Вячеслав Денисов

Убийство с отягчающими

Персонажи и события в романе вымышлены. Совпадения с реально существующими лицами случайны.

Пролог

Рулетка крутилась, шарик строчил по ее поверхности белой пулей, и звук этот, вселяющий надежду в души одних и ужас в сердца других, казался чем-то мистическим, нереальным. Черное, красное, чет, нечет… Попадание в любую лунку гарантирует кому-то хорошее настроение, кому-то – будущее, кому-то – крах.

Щелк! – шарик врезался в преграду и поскакал по диску.

Этот маленький снаряд, пущенный рукой крупье, всякий раз бегает по полю и ведет себя так, словно сам не знает, какая ниша из имеющихся приглянется ему в последний момент.

Щелк! Щелк! – уже скоро…

Цокот, возвещающий о том, что развязка близка.

Красное?! Нет, мимо. Тогда черное, что ли? Опять мимо… Семнадцать красное? Черта с два, ему эта квартирка нынче не по душе. Зеро? Нет… Двадцать два черное?

Двадцать три красное…

– Двадцать пять – красное! – объявляет крупье, подводя итог странствования безмозглого шарика по игровому полю.

Вперед, господа. Налево – те, кто нынче при фарте, – там касса, направо – туалет. Заряженные одним патроном револьверы лежат на столике в туалете. Шутка, конечно, никаких револьверов нет. В противном случае у ворот всех казино города дежурили бы «труповозки» районов, а население столицы через полгода сократилось бы на треть. Но те, кому пора направо, чувствуют необходимость найти пистолет где угодно. Не все, конечно. Вот этому, с красными глазами и повисшим на шее узлом галстука, – на выход, на выход… Его уже ждет охрана, чтобы проводить. Проигравшему все, что было, и еще столько же, что теперь придется искать, дабы отдать долг, ему здесь более делать нечего.

А вот дамочку, поставившую пятьсот долларов на зеро, эта неудача не обескуражила. Проигрыш ее даже не разочаровал, не расстроил. Уезжая на деловую встречу по вопросам бизнеса на снимаемую им квартиру к любовнице, делец оставил жене три тысячи долларов и пожелал ни пуха ни пера. Завтра даст еще. И вчера давал. Тот случай, когда не везет ни в карты, ни в любви.

А этот, направившийся менять фишки на наличные, до кассы дойдет не скоро. Казино щиплет клиентов по всем правилам лохотронного искусства. Много ума для этого не нужно, достаточно знать психологию человека, заглянувшего в игровой дом. Едва переступив его порог, он тут же попадает в поле зрения специально подготовленных деятелей от игрового бизнеса – от фэйс-контроля до психологов. Если человек, проиграв сто долларов или, наоборот, выиграв, уходит, останавливать его и подвергать дальнейшей обработке не имеет смысла. Такие приходят для того, чтобы выиграть ровно сотню или ровно сотню проиграть. Но если игрок, сделав несколько ставок, начинает искать в карманах обоснование для последующих, он моментально становится «сладким» для психологов казино.

Казино – это единый организм, работающий в одном режиме, где все ходы отточены до совершенства. Тот, кто думает, что столы и остальное в зале расставлял сам хозяин, тот наивный человек. Этим занимались, конечно, рабочие строительной фирмы, оформляющей интерьер. Но командовал ими опять-таки не владелец этого заведения – распоряжались профессионалы высокого класса, хорошо разбирающиеся в структуре человеческой души.

Рулеточные столы стоят на самом большом удалении от кассы и, чтобы пройти за выигрышем, нужно преодолеть массу преград и выдержать все испытания, встречающиеся на пути.

Выиграв пятнадцать тысяч долларов, обезумевший обладатель полных карманов фишек заплетающейся походкой направляется к заветному окошечку, с каждым шагом чувствуя, как крепнет его вера в счастливое будущее. Он и не думал сюда заходить, в казино! Он поругался с женой из-за разбитой днем машины и направлялся вовсе не в казино! Он шел в ночной кабачок, чтобы выпить без закуски, зацепить двадцатидолларовую шлюху и вдоволь отыграться на ней за то, чего он теперь лишен на ближайшее время. Но первым на пути повстречался вход с бегающими огоньками, приглашающий заглянуть, поставить и выиграть. В затертом кошельке была пара тысяч рублей, оставшихся после выплаты компенсации владельцу разбитой машины, и он зашел.

Поставил на черное, проиграл. Поставил на красное, проиграл. А потом вдруг взмахнул последней «пятихаткой» и попросил крупье поставить его фишки на «очко». И выиграл. А потом еще раз. И еще два раза. А когда вокруг собралась толпа, как в фильмах про везунчиков, крупье задвинул горку его разномастных фишек на все то же «очко», и, когда шарик оказался именно там, мужик едва не лишился ног. Они куда-то ушли, оставив туловище над столом на обозрение аплодирующим зрителям. Снова ощутив под собой твердь, он направился к кассе, запоздало подумав о том, что останавливаться нужно вовремя.

И в этот момент попал. В смысле – абсолютно.

Начиная с его четвертой ставки, где он ставил на «десять – черное» и сорвал тысячу долларов, на него наехали и взяли крупным планом сразу несколько камер. За его движениями и мимикой, роясь в психологическом нутре неугомонного игрока-счастливчика, стали следить несколько спецов из области психиатрии.

И к тому моменту, когда он повалил с полным подносом фишек за обналичиванием, в окошечке кассы уже стоял стеклянный треугольник с информацией: «Инкассация».

– Вы извините, ради бога! – сказала ему девушка в оконце, по лицу которой нетрудно было догадаться, что она в муках от того, что не может выдать клиенту пятнадцать тонн «зеленых». – Минут через двадцать ребята уедут (она показала на «ребят», которых прямо-таки тошнило при виде денег и на рукавах их значилось: «Росинкасс»), и я вас обслужу. Вы пройдите пока к бару.

Действительно, не стоять же на обширном пустом пространстве перед окном с подносом в руках, как дураку.

И клиент, уже представляя, как привезет домой телевизор с плазменным экраном, шубу жене, продаст свой старый «Фольксваген» и купит новый, садится на высокий стул в ожидании, пока отвалят из кассы двое с мешками.

– Выпьете? – спрашивает выросшая как из-под земли ну очень красивая барменша.

А почему бы нет? Главное, не напиваться, теперь нет смысла. Теперь смысл – доехать до какой-нибудь гостиницы, чтобы наутро прийти домой новым человеком. Рюмку финской водки, чтобы чуть «приморозиться» и унять счастливую дрожь.

– У нас недавно Марлон Брандо был.

– Он же умер?

– В прошлом году был, – протирая и без того стерильный стакан и прислушиваясь к речи профи в наушнике, бросила девушка. – Проиграл двадцать пять тысяч долларов, потом выпил три порции «Камю», вернулся и выиграл восемьдесят. Вы тоже в ударе, но что-то я не помню, чтобы вы у меня «Камю» заказывали.

Бросив на стойку фишку, которая вполне сошла бы в качестве оплаты за три рюмки, клиент исправляет мнение о себе как о скупце. Не успевает он опрокинуть содержимое внутрь своего окрыленного организма, как чувствует перед своим лицом пьянящий аромат шампуня.

– Вы пьете так, что хочется выпить с вами, – шелестят напомаженные аппетитной помадой губы. – А ведь я здесь работаю три года, и это означает, что ни разу не выпила с клиентом. Я выпью за вас после смены.

Вот именно после этой фразы о трех годах воздержания клиенту и следовало задуматься о будущем, поскольку редкий работник задержится здесь на своем месте более шести месяцев. Только преданный игровому делу патриот, понимающий свое предназначение в этой жизни лишь во благо заведению.

Но растроганный клиент, внутри которого мгновенно растеклась истома, оставляет на стойке фишку на бутылку «Камю». Не за свои же девчушка будет выпивку покупать, в самом-то деле!

Время течет медленно, инкассаторы работают еще медленнее, и к клиенту наконец-то начинает приходить понимание того, что он богат. А потому, если он махнет еще пару, как их называет милая барменша, «порций», с его капиталом ничего не случится. И, дабы не отвлекать девушку от работы, заказывает сразу бутылку. «Камю», разумеется. И платит, как за три.

После второй «порции» из ее содержимого и четвертой в общем зачете, когда перед глазами стираются острые грани и из соседнего помещения перестает доноситься стук костяных бильярдных шаров, девушка подходит и сообщает чрезвычайно интересную новость: вот на этих двух «одноруких бандитах» уже дважды срывали джек-пот, а на том, что посредине – ни разу.

– Сломан, – предполагает клиент.

– Что вы, – удивляется девушка. – Я о текущем годе говорю. А в прошлом он два раза кассу опустошал.

Клиент смотрит на оконце. Табличка по-прежнему на месте, и он понимает, что время еще есть. Бросив насмешливый взгляд на очаровательное существо за стойкой – сейчас, крошка, я тебе покажу, как нужно правильно деньги зарабатывать! – он направляется к тому, что посреди двух.

Особенность этих автоматов в том, что они принимают игровые векселя любой формы, давая возможность дернуть за «руку» столько раз, сколько предполагает номинал опускаемой в гнездо фишки.

После восемнадцатого рывка клиент возвращается, чтобы набраться от сосуда энергии. После тридцать четвертого заказывает еще один сосуд. Возможности каждого игрового аппарата – миллион рывков его «культи». Потом необходим ремонт и техническое обслуживание. И клиент уже не может точно сказать, от чего «культю» заклинило. Не то он уже миллион раз включал вертушки на табло, не то просто он попал так, под техобслуживание.

Клиент возмущенно высказывает претензии администрации, и крупье с извинениями приносит ему пять фишек в качестве компенсации морального ущерба за причиненное неудобство при посещении казино.

Через полчаса он выигрывает сто пятьдесят долларов и успокаивается. Но ненадолго, потому что один из сотрудников казино, давно «зашлифованный» под клиента, зовет его в пару за карточный стол у самой кассы. «Ты фартовый парень, – молвит он, – отыграем пару косарей у снобов?»

Снобы – коллеги «зашлифованного» из когорты бывших уголовных катал, служащие казино, и в первое время им действительно не везет. Из их толстых «кукол», где долларами являются лишь первые десять банкнот, то и дело вынимаемых из карманов, отсчитываются доллары, и доллары эти переползают по столу к «везунчику» и его «партнеру». А потом все происходит наоборот, и, когда к клиенту приходит протрезвление, оказывается, что за окном рассвет, а фишек в кармане ровно столько, чтобы выручить из кассы тысячу долларов.

Покрывшись холодным потом, он направляется к окну, и спецы за ширмой дают команду прекратить «пресс». Мужик, едва не срываясь на истерику, получает восемьсот долларов из кассы – ровно столько, чтобы покрыть ущерб за разбитую машину, и выходит на улицу. Прощай, женина шуба, до свидания, широкоэкранный телевизор, кожаная мягкая мебель и штука баксов заначки от жены на проституток и пиво.

На пересечении Большой Якиманки и Бродникова переулка его, пьяного, встречают двое, бьют в челюсть, забирают остаток и возвращают в кассу.

Барменша, «каталы» и двое «бойцов» получают премиальные по пятьдесят долларов. Ничего не поделаешь – игровой бизнес требует издержек. Но, как бы то ни было, потерять триста долларов все лучше, чем пятнадцать тысяч. А бывший клиент обращаться в милицию вряд ли станет. «В противном случае, – объясняют хозяину психологи, – ему обязательно придется отвечать на вопрос жены, откуда у него в пятидесяти метрах от дверей казино оказалось в карманах восемьсот долларов при полном отсутствии оных дома. А отвечать на него, как нам кажется, ему не хочется».

Но поступают так, конечно, не со всеми. Есть в казино строгие правила, следовать которым надо неукоснительно. Никогда не нужно мешать играть: состоятельным завсегдатаям, которые хоть и выигрывают, однако проигрывают всегда больше, нищим фанатикам, которые дома вычерчивают на бумаге формулы победы и каждый день приходят сюда, чтобы спустить очередные пять долларов или выиграть десять, и, конечно – кто бы думал иначе, – своим людям. Последних «кидать» особенно не рекомендуется, так как для отношений с ними казино в основном и существуют. А кусать собственную руку умный человек вряд ли станет.

И шарик замирает в ячейке «двадцать пять – красное».

– Вам сегодня везет, Андрей Николаевич, – смущенно, скрывая тревогу, бормочет крупье.

Тревожиться есть от чего. Известный игрок Крыльников, полковник милиции и заместитель начальника ГУВД, пять минут назад подошел к столу и поставил десять тысяч долларов на тот самый номер и цвет, что виднеется в занятом шариком гнезде. Крупье впервые видел, как такую сумму ставят на кон, и сейчас вынужден был признать, что вряд ли когда увидит, как при этом выигрывают.

А полковник забрал фишки и подошел к «однорукому бандиту».

Пять или шесть фишек провалились даром, однако спустя уже несколько минут в казино под потолком раздается громкий сигнал, напоминающий электронную канонаду фейерверка и возвещающий о том, что случилось невероятное. Охрана закрывает двери, а по электронной бегущей строке частят цифры: «$3 995 800…$3 995 800…$3 995…»

Гул изумления, пропитанный черной и светлой завистью, восхищением и уважением, проносится по всему залу и уходит куда-то под свод потолка. Посетители, отставив коктейли и забыв о собственных заботах, устремляют свой взор к победителю, который, кажется, сам не верит свалившемуся на него с небес состоянию.

– Господи, – бормочет белокурая дамочка с ридикюлем, разыскивая в толпе мужа. Бриллианты в ее ушах сверкают милицейскими проблесковыми маячками и очищают путь к карточному столу, за которым никак не может возобновиться партия в покер. Найдя супруга, бросается к его шее вурдалаком и яростно шепчет на ухо: – Скажи, скажи мне! Я плохо вижу, это он что, почти четыреста тысяч выиграл?!

– Нет, милая, – шевелит пересохшими губами муж. – Он выиграл почти четыре миллиона.

И уже нет никакого интереса к игре. Главное в этом зале сегодня уже случилось. Что покер с банком в семьсот долларов, что зеленый стол с расчерченными зонами, где рядом свистит по рулетке шарик? Все кончено, и победы, похожей на эту, сегодня уже не случится.

А победитель стоит у табло, задрав голову и водя глазами по бегущей строке. Он так же, как и дама с бриллиантами в ушах, не понимает, сколько ему нужно получить в кассе. Из этого состояния его выводят администратор и управляющий. Подойдя с двух сторон, они мягко хлопают в ладоши, и последний говорит громко, чтобы слышали все:

– Андрей Николаевич, более удачливого игрока я в жизни еще не встречал. Надеюсь, вы понимаете, что такой выигрыш требует заказа в банке? В моей кассе вряд ли наберется такая сумма.

Игрок приходит в себя.

– Речь о четырех миллионах долларов? Меня устроит выписанный вами чек на предъявителя. И я не сомневаюсь, что при предъявлении его обеспечение подтвердится.

Администратор и управляющий задорно рассмеялись, хотя и слышалась в этом смехе скрытая тревога. Смешно клиент сказал: «если обеспечение подтвердится». Да если оно хотя бы раз не подтвердится… Но почти четыре миллиона долларов… Подтверждение, конечно, найдется. Не хватало еще шутить с Крыльниковым. Но четыре миллиона долларов… И посетители видят на лице хозяина разочарование. Игоря Викторовича понять можно, он не для того организовывал игорный дом, чтобы клиентура чистила его карманы подобным образом.

– Пройдемте ко мне, Андрей Николаевич, я оформлю необходимые документы, – предлагает управляющий, и все трое поднимаются по витой лестнице на второй этаж.

В зале становится скучно. Уже нет той живой энергии, что совсем недавно искрилась над каждым столом или у игровых автоматов. Главное уже случилось, но не в жизни тех, кто оставался под вторым этажом, на который вела витая лестница. Мужчины потянулись к бару, дамы – к туалету. И там и там в прохладе можно прийти в себя и переосмыслить случившееся.

– Вот так прийти и выиграть четыре миллиона, – не успокаивается дама с бриллиантами. Только что закончив втягивать кокаин через соломину, она теребит ноздри, как боксер, разминающий уши перед поединком. – Сукин сын Крыльников. Теперь, конечно, пересядет с «Крузера» на «Порш».

– Он что, дурак? – безразлично возражает женщина в платье для коктейлей, самой подходящей униформе для казино. – Он построит дом на берегу Лимпопо, а в кабинет к начальнику будет по-прежнему заходить в пятидесятидолларовых лаптях. Мой муж говорил, что Крыльников на хорошем счету, а потому милый Андрей Николаевич дотянет свои полтора года до пенсии и остаток дней не будет задумываться о будущем. Сам будет жить в Африке, а дети по доверенности до конца дней его будут получать неплохую пенсию.

– Так уж и в Африке?.. – слышится изумленный шепот.

Ей можно было верить. Это все равно, как если бы Крыльников перед заездом в казино сам ей говорил, на что потратит выигрыш. Муж дамы в платье для коктейлей работал в аппарате правительства, и информация из ее уст всегда была первой и действительной.

– И все-таки он сукин сын, – окончательно приводя в порядок свой раскрасневшийся и распухший нос напудренной подушечкой, сказала та, что с бриллиантами. – Счастливый сукин сын. А его стерва сейчас даже не подозревает, с чем он вернется домой с совещания у начальника ГУВД.

И все взоры устремились к ней. И не было в них осуждения, была лишь поддержка и понимание. Эта располневшая стряпуха Крыльникова, которую Андрей Николаевич в годы своего сержантства подобрал в каком-то саратовском закоулке, никогда не была частью высшего света Москвы.

Конечно, мало кто ходит в казино, чтобы обеспечить себя на оставшуюся жизнь. Большинство здесь тусуется, чтобы убить время и посмотреть на себе подобных. Но когда случается то, что случилось сегодня, сразу расставляются акценты, и жизнь видится уже по-другому. Четыре миллиона есть у всех из тех, кто приходит сюда спустить накопившиеся, как усталость, средства. Эти средства – как лишняя кровь, которую периодически советуют пускать для улучшения функций организма. Но эти миллионы им доставались в борьбе, в риске, в страхе скорее сесть, чем заработать. Но чтобы вот так, за десять минут, ничем не рискуя…

Много ли в Москве генералов, поднимающих такие суммы, не ударив при этом палец о палец? А сколько полковников, их заместителей? Через полчаса в казино станет окончательно пусто. Здесь нечего больше делать. Главное уже случилось, а два раза подряд мина в одну воронку, как и шарик в лузу, не попадает.

Глава первая

Оба сидели в кабинете на Большой Дмитровке и смотрели, как слои сизого дыма шевелятся в горячих потоках воздуха, исходящих от калорифера с вентилятором. По тому, что на допросе они присутствовали сразу вдвоем, можно было понять, что следователь, сидящий за столом напротив них, никакой хитрой разведывательной игры не ведет. В таких случаях работают исключительно индивидуально. Из этого вытекает, что он, следователь, ни в чем крамольном их не подозревает и все, что ему нужно, это их память и чтобы они прониклись серьезностью ситуации.

Один из них был в кожаной куртке – не в униформе отмороженных вымогателей с Савеловского рынка, а удлиненной, не подходящей для занятий боксом в уличных условиях, костюме под ней с отливом цвета воронова крыла и таком же черном свитерке. Некоторые такие свитерки называют «водолазками», другие – джемперами, третьи – кофтами. Все зависит от уровня полученного ровесниками этих двоих в конце восьмидесятых образования. Куртка с мехом, на подстежке, воротник вызывающе демонстрирует обеспеченность хозяина в этой жизни – черная норка великолепной работы финских скорняков, за воротником – тонкий шерстяной шарфик, опять же черный. Между шеей и свитерком – узкий, едва выступающий за край последнего краешек воротника белоснежной рубашки. Черного столько, что, если бы не поддавшийся суете этой жизни испуганный взгляд голубых глаз, можно предположить, что этот тридцатипятилетний мужчина – начальник кладбищенского хозяйства, погружающий в землю исключительно состоятельных людей.

Второй особыми отличиями в привычках одеваться от первого не отличался, носил короткое, по колено, кашемировое пальто, причем цвет его попеременно менялся в усталых глазах следователя от темно-синего до черного, опять же костюм от Canali, то ли темно-серый, то ли черный, белая рубашка, черный шарф. И, как у первого, – черные лакированные туфли от A. Testoni в двадцатиградусный мороз. Последнее свидетельствовало о том, что оба прибыли в Генпрокуратуру на своих авто. Работали мужчины в разных направлениях бизнеса и познакомились лишь благодаря случаю, из-за которого в кабинете и оказались.

А хозяином кабинета был старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры советник юстиции Иван Дмитриевич Кряжин.

Первый прибыл к воротам на Большой Дмитровке на «Феррари», второй на «Мерседесе». Определить, что дороже, возможным не представлялось, и сотрудники прокуратуры нынче утром, проходя мимо припаркованных прямо под знаком «Только для служебных а/м Генеральной прокуратуры РФ», гадали, кто из «важняков» обнаглел до такой степени.

– …А потому я спрашиваю – с чего вы оба взяли, что человек, сорвавший в «Эсмеральде» джек-пот, был из ментов? – закончил Кряжин и, внимательно рассматривая обоих, с удовольствием присосался к сигарете.

Гости тоже когда-то курили, но мода на здоровье у состоятельных людей заставила их бросить дурную привычку, ибо дымящаяся сигарета в руке партнера по бизнесу в момент заключения сделки – несомненный моветон. С начала девяностых они и пить стали меньше. Из дурных привычек остались лишь тяга к азартным играм, выражающаяся в посещении казино, таких, как «Эсмеральда», да пара косяков канабиса в день по окончании рабочего дня. Одного из них, «норкового», Кряжин знал давно, когда еще в начале девяностых «важнячил» во Владимире. Тогда Роман Алексеевич Харчиков был просто Ромой Харчком, разводящим на Центральном рынке города приезжих китайцев. Роме было двадцать пять, и у него была красная «девятка». По «сто сорок восьмой»[1] ему влепили четыре года и «девятку» отняли. Он вышел через два и на следующий день купил синюю «девятку». Через два месяца его снова «приняли» по тому же составу преступления, влепили пять, синюю конфисковали так же, как и красную, после чего он вышел через два года и купил черную «девяносто девятую», которую последующие полгода торговцы из Владимира называли не иначе, как «Черная вдова». Каждый, к кому она приезжала, сиротел на свой бизнес.

Рому опять закрыли, он вышел уже в девяносто девятом и, кажется, взялся за ум. За чей именно, Кряжин пока не знал, но то, что у Харчикова своего не хватило бы ни на туфли от Тестони, ни, тем паче, на желтый «Феррари», следователь знал наверняка. Как бы то ни было, претензий ни от властей, ни от граждан к Роману Алексеевичу в последнее время не было – проверкой этого занимался Кряжин те полчаса, что гости сидели под его дверью. Не было претензий и ко второму, чье лицо советник видел впервые в жизни.

«Зибарев Владислав Павлович», – представился он, и даже по взгляду его читалось, что ни в зону, ни даже в «крытку» он не заезжал ни разу. Это имя, отчество и фамилия не сказали Кряжину ровным счетом ничего, но советник мог в течение одной минуты вспомнить несколько десятков ярких случаев из своей прокурорской практики, когда имя ему не говорило ничего, а шлейф поступков, тянущийся за ним и не отмеченный ни в одной регистрационной книге УВД, – длиною с милю.

– Так почему вы решили, что человек, сорвавший джек-пот, из ментов? – повторил Кряжин, перекладывая сигарету из одной руки в другую – ему нужно было взять со стола карандаш.

– Видите ли, – размеренно, словно восхищаясь собственной догадливостью, сказал Зибарев, – из нагрудного кармана его пиджака виднелся уголок красного удостоверения.

Кряжин пожевал губами, сухо сплюнул на пол непонятно откуда взявшуюся на языке при курении «Кэмел» табачную крошку и стал рыться в ящиках стола. Найдя нужное, он перегнулся через стол и сунул это в нагрудный карман пиджака соседа Зибарева. И теперь из-за накрахмаленного платка владельца дорогой итальянской иномарки выглядывал краешек синего удостоверения. Обладатель платка и какого-то нового предмета выглядел вполне спокойно и даже не моргнул, когда с ним проделывали эту малоприятную манипуляцию.

– Теперь скажите мне, господин Зибарев, кто сидит рядом с вами.

Тот повертел глазами, посмотрел на соседа и ответил, как отвечают примерные школьники:

– Это господин Харчиков.

– Это не просто господин Харчиков, – голосом учителя, смиряющегося с непроходимой тупостью ученика, произнес советник. – Это постоянный посетитель библиотечного фонда Генеральной прокуратуры Российской Федерации.

Рома Харчок вынул из кармана удостоверение, прочитал на нем: «Читательский билет» – и аккуратно, даже чересчур аккуратно, положил на стол следователя. В библиотеке он был один раз, во Владимире. Приходил посмотреть, нельзя ли выкрасть что-либо из старины типа рукописи «Песни о вещем Олеге». Пришел и попросил почитать «что-нибудь очень древнее». Женщина с очками в роговой оправе на носу и формулярами в обеих руках спросила, какое направление читателя интересует. «Мне что-нибудь из Конана Дойля, – сказал Рома и, заметив поднявшиеся над оправой брови, уточнил, – из раннего». Оказалось – библиотека научно-техническая.

– И если господин Харчиков ездит на «Феррари», то он что, Микаэль Шумахер? – добавляя к читательскому билету весу, усилил свои позиции Кряжин.

– Да что вы меня все машинами попрекаете? – взорвался Рома. – Что, и эту отнять хотите? Не выйдет! Я добропорядочный гражданин, имею свой бизнес и к миру криминала теперь никакого отношения не имею!

При последних словах господин Зибарев сделал едва уловимое движение, напоминающее отстранение в сторону вместе со столом.

– Если бы вы, Иван Дмитриевич, тогда не просили судью «тачки» у меня конфисковывать, то у нее самой ума бы ни за что не хватило!

– Не надо на себя имущество оформлять, Харчиков, – посоветовал Кряжин, и Зибарев засуетился. По всему выходило, что он присутствует на встрече старых знакомых, причем не самых хороших, и в контексте ситуации его реноме может пострадать.

– Так что, Зибарев, если у человека из кармана край красной ксивы выглядывает, он обязательно мент? – словно прочитав его мысли, развернулся к нему следователь.

– Да гонит он, – буркнул Харчиков и полоснул соседа острым взглядом. – Торчал из кармана… Краешек… В «Эсмеральде» тот мусор завсегда роился с ему подобными. Его вся охрана знает – какой-то шишкарь из ГУВД. Что ты луну крутишь перед ним? – раздраженно бросил он Зибареву, кивнув на Кряжина. – «Мерс» лишний в гараже завелся, что ли?! Я его десять лет знаю, еще во Владимире вместе начинали…

– Вместе? – окончательно опешил владелец темно-синего пальто. – Начинали?..

– А я не говорил, что вместе – в прокуратуре, – под расслабленную улыбку советника пояснил Харчиков. – Этого мента, Иван Дмитриевич, в «Эсмеральде» знает каждый посетитель, не то что крупье. И вы посмотрите, как ему всякий раз везет (на лице бизнесмена появилась ехидная усмешка) – менее чем без штуки баксов в кармане не уходит! Хоть самому в ГУВД устраивайся…

– Меня больше интересует, как он ушел с… – накинув на нос очки, Кряжин стал читать с листа: —…тремя миллионами девятьюстами девяносто пятью тысячами и восемьюстами долларов.

– Ну, как… – Харчиков пожал плечами, ища поддержки у Зибарева. – Насколько я помню, Гайка пригласил его наверх, там расплатился, и полковник спустился.

– Что, так и ушел? И карманы его, наверное, топорщились в разные стороны, как у тебя, когда ты воровал у Зайчихи во Владимире яблоки? Харчиков, ты когда-нибудь видел четыре «лимона» баксов наличными? В смысле ты представляешь кубатуру, которую занимает такая сумма?

– Гайка мог расплатиться купюрами в десять тысяч долларов, – корректно вмешался в диалог Зибарев.

Кряжин снова пожевал губами и стал разыскивать в пачке сигарету. Она затерялась за фольгой, долго не вынималась, а когда появилась, заставила хозяина синего пальто поморщиться. Два с половиной часа обкуривания уничтожили два года воздержания от курения. Теперь в легких бизнесмена саднила боль, хотя это ему, возможно, только казалось.

– Уважаемый гражданин Зибарев, – щелкнув зажигалкой, Кряжин отогнал от себя сизое облачко, – если Гаенко, которого вы кличете Гайкой, расплачивается на территории России банкнотами США, предназначенными исключительно для внутриэкономического пользования последних, и вы воспринимаете это как нормальное явление, то у меня зарождается желание заглянуть в ваш домашний и служебный сейфы.

– Это просто предположение, – развел руками хозяин «Мерседеса». – В конце концов, Гаенко с полковником могли договориться, и первый мог просто перевести деньги на его счет.

– Это на краешке красного удостоверения было написано – «полковник»? – Кряжин прищурился. – Или я вам сообщил звание? Зибарев, я вас сейчас «приму» по полной программе, а рэкетира-рецидивиста Харченко выгоню отсюда к чертовой матери, потому что он единственный, кто не врет!

После обещаний испытать неземное чувство, когда толстая потная «дубачка» в «Красной Пресне» будет делать ему анальный досмотр, Зибарев почувствовал легкое недомогание и вспомнил, что фартового мужика, унесшего из «Эсмеральды» годовой бюджет Белоруссии, зовут Андрей Николаевич, трудится тот в ГУВД Москвы заместителем начальника, ездит на черном «Крузере» две тысячи третьего года выпуска и является в казино постоянным посетителем. С ним всегда прибывают двое, и Зибареву припомнился случай, когда один из тех двоих предъявлял охраннику красное удостоверение, свидетельствующее о том, что они тоже милиционеры. Частные охранники имеют удостоверения зеленого цвета. Во всяком случае, частные охранники Зибарева. С Харчиковым он познакомился в казино как раз в тот день, когда Крыльников сорвал джек-пот. Они сидели за одним столом, и господину Харчикову особенно везло.

– Кто бы сомневался, – бросив взгляд в сторону поскучневшего Ромы, буркнул советник. – Господин Харчиков обычно проигрывает три первые партии, до того момента, пока не покроет «крапом» своих когтей всю «библию»[2]. Так что было дальше?

Зибарев вспомнил, а Харчиков подтвердил, что сразу после выхода от хозяина казино Крыльников остановился у барной стойки, выпил две рюмки коньяку, закусил лимоном и вышел на улицу. Двое крепышей последовали за ним. За столом случайные знакомые просидели еще около часа – это легко вспомнят трое крупье, которые менялись с той же легкостью, с какой Харчиков брал взятки при каждой раздаче. Когда смена крупье никаких результатов не принесла, крупье как бы невзначай переломил двойку треф, и пришлось поменять колоду. На некоторое время Харчиков остепенился, но потом снова стал грести доллары лопатой. Теперь господину Зибареву ясно почему, но за проигранные господину Харчикову четыреста семьдесят долларов он не в обиде, ибо каждый делает деньги из того, из чего умеет. И это все, что он помнит.

А Рома, стараясь выглядеть прилично в условиях жесткой конкуренции – при таком раскладе, где доверчивость Зибарева начала перехлестывать через край, уже становилось непонятно, кого выгонят к чертовой матери, а кому будут делать анальный досмотр, – добавил:

– Кстати, и полковник, и его менты проходили в зал с «железом», и охрана их через детектор металла не прогоняла. Один раз кто-то новый из «вертухаев» попробовал по ним какой-то приладой поводить, но его быстро урезонили. Тогда мусор свою ксиву и засветил.

Подумал и решил укрепить свой оборонительный редут еще сильнее:

– Когда полковник садился за стол, крупье всегда менялся и на раздачу вставал один и тот же.

– Фамилия? – бросил Кряжин, беря в руку карандаш.

– По фамилиям в игорных домах крупье не кличут. Зовут, знаю, Костя, а погоняло – Туз. А что случилось-то, Иван Дмитриевич? У меня шкура ходуном ходит. Такое чувство, что под нее какой-то инъекшн вогнать хотят, а я не знаю, какую сыворотку из штатива вынимать…

Газета «Вести столицы» (учредители: ГУВД г. Москвы, мэрия г. Москвы, Фонд ветеранов МВД г. Москвы), 30.12.2004 г.:

«Очередное чудовищное преступление против правоохранительных органов совершено в городе на пересечении улицы Большая Якиманка и Бродникова переулка. Сегодня ночью, около двух часов, был убит заместитель начальника ГУВД Крыльников Андрей Николаевич. Неизвестные расстреляли полковника милиции в упор, и существо этого убийства раскрывает выстрел в затылок, когда милиционер был уже мертв.

Крыльников А.Н. руководил следственной бригадой ГУВД Москвы, расследующей уголовное дело о финансовых махинациях в спортивном клубе города «Олимп». Футбольный клуб «Олимп», неоднократно выступавший в Кубках УЕФА и Лиге чемпионов, является своеобразной визитной карточкой столицы, ее гордостью, однако после смены руководства клуба и новой политики президента дела команды пошли на спад. Несмотря на то что с начала года клуб обогатился несколькими истинными мастерами футбола, к коим следует отнести и звезду испанских чемпионатов прошлых лет Анолсо – любимца московских болельщиков, нынешнее выступление клуба в Кубке УЕФА отнести к разряду успешных вряд ли возможно. После двух поражений кряду и одной ничьей «Олимп» выбыл из дальнейшей борьбы, а один из менеджеров клуба заявил о причастности руководителей команды к хищению средств клуба, что тут же вызвало поток критики в его адрес со стороны футболистов и руководства и шок у болельщиков.

28 декабря менеджер клуба, заявивший о махинациях, был найден в своей квартире в Фуркасовском переулке с петлей на шее. Рядом с телом находилась записка, в которой менеджер просит никого не винить в своей смерти и объясняет причину своего заявления как желание отомстить президенту клуба за его намерение уволить менеджера сразу по возвращении из Бремена, где наша команда играла с местным «Бременом» и отстояла ничью.

Полковник Крыльников руководил бригадой следователей всего неделю, но то, как он был «отстранен» от расследования, свидетельствует о том, что он за столь короткий срок успел сделать многое. И теперь уже нет никаких сомнений в том, что убийство Крыльникова было связано с его служебной деятельностью».

Газета «Независимый вестник», 30.12.2004 г.:

«Вчера, 29 декабря, в районе казино «Эсмеральда» был расстрелян в упор заместитель начальника ГУВД Москвы полковник милиции Андрей Крыльников. Убийство было совершено в лучших традициях заказного жанра, с «контрольным выстрелом». Давайте попробуем разобраться, что могло послужить причиной ликвидации этого должностного лица, второго по значимости после главного милиционера столицы генерал-лейтенанта Чубасова. Для этого следует обратить внимание на ряд фактов. Итак…

Во-первых, Андрей Крыльников возглавлял следственную группу, занимающуюся изучением банковских счетов и клубной бухгалтерии футбольной команды «Олимп».

Во-вторых, полковник за несколько минут до убийства вышел из уже упомянутого нами казино.

В-третьих, как нам стало известно от некоторых посетителей казино, за несколько минут до того, как выйти на Большую Якиманку, чтобы через несколько минут встретить свою смерть, полковник милиции Крыльников выиграл в игральные автоматы почти четыре миллиона долларов.

В-четвертых, как сообщил нам следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам подполковник Кряжин, этих денег при теле второго милиционера города обнаружено не было. Кошелек с тремя тысячами рублей был, документы, ключи от машины, квартиры были. Четырех миллионов долларов – нет. При этом ни вывернутых карманов, ни других признаков лихорадочного обыска тела убийцами также не было замечено.

Такова фабула последних дней и минут жизни полковника Крыльникова.

А теперь давайте начнем задавать вопросы, которые, возможно, задает себе и Кряжин, хорошо известный в правоохранительных кругах и в криминальном мире следователь, которому поручено разобраться в этом загадочном убийстве.

Вопрос первый: не получил ли при своем милицейском расследовании Крыльников ответ на главный для россиян вопрос – почему даже самые богатые клубы страны, такие, как «Олимп», не способны играть в футбол?

Вопрос второй: какую оперативную информацию хотел получить полковник милиции, выворачивая конечности «одноруким бандитам»?

Вопрос третий: как часто полковники милиции, выиграв в казино четыре миллиона «зеленых», идут гулять по ночной Москве?

Ну и последний вопрос. Уверен, многие поставили бы его первым: где сейчас находится сорванный удачливым милиционером джек-пот?

Вообще, много необычного, удивительного происходит в жизни сотрудников милиции. Иногда перед некоторыми из них встает дилемма, которая вряд ли когда-нибудь встанет перед любым другим человеком: умереть за секреты УЕФА или за четыре миллиона долларов?

Как бы то ни было, сарказм в сторону: в городе убит милиционер. Убит дерзко, профессионально. Убийцы устранили должностное лицо правоохранительных органов, занимающееся служебной деятельностью. А что касаемо джек-пота, друзья, то ни одна инструкция не может запретить милиционеру зайти в игральный дом и сыграть там на интерес. Вот политическую партию возглавлять – нельзя. А в казино кости метнуть – за ради бога. Закон един для всех, и не нам судить, насколько правомерны действия должностных лиц Главного управления внутренних дел.

И сейчас мы с тревогой и надеждой смотрим в сторону Большой Дмитровки, где в одном из кабинетов уже начал расследование смерти Крыльникова старший следователь по особо важным делам Кряжин. Именно ему придется отвечать на вопрос, что это было: банальное ограбление или козни УЕФА, не желающего допустить проникновения российских клубов на мировую арену. Или что-то другое».

Глава вторая

Приоткрыв дверь в кабинет Смагина, Кряжин посмотрел в глубь помещения. За столом располагался сам хозяин и от обилия прессы, разложенной на столе в развернутом виде, казался главным редактором центрального печатного органа.

Если бы не китель с золотыми погонами, на которых красовались по три звезды и два просвета, так и можно было подумать. В руках старшего советника юстиции был последний номер «Независимого вестника».

– Товарищ полковник, подполковник Кряжин по вашему приказанию прибыл.

– Да перестаньте вы, Кряжин-подполковник, – раздраженно проговорил Смагин. – Этим писакам что старший советник, что полковник – одно и то же. А две звезды есть – значит, подполковник. Три – полковник. А Вышинский кем был? Генералом армии, что ли? Штаб фронта, а не прокуратура…

С хрустом сложив газету, он бросил ее поверх стопки остальных.

– Смотри, – кивнул он на полученный результат. – Везде тайны футбола и четыре миллиона. Везде. Ты зачем в прессу информацию выдаешь, Иван Дмитриевич? Что это за…

Выдернув из стопки нужную газету, он встряхнул ее, как простыню перед сушкой, и приблизил к статье очки. Очки он держал в руке, как лупу.

– «Как заявил следователь Генпрокуратуры И. Д. Кряжин, нет сомнения в том, что причиной самоубийства главного менеджера команды «Олимп» стали предвзятые действия арбитров во время матчей нашей команды со «Спартой» и «Галатасараем»…» Это что за чума?

– Меня попросили выразить свое мнение об игре «Олимпа» на Кубке, и я как гражданин его высказал. Сказал, что не каждый, у кого одна нога короче другой, – Гарринча и что от такого судейства можно повеситься. И говорил это не в микрофон.

– Да какая разница, куда ты это говорил?! – вскипел начальник следственного управления. – Эти плотоядные с карандашами в липких пальцах только и ждут, когда сотрудник Генеральной прокуратуры промолвит нечто, что потом можно будет провернуть через задницу, как через мясорубку, и взять в кавычки, как цитату!.. Со свидетелями беседовал?

– Да. – Расположившись за столом, Кряжин вкратце рассказал о допросах очевидцев чуда в казино «Эсмеральда» минувшей ночью. – Все, как один, были свидетелями озолочения Крыльникова, и никто из них не видел, чем тот занимался, когда вышел из казино на улицу.

– А спутников его со стволами под мышкой установил?

Советник поморщился и попросил разрешения закурить.

– Егор Викторович, я четыре часа назад возбудил дело, а вы хотите, чтобы я уже назвал вам имя убийцы. Я и с хозяином «Эсмеральды» еще не беседовал.

– Поосторожнее с ним, – посоветовал Смагин, зная между тем, что для следователя Кряжина это предупреждение совершенно излишне. Осторожен советник был всегда ровно так же, как для него не имел значения статус собеседника. – У него тесть в Высшей квалификационной коллегии судей. И вот еще что…

Дело находится в производстве Кряжина. Это значит, что он имеет право на создание следственно-оперативной бригады, и Смагину хотелось, чтобы ее состав советник назвал сам. Главная проблема заключалась в том, что у правоохранительных органов одеяло одно на всех. И, скажем, МВД не хотелось бы, чтобы лавры победителей в этом деле достались прокуратуре, которая в последнее время и без того сует свой нос туда, куда бы ей совать не следовало. Поиск убийц второго по значимости милицейского чиновника Москвы для МВД – вопрос чести, и потому наличие в бригаде излишнего количества милиционеров, всегда готовых слить информацию в свое ведомство, – вопрос не праздный.

– От МВД мне нужен один Сидельников, из МУРа. Еще криминалист Молибога и кто-нибудь из Федерального агентства по спорту.

– А этот дядя тебе зачем?

– Молибога?

– Да перестань ты… – раздраженно бросил Смагин. – Из агентства по спорту тебе зачем представитель?

– Вы разбираетесь в структуре спортивного бизнеса? Я нет. И уж совсем не смыслю в перераспределении бюджетных средств в этой области и поступлении инвестиций от различных обществ и благотворительных организаций. Крыльникова могли убить как с целью ограбления – я не исключаю, что хозяин казино выписал ему чек, – так и по той причине, что он всего за несколько дней раскрыл схему перераспределения казенных денег в клубе. Без профи в этом направлении мне не обойтись.

Смагин ладонями разгладил на лице морщины и потрепал себя за переносицу.

– Генеральный велел передать в твое подчинение на все время расследования троих оперов из ГУВД. Так что отделаться одним Сидельниковым у тебя не получится.

– Это называется – вы хотите, чтобы я сам назвал состав бригады? – возмутился Кряжин. – И при этом требуете, чтобы я перекрыл канал информации? Тогда пусть генеральный договорится с министром о передаче в мое распоряжение еще по одному оперуполномоченному от каждого РОВД города. Мы будем ходить всем батальоном по Садовому кольцу и петь революционные песни. Молибога бить в барабан, а я трубить в горн.

– Объясняю для непонятливых. – На лице Смагина читалось явное недовольство самим собой за то, что он говорил. – И министра внутренних дел, и генерального сегодня утром вызвали… куда, ты думаешь? Правильно, туда. И там первого прочистили орудийным банником от Царь-пушки по самые полипы, а второго попросили расследовать дело быстро и показать убийц суду скоро. Как ты думаешь, Кряжин, учитывая, что генеральный видел, как и через что министра внутренних дел чистили банником и просили при этом его, генерального, сделать дело быстро, он согласится на одного оперуполномоченного в твоей бригаде? Если ты настроен его переубедить – пожалуйста! – И Смагин махнул рукой в сторону двери. – Скажешь, что промеж нас возникло недопонимание и я разрешил тебе обратиться напрямую. Но перед тем, как ты пойдешь, Кряжин, я напишу на бумаге свое особое мнение и попрошу тебя передать тому, к кому ты собираешься. Ты уж извини, старина, но я не министр, и калибр главного орудия страны не по мне.

Никуда идти Кряжин, конечно, не собирался. Редко случалось так, когда бы его ставили в рамки, устраивающие советника либо по существу, либо по форме. И никогда форма не была идеально идентична существу. Всякий раз находились препоны, затрудняющие работу, но при этом каждый раз требовался результат, и только положительный. Кто может ответить на вопрос: зачем Кряжину три оперуполномоченных уголовного розыска из ГУВД, если он сам определил, что достаточно одного из МУРа? Искать ответ бессмысленно, потому как он находится в той области, куда нет доступа следователю. Для людей в погонах, хотя и не полковников, а советников, существуют распоряжения, невыполнение которых ничего, кроме неприятностей, не принесет.

Он направлялся не в казино, куда обещал Смагину ехать сразу, выйдя из его кабинета. Кряжин ехал в ГУВД, он чувствовал, что сейчас гораздо важнее в первую очередь познакомиться с двумя спутниками Крыльникова, чем с крупье по прозвищу Туз и самим хозяином Гаенко. И Харчиков, и Зибарев в один голос твердили, что полковник вышел из казино и следом за ним двинулись двое, как следовало догадываться, охранников. Кстати, в ГУВД не мешало бы выяснить, вписывалась ли та охрана в рамки расследования уголовного дела по «Олимпу», или же это была личная инициатива замначальника городского управления.

Главное управление встретило советника напряженным вниманием. В вестибюле на стене был закреплен портрет Крыльникова, перетянутый черной лентой, на полу стояла ваза, в вазе – живые цветы. Все по правилам траура, и даже часовой на входе, молоденький сержант из только что призванных, имел на руке красную повязку с черным кантом.

Поздоровавшись со всеми, с кем был знаком из встречающихся на пути, Кряжин поднялся на этаж начальника и прошел в приемную.

– У Николая Игнатьевича люди, – тут же предупредила секретарь, мгновенно оценив и штатский костюм гостя, и его галстук, и толстую кожаную папку. – Вы по личному или как? Можете передать мне в руки, я отдам.

– Интересно, что вы рассчитываете получить в руки, если я к Николаю Игнатьевичу по личному? – буркнул советник и посмотрел на часы. – Знаете что… Нажмите-ка эту кнопочку и сообщите начальнику, что его в приемной ждет следователь Генеральной прокуратуры.

На всякий случай секретарь решила обидеться, хотя из сказанного ровным счетом ничего не поняла. За исключением, разумеется, последней просьбы.

– Но у него люди! – вспыхнула она, уставившись на Кряжина таким изумленным взглядом, словно тот к озвученной категории не относился вовсе.

И тогда советник прошел к столу и под яростный протест секретарши нажал на кнопку сам.

– Николай Игнатьевич, извините, что отвлекаю. Это Кряжин из Генеральной.

Чубасов ничего не сказал, но уже через минуту послышались глухие звуки по полу рядом с двойной дверью и щелчки опускаемых на ней ручек. Из кабинета главы милиции города вывалились трое в одеждах, приобрести которые за заработную плату невозможно, и, скользнув по следователю недружелюбным взглядом, вышли вон.

– Пусть заходит, Антонина Алексеевна, – разрешил в громкоговорящую связь Чубасов.

Накинув пуховик и шапку на вешалку, Кряжин смахнул со стула папку и под леденящим душу взором секретаря Антонины Алексеевны прошел в вотчину генерала. Кабинет был, пожалуй, даже попросторнее, чем у генерального. Потому, наверное, и портретов Президента не один, а три. Президент в черной шапке с «крабом» всматривается в горизонт, где море сходится с небом, Президент в летном костюме спускается с лестницы, ведущей из кабины «Су», и Президент за столом под штандартом. Кряжин давно заметил, что количество находящихся в кабинете портретов главы государства находится в прямой зависимости от размера вины хозяина этого кабинета за ситуацию на вверенном участке работы. Кроме того, слева от стола генерала Чубасова располагался флаг, а на столе крошечная статуэтка Дзержинского. Она напоминала пестик, которым начальник московской милиции размельчал коренья для изготовления снадобья по задурманиванию мозгов своему руководству. Маленький Феликс и три больших портрета Президента – вот, пожалуй, все, на чем можно было сконцентрировать внимание входящего. В остальном все было как везде: тюлевые занавески, огромный стол, на котором можно было играть в теннис, стеклянный шкаф с литературой. Шкаф для одежды, наверное, располагался в соседней комнате, дверь в которую была замаскирована под стеллаж для книг, которыми никогда не пользовались: «Методика психологической подготовки сотрудников милиции», труд неизвестного Кряжину криминалиста Фарницкого со странным названием «Органическая криминалистика» и другие, чтение которых неизбежно приводит к потере самоконтроля и глубокой коме.

Генерал-лейтенант Чубасов являл собой крупную фигуру, и не только в правоохранительном мире столицы. Господь не обделил его ни весом, ни ростом, прошлое его читалось по орденским планкам, хмуро блистающим на левой стороне кителя. На правой стороне виднелись несколько знаков, подчеркивающих особую значимость генерала для органов внутренних дел: «Участник боевых действий», «Отличник МВД» и еще что-то очень похожее то ли на крест, то ли на меч, обвитое лавровыми листьями из серебристого металла. Кряжин всегда путался в этих атрибутах почести, которых в милиции бесчисленное множество.

Генералы очень не любят улыбаться, это претит их пониманию ответственности за работу на вверенной должности. Очки они частенько носят на кончике носа, что, несомненно, придает им некий шарм и одновременно выдает легкое пренебрежение к тем, с кем приходится общаться. Сейчас же, глядя на начальника ГУВД, Кряжин подумал о том, что генерала вместе с министром чистили одним банником. Настроение у Чубасова было ни к черту, визит Кряжина он расценивал как проникновение в комнату огромной мухи, только что слетевшей с помойки и готовой на что-нибудь сесть, чтобы запоганить. Еще не успев переброситься с Чубасовым словом, советник догадался, что неприязнь вызвана как раз теми причинами, о которых говорил Смагин. Это и удар по авторитету генерала, у которого преступники, не долго думая, убили заместителя, и раздражение от невозможности что-то сделать по «горячим следам», и, наконец, принятое не им решение, согласно которому заниматься поисками наглецов, устранивших Крыльникова, будет Генеральная прокуратура. Как бы не пришлось вешать на стену еще один портрет, ибо уже само решение сверху наталкивает на размышления о том, что доверять Чубасову какие-то расследования, особенно связанные с убийствами, бессмысленно.

Конечно, решение было принято по другим причинам. Убийством полковника милиции, заместителя начальника ГУВД, должна заниматься именно Генпрокуратура. Однако это все для понимания генералов слишком сложно. В этом возрасте обиды поражают в самое сердце даже тогда, когда они совершенно необоснованны, и люди находятся на такой высоте, откуда уже довольно сложно разобрать буквы в строках законов. А потому само прибытие к нему молодого, по его меркам, «важняка» из прокуратуры, хотя бы и Генеральной, Чубасов воспринимал как личное оскорбление.

– Проходите, садитесь, здравствуйте, – процедил он, порядком располагаемых в предложении слов полностью раскрывая свое отношение к Кряжину. – Вы за тремя операми? Я их уже направил на Дмитровку.

Кряжин провел пальцами по верхней губе и расстегнул на пиджаке нижнюю пуговицу.

«Лихо, – подумалось ему. – Чубасову только осталось сказать: «До свидания, у вас есть еще что-нибудь ко мне?»

– Не совсем это направило меня к вам, – стараясь выглядеть деликатным, сказал советник. – Меня интересуют не столько эти трое, сколько двое других.

– Какие двое других? – нахмурился генерал. – Решено было ввести в вашу бригаду троих.

«Вот оно что, – улыбнулся в душе советник, – «ввести»! Чуть не сказал «внедрить».

– Те, что были с Крыльниковым в казино. Двое молодых, крепких ребят, сопровождающих полковника всякий раз, когда он приезжал в казино «Эсмеральда», чтобы выиграть немного денег.

Чубасов начал багроветь. Сначала у него появился розоватый цвет на скулах, потом красные пятна на щеках. Когда румянец превратился в загар, краска вдруг отлила, и генерал медленно снял очки. С первым приливом ярости, свойственным его поведению в минуты явного проигрыша в беседе, он справился успешно, хотя и дал возможность Кряжину вдоволь понаблюдать за этим процессом.

– Вы, советник, плохо, наверное, понимаете, что происходит, – опять стал цедить он слова, стараясь выглядеть и раздраженным, и терпеливым одновременно. – Погиб наш коллега. Уважаемый в милиции человек. Профессионал своего дела. Ваш же неуважительно-пренебрежительный тон наталкивает меня на мысль, что вы приехали расследовать дело о краже ящика сайры.

– Ну… – Кряжин улыбнулся, взваливая на себя труд выглядеть виновато. – Ящик сайры – это по части вашего ведомства. И вы напрасно так расценили мои слова. Я всего лишь хотел сказать, что молодые люди сопровождали полковника постоянно. А то, что он был постоянным посетителем казино, причем посетителем удачливым, далеко не секрет. Стоит лишь зайти в «Эсмеральду» и спросить. Так вот именно с этими оперативниками я и хотел поговорить. – Чтобы сбить вспышку гнева, Кряжин решил довести ее до критической точки и тем заставить генерала вынужденно спустить пар: – Кстати, неуважительно и пренебрежительно – это одно и то же.

Тот случай, когда при разговоре с подчиненными генерал мог запросто выматериться и когда он вынужден был остановиться, дабы не выглядеть чересчур эмоциональным для представителя другой структуры.

Так и случилось.

– Почему вы решили, что они оперативники? – Стрелка душевного тахометра главного милиционера Москвы упала вниз, и теперь он выглядел принужденно тактичным.

А сразу после его вопроса советнику показалось, как к нему со всех трех портретов обратились внимательные взоры. Пестику на столе, тому было все равно. Все происходящее в этом кабинете последние восемьдесят лет он считал недоразумением.

– Вам виднее, – этот удар нахального «важняка» был уже под дых. – Значит, они не оперативники. Но побеседовать с ними я все равно хотел бы.

Почесав затылок, Чубасов с трудом справился с нокдауном и нехотя снял с телефона трубку. И голосом, далеким от задорного, прогудел:

– Шульгин, зайдите ко мне.

Человек с погонами генерал-майора по фамилии Шульгин прибыл в приемную быстрее, чем Кряжин успел похвалить «со вкусом подобранную литературу» на бутафорском стеллаже. Наверное, кабинет прибывшего был рядом. «А может, и нет», – подумал следователь, вглядываясь в лицо запыхавшегося генерала.

– Шульгин, кто у нас входил в сопровождение Крыльникова во время руководства им следственной группой?

«Это для меня, – понял Кряжин. – Я сейчас просто обязан отметить две вещи: Чубасов не знает, кто входил в охрану, и охрана полковнику предназначалась исключительно на время работы следственной группы по делу «Олимпа».

– Гринев, Стоцкий. Первый сейчас в отпуске, а второй уехал к матери в Казань. У мамы рак.

Кряжин погрыз ноготь и посмотрел на генерала исподлобья:

– Сегодня в два часа ночи Гринев и Стоцкий находились рядом с полковником Крыльницким. Возможно, за несколько минут до его смерти. Если я сейчас поинтересуюсь, насколько внезапным для Стоцкого оказалось известие о том, что у его матери онкологическое заболевание, вы снова объявите меня безнравственным, генерал?

– Поосторожнее на поворотах, советник, – попросил Чубасов.

– А я и не думал сворачивать. И насколько целесообразной и своевременной для расследования убийства полковника Крыльникова оказалась отправка в отпуск Гринева – я тоже хочу знать.

– Вы получили максимум информации из того, что я мог вам предоставить. – На щеках Чубасова вновь зардел румянец. – И я прошу вас помнить, что в данный момент вы находитесь на приеме начальника милиции города. Генерал-лейтенанта, к слову сказать.

И он завис над столом, давая понять, что тема разговора исчерпана.

– Я знаю, знаю, кто вы… – прошептал Кряжин, равнодушно оглядывая двоих генералов. – Но тогда и я прошу помнить, что разговариваете вы не с «битым»[3], а со следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации. А потому докладываю вам как старшему по званию, хотя и не имею никакого отношения к носимой вами форме. Если сегодня к восемнадцати часам я не увижу в кабинете на Большой Дмитровке сотрудников вашего ведомства Гринева и Стоцкого, я гарантирую вам, что уже в пятнадцать минут седьмого на стол генерального прокурора страны ляжет мой рапорт, где я обосную ваше воспрепятствование мне в расследовании убийства полковника Крыльникова.

Генерал-майор Шульгин, видя, как Кряжин застегивает на пиджаке пуговицу и не торопится взять со стола папку, стал откровенно нервничать. Сейчас была как раз та ситуация, когда подчиненному лучше находиться подальше от начальника. Редко кто желает становиться свидетелем обоснованного наезда на шефа, которому возразить по сути нечего.

– До свидания, – попрощался Кряжин и вышел в приемную. Неторопливо накидывая на плечи пуховую куртку, бросил: – Антонина Алексеевна, ваш босс просто душка.

– Если бы было иначе, мне бы здесь нечего было делать, – бросила она и тут же была вынуждена прихватить с аппарата трубку: кто-то беспокоил приемную начальника ГУВД по городскому.

– Заряди за этим трюкачом пару ребят из своих, – сказал, подумав, Чубасов. Покусав дужку очков, он бросил их на стопку свежих газет. – И найди Гринева со Стоцким. Пусть зайдут сначала к тебе. Чувствую, что этот малый еще много дел нам наделает. Проинструктируй капитанов, о чем можно болтать, а о чем нет. Криминала никакого, а эти, с Дмитровки, представят все в своем свете.

– Уже, – молвил Шульгин.

– И пусть кто-нибудь съездит в казино. Если там хоть одна рожа вспомнит, что видела Крыльникова, то жить этому игорному заведению еще ровно два дня! Устройте там санитарный день, чтобы не было ни одного посетителя, пусть распихают персонал в отгулы!

– Уже.

Чубасов посмотрел на заместителя глазами, полными сарказма.

– С тобой приятно работать, Шульгин, – развернувшись к окну, он похлопал ладонями по столу. – Ерунда какая-то получается. Вроде за реноме ГУВД радеем, а получается, что уводим следствие от истины. Хотя в чем она заключается? Крыльникова явно не за четыре миллиона убили. За «Олимп» его убрали! За то, что накопал больше, чем следовало! Или ты иначе мыслишь?

– Мне даже в голову не приходило думать по-другому.

– Он так и не сказал, где данные его расследования по футбольному клубу, – пробормотал Чубасов, пытаясь хоть где-то опередить уже набравшую обороты прокуратуру в лице Кряжина.

– В последний раз мы созванивались с Андреем Николаевичем в семь вечера вчерашнего дня. Крыльников говорил, что готовит хороший материал, но будет в ГУВД лишь сегодня утром. Сообщил, что много незавершенных дел.

– Знаю я его дела! – рявкнул генерал, громыхая ладонью по столу. – Откуда у него джип предпоследнего года?!

«Он говорил, что друг в Германию уехал, а машину ему оставил», – хотел сказать Шульгин, но, посмотрев на ступку на столе, решил промолчать.

– Все, бля, норовите и рыбу съесть, и на санях прокатиться!.. Просрали дело «Олимпа»! Я тебя предупреждаю, Сергей Сергеевич! Если этот юркий с Большой Дмитровки и «мокрушников», и материал по клубу найдет раньше тебя, то пенсия твоя состоится с должности участкового в Теплом Стане! Хотя и генерал-майор. Понял?! С лампасами и папкой по территории ходить будешь, алкашей в райотдел водить! Набрал замов!.. Один по ночам в карты шпилит, второй… Поубивал бы!..

Шульгин по ночам в карты не «шпилил», на джипе не ездил, у него была скромная годовалая «девятка», а потому гнев генерала ожидаемо захлебнулся. Щелкнув зажигалкой, он пыхнул сигаретным дымком и попросил Шульгина сесть. Тот понял все правильно и доложил о мероприятиях, которые уже были проведены. Они представлялись как профилактика возможных устремлений нахрапистого «важняка».

– Двое из троих не в курсе, это чудаковатые малые, которых Чекалин хотел списывать по райотделам. Они и не навредят прокурорскому, и землю рыть не в состоянии. Третий – профи, мой человек.

– Дожились, – прохрипел Чубасов, вдавливая окурок в пепельницу так, что та жалобно скрипела по столешнице. – Следы путаем и луну крутим… Если бы я знал, что все так обернется, сидеть бы Крыльникову в своем Саратове до полной выслуги. – И он посмотрел на Шульгина так, словно это тот виновен в том, что начальнику ГУВД, спасая реноме ведомства, приходится лукавить и глупить. – Столько лет создавал систему… Раскрываемость, профилактика – одни из лучших по стране. А ты попробуй организуй несколько десятков тысяч человек без военных полномочий!.. Стремно все это, Шульгин, позорно. Но и еще большего позора нельзя допустить. Меня министр сегодня вызывал, – взгляд генерала потускнел. – Сразу после его поездки в Кремль. В таком состоянии я его еще не видел. Могли, могли нам убийство отдать… – Он покачал головой и посмотрел по стенам. – Могли. Но не отдали. А потому нам нужно взять самим. Ты уж постарайся.

Шульгин постарается, он знал. Место первого заместителя начальника ГУВД все еще было свободным. С двух часов ночи тридцатого декабря.

Стены кабинета молчали. Лишь на одной равнодушно тикали ходики – подарок министра. Начальники почему-то всегда делают подчиненным такие подарки. Наверное, чтобы те помнили о том, что постоянно опаздывают. К новой должности, званию. Единственное, что подкрадывается незаметно и нападает неожиданно, как наркоман на старушку, получившую пенсию, это сама пенсия. И чем реже подчиненный опаздывает во время службы, тем дольше она не наступает.

– Собери мне всю группу Крыльникова, – уже спокойно сказал Чубасов. – Всех до единого следователей и оперов.

Казино «Эсмеральда», несмотря на название, встретило советника тоской и тишиной. На дверях висело наспех отпечатанное на принтере объявление «Извините, у нас санитарный день», стоянка подле входа была пуста, огни потушены, свет выключен.

Оставив «Волгу» скучать на обдуваемой со всех сторон парковке, советник прошел к служебному входу и нажал на звонок. Стоять на ветру занятие всегда малоприятное, а стояние на ветру при желании попасть внутрь вызывает раздражение. И Кряжин нажал на кнопку во второй раз.

Громыхнула какая-то дверь, клацнул запор, потом еще один, и стальная, обитая лакированной рейкой дверь приоткрылась. Сначала появилась коротко стриженная массивная голова, и еще до того момента, когда появился воротник униформы, похожей на одежду полицейских из Майями, Кряжин уже знал, что перед ним охранник.

– Генеральная прокуратура, – сказал советник. – Мне нужно внутрь.

– У нас закрыто, – поморгал представитель местной «секьюрити».

– Ты несообразительный, верно? Повторяю по слогам: Генеральная прокуратура.

Впустил. Но пошел следом, словно готовый в любой момент навалиться и задавить насмерть.

Вообще, думалось Кряжину, все это очень навязчиво, хотя и мило. Стоцкий в отпуске, мать Гринева одолел рак, а казино закрылось на санитарный день. Стоит сейчас повернуться к «быку» и спросить, где находится кабинет босса, как тут же поступит ответ, что тот улетел в Сызрань на курсы повышения квалификации владельцев игровых домов. Или на чемпионат Европы по покеру.

– А где управляющий-то, братишка? – разглядывая пахнущий пластмассой зал, через плечо спросил советник.

– Он в санэпидемстанцию уехал, – вполне дружелюбно ответил тот и вдруг предложил пройти к администратору казино, некой Эмме Петровне. – Она всегда за главного остается, когда хозяин в разъездах.

Кряжин согласился.

Заочно представленной дамой оказалась вполне миловидная женщина лет тридцати пяти от роду, в сиреневой блузке, поверх которой на золотой цепочке прыгал знак Зодиака «козерог». Внизу стройную фигуру плотно обтягивали джинсы. Эмма Петровна мягко стучала пальцами по клавиатуре ноутбука, выставляя их вперед, словно переломанные, оттого «козерог», подкидывая то зад, то перед, скакал на ее тугой маленькой груди. Ногти, которые Эмма Петровна берегла при работе, были небесно-голубого цвета и столь длинными, что Кряжин не понимал, как, печатая так быстро, она не нажимает на все клавиши разом. Волосы женщины были собраны в аккуратный пучок на затылке, проницательный взгляд голубых глаз был устремлен на экран монитора, ножки в фиолетовых сапожках дробили шпильками по мраморному полу кабинета. У Кряжина силуэт женщины стал вызывать легкие приступы головной боли: не из оттенков синего цвета одежды Эммы Петровны был лишь черный бюстгальтер, явственно проступающий через тонкую материю блузы.

Типичный образ женщины-вамп явился взору Кряжина. Несколько перстеньков на ее тонких пальцах присутствовало, однако обручального кольца не было, это должно было означать, что женщина свободна.

– Эмма Петровна, к вам посетитель, – сообщил охранник и вышел сразу, едва взгляд ее голубых глаз указал ему на дверь.

– Хороший парень, – похвалил Кряжин, расстегивая куртку и усаживаясь на офисный стул напротив кресла женщины. – Некоторые женщины порою бывают настолько увлечены любимым делом, что даже не замечают, что в комнату кто-то входит. Не предупреди он сейчас, думаю, вы бы на меня не обратили никакого внимания.

