Коршунов Михаил Павлович

Требуется дворник

На должность дворников принимаются граждане, достигшие 18 лет и не имеющие медицинских противопоказаний к работе в данной должности.

ПОЛОЖЕНИЕ О ДВОРНИКАХ

Костя на тротуаре из плотного, слежавшегося снега вырубил Профиль девушки. Бегавший трусцой мимо Кости пенсионер Овражки и остановился, сказал:

— Выразили убедительно, — и побежал дальше, остро двигая локтями.

На мотоцикле ехал участковый инспектор, притормозил, солидно и не спеша козырнул. Костя приставил к ноге стальной скребок:

— Салфет вашей милости.

— Ладно, ладно. — Участковый инспектор взглянул на произведение и поехал, подгазовывая старенький кашляющий мотоцикл и переваливаясь в седле, как спелая груша.

Подошла почтальон Аида, хмыкнула, покрутила ногой, зашнурованной в красивый замшевый сапог, еще раз хмыкнула и тоже отправилась дальше. У дверей в бойлерную Аиду караулил оператор-кочегар Толя Цупиков. Проходя вплотную около Толи, Аида царственно кивала ему. Толя долго и совершенно подчиненно смотрел Аиде вслед, потом спускался в бойлерную. Это повторялось каждое утро.

Костя, облокотившись о скребок, стоял, решал, какие бы внести добавления или уточнения в произведение на асфальте: он был взыскательным мастером — со снегом работал не первую зиму. Если тоже спуститься в бойлерную и принести оттуда воды, облить слегка произведение, то оно приобретет сверкающую янтарность. Можно в бойлерной нагреть скребок и потом оплавить только края произведения, засеребрить их.

Подошла группа ребят в лыжных костюмах и с лыжами. Один из ребят достал из кармана пятаки, наменянные для проезда в метро или в автобусе, и высыпал на снег со словами:

— Художник, воспитай ученика.

Костя ничего но сказал. Ребята ушли.

Неслышно приблизилась девушка с небольшой дорожной сумкой, затаилась за Костиной спиной, сумку поставила на землю. Молчала, потом не выдержала, осторожно спросила:

— Кто это?

Костя обернулся, взглянул на девушку:

— Ты.

— Всю жизнь мечтала.

— О чем?

Девушка подумала и ответила:

— О приключении.

— Я — тоже. И поэтому я здесь, на твоем пути.

— С лопатой?

— Скребком, — уточнил Костя.

Девушка была одета в темное расклешенное пальто с кожаным лакированным поясом, с крупными в два ряда пуговицами и в белую с черным плотным шнуром вокруг шапочку. В кольцо одной из ручек сумки были продернуты белые и тоже с черным перчатки. Она их, очевидно, недавно сняла и несла теперь таким способом. Конечно, фасон, потому что на пальто были карманы.

— Куда путь держишь?

— С юга на север.

— Багаж? — Костя кивнул на сумку.

— Да.

— Весь?

— Мне хватает.

— Что в нем выдающегося, если хватает?

— Термобигуди, солнечные очки, зубная щетка. — Девушка подумала и добавила: — Электрическая.

— Пешком дуешь? Деньги кончились? — Костя наклонился и поднял пятаки. Высыпал их девушке в карман пальто. — До вокзала хватит. — Потом разбил произведение и сбросил осколки на мостовую, и они заскользили далеко на проезжую часть.

— У меня ноги крепкие. — Девушка хотела вернуть деньги, но Костя удержал ее руку.

— Я преуспеваю.

— Давно? — Девушка улыбнулась. Передний зуб у нее был чуточку искривлен, но это но портило ее внешности, а делало даже в чем-то индивидуальной, привлекательной. Глаза — большие, спокойные под большими спокойными бровями, к которым почти вплотную приблизилась шапочка. Может быть, шапочку и не стоило так глубоко надевать, это делало лицо старше и строже. Но сейчас девушки носят шапочки именно так.

Костя закинул на плечо скребок, направился во двор к каморке, где у него был сложен инвентарь. Каморка была устроена под шахтой наружного лифта. Открыл дверцу, чтобы убрать в каморку скребок. Девушка не сдвинулась с места. Ее внимание привлекли фигуры, сделанные из льда и снега, она увидела их во дворе.

— Ну чего ты! — крикнул Костя. — Бери лопату и топай сюда, если ноги крепкие! — Лопата стояла у дальней стены дома.

Девушка подхватила лопату, вошла во двор. Фигур было много — на газонах, в детской песочнице и даже внутри старой автомобильной покрышки, выкрашенной зеленой краской; фигуры выстроились в шляпах из газет, в коробках из-под тортов, вместо глаз — электрические лампочки. На крыше беседки были сделаны из снега купола и кокошники, а на крыше навеса, под которым стояли бункеры с мусором, смешно вверх торчали сосульки.

— Кто это упражняется?

— Дед Мороз.

Костя позвал девушку, но так и не смог объяснить себе почему. Костя любил неожиданности. Собственная судьба была пока что неожиданностью на этом участке его жизни. Девушка всунулась в узенькую дверцу, потеснив Костю плечом, поставила лопату. Костя ощутил прохладный запах наклонившейся шерстяной шапочки. Подъехал лифт и опустился как будто бы на крышу каморки.

— Сюда не заедет, не пугайся.

— Ты заметил, я не из пугливых. Я из любопытных.

В окне прачечной вспыхнул свет — специально, чтобы осветить двор: приемщица белья Тетеркина рассматривала незнакомку. Одета строго, но при этом очень молода, такие в намерениях бывают самостоятельными.

Девушка спросила Костю:

— Ты дворник?

— Увы. Ты разочарована?

— Почему? Может быть, очарована. — И девушка позвенела в кармане пятаками.

— Есть хочешь?

Она в ответ неопределенно повела сумкой, которую подняла с земли и снова держала в руке.

— У меня фасолевый день.

— Никогда не бывала в гостях на фасолевом дне.

Из подъезда, рядом с лифтом, выбежал вначале мальчик с портфелем в школьной форменной курточке с эмблемой на рукаве и в облокотившейся на уши фуражке — как есть чиновник. За мальчиком выскочила могучая женщина в фланелевом капоте и в валенках. В руке сжимала красное яблоко — копилку. Могучая женщина — Соня Петровна, или тетя Слоня, а мальчик в облокотившейся на уши фуражке — ее племянник. Глеб Рожков.

— Повытаскал! — закричала вслед убегающему племяннику Соня Петровна и остановилась, чтобы вложить в ладонь глиняное яблоко, как спортсмен вкладывает ядро в секторе для толкания. Но быстро увеличивающееся до племянника расстояние заставило тетю Слоню отказаться от попытки удачно толкнуть яблоко. И вместо этого она опять крикнула:

— Только вернись домой, содранец!

Племянник продолжал убегать. Куда зимой убегать в куртке, он знал — в бойлерную: во-первых, там постоянно тепло, во-вторых, Толя Цупиков не выдаст, в-третьих, тетя Слоня в бойлерной ни за что не развернется и попросту даже застрянет. Все это уже проверено и доказано жизнью.

— Разрешите, — сказала девушка Соне Петровне, вынула из кармана пятаки и побросала в глиняное яблоко.

— Что вы! — приятно удивилась тетя Слоня. — Она кто такая? — тут же спросила у Кости, встряхивая яблоко и прислушиваясь к тому, как в нем позвякивало.

— Моя новая модель, — отвечал Костя.

Тетя Слоня, переполненная бесхитростным желанием добыть все-таки новость, зашла с фланга:

— Она к тебе приехала?

Из прачечной, гонимая тем же непреодолимым желанием добыть новость, выскочила и приемщица белья Тетеркина в белом мятом халате и в пушистом розовом берете. Но тут из бойлерной появился Глебка. Портфель пристроил на голове и нес его, придерживая за ручку, будто какой-нибудь кувшин. Тетя Слоня ахнула, и внимание двора переключилось на Рожкова, на его театральное выступление. Соня Петровна, вскинув свое могучее тело, ринулась продолжать погоню. Рожков немедленно убрал с головы «кувшин» и ринулся удирать.

***

Дворнику на время работы предоставляется служебная жилая площадь.

Костя помог Кате снять пальто, зацепил его за большой крюк, заменявший вешалку, и пальто повисло беспомощно, будто на подъемном кране.

— Когда крупные зодчие создавали интерьеры дворцов, они проектировали и мебель. — Костя зацепил теперь за крюк и свою куртку. — Да ты садись.

Катя кивнула, присела на стул. Куда же она попала? Что это?

В дворницкой было сочетание мебели, собранной по дворам и кое-как подремонтированной, и мебели, созданной буйной фантазией из обрезков труб, штакетника. К стенам прибито несколько держалок для флагов, в которые вставлены сухие цветы и раскрашенные прутики. Висели как живописные полотна дорожные знаки — обгон воспрещен, тупик, ведутся ремонтные работы, стоянка разрешена, стоянка запрещена.

Ну, а самое удивительное — часть комнаты занимал уличный фонарь. Во всей этой своеобразной неорганизованности и неожиданности была своя особая привлекательность.

— Ты сидишь на резном стуле с обивкой из натурального штофа. Стул создан по рисунку Кимерона. Штоф ткали лионские мастера по моему эскизу.

Катя оторвала взгляд от уличного фонаря и теперь взглянула на стул, на котором сидела. Он был на двух ножках настоящих и на двух, сделанных из ящичных планок. Прикрыт махровым полотенцем, прикрепленным канцелярскими кнопками. Катя шевельнулась, стул издал угрожающее поскрипывание.

— Я знаю Бирона, — сказала Катя, стараясь больше не шевелиться.

— Кимерон — типичное не то. Кимерон — придворный архитектор.

— Извини, я темно-серая в архитектуре…

— Ничего, — разрешил Костя. — Объясню. В моем интерьере стоит софа с росписью, бронзой и накладной вышивкой. Обеденный стол на двенадцать персон, за которым я имею счастье принимать тебя. — Костя опустился в кресло и тут же у кресла отвалился подлокотник. Костя поймал его и вернул на место. — Дальше… Что там дальше? Элегантная ширма, и на ней парча с букетами и золотыми пчелами. Но так ли? (Ширма была затянута кумачевыми полотнищами со следами плакатных букв.)

Катя кивнула — так. Она сама умела забавлять и умела забавляться. Но уличный фонарь!..

— А в конце девятнадцатого века и в начале двадцатого характерно параллельное развитие — ты следишь за моей мыслью? — парадных форм мебели и мебели интимной для жилых комнат. Ты спросишь, почему? Да потому, что уют начал высоко цениться.

— Ты работал в музее?

— В детстве рисовал красками. — Костя показал на скамейку на кухне. — Оттоманка. Сохранен натуральный цвет тополя. Не припомню, на каком из аукционов мною куплена… Пышный был аукцион.

— В Греции, — сказала Катя.

— Точно. Я плыл из варягов в греки. Простите, вы какое благородное заведение закончили?

— Простите, не начинала.

— Провалилась?

— Если я провалюсь, то сейчас — Стул под Катей покосился. Катя отвела назад плечи, чтобы максимально выпрямиться.

Костя поднялся с места и пошел на кухню.

В кухне была двухконфорочная плита, небольшая мойка и совсем небольшой холодильник «Морозко». На нем совершенно натурально сидела божья коровка — очевидно, раскрашенный кусочек магнита.

Вскоре на стол были поданы консервированная фасоль, подогретая прямо в банке, нарезанная свежая булка и на блюдце развернутая пачка масла.

— Вилки бы еще, — сказала Катя, — хотя я и живу в глубине России.

— Очень даже любопытно.

Костя принес вилки и вновь расположился напротив в кресле. Катя зачерпнула фасоли, отломила кусочек булки. Костя тоже зачерпнул из банки.

— Откуда ты пришла? Из какого такого Пешехонья?

— У меня в сумке термобигуди. Верно?

— И что из этого?

— Где-то я должна была быть красивой?

— Где же?

— На свадьбе у подруги.

— Угу. А солнечные очки?

— Подруга живет в том крае, где солнца восход.

— А работаешь ты в леспромхозе. На севере диком, на голой вершине. Пилишь сосны. Верно?

— И оказалась здесь, на Спасоналимовской. Верно? — Катя улыбнулась, и Костя еще раз отметил, что передний зуб у нее искривлен и что это совершенно не портит ее внешности. — Меня поразило название улицы.

— Две тысячи метров асфальта, булыги и щебенки, — сказал Костя. — Газоны и зеленые насаждения.

— Спасительный Налим. А мне надо немного успокоиться.

— После чего?

— После чужой свадьбы… Но не будем больше об этом.

— Не будем, — кивнул Костя. — Но ты красивее любой твоей подруги.

— Скажи лучше, где ты приобрел уличный фонарь?

— Как всегда, по случаю. Продается еще старинный неаполитанский балкон. Привезли, конечно, из Неаполя вместе с серенадами. Тебе не нужен? Мне он ни к чему на первом этаже.

В дворницкую, мешая друг другу, проталкиваются Соня Петровна и Глебка. На Глебке уже пальто, а на Соне Петровне, поверх капота, жакет, очень напоминающий мужской пиджак из магазина «Богатырь». На лацкане пристегнута брошь «Аленушка», ювелирное изделие.

— Костя, меня приняли в институт, — задыхаясь, с ходу говорит тетя Слоня. Рукой хватается за грудь, как и положено в момент серьезного переживания.

Костя растерянно смотрит на Соню Петровну, на брошь «Аленушка».

— Открытка вот, — Соня Петровна достает из кармана жакета почтовую открытку, показывает ее Косте. — Аида принесла, только что.

— Извещение? По конкурсу прошли? Поздравляю. Сколько баллов набрали?

— Прошла, — доверчиво говорит Соня Петровна. — Сто двадцать кило набралось у меня.

— Институт питания зовет на похудание! — кричит Глебка и бухает на пол портфель, словно груженный булыгой и щебенкой.

— Высокий проходной балл, — говорит Костя. — В МГУ хватает двадцати.

— Куда Глебку девать?

— Сдайте в камеру хранения.

— Я серьезно, Костя.

— Возьмите с собой.

— Он и без того кожа да кости.

— Кожа для Кости! — радостно закричал Глебка.

— А вы его на другой факультет.

— Чего?

— Институт лечения зовет на утолщение! — говорит Костя.

Тетя Слоня страдальчески вздохнула:

— К пенсионеру Овражкину хотела, спортсмену…

Глебка отрицательно качает фуражкой.

— Ишь, не хочет, прынц сардынский. К Аиде думала, почтальону.

Глебка опять отрицательно покачал фуражкой.

— У Тетеркиной дите вредное, спасу нет. Куда ей еще этого налетчика, — продолжала шарить в памяти тетя Слоня.

