плесневелую колбасу на свалке.

Но вида не подаю. Я должен терпеть. Они ранены и взвинчены, повторяю я сам себе. Сам-то я, пожалуй, уйти смогу, а Славка?

Ладно, подождём, посмотрим.

— И что ты себе думаешь? — спрашивает Слон, не спуская с меня тяжёлого взгляда.

Вряд ли тебя обрадуют мои мысли. Но я не спешу их излагать, пожимаю плечами неопределённо, всем своим видом показывая, что тут есть кому за меня думать. Слон на мои ужимки плохо покупается. Взгляд его становится совсем нехорошим.

— Ну что, Блин, — спрашивает он у напарника. — Может, пора его кончать, раз он говорить с нами брезгует?

— А что? — расплывается в улыбке Блин. — Он своё дело сделал, водила нам больше не нужен, гонок не предвидится, а без гонок нас и Губа отвезёт с одной рукой.

И он засовывает в рот здоровенный кусок курицы.

— Ты в своём «Витязе» до каких чинов дослужился? — задаёт странный вопрос Слон.

Нет у меня желания излагать им свою биографию. Но и молчать, не отвечая, только сердить их.

— До офицерских, — ворчу я.

— Иди ты! — с интересом смотрит на меня Блин.

Он даже курицу в сторону отложил.

— Не врёшь? — после паузы спрашивает недоверчивый Слон.

— А зачем? — безразлично отвечаю я вопросом на вопрос.

— Тоже верно, — после паузы соглашается Слон.

Потом подвигает мне стакан, наливает в него водку под завязку. Блин толкает в мою сторону тарелку с курицей. Я охотно отламываю кусок. И тут понимаю, что жрать хочу зверски. К тому же у меня несколько улучшилось настроение, раз поят и кормят, значит убивать не спешат. А это уже хорошо.

Я поднимаю стакан, рука предательски дрожит. Я с большим трудом останавливаю её взглядом. Поднимаю голову и вижу заинтересованную морду Слона.

— Ты чего — телепат?

— Да нет, почему? Это, в принципе, каждый может. Это называется аутогенная тренировка.

— Какая? — встревает Блин.

Но я вливаю содержимое стакана в горло, ни разу даже не сглотнув. Это меня научил один алкаш пить. Он всякую гадость жрал и не морщился. А я тогда только начал аптеку потреблять. Мне ещё противно было и тяжко. Вот он и научил меня не глотать, а вливать жидкость в горло, не успевая распробовать.

Вот и сейчас этот фокус сработал. Он всегда в пьющих компаниях срабатывал. Уважают у нас на Руси тех, кто пить умеет. Я поставил стакан на стол и заметил одобрительные и потеплевшие взгляды бандитов.

Закусывать я не стал спешить. Я посидел, опустив веки, слушая, как побежала застоявшаяся кровь по жилам. Мои непрошеные собутыльники не прерывали молчания, и я наслаждался. На меня накатывала приятная теплота, проходила скованность и напряжённость. Что ни говори, а для снятия стресса лучше родимой нашей горькой водочки ничего нет.

Посидел я так, потом разлепил веки и потянулся к тарелке с курицей. Взял ножку и стал с удовольствием грызть. Курочка была что надо!

— Аппетит у тебя хороший, — похвалил Слон. — Ты ешь и слушай сюда, слушай и делай выводы. Только не бесись, а вникай. Вникай — как курицу жуёшь — не спеша. Понял?

Я покивал головой. А чего мне — жалко, что ли, выслушать? Пускай расскажет, что там у него наболело. Послушаем.

Антон Круглов, по прозвищу «Слон»

Город Мытищи, Московская область

Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома

Пятница, 27 февраля. 11 часов 10 минут

А ничего этот мужик держится. Школа. Только что-то у меня от него душа не на месте. Ой, не нравится он мне. Нет, не то чтобы он мне совсем не нравился. Мужик он крепкий, я таких люблю. Но что-то есть в нём опасное. Он же с нами боролся в своём «Витязе». И как он нас по переходу раскидывал, я тоже помню. К тому же сам сказал, что офицер. Правда, бывший, но всё же.

Хотя, время сейчас такое, что офицерство тоже разное. Спешить мы, конечно, с ним не будем. Нам в любом случае лишняя «мокруха» ни к чему, тем более — не оплаченная. У нас такая профессия, что любая кровь может потом лечь на приговор последней точкой. По мне — так и вовсе никого бы не кончать.

Наливаю я второй стакан этому Соколову, и начинаю медленно и неспешно излагать ему свою точку зрения на то, что произошло с ним, а то, похоже, он сам до конца не понимает.

— Значит так, — говорю я ему. — Я тебе расскажу, что произошло, а ты следи за мыслью. Усёк?

Он кивает. Делает вид, что ему всё до фени, а сам глазами так и стреляет. На лице ни одна жилочка не дрогнет, только глаза зырк да зырк. Ну ничего — пускай позыркает. А я продолжаю, словно и не замечаю его бегающих по сторонам глазок. Пускай думает, что он тут всех умнее.

— Значит, такой расклад получается. Сегодня утром совершено вооружённое нападение на семью некоего богатого коммерсанта. В результате нападения убиты или тяжело ранены водитель, телохранитель, и жена этого коммерсанта, а так же охранник дома, в котором проживает этот господин со своей семьёй. Взят в заложники, а попросту говоря — похищен, сын коммерсанта.

Во время преследования нападавшим удалось оторваться и захватить другую машину, а своей перегородить тоннель подземного переезда под железнодорожной насыпью. Во время попытки милиции оттащить эту машину и освободить себе проезд, она была подожжена, и взрывом убиты, или тяжело ранены, по крайней мере, два милиционера, если к ним ещё не добавились гражданские лица, находившиеся поблизости.

Таким образом, мы имеем, — я сделал вид, что считаю, — шесть трупов, или тяжело раненых. Среди них одна женщина, три сотрудника охранных организаций и два милиционера.

Что из этого следует? Из этого следует, что теперь нападавших будут брать, в случае если найдут, особенно жёстко. Как правило — в таких случаях стараются не брать, а кончать на месте. Далее, в случае поимки и ареста, почти всем участникам нападения при таких раскладах грозит вышка.

Я замолчал и смотрел на Валеру. Он, гад, делал вид, что его это не касается. Хотя, опять же, по глазам было видно, что это его очень даже колышет. Оооочень. Ну-ну, пускай повыпендривается, посмотрим, что он дальше скажет.

Я его щадить не собирался и продолжил:

— А одним из участников нападения был не кто иной, как Валерий Соколов, бывший офицер элитного спецподразделения «Витязь», ныне — бомж и пьяница, который сидит передо мной и ест бандитскую колбасу и курицу, запивая водкой.

Я сделал паузу и опять посмотрел на него. Он сидел прищурясь, сжимая в кулаке стакан. Сидел и молчал.

Ладно, ладно, помолчи, голубчик, помолчи. Я тоже помолчу. Посмотрю на тебя, как у тебя мозга ворочается под шевелюрой, как до тебя доходит. Доходит, судя по тому, как глаза поскучнели. А то больно нехорошо они блестели. Не люблю я такого блеска. Одни неприятности от такого взгляда. Так-то оно лучше. Меньше будешь думать о том, как вырваться отсюда. Подумай лучше, как и куда ты вырываться собрался.

И чтобы укрепить его сомнения, я выкладываю на стол документы, которые ночью изъял у него из карманов. Потрёпанный, с почти оторванной обложкой паспорт, военный билет и ещё какие-то удостоверения и справки в полиэтиленовом грязном пакете.

— Вот видишь, что у нас есть? Я у тебя взял на всякий случай, надо же было знать, кого с собой в разведку берём. Так что ты подумай, если смываться соберёшься. В случае чего — ты нам не родной, всё что можно будет — на тебя повесим. Так-то вот.

— Значит, вы меня обманули?

— Зачем обманули? — откровенно издеваюсь я.

Ничего, пускай понервничает. Он наши нервы испытывал, вот и я его попытаю.

— Мы тебя не обманули. Бабки, какие положено, ты получишь, деньги я чужие не беру. Заработал — получи. А насчёт того, чтобы отпустить — я лично тебе ничего не обещал. Да и ты об этом позабыл договориться, пока с нами торговался.

Я, конечно, откровенно издевался, но его надо было поставить на место. Надо было показать, с кем он дело имеет, надо было сломать его, подавить волю.

Кажется, до него постепенно доходило. И с кем он связался, и что его ждёт в смысле перспективы.

— Ну так как — прояснил я тебе твоё будущее? Или у тебя другое мнение по поводу своего будущего имеются?

— Прояснил, — отвечает. — Только я не думал, что ты по карманам у меня лазить будешь.

— Да что ты говоришь? А ты думал, что я тебе заплачу что положено, пожму руку, объявлю благодарность, и отпущу на все четыре? А ты, сука, тут же к ментам побежишь — нас закладывать? Ну уж нет. Теперь ты десять раз подумаешь, прежде чем решишь так поступить. Ты теперь с нами повязан накрепко. Вот что я тебе хотел тебе объяснить. Теперь всё понятно?

— Теперь всё понятно, — потянулся он.

Крепкий, гад! К нам таких мало попадает. У нас больше вроде Костыля обретаются.

— Ну и что же тебе понятно, интересно знать? — наклонился через стол Блин.

— А чего тут непонятного? — в лицо ему ухмыляется Валерка.

— Ты с нами или нет?

— А что — у меня есть варианты?

— Нет у тебя вариантов, — мотаю я головой. — Отпустить тебя я могу хоть сейчас. Ты для нас не опасен. Ты теперь знаешь, что если пойдёшь к ментам — пацана порешим. И если хоть один из нас жив останется — он тебя замазать не забудет. Так что нам теперь один одного держаться надо.

— А зачем я вам? — валяет он дурака. — Машины больше нет, пацан у вас. Или боитесь, что украдут его?

— Ты Ваньку не валяй, — останавливаю я его. — Ты сам понимаешь, что у тебя опыт есть, который в нашем деле пригодиться может. И потом — что-то у нас тут неладное получается, нам самим, может, и не разобраться, твой совет нужен будет.

— Валяй, спрашивай, — вроде как даже заинтересовался он. — Я советы давать люблю. Особенно когда за эти советы хорошо и во время платят.

— А вот с этим мы погодим. Вернётся Губа, тогда все вместе и потолкуем. Он ещё должен кое — куда заглянуть, кое — куда позвонить. А ты не суетись, не спеши, успеем наговориться. Ты пока вон пей, ешь, расслабляйся и получай удовольствие от жизни.

— Сомнительное удовольствие по подвалам отсиживаться, на драных диванах спать.

— Лучше, наверное, чем в переходе подземном на полу дрыхнуть, — уел его Блин.

Валере ничего другого не оставалось, как только молча развести руками. Он замолчал и налёг на еду, а я отошёл и присел на диванчик. Болит бок. Хорошо, что рана сквозная. Надо Зубу, сволочи, счёт выставить дополнительный. Хотя ему, пожалуй, выставишь. Он за рупь глотку перережет.

Ох и муторно на душе. Ох и муторно. Подставил нас Зуб, круто подставил. Ментов ещё, главное, мочить пришлось, а это уже совсем хреново. Как ещё Губа съездит, и что ему теперь Зуб скажет. Как с пацаном решать. Нет, надо завязывать и отрываться. Сейчас срубим бабки — да надо будет слинять по быстрому. Зуб нас второй раз подставляет. Он же не дурак. Не оставит он нас за спиной после этого раза. Понимать должен, падла, что подставил нас по крупному, что мы это так не оставим, значит будет свои меры против нас принимать. Что-то тут нечисто, с самого начала любому ясно было.

Ладно, дождёмся Губу и будем решать. Но надо уходить из этих сволочных игр. Бабки кое-какие припрятаны на чёрный день. Я не Костыль — всё по ветру пускать. И Блин тоже мужик хозяйственный — наверняка что-то про запас прикопил. Губа тем более при деньгах, ему вообще под пули лезть не резон. Он и в этот раз на дело без особого желания шёл. Жадность. Но жизнь ему всё же дороже. А уж если срываться придётся — каждый ствол на счету будет. Нам ещё надо с Зуба бабки получить — это в любом случае. Вот тут нам этот наш спецназовец бывший очень даже поспособствовать может, Зуб просто так, за здорово живёшь, с деньгами не расстанется…

Как же бок болит проклятый! И слабость непривычная. Подремлю малость, пускай Блин с Валерой этим треплется. Он это дело любит — за жизнь поговорить. Особенно — когда вмажет. Интересное дело — мужик здоровый — а пить совсем не умеет. Впрочем, я тоже не очень большой спец. Спорт к этому делу не приучает.

Валера-то водку глушит, как воду из-под крана. Понравится, что ли хотел, что так развыпендривался? Если это так — то хорошо. Значит, к нам прислонится хочет, понравиться старается. Это хорошо. Куда ему ещё деваться? Это в нём пока ещё остатки ментовской героики шевелятся. Если разобраться — куда ему податься? Обратно в подземный переход — на полу спать?

А нам он непременно пригодится. Водила он классный и обстановку просчитывает, как на компьютере. По какой-то схеме занюханной отход просчитал, мы до такого не додумались бы. Профессионал! И нервы железные.

Сразу и в такую заваруху попасть, я и то почти растерялся поначалу. Хотя и чувствовал нутром, что неладное надвигается.

Это ж надо столько мокрухи сразу! Нет, надо отрываться от этих отморозков. Так и до беды недолго. Одно дело — разумно рисковать, другое дело ни за понюх табака людей кончать. Всё. Я — пас. Вот только Губу дождёмся.

Василий Губин, по кличке «Губа»

Москва, улица Арбат, кафе «Прага»

Пятница, 27 февраля

10 часов 50 минут

Ну, Зуб мастер! Я тут сижу как на иголках. Мы каких-то пару часов назад из стрельбы и погони вырвались. Людей постреляли, машину угнали, вся Москва ментовская, небось, на ушах стоит, а он мне забивает встречу в самом центре Москвы.

Тут в ресторане «Прага», говорят, метр — офицер из «Альфы». Бывший, конечно. И, говорят, что почти вся обслуга в «Праге» — как на подбор бывшие менты, или что-то вроде.

Я ёрзаю на стуле, а Зуб щерится своими золотыми и наслаждается моим явным испугом. Вот посмотрел бы я на него, будь он утром с нами рядом! Как бы он сейчас хорохорился? Вот он — "вор в законе". А за что ему такие почести в этом мире волков? За что он там сидел? Как становятся "ворами в законе"? Кто больше отсидит, что ли? Так может, он карманник неумелый! Как только рупь украдёт — его сразу же ловят и сажают, ловят и сажают.

Да нет, чушь, конечно. Наверняка он бандюга. Недаром их ещё «авторитетами» называют. Значит, заслужил. В своем мире, конечно. Хотя, почему только в своём? Вон как меня встретили у входа, когда сказал, кто меня ждёт. Уважают и в этом мире его. Или просто боятся? А скорее всего деньги.

И официанточки вокруг него сразу засуетились, только пальчиком в воздухе помахал. Что-то из ресторана принесли чего в кафе нет.

А этой сволочи, наверное, приятно, что ему двери в кабак бывший мент открывает, какой-то бывший вертухай пальто у него принимает и кланяется почтительно, когда он ему в потный кулак чаевые небрежно засовывает.

А ручонки-то трясутся у крутого Зуба. Ручонки его выдают. Совсем чуть-чуть, но дрожит мизинчик, а на нём перстень с печаткой в виде черепа. И два пальца, в которых сигарета зажата, тоже едва заметно, но дрожат. Почти незаметно, он может и сам даже не замечает, но я же старый водила, меня не проведёшь. У меня глаз — алмаз! Я такие вещи сходу просекаю.

И мне почему-то намного легче становится, а то я уже на Слона злиться стал, что он меня заслал в этот гадючник, а сам отсиживается в подвале своём. И даже застыдился я мыслей своих тайных. Слон пулю схлопотал, а я на него обиду держу, что сам он не поехал, а меня заслал.

Я наклонился над тарелкой, чтобы скрыть довольную усмешку. Поковырял вилкой салат. Есть не хотелось. И теперь, когда я понял, что Зуб нервничает, я немного расслабился, и почувствовал усталость и ноющую боль в руке.

Зуб молча пододвинул мне большой бокал, в который щедро налил дорогой коньяк из замысловатой бутылки, каких я раньше и не видывал.

Я выпил. А чего не выпить? Заслужил. С паршивой овцы, хотя бы шерсти клок. И для храбрости тоже ничего, она мне пригодится, храбрость. Я таких, как Зуб, боюсь ужасно. Знал бы, чего их деньги стоят — ни в жизнь не согласился бы с ними связываться. Всё жадность. А потом как выбраться? Эх, чего уж там.

Я поставил почти пустой бокал на стол и закусил салатом. Зуб покосился на бокал, усмехнулся и налил ещё. Я заметил, что краем глаза он покосился на соседний столик за которым сидели четверо здоровенных парней в кожанках, коротко стриженые, мордастые. Похожие, словно близнецы.

Охрана Зуба. Он, наверное, даже срать с охраной ходит. Интересно мне с бабой он как спит? Тоже при охране?

— Ты чего лыбишься? — нарушает молчание Зуб, заметив мою непроизвольную улыбку, появившуюся у меня на физиономии после того, как я представил себе шикарную картинку, на которой Зуб трахал большую, толстую бабу, а охранник почтительно стоял над кроватью со свечкой в руках.

Я молча пожимаю плечами. Так я ему и доложил, прямо бегом разбежался, ничего, перетопчется.

— Ну, рассказывай, чего вы там натворили, — спрашивает Зуб.

Это ещё очень большой вопрос — кто натворил и по чьей вине. Чем-то Зуб недоволен. И у меня складывается впечатление, что больше всего он недоволен тем, что я сижу вот тут, напротив него, а все остальные не валяются возле дома на Ярославском шоссе с простреленными головами, а находятся неизвестно где. И ему очень нужно узнать — где же.

Вот почему он нервничает! Я догадался: он хотел бы, чтобы мы все остались там, на окровавленном асфальте. Хотя — зачем ему это нужно, тут же усомнился я. Да нет, ерунда всё это. Мне уже мерещится чёрт-те что. Нервы, наверное.

— А чего мы там натворили? — пожимаю я плечами, строя из себя идиота и придурка.

— Ты мне дуру не гони! — обозлился Зуб.

Он наклонился ко мне через столик и я вижу, что он действительно сильно сердит, и лучше не пытать судьбу. С такими больными придурками шутки плохо кончаются. С ним надо ухо держать востро. Эти блатные, все как один, — психи. Я на них насмотрелся. Заведут сами себя, завинтят до истерики, а потом таких дел наворочают, что самим страшно становится.

— Давай, рассказывай, — ворчит Зуб, прикуривая очередную сигаретку.

Сигареты он курит тонкие и длинные. Бабские. С ментолом. Здоровье, гад, бережёт.

— Что там случилось у вас? — спрашивает он так, что я сразу понимаю, что большой неожиданности в происшедшем для него не было, он, сволочь, всё знал заранее. — Грохота вы подняли на всю Москву. Ну так что, всё сделали?

Все ли целы, он даже не спрашивает, его это мало интересует. Хотя, наверное, интересует. Его интересует, чтобы нас побольше там осталось, на месте, чтобы меньше мороки от нас было.

Я беру в руки бокал, и отпивая мелкими глотками коньяк, рассказываю всё, как было, стараясь не спускать взгляда с Зуба. Тот не очень хорошо владеет собой. Он явно распущен и отвык управлять своими эмоциями, поэтому рецензия на мой рассказ написана у него на лице, что даёт мне возможность утвердиться во мнении, что нечто подобное он ожидал, хотя и несколько раздосадован. Результат ему явно был нужен совсем не такой.

— Зачем пацана взяли? — спрашивает он.

— Для выкупа, — удивляюсь я. — Если хозяин за бабу должен был заплатить — то за сына он тем более заплатит.

— А бабу зачем порешили?

— Я плохо видел, — уклонился я. — Там пальба началась, а я в это время в машине сидел…

Про то, что мы ввязались в драку перед этим нападением, я ничего не говорил. Про свою руку я сказал, что сломал её, когда переворачивали «джип», чтобы перегородить тоннель.

— Где пацан и что с остальными?

— Костыль убит, Слон и Блин повезли пацана, мне велели отогнать машину подальше, которую мы угнали, а сами поехали, и пацана с собой взяли, а вот куда — не сказали. А я и не спрашивал. Моё дело — баранку вертеть. Я водила.

— И как же вы встретитесь?

— Слон велел мне сидеть дома и ждать звонка.

— А почему он сам мне не позвонил, как условились? И почему его на том месте, где мы договорились, нет?

— А я почём знаю, о чём вы там договаривались? — с обидой ответил я. Вы меня не очень-то в свои дела посвящаете. Мне что сказали — то я и передал. А что и почему — ты сам у Слона спроси.

— Это можешь не сомневаться, спросим.

Мне стало немного не по себе от скрытой угрозы.

— Давай, выкладывай, что ещё велел Слон передать.

— Он велел сказать, что взяли пацана и попросить увеличить сумму выкупа.

— Выкуп назначает заказчик, Слон должен знать, — стукнул кулаком по столу Зуб.

— Он знает, но поскольку дошло до стрельбы и ментов положили, надо добавить.

— Это ты мне говоришь?

В глазах у Зуба появилась знакомая мне сумасшедшинка, и я поспе шил всё свалить на Слона, как он мне и велел, предвидя подобные повороты в разговоре.

— Я что? — засуетился я. — Моё дело передать. Не хотите — вовсе не буду ничего говорить. Мне ещё жить охота. Я вот руку сломал, если что с рукой будет — кому я нужен?

— А ты и так никому не нужен, — хохотнул Зуб. — Ладно, давай, выкладывай, что ещё тебе велено передать?

— Я передам, а ты опять на меня бросаться будешь.

— Не буду, не буду, — пообещал он.

Так я тебе, козёл, и поверил. Ну да ладно, рискнём, надо довести до сведения этого гада всё, что Слон велел.

— В общем, он сказал, что надо добавить, — упрямо повторил я. — И ещё сказал, что повезёт в своё место пацана, которое только он один знает. В Москву не прорваться было с мальчишкой. Надо, говорит, падать там, где прижали. И ещё сказал, что позвонит тебе сам вечером, после того, как ты с клиентом все вопросы решишь.

— Это он свои правила мне диктовать будет? — приподнялся Зуб.

Я видел, что он рассержен уже не на шутку. «Быки» за соседним столиком переглянулись и один из них посчитал нужным встать из — столика и подойти к нам. Он встал за моей спиной и положил, вроде как случайно, мне на плечо тяжёлую лапищу, нажав на что-то, отчего я чуть не взвыл.

— Выкинуть его, Зуб? — спросил бугай.

— Погоди, посиди там… пока, — отмахнулся Зуб.

Он подождал, пока верзила вперевалку вернётся на своё место, и продолжил.

— Значит, будет так: как только Слон или Блин тебе позвонят — сразу звонишь сюда, — он протянул мне бумажку, на которой что-то быстро написал. — Сразу же! Ты понял?

Я поспешно кивнул. Спорить было бесполезно и неконструктивно, как любил говорить в таких случаях Блин.

— И если ты знаешь сейчас где прячутся твои друзья-приятели, лучше скажи сразу — иначе будет худо. Ты плохо представляешь с кем имеешь дело.

Вот тут он ошибался. Я эту породу чересчур хорошо знал. Я давно на таких работаю, очень давно, ещё пораньше, чем Блин со Слоном на них работать начали. И я знаю, что если предам своих подельщиков и с ними что-то случится — со мной случится то же самое, если не хуже. Я буду всего лишь свидетель — не более того. Слон правильно всё рассчитал и предугадал. Что-то тут варилось нехорошее. И если бы я не был по их понятиям шестёркой — кто знает, как бы всё это приключение для меня обернулось.

Нет, мне остаётся только держаться за своих подельщиков. Вместе мы, может, ещё и выберемся, выкрутимся как-то.

— Ты понял меня? Позвонишь — получишь хорошие бабки. И если скажешь, где Слон — тоже. Ты понял?

— Понял я, понял, — закивал я усердно бестолковой. — Только они мне ничего не сказали, куда едут, я думал ты всё знаешь, я же не думал, что они что-то сами по себе затевают.

— Вали тогда домой и жди, когда позвонят. Но если обманешь — не позвонишь, смотри!

Я изобразил на физиономии кровную обиду.

— Вали давай, — махнул Зуб.

Я поспешно припустил к дверям, но меня остановил его окрик.

— Погоди-ка! Ты один живёшь?

— Один, — поспешно кивнул я, не понимая, куда он клонит.

— Тогда с тобой Гвоздь посидит, чтобы тебе одному скучно не было.

Зуб щёлкнул пальцами, и из-за соседнего столика встал тот самый верзила, который уже подходил ко мне, с сожалением отодвинув стакан с тёмной жидкостью.

Неужели и эти мелкие коньяки пьют?

Но размышлять на эти темы мне долго не пришлось — верзила подошёл ко мне и толкнул дружески плечом к выходу, да так старательно, что я чуть через витрину не вылетел.

— Ну что — пошли, что ли?

— Ты за ним хорошенько присматривай, — напутствовал его кто-то из-за столика.

— Присмотрю, присмотрю, — проворчал явно недовольный неуместным и несвоевременным для него поручением, Гвоздь и ещё раз толкнул меня плечом, отчего я едва не вылетел на улицу вместе со швейцаром и дверью в придачу.

— Да погоди ты, — обозлился я. — Мне ещё шмотки надо забрать в гардеробе.

Я медленно оделся, накидывая куртку на гипс, сам напряжённо обдумывая — стоит ли попробовать отпроситься в туалет и сорваться прямо отсюда? Но передумал, решив потерпеть его общество, чтобы раньше времени не спугивать и не ворошить осиное гнездо.

Домой! Ишь чего захотели! Так я и привёл такого придурка в дом. Хрен вам. Я сделал вид, что у меня болит рука, и всю дорогу ехал скуксившись, не отвечая на болтовню Гвоздя. Тот прекратил разговоры и замолчал.

Вышли мы из метро на станции «Алексеевская», которую я по старинке называл «Щербаковской», повернули сразу же за здание метро и спустились вниз по узкой лесенке. Тут же повернули уже налево, хотя мой дом был намного дальше и в стороне. Но я тут знал каждый закуток — вся жизнь моя прошла в этих местах. Вошли мы с ним в большой новый дом, я замешкался, шаря по карманам.

— Ты чего там? — спросил недовольно Гвоздь, уже подошедший к лифту. Чего копаешься?

Я вспомнил его сожалеющий прощальный взгляд на стакан и сообщил ему:

— У меня в подвале пара пузырей припрятано, может возьмём?

— А почему в подвале? — удивился Гвоздь.

— От бабы прячу. Она, сука, злая на это дело.

— Ты же сказал, что один дома?

— Один, один, она уехала утром на два дня. Ну, если не хочешь — потом достану, — притворно вздохнул я. — Я подумал, что сидеть долго придётся, не помешало бы.

— Да нет, отчего же? — нерешительно затоптался мой провожатый. — Можно взять.

— Да ладно, если ты не хочешь — не будем.

Я всё правильно угадал. Душа пьющего не выдержала.

— Давай возьмём, — он решительно стал спускаться обратно по лестнице.

Я покопался в карманах и достал свои ключи «вездеходы», которыми мог открыть почти все двери служебных помещений в этом районе.

Вернулись мы в подъезд, свернули влево и спустились на маленькую площадку, на которой было две железные двери. Я открыл ту, что справа поменьше.

За дверцей была сплошная темнота. Пахло сыростью. Я остановился, роясь в карманах, пропуская вперёд своего наивного и доверчивого визави.

— Давай, только осторожнее — там ступеньки низко начинаются. Я сейчас фонарик найду тут на стене.

Гвоздь стал осторожно нашаривать в темноте низкую ступеньку, боком свесившись в темноту, а я шарил по стене, делая вид, что ищу фонарик. А сам в это время чутко прислушивался к тому, что происходило в подъезде.

Убедившись, что всё тихо, никто не входит и не выходит, я спросил у Гвоздя:

— Нашёл ступеньку?

Тот, сердито сопя, помотал головой вместо ответа. При его габаритах заниматься такой акробатикой было сложно.

— Ты ногу пониже опускай, я же говорил, что ступенька глубоко. Дальше лучше будет.

Тот вздохнул и перекосился ещё больше.

— Сейчас я тебе помогу, — обнадёжил я его.

Ещё раз огляделся и сильно толкнул его в плечо. Рука, которой он опирался о стену, скользнула, он поймал воздух и с воплем полетел в темноту. Раздался глухой и сильный удар о воду, тихий вскрик и всё опять стало тихо…

Как это я позабыл, что вход в подвал рядом? Так похожи двери в колодец коллектора и подвал.

Я тщательно запер дверь, поехал к себе домой, взял всё, что нужно и сел в пригородный поезд на станции Маленковская, которая была в двух шагах от моего дома.

На станции Лосиноостровская я вышел в тамбур покурить, и как только мы отъехали, выбросил в окно ключи от подвала.

Николай Андреев, по прозвищу «Блин»

Город Мытищи, Московская область

Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома

Пятница, 27 февраля

11 часов 55 минут

Слон как присел на диванчик, так и задал храпака. Придавил он на ухо не слабо. Жаль мне его было тревожить, хотя я и сам бы не отказался прилечь и хорошенько поспать. Нога болела, стреляла, а это совсем даже нехорошо. Но вроде бы всё должно быть нормально, как и у Слона. Нам повезло, если пулевые дырки можно назвать везением. Но могло быть и намного хуже. А так и у него и у меня — сквозные ранения. Костыль вот там остался, не повезло. Кости вроде не задеты. Надо бы врачу показаться. Есть, конечно, свои врачи, но для этого надо объявиться перед Зубом. Иначе врачи, к которым сам обратишься — тут же настучат. Они своё дело знают. Им такие бабки обламываются, что они зря рисковать не будут.

Слон как завалился, следом и Валера отправился на диван клопов давить. Наелся и пошёл спать. Правда, перед этим выглушил три стакана. Здоров пить мужик. Я это не одобряю. Все почему-то думают, что если сам бугай, то и выпить можешь сколько угодно. А я вот нет. Слон говорит, это от того, что спортом занимался. Он тоже по этому делу не боец.

А Валера этот что-то больно сильно зашибает. Не люблю я этого. Пьяный человек — опасный человек. За него водка думает, а водка — она дура. От неё только неприятности. Надо Слону сказать, чтобы он поосторожнее с этим мужиком. Слишком сильно зашибает. Он, конечно, молоток, профессионал, но в дальнейшем за ним глаз да глаз нужен.

Интересно, что Слон задумал? Как там ещё Губа обернётся? Рискует Слон, рискует, а с другой стороны что нам делать остаётся? Только играть ва-банк. Нас явно подставили и подстраховаться есть полный смысл. Губа должен выкрутиться — он хитрый, как мыло скользкий, вывернется. С виду вроде водила, простак, а на деле дай ему палец — он из тебя скелет вытащит. Хотя Зуб тоже не прост.

Ну и вляпались мы. Я как чувствовал. От этого дела за версту несло. Как теперь выпутаемся? Надо бы со Слоном поговорить, да всё никак не получается, всё время кто-то рядом.

Вон как оба засвистывают на два голоса, что Слон, что Валера этот. Они так весь воздух высосут носами, работают, как два пылесоса. Надо пойти пацана посмотреть, проведать, как он там. Бедняга от страха даже обмочился. И мать убили. Красивая женщина. Даже я разглядеть успел.

Была красивая. Была. Теперь всё. Нет её. И с пацаном ещё что будет неизвестно. Он нас всех видел. Если с Зубом поладим — он наверняка замочить его прикажет, не вернёт он отцу пацана. Зуб свидетелей не оставляет.

И Костыль теперь жмурик. Придётся кому-то из нас пацана кончать. Только этого не хватало.

Я отогнал мрачные мысли и пошёл проведать мальчишку. Открыл потихоньку двери, чтобы не испугать его, заглянул осторожно, а он спит на раскладушке, накрывшись ветхим одеялом. Одна зарёванная рожица видна. Сопит, кулачок под щёку подложил и сопит. Ну и пускай. Пускай спит. Ему отдых нужен. Мне бы самому тоже не помешало отдохнуть. Ногу дёргает что-то, стреляет. Только бы не воспалилась рана, это совсем ни к чему.

Закрыл я двери к пацану, запер тихонько, как и открывал, пошёл обратно. И тут кто-то завозился возле дверей в подвал. Далеко двери, а всё слышно. Мы к тому же со Слоном тут такую сигнализацию в своё время забабахали, к нам ни с какой стороны незаметно не подойдёшь. Ещё в самом начале нашей с ним «карьеры» мы тут обосновались. После того, как по приказу Зуба завалили какого-то авторитета из Измайловской группировки. Они тогда что-то между собой крепко не поделили и шли у них разборки.

А потом, когда мы сделали этого авторитета, Зуб велел нам месяца три на дне пролежать. Вот мы и обосновались тут. Мы ещё несколько стенок проломили, и теперь можно выйти из подвала через три дома отсюда. Мы четыре дома таким макаром между собой проходами соединили.

А подвалы тут — как в Брестской крепости. Это вам не хрущоба. Тут всё капитально строилось. Дедушка Сталин любил во всём, что делал, монументальность, прочность и надёжность. В этом ему никак не откажешь.

Хотел я шугнуть Слона, да решил пока пусть спит, пойду посмотрю сам, может, пацаны ломятся. Они давно на этот подвал зубы точат. Всё никак попасть не могут. А для них это нож в сердце.

Пошёл я, подсвечивая фонариком, вперёд. Но не к дверям, а на площадочку, что маленьким козырьком нависала над дверями. Я поднялся по ступеням, стараясь не шуметь, постоял на площадке, отдышался, прислушался. Кто-то возился с той стороны с подвальной дверью. Я осторожно отодвинул один из кирпичей, открывая небольшое отверстие, которое позволяло видеть, что творится перед дверями в подвал снаружи.

В полумраке, изредка подсвечивая себе фонариком, возле дверей возилась, глухо чертыхаясь, сутулая фигура. Я пригляделся и узнал Губу по белому гипсу на его руке. Я тихонько свистнул и понаслаждался удивленному виду Губы, который вертел головой в поисках источника этого свиста. Потом окликнул его. Он поднял голову, ничего опять не увидел и выругался, погрозив кулаком.

— Давай, Блин, кончай мозги пудрить, открывай, что-то у меня с вашими мудрыми замками ничего не получается. И не пугай так, и без того нервы на пределе. Вы тут жрёте, дрыхните, а я, как собака, по Москве мотаюсь. Машины отгоняю, перегоняю, жрачкой вас обеспечиваю.

— А тебя что — Зуб не покормил что ли?

— Покормил, покормил. Открывай давай!

Открыл я ему. Губа молча сунул мне в руки большие пакеты, какую-то коробку, потом молча ушёл, вернулся, принёс здоровый чемодан, а потом вернулся ещё раз за большущей сумкой-вьетнамкой и ещё одной сумкой на колёсиках.

— Как ты всё это допёр? — удивился я, прикидывая в руках на вес часть его багажа.

— Приспичит — допрёшь, — буркнул Губа, не имевший настроения к шуткам и базарам.

Я посмотрел на него — вид он имел измученный. Нелегко даётся хлеб политических переговоров, подумал я про себя, но вслух ничего говорить не стал, зачем дразнить усталого человека. У меня лично не было желания вести переговоры с Зубом. Да и закончились бы они, скорее всего, с другим результатом.

— Оставь всё тут, я отнесу, — пожалел я Губу, запирая двери на сейфовые замки.

Он не стал настаивать и пошёл по узкому коридору, слегка подсвеченному парой тусклых лампочек. А я запер тщательно двери, проверил нашу сигнализацию, и попёр его багаж следом. Чемодан и сумка были тяжеленными, я даже удивился, как их допёр и без того не очень-то здоровый Губа, да ещё со сломанной рукой. Как видно — нужда действительно припёрла его. Что-то там случилось, раз он весь свой дом сюда решил перевезти.

Когда я, увешанный сумками, как бабка на Киевском вокзале, затащил себя в комнату, Губа сидел уже за столом и жадно пил минералку. Слон тоже сидел за столом, а Валерка даже не встал с диванчика, делал вид что ему всё до фени, хотя и поглядывал оттуда весьма заинтересованно.

— Ну что, рассказывай, что там и как. — вопросительно уставился на Губу Слон.

Он подвинул к Губе закуски, хотел налить коньяк, но тот замахал руками.

— Что, Зуб тебя никак и накормил, и напоил? — удивился такому его поведению Слон.

— И напоил, и накормил, так что из ушей торчит, — передёрнулся Губа. И знаешь где?

— В кафе «Прага», наверное? — усмехнулся я, вспомнив, как после первого нашего дела, когда мы нос боялись на улицу высунуть, он забил нам встречу именно там.

— Там, — удивился Губа. — А ты откуда знаешь?

— Он нас тоже туда как-то приглашал, — пояснил Слон. — Любит, сука, повыделываться.

— И как прошла встреча высоких сторон? О чём договорились? поинтересовался я.

— Он, волчара, с охраной пришёл, словно ему стрелку для разборки забили. Четверых быков с собой привёл. А может и ещё кто в зале был. Не знаю. Но публика там та ещё. Спрашивал, где вы. Как всё прошло. Зачем пацана взяли. Ну, я ему сказал всё так, как мы с тобой и договаривались.

Он стал угрожать, требовал, чтобы я сказал про вас. Я упёрся, он предложил деньги, если укажу. Я ни в какую, тогда он велел мне сидеть дома и как только дождусь звонка, тут же ему сообщить, а он мне заплатит. И даже холуя своего выделил, чтобы тот меня до самого дома проводил.

— Вот сука! — с чувством грохнул кулаком по столу Слон.

— А чего ты ожидал? Подставка же явная, — вмешался я. — Давай, Губа, дальше. Как ты от своего провожатого смылся?

— Я его в колодец коллектора сбросил.

— Ты?! — удивился Слон.

— А что мне оставалось? В салочки с ним играть? Они мне так на хвост сели, что дальше некуда. Не домой же его вести.

— Найдут они твой дом и так, если надо будет.

— Теперь пускай ищут дол посинения. Мне главное, чтобы на меня не повесили провожатого. Не в собственном же доме мне его было глушить. А там пока найдут, пока вытащат, никакие эксперты на меня не повесят.

— Это как сказать, — протянул с диванчика Валера.

— А так и сказать. Личность он наверняка известная в определённых кругах, так что менты особо и искать не будут того, кто общество на одного, по их мнению негодяя, облегчил, — возразил Слон.

Дальше Губа пересказал всё, о чём он побеседовал с Зубом. Дело пахло керосином. Добавлять он нам не собирается — это ясно. Заказчика мы не знаем. И в воздухе повисли вопросы. Их было много, и все казались неразрешимыми.

— Ну что, Валера, — обернулся Слон. — Всё слышал? Давай, вали сюда поближе. Советоваться будем.

— Да какой я советчик?

— Ладно, не прибедняйся — ты профессионал. Вас, небось, учили обстановку анализировать? И следственным азам наверняка обучен. Ты же офицер спецназа, сам признался.

— А я и не отказываюсь.

— Тогда садись к столу и кончай дуру гнать. Теперь ты с нами, да и куда тебе деваться? Мы тебя дальше ни во что втягивать не будем, нам теперь самим с бандитами разбираться.

— Куда уж дальше! — фыркнул он.

— Есть куда дальше, — уверил его Слон. — Всегда кажется, что дальше уже некуда, предел. А оказывается, что есть ещё и беспредел. Слыхал про такое?

— Я и не про такое слыхал. Даже видел.

— Чего тогда на диване пружины давишь? — рассердился Слон. — Марш к столу! Теперь я тут старший, и давай слушайся. Нам надо самим бабки сорвать и лечь на дно. С Зубом нам теперь не по пути. Если засветимся — нам хана. Это точно. И тебе, между прочим, тоже. Ты не надейся сухим из воды выйти. Не Зуб, так менты тебя сожрут. У тебя последняя возможность всё вернуть: квартиру, деньги, жизнь. Только за это платить надо. Понял?

— Понять я понял, только не до конца.

— А до конца не всё и сам Господь ведает. Давай, садись к нам… Соколик, вместе думать будем. Ну?!

И Слон нетерпеливо пристукнул по столу ладонью

— Не нукай, не запряг, — огрызнулся Валера, но встал всё же с диванчика и пошёл к столу.

— И потом, — добавил он, — Не называй меня Соколиком — я не птичка. И не мальчик.

— Я тебя называть буду так, как хочу. Не по имени отчеству мне тебя называть.

— Да хрен с тобой, называй как хочешь, — вдруг легко согласился Валера, садясь к столу.

Соколик взял в свои руки все разговоры. Он задавал вопросы, а мы отвечали.

— Значит так, — подвёл итоги Соколик. — Что мы имеем? Заказчик нам не известен, и мы вряд ли узнаем кто он.

— Это почему? — удивился я. — Кто-то же заказал похищение, заплатил. Значит, надеется на выкуп, на заработок.

— А кто тебе сказал, что кто-то заказывал похищение? — почти что засмеялся мне в лицо Соколик.

— А что мы, скажи, пожалуйста, делали сегодня утром? И что за пацан сидит в соседней комнате? И ради чего мы людей постреляли?

— Вот что значит — простота хуже воровства, — вздохнул Соколик. — Да вас купили, как воробьёв на мякину. И Зуба вашего тоже. Только он, сука, как видно, просёк это раньше вас. Никто похищение не заказывал.

— А за что же тогда деньги платили?! — почти заорал я на него.

— Что стоит дороже — убить, или похитить и потом получить выкуп?

— Конечно, похищение дешевле, — удивился Слон.

— Ну вот вам и ответ. Вами прикрылись.

— Да кто прикрылся? — всерьёз разозлился Слон. — Чего ты ерунду городишь?

— Хорошо, тогда давайте по другому посмотрим. Ты зачем женщину застрелил?

— Я?! — чуть не задохнулся Слон. — Да я в её сторону даже не стрелял! Может я и не такой стрелок, как у вас там в спецназе, могу промахнуться, но в какую сторону стреляю — знаю точно. В женщину я не стрелял. Я в этот момент стрелял в охранника, а краем глаза видел, как она упала.

— Значит, её убил Блин, — невозмутимо ответил Валера.

Меня словно по лицу ударили. И так эта женщина перед глазами стоит, а тут ещё… Я чувствовал, как лицо моё налилось кровью, и стал шарить по столу.

— Ты за предметы не хватайся, — спокойно посоветовал Соколик. — Я могу и руку сломать. Чего я не так сказал? Кто-то же убил её?

— Только не я! — выдохнул я комок из горла. — И ещё раз на меня такое скажешь — ответишь.

— Так что же получается? — развёл руками Соколик. — Слон не убивал, ты не убивал, Губа рядом со мной сидел, Костыль к этому мгновению сам уже мёртвее мёртвого был. Значит, её пристрелил либо телохранитель, либо водила их, либо охранник. Ну, кто-то видел, как они застрелили женщину?

Только теперь я стал понимать, о чём весь его базар и куда он клонит. Действительно, сколько я ни пытался вспомнить, так и не вспомнил, откуда и кто мог выстрелить в женщину. Случайный выстрел был почти исключён, на линию перекрёстного огня она никак не попадала. У меня самого было такое впечатление, что выстрелы были откуда-то со стороны. Тем более, что никому — ни нам, ни охране, смерть её была просто не нужна. Нам она была «заказана», как заложница для получения выкупа, и мы никак не могли стрелять в неё, а охрана жертвовала ради неё своей жизнью.

— Что — есть о чём подумать? — усмехнулся Соколик.

— Ты кончай скалиться, Шерлок Холмс! — разозлился уже всерьёз на его зубоскальство Слон. — Мы тут не шутки шутить собрались. Ты дело говори.

— А я что говорю? Не дело, что ли? Что наняли вас для того, чтобы убийство прикрыть — ясно как дважды два. Я это сразу понял. Пацана, как видно, в расчёт не брали, не думали, что мы пацана возьмём. Значит тот, кто заказывал договорился с Зубом либо в кредит, что мало вероятно, либо заказчик не мог оплатить убийство, не хватало денег. И тогда он решил убить сам, а чтобы прикрыть следы — заказал похищение.

— А зачем? — спросил Губа.

— Вот это ты у него спроси, у того, кто убил, — развёл руками Соколик.

— И что теперь получается? — спросил я.

— А получается теперь вот что, — пошевелил пальцами в воздухе Валера. — Получается так, что мы теперь имеем на руках пацана, имеем врагов в лице бандитов и в лице ментов. И неясно ещё, кто заказчик, не исключено, что он знает исполнителей и расчёт его основан именно на этом.

— На чём на этом? — растерянно спросил Губа.

— На том, чтобы сдать исполнителей и, подбросив оружие, свалить всё на них, то есть — на нас. Наверняка ствол, из которого убили женщину, найден на месте перестрелки. Разумеется, без отпечатков пальцев.

— Так ты сам говоришь, что без отпечатков.

— Брось, не пори ерунды, — отмахнулся раздражённо Соколик. — Если нас повяжут, то кого будут волновать отпечатки? Сам подумай, какой суд станет ковыряться в таких деталях? Три охранника, два милиционера, женщина. Нам с маковкой хватит на всех. Если нас ещё до суда доставят.

— И что ты предлагаешь?

— А что я могу предложить? Поделить обещанные деньги и разбежаться. Авось кривая вывезет.

— Как ты сам думаешь, далеко тебя одного кривая вывезет, если в Москве у тебя ни крыши над головой, ни знакомств полезных? — поинтересовался я.

— Исходя из моего опыта какое — то время я побегаю, но вот сколько это вопрос времени. И денег.

— Поясни.

— Если иметь большие бабки, то шансы оторваться есть. Можно сменить документы, изменить внешность, уехать из Москвы. Сейчас хватает зон, где никто не поинтересуется твоим прошлым, если у тебя есть деньги.

— А поточнее?

— Можно купить новые документы, теперь это проще простого, купить дом в дремучей глухомани, и прожить там остаток дней своих. Можно уехать в Чечню, в Прибалтику, в Приднестровье, да мало ли ещё куда. А можно и за границу слинять совсем. Места сейчас много. Были бы деньги.

— Деньги есть, но немного. Аванс. Остальное, как положено, Зуб должен был после захвата отдать. И ещё часть обещал после получения выкупа. Это как раз основные деньги должны были быть, — ответил ему Слон.

— У меня сберкнижек нет, наличности тоже. Только обещанное вами. Давай, Слон, рассчитаемся. Куплю какие-нибудь липовые документы и уеду в деревню.

— Ты — то уедешь. А мы как?

— А вы как хотите. У нас у каждого своя дорога.

— Ну уж нет, не получится. Ты слушай сюда. Я же тебе пояснил, если хотя бы одного из нас возьмут — он «запоёт» в полный голос. И лично я на такого не обижусь. Когда на тебя начнут вешать все эти прелести — кто хочешь запоёт, когда вышка светить будет. И покажем мы все на тебя. Так что дорога у нас одна. По крайней мере до тех пор, пока не выберемся из этой западни.

— Слон верно говорит, — поддержал я. — Нам нужно друг за друга держаться. У меня лично есть тысяч двадцать пять долларов, и я готов поделиться со всеми, кто останется цел.

— У меня есть тысяч тридцать, — поддержал Слон. — Я согласен в общий котёл опустить их.

— Ну, что скажешь? — спросил я Соколика.

Он молчал, напряжённо думая. У него даже капельки пота на лбу выступили.

— Ты не думай, что тебе одному легче выбраться будет, — добавил Слон. — Это только так кажется. Ты учти, что навалятся с двух сторон. Это тебе не за ворами гоняться, когда на твоей стороне государство. Ты хотя бы понимаешь, что мы дважды вне закона? И вне государственного закона, и воровской закон нарушили.

Соколик молчал, кусая губу.

— Я сорок тысяч баксов кладу, — сказал своё слово молчавший до этого Губа.

Даже Слон удивлённо головой помотал.

— Видишь, что значит — человек понимает, в какую он передрягу попал? потряс он за плечо Соколика. — Губа эти деньги давно копил. Я знаю. Он себе во всём отказывал. Это мы недавно за голову взялись, сколько на ветер пустили!

— Так в чём тогда дело? — оживился Соколик. — Такие деньги на руках!

Рвать отсюда надо! И побыстрее. Да я вас из Москвы мигом выведу, все заслоны пройдём.

Мы переглянулись.

— Лично я, пока деньги за заказ не получу — никуда не сорвусь, твёрдо сказал я.

— Вот те раз! — свистнул Соколик. — И как ты их получать хочешь, и с кого?

— Я пока не знаю как, но Зуб должен заплатить. И хорошо бы достать ту падлу, что нас так подставила, — добавил Слон.

— Ага! — надул щёки Валера. — Всего ничего — провести следствие, найти убийцу и устроить показательный суд.

— Суд нам ни к чему, — возразил я. — А с Зуба я своё получу. Он нам должен заплатить. Второй раз подставил.

— И как вы собираетесь это сделать? Я очень интересуюсь.

— Не вы собираетесь, — поправил его Слон, — а мы собираемся.

— Я пока ещё ничего не решил…

— Зато я решил! Хватит базара. Либо ты с нами — либо катись отсюда, только денег я тебе не дам.

— Ты что?!

— А что сказал. Мы свои деньги ещё у Зуба не получили.

— У вас же полно денег!

— Мы их раньше заработали.

— Я сделал свою работу — отдайте мои деньги!

— Мы тоже сделали свою работу и пойдём свои деньги получать. Если хочешь получить свою долю — пойдёшь с нами. И тогда получишь в несколько раз больше, чем мы тебе обещали.

— А если не пойду?

— Тогда сам будешь свой должок взыскивать. Если мы тебе оставим того, с кого взыскать можно.

— И если найдёшь, с кого взыскать, — добавил я.

Валерий Соколов, по кличке «Соколик»

Город Москва. Улица Арбат, кафе «Прага»

Пятница, 27 февраля

13 часов 38 минут

Убедили меня мои новые дружки-приятели. Убедили. Вот и докатился ты, Валерий Соколов до прямого пособничества и помощи самым настоящим бандитам. А ведь где-то дома лежал у тебя краповый берет, который ты хранил пуще глаза.

Да только где тот дом, в котором этот берет хранился? Чужой теперь этот дом, который был когда-то твоим. Нет у тебя больше дома. И нет у тебя прошлого. И будущего нет. Всё ты растерял и пропил. И стал ты пособником бандитов, хотя и пытаешься сам себя убедить, что это не так.

Купили тебя за обещание сытого будущего. Жизнь ты свою пожалел. А кому она нужна, жизнь твоя? Тебе самому. Кому ещё такое дерьмо может понадобиться?

За рупь с полтиной меня купили. Как оказалось, и цена мне имеется. И кликуху мне прицепили, как собаке репейник. И стоял теперь на проспекте Калинина Валерка Соколик рядышком с бандитом Слоном. И смотрели они оба через дорогу. Слон мне рассказывал как выглядит Зуб, что находится в зале. Всё что помнил. Любые детали могли пригодиться. В ресторане этом мне как-то пришлось разок побывать, а вот в кафе — ни разу.

Собственно говоря, всё уже было обговорено заранее. Как только я согласился, сразу предъявил твёрдое условие, что планы будем разрабатывать совместно, но командовать во время любых операций буду я сам. Впрочем, бандиты и не спорили. Они ребята тёртые. Понимали, что к чему. Тем более, что затеяли мы дело сумасшедшее, без чёткой организации и железной дисциплины, хотя бы в бою, нас как кур передушат. Тут двух мнений быть не могло.

Посидели мы, покумекали и решили, что надо попробовать самим выкуп получить. Тем более, что это я подсказал. Надо было как-то пацана сохранить. Вот я и двинул такую идею. Привёл мальчишку, поговорили с ним ласково, он, бедолага, даже не знал, что мать его погибла. Он даже подумать об этом не мог.

Когда его спросили, как относится к нему отец, мальчишка сразу всё понял и сказал, что отец его очень любит.

Его спросили, есть ли у отца деньги и кем он работает.

Мальчик подробно и даже с гордостью рассказал, что деньги у отца есть, он один из директоров крупнейшего банка. И что для него он никаких денег не пожалеет. Когда в прошлом году он, Славка, заболел, так себе заболел, не очень серьёзно, просто ослаб, несколько раз подряд гриппом болел, так отец его сразу же повёз в Америку проверяться и проходить всякие осмотры. На отца там доктора американские удивлялись.

Потом мальчик старательно записал своей рукой телефоны отца и номер его пейджера. И всё убеждал нас, что его папа богатый и заплатит за него столько, сколько мы попросим. Ну что же. Хорошо, если так. Тогда у него есть шансы остаться в живых. По крайней мере, пока не получим деньги. А потом…

А что потом? На фиг он им нужен, пацан этот? Засветиться и так засветились, судя по всему. Чего терять? Но это я так думаю, а что они думают, это тёмный лес. Бандит — он и есть бандит. Как бы там он не выделывался. И эти не лучше. Просто попали в ситуацию, в которой их подставили, так и пошли против своих. Но это всё вынужденно, это далеко ещё не гарантия того, что в этой игре они будут соблюдать порядочность. Мне надо ухо востро держать. Как только просвет наметится — они могут запросто меня по горлу чикнуть.

И чего там в этом кафе творится? Надо просто пойти и посмотреть что да как. Слон чего-то тормозит. Ладно, подождём, он тут ситуацию лучше моего знает. Ещё Суворов учил "поспешай не торопясь". Так и будем действовать. Мне спешить некуда, могу и подождать. Я прислонился к колонне крайнего дома, в котором размещалась какая-то почта и телеграф, что ли.

Солнышко было совсем уже весеннее. Тут, в центре, асфальт уже совсем сухой, только по проезжей части бежали вдоль бордюров ручейки.

Как-то там Славка? Жалко пацана. Страху натерпелся. Но он молодец. Держится хорошо. Боится, конечно. А кто не боится? Я тоже боюсь. Дурак не боится. Так дурак и погибает первым.

Я покосился на Слона. Он всматривался в противоположную сторону, забыв об окружающем. Я мог запросто уйти, и он бы наверняка не заметил. Но куда я пойду? Куда? Нет у меня дома и денег нет. И документы у Слона. А главное пацан там.

На плече у Слона висела спортивная сумка на ремне. В сумке лежало оружие. Это удивил всех Губа, который после заключения соглашения стал распаковывать свой багаж, где оказалась не только куча продуктов, но и целый арсенал. В том числе несколько гранат Ф-1 и помповое ружьё, оно теперь висело на плече у Слона под плащом. Я же ехал в Москву в его куртке, которая была мне великовата. До таких габаритов я не дорос, хотя был и не мелкий.

По приезду в город мы позвонили по телефонам, оставленным нам Славкой, дозвонились до его отца, он клятвенно заверил нас, что никто не подслушивает, поскольку мы попали на банковский телефон, который для прослушивания требовал особых санкций.

Разговаривал Слон, и весьма доходчиво объяснил, кто мы и чего нам хочется. Отец Славки, Денис Кораблёв, после смерти жены был сговорчив и спросил только о сумме. Слон запросил миллион долларов, и к его удивлению, отец Славки согласился сразу же, даже не стал торговаться, хотя бы попробовал, но он только попросил время для того, чтобы собрать нужную сумму. Он не случайно оказался в банке, всё уже было согласовано с его начальством, и деньги уже начали собирать, предполагая требование выкупа. Но это потребует целый день. Если мы не хотим взять в рублях. Мы не хотели. Договорились, что позвоним ему вечером, он продиктовал ещё два телефона, по которым никто нас не прослушает.

— Приятно работать с профессионалами, — подмигнул мне Слон.

А я и не спорил. Всю жизнь я не любил дилетантов.

Повеселев, мы отправились к кафе «Прага». Я выразил сомнение по поводу того, что Зуб нас там дожидается. На что Слон возразил мне в том плане, что Зуб в этом кафе днюет и ночует. У него здесь вроде как резиденция. Пыль пускает. Вот, мол, какой он крутой. Вор в законе ни от кого не скрывается, сидит в самом центре Москвы, пьёт, ест и на всех положил.

Ладно, посмотрим, какой он смелый. Хреново только, что выяснять это придётся мне. Это, конечно, не вызывало во мне восторга, но если бы пошёл кто-то из моих подельщиков, он имел шансы и не дойти до столика Зуба.

Мои размышления прервал Слон.

— Давай, пошёл, — толкнул он меня.

Я едва не перелетел на другую сторону через широкий проспект.

— Ты бы уж взял, да просто перекинул меня, — проворчал я.

— Ладно, — отмахнулся не склонный к шуткам Слон. — Бери вот сумку, и вали. Да поскорее. Ушли двое из охраны Зуба, всё тебе полегче. Только помни, что там, в кафе, шпаны всякой кроме них хватает. Там "дети Арбата" крутятся, рэкет, ну и прочие, кто Арбат пасёт. Усёк? Давай, удачи тебе.

Я взял сумку, перекинул через плечо, что в ней, я не спрашивал, сам снаряжал весь арсенал, я это никогда никому не доверяю. Не прощаясь, я повернулся и побежал к переходу, чувствуя на своей спине взгляд Слона.

Он должен был встречать меня недалеко от кафе, на Арбате, чтобы помочь оторваться, если будут проблемы.

А можно подумать их не будет! Ха!

По дороге я выпотрошил сумку, распихав по карманам содержимое. Саму сумку положил сверху на урну, предварительно открыв нараспашку, чтобы не пугать москвичей бомбой.

При входе в кафе меня остановил вахтёр.

— Мне к Зубу надо, отец, — доверительно улыбнулся я.

Пожилой вахтёр посмотрел на меня, как мне показалось, с сожалением, но отодвинулся и пропустил, ничего больше не спрашивая.

Я вошёл, помахал отрицательно вставшему из-за стойки гардеробщику.

— Я, отец, раздеваться не буду.

— Но как же так? — возмутился тот, даже обиделся, что ему не дали исполнить служебные обязанности, и не одарили чаевыми.

— Извини, отец, — ещё раз попросил я прощения. — Не могу я оставить чужую куртку незнакомому мне человеку. Понимаешь?

И пока он соображал, осмысливая сказанное мною, я проскользнул в зал и огляделся.

Зуба я вычислил сразу. Он сидел за столиком, вопреки привычке, как описал Слон, не один. Рядом с ним сидел какой-то лоб, и сосредоточенно слушал, а Зуб упоённо отчитывал его за что-то. Он ловил от этого кайф.

Вообще — то, чисто внешне он походил больше на попугая, чем на уголовника. При том не просто попугая, а на попугая из мультика, напыщенного и нелепо яркого. На нём был малиновый пиджак, под ним кремовая сорочка, галстук, пёстрый как политическая карта мира, висел на спинке стула. В вороте расстёгнутой сорочки голубела полосами не очень чистая тельняшка.

Со вкусом у Зуба были ярко выраженные проблемы. Его эстетическим воспитанием занимались мало и плохо. Об этом свидетельствовали массивные перстни на татуированных пальцах. Словом, коктейль — тот ещё.

Охрана его сидела за столиком слева от него, чуть сзади. Сидели до безобразия неграмотно, чем я и поспешил воспользоваться, подойдя к столику Зуба, и сев на пустой стул, отгородившись от охраны самим Зубом, он был у меня теперь вместо щита, поскольку находился на линии огня Тут же за его спиной выросла голова, кто-то из его охраны смотрел что за хрен втюрился за столик к его шефу.

Я изобразил на своём лице улыбку и сделал охраннику ручкой, мол всё в порядке. Судя по тому, что он сел обратно, получилось вполне искренне. Сыграло ещё роль и то, что охреневший от неожиданности Зуб сам не позвал охрану. На такую нахалку покупались и не такие матёрые волки. А этот, наверное, зажирел, потерял квалификацию. Чувствовал себя спокойно за чужими спинами.

— У вас тут свободно, мужики? — спросил я Зуба, излучая добрую улыбку.

Зуб не ответил мне тем же. Злой он был человек, нехороший.

— Вали отсюда, фраер, пока своими ногами ещё можешь это сделать, процедил он, косясь на собеседника, желая видеть, какое впечатление это произвело на него.

Я тоже посмотрел внимательнее на этого хмыря. Было на что. Тупее этой рожи был разве что стол, за которым он сидел. Башка его была выбрита до синевы, скулы широкие и плоские, а по всей морде размазан нос. У меня сразу же пропал аппетит, хотя угощать меня ещё и не начали.

— Слушай, пшёл вон отсюда, — сказал я негромко этой харе. — Ты что не слышал, что тебе хозяин жизни говорит?

Мужик совсем охренел, не понимая, что и кто ему говорит, и на всякий случай встал, собираясь уйти, вертя в руках сигарету, не находя, куда её ткнуть.

Я решил оказать гуманитарную помощь, взял у него эту самую сигарету и к его неописуемому ужасу, сунул эту сигарету в бокал, стоявший напротив Зуба.

— Ты что, падла? — начал медленно вставать Зуб, наливаясь чёрной кровью.

— Ты так не волнуйся, может апоплексический удар случиться, сочувственно посоветовал я ему. — Знаешь, что с тобой будет?

Зуб застыл, не понимая, чего я хочу.

А я не спешил вносить ясность, продолжая валять дурака.

— Ты будешь лежать возле стола, вывалив язык, а под тобой будет расплываться большая смрадная лужа, поскольку во время апоплексического удара происходит резкое недержание мочи и освобождение содержимого мочевого пузыря, в который ты сегодня перекачал массу жидкости…

— Фантомас, выброси отсюда эту падаль, — прошипел Зуб, показывая пальцем на меня своему соседу по столу.

Более точной кликухи я в жизни не видел. Ну прямо точно в адрес!

— Ты погоди, не горячись, — остановил я Зуба, который собирался позвать охрану. — Ты посмотри сюда лучше.

И я вытащил руку, с зажатой в кулаке гранатой, из кармана куртки и протянул над столом.

— Видал? — тихо спросил я его.

Он сразу сел и послушно кивнул.

— А ты? — повернулся я к Фантомасу.

Он оказался трусливее своего прототипа. Из носа у него уже потекло, кое откуда ещё, наверняка, тоже. Он покивал головой так же молча, как и Зуб.

— Ну, тогда вали отсюда, — посоветовал я ему, что он и сделал молниеносно.

Ну что же, по крайней мере, я обзавёлся способом мгновенного и безоговорочного выполнения всех своих просьб, надо будет учесть на будущее.

— Ну чего ты ёрзаешь? Не вздумай своим ребятам команду отдать. Смотри, что я сделаю для твоего спокойствия.

Я сорвал с гранаты кольцо и засунул Зубу в кармашек рубашки.

— Ну вот, теперь не дыши на меня, не то разожму руку ииии… Знаешь что будет?

Зуб сидел с глазами, которые формой напоминали не квадрат даже, а октаэдр. Он только и сумел, что помотать головой.

— Бабах будет, — пришлось пояснить ему. — И очень сильный бабах. Понял?

Он опять покивал головой. Потом пожевал губами и прошипел, так, словно его кто-то держал за горло.

— Чего тебе надо? Ты кто? Киллер, да? Кто тебе платит? Я больше заплачу.

Я усмехнулся. Как я и предполагал, он был трусом, как все блатные. С глазу на глаз со смертью, без понтов и без зрителей, он был ничто. Он проиграл сходу.

Я поманил его пальцем, и он с опаской наклонился ко мне.

— Быстро колись, падла, кто заказал женщину?

— Какую женщину? — не сразу понял он омертвевшими от испуга мозгами своими.

— Сам знаешь какую, — оборвал я его. — Кораблёву.

— А, это с Ярославского шоссе которая! — вспомнил он. — Так это ты пацана забрал и папаше его звонил насчёт выкупа? И откуда ты такой взялся выискался? Ты что, законов не знаешь?

Вот когда он сказал насчёт папаши, я прямо припух. Едва язык не проглотил. Неужели это он сам заказал убийство своей жены и сына? Что же это за урод такой?

— Ты говори, пока я спрашиваю, — резко ответил я. — Мне с тобой, сука, говорить не о чем. Понял? Так что отвечай, а законы твои паршивые можешь себе кое — куда засунуть.

— Что-то я тебя не понимаю, — процедил, приходя в себя, Зуб. — Замашки у тебя бандитские, а говоришь не по-нашему, как мент.

— Я что — непонятно излагаю? — разозлился я.

Пришлось перевернуть кулак с гранатой ладонью вниз, над столом, и сделать вид, что разжимаю. Поток слов у разговорчивого Зуба мгновенно иссяк. Он съёжился, заёрзал по стулу, и опасливо косясь на соседний столик, отчаянно засигналил своим охранникам, чтобы они сидели и не рыпались.

— Вот, вот, оберегай меня, — похвалил я его. — Хороший мальчик. Так кто делал заказ?

— Я не знаю, — нехотя выдавил из себя Зуб.

Я покачал головой. Такого просто не могло быть. Кто же примет заказ от невидимки? Но Зуб попытался объяснить.

— Понимаешь, дело, конечно, тухлое, ты не поверишь, но звонили по телефону. Голос, конечно, не свой, сильно изменённый. Передали приветы и гарантии от железных людей. Такие приветы просто так не получишь. Сказали, что дело щепетильное, что заказчика не должны видеть. Я отказался сразу, но предложили такие бабки, что я согласился играть в тёмную.

— А как же деньги передали тебе?

— Деньги передали вечером, возле моего подъезда.

— И ты взял и не увидел кто тебе эти деньги дал? Ну хотя бы кто мужчина, женщина, какой рост?

— Да не видел я никого! — неожиданно обозлился Зуб. — Меня спросили согласен ли я, когда я согласился и потребовал аванс, мне сказали, чтобы я послал человека выйти в подъезд, в моём почтовом ящике лежат деньги.

— Ну и что?

— А что — что? Спустился один из моих мальчиков и принёс бабки.

— И ты согласился?

— За такие бабки кто хочешь согласился бы.

— Конечно, особенно, если самому в этом не надо участвовать. И адрес, и прочее сразу не сказали?

— Не сказали. Сказали, что позвонят накануне.

Он очень нервничал, и всё время быстро — быстро облизывал губы.

— Послушай, как тебя? — он выдержал паузу, но я не торопился ему представиться. — Послушай, давай договоримся, а? Я тебе денег дам — сколько надо. Ну? Соглашайся. Зачем тебе вязаться в такие дела, в которых ты не смыслишь? Ты же наверняка не из братков. Я сразу вижу кто и откуда. Тебя наняли Слон и Блин, да? Так ты слушай сюда, что я тебе скажу. Всё, что они обещали тебе — туфта, понял? Они оба — покойники. Ни хрена выкуп вы не получите. Зря они губы раскатали и тебя впутали. Соглашайся, пока не поздно. Для тебя место найдётся. И деньгами не обидим.

Я сделал вид, что тяжело задумался. На самом же деле я считал варианты. Пожалуй, он не скажет на интересующие нас темы больше, чем сказал.

— Как ты должен получить остальное?

— Ты послушай, — горячо шептал Зуб, брызгая слюной. — Пацана велено не возвращать. Обещали доплатить. Деньги будут как только пацана не будет.

— И кто же должен убить пацана?

— Нам скажут где и когда вы будете передавать его и мы должны будем убить всех, кто приедет за деньгами, и пацана, и тех, кто привезёт деньги. Свидетелей быть не должно.

— Хорошие хозяева у моих новых друзей, — присвистнул я. — Нет, братан, пожалуй, не пойду я к тебе на работу. Ненадёжный ты работодатель.

— Брось, — подмигнул он мне. — Ты же не бросишь тут гранату. Блефуешь, да? Ты же сам погибнешь.

Я под столом опустил руку с гранатой ему на колени.

— Хочешь, разожму? — спросил я его. — Ты только головой кивни, и увидишь как твои причиндалы с люстры свисают. Если, конечно, увидишь. Ну что же ты? Кивни.

Зуб побледнел, покрылся весь потом и помотал головой.

— Ты что — псих? — спросил он, когда я снял руку и положил опять её на стол.

— Что-то вроде этого, — не стал я спорить. — Ты скажи лучше, сколько ты мне дашь денег прямо сейчас, чтобы я не сидел с тобой, а поскорее ушёл отсюда.

— Можно я своих ребят позову?

— Только одного.

Зуб поманил пальцем приглядывавшихся к нам охранников, показав в воздухе один палец.

К нему тут же подошёл один из бугаёв. Зуб что-то пошептал ему, у того сделались круглые глаза, но он поспешил к своим, правда, постоянно оглядываясь на наш столик. Там он быстро пошептался, его собутыльники вывернули карманы, откуда-то из-под стола извлекли портфель. С этим портфелем бугай прошёл по некоторым посетителям, которых облегчил на энные суммы.

Вскоре он вернулся, поставив портфель возле Зуба и что-то быстро шепнув ему. Зуб кивнул головой, достал бумажник, вытащил оттуда толстую пачку денег в рублях и валюте крупными бумажками, посчитал, положил в портфель и сказал, вопросительно глядя на меня:

— Прямо сейчас могу дать тебе четыреста двадцать пять тысяч долларов и семьдесят миллионов рублями. Старыми, естественно. Если подождёшь, можно заказать бабки — привезут ровно столько — сколько твоя душа пожелает.

— Ну уж нет, — отказался я. — Давай то, что есть.

Зуб подвинул мне портфель. Я оглядел зал. Там было удивительно тихо. И все смотрели на нас. Я поприветствовал зрителей, сделав им ручкой, и предложил то же самое проделать Зубу, но он постеснялся. Нервничал.

Я взял портфель, прикинул его на вес, и сказал Зубу, кивая на выход. Пойдём, проводишь меня до дверей.

Зуб кивнул и медленно встал. Я притянул его к себе за рукав, портфель зажал подмышкой, взял его за локоть и повёл к дверям, сжимая в руке гранату. У выхода никого не было, я имею в виду внутри. Швейцара и гардеробщика как ветром сдуло.

Пятясь, я направился к двери, и посмотрел в зал, откуда уже вошли в маленькое фойе охранники Зуба, опасливо глядя на меня и держась за карманы.

Они медленно подходили, а я так же медленно отступал, загораживаясь Зубом. Так спиной я и открыл двери, придерживая их. Мне удалось втащить Зуба за собой. Я примерился. Пора.

— Ну, прощай, братан, — сказал я Зубу, глядя в его блудливые глаза.

Он сделал было шаг назад, но я перехватил его, повернул силой его руку ладонью вверх и вложил в неё гранату.

— Держи крепко, — шепнул я ему почти что в ухо.

Зуб сжал свой кулак второй рукой. Челюсть у него буквально плясала. Руки тряслись. Я повернул его спиной к себе и сильно ударил дверями, так что он полетел прямо на пол, под ноги своим охранникам, я ещё увидел, как покатилась по полу, дребезжа и лязгая, граната, которую он так и не удержал в руках, как тянулся к ней искрививший в крике рот, Зуб и ещё десятки рук, а потом я отскочил за угол и пригнулся, зажав ладонями уши.

В тот же миг внутри кафе рвануло, тяжёлую дверь вынесло на улицу, тяжело поползла витрина толстенного стекла, рассыпаясь большими кусками на части. Из кафе раздались вопли и крики, стали выскакивать перепуганные люди, а навстречу им мчались московские зеваки в огромном количестве. Со стороны метро, и с Арбата, и с проспекта Калинина.

Мне не стоило особого труда уйти на Арбат и оттуда переулками к бульвару Гоголя, где уже ждал меня Слон.

— Что это там грохнуло? — спросил он.

— Это Зуб обожрался, и так сильно испортил воздух, что его самого разорвало на мелкие кусочки.

— Ты что — гранату кинул? — вылупился на меня Слон.

— Нет, это я кулаком по столу стукнул, чтобы он меня слушался. Да пойдём скорее, потом расскажу.

Мы пошли вдоль Гоголевского бульвара, и немного пройдя прямо, нырнули направо, погрузившись в бесчисленные переулки между Арбатом и Пречистенкой. Там, изрядно поплутав, мы пристроились на какой-то лавочке в старом и тихом дворике, где в самом центре возвышалось уже забытое сооружение под названием «клумба».

Мы сидели на скамейке, подложив под задницу перчатки, и просто смотрели на этот тихий дворик.

— Вот же живут люди, — завистливо вздохнул Слон, разглядывая клумбу.

— А тебе кто не даёт так жить?

— Ладно, тебя не спросили, давай, рассказывай, что там случилось. Мы же договаривались, что всё будет очень тихо, без шухера. Так в чём дело?

— Пришлось выполнить работу службы безопасности, пока нас не убрали лихие "санитары каменных джунглей".

И я рассказал ему всё, что узнал от Зуба. И про заказ, и про то, что нас самих всех заказали.

А когда я показал портфель с деньгами, Слон рассмеялся и хлопнул меня по колену.

— Если ты не хочешь, чтобы я дальше двигался на своих ногах, можешь хлопнуть меня по второй коленке, — разрешил я.

— Да я не хотел сильно, — оправдывался Слон. — Ну ты даёшь, Соколик!

Но кто всё же делал заказ? Неужели отец пацана? Зачем? Ну, жену это я ещё могу как-то понять. А пацан чем ему помешал? Ну, по пьяни и не такие дела делают, но чтобы вполне обеспеченный человек, сотрудник банка, с хорошим положением, чтобы жену и сына… Нет, что-то не сходится.

— Но Зуб мне сразу сказал, что он знает о моём звонке отцу по поводу выкупа.

— Нет, Соколик, ты у нас голова, ты и думай, но только что-то тут не так. Грязное это дело.

— Как же мы доберёмся до заказчика, если это не отец мальчишки? Ты сам подумай — Зуб убит, да и не знал он ничего больше того, что мне рассказал. Какие ещё могут быть ниточки? Заказчика он сам не видел, не врёт.

— Хорошо, Соколик, но вас же учили там первичному дознанию, расследованию, хотя бы азам.

— Меня много чему учили, да не всем пришлось в жизни и по службе пользоваться. Хотя, давай попробуем. Давай отбросим в сторону всё, что неизвестно, и оставим то, что известно. Всё остальное заведёт нас в область вариантности и предположений, а сценариев в этом случае можно написать столько, что Голливуд фильмы по ним снимать не успеет.

— А что нам известно?

— Вот именно — что? Давай подытожим. Правда, она как изюм в булке. Булка большая, а изюма мало. И если хочешь достать его — имей терпение выковыривать. Во первых, тот кто заказывал — имеет определённые связи и знакомства в преступной среде. Или просто очень и очень хорошо знает эту среду.

— С чего ты это взял? — усомнился Слон.

— Мало того, — не обращая внимания продолжил я, — он имеет доступ к оперативной информации. Иначе откуда заказчик мог не только выйти на такого авторитета, как Зуб, но и узнать, где его логово? Этого, как мне кажется, даже ты не знал, а заказчик не только телефон знал, но и квартиру, он же деньги в почтовый ящик положил.

— А ведь абсолютно верно. Зуб очень осторожный. Про него говорили, что у него в Москве пять, или шесть квартир в разных концах города.

И что он их постоянно меняет. Никогда не ночует на одном месте два раза подряд.

— Вот видишь, значит, заказчик вхож или в ментовские круги, или в воровскую команду. Или у него и там и там надёжные информаторы. И это тем более настораживает. Нам крайне желательно при таких раскладах найти этого заказчика, пока он сам не отыскал.

— А собственно, на хрена он нам нужен? Нам бы только выкуп с папаши получить и свалить как можно быстрее и дальше.

— Вот в том-то и дело, что если у него есть такие мощные и крепкие связи в этих кругах, да ещё не исключена возможность того, что заказчик вас знает, то он может крепко сесть нам на хвост. Тем более, мы никогда не будем знать откуда и от кого ждать удара. А заказчик — человек серьёзный. И очень жадный, очень. Вот это мы пока про него знаем точно.

— С чего ты это вычислил?

— Очень просто. Он выкраивает деньги, заказывая не убийство, а похищение, а потом щедро платит за то, чтобы нас всех заманили в засаду и порешили.

— Ну и что?

— Как это ну и что? Значит, деньги у него были. И убил женщину скорее всего сам заказчик.

— А зачем же тогда ему это похищение?

— Возможно, он похоронил один труп под целой горой трупов. Это похоже на то, что он знал и тех, кому заказано нападение, и тех, кто охранял жертву.

— То есть…

— То и есть. Он, скорее всего, хладнокровно рассчитал всё заранее. Он предугадал перестрелку, а для этого надо было очень хорошо знать и вас, и охрану. То есть, точно знать, кто и как поведёт себя в такой экстремальной ситуации. Он не имел права ошибаться. Просчитано всё профессионально, как по нотам. И ещё. Заказчик выдал Зубу гарантии, это значит, что он назвал имена настолько бесспорных для него авторитетов, что Зуб поверил заказчику заочно. И поверил безоговорочно. Значит, заказчик действительно имел эти гарантии. Иначе он не смог бы убедить Зуба.

— Так ты считаешь, что женщину убил сам заказчик?

— Скорее всего так. Иначе зачем ему нанимать нас, а потом ещё кого-то, сажать в засаду. Нет, скорее всего сам. Киллера так не наймёшь. И я очень сомневаюсь, что это был отец мальчика, хотя всё показывает на него. Но пацан прямо влюблён в отца. А дети не могут так обманываться.

— Ну, знаешь!

— Знаю, знаю. А сейчас давай возвращаться, там ещё все вместе посоветуемся. Тут есть о чём подумать. И отцу мальчишки надо только вечером звонить. Так что поехали отсюда, нечего в центре Москвы болтаться.

Мы спустились переулками до метро "Парк культуры", поехали на станцию «Комсомольская», сели в электричку и отправились в Мытищи, где нас ждали Блин, Губа и мальчишка, отец которого, вполне возможно, заказал убийство собственного сына.

Михаил Капранов, заместитель начальника охранного бюро «Щит»,

подполковник в отставке

Москва, улица Арбат. Площадь возле кафе «Прага»

Пятница, 27 февраля

13 часов 55 минут

Потихоньку выпускают из кафе посетителей. Вернее, теперь уже свидетелей. Скоро ли мой человек выйдет? Терпение, терпение. Лишь бы цел был. Там внутри такое творится! Я заглянул в окно. Ничего себе там рвануло. Такую дверь на улицу вынесло как пушинку. Интересно, что же там произошло? Не война ли очередная началась между бандами? Может, это всё одной цепи звенья — выстрелы на Ярославском шоссе, теперь взрыв в самом центре Москвы. Широко гулять изволят господа бандиты. Совсем страха не стало у сволочей. Ничего и никого не боятся. А чего им в наши дни, в самом деле, боятся? Не те времена. Сядут — тут же выходят. Набегает свора адвокатов, в ход идут угрозы, подкуп, свидетели исчезают.

Говорят, кто-то там, в самом кафе, гранату кинул. При такой убойной силе только сумасшедший мог это сделать. Наверное, всё же заряд был заложен.

И вообще, пускай этим занимаются те, кому по штату положено. Вон их сколько понаехало. А мне нужен всего один человечек и надо было бы чуть пораньше подъехать. Эх, знал бы где упасть, соломки подстелил бы.

Может быть, есть смысл пойти на Арбат, там где-нибудь по кафешкам отловить кого-то из тех, кто мне нужен? Они там постоянно тусуются. Только эти крысы сейчас наверняка по углам попрятались. За шкуры свои трясутся. Ничего. Я их из под земли достану. У меня терпения и упрямства хватит.

Вот только одет я не по сезону. Отвык на улицах дежурить, заелся совсем подполковник Капранов, службу забыл. И всего-то четыре года в отставке, а вот поди ты. Теряю квалификацию. Брюхо наел так, что ботинки без одышки завязать не могу. И на улицу выскочил в лёгких ботиночках, без бельишка нижнего тёплого.

Странно, что вовсе без штанов не вылетел. Я сначала подумал, что дурацкий розыгрыш, когда утром позвонили. Сестре, наверное, уже сказали. Как только я ей в глаза смотреть буду? Обещал ей лично присмотреть за племянником, обещал подальше от опасностей держать. Лиза мне этого никогда не простит. Кто же знал! Это не «Альфа», а простое охранное отделение. Вроде как ночные сторожа. Клялся и божился, что сам присмотрю за Васькой.

Присмотрел. Как вспомню, как лежал он на ступеньках крыльца, вниз лицом, с пистолетом в руке, сердце кровью обливается. Эх, Васька, Васька. Но я теперь этих подонков должен сам достать, своими руками, даже если бы они в аду спрятались.

Какие твари! Какие сволочи! Столько людей положили из-за денег. Неужели совсем человеческая жизнь обесценилась? Были и раньше ублюдки. Но разве было такое? Похищение детей — это такая редкость была. А теперь? Ну и сколько они получат за мальчика?

Да сколько бы ни получили, неужели стоит это стольких жертв? И мать мальчишки, молодую женщину, красавицу, не пожалели. Что-то там не так, какое-то вроде как чумовое нападение. Такое ощущение, что почти от балды нападали. Так, словно сидели-сидели мужики в машине, а потом один другому предложил, пойдём, мол, постреляем в кого попало.

Действительно странно. Словно с листа всё происходило. Обычно такие нападения готовятся заранее, при этом весьма тщательно, а тут не похоже как-то на это. С одной стороны — столько шума, пальбы. А с другой стороны положили такую охрану! И ещё двух милиционеров в переезде. И ушли грамотно. Нагло, но технически сильно ушли. Дилетанты так не ушли бы. Нет, тут концы искать надо среди «измайловских», там в последнее время такими делишками балуются. Я не даром оперативки просматриваю по старой памяти. В нашем деле без информации никак нельзя. Нужно быть в курсе. Нашу службу охранную не зря называют во многих респектабельных учреждениях службой стабилизации. А чтобы успевать стабилизировать, нужно уметь упреждать, нужно знать возможные источники угрозы.

Странно всё это. Впервые возле таких престижных домов такое дерзкое нападение. Знают, что полно охраны, и телохранители, и прочее. Если и нападают, то стараются подальше от дома. В моё время подобное раз в несколько лет случалось, а то и реже, а тут день только начался, а уже перестрелка и взрыв. Уже убитые и раненые. Прямо и вправду как на войне.

Здорово там рвануло. Наверное, опять разборки. Смотри-ка ты, четвёртую «скорую» отправляют. И ещё две реанимации стоят, ждут пока вынесут тяжёлых, видно, пока даже не могут кого-то с места взять, на месте помощь оказывают, настолько серьёзно.

Вот и посетителей стали выпускать. Подъехало несколько милицейских машин, опрос пошёл веселее, помощь подошла: следователи, оперативники. Работка у них! Приходилось этим заниматься. Голова после такой работы неделю болит. Столько народа и всех нужно опросить, да не по одному, а по несколько раз. По несколько потому, что в быстротечной ситуации трудно всё вспомнить сразу, люди находятся в шоковом состоянии. Надо высвобождать их память от хаоса эмоций.

Стоп, стоп, вынесли носилки, почти бегом, с капельницей в руках санитар рядом бежит, прямо в реанимационную машину.

Зевак-то, зевак, оцепление едва сдерживает. Ещё бы! Самый центр Москвы. Уже и телевизионщики понаехали, надо подальше держаться, там у меня могут знакомые оказаться, а мне ни к чему светиться, поскольку я тут как говорится, с неофициальным визитом. А вот, похоже, начали выпускать свидетелей. Надо подтянуться поближе. Задубел я совсем, старый стал, наверное, смешно смотреть со стороны, как я, туша килограмм на сто двадцать, трясу животом, сбегая мелкой рысью в переход.

Уфффф… Всё. Стоп, надо занять себе местечко на другой стороне улицы, понаблюдать за кафе. И народ не мешает, если выбраться срочно надо будет, и видно всё хорошо. Что-то мне подсказывает, что есть невидимая сразу связь между стрельбой на Ярославском шоссе и взрывом в кафе «Прага».

Прямо под ложечкой захолонуло. Это у меня и раньше бывало. Найдёт что-то и понимаю, как должно быть, а почему — не знаю. И ведь почти всегда угадывал, только объяснить никогда не мог, как это мне удаётся. Вот это вот, наверное, и есть интуиция. И откуда она у меня? Может, от бабки моей, которая заговорами лечила?

