Канта Ибрагимов

Седой Кавказ

Часть I

* * *

По грейдерной, разбитой по весне дороге, ведущей в небольшое предгорное чеченское село Ники-Хита, шел хромой походкой невысокий худой человек. Ровно двадцать лет прошло с тех пор, как этой же дорогой в сопровождении отца уходил он в город Грозный по повестке призыва в Красную Армию. Как бесконечно кошмарный сон пролетели эти два десятилетия для Денсухара Самбиева. Самые прекрасные годы жизни, молодости прошли мимо, оставив в карих глазах тоску и печаль…

Самбиев остановился, рукавом вытер скупой пот, выступивший на изборожденном искривленными глубокими морщинами лбу. Встав на левую, здоровую ногу, он выпрямился, стал выше, с восторгом огляделся; устав стоять на одной ноге, оперся на вторую, хромую, короткую, и сразу стал каким-то искривленным, старым, придавленным. А взгляд из прямого, открытого стал исподлобья острым, недоверчиво-подозрительным.

Он устало скинул с плеча выцветший протертый рюкзак, небрежно бросил его на не по весне рано запылившуюся дорогу, полез в карман кителя за папиросой. Медленно закурив, не поднимая рюкзака, сошел с дороги, сел на небольшой бугорок, грубой рукой медленно, с любовью погладил раз-другой молодую травку; от прикосновения к зелени лицо его вдруг подобрело, разгладилось, просветлело, глаза уперлись в одну точку, заволоклись пеленой воспоминаний. Неторопливо докурив, он с удовольствием потянулся и лег на сырую, пахнущую молодостью землю. Лучи утреннего яркого солнца озорно заиграли в редких темных, подпаленных спичками ресницах, заставили веки медленно, в блаженстве, сомкнуться. Даже с закрытыми глазами он чувствовал ослепительную красочность и праздничность цветущего Кавказа. Он хотел все забыть и думать только о будущем, только о хорошем, но сознание предательски подсказывало ему, что он не здоров, что праздной молодости жизни не было и не будет, и он невольно, как нередко случалось с ним в последние дни после освобождения, вспомнил все, что было. И почему-то особенно четко, во всех подробностях ему вспомнился его первый день вне дома, вне своей воли, под постоянным наблюдением, под приказом.

Весной 1939 года Самбиева призвали в армию. В полдень, под палящими лучами солнца, шла первая дневная поверка. Самбиев русского языка не знал, но услышав свое имя и фамилию, как и все, уверенно крикнул незнакомое «я». Офицер внимательно оглядел тощего смуглого паренька в дрянной одежде, беззлобно ухмыльнулся и бросил:

– Действительно, сухарь.

Строй разразился хохотом. Самбиев понял, что смеются над ним. Он плотно сжал губы, заскрежетали зубы, волнами забегали желваки под тонкой кожей обветренного лица, низко опустил голову и так стоял все время, до боли сжимая кисти рук за спиной.

– Эй, Сухарь, – крикнул офицер. – А ну, руки по швам!

Самбиев не знал, что это обращаются к нему. Только после толчка соседей и объяснения он понял, в чем дело. Бросив исподлобья искрометный, волчий взгляд в сторону офицера, Денсухар встал по стойке «смирно».

После построения Самбиев нашел грамотного призывника-чеченца. Тот, улыбаясь стал объяснять, в чем дело, но когда увидел, как по мере разговора меняется взгляд Денсухара, стал сдержанно-озабоченным.

– А ну веди меня к этому офицеру, – жестко выговорил Самбиев. – Будешь переводчиком.

– Ты что, с ума сошел? – аж отскочил городской чеченец.

Однако Самбиев резким движением схватил выше локтя руку собеседника, тонкими пальцами жестко впился в нее, тряхнул с силой и злобой сослуживца.

– Веди и переведи все – слово в слово, – прошипел он в ухо оторопевшему юноше.

Май был в разгаре. Группа офицеров пряталась в тени здания; курили, о чем-то весело говорили, когда к ним подошли Самбиев и его съежившийся от страха переводчик.

– Переводи, – сухо шепнул Денсухар, толкая напарника в бок, сделал шаг вперед и негромко, но четко сказал на чеченском: – Товарищ офицер, слушайте.

Командиры расступились, удивленно взглянули на призывников.

– Мой отец дал мне имя Денсухар, – от волнения он сделал небольшую паузу и громче продолжил, – и я требую, чтобы только так меня называли. – Он обернулся к напарнику: – Переводи.

Тот стал что-то мямлить.

– А ну постой, – вдруг заговорил один из офицеров по-чеченски. – Ты что это несешь? – сделал он шаг в сторону Самбиева, угрожающе выпячивая грудь.

Денсухар не шелохнулся, только сильнее сжал кулаки, и губы его еще плотнее сузились, посинели.

– Отставить. В чем дело? – вдруг раздался красивый бас более старшего офицера.

Далее произошел непонятный для Самбиева короткий диалог между офицерами, после которого старший офицер просиял широкой улыбкой.

– Так ведь он не просит, а требует, – воскликнул офицер, знающий чеченский.

На что старший мотнул головой, неожиданно засмеялся и даже хлопнул в ладони.

– Ну волчонок, ну молодец, – вытер большими ручищами старший офицер вспотевшее лицо, а потом, сдерживая смех, махнул рукой. – Возвращайтесь в подразделение.

Напарник Денсухара осторожно тронул его.

– Пошли, – прошептал он слабым голосом.

– Подожди, – отстранился Самбиев. – Что он сказал?

– Сказал, что ты сын волка.

– Это можно, – важно выговорил Самбиев, и лицо его неожиданно стало капризно-детским.

Вечером того же дня офицер, знающий чеченский язык, озабоченно объяснял Самбиеву, что с такой дерзостью ему очень тяжело будет служить, на что новобранец утвердительно кивал головой и все время благодарил за заботу.

А на вечерней поверке дежурный офицер, особо акцентируя, правильно прочитал имя и фамилию новобранца Самбиева. И началась новая жизнь, жизнь в борьбе, или точнее борьба за жизнь… За любую жизнь, даже самую отвратительную.

Служил Самбиев на Смоленщине. Через полгода свободно владел русским языком, получил звание сержанта. К началу войны Денсухар старшина роты. В первом же бою их часть основательно разбита. Остатки боевого соединения дважды выходят из вражеского окружения. При этом Самбиев проявляет отчаянную дерзость и храбрость. В начале сентября ранен в ногу. Сослуживцы более двадцати километров тащат его на себе до полевой санчасти. Потом эвакуация в Саратовский госпиталь, правая нога неполноценна, военная комиссия выносит решение – не годен к строевой, демобилизация и отправка домой.

В феврале 1942 года Самбиев вышел из поезда на вокзале в Грозном, и когда казалось, что до дома всего полдня пути, его задержали и отправили на тот же призывной пункт: приказом военного коменданта все мужское население тыла мобилизуется на две недели для рытья противотанковых траншей под Моздоком. Справки и возмущение Самбиева впрок не пошли.

В пустынных степях Затеречья мобилизованные работали по двенадцать часов в сутки. Дул свирепый ветер, грунт промерз, кормили – одна буханка хлеба в день и жидкая похлебка в обед. Прошло две недели, у Самбиева воспалилась рана, но это не освобождало от труда. Кормить стали еще хуже, теперь давали только по пол-буханке черствого хлеба. Тогда раненый фронтовик в отчаянии закричал:

– Раз кормить стали вдвое меньше, то и работать будем так же.

С этими словами он в знак протеста и бахвальства переломил свою лопату пополам.

Все мобилизованные смеялись над проделкой Самбиева, кое-кто даже пытался повторить его шутку. Однако через час хромого фронтовика увели два особиста, взяв «под руки», и буквально день спустя военно-полевой суд города Моздока приговорил его к пяти годам лишения свободы «за саботаж и дискредитацию советского строя».

Видимо, не суждено было Самбиеву попасть домой. Вновь вонючий товарняк вез его на фронт, только теперь на трудовой, и не на запад, как вначале, а на восток. Родине нужна была бесплатная рабочая сила. Закинули Самбиева в Карагандинские угольные шахты. Участие в войне и боевое ранение сыграли здесь свою положительную роль: не пустили калеку-фронтовика в шахты, назначили в бригаду электриков. По какому принципу горит «лампочка Ильича» он не знал, но подчинить себе небольшой коллектив смог быстро. Через полгода-год его влияние распространилось на всю территорию колонии. Однако от этого жизнь Самбиева краше и свободней не стала. Раз в полгода разрешали писать домой, так же редко, по утвержденному Родиной Советов графику, приходила и обратная корреспонденция. Грамотных в семье Самбиевых не было, и все письма писались разными почерками, но строго под диктовку отца семейства. Из сухих и скупых строк Денсухар понимал, что живется невесело, что нужда тяготеет над домом отца.

А в начале 1944 года Денсухар почему-то не получил положенную по графику корреспонденцию. Опечалился он, совсем угрюмым стал. И вдруг неожиданно, в конце марта, заключенные сообщили, что Самбиева зовет в прачечную старый казах из вольноработающих в зоне.

– Знаешь, шешен, – без вступления начал казах свою речь, – к нам в пустыню всех твоих земляков привезли. Говорят, что они бандиты и их поэтому всех выселили с Кавказа… Ты понимаешь, прямо в голой степи высадили из вагонов. А сейчас самое время вьюг и морозов… Я не знаю, как могут быть бандитами дети, старики и женщины…

Самбиев ничего не понимал, не знал, что сказать, он не мог в это поверить.

– Неужели весь народ выселили? – вскричал он.

– Говорят, да, – печально выдохнул казах, крупные слезы заблестели на его увядших щеках, и чуть тише он добавил: – Мрут они… Даже не знаю, что делать.

Денсухар весь затрясся, повернулся и, еще больше хромая, поплелся в свой барак. Два дня он болел, стонал, не ел. На третий – до зари вскочил, поднял всех блатных зоны и потребовал скинуться для помощи землякам. Сбор был невелик, но все-таки кое-что составлял.

В тот же день он отдал деньги казаху для покупки муки спецпереселенцам.

– Мы тоже помогаем чем можем, – жалобно говорил старик, – многих у себя приютили, потеснились маленько, последним делимся. Только вот и сами еле-еле живем… Да что поделаешь?!… Ведь нормальные люди… Что-то не так в этом мире… А за это, сынок, не волнуйся, – казах говорил о деньгах. – Куплю муки и раздам, как положено.

А через три года этот старик-казах теперь уже Самбиеву принес огромную посылку.

– Вот, Денсухар, твои земляки гостинцы передали, – говорил он, весело улыбаясь. – Полегло ваших здесь более половины, но те, что выжили, теперь все вынесут. Странный вы, шешены, и сильный народ. Порой даже тяжело вас понять. Однако вы надежны, крепкая дружба у вас.

Из заключения Самбиев освободился в начале 1947 года. До этого из переписки он узнал, что его близкие родственники умерли.

На относительной воле, в Кустанайской области Казахстана, в кругу земляков пришлось ему прожить чуть более полутора лет. Все это время он работал электриком в районном Доме культуры. Все было бы ничего, так вновь подвел его дерзкий язык.

Однажды устанавливал он радиоточку на местной автостанции. В песчаный грунт с трудом врыли шестиметровый деревянный столб, и Самбиев на скобах влез наверх и укреплял рупор. От движений электрика столб слегка покачивался.

– Слушай, мастер! – крикнул кто-то из толпы зевак, наблюдающих за неординарным событием, – а твой столб случайно не завалится?

– Нет, – не задумываясь, ответил Самбиев, – прежде рухнет Советская власть, чем этот столб.

На следующее утро его арестовали, более полугода вели следствие, потом за «антисоветскую агитацию», «подрыв советского строя и шпионаж» осудили Самбиева на десять лет. Все эти годы он строил железную дорогу до Воркуты.

И теперь, после всех скитаний, спустя ровно двадцать лет, он возвращался в родное село Ники-Хита, в родной дом. Год назад из Казахстана и Сибири вернулись после депортации все чеченцы. Как они живут? Что нового в селе? Как его дом? Эти мысли теперь витали в голове лежащего на молодой траве Денсухара Самбиева.

Опьяненный ароматом цветущей зелени, он дремал, полностью расслабившись, чувствуя под собой силу родной земли, вслушиваясь в дурманящий перезвон птиц. Солнце, слегка обжигая, грело не по годам состарившееся лицо. Рядом, в неглубокой глухой лощине легкий, освежающий ветерок с озорством играл молодыми листьями цветущей акации. На нарядном светло-зеленом дереве многочисленными гирляндами вылуплялись бело-розовые мотылькообразные созвездия цветов, наполняя всю округу запахом свежего меда и кислого козьего молока.

Не раз Самбиев мечтал об этом дне, думал, что будет бежать к родному дому. Однако теперь чем ближе он подходил к родовому очагу, тем тягостнее и тревожнее становилось на душе, непонятное беспокойство охватило его на самом последнем участке этого долгого, выстраданного пути домой. Он знал, что его никто не ждет, что все остались лежать в пустыне Казахстана. А что же с домом? Ведь у Самбиевых был самый красивый дом во всей округе. Красив он был не чем-то особенным, оригинальным. Типичный саманный дом, состоящий из трех комнат и длинной открытой веранды, смотрящей на восток. Просто прямо перед домом протекала небольшая, звонко журчащая, прозрачная речка Хумс.

Дом родители Самбиева построили так близко к пойме, что ступеньки веранды, выложенные из огромных валунов, спускались прямо к реке, из которой летом в детстве, вспоминал Денсухар, он сутками не вылезал.

А главным было то, что рядом с домом с северной стороны рос старый бук в несколько обхватов. Точнее и правильнее было бы сказать, что дом построили рядом с этим деревом. Крона у бука была широкой, куполообразной; многочисленные толстые ветви веером разбегались в разные стороны, в естественной борьбе пытаясь отвоевать место под солнцем для своих побегов. У основания могучие, илисто-зеленые корневища щупальцами разошлись по окружности ствола и многовековой хваткой вонзались в грунт благодатной почвы. Тот, кто мог самостоятельно залезть на древний бук, считался настоящим мужчиной.

«Неужели всего этого уже нет? – подумал Денсухар. – Неужели этот райский уголок, как и моя юная жизнь в кругу семьи, исчез в небытие? Неужели и его смогли уничтожить большевики?»

Эта мысль током прошибла тело Денсухара. Больше мучить себя он не мог. Впереди небольшой подъем по косогору – и перед ним должна раскрыться вся панорама родного села. Самбиев торопливо вскочил, подобрал брошенный рюкзак и резкой, кривой от хромоты походкой двинулся вверх. Взбираясь на вершину холма, он все больше и больше вытягивал шею. Когда он ступал на левую здоровую ногу, то становился чуть ли не на цыпочки, пытаясь разглядеть, что творится за гребнем хребта. И вдруг он краешком глаза увидел знакомую крону могучего бука. Вот она из-за хромоты исчезла и со следующим шагом появилась вновь, уже явственнее и величавее. Самбиев закричал в бешеном восторге и бросился, задыхаясь, вверх. Он был так возбужден, что не увидел, как навстречу ему из-за гребня показалась лошадиная морда, а за ней рессорная бричка.

– О, Денсухар! Салам аллейкум, – омрачил радость Самбиева гнусаво-тонкий голосок. – Ты откуда взялся и что орешь как резанный?

Самбиев застыл на месте. Вначале он стоял на здоровой ноге и радость возвращения не сходила с его лица, но как только он опустился на хромую ногу, лицо его исказилось, помрачнело.

– Во-аллейкум салам, – угрюмо ответил он, – не к добру, что я тебя первого встретил, Домба.

– Почему не к добру? – расплылись в улыбке губы Домбы Докуева. – Марша вогIийла *, дорогой Денсухар. А мы тебя только на днях вспоминали.

Докуев проворно соскочил с брички и, не отпуская вожжей, двинулся к односельчанину. Они торжественно, даже несколько важно обнялись. Домба, оглядывая поношенный вид Самбиева, о чем-то еще расспрашивал, но пришелец не слушал, а все вглядывался в игр в игрушечные строения раскинувшего вдоль поймы реки села, прижатого к густому горному лесу.

– Слушай, Домба, а что это за флаг над моим домом? – неожиданно воскликнул Самбиев.

– Какой флаг? – переспросил Докуев, также оборачиваясь в сторону села. – А-а, ты ведь ничего не знаешь. В твоем доме теперь расположен сельсовет, а флаг знак власти.

– Какой сельсовет?! Какая власть?! – вскричал Самбиев.

– Не кричи, не кричи, Денсухар, – еще тоньше стал голос Докуева, – ты и так постоянно страдаешь из-за своего языка.

– Ты мой язык не трожь, – злобно перебил Самбиев, и, отстранив его, он кривой походкой поспешил в село.

– Стой, ненормальный, стой, – вскричал Домба, вскакивая на свою бричку и разворачивая коня. – Давай я хоть тебя подвезу, а то негоже такому как ты человеку после стольких лет разлуки пешком входить в село, – то ли с иронией, то ли всерьез говорил он.

– Пошел к черту, – огрызнулся Самбиев. – Буду я на твоей кляче еще ездить.

– Зря ты горячишься, Денси, – ласково вымолвил Домба имя, которым в детстве сверстники называли Самбиева. – А конь этот в селе только один, да и этот государственный… Не те времена нынче. Ты ведь сам все лучше меня знаешь.

– А почему этот конь государственный у тебя? – прошипел зло Самбиев.

– Я председатель сельсовета.

Денсухар резко остановился, исподлобья уперся в глаза односельчанина, даже где-то дальнего родственника.

– Ну, раз такое дело, то почему бы и не поехать с тобой, – уже совсем другим голосом заговорил он, тяжело влезая на бричку. – Только вот где я жить теперь буду?

– Разберемся, под небом тебя не бросим, – вновь важная гнусавость появилась в голосе Докуева. – Давай рюкзак. Ой, что он такой тяжелый? Бутылки что ли? Хм, у меня тоже под сиденьем тайник, так что, погуляем?

Он дернул поводья, и бричка, качаясь на частых ухабинах, понеслась в Ники-Хита.

Некоторое время молчали, искоса оглядывая друг друга. Взгляд Денсухара невольно остановился на холеных руках Докуева.

– А как ты умудрился стать председателем сельсовета? – нарушил тягостное молчание Самбиев.

– Назначили, – слегка дергая вожжи, вполголоса ответил Домба.

– А ты что, грамотный что ли?

– Хм, – ухмыльнулся председатель. – Пока ты сидел, мы как-то учились.

– Правильно, пока я служил, воевал и отсиживал за тебя, ты здесь жирел, да грамоту изучал. – Уперся Денсухар колючим взглядом в выбритое лицо Докуева. – Ты мне лучше скажи, как это ты умудрился от армии увильнуть? А?

Самбиев локтем резко ткнул Докуева в бок, ядовитая улыбка застыла на его губах.

– Не служил, значит, по здоровью не мог. Что это ты стал старое вспоминать?

– Это не старое, а живое. Я ведь знаю, что ты в паспорте дату рождения поменял, а потом всю войну до выселения по горам шастал, а теперь в председатели вылез.

– Но-но-но, – не на шутку возмутился Докуев, – ты что это несешь?

Злая решимость появилась на лице председателя сельсовета. Однако битый по-всякому Самбиев знал, как себя вести, он еще шире улыбнулся, обнажив припухшие темно-бордовые болезненные десны и редкие, покрытые табачной гарью и кариесом, искривленные зубы. Он ближе придвинулся к попутчику и, как будто их могли подслушать, на ухо по-змеиному прошипел:

– Я ведь все знаю… Знаю, как тебя в Казахстане за воровство посадили, и почему-то быстро выпустили… Все знаю… Знаю, какой ты податливый и паскудный. С детства знаю… Почему, ты думаешь, твоих подельников всех засадили, а тебя, главного, пожурили и выпустили? Заложил всех и обязательства о верности подписал. Ха-ха-ха.

От смрадного запаха изо рта Самбиева и от этих мерзких слов Докуев весь сморщился, в отвращении пытался отодвинуться подальше.

– Что ты морщишься, мерзавец, ведь ты наших братьев заложил? – еще больше напирал Самбиев, только теперь на лице его горела злая решимость.

– Ты что несешь, ненормальный? – вскричал пискляво Докуев; страх и удивление появились в его расширенных глазах. – Я к тебе с добром, а ты… дрянь неблагодарная, – в его нежных руках судорожно затряслись вожжи. – А ну слезай, иди вон.

И Докуев локтем, брезгливо, несильно стал отталкивать пришельца.

– Иди отсюда, пошел прочь, снова тебя засадить надо, – громче стал возмущаться он, останавливая коня, – слезай, кому говорю, – тяжело задышал Домба.

Вновь на лице Самбиева застыла отвратительная улыбка, еще больше грудью он навалился на председателя сельсовета, нахально, с силой отстраняя его локоть, и снова прошипел на ухо:

– Я специально прислан твоими подельниками, не хотел я с этого жизнь на свободе начинать, но раз ты сам в руки первый попался – ничего не поделаешь, придется слово держать, и какая мне и тебе разница – сегодня или завтра. Мне все равно терять нечего… Стукач.

Докуев весь сжался, он внутренне кипел и готовился к взрыву, к яростному отпору, но в это время что-то острое, твердое, страшное с силой и болью уперлось и, казалось, вонзилось ему в бок.

– Не дергайся, – уже совсем другим, твердым и жестким, голосом четко сказал Самбиев. – Трогай коня, и вон там заворачивай в лес, к нашему роднику.

…В поздних сумерках, когда на западе небосклон только чуть рдел и сельчане, измотавшись от колхозных забот, разошлись по своим жилищам, в Ники-Хита вскачь въехала бричка председателя сельсовета. Вожжи были в руках Самбиева, он часто бил плетью коня, а рядом, пьяно свесив голову, размахивая руками, пел неприличную песню Докуев.

– Самбиев Денсухар вернулся, – полетела молва по селу.

– Ко мне во двор, – повелевал Докуев. – Накрывай стол, жена, мой друг детства вернулся. Собирай ловзар *.

Село зашевелилось, загудело. Где-то заиграла гармошка, ей в такт забил барабан. Народ хлынул к дому председателя. Во дворе Докуева в бешеном темпе гарцевали лезгинку…

Денсухар давно уже спал в специально отведенной для него комнате, а жена Домбы, длинная и худющая Алпату, все еще ворчала на лежащего, уткнувшись в стенку, пьяного мужа.

– Как ты посмел, сумасшедший, связаться с этим уголовником? Ты что, забыл, что тебе предлагают повышение в городе? Все сгубил, дрянь пьяная… Ты только проспись, я тебе еще утром устрою… И когда эта голытьба со двора уйдет, – выглянула она в окно. – Ух, пьянь паразитная, если бы не я, всю семью сгубил бы… Что теперь будет? Как бы кто не донес!… Тоже мне, нашел друга детства.

Домба со стоном перевернулся на спину и прерывисто, тонко, со свистом захрапел.

* * *

Далеко за полночь Самбиев проснулся. Хотя мучила жажда и все внутри болело от накануне выпитого спиртного, он все-таки испытывал какое-то невероятное, давно позабытое блаженство и комфорт. В первое мгновение не мог понять, где он. Боясь шелохнуться, по многолетней закалке заключенного стал шарить широко раскрытыми глазами по сторонам.

Свежее, еще отдающее хозяйственным мылом и угольным утюгом белье, теплое одеяло, туго набитая подушка с запахом верблюжьей шерсти и главное – мягкая, до невозможности глубоко прогибающаяся металлическая кровать с узорчатыми спинками.

Нежный лунный свет проникал в окно, наполнял комнату уютом и спокойствием. В слегка приоткрытую форточку дул прохладный, сыроватый ветер. Было до того тихо, что Денсухар слышал свое дыхание. Наконец он понял, где он, и все вспомнил. От мысли, как он моментально сообразив, объегорил Докуева, ему стало весело, и лицо его в лунном полумраке просияло. Хотя Самбиев и врал о подельниках Докуева, слух этот гулял по зонам, и если бы доли правды не было в нем, Докуев не поддался бы на открытый шантаж и угрозу. А после выпитого спиртного Домба и вовсе «раскололся» перед Самбиевым, который в пылу дружбы и кровного родства решил не только миловать заблудшего односельчанина, но даже опекать его впредь от происков злоумышленников и злоязычников. Более того, Самбиев под конец пьянки дал слово другу, что он возьмет его не только под опеку от уголовников, но и создаст Докуеву некий ореол мученика и борца за тейповые *, деревенские и даже общенациональные интересы. Разумеется, все эти услуги требовали от друга детства небольших, по мнению Денсухара, моральных и, что более существенно для Самбиева и не очень для Докуева, материальных издержек. Конечно, они клялись друг другу, что деньги – это далеко не главное в их взаимоотношениях, но в то же время Докуев, волею судьбы оказавшийся в более благоприятных обстоятельствах, не может и не должен оставить друга в беде, тем более не дать каких-то бумажек, то есть денег. И Докуев долго доказывал неожиданно объявившемуся другу, что он много о нем думал, переживал и не сегодня-завтра хотел написать письмо, послать деньги, посылку и даже поехать за ним на Север. Короче, все было по-братски, просто мешали некоторые враждебные силы, в том числе и «скотина жена», и «тупость односельчан».

Потом Самбиев вспомнил о своем доме, отданном властью под сельсовет, о своем одиночестве, и ему стало тоскливо.

С этими думами он пролежал так долго, что лунный свет в переплете оконных рам переполз с его груди к ногам, остроконечными ромбиками.

Несмотря на то что лежать в уютной кровати было приятно, жажда нестерпимо одолевала его. Он осторожно встал (кровать предательски заскрипела), быстро нашарив одежду, облачился в нее и на цыпочках вышел в сени, освещенные чадящей керосиновой лампой. На широкой лавке у входной двери стояли три прикрытых крышками эмалированных ведра. Денсухар в спешке кружкой полез в первое с краю ведро и, только когда поднес сосуд ко рту, понял, что набрал молока. От жирного запаха его чуть не стошнило, он резко отстранил кружку от сморщенного лица, и она неожиданно выпала из его рук, задевая ведра. Самбиев со злостью сплюнул, сделал шаг к выходу и, видимо от хромоты, на сгустившемся за ночь молоке ноги заскользили; он, пытаясь сохранить равновесие, за что-то схватился, опора оказалась ненадежной, и он полетел с шумом на пол, опрокидывая ведра, лавку и еще какую-то утварь. Через мгновение в спешке скинул крючок и выскочил на улицу. На залитом лунным светом дворе соображал, где ворота. Вдруг забренчала цепь, и черной тучей, грозно рыча, на него бросилась громадная собака. С невиданной прытью Самбиев бросился в сторону, и с удивлением для себя оказался на плетне. Прыгающая с рычанием на цепи собака была теперь не опасна, и Денсухар от души на русском обматерил ее и ее хозяев, помахал кулаком и с трудом, медленно слез на улицу. Сориентировавшись, засеменил к реке. Жадно, из пригоршней, с наслаждением, чуть ли не задыхаясь, пил воду, омывал лицо, руки до локтей. Потом торопливо, почти бегом тронулся вверх по руслу к родному дому. Яркая луна, устав за ночь, лениво зависла над дальним с горбинкой хребтом. На фоне звездного неба, все больше и больше заслоняя его, внушительно вырастала крона величавого бука. Денсухар напрямик бросился к дереву, распростертыми руками обхватил необъятный ствол, как к родному существу прижался к нему всем своим изможденным телом, задрожал и невольно тихо зарыдал, вспоминая мать, отца, детство.

Осматривая, обогнул дом, медленно по тем же каменным ступенькам взобрался на веранду. Когда-то здесь с краю стояла летняя печь, а за ней качели из грубого жгута. Денсухар посмотрел вверх и ему показалось, что даже в темноте он четко видит отшлифованную жгутом качелей стропилину. Он вспомнил песню, которую напевала мать, выпекая кукурузный чурек в печи, как они – две старшие сестры и он – садились завтракать на веранде под веселое журчание реки и, несмотря на страшный аппетит, ждали, пока из двери не выйдет отец… Теперь на этой двери висел крупный амбарный замок с бумажной пломбой, на которой была проставлена вчерашняя дата – 28.04.1959 – и замысловато-хитрая подпись председателя сельсовета.

* * *

…В это время глава села не спал. Разбуженный шумом в сенях, Докуев Домба хмурым взглядом уперся в потолок. Он слышал, как больше, чем надо, громыхает посудой и шваброй его дура-жена, как она на весь дом и двор обзывает его нерадивым ослом и проклинает ублюдка Самбиева. Однако это мало волновало Докуева. Он знал, что сегодня завтрака не будет, пока он – чуть для виду поворчав – не даст жене откупную купюру, на очередную тряпку или безделушку для уродин-дочерей. (Кстати, они гораздо красивее Алпату в молодости. И куда его глаза тогда глядели? И глядеть даже не на что было: ни спереди, ни сзади. Просто черт попутал, ведь точно наворожила, стерва проклятая!) Да Бог с ней… Это не деньги. Вот что делать с Самбиевым? Вот горе так горе. От этих мыслей он съежился, лег на бок калачиком, укутался поплотнее одеялом, ему даже холодно стало.

«Сколько наговорил спьяну, а сколько денег и услуг наобещал, даже дом вернуть?! Ведь давал зарок пить только с начальством и так, чтобы не пьянеть… А этот Самбиев скотина большая. Он и в детстве был такой – отчаянный, бесстрашный. А теперь и вовсе уголовник. А финку как достал, чуть не проколол… Опасный, гад. Может, его опять засадить? Нет, за ним другие вернутся. Всех не засадишь… А как я от них всех откуплюсь? Нищим сделают… Нет, лучше я этого одного куплю. Не откуплюсь, а куплю…» – Домбе стало жарко, он сдернул одеяло, лег снова на спину. Мысль отчаянно заработала в трезвеющей под причитания жены голове… – «В конце концов, я власть. Советская власть, – ставил логическую точку в своих тревожных раздумьях Докуев, – и у меня связи, деньги, опора. А он рецидивист-уголовник… Он будет плясать под мои хлопки, а не как вчера я. И как я вчера целовал эту обросшую, беззубую рожу?! Ду-р-рак! В крайнем случае я его вновь засажу в тюрьму. Интересно, куда он пошел? Хм, конечно в сельсовет… Так ведь он уголовник бездомный».

Докуев с облегчением вскочил, оделся, тронулся на выход. С растрепанными волосами, хмурая вспотевшая жена, подбоченясь, встретила его в сенях и только раскрыла рот для очередной атаки, в конце которой должна была прозвучать сумма ультиматума, да так и застыла в комической позе, увидев на лице супруга твердую решимость и строгость. Она не знала, что ее Докка-Дика * (так она его называла в редкие минуты его щедрости), только что внутренне переборов себя, совершил подвиг, а может, очередную подлость. Ну это неважно – растут дети, четверо, а им надо есть, учиться, жениться… Да сколько еще надо.

* * *

В предрассветных сумерках Докуев торопился вверх по руслу к окраине села, к еще чернеющему в ночи лесу, где располагался сельсовет. На востоке, на фоне фиолетово-дымчатого горизонта четко обозначились плавные вершины лесистых кавказских гор. А с противоположной стороны, как померкшая к старости красавица, уныло застыла на месте бледная, бескровная луна. Казалось, что она, стыдясь, пытается подглядеть под крыши домов жителей Ники-Хита и хочет узнать, что им снилось и о чем мечталось в эту щедрую лунным светом, тихую, цветущую ночь. Испугавшись жаркого, щедрого солнца, разлетелись в никуда заманчиво-обманчивые звездочки. Мир застыл в тишине и в покое. Даже вдохновленные страстью соловьи и озабоченные тем же лягушки умолкли. Было то время суток, когда ночь еще не прошла, а день еще не наступил. В воздухе ощущалась какая-то необыкновенная весенняя восторженность. Природа, за долгую зиму накопив, как в бутонах, силу любви, аромат запахов и блистательность красок, бурно жаждала рассвета, расцвета, оплодотворения.

Вся эта восторженность природы не соответствовала внутреннему состоянию Докуева. Ему было противно все, озноб прошибал его маленькое тело, и вообще, после вчерашней пьянки внутри все болело. Особенно тревожилась душа в лихорадочном беспокойстве и хаосе. Его мучила жажда в прямом и переносном смысле, он не мог простить Самбиеву вчерашний позор. Тем более не хотел прощать самому себе. Он еще не знал, что будет делать и как действовать, но он твердо знал одно: у него обозначилась четкая траектория жизни, есть ориентиры, и никто, тем более какой-то уголовник, антисоветский элемент, не должен и не может сбить его с намеченного пути. Да, в жизни было всякое. Да, есть моменты, вспоминая которые, он даже ночью краснеет и ложится ничком, пытаясь скрыть под подушкой повинную голову… Но ведь была безысходность, выхода не было и выбора не было, припирала судьба мерзкая к лютой стенке. А за спиной смотрели в рот дети, родственники, старики. На кого бы он их бросил? Все бы сдохли с голоду. Не он один такой… Да и жена, сука продажная, только о животе думает. И что она костлявая такая? Все жрет, жрет, и как в прорву.

Мысли о дрянной жене рассердили и даже взбодрили Докуева. «Ведь в моих руках все рычаги Советской власти в селе. Что я мучаюсь?» – все более вдохновляясь на преодолении очередной жизненной мерзости, подумал Домба.

У самого сельсовета он замедлил шаг, осторожно, буквально на цыпочках, обогнул здание, хоронясь, выглянул из-за угла. Светало. Самбиев лежал на дощатом полу веранды, запрокинув под голову руку. Докуев тихо подошел вплотную. Денсухар сопел открытым беззубым ртом. Лицо страдальчески сморщенное, старое, бледно-земляное, с впалыми иссиня-фиолетовыми глазницами; острый большой нос и редкие, грязные, в жиру волосы. Из-под расстегнутого кителя задралась на впалом животе грубая рубаха, обнажив уже не смуглую, а серую кожу и грязное старое белье. Рядом стояли кирзовые, протертые с внутренней стороны сапоги, один из них, правый, совсем обносился. На них сохли побуревшие портянки. Домба бросил невольный взгляд на разномерные ноги и чуть не поперхнулся: ни на одном пальце не было ногтей, даже крайних пальцев не было, а со ступней вверх до самых щиколоток расползлась ядовито-алая, растертая в кровь колония грибка.

«И эта несчастная тварь мне угрожает?» – пронеслось в мыслях Докуева, ему даже чуточку жалко стало Самбиева. Он быстро сообразил, как будет действовать. Тихо удалился, первым делом побежал домой.

– Жена! Вставай, карга старая, – закричал он с порога, поднимая вновь заснувшую супругу, – быстро сними все белье гостя и прокипяти его.

Сказав это, он побежал со двора. Алпату выскочила за ним и из дверей крикнула:

– Ты что это?… – на полуслове она замолкла, заметив полуоборот его злого вспотевшего лица.

Она уже давно изучила мужа. «Что-то он проворачивает, – подумала она, – явно денежное… Вот черт, за его последние проделки я могла бы его на пальто раскрутить, так нет, что-то неладное заварилось… Ну ничего, я припрячу это до удобного момента»…

– Пошла вон, – сорвала она накопившуюся злость на ласкающуюся у крыльца огромную собаку и с силой хлопнула дверью.

А Домба по единственной улице просыпающегося села бежал на другой конец. Он боялся, что его кто-нибудь увидит.

– Иван Прокопыч, Иван Прокопыч, – стучал он легонько в чуть приоткрытое оконце.

– Докуев – это Вы? – послышался хриплый спросонья бас.

– Да, выйди на минутку, – на плохом русском языке тонко прогнусавил председатель сельсовета и засеменил к входной двери.

– Да что это такое? – возмущался в доме бас. – До утра у Вас во дворе танцы, теперь с утра вновь Вы спать не даете!

На пороге появился немолодой, с густой проседью в волосах, здоровенный вечный старшина, участник войны, теперь до пенсии участковый села Ники-Хита – орденоносец Забайдачный.

– В чем дело, Домба Межидович? – застегивая пуговицы сорочки, спросил участковый.

Докуев сумбурно стал объяснять, часто вставляя в эмоциональную речь чеченские слова.

– Постой, постой, ничего не понял, – сморщился в недоумении Забайдачный.

– Ты бери пистолет, а по пути я тебе еще раз объясню, – скороговоркой затарахтел Докуев.

– Ну, раз надо оружие, то дело серьезное, – озабоченно мотнул головой участковый, и двинулся к своему трехколесному мотоциклу – единственной технике в селе.

– Нет, только без шума, – взмолился Докуев, – пойдем пешком.

После возвращения чеченцев и ингушей из Сибири и Казахстана участковый в селе был тем же, что и военный комендант в депортации. И хотя формально власть в селе принадлежала председателю сельсовета, фактически «казнить и миловать» мог только участковый. Правда, Забайдачный властолюбием не страдал, любил выпить и предаться истоме. Воспользовавшись этими чертами характера участкового, Докуев со временем, благодаря мелким подачкам в виде спиртного и табака и верткости своего нутра, сумел полностью подчинить себе инертного милиционера. Добродушный от природы сибирский богатырь, в тоске по матери и таежным просторам, с натугой коротал вынужденную службу на благодатном Кавказе. Национальных проблем он не понимал, считал правильным то, что написано в газетах, и по возможности добросовестно и четко выполнял свои служебные обязанности. То, что объяснял по пути Докуев, старшина не уразумел, но понял одно – в селе, на доверенной ему Коммунистической партией и правительством территории, появился злостный нарушитель.

Грузной походкой Забайдачный поднялся на веранду сельсовета, направил оружие на еще спящего пришельца и крикнул:

– Встать!

Самбиев открыл глаза, резво вскочил, и в следующее мгновение по приказу участкового стоял лицом к стене, широко раздвинув конечности. Сельский блюститель до острой боли вонзил ствол меж ребер задержанного, умело стал шарить свободной рукой по телу Самбиева.

– Оружие есть? Документы?

Когда участковый читал справку об освобождении, из-за угла появился Докуев с удивленно-озабоченным видом. Самбиев наметанным глазом, искоса, исподлобья наблюдал всю эту сцену, и если бы не бесхитростность участкового, он наверное поверил бы игре своего друга детства. Денсухар понял: Домба переиграл его, власть есть власть, а вчерашний кульбит был напрасен, если не вреден. Однако деваться Самбиеву было некуда, единственно, он боялся, как бы милиционер не обнаружил финку, брошенную перед сном в сапог.

В это время Докуев, открывая контору, стал защищать Самбиева и доказывать, что он примерный гражданин, полностью осознавший свою вину за срок отсидки, чем ввел наивного участкового в большое замешательство и недоумение.

Реабилитированный главой местной Советской власти, босоногий Денсухар взял бережно свои сапоги с просохшими портянками и, склонив голову, застыл в смиренной позе раскаявшегося вероотступника.

– Вы, Иван Прокопыч, постойте здесь и никого не впускайте, – ласково-повелительным голоском сказал Докуев, открывая дверь и пропуская вперед Самбиева, и уже в помещении на чеченском продолжил: – Вот видишь, дорогой Денси, как бережно мы относимся к твоему дому. В том году сделали побелку… Во время нашего выселения в селе жили дагестанцы, при них и устроили в вашем доме сельсовет, так и перешло это к нам по наследству. Сможешь ли ты вновь получить твой дом и участок, не знаю. Думаю, вряд ли.

Домба важно сел на свое рабочее место и жестом предложил Денсухару лавку для посетителей. Пока Самбиев, не торопясь, надевал сапоги, председатель сельсовета с важностью просматривал какие-то бумаги.

– Ну, Денсухар, напились мы с тобой вчера, как свиньи. – Не глядя на друга детства, продолжал Домба. – Конечно, здорово набрехались, особенно ты… Ну, и я по пьяни слегка сболтнул лишнего… Давай-ка перейдем к делу. Во-первых, ты свои уголовные дела бросай, с властью шутки плохи, ты это не хуже меня знаешь. Во-вторых, тебе надо стать на учет в районной милиции, трудоустроиться и найти жилье. С этим я, конечно, помогу. В-третьих, я, как друг и родственник, должен тебе помочь с деньгами, разумеется не в таком количестве, как мы вчера по пьянке болтали, но в меру допустимого… Только одна небольшая формальность. Деньги получишь под расписку в долг.

– Какая расписка? – возмутился Самбиев.

– Это гарантия для меня и ответственность за свои слова для тебя.

– Никаких расписок не будет, – жестко ответил Самбиев, – лучше дай закурить.

– Я не курю. А погоди, Иван Прокопыч, – направился Домба к выходу, – табачок у Вас есть?

Пока Докуев шептался с участковым на веранде, Денсухар, крадучись, бросился к печи и торопливо закинул финку в обнаруженную им мышиную щель в основании саманной стены.

– Денсухар, – возвращаясь в комнату, обратился Докуев, – согласно положению, ты сейчас должен будешь поехать в районный центр для учета и всяких других формальностей. Я попросил участкового, чтобы он отвез тебя на мотоцикле, ну и помог тебе там… Видишь, благодаря мне ты будешь кататься как барин… Ну ладно, так как насчет расписки, или деньги тебе не нужны?

– Какая расписка? – выдыхая клубы дыма, возмутился Самбиев. – Я слов на ветер на бросаю.

– Я денег тоже, – мягко, но четко ответил Домба. – Я по-братски и как вернее для нас обоих, а ты как хочешь.

Самбиев молча докурил, бросил окурок в форточку и, не оборачиваясь, глядя в окно на широченный, исписанный ножом ствол бука, прошепелявил тихо:

– Пиши, я распишусь.

Это была первая, но далеко не последняя расписка Самбиева Докуеву.

* * *

В райотделе милиции Шали Самбиева поместили в изолятор временного содержания, через день перевезли в Грозненскую тюрьму для выяснения личности и только на третьи сутки выпустили на свободу с жестким предписанием о невозможности жить рецидивисту в предгорной зоне. Ему вернули только половину денег, взятых в долг у Докуева, и вручили направление в общежитие комендатуры Грозного с последующим обязательным трудоустройством на заводе «Автоспецоборудование» по рабочей специальности третьего разряда.

Недолго жил Самбиев в комнате казарменного типа, на двенадцать человек, работал электриком, проклинал в душе Докуева, думал о мщении – и вдруг однажды вечером у общежития стоит Домба, аккуратно одетый, улыбающийся.

Увидев комнату Самбиева, Домба отправился к коменданту общежития, и в тот же вечер Денсухар перебрался в маленькую, но отдельную комнатенку с одной кроватью, тумбочкой и узким, как амбразура, окном. На следующий день, в субботу, они, как верные друзья детства, прошли по магазинам, купили кое-что из одежды для Самбиева, потом сидели за выпивкой и скудной едой в кафе у площади Ленина. После чего Самбиев не только простил все кажущиеся грехи «родственника», но и рассыпался в благодарностях своему добродетелю.

Дома за ужином Домба с неподдельной радостью рассказывал жене, как он помогал в городе Самбиеву, и думал, что Алпату одобрит его благородное отношение к односельчанину. Однако прагматичная жена сделала противоположный вывод.

– Ты всегда был ненормальный. Что ты носишься с этим тюремщиком?! Думаешь, органы не наблюдают за ним и тобой? Смотри, скоро найдут повод и тебя засадят в тюрьму, а в лучшем случае просто скинут с работы. Нет чтобы искать дружбы со стоящими людьми, возится с этим недоноском. От него добра не жди. Сам непутевый и других за собой потянет… А у нас дети растут, я без пальто зимовать буду, и что ты думаешь так и жить в этой дыре до конца жизни?

– Это мое родовое село, мой дом! – возмутился муж.

– Ну и что, что родовое, а детям где учиться? Так и будут они в интернате всю жизнь жить. А дочки тоже в казенном доме будут расти? Что о них люди скажут, за кого они замуж выйдут? Ведь ты, пока я в одиночку растила детей, учился в техникуме, хотя и не соображаешь, люди думают, что ты грамотный, да к тому же и член партии – единственный в селе.

В постели протрезвевший от слов жены Домба призадумался. В том, что жена дура, он был уверен, но удивительное дело, она, как всегда, права. За массой текущих дел он порой забывал свои намеченные четкие ориентиры жизни: это хорошая работа и квартира в Грозном, много денег, ну и сопутствующие этому блага для себя и для детей. А может, это просто несбыточные мечты? Нет, надо действовать.

Ему не спалось, не хватало в доме воздуха. Он вышел во двор, огромная дворовая собака, гремя цепью, бросилась к его ногам, прыгала, ласкаясь. Отпихнув ее, он углубился в устрашающий мрак огорода. Ночь была темной, прохладной, ветреной. Затянутое тучами небо черной густой массой окутало мир, и только где-то далеко-далеко в стороне Грозного, от факелов нефтяных заводов тускло рдел краешек горизонта. Именно туда невольно смотрел Домба. Этот алый свет манил его все больше и больше. Он знал, что красное пламя коммунизма может сжечь его дотла, но при правильном подходе оно может и обогревать всю жизнь. Если сейчас он протянет руки к огню, то это навечно, он навсегда станет красным и отхода не будет, только путь вперед в самое пекло, где приятное тепло может в любой момент превратиться в адский жар. Что делать? Прозябать здесь или поддаться соблазну… А соблазн велик. Уже дважды вызывали его просто так, для беседы в город, в комитет, и прямо говорили, почему он, такой сообразительный, верный родине и партии молодой человек довольствуется жизнью в диком селе. Республике нужны энергичные, преданные национальные кадры. Пожилой чекист с приятной внешностью объяснял Докуеву, что для чеченцев и ингушей в республиканском аппарате будут отданы по квоте некоторые посты. Через год-два все будет забито, и потом яростная конкуренция и строгий отбор.

– Так что прозябайте в селе или действуйте, – подытожил свою речь работник госслужбы Шаранов. – Вы как-никак с нами в контакте, а мы свои кадры на произвол судьбы не бросаем.

Домба до мелочей вспомнил весь этот разговор и аж съежился от озноба… Запели вторые петухи, в лесу по-детски жалобно ныли шакалы. Из-за двух перевалов, с танкового полигона Шали доносилась канонада ночных учений. Порыв резкого ветра принес свежесть недалекого дождя и еле уловимый аромат пыльцы цветущей вишни. С кроны бука Самбиева заливался соловей, чувствуя приближение дождя, еще отчаяннее заквакали лягушки в низинном водоеме. Стало совсем темно, дальний отблеск факелов исчез, еще один резкий порыв ветра – и крупная, одинокая капля дождя с ощутимой силой наискосок вонзилась в лоб, по переносице потекла вниз, остановилась меж губ. Потом капли стали чаще, но мельче.

– Нет, – негромко крикнул Домба, побежал в дом и спокойно, глубоко заснул под приятный шум весеннего дождя.

На следующий день из-за ремонта прохудившейся за зиму крыши он опоздал на совещание в райисполкоме, за что при всех был строго отчитан районным начальством. Далее, как бы определившись в установке на день, все выступающие руководители стали критиковать Докуева и его село, даже посчитали, что он виновен в задержке посевной.

Во время перерыва руководители уровня Докуева ели наспех и всухомятку у своих бричек, а президиум заседания появился в зале с часовым опозданием; лица начальства лоснились сытостью, хмелем и довольством. Домба внимательно, с нескрываемой завистью разглядывал их добротную одежду, зализанные прически и красивые, дорогие часы и авторучки.

На обратном пути он вновь невольно вернулся к заманчивому «огоньку», что-то неведомо сильное, до страсти соблазнительное влекло его в город, к этому уверенному, приятно и красиво говорящему работнику. Почему-то Домбе казалось, что еще одна встреча с Шарановым – и его жизнь кардинально изменится, и только в лучшую сторону. Он еще раз вспомнил, как его незаслуженно ругали, и окончательно решил, что надо ехать в Грозный. «Чем я хуже этих холеных ублюдков?» – поставил он окончательную точку в своих нелегких терзаниях.

Правда, легче от этого не стало. Ночью не спалось, вновь вышел в огород подумать, побыть в одиночестве. Ночь была пасмурной, но не такой темной, как предыдущая. На северо-западе, в стороне Грозного, легкие, невысокие, поджаренные факелами тучи отражали ложный свет багряной зарницы, и Докуеву показалось, что именно там, а не на востоке, как обычно, взойдет солнце. Да, его солнце именно там, и оно ему будет вечно светить и согревать, но не жечь и плавить дотла. Там город, там власть (хотя и коварная, как мачеха, но другой нет), и главное, там кипение жизни и простор, а здесь, в убогом Ники-Хита, скука, застой, нищета. Конечно, с родным селом он не расстанется, по выходным будет наведываться, а так жить здесь вечно нельзя. С этими возбуждающими зажигательными мыслями он лег спать, но долго не мог заснуть; противоречивые мысли и идиотские видения во время коротких снов мучили его до утра. Ему становилось то жарко – и он скидывал одеяло, то холодно.

Проснулся Домба рано с несвежей головой, с дурными мыслями. Вновь он мучился противоречиями, вновь побрел в огород. На улице стояла не по-весеннему пасмурная погода. С какой стороны взошло солнце в это утро – определить было невозможно; все было серым, печальным, туманным. Однако Докуев, с болью, с отвращением к самому себе, окончательно что-то от себя отрывая, от чего-то очень родного и непонятного отказываясь навсегда, решил, что его «солнце» должно взойти в стороне красного по ночам Грозного.

После полудня Домба был в Грозном, на всегда пустынной Московской улице. То ли по странному совпадению, то ли отражая реальность советского существования, эта улица начиналась с мрачного тупика на набережной реки Сунжи, где в царские времена чернела тюрьма, а теперь громоздились респектабельные, с виду безжизненные здания госбезопасности. В этом же квартале, как бы символизируя эпоху, построили многоэтажную детскую поликлинику и рядом самую дешевую во всем городе «рабочую» столовую. С заводских окраин рабочие только изредка, по выходным, могли добраться до этого уютного, просторного заведения. Вместе с тем, и нерабочие нечасто позволяли себе войти в это чуть ли не дармовую столовую, боясь лишний раз попасть под опеку блюстителей строя и помня, что «бесплатным сыр не бывает».

Все это было в самом начале Московской. А далее эта улица по пологому наклону уползала к окраине города, мимо бывшей синагоги, через еврейскую слободу, и упиралась в хлебокомбинат. Как раз здесь и стоял Домба, раздражаемый сытными запахами свежевыпеченного хлеба, дрожжей и жареных семян подсолнечника для халвы.

«Странное дело, – подумал Докуев, – улица Московская: на одном конце хлеб, на другом тюрьма, а проходит через нищие, грязные кварталы советских евреев. Почему название улицы не поменяли?»

С этими не касающимися его мыслями побрел к набережной. И хотя дорога шла под уклон, идти ему было тяжело, что-то сильное, вечно довлеющее, тянуло его в обратную сторону. В эту сырую, пасмурную погоду, с изредка моросящим дождем ему было жарко («солнце» уже согревало); противный, липкий, как клей, пот выступил меж лопаток, обильно впитался в грубую ткань рубашки и, будто возрастающий горб, все больше и больше непомерным весом давил к земле. А он все шел и шел, и уже оставалось шагов сто до мрачных зданий тупика, как из окна столовой донесся глухой стук, и Домба сквозь толстое стекло с ужасающим преломлением увидел и без того искривленное, беззубое лицо хмельного Самбиева.

Докуев был сражен, ему показалось, что теперь его окончательно уличили в стукачестве, в подлой измене. Повинуясь жестам Денсухара, он, как в полусне, оказался за столом, в компании из трех полупьяных рабочих. Молча, выполняя волю свидетелей своего падения, он залпом выпил полный стакан вонючего вина. С опущенной головой он ждал в лучшем случае упреков и оскорблений, а по справедливости – расправы с жестоким избиением. И вдруг Самбиев обнял его за плечи, громко назвал очень хорошим человеком, другом, а на ухо прошептал: есть ли деньги? На что Домба, как бы избавляясь от ненужного хлама в кармане, передал другу детства всю наличность. От этой щедрости Докуеву стало легче, даже показалось, что он от чего-то откупился и навсегда отверг мучения последних дней.

На следующее утро он понял, что неизвестно как очутился в каморке общежития Самбиева. Хозяин лежал на скатерти под кроватью, уступив постель другу.

– Ну как тебе моя девушка? – бодрым голосом снизу реагировал Денсухар на скрипы пружин казенной кровати.

Докуев только болезненно промычал.

– И зачем ты свадьбу так скоро назначил? – звонко звучал голос Самбиева. – А калым какой обещал уплатить?… Ну, честно говоря, я знал, что ты настоящий друг. Я знаю, что иначе ты и поступить не мог. Только я думаю, что вместо ансамбля из Грозного можно своими, сельскими музыкантами обойтись. Да и зачем ее везти с целым кортежем до Ники-Хита, а потом еще у тебя в доме сутки гулять?

– У-у-у, – завопил еще болезненнее Докуев.

– А то, что ты обещал невесте корову с теленком подарить, – совсем мужественное решение. Ты прямо до слез растрогал меня и ее, ведь она тоже сирота, одинокая несчастная девушка.

Неровными волнами забегали пружины над головой Самбиева, непонятное мычание перешло в скорбный стон.

– И как Алпату обрадуется моему счастью! – продолжал тем же голосом Самбиев.

– Какая свадьба? Какой калым? – не выдержал друг детства.

– Ну, ты вчера при людях говорил, – возмутился голос Денсухара.

«То ли он шутит, то ли издевается?» – подумал трезвеющий Докуев и свесился головой вниз, желая взглянуть в глаза друга, и в это время мучившее его нутро отрава нежданно вырвалась наружу, с щедростью, с вонью обдавая лицо изумленного жениха.

Раздался бешеный вопль, мат, была небольшая потасовка, которая быстро угасла в недрах каморки. В полдень мрачные друзья похмелились в пивнушке у автостанции.

– А что ты делал на Московской? – коварно, исподлобья глядя, спросил Самбиев.

– То же, что и ты, – нашелся Докуев.

Ночью, уже в Ники-Хита, Домба, несмотря на вялость во всем теле, заснуть не мог. В городе он пропил не только свою зарплату, но и месячное содержание секретаря сельсовета, писаря и детские пособия матерей села. Правда, в тайнике лежала очередная расписка, с легкостью подписанная Самбиевым, но когда он за нее рассчитается, да и рассчитается ли вообще. По крайней мере, сказать «другу» – верни долг – Докуев не решится, да и откуда у «алкоголика-рабочего» могут быть деньги.

Председатель сельсовета вновь обратился взором в сторону Грозного. По-прежнему над городом пылал маскарадом ночной небосвод. В двух шагах Домба был от цели, от правильной цели, которая могла облегчить существование в стране Советов, и надо же – вновь на пути этот «урод-Самбиев». «А может он спас меня? – пронеслось в голове, – и все эти затраты – как неизбежная плата за спасение от неверного шага… Тогда Самбиев – друг, спаситель. Да, по-моему, этот вывод вернее. Денсухар спас меня, и я свободен. А деньги я займу у председателя колхоза. Потом подпишу очередной акт потравы пшеничного поля сельским стадом – и в расчете… Все нормально».

Докуев аж зевнул в облегчении, плюнул в сторону городского зарева и побрел к жене, спать. Подумав об Алпату, он, к своему неудовольствию, вспомнил разговор о женитьбе Самбиева. Решив, что Денсухар шутит, он успокоился. «А если даже не шутил, то мне показалось все шуткой», – успокоил себя председатель сельсовета.

* * *

Женился Самбиев в начале июня. Весь свадебный ритуал имел жалкий вид. Кое-чем помогли товарищи с завода, дальние родственники и односельчане. Как и положено в Чечне, невесту привезли в Ники-Хита, в дом недалекого родственника. В родовом селе провели необходимые обряды. Имея повод для веселья, никихитцы два вечера гарцевали лезгинку. Были гости и из соседних сел – Автуры, Курчалой, Марзой-Мохк. Больше всех гулял сам виновник торжества: пил сутками напролет, вопреки традициям гор – открыто радовался. Через неделю он повел молодую жену на край села, во двор сельсовета.

– Вот смотри, какой у меня дом, какой у нас участок! А этот бук каков? Ему триста лет… Вот так жили мои предки.

Супруга Самбиева – двадцатилетняя Кемса, – потеряв всех родственников во время выселения, как могла цеплялась за жизнь: работала в трех местах уборщицей, жила в женском общежитии Грозного. Она не могла понять, какие чувства испытывала к Денсухару до свадьбы. Просто она хотела выйти замуж, этот процесс она считала естественным и желательным в жизни любой женщины. Однако побыв только недельку замужем, она горько пожалела о своей свободе: до того ей стал противен этот вечно пьяный, нищий и к тому же очень самодовольный тип. И теперь, услышав очередное бахвальство, она с осуждающей суровостью впилась светло-серыми глазами в мужа и вроде покорно, но с четкими нотками упрека сказала:

– Да, твои предки были людьми достойными.

Денсухар замер, ожидая продолжения фразы, но Кемса ничего не добавила, просто стала любоваться величественной кроной бука.

Это было ясным днем. А глубокой ночью Денсухар тайком пробрался во двор сельсовета, долго сидел, о чем-то думая, на мощном корневище дерева-великана.

– Нет, не должен на мне оборваться род Самбиевых. Клянусь памятью предков, я с Божьей помощью возвращу себе этот дом и этот участок, и под этим буком и в этой реке будут играть мои дети и их потомки. Аминь! – прошептал он.

В задорно бурлящем русле, освежаясь кристальной прохладой, он совершил тщательное омовение, потом долго молился, и, еще будучи на коленях, дал слово больше не потреблять спиртного и по возможности не пропускать ни одного намаза… Началась новая жизнь. Новая внутри Самбиева. А внешне более обремененная, тоскливая, загнанная в каморку советского общежития.

Через год у Самбиевых родился сын Арзо, и им дали более просторную комнатенку. А когда в 1961 году родился второй сын Лорса, они не смогли жить в стесненных условиях города на одну зарплату рабочего Денсухара и детские пособия. Выпросив разрешение у органов милиции, перебрались в Ники-Хита, арендуя за символическую плату часть дома у одиноких стариков – дальних родственников Денсухара. В селе они обзавелись коровой, барашками, большим подспорьем стал огород.

С 1963 года Денсухар Самбиев, как и абсолютное большинство сельских мужчин, стал ездить на так называемую «шабашку» в российскую глубинку. Не имея никакой возможности трудиться дома, безработные вайнахи (с пятнадцатилетнего возраста, а иногда и моложе) уезжали весной в Сибирь и на Урал и до поздней осени, а порой и до зимы выполняли самые тяжелые работы: начиная от очистки выгребных ям и кончая строительством домов культуры и автомобильных трасс в таежной глухомани.

Изредка Самбиеву удавалось привезти приличные деньги, но в основном весь сезонный заработок уходил на латание дыр, и по весне Денсухар в очередной раз брал в долг под расписку у Докуева на дорогу до Сибири и расставался с семьей на семь-восемь месяцев.

Мысль о возвращении родового дома постоянно терзала душу Денсухара. Не имея других способов, он просто писал письма-просьбы во все инстанции страны вплоть до ЦК КПСС и газеты «Правда». На письма реагировали. Вся корреспонденция возвращалась по кругу обратно в райисполком с многочисленными резолюциями «разобраться на месте».

И все-таки судьба сжалилась над Денсухаром, ему просто повезло. В декабре 1966 года, когда в семье Самбиевых родился четвертый ребенок – дочь Марет (за год до этого появилась девочка Седа), в центре Ники-Хита построили восьмилетнюю школу, медпункт и новое помещение под сельсовет. После этого сбылась мечта Денсухара, он вселился в родовой дом. Однако было одно огорчение: урезали в пользу местного колхоза три четверти земельного участка, издревле принадлежавшего Самбиевым, объяснив, что советский гражданин, даже многодетный, не имеет права владеть целым гектаром земли в личной собственности.

Денсухар так не думал; заимев часть, он требовал все. Вопреки решению властей, он дважды огораживал свой надел, и дважды милиция и новый, после уехавшего в Грозный Докуева, председатель сельсовета сносили забор. Все это сопровождалось скандалами, руганью и угрозами. В конце концов приехал районный следователь прокуратуры, который объявил, что за самовольный захват земель грозит солидный срок. Тогда Денсухар внешне сдался (больше забора не строил), однако ни один колхозник, ни житель села не смел ступить на землю Самбиева. Так и оставил он западную сторону надела не огороженной, как бы обозначая, что указанную границу он не признает, и вопрос с территорией оставляет открытым до лучших времен, но не спорным. Это его земля, и пусть хоть один человек, или даже власть большевиков, посмеет топтать эту благодатную почву, облитую потом и кровью его предков. Нет, больше этого не будет! По крайней мере, пока Денсухар жив.

Вдохновленные обретением родного очага, Денсухар и Кемса всю короткую сырую кавказскую зиму занимались ремонтом дома: реставрировали кровли; меняли некоторые прогнившие стропила и обрешетки; прочищали дымоход; белили и красили.

Измотанный домашним ремонтом, в начале марта Самбиев, как обычно, помчался на заработки в Западную Сибирь, и там в августе сердце не выдержало физических и нравственных нагрузок. Два месяца он провалялся в районной больнице. Вдобавок к этой печали, ослабленный, возвращаясь поездом на Кавказ, простыл, и как следствие – воспаление легких, перешедшее в туберкулез. Несколько лет Денсухар лечился в тубдиспансере, дома, ездил по льготной путевке в санаторий, однако на поправку дело не шло.

Летом его здоровье еще как-то крепло, и он иногда позволял себе возиться в огороде с мотыгой или присматривать за скотиной. Но чаще он часами сидел под кроной бука и любовался природой, особенно любил смотреть, как несется в вихре, кувыркаясь, хрустальный поток реки.

Однажды в сентябре, примерно за год до смерти, Денсухар с сыновьями сидел на веранде. Под строгим присмотром отец заставлял детей учиться.

– Главное в наше время – образование, – говорил он, – вот вырастете бездарями и будете всю жизнь, как я, батрачить на людей – и здесь, и в России. Будете всю жизнь в прислужниках ползать. А если выучитесь, то людьми станете, жизнь поймете, свободными будете.

Жаждущие игрищ дети не понимали отца, они мечтали о купании в реке и лазании по буку.

– Надоели эти уроки, эта школа, – ворчала Кемса у печи, – время кукурузу косить, с ирзо * сено и травы пора привезти, пока кабаны и медведи не потравили. А они все с книжками играются… Зимой что есть будем? Может, книги?

– Ты не ворчи, – примирительно говорил Денсухар. – Я выучиться не смог, не было возможности. Вот и батрачу всю жизнь по тюрьмам да по Сибири, а те, кто два слова писать научился, в галстуках ходят. Сено одну зиму кормит, а образование всю жизнь. Сейчас не выучатся – будут всю жизнь о сене думать, а выучатся – сено стогами им возить будут.

С лаской погладил Денсухар младшего сына Лорсу, нравился он ему: от природы крепкий, смелый, решительный. Разумеется, и в старшем сыне Арзо Денсухар души не чаял, однако, в отличие от основательного Лорсы, Арзо был слабее физически, тоньше и гибче телом и более смекалистым. Отец не хотел признать, что кто-то из сыновей умнее, – для него они оба умницы (как и любые дети у родителей), просто Арзо с хитринкой, с изворотливостью и романтическим рассудком, а Лорса прямой, упрямый, уверенный в своей правоте и силе, с малых лет требующий к себе уважения и внимания не только детей, но и взрослых.

– Не отвлекайтесь, а то ошибки наделаете, – обратился он к сыновьям.

– Дада *, а ты совершал в жизни ошибки? – спросил старший Арзо.