— Может, к участковому инспектору? — предложил Костя. — Будет с ним службу нести.

— К милиционеру! — Глебка даже поперхнулся. — Я тут хочу! У тебя!

— Полгода института дожидалась. — Соня Петровна умоляюще смотрит на Костю. — Совсем здоровье потеряла.

— Очень вас понимаю, Леонелла Флоридовна. Пускай остается. Была не была.

— Правду говоришь, Константин? — счастливым голосом спросила Соня Петровна.

— Еще бы! Как абитуриент — абитуриенту.

— На тебя и рассчитывала, на твою положительность — Соня Петровна, без пауз, поехала: — Уроки-за-ним-надо-проверять-и-чтобы-зубы-чистил-ел-сырую-морковь-ему-витамины-нужны-прищепкой-чтобы-не-стрелял-взял-моду-в-прищепку-закладывать-пистоны-и-стрелять-ты-думаешь-деньги-он-для-чего-повытаскал? — на-пистоны-он-и-к-участковому-не-хочет-чтобы-стрелять-ему-вволю-стихотворение-выучил-«Скачет-сито-по-полям-а-корыто-по-лугам» — что же еще?..

Катя улыбалась. Определенно — это доставляло ей удовольствие. Кости молчал: он был обескуражен. Казалось, Соню Петровну ничто не остановит — не тетя, а каток: всех сомнет и все сомнет, утрамбует.

— Раздетым-на-улицу-чтобы-не-выбегал-руки-мыл-как-следует-с-мылом-руки-мыть-не-любит-басурман!

— Я аспект внимания, заявил Глебка, — а не басурман.

— Что такое! — возмутилась Соня Петровка. — Как ты со взрослыми разговариваешь?

— Макаронина говорит.

— Полюбуйтесь на него, люди добрые. — Соня Петровна уже обращалась и к Кате, взывала к сочувствию и с ее стороны. — Учительницу макаронами обзывает! Бессовестный! На уроках языком бренчит, нашел балалайку. Учительница жаловалась.

— Все в классе умеют, а я нет.

«В самом-то деле», — теперь посочувствовала Катя, но не вслух, конечно. С каждой минутой пребывания здесь Кате становилось вес забавнее и веселее.

— Побренчи, послушаем, — предложил Костя Глебке, чтобы как-то отвлечься от предстоящих проблем и от тяжести пережитого впечатления от монолога Сони Петровны.

Глебка зажал губами кончик языка и начал старательно играть на нем пальцами, как на струне.

— Плохо, — сказал Костя.

Глебка огорчился: он все-таки на что-то надеялся. Взглянул на Катю, Катя ему улыбнулась: Рожков определенно ей нравился.

— Плохо, — повторил Костя, зажал нос и медленно и серьезно, как большой исполнитель, побренчал: получилась гавайская гитара. Садись и слушай концерт.

— Костя! — воскликнула басом Леонелла Флоридовна. — Ты что! Ты воспитывать должен, морковь ему давать!

— Воспоминания… на заре туманной юности.

— Нет уж, ты, это… без тумана. У него и так постоянно в руках баловство. Всех перещеголял.

Глебка раскрыл ладони, перевернул их туда-обратно, состроил удивленное лицо:

— Пусто.

Но зато теперь четко были видны на ладонях чернильные контуры материков, до которых не добралось мыло.

— Вы горох едите? — спросил Глебка.

— Фасоль едим.

— Люблю фасоль, горох не люблю.

— Все съели, тебе не осталось.

— Он фасоль не ест. Придуряется! — Соня Петровна воспылала гневом в отношении племянника.

— Не ем, но люблю.

— Сил у меня на него не хватает. Никакого почтения ко мне. Вчера упал с эскалатора при всем честном народе.

— Ты, Рожков, что-то запутался.

— Меня развивать надо предпод… предпод-ч-ти-тель-но в домашних условиях. Завуч контрошкой мне пригрозил.

— Чем? — удивилась Катя. Ее присутствие было сейчас совершенно необходимым в дворницкой. Явно требовалась хозяйка положения.

— Контрольной. Заставит десять раз переписать «Ученик должен выучить и научиться». Пфф!

— Костя, так как мне с ним быть? — спросила в нетерпении Соня Петровна. — Твое слово окончательное?

Костя умоляюще взглянул на Катю.

— Оставайся, а? Москву поглядишь. На такси покатаю. Новый год встретишь под натуральные куранты. У нас здесь иногда слышно. И с Глебкой поможешь. Прошу, как человека, потому что… недочеловек он еще.

Катя молчала. Ей было хорошо, свободно, весело. Такое бывает от ощущения неожиданного поворота судьбы. А любой счастливый поворот судьбы — редкий подарок по нынешним временам. Катя это знала.

Глебка с воплем: «Недочеловек!» — ринулся вокруг стола на четвереньках. Боднул Катю, зафыркал, зарычал. Катя поняла, что ей надо испугаться, и она испугалась.

Глебка был удовлетворен и продолжал свой путь на четвереньках.

Костя вздохнул:

— Рылкин.

Соня Петровна всплеснула руками и, чтобы не погибло ее дело, сказала:

— Я на него денег оставлю.

— Почем нынче дети школьного возраста?

— Не приценивалась, Костя, не знаю.

— Устроим пышную распродажу. — Костя смотрел на Катю. — Или тебе некогда? — Костя бил в одну точку, ему хотелось, чтобы Катя обязательно осталась. — Где-нибудь?.. Кто-нибудь?..

— Кого-нибудь… — продолжила Катя.

— Ждет.

— Пфф! — Катя это сделала совсем как Глебка. И Костя понял, что, пожалуй, выиграл, что она, пожалуй, останется. Пенсионер Овражкин, часто стоя за Костиной спиной, когда Костя работал со снегом, говорил: «Предначертания судьбы».

Тетя Слоня не подозревала о сложности только что произошедшего между Костей и Катей разговора. Тетю Слоню смущало только одно — с каких позиций рассматривать Катю? Кто она? Откуда? Но, чтобы не ломать голову и чтобы Костя не передумал в отношении племянника, сказала:

— Я быстренько поеду в питание.

— А я прямо у них и начну жить, — сказал Глебка.

— Ты еще успеешь мне кровь попортить. — Костя старался говорить и вести себя обычно, чтобы не спугнуть свое счастье: неужели Глебку он спокойненько передает с рук на руки!

— Успеет, — вздохнула Соня Петровна. — Бегаю за ним, сколько ноги могут. Извелась. Во сне вскакиваю…

Глебка пустился на отвлекающий маневр:

— У меня задача не получается. На пасеке имелось К штук ульев. С первой пасеки сняли А килограммов меда, со второй В. Сколько…

— Потом ей расскажешь, — Костя показал на Катю. — Ей тоже надо учиться, она из глубинки.

Соня Петровна направилась было к дверям, но спохватилась:

— Будильник у вас имеется?

— Имеется. Тикает, слышите?

Соня Петровна снова поехала:

— Чтобы-черный-карандаш-«Пионер»-имелся…

— Как? Глеб Недочеловечевич уже пионер?

— Нет еще. — Соня Петровна растерянно смолкла, потом продолжала: — Детская-точилка-«Рыбка»-нотная-разрезная-азбука-чтобы-с-эскалатора-не-падал-это-он-нарочно-падает-как-и-ноги-поджимает. — Соня Петровна глотнула воздуха. — На-физкультуру-чтобы-не-забывал-класть-в-портфель-черные-трусы-и-белую-майку-с-коротким-рукавом-я-дам-тапочки-да-обязательно-тапочки-а-то-физкультура-сердится.

— Какая еще физкультура? — возмутился Глебка. — Группа спортивного совершен-с-т… — забуксовал Глебка, — …ст-вования. Что я, пенсионер какой-нибудь!

— Перебил он меня. Боже мой… Около рта вертится, что еще должна сказать… — забуксовала теперь Соня Петровна.

— Ай, ду-ду, — смилостивился Глебка.

— Верно. «Ай, ду-ду». Надо выучить песню.

— Не переживайте. Подудим. — Костя теперь ничего не боялся: он надеялся на Катю.

Глебка изо всех сил начал болтать ногами, демонстрируя независимость.

— Он у меня запоет, — вдруг сказала Катя решительно. — Отпуск свой не пожалею.

«Ну вот, теперь все, — понял Костя. — Окончательно ударили по рукам».

— Век не забуду! — радостно встрепенулась тетя Слоня: она тоже теперь поняла, что сделка завершилась.

— Порядок в танковых войсках! — Костя ликовал.

— Пошли, соберу тебя, — сказала Соня Петровна племяннику. — Некогда мне. — Соня Петровна прекрасно соображала, что надо ковать железо, пока горячо…

— Скатерть у вас есть? — спросила Катя.

— Есть.

— Пришлите.

— И белье постельное пришлю.

— Зачем скатерть? — удивился Костя.

— На стол. Зачем еще.

— Скатерти у меня не было и не будет.

— Будет, потому что начал высоко цениться уют, ты следишь за моей мыслью? — Катя плодотворно отнеслась к Костиной лекции.

Тетя и племянник ушли. На полу остался портфель. Напоминал ладони хозяина: чернильные контуры материков. Была даже снежная вершина: в замок портфеля, по неизвестной причине, набился снег. Он таял и горным ручейком стекал на пол и создал небольшое водохранилище.

— Почему Глебка не в школе? Прогуливает? — Катя продолжала развертывать свое наступление.

— Откуда мне знать?

— Я тебя не пойму. Ты забыл? Ты воспитывать должен.

— Прямо сейчас? Я? — Костя попробовал удивиться.

— Прямо сейчас, ты! — Катя отыскала на кухне тряпку, пошла и вытерла портфель и пол вокруг портфеля. Отнесла назад на кухню тряпку, сполоснула руки.

И тут появляется Глеб Рожков. А точнее — узел и флакон с чернилами, который Рожков протянул из-под узла с долей ненависти. За Глебкой в двери проворно всунулась Тетеркина.

— Глеб по ошибке к тебе, Костя, с грязным бельем?

— С чистым. И не по ошибке.

Тетеркина в упор рассматривала Катю.

— Можно его и к вам, Франческа Иоахимовна. Не возражаю, — сказал Костя. — Муза и Рожков составят отличную упряжку. Наши, ваши…

Франческа Иоахимовна, она же Вера Ивановна, закрыла дверь.

— Я возражаю! — закричал из-под узла Глебка. — Ты чернила получил!

— Не велика взятка, но факт имеет место. Тем более, от такого мелкого чинуши, как Рожков.

— Я учусь во втором, а может быть, уже в третьем классе.

— Как тебе это удается?

— Очень быстро учусь.

Катя спросила:

— Ты почему но в школе в это время?

— В это время я перебираюсь.

Костя уже с опаской поинтересовался:

— На всю жизнь перебираешься?

— Я могу.

— Я не могу. Мне мое время дорого. Я на государственной службе. У меня государственные флаги.

— Надо снять с него узел. — И Катя подошла к Глебке.

— Ничего, узел потерпит. Узлу, я думаю, время не дорого.

С Глебки все-таки сняли узел. В узле были одеяло, простыни, наволочки, подушка, черные трусы, тапочки, завернутые в газету, белые майки и скатерть.

— Понаехали, натащили барахла, — ворчал Костя. — Но повернуться.

— Барахла, по-моему, натащил ты, — сказала Катя.

— Жалко, — сказал Глебка. — Мостов жалко.

— Не трамвай.

— Почему не поправишь? Он неверно произнес слово.

— Не развалится.

Кажется, угроза воспитания нависла и над Костей.

— Нас двое, ты одна. — Глебка достал из кармана бельевую прищепку, раскрыл ее, вложил в прищепку бумажный пистон и выстрелил.

— Какие у него понятия о жизни, — Катя поглядела, ровно ли постелила скатерть, поправила, одернула. Потом протянула руку: — Прищепку сюда!

Глебка не знал, как поступить — оказать сопротивление или не оказать.

— Сдай оружие, — посоветовал Костя. — Ты погорячился, задачу про К штук ульев ей решать. Я тебя, Рожков, предупреждал.

Глебка тихо сдал прищепку.

— И патроны, — сказала Катя.

Глебка сдал коробочку с патронами. Прищепку Катя зацепила за бельевую веревку, которая была натянута на кухне от газовой трубы к водопроводной, а коробочку с патронами убрала к себе в сумку.

— Он должен иметь определенное место, где будет заниматься ульями.

— Хочу с тобой решать задачи. — Глебка, несмотря на разоружение, немедленно переметнулся на сторону Кати. — Жить буду на кухне.

— На кухне жить буду я, — сказала Катя. — Ты будешь жить в комнате. Заниматься за столом на двенадцать персон.

— А я? — вмешался Костя. — Мне удалиться к метелкам и лопатам? В каморку?

— Зачем? Ты останешься на своей бронзовой софе с вышивкой. Глебке сдвинем два кресла. Себе куплю надувной матрац. И шкаф нам нужен, куда постельное белье складывать. — Катя легко, бескровно захватывала власть.

— Сундук нам нужен! — выпалил Глебка. — Сундук интереснее.

— Я согласна.

— Пошли, — сказал Костя.

— Куда? — обрадовался Глебка: ему лишь бы не в школу.

— К пиратам!

— Настоящим?

— Конечно. Ио-го-го, веселись как черт!

— Однако, — качнула головой и Катя.

Она надела пальто, шапочку, перчатки. Костя — свою защитного цвета куртку с воротником из цигейки — спецодежда дворника; поднял воротник. Глебка тотчас поднял воротник у своего пальто — Глебка снова принадлежал Косте.

Они обошли уже несколько бункеров с мусором, но безрезультатно — ни сундука, ни шкафа. В бункерах отсиживались коты и выражали неудовольствие, что их беспокоят: гудели тихо, но напряженно, как трансформаторы.

***

Дворник обязан постоянно держать на запоре двери чердаков и подвалов от безнадзорных кошек и собак.

— Одноглазый кот! — воскликнула Катя. — Вон, побежал!

— Пиратская шайка Джека Потрошителя.

— Одноглазого кота не боюсь, — заявил Глебка. — Он у нас в подъезде ночует.

— А Джека Потрошителя?

Глебка промолчал.

— Всех потрошит, — предупредил Костя. — Направо и налево.

Одноглазый кот, скрывшись за отдаленным бункером, сверлил Катю глазом, будто смотрел в подзорную трубу.

— Вызывает на драку, — опять предупредил Костя.

— Ты у меня прищепку забрала, — всполошился Глебка. — И патроны.

— Откуда я знала, что у вас тут процветает бандитизм, пират на пирате.