Задвинув полку с клавиатурой под столешницу, женщина стала так же пристально рассматривать гостя, как тот недавно изучал хозяйку.

– Я бы не сказала, что это, – она кивнула на монитор, – мое любимое занятие. Вы кто?

Распахнув удостоверение, Кряжин услужливо положил его перед женщиной. Не прикасаясь к документу, она склонила над ним аккуратную головку на точеной шее и долго изучала содержимое.

– Вот как, – невозмутимо придвинув удостоверение к хозяину, она хмыкнула, и Кряжину показалось, что – делано-отчетливо. – И зачем я понадобилась нашей прекрасной Генеральной прокуратуре?

– Вообще-то не вы, хотя я не был бы столь категоричен в определениях своего ведомства. Направляясь сюда, я мечтал встретиться с хозяином и некоторыми людьми из персонала. Но сейчас вижу, что не о том мечтал. Ваши ногти настоящие?

– Игорь Викторович в СЭС.

– Да, я уже наслышан, – кивнул советник. – А что случилось? Вши под сукном завелись? Или кто-то из клиентов накатал телегу, отравившись шампанским?

– Ногти накладные.

В этом кабинете ему нравилось. Эмма Петровна, по-видимому, обжила это помещение давно, и теперь каждая молекула воздуха была насыщена едва уловимым ароматом ее духов, названия которых советник не знал, но как мужчина чувствовал, что они женщине очень подходят. Книги, дискеты, видеокассеты – все здесь имело свое, давно определенное место. Загляни он сейчас в сумочку, что стояла на столе приоткрытой, – и там, наверное, был такой же гвардейски установленный порядок. Женщины такого типа не любят, когда кто-то крадет их время, не любят ни слушать, ни давать пустых обещаний и, что совершенно точно – не падают в кровать, взваливая на себя малознакомое тело противоположного пола.

– Сегодня утром пришли двое, составили акт, велели закрыть заведение и вызвали Игоря Викторовича к себе.

– На этих мерзавцев совершенно нет управы, – неожиданно поддержал посетитель. – Эти летучие бригады беспредельщиков настоящая угроза для честного бизнеса Москвы. Сейчас Игорю Викторовичу, наверное, придется давать взятку. А я так рассчитывал застать его в хорошем настроении и при холодном рассудке.

– Все, что знает Гаенко, знаю и я, – чуть играя глазами, заметила Эмма Петровна. – Возможно, я знаю даже больше. А потому спрашивайте, не сомневаясь. Постараюсь быть откровенной. Давайте, я догадаюсь. Вы здесь по поводу убитого неподалеку отсюда какого-то милиционера?

Кряжин иронично потупил взгляд.

– Вот вы говорите – постараюсь быть откровенной. И тут же пытаетесь ввести меня в заблуждение. Эмма Петровна, Андрей Николаевич Крыльников был постоянным клиентом вашего казино, и говорить о нем в неопределенной форме с вашей стороны просто легкомысленно. Людей, которые каждый раз уходят из чужого дома и уносят с собой по тысяче долларов, хозяева этих домов не забывают. А уж после того, как они уволакивают из заведения мешок с деньгами… – Советник рассмеялся. – Прямо-таки не хочется верить в то, что вы, не установив всех полных данных человека, собирались вручить ему четыре миллиона долларов.

– Почему – «собирались»? – удивилась женщина. – Вручили. Однако установление места работы клиента не входит в компетенцию нашей службы безопасности. А потому я с вами абсолютно откровенна. Людей в форме и с автоматами я здесь видела часто, но в рулетку они не играли. Все больше разобщали организованные преступные группировки и искали наркотики.

«Не прокатило», – не огорчился Кряжин. Примерно подобное он и ожидал услышать, но не думал, что женщина устоит даже тогда, когда он попытается ее провести. Однако разговор только начинался, и времени на «прокачку», которая уже началась, хватало с избытком. Он был твердо убежден, что теперь, после быстрой смерти игрока, руководство казино в любом случае будет уверять всех, что выигрыш уплачен. Это могло быть правдой, могло правдой и не быть, однако теперь уже никто не шепнет следователю на ушко: «А денежки-то Гайка Крыльникову не выдал! Обещал утром, по его же просьбе, но не выдал!» А теперь авторитет казино только усилится: и клиент вознагражден, и игровой дом финансово не пошатнулся.

– Он так и ушел, с мешком?

Эмма Петровна мягко улыбнулась. Даже не улыбнулась, а просто опустила вниз уголки губ и чуть прищурилась. Мужчина ей нравился. Было в этой улыбке что-то располагающее и в то же время держащее на расстоянии. Как в лице Джоконды, о которой до сих пор ходят слухи – улыбается или не улыбается? И вообще, она это или он?

– Такие суммы выдаются чеками, господин следователь.

– Можно просто – Иван Дмитриевич, – предложил Кряжин.

– Деньги выдаются чеками по желанию клиента, Иван Дмитриевич. – Она доброжелательно наклонила голову набок. – Либо перечисляются на счет клиента. Опять же по желанию.

– А Крыльников пожелал чек? – уточнил Кряжин.

– Совершенно верно.

– И чек был тут же выписан ему господином Гаенко?

– Полная правда.

– И как часто сотрудники ГУВД выигрывают у вас такие суммы?

– Если под «такой суммой» вы имеете в виду джек-пот, то на моей памяти администратора это случилось во второй раз за восемь лет существования казино «Эсмеральда». Обычная статистика для игровых домов мира. Однако были ли те счастливчики сотрудниками ГУВД, мне, повторяю, неизвестно.

«Ей хватает ума не делать то, что сейчас обязательно сделал бы мужик. Он заявил бы мне, что не выходит из этой комнаты до окончания работы, а потому ничего не видит и не слышит».

– Правда полной не бывает, Эмма Петровна, – вздохнул Кряжин, воровато вынимая из кармана сигареты. Встретив поощрительный кивок головы, стал выцарапывать из пачки сигарету. – Она либо есть, либо ее просто нет.

Она курила – и это было странно. Откуда-то из-под стола появилась пепельница с тремя окурками сигарет с белым фильтром, а между тем в воздухе даже не пахло дымом. Ответ нашелся быстро. Едва от двух сигарет отделилось по облачку, администратор включила вентиляцию. И Кряжин даже перестал чувствовать вокруг себя знакомый табачный аромат.

Справляться о местонахождении Кости Туза он не стал. Это было бы непростительной глупостью. Задай он сейчас этот вопрос, Туза он мог бы уже и не найти. Слишком большие деньги поставлены на кон. Возможно, Туза и без этого вопроса уже нет в городе, а быть может, и в живых, – он, бесспорно, стоит меньше четырех миллионов долларов. Однако пока это не установлено фактически, пусть остается маленький, но шанс. Кряжин начинал понимать, почему Гаенко «в СЭС», а под него подставлена эта женщина. Администратор казино – исключительно мужская профессия. И не каждый удержится на такой должности восемь лет. Мисс Эмма держится, и, как можно догадаться, крепко. Значит, есть за что держать. И за что держаться – тоже. Игорь же Викторович фигура, по-видимому, не самая сильная, что дает все основания думать – фигурой он является исключительно штатной. Зиц-председатель. Таких ищут в среде неудачников, которым на вопрос о месте работы нравится бросать мимоходом: «Да так… Управляющий казино». И сейчас это стало находить свое понимание у следователя.

– Почему вы молчите? – поинтересовалась она, сладко приобщаясь к тонкой сигарете. Есть женщины, которых совершенно не портит вид их сжатых в затяжке губ.

– Пытаюсь понять, в чем разница между администратором казино и его управляющим, – изложил ход своих мыслей советник.

– Вам не кажется, что это помещение – не самое лучшее место для откровенных бесед?

И она посмотрела на Кряжина столь простодушно, что он пожевал губами.

– Я могу предложить вам кофе? – уточнила она.

– Быть может, лучше сразу потанцуем?

– А вы умеете быть хамоватым.

Кряжин потушил сигарету о край пепельницы.

– Мне нельзя кофе. Давление. Сразу хочется лечь и начать говорить глупости.

Она наконец-то улыбнулась:

– И этим, наверное, пользуются многие представительницы моего пола?

– Не представляю, как можно представительницам вашего пола пользоваться представителями моего пола, способными только лежать и глупить.

Через полчаса они оказались в кафе «Шариот», самом дорогом кафе Москвы, которое только знал Кряжин.

Ему принесли чай, ей – терпко пахнущий кофе «арабика». «Козерог» больше не взбрыкивал, все больше стоял в стойле и мирно шевелился в такт движениям ее груди. Она перенесла из казино за столик аромат духов, и все, казалось, было по-прежнему, за исключением отношения к следователю. Здоровалась администратор со следователем Генеральной прокуратуры, а разговаривала теперь с мужчиной, который ей определенно нравился. Кряжин заметил это, однако сей факт не означал, что он станет свидетелем превращения изворотливой дивы в праведную деву. Но об изменении отношения говорило все. И эти редкие движения, когда поправляла лямку бюстгальтера, и едва уловимый блеск глаз, и румянец, выступающий на щеках. Как бы по-гвардейски ни была упакована сумочка женщины, ее хозяйка все равно останется женщиной. Ей естественно нравиться сильному мужчине, пытаться делать из него слабого и принадлежать. Феминистки лгут, уверяя о равенстве прав и обязанностей между ними и мужчинами. Вернувшись с демонстрации, они открывают шкаф, чтобы найти самые сексапильные трусики – к пяти у них будут мужчины. Если феминистки хотят мужчин, то они не станут о трусиках размышлять как о праве. Они отнесут это скорее к обязанностям, будучи уверенными в том, что их мужики выбирать себе трусы для встречи не станут. Тем на это наплевать.

– Вы спрашивали, чем администратор отличается от управляющего, – напомнила она, вернувшись из уборной, о необходимости посещения которой говорила пять минут назад.

– Я не спрашивал. Я отвечал.

Она улыбнулась уголками глаз.

– Хорошо, пусть так. Но вас это интересует. Постараюсь объяснить. В функции Игоря Викторовича входит организация внутренней и внешней политики игрового дома. Я же отвечаю исключительно за обеспечение казино всем необходимым, в том числе и кадрами. Распорядок работы, правила и даже лампочки под потолком – это мой круг обязанностей. Если в баре не окажется «Хеннесси» в тот момент, когда его потребует клиент, неприятности будут не у бармена. И не у Игоря Викторовича. Они свалятся на мою голову. Если под клиентом сломается стул, то отвечать за это, как ни странно, буду я. Но подобные необоснованные претензии к моей особе меня вполне устраивают, потому как заработная плата, получаемая мною, компенсирует эти неудобства сполна.

– Теперь я даже боюсь спрашивать о круге обязанностей Гаенко, – буркнул Кряжин, рассматривая зал в тот момент, когда она в очередной раз поправляла на плече лямку. – В смысле – о его заработной плате.

Да, сказала она, Гаенко отвечает за все. И за сломанную ножку стула в том числе. Потому что он управляющий. Но в отличие от Эммы Петровны у него есть с кого за это спросить – с Эммы Петровны. А еще он полностью контролирует бухгалтерию казино, к чему она доступа не имеет априори. Теперь следователю Ивану Дмитриевичу все понятно?

– Кроме одного, – заметил Кряжин. – Что следует подразумевать под «внешней» политикой «Эсмеральды». Не организацию ли деятельности «лохотронщиков» на рынках столицы?

Она рассмеялась, заказала себе (советник отказался) белого вина, ей принесли. И рука ее с длинными синими ногтями на тонких пальцах, держащая хрустальный фужер, почему-то показалась Кряжину дланью гарпии, обхватившей чью-то безвольную шею.

– Вы удивительно милый человек, Иван Дмитриевич, – сообщила она советнику новость. – Непосредственный. Просто удивительно, как вы работаете в таком ужасном ведомстве, как прокуратура.

Кряжин рассмеялся – уже давно было нужно.

– Ваше мнение о прокуратуре меняется в прямой зависимости от мнения обо мне. Чем более я для вас мил, тем ужаснее прокуратура. А совсем недавно вы глядели на меня с нескрываемой неприязнью, и та же самая прокуратура казалась вам прекрасной. – Немного отвалившись на стуле, ровно настолько, чтобы не казаться развязным, Кряжин оглядел спутницу весьма пристально. – Между тем я не настолько непосредственен, как вам показалось. И для вящей откровенности между нами в будущем, а также для предупреждения с вашей стороны женского лукавства готов даже кое-что вам продемонстрировать из своих наблюдений.

Глаза ее сверкнули любопытством, которое появляется у людей, застигнутых врасплох. А потому на этот раз она поступила так, как сделала бы любая женщина, и Кряжину это, произошедшее впервые с начала знакомства, доставило удовольствие. Она широко распахнула ресницы и спросила:

– Какого лукавства?

«Не – «каких наблюдений», что выглядело бы более резонно при отсутствии лукавства, а – какого оного», – отметил Кряжин, наблюдая за тем, как она пытается вернуться на исходные невозмутимые позиции.

– До того, как попросить у официанта вина, вы что-то искали в своей сумочке, а когда нашли, продемонстрировали мне платок, которым вытерли уголки губ. Через три минуты вы извинились, вышли в уборную, а когда через пять минут оттуда возвратились, из правого кармана ваших джинсов выпирал какой-то предмет. Я смею предположить, что это мобильный телефон, и готов поклясться, что в вашем кармане его не было, когда мы пришли в кафе. – Кряжин насмешливо улыбнулся. – Только не спрашивайте, почему я готов поклясться. Помимо того, что я следователь, я еще и мужчина. Так вот, насколько мне помогает мой мужской ум, женщины не носят телефоны в карманах узких джинсов, потому как джинсы эти предназначены именно для того, чтобы подчеркнуть безукоризненность фигуры. Однако даже если это не панацея, то женщина все равно не станет носить телефон в кармане. Особенно зимой. Тем более, деловая. Хотел бы я посмотреть на улице на поведение этой деловой, когда каждые пять минут под полами ее длинной шубы будет пиликать трубка. Иначе говоря, в сумочке вы искали не платок, а телефон. Проще говоря – пытались меня провести, постоянно заявляя о том, что предельно откровенны.

Она допила вино и поставила бокал на скатерть. Удивлена она не была. Скорее разочарована.

– И что из этого следует?

– Из этого следует: уходили вы не для того, чтобы припудрить нос, а позвонить. И позвонить тому, кого я знаю, и на общую для нас тему. Только в этом случае вам было бы невыгодно мое присутствие. Если учесть, что мы с вами только познакомились и у нас не может быть общих знакомых, разговор с которыми мог бы поставить вас в неудобное положение передо мной, я делаю вывод, что вы звонили Гаенко. Он единственный, кого мы знаем оба.

– А вам не приходило в голову, что я могла звонить своему гинекологу? – отрешась от высокого, бросила она.

– Нет. – Кряжин щелкнул по ручке чашки, и она со скрипом провернулась на блюдце. – Потому что, к примеру, мне самому в данной ситуации даже в голову не пришло бы звонить своему урологу.

– Даже если на момент встречи со мною у вас был назначен прием?

– В этом случае я позвонил бы при вас и сказал: «Сан Саныч, вы не могли бы перенести прием на час?» И вы тут же подумали бы, что я опаздываю к генеральному прокурору. Эмма Петровна, не пугайтесь, я не стану вас расспрашивать о содержании вашего разговора. Придет время, и мне об этом поведаете если не вы, то Гаенко. Я просто возвращаюсь к теме, которую вы сначала, не подумав, огласили, а после, спохватившись, решили от нее уйти. Так что в «Эсмеральде» называется «внешней» политикой?

Она стала прежней. Холодный блеск глаз, мраморный цвет лица бизнес-леди, размеренность движений.

– Если вы ожидаете услышать что-то необычное, не вписывающееся в рамки понимания обычного человека, вы ошибаетесь. – Она покрутила салфеткой, как веером. – Внешняя политика – это привлечение в казино состоятельных юбиляров с компаниями, представителей деловых кругов для завязывания связей. Приглашение известных людей для вживления в них привычки всякий раз, когда они выезжают в город в поисках развлечений, возвращаться в наше казино. Однако ничего криминального или просто нарушающего принципы нравственности в этом нет.

Закончив этим, она забрала с колен сумку и принялась снова что-то искать.

– Конечно, нет, – согласился Кряжин, отодвигая от себя пустую чашку и исподлобья наблюдая, как женщина водит помадой по губам и играет ими, как при поцелуе. – Если только вырабатывание этой привычки не несет цель коррумпировать все вышеперечисленные категории для достижения руководством казино своих частных целей.

Она вынула деньги, но Кряжин ее опередил. За свой чай он всегда платил сам.

Он предложил прокурорскую «Волгу» в качестве такси, однако между черным и желтым Эмма Петровна выбрала последнее. Быть может, в силу вживленной в нее привычки подчиняться внутренней политике заведения – не общаться с прокуратурой не в интересах организации. Поездка на служебной машине Генеральной прокуратуры, то есть – услуга личного характера, в интересы организации не входила. Однако не исключено, что это произошло просто из-за привычки Кряжина не торопить события.

Через сорок минут советник был в операционно-информационном отделе Генеральной прокуратуры.

Глава третья

Желание выйти из автобуса застало оперуполномоченного уголовного розыска ГУВД Гринева в тот момент, когда он уже почти в него вошел. На автовокзале Воскресенска было необычно людно. Кто-то торопился попасть в Москву до праздников, кто-то, наоборот, торопился приехать, и от встречающих рябило в глазах. Здесь же расположилась и группа болельщиков «Химика», возвращающегося с гостевого матча из Новосибирска. Потенциальные пассажиры, встречающие и провожающие курили, выпивали, поглядывали на осуществляющие «каботажное плавание» патрули, разговаривали, и разговоры те, сливаясь воедино, превращались в беспрерывный гул.

Гринев взошел на первую ступеньку автобуса, и в этот момент его посетило чувство беззащитности, которое теперь будет преследовать его каждую минуту, пока он в течение нескольких часов будет занят изучением пейзажа до Костромы за окном. Ему велели выехать за пределы области и на месяц заняться приятными для себя делами, однако мысль о том, что покидать область он будет в просматриваемом насквозь автобусе, уверенности ему не добавила. Странно, что он не подумал об этом, когда покупал в кассе билет. Ему вообще не улыбалось покидать Москву. И в тот момент, когда он взошел на подножку автобуса, он принял окончательное решение.

Москва большой город, и найти в ней человека, который знает, как стать невидимым, трудно. Манеры тех, кто будет его искать, если вообще те искать его будут, ему хорошо известны. Так зачем, спрашивается, ехать туда, куда не хочется, и испытывать те же чувства, что он будет испытывать в Москве?

В столицу!

Билет нужно скомкать и выбросить. Деньги были, и это был как раз тот случай, когда экономия могла дорогого стоить. Он спрыгнул с подножки и посмотрел по сторонам.

Вынул телефон, задержал взгляд на табло. До шести, то есть до того времени, к которому ему было велено исчезнуть из города, оставалось менее двух часов. Но этих ста четырнадцати минут все равно достаточно. Хватит на то, чтобы в Москву вернуться и там раствориться.

Выбравшись из толпы, он вытянул следом сумку и направился к стоянке частников.

– Командир, – тут же приклеился один из них, – иду в Москву, народ собирать некогда. Дома неприятности. За полцены поедешь? Мне все равно прямо сейчас ехать, так не порожняком же!

Сговорившись за треть цены, хотя в этой ситуации Гринев заплатил бы два счетчика, он сел на переднее сиденье, и белый «Фиат» с желтой светящейся призмой на крыше выехал с вокзала. Водитель ехал молча – спасибо ему за это. Видать, неприятности дома были действительно большие. Музыка между тем играла – сервис есть сервис, и Гринев, чуть приспустившись на спинке сиденья, размышлял о том, как вернется и чем займется в первую очередь.

«Главное – не дать возможности понять, что я рядом…»

И в этот момент сыщик почувствовал легкое волнение. Музыка, игравшая в салоне чисто и ясно, вдруг начала давать легкие сбои. Едва уловимые ухом шорохи врывались в куплеты уголовных бардов и придавали им качество записи, сделанной на концерте. Это происходило в считаные секунды, после чего радиола снова посылала в динамики за спиной звуки невиданной чистоты.

Размышляя, что может являться причиной такого фона, Гринев машинально откинулся назад и посмотрел под панель «Фиата». Если бы он сейчас увидел радиостанцию, стационарно вмонтированную под ящиком для перчаток, он бы успокоился. Рация в такси – дело привычное. Однако рации не было. Таксисту ее маскировать незачем. Братья же менты стационарные автомобильные радиостанции маскируют, однако фон, выдаваемый ею на радио, несравненно выше. Иначе говоря – в машине стояло очень дорогое переговорное устройство, на покупку которого МВД никогда не решится. Оставались бандюки, и теперь для Гринева в совершенно новой редакции слышались слова «таксиста» о том, что он нажил дома проблемы и пассажиров в этой связи брать не хочет. Где причинно-следственная связь между домашними неприятностями и нежеланием заработать? Если у него дома отдает концы жена, то таксист уже давно мчался бы по шоссе, забыв о попутном «грузе». Если же смерть дома никому не грозит и это на самом деле просто неприятности, тогда почему бы еще не потолкаться на вокзале с четверть часа и не заработать в три раза больше?

И как-то так же неожиданно пришло в голову, что МВД «Фиаты» для работы не использует. Равно как и бандюки. Гринев работал опером добрый десяток лет и ни разу не встречал криминально озабоченных типов, которые куражились бы на предках «Жигулей». Практицизм милиционеров и их антиподов заставляет выбирать машины помощнее в ущерб другим идеям. Вот Гринев догадался. Почему же другой не догадается? Но МВД все равно не будет закупать «Фиаты» для работы. Тот случай, когда практицизм побеждает тонкость оперативного мышления.

Вот тебе и съездил по просьбе начальника за область.

Дальнейшие мысли опера прервал сам водитель. Через минуту, километров за двадцать до МКАД, он сбросил скорость и стал прижимать машину к кювету.

– «Коней привяжем»?

Гринев был не против. Два стаканчика горячего кофе давали о себе знать еще в начале пути, но он решил повременить и дождаться Москвы. Сейчас же выходило, что инициатором остановки был не он, а водителю отправлять естественные надобности не запретишь. Почему же тогда не воспользоваться случаем? Заодно и подумать на свежем воздухе.

Выйдя, он хлопнул дверцей и пристроился справа от таксиста.

Водитель, что неудивительно, управился быстрее и, крякнув что-то напоследок про мороз, зашагал по снегу за спину Гринева.

«Ничего не понимаю, – думал опер. – Зачем кому-то ИМ везти меня в Москву? Неужели ОН мог на такое решиться?»

Это было последнее, о чем он вообще подумал. Развернувшись и поправляя одежду, он увидел перед собой сначала знакомую серую куртку водителя. Потом его лицо. На лице том уже не было ни искорки веселья, а глаза блестели стальным отливом. И только сейчас Гринев увидел предмет, мешавший его зрению иметь полный обзор перед собой. Водитель был правшой, и пистолет, зажатый в его руке, почти утыкался в левую бровь оперативника.

– Что за ерунда? – пробормотал московский милиционер, начиная догадываться о том, что до Москвы его везти никто и не собирался. И он вдруг успокоился. Легкий мандраж исчез, потому что теперь волноваться уже не имело смысла.

Сам виноват. Вместо того чтобы предаваться стратегическим раздумьям на вокзале, нужно было повнимательнее прислушиваться к чувству собственной опасности. А это главное чувство, что ведет сыщика с первого дня его службы до самой пенсии по выслуге лет.

– Что нужно сделать? Пусть ОН скажет, я сделаю.

– Где сейчас Стоцкий?

– Стоцкий? – выигрывая время, удивился Гринев. Значит, все правильно… Сейчас вопрос решится с ним, Гриневым, а после они уберут Стоцкого. Теперь сомнений в том, кто организатор этой акции, не было. – Откуда я могу знать, где Стоцкий? Однако уверен, что не в Казани, не у постели матери, которую прихватил рак. Я сразу говорил, что эта легенда ни к черту.

Свой «ПМ» Гринев сдал в комнату для хранения оружия ГУВД еще утром. Милиционерам, даже с правом постоянного ношения, не позволено убывать в отпуск с табельным пистолетом. Но кто заставит Гринева не брать с собой в отпуск другое оружие? Он потому и не летает на самолетах последние два года, с тех пор как начал сопровождать Крыльникова. В поездах и автобусах не заставят вывалить на стол все металлическое, а вот в терминале аэропорта непременно принудят расстегнуться и сдать четырехзарядный дамский «браунинг». Крошечный, почти смешной, 1915 года выпуска. Для отражения нападения СОБРа или погони со стрельбой он, понятное дело, не годился. Но вот для марша в предвидении встречи с противником просто незаменим.

– Последний раз спрашиваю – где Стоцкий? – ледяным голосом повторил водитель… хотя, какой он водитель? «Такой же, как и я – полумент, полубандит…» – пронеслось в голове Гринева.

– Не знаю я! – вскричал сыщик. – Не знаю!..

Видя полное недоверие к себе, он наморщил лоб и в отчаянии несколько раз встряхнул руками. И на третий раз, когда его уже трудно было заподозрить в желании оказать сопротивление, в горячую ладонь оперативника ГУВД влетел смешной «браунинг», закрепленный в левом рукаве на резинке.

Звук выстрела, как треск переломленной хворостины, был тут же унесен ветром в поле. То же ожидало и второй выстрел. Лишь пули, пробив одежду водителя с неопределенным прошлым, но уже четко предугадываемым будущим, вошли в его тело и застряли – одна в животе, вторая на сантиметр ниже сердца.

Затянув еще живого водителя-оборотня в «Фиат», Гринев растер ему лицо снегом, прихваченным тут же, под распахнутой дверцей, и сам превратился в ледяное спокойствие.

– А теперь спрашивать буду я. Кто послал?

С губы водителя сползла густая, похожая на густой кетчуп, жижа. Он повернул к оперативнику глазные яблоки тяжело, словно те тянулись на таких же резинках, на какой был закреплена «игрушка» его убийцы.

– Отвечаешь – и я везу тебя в больницу. До нее осталось километров двадцать, не больше. Пока молчишь, мы стоим.

– Жжет внут…ри…

– Кто послал?

Подсказывать фамилию не хотелось. Он был слишком для этого опытен и знал, что умирающий от боли человек согласится сейчас со всем, что он ему скажет.

– На вокзале ты подошел ко мне и предложил подбросить. Еще через полчаса ты собирался меня убить, – откинув крышку ящика, он с улыбкой посмотрел на дорогую портативную «Rednex», вмонтированную в стенку. – У тебя в машине прилада ценою в штуку баксов, а потому она никак не милицейская. Браток, назови фамилию того, кто велел тебе убрать меня, и я еду к врачам.

Глаза раненого мутнели, и Гринев, как опытный сыщик, понял, что ответа уже не последует. Наступала кратковременная кома, обещавшая перейти в биологическую смерть уже через несколько минут. Времени ждать этого никому не нужного конца не было.

Он вышел из машины, обошел ее и вытащил с пассажирского сиденья еще живое тело. Дотянул до кювета, столкнул вниз, спустился сам и ногами завалил темнеющий в сумерках бугор снегом.

Призма на крыше была, конечно, липовая. Отлепив магнит и выдернув провода, заставляющие прозрачный многогранник светиться, Гринев бросил ее на сиденье и тут же тронул с места. Выждав, пока мимо него промелькнет пятый столбик километрового указателя, опустил стекло и зашвырнул призму за обочину.

Еще час назад он собирался покинуть Москву на месяц, пока не утрясется вопрос с Крыльниковым. Сейчас становилось ясно, что с Крыльниковым вопрос положительно никогда не решится. И разница между сегодняшним возвращением в столицу и возвращением через месяц заключалась в том, что сейчас оставался шанс решить этот вопрос самому.

Но никак не в этом направлении к МКАД. Дураку ясно, что там его ждут. И Гринев, чуть сбросив скорость, веером развернул посреди дороги машину. «Для бешеной собаки сто верст – не крюк», – пробормотал бескровными губами и вжал педаль подачи топлива в полик.

За сорок минут до того момента, когда лжетаксист остановил «Фиат» на продуваемой насквозь трассе Воскресенск – Москва, оперуполномоченный ГУВД Стоцкий пробрался сквозь суету Казанского вокзала, зашел в комнату дежурного по станции и с его помощью купил билет на поезд до самой Казани. Его мать болела уже два года, врачи предсказывали кончину еще полгода назад, но женщина продолжала жить. Тот случай, когда ошибочное мнение врачей приносит только радость. Но Стоцкий отправлялся не к ней. И не к кому-то конкретно. Он на несколько недель убирался подальше от Москвы, как ему и было велено.

До отправления поезда оставалось каких-то сорок минут, и Стоцкий вышел на перрон, чтобы в последний раз подышать перед вагоном, пахнущим химией и влажным бельем. Купил в киоске пачку сигарет, выпил кофе, бросил в сумку пару газет – одну с кроссвордами, другую из разряда «желтой» прессы – хорошо отвлекает, когда не хочется думать о дне сегодняшнем, и стал ждать подачи к перрону фирменного.

Через четверть часа, когда на крутом повороте подъездного пути появилась голова состава, к нему подошли.

– Стоцкий?

Покрепче прихватив сумку и быстро оценив двоих мужчин лет сорока на вид, интересующихся им, оперативник ГУВД процедил сквозь зажатую в зубах сигарету.

– Кто спрашивает?

Пока цедил, заодно оценил и тактический порядок построения мужчин. Руки в карманах, первый стоит перед ним. Второй чуть сзади, выступая на две трети корпуса и вполоборота. Если Стоцкий и Гринев, работавшие в одном отделе уголовного розыска ГУВД кого-то задерживали без применения принципа «жесткого задержания», они располагались перед фигурантом точно так же. Это отличительная черта всех людей из ГУВД, с Петровки или с Лубянки. Это неписаный закон для всех, кто служит сыску. Их никто никогда не учит так вставать, опыт приходит с годами, как жизненная необходимость. Если фигурант начнет производить действия, то при таком построении боевого порядка он сможет направлять их лишь в отношении того, кого видит перед собой.

– Пройдемте с нами, – сказал один из мужчин и, видя нежелание выполнять просьбы подобного характера, добавил: – Не стройте иллюзий и не пытайтесь проверить, кто из нас троих быстрее бегает. Быстрее всех в Москве это делает он. – И мужчина кивнул в сторону напарника. – А я быстрее всех в Москве вынимаю пистолет из кобуры.

С ним разговаривают. И, по меркам задержания, разговаривают чересчур много. Хотели бы «сломать», сделали бы это в два счета. Наверняка их не двое – двоих видит он, Стоцкий. Начнись куча-мала, нарисуются еще столько же. Значит, «ломать» его нет необходимости, нет такой задачи. Задача взять и привезти. Куда – пока неясно.

– Быть может, представитесь? А то у меня рука чешется свисток из кармана вынуть.

– Как только вынешь, я сразу ее почешу. ФСБ.

И Стоцкий рассмотрел через клубы выдыхаемого им пара удостоверение, подтверждающее слова мужчины.

– Куда идти?

Через полчаса оперуполномоченный ГУВД был на Большой Лубянке. Еще через полчаса – на Большой Дмитровке. Хотя сам Стоцкий сейчас с удовольствием поехал бы на Малую Якиманку, в собственную квартиру.

Необыкновенно хороша Москва в предновогоднюю ночь. Если повезет и будет возможность оказаться над нею в самолете в ту пору, когда небо будет чистым, то создается вполне реальная картина приземления на планету вечного праздника. Мириады огней, алмазные нити дорог, блистающие иголочными остриями автомобильных фар, сменяющаяся активная реклама – все это направлено в лицо человека, наблюдающего за этой картиной через иллюминатор авиалайнера.

Празднику быть. Нынче после бани не посадишь на рейс пьяного, да еще с веником. Нынче на него трудно попасть трезвому с документами. Но тот, кому удалось пробраться на борт самолета, отправляющегося в Москву в предновогоднюю ночь, забудет и об унижении, связанном с разуванием и раздеванием в терминале, и об обнюхивании спаниелем на поводу хмурого таможенника, и о синтетической курице в горячей фольге. Еще более сильное впечатление испытает тот, кому повезет приземлиться. Он попадет в эпицентр событий, в самое жерло вулкана человеческой радости, именуемого предпраздничной суматохой. Именно сейчас, когда до знаменитого тоста «С Новым годом!» остаются сутки, не только москвичи, но и все жители страны начинают понимать, что еще живы, несмотря на то что во двор зашел, отворив калитку, 2005 год. Раньше ждали 80-х, дабы подивиться сияющим вершинам коммунизма, среди них 1985-й – конец света, потом 2000-й как гарантию крыши над головой каждой семьи. Но с начала 90-х все всё поняли и просто стали встречать Новый год, не помечая его конкретной исторической вехой. Бессмысленно. Главное, за спиной 2000-й: гарантий никаких, однако немногим дано было родиться в одном тысячелетии, а скончаться в другом.

Москва живет по тем же принципам, что и остальные города России. С утра – отметка на работе, и весь день толчея в магазинах в поисках подарков знакомым, близким, друзьям. Ночь перед тридцать первым декабря наиболее замечательна, потому что подробности новогодней ночи вспомнит редкий человек – все больше закодированные да гипертоники, а вот с тридцатого на тридцать первое, в промежуток времени, когда еще и год не прошел, и еще не праздник, стоит и о будущем подумать, и итоги кое-какие подвести, и план на следующий год наметить.

Словом, самое живое время для страны и в ней живущих – это ночь с тридцатое на тридцать первое декабря.

В новый год нужно войти обязательно без долгов, в любви, благополучии и с радостной невесомостью на сердце. Лучше всего для этого, конечно, «заказать» знакомого, мешающего все это чувствовать. В стране нет ни одного человека, который не был бы обязан другому человеку, который, в свою очередь, обязан третьему, а тот – четвертому. Но волею судеб очень часто случается так, что первый, с которого вся эта каша, собственно, и заварилась, оказывается кредитором того, кто эту кашу заварил. И если раскидать все долги в цепочке по порядку, то очень скоро выяснится, что долгов никаких нет, а есть только мифический навар, который человек сам себе придумал и возвел в квадрат. Им бы всем «набить стрелу», перетолковать да погасить виртуальные проценты, платить которые друг другу все равно никто не собирался. Но нет, истина, как сказал какой-то козел из тех времен, когда Италия была еще просто Римом, рождается в споре. Сказал гад, научил и помер. А поскольку процесс познания истины находится в причинно-следственной связи с количеством мозгового вещества в черепных коробках спорщиков, то самый короткий путь к истине для многих – лишить оппонента мозгов.

Хороша московская ночь, предшествующая новогодней. У милиции «усиление», у братвы «усиление», у должников тремор, у казино – прибыль.

Первая кровь окропила пол «Эсмеральды» ровно в полночь. В половине первого предновогодней ночи пролилась и кровь управляющего казино Гаенко Игоря Викторовича, а стены его офиса были забрызганы мозгами. Последняя неделя старого года далась управляющему особенно тяжело. В последние дни он вообще перестал понимать, что происходит. За одно и то же его сначала похвалили, потом запугали, а после, чтобы больше на глаза не попадался, пришли убивать.

Без пяти минут двенадцать в казино вошли двое. Их, как старых знакомых, пропустили без досмотра, и они принялись делать то, зачем пришли. Молча выпили у барной стойки по бокалу пива, дождались, пока сияющий, как предновогодняя елка, Гаенко поднимется к себе из зала, после чего последовали за ним. Этот марш останется незаметным, так как на втором этаже находится не только офис управляющего, но и бильярдная с маленькой закусочной, где к рюмке водки подают фирменную закуску – только что вскрытую мидию с тремя глазками маслянистой красной икры и веточкой петрушки. На второй этаж подниматься вольны все, кто пожелает, но вот войти в офис управляющего любому желающему невозможно. За стеклянными дверями, в крошечном фойе, зеркальном снаружи и прозрачном изнутри, стоит охранник с большой, коротко стриженной головой и в форме полицейского из Майями. Он никого никогда не впустит к управляющему, если только этого не пожелает сам начальник. Без спросу сюда входит лишь Эмма Петровна – она в казино за администратора – и несколько человек из крупье.

А потому этих двоих охранник впускать не собирался. Но пропустил, поскольку исполнять служебные обязанности с печенью, насквозь проткнутой заточкой, невозможно.

Входом в его вотчину знакомых людей Гаенко был крайне удивлен. Во-первых, именно они прошлым днем сказали ему, чтобы он уезжал из города этой ночью, то есть разговор закончен. Во-вторых, в руках одного из них была длинная заточка квадратного сечения, и теперь он старательно вытирал ее о куртку Гаенко на вешалке. Кто-то недоволен тем, что он не уехал? Но, ребята, ночь еще не закончена, а ему не говорили, что ему следует покинуть город сразу, как она начнется.

– Вот сволочь, – пробормотал тот, что стоял у вешалки. Он раздосадованно посмотрел на лезвие своего оружия и бросил его в стоящую рядом урну. – Кончик обломился. В позвоночник, наверное, угодил.

– В чем дело, ребята? – Управляющий Гаенко стал испытывать тревогу. Она пригибала его к паркету. Перчатки одного из гостей, залитые кровью, вызывали у него страх.

Вместо ответа он получил вопрос, но перед вопросом получил в лицо.

– Где сейчас Туз? – спросил второй, усаживаясь на край стола.

– Туз? – не понял управляющий, зажимая хлещущую из ноздрей кровь. – Это Костя, что ли? Понятия не имею. Я сам бы хотел…

Договорить не успел – пришлось переломиться пополам и сразу после этого начать искать губами свежий воздух.

Некоторое время в кабинете висела тишина. Лишь в коридоре раздавался звук, происхождение которого сидящему на полу управляющему было непонятно. Словно кто-то часто и тихо дробил рантом ботинка по паркету.

Вечером он решил – ехать из города подальше. Из обстановки, которая начала складываться вокруг казино, становилось ясно, что самое интересное для следствия и неинтересное для него, управляющего, только начинается. Уезжать он решил утром, а перед отъездом еще чуть-чуть заработать. Денег у него было и без того немало, однако вся наличность из кассы вряд ли помешает. Кому, спрашивается, помешают тысяч двадцать-тридцать долларов? Сейчас выходило: пожадничал, и напрасно. Исчезнув сразу, он избежал бы этой встречи. Гаенко хорошо знал и этих людей, и тех, кто ими управляет. Шутить с ними было глупо, и Гаенко никогда не шутил, ибо их указания – это указания их руководителя.

– Да ладно, не трясись, – положил ему руку на плечо второй и сделал кислую мину. – Мы по другому поводу. Не знаешь, где Туз, и бог с ним. Но вот где, Игорь, четыре миллиона?

– Какие четыре миллиона? – обмер Гаенко.

Тот, что совсем недавно был с заточкой, приблизился и тоже сел на стол.

– Ты неправильно задал вопрос, – поправил он спутника. – Он тебя просто не понял. Смотри, как нужно: Игорь, где три миллиона девятьсот девяносто пять тысяч восемьсот долларов?

– Джек-пот, что ли?! – воскликнул управляющий.

Оба рассмеялись, причем азартнее хохотал второй гость. Он тыкал управляющего пальцем в грудь и кивал головой.

А потом вдруг резко прекратил смеяться и несколько секунд наблюдал, как успокаивается, вытирая нос, Гаенко.

– Повторить вопрос? – спросил первый, вынимая из вазочки на столе сливу.

– Да вы что? – понимая, к чему сводится тема, прошипел Гаенко. – Я выписал полковнику чек, он свалил с ним. Вы можете проверить по счету в «Комбанке»!

Дробь в коридоре затихла, и управляющему стало совсем тоскливо.

– Вы хотите сказать, что я прикарманил джек-пот?! Почти четыре «лимона» баксов?..

– Мы проверили счет, Игорь, – вынимая изо рта косточку, прогудел первый. Она, описав дугу, упала в урну рядом с заточкой. – Со счета «Эсмеральды» деньги действительно ушли. Но не на счет Крыльникова.

– А я здесь при чем?! – взвился управляющий. – Это дело полковника, на какой счет их переводить!

– Ты не понял, – заметил, подтягивая вазочку к себе, второй. – Точнее, ты все правильно понимаешь, но пытаешься из нас сделать идиотов. Ну, если ты хочешь, я тебе объясню то, что ты можешь объяснить лучше…

Гаенко автоматически отшатнулся, но на этот раз бить его никто не стал.

– Я не могу с уверенностью заявить, что за чек ты выписал Крыльникову, – сказал, усаживаясь поудобнее, любитель слив. – И выписывал ли что-либо вообще. Скорее всего ты ничего не выписывал. Потому что полковник помер в два часа ночи, а чек был реализован в одиннадцать утра следующего дня. И не в «Комбанке», а в его питерском филиале.

– И как это может меня подставлять? – резонно удивился Гаенко. – Если убийца знал, что у полковника чек, и он убивал полковника из-за чека, то нетрудно предположить, что он завладел чеком и обналичил его в питерском филиале…

– Вопрос, – выставив перед собой указательный палец, перебил первый. – Откуда убийца мог знать, что у полковника чек, откуда он мог вообще знать, что джек-пот сорвал Крыльников, если после ухода полковника еще четверть часа никто не выходил на улицу?

Гаенко возмутился непроходимой глупостью гостей. Он смахнул со своего стола мобильный телефон и показал.

– У всех людей есть вот это! По нему можно передавать информацию! Например, позвонить на улицу и сообщить, что выйдет некто, у кого в кармане крупная сумма! Один в казино, второй на улице. Все слышали, как я просил Крыльникова подняться наверх за расчетом. Что вы хотите мне предъявить? – Он засуетился, бегая глазами от одного знакомого к другому. – Что я пообещал Крыльникову деньги завтра, он ушел, а я выписал кому-то чек, по которому этот «кто-то» получил деньги, которые мы с ним впоследствии «раскололи»?

Первый не выдержал и рассмеялся.

– А у меня все язык не поворачивался произнести хоть немного на это похожее! – Сунув в рот еще одну сливу, он вынул косточку и снова бросил ее в урну. На этот раз она ударилась о стену и выскочила на середину офиса. Он расстроился. – Вот именно это и тревожит хозяина. Именно это, Игорек!

Гаенко оттолкнулся от стола и сверкнул глазами.

– Да пошел ты!..

– Тихо! – вскричал любитель слив. – Закрой рот!.. Где деньги, недоносок?

И Гаенко внезапно успокоился. Провел по лицу ладонью, словно стирая волнение, вынул из пачки, взятой со стола, сигарету и совершенно неожиданно спокойным голосом проговорил:

– Я выписал чек Крыльникову. Тот взял чек и ушел. Что было дальше, меня не касается. Есть расписка в получении.

– Правда? – удивился первый и насмешливо посмотрел на спутника.

По большому счету на эту расписку обоим было наплевать. Не для установления юридического факта они сюда прибыли. Но, поджав губы, стали терпеливо ждать, пока управляющий откроет настенный сейф, замаскированный под репродукцию с картины Шагала. В принципе все было уже решено. Вне зависимости от того, скажет управляющий правду или утаит ее, участь его была заранее предрешена. Не правда ли, было бы удивительным уйти, оставив на пороге труп охранника, а в офисе свидетеля его убийства? Однако если есть расписка, то ее следовало забрать. Это прямое доказательство другого юридически значимого факта – не для них, конечно, для следствия. Если в сейфе убитого Гаенко находится расписка Крыльникова в получении чека на сумму почти в четыре миллиона долларов, то для Генпрокуратуры, которая взялась за дело, это четкое указание на то, что деньги Крыльникову были выданы. И Генпрокуратура, конечно, эти деньги станет искать. И не нужно сомневаться в том, что найдет. А вот это уже, простите, лишнее.

– Ты долго там шуршать будешь? – раздраженно спросил любитель слив, перегоняя косточку во рту.

– Все, нашел, – сказал Гаенко и развернулся.

Удивиться успел только тот, что убил охранника. И лишь потому, что первый выстрел предназначался не ему. С изумлением глядя на латунную гильзу, сверкнувшую в свете люминесцентной лампы, он посмотрел на руку, держащую пистолет. Заметив очередное движение пальца за скобой, он соскочил со стола, но это было все, что он успел сделать.

Рука управляющего, заметившего движение гостя, дрогнула, и вторая пуля, пробив насквозь скулу врага и раскрошив ему челюсть, вонзилась в стену. По полу вновь раздался цокот гильзы.

– А… а… – утробно загудел убийца охранника, вставая на колени и свешивая вниз голову. Нижняя часть ее, блестящая от крови, с торчащими из нее острыми осколками костей, была похожа на днище бочки, из которой выбили пробку. И теперь едко пахнущее бордо, выплескиваясь толчками, разливалось по всему полу на лакированный паркет.

Выйдя из-за стола, Гаенко подошел вплотную к раненому. Прикрывая рукой полу серого пиджака, приставил срез длинного прибора для бесшумной стрельбы к затылку жертвы.

Третий хлопок окончательно заполнил офис сладковатым смрадом сгоревшего пороха, веер брызг ударил в стену, и по флизелиновым обоям поползли потоки густой жижи.

По полу, умиротворяясь, катилась третья гильза.

Гаенко добежал до входной двери, отделяющей крошечное фойе от остальной части казино, перешагнул через труп охранника и защелкнул замок. Потом, стараясь не наступать в три кровавых озера, постепенно сливающихся в одно, вынул из урны заточку и вложил в руку любителя слив. Пистолет свой, так выручивший его несколько минут назад, тщательно вытер и вложил в руку охранника.

Подумал и подтащил своего стража к последнему им убитому. Теперь более правдоподобно. Третий выстрел был в упор, как-никак. В затылок.

А теперь нужно уходить, и делать это по возможности быстро. Прихватив с вешалки куртку, Гаенко чертыхнулся – рукав ее по локоть был испачкан кровью. Пришлось возвращаться к столу и выдергивать из ящика несколько салфеток.

Когда на рукаве кожаного пуховика не осталось и следа крови охранника, Гаенко накинул его на плечи, намотал на шею шарф и только теперь почувствовал, как непослушны руки. Они мешали ему, делали свое дело, не ориентируясь на команды мозга. А быть может, они как раз в точности и следовали его распоряжениям – выполняли установки, предлагаемые сознанием, мечущимся в клетке страха Гаенко.

Заставив себя успокоиться и расслабить лицо, черты которого были заострены и бледны, как после тяжелой болезни, управляющий улыбнулся, потом еще и повторял это еще несколько раз, чтобы не выйти в зал со страшным оскалом. Все должно быть естественно. И сейчас он сможет улыбнуться легко, не тушуясь.

Он вышел и прикрыл дверь. В уши ударил знакомый перестук автоматических вертушек, цокот шарика по рулетке, команды крупье. Все знакомо и близко по духу. Казалось, он рожден для того, чтобы быть управляющим казино. Однако теперь со всем этим придется проститься.

Спустившись по лестнице, он завернул за угол и подошел к кассе.

– Как дела, Верочка? – спросил, двигая послушными, мило поджатыми губами.

– Все хорошо, Игорь Викторович, – ответила Верочка. – Правда, сегодня меньше, чем вчера.

– Ну-у, – рассмеялся он. – Если у ворот нашего заведения каждый день будут стрелять всех, кто возьмет джек-пот, то скоро мы все останемся без работы. Ладно, присматривай тут. Который час? – Он засуетился и посмотрел на часы. – Тоже мне, «ролекс» называется.

Верочка посмотрела куда-то под стойку:

– Ноль часов сорок восемь минут, Игорь Викторович.

– Нет, – ухмыльнулся тот, – все верно. А у меня такое впечатление, что уже почти утро. Верочка, сними-ка мне кассу…

Сначала она его не поняла. Потом поняла и стала бряцать ручкой сейфа. На то, чтобы принять у нее двадцать девять тысяч долларов и сто шестьдесят три тысячи рублей, ушло минут двадцать. А что делать? Но так даже лучше. Во-первых, Верочка потом обязательно вспомнит, что управляющий никуда не торопился. Во-вторых, двадцать девять тысяч долларов на дороге не валяются. Как и сто шестьдесят «деревянных».

Похлопав ее по руке, он дошел до бара, постоял еще с минуту, давая последние наставления охране, и вышел вон.

Несмотря на то что его тут же окутал двадцатиградусный мороз, Гаенко мгновенно покрылся потом.

Нашел на стоянке свой «Мерседес», забрался внутрь и почти сразу тронул машину с места. Так «убивают» двигатели своих машин неопытные женщины и водители-первогодки. Но управляющему нынче было не до забот о собственном авто. «Убивать» двигатель своего автомобиля, чья мощность превышала триста лошадиных сил, было не так страшно, как убивать двоих, чьих общих усилий не хватило и на одну.

Глава четвертая

Тренировка «Олимпа» подходила к концу. Разбившись на две равноценные команды по велению тренера, футболисты перетащили на себе ворота, поставили их поперек поля, что свидетельствовало о том, что борьба будет на ограниченном пространстве, то есть на каждом участке игрового поля. Одни надели оранжевые майки-накидки, другие – синие. Так легче отличать своего от чужого – не надевать же клубную форму. Прием прост, он пришел из Европы.

– Когда мы гоняли мяч во дворе, одна команда играла в майках, а другая раздевалась по пояс.

– Сверху? – уточнил Кряжин.

Между ним и муровским опером сидел мужчина лет сорока, с сильными руками и в тонких очках, которые нынче носят не по причине слабости зрения, а больше из-за куража. Попробуй, поиграй с таким «слепым».

Его звали Базаян Фрунзик Норикович. Хороший в прошлом футболист, ныне – заместитель председателя Федерального агентства по спорту России. Путь его в спорте прекратился три года назад, когда он закончил играть в Германии за «Вольфсбург», жизнь же его продолжалась и текла ровно и состоятельно. На Рублевском шоссе Фрунзик Норикович отстроил себе особняк, владел несколькими машинами и никогда не скрывал своего достатка. Любой в Москве, кто слышал о футболе, кто играл или кто просто болел у телевизора, знал Базаяна и считал его одним из лучших. Уже давно известно, сколько получает хороший футболист, и не является тайной, что за границей футболист, особенно такого плана, как высококлассный защитник, зарабатывает во много крат больше. А потому во всей России вряд ли нашелся бы кто-то, кто упрекнул бы Базаяна в излишней роскоши и гордыне.

Человек, бившийся за страну более десятка лет в составе сборной, достоин гораздо большего, чем особняк и автомобили. А гордыня – это не грех известного футболиста. Он всегда тушевался, когда его расспрашивали о «Золотой бутсе», полученной из рук президента ФИФА, и редко предавался воспоминаниям о тех матчах, которые Россия выигрывала, а он при этом забивал голы. Его больше волновали те, после которых сборная уходила распятой и униженной. Гордость – да, была. Гордыни – не было. Поговаривали, что ему предлагали правый край в «Милане», но для этого нужно было неправильно расторгнуть контракт с «Вольфсбургом». «Милан» готов был взять на себя все издержки, включая и моральные, однако Базаян предложение отклонил. Мотивировал это, как и всякий хитрый армянин:

– Куда мне в «Милан», старому? Людей только позорить. Я им говорю – ара, у меня «ахиллово» сухожилие на соплях держится, а они – пойдем, заплатим, в Германии вылечим. А зачем мне ехать в Италию, чтобы потом поехать обратно в Германию лечиться?

Сидели, тихо переговариваясь, наблюдая за вялой распасовкой в центре полуполя. Кряжин с Сидельниковым мучились от никотиновой зависимости, страдали невыносимо, однако курить на трибуне крытого стадиона, будучи проведенными туда Базаяном, было бы просто наглостью.

– Я им еще в Бремене говорил, – частил Фрунзик Норикович, – будете вот так на чужой половине сопли выматывать друг у друга – конец. «Вердер» команда серьезная, не нужно смотреть, что она ниже экватора местного чемпионата. У них все контратаки, как выстрел. А с нашей скоростью…

– Да, с контратаками у нас – хоть вешайся… – огорченно подхватил советник. – Фрунзик Норикович, а какой путь проходят деньги, прежде чем они выплачиваются за приобретенного футболиста?

Тот пожал плечами и сунул в рот пластик жвачки. Базаян знал, зачем он в компании следователя Генеральной прокуратуры, роль свою понимал и уже давно настроился на профессорскую волну. Объяснить сложные вещи человеку, который не имеет о процессе даже ориентировочного мнения, задача трудная, а подчас даже невыполнимая. Базаяну давно предлагали молодежную сборную, но он отказывался, ссылаясь на отсутствие педагогического таланта и умение объяснять. Есть люди, которые хорошо понимают то, что им говорят. Однако стоит заставить их повторить вслух только что сказанное, они начинают теряться. Это не тупость, это просто недостаток. Почему бы не иметь недостаток в этом, будучи высококлассным футболистом, вместо того чтобы быть посредственностью на поле, у которой с педагогическим талантом полный порядок?

Это был как раз тот случай. Понимая и зная футбольную профессиональную кухню до мелочей, он всякий раз после вопроса Кряжина задумывался и испытывал такие же танталовы муки, кои испытывали второй час без сигарет капитан МУРа Сидельников и сам советник.

В душе профессионального футболиста жила обида. Ему казалось, что следователь всякий раз задает вопросы неожиданно, словно стараясь подловить Базаяна на нехорошем. Между тем Кряжин терзался в догадках, как спросить, чтобы не ставить зампредседателя Федерального агентства в затруднительное положение.

– Ну, начнем сначала, – сглотнув слюну, сказал Базаян. – Откуда берутся деньги на покупку мастеров. Во-первых, это бюджет. Мэр или городской совет города, где расположен клуб, могут выделять на нужды клуба деньги. Это же самое может делать и правительство страны. Но цена хорошего футболиста сегодня такая, что подчас она в несколько раз выше тех бюджетных средств, что выделяются клубу в качестве дотационной поддержки. Я пока все понятно объясняю?

Ощущая заботу и волнение Базаяна за исполнение своей ответственной миссии, советник улыбнулся:

– Как по букварю. Даже Сидельников понял.

Муровец не обиделся, вынул из кармана купленное на микрорынке перед стадионом яблоко и с треском вгрызся в него крепкими зубами.

– Ага, – обрадовался Базаян. – Теперь второе. Если клуб будет постоянно ходить с протянутой рукой в мэрию, то он не только не купит новых толковых футболистов, но и потеряет имеющихся. Тому же Анолсо предложат перейти в «Лидс», и он в него перейдет не задумываясь, хотя тот и на грани банкротства. А потому что – реклама. Времена, когда футболисты бегали по полю в майках, на которых был лишь крошечный «трехлистник» «Адидаса», канули в Лету. Теперь поле пестрит так, словно на него выпустили две стаи тропических попугайчиков. По мощи клуба и рекламодатель. Только не нужно думать, что если на майках команды логотип крупнейшей нефтяной компании, то деньги льются в клуб фонтаном. Рекламодатель тоже не дурак и понимает, сколько хватит для того, чтобы одеть команду. Есть спонсоры постоянные, зарекомендовавшие себя. Они, как правило, платят за то, чтобы клубы или сборные играли именно в их форме.

– Но главный источник, как я догадываюсь, не реклама и не бюджет городов, верно? – тактично вмешался, пользуясь паузой, советник.

– Безусловно, нет. Главный источник средств – теневой капитал, проникающий в футбол под разной личиной. Это и спонсорская помощь неизвестных лиц… Иван Дмитриевич, скажите, вы бы хотели быть неизвестным спонсором, если речь идет не о помощи детскому дому или пострадавшим в катастрофе?

– Знаете, Фрунзик Норикович, я больше хотел бы быть объектом помощи неизвестного спонсора, – честно ответил Кряжин. – И даже готов носить в Генеральной прокуратуре майку с логотипом какой-нибудь нефтяной компании. Но мне никто не помогает даже открыто. Кроме вас, разумеется.

– Это потому, что логотипы нефтяных компаний следователи Генеральной прокуратуры должны носить в папках, а не на майках, – остался серьезным Базаян. – Это как в анекдоте. Скажите, где должен настоящий мент носить нож?

– Это по части Сидельникова, – буркнул следователь, который раньше не мог добиться от зампредседателя связной речи, а теперь не знал, как остановить его.

– В спине, – ответил капитан. – Но это уже не актуально.

– А вот вложение денег в футбол, наоборот, чрезвычайно актуально, – насел Базаян. – Потому что нет лучшего способа отмыть «черный» капитал, кроме как вложив его в игровой вид спорта, пользующийся наибольшей популярностью. Футбол, хоккей, баскетбол. География этих видов широка и глубока. Криминальное вложение средств с отдачей, от которого откажется любой предприниматель, уважающий закон, всегда манит тех, кто изначально расценивает спорт как средство получения большой прибыли. Купля-продажа игроков – это самый яркий пример того, как можно и рыбу съесть, и на санках покататься.

Пытаясь понять, чья защита на поле серьезнее, Кряжин слушал. Перед ним раскрывались подробности тех процессов, о которых он сам догадался, но возможности подтвердить свои догадки до сих пор не имел. Трансформируя пояснения зампредседателя в более доступные для себя схемы, развивая события так же, как излагал их Базаян, советник превращал их в более понятные для следствия определения.

Возьмем, говорил Базаян, клуб. Мастеровитый, с именем. Такой же, как «Олимп», но только вымышленный. Дабы не обидеть, говорил Базаян, ни одну из команд, выступающих в российском чемпионате. Назовем его «Икс». В клуб стекаются все перечисленные категории денежных средств, включая и спонсорскую помощь, и участие капитала, не имеющего к футболу никакого отношения.

Клуб «Икс» постоянно заканчивает сезон в верхних строчках внутреннего чемпионата, что гарантирует ему право выступления на международных соревнованиях в рамках и под эгидой ФИФА. Это и Лига чемпионов, и Кубок УЕФА. Из-за постоянных проблем в российской школе футбола и застарелых схем работы тренеров российский футбол обречен. В клубах постоянно не хватает мастеров, ценителей тонкого паса, понимающих комбинационную игру и умеющих брать ответственность в матче на себя.

Но вот в клубе «Икс» оказывается восемнадцатилетний мальчик. Оказывается в тот момент, когда до окончания внутреннего чемпионата остается несколько туров, а впереди – чемпионат мира. За пять последних игр российского первенства юное дарование забивает семь мячей из пятнадцати, забитых командой. И моментально попадает в поле зрения не только главного тренера национальной сборной, но менеджеров ряда клубов экстра-класса, чья репутация столь высока, что уже почти не поддается критике. Газеты пестрят громкими предсказаниями судьбы нового российского Стрельцова, сравнивают мальчика с уже снискавшими себе славу именитыми футболистами западных клубов.

Мальчика берут на чемпионат, однако главный тренер в каждом матче сборной выпускает его на поле не в стартовом составе, а за пятнадцать минут до окончания второго тайма. То есть делает то же самое, что делал тренер клуба «Икс», откуда был приглашен для участия в играх за сборную мальчик.

Понимая ответственность, мальчик рвет бутсами из-под себя землю, выкладывает себя на поле без остатка и почти в каждой из игр группового турнира забивает по голу.

Болельщики разъярены, пресса недоумевает. Если мальчик забивает каждые четверть часа, тогда почему главный тренер не выпускает его в стартовом составе, где он мог бы приносить команде по три гола за тайм? И страницы газет вновь полны репликами, на этот раз уже негодующими. Сборная играет слабо, на поле ведет себя неуверенно, и вся надежда, казалось бы, на юное дарование… А главный тренер держит его в запасе, выпуская на поле при счете уже 0:3 не в нашу пользу!..

Чемпионат заканчивается для сборной так, как должен был закончиться что с юным дарованием, что без оного. Команда опять не вышла из группового турнира. И единственное утешение для русских теперь заключается в том, что начинают появляться в команде мальчики, способные спасти Россию.

А дальше начинают происходить странные события. Сразу после поступления менеджеру юноши предложений от английских «Тоттенхэма» и «Ливерпуля», французского «ПСЖ» и итальянского «Интера» указанный менеджер разрывает договор с российским клубом «Икс», выплачивая ему неустойку. Главный тренер «Икса» в бешенстве. Он называет мальчика, вскормленного с его ладони, и менеджера предателями, призывает общественность показывать на корыстолюбцев пальцем и не иметь с ними дел. То же самое призывает делать и бестолковая пресса. А менеджер мальчика между тем заключает контракт с «Интером», согласно которому мальчик из «Икса» переходит в итальянскую лигу «А» – аналог английской Премьер-лиги, а клуб «Икс» получает на свой счет пять миллионов евро.

А главный тренер «Интера» через пять туров своего внутреннего чемпионата начинает понимать, что президент его клуба явно переплатил. И переплатил раз в пятьдесят, не меньше, потому как юное дарование из «Икса», выходя на поле в сине-черных цветах миланского клуба, оказывается посредственностью, коих в Италии в группе «В» пруд пруди. Те самые яркие пятнадцать минут в каждой из игр, сыгранных за национальную сборную, так же ярко способен сыграть любой из них, выходи он на поле не на полтора часа установленного времени, а всего на четверть часа. И мальчик оказывается сначала на скамейке запасных «Интера», а потом ему и вовсе покупают билет на самолет до России. И он снова оказывается в «Иксе», в составе которого является, на самом деле, звездой. И ему прощают имевшее место предательство и болельщики, и пресса, потому как столько, сколько он забивает за «Икс» в чемпионате России, не забивает никто.

А в это время, говорит и улыбается Базаян, клубы «Бирмингем Сити», «Порту» и другие в срочном порядке заключают другие контракты, согласно которым российские дарования рвут контракты со своими клубами и переходят в очерченные. А через год, поднабравшись опыта на скамейках запасных, они снова оказываются в России и, как правило, в тех же клубах.

– А теперь давайте посмотрим, как были потрачены те деньги, которые выплатил «Интер» за мальчика, – сменив во рту жвачку, зампредседателя указал на поле. – Вот, видите, как они стоят? Эта схема, Иван Дмитриевич, применялась в пятидесятые годы! И мы хотим обыгрывать Португалию и Испанию! Им через пять дней с турками товарищеские матчи на выезде играть, так хоть не смотри – срам сплошной…

– О деньгах, – напомнил Кряжин.

– Да что деньги! – вспылил Базаян. – За Россию обидно. – Помолчав, он вдруг вспомнил, зачем сидит на трибуне. – Некто, договорившись с тренером, ввел в состав «Икс» мальчика из молодежного внутреннего чемпионата. И потратил на взятки пятьдесят тысяч евро. Плюс затраты на заработную плату скаутам, которые летают по всей стране и разыскивают юные таланты. Триста тысяч евро ушло в Федеральное агентство согласно установленным правилам. И агентству, в чью кассу добровольно вносятся такие суммы, не всегда выгодно выяснять, что за сделка заключалась и каковы ее последствия для российского футбола. Сто тысяч евро – главному тренеру за то, что дал «добро» привлечь юношу к участию в играх за сборную, и тридцать – тренеру за то, что никому не сказал, что за юное дарование оказалось в команде. Миллион – менеджеру и мальчику, причем последний до конца дней своих, если не поумнеет, будет думать, что это гонорар за высококачественную игру за «Интер», и не будет знать, в какой игре на самом деле участвовал. Сложите озвученные мною суммы, вычтите их из пяти миллионов евро, и вы получите три с половиной миллиона евро, которые заработали околофутбольные круги, вложив в дело пятьдесят тысяч.

– Сколько таких сделок заключается? – поинтересовался слегка ошарашенный Кряжин.

– Вы хотели спросить – на какую сумму? – улыбнулся сообразительнй Базаян. – От пятидесяти до ста пятидесяти миллионов евро в год. Но это только один из способов заработать, советник. Есть другие. Спросите, как выглядит общая сумма футбольного бизнеса, не имеющая к этому виду спорта никакого отношения?

– Спрошу.

– От полумиллиарда до полутора миллиардов евро в год.

– Черт возьми, – после нескольких секунд гробового молчания прохрипел Сидельников. – Но ведь такие деньги требуют немедленного «отмывания».

– Это уже по вашей части, – сказал Базаян и вновь устремил взгляд на поле, в эпицентр событий. – Я вам раскрыл только одну схему. Но скоро она станет, как вы говорите, неактуальной. В Европе футболом занимаются не идиоты, и теперь клубы не заключают контрактов без аттестационных игр новичков. Они на пробах раскручивают кандидатов на полную катушку и только после этого начинают читать бумаги.