Холодно-то как! Вот уж взаправду февраль — ветродуй! Сколько лет в Москве живу, а никак не привыкну. Всё мёрзну. Вот что значит — родиться в тёплых краях.

А вот и мой клиент появился! Не зря, значит, я тут выкаблучивал, насморк зарабатывал. Теперь вперёд.

И пошёл я вперёд, вцепившись взглядом за спину мордастого парня в кожаной куртке и тренировочных штанах. И что за идиотская мода? Денег у них, что ли, на брюки нет? Тело моё, такое только что громоздкое и неуклюжее, стало вдруг как-то сразу гибким и лёгким. Вот что значит закалка! С гордостью подумал я про себя, проникая сквозь толпу. И тут же врезался в вёрткого парня, который так же, как и я, на всех парах летел сквозь ту же толпу, только во встречном мне направлении.

Комплекция парня к таким столкновениям никак не была предрасположена. И в результате он разлетелся на мелкие составные части. А именно: очки его полетели вниз, а сам он — назад, на спины зевак, за что и был ими обласкан. Но самая главная его составная часть сорвалась с плеча и, кувыркаясь, летела на асфальт. Я машинально успел подхватить возле самого асфальта мостовой, даже пальцы оцарапав, дорогую профессиональную видеокамеру.

И тут же пожалел об этом. Нашарив очки, и тряся в воздухе отдавленной в этих поисках рукой, ко мне подошёл видеооператор НТВ, которого я в упор не хотел видеть, но как все телевизионщики, он на это внимания не обращал ни грамма. Ему отношение других к собственной персоне было до фени. Впрочем, другие его интересовали только и исключительно как материал для репортажа. К тому же, я никак не мог вспомнить, как его зовут.

Это тоже было профессиональной чертой. Когда приходится держать в голове огромное количество информации о всяких людях, память абсолютно не удерживает ненужные сведения. К таковым я всегда относил всех мастеров прессы. Не знаю, возможно, кому-то когда-то они и оказывали помощь, но лично я считал их едва ли не своими личными врагами. Особенно, если учесть их постоянный интерес к тому, что не подлежит огласке, к личной жизни, умение все полученные сведения вывернуть наизнанку так, что только за голову держись, да ещё плюс их умение вечно появляться в самых неподходящих местах и в самое неподходящее время.

Я понадеялся, что он меня не узнает, попробовал сунуть ему в руки камеру, отворачивая лицо в сторону и скорчив гримасу, которая должна была изменить мою внешность.

Чёрта с два! У этих ищеек нюх на всё, что пахнет жареным. И память у него в порядке, судя по тому, с каким интересом он разглядывает мои мимические упражнения. Он стоял и понимающе ухмылялся, не спеша забирать свою камеру.

— У вас что-то с лицом происходит, — ласково промурлыкал оператор. Хотите, дам зеркальце?

Всем своим видом этот подлец изображал участие. А тем временем спина, облитая кожей, уходила в сторону метро «Арбатская».

Я пробормотал в ответ нечто неопределённое, стараясь при этом говорить так, чтобы он не понял истинного значения слов, и попытался ещё раз всучить ему камеру.

Но этот мелкий мерзавец даже ухом не повёл. Он демонстративно спрятал руки за спину и спросил, наклоняясь ко мне:

— Товарищ подполковник, вы тут по этому делу? — он кивнул головой за спину, в сторону кафе. — Может, поможете информацией?

Помнит, гад. Ну, теперь всё. Не отвяжется. Оставалась последняя надежда. Я опять нарисовал лицо, изобразив на этот раз на нём неимоверную усталость.

— Слушай, что-то рука у меня затекла, — сказал я, глядя прямо в глаза за толстыми стёклами очков. — И я чувствую, что прямо сейчас могу уронить эту штуку, которую держу в руках.

Расчёт мой оправдался, он двумя руками испуганно ухватился за свою камеру, а я тут же стремительно стал уходить от него, отпихивая ворчавших зевак. Ему никак не удавалось настигнуть меня, хотя он очень старался. Камера задевала людей, а я нырнул специально в самую гущу.

Но я потерял дорогие в таких случаях секундочки, и широкая кожаная спина, которую я так долго и терпеливо поджидал, прыгая на холоде, уже нырнула в подземный переход к метро, в гущу людей, которые, не обращая внимания на происшедшее, жили своей жизнью. В основном тут сидели тесными рядами художники, чьё весёлое братство согнала с вольного Арбата мутная волна торгашей сувенирами. Вернее, даже не они сами, а те кто стоял у них за спиной. Улица Арбат — это своеобразный Клондайк продажи сувениров и другой валютной дребедени. И как любой другой прибыльный поток денег, особенно зелёного цвета, он надёжно и жёстко контролировался моими бывшими клиентами. А художники могли посидеть и в переходе.

Толпа валила навстречу так густо, что я застрял в ней и заметно отстал от интересующей меня спины. Когда я, запыхавшись, поднялся по лестнице на противоположную сторону, меня охватило мрачное предчувствие, что я упустил интересующий меня объект.

Но на этот раз интуиция со мной пошутила, всего лишь немного попугала меня за мою нерасторопность. Я с облегчением увидел «своего» парня, возле афиш кинотеатра «Художественный». Но в кино он явно не собирался, что можно было заключить методом дедукции по тому, что к афише он стоял спиной, а сам, вытянув короткую толстую шею, пытался что-то высмотреть на той стороне, откуда только что так торопливо ушлёпал.

Выглядел он, несмотря на свои внушительные габариты, совсем мальчишкой. Круглое лицо, румяные щёки, наивно голубые глаза, белёсые ресницы и совсем по — детски припухлые губы. Дополняла это благолепие трогательная родинка на правой щеке. Такому открытому лицу хочется улыбаться навстречу. Но мне этого почему-то совсем даже не хотелось. Наверное, потому что я точно знал, кому эта физиономия принадлежит.

А принадлежала она Хрюне. Как я помню, кличка эта тянется за ним следом от кудрявых времён его сопливого детства, и дана за вздёрнутый нос, и вправду напоминающий пятачок поросенка. Но детство его закончилось рано, и закончилось оно колонией для несовершеннолетних, куда он попал в четырнадцать лет за участие в грабеже, и нанесение тяжких телесных повреждений.

После этого он ещё четыре раза попадал в заключение. И к своим тридцати неполным годам имел уже лет пятнадцать сроков, из которых отсидел восемь или девять.

Я знал его как одного из приближённых знаменитого Сильвестра, после убийства которого он некоторое время скрывался, а потом оказался в подручных у не менее печально знаменитого Зуба, прославившегося пристрастием к заказным похищениям. Вот это его пристрастие и привело меня в эти места, в кафе «Прага» где часто просиживал этот самый Зуб.

— Здорово, Костя! — хлопнул я изо всех сил по плечу Хрюни.

— Ты что, мужик, в лоб захотел?! — подпрыгнул от боли и неожиданности Хрюня.

Он молнией метнулся глазами по сторонам, опытный волк, битый. Сначала обстановку вокруг себя оценил. Потом оценил меня, быстро и цепко осмотрев мою фигуру. Судя по его брезгливому выражению, он не проникся ко мне особым уважением. Я и сам себя не очень уважал после сегодняшнего, когда убедился, что относительно спокойная служба на сытых хлебах никак не пошла мне на пользу. И хотя ростом я был, пожалуй, повыше Хрюни, но явно имел лишние килограммы и животик, который предательски бросался в глаза. Я непроизвольно попытался его втянуть, но только вызвал этим подобие презрительной усмешки у Хрюни.

— Ты, отец, вали отсюда, пока я добрый, — посоветовал он мне. — И смотри под ноги, а то можно и по голове получить. Понял? Тоже мне, нашел Костю.

Он тут же потерял ко мне всяческий интерес, и продолжил высматривать что-то или кого-то на той стороне. Хотя было не совсем понятно, что он там пытается разглядеть, поскольку здание кафе и ресторана находилось как бы в ямке, ниже уровня зрения.

— Слышь, а чего там случилось? — подёргал я его за рукав.

— Да вали ты, мужик, отсюда! — замахнулся Хрюня. — Что надо, то и случилось. Интересно тебе — сходи посмотри. А если не отвалишь от меня схлопочешь по полной программе. Смотри, отец, я тебя предупредил…

— Я тебя понял, только давай отойдём в сторонку, мне с тобой потолковать надо. Дело есть.

Хрюня обернулся, прищурясь посмотрел на меня внимательнее, угрожающее сунул руку в карман, сделав себе при этом страшное лицо. Ага, так я тебя и испугался. Тоже мне, нашёл кого на понт брать, сыроежка блатная. Так я ему и объяснил.

— Ты меня на понт не бери. У тебя в кармане кроме носового платка быть ничего не может, а поскольку носовым платком ты вряд ли пользуешься, то держать в кармане ты можешь только собственный член, если он у тебя имеется, а всё прочее, что у тебя в кармане было, ты бросил где-то на полу в кафе. После взрыва, всех, кто не успел выскочить и удрать, шмонали, и тщательно. Так что ты рожу страшную не делай и руку из кармана вытащи, а то смотри, сожмёшь непроизвольно в кулак и расколешь свои орешки.

— Ты кто и чего тебе надо? — насторожённо и сухо спросил Хрюня, весь подобравшись.

В лице его не осталось ничего благодушного. Глуповато-добродушное выражение как ветром сдуло. Глаза превратились в узкие щелочки-амбразуры. А я наоборот, широко заулыбался. Мне стало вдруг вполне комфортно в немодном своём «многосезонном» пальто из толстого драпа и тупорылых, с побитыми носами, башмаках не по погоде. Я не торопился с пояснениями, давая время Хрюне подумать самому, заставить его нервничать.

— Может, ты алкаш? — заулыбался он. — Тогда на тебе на бутылку и вали отсюда, мешаешь. Или я тебе, чес слово, голову за спину заверну. Не хочу я шума, отец, понял? Вали отсюда, а?

И тут за моей спиной раздался голосок:

— Товарищ полковник, как же так?

В лице Хрюни что-то промелькнуло нехорошее, он весь подобрался и замахал руками на кого-то за моей спиной:

— Убери, гад, камеру! Выключи, сука! Ну, менты проклятые…

Он кинулся мимо меня с быстротой, которую в нём трудно было даже предполагать. Я немного отодвинулся, давая ему дорогу, раз он так торопится. Потом, слегка обернувшись, сильно подсёк ему сзади ноги.

Хрюня изобразил фигуру пловца, отважно ныряющего вперёд головой в бассейн с тумбочки. Я ему немного даже посочувствовал, потому что в тот бассейн, куда он нырял, забыли налить воды. Я не люблю вида расплющенных тел и луж растекающейся крови, поэтому отвернулся. И повернул голову только услышав глухой удар, известивший меня о свершившемся.

Я вздохнул, заранее сочувствуя тому дворнику, которому придётся это отскребать, но всё более менее обошлось. Не могу искренне сказать, что к моей великой радости. На пути отважного ныряльщика оказался несчастный любопытный оператор, принявший весь удар этой туши на своё тщедушное тельце, обломки которого и были погребены теперь под Хрюней.

Я огляделся, со злорадным удивлением обнаружил обломки дорогой, БЕТАКАМовской аппаратуры, валявшейся в стороне, подобрал осторожно очки с толстыми стёклами, удивившись, как можно снимать при таком зрении. Я бы на другую сторону улицы в таких окулярах без посторонней помощи не перешёл. Сам оператор, несмотря на то, что на него обрушилась такая махина, пришёл в себя быстрее, чем Хрюня. Тот ещё сидел на асфальте, вытирая платком разбитый и поцарапанный нос, и пытался осознать, что же с ним такое произошло на самом деле, внимательно осматривая асфальт, в поисках предмета, за который он зацепился.

Оператор тем временем, сидя на том же асфальте, слепо шарил руками вокруг себя. Я протянул ему очки, вложив их прямо в руку. Он поспешно нацепил их и тут же издал звериный вопль. Так, наверное, кричит медведица, потерявшая своего медвежонка. Даже Хрюня вздрогнул и на всякий случай отодвинулся от оператора подальше. А тот уже колдовал над обломками своей камеры, как маленькая девочка над трупиком любимого котёнка.

— Что вы наделали, товарищ подполковник! — от отчаяния он даже моё звание правильно назвал, не добавив ещё одну строку в ранжире и звезду на погон.

— Ты что же, мент поганый делаешь? — поднимался, осознавший обо что он зацепился, Хрюня.

Я подождал, пока он, встав на четвереньки, оторвет руки от асфальта для того, чтобы принять вертикальное положение.

И тут же, как только он сделал это, нанёс ему резкий удар тупым носком ботинка в челюсть. Он послушно потерял ещё не обретённое до конца равновесие, и рухнул обратно. Тут же подтянул локти под себя, собираясь мгновенным броском вскочить на ноги, но я перехватил его в воздухе, недаром когда-то играл неплохо в футбол, и слегка подкрутив, врезал ему по печени. На этот раз он лёг серьёзно. Лицом грянул прямо об асфальт. Если бы это было летом, он смог бы оставить подобие своего портрета в мягком, разогретом солнцем асфальте. Но поскольку был только самый конец зимы, асфальт оставил свой слепок на его портрете. Слегка попортив оригинал.

— Ну что, Хрюня? Рождённый ползать — летать не может? — почти ласково спросил я его. — Пойдёшь со мной? Будешь папочку слушаться? Или мы продолжим? Я готов. Только тебе неудобно будет, посмотри, люди собираются.

И действительно, возле нас уже останавливались любопытные.

— Граждане, расходитесь, — замахал я на них руками. — Это не посторонний мне человек, это сынок мой. Я его тут повоспитывал малость, а то он совсем от рук отбился. Проходите, проходите. Сынок это мой.

— Чего же это твой сынок такого сотворил, что ты его так волтузишь?! воинственно востребовала от меня отчёта толстая тётка.

— Грубит, сукин сын, — доверительно поделился я с тёткой. — Грубит. И кому грубит? Отцу родному!

И я, расчувствовавшись, ещё раз пнул под рёбра Хрюню. Народ, недоумённо качая головами, расходился, ворча и возмущаясь на темы о безумных и диких временах и о падении нравов.

— Ну, вставай, сынуля, — протянул я ему руку.

Хрюня потянулся к руке, но я в последний момент убрал её, много чести будет, размечтался, и он, опять потеряв равновесие, шлёпнул ладонями по асфальту. Правда, на этот раз тут же встал, злобно осматриваясь и не зная, на что решиться. Судя по всему — в драку лезть он теперь так опрометчиво не стремился.

Конечно, непосвящённому, человеку со стороны это действо могло показаться полным и бессмысленным идиотизмом и ненужной демонстрацией силы. Но на самом деле всё было психологически выверено, направлено прежде всего на атаку психики Хрюни. Как существо умное своим, изощрённым умом преступника, он должен был оказаться в совершенно непривычной и неприемлемой для него роли жертвы. Это унизило его, сбило с толку, внесло разброд в мысли и действия. На время он потерял контроль над собой. Он потерял своё превосходство в грубой животной силе. И рядом с ним не было его дружков, а в руках не было оружия.

Поэтому не только не понимал, что от него хотят, но и не мог выбрать адекватного поведения.

Я взял его за кисть руки и толкнул плечом вперёд.

— Пошли, Хрюня, пошли.

— Ты откуда меня знаешь? — ещё больше удивился он.

— Пойдём, после расскажу. Могу заранее сказать, что тебе это не понравится, но что поделаешь? Лекарство всегда горькое. Ну?! Вперёд!

Я ещё раз толкнул его плечом, и он покорно пошёл. А следом за нами пошёл оператор, собравший останки своей камеры в фирменную сумку. Лицо у него было тоже в ссадинах, одежда выпачкана в февральской луже. Точно такой же вид имел и Хрюня. Мы напоминали группу кинохроники, выходящую из окружения.

— Ты куда это намылился? — строго спросил я оператора. — У нас с сыном сугубо конфиденциальная беседа, и ты можешь помешать воспитательному процессу.

— Товарищ полковник… — начал он.

— Ты уж, дружок, называй меня просто — товарищ маршал, — посоветовал я.

— Товарищ подполковник, — заканючил оператор, — я же камеру угробил, вы хотя бы позвоните вместе со мной моему начальству, или справку дайте, или я без работы останусь. Камера профессиональная, знаете сколько стоит?

— Догадываюсь, — вздохнул я. — А зачем ты лезешь, куда не просят? И откуда ты меня знаешь? Что-то я не помню твоего лица, а я до сих пор на память не жаловался.

Он замялся и ответил:

— Вы меня вряд ли могли запомнить, я вашего племянника знаю — Васю Скокова. Мы с ним когда-то учились в одной школе. Только он тогда был на два класса младше меня. Вы его спросите — он вам скажет. А я вас видел и снимал, когда вы в школе у нас выступали, вас тогда как раз Вася пригласил.

Мне пришлось перебить его.

— Нет больше Васи, сынок. Убили сегодня Васю.

— Как это — убили?

Этот молодой человек мне не поверил. Я и сам до конца не верил ещё в то, что произошло. Хотя перед глазами всё время стояла страшная картина сегодняшнего утра. И Васька, нелепо подвернувший ноги, лежащий в луже крови блондинистой своей шевелюрой. Племянника я не так чтобы очень хорошо знал. Да и с сестрой не очень тесно дружил. Не то, чтобы отношения были плохие, скорее, почти никаких отношений не осталось. И не в нас было дело, а в моей работе. Но я все силы приложу, чтобы найти тех, кто это сделал. Все силы и умение.

— Иди, сынок, — со вздохом попросил я оператора. — Извини, дела у меня.

Мне вдруг нестерпимо захотелось поговорить хотя бы о чём-нибудь с этим парнем, который учился с моим племянником в одной школе. Но у меня в руках был бандит Хрюня, которого надо было раскручивать, пока тёпленький.

Я огляделся и потащил почти даже не упирающегося верзилу за коммерческие киоски, сплошной стеной прилепившиеся сбоку к кинотеатру. С трудом просунул я его в узкую щель, проволок почти за шиворот поглубже и резко развернул лицом к себе. Он не успел даже слова сказать, как я врезал ему прямо в зубы, по припухлым его губам.

Хрюня дёрнулся, затравленно озираясь, чувствовалось, что в этом закутке он нервничает. Я же сгрёб его за ворот, рывком развернул, ударил лицом об стену, сильно, не жалея и не заботясь о последствиях, потом опять развернул к себе, а левой рукой жёстко и беспощадно ухватил за причинное место, и только он приоткрыл рот, как я вставил в него ствол пистолета.

Глаза его от ужаса расширились, на лице выступил обильный пот.

— Молись, гад, — с ненавистью прошипел я в это перекошенное от ужаса лицо…

Семён Кошкин, по прозвищу «Хрюня»

Москва, улица Арбат. Между стеной кинотеатра

"Художественный" и коммерческими киосками

Пятница, 27 февраля

14 часов 03 минуты

Да что это за день такой сумасшедший?! Прямо "день икс". Охренеть можно! В сумасшедшем доме, наверное, сегодня — день открытых дверей. Сперва какой-то псих припёрся в кафе, совершенно один, уселся за столик к самому Зубу, да так быстро, что никто ничего и не понял, пригрозил гранатой, Зуб велел не вмешиваться, мы и не вмешивались. Кто же думал, что так всё кончится? Сидел мужик, разговаривал с Зубом. Кто же мог подумать, что он, гад, получив бабки — гранату всё же махнёт?!

Всех, кто впереди стоял, осколками посекло, да ещё осколками мрамора от плитки на полу. Хорошо ещё, что я за спинами оказался, замешкался, когда остальные вслед за Зубом пошли. Ну и рвануло! Разлетелись мы все по залу, как бабочки. Меня прямо на столик чей-то уложило. Нет бы мне сразу рвать когти, как Митька Штопор сделал. Я же полез помогать, смотреть, что с Зубом. А там и смотреть не на что. Не знаю, что в гроб ему класть будут. Разве что ботинки… Чего уж там медики собирали по полу — не знаю, там впору было в совок заметать. И пока я, придурок гнутый, вокруг своих бегал, понаехали опера да менты, давай всех опрашивать да переписывать.

Я никак не ожидал, что они так быстро понаедут и в таких количествах. Забыл, что мы в самом центре. А мужик-то этот — отчаянный: в центре столицы такой тарарам устроить! Кто-то всерьёз на нас наехал. Теперь начнётся. Я-то помню, что после смерти Сильвестра творилось, как власть делили.

Что же это за хрен такой на меня налетел? Очкарик, который с камерой, полковником его называет, а на мента вроде не похож, хотя здоров мужик, такие чаще в спецназе служат. По внешнему виду — отставник. Надо ему предложить отступного, не иначе как нанял кто-то его за бесценок для разовой работы. А может и сам потребует, не зря за киоски тащит, не убивать же он меня посреди Москвы будет? Ой! Мать твою перемать! Тьфу! Он же мне нос сломал, и зубы кажется выбил. Что же он, гад, делает?! Уй-йяааа! Об стенку лицом! Да так ломанул, мне показалось, что я на секунду в кинозал заглянул.

Аййяй! Да он сумасшедший! Так за достоинства меня ухватил, что из глаз слёзы брызнули. Я только рот отворил, чтобы воздуха глотнуть, который весь из меня вышел от боли, а он, сука, ствол пистолета мне в рот засунул. Стою я, из глаз слёзы непроизвольно катятся. Боль невыносимая, и дёрнуться не могу — боюсь. Потому что краем глаза вижу, что пистолет у этого придурка на боевом взводе.

И тут впервые за много лет я испугался по — настоящему. Не то, чтобы я ничего не боялся, но умел со страхом своим справляться, а тут накатило на меня, как в детстве, когда отец садился водку пить, а двери на ключ закрывал. Мы уже сидели за занавеской с мамкой в обнимку и плакали тихо, трясясь от страха, знали, что за этим последует. Если он перед тем, как пить, закрывал двери, это означало, что его где-то кто-то обидел, и теперь он будет вымещать свои обиды на нас с мамкой.

Так оно обычно и случалось: он допивал, а потом зверски избивал и мать, и меня — как попало и чем попало, а когда доходила очередь до меня, он приговаривал, накручивая на руку кожаный ремень:

— Сейчас у нас, сынок, будет урок пения. Чем лучше споёшь, тем урок будет короче. Понял, сынок?

Я, размазывая по всей морде сопли, покорно кивал головой, отчаянно сглатывая всхлипы. Шума отец не терпел. Если я не выдерживал и громко плакал, или кричал, он входил в раж и мог избить очень сильно.

— Что будем петь, сынок? — ласково спрашивал он.

— "Славное море, священный Байкал…", — всхлипывал я.

— А ты слова хорошо выучил? — ласково выспрашивал папаня. — Ты же знаешь, сынок, что песня — это произведение искусства, а портить произведения искусства нельзя. Знаешь?

Я кивал головой.

— Ну, тогда — давай! — командовал папаня, замахиваясь ремнём.

Я брал правой рукой согнутую правую же ногу, скакал на месте на левой и старательно выводил дрожащим голосом, прыгая на одной ножке:

— Слаааа-вное мооооре — священный Байкаааааал…

И втягивал голову в плечи, ожидал первого удара ремня…

Почему-то именно сейчас я вспомнил все свои детские ощущения, потому что они повторились, и вспомнил ещё, как этот задохлик в очках-телескопах, с камерой, говорил что-то про племянника, которого убили сегодня.

Ой, мать… Этот старый хрен почему-то решил, что это я его племянника замочил. Кто-то на меня стукнул, навёл кто-то. Он же, гад, меня высматривал, меня пас возле кафе. Я хотел сказать, объяснить этому сумасшедшему, что не я его племяша стукнул, но только и сумел что-то пискнуть, как ствол скользнул глубже, почти в горло.

И тут на меня накатила тошнота, я стоял и икал, сдерживая безумные позывы рвоты, а передо мной плясали сумасшедшие глаза этого полковника, или подполковника, хрен его знает там. И я впервые в жизни увидел вдруг совсем побелевшие глаза, пустые и бесцветные, и понял, что вот ещё секунда, и он нажмёт курок. И взывать к нему бесполезно, он ушёл уже за ту черту, когда никого и ничего не слышат, я знаю такое состояние. Это, как в скафандре. Всё видишь, но ничего и никого не слышишь.

Я понял свою беспомощность, и из глаз моих опять потекли самопроизвольно слёзы, которые я не мог удержать, да и не старался. Мне всё стало по фигу, я уже себя просто не контролировал. Неужели так просто? Я не хочу! Не хочу! Не хочуууу! Я видел смерть, видел, как это бывает, почему же я раньше не боялся? Тогда это было не со мной! А сейчас? Ведь это меня сейчас убьёт этот сумасшедший мужик с белыми от ярости глазами! Нет, нет, нет, не хочу, не хочу, не хочу! Неееет!

И тут со мной случилось что-то похожее на истерику. Меня всего затрясло, заколотило, ноги у меня стали подкашиваться, я их совсем не чувствовал, и если бы этот мужик, не держал меня за причиндалы, я бы сел на землю. Я уже ни о чём не думал, ужас заполнил каждую клеточку моего тела, я не хотел, не хотел умирать в этой щели, остро пахнущей мочой, среди мусора и грязи. Я вообще нигде и никогда не хотел умирать. И вообще я больше ничего не хотел, только жить, жить, ЖИТЬ!!!

И тут я заметил, как зрачки этого сумасшедшего мужика стали стремительно сужаться в точку, и в эту самую точку, так же стремительно сворачиваясь, полетела моя перепуганная душа, отрываясь от тела, я обмяк и расслабился, мне стало зверски хреново и муторно, он убивал меня, он уводил меня куда-то туда, где ничего нет, совсем, совсем ничего.

Я заплакал, как ребёнок, пуская сопли и пузыри прямо в ствол пистолета, распиравший мне горло.

И я увидел, что совсем уже было угасшие глаза стали возвращать точку зрачка, и моя улетевшая было душа воспрянула, у неё появилась слабая надежда. Мужик судорожно сглотнул, словно это ему, а не мне, вставили ствол в рот, зрачки его стали нормального размера, а сам он удивлённо и непонимающе смотрел на свою мокрую ладонь, которой он до этого сжимал мою погремушку.

— Ты чего, обмочился, что ли? — спросил он тихо.

Я поспешно и радостно закивал головой, словно гордился этим. А мне всё было по хрену — всё! Лишь бы жить!

Мужик брезгливо морщась вытер прямо об меня свою ладонь, вытащил ствол у меня изо рта и стёр со лба пот. Можно было подумать, что это не он меня перепугал, а я его.

Если бы проход не был таким узким, да не стоял бы передо мной, лицом к лицу, этот здоровяк, я бы точно сел на землю. Но так только упёрся подгибающимися коленями в его колени и на этом застрял. Стоял я, как говорится, действительно на полусогнутых. И если бы не этот мужик…

Я уже был почти что влюблён в него. Всего лишь за то, что он оставил меня в живых, потому что я точно знал, ещё несколько секунд назад он твёрдо хотел меня убить. Гадом буду.

— Значит так, быстро выкладывай кто организовал налёт на Ярославском шоссе и кто исполнители, кто заказчик. Как их найти, что случилось в кафе?

А мне что — жалко рассказать? Да с дорогой душой! Тем более, что заказ я принимал, потом уже Зуб разговоры вёл, деньги из почтового ящика я забирал для Зуба. Инструктировал Слона тоже я. Ну и, конечно, рассказал я этому мужику, как завалился сегодня в кафе какой-то залётный, перепугал Зуба, пригрозил гранатой. Он разрешил Зубу меня подозвать, деньги я для него собрал.

Зуб сказал, что какой-то псих грозит гранатой, наверняка подослал Слон. Что за залётный? А я почём знаю? Наверное, какой-то наёмник, по виду не блатной, не из братков, скорее всего афганец, или что-то в этом роде, профессионал, судя по всему, и страха нет. Назвался Соколиком, но я такого не знаю.

И я ему всё выложил и про Слона с компанией, и про заказное похищение, словом, всё, что только знал. И про отношения Слона и Зуба.

Кто такой Соколик, который в кафе с гранатой пришёл — не знаю.

Где может скрываться Слон? Где угодно, у него может десяток адресов быть. Как-то он мне рассказывал про то, что у него в Мытищах классный бункер оборудован. А больше я ничего не знаю, могу только повторить, или придумать.

И тут мужик этот пистолет кладёт во внутренний карман пиджака, смотрит мне в глаза, словно раздумывает, а не зря ли он меня не пристрелил, и не исправить ли ему свою ошибку, но потом устало машет рукой:

— Вали отсюда, чтобы духу твоего не было.

Я с трудом отлипаю от стенки, и иду, пошатываясь, задевая плечами за стенки, ноги меня совсем не слушаются, штаны мокрые, морда вся в соплях и слезах, вся разбитая, но мне наплевать, мне всё — по колено!

Всё — ничто. Я жив! И впереди свет, тихое весеннее солнышко, лужи и много людей. Только бы дойти до выхода, если дойду до выхода, он меня точно не убьёт.

И я иду шаг за шагом, преодолевая барьер между жизнью и смертью. И тут замечаю впереди, на выходе, маленькую фигурку, которая чем-то в меня целится, я в ужасе приседаю на корточки, прикрывая голову руками, вот теперь мне хана! Сейчас меня разнесут на куски безжалостные пули…

Но ничего не происходит, только за спиной у меня слышен голос моего мучителя:

— Ты чего расселся? Обгадился, что ли?

И тут же я получаю крепкого пинка в зад, от которого тыкаюсь носом, выставив ладони вперёд, попадаю в дерьмо, вытираю руки об стены, опять почти плачу, только этого мне ещё не хватало, мало мне было унижений. Я опять иду вперёд и вижу, что там, на выходе, стоит этот коротышка в очках линзах и снимает меня, как я, обмочившийся, грязный, избитый и зарёванный, выхожу отсюда. А за спиной у меня гудит этот страшный мужик:

— Снимай, сынок, снимай. Видишь, каковы эти рыцари? Снимай, как он трясётся, и штаны его, которые он обмочил от страха, тоже снимай. Вот он, «герой», вот она сущность бандитская. Они смелые, когда кодлой, когда с оружием на безоружного, когда сильный на слабого. А так видишь? Трусы они, подлые трусливые крысы.

И этот оператор снимает.

Но мне и это до фонаря, лишь бы уйти! Только бы этот страшный мужик дал мне уйти!

Я выхожу на свет, отодвинув плечом коротышку, и медленно иду в сторону метро, оглядываясь назад. На меня все оглядываются, все шарахаются от меня в стороны, и я резко меняю направление, понимая, что в метро меня не пропустят, направляюсь к проезжей части, всё ещё оглядываясь на этого мужика, у которого сейчас в руках моя жизнь.

Только бы он не передумал!…

Я отчаянно машу обеими руками, пытаясь тормознуть хоть какую тачку, я машу всем встречным машинам, чтобы они забрали меня и увезли скорее куда-нибудь отсюда, только подальше! Скорее и подальше! Пока он не передумал.

Я оглядываюсь ещё раз и с ужасом вижу, как он медленно-медленно опускает руку в карман, и лицо его искажает злая улыбка.

Я машу ещё более отчаянно, так что обе руки мои едва не отделяются от тела и не улетают от меня.

Вот он уже опустил руку в карман, вот медленно-медленно начинает вынимать её…

Всё! Уже не успею!

И я бросаюсь от него со всех ног…

Артур Новиков, внештатный корреспондент НТВ

Москва, улица Арбат. Площадь возле кинотеатра «Художественный»

Пятница, 27 февраля

14 часов 07 минут

Я стоял и снимал трясущимися руками, как выходит, качаясь, этот бандит, с разбитой рожей и в мокрых штанах. Он был страшно перепуган и весь трясся. И в лице у него было что-то безумное от страха.

А я снимал и снимал его, мне казалось, что в руках у меня оружие, и я расстреливаю в упор этого подонка. Вот из-за какой мрази мы боимся ходить поздно по улицам, вот кто держит нас в постоянном страхе. Вот кто насилует беззащитных девушек и раздевает в тёмных переулках таких задохликов, как я.

Неужели такой вот подонок убил Ваську? Балагура и милягу Ваську, который, несмотря на свои внушительные габариты, никогда в школе никого не обидел зря.

Слова подполковника оглушили меня, я не сразу поверил в них, но потом понял, что не та ситуация, чтобы говорить просто так такие страшные вещи. И надо же мне было поехать сегодня в центр поснимать Арбат! Это же может классный репортаж получиться! Сперва взрыв в кафе «Прага», потом заметил подполковника, побежал за ним. Есть у меня чутьё.

О чём это я? Но это же моя работа! Как я могу не думать об этом?!

Только сначала я думал, что камере хана, после того, как столкнулся с этим верзилой, но она работала, как ни странно. И я поспешил вслед за подполковником, который затащил бандита в закоулок и там устроил сцену из гангстерских фильмов, да такую, что этот центнер мяса с перепугу не только всё выложил, что знал, но и штаны обмочил в буквальном смысле этого слова. Правда, я не всё понял, что подполковник его спрашивал, но что-то тут такое заворачивалось крутое, я слышал про похищение, а это уже круто.

И главное, что я понял, что подполковник намерен сам заняться этим делом. Значит, он решил разобраться с бандитами за Васю.

Он выходил из этого закутка, подталкивая в спину впереди себя перепуганного бандита и сам велел мне снимать, а не запрещал, хотя все его действия были, мягко говоря, немного превышающими. Но если разобраться, то что превышающими? Может, с бандитами так и надо? Они-то не церемонятся… Вот почему он разрешил мне снимать: чтобы все видели, что бандит тоже может трястись от страха, что он тоже может бояться.

Они вышли, подполковник подтолкнул бандита в спину, сам стоял и смотрел ему вслед. Я продолжал снимать.

В видоискатель я видел, как бандит пошёл было к метро, но от него все шарахались, вид был действительно, тот ещё. Он свернул в сторону и пошёл к проезжей части улицы, где стал голосовать, но видя его растерзанный вид и мокрые штаны, машины проносились мимо, он оглядывался на подполковника и махал руками всё отчаяннее.

Потом он, совершенно неожиданно, стал почти подпрыгивать на месте, ещё больше отпугивая от себя водителей, которые при виде этой растерзанной фигуры только прибавляли газу.

Краем глаза я заметил, что подполковник стал вынимать руку из кармана, бандит тоже заметил этот жест, издал отчаянный вопль и неожиданно рванул прямо на проезжую часть…

Его ударило машиной, подбросило в воздух, и он упал ещё раз почти посередине проезжей части, где его тут же переехал ЗИЛ. Раздался визг тормозов, хруст разбитых фар врезавшейся сзади в ЗИЛ машины, яростные гудки автомобильных клаксонов, чьи-то испуганные крики. Набежавшая толпа зевак мгновенно закрыла от меня дорогу.

Я опустил камеру и оглянулся на подполковника, он был несколько растерян и сжимал в руке носовой платок, который вытащил из кармана.

— Иди-ка сюда, сынок, — позвал он меня.

Я послушно подошёл к нему.

— Давай-ка, брат, пойдём отсюда, пока нам с тобой не начали задавать множество глупых и скучных вопросов, а мы с тобой принадлежим к тем профессиям, которые больше располагают самим задавать вопросы, чем отвечать на них. Я недалеко отсюда живу, может, зайдём ко мне, помянем Васю?

Он тяжело вздохнул, и пошёл к подземному переходу. Я немного потоптался на месте и последовал за ним. А что мне, собственно, оставалось? Не дожидаться же, пока кто-то покажет на нас пальцем, и потом объясняйся в милиции.

Мы перешли к бульварам, и пошли вверх, в сторону кинотеатра "Повторного фильма", вдыхая запах сырости и едва уловимый ещё, но явственно ощутимый аромат первой, ещё не появившейся зелени.

Подполковник шёл впереди меня, ни разу не оглянувшись, словно и не сомневался в том, что я иду следом. Руки он заложил за спину, сцепив пальцы, и я заметил потёртости на обшлагах тяжёлого драпового пальто немодного покроя. Он шёл вперёд, упрямо наклонив голову, словно бодаться с кем-то собирался. И походка у него была тяжёлая, он даже ногами подшаркивал, совсем чуть-чуть, но я всё же заметил. И вдруг я увидел не того огромного великана, который легко и жестоко скрутил самого настоящего бандита, заставив его бояться, а просто пожилого человека, который выполнил тяжёлую и малоприятную работу и теперь шёл домой.

Мне стало вдруг как-то не по себе, словно я что-то подсмотрел такое, что не должен был видеть. Я поправил на плече сумку с видеокамерой и поспешил догнать его. Нельзя сказать, что это мне далось запросто. Хотя и вышагивал подполковник вроде бы медленно, хотя и чувствовалась в его шаге усталость, но для того, чтобы с ним поравняться, мне пришлось припустить мелкой рысью. Здоров папаша, ничего не скажешь.

Я шёл рядом, незаметно косясь на него, ожидая каких-то слов, какого-то разговора, но у него, судя по всему, был более интересный собеседник, чем я. Он вёл по дороге внутренний диалог. Самому с собой разговаривать подполковнику было интереснее. Зачем тогда он тащит за собой меня, практически не знакомого ему человека? Да и зачем я иду за ним? Мелькнула мысль сослаться на какие-то неотложные дела, про которые случайно позабыл и смотаться, но почему-то я этого не сделал.

Так молча мы прошли до Малой Бронной, углубились в неё, насколько это можно сказать про небольшую улочку, свернули в подворотню и оказались в маленьком дворе, куда выходили подъезды четырёх маленьких, почти игрушечных домишек, безнадёжно стареньких, как прошлогодние календари — вроде бы и настоящие, но уже никакого прикладного значения не имеющие.

Но в домах этих жили, точно так же, как и в начале девятнадцатого века, когда их и построили, по крайней мере тот домишко, к подъезду которого мы подошли, был построен в начале девятнадцатого века, о чём гордо извещала мраморная доска с отбитым краем, прикрепленная к стене. Может быть, в одном из этих домов, где-то на втором этаже, в зашторенной комнате до сих пор живут представители того самого «галантного» века? И в комнате этой горят свечи, пылает камин, звучит клавесин и кружатся медленно величавые пары в париках и кринолинах…

А утром они просыпаются, убирают свои камзолы и шлафроки в шкафы, и одевшись в джинсы и современные костюмы, выходят на улицы, смешиваясь с толпой спешащих как всегда москвичей, нахлобучив тщательно напудренный парик на болванку…

— Ты там что задумался? — окликнул меня подполковник.

Я пробурчал нечто нейтральное и невнятное, и вошёл следом за ним в подъезд. Вверх вела узкая лесенка, а слева от неё стоял, возложив лапу на щит, большой лев. Он с лукавым любопытством рассматривал нас, склонив большую голову на правое плечо.

Я прошёл мимо него и не удержавшись похлопал его по плечу, лев зашатался.

— Ты со зверем поаккуратнее, — не оглядываясь вздохнул мой спутник. Льва этого спереть кто-то хотел, стали его с постамента сковыривать, да разобрались, что он не бронзовый — и оставили, а так точно увели бы.

Лестница была невысокая, но настолько крутая, что поднявшись следом за хозяином к обитым дерматином дверям его жилища, я немного запыхался.

— Прошу! — широким жестом пригласил меня хозяин, открывая дверь.

С приглашением он явно поспешил, поскольку ещё довольно долго возился с замками, которые украшали двери в количестве пяти, или шести штук.

— Сосед, понимаешь, чудит! — в сердцах оправдывался передо мной подполковник, совсем запутавшись в ключах. — Лучше бы звонок починил!

Отчаявшись самостоятельно справиться с обилием дверных запоров, он попытался позвонить, но за дверью ничего и никого не отозвалось. Подполковник оглянулся на меня, виновато развёл руками и загрохотал кулаками в двери.

Сосед подошёл к дверям так тихо, что мы с площадки ничего не услышали. Двери распахнулись настолько молниеносно, что подполковник едва не обрушил очередной удар вместо дверей на толстого и белого пожилого мужичка, похожего на вылезшее из кадушки тесто.

— И чего ты, Мишка, никак с ключами управляться не научишься? заговорил мужичок, странно пришлёпывая нижней губой, отчего казалось, что он сказанные слова пытается поймать на лету и заглотать обратно.

— Ты ещё десяток замков навесь, так я вообще на лестнице ночевать буду, пока их все откроешь — как раз выспаться успеешь.

— А что поделать, Мишенька? — шлёпнул губой сосед. — Времена-то какие, сам знаешь, в органах служишь.

— Я в органах давно не служу, я такой же, как и ты пенсионер.

— Так ты же опять утруждаешься, здоровье не бережёшь, всё вкалываешь, работаешь, нет чтобы заслуженным отдыхом наслаждаться, вот как я, например. Пенсионер должен отдыхать, раз заслужил. Правильно я говорю, молодой человек?

Я пожал неопределённо плечами, посчитав вопрос риторическим.

— Вот видишь, Мишка, и молодой человек того же мнения придерживается! — радостно истолковал по-своему мой жест сосед. — Потрудился — отдыхай!

— Так ведь это, Арик, если потрудился, а я что-то не припомню, чтобы ты себя работой утруждал.

— Закон один для всех, Мишенька. А главный закон у нас — конституция. И она мне даёт право на пенсию и заслуженный отдых…

— Кусок хлеба тебе конституция даёт, чтобы ты с голода не подох, хотя тебе это не грозит. Ты же стажа как такового вообще, кажется, не имеешь? На пенсию ты по старости пошёл, даже стаж не наработав…

— А кому какая разница теперь? Одинаково получаем! По закону!

— По закону, Арик, ты должен бы отдыхать в других местах, с более суровым климатом, а ты в Москве воздух портишь.

— Зачем же ты грубишь, Мишка? Нехорошо так, тем более что молодому человеку пример показываешь. Молодёжь у нас учиться должна…

— Нет уж, Арик, у тебя ему точно учиться нечему.

Подполковнику, как видно надоел этот никчемный разговор, и он прошёл в узкий и короткий коридор, отодвинув плечом соседа, который послушно откатился к стенке. Он стоял, вцепившись во входную дверь, покорно пропуская нас. Потом схватил меня за рукав, и оглядываясь на подполковника, зашептал мне в ухо, привстав на цыпочки. Учитывая мой маленький рост, он говорил мне в ухо, наклонившись к нему сверху. Я инстинктивно отодвинулся, вспомнив о его движущейся губе, испугавшись, что он слизнёт мне ухо.

— Молодой человек! Простите, не знаю вашего имени-отчества?

Я попробовал выскользнуть, но он крепко держал меня за рукав.

— Артур Николаевич, — пришлось нехотя представиться.

Зачем он спрашивал имя-отчество, было совершенно непонятно, наверное, для внутреннего пользования, потому что вслух он их не употребил ни разу за всё краткое время нашей с ним беседы.

— Молодой человек, вы, похоже, с телевидения? — угрожающе шлёпал над моим ухом Арик, заставляя меня втягивать голову в плечи. — Неужели вы будете снимать этого бывшего? Тогда вы спросите и меня, я много могу рассказать про него, мы уже много лет живём по соседству. И почему вы решили снимать про человека, которого со службы чуть не силком выперли.

— Это за что же? — не удержался я.

— За укрывательство и недонесение! — сделав круглые глаза, выдохнул он.

— И кого же он укрывал, и на кого не донёс?

— На меня, — скромно потупил глазки Арик, похожий на лучшего друга Винни Пуха.

— Очень интересно, — пробормотал я, выкручивая с трудом свой рукав.

Очень я удачно зашёл, ничего не скажешь. Не хватало только собирать по коридорам сплетни про соседей. Я заспешил к подполковнику, он уже вошёл к себе в комнату, оставив дверь немного приоткрытой, не стал дожидаться когда Арик начнёт увлечённо рассказывать о том, что его сосед писает мимо унитаза.

Арик семенил следом за мной, периодически умудряясь забегать вперед, что при его комплекции и узости коридора было чем-то из области фантастики, но ему это удавалось, он даже губой за стенки не задевал.

Я вошёл в комнату. Здесь было слегка темновато, но после темноты коридора я разглядел нехитрое убранство, из которого наибольшего внимания достойна была сама комната необычной восьмиугольной формы.

Подполковник отдёрнул шторы на большом окне, и стало светло. Я получил возможность получше рассмотреть всё остальное. Оно состояло из широкой тахты, покрытой клетчатым коричневым пледом, точно такой же плед свисал со спинки кресла старинной работы, удивительно хорошо сохранившемся. В пару к этому креслу возле окна стояло второе, точно такое же. Посреди комнаты расставил резные ноги овальный стол, красиво инкрустированный и тоже отлично сохранившийся. Ещё один стол, тоже овальный, только значительно меньше, на одной ножке, пристроился возле тахты. Он был так же богато инкрустирован.

У одной из восьми стенок прислонился к стене широкой спиной причудливый шкаф, покрытый чёрным лаком, удивительной формы, я такой никогда прежде не видел. Возле него стоял такой же невероятных черноты и блеска секретер.

Довершали убранство широченные резные двери встроенного в стену шкафа, и конторка возле окна, вся обшарпанная, на которой покоилась высохшая чернильница и лежала старенькая ученическая ручка со вставкой. Там же лоснилась боками бутылочка чернил и лежала коробочка перьев. Пол был выложен, так же как и столы, инкрустацией, или мозаикой.

Я так и застыл при виде всего этого музейного великолепия. Подполковник уже уверенно хозяйничал в комнате, даже не разувшись, только бросив тяжелое и влажное своё пальто на тахту.

— Чего стоишь? Проходи, — подбодрил он меня. — И двери закрой.

Я оглянулся, прямо передо мной возникла круглая физиономия Арика, и я поспешил последовать совету хозяина комнаты, закрыв плотно двери в коридор. Последнее, что я при этом увидел, были скорбные и молящие глаза Арика. Но я был беспощаден, придавив двери для верности спиной.

— Чего ты там у дверей жмёшься? Проходи, — махнул подполковник. Проходи, Артур.

Во даёт дед! Я думал, он на нас ноль внимания, а он всё слышал. Профессионал. Я стал стаскивать ботинки.

— Не разувайся, — посоветовал подполковник. — Полы холодные, а тапочки только одни, да и те куда-то подевались, гостей тут давненько не водилось.

Судя по гулкому эху, сопровождавшему наши разговоры, в этой комнате и хозяин редко гостил.

— По таким полам в обуви ходить страшно, — засомневался я.

— А ты не боись, иди смелее.

— Это вам от старых хозяев осталось? Не наследство, случайно? вспомнил я свои фантазии.

— От каких хозяев? — переспросил подполковник, увлечённый поисками чего-то в чудном шкафу.

Он оторвался на секунду и посмотрел на меня растерянным взглядом.

— Ах, ты вон про каких хозяев говоришь! — сообразил он. — Нет, в моём роду, увы, таких родственников не значится. Мои родители и все предки насколько я знаю, из Владимирской области, крестьяне у нас предки. Так что в этом домишке им вряд ли пришлось пожить, разве что в качестве крепостных, или слуг. Я сам тут, по сравнению с вечностью, недавно живу. От прежних жильцов даже паркета не осталось.

— Что, даже паркет сняли?

— А что ты удивляешься? Забыл, какие времена были? Ничего же достать невозможно. Но только это не они. Это сосед мой, Арик, весь паркет выковырял, ручки медные с дверей пооткручивал. Даже с окна медные петли снял.

— Откуда же такой паркет взялся? Сейчас такого не делают.

— Ещё как делают! — весело рассмеялся подполковник. — Вот эти вот столы — русский ампир, редчайшая работа. Я знаю, что точно такой стол стоит в музее-усадьбе Кусково, даже знаю, кто его сделал. Только там он проходит по восемнадцатому веку.

— И вы не заявили? Это же обман!

— Может, и так. Только стол этот через экспертизы прошёл, бумагами и печатями подтверждено его музейное происхождение. Так что…

Он с печалью развёл руками, но глаза при этом смеялись.

— И что — всё, что в этой комнате — не антиквариат?

— На антиквариат у меня никаких заработков не хватило бы, чтобы антиквариат покупать, мне пришлось бы прямо противоположным делом заниматься. Всё это — новодел, как говорят мастера. А делали его удивительные люди — реставраторы. Руки у них золотые. Вот эти столы и кресла — в стиле "Русский ампир" сделаны, точнейшая копия музейная. А вот эти чёрные шкаф и секретер — мебель Буль, очень недолгое время бывшая в моде, но её разругали за безвкусицу, и она пропала. А потом вошла в моду и за ней стали гоняться. Только она очень дорогая, потому что крайне недолговечна, сделана из лака. Тоже реставраторами, — предупредил он мой вопрос, — и тоже — новодел.

— Неужели всё это сделано сегодня?

— Увы, но это так, — явно довольный, рассмеялся хозяин, выуживая из секретера бутылку коньяка, бутылку водки, рюмки и ставя всё это на стол. Кроме вон той конторки, она настоящая, старой работы, хотя, зная положение дел и возможности наших умельцев, поклясться не могу.

— А откуда всё это у вас? На заказ делали?

— Только кое-что, остальное — подарок. Такая мебель и новая дорогого стоит.

— Ничего себе подарочки вам делают! — ахнул я, вспомнив почему-то слова Арика об увольнении из органов подполковника.

— Думаешь, не за подарки ли меня на пенсию отправили? Нет, не за подарки. За Арика этого. Он всю жизнь, гад, краденое скупал. И нигде по нашим данным не проходил. Осторожный был, сволочь. Попался совсем случайно, кто-то заложил его из молодых воров. Приехали с понятыми, с обыском, всё как положено. Комната у него набита была, я тебе доложу, под самое некуда. По прежним временам его бы, голубчика, раскрутили, а тут то ли взяться как следует не смогли, то ли откупился, говорят, богатый зять адвоката хорошего купил. Словом, получил он мизер, часть которого отсидел в предварительном заключении, а остальное скостили ему по амнистии, которых у нас хватает. Он попал под амнистию, как впервые судимый.

— А при чём тут вы?

— Как это при чём? Нашлись доброхоты, стали писать про то, что я жил под одной крышей с преступником, не мог ничего не видеть, значит покрывал его. Начальство моё сначала отмахнулось, но письма шли и шли, пришлось назначать служебное расследование, а раз так, то все решили что дыма без огня не бывает, стали всякие слушки да разговоры по конторе нашей бродить. Тут я сам пришёл к начальству и говорю, что так дальше нельзя. И подал в отставку по выслуге лет. Меня не удерживали, части у нас особые, сам знаешь. Для нас чистота рядов многое значит.

— А вы разве не могли оправдаться, объяснить?

— Мог, наверное, только зачем? Написали бы ещё, и ещё. Раз уж взялись. Те кто затеял эту бодягу, знали что делали.

— А как мебель у вас появилась? — перевёл я разговор.

— Мебель, брат, это целая история, расскажу как-нибудь потом, при случае, если будет интересно. Там такой сюжет! Как в детективе. В двух словах не расскажешь. Там всё перемешалось, и жульничество, и жажда разбогатеть, и жажда славы, и рэкет, и международные бандиты. Та ещё эпопея! А в центре оказались мастера-реставраторы. Вот они мне по окончании всей этой истории и навертели мебели этой. Привезли, выгрузили и обратно взять отказались, поклялись, что если не возьму — вытащат всё во двор и сожгут.

Посмотрел я на эту красоту и пожалел, взял. Сожгли бы, черти, — почти восхищённо сказал он.

Я хотел ещё что-то спросить, но подполковник ушёл на кухню, откуда вернулся с большим подносом, на котором стоял горячий кофейник, накрытый полотенцем, и две тарелочки, одна с хлебом, другая с нехитрой закуской: колбасой, сыром, солёными огурцами, порезанными вдоль, а не колечками. И ещё на подносе было блюдечко с нарезанным лимоном.

Хозяин усадил меня в кресло, пододвинув его к столу-красавцу, на который и сгрузил тарелки и кофейник, оставив поднос прямо возле стола, прислонив его к резной ножке.

— Давай, Артур, помянем моего племянника, а твоего соученика — Васю.

Он молча предложил мне на выбор водку, или коньяк, от водки я отказался, тогда он налил коньяк в два больших фужера до половины, и отдельно — водку, накрыв стакан куском чёрного хлеба.

— Ну, давай, — приподнял он фужер.

— Да я Васю не очень хорошо знал. В школе мы очень дружили, а потом почти и не встречались — время какое-то суетное, всё некогда, всё бегом.

— Ничего, я его тоже почти не знал, даром что племянник. У нас сестрой отношения не самые сердечные, мы как-то домами мало общались. Так, встретишься порой, в праздники перезвонишься… Давай выпьем за Васю, правильный был парень.

Он помолчал, словно куда-то отошёл, тут же встряхнулся, поднял повлажневшие глаза и выпил, не чокаясь, свой коньяк махом. Я сделал так же. Мы взяли по кружочку лимона, засунув в рот. По телу разливалось приятное тепло, во рту был вкус коньяка и лимона, тяжёлой, тугой волной алкоголь слегка ударил в голову.

Подполковник наполнил опять до половины фужеры, и мы сидели, наслаждаясь теплом, и коньяком, который я по примеру хозяина, мелкими глотками пригубливал перед глотком горячего кофе.

— Ты, Артур, давай ешь, тебе согреться надо. Чего это ты один снимаешь, без корреспондента, ты же солидную студию представляешь. Я у тебя символы НТВ видел. Или нет?

Он скосил на меня глаз. Хитрый, чёрт! И умный. Всё заметил, хотя ему и не до меня было. Профессионал! Я собрался ответить, но обнаружил, что не помню его имени отчества.

— Простите, не могу вспомнить, как ваше имя-отчество, давно я вас видел, не запомнил.

— Мы с племянником были на «ты», давай и с тобой так же. Не люблю, когда меня по отчеству зовут, стариком себя чувствую. Тем более, что мы с тобой, можно сказать, породнились сегодня, ты, можно сказать, боевое крещение получил. Так что зови меня Михаилом. Лады?

А что мне оставалось? Я со вздохом согласился, хотя душа моя не прыгала при этом от восторга.

— Я действительно связан с НТВ, только я там числюсь внештатным корреспондентом. Мы с другом сняли несколько сюжетов, три уже прошли в разных передачах, случайно возле кафе во время взрыва оказался. Шёл как раз к другу своему, мы должны были поехать к дядьке одному, поснимать. Дядька этот большой чудак, он живёт в пригороде, в частном домике, построил во дворе кузницу и куёт в ней старинное оружие, кольчуги, копья, даже украшения старинные, всё по образцам, ремесло восстанавливает. К нему иностранцы приезжают, покупают оружие для коллекций.

— И он продаёт?

— А как же? — удивился я. — Жить ему надо? Металл покупать, инструменты там…

— Вот опять за границу уходит мастерство. Хорошо ещё, что сам не уехал. Предлагали, наверное, господа иностранцы?

— Я не знаю, я его сам ещё не видел, только фотографии, его Серёжка нашёл, приятель мой.

— Да уж наверняка приглашали, если мастер классный.

— А вы откуда знаете?

— Мне приходилось с мастерами дела иметь. Они же все одиночки штучные люди, их по пальцам пересчитать можно. Вот вокруг них и вертится всякое вороньё. Помог я как-то одному реставратору, тому, который столы эти делал, а потом стал поневоле специалистом по таким делам. То на них рэкет наехал, то ещё чего. Много всего там было. Им в милицию идти в лом, а ко мне — вроде как по знакомству. Я же не следователь, вот ко мне и обращались. В свободное время помогал, как умел, и стало это моей личной жизнью. Если интересно — расскажу после, только не перед видеокамерой…

Нас прервали резкие сигналы, вызывал сотовый телефон. Подполковник встал, подошёл к пальто, достал, порывшись по карманам, трубку и включил её. Я привстал, собираясь выйти, не желая мешать разговору, но он только замахал на меня свободной рукой, сиди, мол.

— Слушаю, — буркнул он в трубку, весьма не любезно.

Но тут же лицо его несколько просветлело.

— Здравия желаю, Виктор Павлович, — прогудел он. — Я домой забежал на минутку… Что? На сегодня свободен? Спасибо, я как раз хотел попросить недельку за свой счёт, хочу пощупать тут кое-что, не чужого человека убили всё же. Дашь мне недельку? Хорошо, спасибо. Ты, если что будет поступать по этому делу, свистни мне, добро? Ну спасибо тогда, я забегу по дороге и буду позванивать. Помощь? Да нет, если только информацией. А так пока ничего не нужно, пока сам справлюсь, а там видно будет, может и не найду ничего.

Он слегка повернулся ко мне и подмигнул заговорщически. Потом продолжил беседу с начальством, как я догадался.

— Я тут прижал одного, ты слыхал про взрыв в кафе «Прага»? Ну так вот, там убили Зуба, похоже, что его молодчиков это дело. Ты позвони по своим каналам, может что узнаешь. А я, естественно, по своим.

Что узнал? Да почти ничего, но дело с душком. Зуб принял заказ в слепую, его бандиты что-то заподозрили, когда на месте попали в заваруху смылись куда-то вместе с пацаном. Кстати, заказывали мать этого пацана. И потом надо предупредить отца, что заказчик велел убить мальчика и тех, кто приедет за выкупом. Всех. Желательно и тех, кто участвовал в захвате мальчика.

Да нет, не бред. Узнай, что есть на бандитов по кличкам Блин, Слон, Костыль и Губа. Кто-то из них убит. И ещё — в кафе шорох навёл некто по кличке Соколик, как говорил мне авторитетный товарищ, вроде он не из блатных, похож на кого-то из нашей конторы. Узнай что сможешь, ладно? Как раз вызывают в милицию? Вот и славно, потом перезвони. Помощники мне не нужны, у меня уже есть один помощник.

Он без тени улыбки посмотрел в мою сторону. Я едва не подавился горячим кофе, настолько это было неожиданно. Острых ощущений с меня на сегодня и на ближайшую мою жизнь было вполне достаточно, о продолжении приключений я как-то не задумывался. Но подполковник был из тех людей, которые молниеносно принимают решения не только за себя, но и за других. За меня он уже решение принял с перевесом в один голос, назначив себе право двойного голоса.

— Послушай, — продолжал как ни в чём ни бывало подполковник. — Ты не подскажешь, как связаться с мужем убитой женщины, отцом мальчика…

Пока не знаешь, с места ещё не приехали твои ребята. Хорошо, хорошо. Жду твоего звонка. Пока буду дома, — он глянул на часы. — Где-то ещё с полчасика точно. Хорошо, дождусь.

Он отключил телефон и вернулся к столу.

— Ну что — поможешь мне? — опережая моё возмущение, спросил он, глядя на меня вопрошающе.

Как я мог сказать «нет»? Я сказал «да». Но попробовал сделать слабую попытку образумить его.

— Я готов помочь по мере сил, но сил-то у меня и нет. Я даже в армии не служил и на турнике больше одного раза не могу подтянуться… Мышцы у меня слабые…

— А в голове? — участливо поинтересовался подполковник.

— Что в голове? — тут же «купился» я.

— В голове тоже мышца слабая?

— С головой вроде всё в порядке.

— Ну вот видишь, я же тебя не мебель передвигать прошу помочь. Я тебя прошу помочь мне найти бандитов, которые убили моего племянника и твоего друга Васю, убили женщину, украли у отца сына и ещё бог знает чего натворить могут.

— Я же не сыщик, — слабо воспротивился я, понимая уже, что согласен.

— А я что — сыщик, что ли? Да и помощь мне нужна в основном техническая.

— А, это сходи туда, принеси то, так что ли?

— И это тоже, — не стал он спорить. — Но не только это.

Он подошёл к стенному шкафу и отворил причудливой резьбы дверцы замысловатым ключом, который поворачивал сколько-то раз в одну сторону, потом сколько-то раз в другую и так несколько раз, пока дверцы не открылись. Это был настоящий стальной шкаф, только сверху облицованный деревом. Половина шкафа была открыта, там висела одежда на плечиках, а сверху на двух полках лежало постельное бельё и ещё что-то, словом обычный гардероб, а вторая половина была загорожена ещё двумя металлическими дверцами. Он поколдовал и с ними, открыл одну, и я ахнул — в небольшой стойке стояла пара помповых ружей и автомат Калашникова. На полке ниже стояло несколько защитного цвета металлических коробок. Такие же коробки стояли и на двух полках сверху.

Подполковник порылся в одном из металлических ящиков наверху, что-то достал и сунул за пояс. Потом запер дверцы и вернулся к платяному шкафу, из-под вороха белья достал какие-то ремни. И, заперев двери, вернулся к столу, выложив на него торжественно пистолет, две обоймы и подплечный ремень с кобурой, пододвинув всё это широким жестом мне.

И пока я рассматривал оружие, обдумывая ситуацию, он налил наши фужеры ещё на половину и аккуратно закрыл пробку на бутылке.

— Ну так как, поможешь мне? — спросил он, поднимая бокал.

И выпил содержимое, не ожидая ответа.

Я последовал его примеру, и пока медленно жевал лимон и обдумывал свой категорический отказ, зазвонил телефон. Я вопросительно взглянул на хозяина.

— Это в коридоре, — пояснил он. — Общий, квартира-то коммунальная, а сотовый это, брат, служебный, для деловых бесед. Ты посиди, я послушаю.

Он пошёл в коридор, но открыв двери вернулся, звонок оборвался.

— Сосед взял. Раз не зовёт, значит его. Ну что — пошли? — даже не спрашивая больше о согласии, считая вопрос исчерпанным, пригласил он.

Подошёл к креслу и стал натягивать пальто. Я встал, не зная что сказать, повертел в руках ремень с кобурой, попытался его приладить, но конструкция ремней была слишком хитрой для меня. Подполковник подошёл и молча приладил кобуру под левое плечо. Я помахал руками, ничего мне не мешало. Он взял со стола пистолет, оттянул ствол, загоняя патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель и протянул рукоятью в мою сторону.

— Владей. Обращаться умеешь?

— Я оружие хорошо знаю, — обиделся я.

— Откуда? — с интересом посмотрел он. — Ты же в армии не служил.

— У меня отец — кадровый военный. Я в военных городках вырос. И стрелял неплохо, пока зрение не испортилось.

— Ну, метко стрелять можно и с закрытыми глазами.

— Это как это?

— Покажу потом как. А пока пошли.

Он протянул мне две обоймы, я засунул их в сумку с видеокамерой, мы вышли в коридор, где столкнулись с круглым, как глобус, Ариком. Он стоял у телефонного аппарата, стоявшего на прибитой к стене полочке о чём-то задумавшись.

— Ты чего, Арик? — спросил подполковник. — Случилось что?

Арик поднял голову, его благодушное лицо исказила гримаса злобы, от напускного радушия не осталось и следа.

— Случилось! — со злостью огрызнулся он. — Дочку мою утром убили какие-то мазурики. А ты вместо того, чтобы ловить кого следует, дома водку пьёшь, молодёжь спаиваешь. Напишу вот про тебя…

— Да у него самого… — начал я, но подполковник сжал мне плечо так, что я едва в штаны не написал, и я прикусил язык.

— Может быть, помочь чем надо? — спросил осторожно подполковник.

— Надо! — почти прокричал Арик. — Только ты знаешь, сколько похороны нынче стоят?!

Лицо его пошло лиловыми пятнами, он астматически задыхался, в самых уголках рта, едва заметно, выступила пена. Подполковник посмотрел на него сверху вниз, и как-то мимо, слегка отодвинул плечом и пошёл к выходу. Я последовал за ним, и едва не разбился вдребезги о неожиданно остановившуюся и окаменевшую спину.

— Где и когда убили твою дочку? — не оборачиваясь спросил он у Арика.

— Какое твоё собачье дело?! — по инерции огрызнулся тот.

— Ты не собачься, дружок, я этого не люблю, ты же знаешь. Зять твой на Ярославском шоссе живёт?

— Ну?

— Да не нукай ты! Отвечай толком.

— На Ярославском. А ты что, опять в милицию подался?

— Эх, ты, милиционерами рождаются, а человек, как известно — только один раз может родиться. Дай мне телефоны твоего зятя.

Арик заколебался.

— А за какой такой надобностью? — подозрительно сощурился он. — Ты же пенсионер, какое ты имеешь отношение к этому делу?

— Прямое! — громыхнул, словно кулаком по столу, подполковник. — Там моего племянника убили, между прочим. И если ты не будешь мне помогать — я следствию доложу о том, как ты тут о стоимости похорон рассуждал.

— Я теперь могу о чём угодно рассуждать. У нас свобода слова. И потом, я разве виноват, что нас нонешняя власть довела до того, что мы живём, как нищие?

— Это до чего же тебя власть довела? До свободы слова? Для тебя никогда хорошоей власти не будет, потому что тебе и старая власть воровать мешала, и новая это дело не очень поощряет. Ты давай, содействуй, а не то я много тебе неприятностей могу доставить.

— Это каких таких неприятностей?

— Ну, например, могу рассказать, как ты деньги вымогал у дочки, пока тебя зять на место не поставил. Я же слышал, как ты её по телефону шантажировал мерзко, грозил родной дочке, что если она тебе денег давать не будет, ты мужу её небылиц наплетёшь, мол, отцу он не сможет не поверить. Было это?

— А ты докажи!

— Это ты доказывать будешь. Зять при мне приезжал с охраной, с тобой разговор имел крутой. Я, кстати, всё спросить хотел, ты почему потом почти час в туалете сидел?

— А ты не мог остановить безобразие, купили тебя, наверное, зять мой с его бандитами.

— Так ты даёшь мне телефоны зятя? Или…

— Да на, подавись, — он схватил с полочки возле телефона ручку, листок и стал быстро писать.

— Кстати, как зять с дочкой твоей жили, ты не в курсе? — глядя в сторону, спросил подполковник.

— А, вот что тебе интересно! — обрадовался Арик. — Я к ним в спальню не заглядывал. А дочка моя часто на него жаловалась. Особенно в последнее время…

— И на что же она жаловалась тебе? — подполковник спрашивал как бы нехотя, но я чувствовал, как он весь напрягся.

— На что жаловалась? Угрожал он ей, вот на что.

— А чего он ей угрожал? Просто так, что ли? Может, были причины?

— Причины-то? Как не быть! Были у него причины. Страховаться она не хотела. — Это почему же? — полковник так и стоял спиной к Арику, не отпуская дверной ручки.

— Ты чего, Мишка? Совсем глупый стал? Для чего страхуются не знаешь?

— Знаю, почему не знаю. Только что в этом такого?

— Ты брось придуриваться, — разозлился Арик. — Он хотел, чтобы она застраховалась на большую сумму денег. На очень большую.

— Так он и сам мог её застраховать.

— Сам не мог. Он хотел, чтобы она сама застраховалась. И даже сам на большую сумму застраховался, чтобы её убедить…

— Ты когда дочку видел в последний раз? — неожиданно резко обернулся подполковник всем корпусом к растерявшемуся Арику.

— Давно я её не видел, — засуетился Арик.

— Когда же она тебе про страховку рассказала?

— Да пошёл ты, Мишка! Не буду я с тобой разговаривать…

— Будешь, Арик! Как миленький будешь. Тебе лучше со мной поговорить, чем со следователем. Давай быстро колись, некогда мне. Только чтоб без вранья! Я знаю, что зятя ты ненавидишь за то, что он тебя к порядку призвал и пообещал за шантаж голову отвернуть. Говори.

— Так чего говорить, если ты мне не веришь?

— Это у меня служба такая — доверять, но проверять. Давай, пой.

— Да нечего особо рассказывать. Встретил я её на улице, в кафешке тут недалеко, она домой ко мне не хотела заходить, а я к ним не хожу.

— Небось, опять денег у неё выцыганил?

— Она сама мне дала немного. Я ей только и сказал по телефону, что нельзя отца родного забывать, родителю помогать надо, если уж заделалась миллионершей.

— Так уж и миллионершей!

— А то! Так вот, она мне и рассказала, что муж её застраховался на большую сумму денег, на какую не сказала, и спросила меня, стоит ли ей страховаться, что муж предлагал.

— Ну и что ты ей присоветовал?

— Я ей и сказал, что как только она застрахуется, муж её сразу же утопит, или чего ещё с ней сделает. У него вон какие головорезы служат.

— А она что ответила?

Арик сердито посопел, покосился в сторону, но ответил честно:

— Она сказала, что я всех под свой росточек меряю.

— Правильно она сказала, Аристарх. Давай телефоны. Это он тебе позвонил?

— Кто же ещё? — протянул мне Аристарх бумажку с телефонами.

Я взял её и передал подполковнику. Тот сунул бумажку в карман и вышел на лестницу, я проследовал тем же путём, как кораблик за ледоколом.

Во дворе подполковник сразу же затащил меня за угол и стал набирать номер по бумажке на сотовом телефоне. Ему пришлось повозиться, пока его соединили, искомого человека не было на месте, и подполковника отсылали от телефона к телефону, которые он старательно записывал на листочек, отчего тот вскоре стал похож на маленькую телефонную книгу. Наконец его соединили.

— Господин Кораблёв? — вкрадчиво промурлыкал подполковник. — Вас беспокоит подполковник Капранов. У меня к вам несколько вопросов. Что? Только в присутствии адвоката? Помилуйте, мне не хотелось бы утруждать вас и приглашать к нам… Ах, вас это не затруднит. Тогда попробуем по-другому. Нас никто не слышит? Это точно? Я спрашиваю так потому, что это в первую очередь в ваших же интересах. Хорошо. Я веду расследование убийства вашей жены и похищения сына, так сказать, частным образом. Нет, я не прошу оплатить мне расходы. Дело в том, что в перестрелке погиб мой племянник, он нёс охрану в вашем доме. Не стоит, не извиняйтесь. У меня всего несколько вопросов. Почему вы так поздно позвонили отцу вашей жены? Что?!

У подполковника отпала челюсть, мне даже показалось, что я услышал как она стукнула его по коленкам. Но надо отдать ему должное, он быстро справился с замешательством.

— Погодите, погодите, только что отец вашей жены, он по случаю мой сосед, сказал что вы позвонили ему и сообщили о смерти его дочери. Вы с ним давно вообще не разговариваете? Тогда нам с вами нужно срочно встретиться. Не видите необходимости? А если я скажу, что речь идёт о страховке на крупную сумму? Вы понимаете, как это может быть неправильно истолковано не в вашу пользу?

Вы передумали и готовы встретиться? Где и когда?

Денис Кораблёв, директор банка «Империал»

Москва, Ярославское шоссе, дом 85, квартира 8

Пятница, 27 февраля

15 часов 42 минуты

Что-то я никак не могу сосредоточиться. Впрочем, учитывая все сумасшедшие события сегодняшнего дня, это не удивительно. Вот только Галина… Держи себя в руках! Ты должен слишком о многом сейчас думать, ты просто обязан контролировать каждый свой шаг. Говори медленнее, обдумывай каждое слово, иначе оно может обернуться против тебя. Тебя никто не будет торопить, все понимают твоё состояние. Надо принять ещё таблетку — голова раскалывается.

Ещё бы она не раскалывалась! Уже должен бы быть этот подполковник. Что это за сосед у моего тестя? Странное совпадение. Может, Аристарх какую-то гадость задумал? С него станется.

А вот и звонок в двери. Охрана откроет и проверит на наличие оружия. Беспокоиться нечего, я дома, и меня хорошо охраняют. Впрочем, Галину тоже вроде бы хорошо охраняли. Молчи! Не смей об этом!

Я встал из-за письменного стола и приготовился встречать гостей. Минуты через три вошла замечательная парочка. Большее несоответствие трудно было себе вообразить. Первым — высокий, метра под два, очень большой и грузный мужчина лет за пятьдесят, с лицом красного, почти кирпичного оттенка, то ли загорелым, то ли навсегда обветренным. На мужчине было тяжёлое драповое пальто, вышедшее из моды ещё до того, как его пошили. Как ему удалось убедить мою охрану и остаться в нём, богу известно, но это уже о чём-то говорило, с людьми такой выучки надо было уметь договариваться. Руки он держал в карманах, а на голове у него был нелепейший берет, такой же чёрный, как и его пальто. Вот в чём его охрана убедила, так это заставили одеть тапочки, что придавало его фигуре, и без того достаточно комичной в этом огромном пальто и съёжившемся на большой голове берете, вид совсем уже шутовской.

А из-за спины у него выглядывал молодой парень в куртке из искусственной кожи, такими торгуют вьетнамцы на рынках. Лицо у парня было круглое, с большими очками в толстой оправе, с выпуклыми невероятно толстыми линзами, за которыми глаза его казались чудовищных размеров. На плече у него была сумка, похоже, что с видеокамерой. Я даже подумал, что меня обманули, и таким подлым способом ко мне втюрились корреспонденты, с которыми я наотрез отказался встречаться.

Я уже хотел было сурово отчитать их и попросить охрану проводить к выходу, но натолкнулся взглядом на их ноги в тапочках, и едва удержался от смеха: они по запарке сунули ноги в тапочки совершенно не глядя, и не угадали с размерами. У мужчины в пальто тапочки едва держались на пальцах, а пятками он стоял на полу, не догадываясь сделать полшага вперёд и сойти с холодного паркета на мягкий и толстый ковёр. Зато молодой парень надел шлёпанцы, больше похожие на ласты для плавания.

Если к этому добавить, что парень был меньше мужчины раза в три, а то и в четыре, то они действительно напоминали клоунскую пару — этакие Пат и Паташон, или Бим и Бом.

— Я — Денис Петрович Кораблёв, как вы уже догадались, — представился я. — Чем могу быть полезен? Прошу учесть — я уже давал сегодня показания, если не ошибаюсь, раза четыре, так что надеюсь, вы меня не утомите.

Я действительно устал как собака, в голове и без того всё путалось. Я всегда думал, что внутренне готов к таким испытаниям, но думать это одно, а переживать в действительности — совсем другое.

— Я подполковник спецназа в отставке, на сегодняшний день заместитель по кадрам частного охранного бюро «Щит», Михаил Андреевич Капранов, а вот этот молодой человек — мой добровольный помощник, его зовут Артур…

Тут он моему удивлению осёкся и виновато посмотрел на своего младшего спутника, тот смущённо поправил очки и пришёл на помощь подполковнику:

— Артур Николаевич Новиков, внештатный корреспондент НТВ.

И тут же зарозовел, нет, они решительно не были похожи на охотников за «жареным», хотя младший — действительно корреспондент.

Я открыл было рот, чтобы задать несколько вопросов, но подполковник опередил меня:

— Кроме того, что я имею отношение к фирме, которая охраняла ваш дом, — пояснил он, — сегодня утром на посту, в подъезде, стоял мой племянник, тот самый, которого убили. И он был другом моего спутника — Артура. Вот почему мы здесь. Лично для меня — дело чести найти, или попытаться найти тех, кто убил Васю. Я его привёл на эту работу, я за него отвечал и буду отвечать. Так что можете не беспокоиться — это частное расследование.

— Вы гарантируете конфиденциальность?

— Её вам гарантирует закон, — усмехнулся подполковник. — К тому же я веду это расследование пока неофициально, у меня просто нет никаких полномочий.

— Совсем никаких? — недоверчиво спросил я.

— Да нет конечно, скорее всего я договорюсь и моё охранное агентство поручит мне официально служебное расследование обстоятельств гибели моего племянника, но это больше для того, чтобы в случае необходимости объяснить мой интерес в этом деле органам милиции.

— Прежде чем я отвечу на вопросы, я бы хотел задать вам свои, если вы не возражаете, конечно, — попросил я, всё ещё не решив для себя, что рассказывать им, а что не стоит, но для этого надо было определить хотя бы приблизительно, что им уже известно, если известно. — Вам уже удалось что-то узнать, кроме сведений, которыми снабдил вас мой тесть, а ваш сосед?

— Практически ничего, — отвёл глаза в сторону подполковник.

Я сразу догадался, что этот старый лис уже нарыл что-то, играл он плоховато.

— Вы учтите, Михаил Андреевич, что степень моей откровенности будет абсолютно адекватной степени вашей откровенности.

Он постоял, переминаясь в неудобных тапочках, как только он в них пальцы ног засунул? Наверное, чувствует себя, как в "испанском сапожке" в подвалах святой инквизиции.

Он надолго задумался, а я его не торопил.

— Кое-что мне удалось узнать, но это совсем ничего, — поспешил он уверить меня. — Ничего значительного, хотел я сказать.

Врать он совсем не умел… Что-то не похож он на следователя. Хотя он же сказал, что служил в спецназе, а это несколько другая работа, если я не ошибаюсь. Ну что же, тем лучше для меня.

— А что незначительного? — продолжал я вежливо атаковать его вопросами, на которые у него отвечать особого вдохновения не было, к тому же он колебался и никак не мог решить, говорить мне всю правду, или только частично.

Вообще-то меня не очень интересовали его ответы. За это дело уже взялись спецы, куда там этому отставнику, но есть одна психологическая особенность у любого человека, чем больше ты задаёшь ему вопросов, на которые он не очень хотел бы отвечать, тем меньше потом он тебе задаст подобных вопросов.

— Да так, в основном по мелочи, — неуверенно пожал он квадратными плечами. — Ну, например я узнал, что нападение на вашу жену, возможно как-то связано со взрывом сегодня днём, если вы уже слышали, в кафе «Прага».

— Это на Арбате?! — удивился я.

— На Арбате, — подтвердил подполковник. — Возможно, здесь столкнулись чьи-то интересы, и весьма круто. Возможно, что таким образом крупные бандитские группировки занялись переделом сфер влияния, и это не могло не коснуться финансовых кругов.

— Позвольте, каким образом?

— Ну, проще простого. Взяв в заложники кого-то из близких, легче склонить влиятельное лицо, или даже учреждение, в котором он служит, к принятию нужных решений.

— Возможно, но на нас никто не оказывал давления. Если хотите, можете побеседовать с начальником службы безопасности банка, он вам всё расскажет. Хотите?

— Пока нет. Я же занимаюсь этим не вполне официально.

— А о бандитах вам удалось хоть что-то узнать?

— Кое-что. По предварительным сведениям, это дело рук бандитов из группировки некоего Зуба, который сегодня же погиб во время взрыва в кафе. Ещё мы знаем, что нападение было заказным, только должны были взять вашу жену, но она погибла, и вместо неё бандиты взяли вашего сына.

Похоже, что этот подполковник не так прост…

— А что мы, собственно, стоим? Проходите, садитесь в кресла, в ногах правды нет. Вы, наверное, сегодня набегались. Хотите кофе, или чай, а может, — покрепче чего?

Я указал им на кресла возле журнального столика, и выкатил из-за письменного стола своё, усаживаясь так, чтобы видеть обоих. Мои гости переглянулись и сели, от напитков отказавшись. Закурить же я им не предложил, потому что не люблю запах табака. Как-то в детстве страшно обкурился, до дурноты и до онемения конечностей, еле выходили меня, с тех пор табак просто не выношу.

— А известно что-то про заказчиков, или заказчика? Я думал, что бандиты сами по себе взяли мальчика, зная, что его отец состоятельный человек. Или такого не могло быть?

— Почему не могло? — пожал плечами так и не снявший пальто подполковник. — Ещё как могло. Но чаще всего работают по заказу. И заказчик был анонимный.

— Как это могло быть? По вашему получается, что я могу позвонить по телефону бандитам и заказать любое убийство, или похищение, или ещё что-то, и господа бандиты тут же с радостью бросятся выполнять мою просьбу?

— Да нет, конечно, не так, вернее, не совсем так. Прежде чем такая серьёзная работа будет кем-то выполняться, заказчик должен оплатить её, либо полностью, либо частично. И это ещё не всё. Он должен иметь железные гарантии. Понимаете?

— Почему же нет? Я, кажется, неглупый человек. Но как же тогда вы говорите, что заказчик сохранил, так сказать, анонимность? Как ему это удалось? Он же передавал деньги, и немалые.

— А он был неглупым человеком, — парировал, усмехнувшись, подполковник. — И если вы позволите, я задам вам несколько вопросов, и мы с моим молодым другом откланяемся.

— Отчего же? Спрашивайте. Вы же за этим и пришли.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Какие у вас были отношения с женой?

— Нормальные. Да и какие такие особенно могут быть отношения, когда у мужа ненормированный рабочий день? Уходишь рано, приходишь поздно, да ещё и в выходные, бывает, приходится на службу отлучаться из дома.

— Но всё же дома вы появляетесь каждый день. О чём-то наверняка говорили, что-то обсуждали… Ссорились, мирились.

— Ах вот вы о чём, — я ждал этого поворота, и был готов к нему. — Меня об этом уже спрашивали. Конечно. Всякое бывало. Но Наташа — изумительная женщина, она никогда не втягивалась в выяснения отношений, в ссоры. Бывало, обижалась, но совсем ненадолго. И прощала легко и быстро.

— А было за что прощать?

— Мы же живые люди, всякое бывало.

— А по поводу чего ссорились? Она вас ревновала?

— Вот чего не было — того не было никогда.

— Она что — не ревнивая, или вы не давали повода?

— Я бы сказал, что и то и другое, — осторожно ответил я. — Мне с женщинами некогда развлекаться.

— Ну, в жизни всегда есть место подвигу, — возразил мне подполковник. — Как же там всякие презентации, приёмы, фуршеты?

— У вас представление о жизни банкиров складывалось явно по советским фильмам. А на самом деле всё значительно прозаичнее и проще, как и ваша героическая служба. И скучнее.

— Скучнее? — вроде как удивился он. — А я думал, что вы любите свою работу.

— Я и не говорил, что я её не люблю, — вяло возразил я. — Вы знаете. Я сегодня очень устал и буду благодарен вам, если мы проведём нашу беседу в более быстром темпе.

— Да, конечно, — с готовностью согласился подполковник. — Что вы можете сказать по поводу страховки? Вы предлагали вашей жене застраховаться на большую сумму? И если да, то о какой сумме шла речь, и когда это происходило?

— Это было где-то год назад, я даже могу сказать почти точно. Это было после пятнадцатого января.

— Почему вы так точно помните?

— Ну, как видите, не совсем точно. А помню потому, что в самый новогодний праздник умер мой школьный товарищ, оказалось, что он болел раком. Нам первого числа позвонила его жена и попросила помочь с похоронами. Я, конечно, поехал, оказалось, что он имел небольшое частное предприятие, достаточно прибыльное, позволявшее жить на широкую ногу, но все деньги были вложены в дело, а когда он заболел, произошло это так стремительно и неожиданно, что он не успел даже привести свои дела в порядок, к тому же понадеялся на компаньона, а тот подвёл его, растратил деньги, что-то скомбинировал с документами.

Короче, на предприятие наложили арест, компаньон смылся, а отдуваться и расплачиваться с кредиторами пришлось вдове моего приятеля, которой я, конечно, помог.

Это произвело на меня такое оглушительное впечатление, что вот — мой ровесник, совершенно преуспевающий и уверенный в себе и в своём завтрашнем дне, в считанные дни теряет всё, что имел, и оставляет без гроша свою семью. Вот тогда я и решил застраховаться. А почему это было после пятнадцатого, так я помню потому, что мы уехали с женой по путёвке в Египет, и вернулись четырнадцатого.

— Но это вы застраховались. А ваша жена? Вы её вынуждали к этому?

— Нет, не вынуждал. Но когда она узнала, предложила застраховаться тоже. Я сначала отказывал ей, как-то нехорошо было на душе, особенно после смерти школьного друга, но Наташа умела мягко настоять на своём. Она сказала, что мы можем погибнуть вместе — разбиться в машине, или на самолёте…

Одним словом, она настояла на своём. Она это умела.

— Вы можете назвать сумму, которая назначена в качестве страховки?

— Простите, нет. Могу сказать только одно — это большая сумма. Можно сказать — максимальная.

— Значит, теперь вы получите страховку?

— Я точно не готов ответить на ваш вопрос, надо узнать у адвоката, но кажется — нет.

— Как же так? — удивился он. — Что же должно помешать этому?

— Собственно, ничего. Просто страховку, в случае смерти одного из нас, должен получить наш сын, по достижении совершеннолетия, разумеется. По крайней мере, так она хотела.

— А вы сами, что — не видели самого страхового договора?