– Изредка бывало, – улыбнулся отец.

– А какая самая большая твоя ошибка? – спросил младший – Лорса.

Самбиев задумался, погрустнел.

– Самая большая ошибка, что родился в СССР.

Никто его не понял.

– А что не было в твоей жизни ошибкой? – наивно поинтересовался Лорса.

– Что это за вопрос? – вновь просияло лицо Денсухара.

– Ну что было счастьем? – постарался подсказать старший сын.

– Счастьем? – отец снова задумался. – Счастье? Счастье у меня – это вы! – и он погладил сыновей по головкам. – Вы не дадите угаснуть нашему очагу и не позволите больше ножиком писать всякие гадости на стволе нашего бука пришельцам. Так это? – обратился он к сыновьям.

Лорса, молча, уверенно кивнул головой. Арзо призадумался.

…С наступлением сырой осени, как и в предыдущие годы, Денсухар занемог, недуг легочной болезни скрутил его исхудалое тело. Только в начале февраля, когда с севера приползли сухие, трескучие морозы, ему слегка полегчало. Усадил он как-то вечером вокруг себя жену и сыновей и сказал:

– Теперь я долго не проживу, болезнь одолела меня. Мой вам весет * – беречь наш надел, бук, дом, речку. Все наше родное, эти леса, горы, землю – все беречь. Мы здесь хозяева! Это первое. – Денсухара мучила одышка. – Второе, беречь наш язык. И наконец, третье. Кемса, это тебя касается, постарайся дать детям хорошее образование. Наши дети должны учиться, плодиться, хранить язык и край…

Позже, ночью, дети вповалку сопели на нарах, Кемса вышла во двор за дровами. Когда она с вязанкой возвратилась, Денсухар, греясь, сидел напротив печи. В полумраке она испугалась – от мужа осталась зловещая тень: скрюченный остов с большим черепом. И только впалые глаза – большие, вымученные – полыхали пламенем догорающих дров.

Подкладывая поленья в печь, она искоса оглядывала немую тень и вдруг, испугавшись, не выдержав, в волнении спросила о давно наболевшем и угнетавшем ее:

– А у нас долги есть?

– Нет, – резко и твердо ответила тень, и еще ярче блеснули глаза.

Всю ночь Денсухар не спал, все кряхтел у печи. До зари он послал жену за соседом Дуказовым Нажой.

– Ты иди проведай скотину, – выпроводил он Кемсу, чтобы остаться наедине с ним.

Вскоре Нажа торопливо ушел и вернулся поздно ночью, неся с собой дорожную грязь и мороз.

– Домбу не застал, хоть и ждал с полдня, – слышала разговор мужчин Кемса из соседней комнаты, – передал Алпату, чтоб он срочно к тебе приехал.

Они еще долго говорили о городских новостях. Перед самым уходом Нажа удивленно вымолвил:

– Да-а, теперь это не те Докуевы. Живут, как князья. А Алпату совсем другая. Ее нос крючком вверх полез, так может и курносой стать. Только вот как была тупица костлявая, так и осталась, видно, не идет впрок дармовое.

Месяц прошел – Домба не объявился.

Вновь Дуказов поехал в Грозный.

– Дома не застал, на работе нашел, – докладывал сосед больному Самбиеву. – Лично Домбе передал твою просьбу. – Дуказов в удивлении помотал головой. – Видно, большой начальник наш земляк, уж больно важный стал, даже вальяжный… Но приехать на днях обещал, справился о лекарствах для тебя, о твоем состоянии. Говорил, что Алпату ему даже не сообщила в тот раз. Карга старая. Поэтому не приехал.

Еще прошел месяц – Домба не объявился.

Наступила весна. Апрель благоухал запахами, ясностью, теплом. Даже не слезающий с нар истощенный Самбиев в надоевших до тошноты комнатах чувствовал все буйство природы. Как-то солнечным днем, оставшись наедине, ему стало так тоскливо и душно в доме, что он на свой страх и риск попытался выйти на веранду. Оказалось, что силы у него еще были. С жаждой выловленной рыбы, он вдыхал аромат гор, как только вылупившийся птенец, любовался красотой мира, и вдруг он увидел, что с западной стороны, на урезанной границе, воздвигнут плетеный забор. Омрачилось лицо Денсухара, тяжело, со свистом сопя, двинулся он к преграде, будто она не давала ему жить и дышать. Обхватил он слабыми кистями кол, злоба была, а сил не осталось. Дернулся раз, другой, неожиданно в голову что-то стукнуло, он потерял сознание… Так и нашли его жена и дети, в параличе схватки с преградой большевистской власти… В ту же ночь десятилетний Лорса поджег эту изгородь.

Пару месяцев спустя, в начале лета 1972 года, Денсухар Самбиев скончался, оставив на плечах Кемсы пятерых несовершеннолетних детей.

* * *

На похороны друга детства Докуев Домба приехал. Приехал не один, а с женой и старшим сыном Албастом, за рулем новенькой «Волги». Такая техника в захолустном Ники-Хита еще не появлялась. Ребятня и взрослые обступили автомобиль, заглядывали вовнутрь, осторожно гладили белесый глянец металла.

– Собственная!

– Да не может быть! – слышался завистливо-восхищенный шепот.

– Говорят, что по всей республике всего пять таких в собственности.

– Неправда – три.

– А Албаст, тоже большой начальник. Смотри, как одет, пухленький, словно лощеный.

Приезжие, в знак почтения к покойному, привезли в багажнике огромного барана, по мешку муки и сахара. Как уважаемого человека Докуева посадили на самое почетное место. Даже согнутые летами старцы заискивающе улыбались преуспевающему Домбе, всячески пытаясь завладеть его вниманием или просто взглядом. Все забыли о похоронной процессии и засыпали Домбу многочисленными вопросами: от международной обстановки и веры – до видов на урожай и прогноза погоды. Каждое брошенное слово знатного горожанина выслушивалось в почтительном молчании, с раскрытыми ртами. Даже если Докуев отвечал «не знаю» – старцы кивали одобрительно головами – «мол, каков: скромность и мудрость – лишнее не скажет, хотя все знает».

Теперь уже редкий гость в родном селе, Докуев мало изменился: такой же сухопарый, маленький, скромно одетый. Только блеклым серебром покрылась голова и глаза потускнели, но ерзали так же шустро по сторонам, не зная, на чем или на ком остановиться в спокойствии и в безмятежности.

Несмотря на многочисленные просьбы, Албаст не присел в кружок сельской панихиды. Во-первых, он боялся испачкать свои светлые дорогие брюки, а во вторых, не пристало ему, молодому комсомольскому лидеру республики, выполнять непонятные религиозные обряды. Он с важным достоинством отошел подальше в сторону, под тень могучего бука, и любовался силой природного великана.

Албаст давно не был в Ники-Хита, и теперь, в разгар лета, ему все кругом нравилось, особенно этот участок Самбиева с этим экзотическим деревом, с этой бурлящей свежестью рекой прямо у дома, с этим душистым воздухом и нетронутой тишиной.

«Вот бы здесь построить особняк, огороженный высоким забором, для приема гостей, девочек, да и просто для отдыха в уединении», – размечтался Албаст и невольно стал обдумывать в уме проект будущего переустройства территории – ведь по специальности он был строителем, хотя и строил карьеру в идеологии. Теперь он ясно представлял, где будет небольшой двухэтажный дом с обширной террасой в сторону соседнего леса, где построит уютную беседку с мангалом и летней кухней, а прямо в русле реки на сваях небольшую баньку, из которой, напарившись, можно будет прыгать круглый год в аккуратненький небольшой бассейн. Речку он, конечно, перегораживать не будет; этот зеркально-игривый мятежный поток наполнял окрестности необыкновенным веянием и романтической гармонией… А кругом зеленая травка, цветы, декоративные кустарники. «Да это просто райский уголок!» – блаженствовал Албаст, и в это время его окликнули – они уезжают. Когда ехали в Ники-Хита, старший сын недовольно ворчал, упрашивал отца не задерживаться, а теперь он был раздосадован этой спешкой.

Неторопливо, бережно объезжая многочисленные колдобины, выехали из села. За невиданной машиной, кутаясь в клубах пыли, еще долго бежала голопузая, чумазая ребятня. Докуевы молчали. Каждый думал о своем. Албаст еще был под впечатлением строительной фантазии, у Домбы от чего-то тоскливого, навсегда потерянного, а может быть, даже проданного, защемило в груди, и только Алпату с наслаждением зевнула.

– Слава Богу, что мы отсюда вовремя уехали, – жеманно вымолвила она. – Если бы не я, так и сидели бы в этом захолустье.

Домба в душе обозвал, как обычно, жену дурой, только теперь к этому слову прибавил – старая, и вновь возвратился к своим вечно тревожащим мыслям. Тринадцать лет прошло с тех пор, как он поддался соблазну городского огонька; очень многого достиг, даже большего, чем когда-то мечтал, но странное дело, с тех пор, как он уехал в город, какое-то тягучее чувство вины, какие-то внутренние страдания терзали его. Казалось, пора бы свыкнуться со всем, спокойно, без проблем жить в сытости и достатке, так нет – чего-то он вечно боялся, страдал манией преследования, точнее даже не преследования, а возмездия и неотвратимой кары. И вроде живет он по всем правилам советского строя: скрыто по ночам дома молится, регулярно и щедро делится взятками и подношениями, в меру помогает соседям и родственникам. И вроде тот огонек над городом так и остался огоньком – нежно греет его и никогда не беспокоит… И все-таки что-то не то. Нет спокойствия!… И все это из-за покойного Самбиева. Он разворошил его нутро в первый день встречи, и с тех пор злая язва одного падения, одной измены и предательства преследует его неотступно. С тех пор и много лет прошло и вроде никто его не беспокоит, а рана все никак не заживает, не зарубцовывается… А порой ему казалось, что если бы не тот позорный шаг, разве смог бы он достичь теперешнего положения, да и вообще был бы он живой? Скорее нет, как и заложенные им подельники, он где-нибудь сдох бы в неволе. Кому от этого польза? А я хоть выжил и приношу пользу народу, родственникам, Родине… Тьфу ты, черт, какая Родина?

– А у Самбиевых изумительный участок, – нарушил тягостное молчание Албаст, прибавляя скорость за селом.

– Да-а, – машинально ответил Домба.

– Ты знаешь, Дада, какое-то колдовское блаженство я там испытал. Нам бы этот участок заиметь.

– Только этого не хватало, – вступила в диалог мать.

– Может, они продадут его, – продолжал о своем Албаст. – Ведь они нищие, а какая им разница, где жить. Мы бы могли отдать им свой участок и доплатить.

Алпату с заднего сидения наклонилась вперед.

– Да мы и свой участок раз в год если видим – то хорошо, – она еще что-то хотела сказать, но Домба резанул:

– Замолчи, – чувствовалось возбуждение в его гнусавом голосе. – Дельное предложение, Албаст… Я когда работал председателем сельсовета, сутками пропадал на этом участке. И знаешь, всегда мне было там спокойно и приятно. Эта река, этот бук, лес рядом – я там отдыхал.

– Тебе везде отдых, лишь бы не дома, – вновь встряла в разговор жена.

– Да замолчи ты, дура, – оборачиваясь, выкрикнул Домба.

Наступившие после этого неловкое молчание вновь нарушил Албаст.

– Так может они продадут этот участок?

– А что его покупать? – не сдавалась Алпату, – покойный Денсухар нам по уши должен, сколько бумаг он у нас оставил.

– Замолчи, старая дура, – завизжал Домба.

– А что мне молчать, – зная, что сын защитит, не унималась Алпату. – Ты его до смерти боялся, всегда одаривал, как будто у нас в доме благотворительная лавка, а ты ему будто бы должен.

– Не суй свой нос не в свои дела! – оборачиваясь, замахнулся разъяренный Докуев.

– Хватит вам шуметь, перестаньте, – вступился сын, и после недолгой паузы спросил: – Так что, Денсухар нам должен был?

Домба молчал, только голова его тряхнулась, то ли в знак согласия, то ли от очередной дорожной рытвины.

– И много он должен? – не унимался сын.

Отец вновь промолчал. Они как раз ехали в том месте, где Домба и Денсухар впервые встретились после долгих лет вынужденной разлуки.

– Кто кому должен – как понять? – как бы про себя, в глубокой задумчивости вымолвил Докуев-отец.

– Как «кто кому должен»? – затарахтела Алпату.

Однако Домба уже никак не реагировал на ее болтовню.

– Да-а, мужественный был человек, настоящий кремень, – невольная слеза выступила в его глазах. – Да благословит его Бог!

– Лучше бы рассчитался, а потом подыхал, – сквозь зубы, зло процедила Алпату.

Домба вновь промолчал, низко опустил голову. Денсухар забрал с собой многие тайны. Только сейчас Докуев понял, что был несправедлив к покойному и теперь с его смертью он потерял единственного надежного и мужественного человека. «Денсухар не был другом, но он был верной опорой, его слово многого стоило… А теперь кругом одно жулье, думающее только о деньгах… Бедный Денси, как я тебя водил за нос»! И Домба вспомнил давнее…

…За два-три дня до свадьбы Самбиева Денсухара на совещании в райисполкоме, во время перерыва, лично первый секретарь райкома партии подошел к Докуеву, очень вежливо поздоровался и на глазах пораженных участников учтиво, под локоть провел в свой кабинет.

– Домба Межидович, как у Вас дела, нет ли проблем? – начал издалека гроза района, а потом, уже за чашкой чая, вдруг спросил: – А откуда Вас знает Шаранов?

Докуев опешил, не знал, что ответить, ток прошел по телу.

– Видимо, с Казахстана? – подсказал первый секретарь. – Ведь он служил в области, где вы жили, а потом его перевели в Чечено-Ингушетию. А на днях назначили на очень высокую должность в обком партии. Вы, наверное, читали в газете? Так вот, он о Вас спрашивал, даже просил передать привет… Вы с ним в близких отношениях?

– Да, – с трудом выдохнул Докуев.

…Ночью Домба любовался заревом над Грозным. Он окончательно определился и понял, что общество Самбиева – вред, а его свадьба – лишние затраты и вынужденное общение с голытьбой, в то время как ему передает привет через первого секретаря райкома один из высших руководителей республики.

Несколько недель Докуев тщетно пытался встретиться с Шарановым на общих основаниях через приемную обкома. После совета Алпату он стал поджидать его у парадного входа. И хотя милиция пару дней гоняла, на третий удача улыбнулась: Шаранов узнал его и пригласил в кабинет. Только войдя в торжественно-грандиозное здание обкома, Докуев понял всю силу этого храма Советской власти. От давящей мощи он не мог внятно говорить.

– Ну ладно, Докуев, – быстро подытожил беседу секретарь обкома. – Нам нужны грамотные специалисты. Поедете учиться в Высшую партийную школу. Вот Вам направление, все адреса, телефоны, а это мой в приемной. Звоните в любое время… Только по делу.

В июле в республиканском доме политпросвещения шло собеседование. Принимали всех: более грамотных в Москву, остальных в Ростов-на-Дону. Докуева послать учиться экзаменаторы никак не смогли: абсолютно безграмотен – был их вердикт, да к тому же в возрасте.

Огорчился Домба не на шутку, а жена все точит – «иди попроси работу, иди проси!». Побрел вновь он к «золотой рыбке», а точнее, к манящему «огоньку».

– Ну ладно, – озабоченно сказал Шаранов, – свои кадры мы на произвол судьбы не бросаем… У нас беда с воровством на винно-коньячном комбинате – будешь там нашими глазами и ушами, – перешел на ты и начальственно-приказной тон секретарь. – Устроим замначальником охраны. Там грамотность не нужна, но нужны бдительность и исполнительность. Ясно?

– Да, – мотнул Докуев.

– Не «дакай», – передразнил Шаранов, – а так точно.

– Так точно, – вскочил Домба, – товарищ, э-э-э…

– Сек-ре-тарь обкома.

– Так точно, секретарь обкома, – чуть не разрывался в струне заместитель начальника охраны Грозненского винно-коньячного комбината.

– Да, квартиру не проси, через годика три-четыре сам купишь, а так, я думаю, ты не пропадешь, – Шаранов недобро улыбнулся. – Хм, как ты акты потравы полей выдумал? Мо-ло-дец!

– Да я, я, я, – Домба был ошарашен, как нашкодивший школьник, затрясся, еще больше вытягиваясь в стойке.

– Да ладно, – махнул рукой секретарь, – просто впредь мелочевкой не занимайся, ну и друзей не забывай. Все понятно?

– Так точно!

– Брось эту брехню, – сморщился Шаранов. – Ко мне – только в особо важном случае… Ну, со временем сам поймешь. Контакт держи через помощника.

Строго выполняя наказ, Докуев квартиру не просил, просто через полгода купил маленький домик, оформив его на Самбиева, а лет через пять построил в центре Грозного с виду невзрачный, но добротный дом со всеми удобствами.

К этому времени Домба уже занимал очень доходное место на комбинате – заместитель начальника цеха готовой продукции. Этому способствовало два крупных ЧП. К концу второго года работы, когда Докуев думал, что он знает все и все у него «схвачено», он попался на крупной групповой краже в ходе совместной проверки милиции и народного контроля. Трех человек арестовали, и вдруг во время следствия выяснилось, что Докуев невиновен, а соучастники получили по пять лет лишения свободы с конфискацией имущества.

Казалось, что Домбу должны как минимум уволить, так нет – в наказание из бригады охраны его переводят для «перевоспитания» в цех готовой продукции, на материально ответственную должность кладовщика. Через год Домба вновь попадается с поличным, вновь уголовное дело, и вновь он выходит «сухим из воды», только теперь за халатность ему не доверяют должность кладовщика, а назначают в наказание заместителем начальника цеха готовой продукции, и его стали все называть по-русски – Зубр *.

Со времен депортации вайнахов все руководящие позиции на винно-коньячном комбинате занимали в основном приезжие армяне. Освоившись в родном городе, чеченцы и ингуши стали потихоньку теснить чужаков с доходных мест. Первым не выдержал напора начальник цеха готовой продукции. Он «по болезни» раньше положенного срока вышел на пенсию и переехал жить в Прибалтику.

За вакантное место развернулась жесточайшая конкуренция. Из четырех явных конкурентов остались только два – Докуев и некий Беков – представитель крупного тейпа – со стороны. Сплотившись, Бековы до того подняли ставку, что ни связи, ни деньги Докуева ничего поделать не могли. И тогда Домба вспомнил Самбиева.

Щегольски приодетый Докуевым в честь такого случая, рецидивист Денсухар наглой кривой походкой ввалился в дом конкурента и, уставившись своим искривленным глазом, безапелляционно сказал:

– Вы хотите сесть на «живое» место, которое по всем понятиям положено моему другу Докуеву?

– О каких понятиях ты болтаешь? – возмутились хозяева.

– Докуев много лет честно служил комбинату, чтобы со временем занять этот пост, а вы лезете нагло со стороны.

– Ничего не знаем. Пошел прочь.

– Я вас предупредил.

– Ты что, нам угрожаешь?

– Да нет же, – беззубая ухмылка, а точнее кривая гримаса решимости, застыла на лице Денсухара. Он не играл, он готов был ради односельчанина, ну и конечно обещанных комиссионных, на все. В случае успеха мог два года не ездить на заработки. Такой удачи он не знавал.

Через день после этого диалога в Ники-Хита к Самбиеву (он тогда только-только перешел жить в родной дом) на нескольких машинах явилась представительная делегация. В дом вошли только четверо: известный мулла, крупный милицейский чин, какой-то блатной с многочисленными перстнями и более грозной, чем у Денсухара, мордой и сам претендент. Основная группа устрашения осталась у ворот.

Одинокий Самбиев не растерялся, природная дерзость выпирала из всех его пор. Это была его стихия: борьба, слово, честь, стойкость. Никто бы не сказал, что это нищий шабашник. Сила, решимость и твердость исходили из его уст, глаз, движений, осанки.

Мулла начал вить речь издалека, делая непонятные для всех ссылки из Корана на арабском языке, но Самбиев вежливо остановил его и попросил не путать божий дар с полубандитской разборкой. Тогда в атаку пошли блатной и милиционер. Посыпался криминальный жаргон. В среде слегка подзабытого лексикона Денсухар почувствовал себя совсем уверенным и свободным: он искренне считал, что на его стороне правота. Разговор был короткий, искрометный, взаимно-угрожающий.

– Там будет работать Докуев или кто другой, но не Беков, – поставил точку Денсухар, и он абсолютно верил в свое слово, отступить он не мог.

На улице приезжие назвали Самбиева психом и идиотом, и кому-то пришла в голову идея сегодня же поговорить напрямую с самим Докуевым. В городе, в новой просторной гостиной их ждали благодушная улыбка хозяина и комфорт импортных диванов и кресел. Кругом ковры, хрусталь, блеск, суета домочадцев, перезвон красивой посуды и рюмок. Простое чаепитие оказалось обильной трапезой, с большим количеством разнообразного спиртного. Однако серьезность разговора не способствовала благодушному настроению присутствующих. Здесь бразды беседы, как положено, взял в свои руки мулла. Долго лилась непонятная узорчатая речь. Много ели, много пили (кроме муллы), но не пьянели. В конце концов поняли, что все люди братья, а вайнахи больше, чем братья, и предложили так: Беков – начальник цеха, Докуев – замначальника, и все строго пополам. Податливый, трусливый Докуев в душе ликовал, он готов был согласиться, но его вызвала жена. (Она и старший сын подслушивали наиважнейший разговор за дверью.)

– Ты хоть для важности на день отложи ответ, – шепотом советовала Алпату разгоряченному Домбе.

Так и решили. После этого все поняли, что дело обговорено, расслабились, братались, делились планами эффективного зарабатывания денег и под конец взоры двух конкурентов объединись и «зашатался трон» и под директором винно-коньячного комбината.

Ранним утром с новостями из села примчался Самбиев. Оказывается, последние новости были в городе. Слово «компромисс» Денсухар не понимал и обозвал односельчанина трусом. Его с воодушевлением поддержала Алпату.

– Разве можно верить людям, – кричала она. – Он будет начальником и выгонит тебя в шею, а может, еще и посадит. Никаких «пополам», – она еще хотела продолжить «все нам», но, вспомнив о Самбиеве, остановилась на полуфразе.

Докуев махнул безразлично рукой и умчался на работу.

– Дорогой, не уезжай, – ласкала Алпату Самбиева, – мы сейчас приготовили вкусную еду, отдохнешь с дороги в отдельной комнате, а вечером сам поговори с ними. Ведь ты знаешь, этот дурень (разумеется, речь шла о муже) только и работает, день и ночь – день и ночь, а о должностном росте, о наших долгах, о растущих детях даже не думает. Ты знаешь, как жизнь дорога в городе. Полные сумки с базара притащишь, а на следующее утро есть нечего. Да и гости у нас постоянно… Ты отдыхай… Я для твоей жены и детей такие подарки приготовила. Кстати, как они? Почему ты их к нам не привезешь? Ничего родственного в тебе нет. Ведь так нельзя! Обязательно привези их в следующий раз. Твоя жена, говорят, такая замечательная женщина, я просто мечтаю с ней сблизиться и дружить.

Вечером Самбиев даже во двор не впустил пришельцев.

– Пополам делят награбленное, а срок несут по отдельности, – жестко отрезал он. – Вы предлагаете воровство, а Докуев честный человек и хочет добросовестно наладить дело. Больше нам говорить не о чем. Уходите с миром, а войны мы не боимся, на нашей стороне сила, закон и справедливость.

В доме Алпату целовала и обнимала Денсухара. А наутро его отвезли на такси до самого Ники-Хита. Подарков было действительно много, но все они были в селе ненужные и не новые… Но все равно было приятно…

Затаив злобу и месть, Бековы отползли. Ставка нормализовалась. С устного согласия обкома партии и кабинета министров республики по Грозненскому винно-коньячному комбинату вышел кадровый приказ о назначении Докуева Домба Межидовича начальником цеха готовой продукции. Узнав о радостной новости, приехал за положенным вознаграждением Самбиев. Однако друг детства вручил ему только десятую часть от обещанной суммы. Денсухар вскипел.

– Ну что ты возмущаешься, – гнусавил Домба, – я вот возвращаю тебе все твои расписки. Это гораздо больше той суммы.

Он неуверенно сунул вперед заранее приготовленные залежалые клочки бумаги.

– Убери эти писульки, – взревел Самбиев, он готов был растерзать вруна, но в это время, как тень, вползла в комнату тощая Алпату.

– Не шуми, дорогой. Мы ведь родственники. Пойми нас, пожалуйста. Мы так издержались. У нас такие долги из-за этой работы. Потерпи маленько, ведь сколько мы тебе помогаем. Посмотри, сколько расписок.

Денсухар хотел кинуть им в лицо деньги, но вспомнил, что дома голодные дети, да и просто доехать до Ники-Хита не на что; он, не прощаясь, что-то ворча, двинулся к выходу.

– Хоть расписки возьми, – взмолился Домба.

– Засунь их подальше, – огрызнулся Самбиев.

Осознав ошибку, Докуев обругал жену, бросил на пол опротивевшие расписки. Алпату приняла повинный вид, подобрала бумажный мусор и исчезла.

На деньги Докуева Денсухар сделал ремонт родного дома и в последний раз смог поехать на «шабашку».

Домба знал, что Самбиев тяжело болен. Но новая жизнь, новые дела затянули его в коловерти головокружительного успеха. Деньги текли рекой, работа чистая, не суетливая. Все расписано, он ничем не рискует. Каждое утро с десяток экспедиторов и три кладовщика «отстегивали» установленные ставки. Только после этого начиналось движение продукции. Он в свою очередь раз в месяц делился с кем положено (а положено многим). Он стал важной персоной. Крупные руководители, даже некоторые министры заискивали перед ним. Начались частые кутежи, выезды на природу, игра в карты, женщины. Он не мог контролировать «бешеный» поток денег. Каждый обед он приезжал домой, отдавал содержимое карманов жене, оставляя для своих трат солидную пачку, и после обеда, показавшись на полчаса на работе, уезжал кутить. У него появилось много друзей, масса знакомых. Его присутствие на свадьбе или ином торжестве считалось признаком солидности мероприятия.

Все наладилось в жизни Докуева. Он достиг большего, чем мечтал. Да и большего-то чего еще желать, с его образованием, без какой-либо специальности! И все равно червь прошлого точил ему жизнь, не давал насладиться полностью. Поэтому Домба вечно был настороже, осмотрительным, даже сдержанным. Вот только старший сын и жена довели его до предела терпения и заставили купить «Волгу». Правда, тоже на подставное лицо, но все равно все знают, кто хозяин роскоши. «Старая дура», – вспомнил он о жене, а вслух сказал:

– Ты куда дела расписки Денсухара?

– Какие расписки? – очнулась Алпату, она с важностью княгини оглядывала унылый сельский мир из окна дорогой машины. – Тоже мне, о чем вспомнил! Откуда я знаю! Сам их, кажется, выкинул.

От Аргуна до Грозного дорога ровная, убаюкивающая. Домба вновь вспомнил о Самбиеве, понял, кого он потерял и кого не ценил. Ему стало жалко самого себя, стало жутко одиноко. Хотя Самбиев и знал о позорном поступке, совершенным Докуевым в молодости, после их уговора Денсухар так ни разу и не вспомнил об этом факте, даже в самых экстремальных ситуациях, в тяжелой нужде, ни разу не стал этим козырять.

«Буду помогать детям друга», – решил Домба и, этим успокоившись, хотел задремать под мерный шум нового двигателя, однако другие воспоминания всколыхнули память.

…Жизнь Докуева бурлила, как кипящий вулкан. Большие доходы требовали больших расходов, и не только денежных, но и психических. Казалось, при такой простой работе, которая не требовала больших умственных или иных усилий, можно жить спокойно, в свое удовольствие, а выходило иначе.

Пару раз Домба вспоминал покойного Самбиева, рвался поехать в Ники-Хита, но то одно, то другое важное мероприятие удерживало его. Никто бы не поверил, как ему тяжело жилось. Например, в воскресенье день обкома. Это значит, что в загородную баню обкома нужно поставить все – от спиртного и икры до туалетной бумаги и зубочисток. И при этом надо самому присутствовать и всем прислуживать. Конечно, Домба, как и все присутствующие в бане, обмотан простыней, он тоже и парится, и пьет, и ныряет в бассейн. Иногда пытается бросить умную реплику, но не говорить. Он здесь на правах прислуги. Никто этого не скажет, даже он сам себе, но все это знают. Конечно, высокая честь – быть в бане с такими людьми, но кто бы мог понять, как он выматывается за эти часы «отдыха». Надо быть в полном напряжении, в постоянной мобилизации, и при этом улыбаться всем, поддакивать и, разумеется, массажировать. И не дай бог не так пройдешься веником по толстой спине партийного босса, можешь лишиться всего. А как тяжело, когда еще и женщин приводят. Смотреть на них опасно, а не смотреть невозможно. Развозить их ночью достается ему – Домбе. И хотя небрежно на ухо говорят – «делай с ними что хочешь», ничего с ними не сделаешь, вдруг что не так. Может у них любовь? А может его испытывают? Нет, он нравственно устойчив! И вообще!

Еще тяжелее в пятницу. День правоохранительных органов. В бане все равны – и прокурор, и милиционер, и чекист, и начальник народного контроля. Но даже голые, они навевают мрак тюрьмы. И говорят только о преступлениях, о воровстве, о взятках и при этом открыто, с ехидными улыбками и лаской называют Докуева главным жуликом республики.

Чуть полегче в среду – день кабинета министров. Здесь у Докуева одна слабость – он не образован. А так, такие же хапуги и карьеристы, в основном с плебейским нутром и родом.

Конечно, от этих бань огромная польза. Ведь все вопросы решаются здесь, но как это тяжело, словно еженедельная вахта в карауле.

Разумеется, есть дни и места встреч, где сам Докуев и «бог» и «царь», но от таких мероприятий практической пользы мало, разве что моральная компенсация. Так Домба не тщеславен, ему не нужны честь и слава, ему нужны деньги и комфорт.

По природе трусливый Докуев во всем руководствовался чувством меры (кроме, разумеется, денег) и целесообразности: он мало пил, и только ради дела; совсем не курил; никого не проталкивал; ни с кем не враждовал; в последнее время приобщился к картежным играм, постоянно проигрывал, но всегда небольшие для него суммы; к женщинам особой страсти не питал. До того как он стал начальником цеха готовой продукции, он других женщин, кроме Алпату, не знал. К сорока двум годам жизни костлявая дура-жена, которая даже в постели думала о богатстве и будущих зятьях, так ему опротивела, что страсть была, но не мучительная. Он не знал, что такое любовь к женщине, и считал это слабостью и даже позором.

Попав в республиканскую элиту, он волей-неволей вынужден был, как и большинство мужчин его уровня, пользоваться услугами жриц любви. Это доставляло мгновенное удовольствие, но не более. Если равная ему компания этим занималась, то и он не отставал. Но чтобы из этого сделать какой-то смысл или поставить цель – этого, к его радости, не было. Короче говоря, он был здоровый мужчина, но без излишней похотливости. И вдруг случилось неожиданное, он влюбился. Прямо с первого взгляда, с глубокой чувственностью и даже страданием. И как ни парадоксально, в этом повинен был Шаранов.

Случилось это в 1968 году. Впервые за много лет помощник Шаранова вызвал Домбу в обком. Очень редко, и зачастую случайно, виделись Докуев и Шаранов. Шаранов, в отличие от многих коллег, в кутежах не участвовал, жил размеренной жизнью, отличался строгостью и принципиальностью в работе, был грозой и партийным авторитетом, а если брать в целом, то он был на редкость, уже в то время, порядочным человеком в высшем руководстве республики. Как ни пытался Докуев, но всучить подачку Шаранову он не смог. Только когда секретарь обкома получил новую квартиру, Домбе, с молчаливого согласия хозяина, удалось обставить просторную квартиру импортной мебелью. Плюс к этому Домба строил для него дачу в пригороде Грозного. Шаранов был бездетным, и только этим объяснял Домба воздержанный во всем образ жизни партийного руководителя.

С замирающим сердцем вошел Докуев в роскошный кабинет, он ждал чего угодно. Шаранов держался как всегда – надменно, с отеческой строгостью. После общих вопросов он скоро перешел к делу.

– Так, Докуев, я тебя ни о чем никогда не просил, но теперь есть необходимость.

Домба понял одно, что приезжает какая-то женщина и ее надо устроить на работу на комбинат, помочь с жильем и опекать первое время, а потом пусть сама живет как знает.

– Только одно, последнее, – провожал Шаранов успокоившегося Докуева, – она, говорят, смазливая, но шельма великая, будь осторожен. От нее мой близкий товарищ погорел.

На вокзале Домба обомлел. Он встретил высокую (выше, чем он), стройную блондинку, с изящными столичными манерами и прирожденным жеманством. Одета она была просто, со вкусом, с ненавязчивой демонстрацией белизны тела. Все в ней было по-женски вызывающим, филигранно утонченным, хрупким и нежным. Она излучала такое восхитительное обаяние, что провинциалы нагло ее осматривали, изучали. От нее веяло вечным праздником, раздольем, и только где-то в глубине по-кошачьи раскосых нежно-голубых глаз затаились каторжная тоска и страх.

Покоренный Докуев разместил гостью в заранее арендованную однокомнатную квартиру, на следующий день, выполняя наказ Шаранова, стал устраивать ее на работу в свой цех.

– Вы можете не ходить на работу, только изредка появляться,- с подобострастной покорностью и с нескрываемой похотью в глазах ласково гнусавил он.

– Нет, я не могу жить в заточении, – печально отвечала Маргарита Михайловна.

Правда, работать она тоже не могла. Домба все удивлялся: даже авторучку она неумело держала в руках, не для этого были созданы эти уже не юные пальчики сорокалетней красавицы.

Весь комбинат рвался в цех любоваться новой работницей. Домба ревновал, сердился. В первый раз за всю карьеру повысил голос, даже стал ругаться.

Управлять машиной Докуев не умел, его возил неофициально нанятый шофер – с виду тупой, с бычьей шеей и глазами, вечно угрюмый – Султан. Каждое утро шофер привозил на работу и отвозил домой Семенову. Попозже, когда темнело, появлялся, как бы просто проведать, Докуев с полными кульками яств и напитков. Через неделю в квартире появился телевизор, а потом проигрыватель. Домба поставил модную пластинку и пригласил даму на танец. Только так он представлял себе возможность прикоснуться к телу любимой, на большее он не решался, да и Маргарита Михайловна сохраняла холодность и неприступность. Между танцами пили сухое вино, дама курила, задумчиво молчала, исподлобья изучая степень покорности опекуна, а косноязычный Домба нес всякую ересь, хвастался богатством и властью и подробно, с гордостью рассказывал, как он ворует и даже сколько. Это длилось еще две недели, и примерно через месяц после приезда Семеновой в Грозный она, отстраненным взглядом глядя сквозь Докуева, твердо сказала:

– Домба Межидович, Вы хотите, чтобы я стала Вашей?

– Да! – крикнул он.

– Так неужели Вы думаете, что я могу жить на вашу зарплату и в этой снимаемой лачуге?

– Что вы хотите? – взмолился Докуев.

– Все! – она пренебрежительно улыбалась. – Не волнуйтесь, милый Домбик, это «все» для меня, а для вас мелочь.

– Что надо, сколько? – чуть ли не на колени бросился изнемогающий страстью Докуев.

– Чтобы вы не волновались и знали, за что благодарите меня, вначале испробуйте… Если понравится, сами решите, сколько… Я не продаюсь, а нуждаюсь… И еще – отпустите машину, примите ванну, я буду преданна Вам до утра.

До утра Домба не хотел, он боялся жены, да и привык к мгновенным удовольствиям. Шоферу он сказал, чтобы приехал через пару часов и ждал у подъезда.

…Перед рассветом Маргарита Михайловна легонько выталкивала опротивевшего за ночь мужчину из маленького коридора в подъезд. Он все еще со страстью и благодарностью целовал ее руки, лицо.

– Вы моя? Вы моя, Маргарита Михайловна?

– Да, да, – шептала нежно она, гладя его лицо, волосы. – Уходите, пожалуйста, я устала.

Дверь затворилась, она в изнеможении упала в постель. Объездившая полмира профессиональная танцовщица, акробатка, чувственная телом и душой, Семенова, в закате увядания молодости, в столице решила одним махом, обманом и воровством, обеспечить свое будущее. Где-то произошла осечка, и, спасая агента от суда, ее выслали до усадки шума в провинцию. На счастье судьба послала ей этого олуха. «Лишь бы не надоесть», – была ее последняя мысль перед глубоким долгим сном.

Только раз в неделю позволено Домбе встречаться с любимой. В течение месяца куплена на имя Семеновой двухкомнатная, обставленная дорогой мебелью квартира. Особенно шикарна спальня. Вскоре из Ленинграда объявляются мать Маргариты Михайловны и восемнадцатилетняя большеглазая дочь Леночка. Погостив с недельку, мать уехала, пополнев денежным корсетом, обремененная многочисленным багажом. Из-за неожиданно объявившейся дочери встречи перенесли на день, и буквально с первого раза дневной свет угасил страсть Докуева, улетучился необыкновенный романтизм при виде поблекшей, морщинистой кожи Маргариты Михайловны. Но дело было не только в этом. Перед дневными встречами Домба давал Леночке деньги на кино, мороженое и остальное, и при этом он видел презрительно-понимающий взгляд юной особы, ее алые губки и молочную розовость лица. Контраст остудил его рвение к матери. Прожженная Маргарита Михайловна все видела и чувствовала, она ревновала дочь, хотя очень любила и без нее страдала. Нередко, увидев себя и дочь в широком зеркале комнаты, она устраивала беспричинный скандал.

Не знавшая отца (этого, кстати, точно не знала и сама Маргарита Михайловна), редко видевшая колесившую по всему миру мать, Леночка рано приобщилась к столичным компаниям, в то же время потеряла невинность и приобрела тягу к спиртному и табаку. Мать не могла больше видеть этого падения и решила держать дочь возле себя, под опекой. В захолустном Грозном, без друзей и подруг, без ночного веселья, Леночка сильно мучилась, в душе ненавидела далекую с детства мамашу, сердилась на нее и весь этот захолустный мир.

Домба появлялся все реже и реже, для обслуги Маргариты Михайловны присылал шофера. Не по годам ушлая, страдавшая бездельем, Леночка заметила, как стали меняться взаимоотношения между матерью и Султаном: от презрительно-командных, со стороны матери, вначале они переросли в заговорщически-внимательные и даже скрыто подобострастные со временем.

Леночка стала следить, и однажды с помощью своего ключа она тихонько пробралась в квартиру, резко открыла дверь в кухню. Удивить юную Леночку было нечем, но от увиденного она вскрикнула, в ужасе закрыла лицо и бежала.

Вернулась она домой поздно: надутая, молчаливая. Мать виновато раболепствовала перед ней.

– Поешь, доченька, – ласкалась она.

На что дочь ответила, что брезгует посудой и всем остальным. Разъяренная Маргарита Михайловна избила ее.

Леночка решила отомстить, и за фирменные джинсы продала информацию Докуеву. К ее удивлению, попечитель семьи реагировал более чем спокойно, ей даже показалось, что с облегчением. Однако джинсы обещал, и не только джинсы, а в руку девушки, поглаживая ее, сунул крупную купюру. Домбе давно надоели заученные ласки Маргариты Михайловны; теперь он страстно сам мечтал ласкать, и не кого-нибудь, а юную гладко-розовую Леночку.

По договоренности, во время следующей встречи Докуев сказал Леночке, что его статус не позволяет ему болтаться на барахолке, саму ее на рынке могут попросту обмануть и даже обокрасть. Поэтому он несколько пар самых лучших джинсов доставит для отбора в надежное место.

В специально для связи с Леночкой арендованной квартире шла примерка. Леночка в легкой кофточке и белоснежных трусиках, не стесняясь Докуева, примеряет одни за другими многочисленные джинсы. Взволнованный, в состоянии перевозбуждения, Докуев сидит в двух шагах от девушки и, мучаясь, глазами пожирает этот стриптиз. Он еще сдерживает себя, ему еще совестно, и он себя еще пугает мыслью – вдруг Леночка девственница, а он коммунист, и такая работа, где каждый день ждут от него недруги неверного шага. И в это время чуточку вспотевшая, учащенно дышащая Леночка стала натягивать, именно натягивать, а не надевать, узенькие джинсы. Она измучилась. Сострадательный Домба не мог терпеть этих терзаний девушки, он бросился на помощь… Докуев обалдел: передались гены матери, да плюс, конечно, не юность, но зато молодость.

Он желал встречаться с Леночкой каждый день, и она была не против, но всякие занудные дела и проблемы не позволяли Домбе уединиться с юной обольстительницей чаще одного раза в неделю, а бывало, что проходило и больше времени.

Все равно Леночка скучала от безделья, и она решила попробовать «ужас» Султана. Тупой (вердикт Леночки) шофер долго не понимал намеков. Наконец, он сдался, и они поехали за город. Ей не понравилось: грубый, вонючий, скупой. А главное, с ним больно, а не приятно. Другое дело Докуев. В уютной обстановке, с обилием разнообразнейших яств и напитков, с заморскими сигаретами и чешским пивом. А как он ласков и нежен! Он действительно влюблен, и как это приятно! А как щедр! Обещает деньги на поездку в родной город. «Найти бы такого в Ленинграде – и жизнь малина!», – думала Леночка.

А ее опытная мать не могла не видеть происходящих рядом перемен, особенно в одежде дочери. Маргарита Михайловна без труда выследила Леночку. Женским чутьем она подозревала Докуева, и когда их застала, взбесилась.

Был воскресный осенний вечер. Многочисленные жильцы видели, как вылетел из подъезда, застегиваясь на ходу, бледный Докуев. В провинциальном городе кое-кто, конечно, узнал знаменитого винодела. На крик и ругань женщин соседи вызвали милицию. Молва, разрастаясь небылицами, облетела город. На следующий день говорили, что Домба был только в трусах. А к вечеру его и вовсе раздели.

Жизнь Докуева превратилась в сплошной кошмар. Жена при детях называет его проституткой, старший сын, Албаст, кричит, что он поломал его партийную карьеру, дочери презрительно избегают. Он не кормлен, не обстиран, не ухожен. Из щедрого кормильца превратился в изгоя.

Еще хуже было на работе. Над ним открыто подшучивали, за спиной смеялись. Он висел на волоске. Секретарь парткома комбината – член КПСС со стажем Шевцов – требовал очистить предприятие от аморального элемента, лжекоммуниста. Генеральный директор был рад этому, зная, что будет новый торг освободившегося теплого местечка. Все претенденты (а их было очень много – от кладовщиков до замдиректора по экономике, не считая людей со стороны) с волчьей яростью бросились терзать «поскользнувшегося на ровном месте» Докуева. Вчерашние друзья из ОБХСС, КРУ и народного контроля, почуяв дичь, наперегонки ринулись в цех. Неделю они грызлись за первоочередное право внеплановой ревизии. Наконец, из Кабинета Министров поступило официальное распоряжение «о создании совместной комиссии по проверке деятельности цеха готовой продукции Грозненского винно-коньячного комбината». Цех опечатали, изъяли всю документацию, начались беседы в виде допросов со всеми работниками – от уборщицы и экспедиторов до председателя профкома и главного бухгалтера. Короче говоря, судьба Докуева была предопределена, оставалось неясным, сколько с него можно урвать отступного и вообще не получит ли он срок. Только по материалам первичной проверки его отстранили «временно» от должности и назначили исполняющим обязанности начальника цеха главного технолога комбината – одного из основных претендентов.

Но это было не главное. Главным было то, что Елена Семенова подала заявление в милицию об изнасиловании. Не появляющуюся на работе Маргариту Михайловну (разумеется, коммунистку, иначе она не могла бы совершать заграничные гастроли) вызвал к себе секретарь парткома и в течение двух часов о чем-то беседовал. До Докуева дошел слух, что на короткое время к ним присоединялся и сам генеральный директор. Через день после этого вывесили объявление об открытом партийном собрании, где планировалось обсудить «персональное дело коммуниста Докуева Д.М.».

Круг замкнулся. Домбу обложили со всех сторон. Он был в смятении. И, нигде нет поддержки, даже дома. И тогда в горе, за долгое время впервые, он вспомнил единственного верного человека – Самбиева Денсухара. «Но чем он может сейчас помочь? Ведь даже просто говорить с ним опасно – тяжело болен открытой формой туберкулеза. Надо немного денег послать… Какие деньги? Кто бы обо мне подумал. Дело идет к аресту, с конфискацией всего имущества», – от этих неотступных мыслей он задрожал, заплакал.

Уже более двадцати дней длился этот кошмар. Вначале Домба еще как-то пытался бороться, дважды по ночам он ездил домой к гендиректору, но его даже не впустили, сказав, что отсутствует. То же самое было с председателем Кабинета Министров, которому он каждый месяц лично вручал мзду. Обращаться в обком было бессмысленно, даже опасно, он не только не выполнил единственное поручение Шаранова, но поступил недостойно, низменно. Более всего Докуев боялся обвинения в изнасиловании. Несмотря на брезгливость общения с Самбиевым, он решил лучше переболеть туберкулезом на воле, чем страдать здоровым в тюрьме. В Ники-Хита он Денсухара не нашел, оказывается, односельчанин лечился в городской туберкулезной больнице. Докуев подробно рассказал о своем горе. В тот же вечер переодетый больной и Домба на такси въехали во двор, где жили Семеновы. Худющий и почерневший от болезни Денсухар кривой походкой засеменил в подъезд. Отсутствовал он ровно четверть часа. Вернувшись, молча сел в машину, и только когда выехали со двора, Докуев в свете уличных фонарей увидел на его мертвенно-бледном лице застывшую омерзительно-устрашающую ухмылку.

– Завтра заявление заберут обратно, – не глядя на Докуева, твердо сказал Денсухар.

– А если не заберут? – жалобно прогнусавил Домба.

Ухмылка Самбиева превратилась в злую улыбку, он легонько хлопнул по коленке соседа. – Вообще-то сука ты, Домба, и надо было тебя упечь в тюрьму, но как односельчанина жалко… А в целом я тебе не завидую, плохо ты кончишь.

После этого в ожидании неотступной кары, скорого ареста, вслушиваясь в каждый шорох у ворот, сидел Докуев в своей комнате несколько дней, частенько попивая коньяк, как однажды поздно ночью у их дома вспыхнул и погас свет фар.

– Все, – екнуло сердце Домбы.

Оказалось, приехал его ставленник. Докуев знал, что и этот обязанный ему по гроб жизни родственник теперь с удовольствием бы его продал и предал, однако был во многом с ним повязан и по общему горю вынужден был изредка, и только ночью, крадучись, посещать опального начальника.

– Слушай, Домба, – чуть ли не шепотом вымолвил гость, – что-то непонятное происходит. Говорят, Семенова забрала трудовую книжку и уехала из города. И еще, партийное собрание перенесли, по крайней мере все объявления сняли, а что самое главное – ревизоры уже два дня не появляются.

Докуев понял, что развязка близка. Вновь он всю ночь не спал, но не пил, и впервые за много дней задумался. Нюх трусливого вора ему подсказывал, что произошло что-то неординарное. Почему нарушена, приостановлена или просто перенесена обычная процедура съедения пострадавшего?

Утром Докуева вызвали на комбинат. Прямо у проходной, как бы случайно, суетился секретарь парткома, он радушно приветствовал ощетинившегося Докуева и, панибратски обнимая, провел в свой кабинет.

– Понимаете, Домба Межидович, – лидер парторганизации стоял перед бережно усаженным членом КПСС, – мы чуть не совершили ошибку. Это просто наваждение, чистейшей воды фальсификация, я бы даже сказал, диверсионная утка с целью разложения нашего комбината, очернения всей нашей деятельности. И какой выверенный, коварный удар нанесли: прямо скажем, в сердце партактива. И выбрали не кого-нибудь, а самого достойного, честнейшего работника. Я честно скажу, и это факт, с Вашим отстранением мы полностью завалили план реализации, и дело не в том, что все опечатано, просто у коллектива опустились руки… Но к счастью, есть компетентные органы… Вчера, с директором, вызывали в обком… Я, честно говоря, от души рад, да я знал, я полностью был уверен, что член партактива нашего комбината не мог… – здесь оратор запнулся, его лицо стало еще милее. – Ну, я счастлив. Ведь сколько лет вместе… А кое-кто высветил себя, ох как ринулись они на «свято место». Ну ничего, мы с ними разберемся.

Генеральный директор был менее радушным, но внимательно-повинным. Всего за сутки вектор судьбы Докуева и отношения к нему людей изменился на диаметрально противоположный и даже стал зашкаливать, столь велика была радость его друзей торжеству справедливости. Когда Домба с приказом о восстановлении появился в цехе – раздались аплодисменты. А по городу и республике пополз слух, что недруги специально «подставили» Семеновых Докуеву, чтобы «засадить» за изнасилование, но Домба поднял все свои связи в Москве, чуть ли не на уровне ЦК обсуждался этот вопрос, и его отстояли. И тогда он стал не просто Зубр, а непобедимый Зубр.

Позиции Докуева стали столь несокрушимыми, что он потребовал уволить главного технолога комбината, открыто позарившегося на его место. Остальных изменников и предателей он трогать не стал, знал, что в этой воровской системе мстить, увольнять бесполезно. На место одного вора придет другой вор. Порядочный человек здесь не уживется: или станет вором или посадят. А зачем кого-то увольнять, теперь любого попрекнуть можно. Ходят теперь все на цыпочках – твари.

Только одного не смог простить Домба – шофера. Два-три месяца не платил ему зарплату, ссылаясь на безденежье, а потом предложил взамен продукцию по номиналу дважды превышающую долг. Султан охотно согласился. Прямо за воротами комбината шофера задержали. Никаких сопроводительных документов на зелье не оказалось, вскоре был суд, и за пять ящиков спиртного он получил пять лет тюрьмы.

А что дома?… А дома вновь любящие и заботящиеся о нем, кормильце, сородичи. Только одно плохо. Весь семейный архив, где лежали кое-какие важные бумаги, в том числе и расписки Самбиева, перешел под контроль Алпату. То же самое произошло с семейной кассой и распределением бюджета. Домба попытался восстановить патриархат или хотя бы паритет, но получил упорный отпор жены, повзрослевших дочерей и старшего сына… Закривлялись дочки в разных платьях и туфлях, на дом стали приезжать торговки золотом, бриллиантами, тряпьем. Для дочерей Докуева привозили спекулянты единичные экземпляры из Парижа, Лондона, Москвы. Правда, через неделю полгорода ходило в таком же барахле. А дочки возмущались.

– Просто ужас, все под нас подстраиваются.

И вдруг хранительницу очага осенило. Она догадалась, что может выделить невест на обыденном фоне.

– Мы купим «Волгу», – раскрыла Алпату оружие привлекательности дочек на выданье.

– Меня посадят, – взмолился отец.

– Если за блядство не посадили, то за покупку машины тем более не посадят, – логически рассуждала жена. – Ради детей трудимся.

– Ты-то где трудишься, дура? – вскричал Домба.

– Ах ты, старый развратник! Тебе все мало? От зари до зари бегаю: то базары, то магазины, то…

– Правильно, все деньги мои проедаешь, – перебил ее муж.

– Где я проедаю, что я ем? Посмотри! – с рождения костлявая Алпату развела руки. – Всю жизнь не ела, тебе берегла, а теперь ты хочешь моей смерти. На молодой хочешь жениться! – воплем запричитала она, но слез еще не было. – На сучек деньги бросаешь, а на своих детей жалко?! Мне-то что?! Я все терпела. Ты сгубил меня. Пожалей хоть детей, – теперь она действительно стонала, слезы покатились ручьями.

– Не смей издеваться над матерью, – хором возмутились дочери.

– С моей солидностью только в «Волгу» я смогу сесть, – примирял родителей Албаст.

– Что я ем, что? – ободрилась поддержкой Алпату. – Куском хлеба попрекает… Да если бы не я, сидел бы ты в своем Ники-Хита вонючем, баранов пас.

– Ты мою родину не трожь!

– Ну и поезжай в свой навозный аул.

– Так ты тогда с голоду помрешь.

– Не волнуйся – жить хуже не будем, – подбоченилась Алпату.

– Дура, – в сердцах вымолвил Домба и отступил, но все-таки дорогую машину купить не позволил.

Еще несколько месяцев он сдерживал яростный натиск, предлагая купить что-нибудь поскромнее, и нечаянно он узнал, что завскладом «какого-то паршивого мясокомбината, какой-то «колбасник» купил «Волгу». Этот прецедент стал решающим – Домба скрытно от всех знакомых в Назрани через подставных лиц купил машину, спрятал ее под замком в гараже. Это произошло в воскресенье, а через день, во вторник, его вспомнили хранители «огонька». После обеда он, ссутулившись, сидел в кабинете помощника Шаранова (дальше уже не впускали). Пожилой сухопарый служащий, с пожелтевшими от никотина пальцами, в сером, как и лицо, поношенном костюме испепеляющим взглядом так впился в Докуева, что аж в жар бросило.

– Как же Вы, Домба Межидович, на свою мизерную зарплату купили «Волгу» по базарной цене?

– Я не купил, – поднял взгляд «непобедимый Зубр», но под встречным сокрушительным натиском сник и едва слышно прогнусавил последнее оправдание: – Я ее по госцене взял.

– Мы знаем, по какой цене, где и у кого Вы ее взяли.

– Я ее верну.

Помощник закурил, долго, молча глядел в окно на площадь Ленина.

– Ладно. Что сделано, то сделано. Только особо на ней не шикуйте.

У помилованного Домбы глаза увлажнились, с рабским повиновением он смотрел в глаза спасителя, и теперь он окончательно понял, что этот взгляд не сжигающий, а просто согревающий.

Однако лицо помощника было еще хмурым.

– Вы, наверное, забыли? – как показалось Докуеву, более мягким голосом, продолжал служащий. – Заявление Елены Семеновой об изнасиловании, справка судебно-медицинской экспертизы, показания свидетелей и очевидцев, а также акт проверки совместной ревизии лежат у нас.

– Нет, не забыл, я все знаю, – вскочил Домба.

– Сидите, сидите. Если бы не он, – указал в сторону кабинета секретаря обкома, – лет пятнадцать схлопотали бы… Нянчится он с Вами, – помощник достал последнюю папиросу, скомкал пачку и, прицелившись, бросил в урну. Не долетела. Докуев вскочил, прилежно ликвидировал неряшливость.

– Ему-то что? – закурил помощник. – А тут и папирос купить не на что… А у жены день рождения в субботу.

– Разрешите вечером к Вам приехать.

Многозначительная пауза. Тишина.

– Ну если только по работе, по службе, то конечно. А так… Я очень поздно возвращаюсь с работы.

Еще один замок повесил Домба на гараж с «Волгой», запретил открывать. Однако изредка Албаст с матерью и дочерьми выезжал вечерами «в свет». Отец семейства злился, ругался, но прекратить пользоваться роскошью не смог. Сам он никогда в «Волгу» не садился и только отправляясь в родное Ники-Хита, на поминки Самбиева, впервые позволил себе покрасоваться перед односельчанами.

…Перед городом, на посту ГАИ, машина сбавила ход. Домба очнулся от дремоты. Почему-то на сердце было тревожно, печально. Он вновь со скорбью вспоминал Самбиева.

– Так где расписки? – тихо спросил он.

– Дались тебе эти бумажки! Откуда я помню? – огрызнулась Алпату.

– Отвези меня к Эдишеву, – это был приятель Домбы, известный городской повеса.

– Опять до утра шляться будешь?

Докуев промолчал. Он решил сегодня отвлечься от горестных мыслей, а утром вытребовать расписки Денсухара и сжечь их. В честь траура по другу он в этот вечер не поехал в пригородный пансионат, где намечался кутеж с приезжими артистками, не стал пить, а сел за карты. Ему на редкость везло в эту ночь. Под утро сонный, но довольный явился домой, и чтобы не портить победного настроения, не стал общаться с женой по поводу расписок. До обеда работа, масса проблем, в полдень – сытная еда и два-три часа сна у новой, тихой дежурной любовницы. К вечеру опять на комбинате, за ним заезжают друзья, вновь куда-то едут гулять – и так каждый день, и он забыл о расписках, да и кому они теперь были нужны?… Самбиев свой долг исполнил.

Так и позабыли Докуевы о Самбиеве и его расписках, пока через год их не обнаружил случайно Албаст.

* * *

Как ни странно, в семье Докуевых мальчики были значительно симпатичнее девочек. Особенно хорош был старший сын – Албаст. В отличие от смуглых и невзрачных родителей – светлый, высокий, блондин. Окружающие иногда подшучивали, что он от соседа, на что Домба без обиды отвечал:

– Да кто мог позариться на такую ешап *, кроме меня, дурака слепого.

Любили родители Албаста больше других детей, гордились им, в душе и вслух, наедине, восторгались им.

– Ну прямо весь в меня, – говорила как-то Алпату, выглядывая из окна во время завтрака на моющего во дворе машину сына. – Особенно эта походка, эта осанка!

– Какая походка, какая осанка? – передразнил ее муж. – Посмотри на себя в зеркало внимательней – аппетит на день потеряешь.

– Ой, да что ты говоришь? Это ты меня такой сделал. На тебя всю жизнь горбатила, четверых детей родила, тебя – бестолочь в люди вывела, а ты вместо благодарности и любви, меня в грязь втолочь готов, я чистая и честная женщина, а ты беспутный разгильдяй.

Этот диалог мог быстро перейти в очередной скандал, но в столовой появился кто-то из детей, и родители сдержали себя от очередных откровений. Чтобы не смотреть друг на друга, оба, попивая чай, вновь обратили взоры во двор и, любуясь сыном, заулыбались.

– Ой, ну просто копия моего отца – такой же важный, благородный, степенный! А манеры, манеры! – сказала Алпату, довольно покачивая головой. – Ну прямо смотрю – и отец перед глазами!

– Да что ты говоришь? Нашла с кем сравнивать! Я помню, как твой отец на ишаке мимо наших ворот каждый день стадо гусей пасти гнал.

– А-а-у-у-у! – завизжала Алпату. – Сам ты ишак старый, и все твои предки ослы. Лучше своего отца вспомни!

– Мой отец был крупнейшим купцом на всю округу, – вскочил Домба.

– Да, крупным прислужником грозненской охранки был, как и ты – отродье пришлых холуев.

– Замолчи, – вскричал муж.

– Да ты и женился на мне, спасаясь от возмездия аульчан.

– Замолчи – дрянь! – полетела в стенку кружка с чаем.

– Сам ты дрянь продажная.

На крик прибежали дети. Скандал прекратился. Разъяренный, злой Домба убежал на работу. Алпату с больной головой уединилась в спальне. Дети успокоились, зная, что в обед или вечером, пересчитывая за день прикарманенные деньги, родители примирятся, как будто ничего и не было. А Албаст, пользуясь неразберихой и временной бесконтрольностью, достает из «тайника» родителей ключ от ворот и уезжает на надраенной до блеска машине в город.

В то время Албаст был знаменитым повесой в городе Грозном. Так как после возвращения из Казахстана в Ники-Хита не было школы, он учился несколько лет в интернате селения Автуры. Там без надзора родителей он рано приобщился к вольной жизни. Уже переехав в Грозный, Албаст закончил центральную городскую школу. Когда встал вопрос о поступлении в вуз, отец после долгих исследований понял, что самая престижная специальность из имеющихся в городе – строительная, и естественно, Албаст стал студентом этого факультета в Грозненском нефтяном институте.

И поступление в вуз и обучение в нем дались капризному сыну Докуевых нелегко. Если в школе к учителям бегала мать, то в институте эту роль пришлось выполнять отцу. Много спиртного, да и не только, регулярными рейсами отправлялось с Грозненского винно-коньячного комбината в Грозненский нефтяной институт или на квартиры сотрудников института. Последнее происходило только во время сессии, но в больших объемах.

Короче говоря, Албаст успешно получил через пять лет диплом, но не квалификацию. Это быстро выяснилось на производстве. Он был никудышным мастером строительства. Однако, благодаря связям отца, назначается прорабом и достигает самой главной цели любого мечтающего о карьере и нормальной жизни гражданина СССР – был принят кандидатом в члены КПСС.

Подходит сдача в эксплуатацию первого объекта – и полный провал, плюс недостача и хищение стройматериалов в крупных размерах. Вновь засуетился Домба, и сынок «сухим» выходит из этой передряги, с переводом в другое строительное управление. Снова халатность и расхитительство. Албаст наконец выясняет, что он не выносит пыли и грязи, а на цемент у него аллергия, ему по душе работа в органах контроля, типа ОБХСС, или, в крайнем случае, в партийных, то есть, учитывая возраст, в комсомольских. Тогда Домба впервые назвал сына олухом, а мать мгновенно заявила, что их сын не такой, как все, что в современной жизни другие идеалы, «и вообще, негоже нашему сыну в спецовке ходить» да с «мастерском и лопатой упражняться».

Призадумался Домба, серьезно стал взвешивать все. Он знал, что от действий старшего сына зависит многое, на него будут ориентироваться младшие, более того, знал, что Албаст – ближайшая опора и надежда и его, и всей семьи.

Послать сына в контролирующие органы отец сразу отказался. Конечно, это быстро приобретенные деньги. Но деньги у семьи есть. Другое дело, что в эти органы идет только одно отродье (если, конечно, может), а в их кругу изнеженному Албасту будет нелегко. Здесь тоже надо знать специальность и суметь выжить в жесточайшей, волчьей среде. А главное – нет перспективы, нет должностного роста; только русские могут быть на главенствующих позициях в этих органах, а чеченцы – на ролях загоняющих зверя собак. Да к тому же, на этот период главное в стране – идеология.

Докуев приводит в движение все свои связи, даже подумывает обратиться к Шаранову, но после долгих колебаний решает приберечь эту связь для решающего удара, когда встанет вопрос о высокой должности в партийных структурах.

Так молодой Албаст Домбаевич в «в целях укрепления идеологического фронта производственными молодыми кадрами» переводится с практики к теории социалистического строительства. Цементная пыль заменяется на бумажную, материальное созидание (с браком) перерастает в духовное воспитание (с восторгом).

С первых же дней новый инструктор Ленинского райкома комсомола города Грозного понимает, что это его стихия, его стезя жизни. Чистый кабинет, рабочий стол, телефон, тишина, сплетни, создание видимости загруженности и озабоченности, а в сущности лишь брехня и пустословие. А как ему нравится говорить, как он любит различные сборища и заседания: от бюро и секретариата до пленумов и съездов. Оказывается, у Албаста природный ораторский дар – он уверенно, зажигательно и нагло может говорить о чем угодно очень долго и красиво. А как он изящен, даже артистичен на сцене! И фигура – фигура атлета!

Вскоре выяснилось, что Албаст не только активный комсомолец, кандидат в члены партии, высококвалифицированный инженер-строитель, но и классный спортсмен. По крайней мере, на лацкане его дорогого пиджака заблестел давно выданный значок кандидата в мастера спорта по боксу, и в подтверждение этого, в кармане лежало подлинное удостоверение.

Следует вспомнить, что по переезде в Грозный из дремучего аула резко разбогатевшую Алпату одолела тяга к интеллигентности и высокой культуре. Поняв, что она и тем более ее муж никогда не смогут смыть с себя клеймо «колхозников», Алпату решила хотя бы детей вырастить всесторонне развитыми горожанами.

Так, Албаста сразу определили в музыкальную школу, но упущенный возраст и немного слух осиротили будущность музыки. Далее была атакована школа художественного мастерства. Однако вскоре выяснилось, что отпрыск Докуевых безусловно талантлив и жаль расставаться с ним и тем более с столь любезной родительницей, но нет у ребенка усидчивости и объемного видения пространства.