Кряжин понимал, что имел в виду Базаян. Русский ум сложен таким образом, что на всякую осторожность Запада он готов ответить еще более коварной ловушкой. Один остроумный парень на радио сказал, что никто не умеет играть в футбол так, как не умеем играть мы. Однако нужно уметь отделять мух от котлет и точно указывать на то, что называют футболом русские и что под этим подразумевают другие великие народы.

– Есть тотализатор, и это самая подлая штука, – заговорил без просьбы зампредседателя. – При игре, скажем, с «Уралмашем» «Олимп» является очевидным фаворитом, и ставки принимаются один к пятнадцати. Но вдруг в начале второго тайма травму получает Купченко, потом Кассл, и «Олимп», вместо того чтобы выиграть «пять-ноль», расходится с аутсайдером по нулям. Кто-то поставил десять тысяч и получил сто пятьдесят. Разумеется, долларов. За счет тех, кто поставил десять тысяч на победу «Олимпа». Чем выше рейтинг команды, тем выше на нее ставки, тем шире возможность заработать в заранее предсказуемых встречах. Теперь все чаще говорят о том, что сегодняшний футбол все менее предсказуем, класс игры сравнивается, чемпиона определить все труднее. Знаете, это как поставить.

– Кто бы мог подумать, – с ноткой горчайшей обиды продолжил он, – что под флагами московского «Олимпа» будут играть чернокожие парни с косичками, словенцы и словаки? В нашем чемпионате нет ни одного легионера, который был бы нужен Европе. Иностранцы у нас играют за сто, двести тысяч евро в год, в то время как за эту сумму любой из «Манчестер Юнайтед» или «Реала» выйдет на поле только на пару туров. А ведь эти легионеры у нас зачастую делают игру, которой мы радуемся. И на фоне этих игр, где в Москве во время дерби играют лучшие клубы, у нас появляется мнение, что мы способны противостоять Европе. Однако подходит время чемпионатов, легионеры разъезжаются по национальным сборным, и выясняется, что теперь основная головная боль главного тренера – подобрать стартовый состав из русских.

Советник посмотрел на часы.

– Скажите, Фрунзик Норикович… Чисто гипотетически предположим, что я, следователь Генпрокуратуры, ушел в отставку, получил в наследство триста тысяч евро и решил вложить в футбол. Ваша первая схема мне не подходит. Как подсказывает опыт моей профессиональной деятельности, войди я с такими инициативами в известные круги, в лучшем случае я останусь без денег. А в девяти случаях из десяти я останусь без головы. Но я хочу вложить деньги в футбол, чтобы триста тысяч превратить в большую сумму. Что я должен делать?

– Брать триста тысяч, ехать в Бирмингем и покупать замок. Сваливать отсюда к чертовой матери.

– Почему вы не свалили?

Базаян посмотрел на Кряжина грустным и, как показалось следователю, безнадежным взглядом.

– Я футболист, советник. Пусть и отыгравший свое. Можете отнести это за счет моего кавказского максимализма, но перед тем, как умереть, я хочу увидеть, как сборная России возьмет золотую Богиню Победы в руки.

– Вы собираетесь жить вечно? – саркастически ухмыльнулся Сидельников.

Базаян не ответил. Но через мгновение заговорил, что дало основание Кряжину думать, что зампредседателя о своей роли помнит постоянно.

– Триста тысяч… Маловато, конечно. Не тот масштаб. С такой суммой лучше всего открыть рюмочную в Северном административном округе.

– Вы только что говорили: чтобы получить прибыль в три с половиной миллиона, достаточно потратить пятьдесят тысяч? – улыбнулся Кряжин.

– А вы только что заметили, что если ты не вхож в околофутбольный криминальный мир, то тебе оторвут голову, – напомнил Базаян. – С тремястами тысячами и без связей оторвут обязательно. А вот с… Давайте, как будто вам достался в наследство замок, который стоит миллион евро, а? – Встретив поощрительный кивок, Базаян по-детски обрадовался. – А то, знаете, я как-то не встречал в Англии замков, которые стоили бы триста тысяч… Так что, Иван Дмитриевич, я бы посоветовал вам открыть благотворительный фонд клуба «Игрек». Вы будете призывать юридические и физические лица вкладывать средства на лечение футболистов, их релаксацию, откроете сайт в Интернете, где будете рассказывать о проделках их собак, истории знакомств футболистов со своими нынешними женами, станете организатором фан-клубов, в общем, будете делать все возможное для того, чтобы на счет фонда перечислялись средства. И вот в процессе благотворительной деятельности вам как раз и придется, – по лицу Базаяна расплылась ядовитая улыбка, – заводить приятные связи. В основном, это высшие должностные лица налоговой инспекции и функционеры Федерального агентства по спорту.

– Почему именно с ними? – спросил Кряжин, хотя понимал почему. Сработала привычка заставлять собеседника обосновывать свои доводы. Со стороны кажется, что следователь туп, на самом же деле он получает подробную информацию.

– Потому что помимо криминального околофутбольного мира только две организации хорошо понимают, зачем создаются благотворительные фонды. Налоговики будут закрывать глаза на разницу между средствами поступаемыми и средствами, предъявляемыми к обложению налогами – льготными, заметьте. А чиновники от спорта будут рекламировать вас, награждать почетными грамотами агентства и вовлекать в ряды ваших благодарователей новых инвесторов. С теми и другими вы будете делиться той самой разницей, которую не будут замечать первые. Что-то, конечно, придется отдать футболу. Например, подарить детскому клубу «Игрек» – смене взрослой команды – десяток футбольных мячей и новую форму на сезон. Обязательно вручить приз – DVD – самому активному участнику лотереи, которую вы также организуете и доходами от которой под патронажем агентства будете делиться с теми же лицами. Еще придется потратиться на поездку на чемпионат мира в Германии пятидесяти болельщиков. Иначе вас просто не поймут. Но при тех доходах, которые вы будете получать, ваши расходы вы просто не заметите.

Кряжин пожевал губами, растер усталые веки и повернулся к Базаяну:

– Скажите честно, Фрунзик Норикович, у вас есть миллион евро?

Тот смотрел на советника долго, как может смотреть кавказец, старающийся сделать все для того, чтоб не увидеть в собеседнике объект для кровной вражды.

– У меня есть больше. Но вы не это хотели спросить, да? Вы хотели поинтересоваться, когда я вложу миллион в дело, да? Боюсь испортить о себе мнение, но я его в дело уже вложил.

Сидельников прогнулся до спинки впереди стоящего сиденья, хотя оно располагалось ниже его колен, и посмотрел на зампредседателя взглядом, не требующим озвучивания вопроса.

– Я открыл в Люберцах детскую школу футбола. Быть может, перед тем как лечь на смертный одр, я все-таки увижу, как наша сборная выигрывает. И если среди ее стартового состава будет хоть один из тех, кого я воспитаю, буду считать, что прожил жизнь не напрасно. Я вложил больше, чем миллион, в дело, советник Кряжин, чтобы не видеть вот этого. – И легенда футбола показал на поле, где уже заканчивали свою тренировку игроки «Олимпа».

Показал, одернул воротник расстегнутой куртки, вынул из кармана пачку сигарет и щелкнул зажигалкой.

Сидельников обмер, а Кряжин недоуменно поморгал.

– А здесь разве можно курить? – спросил следователь.

– А почему нет? – до сих пор находясь под впечатлением собственных слов, обидчиво бросил Базаян. – Здесь все курят.

– Почему же не курили вы? – почти разъярясь, спросил капитан.

– Вижу – вы не курите, и сам не стал.

Ох, уж эта кавказская вежливость.

– Я хотел бы поговорить с президентом клуба, – процедил Кряжин, вытягивая из кармана сигарету.

Глава пятая

В начале шестого вечера, когда на Москву опустились сумерки, Чубасов снова вызвал к себе Шульгина. Он мог контролировать ситуацию и без зама, но мудрый руководитель всегда оставит про запас шанс отойти от дел, оставшись не при них. Несмотря на чистку, устроенную министру и соответственно ему, – разница была лишь, как выразился в разговоре с Кряжиным Смагин, в калибрах орудия, Чубасов поручил это дело Шульгину. Генерал-майор человек настырный, не без гордыни, а потому землю пахать будет и убийц Крыльникова искать станет. Мотивация для этого велика – кресло первого заместителя было свободно. Но когда начнется подведение итогов этого мероприятия у министра, перед собой всегда можно поставить Шульгина. Все зависит от итогов расследования. Если дело выгорит, то первым благодарность от министра получит, конечно Чубасов. Если провалится – можно вывести из строя генерал-майора и сообщить министру, кто руководил поиском убийц уважаемого в правоохранительных органах милиционера. В любом случае Чубасов не мог не замечать, что его заместитель Шульгин, имеющий звание генерал-майора, уже давно исходит желчью от понимания прискорбного факта – он, генерал, заместитель, а Крыльников, полковник, – первый заместитель. Штатная структура такова, что некоторые получают звания быстрее, чем приходит черед лиц, стоящих на иерархической лестнице выше по должности. Ничего необычайного в этом нет, как и зазорного, однако понимание того факта, что ты, генерал-майор, ниже чином, чем номинальный руководитель, имеющий звание полковника, самолюбивого Шульгина не оставляло в покое ни на минуту. И Крыльников, и Шульгин были молоды по милицейским меркам и столь же дерзновенны в вопросах продвижения по службе. В сорок пять лет генералами становятся немногие, сам Чубасов генерал-майорскую звезду на погон получил в пятьдесят четыре, но у него все было уже позади, а у Шульгина, напротив, в будущем. И терять это будущее молодой генерал-майор не хотел. Чубасов видел это, и сейчас был тот случай, когда этим можно было воспользоваться на благо службе.

Быть в курсе развивающихся событий мудрому руководителю нужно всегда. Первый день прошел скомканно, определенную ложку нервозности в бочку ледяного спокойствия внес следователь из Генпрокуратуры, и теперь хотелось, чтобы закончился этот день хорошо, дабы так и началось завтрашнее утро.

Шульгин прибыл, как всегда чисто выбритый (когда успевает и, самое главное – где?), хорошо пахнущий, в отутюженном мундире. Не замечать такие мелочи руководители не могут и всегда отдают дань этому проявлению уважения к старшим по должности и званию. Прибыл Шульгин не с пустыми руками. В кабинет Чубасова просто так заходить глупо. С кем поговорить, генерал-лейтенант найдет и без присутствия подчиненных. Под мышкой генерал-майора блестела лакировкой кожзаменителя папка, по толщине которой можно было догадываться, что без дел Шульгин в кабинете не сидит.

Кивнув на стул, Чубасов коротко спросил:

– Ну?

В контексте сложившейся обстановки иного вопроса не требовалось и, если говорить более точно, вообще не требовалось никаких вопросов, а потому короткий звук, раздавшийся из уст начальника, Шульгин воспринял как тревожное ожидание тем неизвестного.

– Старший группы, введенной в бригаду Кряжина, выходил на связь трижды. В тринадцать часов он доложил, что знакомство состоялось. Отношение следователя к ним он расценивает как осторожное, но не подозрительное…

– Кто бы думал иначе, – перебил, чиркая спичкой, генерал. – Класть палец ему в рот нужно очень внимательно. На лице одно, а говорит другое. При этом еще не доказано, что он говорит то, что думает.

– Вторично капитан позвонил в половине третьего. Сообщил, что Кряжин направил всех троих на поиски крупье по прозвищу Туз, назначив старшим не его, а Марченко.

– Вот лиса! – ядовито усмехнулся Чубасов. Восхищаться было чем. При знакомстве капитан, человек Шульгина, был представлен следователю Генпрокуратуры как старший группы. А Кряжин, нагружая эту группу выполнением своего отдельного поручения, воспользовался своим правом руководителя следственной бригады и старшим назначил другого и, как сейчас выясняется, самого посредственного из двоих оставшихся. Таким образом, теперь советник будет разговаривать только с ним, и на подготовку его к этим разговорам у человека Шульгина будет уходить драгоценное время. – Он нас «расколол», что ли?

– Не думаю, – возразил Шульгин. – Кряжин так вел себя изначально. Ему нужен был Сидельников из МУРа, и больше никто. Его неприятие нашей группы – не главный принцип недоверчивости Кряжина. Тревожит другое. У меня сложилось впечатление, что он пытается провести всех вокруг. Говорит моим операм, что поехал в казино, а сам оказывается на спортивной базе «Олимпа». Просит дела следственной группы Крыльникова по «Олимпу», после чего нам следует догадаться, что он тут же начнет разговор с кем-то из них, а сам с Сидельниковым убывает на улицу Громова.

– А что находится на улице Громова? – удивился Чубасов.

Шульгин позволил себе осторожно улыбнуться.

– А на улице Громова расположен дом, в одной из квартир которого проживает Константин Тузков. Из чего следует, что устанавливать и разыскивать крупье следователь начал задолго до того, как дал отдельное поручение моим операм.

Данным Шульгина можно было верить не только потому, что его регулярно информировал капитан из бригады следователя, но и по той причине, что Кряжина «вела» группа наружного наблюдения из ГУВД. Узнай о такой инициативе Чубасова министр, гром для генерал-лейтенанта грянул бы непременно, но руководителем значился все тот же Шульгин, и это им, а не Чубасовым, было отдано распоряжение на наблюдение. Устные распоряжения, как известно, не в счет.

– Чем «важняк» занимался на Громова? Он нашел Тузкова?

– Я изложу все по порядку, как это видели мои люди…

Сразу после беседы с президентом «Олимпа», из которой Кряжин почерпнул много нового и интересного – все больше о ходе расследования бригадой Крыльникова, он усадил за руль Сидельникова, а сам вынул из кармана цифровой диктофон и перевел разговор на начало. Дорога до улицы Громова предстояла неблизкая, а в условиях плохой видимости и часа пик просто длительная. Как бы то ни было, прослушать полтора часа разговора за сорок минут езды успеть было можно. Советник помнил разговор хорошо, а потому мог легко убрать свои ненужные для анализа паузы «по Станиславскому» и «прокачки», которые порою занимали довольно длительное время. Все, что он хотел узнать, он узнал. После общения с Базаяном, из которого следователь открыл для себя много нового из мира спорта (догадывался, подозревал! – но не был знаком с тонкостями), ему не нужны были уверения президента клуба в том, что следаки Крыльникова беспредельничали или, наоборот, во все вникли, но ничего криминального не обнаружили.

Кстати говоря, так оно и было заявлено – «во все вникли, перевернули всю документацию вверх дном, но ничего крамольного не установили, потому что у клуба «Олимп» репутация безупречная». Тогда остается непонятным, за что Крыльникова убили, если убивали в связи, как было написано в газетах, со служебной деятельностью и при исполнении, как указано в траурном манифесте ГУВД, служебного долга.

Все, что советнику было нужно, это констатация самого факта своего приезда в клуб. Не сегодня, так завтра Кряжину придется повторять всю работу группы полковника, начиная с нуля. Одно дело, когда дело листает милиция, хотя бы и в лице замначальника ГУВД, и совсем другое, когда этим занимается старший следователь прокуратуры по особо важным делам Генеральной прокуратуры страны. Пусть засуетятся. Даже если в клубе действительно «безупречная репутация», во что мало верится после откровений Базаяна, небольшая встряска им не помешает. Мало ли… Вдруг в этом законопослушном стане есть человечек, которой что-то знает да позвонить хочет? А куда позвонить, кроме милиции, которая «все перерыла, но ничего не нашла»? А потому Кряжин побродил по кабинетам при стадионе, попредставлялся, объяснил, кто теперь парадом командует. При этом удивлял всех широтой своего кругозора и тупостью сержантского юмора. Последнее удавалось ему особенно часто, на кокетливые замечания секретарши о том, что напрасно Кряжин старается, мол, уголовного дела за ней нет, тот отвечал:

– Значит, за кем-то здесь их два, – и первый хохотал над своей шуткой.

Словом, постарался на славу. Если кого теперь и боится руководство «Олимпа», то не Генеральную прокуратуру в лице Кряжина.

Из диктофонной записи

разговора ст. сл-ля по особо важным делам

Генеральной прокуратуры РФ

советника юстиции

Кряжина И.Д.

с президентом ФК «Олимп»,

31.12.2004 г.:

«…– Что-то я не пойму вас, Артур Олегович. То вы говорите, что стеснены в финансах, то рассказываете об удачной сделке с «Бока Хуниорс», откуда выкупили Анолсо, за которого заплатили миллион евро. Это как же тогда должен быть стеснен в средствах «Уралмаш», занявший последнюю строчку в турнирной таблице и из легионеров имеющий лишь белоруса Томашенко?

– Понятия не имею. Сделки команд и приобретение ими футболистов – тайна за семью печатями. Но вы в курсе событий, Иван Дмитриевич… Знаете итоги чемпионата.

– Это меня Фрунзик Норикович Базаян просветил. А «Бока Хуниорс»… Я все хотел спросить – это в чьем чемпионате клуб выступает? В бразильском?

– В Аргентине. Неоднократный чемпион страны.

– Да, да, да… Родина Ивицы Олича из «Торпедо».

– Да как вам сказать, Иван Дмитриевич… Родина Олича – Югославия. И он как бы не в «Торпедо»… Так что вас конкретно интересует?

– Пока ничего. Так, дай, думаю, заеду, поговорю. За разговором, знаете, время быстро летит. Подальше от Большой Дмитровки. Для начальства я на Мясницкой, материалы Крыльникова ищу, для оперов, которые завтра туда поедут, я в футбольном клубе «Олимп», а вам сейчас скажу, что отправился в прокуратуру, а сам домой. Устал я очень.

– Сочувствую… А что, материалы Крыльникова по проверке клуба утрачены? Иван Дмитриевич, мы две недели как на пороховой бочке жили, а сейчас выясняется, что все начинается сначала?

– Ну, если я не найду материалов, тогда да, с самого начала.

– А что за материалы? Сборник постановлений его трех следователей? Вы поймите, советник, из-за этой экспансии правоохранительных органов подрывается не только реноме клуба, но и тренировочный процесс! Вы понимаете?

– На какой из вопросов отвечать первым? Пожалуй, на последний. Так вот, я понимаю. Второе. Не могу понять, как расследование может мешать тренировочному процессу, если никто не допрашивал ранее и не собирается это делать сейчас тренеров и состав? Далее… Это не сборник постановлений трех следователей. Ну и, наконец, последнее. Что это за материалы, я вам сказать, конечно, не могу.

– Я могу надеяться, Иван Дмитриевич, что в прессу поступит минимум информации? Вы поймите… Сначала милиция искала, сейчас Генпрокуратура что-то ищет… Никто ничего не находит, однако у всех складывается мнение, что все идет по устрашающей. Так и до падения рейтинга недалеко…»

– Ничего не понял, – сознался Сидельников, выкручивая руль перед поворотом на улицу Громова. – И что здесь необходимого для нас?

– Несколько моментов, капитан. – Кряжин приблизил лицо к стеклу и показал на табличку на доме. – Нам сюда… Во-первых, Ресников, президент клуба, радеет за рейтинг. Не за авторитет, заметь, а за рейтинг. Помнишь тоску Базаяна, рассуждающего о сравнивании класса команд в наши дни? Тотализатор, Сидельников!.. Господин Ресников свято поверил в мою непосредственность и совсем забыл, с кем разговаривает и о чем. – Скосив взгляд на муровца, Кряжин блеснул огоньками глаз. – А ты что, поверил в то, будто я не знаю, в каком чемпионате играет «Бока Хуниорс»? Или не в курсе об Оличе? Но главное, Игорь, главное… Неужели ты не услышал главного?!

Сидельников напрягся, перемотал в голове «пленку» разговора, но был вынужден выбросить белый флаг.

– Ресников сказал: «две недели на пороховой бочке». А теперь скажи мне, сколько времени Крыльников со своей группой расследовал дело «Олимпа»?

Сидельников остановил машину на парковке и выключил зажигание.

– С двадцать третьего декабря, сразу после завершения матчей группового турнира, когда «Олимп» вернулся из Бремена. Значит, неделю.

– Тогда скажи, зачем Ресникову нужно было сидеть на пороховой бочке две недели?

Капитан промолчал, потому как в мыслях советника в отличие от футбольного президента все выглядело резонно.

– А кто вам шепнул, что данные по «Олимпу» полковник прятал у себя дома на Малой Ордынке?

– Ты как ребенок, Сидельников, – возмутился Кряжин, – ей-богу. Что в руки попадет, сразу в рот тянешь. Ладно, пошли Туза искать…

…Шульгин перелистнул страницу и облизнул сухие губы.

Около трех минут они стояли перед домом Тузкова и о чем-то беседовали. Из машины они не выходили, но сурдопереводчик в машине наблюдения фрагментарно установил две фразы. Первая принадлежала капитану Сидельникову: «Что здесь необходимого для нас?» Вторая Кряжину и звучала так: «Зачем Ресникову нужно было сидеть на пороховой бочке две недели?»

– Хороший сурдопереводчик, – съязвил Чубасов. – За три минуты разговора сумел перевести две фразы, и обе являются вопросами.

– Сейчас трудно найти высококвалифицированные кадры, – вздохнул Шульгин. – Все лучшие забирают Контора и Внешняя разведка. Был один специалист по мимикрии, любитель выпить. Поехали с ним на контроль за группировкой Колотушкина, а он сидит, щурится, вглядывается в чужие лица, и, знаете, слеза такая большая по щеке ползет. Вывел я его.

– Нельзя так с сурдопереводчиками, Шульгин. Что дальше было?

Шульгин перевернул еще один лист…

…– Это тот подъезд? – недоверчиво пробурчал советник, переступая через огромную лужу мочи, расплывшуюся на втором этаже. – Жизнь российских крупье отличается от их коллег на Западе.

– Вы знаете, что на Западе крупье состоятельные люди? – съязвил капитан.

– На Западе не справляют нужду в подъездах, Сидельников. Вот эта квартира, и я уже начинаю подозревать, что это Тузков не добежал до собственного туалета.

Нажав на кнопку звонка, Кряжин поморщил нос. За всеми четырьмя дверями на площадке слышны музыка и смех, изредка переходящий в хохот. Люди в преддверии праздника за восемь часов до времени «Ч» уже поздравляют друг друга с еще одним прожитым годом. Они роятся за столом, пользуясь ими же самими придуманным правилом, которое может иметь силу исключительно на территории России. Везде в мире встречают Новый год. И везде по этому случаю пьют. Но ни в одной из стран нет привычки собраться за столом перед встречей Нового года, дабы «проводить Старый». После этих «проводов» уже редкий человек способен понимать поздравления Президента и внятно кричать «С Новым годом!» под бой курантов. И это не единственный на Руси праздник, который русские люди встречают уже в состоянии, близком к коме. Достаточно вспомнить, как на Дону провожали казака на войну. «Посошок» – в доме (последняя!), «стременная» – когда казак садится на коня, и «закардонная», когда он выезжает за ворота, чтобы слиться с другими защитниками Отечества. И вот дикая и бухая сотня во главе с невменяемым есаулом выхватывает шашки у порога родного дома, словно враг за околицей, и скачет не на запад, где германцы, а на восток, где тунгусы. После этого начинаешь понимать ужас немцев, которые всякий раз отступали, едва завидев перед собой казачью лаву.

Кто-то удивляется, что Зимний пал в 17-м почти без боя. А что было делать с разбушлатившимися пацанами в тельняшках с «Рюрика» и «Святой Марии»? И как их потом было возможно вывести из Зимнего, когда они поутру проснулись и стали вспоминать, за что из «вчерашнего» может быть стыдно перед хозяевами?

И сейчас веселье в разгаре. Праздник Нового года по-нашему: в квартирах женщины в нарядных платьях, мужчины в белых рубашках, от всех пахнет свежим запахом парфюмерии, а за дверями – свежезагаженная площадка, засохший собачий кал и блевотина в углу, у радиатора отопления.

Удивительно. В квартире, куда пытались дозвониться советник и муровец, тоже слышалась музыка. Там разговаривали и смеялись так же задорно, как и в трех остальных. Но на звонок почему-то не реагировали. В связи с важностью задач и высокой сложностью расследуемого дела дверь давно можно было вынести. Перед Сидельниковым часто вставали и более серьезные преграды, чем эта деревянная створка, замкнутая на замок – подарок для «домушников». Проблема заключалась в другом. В адресном бюро, где Кряжин получил информацию о Тузкове, было указано – «место регистрации». Для гражданского лица это указание может служить лишь фактом того, что здесь, в квартире, в доме на Громова, живет Костя Тузков. Однако как раз это фактом и не является, потому что между понятиями «место регистрации» и «место проживания» подчас пролегает пропасть. Войти как Кряжин с Сидельниковым было можно, да. Но тогда возможно и другое. При таком «входе» для какой-нибудь старушки или дедушки, празднующих проводы старого года и даже не имеющих представления о том, кто такой Костя Тузков, Новый год мог и не наступить. Сейчас около половины населения страны регистрируются по одному адресу, а проживают на десяти других. При этом часто случается так, что ответственные квартиросъемщики плохо знают в лица – не говоря уже о фамилиях – тех, кого к себе прописали.

– Что делать-то будем? – беззащитно пробормотал капитан, на решительные действия которого советник наложил категоричное вето.

Кряжин посмотрел на баночку под дверью. Закопченый жестяной цилиндр с надписью «Нескафе» располагался у входной двери искомой квартиры, в выемке стены, и хранил в себе три или четыре окурка. Еще несколько десятков были разбросаны по всему первому этажу, утопая в остатках человеческой жизнедеятельности.

– Ты сколько сигарет за час выкуриваешь? – спросил, вынимая пачку, Кряжин.

– Две, наверное, – ответил Сидельников.

– А когда выпиваешь?

– Ну… – на этот раз капитану пришлось напрячься. – Опять же, как выпить… Пусть – три-четыре.

– Мы около двери десять минут. – Кряжин щелкнул зажигалкой и выпустил дымок, смягчивший амбре в подъезде. – Осталось пять.

Уже через минуту дверь распахнулась, но не квартирная, а входная. Переступив через лужи и кучи, старушка дотащила до квартиры напротив той, у которой стояли мужчины, сумку с продуктами и вонзила взгляд в Сидельникова.

– Что смотришь? – с ненавистью буркнула она. – Придут, нассут, накурят, а нам здесь потом жить. Не могут до улицы потерпеть.

– Зачем нам ваш подъезд? – огрызнулся оскорбленный Сидельников. – Мы в своем ссым.

Старушка скрылась за дверью, но через минуту показалась снова. Вышла с веником и смела грязь от своей квартиры мимо ног Кряжина на лестницу. Потом вышла опять, с полным мусорным ведром. У самого выхода из дома с ведра свалилась скомканная упаковка чая и плюхнулась в лужу. Старушка вернулась с улицы и перед тем, как запереть дверь, сказала:

– Свиньи, – и захлопнула дверь.

– Да, – задумчиво бросил советник, вминая свой окурок в стенку кофейной банки. – Я понимаю опасения Евросоюза. Уже через неделю после приема нас в свой дом он в пьяном угаре будет бродить от Ла-Манша до Северных морей и с расстегнутой ширинкой просить в долг на неделю червонец евро.

Не успел он опустить банку на пол, как за дверью послышались оживленные движенья. «Не, я ту буду, что с челкой», – раздавался возбужденный шепот. «Ладно, я порю светленькую. Потом поменяемся…» Двое обувались под самой дверью.

Кряжин дернул бровями и посмотрел на опера:

– Жизнь кипит, Сидельников. И только мы тут как дураки стоим. В общем, ты того, что «будет с челкой», а я того, кто со светленькой. Мой в тапках и болоньевой куртке, смотри не перепутай.

– Откуда знаете? – удивился, улыбнувшись, муровец.

– Слушать надо, – нравоучительно ответил советник, протягивая руку к двери, на которой уже щелкал замок.

Парни вышли из квартиры с сигаретами в зубах, и первый был одет именно так, как описывал его Кряжин. На ногах его были стоптанные тряпичные тапки на резиновом ходу, на плечах – осенняя куртка из жесткой болоньи. Будучи схваченным за ее воротник и изъятым наружу, он выронил из губ сигарету и что-то хрюкнул. Дабы не терять времени на лишние хлопоты, Сидельников поступил проще. Не дожидаясь, пока в проеме появится тело, но уже догадываясь, как оно расположено, он сокрушительным ударом переломил второго плейбоя пополам и, схватив одной рукой за волосы, второй за воротник кожаной куртки, выдернул наружу.

– Что за дела, пацаны? – хрипел тот, кто хотел ту, что с челкой. – От кого предъява?!

– Во, бес, в натуре, попал! – тарахтел второй, пытаясь освободиться от захвата капитана. Всклокоченные после милицейской хватки волосы его торчали пуками в разные стороны, оловянные глаза смотрели в соседскую дверь, с нижней губы свисала тонкая ниточка слюны, и, когда из уст его вырывался крик о бесе, он плохо представлял, что является единственным, кто на него сейчас похож.

Не тратя времени попусту, Кряжин и капитан ввели обоих сначала в прихожую, а потом в комнату. Там сразу раздался крик фальцетом, разложенный на два голоса. Девица на диване поджала ноги, та, что сидела в кресле, зачем-то вскочила и уселась на его спинку.

– МУР, мальчики, МУР, – тихо бормотал Сидельников, придавливая за шеи двух молодых людей так, чтобы они улеглись на полу. – Московский уголовный розыск.

Добившись своего, он вынул из чехла на поясе наручники и пристегнул их вместе. «Муровский валет» – это когда двое пристегнутых одной парой «браслетов» задержанных лежат головами в противоположные стороны.

Закончив визжать, девица на диване снова стала набирать в легкие воздух. Вторая почти успокоилась, но, заметив энтузиазм подруги, решила присоединитья. Лет им было не больше семнадцати, принадлежность их к проституткам не угадывалась – те не визжат, видя разборки и ментов, а потому Кряжин смело сделал вывод, что это две обычные девчонки, отпросившиеся у родителей встретить Новый год в компании подруг. Было видно и по макияжу, и по одеждам, что они знали, куда идут, знали, что здесь будет происходить, и Кряжин был просто уверен в том, что это их устраивало.

– Если хоть звук издадите – выпорю.

– Ремнем, – грозно уточнил Сидельников.

– Та-ак, – по-хозяйски протянул Кряжин, пройдясь по комнате и изучив стол. – Бутылка шампанского, бутылка водки. – Заглянул в тумбочку под телевизором. – Рулон шприцев, пачка презервативов. Кассеты с порнофильмами, одна – «Астерикс и Обеликс». Сдается мне, что это самое крутое порно. Кто из вас Туз?

Ответа не последовало, и Кряжин, мило улыбнувшись, повернулся к девицам.

– Крошки, кто из них Костя?

– Вот он, – с кресла указала милашка с челкой на хозяина тапок. – В синей майке. С белым воротником.

«Динамовца» поставили на ноги, потом толкнули в кресло, которое пустовало. За ним, как сиамский близнец, дернулся второй. Дернулся и замер, уткнувшись лбом в ножку.

– Ты Туз? – спросил Кряжин. – А, ущербный?

– Нет. Я Константин Алексеевич, – последовал гордый ответ. – Между прочим, я из дворянского рода Тузковых. Небогатого, но дворянского. Тузковы держали в Москве собственную мясохладобойню и никогда не пресмыкались перед держимордами.

– А держиморды – это, конечно, мы? – хищно улыбнулся Кряжин. – Тайный московский сыск. И именно из-за нашего хамства ваш род никак не мог стать окончательно богатым, да?

– Я отказываюсь с вами разговаривать. – Туз вертел головой, как попугай, и шмыгал простуженным носом. – Предъявите мне ордер на арест, или я буду жаловаться в окружную прокуратуру.

– Ордера выдают в мэрии. На квартиры. А с окружной прокуратурой мы, я думаю, вопрос решим. Я тебя прошу, малыш, настройся на мою волну, пока я в тебе электричество не выключил. У меня есть пара вопросов, ответы на которые я готов поменять на наименьший срок из того, что тебе светит.

– Какой срок?! – хамовато затрубил Тузков. – Ты что гонишь?! Ты вообще кто такой?!

– Мошенничество, Тузков, мошенничество. Как насчет пары ставок на «красное»?

– Какое «красное»? – взвился, пытаясь выскочить из кресла, крупье.

– Под «красным» я имею в виду полковника Крыльникова, под которого тебя подсаживали всякий раз, когда он заходил в «Эсмеральду».

Плюнув на пол собственной квартиры, чем окончательно убедил Кряжина в том, что в зоне он не жилец – зэки в бараке, считая его домом, не плюют, – Тузков пожевал нижнюю губу и спросил, что Кряжину от него нужно.

– Вот это другой разговор, – похвалил советник. – Но он продолжится уже не здесь.

Праздник был окончательно испорчен. Прибывший патруль милиции увез друга Тузкова, где ему предстояла унизительная процедура установления личности, девочек, опросив, распустили по домам, самого же потомка рода «небогатых, но дворянских» попросили одеться и обязательно захватить шапку и паспорт. Без этих двух атрибутов доставленных в следственный изолятор не оформляют, но Тузков об этом вряд ли догадывался. Он вообще свято верил в то, что его отпустят сразу после того, как он пошлет всех подальше. А потому вел себя вполне уверенно, поинтересовался, есть ли неподалеку от прокуратуры остановка общественного транспорта, дабы ему было удобно возвращаться, и перед уходом демонстративно сунул в микроволновку курицу в фольге, установив таймер срабатывания печи на три часа вперед.

Сидельников выходил последним, он ту печь и выключил. Поскольку был твердо убежден в том, что через три часа, разрешенных законом для задержания подозреваемого, Тузков домой не вернется ни при каких обстоятельствах. Исход этого задержания будет несколько иной.

Уже в дверях Кряжин, потомок рода Кряжиных, мужчины которого все как один служили в Москве околоточными надзирателями, а потому не могущий забыть маленького, но оскорбления, спросил:

– Кстати, ваше благородие, это не вы нассали в передней?

Шульгин захлопнул папку.

– Таким образом, на сегодняшний момент установлено следующее. Сразу после посещения футбольного клуба «Олимп» Кряжин с капитаном МУРа приехали на адрес, где зарегистрирован Тузков, задержали его и доставили в Генеральную прокуратуру на Большую Дмитровку.

– Где находится Генеральная прокуратура, я знаю, – спокойно перебил Чубасов. – Я хочу знать, как Кряжин, послав твоих оперов в адрес Тузкова для его задержания, прибыл туда спустя час и увел крупье из-под твоего носа?!

Генерал-майор куснул губу и посмотрел в пол. Начальник прав. Если хочешь занять кресло первого заместителя начальника ГУВД, то нельзя даже предполагать подобный исход. Тем более, попадать в него обеими ногами.

– Товарищ генерал-лейтенант… Кряжин…

– Что – Кряжин? – уже чувствуя подвох, повысил голос Чубасов.

– Он дал моей группе адрес Константина Алексеевича Тузкова на Ступинском проспекте…

– Матерь божья… Это за Покровским кладбищем, что ли? Ну, дальше.

– Мои люди разыскали по адресу указанного Тузкова и доставили в ГУВД. Там Тузков признался в убийстве полковника Крыльникова…

Чубасов скинул с носа очки, закурил и пошел на Шульгина, как автобус на конечную.

– Ты… Мать… Инспектором по делам несовершеннолетних… Ты что городишь?!

Тот вынул из папки криво исписанный лист бумаги и протянул начальнику. Чубасов вернулся за стол, водрузил на нос очки и стал бормотать под нос, как дьякон читает псалтирь:

– «…Чистосердечно хочу признаться в том, что в ночь с двадцать девятого на тридцатое декабря двумя выстрелами в упор убил у казино «Эсмеральда» полковника милиции Крыльникова…» – Во! Красота какая! – «…Убийство я совершил из чувства корысти, похитив у потерпевшего четыре миллиона долларов Америки. Прошу сделать скидку за чистосердечное признание. Тузков К.А.». Браво, генерал! Разрешите поручить вам расследование убийства Григория Распутина? – Чубасов багровел, не в силах совладать с собою. – Я даже знаю, кто в этом признается. Тузков, мать его, К.А!..

– Товарищ генерал-лейтенант… – Шульгин чувствовал чудовищное оскорбление, однако отдавал себе отчет в том, что виновником этой вспышки ярости у начальника явился он сам. – Я вам докладываю не потому, что верю в эту ахинею. Кряжин провел моих людей. На адрес убыли двое подчиненных моего капитана, а я в это время беседовал с ним самим. Все, что от этих двоих требовалось, это доставить задержанного в ГУВД. Но они решили, что смахивают на Бельмондо. Вынули из адреса не того фигуранта и уже в ГУВД откровенно перестарались. Тузковых К. А. в Москве, как выяснилось, двенадцать человек. Из них шесть подходят под описание крупье если не по росту, то по весу. Кто мог ожидать от Кряжина такой подлости?! Зато теперь он скажет, что тоже не знал, что это был не тот Тузков. Кажется, пришло время уделить следователю особое внимание.

Чубасов вернулся за стол с чувством невероятного разочарования. Самое неприятное заключается в том, что, судя по штемпелю дежурной части ГУВД, эта «явка с повинной» уже зарегистрирована. И теперь придется прикладывать максимум усилий для того, чтобы объяснить, что явилось первопричиной ее появления на свет.

– Шульгин, ты сейчас похож на мента, которому незаметно плюнули в фуражку, а тот надел ее на голову. Я что-то не припомню за восемь лет совместной службы случая, чтобы ты прокалывался подобным образом. – Вдоволь налюбовавшись видом Шульгина, который испытывал сейчас двоякое чувство – стыд перед Чубасовым и ненависть к советнику Кряжину одновременно, генерал уже спокойно закончил: – Значит, так. Этих двоих бельмондей вывести из бригады. Через час они оба должны быть в народном хозяйстве, а «явка» уничтожена. Хочет Кряжин одного опера – будет один опер. Подготовь своего капитана к соло. «Наружка» еще что говорит?

Следователь и капитан МУРа находились в Генеральной прокуратуре уже второй час и, надо думать, разговаривали с Тузковым. Пока крупье на Большой Дмитровке, он недоступен.

Выйдя из приемной начальника, Шульгин зашел к себе, закурил и приблизился к окну. Отсюда, со второго этажа, был хорошо виден абрис солнечного диска, торопящегося к горизонту. Он просматривался сквозь морозную дымку и казался плохо отстиранным пятном от апельсинового сока на серой сорочке.

Генерал-майор Шульгин начинал инспектором уголовного розыска в Мурманске. Прошел все ступени от исполнителя до руководителя и впитал в себя все тонкости службы. Сегодняшнее недоразумение ему в вину поставить было нельзя. Будучи занят контактом с капитаном, находящимся в его непосредственном подчинении, он не стал придавать особого внимания такой мелочи, как розыск человека по его домашнему адресу и транспортировка в управление. За разрешением стратегических проблем он совершенно выпустил из виду тактические маневры, однако главное заключалось не в поиске крупье, хотя именно тот должен был поведать о чрезмерной алчности Крыльникова, если таковая имела место. И теперь, нацелив подчиненного на главное, генерал Шульгин влип на мелочи. Кряжин оказался более хитер, чем выглядел. Отныне таких промашек не случится. За восемь последних лет серьезной руководящей работы он ни разу еще не совершал дважды ошибок, решая задачи с одними условиями.

Главным было и остается установление двух фактов: что понял Крыльников в результате расследования фактов коррупции в футбольном клубе «Олимп» и его отношение к четырем миллионам долларов, о которых вторые сутки трубит вся столичная пресса. Остальное, как то опережение по срокам получения информации следователя Генпрокуратуры Кряжина, дело техники.

Хотя и техники высокого класса, надо теперь думать. После Ступинского-то проспекта.

Глава шестая

Новый участник следственной бригады – капитан из ГУВД, сколько ни старался, предвзятого или подозрительного отношения к себе со стороны Кряжина заметить не мог. Бывали моменты, когда ему даже казалось, что с ним советник более откровенен, чем с капитаном из МУРа. А то, как советник переживал из-за своей ошибки с Тузковым, который не только не был крупье, но и не умел даже играть в «дурака», было отдельной главой в наблюдениях человека Шульгина. Как профессор зоологии, накормивший спутников по несчастью на необитаемом острове ядовитыми лягушками, а после сходивший от переживаний с ума, так и Кряжин, узнав о промашке с Тузковым, огорчился и, как показалось человеку Шульгина, даже постарел. Беспрестанно повторял, что он – «старый дурак, засидевшийся за бумагами и отвыкший от земли», потом менял тон и заявлял, что и на старуху бывает проруха. То есть ни словом, ни жестом не позволил капитану ГУВД убедиться в том, что специально выдал недостоверную информацию.

Более того, Кряжин даже разрешил ему провести первый допрос настоящего Тузкова. К окончанию первого совместного рабочего дня человек Шульгина уже не сомневался, что подозрения его начальника в ГУВД необоснованны и специально вживлены в капитана, чтобы он проникся важностью поставленной перед ним задачи. Трижды созвонившись с генерал-майором за день, он в четвертый раз позвонил в семь часов вечера.

– Мне непонятно его поведение, – говорил он Шульгину. – Непонятно в том свете, как вы освещали положение вещей. Он не скрытен, я владею информацией из первых рук, она аналогична той, которой владеет вся следственная бригада. Если вы спросите мое мнение, то оно сведется к следующему: нужно уделять поменьше времени Кряжину и побольше самостоятельной работе с целью опережения действий Кряжина.

Шульгин поморщился, вжал нижнюю часть трубки в подбородок и, дабы теперь иллюзии навсегда покинули голову сыщика, проговорил:

– Есть на севере страны такая народность – орочи. Их на белом свете осталось двести пятьдесят человек, и ЮНЕСКО, брезгуя достижениями архитектуры в стиле готики и рококо, упрямо вносит в свои реестры, как подлежащие обязательной охране, памятники их культуры. Они маленькие, все больше – божки да поделки, копеечные на вид. Да язык их, неповторимый. И делается это с такою старательностью, словно язык этот или идолы деревянные ценность для истории имеют неимоверную. Если же вдуматься, то так оно и есть. Начинаешь понимать?

– Смутно, – пожал плечами капитан, словно его собеседник мог это видеть.

– Значит, не понимаешь, – огорченно убедился Шульгин. – Тогда я тебя просвещу. Орочей не коснулась ни Первая мировая война, ни Вторая, ни репрессии тридцатых, ни демократические преобразования девяностых. А еще есть статистика, что за все то время, пока они известны этнографам, ни один из орочей не убил себе подобного. Психология и культура этих людей уникальна, капитан. Быть может, потому они и вымирают, что Земля – не их дом. Окружающий мир не для них, потому что он не понимает культуры орочей. Так вот… Ты до сих пор не понял, с кем имеешь дело.

– В смысле? – напрягся оперативник, ожидая откровений, что советник Генпрокуратуры – ороч.

– В том смысле, что веришь в то, что видишь. Все не то, что кажется. Культура «важняков», таких, как Кряжин, уходит в Лету, потому что они делают свое дело во имя справедливости, а мы во имя высшей цели.

Капитан опешил, потому что не ожидал подобных признаний. Перед ним впервые встало противопоставление «справедливости» и «высшей цели».

– Но самое страшное заключается в том, что и ты, и я будем верить в то, что, пытаясь всячески помешать следователю, идем верной дорогой. Мы знаем, что должны найти убийцу раньше – это и есть наша высшая цель. А между тем совершенно не важно, кто это сделает первым. Последнее и есть справедливость. Ороча нельзя подкупить, нельзя напугать или переделать, убедив в величии высшей цели перед справедливостью. Таких, как следователь, рядом с которым ты находишься, осталось, быть может, тоже не более двухсот пятидесяти на всю страну. – Чуть выждав, дабы дать сыщику время для осознания информации, Шульгин закончил резко, почти грубо: – Спроси меня сейчас – не ороч ли Кряжин по национальности, и я тотчас сниму тебя с задания как совершенно бесполезного.

– Я не спрошу.

– Тогда никогда не пытайся убедить меня в том, что следователь Кряжин тебе поверил, – медленно, но твердо проговорил генерал-майор. – В противном случае ты будешь для меня неинтересен, потому как убедишь меня лишь в своей непричастности к делу достижения высших целей. А орочем тебе не стать лишь по той простой причине, что мама у тебя полька из Гданьска, а папа львовский еврей.

Остаток дня капитан Полянский провел в поисках противоречий в поведении Кряжина, следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Наибольшую помощь в этом, точнее, в поиске фактов, доказывающих отсутствие каких-либо противоречий, ему оказал разговорчивый прокурор-криминалист Молибога, также включенный Кряжиным в свою бригаду. К тому моменту, когда поздравительная речь Президента была закончена, куранты отбили в последний раз и в небо над Москвою с грохотом взвились тысячи огней, капитан Полянский четко установил для себя основную канву предназначения Кряжина в Генеральной прокуратуре.

С первого дня работы на Большой Дмитровке он ни разу не был использован начальством как писарь, морочащий голову гражданам, посылающим жалобы в высший надзирающий орган страны. Все, чем занимался следователь по особо важным делам Кряжин, было откровенно по объектам преступлений, но неясно по их субъектам и мотивам. Убийства государственных деятелей, похищения «больших» людей и их родственников, угроза безопасности страны – вот исчерпывающий список категории дел, к расследованию которых привлекался Иван Дмитриевич Кряжин, советник юстиции.

Шульгин был прав. Высшие цели – это действительно не для Кряжина.

– С Новым годом, что ли, капитан?

Чуть вздрогнув, Полянский отрешился от своих мыслей и посмотрел в сторону двери. В ней стоял, погрузив руки в карманы, Кряжин. Под мышкой у него, чуть распахивая в сторону полу форменного кителя, виднелось укутанное фольгой горлышко бутылки изумрудного цвета. Кряжин впервые за весь день не пригласил Полянского к себе, а вошел в комнату прибывших для работы в прокуратуру сам.

Москва уже праздновала, и лишь в этом уголке чужой для нее жизни до сих пор стояло нераспечатанное шампанское. Молибога и Сидельников, стирая окончательные подозрения Полянского, пришли через минуту, вместе. Первый нес четыре кружки, второй – пакет с провизией.

Через два часа Полянский понял, чем еще справедливость отличается от высшей цели. Это когда тебе, чужаку, не наливают больше, чем всем остальным, а в тостах слышатся не призывы к единению в победе над злом, а пожелания достатка и удачи.

В два часа ночи поступила информация, позволяющая сворачивать праздничное «застолье». В офисе казино «Эсмеральда», открытом для посетителей еще вчерашней ночью, были обнаружены три порядком залежавшихся там трупа. Охранника и двоих неизвестных.

Сообщила о том в милицию Эмма Петровна Постникова, администратор игрового дома. Управляющий не отвечал ни по домашнему телефону, ни по нескольким мобильным. Казино работало, звонки поступали, дважды приезжала какая-то братва, однако всю прошлую ночь, последующий день и часть ночи текущей Эмма Петровна не тревожила ни хозяина игрового дома, ни тем более правоохранительные органы. Неприятности сваливались на голову бедной женщины, как из чертового рога изобилия. То крупье шепнет, что заклинило «однорукого бандита» у окна, то начальник охраны сообщит, что старый охранник, не сдав пост, свалил домой, то эти электрики с какими-то идиотскими схемами…

Управляющий Игорь Гаенко задерживался и ранее, и вызывать тревоги это явление не должно было по определению. Но он никогда не задерживался более чем на сутки, и никогда при этом не молчали его телефоны. В принципе можно было потянуть еще, но в результате действий упрямой женщины произошло нечто, что сором назвать трудно, а выбросить из дома еще труднее.

Около половины второго окончательно выбившейся из сил и начинающей впадать в панику Постниковой понадобилось взять из офиса управляющего документацию по раскопировке фасада здания. То ли от перенапряга сети в столице, то ли просто до общей кучи неприятностей над входом погасло мерцающее огнями название казино, а из-за сложности схемы и огромного количества проводов прибывшие электрики наотрез отказывались устранять неисправность без схем. Понять их было можно – кому хочется умирать в эту ночь счастья и веселья, и Постниковой не оставалось ничего другого, как подняться в офис к Гаенко.

Но прежде чем подняться, нужно взять ключи у охраны.

И тут начались новые неприятности. Вывеска была мертва, электрики матерились и напоминали, что скоро два, а они в новогоднюю ночь без семьи, да еще ни в одном глазу, а ключи на вахте все не находились. Когда стало окончательно ясно, что не найдутся, Постникова велела ломать замок на двери офиса.

Если бы она не устала за эти полутора суток суеты, то скорее всего закричала бы, когда яркий свет залил прихожую офиса. Огромная лужа крови, залившая весь пол почти до плинтусов, застыла и теперь, матово блистая, предупреждала о том, что в кабинет Гаенко лучше не заходить. Но она, вызвав начальника службы безопасности, отставного майора из ГУВД, вошла. Почувствовав резкие позывы рвоты, Эмма Петровна схватилась за лицо и выбежала. Через несколько минут вернулась и с вахты вызвала милицию.

Сильная женщина, она поднялась снова, потому что в ужасе видения так и не смогла определить, кто из тех троих в кабинете управляющего есть сам управляющий. Однако уже в тот момент, когда она поднялась, майор-отставник, повидавший на своем веку и не такое, сообщил, что Игоря Викторовича среди трупов нет.

Засохшая лужа в передней, и из нее, как личинка из кокона, выползший охранник. Он никуда не уходил, оставив службу. Он нес ее до конца. Будучи раненным на пороге, он дополз до кабинета, чтобы помешать неизвестным. Сейф Гаенко распахнут, а по углам, словно свернувшись от сожаления за содеянное, в позах смерти застыли два тела.

Первое лежало на спине, поджав ноги. С начинающего синеть лица в потолок смотрели мертвые глаза, в которых ничего, кроме чудовищного изумления, не было. Пуля вошла ему в лоб над левой бровью, а вышла, прихватив с собой пригоршню мозга и фрагменты затылочной кости, над правым ухом. Этот сноп, ведомый пулей, врезался в стену, аккурат в центр репродукции Ван Гога «В Овере, после дождя». Раскрошив стекло, пуля врезалась в стену белого дома, над криво выписанным входом, а почерневшие мозги жертвы расползлись по вспаханному полю, добавляя в импрессионизм бессмертного французского пейзажа нотки реализма.

Второе тело располагалось у противоположной стены кабинета, и его положение выглядело более чем странно, отчего все происходящее казалось этюдом сумасшедших мастеров пантомимы. Убитый стоял на коленях, упершись в пол лицом, а грудью – в бедра. В такой позе застывают в молитве истые мусульмане при намазе. Говоря о лице, стоило сомневаться в правильности такого определения. Лицо куда-то исчезло. Оно было разбросано по всем квадратам помещения, лишь частями своими напоминая о том, что у потерпевшего оно было. После выстрела в затылок у мужчины сорвало всю лобовую кость, выстрел же в рот разворотил всю нижнюю челюсть. Заметив у себя под ногами фрагмент золотого зубного протеза, почерневшего от крови и игравшего когда-то роль намертво закрепленного во рту «моста», женщина не выдержала и снова бросилась к лестнице.

Когда Молибога закончил осмотр, а Сидельников и Полянский вдоволь находились по кабинету, заглядывая в каждую щель, Кряжин попросил бывшего майора присесть, а измученную Эмму Петровну спуститься вниз.

– Что скажете, начальник службы безопасности? – спросил он, закуривая, чтобы хоть как-то перебить запах кислятины, от которого не спасала даже вентиляционная вытяжка.

Есть милиционеры, которых сразу после ухода на пенсию берут на службу в подобные заведения не столько из-за их сообразительности, сколько по причине оставшихся в органах связей и умения решать в соответствии с этим ряд проблем упомянутых заведений.

Майор-отставник пожевал губу, прикинул метраж помещения, посмотрел на выход и сказал:

– По моему мнению, картина ясна. Все происходило следующим образом. Грабители вошли в прихожую, где находился охранник…

– Грабители? – уточнил Кряжин. – Так, продолжайте.

– Грабители вошли, и один из них сразу ударил охранника заточкой. Потом они проникли в сам офис. Один из них, тот, что ближе к сейфу, открыл его, второй же обыскивал ящики стола. В этот момент в кабинет управляющего заполз охранник. Появления его они не ожидали и оказались застигнутыми врасплох. Кто-то из них оставил на стуле у входа пистолет, которым хотел воспользоваться при ограблении, но не воспользовался, и оружие оказалось в руках охранника. Первым выстрелом он убил грабителя у сейфа, и тот упал под картину. Вторично он выстрелил в того, что располагался у противоположной стены, и ранил его в челюсть. Выхватив заточку, тот рухнул на колени, а охранник, предупреждая его последующие действия, нажал на спуск, целясь в голову. Опалина на затылке второй жертвы охранника подсказывает мне, что выстрел производился в упор. Видимо, они почти вступили в контакт. Таким образом, мужество охранника не позволило преступникам довести до конца свой преступный умысел. Это подтверждают две банковские упаковки по десять тысяч долларов каждая, оставшиеся в сейфе.

Скользнув взглядом по капитанам, Кряжин заметил, что ни у одного из них даже не пробежала тень по лицу. Понять, какие выводы они сделали после своего осмотра и как относятся к версии начальника СБ «Эсмеральды», было невозможно.

Вздохнув, советник растер по лицу ночную усталость и посмотрел на седоусого майора тоскливым взглядом.

– Вы в ГУВД какую работу выполняли?

– Я в кадрах работал. Константин Филиппович меня очень хорошо знает.

– Проблема в том, что я не знаю, кто такой Константин Филиппович. Посему, наверное, и не могу оценить ваше профессиональное мастерство.

Поколебать уважение к самому себе майору было очень трудно, а потому он, обернувшись на Эмму Петровну, нашедшую в себе мужество вернуться к началу его монолога, бросил:

– Я проработал в милиции двадцать два года. И Константин Филиппович, и Владислав Матвеевич могут дать вам характеристики на меня. То, что официальное следствие не согласно с моими доводами, не является подтверждением того, что они ошибочны.

Владислава Матвеевича Кряжин не знал так же хорошо, как не знал Константина Филипповича. Но даже если бы и знал, убедительности предположениям начальника СБ казино этот факт вряд ли бы добавил.

– Знаете, что единственное из вашей версии выглядит совершенно правдоподобно, уместно и умно? – не желая вдаваться в сложные схемы рекомендательных писем, сказал Кряжин. – Это то, что появления охранника в кабинете управляющего никто не ожидал. Вы правы в этом безоговорочно, и не согласиться с этим просто невозможно. После того как охраннику насквозь пробили печень и из него вышло полведра крови, его появление в кабинете управляющего можно было вполне принять за мистику.

– У вас есть более правдоподобные версии? – саркастически прокряхтел отставник.

– Не «более правдоподобные», а одна, правильная. Полярная по смыслу вашей. Охранник к убийству неизвестных, которых вы упрямо называете грабителями, не имеет никакого отношения. Он умер еще в коридоре, и, как мне кажется, от болевого шока он умер быстрее, чем от потери крови.

Посмотрите на кровавый след, ведущий из коридора в кабинет. Даже змея, у которой нет ни рук, ни ног, ползает зигзагами. Здесь же мы видим широкий багровый след в одном направлении – к месту обнаружения тела охранника. Как он полз? Не шевелясь и не размазывая кровь по полу руками и ногами?

Теперь скажите, бывший майор милиции, в каком направлении отражаются из пистолета гильзы после выстрела? Уверяю вас, здесь Константин Филиппович, если он изучал баллистику, будет одного со мной мнения. Гильзы отражаются из пистолетов в направлении вперед – вправо. Если следовать вашей версии, то все три гильзы на момент осмотра должны располагаться за трупами неизвестных, у сейфа. То есть у дальней от входа стены. Однако две из них лежат перед трупами, а одна вообще за телом охранника, у двери.

Но на что сразу бы обратил внимание Константин Филиппович, и это непременно одобрил бы Владислав Матвеевич, это на направление разбрызгивания мозгового вещества (Эмма Петровна снова закрыла рот ладонью, но совладала с собой) по стене. Направление брызг указывает на то, что стреляли не от дверей, а от стола у сейфа.

И последнее. Взгляните на труп, застывший в позе намаза. Его пробитый затылок обращен в потолок. В том положении, в каком был обнаружен охранник, он ни при каких обстоятельствах не смог бы выстрелить жертве в голову подобным образом. Для этого ему пришлось бы либо изогнуть руку, что сразу становится странным – он мог выстрелить ему в висок, руку не изгибая, – либо встать на ноги и выстрелить сверху. Последнее также невероятно, потому как я уверен в том, что охранник умер еще в коридоре.

– И что вы хотите этим сказать? – буркнул бывший майор из ГУВД.

– А вы до сих пор не догадываетесь? – насмешливо отвернулся от него советник. – Уже даже Константин Филиппович бы понял…

– Послушайте, следователь, – осипшим голосом пробормотал майор. – Я не знаю ваших полномочий, но за спиной Константина Филипповича говорить о нем подобным тоном считаю безнравственным!..

– Полномочия обыкновенные. Я – старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России. И на основании этих полномочий заявляю вам, что в этой комнате на момент убийства находился четвертый. Думаю, он не имеет никакого отношения к убийству охранника, но в том, что эти два трупа его рук дело, не сомневаюсь. А все, что вы видите, – бутафория, рассчитанная лишь на протеже константинов филипповичей и владиславов матвеевичей.

Майор изогнулся в судороге. Так обычно поступает тот, кто пытается оправдать вынужденность своего дальнейшего отвратительного поведения.

– Буду вынужден сообщить им ваше особое мнение.

– Валяйте, – разрешил Кряжин. – Однако через полчаса я жду от вас письменные пояснения по случаю смерти подчиненного вам лица. Характеристика, должностные обязанности, порядок его смены прошлой ночью. Если не напишете, я организую ваш принудительный привод на Большую Дмитровку, и писать будете уже там.

– Посмотрим, – буркнул бывший, но писать отправился.

Сидельников не поленился и догнал его уже на вахте. Его никто об этом не просил, это было обосновано личными мотивами.

– Иди сюда, блатной, – приказал он, утягивая начальника СБ за рукав в нишу коридора. – Ты что быкуешь, дядя? – Дернув посильнее рукав, который у него пытались забрать, он понизил голос: – Мне-то, простому парню из МУРа, мозги не парь. Что за Филиппычи с Матвеичами?

– Руки убери! – потребовал отставник. – Чубасов с ними на Карское море за семгой каждый год ездит. Это люди из Федерального агентства по рыболовству. Они мозги вам быстро вправят.

На лице опера появилась гримаса пренебрежения.

– А я все думаю – как за двадцать два года до майора можно дослужиться!.. Слушай, карьерист, мне, чтобы тебе мозги вправить, ни с Филиппычем, ни с кем-либо другим на семгу за тридевять морей ходить не нужно. Я тебя, ветерана МВД, сейчас заведу в туалет и вправлю мозги прямо на берегу первого же попавшегося на глаза искусственного водоема. Не веришь?

К ним подошли двое с жвачками. В форме полицейских из Майами.

– Проблемы, Кузьмич? – буркнул один из них.

– Еще какие, – заверил за него Сидельников. – Ну-ка, бегом отсюда, ботва.

Правильно оценив ситуацию и верно расставив приоритеты, двое отвалили. Сидельников завел отставника в еще более темное пространство.

– Ладно, ладно, убери руки, – уже без агрессивного акцента попросил майор. – Эти двое – из «крыши» казино. Гаенко – гаер, шут гороховый. Подставная фигура. Казино держат другие. И эти двое – их люди.

Муровец отпустил чужую одежду и даже разгладил на ней появившиеся складки.

– А зачем же ты пять минут назад в офисе вафлей хрустел?

– Послушай, я и так себе на головную боль уже наговорил, – прошипел тот.

– Кто держит казино?

– Я больше ничего не знаю.

– Чьи люди застыли наверху? Кто «крыша»?

– Понятия не имею. Вы злоупотребляете моим желанием оказать помощь следствию.

– Ладно, – подумав, сказал Сидельников. – Пиши и неси Кряжину. А я пока за водой, оживляющей память.

Вернувшись наверх, он стал свидетелем прощания Кряжина и Полянского с Эммой Петровной. «Хороша стерва, – думал он, разглядывая ее стройные ноги, обтянутые джинсами. – Такие подружки в таких местах случайными работниками не становятся». И у него исчезли муки догадок, с кем насчет «крыши» и истинных руководителей можно поговорить помимо майора.

На улице они обменялись информацией.

– Вот мерзавец, – искренне возмутился советник. – Нашел кем пугать – рыбаками!

– Я знаю этого Филиппыча, – неожиданно внес свою лепту в общий котел Полянский. – Ядреная фигура, вхож в Администрацию. Неизвестно только, что он там делает, когда становится вхож. У него дача на Рублевском, размерами напоминает многоквартирный дом, а по Москве он ездит в колонне из трех «Мерседесов» с охраной и проблесковыми маячками.

– Ты описал среднестатистического государственного чиновника, – пожевал губами, усаживаясь в «Волгу», Кряжин. – Интересно другое. Если этот майоришка к нему вхож, тогда к кому вхожи те, кто управляет этим богомерзким заведением?

Кивнув головой Сидельникову, чтобы заводил, он поправил за воротником шарф и спросил:

– У кого-нибудь есть проблемы с пониманием, кого нужно искать по подозрению в совершении двойного убийства в собственном офисе?

Несмотря на поздний час и усталость, постановка вопроса вызвала улыбку даже у молчаливого Полянского. Проблем с пониманием в этой части не было ни у кого. Во всяком случае, в этой машине.

Глава седьмая

Из сообщения Директора ФСБ РФ

Генеральному прокурору РФ,

31.12.2004 г.:

«Сообщаю, что в ходе выполнения совместных мероприятий в рамках уголовного дела, возбужденного ст. следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кряжиным И.Д., оперативным отделом ФСБ РФ организовано задержание оперуполномоченных ГУВД капитана милиции Стоцкого Т.К. и капитана милиции Гринева Л.М.

Стоцкий Т.К. был обнаружен на территории Казанского вокзала, где в 17.23 при помощи дежурного по Казанскому вокзалу приобрел в кассе билет на поезд сообщением до Казани. В 17.48 Стоцкий вышел на перрон, где был задержан сотрудниками ФСБ и доставлен в дежурную часть нашего ведомства. В 19.00 Cтоцкий был препровожден в Генеральную прокуратуру РФ в распоряжение инициатора задержания следователя Кряжина И.Д.

По информации лица, состоящего на оперативной связи в качестве агента, исполняющего функции наружного наблюдения, сотрудник ГУВД Гринев убыл в г. Воскресенск, откуда намеревался покинуть Московскую область. Поскольку не было известно дальнейшее направление движения Гринева, в Воскресенск сотрудникам УФСБ по Московской области были направлены факсом фото Гринева и его приметы. Посредством оперативных мероприятий фигурант был обнаружен на автовокзале г. Воскресенска в момент отправления рейса до Костромы. Об этом сообщил сотрудник УФСБ по Московской области, которому было поручено произвести задержание Гринева путем обмана либо иных действий, принуждающих Гринева сесть в машину сотрудника и следовать с ним. Из разговоров, записанных при помощи устройства, вмонтированного в автомашину сотрудника, нами было зафиксировано сообщение – «Коней привяжем», означавшее, что в силу складывающейся оперативной обстановки сотрудник вынужден идти на силовое задержание.

После того как машина снова тронулась с места, устройством не было зафиксировано ни единого слова, произнесенного вслух.

На пересечении с МКАД нашего сотрудника с Гриневым ожидала группа сотрудников ФСБ РФ, однако машина в предполагаемое время так и не появилась.

Силами привлеченных к розыску структурных подразделений ФСБ сотрудник УФСБ по Московской области, направленный на задержание, был обнаружен в девятнадцати километрах от МКАД на правой стороне дороги по направлению к Москве с двумя огнестрельными ранениями, несовместимыми с жизнью. Тело его было искусственно припорошено снегом.

Результаты проведенной баллистической экспертизы указывают на то, что выстрелы в сотрудника производились из пистолета «brouning» калибра 5,6 мм образца 1907 г. Экспертизой установлено, что данное оружие с характерной нарезкой ствола значилось в материалах уголовного дела по факту убийства генерала МВД Сокурова в 2001 г. и было уничтожено согласно акту № 731. Оперативно-розыскными мероприятиями по данному делу занимался о/у УР ГУВД Гринев Л.М., и им же возглавлялась комиссия по уничтожению пистолета «brouning» № 7864 на заводе «Красный Пролетарий».