— Вы не поверите, но не видел. Все вопросы супруга решала сама с адвокатом.

— Я могу посмотреть на страховку?

— Не можете, — твёрдо, почти злорадно, ответил я. — Страховки нет.

— И куда же она подевалась? — не изменясь в лице спросил подполковник.

Я смог только развести в ответ руками.

— Увы! После того, как я узнал о случившемся, я предполагал, что подобного рода вопросы мне будут заданы и хотел заранее просмотреть пункты, содержащиеся в страховке, но среди бумаг моей супруги я её не обнаружил.

— Что-то ещё исчезло?

— Да нет, вроде всё на месте, я думаю, что текст хранится либо в нотариальной конторе, либо остался у адвоката, с которым я пока не смог связаться. Он сейчас отдыхает в Греции, и с ним пока не смогли связаться.

Я действительно очень устал. Слишком много всего на один день.

— Что бы вы хотели ещё узнать? Только будьте любезны, поменьше вокруг да около, я смертельно устал, спрашивайте прямо, я отвечу на самые неприятные вопросы.

— Каковы ваши отношения с тестем? Вы как-то угрожали ему. Было дело? И как относилась к нему ваша супруга?

— Мой тесть — вымогатель и проходимец. Он постоянно клянчил деньги и даже пытался как-то шантажировать собственную дочь, после чего мне и пришлось нанести ему визит и даже пригрозить.

— В чём заключались его угрозы?

— Он грозил моей супруге, что если она не будет брать у меня для него денег, он мне расскажет небылицы о её якобы любовных похождениях и беспутстве. Она сама мне рассказала об этом, когда он в очередной раз звонил с угрозами, я записал этот разговор и с этой кассетой пришёл к нему.

— Вы ему угрожали? Били?

— Нет. Вернее, угрожать я, в известной мере, конечно, угрожал, с такими людьми, к сожалению, нельзя по-другому, я даже приехал с охраной, они пугнули, да и записью я его припугнул записью телефонного разговора. Но его никто даже пальцем не тронул, уверяю вас, хотя, признаюсь, у нас у всех было такое желание.

— Вы не допускаете, что он не блефовал?

— Не допускаю.

— Это что, по принципу — "жена Цезаря вне подозрений"?

Я уже начинал терять терпение.

— Мне кажется, я достаточно ясно и подробно ответил на этот вопрос. У вас всё?

— Почти. Осталось всего несколько достаточно простых вопросов. Вам назначили сумму выкупа?

Я задумался. С милицией на эту тему я говорить отказался, но с кем-то посоветоваться необходимость была, у моих охранников в таких вопросах квалификации было маловато. А почему бы и нет? Рискну.

— Назначена. Только я её, с вашего позволения не назову.

— Это не столь существенно. Сумма для вас посильная?

— Видите ли, я — служащий банка, и одновременно один из его учредителей, то есть — хозяев. У нас на подобные случаи существует резервный фонд.

— То есть с выплатой выкупа затруднений нет?

— Чисто рабочего порядка. Собрать наличные, как в таких случаях принято — мелкими купюрами.

— Когда состоится передача денег и каков порядок?

— Пока ещё не знаю. Мне должны позвонить сегодня вечером.

— Вы догадываетесь, что милиция прослушивает ваш телефон?

— Разумеется. Я дал бандитам телефон сотового телефона, который мне одолжили на службе, его никто не знает.

— Вы сами беседовали с бандитом, были какие-то особенности? Возможно, дефекты речи, индивидуальные особенности тембра голоса, пришепетывания, присвисты, причмокивания, картавость, акцент?

— Да нет. Ничего особенного, обыкновенный мужской голос, может быть чуть взволнованный. Да! Я слышал отчётливо гудок подъезжающей электрички.

— Это интересно, — оживился подполковник. — Это очень важно. Может быть, ещё что-то вспомните?

— Нет, больше ничего.

Ещё несколько вопросов, и я сорвусь и наговорю столько всего, что буду жалеть потом об этом всю жизнь.

— Угроз в ваш адрес, или в адрес вашей жены не было?

— Нет.

— У вас самого неприятностей финансового характера не наблюдалось? Возможно, какие-то трудности?

— Все мои, так сказать, трудности, решаются на уровне банка элементарно. Тем более, что я зарабатываю много. Намного больше, чем трачу, даже не ограничивая себя.

— И своих близких?

— Разумеется. Это всё?

— У меня, конечно, есть ещё вопросы, но я чувствую, что вы устали. Не буду злоупотреблять вашим терпением. Искренне вам благодарен. Я могу позвонить вам, если надо будет ещё кое-что уточнить?

— Да, пожалуйста. И чем я могу вам помочь?

— Увы, только информацией, чем же ещё? Если что-то интересное вспомните — позвоните мне. Договорились?

— Разумеется.

Они встали и направились к выходу. В дверях подполковник неожиданно оглянулся и спросил:

— Вы хорошо стреляете?

Я уже расслабился, посчитав разговор законченным, и потому не удержался и вздрогнул. Тем более, что не сразу понял, куда он клонит, и как нужно ответить. Наконец, сам чувствуя, что пауза затягивается, я сказал неуверенно:

— Я очень хорошо стреляю

— Откуда такая уверенность?

— Мои родители — профессиональные спортсмены — стрелки. У обоих куча наград, папа даже на Олимпийских играх выступал и завоевал медаль, а мама дважды была чемпионкой мира.

— А вы?

— Дальше кандидатов в мастера не пошёл.

— Отчего же? — притворно участливо спросил подполковник.

— Стрельба — спорт, требующий много времени, большой самоотдачи, можно даже сказать — жертвенности. Я, увы, качествами спортсмена-профессионала не обладаю. К тому же выбрал другой вид приложения своих сил. Вы удовлетворены?

— Жаль, конечно, что спортивная династия не состоялась, но ничего.

— Династия, кстати, состоялась. Правда, не совсем чисто в стрельбе, но моя сестра — мастер спорта международного класса по биатлону, кандидат в члены сборной России.

— Славная у вас семья.

— Не жалуюсь.

— А чем сегодня родители занимаются?

— Папа умер три года назад, а с мамой у нас сложные отношения.

Я задумался, стоит ли говорить всё этому отставнику. И решил, что чем больше говоришь правды, тем легче при необходимости чуть-чуть соврать.

— Видите ли, мама с отцом практически никогда не расставались. Всегда и всюду вместе: на сборах, на тренировках, на соревнованиях, дома. Они даже нас сравнительно легко отпустили из дома. А когда после смерти отца мама осталась одна, ей было тяжело и непривычно. Я в это время, как назло, уехал в командировку, сестра уезжала на сборы. Словом, мать не выдержала испытания одиночеством и запила. При этом весьма сильно, если даже при её железном характере не могла остановиться. Словом, когда я вернулся из командировки, она уже была законченной алкоголичкой. Мы с приехавшей вскоре сестрой пытались образумить её, но тщетно. Тогда я определил её на принудительное лечение.

— И помогло? — почему-то удивился подполковник.

— Помогло. Но со мной она с тех пор не разговаривает, считает меня предателем, вместо того, чтобы благодарить. Ну как, вам достаточно?

— Вполне. Извините. И ещё хотел вам сказать — когда они позвонят вам, я имею в виду, насчёт выкупа, дайте мне знать. Вы с этим делом в одиночку не справитесь. А я могу помочь. У ваших помощников профессиональных навыков не хватит. Учтите, я специализировался на заложниках и переговорах с террористами. Так как?

— Я подумаю, — холодно ответил я.

— Да уж, пожалуйста, подумайте. И учтите, вы рискуете не только своей жизнью, вы рискуете прежде всего жизнью вашего сына.

— Хорошо, — я уже начинал терять терпение и контроль над собой.

Поэтому пошёл прямо на моих гостей, как бы выталкивая их из комнаты в прихожую, где уже выжидающе подскочили мои охранники.

— Было очень приятно с вами побеседовать, — говорил я гостям. Звоните. Я всегда готов помочь по мере моих скромных возможностей.

Потом я повернулся к охранникам.

— Проводите, пожалуйста, гостей. У меня много дел, если кто-то будет спрашивать — меня нет.

И уже с трудом сдерживаясь, повернулся к гостям спиной и пошел в комнату. Это, разумеется, крайне невежливо, но мне было наплевать.

Уже в дверях меня снова остановил настырный подполковник.

— Если вам позвонят по поводу выкупа, постарайтесь оттянуть время. Ненадолго, иначе они станут беспокоиться. Скажите им, что сумма большая, к тому же они сами потребуют мелкими купюрами.

— Но у них мой сын! — возмутился я. — И каждый проведённый с ними день — это не самый лучший день в его жизни, поверьте.

— Я всё знаю, но пока деньги не будут переданы, он будет жив.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать то, что ваш сын для них — не более, чем свидетель. Свидетель, который видел их лица, слышал их разговоры, голоса. Но пока они не получили деньги — ваш сын будет жить. Кстати, когда станут требовать деньги — поставьте жёсткое условие, что пока не услышите голос сына, больше вести переговоры не будете. Это тоже выигрыш во времени.

— Почему вы так думаете? Он может быть рядом.

— Вряд ли. Они хорошо готовились, значит, у них есть своя квартира, или ещё какое-то место, которым они дорожат и звонить оттуда вряд ли будут, они слишком опытные люди. И скорее всего — звонить они уезжают подальше от своего логова. Так что им потребуется время, чтобы дать вам возможность поговорить с сыном. Тем более, что завтра и послезавтра — выходные дни. Скажите им, что деньги будут в понедельник.

— Как мне быть с милицией?

— Я бы не советовал ставить их в известность. Они вряд ли чем смогут помочь, у них нет должного опыта. И в любом случае, они помогут только если найдут место, где спрятан ваш сын. Во время же передачи денег такие операции, если они и проводятся, то заканчиваются, как правило, большой кровью.

— И что же вы мне советуете? — Я ничего вам не советую. Я не имею такого права. Вам решать, к кому обращаться за помощью. Но только не спешите передавать деньги. И позвоните мне, если нужна будет помощь при передаче денег.

Я ничего не ответил, просто встал в дверях и смотрел, как они обуваются. В огромном холле-прихожей им было явно немного не по себе, они вертели головами, не находя своей обуви. Я сделал незаметно знак охране, один из трёх ребят подошёл к дверце стенного шкафа, замаскированного под зеркало. Створка легко скользнула в сторону, открывая ряды полочек с обувью.

Подполковник достал снизу свои ботинки, они слегка подсохли и оказались в белёсой кайме уличной соли, которую московские дворники во все времена предпочитают лопате. Он запихнул тапочки вниз, не наклоняясь, покрутил головой, и я догадался, что он ищет что-то, на что поставить ногу, с его комплекцией наклониться, чтобы завязать шнурки, было проблемой.

И он предлагает мне свою помощь? Как он будет воевать с бандитами, если с собственными шнурками справиться не может. Но он справился. Он запихал ноги в свои ботинки-корабли, не развязывая шнурки и яростно сминая задники.

Павел Кириллович Фомин, участковый инспектор

Город Мытищи, Московская область. Улица Талалихина, дом 16

Опорный пункт милиции

Пятница,27 февраля

16 часов 33 минуты

Странные у меня сегодня посетители, странные. Впрочем, участкового инспектора и раньше трудно было чем-то удивить, а в наши-то новые времена и подавно. И всё равно странные. Даже внешне чудные какие-то. Заметь я таких на улице — обязательно запомнил бы. Так, на всякий случай. Люблю запоминать. Благо память у меня отменная, сколько раз она меня выручала. Только сейчас лучше и не помнить ничего и никого.

Я как-то давно в музее Ленина был, так у него на столе в кабинете стояла такая статуэтка: сидят рядышком три смешные обезьянки. Одна закрывала лапами глаза, другая затыкала себе уши, а третья — зажимала ладонями пасть. Как рассказывала экскурсовод, эта статуэтка какая-то аллегория, кажется, из Китая, и означает она — "ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу". Вот в наше время и надо быть таким, как те обезьянки. А эти, что пришли, суетятся чего-то.

Я вот интересуюсь: зачем люди на свою жопу приключения ищут? Я ещё понимаю при советской власти. Тогда хотя бы награды давали, премии всякие, к жалованию прибавки. Да и боялись тогда милицию, уважали, не то что теперь.

И, главное, что толку стараться? Я вон по новым временам прихватил одного бандюгу известного, с оружием в кармане взял, с боеприпасами. Раньше я бы его лет семь не видел, а тут идёт через три дня мне навстречу как ни в чём ни бывало, да ещё и смеётся, сука.

— Ты, — говорит, — Кириллыч, поаккуратнее, времена теперь другие, смотри, не доживёшь до пенсии.

И то правда. Раньше, конечно, бывало всякое, и бандиты тоже водились, но это было редкостью, как и огнестрельное оружие. Не каждый бандит пистолет имел. А теперь что? У любого шпанёнка из подворотни пушка в кармане лежит. Оружия, как грязи. И откуда только что берётся? Нет уж. Я лучше как-нибудь отсижусь до пенсии. Слава богу, совсем ничего осталось. А тут пришли эти, пацан зелёный совсем, на кой чёрт его этот отставник с собой таскает?

И чего он сам хочет? Ну кой леший не сидится ему дома? В охранной фирме служит. Ну и служи, раз устроился хорошо. Мало ему было приключений за его-то службу. Знаю я, как хлеб милицейский достаётся. Участковым намучаешься, а уж спецназ — это вообще смертники.

Ну, убили племянника. Жаль, конечно. Но не в одиночку же на бандитов идти. Есть люди, которым это по штату положено. Да как ему об этом скажешь? Добро бы сам пришёл, а то его мой начальник ко мне направил, не спровадишь.

И чёрт меня дёрнул заикнуться начальнику про то, что я целый бункер нашёл.

— Да вы, мужики, зря думаете, что там они пацана прячут. Мелькали тут лет семь назад похожие ребята. Но точно не скажу. А подвал я нашёл тогда же. Это даже не подвал. Ты, Михаил Андреевич не поверишь, но они целую систему подвалов соорудили. Столько труда потратили! Это ж надо было несколько тоннелей прорыть, укрепить, двери все укреплены были, даже что-то наподобие системы сигнализации соорудили, рукастые мужики.

— А что там сейчас? — спросил старший.

— Да что там может быть? Не знаю, я сейчас по подвалам в одиночку не шастаю, только если рейды. А так опасно — бомжи, да мало ли кто ещё может прятаться. Тут дома видел какие? Сталинской постройки. Подвалы большущие, сухие и тёплые. Туда бомжи, как крысы тянутся, со всей округи. Тут мужик один за каким-то лешим сунулся в подвал, так его раздели до гола, да ещё и избили так, что он в больнице месяц лежал. Скорее всего, и в этом подвале бомжи живут. Мы там тогда вместе с дружинниками порушили, что смогли, запоры поснимали, обязали ЖЭК перегородить ходы соединительные под домами.

— Ну и как?

— Чего как? — прикидываюсь я этаким Анискиным, туповатым, и добродушным.

— Порушили ходы?

— Да кто его знает, — решаю я без нужды не врать. — Если честно, то вряд ли. Я как-то позабыл проверить, как раз кампания по борьбе с пьянством началась, некогда было. А ЖЭК — на то и ЖЭК, если их не потрясти, сами ничего не сделают. Да и то: людей у них вечно не хватает, средств тоже, материальная база никудышная…

Опытный отставник не дал мне уйти в сторону. Он терпеливо, но настойчиво и твёрдо контролировал разговор.

— Далеко подвал этот?

— Да нет. Рядышком, можно сказать, — вздохнул я, внутренне передёргиваясь. — А что? Собрались туда?

— Нет, — к моему великому облегчению ответил старший. — Хотя вполне вероятно, что они именно там, поскольку всё происходило близко, в Москву им было прорываться рискованно, а тут такая база под рукой. Да они дураки были бы, если бы в такой ситуации не воспользовались этим убежищем.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Только — наблюдать. У них в заложниках мальчик. Любое неосторожное действие с нашей стороны впрямую отразится на нём. Каждый шаг нужно отмерить семь раз. Ты, кстати, ключи сохранил от подвала того?

— А зачем мне ключи? Я любой замок без ключа открою. Да и инструмент на такие случаи имеется, меня даже вместо слесаря жильцы зовут, если двери отпереть надо. Слесарь в основном двери как открывает? Топором подцепил, косяк разворотил, отжал, а не получилось, так и косяк снести может. А я к замку нежность имею. Я его уговариваю, он и открывается.

У отставника этого даже глаза загорелись. Чёрт дёрнул меня похвалиться!

— Ты нам поможешь туда проникнуть вечером? Попозже, как стемнеет. Мы в Москву смотаемся, дела у меня там кое-какие, а потом вернёмся. Да ты не сомневайся, ты нам только двери откроешь.

Да, конечно. Станут бандиты разбираться в кого стрелять. Им всё едино, кто открывает двери, кто закрывает. Они же отморозки, раз ребёнка взяли.

К тому же, хотя отставник и не договаривает, я-то знаю что в перестрелке в районе Ярославского шоссе, несколько человек убиты, и самое главное — два милиционера. Тут недалеко в переезде под железной дорогой машину милицейскую, гады, рванули. Им теперь терять нечего. В логово к ним идти — это прямиком на пули. Так я им и сказал: если эти бандиты и здесь, им терять нечего, они — смертники.

А отставник этот вежливо и невозмутимо попросил меня пока только посмотреть, что да как, и самому ничего не делать. Вот этого я не понял. Он что — думал, что я пойду проявлять чудеса героизма? Вот уж хрен. У меня и в мыслях такого не было. Наверное, я слишком перестарался, выдавая себя за недалёкого служаку. Но не за идиота же он меня считает? А впрочем, пускай считает. Меня не убудет. А он ещё подумает, прежде чем меня в это дело втягивать.

Разговор наш я сознательно завёл в тупик. Отставнику позвонили по сотовому телефону и что-то сказали такое, отчего он стал торопливо собираться. А вот молоденький — совсем ещё пацан, да в таких толстых очках — он-то что тут делает?

Они простились, обещали вечером, ближе к ночи подъехать. А мне что? Пускай подъезжают. А я пока схожу посмотрю осторожненько, что там возле подвалов этих происходит.

Нет, странная всё же парочка. Если бы не начальник мой, я бы с ними и разговаривать не стал.

Константин Пенкин, по прозвищу «Фантомас»

Москва. Уральская улица, дом 32 квартира 8

Пятница, 27 февраля

15 часов 46 минут

Ну какого члена они все на меня вылупились? Если я всегда возле Зуба был, так не по своей воле, он меня всюду за собой таскал. А теперь все зыркают в мою сторону, словно я его замещать должен. Нет, такие расклады не по мне. Сидел я себе тихо в завязке, уехал в Дмитров, к бабе. Думал, лягу на дно, начну новую жизнь. На кой мне рисковать, когда можно спокойно бабки заколачивать? Хватит, насиделся, аж уши посинели. Нажрался я этой блатной романтики до тошниловки, а если кто другой хочет, так пожалуйста, пускай жрёт, вместе с баландой тюремной. Купил бабе своей киоск возле вокзала, товара навёз ей. Не жизнь, а малина. Деньги, считай, с потолка сами падают. Съездил пару раз в неделю в Москву на оптовые рынки, а остальное время лежи на печи, да в потолок поплёвывай. Хотел я даже второй киоск купить, самому встать торговать, надоело лодырничать, да и заработки хорошие, Бог меня миловал. Только не успел я начать работать, нашёл меня Зуб. Развонялся, гнида, что я, вор в законе, работаю, от дела отбился.

Я, конечно, послал его подальше, заявив, что сам не работаю, а кормит меня баба моя, которая торгует в киоске. Зуб спросил меня, давно ли мне стало хватать таких денег, на что я ему заявил, что мне сроков стало хватать. Он плюнул мне под ноги и сказал, что если я не приеду к нему, он устроит мне весёлую жизнь. Я только рукой махнул на него. И зря. Через два дня подожгли мой киоск. И как назло, только вечером мы его товаром под завязку загрузили. Я разозлился, Зубу позвонил и сказал, что порежу его. А утром бабе моей в лицо соляной кислотой плеснули.

Бросился я в Москву, к ворам. Те вызвали Зуба, поговорили с нами и порешили в его ползу, мол, вору в законе не дело в стороне отсиживаться, тем более на заработанные честным трудом деньги жить. Я им, какие, мол, честные? Несколько лет назад за такие заработки сажали, спекуляцией это называлось. Нет, говорят, теперь это работа. И если не вернёшься, мы тебя осудим.

А чего было делать? С ворами жить… Вот я и вернулся к Зубу. Он возле себя меня почему-то держал. У него других воров в законе не было, они с ним плохо уживались, он даже по нашим, по воровским меркам, пакостный был человечишка, ужасно злопамятный и жадный, вот поэтому его стороной и обходили. А мне куда деваться? Я возле него был вроде выставочного экземпляра. Он меня зря по делам не трепал, а я ему за это служил преданно.

Приуныли братки, задумались. Ничего, пускай, им полезно. Сегодня есть о чём подумать. В кафе «Прага» трое убитых, и шесть человек в больнице. При этом Зуб и Нос в реанимации. Как Зуб ещё хотя бы в таком виде остался жив? Граната у него почти под ногами взорвалась. Мне его не жаль ничуть, но дело пахнет керосином. В кафешке опытный наёмник работал. И Слон с компанией откололись, я бы тоже так поступил. Зуб их подставил. Он за это должен ответить по всем законам, даже по воровским. Но только ему теперь перед другим судом отвечать придётся, который выше Верховного будет.

Костыль утром убит, Гвоздя, похоже, порешили, Хрюня под машину попал. Всё куда-то катится к чёртовой матери. Жареным пахнет, жареным. Я чувствую. Я знаю. Линять надо, плохо всё это кончится. А куда? Хоть на луну вой.

Сидят, смотрят, как волки. Командуй, будут слушаться. Но чуть оступись, покажи слабость, накинутся разом, порвут на части. Одно слово стая. Качура нервно обгрызает ногти, сплёвывая на пол. Заставить бы полы вымыть засранца. А впрочем, наплевать.

Насупились, ждут. А чего ждать? Пули? Всем будет. Эх, уехать бы…

Но пауза затянулась. Уедешь от них. И я со вздохом мысленно надеваю капитанскую фуражку и выхожу на мостик.

— Что будем делать со Слоном? — спрашиваю я строго, сам не зная ответа.

— А что с ним сделаешь? — подаёт голос Свисток. — Они бойцы те ещё, их голыми руками не возьмёшь. Нам и своих забот хватит. Надо найти их и предложить мировую.

— Они закон нарушили, — возражает Гурген.

Он человек восточный, горячий, но я вижу, что большинство с ним согласно.

— У Слона мальчишка, а за него выкуп можно сорвать приличный, — подаёт голос Васька Мокрый. — Золотой мальчик у них. Надо затребовать Слона.

Жди, затребуешь ты его. Как бы он тебя не затребовал. Герой. Слон и Блин такие головорезы, что с ними лучше не связываться. Но раз дуракам хочется, пускай. Мне на них — начхать. Мне никого не жалко, лишь бы самому целым остаться.

— А что толку, когда заказ втёмную принимался? — уныло спросил Свисток. — Слон и Блин знаешь какие бойцы?

— Знаю, — со вздохом согласился Васька.

— Слушай, Мокрый, — блеснул разбойным глазом Гурген. — А ты же с ними одно время в команде был?

— Ну был, — нехотя подтвердил Васька Мокрый. — и что?

— Как это — что?! Как это что?! Вах! Он ещё спрашивает, да? Ты же должен знать какие-то их места тайные? Квартиры?

— У них сейчас этих квартир, наверное, как блох у собаки.

— А раньше? Тогда? — не отставал дотошный грузин.

— Был один подвал в Мытищах. Его Слон оборудовал. Но это совсем давно было, подвал этот, наверное, давно накрылся.

— Тогда надо проверить, чего там, — подал голос Свисток, смешно присвистнув носом, забитым вечным насморком, за что и получил прозвище.

— Ага! — развёл рот до ушей Васька Мокрый. — Попробуй, проверь. Если Слон там, мы его хрен выковыряем. Там не подвал, а Брестская крепость, как Слон его называл.

— Ладно, ты нам Лазаря не пой, ты давай расскажи что там за подвал, вмешался я.

Сдался мне этот подвал. А что делать? Встать и сказать, мол, пошли, братки, по домам, ну её на хрен эту затею, Слон с компанией всех там положат, даже если и справимся мы с ними, что весьма сомнительно, всё будет без толку, пацана она не отдадут, не те люди. Но у гоп-компании моей глаза разгорелись, руками машут, да ещё кто-то сказал, что отец пацана банкир, ну все и завелись, деньгами в воздухе запахло.

Вот и вся сущность воровская подлая, вся романтика, весь героизм. Всё на деньгах замешано. За деньги — на пули пойдут. Но это только за деньги.

— А если заказчик нам не позвонит? Или не захочет ни с кем, кроме Зуба разговаривать? — попробовал остудить их.

— Тем более надо пацана брать, — облизывая губы, говорит Гурген. Зачэм нам заказчик?! У мальчика отец есть, он заплатит. Разреши, Фантомас, я поеду проверю подвал этот, дай мне людей, мы возьмём мальчика.

— Хорошо, — сказал я после паузы, можно подумать, я страдал сомнениями, да по мне пускай они со Слоном пасти на портянки порвут друг другу. — Возьмёшь людей, кого поопытнее, человек десять, двенадцать, кто захочет, и вызови Терминатора с его бойцами, лишние не будут. Только постарайтесь без особого шума, учтите, Слон, если что, пацана живым не отдаст.

— Отдаст, — оскалился Гурген из-под чёрных усов.

Ну, ну. Надейся. Пока. Пока живой.

Я сижу, опустив ресницы, наблюдая за кодлой. Братки рвутся с поводка, ну и пускай, пускай рвут один другого, надо спустить, снять намордники, и скомандовать "фасс!".

Вячеслав (Слава) Кораблёв

Город Мытищи, Московская область

Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома

Пятница, 27 февраля

19 часов 07 минут

Я устал плакать и незаметно для себя уснул. Я очень устал и мне было жалко маму и страшно. Я очень боялся бандитов, которые меня привезли сюда.

Потом меня разбудили и отвели в большую комнату, чтобы я поел. Я не стал отказываться, потому что кушать очень хотелось. Я даже не знал, сколько сейчас времени. В подвале было всюду одинаково полутемно, только горели лампы дневного света в большой комнате, куда меня привели.

Я старался делать вид, что не слушаю, о чём говорят между собой бандиты. Я знаю, что взрослые, если им не напоминать про себя, на детей обращают мало внимания, и говорят между собой о чём угодно.

Я слушал, ел и вспоминал все боевики, которые прочитал и посмотрел по телевизору и на видаке. И вдруг со страхом вспомнил, что заложникам завязывают глаза, или сами ходят в масках. А если кто видел лицо тех, кто его захватил, его уже не отдают ни за какие деньги.

У меня как-то сразу испортился аппетит. Я поковырял в тарелке, попросил сок, который мне тут же пододвинули. Я не любил персиковый, но молча выпил стакан, после чего попросил разрешения пойти отдыхать.

Единственное, что я понял из случайных разговоров, это то, что отец обещал дать деньги, только просил сколько-то времени. Они должны были звонить ему вечером. Вокруг этого и велись все разговоры. Больше они ни о чём не говорили, а смотреть мне было не на что. Окон не было, а дверь была такой здоровенной, что я даже и думать не мог уйти через неё.

Слон велел Соколику проводить меня в комнату. Он взял ключи, встал и кивком головы велел идти за ним. Я пошёл. Когда он привёл меня в комнату, то прежде чем закрыть двери, огляделся, и положив мне руку на плечо и глядя в глаза, сказал торопливо, и оглядываясь:

— Слава, мне некогда тебе всё объяснять, но я оказался с ними совершенно случайно и не по своей воле. Ты можешь мне не верить, но кроме меня у тебя нет никакой надежды. Не верь бандитам, что бы они не обещали, что бы ни говорили. Мне ничего не нужно от тебя, дай мне телефон, по которому можно связаться с твоим отцом. И не бойся, я постараюсь тебе помочь.

Мне было всё равно, я даже раздумывать не стал, телефоны моего отца уже были у бандитов, и такая странная просьба заставляла меня верить этому Соколику, значит он боится спросить у бандитов, значит, они не друзья.

Я сказал ему телефоны, спросил, есть ли чем записать, а он очень удивился и ответил, что никогда ничего не записывает. И тут же повторил без заминки номера пяти телефонов и пейджера, которые я ему продиктовал. Ему можно было в цирке выступать. Вот бы мне такую память! Я бы уроки совсем не готовил. Сколько бы времени оставалось: можно на улице погонять в мяч, или дома поиграть.

— Слушай меня внимательно, мне нужно созвониться с твоим отцом, но меня просто так отсюда не выпустят. Попробуем делать вот как. Ты минут через пять начни сильно капризничать, как будто у тебя зуб сильно болит. Ты понял меня? Очень сильно болит.

— Я понял, Соколик. А зачем?

— Они все замотались, им некогда, они готовятся. Может быть, нам повезёт и меня отпустят в аптеку. Понял?

Чего там было не понять? Я так и сделал, как он велел. Соколик сказал Слону, что у меня болит зуб, тот зашёл ко мне, посмотрел, я расхныкался вполне серьёзно и натурально, потому что мне хотелось хныкать.

И всё получилось так, как надеялся Соколик. Он правильно рассчитал. Вернулся он быстро, принёс мне таблетки и стакан воды, заставил выпить одну таблетку, а сам быстро сказал, что дозвонился до моего отца. И теперь, когда мы все поедем звонить ему, я должен быть наготове. Он попробует меня отбить у бандитов. Если вдруг начнётся стрельба, я должен сразу же падать на землю и лежать не вставая, пока стрельба не закончится.

Я спросил, не опасно ли это? А Соколик ответил, что другого шанса не будет. И поправился тут же: такого шанса. И постучал по деревянной двери, косясь на меня, не смеюсь я ли я над ним. Я не смеялся. Мои бабушка, дедушка и тётя — спортсмены, и очень суеверны, они прямо напичканы всякими приметами. Папа меньше верит в приметы, именно поэтому, как говорил дедушка, он и не стал спортсменом, а стал банкиром.

И вот когда я увидел, что Соколик тоже суеверен, мне стало как-то спокойнее.

Соколик тут же ушёл, а я лёг на раскладушку и стал строить планы побега, получалось что-то среднее между "Неуловимыми мстителями" и "Один дома". Но в жизни это не годилось.

Я опять задремал, когда вошёл Блин и вывел меня из комнаты.

— Мы с тобой сейчас поедем звонить, твой папа требует, чтобы ты поговорил с ним, он хочет проверить, жив ли ты. Не вздумай кричать, или звать на помощь, убегать. Пристрелим сразу. Понял? По телефону ни одного лишнего слова, иначе всё испортишь. Никаких ответов ни на какие вопросы. Только как себя чувствуешь, и как с тобой обращаются.

— А как мне сказать?

— Мы тебя обижаем, морим голодом, бьём, держим связанным по рукам и ногам?

— Нет, — честно ответил я.

— Вот так и скажешь, — пожал плечами Блин. — Врать нехорошо.

Он взял со стола пистолет, передёрнул затвором, загоняя патрон в ствол, это он меня немного попугивал. А чего меня было пугать? Я и так боялся до полусмерти. А вот оружия не очень. Я рос около оружия. Дедушка стрелял, отец стрелял, тётка каталась на лыжах и стреляла. Бабушка та вообще меня в тир таскала, когда я ещё, наверное, ходить не научился. А потом дедушка умер, бабушка почему-то с отцом очень поругалась, и сестра отца, моя тётка, тоже почему-то поругалась с отцом. И в тир меня стало водить некому, и тётка и бабушка стали редко приезжать к нам в гости. А если и приезжали, то только тогда, когда дома была одна мама. Они, конечно, не к маме приезжали, а ко мне. Но я потом это понял.

А после что-то случилось и мама тоже поссорилась с бабушкой. И та сказала, что больше её ноги в нашем доме не будет. И перестала к нам ходить. И тётке запретила. Но та всё же изредка приезжала. А вот бабушка нет. Мы несколько раз потом встречались с ней, но только на улице, когда меня мама отпускала с ней погулять.

Блин, прихрамывая ходил вокруг стола и что-то искал. Губа в распахнутой кожаной куртке рассеянно вертел на пальце ключи от машины. Соколик тоже был собран. Он стоял в мешковатых джинсах и немного великоватой ему куртке-кожанке и когда заметил, что я смотрю на него, украдкой улыбнулся мне и подмигнул.

— Ну, ты долго ещё копаться будешь? — подал голос Губа.

— Уже иду, — отозвался Блин, — часы куда-то подевались.

— Хрен с ними, с часами, — нетерпеливо поторопил его Губа. — Пошли.

— Ладно, иду.

И только мы подошли к большим железным дверям на улицу, и Блин полез в карман за ключами, как с другой стороны двери раздался стук

Это было настолько неожиданно, что Блин отпрыгнул, хватаясь за карман и роняя ключи. Губа сразу же побелел, хотел выхватить пистолет, но он у него за что-то зацепился в кармане, Губа рванул сильнее и почти оторвал карман куртки.

Но хотя они все от неожиданности испугались, но отпрыгнули не просто от двери, а по сторонам, не оставаясь напротив дверей, чтобы не попасть под пули, если с той стороны будут стрелять.

Они переглядывались, молча пожимали плечами.

— Это не ты ментам стукнул? — спросил Блин у Соколика.

— А кто тебе сказал, что там менты? — одними губами прошептал Соколик.

Блин сплюнул себе под ноги и промолчал. За дверями тоже молчали. Наконец, там не выдержали и постучали ещё раз.

Блин сделал знак рукой, и Губа метнулся к двери, распластался, расплющился на этой двери, как рыба камбала.

— Может, это слесаря, или ещё кто из обслуги? — спросил Губа тихо.

Блин развёл руками.

Прошло ещё много времени, я даже не знал сколько. Стук с той стороны повторился.

— Надо спросить, кто, — проворчал Блин. — Если, допустим, рабочие ЖЭКовские, они запросто милицию вызовут. Давай, Губа, спроси.

А сам сделал всем знак, и они приготовили оружие, Соколик придвинулся ко мне как можно ближе, и левой рукой затолкал к себе за спину.

— Кто? — односложно спросил Губа.

За дверью замолчали, а потом голос с почти незаметным акцентом ответил:

— Аткрывайте! Пришли неприятности.

Денис Кораблёв, директор банка «Империал»

Москва, Ярославское шоссе, дом 85, квартира 8

Пятница, 27 февраля

20 часов 35 минут

Нет, сегодня решительно не мой день. Это просто ужасно. В восемь должны были позвонить бандиты и дать мне поговорить с сыном, убедиться, что он жив. И вот…

В дверь резко и длинно позвонили. И ещё раз, уже не отпуская кнопку до тех пор, пока двери не открыли. Такое мог позволить себе только один человек, и этим человеком была моя мать.

И она действительно появилась на пороге моего кабинета, решительно отстранив пытавшегося остановить её охранника. Я сделал ему знак, и он с облегчением удалился. Я его понимал.

Поглощённый своими переживаниями, я даже не встал матери навстречу, о чём немедленно пожалел, потому что на меня Ниагарским водопадом хлынул поток обвинений в невоспитанности, хамстве, грубости и чёрствости. О смерти моей жены и о том, что украден бандитами её внук, она узнаёт от других людей.

"Другие люди" в количестве одного человека, моей сестры, молча стояли за её спиной. Пока мать бушевала, я рассматривал её и сестру, прикидывая, сколько мы не виделись толком, и насколько они обе изменились.

Мать была совсем ещё не старая женщина, в этом году она справляла свой юбилей, ей стукнуло пятьдесят. Меня, естественно, не пригласили. Подарок и поздравления пришлось передавать через третьи руки. Мать не разговаривала со мной больше двух лет. С тех самых пор, как я настоял на её принудительном лечении от алкоголизма. И вот этого до сих пор она не могла простить. Хотя я не понимал её. Она же умная и волевая женщина, неужели не понимает, что я спас её?

Наверное, нет, если больше двух лет даже не заходит в наш дом. Сегодня впервые с тех самых пор. И сестру настроила против меня. Та тоже хороша, не могла со мной поговорить, сразу встала на сторону матери. Она, конечно, сначала была не против, но во время самых глубоких запоев матери сестра была на бесконечных сборах, а когда мать вышла из больницы, то нарассказзывала сестре такое! И про меня, и про больницу. Как будто от алкоголя на курортах лечат. Знала бы сестра, сколько мне денег и здоровья стоило устроить мать в эту больницу. Впрочем, шут с ними, я не буду бегать по городу и кричать всем, что я — хороший. В конце концов, я не обещал всем нравиться.

Вот стоит сейчас мать передо мной, высокая, стройная, элегантно и дорого одетая. Интересно, откуда у неё деньги на такие костюмы? У меня она давно не берёт, наотрез отказалась. На вид ей больше тридцати пяти не дашь, вот что современный макияж делает. Видела бы её сестра в период самых страшных запоев.

У неё уже глюки начались, мания. Ей казалось, что за ней гонятся, подглядывают. Увидела в пьяном виде себя в зеркале, не узнала, испугалась, и хотела выпрыгнуть в окно с пятого этажа. Она уже стёкла побила, хорошо, что я в гости приехал, как сердце чувствовало. Вхожу, а мать уже на подоконнике стоит. Я схватил её, тащу в комнату, а она вырывается, бьёт меня, кричит на всю улицу, не узнаёт. Всё лицо мне расцарапала. Тут соседи прибежали, помогли, вызвали «скорую». А она кричит, что я на неё напал и хотел в окно выбросить. Даже соседи на меня косо смотреть начали. Они-то видели, только как я борюсь с матерью у окна. Поди там разбери, втаскиваю я её, или выталкиваю. Хорошо, что «скорая» быстро приехала. Врач, молодой совсем парень, выслушал её бредни, сделал укол, от которого она тут же уснула, и посоветовал немедленно везти в больницу, объяснив соседям и мне, что у моей матери тяжёлый приступ делирия, белой горячки. И она в таком состоянии опасна и для себя, и для окружающих. Я спросил, есть ли другие варианты. Врач узнал, давно ли она пьёт, сильная ли у неё воля и характер. А потом сказал мне:

— Видите ли, если человек с такой волей, какой обладает, по вашим словам, ваша матушка, не может справиться со своей бедой, значит она подсознательно выбрала этот путь саморазрушения, как способ самоубийства.

Я не осуждал её, зная как она любила отца. Его любили все. В отличие от всегда собранной, строгой, волевой и всегда застёгнутой на все пуговицы матери, отец был балагуром и весельчаком, мастером розыгрышей, фантазёром и выдумщиком.

Но одно дело — осуждать, а другое — равнодушно наблюдать, как на глазах у тебя деградирует любимый человек.

Я лично считал, что вернул её к жизни. После больницы мать сумела даже вернуться в большой спорт. Это в её-то годы! Но выступала она по-прежнему блистательно. Рука у матери была железная, и зрение до сих пор стопроцентное. Здоровье в нашей семье у всех было крепкое. Отец умер совершенно неожиданно. Он никогда не болел, никогда ни на что не жаловался, и вдруг инфаркт.

Когда умирает тяжело больной человек, близкие переживают, хотя и были внутренне готовы к этому. А в случае с отцом, который только справил своё пятидесятилетие, купался в проруби и не знал даже, что такое простуда, его внезапная смерть обрушилась на всех страшной трагедией, поскольку была неожиданна. Для меня до сих пор загадка, как отец мог не знать о болезни сердца, когда он, спортсмен, проходил постоянные и всесторонние медицинские обследования?

Мать прервала свои излияния по поводу моей невоспитанности, прошла и села на одно из кресел. Сестра села рядом, пододвинув высокий резной стул. Её я тоже редко вижу. Нет, она, в отличие от матери, изредка заглядывает к нам, правда, старается делать это когда меня в доме нет.

Они молчали, ожидая от меня каких-то слов. А я ждал, что скажут они. Мне не очень хотелось говорить. Тем более не хотелось сказать что-то лишнее. Я сидел и рассматривал их.

Мать была в строгом костюме, а сестра даже куртку не сняла, только молнию расстегнула. Она сидела, закинув ногу на ногу. Одета была, как всегда, в спортивный костюм. Он слишком обтягивал её несколько излишне мускулистую для женщины фигуру лыжницы и стрелка. Могла бы как-то по другому одеваться. Хотя бы мать ей подсказала. Такое впечатление, что она сейчас вернётся в прихожую за лыжами и станет делать круги вокруг моего письменного стола.

— Денис! Я хочу знать, что с моим внуком? — резко прервала тишину мать.

— Не знаю, — честно ответил я.

— Как это так — не знаешь?! — почти выкрикнула она.

— Погоди, мама, — остановила сестра, — сейчас не время. Денис, скажи нам правду. Мы должны знать. Тебе звонили те, кто забрал Славу?

— Звонили…

— Вот видишь?! — выкрикнула, обращаясь к дочке, мама. — А нам говорит, что не знает, что происходит со Славой!

— Я действительно не знаю, — устало ответил я. — Мне звонили бандиты, затребовали выкуп…

— Много? — спросила сестра.

— Какая разница? — пожал я плечами. — Много, но цифра не имеет значения.

— Как это так — не имеет?! — опять возмутилась мать. — Ты должен сказать нам, сколько затребовали бандиты. Мы тоже можем помочь. У нас есть кое-какие деньги.

— Деньги, мама, не проблема. Ты забываешь, где я работаю…

— Да кто тебе даст деньги? — брезгливо поморщилась мать. — Ты нужен банку, когда здоров и работаешь.

— К счастью, ты ошибаешься. Я всё же один из учредителей банка. И у нас есть для таких случаев специальный фонд. В наше время такое может случиться в любой день с любым из нас.

— С любым, у кого есть деньги, — передёрнула плечом сестра.

— Я предупреждала вас, что не надо слишком афишировать свой достаток, — добавила мать.

— А что ты предлагаешь? Складывать деньги под матрас, а самим ходить кое-как одетыми и жить в конуре?! Да мы и не страдали излишествами. Мы живём по достатку…

— Перестаньте! — стукнула кулаком по коленке сестра. — Рассказывай, Денис.

— Да что особенно рассказывать? Затребовали миллион долларов…

— Сколькооо?! — ахнули обе.

— Я же сказал, что вас не должно это волновать, банк готов предоставить требуемую сумму. Я так и сказал бандитам, что согласен и хотел бы произвести обмен как можно быстрее.

— И что бандиты? — нервно поторопилась сестра.

— Они затребовали деньги в мелких купюрах, а для этого требуется время, к тому же на носу выходные дни.

— А в банке нет денег? — ехидно поинтересовалась мать.

— У вас, как и у всех граждан, неправильные представления о банке, как о набитом деньгами ящике. Деньги должны работать. В центробанке есть резервные суммы, но и те в основном в золоте. Банки оперируют как правило безналичными деньгами.

— Да наплевать на деньги! Что сказали бандиты? — перебила сестра.

— Видишь ли, Алёна, — я решил обращаться к сестре, поскольку всё сказанное матери тут же подвергалось нападкам и комментариям, а я устал от пустых разговоров, к тому же у меня были все основания тревожиться. — Мне посоветовал один компетентный товарищ не ввязывать в это дело милицию, потому что Славе грозит опасность.

— Для этого не нужно быть компетентным. Что мальчик в опасности, и так понятно.

— Да подожди ты, мама! — остановила её Алёна. — Так мы до утра будем разговаривать. Давай, Денис, рассказывай всё.

И я рассказал им про подполковника в отставке Капранова, у которого убили племянника и который предложил свою помощь. Рассказал и про странный звонок. Звонил человек, назвавшийся Валерием Соколовым, бывшим спецназовцем, попавшим в банду. Он сказал, что хочет мне помочь и попробует спасти Славу, если я потребую от бандитов, чтобы они дали мне возможность поговорить с ним по телефону. Он сказал, что если я решу отдать деньги бандитам, они всё равно убьют Славку, потому что он видел их всех. И ещё этот Соколов сказал, что я должен буду ему заплатить сто тысяч долларов, чтобы он смог уехать. И он поможет освободить Славку.

— Ну и что ты ему ответил? — подалась вперёд на стуле сестра.

— А что я мог ответить? Конечно же, согласился.

— Ну и что?

— Ничего. Сначала всё было, как он и говорил, позвонили бандиты и велели ускорить сбор денег. Я потребовал, чтобы они позвонили мне вместе со Славкой, что пока я его не услышу, больше разговаривать с ними не буду.

— И что они?

— Они обещали позвонить мне в восемь вечера, сейчас уже почти восемь сорок, а звонка нет. Ни от Соколова, ни от бандитов.

— Попробуй позвони в милицию, — не выдержав длительного молчания вмешалась мама.

— Не смеши людей, мама, — неожиданно встала на мою сторону сестра Наша милиция кроме вреда никакой пользы принести не может. А ты не пробовал позвонить этому подполковнику в отставке?

— Я пробовал, но никак не получается связаться с ним. Он мне звонил, сказал, что вроде бы нашли возможное место, где держат Славу, и сказал, что поедет туда посмотреть, а потом позвонит. Но тоже пока не позвонил.

— Ты ему сказал про этого Соколова?

— Нет, мама.

— Так я и думала.

— Мама! — подала голос Алёна.

— Я уже скоро тридцать лет мама, а вы всё как дети, я всё же поставила бы в известность милицию.

— Я подожду до девяти и позвоню сам.

— Не стоит вмешивать милицию, они всё испортят.

— Хорошо, Алёна. Я сам не склонен так поступать, но я не могу сидеть и ждать неизвестно чего. И если в девять никто не позвонит, я звоню в милицию, по крайней мере, я не буду себя укорять тем, что сидел и ждал у моря погоды.

— Ты просто умываешь руки. Если милиция будет сопровождать выкуп, они погубят всё дело, и мы потеряем Славу.

— О каком выкупе ты говоришь, Алёна? Они СОВСЕМ не позвонили. Как ты этого не можешь понять?

— Это ты не можешь понять! — начала мать, и щёки её загорелись.

Но тут нас прервал телефонный звонок. Мы замолчали и уставились с суеверным ужасом на телефонный аппарат на моём столе. Он трезвонил, а у меня не было сил снять трубку. До звонка я думал, что самое страшное — это неизвестность. Теперь я боялся того, что мог услышать. У меня даже кончики пальцев похолодели.

Мать и сестра выжидающе смотрели на меня. Я молча покачал головой. Тогда трубку сняла моя мать.

— Я слушаю вас, — хорошо поставленным голосом сообщила она в трубку, ничуть не сомневаясь, что осчастливила этим сообщением невидимого собеседника как минимум на всю его оставшуюся жизнь. — Минуточку.

И она молча протянула трубку мне. Я с опаской взял её. В трубке, сквозь треск частот я услышал запыхавшийся и взволнованный голос подполковника Капранова:

— Денис Петрович?! — кричал он. — Всё в порядке! Слава у меня…

Павел Кириллович Фомин, участковый инспектор

Город Мытищи. Московская область

Улица лётчика Бабушкина. Двор дома 4

Пятница, 27 февраля

18 часов 54 минуты

Я, признаться, поначалу не очень всерьёз принял эту странную парочку. Поделал свои дела, а потом всё же подумал-подумал и пошёл взглянуть на подвалы эти. А чего? Надо проверить. Порядок — прежде всего. Соваться я никуда не собирался, но посмотреть просто обязан был, для своего же, между прочим, блага. Мало ли что случится, участок-то мой. Меня быстро в крайние запишут.

А дела возле подвала этого творились странные. У меня глаз — алмаз, я всё что вижу запоминаю на годы. Мне эта наблюдательность жизнь пару раз спасла. Да и другой пользы немало принесла. Нескольких преступников, за которых повышения по службе и отличия всякие получал, я и задержал только благодаря наблюдательности и зрительной памяти, я все ориентировки десятки лет помню. На каждого преступника. А сколько мне за эти годы переслушать этих словесных портретов пришлось, да фотороботов насмотреться, и настоящих фотопортретов. А уж всякие изменения я сразу замечаю.

Вот и тут заметил сразу, что совсем недавно люди в подвале были. И катались они сюда на машине. Несколько раз машина подъезжала. И натоптали прилично, не одиночка, обувь разная. Крупные мужики, и не бомжи, у тех след не такой чёткий, у них обувь стоптанная, а тут каблуки впечатаны, словно вырезанные. И детский след есть. Только это совсем не удивительно. Удивительно было бы, если бы мальчишки не вертелись около подвала. Хотя, сейчас они тоже вряд ли по подвалам шастают, бомжей боятся. Да и других дел у них полно. Времена такие. Времена деловых людей.

Странно всё это. Странно. Я огляделся по сторонам, надо было понаблюдать за подвалом, убедиться что там есть кто-то, но торчать посреди двора, как член на ветру, я не собирался, поскольку привлек бы внимание.

Я потоптался считанные секунды и решил сходить домой, чтобы во-первых переодеться в штатское, а во-вторых позвонить отставнику этому, сказать, что он, похоже, не ошибся. Пускай из Москвы людей везёт. А мне на кой хрен этот героизм? Нет уж, увольте. И я скорым шагом покинул двор, направляясь домой.

Дома я первым делом переоделся в штатское, вытащил из кобуры свой табельный и переложил в карман, чтобы легко было достать в случае чего.

И только я собрался позвонить отставнику, как тот позвонил сам.

— Ну вот, на ловца и зверь бежит! — обрадовался я.

— А что, есть новости? — сразу же воспрял духом тот.

— Похоже, подполковник, в тот подвал, про который мы с тобой говорили, въехали жильцы. И совсем недавно. Так что можешь сообщить куда следует. Проверить надо.

— Ты, участковый, не паникуй, понял?

Это он мне-то! Можно подумать, я паникую. Хотел я было высказаться на эту тему, но отставник продолжал:

— Ты скажи, участковый, можно в подвал этот проникнуть? Только незаметно, не ломая двери, без шума? Нам шум ни к чему.

— Можно, — подумав ответил я. — Через коллектор. Там, в подвале, заслонка, а к ней небольшая шахта подходит. Только ползти придётся.

— Ради такого дела можно и поползать. Тогда мы вот что сделаем: я приеду к тебе в девятнадцать сорок, только скажи куда.

Я на секунду задумался и назвал адрес.

— Всё, выезжаю, — заторопился подполковник. — Только ты никуда не звони, ладно, участковый?

Я помолчал и нехотя согласился. Меня мучили сомнения. Мне страсть как не хотелось ввязываться в авантюры. Служить оставалось всего ничего. Дотянуть бы. Я поколебался, но, пересилив себя, не стал никуда звонить, а пошёл к Портному. Дело в том, что двор перед интересующими меня домами был гол, как коленка. И торчать посреди этого двора значило засветиться сразу же. А окна однокомнатной Портного выходили как раз во двор. Вот я и решил зайти к нему в гости.

И вот я уже сижу на маленькой его кухоньке, пью крепкий чай из стакана с подстаканником, причмокивая, ем удивительно душистое земляничное варенье из розетки и удивляюсь на сидящего напротив меня Портного. И удивляюсь я на него уже лет двадцать, с тех самых пор, как отправил его в зону.

Дело было так.

Портной — это удивительная личность. И Портной — это не прозвище, как можно было подумать, а самая настоящая фамилия. Хотя он и был на самом деле портным. Вот ведь судьба какие шутки шутит. Шил он потрясающе. Он не шил, а обливал материей фигуру клиента. Работал в пошивочной мастерской, что-то там получал, но много шил на дому. И даже порой дешевле, чем в ателье. Но когда его сажали за нетрудовые доходы, это ему не зачлось. Впрочем, как и то, что он шил в свободное от работы время и не использовал наёмный труд. Его причислили к цеховикам и посадили. А я ходил по двору гордый, как петух, радуясь тому, что разоблачил преступника. Это уже потом я на многое стал смотреть по-другому. А тогда я был совсем молоденький помощник участкового, только что закончивший школу милиции.

Самое удивительное было то, что Портной на меня зла не затаил. Вернувшись и встретив меня во дворе, он первый раскланялся, а когда я вечером зашёл к нему домой и попробовал объясниться, он прервал меня, замахав руками.

— Павел Кириллович, — сказал он. — Нам даны законы и мы должны их соблюдать. А вы поставлены для того, чтобы следить за этим. И тем самым вы защищаете нас. Если я нарушил закон, я должен ответить.

— А если закон не совершенен, или несправедлив?

Портной только руками развёл.

— Нет абсолютно справедливых законов. Не нам судить о справедливости закона. Нам следует выполнять закон. Дело закона судить нас.

— И всё же? — настаивал я.

— Я предпочитаю, чтобы меня судили по плохим законам, чем вовсе без законов. А раз так, я должен соблюдать тот закон, который есть, и если он мне очень уж не нравится, добиваться его изменения, но не создавать свой собственный закон. Иначе настанет то, что в библии называется Хаосом.

А я не люблю Хаос, я портной и люблю порядок, люблю гармонию, люблю, когда люди шьют красивую одежду. А если настанет Хаос, людям не нужна будет красивая одежда. Нужно будет шить чёрные одежды и белые тапочки. А я не люблю чёрный цвет и не умею шить тапочки. Я, конечно, могу позволить себе нарушить закон, но только тогда я должен быть готов принять наказание.

Вот как мы тогда поговорили с Портным.

А сегодня я сижу у него на кухне и пью чай из блюдечка. Теперь так уже никто не пьёт. Я научился у Портного. Среди множества его причуд одна была — пить чай из стаканов в подстаканниках, но при этом ещё и из блюдца. А по-другому чай у него не попьёшь. Кипяток у Портного всегда такой крутой, что губы страшно окунуть. Такой крутой кипяток только у него теперь и водится. Я дома сколько раз пробовал. Ставишь чайник, он закипает, наливаешь чай, садишься, а чай уже не такой и горячий. И сахар у Портного не такой, как сейчас в магазинах, а пиленый, большущими каменными кусками, которые надо колоть щипчиками, а потом брать пальцами из блюдечка мелкие кусочки с острыми краями и сверкающими кристалликами, и класть на самый кончик языка. И делать такой же крохотный глоток душистого и горячего чая. Вот что такое блаженство.

Но сегодня чай я пью как-то без вкуса, уже сильно обжёг губы, забывшись и глотнув пару раз большие глотки этого жидкого огня. У меня уже заболели глаза, так я всматриваюсь в дома напротив окна. Но ничего пока не видно. Никакого лишнего движения. Впрочем, если бандиты там, то им по улицам носиться незачем. Они сидят тихо, как мыши. Это они должны уметь.

— Я извиняюсь, — говорит, чуть покашляв, Портной. — Я вижу, что вы интересуетесь домами напротив, и сильно интересуетесь. Как я понимаю, на дома эти вы давно насмотрелись до такой степени, что уже перестали их замечать. Значит, вас интересует что-то, что находится в подвалах.

— Это почему ты так решил?

— Я так решил потому, что если вас действительно интересует подвал, то я сегодня кое-что видел. А если вас интересует вид из моего окна на природу пустыря, тогда извините и я ничего не видел. Даже этот вид я имел в виду.

Я напряжённо задумываюсь. Портной, как ни в чём ни бывало, попивает свой чаёк. Он действительно мог видеть. И наверное не просто кое-что. Он не читает газет и у него нет телевизора. Он любит говорить, что в жизни всё совсем не так, как в газетах и по ящику, и что наблюдать жизнь и участвовать в ней гораздо интереснее, чем читать об этом, или смотреть про это чужими глазами.

— Рассказывай, Портной, что ты там видел.

— Сегодня утром приехали на машине несколько человек, с мальчиком. Здоровые такие парни в кожаных куртках. Человека три, четыре. Очень торопились, почти не оглядывались, быстро спустились в подвал. Один прихрамывал.

Потом один из них уехал на машине и вернулся уже на другой. Позже несколько раз выходили по одному и по два. Сейчас все на месте, если я не просмотрел.

— Да уж, ты бы просмотрел.

А дело-то керосином пахнет. Отставник не представляет себе, с кем и с чем столкнулся. Я-то был там. Три огромных подвала, соединённые между собой, в каждом подвале полным-полно закутков и комнат, всевозможных закоулков. Да если там мои старые знакомые, а быстро проникнуть в подвал могли только они, то про них я слышал, что они в своём воровском мире не последние люди стали.

И если у них за спиной несколько убийств, в том числе милиционеры, тогда сопротивляться они будут отчаянно. И мальчишку мы так или иначе не увидим. Нет, надо на что-то решаться. Я верил в сведения Портного, тем более что сам по некоторым приметам со многим был согласен. Нет, без помощи нам не обойтись. Я только никак не мог ни на что решиться окончательно.

— Я помог вам чем-то? — вывел меня из задумчивости осторожный голос Портного.

— Помог, Портной, помог, — ответил я рассеянно.

И тут впервые за всё время обратил внимание на то, что он всегда называл и называет меня на «вы», а я его на «ты», хотя он и старше меня. И ещё я вспомнил, что за всё время ни разу не слышал от Портного грубого слова, жалобы на соседей, обстоятельства, или жизнь. Он воспринимал жизнь как данность и с достоинством принимал всё, что бы она с ним ни вытворяла.

— Могу я от вас позвонить? — спросил я, впервые за много лет нашего знакомства назвав его на «вы».

— Ну разумеется, — понимающе улыбнулся Портной и вежливо удалился на кухню,

Гурген Окрошидзе

Город Мытищи. Московская область

Улица лётчика Бабушкина. Дом 4. У входа в подвал

Пятница, 27 февраля

19 часов 50 минут

Когда мы ехали сюда, на четырёх машинах, набитых под завязку вооружёнными до зубов братками, я думал о странных превратностях и гримасах судьбы. Кто мог подумать лет десять назад, что я, учитель, сын и внук учителей, буду когда-нибудь ехать на кровавую разборку вместе с бандитами, которые считают меня за своего?

Всё перевернулось в этом обезумевшем мире с ног на голову. Господь либо проклял нас и лишил разума либо сам сошёл с ума. Он не оставляет никакого выбора. Сначала мне пришлось бежать из Сухуми, города, где я родился и вырос, города, в котором родились и выросли мои родители, где мы учили тех самых людей, которые теперь громили наши дома, вспомнив, что они — абхазы, а мы — грузины.

И почему-то они сразу стали нас ненавидеть. За что? Видит Бог, я хорошо учил, и всегда только хорошему. Но моего отца убили. А мы с трудом ушли по ущелью. Я шёл среди бесконечной вереницы наспех одетых людей, которые бросили всё, спасая свою жизнь. И я видел, как они гибли, как шли через заснеженные перевалы без тёплой одежды и без пищи.

Мы шли в Грузию, где я до этого был всего несколько раз. Но там нас, как оказалось никто не ждал. Нам посочувствовали, но жить было негде. Мне сказали, что я должен взять оружие и сам вернуть то, что у меня отобрали. И отомстить за отца. А что мне оставалось?

Я не знаю, кто победил в той войне. Я знаю только, что в реке Ингури вместо воды должна течь кровь, столько её было пролито. И я понял, что никогда не вернусь в Сухуми. Никогда не будет он больше моим домом. Дом, в котором соседи убивают твоего отца, не может быть твоим домом. Дом, в который ты сам пришёл с оружием, тоже не может быть твоим домом.

А потом был Тбилиси, был Гамсахурдиа, президент интеллигентной Грузии. Самое интеллектуальное правительство. И была чёрная гвардия Гамсахурдиа. И был голод, и не было света, не было воды и тепла. Но люди жили надеждой. А потом была гражданская война. И я понял, что нет Грузии. Как в один день не стало Советского Союза, а стали Россия, Грузия, Азербайджан и другие республики, так не стало и Грузии.

Мы стали грузинами, абхазами, звиадистами. И прав был всегда тот, у кого в руках автомат.

Я уехал. И меня прибило в Москву. Тут я надеялся устроиться на работу, но оказался лицом кавказской национальности. Меня по несколько раз на день останавливали на улицах милиционеры и проверяли документы. А уж чего я наслушался при этих проверках!

О работе же не могло быть и речи. В Москве своих безработных учителей было навалом. Я уже думал уезжать обратно, не зная, как буду кормить мать, но на вокзале ко мне подошли два грузина, с одним из которых я вместе воевал, и предложили работу.

Так я стал своим среди бандитов. Только никогда и никому я не говорил про то, что был учителем.

А вот сейчас я стою на нижней ступени подвала и стучу в обитые железом двери. Я знаю, что там засели отчаянные ребята, но мне наплевать. Мне давно всё безразлично. Трудно убить в первый раз. А потом ты сам перестаёшь жить. Ты просто убиваешь.

За дверями тишина.

— Может, там их и нет? — из-за спин подаёт голос Свисток.

— Рассредоточьтесь по стенкам, — оглянувшись, командую я. — Встали толпой. Нас двадцать пять человек, если откроют и начнут стрелять — всех покосят.

Подействовало. Прилипли к стенам. Боятся. А я не боюсь? Я не боюсь. Я сам себе глубоко безразличен.

— Кто? — глухо доносится из-за двери.

Под ложечкой слегка похолодело. Будет бой. Будет шанс умереть. Искоса замечаю, как напряглись и побелели лица братков. Ничего, привыкайте иметь дело с равными противниками.

— Аткрывайте! Пришли неприятности, — нарочно слегка усиливая акцент, говорю я.

— Давай я, — нетерпеливо требует Терминатор.

Большего несоответствия клички и натуры я ещё не встречал. Маленький, щуплый, в очках, с реденькими белёсыми волосами, с пухлыми губами, он похож на большого мальчика-отличника. Кем он, собственно, и является.

Про него рассказывали, что в школе он действительно был отличником, даже сумел перейти через два класса вперёд, ему прочили большое будущее, он блистал на всевозможных химических олимпиадах, даже международного масштаба. Впереди у него была широкая дорога. Но на ней выросла фигура школьного учителя истории, который не согласился давать поблажек юному вундеркинду и потребовал от него в обмен на оценки знаний.

Юный вундеркинд затаил обиду и вскоре учитель нашёл на столе адресованный ему конверт. Он вскрыл его, и тут же раздался взрыв.

Потом юный химик говорил, что хотел только попугать учителя, но переборщил с компонентами. Не знаю, как уж там было на самом деле, но учитель получил вторую нерабочую группу инвалидности, а юный химик шесть лет.

Отсидел он всего ничего, попав почти сразу под амнистию, но нужными знакомствами обзавестись успел. К моменту его выхода спрос на его способности был огромный.

И вместо привычных выстрелов, по Москве загрохотали взрывы. Это было безопаснее и для заказчиков, и для исполнителей, к тому же более впечатляюще для врагов. Развороченные в клочья машины, взорванные прямо у тебя на глазах — серьёзный аргумент в спорах со строптивыми клиентами. В этом же юноше, как оказалось, жил мстительный дух разрушения. Он стал номером один в своём ремесле. Как говорили, на его личном счету были все самые громкие дела, связанные со взрывами. В том числе и знаменитый взрыв на Котляковском кладбище, говорят, не обошёлся без его участия.

Словом, он громил и превращал в груды обломков всё, что вставало на его пути и всё, что ему заказывали. При этом он, который мог выбирать только самые богатые заказы, не гнушался любой работой. Его прямо-таки распирала страсть к разрушению. Мне кажется, что если бы не было заказов, он стал бы работать бесплатно, и даже сам доплачивал бы заказчикам.

За дверями висела мёртвая тишина. Я снял с плеча автомат Калашникова, передёрнул затвор, чтобы там услышали, и ещё раз стукнул в двери ногой.

Дверь отозвалась гулким гудением.

— Открывай, Слон! Разговор есть. Если ты откроешь — решим всё миром. Если мы откроем — будет плохо.

За дверями было всё так же тихо.

— Они через другие выходы не уйдут? — спросил Терминатор.

— Не уйдут. В каждом подъезде их ждут у выходов. Я сам людей расставил. Лично.

— Ну так что — я зря, что ли, ехал? — надул он детские свои губы. Давай я открою.

А что, в самом деле, делать?

— Открывай, — разрешил я, отодвигаясь в сторону.

Терминатор тут же метнулся к двери, как кошка к сметане. Он что-то осмотрел, потрогал пальцем и обернулся к своему провожатому и постоянному напарнику по кличке Дядька. Это был верзила со звероподобной физиономией, изуродованной чудовищными шрамами.

— Давай два зелёных патрона, — скомандовал Терминатор.

Дядька распахнул куртку, и я содрогнулся, увидев, что он в несколько рядов обмотан своеобразными «патронташами», в них торчали большие картонные патроны всех цветов, среди которых я узнал палочки тротила и аммонала.

— Как ты с этим ходишь? А если пуля попадёт?

Дядька обернул ко мне своё обезображенное лицо и сощурился, словно всего меня в зрачки свои втянул.

— А ты знаешь, как страдают от осколочных ран?

Я промолчал. Видно, он знал о боли нечто такое, чего я не знал. И он сделал свой выбор между болью и смертью. Ну что же, это его право. Смерть выбирают по разным причинам.

— Свисток, пойди быстро в подъезды, передай, что сигнал — взрыв. Тут же пускай ломают двери, как могут. Терминатор позже подойдёт. Все, кто остаётся здесь, выйти наверх, не забудьте оружие убрать. Одновременно со взрывом — все вниз! Стрелять осторожнее — друг друга можем перестрелять. Главное, сразу не палите, как сумасшедшие.

Братки пошли наверх, пряча оружие в карманы. Почти у всех были пистолеты. Автоматическое оружие в такой ситуации опасно прежде всего для штурмующих, не имеющих навыков таких боевых действий.

Я повесил автомат на плечо и вышел вслед за ними, оставив Терминатора и Дядьку колдовать у дверей.

На улице пахло сыростью. Уже заметно стемнело, и оружие можно было и не прятать. Я вдохнул сырой московский воздух и с тоской подумал, что очень устал жить. Может, сегодня всё закончится.

В этот момент из подвала выскочили Дядька и Терминатор.

— Сейчас будет тарарах! — радостно сообщил Терминатор.

А я вдруг совершенно случайно заметил, что глаза у него были не радостные. Скучные у него были глаза. И я подумал, что у меня, наверное, тоже такие.

— Всем приготовиться! — скомандовал я, и вопросительно посмотрел на Терминатора.

Тот в свою очередь обернулся к Дядьке и выдохнул:

— Давай!

Тут я заметил бегущего к нам через двор мелкой рысью ОМОНовца в полной экипировке.

— Подожди, — попробовал я остановить Дядьку.

Тот удивлённо оглянулся, и в руке у него я увидел что-то наподобие пульта управления для телевизора.

Дядька смотрел не на меня, а на Терминатора, я для него был не указ.

Терминатор посмотрел в ту сторону, откуда бежал, стремительно приближаясь, ОМОНовец, перевёл взгляд на меня и сказал спокойно Дядьке:

— Ты чего, не слышишь? Давай, родной.

И он дал.

В подвале так грохнуло, что у всех нас заложило уши. У меня было такое ощущение, словно меня по голове чем-то огрели.

Из подвала валил едкий дым, пахло чем-то кислым и горелой тряпкой. Я снял с плеча автомат и скомандовал своим:

— Пошли! — и сам не услышал своего голоса.

Тогда я махнул рукой, и вся кодла покатилась вниз, а я чуть задержался, дожидаясь бегущего к нам ОМОНовца.

Он летел ко мне на всех парусах, возмущённо что-то крича. Он явно принимал нас не за тех. Я подождал, пока он подбежит, сочувственно улыбнулся ему, не слыша ни слова из того, что он кричал мне в лицо, возмущённо указывая то на дымящийся подвал, то куда-то себе за спину. Уши у меня так и были заложены. Поэтому я сочувственно сказал ему, разведя руки:

— Извини, брат, некогда.

И вскинул автомат.

Он умер, так ничего и не поняв. А я побежал в подвал, откуда уже слышались разрозненные выстрелы, которые наверху были почти не слышно.

Сергей Карпин, капитан ОМОНа

Город Мытищи. Московская область

Улица лётчика Бабушкина. Подворотня дома напротив домов 4, 5, 6

Пятница, 27 февраля

19 часов 52 минуты

Мы не приняли всерьёз этот выезд по тревоге. Не наше это, в принципе, дело. Охрана демонстраций, прекращение уличных беспорядков, ну ещё кое-что, где нужна грубая сила, натиск, но не требуется особенных тренировок и специальных знаний. Освобождение заложников — это уже высший пилотаж, это не наша квалификация. Мы в таких операциях, конечно, участвуем, но в качестве поддержки, оцепления, словом, как вспомогательная сила. Самостоятельно мы такие операции не проводим.

Так, собственно, майор Павлов и доложил по начальству. Мы даже переговоры вести не умеем, а это целая наука. Но на майора цыкнули, гаркнули и ему осталось только встать перед телефоном по стойке смирно и сказать:

— Есть!

После этого он положил трубку и дал команду поднять по тревоге две группы.

— Мы поедем вот так, без разведки, брать бандитов? — спросил я его в упор, когда он обрисовал мне кратко суть дела.

— Там сказали, что это, скорее всего, ложная тревога, был какой-то анонимный звонок, наше областное начальство позвонило в Москву, а там его кто-то обругал, что не можем сами справиться. Или что-то в этом роде. Короче — у меня есть приказ, и я должен его выполнить.

— Давай я позвоню, — предложил я.

— А куда? — поднял на меня тоскливый взгляд майор.

Ответить мне было нечего.

Подъехали мы по указанному адресу довольно быстро. Что вызов был не случайным, мы поняли почти сразу. Кое-что мы с майором повидали. И скопление машин с московскими номерами при подъезде к указанному дому говорило о том же. Мы не стали въезжать во двор, загнав туда только одну машину, техничку аварийной службы газа.

Машину, замаскированную под "скорую помощь", и машину, изображавшую мебельный фургон, мы оставили снаружи. Двое в оранжевых робах вышли и стали копаться возле люка, а мы наблюдали сквозь прозрачные шторки в бинокли за нужным нам домом.

Там уже, похоже, кто-то орудовал. Мы присмотрелись и разглядели, что из подвала вышла большая группа вооружённых людей. Один из них побежал к другому подъезду. Майор быстро связался с начальством и доложил обстановку.

— Всё в порядке, это, должно быть, ребята из московского спецназа, только почему-то без прикрытия работают. Судя по всему, готовятся к штурму, вышли наверх, значит, будут рвать двери. Ты, Серёжа, беги к машинам, командуй выйти и рассредоточиться, а я побегу, договорюсь о взаимодействии.

Майор побежал через двор к дому, а я отвернулся и пошёл командовать оставшимися снаружи бойцами.

Не успел я зайти в арку, как за спиной у меня оглушительно рвануло. Я инстинктивно присел на корточки, тут же резко обернувшись.

Из подвала валил едкий дым, неестественно белого цвета. Майор бежал к вооружённым людям возле подвала, размахивая руками, чтобы привлечь их внимание. А они уже исчезали внизу, ныряя в этот дым. И только один терпеливо дожидался майора. Вот он уже поравнялся с человеком в штатском, стал что-то выговаривать ему, размахивая руками.

Я успокоился, отвернулся, и побежал к машинам. И тут за спиной у меня коротко простучала автоматная очередь. Я опять обернулся, и увидел, как майор падает, ухватившись руками за лицо. Этот штатский стрелял в лицо, потому что на майоре был жилет. Но ведь не мог не знать стрелявший, что с такого расстояния Калашников пробьёт любой жилет.

Так хладнокровно и жестоко мог убить человека только отпетый бандит. Я поспешил к машинам, но навстречу мне уже бежали мои бойцы с оружием. Они не дождались приказа и примчались, услышав взрыв и выстрелы.

Я секунду помедлил, разглядывая своё воинство, понимая, как им будет тяжело там, в подвале, в тяжёлых бронежилетах, без спецсредств, без бронещитов. И что хуже всего, я абсолютно ничего не понимал. По нашим сведениям, бандиты должны были быть в подвале, а тут непонятные люди атакуют этот самый подвал снаружи, то есть, атакуют бандитов, но в то же время хладнокровно и безжалостно убивают милиционера.

Я только теперь осознал, что значит быть старшим. В таких переделках всегда командовал сам майор, и его хладнокровие и спокойствие придавали уверенность и моим действиям. Моё дело было получить и выполнить приказ.

А вот сейчас я должен принять решение самостоятельно. И я его принял.

— Отделение сержанта Егорова остаётся наверху, рассредоточиться возле выходов из подвала. Внизу брать всех, в каком бы виде и форме они не были, что бы ни говорили и какие бы документы не пытались предъявить. Проявлять крайнюю осторожность. Предлагать сдаться, на отказ — открывать огонь на поражение. Без предупредительных выстрелов. Я отвечаю.

И поняв, что я действительно с этой самой секунды отвечаю за всё, что произойдёт дальше, я велел сержанту Егорову доложить о происходящем по команде, а набрал воздуха в лёгкие и совсем даже негромко скомандовал:

— Вперёд!

Михаил Капранов, заместитель начальника охранного бюро «Щит»,

подполковник в отставке

Город Мытищи. Московская область

Улица лётчика Бабушкина. Дом 8 квартира 4

Пятница, 27 февраля

19 часов 53 минуты

Ещё до того, как мы с Артуром зашли в квартиру к этому симпатичному старичку Портному, я понял, что происходит нечто непредвиденное.

Во-первых, я заметил пять припаркованных кучкой новеньких девяток и «ауди» с московскими номерами. Я сразу же указал на них Артуру. Он обеспокоился:

— А что такого, Михаил Андреевич?

Ну, хотя бы подполковником перестал меня называть, это уже сдвиг в лучшую сторону.

— Это, Артур, наши головные боли. Машины, похоже, бандитские. Значит, на Слона вышли люди Зуба.

— Так Зуб же убит!

— Во-первых не убит, он находится в реанимации, так мне сказали мои знакомые, а во-вторых, там кроме Зуба полно шушеры. Есть кому его заменить. Свято место пусто не бывает. И вообще, дело совсем плохо. Видишь, стоят машины "скорой помощи" и перевозки мебели? А во дворе я видел «аварийку», столько служб в восемь часов вечера, в Подмосковье, это что-то из области маловероятного.

— А что, тоже бандиты? — ещё больше округлил глаза за толстыми стёклами Артур.

— Да нет, это уже не бандиты. Для бандитов слишком мудрено столько транспорта задействовать.

— А кто же это?

Я-то уже догадывался, а вернее, знал почти наверняка, кто это, но ответил уклончиво, всё ещё втайне надеясь, что ошибаюсь:

— Вот это мы сейчас у Павла Кирилловича, участкового, выясним.

И быстро вошёл в подъезд где, была квартира номер четыре, в которой нас ждал участковый.

И вот мы смотрим в окно из кухни милейшего старичка со смешной фамилией Портной. Как только мы вошли в квартиру, я сразу же спросил участкового:

— Ты куда-то звонил, Павел Кириллович?

— Звонил, Михаил Андреевич, — ответил он, прямо глядя на меня. — Я посмотрел, их там человек пять будет, нам не справиться.

— Да ты понимаешь, что приехал не спецназ, а ОМОН областной? Я по номерам вижу. И господа бандиты пожаловали. Ты понимаешь, какая теперь каша заварится? Это же не захват будет, а бойня. Где они?

Участковый кивнул на окно.

И вот мы сидим и смотрим, как бандиты рассредоточились по подъездам, перекрывая выходы, основная группа почему-то выбрала центральный подъезд.

Как они не обратили внимания на этих придурков в оранжевых куртках, которые изображали деятельность возле люка.

— Ну всё, участковый. Теперь эти специалисты по захвату такую бойню сейчас устроят, что со святыми выноси. Говори, где коллектор, по которому в подвал попасть можно?

— Это в соседнем доме.

— Там бандитов нет?

— Нет, они, наверное, не знают про то, что подвал соединён с другими домами.

— Ну, тогда есть шанс, что пацан жив останется. Только где мы тогда Слона искать будем? Надо сейчас попытаться отбить мальчика, иначе его или убьют в бойне, которая сейчас здесь начнётся, или бандиты уведут в такое место, где мы его до второго пришествия не найдём. Давай, быстро рассказывай, как попасть в коллектор этот?

— Без меня вы туда не попадёте. Там двери, пока вы их откроете, да ещё в подвалах этих надо знать где что. Я, конечно, могу план нарисовать, но боюсь, что пока я его рисовать буду…

— Ладно, участковый, пошли, — прервал я его. — Оружие у тебя есть?

Он молча показал мне свой табельный, и пару запасных обойм. У меня под пальто было помповое ружьё и пара гранат в карманах. И, конечно же, пистолет. Ещё один пистолет был у Артура, но ему в подвале делать было точно нечего. С его зрением и выучкой он бы сразу попал под пули.

Словно почувствовав ход моих мыслей он засуетился, отложив камеру, к которой до этого жадно прилип, снимая все передвижения во дворе.

— Михаил Андреевич, я пойду с вами! — категорически заявил он.

— Никуда ты не пойдёшь, — резко заявил я.

Он хотел что-то возразить, но за окном грохнуло так, что в окнах стёкла зазвенели. Артур инстинктивно пригнулся, но бросился с камерой к окну.

Я увидел, что из подвала повалил дым, а столпившиеся на улице бандиты посыпались вниз. Через двор к ним бежал ОМОНовец в полной экипировке, размахивая руками, он явно принимал бандитов за своих. Я вскинул ружьё, чтобы через окно снять бандита, но опоздал. ОМОНовец упал, а бандит скрылся внизу. Я бросился к выходу на улицу. Возле подъезда меня едва не сбили с ног бегущие за своим командиром ОМОНовцы. Они были в тяжёлом снаряжении, совершенно не пригодном для такой операции. Но остановить их было не в моей власти.

Мы пропустили их мимо себя и сами рванули к соседнему дому. Я оглянулся, Артур бежал за нами.

— Ты помнишь машины, про которые я сказал, что это бандитские?

Он кивнул головой.

— Тогда быстро вернись к ним и пробей все колёса. Понял меня? Все! И потом вернёшься и будешь смотреть в оба из подворотни. Ты понял меня? Из подворотни! Смотри за этими тремя домами, вдруг из них, или ещё из какой щели, кто их знает, что они тут нарыли, появится кто-то с мальчиком? Смотри куда они пойдут. Постарайся проследить сколько сможешь. Ты понял меня? Действуй! Если потеряемся, ты знаешь, как со мной связаться. Давай!

Он повернулся и побежал к машинам, а мы с участковым к соседнему дому, на бегу я пропустил участкового вперёд, и он забежал в первый слева подъезд. Мы скатились вниз по лестнице, к двери в подвал. Но участковый стал возиться не с ней, а с небольшой дверкой справа.

— Чего ты возишься? — недовольный тем, что мы теряем секунды, спросил я. — Давай прямо в подвальную дверь, мы же время теряем.

— Её ещё отпереть надо, как и эту, а они наверняка изнутри на засов все двери заложили.

— А эту что — специально для нас оставили?

— А эту оставили, — участковый открыл дверку.

Я сунул голову ему через плечо и увидел стенки квадратного колодца, и уходящую вниз металлическую лесенку. Внизу плескалась чёрная вода.

— Мы что, купаться будем? — поёжился я.

— Купаться мы, Михаил Андреевич не будем, но ноги промочить придётся.

Участковый скользнул ловко вниз по лестнице. Я уже так не мог. Торопливо сбросил тяжёлое пальто, к которому нежно привык, и которое надёжно защищало всей своей несокрушимой мощью от ветров и холода. Сложил его аккуратно и положил возле стеночки. И полез, пыхтя, к участковому.

Тот уже высвечивал мне снизу фонариком, а потом исчез. Я спустился вниз и нашёл его только по лучу фонарика. Он светил из квадратного лаза, высотой метра в полтора, если не меньше, я спустился и вода просочилась мне в ботинки, леденила и без того замёрзшие ноги. С тоской подумал о пневмонии и полез в лаз, вслед за участковым. Мы шли, задевая плечами трубы, которые тянулись вдоль стены, согнувшись в три погибели, шлёпая по щиколотку в ледяной воде. Идти пришлось недолго, лаз, к моему счастью, быстро кончился, участковый повозился с чем-то, заскрипело-завизжало железо, и мы вошли в подвал.

Тут же участковый, едва дождался, когда покажется моя голова, бросился в темноту, освещая дорогу фонариком. Я мчался за ним, если то, что изображал, можно было так назвать.

Мы прибежали к небольшой двери, которая, как я догадался, вела в другой подвал. Дверь явно ставилась не специалистами, но вид имела надёжный. На ней был большой засов, который не был заперт. Иначе бандиты не смогли бы попасть в этот подвал из другого.

Я хотел распахнуть двери, но участковый остановил меня, предлагая послушать. Я прислушался, и даже через толстую дверь услышал грохот стрельбы. В подвале шёл настоящий бой.

— Ну что, пошли?

— Подожди, — остановил я участкового. — Ещё один выход есть отсюда?

— Только один, в третий подвал.

— Я попробую взять их здесь. Если мальчик ещё жив, они будут отступать с ним в этот подвал,

— Почему не в подъезды? В том подвале выходы в каждый подъезд.

— А как ты думаешь, почему они столько труда положили, стены долбили, тоннели рыли. Знали, что если прижмут, будут блокировать все выходы, а вот соседние дома не догадаются. Так что давай, участковый, и закрой с той стороны этот выход как следует. Да поскорее. Давай, Павел Кириллович, давай, дорогой.

Я развернул его, и даже слегка подтолкнул. Он сунул мне в руку фонарик.

— У меня есть, оставь себе. Пригодится.

— Я тут и так всё наизусть знаю, да и вижу, как кошка. А тебе пригодится. Мало ли что, ты без фонарика тут заблудишься.

Я молча с ним согласился. Действительно, если фонарик разобьётся, или ещё что, я так и буду на ощупь по подвалу ходить кругами. Участковый побежал к узкому лазу, я приоткрыл слегка двери в соседний подвал.

У меня было ощущение, словно ко мне подошли сзади и двумя ладонями смаху врезали мне по ушам. Грохот стоял такой, словно шла третья мировая война. Впечатление было такое, словно в подвал набилась по крайней мере дивизия, и палила друг в друга из всего, что только может стрелять. Пороховые газы сжирали кислород и дышать было почти что нечем, сквозь выстрелы слышался душераздирающий кашель.

Повсюду мелькали вспышки выстрелов, в дальнем конце высверкнул яркий взрыв гранаты, и я увидел бегущие в мою сторону, пригнувшиеся тени людей.

Я торопливо отступил за двери, прикрыв их, чтобы не спугнуть заранее. Я успел отбежать на порядочное расстояние, встав поближе к лазу, чтобы не стоять на пути у бандитов, не столкнуться с ними. Я рассчитывал взять их, когда они будут возиться со второй дверью, которую должен был запереть участковый.

У них просто не было вариантов. Не будут же они возвращаться в тот ад, из которого вырвутся.

Мои ожидания оправдались, бандиты ворвались в подвал. Кто-то сразу же врезал веером перед собой из автомата. Моё счастье, что я не стоял на дороге, иначе меня разрезало бы очередью пополам.

— Двери, двери запирайте быстро! — командовал кто-то из них.

— Там Губа остался…

— Запирай, мать твою…

Двери захлопнулись, наступила относительная тишина, выстрелы стали приглушёнными, словно стрельба шла где-то далеко. Слышно было тяжёлое дыхание бандитов, тихий плач. У меня отлегло на сердце, пацан был жив. Он для них был оправданием того риска, на который они пошли, их гарантией успеха и денег. Для них это был теперь по-настоящему золотой мальчик.

— Блин, где тут второй выход? Темно, как у негра в заднице. И что там за чертовщина? Откуда Гурген про подвал узнал?

— Откуда, откуда, — ответил ворчливо другой бандит. — Кто-то из братков вполне мог знать, мы тогда хвалились этим подвалом часто. Да и какая теперь разница? Надо мотать отсюда поскорее. Подожди, Слон, тут тайничок у меня был, сейчас я его нашарю.

У дверей замигал, заплясал по стенам огонёк фонарика.

— Ну вот, так вот лучше. Пошли, Слон, пока там на двери не напоролись. Поднимут шухер, быстро нам кислород перекроют в других подъездах.