Алпату не сдалась – еще был спорт. В зал вольной борьбы Албаст ходить не любил, сверстники легко справлялись с ним и называли мешком, да и тренер был какой-то несговорчивый, необщительный. И тут случайно выяснилось, что их сосед по кварталу тренер по боксу. Вот где проявились сила и мощь Албаста. Через год тренировок он перворазрядник, а потом пара выездных соревнований по региону – и Докуев кандидат в мастера спорта. Албаст мог бы пойти и дальше по ранжиру спортивного мастерства, но, к сожалению, подвел тренер – он спился от щедрости Алпату.

Будучи студентом, Албаст пробовал пару раз надеть значок кандидата в мастера, но сверстники в уличных драках избивали его и советовали надеть значок ГТО *. Тем не менее удар у Албаста был «поставлен хорошо», может быть, бойцовского духа было маловато, но удар был. По крайней мере, он однажды так вмочил сестре, что орлиный ее нос стал «картошкой». Правда, несмотря на этот успех, он значок со студенчества так и не обнародовал, но теперь в райкоме комсомола надо было обозначить все свои достоинства и достижения.

Словом, через полгода инициативного инструктора Докуева принимают в члены КПСС, потом он завотделом школьного воспитания молодежи, следом секретарь райкома комсомола, новый взлет – и должность заведующего отделом агитации и пропаганды, теперь уже областного комитета. Он делегат съездов комсомола РСФСР и СССР, член бюро обкома ВЛКСМ. И тут встает вопрос о ключевой должности – заведующего орготделом обкома. Мобилизуются все средства, Домба наконец обращается в обком партии, но увы – мешает маленькая формальность, у Албаста нет соответствующей для ответственной должности специальности. Оказывается, быть строителем хорошо, но в партийном строительстве этого недостаточно – этот пост требует специальности с углубленным изучением истории КПСС, научного коммунизма, исторического материализма и воинствующего атеизма. Для этого необходимо иметь гуманитарную специальность – историка, философа, в крайнем случае филолога. Короче, необходима мощная идеологическая база. И не обязательно иметь диплом на руках, достаточно и того, что идеолог осваивает эти научные дисциплины, даже заочно.

У Албаста два пути: поступить в Высшую школу комсомола в Москве или на исторический факультет Чечено-Ингушского госуниверситета. Второй вариант оказался более доступным, и, так как Докуев уже имел одно высшее образование, его без проблем (но с магарычом) приняли на третий курс заочного отделения исторического факультета.

Пока Албаст вынужденно утолял жажду новых знаний, ключевую должность заворготделом обкома ВЛКСМ занял другой. Вместе с ним в аппарате появилась целая плеяда цепких, энергичных парней, возникла мощная конкуренция, при которой демагогия Докуева стала давать сбои. Первый срыв в успешной карьере озлобил Албаста, он начал подковерную игру, но не знал, что это уже высокий уровень интриг и бойцовского характера. Он сделал два неверных выпада и получил мощный ответный щелчок любезно «улыбающихся» товарищей. В результате Докуев из членов бюро обкома стал кандидатом, из мужающего комсомольского вожака – в щеголя на «Волге».

Вкусивший сладость карьерного взлета Албаст не мог смириться с таким уделом, он сделал соответствующие выводы. Во-первых, поменял весь заморский гардероб на строгую отечественную одежду, чем озадачил окружающих завистников; во-вторых, перестал, по крайней мере вслух, «рваться» к пьедесталу; и в-третьих, с головой ушел в работу, при этом, не задумываясь, уволил двух красавиц – сотрудниц своего отдела и взял на должности инструкторов простых целеустремленных ребят. От одного он не смог отказаться, от машины. Только первый секретарь обкома ВЛКСМ и он ездили на «Волгах», однако у Албаста была собственная машина, но он мечтал, ой как сильно мечтал, о служебной.

Впал Албаст в уныние. Увидела это мать и выдала вслух заветную мечту сына, о которой он никому на свете сказать не мог – боялся.

– Наш сын должен стать первым секретарем обкома. Чем он хуже других? У нас все есть.

Вся семья Докуевых замерла, было ясно, что отцу придется привести в действие все свои связи и конечно несказанно расщедриться.

Тратиться в столь больших размерах на пустую в плане прямых доходов должность Домба не желал. Его мало интересовали будущий рост, перспектива и тому подобные призрачные надежды. Он считал, как простой завскладом: заплати рубль – вскоре получи два обратно. Однако эти приземленные рассуждения Докуева-старшего подверглись массированному напору сына и жены. И тут сработали веские аргументы Алпату: Албаст сможет без проблем жениться на дочери председателя Кабинета Министров, «за их сына – красавца и умницу – любая королева сама побежит». И главное, что у дочерей шансы выйти успешно замуж резко возрастут.

Домба сдался, но не от этих пустых аргументов, а от другого. В кулуарах власти упорно ходил слух, что Шаранов достигает пенсионного возраста и его могут отправить на заслуженный отдых, что он не в милости у вновь присланного первого секретаря обкома (генерал-губернатора). Домба крайне нуждался в поддержке политического руководства республики, и теперь по его расчетам двинуть сына на должность первого секретаря обкома комсомола было бы весьма кстати. Это колоссальная опора, ведь тогда Албаст станет членом бюро обкома КПСС, а это высшая номенклатура, это республиканская элита.

В тиши важных кабинетов и горячих бань Докуев-старший стал потихоньку плести заговор в пользу сына. Этот замысел получил огласку, и последовала мгновенная реакция: Албасту чуть ли не в лоб указали на дверь обкома. Докуев-младший струхнул и готов был пойти на попятную, но его резко остегнул отец. Теперь Домба был не тот трусливый председатель сельсовета или начинающий начальник цеха готовой продукции, это был прожженный в интригах и в бескомпромиссной борьбе Зубр. Он знал все и всех, имел прямой доступ к власти, он был на службе у этой власти, этот «огонек» всегда светил ему и обогревал. И ничуть не колеблясь он добился приема лично у Шаранова и без плутовства, прямо попросил содействия. Секретарь обкома был застигнут врасплох, такой наглости он не ожидал. Однако когда конфуз прошел, он надолго призадумался.

– А что, всегда лучше иметь дело со своим человеком, чем с кем попало… Я Вас, Домба Межидович, вызову через недельку. А пока обдумаем, кое-что проверим.

– Сына, за верность партии и рвение к службе грозят уволить, – торопил события Домба Межидович.

– Это я решу сегодня же. Не волнуйтесь… А вот с главным надо обмозговать. Больше ни к кому не обращались?

– Нет, – не моргнув, соврал Докуев.

– Правильно. Никаких действий и разговоров.

Как по мановению волшебной палочки изменилось отношение к Албасту в обкоме ВЛКСМ. Однако это было обманчивое спокойствие и любезность. Чувствовалось в воздухе, что где-то «высоко» или наоборот «глубоко» идет борьба, и дело даже не в Албасте Докуеве, а в более принципиальном, можно сказать фундаментальном. Это была скрытая, судьбоносная борьба между сдержанными в потребностях старыми партийцами и новой, рвущейся к земным благам партноменклатуры.

* * *

Прошли неделя, месяц, два, и только после этого сгорающий от нетерпения Домба Докуев получил приглашение, и не куда-нибудь, а на пригородную дачу Шаранова, которую сам Домба и построил.

Весна была в разгаре, все цвело, благоухало. Кругом пели птицы, было тепло, тихо, спокойно. В саду, в кустах малины, крыжовника и смородины, возилась супруга Шаранова – простая, обаятельная женщина. Хозяин и гость сидели на небольшой уютной веранде, обросшей с одной стороны зеленью ползучего винограда. На небольшом круглом столе стояли бутылка коньяка, пол-литровая банка черной икры, хлеб, приборы.

– Ну что, Домба Межидович, дорогой, – обращался Шаранов, – тяжеловато было с сыном: нескромен, да и в работе на стройке проявлял халатность… Ну, я думаю, это все по молодости. С какого он года?

– С сорок восьмого.

– Еще молод, хотя, конечно, в его возрасте мы уже воевали. Разлейте, пожалуйста… С утра я не хотел, но раз такое дело. Ира! – крикнул он жене. – Ты с нами посидишь? Ну и хорошо, а мы спокойно поговорим. За весну! – они подняли рюмки.

Закусили, Шаранов встал, засуетился возле самовара.

– Это дело неординарное. Налейте еще… За встречу! Ох! Хорош! Хорош! А в тот раз Вы мне привозили, что-то мне не понравился.

– Да, тот розлив не удался. А этот коньяк выдержан, все по норме, специально для особых персон. – Докуев жалобно улыбнулся.

– Это для каких-таких персон? – возмутился Шаранов.

– Ну я ведь на комбинате никто, и только с Вами в контакте, а начальники, все этому – новому поклоняются.

– Да-а, развелось в партии гнили. Только у нас в конторе еще держится мораль.

– Да, у Вас порядок, а эти, – Докуев махнул рукой.

– Что это значит «у Вас»? – вдруг возмутился Шаранов. – Что-то я не пойму, а разве Вы не у нас?

Домба аж съежился, втянул шею, исподлобья, как испуганный щенок, глянул преданно на хозяина дачи.

– Да-да, конечно, – выпалил он, покорно-просяще улыбаясь. – Я оговорился, просто так говорится, – чуть не заикался Домба. – Русский язык богатый, а я человек бедный.

– Ну-ну-ну, – перебил Шаранов. – Это не надо. О Вашей бедности мы все знаем… Давайте теперь за женщин!… О-ох! Хорош коньячок!

Над столом пронеслась маленькая, юркая, еще неокрепшая по весне и даже чем-то радующая глаз муха. В ветвях свадебной яблони заливался трелями соловей, из соседнего поселка доносился крик петухов и лай собаки. С надрывом закипел самовар. Становилось тепло, даже чуточку душновато.

– Так, давайте о деле. В середине сентября будет Пленум обкома партии, и мы на нем решим вопрос с Вашим сыном. На нынешнего комсомольского вожака обнародуем пару легких компроматов и переведем куда-нибудь на хозяйственную деятельность.

– А этот, – запнулся Домба, – компромат будет?

– Как это «будет»? – возмутился секретарь. – Да на всех есть, все ходят под неусыпным оком. Просто надо вовремя и как положено его подать… Кстати, твой сын, как он? Наш? – в упор уперся взгляд Шаранова.

– Ну конечно, – вымолвил тихо отец.

– Что-то нет твердости в твоем ответе. Для чего мы растим детей? Создаем все условия! Кто нас заменит? Так как он – твой сын?

– Да наш он, наш. Будет нашим, куда он денется.

– Смотри мне! – впервые на «ты» перешел Шаранов. – А то менять шило на мыло нечего… Да и преемственность поколений должна быть, – улыбнулся хитро секретарь. – Ну, налейте еще… Погодка сегодня – просто прелесть.

Домба залпом, высоко задрав голову, выпил бокал и вдруг случайно увидел, как в углу под потолком неопытная муха попала в блестящую в лучах солнца паутину, рванулась, задергалась беспомощно. Докуеву так жалко стало насекомое, что он даже хотел освободить ее, но в это время из зелени винограда выполз жирный черный паук и проворно обхватил жертву.

– Пускай прямо завтра Ваш сын придет к моему помощнику поговорить, получить кое-какой инструктаж, ну там еще кое-какие выполнит формальности. А так пусть добросовестно работает и учится хорошо. А то вон зимнюю сессию до сих пор не сдал.

– Как не сдал? Я этого даже не знаю.

– Ну Вам не до этого. Вы погрязли в делах и в распутстве, – смеялся Шаранов. – Гуляйте, пока я здесь, а о сыне мы проявим отеческую заботу и опеку.

– Что значит пока? Вы уходите на пенсию?

– У нас, брат, пенсии нет. И у тебя не будет. Мы до гроба служим Родине… Налей-ка, дорогой!… Кстати, я, видимо, к зиме перееду в Подмосковье, там надо будет обустроить квартиру и дачку. Мне-то все равно, просто жену совратил ты подачками к роскоши, – вновь перешел на «ты» охмелевший хозяин.

– А как я? – удивился Докуев.

– Ты не волнуйся, тебя не забудут.

В течение следующего месяца помощник Шаранова и Докуев Албаст встречались четырежды. Первые две встречи носили строго протокольный характер; они были долгие, нервные для комсомольского работника, утомительно-испытательные. В третий визит беседа носила если не дружеский, то явно приятельский характер – с чаем, коньяком, сигаретой. А напоследок собеседники так сблизились, что не смогли не поехать на пикник на лоно природы, где в тенистом ущелье горной реки весь теплый день обильно потребляли шашлыки, шурпу, в большом количестве спиртное, наслаждались обществом поехавших с ними комсомольских работниц, купались в прохладном источнике.

После этого на стол Шаранова легла еще тонкая папка с грифом «Секретно. Для внутреннего пользования». Секретарь бегло ознакомился с содержанием, глянул из-под очков на помощника, ухмыльнулся.

– Что, сыночек в отца?

– Я думаю, даже похлеще будет.

– Да-а. Гены.

– Потомственное.

* * *

В корне изменилось душевное состояние Албаста Докуева. В преддверии значительных перемен в карьере, он восторжествовал, взгляд его из смиренно-погасшего стал ядовито-презрительным, заносчивым, вызывающим и, может быть, он успел бы сболтнуть лишнее, но его спасли обстоятельства. С начала июня до середины июля- летняя сессия в университете, потом отпуск с отгулами, а там и осень с жизненно важным Пленумом обкома партии.

Словом, надо было выждать, и чтобы не страдать от недалекого соблазна власти, Докуев-младший с удовольствием окунулся в беззаботную студенческую жизнь. Никакой страсти к знаниям он не испытывал, считал, что все это для обделенных судьбой голодранцев, которые должны быть глубоко образованными, чтобы со временем стать достойными управляющими или помощниками при таких людях, как он. Албаст считал, что власть должна уметь управлять, направлять, жить, а остальная серость обязана грамотно и четко обслуживать эту власть. Он брезговал посещать занятия, обычно он к десяти часам важно подъезжал на выдраенной до блеска «Волге» к университету, а потом степенно прогуливался по красивому парку между учебными корпусами, покуривая дорогие импортные сигареты. В полдень за ним заезжали его друзья-товарищи, или вернее сказать, такие же, как и он, отпрыски – подрастающая элита республики. Все они имели высшее образование, в основном ходовое – пищевое, технологическое, торговое, не имели знаний, но четко знали, сколько стоит та или иная вакантная доходная должность.

Полюбовавшись возле университета девочками и показав себя, эта подрастающая «знать» отправлялась куда-нибудь гулять. И в этом молодежь подражала отцам. В то время грозненские нувориши стали полагать обыденным если не постыдным, простую пьянку в черте республики. Считалось достойным поехать кутить в курортные Пятигорск, Кисловодск, в крайнем случае, из-за недостатка времени, позволялось провести ночь в соседнем Орджоникидзе. А совсем круто было на день-два полететь в Москву, потранжирить дармовые в столичных ресторанах и гостиницах. Ну и совсем классно вырваться в Прибалтику. Это уже Европа!

Изощрялись завсклады коммунизма как могли. Например, один из руководителей республиканского водхоза дал слово не пить спиртного на территории республики, поэтому он практически каждый вечер в окружении умиленных замов и друзей мчался за пределы региона, чтобы утолить жажду. Это было сверхоригинальным, и об этом шли восторженные и даже завистливые пересуды.

Пыталось не отставать от старших и новое поколение. Правда, на щедрые подачки родителей далеко не уедешь, но тем не менее оголтелая молодежь тоже изощрялась, как могла. Но это были единицы… А основная масса жила в нищете, в серости, в изнурительном труде…

Албаст занятия не посещал, однако было исключение. Дело в том, что предмет «история Кавказа» вел известный в республике ученый, профессор Смородинов. Смородинов был не только историком, но и археологом, на основании своих раскопок он воссоздавал историю древнего Кавказа с незапамятных времен. Он выдвигал и эмпирически обосновывал смелые, можно сказать, революционные научные открытия в эволюции аборигенов Кавказа. Конечно, теорию Дарвина он не опровергал, но аргументированно доказывал, что местные жители по уровню мышления и развития находятся если на вровень, то чуточку выше неандертальцев, и если бы не экспансия с севера, то Кавказ так и остался бы далеким от цивилизации. Эти безапелляционные выводы «подтверждались» многочисленными археологическими раскопками в виде разбитых горшочков и костей с черепами.

Теория Смородинова была столь актуальной, что идеологи республики расширили аудиторию профессора от студенческой до телевизионной. Он так часто замелькал на экране, что его больше видели, чем дикторов телевидения. Не выдержав издевательств, вайнахи стали робко возражать маститому ученому. Тогда Смородинов посадил в студии рядом с собой талантливейших учеников – чеченца и ингуша, которые в нужный момент дружно кивали или махали умными головами.

Изыскания Смородинова носили столь фундаментальный характер, что для развития успеха при его кафедре открыли археологическую школу, с полным набором амуниции, техники и так далее. Из бюджета полилось щедрое финансирование, для ученого выделяется шикарная квартира, мебель, дача и другие блага. Вскоре рабочие завода «Красный Молот» единогласно избирают Смородинова делегатом съезда КПСС, и он автоматически кандидат в члены бюро обкома партии.

Благодарность Смородинова столь велика, что он вдруг выясняет: вайнахи вовсе не автохтоны *, а пришлые с востока, и поэтому депортация чеченцев и ингушей 1944 года носила знак исторической справедливости – возвращение к исконным степям. Правда, эта теория не получила широкой огласки, так как сталинский указ о выселении уже был осужден партией и придавать позорной истории новую огласку не стоило. Лучше умолчать, а теорию «под сукно»; и вообще Смородинову рекомендуют умерить пыл, а то под фундаментированную горшками критику стали подпадать не только целые народы, но и ректор университета, и секретарь райкома, и даже редактор республиканской газеты. Смородинов четко чувствовал ритм времени и, не поддаваясь соблазну политической борьбы, вновь углубился в лекционную и археологическую деятельность.

Читал Смородинов лекции увлеченно, интересно, с актерским мастерством. Простые студенты любили посещать занятия великого ученого, с открытым ртом они ловили каждое слово профессора. Но главное, Смородинов был не просто преподаватель, он входил в политическую элиту республики. Только поэтому Албаст Докуев вынужден был регулярно посещать занятия историка, иной шаг был бы служебной опрометчивостью. Ему лекции не нравились, а горшочки и черепа вызывали отвращение. Так продолжалось всю сессию, и вдруг Смородинов буквально разбудил задремавшего в нудной атмосфере Докуева, он упомянул его родное село – Ники-Хита. Оказывается, в этом месте стоял долгое время лагерь гуннов, что подтверждают раскопки в кургане возле села, о котором много знает интересного и сам Докуев. Не раз он обходил это страшное захоронение, потому что там водится много змей. Но что самое интересное, ценности степняков спрятаны не в кургане, а, по его глубокому убеждению, под старым буком, который, к сожалению, нынче произрастает на территории личного земельного надела «неких Самбиевых – отсталых элементов общества, даже дикарей». В интересах науки Смородинов ведет процесс об отчуждении земельного участка Самбиевых в пользу государства и придании ему статуса исторического заповедника.

После лекции ученый буквально атакован комсомольским активистом. Выяснилось, что у Докуева давняя любовь и привязанность к истории родного края, особенно к археологии. Любезность, щедрость и любознательность Албаста столь велики, что он быстро сдружился со Смородиновым. Оказывается, великий ученый не только ценитель древних ископаемых, но и выдержанных вин и коньяков, а также не брезгует и водкой, тем более под обильную закуску.

Вскоре состоялась экспедиция в строго ограниченном составе на место великого захоронения. В поездке археологов-энтузиастов сопровождали две красавицы-комсомолки. На возвышенности, у края Ники-Хита, Смородинов показывал пальцем, где стоял лагерь хана, где был его шатер, как он ел, сколько имел жен и так далее. На старый бук Самбиевых любовались с особой жадностью.

– А золото там есть? – не выдержал Докуев.

– Ну-у, насчет золота не знаю, но исторические ценности есть наверняка. Я думаю, что они плотно упрятаны под мощными корнями великана. Об этом кладе в древности знали, есть даже письменные подтверждения. Просто знать одно, а суметь этим овладеть – совсем другое… Вот пойди покопайся – сразу найдется тысяча желающих обогатиться несметным добром. Так что все это непросто.

– И многие об этом знают? – вкрадчиво спросил Албаст.

Историк едва улыбнулся.

– Во-первых, это просто гипотеза, мои догадки. И добро – это не золото, а предметы той эпохи. Во-вторых, это все опубликовано, и не раз… И в-третьих, – ученый замялся, – я что-то стал тебя побаиваться.

– Да что Вы?! – просиял Докуев. – Оставим эти сказки, поедем лучше в то ущелье, там тихо и красиво… Будем наслаждаться женственной современностью, чем мучиться загадками прошлого.

– Гениально! – поднял вверх палец ученый.

…Ночью Албаст недолго спал. А под утро ему приснился кошмарный сон, что он откопал сокровища хана. Их было так много – целый сундук. Под впечатлением сна он ходил еще несколько дней, даже наяву грезил сокровищами, только почему-то сундук превратился в целое подземелье, наполненное богатством целого мира. Он перечитал «Графа Монте-Кристо» и вовсе заболел галлюцинациями. Потом он зачастил в родное село. Издалека, уйдя в лес, он тщательно в бинокль изучал местность, строил схемы, чертил карты, он оберегал бук от посягательств. Ему мешали Самбиевы, но еще более ненавистен был Смородинов. Был момент, когда Албаст подумывал, как бы ученого убить. После долгих размышлений он решил эту мысль схоронить, временно. На первом этапе ему мешают Самбиевы, и вполне вероятно, что именно Смородинов поможет очистить бесценный участок от этих сукиных детей. Но с другой стороны, государственный заказник – тоже не бесхозная территория. И положение может стать даже хуже, чем иметь дело с этими голодранцами.

Вновь изменился взгляд Докуева Албаста – стал туманно-мечтательным. Только теперь он не терзался мыслью о политической карьере. Должность первого секретаря обкома стала для него низменной, даже обременительной. Эти секретари будут у него в услужении, и он будет определять – кому какой пост занимать в этой республике, да что там республика!… Ой!… От дальнейших мыслей ему становилось страшно, даже дыхание учащалось… Но это неизбежно! Такова его участь!

Албаст уединился. К радости родителей, все дни пропадал в своей комнате – ни друзья, ни машина, ни девушки, ничто другое его не соблазняли; все померкло в блеске сокровищ.

Летнюю экзаменационную сессию он сдал как никогда успешно. Только на экзамене по истории Кавказа было тяжело. Боялся Докуев смотреть в лицо профессора, думал, что прочитает ученый угрожающие мысли в его глазах.

– Что ж вы, молодой человек, совсем пропали? – подшучивал Смородинов. – Стали каким-то угрюмым, озабоченным? А как наши комсомолки-активистки?

Пытаясь улыбаться, Албаст ответил, что у него возникли неожиданные проблемы в семье из-за его беспутного поведения.

– А-а это серьезно, серьезно! – высказал озабоченность ученый. – Родителей надо уважать. А чтобы как-то развеяться, нам бы не мешало повторить экскурсию в те же места, в том же составе… Ну как, согласен? Тогда отлично!

Вновь, как и в первый приезд, теперь уже два исследователя Кавказа изучали с возвышенности местность.

– А как Вы обнаружили, что здесь было древнее поселение? – допытывался Албаст.

– Очень просто. Когда роют могилы на вашем кладбище, натыкаются на предметы обихода, кости. Некоторые не представляющие ценности находки лежат там, в сарае, десятилетиями… Так я вижу, у тебя неподдельный интерес к археологии?

– Да нет, что Вы! – скупо улыбнулся Докуев. – Простое любопытство к истории родного края.

Больше о раскопках не говорили, поехали в то же живописное ущелье. Правда, прежнего веселья и раскованности не было. В мужчинах чувствовались внутренняя сосредоточенность и отстраненность.

Вновь ночью Албасту не спалось, он в ночных грезах вспомнил, что в Ники-Хита их все называют пришлыми. Значит, его предки кочевали в этих местах, и они наверняка сделали это захоронение, а потом веками охраняли клад от расхитителей.

«Надо будет утром порасспрашивать отца», – твердо решил Албаст, но вспомнил вечно хмельное лицо родителя и в темноте сморщился.

Однако гениальный вывод был сделан: клад есть, и он принадлежит ему как потомственному наследнику.

Задолго до рассвета, под озабоченные вопросы матери, Албаст выехал вновь в Ники-Хита. Его интересовали находки кладбища. В сарае для похоронного инвентаря он действительно обнаружил много непонятных предметов древности. Здесь же встретил хранителя территории усопших. От щедрого вознаграждения Докуева старик много рассказал молодому односельчанину об истории находок. Правда, ничего путного не сказал. Покидая кладбище, Албаст невольно прочитал на одном из могильников: «Самбиев Денсухар – 1920-1972». Эта надпись почему-то обозлила его. Самбиевы стояли на пути к его счастью. Издали вдоволь налюбовавшись старым буком и наделом вокруг него, он поехал в город. Почему-то перед лицом стояла искривленная морда покойного Денсухара… И вдруг Албаста осенило, он вспомнил о расписках.

* * *

Докуев Албаст имел два основных источника доходов: отец и мать. Зарплата в счет не шла – ее хватало на день-два роскошной жизни молодого повесы. Раз в неделю отец торжественно выдавал Албасту сто рублей. Финансирование матери было не столь регулярным, но более щедрым. Албаст умел приласкать Алпату, а когда надо и пригрозить чем-нибудь колющим, даже едким. Иногда он делал вид, что очень рассержен, и кричал на весь дом:

– Вон дочерям все покупаешь, транжиришь все средства на них, а нам ничего не остается. Унесут они все богатство в чужой дом, а ты на моей шее останешься, тогда посмотрим!

Примерно такого смысла монологи, только с разными вариациями, произносились раза два-три в неделю. Эта тирада подвергалась жестокой критике и встречала отпор матери и сестер. Но это была только первая реакция на будущую реальность. Позже, проанализировав все, мать одумывалась и раскошеливалась перед первенцем.

Это были легальные статьи дохода. А были и скрытые. Каждый день отец менял наряд. Как только он уезжал на работу, Албаст проверял содержимое накануне одетого костюма. Здесь «улов» бывал незначительный (зачастую и вовсе не бывало), но иногда везло крупно. Привычка лазить по карманам зародилась у Албаста еще во время учебы в интернате. Там этим занимались почти все. Став взрослым, он понимал недостойность поступка, но перебороть себя не мог.

Однако был еще и главный источник дохода. И Алпату и Домба имели помимо общей семейной кассы отдельные, скрытые друг от друга заначки. Иногда родители просто на ходу совали деньги куда попало и зачастую забывали о них. Албаст знал эти секреты дармового изобилия взрослых и умело пользовался беспечностью обеспеченных. Бывало, что отец или мать спохватывались и начинали искать пропажу. Но четверо детей искренне пожимали плечами, самый старший, едва слышно, попрекал отца в хмельном забытье, намекал, что пропил, а матери кричал:

– Вспомни, может, какие тряпки еще взяла сестренкам или на базаре, как в прошлый раз, украли?

Конечно, родители догадывались, что Албаст нечист на руку, но так как эти пропажи не были значительными в бюджете семьи, а главное, сын смахивал повадкой на них, они все это терпели, думая, что с возрастом Албаст одумается. Тогда родители еще не ведали, что их отпрыск обладает всеми секретами семьи, и более того, знает то, что родители друг от друга скрывали. Албаст знал, где хранятся ключи от замурованного в стене сейфа, он к тому же нашел под Кораном шифр кода секретного дипломата отца и наконец буквально на ощупь определил место под кроватью матери, где она, под половой доской, прятала драгоценности сестер. Именно там, под драгоценностями, нашел Албаст расписки Денсухара Самбиева.

Прошло ровно три года, как Самбиев умер, никто с тех пор не вспоминал о нем и тем более о его расписках, и вот теперь о них вспомнил старший сын Докуева, и не просто вспомнил, а выстроил целый план действий…

Албаст выждал момент и полез в тайник матери. Года два, может три, он сюда не заглядывал, не было надобности. Сердце билось в тревоге, а вдруг Алпату выкинула бумаги?… Все на месте, только количество драгоценностей увеличилось, а под ними, как подстилки, валялись бесценные, пожелтевшие от времени сырые листки.

«То, что на документах лежали золото и бриллианты, – хороший знак!- подумал Албаст. – И счастье, что их мыши не искромсали».

Ночью, при свете настольной лампы, он изучал историю взаимоотношений отца и его друга. Все расписки были написаны рукой Домбы, Денсухар только ставил прописью сумму, число и роспись. Хотя от лежалых листков и несло нафталином (отчего их не тронули мыши), Албаст скрупулезно стал их изучать, выписывая на отдельном листке суммы и даты.

Сын видел, как в ранних документах его отец дрожащей рукой, мелким почерком выводил позорный текст уплаты дани. Потом шрифт стал крупнее, размашистее, а текст и вовсе сократился, и под конец – дело дошло до того, что на весь лист всего два купеческих слова – «Самбиев Д. – должен», и внизу закорючками дата, сумма и жалкая роспись Самбиева… Когда Денсухара скрутила смертельная болезнь, система их отношений диаметрально изменилась: откуп за измену превратился в милостыню добродетеля. Этих подробностей Албаст, конечно, не знал, но что все это нечисто – проглядывалось. От всех этих расписок разило не только нафталином, но и какой-то могильной сыростью, мерзостью. Он жаждал их скомкать и выкинуть, как гадость, но что-то сильное, ощутимо позорное, низменное сдерживало его от этого верного по человеческому инстинкту порыва.

Когда на следующий день, высушив расписки в лучах летнего солнца на подоконнике, Албаст, тщательно их обернув, спрятал в свой тайник, он осязаемо почувствовал себя не только свидетелем неизвестного ему падения отца, но и его соучастником… Это тяготило его недолго. Просто на отца он стал смотреть по-другому, опустился он в его глазах. Однако это были эмоции, возникшие в сознании Албаста под впечатлением прочитанных благородных книг. Вскоре, вновь и вновь обдумывая план действий по захвату земельного участка Самбиевых, он понял, что Денсухар для Домбы не был другом, а скорее всего был недругом. И что между ними была какая-то пожизненная вражда, в результате которой его отец вышел победителем. От этого нового вывода Домба в глазах сына не возвысился, но как борца Албаст стал, по-Докуевски, уважать родителя. В конце концов, дальновидность Домбы неожиданно дала в руки сына мощные козыри в виде расписок. Теперь эти бумажки имели решающую, если не единственную, роль в плане, разработанном Албастом.

План, как и все гениальное, был прост. Албаст, через посредников (в этом качестве должны выступить заинтересованные старцы Ники-Хита и соседних сел) уведомляет Самбиевых, что их покойный глава семейства имел значительный долг, подтвержденный документально. Справедливое требование Докуевых вернуть занятые средства. Разумеется, у нищих Самбиевых нет денег – «разве что продать своих вшей» (резюме Албаста), – вследствие чего им предлагается уступить свой земельный надел в счет погашения долга. В форме уступок гуманный Албаст может помочь им небольшой суммой денег для временного существования в связи с переездом. Также можно, в крайнем случае, отдать Самбиевым свой пустующий дом в Ники-Хита и земельный участок.

Если уважаемые старейшины не смогут решить проблему, Албаст перейдет на второй вариант плана. В этом случае будут подключены силовые органы Советской власти. К тому времени он наверняка уже будет первым секретарем обкома ВЛКСМ республики и ему будет сподручно решать любые задачи. Конечно, второй вариант нежелателен; он и затратен, и долог, и наверняка получит огласку. Но зато он действенен. Можно добиться своего на вполне «законных» основаниях. В крайнем случае можно добиться решения народного суда. И пусть на этом участке и нет, и никогда и не было никаких кладов, сам этот надел клад. Да и обязаны Самбиевы уплатить по долгам.

В целом план был разработан. Конечно, в нем много неясного, но это все должно решаться по ходу дела. Главное – известна стратегическая цель и есть средства, в том числе для подкупа муллы села и старейшин.

Для страховки и самоуспокоения Албаст пару раз дома упомянул о красочности надела Самбиевых и об их долге – на что Алпату только махнула рукой, а Домба даже сморщился.

Все было готово, и Албаст зачастил в Ники-Хита. Но к своему крайнему разочарованию обнаружил, что ни мулла, ни другие уважаемые «полунищие» люди небольшого села не пошли на сговор с ним. А мулла и вовсе выставил Докуева за дверь после предложенного вознаграждения. К удивлению истца, все подтвердили справедливость возвращения подтвержденного документами долга. Однако никто в этой выгодной сделке участвовать не пожелал, и более того, старцы пристыдили молодого комсомольского работника.

Тогда Албаст переключился на второй, более грубый вариант. Работники правоохранительных органов с энтузиазмом приступили к делу, правда, в три раза увеличили предложенный Докуевым гонорар. К тому же в эту сумму не входили издержки по судебной тяжбе, где также предполагались значительные взятки. Успокаивало лишь обещание работников навести такой страх и порядок, что до официального разбирательства дело никогда не дойдет.

Словом, задаток уплачен, маховик завертелся, да с такой частотой вращения, что Албаст даже при большей смелости не смог бы сунуть руку в спицы колеса. Самбиевы подверглись мощному прессу. На их защиту встало все село. Ходоки с упреками дошли до Домбы Докуева. Ничего не ведавший отец бросился с кулаками и проклятиями на сына. Алпату с подарками помчалась к Кемсе Самбиевой в Ники-Хита. Через свои влиятельные связи Домба притормозил весь процесс, урезонил рвение правозащитников. Он хотел уничтожить корень зла – расписки Самбиева Денсухара, но оказалось, что они, как вещдок, переданы одному милиционеру, а тот, по его словам, «утерял их, или более того, их просто у меня выкрали». Параллельно правозащитники вышли на Албаста и, шантажируя тем, что он их «подставил», потребовали в обмен за расписки крупную сумму денег. Комсомольскому работнику ничего не оставалось, как лезть в замурованный в стене сейф. Настороженные поведением сына, родители быстро обнаружили крупную недостачу, в семье разразился скандал – все ополчились против старшего сына, он не знал, куда деваться и что делать, как вдруг из отвергнутого и чуть ли не проклятого он превращается в несчастно-пострадавшего.

Дело в том, что когда крутилась вся эта заварушка, сыновья Денсухара – пятнадцати- и четырнадцатилетние Арзо и Лорса были вне дома. Они уже третий год подряд на лето подряжались в бригаду шабашников и уезжали в Сибирь, как и их отец, как и основная часть безработного сельского мужского населения Чечено-Ингушетии.

Узнав по возвращении домой о притязаниях Албаста, братья Самбиевы поехали в Грозный и подкараулили претендента на их дом и надел. Полились угрозы и оскорбления в адрес всего Докуевского рода. Обозленный на весь мир Албаст не смог стерпеть ругань подростковой голытьбы. Докуев вспомнил о своем боксерском мастерстве, в ход пошли хлесткие удары. Однако юные Самбиевы оказались стойкими в драке; они несколько раз летели наземь, но вновь вскакивали и с криком бросались на здоровенного боксера. И все-таки возраст и поставленный удар решили дело. После очередного взмаха Албаста Арзо не встал. И тогда в руке младшего брата – Лорсы – блеснул нож. Албаст испугался, попятился в панике и пропустил выпад в живот. Не от боли, а от страха Докуев вскричал, с силой толкнул подростка, но глаза Лорсы жаждали еще. Второй удар он хладнокровно нанес в ягодицу.

– Вот тебе наш дом в задницу! – кричал Самбиев-младший.

Около месяца лежал Албаст в больнице. За это время он получил еще один «удар в спину», правда, другого характера. В республиканском органе обкома ВЛКСМ – газете «Комсомольское племя» – появилась небольшая статья, на первый взгляд, сочувствующая работнику центрального аппарата молодежи, однако меж строк умело был выставлен весь негатив произошедшего ЧП. В статье косвенно указывалось, что сам пострадавший спровоцировал подростков к поножовщине. Упоминалась связь с духовенством и попытка решения непонятного финансового вопроса в обход действующего законодательства. Этой статейки оказалось достаточно, чтобы Докуев Албаст распрощался с комсомольской карьерой. «С целью укрепления хозяйственных кадров» его переводом назначают главным инженером крупнейшего в регионе строительного треста «Севкавспецмонтаж».

…В декабре 1975 года в актовом зале восьмилетней школы селения Ники-Хита состоялось заседание показательного выездного народного суда. Суд приговорил Самбиева Лорсу Денсухаровича, 1961 года рождения, к пяти годам лишения свободы с отбыванием срока до совершеннолетия в детской колонии строгого режима. Самбиева Арзо Денсухаровича, 1960 года рождения, приговорили к двум годам лишения свободы – условно. При этом и прокурор, и судья, и так называемые общественные обвинители многократно подчеркивали, что Самбиевы потенциальные уголовники, ссылаясь при этом на тюремную судьбу их покойного отца.

На этом злоключения Самбиевых не закончились.

В марте 1976 года в Грозном состоялась Всесоюзная конференция по «добровольному вхождению Кавказа в состав России». На форуме с фундаментальным докладом выступил профессор Смородинов. Он доказал, что под старым буком в Ники-Хита несколько раз отдыхали высшие царские сановники, внесшие значительный вклад в освоение и развитие региона. В итоговой резолюции конференции ученые-историки всего Советского Союза требовали по достоинству отнестись к местам, где ступала нога великого завоевателя. В результате Кабинет Министров Чечено-Ингушской АССР «с целью увековечения памяти генерал-губернатора» вынес постановление о создании в Ники-Хита музея-заповедника. Там же рекомендовалось организовать филиал археологического клуба при кафедре истории Кавказа Чечено-Ингушского госуниверситета имени Л.Н.Толстого.

Самбиевых выселили, предоставив маленький колхозный недостроенный коттедж на противоположной окраине села. В конце июня того же года приехала пестрая археологическая экспедиция, с музыкой, с шумом, в шортах. Под роскошной кроной бука разбили палатки, разожгли костер, над домом Самбиевых вновь зардел флаг – символ власти, у дверей появились казенная вывеска и транспарант о славе Отечества.

На следующее утро Смородинов, с похмелья, купался в реке в одних трусах, когда к нему подступили Кемса и Арзо Самбиевы. Глаза хозяев горели гневом и ненавистью. Они бросили несколько фраз и ушли. Жертвовать за прошлый патриотизм России Смородинов не пожелал. Палатки спешно свернули, экспедиция завершилась, вывеска филиала исчезла. Позже участковый милиционер опечатал дом, забил окна и входную дверь досками… Жизнь застыла, а время шло.

* * *

Колхозный коттедж, предоставленный Самбиевым во временное пользование, взамен конфискованного в пользу музея-заповедника дома, представлял собой легкую постройку из двух небольших комнат, для украшения которой к входной двери пригромоздили несуразное, корявое крыльцо без крыши. Хотя по акту коттедж и проходил как годный к эксплуатации, жить в нем было невозможно. Понимая это, жалостливый председатель местного колхоза «Путь коммунизма» на целую неделю привлек строительную бригаду для доделки помещения. Односельчане в течение трех дней организовывали белхи *, возводя коровник, курятник и небольшой навес. Каждый двор Ники-Хита выделил стройматериалы, инвентарь, технику. Словом, дружно поддержали сельчане в тяжелую годину семью Самбиевых.

Однако, как ни обустраивали новый надел, Кемса никак не могла прижиться в нем. Днем и ночью грезила она о доме рода Самбиевых, мысль возвратить детей под крышу родного очага точила ее неотступно. Каждый день, по-хозяйски, посещала родной надел, с любовью гладила старый бук, поддерживала порядок в доме и на территории. Из-за ее забот музей-заповедник даже не охраняли. Может быть, по ведомости профессора Смородинова и числились сторожа филиала, но на объекте они не объявлялись. Только местный участковый и секретарь сельсовета изредка заглядывали по долгу службы в «государственный музей».

После ареста Лорсы и изъятия усадьбы семья Самбиевых долгое время пребывала в угнетенном состоянии. Вдобавок к этим неурядицам, Домба Докуев прислал стариков из соседнего села для объявления по чеченским законам адата, кровной мести. Объектом их преследования мог быть только Арзо. Несчастная Кемса не знала, как оградить сына от преследования. В приступе истерики она помчалась в город к Алпату, в надежде вымолить у нее пощаду. Супруга Докуева встретила Самбиеву с проклятиями и когтями, она стала клеймить род Денсухара, называя их нищими плебеями и проститутками.

– Это вы – пришлые плебеи, – не выдержала оскорблений Кемса.

Тогда на незваную гостью кинулись не только Алпату, но и две ее дочери, Курсани и Джансари, их поддержал младший брат – Анасби.

С опухшим лицом, с синюшными кровоподтеками и в разорванной одежде вернулась Кемса Самбиева в Ники-Хита. На следующее утро местный мулла и два старика отправились в город для обуздания «разжиревших» односельчан.

– Вот, наши деды из жалости этих пришлых недоносков приютили, надел земли дали, а они теперь нам на шею сели, – говорили во всем Ники-Хита.

Авторитет стариков не помог, Докуевы их даже во двор не впустили. Более того, Алпату совсем разошлась, требовала от «нерадивого» мужа решительных действий и даже подкупа бандитов для насилия над Арзо и адекватных ранений Лорса, прямо в колонии. Однако видавший жизнь Докуев знал, что если перегнуть палку, то придется иметь дело не только с потомками Денсухара, но и с многочисленными их родственниками, а может статься и со всем селом Ники-Хита. Эти объяснения мужа Алпату не остудили, она решила бороться с опозорившей их семьей любыми методами. Вскоре она в сопровождении сына Анасби поехала в Ники-Хита и стала требовать от Самбиевых возвращения долга по распискам Денсухара. Обозленная Кемса не выдержала и решила поступить с гостьей так же, как обошлись с ней в городе. Моложавая хозяйка опрокинула тощую Алпату и впилась в нее с накипевшей ненавистью. На пронзительный вопль матери ринулся из машины Анасби. Арзо дома не было, и на помощь соседям бросились односельчане. Побитые и посрамленные Докуевы умчались из Ники-Хита, вслед дорогой «Волге» детвора, и не только, посылали камни и свист.

Противостояние усугублялось. Все знали, что на стороне Докуевых власть, деньги, низость. И тогда сельский мулла, быстро сориентировавшись, сделал упреждающий выпад. В тот же вечер в город направили стариков из соседнего села с хабаром *, что Докуевы словесно оскорбили и унизили все село, и что никихитцы требуют извинений и компенсаций морального ущерба. Это был тот результат, которого Домба более всего опасался. Конечно, извинений и тем более компенсаций не последовало, но Докуевы притихли, в родное село ездить перестали.

От дружной поддержки односельчан Кемса взбодрилась, красочнее стал мир. Однако забот не убавилось, надо было выводить в люди взрослеющих детей. По ночам она плакала от нищенской безысходности, а днем, перебаривая себя, бодрилась, пытаясь хоть этим воодушевить несчастных сирот.

* * *

Всю ночь Кемсе не спалось. Накануне от Лорсы пришло письмо. Из Астраханской колонии сын писал, что у него, как обычно, все в порядке, и просил мать и брата с сестрами за него не волноваться. Младший Самбиев благодарил родных за роскошную посылку, писал, что знает, как тяжело собрать столь дорогие угощения, требовал больше не беспокоиться о его пропитании, утверждал, что казенных харчей ему вдоволь хватает. Содержимое очередной передачи, посылаемой Лорсе ежеквартально, было как нельзя более примитивным: вяленый бараний курдюк, пара килограммов чеснока, ядра грецких орехов, домашняя просушенная колбаса. Тем не менее и это давалось Самбиевым с трудом. Берегли каждую копейку, ели всухомятку и одно и то же: в основном питались кукурузной и пшеничной мукой, запивали чаем из местных трав – душицы и зверобоя. Изредка баловались молочными деликатесами и яйцами с приусадебного хозяйства, но в основном все это шло в продажу.

Ежегодно Кемса нанималась в колхозе для выращивания двух гектаров посевов сахарной свеклы. От весны до заморозков вся семья горбатилась в поле. Если свекла урождалась, получали не только приличные, по мнению Самбиевых, деньги, но и два мешка муки и мешок сахара впридачу. Только вот урожайность высокодоходной сахарной свеклы зависела не только от погоды и ухода, но и от степени жадности почти ежегодно меняющихся председателей колхоза и их заместителей и помощников.

К тому времени в Чечено-Ингушетии разразился овощной бум. В равнинных и предгорных селах в парниках выращивали помидоры, огурцы, зелень для вывоза в северные регионы страны. С зимы целые села укрывались коркой белого полиэтилена. Сутками дети, взрослые и старики возились, согнувшись в три погибели, вокруг каждого кустика.

Самбиевы тоже взялись за это дело – выращивание помидоров. Однако, так как на покупку полиэтилена денег не было, все делалось кустарно, с опозданием сроков. Зимой в тазик высаживали семена, потом вытянувшиеся побеги пересаживали в специально изготовленные из бросового полиэтилена горшочки. Роль парника выполнял жилой дом. Два месяца две комнатенки бывали забиты рассадой. Кемса и дочери переступали по узким тропинкам. Благо, что Арзо учился в школе-интернате и дома бывал только по выходным. В конце апреля рассада высаживалась в открытый грунт, и тогда приходилось Самбиевым уповать на милость природы. Один ненастный день мог послать насмарку весь полугодовой труд. Но дело даже не в труде – труд в приусадебном хозяйстве не в счет, – можно лишиться средств к существованию. А если вслед за помидорами и сахарная свекла не уродится, тогда приходится гнать на рынок последнюю буйволицу-кормилицу, и наступает голод…

От этих горестных мыслей не спится Кемсе. Думает она все о письме сына, о непогоде за окном. Несколько раз за ночь выходила во двор, с надеждой глядя в черное небо, в тревоге прислушивалась к вою холодного ветра. Обычно на переломе мая и июня с севера приползают на благодатный юг свинцовые тучи, сопровождаемые колючим дождем, пронизывающим ветром. И тогда, под напором северной стихии, увядают завязи цветущего Кавказа, гибнут молодые, неокрепшие побеги жизни…

Привстала Кемса в постели, огляделась. Кругом убогая утварь сельской чеченской семьи: деревянные нары во всю длину комнаты; полупустой кухонный буфет, купленный Денсухаром после удачного сезона шабашки; выкрашенные в грязно-коричневый цвет скамейки для ведер питьевой воды и молока; на стене – съеденное по краям зеркало и засиженный мухами плакат с изображением счастливой колхозницы; в смежной стене – печь.

Кемса осторожно встала, тесно спящие в ногах матери дочери во сне заворочались, средняя – Марет, болезненно простонала, потянулась, оголяя худющие, с въевшейся грязью, потрескавшимися ступнями ноги. Даже во сне на лицах девушек лежали страдание и боль лишений.

Во дворе Кемса с мольбой глядела в сторону Грозного. Зарева нефтяного огня не было видно, все потонуло в скользком тумане, приползшем с бескрайних равнин холода.

– О, великий Боже! – взмолилась Кемса. – Разгони мрачные тучи. Пошли нам солнце и тепло. Пожалей нас, твоих несчастных и покорных подданных. Сохрани посланный тобой обильный урожай… И еще. О, великий, Бог! Помоги Арзо!

Накануне старший сын писал сочинение на свободную тему при сдаче выпускного экзамена в школе. Арзо был отличником. Выполняя наказ отца и просьбы матери, он учился прилежно. Все предметы давались ему на лету, особенно математика, физика, химия.

Так как в Ники-Хита имелась только восьмилетняя школа, десятилетку Арзо заканчивал в школе-интернате селения Автуры. Никто не сомневался, что Самбиев заслуживает золотую медаль за учебу. Однако судимость ставила под вопрос все старания ученика.

Директор школы-интерната Лопатин всеми силами пытался добиться заслуженной награды для талантливого выпускника. Все знали, что Арзо может оступиться только при написании выпускного экзаменационного сочинения. И тогда принципиальный директор пошел на сделку с совестью ради любимого ученика. Лопатин заставил учителя по русскому языку и литературе прямо после экзамена проверить первым делом сочинение Самбиева и сразу в своем кабинете позволил ученику исправить допущенные незначительные ошибки.

Школа выдала Самбиеву аттестат о среднем образовании с одними пятерками. Однако министр образования республики посчитал, что у медалиста должны быть не только отличные знания, но и примерное поведение. Во всяком случае выдать золотую медаль юноше с судимостью – преступление. И никакие доводы Лопатина впрок не шли.

Как таковая, золотая медаль Самбиева не интересовала, хотя, конечно, в глубине души затаилась обида. Просто медалист имел много льгот при поступлении в вуз. А Арзо замахнулся на самую конкурсную специальность в республике – решил поступить на экономический факультет Чечено-Ингушского госуниверситета. В те времена это была самая престижная квалификация, и все отпрыски местных нуворишей, поддерживаемые мощной материальной базой и связями, лезли в экономику и бухгалтерию, мечтая напрямую контактировать с финансами народного хозяйства.

Арзо с легкостью поступил в университет, гораздо легче учился в нем, и в 1982 году после получения диплома с отличием по распределению был направлен в республиканский Агропром и далее по месту жительства в родной колхоз «Путь коммунизма». Как один из лучших выпускников, Самбиев мог выбрать распределение в доходные сферы – контролирующие, ревизионные, финансовые. Однако он, выполняя просьбу матери, вернулся в родное село.

Позже, вспоминая студенческие годы, Арзо никогда не радовался им, как его сверстники. Да, он с любовью и умилением вспоминал старый и новый корпуса университета, благоухающий зеленый парк между ними, друзей-однокурсников. Но возвращения того времени он никогда не желал, даже в самые тяжелые минуты жизни. До того нищенской и позорной была его студенческая жизнь, жизнь впроголодь, со слюной едкой зависти и ущербности. Жизнь, при которой он, молодой, красивый парень, ходил в окружении обеспеченных сверстников в порванных башмаках, в залатанных, обношенных годами штанах. И осенью, и зимой, и весной в одной тоненькой куртке, в отвратительной шапке.

Еще на первом году обучения один из старшекурсников решил поиздеваться над убогим видом Самбиева. При всех оскорбленный Арзо с яростью бросился на обидчика. Победить более взрослого юношу он не мог, их вовремя разняли, но все видели, с какой яростью и отвагой защитил свою честь Самбиев.

Так и пролетели эти студенческие годы – считая копейки, глотая слюну… Правда, было еще что-то; теплое, нежное – тогда, и горькое после. Это любовь! Дважды Арзо трепетно влюблялся и оба раза безнадежно страдал. Доходило до того, что он начинал писать стихи, ночи напролет простаивал под окнами квартир, а на рассвете поджидал любимых у подъезда…

Первую свою любовь Самбиев вспоминал с особым отвращением. Его идолом стала дочь важного в республике чиновника, действительно, очень красивая, неглупая и расчетливая девушка. Она с презрением отвергла докучливого молодого «оборванца», и мало того, публично указала на его порванную сбоку подошву. На сей раз кулаки Арзо были бессильны. После этого Самбиев ровно месяц болел, а вылечившись, со стыдом, пряча глаза, ходил по университету, предпочитая пользоваться черным входом и боковыми лестницами. Это произошло на втором курсе.

… Вторая любовь родилась на четвертом году обучения. Полюбил Арзо девушку с физического факультета. Звали ее Совдат Кулаева. Каждый день Самбиев мчался в дальний новый корпус университета, чтобы повидаться с любимой. Совдат не обладала броской внешностью. Ее красоту надо было разглядеть, увидеть, понять и по достоинству оценить.

Совдат, как и Арзо, росла без отца в многодетной семье. Одевалась очень скромно, но со вкусом, с изяществом. Она умела придать простенькому костюму элемент неординарности, изысканности – в виде бантика, косынки или недорогой брошки. Оказывается, свои незатейливые наряды она шила сама. Позже Арзо узнал, что Совдат также шьет и вяжет одежду на продажу. Этого она почему-то всегда стыдилась и скрывала от Самбиева.

Они встречались более года. Их отношения становились все теплее и нежнее. Ни он, ни тем более она никогда не объяснялись друг другу в любви. Но этого и говорить было не нужно. Все видели, как они сияли при встрече, как Совдат горевала, если Арзо не мог приехать или не мог позвонить, будучи в родном селе. Они часами могли сидеть в библиотеке, потом пешком медленно шли до дома Кулаевой и там долго стояли, с улыбкой глядя в глаза. За все время встреч они ни разу не преступили грань приличия, ни словом, ни жестом.

Есть редкие девушки, прелесть которых расцветает в атмосфере любви и гармонии. К таким принадлежала и Совдат. Вступила она в пору девичьей зрелости, округлилась женственная стать, а походка стала грациозной, вызывающей, манящей. Словом, зацвел цветок, раскрылись лепестки, обнажив соблазнительный плод. А Арзо все ходил влюбленный и предложения не делал. Ослепленный любовью, он не замечал, как вокруг его цветка закружились трутни и шмели.

Только младшая сестренка Совдат Лиза сняла с его глаз ослепляющую пелену. Огляделся Арзо – все понял. На дорогих машинах и в богатых костюмах молодые люди, гораздо старше и обеспеченнее его, вились вокруг любимой. И в это время подружка Совдат отвела как-то его в сторону и серьезно сказала:

– Арзо, ты молод для Совдат, вы почти одногодки. А ей замуж выходить надо. Разве сможешь ты содержать семью? – слезы выступили на глазах подруги. – Оставь ее, пожалуйста!

– Это ее просьба? – задергался нервно кадык на длинной шее Самбиева.

Только мотнула головой подруга, отвернулась, плача.

– А чья?… Я прошу тебя, скажи!

– Ее матери… Только ей не говори, я слово дала.

Как раз наступили летние каникулы, и опечаленный Арзо умчался, как обычно, на заработки в Сибирь. В неделю раз по ночам ездил он на мотоцикле бригады за тридцать километров от своего объекта в райцентр, чтобы позвонить любимой. Совдат с нетерпением ждала междугородних звонков. Она первая хватала телефон, но в трубке слышались только далекие шумы и свист проводов.

– Арзо, Арзо, это ты? Говори! Почему ты молчишь? – кричала она в аппарат.

Однажды к телефону подошла младшая сестра Лиза, и Арзо не выдержал, заговорил с ней, а рядом, оказывается, подслушивала Совдат, она выхватила трубку.

– Арзо! – крикнула она.

– Я, Совдат, – только ответил он.

И больше не говоря ни слова, они застыли в молчании, слушая учащенное дыхание друг друга.

– У меня время на исходе, – нарушил молчание Самбиев.

– Ты еще позвонишь? – тихо спросила она.

– А можно?

– Да-да! Можно-можно! Звони, пожалуйста!

Через день полетели звонки. Вначале разговор был натянут, сдержан, а потом вновь залились они смехом, шутками, с взаимной заботой и лаской. И вдруг, неожиданно, Арзо нарвался на мать. Он хотел бросить трубку, но женщина опередила его.

– Арзо, это ты? – парализовал его печальный, хриплый женский голос. -…Мне стыдно говорить, но послушай, пожалуйста… Я знаю, ты очень хороший парень. Я знаю, что вы друг друга любите, но это детство, игра, беззаботность. Если вы поженитесь, то житейские проблемы быстро развеют вашу любовь. Нищета и любовь несовместимы… Арзо, извини меня, не проклинай меня и не смейся надо мной. Ради Бога пойми меня!… Я прошу тебя – пойми меня правильно! Мы люди бедные, а Совдат старшая в семье. Как я их в люди выведу? К тому же вы почти что одногодки, а это с возрастом… ну короче нехорошо… Арзо, дорогой, оставь дочь в покое, у нас уже есть захал *… Ты слышишь меня?

Связь оборвалась… Больше Самбиев в Грозный не звонил. Только в неимоверном труде – от зари до зари – он находил успокоение и забытье. Как в жизни бывает – не везет в любви, везет с деньгами. Как никогда выгоден был строительный договор в тот год. Арзо пахал не только каникулярные июль и август, но и, сфабриковав справку о болезни, весь сентябрь. В начале октября он тронулся домой, вез с собой огромные (для него) деньги. Путь лежал через Москву. В столице он надеялся накупить себе всякой одежды, чтобы потом «рисоваться» перед Совдат. В неотступных терзаниях, он мечтал назло любимой встречаться с другой девушкой, даже с ее подружкой. Какие только глупости не лезли в голову! Как он страдал!

Себе Арзо купил простенькое пальто и ботинки. Кое-что купил матери и сестрам, а остальные деньги сохранил на погашение части долгов. Правда, про Совдат тоже не забыл – после долгих поисков купил любимой, на прощание дорогие французские духи.

В конце первой декады октября Самбиев, выслушав нарекания со стороны деканата, приступил к занятиям. Несколько дней не ходил в новый корпус. Потом не выдержал. С друзьями гулял он по коридорам физического факультета – шутил, смеялся, напустил на себя беззаботность и безразличие, но когда увидел Совдат, опечалился, сник, как одуванчик после дождя, и убежал в общежитие, ничком бросился в постель, чтобы никто не видел горестных глаз и печали.

Решил он твердо больше не появляться в новом корпусе. И неожиданно через пару дней друзья сказали, что перед входом в их корпус стоит, кого-то ожидая, Совдат. Бросился Арзо, увидев любимую, остановился, как вкопанный. На секунду их взгляды встретились, и Арзо медленно, с торжественной строгостью подошел к Кулаевой. Большие карие глаза девушки снизу смотрели в его лицо и не могли скрыть радости от встречи. Она пылала, не выдержала, широко улыбнулась, образовались ямочки на упругих девичьих щеках.

– Эти шарф и свитер я связала тебе на память, – протянула она пакет,- если свитер не подойдет по размеру, я перевяжу… Почему ты не звонишь?

– Я случайно напоролся на мать.

– И о чем вы говорили?

– Говорила она, я молчал.

– Теперь все понятно… Я пойду.

– Можно я провожу тебя? – тихо вымолвил Арзо.

Совдат ничего не ответила.

Октябрь перевалил за бугор. День стоял теплый, солнечный, тихий. Под ногами шелестели упавшие листья. Пахло переспевшим виноградом и айвой. В лужах, чувствуя, что напоследок, с ненасытностью купались воробьи. Пирамидальные тополя уже полностью оголились, на фоне еще праздничных кленов казались скелетами. За рекой Сунжой, в городском парке имени Кирова, кричала малышня. У трампарка на повороте противно заскрежетал трамвай.

Из самого центра до микрорайона, где жила Совдат, они шли пешком. Почти не говорили. С грустью расстались, а на следующий день Арзо поджидал ее с самого утра у дома. Совдат улыбнулась, заразила тем же молодого парня… И вновь они гуляли почти каждый день. Правда, договорились как можно реже звонить (точнее, чтобы Арзо звонил, связь была только односторонней). Так они встречались еще два месяца. Все было вроде бы прекрасно, однако меж ними провели какую-то неощутимую грань, которая незримо довлела над их отношениями. И только в середине декабря Арзо окончательно набрался смелости и как бы нечаянно выпалил:

– Совдат, давай поженимся.

На улице стояла промозглая, сырая погода. Проходящие машины обдавали их грязью. Совдат остановилась в оцепенении.

– Это предложение? – не могла она скрыть своей радости.

– Да.

Совдат от счастья закружилась на месте. Потом посмотрела в глаза Арзо и сказала:

– Наверное, надо бы сдержаться, но я так счастлива, я так ждала этого!… Ты не смеешься над моей искренностью?

– Нет, – смущался Самбиев, – только ты должна по чеченским законам дать мне что-нибудь, в знак верности слов.

– Что хочешь, Арзо! – улыбаясь, ответила Совдат, и вдруг лицо ее стало серьезным. – Я тебе вручаю это кольцо, как и свою жизнь. Я так счастлива… и боюсь!

Тогда же, не споря, решили, что свадьба состоится через полгода, сразу по окончании учебы в университете. Об этом говорили при расставании. А до этого, прямо после вручения кольца, Арзо и Совдат, взялись за руки и молча, даже торжественно, пошли обратно в университетский корпус. В сумеречном полупустынном помещении, с помощью стула, заперлись и, плотно прижавшись друг к другу, впервые в свои двадцать один год, стали целоваться. Ничего не говорили, только прерывисто дышали, скрывая друг от друга глаза… За это скоротечное счастливое время они пуговки не расстегнули, но что-то теплое, нежное, по-юношески обильное оросило щедро их объятие, не утоляя, а наоборот, разжигая яростную страсть…

На улице, в промозглых жутких потемках, целомудренная Совдат на мгновение прижалась к Арзо, сладко прошептала:

– Ты у меня был первый и будешь последним.

На что такой же Арзо «по-бывалому» ухмыльнулся, важно выпятил вперед подбородок… Но великодушно смолчал.

Это было во вторник. На радостях ночью Арзо помчался в Ники-Хита. Младшая сестра – Деши от новости была в восторге, только мать, после утихания волны первого возбуждения, озабоченно спросила:

– А где вы будете жить?

– Арендуем в городе квартиру. Оба будем работать.

– Так значит наш дом окончательно пропадет, осиротеет.

Арзо впервые за много дней вспомнил о родовом наделе.

– Нет, – твердо сказал. – Наш дом, моя свадьба – звенья одной цепи, и делить их и противопоставлять не буду… Значит я буду жить всегда в Ники-Хита, рядом с тобой, мама. – Он нежно за плечи обнял мать.

На следующий день Совдат на занятиях не появилась. К телефону не подходила. Трубку поднимали только ее мать и брат. Через день блуждающий вокруг дома Кулаевых Арзо заметил любимую в окне. Лицо Совдат было тревожным, испуганным. Она попыталась приоткрыть окно, но кто-то сзади резко ее отстранил и решительно задернул занавеску. В ту же ночь Самбиева вызвали на проходную общежития, оказывается – тетя Совдат в сопровождении сестры Лизы. Женщина просила, умоляла вернуть кольцо, говорила, что и Совдат того же желает, что Арзо не горских тейпов и они по этой причине не могут породниться. И наконец, объявила, что Совдат уже засватана, и никакие их договоры и обещания силы не имеют.

– Через полгода ваша любовь растает, и вы будете страдать, – подытожила свою скорбно-просящую речь тетя.

Однако Самбиев был непреклонен, он требовал встречи с любимой и, может быть отстоял бы свое требование, но в субботу по приезде домой он обнаружил опечаленных домочадцев. Оказывается, в Ники-Хита приезжали мать, дядя и тетя Совдат, они вначале просили, потом требовали вернуть кольцо девушки. Кемса была несгибаемой.

– Неужели вы хотите в эту нищету привести нашу дочь? – последний веский аргумент выдала тетя.

– Наша дочь все равно выходит замуж, – ставил точку в диспуте мужчина. – Если не вернете кольцо, то, значит, позор ляжет на вашего сына и весь ваш род… Да и как в этот убогий дом можно привести невесту?

– Сам ты убогий, – не выдержав оскорблений, выскочила из соседней комнаты Деши. – Что вы себе позволяете? Нана, отдай им кольцо, с такими чванливыми людьми лучше не родниться.

Начались перепалка, шум. Поняв, что задели за живое, Кулаевы еще больше стали обострять обстановку – в итоге сестра Арзо в сердцах выкинула кольцо в грязь двора.