Вокруг бункеров бродили, словно монахи, вороны. Негромко переговаривались.

— Мне надоели помойки, — захныкал Глебка.

— Объясни ему, — попросил Костя. Ему хотелось, чтобы Катя вес время чувствовала, как она здесь нужна.

— Что объяснить?

— Называется — исследования и находки. Деревянная археология.

Возле дома, который давно поставили на капитальный ремонт, обнаружилась в раскопке половинка круглого стола.

— Ничего интересного, хотя и португальская береза. Полагаю, работа Юмуса, — сказал Костя и ковырнул столешницу. — Здесь были фигуры птиц и животных на фарфоровых вставках.

Глебка ринулся осматривать.

— Переплачивать не будем, вещь в запущенном состоянии. Погляди, что еще в раскопе.

— Вот! — закричал Глебка.

— Что там?

Глебка вытащил из-под снега табуретку. Табуретка явно перенесла несколько тяжелых ушибов и переломов.

— Это уже но Юмус.

— Без ножки, — сказал Глебка. — Юмус без ножки!

— Опять, — вздохнула Катя и поправила на Глебке фуражку. Без сомнения, Катя замучена аккуратностью.

— Берем табуретку и покинем раскоп, — распорядился Костя.

Табуретку взял Глебка, прижал к груди: ценная находка. Про помойки Глебка уже забыл. Когда проходили мимо гастронома, где были свалены пустые ящики, Костя выбрал три новеньких и, сложив их горкой, тоже понес. Балансируя ящиками, смешно выгибал шею, морщился, надувал щеки — делал вид, что вот-вот уронит. По пути встретились с почтальоном Аидой — она шла с дневной почтой. Лида в удивлении уставилась на процессию.

— Костя, переезжаешь, что ли?

— Обновляю мебель.

— А вы кто ж такая будете? — спросила Аида Катю. Взгляд ее темных глаз нельзя было назвать дружественным.

— Плод фантазии, — ответила Катя.

— Он слепил тебя из снега? — не успокаивалась Аида.

— Час тому назад.

Аида ушла, вызывающе подкинув бедром сумку. Никто не любит проигрывать, тем более такие девушки, как Лида.

***

Вечером под фонарным столбом Костя по собственной Рожкова просьбе рассказывает ему о Джеке Потрошителе и Дике Победителе, пиратских капитанах. Дик — с пистолетами, в красной косынке, завязанной на затылке узлом, и в огромных, как лодки, сапогах — влюблен в прекрасную донну Марселину, гордую испанку. Ее преследует Джек Потрошитель с кривым ножом и на кривых ногах. Гоняется по всем морям и океанам, скрежещет зубами.

— Хочет потрошить? — испуганно спрашивал Глебка.

— Не исключено.

— Дик Победитель заступится?

— Конечно. Он ее любит. Плавает на синем корабле «Геликон». Имеет пять центнеров пороха и по двадцать ядер на пушку.

— А у них дети есть?

Костя несколько растерялся.

— Детей нет. А что?

— Детей надо любить тоже.

— Конечно, надо, — согласился Костя.

— Потрошитель на каком корабле плавает?

— У него черный «Геликон». Сгорел. Вся шайка здесь и прячется. В бункерах с мусором.

При этом Костя и Глебка опасливо глядели в сторону кухни, где за ширмой «с букетами и золотыми пчелами» стелила себе постель Катя: если услышит разговор о пиратах на ночь — немедленно пресечет.

…Утром Глебку еле поднимали: он ни за что не хотел вставать. Его стаскивали на пол, но он и на полу умудрялся вновь заснуть. Костя однажды принес лопату снега и высыпал на Глебку. И теперь Глебка более-менее поднимается, но все равно жалуется, что ему надоело ходить в школу.

— Прекращай спячку, — говорил Костя. — Я в этом департаменте от звонка до звонка отслужил.

Катя начинала готовить завтрак — варить очередную кашу — и одновременно следила за тем, чтобы Глебка почистил зубы и умылся, и обязательно с мылом. Глебка считал, что мыло мешает умываться: мылом надо измазаться и нудно от него отмываться. Какой в этом смысл? Еще глаза кусает и в носу муравьями ползает — чихать хочется. Но Катя была непреклонной и требовала измазывать мылом не только руки и лицо, но и шею, иногда уши и за ушами. Измазала даже портфель. С портфеля сошло несколько слоев грязи, и на нем открылась первоначальная живопись: А+В.

— Вода холодная, — ныл Глебка. — Я замерз.

— Согреешься.

— Кашу не хочу, — начинал следующую тему Глебка.

— Тебя никто не спрашивает, чего ты хочешь, а чего ты не хочешь.

— Ты спроси. Тетя Соня всегда спрашивала.

— Ешь без спроса, будет интереснее.

— Я и блеманже ел. И суфле. У тети Сони.

— В лоб получишь, — грозил Костя, если при этом присутствовал, и напружинивал палец.

Катя понимала, что воспитание Недочеловека полностью на ней и неважно, какими методами оно будет осуществляться, может быть, и с применением малых телесных наказаний. Как известно, секли даже царских детей.

Пока Катя занималась приготовлением завтрака и кормлением Глебки, Костя шел в каморку, доставал лом, совок с песком и отправлялся к особо опасным местам, чтобы сколоть лед, если он за ночь образовался, подчистить, присыпать песком, а может быть, и позаниматься скульптурой или архитектурой, что-то подновить, что разрушило время или варвары. В особенности приходилось следить за глазами в скульптурах. Глаза варвары разрушали чаще всего: легкая добыча — электрические лампочки. Но жильцы знали о налетах варваров, и поэтому собирали для Кости перегоревшие лампочки. Участковый привозил их даже на мотоцикле из соседних жэков. Костя лампочки иногда раскрашивал в активный цвет, и тогда глаза у скульптур приобретали свирепый вид, но и это не останавливало варваров. Да что удивляться — так был когда-то разграблен весь Египет. И не только Египет.

Когда Костя возвращался домой, он находил завтрак уже на столе. Глебка сидел и угрюмо ел кашу, постукивая ботинком по пустому огнетушителю, заменявшему ножку стола. Звук был унылый, как в пустыне.

— Каша манная с ванильными вставками, — говорила Катя. — Приехала в кастрюльке прямо из Парижа.

— Ты хорошо выучила «Ревизора».

— Чтобы ты освежил в памяти школьную программу.

Костя поднимал у кастрюли крышку.

— Верно, пахнет Парижем. Знаешь, как я нанялся на работу на Спасоналимовскую?

— Как?

— По объявлению на столбе.

— И столб забрал на память! — смеялась Катя.

Глебка на подобные разговоры не откликался. Тайная надежда на то, что, поселившись у Кости, Глебка раньше начнет свои каникулы, с треском провалилась. Никаких тебе преждевременных каникул, напротив, с каждым днем Катя все крепче закручивала гайки.

Сегодня утром Аида, задержавшись около Кости, спросила:

— Что это все-таки за приезжая?

— Гувернантка для прынца сардынского.

— Ты можешь разговаривать со мной без метлы и лопаты?

— Не могу. Был зачет, и я провалился.

— Какой зачет?

— По метле и лопате.

Аида отправилась дальше оскорбленной походкой. Потом обернулась, крикнула:

— Дизайнер с метлой!

Костя не обиделся, он понимал, что Аида разозлилась. Зачем Костя иногда дразнит Аиду? Да он и не дразнит — он оказывает сопротивление.

У бойлерной Аиду, как всегда, поджидал кочегар Толя Цупиков.

Аида подошла к нему, и тут Костя понял, что гнев Анды обрушится сейчас на несчастного Цупикова. Бог ему в помощь.

***

Дворник обязан не допускать детской безнадзорности, развешивания белья на окнах и вытряхивания ковров с балконов.

В дворницкой в отсутствие Кати — она ушла в гастроном — и Глебки — отправился в школу («Непонятно, почему в нее надо ходить каждый день?») — появилась техник-смотритель Фокасьева.

— Костя, кого ты у себя поселил?

— Гувернантку.

Фокасьева стояла, смотрела на Костю сквозь табачный дым, — она курила простые и очень дымные папиросы. Лицо у Фокасьевой было квадратным, несколько мужским. Костя возился со столом, укреплял его ящичными планками; Костины гарнитуры нуждались в постоянном реставрации.

— К асфальту, булыге, щебенке есть претензии?

— Претензий нет, — ответила Фокасьева.

— К газонам? Зеленым насаждениям?

— Нет.

— Работаем не хило?

— Не хило.

— Благодарствуем.

— За Глебкой смотришь?

Табачного дыма вокруг Фокасьевой прибавилось.

— Лепим человека. Никакой безнадзорности. — И Костя громко стукнул молотком, чтобы подтвердить свои слова.

— Ну, а…

— Гувернантка, вы хотите сказать? Выписал из Европы со знанием языков, арифметики и кашеварения. — И Костя опять как бы пристукнул свои слова молотком.

Фокасьева обвела взглядом комнату — фонарный столб, дорожные знаки… Сколько раз Фокасьева это видела, но привыкнуть все же не могла.

Дорожные знаки Косте дал участковый: это были старые, которые недавно в городе поменяли на новые, международные. Столб разрешила взять Фокасьева. Он был списан представителем сети наружного освещения. И заменен тоже на новый с желтым калильным светом. Костя, наверное, неделю возился со столбом — укорачивал его, красил.

Шкаф из ящиков — недавнее приобретение. Фокасьева шкафа не видела. Катя повесила на него найденную около трикотажного ателье большую рекламу. Фокасьева прочитала вслух:

— «Всех размеров и различных расцветок вы сможете заказать «кенгуру» в нашем трикотажном ателье». — Фокасьева покрутила папиросой.

— Диковато у тебя, Костя. Что ни говори.

— Я поэт и не понят временем, — ответил Костя с печальным достоинством. И потом добавил: — И приемной комиссией одного высшего учебного учреждения.

— Что ты… — забеспокоилась Фокасьева. — Ты хороший дворник.

— Я великий дворник!

Фокасьева ушла, но после нее в дворницкой еще долго висело табачное облако.

***

Катя решала с Глебкой задачу по математике: Д=1, 2, 3. Требовалось составить возможное количество условий задачи.

— Назовем Д вареньем, — предложил Глебка, — а то неинтересно. Варенье равно одной банке, двум и трем банкам.

— Что ты несешь! — возмущалась Катя.

— Ничего не несу. Глебка раскрывал ладони, переворачивал их. — Пустые.

— Голова тоже пустая?

Глебка открывал рот, стучал себя косточками пальцев по макушке, и раздавался действительно звук пустоты.

— Оставь в покое голову. Кто тебя научил?

— Надька, вожатая. «Дорогой второй наш класс, беспокоимся о вас!»

— Зубы не заговаривай… Решай задачу.

— Тетя Слоня лучше всех варит варенье.

— Прекрати.

— Я шумно встаю из-за парты, Надька говорит. Была бы парта, показал. Совсем не шумно. Надька сама в наперсток свистит на домоводстве.

— Оставь в покое нос.

Глебка начинает играть на балалайке.

— Оставь в покое язык. Занимайся условием задачи.

Глебка молчит.

— Оглох?

— Ты сказала — оставь в покое язык. Без языка я не умею разговаривать.

— Не разговаривай, ты пиши. Д больше нуля, если Д больше единицы?

Глебка оттопыривает губы, морщит лоб, делает вид, что усиленно думает, и Кате кажется, что он даже шевелит ушами. Ну до чего хитрющий малый!

— Знаю слово на букву «Д».

— Слов на букву «Д» много.

— Написать? — Глебка берет ручку, зажимает ее в пальцах, трясет.

— Куда трясешь? — Чернила из ручки летят Кате на платье. — Что сделал с платьем?

— Надо вырезать кляксы. Хочешь, вырежу, а ты потом зашьешь или Надька на домоводстве зашьет?

Эта вожатая Надька выдвинута как противовес в отношении Кати, ее власти над Глебкой, да и над Костей, наверное. Это понятно.

— Огрею, вот что. И Надьку тоже! Отвечай, «Д» больше нуля, если «Д» больше единицы?

— Может быть, и больше.

— Может быть, тебя снова сдать в детский сад? Ты ходил в детский сад?

— Сдай, пока тети Сони нет.

Костя, который только что вошел и услышал конец разговору, пропел:

— «Если у вас нету тети…»

— Знаю! — как бешеный заорал Глебка и подпрыгнул на табуретке. — «С легким паром»!

Катя схватила Глебку за руку.

— Я с ним больше не могу.

— Они там голые в бане сидят и пиво пьют!

— Прекрати.

— Да. Прекрати, — говорит и Костя. — Ты не в бане.

Табуретка под Рожковым с треском разламывается, широко разбрасывая вокруг себя обломки, как будто табуретка попала в эпицентр землетрясения. Рожков, соответственно, валяется в самом центре эпицентра. Никакого испуга или растерянности не испытывает. Полон достоинства и грустной покорности обстоятельствам.

— Вчера он сломал шкаф, — говорит Катя. Имелось в виду, что развалились ящики.

— Шкаф сам поломался. — Глебка поднимается с пола. Показывает самопишущую ручку. — Перо погнулось. Нечем задачу решать.

— Вот, пожалуйста, он из этого еще извлек выгоду. Катя собрала все, что осталось от табуретки, и снесла на кухню, бросила уже как настоящие дрова.

Костя взял ручку, осмотрел перо. Вынул коробку из-под обуви, где у него лежали плоскогубцы, молоток, гвозди, паяльник, и вначале выправил плоскогубцами перо, а потом с инструментами пошел на кухню и начал ворошить табуреточные части.

— Вынесем обратно на помойку, — сказала Катя.

— Реликт? Ни за что.

— Я знаю, чему равняется Д, — сказал Глебка. — Д меньше трех и равняется трем. Сейчас буду еще варьировать. Д меньше пяти и равняется пяти. Д меньше шести! Д — блеманже, суфле!

Катя дала Глебке подзатыльник, совсем не такой полновесный, какой он обычно получал от тети Слони, по Глебка только этого и ждал: побежал к дверям, выскочил во двор и заголосил:

— Истязают!

Начал бегать по двору. Катя, как, бывало, тетя Слоня, выбежала вслед за ним, пытаясь его поймать, но он уворачивался и продолжал голосить:

— Погибаю!

Во дворе за происходящим наблюдали старухи. У прачечной стояла дочка Тетеркиной Муза Тетеркина в таком же как и у матери пушистом берете, который едва держался на ней огромным розовым одуванчиком. Муза схватила крышки от ведер для пищевых отходов и начала ударять ими, как медными тарелками в оркестре. Кинулись в воздух вороны. Залегли в бункерах коты. В одной из снежных фигур — бах! — лопнула электрическая лампочка. Глебка продолжал носиться по двору и голосить. Муза гремела ведерными крышками и тоже кричала, но свой вариант:

— Порют!