— Иду я, только мне непонятно, откуда ещё люди взялись? Неужели вправду ОМОН, как они кричали?

— Да хрен их знает, поди там разбери в темноте. Но стреляли они в Гургена и его ребят, появились они вовремя, иначе мы так легко не ушли бы, а тут как начали палить кто во что попало. Я, Слон, в таких переделках ещё ни разу не бывал.

Они двинулись к дальней двери.

— Давай, Блин, открывай. А ты, мелкий, не реви. Без тебя тошно.

— Оставь мальчишку в покое, он и так напуган.

— А ты, Соколик, мне не указывай! — неожиданно закричал самый крупный мужик. — Мне вот интересно, как могли менты про нас узнать?

— Ты сходи к ним, и спроси. Понял?

— Я вот тебе сейчас так спрошу!

— Да оставь ты его, Слон, чего ты в самом деле? Он-то при чём?

— А ты, Блин, ковыряй в замке и помалкивай, если не понимаешь. Не могли менты с неба свалиться, им кто-то стукнул на нас. И это смог быть только Соколик.

Обстановка у дверей накалялась. Я вскинул ружьё и потихоньку стал приближаться к бандитам. А они продолжали ругань.

— Это почему же я ментам вас сдал?

— Просто больше некому. И за дураков нас не держи. Ну-ка, пацан, быстро отвечай, это он велел тебе сказать, что у тебя зуб болит?! Ну?!

Раздался испуганный плач мальчика. Бандит тряс его за плечи. Я остановился. В такой ситуации атаковать их вот так вот, нос к носу, чревато. Они взвинчены, действия их неадекватны. Инстинкт самосохранения притуплен. Могут убить мальчика. Надо было что-то срочно менять в моём плане. Просто подойти и заорать "Руки вверх!" было глупо. Это могло плохо кончиться для мальчика. Я закинул ружьё на плечо и осторожно стал возвращаться к лазу. Только бы успеть, только бы они не перессорились и не повредили мальчишке.

А бандиты продолжали ссориться.

— Говори, маленький ублюдок! — орал большой, кажется, Слон.

— Отпусти пацана! — неожиданно резко крикнул Соколик.

— Ага, достал я тебя? Говори, ты ментов натравил? Ты же один из нас мог ментам позвонить, когда в аптеку ходил.

Дело принимало совсем скверный оборот, разборки в таком состоянии и в такой ситуации ни к чему хорошему привести не могли. Надо было спешить. Я не рискнул включать фонарик, боясь привлечь к себе внимание, и продвигался по стенке буквально наощупь, согнувшись в три погибели, боясь только одного, что не успею, или ошибусь в своей задумке.

Лаз я нашёл быстро. С трудом протиснулся в него и лихорадочно стал ощупывать трубы, которые шли вдоль стен, выходя в подвал. Одна из них была очень горячей. Я искал вентили. И не находил их. Лазить по всей шахте, или по всему подвалу я не мог. И лихорадочно шарил и шарил по трубам, ища хоть что-то наподобие вентиля, или заглушку, которую можно было бы сорвать.

Мои поиски прервал истошный крик от того места, где бандиты безуспешно возились с дверями.

— Чего ты копаешься?! — кричал Слон, у которого, похоже, сильно сдали нервы. — Давай быстрее!

— Не открывается, Слон! С той стороны запер кто-то!

— Ага! Я говорил тебе, что этот Соколик нас предал! Это его рук дело! Дай я попробую. А ты чего стоишь? Давай, навались, пока я тебя не пристрелил.

Я высунулся из коллектора и увидел, что бандиты возятся возле дверей. И вдруг один из них резко отскочил в сторону и закричал, оттащив мальчика к себе:

— Бросай оружие! Лицом к стене! Расстреляю как собак! Быстро! Быстро! Руками опереться о стену. Ну, кому сказано?!

Мне было плохо видно, что там происходит, но кто-то явно не послушал Соколика, и я, поняв, что сейчас там загремят выстрелы, и что под пули непременно попадёт мальчик, сделал то единственное, что мог сделать. Я отскочил на два шага от лаза и, присев на корточки, дважды выстрелил в лаз, надеясь попасть по трубам, что и входило в мой начальный план: открыть воду и заставить бандитов стремиться к выходу, указав им путь, где и встретить их.

Первый выстрел, судя по звуку, попал в стену, но второй ударил в железо. И ничего не произошло. Трубы были сработаны так, что пулей их не пробить. Пошарив в кармане, я вытащил гранату, но чтобы бросить её, надо было посветить себе фонариком, иначе я мог попасть ей в стенку, она бы просто отскочила как мячик и осколками посекла бы и меня, а возможно и всех остальных в подвале, включая мальчика.

И тут же над ухом у меня просвистела пуля. В мою сторону стреляли наугад бандиты. Я метнулся к лазу, включил на мгновение фонарик, заметил направление, зубами сорвал кольцо, и метнул гранату в чёрную пасть лаза, сам падая на пол. Над головой у меня засвистели пули, я на четвереньках бросился к лазу, чтобы укрыться от пуль, навстречу мне рванули потоки воды, струи горячей и холодной перемешались и хлестали рекой.

— Михаил Андреевич! Не стреляй, это я, — шлёпая по воде, крикнул участковый. — Что там случилось у тебя? Откуда вода?

— Душ принимаю, Павел Кириллович, — откликнулся я. — Ты можешь быстро отпереть подвал обратно?

— Могу. А зачем?

— А затем, они перессорились, надо часть из них выпустить. Ты там смотри, кто-то пойдёт без мальчика, а кто-то останется. Смотри, не пропусти, если с пацаном пойдут. Понял?

— А ты уверен?

— Давай, участковый, давай, голубчик!

Он зашлёпал в обратную сторону, а я вытащил пистолет, высунулся в подвал и, услышав приближающиеся шаги, и свет фонарика, выстрелил в том направлении, высоко задрав ствол пистолета, чтобы случайно не зацепить мальчика.

Мне ответили бранью и беспорядочной стрельбой. Стреляли бандиты сразу в двух направлениях. И в их сторону дважды выстрелил кто-то. По вспышке я увидел что стрелявший укрылся за большим железным ящиком.

— Соколик, не гони дуру! — закричали ему. — Верни пацана! Твоя ксива у нас, а без денег ты далеко не уйдёшь.

— Мне интересно, куда вы уйдёте через запертые двери, — ответил он.

Ему ответили бранью и стрельбой. Всё это могло кончиться плохо для мальчика. К тому же вода стремительно прибывала. Чтобы отвлечь бандитов от Соколика и мальчика, я несколько раз выстрелил в их направлении.

— Соколик! — крикнул я. — Я — подполковник милиции Капранов! Предлагаю тебе сдаться немедленно мне, вернуть мальчика, гарантирую жизнь.

— А ты знаешь, подполковник, что он двух ментов убил? — крикнул Блин, я уже был знаком с ними по голосам.

— Врёшь, сука! — выкрикнул Соколик.

— Ругаться нехорошо, особенно при детях и милиции, — рассмеялся Слон. — Ты давай, сдавайся, и если тебя довезут до зала суда, то мы тебя под нарами в СИЗО задавим.

— Слон, двери открывают!

Бандиты отскочили от дверей. Так прошло несколько секунд, потом дверь заскрипела, похоже что кто-то из них потянул её на себя.

— Соколик! Мы уходим! У тебя ещё есть шанс, вали к нам.

— Ага, сейчас, я прямо бегом прибежал.

— Ну смотри, мы тебя достанем!

Двери заскрипели, и тишина вошла в подвал. А я замер возле лаза, понимая, что Соколик будет искать выход, и что тем же путём, что и Слон, он не пойдёт.

Примерно так и получилось. Я сегодня угадывал. Несколько минут он стоял тихо, потом сказал, обращаясь к пацану:

— Пойдём, Слава. Мы сейчас выйдем и поедем к твоему отцу. Только иди сзади меня. Держись мне за пояс, и не выглядывай из-за спины. Если будут стрелять, падай.

— Прямо в воду?

— Прямо в воду.

И я услышал осторожное шлёпанье по воде, и прижался к стене, стараясь даже не дышать, потому что Соколик двигался очень осторожно, часто останавливаясь и прислушиваясь. Вот он нашарил лаз.

— Сейчас, Слава, всё будет в порядке. Сейчас пойдём наверх. Только я позвоню, предупрежу твоего отца. Я телефон прихватил со стола.

Слава назвал номер, и Соколик защёлкал кнопками мобильного телефона.

Я весь превратился в слух. Осторожно отделился от стены, и на полушаге левой рукой посветил фонариком в глаза Соколику, а правую обрушив на его челюсть. Он рухнул, как стоял, молча, и сразу же ушёл под воду. Слава вскрикнул и метнулся в сторону, но вода ему доходила до пояса, и двигаться быстро он не мог, я без труда поймал его за плечо, подхватывая из воды собирающийся нырнуть телефон. В трубке слышался голос:

— Говорите, кто там?

— Денис Петрович? — спросил я. — Всё в порядке, Слава у меня. Это подполковник Капранов. Скажите Славе, что мне можно доверять, чтобы он не убегал.

И я протянул телефон мальчику.

— На, поговори с отцом.

Но что он сказал, я не услышал, потому что с головой ушёл под воду. Я недооценил Соколика, который подплыл под водой и дёрнул меня за ноги. Я совершенно не был готов к такому повороту, и нахватал полные лёгкие воды, поэтому когда вынырнул, стал хватать воздух, отчаянно отплёвываясь и натужно кашляя.

Фонарик был уже в руках у Соколика. Он снял с моего плеча помповое ружье, с обрезанным прикладом, похлопал меня по карманам, обнаружив профессиональные навыки в этом деле. Извлёк пистолет и гранату, удовлетворённо хмыкнул и приказал:

— Пояс сними.

Я послушно снял патронташ и протянул его Соколику, вооружив его до зубов. Он наклонился, пошарил в воде и вытащил телефон, потряс его, выливая воду, покачал головой, но всё же набрал номер. И к его удивлению телефон ответил.

— Денис Петрович? — вкрадчиво спросил он. — Это Соколов беспокоит вас. Соколик. Подполковник ввёл вас слегка в заблуждение, Слава у меня, всё в порядке. Готовьте деньги, и позже я позвоню вам, чтобы сказать, куда выслать машину за Славой. Нет, сейчас не могу. Здесь посторонние. И что это за игры вы затеваете? Мы же обо всём договорились, а вы нанимаете какого-то подполковника, из которого песок сыпется. Нехорошо, нехорошо, так мы не договаривались. Ах, он по своей инициативе, вы его не нанимали. Ну, допустим. Только на будущее учтите, платить надо кому-то одному, на карту жизнь вашего ребёнка поставлена. И платить надо тем, кто стоит того, чтобы платили. Вы же коммерсант, должны понимать.

Он сложил телефон и подтолкнул Славу к лазу.

— Пойдём, парень, папа ждёт. Адью, товарищ подполковник. Он кинул шутя руку к голове, и что-то отработанное годами было в этом жесте.

— Соколов, — окликнул я его. — Ты что, служил? Где?

— Я везде только Родине служил, подполковник. Привет!

И он полез в лаз, велев Славке держаться за ремень. А мне оставалось только брести по колено в воде следом. Но протискиваться в колодце коллектора, в полусогнутом состоянии, мне было неохота, да уже и не имело смысла.

Я направился к дверям, через которые ушёл Слон. В темноте промахнулся, и долго искал их. Нащупав, вышел к лестнице, ведущей в подъезд. Вода стекала с меня ручьями. Я сделал шаг на лестницу, шлёпая как лягушка, выбрасывая из ботинок при каждом шаге фонтаны воды.

— Ещё один выползает! — раздался голос сверху.

И тут же последовала команда:

— Руки вверх! Подниматься медленно, рук не опускать!

Быстро у меня и не могло получиться, а руки я поднял. Что мне, жалко, что ли? На лестничной площадке меня для начала двинули от души по зубам, потом резко развернули лицом к стене, вероятно решив моей физиономией стереть бранную надпись на этой стене. Меня заставили опереться руками о стену, расставить ноги. И всё время, пока меня обыскивали, я про себя читал надпись, в которую меня сунули носом. Надпись была предельно лаконичной и состояла всего из трёх букв, которые я про себя и повторял с разными интонациями, сам удивляясь множеству оттенков, с которыми можно произносить фразы, а так же отдельные слова. Обыскав, меня вытолкали на улицу, даже не заглянув в отобранные у меня документы.

Во дворе творилось что-то невообразимое. Прямо возле подъезда, из которого меня вывели, лежали два трупа. Судя по камуфляжу и не снятым бронежилетам, солдаты ОМОНа. Двор был освещён прожекторными установками с машин, которые въехали прямо во двор. Все дома по периметру были оцеплены бойцами. Уже мелькали крупные фигуры с профессиональной экипировкой, в масках. А к нам бежал, размахивая руками, участковый, с перевязанной головой. Следом за ним спешили двое в штатском, но с той самой выправкой, которая всегда отличает военного человека. Он на ходу что-то объяснял им, как я понял, касательно моей персоны.

Я посмотрел в сторону дома, в котором подъезды штурмовали бандиты. Из двух подъездов валил густой чёрный дым, похоже, что там в подвале начался пожар. Об этом же свидетельствовали и три пожарные машины, которые совсем заполнили и без того забитый двор. Из дома, в сопровождении спецназовцев, выводили спешно кое-как одетых людей, пожарники разматывали рукава, рвались в подъезд, но их не пускали бойцы. Страсти там разгорелись нешуточные, дело дошло почти до драки, но подоспели старшие, о чём-то договорились между собой и просто стали заливать подвал водой, не спускаясь вниз.

Участковый вместе с людьми в штатском подошёл к нам.

— Ты как, Михаил Андреевич? — спросил он.

— Всё в порядке, — я покосился на засмущавшихся бойцов.

Но у меня не было на них обид. Я сам приложился бы в такой ситуации, когда в двух шагах отсюда лежат твои убитые товарищи.

— Что с тобой? — я кивнул на повязку.

Участковый махнул огорчённо рукой.

— Бандиты оглушили, а солдат, которые подоспели, убили. И в масках, с автоматами, ушли в этой сумятице.

— Двое? Один слегка прихрамывает? Здоровые такие?

— Да, — кивнул, подтверждая мои догадки, участковый. — Одного из них я видел здесь раньше, да и второго, кажется.

— Это, кажется, Слон и Блин, — так они между собой перекликались в подвале.

— А где мальчик, Михаил Андреевич? — спросил штатский.

— Мальчик ушёл с Соколиком. У них там какие-то свои разборки, он отнял мальчика у Слона и Блина. Ушёл коллектором, как ты меня привёл.

— Где выход? — резко спросил штатский.

Я повернулся, ориентируясь, и заметил отчаянные гримасы участкового. Скосился осторожно в ту сторону, куда он отчаянно показывал глазами, и замер.

Из подъезда, где мы спускались в коллектор, выходило моё пальто. И я мог спорить на что угодно, что знаю, кто в нём находится. Нет, Соколик что-то слишком находчив и смел для бандита. Что-то в нём есть странное. А уж такой смелой наглости я у бандитов не встречал. Он шёл через двор, заполненный вооружёнными до зубов бойцами, одетый в моё пальто, которое было ему несколько великовато, ведя за руку мальчика, точно рассчитав, что в такой суматохе его единственный шанс уйти — это вот так, в наглую. Именно так его и не заметят. У него не было ни одного шанса. Он придумал единственный. Это был профессионал, или законченный псих. Но для психа это было слишком точно психологически.

Я, старый волк, прошедший и видевший такое, что другой за всю жизнь не увидит, не смог бы на его месте лучше сообразить, что же мне делать и на что решиться. В эти минуты огня, смерти, страха, ярости, дикого нервного напряжения никто даже не подумал подойти к идущим через двор мужчине и мальчику, которого не тащили за руку, а спокойно шедший рядом с отцом и о чём-то с ним разговаривал. Кто бы мог даже представить себе, что это идёт похищенный мальчик. Я не мог ни на что решиться, а они уходили, оживлённо о чём-то беседуя.

Поднять сейчас тревогу, закричать, значило навлечь на мальчика смертельную опасность. Двор был полон разными людьми, и любой сигнал, что во дворе бандит, мог вызвать беспорядочную стрельбу, что грозило в первую очередь жизни мальчика.

Я поймал удивлённый взгляд штатского, который стал быстро смотреть, куда это так я так вытаращился, что не слышу его. Я показал рукой в сторону подъезда, откуда вышел Соколик, и второй штатский, помоложе, рванул туда, на бегу выкликая бойцов.

А я оглядывался, искал глазами человека, который только один мог дать мне шанс найти после мальчика. Я с большим трудом отыскал его взглядом и очень порадовался этому, значит, Соколик, у которого нервы напряжены до предела, и который весь сосредоточен на том, чтобы не сорваться и не побежать, не дёрнуться, не сделать лишнего движения, тоже не обратит внимания на малоопытного сыщика, но малоприметного самого по себе Артура, который колобком катился за ним, словно приклеенный, ловко выкручиваясь среди бегущих в разные стороны людей с оружием, пожарными шлангами, носилками, каким-то барахлом. Его все пихали, отталкивали, и никто не обращал внимания. А он упрямо следовал за Соколиком и мальчиком, не приближаясь к ним вплотную, но и не выпуская их из вида.

— Дорого нам ваша самодеятельность обходиться, — кивнул на сумятицу во дворе штатский.

— Это не моя самодеятельность. Я при всём желании такое устроить не смог бы. Я и был-то, собственно, один, можно сказать. Да ещё вот участковый.

— А кто же тогда весь этот тарарам устроил?

— Бандиты приехали между собой разбираться, а тут ОМОН областной, неопытный, командира сразу же убили, когда он к бандитам побежал, выяснять кто такие. Думал, наверное, что ФСБ, или ещё кто из спецслужб. Кто же знал, что бандиты разборки тут устроят. А там и начался слоёный пирог: бандиты своих штурмовать полезли, двери взорвали, ОМОНовцы следом за ними ворвались, там и пошла сеча, все друг в друга и во всё, что шевелится. Это как я понимаю, а уж когда вы подъехали, я не видел.

— Мы тоже не лучшим образом выступили, — помявшись, признался штатский. — Эти раздолбаи ОМОНовцы всем кагалом в подвалы свалились, даже охранения толком не оставили, ну и мы на них сверху. В общем такую мясорубку в подвале устроили, не приведи бог. Пока разобрались…

Тут он отвлёкся, ему махали от подъезда: выводили кого-то из подвала. Штатский побежал туда, а я тронул за плечо участкового:

— Ты, Павел Кириллович, держи мою визитку, там все мои адреса и телефоны, если спрашивать будут, а мне надо тут отлучиться в одно место.

— Что, уже не доверяешь, Михаил Андреевич? — осуждающе вздохнул участковый.

— Почему так решил?

— А разве нет? Это потому, что я в милицию позвонил? Так я хотел, как лучше…

— Я на тебя зла не держу. Ты свой долг исполняешь, только и головой думать не забывай. Она же не только для того, чтобы фуражку на ней носить.

— Кто же знал…

— Я знал, и потому предупреждал тебя, чтобы ты никуда не сообщал. Такие операции кончаются всегда плохо, а уж если за дело берутся полуспециалисты…

Я повернулся и поспешил к подворотне, ведущей на улицу. Там всё было оцеплено, царил полный порядок, в отличие от хаоса во дворе. Ко мне направились двое в камуфляже и масках.

— Предъявите, пожалуйста, документы, — потребовал один из них.

Документы у меня, конечно, были, но насколько убедительны они будут для этих ребят. Я вздохнул, предчувствуя долгий и скучный разговор тут, потом обратный поход во двор и объяснения по поводу того, почему я намылился покинуть двор.

— Ребята, всё в порядке, — раздалось у меня за спиной. — Нам разрешил выход полковник Серебров, я — участковый этого района, а этот гражданин подполковник запаса, консультант.

Он протянул бойцам и свои документы, они придирчиво рассмотрели бумаги и пропустили нас, после того, как участковый заверил их, что мы будем в соседнем доме в опорном пункте.

А я всё время оглядывался по сторонам. Мне не давало покоя то, как мог пройти тут Соколик с мальчиком. Я вертел головой во все стороны, рассеянно и невпопад отвечая бойцам. И когда они уже возвращали нам документы, я увидел своё пальто. Оно стояло, надетое на Соколика, возле машины скорой помощи. Соколик размахивал руками и на чём-то настаивал, разговаривая с санитарами. Мальчика рядом с ним не было. Я недоумённо стал оглядываться, а потом догадался, что мальчик в машине. Ну, Соколик! Я повернулся к бойцам и спросил, небрежно кивнув на скорую:

— Что там происходит?

— Мужчина прибежал с мальчиком на руках, ранен, кажется, а может и хуже. Кто знает…

Я знал. И я готов был поспорить, что знал, что сейчас произойдёт, повертел вокруг головой и не увидел нигде Артура. Переглянулся с участковым и быстро пошёл к скорой помощи, участковый поспешил за мной, он тоже догадался. Он же сам показывал мне глазами на Соколика, когда тот шёл через двор. Моё пальто сразу запоминалось. Мы воспользовались тем, что Соколик повернулся к нам спиной и припустили почти бегом, это был наш, возможно последний, шанс.

Гурген Окрошидзе

Город Мытищи, Московская область

Улица лётчика Бабушкина. Подвал дома 4

Пятница, 27 февраля

19 часов 58 минут

То, что случилось в подвале, я буду всю жизнь вспоминать. В аду я побывал. Кто бы показал мне где рай.

Когда мы, кашляя и отплёвываясь, ворвались в подвал, ещё полный дыма от взрыва, нас встретил яростный огонь Слона и его компании. Ничего иного от них я не ожидал. Я знал и Слона, и кто такой Блин. И они знали, что мы за люди. Ни у кого из нас не было выбора. Мы всё знали друг про друга. Нам оставалось только убить, миром мы не могли разойтись.

— Эй, Слон! — заорал я, решив попробовать договориться. — Оставь пацана и вали куда хочешь! Это говорю я, Гурген!

Он даже не подумал мне ответить. Яростно отстреливаясь они отступали куда-то вглубь подвала. Примерно посередине они засели за какой-то грудой железа, непонятно откуда здесь взявшегося. И теперь из-за этого надёжного укрытия поливали нас, прижимавшихся к голому полу и стенам, кто-то вскрикнул, как оказалось, ранили Свистка. Потом ткнулся головой вперёд ещё один, я не видел со своего места, кто.

— Эй! Терминатор! Давай, сделай что-то, а? — позвал я.

— Сейчас нарисуем! — радостно оскалился Терминатор, появляясь из темноты, словно только и ждал, когда его позовут. — Дядька, давай!

Тот послушно сбросил большую сумку, Терминатор стал что-то колдовать в ней, потом достал осторожно круглую металлическую коробочку, плоскую, как банка шпрот, и протянул её Дядьке:

— Давай, Дядька, угости ландринчиком ребятишек!

Дядька подкинул баночку на своей огромной ладони, примерился и метнул её в сторону кучи железа. Тут же оттуда раздались выстрелы, Дядька, схватившись за грудь, упал на спину, Терминатор бросился к нему, и в этот момент рвануло. Ударила ослепительная вспышка, уши заложило так, что в голове стало больно. С потолка что-то посыпалось, над головой просвистели обломки, темнота наполнилась воплями и стонами. Что-то загорелось, и стало видно разбросанную, развороченную кучу железа, за которой уже никого не было, я рванулся туда и увидел на полу корчившегося и визжащего шофёра Слона Губу. Ему оторвало обе ноги и разворотило живот. Он крутился по полу вокруг собственных кишок, в луже крови. Я наклонился над ним:

— Где?!

— Убей…

— Где?! — тряхнул я его. — Скажешь — убью, не скажешь — будешь так подыхать. Ну?!

— Там, — махнул рукой Губа в сторону темноты. — Там переход в другой подвал, они соединяются…

Я выстрелил ему в голову и закричал своим:

— Быстрее вперёд, они уходят!

И в этот момент на спины нам обрушились бойцы, хорошо ещё, что они нападали бестолково, палить начали по пустому месту, дав нам возможность сгруппироваться и встретить их огнём, но тут ударили из темноты Слон и его подельщики. И нам стало худо. Хорошо ещё, что со стороны Слона стрельба была недолгой. Но меня это мало порадовало.

— Свисток! Оставь пару придержать солдат, остальные за мной, Слон уходит! Мальчика уводят.

— Да хрен с ним, с мальчиком, — забормотал мне в ухо Терминатор. Смотри что делается. Дядьку убили, ещё кто-то убит. Солдаты уже тут, давай срываться, хрен с ним, с мальчиком, — повторил он.

— Ну нет, теперь я мальчика возьму — или мне не жить! Он теперь не просто мальчик — он золотой мальчик! Мы за него жизнями заплатили, нам за него золотом заплатят, клянусь мамой!

А солдатики совсем ошалели. Палили кто во что горазд. Да и мои боевики выглядели не лучше. И те, и другие потеряли ориентацию в темноте и суматохе, палили во все стороны, рискуя пострелять друг друга. В придачу ко всему кто-то бросил гранату, потом ещё одну, в воздухе резко пахло аммиаком, горло раздирал кашель, дышать было нечем.

Я бросился в конец подвала, при вспышке выстрелов нашёл дверь, через которую ушли Слон и его парни, толкнул её, она была заперта с другой стороны. Я крикнул в темноту:

— Терминатор! Быстро ко мне!

— Убили Терминатора, — ответил кто-то.

Ну всё, приплыли. Сейчас начнётся избиение младенцев. Теперь, прижав нас к стенке, постреляют как собак, солдатики озверели, у них тоже убитые, наверное, есть. Всё, конец. Не выйти из этого тёмного подвала, братская могила этот подвал. Тут рядом со мной что-то грохнуло, и я на мгновение потерял сознание, когда очнулся, стрельба сместилась куда-то правее от меня, я пошарил возле себя и нащупал стену. И по вспышкам выстрелов догадался, что либо я сам отполз, либо меня оттащили, но бой шёл чуть в стороне от меня. Появился шанс. Тот самый, который единственный. Я, совсем не думая, как это выглядит, пополз вдоль стены на четвереньках, стрельба сместилась за спину. Кто-то присматривал за мной там, наверху. Я полз и полз, а пока полз, молился молитвами, которые никогда не знал.

— Господи, — говорил я, — оставь Гургена в живых, я хороший, а ты добрый. Тебе что — жалко? Зачем тебе моя жизнь? Я учил детей, я хорошо учил детей, я слушался родителей и любил их, я старушкам место уступал всегда, и женщинам. Я птиц кормил на окошке, велосипед давал мальчишкам кататься. Не я начал убивать. Я больше не буду. Я жить хочу, я же молодой. Господи, тебе же не жалко! Зачем тебе моя маленькая никчемная жизнь? Выведи меня, Господи!

Я полз и молился, молился и полз, и полз я целую вечность. За спиной у меня гибли боевики, на которых мне было начхать, они бандиты, а я — Гурген, не такой! Меня жизнь заставила. Я полз и полз, и дополз до выхода из подвала, эти придурки, салажата, даже поста на поставили возле выхода. Я осторожно поднялся по ступенькам, выставив перед собой пистолет, в подъезде никого не было. Я несколько раз глубоко вдохнул воздух, успокаивая дыхание, отряхнулся, как мог, засунул пистолет за пояс, и выглянул осторожно в двери из подъезда. И тут же отшатнулся.

По двору рассыпались цепью, окружая дом, бойцы в камуфляже, в масках, в лёгких бронежилетах. Судя по экипировке и вооружению, это были профессионалы. Они действовали как машины, каждый знал свой манёвр, передвигаясь по двору как призраки, без криков и команд, объясняясь на птичьем языке жестов, что-то показывая на пальцах.

Грохот в подвале не утихал, но выйти на улицу я не мог, это было бы самоубийством. А несколько бойцов в масках уже бежали к подъезду, в котором я стоял. Я заметался, в подвал лезть было бессмысленно, и я бросился вверх по лестнице, выигрывая время хотя бы на принятие решения. Хотя выбора у меня, похоже, не оставалось, только сдаваться, если возьмут после такого побоища, а то могут и пристрелить на месте, потом поди разбирайся.

Я бежал вверх по лестнице и толкал все двери подряд, на каждом этаже. И вот на третьем мне сказочно повезло, я только хотел толкнуть дверь квартиры, как она сама открылась мне навстречу, на пороге стояла молодая женщина, испуганно вытаращившаяся на меня. Я тоже не мог сразу опомниться, но тут внизу в подъезде заскрипела дверь, и я втолкнул женщину обратно в квартиру, из которой она хотела выйти.

— Молчи, сестра, — умоляюще попросил я её, сложив перед собой ладони.

Доставать оружие я не рискнул, женщина могла совсем перепугаться и начать кричать. Мне нужно было немного успокоить её, вывести из шокового состояния.

— Молчи сестра, — просил я её. — Там, внизу, бандиты, они гонятся за мной, да? Ты меня панимаеш?

Я даже с акцентом заговорил, с лёгким таким, с юморным. Всё только для того, чтобы она не закричала. Нельзя быть страшным, пусть лучше смешным.

Она смотрела на меня, и я видел по её глазам, в которых страх не тонул, а кричал из расширенных от перепуга зрачков, что она не верит мне и смертельно, панически боится меня. Я потихоньку, мелкими шагами отодвигал её от дверей в комнаты, и она послушно отступала, прижав руки к горлу, словно удерживая там готовый вырваться крик.

Я огляделся. Мы стояли с ней в большой прихожей, возле вешалки. На ней висело модное длинное мужское пальто. На вешалке сверху висела шляпа.

— Муж дома? — тихо спросил я её, показав глазами на пальто и шляпу.

— Мужа нет, он в командировке, в Петербурге, — с трудом ответила она.

— Пойдём, дорогая, пойдём, сестра, мне надо лицо умыть, руки умыть, видишь, какой грязный, да? Пойдём, полотенце мне дашь, что там ещё? Пойдём…

Женщину надо занять обыденными делами и они тут же начинают делать это механически, у них рефлекс. Она закивала головой, повела меня к ванной, включила свет, пропустила меня вперёд, сняв с вешалки полотенце, протянула мне, указав на раковину, и на полочку с мылом и прочим над ней.

— Вот, пожалуйста…

И затопталась, не зная, как ей быть. Выйти она не решалась, а оставаться в ванной — тоже, стеснялась.

— Не стесняйся, сестра. Посиди вот тут на краешке ванны, только двери закрой на щеколду, мне спокойнее будет. Не бойся, я же не душ принимать буду. И если я тебя в коридоре не тронул, зачем мне в ванной на тебя нападать? Здесь тесно, да?

Она, успокоенная моими словами, сделала всё так, как я просил. Я быстро умылся, оказалось, что у меня сильно рассечена ладонь, как видно, обо что-то пропорол, когда полз в подвале, пришлось перебинтовать, слегка почистил влажной тряпкой брюки, но только развёз грязь. Махнул рукой и вышел вместе с женщиной в коридор. Я стоял и раздумывал, куда идти дальше, и что делать, как снизу по лестнице раздался голос, усиленный мегафоном:

— Граждане жильцы! Предлагаем вам покинуть квартиры! Возможно загорание подъезда! В вашем доме отряд милиции специального назначения проводит операцию по обезвреживанию шайки бандитов! Предлагаем срочно покинуть квартиры, взять самое ценное, двери оставить открытыми, через три минуты начнётся прочёсывание квартир на предмет обнаружения укрывшихся бандитов! Внимание!…

Я похолодел, меня залихорадило. Куда? Куда бежать? На крышу? Глупо, дальше-то куда? Тут не те дома, что в кино показывают, с крыши на крышу не попрыгаешь. Да и подстрелят сразу же. Так на небо и упрыгаешь.

Что же делать? Что же делать?

На лестнице осторожно приоткрылась одна дверь, раздались торопливые шаги, крики:

— Быстрее, быстрее! На выход!

И тут же захлопали двери на всех этаж, лестница наполнилась торопливыми шагами, криками, плачем, причитаниями.

Я посмотрел на женщину, она явно не знала, что предпринять. А я уже знал. Я успокаивающе улыбнулся ей и впервые в жизни ударил женщину. Всегда что-то делаешь в жизни впервые. Ударил я сильно, когда-то боксом занимался, знал, как это надо делать, чтобы человек отрубился. Она мешком тяжело осела на пол, словно из неё все кости вытащили.

Я переступил через неё, подошёл к вешалке, одел пальто, которое хотя и было мне до пят, но оказалось необыкновенно лёгким, и скрыло мою грязную одежду, нахлобучил большую, широкополую шляпу, быстро сорвал бинт с руки, кровь пошла толчками, пульсируя и дёргая ладонь, но мне было не до этого, я наклонился над женщиной и кровью вымазал ей всё лицо, потом подхватил её на руки, приник к дверям, услышал, что кто-то пробежал вниз, где-то вверху открылась дверь, выждал ещё секунду, чтобы никого не было рядом, распахнул двери, одной рукой удерживая свою ношу, другой выстрелили в сторону квартиры, из которой вышел, сунул пистолет в карман и понёсся вниз по лестнице.

Сверху раздался испуганный крик, я сам закричал:

— Помогите! Помогите!

Навстречу мне бежали, выставив перед собой автоматы, бойцы в масках, я закричал им:

— Скорее, он на пятом этаже, квартира сразу направо, он ранил мою жену! Помогите!

Один из них приостановился, глянул на залитое кровью безжизненное лицо женщины у меня на руках и крикнул, махнув рукой вниз:

— Беги во двор, там за домом машины скорой помощи, быстрее давай!

И сам припустил вверх. А снизу мне махали бойцы в масках. Я бегом спустился вниз, они показали мне в подворотню:

— Беги туда, мужик, там скорая…

Я почти бежал через весь двор с женщиной на руках, и никто меня даже не остановил. Я выскочил из подворотни, попал в оцепление, глянул в сторону наших машин, которые мы оставили незапертыми, но у них были проколоты шины, какая-то сука постаралась. Впрочем, мне и так не дали бы уехать на машине, на меня смотрели десятки глаз и я заспешил к машинам "скорой помощи", от которых мне уже бежали навстречу люди в белых халатах.

— Что с ней? — спросил меня молодой парень с бородкой, подбежавший первым.

— Не знаю, доктор, — ответил я. — Бандит ворвался в квартиру, стрелял, она упала, я подхватил её и побежал.

Он нащупал у женщины пульс и крикнул:

— Скорее в машину! Давайте я помогу.

Мы занесли женщину в машину, над ней сразу же склонились несколько человек и принялись что-то колдовать. Я хотел сунуться следом, но меня вежливо, но твёрдо отстранили и закрыли перед моим носом дверцу. Я топтался возле машины, не зная, что предпринять. С одной стороны, женщина должна была вот-вот прийти в себя, и тогда она поднимет тревогу и расскажет, кто я, но с другой стороны уйти я тоже не мог. В мою сторону смотрели бойцы, которые не дали бы мне сделать несколько шагов, сразу же поинтересовались бы, куда это я направился от своей возлюбленной.

Я сжимал в кармане рукоять пистолета и ждал, стиснув зубы. Мне ничего другого не оставалось. Я уже знал, что произойдёт через минуту-другую: раздастся женский крик, врачи закричат: "держи бандита!", начнётся стрельба, возможно, я кого-то успею убить, а потом убьют меня. Торопить такие печальные события мне не хотелось, и стиснув зубы, я ждал.

Хлопнула дверца машины, никакого крика не было слышно. Я не оборачивался, хотя и чувствовал, что за моей спиной кто-то стоит. Этот кто-то тоже стоял молча. Напряжение росло, я уже потянул рукоять из кармана, когда этот за моей спиной кашлянул и сказал:

— Извините, мы ничем не смогли ей помочь…

Я вздрогнул и даже не сразу сообразил, о чём это. Я оглянулся и встретился с виноватым взглядом врача с бородкой.

— Как это не можете? — не поверил я. — Как это не смогли? Как это? Вы должны были помочь!

Я же всего лишь ударил её, она даже не ранена. Они, наверное, что-то путают. Я же точно знаю, что она должна быть жива. Она же только что была живой!

— Видите ли, — осторожно сказал врач, — она даже не была ранена…

— Ну вот, видите! — обрадовался я.

— Погодите, — поморщился врач. — У неё произошёл сильнейший шок и как следствие — обширный инфаркт. Это бывает. У неё, наверное, было больное сердце.

И вопросительно посмотрел на меня. Откуда я знал, что у неё больное сердце. Я знал только то, что она только что была живая, и я её убил. Но я об этом не сказал. Я неопределённо покачал головой.

— Подождите возле машины, мы уже связались по рации, сейчас подъедут и заберут вашу супругу, вы сможете поехать с ней. А мы должны быть тут, можем кому-то понадобиться.

Я всё так же молча покивал головой.

— У вас что-то с рукой? — спросил врач, показывая на мою окровавленную ладонь.

Я махнул рукой, но он решительно затащил меня в машину:

— Надо непременно обработать рану, и мы вам сделаем успокоительный укол, на вас лица нет. Вася, посмотри, что у товарища с рукой. Обработай и сделайте ему успокаивающую инъекцию.

Он остался на улице возле машины, курить, а надо мной колдовал какой-то пацан, с хохолком на затылке. А сбоку от меня, накрытое простынёй, лежало тело женщины, которую я убил.

Меня вдруг затрясло. Мальчишка с хохолком, перевязывавший мне ладонь, сочувственно посмотрел на меня, и сказал:

— Сейчас я закончу перевязку и сделаю вам укольчик, немножко легче будет.

Мне уже никогда больше не будет легче. Никогда. Мне с каждым днём будет всё тяжелее и тяжелее тащить по земле эту плоть, из которой вынули душу.

Господи! Зачем ты так сделал?! Ты не спас меня. Ты спас Гургена Окрошидзе. Ты спас его тело, и отнял его душу. Зачем?! Или вовсе не было никогда души у Гургена?

Господи! Когда-то я был учителем, и мне это нравилось…

Я повернулся спиной к машине скорой, собираясь уйти и осматриваясь, но тут увидел торопливо идущего от подворотни, через цепь бойцов, мужчину, рослого и плечистого, с мальчиком на руках. Он быстро переговорил с бойцами и быстрым шагом пошёл в нашу сторону, почти побежал.

— Эй, доктор! — окликнул я. — Пациент к вам бежит, с мальчиком.

Врач заспешил навстречу мужчине, как только что спешил навстречу мне. Женщине он не сумел помочь. Зачем так спешить, если помочь не можешь?

Я понимал, что злюсь на него совершенно напрасно. Он сделал что мог, но я не хотел быть виновным в смерти этой женщины один. Мне нужен был сообщник, подельщик, кто-то, с кем можно разделить вину.

Я был настолько занят собой и своими мыслями, что не сразу понял, что около машины происходит что-то не то.

Валерий Соколов, по кличке «Соколик»

Город Мытищи, Московская область

Улица лётчика Бабушкина. Наружное оцепление домов 4, 6, 8

Пятница, 27 февраля

20 часов 01 минута

Что меня всегда удивляет, так это то, как идёт время. Когда я нёс Славку на руках к машине, то посмотрел на часы, было двадцать часов одна минута. А перед тем, как мы собрались выйти из подвала, было без десяти. И прошло с тех пор всего-то десять-одиннадцать минут, а столько всего произошло.

Странно всё же, совсем недавно, ещё вчера, дни тянулись и конца им не было видно. И я думал только об одном: неужели этот день будет опять такой же длинный и нудный, в поисках жратвы и ночлега, в бессмысленном шатании по городу, в вынужденном безделье, в тягостном ничегонеделании. В отчуждении. И вот вдруг всё изменилось.

За этот день столько всего уже случилось, сколько у многих за всю жизнь не происходит. Я вроде как живым себя опять почувствовал, а то только и думал о самоубийстве, да всё кишка тонка была. Вот мой шанс вырваться из этой затхлой жизни, выйти из тупика, вернуться к жизни, к людям. Выбраться из этой вонючей помойки.

Ещё чуть-чуть. Везение сегодня на моей стороне. И пули мимо прошли, и подполковника этого сумел сделать, а главное, вырвал пацана из рук бандитов, и сам вот сейчас вырвался из кольца. Меня уже почти трясло от нервного напряжения. Выдержка была не та, что несколько лет назад. Бездомное существование давало о себе знать.

Я подошёл к машине "скорой помощи", мимо врача, который что-то мне говорил, отодвинув плечом высокого усатого штатского, в длинном, как у меня, чёрном пальто, только более элегантном. Подполковнику это тяжёлое, негнущееся пальто, наверное, из цельного дерева вырезали. И весило оно бог знает сколько.

Я открыл дверцу микроавтобуса, занёс ногу, чтобы подняться, и оцепенел. Передо мной лежало тело, укрытое с головой белой простынёй. Рядом с телом сидел молоденький пацан, в белом халате и с хохолком на затылке. Он вопросительно посмотрел на меня, а я словно языка лишился. Мне нужен был этот автобус, но не с трупом же! Я замешкался, оглянулся и увидел, что около бойцов остановились двое в штатском, один из них, весь мокрый, пожилой, показался мне чем-то знакомым. Здоровый такой дядька, повыше меня будет. И тут же меня осенило: да это же подполковник!

Я решительно развернулся к автобусу, мне надо было спешить. Сунул руку в карман, но вытащить её не успел, меня поймали сильными пальцами сзади за кисть руки, я напрягся, готовясь бросить через себя смельчака, но в спину мне что-то ткнулось, возможно, палец, а возможно, пистолет. Я решил, что лучше допустить, что это — пистолет, поскольку ошибка могла стоить мне жизни, а жить хотелось, когда у меня появился этот золотой мальчик, которого я отбил у бандитов, и который был гарантом моего будущего.

— Быстро в машину! — раздался за моей спиной голос.

Рука скользнула мне в карман, и вытащила пистолет, другой рукой невидимка подтолкнул меня вперёд.

— Быстро в машину! Ты, который в халате, сидеть! — это он пацану с хохолком, который привстал, собираясь выскочить. — А ты, доктор, если хочешь своего напарника живым обратно получить — помалкивай.

Я не оглядывался, но догадался, что это он говорит тому доктору, который что-то спрашивал у меня. Славка вопросительно смотрел в мою сторону. Я криво улыбнулся, подмигнул ему, и сказал:

— Что бы ни произошло, Слава, сиди спокойно. Помни, что с тобой ничего случится, только не делай резких движений, не убегай.

Меня сильно толкнули сзади стволом пистолета в спину, я наступил на полу тяжеленного пальто и чуть не упал. Славка сидел, сцепив пальцы, и косился на тело, покрытое простынёй.

— Ничего, Славка, не бойся…

— Да иди ты, козёл! — совсем озверел идущий сзади.

Он торопился, ему нужно было поскорее войти в машину, на мгновение он оглянулся, чтобы закрыть заднюю дверцу, крикнув мне:

— Скажи водиле, чтобы трогал! Давай!

Я краем глаза заметил, что подполковник и его напарник заторопились в нашу сторону, явно о чём-то догадываясь.

— Давай-ка, братишка, вали отсюда, — тихо велел я пацану с хохолком.

Он послушно выскочил из машины в сторону, через боковую дверцу. На неё же покосился и Славка:

— Дядя Валера? — прошептал он.

Я отвёл глаза и покачал головой, мне самому было жаль, но он был мой последний шанс начать жизнь заново. Единственное, о чём я сейчас жалел, это что я не успел схватить сумку с деньгами, полученными от Зуба, мне бы хватило этого, не пришлось бы так постыдно торговать пацаном, но где теперь те деньги? И мальчик стал моим билетом в новую жизнь.

Водитель тоже дёрнулся было к дверце, но я его остановил:

— Сидеть! Давай вперёд!

Он занервничал, резко рванул передачу, что-то заскрежетало, машина дёрнулась и встала.

— Ты что, сука?! — завопил чёрный. — Пристрелю как собаку! Где санитар?! Ты отпустил?

Ствол пистолета ткнулся мне в грудь. Я откинул полу своего пальто, и на него уставился ствол помпового ружья.

Мы секунду смотрели в глаза друг другу, потом одновременно отвели стволы.

— Я — Гурген, — представился чёрный. — А ты кто? Я тебя не знаю.

— Я тебя тоже, — не спуская с него глаз, ответил я. — Давай в другой раз знакомиться будем. Поехали лучше отсюда.

Я чуть обернулся к водителю и сказал:

— Давай, командир, трогай потихоньку, только не дёргай так за уздцы.

Водила тронул мягко вперёд.

— Куда ехать? — спросил он, сглотнув.

— Давай пока направо, потом на дорогу, сразу налево, а дальше я скажу.

— А чего ты командуешь? — подскочил Гурген.

— А почему бы и нет? — пожал я плечами.

Гурген начал поднимать пистолет.

— Ты лучше свою игрушку убери, а то смотри, ты побоишься, а я выстрелю. И стреляю я наверняка быстрее тебя.

— Может, попробуем? — сверкнул из-под чёрных усов зубами Гурген.

— Не советую, будет мучительно больно, — равнодушно ответил я.

Мы обогнули дом, и метров через двести должны были выехать на дорогу, откуда я рассчитывал попасть на шоссе, захватить другую машину и рвать подальше. Хотя пока ещё не решил куда. Главное — оторваться, потом избавиться от Гургена, сразу же звонить отцу мальчика, получить деньги, пускай он мне ещё одежду привезёт, и валить подальше из Москвы. В какие-нибудь богом и людьми забытые деревушки Псковщины, Рязанщины, да мало ли полуброшенных деревушек? Там и искать никому в голову не придёт…

Я сидел спиной к водителю, потому что не мог отвести глаз от Гургена. И когда он подскочил и стал пытаться что-то показать впереди, я ему не поверил. И зря — машина стала тормозить.

— Давай вперёд! — заорал Гурген. — Дави!

Лицо его искривилось в непонятной гримасе. Я обернулся и увидел, что дорогу нам преградила поставленная поперёк проезжей части иномарка, кажется, «ауди». Из-за которой в нас целились автоматами двое спецназовцев в масках. До шоссе оставались считанные метры, но объехать машину мы не могли, слишком узкой была дорожка, и высоким бордюр. Надо было протаранить сходу эту жидкую баррикаду, но теперь скорость была погашена.

А спецназовцы уже бежали к машине, я положил оружие на пол, поднимая руки. Брать на душу милиционеров не входило в мои планы. Гурген выругался и бросил пистолет на пол машины перед собой, тоже подняв руки. Боковая и задняя дверцы машины открылись одновременно, с бокового сидения был выброшен сильной рукой из кабины водитель, на его место тут же вскочил верзила, направляя на меня автомат, а сзади меня, я сидел чуть боком и всё видел, распахнулась дверца, и тут же раздалась короткая очередь. Гурген боднул головой воздух и свалился на пол. Его тут же выбросил из машины за шиворот верзила в маске и с автоматом.

Страшная догадка пронзила меня, когда я увидел происшедшее, и подтверждением этого страшного стал голос Слона, который велел мне:

— Выходи из машины! Быстро!

Блин уже вытащил мальчика, и вёл его к иномарке, куда толкнул меня Слон, предварительно ударив по лицу прикладом, он рассёк мне кожу на щеке, потому что струйкой потекло за ворот по шее, но это всё было семечки.

— Давай быстрее! — заорал Блин, усадивший мальчика в машину. — Скорее, чего копаешься? Отрываться надо!

Слон врезал мне в ухо, наверное, для равновесия, ухватил за плечо и поволок к машине, двинув по дороге лицом об микроавтобус "скорой помощи".

Насколько я понял, всё это было только скупым авансом, о том, что меня ожидало, лучше не думать. Я так и сделал, сосредоточившись на настоящем. Я уже догадался, почему остался в живых, и в подтверждение этому Слон запихнул меня на место водителя «ауди», сам сев рядом, мальчик и Блин остались на заднем сидении.

— Давай быстрее, сволочь, валим отсюда! — рявкнул Слон, врезав мне сбоку по морде.

— Если ты вышибешь мне мозги, я не смогу вести машину, — пригрозил я.

— Ничего! — весело ответил Слон. — Сможешь! Я тебя попрошу — сможешь!

И он поднёс к моему носу огромный кулак. Я не стал спорить, дал по газам, и мы рванули, только ветер свистнул нашим преследователям, если они были.

Я, в общем-то, не очень и нужен был в этот раз Слону, нас никто не преследовал, потеряли, так что они сами могли спокойно уехать, мои водительские навыки были не нужны. Я уже посматривал по сторонам, ожидая команды остановиться, не станут же они меня везти в свою очередную нору.

Но они отвезли. Слон думал на большее число ходов вперёд, чем я от него ожидал. Приехали мы куда-то в район Кузьминок, на улицу Юных ленинцев, непонятно как сохранившей своё название в период поголовного переименования улиц и переулков Москвы. Блин отвёл мальчика, а Слон сопроводил меня.

Впихнув в тесную, забитую барахлом двухкомнатную квартирку, меня сразу же обыскали, нашли в кармане пальто гранату, про которую я сам позабыл, избили основательно, но достаточно осмотрительно, с расчётом, чтобы без переломов, сковали наручниками и заперли в ванной комнате. Что я не буду орать и звать на помощь, само собой разумелось.

Я ломал голову, почему меня не пришили сразу, я же вырвал мальчика у них из рук и едва не ушёл с ним, волей случая напоролись мы на Слона, да и то, будь я за рулём, всё было бы по-другому. Зачем я ещё им нужен?

Я сообразил быстро. У них оставалось одно дело — получить выкуп. И как им придётся с выкупом этим уходить — это большой вопрос, мало ли как повернутся события, не приведёт ли любящий папочка на хвосте ментов. Вот тогда мои водительские способности окажутся в самый раз. Я мысленно поблагодарил всех, кто обучал меня искусству вождения, постоянно утверждая при этом, что в жизни это мне пригодится.

Они гремели чем-то на кухне, вяло переругиваясь, наверное, с запасами продуктов были проблемы. Меня это не волновало, поскольку, как я понимал, меня кормить не собирались. Я оказался прав, поели без меня, позвав Славку.

Потом они искали перевязочные материалы, из разговора я понял, что у Слона разболелся бок и воспалилась рана. Блин пожаловался на то, что у него началось нагноение на ноге. Надо бы почистить раны. Но пока им было нельзя даже носа высунуть. Слон через полчаса куда-то ушёл, как я догадался, звонить, отсюда не рискнул.

Вернулся он быстро. Злой, как собака. Как он пояснил своему напарнику — деньги будут не раньше понедельника. Это означало, что ближайшие выходные мне предстоит провести в тёплой компании, которая будет от безделья оказывать мне повышенные знаки внимания.

Так оно и случилось. Два дня они слонялись по квартире, ночью Слон съездил куда-то на машине и привёз какой-то жратвы из ночного киоска, как я понял из ворчания Блина, это были в основном консервы. А он что — думал, что в ночном киоске ему горячего борща нальют?

В субботу они выходили вместе с мальчиком, видимо, отец требовал поговорить с сыном, чтобы убедиться, что он жив.

Его мальчик много раз переходил из рук в руки, столько пережил за один день, что оставалось только удивляться его выдержке. Он даже не плакал, оправившись после страшного шока, когда у него на глазах убили мать.

Всё остальное он перенёс достойно. Железный парень этот «золотой» мальчик. Бандиты сами настолько устали, что меня даже особо не били. Так, попинали от скуки немного, но по сравнению с тем, что я ожидал, — это были семечки. Остальное время они ели и спали, сказывались последствия нервного перенапряжения. Так прошли суббота и воскресенье. Прошли, надо сказать, безобразно однообразно. Большую часть времени я провёл сидя на полу прикованный наручниками к батарее. Меня даже для битья не отстегивали, так и пинал Слон, проходя мимо, а Блин, похоже, вообще на меня зла не имел, или другим голова его была занята. Славка, проходя мимо, подмигивал мне, а один раз даже сумел бросить больший кусок колбасы, который я с жадностью съел, кормили меня, бросая остатки хлеба, изредка давали пить. Я сам старался не досаждать лишними просьбами, потому что любой подход ко мне Слона кончался весьма ощутимым пинком, а то и парой, в бок, или по морде. И то и другое было и болезненно, и неприятно.

Так что я соблюдал золотое правило: "не высовывайся!". Правда, пораньше бы мне его начать соблюдать. Ну да никогда не поздно исправиться.

В понедельник с утра Слон пошёл звонить, больше он никуда не выходил, ели всё те же припасы, что он привёз из ночного киоска. Вернулся он оживлённый, и они сразу же удалились с Блином что-то обсуждать, отправив Славку на кухню, а меня оставив как был. Совещались они долго, когда вышли ничего не сказали, но по приготовлениям, по тому, что проверялось оружие, снаряжались обоймы, я понял, что они договорились о выкупе.

Мне было интересно, как они решили с пацаном? Собственно, их уже вычислили, персоны их наверняка установлены, и свидетельство мальчика для них не так страшно, как вначале. Хотя, с другой стороны, свидетель — он и в Африке свидетель.

Собравшись, всё проверив, они устроились отдыхать, и спали оба, как медведи, только храп стоял. Здоровые люди, завидую!

Встали они по будильнику, проспав до самого вечера, не спеша поели на дорогу, покормили Славку, потом Слон отвёл на кухню меня, даже не выделив мне от щедрот своих дежурной оплеухи.

На кухне Блин пододвинул мне тарелку с толстыми ломтями колбасы и хлеба, а Слон протянул пакет молока, уже открытый.

Я не стал кокетничать, и принялся запихивать всё это в рот, кивая усердно и послушно всему, что говорил Слон.

А говорил он о том, что я поведу машину, они должны будут получить деньги и передать мальчика. В дороге мы будем несколько раз останавливаться и звонить, меняя направление, чтобы не сели на хвост. Я должен быть начеку, чуть что — рвать с места, и как можно быстрее. Ни в коем случае не останавливаться, если будет погоня, давить всех, кто окажется на дороге. Иначе это будет моя последняя поездка.

Я поинтересовался, сколько мне заплатят, на что Слон изобразил определённую фигуру, согнув руку в локте.

Я не стал просить объяснить подробнее, а торопливо бросился доедать, и правильно сделал, потому что Слон почти тут же приказал:

— Всё. Поехали.

Степан Свиридов, телохранитель

Москва, Ярославское шоссе. Кабина «жигулей»

Понедельник, 2 марта

21 час 03 минуты

Ох и не по нраву мне всё это. И на хрена я согласился? Жадность фраера сгубила. Служил себе спокойно, на кой надо было на свою задницу приключения искать? Если бы шеф знал, какой я специалист. Отслужил в милиции, вышел на пенсию, возраст ещё вполне позволяет работать, да и пенсия не очень чтобы очень. А куда пойти? Туда-сюда, покрутился, повертелся, попробовал коммерцией заняться, голова не так устроена.

Это со стороны всё просто: купил, продал. А на деле башкой надо шурупить будь здоров, а я на службе как-то отучился от этого. Только теперь времена по-другому повернулись, теперь каждый за себя отвечает, а я отвык. Я привык, что за меня думают.

Покрутился, повертелся, жена пилит:

— Здоровый мужик, дома сидишь, все деньги делают, а ты?

Это только кажется, что в Москве работы завались. Сейчас каждую копеечку отработать надо, а я от этого тоже поотвык, жирком молочным подёрнулся. Ну и подвернулось мне объявление, что приглашаются отставники из органов, физически здоровые. Выгодные условия. Я и пошёл. Оказалось, телохранителей готовила некая фирма. Я думал, меня повернут, какой из меня телохранитель? Я в тире только и стрелял, когда нормативы сдавали. И кроме пьяных никого не задерживал, ну спекулянтов ещё, даже хулиганов старался не замечать. Не люблю я дурных приключений.

Со мной побеседовали, посмотрели документы, мужик-инструктор сразу сказал, что я не годен, а тот, кто набирал, ему и говорит, что так, мол, никого не наберём. Да и что это за наука такая хитрая? Кому там нужно кого-то убивать?

Это так, для спокойствия новых богатых. А тогда только всё начиналось, ещё в подъездах не расстреливали купцов.

А в конторе этой недобор был, желающих мало, а спрос появился. Ну и взяли меня. И я сдуру, нет, чтобы отказаться, клюнул на большие деньги. Платили, правда, изрядно. Научить меня толком ничему не научили, как сказал инструктор, чего не знаешь, научить нельзя.

Первое время деньги даром в руки шли. Никто на наших подопечных не нападал, так, если рэкет, но когда узнавали, что крыша — менты, всё заканчивалось разговорами, даже ни разу до мордобоев не доходило. Я оборзел, думал кум королю, нашёл кормушку, но прошёл годик-другой, и стали постреливать.

На моего коммерсанта, к которому меня прикрепили, тоже налёт, я в этот день выходной был. Двух ребят подстрелили, один своим телом хозяина закрыл. Дурак! Тот его семье даже денег на гроб не дал, за счёт конторы хоронили.

Через неделю в офис его гранату бросили, в этот раз и я там был. Мне ничего, дверью по лбу стукнуло, но четверых ранило сильно, один в больнице умер. Тут у меня мозги хватило контузию изобразить, в больницу залечь. И, как оказалось, правильно рассчитал: пока я в больнице отлёживался, сестричкам куры строил, моего хозяина, наконец, успешно пришили, вышел я на работу, меня направляют к другому коммерсанту, первый мой хозяин из Турции куртки возил, а новый водкой торговал. Ну, не сам, конечно, у него киоски были, а он со склада оптом, да ещё где-то и сам по бутылкам левый спирт разливал.

Этого грохнули через месяц. Утром машину взорвали, когда он садился в неё, чтобы ехать на склад. И опять я выходной был. А водитель и телохранитель, которые хозяина сопровождали, погибли.

Я уже хотел совсем уходить, что-то слишком близко снаряды стали ложиться. Сколько же везти может? Когда-то кончится это везение. Но направили меня в банк. Ну, там, вроде, совсем другое дело. В здании полно охраны, персонально никого провожать не надо. У всех свои личные телохранители. А внутренняя охрана — это совсем другое дело.

Но вот сегодня вызвал нас генеральный директор и говорит, что у одного из директоров банка убили жену, украли сына. И теперь требуют за этого мальчика выкуп. Ни много ни мало — миллион долларов. Банк выделил на это дело деньги. Милицию решили не впутывать, чтобы не рисковать жизнью мальчика. Но нужно, мол, отвезти и передать деньги, и забрать и доставить мальчика. Нужны добровольцы. Трое.

Мы стояли и молчали, словно не поняли намёка. Очень надо идти под пули! Эти бандюги деньги заберут, мальчишку убьют, и нас заодно. За такие деньги и не такое можно сделать.

Тут генеральный вздохнул и говорит, что добровольцам будут выплачены премиальные в размере десяти тысяч долларов каждому. А в случае чего сумма будет увеличена вдвое, и банк возьмёт на себя все расходы… по лечению.

Если будет чего лечить, подумал я. Но сразу же сделал шаг вперёд. Я в глубине души надеялся, что выйдут все, и мне откажут, а просто так вот, самому, отказаться от десяти тысяч долларов я не мог. Но вышли вперёд не все. Из двадцати одного человека, из двух смен, вызвались пятеро. Из них только двое — серьёзные ребята, с хорошей школой, из спецназа. А ещё трое менты вроде меня. Вот меня-то и выбрали к этим двум. Как потом оказалось, машину я хорошо водил, за это и выбрали.

Всех остальных распустили, а нас подробнейшим образом несколько раз инструктировали, хотя никто не знал, как оно там на самом деле будет. Как сказал один из моих новых напарников, на самом деле всё всегда бывает совсем по другому.

Я от такого заявления совсем погрустнел. Ещё они прямо говорили, что если бы не пацан, они ни за какие деньги не пошли бы на такое дело. Пахнет всё это пулей. Вряд ли бандиты без боя пацана отдадут, если вообще отдадут. Он свидетель.

Мне как-то совсем поплохело, я уже всерьёз стал подумывать о том, как бы слинять, только предлог никак придумать не мог, а отказаться впрямую было неудобняк, сам всё же вызвался, но тут нас пригласили экипироваться, выдали бронежилеты, лёгкие, под одежду.

Мне сразу уверенности прибавилось, но мои мрачные партнёры опять всё испортили, заявив, что в ближнем бою из Калашникова и стальную пластину пробьёт, не то что эту тряпочку.

Но идти на попятную было поздно, да и с деньгами расставаться, которые уже в кармане шелестели, не хотелось. Жалко.

Короче, выдали нам оружие, по автомату и по пистолету с запасной обоймой, вроде как нам, если что, дадут оружие перезарядить. Ещё несколько раз проинструктировали, и стали мы ждать звонка. Я всё надеялся, что бандиты передумают впрямую пацана передавать, или ещё что-то придумают, но они позвонили и велели выезжать, только взять с собой мобильный телефон и сообщить им номер. Всё так и сделали, и мы поехали.

Мы поехали, а бандиты руководили нами по телефону. Они, наверное, следили, нет ли за нами хвоста. И ехали где-то, возможно, совсем рядом с нами.

Поводив нас по городу, направили нашу машину по шоссе Энтузиастов в Балашиху, велев по дороге свернуть направо, к Реутово. Было уже совсем темно, не по-весеннему холодно, за городом полно снега. Мы проехали Ивановское, свернули к Реутово, и погнали прямо, в сторону крематория и Николо-Архангельского кладбища. Возле него нам и велели остановиться.

Мы стояли на асфальтовой площадке, возле нового кладбища, перед нами были закрытые ворота и стена из бетонных плит. Невдалеке пролетела электричка, совсем рядом была платформа «Никольское». Тишина была такая, что на уши давила. Один из моих партнёров вышел из машины, потянулся и осмотрелся. Пожал плечами. Вокруг стояла кладбищенская тишина, не было ни души. Не из могилы же вылезут бандиты…

Только я подумал про это, как ворота заскрипели, и медленно распахнулись. Не знаю, как мои напарники, а у меня мороз по холке пробежал. Всё же кладбище, ночь.

Ворота открылись, но из них никто не вышел, от этого стало совсем не по себе. Даже вышедший из машины вернулся обратно, видно, и ему было страшновато. Кладбище оно и есть кладбище. Как ни хорохорься, а мёртвое всегда немного пугает.

Надо было бы сходить посмотреть, что там за воротами, но никто из нас не решался. Даже мои бывалые партнёры смотрели на телефон, а не на ворота, положив автоматы рядом с собой на сидение, засунув пистолеты за пояс.

А я не мог отвести взгляда от темноты за воротами. Мне всё казалось, что вот сейчас оттуда кто-то покажется. И тень за воротами вдруг задвигалась. Я зажмурился и потряс головой, думая, что мне это привиделось от напряжения, но тень двигалась. Я обернулся к своим партнёрам и пальцем показал им на двигающуюся тень. Они оба уставились туда же.

Из темноты бесшумно выкатилась машина «ауди» без огней. Остановилась в воротах. Из неё никто не выходил. Я передёрнул плечами. Эта машина без огней, в кладбищенских воротах, выглядела более чем мрачно.

Нервы у нас были на пределе. Но вот хлопнула дверца, и мы, все трое, вздрогнули, так это было неожиданно в застывшей тишине. Перед тёмной машиной выросла фигура большого человека.

— Деньги привезли? — спросил он.

— Привезли, — ответил, вылезая, один из моих сопровождающих.

— Оставь оружие в машине и подойди ко мне, покажи деньги.

— Выйди на середину, — ответил наш человек.

Фигура поколебалась, потом оторвалась от машины и, тяжело ступая, сделала несколько шагов вперёд, встав как раз посередине. В свете фар виден был здоровенный мужик, вроде без оружия, в маске.

Наш охранник положил пистолет на сидение, оставив двери машины открытыми, пристегнул чемоданчик с деньгами наручниками к кисти руки, и пошёл, второй тут же вскинул автомат, целясь через моё плечо, прямо через лобовое стекло. Я непроизвольно пригнулся.

— Сиди прямо! — ткнул меня в шею холодным стволом сидевший сзади. Приготовь оружие, может понадобиться.

Я поспешно закивал головой, доставая непослушными пальцами пистолет. Вышедший из машины охранник и бандит в маске встретились, бандит посветил фонариком, охранник приоткрыл чемоданчик. Бандит что-то посмотрел там, поворошил, достал одну пачку, пролистал её, бросил обратно, взял вторую, проделал то же самое и кивнул. Они быстро о чём-то переговорили, помахали руками, потом кивнули друг другу и вернулись к своим машинам.

— Выходи! — мотнул своему напарнику охранник. — А ты смотри в оба. Сейчас будем обменивать мальчишку. Особенно смотри, когда мы пойдём к машине, вот тогда может всякое случиться. И если что — я тебя сам своими руками. Понял?

— Да брось ты, Вася, он всё понял, — остановил его напарник. — Не пугай человека, а он не подведёт. Верно?

Я промычал нечто утвердительное, хотя меня колотила мерзкая дрожь. Тут на моё счастье мигнула фарами затемненная машина. Из неё вышли трое: два бандита в масках, и мальчишка, которого один из бандитов придерживал за плечо.

Мои товарищи тоже вышли из машины, один из них приподнял над головой чемоданчик, прикованный наручниками к запястью. От той машины им помахали в ответ, и они шагнули навстречу друг другу.

И тут раздалось какое-то шипение, все остановились, вертя головами, потом звук удара, и под колёсами затемнённой машины раздался взрыв. Из машины выскочил ещё один бандит, все присели на корточки, оглядываясь и вертя головами. Выскочивший из машины поводил стволом автомата по сторонам, но больше не было ни звука.

— Не стреляйте! Это не мы! — кричали с обеих сторон.

И только они приподнялись, собираясь продолжить движение, как раздался опять тот же шелест, мою машину сильно ударило в бок, она закачалась, рядом сверкнула вспышка, треснуло лобовое стекло, я ткнулся лбом о приборную доску.

И прежде чем все осознали, что происходит, из темноты загремели выстрелы. Один из охранников упал сразу же, схватившись руками за грудь, второй свалился сначала на спину, но тут же вскочил на четвереньки и бросился к машине, волоча чемодан за собой.

Бандиты упали сразу оба, третий метнулся от машины, схватил мальчика, и покатился с ним в сторону, в темноту, стреляя в падении длинными очередями в сторону, откуда вели огонь.

Охранник ввалился в машину и крикнул мне:

— Валим отсюда!

— А пацан? — растерялся я.

— Давай быстрей, пока нас не из гранатомёта не срезали!

Я понял, что это было за шипение. И тут же услышал его ещё раз. Опять рвануло рядом с машиной. Не успел я порадоваться, что остался цел, как ударило в заднюю дверь, салон наполнился гарью, осколки прошли у меня над головой, охранник, сидевший рядом, охнул и схватился рукой за шею. На ладони появилась кровь.

По кустам, в том месте, куда откатился бандит с мальчиком, палили не переставая. Нечего было даже и думать высунуться из машины. Вряд ли мальчик остался жив. Я вдавил газ и рванул. Машина завихляла, но поехала. Я гнал в сторону, а за спиной у нас шла оглушительная стрельба, никто не гнался за деньгами, охота шла за людьми.

Странно, что засаду интересовал не выкуп, большие деньги, а мальчик. Что-то было непонятное во всей этой истории. Но думать обо всём этом мне было некогда. Мой раненый товарищ пытался связаться по рации с банком, откуда нами руководили, и где были готовы прийти нам на помощь.

— Банк?! — заорал он. — Это Ковалёв! Ковалёв это! Серёгина убили! Мы попали в засаду, выкуп у нас, мальчик остался там! Там стреляют! Убили бандитов, кто-то третий, не знаю кто. Мы возле Николо-Архангельского кладбища. Подтягивайтесь к нам, давайте побольше людей! Сообщайте в милицию, нужно прочёсывать, если мальчик ещё жив, его увёл один из бандитов. Обстреляли из гранатомётов, теперь ведут интенсивный огонь из автоматического оружия. Я ранен в шею. Вдвоём мы ничего сделать не сможем, подтягивайтесь! Срочно давайте людей! Что нам делать? Понял, следуем к банку. Да, возле нового входа, у самых ворот. Там идёт жуткая стрельба. Быстрее!

— Давай к банку, — толкнул он меня в плечо, бросая рацию, и откидываясь на спинку сидения. — Нас встретят, сюда едут несколько наших машин, уже звонят в милицию, нас вели до шоссе, знают примерно, где мы находимся, дело минут.

Встретили мы их раньше, чем ожидали, возле Ивановского. Нам мигнули из встречной машины, я притормозил, к нам бежали через дорогу трое с оружием. Я приоткрыл окошко и только хотел сказать подбегавшему, чтобы они торопились, и куда надо подъезжать, как один из них протянул ко мне руку и приставил к голове пистолет, я ничего не понял, меня острой молнией пронзила боль. Что меня удивило, я не услышал выстрела.

Очнулся я почти тут же, но догадался не шевелиться. В голове сидела страшная боль. Но я терпел, сжав зубы. По полу кабины метался круг фонарика, под щекой у меня растекалось что-то липкое, я понял, что это моя кровь и ужаснулся. Это уходила моя жизнь. Я чуть-чуть разлепил веки и сквозь ресницы увидел перед собой мёртвое лицо своего напарника с дыркой во лбу.

— Ну, нашёл ключ?! — сдавленно выкрикнул кто-то невидимый.

— Да нет, чёрт его… Все карманы вывернул, наверное, где-то ещё.

— Ну и мать его. Нож есть у кого?

— Ты что — охренел?!

— Да пошёл ты! Сейчас подъедут сопровождающие, они нас на запчасти разберут. Давайте нож! Быстро!

— Вот, нашёл. Годится?

— В носу ковырять это годится. Режь давай, не теряйте время, а то уедем без денег! Тут миллион долларов, режь, за такие деньги зубами можно руку отгрызть, а вы ножом отрезать не можете.

— Есть!

— Давай, стягивай!

— Не слезают наручники!

— Тяните! Ногой наступи!

Раздался хруст, мне стало дурно, и я потерял сознание.

Артур Новиков, безработный

Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6

Понедельник, 2 марта

21 час 55 минут

Я сидел в кресле и мелкими глотками пил вкуснейший кофе, который удивительно готовил Михаил Андреевич. После бурной пятницы, события которой обрушились на меня как мешок из-за угла, мне пришлось расстаться с только что приобретённой работой внештатного корреспондента, хорошо ещё, что поломки в видеокамере оказались не столь значительные, и мне не пришлось выплачивать за её ремонт, профессиональное оборудование стоит дорого.

Впрочем, я даже не очень и расстраивался, по крайней мере значительно меньше, чем если бы моё отлучение от телевидения произошло до встречи с подполковником. Я никогда не жил в таком напряжении, как в эту сумасшедшую пятницу. И если я до этого что-то и знал о жизни, то теперь я знал точно, что я не знал ничего. Подполковник перевернул все мои понятия об этом предмете.

Весь остаток пятницы и субботу его таскали по инстанциям, где он давал бесконечные пояснения по поводу происшедшего. Надо сказать, что про меня он промолчал и уберёг мою персону от знакомства со следственными органами. Участковый, Павел Кириллович, держался тоже молодцом, всячески выгораживал подполковника, и давал самые лестные оценки его действиям. Словом, пока всё притихло, возможно, до понедельника. Но не это угнетало подполковника. Отец мальчика уклонился от его дальнейшей помощи, с лёгкой руки следственных органов посчитав его виноватым в том, что он выпустил мальчика, можно сказать из рук.

Сам подполковник переживал по этому поводу больше всех. Переживал и казнился, никак не мог простить себе, что мальчик пропал. Но больше всего он мучился неизвестностью. Соколик, который увёз мальчика, по дороге убил бандита по кличке Гурген, должен был приехать за выкупом и привезти мальчика, но так и не появился. Что случилось с ним и с мальчиком, куда они оба пропали, вот в чём вопрос. Эта неизвестность пугала и давила больше всего. Михаил Андреевич не выдержал, и в понедельник позвонил всё же отцу мальчика, но тот уклонился от объяснений, отделавшись туманными фразами, что ему пока что ничего не известно. Подполковник покачал головой и не поверил, но настаивать не стал. Он чувствовал себя виноватым, и считал, что он вправе не доверять ему.

Сегодня с утра подполковника вызывали ещё раз для допросов, следствие тоже заходило в тупик, назначены были три бригады, которые разбирались в этом росшем, как снежный ком на склоне, деле, в котором вопросов было больше, чем ответов. И на главный вопрос, где мальчик, ответа пока не было.

Как-то так получилось, что я в эти дни практически перебрался к подполковнику. Родители мои были в длительном отъезде, приезжали только через неделю, дома мне было делать абсолютно нечего, и я остался у подполковника. Сперва потому, что просто поздно было ехать домой, а потом чтобы поддержать его, я инстинктивно чувствовал, что ему одиноко, и он очень переживает гибель племянника, а теперь и пропажу мальчика.

Из комнаты подполковник почти не выходил, потому что его буквально затерроризировал сосед Арик, который гнусавил и гнусавил по поводу нерадивых сыскарей, которые не смогли не только чужую дочку оберечь, но и племянника своего не сберегли, и внучонка его, Арика, не нашли.

К вечеру подполковник совсем не находил себе места. Он почему-то был твёрдо уверен, что именно сегодня вечером состоится передача денег и мальчика. Он попробовал ещё раз позвонить отцу мальчика, но телефон оказался наглухо занят. Подполковник стал звонить по другим телефонам, которые ему оставлял Кораблёв старший, но всюду было занято, словно ему одновременно звонили по всем телефонам. Подполковник.

Без пяти десять вечера, я как раз посмотрел на часы, собираясь пойти на кухню поставить чайник, зазвонил телефон в прихожей. Мы оба напряглись, но трубку снял Арик, и сам стал разговаривать по телефону. Михаил Андреевич поскучнел лицом, а я взял чайник и направился на кухню, но в дверях столкнулся с Ариком. Он стоял передо мной, невысокий, полный, в полосатых пижамных штанах, и лицо его было расцвечено красными пятнами:

— Где этот сыщик? — он отпихнул меня животом, и вошёл без спроса в комнату Михаила Андреевича.

— Ты чего это, сосед, развоевался? — встал тот с кресла, в котором делал вид, что читает газету. — Я, кажется, тебя не приглашал.

— Слышь, сосед, — растерянно произнёс Арик, — внучка-то моего не отдали. Деньги забрали все, как есть, а мальчика не вернули.

— Ты откуда знаешь?! — подскочил подполковник.

— Мне только что Нина Павловна позвонила. Ты, может, сделал бы что, а? У тебя же знакомства всякие.

— Кто такая Нина Павловна, и что с мальчиком?!

— Нина Павловна — это бабушка мальчика, мать его отца, а что с мальчиком пока не знаю, никто не знает, где-то передавали деньги, кто-то напал, деньги отобрали. Миллион долларов! Это ж такие деньжищи! Жуть!

Глаза его стали совсем круглыми, как две большие чёрные пуговицы на утраченном пальто подполковника, в котором ушёл бандит Соколик.

Михаил Андреевич бросился опять названивать по телефонам, но опять было либо безнадёжно занято, либо вежливо, но настойчиво, отказывали в информации, не связывая его напрямую с отцом мальчика, предварительно выяснив номер телефона, по которому звонил подполковник.

Всё говорило за то, что действительно что-то произошло. Подполковник стал названивать по разным своим милицейским знакомым, но ему удалось узнать только, что действительно, пытались самостоятельно получить за выкуп украденного мальчика, обмен должен был состояться в районе Николо-Архангельского кладбища, но там возникла перестрелка, ещё одна перестрелка, почти в то же время произошла в районе Ивановского, связаны ли они между собой, что произошло, что стало причиной перестрелки и что с мальчиком, пока не выяснено. Точно известно, что есть убитые и раненые. Но кто и что — пока уточняется. Все данные предварительные.

Михаил Андреевич безнадёжно махнул рукой. Он был явно расстроен. Как я понял из его слов, до утра мы теперь вряд ли что узнаем, но мальчика вряд ли удалось освободить. Остаётся надеяться, что он хотя бы остался жив.

— Давай, Артур, поужинаем, да будем ложиться спать, — устало сказал подполковник. — Завтра справки наведём, сегодня до самого утра в дежурную часть будут поступать самые противоречивые сведения. Хуже нет вот такого ожидания. За ночь перепсихуешь, а наутро оказывается, что всё не так, как сообщали предварительно. Но похоже, что мальчика опять потеряли.

— И как теперь можно его найти?

— В данной ситуации только ждать, когда господа бандиты сами объявятся.

— А если они не объявятся?

— Они могут не объявиться только в одном случае, но я об этом даже думать не хочу.

Я тоже не хотел, но сразу догадался, что они могут пропасть только в том случае, если мальчика уже нет в живых. Иначе на кой им было всё это затевать?

Мы перекусили всухомятку, запив бутерброды молоком и минералкой, а потом устроились спать.

Михаил Капранов, заместитель начальника

охранного бюро «Щит», подполковник в отставке

Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6

Вторник, 3 марта

9 часов 35 минут

Спали мы плохо, по крайней мере я, да и какой тут, к матери, сон, когда на душе не то что кошки, тигры скребут. Заснул только под утро, всё покоя не давала мне судьба незнакомого мальчика, которого я выпустил. Можно сказать, из рук. Хуже всего — неведение. Поэтому, когда утром запищал биппер моего мобильного, я едва не свалился с тахты, запутавшись в простыне, так быстро рванулся к телефону, предчувствуя новости и молясь, чтобы они были хорошими.

Звонил мне мой нынешний начальник. Мужик он нашей школы, правильный мужик, крепкий, но и с коммерческой жилкой, иначе бы мы не выжили в этом море предпринимательства, а он уверенно провёл кораблик нашей конторы до солидного охранного агентства, пользоваться услугами которого было престижно, а главное, с нами считались конкуренты и оппоненты, и мы не испытывали недостатка в богатой клиентуре.

Он, как и я, и многие другие, из которых состоял костяк нашего агентства, был офицером спецподразделения. Званием он меня немного обогнал, выйдя в отставку полковником, да и по должности тоже — он был начальником контрразведки известного подразделения «Альфа» и имел огромные связи в подразделениях и службах правоохранительных органов. Он с пониманием отнёсся к моим розыскам, искренне сочувствуя гибели Васи. Он переживал его смерть как потерю своего сослуживца и старался помочь мне, чем только мог.

Вот и сегодня утром он позвонил, чтобы сообщить, что ему удалось узнать по моей просьбе о происшедшем вчера поздно вечером в районе Николо-Архангельского кладбища. Собственно, известно ему было не так много, но кое-что он всё же «нарыл». По предварительным данным, и машина с доставившими деньги охранниками, и машина с бандитами, попали в засаду, и были обе обстреляны из автоматического оружия и гранатомёта «муха», в тот самый момент, когда готовились к обмену. На месте перестрелки найдены трое убитых, четвёртый обнаружен на территории кладбища, двое опознаны как бандиты Измайловской группировки Слон и Блин, третий — один из охранников, а четвёртый пока не установлен, предположительно — залётный.

В перестрелке охранникам удалось вырваться из засады, но на обратной дороге они возле Ивановского попали во вторую засаду, которая была точно наведена на них, деньги исчезли, чемоданчик с деньгами, прикованный к руке одного из охранников, зверским образом сняли, отрубив руку. Один из охранников, тот самый, которому отрубили кисть, в тяжелейшем состоянии находится в реанимации, он чудом остался жив, получив ещё два пулевых ранения, его напарник убит. Никаких существенных следов нападавших не обнаружено. Отпечатки шин не в счёт.

Куда могли скрыться нападавшие из засады — неизвестно. Там такая развязка дорог, что чёрт ногу сломит. К утру, на другом конце кладбища, найдена ещё одна машина, в которой обнаружены застреленные в упор трое, все в бронежилетах. В машине найдены автоматы Калашникова, боеприпасы, гранатомёт «муха» и ручные гранаты. Судя по всему, это бандиты из засады возле кладбища. Личности устанавливаются, по предварительным данным один из убитых авторитет из Кемерово. Остальные, скорее всего, из той же компании.

Кто-то явно навёл этих людей и приготовил как минимум две засады, то есть, должен был хотя бы приблизительно знать маршрут, спонтанно такие засады не готовятся. Всё говорит за чёткую, продуманную и основательно подготовленную операцию, в которой учли всё, исключив всякие случайности и возможность провала. Но это же и резко сужает спектр поиска.

Почти наверняка можно сказать, что готовили операцию давно и тщательно, всё продумав до мелочей. Вот, собственно, и всё, что он пока может мне сообщить. К сожалению, о мальчике больше ничего не известно. На месте его не обнаружено, хотя бандиты и привозили его с собой, по крайней мере так сообщили охранники по рации. Одно из двух: либо его перехватили и увезли нападавшие, либо увёл кто-то из тех, на кого нападали. Второе для нас предпочтительней, поскольку есть слабая надежда на то, что обратятся с повторным требованием выкупа.

Правда, не исключена возможность того, что в суматохе мальчик мог просто убежать и спрятаться, но это мало вероятно, его скорее всего уже нашли бы. Хотя и нельзя исключить шокового состояния и панического страха, который мог загнать его в какую-нибудь щель. Пока тщательно и кропотливо обыскивают территорию кладбища и прилегающие окрестности.

Больше он ничего не знал, но и это было много. Я поблагодарил и отключив телефон стал неторопливо одеваться, обдумывая только что услышанное.

Из-под одеяла на меня вопросительно смотрел Артур, не решаясь спросить. Он удивительно симпатичный парень. И смелый. Не побоялся наблюдать за Соколиком, даже попытался броситься за машиной скорой помощи, когда её захватил Соколик. Остался без работы, к которой стремился столько времени, но не свалил всё на меня и не предъявлял претензий. Он молча делил со мной все последние трудности, скрашивая моё одиночество. А у меня просто не было сил и мужества попросить его уйти домой. Мне почему-то как никогда было нужно, просто необходимо чьё-то присутствие в доме. Я никогда так не боялся одиночества.

Одевшись, я умылся и отправился на кухню, приготовил там яичницу, сделал бутерброды с сыром, разложил всё по тарелкам и вместе с кофе отнёс в комнату, немало удивив Артура своей энергией и бодростью. Я послал его умываться, предложив поторопиться, пока не остыли яичница и кофе. Он пулей вылетел в коридор, а когда вернулся, и мы покончили с яичницей, я попытался удовлетворить любопытство, с которым он наблюдал за переменами в моём настроении. Я коротко пересказал ему то, что узнал от своего начальника.

— Что-то я не вижу ничего радостного и обнадёживающего, — протянул Артур.

— Ну, кое-что всё же есть, — возразил я уверенно. — Мальчика-то не нашли.

— И вряд ли найдут, — удивился Артур. — Зачем он им теперь нужен? Они же получили огромные деньги, страшно даже представить себе такую сумму. Зачем им мальчик?

— Ты почти прав, но только почти. Действительно, мальчик им теперь только обуза. По логике вещей, они должны быстрее смываться и подальше, взяты такие деньги, на которые можно хорошо жить не только в России. Но тогда где мальчик? Вряд ли они станут рисковать и везти мальчика убивать куда-то в другое место. Засаду устраивали опытные люди, они просчитали на много шагов вперёд, значит, предполагали включение операции «Перехват», то есть тотальную проверку транспорта на дорогах. Зачем им тащить мальчика куда-то для того только, чтобы убить его?

— Так что — вы думаете, что мальчику удалось убежать?

— Не вы думаете, а ты думаешь, — поправил я, — мы же договорились, кажется.

— Хорошо, я постараюсь, — засмущался Артур.

— Вот, вот, постарайся, пожалуйста, дружок. А по поводу мальчика, вряд ли, конечно, он убежал, хотя очень хотелось бы в это верить. Судя по всему — милиция была там очень быстро, всё оцепили, ну сам подумай: куда мог убежать насмерть перепуганный ночной стрельбой мальчик? Если он и убежал, то забился бы куда-то в ближайшие кусты, иначе бы его мгновенно подстрелили. Вряд ли ему могли дать вот так вот запросто уйти.

— Тогда где же он? Может, его хотят использовать для повторного вымогательства?