Прошел месяц. Арзо всего один раз наткнулся по телефону на Совдат, но девушка, ничего не говоря, бросила трубку. В конце января у нее был день рождения. Он хотел ей сделать значительный подарок, но в кармане было только пятьдесят рублей (повышенная стипендия), и в ближайшем месяце средств к существованию ожидать было неоткуда. Тем не менее Самбиев через сестру однокурсника, по блату, из-под прилавка в универмаге достал большого белого плюшевого мишку с голубыми глазами. Это удовольствие стоило тридцать два рубля. На оставшиеся деньги он купил цветы и явился в третий корпус. Интуиция ему подсказывала, что Совдат будет в университете, тем более что в этот день у нее экзамен.

Заканчивалась сессия, вечерело, корпус опустел. Арзо обошел все коридоры, спустился в библиотеку. На их обычном месте сидели две пары. Лицом к входу Совдат с подругой, а напротив два юноши старше него. Между ними на столе громоздился видимо дорогой подарок, обернутый в целлофан с ленточкой. Совдат, опустив глаза, мило улыбалась. Широкоплечий парень в дорогой дубленке, в красном махровом шарфе, с норковой шапкой в руке что-то оживленно говорил.

Мгновение наблюдал эту сцену Арзо. Его заметила подруга, и толкнула в бок Совдат. Дальнейшего Самбиев не видел, он развернулся и бросился к выходу. Цветы полетели в урну, а мишка до трамвайной остановки небрежно болтался в руках.

Шел мокрый крупный снег; на асфальте он нехотя таял, и только на черной земле сохранял свою прелесть и блеск, постепенно обволакивая весь мир однообразной, беспросветной белизной. Мир стал черным и белым, и больше никаким. Другие цвета исчезли, будто бы их никогда не было и по крайней мере больше никогда не будет. Гнетущая тоска застыла в глазах Арзо, голова, руки, осанка – все сникло, будто бы не частые снежинки, а острые камешки испускал небесный мрак.

Он не заметил, как простоволосая, в одной кофточке подруга Совдат появилась рядом.

– Арзо, вернись, – взмолилась она.

Юноша только мотнул головой.

Так они простояли немного. Девушка ежилась от холода.

– На, отдай ей мишку, – протянул Самбиев небрежно игрушку и, не дожидаясь трамвая, пошел прочь, растворяясь в белесом сумраке города.

Как ни пытался Арзо, а не звонить к Совдат он не мог. Один раз ему повезло, трубку подняла она.

– Добрый день, Совдат, – дрожащим голосом промолвил он.

И только после долгой паузы послышался гнетущий голос:

– Ты почему кольцо вернул?

– Я, я… – хотел что-то сказать Самбиев, но послышались частые гудки.

Больше контакта не было.

…В середине марта Совдат выходила замуж. Арзо, вопреки воле, смалодушничал и решил хоть напоследок увидеть любимую. Выходила она замуж за преуспевающего в те годы молодого торговца, директора какой-то закусочной. Народу было море. Каждый пытался себя показать. От скученности машин и зевак невозможно было дышать. Вот народ оживился, и понесла толпа Самбиева прямо ко входу в подъезд. Сопровождаемая родственником жениха, появилась невеста в ослепительно белом свадебном платье. Заиграл аккордеон, забили барабаны, в знак щедрости и сладости супружеской жизни в невесту полетели конфеты, мелкие купюры. Заметалась детвора.

На верхней ступеньке крыльца подъезда невесту задержали, чтобы каждый имел возможность полюбоваться изумительным выбором жениха. А любоваться было кем. Даже Арзо удивился. Защелкали камеры, послышались восторженные возгласы.

– Ну невеста! Повезло молодцу!

– Что невеста? Знали бы вы жениха! На все готовое идет.

– Да-а, просто повезло дурехе, и сама краса, и муж во всем обеспечен.

– Говорят, у него квартира двухкомнатная, в самом центре города!

– А мебель импортная!

– А какая машина!

– Какая?

– Белая-белая… Вот как невеста.

Старший со стороны жениха скомандовал:

– Поехали.

Невесту подтолкнули, она, делая шаг со ступеньки, окинула беглым взором толпу и в момент выхватила светлые, широко раскрытые глаза Арзо. Она застыла, укоризненным взглядом впилась в него, росинкой блеснула щека, она что-то сказала (Арзо по губам подумал, что его имя). Вдруг глаза ее закатились, и она, теряя сознание, повалилась. Ее подхватили.

– От счастья! – ликовал народ.

Захлопали двери, зашумели двигатели, кавалькада понеслась прочь. Арзо вначале смотрел ей вслед, потом шел, и когда окончательно убедился, что все потеряно, побежал.

После этого были тоска и отчаяние. Арзо по привычке, в надежде хоть просто увидеть Совдат, ходил в новый корпус. И вдруг однажды он обнаружил ее, одиноко сидящую в библиотеке. Она была в строгом костюме, как положено замужней женщине, в косынке, осунувшаяся, с синюшными кругами под одичалыми в тоске глазами. Арзо, как изголодавшийся, слабый хищник, с дразнящей надеждой и пугливостью подошел к ней и сел напротив. Ее большие карие глаза вонзились в него, они его будто бы пожирали.

– Как дела? – не здороваясь, что пришло на язык буркнул он и почему-то жалобно улыбнулся.

Совдат только замотала головой, закрыла рот обеими руками, и большие, очень большие слезы, видимо, уже по привычке, ручьем покатились из глаз, обильно увлажняя лицо и маленькие красные кисти.

– Тебе там плохо?

Она задрожала всем телом, чуть ли не стоны вырывались из-под рук.

– Перестань, успокойся, – сошлись брови на переносице Арзо, тенью омрачилось лицо.

Они долго, в печали сидели молча. Совдат, несколько раз глубоко, как рыба на грунте, вдохнув, утихомирилась.

– Я не могу без тебя, – нарушил тягостное молчание Арзо.

Совдат ничего не ответила.

– Вернись ко мне, – уже страстно зашептал Самбиев. – Я люблю тебя, я страдаю…

Она молчала, и тогда он вновь стал ее умолять.

– А ты не брезгуешь мной? – были ее первые слова.

– Нет, – твердо ответил он.

– Я ведь теперь… – она смутилась, замолчала, вновь слезы полились ручьем. – Я не могу так больше жить… Не могу… Все не расскажешь…

– Я люблю тебя, – перебил ее Арзо.

– Это правда?… – слабой надеждой блеснули влажные глаза. – Ты не врешь?… Что мне делать?

Сидели еще долго. Говорил больше Арзо. Точнее, уговаривал. Решили (он решил), что Совдат срочно от мужа уходит, разводится, и они, тайно поженившись, уезжают куда-нибудь очень далеко. Совдат было все равно куда ехать – лишь бы с ним, а Арзо имел в виду родовое Ники-Хита.

Совдат долго, изучающе смотрела в глаза Арзо и с натугой спросила:

– Скажи честно, ты не попрекнешь меня?…

– В чем?

– Я ведь… Ну, не девственница теперь, – она опустила глаза, лицо стало пунцовым.

– Глупости, – чуть ли не вскричал Самбиев, и погодя, с лукавой улыбкой в уголках рта, добавил. – А разве не я у тебя был первый?

Ее лицо впервые просияло, но это было мгновение.

– Неужели это возможно?! – вновь озаботилась Совдат.

– Ты этого хочешь?

– Мне стыдно… Я знаю, что это неправильно. Но я только этого хочу… Очень хочу, – робко заморгали ее молящие глаза, она со страданием вдохнула, низко, очень низко опустила голову и тихим голосом, будто бы только для себя, вымолвила: – А иначе просто не жизнь. Теперь, после этих моих признаний, моего падения, делай что хочешь, хочешь растопчи в грязь, хочешь уйди молча, а хочешь…

Она вновь заплакала, а Арзо горячим шепотом объяснялся ей в любви и преданности:

– Я тебя на руках буду носить, – подытожил он свою речь.

– Арзо, милый, – сквозь слезы улыбнулась Совдат, – на руках я тебя буду носить… Был бы ты рядом… Моим.

Еще долго, пугливо оглядываясь, жадно говорили. Наконец, решили жить вместе или вовсе не жить. Только надо было по закону адата * утрясти процедуру развода. В течение недели-двух должна была к Арзо подойти сестра Лиза с запиской от Совдат, где она обязывалась указать дату и место встречи для новой, счастливой жизни вдвоем.

Действительно, Лиза пришла и в записке красивым почерком руки Совдат обозначались дата и место встречи: «15 июня 1982 года, в 1500 часов, библиотека нового корпуса ЧИГУ». В конце приписывалось, что если Арзо не придет в тот день, то она с пониманием отнесется к этому, и никакой обиды и тем более злобы к нему не будет.

В обозначенный срок Арзо был на месте. На стоянке его ожидало такси. Нельзя сказать, что он был тверд в своем решении. Он стал чуточку сомневаться в своих чувствах, колебался, но в последний момент решил держать слово. Он ждал до половины четвертого. Совдат не объявилась, он с облегчением отпустил такси и пешком пошел до своего общежития… Все прошло, как и студенческие годы.

Правда, на этом история их отношений не закончилась. Они увиделись в жизни еще всего лишь раз, но отголоски первой любви преследовали их долго. Конечно, далеко не в равной степени. Но все же что-то в душе затрагивали, сокровенное, дорогое, как беспечная юность, скоротечное и сладкое.

Лет через семь-восемь после этого Арзо устроился на работу в Кабинет Министров. Оказывается, там же в одном из отделов работала Совдат. Они встретились в широком коридоре, на ходу, сухо поздоровались, разошлись. А на следующий день Совдат уволилась, и больше он ее никогда не видел. Зато видела его она.

Еще через несколько лет Арзо поехал в Шали, к партнеру по бизнесу, и оказалось, что жена хозяина Лиза – младшая сестра Совдат. Узнав друг друга, они как старые знакомые обнялись, говорили обо всем, только не о Совдат. По правде говоря, Арзо уже абсолютно не думал о первой любви, ему было не до этого. Однако во время третьего или четвертого приезда в Шали Лиза напомнила ему о сестре, сообщила, что у Совдат пять дочерей, что она снова беременна, и если вновь родится дочь, то в семье их будет трагедия. Арзо делал сочувственный вид, всячески выражал свое сопереживание, хотя это его уже никак не занимало.

– А помнишь, мишку ты ей подарил? – вдруг перешла на другую тему Лиза.

– Какого мишку? – удивился Арзо.

– На день рождения.

Арзо покраснел, ему не хотелось вспоминать об этом.

– Нет, – неуверенно вымолвил он.

– Ну, такой беленький, синеглазый… Она его как родного до сих пор бережет. Когда к матери приезжает, только с ним в обнимку спит. А в последнее время даже разговаривает с ним… Никто, кроме нее, этого мишку тронуть не может.

Более часа Самбиев и муж Лизы обсуждали дела. Но Арзо почему-то был, на удивление партнера, рассеянный, вялый. Уезжая, он отозвал Лизу в сторонку и серьезно прошептал:

– Пускай выкинет мишку, тогда родится сын. Так и скажи.

В следующий приезд Лиза с улыбкой сообщила, что мишку трогать нельзя, мишка сокровенное счастье. После этого так развернулись события в бизнесе, что Самбиев к Лизиному мужу ездить перестал.

…И на этом их история не закончилась. В 1997 году, после первой чеченской войны, секретарь Самбиева доложила, что какая-то Лиза добивается встречи с ним. Одновременно заместитель по связям с общественностью показал факс, на котором тоже некая Лиза – сестра Совдат, сообщала о том, что хочет встретиться с Арзо и передать кое-какие важные материалы.

– Может, это шантаж или компромат? – высказался зам.

– Поручить шефу безопасности. Пусть выяснят все, – скомандовал Самбиев.

Через день он был в другом конце материка. Служба разведки доложила полное досье на эту Лизу, ее мужа, родственников.

– Отставить, – отрезал босс по телефону, – следующий вопрос.

К тому времени у Самбиева был расписан график дел на месяц вперед, и какая-то Лиза не могла его нарушить. Однако Лиза не унималась.

– Может, мы выкупим эти материалы и заодно поговорим с ней, – предложили шеф безопасности и зам по связям с общественностью.

– Да, – на ходу отрезал Арзо.

Через день заместитель докладывал по селектору во время утреннего совещания:

– Арзо Денсухарович, о деньгах и речи нет, здесь что-то личное, она желает встретиться или хотя бы переговорить одну минуту по телефону.

– Она сейчас в Москве?… Я в Россию прибуду нескоро, соедините меня, пожалуйста, через час с ней. Ровно минута. Понятно?

– Есть, Арзо Денсухарович.

Через час у Самбиева была важная встреча в банке. Связь была отключена. Потом дела, дела, и все позабылось, да и не думал он об этом. А когда возвратился в Москву, ему вручили пакет с надписью «от Лизы».

– Проверили, все чисто, – доложил начальник службы безопасности.

Когда Арзо остался один в кабинете, он развернул пакет. В нем лежал старый, потрепанный, с краю прожженный блокнот, а сверху конверт.

«Арзо, – писала на чеченском Лиза, – я совершила огромный грех перед тобой и сестрой Совдат. Раньше я об этом не думала, но после гибели сестры меня неотступно преследует горечь подлога. Я передаю тебе личный дневник сестры. Скорее даже это не дневник, а сокровенные записи. Я думаю, что он должен быть у тебя, так как все, что в нем записано, связано с тобой. Я не знаю, будешь ли ты читать весь блокнот. Я думаю, что не стоит ворошить чужую душу. Однако я прошу тебя, прочитай запись за 8 августа 1982 года (закладка), и ты все поймешь…»

Арзо бросил сопроводительное письмо, открыл в заложенном месте блокнот. Он вспомнил почерк Совдат, однако он был уже какой-то нетвердый, неровный.

– Арзо Денсухарович, – отвлек его помощник по селектору, – финансисты прибыли.

– Проведите их в зал переговоров. Попросите Россошанского начать, я через минуту иду.

Он погрузился в чтение:

«5 июня Арзо не явился. Я ждала полтора часа. В тот же вечер, в ванной, я перерезала вены левой руки, на правую не хватило сил. Соседка-врач и скорая меня спасли. Только я не знаю, спасли ли… Арзо я ни в чем не виню. Он достоин только чистой, никем не тронутой девушки… Если бы он знал, как я по нему тоскую. Хоть бы увидеть его на мгновение, поговорить малость».

– Арзо Денсухарович, – вывел его из прошлого селектор.

– Да, да, иду.

Он бросил письмо Лизы и блокнот Совдат в шкаф и пошел на переговоры. Все ждали Самбиева. После дежурных улыбок и рукопожатий перешли к делу. Готовилась крупная сделка, обговаривались различные варианты и прогнозы. Вдруг Арзо вскочил и, извинившись, бросился в свой кабинет. «Почему «5 июня»?» – пронеслось у него в голове. Он раскрыл недочитанное письмо Лизы. «…Это я показала матери ее записку к тебе, и мать заставила меня перед числом «5» поставить «1». Я поломала ей жизнь, а может и не только ей. Мне так тяжело…»

«В феврале 1995 года, – писала далее Лиза, – Совдат оставила семью в Хасавюрте и вернулась в осажденный Грозный за матерью. В подвал, где они скрывались от бомбежки, солдаты бросили гранату. Обе одновременно погибли. Позже соседи обнаружили их. Говорят, Совдат сидела прямо, прислонившись к стене; маленький, едва видимый осколок попал ей прямо под правый глаз, оставив еле заметный рубец и капельку кровяной слезы. В руках у нее в смертельной судороге был зажат твой мишка… Я думаю, что она вернулась не за матерью (мать сознательно осталась в городе), а за родным мишкой. Так вместе с мишкой ее и похоронили… Наша мать перед Богом предстала одновременно с ней, и я уверена, что Совдат простит ее, а простит ли она меня?

Арзо, хоть ты меня прости, если можешь.

Извини. Лиза. С блокнотом поступай как хочешь, он писался для тебя, точнее, о тебе. И еще, Арзо, помнишь ты приезжал к моему мужу, в Шали. Так вот, пару раз за тобой скрыто наблюдала Совдат… Эта запись есть в блокноте… Боже, как она плакала, и как она боготворила тебя, молилась за тебя. Я думаю, что благодаря ее просьбам ты имеешь такой успех. Еще раз, если можешь, прости. Благослови тебя Бог!

Сестра твоей Совдат, Лиза».

* * *

В 1981 году уже к середине мая установилась жаркая, сухая погода. Около месяца не было осадков. Каждый вечер на северо-западе, в стороне Грозного, заслонял небосвод какой-то свинцовый мрак. Народ в надежде вглядывался в него, ожидая небесной влаги, но вновь и вновь надежды оказывались тщетными. Просто за долгий майский день над далеким городом вставал смог нефтехимических заводов, который с высоты предгорий Ники-Хита представлялся как грозовая туча.

Вечерело. Нещадное солнце быстро покатилось за ближайший склон, поднимая клубы пыли, мыча, с низины вползло в Ники-Хита сельское стадо. Вместе со стадом с первой прополки сахарной свеклы в дома возвращались женщины. Изжаренная солнцепеком Кемса бежала, задыхаясь, впереди всех. Ее недавно отелившаяся буйволица, озабоченно мыча возглавляла стадо.

– Побыстрее, девочки, побыстрее, – подгоняла Кемса вполголоса своих дочерей.

– Куда быстрее, – возмущались усталые, сникшие от жары и жажды дочки.

– Ну ладно, вы не забалтывайтесь, а я побегу, не то буйволица разнесет нам ворота.

Во дворе Кемса в первую очередь кинулась к сараю. Маленький буйволенок на привязи жалобно замычал, аж припрыгнул при виде хозяйки. На шум из-за забора выглянула соседка.

– Кемса, ты вернулась? А дочки где?

– Ползут усталые, – не видя соседку, на голос ответила Кемса.

– Хм, это сейчас они усталые, а видела бы ты их вчера на вечеринке!

– То-то сегодня сонные ползали… Ничего, нынче спать завалятся, но я им не дам… Арзо приезжает, суббота.

– Да ладно, оставь их в покое, повзрослели они… А я, как обычно, днем напоила буйволенка, кур покормила.

– Ой, спасибо, соседушка… А мяса взяла?

– Взяла самый лучший кусок, полтора килограмма, на ребрах. Мясник сказал, что больше в долг не даст, и так, говорит, два барана вы съели.

– Да я бы в жизни этого мяса не ела, да вот сегодня Арзо приезжает. Должна я его хоть раз в неделю мясом побаловать, все-таки мужчина он, растет… А с долгами осенью, даст Бог, рассчитаюсь, свекла прямо в радость, дружная, вот бы только дождя бы маленько.

– Так что, ты до осени в долг мясо есть собираешься?

– Да у меня вся жизнь в долг, а мяса я уже года три как не пробовала, все детям. Мне и бульончика хватает.

Грозно мыча, во двор ворвалась буйволица, глаза злые, галопом пронеслась по двору, около сарая, на мягкой траве поскользнулась, еще больше злясь, заскочила под навес, с хвоста, пару раз глубоко вдыхая, обнюхала буйволенка, лизнула его и уже более спокойно промычала на Кемсу – мол спасибо за заботу.

– А ну, давай становись, – подгоняла Кемса огромную буйволицу к привязи.

Скотина недовольно замахала хвостом, но увидев в стойле положенное по рациону корыто с комбикормом, с рвением уткнулась в сладость. Кемса привязала скотину, стала чистить вымя. Буйволица, не отрываясь от корыта, недовольно задергала задними ногами, отторгая мешающую лакомиться хозяйку.

– Что размахалась? – незлобно крикнула Кемса, погладила с любовью кормилицу. – Седа, Марет, Деши! – крикнула она дочерям. – Принесите чистое ведро для молока.

А дочери еще далеко были от дома. Как только мать убежала, походка их стала вальяжной, тихой, даже степенной. Закинув на плечи короткие мотыги, фронтом оккупировав улицу, шли девчата Самбиевы. Теперь они улыбались, усталости как не бывало. Их догнал трактор. Из кабины высунулся Башто Дуказов.

– Посторонись, девки, аль глухие! – кричал он, пытаясь перекричать шум мотора.

– Сам ты глухой, что объехать не можешь, иль трамвай?

– А вы что, трамвай видели? – засмеялся тракторист.

– Давай, давай проезжай, что надо, то видели, и не только трамвай.

– Может, подвезти?

– Мы на таком не ездим.

– Ой, видал я таких! На вечеринку придете?

– Придем, если тебя там не будет, – отвечала за всех средняя – Марет.

– Конечно, я знаю, ты придешь, если только твой гармонист объявится. Тоже мне нашла парня – тряпка какая-то, артист дрянной.

– Сам ты артист! – исчезла улыбка с лица Марет. – Давай проваливай, закоптил своим тарантасом всю улицу.

– Побежали, сестренки, а то от матери влетит, – встревожилась старшая.

– Да, – поддержала младшая, – еду приготовить надо, сегодня Арзо приезжает.

Не успели сестры войти во двор, как мать, еще доившая буйволицу, закричала прямо из-под навеса:

– Где вас черти носят? Вы что, дорогу забыли? Затопите печь, замесите тесто! Вещи Арзо выглажены? Принесите свежую воду, кастрюлю для мяса приготовьте. Марет, наколи еще дров. Деши, подмети двор, а то куры все поразметали. Живее там!

Как незаметно, в один день повзрослели дочери Кемсы. Вроде и рада мать этому, да вот печаль – одеть не во что. А зимой просто горе. Одно пальто на троих. Так и ходят через два дня на третий дочери в школу. А дочери ладные, все разные, но есть во всех все что надо. Старшая – Седа, как и сын Лорса, в отца, чуть смугловатая, невысокая, но в цветущем теле. Две младшие, Марет и Деши – в мать: светлые, тонкие, вытянутые.

Наполнился дом невестами, мечется мать, не знает как быть; и одеть надо, и уследить, и замуж поскорее выдать… А за кого? А приданое? Какое приданое! А девицы дома не сидят, по ночам на вечеринки бегают. Каждый вечер молодые ребята, и не только из Ники-Хита, вокруг дома Самбиевых увиваются, девчат кличут, с помощью соседей на водопой вызывают, а когда Кемса вовсе не в настроении и запирает дочерей в доме, молодежь в неистовстве аж свистеть начинает…

Вторая буйволица Кемсы, в сопровождении первогодка, прибыла, лениво оглядела двор, выпила из чистого ведра свеженабранную питьевую воду, за что получила от Деши пару комариных ударов хворостиной.

– Седа! – кричит Кемса, – привяжи скотину, я еще дою.

– У меня руки в тесте.

– Где Марет?

– У меня огонь потухает, я только разжигаю.

– Деши-и-и! – кричат все хором младшей. – Беги к скотине!

– У меня всего две руки, – недовольна младшая. – И уборка, и стирка, и все на мне…

– Давай быстрее, – дружно отправляют ее старшие сестры под навес к матери, а сами полушепотом у летней печи торгуются:

– Так ты мне туфли уступишь?

– Ишь ты даешь! И платье и туфли, а я что, в этом пойду?

– Ну Седа! Дорогая! Ну пойми меня!

– А что мне понимать, твой артист сегодня не приедет.

– Приедет, он обещал.

– Да сдался он тебе, какой-то противный. Вечно курит, кривляется, а вчера и вовсе пьяный был.

– Он вообще не пьет! Так уступишь туфли?

Долгое молчание.

– Ну пожалуйста. А потом всю неделю ты ходи, и платье носи… Ну, если не согласна, то я вовсе не пойду. Посмотрим, как ты одна отправишься. Мать разбужу.

– Ну ладно… Надоела ты мне, мелюзга. Сегодня в последний раз. Ты забыла, что я старшая, или раньше меня замуж собираешься?

– Вы пену с мяса сняли? – кричит мать.

– Да, – хором отвечают дочери, хотя кастрюля еще и не на печи, а потом вновь о своем: – А вдруг нас Арзо не пустит?

– А он заснет.

– А если и он на вечеринку пойдет?

– Не пойдет, он своею Совдат грезит.

– А если мать не заснет?

– Ой, не волнуйся! Своего Арзо увидит, обрадуется, поговорит с ним и вырубится в спокойствии.

– Ах вы проклятые, – перебила их вышедшая из-под навеса с ведром молока мать. – Послал мне Бог вас на горе! Я вам сейчас покажу, две поганицы! Я под подушку положу туфли и платье! Как бы не забыть?!… Деши-и-и, дорогая, напомни мне об этом. Нет, прямо сейчас положи… Неужели автобус еще не прибыл? Чем я сына кормить буду? И не сдохли вы вовремя, будто есть нужда в вас. Пошли вон отсюда, нет от вас проку… Марет, чеснока нарви, а ты, старая, только посмей со двора нос сунуть, завтра без перерыва полоть будешь. Иди быстро наколи еще дров… Сменную одежду Арзо выгладили? Вот расскажу я ему о вашем поведении!

Еще бы долго, вплоть до появления Арзо, по округе носились поручения вперемешку с руганью, но во дворе появился старик Дуказов Нажа.

– Добрый вечер, Кемса! Можно к вам в гости?

– С добром и ты живи долго! – отвечала, выходя навстречу, Кемса, и на ее изборожденном морщинами, просмоленном солнцем и ветром лице засияла неподдельная, искренняя улыбка. – Проходи, пожалуйста! Проходи. Сколько не виделись?

– Да, Кемса, ты все в поле, я к сыновьям в Калмыкию ездил.

– Ну, как они там?

– Да чабанят… Конечно, это не сахар, но чем здесь без работы, все хлеб есть… Да вроде на еду вдоволь хватает… Теперь ведь на шабашке тоже тяжеловато стало. Кроме нас, вайнахов, нынче и армяне и дагестанцы, и даже украинцы ринулись обустраивать Сибирь и Урал. А там, в Калмыкии, конечно, круглый год вокруг овец бегать надо, но это понадежнее, да и ездить, если что, недалече.

– Проходи в дом, – засуетилась хозяйка.

– Да нет, душно, давай лучше под яблоней посидим. Дело у меня к тебе.

Смеркалось. Солнце уже скрылось за горой, но небосвод еще блестел голубизной, яркостью. Через сад неровно, как бабочка, порхнул удод, резко взмахивая черно-белыми поперечными полосами крыльев, сел у края сарая. За ним приземлился второй, с раскрытым рыжеватым хохолком, весь взъерошенный, угодливый. Видимо, второй был самец. Он мотал из стороны в сторону длинным клювом, мягко ворчал «хуп-уп-уп-хуп».

Сели Кемса и Дуказов под яблоней и завели разговор издалека: о покойном Денсухаре (Кемса при этом прослезилась), о засухе, о будущем урожае, о молодежи, короче обо всем, и наконец, Нажа подвел к главному. А главное и без слов ясно – у старика девять сыновей, из них только двое женаты, а у женщины три дочери на выданье. А какие еще могут быть дела с нищей Кемсой?

– Мы друг друга давно знаем, – подытожил сватовскую речь Дуказов.- На моих глазах ты выросла, твои дочери. Скрывать нам нечего, да и незачем. Ходить вокруг да около тоже нет смысла. Я прекрасно знаю, что ты женщина толковая, верная, работящая. Если не возражаешь, мы могли бы породниться.

– За кого? – выпалила Кемса. Ведь у Нажа еще семь неженатых сыновей, а они все разные, есть и откровенные уроды, за которых ее нищие, но тем не менее заносчивые дочери никогда не пойдут.

– За Башто, – ответил Нажа.

Облегченно вздохнула мать. Этот хоть и не красавец, но богатырь, да к тому же тракторист в колхозе, семью прокормит.

– А кого? – еще страшнее для Кемсы был ее этот вопрос.

Младшую, Деши – ни за что. Юна. Любима. Еще самой нужна. Средняя, Марет, не пойдет за Башто. Уж очень красива; ей подавай романтику, любовь. Вон, говорят, бегает вокруг нее не то певец, не то танцор – все одно повеса. Так чем за такого, лучше за Башто. Обуздает он красавицу… Вот Седа – это пара.

И, как бы читая ее мысли, улыбаясь, Дуказов назвал:

– Седу, конечно.

Кемса сияла. Только попросила подождать до осени, когда деньги за урожай свеклы получит.

– Эх, Кемса, у тебя всегда осень… Через две недели.

На вечеринку в ту ночь сестры не пошли. До полуночи под той же яблоней, на ту же тему вели нелегкий разговор мать Кемса и сын Арзо.

На рассвете на Курчалоевский базар погнали брюхатую буйволицу, буйволенка-первогодка. Этого не хватило. Еще через неделю продали много кур, петуха, потом еще Кемса бегала по селу, вымаливала в долг. Кое-как сообразили хилое приданое в виде одного слоя одежды. Венцом этой роскоши было легкое демисезонное пальто. На зимние сапоги так и не дотянули. О свадебном платье и думать не приходилось. Седа плакала, противилась, плакали все, но погнать на базар дойную буйволицу – значило конец. И все-таки это предложение вылетело из уст Арзо, все ужаснулись, зажали в страхе голода рты. Тогда Седа кончила выть, стала строгой и гордой:

– Нет, – твердо сказала она. – Продав последнее, до нитки осиротив свой дом, в чужой не пойду… Башто тоже далеко не принц, в любой одежде я его стою.

А через две недели замужества Седа тайком вернула домой самое дорогое красное платье из крепдешина и те вечно оспариваемые, изношенные в танцах туфельки. Зачастила Марет на вечеринки, и в одну ночь, когда Арзо только уехал, расставшись с Совдат, на заработки, она тайком сбежала с «очаровательным артистом» Русланом.

Буквально через день выяснилось, что «одаренный» артист- воспитанник детдома, незаконно рожден, имеет массу вредных привычек, к тому же лодырь и повеса. В поисках романтики он бросает через месяц у Кемсы молодую жену и уезжает, якобы на заработки, в Сибирь. В месяц раз присылает полные надежд и любви письма. Потом просит прислать денег. К зиме, как все шабашники, он не возвращается, пишет, что нанялся на очень доходную, но тяжелую строительную работу в помещении. Тогда, стесняясь рожать по чеченским обычаям, в родном доме, отяжелевшая, никогда не ездившая даже в Грозный, Марет отправляется сама к мужу. В какой-то труднодоступной сибирской глухомани она находит с гармошкой в руках пьяного супруга в окружении новой законной (зарегистрирован брак) русской жены и нескольких породненных детей… На обратном пути Марет кое-как на перекладных добралась до райцентра. По свидетельству очевидцев, всю ночь и день она провела в маленьком здании автостанции. У нее не было денег не только на дорогу, но даже на чай. К вечеру у водопроводного крана от потери сил у нее закружилась голова, она поскользнулась, падая, ударилась головой о металлический стояк. Чужие, незнакомые люди Сибири проявили человеческую заботу, однако было поздно. В районной больнице врачи тщетно пытались спасти хотя бы плод… Как в воду сгинула красавица Марет.

В Ники-Хита об этом ничего не знали. С каждым днем усиливалась тревога Самбиевых, и только месяц спустя после отъезда Марет из далекого Красноярского края пришло сухое уведомление райотдела милиции и официальная справка ЗАГСа «о смерти Самбиевой М.Д., 1964 года рождения, уроженки с. Ники-Хита, Чечено-Ингушской АССР».

Как раз в это время опечаленный замужеством Совдат Арзо собирался сразу после получения диплома на два-три месяца, до выхода на работу, подзаработать на шабашке. Вместо этого пришлось ехать в Красноярск. Никто из Самбиевых не хотел верить, что молодая, полная сил и здоровья Марет могла умереть. На месте Арзо сделал попытку эксгумации покойной для перевозки на Кавказ, однако органы власти этого не позволили. Да к тому же и денег едва хватало самому на обратную дорогу. С зятем – Русланом – он так и не повидался, боясь при встрече его задушить.

В общих вагонах, на третьей полке, а под конец и просто без билета, скрываясь в тамбуре, поглощая только сухой хлеб и техническую воду из туалета, Арзо с трудом добрался до дома и свалился больной. Спустя несколько дней обнаружили желтуху. На специальной машине скорой помощи Арзо перевезли к республиканскую инфекционную больницу. В ней он лечился более полутора месяцев, рядом с ним в палате лежал более взрослый городской парень – Дмитрий Россошанский. В вынужденной изоляции, они днем и ночью общались, под конец сдружились. Обеспеченные родители Россошанского навещали сына каждый день. Через окно второго этажа переправлялось много продуктов. Дмитрий все делил с Арзо по-братски. В неделю раз с дырявой сеткой являлась жалкая, виноватая Кемса.

– Нана, не приходи больше, мне лучше, у меня все есть, нас хорошо кормят, – умолял из окна Арзо даже летом обутую в резиновые калоши мать.

Пытаясь скрыть слезы, Кемса закрывала лицо руками. Несуразно большими казались ее разбитые, костлявые кисти на худющих, жилистых руках. А несколько пальцев от непомерного труда никогда не выпрямлялись, так же как и ее горестная судьба.

Однажды так случилось, что вслед за Кемсой к больнице на машине подъехали Россошанские. На веревке подняли тощую сетку Самбиевой, в ней лежали сметана, вареные яйца (как раз то, что есть было запрещено), домашний творог и чурек. Потом веревка натянулась от тяжести передач Россошанских, на стол еле уместились баночка с нежирным бульоном из молодого петушка, отдельно мясо птицы, малина со смородиной, свежий мед и персики с абрикосами, бутылочка натурального гранатового сока и доселе не виданные Самбиевым бананы.

Потом трое родителей общались с сыновьями. Арзо видел свою мать на фоне Россошанских, и горечь сдавливала дыхание. И тем не менее он пытался выдавить из себя фальшивую улыбку.

Попрощавшись, Россошанские предложили подвезти Кемсу до автобусной остановки (инфекционная больница находилась в стороне от оживленных маршрутов). Бедная Кемса не знала, как отказаться от такой благодати. Буквально насильно Россошанские затолкнули Самбиеву в «Жигули». С заднего сидения Кемса обернулась, жалобно улыбнулась, как бы извиняясь перед сыном, махнула стыдливо рукой. Увлажнились глаза сына. Еще долго он глядел в окно, боясь обнаружить слабость… Нет, он не завидовал Россошанским, он рад был их положению, рад был, что судьба свела его с Дмитрием. Просто жалко было одинокую мать, только что похоронившую дочь. Жалко было за ее беспросветную, тягостную судьбу.

– Арзо, – положил руку на плечо Дмитрий. – У меня нет братьев и сестер. Ты станешь мне братом?

– Да, – обернулся Самбиев. – И младшим братом и другом.

На две недели раньше Арзо выписался Дмитрий. На следующий день он явился отягощенный едой и импортными дефицитными лекарствами, которыми лечился сам…

* * *

В сентябре 1982 года Самбиев Арзо официально начал трудовую деятельность в качестве учетчика молочно-товарной фермы № 3 колхоза «Путь коммунизма». Вакантных должностей в конторе не было, и председатель колхоза, некто Дакалов, очередной временщик из далекого района, проявил гуманность к молодому специалисту, имеющему красный диплом, и в качестве моральной компенсации попросил начальника отдела кадров в трудовой книжке Самбиева сделать запись не учетчик, а – инженер-статист. Однако как бы ни называлась должность, в утвержденном министерством штатном расписании напротив его фамилии стоял оклад – восемьдесят рублей без удержаний. Сумма чуть превышала его студенческую стипендию. Этих денег ему не хватало даже на карманные расходы. Таким образом, получив красный диплом с отличием о высшем образовании, Арзо не мог содержать достойно себя, не говоря о помощи семье.

Через пару месяцев работы коллеги Самбиева, такие же учетчики из смежных подразделений, поделились с ним опытом зарабатывания денег. Процедура была простая, отработанная, всем, кроме новичка Самбиева, известная. Во-первых, в табеле значились две-три доярки – «мертвые души», зарплату которых присваивал бригадир. Во-вторых, завышались нормы времени и составлялись акты падежа, пропажи и так далее. Словом, Самбиеву предлагалось ввести в табель рабочего времени пару своих «мертвых душ» и чуть-чуть повысить сумму списываемых актов и объем надоя. Таким образом, он мог свободно иметь ежемесячно около трехсот рублей. Сотня должна возвращаться главному бухгалтеру и экономисту колхоза, как их законная доля. Короче говоря, все карты были раскрыты. Двести рублей в месяц, плюс различная натуроплата в виде сена, муки, зерна, плюс возможная премия за год в урожайный сезон – и жить можно спокойно. Однако Самбиев, не долго думая, отверг все эти служебные махинации, чем вверг в шок руководство колхоза. Все поняли, что Арзо «не свой», и его отторгли, а с бригадиром начался конфликт. «Такой честный учетчик никому не нужен, – открыто кричал старый бригадир, – нам надо кормить семью, а этот молокосос будет в идею играть».

Бригадир прямо, без ложной скромности, попросил Арзо уволиться или перейти на другой объект. Однако Самбиев оказался не «молокососом», он так круто одернул начальника при всем коллективе, что у того аж челюсть отвисла.

– Был бы я помоложе, ты бы со мной так не говорил, – оправдывался старик перед хохочущими доярками и скотниками. – А вы что орете? Вон по местам! – сорвался он на подчиненных.

Вызывающее поведение Самбиева руководство колхоза обсудило за очередным вечерним застольем. Обуздание «строптивого сопляка» возложили на ответственного по животноводству – главного зоотехника.

На следующее утро главный зоотехник обвинил Самбиева в невежестве и разгильдяйстве. Взбешенный несправедливостью учетчик не сдержался и обматерил руководителя. Крупный телом, зрелый по возрасту зоотехник бросился на тонкого с виду Арзо. Началась драка. Самбиева зоотехник быстро подмял и, держа за курчавые волосы, наносил безжалостные удары коленкой в лицо. Доярки и скотники их разняли, зоотехник умчался на «Ниве», а окровавленный Арзо еще долго валялся в ногах с сочувствием обступивших его работников фермы.

Молва о драке моментально облетела колхоз. Мнение людей разделилось. Простые колхозники были в основном местные – они заняли позицию Самбиева. Руководство стеной встало за приезжего зоотехника. Дело принимало нежелательный скандальный оборот, и по указке председателя быстро организовали негласную комиссию по примирению, в которую вошли секретарь парткома, председатель профкома колхоза, местный мулла и шофер «КаМАЗа» колхоза, кумир председателя, туповатый громила Маруев. Уже к вечеру зоотехник и учетчик, последний под давлением своей матери, обменялись молча примиряющим рукопожатием. Но кто бы видел их ненавидящие лица!

Тем не менее, конфликт на этом не погас, а получил новое развитие. Руководство стало действовать хитрее, продуманнее. Главный зоотехник и главный ветврач просто не завизировали очередные наряды учетчика. Зарплата работникам фермы задерживалась. Это было ЧП районного масштаба. Колхозники возмущались, моментально приехала комиссия из райкома партии и исполкома, выяснили, что виновный во всем учетчик МТФ-3, допустивший ряд приписок и неверностей. Следом примчались следователь районной прокуратуры и сотрудник ОБХСС *.

Руководство колхоза поняло, что любая проверка касается не только молодого специалиста Самбиева, но в первую очередь их всех. Решили разойтись полюбовно. Созвали открытое собрание активистов колхоза, и секретарь парткома прямо попросил уволиться неужившегося учетчика. Слово взял Самбиев.

– Я работаю в своем родном селе, в своем колхозе, и мне деваться отсюда некуда. Я на своей территории. Пусть лучше приезжие убираются восвояси.

Собрание актива колхоза проходило в кабинете председателя (просторнее этого помещения в хозяйстве не было). Зал зашумел. Начались выкрики «за» и «против».

– Однако, чтобы не портить вам жизнь, я уйду с работы, – продолжил учетчик, – если вы, так сказать активисты – прислужники, вынесете такое решение.

Еще громче завопило сборище. Самбиев, не дожидаясь прений и голосования, покинул демонстративно контору.

Осень была в разгаре. Рано темнело, зачастили дожди. Разметая обильную грязь, мощно рыча, у ворот Самбиева остановился «КаМАЗ». Хриплый бас здоровенного Маруева вызвал Арзо, не церемонясь, он прорычал:

– Завтра явишься в контору и напишешь заявление. И чтобы больше ноги твоей в колхоз не ступало.

– А кто ты такой, чтобы мне указывать? – возмутился Самбиев.

– Сейчас узнаешь кто! – двинулся в темноте шофер.

Подслушивающие за воротами Кемса и сестра Арзо выскочили наперерез верзиле. Начались крик, ругань, мольбы о мире, подоспели соседи. «КаМАЗ», обдавая всех грязью и угаром, умчался.

В ту же ночь, теперь уже в ворота Маруева, стучался сосед Самбиевых, отец девятерых сыновей – старик Дуказов.

– Председатели наворуются – и через год-два уедут в город, а нам здесь жить, так что выбирай правильную позицию, – примирял старец водилу.

– Нечего меня учить, пусть завтра же пишет заявление. Всю муть со дна поднял, – кричал Маруев.

– Муть – это начальство и подтиралы их зада, – не сдержался старик.

– Что ты хочешь сказать? Сыновьями осмелел?

– До сыновей дело не дойдет, еще и я крепок. А вот если еще раз сунешься к Арзо, тогда вот точно с сыновьями дело будешь иметь.

Маруев хотел что-то возразить, но осекся – все-таки Дуказовых не счесть. Поворчав, он спасовал, а ночью неожиданно приболел и взял больничный.

Тем не менее, подчиняясь уговорам матери и решению абсолютного большинства собрания активистов колхоза, Самбиев на следующее утро подал заявление об увольнении «по собственному желанию, в связи с семейными обстоятельствами».

Все облегченно вздохнули. Казалось, что наконец избавились от юного возмутителя устоев колхозного строя. Но в Самбиеве пылала месть, и оскорбленное самолюбие молодого честолюбца жаждало бури, реванша. Никто не ожидал, что конфликт перерастет в иные формы, и этому будет способствовать ряд чисто случайных, на первый взгляд, факторов. Однако это были не случайности, а скорее закономерности кавказского бытия.

В тот же день еще формально не уволившийся Самбиев подкараулил главного зоотехника. Он открыл дверь водителя служебной «Нивы» и потребовал драться один на один.

– Ты что, сдурел? – побледнел зоотехник. – Тебе мало в тот раз попало?

– Хочу еще раз, – оскалился Самбиев.

– Мы ведь примирились, – задрожал от злости и наглости учетчика главный специалист колхоза.

– Мир и вражда – дело преходящее, – пытаясь сохранить хладнокровие, ухмыльнулся Арзо.

– Хорошо, садись, – краской залилось лицо зоотехника, – пеняй на себя, и, чтобы потом не было нюней, возьмем свидетелей.

– Это будет дуэль, – в том же тоне держался Самбиев.

– Ну смотри, жалко мне тебя, – завел двигатель зоотехник.

Дабы не разглашать скандал, на ходу договорились взять «секундантов» прямо на ферме. «Дуэлянты» взяли с собой старого бригадира и скотника. Всю дорогу «секунданты» отговаривали драчунов, но теперь злостью кипел зоотехник. Уверенный в своей силе, он с ненавистью предвкушал радость истязания охамевшего юнца при свидетелях.

Въехали в глухую лощину реки. Яркий осенний день благоухал теплом и спокойствием. Напоследок, перед увяданием, листья деревьев вобрали в себя всю красочность земли и солнца, чтобы долгую, монотонную зиму природа страдала по отвергнутым побегам жизни. Река перед спячкой оскудела, стыдливо, медленно перекатывала хрусталь живительной влаги по округленным водяной лаской разноцветным камушкам. А русло реки – кровеносная артерия земли – сузилось к осени, как вены к старости. Запоздалая бабочка в панике металась по ущелью: ее поражало внешнее благоухание леса и отсутствие нектара существования. Это был последний бал-маскарад уходящего сезона. Еще пара дождей, первые ночные заморозки – и праздничный наряд сползет, как пудра с женщины. Облиняет лес, оголяя кривые сучья и мрачные, поросшие мхом, как грехами, великовозрастные стволы. И только голодные куропатки будут жалобно кудахтать на опушках да неугомонный дятел станет каждый день отсчитывать многочисленную дробь дней и ночей до прихода весны.

Природа за бурное лето устала бороться, жить, страдать, наслаждаться. Наступал цикл мира, спокойствия, хладнокровного осмысления. И только люди, оторвавшись от лона природы, в бесконечно неудовлетворимых потребностях и в несоизмеримой похоти, постоянно, и днем и ночью, и осенью и весною, безоглядно лезут в бой, в драку меж собой и, что тягостнее, с бесконечно терпеливой окружающей средой обитания…

В центре живописной лужайки соперники встали полубоком друг к другу. От ненависти, страха и в конечном счете от дикости и бессмысленности происходящего тряслись сжатые кулаки, вздувались ноздри. Оба смотрели друг другу в глаза. Ловили мельчайшее движение противника. Они еще соображали. Но вот посыпались удары, и разум погас. Древний инстинкт борца обуял сердца.

Зоотехник наступал, яростно, размахивал кулаками, пытался сблизиться, сжать в своих мощных объятиях жилистого учетчика. Пару раз он сбивал с ног Самбиева, но тот быстро вскакивал и уходил от очередных ударов. Засопел зоотехник, тяжело, очень часто и глубоко задышал открытым ртом.

– Что ты бегаешь, как баба, – еле-еле от одышки выговорил он.

– Сейчас ты у меня будешь бабой, – ответил Арзо.

Зоотехник взбесился, бросился вперед и настиг мощным ударом Самбиева. Арзо опрокинулся, а зоотехник коршуном бросился на него, пытаясь подмять его своим весом. Это ему удалось, но позиция все равно была не совсем выигрышная. Мощные руки главного специалиста пытались скрутить извивающегося, как змея, учетчика. Не хватало одного-двух мощных ударов, чтобы пыл Самбиева погас. Зоотехник разжал руку и широко, наотмашь размахнулся; однако скорость движений была не та, юркий Арзо успел выскользнуть из поля действия убойного кулака. Вновь стояли друг против друга. Зоотехник вконец задыхался. Новый, отчаянный взмах «кувалды», Арзо уклоняется и наносит удар ногой в пах…

А далее случилось и вовсе неожиданное. Бросив поверженного зоотехника и защищающих его от дальнейшего избиения колхозников, удовлетворенный Самбиев пешком направился к ферме, дабы забрать из своей жалкой рабочей конуры личные вещи. Увидев у ворот председательскую машину, Арзо обогнул длинный коровник и с тыла подошел к месту оставляемой работы. Солнце катилось к закату. Было то время на ферме, когда между обеденным кормлением скота и вечерней дойкой наступает застой, полное затишье и безлюдье. Под ногами чавкала липкая жижа, ноздри, как и в первые дни с непривычки, резала едкая вонь прокисшего силоса, навоза и скотины. На выбеленных стенах коровника, там, где еще пригревало осеннее солнышко, лениво ползали упитанные черные мухи. Две облезлые, вывалявшиеся в навозе, тощие собаки наискосок, друг за дружкой перебегали широкий баз фермы.

Самбиев, крадучись, дошел до своей убогой комнатенки, осторожно ключом отпер дверь, только переступил порог и обмер: председатель колхоза, солидный мужчина в галстуке, не снимая очков, с зажженной сигаретой во рту, выполнял непристойный акт с пышнотелой дояркой Ахметовой. Арзо покоробило, как ошпаренный, выскочил наружу. Следом появился председатель, на ходу поправляя одежду. Он сделал вид, что вовсе не видит учетчика, только бросил в его сторону окурок и страшно для чеченцев, полушепотом выругался. Самбиев, как и вся молодежь страны Советов, был так воспитан, что главный начальник – полубог. И хотя факт падения культа личности произошел воочию, все-таки какие-то рамки раболепия сдержали его.

В комнатушке забренчали металлическая кружка и ведро для питьевой воды.

– Ты что там делаешь? – сорвал злость Самбиев на доярке.

– Подмываюсь.

– Ах ты сучка! – завопил тонким голосом учетчик. – Вон из моего кабинета!

Этот вопль остановил удаляющегося председателя. Он обернулся.

– Ты что это орешь? – гаркнул начальник. – Какой-такой – твой кабинет?! Я тут хозяин.

Дальнейшее могло быть иначе, и было бы иначе, как обычно, но после поединка с зоотехником в Самбиеве зародилась какая-то дерзкая уверенность в своих силах и в возможностях.

– Тут хозяин я, – негромко, но четко парировал учетчик, и только теперь, глядя с вызовом в глаза падшего полубога-полугосподина, он понял, что тот чертовски пьян. – Это мое село и моя земля. А ты * пойди отоспись.

Через толстые очки председатель удивленно вылупил глаза. В это время появилась кокетливо-смущенная, но все равно улыбающаяся Ахметова, поправляющая на ходу необъятную грудь в тесных одеждах.

– Ну какой ты невоспитанный, Арзо! – мягко мурлыкнула она.

– Пошла вон, дрянь! – вновь сорвался учетчик.

– Я тебе говорю, что ты дрянь! – сделал шаг навстречу Самбиеву председатель и следом вновь бросил, как ни в чем не бывало, самую оскорбительную брань, затрагивающую не только честь Арзо но, что самое главное, и честь отца. Затмился разум учетчика, барсом он подскочил к обидчику и с ходу нанес удар. Всего один удар, но столь выверенно-резкий, что председатель, как пустой мешок, повалился на месте. Раздался неистовый женский крик, несколько доярок и скотники бежали из комнаты отдыха. В гневе Арзо раздавил массивные очки начальника и не оборачиваясь, злой походкой удалился в село.

Молниеносно новость облетела колхоз и близлежащие села. В сумерках в Ники-Хита проступок Самбиева назвали в лучшем случае негостеприимным, а вообще вызывающе-хамским, даже преступным. Поужинав, раздобрев, осмелев, сельчане назвали его героем. Гости тронулись в дом Самбиевых. Кемса всем предлагала чай, но говорила, что Арзо болен, спит. А наутро, до, во время и после планерки, колхозники вновь вернулись к первоначальной оценке события. По крайней мере в стенах конторы, хотя в стороне от нее кучковались, присочиняли к случившемуся небывалые эпизоды и восторгались, возмущались, а в целом хохотали. К обеду выяснилось, что «всемогущий» председатель во время «акта» не только курил, но отдавал приказания по рации, а в другой руке держал стакан с водкой.

Два дня Арзо не выходил со двора, а на третий явился бригадир и попросил его выйти на работу, так как по данным отдела кадров молодого специалиста, работающего по направлению, не могут уволить с работы в первый год, а вообще по закону он обязан отработать в хозяйстве три года, если до этого не получит одобренное районным Агропромом официальное «открепление».

В тот же день бригадир огорченно говорил Самбиеву:

– Ну и наломал ты дров, дружок. Ведь то не простые люди. Чувствую я, что они замыслили неладное. Берегись… А для начала очисти ведомость от леваков. Учет веди по порядку, и вообще будь осторожен, один не ходи.

Арзо не на шутку испугался. Вновь написал заявление об увольнении. Вновь ему отказали, в связи с существующим законодательством. Тогда он заперся в доме и перестал появляться в колхозе. И тут явилась ревизия, накладные МТФ-3 изъяли и передали в контрольно-ревизионное управление при Кабинете Министров. В то же время Самбиева вызвали в республиканскую прокуратуру для «предварительной беседы»… Тучи сгущались. Оказывается, молодой специалист за неполные полгода работы допустил не должностную халатность, а злонамеренное искажение данных учетной документации, в том числе приписки по зарплате на неработающих лиц, пособничество и укрывательство расхищений коллективной собственности колхоза и, наконец, хулиганское поведение, подтвержденное заявлениями многочисленных свидетелей. И главное – Самбиев ранее судим, его брат осужден, а отец и вовсе был рецидивист… Неведомый механизм потихоньку закручивал гайки свободы. Еще пара оборотов всемогущего ключа, как контргайка, – суд, и минимум пять лет лишения, и без того мнимой, свободы.

Арзо в отчаянии, родственники в панике и слезах, ничего поделать невозможно. Все замерли в ожидании расправы сильных. И тут случилось неожиданное. Правда, не совсем.

Председатель колхоза взял на работу новую секретаршу. Милую девушку – круглую сироту. После очередной его попойки последовало недостойное предложение, а может, и вовсе открытое домогательство. Словом, юная секретарша в слезах явилась к единственному защитнику, к дяде. Может быть девушку просто больше не пустили бы на работу, может быть, дядя на словах пригрозил бы директору, но был прецедент Самбиева, первый шаг «против» пройден… И на утро, до планерки, в кабинет председателя ворвался полутораметровый дядя с ножом длиннее себя. Вокруг стола они совершали многократную пробежку, с криками и возгласами, и на изумление ожидавших перед конторой планерки руководителей подразделений, довольно упитанный председатель с мастерской сноровкой вылетел в окно (благо здание одноэтажное) и бросился к спасительной машине. Еще пару раз, по пять минут, Дакалов появлялся в конторе колхоза, а потом окончательно исчез. Говорили, что назначили его директором крупного предприятия в Грозном. А очередным председателем колхоза общее собрание по указанию райкома КПСС «избрало» главного агронома, местного жителя Шахидова – человека неконфликтного, умеренного во всем.

Не получив дальнейшей подпитки, дело Самбиева угасло, наряды возвратили в бухгалтерию. Все утихомирилось, вошло в прежнюю колею. Вновь в ведомостях приписывались «леваки». Однако Самбиев принципиально соблюдал полную честность в документации. Жизнь семьи Самбиевых заметно улучшилась: по итогам года Арзо получил премию; лично проконтролировал расчеты за сахарную свеклу матери и сестер, отчего итоговые показатели возросли на треть. Скудный семейный рацион обогатился говядиной, так как еженедельно «выбраковывалась» по акту скотина, да плюс в достатке молочной продукции. В целом после семи месяцев работы Арзо много пережил и чуть-чуть нажил. Однако залатать надо было столько дыр, что бедность как была, так и осталась, только чуточку разбавилась.

Зимой жизнь Самбиева протекала монотонно. В четыре ночи подъем, в пять начало дойки, в девять сдача молока на молокозаводе, в десять-пол-одиннадцатого дома. До трех пополудни он спит или под усиленным нажимом матери возится по хозяйству. В шестнадцать часов снова на ферме, в семнадцать вечерняя дойка и в девятнадцать дома. Отбой в девять вечера. В конце каждого месяца суматоха с нарядами… Так и катилась молодая жизнь, пока как-то вечером, после дойки в его конуре не появилась улыбающаяся Ахметова, якобы для сверки надоя. Маленько поспорили, но так, без досады. Доярка напросилась на чай. Уже выпили по два стакана.

– Мне пора уходить, – сказал Арзо.

– Хм, куда ты торопишься? – ухмыльнулась Ахметова. – Давай пообщаемся.

Оба встали, в маленьком помещении было узковато. Арзо погасил свет и хотел приоткрыть дверь, но доярка с неожиданной решимостью мощной грудью прижала его к стене.

– Да что ты такой? Или совсем никудышный? – задыхаясь, шептала она ему в лицо.

Он хотел что-то ответить, но накрашенные вонючей помадой сочные губы умело зажали его рот, горячая, натренированная дойкой рука жадно шарила по телу.

– Вот это надо доить! – освободила она дыхание учетчика.

Арзо попытался высвободиться, но делал это с явно угасающей амплитудой, просто для приличия, может, для самоуспокоения и оправдания. Он еще соображал, хотел запереть дверь, но эти мысли, точнее мучения, вскоре померкли, и он погрузился в доселе невиданное блаженство общения с дояркой… Наутро вся ферма знала о случившемся. Никто не удивился, просто наконец-то Самбиев прошел некий ритуал фермерства и стал достойным, а вскоре и завидным членом бригады.

В те советские времена у чеченцев была в ходу огульно брошенная поговорка: «Если в роду есть хоть одна доярка, то брать в жены из этого рода никого нельзя». До того болтуны считали аморальной среду фермы. Сама атмосфера фермы с ее замкнутостью, отдаленностью от населенных пунктов, огромных производственных площадей, с неурочной ежедневной работой, с этими каждодневными актами осеменения здоровенными быками коров, намекала на разврат и извращение.

А вечная вонь, грязь, навоз, низкая зарплата и только ручной тяжелейший труд… Все это отторгало нормальных людей от работы на ферме. И здесь в конце концов находили обитель немолодые, не имеющие присмотра жеро *. В чеченских селах таких было мало, но одна-две на маленькое село находились. Так, на ферме Самбиева работали всего две доярки из Ники-Хита (остальные были из иных сел), и те были из двора, где проживали только четыре немолодые женщины с перекошенной, загнанной судьбой. Ходил даже слух, что они по ночам сливают молоко в специальную емкость и там купаются. Правда, Самбиев этого не застал, считал наговором.

О поведении доярок все все знали. Но негласное табу лежало на этой теме и в колхозе, и в селе. Тем более, что эти доярки в организованном виде имели силу стихии пролетариата. Однажды они с протестом выехали в район. Дойка сорвалась, план не выполнен, ущемлены в правах. Моментально сняли с работы бригадира, зоотехника, а после вторичного демарша оголтелых доярок – и председателя колхоза. Этот вопрос обсуждался на бюро обкома КПСС, анализировался в прессе.

Словом, Самбиев оказался высоконравственным в гуще безнравственности, а со временем стал, как все, и, может, даже хуже. Вкусил он запретный плод разврата, обольстился и не мог насытиться – возраст позволял. Только старший бригадир и пара скотников терзались нескрываемой ревностью и завистью к возрасту учетчика. Когда Самбиев вконец разошелся, бригадир пробурчал что-то невнятное, по-волчьи оскалил старые клыки, встал в угрожающую позу. Но молодой самец даже «хвостом не повел», он только-только вступил в мужскую зрелость, ему пора было стать вожаком, и никто не смеет поколебать эти устои пастбищной дремучести стаи (а может, стада?).

Так продолжалось более двух месяцев, слухи о «подвигах» строптивого учетчика облетели село, как обычно, в последнюю очередь доползли и до матери. Заволновалась Кемса, напрямую сказать, по чеченским канонам, не могла, стала она просить сына уйти с этого ужасного места работы.

– Куда я пойду, где я нужен? – нервно отвечал сын.

Тогда Кемса выбрала другую тактику.

– Какая красивая дочь выросла у Байтемировых! – говорила при сыне дочерям. – А какая она работящая, гордая!

– Да такая, как Полла, за Арзо и не пойдет, – подыгрывала ей дочь.

Задвигался недовольно тонкий подбородок учетчика.

– За меня любая пойдет, – отрезонил он, – вот куда ее привести – дело другое… Ведь не буду я с молодой женой в сарае жить или вас в сарай переселять.

Доводы были веские, обоснованные. Нищета, долги, живут в двух узеньких комнатенках, да и те казенные – затерзала вечная нужда. Казалось, что закончит Арзо университет – и жизнь перевернется, ан нет, все то же, только еще и сын попал в гадливую среду. К запаху силоса и навоза от его одежды только попривыкли, а он теперь стал, как казалось матери, еще и падшими женщинами вонять. Даже брезговать начала мать дорогим дитей, в глубине души за дочь стала побаиваться.

А Арзо и в ус не дул. Охамел в манерах и поведении, внешне весь иссох, глаза ввалились, окольцевались синюшней мрачностью, даже ссутулился он от алчного порока. Прямо на глазах разлагался Самбиев, и неизвестно до чего бы он докатился, но яркий пример из живой природы так его потряс, как на экране отобразил его скотское бытие, что он огляделся, просто одумался.

… Как нередко бывало в последнее время, Самбиев дома не ночевал. Вернувшись как-то после утренней дойки, он в очередной раз поворчал с матерью и завалился в постель. Когда он проснулся, в доме никого не было. Еще сонный, вялый Арзо вышел во двор. Полуденный апрель был в разгаре. На улице было свежо, тепло, солнечно. Небо голубое, безоблачное, застывшее. Воздух непрозрачный, густой, с легкой дымкой испаринки по горизонту; он так насыщен весной, что даже ближние горы еле проглядываются. Арзо блаженно зевнул, потянулся, шаркая чувяками, поплелся в сад, сел под молодой цветущей яблоней на кривой осиновый чурбан. С недельку, как яблоня озеленилась, а потом в одно прекрасное утро дружно вылупились красочные цветки. Еще утром Арзо заметил, как, спасаясь от ночной прохлады и утренней росы, розово-красные махровые цветочки сжались в шаровидные, нежные бутоны, а теперь к полудню под лучами щедрого солнца они раскрылись, не все сразу, а по очереди, придавая дереву вместе с розово-зеленым и ослепительно белый, совсем праздничный цвет. Потянулись к щедрому дереву за первыми взятками насекомые. От множества взмахов в воздухе умиротворяющее жужжание, спокойствие. И не только летают вокруг цветастой невесты насекомые, по слегка искривленному, изогнутому стволу, сквозь серо-коричневые трещины и чешуйки коры ползут в разные стороны многочисленные муравьи. С ними споря, лезет медленно, но упорно, вверх буроватый слизень.

Несколько деревенских ласточек, соревнуясь, стремительно проносятся во встречном потоке настежь открытого оконца сарая. Вот одна ласточка, подлетев, села на яблоню. Тоненькая веточка заиграла качелями. От легких движений два-три нежных листочка запорхали бабочкой, полетели нехотя к сырой почве. С упоением глубоко вдохнул Арзо многосочный аромат цветения жизни. Ему было так легко, спокойно, беззаботно. И вдруг эту идиллию нарушила какая-то возня, петушиный крик, кудахтанье куриц. Два петуха – ярко-красный и грязновато-белый – встали на «дыбы», нахохлились, одновременно бросились друг на друга.

Каждую зиму Кемса для размножения оставляла трех петухов. Обычно у этих самцов соблюдалась строгая субординация. В эту зиму старшим был большой черный петух. Нравился он Арзо. Черный петух гонял младших. В свою очередь средний, ярко-красный, гонял младшего – грязновато-белого. Арзо с детства любил наблюдать за жизнью петушиного гарема, удивляла его эта с виду суматошная жизнь. Однако теперь, когда он сам проводил бурную жизнь на ферме, все эти птичьи сцены стали ему так знакомы, понятны и даже порою забавны и смешны.

И вот по весне два младших петуха схлестнулись. Пошла переоценка сил по возрасту и силе. Отчаянно бились два петуха. Средний, ярко-красный, с виду крупнее, и он напирал грудью уверенно, с яростью. Но молодой не сдавался, и даже какая-то дерзость сквозила в его движениях. И хотя он и отступал, и уходил от удара, чувствовалась в нем наглость, вызывающая самоуверенность.

Петухи взлетали в воздух, грудью били друг друга, когтями лезли в глаза, а клювы, мощные клювы наносили резкие удары по голове соперника. Кровь выступила на хохолке молодого петуха, и он отступил и, когда казалось, что он сдался, вновь сбоку налетел на противника, получил сдачи и бросился вдоль ограды по огороду. Средний помчался, крича, за ним. Вот они очертили круг. Самый взрослый петух стоял посередине огорода, наблюдая за происходящим и озабоченно чуфыркал. Вдруг, прямо рядом с Арзо, молодой петух развернулся и с ходу стал атаковать преследователя. Вновь молодой вроде бы уступает и убегает, вновь преследование. Теперь Арзо увидел, как тяжел в дыхании и в движениях средний, ярко-красный петух, как закапала кровь и на его хохолке. Вновь остановка, безжалостный бой, и вновь преследование. Так продолжалось долго, наконец средний сдал, а молодой как ни в чем не бывало, полный сил, стал долбать его клювом. Средний петух упал, все, он окончательно повергнут, но нет к нему жалости у молодого петуха. Тогда Арзо подскочил, взял на руки поваленную птицу, а молодой наглец все лезет в бой, в кисть учетчика до боли и крови ударил клювом и еще прыгал вверх, пытаясь даже в руках человека достать извечного солюбовника. Самбиев ногами отгонял драчуна, наконец молодой петух понял, с кем имеет дело, и недовольно гогоча, важно удалился.