В настоящее время розыск Гринева Л.М. продолжается…»

Продолжалась и новогодняя ночь. И это была ночь белая. Улицы, площади и даже пространство над городом были освещены обычными фонарями, неоновыми огнями, праздничной иллюминацией и окнами многоквартирных домов, в которые никак не могли зайти сон и тишина. Они возьмут свое, но уже тогда, когда на город, заставляя огни сиять все тусклее и тусклее, опустится утро. Сейчас же было не до сна. Четыре часа утра – это тот срок, по русской традиции, когда успокаиваются пожилые, перебравшие и малолетние. Сильная часть страны продолжает праздновать. Шампанское трижды сменилось водкой, водка – пивом с вином, коктейль из чего именуется «фейерверком». Празднующие пьют все, что горит, и именно в этот период появляется основное количество незапланированных беременностей, и именно сейчас заключаются предварительные договоры на заключение браков. Ровно половина таких браков развалится к Дню защитника Отечества, четверть – к Международному женскому дню. До Дня Победы доживают единицы.

И надо же было так случиться, чтобы именно в преддверии этого лучшего в году праздника убили полковника Крыльникова. И надо же было так произойти, чтобы в разгар торжества в офисе управляющего казино Гаенко, который выписывал Крыльникову чек на четыре миллиона долларов, нашли еще три трупа.

– Полянский, ты женат?

– Нет, Иван Дмитриевич, еще не случилось.

– Не хочется плодить нищету? – подсказал Кряжин.

Опер пожал плечами.

– Так никогда не женишься. Скорее не нашел ту самую.

– От подкаблучника толку мало, – вздохнул, отпивая из чашки чай, следователь. – Ночью никуда не пошлешь, после работы задержать не удастся. Да и советовать жена постоянно будет. То так раследуй, то к этой версии прибейся. Или просто Шульгин не дает жениться?

– При чем здесь Шульгин? – замер над своей чашкой Полянский. – Не понимаю вас.

– Да ладно, – шутливо отмахнулся советник. – Шульгин в твоей судьбе большую роль играет, парень. Иначе зачем тебе названивать ему каждые два часа?

Капитан засуетился, однако внешне он ничем не отличался от того, каким был минуту назад. Оценив обстановку, он посмотрел на советника спокойно, словно и не шла сейчас беседа о двух темах кряду:

– Он мой начальник. И его как коллегу Крыльникова не может не интересовать ход расследования. Кажется, они даже дружили. Хотя и не близко, – и опустил взгляд на маслянистую поверхность «Липтона».

– Если хочешь ужиться со мной, старина, – проговорил Кряжин и со стуком поставил чашку на стол, – никогда не крути луну. Если бы Шульгина интересовал ход расследования, он позвонил бы мне, и то объяснение, какое ты только что дал, мне даже не потребовалось бы. Но мне он не позвонил ни разу. Ты же ему отчитываешься каждые два часа, потому что каждые два часа в нашей совместной жизни что-то происходит. Я бы понял, если бы ты звонил демонстративно открыто, дабы не зарождать во мне лишние сомнения. Однако ты то вдруг в туалет уйдешь, то девушке своей позвонишь, то задержишься с посадкой в машину. Я эту кухню, оперуполномоченный, переварил лет пятнадцать назад. А потому вот что я скажу. Если ты хоть раз помешаешь мне делать свою работу или втянешь в неприятную ситуацию, я испорчу тебе будущее. Если поможешь – я этого не забуду. То же самое я говорил ровно год назад Игорю Сидельникову. Он выбрал второе, и сейчас, когда уходит в туалет, мне даже не приходит в голову идти следом и подслушивать его разговор с начальником МУРа Сотниковым.

Полянский стушевался так резко, что даже вопрос свой: «А вы ходили за мной в туалет?» – произнес каким-то свистящим шепотом, больше похожим на свист придавленной змееловом к земле гюрзы.

– Поехали, – не ответив, бросил Кряжин и смахнул с вешалки куртку. – Ты пробил все места, где может находиться Гаенко?

Вопрос предназначался Сидельникову, который рылся в прокурорском компьютере, сравнивая данные с записями в своем блокноте. Разговор его не касался, но он очень хорошо его слышал.

– Не знаю, насколько все, – ответил он, – но до утра работы хватит. Майор пару адресов дал, Эмма Петровна, хорошая женщина, тоже два. Охранники один на четверых еще вспомнили… Вот только заправиться бы. И бензином, и хот-догами, а?

Наступала пора подведения предварительных итогов, позволяющих в полной мере оценить сложившуюся ситуацию. Всякий раз, когда миновал этап разведывательных мероприятий и подходил момент конкретных действий для достижения главных целей следствия, Кряжин мысленно просматривал все, что удалось наработать и имело отношение к делу.

Как в школьной задаче, определялась фабула. Итак, дано:

а) убитый полковник Крыльников, возглавлявший следственную группу по расследованию фактов мошенничества и коррупции в именитом клубе «Олимп»;

б) полковник был убит в ту ночь, когда впервые сообщил в «штаб» о том, что имеет данные о причастности к злоупотреблениям в клубе со стороны высших должностных лиц, и в ту ночь, когда выиграл в казино «Эсмеральда» почти четыре миллиона долларов.

Предварительными следственно-оперативными мероприятиями установлено, что:

1. Гаенко, управляющий казино, убил двоих сотрудников службы безопасности футбольного клуба «Олимп» и скрылся в неизвестном направлении.

2. Прелестная Эмма Петровна оставлена за главную и, кажется, с этой ролью справляется, причем начала справляться с этой ролью давно, задолго до того, как сбежал Гаенко.

3. Руководство ГУВД осуществляет всяческое воспрепятствование нормальному течению прокурорского следствия, о чем свидетельствуют и внедрение в бригаду Кряжина троих подозрительных типов из отдела розыска, и изоляция оперативников, сопровождавших Крыльникова в последние месяцы его жизни в качестве телохранителей.

И, наконец, главное. Полковник милиции Крыльников, владелец новенького «Лэнд Крузера», был частым гостем в казино «Эсмеральда» и, как следует из показаний очевидцев, гостем удачливым. Что ни поставит на кон, казино в лице крупье Туза непременно проиграет в несколько крат больше.

Тузков оказался не таким ловким молодым человеком, каким показал себя его босс, и «сгорел» в первый же день следствия. И Кряжин дал возможность двоим оперативникам ГУВД, что были введены в его бригаду без желания следователя, с ним побеседовать.

Со стороны этот разговор мог показаться забавным, потому что по причине отсутствия у сыщиков ГУВД информации, какая была у советника, он напоминал больше профилактическую беседу инспектора по делам несовершеннолетних с первым встречным юнцом. Кряжин же, поручив первый допрос Тузкова совершенно не ориентированным в обстановке операм, убил сразу нескольких зайцев: продемонстрировал прозрачность своей работы для МВД, полностью дезинформировал МВД по факту причастности Тузкова к делу и ввел в ступор самого Тузкова, который теперь совершенно не понимал, чего от него хотят.

– …Тузков, расскажите нам о полковнике Крыльникове.

– Я, крупье, должен рассказывать вам, ментам, о полковнике милиции Крыльникове? Это шутка?

– Чем он занимался, приходя в казино?

– Как чем? Купался.

– Тузков, в казино не купаются, в казино приходят, чтобы играть на деньги.

– Вот вы сейчас говорите: «в казино приходят, чтобы играть на деньги». Тогда зачем вы спрашиваете, чем занимался Крыльников, приходя в казино?

– Тузков, нам известно, что вы калач тертый, а потому провести нас вам не удастся. Мы знаем о вас все. А потому не крутите луну и отвечайте: в каких отношениях вы были с полковником Крыльниковым?

– Вот вы снова сейчас говорите: «мы знаем о вас все». Тогда зачем спрашиваете, в каких отношениях я был с полковником Крыльниковым? Какие отношения могут быть у меня с полковником Крыльниковым? Вы о сексе?.. А, о наших отношениях в казино-о-о… Какие отношения могут быть у крупье с игроком? Он ставит, я раздаю. Он снова ставит, я запускаю шарик. Когда он выигрывает, я ему об этом сообщаю. Когда проигрывает, я тоже ему об этом…

– Тузков, вас ожидают долгие бессонные ночи в следственном изоляторе.

– Нашему небогатому, но древнему дворянскому роду не привыкать к застенкам…»

Теперь то, о чем выводы делать еще рано, но о чем как о состоявшемся факте забывать не приходится. Зачем Гринев убил сотрудника ФСБ? Знал ли он, что перед ним сотрудник ФСБ? Если предположить, что на второй вопрос есть положительный ответ, тогда сколь же велика и страшна тайна смерти полковника, если Гринев, не желая об этом рассказывать, убивает человека, смерть которого теперь изменила всю его жизнь?

Между тем Стоцкий, бескровно и незаметно для окружающих задержанный на Казанском вокзале, дает показания, и все то время, пока прокурорская «Волга» приближалась к первому из адресов, где мог находиться Гаенко, Кряжин вспоминал свой первый разговор с одним из телохранителей Крыльникова…

«…– Меня и Гринева Крыльников попросил сопровождать его почти два года назад. Если быть более точным, то в октябре две тысячи второго года, – рассказывал Стоцкий, держа сигарету в чуть дрожащих пальцах. – У него вдруг появился джип, потом он тот джип продал, купил этот, «Крузер». Говорил, что пора готовить пенсию, что сразу по увольнении он станет заместителем управляющего банка «Урал-актив» и что управляющий, дабы не терять ценного заместителя, предоставил ему право ездить на джипе по доверенности. Но я уже тогда знал, что джип – собственность Крыльникова. Жена его однажды позвонила в машину, Крыльникова в этот момент в салоне не было, и трубку взял я. А супруга не поняла, кто вошел в связь, и говорит: «Заезжай в налоговую, нам там за этот джип налогов насчитали прорву». Жена его баба из деревни, простая. Он всегда этого стеснялся, в свет не выводил никогда, хотя и любил, кажется.

– Зачем Крыльникову была нужна охрана?

Стоцкий медлил, и советник догадывался, что будущее оперативника напрямую зависит от этого ответа. Крыльникову теперь все равно. Более того, теперь есть возможность вешать на него всех собак. Однако всякий раз, когда придется вешать, обязательно встанет вопрос: «А зачем тебе, сыщику ГУВД, что-то вешать?» Значит, были дела. Значит, участвовал. А если не участвовал, а просто смотрел, то все равно виновен, ибо видел, но не сообщил.

– Стоцкий, ты можешь молчать, – спокойно отреагировал Кряжин. – Но когда я найду Гринева, я специально сделаю так, чтобы он разговорился, и сразу. Его показания пойдут первыми как добровольные. А после я произведу очную ставку и первые вопросы на ней буду задавать Гриневу. Извини, что говорю такие банальности, ты не хуже меня знаешь, что это значит. И не хуже меня осведомлен, что лучше всего «колются» опера. Они просто «дармовые»[4] для следователя.

– У Крыльникова были какие-то дела помимо ГУВД. И чем ближе к этому Новому году, тем дел тех было больше. Деньги к нему шли, как крысы на дудочку. Пару раз он встревал в разборки, и тогда мы с Гриневым делали свое дело. Стрельбы не было, но морды били. И людей для профилактики пару раз закрывали в райотделах. Нам он платил по тысяче в месяц – мне, во всяком случае. Ну, и по мелочам… Паспорта заграничные сделал, ксивы кое-какие выправил.

– Где у него были дела? Какие дела? С кем? – стрелял вопросами советник.

– В «Олимпе». За неделю до Нового года я стал догадываться, что он хочет быть президентом клуба. Но это все, что я знаю. С Гриневым Крыльников был на короткой ноге, и я подозреваю, что он платил ему гораздо больше. Вы тоже знаете, и не мне вам объяснять: когда по делу работает не один опер, а несколько, то среди них всегда есть старший. Так вот, среди нас старшим был Гринев. – Стоцкий раскрошил окурок о край пепельницы и обреченно обронил: – Можете мне не верить и искать Гринева. Но то, что я сказал, есть правда…»

– Приехали, Иван Дмитриевич, – прервал воспоминания советника Сидельников. – Это первый адрес из тех двух, что дала Эмма Петровна. Хорошая женщина…

Кряжин осмотрелся.

Дом, каких в Москве тысячи. За своими раздумьями он даже не заметил, на какой улице муровец остановил машину. Присмотревшись, советник различил в сумерках золотистые купола, кажущиеся в отсутствие солнечного света тяжелыми, словно литыми, и только по пейзажу вокруг них догадался, что они находятся на Большой Ордынке близ церкви Николы в Пыжах. Значит, Центральный округ. Не так уж долго они ехали, на самом-то деле…

– Вот этот дом, – сказал неутомимый Сидельников, указывая на стену стандартной девятиэтажки. – Вряд ли у управляющего здесь квартира. Не тот уровень. Скорее тут проживает либо кто-то из родственников, либо краля.

Второй этаж. Подъезд в отличие от того дома, где проживал Тузков, был чист и в нем пахло не пережаренной рыбой и нечистотами, а свежестью вымытого пола и только что сделанного ремонта. К стене при подъеме по лестнице так и хочется прикоснуться – высохла ли краска.

Полянского Кряжин отправил вниз, за дом. Окна квартиры на фасаде огнями не светились, но это еще не означало, что в квартире никого нет. Окна могли светиться с тыльной стороны здания. Впрочем, там они тоже могли не светиться, и все равно это ничего не значило. Человек, которого ищут, баловать себя излишней иллюминацией вряд ли станет. Был еще третий вариант – в квартире действительно никого нет.

Как и было условлено, Кряжин не стал звонить в дверь до тех пор, пока ему с улицы не позвонил опер из ГУВД.

– Света нет, но телевизор работает – на стене играет синяя иллюминация, – доложил, тяжело дыша на морозе, Полянский.

Кряжин сунул телефон в карман и нажал на кнопку звонка.

Удивительно, но именно такие действия хозяев разочаровывают лиц, прибывших с явными происками ревизии. Не успел в коридоре затихнуть звонок, как в коридоре послышались шаги и замок защелкал, словно затвор автомата.

На пороге стоял мужчина лет тридцати трех на вид, приблизительно ровесник Стоцкого и Полянского. Его влажные волосы только что освободились от назойливого полотенца, пахло шампунем. На мужчине были надеты одноцветная, кажется, синяя майка (в темноте подъезда и внутренностях интерьера было не разобрать наверняка) с пятнами воды на воротнике, спортивные брюки и тапочки на босу ногу.

Кряжин, видя такое пренебрежение к одежде, почувствовал жуткую зависть. Этот молодой человек может позволить себе в морозный вечер носить тапочки на босу ногу и майку. Логика сейчас не имела места. Пусть он дома, а Кряжину снова идти на улицу – но советник с удовольствием бы тоже скинул дома ботинки на меху, пуховик и развалился на диване.

– Я вас слушаю, – сказал между тем хозяин. Рассмотрев удостоверение, кивнул и посмотрел на Кряжина, правильно определив в нем старшего. Повторять он не стал, видимо, был человеком дела.

– Пройти можно?

– Пожалуйста.

Кряжина интересует человек по фамилии Гаенко. Кряжин точно знает: Гаенко здесь если не живет, то бывает. Поэтому советнику юстиции очень бы хотелось услышать от хозяина, когда тот был в последний раз и когда нагрянет в следующий. Кстати, нельзя ли посмотреть документы молодого человека?

– Никаких проблем, – просто сказал тот и направился к мебельной стенке в прихожей. Захватил по пути с ручки ванной комнаты полотенце, перекинул его через плечо и стал рыться в одном из ящиков. Нашел паспорт – свежий, сверкающий орлиными перьями, и протянул следователю. – Что же касается ваших точных знаний, то вы ошибаетесь. Фамилию «Гаенко» я слышу впервые, хотя проживаю в квартире уже девять лет.

Кряжин похрустел новенькими страницами и нашел ту, на которой витиеватой росписью стояла цифра «5». Все верно. Господин…

– А вы где работаете?

– На станции «Пресня». Обходчик путей.

…Значит, не господин, а товарищ Гужевой зарегистрирован по данному адресу с девяносто пятого года. И ничто его не волнует. Стоит и терпеливо ждет, пока двое доверчивых людей с красными удостоверениями свалят и дадут ему возможность спокойно дождаться бабу. Он ведь ее ждал, не так ли? Потому и дверь открыл без вопросов, что ждал, но не Генпрокуратуру. Наверное, открывал и думал – надо же, говорила, приду в шесть утра, а сама привалила в пять. Ни голову помыть не дает, ни приодеться толком. Единственное, что успокаивает, – раз торопится, значит, хочет.

Хорошая женщина Эмма Петровна. Прав Сидельников.

Спустившись, Кряжин позвонил Полянскому и велел идти к машине.

– Я даже не знаю, стоит ли ехать по второму адресу из тех двух, что сообщила тебе прелестная администратор.

– Стерва, – проскрипел Сидельников, мгновенно настораживая спутников. Человек, меняющий свое мнение в течение пяти минут на полярное, всегда подозрителен.

Но по адресу все-таки поехали. Таков удел всех следователей. Знаешь, что тебе лгут, но пытаться реализовывать ложь нужно и выглядеть смешно тоже приходится, потому как у твоих знаний и уверенности без фактической поддержки нет никакого статуса.

А Эмма Петровна изгалялась на полную катушку. Следующий адрес, данный ей Сидельникову, находился хотя и в Центральном округе, но в его северной части, то есть, чтобы туда попасть, нужно преодолеть все праздничные пробки и рассмотреть в окошко пару сотен Дедов Морозов. И чем дальше на север, тем последние менее трезвы. Олимпийский проспект! Это первый Новый год в жизни Кряжина, когда он в поисках убийцы путешествовал и наблюдал за праздником, будучи к нему непричастным.

Дверь в квартиру никто не открыл.

Как и по двум другим адресам.

И, лишь приехав по пятому, уже еле переставляя ноги от усталости, члены следственной бригады были вознаграждены. Должно же было хоть что-то в этой ночи, тонущей в веселье и разгуле, случиться в их пользу. Отношения к проблеме, которую разрешал Кряжин, происходящее в квартире на Олимпийском проспекте не имело, однако само случившееся позволило подпитать батарейки энтузиазма, исчерпавшие свой ресурс к восьми часам утра первого января нового, 2005 года.

Дверь в квартиру была открыта, и Сидельников, держа табельный «ПМ» в руке, опущенной вдоль бедра, вошел первым. Вторым советник направил Полянского, которому на этот раз совершенно нечего было делать на улице – квартира располагалась на двенадцатом этаже. Если в квартире находился кто-то, кто решился бы прыгать в этой ситуации с балкона, то ловить его или предупреждать такой поступок не имело смысла. В этом случае от человека не было бы пользы что на земле, что в квартире.

Сам Кряжин вошел последним. И все трое, остановившись при входе в гостиную, замерли в недоумении.

Если есть чудеса на белом свете, то это не висячие сады Семирамиды. Они ничто по сравнению с поэтическим утренником первого января, достигшим к приходу троих неизвестных своего апогея.

– Господа, – прошипел один из двенадцати или тринадцати собравшихся, – садитесь, ради бога!..

Сидельников с Полянским посмотрели на Кряжина. Тот кивнул. Свободных стульев в гостиной было еще около пяти помимо дюжины занятых, и следственная бригада, приподняв полы одежд, бесшумно опустилась на три из них.

Кряжин снова осмотрелся. Всю эту ночь, ведомый собственными мыслями по закоулкам сознания, он всякий раз приходил в себя в совершенно неожиданных для него местах. Транспортом правил капитан МУРа, Полянский, честь ему и хвала, молчал, и это позволяло советнику думать о том, о чем он не мог размышлять в суете поиска. По этой причине он всякий раз осматривался и некоторое время, словно пьяный, сверял координаты. Вот и сейчас, посмотрев по сторонам, он попытался сориентироваться и понять, куда он попал.

В огромной гостиной площадью около тридцати пяти метров (советник тут же посмотрел на стены – так и есть, была перепланировка, и эти тридцать с лишним квадратов одной комнаты когда-то были разделены перегородкой) правильным овалом, словно кресла рыцарей круглого стола, располагались разнокалиберные стулья. Пять из них, как было уже сказано, пустовали, но двенадцать остальных (Кряжин специально посчитал) были заняты. Присутствующие, из которых были примечены три женщины, вид имели задумчивый, печальный, но одухотворенный. Одеты не слишком вызывающе, если не считать вуалек на шляпках женщин. Скорее, представители социального среза населения, имеющего средний достаток.

Теперь о действе. Коллектив единомышленников словно пребывал в сомнамбулическом состоянии. При этом один из всех постоянно находился на ногах и читал. Когда заканчивал, садился, и тут же вставал читать другой. Кряжин попытался установить порядок чтения, при котором ни разу не случалось так, чтобы вставали двое одновременно, но у него не получилось. Переглянувшись с операми, которые вообще имели вид чумной и потерянный, Кряжин опустил руку к полу ладонью вниз – «сели и умерли», и решил-таки понять, что здесь происходит. Как-никак, адрес был назван в числе тех, на которых мог проживать или бывать управляющий казино Гаенко.

– Мир этому дому, – поздоровался советник, стараясь в этом коллективе граждан, похожих на воинствующих интеллигентов, выглядеть соответственно. – Разрешите задать вам пару вопросов и получить на них вопросы? Новогодняя ночь, как бы то ни было, предполагает исполнение желаний…

– Эти молодые люди все пытаются взять нахрапом, с порога, – резюмировала попытки Кряжина выглядеть учтиво одна из дам. – Вы лучше присядьте, юноша. Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать.

И Кряжин присел, указав своим спутникам стулья рядом. Пропустив импозантную речь только что закончившего свою роль чтеца мужчины с козлиной бородкой, он полностью сконцентрировал свое внимание на даме лет пятидесяти, медленно поднявшейся и приложившей руку к вуали. Пожалуй, она хотела прикоснуться ко лбу, но и этого было достаточно – все поняли.

– Без зова, без слова —

Как кровельщик падает с крыш.

А может быть, снова

Пришел – в колыбели лежишь? —

сказала она, еще постояла и села.

Сидельников медленно, почти заторможенно, поднял руку и осторожно почесал висок.

– Не я родился в мир, когда из колыбели

Глаза мои впервые в мир глядели, —

Я на земле моей впервые мыслить стал,

Когда почуял жизнь безжизненный кристалл… —

пропел крохотного роста мужик в драповом пальто и снова сел.

Кряжин, не поднимая головы, прострелял глазами всю компанию и снова не угадал. Встал высушенный временем и, судя по одежде, – дорогами господин с седыми бачками на желтых щеках и в вязаном шарфе на шее.

– Будто жизнь на страданья моя обречена;

Горе вместе с тоской заградили мне путь;

Будто с радостью жизнь навсегда разлучена;

От тоски и от ран истомилася грудь…

– Браво! – не дав ему опуститься, воскликнула вторая дама и беззвучно хлопнула в мягкие ладони. – Это было невероятно трудно! Браво, Сергей Макарович!

Стараясь не привлекать к себе внимания, советник стал поглядывать по сторонам, выискивая взглядом на полу и других плоскостях квартиры использованные ватки, шприцы, жгуты и закопченные ложки. Не пропускал он и пакеты, в которых, по его мнению, могли находиться развинченные тюбики клея «Момент». Не было ни пустых бутылок, ни закуски, так обоснованных в этот день. Принюхиваться к атмосфере не имело смысла – форточки были распахнуты настежь, и морозный воздух перебивал все ароматы, что могли сопутствовать искомым следователем предметам. Между тем никто из присутствующих не был похож на Гаенко по возрасту, ибо моложе пятидесяти здесь никого не было.

Бессонная ночь давала о себе знать, и через четверть часа глаза Сидельникова и Полянского стали похожи на глаза проснувшихся после застолья гостей – в красных прожилках, с не реагирующими на свет зрачками. Они сидели понуро, чувствуя приближающийся амок, но добросовестно исполняли распоряжение следователя – сидеть и не высовываться.

Еще через четверть часа Кряжин не выдержал и чуть качнулся в сторону сидящего рядом мужчины.

– Что сие значит?

Мужчина оценил советника взглядом, прикинул его потенциальные возможности и почти неслышно поинтересовался:

– Вы имеете отношение к литературе? Классика русской поэзии для вас – источник жизни? Сами пишете?

После этого вопроса Кряжин вообще отчаялся что-либо понимать. Наверное, поэтому и солгал:

– Конечно. Если не больше. А пишу в последнее время очень много.

– Тогда можете поучаствовать. Всегда на Новый год мы с друзьями собираемся на новогодние забавы. Здесь вы видите поэтический цвет Москвы. Правила просты. Один начинает, а последующий обязан прочитать отрывок другого классика. Не более шести строк фразы, законченной по смыслу. Обязательное условие – чтобы в первой строке последующего текста было слово из последней строки текста предыдущего.

Кряжин пошевелил тяжелыми веками, постарался прошептать, но вместо этого прохрипел:

– А смысл в чем?

Мужчина, переживая из-за недоумия собеседника, поморщился.

– Как только последняя строка чтеца поставит в тупик всех, выигравший загадывает желание, которое остальные обязаны исполнить.

– А если я выиграю и попрошу всех купить мне речной трамвайчик?

Мужчина снова поморщился.

– Молодой человек, здесь собрались интеллигентные люди. Мы участвуем в поэтическом вечере не ради корыстных помыслов. Хотя и являемся весьма состоятельными… – Мужчина вдруг саркастически улыбнулся и заметил: – Но вы ставите телегу впереди лошади. Здесь литераторы от бога. Впрочем, если хотите попробовать…

В тот момент, когда капитан МУРа уже стал опасаться, что скоро он рухнет на пол посреди этого круга безумцев, а очередной псих закончил читать Высоцкого, которого здесь по праву причисляли к классикам: «…значит, нужные книжки ты в детстве читал!», советник неожиданно встал и довольно громко пробурчал:

– Вы – с отрыжками, я – с книжками,

С трюфелем, я – с грифелем,

Вы – с оливками, я – с рифмами,

С пикулем, я – с дактилем.

И сел, осторожно подобрав под себя ноги.

В комнате воцарилась тишина, изредка перемежаемая тихим шелестом одежды. Кряжин тактично прокашлялся и стал внимательно рассматривать носки своих зимних сапог. Их пора менять. Еще в ноябре советник у самого дома на Большом Факельном зацепился за стальную проволоку и рассек черную кожу почти до замши внутренности. Передвигаться это не мешало, но являться на приемы к генеральному и другим значимым людям было неудобно. Кряжин всегда садился так, чтобы правый сапог его, понесший ущерб при исполнении служебных обязанностей, оказывался на заднем плане.

– Боже мой, – прошептала минуты через три постукивания форточки о раму одна из дам под вуалью, – кто бы мог подумать, что Мариночка способна на такую подлость…

Все расслабились, и сделали это не без облегчения. Поэтический вечер, перешедший в утренник, наконец-то закончился. А один из седоусых старцев – вот кто тут был, оказывается, за старшего! – придвинув себе под ноги отставленный до этого в сторону костыль, проскрипел:

– Ну, что же, молодой человек… Следуя традициям нашего собрания, мы просим вас выразить желание, которое мы, в силу своих возможностей, обязуемся выполнить. Но сначала представьтесь, пожалуйста… – Он помедлил, ища поддержки у сидящих рядом. – А то мы испытали, нужно заметить, некое замешательство… Вы из Союза писателей?

– Скорее я из Союза читателей, – потупился советник. – Боюсь испортить о себе мнение, но все-таки признаюсь в том, что я частенько даже пишу с ошибками. Я старший следователь Генеральной прокуратуры России по особо важным делам Кряжин. Можно просто – Иван Дмитриевич.

Собрание зашевелилось и стало роптать. И было трудно понять – одобряет оно это известие или осуждает.

– Вот вам, господа, и Новый год, – сказал, непонятно что имея в виду, мужичок в драповом пальто, почитатель Заболоцкого.

– Вы совершенно правы, Зиновий Филиппович, – между тем хорошо понял его ценитель Есенина с его истомившейся от ран и тоски грудью. – Он погубит Россию.

– Надеюсь, это не мне вы предначертываете столь мерзкое будущее? – спросил Кряжин.

– Да вы-то тут при чем… – поморщилась одна из дам. Маленькое лицо ее, доселе румяное, как абрикос, сейчас было похоже на курагу даже при наличии маскировочной сети. – Вы – пешка.

– Я пешка, превратившаяся в дамку. Для вас, во всяком случае. Надеюсь, здесь собрались люди, готовые отвечать по своим обязательствам? – Встретив шквал негодования, Кряжин почувствовал приход сатисфакции. – Тогда я прошу исполнить мою просьбу. Расскажите мне все о Гаенко Игоре Викторовиче. Мне известно, что он часто здесь бывает. Хоть я даже с большим трудом не нахожу для него основания присутствовать в этой квартире…

Гаенко знали все! Все!

Именно Игорь Викторович, в чьем владении находится эта квартира, любезно предоставил им помещение для литературных встреч. Он приходит сюда приблизительно раз в неделю, часто засиживается, участвуя в диспутах, декламирует. Кажется, он учитель литературы в одной из школ в Люберцах. Игорь Викторович был здесь за полчаса до наступления Нового, 2005 года. Извинился за то, что помешал, наскоро выпил бокал шампанского, сказал, что уезжает на конференцию молодых литераторов в Псков. Все время был на кухне (Кряжин кивнул Сидельникову, и тот, прихватив Полянского, убыл в озвученное помещение), с кем-то созванивался. Разговаривал при этом тихо, потому ничего из сказанного им понять было невозможно…

– Да что вы такое говорите, Зиновий Филиппович, – воскликнула дама-абрикос и пальцами поправила вуаль. – Игорь Викторович созванивался с женщиной. Эти мужчины… Читают Ахматову и при этом совершенно не способны воспринимать чувства на слух! Игорь Викторович разговаривал с женщиной, уважаемый Иван Дмитриевич! Он говорил, что любит и что встреча в десять часов на условленном месте. Несчастный Святой Никола… Если бы он знал, что через столько лет вокруг храма в честь его, сгорая от вожделения, будут бродить…

– Он договаривался о встрече с женщиной у церкви Николы в Пыжах? – не беря на себя труд выглядеть корректно, перебил советник.

– А где же еще? – изумилась дама. – Игорь Викторович живет на Большой Ордынке, там же и церковь. Полагаю, скоро вокруг церковной ограды подошвами влюбленных будет вырыт ров.

Звуки на кухне прекратились, по-видимому, там прислушивались к разговору в гостиной.

– На Большой Ордынке… – повторил Кряжин, чувствуя непонятное волнение. Он перестал доверять фотографии, полученной из Регистрационной палаты. – Скажите, а как выглядит Игорь Викторович? На левой щеке коричневая родинка размером с копеечную монету, голубые глаза, ростом чуть пониже меня?

– Ничуть! – вмешался старейшина поэтического собрания. – У него строгие черты лица, нос с горбинкой, глаза карие. Волосы чуть вьющиеся, как у Есенина, но не русые, а темно-русые. А ростом не чуть пониже вас, а гораздо ниже вас.

Если откинуть упомянутые последними антропометрические данные, то описание Гаенко главой этого литературного клана полностью соответствовало фотографии управляющего, полученной в Палате.

– Это он?

– Да, это Игорь Викторович, – почти хором подтвердили все те, кто стояли к советнику ближе, а потому имели возможность видеть карточку.

– Как вы сейчас описали Гаенко?

Этот вопрос в контекст почти заканчивающейся беседы не вписывался. И задан он был не тем, от кого подобную реплику следователь ожидал бы услышать. Кряжин обернулся и с удивлением посмотрел на стоящего в дверях Полянского. По лицу оперативника бродила тень растерянности.

Сообразив, Кряжин поблагодарил присутствующих за столь добросовестное исполнение его желания, пожелал всем счастливого нового года и вышел в кухню, чтобы прихватить Сидельникова.

– Нашли что-нибудь?

– Под подоконником тайник, но он пуст. – Сидельников встал и направился к двери вслед за следователем. – Сборище маразматиков…

– К чему был тот вопрос, капитан? – развернулся, едва все трое вышли на улицу, Кряжин.

– А где вы взяли приметы человека, которого описывали? – не боясь выглядеть бесцеремонно, спросил опер из ГУВД.

– Этот человек открыл нам с Сидельниковым дверь, когда мы были по самому первому адресу, названному администратором Постниковой.

– Описывая старцам Гаенко, вы нарисовали Гринева.

Глава восьмая

Конечно, теперь эта квартира на Большой Ордынке пустовала. Было бы нелепо полагать, что после неожиданного визита двоих мужчин с удостоверениями в руках, разыскивающих Гаенко, Гринев задержится, чтобы высушить волосы феном и посмотреть по телевизору последние новости. Если бы в квартиру с Кряжиным поднялся Полянский, а Сидельников остался на улице, возможно, дальнейшая драматургия раскрытия убийства заместителя начальника ГУВД развивалась бы по другому сценарию.

Кряжин и сам понимал, что возвращение на Большую Ордынку бессмысленно, однако он не любил оставлять за спиной недоделанные дела и велел ехать. И сейчас не испытывал той досады, как если бы сам был знаком с Гриневым, да не узнал. Просто все случилось неожиданно. Искали Гаенко, вышли на Гринева. Значит, тысячу раз были правы и Эмма, и остальные, кто давал адреса возможного появления управляющего «Эсмеральдой». Они не лгали.

Следовало отдать должное и самому Гриневу. Вспоминая эпизод своего появления в квартире на Большой Ордынке, Кряжин оценил действия этого сыщика из ГУВД как высокопрофессиональные. Вместо того, чтобы перестрелять на пороге из украденного «браунинга» и следователя, и члена его бригады, Гринев пропустил их внутрь, получил скромную информацию и ни единым мускулом на лице не проявил своего волнения. Вот это Кряжин и называл профессионализмом. Всякий раз после таких знакомств приходится сожалеть, что часто эти профессионалы находятся в другой команде.

Вот тебе и товарищ Гужевой, обходчик путей… Нужно было правильно понимать слова Стоцкого, когда тот молвил о «ксивах», «выправленных» ему и Гриневу Крыльниковым. Полковник, готовясь к еще более крупным сражениям, готовил спутникам и подложные паспорта. Впрочем, почему подложные? Самые настоящие, подлинные! Чтоб замначальника ГУВД Москвы да не сделал двоим своим людям настоящие документы в паспортно-визовой службе? Раз плюнуть.

Теперь следует догадываться о том, что есть еще и заграничные паспорта. То бишь – право беспрепятственного выезда за рубеж. Если верить Стоцкому, то Гриневу полковник платил большие деньги. Это Стоцкий так деликатничает, рассказывая о передовой роли напарника. Чтобы потом не было упреков в его адрес, что он «сдал» всю тему. А так – обмолвился ничего не значащими фразами: «ксивы выправлял», «платил больше». Что, по сути, сказал? Ничего. А то, что под «ксивами» подразумевались документы на случай отхода, а под «больше» – руководящая роль Гринева, так это не он, Стоцкий, сдал. Следователь сам догадался. Не дурак, чай, раз в Генпрокуратуре работает.

С такими полуоткровениями Кряжин сталкивался постоянно и сейчас корил себя за то, что из-за необычности расследуемого дела совсем забыл о правиле арестованных завуалированно сдавать подельников. Это уже потом, когда все будут рассажены в следственном изоляторе и выдержаны, как вино, в камерах, речь польется как из бочек, из которых вышибли пробки. Чаще всего в этом случае все сдают всех, не зная меры. Но сегодня был не тот день, и советнику нужно было сделать на это поправку.

– Вот что, Игорь, – сказал Кряжин, отряхиваясь от дремы в теплом салоне. – Сейчас десять утра. Если я не ошибаюсь, то через три дня у «Олимпа» выездная серия товарищеских матчей в Турции. С тамошними клубами на халяву будут мячи катать.

– Откуда вы знаете? – спросил Сидельников.

– Базаян говорил. Ты что, спал тогда на трибуне, что ли? Вылетают на такие игры – это, кстати, тоже Фрунзик Норикович рассказывал – за три дня. Давай-ка к клубу. Я остаюсь там, а вы едете на Мясницкую в квартиру Крыльникова. Сегодня там должны быть гости с явными признаками ревизии на одной половине лица и скорбью на другой. К двенадцати подъеду я. Не забудьте купить цветы и не торопитесь их класть у тела. Тот, кто на похоронах держит в руках цветы, подозрителен менее всего.

Президент клуба «Олимп» Ресников Артур Олегович торопился. Ночь выдалась долгая. Проводив в начале шестого утра гостей, он пытался уснуть, но сон не заладился. Если говорить о состоянии президента, то праздник был ни при чем. Тревога за настоящее и будущее была вызвана последними событиями, развивающимися по нарастающей. Сначала вздернулся этот взбалмошный менеджер клуба. Раньше Артур Олегович такой принципиальности за ним не замечал. То ли денег больше захотелось – что наиболее вероятно, то ли открылся во всей своей красе, а это прямо указывает на то, что президент что-то просмотрел и пригрел на груди аспида.

Потом словно взбесилась команда, две трети которой вдруг переметнулись на сторону покойного и едва не выразили желание выразить свое мнение начавшемуся следствию по факту суицида менеджера. Уж что они там хотели поведать Крыльникову – непонятно, в святая святых – бухгалтерию клуба – ни один из них вхож никогда не был. Наверное, причина тоже в деньгах. Заездились ребята по заграницам, насмотрелись на звезд! Cкажем, тот же плеймейкер (еле язык повернулся его так назвать!) Зинкевич хочет играть, как Зинкевич, а получать, как Зидан. Все, что Зинкевич выполняет мастерски, это стоит в «стенке» при штрафном. Но туда же – денег мало, уйду в украинский «Оболонь».

Иди!! Иди в украинский «Оболонь»!.. Покажи себя. А потом «Оболонь» обратится в международный спортивный арбитражный суд по факту обмана покупателя.

За сколько тебя продать в «Оболонь», Зинкевич? За пятьдесят тысяч долларов? Иди.

Но ведь не идет. И, что самое странное, второго такого Зинкевича в Москве не сыскать. Он лучший плеймейкер чемпионата России. Хотя какой это чемпионат России? Это чемпионат мира среди инвалидов. «Ромарио получает мяч от Жиждича, обходит Илича, Картегу, бьет по воротам, но Палеску начеку. Он берет этот трудный мяч играючи и тут же вводит его в игру, пасуя Куку…»

Не продай в прошлом году Иванова в «Реал Сосьедад» и Комарова в «Пари Сен-Жермен», не было бы ни Куку, ни Жиждича. Российский футбол таков, что, не «лохотроня» середняков высших лиг Европы, не приобретешь середняков из элиты второсортных чемпионатов из той же Европы. Парадокс: Россия, занимающая шестую часть суши, играет в футбол хуже, чем Голландия, на семьдесят процентов стоящая на воде. На следующий год вернутся и Иванов, и Комаров. Но это будет в году следующем. Еще полгода уйдет, чтобы психику молодым людям подлечить после долгого сидения на скамейках запасных, снова играть научить. А нынче что делать? Нынче нужно «лохотронить» Европу вновь зажженными звездами российского футбола и закупать то, что хотя бы в состоянии бить по воротам и бегать.

Как объяснить это Крыльникову? Впрочем, тому уже все объяснено, все вопросы сняты. Жаль только, что напрасно. Теперь нужно объяснять «важняку» из Генпрокуратуры Кряжину. А с этим, как понял президент, придется туже.

Команда теперь лишнего говорить не будет. Пришлось на это потратить семьсот тысяч из фонда клуба. По тридцать каждому к общей сумме контракта за год. Предложи такое Роберто Карлосу, он рассмеется. За тридцать тысяч он сыграет ровно три игры. Но для того же Жиждича тридцать тысяч в год – манна небесная. Он ничего не скажет, даже если его пытать на Большой Дмитровке станут.

Но вот что это за «архив Крыльникова», о котором упомянул Кряжин? Как он там говорил: «Для начальства я на Мясницкой, материалы Крыльникова ищу, для оперов, которые завтра туда поедут, я в футбольном клубе «Олимп»…»

На Мясницкой… А что находится на Мясницкой? Ресников на Мясницкой не знал ничего, за исключением аппарата Уполномоченного по правам человека. Быть может, на Мясницкой проживал Крыльников, да там и схоронил свой архив по «Олимпу»?

Ночью он позвонил начальнику СБ «Олимпа» и велел узнать домашний адрес покойного полковника. В пять утра, когда Артур Олегович уже принялся спроваживать гостей, тот отзвонился и сказал:

– Вы были правы. Полковник Крыльников Андрей Николаевич проживал на улице Мясницкой. И в одиннадцать утра в его квартире назначена панихида.

– Почему не в ГУВД? – удивился Ресников.

– Мы не стали этим интересоваться у Чубасова.

Действительно. Было бы глупо. А все праздник. Для Ресникова он в разгаре, потому и голова с перебоями работает. А начальник СБ – в работе, потому и мыслит продуктивно. Наверное, унюхал генерал запашок сторонний, к служебной деятельности покойного не относящийся, да не дал команду холл ГУВД знаменами траурными украшать. Ох, как все плохо…

– Там должен быть архив Крыльникова, – с тоской проговорил в трубку Ресников.

– Мы купим пару венков, – успокоил его начальник службы безопасности и ровно в одиннадцать подъехал с двумя своими ребятами к дому на Мясницкой.

А за час до этого президент вошел в свой офис и, едва успел снять пальто, услышал за спиной клацание дверной ручки и звук решительных шагов.

– Артур Олегович, – пищал впереди вошедшего огромный охранник, – я ему говорю, что вас нет, а он все равно идет!

Тот, кто не поверил охраннику на слово, был не менее грузен и высок. Под мышкой он держал толстую папку, в руке шапку, широко улыбался, и казалось, всю новогоднюю ночь он провел во сне.

– Ситуация – смешнее не придумаешь, правда? «Артур Олегович, я ему говорю – его нет, а он все равно идет». Не увольняйте его, президент. Он действительно сделал все, что мог.

– Что вам нужно? – недружелюбно бросил Ресников, усаживаясь за стол и расстегивая пиджак. – Все показания я дал Крыльникову. На ваши вопросы ответил. Между тем у меня много дел, а вы снова ищете мою компанию. Сегодня отъезд в Турцию.

– Если вам не нравится мой приезд, – заметил Кряжин, – я могу сделать так, что мою компанию начнете искать вы. Вам организовать перед выездом привод в Генеральную прокуратуру? Я люблю футбол, Ресников, но из-за вашего упрямства буду вынужден сделать так, что команда останется без практики. Либо вылетит без вас, и вы потеряете уйму денег. Вы же зарабатывать туда по большей части едете, а не тренироваться, верно?

– С чего вы взяли? – удивился и порозовел Артур Олегович.

– Я ни с чего не брал. Просто мне известно, что подрастающей звездой «Олимпа» Кандыгиным интересуется «Галатасарай». И даже готов выплатить за него два миллиона евро.

– А вы не так просты, как стараетесь казаться.

– Нет, в футболе я полный дилетант, – отмахнулся Кряжин. – Любитель. И то только потому, что люблю смотреть, как мячик прыгает от одних ворот к другим. Люблю, когда мужчины целуются, обнявшись у ворот, как они толкаются ладошками и падают, показывают всему миру боль. Футбол для меня – не более чем времяпрепровождение в те часы, когда по телевизору нет «Новостей».

– Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь. – Ресников часто так подводил черту под разговором, демонстрируя, что он закончен. Но до этого дня все разговоры составлял сам Ресников.

– Сейчас поймете, – пообещал Кряжин. – К шестнадцати часам сегодняшнего дня вы на этот стол выложите всю финансовую документацию клуба. По фактам государственных инвестиций, пожертвований, купле-продаже игроков. Ресников, я сейчас говорю, и мне кажется, что выполняю какую-то миссию по оздоровлению и реанимации российского футбола.

Президент вспыхнул, как бенгальский огонь. Он водил перед собой руками и не находил корректных выражений для возмущения.

– Господин следователь, я буду обращаться к генеральному прокурору и советнику Президента по спорту!.. Вы… вы не только ставите под удар выступление клуба, но и пытаетесь дезорганизовать его политику! Крыльников…

– Кстати, об Андрее Николаевиче, – не стараясь выглядеть прилично, перебил советник. – Я изучил работу его следственной группы. В молодые годы, когда я хотел похерить дело, я составлял точно такие же протоколы.

– Но вы говорили, что ищете материалы самого Крыльникова! Наверное, уже нашли! Там же ответы на все вопросы!

– Вы хотите, чтобы я производил обыск в квартире полковника в день его похорон? Дело, несомненно, особой важности, однако безнравственные поступки мне не свойственны.

– Но вылет из Внуково…

– Вы штатный пенальтист клуба? – с сарказмом поинтересовался Кряжин. – Клуб улетит без вас. И без главного бухгалтера. Таким образом все, чем будет «Олимп» заниматься в Турции, – это тренироваться.

– Я постараюсь сделать все возможное, чтобы вы были наказаны, – пообещал, поняв бесполезность сопротивления, Ресников.

– Когда я доложу руководству, чем вы занимались неделю во время следствия Крыльникова и неделю до того, как это следствие началось, к вашему ходатайству оно будет уже равнодушно.

Президент замолчал, и советник понял: только что состоялось самое главное в разговоре. Рука Кряжина сама потянулась к карману, где находился телефон, но он вовремя изменил направление ее движения и вынул платок.

– В четыре часа, Артур Олегович.

Спустившись вниз, он в холле клуба вынул трубку и нажал на ней несколько кнопок.

– Сидельников, люди Ресникова уже на Мясницкой.

– Мы тоже. И я их, кажется, уже вижу. Двое, один в сером костюме и рубашке в полосочку, другой в синем костюме и лиловой рубашке. Принесли венок и сейчас не знают, куда его деть.

Не успел он уложить телефон в карман, как тот залился полифонией – саунд-трек к мультфильму «Следствие ведут колобки». Уже дважды, забывая выключать телефон на совещаниях у генерального, Кряжин вызывал взрывы придушенного хохота в зале.

– Иван Дмитриевич, – раздался в трубке голос Смагина – начальника Следственного управления Генеральной прокуратуры. – У меня к тебе вопрос. Кто инициировал проверку ГУВД в клубе «Олимп»?

– Вы знаете тот же ответ, что и я. В деле фигурирует заявление повесившегося менеджера клуба.

– Проверка была инициирована самим ГУВД. Крыльникову поступила информация от оперуполномоченного Гринева, который, ссылаясь на агентурное сообщение, доложил руководству об имеющих место махинациях. Ты не мог об этом знать, потому что оперативная информация в делах отсутствует.

– Почему я узнал сейчас? – Сделав хищное лицо, Кряжин улыбнулся. Смутные догадки стали бередить его душу.

– Потому что я, развеивая свою новогоднюю тоску, решил развеять ее и у Стоцкого. Но парень, похоже, не понимает, что «продавился». Если эта информация для тебя ценна, имей ее в виду.

Это была не просто информация. Это был ответ на многие вопросы. Сейчас перед Кряжиным открылась еще одна сторона этого странного уголовного дела. Проверку Крыльниковым клуба «Олимп» организовал сам Крыльников.

Кряжин выделил для себя два главных момента. Крыльников, руководя аж целой следственной группой, похерил дело, им же начатое, что явно не вписывается в его крутой и самолюбивый нрав. Между тем следователи, привлеченные полковником для расследования фактов коррупции и мошенничества, в один голос заявляют о том, что в ходе работы ничего, что могло бы иметь интерес для возбужденного уголовного дела, выяснить не удалось. Они не настаивают на том, что расследование проведено в полном объеме, – это и неудивительно, если учесть, что следствие заняло всего неделю. Однако при этом упрямо свидетельствуют, что изучили всю документацию клуба и ничего подозрительного в ней не обнаружили. Подозревать группу в чем-то нехорошем трудно, ибо показания каждого из них, услышанные Кряжиным и ему же изложенные письменно, совпадают даже в мелочах. Сговор? Вряд ли. У Крыльникова было много недоброжелателей из числа рядовых сотрудников, и не могло случиться так, чтобы хоть кто-то не шепнул советнику дурного. Предполагать же, что кто-то из них движим высоконравственным принципом «О мертвых либо хорошо, либо ничего», – наивно так же, как и оценивать скорострельную проверку Крыльниковым «Олимпа».

Проверка была завершена – на этом настаивают все, кого направил к Кряжину генерал Чубасов. Запугать или заставить лжесвидетельствать он всех их не мог. Чересчур большой коллектив для демонстрации своих низменных побуждений. Чубасов не стал бы этого делать, даже если бы очень хотел.

Вот что значит выходной день в Генеральной прокуратуре, когда за ответственное лицо в ней остается начальник Следственного управления. Заскучал Смагин, спустился вниз, где следователя ждал Стоцкий, и между делом прокачал на главное. «Если для тебя ценна эта информация»… Шутит, что ли?

До возвращения в «Олимп» у него было пять часов. Пока Сидельников с человеком Чубасова участвуют в тризне и наблюдают за двумя типами, прибывшими на похороны, как на званый вечер, Кряжин решил разобраться с Тузковым. Молодой человек уже довольно длительное время оставался без внимания, а после приезда к нему двоих глупцов Чубасова был, по-видимому, на взводе. Самое лучшее состояние для нечаянных откровений. Чем следователь воспользовался сразу, едва в беспрерывном течении внепраздничных будней появилось двухчасовое «окно».

Ночь в двадцатиместной камере, заполненной тридцатью четырьмя арестантами, сказалась как на психике молодого крупье, так и на его физическом состоянии. По ссадине на скуле следовало догадываться, что он, совершенно не имевший каторжанского опыта, либо плюнул в камере на пол, либо отказался стоять на шухере у «глазка» при «роботе»[5], когда «центровые» шпилили в «буру».

– Вы какой-то нынче не такой, барин, – заметил Кряжин, подталкивая к Тузкову пачку сигарет. – Словно из камеры.

– Шутите? – Потомок «небогатого, но дворянского рода» щелкнул зажигалкой следователя и моргнул свежеподбитым глазом, травму которого советник заметил только сейчас. – Держите человека ни за что с уголовниками и насмехаетесь? Меня избили.

– Могу справиться – за что?

– Один из сокамерников узнал во мне крупье. Я его тоже узнал. Он тогда спустил полторы тысячи «зеленых», упрямо делая ставки на «зеро». Пятнадцать раз кряду.

– Это всегда так было, Тузков, – заметил Кряжин. – Одни бьют, когда проигрывают, а от других получаешь за то, что помогаешь выигрывать другим.

– Да говорите вы, в конце концов, что вам нужно! – возмутился Туз. – То двоих фраеров бестолковых присылаете, то сами рака за камень заводите! Я устал, и возвращаться в камеру у меня нет ни малейшего желания!

– Вот видите, Константин, как у нас хорошо все получается. А вы на меня в прокуратуру жаловаться хотели… Кто велел вам подыгрывать Крыльникову?

– Гаенко! – без раздумий выпалил крупье. – Как полковник приходил, я должен был тотчас вставать к столу и принимать ставки.

– Что, каждый раз, когда тот приходил? А откуда вы об этом узнавали?

– Мне говорил об этом сам Гаенко. Думаю, Крыльников сообщал ему, что едет в казино, и номер стола. Управляющий тут же говорил об этом мне. Велено было делать так, чтобы «полкан» не выигрывал больше тысячи. Но и не меньше.

– И как часто он приходил?

– Раз, два раза в неделю.

– Думаете, у Гаенко были какие-то обязательства перед милиционером?

– А что тут думать? – поперхнулся дымом, едва успев затянуться, Тузков. – Дураку понятно, что «полкан» делал казино «крышу», а Гаенко за это рассчитывался. За три года работы я не видел ни разу, чтобы к управляющему приезжали бандиты. И верно – какой идиот поедет, если казино «красное». Кстати, товарищ следователь… Мне тут объяснили… Короче, поскольку я не государственное добро растрачивал, а частное, да еще и по распоряжению его владельца, то вы никакого права не имеете меня за это преследовать. Вот если бы я, наоборот, у Крыльникова…

– Ты мне еще закон почитай, – усмехнулся Кряжин и вытянул из папки, словно фокусник, прямоугольный листок. – Это подписка о невыезде. Подмахивай и иди домой. И мой тебе, с высоты прожитых лет, совет: светленьких никогда не выбирай, от них в жизни одни недоразумения.

Глава девятая

Похороны – это та часть жизни, которую всегда хочется побыстрее закончить. Плач вдовы, по деревенскому обычаю причитавшей и рвавшей на себе волосы, потемневшие от горя дети – у Крыльникова было двое мальчиков, молчание коллег полковника.

Среди родственников то там, то тут раздавались шепотки о том, что вот, мол, человек всю жизнь носил погоны, отдавал службе всего себя без остатка, а его начальство, которому он верой и правдой служил, не разрешило разместить гроб в ГУВД. Изредка слышались другие шепотки. Дескать, ГУВД – постоянно функционирующий орган, не Кремль и не Дворец спорта. И прекратить там работу, потому что умер кто-то из сотрудников, хоть и заместитель начальника, недопустимо. Не хватало еще этим гробом вызывать саркастические улыбки задержанных, привозимых и приводимых в управление.

Словом, ко второму часу прощания, когда рыдания окончательно захлебнулись, вдова, опоенная валерьянкой, затихла, присутствующие, коих на общей площади четырехкомнатной квартиры на Мясницкой насчитывалось порядка шести десятков, разбились на два лагеря: родственники с друзьями и коллеги Крыльникова по службе. Следуя процедуре мероприятия, вторые периодически подходили к первым, обещали «найти их», «помнить всегда» и заверяли, что «его дело будет продолжено».

Если абстрагироваться от тяжелой атмосферы происходящего и взглянуть на это свежим взглядом, то среди всей этой разномастной толпы скорбящих можно было заметить два маленьких коллектива по два человека, которые перемещались среди участников собрания, как маломерные суда среди военной флотилии, и преследовали несколько иные, нежели остальные, цели.

Все самое драматичное, неприятное и тоскливое Сидельников и Полянский пережили стоически. Они и были одним из коллективов, пришедших скорее посмотреть, чем поучаствовать. Они были вторым коллективом, потому как постоянно бродили за двумя типами, ранее описанными Кряжину как владельцы рубашек в полоску и лиловой.

И эта пара была самой примечательной. Лишь тоска по умершему не позволяла многим видеть, насколько необычно поведение этих двоих на церемонии прощания.

– Ты в кабинете был?

– Да, но там какая-то старуха спит. Я в столе посмотрел, на стеллажах. На полках, под кроватью. – Один из СБ Ресникова покосился на лаковые туфли покойного и сглотнул слюну. – Под матрацем посмотрел. Ничего нет…

– Иди на кухню, я – в спальню…

Сидельников, пытающийся среди приглушенного шепота поймать хотя бы одно из произносимых ими слов, помял пару белых гвоздик и поморщился:

– Интересно, о чем они говорят.

– Этот, в полосочку, рассказывает, наверное, как он под матрацем искал. На кровати старуха столетняя дремлет, он стал матрац вместе со старухой переворачивать, а она – зырк! – одним глазом, и смотрит. Но под ней ничего не было, я видел…

И, следуя за сотрудниками СБ, они снова разошлись.

Кряжин прибыл на похороны, когда назрел момент для выноса. Остановившись в кухне за занавеской из бамбуковых звеньев, невидимый никому, советник смотрел, как толпа шествует на улицу, едва не задевая его локтями. Полянского он приметил сразу – тот выходил одним из последних, дыша в затылок одному из людей Ресникова. Второй, в лиловой рубашке, оставался пока недосягаем, как, впрочем, и капитан МУРа.

К удивлению своему, Кряжин обнаружил, что из руководящего состава ГУВД здесь всего несколько человек, среди которых выделялся знакомый по визиту к Чубасову Шульгин. Остальные – вероятно, уровня начальников отделов и рядового состава. Их Кряжин не знал тем более.

Пользуясь всеобщей отрешенностью, он миновал прихожую и, стараясь не обнаруживать своего присутствия ни перед своими, ни перед чужими, прошел в комнату, напоминающую кабинет.

Так оно и было. Стены – дань моде – были уставлены стеллажами с сотнями книг, в свободном от них пространстве стоял диван, на котором дремала какая-то старуха, в углу располагался стол. Компьютеров было даже два. Один стационарный, монитор никак не меньше двадцати одного дюйма, второй скромно лежал в углу и поблескивал черной матовой крышкой. Ноутбук, конечно, советника занимал больше, но выносить его под мышкой из дома, где оплакивают его хозяина, было бы неразумно. Вынос компьютера на законных основаниях будет сейчас оценен еще хуже, чем мародерство. Все равно что снять сапоги у убитого на поле боя. И Кряжин подсел к клавиатуре перед огромным монитором. Главное, чтобы не был введен пароль.

Пароль, конечно, был введен, о чем незамедлительно было сообщено следователю на экране.

Когда великие умы (великие – по их мнению) создавали свои «Macintosh» и «Windows», и создавали многоступенчатые системы доступа к информации, хранящейся в них, они вряд ли предполагали, что компьютеры с их программным обеспечением станут доступными в цене настолько, что когда-либо окажутся в руках русского человека. Либо предполагали, но по-прежнему надеялись, что они – великие умы, и их система безопасности недоступна для взлома.

Так, наверное, оно и есть. Без пароля нынче никуда. Ни позвонить, ни информацию с оргтехники снять. Все, что сейчас оставалось бы Флемингу, опиши он в одном из своих романов такую же ситуацию с его Бондом, это усадить 007 за стол и мастерски взломать код при помощи знания 007 кода доступа подключения через космический спутник связи разведки Ее Величества. Но реалии таковы, что старший следователь Генпрокуратуры Кряжин не знал ни пароля Крыльникова, ни кода доступа к космическому спутнику, ни о том, что последний вообще существует. Поэтому он, вернувшись к двери, осторожно запер ее на торчащий в замочной скважине ключ и вернулся к столу. Поддернул штанины и оказался под ним.

Вынул нож. Лезвие щелкнуло, хищно блеснув на солнце, и советник отвинтил крышку компьютера.

Нашел жесткий диск и вынул из него батарейку.

Потом снова вставил батарейку, поместил жесткий диск в аппарат и привинтил крышку.

Джеймс Бонд – лох в бабочке. Для того чтобы отменить пароль, не нужно взламывать код доступа к компьютеру через космический спутник связи. Нужно вынуть из этого компьютера батарейку и снова ее поставить на место. Разница между британскими и российскими правоохранительными органами заключается в том, что значение слова «взлом» они понимают по-разному.

До того момента, как экран засветился голубым светом, в дверь ткнулись дважды. Ткнулись и отступили. При наличии гроба в гостиной вряд ли кто решится спросить у вдовы, почему заперт кабинет. А самой вдове сейчас не до того, чтобы по кабинетам ходить.

– И чем же из последнего интересовался Андрей Николаевич?.. – бормотал Кряжин, водя мышью по портрету Элвиса Пресли на коврике.

Пришлось подключить Интернет, ибо все свидетельствовало о том, что Крыльников в последние дни его не покидал.

– Так… Так… Очень интересно… – по лицу Кряжина блуждала коварная улыбка, несвойственная происходящим в квартире событиям. – Это очень интересно и занимательно. Ах, вот ка-а-ак?.. И что мы туда писали?

Щелк! Щелк! – оперативная память «ящика» замначальника ГУВД была гораздо больше той, что значилась на пентиуме Кряжина на Большой Дмитровке, и советник поражался тому, насколько быстро иногда умеют работать компьютеры.

Изучив все, что хотел, он откинулся на спинку кресла, и колесики под ним жалобно скрипнули. Он чувствовал, как руки его тянутся к клавиатуре просмотреть все, что было в базе данных, но обстоятельства заставляли его покинуть эту комнату. В любом случае, компьютер никуда не денется. Мысль о хищении жесткого диска Кряжин отверг сразу, как только отложил мышь в сторону. Этот «ящик» – самый настоящий кладезь вещественных доказательств. Изымать диск нужно в присутствии понятых и обязательно тогда, когда это будет уместно. Плевать на траур! – под «уместно» понимается момент, когда это будет выгодно следствию. Переживать по поводу неожиданной продажи компьютера не стоило – судя по интерьеру квартиры, семья Крыльникова не нуждалась до такой степени, чтобы начать распродавать имущество.

Отключив компьютер, советник подошел к двери и бесшумно повернул в двери ключ. Выглянул. И так же незаметно, как и вышел, вернулся на кухню. И не без удовольствия отметил, что сделал это вовремя – гости стали покидать квартиру, сосредоточиваясь перед подъездом.

Когда квартира опустела, он увидел встревоженного Сидельникова. Капитан МУРа поглядывал по сторонам, метался от дверей к дверям, и советнику не стоило труда догадаться, что сыщик потерял свой объект наблюдения. Не желая себя выдавать, Кряжин молча следил за растерянным капитаном, дождался, пока тот поймет, что объект на улице, и выглянул из-за занавески в тот момент, когда по лестнице застучали ботинки муровца.

Неужели он в квартире один?

Сейчас на улице определятся, как лучше выносить – Кряжин уже обратил внимание на то, что пролеты узки, а лестницы круты, – в квартиру поднимутся шестеро для выноса гроба, и квартира опустеет окончательно.

«Интересно, – пронеслось в голове следователя, – ГИБДД с мигалками во дворе. Следуют распоряжению и статусу убиенного. А где похоронная команда из числа сотрудников ГУВД, которую Чубасов должен был отправить для последнего салюта и караула у гроба? Их нет. И не будет. Вывод: Чубасов пребывает в глубоких сомнениях относительно того, что его заместитель погиб при выполнении служебных обязанностей. А быть может, свою роль в этом сыграли СМИ, раструбившие на весь мир о четырех миллионах Крыльникова. Перестраховка. Генерал-лейтенант Чубасов ждет результатов расследования Генпрокуратуры и своих подчиненных, следуя давно опробованному на практике опыту – лучше перебдеть, чем недобдеть».

Кряжин уже собирался выйти и спуститься – не хватало еще, чтобы шестеро поднявшихся в квартиру обнаружили здесь его, скорбящего, – но решил додумать мысль до конца.

«А еще у Чубасова свежи воспоминания о рассказе министра, как того чистили банником от Царь-пушки».

И не пожалел, что задержался.

Плотное гардинное полотно у окна напротив гроба шевельнулось, и Кряжин, качнувшись на носочках, дал задний ход.

Полотно шевельнулось еще, теперь уже более откровенно, и через секунду из-за него показалось бледное от притока адреналина лицо. Из-за тяжелой шторы бордового цвета появилась сначала рука, потом нога, и после весь мужчина, одетый, как и описывал его Сидельников. Главной его приметой была лиловая рубашка, чей воротник из-за последних, активно прожитых хозяином минут был выбит наружу и торчал, как крылья облитой чернилами чайки.

Советник затаил дыхание и стал ожидать развязки этого магического появления.

Не теряя ни секунды, «лиловый» приблизился к гробу, потер руки и… сунул руки в гроб.

Покойник «лиловому», несомненно, мешал. Чтобы сэкономить время своих действий, настырный сотрудник службы безопасности Артура Олеговича Ресникова взял полковника в обхват и перевернул на бок. Тотчас появилась спина с порезанным на ней пиджаком – дабы не вводить в искушение крематоров.

Руки «лилового» лихорадочно частили под материей, покрывающей дно гроба, и напоминали руки молодого хирурга, который боялся потерять пациента, но никак не мог найти в нем загнивший аппендикс.

Но вдруг «лиловый» замер и потянул длани к себе. И в тот момент, когда он увидел появившуюся из преисподней на свет божий тонкую пластиковую папку, на плечо его легла тяжелая рука…

– Вы из похоронной команды? – сказал кто-то, повернуться к которому в этот момент «лиловый» был просто не в состоянии. – А я из ОБХСС. Контрольное захоронение, товарищ!

Он все-таки обернулся.

Перед ним стоял внушительных размеров мужчина лет сорока с небольшим, в норковой шапке и пуховике, еще больше увеличивающем его размеры. Под мышкой неизвестного была зажата папка, его свободная рука лежала на плече его, «лилового». Еще секунда, и рука с плеча соскользнула и перехватила папку, край которой торчал из гроба.

– Я возьму это, – сказал незнакомец.

Все могло закончиться иначе, не появись в дверях, ведущих в гостиную из спальни, третий. Точнее – третья. Маленькая старушка с ввалившимся ртом и в траурном одеянии стояла и смотрела, как двое мужиков, переложив ее зятя на правый бок, держат руки в его гробу.

Кряжин служил в прокуратуре долго. Он видел многое и во многом участвовал сам. Но это был первый раз, когда он чувствовал себя перед лицом общественной морали и нравственности абсолютно виновным и совершенно беззащитным. У «лилового» были, по-видимому, другие мысли, однако вряд ли и он мог припомнить хотя бы один случай из своего богатого жизненного опыта, даже отдаленно похожий на этот.

– Что ж вы делаете, криворукие? – проскрипела старушка и обтерла кончиками платка уголки губ.