— Это вряд ли. С такими деньгами, как миллион долларов, ложатся глубоко на дно, а не пытаются сорвать ещё двести-триста тысяч. Они же не дураки, понимают, что второй раз риск будет в несколько раз больше, а сумма выкупа в несколько раз меньше. Наверняка и так были привлечены средства банка для выплаты миллиона долларов.

— И что же из этого следует? У тебя есть версии?

— У меня есть несколько десятков версий, и всем им грош цена, поскольку я не имею полного доступа даже к оперативной информации.

— И всё же, например. Наиболее вероятные с твоей точки зрения.

— Версий может быть, действительно, множество, я не завидую следователям, которые ведут это дело. Ну, во-первых, нельзя полностью исключать возможность повторного требования выкупа, всё же мальчик, пока он жив, остаётся предметом торга. Далее, возможно, что он действительно просто убежал и где-то так спрятался, что его не могут отыскать, это было бы самое замечательное, но маловероятное. Теперь: найдены тела Слона и Блина, но их только двое, а должно быть человека три, четыре.

— А откуда им взяться?

— Ну, когда пахнет деньгами, воровские законы отходят на второй план, могли найтись рисковые люди, не забывай, о каких деньгах речь. И потом, как мальчик оказался в руках Слона? Его же увёз Соколик? Значит, либо они отыскали Соколика и убили его, либо он сам отыскал их, поняв, что в одиночку не справится. Вот тебе и отгадка, где мальчик, его увёл либо Соколик, если он жив, либо кто-то из людей Слона, и теперь потребует свою долю, попытается возместить упущенные деньги с отца мальчика.

— Как-то всё не очень убедительно.

— А ты не дурак. Согласен. Но я же тебе сразу сказал, что располагаю очень немногими фактами, по которым полную картину не восстановишь. Но в одном я почти уверен. В том, что Слон и Блин были не одни. Слишком рискованно идти вдвоём.

— А что могло быть ещё?

— Могло быть самое невероятное. Не забывай о том, что засада была подготовлена мало того, что умело, но и заранее продумана. Был предварительный план.

— Ну и что?

— А то, что был кто-то, кто его разработал. И это мог быть только очень осведомлённый человек, или осведомлённые люди. Тем более, как-то контролировать события, влиять на них, мог очень узкий круг людей, и это люди из окружения отца мальчика.

— Ты хочешь сказать, что отец…

— Ну почему обязательно отец? Были телохранители, при которых велись переговоры и проходили всякие встречи, подбирались люди, которые должны были отвозить деньги. Кто-то из них вполне мог знать о времени передачи, а возможно и о предполагаемом маршруте. Мы же ничего не знаем толком.

— Но ты не исключаешь участие отца?

— Я не исключаю даже семейный заговор с целью получить деньги с банка, в пользу этого говорит то, что мальчик не убит.

В любом случае, если его и увезли нападавшие, значит, он нужен живым нападавшим, он только инструмент для добычи денег, инструмент, которым дорожат. Но всё это пока только домыслы. Ты сам при желании можешь придумать ещё десяток подобных крутых сценариев происшедшего. Чтобы строить какие-то рабочие версии, что-то отбрасывать, нужна та самая информация, которой у нас нет.

— И что мы будем делать?

— А мы разве что-то будем делать?

— А разве нет? — хитро прищурился Артур.

Этот мальчик не так прост, как кажется поначалу. Впрочем, так оно и должно быть, он же умный современный парень, и я рассчитываю на его помощь.

— Будем искать и собирать факты.

— И где же мы будем их собирать?

— Пройдёмся по местам событий, поищем свидетелей, подключим кое-какие старинные связи.

— Всех свидетелей давно опросила милиция.

— Это ровным счётом ни о чём не говорит. Иногда охотнее и больше рассказывают людям, как раз не связанным с милицией. Короче, поищем. А кто ищет…

— Тот всегда найдёт! — поддержал Артур.

А что я говорил? Золотой парень!

Я поручил ему собрать нам в дорогу бутерброды, мало ли когда ещё придётся перекусить. Сам щедро насыпал в термос растворимый кофе, и стал заливать его крутым кипятком, стараясь не пролить мимо довольно узкого горлышка и не ошпарить руки, что со мною довольно часто случалось из-за вечной спешки.

Вот именно в этот ответственейший момент и раздался резкий и долгий звонок в двери. Я дёрнулся, отвлёкшись, и плеснул кипятком на пальцы. Тихо выругался, затряс в воздухе кистью, Артур пошёл открывать. В коридоре были слышны приглушённые голоса: Арика и смутно знакомый женский голос. Двери открылись, и вслед за Артуром вошла молодая женщина в спортивной куртке, плотная, крепкая, с хорошей спортивной выправкой.

— Здравствуйте, — робко остановилась она в дверях. — Вы подполковник Капранов Михаил Андреевич?

— Нет, это он, — указал я на опешившего Артура, делая ему знак прикрыть двери комнаты, в которые заглядывал Арик.

— Вы шутите? — вежливо удивилась женщина.

— Конечно, — поспешил признаться я. — Я — подполковник Капранов, Михаил Андреевич. А вы…?

— Я — Алена. Алёна Петровна Кораблёва, сестра Дениса Кораблёва, отца похищенного мальчика.

— Прошу, — пригласил я её, не скрывая удивления.

— Спасибо, — кивнула она. — Можно я сяду? Я очень устала.

Вид у неё был действительно усталый и даже несколько «примученный», как сказал бы Артур. Я усадил её в кресло, сам сел напротив, Артур быстро достал чашки, сахар, и налил кофе из злополучного для меня термоса.

— Благодарю, — опять кивнула Алёна, сосредоточенно стала пить мелкими глотками, погрузившись в себя и словно совсем позабыв и про нас, и про то, зачем она пришла.

— Чем обязан такому неожиданному и приятному посещению? поинтересовался я, сурово глянув на заулыбавшегося моей цветистой фразе Артура.

— Ах да, — ответила Алёна, вздрогнув. — Я совсем не в себе. Видите ли, я даже не знаю почему пришла к вам, просто мне не к кому больше обратиться. Дело, видите ли, в том, что сегодня утром нас всех вызвали в прокуратуру.

— Простите, что перебиваю, но всех — это кого? Я попросил бы вас быть как можно более подробной, чтобы нам в конце нашей беседы меньше пришлось возвращаться к уточнению деталей. Продолжайте, мы вас внимательно слушаем.

— Никак не могу сосредоточиться, столько всего сразу случилось, просто голова кругом идёт. Так вот, нас вызвали в прокуратуру, меня, моего брата и мою мать, а так же всех, кто находился вчера вечером в доме.

— А кто находился вчера вечером в доме?

— Как я уже сказала, моя мама, брат, потом ещё неизвестные мне люди. Насколько я в курсе дел, руководители охраны банка, которым поручили проконтролировать обмен.

Они всё время переговаривались по рациям и радиотелефонам. Поддерживали связь с машиной и с управлением банка, которое держало дело на контроле, возможно, со своим начальством из охраны. Ещё были две машины в резерве, которые выехали сразу же, как только поступили сообщения о начавшейся перестрелке. Кстати, вы в курсе того, что произошло вчера?

— Более-менее, — уклонился я от подробностей. — Вы рассказывайте всё по порядку, всё, что мне будет нужно узнать дополнительно, я спрошу после. Не отвлекайтесь. Главное, как можно внимательнее и подробнее. Хотите ещё кофе?

— Да, пожалуйста, — она протянула чашку Артуру, который аккуратно наполнил её, и продолжила. — Если говорить по честному, то мать была против того, чтобы привлекать милицию, я склонилась на её сторону, аргументы показались мне убедительными. Так же она была против, вашего участия, она считала, что вы виноваты в том, что Славу не удалось отнять у бандитов в Мытищах. Я была с ней согласна. Вы, надеюсь, не обиделись на меня? Я человек несовременный, прямой, если вы не против, буду без политесов. Хорошо?

— Естественно, кому нужны неуклюжие комплименты? И я действительно виноват в том, что упустил из рук вашего племянника. Я всё же профессионал и должен отвечать за такие вещи. Прошу вас, продолжайте, вы меня нисколько не обижаете.

— Хорошо. Так вот…

— Если можно, начните всё с начала. Как доставили в дом деньги и так далее…

— Сразу после того, как договорились с бандитами о передаче мальчика. Привезли деньги в металлическом чемоданчике, трое, нет, четверо, сотрудников банка. Вернее, сотрудник банка был один, остальные трое охрана. Здоровые такие парни, чемоданчик был прикован наручниками к руке одного из охранников.

— Чемоданчик открывали? Деньги в нём были?

— Деньги были. Как только привезли, сразу же открыли, показали содержимое, но не пересчитывали. Было очень много пачек, в американских долларах, в банковских упаковках.

— Какими купюрами?

— Мелкими. Я хорошо видела банкноты по двадцать и по десять долларов.

— И что потом?

— Ждали звонка. Представитель банка сразу уехал, попросив держать его в курсе. Все, кто участвовал в передаче денег, были в соседней комнате.

— Кто участвовал в переговорах по телефону с бандитами, кто руководил всем?

— Переговоры вёл только мой брат, консультировался с представителем охраны, который и руководил всеми охранниками.

— Вы его знали?

— Видела как-то мельком, когда заезжала к брату, но насколько они хорошо знакомы, не знаю. Я сама с братом далеко не в самых лучших отношениях.

— Ладно, к этому мы вернёмся. А что дальше?

— Позвонили бандиты, старший проинструктировал охранников и отправил их. С ними хотел поехать мой брат, но его удержали, отговорив тем, что там нужны будут профессионалы.

— Кто после того, как повезли деньги к месту передачи переговаривался с бандитами?

— В дальнейшем вели переговоры с машиной, в которой везли деньги. Бандиты постоянно меняли направления, крутили машину по городу и вокруг так, чтобы не привели за собой милицию. И всё время грозили, что если хотя бы один выстрел, даже если они заметят одно неверное движение — мальчик погибнет.

— Откуда вы знаете такие подробности? Бандиты же не разговаривали с вами?

— Из машины постоянно сообщали обо всём.

— Хорошо. И что дальше?

— А дальше — сказали, что готовы к передаче, что обмен начинается, и тут же сообщили о стрельбе. А потом уже — что вырвались из-под обстрела, что мальчика не удалось отбить, что обстреляли из засады и их и бандитов, что деньги целы, что один из охранников убит, а ещё один ранен.

— И что предприняли в этой ситуации охранники? Какие им были выданы инструкции?

— Они запросили команды, им велели ехать в сторону Ивановского, навстречу им немедленно послали резервные машины. И уже возле Ивановского они вдруг говорят, что встретили нашу машину, старший очень удивился, стал кричать, чтобы не спешили выходить, но связь прервалась. Вот и всё.

Потом нам сообщили, что машины наши были задержаны, мой брат и старший выехали для разъяснений, потом уже, когда брат вернулся, он рассказал, что обмен должен был состояться возле кладбища, но там была устроена засада, из которой убиты бандиты, убит наш охранник, Слава куда-то пропал, милиция надеется, что в суматохе ему удалось скрыться и он где-то притаился, а днём выйдет. Ещё брат рассказал, что возвращавшиеся охранники попали во вторую засаду, и один убит, а второй дважды ранен и у него отрезали руку, чтобы снять чемоданчик. Его отправили в реанимацию.

— И это всё?

— Нет, почему? Приехали следователи, нас всех допрашивали, развели в разные комнаты. Допрашивали долго, почти до утра. А утром, только мы чуть уснули, приехали из прокуратуры и отвезли нас опять для допроса. Мы очень удивились, нас ведь только что несколько раз допрашивали, но уже в прокуратуре моему брату и моей маме были предъявлены обвинения в организации заговора о похищении ребёнка и убийстве жены моего брата.

— Что же вы сразу не сказали?! — ахнул я.

— Вы же самим велели, чтобы я рассказывала всё по порядку, вот я и рассказывала по порядку.

Она не выдержала и всхлипнула. Но тут же взяла себя в руки. Характер у девушки, несомненно, был, не зря же брат упоминал об этом. Профессиональная спортсменка, она умела уверенно управлять своими эмоциями.

— И что же послужило основанием для столь серьёзных обвинений? поинтересовался я, понимая, что прокуратура должна была иметь на руках весьма веские аргументы, чтобы решиться задержать по подозрению в убийстве и похищении ребёнка отца мальчика и мужа убитой, и бабушку мальчика.

Так оно и оказалось.

— Они предъявили гильзы от спортивной винтовки, найденные на месте убийства жены моего брата, и результаты экспертизы, которые говорили о том, что она была убита именно из этого оружия, притом стреляли откуда то со стороны, из засады. И ещё поводом послужило изъятое завещание.

— Ну, во-первых, про это завещание было известно, из него ваш брат не делал секрета, и рассказал о нём даже нам, он понимал, что оно рано или поздно обязательно всплывёт и может вызвать кривотолки. А во-вторых, сейчас столько всякого оружия, спортивную винтовку тем более нет проблем приобрести, я так думаю.

— Тут вы ошибаетесь, к сожалению. Спортивные винтовки, которыми пользуемся мы, профессиональные спортсмены, чаще всего делаются на заказ, строго индивидуально, и обладают уникальными свойствами, да и стоят они очень и очень дорого, нам, как правило, часть денег доплачивает федерация.

— И спортсмены могут себе позволить это оружие?

— Мне, как я уже говорила, помогла федерация, а мама была большим спортсменом, она до сих пор выступает в крупных соревнованиях, а это большая редкость, обычно стрелков с возрастом подводит зрение. Это, к великому сожалению, не мускульная сила, которую можно в себе поддерживать.

— А разве винтовки не хранятся где-то на складе?

— Да что вы! Конечно, нет. Особенно теперь. Раньше ещё было построже, а сейчас у всех разрешения, тем более, что сейчас и тренируются кто как устроится, даже места постоянного нет. Какие уж тут склады!

— И что, установили, что винтовка принадлежит вашей маме?

— Да, — посмотрела она мне в глаза. — Но её не нашли, винтовку. Я уверена, что её у мамы украли.

— А почему она не заявила об этом сразу?

— Возможно, просто не знала, у неё несколько винтовок, все хранятся в специальном железном шкафчике. Она же не каждый день туда заглядывает.

— Но у вас, насколько я понимаю, тоже дома есть винтовка, или винтовки. Почему же вас отпустили?

— Меня не было в этот день в Москве, я уезжала в Ижевск, как раз заказывать новую винтовку, моя сломалась, она в мастерской, но наш оружейник посоветовал мне заменить её на более новую. Так что винтовки у меня не было.

— Но вы же сами сказали, что винтовок в доме у спортсмена может быть несколько.

— Может, но не всегда так бывает. Я пользовалась одной винтовкой до тех пор, пока не приходилось её менять. Я привыкаю к вещам.

Она засмущалась и поставила руку локтем на стол, очевидно вспомнив про маленькую заплатку на своей красной спортивной куртке с надписью СССР на спине. Буквы были спороты, но след от них остался навсегда.

— И потом, — помолчав добавила она, — меня не совсем отпустили. Меня отпустили, так сказать, временно, под подписку о невыезде. Вот я и пришла к вам. Я просто не знаю, к кому ещё в этой ситуации я могу обратиться за помощью. Брат оставил мне вашу визитку, просил связаться с вами.

— Но у него в банке наверняка есть опытные юристы и адвокаты, почему он не обратился к ним?

— Он обратился. Приезжали из банка юристы, или адвокаты, что-то пытались доказать, много шумели, ругались, возмущались, но ни брата, ни маму не отпустили. Я очень боюсь за маму. У неё просто шок. Мало того, что украли её любимого внука, так её ещё и в убийстве подозревают.

У неё слабое сердце.

— Но я не очень понимаю, почему вы и ваш брат рассчитываете на меня? Как и чем я могу повлиять на освобождение вашего брата и мамы? Что могу сделать я, подполковник в отставке?

Я думаю, что особого повода для волнений у вас нет. У брата вашего опытнейшие юристы, на его защиту встанет крепкий банк, если уж банк находит возможным выделить миллион долларов на выкуп сына своего сотрудника, наверняка этот банк сумеет обеспечить этому сотруднику надёжную защиту, тем более, что тут дело затрагивает и банковские интересы. Вы представляете, какой может разгореться скандал? Думаю, что по поводу брата ваше беспокойство преждевременно.

— Я больше беспокоюсь о маме, — честно призналась Алёна. — Я тоже думаю, что освобождение брата — дело одного-двух дней, так сразу же и банковские юристы заявили, так что за него я могу быть относительно спокойна.

— Так в чём же дело?

— Дело в том, что брата арестовали, по оценкам тех же юристов, чтобы попытаться под психологическим нажимом, угрожая какими-то пунктами страховки, чем-то ещё, пользуясь психологической неуравновешенностью в данной ситуации, и, возможно, его неприязнью к маме, получить от него какие-то подтверждения версии, направленной против моей мамы. Так оценивают это юристы. Вряд ли в страховке есть какой-то пункт, который прямо указывал на возможность его вины. Да этого и не может быть, я хорошо знаю своего брата. Он очень любил и жену, и сына.

— Простите, а почему в прошедшем времени? — осторожно кашлянул Артур.

Я неодобрительно покачал головой, укоряя его за некоторую бестактность, хотя и отметил с внутренним удовлетворением его наблюдательность.

— Что в прошедшем времени? — то ли не поняла, то ли просто сделала вид, что не поняла, Алёна.

— Ну, вы сказали, что ваш брат ЛЮБИЛ жену и сына.

— Я так сказала? — удивилась женщина. — Возможно, извините, я просто оговорилась.

Классный ответ. Никаких выкрутасов. Ни убавить, ни прибавить. Просто оговорилась, и всё тут. А что можно на это возразить? И почему я должен её подозревать в чём-то, не верить ей? А с другой стороны — почему я должен ей верить?

Мы помолчали.

— И всё же не пойму, что могу сделать именно я, с моими весьма ограниченными возможностями?

— Вы можете действовать нетрадиционными методами, у вас есть свои связи, вы же сумели выйти на бандитов в Мытищах. И потом, брата беспокоит то обстоятельство, что следствие возьмётся выжимать всё из своей версии, отставив в сторону остальные, а время идёт, мне кажется, что счёт пошёл на минуты.

И брат очень обеспокоен судьбой сына. Поймите меня правильно, я пришла не затем, чтобы просить вас помочь брату, за него я спокойна, я прошу сейчас помочь найти мальчика. И я уверена, что если вы его найдёте, то вы найдёте и настоящих преступников, тем самым поможете маме.

— В чем были причины ваших не очень хороших отношений с братом? Что между вами произошло?

— Между мной и братом, собственно, ничего не произошло. Мы никогда не были особенно близкими людьми. Я рано увлеклась спортом, много времени проводила на сборах, на тренировках, на соревнованиях.

Когда ещё жив был отец, мы всей семьёй часто встречались, а когда он умер, мама и брат стали отдаляться друг от друга. Брат всегда больше любил отца, считал, что мать мало уделяла ему внимания.

— А это было действительно так?

— Нет, конечно. Мама была очень сильным, волевым человеком, не склонным проявлять на людях свои настоящие чувства. Отец был широкой натурой, весельчак, балагур, душа общества, любимец дам. Мама его изредка ревновала. Но не более того. А к брату она относилась с претензиями. Считала, что у него не хватило характера найти профессию, не порывая со спортом.

— Простите, не понял. У вашего брата престижная должность, высокая зарплата, положение. Всего этого надо было уметь добиться, это же не упало ему с неба.

— Мама как раз считает, что упало. Она человек старой закалки, она не считает работу банкира работой. Она не понимает многое из того, что сегодня происходит. Не то чтобы не понимает, а просто не принимает и не хочет принимать. Отец ещё служил как бы буфером, не давал сталкиваться брату и маме, он всё понимал, гордился братом.

— А вами?

— И мной тоже, — как о само собой разумеющемся ответила она. — Отец гордился бы нами даже если бы мы не имели в жизни никаких, как бы это сказать, особых показателей, что ли.

— А мама требовала это?

— Не то чтобы требовала, но она — максималист по натуре. Она фанатичная спортсменка, добившаяся в спорте больших успехов, и когда брат забросил спорт, она не могла простить ему этого, упрекала в отсутствии характера.

— В этом была доля истины?

— Да как сказать. С одной стороны — у него были действительно великолепные данные. То, чего другие достигали длительными, изнуряющими и упорными тренировками, к чему шли годами, он добивался играючи. Стрелял он, действительно, как бог. Но его мало интересовали спортивные достижения. Он мало тренировался, отрабатывал неохотно и с ленцой, много интереса проявлял к другим сторонам жизни, и это, несомненно, мешало спорту, вернее даже спортивным достижениям. Они ни в коей мере не соответствовали его возможностям.

— А разве спорт — это большие самоограничения?

— Большой спорт — безусловно. Это тренировки, тренировки, тренировки. Это вся жизнь, подчинённая одной цели. Жизнь, как бы направленная в одну точку. А он не хотел жить так, и вскоре забросил спорт. Мать ему постоянно этим пеняла, обвиняла в том, что он пошёл по пути наименьшего сопротивления, променял спорт на карьеру. Он и не спорил, а маму это злило. Они часто ссорились. А после смерти отца она пережила сильный душевный срыв и запила. В чём-то, конечно, тут виноваты и я, и брат, мало внимания уделили ей в трудный период.

Но брат был занят по службе, да и отношения у него с мамой были не из лучших, а я всё время проводила на сборах, меня как раз включили в состав сборной кандидатом, и нужно было отрабатывать по полной программе, чтобы закрепиться и попасть в основу.

— И что же произошло в дальнейшем?

— Пьянство у мамы зашло слишком далеко. Она уже не могла остановиться. И брат определил её в больницу. В специальную больницу. Вы знаете про такие?

Она в упор смотрела на меня. Я знал такие больницы. Я знал, что такое пьянство, какая это страшная болезнь и беда. Моя жена страдала этим. Это бывает редко, но бывает. Я слишком много времени уделял службе и слишком мало — молодой и красивой жене. Она не изменила мне ни с кем, но она изменила мне с рюмкой. И у неё тоже болезнь эта зашла слишком далеко.

В больнице, куда её направили на принудительное лечение, с чем был согласен и я, ничего не знавший тогда о методах лечения в подобных клиниках, и царящих там порядках.

При поступлении жене вкололи что-то противопоказанное её организму, и она умерла на второй день.

— Я знаю, но времена меняются, может быть, там сейчас, всё по другому.

— Я не знаю, как там сейчас. Всё это происходило в моё отсутствие. Пить мама бросила, но брата моего просто возненавидела. Она никогда мне не рассказывала про больницу, но часто кричала на брата, что никогда не простит ему того, что он отправил её в такое место.

Кончилось это тем, что она вообще перестала ходить к нему, даже с внуком встречалась, созваниваясь с женой брата. Впервые за несколько лет мама переступила порог дома брата только после исчезновения его сына и убийства его жены.

— А в каких отношения были вы с братом?

— Я затрудняюсь ответить. Внешне всё было так же, я и раньше мало с ним встречалась, и не могла осуждать его за то, что он отправил маму в больницу. Я видела её пьяной, видела, как она опускается, и не знала что делать. Я не могла винить ни в чём брата, поскольку сама была кругом виновата перед мамой, но её к нему отношение передалось и мне, я стала совсем редко бывать у него. Хотя, повторяю, внешне ничего в наших отношениях не изменилось.

— А он как-то изменился по отношению к вам?

— Он, безусловно, чувствовал, что я изменилась к нему, но ничем этого не показывал. Он остро переживал неприязнь и обвинения матери, и конечно не мог не обижаться на моё молчаливое осуждение.

— А вы его осуждали?

— Я знаю, что не права, но осуждала.

— И всё же я вынужден спросить ещё раз, почему вы пришли ко мне. Чего вы от меня ждёте.

— Мы боимся, что милиция просто оказалась в тупике, деньги взяты, мальчик исчез. Зацепок практически никаких, скандал большой и шумный, если не будет результата. Вот они и обеспокоены сейчас больше тем, чтобы сохранить своё реноме, поскольку понимают бесплодность поиска, предполагая, что с такими деньгами те, кто их получил, уйдут. Вот они и ищут виноватых среди пострадавших, или тех, с кем можно будет заключить договор о том, чтобы в обмен на снятие обвинений потребовать не поднимать шума.

— Это вам адвокаты такую картинку нарисовали.

— Да, — простодушно призналась Алёна. — А что, что-то не так?

— Да нет, вполне возможная картина, хотя спортивная винтовка не вписывается в данный сценарий. Её не просто подбросили, из неё выстрелили, выстрелили и убили супругу вашего брата. Это очень серьёзно. И такое обвинение снять будет ой как не просто. Были ли какие-то интересы у вашей мамы по страховке? И что это за документ такой?

— Видите ли, тут я мало чем смогу вам помочь. Я знаю только, что брат застраховал свою жизнь, жизни жены и сына, это как бы семейная страховка. Она имеет больше рекламное значение, жест некоего паблисити одного западного банка, с которым банк, где служит мой брат, заключали договор о какой-то совместной деятельности, и как реклама, или что-то вроде представительского подарка, зарубежный банк предложил всем руководителям банка брата страховые семейные полисы на очень большие суммы.

Ни точной цифры, ни условий страховки я не знаю. Я даже точно не знаю кто застрахован. Просто слышала как брат всё это рассказывал как пример того, как работают западные банки с клиентами и партнёрами.

— Но в условиях этой страховки, видимо, нашли что-то такое, что явилось причиной, пусть и временного, но ареста вашего брата. Что же это?

— Я не знаю. Мне об этом ничего не сказали, и меня особо по этому поводу не расспрашивали. Я знаю только, что следствие получило полный текст страхового полиса, или договора, что там у них, я не знаю. Но что и как мне никто ничего, тем более, никаких подробностей по поводу страховки, не пояснил.

— Даже брат?

— Он только успел сказать, чтобы я нашла вас, вы единственный, кто как-то в курсе и может заняться розыском мальчика. Он ещё просил сказать, что мы оплатим все ваши услуги.

— Мы — это ваши брат и мать, или вы имеете в виду и себя тоже?

— И себя, и маму. Мы не бедные люди, хотя и не такие богатые, как он. Спорт тоже даёт какие-то деньги, особенно в последнее время.

— Так вот что мне хочется вам сказать. В последнее время я получаю достаточно большие деньги, я имею в виду, разумеется, себя. Так что, как вы сами понимаете, мне вполне хватает. Тем более, что я не частный сыщик. Я занялся этим делом потому, что во время нападения убит мой племянник, и я должен найти убийц. Но, как я понимаю, убийц убрали другие бандиты, так что моя миссия вроде как бы выполнена. Тем более, что у меня нет даже минимальных полномочий на какие бы то ни было самостоятельные розыски и расследования. Но я считаю делом чести вернуть мальчика, потому что однажды мог и должен был это сделать, но у меня его вырвали буквально из рук, я чувствую вину перед ним.

Да и просто по-человечески я не имею права отказать вам.

От вас мне потребуется только одно. Я дам вам все свои данные, выпишу доверенность и попрошу через адвокатов вашего брата, как можно быстрее получить для меня лицензию частного детектива, чтобы иметь хотя бы какие-то оправдательные документы в случае, если мне предъявят претензии за моё излишнее любопытство. Процесс получения такой бумаги весьма длителен и кропотлив, а мне всё это нужно, как говорят, ещё вчера. Я могу вмешаться в интересы следственных органов, мне такая бумага крайне необходима, иначе мою деятельность могут пресечь превентивным арестом, поскольку я занимаюсь тем, на что прав не имею.

Алёна обещала всю возможную помощь, тут же связалась с юристами банка, и те пообещали быстренько провернуть это дело, у них были свои ходы выходы в чиновничьих кабинетах. Хотя, как я понял из разговора, известие о том, что кто-то посторонний будет заниматься расследованием этого дела, их в восторг не привело. Но тем не менее, надо отдать им должное, отказа не последовало. Более того, мне была обещана всевозможная помощь и юридическое прикрытие в случае чего.

Мы ещё побеседовали с Алёной, вопросов было много. Мне она определённо понравилась. Сильная женщина, крепкий характер, прямая, честная, предельно собранная.

— Ой, смотри, подполковник! — одёрнул я сам себя.

Валерий Соколов по кличке «Соколик»

Подмосковье, Барвиха. Охотничий домик

Среда, 4 марта

10 часов 37 минут

Я посмотрел на часы и только присвистнул. Ну и здоров же я спать! Повертел головой, в полумраке увидел спящего на нарах Славку. Тоже намаялся, бедолага. Ещё бы. Сюда мы добрались только вчера поздно вечером. Добирались мы трудно, осторожно, с опаской. Остаток ночи безумного понедельника и почти весь день вторника мы отсиживались в трубе под мостом кольцевой автодороги. Вылезти рискнули только к вечеру. Пока сидели, я вспомнил про это место. Если мы и могли где укрыться, то только здесь. Когда-то, во времена своей воинской службы, досталось мне с ребятами охранять важного осведомителя, которому нужно было лечь на дно.

Через него удалось получить доказательства на несколько крупных авторитетов в Москве, и нужно было его спрятать на время. Вот тогда наше начальство и отправило нас с этим свидетелем сюда. Говорили, что этот маленький охотничий домик в самом сердце фешенебельных дач высших чиновников государства когда-то был действительно охотничьим домиком, построенным якобы специально для Лаврентия Палыча Берии. Зверей тогда, говорят, в этих местах было больше чем дач, во что теперь верилось с трудом. Но в то, что домик принадлежал Берии, я склонен был поверить. Таких крепостей я никогда не видел.

Снаружи домик как домик, избушка крошечная, заимка. А внутри — обшитая деревом, толстенная броня. Двери из стали, с запорами толщиной в слоновью ногу, бойницы, загороженные бронированными щитами.

Мы с ребятами смеялись тогда, что в таком помещении достаточно посадить инвалида с берданкой для охраны, и он в одиночку выдержит танковую атаку.

Никогда, ни до, ни после этого, не видел я подобных крепостей. И вот я вспомнил про эту избушку, когда бежать было просто некуда.

Проблемой было проникнуть в эти особо охраняемые места отдыха наших верховных жрецов, но кое-чему я был научен, и с этой задачей мы со Славкой справились. Хорошо ещё, что избушку не ликвидировали, не понастроили вокруг неё дач. Она так и осталась в стороне, в глубине леса, в окружении сосен. Да и ликвидировать такое чудо инженерной техники было бы преступлением.

Такие сооружения за деньги показывать можно. Я бы в нём открыл музей, посадил бы восковую фигуру Лаврентия Палыча и возил сюда чумовых иностранцев, или наших толстосумов, которым деньги девать некуда.

Избушку, судя по многочисленным следам на дверях, пытались неоднократно вскрыть, но она стояла как скала, обнаружив её крепость и неуступчивость, любопытные старатели отступали от этой хлипкой с виду, но неприступной по сути, хижинки.

Чтобы войти в неё, надо было знать секрет. И даже не один, а несколько. Меня выручила память. Она выручала меня не однажды, вот и на этот раз я мысленно благодарил её, потому что в глубине души страшно боялся, что не попаду внутрь. А сидеть посреди леса в таком районе было равносильно самоубийству. Мы со Славкой кое-как поели и завалились спать. Сил у нас совсем не осталось, оба выдохлись и устали.

Я потянулся, склонился над небольшой раковиной умывальника, включил воду и умылся, стараясь не шуметь и не будить Славку. В избушке была вода, имелся запас продуктов, который, как я заметил, заботливо пополнялся, с одной стороны это порадовало меня, потому что еды у нас почти никакой не было, кроме той, что мы купили наспех в сомнительном коммерческом киоске в закутке.

С другой стороны, это же меня и беспокоило. Если кто-то постоянно наведывается в избушку, значит, это может случиться в любой момент. Но другого выхода у нас просто не было. Либо бродить по улицам, ежесекундно ожидая окрика и погони и выстрелов, либо отсидеться тут, в крайнем случае, сумеем уйти вовремя.

Я проверил потайные шкафчики, извлёк электроплитку, кое-какую посуду, консервы, крупу, поставил вариться кашу, предварительно заварив себе крепкий кофе. Меня всерьёз взволновало то, что в шкафчиках я обнаружил запас взрывчатки и десятизарядный карабин СКС. Взрывчатки было две связки по десять патронов динамита в каждой. Кроме этого я нашёл два мотка бикфордова шнура и патроны для карабина, уже снаряжённые в обоймы.

Что-то не похоже, что здесь готовились к охоте. А если и к охоте, то за двуногой дичью.

Но ломать голову над этим я не стал. Мне и без этого было над чем ломать её, в частности, над ситуацией в которой мы со Славкой оказались.

Я ломал над этим голову с тех самых пор, как мне удалось утащить Славку из кровавой каши, что заварилась на кладбище. Мы явно попали в засаду. Слон и Блин не могли устроить засаду сами на себя, значит, круг резко сужался. Оставались те, кто знал маршрут.

Собственно, маршрут знать не мог никто, кроме Слона и Блина, но они оба погибли. Оставался отец мальчика, или те, кто руководил передачей денег. На хвост вырвавшейся из засады машине можно было сесть только будучи в курсе всех переговоров с бандитами, а это можно было сделать только установив маячок на машине, везущей деньги, либо получая сведения о её передвижении из самой машины.

И всё равно непонятно, как можно было успеть приехать не следом, а заранее, мы долго стояли, не слышали никаких машин, кроме подъехавшей машины с деньгами, которую мы мотали до последнего момента в разные стороны, сбивая с курса преследователей, если они были.

У меня никаких сомнений не было в том, что засада была подготовлена заранее. И чем больше я над этим думал, тем больше убеждался в том, что это дело не обошлось без отца мальчика.

Подготовить засаду заранее можно было только в двух случаях, либо, зная точно место, либо, вычислив его по неосторожной подсказке бандитов, или же было несколько засад в предполагаемых местах.

Но так или иначе, все эти сведения могли прийти только через отца мальчика. Только он сам вёл все переговоры, как говорили бандиты. Конечно, такое не сразу укладывалось в голове, но других вариантов практически не было. Слишком узкий был на этот раз круг участников. И к тому же для проведения такой операции надо было иметь средства, всё это стоило денег, и немалых. В это трудно было поверить, но это было похоже на истину, других вариантов не проглядывалось. Тогда и засады становились понятнее, осмысленнее, просто мальчик на самом деле должен был погибнуть, как погибла его мать.

Но если можно было с трудом понять, чем мешала жена: она могла быть препятствием для нового брака, или ещё в чём-то. Но чем мог угрожать мальчик, было совершенно непонятно. Возможно, сам того не подозревая, он знал нечто такое, что являлось угрозой. К тому же он был и оставался единственным свидетелем.

Оставался вопрос, стоило ли всё затеянное миллиона долларов. Но тут тоже ответ напрашивался сам собой: вряд ли отец мальчика располагал такими деньгами, скорее всего, он воспользовался помощью банка, в котором служил.

И тут возникает множество версий, начиная от сговора с банком, кончая просто личной авантюрой, вызванной семейными и финансовыми трудностями, которые, возможно, совпали во времени. Таким образом, я оказывался в безвыходном положении. Вернуть ребёнка отцу я не мог, поскольку вероятнее всего нас обоих убили бы, как хладнокровно убили мать мальчика, охранников, бандитов, всех, кто оказывался рядом. А если бы и вернул, то попал бы под тяжелейшие статьи уголовного кодекса, которые грозили мне в таком деле, которое должно получить общественный резонанс, предельным наказанием. И не мог я оставить мальчика у себя. Во-первых, как бы я ему объяснил про отца, он просто не поверил бы мне. А во-вторых, куда я бы с ним делся? Скрывался всю жизнь в дремучих лесах?

Надо было рискнуть и попробовать добыть деньги. Так или иначе, без денег мне было из Москвы не вырваться, тем более, с мальчиком, которого я не мог просто взять и вернуть, пока не буду уверен, что ему не грозит смертельная опасность.

Я крепко думал. Было о чём. Но как я не крутил, единственной моей связующей ниточкой с остальным миром был отец мальчика. Больше мне обращаться было не к кому. Он должен дать мне денег. И в том, и в другом случае. Вот только что он попросит взамен?

Артур Новиков, безработный

Москва, улица Малая Бронная. Дом 14/2 квартира 6

Четверг, 5 марта

21 час 57 минут

Три дня прошли в бегах и хлопотах. Собственно говоря, бегал, к моему стыду, не я, а Михаил Андреевич, я сидел на телефоне, у него дома. Подполковник поручил мне сделать массу звонков и навести справки, узнать кое-какие адреса. Он дал мне специальные коды-пароли, чтобы можно было обращаться в справочные как от милиции. Я сидел и звонил. Даже охрип немного.

Алёна часто звонила, справлялась. У них пока всё было без изменений. Прокуратура отказывалась освободить Дениса Петровича, но юристы утверждали, что добьются как минимум изменения пресечения на подписку о невыезде. С матерью Алёны дело обстояло значительно сложнее, у прокуратуры были весьма веские основания для её ареста и содержания под стражей. В свидании с ней отказывали, адвокатов пока не допускали.

Как пояснил мне Михаил Андреевич, у прокуратуры и следствия не было пока ничего более серьёзного, а начальство, скорее всего, требует быстрых результатов. Сыграло немалую роль и оружие, которое украдено при весьма туманных обстоятельствах. Судя по тому, что пропажа винтовки была, по словам матери Алёны, не сразу обнаружена, есть основания предполагать, что ничего другого украдено не было, и взлома не было, в противном случае пропажа была бы обнаружена значительно раньше. Как он говорил, хорошо ещё, что у Алёны имелось железное алиби.

Слово своё она держала, адвокаты в банке были, как видно, ушлые, уже сегодня в час дня она принесла прямо на квартиру подполковнику лицензию на деятельность частного детектива, и была несколько разочарована, не застав его дома. Я угостил её чаем, от кофе она отказалась, да и на чай согласилась, как я понял, только в надежде, что хозяин вернётся домой.

За чаем мы разговорились, и она поведала мне немало интересного из совершенно загадочной для меня жизни спортсменов. Это был тяжёлый и упорный труд, полный множества ограничений и самопожертвования. Практически во всём отказывали себе большие спортсмены, месяцы на сборах, бесконечные тренировки, постоянное нервное напряжение, постоянная борьба со временем и нервами. Даже семьёй обзавестись некогда. Многие выходят за спортсменов, хотя бы на сборах вместе, на соревнованиях, а так какой дурак согласится жену месяцами не видеть? Она лично всерьёз подумывает заканчивать свою спортивную карьеру, возраст уже на четвёртый десяток повернул, так и одиночкой остаться недолго. Кому она уже теперь нужна?

Я со всей возможной горячностью стал ей возражать, но напоролся на неулыбчивый взгляд, сразу сник, и сидел в дальнейшем почти молча, отделываясь короткими репликами. Она сидела напротив меня, и я имел возможность хорошо рассмотреть её.

Да уж, мужа было ей подыскать непросто. Высокого роста, плотного телосложения, она не была красавицей, и сама это знала, да и не прибегала ни к каким ухищрениям, используя минимум косметики. Но у неё были очень красивые и выразительные глаза, и очаровательная, застенчивая улыбка. В общем, красавицей она, несомненно, не была, но её смело можно было назвать вполне миловидной, приятной женщиной. И как видно, она не осталась равнодушной к подполковнику, от чего я даже почувствовал некое подобие маленькой ревности, которого тут же и устыдился.

Как-то незаметно за считанные дни я прикипел к подполковнику, что было удивительно, он меня не баловал особым вниманием, не обласкал, да и говорил совсем мало, но было в нём что-то, чего не хватало мне в моих родителях, которые всегда бурно проявляли свои родительские чувства внешне, не скупясь на похвалы, комплименты, карманные деньги, и прочие знаки внимания, но в их ко мне отношениях не хватало тепла.

Я не могу сказать, что они меня не любили. Любили, конечно, но по своему. Вот в том-то, наверное, и дело, что ПО-СВОЕМУ.

Алёна посидела, сколько могла, подполковника, конечно, не дождалась, и ушла, плохо скрывая разочарование. Уже в прихожей она долго одевала куртку, подправляла причёску перед зеркалом, оглядываясь на входную дверь.

Но долгожданного звонка не раздалось, и со вздохом сожаления она покинула квартиру.

Я направлялся в комнату, когда неожиданно распахнулись двери у Арика и он выкатился в коридор, пыхтя так, словно только что закатил в гору Сизифов камень.

— Я вижу, что мой сосед занялся этим делом. Но я вижу, кто ему платит. Забегало святое семейство, как хвост им прищемили! Не выйдет! Милиция арестовала и зятька моего, убивца проклятого, и мамашу его, злобную упыриху, ишь как сестрица зятька завертела хвостом, соседушку моего обхаживает. Небось, за такие деньги, как у банкира этого, кого хочешь оправдать можно, а если по справедливости разобраться, так это никому теперь дела нет.

— Это о какой ты тут справедливости радеешь, соседушка? — спросил неслышно вошедший подполковник.

— Сам знаешь о какой! — воскликнул с обидой Арик. — О той самой, которая не про каждого писана.

— И в чём же она, справедливость, в данном случае заключается?

— А в том, чтобы виноватых наказать, мамашу зятя моего, убивицу, и его самого, он сам руку приложил, не зря же их арестовали обоих, и сынка и мамашу.

— А тебе откуда известно, что их арестовали? — посерьёзнел подполковник.

— От верблюда! — огрызнулся Арик. — Меня тоже ведь в прокуратуру таскают, и очную ставку делали с зятем моим ненаглядным, всё про страховку интересуются.

— Ну так и чего ты суетишься, раз арестовали виноватых, как ты считаешь, людей?

— Да что толку? Кто их там держать будет? — безнадёжно махнул рукой сосед. — У них денег — куры не клюют, отпустят, откупятся они. Сейчас всё за деньги можно сделать.

— Тут я не совсем с тобой согласен, да наши с тобой разногласия настолько далеко заходят, что их даже обсуждать бессмысленно.

— А чего же ты, отставничек, этим делом увлекаешься? Не за деньги, скажешь?

— А если и скажу, что не за деньги, ты мне всё одно не поверишь, так ведь?

— Конечно, так. Стал бы ты не за деньги ковыряться.

— Стал бы, друг мой, стал бы, только тебе этого не понять и в это не поверить.

— Ладно, ты мне тогда вот что скажи, ты небось в доме у них всех соседей опросил, на работе, а ты на прежней квартире был, где моя дочка с этим банкиром проживали ещё до того, как он миллионщиком заделался?

— А они что, раньше в другом месте жили? — вроде бы безразлично спросил подполковник, но я заметил, что его зацепило.

Это же заметил и Арик.

— Ага! То-то же! Конечно в другом! Разве с прежними своими заработками они сумели бы такую квартиру купить? И не задумывайся, как спросить прежний их адрес, я сам тебе его с удовольствием продиктую, даже провожу, если пожелаешь, потому что много ты там интересного узнаешь про зятька моего, которого ты выгораживать взялся.

— Провожать меня, конечно, не нужно, а вот за адресочек спасибо скажу.

— Это вот вряд ли! — расхохотался, тряся щеками, Арик. — После того, что тебе там соседи порасскажут, ты мне спасибо не скажешь, и зятёк мой тоже. Сходи, сходи, Миша, много интересного услышишь, это я тебе гарантирую. Главное, что и идти недалеко, считай что рядышком.

Идти пришлось действительно недалеко. Мы поднялись по бульварам, свернули направо, на Тверскую, перешли на другую сторону, и обойдя Елисеевский гастроном, свернули налево, в короткий, как мышиный хвостик, Козицкий переулок, соединявший Тверскую и Пушкинскую улицы. В Козицком переулке и находился дом, где раньше, по словам Арика, жили его дочь с мужем, которого он обвинял в её смерти.

Дом был старый, с высокими потолками, большими гулкими лестницами, на стенах которых под слоями обильно осыпающейся штукатурки, наверняка хранились изъяснения в любви каких-нибудь гимназистов к эфемерным гимназисточкам.

Лифт, очевидно из-за своей древности, не работал. Как мы ни давили на кнопку, сверху доносилось только отчаянное рычание, глухой рёв, и чавканье.

— Он, наверное, очередного пассажира доедает, так что нам ещё, можно сказать, повезло, что он не приехал за нами, — грустно пошутил Михаил Андреевич, со вздохом делая шаг на вьющуюся винтом лестницу.

Он правильно предчувствовал, и вздох его был не напрасен. Подниматься нам пришлось до самого верха, по ужасно неудобной и крутой лестнице. Я бы всех любителей кивать на прошлые примеры, что вот, мол, при царе-батюшке и строили лучше, и порядка больше было, для примера водил в этот дом на экскурсии. Просто для того, чтобы самолично могли убедиться все желающие, что головотяпство на Руси — вещь наследственная. Мало того, что более неудобной лестницы я в жизни не видел, но ещё и подобную нумерацию квартир я тоже никогда в жизни не встречал, и надеюсь, что больше никогда не встречу.

На каждой лестничной площадке было по две квартиры, Но номер был только на одной двери, которая находилась на первом этаже: на ней и был номер 14. Больше ни на одной двери номеров не было, до самого восьмого этажа.

К нашему несчастию мы искали квартиру под номером 30, которая должна была по нашим расчётам находиться как раз на восьмом этаже. На Михаила Андреевича жалко было смотреть, он последние метры преодолевал так, словно это были последние метры в его жизни. Я старался не смотреть в его сторону. Перед восьмым этажом я остановился, тактично пропуская вперёд подполковника.

Тот искоса взглянул на меня, кивком головы дав понять, что оценил моё великодушие, и собрав последние силы, шагнул на ступени последнего лестничного пролёта.

Когда он достиг верхней площадки, раздался такой рёв, что со стен штукатурка посыпалась. Я бросился к нему, подумав, что подполковнику стало плохо после такого трудного подъёма, но когда я протолкался сквозь спины выскочивших на площадку перепуганных жильцов и увидел то, что увидел незадолго до меня подполковник, я с трудом удержался, чтобы не огласить лестничные пролёты тем же воплем, что издал только что мой старший партнёр.

А взреветь было из-за чего, на ближней двери верхней лестничной площадки красовался номер 1! Я сперва подумал, что это чья-то злая шутка, но жильцы быстро разуверили нас, и виновато разводя руками пояснили, что так пронумеровал эти квартиры какой-то российский чиновник в незапамятные времена эти квартиры, да так и осталось с тех пор. Нумерация шла сверху вниз по возрастающей, а не наоборот. А номера на дверях отсутствуют по той простой причине, что вся детвора в округе, и все местные озорники прекрасно осведомлены об особенностях нумерации квартир в этом доме, и ревностно следят, чтобы на дверях не было никаких номеров, кроме номера на первом этаже, и на последнем, не было.

Так что прикреплять их совершенно бессмысленно, а в нынешние времена, когда всё это ещё и стоит приличных денег, то и накладно, всё равно снимут. Проверено.

Дав подробные объяснения и сочувственно вздыхая, жильцы разошлись по квартирам, унося с собой заботливо вынесенные на площадку стаканы с водой и валерьянку.

Тихо чертыхаясь про себя, нам пришлось проделать тот же путь вниз, а потом идентичный поход вверх в соседнем подъезде, где подполковник на каждом этаже звонил в какую-то из двух дверей и в обязательном порядке спрашивал номер квартиры, и верным ли мы путём идём по направлению к тридцатой.

Преодолев все ступени, мы всё же дошли до этой квартиры, проклиная всё и вся. Не знаю, как подполковник, а лично я проникся на всю жизнь отвращением ко всякого рода восхождениям, а заодно возненавидел и ту часть человечества, которую составляли лифтёры, потому что лифт не работал и во втором подъезде.

Единственное, о чём я мысленно молил бога, это о том, чтобы хозяева квартиры были дома. Богу было не жалко, и двери нам открыли сразу же, едва я дотронулся до кнопки звонка.

Двери распахнулись так неожиданно, что я даже отпрыгнул, испуганно заглядывая в полумрак коридора, по которому удалялась спина в розовом кимоно. Удаляясь, спина бормотала:

— Зачем так трезвонить, я не понимаю, как можно так трезвонить. Можно подумать, что с первого этажа не слышно тех вздохов отчаяния по которым легко определить, что издающий эти вздохи направляется к нам. Но это никак не повод, чтобы так трезвонить в двери, абсолютно не повод, уверяю вас. И, кстати, что вы там топчетесь? Вы что — пришли сюда плясать чечётку? Так у вас это не получается.

Так что лучше проходите. Но если вам подать, то вам не подадут, если что-то продать, у вас не купят. А если об чём поговорить, то это смотря с кем. Если, например, с Гольдман, то до конца коридора направо, если с Поповым, то это налево и сразу в кухню, он как раз ужинает, и я вам аплодирую, вы знаете когда приходить. А если вы имеете интерес поговорить с тётей Катей, то она в туалете, но она вас не впустит, вам придётся подождать, ну а если вы насчёт чего украсть, то могу вам прямо сказать, что красть нечего, всё что вы найдёте под вешалкой и на ней, у вас тут же появится желание быстренько закопать во дворе, а это создаст вам лишние хлопоты, связанные с поисками лопаты. Кстати, вам нужны лишние хлопоты?

— Кажется, нет, — не очень уверенно ответил я, потому что сам уже запутался, с какой целью мы сюда пришли.

— Так что же вам тогда нужно? — пожало плечами кимоно, останавливаясь возле одной из дверей.

— Нам нужно поговорить с кем-то из жильцов, — вступил в этот странный словесный поток подполковник.

— А что — на улице уже кончились люди, или вы не нашли с ними общих тем? Впрочем, если это бесплатно, можете предложить вашу беседу Попову, он на кухне, как я уже говорила, а если за это надо платить — тогда вам к тёте Кате, она всё равно в туалете и она вас не пустит. Но если за разговор будете платить вы, то вам ко мне.

Кимоно повернулось к нам, оказавшись весьма пожилой еврейкой, с папиросой в зубах и невероятного размера тапочках на тонких ногах.

Она распахнула двери в комнату и сделала широкий жест.

— Прошу вас, проходите.

И вошла в комнату, не дожидаясь пока мы как-то прореагируем на её приглашение, но двери оставила открытыми, и оттуда раздался её басовитый голос:

— Вы что, решили остаток жизни провести в коридоре? Уверяю вас, это не лучший вариант. Проходите, я пошутила по поводу платы, вот уже восемьдесят семь лет я разговариваю исключительно бесплатно, кроме одного случая, когда я за разговор заплатила десятью годами и без того весьма относительной свободы.

Мы в нерешительности топтались в коридоре, совершенно не понимая, как нам реагировать на эту весьма экстравагантную старушку.

— Да заходите же вы, чёрт подери! — грозно рыкнула она из-за дверей. Я даже знаю, по какому поводу вы пришли. Вас интересует поговорить о семье Кораблёвых…

Мы с подполковником переглянулись, и он широким шагом направился к гостеприимно открытой двери. Я последовал за ним.

В комнате, куда мы вошли, было светло, под высоким потолком свисала на длинном шнуре лампа под оранжевым абажуром. Из мебели возвышался большой, трёхстворчатый шкаф, в углу стояла огромная кровать, на которой высились несколько перин и громоздились большие подушки, всё это утопало в белоснежной пене кружев, а на спинке кровати блестели ослепительные никелированные шары огромных размеров. Под абажуром стоял небольшой столик, на нём сверкал хромированными боками самовар с тянущимся от него шнуром, а из резного буфета старушка вытаскивала и водружала на стол чашки, блюдца, какие-то банки и баночки с вареньем.

— И можно закрыть двери, войти и сесть за стол, — не оборачиваясь пробасила старушка, не вынимая изо рта отчаянно дымящей папиросы.

Вся комната была затянута сизым дымом. Он плавал в воздухе, слоился, и создавал атмосферу таинственности.

— Вы из милиции? — спросила она, когда мы сели на высокие стулья с непривычно высокими спинками.

Подполковник полез в карман за новенькой лицензией и удостоверением, но она замахала на него руками, роняя пепел с папиросы на белоснежную скатерть, и тут же смахивая его рукой, отчего на скатерти оставались чёрные полосы.

— Можете не показывать мне ваши бумаги. Сейчас на улице возле метро продают какие угодно удостоверения.

— А почему вы решили, что мы из милиции?

— Это я ошиблась, — она потянулась к самовару, наполняя чашки крутым кипятком, щедро доливая ароматной заваркой, чёрной, как дёготь.

— Вряд ли вы из милиции, — добавила после того, как разлила чай.

— Это почему же?

— Ты меня ещё спроси, откуда я знаю про ваши интересы, — фыркнула старуха. — Ты, голубчик, не забывай, что я десять лет в зоне от звонка до звонка оттрубила. А милиция так не приходит. У милиции гонор другой, они по-другому в гости ходят. Хотя вот ты, голубчик, похож на милицейского.

Она, не стесняясь ткнула пальцем в Михаила Андреевича. Тот ничуть даже не обиделся, а радостно подтвердил:

— А я и есть в некотором роде милицейский.

— Ну, в некотором роде это ещё не в должности, — отмахнулась старушка.

— А откуда вы узнали, по какому мы вопросу?

— Звонил тут один, интересовался, не приходила ли милиция, не спрашивали ли про Галю и Дениса Кораблёвых. Они жили здесь лет десять назад в комнате, где теперь Попов живёт.

— А вы уже знаете, что у них произошло?

— Просветил звонивший товарищ, — кивнула она, ткнувшись горящей папиросой в чашку.

Папироса прошипела проклятие и погасла. Старушка тут же сунула её в розетку с остатками варенья, и незамедлительно прикурила следующую.

— И что это был за товарищ, если не секрет? — осторожно спросил Михаил Андреевич.

— Нет, вы точно не из милиции! — хлопнула себя по коленям старушка. А что я вам говорила?! Я же вам говорила, что вы не из милиции!

— Откуда такая уверенность? — поинтересовался я.

— Молодой мальчик! — простите, но вы так юны, что вас даже называть молодым человеком это всё равно, что называть стариком. Так вот, я уже имела честь сообщить вам, что десять лет жизни провела в местах, как тогда говорили, не столь отдалённых. И уж слава богу, на милицейских насмотрелась. Меня столько допрашивали за это время, что я милицейского человека сразу отличаю, вроде как собака почтальона, по запаху, что ли. Верхним чутьём. Но это всё лирика.

А звонил мне отец бедной Галочки, Аристарх, или как его звали в кругах нашей коммуналки, Арик. Искренне сочувствую горю, Галочка была неплохая девочка, не то что её мерзавец папаша. А вот с мужем ей, кажется, тоже не очень повезло, как и с отцом. Это правда, что он замешан в её убийстве? И что там произошло? Этому подонку Арику невозможно верить. Неужели Денис поднял руку на мать своего сына? Я думала, что рождение мальчика примирило их, я как-то встретила Галочку на улице, она говорила, что у них всё хорошо, намного лучше, чем раньше. Аристарх тут наплёл, что арестована и мама Дениса. Это что за бред?

— Видите ли, я веду расследование частным образом, так что многие подробности мне неизвестны, и дать им правильную оценку я не могу, поскольку не располагаю полностью сведениями, которыми располагает следствие, но могу рассказать вам то, что мне известно, как говорится, без комментариев. Работу следственных органов в конечном счёте может оценить только суд.

— Послушайте, если можно, давайте без лирических отступлений, подняла обе руки вверх старушка. — И вообще, скорее рассказывайте, я ужасно любопытна, как все старухи. А потом мы сразу с вами познакомимся. Я слушаю вас.

Подполковник в общих чертах рассказал о том, что произошло, и о поисках мальчика. От оценок он старательно уклонился, как и от высказывания версий, чем немало утомил меня дома.

— Жаль, очень жаль Галю и мальчика, — вздохнула старушка. — Но не верится, что Денис причастен к этому, как-то в голове не укладывается, тем более и мама его. Я её видела пару раз, сильная женщина, с характером.

Подполковник только руками развёл, мол, это не я придумал. Старушка тут же перебила сама себя:

— Вы, конечно, не интересуетесь моим мнением, у вас есть своё, вы интересуетесь поговорить об том, как жили Галя с Денисом, я расскажу. Но давайте сперва познакомимся: Гольдман, Инесса Яновна.

Мы в свою очередь представились ей, при этом Михаил Андреевич представился как частный детектив, и подполковник милиции в отставке.

Услышав про милицию, Инесса Яковлевна иронически хмыкнула, но промолчала, удержавшись от комментариев. Потом она закурила очередную папиросу, ткнув прежнюю в ту же розетку, из которой уже торчали хвосты двух.

Она тут же слизнула ложечкой варенье из другой розетки, отодвинула её в сторону, стряхнув туда пепел, а варенье положила из другой баночки и в другую розетку, которые небольшой стопкой стояли у неё под левой рукой.

— Я даже не знаю, как бы вам рассказать, чтобы и не соврать, и людям не навредить, — замялась она, пытливо поглядывая на Михаила Андреевича.

— Вы расскажите что помните, я думаю, напраслину вы возводить не станете. И кухонные склоки пересказывать тоже не будете.

— Помилуйте, Михаил Андреевич, если старушка любит поговорить, то это ещё не значит, что она сплетница!

И она рассказала, что жили в этой квартире Денис и Галина Кораблёвы три года после свадьбы, у них что-то не ладилось с родителями, не складывались отношения, было плохо с деньгами, но потом Денис стал хорошо зарабатывать, и они купили квартиру и переехали, тем более, что Гале вскоре пора было рожать.

Знала их Инесса Яновна не так чтобы накоротке, но в одной квартире жили. Так что известно ей было многое. Первое время они часто ругались, у Дениса были какие-то сложности с работой, он бросил спорт, его родители, собственно, мама, были против Гали, отец поддерживал Дениса. Он был весёлый, компанейский человек, приезжал часто, со всеми перезнакомился в квартире, очень добрый и обаятельный человек. А вот мама Дениса никогда ни с кем не разговаривала, даже здоровалась не всегда. С Галей вела себя свысока и не скрывала неодобрения выбором сына. А тут ещё освободился отец Гали, настоящий подонок, стал часто приезжать, клянчить деньги, что-то вымогал, угрожал чем-то, кажется, шантажировал Галю.

У Дениса и Гали начались скандалы, они часто стали ругаться. Денис был крайне несдержан, однажды даже побил жену, на шум прибежали соседи, еле вырвали у него Галю. Она собрала вещи и уехала, он очень переживал, несколько раз ездил к ней, она жила где-то у подруг, к отцу ехать не хотела, она его, кажется, просто ненавидела, от него всегда были какие-то неприятности.

— А Денис никогда не грозил, скажем, убить жену?

— Он не только грозил, он тогда, когда я вам рассказывала, едва не убил её. Он душил Галю, и если бы не мы, то бог знает, чем это кончилось бы.

— Странно, — протянул Михаил Андреевич. — А на меня Денис произвёл впечатление крайне уравновешенного, очень выдержанного человека.

— Это он таким стал после того, как бросил пить.

— А он что — пил? — удивился я.

Михаил Андреевич посмотрел в мою сторону, и я прикусил язык.

— А как вы думаете, почему он так себя вёл? — удивилась в свою очередь старушка. — Конечно, пил. От этого и были все неприятности. Когда трезвый он был человек, как напивался, так у них тут же начинались скандалы.

— И что, он бросил пить?

— Ну, не совсем сам бросил, — замялась старушка.

— А как же?

— Его лечили, — ответила она.

— Он сам пошёл лечиться от алкоголизма?

— Нет, — вздохнула старушка. — Его отправили на принудительное лечение.

— Кто — мама? — выдохнул подполковник.

— Нет, — покачала головой наша собеседница. — Заявление было подписано Галей.

Тут она замялась, и добавила, помолчав:

— Но заставила её сделать это мать Дениса, она капала ей на мозги, она всё время говорила, что мальчика надо спасать. Она называла Дениса мальчиком. И в конце концов вынудила Галю сделать это.

— И что потом?

— А что потом? Потом он вылечился, а с мамой перестал разговаривать, и с Галей у них отношения стали какие-то внешние.

— Какие, какие? — удивился подполковник.

— Ну, как бы это по-другому сказать? Да вряд ли получится. Словом, отношения стали чисто внешние, вроде бы всё хорошо, всё гладко, такая, знаете, демонстрация отношений, и скандалы прекратились, но что-то ушло. Теплота, что ли. Словно Денис внутри весь окаменел. Он стал выглядеть так, словно на все пуговицы застёгнут. Всегда. Вы можете себе представить, но я с самого дня его возвращения из больницы ни разу не видела его без костюма и галстука. Вы представляете? Он даже в ванную ходил в костюме и галстуке.

— Настолько он изменился?

— Просто поразительно.

— Простите, но я что-то не могу понять. Как по вашему, в какую сторону? Лучше он стал, или хуже?

— Я не могу ответить на это однозначно. С одной стороны — он стал безукоризненно вежлив, выдержан, предупредителен, просто безупречен во всех отношениях. А с другой стороны, словно неживой какой-то, стерильный, пустотелый, что ли. Словно его внешняя оболочка жила сама по себе не наполненная внутренним содержанием.

Но ссоры прекратились, а вскоре они уехали. Как там дальше у них было, я не знаю, мы не так чтобы дружили, возраст, знаете ли, разный, да потом Денис ушагал высоко вверх по социальной лестнице. Как я уже упоминала, встретила я как-то Галю, она говорила, что у них всё хорошо, они вполне обеспечены, у них растёт мальчик, жаль, я его не видела. Вот и всё, что я могу рассказать. Я вас разочаровала?

— Отнюдь, Инесса Яковлевна, — поспешил заверить её Михаил Андреевич. Всё, что вы рассказали, крайне любопытно.

— Я рада была помочь, мне искренне жаль Галю. А вы, молодой человек, не морщитесь так, чай очень крепкий, вы доливайте кипятком побольше, накладывайте сахар, а лучше берите варенье. Я, знаете ли, привыкла в зоне к крепкому чаю, одно время пила практически чифир, но в последнее время что-то сердечко стало давать о себе знать. А вообще-то я старуха крепкая. Мне, как ни странно, лагеря пошли на пользу. До того, как меня посадили, я была весьма болезненной особой, а вот в тюрьме и в лагерях организм, наверное, сумел полностью мобилизоваться, и я с тех пор практически ничем не болела, хотя приходилось жить и работать в довольно суровых условиях. Так что для укрепления здоровья могу рекомендовать.

— Нет уж, Инесса Яковлевна, от такого печального опыта увольте. Я, конечно, не зарекаюсь, как говорят, "от тюрьмы да от сумы", но всё же лучше бы не надо., - отшутился подполковник.

— И то верно, — вздохнула старушка, — не приведи Господь. Типун мне, старой, на язык за такие шутки. Совсем на старости лет забалтываться стала, вы уж простите. Мой сосед Попов не расположен к беседам, он увлечён только поздним ужином и телевизором, а тётя Катя если с кем и разговаривает, то в основном с марсианами. Впрочем, я сама не лучше. Я в основном общаюсь с фотографиями.

Она погрустнела и обвела взглядом комнату. И только теперь я заметил огромное количество старых фотографий на стенах. Они все были бережно обрамлены в рамочки: овальные, круглые, прямоугольные, металлические, деревянные, пластиковые. Оформление менялось в соответствии с временем, снимки были всех размеров и придавали комнате вид музея. По крайней мере, я такое количество фотографий на стенах видел только в музеях-квартирах писателей или актёров.

— Если вам интересно, не обязательно так крутить шеей, можно просто подойти и посмотреть, — заметив мой интерес позволила старушка.

Я воспользовался её разрешением, и пока она беседовала с Михаилом Андреевичем, рассказывая про житьё-бытьё в этой квартире Галины и Дениса Кораблёвых, разглядывал фотографии это было гораздо интереснее, чем слушать про то, что умела и что не умела Галина, что она готовила, что любил и что не любил Денис, что они читали, что смотрели в кино, о чём разговаривали с Инессой Яковлевной.

Начав разглядывать фотографии просто от скуки, я увлёкся, и действительно чувствовал себя так, словно попал в музей. Меня поразило то, что на них были исключительно молодые и зрелые люди, но совсем не было стариков.

Я спросил об этом старушку.

— Вы наблюдательны, молодой человек, — ответила она. — Просто все те, кого я могу назвать близкими или друзьями, умерли сравнительно в молодом возрасте, так уж получилось, что до старости из моих знакомых дожила только я. А на себя я могу посмотреть и в зеркале, не обязательно иметь на стене собственное морщинистое изображение, которое будет постоянно напоминать тебе о возрасте и быстротечности времени.

Мы ещё посидели у гостеприимной старушки, и распрощались, время было позднее, мы и так засиделись. Отпустила она нас неохотно, взяв с нас обещание зайти к ней как-нибудь просто так, в гости, поболтать и попить чая с вареньем. Мы охотно и легко обещали, в глубине души понимая, что вряд ли когда зайдём ещё в этот дом.

Мы шли домой к подполковнику, и он был явно расстроен чем-то, я догадывался даже, чем. Как я подозревал, подполковник был расстроен не столько тем, что вскрылись вещи, о которых мы и не подозревали, но и тем, что Алёна ничего не рассказала ему про то, что Денис лечился от алкоголизма.

— Это что же — получается так, что Денис вроде как отомстил своей матери, отправив её лечиться? — спросил я, пытаясь на ходу заглянуть в глаза подполковнику.

— Трудно сказать однозначно, где там месть, а где искреннее желание помочь, чужая душа потёмки, но то, что скрывали факт лечения Дениса — это весьма печально, это наводит на размышления. Боюсь, что если Арик наведёт следствие на эту квартиру, а он постарается это сделать, своего шанса сделть гадость он не упустит, то Денису Кораблёву будет весьма сложно выбраться из тюрьмы, на него лягут тяжелейшие обвинения, следствие получит солидные козыри. Да ещё эти ссоры, угрозы, то как он душил жену.

— А вы не верите в виновность Дениса Кораблёва?

— Я имею в виду и эту версию, пока у меня нет доказательств того, что он не мог этого сделать, я просто обязан в какой-то степени подозревать и его. Но только в КАКОЙ-ТО степени. Нельзя, чтобы эта версия стала сразу, вот так, априори, единственной. И вообще, если откровенно, у меня пока в голове не укладывается, что он мог пойти на убийство собственного ребёнка. Хотя и с этой версией я должен считаться.

— А почему Алёна не сказала про то, что Денис лечился от алкоголизма? Рано или поздно это должно было всплыть, она же понимала.

— Может понимала, а может и нет, — ответил нехотя подполковник. — Он её брат, значит, она его любит и не хочет причинять ему лишнюю боль. И пока этот факт больше говорит о взаимоотношениях Дениса со своей матерью, а не с женой и сыном. Возможно, поэтому и не сказала ничего Алёна, посчитав, что это к делу не относится. А просто так кому охота ковыряться в чужом белье?

— Вы действительно так думаете, или вам хочется так думать?

— Чего мне действительно хочется, так это чтобы ничего из того, что произошло — не было.

Он заложил руки за спину, ссутулился, и дальше пошёл чуть опередив меня, словно давая понять, что к разговорам не расположен. Я вздохнул и отстал, размышляя с грустью о превратностях судеб, о кривых зеркалах человеческих душ. И только когда мы уже собирались ложиться спать, я осмелился спросить подполковника:

— И что мы теперь будем делать?

Подполковник как раз стягивал через голову рубаху, и ответил не сразу.

— В данный момент мы будем спать, потому что вставать нам придётся очень рано.

— Во сколько?

— Поставь будильник на шесть. В половину седьмого мы должны выйти из дома.

— Куда так рано?

— Пойдём навестим одного больного.

— Действительно больного?

— Не просто действительно, а больнее не бывает.

Михаил Капранов, заместитель начальника охранного бюро «Щит»,

подполковник в отставке, частный детектив

Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6

Пятница, 6 марта

6 часов 25 минут

Проснулся я с трудом. Вчерашний день, а вернее, поздний вечер, тяжёлым грузом лег на плечи. Теперь я мог признаться, что Алёна не оставила меня равнодушным. Давно уже я не испытывал ничего подобного к женщинам. Да, собственно, и с женщинами я в последние годы общался исключительно на деловом уровне. Хотя вот с Алёной тоже вроде как на деловом. Но и она проявила ко мне определённый интерес.

Или это была просто игра? А может быть, мне просто показалось. Впрочем, теперь это не имеет ровно никакого значения. Теперь всё внимание расследованию. Не могу я верить человеку, который меня обманывает. Пускай даже из самых благородных порывов, таких, как любовь к матери и брату. Я ей, конечно, не судья, и сам на её месте повёл бы себя, скорее всего, точно так же.

И всё же…

Я уже выпил кофе, собрался, Артур допивал свою чашку и торопливо доедал бутерброд, поглядывая на циферблат. В эти ранние часы в комнате было удивительно тихо, я даже слышал шорох веток дерева за окном. На улице наконец-то светило робкое солнышко, несмотря на раннее время.

Это радовало, не люблю эту переходную погоду от зимы к лету, которая зовётся романтичной весной. Мерзкое время года, особенно в начале: слякоть, тут же холод, то всё течёт, то примораживает, и всё превращается в сплошной каток. Да ещё в этом году я лишился своего любимого «всепогодного» пальто.

— Куда мы идём? — спросил, не выдержав, Артур, косясь хитрым глазом. Какого больного навещать?

Я уже открыл рот, чтобы ответить ему, но тут в удивившей меня с самого утра тишине услышал какой-то едва уловимый посторонний звук. Я насторожился, сделал рукой знак Артуру, чтобы он продолжал говорить, а сам весь превратился в слух.

Странный шорох раздавался из-за стены. Я потихоньку открыл двери в коридор, просигналив Артуру, чтобы он продолжал в том же духе, а сам выскользнул из комнаты. Кошачьим шагом я приблизился к двери комнаты Арика, наклонился и заглянул в замочную скважину.

Так и есть! Он стоял на табурете, приложив к стене большую железную кружку, прижавшись ней ухом, весь превратившись в слух. Я тихонько тронул ручку дверей, дверь подалась. Открылась она совершенно без шума, хозяйственный Арик заботливо смазывал петли. Я встал на пороге и засунул руки в карманы, наблюдая за Ариком.

Тот стоял на табурете, весь вытянувшись, вобрав в себя мешавший плотнее прислониться живот.

— О чём говорят? — спросил я его.

От неожиданности Арик выронил кружку на пол, она ударилась об круглый аквариум шарообразной формы, и он раскололся. Странный какой-то аквариум, ненастоящий. Ну что это за стекло, которое так сразу бьётся?

Он словно очнулся, полез с табуретки, уронил тапочек и наступил на осколок стекла. Тут же запрыгал на одной ноге, шипя от злости, брань потекла из него рекой. А по полу такой же рекой потекла вода, растекаясь большой лужей, затекая под большой ковёр.

Арик бросился мимо меня на кухню, едва не сбив с ног появившегося в дверях Артура. Тот удивлённо рассматривал погром, с любопытством косясь на меня. Я всем своим видом попробовал изобразить, что я тут ни при чём, и к этому маленькому погрому никакого отношения не имею.

Арик проследовал в обратном направлении, гремя ведром и волоча за собой по полу тряпку. Он отпихнул меня в сторону, протиснулся в комнату, рухнул на колени, и, продолжая отчаянно ругаться, принялся, пыхтя и отдуваясь, собирать с пола тряпкой воду в ведро.

— Ну, Мишка, если паркет вздуется, ты у меня ответишь! — пригрозил он, злобно поглядывая на меня.

— А чего это ты грозиться вздумал, Арик? — сделал я удивлённое лицо. Я, что ли, воды тебе на пол налил? И потом, кроме воды и травы в твоём аквариуме никого не было из живности.

— Чего бы ты понимал! — фыркнул Арик. — Нужна мне живность, рыбки эти сраные. Их кормить надо, аквариум чистить, а это водоросль лечебная. Понимал бы ты чего.

— Да где уж мне! А вот скажи, чего это ты подслушиваешь мои разговоры?

— А ты докажи! — вскочил на ноги Арик. — Ты докажи! Кто видел? А?! Да я сам на тебя такую бумагу накатаю…

— Это мы уже проходили, только учти, я теперь человек не при исполнении, так что можешь и ответить за бумагу. Понял? Не всё тебе с рук сходить будет.

— Да пошёл ты…

Арик опять пополз по полу с тряпкой, чертыхаясь и фыркая.

— Так что ты хотел услышать? — ещё раз спросил я.

— Чего хотел, то и услышал! — огрызнулся Арик. — А если я преступление совершил, то ты меня арестуй. Что — слабо?! Тогда сиди у себя в комнате и жуй сопли. Понял?

— Понял, Арик, понял, — совершенно спокойно согласился я с ним. — Я тебя давно понял.

Я шагнул вперёд, и сделал то, что давно хотел сделать: схватил толстого Арика за шиворот и неожиданно сунул его головой в ведро.

— Ты чего?! С ума спрыгнул?! — заорал, отплёвываясь, вынырнувший Арик. — Да я тебя…

Договорить он не успел, снова нырнув головой в ведро, захлёбываясь грязной водой.

— Ещё будешь мне угрожать, утоплю как паршивого кота. Понял?! гаркнул я, выуживая ошалевшего и основательно нахлебавшегося грязной воды Арика.

— Ты что же делаешь? Разве же это по закону? — заныл тот, размазывая слёзы, и делая бесполезные попытки вырваться из железной хватки.

— А с тобой разве можно по закону? — удивился я. — Ты же закон признаёшь только, когда его обойти можно, или ты в нём лазейку находишь. Не так, что ли?

— Да пошёл бы ты…

И тут же опять запускал пузыри. Опять вынырнув, он вытаращил глаза и заговорил уже по настоящему пуская слезу:

— Ну всё, Мишка! Всё! Вот этого я тебе не спущу! Что я подслушивал это ещё доказать надо, да и не наказывают за это, нет такой статьи, не государственные секреты я выслушивал, может быть я просто любопытный, а любопытство, как известно, не порок…

— Но большое свинство, — пришлось напомнить мне, не выпуская загривок Арика из могучей ладони. — И предупреждаю — будешь угрожать и ругаться будешь хлебать помои. Понял? Я не слышу.

Арик кивнул, что-то угрожающе бормоча про себя.

— Я не расслышал.

— Понял я, понял. Но ты за это ответишь. Учинил тут насилие.

— И давно ты так под стенкой у меня слушаешь? — вкрадчиво спросил я его.

— А какое тебе дело? Ну подслушиваю, ну и что? И что ты можешь мне сделать?

— Я лично — ничего, разве что в ведро ещё пару раз окунуть, а вот следствию будет небезынтересно узнать про то, что ты подслушивал.

— Какому такому следствию?! — возмутился Арик.

— А такому, которое очень интересуется, кто мог знать, например, про подвал, в котором прятали мальчика?

— Ну, знаешь, ты свои Мытищи на меня не сваливай, сам пацана упустил, а теперь виноватых ищешь?

— Вот видишь, и место ты знаешь, ну смотри, если ты к делу этому примешан…

— Да побойся бога, Мишка! — взвыл он, не на шутку уже перепуганный. Я — что?! Зверь?! Разве же я мог родное дитя? Ну, деньжонок поклянчить это ещё туда-сюда, но чтобы внука бандитам в руки отдать и доченьку чтобы убить, да ты с ума сошёл! Ну, слышал я, как ты про Мытищи с кем-то говорил, но я даже из дома никуда не выходил, да и ты тут же уехал с мальчишкой вот с этим. А у меня живот в тот день болел. И даже не думай на меня, я же не Иуда какой…

— Нет у меня к тебе веры. Такой, как ты, на всё способен. Если уж ты родную дочь шантажировать не стеснялся, о чём тогда с тобой говорить можно?.

На самом деле я был не уверен, что он мог всё это организовать. Не то чтобы он не мог этого в принципе, принципов у него давным-давно не было, но вот именно организовать, просчитать эти хитроумные, головоломные комбинации, он явно не мог. Впрочем, ему и не обязательно было разрабатывать детали, достаточно было выдать информацию. Я отпустил его шею, Арик заползал по полу, собирая остатки воды в тряпку, и отжимая её в ведро.

В это время раздался звонок в двери. Я недовольно глянул на часы, мы уже опаздывали, и сделал знак Артуру открыть. А на пороге квартиры стояла Алёна, человек, которого мне в этот момент меньше всего хотелось видеть. Я уже открыл рот, чтобы сказать ей, что мы торопимся и уходим, чтобы она позвонила попозже, словом, отделаться от неё, уйти от разговора, которого сейчас не хотел.

Но что-то меня остановило. Алёна выглядела как-то необычно: куртка на ней была распахнута, волосы растрёпаны, лицо опухшее.

— Что с вами? — спросил заботливо Артур.

Алёна открыла рот, чтобы что-то сказать, ответить, но черты лица её искривились, она прислонилась спиной к двери и беззвучно заплакала.

За моей спиной раздался осторожный скрип двери, я оглянулся, на пороге своей комнаты стоял перепуганный толстый Арик с ведром и тряпкой в руках. Я сделал ему знак, чтобы он исчез, но Арик мой сигнал проигнорировал. Впрочем, мне было не до него, хотя его любопытство раздражало.

— Что с вами? — спросил я у Алёны.

— Сегодня, час назад, умерла моя мама, — с трудом ответила она и зарыдала в голос.

За спиной у меня раздался грохот. Я опять оглянулся, Арик уронил ведро, и стоял в растекающейся луже воды, держа в руках тряпку, выкатив округлившиеся от ужаса глаза.

— Да уйди ты отсюда! — не выдержав рявкнул я на него. — Ты что — не видишь, не до тебя тут!

Он хотел что-то сказать мне, потянулся рукой, вроде как дотронуться хотел, но наткнулся взглядом на рыдающую Алёну, которую Артур вёл осторожно в комнату, и тихо убрался за двери.

Я помог Артуру, мы уложили Алёну на тахту, я подложил ей под голову две большие подушки, налил в стакан воды, накапал валерианки, и дал две таблетки димедрола. Сейчас ей надо было успокоиться и уснуть. Я сделал знак, чтобы Артур не задавал вопросов, накрыл Алёну пледом, и остановил её попытки что-то рассказать:

— Потом, потом, сейчас полежите, согрейтесь, Артур напоит вас горячим чаем, — я сделал ему знак, Артур тут же подхватил чайник и выскочил на кухню.

Я сидел на тахте рядом с Алёной. Её била нервная дрожь. Быстро вернулся Артур с горячим чайником, я налил ей крепкого чая с большим количеством сахара, напоил её, она стала согреваться, слегка успокоилась, подействовала валерианка и димедрол, глаза у неё стали закрываться. Она успела только рассказать в нескольких словах про то, что ей позвонили и сообщили, что утром мама попросилась на допрос и подписала признание, потом сослалась на плохое самочувствие и попросилась в камеру, сказав, что подробности сообщит после. По дороге в камеру она потеряла сознание и скончалась от сердечного приступа.

Я не стал выспрашивать больше никаких подробностей, понимая, что. Во-первых, не стоит нервировать и без того находящуюся в стрессовом состоянии Алёну, а во-вторых она всё равно вряд ли знает больше того, что сказала, ведь ей самой позвонили и тоже не спешили делиться подробностями.

Алёна успокоилась, только тихонько всхлипывала, отвернулась к стене и лежала так, укрывшись пледом с головой. Я встал, сделал знак Артуру, чтобы он оставался дома и присматривал за Алёной, а сам вышел, я уже очень опаздывал, мне надо было успеть до утреннего обхода.

Я успел, хотя и в притирку. Пройти в больницу было делом техники, я здраво рассудил, что если пойду мимо охраны у ворот, ребята смогут меня потом вспомнить и описать, а если придётся показывать документы, то совсем худо. Но раз они охраняют вход, значит, есть забор, а если есть забор значит есть и дырка. Что я, в самом деле, не знаю, что где у меня в стране находится?

И верно, дырка нашлась. Я пролез в неё и прямым ходом направился в корпус хирургии, из чёрного хода, выносили мусор две женщины в не очень белых халатах и накинутых на плечи ватных куртках. Я остановился в длинном коридоре, чтобы надеть белый халат, который в условиях больницы приравнивался к шапке невидимке. Но тут меня подвела поспешность и самонадеянность. Надо было куда-то занырнуть, а не стоять посреди коридора.

— Гражданин, чего это вы тут делаете? И откуда вы пришли? — раздалось у меня за спиной.

Я оглянулся, сзади меня стояли те самые две женщины, которых я видел выносящими мусор. Обе смотрели на меня подозрительно.

— Да я, знаете, ищу отделение интенсивной терапии, — от растерянности я бухнул правду.

И, как ни странно, правда меня спасла, что само по себе было достойно занесения в книгу рекордов Гиннеса.

Я с ужасом ожидал реакции на свой ответ, в лучшем случае меня сейчас спросят, к кому я, и отправят в регистратуру, или ещё куда, а скорее всего, не мудрствуя лукаво, вызовут охрану, и мне придётся долго и нудно давать пояснения за каким лешим я оказался в такую рань в больнице, да ещё рвался в реанимацию.

На помощь мне пришло чисто русское сострадание, которое отодвигает разум на второй план.

— Да отцепись ты, Маруся, от человека. Он, наверное, кровь принёс Максимову, ему сегодня операцию будут делать, должны были кровь привезти утром, у нас нет этой группы, отправляли вчера кого-то из родни на станцию переливания, за донорской, за деньги покупать. Вот до чего дожили, за лекарства плати, а теперь и операцию без денег не сделают.

— Да ты чего это, Ася, совсем уже заговорилась. У нас операцию когда это за деньги делали? Окстись, чего это тебе с утра глаза застит. Вы её не слушайте, у нас в больнице, пока ещё всё бесплатно, только иногда приходится кое-что родственникам самим приносить. Лекарств не хватает, вот крови. А так мы ко всем больным с дорогой душой. Вы, наверное, к Михалёву?

Я на всякий случай кивнул головой.

— Так вот прямо по лесенке на второй этаж, и сразу справа — вторая палата. Только там охранник сидит, надо документ будет показать.

— Его уже должны были предупредить, — поторопился я.

— Это кто же это? — насторожилась опять бдительная Маруся.

Сообразив, что меня засекли на чёрном входе, я прикусил язык, как же я мог кого-то предупредить.

— Я на проходной сказал, там охранник проверил документы, что-то в журнал записал и позвонил сюда.

— Только что тут возле приёмной убирала, никаких звонков не слыхала, продолжала сомневаться Маруся.

— У охранника телефон свой имеется, возле него на тумбочке стоит, ты чего-то, Маруся, совсем плохая стала. Ты иди, милый, иди, кровь-то ждут, наверное.

— А правда, что этот твой Михалёв — бандит? — остановил меня, уже направившегося к лестнице, вопрос в спину.

Спрашивала, судя по голосу, всё та же Маруся.

— Да ты что, девонька, совсем обалдела? — ахнула сердобольная Ася. — У человека горе, а ты с такими вопросами.

— А что, я и спросить не могу? Других-то не охраняют.

Я повернулся и сказал тихо:

— Да, он бандит.

— Ну и что? — пожала плечами Ася. — Наше дело — убрать, помочь, чем можем, для нас тут все одинаковые, все как есть — больные. А кто уж там кто — пускай после разбираются, для того и суд имеется, и всё такое прочее.

Она повертела в воздухе рукой, пытаясь найти развёрнутые объяснения этому «всякое», но не нашла, подхватила пустое ведро и позвала Марусю:

— Пошли, подруга, нам ещё два туалета вымыть надо, придёт старшая, она нам даст перцу.

Маруся хотела ещё что-то спросить, но передумала и пошла следом за своей подругой. А я поднялся по лесенке наверх, по дороге натянув на себя белый халат, который держал дома на всякий случай. У меня там на всякий случай хранились телогрейка, рабочий комбинезон, синий халат и даже оранжевый жилет путейца.

Я оглянулся на крохотной лестничной площадке, всё было тихо. Открыл портфель, из пакета надёргал большой пучок ваты, открыл осторожно бутылку хлороформа, щедро полил вату, и торопливо направился в коридор, ведущий к палатам в отделение интенсивной терапии, попросту именуемой реанимацией.

В коридоре тут же встал со стула возле тумбочки, подозрительно косясь в мою сторону, плечистый парень в белом халате, небрежно накинутом на камуфляж. Я заметил пистолет у него на поясе, кобура была расстёгнута.