Арзо сел на чурбан, осмотрел петуха: глаз выбит, весь в крови, сердцебиения не слышно, в оставшемся глазу смертельная тоска и обреченность, голова просто валится, не держит ее избитая шея. И почему-то сразу вспомнил учетчик свою драку с зоотехником. Все один к одному, тот же метод, те же приемы.

Он занес петуха в дом, хотел напоить, сунул в клюв хлеба. Птица машинально ухватила лакомый кусочек, но проглотить не смогла. Тогда Арзо отнес несчастную птицу в сарай и запер дверь.

С испорченным настроением, в угнетенном не известно от чего состоянии, Самбиев пил в доме чай, когда вновь раздались петушиные крики. Он вышел во двор и увидел, как из довольно высоко расположенного оконца сарая выпрыгнул, гогоча, молодой петух, встал на цыпочки, замахал степенно крыльями и громко, важно растягивая звук, прокукарекал. Арзо вошел в сарай, посередине валялся добитый петух, вся голова у него была в крови.

С любопытством Самбиев стал наблюдать за дальнейшими событиями. Истерзанный боем, красный от крови, а не белый молодой петух нагло сблизился со старшим петухом. Нет, он в бой не бросался, еще как-то соблюдал дистанцию, но и в стойке старшего нет былой важности и уверенности… Самбиев вспомнил сразу же старика-бригадира. Какой-то горький, твердый ком подкатил к горлу, его даже стошнило. «Не вечно я буду молодым», – пронеслась обжигающая, предательская мысль.

После обеда дрались оставшиеся два петуха. По опыту прошлых лет Арзо знал, что эти двое до конца биться не будут, просто произойдет передел гарема. Однако какие-то ужасные, звериные инстинкты обнаружил он в себе, и ему стало страшно, даже противно за себя, за свое гниющее нутро… На вечернюю дойку он не поехал, а двинулся прямо в контору и твердо попросил председателя или уволить его вовсе, или куда-либо перевести.

– Что, разве жизнь плохая? – усмехнулся председатель.

– Не для этого я заканчивал вуз, – оправдывался прежде всего перед самим собой Самбиев. – Вон у нас в специалистах без образования ходят, а я все в учетчиках.

– А что, учетчиком плохо? – все ухмылялся председатель колхоза Шахидов. – Вроде ты неплохо там устроился.

Краска залила лицо Самбиева, под столом нервно сжались кулаки.

– А вакантных должностей у меня нет, нигде нет, – выпуская клубы дыма, продолжал председатель. – Так что возвращайся на свою ферму, а то доярки скучать будут.

– Что ты хочешь сказать? – исподлобья уперся Самбиев в Шахидова.

Снисходительная ухмылка с лица Шахидова слетела, он моментально вспомнил дурной нрав учетчика.

– Ну, посмотрим, – попытался Шахидов разрядить обстановку. – А вообще-то, ты ведь знаешь, что свободных мест нет, и так сверх штата девять человек в конторе держим.

– Так полконторы даже среднего образования не имеет, а я с отличием окончил университет – и в учетчиках, – все больше и больше раздражался Арзо. – Что это такое?

– Но у людей ведь опыт работы.

– Знаю я, какой опыт!

Председатель погасил сигарету, тяжело впился в лицо Самбиева. «Нет уж, этого придурка к конторе подпускать нельзя», – твердо решил он, а вслух продолжил:

– Ты, Самбиев, обратись по этому вопросу в отдел кадров и потом в бухгалтерию или плановый отдел. Ты ведь контактируешь с ними. Если специалисты не возражают тебя взять в свои отделы, то я только буду способствовать этому. Понятно? А сейчас на ферму, дойка идет.

– На ферму я больше не пойду в качестве учетчика, – не двигался со своего места Самбиев.

– А кем пойдешь? – вновь ухмылка засквозила на лице председателя.- Может, сразу председателем колхоза? Или… – он хотел сказать евнухом, но в последний момент сдержался, просто про себя подумав об этом, совсем рассиял лицом. – Короче, Самбиев, мне некогда, или занимайся работой, или делай что хочешь, а кабинет освободи.

В приемной Арзо написал заявление о предоставлении ему отпуска без содержания «в связи с семейными обстоятельствами», бросил бумагу секретарю на стол и вышел из конторы. Вечерело, весна была в разгаре. Вокруг здания и во дворе копошились колхозники: белили деревья, подметали асфальт, пропалывали заросшие бурьяном клумбы; мыли позабытый бюст Карла Маркса, в нескольких местах вывешивали плакаты с призывами к самоотверженному труду и подвигу.

– Арзо, ты почему не на дойке? – интересовались работники конторы.

– Отдоился, – угрюмо усмехнулся Самбиев. – А что это вы так стараетесь?

– Ты что, не в курсе? Завтра открытое партийное собрание, говорят, из Грозного и из района все руководство прибудет. Вот и наводим марафет уже который день.

Вечером Арзо смотрел программу республиканских новостей по телевизору у соседей (у Самбиевых этой роскоши не было). Шли бурные перемены жизни. Осенью прошлого, 1982 года, скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И.Брежнев. На его место пришел чекист Ю.Андропов. По стране начались чистки, строгость во всем. После брежневской расхлябанности наступала пролетарская сдержанность и суровость. Как обычно, ветер новых веяний с опозданием в полгода достиг юга страны. Но, как всегда, мелкая рябь кремлевских волнений в предгорьях Кавказа набрала силу шторма, если не урагана. В новостях сообщалось о многочисленных случаях разгильдяйства, кумовства, покрывательства. Руководство республики открыто обвиняло управленческий аппарат в низкой трудовой дисциплине, ответственности и даже некомпетентности. Сообщалось об освобождении от должностей крупных хозяйственников. По некоторым фактам открывались уголовные дела и делались административные взыскания…

Ночью Арзо не спалось. Вышел он во двор, призадумался. Неуютно показалось ему под сенью яблони, в ночной тиши сада он отчетливо слышал, как многочисленные гусеницы поедали не созревшие плоды и листву. Опротивели ему казенный коттедж, крона маленькой яблони, колхоз, вся жизнь. Только в эту ночь он осознал всю тягость своей жизни и главное – только в эту ночь он понял, что как ни учись, какие красные или синие дипломы ни получай, а власть в руках сильных и богатых. И как ты ни бултыхайся в коловерти жизни, а просвета в нужде и подавленности не видно. В душевном отчаянии он вспомнил о родовом наделе, почему-то ему показалось, что под роскошной сенью величавого бука, возле стен родного дома, у реки, ему станет легче. Глубокой ночью, под удивленный взгляд многочисленных звезд и холодной, рогообразной луны, под взволнованный лай растревоженных собак побежал он с одного конца в другой конец села, на край леса, где бурьяном порос не только их огород, но и двор. Обнял Арзо широченный бук, прислонился к шершавому стволу щекой, ухом вслушался в пульс могучего ствола. И показалось ему, а может, так оно и было, что слышит он, как течет обильная жизнь по артериям древесины, как спокойно, уверенно бьется сердце великана, а крона, необъятная крона шелестит сочной листвой, шепчет ему в назидание о мужестве и стойкости, о любви и верности, о борьбе за существование и нравственной чистоте и, наконец, о человеческом разуме и постижении истины земного бытия.

Долго стоял Арзо, впитывая телом и умом мудрость великана, потом, обремененный советами, сидел на гигантском щупальце корневища, прислонившись к стволу… И представляется ему, что отец, как в детстве, подсаживает его на дерево, с широкой улыбкой толкает вверх к необозримо большой кроне. Вот он покоряет высоту, карабкается изо всех сил, и вдруг руки отца остаются внизу, все, больше поддержки нет, он в неудержимом страхе, он хочет спрыгнуть, боится высоты, он кричит, а отца нет, он исчез, и Арзо когтями, до крови разодрав пальцы, вцепляется в ствол, усилие, еще и еще, из последних сил отчаянный рывок вверх – и сильные ветви бука с любовью подхватывают его и возносят к вершине. «Ты добился этого!» – аплодируют листья. – «Ты достоин величия – ты боец!» – звенят колокольчиками молодые орехообразные колючие плоды бука. А кругом поют птицы, порхают бабочки, прохладный ветерок развевает его кудри, белки прыгают по ветвям, и его отец, мать, брат и сестры прыгают в радости под кроной, машут руками, обнимаются… Вдруг писк, шум, возня, что-то легкое падает на голову Арзо, он открывает глаза и в предрассветной мгле видит, как прямо над головой маленькая, юркая белка по веткам мечется в поисках спасения от длиннотелой куницы. Прыжок один, другой, когтями цепляет хищник жертву, но белка в последний момент извивается и бросается вниз по стволу. Через голову Арзо, падая на ноги человека, белка слетает, выворачивается и скрывается в зарослях ворсянки и крапивы. Тот же путь проделывает куница, только она не задевает человека. Еще колышется разбуженная трава, погоня исчезла, поглощенная сумраком зари.

«Какие красивые пушистые зверьки! – подумал Арзо. – Вроде даже схожи, только чуть размером разнятся. И что они не поделили в этом ночном спокойствии?»

Потом он вспомнил сон, еще сидел, ощущая утреннюю прохладу и свежесть. С рассветом запели соловьи, прямо над головой Арзо громким флейтовым свистом разразилась самка-иволга, трескучим криком ей ответил самец. Недалеко, в предлесье, хлопая крыльями, затоковали фазаны. С колхозных полей после ночной кормежки, не спеша протрусило немногочисленное стадо кабанов… Мир просыпался. Арзо встал, пошел к реке, умылся, окончательно проснулся. Что-то новое, стойкое, вдохновляющее на жизнь зародилось в его сознании. Он чувствовал молодость и гибкость своего легкого тела. Внутри были чистота и рвение. Однако что-то внешнее, грубое, едкое сжимало в тисках его свободу, мысли и движения. Он понюхал одежду и ощутил гадкую вонь фермы. Арзо разделся, осмотрел себя и ему показалось, что в предрассветной мгле на его теле явно проступают синяки от поцелуев доярок, царапины от их потных рук. Презирая самого себя, он ежась подошел вновь к реке, с дрожью в теле, покрывшись «гусиным пушком», вошел в студеное русло, глубоко вдохнул и бросился с головой навстречу потоку. Приятная свежесть поглотила его, с радостью омыла молодое тело, играясь, щекотала белизну кожи.

Надеть вонючую одежду очищенный организм Самбиева противился. Выкинуть ее не представлялось возможным – не было достойной смены. Тогда Арзо тщательно простирал ее, весело фыркая, смеясь, натянул на себя мокрую холодную одежду и, ликуя, чуть ли не крича, побежал по уклону домой, к матери. Кое-кто из рано проснувшихся сельчан видел бегущего по селу Самбиева, даже пытался окрикнуть, но молодой человек несся вперед. Он за ночь переродился, это был уже не учетчик, теперь Арзо грезил большим, значительным, далеким и высоким, как его родной бук, сладость вершины которого он вкусил в эту ночь…

* * *

В шестнадцать часов в огромном кабинете председателя началось открытое партийное собрание колхоза «Путь коммунизма». Торжественность заседания чувствовалась издалека. У ворот центральной усадьбы две милицейские машины. Перед конторой ряд черных «Волг». В помещение впускают строго по списку, Самбиева в нем нет.

Тщетны все попытки Арзо присутствовать на собрании. А ведь он весь день готовил речь с критикой руководства колхоза. Может быть, его уволят, наконец-то, с работы, но он больше не учетчик, он не белка, за которой безбоязненно можно гоняться.

Обдумывая возможные варианты проникновения в зал, Арзо отошел в сторону. Рядом, сидя на корточках, кучковались, покуривая, шоферы спецмашин, еще какие-то приезжие. Арзо невольно услышал:

– Да-а, сегодня кинут Шахидова.

– Ну может, не сегодня, но задел начнут.

– А отчего ж так? Ведь только назначен?

– Говорят не «подогрел лапу» или не в должной мере… Короче, недовольны им в районе… Говорят, не справляется.

– А кто на его место?

– Желающих много… Я краем уха слышал, что шеф хочет вернуть сюда бывшего главного зоотехника, – шофер смачно сплюнул. Арзо понял, что этот возит первого секретаря райкома КПСС Корноухова, уж больно важно он восседает на корточках, да и говорит, как главный шофер. – По крайней мере, – продолжал тот же голос, – этот зоотехник сутками шастает возле райкома, да и дома у шефа я его пару раз за последнее время видел.

Заметив прислушивающегося Самбиева, приезжие замолчали. От неловкости Арзо отошел в сторону. Подслушанная речь удивила его, даже расстроила все его планы. Да, оставаться в учетчиках нельзя, тем более что может возвратиться руководителем колхоза его лютый враг. Не мешкая, он подбежал к распахнутым окнам кабинета. Важно усаживался в кресла приезжий президиум. На лицах гостей строгость, ответственность, озабоченность судьбами колхозников. После команды секретаря парткома колхоза стали устраиваться на стульях, скамейках, даже на коленях друг друга колхозники-активисты. Загромыхали стульями, от тесноты не могли усесться, шептались, уступали друг другу места, возня, по мнению некоторых, затянулась. Тогда в первых рядах собрания браво вскочил толстый бригадир птицеводческой фермы – обласканный партией ветеран – Мовла Моллаев.

– Что вы там возитесь! – заорал он. – Нет у вас стыда! Даже сесть тихо не можете.

Еще рьянее засуетились активисты, и в это время Арзо впрыгнул в последнее окно. Кто-то недовольно забурчал, секретарь парткома колхоза аж вскочил как ужаленный, но Самбиев спокойно протиснулся в середину зала и, потеснив молодых односельчан, сел. Некоторые из приезжего начальства заметили неординарное вхождение, переглянулись, но не зная, как реагировать, и не желая нарушать торжественность ситуации, махнули в сердцах рукой.

По тому, что в президиум собрания вместо председателя колхоза Шахидова пригласили только секретаря парткома и местного ветерана-коммуниста, Арзо понял, что шоферы имели достоверную информацию и совмещение выездного заседания бюро райкома КПСС и открытого партийного собрания колхоза не рядовое событие, а мероприятие для опорочивания недавно «избранного» председателя и подготовки общественного мнения к смене руководителя.

Открыл собрание секретарь парткома. Его речь была скомканной, невнятной, он боялся бросить взгляд в зал, особенно в сторону, где сидел Шахидов. Потом недолго говорил какой-то тип из Грозного. Видно было, что он не большой начальник, а так, приглашен для весу, ибо первый секретарь райкома сидел более чем уверенно, чинно. Наконец и ему предоставили слово.

Высидевший огромное количество различных лекций, семинаров, конференций, Самбиев быстро определил, что главный коммунист района далеко не оратор, и его лексикон больше соответствует вечернему застолью, нежели серьезному собранию. Однако мало кто мог понять это из присутствующих, да и какая разница, в любом случае «первый» всегда и везде тамада в районе, и все, что он говорит, правдиво и умно.

Оратор начал речь, как положено, с сообщения о доблестных достижениях страны, республики и, конечно, вверенного ему района. Пару раз его вступительная часть речи прерывалась аплодисментами. Когда первый секретарь медленно и степенно перечислял революционные начинания района, кто-то в зале (скорее всего Моллаев) будто бы нечаянно бросил реплику:

– Да если бы не Вы, Иван Николаевич!

После чего оратор, явно смущаясь, не мог скрыть улыбку умиления, откашливался или просто отпивал ввиду ответственности момента глоток минеральной воды. В помещении было жарко, надышало, сперто. Всем хотелось пить, но оратор, проявляя солидарность с жаждущими, делал только глоток, хотя мог выпить и весь стакан!

Потом голос стал басистее, грубее, жестче. Оказывается, в то же время есть в районе не в ногу шагающие, и как это ни прискорбно и ни печально – это их колхоз. А какое имя носит – «Путь коммунизма»! А потом выяснилось, что виноваты в отставании соцсоревнования не колхозники и не все руководство, а кое-кто… И в конце речи: «…Видимо, Шахидов еще не совсем созрел для руководства таким большим хозяйством. Я думаю, что он был, есть и будет хорошим, и даже отличным, главным агрономом. И главное, мне кажется, что эта работа ему по душе, он лучший специалист по растениеводству в районе. И я думаю, мы неправильно, необдуманно поступили, поддержав Шахидова на должность председателя колхоза, мы отвлекли от агрономии такого профессионала, мы буквально оголили отрасль. И Шахидов вместо того, чтобы заниматься любимым делом, так сказать, вынужден заниматься черт знает чем… Конечно, это и моя вина… Но вы понимаете, за всем не уследишь. Главное, что мы вовремя спохватились, и еще главнее, что сам Шахидов поддержал эту инициативу колхоза».

После доклада первого начались прения. Установка дана, жертва определена, свора с цепей спущена. Вначале, мягко прощупывая почву партийного болота, рыскали борзые коммунизма. Искали поддержки не в зале, а в глазах президиума, а потом вконец особачились, оборзели и выяснилось, что Шахидов не годен как председатель, но даже и как главный агроном не сгодится, так как психологически станет в противодействие к новому руководителю.

– Нет, нет, нет, – перебил очередного поддакивающего первый секретарь, – это не по теме собрания. Давайте по существу. Я думаю, что вы с новым руководством сами определитесь кто нужен, а кто нет… А как главный агроном – Шахидов на месте… Вот кто сумеет вытащить колхоз из убытков? Это вопрос.

И тут кто-то из президиума в виде реплики произнес фамилию бывшего главного зоотехника. Как камень в болото кинули, вмиг прекратилось кваканье, только мелкая рябь волны от места падения понеслась кругами по водоему. Дошла волна до окраин, всколыхнула умолкшие тела жаб, удивленно заморгали потревоженные твари, только чуть-чуть призадумались, а потом о животе вспомнили. Раз камень на дно пошел – туда ему и дорога. Главное, чтобы поверхность была гладкой, мошкара обильной, а похоть востребованной.

– Зоотехник был сила!

– Да. Такого специалиста в мире не было!

– Сюда его.

– Да он вор!

– Разрешите мне выступить! – поднял высоко руку Самбиев.

– Нет, – вскочил секретарь парткома, – вы не записаны.

– Я хочу сказать от имени молодежи колхоза в продолжение темы, затронутой уважаемым Иваном Николаевичем, – уже стоял в полный рост Арзо.

Все взгляды устремились на учетчика. Только секретарь парткома уставился на указующий лик Корноухова. Первый секретарь едва заметно кивнул.

– Говори, – сжалился над Арзо секретарь парткома, – только коротко… С места, с места, – крикнул он, но Самбиев прокладывал путь к трибуне.

Абсолютно не обращая внимания на мимику и жесты секретаря парткома, Самбиев властным взором окинул зал.

– Уважаемый президиум, дорогие товарищи колхозники – земляки!

Самбиев сделал многозначительную паузу.

Еще обучаясь в университете, строго выполняя наказ отца и просьбы матери, он, в отличие от его сокурсников, посещал многие бесплатные курсы, семинары и кружки – от водительских и машинописи до ораторского мастерства и бальных танцев. Теперь знания претворялись в жизнь.

– Я, как молодой специалист, выступаю от имени и по поручению многочисленной молодежи и комсомольцев колхоза, – зная, что ему терять нечего, Самбиев держался уверенно, даже чуточку вызывающе, только кровь бросилась ему в лицо, да нервно сжимались пальцы. – Во-первых, прежде чем делать выводы, давайте проанализируем ситуацию. Всего несколько месяцев работает председателем Шахидов. А сколько он сделал? То, что он сильный специалист в растениеводстве, отметил даже уважаемый Иван Николаевич. А что же в животноводстве? За период работы председателем Шахидова я, как учетчик МТФ-3 сообщаю: надои молока выросли на 15 %, жирность составила 3,4% вместо 2,4%, привес КРС превысил 120%, приплод – 99%, падежа в принципе нет.

Точных цифр Самбиев не знал, все бралось с потолка, но опровергнуть статистику по одной ферме никто не мог, тем более в ходе собрания.

– И все это, – продолжал учетчик, – в жестких условиях весны, когда фуража мало, силоса мало, комбикормов нет. Мы знаем, какой запас кормов оставили нам прежние руководители, в том числе и упомянутый здесь главный зоотехник… Во-вторых, в социальной сфере. На фермах обустроены красные уголки, налажены питание и транспорт, вывешены транспаранты и наглядная агитация, улучшены быт и досуг, – бросал в зал общие, но весьма убедительные фразы учетчик. – И наконец, третье, Шахидов – наш земляк. Это возлагает на него необъятный груз ответственности. Он не временщик, как прежние руководители, и всей душой радеет за судьбу колхоза. Посмотрите, как мы живем? Оглядитесь, пожалуйста! Посмотрите, что нам оставили прежние председатели? Дорог – нет, питьевой воды – нет, угля и дров для топки – нет, о газе мы и не мечтаем. На весь колхоз два телефона. Чтобы дозвониться даже до райцентра, надо совершить подвиг… Уважаемый Иван Николаевич, мы знаем и видим, как вы загружены, как вы денно и нощно служите на благо района. Разумеется, вы не можете за всем углядеть, и нам кажется, это вас неправильно информируют о положении дел в нашем колхозе. Дайте, пожалуйста, нашему председателю проработать хотя бы год, а там, если не справится, примите нужное решение. А в данный момент мы целиком и полностью поддерживаем товарища Шахидова, и я даже не знаю, какую совесть надо иметь нашему бывшему главному зоотехнику, чтобы встать перед нашим коллективом, – колхозники вспомнили драку с Арзо и дружно засмеялись. – И последнее. Я заканчиваю. Мы знаем, какие в стране идут перемены. Они возлагают ответственность не только на первого секретаря, но и на простого учетчика. Поэтому мы думаем, что не надо принимать скоропалительных решений, тем более вопреки воле коллектива колхоза. И я от имени всей комсомольской организации колхоза «Путь коммунизма» заявляю, что мы с нашим председателем Шахидовым не опозорим высокое название. Спасибо!

Раздались одобрительные возгласы.

Мнение в зале переменилось. Вслед за учетчиком проявили смелость еще несколько односельчан-колхозников. Оценив ситуацию, президиум сменил тему дискуссии, быстро завершил собрание.

За все выступление Самбиев ни разу не глянул в сторону председателя. А поздно ночью пьяный Шахидов в том же кабинете обнимал учетчика, целовал, обещал любую должность. Вплоть до заместителя. Наутро эта щедрость угасла, но сверхштатным бухгалтером Самбиев стал, а еще через месяц его назначили старшим, но не главным, экономистом по труду и зарплате с окладом в сто девяносто рублей в месяц. Это был существенный рост, и не только в зарплате.

* * *

Повезло с новым начальником Самбиеву Арзо. Главный экономист колхоза – Гехаев – мужчина средних лет, неамбициозный, через женщин в родстве, грамотный, внимательный. Порциями стал Гехаев выдавать Самбиеву всю информацию о деятельности колхоза. Ознакомился Арзо с цифрами, потом с утвержденными Правительством СССР нормами и расценками социалистического труда и долго не мог их понять. Такой эксплуатации никто не мог себе представить, но это был закон, от которого нельзя было отойти ни на шаг в учетной документации, в противном случае – арест.

Так, по положению, на конно-ручных и механизированных работах в сельском хозяйстве были определены шесть тарифных разрядов. Первого не было вовсе. Второй разряд – подметание территории, площадь 200 квадратных метров, норма времени – 7 часов, тариф – 2 рубля 95 копеек. Итого уборщица может получать в месяц не более 74 рублей. Самый высокий шестой разряд может применяться только на поливе. Парадоксально, но это была самая легкая работа. Пятый разряд присваивается только высококлассному механизатору с разрешения районной комиссии. В основном использовались третий и четвертый разряды.

Для самоутверждения как экономиста, решил Арзо провести собственный хронометраж наиболее простой по «Положению» операции. Вид работ: погрузка вручную навоза на высоту более 1 м, норма времени – 7 часов, разряд – III, объем работы – 3 тонны, тариф – 3 рубля 15 копеек.

Собственноручно проводил исследования молодой, здоровый экономист. Еле-еле уложился в срок, но потом неделю ныло все тело, а руки от мозолей не сжимались. Итого в месяц оклад – 78 рублей 75 копеек, минус подоходный налог, холостяцкий, за бездетность, в помощь Эфиопии и Никарагуа и так далее. И все равно народ жил… Потому что воровал и обманывал… Понял Арзо сущность социалистической экономики, но не охладел к делу, а наоборот, постигал понемногу искусство планового хозяйствования. Оказывается, тысячи лазеек обхода «Положения» выработало коммунистическое человечество. Только нужно было грамотно их применять и, с кем надо, вовремя делиться. Самбиев эти истины постигал, но в нарушении «Положения» не участвовал, однако другим «зарабатывать» свой кусок хлеба не мешал, просто по возможности регулировал аппетиты. Теперь по должностному положению вся заработная плата колхоза проходила через Самбиева. Тысячи нарядов приходилось подписывать ежемесячно. Следовало проверить каждую строку. Для сверки, когда на тракторе, когда на грузовике, а чаще пешком, обходил он владения колхоза. С семи утра до шестнадцати каждый день был в работе. А в конце месяца пропадал в конторе сутками. Работа экономиста в корне изменила его поведение, он быстро вписался в коллектив конторы, стал душой аппарата и вместе с этим начал, как и все остальные служаки, регулярно потреблять водку и даже пристрастился к табаку.

* * *

Лето выдалось сухостойное, знойное. Даже по ночам жара не спадала. Почва от жажды высохла, местами потрескалась, сжалась. Дружно росшие по весне озимые к лету обмякли, на тоненьких ломких стебельках еле-еле держались полупустые колосья. Вид колхозного зернового поля уныл, как редкая, убеленная щетина старца. Днем и ночью люди молятся о дожде. Еще неделя засухи – и годовой урожай пропадет. Все смотрят в небо, не видать ли тучки или хотя бы облачка. По дворам села, накинув на головы мокрые мешки, как символ тучи, бегает детвора, выпрашивая у Бога дождя. Взрослые, в знак Божьей милости, бросают с крыльца детям сладости, мелочь. Еженедельно сельчане сообща режут скотину для жертвоприношения Богу, вечерами по соседям с щедростью разносятся молоко, яйца, мука.

Ночью Арзо плохо спал. В маленькой комнатенке было жарко, душно. Всю ночь молодая плоть еще грезила доярками. На заре он побежал к реке, долго с наслаждением барахтался в обмельчавшем потоке. В семь часов явился в контору: к концу полугодия накопилось много работы. Центральная усадьба колхоза еще пустовала. Арзо шел по тенистой аллее созревающих абрикосов и яблонь, издали видел как уборщица подметает площадку перед входом в контору.

– Доброе утро, Зура! – крикнул весело Арзо. – С утра пыль разгоняешь?

– Здравствуй, – тихо ответила уборщица, выпрямляясь во весь рост.

Самбиев аж оторопел – перед ним стояла высокая, чуть ниже его ростом, молодая девушка. Удивительно мягкие, темно-синие влажные глаза парализовали его резвость.

– Ты кто такая? – веселость Самбиева улетучилась.

– Я – дочь Зуры, Полла, – все так же тихо ответила девушка, отводя ладонью с невысокого влажного лба смоляно-черные прямые волосы.

Больше ничего не говоря Самбиев озабоченно заскочил в контору, в своем кабинете сел за стол, но не усидел, почему-то подошел к зеркалу, стал разглядывать себя: прическу, одежду. Какое-то беспокойство овладело им, он выглянул в окно – оно выходило на задворки. Вдруг Арзо бросился в приемную, достал из потайного места ключ, у окна осторожно чуть-чуть раздвинул занавески, тайком стал наблюдать за подметальщицей. Девушка глубоко согнулась и быстрыми движениями наводила порядок. Вот она уходит от Арзо, чуточку оголяя одну часть тела, вот идет в сторону Арзо – и невольно поверх отвисшего платья он пытался увидеть другую часть… Не всю, а только предгорье. Но его воображение обрисовывает всю картину, и ему становится нестерпимо. Ночные страдания ничто, просто глоток соленой воды в пустыне, а это нектар, живительная влага в глубоком колодце ее глаз… Он еще что-то воображал в сознании, еще больше страдал, уже готов был бежать к выходу, но его слух током пробил неожиданный голос:

– Ты что это делаешь в приемной? – шутливо спросила секретарь.

– Любуюсь, – только процедил он.

– Поллой?

– Нет, природой, – в том же тоне продолжал Арзо, успокоившись, сунув руки в карманы брюк, направился к выходу.

– Так ею любоваться бесполезно, – бросила с усмешкой вслед секретарь, – она ненормальная, ни с кем не встречается, всех отвергает, дура… Говорит, учиться ей надо, снова в институт поступать собирается.

Арзо ее не слушал, уже в своем кабинете он закрыл лицо руками и теперь ясно воссоздал желанную картину. Фантазия разыгралась! Но настроение испортилось, он почему-то опечалился, пригорюнился. Работа стала в тягость.

В тот же вечер, вернувшись после прополки, младшая сестра Деши, смеясь, на ходу бросила брату:

– Арзо, что это ты Поллу с матерью ее спутал? Она даже обиделась.

– А где ты ее видела?

– На прополке, в поле. Она каждый год в одиночку два гектара сахарной свеклы возделывает.

– Так ведь она утром в конторе подметала.

– Ее мать приболела… И отец у них давно болен, он в колхозе трактористом был.

Разжигающая в летней печи огонь Кемса, как бы про себя, добавила:

– Вот такую бы сноху в дом. Какая девушка!

– Так она замуж не собирается, в этом году вновь в медицинский поступает, в том году один балл недобрала.

– Да-а, много парней вокруг нее вьется, а она всех отвергает, – вставила мать.

– А наш Арзо ей, видимо, понравился, – засмеялась Деши.

– Еще бы, – подхватила мать, искоса глянула на сына. – Может, пошлем Деши вызвать ее, поговоришь с ней, пообщаешься… Полла завидная девушка!

– Так она не выйдет, – решительно отвергла эту мысль Деши.

– К другим не выйдет, и правильно сделает, а к Арзо прилетит, – не унималась мать. – Жениться пора, не маленький… А может для начала на вечеринке они повидаются, а там видно будет.

– А Полла никогда на вечеринки не ходит, – засмеялась сестра.

– Как не ходит? – вступил в их речь Арзо.

– Ни разу не видела. Она по ночам книги читает, ей некогда… Так она, наверное, и танцевать не умеет, – прыснула Деши.

– Ей не до танцев, – резанула мать. – Старшая в семье, родители больные… Удивительная девушка!

Чувствовал Арзо, что влюбился, но после таких рекомендаций матери и вовсе разгорелся. Однако чувства от всех скрывал, мучился, не знал, как подступиться к девушке, а обратиться за помощью к сестре считал недостойным.

Так продолжалось несколько дней, и вдруг однажды утром по внутреннему селектору прозвучал бас председателя:

– Самбиев? Ты на месте?

– Да, – крикнул Арзо.

– К тебе сейчас зайдет одна девушка, Байтемирова, наш передовик-свекловод. Ты, как самый грамотный и молодой, – здесь Шахидов едва уловимо усмехнулся, – напиши ей достойную характеристику для поступления в вуз.

Гехаев и Самбиев сидели в одном маленьком кабинете. Раздался осторожный стук в дверь. Это в колхозе никогда не водилось.

– Войдите, – крикнул главный экономист.

Дверь медленно отворилась, и робко вошла Полла Байтемирова. В ее покорных движениях чувствовались стеснение и повинность.

– Здравствуйте, – сказала она и застыла у порога.

– Здравствуйте, Полла, – ответил Гехаев, и после вопросов о здоровье отца и матери он встал, просиял улыбкой, поправляя воротник, мотнул, усмехаясь, головой, поднял вверх палец и, уже глядя на подчиненного, продолжил: – Счастье не находится, оно к удачливым само приходит… Ну ладно, мне в гараж сходить надо. Через час вернусь.

Освобождая проход, Полла посторонилась, прижалась к стене и так и стояла после ухода Гехаева, в ожидании предложения сесть. Однако Самбиев замер, как под гипнозом, только серо-голубые глаза его расширились, жадно рыскали по высокой фигуре девушки. Еще больше засмущалась девушка, ее чуточку вытянутое, скуластое лицо, с тонким, с небольшой горбинкой, прямым носом, заметно порозовело. На невысоком изящном лбу, обрамленном черными дугами тонких бровей и густой смолью волос, выступили капельки пота. Алые заманчивые губки сжались в упрямом молчании.

Глаза Арзо побежали, точнее поползли, облизывая белизну кожи, вниз. Длинная гладкая шея, тонкая грудная клетка, распирающая в стороны, даже вверх, перезревшая грудь и, контрастно с талией, мощные удлиненные бедра с едва обозначившейся женственной крутизной. На ногах поношенные тапочки. Могло показаться, что услащенные взглядом Арзо части тела девушки резко разнятся габаритами, но на самом деле они вписывались в такую соблазнительную гармонию, что экономист невольно облизал пересохшие губы, глотнул с сожалением слюну. Только руки, жилистые, раздавленные трудом руки выдавали образ жизни Байтемировой. Чувствуя это, девушка спрятала их за спину. От этого движения Арзо заморгал, вернулся в реальность.

– Садись, пожалуйста, -только теперь он встал.

Полла благодарно улыбнулась, и на ее упругих, сочно-румяных щеках выступили сладкие ямочки.

– Куда ты собираешься поступать?

– В Краснодарский мединститут, – полубоком села девушка напротив стола.

– А почему так далеко?

– А в ближних городах только денежные проходят.

– А у нас в Грозном не хочешь поступать, или только мединститут тебя устраивает?

– Хочу стать врачом.

– А почему именно врачом? – не унимался Самбиев.

– А кем еще может стать женщина? – защищалась Полла.

– Ну, скажем, учителем, – серьезно советовал экономист.

– А может, дояркой? – Полла улыбнулась, и озорная искорка мелькнула в ее глубоких темно-синих глазах.

Самбиев потупился, бросил исподлобья тяжелый взгляд.

– При чем тут доярки? – выпалил он.

– Да я так, к слову, – вновь смутилась девушка. – Просто я дала себе слово, если с трех раз в мединститут не поступлю, то пойду в доярки… Сейчас вторая попытка.

Арзо глубоко вздохнул.

– Только не в доярки, – посоветовал он.

– А почему бы и нет, кому-то ведь и доярки нравятся? – вновь лукавая усмешка промелькнула в глазах девушки.

Наступила долгая, неловкая пауза, нарушил ее Арзо.

– А ты бесстыжая.

– Прости… Село маленькое. Одни сплетни… А если честно, мои отец и мать, как односельчане, гордятся твоими поступками.

Вновь пауза. Осанка экономиста выпрямилась, стала важной.

– А ты?

– Ха-ха-ха, а я не всеми!

– Странная ты девушка, – рассердился экономист.

– Так ты, может, так и напишешь в характеристике – «странная», «бесстыжая», – смеялась Полла, искоса поглядывая на Самбиева, потом вдруг стала серьезней. – Прости меня. Просто твоя мать и сестра каждый день на прополке только о тебе и говорят, и я многое знаю, и мне интересно.

– И что они болтают про меня? – вскипел Арзо.

– Они не болтают, а восхваляют… И я верю, – ирония мелькнула вновь в ее голосе.

– Слушай, я не ожидал, что есть такие разболтанные девушки у нас в селе.

– Ну, это серьезный упрек, – резко отреагировала Полла, – я могу тоже обидеться.

Они посмотрели в разные стороны, надулись.

– Ну ладно, перейдем к делу… – Самбиев взял ручку, чистый листок. – С какого ты года?

– Разве в характеристике год рождения обозначают?

– Раз ты такая грамотная, могла бы и сама написать.

– Спасибо. Я так и сделаю… До свидания. Извини.

Арзо был сражен, такой наглости и откровенности в первую же встречу от чеченской девушки, в глухом Ники-Хита, он не ожидал.

В тот же день вечером сестра Деши говорила брату:

– Полла просила у тебя прощения… А вообще она никому спуску не дает, за словом в карман не полезет…Ей-богу, молодец. И, кажется мне, нравишься ты ей, не зря мать ей все уши прожужжала.

– И ты тоже, – ухмыльнулся Арзо.

– Да, и я тоже. Да знал бы ты ее, это она с виду бойкая. А так очень уязвимая. В поле последние свои тапки бережет, босой ходит, а потом по ночам ноги отпаривает, трет их до посинения камнями… На учебу мечтает заработать. Да все мы одинаковые, нищие… Но она одержимая, упрямая, как вол, пашет одна.

А Арзо о своем думал.

– Слушай Деши, а как это она, как и вы, в поле, а белизну сохранила?

– Ха-ха-ха, так она вся окутана, в шароварах ходит, только кисти, ступни и глаза на виду. Красивые у нее глаза, да, Арзо!?

– Да и не только глаза.

– Бессовестный, я расскажу маме.

– Что ты расскажешь?

– Что ты девок рассматриваешь.

– Так, ну ладно, не о том ты болтаешь. Маленькая еще.

На следующее утро Самбиев выдумал себе задание – объезд бригад колхоза с проверкой. В полдень оказался у свекловичного поля. От жары многие в поле не вышли. В лесополосе, окаймлявшей стогектарное поле, в густых посадках дикой акации и тополя нашел мать и сестру.

– О, привет, братишка, – вскочила Деши. – Ты что это к нам пожаловал?

– С проверкой объезжаю бригады, – устало заявил Арзо, вытирая рукой пот с лица, присаживаясь рядом. – Как жарко… Могли бы сегодня и дома посидеть.

Отцвела акация, вместо снежно-розовых воздушных кистей появились рогообразные зеленовато-бурые бобы. Из-за засухи опавшие цветки акации и на земле не потеряли формы, яркости, пьянящего запаха. Кучкуясь, они, как отвергнутые невесты, ютились в расщелинах и у корневищ трав. В отличие от цветков акации, тополиный пух, с готовностью праздных девок, лип к траве, восседал на открытых участках почвы, готовый от случайного веяния улететь в любую даль.

– Что-то раньше ты к нам не заезжал, – ехидно затараторила сестра, – видно, не к нам, а к Полле приехал.

– Прекрати, – рубанула Кемса. – Что это ты разболталась? Лучше бы как она работала, а то до утра на вечеринке, а днем мотыги поднять не может, к лесополосе тянешься, ждешь когда закат наступит… За Поллу некому горбатить, вот и носится она, как угорелая, а ты за нашими спинами мечтаешь приютиться.

– Перестань, мама, – тронул за руку Кемсы Арзо. – Деши у нас тоже работящая.

– Да чуть что, я во всем виновата, – обиделась девушка. – Вечно нет покоя, все я делаю, и все равно никто не ценит.

– Я сказал, перестаньте, – возвысил голос Арзо и, чуть погодя, примиряя, спросил: – Вода есть у вас?

– Конечно, есть, – встала мать. – Вот Поллу жалко, и почему она не возвращается? Вот так весь день прополку делает, быстрее нас двоих работает.

– А где она? – не выдержал сын.

– Вон, в поле, одна-одинешенька, под самым палевом.

Арзо встал, козырьком руки прикрыл глаза. На горизонте волнилось знойное марево испарений, и далеко-далеко еле виднелся белый бугорок.

– Так это она? Одна? В такую жару на солнцепеке? – удивился он.

– Да, она, – рядом стояла мать, также прикрывая глаза. – Может, ты ей воды отнесешь?

– Так она ведь в своем костюме! – вскрикнула испуганно Деши. – Она сейчас придет или лучше я понесу.

– Не лезь, – злобно фыркнула Кемса на дочь. – Не голая… Помоги Арзо девушке, напои ее. Мы бы пошли, да больно уж жарко. Постарайся привести ее, пусть отдохнет маленько. – И уже вслед уходящему сыну крикнула: – Ты помягче с ней, она как необъезженная кобылица, норовистая, но породистая. Обуздаешь, счастлив будешь.

От этих напутственных сравнений Арзо засмеялся, обернулся.

– Нана, этой лошадью ты меня хочешь стреножить!…

– Хорошая жена – опора, плохая – обуза… Дай бог нам такую сноху, как Полла. Иди, мать сыну плохое не посоветует… И помни, помягче, – уже кричала она вслед.

Шагов пятьдесят оставалось Арзо до цели, когда Полла вдруг тяжело выпрямилась, потирая рукой поясницу и, видимо, мечтая о тени и воде, обернулась в сторону лесополосы. Увидев Самбиева, чуть не потеряла равновесие.

– Арзо, это ты? – вскрикнула она, в удивлении всплеснув руками. – Не подходи. Уходи, пожалуйста.

– Я с проверкой объезжаю поля, – пытаясь быть как можно серьезнее ответил экономист. – А здесь – чтобы дать тебе объективную характеристику.

– Я прошу тебя, не подходи. Я не в том виде, – взмолилась Полла.

– А разве можно быть на колхозном поле «не в том виде»? – улыбнулся Самбиев. – Вроде ты одета, даже более того – вся окутана…К сожалению,- последнее он выговорил с усмешкой.

Они сблизились вплотную. На Полле был странный костюм в виде комбинезона с капюшоном из грубого льняного материала, скрывавшего все тело, кроме кистей, босых ног и глаз. От пота ткань прилипла и четко обрисовывала красивое тело.

– Я тебе воду принес, – протянул он фляжку.

Девушка ловко развязала «паранджу», жадно прилипла к горлышку.

– Костюм кто сшил? – поедая глазами облепленную мокрой тканью грудь, спросил Самбиев.

– Сама, – ненадолго оторвалась Полла от емкости и вновь прильнула к фляге.

– Зачем ты себя так мучаешь? – сжалился экономист.

Полла напилась, лицо ее расщедрилось улыбкой.

– Спасибо за воду. Хочу сегодня или хотя бы до завтрашнего обеда закончить. Мне повторить биологию еще надо.

Вдруг лицо ее посуровело.

– Уходи, – резко сказала она, прикрывая грудь. – У тебя такой взгляд…

– Какой?

– Бесстыдный, даже похабный.

– Ты ошибаешься, – усмехнулся Арзо, глаза его от солнца совсем зажмурились, образуя на коже вокруг глаз многочисленные лучики морщин. – Взгляд изучающий, для написания достоверной, полной характеристики.

– Изучил?… За воду спасибо. А теперь уходи.

– Пойдем вместе, – стал серьезным Арзо, – а то удар хватит.

– Что это ты так обо мне озаботился? – перешла в атаку Полла.

Сузились в недовольстве губы Арзо, в том же тоне хотел съязвить, но в это время легкий, едва уловимый освежающий ветерок щекотнул вспотевшее лицо. Он посмотрел в сторону гор. Брюхатое, как взбитые сливки, облако зависло над недалекой вершиной Эртан-Корт. Снова ветерок, теперь уже чувственнее, приятнее, резвее. И прямо на глазах, как от дрожжей, облако стало расширяться, клубиться, покатилось вниз. Раскат далекого грома сотряс воздух, эхом обволок мир.

Снизу облако отучилось, налилось свинцом, покатилось с горы, покрывая мраком предгорье, превращаясь в лавину мглы. Несколько коротких молний вспыхнули вдоль фронта, обозначая вектор направленности грозы. Один, другой, третий резкий порыв ветра – и моментально стало прохладно.

– Неужели будет дождь?! – взмолилась Полла.

Спинами развернулись листочки тополя, и серебряное колье лесополосы огородило плантацию. В низине вздыбилась придорожная пыль, боясь от влаги превратиться в грязь, закрутилась в угодливости, извивающимся столбом потянулась вверх, пытаясь облизать обвисшее брюхо тучи. Но стихия безжалостна. Мощный гром сотряс мир, покатился тяжелой колесницей вперед. Частокол молний озарил мрачный небосклон, соревнуясь в яркости с солнцем. Ветер из прерывистого стал шквальным, холодным, сырым. К земле прижал он всю растительность, полусогнутые, застыли деревья. Мрак окутал весь мир, и под звук непрекращающегося многотонового органного грома с гор обваливалась шумная стена ливня.

– Да-а-а-ла! * – взмолилась Полла.

Несколько авангардных крупных капель вонзились наискось в Поллу и Арзо.

– Побежали! – приказал Самбиев.

– Постой, – силилась перекричать шум стихии девушка, – туда далеко,- указала она в сторону, где находились Кемса и ее дочь, – здесь рядом навес.

Указывая путь, Полла побежала впереди. Ливень резко, сплошным потоком накрыл их, девушка поскользнулась. Упала. Арзо схватил ее за теплую, сильную кисть.

– Отпусти, – отпрянула она. – Беги впереди, я за тобой.

Под крышей они оказались, полностью вымокнув. Навес представлял собой жалкое, всюду протекающее строение. Кругом плотной стеной низвергался ливень. Полла дрожала, радостным озорством блестели ее глаза.

– Какое счастье, дождь! – вскрикнула весело она. – Урожай будет.

– Это я его принес! – важно сообщил Арзо. – Видишь, какой я добренький?

– Это еще неизвестно, – усмехнулась Полла. – Лучше бы тихий, долгий дождь, чем скоротечная, ветреная гроза… Еще, не дай Бог, градом посыплется. Тогда всему конец.

И как бы оправдывая ее опасения, о крышу забарабанили жесткие удары, под навес густо повалили небольшие ледяшки.

– Вот что ты принес, – с укоризной проговорила огорченная девушка.

– Вам, женщинам, не угодишь! – вскричал Арзо, размахивая руками. – Была страшная засуха, молили Бога о дожде, и вот благодать сыплется щедро, а они снова недовольны.

Страшный гром прямо над их головами ударил в землю, затряс хилый навес, резкая молния озарила испуганные лица.

– Да-а-а-ла! – с ужасом вскричала Полла и кинулась к Арзо.

Они с силой страха обняли друг друга, застыли, потрясенные стихией… и только частое горячее дыхание в лица выдавало их жизнь… Снова и снова молнии, раскаты грома, стук града… и синхронный бой сердец. Совсем рядом ударила молния, еще яростнее прижалась Полла, и вдруг, будто пронзенная током, отскочила:

– Прочь, прочь от меня! – закричала девушка, закрыв лицо большими ладонями, села на корточки.

Ее тело дрожало то ли от озноба, то ли еще от чего.

…Как началась, так же резко закончилась гроза. Воздух посвежел; стал легким, прозрачным, прохладным. Еще вдалеке, где-то за перевалом хрипел выдохшийся гром. С крыши навеса еще падали капли. В выемке блестели градинки. На западе сквозь выдоенное облако пробились лучи солнца, полукругом соединяя Кавказские горы и Чеченскую равнину, перекинулся радужный мост.

Полла стояла спиной к Арзо, выправляла роскошные длинные густые волосы. До нитки промокшая льняная ткань плотно прилипла к ее телу, четко обозначая соблазнительный контур упругой фигуры. Чувствуя его обжигающий взгляд, она обернулась: суровостью и гневом пылало ее лицо.

– Хоть теперь уйди, – сквозь зубы выдавила она.

– Прости меня, Полла, – тихо вымолвил Арзо.

– Мне не в чем тебя прощать, – в величаво-недоступной позе стояла Полла. – Я благодарна судьбе… Я очень суеверна. Ты вестник грозы, даже бури…Давай простим друг друга и по-доброму разойдемся. Ты уходи первым.

Мешая грязь, с трудом передвигаясь, побрел Арзо к матери и сестренке. Удаляясь от нее, он не о чем не думал, просто досада и стыд поедали его. Лишь много позже, вспоминая этот день, он понял, что «кобылицу» обуздать он тогда не смог, а она его стреножила.

…Буквально через день после грозы, терзаемый любовью, Арзо послал к Полле сестру с просьбой выйти на свидание и получил категорический отказ. Тогда за интересы сына ринулась к Байтемировым мать.

– Дорогая Кемса, – спокойно отвечала девушка, – я еду поступать, шесть лет буду учиться. Вы и ваш сын столько ждать не будете, да и нет к этому никаких предпосылок и желаний с моей стороны. Поэтому я не вижу смысла зря терять время и мне, и тем более ему.

Кемса потупилась.

– Между вами что-то произошло в тот день, – заговорщически утверждала мать.

– Абсолютно ничего, – засмеялась Полла, – твой сын очень деликатный парень, но, увы, я дала нигат * стать врачом. Ведь у нас в Ники-Хита нет ни одного врача.

– А если ты не поступишь?

– Лучше пожелай мне удачи.

Опечалилась Кемса.

– Дай Бог тебе удачи! Славная ты девушка!… А Арзо не справился. Значит, больше никогда не улыбнется ему женское счастье… Несчастный мой сын.

– Не пойму я тебя, Кемса.

– Поживешь с мое – поймешь.

После первой грозы дожди зачастили, напоили влагой иссохшую землю, сочным цветом оживилась природа.

Перед обеденным перерывом Арзо и еще пара молодых ребят из колхоза, вооружившись булыжниками и осколками кирпичей, сбивали с вершины абрикоса чуть созревшие плоды.

– Арзо! – выглянула в окно секретарша. – Самбиев, тебя здесь ждут.

– Скажи, что у меня обед, – поддался азарту стрелка экономист.

– Это наша работница, поторопись, и принеси побольше абрикосов и нам.

У двери кабинета стояла уборщица Зура – мать Поллы.

– Прости меня за беспокойство, – страдальческая улыбка застыла на ее лице.

В кабинете Самбиев раз, другой попросил женщину сесть, чувствовал перед ней какую-то неловкость, однако Байтемирова, все так же виновато улыбаясь, отказалась. От ее вида он подумал, как могла у такой изможденной, маленькой смуглой женщины родиться такая красивая дочь. Лицо с кулак, сморщенное, болезненное, жалкое. А глаза потухшие, тоскливые, едва видимые.

– Меня Полла прислала, – сказала она, и вновь извиняющаяся улыбка или гримаса исказила ее лицо. – Я насчет характеристики.

– Она давно готова, – полез в стол Арзо. – Все как положено, печать, подписи председателя, секретарей парткома и комсомольской организации колхоза. С такой характеристикой ее и без экзаменов должны принять, – попытался пошутить экономист.

– Ты думаешь, у нас есть возможность ее в чужой край отпускать, – омрачилось лицо Байтемировой, совсем испещрилось морщинами, а на шее, жилистой, худющей шее выступили черные вены. – С детства мечтает врачом стать… А у нас кроме нее и кормилицы нет, ребята еще маленькие… Спасибо тебе, большое спасибо.

Она двинулась к двери и у самого порога застыла в нерешительности. Совсем тихим, виноватым голосом вымолвила:

– И еще, Арзо, даже не знаю, как сказать… Полла просила… – Женщина совсем засмущалась, нервно дрожал листок в ее руках. Арзо понял, что она и говорить стесняется и не говорить боится.

– Вернись, в чем дело? – скомандовал он.

– Пол-л-а, – сбился вконец ее голос, – должна на днях уехать… Спрашивает, нельзя ли в счет будущего урожая получить аванс.

– Сколько? – сразу же бросил Арзо.

– Не знаю… Она-то просит двести… Ну хотя бы сто рублей… Я даже не знаю, как она поедет, ей даже одеть нечего, – женщина согнулась, заплакала. – А жить на что будет? Заартачилась, хоть убей ее… Что мне делать?… Как-нибудь аванс оформить нельзя ли, а мы осенью, если доживем?- голос ее сорвался, всхлипывая, она отвернулась.

Арзо вскочил, слегка подбадривающе погладил костлявое плечо женщины.

– Успокойся, все можно. Когда она уезжает? Все сделаем, зайди через недельку, он задумался и добавил: – а лучше пусть сама зайдет.

Дома во время однообразного скудного ужина, Арзо спросил у матери:

– Что это с Зурой Байтемировой?

– Как это что? – печально ответила Кемса. – Наша жизнь в изгнании: голод, холод, болезни, унижение… Кто в Казахстане не сдох, до сих пор плоды репрессии пожинает… Еще долго мы страдать будем.

Рано лег Арзо спать, а сон не шел, все думал он о Полле, не знал, как ей можно помочь. Долго ворочался, где-то в полночь, поняв, что не уснуть, вышел во двор. Ночь была тихая, прохладная, чуточку ветреная. Из-за редких облаков, как праздник в мрачной жизни, выглядывала стеснительная луна. В лесу угрожающе выл волк, обеспокоенные этим, жалобно отвечали гавканьем сельские собаки. На краю села кто-то неумело, с надрывом и с тоской в звуке растягивал гармонь. Вдалеке, на равнине, блекло мерцали многочисленные лампочки низинных селений. В воздухе стоял пьяный вкус спелой вишни и перезревшего тутовника.

Озадаченный Самбиев не знал, как быть с помощью абитуриентке. Выделить документально оформленный аванс не представлялось возможным, хотя фактически выполненный объем работ был налицо. В любом случае надо было искать иные варианты, даже в нарушение закона и собственных принципов.

В раздумьях Арзо спустился в русло реки, по неровностям каменного грунта побрел вверх, к родному наделу, под бук. Почему-то казалось, что река, протекая против их участка, звучит как-то иначе: мягче, ублажающе, роднее. Долго он сидел на мощных корневищах бука. Его знобило, неумолимо клонило ко сну, а он все сидел, пытался размышлять. Ничего не сообразив, еле передвигая ноги, двинулся домой. Спал, как убитый, проснулся поздно; весь истрепанный, кислый.

Был выходной день. Накануне Арзо намеревался косить бурьян в родовом наделе. Однако из-за непогоды мать не разбудила его. На улице неторопливо шел редкий летний дождь. После истязающей жары затянувшееся ненастье было в радость. Вызвал слюну запах пережаренного кукурузного чурека и чай душицы: обычный завтрак Самбиевых. Сидеть дома Арзо не мог, дума о Полле не давала покоя. Ища уединения, он по пустынному селу, перемешивая дорожную грязь, направился вновь к родимому очагу. Из-за густой кроны под бук слабый дождь едва пробивался. Только изредка, сгруппировавшись, крупные капли могли преодолеть многоярусную толщу листвы. Арзо долго сидел на корневище, слушал мерную гармонию непогоды и разошедшуюся от осадков речку. Незаметно он задремал и, к удивлению, вновь ему приснился сон, как он лезет вверх и ему страшно. Тяжело, одиноко, и вновь его подхватывают ветви бука и возносят на вершину, а кругом простор, весь мир под ногами… Крупная капля привела его в сознание. Он резво вскочил и решил в реальности покорить вершину великана. Вспоминая детские игрища, бросился на штурм, ствол был мокрый, шершавый, необхватный. Облепленная грязью обувь предательски скользила, не держала в опоре вес. Тогда он разулся и ринулся вновь. Тяжело, очень тяжело покорялась высота великана. В детстве он лазил легче, да и помощи ветвей, как во сне, не было. До вершины долезть побоялся, слишком скользкими были сучья. Полюбоваться окрестностями, насладиться своим возвеличением тоже не смог – кругом листва. И самое главное – слезать оказалось еще тяжелее и опаснее. Дважды, сползая, он срывался, и только природная изворотливость и везение спасли его от падения.

В последующую ночь кошмарный сон преследовал его. Снилось Арзо, что он хочет залезть на дерево, а не может: ствол скользкий, необъятный, шершавый, до крови растирает он руки, но все бесполезно. А вокруг дерева стоят какие-то уродливые, незнакомые люди и смеются над его бессилием, и они рады безуспешности очередной попытки. И только где-то с краю расплывчато стоит Полла и кусает в обиде губы, только она огорчена его беспомощностью.

До рассвета Арзо побежал к буку. Стал перед великаном, разулся и уже приготовился к штурму вершины, но гложущая сознание мысль подсказала, что не эту вершину надо покорять, это бессмысленно и рискованно в сырую погоду. В рассветных сумерках он увидел, что мощный ствол весь облеплен грязью от его ботинок после вчерашних покорений. Голыми руками нарвав охапки мокрого разнотравья, он стал бережно, но в темпе очищать ствол родного дерева – символа фамилии, тейпа, села.

Первый солнечный луч из-за перевала застал его сидящим в задумчивости на корневище бука. Видимо, кормилец великана передал сок родной земли и телу Самбиева. Четкий, вполне обоснованный и логичный план действий сложился в его сознании, подхлестнул его, загладил чувство собственной ущербности, господствовавшее над ним последние несколько дней.

В понедельник, в девять утра, сразу же после планерки, Самбиев положил перед председателем заявление от имени Байтемировой Поллы об оказании материальной помощи в размере двухсот рублей из председательского фонда в связи с поступлением в вуз.

– Не много будет? – только сказал Шахидов.

– Она ведь передовик, – аргументировал Самбиев. – Мы обязаны помочь. Односельчане.

– Да, – размашисто подписал заявление председатель.

Аналогичная просьба легла и на стол председателя профкома колхоза, только теперь от имени матери – уборщицы конторы.

– Нет у меня таких денег, – вскричал профсоюзный лидер, обдавая экономиста водочным перегаром.

– На пьянки есть, а на достойное дело нет? – гневно прошипел Самбиев. – Или только для избранных есть профсоюзная помощь?

– Не учи. Молод еще. – Вскочил секретарь, закурил сигарету. – Ладно, пусть зайдет, я с ней сам поговорю.

– Нет, не зайдет, – твердо ответил Самбиев, – и «отката» никакого не будет… Ей положено.

Долгая пауза.

– Ладно… Только сто рублей, больше не могу… А с тебя бутылка.

Следом на стол заведующего центральным током (самого доходного места) Самбиев положил собственноручно написанный наряд: «Очистка и подготовка территории тока к уборочной страде». Исполнители Байтемировы З. и П. Сумма – 214 рублей с копейками.

– Так у меня есть свои уборщицы, – взмолился завтоком.

– Знаю, твои дочери и сноха, – даже не моргнул Самбиев, – они и так внакладе не останутся. А это перепиши, сам подпиши и заверь у главного агронома… К вечеру занеси.

– Так это противозаконно, – воспротивился завтоком.

– С каких это пор ты стал радеть за законы? – усмехнулся Самбиев.

– А что я скажу ревизорам?

– Что ты их удочерил.

На следующее утро в кабинет Арзо вбежал главный бухгалтер.

– Самбиев, что, хочешь всю наличность выдать Байтемировым?

– Не всю, а положенную им премию и зарплату.

– Я не могу им выдать такую сумму в один день. У меня еще есть срочные денежные обязательства.

– Хм, – усмехнулся Самбиев, – ты не путай общеколхозную кассу со своим карманом. Все обязательства равнозначны, а зарплата колхозникам – в первую очередь.

Побагровел главный бухгалтер, исподлобья уставился на Самбиева.

– Все выполнено по закону, – продолжал в том же спокойном духе экономист, – расчетный ордер выписан, ваше дело заверить и передать документацию в кассу.

– Рано ты в галоп взял, – злобно стал потирать маленькие ручки бухгалтер.

– Если бы для себя, то рано, – тоже перешел на серьезный тон Арзо, – а это для достойных тружеников колхоза… Надо по возможности поощрять обучение молодежи, а то и новое поколение вырастет безграмотным.

– Как ты мыслишь масштабно! – съязвил бухгалтер.

– Кому-то ведь надо, – развел руки Самбиев.

– Может, и надо, – процедил сквозь зубы бухгалтер, и уже из коридора крикнул, – но в кассе денег нет.

Открытый скандал не последовал, но обозначилось явное противостояние. Старые воротилы колхоза насторожились: к их щедрому стойлу лезло еще одно рыло. Оно еще «не в пуху», и на сей раз не для себя старается, но что она вообразит, почувствовав вкус ограниченного лакомства? Все замерли в ожидании: расходный ордер выписан, а в кассе денег якобы нет. Самбиев проверить наличность не имеет возможности, хотя и знает, что скрыто деньги выдаются. И тогда следует вовсе неожиданный ход. На стол председателя ложится копия письма старшего экономиста по труду и зарплате колхоза «Путь коммунизма» Самбиева в адрес республиканского Агропрома, райисполкома и Агропромбанка, в котором служащий обвиняет кредитное учреждение в невыделении причитающихся денег в преддверии летней страды.

– Ты что, с ума сошел, – вскричал председатель, – да как ты смеешь сочинять письма в обход меня!

– Обеспечить зарплату и выдачу денег – моя функция, – смотрел прямо в глаза Шахидову Самбиев. – Не все ведь на вашу шею вешать, – прикидывался он наивным простачком.

– Так ведь вся исходящая корреспонденция должна быть за моей подписью.

– Да, желательно, но чтобы не подставлять вас и не ссорить с начальством, я решил взять на себя эту нелегкую миссию… Но если вы возражаете… Просто в кассе, говорят, нет денег.

Тяжелым свинцовым взглядом впился председатель в экономиста.

– Может, наряд уберем? – бросил он.

– Зачем? Через меня каждый месяц десятками проходят «левые» наряды.

– Но ведь есть лимитированный фонд зарплаты!

– Да, есть. Пусть кто-то умерит аппетит. А вы, я знаю, на стороне рядовых тружеников колхоза… Это правое дело, и я уверен, вы его поддержите.

В тот же день Байтемировы получили огромную для них сумму. Зура со слезами благодарила Арзо. А еще через несколько дней Деши заговорщически сообщила брату:

– Я была у Поллы. Как она признательна тебе! Купила себе туфли, и такое платье сшила! Сказала, что завтра напоследок пойдет на вечеринку к Дуказовым… Ты пойдешь?

– Нет, – отрезал Арзо, а сам мечтал увидеть любимую девушку.

… Ночь была теплая, тихая, по-летнему темная. Луна еще не выползла из-за ближних гор. Только многочисленные звезды оккупировали загадочно манящий небосвод. Стаями, в сопровождении взрослых женщин, ко двору Дуказовых потянулись незамужние девушки, совсем юные девчата и жаждущие реванша судьбы жеро. У настежь раскрытых ворот кучковались парни. Курили, громко смеялись, при появлении очередной группы девиц, оценивая, замолкали, шептались, потом снова смех, крик. Здесь же тесно припаркованы колхозные тракторы, грузовики, меж них редкие мотоциклы и на самом почетном месте красные «Жигули», из до упора раскрытых окон которых с хриплым надрывом несется полублатная, низкопробная песенка.

Белхи-вечеринка началась. Под высоким освещенным навесом лицом к воротам в ряд сели девчата. Перед ними кучами громоздится свежевыкопанный чеснок. Цель белхи – помочь Дуказовым очистить и обрезать его и придать урожаю товарный вид. Однако хоть и желают все помочь Дуказовым, но беспокоятся в первую очередь о своей внешности. Вроде и пришли девушки на работу, а вид у всех праздничный, приукрасились невесты, как могли. И без труда можно определить, какие девушки пришли с одного двора или живут по соседству: у них румяна и помада одного цвета, и даже запах дешевых духов один. Но это редкость. А в основном все простенько одеты, и многим не до помады, тем более духов.

Напротив девушек полукругом уселись парни. Репликами, жестами, перемигиванием пытаются они завладеть вниманием той или иной девушки. Словом, идет прикидка, перекличка, оценка. После этого весь этот вечер и девушка и парень имеют право оказывать всевозможные знаки внимания только избранному партнеру. Правда, на танцы это ограничение не распространяется. Парень волен танцевать с любой девушкой, а девушка может танцевать после приглашения.

Сбоку, меж фронтами молодых глаз, сидят гармонист и барабанщик. Вот тихо, вяло, осторожно растянулась гармонь. Несколько крайних молоденьких девчонок затянули лирическую песню, потом, вызывая невольно слезу и горечь, пару илли * о несладком прошлом пропел гармонист.

– Хватит ныть, а то мы уснем, – бросала реплики молодежь.

– Давай лезгинку!