Катя наконец поймала Глебку, но не без помощи бегуна пенсионера Овражкина, который загнал Глебку в угол, как курицу. Катя взяла Глебку за шиворот и повела домой. Он шел воинственный, непокоренный.

Вслед ему неслось: Дзум! дзум! — удары ведерных крышек.

— Представление устроил. Но стыдно!

— Скучно. Уроки да уроки. И в школе и дома.

На пороге дворницкой стоял Костя. С интересом наблюдал.

— Что, если его на самом деле отлупить? — подумал вслух Костя.

— За что? — спросил Глебка, заволновавшись.

— А скучно. — Костя снял шапку, вздохнул и нарочно почесал голову: — Ну, скучно.

— Верно. Потренируйся, — сказала Катя. — Повоспитывай.

Костя сразу перестал чесать голову.

— Снег с крыши надо сбрасывать. Цупик вон идет. — И Костя, чтобы совсем покончить с разговором о воспитании, деловито надел шапку.

По двору шел Толя Цупиков, нес мотки веревок и лопаты.

— Возьмите меня на крышу, — немедленно попросил Глебка.

— Мечтаю, как и воспитывать. Подежуришь внизу? — спросил Костя Катю.

— Сейчас оденусь.

Катя и Глебка снова вышли во двор, оба уже одетые. Их внимательно оглядели старухи. У Музы кастрюльные крышки забрали, и она просто стояла у прачечной. Костя и Толя Цупиков ушли в подъезд, чтобы подняться на крышу. Во дворе появилась техник-смотритель Фокасьева. Размахивая папиросой, сказала Глебке:

— Тетка звонила — интересуется, как живешь.

Посетителей к Соне Петровне не пускали. В институте питания был объявлен карантин, потому что в городе эпидемия гриппа.

— Лучше всех живу, — ответил Глебка Фокасьевой.

— Я его истязаю, — сказала Катя.

— Неправда! — возмутился Глебка.

— Ты сам только что бегал по двору и кричал.

С крыши закричал Толя:

— Вы там готовы? Можно начинать?

— Начинайте! — распорядилась Фокасьева.

— Ай, ду-ду! — закричал Глебка. Он уже обо всем забыл.

Полетели первые пласты тяжелого снега, расшиблись об асфальт. Гулко толкнулось по двору эхо и улетело обратно на крышу. Старухи разошлись: они не выносят шума.

— Вы мне окно в подъезде не разбейте! — крикнула Фокасьева прокуренным голосом. Она держала ладонь над головой, между пальцами — папироса, на кончике которой шевелились под ветром искры, и смотрела наверх, на крышу руководящим взглядом.

— Не волнуйтесь, техник!

Опять взорвались на асфальте снаряды, засвистели осколки.

— Даешь еще! — радовался Глебка. Он жил сейчас полной жизнью.

— Ты москвичка? — спросила Фокасьева Катю.

— Нет.

Из подъезда пытался выскочить шустрый человек с тоненькой папочкой под мышкой. Он смешно вертел голо вой, прицеливаясь, когда бы ему выскочить. «Люди стали совсем нетерпеливыми, даже в пустяках», — подумала Катя. А она? Слишком терпелива, даже на свадьбе присутствовала. Зачем?

— Жилец, осторожно, — сказала Фокасьева, — снег с крыши сбрасывают. За счастьем приехала? Жилец, я же вас предупредила. Или поступать куда-нибудь будешь?

— Не буду, — ответила Катя, продолжая думать о своем.

— Значит, за счастьем все-таки?

Жилец с тоненькой папочкой выскочил, и в этот миг завизжала Муза Тетеркина: Глебка пристегнул ей к уху прищепку. Катя сбегала, спасла Музу, привела Глебку.

С крыши теперь полетели снег и лед мелкими кусками Видны были взмахи лопат. Из жэка пришли за Фокасьевой:

— Вас ждут в ремонтуправлении.

— Ты здесь покараулишь? — спросила Фокасьева Катю.

— Для этого и приехала, — улыбнулась Катя. — Специально.

— От причуд не продохнуть. — Фокасьева глубоко затянулась папиросой и ушла.

Глебка радостно смотрел наверх, на взмахи лопат ждал, когда снова полетят снаряды.

— Иди сюда. Встань возле меня.

Он послушно подошел, стал. Катя поправила на нем фуражку, отряхнула пальто. Глебка спросил:

— Ты сердишься на меня? — И заглянул Кате в лицо. — Сердишься? — повторил он обеспокоенно.

— Назови слово на букву «Д».

— Капитан Дик.

— Нет.

— Дыня, диван.

— Варьируй еще — вторая «У».

— Дупло. В классе у нас учится.

— Нет. Дурачок, — сказала Катя ласково.

Но Глебка обиделся, хотел отойти. Она его крепко взяла за руку. Он все-таки руку выдернул, перекрутился весь для этого и отбежал на другой конец двора. Оттуда по-мальчишески бескомпромиссно закричал:

— А ты… ты! Дворничиха!

Он кричал что-то еще, но не было слышно, потому что с крыши полетели самые большие снаряды… Началась канонада, от которой сотрясалась мостовая и которая так привлекательна для зрителей.

Когда Катя и Костя вернулись домой, Глебки дома не было.

— Ну, где этот Сверхчеловек?

Катя подняла голову и взглянула на фонарь: наверху, на фонаре, сидел довольный собой Сверхчеловек…

— Посмотри, какой он ловкий, — сказала Катя. Она не хотела, чтобы Костя ругал сейчас Глебку.

— Созреет и упадет, — сказал Костя.

***

На следующий день Катя спросила Костю:

— Ты думал о жизни всерьез?

— Зачем? Я мусорный гений. — Костя улыбнулся.

— Надолго или эпидемия?

— Ты предлагаешь свой леспромхоз? Я подумаю. — Костя продолжал улыбаться. С каждым днем Катя нравилась ему все больше, и он не скрывал этого. Зачем скрывать? Он хотел, чтобы Катя поскорее убедилась бы в этом сама.

— Я работаю на звероферме. И ничего тебе не предлагаю. — Теперь улыбнулась и Катя. — Ты вроде Глебки.

— Почему?

— Не созрел еще. На фонаре сидишь.

— Не созрел для чего?

— Для собственного сознания. За тебя решают обстоятельства. Ты и здесь в силу обстоятельств.

— А ты — обстоятельства?

Катя не ответила.

Разговаривали они на кухне. Катя закончила мыть посуду. Костя перетирал посуду полотенцем.

Они стояли рядом.

— Тебя кто-нибудь обидел? Ну… в том крае, где солнца восход? Куда ты ездила? — Костя спросил в своей шутливой манере, но Катя угадала в вопросе серьезность.

— С чего ты взял, что меня обидели?

— Показалось. — Костя был осторожен: он никак не хотел причинять Кате хотя бы малейшую боль.

— Закажу себе «кенгуру» и уеду, чтобы не казалось.

— В «кенгуру» на звероферме! — Костя засмеялся. — На севере диком!

— В лоб получишь, — сказала Катя и щелкнула пальцем по тарелке, которую держал Костя.

— А за что?

— Я самолюбивая девушка.

— Ты говорила, что ты любопытная.

— Я — всякая. Пора усвоить.

Костя накинул полотенце Кате на плечи и тихонько привлек Катю к себе. Совсем близко смотрел ей в глаза, ждал в Катиных глазах ответного движения. Катя спокойно сказала:

— Ты забыл.

— Что?

— Я ничего тебе не предлагаю. Повесь полотенце на место — в танковых войсках должен быть порядок.

Катя вскоре ушла: она нанялась убирать квартиры. Костя тоже ушел: ему надо было встречать «Ивана — длинные руки» — механический уборщик снега. Костя взял красный флажок, с помощью которого регулирует работу «Ивана». Поверх куртки надел жилет оранжевого цвета и подпоясался: жилет отличительный знак дорожного рабочего.

Глебка сидел за столом на двенадцать персон один. Глебке было грустно. Вспомнил мать. Она о нем забыла. Живет далеко. И отец забыл. Между ними, как говорит тетя Слоня, происходит расхождение. Они друг друга перестали любить. Глебку они тоже перестали любить? И получилось — Глебка один на свете. Можно иметь и мать и отца и быть одному. Глебка это понял. Надо, наверное, обо всем молчать, и это называется личной жизнью. Участковый спрашивает у Глебки: «Как живешь-можешь?» Пенсионер Овражкин интересуется, успешно ли грызет гранит науки. Аида спрашивает: «Как дела, безразмерный троечник?» И при этом дергает за козырек фуражки, унижает. Глебка отбивается от нее ногами, а она хохочет губастым ртом. Катя никогда не дергает фуражку, а поправляет только. Катя гораздо лучше Аиды, она обыкновенная. И глаза у нее настоящие, не намазанные, и не губастая она. Мама у Глебки тоже обыкновенная. Зовет ее Глебка Макси. Теперь Глебка один на свете, некому сказать «Макси». Недавно Соня Петровна стукнула Глебку мокрым бельем, когда стирала. Мама не стукнула бы.

Глебка совсем по-настоящему печально вздохнул, встал из-за стола, нашел в шкафу, сделанном из трех ящиков, ключ от теткиной квартиры, оделся и вышел во двор. Он слышал, как лязгает транспортером «Иван — длинные руки» и как подстраиваются к нему косматые грузовики, чтобы принять от «Ивана» снег и увезти. Пересек двор и вошел в парадное. Поднялся на лифте на шестой этаж, отпер дверь квартиры, снял пальто и, держа его в руках, направился к комоду, очень похожему по виду на тетю Слоню. На комоде лежало глиняное яблоко. Глебка вынул из кармана деньги и положил в яблоко. Потом лег на ковер и накрылся пальто. Под голову приспособил отогнутый угол ковра.

В комнате было темно, страшно. Темнота пугает, потому что в темноте ничего не видно, а только слышно. Глебка терпел, не боялся, лежал на полу в безлюдной квартире. Хотелось уснуть, чтобы потерять страх, а то еще явится Джек Потрошитель или вспыхнет одинокий глаз, и не поймешь, во что он вставлен — в одноглазого кота или вовсе не в кота. Но никак не засыпалось, но потом заснулось, и Глебка начал видеть и слышать. Это был сон. Во сне увидел и услышал Костю. Костя был в красной косынке, завязанной на затылке узлом, за поясом торчали рукоятки пистолетов, на широко расставленных ногах — сапоги-лодки. Поперек лица — длинные ровные усы, вроде Костя прижал верхней губой черный карандаш «Пионер».

Глебка проснулся — в комнате горел свет: над Глебкой стояла Катя.

— Как ты вошла? — спросил Глебка.

— Ты в дверях забыл ключ.

— Я больше не хочу.

— Чего ты больше не хочешь?

— Жить в Москве. Я хочу к маме.

— Где твоя мама?

— Она в расхождении с отцом.

Катя пожалела, что спросила, но разве ожидаешь подобного ответа? А в жизни всего надо всегда ожидать. Старая как мир истина.

Глебка поднялся с пола.

Катя подошла к окну и посмотрела во двор: во дворе стоял Костя и, подняв голову, смотрел на их освещенное окно. Сзади ярко горело окно прачечной, освещало Костю. Глебка подошел к Кате и тоже посмотрел вниз. Костя стоял, широко расставив ноги, за поясом торчал флажок, никаких пистолетов, никаких сапог-лодок, и красной косынки, завязанной на затылке узлом, — красным был только флажок, — а на голове была разъехавшаяся ушанка.

— Костя мой первый друг, — сказал Глебка.

— Ты хорошо устроился.

— А ты? Ты его любишь?

— Конечно, — ответила Катя. — Иначе зачем я здесь?

Сказала и подумала: Глебка спросил серьезно и серьезно отнесся к ее ответу. А она ответила серьезно? Или так, как того хотелось Глебке?.. А ей самой как хочется? Если Костя набросит ей на плечи полотенце еще раз, что она сделает? Как поступит?

Катя отошла от окна, заставила Глебку надеть пальто, погасила в комнате свет. Спустилась вниз.

Кости во дворе не было. Катя и Глебка вернулись в дворницкую. Костя сидел и читал «Родную речь», пристроив ее к самому настоящему почтовому ящику, который стоял на столе.

— Почему мама не забирает меня домой? — спросил Глебка.

— Она это сделает, — сказал Костя.

— Когда?

— Ты узнаешь об этом первым, я думаю.

— Когда? — настаивал Глебка. — Когда? Когда? Когда?

— Иди сюда, — позвала его Катя. — Неси на стол чашки. Помогай. Быстренько.

— Не хочу помогать. Спать хочу.

— Ложись, пожалуйста.

Глебка подумал и начал сдвигать кресла. Казалось, ничего, кроме кресел, его сейчас не интересовало. Сдвигал их громко, упрямо.

— Его уложу, и сядем ужинать на кухне.

— Почтовый ящик зачем носил в школу? — спросил Костя. Старый почтовый ящик хранился у Кости в каморке.

Глебка молчал, потом ответил все-таки:

— Я случайно его взял. Для смеха.

— А будильник?

— Чтобы его перепутали со школьным звонком.

— Поздравляем, ты почти добился успеха, — сказала Катя.

— У Рожкова выпадение памяти, — сказал Костя.

— Неужели?

— Он забыл, что у него скоро каникулы.

— Каникулы! — вновь как ненормальный закричал Глебка.

— Ты коряво учишься, — продолжал Костя. — И непонятно, в каком ты классе — во втором или опять в первом.

Глебка молчал.

— Ты малограмотный.

— Я не малограмотный, — запротестовал Глебка.

— За кого я несу материальную ответственность?.. Вы не знаете, Джамайка Апельсиновна? — Это Костя обратился к Кате. — Что за ребенок достался?

Катя и Глебка засмеялись, и что-то неуловимое, понятное только им двоим, объединило их. И они были счастливы этим.

— Спать хочу, — сказал Глебка Кате уже как первому Другу.

Катя начала стелить в креслах постель, подобную матросскому гамаку. Глебка отправился умываться: дружба дружбой, а без мыла, очевидно, не обойтись. И без моркови, которую Глебка продолжал грызть под строгим Катиным контролем.

Глебка укладывается в гамак, закрывает глаза. Катя поглаживает Глебку, чтобы он окончательно успокоился после дневных переживаний, и он окончательно успокаивается и засыпает с лицом безмятежным и безгрешным, откинув одну руку на подушку, другую протянув поближе к Кате. «Мальчику всегда нужна мать и всегда нужен отец, — думает Катя. — Закон природы». Катя смотрит на спящего Глебку и видит довольно отчетливо на руке, которую Глебка протянул поближе к ней, чернильное пятно. Обманул, не умылся как следует, Рылкин.