— Вы к кому, гражданин?

— Я — доктор Смирнов, меня вызвали для участия в операции некоего Михалёва, я анестезиолог.

— Предъявите, пожалуйста, документы, — твёрдо предложил неулыбчивый парень.

Я поспешно похлопал себя по карманам, изо всех сил изображая полную готовность и послушание, но тут же развёл руками:

— В портфеле документы.

Я повертел головой, и указал рукой на тумбочку возле дежурного:

— Вы позволите?

Он молча кивнул, слегка отодвинувшись. Я поставил портфель на тумбочку, и открыл замок.

— Секундочку, доктор, — остановил меня охранник. — Если вы не возражаете, я сам загляну. Можно?

Я не возражал. Собственно, это только мне и нужно было. Как только он осторожно, стараясь не спускать с меня глаз открыл портфель и опустил туда на секунду взгляд, я тут же подскочил и засунул его головой в портфель, перехватив его правую на болевой приём. Парень пару раз успел дёрнуться, но тут же затих, наглотавшись паров хлороформа.

Выудив его за шиворот из портфеля, я поспешно залепил ему рот клейкой лентой, приготовленной заранее. Захлопнул портфель и забросил его в двери палаты, возле которой сидел охранник, положил на стул вытащенную из тумбочки газету, предварительно развернув её, снял с телефонного аппарата трубку, и положил на тумбочку, таким образом нарисовалась безмятежная картинка: сидел человек, читал газету, позвонили, он отложил газету и пошёл кого-то звать. После этого я торопливо затащил тяжёлого охранника в палату и тщательно прикрыл за собой двери. Кровать была за белой занавеской, и лежащий на ней что-то пыхтел, видимо не понимая, что происходит.

— Ты не нервничай, дорогой, — успокоил я его, — сейчас я подойду, пелёнки тебе поменяю.

Огляделся, связал ноги и руки охранника полотенцами, которые висели на стене возле дверей. После этого отдёрнул занавеску и поздоровался:

— Здорово, Зуб!

Зрелище было не для слабонервных, Соколик разделал его, как бог черепаху. Всё, что виднелось из-под белой простыни было тщательно запеленато в бинты и напоминало мумию фараона. Из-под повязки на меня таращился один перепуганный глаз с обожжёнными ресницами.

Со всех сторон к кровати тянулись какие-то проводки и трубочки, отчего Зуб удивительно напоминал большого паука, сидящего в середине собственной паутины.

— Чего тебе? — прохрипел Зуб.

— Да так, ничего особенного, спросить хотел тебя: ты жить хочешь?

Глаз наполнился ужасом. Я попал в самую больную точку.

— Значит, надеешься? — поинтересовался я. — Ну, ну. Тогда ты мне быстренько всё расскажешь, и я уйду. А если нет, то я тоже уйду. Только если ты мне ответишь, я уйду ничего не трогая, а если не скажешь пообрываю все трубочки, и выключу к едрене фене все эти машинки, а то стучат они.

Я обвёл взглядом датчики и экраны самописцев и осциллографов, которые вычерчивали кривые и выдавали импульсы.

— Значит так, вопрос простой, как день. Я тебя не утомлю. Кто заказал мальчика и женщину на Ярославском шоссе?

— Не знаю, — с трудом ответил Зуб. — По телефону.

— Допустим. Что за голос?

— Бабий такой голос.

— Женский что ли? Я не понял, что значит бабий.

— Я сам не понял. Не то мужик таким голосом говорил высоким, не то женщина. Только голос всё одно меняли.

— Кто гарантировал?

— Никто.

— Неправильный ответ, — я покачал головой и взялся за трубку, тянувшуюся из его носа, слегка потащив за пластик. — Не принял бы ты заказ по телефону без серьёзных для тебя гарантий, ты всё же — не девушка на выезде.

Он тяжело засопел, с надеждой заглядывая мне через плечо. Я понимал, что время идёт, что я нарушаю все возможные законы, но не видел другого выхода из лабиринта, в который я безнадёжно забрёл в поисках. Сначала я искал убийц моего племянника, потом искал мальчика, а теперь уже и сам не знал, что ищу.

Я знаю только одно, что отыскать это для меня почему-то важнее всего в жизни. Почему важнее — я и сам не знаю, потому что не знаю, что ищу. А может и знаю, только сказать не могу, как собака.

Зуб продолжал сопеть, таращась на меня жутким своим глазом. Я подёргал трубочку.

— Я понимаю, что мозги тебе сильно потрясли, но только думай скорее, мне некогда.

Я резко выдернул трубочку, которая уходила достаточно глубоко и оказалась достаточно длинной. Зуб испуганно и визгливо хрюкнул и все его счётчики ожили, всплеснув волнами и импульсами. Я улыбнулся как можно более обаятельной улыбкой. Я лукавил, я знал, что трубка эта не что иное, как приспособление чтобы поить, минуя рот.

— Ну так как, надумал? — спросил я. — Смотри, сейчас ещё какую-нибудь трубку вытяну, может и кишки за ней следом, тут уж как получится. Ну как тянуть?

Я взялся за другую трубочку. И тут заметил шланг, подающий кислород. Лёгкие его работали на вентиляторе. Худо его дело, вряд ли вытянет.

— Он сказал, что его гарант Костя Грек, — прошелестел губами Зуб.

— Кто такой? — спросил я. — Быстро, быстро колись, начал уже, и так почти всё сказал. Ну?! Измайловский, люберецкий, откуда? Где искать?

— Не знаю. Он отошёл.

— Откуда ты его знаешь, Грека этого?

— Сидели вместе. Он старше, сейчас в завязке, стар стал. Живёт где-то в районе метро «Семёновская», больше ничего не знаю.

Он тяжело засопел, как видно разговор ему дался тяжело.

— Ну ладно, апельсины я тебе в следующий раз принесу, живи пока.

И я пошёл к выходу из палаты. Перед тем, как уйти, я посмотрел охранника. Он был в порядке, пульс был, хотя и немного замедленный, я на всякий случай снял у него со рта ленту и расстегнул ворот рубашки. Сбросил халат и вышел из палаты и рванулся к туалету. Откуда вышла навстречу мне, опять вторгаясь в мои планы, Маруся, гремя вечными вёдрами.

— Ну как, отдал кровь-то?

— Отдал, — ответил я, изображая крайнюю необходимость попасть в туалет.

— Давай, милый, заходи, я только что убралась там.

В туалете я вылез через окно, спрыгнув с невысокого второго этажа сперва на козырёк над подъездом, а потом на землю.

Я уже отошёл на приличное расстояние от корпуса хирургии, когда там послышался шум. Я прибавил хода и выскочил в дыру в заборе.

Мне казалось, что в кармане у меня звенят ключи от лабиринта. Я поймал такси и поехал в сторону метро «Семёновская», там служил в отделении заместителем начальника мой старинный приятель, у которого я надеялся узнать про Костю Грека, надеясь что мой друг поможет организовать встречу "в верхах".

Но встреча, увы, не состоялась. Недаром говорят, что человек предполагает, а Бог располагает.

Сперва всё шло так, как я себе и представлял: мой старый приятель Сергей Жуков встретил меня с распростёртыми объятиями, понял всё с полуслова, быстро принёс папку с личным делом Константина Панатоиди, потомка давно обрусевших греков из Одессы.

— Адрес известен? Мы его дома сможем застать?

— Застать сможем, — протянул Сергей, сдвигая на затылок фуражку. Только ты ведь, наверное, поговорить с ним хотел?

— Конечно, не посмотреть же на него, — не понял я его.

— Посмотреть-то на него как раз очень даже можно, а вот поговорить вряд ли получится.

— Это почему же? — холодея от дурного предчувствия, спросил я. — Он что — немой?

— Хуже, — ответил Сергей. — Он мёртвый.

Я так и остался сидеть с открытым ртом, вид у меня, должно быть, был ужасно обиженный, потому что Сергей принялся оправдываться:

— Ты бы пару дней назад приехал, он ещё жив был, может и поговорил бы с ним.

— Его что — убили?

— Почему убили? Он сам по себе умер. Да и не за что его было убивать. Насколько мне известно, он давно отошёл от прежних дел своих, да и не в том уже возрасте, и болел тяжело. Он же последние полгода с кровати не вставал и не разговаривал почти, его еле-еле понять можно было. У него вся правая сторона отнялась, инсульт сильнейший. Так что помер он вполне своей смертью, хотя и не самой лёгкой.

— А звонить он мог?

— Он соображать толком не мог, сам себя в зеркале не узнавал, какие там звонки.

— Ну дела, — мне было отчего прийти в уныние.

Ещё бы! Казалось, вот она, разгадка — рядышком, каких-то полшага всего. Рано обрадовался, товарищ подполковник. Не торопи удачу, она сама приходит. Ну что же, надо иметь мужество начинать всё сначала. Я протянул пухлую папку Сергею, тот её как-то неловко принял, и на пол посыпались не подшитые фотографии.

— Не могли подшить, что ли? — проворчал я, собирая их. — Надо вашему делопроизводителю клизму вставить.

— Это фотографии наружного наблюдения, пасли мы его лет семь назад, подозревали в одном лихом дельце, в организации заказного убийства, но ничего не нарыли, так что фотографии эти, можно сказать, частного порядка, смыслового значения не имеют, разве что в семейный альбом Косте, только ему этот альбом нынче уже ни к чему, он теперь со своими дружками встречаться в другом месте будет, с теми, конечно, кто уже там.

— Погоди, погоди! — остановил я его, на фотографии мелькнуло вроде бы знакомое лицо. — Дай-ка сюда фотки.

Я разложил их на столе и стал торопливо перебирать. На одной из них рядом с седым и усатым Костей, обладателем выдающегося кавказского носа, у входа в кафе стоял не кто иной, как мой сосед собственной персоной.

— Как он сюда попал? — спросил я напрямик, мне было не до политесов.

— Я же сказал, пасли мы Костю, прошло несколько налётов, почерк был больно похож, но так ничего и не нашли на него. А этого мы установили, он сидел с Костей в зоне. Кто такой, сейчас не помню, но можно посмотреть.

Он потянулся к папке, но я его остановил.

— Можешь не трудиться, это мой сосед. Ну и что с ним нарыли? Часто он появлялся?

— Да нет, появился тогда пару раз и пропал. А что? Что-то у тебя на Костю есть? Мы что-то прохлопали?

— Да ничего у меня на него нет, — с сожалением вздохнул я. — Хотелось бы, но нет. Сходился тут один след к нему. Понимаешь, привет от него передали.

— Угрозу что ли?

— Да нет, как гарантию. Вышли неизвестные люди на воров, сделали заказ на человека, а гарантом заказа назвали Костю Грека. Вроде как от него.

— Да нет, вряд ли он мог с кем в сговор вступить. Такую болезнь нарочно не придумаешь. Да и не было ничего за ним. Он же старенький уже был. Семь лет назад мы его почти год пасли. След в след за ним ходили. Нет, завязал он. Точно завязал.

— Я и не спорю.

— А что за дело? — спросил Сергей.

— Да дело такое, что в двух словах не расскажешь. Похитили мальчика, убили его мать. Там оказались в числе подозреваемых отец ребёнка и его бабушка.

— А что, неблагополучная семья?

— Неблагополучные семьи такие заказы финансировать не могут.

— И чего людям не живётся? — грустно удивился Сергей. — Но только Костя не мог под такое дело подписаться. Это точно. Он старой школы был. И он налётчик, не шакал. У него свой кодекс чести имелся, это точно.

— Знаю я их кодексы, — не удержался я.

— А вот тут не скажи, — возразил Сергей. — Ты всё же по другому ведомству служил, с другими людьми дело имел…

— Я, Серёжа, с бандитами дело имел. А бандит он и есть бандит. Конечно, случаи разные бывают, но уж о кодексе чести ты лучше помолчи.

— Спорить я сейчас с тобой не буду, хотя возразить мне есть чем. Но по поводу Кости Грека могу сказать только одно, что он с тех самых пор чист. А там сам решай, сам думай. Но если человек повязал с прошлым, надо всё сделать, чтобы не навешивать на него за старое, а помочь ему.

— Да что ты меня уговариваешь? Он так и так под моё дело не подходит. Скорее всего кто-то воспользовался его именем, чтобы его подставить вместо себя. И я, кажется, знаю, кто это.

— Сосед твой? — кивнул Сергей на фотографии.

— Больше некому. Если не он, тогда остаётся на себя думать. Я возьму фотографию?

— Бери, — пожал плечами Сергей. — Съёмки оперативные, к делу не подшиты, так что можешь взять, да и негативы имеются, так что если понадобится — восстановим. Ты извини, спешу.

Он вопросительно и виновато смотрел на меня.

— Да я тебя и не держу. Позвонил бы как, что ли? Посидели бы.

— Вот выйду, как ты, в отставку, позвоню. А пока не рассидишься.

Он ещё раз взглянул на часы, и я засобирался.

Я ехал домой и по дороге думал про то, как вертит жизнь людьми. Вот был лихой бандит-налётчик Костя Грек, денег нагрёб прилично, погулял лихо, в тюрьмах да лагерях насиделся по горло. И что? А ничего — помер как младенец беспомощный, хорошо ещё, если присмотреть было кому.

А если нет? Я даже плечами передёрнул. Не приведи Господи! Лучше уж пораньше, чем вот так мучаться, жить растением.

Я ехал, уткнувшись носом в поднятый воротник, то ли дремал, то ли просто куда-то проваливался. Наверное, устал. Да не наверное, а точно. Староват я для такой работы. И что-то всё слишком близко принимать стал.

Я закрывал глаза, и тут же передо мной вставали то толстый Арик, хлопающий по щеками плечам, почему-то пытающийся укусить меня за палец, то мальчик Слава Кораблёв, которого я даже в лицо не сумел рассмотреть в темноте подвала, то весь укутанный бинтами, как гусеница в кокон, Зуб, ещё несколько дней назад грозный авторитет, которому море по колено. Перепуганная морда плачущего Хрюни, с пистолетом, засунутым ему в рот, и опять Арик, выныривающий из ведра и хватающий ртом воздух, его плачущая физиономия. Рыдающая Алёна, и мой племянник Васька, лежащий вниз головой на лестнице.

Что с нами со всеми происходит? Что творится вокруг? Что с нами стало? Неужели мы были такими всегда? Были же радостные лица на улицах, были какие-то праздники, улыбки, было дружелюбие.

Неужели всё это только было? Или всё так и есть, а для меня осталось в прошлой жизни. Может, это я сам порождаю вокруг себя насилие? Я же сам нарушаю те самые законы, которые должен защищать. Что же это за время? Что это за жизнь такая, когда без насилия, без силы, ничего невозможно добиться, даже той справедливости, которую должен обеспечить закон?

Я вышел из метро на станции «Кропоткинская», и пошёл домой по бульварам, к грустному Гоголю, смотрящему свысока на так и не изменившихся своих персонажей, хотя прошло уже больше ста лет как написаны его бессмертные книги, а люди всё те же…

Я шёл домой и думал, как подступиться к Арику. У меня на него практически ничего не было. Ну встречался он семь лет назад с Костей Греком. Ну сидел с ним в зоне. Ну и что? Пошлёт он меня подальше с моими домыслами. Это всё ещё не криминал. Костя сам не мог позвонить, а мало ли с кем он сидел, или встречался. За такие преступления, как знакомство с Костей, пока не сажают. Предъявить мне Арику просто нечего, а думать я могу на него всё, что угодно.

Домой я пришёл вымотанный, усталый. И не столько от того, что рано пришлось встать и много с утра двигаться. Что-то давило на меня.

Алёна уже проснулась. Она привела себя в порядок и держалась молодцом. Артур делал мне за её спиной какие-то знаки, но она его опередила.

— Вы знаете, Михаил Андреевич, звонил мой брат, его только что освободили, наверное, в связи с признанием мамы. Он просил по возможности с ним встретиться.

— По какому поводу? — спросил я садясь к столу и наливая себе горячий кофе.

Молодец, Артур. Кофе подгадал так, словно знал, что я появлюсь именно сейчас.

— Он сказал, что ему позвонил бандит по кличке Соколик и предложил вернуть Славу за деньги. Брат говорит, что этот самый бандит предлагал передать Славу и раньше, за сравнительно небольшие деньги.

— И что ответил ему ваш брат?

— Я не знаю, он не сказал мне. Но я поняла так, что его прослушали, или разговор вёлся при ком-то.

— Он может приехать сюда?

— Могу попробовать позвонить ему.

— Позвоните. И всё уточните. Если возможно, спросите, кто присутствовал при его разговоре с Соколовым, и как он узнал, что его прослушивают.

— Хорошо, — кивнула Алёна и встала, чтобы выйти в коридор, к телефону.

Я жестом остановил её.

— Не стоит. Лучше сделать это, не выходя из комнаты.

Артур уже протягивал её мобильный телефон. Алёна поблагодарила его. На меня она смотрела с обидой и непониманием. Она никак не могла понять происшедшей со мной перемены по отношению к ней. А я не мог ничего с собой поделать. Она женщина, и чувствовала, что я стал официальнее и суше с ней.

Я понимал, что ей и так не сладко, но по-другому не мог. Не мог себя пересилить. Глупо, конечно Ей не стоило так со мной откровенничать, выворачивать наизнанку все семейные трагедии, возможно, сейчас она и жалела об этом, но поздно. Всё уже произошло. Или ещё не всё?

Она позвонила и сказала, что Денис будет через два часа в банке и просил подъехать туда, у него дома много посторонних, он не стал уточнять, но Алёна поняла, что это милиция. Ко мне он не хотел ехать.

Ну что же, он был прав. Сюда тащить милицию не стоило. Они вцепились бы в меня как гончие, и работать дальше мне стало бы просто немыслимо, они вполне сумеют перекрыть мне кислород. Найдут и причины, и возможности.

Я не мог попросить Алёну уйти, и не хотел при ней вести разговоры. Поэтому сослался на усталость и прилёг на полтора часа отдохнуть. Время было, а конца этому рано начавшемуся и так мучительно тянущемуся дню не было.

Я действительно отдохнул. В голове прояснилось, настроение слегка повысилось, добавила бодрости и чашка кофе, приготовленная Алёной к моему подъёму. Только я успел выпить этот божественный напиток, как в двери позвонили, и Артур, ходивший открывать, сказал, что из банка прислали за нами машину, и нас ждёт Денис.

Мы все быстро собрались и поехали. Отвезли нас на новенькой «Волге». Шофёр был молчалив, чувствовалась школа. Но мы не были расположены к разговорам.

Во дворе банка нас уже встречали. И как я понял, далеко не служащие.

Как только мы вышли из машины, к нам с трёх сторон молниеносно приблизились человек восемь-девять в штатском.

— Положить руки на машину, не двигаться! — скомандовал один из них.

Мы молча подчинились.

Аристарх Иннокентьевич Кунин, по кличке «Арик»

Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2, квартира 6

Пятница, 6 марта

13 часов 12 минут

Ногти я обгрыз, кажется, до самых плеч, вместе с руками, так нервничал. Подполковник грёбаный думает, что я подслушивать его перестану, мент поганый, разбежался, пускай на мусорном бачке спляшет, нашёл кого перевоспитывать. Я только двери теперь запирать стал. чтобы он в комнату ко мне не врывался. Вообще-то надо было бы телегу на него накатать прокурору, что врывается в жилище, издевается, в помойное ведро кунает. Ну ничего, попомнишь ещё, Мишка. Твоё счастье, что мне сейчас светиться неохота. Что он всё роет, что ему надо? Вот уж воистину — пёс цепной. Или на старости лет тоже решил деньги зашибить?

Чёрта с два он получит с этой семейки. И эта курица Алёна вокруг него задом вертит, а он развесил уши по плечам, дурак старый. Получат от него всё что им надо и задвинут за шкаф, отодвинут в сторону. Как же — они аристократы! Куда уж нам со свиным рылом да в калашный ряд. И чего он роет? Чего он ко мне докопался? Неужели чего на меня нарыл? Так он меня быстро под монастырь подведёт.

Интересно, проглотил он кость, которую я ему кинул? Проглотил, наверное, голубчик. Не зря такой смурной второй день ходит. Порассказали, небось, соседи про то, как жили дочка с зятем моим разлюбезным. Тоже мне банкир задрипанный. И Галка дура-дурой, говорил ей — качай из него деньги, сколько можно.

Вот оно и кончилось. Эх, бабы дуры. Могла хотя бы о папаше позаботиться, да куда там. Вот и получила свою любовь по полной программе, бери не хочу.

Теперь пускай побегают по поводу старой квартиры, где они жили. Там расскажут, как они дрались, да как Дениска пил и Гале угрожал, что убьёт. А то ишь ты — отпустили его. Ничего, зятёк, как отпустили, так и обратно посадят. Только подполковник никому не расскажет про то, что узнал. Эх, дал я маху. Ну хотя бы от меня отстанет. Умчался как птичка к зятьку моему на свидание. Небось, тот ему золотые горы сулит, плачется о мальчишке. А этот пень старый его слушает, дурак. Да ему мальчишка нужен, как собаке пятая нога. Зятю моему кроме денег никто и ничего не нужно. Впрочем, как и мне. Ну и что? Нет, я с подполковником явно маху дал. Надо в прокуратуру позвонить, навести их на квартирку старую, где жили зять с дочкой моей, его обратно быстро посадят, а то того глядишь, меня прихватят. Что-то там подполковник роет на меня, роет, сволочь. Вот только знать бы — что?

Надо позвонить в прокуратуру, пускай подёргают его малость, чтобы он меня не трогал подольше. Или нет. Зачем в прокуратуру?

Наберём-ка мы номерочек. Вот так вот.

— Аллё? Будьте так добреньки, позовите мне, пожалуйста, Дениса Петровича Кораблёва. Нет уж вы позовите его, пожалуйста срочно, я знаю, что попозже у него встреча назначена, а после поздно будет. Вы скажите ему, что это по поводу квартиры в Козицком переулке. Он знает.

Ничего, подойдёт как миленький. Хорошо ещё, что сразу позвонил, а то после будет там сосед мой, как раз где-то приехать должен. Только бы ещё не доехал… Ну вот, слава богу, подошёл. А куда ты, голубь, денешься?

— Денис Петрович? Наше вам нижайшее. Поздравляю вас с, так сказать, освобожденьицем, и скорблю с вами о матушке вашей, безвинно погибшей в узилище. Помилуйте! Какие такие издевательства?! Сам через это прошёл, так что искренне сочувствую, поверьте. Что мне надо? Да что мне от вас может быть надо? Доченьку мою любимую вы не сможете вернуть… Нет, что вы, я ни в коем случае вас ни в чём не обвиняю. Но вот страховочка… Что? Конечно, кончено, разберутся со страховочкой, я знаю, что уже знают. Да я, собственно, ни в чём вас и не упрекаю. Почему это я опять что-то просить буду? О чём мне вас просить? Я вам помощь предложить свою хотел.

Почему же не может быть? Очень даже может. Я вам хотел предложить заплатить мне, чтобы я помолчал о том, где и как вы жили с дочкой моей до того, как в новый дом переехали. Вы уже догадались, когда вам сказали про Козицкий переулок? Ну ещё бы. И что вы скажете по этому поводу? Как угодно, как угодно. Просто я думал почему-то, что вам не хочется возвращаться туда, откуда вы только что так счастливо освободились.

Вы подумаете? Это хорошо, я на это и надеялся. О каких деньгах может идти речь? Это на ваше усмотрение, предлагайте, а я подумаю, возможно, соглашусь. Перезвоните? Хорошо. Только не очень долго думайте, мне некогда. Хорошо. Жду ровно два часа и звоню в прокуратуру.

Куда он денется! Молод ещё с таким как я тягаться. Заплатит, после того, как парашу понюхал, заплатит как миленький.

Главное сейчас — чтобы на меня не замкнулись, пока всё славно, мамаше Денискиной спасибочки, истеричка несчастная. Не она же убила, так на себя взяла, сыночка своего любезного спасает. Знала бы, кого она на самом деле спасла таким образом… Но что у подполковника есть на меня? Надо пойти в его комнату и пошарить там. Раньше-то он дома ничего не держал, но теперь служба у него другая, может и нарушил прежние заветы.

А если вернётся? Да нет, не должен. Сколько раз всё с рук сходило. Ни разу даже не заподозрил, что я в его комнате гуляю как хочу, как в своей собственной. А чего там сложного? Замочек — тьфу! Пальцем открыть можно.

Пойду. Не вернётся он так быстро, он даже ещё не доехал до зятька моего любезного. А если Дениска нажалуется на меня, что я его шантажирую? Да нет, не должен. А если и нажалуется, то пускай докажет. Надо только с телефоном поосторожнее, теперь, говорят, запись разговора уже доказательство.

Что же делать-то? Если Мишка меня поймает — прибьёт. Он какой-то злой стал. Раньше таким не был. Раньше он всё на закон оглядывался. А теперь вона как — рылом в ведро. Ну ничего, погоди, ментяра. Ты своё получишь, отпишу как положено. Только срок дай, вот поуляжется всё. Мне главное, чтобы до меня не добрались. Я вроде как плохой, но тут ни при чём. Не убийца же я собственной дочери. А потом я тебе, Мишка, сосед мой ненаглядный, всё как есть припомню. Я на тебя не то что телегу — целый обоз отправлю, попомнишь. Нет, надо идти. И чего ты боишься, словно в первый раз в чужую комнату лезешь?

Нет, что ни говори, а Мишку я определённо стал бояться. Он раньше таким не был, точно. Даже руки трясутся двери открывать, он, дурак, даже ключи не сменил, когда я у него спёр комплект, подумал, что сам где-то потерял. Ну вот, вошли. Давай будем искать, слава богу, я тут всё знаю где что лежит, как в своей комнате. Гляди-ка, Мишка даже бумажник оставил! Посмотрим, поморим. Капиталов не богато, не богато, это и не главное, мне его деньги не нужны, слишком мало для того, чтобы рисковать. А вот какая-то фотка.

Ох ты, мать честная, богородица лесная! Да это же я собственной персоной рядышком с Костей Греком. Ну, подполковник, ну, мент поганый! Что же он такое придумал на меня? Надо срочно Косте позвонить, неужели его тряхнул Мишка? Костя ведь не хотел в мои дела лезть, он ещё семь лет назад, когда фотку эту делали, гады, завязал. Накрепко. Костя не шутил. Но вот со страховкой не выдержал, новое время его доканало, доканало его время, дожало, пенсии не заработал, по старости, а на пенсию как жить?

Но откуда подполковник про Костю узнал? Он же сколько лет тише воды ниже травы сидел, никуда и нигде не высовывался. Я его специально выискивал, мне такой и нужен был, чтобы не заподозрили, чтобы не подумали на него. Как же Мишка его откопал?! Что же мне делать теперь?

Эта фотка меняет всё дело. Мне нужно было что-то срочно делать, что-то предпринимать. Если Костя расколется, то мне хана, меня так прижмут, что я не выкручусь со своим-то прошлым. И зачем я в это влез?! Не для меня эти игры! Но кто мог знать, что всё так завертится?

Что же мне теперь делать? Надо срочно звонить Косте, узнать, что там этот гад Мишка из него вытряс. Неужели расколол старого вора?

Я с трудом поднялся с колен, так я стоял перед тахтой. Взял в руки бумажник и стал запихивать фотку обратно, руки ходили ходуном, сердце к горлу подкатывалось. Мне казалось, что Мишка вернулся в дом и откуда-то наблюдает за мной.

За спиной у меня чуть слышно скрипнула дверь. Мишкина! Мои смазаны. Мои так не скрипят. Я вздрогнул и уронил бумажник на тахту.

Стоял я так, и оглянуться боялся. Внутри меня всё сжалось и съёжилось. Я оцепенел.

— Так, так, — раздался у меня за спиной неуместно весёлый голос. — Кто это тут у нас ментам бумажники чистит?

Голос был знакомым, и я с облегчением повернулся.

— А ты тут какого?…

И онемел. Прямо в лоб мне смотрел ствол пистолета. Я заглянул в пустоту его чёрного отверстия, перевёл взгляд на пустоту глаз, и понял, что меня пришли убивать. Я завопил и метнулся за кресло. Раздался выстрел, меня толкнуло в лопатку и я упал, зацепив ногой кресло. Тут же вскочил, запутался в халате, попробовал его скинуть, но правая рука словно онемела. Боли не было, просто она ничего не чувствовала и не слушалась. Так и побежал я навстречу выстрелам, низко наклонив голову, рассчитывая протаранить убийцу.

Меня остановили два удара в грудь и в левое плечо. Я сел на пол, как-то сразу обессилев. Скосил глаза влево: из плеча пульсируя вырывался столбик крови.

Надо срочно перевязать, какая-то артерия перебита. Я поднял глаза вверх и увидел над собой поднимающийся пистолет. Я заплакал, не в силах даже закрыть лицо руками. Подтянул колени и сунул голову в колени, заливая их кровью. Я не мог видеть, как меня убивают.

Ствол плотно прижался к моей лысине, и холод его пронзил меня до самых пяток, как холодным кипятком меня окатили. Я даже обмочился от страха.

Весь я сейчас был маленькой точкой на своей лысине, в которую уткнулся ствол пистолета.

Раздался щелчок… Ещё один…

Я понял, что это осечка, вскочил на ноги и бросился в сторону окна. Меня сильно толкнуло в спину, потом в затылок. Я упал лицом вниз, проваливаясь в темноту.

Очнулся я от того, что почувствовал боль. Сразу во всём теле. Раздавались тихие шаги. Кто-то ходил по комнате, что-то открывал, двигал. Я приоткрыл глаз, второй не открывался, и свет так резанул мне по зрачку, что я не удержался и простонал.

Шаги затихли. Потом направились ко мне. Я с трудом перевернулся на бок, вернее даже перевалился. Дальше меня просто перевернули ногой. Я лежал на спине, под лопаткой что-то жгло, словно большой комар укусил. Левый глаз залепила кровь, правым я мог смотреть только сильно прищурясь, что-то повредили мне в голове, свет вызывал резкую боль.

— Ну ты и живучий, сволочь толстая! — сказали мне перед тем, как услышать ещё один выстрел и умереть.

Алёна Кораблёва, профессиональная спортсменка

Москва, улица Радищева. Во дворе дома 5,

возле отделения банка «Империал»

Пятница, 6 марта

12 часов 45 минут

Изменился ко мне Михаил Андреевич. А жаль. Только вроде что-то такое между нами стало появляться. Ну да с мужчинами всегда так. Нечего было дуре губы раскатывать. Пожилой мужик, вроде как холостяк, надёжный, серьёзный. Таких теперь не делают. Ну и ладно. Не в первый раз мимо тебя мужики уходят. Только что случилось? Чем я его обидела, или оттолкнула? На шею ему вроде не бросалась.

Конечно, были у меня свои интересы, но я же и не знакомиться к нему пришла. Я за помощью пришла, должен бы понимать. Может, он меня подозревает? Фу, глупости какие. В чём он может меня подозревать?

Возможно, что-то ему Арик наплёл. Он на всех сплетни наводит. Только он попробовал бы сначала меня шантажировать. Арик своё не пропустит. Он даром даже пакости делать не любит.

Впрочем, всё это глупости. Устала я. Как только началась вся эта безумная история, я толком ни одной ночи не спала. Так психопаткой станешь. Выспаться бы сейчас. Внутри словно всё одеревенело. Я уже ничего не чувствую. Каждый день сплошные нервы. И все время контролируй себя. Каждый свой шаг, постоянно. Как бы не сболтнуть лишнего. Как бы чем не навредить маме, или Даньке.

Нет, всё-таки подполковник что-то узнал из того, что я не сказала. Но он же должен понимать. Надо будет объясниться. Он мужик правильный, прямой, ему это должно понравиться.

Ну вот мы и приехали. Что там происходит у брата? Кто сел на его телефоны? Или его вообще под колпак посадили?

Только мы вышли из машины, как вокруг нас появились, словно из-под земли выросли, какие-то люди.

— Положить руки на машину, не двигаться! — скомандовал кто-то.

Я растерянно оглянулась на Михаила Андреевича, он вёл себя совершенно невозмутимо и не проявлял никаких признаков беспокойства.

Я последовала его примеру, повернулась лицом к машине и положила руки на крышу. Артур и шофёр сделали то же самое. Нас быстро обыскали, весьма поверхностно, у меня только в карманах куртки проверили. И то пару раз ладонями сверху хлопнув.

После этого нам разрешили повернуться. Подошёл невысокий человек в тёмных, не по погоде, очках, в хорошем пальто, без шляпы, седой. Он подошёл сразу к подполковнику. Я поняла, что весь этот балаган ради него, а мы это так, статисты.

— Подполковник Капранов? — спросил подошедший, снимая очки.

— Он самый, только в отставке, — согласился немного насмешливо Михаил Андреевич. — А это что за цирк?

— Я — полковник Михайлов, Константин Валентинович, — представился вместо ответа, подошедший и потянулся за документами.

— Можно без бумажек, — остановил его подполковник.

— А вдруг мы бандиты? — прищурился седой.

— Бандиты сперва стреляют, потом уже командуют "Руки вверх!", и манеры у них другие, стиль.

— Допустим, — кивнул седой. — но как вы в таком случае понимаете, мы ждали именно вас.

— Нас? — переспросил подполковник.

— Не вас всех, а именно вас, подполковник Капранов. Именно вас, персонально.

— Так может мы тогда пока пойдём в банк? Там нас ждут, — спросила я.

— Я попросил бы вас не торопиться. Мы сейчас переговорим с подполковником, а потом решим, кому куда идти.

— Это что — означает, что мы арестованы? — удивился Артур.

— Кто вам сказал? — развёл руками седой.

— Тогда почему вы ограничиваете нашу свободу передвижения?

— Не вашу, а подполковника. И то временно. И вас я не ограничиваю. А весьма любезно прошу подождать, пока мы переговорим с Михаилом Андреевичем. Я всё вежливо произнёс?

— Вполне, — буркнул Артур.

— И доступно пояснил?

— Доступно, — подтвердил Артур.

— Вас не затруднит моя просьба. Тем более, что беседа наша с Михаилом Андреевичем будет весьма краткой, как я понимаю, его ждут, и мы не смеем его надолго задерживать.

— Подождите немного, — попросил подполковник. — Всё равно они вас не отпустят, только время зря терять будем. Я слушаю вас.

Это он уже обращаясь к седому. Тот сделал шаг к нему и попросил:

— Могу я посмотреть ваши документы. Так, на всякий случай.

Он явно засмущался, к чему, видимо, не привык, потому что заметно рассердился и посуровел.

— Конечно, конечно, — развёл руками Михаил Андреевич, — без проблем.

Он полез во внутренний карман, но тут же изменился в лице, оно стало немного растерянным и смущённым. Он похлопал себя по карманам и сказал:

— Извините, но оставил дома бумажник. Может, так поверите, что я — это я? А если хотите, то можно кого-то послать за документами.

— Не нужно, обойдёмся так, — махнул седой. — Как нам стало известно, вы ведёте частное расследование дела о похищении мальчика. Не надо спорить, мы профессионалы и рассказывать сказки не будем. Ладно?

— Я, собственно, и не собирался, — пожал плечами Михаил Андреевич. — Я ещё ни от чего не отказывался, как и не соглашался ни с чем. Я пока слушаю.

— Хорошо. Тогда не буду ходить вокруг да около. У меня есть сведения, что вы во время операции по освобождению мальчика в Мытищах пользовались незарегистрированным оружием, нарушили ряд своих полномочий и нарушили ряд пунктов вашей лицензии. Словом, у меня есть все основания задержать вас на определённый срок.

— Допустим, — удивился подполковник. — Но что это вам даст, и зачем вам это?

— Да собственно ни за чем, — хитро улыбнулся седой. — Но это на тот случай, если мы с вами не договоримся.

— С вами? А о чём? Не понял.

— Сейчас поймёте. Суть проста. Дело это взято на контроль самим министром. Нас долбят со всех сторон. И больше штурмов Зимнего, как в Мытищах, я не хочу. Мне известно, что некто Соколик звонил Кораблёву-отцу и предложил вернуть ребёнка. У нас есть основания сомневаться в том, что ребёнок жив, или в том, что он находится в руках у этого Соколика. Кстати, мы кое-что узнали про него.

— И что же?

— Он в некотором роде ваш коллега. Офицер частей спецназа. Очень хорошо подготовленный. Но после увольнения в запас спился, потерял семью, квартиру, стал бомжем и в конце концов неизвестно как попал к бандитам. Вероятно, хочет начать новую жизнь и рвётся к деньгам. А может, потерял человеческий облик и совсем опустился, теперь всё что ему нужно — деньги.

— Возможно, ну и что?

— А вот что. Самодеятельности больше не будет. Но отец мальчика ищет возможностей обойтись без милиции. Я его понимаю, если бы не было двух таких тяжёлых проколов, как в Мытищах и на Николо — Архангельском кладбище, я не стал бы настаивать, но после этих эпизодов я не могу пустить дело на самотёк.

— И что вы мне предлагаете? Удалиться?

— Нет, подполковник. Я предлагаю вам пройти с нами, мне хотелось бы, чтобы вы были рядом. Я не хочу всё время думать о том, где вы находитесь и чем занимаетесь.

— То есть, вы меня фактически арестовываете?

— Пока нет, хотя и могу сделать это. И сделаю, можете не сомневаться, если вы откажетесь.

— От чего?

— Я предлагаю вам присутствовать при проведении операции по освобождению мальчика.

— В качестве зрителя?

— Нет, — ответил глядя ему в глаза седой. — В качестве консультанта. Нам понадобится ваш опыт, а вам — наши технические возможности.

— У меня всё равно нет другого выбора. Я согласен.

— Очень рад. Искренне. Но попрошу не подводить меня. Я беру на себя огромную ответственность, подключая вас к операции.

Это он уже ко мне и Артуру. Ничего себе. Впрочем, спорить бессмысленно. Я молча кивнула головой, а Артур вопросительно посмотрел на подполковника. Тот кивнул ему.

— Давай, Артур, тут действительно дело требует больших сил, время одиночек прошло. Ты поезжай ко мне, жди. Я тебе позвоню сразу, как только хоть что-то прояснится. Ладно? И знаешь что — будь любезен, привези мне мой бумажник, у меня там все документы. Мало ли что.

— Хорошо, Михаил Андреевич. А куда привезти бумажник?

— Привезите прямо сюда, у вас возьмут и передадут, — нетерпеливо ответил седой.

— Только я тут зайду на несколько минут к приятелю, он рядом живёт, пока я здесь. Мне ему нужно кое-что передать. А потом сразу съезжу за бумажником. Ладно?

— Ну конечно, мы ещё долго тут будем.

Седой сделал знак подполковнику следовать за ним и направился к банку. Подполковник пошёл следом. Остальные люди, окружавшие нас, разошлись по всему двору и словно растворились в нём.

— Ты к метро? — спросила я Артура.

— Да, только я там налево, мне нужно на Волхонку, к приятелю зайти, а потом поеду к Михаилу Андреевичу. Так что вы, если что узнаете, звоните прямо туда, ладно?

— Ну конечно, — рассеянно ответила я.

Я думала о своём. Мне было о чём думать и о ком волноваться. Возле метро мы расстались. Артур пошёл на Волхонку, в сторону музея изобразительных искусств, а я, постояв возле входа, стала быстро спускаться в метро.

Михайлов Константин Валентинович, полковник МВД

Москва, улица Радищева, дом 5

Офис отделения банка «Империал»

Пятница, 6 марта

21 час 58 минут

День сегодня получился невероятно длинный. К делу этому меня подключили, что называется, "на ходу", когда уже столько наляпали, что дальше некуда. Я до сих пор не мог понять, как могли прошляпить расправу на Николо-Архангельском кладбище. После дикой, безумной бойни в Мытищах допустить ещё это кровавое побоище было уже слишком.

Московскую милицию ожидал большой «звездопад». Много людей лишится чинов. А кое-кто уже лишился. Тут только и смотри, чтобы не оплошать. Сейчас не столько идёт поиск преступников, сколько поиск виноватых в том, что не смогли предотвратить ряд грубейших промашек. Скандал на всю Москву, да что там на Москву! Уже по всей России на все лады обсуждают беспомощность милиции. Говорят, сам Хозяин взял под свой личный контроль.

В то, что мальчик жив, я не верил. Не верил, и всё тут. Весь мой многолетний опыт подсказывал, что это уже не игра, а попытка выйти из игры. Те, кто имел козыри, сорвали банк и улизнули, а оставшиеся пытались сорвать остатки. Тот же Соколик, он уже предлагал вернуть мальчика, но не сумел, а теперь кто поверит, что получив такие деньги бандиты оставили в живых практически единственного свидетеля, который мог непосредственно ткнуть пальцем в кого-то из них.

Мне, конечно, очень хотелось бы, чтобы мальчик был жив, но вряд ли это возможно, просто отчаявшийся, брошенный на произвол судьбы Соколик, полностью деградировавший, деклассированный, потерявший документы, пытается вести свою игру. Его можно понять, у него нет других шансов. Он сам бывший профессионал и прекрасно понимает. что как бы он ни скрывался, без денег, без документов, после такой засветки его поимка — дело всего лишь времени, если только он не сумеет крепко лечь на дно. А без денег он не сможет шагу шагнуть. Тем более в наше время.

А вообще — дело тухлое. Я посмотрел материалы. Против давшей признание матери Дениса Кораблёва ничего другого нет, кроме самого этого признания, непонятно ещё каким способом полученного, Винтовка? Адвокаты Кораблёва зубами порвут обвинение. Нет отпечатков пальцев. Никаких. И признание, после которого умирают от сердечного приступа, слабое оружие.

А тут ещё смерть этого соседа подполковника. Тоже хрен чего поймёшь. Убили в комнате подполковника, вроде как он туда проник, бумажник в руках у него был. И на пистолете отпечатки подполковника. Но сам подполковник в это время находился тут, среди нас, вокруг были десятки людей из милиции. Кто-то просчитался? А как расценить то, что из соседа сделали решето? Если хотели подставить подполковника, то должны были сделать это хотя бы грамотно. Как, например, с винтовкой. Там хотя бы безукоризненный выстрел. С такого расстояния в цель. А тут? Словно не профессионал стрелял, а настоящий дилетант.

Но подполковнику, конечно, неприятностей хватит. Хорошо, что пока мы его отгородили, я на себя взял, сказал, что он мне нужен. А он мне действительно нужен. Что ни говори, а опыт у него будь здоров.

Я с ним слукавил немного только не сказав ему, что наблюдение было установлено за Денисом весь день, и что звонок Соколика засекли сразу. Засекли — и челюсти у всех на пол попадали. Это прямо не дело — а сплошной скандал. Звонил Соколик из района Барвихи! Из правительственной зоны отдыха! Это же охренеть можно! Начальство, небось, на одном месте волоса рвёт.

Впрочем, мне тоже впору этим заняться. Теперь в первую очередь, если что не так будет, с меня спросят. И спросят крепко. Так что, смотри в оба, полковник. Тебе тоже есть что терять. До пенсии тебе тоже могут не дать дотянуть. Сейчас главное, чтобы Соколик этот позвонил, не передумал. Тогда его точно запеленгуют. Там столько техники, сколько мне раньше и не снилось.

И словно услышав меня, зазвонил телефон, я сделал знак, включили громкую связь, чтобы слышно было в комнате. Я показал Денису Кораблёву, чтобы он снял трубку. Он это и сделал.

— Денис Петрович? — раздался простуженный баритон.

— Да, да, я слушаю, — заторопился Денис.

— Нас никто не слушает?

— Нет, что вы. Это телефон банка, его не знает никто. Мой сын действительно жив?

— Он действительно жив, — твёрдо и уверенно, не раздумывая, ответил Соколик.

— Хорошо. Что вы хотите?

— Мне нужны деньги. Я вопреки своей воли оказался втянут в это дело, и теперь мне нужны деньги, чтобы уехать. Хотя бы на первое время, купить хоть какие-то документы. Дальше я сам устроюсь. Мне очень стыдно так поступать, поверьте, но другого выхода у меня нет. Я никого не убивал, а меня, скорее всего, пристрелят как собаку, даже вряд ли задержат.

— Можете не оправдываться. Мне важно получить моего сына, всё остальное не имеет значения. Говорите, сколько нужно, и назначайте место встречи.

— Вы готовы заплатить хотя бы двести тысяч долларов?

— Я готов заплатить эти деньги. Более того, у меня уже сейчас есть требуемая сумма в мелких купюрах. Говорите, где я могу с вами встретиться. Но только до этого я должен услышать своего сына.

Мы все переглянулись, затаили дыхание. Вот он, момент истины. Сейчас всё зависело от того, что и как скажет Соколик. Сейчас мы почти на сто процентов узнаем, жив ли мальчик, или Соколик ведёт нечестную игру, преступив все принципы, пытаясь получить выкуп за уже мёртвого заложника.

В трубке что-то потрескивало, Соколик думал, но не долго. Ответил он совершенно спокойно:

— Само собой разумеется. Только где и в чём мои гарантии?

— В чём?

— Сами понимаете в чём, Денис Петрович. В том, что на месте нашей с вами встречи не будет засады с парочкой снайперов.

— Не будет, — твёрдо ответил Кораблёв.

— Это вы так говорите, а потом опять будет Мамаево побоище. Лично с меня двух раз более чем достаточно. Тогда тоже были гарантии.

— Я не виноват ни в одном из случаев.

— А на Николо-Архангельском кладбище? Вам что, стало жаль денег?

— Ничего подобного! — возмутился Денис. — Деньги я не получил, а если бы и получил, то готов бы был вернуть их за сына не раздумывая.

— Погодите, погодите, — встревожился Соколик. — Как это вы не получили денег? Я же видел сам, как уехала машина с теми, кто должен был эти деньги передать. Я сидел в машине бандитов и всё видел. И как началась стрельба. Убили одного из тех, кто передавал деньги, а второй успел сесть в машину. У него был металлический чемоданчик с деньгами, прикованный наручниками к руке. И я видел, как машина развернулась и уехала. Её никто не преследовал.

— Всё это так, но на обратном пути она попала в засаду, и погибли ещё двое охранников из банка. Как видите, даже деньги сопровождали не люди из милиции. Я выполнил все условия и ни в чём никого не обманул.

— Тогда кто же напал на машину?

Соколик был очень встревожен. Я его понимал. Он был профессионал, он просчитывал свои варианты, конечно, готов был и к тому, что милиция проследит за отцом мальчика, но к такому повороту событий он явно готов не был. Появлялась какая-то третья сила, которая не вписывалась в его расчёты. И тут он немного растерялся и совершил самый грубый прокол за всё время. Он не прервал разговор, а продолжил его, непозволительно для себя затянув время.

Я посмотрел на техников, которые согнулись у своей аппаратуры. Один из них слегка повернулся ко мне и не снимая наушников, по которым поступали сообщения спецслужб из Барвихи, поднял вверх большой палец. Ну, слава богу, значит координаты Соколика засекли. С минуты на минуту должно было подключиться ФСБ. Неплохо бы, мне такая ответственность на фиг не нужна.

Взять в лесном массиве озлобленного, загнанного в угол, поставленного за черту человека, который обучен не хуже, чем Рембо, нет уж, увольте. Где угодно, но только не в зоне отдыха властителей судеб. Если Соколика не снимут сразу же снайперам, его без шума взять не удастся. А любая пальба в этой зоне и полетят головы, моя в первую очередь. Я сейчас был тем самым крайним. И охотно уступил бы своё место кому-то другому, что со мной случалось не часто.

Я отбросил свои невесёлые мысли и стал слушать разговор Соколика с Кораблёвым.

— Я не знаю, кто забрал деньги, могу повторить ещё сто раз. Ваше дело верить или не верить, но это именно так. Одно я знаю точно — это была не милиция.

— Тогда кто же?

— А это вы у своих друзей-бандитов спросите! — рассердился Кораблёв.

В трубке повисла шуршащая, нервная тишина. Я напрягся, сейчас всё висело на тончайшей ниточке. Вот сейчас Соколик выключит телефон, прервёт разговор и исчезнет навсегда, так и не вернув мальчика.

Я сделал знак Кораблёву, чтобы он просил, держал Соколика. Кажется, он меня понял.

— Я понимаю ваши сомнения, но прошу вас, верьте мне. Это же мой сын. Вы понимаете? Сын! Вы спрашивали о гарантиях — мой сын моя гарантия. Этого вам достаточно?

Опять повисла долгая тишина. Наконец Соколик неуверенно ответил:

— Хорошо, Денис Петрович. Я вам верю. Вернее, хочу верить.

Он помолчал, а потом сказал устало:

— Всё это ерунда, гарантии эти. Я уже столько треплюсь с вами, что любая служба с самой вшивой аппаратурой давно засекла бы нас. Хорошо, я верну вам сына. Но учтите — в прошлом я офицер спецназа, кое-что повидал, кое-чему обучен. И ученик я не из последних. Так что пусть это учтут те, кто нас, возможно, подслушивает. Я перезвоню вам завтра в первой половине дня. Будьте у телефона.

И не дожидаясь ответа, он выключил телефон. Ещё секунд тридцать стояла мёртвая тишина. Все словно ожидали, что Соколик позвонит ещё раз. И только задвигались стулья, стали выпрямляться напряжённые спины, как раздался звонок. От неожиданности не сразу даже сообразили какой из телефонов звонит. Денис Петрович схватил сперва одну трубку, потом другую, на столе у него стояло четыре аппарата. В третьей ему, похоже ответили. Я сделал знак, операторы вывели звук.

— Алло! — почему-то кричал Кораблёв. — Я вас слушаю!

— Алло, — раздался неуверенный мужской голос, — Надя? Надя, а почему у тебя мужчина в доме? А? Мужщына, ты чего там у моей Нади делаешь?…

Денис Петрович с облегчением положил трубку, вокруг все заулыбались. Этот нелепый звонок пьяненького мужика, явно ошибшегося номером, снял немного то нервное напряжение, в котором все мы только что находились.

Я связался с моим начальством и доложил о происходящем. Мне велели подождать и перезвонили через три минуты.

— Соколика надо брать в Барвихе. Он утром выедет с мальчиком в Москву. Где он тут объявится и что может натворить, богу ведому. Министр приказал брать в Барвихе.

— Но там же… — удивился я.

— Я знаю, что там! — рявкнул генерал. — Твоё дело выполнять, как и моё тоже.

— Но ведь возможно, что придётся стрелять.

— Всё согласовано. Брать будете под утро, не раньше десяти часов. До этого времени пройдут по дачам и предупредят, что появились волки с признаками бешенства и идёт их отстрел. Понял? Только никакой взрывчатки и гранат. Стрелять тоже, если дойдёт до этого, желательно одиночными.

— А если он начнёт движение до десяти утра?

— Тогда будешь держать его зубами. Понял? Всё. Других инструкций у меня для тебя нет.

— Может быть, ФСБ возьмёт на себя дальнейшее руководство операцией? Это всё же больше по их части.

— Да, возьмут они, — неожиданно выругался генерал. — Нашёл дураков. Они тянут время, тормозят связь.

— А как с мальчиком?

— С мальчиком? — генерал тяжело вздохнул. — С мальчиком… С мальчиком как получится.

И он положил трубку.

— Что-то случилось? — услышав мой последний вопрос, вскинулся Кораблёв.

— Да нет, что вы, всё в порядке.

Я связался с командой, работавшей в районе Барвихи. Мне доложили, что засекли довольно узкий район в лесу, пока окружили по большому периметру, ждут моего приезда.

— Поехали! — скомандовал я.

Все стали собраться.

— Я еду с вами? — спросил Кораблёв.

— Конечно, Денис Петрович. И обязательно возьмите с собой деньги. Они у вас готовы?

— Конечно! — ответил он и побежал собираться.

— Лейтенант Воронин, проводите господина Кораблёва к машине, приказал я.

Молоденький лейтенант козырнул и пошёл за Кораблёвым.

— Вы надеетесь договориться с Соколиком? — спросил меня тихо подошедший Капранов.

— Надеюсь, Михаил Андреевич. Очень надеюсь. А как по-другому?

— Но вы же получили какие-то инструкции?

— Получил. Брать любой ценой на месте, в Москву не выпускать.

— Но тогда мальчика мы можем не получить.

— Я выполняю приказ, Михаил Андреевич, вы сами прекрасно понимаете, что я — человек военный. Но попытаюсь сделать всё, чтобы мальчик остался в живых, и прошу вас поехать со мной, ваш опыт может нам пригодиться.

Что я там мог сделать на самом деле, я представлял себе весьма смутно. Служил я давно и прекрасно понимал, что когда обстоятельства складываются таким образом, появляется слишком много высокопоставленных, но недостаточно компетентных лиц, которые вмешиваются в ход дела слишком активно, вносят нервозность и непредсказуемость, торопят события, что как правило приводит к печальным результатам. Примеров тому — множество. И чем мне на самом деле мог помочь в этой ситуации подполковник в отставке Капранов — я представлял себе тоже весьма смутно.

Хотя нет, тут я лукавил. Он мне был нужен просто для того, чтобы я сам для себя знал впоследствии, чем бы всё это ни кончилось, что есть настоящий профессионал, который только один и сможет понять и оценить мои действия. Он был моей индульгенцией. А в том, что она мне понадобится, я почти не сомневался. Я уже чувствовал, что добром всё это не кончится, и мне нужно было подтверждение опытного человека, что он поступал бы точно так же, как буду поступать я.

Хорошо бы всё закончилось так, чтобы впоследствии не пришлось длинными бессонными ночами вспоминать все детали и думать до боли в голове о том, мог ли ты поступить по-другому. Это, как правило, бывает, когда финал получается трагическим.

Я огляделся, все ли собрались, поискал глазами пальто, нашёл его на вешалке возле дверей, снял на ходу и вышел, пропустив впереди себя подполковника Капранова.

На улице уже стояли шесть машин, возле которых вспыхивали в темноте огоньки сигарет, освещая на мгновение молчаливые, напряжённые лица.

— Товарищ полковник! — из темноты вынырнул лейтенант Воронин, тот самый, которому я поручил проводить Кораблёва.

— Слушаю вас, товарищ лейтенант.

— Разрешите я вас провожу к машине, там водитель, с которым мы уже подъезжали в тот район, как вы велели.

— Мы поместимся там с подполковником? — спросил я.

— Конечно, товарищ полковник! — весело отрапортовал лейтенант.

Он, дурашка, думал, что сейчас помчится в ночь за славой, наградами, очередным званием, по внешней логике событий так и должно было быть. Операция проводилась под патронажем самого министра, была у него на контроле, брать надо было всего-то одного человека, по мнению лейтенанта это был, конечно, пустяк.

Я думаю, что у Соколика по этому поводу есть другое мнение, весьма отличающееся от лейтенантского, и он его ещё сумеет высказать, хотя лучше бы он этого не делал. И кроме всего прочего, есть ещё те самые тайные пружины, которые в основном и двигают всеми нами, которые скрыты внутри, и про которые такие вот юнцы-лейтенанты даже не догадываются, отчего часто и не успевают стать капитанами.

— Хорошо, лейтенант, проводите. А Кораблёв где?

— Я поручил его заботам капитана Смирнова, они поедут следом за нами.

— Хорошо, лейтенант, ведите, и поехали.

И мы поехали. В ночь, в темень, в моросящий то ли снег, то ли дождь.

Мы поехали навстречу неизвестности, и на душе у меня было муторно-муторно.

Денис Петрович Кораблёв, отец Славы Кораблёва.

Подмосковье, Барвиха.

Лесной массив, охотничья избушка.

Суббота, 7 марта.

12 часов 14 минут.

Время идёт куда-то в другую сторону. Мне кажется, что я смотрю кино по видаку. Я крепко выпил, устал, много работал, и теперь смотрю этот глупый и дикий боевик, периодически проваливаясь в сон. Тут же выныриваю оттуда, что-то пропускаю, что-то путает мой затуманенный алкоголем мозг, что-то накладывают на сюжет те мгновенные видения, которые успевают клочьями выплыть в моменты моего краткого забытья. От этого сюжет фильма, который я смотрю, а вернее, пытаюсь смотреть, путается, наслаивается, получается нечто совсем чумовое, и без того шитый белыми нитками сюжет превращается в какой-то невыносимый бред, который вместо ожидаемого отдыха, забвения, приносит страх и смуту.

Я выхожу из машины и иду в лес. Как ни странно, никто не идёт за мной, никто меня не останавливает. Я иду всё дальше и дальше. Передо мной давно должна появиться избушка, но она не появляется и не появляется. И тогда я понимаю, что иду не в ту сторону.

Я останавливаюсь, и иду назад. Иду я опять долго, вокруг сгущается лес, мне уже приходится буквально продираться через ветки и заросли кустарника. Я отчаянно рвусь к мелькнувшему впереди свету, раздвигаю царапающие лицо ветви и выхожу на залитую солнцем лужайку. Она покрыта изумительной, изумрудной травой. Я делаю шаг, трава мягко принимает мои шаги и я проваливаюсь, проваливаюсь. Ноги уходят всё глубже, я пытаюсь их вырвать, но меня словно кто-то удерживает внизу за щиколотки. Кто-то сильный и невидимый.

И уже не просто удерживает, а мягко, но настойчиво тащит вниз, под эту изумрудную, неправдоподобно-яркую траву. Я рвусь, кричу и зову на помощь, не надеясь на чудо, но кусты на краю поляны раздвигаются, из них выходит кто-то и идёт медленно-медленно в мою сторону.

Я не вижу, кто это, но машу ему руками и кричу:

— Осторожнее! Тут болото! Помогите мне!

Этот кто-то медленно идёт ко мне, я всматриваюсь в него и не вижу ничего, только тень. Но в тени этой — что-то очень знакомое. Вот эта тень подходит ближе и останавливается напротив меня. Я поднимаю голову и вижу, что это не он, а она. Это моя мама.

— Как же так? — спрашиваю я, — Ты же умерла?

Кто-то, тот кто внизу, сильно дёргает меня за ноги, и я почти по плечи ухожу в трясину.

— Помоги мне, мама, дай руку! — кричу я.

Она медленно качает головой и отходит в сторону, не поворачиваясь ко мне спиной.

— Помоги мне, мама! — кричу я опять, уже понимая, что это бесполезно, но ещё надеясь, она всё же моя мама.

— Помоги же мне! — взываю я ещё раз.

И она отвечает мне:

— Как я могу помочь тебе? Я же умерла.

— Почему ты не хочешь помочь мне, мама?! — кричу я.

— Потому что ты убил меня, — отвечает она.

— Да ты что, мама?! Ты же умерла в тюрьме, я даже не видел, как это случилось, я сам сидел в это время в тюрьме. Что ты говоришь, мама, я не переживу таких слов от тебя.

— Я умерла раньше. Я умерла тогда, когда ты отправил меня в больницу, чтобы отомстить мне.

— Мама, я же хотел как лучше! Ты ведь тоже отправляла меня в больницу.

— Это я хотела тебе лучшего, но я не знала, что это за больница. А ты знал. Я спасала тебя, ты меня предал. Прощай, сын, я не могу тебе помочь.

И она поворачивается и уходит, а я задираю голову вверх, гнилая вода уже заливает мне уши, ещё секунда, и она хлынет мне в рот. Я закрываю глаза, трясу головой и ору благим матом:

— Прекратите! Выключите этот чёртов телевизор!

И тут же просыпаюсь. Я сижу скрюченный в машине, где просидел весь остаток ночи, надо мной участливо склонился молоденький лейтенант, кажется, Воронин.

— Что с вами? — участливо спрашивает он.

— Ничего, ничего, лейтенант, всё в порядке, — спешу я успокоить его.

— Вы так кричали. С вами действительно всё в порядке?

— Не беспокойтесь, лейтенант, всё хорошо. Просто нервы не выдерживают. Что там?

Я киваю головой в сторону маленькой избушки, обнаруженной ещё ночью, где засел бандит Соколик.

— Там всё так же, — как-то без энтузиазма машет рукой лейтенант, и сообщает мне, — Вас просили подойти.

— Хорошо, хорошо, конечно же. Сейчас. Куда идти?

— Я вас провожу, пойдёмте.

Я вылезаю из машины. Со стороны избушки доносится несколько отрывистых выстрелов, гулким эхом полетевших по лесу.

— Это он стреляет? — удивляюсь я.

— Да нет, похоже, что наши.

— А зачем? Они же могут попасть в моего сына.

— Стреляют не в окна и двери, стреляют поверх, в стены, в крышу, просто в воздух.

— И для чего это? — удивляюсь я.

— Всё это создаёт психологическое давление на того, кто держит оборону, — важно поясняет лейтенант.

Ну да, конечно, окажешь на него психологическое давление. У него нервы, как у слона бивни. Я хочу спросить ещё что-то, но лейтенант, угадав моё желание, быстро выходит вперёд, под тем предлогом, что я не знаю, куда идти. Я понимаю, что ему просто не хочется давать пояснения по поводу чужой бестолковости. А она чувствовалась во всём. Ещё со вчерашней ночи меня мучают сомнения. Но выбора мне не оставили.

Мы приехали ночью, в темноте уже сновали тени в камуфляже, с оружием. Нас быстро провели к старшему, и он доложил полковнику, что обнаружена небольшая избушка без ограды, вероятно, что-то вроде охотничьего домика. Откуда он взялся в особо охраняемо зоне, пока выяснить не удалось.

Мы прошли к избушке, она стояла на поляне и была достаточно хорошо видна. Со стороны она казалась совсем крошечной и игрушечной.

— Пошлите ваших специалистов. Пускай подползут, послушают, что там внутри творится, — приказал полковник.

— Может, подождём до утра? — робко возразил кто-то.

— А утром окажется, что в избушке пусто, и что бандит давным-давно в Москве, — возразил полковник. — И вообще, не рассуждайте, а выполняйте.

— Есть! — коротко ответили из темноты, и послышался быстрый шорох шагов.

— Думаешь попробовать взять его прямо сейчас? — спросил полковника Капранов.

— А ты что по этому поводу думаешь? — ответил тот вопросом на вопрос.

— Я думаю, что это будет непросто. Может быть лучше дождаться утра? Он выйдет, и можно будет взять вне дома.

— Ты думаешь это будет легче? Он же профессионал, его брать везде трудно будет.

— Всё же так его можно отрезать от избушки. А на открытом месте взять всё же легче. Если не сумеем взять в избушке, и он там забаррикадируется пиши пропало, до второго пришествия будем его оттуда выковыривать, если только с артиллерией.

— Ладно, подполковник, сейчас главное узнать, там ли он, может, мы пустое место пасём, а он на какой-нибудь даче дрыхнет.

Наступило молчание. Минут через пятнадцать подошли и доложили:

— Товарищ полковник! В избушке точно кто-то есть.

— Точно? Вы что — заглядывали туда?

— Это не обязательно, — прозвучал короткий и немного снисходительный смешок посвящённого. — Мы прослушали аппаратурой, есть звуки дыхания, и инфракрасное излучение. Сколько человек там точно — сказать невозможно, но что кто-то там есть — это точно.

— А может, туда медведь забрался и спит, тогда что? Будем мишку до утра охранять?

— Это не мишка, товарищ полковник, и боюсь, что до утра мы туда не попадём.

— Откуда такая уверенность?

— Во-первых, двери заперты, а мишка этого делать не может, а во-вторых — избушка-то с секретом.

— С каким ещё секретом? — небрежно спросил полковник, но в голосе его слышалось явное беспокойство.

— Там сплошное железо. Похоже броня, либо листовая сталь. Но очень толстая.

— Какая броня, какая сталь? Вы о чём это, капитан?

— Я об избушке, товарищ полковник. Похоже, что это не простая избушка. Стены и двери из брони, либо из листовой стали, только сверху обшиты деревом. Камуфляж.

— Что за бред! — возмутился полковник. — Откуда в лесу бронированная изба? Вы что, капитан, выпили?

— Не шуми так, полковник, — вмешался Капранов. — Ты не забывай, в каком мы лесу находимся. Тут вокруг правительственные дачи. Мало ли что и для чего тут могли построить. Я лично не удивлюсь, если где-то на опушке аэродром обнаружится.

— Ну и влип же я, — вздохнул полковник. — Ладно, подтянуть к избушке снайперов, оцеплению ни в коем случае не приближаться, начать приближение только после первого выстрела. Не забывать, дело имеем с профессионалом. Снайперов ко мне для личного инструктажа.

— Что вы будете делать? — не удержался я. — И там ли мой сын?

— Вы же всё слышали, — ответил полковник. — Там ли ваш мальчик неизвестно. И кто вообще находится в этой избушке, тоже неизвестно, может быть, бомж какой забрёл. Так что вы идите в машину и пока отдыхайте. Мы вас поднимем.

Я не стал спорить. Вернулся в машину, но оттуда всё слышал. К полковнику подошла группа людей, и он стал им говорить:

— Как только из дверей избушки появится человек, стрелять на поражение…

— Но как же так? Надо же дать ему шанс, хотя бы предложить сдаться, вмешался Капранов.

— А он даст шанс мальчику, если не захочет сдаваться? — жёстко возразил полковник. — Я не имею права рисковать жизнями людей. Я знаю, с кем мы имеем дело, и предполагаю, что если он сумеет засесть в избе, он бед натворит. Так что повторяю — огонь на поражение. Но только после моего приказа. Мы сначала должны убедиться в том, что это тот самый человек, а не случайный грибник или бездомный бродяга. Кто из снайперов имеет боевой опыт? Кто уже участвовал в подобных операциях?

— Майор Корнеев, товарищ полковник.

— Отлично. Вы, майор, займёте позицию прямо против дверей. Я буду рядом с вами, вы стреляете по моей команде, остальные — если будет промах, или что-то ещё, после выстрела майора. Всё ясно?

— Так точно, товарищ полковник, — ответили нестройным хором бойцы, почти не видимые в темноте.

— Отлично. Разойтись. Приготовить оружие, оптику, занять исходные позиции.

Он дождался, пока все разойдутся, помолчал, и продолжил отдавать приказы кому-то невидимому:

— Прекратить всякое курение, даже в машинах и укрытиях.

— Далеко же, товарищ полковник, не увидит.

— Не увидит, — согласился полковник, — но может унюхать. Сейчас важно не проколоться на мелочах. Не забывайте, с кем имеем дело, он нам не простит ни малейшей, самой крохотной ошибочки. Остановить всяческое передвижение по лагерю без самой крайней необходимости, всё должно превратиться в слух и тишину. Ясно?

— Так точно!

— Тогда выполняйте.

Он сам ушёл с подполковником в машину, всё затихло, люди окончательно превратились в тени. Изредка кто-то появлялся из темноты с кратким докладом, получал такие же краткие инструкции и так же бесшумно исчезал.

Мотор в машине, как и во всех других, был выключен, и в салоне было холодно. Я поплотнее запахнул куртку, и словно почувствовав, что мне холодно, кто-то протянул в окно машины термос, предложил бутерброды, от которых я отказался, и дал мне одеяло. Я выпил горячего чая, завернулся в одеяло и незаметно задремал, прислонившись головой к дверце.

И опять оказался в том проклятом болоте. И опять гнилая вода готова была залить мне рот, плескалась под самым подбородком, и мне приходилось изо всех сил тянуть и тянуть вверх шею, чтобы выиграть секундочки жизни, хотя бы в борьбе за эту самую жизнь.

И от кромки леса шла ко мне женщина.

— Мама, мама! Я знал, что ты вернёшься!

Но это была не мама. Возле меня, над головой моей, остановилась Галя, жена моя. И я обрадовано потянул к ней руки:

— Галя, помоги мне скорей, вытащи меня!

Но она спрятала руки за спину и отошла на шаг, покачав головой:

— Нельзя мне тебе помогать. Я — мёртвая.

— Но ты же смогла подойти ко мне! И это же сон, всего лишь сон, не более того.

Она засмеялась нехорошим смехом, она так смеялась когда-то, когда мы жили в Козицком переулке и ругались по какому-то из бесконечных поводов.

— Если это сон, тогда почему ты так боишься утонуть? Утони — и проснёшься. Это же всего лишь сон.

И тогда я заплакал.

— Помоги мне, Галя. Я очень боюсь, очень. Я знаю, что это сон, но всё равно боюсь.

— Тогда проснись.

— Я не могу, Галя.

— А я не могу тебе помочь. Меня убили.

— Тебя убили бандиты, не я же тебя убил! Ты-то знаешь, что я не убивал тебя!

— Только я и знаю, что это ты меня убил, — с нехорошим смешком возразила она.

— Это неправда! Неправда! Этого не было!

— Было, дружок, было. И ты сам это знаешь. Ты мою любовь убил, а потом меня.

— Боже мой! Ты опять про это. Это же было давно, я после стал другим человеком, я сделал тебя богатой женщиной.

— Несчастной женщине не нужны богатства. Я никогда не прощу тебе все те унижения и оскорбления. И главное — не прощу тебя за сына. И ты за это ответишь.

— Но я ни в чём не виноват перед тобой! Сын и ко мне стал в последнее время относиться хуже.

— К тебе все начинали относиться хуже, когда понимали, что ты никого, кроме себя, не любишь.

— Помоги мне, Галя, не уходи.

— Помоги себе сам, а я не могу тебе помочь. Ты мою любовь убил. А значит, ты и меня убил. Женщина разве может жить, когда её любовь убита?

И она пошла к лесу. И я даже не звал её. Хотел просто утонуть и проснуться. Но сдерживал страх, а вдруг всё это не во сне, а на самом деле? Я понимал, что во сне, но вдруг?…

Когда я снова открыл глаза, надо мной опять кто-то стоял. Это были моя сестра и сын Славка.

— Алёна! Сынок! — обрадовался я. — Помогите мне скорее, вытащите меня отсюда, меня никто не хочет спасать.

Они стояли какие-то странные, прямые как палки, молчаливые. Сестра всегда была железной женщиной с безукоризненно прямой спиной. Но вот сын, он же был не такой.

— Что с вами случилось? Вы что, уже не живые?

— Мы пока что ещё живые, — как-то странно ответила сестра.

— Почему ты так странно ответила — "пока что".

— Потому, что мы все пока что живые. А разве нет?

— Вы мне не поможете?

— Ты всегда был догадлив, — даже не глядя на меня, ответила опять же сестра.

Славка стоял, молча прислонясь к ней.

— Вы все будете ко мне приходить? А почему отца не было?

— Очень ты ему нужен, — опять нехорошо улыбнулась Алёна. — Ему никто никогда не нужен был. Как же, душа общества, рубаха парень. Ему только и нужны были это всеобщее обожание и восхищение, а быт, семья — нет, он был выше этого. И вообще, вся наша семейка дерьмо, может быть, кроме мамы, которая всё это тащила на себе.

— А ты что, лучше меня?

— Я не лучше, — пожала она плечами. — Я такая же, а возможно и хуже. Хотя нет, вряд ли. Если только сейчас. А до этого ты был хуже всех.

— Это почему же?

— Ну как же! Красавчик, любимчик, надежда семьи. А я — гадкий утёнок, золушка, замарашка.

— Я всегда к тебе хорошо относился.

— Ты всегда ко мне никак не относился. Я была для тебя пустое место, как и твоя жена, мать, отец. Самая несчастная это Галя. Мало того, что ей отец выродок достался, так ещё и муж эгоист.

— Так это ты Славу против нас настроила за то время, что он у тебя полгода пожил? Мы его к тебе отпустили потому, что у тебя травма была, кто-то должен был помогать по мелочи всё время. И вот как ты нас отблагодарила.

— Это ты против себя сына настраивал столько лет, сколько он соображать начал.

— Да помогите же мне, наконец!

Слава сделал шаг ко мне, и тут я проснулся. Было уже достаточно светло, вокруг меня происходило какое-то движение. Бесшумно двигались люди в камуфляже, я вылез из машины, и среди них в своем штатском костюме, белой рубашке с галстуком, в модном пальто, выглядел белой вороной. На меня все оглядывались в недоумении. Хотя полковник тоже был в штатском, и офицеры, которые уехали с нами, тоже были все в штатском. Что-то было во мне ещё, что отличало от всех них, что-то незаметное, кроме костюма. Я горько усмехнулся, в голове пронеслась мысль, что, наверное, я не соответствую им внутренним содержанием, не тот разлив.

Полковник стоял возле машины, готовясь куда-то идти. Я решительно направился к нему.

— Я пойду с вами, — заявил я.

— Хорошо, только сидеть будете там, где я вам укажу, и что бы ни случилось, ни звука, ни движения. Ясно?

— Так точно! — неожиданно для себя ответил я.

Все улыбнулись, хмурые лица слегка разгладились. Мы пошли через лес. Идти пришлось довольно долго, внешнее оцепление было отодвинуто на значительное расстояние, полковник принимал все меры предосторожности. Я в глубине души проникся невольным уважением к Соколику, человеку, с которым так считаются. У меня вообще было к нему двойственное чувство, как, похоже, и у всех участников операции. Ему сочувствовали, его опасались, его ненавидели.

И я прекрасно понимал, что сейчас мы идём не просто посмотреть, что там и как, мы идём, чтобы убить Соколика, который, возможно, сам жертва обстоятельств, но сейчас всем на это наплевать, потому что у него в плену мой сын. И Соколика убьют просто потому, что иначе он может убить и моего сына, и ещё много людей. Он сам сказал, что был не последний ученик.

И я иду с людьми, которые будут убивать Соколика, и я тоже буду убивать его, пускай косвенно, только присутствуя при этом, но я должен разделить с этими людьми их моральную ответственность, я должен взять на себя часть их вины, их сомнений в справедливости совершённого ими.

Мне дали каску, заставили надеть тяжёлый бронежилет и плащ-палатку. Полковник и Капранов, да и все остальные, кто был с ними, тоже имели на себе жилеты, только более лёгкие, почему-то синего цвета, все были с короткими автоматами. Отдельно стояла группа бойцов со снайперскими винтовками с оптическим прицелом. Их было шестеро. У четверых были в руках винтовки, сделанные на заказ, спортивные, такие винтовки делают в Германии, и стоят они очень большие деньги, я-то знаю. Почему-то эта деталь внушила мне уверенность.

Полковник дал приказ, и все двинулись, расходясь как бы веером. Меня потянул за рукав человек в камуфляже, с автоматом, без знаков различия.

— Вам приказано быть со мной, пошли, только идти шаг в шаг, и ни слова, пока я не разрешу. Ни одного вопроса, ни одного звука.

Я молча кивнул и пошёл за широкой спиной моего сопровождающего. Вышли мы на край полянки, посреди которой стояла крохотная избушка, словно игрушечная.

От мысли, что там, в нескольких шагах мой сын, у меня перехватило дыхание. Мой молчаливый спутник залёг в кусты, на уже вытоптанное, заранее приготовленное место, дав знак мне опуститься. Я последовал его команде. Сквозь кусты была видна вся поляна. Мы были сбоку от входа.

— Полковник вон там, прямо напротив двери, рядом со снайпером, — не ожидая моего вопроса, сказал провожатый и замолчал надолго, забыв разрешить мне задавать вопросы.

А может и не забыв.

Лежать так пришлось долго, двери избушки открылись только в одиннадцать утра. Я весь напрягся, до боли всматриваясь в двери. Но оттуда никто не выходил. Двери так и были приоткрыты, но из них так никто и не вышел. Я посмотрел на своего сопровождающего. Тот сам весь превратился в слух и зрение, прижимая к плечу автомат, прикусив до побеления губы.

И тут двери стали тихо закрываться. Что там дальше произошло, сначала я так и не понял, это уже после рассказали, что долго смотрели в двери, ожидая Соколика, но он, вероятно, что-то увидел, или почувствовал, возможно, какие-то его тайные знаки были нарушены, потому что он никак не решался выйти.

И когда он хотел то ли совсем закрыть двери, то ли проверить окончательно, наблюдают ли за ним, он на секунду появился в дверном проёме. Полковник, понимая, что ещё мгновение, и он запрётся в этой бронированной коробке, дал команду снайперу.

Я даже не понял, что прозвучал выстрел, настолько всё случилось неожиданно. Я думал, что треснула где-то ветка. Это я-то, который с детства привык к стрельбе.

Соколик замешкался в дверях, и тут же выстрелы посыпались как горох, со всех сторон. Стрелял короткими очередями даже мой провожатый. Я не сразу понял и догадался, зачем эта бессмысленная стрельба, но тут же заметил бегущих через поляну бойцов, с тяжёлыми прямоугольными щитами.

Их-то и прикрывали стрельбой. Они выбежали на край поляны, и тут из избушки раздалось несколько выстрелов. Одни из бойцов упал, опрокинутый ударом пули в щит, ещё один покатился по траве, держась за ногу, он громко кричал, как видно рана была болезненной. Из кустов выскочили ещё бойцы, но двери тут же захлопнулись, и откуда-то со стороны избушки раздалось ещё несколько выстрелов. Пули ударили в землю прямо перед носом бегущих, заставив их залечь и отползти Бойцы со щитами тоже отступили, забрав раненого.

Всё сразу пришло в движение. По краю поляны разбегались подходившие бойцы оцепления, ложились, занимали позиции. Группа бойцов со щитами опять появилась на поляне, на этот раз они шли низко присев, укрывшись забором из щитов, следом за ними шли, согнувшись в три погибели, ещё несколько бойцов, они несли кувалды и какую-то железяку, вроде толстой железной трубы с набалдашником на конце.

Я догадался, что будут пробовать выломать двери. Но у них ничего не получилось, Соколик подпустил их к дверям, бойцы принялись долбить по ним кувалдами, полетели щепки, и тут же раздался глухой звон, словно в колокол ударили. Это обнажилась металлическая основа дверей. Удары тяжёлых молотов не оставляли на ней даже вмятин. Позволив бойцам убедиться в непробиваемости дверей, Соколик тут же отогнал их несколькими выстрелами почти в упор, но не причинив заметного вреда. Он только опять опрокинул одного из бойцов на спину, влепив две пули из карабина в упор в щит. Бойцы бросили набалдашник и отступили, пытаясь сохранить порядок.

Почти тут же они предприняли вторую попытку, но Соколик подстрелил в ногу ещё одного, и контузил, попав в каску, другого. Как я понял, он старался никого не убивать, и делал это подчёркнуто, очевидно надеясь на взаимность. Стрельба действительно несколько поутихла. С Соколиком пытались вести переговоры, но он не отзывался.

К нам подполз кто-то из бойцов и велел мне следовать за ним, вызывал полковник Михайлов. Я неумело пополз следом, безнадёжно пачкая весенней зеленью костюм. Когда мы добрались до полковника, то оказались в дурацком виде.

Вокруг него все стояли, и только мы, как два идиота, выползли из кустов, словно две пьяные ящерицы. На нас уставились с недоумением и не уместными к случаю улыбками. Впрочем, они тут же погасли. Я встал, все сделали вид, что ничего не произошло, только полковник исподтишка показал кулак моему сопровождающему, и сделал знак, чтобы тот убирался с глаз долой, что он охотно и выполнил.

— Побудьте здесь, никуда не уходите, — обратился ко мне полковник, мы пытаемся вызвать на переговоры Соколика, возможно, потребуетесь вы, чтобы поговорить с сыном и воздействовать на Соколика психологически.

— Если он станет с нами разговаривать, — вздохнул скептически кто-то из окружения.

— Станет, — зло усмехнулся Капранов. — Куда он денется? Ему только и остаётся, что разговаривать и тянуть время.

— Он же профессионал, он будет искать выход, а выход у него, как ни крути, теперь только один — в двери, значит он просто обязан попытаться как-то договориться с нами. Он просто обдумывает план, формирует требования.

— И что же он может в лесу потребовать? — удивился я. — Самолёт до Ливии?

— Может и ракету до Марса, — вполне серьёзно ответил Капранов. — Он сейчас диктует условия. По крайней мере — пока. Заговорит — узнаем, что он хочет и что придумал.

— Но вы уверены, что он заговорит?

— Он заговорит, — ещё раз убеждённо ответил Капранов.

И Соколик заговорил. Правда, случилось это в районе двенадцати, прошло уже много времени, и все начали обсуждать план ещё одной попытки штурма, тем более, что подошёл небольшой танк странной конструкции, у которого вместо ствола орудия из башни торчал металлический штырь с толстым квадратом на конце. Я тут же вспомнил железяку с набалдашником и сообразил, что таким способом будут выбивать двери. Ещё привезли какие-то ящики, которые сгружали за кустами, за бронетранспортёром. Взрывчатка.

Дело принимало трагический оборот. К тому же выкатили два безоткатных орудия.

Вот тут он и заговорил, сперва под аккомпанемент редких выстрелов, которыми на него оказывали постоянное психологическое давление, потом в тишине. Ему грозили, его уговаривали, он на всё отвечал ленивой бранью и угрозами взорвать избу, если начнут ещё один штурм, но никаких предложений и требований он не выдвигал.

Чтобы припугнуть его, на поляну выкатили безоткатное орудие, поставив его напротив дверей избушки. Только тогда он нехотя согласился, чтобы подал голос Славка.

Славка прокричал, что у Соколика карабин, пистолет, куча патронов и взрывчатка. Это усугубило дело. С ним пробовал говорить Капранов, но так же бесполезно. Попросили поговорить со Славкой меня. Я прокричал Славке, что я тут, чтобы он держался. Славка почему-то спросил у меня, настоящая ли вокруг милиция, я подтвердил это. Больше Соколик разговаривать ему не позволил.

Только теперь можно было с уверенностью сказать, что мальчик жив. До этого были только заверения бандитов в этом.

С обеих сторон повисла напряжённая тишина. С одной стороны Соколик непонятно чего выжидал, а с другой не решались начать очередной штурм.

— Да блефует он, товарищ полковник! — горячился один из офицеров, окружавших Михайлова. — Нет у него никакой взрывчатки, откуда у него взрывчатка?

— А если не блефует? — возразил Капранов. — Мальчик же подтвердил наличие взрывчатки.

— Мальчика он мог ввести в заблуждение, обмануть, запугать, наконец. Мальчик вообще мог говорить только то, что велел ему этот Соколик.

— Хорошо, время ещё есть, спешить не будем, подождём, — принял решение Михайлов.

Но затянуться ожиданию не дали. Примчался какой-то посыльный и передал Михайлову приказ высокого начальства закончить операцию до темноты.

Михайлов куда-то перезвонил, и отдал всё же приказ начать движение странному танку. Тот зарычал мотором, выбросил целую тучу едкого дыма, и попёр через поляну со скоростью хромой черепахи. Все смотрели ему вслед, морщась от выхлопов. Танк шёл, словно под дымовой завесой. Вот он дохромал до избушки, мы затаили дыхание, но вместо мощного удара танк слабо тюкнул в двери, как воробей носом клюнул. Секунду он постоял, словно набирая воздуху, потом фыркнул, выбросил в чистое небо грязный выхлоп, и подался обратно, чтобы с разгона ударить посильнее. Даже на расстоянии было слышно, как скрипит коробка передач, но всё же вторая попытка была более солидной, чем первая. Двери загудели, задрожали, избушка пошевелилась.

Вокруг поляны произошло оживление, танк опять отъехал, и опять пополз к дверям, выставив впереди себя тяжёлый хобот. Но тут двери избушки приоткрылись на мгновение, и тут же захлопнулись. Оттуда что-то вылетело прямо под гусеницы ползущего танка.

Со всех сторон раздались крики, чтобы танк поворачивал обратно, но всё что тот успел сделать — это остановиться на месте. Люк открылся в сторону избушки, из-за него, как из-за щита выглянул чумазый, как и его машина, танкист, он вопросительно смотрел в сторону начальства, которое изо всех сил махало ему руками.

Соображал танкист ещё медленнее, чем ездил его танк, поэтому когда под танком рвануло, на лице его сначала ровным счётом ничего, кроме лёгкого любопытства, не отразилось.

— Вали оттуда, мать твою! — орали ему со всех сторон.

У танка повисла гусеница, и из его недр потянулся чёрный дымок. Танкист глянул себе под ноги, выругался и выскочил, наконец, из танка, припустив через всю поляну, даже не пригибаясь. Мы только за головы схватились. Но то ли Соколик берёг патроны, то ли не входило в его планы убивать и злить людей из оцепления, но он проигнорировал этот бег.

Полковник глянул на часы, покачал головой:

— Придётся рвать двери.