– Бей, барабан!

– Куда вы торопитесь, дайте оглядеться, – с лукавством в голосе, смеясь, охлаждала пыл молодежи хозяйка двора. – Еще не все красавицы подошли. Потом жалеть будете.

– Нам других не надо – давай танцы, – не сдавались парни.

Весело растянулась гармонь, яростно забил барабан, в круг выскочил совсем молодой парнишка.

– Убрать его, – скомандовали старшие. – Пусть старший откроет круг.

В центре оказался сам хозяин – Дуказов. Он медленно загарцевал. С ним танцевать вышла пожилая, но еще бойкая соседка. Она кокетничала, заводила старика, кружилась юлой. Соревнуясь с ней, из кожи вон лез Дуказов. Посыпались шутки, возгласы, крики. Женщины поддерживали танцовщицу, парни – Дуказова. Хор девочек затянул шуточную частушку. Подыгрывая соседке, создавая непринужденную обстановку веселья, танцор выкидывал разные коленца. Наконец женщина, как и положено, первой «сдалась», в знак почтения и уважения стала хлопать старику. А Дуказов в знак силы и мужества еще проделал пару замысловатых па.

– Сельчане! – крикнул он задыхающимся голосом после танца, – я благодарен вам за помощь и внимание. Вот вам старший – тамада. Выполняйте его приказы. А в целом, молодежь, веселитесь, в меру трудитесь, танцуйте и главное – не забывайте наших традиций и нравов. Будьте друг к другу внимательны и галантны.

Следующими танцевали, как и положено, маленькие дети. А потом понеслась страсть, молодая удаль, темперамент.

В это время Арзо пытался заснуть, крепился, однако сердце колотилось в ритме джигитовки, ноги невольно вздрагивали в такт восторженным крикам молодежи. Он вскочил и бросился к Дуказовым. Сзади понеслась Кемса. Деши уже давно дома не было.

Со стороны, из тени виноградника Самбиев Арзо увидел, как во двор Дуказовых поочередно вошли Зура Байтемирова, его сестра Деши и Полла.

– А ну расступись, расселись, – крикнула приказным тоном хозяйка двора, освобождая для Деши – сестры их снохи – и ее подруги место прямо в центре девичьего ряда.

На фоне высокой Поллы сестра Арзо казалась совсем хрупкой, юной. В целом Байтемирова разнилась от всего ряда: простоволосая, с какой-то замысловатой, вспученной прической, в блестящем бархатном платье, которое, по мнению Арзо, совсем не соответствовало летнему сезону, но в условиях Ники-Хита было, видимо, сверхмодным в любое время года. Но главное – осанка – горделивая, прямая, где-то вызывающая.

– Поллу, Поллу в круг! – крикнула молодежь, и не успела Байтемирова толком посидеть, как ее пригласили танцевать. Ее партнер был совсем юный, на голову ниже мальчишка, до которого в этот момент дошла очередь. Многие никогда не видели, как она танцует. Арзо даже взволновался, вдруг Байтемирова опозорится. Однако Полла и здесь превзошла всех: высокая, стройная как лань, грациозная, а движения – то нежные, плавные, сдержанные; то стремительные, быстрые, четкие. Вновь и вновь приглашали Поллу танцевать. И все больше и больше тяготилось сердце Самбиева. Рвался он в круг, но стеснялся. Пока его сверстники гарцевали на вечеринках, он постигал другие знания. Правда, в кружке бальных танцев, который не преминул он посещать во время обучения в университете, он освоил некоторые элементы телодвижений лезгинки, но войти в круг стеснялся, предпочитал смотреть и страдать со стороны. Вдруг он заметил, как к тамаде вечеринки подошла Кемса, что-то на ухо говорила, указывая в его сторону.

– Теперь танцевать будет Арзо! – гаркнул ведущий.

– А где он?

– Давай сюда, – скомандовал тамада.

Самбиев хотел было отказаться и совсем ретироваться с вечеринки, но стоящие рядом товарищи схватили его под руки, впихнули в круг.

С новой силой заиграла гармонь, забил в яростном темпе барабан, хор девушек затянул шуточно-лирическую незатейливую песенку.

– С кем будешь танцевать? – спросил ведущий.

Арзо только мотнул головой. Полла сама встала и вышла в круг. Лицо ее сияло, она прямо, без озорства и девичьего кокетства смотрела, улыбаясь, в лицо оторопевшего партнера, видя его смущение, первая пошла плавно по кругу, увлекая за собой танцора. Вначале Арзо стушевался, явно оробел, но, все более и более поражаясь грациозной пластике партнерши, заразился, где-то даже разозлился и, позабыв обо всем на свете, ринулся в такте джигитовки вокруг красавицы.

– Вот это пара! – кричали кругом.

– Марж дуьне яIъ! * – восторгались со стороны взрослые.

– Расступись, расступись, – шутила молодежь, – дайте дорогу им. Пусть прямо сейчас уводит красавицу.

Ликовал круг, музыканты, почувствовав мастерство танцоров, умело вели темп: от плавно-лирического до искрометно-зажигательного.

Арзо совсем разошелся, вошел во вкус, стал демонстрировать филигранные росчерки джигитовки, а Полла танцевала страстно, с увлечением, задором. Вот они разошлись по краям и, любуясь друг другом, пошли медленно плавно навстречу. В центре сошлись, и как бы зажженный ее красотой, Арзо выполнил стремительный пируэт. Застыл орлом. В знак признания силы мужчины и его могущества в покорной грации закружилась перед ним Полла…

Загадочна философия кавказской лезгинки. Вначале демонстрируют танцоры свою удаль, мастерство, достоинство. Выясняют темперамент и характер друг друга, и если достигают гармонии, то плененная очарованием джигита горянка полностью подчиняется его обаянию, мужеству, уму!

… Больше они не виделись. Вскоре Полла уехала поступать, а Арзо в те же дни отправился в высокогорные луга с проверкой отгонного на лето колхозного стада. Возвратившись, он наутро встретил при уборке конторы мать Поллы, и она с виноватой улыбкой сообщила, что от дочери пришла телеграмма – поступила в мединститут.

С тревогой ждал эту новость Арзо. В глубине души корыстно мечтал, чтобы Полла не поступила. Опечалился он от разлуки, любовь жгла его нутро. Однако частенько он стал ловить себя на мысли, что противоречивые чувства захлестывают его сознание, настроение. То страдает он от потери любимой, то непонятно отчего блаженствует, даже торжествует. Долго не мог он понять смысла своего ликования, и вдруг его осенило. Оказывается, он сумел провернуть удачную финансовую операцию… впервые в своей жизни. И не для себя, точнее, косвенно для себя… Да, нажил врагов, но как без этого?… Арзо, будучи в горах, внимательно наблюдал, как яростно бились мощные быки и буйволы за привезенную им на пастбище глыбу каменной соли. До крови доходила бойня, без рогов оставались животные, но без затраты сил, без яростной схватки с противником, да и не с одним, полакомиться не удалось бы. Только самые отчаянные и сильные первыми облизывали недостающую в высокогорье соль, а потом все остальные по стадной иерархии. И даже признанные вожаки – матерые самцы – вынуждены были до крови на лбу и в подбрюшье отстаивать свое место. А иначе, без борьбы, без надрыва – сыт, да и не только сыт – вовсе жить не будешь. Существовать где-то на отшибе «стада», конечно, можно. Но тогда надо смириться с вечной ущербностью, ужиться с плебейской завистливостью и неотступной трусостью, с пожизненной обидой… Это – выбор. Это – судьба. Эта жизнь в борьбе – скорее всего искрометно прожженная жизнь, или долгое, серое существование… Арзо свой выбор еще не сделал. Но совершил первый шаг и получил первое наслаждение победы, заразился азартом борьбы за деньги и с ужасом, со стыдом, скрывая и не признаваясь даже самому себе, понял, что для него, наверное, главное в жизни – успех в делах, точнее, деньги и слава, нежели любовь к девушке или что-то иное в этом духе.

Так неужели он Поллу не любит? Нет, любит. Очень… А любит ли она его? Вот если бы Арзо был богатым, обеспеченным, знатным, то Полла никуда бы не уехала, а с удовольствием бросилась бы в его объятия. Значит, главное любовь! Да, любовь! Но не к какой-то деревенской девчонке, хоть и красивой, а к деньгам, к славе, к почету. И тогда любая Полла с удовольствием бросится к его ногам, лишь бы он глянул, чуточку поманил.

Глубоко не осмысливая, не анализируя, просто подсознательно, Арзо без оглядки ступил на опасную грань жизни… Грань водораздела. Грань обоюдоострую, коварную, соблазнительную. Грань – с одной стороны которой были смирение, размеренность, спокойствие, а в целом кто-то скажет – серость, и с другой стороны – буйство, борьба, заманчивая красота, роскошь. На этой грани долго стоять, балансировать невозможно, как и невозможно одной ногой топтать спокойствие, а другой пинать роскошь… Настанет пора определиться… А Арзо невольно завистливо косился в сторону буйства, щедрости, красочности жизни. То, что бедность страшное испытание, он познал, и ему казалось, что богатство обеспечит покой. Великий соблазн призывал к борьбе, и он еще не знал, что жизни без борьбы – нет, а борьба сопряжена со злом…

Часть II

* * *

Весной 1984 года, после недолгого правления страной чекиста- Андропова Ю.В., к власти в СССР пришел гражданский человек Черненко К.У. Вслед за резким, но кратким «похолоданием» вновь наступила «старческая оттепель», распутица, милая по весне грязь…

* * *

Сбылись долгожданные мечты Алпату Докуевой: осенью 1983 года семья вселилась во вновь построенный дом в самом в центре Грозного. Дом был большой, роскошный, современный, с приличным наделом земли. Люди ходили любоваться и восторгаться с завистью таким градостроительством. Если бы не сдерживание Домбы, то Алпату замахнулась бы на еще более внушительное возведение, но трусость и осторожность мужа мешали творческому порыву городской леди.

Все элементы особняка носили контрастный, даже двойственный вид. Алпату требовала от строителей роскоши, шарма. Строителям это было на руку, и они «подсказывали» Докуевой что надо сделать, чтобы все ахнули от восторга.

– Нет, чтобы лопнули от зависти! – поправляла их Алпату.

Шикарным замышлялся и начинал возводиться каждый фрагмент особняка. Но потом неожиданно, удивленный сметой расходов, на стройке появлялся Домба, и все летело к чертям, проект переделывался. Дома скандал, ругань; хозяин неухожен, не обстиран, не утюжен. Алпату обзывает мужа скупым, колхозником, упрекает изменой, распутством, пьянством и так далее. Несколько дней Домба тверд, он хозяин. Но вот не выдерживает, очередной загул: карты, женщины, алкоголь (правда, пьет он немного), возвращается домой через сутки, а если гуляет с размахом, с выездом в курортные места или в Москву, то и вовсе появляется через несколько суток. Тогда он виновен, тих, податлив. Вновь бразды правления в руках жены, и она не только кассир, архитектор, хранительница очага, но и самое главное – исчадие морали, нравственности, благосостояния, истины!

Эта смена власти тоже длится недолго. Семейный бюджет на глазах тает, и Домба в ярости – вновь конфликт, крики, ругань и руководящий семейный жезл в руках мужа. И так постоянная цикличность.

Кстати, нельзя было сказать, что Алпату, в отличие от мужа, щедра. Наоборот. О ее жадности по городу ходили легенды. Она могла на базаре с торговкой редиски полчаса спорить из-за пяти копеек. И в тот же день, только вечером, не торгуясь выкладывала тысячу рублей за комплект золотых побрякушек для дочерей. Из-за ее скупости особенно сильно страдали строители дома. Алпату требовала скорости, красоты, шика, а денег не выделяла. Причитающуюся зарплату месяцами не выдавала. Строители возмущались, даже протестовали. Тогда Докуева грозилась их вовсе прогнать и пригласить новую бригаду, более покладистую. И тогда как бы случайно кто-то из строителей отмечал, что у Алпату изумительный вкус и вообще она, как никто, разбирается в строительстве, да и не только. Расщедривалась женщина. А потом и вовсе шли в ход известные выражения типа:

– Алпату, в тебе чувствуется благородная кровь! Природный вкус!

– А сколько ума! А галантность!

– А как она воспитала детей?!

– Да! В наше грязное время твои дочери просто ангелы!

– И как ты справляешься, бедная?! И дом, и стройка, и базар, и дети!

– А как ты щедра и благотворительна! Даже в автобусе об этом говорили!

– В каком автобусе? – не могла больше скромничать Алпату.

– В зеленом, рейсовом.

– Да что там автобус! Вот у нас в микрорайоне, на похоронах, покойника забыли, горе не помнили – тебя восхваляли!

– А как мечтают за дочерей посвататься!

– Кто? Где они? – восклицала Алпату.

После такой или аналогичной сцены погашались не только долги, но даже выдавался щедрый аванс. А мужу говорилось:

– Это только ты меня недооцениваешь, дурой считаешь. Вон пойди послушай, что умные люди говорят.

– Какие люди? – ухмылялся муж.

– Вон, хотя бы наши строители.

В пол летит посуда.

– Ах, ты старая дура, дрянь… Ты снова им аванс выдала, ведь они неделю пьянствовать будут.

Алпату не сдается, попрекается справедливость. На крик сбегаются дочери.

– Дада, – кричит старшая дочь Курсани. – Твоя скупость нам осточертела.

– Да, – поддерживает ее младшая – Джансари. – Каждой

копейкой нас попрекаешь! В лохмотьях ходим.

– Как в лохмотьях?! – кричит отец. – От ваших тряпок дом распирает.

– Это все старье, – не сдаются дочери. – Из моды вышло.

– Так вы хотите, чтобы я моду развивал?! Пуговку с верху на низ перешивают и таким дурам, как вы, новую моду придумывают.

– Теперь и мы дуры? – ахают дочери.

– Хватит, – вступает с новыми силами мать. – Ты мне жизнь испоганил, так теперь и дочерям решил?

Под дружным женским натиском Домба сдается, но ярость его держится несколько дней. В этот период все замораживается, в первую очередь стройка, и даже разорительные походы Алпату на базар. Правда однажды Докуев держался не несколько дней, а целых семь месяцев. Как только к власти пришел чекист Андропов, Домба, несмотря на верноподданность последнему, полностью заморозил практически законченное строительство особняка, и если бы генсек не умер, так бы и осторожничал винодел, несмотря на все причитания жены.

– Чего ты боишься? – кричала Алпату после приостановки строительства. – Вон у наших соседей дом на два кирпича выше – и не горюют. А мы, честные труженики, все живем по-холопски. Кто наших дочерей из этой нищеты замуж возьмет?

– Ничего, – усмехался муж. – Я тебя – уродину – тоже не из замка брал, в шалаше ютились. И на них найдется горемыка, соблазнится бедняга.

– Что ты хочешь сказать, изверг пришлый? Да я благородных кровей! Твои отцы у нас в пастухах были. Ты вспомни!

… Как бы там ни было – дом закончили. И хотя он выглядел внушительно, громоздко, чувствовалась в нем какая-то безвкусица, несуразность. Сторонний человек не мог понять этой контрастности, и только строители знали, где командовала Алпату, а когда появлялся на стройке Домба и все кардинально рушил, меняя в сторону аскетизма, но с прочностью. Так, прямо посередине двора, изящный мрамор переходил в монолитный железобетон; арматурный орнамент забора в сплошной металлический лист, живописный балкон, на котором по вечерам должны были восседать дочери, выслушивая арии поклонников, превратился в выпяченный карниз. Вместо подземного гаража на две машины в европейском стиле, с въездом прямо с улицы, появился обширный подвал. А окна, большие (чтобы видели с улицы внутреннее убранство) расписные из дорогого дерева, но между рам густая решетка, сверху стальные ставни. Вместо фонтана – чугунный кран. Вместо изящных, вечнозеленых клумб с розами и орхидеями – бурьян.

Юридически дом Докуевым не принадлежал. Как и два предыдущих, он был оформлен на дальнего родственника – внучатого племянника Домбы – некоего молодого человека по имени Мараби. К тому же все Докуевы были прописаны в двухкомнатной квартире, где отделившись от семьи, проживал еще не женатый тридцатичетырехлетний сын – Албаст.

То, что повзрослевшие дети не обзаводились семьями угнетало и Алпату и Домбу. Сыновья – Албаст и Анасби, слыли в городе завидными женихами, однако первый все выбирал пару подостойнее; и чтобы красивой была, и молодой, и из приличной по служебному положению семьи, и так «прославился» в своих поисках, что все «центровые» девушки шарахались от его ухаживаний, боясь попасть в разбухший список Докуевских невест.

Младший Докуев – Анасби – такой же привлекательный как старший брат, только в отличие от того, худой, стройный, о женитьбе вовсе не думал и сходу отвергал все попытки урезания свободы.

Дочери Докуевых – внешне противоположность сыновьям – жаждали замужества, однако годы шли, ухажеры появлялись, но кто-то их не устраивал, чаще же случалось обратное.

Вообще-то о них в городе ходили разные слухи, разумеется, не аморальные – Алпату их держала в узде, да и к тому же мало кто бы на них позарился, разве что из-за разнообразия впечатлений. Короче, не повезло бедняжкам: уродились они в мать. Такие же смуглые, костлявые, нескладные, словом, невзрачные.

А если учесть их чинность и чванливость, то у сталкивающихся с ними людей появлялось чувство отторжения, если не отвращение. И коли мать была высокой, то дочери низкие, и только одним они походили на отца – тонким, чересчур греческим носом.

Однако мать не сдавалась: наряжала дочерей во все заморское, цветастое, блестящее, дорогое. А драгоценностей – как на елке гирлянд.

– Ты еще им ноги золотом обвяжи! – злился на жену Домба.

– Мои дочери ног не демонстрируют, – не понимала укола жена.

– Если как твои – то лучше припрятать, – ворчал отец.

– Да, я сгубила себя и свои ноги, бегая вокруг тебя – собаки, – вскипала Алпату. – Конечно, я не потаскуха, за ногами ухаживать некогда, весь день у плиты стою, тебя закармливаю, чтобы ты ночью блядскими ножками любовался.

Домба сожалел, извинялся, но было поздно. Приходилось откупаться, и не просто, а основательно, не то в атаку могли пойти и оскорбленные дочери.

…Так дочери школу окончили, престижный вуз, по свадьбам и концертам на дорогой машине раскатывали, а проку нет.

– Обмельчала молодежь, – возмущалась ночью перед сном Алпату мужу. – Не может шедевра от подделки отличить… Забыли, что с лица воду не пить.

– Да, позы разные бывают, – отворачивался набок Домба и, пока жена не осмыслила, продолжал, – а можно свет погасить или газеткой прикрыть.

– Что газетой прикрыть? То где-то шляешься, то дрыхнешь, а о родных дочерях поговорить – ему свет мешает… Хм, не хватало на хрустальную люстру еще газету накинуть. Вот увидят с улицы, что обо мне говорить будут?! Я в отличие от некоторых репутацию дома берегу.

У Домбы аж сонливость прошла, он обернулся, думая теперь совсем о другом.

– А что газета на лампе – позор?… Так мы всю жизнь из нее абажур сооружали.

– Это – вы. А мы…

Дальше Домба не слушал, ворча он с шумом вновь перевернулся на другой бок. Его заботили сыновья. От болтливой жены Домба многое скрывает, боится, что Алпату где-нибудь расстрезвонит. А проблем с сыновьями много. И уже, казалось бы, повзрослели, пора бы остепениться и ему поддержкой стать, так нет, они наоборот все наперекосяк делают, до сих пор «сосут» его денно и нощно, сами даже копейки в дом принести не могут. Конечно, кое-что они зарабатывают, оба на хороших, вроде бы, работах, но этого, по их разгульной жизни, не хватает. И у самого Домбы дела тоже были неважнецкие. Уже несколько лет как Шаранов вышел на пенсию, переехал в Москву. В поисках нового покровителя Докуев поплелся на «огонек» в тупике Московской улицы. Так там тоже все изменилось. Вместо помощи – обложили Докуева оброком, и не малым. В принципе винодел иного и не ожидал, но о таких аппетитах не предполагал. И если бы в чем-либо содействовали, а то так, по плечу хлопают, говорят, что теперь все обо всех знают, желающих информировать и сотрудничать с «огоньком» хоть отбавляй.

Впрочем, это не беда, чем больше требуют с него, тем больше требует он, и все вроде бы компенсируется. Просто экспедиторы больше ворчат, явно и за спиной выражают свое недовольство. Плюс к этому возрастает поток неучтенной продукции и, наконец, ухудшается качество спиртного. Но это вовсе Докуева не беспокоит; кто пьет – пусть пьет, отравится – так им и надо. Беспокоило его другое. На грозненском винно-коньячном комбинате в результате жесточайшей конкуренции вайнахи полностью вытеснили с главенствующих позиций русских и армян. Новые хозяева ни с кем не церемонились и готовы были любыми методами очистить комбинат от старых кадров. Над Докуевым нависла угроза увольнения, старые и новые враги стройными рядами пошли на приступ «теплого» места. Помощи ждать было неоткуда, и тогда он сделал отчаянный шаг – в полтора раза увеличил размер отдаваемой чиновникам разного уровня мзды, явно урезая свои доходы. И ужаснулся хамству нового поколения партноменклатуры. Оказывается, конкуренты не в полтора, а в два раза повысили ставки на должность заведующего цехом готовой продукции. Такой щедрости Домба позволить себе не мог. Конечно, и при этом раскладе он бы ни в чем не нуждался, но расходы его с каждым днем росли, и как он ни пытался соразмерить с новыми возможностями бюджет семьи, повзрослевшие дети все больше и больше требовали денег и не понимали, что прежних доходов нет, и с каждым днем ему все тяжелее и тяжелее бороться за цех с конкурентами. А если вдвое увеличить ставку, то аналогично увеличить доходы невозможно – всему есть предел, ведь не будешь в бутылках продавать простую воду или технический спирт. Есть еще уйма контролирующих инстанций – от санэпидемстанции и пожарных – до торгинспекции и комиссии по качеству. А сколько еще нахлебников?

И когда Докуев вовсе был в отчаянии, вызывает его генеральный директор комбината.

– Ну что, Домба Межидович, – чеченец директор говорит только на русском, подчеркивая официальность разговора, – вы достойно поработали на благо комбината. Мы вами гордимся. И теперь учитывая былые заслуги, ваш пенсионный возраст, все-таки пятьдесят восемь лет, предлагаем должность с более высокой зарплатой и очень спокойную.

– Это какую? – исподлобья, как провинившийся школьник, смотрит Домба на директора.

– Инженер по технике безопасности. Оклад почти вдвое выше, а забот – ноль… как говорится, дембельский наряд.

– Это, значит, жить на одну зарплату? – с ужасом прошептал Докуев.

– А мы так и живем! – возмутился директор. – Короче Домба, – перешел на чеченский руководитель комбината, – ты лучше меня знаешь, кто распоряжается этой должностью, – он повел глазами в потолок. – Я просто озвучиваю декрет… все решено. Прости… пиши заявление о переводе.

Голова Докуева повисла, руки его дрожали в бессилии, только частое, неровное со свистом дыхание нарушало напряженный ритм кондиционера.

– Пиши, – чуть мягче выговорил директор, пододвигая листок и ручку. – Тебе печалиться и горевать не о чем, вдоволь поработал… Хм, и правнукам небось останется.

– Если бы так, – очнулся Докуев.

– Не прибедняйся. Уж я-то знаю… Пиши, тебе жалеть не о чем… Будешь до конца жизни наслаждаться в достатке.

– Позволь мне завтра написать заявление, – взмолился вдруг Домба.

– А почему завтра?

– Сегодня вечером прочитаю дома мовлид *, а завтра с чистой душой перейду на другую должность.

– Ну, ладно, – согласился директор, он видел, что прямо на его глазах состарился Докуев, весь скрючился, сморщился, посерел лицом.

Умерщвленной походкой выполз Домба в приемную, где, ожидая результата, выпячивая в восторге грудь, толпились оппоненты. В углу, готовясь к прыжку, восседал главный конкурент, лидер состоявшихся торгов, давний знакомый Домбы, старик – за шестьдесят лет. Кое-кто снисходительно поздоровался с Докуевым, многие просто мотнули головой. Все отметили его жалкий вид. Но если бы они знали, что творилось в душе «отставника»! Что внешнее смирение – личина, обман, маска, под которой скрывается беспощадный боец.

В тот же вечер, отягощенный крупной суммой денег, высококлассным коньяком из собственного хранилища, черной икрой и всякой свежей снедью с базара, Докуев в сопровождении личного нукера Мараби выезжает в Минводы и утренним рейсом отправляется в Москву (Из Грозного лететь боится, остерегается огласки.)

Прямо из аэропорта столицы на такси мчится на подмосковную дачу. Уже в полдень с Шарановым прогуливается по живописному загородному участку.

– В целом я домом доволен, – говорил хозяин, – только вот балкон, беседка, не для наших широт… Ну, так это ничего…

– Извините, я этого не учел, – оправдывался приезжий.

– Мебель тоже не дачная, вызывающая. Но раз Ирине нравится, то шут с ней… Кстати, ты икорки привез? Свежая? А то в прошлый раз твой посыльный вроде не совсем удачную доставил, Ирине не понравилась, говорила, что не было того хруста на зубах, и запашок, говорила, есть…Я то в ней не разбираюсь… А этот парень, как его? Мараби? Я думал твой сын. Толковый парень, очень смекалист… Он надежный? Так ты его еще пришли, я с ним побеседую, очень хорош, с полуслова все ловит. Ну пошли пообедаем. Пора… Заодно о твоих делах поговорим. Значит, говоришь, что на нас, стариков, совсем, – здесь он не подобающе его солидному виду выругался. – Ну, погоди… посмотрим, на что мы еще горазды. Мне даже самому интересно… Ну что, мой старый соратник – Домба Межидович, доставай – коньячок выдержанный, а икра пусть будет свежей… Ирина! Спускайся… Ой, какая зелень! А фрукты! Вот это помидоры… Ну, такое только в Грозном встречал… Ну и жизнь там была! Неужели прошла?!

Ровно три дня спустя пьяный Домба звонил прямо из аэропорта столицы в кабинет директора.

– Это Вы, Домба Межидович! – мягко интересовался руководитель комбината.

– Да я… Как там на комбинате? Я вылетаю, пришли машину.

– Мою личную пришлю… Мне самому встретить тебя? Я рад, очень рад, что ты позвонил, а то пропал. Без тебя – просто караул! Цех, да что там цех, комбинат стоит… Короче ждем… Ага… Я все организую, здесь посидим… Ну, счастливого полета! Молодец!

… Домба все еще не спал, какая-то тяжесть давила в правое плечо, в горло. Жена свет так и не выключила, возилась в своем шифоньере с тряпьем, напевала под нос какие-то песенки.

«Ее бы веселость мне», – подумал с досадой Домба.

А ведь всего несколько месяцев назад после возвращения из Москвы как он был счастлив, беззаботен, рассеян. Расслабился только на мгновение – и все, полетели события наперекосяк.

Теперь и вспоминать тяжело, а тогда, как он был счастлив!

Прилетел тогда Домба из Москвы, уверенный, важный, высокомерный. Окончательно понял, что еще минимум два года, до пенсии, его точно не тронут. А там он еще покажет, на что способен. А сейчас надо малость передохнуть, расслабиться всласть и потом взяться за дело, чтобы старость действительно была обеспеченной. И почему все думают, что у него денег девать некуда? Знали бы они мои расходы, точнее не мои, а моей семьи?

Короче говоря, с этими мыслями, точнее – без никаких мыслей, Домба погрузился в блаженную истому. Как раз лето только-только разгоралось. Погода была жаркая, засушливая, в городе невыносимо-душная. Каждый день с полвосьмого утра до десяти – половины одиннадцатого он на комбинате, а потом верный нукер – дальний родственник – тоже Докуев – Мараби отвозит Домбу в горы, в тенистую прохладу ущелий. И там, у горной речки, шашлыки, шурпа, выпивка, любые закуски. Вокруг, как обычно, много друзей. Потом, под вечер, кто-то вспоминает о женщинах или картах, и группа гуляк возвращается в ночной, посвежевший от дневного зноя город и где-нибудь в потаенной блат-хате играют в карты. Домба азартен, проигрывать не любит, но всегда перед игрой выделяет незначительную сумму, проиграть которую ему вовсе не зазорно, а даже в смех, в удовольствие другим, более бедным прилипалам, развлекателям компании.

Изредка, раз в неделю, (с возрастом Докуев остепенился или здоровье не позволяло), он в специально купленной однокомнатной квартире встречается с женщинами, точнее девушками. Этот вопрос, как и другие более мелкие, полностью возложен на Мараби. Ему Домба доверяет все – кроме денег. Он знает, что деньги человека портят – пример: его жена, дети. А Мараби – находка, просто удача: молчун, умен, исполнителен, в меру хитер, уважает силу, любит деньги, и главное мужествен. А честен ли? Пока да. И главное, что покоряет всех, исполнительность Мараби не плебейская, а полна достоинства и уважения. Даже в голову никому не придет дать ему недостойное поручение. А чтобы вытянуть из него лишнее слово – это надо совершить подвиг. Алпату несколько раз пыталась подкупить Мараби, чтобы он докладывал ей о похождениях мужа. Мараби согласно кивал головой, деньги брал с готовностью. Вечером коротко докладывал вербовщице: «Весь день на комбинате».

– И ночью? – удивлялась Алпату.

– Да, работы много, – даже не моргнув, отвечал нанятый шпион.

Так продолжалось довольно долго. Наконец, Алпату не вытерпела.

– Ты врешь! – вскричала она. – Ты меня обманываешь!

– Если ты так считаешь, то я возвращаю деньги, – и он спокойно вернул полностью всю сумму, израсходованную женой на подкуп.

У Алпату глаза на лоб вылезли, после этого она к нему стала относиться не только с подчеркнутым уважением, но даже со страхом, чувствуя его превосходство.

И казалось бы, что Мараби находка для Домбы, но одно плохо – с детства он дружит с братьями Самбиевыми, а с Арзо одноклассник. И как только кто из Докуевых по старой памяти начинает поносить Самбиевых, Мараби встает и скрипя зубами уходит. Если речь об этом заходит в машине, начинает лихачить, так что пассажиры в ужасе от езды. Поняв, что лучше при Мараби Самбиевых не упоминать, все сдались, и только кровный враг – Албаст никак не мог угомониться, наслаждался он терзаниями нукера отца. Однако и этому наступил конец.

… Теперь, лежа в постели в новом доме Домба отчетливо вспомнил тот вечер, когда Албаст пристал к Мараби с уколами в адрес Самбиевых, после чего все и началось. Именно несдержанность Албаста, по мнению Домбы, привела к целому ряду взаимосвязанных событий, которые новой тревогой сжали в тисках сердце Докуева-старшего и значительно опустошили его с трудом нажитую казну.

Шла вторая декада июня. Неделю-полторы назад Домба вернулся из Москвы. Его позиции на комбинате вновь стали незыблемыми. Наслаждаясь блаженством стабильности доходов, он впал в эйфорию праздности, беззаботности.

В пятницу к часам одиннадцати на комбинат к Домбе заехал недавний друг – приятель Зайнди Эдишев, известный в городе картежник и повеса. Домба Эдишева не любил, уж больно знакома, и до омерзения узнаваема была улыбка и речь нового друга. И как Докуев ни стремился дистанцироваться от картежника, тот все более и более досаждал ему своим навязчивым вниманием и услугами.

Много раз картежник поставлял Домбе молоденьких, очень красивых девушек, даже из дальних городов. А потом в кругу друзей говорил, что проститутки в восторге от силы и энергии Докуева. А от его благородства и галантности девицы просто «в улете». Вначале Докуев смущался этих подробностей своей интимной жизни, но потом сам уверовал в силу своей плоти и только умиленно улыбался, когда Зайнди в кругу друзей расписывал достоинства немолодого гиганта. Далее эти же восторги перешли и в другую область. Оказалось, что Докуев сильнейший картежник. И, по словам профессионала Эдишева, дело даже не столько в мастерстве, сколько в везении и в психологической стойкости духа. Раз за разом все проигрывались, и в итоге за картами оставались только Домба и Зайнди, и почти всегда Докуев побеждал. Правда, выигрыш был ничтожен, да к тому же, как обычно, Домба расплачивался за обслугу и трапезу картежников. Как бы там ни было, Домба все больше и больше поддавался картежному соблазну и не раз ловил себя на мысли, что не только днем, но даже ночью ему стали грезиться карты, и как он выигрывает крупный куш. Вполне осязаемо немолодого Докуева стал засасывать картежный азарт. И в это время кто-то из старых знакомых подсказал, что Эдишев – дрянь, и его временные проигрыши и лесть – просто обман, приманка. Докуев и сам это чувствовал, но бешеный азарт, радость выигрыша толкали его в компанию картежников. Однако у него хватило разума предупредить своего верного нукера – Мараби. Дело в том, что Домба будучи трезвым, до очередного кутежа, просил Мараби, чтобы он в указанное время отрывал хозяина от любого, самого восхитительного дела. Бывало даже так, что Мараби вырывал Домбу из объятий девиц. Докуев пытался пинать, прыгать, приказывать, но верный нукер превращался в строгого блюстителя нравственности, и пожилому Домбе ничего не оставалось, как беспомощно махать конечностями в охапке дальнего родственника.

Те же действия предпринимал Мараби и во время картежных игр. Однажды Эдишев не выдержал наглости Мараби и рявкнул:

– Что ты себе позволяешь, щенок! Пошел прочь!

Волчьей яростью блеснули глаза Мараби, желваки забегали по щекам.

– Кто щенок, а кто шелудивый пес – неизвестно, – сухо выговорил молодой человек, – но он, – Мараби кивком указал на Докуева, – больше играть не будет.

– Подожди еще полчаса, погоди немного, – нервно взмолился Домба.

Однако нукер подхватил его под мышки и потащил из-за стола. В это время из соседней комнаты появились два верзилы, загородили дверь.

– Уйди, оставь меня, – дернулся Докуев.

Еще сильнее сжал его Мараби и громко и ясно выговорил:

– Я на службе, и больше он играть не будет. Расступитесь.

Вслед за этим, наступившее недолгое молчание нарушил Зайнди Эдишев.

– Выпустите их, – тихо приказал он.

Мараби обернулся к картежнику.

– А что, они без твоего указа могут и не выпустить нас? – ухмыльнулся он. – Пусть попробуют.

Злая щель пролегла на лбу картежника, но он промолчал, и буквально через день вновь объявился возле винно-коньячного комбината, и как ни в чем не бывало шутил с Домбой, по-дружески здоровался с Мараби.

Снова они друзья, снова карты, девицы, кутежи. Пару раз в их компании появляется друг Эдишева – картежник-гастролер – какой-то грек, а может, армянин – Арон. У него Домба также с легкостью выигрывает небольшие суммы… И вот наступила та злополучная пятница. Домба, Зайнди и еще какие-то друзья-нахлебники мчатся на двух машинах на турбазу «Беной» в урочище реки Хулло. К вечеру разгоряченная компания, с подсказки Эдишева направляется за четыре сотни километров в Пятигорск. Сходу попадают в какой-то кабак с цыганами на окраине города-курорта и, о чудо, неожиданно встречают друга – Арона. Грек баснословно щедр. Вновь разгул, спиртное, песни, танцы; просыпается Домба в постели с красавицей. К обеду друзья вновь встречаются за роскошным столом, долго наедаются, похмеляются, и вдруг вся сервировка исчезает и появляются карты. Играют весь остаток дня, всю ночь до четырех утра. Игра самая простая по сути – сека, и самая тяжелая по психологии поведения человека.

Докуев проигрывает всю наличность, золотые наручные часы и играет уже в долг. Спасительной палочки-выручалочки – Мараби рядом нет, как и второй шофер, он помещен в другой гостинице, в центре Пятигорска.

В воскресенье, в девять утра, Докуев дома. Всю обратную дорогу он молчит, Эдишев остался в Пятигорске, вроде он был пьян и ничего не соображает. За Домбой долг в двенадцать тысяч рублей, всего он проиграл около шестнадцати тысяч. Это стоимость трех машин «Жигули», он в ярости.

Мараби ничего этого не знает, отпрашивается до вечера, съездить домой, в Ники-Хита. Домба заваливается спать под свирепые упреки жены, и те же упреки будят его вечером. Он весь в поту, в спальне жара несусветная. Тело, как обвислый мешок, голова свинцовая, первая и единственная мысль – картежный долг.

Только в ванной, под прохладным душем он приходит в себя и даже улыбается. Он рад, что хоть так отделался. Конечно, двухмесячный труд – коту под хвост, но зато он осознал горечь расслабления и соблазн порока. Все: Мараби отвезет долг, и конец всякому распутству и общению с дерьмом! И надо же на старости лет на такую удочку попасться? Ну ничего, Зайнди, ты у меня еще получишь… От всех этих мыслей у Домбы аж настроение поднялось, он еще долго плескался под прохладными струями, пока жена не стала стучать в дверь ванной.

– Эй, старый! Ты что там, уплыл что ли, или тебя водой унесло? Все грехи все равно не смоешь – выходи, пора ужинать.

В другое время муж стал бы огрызаться на несдержанную жену, но сегодня это все как праздник, как избавление от тяжкого кошмара. Впервые за последнее время Домба был рад инициативе жены, и ему как никогда ранее стал мил семейный уют и покой. Из настежь раскрытой вентиляционной форточки он слышал, как младшая дочь спросила у матери:

– Какую сервировку?

– Третью, – скомандовала Алпату.

«Ну и слава Богу!» – подумал Домба.

Дело в том, что Алпату, где-то насмотрелась или прочитала (правда, читать она толком не умела), а может, услышала, что в приличных домах хотя бы раз в неделю вся семья ужинает, собравшись вместе. В семье Докуевых такой вечер был обозначен в воскресенье. Готовились самые разнообразные и изысканные блюда, с утра Алпату и дочери закупали в огромных количествах всякую деликатесную снедь на базаре, с обеда от двух прометеек исходили ароматно-пряные, жирные запахи, и с сумерек это все долго и чинно поглощалось.

Иногда на это мероприятие приглашались разные персоны, в зависимости от степени важности гостей и сервировался стол. Так, если планировалось появление особо важных «товарищей» (в их число входило высшее руководство республики, разные кладовщики – уровня Домбы и, конечно, возможные сваты), то сервировка стола – номер один. Это значит самая дорогая, изысканная европейская посуда и старинные приборы из чистого серебра, рюмки ручной работы. Такая сервировка – раз-два в году. А в основном применяется форма два. Это тоже довольно дорогая посуда, заморский хрусталь, серебро. Но все это классом и главное стоимостью пониже, как впрочем и сами гости.

Сервировка номер три, что и намечалась на то воскресенье, – значит, никого из гостей не будет, а для себя можно не надуваться, а то вдруг какая посуда разобьется или серебряная ложка ненароком вместе с объедками выкинется в мусоросборник (что частенько случается и на гостей списывается).

Есть еще сервировка по форме четыре. Это когда приезжают незваные гости из родного села – Ники-Хита. Для этих «голодранцев» демонстрируется (ввиду такой же обездоленности) совсем обыденная посуда и чуть ли не алюминиевые ложки и вилки. Сам стол тоже по-спартански или по-чеченски сух и однообразен: муьст-берам *, сискал *, чай. Хозяева тоже в знак солидарности блюдут пост. Иногда вынужденно совершают чуть ли не подвиги, могут весь день, до отъезда незваных гостей, воздерживаться от обильного привычного застолья, не то односельчане могут не только позавидовать чужому благоденствию, но и чего доброго попросить хоть немного поделиться трудом и потом нажитым добром. И думают родственники, что Докуевы на диете, от того и худы, хоть и лоснится газовая плита от расплескавшегося в обилии несмытого жира.

… После продолжительного, умиротворяющего душа Домба уселся во главе роскошного стола. Справа – старший сын Албаст, слева – младший Анасби. Фронтом к ним женская половина семейства во главе с Алпату. Торжественная трапеза проходит под расписанным пестрыми накатами навесом. Редкие лучи заходящего солнца пробиваются сквозь густую листву виноградника, огораживающего с одной стороны навес, устало отражаются в хрустале стаканов. Со двора веет влажной прохладой. Это местный алкоголик за бутылку водки облил из шланга асфальт, теперь с усердием моет машины сыновей Домбы. Из парка слышатся крики ребятни. На развороте металлическим скрежетом стонут трамваи. Со стадиона имени Орджоникидзе доносится волнообразный гул болельщиков местного футбольного клуба «Терек». В разных углах навеса за жирной трапезой наблюдают голодные кошки со всей округи. За забором, готовясь к ночному насесту, шумят куры с петухами.

Все едят лениво, от зноя нет аппетита. Выбирают блюда попостнее, послаще. Действуют одной вилкой, иногда просто руками, и только дочери – барышни на выданье – Курсани и Джансари – в полной мере оценивают торжественность семейного обряда; их спины прямы, лица строги, а едят они по всем правилам европейского этикета – вилкой и ножом.

Правда, по ошибке или по незнанию, нож в левой руке, а вилка в привычной правой.

– Как мне надоели эти соседские куры! – наконец начался светский застольный разговор.

– Да, – поддержала старшую сестру младшая, – просто ужас! От них столько пыли, перьев, шума.

– Эти яйца копейки стоят.

– Да кто их нынче ест? И зачем этих кур держать?

– Просто нам назло.

В доме зазвонил телефон. Как ужаленная, вскочила младшая дочь, побежала. Мать и сестра провожают ее тревожно-вопросительным взглядом.

– Меня нет дома! – кричит вслед дочери Домба.

У Докуевых телефонную трубку снимают только дочери, а то остальные члены семейства могут ненароком вспугнуть оробелых вздыхателей.

– Опять этот Зайнди Эдишев, – грубо сообщает дочь, возвращаясь к столу. – Уже третий раз звонит.

Лицо Домбы искривилось от боли.

– Мараби еще не приехал? – спросил он.

– Сдался тебе этот урод? – возмутилась Алпату. – Хоть один вечер без его нахального вида проведем.

– Я не пойму, – вступилась старшая дочь, – что это он на нашей машине в село ездит, всю ее разбил. Пусть на рейсовом автобусе домой мотается.

Наверное, еще бы долго обливали грязью строптивого нукера отца, но в это время на улице заскрежетали тормоза, как по мольбе Домбы, появился Мараби, привычными, хозяйскими движениями раскрыл ворота, загнал во двор машину.

– Твою машину помыть? – услышали под навесом картавый голос местного пьяницы.

– Нет, сам помою, – ответил приезжий.

– Хм, теперь и машина его стала, – шепот одной из дочерей.

– Хорошо, что хоть сам ее моет, а то тоже барином станет, – поддерживает вторая.

Мараби поздоровался, после приглашения старшего сел за стол. Все лица Докуевского семейства померкли, только Домба все интересовался судьбами родного села, его тяга к родному очагу с годами росла. И хотя он месяцами в Ники-Хита не появлялся, в душе всегда от этого страдал, тосковал.

– А как Самбиевы – все нищенствуют? – вступил в разговор Албаст.

– В Ники-Хита никто не нищенствует, – не поднимая головы от посуды ответил Мараби. – У всех дееспособных жителей, слава Богу, есть кусок хлеба и крыша над головой. А больным и калекам добрые люди помогают.

– Ой, Албаст! – гримасой скривилось лицо старшей дочери Курсани. – Весь вечер ты испортишь! Нашел о ком вспоминать?!

– А как не вспомнить? – злобно усмехнулся Албаст, показывая вилкой в сторону Мараби.- Если он здесь кормится, а в то же время с Самбиевыми водится.

Вскочил Мараби, нервно сжались его кулаки, губы ссузились, в глазах – гнев.

– Я свой кусок хлеба трудом зарабатываю, – прошипел угрожающе он, – и нигде не кормлюсь. А с Самбиевыми дружу с детства и буду дружить.

– Козлы твои Самбиевы, – с насмешкой вступил в разговор младший сын Домбы – Анасби.

– Это ты им сам, в лицо скажи, – решительным тоном парировал Мараби.

– Скажу, – угрожающе привстал Анасби, его руки тоже затряслись в ярости.

– Хм, – ядовитая усмешка сменила гнев на лице Мараби, – вот один попытался сказать, – он кивнул в сторону Албаста, – и что из этого вышло – сам знаешь.

– Скотина! – взревел Албаст, вскакивая. – Прочь со двора!

– А-а-а! – заорали женщины.

– Перестаньте! – завизжал Домба, стукая о стол ладонью.

Анасби с кулаками двинулся на обидчика семьи, и вдруг, как из-под земли, под навесом появился какой-то мужчина. Незнакомец поздоровался, пожелал всем доброго аппетита. Все застыли в немых позах, Мараби бросил ключи от машины на стол и выбежал со двора.

– Домба, – обратился пришелец. – Я от Зайнди Эдишева… Он и еще один человек из Пятигорска ждут тебя до полуночи… Ты дал слово.

– Понял, понял, – перебил его Докуев-старший. – Поешь с нами? Ну, тогда иди, я все сделаю, как обещал.

Едва мужчина покинул двор, Алпату встрепенулась.

– Кто это такой, какое слово?

– По работе, – отмахнулся Домба, двинулся в дом.

– А чай? – вскричала Курсани.

– А десерт? – взмолилась Джансари.

– Даже по-человечески поесть не дадут! – возмутилась Алпату.

В своей комнате, или как ее по-современному называли дочери – кабинете, из конца в конец ходил разъяренный Домба. «Надо же такому случиться? – думал он. – Совершенно некстати устроили скандал с Мараби. Кто теперь к Зайнди поедет? Придется самому… А как деньги из сейфа взять? Жена пристанет с вопросами. Ведь сумма-то нешуточная».

Осторожно открыв дверь, с покорным видом вошел Албаст, встал у дверей в услужливой позе. Отец понял, что сын снова будет просить денег, и не малых. На карманные расходы и разные утехи сын ублажает мать, а когда сумма внушительная, то со смиренным видом предстает перед отцом и остается таким кротким и тихим, пока не получит желаемое, а после вновь заносчив со всеми, даже с родителями. Правда, это не распространяется на уважаемых вельмож, перед которыми Албаст просто напрочь лишен гордости и высокомерия.

– Я вчера говорил с председателем Агропрома, – тихо начал сын.

– Ну и что? – вскипел Домба, заранее угадывая предмет разговора.

– Говорит, что за эту сумму колхоз «Путь коммунизма» я не получу.

– Как это не получишь? Ведь весной он говорил другое, всю сумму забрал, дело не сделал, деньги не вернул.

– Он свое дело сделал. Даже Шахидов готов был без претензий перейти в главные агрономы. Просто бывший зоотехник больше меня выложил. И к счастью, этот ублюдок – Самбиев Арзо, своей речью поломал все их планы… Теперь Ясуев говорит, что сможет.

– И тогда смог бы! – Из орбит вылезли глаза Домбы. – Просто твой друг Ясуев, так сказать, председатель Агропрома, не так поделился, вот и не было у секретаря должного энтузиазма… А то, не то что какой-то Самбиев, даже весь район на дыбы бы встал, а Шахидова бы сняли, и никто после этого пикнуть не посмел бы. Понял? Я эту систему хорошо знаю. Прожил…Так что теперь хочет твой Ясуев?

– Половину той суммы.

– Еще полтинник? – у Домбы раскрылся рот.

– Ну, а что, Дада? Это ведь одно из крупнейших хозяйств в республике. За год все восстановить можно.

– Да чтобы это восстановить – пахать надо! – закричал Домба. – А ты, все по кабакам шляешься. Я в твоем возрасте все имел, с нуля начинал, не было у меня ни отца, ни дяди, ни гроша за душой. А ты?… Что ты этого Ясуева другом называешь? Что, без денег дружбы нет? Ведь недавно ты с ним в Москву летал. Пять тысяч я тебе дал, а сколько коньяка, икры? Так через неделю у вас вернуться домой денег не было… Неужели твой друг, председатель Агропрома, зампред правительства – копейку перед тобой потратить стесняется. Или мне его тоже на прокорм, как тебя, остолопа, взять?

Шумно раскрылась дверь, появилась Алпату, с широким подносом, на котором громоздился десерт, и дымились три чашки чая.

– Нас только двое, – перекинул Домба злобу на жену.

– Я тоже буду пить с вами, – невозмутимо констатировала жена.

– У нас серьезный разговор, – завизжал муж.

– Я все знаю, – тем же тоном продолжила Алпату. – Сыну надо помочь. Дело стоящее, к тому же в родном селе. Ты сам об этом мечтал. А через год все окупится, даже раньше, а потом это и карьерный рост: газета, телевидение и прочее.

– Да много ты понимаешь? Дура! Там днем и ночью пахать надо! Это- колхоз, а не обком комсомола! Там все ушлые, они съедят его. Один Самбиев чего стоит!

– Хм, – ухмыльнулся Албаст, по мере разговора его покорность улетучилась и перешла в молчаливое, до поры до времени, негодование. – Если я стану председателем колхоза «Путь коммунизма», то мой первый приказ будет об увольнении Самбиева Арзо.

– Вот об этом я и говорю! – вплотную придвинулся к сыну Домба, – ты взрослый человек, а ничего не соображаешь… С этой голытьбой враждовать бесполезно, – перешел на шепот, – их надо, лаская, в слуг превращать… Понял? А с Мараби что за концерт устроил? Что, он тебе ровня? Пусть водится с кем хочет, лишь бы служил верно.

– Так он продаст на первом повороте, – возмутился Албаст.

– Вот именно, что не продаст. Они верны, как псы, лишь бы их высокомерную честь не трогали. За копейку пахать будут, грудью защитят. Я знаю эту породу. Их надо гладить, как домашнюю собаку, но не дай Бог погладишь против шерсти – сразу в хищного волка превратятся, и тогда конец.

– Так зачем с ними дело иметь? – удивился Албаст.

– Дурень… Они в тысячу раз надежнее всех твоих друзей вместе взятых. Просто они требовательны и к себе и к близким.

– Да, голодранцы они! – отмахнулся сын.

– Не скажи. Земля круглая… А ты ведь сам сказал, что сопляк Арзо отстоял Шахидова. Надо уметь таких честолюбивых так наколоть, чтобы они тебе еще семь раз спасибо сказали… Понял?

– Чем нравоучения читать, ты лучше сделай, как сын говорит, – вступила в разговор Алпату.

– Много ты знаешь, – вновь вспылил Домба, – весной сколько требовали отдали, ну и что? Слово не сдержали, а теперь и ставку повысили. Где это видано?

– Что ты разорался! – замахала руками Алпату. – Ничего ты не знаешь… пока ты где-то шляешься, люди свои дела делают. В городе ходит слух, что этот Ясуев в обком переходит. Секретарем, даже вроде вторым.

– Небось бабы на базаре болтали, – усмехнулся Домба.

– На базаре? – огрызнулась жена. – Его жена Екатерина Ивановна с моей подругой знакома, так она сказала.

– Это точно, – поддержал мать Албаст. – Осенью на пленуме обкома партии это однозначно решится. Ты думаешь, мы зря в Москве неделю мотались? Я-то, если честно, в гостинице сидел, а Ясуев целыми днями из ЦК не вылезал… Ты знаешь, с какими людьми он в ресторанах сидел? От одних фамилий мурашки по коже. И все они с ним на «ты».

– Да-а-а, – призадумался Домба. – А ведь у него-то и жена русская, да и сам он не дурак. По крайней мере, карьеру сделал… Албаст, так он высшую партийную школу окончил?

– Конечно. И даже кандидатскую диссертацию защитил.

– Молодец, молодец, – озадачился Докуев-старший.

– Так у него дочь на выданье, – вступила со своим в разговор Алпату.

– Ах! – мотнул небрежно рукой Домба. – Видел я его дочь, будто от тебя родилась… Я даже порой сомневаюсь, не перепутали ли их в роддоме, а может, ты им подкинула?

– Ой, зато ты у нас красавец! – съязвила в ответ Алпату, но ругаться, как ожидалось, не стала. Из этого муж сделал вывод, что она тоже будет просить денег, и тоже немалых.

– Ладно, – сдался Домба. – На днях мы этот вопрос решим.

– Иди, сынок, – выпроваживала мать Албаста, теперь настала ее очередь клянчить деньги для дочерей.

Албаст двинулся к выходу, но у дверей задержался, переминаясь с ноги на ногу, изображал вновь удивительную для его возраста покорность.

– Что еще? – уставился на него отец.

– Дада, дай на карманные расходы, чуть-чуть.

– Это сколько?

– Ну, хотя бы две тысячи.

– Чего -о-о? Так такие деньги и в карман не поместятся.

– Не ори, старый! – вступилась вновь мать. – Ему жениться пора, девочкам цветы купить надо.

– Так что он хочет клумбами цветы покупать? Да и зачем столько этих веников дарить?

Как ни кричал Домба, а кроткий вид сына сломил его скупость и «дремучую невоспитанность». Следом, правда, другим методом пошла в атаку жена. Выяснилось, что Докуевские женщины завтра, и не позже, срочно должны вылетать в Москву для проведения дочерям косметических операций.

После недолгих и безуспешных для Домбы баталий, он вновь полез в сейф. Отдавая жене крупную сумму, он из кармана достал потрепанный червонец, положил сверху.

– С тебя, как с пенсионерки, много не возьмут, так что и себе заодно сделай операцию – может, хоть на старости похорошеешь.

Домба ожидал крика, но Алпату понимающе улыбалась.

«Неужели еще хочет?» – едва подумал Домба.

– А на стройку дома? – тихо потребовала она.

– Что-о?… Ты думаешь, что у меня сейф бездонный.

– Себе я ничего не прошу. Все для блага семьи, так что не скупись… Небось, когда сучек обхаживаешь, деньги не считаешь, а передо мной над каждой копейкой трясешься.

– На, убирайся, – ворчал «обескровленный» Домба, но вслед за матерью в кабинет рвался младший сын – Анасби.

– Пойди позови Мараби, – приказал ему отец. – После этого будет твоя очередь к сейфу.

Мараби не нашли, или его вовсе не искали. Пока Домба отсчитывал свой долг, оба сына, получив крупные суммы, умчались по личным делам. Домба сам водить машину так и не научился, и пришлось ему в полночном городе нанимать такси и ехать в темное захолустье пригорода Грозного. В сенях знакомой блат-хаты – с виду ветхого частного дома – он заметил много пар обуви, однако в комнате, куда его проводили, находились только Зайнди и Арон. Картежный стол был чист и гладок. Рядом, на маленьком столике, громоздились разнообразнейшие закуски и напитки – от заливного языка с икрой – до виски и чешского пива. По стойким слоям дыма было видно, что Докуева давно ждали. Вся обстановка и убранство комнаты способствовали игре в карты. Жгучий азарт манил Домбу к столу. Однако он пересилил себя, бросил большую пачку денег на стол и, сухо попрощавшись, вышел. Его провожал Зайнди. Уже на улице он вкрадчиво, доверительным шепотом вымолвил:

– Я бы на твоем месте попытался отыграться. Что ты этому цыгану такую сумму без борьбы уступаешь? Здесь и стены родные помогут. Да и я подыграю тебе. Если выиграешь – потом поделишься.

– А если вновь продую?

– И тогда я буду в доле. Отпусти такси. Мой сын тебя отвезет.

Домба задумался, совсем тяжело ему стало. С одной стороны, страх, а с другой – жажда мести. А главное, главное – была неописуемая страсть к игре, он просто рвался к картам, он мечтал окунуться в сигаретный дым и с замирающим сердцем раскрывать осторожно, по одной столь противные и дорогие кусочки картона.

– У меня нет с собой денег, – последний, жалкий аргумент выдвинул Домба.

– Так я дам, и можно, как в прошлый раз, в долг. Мы ведь свои. Давай этого черномазого разденем!

В комнате Зайнди продемострировал Домбе и Арону двадцать новеньких, запечатанных колод карт. Перед игрой стоя выпили несколько рюмок спиртного. Чеченцы пили свой коньяк «Илли», Арон залпом осушил полный стакан водки, запил пивом, не закусывая стал курить.

– Я не переношу дым, – возмутился Домба, цепляясь за последнюю надежду, покинуть этот дом.

– Да-да-да, – засуетился Зайнди, – больше не будем.

Из соседней комнаты принесли вентилятор. Пока его устанавливали, Арон рассказывал какие-то анекдоты; его смуглое, ширококостное лицо расплылось в улыбке. Жажда реванша кипела в Домбе, он рвался в бой, первым сел за картежный стол.

Привычными движениями Зайнди раскрыл запечатанную пачку, ровно растасовал колоду, бросил карты посредине стола. Все еще улыбающийся Арон небрежно срезал их, и Зайнди стал сликовать карты перед партнерами. На втором круге Домбе выпал туз.

– Хорошая примета, – по-чеченски сказал Зайнди, передавая Докуеву колоду для первой прокидки.

В руках Домбы карты дрожали, он не мог их толком разметать. Оба партнера это видели, сочувственно (или презрительно) переглянулись, но промолчали.

Первоначально ставка равнялась десяти рублям, игра шла с переменным успехом. Под столом Зайнди иногда постукивал ногой о ногу Домбы, как бы взбадривая или наоборот сдерживая в игре, создавая ощущение единения в борьбе с чужаком. В особо напряженных моментах он пару раз мельком показал свои карты Докуеву и даже бросил реплики полушепотом на чеченском языке. После чего Арон бросил карты и возмущенно воскликнул:

– Я не буду с вами играть! Вы в сговоре против меня!

Докуев был в растерянности, Эдишев извинялся, уверял, что больше такого не будет, а под столом все постукивал по ноге земляка. Домбу эти подстольные контакты раздражали, и он не знал, как на них реагировать. В конце концов он просто сел полубоком, в недосягаемости от конечностей подсказчика.

К раскрытию пятой колоды карт появляется явный выигрыш Зайнди, Домба при своих первоначальных интересах. И тут Эдишев поднимает ставку до четвертной. Следом две крупные секи, разыгрываемый банк значительно возрастает, и уже Домба в порыве азарта поднимает ставку до полтинника, потом до сотни рублей и с явно сильной картой на руках уносит кряду два куша.

– Да-а, сегодня твой вечер, – огорченно бросает Арон, он явно проигрывает раз за разом, ему карта не идет, а пару раз, когда он блефовал, Зайнди подлавливал его на этом приеме.

После этого и Домба стал идти на риск, смело отзывался на любой вызов соперника. Азарт полностью захлестнул его сознание, карта шла стабильно хорошо, и он раз за разом уносил куш, и усиливая давление, поднимал ставку, доведя ее в последней секе до двухсот рублей, и выиграл. Арон поднимает руки, прося перерыва, оба партнера умоляют Докуева позволить курить. Фаворит игры сжалился над партнерами-соперниками.

Картежники, как хищники, едят много, жадно. По-прежнему чеченцы чуть-чуть пригубляют коньяк, гость опрокидывает в рот полный стакан водки. Потом долго, смакуя, пьют свежеприготовленный обслугой крепкий чай- чефир. Говорят очень мало, просто реплики о еде, каждый в напряжении, думают о своем. Докуев подсчитывает выигрыш, по самым скромным прикидкам, он отыграл уже восемь тысяч рублей. «Еще час-полтора без риска отыграю и уйду», – решает он и вслух говорит, что играет до трех ночи, а потом – домой, утром должен быть на работе. Партнеры с одобрением качают головой, рты заняты едой, да и говорить нет охоты: все поглощены азартом предстоящей игры.

Вновь продолжилась игра. И что такое? Докуеву карта просто не идет, а если пришла, то ее перебивают. В аналогичной ситуации и Арон, он еще пару раз пьет в больших дозах водку, запивает пивом, его движения становятся вялыми, реплики пьяные, чванливые. А Зайнди раз за разом выигрывает партии. Игра монотонная, тягучая, скучная. Весь капитал постепенно базируется перед Эдишевым. Арон в ярости, зол, ворчит, с пьяной небрежностью он в очередной партии поднимает ставку до пятисот рублей и проигрывает ее Зайнди. Все. Больше у приезжего картежника наличных нет. К аналогичной ситуации приближается и Домба. И тогда решают играть в долг, а вместо денег использовать перерезанные пополам использованные карты. Чтобы не мелочиться, каждую половинку приравняли к ста рублям. Банк «ценных бумаг» выпустили на десять тысяч рублей, потом по предложению Зайнди, его увеличили в три раза. Каждый игрок мог брать любой «кредит» в условном банке и при этом делать записи на специальном листке… Какая бы ни была ставка, хоть копейка, хоть сто рублей – азарт один, это только после игры оценка произошедшего разная.

На столе денег нет, только карты – новые и разрезанные пополам.

Часто подносят крепкий чай. Игра идет с переменным успехом, в общем у всех одинаковое количество карточек. В комнате тишина, только слышится шелест метания карт, реплики о ставках, сбросы, прокидки. Арон и Зайнди курят одну за другой сигареты, дым стелется пластами. Шум вентилятора отвлекал, и его давно выключили. Без четверти три Докуева просят раскрыть предпоследнюю пачку карт. По итогам прошлой партии Зайнди тасует колоду, Арон ее срезает, и приезжий метает карты. У Домбы два туза, он после недолгих размышлений бросает в банк пятьсот рублей, переводит игру на Зайнди. Тот исподлобья оглядев партнеров, доводит ставку до тысячи. Арон в терзаниях, видно, это алкоголь не дает ему сосредоточиться, после долгого раздумья он пополняет банк той же суммой и переводит игру на Докуева. Домба после долгих мучительных раздумий, не рискует, пасует. Зайнди сходу бросает в банк две тысячи, Арон отвечает тем же, проходят еще один круг, и только после этого гастролер раскрывает карты: всего двадцать очков. То же количество и у Зайнди. Значит оба блефовали, а Домба имея больше очков на руках спасовал… Сека… в банке двенадцать тысяч. Чтобы войти в игру, надо вложить Докуеву половину банка. Он отказывается, смотрит на часы.

– Да ты что? – умоляет его Зайнди на чеченском языке. – Если вдвоем будем играть, у нас больше шансов.

Домба противится, но азарт велик, тем более что на столе лежат не деньги, а какие-то суррогаты в виде разрезанных карт. Арон тщательно тасует колоду, не торопится, не обращает внимания на чеченскую речь противников.

– Ну, давай, – склоняет Зайнди земляка.

Домба со злостью махнул рукой, вошел в игру. Вновь у него выпали два туза, его первый ход, кон две тысячи. Домба бросает ставку в банк и хочет сразу раскрыть карты.

– Не смей! – шипит Зайнди, и сходу бросает в кучу три тысячи.

– Если вы будете болтать на своем, я выхожу из игры, – возмутился Арон. – Так нечестно.

– Да это игры не касалось, – смущаясь улыбнулся Эдишев, – мы больше не будем.

Арон глубоко вздохнул, недовольно мотнул головой.

– Черт с вами, – с сожалением выдавил он. Обогатил куш той же ставкой и раскрыл карты – два туза. У Зайнди – всего двадцать одно.

Вновь сека, у Домбы и Арона равные очки – по двадцать два.

– В секе двадцать шесть тысяч, – пересчитал карточки Эдишев, – я вхожу в игру, – он пнул под столом Домбу, наклонив вбок голову, заговорщически моргнул.

– Может, поделим банк и разойдемся, – предложил Докуев Арону.

Это был оптимальный вариант для него.

Приезжий просто пожал плечами – мол, все равно.

– Что вы выдумали?! – возмутился Зайнди. – Я в первой секе участвовал, а теперь делить… Нет, так не пойдет. К тому же это вторая подряд сека и делить ее нельзя.

– Как это нельзя? – встрепенулся Домба. – Раньше можно было, а теперь нельзя?