Катя выключила в комнате свет, а это значит — уличный фонарь. Костя пристроился на кухне и опять читал «Родную речь».

— Готовишься наконец к воспитательной работе? Или к поступлению в институт освежаешь?

Катя разлила по чашкам чай. На столе появились хлеб, сыр и масло… Мокрой ложкой сделала на масле цветок. Сказала:

— Не ты один умеешь.

Костя взглянул, одобрил и продолжал читать.

— Остынет чай, и цветок увянет.

— Ничего, что он лег голодным? — Костя закрыл «Родную речь» с таким почтением, как будто бы он закрывает «Войну и мир».

— Детям иногда полезно. Он устал, хотел спать и поэтому капризничал.

— Кто его мать, как думаешь?

— Несчастная женщина.

— Почему?

— Обрекла себя на разлуку с сыном.

— Я не люблю разлучаться, — сказал Костя.

— С кем?

— С дорогими мне людьми или ставшими дорогими.

— Ты это говоришь мне или его матери?

— Себе. А какой я со стороны? — спросил Костя.

— Забавный.

— И только?

— Тебе этого мало?

— Мало. А бывает неизбежность?

— Неизбежность чего? — насторожилась Катя.

— Случая.

Катя молчала… Костя не сомневался, что она обдумывала его слова о неизбежности случая. Случая чего? Их встречи? Конечно. Чего же еще? Катя продолжала молчать, а Костя продолжал упрямо ждать. Катя сказала:

— У тебя нет кованого балкона из Неаполя. Я люблю балконы даже на первом этаже.

— Я его куплю.

— Его уже купили. Я видела.

— Кто?

— Эрмитажная вдова. Сказала, что приделает к даче.

Во дворе жила вдова по прозвищу Эрмитажная. Она собирала антиквариат, но, в отличие от Кости, — подлинный.

— Я куплю тебе камин, — не сдавался Костя. — Хочешь? Коллеги из Воскресенска продают. Тоже кованый.

— Камин не хочу. Мне нужен балкон, — упорствовала Катя, — чтобы вытряхивать с балкона ковры.

— А дачу не хочешь к балкону? — съехидничал Костя.

— Ну, если продают коллеги… Впрочем, не хочу — я еще не вдова.

— Ты еще и не замужем, — рискнул напомнить Костя.

У Кати дрогнуло, напряглось лицо. Это длилось всего лишь мгновение. Но Костя все равно пожалел, что пошутил так необдуманно.

— Я не успела выйти замуж. Меня украли пираты! — Катя вновь улыбалась.

— Ты хочешь сказать, что украл я? — обрадовался Костя.

— А ты разве пират? — удивилась Катя. — Ты дворник.

Костя сразу сник. Глянул в окно.

— Снег повалил. Завтра грести. Люблю — успокаивает. В детстве я был робким, и мать заставляла меня подходить к прохожим и спрашивать, который час. Невротическое состояние зажатости.

— А ты откуда прибыл в Москву, бедненький такой, зажатый?

— Туляки мы. Пряники жуем. До сих пор люблю пряники.

— Память детства? Понимаю. Который час? — спросила Катя.

— Издеваешься?

— Нисколечко. Глебка носил будильник в школу, а ты опять положил его в карман куртки и забыл вынуть.

Костя часто брал будильник с собой. Говорил, что испытывает слабость к карманным часам.

***

Рабочий день дворника может быть разбит на несколько частей любой длительности.

Снег валил всю ночь. К утру перестал. Город смягчился в звуках и в очертаниях, утратил гордость, подомашнел и от этого потеплел. Костя любил такой потеплевший город, несмотря на то, что работы Косте прибавлялось. Но снег успокаивал людей (Костя это давно отметил), делал все вокруг мягче и человечнее. А Костя ценил в людях прежде всего доброту и человечность.

Катя раскраснелась, что ей очень шло, волосы выбились из-под шапочки, прилипли к щекам и на лбу: она помогала Косте сгребать снег. Иногда подкидывала снег высоко лопатой, подставляла лицо, баловалась. Похоже, что ее отношение к снегу было сродни Костиному.

— Обожаю валяться в снегу. Тоже память детства.

— Поваляйся.

— Неприли-чес-тву-ет. Уже.

Они составили лопаты и покатили снег к краю тротуара. На порог дворницкой вышел Глеб Рожков в одетом, но заспанном виде.

— Дорогой второй наш класс, беспокоимся о вас, — сказала Катя.

— Чего не разбудили?

— Если желаешь… — Костя подхватил на лопату снега.

Глебка проворно отбежал, но, когда опасность миновала, приблизился к Косте и сказал, что хочет попробовать чистить тротуар.

— Попробуй. — Катя отдала ему лопату. Глебка пристроил ее к лопате, которую держал Костя, и вместе с ним двинул снежную волну. Но вскоре устал, или ему наскучило.

— Он может себе позволить не работать, — сказала Катя.

— Почему?

— У него есть деньги. Он вскрыл сейф.

— Сейф? — поразился Костя.

— Глиняный. В виде яблока. Ты забыл?

— Зачем тебе столько денег? — поинтересовался тогда Костя. — На патроны для прищепки?

— Не скажу.

Катя крикнула Глебке, чтобы собирался в школу. Он даже не оглянулся: ничего Глебку с Катей не объединяло. Опять раздружился.

Подошла Аида с утренней почтой, спросила Катю:

— Писем не ждете?

— Не жду.

— Что же — неоткуда?

— Мне письма не нужны. Сейчас.

— Аида, ты мешаешь. — Костя специально подкатил лопату со снегом Аиде под ноги, засыпал ее красивые замшевые сапоги.

Аида пошла, остановилась. Начала перчаткой отряхивать сапоги. Снова пошла, раздраженная, разобидевшаяся, готовая к продолжению борьбы. Аида привыкла нападать, а не защищаться.

— Строгая девушка… К тебе имеет претензию.

— И к тебе.

— Ничего ей такого не сделала.

— Будто.

— Брутто, — улыбнулась Катя, запрятав в глазах колючий блеск.

— Брутто, вес с упаковкой?

— Да. С замшевыми сапожками и золотыми сережками.

Костя отвез к краю тротуара снег и вернулся за следующей порцией. Катя, все еще не смягчившись, сказала:

— Я не только самолюбивая девушка, я и не пугливая девушка.

Катя вонзила лопату в снег:

— Пойду убирать квартиры, вот что.

— Зачем ты затеяла с квартирами?

— Чтобы не потерять квалификацию.

Костя остался один.

Из бойлерной вынырнул Цупиков. Знакомая картинка — будет ждать Аиду для того лишь, чтобы потом долго смотреть ей вслед.

Но Цупиков подбежал к Косте и отчаянным голосом спросил:

— Аида выйдет за меня замуж? Как думаешь?

— Спроси у нее.

— Ты спроси, когда будет возвращаться.

И Цупиков исчез, испарился. Совсем очумел или перегрелся в бойлерной.

Аида шла уже с пустой сумкой, возвращалась. Костя взялся за лопату и покатил снег навстречу. Аида остановилась, наблюдала. Костя приблизился, сказал:

— Медведя на кольце хочешь иметь?

— Что?

— За углом стоит.

Толя действительно выглянул из-за угла как по заказу.

— Подержи. — Аида сбросила с плеча сумку.

Костя едва подхватил ее.

— Дай сюда лопату. — Аида выдернула у Кости большую фанерную лопату и устремилась с ней туда, где прятался несчастный Толя. Лопата — наперевес. Толя в рваном полушубке — в армии говорят, одежда второго срока, — помчался во весь дух в подъезд. Цупиков был прав, что боялся. Аида с подобной же скоростью добежала до подъезда, отшвырнула лопату и тоже влетела в подъезд.

Аиды и Толи долго не было. Доносились их взволнованные голоса. Костя успел выкурить — съесть, как отмечает Толя, — сигарету. Наконец показалась Аида, подняла лопату и направилась к Косте. Следом вышел Толя, постоял немного и закричал:

— Люблю девчонку с губами цвета карамели!

Аида вернула лопату Косте, взяла у него сумку, круто развернувшись, набросила сумку на плечо. Посмотрела на Цупикова, покачала не без сожаления головой.

— Горожане! — вопил Толя, как недавно вопил Глебка, что его истязают. — Свадьба! Стелите бархаты!

— Веди скорее под венец. — Костя показал Цупикову на беседку, на крыше которой стояли купола из снега. — Развивай успех…

Цупик растерялся, замолк. Тогда Аида сама взяла Толю за руку и повела в беседку. Торжественно. Выходить замуж она умела, даже в шутку.

— «Расплету косу на две!.. — пропела она. — Жемчуг раскачу по блюду!..»

На порог прачечной выскочила Тетеркина: она понимала, что что-то происходит, но что?

— Они куда? — спросила у Кости.

— «Лирика русской свадьбы». Читали? Сборник образцов.

— Нет. Не читала.

— Издательство «Наука». Рекомендую.

Старухи на скамейке, наблюдая за Аидой, шушукались, кривили губы. Одна сказала:

— Утушка подстреленная.

И старухи дружно и спешно засмеялись. Их счастье, что этого не видела и не слышала Аида.

…Костя подхватил лопатой снег и вдруг увидел, что подстраивается вторая лопата. Он оглянулся — Катя.

— Ты освободилась?

— Уже, — ответила Катя, и они вместе покатили перед собой снег.

Катя сильная, не отстает от Кости, хотя Костя пытается ставить свою лопату первой, но Катя замечает его уловку.

— Ты упряма, — говорит Костя.

— Да. Со мной бывает.

— На свадьбу к подруге ты поехала тоже из-за упрямства? — спросил Костя и тут же испугался вопроса.

— Расскажи что-нибудь еще о синем «Геликоне», — совершенно спокойно попросила Катя.

— Капитан Дик воевал с «Иваном — длинные руки», потому что «Иван» желтого цвета, — начинает радостно говорить Костя. — С почтовым ящиком воевал, потому что ящик синий, как и «Геликон».

Катя закрыла глаза.

— Ты что? — испугался Костя.

— Хочу представить себе синий «Геликон». — Потом глаза открыла: — Нет. Не могу. Не получается.

***

В воскресенье Катя, Глебка и Костя шли по улице Герцена.

— Пошатаемся по центру, может и набредем на что-нибудь интересное, — сказал Костя.

— Давайте набредем на пирожку, — предложил Глебка.

— Никаких пирожных до обеда, — сказала Катя.

— А на что брести?

— На морковь.

— Сама бреди.

— Что за тон, Глеб Корнеплодович, — покачал головой Костя. — Что за манеры?

— Сопротивление властям? — спросила Катя. — Директивам?

Глебка молчал. Он давно не верил в справедливость: стрелять прищепкой — запрещено, умываться без мыла — запрещено, ездить по льду на портфеле — запрещено, хотя ученики этим занимаются, еще начиная с ледникового периода. Глебка шел, перебирал в памяти запреты, варьировал. Расстегивать незаметно ранцы у девочек на спине и незаметно вкладывать в ранцы косы — запрещено, дразнить старух, которые сами первыми пристают, — запрещено, очень грустить — запрещено, очень веселиться — тоже. Невольник. Раб. Последнее открытие особенно поразило, и это сделалось заметным. Костя сказал:

— Пехота, не пыли.

— Что-то мне с вами скучно, мужички, — сказала Катя. — Ты мне что, Костя, обещал?

— Показать Москву.

— Хочу в Большой театр. Сегодня воскресенье, будет дневной спектакль.

— Если билеты с рук… — попробовал предложить Костя.

— На театр набрели, — недовольно сказал Глебка. — Лучше клоунов поглядеть в цирке.

— Клоунов нам достаточно с руками и ногами и почтовыми ящиками.

Глебка громко вздохнул и с надеждой спросил:

— А если меня не пустят?

— Сдадим на вешалку и в обмен получим бинокль.

— Вы билеты вначале получите.

Вышли к зданию Моссовета. Постояли в окружении озябших голубей, детских колясок, со спящими в них детьми, еще не ведающими, что такое А+В или К штук ульев. В одной из колясок рядом со спящим ребенком лежали свертки из магазина и были насыпаны лимоны.

— Что значит Москва? — спросила Катя.

— Место встречи, — не задумываясь, ответил Костя. — Меня с тобой. Только нас двоих.

— И со мной, — обиделся Глебка.

— И с чиновником Рожковым.

— А у вас есть родители? — спросил Глебка.

— У нас есть родители? — повторил Глебкин вопрос Костя.

— Есть — вдалеке.

— И у меня вдалеке, — сказал Глебка. — Маму зовут Макси.

— Странное имя, — сказала Катя.

— Это мое имя.

— Ты что-то запутался, Рожков.

— Это мое имя, — упрямо повторил Глебка.

Катя не стала больше ничего уточнять или доказывать, потому что почувствовала нарастающее сопротивление со стороны Глебки.

От Моссовета направились вниз к Столешникову переулку, самому бойкому переулку в Москве. Меха, вино, уральские самоцветы, табак, кондитерские изделия, кожгалантерея, сервизы, галстуки, книги, ювелирные изделия — чего здесь только не было. Поэтому кипел переулок, кипели страсти.

— Держитесь в моем фарватере, — сказал Костя.

Пробившись через Столешников, выбрались на широкую Петровку, свернули направо. Вышли к боковой стене Большого театра, миновали боковую стену и свернули к фронтону, к знаменитым колоннам. Глебка немедленно пересчитал колонны, из колонн вычел двери и прибавил окна. В глубине, около входа в театр, висела плоская рама с матовыми стеклами, на которых были написаны названия опер и балетов. Репертуар. Подсвечивался репертуар искусственным минеральным светом. Катя задержалась, прочитала названия опер и балетов. Глебка к окнам прибавил ступеньки, две скульптуры, которые стояли в углублениях в стене, и вычел репертуар. Подъехало сразу несколько иностранных автомобилей, из них вышли иностранцы и спокойно направились к входу в театр. Им не нужны билеты с рук, билеты всегда у них на руках. Глебка прибавил к окнам иностранные автомобили и вычел Костю, потому что Кости не было. Он ушел.

Костя сбегал в кассы. Там тоже повсюду иностранно одетые люди. Доносились негромкие голоса: «Для пресс-атташе с супругой», «Для торгового советника с супругой». Костя тоже негромко сказал одной из кассирш:

— Для дворника с подругой.

Не поняли. Прогнали. Костя пожалел, что не сказал: «Для прынца сардынского».

Костя вернулся печальный.