Ответить на этот вопрос было трудно, поэтому Кряжин, потянув на себя пластиковую папку, молча выдернул ее из-под тела и прихватил рукой вместе со своей, кожаной.

«Лиловый» выпрямился, и по лицу его можно было догадаться, что двойной стресс стал от него отходить. Морщины на лбу его разгладились, губы разъединились и расслабились.

Старушка, как на колесе, подкатилась к гробу, поправила на его спине материю, уложила сильными руками зятя на спину и расправила на его груди отвороты резаного пиджака.

– Возюца, возюца, как неживые, – недовольно проныла она. – А ты меня, милок, с зятем никак надысь перепутал? Я вас переживу, – пообещала она и направилась обратно в спальню.

– Верни, – тихо приказал «лиловый» и опустил руку в карман. – По-хорошему.

– Я из Генпрокуратуры, – на всякий случай сообщил Кряжин и разочарованно вздохнул, когда услышал щелчок и увидел справа от себя скользнувший по стене блик выброшенного из ножа лезвия…

– Ничего не понимаю, – буркнул Полянский, глядя вслед шестерке дюжих мужиков, исчезнувших в подъезде для спуска гроба из квартиры. – Напарник «полосатого» испарился, Кряжин обещал и не приехал. Может, позвонишь ему?

Сидельников и сам был в растерянности. Свой объект он «уронил»[6], от советника никаких сообщений и распоряжений не поступало. Тот случай, когда стоит побеспокоить начальство.

Но вдруг все изменилось. Сразу после того, как в подъезд вошли шестеро, из него вышли двое. И то, как это происходило, у обоих оперов вызвало сильное удивление. «Лиловый», прижимая к лицу шарф, держался другой рукой за советника, и ноги его, непослушные, заплетающиеся, волочились по земле. Он держался на ногах только потому, что одной своей рукой следователь Генеральной прокуратуры держал его за талию.

Проходя мимо вдовы и насторожившихся родственников, Кряжин пояснил:

– Андрей Николаевич был его учителем и другом. Его горе безмерно.

Родственники расслабились, а вдова напряглась еще сильнее. Сегодня здесь был некто, кто выражал скорбь гораздо выразительнее, чем она.

«Полосатый», оценив мизансцену реально, попытался выйти из толпы. Его порыв был остановлен Полянским.

– Вызови «Газель» ближайшего райотдела. Детективов в машину и на Большую Дмитровку. Этому вызови врача.

Сидельникову, наконец-то, довелось увидеть лицо «ученика Андрея Николаевича». Оно от бровей до подбородка было испачкано кровью, опушено ворсинками от шерстяного шарфа, а нос свернут набок. Судя по всему, было еще что-то, невидимое под одеждой, – «лиловый» постоянно хватался рукой за печень и прижимал локоть другой руки к ребрам.

– Что это? – спросил в машине муровец, указывая на папку, перепачканную красными разводами.

– Это лежало под телом Крыльникова. Думаю, это и есть тот самый «материал», о котором я спонтанно сообщил Ресникову.

– Значит, он существовал на самом деле… – пробормотал капитан, откидываясь на спинку. – А… а как вы его вы…тащили?

Вопрос был резонен. Настолько, что Полянский остановил «Волгу» и тоже обернулся назад.

– Его вытащил не я, а один из людей Ресникова, которого вы прошляпили, – недовольно буркнул, пожевав губами, Кряжин. – Осталось выяснить, кто эту папку в гроб уложил. Крыльников мертв. К гробу доступны только родственники. Значит, полковник мог предупредить жену и велеть ей уничтожить материал, если с ним случится непредвиденное.

– Он предполагал, что будет помещен в гроб? – спросил Полянский, стараясь избегать выражения «убит».

Кряжин улыбнулся, и улыбка никому из присутствующих не понравилась.

– Думаю, он предполагал, что его поместят не в гроб, а в камеру следственного изолятора. Гони на нужно изучить содержимое этой папки и поближе познакомиться с заглянувшей на траурный огонек парочкой.

Из протокола аудиозаписи

допроса Вольникова Н.Г.,

1 января 2005 г., 12 ч. 15 м.:

«… – Я работаю в службе безопасности футбольного клуба «Олимп» с февраля позапрошлого года. Выполняю различные поручения президента клуба. В незаконных мероприятиях не участвовал, закон не нарушал. Имею лицензию на частную детективную деятельность и частную охранную деятельность, выданную отделом лицензионно-разрешительной работы при ГУВД города Москвы. В силу своих полномочий имею право на ношение и хранение табельного огнестрельного оружия. Почему я задержан, не знаю.

– Я задержал вас после того, как, назвав орган, который представляю, увидел перед собой лезвие выкидного ножа. Последний в кадастре служебного оружия частных охранных структур не значится. Равно как и капроновая удавка, обнаруженная при вас при досмотре.

– Не понимаю, о чем вы говорите. – Нос «лилового» забит ватой, поэтому говорить ему приходится, запрокинув голову, и глухо. – Ножа и другого оружия у меня до задержания не было. Зато были две тысячи долларов, которые после задержания исчезли.

– Как свидетельствует тюремный врач, Вольников, – слышится вкрадчивый голос следователя по особо важным делам Кряжина, – на вашем теле нет ни одной выступающей наружу вены, которая не была бы предметом вожделения для шприца. Есть все основания полагать, что в паховые вены вы вводите не глюкозу. А потому и не помните, когда в ваших карманах были две тысячи долларов, а когда нож с удавкой.

– Я устал слышать этот бред. Требую адвоката, имя которого я вам назову.

– Как засвидетельствовал все тот же тюремный врач, очередная ваша ломка должна начаться максимум через два часа. Мне больше импонировало бы слушать красивого молодого человека с чувством собственного достоинства, хотя и не без пороков, нежели мразь, которая через два часа будет умолять меня дать ей наркотик и начнет сдавать всех направо и налево без моих на то просьб.

– Мне нужен адвокат Райсман. Он юридический советник президента футбольного клуба «Олимп». И убери со стола свои бумаги с карандашами. Разговор окончен.

– Быть может, послушаем, какие показания дал ваш напарник по службе в «Олимпе» Боготков? Это многое для вас объяснит.

– Мне плевать, какие он дал показания, – гудит забитым носом «лиловый». – Он за меня не в ответе.

– Это справедливо, – слышится голос Кряжина, и в голосе том нет ни нотки разочарования…»

Из протокола аудиозаписи

допроса Вольникова Н.Г.

1 января 2005 г., 14 ч. 25 м.:

«…– Вы уроды. Вы все здесь – уроды. Нелюди! Нежити!.. Я много прошу? Я прошу «веса» на один укол. Это, по-вашему, много? Не стоит того, чтобы заплатить этим за показания?

– С чего вы взяли, что я собирался платить вам за показания? Напротив, я говорил вам о том, что вы превратитесь в мразь и будете попрошайничать, как на паперти. Но я не обещал подать. Я всего лишь просил объяснить, что вы делали в квартире полковника Крыльникова и кто вас этим озадачил. Я много просил? Это, по-вашему, много? Не стоило того, чтобы сейчас не выглядеть, как животное?

– Вы все здесь козлы. Я умираю, а вы, пользуясь этим, заставляете меня сознаваться в чем-то, чего я не совершал. Я пришел в квартиру Крыльникова, чтобы отдать ему последний долг памяти. Ты понял – долг?! Да, памяти… Он был хороший человек. Учил меня видеть мир, понимать его. Мне и сейчас скажи: умер Светозаров! – я не поверю… Я с рук его кормил, когда подрастет, намеревался в школу служебного собаководства пристроить. Ты не представляешь, как он ждал моего возвращения домой…»

Из протокола аудиозаписи

допроса Вольникова Н.Г.

1 января 2005 г., 14 ч. 55 м.:

«…– Ты не понимаешь, что такое ломка. Я тебе объясню.

– Нет, почему? Я хорошо понимаю.

– В голове человека есть центр, который всасывает опий и возвращает организму способность существовать… Когда в центр перестает поступать опий, организм начинает метаться в поисках энергии. Он вынимает эту энергию из каждой клетки… Одолжи «пятихатку»! Я отдам, слово даю!.. Отправь одного из своих людей на «Горбушку» – я скажу, к кому подойти…

– Ты сам одолжил бы наркоману? – Безразличный голос Кряжина растворяется в тишине кабинета.

– Ох, суки… Ты понимаешь, что меня ждет, если я сейчас не найду чем уколоться?..

– Я авторитетно тебе заявляю, что здесь ты этого не найдешь. Впрочем, у меня тут в сейфе завалялось кое-что. В прошлом году одного государственного преступника доставляли, два «косяка» при нем было.

– «Косяка»? Вы сказали – «косяка»?.. Мне грамм героина в день нужен, чтобы не сдохнуть, а вы мне что предлагаете? «Роготряску»?!

– Давай перейдем к главной теме.

– Ресников… Это Ресников велел пойти в хату полковника и найти там материалы. Сказал – материалы расследования по делу «Олимпа». Сказал – без документов не возвращайтесь… Полковник со своей стаей неделю в клубе землю рыл, что-то писал… А когда дело прекращал, в постановлении было совсем не то, что он писал сначала…

– А зачем президенту клуба эти документы?

– Не спрашивай о том, чего не знаю. В клубе каждый допущен только к своей порции информации… Генерал, ты обещал мне дозу.

– Я тебе ничего не обещал. Но бригаду наркологов сейчас вызову».

Без праздника состоялась новогодняя ночь не только у Кряжина и его группы. Еще в более тревожном состоянии находился генерал Чубасов, который не только не уехал домой сам, но и оставил вместе с собой Шульгина. Начальник ГУВД справедливо полагал, что если молодой генерал хочет занять место первого заместителя, то должен приобретать в связи с этим не только права, но и обязанности. Шульгин, по мнению Чубасова, обязан был терпеть лишения так же, как терпит их сейчас он сам.

– Что нового от Полянского? – устало бросил он, вытягивая за столом затекшие ноги.

– С момента моего последнего доклада от капитана поступило два звонка.

И Шульгин распахнул папку, созерцать которую Чубасов уже был не в силах. Сведя челюсти, словно в рот ему попал ломтик лимона, он отвернулся к «Методике психологической подготовки». Почувствовав еще большее отвращение, развернулся к окну и стал смотреть на воробья, пытающегося отдолбить с подоконника выброшенные вчера генералом в окно крошки хлеба.

– Полянский своим звонком в десять часов утра доложил, что направляется в Генпрокуратуру для допроса Тузкова. – Перелистнув страницу, Шульгин огласил и ее содержимое: – В двенадцать часов он информировал меня о том, что Тузков Кряжиным выпущен под подписку, а он и капитан МУРа Сидельников следуют на похороны полковника Крыльникова для беседы с вдовой.

– Очень удачное время для снятия показаний, – возмутился Чубасов. – И что? По делу он что узнал? Что там происходит, черт побери?!

– Пока информации нет, – резюмировал Шульгин и обратился к третьему листу. – Служба наружного наблюдения информацию Полянского частично подтверждает.

– Что значит – частично? – удивился Чубасов. – Ты говори толком, Сергей Сергеевич! Мне не нужны эти кавалергардские рапорты.

Шульгин закрыл папку и сунул ее под мышку.

– Кряжин действительно отпустил Тузкова. Мои люди перехватили его и водворили в изолятор временного содержания. Информация, которую он выдал следователю, сводится к следующему. Крыльников был постоянным посетителем казино. По два раза в неделю он приезжал туда, под него «вставал» крупье Тузков, который делал так, чтобы каждый раз полковник Крыльников выигрывал не менее тысячи долларов.

– Вот мерзавец… – прохрипел Чубасов. – И управляющий игрового дома об этом ничего не знал?

– Именно управляющий Гаенко и подставлял Тузкова под Крыльникова для выигрыша. Простите за неприятные слова, но… Как уверяет Тузков, Крыльников «крышевал» казино, уберегая его от бандитов, СЭС, пожарных и прочих, кто в силах прекратить деятельность учреждения.

Начальник ГУВД прикусил дужку очков и посмотрел на папку, которая теперь такой скучной не казалась. Министр заявляет о его недальновидности и отсутствии дара предвидения. А неприезд на похороны Крыльникова разве не есть доказательство обратного? Нет, он правильно сделал, что не появился в его доме. Кажется, дело обстоит не так уж однозначно, как можно было предполагать в самом начале. Чем дольше генерал разглядывал папку Шульгина, тем больше укреплялась его убежденность в том, что отказ Кряжина расследовать дело во взаимодействии с ГУВД Москвы не его личная инициатива, а решение кого-то сверху. Раз так, то слова министра о недальновидности могут оказаться пророческими. Пройдет еще неделя, и Чубасова попросят на пенсию. Время нынче такое.

– Дальше, Шульгин.

– На похоронах Полянский и Сидельников были. Более того, туда явился и сам Кряжин. Но к вдове они даже не приближались. Не говоря уже о том, чтобы допрашивать ее. А дальше произошло непредвиденное. Кряжин задержал прямо на похоронах двоих неизвестных, после чего оба были доставлены на Большую Дмитровку. Установить их и выяснить причину задержания на данный момент не представляется возможным. Разрешите вопрос, товарищ генерал-лейтенант?

Чубасов поморщился. Нет, этому молодому генералу лучше всего было бы командовать почетным караулом во время инаугураций. «Смирно-о! Для встречи с фронта на кра-аул!! Товарищ Президент Российской Федерации!..»

– Валяй.

– Я полагаю, что в целях более результативного контроля за действиями Кряжина необходимо вывести из состава его следственной бригады капитана МУРа Сидельникова.

– А в чем сам вопрос?

– Не могли бы вы отдать распоряжение начальнику Московского уголовного розыска отозвать Сидельникова? Мне кажется, его общесто Полянскому не идет на пользу.

Этот генерал-майор и хитер, и наивен одновременно. Он не разбирается в том, что происходит вокруг него. И является не лучшим кандидатом на вакантную должность первого заместителя начальника ГУВД. Если Шульгин до сих пор не догадывается, что Сидельников введен в бригаду следователя не приказом начальника МУРа, а желанием Кряжина, которое в Генпрокуратуре почти закон, ему следует оставаться там, где он есть сейчас.

– Я не привык выглядеть глупо, Сергей Сергеевич. Приказать Сотникову я, конечно, смогу. И тот его, конечно, отзовет. Но уже через час мне позвонит министр, которому перед этим позвонит генеральный прокурор, и меня за необоснованные инициативы высекут на ближайшем селекторном совещании, как проститутку на площади.

Помолчав, Чубасов поднял глаза на заместителя.

– Шульгин, я правильно понял – ничего, кроме маразматической слежки за группой Кряжина, вами не производится? Между тем, если мне не изменяет память, я просил не пасти следователя Генпрокуратуры, а опережать его инициативы.

Румянец на лице зама свидетельствовал то ли об испытанном унижении, то ли о возможности разубедить начальника в его мнении.

– Мои люди установили местонахождение Гринева. Пусть Кряжин ездит по футбольным клубам и допрашивает вдов. Гринева я ему не отдам.

– Где он? – меняя гнев на милость, заинтересовался Чубасов.

– Один из агентов Гринева, работающий и на меня, сообщил, что видел капитана входящим в подъезд одного из домов на Волочаевской улице с пакетом провизии.

Чубасов подтянул к себе урну и сплюнул туда разочарованно.

– Бардак в управлении. Кромешный хаос. Один агент на несколько оперов, виданное ли дело! И ты считаешь, что такому агенту можно верить?[7]

Шульгин промолчал. Начальнику городской милиции вовсе не нужно знать, что у его заместителя есть двойные агенты на связи почти с каждым из оперов. Так легче контролировать действия подчиненных.

– Гринев не знает о моей связи с ним.

– Так покажи себя. Ты же опером «с земли» на Брянщине начинал, Шульгин. Сними эту шкуру с орденами, надень сапоги резиновые, выйди в люди! Если организовать не можешь, делай сам!

Оскорбительно. Но в кресло первого зама генерал-майор верил свято. Было время, и Крыльникова Чубасов так же костерил. Потом перестал. Метода у него такая – прежде чем людям представить, непременно нужно в грязи извалять.

Глава десятая

Кряжин, уже одетый, бряцал в руке ключами и ждал, пока Полянский с Сидельниковым разберут из шкафа свои вещи. Он смотрел на них и думал о причинах, заставляющих столь разных людей находиться в одном месте, в одном коллективе и выполнять одну работу. После того разговора с капитаном из ГУВД, когда Кряжин дал понять Полянскому, что информирован о его миссии, тот вдруг повел себя удивительным образом. Теперь он не уходил в туалет или на улицу, чтобы позвонить Шульгину. Он просто вынимал телефон, набирал его номер и наговаривал информацию в трубку. Со стороны это могло показаться откровенным вызовом советнику. Не хочешь, чтобы я прятался? Пожалуйста.

Но стоило вдуматься в то, что он говорил, сразу становилось ясно, что теперь заместитель начальника ГУВД получает информацию либо в деформированном виде, либо с опозданием на полтора-два часа. «Мы едем на допрос к Стоцкому», – сообщал Полянский, и этим словам стоило удивляться, потому что допрос уже заканчивался. «Кряжин едет на похороны, чтобы опросить вдову Крыльникова», – и вдову никто не опрашивал, ибо ставились другие цели.

Полянский понимал, что рискует, – не мог не понимать, да и цели, поставленные перед ним, останутся недостигнутыми. На что же он надеется? Отбыть номер и снова заняться своими делами в ГУВД? Вряд ли. По итогам работы в бригаде Кряжина ему обязательно поставят оценку и сделают соответствующие выводы. И, судя по напряжению в стане Чубасова, выводы категоричные.

На что же надеется капитан? Советник смотрел на него, и в голову ему приходил один ответ. Мысли сотрудника ГУВД сейчас следуют в направлении, указанном фатализмом сыщика. «Ты, Кряжин, знаешь, зачем меня к тебе приставили. ГУВД нужно найти убийцу Крыльникова быстрее, чем найдешь его ты. Я – чужой человек в твоем стане. Но ты меня понял и «прокачал». Быть сукой я не могу, но и вернуться в рубище в ГУВД – тоже. Я верю в твое дело, Кряжин, и потому сейчас делаю все возможное для того, чтобы тебе не мешать. Когда ты победишь, меня казнят за предательство. Но мне на это уже наплевать, потому что другого выхода нет. Мешать же не стану по той причине, что вижу – ты прав. Попросишь помочь – помогу. Но не можешь ведь ты, Кряжин, не понимать, что после невыполнения задачи Шульгина меня не только в управлении не оставят, но и участковым в Челобитьево не направят?»

Кряжин это понимал. И уже знал, как поступит с Полянским. Но сейчас вести об этом разговоры было рано. Главное еще не случилось.

– Я вас как в детском саду на прогулку одеваю, ей-богу! – Советник поджал губы и покривился, видя, как опера мгновенно покинули его кабинет.

И в этот момент зазвонил на столе телефон.

«Как вовремя!» – пронеслось в голове Кряжина, и он, зайдя в кабинет и посмотревшись в зеркало, подошел к столу.

– Иван Дмитриевич, добрый день. Как здоровье?

– Назовите себя, я вам перезвоню, – не узнавая абонента, сказал он, прихватил со стола карандаш и поднес его к ежедневнику, распахнутому на столе.

– Не, Иван Дмитриевич, перезванивать мне не нужно, – возразил неузнаваемый. – Еще не хватало, чтобы вы мне звонили. Буду я сидеть с пацанами, а тут звонок! Они меня спросят: «Рома, а это кто тебе звонил?», а я отвечу: «Да так, все нормально – «важняк» из Генеральной». И они сразу скажут: «Рома, до сегодняшнего дня мы считали тебя пацаном во всех отношениях правильным, но сейчас получается, что тебя нужно или резать, или опускать. Но поскольку ты многим из нас помог, то жизнь мы тебе сохраним». Вы этого хотите, Иван Дмитриевич?

– Харчков, ты, что ли? – удивленно улыбнулся Кряжин и посмотрел на часы. – Рома, перезвони мне или на служебный, или на сотовый через пару часов – устроит? Можешь мне не верить, но мне некогда даже разговаривать. Я с группой как раз сейчас к одному из правильных пацанов еду.

– Ну, смотри, Иван Дмитриевич, – согласился Харчок. – Не опоздай. Просто я подумал, что тебя интересует, где находится один из «красных», что полковника по казинам сопровождал…

– Стоп, стоп!.. – напрягся Кряжин, понимая, что собеседник готов положить трубку. – Говори, я слушаю. Только не ври, Рома, я сразу пойму.

– Мне делать больше нечего, кроме как мусорам названивать и шутить? Да я бы даже к телефону не подошел, если бы тот, кого ты ищешь, сам мусором не был! Вот, Иван Дмитриевич, вас понимаю – судьба у вас такая тяжелая. Людей сажать. Но что поделать, если вас бог таким образом наказал? Себя понимаю. Ну, ничего не умею другого делать, кроме как в кабаках ужинать и на «Феррари» ездить. Но вот тех, кто погоны носит и ужинать в кабаках пытается при этом, понять не смогу никогда. Ты в «Эсмеральду» загляни сейчас. Только сейчас, Иван Дмитриевич, а не через пару часов.

И Кряжин остался один на один с нудно пикающей трубкой.

– Что-то серьезное? – поинтересовался Сидельников, когда он вышел в коридор.

– Полянский, ты знаешь Гринева в лицо? – Получив утвердительный ответ, Кряжин спустился к входным дверям и натянул перчатки. – Сейчас вы оба едете в казино «Эсмеральда» на машине Сидельникова и возвращаетесь обратно с капитаном Гриневым. Постарайтесь обойтись без стрельбы и пожара. Сразу после этого направляетесь в «Олимп», где мне, по-видимому, нужна будет не только моральная поддержка.

Уже от самой «Волги», отключив сигнализацию, Кряжин крикнул:

– Если вдруг окажется, что капитана за две минуты до вашего приезда перехватит ГУВД, я превращу твою жизнь в ад! Если привезешь – поймешь, как выгодно ходить в знакомых Кряжина.

В муровскую «девятку» садились двое. И оба они хорошо понимали, для кого именно выстраивалась советником дилемма.

Они разъехались, и Кряжин всю дорогу до клуба думал не о предстоящем разговоре с Ресниковым, а о том, что будет происходить в казино. Он был уверен, что поддержка двум сыщикам не нужна. Она не нужна была бы даже одному Сидельникову. Опер из МУРа был уже столько раз проверен в более сложных условиях, что сомневаться в его профессионализме не приходилось. Другое дело, как поведет себя Полянский, если перехлестнутся интересы его, Кряжина, с интересами тех, кто капитана «втащил» в следственную бригаду.

Самому же советнику поддержка была нужна. На полпути к «Олимпу» он созвонился с людьми, производившими неудачное задержание Гринева в Воскресенске. Второй звонок был Базаяну. Опытный спортсмен, знаток кухни профессионального спорта, в разговоре с Ресниковым он был просто необходим.

И он встретил следователя у самых ворот клуба. Эту литую ограду высотой в два человеческих роста, выстроенную еще в начале тридцатых, знает весь футбольный мир. России, по крайней мере. «240-й» «Мерседес» Фрунзика Нориковича стоял на парковке для сотрудников клуба рядом с «500-м» «Мерседесом» президента самого богатого футбольного клуба страны.

– Я признателен вам за помощь, – поблагодарил бывшего защитника сборной Кряжин. – Мне предстоит тяжелый разговор, где придется опираться на финансовую документацию и некоторые моменты, связанные с современной политикой футбольных клубов.

– Что-нибудь нашли? – кивнул на удвоившуюся в размерах папку следователя зампредседателя.

– Так, – поморщился советник. – Мелочи.

Артур Олегович Ресников, кажется, понял всю сложность своего положения. Он догадался, что проверка, которая закончилась для клуба благополучно совсем недавно, не имеет ничего общего с той проверкой, что шла сейчас. Только этим можно объяснить то, что происходило в его кабинете в ту минуту, когда в дверях показались Кряжин и Базаян.

Ресников сидел за столом, его пиджак был брошен на кожаное кресло, стоящее у противоположной столу стены, воротник его рубашки был расстегнут, узел галстука распущен. На столе перед ним грудились папки с пометками: «Финансовая документация», «Менеджмент» (это, по-видимому, как сразу решил Кряжин, завуалированное наименование – «Купля-продажа») и многие другие. Президент в них свою проверку, судя по порядку на столе, уже произвел, но не это тревожило советника.

Его беспокоило, почему Ресников не бежал. Не сорвался с офисного стула в тот самый момент, когда за следователем закрылась дверь. Кряжина удивляло это даже несмотря на то, что два часа назад в прокуратуре он лично заставил «полосатого», не склонного к употреблению наркотиков, но склонного к необоснованному страху, позвонить со своего мобильного президенту клуба и сказать одну-единственную фразу: «Документы Крыльникова у нас».

Быть может, потому Ресников и имел сейчас вид хотя и не величавый, но спокойный? Однако Кряжин, постоянно обдумывая поведение президента клуба и ставя себя на его место, всякий раз приходил к выводу, что Ресникову выгоднее всего было отправиться в Турцию («для организации товарищеских матчей») и разглядывать рябь на воде Босфорского пролива до тех пор, пока на родине не схлынет цунами.

– Спасибо, Артур Олегович, что сразу после нашего разговора не покинули страну, – проговорил Кряжин, по-хозяйски скидывая с плеч пуховик и размещая его на вешалке у дверей.

– С чего бы мне покидать страну? – спокойно отреагировал тот, наблюдая, как Базаян повторяет манипуляции следователя со своей верхней одеждой. – Вы, Иван Дмитриевич, одержимы какой-то идеей, сформулировать которую почему-то не в состоянии. Я встречаюсь с вами во второй раз и во второй раз не могу понять, к чему вы хотите меня склонить.

– Я сейчас сформулирую. – Кряжин надел очки с тонкими прямоугольными линзами и с громким визгом расстегнул на папке «молнию». – С чего начнем?

Ресников рассмеялся. Этот следователь в Генеральной прокуратуре, по всей видимости, оказался во времена большого передела. Кадров не хватало, и у генерального прокурора не было иного выхода, кроме как давать объявление в газетах о вакансиях. И Кряжин был одним из тех, кто откликнулся. «С чего начнем»… Это восхитительно. Замечательно! А с чего бы хотел начать сам следователь по суперважным и ультрасложным делам Иван Дмитриевич?

– Вам звонили?

– Кто? – не понял Ресников. И вдруг – понял.

Вот это да…

А он-то тревожился – откуда такая активность следователя? «Вам звонили»… А зачем тогда Базаяна привел? Или Фрунзик тоже в долю попасть хочет? Так Ресников не против… Черт побери! – можно было и не посылать тех двоих в крыльниковский дом, пропитанный трауром.

– Есть триста тысяч евро, – президент оттянул узел галстука еще ниже, – которые мы планировали потратить на производство символики «Олимпа». Флажки, значки, шарфы, колпаки… знаете, с рогами такие… Дурь фанатовская. Почему бы эту сумму не потратить на адресную благотворительную помощь…

Кряжин краем глаза видел, как Базаян бросил в его сторону растерянный взгляд. Сам же следователь в сумятицу не впал по той причине, что таких предложений на своем веку слыхивал немало. А вот легенда советского футбола, кажется, впервые.

– Нам предлагают взятку, Фрунзик Норикович, – объяснил, раскладывая по столу свои документы, советник, – если вы не поняли. Как будем делить? Считаю, вам хватит пятидесяти. Пятьдесят тысяч евро за молчание о том, что сейчас здесь будет происходить, даже много. Мне как руководителю следственной бригады – двести пятьдесят. Сами поймите, товарищ Базаян: по десять тысяч я должен выдать подчиненным, сотку наверняка придется отдать начальнику Следственного управления.

Ударив тыльной стороной ладони по одному из документов, Кряжин вдруг поморщился:

– Да только сдается мне, что Артур Олегович хочет нас провести! Посмотрите, во сколько обошелся всего один договорной матч с клубом «Заря», поднявшимся в Премьер-лигу из низшего дивизиона сезон назад. Восемьдесят тысяч долларов.

– Что здесь происходит? – хрипло проговорил зампредседателя Федерального агентства.

– А я вам сейчас объясню, – решительно пообещал Кряжин, но его перебил Ресников:

– Послушайте, мне кажется, вы превышаете свои полномочия. Этот вопрос уже являлся предметом обсуждения на следствии Крыльникова. И следствием доказано, что случай с «Зарей» – лжесвидетельство повесившегося менеджера. Вы снова поднимаете вопрос, заданный когда-то лицом, склонным к суициду?

– Игра с «Зарей» – лишь одна глава моего повествования. Один матч из десяти на чемпионате России. Но, к сожалению, я владею четкой информацией лишь о пяти случаях «сдачи» игр. Я предлагаю вам распечатку телефонного разговора президента клуба «Олимп» с президентом «Зари» за три дня до игры. У меня есть кассета с записью разговора, и в случае заявлений о том, что распечатка липовая, я готов продублировать информацию на магнитном носителе. Я прочту, дабы не терять даром времени…

Встряхнув лист, советник поправил очки.

– «Артур, ты сам знаешь, как мне нужна эта игра. Если не будет положительного результата, мне крышка…»

«Я понимаю тебя, Саша, но, кажется, разговор на эту тему у нас уже был. Мне нужен результат «десять-ноль»…»

– Десять-ноль? – снова прохрипел Базаян. – Я не понял, кто хочет такого счета? Ресников? Он хочет взять «Зарю» с таким результатом? Или – наоборот?!

Кряжин улыбнулся.

– «Десять-ноль» – это сто тысяч. Фрунзик Норикович, вы вкладываете деньги в детский футбол и совершенно не владеете профессиональным футбольным сленгом! Ресников просит президента «Зари» заплатить сто тысяч долларов за сдачу «Олимпом» игры.

– Бред! – взорвался Артур Олегович. – Зачем мне ухудшать положение команды?! Сдав одну игру за сто тысяч, я потеряю в десять крат больше! Играть в Лиге чемпионов или в Кубке УЕФА – вы видите разницу, вы, человек, далекий от футбола?! – Судорожно сглотнув и посмотрев на зампредседателя, который понимал в футболе, он обратился уже к нему: – Это же спонсоры, рейтинг, лицо страны, в конце концов!..

– Тогда я позволю себе неслыханную дерзость в компании профессионалов от футбола: проясню им турнирное положение команд к семнадцатому сентября, когда должна была состояться игра. «Заря» к семнадцатому сентября отставала от предпоследней строчки таблицы – пермского «Юпитера» – на два очка. Но «Юпитер» свою последнюю игру уже сыграл, и в случае победы «Зари», при которой та брала три очка, опускался на последнюю строчку и вылетал из Премьер-лиги. В случае ничьей в матче «Олимп» – «Заря» или поражения последней он в Премьер-лиге оставался, с нею прощалась «Заря». Вот почему президенту «Зари» была нужна победа, и больше ничего. – Кряжин посмотрел на Ресникова, на Базаяна, уже давно понявшего, в чем дело, и подвел итог: – «Олимп» занимал первое место в турнирной таблице, и от ближайшего конкурента – «Динамо» – его отделяло четыре очка. Проигрыш не означал ничего. Что при поражении, что при победе «Олимп» становился полнокровным участником Лиги чемпионов.

Но вернемся к распечатке телефонного разговора, которую Артур Олегович именует фиктивной.

«Артур, у меня есть резервы для «четыре-ноль». Для подготовки остального результата понадобится какое-то время. Я предлагаю четыре сейчас – четыре в ответной встрече…»

– «Ответная встреча» – это после игры? – справился сообразительный Базаян.

– Совершенно верно, – подтвердил советник. – Читаем дальше…

«Саша, как хочешь. Команда сказала – если не будет «десять-ноль», она будет играть…»

«О черт!.. Артур, ты пойми мое положение! Уговори ребят! Я сделаю к семнадцатому «восемь-ноль», и один будет забит в твою честь после финального свистка…»

«Договорились. Но, Саша, помни: не будет счета – ребята будут играть, как в финале с «Порту». Сколько нужно?…»

«Один-один» в первом тайме и один наш во втором…» Это уже о счете, – объяснил Кряжин. – Теперь давайте вспомним, как проходила та игра.

Отложив лист в сторону, он снял очки и закурил.

– Вспоминать буду я. В первом тайме Безликин, пройдя всю оборону «Олимпа», которая выглядела, словно под «шмалью», как стреноженная лошадь, дошел до штрафной площадки и, простите за выражение, – пнул. Именно пнул, а не пробил. Второй голкипер «Олимпа» Сутягин посмотрел на мяч, катящийся в ворота, показал лицом: «Сколько играю в футбол, а такого коварного удара не видел» – и даже не шатнулся в сторону мяча. Дело было на восьмой минуте матча. На шестнадцатой полузащитник Чирко навесил в штрафную, и Головатов, чей рост на тридцать сантиметров меньше роста защитника «Олимпа» Родригеса, выигрывает у последнего воздушную дуэль, и мяч летит хотя и в створ ворот, но в руки Сутягина. И Сутягин, уже прошедший отбор к участию в Лиге чемпионов, поступает следующим образом…

Из следователя по особо важным делам Генпрокуратуры Кряжина, наверное, получился бы неплохой комментатор. Базаян, как бы то ни было, уже знал, чем занять пенсионное безделье советника.

– Он пытается красиво отбить мяч кулаком в падении, в результате чего тот оказывается в правой «девятке». И снова эта мина: «Я сделал все, что мог…»

– Вы сможете доказать, что Сутягин и Родригес «сдали» игру, если они подадут на вас в суд за клевету? – угрожающе пробормотал Ресников.

– Родригес точно не подаст, – решительно заявил Кряжин. – Я читаю дальше, и вы поймете, почему. Это разговор двух президентов после первой половины встречи.

«Артур, судья уже дважды смотрел на Шемягина («…тренер «Олимпа» – если вы не знаете», – пояснил Кряжин). Зачем так откровенно? Во втором тайме пусть пойдет, как нужно. Сделай ничью, а на последней минуте нужен пенальти…»

«Как скажешь, дорогой…»

– И что мы увидели во втором матче? Я, например, могу констатировать следующее. На сорок девятой минуте, то есть спустя двести сорок секунд после свистка, Анолсо делает счет «два-один», а на семидесятой Соевич уравнивает счет. И вы посмотрите, какое совпадение! – на девяностой минуте все тот же Родригес в площади ворот хватает за майку Абрамова, который был на расстоянии десятка метров от мяча, и судья вынужден назначить штрафной. За тридцать секунд до финального свистка главного судьи матча Головатов делает дубль и оставляет «Зарю» в Премьер-лиге российского чемпионата.

Кряжин вытянул из папки еще с десяток листов и положил на них руку.

– Дальше читаем? Здесь еще четыре серии телефонных переговоров, в том числе и междугородных, на общую сумму в восемьсот тысяч долларов. Кажется, эту схему вы мне, Фрунзик Норикович, не объясняли, верно? Откуда же я ее взял? Ответ у меня готов. О договорных матчах вы знали – это не секрет. Это порок, преследующий футбол все время его существования. Но вы не догадывались о масштабах.

– У меня на руках материал Крыльникова, – любуясь замешательством Базаяна, продолжил советник. – Это не протоколы допросов следователей, не постановления и не протоколы изучения документов. Это подлинная информация, не влившаяся в ход расследования возглавляемой им группы. Полковник Крыльников до мелочей был осведомлен обо всем, что происходило в клубе. Здесь, – Кряжин в очередной раз похлопал по стопке листов, – ответ на вопрос, как при бюджете клуба в двадцать шесть миллионов долларов руководство клуба за только что истекший год умудрилось совершить сделок на триста восемьдесят миллионов. И только двадцать три миллиона проведено через бухгалтерию, что указывает на то, что клуб облапошил государство минимум на тридцать пять миллионов.

Ресников вдруг засуетился, полез рукой в карман, но, как и несколько часов назад Кряжин, вынул платок. Промокнул им лоб и бросил на стол.

– Интриги. Это интриги. О том, что меня хотят незаконно сдвинуть с поста президента клуба, мне известно давно. И очень срамно для Федерального агентства, что в расправу оно вовлекает Генеральную прокуратуру страны.

– Это материал Крыльникова, Ресников, – сказал советник, похлопав по папке. – Тот самый, который ваши люди так упорно искали сегодня в квартире Крыльникова. Они на Большой Дмитровке. Ваш последний телефонный разговор с ними происходил под моим контролем.

Эта папка была просто кладезем откровений. После описания технологии договорных матчей из нее появилась информация о «спонсорской помощи». Кто только не оказывал эту помощь! – одних фамилий было лет на триста отбытого ими срока. А суммы – они впечатляли.

Как и политика зарабатывания и присваивания денег на купле-продаже перспективных юных дарований, которые обратно в клуб возвращались отработанным материалом, годным разве что для игр в дубле.

– А вы, оказывается, лукавы. – Ресников рассмеялся. – И были не столь откровенны, когда заявляли о своем непонимании футбола.

– Да, я знаю, что Олич играет не за «Торпедо». И не только потому, что у меня хороший консультант из Федерального агентства по спорту.

– Я вас понял, – отрезал президент, разглядывая разложенные по столу более чем весомые вещественные доказательства. – Звоню своему адвокату. Он в здании, сейчас подойдет, и с этого момента я буду разговаривать с вами только в его присутствии.

Советник посмотрел на взмокшего от неожиданно свалившихся на голову проблем Базаяна, на президента и развел в стороны руки – «это ваше право»…

Глава одиннадцатая

– Владимир Павлович, – просипел президент в серебристую трубку, – поднимитесь, пожалуйста, ко мне.

Кряжин отвернулся и посмотрел в окно. За ним, по краям, обметенным инеем, виднелся парк. Мамы, неторопливо шагая по очищенным до тротуарной плитки дорожкам, толкали перед собой коляски и переговаривались друг с другом. Многие вышли в парк с собаками. Все правильно. Без собак нынче в парк ходить небезопасно. С собакой ходить даже лучше, чем с мужем. Собака ни с кем не станет забивать у городских помоек «стрелок» и не будет пугать сворой отмороженных барбосов. Просто оторвет обидчику всю филейную часть. За хозяйку и дитя.

На территории спортивных учреждений сегодня без собаки тоже страшно появляться – такие времена свирепые. Кажется, что может быть безопаснее, чем прийти в гости к президенту футбольного клуба? Что, он мячиками больно закидает? Или штангу оторвет от ворот и вдоль спины угостит? Тем более такой президент – рыхлый малый лет сорока на вид, с двойным подбородком и, судя по одышке, больным сердцем. Единственное, чего от него можно ожидать, это броска в голову мобильного телефона. Но у него «Самсунг» весом в шестьдесят граммов, который тяжел лишь ценой.

Появись такие мысли в голове Кряжина, Артур Олегович Ресников опроверг бы их уже через три минуты затишья, повисшего в кабинете.

Опроверг бы непременно, потому что ровно через три минуты в кабинет вошли четверо. Единственный, кто удивился, был Базаян. Он даже развернулся в кресле, чтобы внимательно всмотреться в них и понять, что это означает. Он обернулся к советнику и растерянно спросил:

– Что происходит, Иван Дмитриевич?

Вопрос прозвучал резонно, потому как четверка крепких молодых людей, ввалившихся в приемную президента, совершенно не напоминала мэтров от правозащиты. Вряд ли кто-то из четверых мог сейчас вынуть из кармана документы члена коллегии адвокатов и предъявить следователю вместе со своими полномочиями.

– Это ваша полузащита, Ресников? – поинтересовался советник. И Базаяну: – Артур Олегович понял, что после провала варианта со взяткой для разрешения ситуации остался только один способ.

– Руки на стол положили, – предложил один из четверки. – Быстро.

И заместитель председателя Федерального агентства по спорту только сейчас заметил, что двое из четверых вооружены. Не исключалось оружие и у двоих оставшихся, но, видимо, коллектив прибывших посчитал, что четыре «кольта» 38-го калибра на двоих – это чересчур.

– Первый раз вижу адвоката с ружьем, – сознался Базаян.

И тут же получил удар рукояткой пистолета по голове. Зампредседателя, легенда советского футбола, получавший удары только на поле, а за пределами его носимый на руках, превозмогая боль, вскочил и наотмашь ударил обидчика по лицу. Ударил, по-видимому, сильно, «адвокат» пошатнулся, и его тело качнулось к стене.

Встать Кряжин не успел. Базаян рухнул на него, сидящего, и оба они, не обиженные весом, подломили колесики у офисного кресла и, переворачивая стол, за которым всего минуту назад сидели, повалились на пол. «Лежать, суки!..», «Хватай папку!» – носилось эхом по просторному кабинету Ресникова, и следователь, стараясь убрать неразборчивого в отношениях с бандитами госчиновника за себя, перевернул на нападавших стол.

– Ресников, остановите это безумие! – кричал зампредседателя. – Вы только ухудшаете свое положение!

– Как это тонко подмечено! – прокряхтел, закрывая голову от очередного удара, Кряжин.

– Папку! – шипел, словно кобра перед броском, президент. – Выхватите документы, идиоты!

Но сделать это было не так просто, как, наверное, казалось Ресникову. Следователь, начавший собирать листы бумаги в стопку сразу, едва увидел «адвокатов», к началу их решительных действий успел упаковать бумаги и теперь прижимал их к себе, как прижимает к себе дитя мать в минуту смертельной опасности.

– Отдай бумаги, придурок! – брызжа слюной и не стараясь выглядеть прилично, разгоряченно хрипел президент. – Отдай эти чертовы бумаги и можете убираться отсюда к чертовой матери!

Понимая, что явно выигрышная партия затягивается и грозит перейти в цейтнот, четверка головорезов приступила к решительным действиям. Распознав этот демарш за секунду до его проявления, Кряжин схватил навалившуюся на кресло столешницу и с размаху бросил ее в стоящих перед ним. «Ресников, – на выдохе крикнул он, – это лучшее признание, какое я слышал!..»

Кто-то из четверки в этот момент как раз пытался нанести Кряжину сокрушительный удар ботинком, но неожиданная преграда встала ребром, и всю мощь удара приняла на себя голень.

По кабинету пронесся треск, адской высоты крик заглушил все звуки в приемной, и, наконец, раздался первый выстрел.

Пуля пробила столешницу, вышибла из нее щепку, и кусок острого дерева, отскочив под прямым углом, пронзил бровь советника. Сам же девятимиллиметровый кусок свинца в стальной оболочке вошел в плечо Базаяна, отбросив его руку в сторону.

– Папку! – кричал, стараясь не заходить в зону конфликта, Ресников. – Заберите его папку! Увезите их отсюда, увезите!.. Я не могу видеть кровь!!

Дальше отступать было некуда. За спинами Кряжина и зампредседателя была стена, и раскаленные батареи отопления нестерпимо жгли их спины. Кряжин положил под себя папку и теперь, стирая с лица сочащуюся из разбитой брови кровь, интересовался больше бровью, нежели происходящим вокруг.

– Я, конечно, отдам тебе папку, Ресников, – сказал он, адресуясь к собственной ладони, сияющей алым блеском.

– Не отдавай документы, Иван, – вдруг отрезал Базаян, чем тут же привлек внимание советника. Четверо, в ожидании финала, замерли – исход был предрешен, президент «Олимпа» осекся в очередном крике, а Кряжин с величайшим удивлением посмотрел на напарника по беде. – Не отдавай. Все равно завалят и заберут, так хоть будут знать, как это было трудно сделать.

– Тебе-то эти проблемы зачем, Фрунзик Норикович, – проорал Ресников. – Он отдает мне свою чертову папку, и вы уходите отсюда! Без документов он – ничто! А значит, ничего здесь не было! Пусть он докажет, что мне нужны были какие-то документы Крыльникова, без этой проклятой папки!

– Я тебе, конечно, отдам ее, Артур Олегович, – не отрывая взгляда от начавшего проявлять кавказскую категоричность Базаяна, повторил советник. Сказал и вытащил из-под себя кожаный прямоугольник.

Короткий размах, и папка, описав пологую траекторию, плюхнулась на единственный из столов, что стояли целыми, стол президента. Проскакав по инерции большой черной лягушкой, она уткнулась в его гульфик и заставила машинально согнуться.

Схватив ее, как хватает горбушку хлеба умирающий от голода, Ресников в три приема расстегнул на ней «молнию» и вывалил содержимое на стол.

– Что это… Что это? Это… Это что?..

– Зря отдал, Иван, – умирая от горя и унижения, пробормотал Базаян. – Вай, зря. Он не мужчина, ему нельзя верить. Надо было окно выбить и папку на улицу выбросить. Один шанс из тысячи, что кто-то поднял бы и в милицию принес, но все-таки…

– Где?.. – продолжал бубнить Ресников.

А Базаян продолжал:

– Его в восемьдесят четвертом из сборной выкинули. Если бы не его дядя в Футбольном союзе, его бы вообще никто не взял. Из него нападающий, как из меня академический гребец. Да еще фарцой занялся…

– Где документы, следователь?!

– Его мама, – говорил Базаян, – бог не простит ее, что она не сделала аборт, выкупила его из милиции. Его папа…

– Где материал Крыльникова, Кряжин, сука?!

– А что его папа? – поинтересовался советник.

– Его папа умер от горя, не снеся позора за то, что не сумел сорок четыре года назад найти презерватив…

Папка Кряжина, вылетев из рук президента «Олимпа», пересекла всю приемную и, теряя листы, ударилась ребром о противоположную стену. Упав на паркет вместе с несколькими сбитыми дипломами в рамках, замерла.

Ресников, казалось, сошел с ума. Прижав к груди кулаки, он обернулся к окну и затряс ими, колыхая все свое полное тело. Приблизился к раме, ударил по ней, уткнул в холодное стекло лоб и, указывая пальцем на Базаяна, сказал:

– Этого убейте.

Потом палец его переместился в сторону, где должен был сидеть следователь. Ресников не видел, куда показывал, но присутствующие хорошо понимали, какое распоряжение к кому из двоих относится.

– А этому… Словом, сделайте все, чтобы он стал искренним. Переморщусь. Уши ватками заткну. Все равно до завтрашнего утра здесь никто не появится.

Базаян не думал, что его стремление оказать помощь следствию приведет к такому финалу. Трусом он не был, но, когда из руки толчками выходит кровь, а в лицо смотрит жерло тупорылого револьвера, когда уже чувствуешь боль и ждешь последнего выстрела, начинаешь понимать, что пора подводить итоги.

Но просмотреть виртуальную кинопленку прожитой жизни ему не удалось. В тот момент, когда он видел, как отец несет его на спине в горы, где они и старший брат собирали барбарис, запертая дверь приемной президента хрястнула.

Этот совершенно не соответствующий ситуации звук заставил всех, кто находился внутри, обернуться к выходу.

Вторым ударом дверь была сломана на несколько частей, обломки влетели внутрь, и сразу запахло древесиной.

И порохом. Звук дошел до сознания после. Сразу после того, как один из помощников Ресникова, держащий «кольт» у головы представителя Федерального агентства, переломился пополам и стал пятиться задом, словно поймав расслабленным брюшным прессом поставленный удар. Прошагав таким образом до куллера на полу, он зацепился одной из окровавленных рук за прозрачную бадью и перевернул ее, падая, себе на голову. От удара о паркет бадья глухо треснула и тут же освободилась от половины своего содержимого.

Базаян видел это отчетливо, наблюдая за каждым мгновением этого действа. Его отрешенный взгляд скользил по стремительно приближающейся к нему водной глади и никак не мог сконцентрироваться на остальном.

А в это время перед самым его лицом происходили более интересные для не привыкшего к таким зрелищам зампредседателя события. Оторви он свой взгляд от воды даже сейчас, когда половина всех захватывающих событий миновала, он увидел бы, как шестеро крепких мужиков в черных коротких куртках с надписью на спинах «ФСБ РОССИИ» валили на пол, безжалостно нанося удары, оставшихся из четверки помощников президента сообщников.

Глухие звуки и мат, сопровождающие схватку, глушили вокруг все, а Базаян сидел и смотрел, как вода, уже пропитавшая его брюки, становится розовой. Потом красной. И, когда шевеленье у куллера прекратилось, она окрасилась в темно-вишневый цвет.

Он очнулся только тогда, когда почувствовал, что кто-то тащит его вверх, отчего рукав его куртки натягивается и давит под мышкой.

– Все закончилось, Фрунзик, – сказал Кряжин. – Можно, я буду называть тебя Фру?

Базаян стряхнул с себя остатки оцепенения и посмотрел вокруг. Сейчас он не понимал, как, увлекшись разбитой бутылью, он мог пропустить главное. Хоть проси повторить все с самого начала.

Он понял – ФСБ. Понял, что они зашли сюда не случайно. Видел окровавленные лица тяжело дышащих людей Ресникова. Базаяну самому не раз ломали на поле ребра и ноги, а потому ему не нужно было удивляться, почему так выразительна на лицах задержанных кровь. Она ярка, потому что бледны лица. Люди, которым отбивают внутренности и ломают кости, розовы лицом никогда не бывают.

Их уложили профессионально, хотя футболисту показалось, что случайно – ногами в круг, образовав логотип знакомого Базаяну автомобильного концерна. А внутри этого круга лежали два револьвера и пистолет. Четвертый пистолет Базаян нашел взглядом быстро – он валялся под опрокинутым набок офисным креслом. Базаян вспомнил: получив пулю в живот, целящийся в него бандит выронил оружие и стал пятиться. И пятился, не останавливаясь, до куллера… Он и сейчас там.

Но свидетелем необычного зампредседателя все же стал.

Едва «конторские», спрятав оружие куда-то под одежду, успокоились, один из троих, лежащих на полу, вскочив на ноги, ринулся к окну.

– Держи!.. – прохрипел Базаян, с изумлением видя равнодушие «черных» к такому откровенно вызывающему поступку.

Но те даже не сдвинулись с места. Более того, один из них, с любопытством наблюдая, как огромный бандит со скованными за спиной руками вышибает оконную раму и исчезает в проеме окна, закурил.

– А что его держать? – спросил он, склоняясь к огоньку, мечущемуся на внезапно возникшем сквозняке. – Дальше Большой Лубянки все равно не улетит.

– Большой Дмитровки, – поправил, к величайшему неудовольствию курящего, Кряжин и подошел к окну вместе с Базаяном.

Ветер, рвущийся в приемную Ресникова, заглушал звуки, но был не в силах создавать помехи для изображения: под свист сквозняка на втором этаже трое «конторских» успокаивали прыть вырвавшегося на свободу помощника президента.

– А я уже подумал, – сказал Кряжин, выискивая в приемной главное действующее лицо, – что вы меня не поняли и поехали на «Локомотив». Вот смеху было бы.

Обойдя поваленный президентский стол, он склонился и упер руки в колени.

– Артур Олегович, ваш выход. Ну, бросьте нервничать. По калькулятору не звонят.

Когда президент «Олимпа» выбрался из-под обломков мебели, в которых непонятно зачем прятался, его вид сразу внушил всем уверенность в том, что он хочет срочно связаться с адвокатом. Он так и сказал, еле шевеля непослушными губами: «Мне нужен адвокат».

– Какой из этих? – Кряжин кивнул на сопящих на полу.

– Вызовите адвоката, – упрямо повторил Ресников. – Он в соседнем помещении.

Кряжин спросил о номере комнаты и попросил одного из «конторских» сходить за правозащитником. Тот привел его, возмущающегося, – наверное, по пути мэтр расплатился за то, что медленно шел.

– Вы адвокат? – уточнил Кряжин, рассматривая удостоверение доставленного «из соседнего помещения».

– К сожалению, – ответил тот, – перед лицом такой пронзительной догадливости, как у вас, у меня не хватает наглости утверждать, что я физик-теоретик. – И пообещал интонацией Ресникова, узнав в Кряжине главного: – Вы ответите за произвол.

Но на стул сел и просьбу президента защитить его права выслушал.

– Они меня обвиняют черт знает в чем, – говорил Артур Олегович, и адвокат, совершенно случайно оказавшийся в праздники на базе «Олимпа», кивал головой. – Он привел с собой этих людей, моя охрана попыталась защитить меня от физического насилия и разрушения помещения, но они начали стрелять. – И адвокат снова покачал головой и нахмурился.

– Все? – спросил Кряжин, вынимая из-под рубашки какое-то устройство размером с ладонь. – Тогда, пользуясь случаем, что здесь находится адвокат Артура Олеговича, я на законных основаниях произведу первый допрос. Если вдруг адвокат Артура Олеговича в какой-то момент откажется от желания защищать своего клиента, я возражать не стану.

Когда чистый звук из динамика диктофона донес: «Этого убейте… А этому… Словом, сделайте все, чтобы он стал искренним…», Владимир Павлович – так прозвучало имя адвоката в самом начале пленки – вдруг встал и сказал:

– Произошло какое-то чудовищное недоразумение. Я являюсь членом Московской гильдии адвокатов. Сегодня утром Артур Олегович Ресников выразил желание получить квалифицированную помощь перед заключением в Турции сделки по продаже футболиста и пригласил меня к себе! Предоставил помещение, дал документы для изучения и ушел, чтобы не мешать.

Сглотнув, мэтр без тени застенчивости закончил:

– А сейчас пришел этот человек в форме и привел меня сюда. При данных обстоятельствах я не могу защищать этого человека ни сейчас, ни в суде. Я обманут.

– Ах ты, сволочь! – взорвался Ресников. – Задарма загребать бабки он адвокат, а работать – сразу физик-теоретик!..

– Ребята, – попросил советник, обращаясь к «конторским», – проводите адвоката. До автобуса.

Мэтр взвился, словно ужаленный, и стал жестикулировать не хуже вьетнамца на Савеловском рынке:

– Вы оставьте эти ваши штучки! Нечего из себя бутафорского капитана Жеглова лепить! Вы не имеете права меня задерживать!

– И этих тоже проводите, – кивнул Кряжин на лежащих. – И президента заберите. Доставьте, пожалуйста, в изолятор, документы я подвезу.

Увидев угрюмое выражение лица старшего группы, объяснил:

– К убийству вашего коллеги из УФСБ Костромской области ни один из них отношения не имеет. Я вас уверяю. Вот только рассказать об этом времени не было…

За руль «Мерседеса» зампредседателя сел один из сотрудников Федеральной службы. Хозяин управлять машиной не мог: рана оказалась несерьезной, но достаточной для того, чтобы немедленно ехать в больницу.

– Ты спланировал все это? – спросил Базаян у распахнутой дверцы, роняя на снег редкие капли крови. Не дождавшись ответа, переиначил: – А если бы они не успели?

– Успели же, Фру!

– Откуда ты узнал мое прозвище в сборной?

– Я не узнавал. Просто назвал так, как показалось удобным. Садись, езжай!

Базаян забрался на заднее сиденье, но тут же опустил стекло.

– А чего это Ресников как петух закудахтал, когда документы Крыльникова стал смотреть?

– Ты уедешь или нет? – возмутился Кряжин. – Там не было документов Крыльникова. Перед поездкой я открыл файл с Конституцией страны и распечатал на принтере листов сорок. Не мог же я рисковать вещественными доказательствами, Фру.

– Да, конечно, – согласился Базаян, прижимая к груди простреленную руку. – Вещественными доказательствами рисковать нельзя.

Вернувшись к «Волге», Кряжин уселся за руль, и в этот момент в кармане дал о себе знать телефон.

Звонил Сидельников.

– Вы почему в «Олимп» не приехали? Вы где, черт вас задери? Что?.. – выдохнул советник, едва заслышав первые слова муровца. – Ничего там не трогать! Ни к чему не прикасаться! Моим именем следователя Генеральной прокуратуры…

Глава двенадцатая

За два часа до того момента, когда Кряжин и Базаян стали свидетелями прыжка в окно одного из людей Ресникова, Сидельников и капитан ГУВД Полянский, как и было велено, подъехали к казино «Эсмеральда».

Решить вопрос «без стрельбы и пожара» – это значит, что нужно войти в богомерзкое заведение, побродить меж столов и найти фигуранта. Подойти, взять за руку и шепнуть ему на ухо: «У дверей машина, в казино шесть человек. Пойдем, а?»

Теоретически все выглядело просто. Главное, чтобы Гринев был в казино. И именно в «Эсмеральде», а не, скажем, в «Эльдорадо» или «Эльбрусе». Мало ли что… Человек Кряжина мог находиться в таком состоянии, что Гоголя путать с Гегелем, сам Кряжин в своем вечном раздумье мог чего напутать. Но из двоих, приблизившихся к мерцающим «завлекалочками» дверям казино, так думал только Полянский. Сидельников давно имел возможность убедиться в том, что Кряжин «казино» с «казинаками» никогда не путает, точно так же как те, кто ему звонит, не позволяют себе перед этим выпить лишка. Своих «людей» советник Кряжин держал в узде и при каждом удобном случае любил напомнить Сидельникову трансформированную им цитату из любимого Сент-Экзюпери: «Ты, мент, всегда должен быть в ответе за тех, кого приручил».

На практике трудности начались уже при входе.

Парень в центнер весом, в синем свитере, черных коротких штанах и выглядывающих из-под них чулочно-носочных изделиях цвета морской волны встал на их пути и, непрерывно жуя жвачку, заговорил:

– Ваши входные билеты, будьте любезны.

– А ты кто? – спросил Полянский, с напряжением рассматривая его одеяние.

– Я охранник.

– Ушел бы ты отсюда, – сказал Сидельников, соображая, как войти, не выбивая из глупого парня дух. – Вот если ты придешь на Петровку, тридцать восемь, я тебе обещаю, что пропущу без входного билета.

– Я так и знал, что вы менты, – явно не понимая, что нарывается на неприятности, заявил парень. – Мы предупреждены начальством. А потому, если у вас в карманах удостоверения красного цвета, но нет постановления на обыск, вход сюда вам заказан.

Со свойственным ему ледяным спокойствием Полянский объяснил, что если молодой человек в носках цвета наркоманского сна сию минуту не отойдет в сторону, Полянский не гарантирует, что у молодого человека не появятся проблемы со здоровьем. В ответ человек из ГУВД услышал не менее замысловатую тираду, что били и раньше, дело прошлое, но боль преходяща, а заработная плата – нет. И тут же, едва послышалось про боль, рядом с первым охранником появился второй. Весу в нем было поменьше, да и ростом страж был помельче, но одухотворенность на лице и пронзительный взгляд подсказали Сидельникову, что на службе этот старательный недавно. Когда кого-то из таких, старательных, принимают на работу в качестве личной охраны, первые два месяца они выглядят как личная охрана Рейгана. Для полной картины не хватает только бежевых плащей. Но проходит время, и их пронзительные взгляды становятся вяловатыми, и резиновая палка уже не постукивает по ладони, а болтается между ног, как хвост у пережравшей коровы.

Администрации казино следовало отдать должное – они сменили охрану. Видимо, поработали все те же профи-психологи. «Старичкам» из СБ вряд ли надо объяснять, что «красных» в зал не впускать нельзя. Те и в законах уже соображают: раз в неделю в казино шмоны – нормальное явление. И здоровье всегда дороже, чем зарплата. И «старики» после убийства полковника теперь в зал впускают всех, кто показывает удостоверение. Дошло до того, что уже не важно, какого те удостоверения цвета. Но ситуация выпрямлена – на входе новая охрана, значит, и в зале тоже. Скорее всего, и новый начальник службы безопасности, свяжись сейчас с ним, начнет растекаться мыслью по древу и выяснять, с какой целью сотрудники милиции прибыли.

Сидельников это сообразил быстро. Окинув взглядом тесное помещение, он уже почти приступил к действиям, как вдруг за спиной послышался звук открываемой двери и сопутствующий этому топот ног.

– Ваши входные… – начал охранник, но случилось неожиданное.

– Убрать со входа обоих, – велел стоящий спиной к операм мужчина, и четверо людей в штатском тут же приступили к исполнению команды. Врезав пару раз куда надо и перехватив руки охранников, четверка спутников неизвестного пригнула несговорчивых охранников к полу и вывела наружу.

Не замечая сыщиков, мужчина прошел в казино, и следом за ним двинулось еще человек шесть. Они появлялись из зеркальных дверей, как богатыри дядьки Черномора, и шли за старшим колонной, которая стала рассасываться по залу лишь тогда, когда были прорваны преградительные физические и технические рубежи службы безопасности.

– Кто это? – опешил Сидельников, беспрепятственно заходя в казино.

– Со спины не распознать, – пробормотал Полянский, разглядывая посетителей, от внимания которых небольшая сутолока в холле не ускользнула.

Людей в залах было много. Продолжался Новый год. Первая ночь, которую необходимо проводить с семьей, закончилась. Наступала другая ночь, которую лучше всего встречать с друзьями и в веселье. Окидывая взглядом помещение, капитан МУРа отметил, что в его первое появление в «Эсмеральде» не было и половины того количества посетителей, что присутствовало сейчас.

– Ищи Гринева, – буркнул он, поглядывая на Полянского, чье лицо горело и взгляд бегал. «Нервничает, – подытожил Сидельников. – Боится встречи, потому что встреча не из приятных. Гринев его тоже знает в лицо».

В зале, где стояли рулеточные столы, беглого опера не было. Из описания, переданного ему Полянским, муровец знал, кого нужно искать, однако ни один из тех, кто находился за столами или просто рядом, под устную ориентировку не подходил. Не нашлось похожего и у кассы. У бара сидели проститутки и четверо каких-то накачанных спиртным под завязку «карасей»[8]. Девахи обхаживали их, раскручивая на новую порцию выпивки, ту, что никогда не заказали бы себе сами, разрешали гладить себя по коленям, выше и все чаще заглядывали в тугие портмоне, пытаясь понять, стоит вести собеседников в номера или нет. Раскуражившиеся подпитые малые заказывали – капитан слышал – то «Кровавую Мэри», то странный коктейль под названием «Небесная ваниль», то двойное виски.

Сидельников, обойдя зал по периметру, бросил взгляд на спутника. Полянский, уже давно ожидая этого, покачал головой и указал глазами в смежное помещение. Там располагался зал с игровыми автоматами, где от ловкости рук крупье не зависит ничего, а вот от настройки техником аппарата – все. Если в зале, где стояли столы, слышался свист шарика по рулетке, то это помещение производимыми звуками напомнило Сидельникову механосборочный цех, где он еще в далеких восьмидесятых проходил на заводе практику. Непрерывный грохот, вращение барабанов, цокот монет по металлическому приемнику. Все сливалось воедино, и муровец уже через минуту понял, что не смог бы высидеть здесь и четверти часа, даже если бы кто-то одарил его сотней бесплатных жетонов.

Ловко уворачиваясь от девочек с подносами и мальчиков с деньгами, напарник Сидельникова шел вдоль рядов, стрелял глазами, но за все время этого путешествия не остановился ни на мгновение. Обойдя все ряды, Полянский подошел к напарнику, выбил из пачки сигарету и вполголоса отметил:

– Или «человек» Кряжина дал маху, или Гринев овладел мастерством перевоплощения. Его и здесь нет.

– Во второе я не верю, а в первое не верю еще больше. Скорее Гринев переоделся в официантку и побрил ноги, чем люди советника сунут ему шнягу. А ты что зарозовел, как поросенок?

– Первый раз в казино.

– Смотри, – съязвил Сидельников, подзывая к себе «мальчика» с пепельницей, – не втянись. Один из ГУВД уже доигрался.

Остался зал для карточных игр и второй этаж с бильярдной, административными помещениями и номерами.

Еще через десять минут выяснилось, что ни бридж, ни вист, ни покер Гринева не интересовали. Туалет в этом крыле пуст не был. Из стоящих капитан МУРа никого похожего на человека Крыльникова не увидел, но несколько кабинок были заперты изнутри, и муровец добросовестно мыл руки до тех пор, пока не вышел человек из последней.

Длинный коридор на втором этаже заканчивался бильярдной, и по обе стороны этого коридора располагалось восемь комнат. Предназначены они были для деловых встреч, отдыха состоятельных игроков, заранее заказывающих апартаменты, однако использовались как обычное пристанище для игр несколько иного, несвойственного казино характера. Сюда приводили клиентов проститутки, заранее проплатившие номера. В зале девочки старались вовсю, так как деньги уплачены, и чем дольше пустует номер, тем больше убыток. Клиента нужно найти – раз, уболтать – два, понять, сколько у него денег, – три. Час занятого номера стоит двадцать долларов, и не важно, есть в нем кто или нет.

– Посмотри в административных помещениях, – велел Сидельников напарнику. – Там всего три комнаты и офис. Если там чисто – возвращайся ко мне.

В первом номере была тишина. Более того, он был не заперт, и это позволило Сидельникову пройти в него и убедиться в причине тишины воочию. Но через его стенку слышались звуки, похожие на то, как если бы собака молча рвалась с цепи. Прежде чем войти в него, капитан толкнул дверь напротив. Там тоже была тишина, объясняемая пустотой.