– Ну, не будем ссориться, – примирил чеченцев гость издалека. – Домба, давай уважим хозяина… Карты расставят справедливость.

Не дожидаясь ответа, Зайнди кинул в розыгрыш карточек на девять тысяч. Больше разрезанных карточек не было – все вобрал банк.

– Ведем письменный счет, – объявил Зайнди. – Я должен в банк четыре тысячи.

Снова, как последний раскрывший предыдущую секу, колоду тасует Арон. Он не спешит, тщательно, умело, как фокусник, поигрывает в руках картами.

– Я от тебя этого не ожидал, – злобно прошипел Эдишев в адрес Домбы на родном языке. – Меня хотел в дураках оставить.

– Да я бы с тобой поделился, – оправдывался Докуев.

– Не надо со мной так делиться, – резанул Зайнди. – Все – каждый сам за себя, и ничего мне от тебя не надо.

Домба промолчал. Арон бросил на стол перед Зайнди колоду, тот ее сдвинул, и Арон стал метать карты игрокам.

В банке тридцать девять тысяч рублей! Сумма огромная!

В комнате тишина. Дрожащими руками Домба берет карты. Первая – король, вторая – король… Все, от волнения перехватило дыхание…Неужели?! Слышно, как он глубоко несколько раз проглатывает едкую слюну, кадык неравномерно бегает вверх-вниз по его сморщенной вялой шее. Страшная гримаса исказила его лицо. Он очень медленно, осторожно, боясь, раскрывает чуточку третью карту… Неужели?… Да! Какое счастье – три короля! Три короля!!!

Домба пытается скрыть свое ликование. Он напускает на лицо озабоченность, с артистизмом хочет показать досаду разочарования. Партнеры по игре ждут его первого хода.

– Я могу раскрыть сразу? – как будто в первый раз играет, спрашивает наивно он.

– Конечно, – хором отвечают противники. – Только три тысячи последняя ставка хода, – подсказывает Зайнди.

Докуев все еще в нерешительности.

– Ну! Была не была – три тысячи.

– Я записываю, – делает пометку Зайнди в листке. – Раскрываешься?

– Нет! – уже плохо скрывает свой восторг Докуев. – Дальше.

– Я тоже – три. Дальше, – быстро переводит ход Эдишев.

Арон надолго задумался, медленно закурил новую сигарету. Перед ним пепельница, полная окурков, он еще с полминуты смотрит в полумрак потолка за абажуром лампы.

– Пять тысяч, – твердо сказал он. – Дальше.

– «Блефует», – подумал Домба, но что-то кольнуло его под лопаткой.

– Пять тысяч, дальше, – вслух вымолвил он, и почему-то стало ему не до ликования. «Неужели у кого-то три туза?» – пронеслась шальная мысль.

– Семь тысяч. Дальше, – нарушил тишину Эдишев.

Арон вновь уставился в свои карты, как будто до этого их не видел или боится, что ошибается. Он долго всматривается в тщательно скрываемые от соперников карты. В это время Зайнди пнул Домбу и пользуясь моментом «рисанул» ему свои карты – два туза.

– Десять тысяч, – произнес страшную сумму Арон, – дальше.

Докуев в шоке… В колоде только четыре туза и джокер. Если у Зайнди два туза, то вероятность трех тузов у Арона мала… Но как быть?… Неужели? Глаза Домбы в смятении, руки вновь дрожат, по телу озноб, и что-то сильно давит меж лопаток и в правое плечо.

– Покажи карты, – прошептал Зайнди на чеченском.

– Замолчи! – рявкнул Арон, и вдруг он достал из-под стола пистолет и грузно положил рядом с собой. – Еще одно слово… – пригрозил он. – Это большие деньги, и честная должна быть игра.

Не думая, а просто испугавшись оружия, Домба тихо вымолвил:

– Десять тысяч.

Он хотел сказать «вскрываю», но замешкался, и Зайнди опередил его.

– Я тоже – десять. Дальше.

– Я хотел вскрыть, – вяло возмутился Домба.

– Как вскрыть, если ход уже мой? – удивился Арон.

– Надо было сразу сказать, – поддержал приезжего Зайнди.

– Ты просто не дал мне договорить, – чуть увереннее стал отстаивать свою позицию Докуев. – Я хотел вскрыть карты.

– Тебя никто не неволил, – усмехнулся Арон. – И после этого Зайнди сделал ход… Теперь моя очередь.

– Да, – вступился за Арона Эдишев.

Домба встрепенулся. Только сейчас он внимательно вгляделся в лицо и, главное, в глаза гастролера-картежника и обомлел: Арон был абсолютно трезв, несмотря на изрядно выпитое спиртное, и весь его вид выражал хладнокровие и уверенность.

– Я говорю пятнадцать тысяч и передаю ход тебе, – ткнул небрежно тремя своими картами Арон в сторону Домбы. – Теперь можешь вскрыть или дальше пустить игру. Только выложи пятнадцать тысяч рублей… Ты все записываешь, Зайнди?

– Конечно. Это ведь документ, свидетельство, так сказать.

– Я-я-я не играю, – вымолвил с нескрываемой дрожью в голосе Докуев. – Я бросаю карты.

– Да ты что? – дернулся Зайнди. – Хоть раскройся.

– Это его право. Может, не вскрывая бросить карты, – твердо пояснил Арон.

– Что у тебя? – не выдержав спросил Домба, исподлобья злобно вглядываясь в лицо Арона.

– Какое теперь это имеет значение… Хм, – усмехнулся приезжий. – Ты ведь бросишь свои карты, ты проиграл.

– Вскройся или лучше дальше дай ход, – на чеченском просил Зайнди.

Теперь за непонятный язык Арон никого не одергивал.

– Я прошу тебя, Арон, покажи свои карты, – взмолился снова Домба.- Я проиграл. Просто покажи, что у тебя на руках.

– Нет, – твердо ответил Арон.

– Тогда я играю! – взбесился Домба. – Пятнадцать тысяч. – крикнул он. – Я вскрываю. Три короля.

– Ты это записал, Зайнди? – вытянулся Арон к записям – А у меня три туза. – И он небрежно бросил на королей Домбы свои карты. – Я думаю, что на сегодня хватит… О-о-о-й, – потянулся он, смачно зевнул. – Ну и игра! Просто класс! Зайнди, посчитай ваши долги.

Арон громыхнув стулом, встал, умелым движением сунул пистолет под поясницу, прикрыл рубашкой.

Докуев дрожал в злобе и бессилии. Он рванулся к маленькому столу, взял недопитую Ароном бутылку водки и прямо из горла сделал несколько глотков.

– Так это не водка – вода! – вскрикнул он.

– Ну и что? – невозмутимо ответил Арон, – мы что взяли обязательство пить водку?

– Так может, и карты…? – на полуслове замер Докуев.

– Карты настоящие, можешь проверить, – с насмешкой парировал Арон. – Так сколько вы мне должны, Зайнди?

– Домба должен сорок восемь тысяч рублей, а я…, – продолжения Докуев не слышал. В безумии сжал голову, за две игры он проиграл шестьдесят четыре тысячи.

До машины Домбу провожал Зайнди. Уже светало. Чуточку просветлел восток, на чисто-лиловом небосводе меркли звезды. С Карпинского кургана, где сейчас находился Домба, отчетливо раскрылась панорама утопающего в темной зелени Грозного. Блестящей змейкой через весь город извивалась Сунжа, по широким проспектам ровными рядами горели ночные фонари. Город пробуждался, со стороны Старопромысловского шоссе доносился гул мощных моторов.

– Домба, ты не задерживайся с расчетом, – сочувственным голосом говорил Зайнди, открывая услужливо дверь машины перед проигравшим другом. – После трех дней начнут капать проценты…, сам знаешь картежный долг – святое… Только ты не волнуйся, в следующий раз тебе повезет. Ну, не переживай, видимо, так было предписано Богом.

От горечи и обиды, Домба, даже не мог смотреть в сторону Эдишева, однако кощунственность последней фразы окончательно взбесила его.

– Зайнди, – с белесой пеной в уголках рта, прошипел в лицо шулера Домба. – Не думай, что Бог будет всегда писать под твою диктовку.

– Что ты хочешь сказать? – вяло возмутился Зайнди.

– Посмотришь! – Докуев с силой прихлопнул дверь машины. Он теперь прекрасно осознавал, что Зайнди намеренно втерся к нему в друзья-товарищи и, воспользовавшись услугами такого же мошенника, ловко обчистил его.

Конечно, крупный проигрыш бесил Домбу, но это было не главное, ему было до ужаса обидно, что какой-то проходимец, манерами, повадками и даже внешне схожий с ним, его же методами – цинизмом, коварством и вероломством – сумел его окончательно одурачить, унизить, обокрасть.

«Нет, я этого так не оставлю» – решил он, и спонтанно, прямо по дороге в город, выработал очень простой и привычный план противодействий.

В первую очередь он поехал к Мараби. Именно отсутствие верного нукера привело его в логово нечестивцев.

«Если бы Албаст накануне вечером не вступил в спор с Мараби, то ничего бы не произошло», – оправдывал свои действия Домба, звоня на рассвете в свою, тайно от семьи купленную для похотливых утех квартиру, где также проживал Мараби.

– Мои дети с жиру бесятся, – констатировал Докуев горькую правду разбуженному молодому человеку. – А ты мне нужен… К тому же, как-никак, ты мне тоже не чужой – родственник, однофамилец. Собирайся, у нас много дел.

От необузданного возбуждения Домба даже не чувствовал усталости и сонливости. Дома он тщательно выбрился, принял душ, как всегда скромно оделся, несмотря на предстоящий дневной зной, натянул на шею галстук для официальности.

– Мы на две недели улетаем, – за завтраком сообщила Домбе Алпату.- Ты хоть присматривай за Анасби – каждую ночь где-то шляется. Как бы что не натворил!

– Что за ним следить? – проворчал в ответ муж. – Не маленький. Ему пора за нами смотреть, как-никак сам милиционер, говорит, на днях капитана получит.

– Мараби нас проводит? – интересуется Алпату.

– Нет, он мне сегодня очень нужен.

– А кто тогда нас отвезет в аэропорт? У нас столько сумок.

– А где твои сыновья? Вы ведь вчера выгнали этого «оборванца» со двора. Закажи такси по телефону, – бросил он жене, торопливо покидая дом.

В семь тридцать Докуев на работе. От прежней расхлябанности и заносчивости нет и следа. Как в первые годы работы он лично контролирует каждый выписываемый наряд, тщательно пересчитывает количество вывозимого с комбината спиртного, ко всем строг и требователен.

Он понимал, что допустил недопустимую в его положении ошибку. О его крупном проигрыше знают не только Зайнди Эдишев и картежник-гастролер Арон, но и все присутствовавшие в ту ночь в доме люди. А это, судя по обуви в сенях, человек шесть-семь, если не больше. В любом случае молва по городу пойдет нешуточная, а если он к тому же отдаст долг, то все подумают, сколько у него еще осталось. И он тогда, с вероятной очевидностью, станет жертвой угроз, шантажа, просто домогательств не только каких-то шулеров, но и отпетых воров и, что еще страшнее, так называемых органов правопорядка.

В одиннадцать часов Докуев выезжает с комбината и на глухой улице из телефона-автомата звонит своим покровителям на Московскую улицу. До этого звонка он с досадой несколько раз вспоминал покойного Денсухара Самбиева. В данной ситуации этот невольный зэк очень мог бы помочь, но раз его нет, то пришлось обратиться к официальным властям.

В полдень он обедает с двумя русскими мужчинами, в уединенном кабинете отдаленного от центра ресторана «Терек». Во время обильного застолья сообщает сотрапезникам о своем горе. О поездке в Пятигорск молчит, сумму проигрыша уменьшает ровно на порядок. Основной аргумент, что шулера его споили и, главное, поддался он азартной игре под угрозой оружия. Словом, Докуев готов с удовольствием отдать эту сумму (пять-шесть тысяч рублей) своим друзьям-покровителям, тем более, что они много и полезно трудятся, а мало получают, нежели каким-то ублюдкам. Работники никак не реагируют на щедрое предложение Домбы, но в подробностях требуют описать обоих картежников и вид имеющегося у них оружия. После обеда Мараби везет отяжелевшую хмельным питьем, едой и разговорами троицу к месту злачных ночных встреч.

Еще только вечерело, когда, попросив Мараби остаться с ним в опустевшем доме, истерзанный горестными событиями последних дней, изнемогающий от усталости Домба прямо в одежде повалился на постель и моментально заполнил прерывистым, давящим храпом роскошно обставленную, до удушья раскаленную летним зноем комнату.

– Домба, проснись, – вывел Докуева из блаженного забытья голос нукера. – Тебя зовут к телефону.

– Кто? Сколько времени? – тревожным спросонья голосом спросил Докуев.

– Три часа ночи. А звонит, по-моему, один из тех русских, что с тобой днем общались.

– Товарищ Докуев, – услышал Домба знакомый сухой, твердый голос.- Срочно приезжайте на Московскую. Служебный вход в торце здания, вас встретят.

– Есть, – хриплым от сна голосом выдавил Докуев.

Домба ожидал любой развязки событий, но то, что узнал, прибыв на Московскую улицу, потрясло его. Оказывается, задержан на месте преступления его сын – старший лейтенант линейной милиции Грозненского отделения железной дороги – Докуев Анасби Домбаевич, 1955 года рождения, член КПСС, старший оперуполномоченный. Утром задержанного перевели в следственный изолятор МВД республики и районный прокурор выдал ордер на арест Докуева А.Д. с обвинением «в умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах». Тогда же отец арестованного Домба Докуев выяснил всю картину произошедшего.

Оказывается, группа лиц – преступная шайка во главе с профессиональным картежником Грозного – Эдишевым Зайнди, выбрала в жертвы соблазна богатенького винодела – Докуева. По ходу вовлечения Домбы в азарт крупной картежной игры выяснили, что объектом мошенничества может быть не только он, но и его младший сын – повеса Анасби. На путь картежного искушения Докуева-младшего вовлекал племянник Эдишева Зайнди – некто Аслан, ровесник Анасби. Вокруг обоих Докуевых параллельно велись одинаковые хитросплетения. И вот после явного надувательства отца взялись основательно за сына. Но профессиональные мошенники не учли разной психологии и мироощущения отца и сына Докуевых. Старший, своим горбом, трудом, лестью и обманом выползший в люди, часто был бит, он всю жизнь надеялся только на себя, на свою хитрость, изворотливость, ум. У него в жизни не было точки опоры, на которую он мог смело и безоглядно опереться. Поэтому Домба никогда на рожон не лез. Обходил все острые углы, а если столкновение было неизбежно – подкупом, предательством или просто доносом выставлял впереди себя кого-нибудь из окружения. Так он использовал Денсухара Самбиева, еще некоторых «бедных родственников и знакомых» типа Мараби, а в особо тяжелых случаях со страхом в груди мчался под всемогущее крыло мощных покровителей.

Тяжелейшая жизненная судьба Докуева Домбы превратила его в вечного раба и доносителя советского строя. Надломившись раз, предав в тяжелую минуту земляков, еще в Казахстане, он уже никак не мог выпрямиться в достойной позе, а вечно чувствовал свою ущербность и низость существования. И хотя власти сытно вознаграждали его активность и преданность, и хотя он и стал одним из обеспеченных людей республики, внутреннего спокойствия и уверенности он так и не приобрел. Он вечно всего боялся и всех остерегался. И даже когда какой-то шулер – Зайнди – явно его облапошил, он не посмел открыто противостоять его обману, даже грубым словом не обмолвился, а просто донес, явно рискуя попасть под пресс органов безопасности с одной стороны, и бандитов – с другой.

Кстати, психологическому анализу со стороны шайки Эдишева подвергся и Албаст, но вскоре выяснилось, что старший сын никак не идет на сближение со всякой мелюзгой. Его интересы – всевозможные контакты с преуспевающими людьми республики и с их дочерьми – девицами на выданье (с последними больше общается по телефону, в этом плане он маньяк, может часами говорить в трубку, а для выработки солидной дикции во рту вечно играет вишневой косточкой).

В итоге мошенники стали в первую очередь загонять в ловушку Анасби, по ходу дела обрабатывали и Домбу. Но так получилось, что первым в «сети» влип «мудрый» отец, а следом, прямо на следующий день, точнее, в те же сутки, на блат-хату картежников заманили и Анасби. В тот день Докуев-младший отпросился со службы, чтобы проводить мать и сестер в Москву. В аэропорту он встретил Аслана, племянника Зайнди Эдишева, который попросил подвезти его до дома. По дороге заговорили о картах, к тому времени Анасби уже «вкусил» прелесть побед в азартных играх, и, поддавшись незатейливым уговорам нового друга, махнул рукой на службу и поехал играть, тем более что в городе объявился какой-то сильный игрок – профессионал, который, по словам Аслана, опасен пока не напьется, а после этого «продует» все до копейки. Однако сразиться с таким асом (это тоже со слов друга) великое дело, этим можно будет всю жизнь гордиться.

Здесь мошенники явно ошиблись. По их умозаключениям – все Докуевы «из одного теста сделаны», а младший Анасби – так совсем вырос на дармовых дрожжах. Однако это оказалось далеко не так. И хотя гены – неоспоримое предназначение личности, однако есть еще и внешние факторы, под воздействием которых формируются психические свойства человека. Домба и Анасби Докуевы были абсолютной противоположностью во многих чертах психологического восприятия действительности. Между ними, как водораздел характеров, стоял старший сын Албаст.

Конечно, было много общего – чисто Докуевского: это, например, весьма банальные алчность, жажда власти, карьеризм, вследствие чего все трое в довольно раннем возрасте приобрели «путевку в жизнь» в виде учетной карточки членов КПСС. Однако личностные судьбы определяли внутреннюю философию жизни каждого по-разному. Домба родился и вырос в страшную эпоху становления и развития советской власти на Кавказе, со всеми ее катаклизмами и уродством. Беспощадный гнет большевиков надломил его, и так он в этой сгорбленной позе и остался. Албаст был продуктом своего времени. Все детство, до десяти лет, он рос будучи дитем депортированных и прекрасно успел осознать, что такое жажда, голод и холод в пустыне Кара-Кумы. По несколько лет он носил одни и те же штаны, пока они не становились, как шорты, выше колен, а из-за всевозможных латок, из разного тряпья нельзя было определить, каков был первоначальный цвет штанов, да и были ли они вообще когда-либо штанами? В четырнадцатилетнем возрасте Албаст после обучения в казахской школе, а потом, в горной Чечне становится единственным учеником-вайнахом в грозненской школе. В русском языке он слаб, еле читает, по остальным предметам ситуация аналогичная, и классная руководительница – преподаватель русского языка и литературы – обращается к нему при всем классе: «Докуев, русский язык и русскую литературу тебе не освоить. Да я думаю, что тебе это и не надо, и чтобы не нарушать общий фон подготовки класса, я обязуюсь ставить тройки, а на мои занятия ты не ходи. Я не могу позволить так коверкать великий язык на своих уроках».

В тот первоначальный период возвращения вайнахов из ссылки, аналогичные сцены случались каждодневно: и в очередях магазинов, и в больницах, а на танцы или в кинотеатр «дикарей» вовсе не пускали. И дело не всегда ограничивалось простыми оскорблениями, часто все заканчивалось драками и поножовщиной. Но особенно сильно запал в память Албаста один эпизод. Как-то ехал он с матерью в трамвае. Алпату на русском говорила еле-еле, поэтому они общались в транспорте на родном диалекте.

– Что это за речь? – вскричала одна солидная женщина. – Как вы смеете в общественном месте болтать на непонятном языке.

– Совсем обнаглели, – поддержал ее мужчина. – Разносят здесь вонь и заразу.

– Пусть в горах на своих ишаках разъезжают.

– Да надо их обратно в Сибирь гнать!

– Нечего нашу Сибирь ими поганить, на Шпицберген их, и баста.

– Кондуктор! Остановите трамвай! Высадите их!

На полпути движение остановилось, и под не прекращающиеся, а наоборот, все возрастающие вопли возмущений и оскорблений Алпату и Албаст, как нагадившие на ковре котята, вылетели из транспорта…

Так что Албаст что почем знал. Это только позже, когда отец обогатился, занял плотно свою благодатную нишу, Албаст стал вальяжным, капризным, чопорным. Однако время от времени он невольно вспоминал годы своего неласкового детства и ущемленной юности.

Другое дело Анасби… Младший Докуев был на семь лет моложе Албаста. И хотя и он родился в Казахстане, тех тягот не помнил, был мал, а когда повзрослел, стал оценивать окружающий мир, вайнахи силой, упрямством или просто нахальством, пользуясь не только дверьми, но и окнами, а иногда и люком, – отвоевали себе место в трамвае грозненского общежития. И может быть, они еще ютились где-то на подножках или в хвосте вагона, стоя на одной ноге, однако перемещались с одной скоростью со всеми, а жадные, истерзанные взгляды впивались в далекий горизонт, и уже тогда, только-только став полноправными участниками движения, они считали, что трамвай – не транспорт, и надо стремиться к более маневренному средству передвижения… Позже выяснилось, что это чрезмерное рвение оказалось и счастьем и горем. А в целом свобода без берегов – просто лужа, а может, даже лажа – моча на асфальте…

Словом, хотя Домба и его сын Анасби и были односортными ягодками, они имели разные условия созревания, и поэтому один оказался вялым, но сладким, а другой – с виду сочным, но терпким. И думали картежные шулера, что вслед за отцом и сына они обставят, но оказалось совсем иначе.

У Анасби уже выработался профессиональный взгляд милиционера, и как известно, у преступника и его ловца психология нравов одна.

…После двух часов игры Анасби понял, в чем дело, к тому времени он уже прилично проигрался, но отступить без боя, просто так оставить себя в дураках он позволить каким-то шулерам не мог. К тому же он еще считал, что Аслан действительно играет в его пользу и никаким образом не связан с другими картежниками: Зайнди и Ароном.

– Мне надо быть на службе, – встал со стола Анасби. – Я там отмечусь и часа через два-три вернусь.

– В игре так не поступают, – возмутился Зайнди и как бы невольно повел взглядом в сторону поясницы Арона, где чуть уловимо поблескивал черным металлом пистолет.

– Я ведь сказал, что вернусь, – твердо отчеканил Анасби, – а в знак верности моих слов с вами останется мой друг Аслан.

Возвратился Анасби через четыре часа, ровно к десяти. Только теперь он предстал в милицейской форме, с кобурой на поясе. С собой он привез пятнадцать колод игральных карт.

– Я с ментами не играю, – скривил лицо Арон.

– Если тебя смущают погоны – то я сниму сорочку, – с усмешкой, хладнокровно парировал Анасби.

– Ну разве можно так грубо? – на чеченском языке беспокоился Зайнди. – Ведь он старше.

– За карточным столом – как в бане, – в прежнем тоне, на русском парировал Докуев.

Договорились играть до двух ночи, раздавать попеременно карты хозяев и привезенные Анасби. Вскоре Докуев заметил, что во время раздачи его карт хозяева избегают острой игры, даже пасуют с явно выигрышной картой на руках, а когда метаются их карты, постоянно выигрывают. Анасби не выдержал и пару раз намекнул на эту закономерность.

– Ты что хочешь сказать, что наши меченые? – процедил сквозь зубы Арон, демонстративно поправляя за поясом пистолет.

– Пока не говорю, но предположение есть, – поправил кобуру Анасби.

К полуночи случается одна сека, следом, как и в игре с Домбой, вторая, в банке огромный куш. По очередности должны раздаваться карты Анасби, но Зайнди утверждает, что нет. После долгого спора Докуев доказывает свою правоту. Арон тасует его колоду. И здесь следует отметить, что в те времена особым разнообразием товаров людей не баловали, все в основном выпускалось по одному Госту, и таким образом рубашки карт были в целом одного внешнего вида – в диаметральную сеточку двух цветов. То есть карты, привезенные Анасби, и хозяев блат-хаты были схожи.

Арон все еще упорно тасует колоду Анасби, разыгрывается огромный куш. В это время Зайнди просит подать ему пива с маленького стола. Внимание всех отвлекается, и только краем глаза Анасби заметил, как Арон ловко сфокусничал.

– Ты подменил карты, скотина! – вскричал Анасби вскакивая, чуть не опрокидывая стол, его спокойствие вмиг улетучилось. – Я все видел!

– Что ты орешь, как резаный, – злобная усмешка застыла на лице Арона. – Если боишься играть, то пошел вон, а обвинения твои пусты, вот пусть они подтвердят.

– Я видел, как он подменил колоды, – нервно дрожал Анасби, ища поддержки его глаза в растерянности блуждали от Аслана к Зайнди.

– Ты наверно ошибся, – тихо вымолвил друг Аслан.

– Нет, – с силой стукнул Докуев по столу.

– Ты нам мебель не ломай, – спокойно среагировал Эдишев Зайнди и чуть погодя добавил, – игру тоже… Проигрывать тоже надо с достоинством.

– О каком достоинстве ты говоришь? – еще громче вскричал Докуев. – Пусть распечатает новую, мою колоду и раздает.

– Если ты мент, то тебе можно всюду командовать? – налились кровью глаза Арона. – Я сейчас вышибу из тебя всю спесь.

– А ну попробуй – козел! – вызывающе надвинулся Анасби.

– Перестань, перестань, – встал на его пути Зайнди. – Что ты здесь несешь, сопляк? Мы тебя сейчас в бараний рог свернем.

– Пошел ты… – обматерил Эдишева Анасби, отталкивая его от себя, и следом страшно выругался в его адрес на чеченском языке.

– Как ты смеешь оскорблять моего дядю?! – вступил в спор Аслан.

– Это твой дядя? – обернулся к другу Докуев, его глаза в удивлении стали круглыми. – Так значит ты меня подставил? Неожиданно просвистел удар кулака, и Аслан опрокинув маленький стол, полетел в угол. Он недолго, только мгновение сидел на полу, оперевшись о стену. Выхватив глазами столовый нож возле себя, вооружившись им, вскочил и двинулся на отпрянувшего в испуге Докуева. Блеснул металл. Анасби закричал в страхе, и в тот же момент раздались подряд четыре выстрела. Кровь, мозги и еще что-то противное, слизкое разлетелось по комнате. Зайнди в испуге сжав голову, кинулся под стол. Арон огромными ручищами схватил деньги с картежного стола и выскочил в раскрытое окно… И как раз в этот момент началась подосланная Докуевым Домбой облава блат-хаты.

Утром на железнодорожном вокзале задержали Арона и как беглого рецидивиста этапировали на место заключения.

Будучи в состоянии аффекта Анасби на первых же допросах стал давать достоверные показания, после которых задержанного вместе с ним Зайнди Эдишева переквалифицировали из обвиняемых в свидетели происшествия и освободили из изолятора временного содержания.

Оказавшись на свободе, Эдишев Зайнди первым делом послал к Домбе стариков с объявлением кровной мести. В результате Докуевы попали не просто под двойной пресс работников госбезопасности и бандитов, но и под жесточайшее давление органов советского правосудия и чеченских кровников.

Эдишев Зайнди, как закоренелый шельма и хам, принял самые жесткие меры по подавлению Докуевых: во-первых, угрожал, что убьет любого из мужского пола кровников и дал понять, что раз Анасби временно недоступен, с расправой над ним подождут, а первым делом расквитаются, расстреляв Албаста; во-вторых, потерпевшие наотрез отказались вести любые переговоры с посредниками по урегулированию конфликта, и, наконец, в-третьих, обосновав, что убитый был единственным сыном одинокой женщины и, следовательно, опорой, надеждой и кормильцем семьи, они потребовали независимо от всего выложить в качестве компенсации огромную сумму – пятьдесят тысяч рублей.

Испугавшись угроз, Албаста отправили в другой город к дальним родственникам Алпату. Сам Домба был в полной прострации, не знал, как действовать и как дальше жить. Он, как и его жена и дочери, в срочном порядке вызванные из Москвы, боялись выйти из дома. Все контакты с внешним миром велись через Мараби. А когда верный нукер выезжал по крайней необходимости семейства со двора, Докуевы впадали в состояние беззащитности и полного упадка духа. Для охраны и обслуги семьи одного Мараби явно не хватало, а на кого еще можно было бы положиться, Домба не знал. И тут как-то вечером Мараби вроде бы ненароком бросил фразу:

– Лорса Самбиев вернулся из армии. Был ранен, служил в десантных войсках в Афганистане.

– К чему это? – встрепенулся Домба, вспоминая, что именно Лорса – кровник Албаста и всей семьи Докуевых.

– Обиды детства можно было бы забыть – не глядя в сторону Домбы продолжал Мараби. – А Самбиевы как-никак односельчане, мои друзья, и главное Лорса владеет любым видом оружия и техникой рукопашного боя… Он надежен, смел и силен.

Домба вспомнил покойного Денсухара, призадумался. Еще одна вражда семье абсолютно не нужна, тем более что все поросло травой, а при грамотном подходе полунищих Самбиевых можно ловко использовать в качестве щита или хотя бы подспорья.

Не откладывая, на следующее утро Мараби мчится в Ники-Хита, и в полдень в доме Докуевых появляются братья Самбиевы и их мать Кемса. Домба в знак верной дружбы с Денсухаром, прощает все грехи односельчанам, все это подкрепляется сытным обедом, по окончании которого безработный Лорса дает согласие на охрану дома и семьи Докуевых за ничтожную для Домбы, но не для Самбиевых сумму в двести рублей в месяц.

– Плюс трехразовое обильное питание, – ставит винодел точку в сделке.

Обратно в село Самбиевы возвращаются на простом рейсовом автобусе, это никак не сказывается на их прекрасном настроении, тем более, что в руках Кемсы переполненная сетка подарков Алпату – в виде старых платьев и туфель Докуевских дочерей, да еще сверху большой кулек сладких пряников и увесистый шматок пахнущей халвы.

В один день семьи Докуевых и Самбиевых из врагов становятся друзьями. Все односельчане подчеркивают, что Домба, как взрослый человек, поступил мудро и, главное, благородно. Самбиевы чувствуют проявленное к ним снисхождение, и главный виновник бывшего противостояния Лорса с нескрываемой радостью и энтузиазмом приступает к своим обязанностям хранителя тел Докуевых. Днем он сопровождает всюду Домбу и Алпату (дочерей этому варвару не доверяют), а по ночам Лорса в полубодрствующем состоянии должен сидеть в кресле под навесом, чтобы не дай Бог, какой-либо враг или просто вредитель не позарился перескочить через забор во двор. К рассвету охранник прямо в кресле «отключается», правда, от любого шороха моментально вскакивает.

Все равно Докуевы беспокоятся: к ночным бдениям под навесом привлекается и Мараби. Вновь недовольство – молодые люди до утра болтают, изредка даже смеются. Мало того, что они нарушают и без того беспокойный сон семьи, они привлекают внимание соседей. Ведь нельзя, чтобы кто-то мог подумать и донести, что Докуевы под охраной, и тем паче, что эксплуатируют чужой труд. Кстати, и Мараби и Лорса оформлены официально грузчиками на винно-коньячном комбинате, иначе, по тем временам, их могут привлечь к правовой ответственности за тунеядство и разложение трудовой дисциплины советского общества.

…Потихоньку Домба пришел в себя и стал всеми возможными средствами воздействовать на сложившуюся ситуацию. Честно говоря, по умозаключениям Домбы, средство было только одно – подкуп. Докуев только это понимал. Но кто-то, зная его возможности, явно завышал ставку за любую услугу, кто-то никогда не брал и не хотел брать взяток, а кто-то просто брезговал общаться с ним. В этих условиях самым страшным было то, что к последним, как раз относилась женщина-прокурор, ведущая уголовное дело Анасби. И как ни пытался Домба, через кого только не лез в друзья следователя – все бесполезно.

Даже прямой руководитель этой женщины – районный прокурор, давний пайщик Докуева, не мог или говорил, что не может воздействовать на своенравную законницу. И тогда Домба решил действовать нахрапом. Он без труда узнал домашний адрес прокурорши и в знойный день стал поджидать ее во дворе, прямо у ее подъезда. «Ведь должна она пойти в магазин или на базар?» – думал одурманенный жарой Докуев.

Вот здесь прямо у подъезда он ее поймает, войдет в контакт, а там была не была – хуже, чем есть, не будет.

Поджидали женщину с самого утра. Сидели в машине. Как обычно в последнее время, Домбу сопровождали Мараби и Лорса. Пот со всех тек ручьями, но страшащийся всего Докуев запрещал выходить из машины в целях безопасности, с одной стороны, и чтобы не привлекать излишнего внимания – с другой.

– Ой, а вон Арзо идет! – вдруг крикнул Лорса.

И действительно, тонкий Арзо бодрой походкой, прячась под тень деревьев, не по тротуару, а наискосок по двору направлялся в подъезд, за которым наблюдала засада Докуева.

– Арзо! – наконец-то смог выйти из парилки машины Лорса.

Для приветствия друга тот же маневр совершил и Мараби. Арзо удивился встрече, обрадовался, почтительно кланяясь, справлялся о здоровье и делах пожилого Домбы, который упорно не покидал автомобиля, считая салон надежным укрытием в случае непредвиденной агрессии со стороны кровников.

В это время молодые люди восторженно общались, Арзо объяснял, что направляется к другу. И тут неожиданно Домба вылез в окно на полтуловища.

– Арзо! – крикнул он. – Как ты сказал зовут друга?

– Дмитрий.

– Я спрашиваю фамилию.

– Россошанский.

В следующее мгновение Домба пулей вылетел из автомобиля, схватил за локоть Арзо, потащил в густую тень декоративного клена.

– Его мать – Лариса Валерьевна? – заговорщически шептал Домба на ухо Арзо и, получив утвердительный ответ, еще тише спросил, – она работает следователем прокуратуры?

– Не знаю.

– А ты знаешь, кто отец твоего друга?

– Знаю, Андрей Леонидович.

– Я спрашиваю, кем работает? Дурень… Он главный инженер объединения «Грознефть». Это по финансам – сто тысяч твоих колхозов. Понял? Он только Москве подчиняется, член бюро обкома партии, ветеран войны.

– Это я знаю, – не понимал возмущения Докуева молодой Самбиев.

Ненадолго Домба призадумался, взглядом уперся в землю.

– Поехали домой, – скомандовал вдруг Докуев. – Арзо, ты едешь с нами, у меня дело к тебе.

Буквально пару часов спустя, искренне взволнованный Арзо пересказывал семейству Россошанских о нелепой доле, выпавшей на хилые плечи верного друга его покойного отца, односельчанина, даже родственника – Докуева Домбы.

– Какая нелепость! – растрогался муж.

– Да знаю я этого Докуева, – махнула рукой жена.

– Ну, нельзя так с наскока, – расчувственно озадачился супруг. – Вот видишь, как этот товарищ… э-э-э… Как его зовут?… А да, Домба.

– Никакой он не товарищ, а жулик простой. Лучше бы я не сына, а его дело вела, – все так же строго держалась супруга.

– Ларочка, нельзя так говорить о людях! – Возмутился Андрей Леонидович. – Ты посмотри, как достойно о нем Арзо отзывается.

– Мама, – вступил в диалог Дмитрий. – Если он дядя моего друга, то надо помочь.

– Чем я могу помочь? – стала сдаваться прокурор.

– Ну хотя бы советом, – мягко попросил супруг.

– Хорошо… Только ради тебя и твоей матери, – строго, в упор смотрела Лариса Валерьевна в лицо Арзо. – И еще, главное, я лично с Докуевым Домбой ни в какие контакты не вступаю, все через тебя, Арзо… Договорились? И только в рамках допустимых законом.

В течение последующих двух недель Арзо при помощи и настоянию Домбы получает больничный и живет в Грозном вместе с Мараби на квартире, в постоянном контакте с Докуевым и Россошанской. Через день-два Арзо ходит в гости к Дмитрию, по возможности общается с Ларисой Валерьевной. Как-то при встрече он без какого-либо умысла рассказал матери друга, что Зайнди Эдишев угрожает местью и плюс к этому требует пятьдесят тысяч компенсации.

– Какая дикость! – вскричала в гневе прокурор. – Я над ним сжалилась, поверила в его крокодиловы слезы! Хм, завтра посмотрим… Ведь, насколько я помню, на блат-хате Эдишева обнаружили пистолет, анашу, порнолитературу, финку и еще кое-что. И он все это списал на рецидивиста Арона, а сам вылез сухим из воды.

После этого к Анасби Докуеву приставляется новый адвокат, и подследственный по подсказке защитника начинает полностью менять свои первоначальные показания, в результате чего выясняется преступная роль Эдишева. С санкции следователя Россошанской, Зайнди вызывают для объяснения новых свидетельств в прокуратуру и арестовывают.

Докуев Домба ликует, в порыве счастья он обещает только за это Россошанской и Арзо большие гонорары.

В середине июля состоялся районный суд. Обвинитель в лице Россошанской требовал пятнадцати лет лишения свободы Докуеву и восьми Эдишеву. В итоге Анасби получил двенадцать лет строгого режима, а Зайнди – пять.

После апелляции уголовное дело Докуева Анасби направляется в республиканскую прокуратуру. Высокое начальство – сговорчивее. По крайней мере с генеральным прокурором республики Домба много раз парился в бане, ежеквартально, следуя ранжирной тарификации, он «задабривает» главного блюстителя законности.

Передознание дела ведет новый прокурор из республиканской прокуратуры. Генеральный прокурор лично контролирует ход дорасследования. Практически каждый день Докуев Анасби вывозится из тюрьмы на допрос в республиканскую прокуратуру. К нему без ограничения допускается адвокат, он часто встречается с родными, принимает из дома щедрые передачи и деньги.

Эдишев Зайнди посредством тюремной экспедиции в курсе всех этих «движений» и, как старый мошенник, теперь понимает всю свою беспомощность и бесперспективность ближайшего существования. А ведь он далеко не молод! К шестидесяти годам попасть в зону строгого режима и сидеть пять лет… Это конец!

Эдишев в непреодолимом смятении, к тому же в тюремном пансионе выявились многочисленные, чисто возрастные болячки. Однако сердобольных в этом заведении нет. И тогда Зайнди посылает к Домбе весточку с требованием о встрече. Никакого ответа. Новая записка, теперь с угрозой. Появляется жесткий письменный ответ со свободы: «Мы готовы ко всему. Ты за свое вероломство и предательство получишь не пять лет, а десять. Я для этого ничего не пожалею. В гибели твоего племянника и в трагедии моего сына виноват только ты, и ты за это ответишь, если конечно, доживешь».

Лишившись всерьез и надолго свободы, Эдишев Зайнди прямо из тюрьмы «завопил» в новом тоне, резко пошел на попятную. Уважаемые старцы зачастили между домами Докуева и Эдишева, происходит со времени язычества существующая процедура прощения. От кровной мести освобождаются все мужчины Докуевых (женщины не в счет), кроме Анасби, обагрившего руки кровью. Албаст возвращается домой.

Однако Зайнди обнаружил, что эта явная уступка действия не возымела. Более того, его дважды вызывали на допрос и ни слова не говорили о погибшем племяннике, об Анасби, а все больше и больше выясняли его связь с рецидивистом Ароном и другими ворами и преступниками региона и под конец задали страшный вопрос о роли и участии Эдишева в побеге зека. Тогда Зайнди понял, что будучи на свободе, при деньгах и связях, Домба многое сможет сделать, даже убить его прямо в тюрьме. Эдишев в панике, окончательно сломлен, погибшего племянника он больше не вспоминает, думает только о себе. Вновь летит весточка к Домбе; она полна просьб о встрече, ее текст сквозит умилением и покорностью. Докуев один на один с Зайнди встречаться боится, да к тому же нужен свидетель. Эту роль выполняет Мараби. За большие деньги, уплаченные Докуевым, в отдельной камере грозненской тюрьмы кровники беседуют более часа. Вначале говорят стоя друг против друга, потом садятся на нары, (Мараби все время стоит у дверей), под конец они плотно сблизились, слышен только шепот и страшная мимика лиц, подкрепленная непонятной жестикуляцией.

– А как мать Аслана? – услышал единственное Мараби.

– А-а-х! – мотнул небрежно рукой Зайнди и что-то прошептал на ухо Домбы. Теперь они вновь партнеры, только не в карточной игре, а в жестокой игре жизни.

Еще дважды происходят встречи в той же тюремной камере. При последнем свидании к троице присоединяется известный в республике телевизионный агитатор – полу-мулла, полу-идеолог советской власти.

При участии Домбы и Зайнди составляется какой-то документ, потом Докуев и Эдишев кладут попеременно правую руку на Коран и в чем-то клянутся, вся процедура заканчивается теплым, искренним рукопожатием, объятиями, даже слезами растроганности.

Все встречи стоящий в стороне Мараби видит, как лица мужчин из выжидательно-вражеских в начале переговоров преобразуются в умиленно-радостные. И это не маска дипломатии на лицах, это всерьез, жизненно важно, это их подлинное счастье и сущность бытия. Состоялся крупнейший торг, сделка свершилась. И неважно, что молодые люди – племянник одного погиб; а сын другого – будет долго сидеть, важно, что эти пожилые люди смогут спокойно, беззаботно доживать свой век, и не просто доживать, а блаженствовать в достатке, на свободе.

В тот же вечер Домба ознакомил Алпату и Албаста с содержанием подписанного важного документа. Бумагу спрятал глубоко в сейф, при этом с досадой почему-то вспомнил о расписках Денсухара Самбиева, но упоминать о них вслух не стал. С плеч Докуева свалился груз кровной вражды, казалось, можно вздохнуть свободно, но тем не менее все были молчаливы, озабоченны, печальны. Было понятно, что буря миновала, стихия угомонилась, только жертвой ее стали самые молодые судьбы.

– Хоть теперь выгони со двора этого Лорсу, – перевел вектор гнева на кого можно было Албаст.

– Да, – поддержала его мать, – разжирел на дармовых харчах.

Домба ничего не ответил, пошел спать. Всю ночь ему снились кошмары, и казалось, что его здоровенный чугунный сейф, наполненный деньгами и, главное, многочисленными расписками, сдавливает его грудь, не дает спокойно дышать. Под утро разбитый дурацкими снами Домба пошел в ванную, из окна невольно увидел, как посредине навеса, в кресле, укутавшись старым хозяйственным одеялом, безвольно свесив голову, дрыхнет охранник семьи, бывший кровник – Лорса Самбиев.

Не раздумывая, Докуев тихо вышел во двор, с силой, как шелудивого пса, пнул в ногу спящего. Обычно Домба осторожно, за плечо теребил молодого человека, и Лорса спокойно пробуждался. Зато на сей раз он вскочил, как ужаленный, его спекшиеся сном глаза с непонятной обидой блуждали от ноги хозяина к месту удара.

– До конца месяца еще десять дней. Я плачу тебе как за полный месяц, – говорил отсчитывая деньги Домба. – Вот тебе двести рублей. Это расчет. Спасибо… А вот эти сто рублей передай брату Арзо, я ему обещал за переговоры с Россошанской. Прокуроршу я отдельно отблагодарю… Хотя она и сволочь… Ну, еще раз спасибо, в селе всем передавай привет.

И когда Лорса уже был у ворот, крикнул вдогонку: «Может, ты чайку бы выпил?»

Перед предстоящим тяжелым днем Домба без аппетита завтракал, когда в столовую ввалился радостный Мараби.

– Смотри, Домба, прямо посредине двора нашел небрежно скомканные триста рублей.

– Раз нашел, значит твои, – процедил со злобой Докуев.

О Лорсе и его поступке он даже не думал, его мысль блуждала вокруг иных проблем. Выполняя уговор, ему предстояло вспять пускать все уголовное дело, надо было обелять Эдишева, а обиды нищих Самбиевых его абсолютно не интересовали. «Как их отец Денсухар был голодранец, так и дети его выросли…» – только вскользь пронеслось в голове Домбы. Много лет спустя это утро вспомнит Домба Докуев, и только тогда окончательно убедится, что земля действительно круглая, и почему-то постоянно вертится, правда, очень медленно, неосязаемо, но неумолимо. Однако Домба географию не изучал, историей не интересовался, он только хорошо усвоил нормы и расценки советского права.

В тот же день, вечером, он встретился с генеральным прокурором Чечено-Ингушской АССР Некрасовым в его квартире.

– Ну ты Домба даешь! – воскликнул хозяин. – То так просишь, то совсем иначе… Мы ведь еле-еле от этой принципиальной дуры Россошанской избавились, обошли ее, а ты вновь пускаешь дело наоборот… Что? Ее сын – друг твоего родственника? Да о чем ты говоришь? Что это, детсад что ли? Ну, как скажешь, только из-за того, что мы друзья. Только пойми, что это в принципе новое дело, новые издержки, так сказать.

– Сколько? – взмолился Докуев.

– Я не знаю… Ну-у-у, примерно столько же… А что ты возмущаешься, думаешь легко из белого сделать черное или наоборот…Кстати, я на днях в Москву должен лететь, а там затрат столько… И это дело там на контроле, сам понимаешь… Да, и еще, пора повстречаться и переговорить с Переверзевым.

– Может быть, вы позвоните, – умоляет Докуев.

– А что я буду звонить, ты сам его не хуже меня знаешь… Да и он в курсе всего. Небось ждет, пока ты на поклон явишься… Однако скотина он кровожадная… Ты слышал последний анекдот о нем? Так слушай. Наш уважаемый председатель Верховного суда республики – Переверзев – отчитывается на коллегии в Москве и жалуется на тяжесть службы в самом неспокойном регионе страны. После его доклада Председатель Президиума говорит: «Ну, раз товарищ Переверзев устал за девять лет службы в Чечено-Ингушетии, переведем его в Рязанскую область». Как ошарашенный вскочил наш «бедный» судья, кричит с места: «Смилуйтесь, так что мне до пенсии впредь на одну зарплату жить придется?» Ха-ха-ха, – хохочет прокурор,- вот с таким нашим другом тебе надо договориться, дорогой Домба. – Некрасов панибратски хлопает Докуева по плечу, – вот тогда ты узнаешь, что я действительно твой друг.

Председатель Верховного суда республики, тоже любитель русской бани, давний знакомый Докуева. При встрече он жалуется Домбе, что до пенсии всего два года осталось, а в Москве еще нет квартиры. Правда, есть в Минске и Пятигорске, но там проживают семейные дети. Когда Домба заговорил о своих хлопотах, Переверзев совсем озадачился, стал суровым. Конечно, он в курсе этого «уголовного беспредела», и ему очень тяжело идти наперекор закону, но раз друг просит… Судья боится сам вслух называть требуемую сумму, выводит ее на листке и ставит жирную точку.

– Да вы что? – вскричал Докуев.

– А мне надо еще с прокурорами поделиться, – уже ласково говорит судья.

– Так я с ними договорился.

– А в Москве? – не унимается высокое должностное лицо. – Да и вообще, Вам ли Докуев возмущаться? У Вас такие возможности. Мы все знаем… Это мы на одну зарплату живем, верно Родине служим. Посмотрите, какое у нас помещение суда, само здание скоро развалится… Просто мы, судьи, не можем на чужом горе свое счастье возводить. Вот и ютимся в этом захолустье.

Домба невольно осмотрелся: действительно, до того все мрачно и тягостно. Судья, видимо, угадал мысли просителя:

– Правильно Докуев, – улыбнулся он поверх толстых очков, – в этом здании все должно давить на подсудимого. Здесь сама атмосфера должна угнетать всяк вошедшего… Кара за преступление неизбежна. И мы строго блюдем этот принцип социалистического строительства.

– Так это здание и до революции было, – невольно выдал свои познания Докуев.

– Правильно. И вечно будет, пока стоит Святая Русь!

…В конце октября состоялся Верховный суд республики: Докуева Анасби осудили на десять лет лишения свободы, а Эдишева Зайнди на два года условно, освободив из-под стражи прямо в зале суда.

В те же дни семья Докуева переселилась в новый дом. Теперь на старости лет у Алпату и Домбы большая, шикарно обставленная спальня с отдельным санузлом и другими премудростями интимной супружеской жизни. Домба рад бы спать в отдельной комнате, однако ревнивая Алпату так спроектировала дом, что несчастному супругу негде уединиться, и он волей-неволей вынужден разделять большую импортную кровать с вечно храпящей костлявой супругой.

…Уже который час Домба не спит, ворочается, все вспоминает череду событий последних месяцев, в который раз с ужасом в уме подсчитывает понесенные убытки и моральные ущемления, а жена все еще не выключает свет и все еще возится с бельем, напевая под нос какие-то шутливые песенки.

– Выключи свет! – крикнул Домба, все так же лежа спиной к жене.

– Ну что ты так сердишься, – не обижается Алпату. – Нам радоваться надо, новость какая! Просто дух захватывает!

– Что еще за новость? – привстал от неожиданности Домба в кровати.- Неужели ты замуж выходишь?

Алпату аж засмущалась, капризно скривила губки, даже стала строить мужу глазки.

– Неужто Бог так милостив ко мне! – продолжил Домба тему.

– Нет, успокойся, милый! Я – твое счастье – останусь с тобой до могилы.

– У-у-у! – завыл муж и чуть не прослушал окончание фразы Алпату.

– Джансари замуж выходит.

– Как замуж? – удивился Домба.

– Вот так… Так что готовь денежки, да не скупись, как обычно. Первую свадьбу играем.

– Какая свадьба? Разве у чеченцев, когда дочь выходит замуж, свадьбы играют? Наоборот, у нас все должно быть тихо и спокойно.

– Это у колхозников, – небрежно махнула рукой Алпату, – а мы люди современные, с нас люди пример берут.

– Ну и жалко мне этих людей… Туши свет, старая дура!

– Ты деньги давай! Доченьке все понакупить надо. В Москву полечу.

– Если бы ты выходила замуж, я бы все что имею отдал бы, а у твоих дочерей барахла столько, что ближайшие двадцать лет им покупать ничего не надо.

– В том-то и дело, что барахло, – не сдавалась Алпату. – Ты видел, что дочь Ясуева носит?

– Ясуев – секретарь обкома. И я прекрасно знаю, что у Ясуева жена русская, и поэтому дочь одевается скромно, порядочно, а не как твои – в гирлянды бриллиантовые.

– Ой, видел бы ты его дочь на свадьбе Алданова. Колье огромное, бесподобное!

– Камни голубые были? – не сдержался Домба.

– А откуда ты знаешь? – расширились глаза Алпату.

Домба не ответил, завалился набок, укутался поплотнее в одеяло.

– Так откуда ты знаешь? – надвинулась на мужа супруга.

Докуев понял, что теперь она от него не отстанет.

– Наш бестолочь Албаст подарил, – буркнул он из-под одеяла.

– Самой дочке подарил? – восхитилась Алпату.

– Хм, если бы дочке… Отцу. Взятку очередную. А тот водит нашего сынка второй год за нос, все обещает колхоз дать, а дальше обещаний дел нет.

– Так теперь ведь Ясуев – секретарь обкома. Он все сможет, – задумалась Алпату.

– Посмотрим, – еле слышно пробормотал Домба, а чуть погодя рявкнул. – Гаси свет, карга!

* * *

Проступок Докуева Анасби был неординарным, даже шокирующим событием в жизни Грозного тех лет. Во всех подворотнях и на всех перекрестках только об этом и говорили. Общественность хором осуждала расхитителя госсобственности Докуева Домбу и его великовозрастного отпрыска Анасби, опозорившего мундир честного советского милиционера.

Однако после того как районный суд приговорил к пяти годам и дядю погибшего – Зайнди Эдишева, мнения людей стали колебаться и окончательно разделились, когда неожиданно для всех Докуевых простили от кровных преследований.

Как известно, скандал – бесплатная реклама. Обладая тонким чутьем сплетницы, Алпату решила воспользоваться этим и даже постараться из семейного горя выгадать хоть какое-то семейное счастье. В сопровождении дочек она сутками объезжала все значимые места города и республики, на свой лад пересказывала произошедшую историю, в самых благородных тонах описывала поведение ее мужественного честного сына – работника милиции, и в конце агитации жаловалась, что из-за этого несчастного случая более всего страдают дочери, так как у обеих были оговорены сроки выхода замуж, а теперь все насмарку, пламенная искренняя любовь молодых невинно томится в ожидании формальных условностей.

Кто-то верил, кто-то нет, однако все смотрели на дочек с неподдельным состраданием. Может быть, все думали: «Вряд ли кто еще в вас влюбится».

Алпату видела сочувствующие взгляды собеседников, к счастью, их мысли она не знала и поэтому все с всевозрастающим энтузиазмом носилась по городу в сопровождении девиц.

К тому времени возведение нового дома заканчивалось. И как-то приехала троица с ревизией строительства.

Как обычно, между дочерьми начался спор по поводу передела личных комнат. У обеих по два окна выходили прямо на улицу, и почему-то каждая хотела иметь самую крайнюю комнату.

– Какая вам разница? – вмешался в спор бригадир строителей.

– Из окон крайней комнаты беседовать с воздыхателями будет удобнее, – пояснила мать ситуацию «нерадивому остолопу».

– Боже мой, – выдохнул бригадир и, удаляясь добавил, – были бы «воздыхатели», а общаться и в форточку можно.

– Что ты там проворчал? – возмутилась градостроительница.

– Да я так, к слову, – съежился строитель.

И как раз в этот момент появился, ну конечно, не принц (просто народ обмельчал, по разумению Алпату), а простой милиционер.

– Старшина Майрбеков, новый участковый квартала, – отдав честь, представился молодой человек в форме. Он довольно откровенно, даже нахально осмотрел обеих, явно засмущавшихся дочерей Алпату и вдруг сказал:

– Ничего не скажешь, просто роскошны.

– И к тому же по-современному воспитаны! – не растерялась мать.

– Я говорю об обоях, – старшина подошел к стенке, погладил гладкую поверхность.

«Колхозник! Мерзавец!» – подумала Алпату и потеряла всякий интерес к участковому. Однако интерес Майрбекова с каждым днем стал возрастать.

– Вот это дом! Какой гранит! А сантехника! – все восторгался он, вынужденно общаясь только со строителями. – Так значит хозяин на винно-коньячном комбинате работает? Понятно…

После этого участковый стал очень внимательным и обходительным с Алпату и ее дочерьми. Последние и рады были бы пообщаться со старшиной, но мать грубо урезонила их пыл.

– Нечего с голытьбой связываться. От них одни вши.

И вдруг как-то ночью прямо со двора стройки пропало очень дорогое саноборудование. Строители в недоумении, Алпату в истерике, и в это время появляется Майрбеков.

– Не паниковать! От меня никто не уйдет! Я здесь хозяин!

И действительно, буквально через час он привез сворованное и довольно красочно описал героический романтизм возвращения пропажи.

– Видно, сам своровал, – недовольно ворчал бригадир строителей.

Однако Алпату с первоначальным интересом любовалась этим коренастым, довольно упитанным молодым человеком. Ничего, что у него лицо в оспе, зато какие плечи, а ягодицы – просто мощь.

С благословения матери дочери начинают интенсивное общение с участковым. Все идет по нарастающей траектории взаимного интереса. И наконец старшина делает выстраданное предложение…

Нет, почему-то не дочерям! А прямо матери!!!

– Дорогая Алпату! – здесь многозначительная пауза. – Стань моей… – вновь томящая пауза, у Докуевой чуть не подкашиваются ноги, – тещей!

Алпату глубоко выдохнула: то ли с досадой, то ли с облегчением. Но все равно очень приятно.

В тот же день чуточку позже, когда бурные эмоции улеглись.

Теща: «Какую любишь?»

Ж е н и х: «Люблю вас всех!»

Т е щ а: «Так что, на всех разом женишься?»

Ж е н и х: «Нет, та, у которой нос…»

Т е щ а (возмущенно): «Что значит нос?! У всех носы!»

Ж е н и х: «Ну та, что без нароста».

Т е щ а: «Значит младшая… Лучше старшую бери – не прогадаешь».

Ж е н и х: «Нет, я младшую люблю… просто страсть».

Алпату стала навязывать влюбленному старшую дочь и объяснять временные изъяны ее лица.

… Дело в том, что прошедшим летом, как ранее извещалось, Алпату с дочерьми летала в Москву. Цель той поездки – сделать косметические операции девочкам на нос и все лицо в столичном центре красоты «Чародейка». Как раз в это время случилась трагедия в Грозном, о которой в первые дни женщинам не сообщили. Слух дошел до Алпату только тогда, когда сделали операцию старшей дочери. Не долечив оперированную, не сделав операции младшей, спешно возвратилась домой. В Грозном повязку с носа сняли и ахнули: был греческий, а стал «картошкой». Правда, вид в профиль улучшился.

Теперь, когда улеглось дело с Эдишевыми, заканчивалось строительство дома, собирались Докуевские женщины вновь в Москву, и как назло не вовремя объявился этот долгожданный жених. Да к тому же какой-то несговорчивый.

– Так может старшую возьмешь? – не унималась мать, после разглашения лечебных процедур.

– Нет, она на пять лет старше.

– Так и младшая старше тебя.

– Всего на год, – упрямо отстаивал свою позицию милиционер.

Следующим спорным моментом стал срок свадьбы. Алпату предлагала чуточку подождать, как никак от рук ее сына (пусть и невиновного) скончался человек. Но старшина и здесь был неподатлив, настаивал на немедленной свадьбе. Его позицию бурно поддержала и невеста.

– Вот это любовь! – как-то восхитилась Алпату, мчась в машине с Мараби на очередной базар.

– Еще бы, – проворчал нукер семьи, – кому охота зимовать в тесном общежитии МВД?

– Что ты сказал? – очнулась Докуева. – Запомни, он теперь член нашей семьи, к тому же достойный. А насчет общежития – ты прав… Хм, нельзя ведь, чтобы свадебный кортеж от нашего дома-дворца к общаге подкатил… Да и как моя дочь во французском свадебном платье там ютиться будет? А столько чемоданов с приданым куда занесут? А ну-ка, Мараби, разворачивай машину, поехали к стадиону «Динамо», к рынку жилья… Для начала и двухкомнатная квартира их устроит. А дальше, по поведению зятька, посмотрим.

* * *

С наступлением Нового, 1984-го года, жизнь в конторе колхоза «Путь коммунизма» кипит. Составляется годовой отчет за прошлый год и производственно-финансовый план на текущий, проводится анализ хозяйственной деятельности за отчетный период. Арзо Самбиев, как и многие другие работники центральной конторы, по десять-двенадцать часов пропадает на работе. Ситуация в колхозе критическая, из-за засухи прошлого лета план по продаже государству сельхозпродукции не выполнен, в целом финансовый год закончен с убытками, на текущем счете в банке нет средств даже для зарплаты. И в этой тяжелейшей ситуации Самбиеву подсовывают пачку нарядов на крупную сумму по незавершенному капитальному строительству на молочно-товарной ферме и следом поступает такой же липовый документ о ремонте подъездных дорог, благоустройстве жилищ колхозников и закупке леса и угля для жителей Ники-Хита и соседних сел. Этим подлог не ограничивается. Задним числом составлен акт о потраве посевов озимых площадью в сто двадцать гектаров сельским стадом.

Общая сумма приписок более пятидесяти тысяч рублей. На всех документах подписи руководителей профильных подразделений и главных специалистов колхоза. Последнюю точку, как старший экономист по труду и зарплате, должен поставить Арзо Самбиев.

– Я эту явную чушь не подпишу, – с отвращением отталкивает пачку фальшивых документов Самбиев.

– Они составлены по указу председателя, – недоволен главный бухгалтер.

– Да хоть первого секретаря райкома, – отмахнулся экономист. А если председателю эти наряды нужны, то может сам подписать, это правомерно по уставу… Так Шахидову и передай, а меня подставлять не надо. Любая ревизия первым долгом ко мне явится, а председатель в начальниках останется.

Вечером того же дня, после окончания работы Арзо еще сидел в кабинете, подсчитывал неутешительные итоги по анализу хозяйствования за прошлый год. В конторе было холодно, в спину из ветхого окна, пощипывая поясницу, продувал морозный ветер. Арзо кутался в старое обтертое пальто, дыханием частенько согревал непослушные кисти… Захрипел динамик селектора.

– Самбиев? Ты на месте? – послышался бас председателя.

– Да, – отозвался Самбиев, он ожидал этого вызова.

– Зайди, – коротко приказал Шахидов.

В огромном председательском кабинете было еще холоднее. Шахидов и секретарь парткома колхоза, укутавшись в тулупы, ютились на краю обширного стола совещаний. Перед ними стояла начатая бутылка водки и нехитрая закуска в виде руками обломленного хлеба, квашеной капусты в тарелке, грубо выдавленной луковицы и ломтиков домашней колбасы. По горским обычаям, Арзо не мог выпить со старшими, но колхозная жизнь, особенно в период летней страды, стерла все эти грани условностей.

Особо не болтая допили бутылку, приступили ко второй. И только когда в пустом животе Самбиева стало приятно теплеть, председатель перешел к больной теме.

– Арзо, конечно, ты прав, эти наряды я имею право подписать, но тогда все будет белыми нитками шито… Пойми, эти деньги мы не для себя выуживаем. Необходимо отстегнуть в райком и в Агропром. Иначе меня в момент скинут, а заодно и многих других.

– Тебя в первую очередь, – вступил секретарь парткома.

– А меня почему? – удивился Самбиев.

– Потому что сюда рвется, и не первый год, друг вашей семьи Албаст Докуев.

Наступила пауза. Все закурили.

– А нельзя было как-то иначе, ведь вы прекрасно знаете, что давно израсходовали весь фонд зарплаты, – пытался улизнуть от ответственности Арзо.

– Можно было, если бы был урожай. А без урожая, что налево продашь? – возмутился Шахидов. – Сам знаешь, наш ток весь сезон пустовал, а все эти контролеры из города за каждым зернышком следили, правда, себя не забывали. Как здесь что заработаешь? А этим козлам, – председатель махнул в сторону портрета Черненко, – разве объяснишь, что была засуха. Кричат «давай план» и все, больше их ничего не интересует… Разлей до конца.

Чокнулись, попросили у Бога благословения, залпом, дружно осушили стаканы, чуть закусили.

– Короче Арзо, – Шахидов сделал паузу, шумная отрыжка сбила его речь. -… Я знаю, на что тебя толкаю, если подпишешь, тысяча рублей из суммы твои.

– Да, еще очень важное. Я обязуюсь помочь вступить в партию, – встрял в разговор секретарь парткома. – Сам знаешь, без партбилета ты выше своей нынешней должности никогда не поднимешься.

Самбиев задумался, однако хмель подло туманил сознание.

– А если не подпишу? – вырвалось у него отчаянно.

– Тогда придется на твое место сажать более сговорчивого, – решительно заявил Шахидов.

– А меня уволишь? – исподлобья, уже пьяным взглядом уперся Самбиев в председателя.

– Уволить не могу, – закурил новую сигарету Шахидов. – Я помню твою речь на собрании. Просто переведу в бухгалтерию.

– Так там зарплата в два раза меньше моей, – попытался возмутиться экономист.

– При чем тут зарплата? – злобно усмехнулся секретарь парткома. – Любой бухгалтер имеет в месяц до пятисот рублей, только ты у нас один чистоплюй – в честность играешь… Еще будем? – Теперь он обращался к председателю, тот утвердительно качнул головой и на столе появилась третья бутылка водки.

От выпитого на голодный желудок спиртного, Арзо развезло, тем не менее он пытался следить за мыслью, контролировать себя, однако поняв, что бессилен перед алкоголем, решил уходить.

– Так что ты решил? – нахмурился Шахидов.

– Завтра отвечу, – заплетался язык у Самбиева.

– У тебя время до двенадцати дня. После этого приказ о переводе, – последнее, что оценивающе запомнил Самбиев.