— Пойдем отсюда, — сказала Катя. — Я не хочу в театр.

— Ты не хочешь, потому что ты бедная, — вдруг сказал Глебка.

— А ты злой, — Катя выпустила из своей руки Глебкину руку.

— Но я же сказал — хочешь, разобью для тебя яблоко! — закричал Глебка. — У меня есть сбережения. Хочешь? Хочешь? — Глебка волновался. — Я деньги положил в яблоко.

Костя не вмешивался. Ему казалось, что здесь опять необходима только Катя.

— Смотри, деньги. — Катя достала из кармана три рубля. Медленно разорвала их на мелкие кусочки и выбросила в снег. — Я бы хотела, чтобы ты запомнил это на всю жизнь.

Они постояли еще немного молча, все, как чужие случайные люди.

Костя сказал:

— Он запомнит.

— Пошли, — сказала Катя.

— Возьми меня за руку, — попросил Глебка. — Деньги я коплю на билет.

— На какой билет?

— Чтобы уехать к маме.

Вечером Глебка опять пропал, но Катя сразу догадалась, где он: она нашла его на квартире тетки. Он сидел один в темной квартире и, казалось, ждал, когда за ним придут.

Катя пришла и забрала его.

***

Инвентарь, находящийся в ведении старшего дворника, — записная книжка и карандаш, топор, приставные лестницы, типовые ограждения, поливочный шланг, тележки-тачки.

Только что вернулись с базы коммунально-бытовых предприятий: конец года и, как сказала Фокасьева, надо было выбрать фонды. Фонды выбрали — песок для присыпки, типовые ограждения, приставные лестницы, брезент, метлы, совки, фонари «летучая мышь», цепь, которой перегораживают въезд в подворотни, и даже нагрудный знак дворника и свисток. Выбирать фонды, так уж выбирать до нагрудного знака и свистка включительно. В нагрудном знаке Костя теперь ходит. Свисток прикарманил Глебка — учится на нем играть. Если что и не получается, то все-таки Глебка свистит лучше, чем Надька в наперсток.

Для доставки фондов взяли жэковскую повозку на больших резиновых колесах с водительской кабиной сзади. Такие повозки обычно применяются на работах в садах и на огородах. За руль сел Толя Цупиков, рядом усадили Глебку. Костя и Катя устроились впереди на новеньких свежих метелках, из которых Костя сделал просторный диван.

— Я обещался показать тебе Москву?

— Обещался.

— Фаэтон к твоим услугам.

Костя сидел небрежно, нога на ногу. Катя строго, в своей белой с черным плотным шнуром вокруг шапочке, надвинутой на лоб, и в белых с черным перчатках. Пиши портрет — «Неизвестная».

Повозка бодро катилась по городу. Вращались большие резиновые колеса, попахивало соляркой. Милиционеры пропускали вне очереди. Троллейбусы и автобусы, обгоняя, сигналили.

Глебка мечтал — въехать бы в школу, прямо в учительскую, и пусть видят — Глеб Рожков труженик, почти трактором управляет. Смотрите на его руки: совершенно новые пятна, не школьные. Глебка работяга. Так уважительно его назвал Цупиков. Разрешил положить руки рядом со своими на руль, и Глебка чувствовал, как руль поворачивает колеса, ведет трактор.

Костя дал знак Цупикову — ударь по тормозам. Толя остановился. Костя соскочил, зачерпнул полный совок песку и направился к девушке, которая занималась присыпкой тротуара из старого ведра.

— К Новому году! — И Костя приподнес новенький совок с песком.

Девушка поблагодарила, приняла подарок. Костя вернулся, и фаэтон поехал дальше.

— И все лишь потому, что у коллеги солнышко из-под бревнышка?

На голове девушки был повязан клетчатый шарфик, из-под которого она выпустила светлую прядь волос.

— Ничего подобного. Мне было знамение. Хочешь в Хамовники, в гости к Льву Николаевичу Толстому? В Театр зверей к Дурову?

— В Большой театр! — весело сказала Катя. — Опять!

— Согласен, — кивнул Костя. — Только пусть Цупик войдет в театр первым, стукнет метлой об пол и объявит: «Дворник с подругой!» — и Костя начал смеяться.

— Ты где-нибудь говорил так?

— Говорил.

— Где?

— Прошлый раз в кассе.

И тогда начала смеяться и Катя.

Толя Цупиков и Глебка наблюдали за ними из кабины и не могли понять, что происходит, а они оба счастливые опять смеялись на диване из метелок.

***

Катя и Глебка находились в помещении жэка и ждали междугородного телефонного разговора. Разговор заказала Катя. Фокасьева просматривала цифры по жэку, подготовленные бухгалтером, сердилась на жильцов, которые до сих пор не заплатили за квартиру.

— Просишь, вывешиваешь объявления, а им трудно сходить и оплатить счет.

— Во дворе плохой хоккей, — сказал Глебка, чтобы привлечь к себе внимание.

— За катком сами следите. Мне некогда. У меня еще перерасход по горячей воде. Влюбленный Цупиков гоняет бойлерную как паровоз!

— Бойлерная не ездит, — уточнил Глебка.

— Сиди помалкивай, депутат.

— Во дворе плохой хоккей.

Катя шепнула Глебке:

— Сегодня заливать будем. Костя обещал.

Глебка тут же закричал:

— Каток зальем! Кто без коньков — грохаться будет!

Частыми звонками зазвонил телефон. Глебка затих, напрягся. Разговор о катке Глебка завел для того, чтобы не выдавать волнения — предстоял разговор с мамой.

Фокасьева придвинула аппарат Кате. Катя сняла трубку.

— Да, заказывали. — Повернулась к Глебке: — Приготовься.

Глебка, казалось, перестал дышать, кусал рот, молчал.

Катя протянула Глебке трубку.

— Ну что же ты!

Он взял трубку.

— Макси! Это я. — И опять замолк.

Когда Глебка был совсем маленьким, мама купила швейную машину и начала шить, подрабатывать. Глебка с утра и до вечера слышал от заказчиц — макси да макси.

— Куда прыть подевалась, — сказала Фокасьева нарочно грубовато, чтобы этим заставить Глебку успокоиться.

— Поздоровайся, — напомнила Катя. — Мама прекрасно понимает, что это ты.

— Здравствуй. — И Глебка перестал волноваться, очевидно, еще от вопроса, который он услышал. — Учусь? — Взглянул на Катю: — Как я учусь?

— Допустимо.

— Ничего учусь — в зоне… четверок.

Катя промолчала.

— Могу разложить варенье по трем банкам.

— Не путай себя и маму, — сказала Катя.

— Макси! Не буду путать тебя и себя. Умею короткие слова говорить за один выдох, а длинные за два выдоха. Что? Языком? Почти теперь не бренчу. Недавно на дверях нам показывали прямую верхнюю линию, нижнюю и две боковые. Живу? Под наблюдением. Все время. Тетя Слоня? Похудела? Я похудел? — И опять взгляд на Катю: — Я похудел?

— Нет.

— Макси, нет. Я сильный. Я каши ем, одна за другой. А тетю Соню столом кормят, сырым. У нее разрушился обмен веществ.

— Скажи, что скучаешь. Ты же скучаешь.

— Скучаю, Макси! — Глебка заморгал, зашмыгал носом. — Макси… — Голос его задрожал.

И вновь на помощь подоспела Катя.

— Скажи о хоккее.

— Сегодня каток заливать будем.

— Поздравь с наступающим Новым годом. — Катя не давала Глебке возможности расслабиться, пожалеть себя.

— С наступающим Новым годом! Слышишь, Макси! Ты меня слышишь? Я толстый, я не худой! А линии на дверях — это геометрия. — Загородил трубку ладонью и тихо сказал: — Макси, я к тебе скоро приеду. Сам.

Разговор закончился. Глебка отдал трубку Кате, и Катя опустила ее на аппарат.

И тут с Глебкой случилось нечто невероятное — Глебка цапнул шубу Фокасьевой, влез в нее и начал скакать по жэку, брыкаться и орать:

— Кенгуру! Кенгуру! Кого хочешь обскакну!

— С какой стати он орет про кенгуру в моей шубе! — неприятно удивилась Фокасьева.

— По-моему, без всякой стати, — сказала Катя, готовясь ловить Глебку. — А «кенгуру»… это я мечтаю себе сшить.

Глебка скакал, опрокидывал все, что ему попадалось по пути: доску показателей работы жэка, консервные банки, в которых был высажен зеленый лук, новенькие древки для флагов, ящик с картотекой жильцов, ведра. Из соседней комнаты на шум прибежала бухгалтер. Глебку повалили, вытряхнули из шубы. Глебка не сопротивлялся, он хохотал от счастья и залез под стол. Его начали вытаскивать из-под стола, но вытащилась вместо Глебки проволочная сетка для мусора, похожая на баскетбольную.

На Глебку никто не сердился, даже Фокасьева, которая больно ушибла ногу, — все понимали, что он был переполнен счастьем после разговора с мамой-Макси. Но дворницкий свисток почему-то отобрали.

***

Посредине катка хранились, прикрытые рогожей, фонды. Костя сказал, что значительную часть фондов вынужден был устроить здесь: в каморке не хватило места.

При заливке катка присутствовали все ребята. Они выбежали во двор, как только увидели, что Костя достает шланг, который ему выдал старший дворник. Но основным действующим лицом был Глебка: он тащил шланг вместе с Костей, подключал его к водопроводному крану. Пустили струю воды на площадку.

Вода потекла по площадке широкими наплывами, охватывая прикрытые рогожей фонды.

— Может, надо теплой водой? — спросил кто-то.

— Заливать каток — не купаться в ванне, — ответил Костя.

— А может, надо содой с солью?

— Не надо соды и соли.

— Я не люблю соль, — сказал кто-то. — Она соленая.

— Ты ее подсласти.

Смех! Но тут же воцарилось торжественное молчание, потому что опять кто-то сказал, что, когда заливают каток, не надо кричать и даже переговариваться. Некоторые мальчишки стояли уже готовые к игре в шайбу: с клюшками и в шлемах. Лед для настоящих игроков святая святых — тоже кто-то сказал.

Ребята услужливо подтягивали за Костей шланг. Глебка был, конечно, в первых рядах, но потом Катя его забрала: она боялась — промочит ноги. Глебка шипел и ругался. Катя взяла его за воротник пальто и крепко держала. Глебка незаметно расстегнул пуговицы, сумел выскользнуть из пальто. Катя его ухватила и буквально всунула в пальто, застегнула пуговицы и крепко снаружи перевязала своим поясом. Держала Глебку за конец пояса, вроде как на поводке.

— Предательница!

Подошел Костя.

— Бери шланг.

Глебка не без торжества посмотрел на Катю.

— Он не шлепнется? — спросила с сомнением Катя, спуская Глебку с пояса.

В толпе кто-то из тех, кто постарше, сказал скептически в адрес Глебки:

— Малышба.

Глебка услышал, направил на обидчиков струю из шланга. Пришлось шланг у Глебки отобрать, вытащить Глебку с катка и отвести домой. Тем более, он здорово сам облился.

— Я с тобой в ссоре! — кричал Глебка Кате. — Марселина-апельсина!

— Хоть мандарина, пожалуйста, — ответила Катя, развешивая для просушки Глебкино пальто.

— Я на всю жизнь!

— Не надо на всю жизнь — очень долго. Я состарюсь.

— И состарься!

— Какой ты змей на самом деле.

Глебка молчал. Он сидел в носках на стуле у батареи, рядом висело, сушилось пальто.

— Твое поведение настоящего мужчину не украшает.

— А во дворе про тебя говорят… — Глебка наклонил голову и смотрел недобрым взглядом.

— Ты не слушай, что во дворе про меня говорят, — спокойно перебила Катя. — Ты лучше слушай, что я тебе говорю.

— Ты мне не мать.

— Совсем меня не любишь?

Пришел Костя. Поглядел на обоих:

— О чем спорите?

— О любви и дружбе.

— Зачем обижаешь Катю? — серьезно спросил Костя.

Глебка молчал, размахивал ногами. Он понимал, что обижает Катю, но он этого не хотел.

— Она первая начала.

— Давайте сядем за стол переговоров и пообедаем.

— Конечно, — кивнула Катя. — Обуздаем гегемониста.

— Что будем есть, опять фасоль? — спросил Глебка.

— Бобовые будем есть. Пир у нас будет под Новый год. Ужин при свечах.

Катя возилась на кухне, разогревала фасоль. Костя пошел ей помогать — бросил в кипяток сосиски. Катя поглядела на сосиски. Спросила:

— Варишь в кожуре?

— Чищу потом под холодной водой.

— Ты старый холостяк?

— Да. — Костя сказал это с некоторым вызовом, хотя и шутливо.

— Почему?

— Не сложилась жизнь. — Он пожал плечами.

— Ты ее складывал?

— Она меня пока что складывает.

— На других надеешься?

— На тебя, например. Возражаешь?

Катя ничего не ответила. Сделала вид, что целиком занята разогреванием бобовых. Даже попробовала, чтобы проверить, как они разогрелись.

Глебка сидел, просыхал. Когда Катя принесла фасоль, Глебка завопил:

— Где бобовые?

— Они самые и есть. В старших классах будешь изучать однолетние растения и тогда не ошибешься.

— Ты сама гегемонист! Думаешь, не знаю, кто такие гегемонисты? Вожатая Надька объясняла. Агрессоры.

— Успокойся. Под Новый год я тебе сварю тянучку.

Глебка успокоился, затих: тянучка — это получше даже, чем варенье, блеманже и суфле. Потом начал допытываться, почему бы им всем не встречать Новый год в квартире у тети Слони.

— Вы мои гости, а не гости тети Слони, — сказал Костя.

Пообедали быстро. Катя проконтролировала, чтобы Глебка съел хотя бы сосиски. Потом ему была подана морковь. Именно подана на большой тарелке, почти блюде.

— Укрепляй обмен веществ, — сказал Костя.

— Устроили из меня институт питания! — закричал Глебка, отбиваясь от моркови.

Когда морковь была Глебкой все-таки съедена, Глебка спросил:

— Кто такой старый холостяк?

— У кого нет жены.

— И детей?

— И детей.

— Одинокий?

— Да.

Катя начала переодевать Глебку в сухое.

— Пойдем вместе за посудой, — сказал Глебка. — Я одинокий, значит, я тоже старый холостяк.

— Ладно.

Катя проследила, как Глебка одевается. Глебка долго и нудно зашнуровывал ботинки. Тоже скучное занятие, считал Глебка. Стоишь согнувшись и оглядываешься как затравленный. Это в школе. Потому что обязательно норовят толкнуть сзади, чтобы ты носом в пол клюнул. Костя не стал ждать Глебку с Катей, ушел.