— Но там же мальчик, мой сын! — всполошился я.

— Он явно тянет время, он не выдвигает никаких условий и требований. Это может значить только одно: он решил выходить в темноте, с боем. Значит, погибнут люди. У него взрывчатка и полно боеприпасов.

— Что-то тут не то. Не может он решиться на такое, — помотал головой Капранов. — Не станет рисковать мальчиком. Он не бандит, в этом мы все убедились, и явно не хочет лишней крови.

— Почему он тогда просто не сдастся?

— Да потому, что ему ещё жить хочется, — буркнул Михайлов. — Его же пристрелят.

— Он не сдаётся потому, что у него есть какой-то выход, — возразил ему Капранов.

— И что же это за выход по твоему?

— Я догадался! Он, действительно, ждёт темноты. Давай, полковник, атакуй и вызывай вертолёты.

— А это ещё зачем? На крышу, что ли прыгать?

— Нет, полковник. Выход у него, скорее всего, в самой избушке.

— Подземный ход? — задохнулся полковник.

— Вот именно, — ответил Капранов. — Других вариантов просто нет. Не такой это человек чтобы делать что-то с кондачка, наобум. Если он ждёт, значит — знает чего. А если он ничего не требует, машину, или отвести бойцов, или ещё чего-то, значит то, что ему надо для спасения, у него уже есть.

В это время в избе раздался выстрел, все недоумённо оглянулись, куда и откуда стрелял Соколик. Но тут ещё раз выстрелили, и стало ясно, что стреляют внутри, в самой избе. Грохнуло подряд ещё два выстрела, очень глухо.

— Давайте сапёров! — скомандовал полковник.

Я бросился к нему, чтобы вмешаться, но раздался страшный грохот. Кто-то присел на корточки, кто-то попадал на землю. Меня толкнуло в грудь и бросило на сосну, избушку перекосило, двери вылетели, сломав «клюв» подбитому ранее танку, из самой избы валил чёрный густой дым.

— Пожарных давай, быстро! — закричали истошно у меня за спиной.

Я уже бежал к избушке, а впереди, обгоняя меня, неслись бойцы, начисто забыв об опасности. Вот первые уже подбежали к двери, но только они ворвались внутрь, как тут же выскочили, на одном горела одежда, он упал на землю и покатился, его друзья стали сбивать пламя. Из чёрной дыры двери вырвались языки огня.

— Назад! — ухватил меня боец, — Там огонь и температура, как в доменной печи.

Я оглянулся на него и увидел неестественно красное лицо, опалённые ресницы и волосы. А в голове у меня жгло только одно:

— Что же там осталось при такой температуре?

К нам уже подошли Капранов и полковник, потом выехала большая пожарная машина, ужасно нелепая на этой лесной поляне. И вообще всё вокруг выглядело нелепо, словно в каком-то дурацком фильме. Вокруг носились туда-сюда солдаты, увешанные оружием, из маленькой избушки валили клубы дыма и вырывались языки пламени, а перед самой этой избушкой уткнулся носом в землю дымящийся изнутри танк, с открытым люком и свесившейся, как коровий язык, перебитой гусеницей.

— Чёрт возьми! — воскликнул Капранов. — Где появляется Соколик, там появляется Сталинград.

— Что с моим сыном? Почему меня не пускают посмотреть, что в избе? Что вообще произошло?

— Я думаю, что ваш сын цел и невредим, — совершенно спокойно ответил Капранов. — А не пускают вас в избу потому, что там пожар, потом там, скорее всего, очень высокая температура, поскольку кругом металл, и ещё потому, что как я думаю, смотреть там ровным счётом нечего и не на что.

— Это как так?

— Очень просто, — ответил Капранов. — Он просто ушёл через какой-то тайный ход.

— Ну что, подполковник, вызывать вертолёты? — спросил расстроенный Михайлов.

— А на хрена они теперь нужны? — меланхолично пожал плечами Капранов. — Пока они долетят, он уже чёрт знает где будет.

— Немедленно задействовать поисковые группы, собаководов, следопытов, прочесать всё вокруг, перекрыть железнодорожную станцию, шоссейные дороги. Блокировать дачный посёлок. Он может прорваться туда и взять заложников. Докладывать обстановку каждые пять минут, я постоянно на связи. Малейшие подозрения, или сомнения докладывать немедленно. Все средства передвижения взять под особый контроль. Соблюдать повышенную готовность и внимание. Быть крайне осторожными! Противник — профессионал высокого класса. И не забывать, что у него в заложниках мальчик.

Все опасения полковника оказались не напрасными. Через полчаса пришло сообщение, что в лесу найдены трое связанных бойцов из оцепления, у которых была отобрана машина, и которые были обезоружены человеком, по всем приметам походивший на Соколика.

А на кого он ещё мог походить?

Валерий Соколов, по кличке «Соколик»

Подмосковье, Барвиха. Охотничий домик

Суббота, 7 марта

16 часов 03 минуты

Зря я врал Славке. Зря. Это я от растерянности ему брякнул что менты не настоящие. Мне надо было, чтобы он мне не мешал, не отвлекал меня. Эти первые минуты боя всегда решают очень многое, если не всё. Тут как в футболе, надо захватить позиции в середине поля, и тогда игра пойдёт под твою диктовку. Вот поэтому я и думал больше о том, как сразу поставить нападающих на место, как дать понять, что они имеют дело с серьёзным человеком. И когда Славка спросил меня, не милиция ли это, я ответил, что нет, это переодетые бандиты.

Не думал я, что отец мальчика здесь. Никак не думал. Я даже позволил ему спросить у отца, настоящие ли милиционеры. Теперь же многое усложнялось. До этого я выступал в роли как бы заступника мальчика, его спасителя, а теперь, когда мне, вполне возможно, придётся применять по отношению к нему принуждение и даже некоторое насилие, кто знает, как он поведёт себя.

Судя по тому, какой тут поднялся тарарам, вряд ли разрешит начальство сидеть ментам до вечера и ждать, когда я сам вылезу. Наверняка штурманут до темноты. Вот, небось, шороху я наделал. В таком месте такой переполох устроить. Хреново ещё, что танкетка эта так по дурацки встала, перед самыми дверями. Ну да чёрт с ней. Тактика и так предельно ясна. У них и вариантов-то особых нет в моём случае. Либо высадить двери прямой наводкой из безоткатного орудия, которое у них уже наготове стоит, либо подорвать. Не подкоп же рыть и не автогеном резать стенки. Да и замучаются они автогеном резать.

Всё, надо уходить, пока ещё парнишка не осознал и бузить не начал.

— Давай, Слава, собирайся, — велел я.

— Ты обманул меня, Соколик, — вместо ответа сказал он, не вставая с нар, на которых сидел.

— Мне сейчас некогда тебе всё объяснять, но я не нарочно, поверь мне.

— А почему я должен верить бандиту?

— Да хотя бы потому, что я тебе ещё ничего плохого не сделал. Или не так?

— А если я не буду тебя слушаться, тогда что ты будешь делать? Ты будешь меня бить?

— Постараюсь этого не делать, по крайней мере, мне бы этого очень не хотелось, поверь.

— Я тебе уже поверил. Ты же хотел вернуть меня отцу. Ну так что же возвращай. Вот он, отец, за стеной.

— Давай я тебе потом всё объясню. Ладно? Пока просто поверь, что я в безвыходном положении, я не могу сдаться, а если я тебя отдам прямо сейчас, меня тут же пристрелят. Или посадят в тюрьму очень надолго. Ты понял меня?

— А почему я должен тебя понимать?

— Ты мне ничего не должен, но тебе придётся меня слушаться. Хорошо? Не заставляй меня. Ладно?

— Конечно, я не могу дать сдачи, с детьми всегда легко справляться. Да, Соколик?

— Ты знаешь, Слава, я не педагог, и мне долго придётся про всё объяснять. Но я уже сказал тебе, что у меня нет другого выхода, и если ты не будешь просто слушать и делать то, что я говорю, я либо просто свяжу тебя, и потащу, как чемодан, либо мы оба погибнем.

Не знаю, дошла ли до него моя угроза, или ещё что-то повлияло, но он замолчал и стал собираться.

— Что брать с собой?

— Бери продукты, консервы, кофе, сахар. Бинты.

Он молча стал набивать свой школьный рюкзачок, который всё время таскал на себе.

А я быстро собрал оружие, карабин с сожалением отложил в сторону, с такой дурой по улицам не побегаешь, взял пистолет Макарова, дополнил обойму, сунул его за пояс. Взял второй, это был старенький наган, крутанул барабан, в нём оставалось три патрона. Я с сожалением щёлкнул языком, боеприпасов к нагану больше не было. А жаль — надёжное оружие, практически безотказное.

Засунул его тоже за пояс, собрал в сумку патроны к Макарову, сколько нашёл, положил два динамитных патрона, потом стал вытаскивать ножом из патронов для карабина пули и вытряхивать порох на приготовленную заранее бумагу. Когда его набралось порядочное количество, я распрямил затёкшую спину и сделал из пороха дорожку, в конце которой положил четыре патрона, засыпав их порохом.

Потом я размотал бикфордов шнур, отрезал два куска, закрепил их вместе изолентой, разведя в стороны два конца, один забросил под стол, а второй положил возле нар.

— Встань-ка, — попросил я Славку.

Он очень неохотно поднялся на ноги. Я сорвал доски нар, пошарил по стене, и где-то на уровне пола найдя рычаг, повернул. В полу отодвинулась плита, открывая тёмное отверстие лаза, оттуда пахло землёй, сыростью и плесенью.

— Вот это да! — не удержался Славка, он всё же был совсем ещё мальчишка.

— А ты как думал? — хмыкнул я. — Давай, полезай.

Он помялся, вздохнул и полез вниз. Но его взлохмаченная голова сразу же высунулась обратно:

— Там совсем темно, ничего не видать.

— Ты просто стой, и не двигайся, я сейчас спущусь и зажгу фонарик.

Он послушно нырнул в темноту. А я осмотрелся, взял сумку, присоединил шнур к одному из патронов динамита под столом, а второй конец к патрону из связки под нарами.

Осмотрелся ещё раз и поочередно поджёг сперва порох, потом оба бикфордова шнура. И быстро нырнул под землю, зажигая фонарик. В первую очередь я отодвинул Славку и нащупал на стене такой же рычажок, как и в доме, нажал его, и плита со скрипом закрылась у нас над головой.

— Давай, Славка, быстрее вперёд, а то сейчас там так рванёт, что как бы нас не засыпало, своды старые, кто их знает, как это им понравится. Да и неизвестно, рассчитывали ли их на такие встряски.

И мы пошли, почти побежали, насколько это возможно в согнутом состоянии, по узкому и тесному коридорчику, уводящему меня к свободе, а Славку от отца.

За спиной у меня приглушённо раздались выстрелы.

— Давай скорее, Слава, сейчас рванёт! — поторопил я и без того спешащего мальчика.

И тут рвануло. Мы оба присели, гул пошёл над нашими головами, уходя вдаль, стены затряслись, пол закачался. На головы нам посыпалась земля. Славка испуганно пискнул.

— Держись, Слава, ты же мужчина! — поддержал я его.

Больше всего я боялся, что своды этого старого подземного хода не выдержат детонации и нас засыплет, либо перегородит путь, но всё обошлось, строили капитально, что умели, то умели.

По этому коридору мы шли очень долго, у меня даже шея заныла идти в таком положении, скрючившись. Но вот впереди появился свет, я велел Славке идти сзади, а сам осторожно подошёл к светлому пятну. Это был не выход, как подумал Славка, это был фосфоресцирующий знак, который предупреждал, что выход именно тут. Я пошарил по стене, опять нашёл рычажок и повернул его совсем чуть-чуть, чутко прислушиваясь, не поднимется ли слишком много шума.

Механизмы работали на удивление чётко и бесшумно. Хотя, кто его знает, как использовали этот домишко, на заброшенную избушку он был не очень похож. Да и связок динамита, и карабина там не было, в тот далёкий год, когда мы охраняли своего свидетеля.

Вот было время! Всё было просто и ясно, всё понятно. С кем боролись, за что боролись. А теперь…

Я осторожно выглянул в приоткрывшуюся щёлочку. Выход был прямо на шоссе. Никого вроде не было, но я не спешил. Вот так у меня всегда. Срабатывает шестое чувство, сколько раз спасало оно меня, поэтому и прислушиваюсь. Вот и сегодня утром так же точно, выглянул в смотровую щель, кажется, всё в порядке, все мои меточки хитрые непорушенные стоят. Но что-то мне мешает, смотрел-смотрел, больше часа смотрел, ничего не высмотрел. Даже глаза заболели. Решил выйти. Двери уже открыл. И как кто меня держит. Опять стоял, стоял — и почему-то закрыть двери решил. Вот тут они себя и выдали, нервы сдали.

Выглянул я ещё разок, и вот они, голубчики, вот они, мои родимые. Стоят трое в камуфляже возле милицейского «мерседеса», сигаретками балуются, счастлив ваш бог, ребятки, что сегодня я на вашем пути, всё должно было бы кончиться для вас хуже. Нет, это же надо же! Они даже оружие в машине оставили.

Ну, оружие нам ни к чему, за оружие ребятам могут быть ещё большие неприятности, а они у них и так будут, но оружие — это уже слишком, оставил я автоматы возле них. И поехали мы со Славкой с ветерком.

Эх, во что армию превратили! Это надо же! Да разве можно было в мои годы подойти и голыми руками повязать трёх бойцов? Тем более, наверное, омоновцев, или спецназ. А как мы посты проскочили? И это на правительственной трассе! В особо охраняемой зоне, при особом режиме. Нет, это просто чёрт знает что такое!

Понятно теперь, как проехала целая армия Басаева в Будённовск, и действительно можно поверить ему, что он мог приехать в Москву, просто денег не хватило.

А я вот ехал в Москву даже без денег, и меня никто не останавливал, наоборот, уступали дорогу. Но всё же я решил въехать в столицу на более скромной машине. Тем более, что мне её весьма охотно уступили: остановились сразу же, при виде моей поднятой руки и остались в моей милицейской колымаге, из которой я предварительно выдрал на всякий случай рацию.

Уже подъезжая к Москве, мы остановились возле придорожного ресторанчика, быстро и вкусно поели и поехали дальше. Проехав метров двести за ресторанчик, я притормозил и выбросил наган из открытого окна машины в придорожные кусты. Оглянулся назад на еле видную стилизованную под русский терем крышу ресторанчика с петухом на крыше, и прибавил газу. Я ехал в Москву. Это был город, где мне легче всего было попасться, но легко и спрятаться.

В этом городе были огромные подземелья, масса всяких подвалов, чердаков, бомбоубежищ, строек и выселенных домов. А самое главное это был город, где количество жителей перевалили за десяток миллионов, плюс ежедневный транзит и целая армия беженцев, бомжей и прочего человеческого мусора, среди которого очень легко раствориться.

В этом городе — огромный слой людей, поставленных вне всяких общепринятых законов, а потому живущих своими, неписаными законами, это то сообщество, где каждый сам по себе, и никому ни до кого нет дела, но можно получить информацию, которая может стоить жизни: где можно переночевать, где можно достать ношеную одежонку, где можно помыться в бане, где можно спрятаться, где можно достать дешёвые документы. Да мало ли чего можно узнать. И самое главное, тебя никто не спросит, кто ты и откуда.

И ещё в Москве был отец Славки, которого я подозревал в том, что это он вызвал милицию, тем самым предал своего сына, подвергнув его смертельной опасности.

Артур Николаевич Новиков, частный помощник частного детектива

Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2, квартира 6

Вторник, 10 марта

19 часов 35 минут

Михаил Андреевич позвонил и пригласил в гости. Я уже думал, что ему надоело таскать меня за собой, и он решил вежливо распроститься со мной. После того, как они съездили в Барвиху, он позвонил мне, в двух словах сообщил о полной неудаче, и на этом мы распрощались. Поначалу я даже почувствовал некоторое облегчение, спало то нервное напряжение, в котором я прожил эти несколько дней, вроде бы стало легче на душе, свободнее. Окружающее приобрело утраченные краски. Мне поначалу даже показалось, что краски стали ярче.

Но так продолжалось недолго. Я пошёл было на телевидение, потолкался там, попробовал разузнать о возможности хоть какой-то халтуры, ничего не подворачивалось, а все разговоры были скучны и просто неинтересны. То же самое происходило со мной и в компаниях, куда меня приглашали. Что-то со мной случилось. Это заметили все. Ребятам я стал неинтересен, но самое странное, что девушки ранее почти не обращавшие на меня внимания, неожиданно стали проявлять ко мне повышенный интерес. Ещё несколько дней назад это привело бы меня в неописуемый восторг, но сейчас я принял это как должное.

В общем, жизнь стала скучной и серой без моего подполковника. Как ни странно, мне не хватало этого здоровенного, не очень приветливого и немного нелюдимого отставника-отшельника. И чем мог приворожить этот немногословный вояка? Трудно логично объяснить почему, но я был влюблён в него, как девушка. И мне очень не хватало его самого и той энергии, которую он притягивал и в то же время щедро излучал. Так что звонку его я обрадовался, а тем более приглашению в гости, посидеть вечерком, отдохнуть. Кроме всего прочего меня, конечно, не могли не интересовать подробности происшедшего в лесу под Барвихой и дальнейшая судьба мальчика и этого странного бандита поневоле Соколика.

Михаил Андреевич встретил меня в дверях, помог снять куртку, провёл в комнату, где произошла перестановка. Наверное, обыск был, подумал я, вспомнив про убийство Арика.

— Тут всё перевернули, криминалисты работали, так что ты не удивляйся. Жаль только, шкаф разворотили, теперь надо что-то придумывать, оружие хранить негде.

— Правда, что Арика убили из вашего пистолета?

— Правда, и взяли его не где-то, а как раз из шкафа. И мне кажется, что шкаф не взламывали, а просто открыли.

— Разве его так просто открыть? — удивился я, вспомнив хитроумные замки и железные толстые дверцы.

— Не просто, но открыть можно всё.

— Говорят, что установить, открыт или взломан замок, проще простого. По крайней мере, я так слышал.

— Всё верно, но милиция погорячилась, как видно решили, что комната принадлежала убитому, и когда стали обыскивать после убийства комнату, взломали почему-то шкаф, Пока разобрались, пока то, да сё.

— Хорошо ещё, что вас не арестовали.

— Это просто случай. Всё было продумано. И это жестокий прокол убийцы.

— Чем же ему Арик помешал?

— Я думаю, что на этот раз ничем он не помешал. Это я помешал.

— Но убили-то Арика.

— Его просто легче убить. Это раз. А во вторых, убили его из моего пистолета, на котором мои отпечатки пальцев.

— Неужели кто-то всерьёз рассчитывал посадить вас? Неужели вот так вот запросто удалось бы повесить на вас это убийство?

— Это, конечно, вряд ли, но кроме пистолета имелось ещё незарегистрированное оружие, боеприпасы. Словом, посадить меня явно не рассчитывали, но выключить на время из игры, безусловно, намеревались. И правильно всё рассчитали, кроме того, что вмешается полковник Михайлов. Меня даже при наличии железного алиби, должны были арестовать хотя бы уже за хранение оружия, до выяснения обстоятельств, только его вмешательство спасло. Так что расчет у преступника был верный, только он добился обратного результата: вместо того, чтобы избавиться от меня, он только приблизил меня к разгадке.

— Зачем же ему было вас выключать на время, и в чём вы приблизились к разгадке?

— А знаешь, Артур, кого ты мне напоминаешь? — усмехнулся Михаил Андреевич.

— Не знаю, — растерялся я.

— Ты своим неистребимым любопытством напоминаешь мне доктора Ватсона.

— А что! Неплохая, кстати, идея. Раз на телевидении моя карьера не состоялась и я безработный, сяду писать записки про Шерлока Капранова.

— Сначала нам надо докопаться до истины, а потом уже можно писать записки.

— И всё же, зачем он вас выключал на время, и в чём вы ближе к разгадке.

— Вряд ли преступник всерьёз мог надеяться на то, что такие, слишком явные улики, смогут послужить поводом для моего обвинения. Значит, ему нужно было, чтобы меня убрали на время. А это значит только одно, я очень близко подошёл к нему, хотя и сам об этом не догадывался. И теперь мне остаётся всего-навсего догадаться, где и когда я стоял совсем рядом. И ещё: я почти на сто процентов уверен, что шкаф не взламывали, значит убийца Арика имел ключи от него. Я позвонил в контору, которая делала этот шкаф на заказ, они уверили меня, что частным образом такие шкафы и ключи к ним изготовить невозможно, и обещали проверить всю картотеку заказчиков, чтобы сделать для меня выборку с фамилиями тех, кто делал у них подобные заказы, а так же тех, кто мог иметь доступ к картотеке и к ключам. Кроме того: у меня есть ещё кое — что, но это сюрприз, сначала надо дождаться одного гостя.

— Это кого же?

— Полковника Михайлова, моего ангела-хранителя, заступника. Сидеть бы мне сейчас, если бы не он.

— А как же с оружием?

— За пистолет ответить придётся, и это вполне справедливо, из него всё же человека убили, но он, слава богу, зарегистрированный, но могут лишить лицензии на право ношения оружия, а для частного детектива это печально.

— Вернётесь на службу, и будет у вас оружие, — успокоил я его.

— На службу я, Артур, не вернусь. Всё. Решил окончательно и бесповоротно. Уже позвонил своему начальнику, хотел подать ему рапорт об увольнении, но он посоветовал мне отгулять сначала отпуск, а потом увольняться, что я и делаю.

— И что, неужели вы всерьёз намерены заняться практикой частного детектива?

— А почему бы и нет? Какая никакая, а польза, возможно, будет. На моей стороне всё же опыт долголетней службы в элитном спецподразделении.

— Почему может быть? Обязательно будет. С вашим-то опытом. Только как же вы будете детективом, если вам запретят ношение оружия? Вам же придётся иметь дело с преступниками.

— У детектива главное оружие — это голова, если я не ошибаюсь, а оружие — подумаешь, великое дело. Мой помощник получит разрешение на ношение оружия. Это мы ему мигом устроим.

— У вас уже есть помощник?

— Да как сказать, есть, только он ещё не знает об этом.

— Как же так?

— Да вот так. Не успел я ещё ему сообщить, может он и откажется. Я вот и пригласил его к себе специально для того, чтобы спросить, примет ли он моё предложение.

Он протянул мне через стол бумаги и удостоверение. Я взял их, рассмотрел и глазам не поверил, это были бумаги на моё имя!

— Ну как, согласишься? — спросил Михаил Андреевич. — Или у тебя есть более интересные предложения?

— Вы что, серьёзно, Михаил Андреевич? У меня же никакого опыта нет, я вам буду только обузой.

— Опыт у тебя уже кое-какой появился за эти дни. А дальше посмотрим. Смелость у тебя есть, честность, ум. Если не станешь хорошим помощником будешь писать записки. В конце концов, у каждого Шерлока Холмса должен быть свой доктор Ватсон…

Нас перебил звонок в двери. Пришёл полковник Михайлов.

— Проходи, проходи, Константин Валентинович, — радушно приветствовал его подполковник. — Мы тебя тут заждались.

— Дела, брат. Сам знаешь, служба. Сейчас такая кутерьма идёт, что еле вырвался. Я вообще удивляюсь, что у меня ещё и голова и погоны на плечах, давно слететь должны были.

— Погоди, полковник, не спеши радоваться. Это тебя пока берегут потому, что никому на себя ответственность брать неохота. Они сейчас за тобой смотрят, как волчья стая за старым Акелой.

Ты уже промахнулся, но тебе дают добить зверя, потому что сами его боятся. Есть только одна маленькая разница, у тебя всё же есть в запасе вторая попытка, если Акеле не было прощения, то тебе в случае удачи — будет и прощение, и повышение. Так что есть тебе, полковник, за что бороться.

— Мне, Михаил Андреевич, мальчика найти живым надо, и отцу вернуть в целости и сохранности. У меня душа не за звания и погоны болит. Мальчика я упустил. Но кое что есть нового в этом деле, кое что есть, могу похвалиться.

Он неуверенно посмотрел в мою сторону.

— Ты не сомневайся, Константин Валентинович, это с сегодняшнего дня мой помощник. Не какой-то там на общественных началах, а самый что ни на есть настоящий, в штате состоящий.

— Это ты его что, в охранную фирму свою принял?

— О чём ты говоришь? Я сам оттуда уволился.

— Ты серьёзно? И давно?

— Вчера. Вот отпуск отгуляю и — свободен.

— И что же ты решил делать?

— Решил использовать добытую для меня лицензию частного детектива. А что? Могу попользоваться на халяву добытыми бумагами? Имею я право на частную жизнь?

— Что же это за частная жизнь?

— А чем не частная жизнь для старого мента? Хочу — работаю, не хочу не работаю. Дела сам себе выбираю, клиентов тоже, деньги сам себе зарабатываю. Это ли не жизнь? Я за эти несколько дней хотя бы дышать опять нормально начал, а то такой арбуз вырастил, что впору перед собой в авоське носить, не мог сам согнуться ботинки завязать, ногу приходилось на табурет ставить. Представляешь? Нет, старый мент может только так встретить старость.

— Возможно, ты и прав. Вот выйду на пенсию — если дослужу, возьмёшь меня в помощники?

— Я тебя даже в начальники возьму.

— Так я тебе и поверил! — рассмеялся полковник. — А долго ты ещё соловья баснями кормить собираешься? Я же весь день ничего не ел, для гостей себя готовил.

— Это мы сейчас, мы мигом. Я вас сейчас так накормлю, как теперь ни в одном ресторане не накормят, и даже ни за какие самые сумасшедшие деньги.

И он накормил нас горячей, невероятно вкусной, рассыпчатой, отварной картошкой с маслом и укропом, селедкой с кольцами лука, щедро политую подсолнечным маслом, с настоящим вкусом подсолнечника. Кроме этого на столе были солёные и маринованные грибы, солёные огурчики и помидоры, всё это щедро запивалось водкой из запотевших бутылок.

Когда где-то через полчаса Михаил Андреевич заявил, что сейчас будет горячее, мы с полковником отчаянно замахали руками, как ветряные мельницы крыльями, испуганно выкатив глаза. Животы у нас были так набиты, что казалось, трещат пуговицы на рубашках. Я уже давно скинул толстый свитер, который носил из-за затянувшихся в этом году холодов, полковник аккуратно повесил на спинку кресла пиджак, снял галстук и расстегнул пуговицу рубашки. Лица у всех раскраснелись и лоснились. Съедено и выпито было немало. И совершенно справедливо казалось, что больше ни крошки в рот не влезет.

Но подполковник не стал ничего слушать, ушёл на кухню и вернулся с большим блюдом с горкой дымящихся котлет, пахли они необыкновенно вкусно. Мы со вздохом и стоном посмотрели в огромное блюдо, переглянулись, и не сговариваясь икнули, испуганно прикрыв рот ладонью. Тут же все рассмеялись, махнули рукой и согласились съесть по одной котлетке.

Котлетки эти оказались зразами, начинёнными рубленым луком и яйцом. Они оказались настолько аппетитными, что блюдо мы слизнули так, словно ничего перед этим не ели.

Подполковник сбегал на кухню и принёс ещё одно блюдо, на этот раз с большими кусками рыбы, запеченной в тесте и сыре. Мы издали стон, но и эта рыба, а потом и такое же огромное блюдо с фаршированной уткой исчезли в наших желудках, а заодно туда же отправилась ещё и пара бутылок водки.

Кое-как, с большими трудностями, мы перебрались из-за обеденного стола в кресла, подвинули маленький столик к тахте, и пили горячий и ароматный кофе и пили коньяк, закусывая не лимоном, как принято, а большой, словно каштаны, клюквой, которую Михаил Андреевич сам собирал каждый год. Специально брал на это дело две недели отпуска и ехал в Псковскую область на болота за этой чудо-ягодой, как он её называл.

Постепенно от простого трёпа и разговоров "за жисть" перешли к интересующей всех теме. Первым свои новости выложил Михаил Андреевич:

— Дело в том, что не далее как вчера позвонил мне мой приятель, заместитель начальника одного отделения милиции, я был у него на днях, искал зацепочку, потому что дали мне одно имя, как раз на участке моего приятеля, вор в законе, рецидивист Костя Грек, который и был гарантом таинственного заказчика.

Я уже губы раскатал, думал поймал я за хвост этого невидимку. Приезжаю я, значит, к своему приятелю, и узнаю шикарную новость, что во-первых этот самый Костя Грек, находясь уже в преклонном возрасте и нахлебавшись лагерной баланды до ушей, принял похвальное решение завязать и уже семь лет тому, как действительно завязал, и во-вторых, этот самый Костя Грек, не дождавшись меня в гости, помер. А до этого тоже вряд ли мог участвовать в этом деле даже гарантом, поскольку он не мог позвать даже няню, чтобы она сменила ему пелёнки. Его разбил паралич. Инсульт, видите ли. Наверное, результат напряжённой прежней деловой активности.

Ну, я, естественно в полном нокауте, собираюсь прощаться, как вдруг вываливается фотография моего лучшего друга, соседа Арика, на которой тот едва ли не в обнимку с Костей Греком. И оказывается, что они вместе сидели. Тут я и вспомнил, что мне Зуб сказал про то, что у заказчика был странный бабий голос. Я поначалу подумал, что речь идёт о Нине Павловне, матери Дениса Кораблёва, но при виде этой фотографии вспомнил про то, что у соседа моего голос тоже неприятный такой, довольно высокий, «бабий» голос. Вот Артур слышал.

Я согласно покивал головой, вспоминая резкий, высокий голос Арика.

Михаил Андреевич пригубил коньяк, с удовольствием закусил его здоровенной клюквиной, с треском и наслаждением разгрыз её и блаженно щурясь, и сладко причмокивая губами, смакуя, старательно пережёвывал, тем самым вызывая судороги на наших с полковником лицах. После этой клюквы я, наверное, всю жизнь буду лимоны лопать целиком и даже не морщиться.

— Угощайтесь, мужики, — пододвинул он к нам миску щедрым жестом.

Мы с полковником переглянулись и обречённо потянулись к миске, стараясь выбрать ягодку поменьше. А Михаил Андреевич, прихватив ещё ягоду, продолжал:

— Но тут соседа моего пристрелили, тем самым явно подсунув его нам, вот, мол, виноватый. Возможно, конечно, что сообщник его угрохал, но маловероятно. И я уже отмёл практически Арика, забыл уже про Костю Грека, но тут звонит мне опять мой приятель из отделения и сообщает странные вещи. Не в правилах это милиции, но решил он после моего приезда осмотреть квартирку покойного Грека. И что бы вы себе думали?

Он нашёл там солидную сумму денег в иностранной валюте, и какие-то списки и записи. Часть из них прочесть совершенно невозможно, их отправили в криминалистическую лабораторию, со дня на день должны быть результаты, но записей много, так что работы там хватит. Но уже из той, малой части, что была не зашифрована и не испорчена, удалось установить фантастические вещи.

Оказывается, тихоня Грек и не думал завязывать. Он просто сменил профессию. И стал бывший убийца и налётчик Костя Грек своеобразным менеджером, или импресарио. Он принимал заказы на убийства, находил исполнителей и служил связующим звеном между теми и другими, поскольку заказчиков, как правило, не знали исполнители. Таким образом ясно, что имя Кости использовал скорее всего кто-то из его клиентов: либо заказчики, либо исполнители.

И самое главное: ты, полковник, должен будешь завтра утром подъехать в отделение, чтобы тебе передали пальму первенства. Это дело будет, пожалуй, покруче всего остального. Там, говорят, такие имена обнаружили: ниточки есть к самым громким убийствам последних семи лет. Так что — дарю, полковник. Только не забудь друга моего из отделения.

— За такие подарки до конца жизни водкой поить положено.

— Ты так разоришься, Павел Кириллович, я водки много пью, и жить долго собираюсь, — рассмеялся Капранов.

— И слава Богу! Живи долго, Михаил Андреевич и дай тебе Бог здоровья! — поднял рюмку с коньяком Михайлов.

— А ты чего не пьёшь? — не ускользнули от бдительного глаза Михаила Андреевича мои манипуляции с рюмкой, которую я старательно задвигал за миску с клюквой.

— Да оставь ты его, подполковник, — пришёл мне на помощь Михайлов. Где ему с нами, старыми зубрами, тягаться? Да и нечего привыкать к этому зелью.

— Тут ты не совсем прав, Павел Кириллович. Нам спиртное расслабляться помогает, да и по службе надо уметь пить, всякое случается, иногда приходится с кем-то и за столом посидеть, на разговоры его откровенные раскрутить, и самому голову не потерять.

— Вот он будет у тебя в помощниках, ты и займёшься его воспитанием, а пока не мешай ему отдыхать так, как ему самому хочется.

— Ты, Артур, не обижайся. Я шучу, — остановил меня Михаил Андреевич, когда я неуверенно потянулся к рюмке, сбитый с толку их пересмешками. Для нас главное не умение пить, или стрелять, или крушить рёбра, главное уметь головой думать. Этим умением всё компенсируется, если ещё и про сердце не забывать. А к спиртному не привыкай, не слушай меня, дурное дело не хитрое, тут особых навыков не требуется.

— А ведь я тебе тоже кое-что припас, у меня тоже сюрпризы есть, спохватился полковник, обращаясь к Михаилу Андреевичу.

Он встал и вышел в прихожую, вернулся оттуда с пакетом, который бросил на тахту.

— В этом пакете — копия того самого страхового полиса, из-за которого весь сыр-бор разгорелся, и ещё копия протокола допроса некоего бандита по кличке «Немочь», крайне любопытные документы, достойные прочтения.

— И чем знаменит бандит с такой грозной кличкой? — заинтересовался Капранов, потянувшись к пакету.

— Потом почитаешь, я оставлю, это копии, только вернёшь мне.

— Ну разумеется!

— Пока я сам тебе всё кратко изложу. Основы, так сказать. И Артуру, как непосредственному участнику событий, будет интересно.

Так вот. Что касается страховки. Это, действительно, в некотором роде рекламная акция. Только всё не совсем так, как рассказывал Денис Кораблёв. Банк, в котором он служит, во время переговоров о сотрудничестве с одним крупным инвестиционным частным банком в Германии, вручил дирекции этого немецкого банка страховые полисы на достаточно крупные суммы. Вроде как знак доверия партнёрам, что ли. Чистой воды рекламный жест. О какой сумме идёт речь, выяснить пока что не удалось, все отмалчиваются, но это и не суть, раз молчат, значит цифры большие.

Западные партнёры в свою очередь, не желая ударить в грязь лицом, в качестве ответной любезности привезли с собой страховые полисы для всех директоров нашего банка, а так же для всех членов их семей. Но там обнаружилась одна тонкость, из-за которой в некоторых семьях наших банкиров возникла напряжённость.

Оказывается, не только наши российские чиновники могут делать ляпы, кое что не всегда до конца додумывают и их западные коллеги, что как раз и произошло в данном случае.

Напряжёнка возникла из-за того, что полисы были на очень крупные суммы, но мало того — они были именными. И каждый, кто получал их, должен был где-то там расписаться. В пунктах этой страховки было указано, что в случае смерти застрахованного, получателем страховой суммы является ближайший родственник.

Когда в семьях наших банкиров некоторые жёны увидели сколько нолей проставлено в страховой сумме, у них глаза стали такими круглыми, как эти самые нули, они обеспокоились за своё будущее, что в частности случилось и в семье Кораблёва. Оказывается, не всё у них было так гладко, как выглядело внешне В их жизни были бурные времена, когда муж даже грозил убить жену.

Тут полковник хитро посмотрел на Михаила Андреевича. Тот засмущался и потянулся за клюквой.

— Ты не обижайся, Константин Валентинович, — произнёс он. — Как-то я подзабыл про дом в Козицком переулке.

— Ты-то подзабыл, ладно, а вот Денис Кораблёв напрасно не вспомнил про этот период своей жизни. Теперь у него могут быть весьма неприятные беседы со следователем. Как мне известно, тот уже в связи с вновь открывшимися обстоятельствами требует изменения меры пресечения.

— И что же, его опять арестуют?! — возмутился я.

— Вполне возможно, хотя и маловероятно, — пожал плечами Константин Валентинович.

— Так что там было дальше с этой страховкой? — перебил нас Капранов.

— Дальше Кораблёв уговорил всё же супругу подписать полис. Она, собственно, не очень и протестовала, весь шум в основном поднял её папочка, твой умерший сосед, Арик. Ему, возможно, удалось бы воздействовать на дочь, но он зарвался, и попробовал шантажировать сперва Дениса Кораблёва, а когда тот дал ему отпор, он сдуру попёр на банк.

Тут к нему быстренько заявились несколько ребят из службы безопасности банка. Арику достаточно серьёзно пригрозили, наобещали кучу неприятностей и объяснили, что есть вещи, которые лучше не делать, если нет на это сил. Объяснили доходчиво, он отстал от дочери, и та подписала всё, что было нужно.

Он налил себе кофе, и отпивая мелкими глотками и блаженно щурясь, продолжил свой рассказ.

— Вот, собственно, и вся история возникновения этой страховки. А основные пункты её таковы: сумма выплачивается сразу и полностью в случае смерти застрахованного членам его семьи, или, если таковых не будет, ближайшим родственникам.

— Это точно? Там указано, что родственники наследуют деньги в случае смерти мужа, или жены?

— Да, указано.

— Это означает, что Денис Кораблёв получает вроде как фору. Ему не нужна смерть жены и сына, потому что в этом случае ему нужно устроить охоту на всех родственников.

— Не совсем так, — возразил Михайлов. — В случае смерти жены он наследует её страховку. И сын застрахован тоже на отдельную сумму.

— Да, я тут несколько погорячился. Но тогда совершенно точно, что Нине Павловне не имело абсолютно никакого смысла убивать свою невестку, и её признание — ложь, самооговор.

— Действительно, пункты страховки не внесли ясности, скорее, наоборот, путаницу.

— А какова сумма страховки? — спросил я.

— Для директоров банка — десять миллионов, а члены их семьи — жёны и дети — застрахованы на сумму пять миллионов каждый. Естественно, не рублей, а долларов.

— Ничего себе денежки! — не удержался я.

— Не забывайте, что это была акция рекламного характера, но вы правы в своём изумлении, на такие деньги должны были найтись охотники. И кстати, об охотниках. Мои сюрпризы не закончились. Я ведь почему задержался к тебе в гости, Михаил Андреевич. Тут произошло такое событие, на первый взгляд по нашим временам совершенно ординарное, но которое закончилось протоколом допроса бандита по кличке «Немочь». И вот что произошло.

Сегодня, в три часа утра, в ночном клубе «Распутин» крепко поссорились две компании отдыхающих. Вспыхнула драка, которую удалось пресечь охране. Одна из компаний тут же покинула клуб, а вторая продолжала веселиться, в четыре часа они собрались уходить, рассчитались и вышли из клуба.

Когда они направлялись к своей машине, по ним открыли огонь из окон выехавшей из-за угла «ауди». Те, по кому стреляли, оказались не лыком шиты и открыли ответный огонь. Произошла довольно серьёзная перестрелка, результатом которой стали три сгоревшие машины, одна из которых — «ауди» нападавших, пять человек убиты, один ранен и задержан, ещё один задержан в ближайшем переулке в результате преследования.

Нападавшими оказались братки из Люберецкой группировки, а те, кто отстреливался — «гостями» столицы — залётными бандитами из Кемерово.

— Но ведь… — приподнялся Капранов.

— Совершенно верно, Михаил Андреевич. На Николо-Архангельском кладбище были расстреляны в машине именно бандиты из Кемерово. Притом, кем-то из своих, поскольку никаких признаков сопротивления не было. И часть оружия, задействованного в утренней перестрелке со стороны кемеровских бандитов, использовалась при нападении на машину с охранниками, которая вырвалась с деньгами из засады на кладбище.

— Ты хочешь сказать, что практически убийцы найдены? Но тогда должен быть известен и заказчик? Так? — даже привстал с места от волнения Михаил Андреевич.

— Не совсем, — вздохнул с сожалением полковник. — Ты не спеши так волноваться, я всё расскажу по порядку. На допросе задержанный раненым бандит из Кемерово, которому сразу было предложено давать предельно откровенные показания, поскольку из пистолета с его отпечатками пальцев сегодня утром были убиты двое из люберецких, и именно из этого оружия были убиты оба охранника, вырвавшиеся из засады на кладбище, и попавшие в засаду повторно. Так что другого выбора, кроме как говорить, у кемеровского любителя ночных клубов не оставалось. И вот что он рассказал.

Как ему известно, год назад в Кемерово шла ожесточенная война между бандитскими группировками. Обычная война за передел сфер влияния. Только в этот раз одна из самых мощных группировок пыталась захватить в городе неограниченную власть, фактически взять его под полный контроль. Война шла нешуточная, она затянулась, поскольку ряд более мелких групп и кланов предприняли попытку объединиться и это им частично удалось, что и позволило противостоять наиболее сильной группировке. Шли переговоры с остальными мелкими группами, которые склонны были присоединиться к новоявленному консорциуму, что создавало угрозу старейшей бандитской группировке.

И вот тогда был вызван из Москвы киллер-профессионал, которому было по барабану кого мочить. Об этом киллере ходили легенды. Никто не знал кто он такой, но в течение буквально четырёх дней в разных концах города были убиты девять главарей бандитских группировок, противостоявших основной группе.

Расстреляны все они были в самых разных местах, порой совершенно невероятных. Достаточно сказать, что один из них был убит выстрелом из винтовки через окно в бане, в парной, где он находился среди ещё восьми человек, причём в момент выстрела они окружали его со всех сторон. Другой был в квартире на девятом этаже дома, вокруг которого не было даже ни одного деревца, пустырь, новостройка. И плюс к этому — через задёрнутые плотно шторы. Словом, киллер как бы специально подчёркивал, что от него невозможно укрыться.

На пятый день к главарям основной группировки, состоявшей в основном из старых воров в законе, пришли представители всех других бандитских группировок и заявили о своём безоговорочном подчинении. Так в течении четырёх дней закончилась полной победой война, которая шла почти полгода.

Основные группы, противостоявшие заказчикам киллера, были обезглавлены, а вожаки оставшихся группировок не пожелали рисковать своей драгоценной шкурой.

Кто такой был этот киллер — так и осталось тайной. Его почти никто не знал. Говорят, что даже его вызов заказали заочно. Про киллера этого в городе ходило много легенд и слухов. А уж в среде братков и подавно. Но авторитеты важно молчали, возможно, сами ничего толком не зная, заказав киллера за глаза, либо строго хранили тайну. Одна из легенд, в последствии получившая самое неожиданное подтверждение, гласила, что киллер не взял якобы причитающихся ему денег, кроме тех, что полагались посреднику.

Константин Валентинович остановился, выразительно повертел в удивительно тонких и холёных для человека его профессии пальцах пустой бокал, выразительно поглядев на бутылку коньяка. Капранов поспешил, опережая меня, наполнить бокалы. Я поспешно накрыл свой ладонью. Подполковник осуждающее покачал головой, открыл было рот, но уловил насмешливый взгляд Михайлова, и что-то пробормотав про себя заторопился чокнуться с полковником, чтобы предотвратить возможные комментарии с его стороны.

Они закусили клюквой, отчего у меня свело скулы и защипало в носу. Особенно глядя на каменное, ничего не выражающее лицо полковника и его страдающие глаза. Прожевав тщательно ягоду, полковник запил её чашкой кофе, налил вторую, и продолжил, задумчиво вертя в руках чайную ложку.

— Несколько дней назад этот самый таинственный киллер напомнил о себе. Он попросил вернуть должок, так сказали Немочи, отправляя его в Москву. Как ему известно, были отправлены три группы. Отбирали самых крутых. Все три группы имели разные задания, никто не знал, какую задачу выполняют люди из другой группы. Сам он располагает такими подробными сведениями потому, что был старшим в группе.

Именно его группа была в резервной засаде, но как сказал он сам, сведения были предварительные. Они «проводили» машину с везущими деньги охранниками до Ивановского и там остановились. В случае, если бы машина с охранниками вырвалась, они должны были её перехватить, что и произошло на самом деле.

— А кто расстрелял засаду у кладбища?

— Это особый случай. Немочь клянётся, что не знает. Это третья группа, но кто в неё входит ему неизвестно. Численность группы — тоже. Сами они, завладев деньгами, передали их через полчаса возле метро «Электрозаводская», как им велели по рации, бандиту по кличке Калина, который руководил всей операцией в Москве, скорее всего, это его резервная группа расстреляла засаду на кладбище. Немочь сказал, что у него сложилось впечатление, что Калина сам лично знает заказчика.

— А почему Немочь и его ребята до сих пор болтались в Москве? Это же противоречит всем правилам.

— Естественно, но тут дело вот в чём. Получив деньги, Калина приказал им не сматываться срочно домой, как положено в таких случаях, а явиться следующим вечером в условное место. Немочь, узнав на следующий день о расстреле кемеровских братков на кладбище засомневался, поехал посмотреть на место, где Калина назначил им вечером встречу. Это оказался одиноко стоящий дом в районе метро «Измайловская», возле самого лесопарка.

Ребята Немочи — калачи тёртые, сразу сообразили, что их хотят тут и зарыть, значит, решено, что свидетелей в этом деле не будет. Им явно не понравился такой ход событий, и они на встречу не явились. Но поскольку денег у них не было, а Калина обещал заплатить только при встрече, к которой они теперь, по понятным причинам, не стремились, пришлось им брать пункт обмена валюты. При этом эти сволочи убили троих: двух охранников и кассира, но деньги взяли неплохие. И тут они запсиховали. Ехать-то было некуда. Домой они ехать просто боялись, понимали, что их там может ждать, и ничего лучшего не придумали, чтобы для принятия решения отправиться в ночной клуб, где и вступили в роковую для себя ссору с измайловскими. Ну, остальное вы знаете.

— Значит, они отрабатывают должок киллеру? И тогда действительно на след заказчика нас могут вывести записи покойного Грека.

— На это надеяться особо не стоит. Работы с этими бумагами — край непочатый, да и есть ли там тот, кого мы ищем, это ещё вопрос.

— Согласен, Константин Валентинович, — вздохнул Капранов. — Вопросов пока остаётся всё равно больше, чем ответов, и количество их увеличивается. Но самый главный вопрос — это где мальчик и как ему помочь.

— Тут вообще, увы, пока полный ноль, — развёл руками полковник. Проверяется вся Москва, все чердаки и подвалы, все места проживания бомжей, но сейчас этого добра по Москве столько, что трудно надеяться на быстрый результат. К тому же, скорее всего, бандит убил мальчика, а сам ушёл из Москвы.

— Здесь, полковник, я с тобой не согласен, — неожиданно горячо возразил Капранов. — Пока всё говорило за то, что Соколик не врёт, и что он, возможно, действительно бывший офицер спецназа. И к бандитам он попал наверное по стечению каких-то обстоятельств, и мальчика он пока что только спасал. Нет, полковник, никак не верится мне в плохое. Сердцем чувствую, что мальчик жив.

— Ну, это только в том случае, если твой Соколик совсем сумасшедший. Он, скорее всего, вырвался из Москвы и залёг где-то в такую берлогу, что мы о нём, если он не отморозок полный и не продолжит свои подвиги на этой ниве, не услышим больше никогда. А то, что он бывший офицер спецназа — это он не соврал, но он и бывший наёмник. И среди наших разные люди попадаются. Мало, но есть случаи, когда свою выучку в дурных целях используют. В семье не без урода, увы.

— Ладно, Константин Валентинович, я очень хотел бы, чтобы ты ошибался, но действительно всякое бывает, и всё же я надеюсь, что мальчик жив.

— Если он и жив, то за ним идёт самая настоящая охота. Он действительно — золотой мальчик. По нашим оперативным данным третья группа кемеровских бандитов, возглавляемая Калиной, до сих пор Москву не покинула. Но вот что странно: в первые дни пребывания в Москве они особо не скрывались, но после перестрелки на кладбище — как сквозь землю провалились. Никто ничего не знает. Задействовали наших осведомителей в бандитских кругах — полное неведение. Были и нет. Но из Москвы не уезжали, значит где-то притаились, значит не всё сделали, что должны были. Не исключено, что в их задачу входит уничтожение мальчика.

— Но для чего? — удивился я. — И вообще, по вашим рассказам получается так, что заказать убийство своей жены мог только Денис Кораблёв.

— Это почему ты так решил? — с интересом повернулся ко мне Капранов.

— Константин Валентинович рассказал про завещание и получается так, что никому из родственников было бы не под силу уничтожить всю свою родню, поэтому для них все эти убийства — полная бессмыслица. А для Дениса Кораблёва — возможность получить страховку и за жену и за сына.

— Любопытно, — быстро глянул в сторону Капранова полковник. — А почему тогда сразу не убили и жену и сына Дениса Кораблёва? Зачем захватывали мальчика?

— Наверное, чтобы получить дополнительные деньги. Тем более, что Денис Кораблёв, и только он, знал о существовании фонда в банке на подобные случаи. Надо проверить финансовое положение Дениса Кораблёва. Возможно, что его толкнули на это обстоятельства.

— И ты допускаешь, что Денис Кораблёв мог пойти на такое страшное преступление? — смотрел на меня уже совсем без улыбки Михаил Андреевич.

— Я высказываю версию, — неуверенно произнёс я. — Я всё же не профессионал, могу и ошибаться.

— В нашей с тобой профессии ошибаться надо очень осторожно. Если сапёр расплачивается за ошибки своей собственной жизнью, то за наши ошибки ни в чём не повинные люди могут расплачиваться переломанными судьбами, ты это понимаешь? — Капранов уставился на меня в упор, словно просверлить хотел взглядом.

— Я понимаю, — согласился я. — И я не предлагаю идти и хватать Дениса Кораблёва, я просто предлагаю проверить мою версию и поискать аргументы против неё.

— А что, правильный подход. Ты, Михаил Андреевич, пожалуй, не ошибся с помощником. Из него толковый сыскарь выйдет, — поддержал меня Михайлов.

— Ну, это мы ещё будем поглядеть, — остудил его Капранов, но было видно, что ему приятна похвала полковника в мой адрес так, словно это его похвалили.

— Ладно, хватит о делах — давайте просто потолкуем о том, о сём, у нас ещё и выпить и закусить есть что, и есть чем, и есть о чём, — предложил полковник.

Ни я, ни Капранов не стали с ним спорить, и мы действительно больше не говорили ни о бандитах, ни о поисках мальчика, отложив всё это до завтра, до утра.

У меня самого словно камень с плеч свалился, я даже махнул немного лишнего и захмелел. Но и мои старшие друзья, хотя и были крепкими, как дубы, но всё же количество выпитого и на них сказалось. Разговор за столом, хотя и сидели за ним всего трое, стал напоминать трескотню сорок, которые говорят каждая сама по себе, нимало не обращая внимания на то, о чём трещат другие.

— Всё хорошо у тебя, Михаил Андреевич, — сказал полковник, — и выпить, и закусить вволю, а вот чего-то не хватает для полного веселья.

— Чего например, Константин Валентинович? — даже обеспокоился Капранов, — Мне казалось, что я для дорогих гостей всё приготовил в лучшем виде и изобилии.

— Да разве же только выпить и закусить для веселья требуется? — хитро посмотрел на него полковник.

— А чего же ещё? — как-то подрастерялся Михаил Андреевич. — Я так старался, кажется, всё предусмотрел, что только можно.

— Ну что же ты такой недогадливый, а ещё частным сыском заниматься надумал! Музыки не хватает за столом. Что же это за застолье без музыки? Это вовсе даже и не застолье, а так, пьянка, можно даже сказать, бытовое разложение.

— Сейчас, Константин Валентинович, мы чего-нибудь включим, растерянно завертел головой Капранов.

Головой он вертел совершенно напрасно, включить, на предмет музыки, у него было абсолютно нечего, так что он несколько погорячился с обещанием.

— Да не суетись ты, не суетись. Не нужна нам твоя музыка из ящика. Мы что — сами спеть не можем? Ты как, Артур, поможешь нам, поддержишь?

— Конечно! — попытался я принять вертикальное положение.

— А чего споём-то? — осторожно поинтересовался Капранов. — Я насчёт песен не того, я слова плохо знаю. А если новые, то и вовсе ничего не знаю.

— Ну, новые и по телевизору поют, новые Артур в другом исполнении послушает. А мы что-нибудь из старенького споём.

— Ты давай, Константин Валентинович, а уж я поддержу как могу, хотя давненько я не пел песен.

— Что же спеть-то? Теперь это так редко случается, что сразу и песен не вспомнишь. Вот ведь как бывает, сам затеял, и сам сразу не соображу. Вроде и песен много, а вот так, чтобы спеть хотелось, так почти и нечего. Разве что моего бати любимую?

И он запел, подперев голову кулаком и глядя в сторону, мимо нас, словно видел там кого-то, кого не видели мы. Начал он тихо:

Солнце скрылось за рекою,

затуманились речные перекаты,

И глянул на Капранова, тот поспешно кивнул головой и подтянул неожиданно красивым сильным баритоном:

а дорогою степною

шли с войны домой советские солдаты.

Они глянули друг на друга, Капранов нетерпеливо махнул мне рукой, чтобы я подтягивал, и я постарался.

От жары, от злого зноя

гимнастёрки на плечах повыгорали,

своё знамя боевое

от врагов солдаты грудью защищали…

Пели, возможно, не очень умело, но удивительно красиво. А я думал, что это они вроде как про себя поют. Это про них песня. И совсем даже неважно, что это песня про солдат уже не существующей великой державы, но это песня о простых людях, которые защищали Родину. И защитили её. И мои старшие друзья, которыми я уже безумно гордился, были совершенно точно из этой песни. И неважно, что у них на плечах не выгоревшие от зноя гимнастёрки, а вполне цивильные пиджаки, но своё боевое знамя они тоже защищали грудью.

И меня самого бесхитростные, простые слова этой песни приподнимали, возвышали. Наполняли гордостью.

Эх, жаль что сейчас поют совсем другие песни! Наверное, как живём, так и поём.

Денис Петрович Кораблёв, отец Славы Кораблёва

Москва, Ярославское шоссе, дом 85, квартира 8

Понедельник, 9 марта

4 часа 25 минут

Мне теперь всё время снился один и тот же сон. Мне, наверное, уже никогда не будут сниться другие сны. Другие не для меня. Я уже обжился в этом своём достаточно жутковатом и страшненьком сне. И не просил ни у кого помощи. Я просто молча бултыхался в вязком и вонючем болоте, безнадёжно ожидая, когда же меня затянет под эту мерзкую грязную воду, но сил самому прекратить сопротивление не было. Что-то заставляло меня вяло бороться, и это что-то не давало покончить с моими мучениями.

Чувствовал я себя в этом болоте как мартышка в зоопарке. Из леса приходило столько народа, что я уже перестал обращать на них внимание. И если поначалу я страшно переживал из-за того, что они обвиняют меня в самых страшных грехах, какие только могут быть, и которые я не совершал, то теперь я просто перестал обращать на них внимание. Они подходили, молча стояли надо мной и так же молча уходили. А я даже не всегда знал, кто это был.

И если поначалу я их всех жалел, то теперь я жалел только самого себя. И если поначалу я пугался этих снов, то теперь они мне просто-напросто до чёртиков надоели своим однообразием. Сегодня, ещё ложась спать, я твёрдо решил обязательно покончить с этим. И дал себе честное слово, что покончу. И вот я опять барахтаюсь в болоте и никак не могу набраться храбрости и прекратить трепыхаться, чтобы выполнить обещание, данное самому себе, и покончить с этим.

Я чувствую, что скоро мне зачем-то надо будет просыпаться, а я так и не решился. Наконец набираю полные лёгкие воздуха, закрываю глаза, опускаю руки под чёрную тягучую воду, и тут меня кто-то хватает за плечо и тащит обратно, вверх. Я отчаянно и возмущённо вырываюсь, пытаюсь стряхнуть эту твёрдую руку, но она неумолимо тянет меня наверх.

Я выныриваю из болотной грязи и, хватая ртом воздух, понимаю, что я проснулся. И почему-то никак не могу вдохнуть так необходимый мне глоток воздуха. И окончательно просыпаюсь, потому что осознаю, что не могу вдохнуть воздух потому, что кто-то заткнул мне ладонью рот. Я пугаюсь, что сейчас задохнусь и пытаюсь укусить эту твёрдую, как доска, ладонь.

Кто-то, невидимый в темноте, приглушённо вскрикивает, отпускает ладонь, я судорожно глотаю разинутым ртом воздух, лихорадочно раздумывая, стоит ли кричать? Мои сомнения разрешает засунутый мне в рот твёрдый предмет, ощупав который языком я понимаю, что это ни что иное, как пистолет. Ну что же, весомый аргумент в пользу тишины.

— Успокоился? — раздается надо мной тихий голос.

— Тебе бы так успокоиться, — думаю я про себя, но поскольку сказать не могу, то просто киваю усердно головой.

— Смотри, закричишь, — сразу же пристрелю. Понял?

Я опять киваю головой, как китайский фарфоровый болванчик. Ствол пистолета медленно вытаскивают у меня изо рта, и я облегчённо вздыхаю.

— Только тихо! — ещё раз предупреждает меня невидимка. — Я — Соколик. Не узнал меня по голосу?

— Не узнал, — честно признаюсь я.

— А я вот проходил мимо, дай, думаю, зайду к приятелю, посмотрю, как он тут. А то всё только по телефону общаемся, надо хотя бы в лицо друг другу посмотреть.

Я хотел сказать, что в такой темноте это мало результативно, но промолчал, предоставив ему вести разговор самому.

— Значит так, — не дожидаясь моего ответа, говорит Соколик. — Я не буду ходить вокруг да около, скажу всё напрямик. Возможно, я ошибаюсь, буду счастлив, если это так, но лично мне кажется, что ты очень заинтересован в смерти своего сына.

Я делаю попытку возмутиться, но он зажимает мне рот, приложив к губам ствол пистолета.

— Молчи! В соседней комнате охрана. Учти, что первая пуля — твоя. И не вякай. Я не судья, я сказал только то, что мне кажется. Думаю, следствие само разберётся. А мне очень нужны деньги, те самые, за которые ты меня так жестоко подставил. Что — думал, что и меня и сына убьют? Молчи! Где деньги?

— Деньги здесь. Но где мой сын? — отвечаю я громким шёпотом.

— Тебе придётся поверить мне на слово. И я меняю условия. Сначала ты отдаёшь мне деньги, а потом я отпускаю твоего сына.

— А где гарантии?

— В часовой мастерской, — фыркает Соколик. — Нет гарантий. Но и выбора у тебя тоже нет. Ты отдаёшь мне деньги, а я, поскольку не верю тебе, передаю твоего сына ментам. На всякий случай, чтобы с ним ничего по дороге домой не случилось.

— Но если ты думаешь, что я хотел убить его, то почему возвращаешь мне его?

— Да потому, что если даже на тебя сейчас ничего не найдут, то после ты не сможешь повторить такую попытку. В любом твоём действии против сына, как бы ты его не обставил, будут подозревать в первую очередь тебя. Так что тебе придётся его поберечь. И хватит бесед. Давай деньги, и я пойду. Мне ещё поспать надо.

— Как же ты сюда попал? В соседних комнатах полно охраны.

— Я же говорил, что был не последним учеником. В окно.

— Но ведь здесь…

— Этаж — это мои проблемы. И как я проник — тоже мои. А вот твои проблемы — отдать мне деньги. Итак?

Я наклонился, пошарил рукой под тахтой и достал чемоданчик, который так и лежал там с самой злополучной субботы.

— Я могу не считать? — спросил он.

— А какой мне смысл тебя обманывать? — устало вздохнул я. — Ты же будешь иметь возможность всё проверить. Когда я смогу увидеть своего сына?

— Если твой чемоданчик без фокусов, то завтра к вечеру сын будет с тобой. И я очень хотел бы ошибиться по твоему поводу. Мы больше не увидимся, прощай. Но учти, я постараюсь в будущем проследить за судьбой мальчика. И если с ним что-то случится, смотри, твоим судом буду я. Постарайся не шуметь после того, как я тебя покину, минуты три-четыре хотя бы. Понял?

Я уже привычно кивнул головой. На меня неожиданно напала жуткая апатия. Я сидел на тахте в какой-то прострации, наблюдая как Соколик тенью метнулся к окну, и исчез, словно его и не было в этой комнате. Я даже подумал, что мне просто приснился новый сон, но тут же сообразил, что не сплю. Молча посидел на тахте, потом подошёл к окну, чтобы закрыть его, и увидел на подоконнике маленький якорёк, с острыми крючками, который впился в подоконник, а от этого якорька уходил вниз, в холодную и мокрую темноту тонкий капроновый шнур. Я намотал его на якорёк и закрыл окно. Потом сел с ногами на тахту, закинув якорёк под неё, и сидел до самого утра так, глядя в задернутое шторой окно, подложив под спину подушку.

Я сидел и просто смотрел. Никаких мыслей у меня не было. Я ничего не чувствовал, мне было как-то всё безразлично. Завтра… Нет, уже сегодня всё кончится. Боже мой, как я устал. Как я устал. Мне даже было всё равно, как всё закончится. Лишь бы закончилось. Сил у меня ни на что не было.

Так сидя я и задремал. И впервые за все эти дни мне больше не снился этот мерзкий сон.

Потихоньку я сполз с подушки, свернулся калачиком, забился под одеяло и уснул совершенно счастливый оттого, что мне впервые за несколько последних длинных дней и ночей ровным счётом ничего не снилось.

Спал я, судя по всему, долго, потому что проснулся от пронзительного телефонного звонка. Я потянулся, не сразу вспомнив, что произошло ночью, а вспомнив, усомнился: было ли это? За дверью осторожно кашлянули основательно осточертевшие мне за это время охранники. Я все эти дни жил, ощущая себя куклой в витрине универмага, которую выставили, беспомощную, на всеобщее обозрение и обсуждение, лишив её права голоса.

Телефон звонил, не переставая. Я проигнорировал его, всё ещё пытаясь уточнить для себя, приснилась мне эта фантастическая встреча с Соколиком, или она была на самом деле.

Телефон, наконец, заткнулся, кто-то из охранников, устав натужно кашлять, решился сам взять трубку. А я полез под тахту, шаря там в темноте рукой. Чемоданчика я там, естественно, не обнаружил, зато больно укололся об острое жальце якорного крючка. И понял, что Соколик мне не приснился.

В двери осторожно постучали.

— Тоже мне, охрана, — подумал я пренебрежительно. — Соколик проник в квартиру в доме, который был от подъезда до квартиры набит охранниками, как кильками пряного посола.

— Что там случилось? — откликнулся я, не желая молчанием потревожить охранников и поднять в доме переполох, подумают ещё, что мне горло перерезали ночью.

— Денис Петрович, вам сестра звонит, — раздался за дверями повеселевший голос охранника. — Будете с ней разговаривать, или попросить позвонить попозже?

— Сейчас возьму трубку, — отозвался я, протягивая руку к аппарату, который находился у меня в комнате.

Сняв трубку, я секунду помолчал, ожидая пока положит свою трубку охрана, и сказал:

— Алёна? Я тебя слушаю. Что-то случилось?

— Доброе утро, Данька. Интересная у нас с тобой жизнь пошла, звоним друг другу в том случае, если что-то случается, хотя, кажется, с нами уже случилось всё самое кошмарное и страшное, что только могло произойти.

— А ты хочешь сказать, что позвонила мне специально для того, чтобы пожелать доброго утра?

— Не паясничай, Данька. Тебе это не идёт. А звоню я вот по какому поводу. Только что я ходила за покупками в магазин, отсутствовала где-то около часа, вернулась — смотрю: в почтовом ящике что-то лежит. Открыла, а там конверт, не запечатанный. Большой такой, со штампами. Я посмотрела, в нём бумаги. Вернее, ксерокопии бумаг. И бумага эта ни что иное, как официальное свидетельство историко-архивного института, сделанное по индивидуальному заказу, в котором расчерчено и расписано генеалогическое дерево нашей фамилии, и фамилии мамы, с подробнейшей поадресной справкой о живых в настоящее время родственниках.

— Что за бред? — не сразу понял я. — Откуда такая справка? Это какая-то провокация, бред собачий. Выброси немедленно, если у тебя найдут такую бумагу — тебя затаскают…

— Это тебя затаскают, Даня. Ты меня не дослушал, наберись, пожалуйста, терпения. Там была приложена ксерокопия счёта за проделанную институтом работу по нахождению, проверке, обработке и классификации данных.

— Алёна, это чистейшей воды провокация. Это самая настоящая грязная подделка и явная подставка. Выброси немедленно эти бумаги. Немедленно!

— Подожди, Денис. Подожди. Я понимаю тебя, потому что я сама сначала тоже точно так и подумала, не стала сразу звонить тебе, а позвонила в этот самый историко-архивный институт. Я сказала им, что получила такой-то отчёт, но я не заказывала, и хотела бы выяснить, не розыгрыш ли это, и как быть с оплатой. И знаешь что мне ответили, когда всё проверили?

— Как я могу знать, что ответили тебе по телефону? Это же тебе ответили, а не мне.

— Так вот, мне сказали, что заказ был сделан от твоего имени, они даже паспортные данные твои продиктовали.

— Ещё раз повторяю, что это бред сивой кобылы и отвратительная провокация.

— Ты не кипятись, а слушай. Самое главное — то, что счёт направлялся на твоё имя, и был полностью оплачен. Они сказали, что сейчас многие интересуются своим прошлым. А мой родственник, это про тебя, как видно решил сделать мне подарок, отправив эти бумаги мне домой по почте.

— Я ещё раз повторяю, что всё это какое-то недоразумение, а скорее всего — провокация.

— Тогда немедленно приезжай. Ты не понял самое главное: они сказали, что счёт был отправлен на твоё имя и оплачен. Ты понимаешь меня? Оплачен!

— Я всё понял, Алёна. Будь дома, я сейчас выезжаю.

— А если это провокация и придут с обыском? Может быть, есть смысл уничтожить эти бумаги?

— Ты же сама сказала, что это всего лишь ксерокопия.

— И что это значит?

— Это значит, что если это провокация, тогда непременно есть ещё и другие копии, если нас, вернее, меня, хотят подставить, то эта бумага существует не в единственном экземпляре. Ничего не делай с бумагами, пускай будут. Я сейчас приеду. Не забывай. что иногда отсутствие доказательства и есть лучшее доказательство. Я уже выезжаю.

Всё моё улучшившееся настроение мгновенно улетучилось. Я-то думал, что всё заканчивается, как и мой сон, но оказалось, что ничего ещё не кончено. Кто-то слишком много про меня знает и кому-то очень хочется достать меня. Ну что же, посмотрим. Я не первый день на свете живу.

Я встал и пошёл умываться, на ходу буркнув приветствие охранникам и скептически ухмыльнулся, вспомнив ночной визит Соколика. Принял душ и долго растирался полотенцем, потом тщательно причесался перед запотевшим зеркалом, вышел в комнату, свернул простыни, плед и подушку, запихнул в стенной шкаф, быстро оделся, постоял перед окном, думая, как отвязаться от назойливой охраны. Мне не хотелось, чтобы они тащились за мной хвостом и присутствовали при разговоре с сестрой. Я долго ломал голову, ходил из угла в угол и никак не мог придумать уловку, которая помогла бы мне избавиться от настырной, но малоэффективной, как я теперь считал, охраны.

Ничего на ум не приходило. Я присел на тахту, посмотрел в окно и вдруг понял, что я сделаю. Решительно подошёл к окну, посмотрел вниз, окна выходили на задний фасад дома, уже хорошо. Вот только высоковато, но ничего, зажмурюсь.

Я вышел к охранникам, попросил не тревожить меня в течение часа, сказав, что мне нужно приготовить срочный отчёт, и вернулся в комнату, плотно прикрыв двери. Достал из-под тахты якорёк с намотанным на него шнуром, проверил карманы, взял ли я ключи от машины, и открыл окно.

Почему-то сразу закружилась голова, комната покачнулась, и я ухватился за подоконник. Но поборол себя, отгоняя страх и стараясь не смотреть вниз стал прилаживать якорёк, кулаком забивая его зубцы поглубже в дерево, мне всё казалось, что его стальные когти плохо уцепились. Наконец, вспомнив, что Соколик вообще просто забросил его снизу, махнул рукой и сбросил шнур вниз. Он скользнул, разматываясь змейкой вперёд хвостиком, и затрепетал на ветру. На улице всё ещё было холодно. И когда же весна?

Я перекинул ногу, и повис над землёй, держась за подоконник, нашаривая одной рукой капроновый тросик. Вот я его нащупал, ухватился, упираясь носками скользящих ботинок в стенку, перехватил второй рукой, тросик скользнул в мгновенно вспотевших от страха ладонях, и я сам заскользил вниз, замирая от страха, испугавшись, что сорвусь, соскользну. Но опасения мои были напрасны. Тросик не выскользнул из моих рук, но зато соскользнул с ноги ботинок и полетел вниз, я забылся и глянул вслед ему, и тут же голова опять закружилась, в глазах стало черным черно и я заскользил вниз с удвоенной скоростью, последним усилием воли пытаясь удержать сами собой разжимающиеся пальцы на этом, казалось ожившем, шнуре.

Мне удалось удержаться, но пяткой той ноги, с которой слетел ботинок, я сильно ударился о мёрзлую землю. Постоял немного под окнами, глянул вверх, передёрнул плечами и огляделся по сторонам, отыскивая ботинок.

Приведя себя немного в порядок, я направился к машине, которая стояла напротив подъезда. Оглядевшись по сторонам я быстро открыл машину и уже собирался нырнуть в салон, чтобы поскорее уехать отсюда, как меня окликнули. Я поднял голову и видел вышедшего на крыльцо охранника:

— Денис Петрович, — удивлённо спросил он, — как же вы вышли? И где ваша охрана?

Чертыхаясь про себя и проклиная бдительность охранника, я забормотал, что охрана осталась на шоссе, в машине, а я заехал за своей, понадобилась ещё одна машина. Так что вышел я из дома рано утром, ещё до смены охраны, поэтому он меня и не видел и не мог видеть.

Охранник несколько успокоился, но всё же топтался на крыльце, не решаясь уйти на свой постоянный пост. Что-то удерживало его. Мне помогло, я думаю, то, что я был в дорогом костюме, он оглядел меня, поёжился от холода и пошёл в подъезд, всё же оглядываясь на меня. А я помахал ему рукой, сделав фальшивую улыбку, сел за руль и рванул поскорее отсюда.

Сестра моя жила в районе Таганки, на Воронцовской улице. Движение там было одностороннее, и я заезжал обычно через переулок. Так я сделал и в этот раз, только мне пришлось остановиться у светофора. В нетерпении я стучал пальцами по рулю, и посматривал на часы. Светофор на удивление долго не менял огни. Я завертел головой по сторонам, собираясь нарушить, и тут в кабину ко мне постучали. Я повернул голову направо и немало удивился:

— Ты что тут делаешь? А где…

Вместо ответа в лицо мне уставился ствол пистолета.

Капранов Михаил Андреевич, частный детектив

Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6

Понедельник, 9 марта

12 часов 24 минуты

— Михаил Андреевич, вас, — позвал из прихожей Артур.

Когда я вышел, он протянул мне трубку, успев шепнуть, прикрывая ладонью мембрану:

— Алёна.

И сделал удивлённые глаза.

Я тоже немного удивился, и что самое странное, я заметно волновался. Этого ещё мне только не хватало! Я рассердился на себя, на Артура, который посматривал на меня почему-то сочувственно, как на мальчика, у которого эскимо упало с палочки на грязную землю. И, конечно же, рассердился на Алёну, которая словно почувствовав, что я изменил к ней отношение, сама перестала звонить и больше не приезжала в гости.

В горле у меня жутко пересохло, и я громко откашлялся, но при этом совсем забыл, что уже держу трубку, отчего засмущался, и буркнул совсем не любезно, и заговорил с ней совсем не так, как мне самому хотелось бы:

— Я слушаю. Подполковник Капранов слушает…

Боже! Какой идиот! Я готов был сквозь землю провалиться. И как таких дурней земля терпит?

— Здравствуйте, подполковник, — невесело как-то усмехнулась на другом конце провода Алёна.

И мне вдруг стало так жалко её. Почему — я и сам себе не смог бы вразумительно объяснить. Жалко — и всё тут. Я просто почему-то представил себе её одну в квартире, маленькую и беспомощную, хотя и приученную быть сильной. Наверное, это трудно для женщины — всегда быть сильной.

— Я слушаю вас внимательно, Алёна. У вас что-то случилось? Аллё! Я слушаю вас, говорите!

На мгновение мне показалось, что нас разъединили, но мне это только показалось, просто пауза затянулась слишком надолго.

— Понимаете, Михаил Андреевич, скорее всего я беспокою вас по пустякам, но я утром договаривалась с братом о встрече, он должен был бы давно приехать, но его нет.

— Может быть, он ещё дома? Позвоните ему и попросите у охраны проверить, возможно, он по каким-то причинам задержался, и не смог вовремя предупредить вас. И не беспокойтесь, он сейчас без охраны не выходит.

— Выходит, — тихо сказала Алёна. — когда мы договаривались о встрече, он сказал, что приедет без охраны.

— А как же ему это удалось?

— Я не знаю. Но он уехал без охраны, я уже позвонила на квартиру, охранники переполошились, он сказал, чтобы его не беспокоили час, а самого не оказалось в комнате.

— А почему такая секретность? И по какому поводу он просил о встрече?

— Это скорее я просила о встрече, — прошептала Алёна.

— Так что же случилось такого, что нужно было так срочно встречаться и без охраны?

— Видите ли…

Алёна помялась и рассказала мне о полученном утром пакете, в котором лежала ксерокопия справки, и о том, как она звонила в институт, чтобы проверить, и ей там ответили, что заказ оплачен. А счёт выписан на имя её брата…

Выслушав её длинные и достаточно сумбурные пояснения, я спросил, когда брат выехал к ней.

— Он должен был быть часа два назад.

Я задумался. С одной стороны — два часа не такой уж больший срок, чтобы поднимать панику. Денис мог куда-то заехать, проконсультироваться, или что-то проверить. Да мало ли что могло случиться с ним по дороге к сестре? Всё это так, если бы не ограниченный запас времени. Он же понимал, что как только охранники обнаружат его пропажу, они поднимут такой тарарам, что пыль столбом встанет. Значит, он должен был успеть за час поговорить с сестрой и перезвонить охране, чтобы те не подняли тревогу. Я решился.

— Алёна, — как можно веселее и беззаботнее заговорил я. — Вы будьте дома, если Денис Петрович появится, сразу же позвоните мне. Хорошо? А я тем временем наведу справки по своим каналам, не привлекая пока милиции, и не устраивая лишнего шума. Только большая просьба: из дома — ни на шаг. И, кстати, ваш адрес.

Она продиктовала мне адрес, я записал его прямо на стенке, не найдя под рукой бумаги.

А потом спросила меня, помолчав:

— Что, Михаил Андреевич, вы думаете, всё так плохо? Вы думаете, могло произойти что-то серьёзное?

— Пока, Алёна, я ещё ничего плохого не думаю, и вам очень настоятельно советую следовать моему примеру. Хорошо?

— Хорошо, Михаил Андреевич, — шмыгнула она носом, — я постараюсь. Я очень постараюсь.

— Вот и хорошо, — обрадовался я, — Только вы сидите, пожалуйста, дома и никуда не уходите!

— Куда мне идти? — невесело откликнулась она, и я опять едва не задохнулся от жалости.

Положив трубку, я вернулся в комнату и по мобильному телефону стал звонить полковнику Михайлову. Удалось мне это только с пятой или шестой попытки.

— Здравия желаю, Константин Валентинович, — поздоровался я.

— И тебе того же, — саркастически и совсем не любезно ответил полковник. — Давай, выкладывай быстрее, что там у тебя случилось? Только, если можно, кратенько, хорошо?

— А что, занят?

— Есть немного. Слушаю тебя внимательно.

— Возможно, это ложная тревога, но кажется куда-то пропал Денис

Кораблёв.

— Кажется, или пропал? И что тебе известно? Где он пропал? Как?

— Где — не знаю, но направлялся он на Воронцовскую улицу, к сестре, которая там проживает.

— А охрана?

— Он уехал, обманув охрану, — вздохнул я.

— Никуда не уходи, я тебе сейчас перезвоню. Чёрт-те что творится! полковник в сердцах приложил трубку так, что даже у меня в ушах загудело.

Перезвонил он быстро — минут через двадцать.

— Денис Кораблёв убит в Факельном переулке, в районе Таганки, час назад. При нём не было обнаружено документов, поэтому личность не смогли установить сразу. Есть основания предполагать, что убийца хорошо знаком Кораблёву. Правая дверца была открыта, а сам Кораблёв лежал лицом вниз, завалившись в сторону правой дверцы, он явно кого-то приглашал, ожидал, что он сядет в машину.

Убит Кораблёв тремя выстрелами, недалеко от места убийства, в кустах, найден наган с пустым барабаном. Ещё обнаружен какой-то пакет с бумагами. Я сейчас выезжаю на место, когда приеду — позвоню. Кто тебе сообщил о пропаже Кораблёва?

— Сестра, Алёна, Алёна Петровна, — запутался я.

Полковник похмыкал удивлённо, но промолчал, а я залился краской, сердясь на себя.

— Давай адрес сестры, — вздохнул полковник. — Ну и дела! Ты, Михаил Андреевич, не бери в голову, всё образуется. Не переживай, я обязательно позвоню. Как только чуть освобожусь. Всё, хоп!

Легко говорить — не бери в голову. Я походил по комнате из угла в угол, Артур сидел в кресле, сочувственно моргал из-за толстых своих стёкол, но тактично помалкивал, олицетворяя собою группу поддержки. Ну что же, поддержка сейчас возможно как раз то, что мне требуется в первую очередь.

Промучившись минут двадцать сомнениями, я всё же позвонил Алёне, хотя и не должен был. Но я это сделал.

— Алёна, — совсем охрипшим голосом почти прошептал я. — Вы меня извините, сейчас я не могу сказать многого, не имею права, и сам пока ещё знаю очень мало, но я думаю, что скоро вы сами всё узнаете, я имею в виду подробности. А я вынужден сообщить вам о большом для вас несчастье — час назад убит ваш брат. Я хочу сказать, что очень вам сочувствую и готов помочь всем, что только в моих силах. Будьте мужественной, Алёна, держитесь.

Она всхлипнула и ответила:

— Я чувствовала это. На нас идёт самая настоящая охота. На всю нашу семью. Мне кажется, что Славы тоже нет уже в живых. Я очень не хочу в это верить, но почему-то почти уверена. Вы извините, я пойду… Я после позвоню вам…

Я всё понял. Чем я мог помочь женщине, на которую столько обрушилось? Наверное, ничем.

Полковник позвонил часов в восемь вечера, я, честно говоря, весь измаялся. Алёну вызвали сперва на опознание брата, а потом увезли на собеседование. До сих пор она не вернулась домой, я уже опасался, что её арестуют. Так что звонок полковника меня обрадовал, я надеялся, что он внесёт хоть какую-то ясность. Голос у него был очень усталым.

— Михаил Андреевич? — спросил он в трубку.

— Да, да, Константин Валентинович, слушаю тебя внимательно, — поспешил я ответить, не скрывая нетерпения.

— Я понимаю, что тебя интересует в первую очередь, — с лёгкой иронией ответил полковник, — сообщаю: Алёна Петровна, по моим сведениям, только что отправлена домой, правда, под подписку о невыезде.

— Это почему?!

— Ну знаешь, брат, это уже вопрос не ко мне. Слушай, что пока удалось установить. Светофор, возле которого был убит Денис Кораблёв, был испорчен. Притом достаточно умело.

— Ты хочешь сказать, что это была засада? И поэтому подписка о невыезде?

— Я пока не хочу ничего сказать. Я ещё только начал, а ты уже спешишь на защиту дамы. Не спеши. Она действительно звонила ему по телефону и сообщила о полученных бумагах, которые могли составлять прямую угрозу для него, но позвонила она по обычному телефону городской сети, который не подслушать сегодня только ленивый не может, так что успокойся, на этом основании никто её под подозрение не берёт.

Ты слушай дальше. Тут возникает ещё одна комбинация. Наган, который найден неподалёку и из которого был убит Денис Кораблёв, имеет отпечатки пальцев Соколика. А из квартиры Кораблёва исчез приготовленный им чемоданчик с деньгами, которые он готовил для Соколика как выкуп за сына. Так что есть версия, что сразу после звонка сестры был ещё один звонок — от Соколика, и Кораблёв назначил ему встречу по дороге к сестре, где они и встретились, это объясняет то, почему и кому Кораблёв сам открыл дверцу автомобиля.

— Но тогда выходит так, что мальчика либо не было у Соколика, и он убил Кораблёва, чтобы забрать деньги, либо между Соколиком и Денисом Кораблёвым во время передачи денег произошёл какой-то мгновенный конфликт, мало ли что: возможно, Кораблёв передумал отдавать деньги, Соколик убил Дениса Кораблёва, а мальчик либо убежал, либо его опять увёл с собой Соколик.

— Версий множество, есть и такие, — уклончиво ответил полковник. — Но вот что ещё: в машине найден пакет, явно подброшенный, в котором точно такие же документы, что и были получены по почте, либо подброшены в почтовый ящик Алёне Кораблёвой.

— Вот это да! И что — тоже ксерокопии?

— Да нет, подлинники.

— Простите, — вмешался слушавший с моего разрешения по параллельному телефону Артур, — а на пакете тоже есть отпечатки пальцев Соколика? Или нет никаких отпечатков?

— Браво, Артур! — восхитился полковник. — Я-то думал, задаст или нет этот вопрос Михаил Андреевич, нет, не задал. А ты, Артур — просто умница. И как ты догадался это спросить?

— Я случайно, Константин Валентинович, — засмущался от таких похвал Артур.

— Ну, знаешь! — возмутился полковник. — Случайно только мимо стула садятся, а такие вопросы просто так, случайно не задаются. Я тебя поздравляю, Михаил Андреевич, ты не ошибся в выборе, твой помощник настоящий сыскарь, голова у него не только для того, чтобы шляпу на ней носить. А почему ты так спросил, Артур? Что, по-твоему, из этого следует?

— Мне кажется, что это кто-то другой, не Соколик. Я подумал, что если стрелял профессионал, да ещё с такого расстояния, достаточно было бы двух выстрелов, один в лицо, а второй в голову, контрольный, да?

— Контрольный. А что странного в том, что выстрелов было три?

— Ну всё же почти центр, не очень раннее утро, могли сбежаться люди, могли увидеть из окон, да и вообще, зачем профессионалу лишний шум, лишний выстрел? Тем более, что такой профи, как Соколик вряд ли так неудачно спрятал бы оружие. Словом, всё было сделано так, чтобы показать, что были отстреляны все патроны, и оружие выбросили просто за ненадобностью.

— А почему нельзя было просто взять, скажем, и вытащить последнюю пулю из барабана?

— Я подумал, что убийца мог и не знать как это делается. Я вот, например, могу точно разрядить пистолет Макарова, наверное, ТТ, но вот барабанный наган — не уверен.

— А вот это совсем интересно, под таким углом даже мы не смотрели. Ай да Артур!

— Ты мне смотри, не перехвали помощника, — пробурчал я строго, хотя и был доволен похвалой Михайлова в адрес Артура так, словно меня самого похвалили.

Мы распрощались с полковником, договорившись завтра созвониться. Я повесил трубку и спросил:

— Ну что, Артур? Будем ужинать? Ты сегодня вообще как — настроен у меня ночевать, или домой есть надобность заехать?

— Я бы остался, если не надоел, Михаил Андреевич

— Как ты можешь мне надоесть? Я сам себе надоел.

Настроение у меня заметно улучшилось, и отужинали мы почти весело, если бы не моё некоторое напряжение. Я ждал и надеялся, что позвонит Алёна, хотя бы рассказать, что и как. Я очень беспокоился за неё, буквально места себе не находил. Но время шло, а звонка не было. Настроение моё улетучивалось, я бродил по комнате, пил кофе и следил за тянущимся временем.