Сидельникову повезло. В номере, где собака рвалась с цепи, замок был закрыт, но не на фиксатор. Покопавшись в портмоне, Сидельников вынул банковскую карту, на которую ему ежемесячно перечислялась заработная плата, и собрался было приступить к действию, как вдруг рядом с ним, как из-под земли, выросла приятной наружности девочка лет восемнадцати.

Высокий крепкий мужчина, да еще и с банковской картой в руке… На пластиковых картах не пишут – «собственность МУР». На ней значится название банка, какой-нибудь орел – чем паршивее банк, тем орел больше – и волшебная магнитная лента, дающая право доступа ко всем благам жизни.

– Милый, – сказала девочка, – я тебе нравлюсь?

– Естественно. – И опер выпрямился, пропуская милое создание.

Но если он надеялся, что разговор на этом закончится, то ошибался. Девица шагнула вперед ровно настолько, чтобы занять образовавшийся просвет в коридоре, и положила ладони на куртку сыщика.

– Кто ты, мой герой?

– Я – твой герой, – занервничал Сидельников. – Спустись вниз, крошка, закажи нам по бокалу «Небесной ванили» за счет Капитана Америки. Я сейчас буду.

– Что-то, кажется мне, – засомневалась крошка, – ты не очень похож на Капитана Америку. На капитана похож, на Америку – нет. И одет не так, и мысли свои излагаешь не так.

– Зато ты, – окончательно потерял терпение Сидельников, – и одета, и мысли свои излагаешь так, что очень похожа на то, что мне кажется.

Крошка разочарованно фыркнула и пошла по коридору, как по подиуму. Дождавшись, когда она дойдет до лестницы, сыщик сунул карту в дверную щель и, водя ею, как пилкой, отвел в сторону язычок английского замка. Вошел, так же бесшумно прикрыл дверь и выглянул из-за угла.

Номера были маленькие, не больше восьми квадратных метров, и от коридора их отделяло пространство, называемое «прихожей». Она была настолько крошечна, что Сидельников испугался, что свет из коридора скользнет по полу и привлечет внимание тех, что находились внутри. Но через несколько секунд, прислушавшись, он понял, что обитателей этого номера, больше похожего на каюту эконом-класса теплохода, отвлечь от дела может разве что ядерный взрыв.

Картина, представшая взору Сидельникова, когда он выглянул, ошеломила его сознание и убедила в полном отсутствии у него фантазии при общении с женщинами.

Посреди огромной кровати, занимающей из восьми имеющихся квадратов комнаты метров шесть, стоял на четвереньках мужик. На нем было кожаное седло, в зубах – настоящая конская уздечка, перешитая рукой оригинального кутюрье под конфигурацию человеческой антропометрии, при этом мужчина был гол, как арабский скакун, и задняя часть его и круп были красны и оцарапаны. Причину таких телесных повреждений легкой степени понять было нетрудно, стоило бросить взгляд на снаряжение амазонки, сидящей в седле. Абсолютно голая баба в сапогах со шпорами и с арапником в руке прыгала на спине скакуна, тот подбрасывал зад, и это родео изредка прерывалось ржанием.

Воля бы Сидельникова – он задержался бы до конца феерии. Но ни скакун, ни всадник не подходили под описание капитана ГУВД Гринева, а дело не могло ждать. Выйдя так же, как и вошел, Сидельников тряхнул головой и направился к четвертой по счету двери. Она была открыта – нормальное явление для этого заведения.

Опер вошел, взглянул и поразился примитивизму происходящего. Голый мужик решительно любил голую бабу, лежа на ней. Баба невпопад движениям партнера старательно охала, смотрела из-за его плеча на свои ногти и пыталась аккуратно сковырнуть один, отслоившийся. В прихожей на крючке висели пиджак и брюки истосковавшегося по женскому телу мужика. Сидельников проник рукой в карман и вытащил бумажник. Долларов в нем было, наверное, под тысячу, рублей – под двадцать тысяч. Документов в бумажнике не обнаружилось, и капитан сунул его на место. В другом кармане нашелся паспорт, и это было кстати. «Евдокименко Петр Павлович, – прочел Сидельников, – так… Сорок пять лет… женат… Дети – Роман, Леонид, Владимир… Московская регистрация…»

И он вышел, снова оставшись незамеченным.

Когда были осмотрены остальные комнаты, к нему присоединился Полянский.

– Гринева там нет, – сказал сыщик ГУВД, подразумевая под «там» офисное и другие административные помещения. – Если верить раскопировке помещения казино, висящей на стене офиса, из не проверенных нами остается лишь бильярдная. Послушай, я тебе должен кое-что сказать…

Сидельников остановился и потянул из кармана сигарету. Чем дольше он наблюдал сумятицу на лице напарника, тем больше у него укреплялось подозрение, что он знает меньше, чем Полянский.

– В казино Шульгин.

– Шульгин?! – В голове муровца заработал компьютер. – Второй заместитель начальника ГУВД? Они сюда на работу ходят, что ли?!

Полянский посмотрел по сторонам.

– Это Шульгин втиснул меня в бригаду Кряжина. Я должен сообщать ему обо всем ходе расследования.

Новостью в услышанном для муровца являлось лишь то, что Полянского внедрил человек, который сейчас находится там же, где и большая часть бригады советника Кряжина.

– Значит, это твоя работа?..

– Я даю слово офицера, что после нашего разговора с Кряжиным я ни разу не доложил Шульгину истинного положения вещей, – признался, надеясь на понимание, сыщик. – Генерал здесь по собственной инициативе. Ты не думаешь о том, что у Кряжина и заместителя Чубасова на «подсосе» может быть один человек?

Сидельников вдруг потемнел лицом.

– Где он сейчас?

– Я его не видел с того момента, как он вошел перед нами в казино, – признался Полянский.

– Так это был он?! – возмутился муровец. – И ты мне ничего не сказал?

– Я испугался. Но я ему не звонил, клянусь. Ты сейчас возмущаешься, потому что не Шульгин будет решать твое будущее. А я, например, кроме как искать и задерживать, ничего в жизни не умею, Сидельников. Наверное, как и ты. Толкни я тебя в бок на входе, ты мог повести себя неадекватно, генерал бы нас увидел, и тогда моя участь решилась бы сразу.

Покусав губу, муровец бросил взгляд на часы.

– Вот что, мил человек. Звони сейчас Шульгину, сообщи, что Гринев замечен в казино «Эсмеральда», и отключай телефон. Совсем отключай, чтобы он не перезвонил и не дал тебе задание ехать не в казино, а куда-нибудь на Кузнецкий мост. Потом объяснишь, что села батарея. Видишь этот номер? Он пуст. Запрись и не светись в коридорах. Через десять минут я тебя выпущу.

Через две минуты после того, как Полянский зашел в номер, там появились двое, что заставило капитана заскочить в узкий шкаф. Сидеть там долго ему не пришлось. В щель ему было хорошо видно, как крупье из зала карточных игр навалился на официантку, за тридцать секунд сделал то, на что та рассчитывала, как минут на пять, и потом оба вышли, захлопнув за собой дверь.

Сидельникову до входа в бильярдную оставалось несколько шагов.

Именно в этот момент там, где-то в дальнем углу, раздался оглушительный выстрел. На какое-то мгновение остановившись, Сидельников рванул из-за пояса «макаров» и с разбегу врезал по двойным створкам ногой.

– МУР, не двигаться!.. Не двигаться, мать твою! – среагировал Игорь на движение мужчины в возрасте, который держал в руке пистолет. – Разожми пальцы! Разожми, сука, иначе башку пробью!

В бильярдной на полу лежало человек двенадцать, и еще шестеро стояло. Все они Сидельникову были знакомы – это они вошли в казино вслед за решительным мужиком. Фамилию его и место работы капитан теперь знал, но встречаться с генералом Шульгиным ему ранее не приходилось, и последнее было кстати, потому как из соображений создания алиби для Полянского ему приходилось врубать дуру.

– Я сказал – пистолет урони, – уже тихо, но с угрожающей ноткой повторил опер. – А остальные продолжают стоять и не сводить с меня глаз. Одно движение или кто-то отведет взгляд – запахнет дымом.

– Назовите себя, – то ли попросил, то ли приказал мужчина, осторожно укладывая на бильярдный стол пистолет.

– Капитан Московского уголовного розыска Сидельников.

– Сидельников?! – Удивление мужчины было велико, муровец чувствовал это, однако вынужден был признать, что на лице человека напротив не сыграл ни один мускул. – Значит, ты упираешь ствол в своего начальника. Я – заместитель начальника ГУВД генерал-майор Шульгин. А это – мои подчиненные.

Сидельников это знал. Но капитан играл в пользу Полянского, а тому для «появления» в казино нужно было еще как минимум минут десять. А почему члены следственной бригады Кряжина разбрелись по Москве, как бараны, всегда можно объяснить. Но потом. Сейчас нужно продолжать выглядеть идиотом.

– Тогда у вас должно быть удостоверение. Если это так, я извинюсь, хотя и не за что.

Мужчина медленно, дабы не вводить в искушение беспокойного милиционера, отвернул полу куртки, так же медленно вытянул из кармана красные корочки и бросил их только после того, как показал, что собирается делать это, а не хватать со стола оружие.

Удостоверение плюхнулось на зеленое сукно и ударилось о бортик рядом с Сидельниковым. Тот, не глядя, прихватил его и поднес к пистолету, направленному на группу стоящих. Так перед ним сразу были и документ, и люди под прицелом. Все шло хорошо и обещало так же закончиться, пока капитан не услышал за спиной:

– Оружие на пол!

Голос был незнаком.

– Это еще один мой подчиненный, – сообщил, расслабляясь, Шульгин.

– Не слишком ли много ментов на одну бильярдную? – Рассмотреть удостоверение капитан еще не успел, и это давало ему возможность отыгрывать еще несколько секунд.

– Убери оружие!

Вот этот голос был уже почти родным. Это радовало, хотя в душе оставалась досада на то, что кого-то просмотрел и оставил за спиной. В другой ситуации эта ошибка могла оказаться последней.

– Полянский, ты, что ли? – спросил Сидельников. – За тобой никого нет? А то мы так скоро за ворота казино выстроимся.

Через минуту напряжение спало, посыпалась череда объяснений, Сидельников нес околесицу, Полянский ему подыгрывал, а Шульгин, наблюдая за этим, ничего не мог понять.

– Выведите отсюда всех к чертовой матери! – взревел генерал, которого «взяли за дурака» при всеобщем обозрении.

– Я в это казино больше ни ногой, – говорил кто-то, выходя из бильярдной, стараясь не зацепить кого-нибудь из ментов, заполонивших всю комнату.

– Дурдом натуральный, – вторил ему кто-то.

Когда в помещении остались только «свои», Сидельников еще раз деланно извинился перед Шульгиным и спросил, что послужило причиной стрельбы.

– Зайди за столы, капитан. Коль скоро ты член следственной бригады следователя Кряжина…

Почувствовав неприятное чувство под ложечкой, муровец обогнул ряд столов и вышел в проход у стены.

Сначала он увидел зимние ботинки. Подошва на них была совсем нова, что говорило о недавнем приобретении. Потом Сидельников рассмотрел брючины дорогого костюма.

Полянский подошел к нему в тот момент, когда он рассматривал тело крепкого молодого человека лет тридцати пяти на вид, одетого в серый костюм и удлиненную куртку-парку. Такие Сидельников видел в ГУМе. Тогда они показались ему дорогими, и он купил пуховик.

– Это Гринев.

Сидельников посмотрел на Полянского, словно пытался найти на его лице ответ на какой-то вопрос, потом на Шульгина.

– У него в руке должен быть малокалиберный пистолет, капитан, – правильно понял молчание опера генерал. – Просто я оказался быстрее сотрудника УФСБ Костромы.

Не теряя более времени, Сидельников вынул из кармана телефон.

– Прошу прощения, товарищ генерал, но я вынужден доложить о случившемся руководителю следственной бригады.

– Ты на кого работаешь, МУР? – зло выдохнул один из людей Шульгина.

Глава тринадцатая

Он сделал все, о чем просил советник. Глядя в глаза коллегам, запретил им подходить к телу, обозначил рубеж, за который те не имели права заходить, и, когда наконец в просвете двери появились следователь с криминалистом, капитан облегченно вздохнул. Теперь дело «важняка»: кого гнать взашей, а кого, наоборот, вводить в «ближний круг» для интимных бесед.

– Я ставил задачу разыскать семью Гаенко, – молвил Кряжин, прохаживаясь вдоль тела, с которым совершал свои манипуляции криминалист Молибога.

– Семья исчезла вместе с ним, – рапортовал Сидельников.

– Что, Иван Дмитриевич, – игриво заметил Шульгин, – следуете новому веянию своего руководства брать в полон родственников преступников? – Он стоял, привалившись к бильярдному столу, и вертел в руках кий. Ему давно хотелось врезать шаром в другой, тот, что находился как раз напротив лузы, но мешал зад Полянского, усевшегося на край стола. – Не собираетесь ли назначить за них выкуп?

– Не сомневаюсь, это первое, что пришло вам в голову, – Кряжин был открыт, как развернутая газета. Смерть Гринева делала бессмысленным дальнейший камуфляж. Теперь, когда ГУВД по непонятным причинам успевало раньше него, советник не видел смысла в трате времени на хитрости. – А вы не хотите ли его выплатить?

Шульгин отвалился от стола и отошел к двери, за которой находились его выдворенные из комнаты подчиненные.

– Странно, – сказал Молибога, поднимаясь с колен и с треском стягивая с рук перчатки. Бросив на советника взгляд, который должен был означать, что болтать в присутствии посторонних, коими для него являлись все, кроме Кряжина, он не намерен, криминалист попросил у него сигарету. Но прежде, чем отойти, он наклонился и что-то показал Кряжину под столом.

– Объясните, генерал, – решив дождаться лучших времен для беседы с многословным Молибогой, заговорил Кряжин. – Как могло случиться, что вы применили оружие на поражение по безоружному? Более того – по безоружному подчиненному. Только не говорите, что следуете новым веяниям своего руководства беспощадно бороться с «оборотнями».

– Вот вы говорите – безоружному подчиненному. – Шульгин прошелся от двери до трупа и кивнул на лежащего Гринева. – А ведь в руке его был пистолет. Это готовы подтвердить все, кто стоял рядом со мной.

– Кто бы сомневался, – ехидно заметил Кряжин. – Тогда вам придется объяснить, где то, чем он был вооружен.

Шульгин покусал губу. Видимо, ответ на этот вопрос он искал с той самой секунды, когда нажал на спуск. Между тем окна были закрыты (версия о том, как Гринев взмахнул рукой, и оружие улетело в форточку, где его подобрали мальчишки и унесли), щелей в полу не было (версия о том, как оружие провалилось в межстенное пространство, а оттуда – в канализацию), и каждый, кто выходил из комнаты, был осмотрен от носков до воротников рубашек (версия о том, как оружие похитили посетители).

– Кстати, мне не дает покоя еще один вопрос. – Кряжин приложил палец к губам и подошел вплотную к генералу. Теперь оба легко могли по запаху определить марку жвачек, которые жевали. – Зачем оперуполномоченному ГУВД Гриневу, едва завидев своего непосредственного начальника, обнажать оружие? Это меня наталкивает на леденящую душу ассоциацию, как если бы я стал рвать из кобуры «макаров», увидев на улице генерального прокурора.

– Если бы ваша совесть была нечиста и вы знали, что генеральный прокурор ищет вас, чтобы представить перед законом за убийство сотрудника ФСБ, вы, я думаю, кобуру бы рвать стали, – глядя в глаза следователю, пояснил Шульгин.

– То есть, – оторвав от губ палец, советник чуть наклонил его в сторону генерала, – вы наверняка знаете, что это Гринев убил сотрудника ФСБ, и наверняка знаете, что Гринев был уверен в том, что вы собираетесь поставить его перед лицом закона?

Шульгин чуть дернул бровью.

– Разумеется, раз он выдернул пистолет. А что касается пистолета, то я проделал, по-видимому, ту же работу по идентификации оружия, что и вы. Это пистолет с дела, которым занимался капитан Гринев.

– Тогда еще один вопрос. Как руководитель следственной бригады я прошу вас сказать мне, когда вы поняли, что совесть Гринева нечиста, если ровно два дня назад вы отправили оперуполномоченного Гринева в отпуск?

Уже давно созрело мнение, что чем выше должность занимает человек, тем серьезнее спрос с него. Однако, научившись изворачиваться перед начальством – а мало кто сомневается, что так поступают все без исключения сотрудники милиции, вопрос лишь в том, что некоторые делают это стыдясь, основная же масса беззастенчиво, – они поднимаются – и нюх их мгновенно притупляется. Работы у низового звена милиционеров всегда много. Материалы старые, на которые не хватает времени в связи с валом поступающих новых, постоянные выезды, писание документов – штат МВД всегда неполон, и работы всегда больше, чем сотрудников, желающих ее выполнить. А спрос за работу от количества вакансий не зависит. В этой связи сыщикам, следователям и инспекторам приходится прибегать к старому как мир способу ухода от ответственности. Составлять протоколы допросов лиц, которых никогда в жизни не видели, и делать осмотры помещений, в которых никогда не бывали. Выводить справки и списывать материал, благо закон предлагает для этого немыслимое количество возможностей.

Потом люди уходят наверх, и тут чувство постоянной собственной опасности начинает притупляться. Руководителей в милиции за низкое качество работы снимают, но происходит это только с теми, кто безмозгл совершенно. Остальные работают, ходят на совещания, пишут бумаги, требуют с подчиненных так же, как требовали недавно с них, и знают при этом, что их обманывают так же, как они недавно обманывали своих начальников. Это основной принцип работы в милиции, где главным является не качество выполняемой работы, а количество раскрытых преступлений, расследованных дел и отработанных материалов по заявлениям граждан.

Эту теорию единства и противоположности существования современной российской милиции можно хаять, обвинять людей, занимающихся ее продвижением в свет, в непатриотичности, преступности и дилетантстве. Однако невозможно доказать, что она не имеет права на жизнь, по той причине, что она верна.

Так вот, поднимаясь по иерархической лестнице МВД, сотрудники отписываются, отписываются и отписываются. Чем выше ступенька, тем больше спрос. Но спрос не по существу, а по форме. Раньше милиционера спрашивали: «Петя, почему до сих пор не раскрыто убийство гражданина Тупоносова?» – и милиционер отвечал: «Мой человек доложил, что подозреваемый Остроносов вчера вечером выехал в Алтайский край. Но я уже сориентировал сотрудников местного уголовного розыска на задержание. Вот написанная мною ориентировка, вот агентурная записка, вот написанная мною справка о времени отправления поезда». После такого ответа вряд ли можно думать о подчиненном как о трутне, хотя в этой ситуации дураку понятно, что все бумаги написаны две минуты назад в кабинете.

А сейчас милиционера спрашивают: «Скажите, Петр Петрович, почему кривая раскрытия заказных убийств в Московской области за этот год у вас на два с половиной процента круче, чем в прошлом?» – и Петр Петрович, который десять лет назад «мел пургу» о справках с вокзала и об Алтайском крае, отвечает: «В связи с войной в Ираке и ростом цен на нефть участились случаи междоусобиц между владельцами заправочных станций. Количество таких убийств – пять процентов, то есть, если бы не война в Персидском заливе, в этом году кривая была бы на два с половиной процента ниже, чем в прошлом».

Отрыв от «земли» притупляет ответственность. И вскоре происходит то, что появляется сразу вслед за этим. Милиция начинает работать в полную силу, когда объявляются «Вихри», «Кольца», «Перехваты» и «Вулканы». Чем же занимается милиция в «межсезонье»? А в периоды, не связанные с выходом на улицу всего личного состава, милиция собирает «агентурные записки», пишет ответы на заявления граждан, пишет протоколы допросов лиц, которых никогда в жизни не видела, и производит заполнение протоколов осмотра помещений, в которые никогда не заходила. Словом, делает все, чтобы вскоре снова зазвучала труба, сыгравшая на объявление «Вихря», «Перехвата» или «Вулкана». Изымаются тысячи единиц огнестрельного оружия, миллионы патронов к нему и находятся сотни угнанных машин, которые найти и изъять раньше не представлялось возможным вследствие того, что нужно вести бумажные дела, участвовать в турнирах по рукопашному бою, волейболу, художественной самодеятельности, строевых смотрах и комплектации «тревожных чемоданчиков». Без последнего нельзя особенно. Вдруг парад или война?

Тот, кто вынужден делать все своими руками и везде успевать, – речь о тех, кто «внизу», – становится изобретательным и в карман за словом не лезет. Отрыв же от «земли» грозит ответственностью лишь за исполнение распоряжения вышестоящего начальства повысить дисциплину в масштабе области.

Но главное – начальство всегда прикроет подчиненного, если тот продемонстрирует, что работать хочет. На любом уровне. А подчиненный всегда прикроет руководителя, зная, что непременно наступит час, когда долг будет возвращен. Главное – не испортить статистику. И ты будешь спасен. Спроси любого милиционера, и он заявит, что все только что сказанное – мерзкая ложь и гнусные инсинуации, годные лишь для материала в суд о защите чести и достоинства. При этом лицо его будет розовато и лоб слегка влажен, потому что, когда будет объявлен процесс, истец не явится ни на одно судебное заседание. Ведь тот, кто изрыгает «ложь» и «инсинуации», наверняка имеет факты и сам знает о сказанном не понаслышке.

А потому, когда следователь Генпрокуратуры внезапно спрашивает генерала милиции, который ни с того ни с сего вдруг опустился на «землю» и заработал на непривычной для него стезе, почему тот отправил подчиненного в отпуск, а через два дня застрелил, сама тема разговора начинает казаться генералу тяжелой и уже непривычной. Войной в Персидском заливе ситуацию не объяснить, а вывернуться и мастерски завести «важняка» в мир иллюзий уже невозможно.

Остается одно.

– Я не обязан отчитываться перед вами, как мальчишка. Все, что было нужно, я объяснил. Все остальное – в установленном порядке, в прокуратуре.

– Будет вам, – миролюбиво заметил советник. – Вы меня в чем-то подозреваете?

– Я вас?! – возмутился Шульгин. – Или вы меня?

Кряжин по-свойски махнул рукой, как машут люди, не желающие даже разговаривать на глупые темы.

– Лучше скажите, как Гринев здесь располагался на момент выстрела. Мне, как вы понимаете, придется сейчас писать протокол осмотра места происшествия и трупа.

Это другое дело. Шульгин всегда готов оказать помощь следствию. Вот только не нужно с ним так разговаривать…

– Он стоял левым боком к окну. – Генерал-майор подошел к столу и через него стал показывать на стену, создавая виртуального оперуполномоченного. – Правым боком ко мне. Между нами был стол. Едва он увидел меня, лицо его… как бы это сказать…

– Исказилось от ужаса, – кивнув, подсказал Кряжин.

– Да, – вспоминая, согласился с определением генерал. – Гринев побледнел, выбросил вперед руку, и я увидел маленький пистолет. Не нужно объяснять, что сразу после этого я выстрелил. Мне жаль Гринева. Я не понимаю, что с ним могло произойти. Я что-то упустил в его мотивации службы.

– Правильно ли я должен вас понять, – почесав все тем же пальцем нос, смущенно заметил Кряжин. – Вы только не сочтите опять за излишнюю пристрастность… Знаете что, давайте-ка я на место Гринева встану.

Он зашел в угол и расположился так, как минуту назад описывал мизансцену Шульгин.

– Я – Гринев. Я стою, левым боком обращен в угол помещения. Слева от меня, чуть впереди, окно. Передо мной бильярдный стол. Судя по тому, что вдоль стены лежит кий, следует предположить, что Гринев держал его в левой руке.

– Да! – воскликнул Шульгин. – Вы правы. В его левой руке был кий.

– Я его возьму, – наклонившись, Кряжин поднял игральную принадлежность. – Я правильно стою? Как Гринев?

– Отстраните кий на вытянутую руку, – руководил генерал, напрягая память. – Уберите правую руку со стола и повесьте вдоль туловища. Да, все правильно… Он стоял так, советник.

В этой позе Кряжин был похож на короля Пруссии Фридриха, величаво опирающегося на свою трость.

– Теперь ответьте мне, товарищ генерал-майор. Какого дьявола я стою здесь и катаю шары, зная, что меня разыскивают за убийство «конторского»? Вы сами пошли бы играть в бильярд на месте Гринева?

– Все вопросы в прокуратуре, – отрезал тот, поняв, что «важняк» его провел и даже не думает останавливаться его «прокачивать».

Развернувшись, он направился к двери и остановился, лишь услышав слова следователя:

– Генерал, оружие у Гринева действительно есть. Оно закреплено внутри рукава на резинке.

– Вот как? – удивился Шульгин. – Значит… – Он внимательно посмотрел под стол, где лежало тело. – Тряхнул рукой – оружие вылетело из рукава в руку. Разжал пальцы – оружие снова в рукаве. А я едва не забеспокоился. Оружие в чужой руке ранее мне никогда не чудилось.

Он вдруг посмотрел на Молибогу, старательно приканчивающего свою сигарету, и сыграл желваками.

– Вы о пистолете в рукаве знали все это время, верно? Зачем разыгрывали сценку?

– Пытаюсь кое-что для себя объяснить, – развел руками советник.

– Что ж… – равнодушно сказал Шульгин. – Теперь я могу со спокойной душой писать рапорт о применении табельного оружия. Оружие фигуранта обнаружено. Раз так, то это многое объясняет для вас, Кряжин, не так ли?

– Не так, – вдруг процедил советник. Сделав несколько последних движений челюстью, он вынул жвачку и бросил в урну. – Вы говорите, что вошли, Гринев вас заметил, и вы тут же увидели пистолет в его руке. Тогда как вы могли выстрелить первым? Вы что, вошли в бильярдную с «макаровым» навскидку и уже передернутым затвором?

– Не унимаетесь? Тогда до встречи в прокуратуре. – И генерал снова пошел к двери, благо до нее оставалось всего несколько шагов.

– Последний вопрос, Шульгин, – не меняя своего положения, тихо сказал Кряжин. – Пистолет «браунинг» в рукаве Гринева действительно присутствует. Но оперуполномоченный Гринев был, по-видимому, левшой, раз наш криминалист нашел пистолет в его левом рукаве. Еще раз посмотрите на меня и скажите, как я на месте Гринева мог целиться в вас из оружия.

Взявшись за дверную ручку стоимостью никак не менее ста долларов, Шульгин все-таки счел нужным обернуться.

– Это свидетельствует лишь о том, что я перепутал руки Гринева. Значит, кий он держал в правой руке. – Шагнув в открытую им дверь, он громко произнес: – Допросите моих людей, они вам все пояснят.

– Шульгин!

Он обернулся: советник переложил кий из левой руки в правую и выбросил руку вперед. Выше пояса у него не получилось – мешал подоконник.

Самая лучшая вещь в мире – это сам мир.

Что и доказала семья Гаенко, исчезнув из Москвы и не захватив из квартиры ни фамильного золота (нашлось при досмотре и такое), ни многочисленных мехов супруги Игоря Викторовича, ни остального, что при нормальном отъезде следовало бы забрать непременно.

Когда в присутствии понятых и начальника ЖЭКа были вскрыты обе двери, напоминающие створки банковского сейфа крупповской работы, и Кряжин с оперативниками вошли внутрь, взору их предстала картина, заслуживающая пристального внимания сюрреалистов, пишущих с натуры.

Три огромные комнаты квартиры четы Гаенко были заполнены лежащими в беспорядке вещами, бумагами и прочим, чему не место на полу. Шубы и куртки, статуэтки и акции «Газпрома» и «Норильского никеля», семейные фото и книги – все было перемешано в кучу, словно в этой квартире искал иголку для нитки дед-склеротик.

Сначала Кряжин подумал, что его опять опередили. К сожалению, примеры тому уже были. Когда дело дошло до шкатулок с золотыми изделиями, а их было три, он передумал. Если квартиру осматривали криминально настроенные типы, они скорее удавились бы в шестиметровой уборной Гаенко, нежели оставили бы драгоценности и меха. Прихватили бы и ценные бумаги, и аппаратуру, от количества которой у бригады Кряжина зарябило в глазах сразу, едва они привыкли к беспорядку.

Когда в квартире что-то ищут, но не находят, остается перерытым все помещение. Если уже найдено главное, зачем рыть дальше? Сейчас же советник убеждался в том, что в квартире ничего не искали. Здесь недавно случилась истерика. Недавно – это чуть более двух суток назад, до того момента, когда стало известно о тройном убийстве в офисе «Эсмеральды». Именно тогда Кряжин организовал розыск места основного пребывания управляющего и его семьи. Но никто из тех, кто наговаривал Сидельникову адреса, не назвал этот.

Замечательная женщина Эмма Петровна через час после того, как Кряжин позволил Шульгину выйти из бильярдной, вдруг позвонила и сказала, что вспомнила квартиру, в которую однажды привозила Гаенко документы. Разочарования от того, что она не вспомнила два дня назад, советник не испытывал. Прибудь они в тот вечер, вещи в квартире лежали бы точно в таком же положении, что и сейчас. Разве что чуть менее запыленные.

– Я могу предположить, что здесь происходило. Она кричала: «Игорь, ты сошел с ума! Я не оставлю золото, я не оставлю свою любимую голубую норку! Мне нужно забрать акции!» А он отвечал ей: «Через два часа тебе не нужно будет шубы – тебе выдадут куртку из «крупного вельвета»[9]. Вместо золота дадут номер, а вместо акций – копию приговора суда». И она ушла, в чем была, и это наталкивает меня на мысль, что есть нечто большее, что потерять гораздо хуже, нежели все это. – И советник провел рукой вдоль дорогостоящего беспорядка. – Впрочем, жене Гаенко ничто не грозит. Вряд ли она знает, что ее муж убийца. Зачем ему ей об этом говорить, верно? Да и нам об этом рассуждать не стоит. Единственное, над чем я сейчас ломаю голову, это догадки о том, что Шульгин сейчас докладывает Чубасову.

Кряжин мог не проводить спонтанных следственных экспериментов. Мог дать возможность генералу наврать с три короба, а после, на допросе, который не может не состояться, брать его за горло голыми руками. Но ему очень хотелось посмотреть, чего стоит в такой ситуации Шульгин – раз, и следователю нужно было недопонимание в штабе ГУВД – два. Что касается первого, то Кряжин посмотрел и остался невпечатленным. Что касается второго, то оно уже состоялось.

Зачем генералу Шульгину, явному и единственному кандидату на пост первого заместителя начальника милиции столицы, убивать собственного подчиненного? Откуда генерал Шульгин знал, что у Гринева в рукаве пистолет? – вот это вопрос так вопрос!.. Таким образом ретивый генерал-полковник решил прикрыть тылы начальства? Такие случаи уже бывали: советники сенаторов своими руками убивали проституток только за то, что те переспали с их шефами и могли оказаться опасными свидетелями. Охрана президента отравила киноактрису… Правда, это было давно, доказательств тому так и не нашли до сих пор, а потому утверждать, что она просто не передозировала, противозаконно.

Быть может, Чубасов сказал: «Реши эту проблему, МОЙ ПЕРВЫЙ заместитель Шульгин», – и Шульгин пошел решать эту проблему таким образом, какой он нарисовал для себя из стона, рвущегося с уст начальника.

– Сколько стоит эта квартира по рыночным расценкам? – спросил советник у начальника ЖЭКа.

– Ну, тыщ двести пятьдесят, наверное, – ответил тот, предполагая, наверное, что оказывает неоценимую помощь следствию.

– Видел, Сидельников, – ухмыльнулся Кряжин. – Тыщ двести пятьдесят и еще на сотню барахла в квартире. Ради чего такие жертвы?

Муровец промолчал, распознав в иронии риторический вопрос, Полянский же был откровенен и прямолинеен:

– Страх за убийство.

– А чего ему бояться, капитан? В полночь тридцатого декабря прошлого года Гаенко спокойно вышел из офиса, поболтал с кассиршей, махнул у стойки рюмку «смирновки» и, лениво высасывая лимонный ломтик, вышел вон. У парня было беспечное настроение, и он никак не походил на человека, который только что кого-то завалил. Экспертиза определила время смерти с разницей в два часа, так что я на месте Игоря Викторовича уже давно пришел бы в милицию и сказал: я не убивал. Нет, Полянский, здесь другое… Здесь игра на интерес. Чтобы управляющий казино, да не умел расставлять приоритеты, делая ставки?

Что хотел сказать Кряжин, Полянский не понял. Сидельников догадывался, но, поскольку его мнения никто не спрашивал, он тоже промолчал. Начальник ЖЭКа вообще хотел уйти, и побыстрее. Понятые чувствовали себя виновными за то, что в квартире не оказалось трупов или хотя бы нескольких килограммов героина.

На выходе из подъезда Кряжин поймал за руку пытавшегося прошмыгнуть мимо него мальчишку.

– Здесь живешь?

– Да. – Десятилетний крепыш шмыгнул носом и обледеневшей варежкой вытер нос. – В двадцать четвертой.

– А кто в двадцать пятой живет, знаешь?

– Да. Гаенки. – И он посмотрел на пояс Сидельникова. Куртка опера была расстегнута, и из-под правой полы виднелась рукоятка пистолета. – А вы менты?

– Пять рублей хочешь?

– Да.

– Ты дядю Игоря и тетю Веру когда в последний раз видел? – Порывшись в кармане, советник выудил пятирублевый кругляш и вложил в варежку мальца.

– Дядю Игоря я видел два дня назад, – и мальчишка посмотрел на карман Кряжина, который истолковал это абсолютно верно.

– Ладно, – и в руке пацана появилась вторая монета. – А тетю Веру?

– А вчера у нас в квартире выключили газ. Когда выяснилось, что мама забыла зажечь спичку, мы чуть не угорели. Они уезжали вместе. Папа возил меня на городскую елку, а придурок с ватной бородой подарил мне машинку. У вас есть еще пять рублей?

– А почему ты решил, что они уезжали, а не уходили? – Пятаков больше не было, и Кряжин, забрав из варежки одну монету, положил туда десятку.

– Тетя Вера кричала в коридоре, что не поедет к родителям-идиотам дяди Игоря. Мама говорит, что завтра будет сериал про динозавров. А дядя Игорь кричал, что если тетя Вера не поедет к его родителям-идиотам, тогда пусть она едет к своим родителям-идиотам. Мне вчера разбили нос.

Кряжин снова положил монету в варежку.

– А что они еще кричали?

– Тетя Вера больше не кричала. Кричал дядя Игорь. Что ему повезло из-за каких-то дураков, и он не собирается упускать этот шанс.

– Это все?

– Если есть еще пять рублей, я могу рассказать, как мужик из второго подъезда застрял в мусоропроводе и что он кричал.

Отпустив мальчишку, Кряжин прикурил на ветру и повернулся к спутникам.

– Кто что понял?

– Я одного понять не могу, – никак не мог выйти из состояния задумчивости Сидельников. – Как можно оказаться в мусоропроводе?

Глава четырнадцатая

Приказ о командировке следственной бригады начальник Следственного управления Смагин подписал через пятнадцать минут после того, как к нему в кабинет зашел Кряжин. Можно говорить о том, что он подписал их не через четверть часа, а сразу, потому что все это время было занято тем, что советник говорил. Сам приказ был отпечатан Кряжиным, и Смагин уже несколько раз заносил над ним перо своего «паркера», но каждая новая фраза следователя заставляла его поднимать взгляд, чтобы услышать новое.

Родители Гаенко, которых жена Игоря Викторовича упорно называла «идиотами», жили в подмосковной Апрелевке. Глава семьи, пенсионер Гаенко, занимался разведением пчел, супруга его, Марина Ниловна, собиранием трав. Шансов, что управляющий казино находится там же и наблюдает, как его старик в накомарнике окуривает ульи, было мало. Такие же шансы были и на то, что жена Игоря Викторовича перебирает в сенях со свекровью мать-и-мачеху. Однако информация, какова бы по содержанию она ни была и от кого бы ни исходила, требует обязательной проверки. Кряжин выглядел бы несчастным, если бы через месяц бесплодных поисков вдруг узнал, что в то время, пока он колесил по Москве, Игорь Викторович Гаенко окуривал ульи, а его жена подвязывала снопы мать-и-мачехи.

– Я знаю, почему супружница управляющего назвала его родителей идиотами, – заявил, ставя размашистую роспись на приказе, Смагин. – У нее папа в Высшей квалификационной коллегии судей. А мама бывший кандидат медицинских наук.

– Что значит – «бывший»? – не понял Кряжин. – Как можно быть бывшим кандидатом наук?

– Я предупреждал тебя о Гаенко в самом начале, помнишь? Его папа – член ВКК. А ВКК состоит из восемнадцати судей, десяти представителей общественности, назначенных Советом Федерации, и одного представителя Президента.

– Я знаю состав ВКК, – успокоил пыл начальника Кряжин. – И знаю еще одно. Папы жены Гаенко, урожденной Кинереш, среди судей этого состава коллегии нет. И представитель Президента в ВКК тоже, слава богу, не Кинереш. Значит, от общественности. – И напомнил: – Так я не понял, почему мама жены Гаенко бывший кандидат наук.

Смагин, у которого помимо подписания приказа о командировке было еще дел невпроворот, потер лоб, размышляя, как избавиться от Кряжина, и, не придумав, пустился в объяснения. Оказывается, в начале восьмидесятых теща Игоря Викторовича, нынешнего управляющего казино, вдруг закончила ординатуру. Вдруг – потому что до этого она работала медсестрой в Кимрах и в медицинском не училась. Равно как и не познавала биологию и химию в ординатуре. Однако после переезда с мужем в столицу ей удалось открыть медицинский центр красоты, и среди других документов, необходимых для регистрации предприятия, обнаружились злосчастные корочки кандидата наук. Сами по себе они были излишни, поскольку для регистрации хватало и медицинского образования. Но женщины, даже кандидаты наук, – создания непредсказуемые. Вложила в пакет документов все, что имела. А в Регистрационной палате на линии врачевания и прочих социальных услуг сидел некто, кто знал кандидата лично, и не с самой лучшей стороны. Так произошло разоблачение, но в силу ответственного поста мужа кандидата проблему замяли.

Но Смагин не понимает, зачем это может понадобиться Кряжину в деле.

– Черт его знает, – поморщился Кряжин, – к кому еще ехать придется. Так хоть знать, где чаем напоят, а у кого в гостях на вешалке из куртки удостоверение вынут. Словом, это наследственное, да?

– Что наследственное? – не понял начальник управления.

– Ладно, это я так. Рабочая версия.

Через четыре часа сборов и поездки Кряжин, Сидельников и Полянский вышли из автобуса возле скромного автовокзала, над которым висела еще более скромная вывеска: «Апрелевка». Через тридцать секунд у них хотел проверить документы небритый старшина милиции, еще через минуту кудлатая собака попыталась цапнуть Полянского за штанину, а через три подошел пьяный мужик с ключами и сказал, что за сотню готов увезти всех троих куда угодно.

– Славное местечко, – прогудел Сидельников, высыпая в карман только что купленный у привокзальной бабки стакан семечек. Он где-то вычитал, что сигареты забивают трахеи смолой (ранее он этого не знал), и теперь, чтобы избавиться от дурной привычки курить, грыз семечки столь остервенело, что Кряжин посоветовал ему начать курить, дабы избавиться от дурной привычки беспрестанно шевелить влажными губами.

Кряжин понял, что совершил ошибку. Есть на карте страны места, где профессиональная логика следователя губит его самого. Он повез бригаду в Апрелевку на автобусе, справедливо полагая, что с приезжими, передвигающимися пешим ходом, люди будут более откровенны, нежели с теми, кто разъезжает по их улицам на авто. Всем не объяснишь, что ты – добрый, а люди рядом с тобой – носители справедливости и света. К чужакам на машинах в пригородах столицы, по мнению Кряжина – и он уже не единожды в этом убеждался, – относятся как к ментам или как к бандитам. То есть одинаково подозрительно и недоверчиво.

В любом случае в каждом населенном пункте, будь он cамым захудалым, всегда найдется и милиция, и прокуратура, а значит, найдется и транспорт. Апрелевка – не самое первобытное место на территории страны – так казалось и думалось изначально, однако сейчас советник вынужден был признать, что совершил ошибку. Но он еще не догадывался, насколько серьезную.

– Тут милиция где-нибудь есть? – спросил Кряжин у пьяного мужика, который шел за ними и не отставал даже после категорического отказа. Вообще-то хотелось бы знать, где находится прокуратура, однако, взглянув на улицу, по которой прокатилось заиндевевшее перекати-поле, вопрос он переиначил на более понятный.

– Тридцатка, – кажется, тот знал, где милиция.

Кряжин посмотрел на него еще раз. Таксист продолжал молчаливо, но настойчиво предлагать свои услуги, и вид его, сомнительный даже для периферии, особых надежд не внушал. Окинув взглядом пустующий вокзал, Кряжин почувствовал щемящее чувство тоски. Ситуация напоминала ему далекий двухтысячный, когда приехал в командировку в Бурятию и, отказавшись ехать на строительном кране, просидел на вокзале девять часов.

Идти пешком неизвестно куда не хотелось, а волнообразная дорога и наступающие сумерки могли усложнить задачу до максимума.

– Ты аккуратно ездишь? Даже в том состоянии, в котором сейчас пребываешь? – Чувствуя, что утешает сам себя, с еще большей тоской добавил: – Я где-то слышал, что некоторые водители пьяными ездят лучше, чем трезвые.

– Это я, – признался мужик и зазывающе тряхнул ключами.

Доехали они только до улицы Пионерской. Так, во всяком случае, было написано на заборе одного из домов, который к машине был ближе, а потому различался в темноте. Не справившись с управлением, апрелевский частник снес знак со странным, не описанным в ПДД символом – «очки с нарисованными внутри них глазами» – и съехал в кювет.

Получив в ухо от перепуганного до смерти Сидельникова, водитель поучаствовал в подъеме «Москвича» на проезжую часть и милостиво позволил довезти себя до райотдела. Там получил пятьдесят рублей и был сдан на руки дежурному по отделу. Через десять минут, получив от водителя все те же пятьдесят рублей, дежурный мужика отпустил, и последний снова убыл на вокзал – через полчаса должен был прийти автобус из Подольска.

– Куда мы попали? – ужаснулся Полянский, на глазах которого происходили последние события.

– В Апрелевку в январе, – объяснил Кряжин и подозвал дежурного. – Скажи, милейший, а есть ли в этом невероятно самобытном населенном пункте какая-нибудь конторка типа прокуратуры?

Дежурный капитан вытер о чистый протокол объяснения руки от селедки, которую тоскливо поедал ввиду полного отсутствия происшествий, и показал куда-то в оконную тьму:

– Там. Километрах в пяти.

– Уж больно нелюбезен ты с Генеральной прокуратурой, – нехорошо улыбнулся советник.

– А что вы мне сделаете? – полюбопытствовал капитан, и взор его был ясен, как утреннее небо. – В захолустье служить отправите?

Но, разглядев во взгляде незнакомца уж слишком нехороший огонек, смирился:

– Ладно, поедем, довезу.

К величайшему изумлению всех троих, он вышел вместе с ними из отдела, запер его дверь и направился к видавшему виды «уазику».

– А… это… – и Сидельников кивнул на светящиеся окна районного отдела милиции. – Никто не позвонит?

– Сюда мне звонит только жена. Да вы не бойтесь, через полчаса помощник придет.

Всю дорогу впечатленные опера молчали. Разговаривали только Кряжин и пятидесятилетний капитан.

– Кражи часто бывают?

– А то. Только за прошлый месяц две раскрыли.

– А зарегистрировали?

– Две и зарегистрировали.

– Да, – сокрушался советник. – Преступность захлестнула всю Московскую область. Об убийствах не спрашиваю. По-моему, здесь некого убивать.

– Не, случается, – возражал дежурный. – Случается. В январе у скотного двора одного приезжего инженера местные прирезали.

– А какого января? – проговорил из-за спин собеседников Сидельников, точно зная, что сегодня – четвертое.

– Седьмого, как раз под Рождество. Не там колядовал. Девку одного из местных на танец пригласил. – Капитан, зевая, раздвинул челюсти так, что усы распушились. – И при…резали…

– Он прямо у скотного двора девку на танец пригласил? – уточнил Полянский.

– Зачем – у скотного двора? В клубе. Он тут геологическую разведку проводил и в клуб зашел по случаю. А вы не по его ли душу? – сообразил, наконец, дежурный. – То-то я смотрю, вы издалека начали! Старика Похотина не проведешь!

Кряжин покосился на вдохновленного капитана.

– Этот инженер был не инженер вовсе, а конфидент английской разведки МИ-шесть. Режете тут кого попало, а потом переживаете, что в Москву работать не берут.

Побуревший дежурный капитан сбросил и без того черепашью скорость до пешего хода и вытаращил на Кряжина глаза. Голос его, сквозивший недоверчивой хрипотцой, свидетельствовал о том, что советник на верном пути:

– Ага… А Коля Семейкин, который его порезал, – сотрудник Службы внешней разведки России.

– Пчелы, – пробормотал Кряжин, отворачивая лицо на дорогу. – Все дело в пчелах.

Минуты через две последовавшего за этим молчания дежурный вовсе остановил машину и развернулся к советнику.

– Какие пчелы?

– Желтые, – сказал, жуя семечки муровца, Полянский. – С жалами в задницах. Вам все кажется, что Апрелевка – это лучшее место для геологических изысканий. А в голову никому не приходило, что раз за две тысячи лет в Апрелевке не нашли ни нефти, ни газа, ни угля, ни золота, то их здесь нет? А, Аниськин?

– Я Похотин, – хрипло возразил дежурный. – А что он здесь тогда искал?

– Не искал, а распространял, – включился в идиотическую беседу Сидельников. – Тербинафин[10]. Единственное в мире бактериологическое оружие, которое распространяется посредством пчел.

– В смысле?.. – беспомощно простонал капитан. – В каком смысле посредством… бактериологическое?..

– В прямом. Пасека есть?

– Да как не быть?! – закричал дежурный. – Как в Апрелевке без пасеки?!

– Откуда, по-твоему, мы это знать можем? – врубил в упор, развернувшись к дежурному, Кряжин. – Как мы узнали, что здесь есть пчелы? Говори прямо – где Гаенко? Не прячь глаза, капитан! Тебя видели у трупа приезжего инженера!

– Да кого у того трупа не видели?! – возопил дежурный, показывая распахнутые ладони то Сидельникову, то Полянскому. Смотрел он тем не менее на Кряжина. – Да и как мне у трупа не быть, если я местный милиционер?! Эта крыса… Ах, эта крыса Гаенко! Ну, Витя… Пчелок разводит… Это что получается? Весь мед отравлен?

– В Москве двенадцать случаев отравления тербинафином, – сказал Сидельников. – Удушье, посинение, понос, судороги, смерть.

– Нам нужно знать, кто приехал или приезжал к Гаенко, – тихо приободрил взволнованного апрелевского милиционера советник. – Вы не засиделись в этой дыре, капитан? Не хочется повышения, майорских звезд, новой квартиры на окраине Москвы?

– Значит, так. – Не найдя в кармане платка, дежурный вынул из бардачка чистое полотенце и вытер вспотевший лоб. – Три дня назад, как раз после Нового года, к Витьке приезжал сынок с жинкой. Жинку сынок оставил, а сам на следующее утро уехал. Мед он с собой не вез, убыл с пустыми руками.

– Получается, жинка здесь?

– А где же ей быть, родимой? – И на лице капитана появилась людоедская улыбка. Тридцать лет, и все – в Апрелевке. «Майор Похотин – дежурный по станции метро… пусть не «Охотный ряд», так хоть «Алтуфьево»! – это то, что надо. Или в Москве нет дежурных по станциям? Так этот, с серьезным взглядом, найдет другое место. – Сейчас мы их сделаем тихо и без пыли. Автомат брать?

– А он у тебя где, в райотделе? – поинтересовался Полянский.

– Что я, идиот – там его хранить? Стащат! Дома, конечно, в сейфе.

– Конечно, дома, – осипшим голосом сказал опер ГУВД. – Я просто не подумал.

– Автомат не нужен, – предупредил советник. – В остальном все правильно. Подходишь к дому, стучишь, мы входим.

– А в МУРе ставки есть?

– Две, – сознался Сидельников. – В отделе по раскрытию преступлений в сфере компьютерных технологий и в отделе по раскрытию преступлений, связанных с культурными ценностями. У тебя как с культурными ценностями?

– Все когда-то с нуля начинали, – по-периферийному деловито заключил дежурный и включил передачу. – Но это потом. Сейчас надо дело делать.

– Правильно, – согласился Полянский. – А то мы тут все разговоры разговариваем.

И вдохновленный перспективами престарелый капитан милиции привез бригаду Кряжина к дому с черепичной крышей и кирпичными стенами. Железные ворота, кованая ограда. Отец управляющего казино «Эсмеральда» разводил пчел в полной безопасности.

– Витька! – нажав у двери кнопку, сказал в переговорное устройство (увидев это приспособление, Кряжин снова вспомнил о цивилизации) дежурный.

– Ты какого хрена приперся? – донеслось сквозь стены и пространство.

– По пчелиным делам. – Капитан понимающе мигнул приезжим, улыбнулся и, отпустив кнопку, добавил уже для них: – У него два «кавказца» во дворе – жуть. На Спаса попа порвали, который дом святил.

С каждой минутой Подмосковье открывалось для Кряжина по-новому. Ему и в голову не приходило, что в сотне километров от Москвы есть столь заповедные места, где человеческие отношения находятся в таких непривычных по столичным меркам измерениях. Причиной катаклизмов, по-видимому, явилась привычка властей отселять наиболее несогласную с их политикой часть населения за сто первый километр. В связи с этим в ста километрах от Москвы образовалась вторая линия Кольцевой, где москвичей если и ждут, то только с дрекольем.

– Я сейчас собак спущу, – пообещало устройство. – И сразу тебе будет не до пчелок.

Но дежурного это не смутило, он снова подмигнул и заговорил:

– Ты лучше открой, Витька. Я все-таки представитель власти.

– Наконец-то, – пробормотал, водя вокруг себя глазами, полными иронии, Сидельников.

Устройство больше не разговаривало, вместо него тишину улицы стал нарушать голос хозяина дома, подходящего к воротам. Слушая эту русскую речь, изредка прерываемую печатными словами, которые казались в этом потоке дерьмословия совершенно лишними, советник развернулся к операм и показал глазами на пояс Сидельникова. Собаки все-таки. А от местных, как уже неоднократно приходилось убеждаться, ожидать можно всякого.

– Ты какого ляда… – начал старик, но закончить не успел. Несмотря на то что перед ним стоял человек в форме, видеть которого он привык каждый день, старик увидел незнакомцев и стал орать во двор, словно его резали: – Маня! Маня, мать твою! Спускай собак! Спускай собак!

Полянский и Сидельников, для которых такое махновское неповиновение действующей власти было в диковинку, «пустили себе кровь в глаза» и вломились внутрь ограды.

– Они скорее сдохнут, чем вас пропустят! – кричал дерзкий пчеловод, и начинало казаться, что объектом его заботы теперь стало уже не его нарушенное право частной собственности, а незнакомцы. Удивляться, почему это произошло, времени не было. Две огромные лохматые собаки с черными мордами, роняя слюну и яростно грохоча истеричными басами лая, неслись навстречу непрошеным гостям.

Мутанты-«кавказцы» сдержали слово хозяина. Они сдохли.

Такой пальбы в Апрелевке не слышали с декабря сорок первого года.

Два «макарова» отработали до полного истощения боекомплекта, в рукоятки со щелчками были забиты новые магазины, а собаки все выли, визжали и продолжали искать спиной ось земли. Крови в них было не меньше, чем в любом человеке, и теперь она, со свистом вырываясь из множества отверстий, рисовала по снегу причудливые узоры.

Гаенко-старший топтался на месте, словно не веря в то, что его охранников можно убить, разводил руками и смотрел почему-то на дежурного, который сам был белее снега. Сорок первый случился явно до рождения апрелевского капитана, поэтому можно с уверенностью говорить о том, что такой стрельбы Похотин не слыхивал никогда в жизни. Разве что в армейском стройбате, когда перед присягой честно отстрелял вместе со своей ротой три патрона из автомата.

– Что ж вы… сволочи… По какому праву… Под суд всех…

Бросившись к стогу сена, хозяин дома выдернул из него вилы и стал возвращаться обратно. В контексте его предыдущего бреда становилось непонятно, про какой суд он говорил.

Такого старика Кряжину встречать ранее не приходилось. Гаенко-младший знал, к кому везти жену, чтобы обеспечить ей полную безопасность. Пятерка телохранителей, бронированный автомобиль, заграницы – все ерунда. Беспонтовый кураж. «Тетю Веру» нужно было везти сюда, в Апрелевку, и отдавать на попечение папе-пчеловоду.

– Не стрелять! – вскричал советник. Как поведет себя в такой ситуации Полянский, ему было еще неведомо, но что сейчас сделает Сидельников, Кряжину было известно хорошо. – Старик, я следователь Генеральной прокуратуры из Москвы!

Последнюю фразу советник произнес автоматически. Не пробыв в этом населенном пункте и двух часов, он уже стал сомневаться в том, что его жители знают, что такое Генеральная прокуратура и где она находится.

– Убью гада! – заорал Гаенко-старший и понесся на Кряжина, как Челубей на Пересвета.

– Ну, вы уж извините, – пробормотал Полянский, явно обращаясь к следователю, и нажал на спуск.

Из штанов находящегося в милитаристском угаре старика вылетел пук ваты, а из бедра выскочила струйка крови и стала беспорядочно метаться в поисках наиболее пригодного места на снегу.

Изумлению Кряжина не было предела: хозяин двора продолжал наступать, припрыгивая на раненой ноге, как собака, поранившая себе ногу о бутылочный осколок. В глазах его горел огонь ярости, через который Кряжин, как ни старался, не смог рассмотреть хотя бы зерно разума.

Очень своеобразно повел себя в этой ситуации кандидат на должность оперуполномоченного МУРа по раскрытию преступлений в сфере компьютерных технологий. Насадив шапку поглубже, он пригнулся и стал покидать двор, как под обстрелом. Его оружие по-прежнему находилось в глухо застегнутой кобуре, и, казалось, за двадцать лет службы он не совсем точно знал, что и когда с ним нужно делать.

– Это дурдом какой-то, – поджав губы, проскрипел Кряжин и сделал быстрый шаг навстречу отцу Гаенко.

На первом полувзмахе он убрал в сторону вилы, на втором врезал хозяину двора валящий с ног хук.

Старик хрюкнул. От носа его оторвалась бордовая сопля, пролетела над припорошенным снегом мотоциклом и утонула в сугробе за забором.

– Полянский – в дом. Ломай двери к чертовой матери, – разрешил Кряжин. – Мне нужна дееспособная Вера Гаенко. Сидельников обойди двор. Похотин! – Не дождавшись реакции, советник крикнул: – Похотин! Иди сюда, капитан!..

Тот зашел во двор, живо оглядываясь по сторонам. Теперь, когда собаки застыли в позах последней судороги, вилы лежали на снегу, а ветер унес кислый запах пороха, он выглядел решительно.

– Старика в дом. Вызови врача. Здесь есть врач, Похотин? Я не спрашиваю о больнице, я спрашиваю о враче! Он есть в этом гребаном селении?

Верой Гаенко оказалась субтильная особа с бегающими глазами, тонкими пальцами и поведением, близким к истерике. Называть последнее характерной чертой было пока преждевременно, потому что Кряжин сам не знал, как выглядела бы в этой ситуации его бывшая любовь, прима из Большого, если бы внутри дома слышала то, что происходило на улице. Наверное, как обычно, воскликнула бы: «О ужас!», и повалилась без чувств на сильные руки советника. Так было раз пять, из них один раз во время ужина в ресторане, когда Кряжин, забывшись, стал рассказывать о прожитом дне, в течение которого не случилось ничего из ряда вон выходящего.

Супруга Гаенко откровенно срывалась на ребячий фальцет, заламывала пальцы, заставляя следователя холодеть от мысли, что они сейчас сломаются, и вела речи сродни тифозному бреду: «Я ничего не знаю!», «Я ни в чем не виноватая!..», «Не убивайте нас, пожалуйста!..»

Чтобы понять, что происходит, Кряжину понадобилось полпузырька валерьянки, несколько стаканов воды и пара легких пощечин. Понятно, что не ему самому. Это были последовательные действия по возвращению собеседницы из мира иллюзий в мир реалий. И только когда внесли старика и Кряжин громко объявил, что является следователем, а не киллером, все успокоились.

А ждали бандитов. Уезжая, Игорь Викторович предупредил всех, что случайно оказался втянутым в криминальную разборку, его несправедливо подозревают в хищении чужих средств…

– Кто, позвольте вас спросить, подозревает? – перебил старуху Гаенко советник.

Подозревает руководство казино, где работал Игорь, сын. Он привез Верочку, дабы уберечь ее от расправы, а сам возвращается в Москву, чтобы восстановить справедливость.

– Правда? – уточнил Кряжин. – В Москву? А не в Баден-Баден, скажем?

Нет! – как он мог подумать такое?! – сказала Верочка. Ее муж – честнейший и благороднейший из мужчин. Уезжая, он просил не вызывать милицию, потому что та с ними заодно.

– С кем с ними? – спросил Кряжин, у которого от выморочек управляющего, пригодных для облапошивания разве что придурковатой жены и родителей-маразматиков, стало ломить в висках.

– С бандитами, разумеется, – гордо отвечала Верочка. – Муж все уладит и вернется за мной.

Взяв ее за локоток, советник вывел ее во двор. Путаясь в деревенском платке, пахнущем коровой, Верочка морщилась до тех пор, пока не увидела собак. После этого морщиться перестала и впала в транс – самое лучшее состояние человека для проведения с ним задушевных бесед.

– Вам известна фамилия – Крыльников?

– Конечно. Муж много о нем рассказывал. Он мертвый? Он полковник из ГУВД.

– А что вам рассказывал муж о Крыльникове?

– Крыльников оберегал казино от давления бандитов, и муж ему за это платил две тысячи долларов в месяц. Вы уверены, что они не вскочат и не укусят нас? Я их боюсь. Я по ночам хожу в ведро в сенях, чтобы не выходить во двор. Виктор Андреевич выпустил их из клетки в тот же вечер, как уехал Игорь. – Сглотнув набежавшую слюну, она снова заговорила: – Игорь говорил, что Крыльников готовился к пенсии, хотел выглядеть в высшем свете как человек удачливый, фартовый и мзду брал исключительно на глазах игроков, создавая видимость постоянного выигрыша. Боже мой, вы их вилами?

У Кряжина появилось непреодолимое желание вынуть из кармана пятерку и вложить в ладонь Верочки.

– На эти вилы хотел посадить нас ваш милейший свекор. Скажите, Вера… – заведя ее за угол, где ветер не так доставал своими усилившимися порывами, советник прикрыл женщину собой. – Как объяснял вам Игорь Викторович связи своего казино с футбольным клубом «Олимп»?

Поставить перед ней вопрос по-другому было нельзя. Идиоматические выражения наподобие: «А не говорил ли Игорь Викторович…» или «Что вы думаете о…» мгновенно подтолкнут женщину к уверенности в том, что следователь не знает, а подозревает. И не будет тогда для нее лучшего повода, чтобы пуститься в пространные изречения. Сейчас же для нее все должно быть предельно ясно. Кряжин знает, что связь существует, однако не уверен, что существует именно в том виде, который предполагает. Но как догадаться ей, еще не отошедшей от шока, что предполагает следователь Генпрокуратуры. Можно просто сказать – «я не знаю» или «он никак не объяснял», но тогда женщина даст следователю повод думать о ее муже как о человеке скрытном, а потому подозрительном.

Для нее же Игорь Викторович Гаенко был благороднейшим из мужчин, ступающих по этой земле.

– Я знаю только то, что Игорь был близок с Ресниковым.

– Да, Артур Олегович об этом говорил, – качнул головой Кряжин, ложью заставляя говорить правду. Чтобы свежий ветер окончательно не привел ее в чувство, он поднял воротник куртки, что женщина со свойственной ей недалекостью восприняла как благородный жест.

– Спасибо. Об их отношениях я знаю только, что они часто встречались. – Она улыбнулась. – Мужчины не посвящают женщин в свои дела полностью. Вы ведь тоже вряд ли откровенничаете с женой, когда речь заходит о вашей работе.

– Она вообще обо мне ничего не знает, – это было первой правдой, что прозвучала на этом дворе.

– Постойте… – кажется, ветерок все-таки расшевелил ее сознание. – А что вы хотите делать с Игорем?

– Мне нужно предупредить его о надвигающейся беде. Выручить – чтоб более понятно вам было. Он, кажется, в Аристархов переулок поехал?

– Нет, – удивилась Верочка. – У нас в Большом Девятинском однокомнатная.

– Чтоб тебе!.. – смутился Кряжин. – Я их вечно путаю. Как Швейцарию со Швецией.

Верочка засмеялась. А она постоянно путает Индию с Индонезией! Родственные души!

– Вы сейчас уедете? – успокоившись и признав в Кряжине своего, спросила Верочка.

– Конечно! – беззаботно рассмеялся советник. – Вместе с вами.

– Как это? Как это?.. – Больше Кряжин для нее своим не был.

В дом они вошли вместе, и по тому, как Верочка была сумрачна и испугана, все присутствующие поняли, что ничего не изменилось. Такой она дом покинула, такой в него и вернулась.

– В доме телефон, – беззвучно напомнил Сидельникову Кряжин, как только Верочка начала говорить о том, что уезжает, и тем приковала к себе внимание.

– Какое нахальство для такой глуши, – возмутился муровец и выскользнул в сени. Там он нашел провод, ведущий из комнаты, довел его до притолоки и полез по лестнице под крышу. Коробка располагалась на матке, и Сидельникову стоило большого труда найти участок, где провод можно разрезать ножом так, чтобы на поиски повреждения линии ушли не часы, а дни. Лезвие щелкнуло, и через секунду старик Гаенко, будь он в состоянии держать в руке трубку, услышал бы в ней тишину. Прокравшись назад, опер спустился по лестнице и снова вошел в дом.

Ничьего внимания, кроме советника, своим появлением он не привлек. Верочка собирала вещи, старушка ей помогала, и обе с каждой новой тряпкой обстреливали Кряжина откровенно неприязненными взглядами.

– Да, кстати, – сказал Кряжин, адресуясь к стене напротив. – Введите, пожалуйста, мой номер в свои мобильные телефоны. И оставьте мне ваши номера.

Купились все без исключения. Верочка из норковой курточки вынула свою трубку, а раненный в неравном бою Гаенко-старший решительно стал управлять супругой, как роботом, разъясняя, как лучше подойти к комоду и какую руку лучше всего всовывать во второй ящик сверху.

– Изъять, – приказал Кряжин и сразу из врага номер один превратился во врага под номером ноль-ноль один.

– Я же говорил, что это не прокуратура, а бандиты! – объявил старик. – Добра он сыну хочет… Он угробить его хочет!

Эта гостиница интерьером больше напоминала общественную баню, но ситуация требовала, чтобы эти стены с криво привинченными зеркалами находились перед глазами Сидельникова еще как минимум час. За это время сумеет приехать из Москвы «Волга» Кряжина, которую тот вызвал сразу же по окончании штурма отчего дома управляющего казино.

А через сорок минут после того, как они выйдут из гостиницы, где Кряжин впервые за несколько суток уснул в кресле одного из номеров, и сядут в машину, чтобы следовать в Москву, в квартиру в Большом Девятинском переулке войдет группа захвата ФСБ России. Войдет так, как она умеет это делать.

Глава пятнадцатая

Передав Веру на Большой Дмитровке под надзор дежурной части, круглосуточно несшей службу в прокуратуре, Кряжин вернулся в «Волгу», где его ждали оперативники, и машина тотчас взяла курс на Большой Девятинский переулок. Еще когда бригада Кряжина пересекла Кольцевую, руководитель операции по задержанию Гаенко, майор ФСБ, позвонил и сообщил, что самого Гаенко в квартире нет, зато присутствует женщина, наотрез отказывающаяся себя назвать. После штурма «альфовцы» были вынуждены приводить женщину в чувство с помощью стимуляторов, но сейчас задержанная вполне дееспособна.