Когда Глебка и Катя вышли наконец во двор, Костя подметал снег около бункеров. В бункерах коты включили, конечно, свои трансформаторы: коты не любят метлу, она действует им на нервы. Костя нарочно громко шаркал метлой да еще постукивал по бункерам, вызывал котов на драку. Кричал Одноглазому:

— Леопольд, выходи!

Глебка попросил Катю:

— Возьми меня за руку.

— Одноглазого боишься?

— Возьми, — настаивал Глебка.

Во дворе, как всегда, присутствовали старухи. И Катя вдруг поняла, что Глебка хотел защитить ее от того, что говорят о ней. Защитить по-своему, а именно, чтобы она держала его за руку. И так они перешли через двор.

На катке катались ребята, хотя сверху была еще вода и летели брызги. А если нет терпения ждать?..

— Они его испортят! — возмутился Глебка. — Он еще свежий!

Муза Тетеркина и вовсе сидела на крышке от ведра, и Музу возили по катку.

— Муза-медуза!

— Дед-кашаед!

— Перестань, — строго сказала Катя. — Я этого не люблю.

Глебка перестал. Сказал:

— Вечером в шайбу сыграю, без коньков. На коньках не умею.

— Научишься. У тебя впереди каникулы.

В квартире тети Слони отобрали необходимую для праздничного ужина посуду, сложили в сумку, перешли через двор. Глебка опять велел Кате держать его за руку.

— Это украшает даже старого холостяка, — сказала Катя. И Глебка ее понял, так же как и она его поняла.

Катя оставила Глебку в дворницкой, чтобы отдохнул, набрался сил для хоккея, а сама отправилась на помощь к Косте, которому предстояло сегодня полностью очистить от снега двор и тротуары: завтра праздник, завтра встреча Нового года. Взялись за работу в две лопаты. Надо было еще прорыть и очистить канавки, лотки. Костя принес лом и штыковую лопату.

— В армии я ценил вечернюю поверку и отбой.

— Любишь спать? Второй Глебка, оказывается.

— Люблю тишину.

— Зачем тебе одному столько тишины?

— Мать у меня была очень тихой.

Катя сняла перчатку, надела ее на ручку лопаты. Пошевелила пальцами, размяла.

— Ты не привыкла к лопате? — спросил Костя.

— Я выросла среди снега. — Катя снова надела перчатку. — Ты знаешь, кто такие горностаи?

— Звери на твоей звероферме, конечно.

— Недавно в вольере дверцей придавила палец.

Окна домов — елочного цвета. Проехало такси, и у заднего стекла стояла совсем крошечная елочка в огоньках. Подобную елочку, только у переднего стекла, провез и троллейбус. В единственной витрине гастронома дергалось что-то светящееся и цветное. Бегали с последними покупками жильцы. А один нес почему-то ковер. Ковер был свернут в длинную трубку и переброшен через плечо. Не хватало только подвесить к ковру ведра, чтобы получилось коромысло.

— У тебя что-нибудь связано с новогодними праздниками? — спросила Катя.

— Ничего не связано. А у тебя?

— У меня? Что-то в общих чертах. — Катя помолчала. — Это плохо, наверное.

— Почему?

— Грустно без новогодних воспоминаний.

— Они должны быть у тебя особенными?

— Мне грустно. — Катя подбила лопату коленом, сбросила с нее снег. — Никогда не грустишь? — На вопрос она не ответила.

— О чем? О прошедшем? Нет. — Костя не хотел сейчас ни в чем прошедшего, он хотел сейчас только настоящего или будущего.

— Ну, я пойду. Должна заставить Глебку написать праздничную открытку матери. — Катя пошла и потянула за собой лопату.

Костя смотрел вслед. О чем они говорили? Катя обернулась:

— Скоро уеду.

— Куда?

— Ты же не будешь грустить, нет? И ничего не ждешь, да?

Костя не успел ответить — к нему подошел Овражкин.

— Чем порадуете в предстоящем году? Какими произведениями искусства?

— Новый год — новая экспозиция. — И Костя пошел и начал штыковой лопатой разбивать одну за другой снежные фигуры. Крушить. Громко хлопали электрические лампочки, которые не были еще разбиты, разлетались комья снега и куски льда. Костя взобрался на крышу беседки и сбросил оттуда купола и кокошники, покончил с памятником старины. Да, он не грустит о прошлом, о прошедшем, ни о своем, ни о чужом, потому что всегда надеется на будущее. А если кто-то чего-то ждет, на что-то надеется и теперь о чем-то жалеет или сожалеет, то при чем тут Костя? Он-не-грустит-о-прошедшем-вот-такой-он-забавный-если-он-забавный-черт-его-возьми-совсем! И нет у него никаких воспоминаний — ни простых, ни новогодних. Воспоминаний, достойных воспоминания. Не держим, не складываем, не храним.

***

Новый год. На столе — канделябр, сделанный из пустых разновеликих бутылок, и в нем свечи, тоже разновеликие. В держалки для флагов вставлены сосновые ветки. На крюке, который двигается к потолку и обратно, сидит маленькая стеклянная птичка. Костя прикрепил ее кусочком замазки. Для курток и Глебкиного пальто давно были вбиты гвозди. Из теннисной ракетки без струн сделано зеркало: бери и глядись в него. Огромный пляжный зонт, драный, заплатанный, но с которого свешивается мишура со звездами, стоит в углу — вместо новогодней елки.

Катя приготовила праздничный ужин — салат, рыбу в маринаде, яички фаршированные зеленью и, конечно, цветок из сливочного масла. «Я работаю только маслом», — смеясь говорила Катя. «Сливочным», — добавлял Костя.

Глебке Катя сварила банку сгущенного молока: сделала тянучку, как и обещала. Глебка от тянучки был в восторге, беспрерывно погружал в нее ложку. Из квартиры тети Слони принесли еще телевизор, поставили на пол и смотрели передачу. Глебка устроился перед телевизором с бутылкой «Буратино», но не переставал поглядывать на тянучку: она приковывала внимание Глебки больше, чем даже телевизор. И Глебка наблюдал за Катей, чтобы улучить момент и опять погрузить ложку в тянучку, а потом попытаться быстро заправить ее в рот.

Соню Петровну обещали выписать из института, но только после Нового года, чтобы у Сони Петровны не было бы соблазна сразу резко нарушить диету. «Праздничный стол — бич для тучных больных», — сказал врач. Тем более, Соня Петровна работает поваром и умеет готовить всякие соблазны.

На Косте был спортивный пиджак и галстук, на котором были нарисованы старинные самолетики. Костя нарисовал их сам. И когда Катя спросила: «Почему самолетики?» — Костя ответил, что видел такой галстук на одном счастливчике, который приезжал к ним в Тулу из Москвы и поэтому называл себя «центровым парнем». Так чем он, Костя, хуже теперь этого центрового парня? Катя сказала, что ничем не хуже и тоже, может быть, ему заготовлена в жизни удача. Косте хотелось сказать, что самая, может быть, у него в жизни большая удача — это встреча с Катей, но промолчал. Должна же будет все это, в конце концов, понять сама Катя.

На Кате самолетиков не было. На ней было длинное платье теплого красного цвета. Она достала его из дорожной сумки, сказала, что была в нем на свадьбе. И туфли надела на очень высоком каблуке. Тоже достала из сумки. Сделалась высокой, на каблуках и в длинном платье, и чужой, нездешней. Глебку заставили надеть свежевыглаженную рубаху и новую курточку.

Катя подарила Косте зажигалку, и Костя беспрерывно доставал ее из кармана, чиркал и смотрел на огонек. Глебка получил в подарок пистолет. Когда спросил: «Чем стрелять?» — Катя ответила: «Пока стрелять не надо». И патроны не отдала. Глебка не расставался с пистолетом, как и Костя с зажигалкой, носил пистолет в кармане и чувствовал его приятную тяжесть. Вооружен и опасен. В ответ подарил Кате бумеранг, чтобы она охотилась у себя по месту жительства, а Косте — два своих самых любимых цветных карандаша, чтобы Костя нарисовал ими что-нибудь выдающееся и сделался бы знаменитым художником. От Кости Глебка получил в подарок клюшку и шлем. А вот что Костя подарил Кате? Загадка. И для Глебки и для самой Кати, потому что Костя сказал: подарок есть и в то же время его нет. Пока что. Вот и сиди, ломай голову, варьируй.

***

Дворнику предоставляется бесплатно электроосвещение на одну световую точку в 40 ватт, 2 куб. м. дров при печном отоплении и радиотрансляционная точка.

Так шел, продвигался в дворницкой к заветной полуночи новогодний вечер. Костя периодически сбивал вилкой с канделябра нагар. Канделябр оплыл стеарином и приобрел заморский вид.

— Ты педант, — говорила Катя, подперев ладонью щеку и наблюдая за мятущимися от Костиной вилки огоньками свечей.

— Не хочу, чтобы копоть испортила красоту вашей чести.

Катя сидела под огромным зонтом, с которого свешивалась мишура со звездами. Волосы Катя термобигудями превратила в большие колокольчики, а губы помадой сделала цвета карамели. Огоньки свечей отражались в Катиных глазах, освещали ее щеку и ладонь, которую она держала на щеке. Катя была празднично красивой, необычной.

— Ты о чем думаешь?

— Вспоминаю фасолевый день. А ты?

— Я? О тебе. Мне нужны новогодние воспоминания. — И Костя поднес огонек зажигалки, максимально усилив его регулятором, к канделябру, и получилось, что горит еще одна свеча, самая яркая. — Ты сегодня какая-то…

— Какая? — спросила Катя.

— Пронзительная.

— Ио-го-го, веселись как черт! — заорал со своего места у телевизора Глебка.

— Что с тобой? — спросила Катя Глебку.

— Праздник.

Глебка опять заорал, и вместе с ним заорал и Костя:

— Приятель, веселей разворачивай парус! Ио-го-го!..

— Ты давал ему вина? — серьезно спросила Катя.

— Он пьет лимонажку.

— А что, — сказал Глебка, — холостяки поют. — И Глебка на четвереньках пошел по комнате.

Катя встала, подошла к телевизору и подняла с пола бутылку «Буратино». Понюхала. Глебка на четвереньках добрался до стола, потянулся к банке с тянучкой, но Катя опередила его: вернулась быстро к столу и поймала Глебку за руку, но, устыдившись, подняла с пола Глебку и усадила за стол. Придвинула банку и дала ложку:

— Ешь.

Глебка погрузил ложку в содержимое банки, потом полную ложку густого и сладкого содержимого заправил в рот и так и продолжал сидеть неимоверно тоже счастливый, с торчащей изо рта ложкой. В уголках губ появились коричневые пятна: начала таять во рту тянучка.

— В детстве обожала тянучку, — призналась Катя.

— Он не заболеет?

— Я не заболела. Всегда была здоровенькой. И веселой.

— А теперь?

— Что теперь?

— А теперь ты какая? — настаивал на ответе Костя.

— Капризная: все чего-то жду.

— Или кого-то?

— Или кого-то.

— А ты не прозевала?

— Не прозевала.

— И не ошиблась? — Костя как будто бы что-то выпытывал.

— Я же тебе сказала — я капризная. Это мое любимое занятие — капризничать.

— А ты перестань капризничать.

— Когда?

— Теперь.

Катя воспользовалась случаем, что Рожков у телевизора, и убрала со стола тянучку. Рожков сидел и пил «Буратино». Катя тоненько намазала хлеб маслом и положила на то место, где сидел за столом Глебка.

— Будет неприятная неожиданность, — сказал Костя.

— Да, мой поступок вроде диетологов из института. Неожиданность действительно была, когда Глебка с ложкой вернулся к столу.

— Ты меня обманула!

— Передохни на хлебе с маслом.

Рожков проявил великодушие, но не безвозмездно:

— Спать не заставишь раньше двенадцати?

— Нет.

— А после двенадцати?

— Гуляй, сколько ноги смогут.

Глебка промолчал. Начал есть хлеб с маслом.

Костя погасил канделябр. Остался гореть только фонарный столб.

— Зачем ты погасил свечи? — спросила Катя.

— Надоело снимать нагар.

— Разрушил иллюзию беседы при свечах.

А Косте представилось — сидят они с Катей где-то на бульваре летом у фонарного столба, а рядом с бульваром на какой-то большой северной реке вот-вот загудит ночной буксир, который толкает баржу с лесом или с чем-то там еще. И едят они, конечно, кедровые орешки. И вдалеке поет хор типа Пятницкого. И конечно, они счастливы.

— Где ты живешь, есть река? — спросил Костя.

— Реки нет.

— Мне казалось, что есть. Обидно.

— Комары есть, — улыбнулась Катя.

— Я не страшусь комаров. В армии я служил в Полесье.

— Ты по какому предмету не прошел в институт? — спросила Катя. Вопрос не был случайным — она давно хотела его задать и задала.

— По сочинению.

— Недобрал в запятых?

— Нет. Слишком раскрыл тему.

— Знаю. Ты поэт и не понят временем.

— Но у них все еще впереди.

— У кого?

— У приемной комиссии. Чтобы понять.

— Да. Ты все-таки забавный.

— Единство содержания и формы. Первым мне об этом сказал помстаршины, когда выдал обмундирование.

— Кем ты был в армии?

— Прости, рядовым.

— Ты всюду рядовой.

— Не стал от этого хуже, — в голосе Кости прозвучала некоторая обида.

— Неужели ты так плохо обо мне думаешь? — покачала головой Катя.

— Я думаю о тебе замечательно. И это было правдой. — А ты обо мне?

— Тоже замечательно, потому что ты сказал, что я замечательная. — Катя улыбнулась. Но я еще и пронзительная, ты сказал.

— Ты капризно-пронзительно-замечательная.

— Не будет слишком с твоей стороны? усомнилась Катя.

— Не будет. В самый раз, я думаю. А ты как думаешь обо мне?

— Начнем все сначала?

— Новый год — все сначала.

— А меня нет, — вдруг сказала Катя. — Ты разбил меня на асфальте… При встрече.

— Потому что ты явилась настоящая, — не сдавался Костя. — Предстала тихо за спиной.

— В хоккей можно сыграть? — напомнил о себе Глебка. Ему надоел этот длинный и бесплодный, с его точки зрения, разговор.

— Можно, — разрешила Катя.

Но Глебка не сдвинулся с места, остался при банке молока: вопрос о хоккее был чисто формальным, чтобы на Глебку обратили внимание. Но внимания не обратили.

Катя сидела по-прежнему красивая и повзрослевшая. Вдруг. Сразу. Это заметил даже Глебка.

— Ты счастлива? — спросил Костя.