Наконец я не выдержал этой пытки неведением, и позвонил сам. Как ни странно, на звонок никто не ответил. Я подождал ещё немного и позвонил ещё раз, подумав что мало ли где могла быть Алёна, может она душ принимала. Но результат был тот же. Почему-то меня это взволновало, и я, набравшись духу, позвонил Михайлову домой, но несмотря на то, что на часах было уже половина двенадцатого ночи, никто не подходил и у него.

У меня появилось ощущение стремительно и неотвратимо надвигающейся беды. Я уже и не помышлял о том, чтобы ложиться спать.

Когда я без пяти двенадцать протянул руку, чтобы позвонить Михайлову, поскольку Алёне я позвонил уже несколько раз и мне так никто не ответил, телефон неожиданно зазвонил сам. Я даже руку отдёрнул испуганно.

Я смотрел на телефон и боялся взять трубку. Я почему-то был уверен, что услышу нечто такое, чего лучше бы мне не слышать никогда.

А телефон надрывался, безумствуя, требуя ответа. Я умоляюще посмотрел на стоявшего в дверях Артура. Тот всё понял и быстро метнулся к телефону.

— Я вас слушаю, — сказал он в трубку. — Полковник Михайлов? Да, это я, Артур. Добрый вечер. Михаил Андреевич? Он здесь, рядом. Сейчас я его позову к телефону.

Я взял трубку, торопливо вытерев о штаны вспотевшую ладонь.

— Слушаю тебя, Константин Валентинович.

— Тебе Алёна Кораблёва не звонила? — сразу же, без переходов спросил он меня.

— Нет, только утром, я тебе говорил. А что? Я ей звоню — никто не подходит.

— И давно?

— Что давно? — не сразу врубился я.

— Давно ты ей первый раз позвонил?

— В десять часов вечера. Что случилось?

— Пропала Алёна. Наружное наблюдение доложило. Как — понять не можем. Обнаружили случайно. В подъезд зашли двое подозрительных мужчин, долго озирались перед тем как войти, потом стали подниматься на площадку второго этажа, наблюдатели проследовали за ними, оказалось, просто два алкаша, живут неподалёку, перед тем как по домам разойтись, решили распить в подъезде пузырёк. Ну их вежливо проводили на всякий случай для выяснения личности, а когда спускались и проходили мимо дверей Кораблёвой, один из наблюдателей услышал что звонит телефон. И никто не подходит.

Тогда он вышел на улицу, посмотрел — окна у Алёны горят. Тогда поднялся ещё раз, послушал. Всё так же телефон звонит. Доложил тут же начальству. Мы приказали немедленно проверить, позвонить в двери, а если не откроют — проникать в квартиру, даже если придётся взламывать двери.

Но квартира оказалась не запертой, а в комнате никого не было. Небольшой беспорядок в комнате, но в пределах допустимого, явных следов насилия нет. Через окно уйти не могла, там стоял пост наружного наблюдения. Через чердак тоже, там совершенно не тронутый замок. И у подъезда наружное наблюдение. Так что пока ничего толком сказать нельзя. Если что прояснится — я позвоню. Если вдруг она тебе позвонит, ты мне тоже сообщи, я буду на службе, телефон у тебя есть. И не бери в голову. Будем надеяться, что она ушла сама. Мало ли какие причины у неё могли быть.

Легко ему было говорить, а у меня так и сон пропал. Я лежал с открытыми глазами и смотрел в смутно белеющий в темноте потолок, заложив руки за голову, вслушиваясь в тишину, терпеливо и безнадёжно ожидая звонка.

Незаметно для себя я всё же задремал, и звонок застал меня врасплох. Я не сразу понял, что происходит, хотя автоматически уже нашаривал перенесённый к тахте телефонный аппарат. Артур тоже проснулся, или не спал совсем, потому что сразу же включил настольную лампу.

Я схватил трубку, она выскользнула из руки и упала на пол, я тут же нашарил её и прижав к уху закричал:

— Алло! Алло! Подполковник Капранов слушает! Говорите!

В трубке что-то пискнуло, зашуршало, и раздались тревожные гудки. Я только что не плакал. Неужели это по моей вине? И как я умудрился выронить трубку? Ну перезвони же! Перезвони! Но как ни ожидали мы с Артуром повторного звонка, напряжённо сидя на своих постелях, его не было. Артур, чтобы скрасить затянувшееся ожидание, взял чайник и пошёл на кухню, шлёпая по полу тапочками. Я сидел на краешке тахты и с надеждой смотрел на телефон.

И звонок прозвучал. Только звонил не телефон, а звонили в двери. Я поспешно натянул штаны и выскочил в коридор. Из кухни выскочил Артур с кипящим чайником в руках.

— Сейчас, сейчас! — крикнул я в двери, торопливо застёгивая брюки. — Я уже открываю!

Я торопливо распахнул двери и медленно поднял вверх руки. На пороге стоял верзила в камуфляже, плохо выбритый, с мешками под глазами.

— Только спокойно, подполковник, не делайте резких движений, и всё будет в порядке. Это не ограбление. Я — Соколик. Эй, малый, ты руку с чайником можешь опустить, голову себе сваришь.

Я оглянулся и увидел растерянного Артура, стоявшего с поднятыми вверх руками, в одной из которых у него был только что вскипевший чайник.

— Это вы меня чаем встречаете? — спросил Соколик. — Очень кстати. А кофе угостите? И почему мы стоим в коридоре? Приглашайте гостя в комнату.

Я повернулся к нему спиной и пошёл в комнату, но он меня остановил:

— Первым пускай идёт твой приятель с чайником, ты следом, а уж я за вами.

Так мы и вошли в комнату, где он заставил нас встать лицом к стене, быстро осмотрелся, извлёк из нашей одежды два пистолета, поставил к столу рядышком два кресла, велев нам сесть на них, а сам уселся напротив на стул.

— Я думаю, мы поговорим спокойно, без резких телодвижений? — спросил он, косясь на Артура. — Мне бы не хотелось делать вам больно.

Под его бдительным присмотром Артур заварил кофе, Соколик подвинул к себе кофейник, чашку и с наслаждением пил чашку за чашкой.

— Что с мальчиком? — спросил я, нарушая молчание.

— А что с мальчиком? — пожал плечом Соколик. — "Жив, здоров и невредим мальчик Петя Бородин". Я что — похож на людоеда? А вот что случилось с его отцом?

— Его убили.

— Когда и кто?

— Сегодня утром, в районе Таганки, тремя выстрелами из нагана, судя по отпечаткам пальцев на оружии — ты.

— Ты что, подполковник? — Соколик подался вперёд, резко прищурясь. Ты точно говоришь? Когда утром? Я его видел утром.

И он рассказал мне о своём дерзком посещении Дениса Кораблёва, и о том, что получил деньги, но поскольку считал, что Денис Кораблёв навёл милицию на него в Барвихе, когда он и мальчик едва не погибли, мальчика он хотел сдать на какой-то из постов ГАИ, выпустив его невдалеке, предварительно сообщив об этом его отцу. Но весь вечер он не мог ему дозвониться, подумал, что Денис играет в свои игры и решил встретиться со мной, найдя в кармане мою визитку.

— А я зачем понадобился? — удивился я. — И что случилось с Алёной Кораблёвой?

— Это ещё кто такая? — удивился Соколик.

— Ладно, проехали, — махнул я, поняв, что он ничего не знает про неё. — Так почему и с чем ко мне?

— Я не знаю куда определить мальчика. Я боялся, что Денис Кораблёв как-то заинтересован в его смерти. Опасался, что меня хотят подставить, потому и опасался отпустить его просто так. У меня всё время такое ощущение, словно за мной постоянно следят. Я в какой-то степени оказался виноват в том, что мальчика захватили, и считаю себя ответственным за него, за то, чтобы с ним ничего не случилось.

— А почему с ним что-то должно случиться, если ты его отпустишь? Почему ты так считаешь? Откуда такая уверенность? Неужели ты думаешь, что скрываясь с тобой по подвалам и по каким-то норам, он в большей безопасности?

— Я не знаю, но за мальчика получен большой выкуп, деньги кем-то похищены, за ним охотились две группировки бандитов, был ещё какой-то заказчик.

— Да, действительно, золотой мальчик. Так чем я могу быть полезен? Ты так и не пояснил.

— Я решил передать мальчика вам, тогда у меня были бы гарантии того, что он вернётся домой живым.

— Ты мог бы бросить мальчика где угодно, выпустить на улицу в любом месте, а сам уехать, раз уж ты получил деньги. Почему ты не сделал именно так?

— Я не мог отпустить мальчика просто так, на улице. Я отвечаю за него.

— Перед кем?

— Перед собой.

— Как ты, бывший офицер, оказался среди бандитов?

Соколик, ничего не скрывая, поведал свою грустную историю.

— И что теперь? — спросил я его, когда он закончил свой трудный рассказ.

— Определю мальчика и уеду в глушь, куплю документы и осяду в какой-нибудь полузаброшенной деревушке, где никому ни до кого нет дела.

— Я посоветуюсь с полковником Михайловым, возможно, мы что-то придумаем, может быть оформим как явку с повинной. Не будешь же ты всю жизнь по лесам скакать, как заяц, либо на болотах скрываться. Да и не дело это, чтобы офицер спецназовец так опускался.

Соколик поблагодарил, но я возразил.

— Тут спасибо говорить, во-первых рано, а во-вторых мы должны друг другу не только в бою помогать. Братство, оно тем и ценно, когда всегда помочь есть кому.

Мы говорили ещё долго, вопросов было много и у меня, и у Соколика.

Мы ведь видели всё происходящее как бы с двух разных сторон. Теперь вроде бы нарисовалась более менее общая картина, многое стало яснее, хотя белых пятен было ещё достаточно. Меня лично в данный момент более всего тревожила судьба Алёны Кораблёвой, так таинственно и бесследно пропавшей из дома, находившегося под наружным наблюдением.

Соколик посмотрел на часы и стал собираться.

— Уже четыре часа утра, надо гнать, а то мальчишка совсем один у меня.

— И где же он у тебя?

— Далековато, — со вздохом признался Соколик.

— Ты мне завтра, вернее, уже сегодня, позвони после пятнадцати часов. Сумеешь?

Он кивнул головой.

— Я переговорю с полковником, чем можно помочь тебе, и мы с тобой договоримся, как вернуть мальчика.

Мы простились с Соколиком, пока ещё не пожимая рук. Пока ещё мы не могли этого сделать.

Он ушёл, а мы с Артуром долго вспоминали детали разговора, спорили, обсуждали те сведения, которые нам сообщил Соколик, сопоставляли, тщательно строили и тут же безжалостно разрушали всевозможные версии.

Но как ни странно, ближе к разгадке мы не стали. По крайней мере, так нам казалось. Было ощущение, что мы ходим с чем-то рядом, остаётся только заметить это, выделить. Это так же, как вспомнить слово, которое вертится на языке, крутится в голове, мелькает в глазах, но ты никак не можешь его вспомнить, хотя точно, абсолютно точно знаешь, что ты именно ЗНАЕШЬ это слово. Так и в этом случае. Я точно знал, что мы должны знать, и скорее всего знаем, только, возможно, сами об этом ещё не догадываемся.

Как минимум я был уверен в том, что теперь все карты на столе, надо только правильно сложить пасьянс, а вот именно это нам пока и не удаётся. Спать мы так и не легли, а с утра я засел звонить полковнику Михайлову, докладывать о ночном визите Соколика.

Валерий Соколов, по прозвищу «Соколик»

Московская область, станция Опалиха

Улица Дачная, дом 19

Среда, 11 марта. 3 часа 55 минут

Где-то тявкнула собака. Негромко. Всего разочек тявкнула, но мне этого было достаточно, чтобы мгновенно проснуться. Я вскинул руку и глянул на светящийся циферблат. Так и есть — без пяти четыре утра. За долгие годы моей беспокойной службы чего только не было! И в засадах часами сидеть приходилось, и охрану нести, и на посту стоять. Естественно, я усвоил, что время с четырёх до шести утра — самое сволочное для дежурства, и его не зря называют "собачьей вахтой". В это время особенно хочется спать. И в это время «форточниками» совершается большинство квартирных краж.

Даже Гитлер на Советский Союз напал в четыре утра. Так что время это факт общеизвестный, но у меня за долгие годы преодоления этого времени выработался на него своеобразный иммунитет, у меня как раз в это время обостряются все чувства. Я просыпаюсь на малейший шорох, малейший посторонний звук. Вот как с этой, скорее всего во сне тявкнувшей собакой. Ей, наверное, приснилось, что она зайца загоняет, а я сразу вскочил.

Я полежал ещё немного с открытыми глазами, прислушиваясь, но всё было тихо и спокойно. Я в последние недели вертелся, как бес перед заутреней, поэтому повернулся на правый бок, подтянул колени повыше и закрыл глаза, надеясь уснуть. На кровати рядом посапывал под кучей одеял Славка. Я навалил на него всё, что было можно, в домике было холодновато, а топить я не рискнул, Опалиха — посёлок в основном жилой, и только частично дачный, да и до дачного сезона ещё далековато и погода стоит такая, что впору на лыжах кататься, за городом снег и вообще не таял. Я когда-то, ещё в школе, ходил в эти места в походы. Красиво тут — удивительно как. Это Славка меня сюда уговорил приехать.

Нас в подвале, в котором мы перед этим ночевали, едва милиция не накрыла, среди ночи завалились. Хорошо ещё, что я всегда осматриваюсь и пути к отступлению готовлю заранее, так что удалось улизнуть, но едва-едва. Прямо под самым носом у ментов. А потом пришлось остаток ночи по улицам бродить, в подъезды изредка заскакивая погреться. Славка уже дубака давать стал, тогда я рискнул, вспомнил, что есть у меня пара пузырей водки, завалились мы со Славкой в котельную, куда нас без разговоров, увидев пузырь, пустил смешной мужичок в рваной телогрейке и таких же рваных валенках.

Мы наплели ему, что беженцы, мотаемся в Москве без жилья, вот собираемся к родне ехать. Он покивал головой, махнул рукой, что могло одинаково обозначать и сочувствие, и полное равнодушие, а главное, разрешение остаться. В котельной было тепло, мужик выложил на шаткий столик нехитрую закуску: несколько отварных картофелин, хлеб, соль и початую бутылку водки, смущённо разведя руками, мол, не обессудьте. Я добавил к этому натюрморту пару банок мясных консервов, и мы приступили к трапезе, отогреваясь и снаружи, и изнутри. Мы с мужиком, которого звали Костей водкой, а Славка — горячим чаем, который быстро соорудил словоохотливый Костя.

Славка быстро наелся, напился горячего чая и сомлел, и Костя уложил его за гудящими котлами на продавленный диванчик, укрыв ватным одеялом, из которого клочьями лезла во все стороны начинка.

Славка сразу же уснул, а мы сидели, пили водку, усидели всё, что поставили на стол сначала, и я вытащил вторую свою бутылку. Костя рассказывал всякие байки про то, как он распрекрасно жил до перестройки, и сам во всё это не верил, мотая головой и постоянно улыбаясь. Наконец он запутался в своём безобидном вранье, окончательно позабыв кто кого бросил: то ли он жену, то ли жена его.

Он вдруг погрустнел, заскучал, глаза его подёрнулись печалью. Он замолчал, смотрел в темноту, за моё плечо, словно кого-то там видел. Мы допили водку и доедали остатки закуски, отложив часть на утро Славке.

Костя положил в рот последний кусочек хлеба, стряхнул в ладонь крошки со стола, ссыпал в рот, и закурил, отыскав в рваных карманах безжалостно измятую пачку «Примы».

Он сидел и бесстрашно раскачивался на отчаянно скрипевшей, как ветхий парусник под напором штормовых волн, табуретке. Он восседал на ней, поджав ноги, сбросив на пол валенки, сверкая через дырки в шерстяных носках жёлтыми пятками и пальцами с тёмными, чрезмерно отросшими ногтями, угрожающе загнутыми вниз, как клювы хищных птиц. На тощей шее его угрожающе вздувались толстые верёвки вен, на лбу набухла жила, которая пульсировала, билась, толкалась, словно жила своей отдельной жизнью.

Костя размахивал руками, скинул телогрейку, сигарета тлела у него прямо на губах, и мне казалось, что я слышу шипение, но он продолжал бормотать, рассказывая бесконечную сагу про свою длинную, как украинская степь, жизнь. Он уже всё перепутал и рассказывал, как работал каюром в Якутии, и пас там в горах баранов, и жарил шашлыки каждый вечер, и воевал с абреками, а потом добывал золото и носил его контрабандой в Китай, где покупал слоновую кость, которую потом менял на опиум и курил его в гареме в окружении гейш…

Тут он раскачался настолько сильно, что потерял равновесие и полетел на пол вместе с табуреткой, при этом оба наделали столько грохота, словно погиб бриг, распоров днище о подводные камни. Я попытался поймать его за ветхую тельняшку, но в кулаке у меня остался только полосатый клок от неё, а сам обладатель ветхой одежды рыбкой выскользнул из моей руки.

Он выбрался из-под обломков табуретки, повертел в руках ножку, сидя на полу, покрутил головой и сказал:

— Славная была мебель, вернее, её предмет, — подумал и пояснил. Предмет мебели.

Я протянул ему руку, и он с кряхтением поднялся. Сунул ноги в валенки, поднял телогрейку, притащил вторую, ещё более расшатанную табуретку, взгромоздился на неё, отодрал от губы остатки сигареты, закурил другую и сказал куда-то за мою спину:

— А родился я в посёлке Ивантеевка, Красноярского края. И родители мои там похоронены.

Выпустил через ноздри клубы синего дыма, навалился грудью на стол, положил кудлатую, взъерошенную голову на переплетённые пальцы, и неожиданно тоненьким, очень высоким голоском затянул:

То-о не ве-тер ве-етку кло-нит,

не-е дубравушка-а-а шу-мит,

то мо-ё, мо-ё сердеч-ко сто-онет,

ка-ак осенний ли-ист дро-жит.

Он посмотрел на меня, в уголке его глаз закипала слеза. Он не про чужое сердечко пел, а про своё собственное, и сам удивлялся, что кто-то когда-то так точно написал про его бедное маленькое сердечко, которое никак не могло вместить в себя огромность мира, который окружал его, пугал и навевал непонятное томление.

И я, совершенно неожиданно для себя, подхватил, старательно подпевая Косте, разделяя с ним не только слова этой песни, но и тоску, и страдания, и кручину, ту самую, которая…

Извела меня кручина,

подколодная змея,

догорай, гори моя лучина,

догорю с тобою я…

— Уж не про себя ли я пою? — почему-то подумалось мне. — Занесла меня жизнь, закружила по кривой дорожке, да так, что не вдруг выберешься…

Спал я так, как давно не спал. И проснулся выспавшимся и совсем свежим. Я дождался, когда проснутся Славка и придёт в себя после вчерашнего Костя, потом мы напились чая, Славка плотно позавтракал, я попытался оставить Косте пару банок консервов, но он гордо отказался, и предложил нам остаться у него на столько, на сколько нам надо. Как оказалось, он практически жил в этой котельной. Конечно, соблазн был велик, но я всё же отказался, не мог я рисковать, когда за мальчиком шла самая настоящая охота.

На улице был собачий холод, весна значилась пока только на календаре. И тут Славка сказал:

— Знаешь, Соколик, можно поехать к нам на дачу.

Сперва я только отмахнулся, а потом подумал: а почему бы и нет? Кто, собственно, и почему будет искать нас там? И я стал расспрашивать у Славки подробности. Оказалось, что дача, про которую он говорил, даже не его родителей, а матери отца, Славкиной бабушки. Находится дача в Опалихе, сравнительно недалеко и от Москвы, и от самой станции, никого на ней в это время года не бывает.

Я даже не очень долго думал. Все эти ночёвки по московским подвалам становились опасными, по всему городу шёл тотальный поиск, и тем более не стоило забывать, что в поиске этом участвует не только милиция, но и бандиты. Поэтому я подумал и согласился. Кое-как проведя день в Москве, мы к вечеру приехали в Опалиху.

Дом был небольшим и находился почти на краю улицы, где стояли другие дачные дома. Как сказал Славка, часть дачных домов были выкуплены у местных жителей, а часть построены спорткомитетом.

И действительно, если дома возле станции светили окнами, то на этой улице не горело ни одного, указывая на то, что зимой в них никто не живёт. Мы не сразу пошли в дом, сначала прошли медленно мимо него, я внимательнейшим образом осматривал всё вокруг, стараясь обнаружить признаки засады. Потом прошли в обратном направлении, после чего я втолкнул Славку за калитку, и почти бегом, пригибаясь, добежал с ним до крыльца.

— Где ключи?

Славка согнулся в три погибели и пошарив рукой достал из-под крыльца ключи. Я торопливо схватил их и быстро открыл замок, втолкнул Славку, и торопливо запер двери на ключ. Потом осторожно выглянул в окно, не заметил ли кто наше проникновение. Вроде бы на улице никого не было. Я слегка успокоился и пошёл вместе со Славкой осматривать дачу. Внизу было две комнаты и кухня, ещё две комнаты были наверху, в мансарде. В доме нашлись кровати, и куча пледов и одеял, кроме того, пара овчинных тулупчиков и электроплитка, что порадовало меня больше всего, потому что хотя в доме и была печь, топить её я побоялся, дым привлек бы внимание.

Мы поужинали, и я после долгих колебаний подбросил Славке в чай пару таблеток снотворного, и после того, как он крепко уснул, отправился к его отцу. Возможно, я был не прав, но мне не хотелось связывать мальчика.

После того, как я съездил к отцу Славы, я думал, что моя эпопея, наконец, заканчивается. Я получил деньги. Не бог весть какие по нашим временам, но это смотря для кого. Для меня должно было хватить. Я первым делом порадовал Славку, но он почему-то не был в таком восторге, какого я от него ожидал, а принял моё известие спокойно, и как мне показалось, даже растерянно. Но это, наверное, от нервного напряжения и усталости.

Но к вечеру я так и не смог связаться с Денисом Кораблёвым и очень обеспокоенный этим, не зная чего от него ожидать, рискнул на поездку к подполковнику Капранову. Это был отчаянный шаг, но больше доверить мальчика мне было некому, я должен был иметь гарантии, что мальчик останется жив, и на мне не будет обвинения в его гибели.

Капранов обещал мне больше, чем я мог от него ожидать. Я воспрял духом. Если он и полковник Михайлов, который возглавлял операцию по освобождению мальчика, посодействуют мне и хотя бы помогут снять часть обвинений и оформить явку с повинной, то я согласен ответить за то, в чём действительно виноват.

Дело это оказалось более трудным, чем и я и они предполагали, слишком многое надо было согласовать, и слишком много гарантий получить. Увязать массу юридических тонкостей. И когда я позвонил Капранову, тот честно попросил ещё один день на окончательное увязывание и согласование всех деталей. Я с лёгкостью согласился. У меня не было причин не доверять ему. В конце концов, было бы проще простого наобещать мне золотые горы, получить мальчика, а меня пристрелить, или захватить.

Так что я отогнал свои опасения и стал опять задрёмывать, ругнув про себя глупую и брехливую дворняжку. Натянул на голову толстый плед, и уже сладко расслабил мышцы, но тут же вскочил с кровати, и на носках подбежал к окну. Собачка-то оказалась не так глупа, как я. Теперь у меня не было никаких сомнений, кто-то очень осторожно подкрадывался. А если человек подкрадывается, значит он несёт с собой угрозу.

Иначе зачем подкрадываться?

Я быстро надел тёплую куртку, обулся, и тихо разбудив Славу, жестами показал ему, что нужно быстро собраться. Спали и он и я не раздеваясь, так что одевания много времени не заняли. Я велел Славе встать за печку, и не вылезать оттуда до тех пор, пока я не разрешу, что бы ни случилось. Он тут же выполнил мои распоряжения, а я прилип к окну, до боли в глазах всматриваясь в темноту, и всё ещё надеясь, что я всё же ошибся, и это был просто стук обломившейся ветки, или скрип засохшего дерева под ветром.

Но я не ошибся. Вот мелькнула тень, потом ещё одна. Двигались они совершенно бесшумно, очень медленно и осторожно, это были опытные звери, осторожные и тем самым крайне опасные. Как правило, так осторожно и так долго могут подбираться только настоящие охотники, которые знают истинную цену промаха и неудачного первого прыжка. Второго иногда уже не бывает.

А в разных углах сада появились ещё четыре тени. Ну это уже слишком. Это мне может оказаться не по зубам.

Владимир Калиниченко, по прозвищу «Калина». Вор "в законе"

Московская область, станция Опалиха

Улица Дачная, дом 19

Среда, 11 марта. 3 часа 58 минут

Вот сейчас мы сломим ещё триста тысяч баксов, только бы мои бакланы не зашухарились. Там, в дачном домике, сидит профессионал и сдачу может выдать по полной программе. Так что самое лучшее для нас просто перерезать ему тихо глотку, пока он спит. Правда, ребятки у меня тоже все не лыком шитые, самых лучших собрал, но всё же лучше когда тихо. Самое милое дело либо сзади в лёгкое ножичком, тогда без звука кончаются, либо придушить, опять же сзади удавочку накинув, а ещё хорошо стальной проволокой, только крови много, горло почти пополам перерезает. А самое стерильное — это в постельке, подушечку на лицо, и сверху навалиться покрепче. Пару раз дёрнет птичка ногами. И всё. Тихо и чисто.

Ничего, вшестером мы его так и так уделаем, никуда не денется, но лучше потише, потише. Хватит уже шума. Я бы в это дерьмовое дело не полез, кабы не должок, да не сумасшедшие бабки. Терпеть не могу Москву эту долбаную. Да только должок — дело святое.

Всё, через забор прошли нормально, всё тихо. Спит, фраер. Ну и пускай спит. Каплун открыл тихо двери. Разошлись по сторонам, раз, два… три, пошёл! Пошел! Пошёл!

Что за чертовщина? Никого. Свалил наш клиент, свалил и мальчишку увёл. Вот сволочь! Ошибся, значит, заказчик. И у него проколы бывают. Всё обшарили, что был он тут, сомнений нет, но что сейчас его тут нет, тоже ясно. Что делать? Послал пару ребят пошарить во дворе, может, в сарае спрятался, хотя вряд ли.

Пошарили мы, пошарили, ничего и никого не нашли, завесили окна поплотнее одеялами, и сели перекусить и выпить. Бросили карты. Я не стал возражать. Мужики и так дёргаются. Ещё бы. И я им всё до конца не могу объяснить. Хорошо, сказал что заказ от не от кого-то, а от киллера, пояснив, того самого. Это сработало. До сих пор помнят. Да если бы они этого киллера увидели, посмотрел бы я, что сказали. А мне так наплевать, я на месте тех девятерых быть не хочу. Обещал должок вернуть — возвращаю.

Привёз три бригады с собой, после дела своих не пожалел, расстрелял в упор собственноручно, никому не мог доверить. Такое если кто из братвы узнает — кранты. Только из Москвы рвать надо, и побыстрее. Досадно, конечно, я уже рассчитывал, что вот он, финиш, срываем ещё триста тысяч, кончаем этого Соколика и пацана, и гуляй рванина, да вот не вышло. Что-то в этот раз не сработало. Надо сказать, что мы своё дело сделали, и валить отсюда. А если будет права качать — это не из засады пулю в лоб пускать. У нас тоже стволы имеются, и мы сами кое-что умеем…

Я посмотрел на часы. По нашей договорённости, заказчик должен подойти к пяти. Времени ещё было вагон и маленькая тележка. Братки лениво шлёпали картами, я толкнул к Горелому свой стакан, он поспешно наполнил его и принёс, встав из-за стола. Я выпил, закусывать не стал, сыт был.

— Значит так, братва, — продохнув сказал я. — Сейчас сюда придёт заказчик, мы должны ему пояснить, что главное мы сделали, а с пацаном пускай дальше без нас разбираются. Если надо — мы оплатим. Ваше дело не встревать, не бакланить, но если станет угрожать, или ещё что — мочить не думая. Ясно? Нам из Москвы валить надо. Всё. Баста.

Кто-то что-то хотел спросить, но я сделал знак рукой, что базар окончен, и все заткнулись, только сопели потихоньку да шлёпали картами по столу.

Время тянулось, я посматривал на часы, пора бы уже появиться заказчику, что-то задерживается. За окнами прошумела первая электричка, скоро уже посёлок начнёт просыпаться. Вряд ли заказчик заявится среди дня. Значит, придётся ждать до вечера. Тем лучше, будет время помараковать не спеша. А не завалиться ли мне спать? Только что потом целый день делать? День взаперти ужасно длинный, да и надоели мне мои придурки. Как в камере общей. Засунут со всякой швалью, и хочешь не хочешь, а сиди. Иногда убить хочется, до того осточертеют, бывало, одни и те же хари.

Дверь с улицы распахнулась и дежуривший на улице Пузырь втолкнул в неё человека в спортивной куртке и спортивных брюках, с низко наклоненной головой в лыжной шапочке.

— Братва, смотри кого я привёл! — возвестил Пузырь и сорвал с головы приведённого им шапочку.

Братки только дружно ахнули, задвигали стульями, вскакивая с мест. По плечам приведённого рассыпались длинные волосы, это была женщина.

— Смотри-ка, Калина, — сверкнул фиксами Горелый, — Пузырь нам ляльку привёл! Во лафа! Теперь будет чем позабавиться до вечера. И где ты её нашёл, Пузырь?

— Сама пришла, дурёха, — вовсю лыбился довольный собою Пузырь. Наверное, с первой электричкой приехала, хотела проведать дачку свою, вот и проведала.

— Ну что ж, заголяйся, знакомиться будем, — встал из-за стола Горелый, направляясь к женщине.

Валерий Соколов, по прозвищу «Соколик»

Московская область, станция Опалиха

Улица Дачная, дом 21

Среда 11 марта

4 часа 25 минут

Я стоял и смотрел в окно. Как только я сумел так тихо уйти! Всё же школа есть школа. Ничего просто так не забывается. Как только увидел фигуры во дворе, собрал сумку, снял ботинки, связал шнурки и повесил через плечо. В последний момент догадался взять Славку на руки. Он бы точно так тихо не прошёл.

Вышли мы через чёрный ход, тенью метнулся я к соседнему забору, мне повезло, что был он невысоко, Славку я подсадил, и он на удивление тихо соскользнул на другую сторону, но уже там чем-то зашумел, я птицей перемахнул следом за ним, подхватил его в охапку и увлёк за собой к соседнему домику. Замок открыть было делом техники. В доме пахло спёртым воздухом и пылью, но это ерунда. Я посадил Славку на кровать, велев не шевелиться, а сам прильнул к окну, наблюдая за только что покинутой дачей.

Когда я только услышал шум, подумал, что возможно это менты. Мог кто-то увидеть, как мы проникли на дачу и сообщить, могли просто засечь. Но когда вглядывался из окна в действия людей во дворе дачи, понял, что это бандиты.

Я стоял не шелохнувшись, наблюдая, как шаг за шагом, осторожно, подбирались они к дому, как тихо проникли в него, потом из дома вышли несколько бандитов и принялись обшаривать двор. Я напрягся. Сейчас решалось всё. Догадаются или нет бандиты, что мы перебрались через забор? Не оставил ли я где в спешке следов? Не захотят ли они хотя бы просто так, на всякий случай, пошарить в пустой соседней даче?

Они не догадались, следов мы не оставили, и в соседнюю дачу просто так, на хапок, не полезли. Пошарив по двору, по сараям, бандиты вернулись в дом. Я напряжённо ждал: уйдут или останутся в засаде? Теплилась ещё слабая надежда, что это всего лишь мелкие дачные воры, возможно, из местных. Время шло, но они никуда не уходили. Сомнений не оставалось — это были посланники по наши со Славкой души. Дело принимало скверный оборот. Становилось проблемой выйти из этой дачи, засевшие бандиты могли вести круговое наблюдение и мгновенно засечь нас. А мне нужно днём звонить Капранову.

Я пожалел, что из излишней осторожности не сообщил ему, где мы со Славкой находимся. Не рискнул. А он не спросил, вероятно, не желая подорвать доверие. А теперь я сам себе создал головоломные проблемы. И кто теперь знает, на сколько засели там эти бандиты? Не исключена возможность, что это те самые, которые перестреляли своих на кладбище, кемеровские, про которых рассказывал Капранов.

Тогда они могут вообще залечь тут всерьёз и надолго. По крайней мере не похоже, что они уйдут сегодня. На моих часах уже без пятнадцати пять, ещё два — три часа, и станет совсем светло, посёлок проснётся, люди выйдут на улицы и вряд ли бандиты посмеют покинуть дом, тем более шесть гавриков сразу. Скорее всего, если они и будут уходить, то завтра, а могут и несколько дней просидеть. Надо бы ложиться спать. Высплюсь, тогда на свежую голову найдётся выход.

В принципе, можно рискнуть и вывалиться на улицу со Славкой среди дня. Не станут же они днём по нам палить? Да нет, скорее всего станут. Эти станут. Если это залётные, те самые, то у них земля в Москве под ногами горит. Из их компании братки местных порешили, а это значит, что разыскивают сейчас этих бандитов не только менты, московские братки тоже готовы поступить с ними отнюдь не по-братски.

Пойду-ка я спать. Славка уже сморился, как сидел на кровати, так и лёг поверх одеяла, даже не сняв ботинок, свернулся калачиком, и сопит. Ему, бедняге, достаётся. Но ничего, скоро кончатся твои мытарства, Славка. Вот только как тебе про отца сказать, даже не знаю. Никак у меня язык не поворачивается.

Я только одно не могу в толк взять. Как нас со Славкой всё время находят? И откуда взялся на месте убийства Дениса Кораблева наган с моими отпечатками пальцев? Я же его выбросил. Неужели за нами кто-то следит постоянно? Вряд ли, тогда нас уже вытащили бы из этой дачи, а не искали там, где нас уже нет. Может быть, датчик? Бред, конечно, но как ещё? Не в мистику же верить? Надо на всякий случай проверить все шмотки. Тем более, что делать всё равно нечего. До утра времени хватит.

Я укрыл Славку одеялом, а сам принялся осматривать наш небогатый скарб, открывая всё, что можно было открыть, прощупывая каждый шовчик, выворачивая наизнанку сумку и карманы куртки, Осмотрев свои вещи, я взял Славкин рюкзачок, с которым он в то утро направлялся в школу, а попал к бандитам. Вытряхнул и его содержимое…

Никакого датчика я в наших шмотках, конечно же, не обнаружил, но кое-что интересное отыскалось. И только я собрался всё обдумать, как меня словно кто-то подтолкнул к окну. Я выглянул осторожно на улицу и обомлел. Возле калитки дачи, в которой засели бандиты, стоял человек в спортивной куртке и спортивных брюках, и человек этот явно собирался войти в калитку. Я лихорадочно думал, как предупредить этого человека, наверное, кто-то из семейства Кораблёвых приехал проведать дачу.

Пока я думал, как его предупредить, человек толкнул калитку и вошёл, я пригляделся и увидел, что это женщина. Почему-то сразу же вспомнил про Алёну, сестру Славкиного отца, которая пропала сразу после того, как убили её брата. Наверное она боится за свою жизнь и решила по наивности спрятаться на даче, сама не подозревая, что лезет прямо в логово бандитов.

Долго я не мог ни на что решиться, а она уже подошла к крыльцу, и только я хотел попытаться хотя бы подать ей какой-то знак, как от крыльца метнулась тень, кто-то дежурил на улице, не такие уж и лохи эти бандиты, хорошо ещё, что я не выперся и не засветился. Бандит зажал женщине рукой рот, и затолкал в двери.

Надо было что-то делать. Остаться один на один с шестью бандитами ничего хорошего этой женщине не сулила. Эти озверелые отморозки, которые своих мочат только так, с ней церемониться не станут. Мало того, что живой они её точно не отпустят, так ещё и потешатся вдоволь.

Надо было что-то предпринять. Конечно, самое верное было бы просто потихоньку выбраться и попытаться поднять тревогу, но тогда летела к чёртовой матери моя явка с повинной. И я решил рискнуть. Проверил оружие, засунул пистолет за пояс, посмотрел на спящего Славку, и выскользнул на улицу. Я кошкой махнул через забор, надеясь, что дежурил во дворе только один из бандитов.

На моё счастье, так и оказалось. Я тихо прокрался мимо длинной поленницы дров, лежащих под навесом, и вдоль стены стал красться к окнам, осторожно заглядывая в каждое из них. Ничего путного из моей затеи не вышло. Все окна были плотно занавешены, нигде даже щёлочки не было. Я занервничал. Не мог же я врываться в полный вооружённых бандитов дом, не зная даже, где и кто находится. Это было равносильно тому, что выйти на Красную площадь голышом в надежде, что на тебя никто не обратит внимание.

Я огляделся и обратил внимание на окна мансарды, прямо под ними находилась поленница. Что оставалось делать? Я рискнул, и полез на поленницу, моля бога, чтобы она не рассыпалась и не устроила грохот. Всё обошлось. Я ужом заполз и лёг на козырёк крыши перед окнами мансарды и ножом стал пробовать отжать хотя бы одно из них. Наконец мне удалось открыть форточку, в которую я с трудом протиснулся и попал в комнату. Долго стоял и прислушивался, не услыхали ли меня. Но всё было в порядке. Внизу царило оживление и это было мне на руку, пока они заняты женщиной, им некогда прислушиваться к разным звукам.

Я осторожно вышел из комнаты на небольшую лестничную площадку с маленьким балкончиком, который, похоже, находился как раз над комнатой с бандитами. По стеночке тихонечко подошёл к краю и глянул вниз.

Бандиты сидели за столом. Прямо напротив входной двери восседал верзила — седой и коротко стриженый, вероятно пахан. По краям стола, слева и справа от него сидели ещё трое, один, повернувшийся к нему спиной, напротив. В дверях стоял тот самый бандит, который дежурил на улице. Перед ним стояла женщина. Шапочки на ней не было, волосы рассыпались по плечам.

Один из тех, что сидел справа от пахана, стал подниматься из-за стола, кривясь усмешкой. Женщина глянула на него и передёрнулась. Было от чего. Вся правая половина лица у бандита была когда-то страшно обожжена и теперь затянута блестящей плёнкой. Видок тот ещё.

— Ну что ж, заголяйся, знакомиться будем, — заметив её брезгливое движение разозлился бандит, направляясь к ней.

Остальные сразу притихли, медленно вставая со своих мест, кроме пахана, который так и остался сидеть.

— Давай, Горелый, — хихикнул стоявший за спиной женщины бандит, толкая её в спину навстречу обожженному, — покажи что умеешь.

Горелый подошёл к женщине вплотную.

Я потянул пистолет, уже точно зная, кто будет первым. И уже поднял оружие к плечу, расслабляя кисть и размечая на глаз комнату внизу по секторам, определяя очерёдность огня. Я не должен был оставить им ни одного шанса.

Но тут раздался голос молчавшего до этого пахана, и произошло такое, чего я никак не ожидал.

Владимир Калиниченко, по прозвищу «Калина». Вор "в законе"

Московская область, станция Опалиха

Улица Дачная, дом 19

Среда, 11 марта. 4 часа 29 минут

Я всё ждал, когда же она, сука, испугается. Чёрта лысого. Нервы железные у бабы. Впрочем, чего я ожидал? Она же профессионал. Да ещё какой. Всякого насмотрелась. Пора было заканчивать этот базар, гостья могла обидеться.

— Сидеть! — скомандовал я своим петушкам. — Горелый, на место!

— Да ты чё, Калина?! — не поверил своим ушам Горелый. — Её всё едино в распыл пускать, чего не попользовать? Мы тихо, мы ей рот заткнём — не пикнет.

— Я что сказал?! — запустил я в него стаканом, который разлетелся брызгами над головой у перепуганного Пузыря.

Горелый присел от неожиданности:

— Ты чего, Калина? Ты же мне чуть в башку не попал стаканом! испуганно вытаращился он на меня.

Очень мне нужно голову ему пробивать. Если бы хотел, то с такого расстояния не промахнулся. Только мне надо было просто отвлечь этого олуха хотя бы на секунду от бабы, поставить его на место. Братки смотрели на меня, вытаращив глаза и не понимая, что происходит.

Я грохнул кулаком по столу и гаркнул:

— Быстро всем сесть! Ну?!

Это подействовало. И когда они, ворча как побитые собаки, уселись по местам, оглядываясь на бабу, я сказал как можно более небрежно, показав на неё пальцем:

— Это и есть заказчик.

У моих дуболомов просто челюсти на стол попадали. Видок у них был тот ещё. Ещё бы! Тот самый грозный киллер, про которого в городе уже несколько лет ходят легенды одна другой круче — вот эта самая довольно невзрачная бабёнка? Они никак не могли поверить, и это было написано большими буквами у них на физиономиях. Я понаслаждался про себя этим зрелищем, надо же было себе душу повеселить. И встав со стула пригласил гостью:

— Проходи, Алёна Петровна, гостьей будешь. Садись с нами, окажи честь. Может, водки выпьешь?

Она осматривалась по сторонам и явно чем-то была недовольна, хмурилась и кривила губы.

— Погоди с водкой, — ответила она, оглядевшись. — Вы по заказу всю работу сделали?

— Это ты про пацана и Соколика, которые ты обещала, что будут здесь? я развёл руками. — Увы, увы и ах, не с кем было тут по душам поговорить. В доме было пусто, хоть шаром покати, ничего, кроме обманутых надежд, мы тут не нашли.

— И чему ты веселишься? — резко оборвала она. — Вы хорошо всё осмотрели? Они обязаны были тут быть.

— Это они тебе может и обязаны, а мы обыскали все щели — кроме ветра и паутины — никого.

— Спугнули, наверное? — она презрительно искривила губы.

— Я что — за свои слова не отвечаю?! — запсиховал я. — Сказано — нет никого, значит нет никого. И не было. Ошибка какая-то вышла. Мы всё чисто сделали. Заходили бог знает сколько времени, по сантиметру продвигались вперёд. Не могли они уйти. Не было их в доме.

Алёна выглядела совершенно растерянной. Я такой её ещё никогда не видел, хотя были ситуации и покруче.

— Куда же они делись, черт возьми?! Я совершенно точно знаю, что они должны быть здесь.

— Тебе они, возможно, и должны. Только если я сказал, что тут никого не было, значит никого не было.

Я уже начинал злиться.

— Значит так, — решился я расставить все точки. — Мы своё дело сделали. Я считаю, что должок мы вернули тебе с лихвой. Нам надо домой валить, у нас своих дел хватает. И так уже сколько времени тут торчим. Заметут нас — тебе же хуже будет.

— Это почему ты домой собрался, Калина? — рассердилась она. — Мы разве так договаривались?

— А как мы договаривались?! Как?! Лимон мы тебе сделали, кого могли убрали. Всё. Хватит. Не всю же оставшуюся жизнь тебе служить. Я законы знаю, мы квиты. Всё остальное ты и без нас сумеешь. Подумаешь, одного мужика убрать да мальчишку. Какой бы крутой твой мужик не был, цена ему бомжу, копейка. Могу оплатить расходы. А если считаешь, что я не прав, можешь подать на меня в арбитражный суд.

— Ты что? Смеяться? — Алёна задохнулась от ярости и схватилась за карман.

Мои братки немедленно положили ладони на лежащие рядышком стволы. Я поднял вверх палец, покачав им в воздухе. Стрельбы как-то не хотелось, хотя за спиной оставлять такую разъярённую мегеру тоже опасно.

Я попробовал спустить всё на тормозах. Не дура же она, должна понимать.

— Ты же знаешь, Алёна, как я ценю твою помощь. Я не ищу ссоры, не кипятись. Но я считаю, что долг вернул полностью. Миллион долларов хорошие деньги. Остальные триста тысяч, если они тебе так уж нужны, можешь взять сама, без нашей помощи. Тем более, что при твоих доходах такая мелочь тебя, наверное, не так уж и волнует. Согласись, что для нас это уже сверх программы.

Она стояла, сложив руки на груди, кусала нервно губы и думала о чём-то своём, что-то считала в уме.

— Ладно, — сказала она после небольшой паузы. — Будем считать, что мы квиты.

— Ну вот и договорились. Я же знал, что два разумных человека всегда договорятся. Верно? — повеселел я. — Ну а теперь выпьешь с нами водки, Алена Петровна?

— Да теперь чего уж, давай! — махнула она с облегчением рукой, направляясь к столу.

— Пузырь, стул даме! — скомандовал я, — Горелый! Наливай!

Возникла лёгкая застольная суета, Пузырь бросился устанавливать стул, Горелый схватился за бутылку, все задвигались, ожили.

Вот тут и загремели выстрелы. Я даже не сразу понял что происходит. Мои бойцы даже за оружие взяться не успели, так быстро всё произошло. Алёна била с двух рук, я даже не видал, как она оружие достала. Я смотрел, оцепенев, как валятся головами вперёд мои ребятки на белую скатерть, как сползают они под стол.

Всё было кончено за какие-то секунды. Я глазам не мог поверить и удивлялся только тому, что сам ещё жив.

— Ты зачем же это… так вот… — попытался я сказать что-то онемевшими вдруг губами, почему-то решив, что если я буду говорить, то останусь в живых.

А сам стал медленно подниматься из-за стола, глазами цепляясь за лежащий рядом ствол. Алёна усмехнулась и убрала свои пистолеты демонстративно в карманы, молча глядя мне прямо в глаза.

Я метнулся рукой к рукояти, уже схватил её, и даже вскинул руку, но тут меня ударило в пальцы, обхватившие рубчатую рукоять, и я с воплем выронил пистолет. Двух пальцев на руке как ни бывало.

Тут я заскулил. Я почти выл, совсем по-собачьи. Как ни странно, но мне не было больно. Вернее, боль была, но только в самом начале, когда пулей оторвало пальцы, но боль тут же ушла. Её вытеснил страх. И скулил я от жути, которая навалилась на меня, понимая, что вот сейчас, здесь, я умру.

И наклонился вперёд насколько мог, чтобы не видеть, как это произойдёт.

— Ты что, Калина, не хочешь посмотреть, как умрёшь? — удивлённо спросила Алёна.

Я только ещё крепче зажмурил глаза и помотал головой, непроизвольно всхлипнув. Тут меня сильно ударило по темечку, и стало очень больно…

Валерий Соколов, по прозвищу «Соколик»

Московская область, станция Опалиха

Улица Дачная, дом 19

Среда, 11 марта

4 часа 32 минуты

Я, естественно припух от всего происходившего внизу. Я ожидал чего угодно, но только не такого лихого разворота событий. Нет, это уже было за всеми пределами добра и зла.

Сперва эта жертва, которой я спешил на помощь, оказалась тем самым заказчиком, который затеял всю эту кутерьму и безжалостно расправлялся со своими родственниками, не жалея самых близких людей. Такая жестокость со стороны женщины просто потрясла меня.

Пока я приходил в себя, эта самая Алёна лихо и хладнокровно, как в тире, расстреляла шестерых молодчиков-бандитов, словно для того, чтобы снять все мои сомнения. Я стоял, прилипнув к стене, сжимая в руке пистолет и не зная на что решиться. Я, конечно, мог бы взять её, но кто мне поверит? Она свалит всё на меня, хладнокровная, жестокая стерва быстро сориентируется. И ещё далеко не факт, что мне удастся доказать, что я не верблюд. И вполне возможно, что за мой подвиг, если я её возьму, мне могут влепить срок, а то и вышку, а ей чего доброго и медаль. Решив, что это будет несправедливо, я по стеночке пошёл обратно в комнату мансарды. И вовремя, потому как внизу раздались тихие шаги, Алёна шла к лестнице, ведущий наверх, туда, где я продвигался к спасительному окну.

Какое-то мгновение я боролся с соблазном просто пристрелить её на месте, вложить свой пистолет в руки кому-то из бандитов, и пускай потом разбираются кто кого тут покоцал. И никакого риска, и никакого от неё больше вреда другим. Велик был соблазн, велик, но я его переборол. И подойдя к окну, стал тихо открывать его, но тут же приостановился, достав пистолет. Алёна ускорила шаги, почти взбежала по лестнице и остановилась за дверью. Я сжал пистолет и затаив дыхание медленно, снизу вверх поднял ствол, наводя его на дверь, плавно утопив наполовину спусковой крючок. У Алёны не оставалось ни одного шанса.

Спасло её и, возможно, меня, то что раздались глухие гудки мобильного телефона. Сначала я подумал, что это зазвонил мобильник у кого-то из убитых бандитов, но тут же раздался голос Алёны:

— Аллёууу…

Я поставил пистолет на предохранитель и полез в окно. Слушать, о чём будет говорить Алёна я не стал. Мне это было не интересно. Я и так знал о чём. И знал с кем. Теперь я всё знал. Надо было быстро возвращаться.

Алёна Кораблёва, основная профессия — киллер

Московская область, станция Опалиха,

улица Дачная, дом 19

Среда 11 марта. 4 часа 36 минут

Значит, этот Соколик где-то здесь, возможно даже, что за этой дверью, хороша бы я была, если бы вломилась вот так запросто. Как раз на пулю нарвалась бы. Теперь надо весь дом пройти по сантиметру. Хотя почему он должен быть в доме? За каким чёртом так рисковать?

Нет, надо всё проверить. Всё по сантиметру. Осталось чуть-чуть, нельзя допустить, чтобы одна ошибка всё испортила. Нельзя сорваться. Пока всё идёт так, как надо. Накладки были, но без них было не обойтись. Сейчас осталось главное — убрать этого безумного Соколика и убить Славку, последнего в списке. И уехать из этой осточертевшей страны, где рвут друг другу глотки, где грязь и брань, где все завидуют один другому. Разве это жизнь? Основные деньги лежат в Швеции, там готовы предоставить гражданство, вполне официально, не надо переползать границу на брюхе. Хоть в этом времена изменились. Шведы уже звали, они лыжников охотно приглашают, как же, о державе заботятся. Не то что у нас. Пока сам о себе не позаботишься ничего за душой не будет.

Если бы не встретила я в своё время Грека, так бы и мыкалась никому не нужной уродиной в дешёвой квартирке с хилой мебелью. Грек сперва приобщил к валютным операциям, а потом, когда чуть не попалась, да какой там чуть! Если бы не Олимпийский спорткомитет, сидеть бы мне. Пожалели, вытащили. Грек больше не стал меня в эти дела втравливать, но кое что по мелочи подкидывал изредка, не забывал. Я его со спортсменами за это знакомила, подсказывала, кто ему подойти может.

А когда новые времена настали, он только освободился, на него наехали круто, кому-то он денежки должен был большие. Он покрутился, в своей среде защиты не нашёл, прибежал ко мне. И предложил убить пару человек из засады.

— Ну чего тебе стоит? — уговаривал он. — Тебе же это раз плюнуть. Я всё уже просчитал, места приготовил, отходы. Ты даже близко ни к одному не подойдёшь.

Я, конечно, наотрез отказалась, тогда он попросил посоветовать, к кому ещё из спортсменов можно обратиться. А когда сказал, сколько он готов заплатить, я сама согласилась. По нынешним временам это, конечно, не деньги, но тогда! Мне надо было несколько лет вертеться, чтобы такие заработать.

Получилось всё проще простого. Я их сщёлкнула, как двух воробьёв с ветки, каждого с одного выстрела. И ни к одному ближе, чем на километр не подошла. И никаких погонь, ушла, как из магазина.

А через год Грек завязал со своими валютными делами, поскольку валюта стала ходить так же свободно, как и рубли. А для налётов, основной своей специальности, он стал староват. К тому времени уже заварилась каша бизнеса, наши новоявленные миллионеры уже понаживали себе врагов, не успев толком нажить капиталы, пошли переделы сфер влияния, и появилась острая необходимость в институте наёмных убийц, которых потом назвали звучным иностранным словечком «киллер».

Кто-то из старых дружков обратился за помощью к Греку, тот вспомнил про меня, завалить надо было крутого авторитета, притом так, чтобы концы в воду, иначе пошла бы такая волна разборок, что ой-ёй-ёй. Деньги при этом отвалили такие, что у нас с Греком глаза на лоб вылезли. И получилось всё классно. Заказчик меня не видел, а я заказчика не знала. Все были довольны, как потом оказалось, это была классическая схема, но тогда всё было в новинку. А Грек стал своего рода маклером, менеджером. Он сидел на раздаче заказов, и богател со страшной силой, потому что заказов было хоть отбавляй.

За следующие несколько лет я окончательно возненавидела своих соотечественников, они ненавидели друг друга, убивали чужими руками должников и кредиторов, воров в законе и коммерсантов, мужья заказывали жён, а жёны мужей. Прямо не страна, а пауки в банке. Я пришла к выводу что здесь все ненавидят всех. И стреляла, стреляла, стреляла…

А потом заказы пошли на убыль. Все малость поуспокоились, стрелять стали чуть — чуть поменьше. Но зато и платить стали намного больше. Я к тому времени твёрдо решила уехать из России, мне уже предлагали несколько раз, видя, что я склонна согласиться. А я и соглашалась. Только не хотела ехать без денег. Обещали там золотые горы, но я знала как бывает в спорте. Пока есть результаты — есть слава и деньги, как только сошёл с лыжни — ты никому не интересен и не нужен. Я не хотела ни от кого зависеть. И потихоньку перевозила свои деньги в Швецию, где уже заимела счёт, благо часто ездила туда на сборы.

Всё шло хорошо, я накопила уже четыре миллиона долларов. А что? Не так уж и много, если учесть, что я почти ничего не тратила, заказы поступали регулярно, и стоило исполнение от восьмидесяти тысяч долларов за голову. Меньше Грек не подписывался. Сколько он сам имел — не знаю, я чужие деньги не считаю. Оставалось ещё миллион до намеченной мною черты, когда Грека хватил паралич, или инсульт.

Может быть и не нужен мне был этот самый пятый миллион, но я очень упёртый человек, что-то меня заводило. Нужен мне был этот пятый миллион — и всё тут. Как я его без Грека достану — я долгое время не представляла. Но тут брат, придурок, похвалился рекламной страховкой, и даже дал посмотреть, потому что я сделала вид, что не верю. И я сразу поняла, как можно сделать не просто миллион, а несколько. То, что для этого надо было уничтожить почти всю свою разлюбезную семейку — меня ничуть не колыхало. Они мне все давно осточертели. Они ненавидели друг друга, ссорились, ругались, мать была настоящим деспотом, отец разгильдяем и бабником, которому до семьи не было никакого дела, брат — тихий пьяница, который устраивал жене скандалы. Словом, все стоили один одного. А я всегда для всех была серой шейкой, гадким утёнком, тихой мышкой, Золушкой. Да пошли они…

Я как чувствовала — год назад получила крутой заказ в Кемерово, изменила правилам, встретилась с заказчиком, Калиной, договорилась, что возьму только часть платы, а работы было будь-будь. Но если мне понадобится «крыша», или аналогичные услуги, он поможет. Вот и пригодился. Поначалу я «заказала» Галину Зубу, который занимался изредка такими делами, мне Грек рассказывал, он мне много про кого рассказывал. Любил, старый хрен, прихвастнуть знаниями своими. Пригодилось. Накладок, конечно, было много, но это всё обстоятельства, Соколик этот откуда-то появился, который все карты мне спутал, но теперь дело к концу.

Были сомнения, особенно когда познакомилась с этим подполковником. Штучный мужик. Теперь таких не делают. И я ему вроде понравилась, до того он меня растрогал, едва не свернула я это дело, да слишком глубоко увязла. Правильно говорят: коготок увяз — всей птичке пропасть. Словом, чего там теперь. Жаль, конечно, что с подполковником не получилось. Могло бы. Жаль… Ладно, в Швеции найду себе партнёра. Приведу себя в порядок, с такими деньгами из любой бабы королеву сделают.

Ну, Алёна, давай! Последний твой выход. Действуй!

Обошла я дом шаг за шагом, метр за метром, всё осмотрела — никого. Значит, ушёл. Уважаю, профессионал. Только от меня не уйдёт. Кишка тонка.

Вышла я на крыльцо, вдохнула холодный воздух. На лицо мне падал лёгкий снежок. Надо же, уже почти середина марта, а опять снег. Когда же весна?

Постояла я так минуту, потом потянулась, разминая мышцы, проверила пистолеты и тихо пошла к известному с детства лазу в соседский двор.

Михаил Андреевич Капранов, частный сыщик

Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2, квартира 6

Среда, 11 марта

4 часа 28 минут

Я весь извёлся. Эти два дня совсем меня доконали. Убийство Дениса Кораблёва, таинственное исчезновение Алёны, визит Соколика, масса всевозможных переговоров, разговоров, встреч, согласований. Молодец Артур, взял на себя всю заботу по дому. Варил кофе, что-то готовил, заставлял меня ложиться спать.

Что же касается полковника Михайлова, то Константину Валентиновичу просто памятник надо было поставить. Как говорили на Руси "и за светлой пуговицей душа живёт". Сколько ему стен лбом пришлось протаранить, могу себе только представить. Но для Соколова он смог добиться всего, что только возможно было добиться. Ему было гарантировано оформление Соколову явки с повинной, а также ходатайство министра о снисхождении и просьба учесть оказанное содействие.

Я был весь день в приподнятом настроении, ждал звонка Соколова, но он так и не позвонил. Что пришлось выслушать Михайлову от начальства — этого он мне не сказал, но я и так мог догадаться. Мы всё же понадеялись, что Соколов позвонит хотя бы завтра. Разошлись далеко за полночь, мы с Артуром ещё посидели, он пытался развеселить меня байками, но вскоре понял всю бесплодность своих попыток, и мы улеглись спать. Спал я плохо. Ещё несколько таких деньков, и я загремлю в психушку с истощением нервной системы. Всё-таки старость — не радость, верно говорят. Раньше засыпал как ангел, что бы ни происходило. Но то было раньше.

Мне показалось, что я только что закрыл глаза, когда услышал над самым ухом резкие сигналы мобильного телефона. Я поспешно схватил его и почти закричал, но сомневаясь кто звонит:

— Я слушаю тебя, Валера! Говори!

— Мне нужна срочная помощь, — услышал я торопливый говорок Соколика, Вы меня слышите?

— Слышу, Валера, слышу. Говори, где ты? Я сейчас же перезвоню Михайлову, группы готовы на выезд.

— Не надо группы, Михаил Андреевич…

Что-то он не договаривал, мямлил.

— Что-то случилось со Славой?

— С ним всё в порядке, — он подумал и добавил, — относительно.

— А что там такое случилось, с кем?

— С Алёной случилось, Михаил Андреевич. Приезжайте скорее, без вас не разобраться.

— Что с ней, Валера?! — встревожился я.

— С ней почти всё в порядке, если не считать того, что она, увы, тот самый таинственный заказчик, которого вы искали.

— Ты что, Валера?!

— Это правда, Михаил Андреевич, так что лучше будет, если ты сам приедешь и возьмёшь её.

— Говори куда ехать, я готов.

Он быстро и толково всё описал, я тут же вызвал по телефону такси, а сам стал собираться. Артур, уже одетый, приготовил кофе и укладывал в сумку термос и бутерброды, не забыв положить и бинты. Я хотел предложить ему остаться, но глянул на него и только рукой махнул. Не мог я так с ним поступить. Подойдя к шкафчику, я достал два пистолета и запасные обоймы.

— Может быть всё же стоит позвонить полковнику Михайлову? — спросил меня Артур.

— Это уже удар ниже пояса, — поморщился я. — Но впрочем ты прав. Ты действительно настоящий помощник.

Я взял в руки телефон и позвонил Михайлову. Он взял трубку тотчас же, и голос у него был совсем не заспанный, а свежий и утренний.

— Ты что, спать не ложился, Константин Валентинович? — спросил я его удивившись такому бодрому ответу.

— С тобой ляжешь, — вздохнул он. — Что скажешь?

Я честно рассказал ему всё о звонке Соколова. Рассказал и замолчал, ожидая его слов.

— Ну и что ты молчишь?

— Жду, когда ты что-то скажешь.

— А что я могу сказать? Может быть, Соколов ошибся? Мог он ошибиться, как считаешь?

— Я не знаю, — честно вздохнул я. — Но похоже на то, что он не ошибся.

— Что ты хочешь от меня?

— Я прошу разрешения взять её самому.

— Смотри, как бы она в тебе дырку не сделала.

— Я с Артуром, да и Соколов там. Ты мне дай форы хотя бы доехать туда. Ладно?

Михайлов задумался и сказал:

— Позвонишь мне сразу же, как доедешь. Понял? Я тут же высылаю группы захвата.

— Спасибо, Константин Валентинович.

— Да брось ты, подполковник. На том свете угольками сочтёмся. Ты только побереги себя.

— Разумеется, Константин Валентинович. До встречи.

— До встречи. И жду твоего звонка.

— Безусловно. Как только доедем.

Артур уже стоял возле дверей, держа в руках мою куртку. Я поспешно натянул её на ходу, сбегая по лестнице. Артур распахнул двери в подъезде, пропуская меня вперёд, а потом придержал, чтобы они не стукнули. Молодец! Я вот иногда забываю.

В лицо дунул холодный, пронзительный ветер. Я поёжился и запахнул поплотнее куртку. Когда же я куплю себе новое пальто? Холодно-то как, пора бы и весне приходить, да что-то не видать даже близко.

Такси стояло у подъезда, мы сели и помчались в серость едва намечающегося утра. В машине было тепло и уютно, я сразу же уснул, только мы тронулись. Доехали быстро, мне так вообще показалось, что я только что глаза прикрыл.

— Вот сама станция, — показывал рукой водитель, — а как раз за ней посёлок, вы сразу прямо идите, налево не ходите, там местные живут, а на той улице, что прямо — дачные домики стоят, потому и назвали эту улочку Дачной.

Я расплатился с водителем, поблагодарив его, дождался пока он отъедет, и позвонил Михайлову.

— Константин Валентинович, мы на месте. Сейчас начинаем движение.

— Добро. Я сообщаю о вашем звонке, высылаю группы захвата. Будь осторожен, Михаил Андреевич, береги Артура. Главное, чтобы с мальчиком ничего не случилось. Ты меня слышишь? Не забывай — для кого-то главная цель — этот самый золотой мальчик. Ни пуха тебе!

— Я понял тебя, Константин Валентинович. Постараюсь не подкачать, и к чёрту.

Неужели и полковник догадывается о том, что мне не совсем безразлична Алёна? Наверное, догадывается, иначе вряд ли разрешил бы мне пойти одному с Артуром. И как он тактично сказал: "для кого-то главная цель мальчик". Эх, Алёна, Алёна. В голове не укладывается. Лишь бы ещё больше глупостей не наделала. Сейчас главное попытаться уберечь её от неё же самой.

Мы пересекли железнодорожные пути, и пошли прямо по промёрзшей, звенящей под ногами дороге. Я кивком головы увлёк Артура в тень заборчиков на нечётную сторону, чтобы нас не заметили, если наблюдают в окна. Улица была достаточно короткой. Вот уже и строение семнадцать, следом, со слов Соколика, дача Кораблёвых, а сразу же за ней и дом, где скрываются Соколов и Слава. Я на всякий случай приготовил оружие, Артур последовал моему примеру. Возле дачи под номером девятнадцать я велел Артуру остаться и наблюдать, возможно, Алёна не пошла на дачу, где скрывался Соколов. Могла не догадаться, могла просто передумать. Всё же убить мальчика — это далеко не одно и то же, что убить бандитов. Про брата я старался не думать.

Калитка была заперта со стороны дома всего лишь на щеколду, которую я легко открыл. Шёл я через двор почти не прячась. Почему и сам не знал. Поднялся на крыльцо, толкнул слегка дверь, которая открылась на удивление бесшумно. За небольшим тёмным коридорчиком горел свет. Я прошёл по стенке на этот свет и заглянул в комнату.

Ко мне спиной стояла Алёна, в руке у неё был пистолет, направленный на стоящих перед ней Соколова и Славу.

Валерий Соколов, офицер запаса

Московская область, станция Опалиха

Улица Дачная, дом 21

Среда 11 марта

5 часов 15 минут

Эта Алёна достойный противник. Выдержки у неё хватает. Она не бросилась сразу же в соседний дом, а ещё очень долго шарила по дому, как я думал, шаг за шагом обходила дачу, проверяя, не притаился ли я где-то. Молодец, всё по науке. Но сейчас все секундочки были в мою пользу.

Бродила она по даче почти полчаса. Потом вышла, постояла на крыльце, дышала, видите ли. И пошла к забору, отделявшему нас. Ну что же, пожалуй Капранов не успеет добраться, жаль, придется самому разбираться. Я достал пистолет, снял его с предохранителя и встал напротив двери, велев Славке сесть на диван в угол.

Алёна осталась верной себе. И через двор она шла долго, останавливаясь, прислушиваясь, всматриваясь в каждую тень под кустом. Но всё когда-то кончается. Она поднялась на крыльцо, бесшумно открылась дверь, скрипнула половица.

Мне показалось, что я слышу, как она за дверью успокаивает дыхание, глубоко вдыхая через нос. Это старый приём. Так побеждают не только волнение, но и страх. Всем известно, что страх — это увеличение адреналина в крови, а адреналин уничтожается кислородом, поэтому если страшно, надо как можно чаще и глубже дышать. Я это хорошо знал. Не боятся только дураки.

Дверь в комнату чуть-чуть приоткрылась, я поднял пистолет…

И тут за моей спиной раздался отчаянный вопль. Я вздрогнул и обернулся. По полу катался Славка, скрючившись и крича от боли. Позабыв про Алёну я бросился к нему.

— Что с тобой?! Что с тобой, Слава? Что болит? Где? Покажи…

Он неожиданно сел на пол, как ни в чём ни бывало и сказал, улыбаясь и глядя мне в глаза:

— Да нет, ничего, дядя Валера. Мне просто показалось.

— Ну что, Соколик? И на старуху бывает проруха? — раздался за моей спиной насмешливый голос.

К моему затылку прислонился ствол пистолета. Ай да Алёна! Прямо кавалерист-девица! Ай, браво!

— Пистолет на пол! — скомандовала Алёна.

Ну что же, имела право командовать. Сейчас музыку заказывала она. Моё дело было танцевать под её аккомпанемент. Осторожно, стараясь не делать резких движений, я положил пистолет рядом с собой. Алёна тут же ногой отпихнула его в сторону, велев Славке:

— Слава, возьми, пожалуйста, пистолет и подай мне.

Слава быстро исполнил её приказание.

— Спасибо, дорогой, — бесцветным голосом поблагодарила она. — Давай, птичка, вставай с колен, только тихо, тихо. Понял? И к стенке носом. Вот так, молодец. Руки за голову. Так и держи.

— И долго мне так стоять?

— Нет, — успокоила она нехорошим голосом. — Я тебя не задержу.

— Мне можно повернуться?

— Это на твой вкус.

— Как это понять?

— Так и понимай. Тебе как помирать удобнее: лицом к смерти, или не видеть? Давай, твой последний выбор. Как тебе больше нравится?

— Я как-то ещё не пробовал…

— Сейчас попробуешь, — успокоила она всё тем же бесцветным голосом.

Я медленно повернулся. Алёна стояла напротив меня с пистолетом в руке. Мой торчал у неё за поясом. Она сняла пистолет с предохранителя. Глаза у неё были пустые и уставшие. Я сразу понял, что она не шутит. В этом я понимаю.

Вот, кажется, и финиш. Глупо, конечно, а что не глупо? Жаль только, что хлопоты мои были пустыми.

— Слава, деточка, — не меняя интонаций, как робот, попросила Алена, встань рядом с дядей, будь добренький.

— Зачем, тётя Алёна? — удивился Слава.

— Встань, я тебе объясню, — нехорошо улыбнулась она.

— Оставь мальчика, дура, — подал я голос. — Меня тебе ещё, может и простят, а вот пацана вряд ли. Ты же вышку получишь.

— Я получу то, что мне нужно, деньги и даже благодарность за спасение мальчика из лап бандита Соколика, который мальчика этого в последний момент пристрелил. Отпечаточки твои на пистолете имеются, так что всё будет тип топ. Давай, Слава, встань рядом с дядей, тёте некогда, не задерживай меня.

— Тётя Алёна! Как же так? — глаза Славки округлились и наполнились слезами. — Ты шутишь?! Да? Скажи, что ты шутишь!

— Встань рядом с ним, я сказала! — закричала Алёна и сильно и грубо толкнула Славку ко мне.

Перепуганный мальчик уже рыдал в голос, прижимаясь ко мне всем телом.

— Ты не сделаешь этого! — вскрикнул я.

— Ещё как сделаю! — выкрикнула Алёна, вскидывая пистолет.

Я по её взгляду понял, что сейчас она выстрелит в Славку и успел в последний момент запихнуть его за себя. Пуля ударила меня в живот. Я охнул и осел на пол, прижимая ладони к животу. Сквозь пальцы текла тёмная кровь.

— Дура ты, Алёна. И сука, — выдавил я из себя.

Она подняла пистолет, целясь мне в лоб.

— Сам виноват, что не смог помереть без мучений, что толку от твоей выходки? Только себе хуже сделал…

— Брось оружие, Алёна! — раздалось у неё за спиной.

В распахнутых дверях стоял подполковник Капранов, опустив руки в карманы. Алёна напряглась спиной и медленно разжала пальцы. Пистолет выскользнул у неё из ладони и упал на пол с громким стуком.

— Как же так, Алёна? — не вынимая рук из карманов спросил Капранов.

— Не знаю, Михаил Андреевич, — тихо прошептала Алёна, сразу вся сникнув.

Внезапно она всхлипнула, и резко обернулась к Капранову, выхватывая из-за пояса мой пистолет. Капранов как стоял, так и остался стоять, держа руки в карманах. Он смотрел прямо в глаза Алёне.

— Прощай, подполковник! — крикнула Алёна и неожиданно для всех выстрелила себе в висок.

Дико закричал Славка, метнулся к ней Капранов, в дверях застыл прибежавший на выстрел Артур.

— Помоги Соколову, — велел Капранов Артуру, а сам наклонился над Алёной, провёл ей пальцами по лицу, опуская веки, огляделся, сбросил с кровати одеяло и накрыл тело Алёны простынёй.

— Ты как, Соколов? — спросил он меня.

— Ничего, держусь, Михаил Андреевич. Бывало и хуже.

— Откуда позвонить можно? Где телефон?

— Тут нет телефонов, — отозвался, всхлипывая, Слава. — Ещё не поставили.

— Как же так? — растерялся Капранов. — Ты же, Валера, говорил мне, что звонишь с дачи.

— Всё правильно, — подтвердил я. — Я звонил именно с дачи.

— Так где же телефон?

— Он у того, кто всё время помогал Алёне, у главного её сообщника.

Капранов потянулся за пистолетом.

— Ты шутишь, Валера?

— Какие могут быть шутки? Мобильный телефон в рюкзачке у Славы. Его же никто ни разу не обыскивал, даже бандиты. А я догадался только тогда, когда стал думать, откуда наган с моими отпечатками мог взяться.

Слишком мало вероятно было, что кто-то нашёл его случайно, а потом убил отца мальчика и подбросил именно наган с моими отпечатками. Знал же, где я выбросил наган, только Слава. Вот так я и нашёл телефон.

Слава сам мне рассказывал, что его родители не давали ему денег, не разрешали покупать себе то, что хочется. Только тётя ему потакала. Как-то она его сумела обработать так, что он согласился на это преступление. Именно Слава вёл меня всё это время. Вот почему так легко меня находили.

Слава стоял и плакал.

— Ну что, дурачок? — спросил я его, — Понял, как глупо гоняться за деньгами? Ничего ты теперь не получишь.

— Замолчи, дурак! — закричал неожиданно мальчик, подбегая ко мне.

Он ударил меня ногой в живот, прямо по ране. Я весь скрючился, Капранов сгрёб мальчика в охапку, у того началась истерика.

Я перевернулся на бок, подогнул колени повыше и тихо баюкал свою боль.

Капранов вызывал Михайлова, а тот уже входил в двери, дом наполнился людьми в камуфляже, бронежилетах, масках. Тут же их вытеснили белые халаты. Уже суетились возле меня и возле Славы.

Меня положили на носилки и понесли к выходу. Ко мне подошёл Капранов, он пожал мне руку, лежащую поверх одеяла, которым меня накрыли, и сказал:

— Ты держись, Валера. Держись. Мы тебе поможем. Обещаю.

Я нащупал его руку и крепко пожал её.

Виктор Меньшов, "доктор Ватсон"

частного детектива, подполковника в отставке,

Михаила Андреевича Капранова

Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6

10 мая, воскресенье. 8 часов 05 минут утра

А что? Виктор Меньшов тоже звучит неплохо. Хотя моё родное имя — Артур Новиков мне нравится больше. Но когда я закончил первую свою повесть о, так им называемой, частной жизни, подполковника Капранова, тот категорически потребовал изменить его фамилию. Тем более, что теперь он — частный детектив. Я послушался, и он стал Капрановым. Настоящую его фамилию я не могу открыть без его разрешения, но надеюсь, что когда-то это всё же произойдёт. А своим именем я обязан главному редактору издательства, в которое отнёс начало своей повести. Редактор мне и посоветовал этот жизнеутверждающий псевдоним, который я принял.

Со времени описанных мною событий прошло почти два месяца. Я сижу в бывшей комнате Арика, на которую обменял свою. Мне так удобнее, ведь мы партнёры с подполковником. И я надеюсь на то, что мне будет ещё о чём рассказать.

Пока же могу только сообщить кое-что о некоторых персонажах этого произведения, о которых я хоть что-то знаю.

Соколову сделали удачную операцию, он быстро пошёл на поправку, мы все за него радовались, часто его навещали и старались поддержать. Его сильный организм справился с ранением. Срок он получил минимальный, ему зачли всё, что обещали. Как сказали нам по секрету, его выпустят при первой же амнистии.

Мы ждём его.

Слава, сначала дал все показания, признав, что его тётя вовлекла в эту авантюру, обещаниями взять его с собой жить в Швецию, где у него будет собственный счёт в банке. Она сумела убедить его, что глупо ждать, пока умрёт его отец, чтобы получить возможность тратить деньги так, как тебе хочется. У мальчика оказалось много дурных наклонностей, если бы мы сходили в школу, многое встало бы на свои места значительно раньше. А возможно и нет.

Славу отправили в больницу, поскольку он пережил сильный нервный срыв. Там к нему приехали адвокаты, которые чувствуют запах денег под землёй. Адвокатов прислал банк, взявшийся в срочном порядке спасать репутацию своего сотрудника. Сестру они могли ещё вытерпеть, но допустить чтобы в скандал был замешан сын одного из директоров банка — этого они не могли допустить.

Выйдя из больницы, Слава тут же отказался от всех своих показаний, заявив, что его допрашивали в стрессовом состоянии, после того, как у него на глазах убили родную тётю. Против него трудно было что-то предъявить, поскольку он сам ничего не сделал. Никого не убил, ничего не взял. Так что все обвинения с него сняли. Кроме его собственных показаний, на него ничего не было. И единственный человек, который мог свидетельствовать против него, Алёна, была убита. Так что Слава свободен и более того — у него большие шансы получить страховку в полном объёме, и даже, возможно, добиться права наследования денег Алёны, находящихся в Швеции. Вот так. Что тут скажешь.

Разве не золотой мальчик?

Content

Меньшов Виктор
Золотой мальчик

Валерий Соколов, по кличке «Соколик» Подмосковье, Барвиха. Охотничий домик Суббота, 7 марта, 1998 год. 12 часов пополудни

Николай Андреев, по прозвищу «Блин» Москва, подземный переход возле метро "Парк культуры" Пятница, 27 февраля, 0 часов 55 минут

Валерий Соколов. БОМЖ Москва, подземный переход возле метро "Парк культуры" Пятница, 27 февраля, 0 часов 58 минут

Антон Круглов, по прозвищу «Слон» Москва, гараж в Зачатьевском переулке, Пятница, 27 февраля, 1 час 20 минут

Николай Андреев, по прозвищу «Блин» Москва, Зачатьевский переулок, дом 4 квартира 6 Пятница, 27 февраля. 2 часа 10 минут

Василий Скоков, сотрудник охранного бюро «Щит» Москва, Ярославское шоссе, дом 85, подъезд, пост внутренней охраны здания Пятница, 27 февраля. 7 часов 55 минут утра

Валерий Соколов, БОМЖ Москва, Ярославское шоссе, дом 85, одноподъездный, «башня», тротуар возле подъезда, кабина «джипа» Пятница, 27 февраля. 7 часов 58 минут утра

Анатолий Карпов, лейтенант ГАИ, Москва, Ярославское шоссе, строительная площадка под гаражи за домом 85, кабина «мерседеса» Пятница, 27 февраля. 8 часов 01 минута утра

Василий Губин, по кличке «Губа» Москва, Ярославское шоссе, строительная площадка под гаражи за домом 85, кабина «джипа» Пятница, 27 февраля. 8 часов 03 минуты утра

Анатолий Карпов, лейтенант ГАИ, Москва, Ярославское шоссе, строительная площадка за домом 85, кабина «мерседеса» Пятница, 27 февраля. 8 часов 04 минуты утра

Вячеслав (Слава) Кораблёв Город Мытищи, Московская область Комната без окон в каком-то подвале Пятница, 27 февраля. 11 часов дня

Валерий Соколов, БОМЖ Город Мытищи, Московская область Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома Пятница, 27 февраля. 11 часов 05 минут дня

Валерий Соколов, БОМЖ Где-то на краю Москвы. Городская свалка Октябрь прошлого, 1997, года

Валерий Соколов, БОМЖ Город Мытищи, Московская область Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома Пятница, 27 февраля. 11 часов 07 минут

Антон Круглов, по прозвищу «Слон» Город Мытищи, Московская область Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома Пятница, 27 февраля. 11 часов 10 минут

Василий Губин, по кличке «Губа» Москва, улица Арбат, кафе «Прага» Пятница, 27 февраля 10 часов 50 минут

Николай Андреев, по прозвищу «Блин» Город Мытищи, Московская область Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома Пятница, 27 февраля 11 часов 55 минут

Валерий Соколов, по кличке «Соколик» Город Москва. Улица Арбат, кафе «Прага» Пятница, 27 февраля 13 часов 38 минут

Михаил Капранов, заместитель начальника охранного бюро «Щит», подполковник в отставке Москва, улица Арбат. Площадь возле кафе «Прага» Пятница, 27 февраля 13 часов 55 минут

Семён Кошкин, по прозвищу «Хрюня» Москва, улица Арбат. Между стеной кинотеатра "Художественный" и коммерческими киосками Пятница, 27 февраля 14 часов 03 минуты

Артур Новиков, внештатный корреспондент НТВ Москва, улица Арбат. Площадь возле кинотеатра «Художественный» Пятница, 27 февраля 14 часов 07 минут

Денис Кораблёв, директор банка «Империал» Москва, Ярославское шоссе, дом 85, квартира 8 Пятница, 27 февраля 15 часов 42 минуты

Павел Кириллович Фомин, участковый инспектор Город Мытищи, Московская область. Улица Талалихина, дом 16 Опорный пункт милиции Пятница,27 февраля 16 часов 33 минуты

Константин Пенкин, по прозвищу «Фантомас» Москва. Уральская улица, дом 32 квартира 8 Пятница, 27 февраля 15 часов 46 минут

Вячеслав (Слава) Кораблёв Город Мытищи, Московская область Подвал восьмиэтажного «Сталинского» дома Пятница, 27 февраля 19 часов 07 минут

Денис Кораблёв, директор банка «Империал» Москва, Ярославское шоссе, дом 85, квартира 8 Пятница, 27 февраля 20 часов 35 минут

Павел Кириллович Фомин, участковый инспектор Город Мытищи. Московская область Улица лётчика Бабушкина. Двор дома 4 Пятница, 27 февраля 18 часов 54 минуты

Гурген Окрошидзе Город Мытищи. Московская область Улица лётчика Бабушкина. Дом 4. У входа в подвал Пятница, 27 февраля 19 часов 50 минут

Сергей Карпин, капитан ОМОНа Город Мытищи. Московская область Улица лётчика Бабушкина. Подворотня дома напротив домов 4, 5, 6 Пятница, 27 февраля 19 часов 52 минуты

Михаил Капранов, заместитель начальника охранного бюро «Щит», подполковник в отставке Город Мытищи. Московская область Улица лётчика Бабушкина. Дом 8 квартира 4 Пятница, 27 февраля 19 часов 53 минуты

Гурген Окрошидзе Город Мытищи, Московская область Улица лётчика Бабушкина. Подвал дома 4 Пятница, 27 февраля 19 часов 58 минут

Валерий Соколов, по кличке «Соколик» Город Мытищи, Московская область Улица лётчика Бабушкина. Наружное оцепление домов 4, 6, 8 Пятница, 27 февраля 20 часов 01 минута

Степан Свиридов, телохранитель Москва, Ярославское шоссе. Кабина «жигулей» Понедельник, 2 марта 21 час 03 минуты

Артур Новиков, безработный Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6 Понедельник, 2 марта 21 час 55 минут

Михаил Капранов, заместитель начальника охранного бюро «Щит», подполковник в отставке Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6 Вторник, 3 марта 9 часов 35 минут

Валерий Соколов по кличке «Соколик» Подмосковье, Барвиха. Охотничий домик Среда, 4 марта 10 часов 37 минут

Артур Новиков, безработный Москва, улица Малая Бронная. Дом 14/2 квартира 6 Четверг, 5 марта 21 час 57 минут

Михаил Капранов, заместитель начальника охранного бюро «Щит», подполковник в отставке, частный детектив Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6 Пятница, 6 марта 6 часов 25 минут

Аристарх Иннокентьевич Кунин, по кличке «Арик» Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2, квартира 6 Пятница, 6 марта 13 часов 12 минут

Алёна Кораблёва, профессиональная спортсменка Москва, улица Радищева. Во дворе дома 5, возле отделения банка «Империал» Пятница, 6 марта 12 часов 45 минут

Михайлов Константин Валентинович, полковник МВД Москва, улица Радищева, дом 5 Офис отделения банка «Империал» Пятница, 6 марта 21 час 58 минут

Валерий Соколов, по кличке «Соколик» Подмосковье, Барвиха. Охотничий домик Суббота, 7 марта 16 часов 03 минуты

Артур Николаевич Новиков, частный помощник частного детектива Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2, квартира 6 Вторник, 10 марта 19 часов 35 минут

Денис Петрович Кораблёв, отец Славы Кораблёва Москва, Ярославское шоссе, дом 85, квартира 8 Понедельник, 9 марта 4 часа 25 минут

Капранов Михаил Андреевич, частный детектив Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6 Понедельник, 9 марта 12 часов 24 минуты

Валерий Соколов, по прозвищу «Соколик» Московская область, станция Опалиха Улица Дачная, дом 19 Среда, 11 марта. 3 часа 55 минут

Владимир Калиниченко, по прозвищу «Калина». Вор "в законе" Московская область, станция Опалиха Улица Дачная, дом 19 Среда, 11 марта. 3 часа 58 минут

Валерий Соколов, по прозвищу «Соколик» Московская область, станция Опалиха Улица Дачная, дом 21 Среда 11 марта 4 часа 25 минут

Владимир Калиниченко, по прозвищу «Калина». Вор "в законе" Московская область, станция Опалиха Улица Дачная, дом 19 Среда, 11 марта. 4 часа 29 минут

Валерий Соколов, по прозвищу «Соколик» Московская область, станция Опалиха Улица Дачная, дом 19 Среда, 11 марта 4 часа 32 минуты

Алёна Кораблёва, основная профессия — киллер Московская область, станция Опалиха, улица Дачная, дом 19 Среда 11 марта. 4 часа 36 минут

Михаил Андреевич Капранов, частный сыщик Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2, квартира 6 Среда, 11 марта 4 часа 28 минут

Валерий Соколов, офицер запаса Московская область, станция Опалиха Улица Дачная, дом 21 Среда 11 марта 5 часов 15 минут

Виктор Меньшов, "доктор Ватсон" частного детектива, подполковника в отставке, Михаила Андреевича Капранова Москва, улица Малая Бронная, дом 14/2 квартира 6 10 мая, воскресенье. 8 часов 05 минут утра