Дом Правительства России, гостиница «Украина», Центр международной торговли, набережная Москва-реки… Неплохое соседство для маленькой однокомнатной квартиры, одной из шести известных, где время от времени появлялся или жил Гаенко. Скромный управляющий казино, имевший тесную дружбу и с президентом лучшего футбольного клуба России, и с заместителем начальника ГУВД. Сколько еще таких квартир, неизвестных следствию и знакомым Игоря Викторовича, числится за ним по всей столице? Отбрасывая прочь необоснованные подозрения, советнику юстиции Кряжину очень хочется спросить: на что, собственно, приобретено? Сам Игорь Викторович в казино ставки не делает, разве что шутейно, в компании с подчиненными, а потому джек-поты, как Крыльников, не срывает.

Вид у Эллы Петровны, надо сказать, был еще тот. А какой еще можно иметь вид, являясь свидетелем того, как к тебе на двенадцатый этаж в альпинистском снаряжении вламывается толпа мужиков? С одной стороны, конечно, приятно. С другой – непонятно: ждала одного Гаенко, и через дверь, а вошли шестеро, и через окна.

Джинсов на ней не было. Был короткий халатик, а под ним, судя по тому, как старательно поджимала под себя ноги на диване администратор «Эсмеральды», ничего. Волосы взлохмачены так, что Кряжину поначалу подумалось – а не оказывала ли она здесь сопротивление наподобие того, что он видел в Апрелевке, не к ночи та будет помянута? Но, разглядев на полу полотенце, советник успокоился. Ждала мужика, приняла душ, а пока тот где-то шлялся, сидела на диване в полной боевой готовности, держа на влажных волосах махровый тюрбан. Они все так делают. Кряжин не раз видел это сооружение на головке своей примы.

Между тем в квартире летали снежинки и тянуло нестерпимым холодом – окон в конспиративной квартире Игоря Викторовича не было. Были одни рамы. Дотянувшись до пледа, лежащего на полу как огромная скомканная обертка от шоколадной конфеты, советник подал его женщине и получил в награду благодарный взгляд.

А квартирка ничего. Метров, наверное, двадцать пять квадратных. У одной стены диван и два кресла, у второй – телевизор диагональю никак не меньше метра. Ну, и плюс – домашний кинотеатр. На экране застыло оскалившееся лицо губернатора Калифорнии – он в очередной раз спасал мир. На сервировочном столике стояла бутылка «Хванчкары», наполовину наполненный стакан и еще один, пахнущий так, что перебивал даже запах начищенной ваксой фээсбэшной спецобуви. Волнение и присутствующие медикаменты оправдать можно – Железный Арни только что собирался бросить кусок асфальтовой дороги в окно, и в этот момент пришли гости. На паркете, посреди комнаты, чернеет пятно, похожее на след от разорвавшейся звезды. Но это не звезда. Это спецсредство «Заря», при взрыве которого у любого нормального человека на несколько секунд пропадают зрение, слух, обоняние, а процесс отправления естественных надобностей более не зависит от волевых качеств. Эту штучку, по всей видимости, и сунули спецы в форточку, прежде чем войти.

– Ай-я-яй, Эмма Петровна, – огорчился советник, выискивая взглядом место, куда можно было бы присесть. – Мы же договаривались: как увидите Гаенко – сразу мне звоните.

– Это вы со мной договаривались. Я с вами ни о чем не договаривалась, – объясняла уже владевшая собой леди-вамп. – А это не одно и то же. Скоты…

Последнее относилось, как можно было предполагать, уже не к следователю. Понять и простить вырвавшееся из уст этой женщины оскорбление можно. Когда такое происходит, мужик-то себя не контролирует, не то что баба! А спецам того и нужно. Чем кошмарнее оскорбление, тем им приятнее. Значит, не зря старались.

– Понимаю. – Кряжин посмотрел на часы. С того мгновения, как ФСБ оказалась в квартире, прошло полчаса. Если Гаенко выбежал за сигаретами или презервативами, это одно. Если уехал по делам и обещал быть к ужину, это другое. – Где он?

– Кто?

– Этот юркий управляющий казино, где вы за администратора.

– Спросите у его жены, – покривилась Постникова. – А здесь живу я.

– Я спросил. Она сказала, что тот должен быть именно по этому адресу. – Кряжин потыкал пальцем в направлении пола. – О вас она ничего не говорила. Думаю, она даже не знает, что вы существуете.

Эмма Петровна пустилась в расплывчатые объяснения, характерные для людей, готовых ко всему, но только не к спецсредству «Заря». Она говорила о ключах, которые полгода назад дал ей Гаенко, дабы ей не было необходимости ночевать в темных подвалах и на сырых чердаках, о том, что видела в последний раз управляющего в тот самый день, когда приходил Кряжин, и обо всем другом, что Кряжина не интересовало или могло заинтересовать, но не сейчас. Любовный треугольник? Фффу… Какая мерзость! Игорь Викторович любит свою жену, и было бы подлостью вмешиваться в их очаровательные семейные отношения.

Дополнив бокал до краев, она пила его частыми глотками, как минеральную воду.

Она могла бы говорить еще долго, потому что ее рабочий день уже закончился, а рабочий день присутствующих продолжался. Но в тот момент, когда Эмма Петровна поведала грустную историю о том, что Гаенко ей даже не звонит, произошло прямо противоположное. Словно возражая против беззастенчивой лжи прелестной администраторши, раздался звонок. Но не телефонный, а в дверь, и напоминал он взрыв гранаты, которую бросили под Царь-колокол.

Боммм…

– Странно, – пробормотал командир группы задержания, и маска на его лице в нижней своей части шевелилась, как мультяшная. Он смотрел на свою радиостанцию, словно подозревал, что она вышла из строя. У подъезда находилось несколько экипажей машин ФСБ, и все вместе они пропустить в подъезд Гаенко не могли. В смысле – пропустить могли, но не имели права не предупредить об этом.

– Я открою, – сказал Кряжин и направился к двери.

Отщелкнул замок, потянул на себя дверь и увидел сухощавого мужчину лет пятидесяти с небольшим. Его принадлежность к профессорскому составу выдавала бородка клинышком и четко поставленная, донельзя интеллигентная речь, коей мужчина стал оправдывать свое присутствие на пороге чужой квартиры в трико, тапочках и клетчатой рубашке.

– Я прошу извинить меня великодушно, – говорил он, – но хозяин этой квартиры посетовал на то, что не может дозвониться сюда. Ему что-то нужно срочно передать даме, находящейся здесь, однако трубку никто не снимает. Возможно, я несколько не к месту, – увидев перед собой мужчину вместо женщины, гость сразу сообразил, что оказался в круговороте чужой интимной проблемы, – но он просил помочь, и я, как человек отзывчивый…

Кряжин, еще раз осмотрев соседа с ног до головы, мгновенно понял две вещи. Вещь первая – он опоздал. Вторая – он сообразил, каким образом его провели.

В руке профессора находилась телефонная трубка беспроводного радиотелефона, которую сосед и должен был вручить женщине для разговора.

Резко наклонившись, чем испугал гостя, Кряжин выхватил трубку и приложил к уху.

В ней слышались короткие гудки. Все правильно. Трубку на том конце можно было вешать сразу, едва старик заговорил, – он говорил не с женщиной, а это означало, что идти сюда Гаенко нельзя. Такого способа получения оперативной информации в арсенале советника до сих пор не было. Простая телефонная трубка от радиотелефона, снятая с базы, на расстоянии может оказаться великолепным прослушивающим устройством.

Вернув телефон гостю, он быстро пересек квартиру и по пояс высунулся в окно. Плохо, что вокруг него никто ничего не понимал, а объяснять не было времени.

Морщась от острых иголок сухих снежинок, Кряжин с высоты двенадцатого этажа быстро осмотрел все пространство под домом. Если не считать тронувшегося в путь черного «Вольво» – благо, определить марку было легко по «вырезанным» вдоль задней части кузова крыльям, – ничего необычного на улице не проиcходило.

– Дай команду своим, – сказал Кряжин, вынимая платок и стирая с лица влагу. – Черный «Вольво», модель «S-восемьдесят». Только что отъехал от дома напротив.

Командир группы наговаривал что-то людям внизу, а советник, вернувшись к дивану, присел на его край.

– Надежды, что это он, мало. Но это все, что есть. Вы ведь, Эмма Петровна, все равно не скажете, на чем Гаенко ездит, верно?

– Я бы с радостью, – еще пять минут назад она послала бы Кряжина подальше, но пять минут назад он дал ей плед, чтобы согреться, – но не имею понятия.

Кряжин кивнул, другого он и не ждал.

– Женщину в ИВС. Пригласите сотрудницу ФСБ. Задержанная должна одеться в ее присутствии.

Усевшись в «Волгу», он настроил радиостанцию на волну ФСБ, и Сидельников направил машину к центру.

– Это Контора разговаривает, что ли? – спросил Полянский, наклонившись вперед.

– Она, – подтвердил Кряжин.

«Восьмой, я у объекта…»

«Куда следует?»

«В сторону центра, по Красной Пресне…»

– Это они не нас ведут? – усмехнулся Сидельников, уверенно держа машину в левом ряду.

«Восьмой, ты запроси у Второго – он ничего не напутал? Точно «Вольво»? Точно «восьмидесятая», точно от дома в Большом Девятинском?»

«А в чем проблема, Пятый?» – новый голос в эфире, знакомый по квартире. По-видимому, у него не было желания играть в шпионов при полной слышимости всех.

«В машине два человека, один из которых сотрудник милиции…»

Кряжин поморщился. Интуиция его подвела. ФСБ ведет машину, в которой едет на работу милиционер. В последнее время сотрудникам МВД добавили к окладам, и теперь перед ними распахнулись широкие возможности по выбору способов передвижения. Нынче, купив «Вольво», некоторым из них нет необходимости тратиться на билеты в общественном транспорте.

«Этот парень с Большой Дмитровки, часом, не перестарался?»

«Веди объект», – голос командира группы захвата был тверд, поддерживать иронию подчиненного на волне, которую только что назвал Кряжину, он не хотел.

– Говорит парень с Большой Дмитровки, – приблизив микрофон к губам, врезался в разговор советник. – В каком звании сотрудник милиции?

Последовавшую за этим тишину можно было объяснить либо смущением от неожиданного разоблачения, либо старанием, с коим Пятый выполнял новое распоряжение.

– Я Семьсот Девяносто Четвертый, на всякий случай, – злорадно улыбнувшись, добавил Кряжин.

– Семь-Девять-Четыре, – отозвался Пятый, обнаружив полное отсутствие чувства юмора, – я – Пятый. У человека в форме сотрудника милиции справа от водителя по одной большой звезде на погонах. Майор, получается… Как понял?

«Школа!» – с уважением подумал Кряжин. Не – «у сотрудника милиции», а – «у человека в форме сотрудника милиции». Все правильно. Пока не доказано соответствие существа форме, речь можно вести только о форме.

– Я понял. Нарисуй мне водителя.

– Кожаная куртка, темная. Волосы светлые, средней длины… Черт, тонировка зеленого тона, цвета искажаются… Сейчас справа подойду…

Некоторое время в салоне висела полная тишина. Следовало догадываться, что Пятый «подходит» к объекту со стороны «человека в форме майора милиции».

– Семь-Девять-Четыре, я Пятый… У водителя на правой руке перстень с прозрачным камнем, черный свитер с высоким воротником, гладко выбрит, ему около тридцати пяти – тридцати восьми. Это все. В «Вольво» ведется оживленный разговор…

– Ты что, заходил к ним? – съязвил советник.

– Нет. Подрезал у Малой Грузинской. Со стороны водителя. Вам же водила нужен был?

– Красавчик! – восхищенно выдохнул Сидельников. – Стандартная ситуация. Подрезаешь кого-нибудь, опускаешь стекло и начинаешь называть пидором. Тому не остается ничего другого, как тоже опустить стекло и убрать тонировку зеленого цвета.

Кряжин пожевал губами и почесал подбородок.

– Пятый, как вел себя майор милиции? Осадить не пытался?

Ему ответили, что майор сидел тихо, и серый рукав милицейского бушлата – единственное, что у майора было видно через опущенное стекло, – лежал неподвижно.

– Второй, слышишь меня?

– Слышу.

– Уроните объект. Спасибо за помощь.

Прозвучала команда выпустить «Вольво» из-под контроля и следовать по домам. На фоне наступившего утра это выглядело как начало дня, не обещающее ничего интересного. Но Кряжин был прав. Он понятия не имел, кто такой тридцатипятилетний мужчина в кожаной куртке темного цвета, имеющий на правой руке перстень с прозрачным камнем. Старт от дома, где расположена квартира Гаенко, – не повод водить «Вольво» по всей Москве, а привычка начисто бриться – не особая примета, и не принцип поиска. Да и милицейский майор этот… Устроить переполох, чтобы потом из ГУВД в Генпрокуратуру прилетела жалоба – Кряжин обидел начальника статистического отдела?

– Ты что, очумел, Шульгин? – яростным шепотом спрашивал заместителя Чубасов. – У тебя с головой все в порядке?! Ты хочешь заставить меня поверить в то, что Гринев держал тебя под прицелом? На кой черт ему стрелять в тебя? У меня с утра уже двое журналистов порог обивают! Молодым людям с карандашами в руках не терпится выяснить подробности смерти капитана милиции!

Генерал-майор посмотрел на генерал-лейтенанта взглядом твердым, но подчиненным.

– Кривошееву я все рассказал так, как нужно. Он на то и руководит пресс-службой управления, чтобы объяснять людям то, чего они сами не понимают. Пусть папарацци идут к нему и получают ответы на свои вопросы.

Чубасов показал ему на стул, и зам его занял.

– У меня не было иного выхода. Гринев убил «федерала», едва догадался об опасности. После этого скрылся, что означает, что он стал опасен вдвойне. В казино, куда я поехал сразу после адреса, который мне указали мои люди, Гринев стал выбрасывать из рукава «браунинг». Мне нужно было дождаться, пока он выстрелит и попадет в меня или в кого-то из сыщиков, которых я взял с собой на задержание?

Он спросил и смотрел на начальника ГУВД так, словно подозревал, что тот мог ответить утвердительно.

Чубасов водил дужкой очков по губам, стараясь сформулировать свой вопрос таким образом, дабы он не выглядел чересчур откровенно и прямо. Лучше было бы, чтобы Шульгин помог и озвучил тему сам, но он сидит и внимательно смотрит. Послал генерала в резиновых сапогах на «землю». Тот и сходил… Скверно.

– Шульгин, вот эта смерть… Гринев сейчас убит и…

– Вы хотите спросить, что нам дала смерть капитана?

«Молодец, заместитель! – пронеслось в голове начальника. – Вероятно, кресло первого зама все-таки примерить под него придется. Да и как не придется? Сам его направил на поиски, и получается, что это я санкционировал перестрелку. Молодец, генерал-майор! Работать умеешь. Если подтянуть, подучить, может, и цены ему не будет. В любом случае человек он не из разговорчивых, а таких держать нужно при себе. Временами приглаживая, временами шерстку ероша…»

– Грубо ты сказал, – отрезал Чубасов. – Я не это хотел спросить.

– Извините, я не так хотел ответить. Но, как бы то ни было, смерть Гринева поставила перед Кряжиным преграду в получении информации.

– Шульгин! – вскричал Чубасов, начиная нервничать из-за привычки заместителя называть вещи своими именами. – Среди наших задач нет задачи воспрепятствовать следователю Генпрокуратуры в получении достоверной информации! Наша цель – добывать ее раньше него!..

Тем не менее тот был прав. Если Кряжиным до сих пор не предпринято никаких конкретных действий, и это при наличии у него одного из офицеров Крыльникова, значит, офицер этот, Стоцкий, не тот источник, из которого Кряжину посчастливилось напиться. Стоцкий не знал ничего, что привело бы «важняка» к цели. Он искал Гринева, и следует признать, что вовсе не потому, что тот завалил кого-то из ФСБ. Кряжину нужна информация по Крыльникову. Шульгин Гринева застрелил. Мотивировать этот поступок можно и нужно. Теперь у следователя нет того, кто мог бы пояснить поступки Крыльникова. Следователь может либо догадываться о них – а из этого, как известно, дела не сошьешь, – либо искать другой источник, а это требует времени. В его стане есть Полянский, и едва Кряжин направится к водопою, его тропа станет известна штабу Шульгина.

Чубасов недовольно покривился – в кармане зама запиликала трубка. «Разрешите?» – спросил взгляд Шульгина. Генерал недовольно кивнул.

– Хорошо. Я вас понял, – торопливо, стараясь дать понять начальнику, что разговаривает по служебной необходимости, сказал зам. – Если будет нужно, я на вас выйду. – Упрятав телефон на место, виновато покосился на генерала. – Извините…

– Полянский когда выходил на связь?

– Только что, – сразу ответил заместитель и распахнул папку, от которой Чубасов сразу отвел взгляд.

Нет, в семидесятые и даже в восьмидесятые в Москве работать было проще. Прокуратура, КГБ и МВД и тогда пытались тянуть одеяло каждый на себя, но в условиях отсутствия развитой демократии это выглядело прилично и не вызывало таких противоборств. Менты валили «гэбистов», «гэбисты» – «важняков», а последние сажали первых и тогда, но над всеми стояла одна большая сила, и все выглядело организованно и, казалось, даже по плану. Сейчас понять что-либо трудно, в структурах работают дикие люди, в судах сидят недоумки и политические проститутки. Раньше был народный суд, и народ там работал, нужно сказать, еще тот. Все по путевкам от партийных организаций. Сейчас судей набирают по объявлениям в газетах, фильтруют через купленные квалификационные коллегии и в итоге усаживают в кресла задницами, которые годны только для придавливания тюремной шконки. То же самое происходит в прокуратуре и милиции. ФСБ – тема особая и нынче неприкосновенная. Кого и зачем туда набирают, не для каждого ума дело. И чем они занимаются, тоже никого не касается. И с кем они этим занимаются, также тайна за семью печатями, однако, когда кого-то из них находят с дырой в голове, все сразу едут к Чубасову, словно это он виновен в том, что убийца до сих пор не задержан и не предан суду.

– И что говорит Полянский? – спросил генерал и тут же подумал: «Нет, еще десяток лет назад не нужно было внедрять в бригаду следователей Генпрокуратуры людей, чтобы те помогали начальникам ГУВД не увольняться на пенсию раньше срока…»

– Разговор мой с ним записан. Прослушайте прямо через диктофон.

«…– Где вы сейчас, Полянский?

– Кряжин деморализован смертью Гринева. После того как мы посетили квартиру Гаенко и Постникова была задержана, следователь некоторое время водил по городу «Вольво» с подозреваемым, но потом велел группе наблюдения ФСБ машину отпустить. Последний принцип поиска управляющего он не реализовал, и сейчас мы все находимся в Генпрокуратуре.

– Что он намерен предпринять?

– Он послал Сидельникова за чаем и сдобой. Мне кажется, он не знает, что делать.

– Откуда звонишь?

– Из его кабинета. Оп… Кто-то идет. Я отключаюсь…»

Чубасов велел прокрутить еще раз.

Закурил, пострелял глазами, словно видел только что нечто знакомое, а теперь потерял.

– Ну-ка, еще раз.

Шульгин готов был включать и выключать диктофон до поздней ночи. Главное случилось – Чубасов теперь сделает все возможное для того, чтобы прикрыть действия своего заместителя во время встречи со своим же опером. А значит, он на верном пути.

«…– Что он намерен предпринять?

– Он послал Сидельникова за…»

– Стоп! – Палец генерала вонзился в воздух в направлении диктофона.

Шульгин послушно и быстро нажал на кнопку.

– Еще раз свой вопрос.

«… – Что он намерен предпринять?..»

Начальник ГУВД снова ткнул пальцем:

– Что это?

Шульгин не поверил своим ушам и вернул пленку на заданное место. Прослушал снова и постарался спрятать взгляд от начальника. Ах, Чубасов… Вовсе не так прост генерал, каким кажется. Слава о нем в конце прошлого столетия ходила добрая. И инспектором уголовного розыска был что надо, и начальником уголовки одного из РОВД Москвы проявил себя не как многие, да и начальником службы криминальной милиции был что надо. Вошел в ГУВД, стал менее заметен, приучил окружающих к своему душевному спокойствию и вяловатости. А тут нате, не выдержал…

Правы были все вокруг, ох правы. Чубасов – не старичок простенький. И не из блатных, что служат исключительно за звания и ордена. Чубасов был и остается опером, как ни старается он выглядеть устало. Жаль только, что Шульгину это стало очевидно лишь сейчас, когда хочется провалиться сквозь этот паркет.

Выходит, что он ни делал, оценивалось Чубасовым вовсе не так, как виделось его заместителю, старающемуся пересесть в кресло первого зама.

Сразу после того, как на пленке прозвучало неоднократно воспроизводимое слово «предпринять» и воцарилась вынужденная тишина длиною в доли секунды, стали слышны два писка. Они звучали и тогда, когда Шульгин спрашивал, но их просто не было слышно. Их и сейчас можно обнаружить, если только порядком поднапрячь слух. Но все-таки слышно: «пи…», «па…»…

– Я тебе могу даже назвать две последние цифры телефонного номера, который набирал некто на мобильной трубке. Это «три» и «девять». – Отвалившись на спинку высокого кожаного кресла, Чубасов насмешливо прищурился и щелкнул зажигалкой. – Значит, говоришь, «оп, кто-то идет»?

Лицо генерала в табачной дымке казалось зловещей маской хохочущего Мефистофеля.

– Значит, Полянский под полным твоим контролем? Шульгин, скажи честно – я кажусь тебе идиотом?

– Товарищ… – сбился зам. – Нет же, конечно!

– Тогда я тебе ответственно заявляю, и ты должен воспринять это не как бред склонного к маразму старца. Под полным контролем не Полянский у тебя, а ты у Кряжина. А то, что ты успел раньше «важняка» к телу Гринева, – это просто его недоработка. Никто не безгрешен. Это тот случай из десяти, когда тебе удалось подумать о чем-то быстрее, чем ему.

Для генерал-майора только что стало откровением поведение Полянского. В тот момент, когда он разговаривал с капитаном «тет-а-тет», на том конце связи рядом с подчиненным Шульгина сидел еще кто-то и набирал номер на своем мобильном телефоне. Вероятно, дозвонился, раз Полянский вынужден был неожиданно прервать разговор.

Скверно.

Глава шестнадцатая

Выйдя из машины, управляющий казино «Эсмеральда» захлопнул дверцу и направился к крыльцу. Нажал в кармане на кнопку сигнализации, и компьютер включил все имеющиеся системы безопасности машины. Теперь на дорогую машину можно даже не смотреть. Система охраны на ней – выше всяких похвал. Приблизится к ней кто-то ближе чем на метр, тут же предупреждение: «Отойдите от машины». Если не послушается и подойдет, взвоет сирена. Короткая, наподобие той, что верещит рано утром, когда в продовольственный магазин заходит заведующий и снимает магазин с пульта вневедомственной охраны.

И каждый сигнал отображается на брелоке хозяина. Гаенко, проникни чужак в его машину, даже будет точно знать, через какую дверцу это проникновение осуществлялось. Хорошая сигнализация, из Швеции. Там, говорят, машины не угоняют – редкость это в поведении граждан. А потому педантичные шведы изготавливают сигнализации на импорт, как сопутствующий товар для своих авто.

Есть еще одна функция. Перестраховщики шведы постарались… Можно сесть в машину, отключив сигнализацию. Потом вставить в замок зажигания родной ключ с кодом. Подключить иммобилайзер, без которого машину не завести даже с родным ключом. Однако если не отключить систему безопасности, вещающую на пульт местной инспекции по безопасности движения, то минут через пять езды тебя засечет пеленг рыщущего в поиске подобных катаклизмов экипаж и отобьет охоту красть чужие машины. Или забывать сотрудничать с собственной системой безопасности.

А как иначе? Иначе нельзя. Машина стоимостью в восемьдесят тысяч долларов, исполненная по спецзаказу, должна оставаться у владельца как можно дольше.

Прошагав под внимательными взглядами охранников через створку детектора металла, Гаенко вышел в коридор и направился к самой дальней двери. Есть места в России, которые всегда успевают за западными веяниями. Это банки. И политика русских банкиров такова, что ныне банки в стране, занимающей сорок девятое место по уровню развития и доходам на душу населения, являются образцами для подражания тем, кто находится в первой тройке рейтинга. Мраморные стены, гранитный пол, мозаичные потолки – так в США, например, не все храмы украшены. Стекла – пуленепробиваемые, система безопасности – понадежнее, чем на машине Игоря Викторовича, и за каждым таким стеклом лицо, никогда не перестающее улыбаться. Есть должности, при которых постоянное наличие улыбки на лице обязательно, как прокладка на каждый день. Хозяйки этих улыбок их уже просто не замечают. Хоть прыгай вприсядку, хоть наклоняйся – улыбка не стряхивается. Стюардессы, те тоже всегда улыбаются, но эти улыбки больше похожи на послеоперационный незаживший шов. Резиновые. Возьми пальцами за щеки, сведи пальцы – улыбка исчезнет. Отпусти – щеки снова расползутся.

Дело в заработной плате. В некоторых банках девушки постоянно улыбаются от души, даже когда от них это не требуется. В месяц они получают, как весь экипаж воздушного судна вместе с первым пилотом и штурманом.

А здесь все улыбаются. Один Игорь Викторович никак не может выдавить хоть какое-то подобие жизнелюбия. Дойдя до дубовой двери с золоченой табличкой «Управляющий» и золотым же позументом по косяку, он нажимает на звонок.

Его, конечно, впускают. Во-первых, человек он здесь привычный, во-вторых, все равно до главного в этом заведении ему еще надо добраться. Сначала его встретят двое, они проверят документы и вновь проверят на наличие железа на теле. Теперь уже не рамкой, а ручным металлоискателем. Пропустят, и еще один рубеж обороны – приемная. Там сидит секретарша управляющего. Она единственная, кто не улыбается. Пиджак у нее распахнут, а за поясом рукоятка «ПСМ». На шпильках и в мини она никогда не ходит, все больше в туфлях на плоской подошве и в брюках. Кофе она не занимается, для этого есть секретутка с намазанными, как вареники клубничным вареньем, губами.

Эта неулыбчивая секретарша с пистолетом в миниатюрной кобуре за поясом – последний блокпост перед главным лицом в банке. Если ей человек не понравится, она тут же нажмет на кнопку крошечного пульта в кармане, в два раза меньшем, чем пульт Игоря Викторовича от «Вольво», и снова появятся двое из передней. Они возьмут посетителя за локотки и выведут вон. Могут даже объяснить по пути к выходу на улицу, чтобы тот здесь больше не появлялся.

Такая вот суровая жизнь за несколькими рубежами обороны у управляющего банком.

Но Гаенко пропускают везде. Есть указание: пропускать, предварительно выполнив с ним все мероприятия по линии СБ.

Секретарша, узнав Гаенко и прекрасно зная, что тот уже дважды проверен, все равно ощупывает всю одежду управляющего казино взглядом. И взгляд этот так проникающ и чувствителен, что в тот момент, когда он скользит по брючным карманам Игоря Викторовича, тот чувствует легкую эрекцию.

– Какими судьбами, Игорь Викторович? – приветствует один управляющий другого, и чувствуется в этом голосе некое понимание и близость. Не душевная, конечно, боже упаси, – деловая.

– Те четыре миллиона, которые я просил перевести, – напоминает Гаенко.

– Те четыре, что без четырех тысяч и двухсот долларов? – уточняет хозяин просторного, пахнущего ванилью кабинета.

– Я хотел бы, чтобы три с половиной были переведены на другой счет.

– Да нет проблем, – удивляется банкир. – Неужели вы видите проблему настолько серьезной, что даже не решились распорядиться об этом по телефону? Игорь Викторович, мы слуги народа. Ваше желание для нас – руководство к действию. Впрочем, перейдем сразу к делу. Я лично распоряжусь.

Гаенко провел руками по волосам и чуть потемнел лицом.

– Три миллиона и пятьсот тысяч долларов. Вот номер счета и реквизиты банка. – Он переложил бумажку из кармана пиджака на стол и просяще посмотрел на хозяина кабинета. – Он в Австрии. Я могу рассчитывать, что деньги будут переведены завтра?

– Конечно. – Банкир смахнул бумажку в ящик стола и поправил лацканы сбившегося пиджака. – У вас проблемы? Впрочем, это не мое дело. Был снова рад иметь с вами дело. О деньгах не беспокойтесь. Да, чуть не забыл. Вклад на предъявителя?

– Там указано. – И Гаенко показал глазами на столешницу, под которой скрывался ящик с бумажкой.

– Два с половиной процента за услуги банка, – быстро подсчитал на калькуляторе часов банкир, – это… Восемьдесят семь тысяч пятьсот долларов. С какой суммы прикажете забрать?

– С оставшейся здесь, – дернул щекой Гаенко и поспешил откланяться.

Усевшись в машину, управляющий казино включил зажигание и выехал на Мясницкую. Вот он, сорок седьмой дом. Аппарат Уполномоченного по правам человека в России. После банка прямо-таки хочется зайти и излить душу. Такого чудовищного нарушения прав Гаенко, сколько жил на свете, не встречал.

По дороге вынул из кармана трубку.

– Алло, это я. Все сделано. В среду деньги будут на указанном счету.

– Хорошо. Я вас понял, – был ответ. – Если будет необходимость, я на вас выйду.

Он выйдет на него, если вдруг у него появится такая необходимость! Тварь продажная…

«После всего того, что сделано, ты еще захочешь выйти на меня?!»

Скомкав в руке трубку-«раскладушку», Гаенко забросил ее под сиденье рядом.

На въезде в Успенский переулок управляющего охватил жар. И три с половиной миллиона долларов сразу стали чем-то малозначимым, невесомым. Гаенко понял, что машину эту давно нужно было бросать на какой-нибудь подземной стоянке, пересаживаться на другую, противоположную по форме и содержанию, например – на «ВАЗ-2106», и спокойно ездить по городу. Не то чтобы Игорь Викторович не мог оторваться от роскоши и уюта. Все пыль по сравнению со свободой! У него просто физически не хватало времени загнать машину в гараж, съездить в магазин и купить чудо отечественного автомобилестроения. И сейчас за эту нехватку времени приходится расплачиваться. Только несведущему неизвестно, что «Вольво-S80» ручной сборки, чей кузов выдерживает выстрел в упор и осколки ручной гранаты, и номер на котором – «А335АА» с флагом России (тесть из ВКК постарался), принадлежит управляющему казино «Эсмеральда». Только лох в Москве этого не знает!

Вот и доездился! Сзади два «Форда» самой отвратительной раскраски в мире – сине-белые, с гербом Москвы на бортах, да еще и с включенной сиреной, слева – еще один, такой же.

Вот и доездился. Перед глазами Гаенко мгновенно встали два трупа из «Эсмеральды». Один хамоватый тупица, второй со сливой в руке. И оба мокрые от крови и бездыханные.

«Водитель автомобиля Антон три-три-пять Антон-Антон, принять вправо и остановиться!..»

Да, доездился… А тесть из Вышки помогать вряд ли станет. Их сейчас самих за помидоры берут. Неужели – все?..

Может, поддать газу? А что толку? Эти исчезнут сзади за горизонтом, а уже на выезде из ЦАО его просто «примут», как родного. Сначала колеса прострелят, а потом задницу. Почему именно ее? Потому что Игорь Викторович хорошо помнит случай со своим крупье. Клиент уснул, его унесли в номера. А крупье решил покуражиться перед своей бабой, завел «Мерседес» клиента и поехал вдоль по Питерской. В конце улицы ему просверлили две дыры калибром 5,45, помимо одной, имеющейся, а девке оторвали воротник из чернобурки, когда из машины тягали. Словом, когда менты тормозят, лучше останавливаться.

Но тогда крупье ничего не грозило, кроме статьи за угон из желания покататься. Сейчас же другой случай.

Когда первая пуля со скрежетом срикошетила от защищенного броней кузова, Гаенко добавил газу. Садиться не хотелось. Черт с ними, с четырьмя миллионами! Без них миллионов хватает, благо, не щелкал ртом все эти годы, а деньги ковал!

В любом случае он скажет, что тех двоих, в офисе, он не убивал. Он вообще ничего не скажет! Какие два трупа?

Какой офис?

В какую ночь с тридцатого на трид…

Вывернув руль влево, Гаенко едва не снес со встречной полосы пасажирскую «газель». Треск стекла справа настолько напугал его, что он чуть не погубил себя и машину.

Справа сквозь зеленую тонировку ему было хорошо видно, как из поравнявшегося с ним «Форда» торчат руки, и эти руки держат «макаров». На рукавах стрелявшего были видны две фосфоресцирующие полосы, коими обвешивают экипировку дорожной милиции.

Вот так. Раньше стреляли сзади, и по колесам. Теперь стреляют сбоку, в упор, и в голову.

Если задержат… На чем он остановился?.. Ах да! В какую такую ночь с тридцатого на тридцать первое?! Он спокойно вышел из казино, улыбался кассиру и приструнивал охрану! Кто и зачем у него в офисе резал и стрелял, ему неведомо!

А тесть пусть помогает, если не хочет, чтобы его не только из Высшей квалификационной коллегии вышибли, но и из Фонда помощи ветеранам! Представитель от общественности!.. Хочет Веру вдовой оставить?! А Постникову пусть еще ему докажут! Верка слезлива, пуглива, поймет…

Что может быть страшнее насмерть перепуганного труса?

Все, приехали. Впереди, поперек дороги, стоит «КамАЗ». Где его взяли в центре города?! Им же запрещено здесь появляться! «КамАЗам», «МАЗам» и другим фурам.

Стояли бы «Форды», можно было рискнуть. На скорости врезать в корму одного и капот другого. Распахнулись бы, как ворота.

А «КамАЗ» не пробить, факт. На нем сотен пять мешков. Наверное, опять гексоген завезли, а тут их к общественной работе привлекли.

Гаенко положил одну ступню на другую и изо всех сил вжал педать тормоза в полик.

Хоть бы на сантиметр занесло! Вот шведы со своей ручной сборкой…

– Из машины, урод, быстро!.. Иди сюда, сука!..

Гаенко вышел бы, конечно, сам. И даже поднял вверх руки, чтобы продемонстрировать свою добрую волю. Но менты серчали за попусту использованные боеприпасы, а потому били и катали, били и катали…

Когда Гаенко пришел в себя, он понял, что находится в очень странной позиции. Руки его, широко расставленные, лежали на теплом капоте «Вольво», а ноги раздвинуты в стороны под таким углом, что управляющему было не по себе. Почки болят, печень ноет, с любимой курткой из кожи ламы придется прощаться.

«ДПС», – прочитал Гаенко на борту одного из «Фордов», стоящих за «Вольво». Прочитал и поежился. Спецрота ДПС славится своим неинтеллигентным отношением к преступникам на колесах. И то, что он еще способен стоять, можно отнести разве что к удаче.

– Мы взяли его, – услышал он за спиной. Трещала рация, и нетрудно было догадаться, что кто-то докладывает о результатах проделанной работы.

– Неужели? – слышалось раздраженное восклицание. – А я думал, вы его до Обнинска гнать будете!

– Да эта машина под броней! – возмущенно оправдывался человек из дорожно-патрульной службы. – Пули как горох отскакивают!

– Установите личность, я сейчас подъеду.

«Стоп, стоп… – простучало в гудящей голове Гаенко. – Что значит – установите личность?»

По его карманам, как змеи, зашуршали чужие руки. Словно многоголовая гидра обвивала управляющего казино, чтобы задавить еще до суда.

– Что происходит, ребята? – забубнил Гаенко. – Что случилось и при чем здесь я?

– Хорошо одет, – не обращая внимания на речь задержанного, проскрипел кто-то за спиной. Тот, наверное, кто скользил ладонями по шелковой рубашке. – За хорошие тачки и оплата соответственная, верно?

– В каком смысле? – не понял Гаенко.

– В том смысле, – говорил, по-видимому, тот, что водил руками по его штанинам – голос слышался снизу, – что на всякий хрен с винтом есть жопа с лабиринтом. Или ты думаешь, что раз есть ключ родной, то можно садиться и ехать?

– Я ничего не понимаю! – уже совершенно искренне вскричал управляющий. – Куда садиться?! Какой ключ родной?!

Его толкнули в затылок, и он снова упал на капот собственной машины.

– Что, – продолжали никому не нужный допрос, – до системы охраны «Эхо» ваши шаловливые ручки еще не добрались?

– «Эхо»? – морщась от боли, глупо переспросил Гаенко. – Эта система на моем автомобиле. И мои руки до нее действительно… Подождите… Прекратите бить меня по голове! Вы за что меня задержали?!

– Вот пес, – возмутился по-прежнему невидимый инспектор. – Тачка эта фонит, как деревенский туалет! А ты едешь и вони не чувствуешь!

В сознании Гаенко заискрились кристаллы счастья.

– Черт возьми!.. Я забыл! Я забыл систему с охраны снять!

Инспекторы не выдержали. Трое фыркнули, а один даже рассмеялся. Он-то и предложил:

– А ты иди, сними.

– Можно? – Управляющий оторвался от капота и протянул к водительской дверце руку. – Можно?

Окружение опешило.

Ни слова более не говоря, Гаенко проник в салон, отщелкнул пластиковый щиток сбоку от CD-проигрывателя и привычными движениями набрал на панели, похожей на мобильный телефон, шесть цифр.

– Вы… – голос управляющего осип и стал чуть увереннее. – Вы меня за это задерживали?

Какая глупость… После неприятного разговора в банке он совсем забыл отключить систему наблюдения, связанную с компьютером ГИБДД. Если его сейчас все-таки повезут в райотдел, этот случай можно смело заносить в Книгу рекордов Гиннесса как самое случайное задержание особо опасного преступника всех времен и народов.

Прапорщик – да, теперь точно было видно, что качество рубашки управляющего на ощупь проверял прапорщик милиции, – не сводя глаз с «Вольво», уселся в свою машину и посмотрел на экран бортового компьютера. Закурил и только после этого вернулся.

– Он действительно снял машину с охраны. Документы проверьте еще раз.

Свидетельство о регистрации, водительское удостоверение. Гаенко никогда не позволял себе садиться за руль без этих бумаг. И все это, как и при каждой остановке его машины сотрудниками ГИБДД, было в полном порядке.

– Зачем же вы стали убегать? – перешел на другой тон прапорщик.

– Во-первых, у меня громко играла музыка. Я не сразу заметил. Во-вторых, я испугался и действовал автоматически. – Гаенко почувствовал фарт и смело забрал с капота сигареты. – Сейчас столько случаев нападения на дорогие машины под видом проверки сотрудниками ГИБДД…

– Что, восемь бандитских «Фордов», перекрашенных под транспортные средства ГИБДД, с двадцатью бандитами в милицейской форме гнали вас через всю столицу? Вы не преувеличиваете возможности своей фантазии?

Гаенко, распознав в тоне прапорщика нотки безволия, мгновенно сориентировался:

– Послушайте, я, безусловно, виноват. Так включать проигрыватель в машине, конечно, нельзя. Своими безответственными действиями я оторвал от работы взвод сотрудников милиции, которые сейчас могли запросто дарить людям добро. Плюс испорченные патроны… Опять же нервы, бензин, амортизаторы, износ резины… Словом, сто долларов, я полагаю, вполне разумная компенсация за понесенные моральные и материальные издержки.

Денег менты брать не стали. Удивительный факт, но не стали. Посоветовали засунуть в… Неважно, в общем, куда. Главное, что даже не посмотрели на сотку. Просто расселись по машинам и уехали, оставив Гаенко посреди улицы с купюрой в руке.

Через час старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Кряжин просмотрит сводку происшествий, включая происшествия по линии госинспекции. А еще через пять минут, разговаривая с оперативным дежурным городского ГИБДД, пытаясь сдержать гнев и рвущиеся из глубины его души бранные выражения, будет говорить:

– Подполковник, Шерлок Холмс утверждал, что голова полицейскому служит не только для того, чтобы носить на ней шлем. Вы, когда информацию с дорог получаете, вы ее со сводками по линии совершенных за сутки преступлений сверяете? А с ориентировками, полученными ранее?! Или только во время операции «Перехват»?

Глава семнадцатая

Этот разговор должен был случиться, и он случился. Наступил момент, когда Кряжину после недели расследования нужно было объяснить происходящее и свою роль в нем начальнику Следственного управления. Нет ни одной государственной должности, когда бы должностному лицу не приказали явиться и доложить о проделанной работе. Справедливости ради нужно заметить, что отношения Смагина и Кряжина от отношений начальника с другими следователями в юридическом смысле не отличались и чуть разнились лишь фактически. Иван Дмитриевич по праву заслужил тот авторитет, когда начальство позволяет себе обращаться к нему на «ты», и происходит это не из-за пренебрежения, а из-за чрезмерного уважения. Мало кто курил в кабинете Смагина, кроме, разумеется, самого Смагина, к Кряжину же это правило не относилось. Пепельница на столе всегда была в его полном распоряжении.

Вопрос был один. Что сделано и каковы перспективы расследования? Ответ, наверное, крылся в папке советника, которую тот не забыл прихватить с собой. Однако вынимать из нее документы и апеллировать к вниманию начальника управления следователь пока не торопился.

– Если позволите, я начну в обратной последовательности, – подумав, заявил Кряжин. – Так мне удобнее будет изъясняться, а вам легче понимать. И первое, о чем я вам расскажу, будет информация, полученная мною из Федеральной службы по финансовому мониторингу.

– Из Финансовой разведки? – удивился Смагин.

– Да, – сказал советник. – Из Управления финансовых расследований. Как вы знаете, туда ежедневно стекается информация обо всех сделках гражданского характера, заключенных на территории страны, либо с участием наших фигурантов с международными партнерами. Словом, данные по всем сделкам, с которых должны быть уплачены налоги в казну.

Данные аккумулируются в базе данных, группируются по признакам, проходят компьютерное исследование, после чего из общего числа машина выдает данные по сделкам, которые необходимо дополнительно и тщательно проанализировать. Скажем, на пятое января текущего года, когда я посетил ФСФМ, было зарегистрировано семь тысяч пятьсот тридцать четыре сделки, и сто две из них машина выбрала как будущие объекты для пристального внимания лиц, производящих финансовые расследования.

Чем еще занимается ФСФМ, спросите вы меня. И я вам отвечу: ответами на запросы различных силовых структур и коллег из-за рубежа.

На последнем я прошу вас заострить внимание, потому что в моем докладе это будет играть немаловажную роль.

Кряжин подтянул предложенную пепельницу и вытащил из своей пачки сигарету.

– Теперь переходим к тому, что случилось непосредственно до моего посещения финансовых сыскарей.

На данный момент задержан один из охранников Крыльникова – Стоцкий. Информация, которой он располагал, на первый взгляд может показаться малозначимой, однако для меня скромные откровения испуганного сыщика стали настоящим кладезем данных.

От него я узнал, что контакт с Крыльниковым имел Гринев, сам же Стоцкий находился на «подхвате». Это может показаться оговором в условиях недоказуемости обратного, однако последующие за этим события подтвердили, что он прав.

От него мне стало известно об одной черте характера покойного полковника, о которой при иных обстоятельствах я вряд ли когда узнал бы. Крыльников Андрей Николаевич был одержим идеей собственного фарта и лицезрения сего окружающими. На этом я тоже прошу сконцентрировать свое внимание.

– Что-то много мне приходится концентрироваться, – буркнул Смагин, что не мешало ему оставаться крайне заинтересованным.

– События, происходящие стремительно, уверили меня в том, что концентрироваться нужно, – улыбнулся Кряжин. – Иначе можно очень много пропустить.

Задержана Постникова. Эмма Петровна работала администратором в казино «Эсмеральда» под управлением Гаенко. Сейчас я могу с уверенностью утверждать, что отношения между ними были не только официальные. О происходящем в квартире в Большом Девятинском я вам рассказывал, поэтому повторяться не вижу смысла. Главное, чтобы вы знали о крепкой связи, существующей между Постниковой и управляющим.

Кряжин докурил сигарету и втиснул ее в свободное место меж окурков в пепельнице. Вздохнул и виновато улыбнулся:

– Вынужден признаться, что Гаенко меня провел. Первый раз вижу, чтобы телефонную трубку можно было использовать подобным образом. Однако степень вины моей определяю как минимальную, потому что сам бы, увидев в квартире, куда направляюсь, выбитые окна, оказался бы во власти подозрений. Хотя в этом случае я, например, вообще не стал бы ничего проверять на месте Гаенко. Он отъехал от дома на автомашине «Вольво», как я и предполагал.

– Почему не задержал? – спросил Смагин. – Насколько мне известно, ты имел такую возможность.

– Возможность имел, – согласился советник. – Но не имел уверенности в том, что это Гаенко. Представьте ситуацию: я задерживаю людей в «Вольво», в ней находятся посторонние для следствия люди, а за всей этой картиной наблюдает Гаенко, следующий за мной по пятам от дома. После его трюка с трубкой я не был бы удивлен!

В любом случае Гаенко на данный момент лишь наполовину может быть уверен в том, что его ищут целенаправленно. Человек, причинивший смерть двоим людям, не может быть уверенным в том, что он установлен как убийца, до тех пор, пока не убедится в этом лично. Ни жена, ни родители ему об этом сообщить не могли – за предками присматривают в Апрелевке, за Верочкой – на Петровке.

Кроме того, в машине на тот момент находился какой-то майор милиции. Это не показатель невинности Гаенко, но была вероятность того, что майор окажется не при делах, а потому его придется выпустить. Лишний человек, носитель информации, окажется без присмотра. Мне это тоже показалось излишним.

Однако, несмотря на логические выкладки, я ошибся. Через несколько часов Гаенко был задержан.

– Где он? – счел нужным врезаться в монолог советника Смагин.

– Не торопитесь, – поморщившись оттого, что сейчас придется не радовать, а разочаровывать, предупредил Кряжин. – Гаенко был задержан сотрудниками спецроты ДПС. Забывчивый управляющий забыл выключить в машине систему космического слежения за автомобилем.

– И такая есть? – удивился Смагин. – Может, мне на мой «Фольксваген» поставить такую?

– Ваш «Пассат» что из космоса, что вблизи выглядит непривлекательно для лиц, промышляющих угоном автотранспорта. Но вот «Вольво» Гаенко «дорожные братья» вычислили легко. И повязали в центре Москвы – улицу не помню, это неважно.

И отпустили, когда убедились в том, что он и систему сигнализации сам отключил, и документы на машину предъявил подлинные. При этом гаишники сочли за немыслимый труд связаться с дежурным и запросить ориентировки на разыскиваемых. Но нет худа без добра. Управляющий казино в очередной раз убедился в том, что его пока не ищут, а если и ищут, то не за убийство.

Где он сейчас, я не знаю.

Еще я не знаю, за что генерал-майор Шульгин застрелил своего подчиненного по фамилии Гринев.

– Застрелил? – переспросил Смагин, словно в сомнении. – Не применил оружие, а застрелил?

– Вы правильно трактуете ситуацию, – согласился советник. – Я бы даже добавил: не застрелил, а убил. Я могу доказать это сам и без участия Молибоги, но тот приобщает к делу материал, который прямо указывает на то, что Гринев Шульгиным был убит. Мотив такого поступка я могу лишь предполагать, однако в этом случае мне придется признать еще и то, что Шульгин монстр. Интересы службы он ценит выше собственного благополучия.

Папка, наконец-то, вжикнула. Из нее появилось три листа бумаги с мелким печатным текстом, печатями и подписью – скрепленное степлером заключение судебно-медицинской экспертизы.

– Можете убедиться сами, – кивнул Кряжин, найдя для начальника место, где следовало читать. – Я ставил вопрос следующим образом: «Соответствует ли положение тела Гринева в момент попадания в него пули позе, указывающей на то, что он держал левую руку поднятой до уровня плеча?» Ответ Молибоги: «Результаты зондирования канала, образованного в мышечной структуре и внутренних органах обследуемого вследствие попадания пули калибром девять миллиметров, прямо указывают на то, что в момент ранения обследуемый находился в положении стоя с опущенными вдоль бедер руками». Длинно, конечно! – усмехнулся Кряжин. – Как это умеет один Коля Молибога! Зато не придерешься!

Проще говоря, когда руку поднимаешь, мышца груди смещается по отношению к скелету. Опускаешь – мышца возвращается на место. Если бы пуля попала в грудь Гринева в тот момент, когда он держал руку поднятой, рана на мышце груди при зондировании не совпала бы с раной в грудной клетке. Здесь же полное совпадение. Таким образом, Егор Викторович, я утверждаю, что генерал-майор Шульгин совершил убийство капитана Гринева. – Поиграв замком папки, Кряжин поднял глаза на начальника Следственного управления. – Задайте мне вопрос, который вы должны задать.

Смагин подумал.

– Скажи, Кряжин, если капитан не выбрасывал револьвер из рукава, тогда откуда Шульгин знал, что он у него есть, да еще и малокалиберный?

– И это тот самый вопрос, которого я ждал! – воскликнул советник. – Шульгин косвенно объясняет это так: раз Гринев убил сотрудника ФСБ из малокалиберного «браунинга», значит, он при нем и сейчас. Но проблема в том, что, располагаясь к генералу так, как описывал сам генерал, Гринев даже не смог бы поднять руки – ему мешал подоконник.

Смагин встал, небрежно отодвинул ногой кресло и прошелся по кабинету походкой писателя, который никак не может придумать синоним слову «растерянность». Где-то между шкафом и напольными часами он остановился и стал проговаривать, словно расследовал дело он, а не Кряжин:

– Крыльникову до пенсии оставалось всего ничего. Через год-полтора ему вручили бы погоны генерал-майора. Человек хотел и службу удачно завершить, дабы с пенсией и статусом все в порядке было, и на будущее запастись. Это понятно. В каком-то смысле. Далеком от нравственности. Но перенапрягся на работе. На второй. Шульгин – первый кандидат на его место. Молодой генерал уже наверняка мысленно расставил мебель в кабинете покойного Крыльникова по своему усмотрению, но тут…

– Но тут пришел я.

– Да, – подхватил Смагин. – И стал гадить.

– Ну, уж вы скажете…

– И гадить так умело, что перед Шульгиным встала дилемма. Либо небезызвестный Кряжин доводит дело до конца, либо он делает все возможное для того, чтобы Кряжин дело до конца не довел. В первом случае Чубасов и его команда вылетают из ГУВД – поверь мне, я видел банник Царь-пушки! Министр вышибет весь руководящий состав сразу, едва поймет, чем занимаются в свободное от защиты правопорядка время генералы. Во втором случае Кряжин будет вести расследование всю жизнь, дело примет очертание «темняка», и Чубасов останется на должности. Соответственно в благодарность за это он будет рекомендовать министру назначить Шульгина на место Крыльникова. – Смагин вернулся на место и крутнул пепельницу. Та простучала по столу, сбивая окурки к центру ровной горкой. – Если ты прав, то Шульгин – действительно монстр. Гринев – главный источник информации по всем делам Крыльникова. И отдать его тебе – это поставить крест на своей карьере. В принципе… Всего один выстрел… А подчиненные, надеясь на добрую память генерала в последующем, подтвердят его теорию о покушении Гринева на жизнь заместителя начальника ГУВД.

Всякий раз, когда Кряжин общался с начальником Следственного управления Генпрокуратуры, он убеждался в том, что мыслят они одинаково. Что бы ни происходило в их жизни, они всегда думали в одном направлении. И редко случалось так, чтобы направление это было обратным от истины. Быть может, именно поэтому у Кряжина и были столь близкие отношения с руководителем Следственного управления? Те отношения, которых не было, когда Смагин общался с кем-то другим из своего ведомства.

– Оставим пока очень верного делу службы Шульгина в покое, – стараясь не сбить мысли начальника, попросил Кряжин. – И вернемся к тому, с чего мы начали: к Управлению финансовых расследований. Егор Викторович, вы однажды уже просвещали меня относительно причин проверки в «Олимпе», но я хочу услышать это еще раз. Кто был инициатором организации проверки по фактам мошенничества в футбольном клубе «Олимп»? В деле значится, что инициатором стал вздернувшийся менеджер клуба. Но Стоцкий опроверг эту идею и сказал вам, что инициатором был Гринев, который реализовывал полученную оперативную информацию. Крыльников, мол, тему подхватил – и вот его группа в «Олимпе». Верно?

– Абсолютно, – согласился Смагин.

Распахнув папку, советник вынул еще несколько листов.

– Это запросы Крыльникова в Федеральную службу по финансовому мониторингу. Ознакомьтесь: полковник Крыльников делает в Управление финансовой разведки запрос. И не один, а три. Между каждым запросом – месяц. Чем интересуется заместитель начальника ГУВД, Егор Викторович? Прочитайте, пожалуйста…

«Прошу сообщить о сделках, представляющих оперативный интерес для следственных органов ГУВД и выбранных из базы данных ФСФМ для подробного анализа», – так звучал вопрос во всех трех запросах, направленных Крыльниковым в июле, сентябре и ноябре только что истекшего года.

– Теперь просмотрите список сделок гражданского характера, предоставленные Крыльникову в качестве ответов, – посоветовал, беря вожжи управления беседой в свои руки, Кряжин. – И скажите мне, что вам кажется если не странным, то навязчивым?

По объему информации все три списка были более чем внушительные, но, раз следователь настаивал на выводах прямо сейчас, значит, было нечто, что должно было бросаться в глаза сразу.

И вскоре Смагин нашел то, что обозначил в качестве искомого следователь.

– Во всех трех списках проходит спортивный клуб «Олимп», – сказал он. – И во всех трех фигурируют суммы сделок с шестью нулями.

В июле «Олимп» заключил сделку на четыре миллиона долларов США по продаже игрока в турецкий «Галатасарай», в сентябре ударил по рукам с английской «Астон Виллой», а в ноябре заключил договор с фирмой-подрядчиком на ремонт стадиона и реконструкцию спортивной базы клуба. С англичанами господин Ресников договорился на два миллиона двести пятьдесят тысяч, а с фирмой пришлось, как видно, попотеть. Менее чем за тридцать два миллиона прибивать сиденья к трибунам и строить новую гостиницу вместо старой на базе та не решалась ни под каким предлогом.

– Странно, что Крыльникова заинтересовал именно «Олимп», если учесть, что, по информации ФСФМ, он едва ли не единственный, кто уплатил налоги в казну государства в полном объеме. Верно?

– Не темни! – приказал, становясь похожим на ворчливого пенсионера, Смагин. – Мне некогда ребусы решать, Иван. Через час к генеральному, а перед тем луну не покрутишь. Да и не привык я…

Все просто, сказал Кряжин. Он только что перечислил главных действующих лиц этой пьесы, развивающейся динамично и не всегда предсказуемо, и определил в этом сюжете роль каждого из них.

– Никакой агентурной записки от своих агентов Гринев не получал. Это просто основание для Крыльникова начать незаконные действия.

– Что ты сказал? – не понял Смагин.

– Я сказал, что полковник милиции Крыльников, первый заместитель Чубасова, искал пути обогащения, не относящиеся к законным.

Смагин осторожно уложил себя на спинку кресла:

– Продолжай.

– Запросы Крыльникова – не что иное, как розыск и установление потенциальной жертвы для вымогательства. За последние три года футбольный клуб «Олимп» совершил сделок на такую сумму, что уступает пальму лидерства в получении прибыли лишь пяти нефтяным компаниям и «Газпрому». «Липа» в моем деле о заявлении менеджера – официальная «крыша» для действий Крыльникова. Признание же так и не познавшего истину Стоцкого – «план Б», если выяснится, что менеджер никаких заявлений не делал. Чувствуете профессиональный подход к делу, Егор Викторович? Только сыщик высшего класса может продумывать запасной вариант, который еще более надежен, чем «план А».

Кряжин вытянул из кожаной папки еще одну, с картонными корочками, первая сдулась и стала похожа на кошелек нового русского, с которым его жена сходила в магазин по продаже женской одежды. Она опустела.

– Крыльников вел неофициальную разработку «Олимпа» полгода. Здесь документы, датированные июлем и дальше. Последний из них обозначен датой двадцать третье декабря – тем днем, когда Крыльников начал штурм и его «следственная группа» приступила к работе в «Олимпе».

Этим объясняется проговорка президента клуба Ресникова о том, что они уже «две недели на пороховой бочке». Был я у него тридцатого декабря, тогда же и подумал – с чего бы ему две недели дрожать, если Крыльников атаковал его вотчину двадцать третьего, то есть за неделю?

И сейчас готов ответить на свой же вопрос. Неделю, до двадцать третьего декабря, полковник вел обработку Ресникова без применения имеющейся в его распоряжении «тяжелой кавалерии». Мол, а не хочешь ли ты, брат Ресников, поделиться нажитыми богомерзкими поступками средствами? Заметьте – «богомерзкие средства» Крыльников стал именовать «средствами, нажитыми незаконным путем» лишь тогда, когда Артур Олегович сказал ему: «Ты, Крыльников, злой человек. Это называется шантаж. Я тут рискую, кровь теряю, нервные окончания оголяю, а ты пришел и сразу хочешь отломить кусок. Пошел вон».

И тогда Андрей Николаевич прибыл с кавалерией. Та с ходу врубилась в футбольные дела, но за отсутствием материалов, которые имел полковник, увязла в затяжных боях с переменным успехом. И в разгар этой кампании Крыльников приходит к Ресникову и говорит: «Смотри, брат Ресников! Я прямо-таки теряюсь в догадках, на сколько лет тебя посадят, когда власть узнает о суммах, которые прошли мимо ее кошелька».

«Так что же ты хочешь, коварный злодей?» – воскликнул президент Ресников. «Немного, – ответил ему замначальника ГУВД, – всего четыре миллиона и четыреста пятьдесят тысяч долларов».

«А четыреста пятьдесят-то тебе зачем, – удивился Ресников, – а не четыре ровно?»

«Да затем, – объяснил ему тот, – что управляющий казино Гаенко, клиент мой, менее чем за десять процентов от суммы никак эту сумму отмывать не хочет!»

– Гаенко со своим казино – это часть плана Крыльникова? – переспросил Смагин и поразился – настолько легко это вписывалось в канву версии следователя.

– Совершенно верно, Егор Викторович, – подтвердил Кряжин, уже порядком устав играть театр одного актера. – Крыльникову не нужны лишние вопросы о том, откуда у него появилась такая сумма. Ведь ее, согласитесь, придется тратить, и тратить не на сигареты и жвачку. За перевод из Москвы четырех миллионов долларов в Чикагский банк, извините, спросят!

– А Чикаго здесь при чем? – опешил начальник управления.

– Не торопитесь, – движением руки с дымящейся сигаретой успокоил его советник. – Так вот, о четырех миллионах. Та же Федеральная служба по финансовому мониторингу будущие сделки занесет в список подозрительных, и начнут Андрея Николаевича терзать вопросами. Помните показания Тузкова о том, как любил блеснуть удачей Крыльников, получая по тысяче долларов в неделю в казино? А ведь он мог получить эти деньги в качестве оплаты за «крышу» и более прозаичным способом. Я уверен, что полковник, сорвав заранее оговоренный джек-пот в казино, отмыл четыре миллиона. Дилетант скажет – ничего себе отмыл! Это же столько вопросов возникнет! Однако нужно знать менталитет органов, чтобы поступить так, как поступил Крыльников. Вопросы, конечно, будут, но в этом случае можно смело отвечать: «Повезло!» Иди докажи обратное. Зубы сломаешь. А за четыре «лимона» баксов можно и поучаствовать в викторине.

Все дело решила папка с материалом, составленным настолько профессионально, насколько мог ее составить полковник милиции, бывший работник уголовного розыска. Я уверен, что члены группы Крыльникова этой папки в глаза не видели. Иначе сейчас они в один голос не твердили бы мне, что никаких финансовых и других нарушений не обнаружено. Хоть кто-то бы, – Кряжин повысил голос, – да прокололся! Но нет. Эти документы видели лишь Гринев с Крыльниковым – потому что они их формировали, да президент клуба Ресников! Ему они были предоставлены для того, чтобы был посговорчивей.

– Я пока не вижу связки, – признался Смагин.

– Я тоже сначала не увидел, – согласился советник. – Потому что, как и вы сейчас, не изучал эти документы.

Это было призывом перевернуть картонную корочку вынутого дела, и Смагин послушно сделал это, надеясь все-таки, что Кряжин сам расскажет, что в ней есть.

– Здесь информация, способная убить любого, у кого она находится. Это я понял, когда с Базаяном посетил Ресникова. Мне нужно было подтвердить случившийся факт торга между Крыльниковым и Ресниковым. Еще минута, и, не успей федералы, я бы попрощался с жизнью.

– Это того стоило?

– Несомненно. У меня есть кассета с этим разговором. Ресников говорит, что с Крыльниковым вопрос был решен, и то же решение он хочет услышать от меня. Не прямо говорит, понятно, но для следствия это доказательством будет. Мне он тоже предлагал вступить в клуб любителей футбола, я отказался и едва не получил вместе с Базаяном по пуле в роговой отсек.

Кряжин говорил, Смагин слушал. Перелистывал страницы, не стараясь вникнуть в их содержимое, сосредоточивая внимание лишь на том, что до него доводил советник.

Договорные матчи с записью самих договоров… Двойная бухгалтерия… Незаконное участие игроков команды и руководителей клуба в тотализаторе… Хищения из казны методом утаивания доходов… По санкциям статей Уголовного кодекса Ресникову и иже с ним было обещано не менее десяти и не свыше двадцати. Но доходы риск оправдывали, и президент клуба не думал останавливаться. Чем не судьба олигархов, пребывающих ныне в Лефортове?

– При умелом использовании этих материалов и наличии следственной группы ГУВД в гостях у фигуранта разговаривать с этим фигурантом не представляет большого труда. Думаю, они сошлись на четырех миллионах и четырехстах пятидесяти тысячах долларов.

Четыре миллиона – это та сумма, которая нужна была Крыльникову. – Подтянув к себе листок бумаги со стола начальника, «важняк» вынул паркер и написал озвученную сумму. – Но Ресникову пришлось заплатить еще четыреста пятьдесят тысяч, потому что ни одна контора за отмыв «грязных» денег менее десяти процентов не возьмет. Гаенко можно заставить сделать все бесплатно, но тогда Гаенко будет, как и раньше, просто руководителем предприятия, у которого полковник систематически вымогал деньги. Управляющий в любой момент может написать заявление, и тогда честным милиционерам станет известно не только о рэкете, но и о незаконном финансовом обороте, организованном замначальника московской милиции. Заплатив же управляющему десять процентов, Крыльников зашивал ему рот и автоматически превращал в соучастника. Крыльникову не нужна информированность честных коллег о незаконных финансовых операциях и вымогательстве с использованием служебного положения. Полковнику нужны были именно четыре миллиона долларов и ни центом меньше, потому что трехэтажный дом в Чикаго, на берегу озера Мичиган, стоит ровно четыре миллиона.

Поднявший брови и поджавший губы Смагин являл собой профессора, натолкнувшегося на студента, который мелом на доске доказал ему новую природу теории относительности. И вот теория предстала в новом свете, сформулирована, выглядит еще относительнее первой, и теперь у комитета в Стокгольме только два пути. Либо вручать золотую медаль с профилем Альфреда Нобеля, либо ходатайствовать перед Европейским судом о направлении номинанта на психиатрическую экспертизу.

– Какой дом?.. – Осипший от стольких откровений голос Смагина звучал в кабинете, как скрип струйного принтера. – Какое озеро, Иван Дмитриевич?

– На похоронах Крыльникова, когда дело еще не дошло до погоста, я находился в квартире полковника. Прятался, так сказать, на кухне. В тот момент, когда представитель от ГУВД говорил о том, какого ценного бойца потеряли правоохранительные органы, и сравнивал Крыльникова с правой рукой, которую этим органам отсекла организованная преступность, я подумал о том, что где-то в этом доме обязательно должен быть компьютер. Так я оказался в комнате, в которой хозяин, думается мне, проводил большую часть времени. Бар, диван, телевизор, книги… Что еще нужно мужику, чтобы занять свободное время?

Но главное, там был компьютер. И я проник в святая святых Андрея Николаевича…

Шесть дней назад,

квартира Крыльникова А.Н.

– Так… – Кряжин щелкнул мышью, и перед ним выстроилась панель последних проникновений полковника во всемирную паутину. – Так… Это очень интересно…

На экране перед советником нарисовалась умилительная картина: трехэтажный дом с черепичной крышей и стенами, обвитыми плющом. Дворик с зеленой травой и низкой белой оградкой, несколько деревьев, ухоженных настолько, что кажутся не запечатленными на фото, а нарисованными…

Где-то вдалеке виднелась водная гладь, очерченная зелеными берегами. Словно по периметру голубой полоски кто-то провел ярко-зеленым фломастером. Рядом с домом стояла машина. Это было творение «Дженерал Моторс Корпорейшн» золотистого цвета, и у советника стало складываться впечатление, что машину вымыли специально для того, чтобы поставить в кадр.