— У меня свое понятие о счастье. — Катя опять подперла ладонью щеку.

— Встречай Новый год по-своему, чтобы получилось счастье. Полное. Глебке для полного счастья хватило тянучки и «Буратино».

— А тебе?

— А тебе?

— Я спросила первая. — Катя наклонила голову, казалось, под тяжестью прически, колокольчиков. — Ответить не можешь?

— Могу. Но… — Костя помедлил, — боюсь.

И Глебка вдруг понял, что разговор между Костей и Катей непростой и что нельзя мешать разговору, поэтому Глебка молчал.

— Но надо ничего преувеличивать, — сказала Катя.

— Не надо и преуменьшать, — возразил Костя.

— Знаешь, переспрашивать всегда легче. — Катя встала и пошла на кухню, где в духовке выпекался пирог.

Она гордилась пирогом так же, как и тянучкой и кашами, конечно. Пирог уже давал о себе знать: его запах превосходил даже запах свечей, которым была полна дворницкая. Катя принесла держаком сковородку с пирогом, водрузила ее на столе, положив предварительно на стол дощечку под сковородку. Глебка тотчас перестал есть свою тянучку.

Костя и Катя не возвращались к продолжению разговора. Так между ними и осталась недосказанность. Костя все боялся оступиться, быть неправильно понятым. У Кати до встречи с ним были какие-то личные сложности. Это ясно. Они не прошли, может быть, или только проходят. И поэтому Костя считал себя не вправо первым что-то выяснять до конца. У него проездом остановилась девушка. Она сделала это, не раздумывая, но колеблясь. Это высший факт доверия. И она должна знать, что в Косте не ошиблась, а если и ошиблась, то в ком-то другом.

— Давайте в пирог воткнем свечи, — предложил Глебка.

— Что значит человек из общества, — сказал Костя. — Про свечи все понимает.

Костя вытащил свечи из канделябра и воткнул в пирог.

— Зажигай, — потребовал Глебка, — Меня этот педант угробит.

— Мне кусок со свечой, — вновь потребовал Глебка.

— Уймись, — сказала Катя.

— Я в кино видел.

Кусок пирога Катя отрезала без свечи, к большому неудовольствию Глебки.

— Говорили, что все будет как в кино.

— «Все» — я не говорила. Спроси у Кости, разве бывает все, как в кино?

— Не бывает.

— Сами вы педанты!

— А тебе известно, кто такие педанты?

— Нет.

— Значит, ешь пирог и помалкивай.

Глебка начал есть пирог, изображая неудовольствие — молчаливый протест против угнетения, рабства.

— Рожков, мы тебя отправим на все четыре стороны, — пригрозил Костя.

— За что? — поинтересовался Глебка, наполняя рот до отказа пирогом: идти на все четыре стороны надо сытым.

— А пирог у тебя получился, — похвалил Костя.

— Я старалась. Хочется тебе понравиться. Полностью.

— Ты сказала, не надо ничего преувеличивать.

— Не надо и преуменьшать, сказал ты.

— Я могу сказать и что-нибудь поважнее. Я…

— Что-нибудь еще о помстаршине, — перебила Катя. Казалось, она боится в данную минуту каких-то решительных с его стороны слов. А может быть, и не в данную минуту, а вообще боится их, не доверяет ему полностью, или не ему, а обстоятельствам. Из каких-то обстоятельств она только недавно вышла.

Костя и красивая в длинном красном платье Катя сидели друг перед другом, и между ними горели свечи — теперь в пироге, — иногда пуская коптящие струйки.

— Скоро у нас будет как в курной избе, — сказал Костя. — Тебе не кажется?

— Кажется.

— И мне тоже кажется, — отозвался Глебка.

— Да что вы говорите, Глеб Епифанович.

— Я не Епифанович.

Костя удивленно пожал плечами:

— Скажите, Екатерина Гайковна, чем я не угодил Глебу Киндеевичу? — Косте было так легче, это его стиль, его единство содержания и формы.

— Сам ты Киндей! — Глебка пылал от гнева.

— Да. Он здорово наелся, до румянца.

— Он опять вооружен, ты забыл?

— Тогда я сматываюсь. — Костя встал из-за стола, взял будильник, пошел надел куртку, сунул будильник в карман.

Катя тоже встала из-за стола и тоже сделала вид, что торопливо собирается.

— Я с вами, — сказал Глебка.

— Он с нами, как тебе это нравится?

— Мне не нравится.

— Я с вами-и! — Глебка заморгал, чтобы не заплакать.

— Ну, что — рискнем?

— Рискнем, — уступила, согласилась Катя. — Пусть будет с нами.

Глебка поспешно оделся. Он не хотел оставаться в дворницкой. Он боялся теперь одиночества. Хотел быть теперь с Катей и Костей. Постоянно.

Катя задула свечи. Копоть оторвалась от свечей и, волнисто выгибаясь, улетела к потолку.

Был приятный зимний вечер. Двое ребят самозабвенно играли в хоккей — лед уже окреп. Родителям было сейчас не до ребят, и ребята пользовались предоставленной свободой. Фонды посредине катка большому хоккею, как показала практика, не помеха: можно играть и без центра поля. Глебка постоял, посмотрел на большой хоккей, попробовал ногой лед — скользко, даже без коньков, — и снова вернулся к Косте и наблюдавшей за ним Кате.

Костя должен был сегодня, после инструктажа, проведенного участковым инспектором, проверить все домовое хозяйство. Костя, Глебка и Катя начали обходить подъезды: лампочки горели всюду, кроме одного подъезда. Костя сказал, что он только утром вкрутил лампочку и, наверное, она отошла в патроне. Взялся рукой за открытую дверь подъезда и ловко подтянулся, а второй рукой достал до лампочки и шевельнул ее. Лампочка загорелась.

— Трюкач, — сказал кто-то сзади. Это был старший дворник. — Я уже собирался идти за лестницей. Чердаки не проверяй, я проверил. Прибавится после праздника бытового мусора.

Костя промолчал.

— Разве можно так о Новом годе! — не выдержала Катя.

— Посидят, выпьют, намусорят больше обычного и разойдутся. Ты что-то засиделась тут, девка. Без надзору живешь.

Глебка вдруг сказал:

— Вы злой.

— Слежу за порядком. Что написано в «Положении о дворниках»? Пункт шестой — не допускать проживания и ночлега в подъездах, подвалах, чердаках и других нежилых помещениях…

— Она живет в жилом помещении, — не успокаивался Глебка.

— Не перебивай… не допускать проживания лиц без прописки и сообщать, при надобности, участковому о нарушениях паспортного режима города.

— Я ее пропишу, — сказал Глебка.

— Где?

— У себя! — Глебка показал на темные окна теткиной квартиры. — Участковому расскажу. Он допустит проживание.

Старший дворник поглядел на Костю и кивнул в сторону Глебки:

— Видал-миндал. Сам на птичьих правах.

Лампочка опять погасла, и Костя опять подтянулся на двери и еще раз довернул лампочку покрепче. А потом они трое пошли дальше.

— Он педант? — спросил Глебка.

— Он дурак, — ответил спокойно Костя, достал из кармана будильник, проверил, сколько остается времени до полуночи. Спросил Катю:

— Тебе не тяжело на каблуках?

— Нет.

Они вышли со двора и прошли по улице. Осмотрели Костины метры — асфальт, булыгу, щебенку, газоны, домовые фонари, угловые указатели, канализационные и пожарные люки. Везде все было в порядке. Осмотрели даже безымянный межквартальный проезд, который к Костиным метрам не относился.

Катя шла, молчала.

— Ты о чем думаешь? — спросил Глебка. — О птичьих правах?

И опять что-то неуловимое, понятное только им двоим, объединило их, Катю и Глебку.

Когда вернулись, увидели — за столом сидят Аида и Толя Цупиков. Толя был в настоящем черном костюме, в белой сорочке и в галстуке — полосочкой. Аида, почтальон шестого доставочного пункта, блистала и благоухала. На столе у пирога заняла место принесенная ими бутылка шампанского.

— Разрешите быть вашими гостями? — спросила Аида.

— Под Новый год должны быть неожиданности, — сказала Катя, взяла теннисное зеркало и погляделась в него. Что-то не понравилось в прическе, поправила. Или просто взяла для того, чтобы как-то сконцентрироваться, лучше почувствовать обстановку.

— Должны быть неожиданности, — кивнул Костя. — Пошли.

— Ты что! — возмутилась Аида. — Куда?

— Мы ведь уже пришли! — удивился и Глебка. Он подбирался к банке с тянучкой.

— Через пять минут Новый год! — недоумевала Аида. — Вон, по телевизору говорят.

— Здесь рядом. Одеваться не надо. Берите стаканы и шампанское.

Когда вышли на порог, тут же и остановились в изумлении. У Кости в руках был огромный зонт, который он осторожно вынес из дворницкой и держал теперь над Катей. Он хотел подчеркнуть ее исключительность, и Катя была ему за это признательна. Толя начал открывать шампанское: он понял, что никуда дальше они не пойдут.

Во дворе, посредине катка, возвышался синий «Геликон». Он был сделан из синего снега. Горели на мачтах фонари «Летучая мышь» с надетыми на них бумажными коронами. К мачтам были приставлены лестницы, по которым матросы должны подниматься на реи, ставить и убирать паруса. Канаты-ванты были украшены елочными игрушками, флажками, лентами. На корме — большой серебряный сундук.

— Что это? — спросила Аида.

— В сундуке — медные пятаки, — сказал Костя.

Толя молча разлил всем шампанское.

Катя прошептала:

— Корабля не было… только что…

— Приплыл.

— Замереть можно, — медленно покачала из стороны в сторону головой Аида.

— Ты говорил, под рогожей песок и метелки. Фонды! — закричал Глебка. Он не мог простить Косте подобного обмана.

— Фонды и есть, — ответил Костя. — Погляди Внимательнее.

— Нет, — запротестовала Катя. — Настоящий корабль, если медные пятаки.

— Понимаю, почему ты у Тетеркиной выпросил столько синьки, — как бы опомнилась Аида. — Она на фабрику-прачечную за ней ездила.

Костя не ответил. Корабль звенел, раскачивались живые огни на мачтах, шевелились ленты и флажки. Шевелились мишура и бумажные звезды, которые свисали с огромного зонта, пусть и драного, с заплатами, но под которым стояла Катя — и не Катя, а прекрасная Марселина-апельсина. Глебка повернулся к Кате и закричал:

— Женись на Косте! А меня в дети возьмите!

В домах горели почти все окна, и во многих из них стояли жильцы — смотрели, немало пораженные. Ночь была тихой — возможно, доберется сюда и звон Спасских часов, и люди поверят в свое счастье на земле. Вера эта постоянна в эту ночь, как постоянна в эту ночь и смена лет.

***

Наутро Катя исчезла, уехала.

В сдвинутых креслах под фонарным столбом крепко спал Глебка. За окном падал мелкий снег, и он запорошил корабль.

Погасли фонари «летучая мышь»: в них выгорел керосин. Расклеились, свалились бумажные короны. Сундук перестал быть серебряным.

Костя искал от Кати какой-нибудь записки, какого-нибудь знака. Ничего. Глебка тоже лишился друга и коробочки с патронами — коробочку Катя так и увезла куда-то в своей сумке.

Через день вернулась тетя Слоня, вернулся домой Глебка. У Глебки начались наконец настоящие каникулы, но радости они ему не доставляли никакой. Глебка ходил печальный, необщительный, кататься на коньках, конечно, не учился. Даже не отвечал Музе, хотя Муза изощрялась как могла, дразнила Глебку. Замкнулся. Потом вдруг подошел к Музе и поздравил ее с наступившим Новым годом. Муза посмотрела на Глебку, как на тяжелобольного.

Глебка сказал:

— Я сделал это не для тебя. Не думай. — И отошел.

Костя каждое утро чистил двор, работал не хило, но никаких фигур, архитектурных ансамблей или других забав не лепил. Никаких новых творческих планов у него тоже не было. Лопата, метла и скребок делали свое обычное, повседневное дело.

Корабль постепенно разрушался, превращаясь в простой сугроб. Костя снял с него еще остававшиеся игрушки, лестницы, канаты-ванты, якорную цепь — теперь ею надо будет всего лишь перегораживать подворотни — и загрузил елками, которые уже начали выбрасывать из квартир — праздник кончился! Костя выбросил зонт с мишурой и звездами.

Он лежал теперь здесь среди прочего бытового мусора. Чиркнул зажигалкой, помедлил и поднес огонь к елкам. Сухие елки вспыхнули как порох. И тут Костя увидел бегущего по двору Глебку. За Глебкой в капоте и в валенках привычно гналась тетя Слоня. В руке она сжимала глиняное яблоко.

— Опять повытаскал!

Старухи во дворе закачали головами:

— Господи, до чего отощала!

— Диета, — уважительно констатировала Тетеркина.

— Костя! — кричит Глебка и бежит изо всех сил, чтобы Костя его поскорее услышал. — Костя! Тебе письмо! В копилке лежало! «Станция Тумолейка в глубине России»!

Костя схватил записку, прочитал ее сам, перевернул — может быть, что-нибудь еще на обороте? Ничего. Ни словечка больше, ни знака поопределеннее. Все в духе Кати: поступай как знаешь.

Корабль догорел и погас. Даже сугроба не осталось — черная вмятина. Глебка вспомнил черный «Геликон», но ничего Косте не сказал. Косте лучше знать, как распоряжаться кораблями, и лучше знать, что теперь делать, как найти Катю.

— Я ее привезу, Глеб Тумолеевич, — сказал Костя.

— Правда? — с надеждой спросил Глебка. — У меня деньги на билет есть. Возьми.

— Я ее привезу, — серьезно повторил Костя.

— А корабль сгорел, — сказал Глебка все-таки.

— Корабль сожжен — отступать некуда.

***

На маленькую станцию прибыл поезд. Из вагона вышел единственный пассажир — Костя. На платформе — только дежурная по станции в черной шинели, голова замотана неизменным платком, поверх платка надета фуражка с красным верхом. Поезд ушел, мелькнув последним окном в тамбурной двери и оставив за собой поземку, длинный ряд выбеленных снегом шпал и такую же, выбеленную снегом, будку стрелочника. Перемигнул светофор, а в будке стрелочника телеграфно зазвенело. И тишина. «Горностаевая», — подумал Костя. У дежурной по станции он узнал, что несколько дней подряд поезд встречала девушка.

— Кого-то все ждала. Потом на столбе привесила объявление и просила не снимать. Видать, большая курьезница.

Костя подбежал к столбу: «Требуется дворник по адресу: Малая Восточная, дом 8».

Content

Коршунов Михаил Павлович Требуется дворник