Но на другой стороне дороги, где располагался не менее красивый, но уже двухэтажный дом, стоял «Форд», и он тоже сверкал лаком. Чуть поодаль – «Шевроле», и от ее блеска хотелось моргнуть. Неужели для того, чтобы отрекламировать этот продаваемый дом, хозяева помыли все машины, стоящие на улице? И вообще, где эта улица и где этот дом? Что-то люди непривычно счастливы для русских и так же непривычно упитанны. Нет в глазах мужчины, держащего на коленях девочку в розовом платье, мук жалости к самому себе оттого, что завтра снова на работу. И у девочки лицо не испугано. Ведь этих девочек, когда хотят запечатлеть на память, просят сказать в камеру: «Che-e-ese!», а не сосредоточиться на птичке, которая должна вылететь из объектива. Оттого у первых лица светятся счастьем, а у вторых искажено сосредоточенным ужасом. Русским девочкам в розовых платьях о птичке говорят, но постоянно забывают объяснить, что птичка, вылетев, полетит не в лицо девочки, а в сторону.

Так где же эта улица, где этот дом?..

Кряжин скользит мышью по коврику. Улица продвигается, и вот она видна вся, предоставляя возможность увидеть еще с полдюжины сияющих полиролью машин и несколько десятков домов, выровненных вдоль проезжей части, как по ниточке. Но они не так высоки и красивы, как дом, на который снова смотрит Кряжин, вернув мышью картинку в исходное положение…

А это что в трех десятках метрах, запечатленное цифровой камерой?

Советник внимательно всматривается в знакомую по документальным съемкам роспись на борту автомашины, и через несколько секунд… Нет, все-таки придется надеть очки.

Вот теперь полный порядок. Надпись на автомашине видна очень хорошо.

«chicagо p.d.»…

Вот оно как… Темно-синяя машина вытянутой формы, проезжавшая по улице в момент съемки, – это патруль полицейского департамента Чикаго!

А что, спрашивается, делать полковнику Крыльникову на этом сайте, который рекламирует дома, продаваемые по всему свету?

Советник щелкает мышью, передвигая столбик в «окно» вниз, и с не меньшим любопытством убеждается в том, что, прежде чем оказаться в Америке и остановиться на этой фотографии чикагского дома с табличкой у входа в его ограду «SALE»[11], Андрей Николаевич, как Колумб, плутал и в Испании, и в Греции, и в Италии, и даже на Сейшельских островах. Им было пересмотрено не менее двух десятков фото и перечитано столько же пояснительных ремарок о площади дома, виде из окон и площади земли, на которой дом стоит.

Этот дом, где девочка в розовом улыбалась, продается за $US 4 000 000.

Значит ли эта фотография что-то конкретное для следствия Кряжина? Пока нет.

Он знает, что нужно делать. Вернувшись к «рабочему столу», Кряжин пробивает мышью значок с надписью «Мои документы».

Ого… Здесь придется покопаться. Андрей Николаевич составил не менее двух сотен документов. Есть тут и милицейская тематика, например: «Ответ Чубасову на его претензии по КГЗ» (что такое «КГЗ»?! – хоть одним глазком взглянуть бы…), есть и личное. Оказывается, письма родственникам Крыльников писал на компьютере. Ладно, его дело…

А вот, кажется, то, что нужно. Что может означать файл «Запрос о доме» объемом 11 Кб, кроме как попытку узнать о доме?

Окно раскрывается, и Кряжин с разочарованием убеждается в том, что либо Крыльников хороший специалист в английском языке, либо он обращался к кому-то, чтобы его письмо перевели. Одна страница текста на чистом английском языке. «Впрочем, не будем торопиться насчет чистоты, – перебил свои мысли советник. – Не может быть, чтобы в этом аппарате последней модели не было переводчика с буржуйского…»

Он пощелкал мышью, чуть отвлекся – в дверь опять кто-то ткнулся – и продолжил поиск. Нашел, и сразу отлегло от души. С английским он был дружен, но не настолько, чтобы в минуты, когда тебя захлестывает адреналин, применять свои практические навыки. Пусть лучше это сделает машина. Иначе можно попасться на какой-нибудь глупости, прочитав, скажем, break как brake. Слова произносятся абсолютно одинаково и даже обозначаются одинаковой транскрипцией, а смысловое значение совершенно лишено аналогии. Вот так и путают иногда понятие «нарушать закон» с «тормозом». Но это у них, у буржуев. А у нас на этих понятиях адвокаты даже умудряются строить защиту. Более того, это им удается вплоть до оправдательного приговора для их подзащитных. Не карайте, мол, моего клиента. Он нарушил закон, потому что «тормоз» – вот справка из психиатрической лечебницы, будьте любезны…

Итак, никаких сомнений относительно предполагаемых дальнейших действий Крыльникова быть не может! Подтверждением тому является текст, только что переведенный «Пентиумом» последней модели на русский язык. Сбой, конечно, кое-где произошел, однако не стоит в этом винить разработчиков компьютерных сетей. Просто люди за океаном не всегда понимают, что имеют в виду русские, тем более – русские полковники милиции.

«Уважаемый мистер Бертхард!

Прошу Вас сообщить условия shopping-sale (детище Билла Гейтса не смогло понять, что имел в виду полковник, заявляя о купле-продаже – на родине праотца Windous либо продают, либо покупают) Вашего дома.

Желаете ли Вы получить сумму в 4 000 000 долларов наличными или хотите, чтобы она была переведена на Ваш счет?

Кроме того, хочу выяснить о Ваших соседях. Их социальный статус, общественное положение и Ваши отношения с ними. Насколько далеко Ваш дом расположен от озера, остановок общественного транспорта, полицейского участка, больницы, центра города.

Отдельно хочу остановиться на криминогенной обстановке в районе, где расположен Ваш дом. Прошу Вас сообщить, не совершались ли в отношении Вас или Ваших соседей имущественные преступления, связанные с проникновением в жилище и покушением на жизнь и здоровье.

Какова площадь Вашего подземного garazha (можно представить муки не только компьютера, но и mr. Berthapd, когда те силились понять, что это такое)?

С уважением, Андрей Krylnicov».

Да-а… Кряжин отвалился на спинку кресла, она скрипнула, и он посмотрел на старуху. Но той до устремлений следователя не было дела. Ее поразил глубокий и здоровый сон.

Да, Крыльников вряд ли сумел бы въехать в Штаты, не познакомившись с ФБР и их налоговой службой. При условии, что в США вызывает подозрение любой, кто имеет в бумажнике больше ста долларов наличными, Андрей Николаевич, готовый выложить четыре миллиона долларов на стол чикагского домовладельца, рискует потерять уважение самого хозяина дома. Кряжин больше чем уверен, что Бертхард сразу по получении этого письма отнес его в полицию. Бертхард лучше стукнет, чем быстро продаст дом. Он же не русский парень. А в Москве, говорят, можно прийти с двадцатью миллионами в пяти чемоданах, положить на стол директора риэлторской фирмы и купить жилплощать с видом на окна спальни Президента.

Вот так и попадают некоторые в обьятия ФСФМ. Иметь на счету десять миллионов долларов – не преступление. Вопросы обязательно зададут, но, раз деньги у тебя находятся на счету, ответы у тебя готовы. Другое дело, когда ты приносишь десять миллионов в банковских упаковках, напоминающих брикеты мороженого, и вываливаешь на стол. Это свидетельствует только о том, что эти деньги дома никогда не имели. И, если у тебя не было их на счету, тогда откуда ты их взял, да еще в таких количествах? Вот это вопрос, ответ на который придется как следует обдумать.

Итак, Крыльников хочет купить этот дом в Чикаго. И, судя по дате составления документа, он интересуется условиями этой сделки за пять дней до того, как в «Олимп» прибыла возглавляемая им же следственная группа. Ай да вещдок!

Кряжин поднимался с кресла так, словно его тянули силой. Желание ознакомиться с результатами переписки и остальными документами было столь велико, что он даже забыл, где находится и в какую минуту. В любой момент в комнату могли начать ломиться по причине оставленного в ней шарфа, и тогда пришлось бы открывать. Выключить компьютер Кряжин, конечно, успел бы, но хорош был бы он, запертый в кабинете со старухой на диване.

Повернув ключ в замке, он осторожно выглянул в образовавшуюся щель и покинул комнату.

Еще несколько шагов – и он в кухне, на прежнем месте…

Глава восемнадцатая

Молчание в кабинете Смагина длилось никак не меньше трех минут. Собеседники закуривали, ходили по кабинету, возвращались к пепельнице и, казалось, находились в растерянности оба. Первым, как и должно было случиться, тишину нарушил начальник Управления. Вернувшись за стол, он решительно смял сигарету в хрустале и поправил на плечах форменный китель.

– Я все понял, Иван Дмитриевич. Но ты мне скажи, кто убил Крыльникова?

– Представления не имею.

– Очень хорошо, – вынув из кармана пластик жвачки, Смагин сунул его в рот, а фантик себе под ноги, в урну. Следователь приметил это и тут же понял, зачем нетерпимому к молодежным привычкам Смагину понадобился «Дирол». Генеральный то бросал курить, то снова начинал. Вместе с ним были вынуждены оставлять дурную привычку и вновь к ней возвращаться все, кто входил в непосредственный контакт с прокурором. Когда тот отвергал курение, он становился настоящим деспотом и приверженцем здорового образа жизни. Когда закуривал, курительные комнаты на Большой Дмитровке снова начинали функционировать. – Я, по-видимому, так и должен доложить генеральному, который убывает в Кремль на совещание: Кряжин понятия не имеет, кто совершил убийство заместителя главы столичной милиции.

– Я занимаюсь делом неделю, а вы хотите, чтобы я вам уже сегодня привел убийцу, – возразил на несправедливые претензии Кряжин. – Я же не сказал, что и в дальнейшем не буду иметь представления.

– Что по Гаенко? – Смагин устало размял веки и потянулся к сифону. – Кажется, пока это единственный кандидат в подозреваемые?

– В подозреваемые на причастность к убийству двоих людей Ресникова в офисе казино, – ответил Кряжин, укладывая документы обратно в папку. Папка взвизгнула замком, и следователь добавил: – Быть уверенным в том, что это Гаенко застрелил Крыльникова, у меня пока нет никаких оснований.

Последний вопрос был о четырех миллионах, и Кряжин окончательно разочаровал начальника, выдав тот же ответ, что и на вопрос об убийце полковника.

– В общем, если подытожить, то на данный момент у нас нет ни имени убийцы, ни четырех миллионов. Ничего, что касалось бы расследуемого тобой дела.

– Неправда, – резко возразил советник. – У меня есть все, что касается дела! Материал Крыльникова в отношении «Олимпа», задержанные. А это половина того, о чем я мечтал, когда получил от вас указание принять дело к своему производству.

В обед, за полтора часа до этого разговора, в кабинете начальника Следственного управления раздался телефонный звонок.

Смагин, слушая своего «важняка», раздумывал, стоит ли Кряжину знать о разговоре, случившемся за девяносто минут до его появления. В конце концов Егор Викторович решил повременить. Следователь движется поступательно – кто бы думал иначе о Кряжине? – и вряд ли стоит его сейчас озадачивать тем, что происходит вблизи его устремлений. Но забыть самому этот звонок вряд ли получится, потому что речь в нем шла как раз о…

… – следователе, пытающемся представить картину таким образом, чтобы упростить работу тем, кто, ведомый идеей о приоритете достигаемых целей перед законом, пытается расстроить всю деятельность Высшей квалификационной коллегии.

– О чем вы? – опешил Смагин, слушая газетные выкладки из трубки, которую держал некто на Ильинке.

– Егор Андреич!..

– Я Викторович, – без агрессии поправил Смагин. – Викторыч, говоря вашим языком.

– Вы прекрасно знаете, Егор Викторович, какая кампания сейчас проводится в отношении квалификационной коллегии, – не беря на себя труд извиниться, продолжил некто. – Над российским правосудием нависла трагедия, и налицо попытки этих сил совершить над правосудием насилие. Попираются принципы беспристрастности и независимости, отныне коллегия будет избираться под диктовку…

– Вы что, думаете, я газет не читаю? – иронично прервал речь оппонента Смагин. – И что вы под темными силами в виду имеете, позвольте вас спросить? Президента России и Нижнюю палату, что ли?

– Я – тесть человека, который сейчас вынужден скрываться от следователя вашего ведомства Кряжина, поскольку уверен, что с ним собираются расправиться.

– Кто уверен? А кто собирается расправиться? Господин… Как вас?

– Кинереш. Юлий Сергеевич Кинереш.

– А-а, понятно. Вот и еще один герой этой истории… – пробормотал Смагин.

– Что вы сказали? Я не расслышал. – Выдержав паузу ровно в две секунды, господин с Ильинки продолжил: – Впрочем, неважно. Важно то, что я – член Высшей квалификационной коллегии судей от общественности. Мой статус как члена коллегии и как бизнесмена столь велик, что события, развивающиеся в отношении моего зятя…

Смагину надоело.

– Короче, господин Кинереш Юлий Сергеевич, что вам нужно от меня, начальника Следственного управления Генпрокуратуры?

– Мне кажется, что устремления Кряжина в отношении моего зятя Гаенко Игоря Викторовича – это часть плана по развалу ныне действующей Высшей коллегии судей. Но можете быть уверены, что есть еще в стране силы светлые… В общем и целом, Егор Викторович, мы не позволим вмешиваться в систему правосудия России!

– Это вам, действительно, кажется, – заверил старший советник. – И в общем, и в целом. Да, кстати. А с чего бы вдруг Игорю Викторовичу звонить вам и сообщать, что его преследует Генеральная прокуратура, если он ничего не совершал, а я, к примеру, сам впервые слышу о вашем Гаенко? Между тем от меня только что вышел Кряжин, и в ходе его доклада по расследуемым делам такой фамилии не значилось ни под каким предлогом.

Молчание затянулось. «Добивать так добивать», – подумал Смагин.

– Вы меня убедили, – сказал он, – господин Кинереш. Сегодня я попрошу Кряжина, чтобы он написал объяснение по всем имеющимся в его «черном списке» Гаенкам, и составлю отчет. Направлю успокоительное письмо вам и копию – в Администрацию Президента, на Старую площадь. А то вдруг и впрямь кто подумает, что мы вместе с темными силами пытаемся развалить принципы независимости и беспристрастности российского правосудия.

– Егор Викторович, вы меня неправильно поняли… Не нужно ничего никуда отправлять.

– Что-то я вас не пойму, Юлий Николаевич…

– Я Сергеевич!

– …то вы говорите, что мы с темными силами, то просите ничего не делать. Вам что нужно-то?

– Я просто хотел узнать, как обстоят дела с расследованием убийства замначальника ГУВД, – голос стал чуть-чуть отдавать хрипотцой.

– И в этой связи забеспокоились за судьбу своего зятя?

– Послушайте, Егор Петрович, вы меня снова неправильно поняли… Давайте представим, что этого разговора не было, ладно?

– Я Викторович. Очень хочется посмотреть на вас после того, как вы сейчас положите трубку.

И положил сам.

Да, машина заработала. Специфика дел Кряжина такова. Сложность их столь высока, а важность столь серьезна, что всякий раз, едва Кряжин начинает подходить к цели, силы темные и силы светлые, образуя одну силу, встают перед ним. Причем стоит ли удивляться тому, насколько широка география вмешательства следователя то в права одних, то в интересы других. Однажды Кряжин, расследуя дело об убийстве ректора одного из университетов Московской области, помешал правильному функционированию Федерального агентства по рыболовству. В другой раз, найдя похищенную жену председателя совета директоров крупной финансовой корпорации, чуть не угробил Министерство легкой промышленности. А три года назад, раскрывая серию кровавых проделок маньяка в Северном округе столицы, едва не сорвал пленарное заседание Социал-демократической партии России.

А вот сегодня Кряжин, ведомый темными силами, поставил под угрозу деятельность Высшей квалификационной коллегии судей.

Нет, следователю об этом вовсе не нужно знать. Он еще после кризиса в СДПР отойти не может.

– Найди Гаенко, Иван, – сказал Смагин, прощаясь с советником. – Что-то мне подсказывает, что рыло у него в пуху.

Не выпуская руки начальника, Кряжин внимательно посмотрел ему в глаза. Попытался в них что-то рассмотреть, но, поставленный в тупик, выпустил.

– Рыло у него, Егор Викторович, не в пуху, а в самом настоящем меху. Но предъявить ему что-то я пока не в силах. Однако его ищут Сидельников с Полянским, и это внушает мне некоторый оптимизм.

– И как Полянский? – многозначительно прищурился Смагин.

– Хороший парень. Если в финале не подставит.

Вечером девятого января оба опера поняли, что удача все-таки улыбается им и вовсе не кажется такой недоступной, как все предыдущие дни. Но вряд ли они разглядели бы ее среди похожих на нее фурий безнадежности, если бы не Кряжин.

Они сидели в кафе с тошнотворным названием «Пельмени от Марьи», запивали дары Марьи дешевым холодным компотом и думали о том, сколько еще раз придется выходить в ночь, не имея четкого плана, когда на лишенном стерильности столике вдруг зашевелился и с утробным гулом стал елозить телефон капитана МУРа.

– Это, наверное, Кряжин, – попытался угадать Полянский. – Хочет узнать, где мы находимся.

Угадал капитан ГУВД только наполовину. Звонил действительно советник. Но он не спрашивал, а приказывал. Он велел срочно ехать к метро «Охотный ряд», западнее руин гостиницы «Москва», и посмотреть, нет ли там где автомашины «Вольво» черного цвета, модели S80, или другого авто под управлением управляющего казино «Эсмеральда».

– Опять Харчок? – осторожно осведомился Сидельников. – Иван Дмитриевич, у вас не сложилось впечатление, что он работает и на вас, и на Шульгина? Едва он вам позвонит, мы прибываем и опаздываем.

– Если бы оно сложилось, – отрезал Кряжин, – оно бы присутствовало. Оно у меня отсутствует, значит, не сложилось. Сколько вам езды до гостиничного кладбища?

– Минут десять. Но мы уже выходим.

Уложив мобильный телефон в карман, Кряжин вернулся к трубке городского телефона, которую все время держал в руке:

– Харчиков, у меня сложилось такое впечатление, что ты работаешь и на меня, и на Шульгина. Всякий раз, когда ты позвонишь, мои люди опаздывают на какие-то минуты.

– А вы бы своим людям пропеллеры в жопу повставляли, тогда бы они не опаздывали! – вскипел Рома. – И я вообще ни на кого не работаю! Мне «Феррари» свою жалко! Так случись что, может, и не вспомните на суде…

– Вспомню, Рома, обязательно вспомню. Однако если ты жало какое от меня прячешь, я тебе его вырву, честное благородное. И никакой штатив с противоядиями тебе не поможет.

Слушать горячие заверения Харчика Кряжин не стал. Спустился вниз, включил двигатель «Волги», отправив водителя отдыхать, и вывел машину на Большую Дмитровку. Ему до метро было меньше десяти минут. А потому и приехал на две минуты раньше сыщиков.

Он оказался проворнее капитанов, но не смог опередить время настолько, чтобы стать свидетелем только что состоявшегося разговора. От припаркованного вблизи метро черного «Вольво» отчалила темно-синяя «девятка» и взяла курс вдоль по Тверской.

Был ли в «Вольво» Гаенко? Вот вопрос, так вопрос! Черных «Вольво» «S80»-й серии в центре Москвы столько же, сколько «пятисотых» «Мерседесов». На черных «Вольво» ездят и директора коммерческих фирм, и президенты банков, и отморозки с синими от рисованных перстней руками.

Но черный «Вольво» был, и он тоже направился прочь от метро. Но не по Тверской, а по Охотному ряду. О «девятке» теперь можно позабыть – немыслимое дело в шесть часов вечера пытаться вычислить среди тысяч машин ту, которая нужна. Эх, Рома!.. Если бы ты со своим звонком, да пораньше…

– Вы где, Иван Дмитриевич? – услышал в трубке Кряжин сразу, едва отреагировал на звонок.

– Я поднимаюсь вверх по Дмитровке. Передо мной черный «Вольво». Вы сами где?

– Я по Тверской еду, тоже вверх, проезжаю Камергерский пешеходный! – почти кричал в телефон Сидельников.

Прикинув, советник пристроился в корму шведской иномарки и снова поднес телефон к уху.

– Проедешь МХАТ – на перекрестке поворачивай на Дмитровку, – чуть отстранившись в сторону, посмотрел на застывший поток машин. – Тут пробка минут на десять. Ты должен успеть раньше нас.

– Каков процент вероятности того, что в «Вольво» наш клиент? – По всей видимости, ситуация на дороге перед капитанами была не лучше, раз муровец видит такую гонку целесообразной.

– Сколько в Москве черных «Вольво», Сидельников? – В голосе следователя муровец услышал стальные нотки. – Раздели сто на это число и получишь ответ!

Погорячился капитан с вопросом. Усомнился в дееспособности Кряжина и тут же получил оплеуху. А все потому, что нужно проезжать МХАТ и сворачивать на светофоре, а не дискутировать.

На перекрестке все вышло так, как хотел следователь. «Девятка» с липовыми номерами из МУРа выехала на зеленый и, чуть притормозив, пропуская вперед «Хонду» с «кенгуриной», как у бульдозера, подрезала «Вольво» и застопорила движение.

Снова зажегся красный.

– Ты че, мудак?! – Из окошка ядовито-желтой «Мазды» в соседнем ряду высунулась абсолютно круглая голова размером с баскетбольный мяч.

Возмущение понять было можно. Простоять четверть часа перед светофором, и в тот момент, когда он мигает, на перекресток выезжает колхозная «девятка» и перегораживает все движение. Теперь придется снова стоять, хотя и не четверть часа.

Владелец «Вольво» волнения не выдал. То ли его занимали более важные дела, нежели перспектива поучаствовать в склоке, то ли он просто не хотел открывать окошко на холоде.

У хозяина «Мазды» особых дел, по-видимому, не было, и, не желая тратить времени даром, он вышел из машины. Если бы пассажиры «девятки» приспустили стекло и что-нибудь ответили, тема была бы исчерпана. Но «жигуль», подрезав весь поток, стоял спокойно, дверями, как ушами, не хлопал, труба дымила ровно, «стопори» горели ярко.

Все это бесило «маздовода», который почувствовал себя оскорбленным оттого, что его крик ушел в пустоту.

Дойдя до «Жигулей», он постучал в стекло со стороны водителя пальцем. Причем стучал тем, на котором красовалась внушительных размеров печатка. С ней можно ходить как на «стрелы», так и на разбои. И для куража, и для использования в качестве кастета это изделие из драгметалла подходило в равной мере.

Кряжин тихо выругался. «Девятку» с капитанами он давно узнал, именно в эту «девятку» долбился неугомонный бык, и теперь могло случиться так, что на перекрестке на ровном месте начнется заваруха, и еще неизвестно, успеет ли проскочить вслед за «Вольво» в образовавшуюся щель советник. Один дурак мог испортить все дело, и причиной тому лишь характерная черта дурака – оказываться не в том месте не в то время.

Поскольку красный продолжал гореть глазом сатаны, а в «девятке» не подавали признаков жизни, «маздовод» обошел машину и оказался перед капотом. Он махал сидящему за рулем Сидельникову, и движения его рук были похожи на призывы выйти и упасть в объятия просящего.

Красный горел.

Кряжину это стало надоедать. Сейчас вспыхнет разрешающий, капитанам нужно будет успеть юркнуть перед «Вольво», но твердолобый бык стоял перед капотом Сидельникова и что-то орал.

Покрутив ручку на дверце, Кряжин выглянул в окошко и вдохнул морозного воздуха…

– Что это он делает? – спросил, стараясь сбить до предела накалившуюся обстановку, Полянский. Оба сидели в машине, слушали издевки круглоголового типа в расстегнутой рыжей кожаной куртке и терпеливо ждали, когда тот уйдет. Выйти хотелось, этого требовала каждая клетка мозга, но выходить и даже гримасничать было нельзя. Чего доброго бык бросится в атаку, произойдет сцепка, и тогда прощай «Вольво».

– А ты не видишь, что он делает? – саркастически процедил сквозь зубы Сидельников.

– Нет, я о Кряжине.

Не поворачивая головы, муровец тут же устремил взгляд в зеркало заднего вида. За «девяткой» стоял, как того и требовалось, черный «Вольво». Лица водителя было не рассмотреть – свет, отражаясь от кормы «жигуля», встал вертикальной стеной. А за иномаркой стояла «Волга», и только теперь капитан МУРа обратил внимание на то, что из ее окошка виднеется голова следователя.

– Это ты кому сказал? – взревел бык перед бампером, обращаясь явно не к Сидельникову, а куда-то в глубь колонны. – Это я «чупа-чупс»?! Я?!

И пошел.

– Вот, черт, – пробормотал Полянский.

Сидельников положил руку на ручку открывания дверцы и застыл в ледяном спокойствии. Так замирает кобра, ожидая, пока мимо нее прошлепают босые ноги индуса. Прошлепают мимо – и Будда с ним. Наступит на хвост – он с Буддой.

Теперь зеркало «девятки» играло роль автомобильного телевизора, на котором разворачивался самый настоящий триллер. А все вокруг, кроме Полянского и Сидельникова, имели возможность лицезреть видео в реальном формате.

Сидельников видел, как бык дошел до «Волги».

Как положил обе руки на дверцу и сунул голову в салон – тоже видел.

А потом… Чертов «зеленый»! Кажется – секунду только «муровец» и пропустил! – а как много произошло за это время!

Когда капитан вновь поместил «экран» в поле своего зрения, перед ним встала необычная для московских пробок картинка. Слева от дверцы, за которой располагался за рулем Кряжин, стоял серебристый «БМВ». На его капоте, распластав руки и свесив вниз ноги, лежал бык. Лежал и вставать не собирался.

Капитан перевел взгляд на «Волгу». Со стороны водителя медленно поднималось стекло.

На разрешающий сигнал светофора на Большой Дмитровке близ Совета Федерации двинулись все автомобили, кроме тех, что стояли на второй полосе движения. Во главе этой импровизированной колонны располагалась «Мазда» желтого цвета. За ней застыл джип «Паджеро» с хрустальными фарами. А за ним стоял баснословно дорогой «БМВ», на капоте которого лежал, демонстрируя темному небу золотую цепь с огромным медальоном, круглоголовый парень. Весу в нем было никак не меньше ста двадцати килограммов, и водитель «БМВ» уже подсчитывал, с какой суммой расстанется его страховая компания.

Когда мимо этого архитектурного ансамбля проезжал синий «Фольксваген», женщина на пассажирском сиденье вцепилась в руку водителя.

– Это же ваша «Волга»!

– Какая?

– Ну, эта, из которой бугай вылетел! Смотри – «М», потом – 984, потом – «РН»! И флажок вместо номера региона! Это же ваша «Волга»!

– Не наша.

– Да ты на ней меня с дочерью к матери в Химки возил!!

– Не на-ша, – еще тише возразил водитель.

– Да ты почему такой упрямый?! Ваша «Волга», я тебе говорю!

– Смотри – Дед Мороз по улице ходит! Смешной он какой, право…

Женщина посмотрела, нашла указанный объект и успокоилась. Завязав разговор с девушкой, сидящей на заднем сиденье, она стала рассказывать ей о том, что нынче носят пастельные тона, а стиль склоняется к концу восьмидесятых. Завтра в Большом дают «Аиду». А вот с курсовой нужно поднажать. В том виде, в каком она есть, курсовая выглядит примитивно.

Набрав на трубке номер, мужчина за рулем некоторое время выжидал, а когда услышал знакомый голос, поинтересовался:

– Иван Дмитриевич, ты сейчас где?

– По Дмитровке еду.

– В чем? – смущаясь за глупо трансформированный вопрос, спросил водитель и скосил взгляд на жену.

– Ну… вы даете, Егор Викторович!.. Я могу поболтать, конечно, но тут дело есть одно…

– На машине на какой?!

– А, понял. Извините. «ГАЗ-3110». «Волга». А что?

– Надеюсь, номер он не запомнил.

– Только не говорите, что сейчас за рулем «БМВ» сидите.

– Если бы… – вздохнул водитель и отключил связь.

Глава девятнадцатая

И Кряжин был вынужден снова выключить передачу и остановиться в потоке машин. Москва. Вечер. Попроси любого москвича произнести третье слово, которое будет ассоциироваться с этими двумя, он обязательно скажет: «Пробки».

Не выпуская из виду «Вольво», Кряжин стал смотреть то в зеркало, разглядывая капитанов в затонированной «девятке», то вправо, где деваха в мехах что-то шептала парнише в черном пальто и белой рубашке-апаш, то влево.

Слева картина была менее прозаична. В полумраке салона светлой иномарки, за наполовину затонированным стеклом, сидел некто в форме. Фуражка его лежала где-то на сиденье, и из атрибутов принадлежности к властным структурам были лишь погоны да едва просматриваемые через стекло петлицы.

«Прапорщик, – подумал советник, с иронией разглядывая его правый погон. – Просвета на погоне нет, звездочка маленькая. Непременно прапорщик. Вторая звездочка где-то потерялась. Зато на «Шевроле»… Неопрятный прапорщик на «Шевроле». Хотелось бы узнать род войск, где такое возможно».

Стекло со стороны прапорщика стало опускаться, и, пока оно опускалось все ниже и ниже, он открыл рот и высыпал на мостовую с полпригоршни шелухи от семечек.

«Абсолютно по-свински настроенный неопрятный прапорщик на «Шевроле», – переиначил формулировку Кряжин и вдруг замер.

Стекло, опустившись до отказа, стало подниматься вверх…

И за ним скрылся правый погон младшего лейтенанта…

Просвет, невидимый через тонировку стекла, стал очевиден, когда стекло опустилось.

– Черт побери… – прохрипел следователь. – Это что получается?..

Уставившись в лобовое стекло невидящим взглядом, он едва не пропустил момент, когда нужно трогать с места.

– Не может быть!.. Этого не может быть! Черт меня побери!..

Его последние слова грохотом прошлись по тесному салону машины и едва не оглушили его самого.

Машина тронулась, и Кряжин снова увидел перед собой оригинальные задние фонари шведского авто.

«Вольво» перестроился в левый ряд и включил указатель поворота. Именно так, а не наоборот, как требуют правила дорожного движения. Сидельников увидел это, но уже не успевал. Рискуя получить удар в бок от догнавшего его джипа, чуть приотставшего из-за сумятицы на светофоре, Кряжин повел «Волгу» вслед за «шведом».

Телефонная связь муровца и «важняка» находилась в постоянной работе, и теперь из-за невозможности делать несколько дел сразу советник нацепил на ухо переговорное устройство, а сам телефон подключил к гнезду автосвязи.

– Разворачивайся и догоняй, – приказал Кряжин и развернул машину на сто восемьдесят градусов прямо посреди Страстного бульвара. Москва давно привыкла к агрессивному вождению на своих улицах, но такое откровенное хамство она видела редко. Водитель «Вольво», судя по его маневрам, уже понял, что его ведут, и теперь предпринимал все усилия для того, чтобы оторваться. Сомнения следователя относительно его фамилии стали понемногу исчезать. Но какая-то часть все-таки оставалась. Не исключено, что «Вольво» вел какой-нибудь вор в законе, только что натворивший очередных дел, или банальный угонщик.

Обе машины капитаны нагнали лишь в районе театра Пушкина.

– Видишь нас? – спросил Кряжин, сам разглядев в зеркало «девятку», пристроившуюся сзади.

– Не пора ли брать? – вежливо осведомился Сидельников. – Мы два раза его чуть не потеряли. Он сейчас рванет по тротуару и оставит нас в пробке!

– До Никитских ворот не оставит, – просчитав маршрут, возразил Кряжин. – Но когда мы застрянем на пересечении с Никитской, тебе придется пересесть.

– Я понял, – сказал опер. – Я понял, Иван Дмитриевич…

На Никитской движение встало. Все полосы в обоих направлениях застыли, напоминая железнодорожные составы на перегоне, и лишь сотни пучков дыма, вырывающихся из-под бамперов, свидетельствовали о том, что, едва светофором будет дана команда «старт», они тут же, сбиваясь в кучу, тронутся с места.

Кряжин видел, как вдоль его полосы откуда-то из глубины, с «хвоста состава», бежал высокий человек в кожаной куртке. Поравнявшись с «Вольво», он потянул ручку пассажирской дверцы на себя.

Кряжин видел – не получилось. Водитель шведской иномарки гостей не ждал. Более того, он противился проникновению в свою машину посторонних лиц.

Кряжин видел – Сидельников дернул сильнее.

Когда у опера снова не вышло, он не торопясь вынул из-за пояса что-то тяжелое, поместил в правую руку и ударил предметом по стеклу.

Советнику не было видно, как кубики стекла осыпаются внутрь машины. Все, что было доступно его зрению, это несколько движений, которые сделал Сидельников перед тем, как скрыться в салоне «Вольво». Короткий удар внутрь, и – жест, напоминающий действия человека, открывающего уличную калитку, ведущую во двор частного дома.

Теперь в «Вольво», сколько бы там ни находилось людей, было больше одного в любом случае.

Выехав с перекрестка, Кряжин около трех минут потратил на то, чтобы съехать с левого ряда в крайний правый. Несколько минут и метров триста дороги. И лишь когда к нему приблизились стены и купола церкви большого Вознесения, советник получил возможность остановиться, включить аварийную сигнализацию и выйти на тротуар. Прикуривая на ветру, он наблюдал, как к его стоянке медленно приближаются шикарный седан черного цвета и «девятка», за рулем которой недавно сидел Сидельников, а теперь управлял ею Полянский.

Капитан ГУВД вышел сразу, а вот людей из «Вольво» увидеть сразу не представилось возможным.

– Помоги ему, – попросил Полянского советник, наблюдая, как пассажир «Вольво» вытягивает из машины ее владельца. И, когда просьба была исполнена и перед следователем Генпрокуратуры появились все, кто участвовал в этой совершенно не остросюжетной погоне, он приблизился к тому, кто был ему незнаком.

– Фамилия?

– Моя? – тяжело дыша, уточнил водитель.

– Свою я знаю.

– Гаенко. Игорь Викторович Гаенко, зять члена Высшей квалификационной коллегии судей. И вы за это ответите.

– За что – это?

– За то, что задерживаете меня! – взревел управляющий, прижимая к пылающим ушам холодные ладони. Не найдя, за что можно вытащить его из-за руля, Сидельников использовал старый проверенный способ. – Вы ответите за это перед своим начальством!

– Гаенко, – тихо сказал Кряжин, – Игорь Викторович Гаенко, а почему вы решили, что вас задерживают?

Управляющий, полураскрыв рот, дышал, как загнанный волк.

– Почему первой вам не пришла в голову мысль, что у вас хотят отобрать машину?

Зять члена Высшей квалификационной коллегии стал водить взглядом в поисках резонных объяснений. Их не было. Номера на машинах к ведомственным не относились, все трое перед ним были в штатском.

– Это номер Генеральной прокуратуры! – вскричал Гаенко, указывая пальцем на российский триколор под бампером «Волги».

– Поэтому вы и сваливали от меня по Страстному бульвару? Сажайте в машину этого артиста разговорного жанра, – велел Кряжин. – В мою машину. «Вольво» – на Петровку. У меня ее никто охранять не будет.

Несколько минут в салоне висела тишина. Воздух быстро пропитался дорогим одеколоном управляющего, судить же о его настроении было невозможно. Он ехал, сжав челюсти, и никак не реагировал на то, что Кряжин уже дважды бросал на него многозначительный взгляд.

– Я вам быстро поясню ситуацию, Игорь Викторович. Тема с Кинерешем, членом ВКК, уже не актуальна – это первое. Второе! – повысил голос советник. – Человек, с которым вы встречались у пепелища гостиницы «Москва», мне известен. Сегодня он будет задержан. Я знаю, где четыре миллиона долларов. И даже знаю, когда они были поделены на две части и куда перенаправлены.

– Еще что знаете?

– Знаю, кто убил двоих людей из околофутбольных кругов клуба «Олимп» в ночь перед Новым годом. Знаю, от кого они к вам прибыли. Послушайте, – вдруг понизил голос советник, глядя в зеркало, – мы сейчас остановимся. Мне нужно срочно кое-что сделать.

Вынув из кармана телефон, он набрал номер. Ждать долго не пришлось, трубка ответила уже через несколько секунд.

– Слушаю вас, – прорычала она.

– Господин Чубасов, это Кряжин. У меня к вам просьба. Сейчас я двигаюсь в направлении к Генеральной прокуратуре. Сзади меня сопровождают два сотрудника милиции. Если через пять минут васильковая «Тойота Спринтер» не исчезнет из поля моего зрения, я дам команду открыть по ней огонь. Мне кажется, что в ней вооруженные преступники. Стрелять будем в три ствола, на поражение, на добивание.

– А при чем здесь я? – изумился генерал. – Вы с ума сошли, следователь!

– Воля ваша. – Отключив связь, Кряжин залез под панель и вынул переговорное устройство радиостанции. – Сидельников! Хорошо меня слышишь?

– Хорошо, – чуть помедлив, ответил муровец – ему, по-видимому, тоже пришлось шарить рукой под панелью.

– Васильковую «Тойоту» видишь?

– Вижу.

– Испугай их. Только так, чтобы они испугались. Сильно испугай.

Гаенко сидел, уложив руки в наручниках меж колен, и совершенно не понимал, что происходит.

Кряжин остановил машину. За ним остановился «Вольво», следом – «девятка». Василькового цвета «Тойота» сбросила обороты и прижалась к краю дороги в пятидесяти метрах за колонной.

Не выдержав, Гаенко обернулся и стал внимательно вникать в раскрывшуюся перед ним перспективу. Из «Жигулей» вышел один из спутников сумасшедшего мужика, водителя «Волги», прикурил и направился к японской иномарке.

Хлопнув ресницами, управляющий стал ждать, что будет дальше. Заниматься этим долго ему не пришлось. Когда до «Тойоты» оставалось менее десяти метров, высокий парень из «девятки» молниеносно выхватил из-за пояса пистолет… да, да, тот самый, которым бил по стеклу, и вскинул перед собой.

Выстрелы Гаенко слышал хорошо. Ресницы его при каждом звуке, напоминающем хлопок кнута, дрожали, словно Игоря Викторовича били по щекам.

После первого хлопка левое зеркало развалилось на части и повисло, как выдернутый из головы глаз.

После второго «Тойота» качнулась и тут же села на правое колесо.

После третьего ее хрустальный правый глаз со стороны пассажира рассыпался, а решетка радиатора разломилась пополам.

– Кто вы? – прошептал Гаенко, не в силах посмотреть на следователя.

События сзади между тем разворачивались.

Управляющему казино было хорошо видно, как парень в кожаной куртке выдернул за шиворот водителя и бросил на ледяной асфальт. Второй пассажир «Тойоты» выскочил сам, держа руки высоко над головой. Он что-то объяснял парню в куртке, пытался в чем-то убедить. Но после удара ногой в колено убеждать перестал и рухнул рядом с водителем.

Кряжин снова набрал номер.

– Генерал Чубасов, это Кряжин. Позвоните своим людям.

– Вы сумасшедший, Кряжин… Уберите от машины капитана Сидельникова! – Голос Чубасова хрипел от ярости. – Я гарантирую вам, что это один из последних дней вашей службы на Большой Дмитровке.

– Не торопитесь, товарищ генерал-лейтенант, – ничуть не сомневаясь в правоте своих действий, сказал советник. – Приказ на наружное наблюдение отдавали не вы, верно? Я просто хочу вам помочь. Завтра утром вы будете вспоминать и этот разговор, и меня. Речь уже не идет о чистке запылившегося реноме управления. Речь идет о текущем. Вы меня хорошо понимаете?

– Что значит – текущем?

– Не понимаете… – Кряжин пожевал губами. – Постараюсь объяснить. Если вдруг завтра выяснится, что я изначально был прав, и мне придется отвечать на вопрос, с какими трудностями я столкнулся, расследуя дело об убийстве Крыльникова…

Кряжин взглянул на управляющего, которому вдруг стало недосуг смотреть на уличную баталию.

– …мне стоит упоминать конкретные фамилии или просто указать на здание ГУВД?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что дело об убийстве полковника Крыльникова де-факто мною расследовано. Осталось де-юре, то есть бумажная рутина. А потому я спрашиваю: мне писать о ГУВД в целом или указать конкретные фамилии?

Молчание длилось ровно столько, сколько нужно было Кряжину для того, чтобы понять – он попал в цель.

– Я вам вот что скажу, Иван Дмитриевич, – отозвался Чубасов. – Мы, как вы понимаете, не сидим сложа руки. Убит наш коллега. Как бы то ни было, он наш коллега, и мы обязаны найти того, кто поднял на него руку… В общем, наше расследование находится в ведении генерал-майора Шульгина. Думаю, вам надо обратиться к нему.

– А как быть с васильковой «Тойотой» и белым «Фордом», что стоит напротив, люди из которого докладывают вам обо всем, что происходит напротив храма?

– Они сейчас уйдут.

Кряжин покачал головой и выглянул в окошко.

«Уйди от них!» – понял Сидельников его жест рукой.

– Я вот о чем еще хотел попросить, генерал, – возвратился к трубке советник. – Коль скоро параллельным расследованием у вас руководит ваш заместитель Шульгин, я хочу, чтобы вы ему позвонили и определили для нас место встречи.

– Никаких проблем. Езжайте в ГУВД, он будет на месте.

Поблагодарив, следователь бросил трубку в карман.

– Гаенко! Времени на раздумья у тебя ровно столько, сколько мне понадобится, чтобы съездить к Шульгину и вернуться обратно. Не хочешь говорить – пиши. Но как только я переступлю порог Генпрокуратуры, окно приема явок с повинной закрывается!

Так оно и вышло.

Гаенко был оставлен под присмотром наряда милиции в камере для доставленных Генеральной прокуратуры, и он оказался в полном одиночестве меж четырех молчаливых, холодных стен.

Через час ему стало нехорошо. Маленький червячок, принявшийся его точить через пятнадцать минут после начала заключения, превратился сначала в змею, кусающую его изнутри, а потом вдруг трансформировался в мутанта-мурену, рвущую его внутренности.

Управляющий казино «Эсмеральда» терпел муки еще час. А потом не выдержал и за двадцать две минуты до приезда следователя на Большую Дмитровку стал ломиться в металлическую дверь.

– Дайте мне бумагу! – кричал он, отбивая ступни о семимиллиметровый лист стали. – Дайте мне бумагу и ручку, я все напишу!.. Кряжин! Он говорил, что я могу написать, если захочу!..

– Верно, – спокойно молвил ему усатый старшина милиции, подавая десяток чистых листов и два стержня от шариковой ручки. – Он говорил.

Глава двадцатая

Шульгин, озадаченный звонком Чубасова, был непривычно гостеприимен и вежлив. Поинтересовался, долго ли следователю пришлось ждать в заторах, предложил чаю и даже несколько булочек. Показал на стулья в своем кабинете, подразумевая под этим возможность для советника выбрать любой из них, и уселся на свое место.

– Мне звонил начальник. Просил помочь всем, что в рамках моих полномочий, – сказал он. – Не скрою, мне известно, о стрельбе в центре города. Но не думаю, что это может привлечь внимание нашего ведомства. А за наблюдение простите великодушно… Сами поймите. Но не в первый же раз нам друг за другом смотреть, – разведя и снова сведя руки, Шульгин вслух сказал о том, о чем старались не говорить даже в курилках ведомств. – Вдруг кто что пропустит – рядом те, кто поправит и поможет. Вот как сейчас, например. Вы попросили, я готов сделать все, что в моих силах.

Кряжин встал – ему не понравился стул, прошелся до стены со стеллажом, заставленным книгами, и посмотрел на папку, лежащую там, где он ее оставил.

– Все не нужно.

Нашел на подоконнике пепельницу и вернулся с нею к столу. Вынул сигареты, положил пачку на стол, щелкнул зажигалкой.

– Все делать не нужно, генерал-майор. Прошу об одном, – облачко дыма поднялось и встало между ними. – Сейчас я начну говорить, а где я ошибусь, вы меня поправите и поможете.

Шульгин придвинул к себе чашку и потянул из нее крепкий чай.

– Официально эта история началась двадцать третьего декабря прошлого года. Фактически же старт ей был дан за полгода до той минуты, когда в затылок Андрея Николаевича Крыльникова, полковника милиции, вошла пуля.

Я начну с той версии, коей придерживаются до сих пор все. И правоохранительные органы, и пресса, и родственники Крыльникова. Версия коротка и не займет в нашей беседе больше двух минут.

Итак, заместитель начальника ГУВД Крыльников, ведомый оперативной информацией и чувством долга, образует следственную группу, которую затем возглавит, и подписывает у начальника приказ на это действо. «Добро» получено – и группа отправляется в вотчину футбольного клуба «Олимп» для расследования фактов коррупции и мошенничества среди спортивных чиновников и футбольных деятелей. Что мы теперь знаем о проделанной работе?

То, что в результате недели кропотливого труда выясняется, что полученной оперативной информации грош цена, что выпад в сторону «Олимпа» был ошибочен, и это подтверждают все, кто участвовал в проверке в составе группы Крыльникова.

«Олимп», как и его руководители, чист. Чисто настолько, что группе приходится сматывать удочки и через шесть дней после начала проверки признать, что найти что-либо, представляющее оперативный интерес, не получилось.

Но, видимо, не все выглядело столь просто, как казалось еще двадцать восьмого декабря.

Какой-то лиходей выследил полковника Крыльникова и безжалостно расстрелял его из пистолета, не забыв загнать одну из пуль в затылок.

С одной стороны – типичная «заказуха». И ствол нашли в помойке через три часа поисков, и идентифицировали, и положительное заключение сделали. Тот ствол – пистолет «ТТ» со спиленным серийным номером. И пуля в голове, когда Крыльников уже мертв был. Все, абсолютно все указывает на то, что полковника милиции заказали, и, вероятнее всего, заказали по причине добросовестного исполнения тем служебных обязанностей.

Газеты при этом болтают про какие-то четыре миллиона долларов, но… – Кряжин поджал губы и развел руки в стороны. – Но этих папарацци-проституток если каждый раз слушать, то скоро будет казаться, что и милиционеры у нас продажные, и следователи прокуратуры безмозглые, и судьи все не судьи, а сборище давалок разного калибра. Но ведь это все не так, верно, Сергей Сергеевич?

– Ну, я не был бы столь категоричен… – возразил, нахмурившись, Шульгин. – Есть еще у нас…

– Вы правы, – поддержал Кряжин. – Есть. Лично я знаю одно должностное лицо – хотя я не был бы так, как вы говорите, категоричен в употреблении слова «лицо» в данном случае. Потому что я наверняка знаю, что он состоит из одной сплошной задницы. Так вот, когда его прижимают этой задницей к стене, он говорит: «Конституцию нужно соблюдать, но не до такой же степени». И до сих пор, заметьте, является должностным лицом. Точнее – должностной задницей.

– У нас вот тоже…

– Оставим их, – остановил Кряжин начавшего мысленно пробегать минувшее генерала. – И вернемся к нашим баранам. Точнее сказать – к четырем миллионам долларов.

Совсем недавно один мой друг спросил меня – какой процент вероятности того, что в машине «Вольво» сидит тот, кто нам нужен. И я тут же поймал себя на мысли о другом. Я стал думать – каков процент вероятности того, что полковник милиции, зайдя в казино, сорвет джек-пот в четыре миллиона. Представьте себе, я оказался не в состоянии определить этот процент вероятности. Во-первых, нужно вычислить, каков вообще шанс, что в казино заходит полковник милиции. Во-вторых, почему он подошел именно к тому аппарату, который выдал три «семерки» на экран? В-третьих, почему этим полковником должен был оказаться тот, что расследовал дело «Олимпа»?

Согласитесь, генерал: чтобы все это совпало, должен пройти отрезок времени не менее, чем от рождения Адама до наших дней!

И тогда я решил сразу и окончательно – полковник Крыльников не выиграл четыре миллиона. Он их получил. То есть заработал.

И вскоре ко мне в руки попали те, кто могли казаться людьми посторонними для моего расследования, а на поверку оказались самыми настоящими свидетелями по делу о профессиональном, квалифицированном вымогательстве.

За охрану казино Крыльников получал две тысячи долларов в месяц. Вы хорошо понимаете, что я имею в виду под словом «охрана»?

– У вас есть доказательства? – хмуро бросил Шульгин.

– Значит, понимаете. Так вот, Крыльников брал по две тысячи в месяц от управляющего казино «Эсмеральда» Гаенко. Впоследствии эта фамилия будет встречаться все чаще и чаще.

Но обратимся к личности полковника. Кто он, этот страж закона? Я провел ряд доверительных бесед с теми, кто уже находился в моих руках, и с теми, кто понятия не имел, зачем он со мной беседует. И, собрав воедино крупицы воспоминаний и откровений своих собеседников, я нарисовал психологический портрет Андрея Николаевича Крыльникова. Давайте, Сергей Сергеевич, помогайте мне! Ваш черед поправлять и оказывать помощь наступил.

Он честолюбивый до глубины души, любящий фарт, удачу человек. Он настолько тонок в понимании этого, что даже не может просто брать деньгами. Взятки ему приходилось получать в виде выигрыша на глазах у десятков людей. Он заботился о будущем, а в том будущем, где он собирался проводить остаток жизни после пенсии, должны были быть именно те, кто видел, как он выигрывает. И они это видели.

Но четыре «лимона» баксов – не тысяча долларов и не способ «блеснуть чешуей» перед зеваками. Это самый простой способ отмыть деньги и обосновать их наличие у себя, равно как и последующие на них приобретения.

– Вы говорите неприятные для меня, как человека, равного Крыльникову, вещи, – тускло заметил Шульгин. – Если у вас есть доказательства, то поспешите их предъявить. В противном случае я буду воспринимать нашу беседу не как доверительное взаимодействие, а как «прокачку». И вы должны догадываться, что в этом случае вам моего понимания не добиться.

Советник улыбнулся и выставил перед собой открытые ладони. На языке всех времен и народов это означало, что он не имеет за пазухой камня, а под плащом кинжала.

– Доказательства у меня есть. Это материал неофициального расследования Крыльникова, которое он проводил задолго до того, как прийти к Чубасову и просить у него разрешение на проверку «Олимпа». Я проверил «Олимп» сам и прошел дорогой Андрея Николаевича. И вы знаете, что я обнаружил? Не поверите.

Руководители футбольного клуба «Олимп» действительно погрязли в мошенничестве, коррупции, отмывании «черного» капитала и утаивании налогов, на которые могли бы развивать свою инфраструктуру Мозамбик, Эфиопия, Боливия и Танзания, вместе взятые. Но Ресников и его окружение не заботились о голодающих эфиопских детях. Они копили на старость.

На этом их и поймал Андрей Николаевич Крыльников. Он сказал так: «Друзья мои, вы христиане или язычники?» – «Конечно, – ответил ему Ресников Артур Олегович, – православные. Еще какие православные». – «Тогда вы должны помнить, что написано в Священном Писании. Всякому, просящему у тебя, давай и от взявшего твое не требуй назад». – «Как же так, товарищ полковник? – воскорбел в своем сердце Артур Олегович. – Мы тут потом спины поливаем, под статьей, можно сказать, ходим, а вы вот так – давай, и все! Не по-христиански сие». – «Коротка память ваша, – возмутился полковник. – А сказано было: «Давайте и не судимы будете, не быкуйте и не будете осуждены». И напомнил полковник Господа нашего идею, которой пользуются ныне все, кто «вымогаловом промышляет»: отдай десятую долю того, что имеешь.

– Что-то не все понятно мне в этом псалтире, – признался Шульгин. – Вы попроще сказать можете?

– Могу. Я подсчитал теневой доход «Олимпа» за прошедший год. Сорок восемь миллионов долларов, из которых было предъявлено для обложения налогами всего восемь. Давайте займемся математикой, генерал. Сорок восемь минус восемь известных государству – остается сорок. От сорока десять процентов – четыре миллиона. Эти четыре миллиона и попытался отмыть Крыльников в казино «Эсмеральда».

– Вы сказали – попытался? – оживленно вмешался Шульгин. – Разве он не сделал это в контексте того, о чем вы рассказываете?

– Увы. Полковник не получал никакого чека, подписанного Гаенко. И на момент убийства у него не было никакого документа, предъявив который кто-то смог бы получить деньги вместо полковника. Но я знаю, что было в кармане Крыльникова.

– И что же? – сухо проговорил Шульгин.

– Расписка в том, что казино должно ему сумму, равную джек-поту.

– Выходит, если кто-то совершил убийство из соображений ограбления… то ошибся?

Кряжин бросил на молодого генерала взгляд, полный лукавства.

– Вот уж нет, Сергей Сергеевич! Эта расписка и явилась причиной убийства. Кому-то нужно было лишить полковника не только жизни, то есть возможности получить деньги, но и доказательств того, что ему кто-то остался должен. Скажите, генерал, кто, по-вашему, мог совершить убийство, если ему нужно было лишить мир доказательств долгов казино перед удачливым игроком?

– Вы хотите сказать, что Андрея Николаевича убил… Гаенко?

Советник разочарованно чмокнул языком и беспомощно развел руки в стороны.

– Это была простая задача, генерал.

– Что дальше?

– Дальше, то есть уже после смерти Крыльникова, был выписан чек на предъявителя, и он был положен на счет Игоря Викторовича в питерском филиале «Комбанка».

– Неужели все это правда? – пробормотал генерал.

– Истинная. Кстати, Гаенко у меня. Он сейчас на Большой Дмитровке.

Шульгин поискал что-то взглядом по углам кабинета и допил остывший чай.

– Чудовищно… Я не могу представить, что этот хлипкий человечек смог решиться на убийство второго в московской милиции человека. Громилы из «Олимпа» – это понятно. Гаенко защищался, и у него не было другого выхода. Но спланировать убийство столичного чиновника из правоохранительных органов… Я не могу поверить.

– Вот и я не верил, – задумчиво рассматривая дымящуюся сигарету, сказал советник.

Шульгин опешил.

– Вы же сказали, что это простая задача…

– Да, она не оказалась сложной. Но я разве говорил, что полковника убил управляющий казино? Я этого не говорил.

– И вы знаете, кто убил?

– Конечно, генерал.

Кряжину снова пришлось встать. Наверное, стулья были изготовлены по спецзаказу, чтобы никто тут не задерживался более чем на пять минут. Потому что деревенела спина.

– И не только я знал имя убийцы. Помимо меня такой информацией владел еще капитан Гринев из вашего ведомства. Выйдя из казино вслед за Крыльниковым, он увидел, как некто беседует с полковником. Капитана, который входил в охрану замначальника ГУВД, это не смутило и не встревожило, потому что собеседника полковника он хорошо знал.

По этой же причине Гринев со Стоцким не пошли вслед за Крыльниковым.

И только утром они узнали, что Крыльников убит. Но пояснить мне ничего не смогли, потому что были отправлены за пределы области. У одного начался ежегодный отпуск, у второго вдруг заболела раком мать. Стоцкого я нашел. Но он не назвал имя спутника Крыльникова, а судя по тому, что он, находясь в тюрьме, до сих пор жив, я предполагаю, что собеседника Крыльникова в ночь убийства он не видел. Зато мертв Гринев, из чего я заключаю, что он лицо убийцы разглядел хорошо.

– Что вы хотите этим сказать? – выдавил из себя Шульгин. – Довольно выражаться загадками, советник!..

– Недавно я едва не задержал Гаенко. Он ехал в своем «Вольво», и несколько машин ФСБ вели его по всему городу. Самого управляющего они разглядели хорошо, но вот спутника его описать вразумительно не смогли, как ни старались. Единственное, что они могли мне доложить, это то, что пассажир рядом с Гаенко – майор милиции. Разглядеть майора лучше мешала тонировка стекла…

Кряжин вынул из пачки последнюю сигарету, с сожалением осмотрел фольгу, словно надеясь найти в ней еще одну сигарету, затерявшуюся, и вдруг решительно скомкал упаковку и бросил в урну под столом.

– И вот час назад я оказался в той же ситуации, что и сотрудники ФСБ наружного наблюдения. И сейчас могу с уверенностью сказать: сквозь тонировку автомобильных стекол не видны просветы на погонах. Я думал, за рулем прапорщик с оторвавшейся от погона звездой, а это оказался младший лейтенант.

Вот точно так же майор, которого видели через стекло «Вольво» сотрудники ФСБ, был вовсе не майором, а генерал-майором.

Если быть более точным в выражениях, то – генерал-майором Шульгиным.

– Вам не кажется, советник, что у вас проблемы с головой? – отвалившись на спинку кресла и изумленно глядя в лицо следователя, выдохнул замначальника ГУВД. – Чему вы смеетесь?!

– Я сделал запрос через Федеральную службу финансового мониторинга, – сказал Кряжин, – и получил оттуда ответ. Со счета Гаенко в питерском отделении «Комбанка» как кот слизал три с половиной миллиона долларов. ФСФМ проследила путь денег. Новым их владельцем оказалось закрытое акционерное общество, владельцем которого является ваша жена. Как вы думаете, Шульгин, с чего бы вдруг Гаенко в добровольном порядке переводить такие бабки на счет вашей жены?

– Бред! – вскипел генерал.

– Только не у меня. Я скажу вам, как было дело. Вы не могли жить с сознанием того, что, являясь генералом, вы всего лишь заместитель начальника городской милиции, а Крыльников, полковник, – первый зам. Крыльников вел «Олимп», а вы вели Крыльникова. Но тот ни на минуту не оставался один, везде появляясь только в компании оперативников. Вы улучили момент, когда Крыльников в очередной раз направился в казино за мздой, и даже не предполагали, что одно преступление обернется другим!

Случай был подобран удачно. Полковник постоянно твердил, что у него есть материал, способный взорвать всю финансовую структуру «Олимпа». Убийство полковника при таких обстоятельствах – лучший способ замести следы.

Вы обыскали тело и вдруг нашли бумагу, от которой ваш разум повело в сторону. И мотив служебной зависти у вас перешел в мотив корыстный. Денег нет, но расписка – это тот же вексель. Гаенко отдаст деньги и будет молчать, потому что докажет Кряжин ему убийство двоих отморозков из службы безопасности «Олимпа» или нет – вопрос второй. Главное, что Шульгин, зная, прикроет. Двойное убийство Гаенко купил у вас за три с половиной миллиона долларов. Правильно сделали, что не забрали все. В этом случае Гаенко сдал бы вас гораздо быстрее.

Три миллиона! – это как прогнившая туша буйвола. Как издохшая антилопа, как грачиное гнездо, полное яиц! Стервятники, независимо от чина и ранга, учуют сладкий дух и окажутся у падали все разом. Бедняга Гаенко! Написав расписку Крыльникову, он не понимал, что мгновенно превращается в банкомат для всех страждущих.

Ресников, поняв, как можно вернуть уплаченные покойнику Крыльникову деньги, присылает к Гаенко двоих головорезов. Тут же появляется и генерал Шульгин. Если отбиться от первых надежда есть, то от второго не отбиться наверняка. И он откупается. Безвыходных ситуаций не существует. Пятьсот же тысяч долларов – не такая уж безвыходная ситуация. Хотя и жалко три с половиной миллиона. Но лучше синица в руке, чем утка под кроватью.

Такие дела, Сергей Сергеевич. Вы сами пойдете, или мне позвать кого на помощь?

Помолчав с полминуты, Шульгин облизнул губы и поднял на следователя тяжелый взгляд.

– Не можете жить, не находясь в лучах славы?

– Вы не представляете, что приходится слушать от генерального, когда затягиваются сроки расследований.

Сунув руку в карман, Кряжин вынул и осторожно положил на стол никелированные наручники. Второй рукой он затушил докуренную сигарету.

Эпилог

Через четыре месяца Игорю Викторовичу Гаенко, управляющему казино, будет предъявлено обвинение по фактам причинения смерти, незаконного предпринимательства, легализации денежных средств, приобретенных незаконным путем.

Эмма Петровна Постникова даст показания в отношении Гаенко. До суда она будет находиться под подпиской о невыезде, а за два дня до начала процесса исчезнет и будет объявлена в международный розыск. Говорят, ее видели в Праге.

Артур Олегович Ресников будет находиться в следственном изоляторе «Лефортово», но из-за обострившейся язвенной болезни и по ходатайству адвоката мера пресечения ему будет изменена на подписку о невыезде. На первый процесс по делу об убийстве Крыльникова А.Н. он не явится и вскоре будет арестован Интерполом в Испании и интернирован в Россию. В аэропорту его будет встречать старший следователь по особо важным делам Кряжин Иван Дмитриевич.

В возбуждении уголовного дела в отношении Тузкова К. следователем Кряжиным И.Д. будет отказано за отсутствием в деяниях первого состава преступления. Туз, наконец-то, найдет в архиве данные о своих предках и запьет. Потом успокоится и поступит на службу в казино «Аляска» в качестве крупье. В конце концов, неважно, кто были твои предки. Главное, кто есть ты.

Владислав Павлович Зибарев, хозяин темно-синего пальто и «Мерседеса», после происшествия в «Эсмеральде» перестанет посещать казино. С Кряжиным они однажды встретятся в атлетическом зале. Иван Дмитриевич справится, как развивается его бизнес, но Зибарев, который не будет вызван для дачи свидетельских показаний в суд, сделает вид, что они незнакомы. Кряжин настаивать не станет. Через два месяца Владиславом Павловичем заинтересуется старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Любомиров С.Л., и Зибарев, увидев в коридоре Кряжина, обратится к нему за помощью. К его великому удивлению, советник сделает вид, что они незнакомы.

Рома Харчиков будет арестован Мытищинским районным судом в феврале 2005 года и впоследствии осужден за вымогательство. Поскольку «Феррари» после последней встречи с Иваном Дмитриевичем он оформит на свою девяностодвухлетнюю бабушку, конфискован автомобиль не будет.

Сразу после задержания Шульгина Игорь Сидельников, капитан Московского уголовного розыска, уйдет в отпуск.

Через месяц капитан Полянский на основании его заявления будет переведен из ГУВД в МУР, в отдел по борьбе с бандитизмом, где и по сей день служит старший оперуполномоченный Сидельников.

Оперуполномоченный ГУВД Стоцкий в марте 2005 года умрет в камере для бывших сотрудников правоохранительных органов при невыясненных обстоятельствах. Официальная версия смерти – острая коронарная недостаточность.

Генерал-майор Шульгин до суда будет содержаться в следственном изоляторе «Лефортово». После приговора судьба его Кряжину будет неизвестна. Они никогда более не увидят друг друга.

Базаян Фрунзик Норикович уйдет с должности заместителя председателя Федерального агентства по спорту и займется детским футболом в организованной им школе. Его команда займет первое место на международном чемпионате среди мальчиков, не достигших шестнадцати лет. Фру и Кряжин будут часто встречаться на стадионе, где Кряжин тридцать четыре года болеет за московское «Торпедо».

Генерал-лейтенант Чубасов за достойную службу и преданность делу, которому посвятил жизнь, будет награжден орденом «За заслуги перед Отечеством 4-й степени» и отправлен на пенсию. Он по-прежнему бывает в ГУВД, где всегда принимаем с радушием.

Все руководство ГУВД Москвы сменится через два дня после описанных выше событий.

Наступил новый год. Вернувшись в свою квартиру в Большом Факельном переулке на следующее утро после первого допроса Шульгина, Кряжин с удивлением заглянул в цветочную вазу на столе. В ней стояла лапа пихты с повешенным на нее брелоком от ключа. Елочных игрушек в доме советника отродясь не водилось. Новый год наступил. А он этого не заметил.

Примечания

1

Ст. 148 УК, действовавшего до 1996 г., – «Вымогательство».

2

Карточная колода (вор.).

3

По традиции «законника», провинившегося перед преступным миром впервые, бьют по щеке на «сходняке». Провинившегося вторично бьют по ушам и низвергают, а за последующие проступки могут приговорить к смерти. Вор в законе, потерявший авторитет, именуется «битым».

4

«Дармовой» – доверчивый простак (вор.).

5

Дверь в камеру (мил.), дверь из камеры (вор.).

6

Потерял (мил.).

7

Данные агента – секретная информация, доступная только тому оперативному работнику, с которым агент состоит на оперативной связи. Конфидент, готовый работать с несколькими сотрудниками, интереса для профессионального сыска не представляет.

8

Потенциальная жертва ограбления (вор.).

9

Телогрейка (вор.).

10

Противогрибковое средство для лечения ног.

11

«Продается».

Content

Вячеслав Денисов
Убийство с отягчающими

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Эпилог

Примечания