На улице дул пронизывающий, резкий ветер. Наискось, частой дробью по лицу, летели колкие, мелкие снежинки. До дома можно было добраться проезжей дорогой, в окружную. Если повезет, можно доехать на попутке. Однако Арзо решил идти напрямую, по тропинке, через поле. Шагов через сто понял, что неудачно выбрал путь: колею заволокло, он проваливался по колено в сугробы, тем не менее не развернулся, а назло самому себе упорно пробирался к дальним, еле мерцающим через пургу огонькам хилой хибары на околице Ники-Хита. У Арзо в жизни не было зимней обуви, и теперь снег обильно облепил голеностоп, до окоченелости заморозил ноги.

– Ты что так долго? – возмущался дома Лорса, недовольно оглядывая нетрезвого брата. – Что, опять по полю шел? Мне назло ботинки и пальто насквозь промочил.

– Надевай свои калоши и телогрейку, – в ответ фыркнул Арзо.

– Ну как он в телогрейке и в калошах на вечеринку пойдет? – вмешалась в спор сыновей Кемса.

– Нечего по вечеринкам шляться! – возмущался старший брат. – Пусть на работу устраивается, а каратэ свое бросает, от маханья рук и ног сыт не будешь.

– Куда я на работу пойду? – огрызнулся Лорса. – У вас в колхозе даже скотником вакансий нет, в городе говорят – нет специальности…

– Вот и иди, учись, – крикнул Арзо.

– Как я пойду? Мне даже одеться не во что?

– Было бы во что, если бы во двор Докуевых триста рублей не бросил.

– Бросил и не жалею! – так же на повышенный тон перешел Лорса.

– Перестаньте! – крикнула мать и чуть погодя тихо предложила старшему сыну. – Садись поешь.

Арзо по-турецки водрузился на нары, перед ним сестра Деши разложила широкую льняную скатерть.

– Что у нас поесть? – изменяя тему разговора, неуместный вопрос задал Арзо, хотя прекрасно знал, что в зимний период рацион семьи составляет только кукурузная и пшеничная мука, молочное, изредка яйца, в качестве постоянного десерта – чай из местных дикорастущих трав и кусковой сахар.

– За свеклу деньги не поступили? – каждодневный, жизненно важный вопрос задала мать.

– Нет, – ответил Арзо. – Может, только в марте, не раньше.

– Как до марта дотянем? Никто в долг не дает… А когда у тебя зарплата?

– Через две недели, – низко склонил голову Арзо над затвердевшей кашей из кукурузной муки.

– Ты масла положи, – беспокоилась мать вокруг единственного кормильца – старшего в семье.

– А нам даже посмотреть на масло не даешь, – беззлобно возмутилась Деши.

– Замолчи, – резко среагировала на реплику дочери Кемса.

На полпути к банке с маслом рука Арзо остановилась, дрогнула и вновь вернулась к постной каше. Увидев нерешительность сына, Кемса сама осторожно, как лекарство, выцарапала пол ложки масла и бережно положила в тарелку Арзо. Поколебавшись, она повторила щедрый жест, только теперь это был действительно только жест, материнское намерение. Стратегический запас семьи тщательно оберегался, жить жирно Самбиевы не могли, еле-еле сводили концы с концами.

– Нана, иди сюда, – попросил Лорса из соседней комнаты (их всего было две).

После недолгой беседы мать вернулась, склонилась над старшим сыном.

– У тебя деньги есть? – прошептала она.

Арзо выложил на нары всю наличность – три рубля и мелочь. Кемса взяла рубль.

– Зачем ему деньги? – возмутился Арзо. – Не пьет, не курит.

– Ну, ведь должна быть в кармане у молодого человека хоть копейка.- Защищала младшего сына мать. – Вдруг девочкам сладости купить надо или мало ли чего еще?

– Как знаешь, – глубоко выдохнул Арзо, – до зарплаты это последние деньги.

– Боже! – взмолилась Кемса. – Если я умру, как хоронить будете?

– А ты не умирай, – неунывающим тоном бросил Лорса, оглядывая на себе в треснувшем, разъеденном временем зеркале общее пальто.

– Наш братец жениться собирается, – улыбаясь сообщила сестра Деши, когда Лорса выскочил из дома.

– Как жениться? – чуть не поперхнулся Арзо. – А на какие деньги? А жить где?

– Не знаю даже, как быть? – Озабоченно села напротив Арзо Кемса, и только сейчас сын заметил, как состарилась их мать; поблекшее, испещренное морщинами лицо, тусклые, даже тоскливые глаза, местами посиневшие, высохшие губы, и это в сорок пять лет. – Может, буйволицу продадим? – выдавила из себя страшные слова Кемса.

– Нет, – резко отверг идею Арзо. – Буйволица – символ рода, а не просто кормилица. Все будет нормально, Нана, успокойся, – он впервые за вечер улыбнулся, а вернее, оскалился, бросая вызов судьбе, принимая окончательное решение назавтра – подписать преступные документы.

Проснулся Арзо рано. В дымоходе свистит ветер, печь давно угасла, от одностворчатого окна веет холодом, свежестью, у двери мерцающим огоньком догорает керосиновая лампа, ее тусклый свет уныло отражается в боковине молитвенного кувшина.

Только Арзо шелохнулся, как лежащий в его ногах Лорса резко занял лежачее положение – в защитной позе выдвинул вперед кисти рук.

– Это я. Спи, – успокоил его брат, на босу ногу надел калоши, накинул телогрейку, вышел во двор.

Резкий ветер и снег обкололи оголенные участки тела. Весь мир тонул в туманной мгле. Арзо ежась углубился в огород, огляделся – кругом пустота, ни зги не видно, и только буйствует в раздолье ночи вольная стихия. Муторно стало на душе Арзо, почему-то вспомнил он, как дергается во сне от каждого шороха его брат, а он, Арзо, даже не слышал, как Лорса ночью вернулся домой. Вот что делает с людьми тюрьма. «Нет, я не могу рисковать, – пронеслась в голове обжигающая мысль. – За пятьдесят тысяч приписок – можно схлопотать лет десять, а то и все пятнадцать. Нет, я не подпишу… Конечно, тысяча рублей – деньги. Но каков риск?! С утра откажусь, пусть переводят в бухгалтеры. На два рубля, что в кармане, доеду до Грозного, попрошу немного денег в долг у родителей Дмитрия Россошанского, в марте Кемса получит деньги за свеклу, а там видно будет». Следом он вспомнил о Лорсе. А ведь брат влюблен, хочет жениться… А где он будет жить?… Вновь неопределенность, гадливая двойственность в душе. С одной стороны, трусость и просто брезгливость, нежелание участвовать в подлоге, с другой – ответственность за семью. А рядом, как конфетка перед глазами ребенка, соблазн получения партбилета, – «хлебной карточки и путевки в жизнь…» Что делать? Как быть?

Так толком не определившись, спозаранку Самбиев Арзо явился на работу. Вся контора горела огнями – это мать Поллы Байтемировой Зура занималась уборкой помещения. По жизни приниженная, Зура со всеми была угодливой, жалобно улыбчивой, тихой. А с Арзо, после оказанной им помощи, она и вовсе вела себя подобострастно, даже с некоторым раболепием и восхищением. То ли от этого отношения матери Поллы, то ли еще от чего, но Самбиев при виде Зуры чувствовал себя всегда неловко, даже пристыженно. И он всегда при встрече с уборщицей думал, как это у такой забитой, услужливой женщины могла вырасти такая гордая, дерзкая, честолюбивая дочь, к тому же по характеру, по манере общения Полла никак не походила на юную, по местным традициям сдержанную горянку. Наоборот, какой-то скрытый бунтарский дух щедро питал одержимость и целеустремленность Поллы. Именно эти мятежные черты характера девушки и ее влажно мягкие, надменно смеющиеся темно-синие глаза неотступно терзали сознание Арзо. Он всегда думал о ней, оставаясь наедине, мысленно общался с ней, а когда (это случалось обычно по ночам) вспоминал пережитое во время грозы, пылал от перехлеста различных чувств: стыда, страсти, нежности и разлуки.

Каждый раз Арзо настраивался справиться у Зуры о дочери, однако при встрече с уборщицей робел, сухо здоровался и быстро проходил мимо. Так же случилось и на сей раз. Самбиев уже дотронулся до дверной ручки кабинета, как услышал вслед жалобный вопрос:

– Арзо, скажи, пожалуйста, а когда деньги за свеклу выдадут?

Это жизненно важная проблема колхозниц, единственный источник дохода многих семей – сутками преследовал экономиста; и днем в конторе, и вечером дома.

– Только в марте, – как и всем ответил Арзо, хотя прекрасно знал, что единственный в регионе республиканский сахзавод в сговоре с высшими госчиновниками, вплоть до предстоящей посевной будет «крутить» деньги рядовых свекловодов, и только выжав максимальную выгоду с оборота продукции, рассчитается с хозяйствами частично реальными деньгами, а в основном семенами для посева сахарной свеклы, неочищенным сахаром, мукой, жомом…

Самбиев открыл дверь и уже переступил порог кабинета, когда услышал вновь жалобный голос Байтемировой:

– Арзо, – на страдальческом лице уборщицы застыла гримаса просящей улыбки, – а нельзя ли по расходному ордеру пятьдесят рублей получить?

Экономист тяжело вздохнул, хотел ответить, что в кассе денег нет, однако следующие слова Зуры резанули слух.

– Полла думает, что мы получили деньги за свеклу, просит хоть немного ей помочь.

– Как она там? – вырвалось у Арзо выстраданное.

– Видимо, тяжко, – гримаса улыбки превратилась в скорбь. – Без страшной нужды она бы за помощью не обратилась… Ее однокурсница на каникулы приезжала, рассказывала, что доченька на «отлично» сдала сессию, а приехать домой не смогла… Нет у нее денег на дорогу… – Зура еще что-то хотела сказать, однако слезы потекли по знакомым, промытым морщинам лица.

– В полдень зайди за деньгами, – резко приказал Арзо Байтемировой, решительно бросился к рабочему столу, и более не раздумывая, твердой рукой поставил подписи на подложных документах.

Час спустя Арзо просил у председателя сто рублей в счет ранее оговоренной тысячи.

– Возьми из кассы, – буркнул Шахидов.

– Ведь касса пуста? – удивился Самбиев.

– Скажи, что я прислал, и никому ни слова, а то здесь митинг трудящихся соберется.

Вечером усталый экономист с торжеством удачливого охотника передал матери пятьдесят рублей. Кемса трепетно, трижды пересчитала сумму, бережно положила в емкий карман выцветшего халата сверху, как амбарным замком, навечно схоронила богатство семьи поржавелой булавкой.

– Может, завтра мяса купим? – как бы нечаянно предложила дочь.

– Нет, – отвергла эту щедрость Кемса. – Возьмем бараньи внутренности…И дешевле и сытнее будет.

– А как с кишками возиться в такой холод? – озаботилась Деши.

– Не переживай, сама у речки все вычищу, – бодро засуетилась мать.

– Вода ледяная, ты простудишься, – поддержал сестру Арзо.

– Ничего со мной не случится… – категорически отвергла опасения мать. – Лишь бы в доме был достаток, а мороз и пурга не в диковинку, – она заботливо, в который раз за короткий промежуток времени ощупала в кармане ценные бумажки, так же бережливо пригладила особо не обремененный карман, стала блаженно напевать какую-то незатейливую шутливую мелодию.

В доме царила праздничная атмосфера предстоящего пиршества, и только Лорса лежал на нарах ничком, уткнувшись в грубую подушку, из свалявшейся верблюжьей шерсти.

– А у него горе, – кокетливо улыбнулась Деши, улавливая вопросительный взгляд старшего брата.

– Что, любимая за другого вышла? – в шутке просияло лицо Арзо.

– Нет, во время утренней тренировки калоши разорвал. Вот и лежит весь день дома, – смеялась Деши.

– Что тут смешного? – веселость слетела с лица матери.

– Я завтра по работе еду в город, там надо купить ему обувку, – озабоченно высказался Арзо, и его взгляд невольно покосился на тщательно заколотый карман.

– Надо, – выдохнула мать, однако грубая с почерневшими венами кисть плотно придавила халат к телу.

– Значит, внутренности не купим? – тихий голос Деши, и после долгого молчания в ответ, в том же тоне. – А мне тоже не в чем в люди выйти.

– Нечего тебе на людях шляться, – сгрубила мать.

Вновь воцарилось тягостное молчание, только крышка вскипевшего чайника весело запрыгала, от насилия взбунтовавшиеся капельки жидкости в отчаянии бросились наружу и, попав на заманчивые просторы коварной раскаленной плиты, в ужасе запищали, превратились в ничто…

* * *

В светлом просторном кабинете нового здания республиканского Агропрома сидит весь персонал, из девяти человек, отдела по труду и зарплате. В глубине, заметно обособленно, больший по размеру, чем у других, стол начальника Арутюнова. Перед ним уже битый час, ожидая реакции на проверяемый годовой отчет по фонду зарплаты, сидит Самбиев Арзо. Арутюнов молча, недовольно машет головой, делает какие-то записи на листке, по мимике его смуглого лица подотчетный чувствует надвигающуюся грозу.

– Ладно, – вдруг встает начальник отдела. – Пойдем, Самбиев, покурим.

Увлекая за собой Арзо, Арутюнов углубился в глушь коридора.

– Ты что это на такую сумму переел фонд зарплаты? – прошипел, закуривая руководитель отдела.

Самбиев что-то невразумительно мямлил в оправдание. Еще долго спорили, выкурили аж по три сигареты, и, заканчивая перекур, Арутюнов сказал:

– Короче, Арзо Денсухарович, пока этого не будет, – он вытянул два пальца, – справка в банк не пойдет.

– Две тысячи? – изумился Самбиев.

– Не кричи… Это еще по-божески, учитывая твою неопытность.

В рабочем кабинете громкое официальное завершение поучений.

– Имея в виду, что вы впервые сдаете отчет, делаем вам поблажку и некоторую отсрочку для исполнения всех замечаний по отчету. А это… – Арутюнов протянул пачку бумаг, – новые положения и инструкции, изучите, пригодится.

В рассеянности покидая Агропром, Самбиев невольно вспомнил, как Арутюнов провожал предыдущего подотчетного из другого хозяйства: «Имея в виду, что вы наш давний друг, делаем поблажку, идем навстречу и с выполненными замечаниями ждем в недельный срок».

К удивлению Самбиева, в руководстве колхоза никто не поразился пожеланиям Арутюнова, видимо это была «узаконенная» практика. Только Шахидов сделал встречные ремарки:

– Создай видимость исправления замечаний – это для работников отдела, а самого Арутюнова уговори на одну тысячу, иначе вычтем из твоей доли.

– Так что вычитать? – от безвыходности засмеялся Арзо. – Тогда я еще в долгах вам останусь.

– Что поделаешь?! – равнодушие и безучастность сквозили в ответной улыбке председателя.

В обозначенный Арутюновым день Самбиев с половиной требуемой суммы, взятой без какой-либо отчетности из колхозной кассы, объявился в Агропроме.

– О-о-о, – вскочил чиновник при виде Самбиева, натужно потянулся, даже зевнул. – Ну надо же так случиться! – апеллировал он с улыбкой умиления к подчиненным. – Только я встану на перекур, кто-то с отчетом является… Просто наваждение какое-то.

– Удивительное совпадение, – восхитилась одна сотрудница.

– Просто покоя вам нет, – посочувствовала другая.

– Надо составить строгий график приема, – возмутилась третья.

– А может, я приму отчет? – высказал пожелание единственный, кроме Арутюнова, мужчина в отделе.

– Нет, нет, нет, – скороговоркой воспротивился помощи начальник. – Занимайтесь делом. У вас и так большая нагрузка, а я как-никак уже ознакомлен с предыдущим отчетом… Ну ладно, вначале покурим, – обратился он с улыбкой к Арзо, – а потом приступим к делу.

Вновь уединились в тупике коридора. Дрожащими руками Самбиев впервые в жизни сунул конверт со взяткой. Арутюнов умело перехватил «эстафету», ловко переправил во внутренний карман, и не успел Арзо прояснить ситуацию, как чиновник опередил его возмущенным шепотом.

– Что-то уж больно хил твой пресс?

– Там всего тысяча, – покраснел Арзо.

– Как так? – отпрянул недовольно Арутюнов.

– На большее нет возможности, – удрученно вымолвил колхозник.

Настроение начальника явно ухудшилось, он нервозно закурил, о чем-то думая, жадно, несколько раз подряд затянулся.

– На первый раз прощаю, – клубы дыма заволокли хмурое лицо Арутюнова. – А впредь запомни – мой один процент от перерасхода… Понял? Мне тоже делиться приходится.

Когда возвращались в кабинет, Арутюнов вдруг резко схватил за локоть Самбиева:

– И еще, – сквозь зубы прошипел он, обдавая Арзо несвежим запахом рта, – в случае чего – я вне игры… а вообще, только дотошный специалист сможет докопаться до истины или, если кто донесет… Так что будь осторожным.

У кабинета Арутюнова уже в очереди ожидали приема несколько коллег Самбиева.

– Друзья, – печалью многочисленных хлопот исказилось в благодушии лицо ответственного руководителя. – сегодня приму еще двоих, ну от силы троих, остальные – в следующий раз… Ну и что вы как впервой? Надо бы вначале созвониться.

– Тогда я вечером домой к вам заеду, – грубо сказал один из ожидавших, видимо, житель далеких гор.

– Ну, Магомадов?! – недоуменно вздернулись брови и плечи Арутюнова. – Когда это дома мы решали вопросы производства?

– Да я в гости, чай попить, – стушевался Магомадов.

– А может, я приму? – появилась в дверях кабинета голова сострадательного подчиненного.

– Займитесь своим делом! – до ярости довели несчастного руководителя.

«Ну и работенка, – думал Самбиев, уходя из Агропрома. – С виду тюфяк, должность неброская, а в республике более ста хозяйств». Он невольно произвел в уме простой арифметический подсчет, от итоговой суммы аж обильная терпкая слюна заполнила рот, пришлось смачно сплевывать.

На улице приятный запах шашлыка поманил его в сторону ближайшего кафе. Ознакомившись с прейскурантом, Арзо произвел еще один подсчет, теперь уже собственных капиталов, жадно облизнулся, сплевывать было нечем.

* * *

С февраля, вплоть до посевной, в конторской жизни колхоза вынужденное затишье. Только одно действо нарушает мерную жизнь хозяйства – начинается период плановой ревизии. Вообще-то ревизоры сидят в конторе колхоза буквально непрерывно. В стране Советов образована огромная масса нахлебников-надзирателей якобы контролирующих ведомств и министерств. Столько проверяющих, что не хватает производственных единиц. В колхозе «Путь коммунизма» специально для ревизоров отведен отдельный кабинет, с уютной обстановкой, с электрообогревателем – зимой, и мощным вентилятором – летом.

От очередной ревизии никто в панику или в истерику не впадает. У всех материально ответственных лиц «выработался иммунитет», а также с годами негласно оговорены все «нормы расценок», по которым следует рассчитываться с проверяющим согласно ведомственной направленности ревизора. Самая могущественная ревизия – комиссия партконтроля. Однако проверки этим ведомством крайне редки и носят более идеологический характер, нежели фискальный. Правда, если нагрянула ревизия партконтроля – без оргвыводов не обходится, то есть кто-то, в основном высшее руководство, освобождается от должности, с последующим партвзысканием и возбуждением громкого уголовного дела. Но это в исключительных случаях.

Следующий по иерархии – комитет народного контроля, потом контрольно-ревизионное управление Минфина и так далее. Самой одиозной службой в этом длинном списке является отдел по борьбе с хищением соцсобственности при МВД, короче ОБХСС. Оголтелость последних компенсируется экономической безграмотностью, правда, как работники милиции, они справляются, всюду вынюхивают, жируют за счет доносчиков и стукачей.

В контролирующие органы просто так не берут – необходимо иметь «бешеный» блат или большие деньги. В контролирующие органы просто так и не идут – необходимо иметь врожденную жилку вымогателя и халявщика. В целом контролеры и их антиподы, так сказать, «завсклады» соцстроительства, люди бесхребетные, нечестолюбивые, по интеллекту – низки, словом – мещане. А для более полной образности, скажем, что в «джунглях» социализма завсклады – это мелкие хищники, ревизоры – «падальщики». И те и другие лакомые куски от добычи передают крупным хищникам – хозяевам «джунглей», или партхозноменклатуре. В общем, все зверье – жулье, друг без друга жить не может. А «падальщики» – контролеры и вовсе играют неоценимую роль, чуть ли не роль местного епископа. Так, любой акт завершаемой ревизии «отпускает» все грехи за прошлый период, а «завсклад» чист перед советским законом (других идолов поклонения нет, во всяком случае официально). До новой ревизии жизнь начинается с чистого листа. А кто не марает бумагу? Тот, кто не пишет!

И наконец, для усвояемости урока бытия социалистического приведем некоторые живые примеры. Так, председатель колхоза Шахидов – низший эшелон в иерархии республиканской партхозноменклатуры. Докуев Домба – высший эшелон мелких «хищников», однако ареал его возможностей гораздо шире, чем у большинства номенклатурщиков. Тем не менее он – мелкота по всем жизненным критериям. А к «падальщикам» относится ревизор, который в данный момент прибыл с проверкой в колхоз «Путь коммунизма». Жертвой является старший экономист, Арзо Самбиев, который буквально на днях впервые в жизни сознательно пошел на подлог.

Вот и дрожат коленки у впервые преследуемого. Чтобы хоть как-то отвлечься, Арзо целыми днями штудирует новые инструкции, полученные в Агропроме от Арутюнова. И неожиданно натыкается на специальное положение Совета Министров СССР, где четко записано: «Молодой специалист, работающий по направлению в сельскохозяйственном предприятии должен получить от регионального Агропрома в качестве подъемных тысячу рублей». Самбиев ликует, мчится в Грозный к Арутюнову. Арутюнов пожимает в неведении плечами. Тогда Арзо добивается приема у первого заместителя республиканского Агропрома: реакция та же. Ликование сменяется разочарованием. А тут, буквально следом, следующее фиаско: секретарь парткома сообщает, что заворготделом райкома партии отклонил его заявление о вступлении кандидатом в члены КПСС.

Обиженный Самбиев с нижайшей почтительностью появляется в кабинете заворготделом райкома КПСС. Арзо шапочно знаком с «хранителем» золотого ключика от властных ворот, по крайней мере, в одной компании они пару раз выпивали прямо в поле во время прошлогодней страды.

Пока Самбиев что-то мямлил, унижался, заворг искоса, надменно оглядел его с ног до головы и, не дав просителю до конца высказаться, рявкнул:

– Нет у меня места в партии для тебя.

В первую секунду Арзо оробело отпрянул, а потом вдруг злость хлынула ему в голову.

– Я не в твою партию алкоголиков и бездельников вступаю, – крикнул он, – а в Коммунистическую партию.

Реплика получила широчайшую огласку по району.

– Ну ты дурак, Арзо! – подвел итог секретарь парткома колхоза.

– В целом правильно сказал, – успокаивал Самбиева председатель, потом добавил, – завтра я встречаюсь с первым секретарем райкома КПСС, там я отдельно подниму твой вопрос… По крайней мере обещаю – сделаю, что смогу… Не переживай.

Через пару дней Шахидов и Самбиев встретились прямо перед конторой. Председатель отвел подчиненного в сторону.

– Арзо, я говорил о тебе с первым. При мне принесли твое личное дело, оказывается, там фигурирует твоя судимость по делу с Докуевым Албастом. Поверь мне, я не угомонился… И мне обещали, что если будет справка из суда о твоей реабилитации, в связи с юным возрастом и давностью лет, то дело решаемо… Без членства в партии в этой стране далеко не пойдешь.

Без особой надежды, просто для самооправдания, Арзо два дня околачивался в здании районного суда. Проблема оказалась хлопотной и в принципе бесперспективной.

После этих неурядиц он уже несколько дней находился в удрученном состоянии, как вдруг секретарь позвала его к телефону в приемной.

– Арзо! Бессовестный! Ты что пропал?! – кричал в трубку восторженный голос Дмитрия Россошанского. – Срочно приезжай! Я соскучился по тебе. Ты знаешь, какие классные записи и диски я привез из Москвы! Сегодня жду. С ночевкой! Ведь у меня день рождения! Ты что забыл? Кстати, мы переехали. Запиши новый адрес и телефон. И рабочий телефон поменялся. Жду непременно!

После Докуевского дела Арзо стеснялся появляться у друга, он сознавал, что Домба, пользуясь его наивностью и глупостью, обвел вокруг пальца не только его, но что самое тягостное – мать Дмитрия.

С безбрежной радостью в глазах Арзо положил трубку и рванулся в кабинет председателя.

– Он занят! – крикнула секретарь.

– Что случилось, Самбиев? – отвлекся от беседы с посетителями Шахидов.

Молча, чуть ли не пробежкой, Арзо промчался через весь кабинет, склонился над ухом председателя с просьбой. Он даже не успел устыдиться, просто иного выбора или возможности не существовало.

Мясистая рука Шахидова безропотно полезла в карман.

Прибыв в Грозный, Арзо из автомата позвонил на работу другу.

– Диспетчерская объединения «Грознефтеоргсинтез», – прозвучал в трубке приятный голос. – Вам отца или сына? Дмитрий Андреевич на нефтеперерабатывающем заводе им.Ленина.

Повесив трубку автомата, Арзо долго осматривал свой неприглядный наряд. После долгих мытарств по этажам центрального универмага так и не осмелился что-либо себе купить: денег едва хватало на достойный сувенир другу.

С подарками в обеих руках Самбиев застыл в восторге у белоснежного дома в самом центре Грозного. Он слышал, что в городе построен элитный дом для высшего руководства республики, однако то, что он увидел, превзошло его ожидания: чистота, красота, тишина, охрана, простор.

– О-о-о! – воскликнула Лариса Валерьевна, увидев в дверях Арзо. – Наконец объявился пропащий защитник хапуг и шулеров. Ничего, ничего, это шутка… Ой, какие цветы! Конфеты! Ой, Арзо, ну зачем такие расходы? Проходи, проходи… А мужчины еще на работе… Ты еще не был на этой квартире? Вот полюбуйся. Пять комнат, два санузла, две кухни. Может хоть сейчас Митя женится. А ты еще не женился?… Это комната твоего друга. Узнаешь себя?… Митя тебя часто вспоминает! Ты в курсе, что Андрей Леонидович назначен генеральным директором «Грознефтеоргсинтеза»? Так Митя шутит, что папу к нему перевели… А Митя сейчас заместитель главного технолога объединения. Он еще до папы занял эту должность… Ну ты располагайся, а я похлопочу на кухне. Гостей будет много… Ты знаешь, у дочери соседей Букаевых сегодня тоже день рождения. Вот дети и решили вместе праздновать… Кстати, ты про Букаева слышал? Заместитель Председателя Совмина, приятный мужчина… Ну, располагайся.

– Может, я Вам чем помогу? – впервые открыл рот Арзо, а глаза его все оглядывали обширную квартиру.

– Ой, конечно помоги. Пошли на кухню… Столько дел, а мужчин все нет.

Вскоре пришел с работы Андрей Леонидович.

– Здравствуй, здравствуй Арзо! – он крепко сжал руку Самбиева, поверх очков пристально оглядел молодого человека и сказал не то что думал.- Как ты строен! В прекрасной форме! Молодец!

В ванной комнате Арзо мыл фрукты и только перекрыл поток воды, как невольно услышал с кухни четкую дикцию Андрея Леонидовича.

– Не смей предлагать обноски. Если дарить, то новое. А так можно травмировать… Они уязвимы в этом возрасте.

Что говорила в ответ Лариса Валерьевна, Арзо не слышал и уже в коридоре с подносом в руках увидел, как торопливо набирает номер по телефону Россошанский.

– Людмила Петровна, Вы на месте? На днях мы получили одежду из Германии. Этот склад еще не опечатали? Хорошо. Тогда задержитесь, пожалуйста, я сейчас. Арзо! Собирайся, поехали со мной.

Спустя час переодетого Самбиева провели в кабинет Россошанского.

– Ну-у-у! Вот это да! – встал из-за стола Андрей Леонидович. – Да, голубая сорочка более подходит к материалу костюма. А сапоги не жмут?… Спасибо, Людмила Петровна, запишите на мой счет… Ну, Арзо, ты как любимый друг моего единственного сына сегодня должен быть тамадой юбилея… Как-никак двадцать пять лет – четверть века! Будто бы вчера я Митю на руках носил, – генеральный директор задумался ненадолго, потом резко очнулся. – Так на тебе должен быть галстук, он решительно снял свой и стал прилаживать его к Самбиеву. – Вот когда мы с Ларой состаримся, нам, если сможешь, поможешь. А сейчас ни о чем не думай… Чуточку подожди, я жду звонка из Москвы, посиди.

Арзо с явным восхищением оглядел громадный светлый кабинет Россошанского; столько электронной техники в одном месте он не встречал, почему-то с убогой жалостью припомнил «апартаменты» председателя своего колхоза.

В сумерках покинули здание объединения Россошанский и Самбиев. Сразу же оказались на центральной улице Грозного – проспекте Революции. В обильном свете неоновых фонарей неторопливо летел мягкий пушистый снег. Рядом, на площади Ленина, на санках носилась крича детвора. В противоположной стороне широкий проспект упирался в новое здание театра, освещенное яркими огнями. В сквере имени Полежаева юные девчата и парни бросались снежками.

– Какой воздух! – глубоко вздохнул Андрей Леонидович. – Нас, наверное, заждались… Кстати, там должна быть одна девица – Вероника. Ты ее быстро узнаешь – курит беспрерывно. А речь?… Так вот, наш Митя хочет на ней жениться. Я-то не против, но Лариса Валерьевна категорически возражает. К тому же эта краса на пять-шесть лет старше Мити и была замужем, семилетняя дочь!…Так ты, Арзо, приглядись к ней и раскрой глаза сыну.

– Я ему уже об этом говорил год назад, – печально сказал Самбиев.

– Так ты ее знаешь?

– Она работает методистом по спорту в нашем университете.

– А что, Дмитрий с ней уже год знаком? – обернулся к Арзо Андрей Леонидович. – Вот это дела!… Здравствуйте, – к Россошанскому приблизились встречные прохожие, они вежливо обменялись общими фразами, с поклонами распрощались. – Да, вспомнил, там должна быть еще одна девушка- чеченка, Букаева Марина, у нее сегодня тоже день рождения. Двадцать четыре года ей. А тебе? Летом будет? Значит, она на несколько месяцев старше тебя. Ну, это не страшно… А я к тому, что супруга и Дмитрий страстно желают вас познакомить. Она юрист, окончила Московский университет. Очень толковая. Говорят, у нее много поклонников. Но это немудрено, она дама с приданым. В целом – интересная девушка… Но по моему убеждению – тебе не пара… Сам посмотри, но мне кажется, что вы разной закваски.

В отделанном мрамором подъезде два милиционера встали по стойке «смирно», отдали честь, вызвали лифт.

Гостей оказалось мало, Дмитрий ограничился узким кругом. Присутствовали: красавица-блондинка Вероника, ее сестра Нелли в сопровождении какого-то кавалера с непонятной прической и видимо, с такой же жизненной ориентацией. Вскоре появились соседи Букаевы.

– Первый заместитель Председателя Совета Министров – Руслан Асланович Букаев, – представил Андрей Леонидович статного румяного мужчину. – Руслан только недавно вернулся из командировки в Афганистан, где находился три года. За героизм и отвагу награжден орденом и медалями.

«Да-а, мой брат Лорса еле живой, бледный вернулся из Афганистана и только медаль получил за ранение», – подумал Арзо.

– Марха Букаева, – продолжал Россошанский, представляя очень толстую особу – смуглую, невысокую, со злым властным взглядом и неприличным, по мнению Арзо, вырезом на блестящем платье. Именно от этого места Арзо долго не мог оторвать взгляд, и дело не в том, что его особо привлекала оголенная злачность, а громоздкое вызывающее колье, покоившееся на ней.

– Их дочь – Марина, – высокую, как отец, и смуглую, как мать, девушку, заканчивая знакомство, представил Андрей Леонидович.

«Морда – лошадиная» – оценил соседку Арзо.

Застолье было скучным, натянутым. Взрослые невольно косились на диковинного крашеного кавалера. После нескольких дежурных тостов в честь именинников две пары родителей перешли в другую комнату, а чуть позже по шуму в коридоре стало ясно, что супруги Букаевы ушли. Андрей Леонидович поблагодарил юных гостей за внимание, откланялся. Лариса Валерьевна тоже сухо попрощалась.

– Только прошу вас не курить, – предупредила она компанию, смотря только на Веронику, – если не терпится, то есть балкон или подъезд.

Оставшись одна, молодежь разгулялась: музыка стала громче, тосты чаще, смех беспричинней, танцы на любой манер. Марина Букаева медленные танцы не танцевала, шампанское чуть-чуть пригубила, была весела, но сдержанна.

Вскоре компания разделилась на три пары. Марина и Арзо в основном восседали за столом, а две другие пары то танцевали, то выходили на балкон курить. Промерзнув на открытом воздухе, стали дымить, стоя у раскрытого окна, а потом по прихоти Вероники, прямо за столом. Арзо курить хотел, но выполняя наказ Ларисы Валерьевны, легко сдерживался, благодаря тому, что его вниманием все больше и больше овладевали умные высказывания Марины. Вскоре он нашел, что в заостренных, несколько вытянутых чертах есть своеобразие, даже неординарность, ум, ну, глаза и нос действительно лошадиные… А сколько красоты и нежности в добрых глазах лошади? А губы? Толстые, смачные, и главное, не разукрашенные яркой помадой… Зато фигура! Это действительно впечатляет! И не только… Облегающее строгое вечернее платье до невозможности демонстрирует ее необделенные выпуклости и на удивление утонченную талию. И серо-голубые опьяненные глаза Арзо с каждым бокалом все пристальнее шарят по этому мощному телу. Марина видит яркие всполохи глаз Самбиева и, еще более его раздражая, в шейке начинает выдавать такие заманчивые пируэты, что у Арзо рот невольно раскрылся, а язык беспрестанно облизывает пересохшие губы.

– Если бы эту лошадиную морду прикрыть, то фигура просто ужас! – шепчет на ухо Арзо раскрашенный кавалер.

Самбиев аж сморщился от этой пошлости, недовольно отпрянул. Он хотел ответить: «Тебе ли судить, урод?» или помягче: «У каждого свой вкус», но вырвалось:

– Да…

Музыка еще громче, в дрыгающихся танцах Марина просто восхитительна, она полностью затмила спортсменку Веронику, все взоры молодых мужчин одурманены телодвижениями Букаевой.

– Давайте выпьем! – не сдается Вероника.

За столом окончательное разложение на пары. Самбиев полностью поглощен умными речами юриста, правда, он особо не слышит, что говорит Марина, но зато находит, что ее смуглость – как свежий загар, а зубы – плотные, ровные, крупные, как у… «Да, что со мной? – бесится Арзо. – Почему и зубы, как у лошади?» Он недоволен собой, даже злится, а вслух извиняется:

– Я так люблю лошадей!

– А при чем тут лошади? – возглас Букаевой.

– Ха-ха-ха, – взрывается хохотом кавалер.

Неловкая, многим непонятная пауза.

– Давайте танго при свечах! – вновь в центре внимания Вероника.

– Марина, ну что ты, как дикарка? Вставай! Арзо, пригласи ее.

Полумрак, спокойная мелодия. Холодные руки Самбиева на расстоянии, он едва осязает тело партнерши… Новая мелодия, очень долгая и романтичная. Две другие пары уже в открытую целуются прямо в танце, Арзо и Марина вплотную сближаются, девушка только чуточку ниже Самбиева, и он явно ощущает ее порывистое жаркое дыхание.

Вновь за столом курят, смеются, и только Марина, склонив голову опечалилась, пригорюнилась. Плотный румянец обагрил смуглость ее щек. И в это время открывается дверь.

– Я ведь вас просила в комнате не курить, – возмутилась Лариса Валерьевна.

– Да что это за деспотизм?! – вскричала пьяным голосом Вероника. – Что это за день рождения? Я ухожу! Пошли!

– Да куда ты? – противится охмелевший кавалер. – Здесь столько жратвы, пойла, и все на халяву!

– Убирайтесь! – не выдержала Россошанская.

– Мама, ты не права! Так нельзя! – дрожит Дмитрий, -… Вероника постой! Я провожу тебя!

– Дмитрий, я с тобой, – кидается к выходу за другом Самбиев.

– Арзо, присмотри за ним, – уже в подъезде умоляет мать Дмитрия.

Далеко за полночь, виновато склонив голову, Самбиев в одиночестве предстал перед Ларисой Валерьевной.

– Они выключили свет, легли спать и попросили меня уйти, – оправдывался он.

– А телефон там есть?

– Нет.

– Ты хоть запомнил адрес?

– Да… Дмитрий обещал к утру вернуться.

Обеспокоенные поведением сына и друга, Россошанская и Арзо сели с разговорами на кухне.

– Марина только ушла, – о другом стала говорить Лариса Валерьевна.- Помогла мне прибраться. Хорошая она девушка… А Митя связался?! Ведь он у нас поздний ребенок. Мне врачи запрещали, а я пошла на риск, мне было тридцать шесть, а Андрею – сорок, когда я родила Митю… Боже, как мы его растили, обучали, ни на шаг не отпускали… Да и он был послушный, ни с кем не сближался, вот только с тобой по-настоящему и сдружился, и вот надо случиться, встретил где-то эту… Как эта шваль вскружила ему голову! Ведь он такой наивный!

– Я поговорю с ним завтра, – успокаивал Арзо.

– Поговори. Он тебя любит, дорожит, – нервно теребила край скатерти Лариса Валерьевна. – Не дай Бог Андрюша узнает, что он не ночует дома! Что будет!

Еще долго сидели, думая, что Дмитрий вот-вот вернется. Сменив тему разговора, Лариса Валерьевна справлялась о жизни в селе, о Кемсе и об остальном. Арзо поделился своими горестями, рассказал, как не выплатили положенные подъемные в министерстве, как мучился в бесполезном мытарстве в суде и еще о многом.

– Давай спать, – под утро сдалась Россошанская.

Дмитрий так и не явился. На служебной машине Андрея Леонидовича Лариса Валерьевна и Арзо поехали за ним. Дмитрий спал в грязной, скомканной постели. Вероника в прозрачном халате с презрением к пришедшим курила на кухне. С трудом Арзо выволок пьяного друга в подъезд. Крикнув в квартиру «сука» – Россошанская с гневом прихлопнула дверь.

О чем-либо говорить с Дмитрием в то утро было бесполезно, и Арзо к обеду уехал в Ники-Хита. По просьбе Ларисы Валерьевны, на выходные Самбиев вновь приехал в Грозный, между ним и Дмитрием состоялся серьезный разговор, в итоге которого блудный сын дал родителям слово больше не встречаться с Вероникой и в ближайшее время жениться на достойной девушке.

После городских перипетий жизнь Арзо вновь скатилась в безликую серость колхозной периферии. Только теперь, по ночам, вместо благонамеренных грез о Полле являлось страстное вожделение по Марине, и это чувственное влечение тяготило, даже мучило его. И не то чтобы это было какое-то душевное страдание, это была просто физиологическая нужда. Дело дошло до того, что увидел сон, будто он снова учетчиком на ферме, а высокомерная Марина – доярка. И вся она доступна, вульгарна, похотлива, и только почему-то узкие каблуки на шпильке не способствуют глубоко проникновенному похабству. Арзо пытается их снять, но Марина противится, на ее колоритной фигуре тряпки излишни, а вот туфли, точнее, туфельки – это изысканный шарм, не позволяющий пасть до низости колхозниц.

Пробуждение от этих снов до того мерзко и безотрадно, что Арзо с явным беспокойством воспринимает приближение ночи. Вскоре непристойность снов вовсе сменилась кошмаром: вместо стройной Марины ему стала являться ее бесформенная мать, и все это на фоне конского ржания. Дело дошло до того, что Самбиев, неизвестно почему, потянулся на ферму, ему не терпелось полюбоваться старой клячей – кобылой, в постоянном стоячем полусне доживающей свой век.

– Эй, – крикнул негромко Самбиев, возвращая из летаргии в реальность несчастное животное.

Лошадь несколько раз моргнула, удивленно уставилась на пришельца.

«Такие же, как у Марины, темно-карие, большие глаза… А какие они добрые!» – подумал Арзо, и почему-то ему страстно захотелось посмотреть в рот кобылы. Только он попытался это сделать, кляча возмутилась да с такой прытью, фыркая, мотнула головой, что не ожидавший этой резвости экономист, полетел в навозную жижу.

На этом злоключения не закончились. В тот же день секретарша, читая какой-то журнал, спросила:

– Арзо, а ты какое животное любишь больше всего?

– Лошадь, – не задумываясь ответил он.

– А почему лошадь, а не коня? – засмеялась секретарь.

«Да… Почему?» – озаботился еще больше экономист и направился в кабинет отдела кадров. Кадровик Зара славилась магией колдовства и вообще с успехом снимала любую порчу и сглаз.

– В твоих страданиях виновна женщина, – констатировала Зара, внимательно изучая глаза и ладонь Самбиева. – Она смуглая?

– Да, – окончательно уверился в могуществе шаманства несчастный экономист.

– Дай мне ее фотографию.

– Откуда у меня ее фотография?

– Тогда будем действовать иначе, – решительная серьезность в лице кадровицы. – Представь ее в непристойной позе.

– Это в какой?

– Ну-у, например, в позе… лошади.

– У-у-у! – схватился за голову Арзо, и выбежал из отдела кадров.

– Самбиев! Где ты пропадаешь? – столкнулся он в коридоре с секретаршей. – Тебя к телефону. Из города какой-то красивый, женский голос.

– «Неужели Марина?» – морщась подумал Арзо, но обрадовался.

– Здравствуй, Арзо! – приятный голос Россошанской привел его в уравновешенное состояние. – Ты мне рассказывал о своих судебных неурядицах, а я, под впечатлением поведения сына, тогда не обратила внимания. Только сегодня неожиданно вспомнила. Срочно приезжай. У тебя адвокатом будет Марина, а я все сделаю… Это пустяк… Передай привет Кемсе! Привези ее в гости. Митя после твоих угроз совсем переменился… Мы так рады. До свидания! Жду.

Несколько раз Арзо подолгу общается в адвокатской конторе с Мариной Букаевой. Его отношение к ней меняется: вначале он все больше и больше восторгается ею, а потом ему становятся нудными ее каждодневные ностальгические воспоминания о Москве, о Большом театре, о ее обширных знаниях, которым нет простора в этой «дыре», и в конце концов в Грозном даже кофе пить не умеют… Словом, гложет ее тоска. Незамужней в столицу ее родители не отпускают. Поклонников море, но все они обывательски низки и более думают о чине отца, нежели о духовном богатстве ее творческой души. Многие из ее выражений Арзо слышит впервые, однако, боясь тоже впасть в список обывателей, умно молчит или с сочувствием кивает. Несколько раз не угадал и кивнул там, где надо было мотнуть, в итоге:

– Я думала, хоть ты неординарен!… Просто смазлив.

Однако не все так печально, и в их беседах нашлась общая тема. Оказывается, в списке ее поклонников значится и Албаст Докуев. Вздыхать в одной шеренге с Докуевым Самбиев не желает, и этот последний факт из жизни одаренного юриста окончательно высвобождает его душу от терзаемых грез по Букаевой. Ему даже смешно, как он мог польститься на эту чванливую особу. Вновь нежные чувства к Полле умиротворяют его жизнь, и даже многочисленные хождения по судебным инстанциям не в тягость, тем более что после слов: – «Я от Россошанской» все перед ним встают с почтением, с готовностью помочь.

… В марте 1984 года в семье Самбиевых ряд радостных событий. Народный суд дает справку о реабилитации уголовного дела Самбиева Арзо, и его принимают кандидатом в члены КПСС. Также решением суда «обязывают республиканский Агропром выделить Самбиеву А.Д. подъемные в размере одной тысячи рублей согласно Положению, утвержденному Советом Министров СССР». В этот же период Арзо получает из рук Шахидова причитающийся остаток долга за подписи на подложных документах – восемьсот рублей. Примерно столько же из кассы колхоза получает Кемса за прошлогоднюю свеклу.

Самбиевы частью доходов погашают некоторые долги. На остаток средств Лорса, в нарушение чеченских традиций, с согласия Арзо и Кемсы, женится раньше старшего брата. В качестве свадебного подарка от семьи Лорса получает то, что купили Россошанские Арзо.

Всего три дня провел Лорса с молодой женой в коттедже. В эти дни Кемса и Деши проживали у соседей, дабы не мешать молодоженам в тесном доме. Арзо ютился в конторе колхоза.

На четвертый день после свадьбы Лорса с молодой женой уехал в Калмыкию чабанить. Помогал ему обустраиваться там его одногодок – зять Башто, который вместе с женой Седой Самбиевой и восемью братьями развивал овцеводство степного края.

* * *

– И, наконец, последнее, – заканчивал утреннюю планерку председатель колхоза «Путь коммунизма» Шахидов, – в Краснодаре состоится региональный семинар – совещание по вопросам возделывания сахарной свеклы. Надо кого-то из агрономов направить в командировку на три дня… Все.

Последнее сообщение мало кого коснулось, и только Арзо Самбиев встрепенулся.

– Можно я поеду в Краснодар? – атаковал он председателя.

– Так ты ведь не агроном? – удивился Шахидов.

– Мне надо там быть, – уперся экономист.

В улыбке расплылось лицо председателя.

– Если к Полле, то поезжай… Оформляй приказ и командировочное.

– А в счет будущей зарплаты аванс получить можно?

– Ради такого дела все можно. Завидую я тебе, стоящая она девушка.

Поездом на рассвете Арзо прибыл в Краснодар. С трудом отсидев пару часов на совещании, к обеду на такси подъехал к мединституту. Когда знакомился с расписанием занятий первого курса, чувствовал, как с замиранием, учащенно бьется сердце. На перемене коридор заполнился студентами. Издалека Самбиев заметил голову Поллы. Она направлялась в его сторону, оживленно беседуя с однокурсницей. Арзо думал, что она его заметит, но Полла, поглощенная общением, прошла мимо.

– Полла! – негромко окрикнул он.

Байтемирова оглянулась, застыла в полуобороте; удивление сменилось открытой улыбкой.

– Арзо! А ты как здесь?

Они остались вдвоем, отошли в сторону от хаотичных потоков молодежи. Полла забросала земляка множеством вопросов. Арзо коротко отвечал, не мог скрыть восторженной улыбки, любовался только возбужденными темно-синими глазами девушки.

Пронзительный звонок прервал их диалог.

– У тебя еще пара? – участливо спросил Арзо. – Я подожду.

– Нет, – сияла Полла. – Я сейчас отдам подруге журнал, отпрошусь и приду. Ведь я староста группы, – уже на ходу бросила она.

В гардеробе получила плащ, вглядываясь в зеркало, хотела надеть, но неожиданно сдернула с себя, и Арзо заметил, как некая туманность пробежала по ее лицу. Их взгляды в зеркале встретились, что-то опечалило Поллу.

– Пошли, – резко сказала она и уже на улице продолжила. – Сегодня я впервые пропускаю занятия. Даже когда мать приезжала, этого я себе не позволила. – Вновь открытая улыбка озарила ее лицо.

Только сейчас Арзо внимательно осмотрел студентку. Полла осунулась, лицо стало более скуластым, бледным, изнуренным. Вокруг запавших глаз – стойкая синева. От худобы шея и руки вытянулись, и только грудь, спелая, дурманящая, магнитом приковала к себе знойный, взволнованный взгляд Арзо.

– А ты все тот же, – с иронией констатировала Полла, улавливая знакомые мысли односельчанина.

Несмотря на конец апреля было прохладно, пасмурно, ветрено.

– Надень плащ, – посоветовал Арзо.

– Мне жарко, – ответила Полла, но после повторного, более настойчивого совета она подчинилась, и тогда Арзо понял, что за туман омрачал ее лицо.

Плащ был куцым, ветхим, выцветшим, рукава недавно удлинены, от этого явной манжетой обозначилась контрастность оттенков. Самбиев так пристально осмотрел Поллу, что она потупилась, приуныла.

Вскоре пошел мелкий дождь.

– У тебя есть зонтик? – заботясь о девушке, поинтересовался Арзо.

Полла вымученно улыбнулась.

– У меня никогда не было зонтика.

– Где здесь универмаг? – сжавшись от дождя, спросил Самбиев и, получив короткий ответ, приказал, – побежали.

В магазине выбор плащей был весьма ограничен, но Арзо заставлял Поллу перемерить все, говорил, что подбирает для сестры Деши.

– Так она ниже меня, – сокрушалась студентка, чувствуя подвох.

– Нет, она подросла, – улыбался Арзо.

После плаща купили и зонтик.

– Небось у сестры тоже нет ни плаща ни зонта, – уже на улице удрученно вымолвила Полла.

– Она у себя дома, а ты в чужом городе, – отверг сомнение Самбиев.

К вечеру сидели в кафе. Полла отказывалась от еды, но когда по заказу Самбиева принесли многочисленные блюда, девушка не выдержала, набросилась на них с нескрываемым аппетитом.

– Тяжело тебе, – нарушил тишину Арзо.

Байтемирова застыла с вилкой у рта, склонила голову, потянулась к салфетке. Глаза ее увлажнились, и всего одна скупая слеза пронеслась по щеке, оставив блестящую борозду.

– Скучаю… Домой хочу.

– А что на каникулы не приехала? – еще один глупый вопрос задал приезжий, поздно одумался. – Стипендии на жизнь хватает?

– Теперь я повышенную получаю, – жалкая улыбка застыла на лице Поллы.

На следующий день ходили в кино. В темном зале Арзо пару раз попытался погладить, сжать руку Поллы, девушка категорически отвергала все эти ласки.

В последний, третий день, ходили гулять в парк, катались на разных каруселях, искренне веселились.

– Можно я тебя провожу на вокзал? – попросила Полла.

– Разве не поздно?

– Нет. В девять я буду в общежитии.

На перроне Арзо долго в уме подсчитывал жалкие остатки капитала и возможность доехать до дома. Перспектива ожидалась неутешительная, и тем не менее он напоследок сделал потрясающий жест – купил девушке самые дорогие цветы.

– Первый раз в жизни я получаю цветы, – восторженно горели глаза Поллы, она с упоением вдыхала аромат бордовых роз.

– Можно я буду тебе писать? – попросил Арзо.

– Об этом не спрашивают, – озорством блеснули глаза поверх бутонов.

– Так я не знал адреса.

– Захотел бы – узнал, – нескрываемая печаль засквозила в голосе девушки.

Протяжный гудок оповестил об отправке. Арзо вплотную приблизился к Полле, сжал ее руки с цветами, меж их взволнованным, горячим дыханием, меж их раскрытых в последних, невысказанных фразах губ – были только свежие цветы. Полла не отстранялась, ее глаза выражали преданность и скорбь разлуки. Арзо хотел поцеловать ее в щечку, но не посмел, бросился на подножку набирающего скорость состава.

– Спасибо тебе, Арзо! Передай всем маршал *, – вслед услышал Самбиев.

Последний отрезок пути, от селения Автуры до Ники-Хита, он шел пешком, напрямик через горные перевалы, в глухую ночь. Под утро голодный, без копейки в кармане предстал перед матерью и сестрой.

Кемса засуетилась перед печкой.

– Ты новость знаешь? – спросила Деши, и от интриги вопроса у Арзо просветлели глаза, он тревожно глянул на сестру. – У нас новый председатель колхоза.

– Кто? – как от ужасного приговора сжался Арзо.

– Докуев Албаст, наш кровник, – опередила Кемса дочь.

– А Шахидов? – вырвалось со стоном у Арзо.

– Как и прежде, перевели в главные агрономы.

Утром во дворе конторы Самбиев поманил в сторону опального председателя.

– Так разве вы не отдали? – осуждающе спросил он.

– Отдали, – мрачно отмахнулся Шахидов. – Сказали, что этой ставки с натяжкой на должность агронома хватает… А если конкретно, то наш первый секретарь меня поддерживал, но есть такой Ясуев – нынче секретарь обкома, ранее Агропром возглавлял, так он буквально насильно впихнул нам этого комсомольца… Докуев говорит: «Почему экономист Самбиев поехал на совещание по агрономическим вопросам? Если ему больше нечего делать, пусть дома сидит, а то еще и командировочные получит?».

– За колхоз радеет, – прошипел Арзо.

– Ты еще на планерке не был?… С комсомольским азартом взялся за дело, – заговорщически шептал Шахидов, – только колхоз – это не языком мести… Посмотрим… А ты будь особо осторожен, – перешел на заботливый тон Шахидов. – Я слышал, как он твою фамилию упоминал. На таран не пойдет, коварная шельма… Пришлая гадина, – сплюнул.

* * *

У центральной конторы колхоза «Путь коммунизма» столпотворение. Народ кучкуется, в воздухе напряженность, ожидание кадровых перемен, увольнений, взбучек. На семь часов назначено расширенное совещание с руководителями всех подразделений; уже девятый час, а Докуева все нет. Однако народ не расходится, нервно поглядывает на часы, вслух боится высказать недовольство. Новый председатель живет в городе, каждый день мотается за пятьдесят километров туда и обратно – одно это работа.

Пара бригадиров, один звеньевой и рядовой бухгалтер в дальнем родстве с Докуевым. Они нынче в фаворе, вокруг них много людей, даже слышен смех. Им бережно поправляют воротнички, стряхивают пылинки с лацканов промасленных пиджаков, напоминают о дружбе, пытаются подсказать, что и с ними есть родственные связи, правда, через женщин, но это еще ответственнее и важнее. К Шахидову отношение сдержанное; конечно, никакого заискивания, он пал, но раз удержался в главных агрономах – какая-то сила за ним сеть. Словом, руку пожать, спросить о делах – можно, но не более. А вот Самбиева Арзо сторонятся, как чумного. Разумеется, издали головой кивают, даже улыбаются, кто сочувственно, кто дежурно, однако стоять рядом с ним небезопасно, вдруг в этот момент Докуев появится.

– Товарищи! – раскрыла окно секретарь. – Звонил Докуев из города. Он в обкоме на заседании бюро. Вызывает всех вас к шестнадцати часам.

Колхозники опечалились, но не возмутились.

– Да-а, Докуев не простой – это уровень, – слышится от кучкующихся групп.

– Сильные у него связи!

– И не только связи, а деньги какие!

– Ведь недаром он главным инженером крупнейшего управления был.

– Да, и хотели его в Москву взять, так он сказал: вначале родной колхоз подниму, а там и за столицу возьмусь.

– Молодец!

– Конечно, он молод, энергичен, не то что наш колхозник Шахидов…

После обеда та же картина. Только солнышко уже припекает. И можно в тень встать, так нет – большинство у парадного подъезда.

– Интересно, Самбиева он оставит? – завитали прогнозы в кучках.

– Конечно, нет.

– Я бы на месте Арзо у ворот его встречал, а он в кабинете прохлаждается.

– Так это ты, а не Арзо.

– Ну и что, даст теперь Албаст ему под зад.

– Под зад Албаст получил, и если будет выделываться, еще раз получит.

– Не те времена.

– Конечно. Для кого-то не те. Но вы забыли, как Арзо Дакалова и бывшего зоотехника отмутузил.

– Ха-ха-ха!

– Арзо еще ничего, А Лорса так вообще бешеный.

– Не те времена, говорю вам… У Докуевых нынче вся власть.

– Да, что там нынче? Домба всегда на коне был… У него говорят столько денег, что наш колхоз за три года не заработает.

– Так наш колхоз ничего и не зарабатывает – все в убытках.

– Вот и прислали нам Докуева для подъему… А что касается Самбиевых, то их в порошок сотрет, если захочет, и судя по первой планерке, он этого хочет… Ты смотри, только на полчаса опоздал.

– Как на пол? Уже без пятнадцати пять!

Две черные «Волги» со спецномерами на большой скорости, поднимая пыль, пронеслись от ворот до конторы. Парковка перед конторой забита, и приезжие вынуждены сойти с транспорта вдалеке. К конторе направляются трое солидных мужчин в галстуках, в дорогих костюмах. Впереди Докуев. Команды «смирно» нет, но все стоят навытяжку.

– Так! – властный голос Докуева Албаста. – Где завхоз?

– Здесь! – два четких шага из передовой кучки, грудь колесом: высок, строен, молод, услужлив.

– Как фамилия?

– Айсханов Шалах.

– Назначаю тебя моим замом по административно-хозяйственной работе… Впредь перед парадным подъездом место для двух машин должно быть всегда свободно. Понятно?

– Что не понять?! А ну убрать свои колымаги! Кому говорю!

Ни с кем не здороваясь, важная троица стремительно проходит в контору. Моментально открывается окно секретаря.

– Не расходитесь, совещание будет после отъезда гостей из города!

Через полчаса, попив чай и не только, троица стремительно покидает контору. Докуев ни на кого не обращает внимания. Только вновь открывается окно секретаря.

– Совещание состоится завтра в девять утра, – кричит она.

– Так нам сеять, пахать надо!

– Что за разговоры поперек указа начальства?

– А ты кто такой?

– Я зампредседателя.

– Завхоз ты.

– Перестаньте шуметь, что подумают приезжие?

На следующий день совещание состоялось в обозначенное время. Докуев в дорогом, светлом костюме. Перед ним клубится чай, и лежит пачка невиданных в колхозе сигарет «Мальборо». Огромный кабинет навеян запахами дорогого одеколона.

Первый удар получает секретарша.

– Что это за чай? – при всех кричит председатель, и следом. – И вообще, подыщи себе другую работу, я представляю вам нового секретаря. – Встает очень красивая, еще моложавая городская дама. – Где кадровичка?… Сразу после совещания приказ на нее – секретарь-референт, делопроизводитель и консультант.

– У нас в штатном расписании нет таких должностей, – выкрикнул экономист по труду.

– Кто это без позволения раскрывает рот? – артистично повел взглядом Докуев.

– Я не рот раскрываю, а говорю, – подался вперед Арзо. – А фамилия моя Самбиев.

– Понятно, – спокойно среагировал председатель, – только впредь прошу без надобности не встревать… А что касается штатного расписания – так это мои проблемы.

Затем Докуев поочередно, как школьников, заставлял вставать всех руководителей подразделений и отчитываться о состоянии дел, по ходу задавая встречные вопросы, делал какие-то записи. В целом был строг, но не груб. Когда очередь дошла до Самбиева, Албаст не задал ни одного вопроса, только понимающе кивал головой и даже поблагодарил за достойный отчет.

Правда, на последующие совещания, которые проходили раз-два в неделю, Самбиева не приглашали. Секретарь-референт объявила ему, что статус старшего экономиста не позволяет присутствовать на совещании главных руководителей колхоза.

Имея за плечами опыт партийно-комсомольской работы, зная силу интриг и память бумаги, Докуев Албаст с первого дня поставил себя в привилегированное положение, и более того, как важный руководитель он практически недоступен. Ежедневные планерки проводит малообразованный, но властолюбивый Айсханов, все оперативные вопросы решаются только посредством секретаря-референта.

Пообщаться с Докуевым можно, если только он кого-либо вызовет, а иных контактов нет и быть не может.

Дабы начать жизнь с «чистого листа», Докуев вызвал в колхоз внеплановую ревизию. Проверяющие добросовестно покопались в документации колхоза, без труда обнаружили массу нарушений. Заключительный акт ревизии в ход Албаст не пускает, кладет «под сукно» и вызывая к себе по одному всех провинившихся, тычет им в лицо компроматы, шантажирует, ставит всех в зависимое положение.

К злости Албаста, в списке провинившихся нет Самбиева. Арзо, зная шаткость своего положения, еще до прихода в колхоз Докуева начал яростную ежемесячную борьбу с сокращением затрат по зарплате на капитальном строительстве. К тому же все подложные приписки по объему работ к лету следующего года были выполнены. В итоге по документам баланс нивелировался. Оставался только один вариант обнаружения подлога – донос с точным указанием фактов. От этого должна была уберечь групповая солидарная ответственность исполнителей.

Докуева не удовлетворили результаты ревизии: Самбиева надо припереть к стенке, вдавить в нее. Однако череда важных неотложных дел пожирает массу времени, Албаст развернул действительно кипучую масштабную деятельность. Каждую неделю в районных и республиканских газетах интервью и программные статьи молодого председателя колхоза. Дважды в неделю блок телевизионных новостей оповещает жителей республики об успехах колхоза «Путь коммунизма». И каждый раз подчеркивается, что убыточный колхоз, благодаря титаническим усилиям нового талантливого руководителя, в короткий период вырвался в передовики, с достоинством оправдав свое историческое название.

Апофеозом всей этой умело развернутой Албастом кампании стала большая публикация о молодом председателе в центральном московском издании. Для достижения этой цели он дважды летал в Москву, и оба раза для сопровождения внушительного багажа с ним отправлялся нукер отца – Мараби.

Информационная реклама – только малая часть бурной деятельности Докуева Албаст. Основная кипучая деятельность идет в коридорах республиканской власти. В под коверных интригах Албаст оказывается изощренным борцом, и недаром он в друзьях с высшим руководством. Вскоре по личному письменному указанию секретаря обкома Ясуева, возглавляющего аграрный блок, выходит Постановление Совета Министров республики, на основании которого колхоз «Путь коммунизма» передается с баланса Агропрома в ведение объединения «Чеченингушвино».

Один из пунктов беспрецедентного Постановления обязывает министерство финансов для переспециализации деятельности выделить из бюджета республики колхозу «Путь коммунизма» два миллиона рублей. В следующем пункте: «Объединение «Чеченингшувино» обязывается выделить пятьсот тысяч рублей».

И даже предпоследний пункт: «Агропромбанк выделяет беспроцентную долгосрочную ссуду в размере одного миллиона рублей». В последнем пункте: «Контроль за исполнением данного Постановления возлагается на первого заместителя Председателя Совета Министров Букаева Р.А.».

В средствах массовой информации, на пленумах различного уровня восхваляют масштабность, экономическую целесообразность и социальную значимость данного решения, а в кулуарах просто пожимают плечами – такой наглой аферы еще не видали.

Однако и этим дело не ограничивается. С целью экономии ликвидируются два соседних с колхозом Докуева убыточные хозяйства и вливаются в виноградарский колхоз-гигант «Путь коммунизма».

– Само название подтолкнуло нас на это историческое решение, – ставит точку в диспутах секретарь обкома Ясуев, выступая по телевизору.

Вслед за этой речью – телевизионный очерк под названием «Один день из жизни председателя». В пять утра Докуев Албаст на утренней дойке. Сытые, откормленные коровы, улыбающиеся доярки в белых халатах, восторженные отзывы о начальстве упитанного скотника. Потом поля, бригады, планерки. Под конец Докуев в подшефной школе и в детском саду. И только в десять вечера он, усталый входит в свой скромный, еще отцом построенный дом в Ники-Хита и дровами растапливает печь… На ужин только чай, яичница и хлеб.

– А почему Вы еще не женаты? – сочувствует корреспондент.

– Все в работе, – тяжело вздыхает Албаст, замачивая в тазике рубаху.- На личную жизнь времени нет.

– Так Вы все время отдаете работе?

– Всю жизнь я посвящаю служению народу! – вдаль устремлен стойкий взгляд коммуниста-председателя.

Смена кадра. Докуев с засученными рукавами, но в галстуке поспешно бегает по колхозному полю, озабоченно и деловито указывает механизаторам, как надо пахать, сеять, жить! Сверху титры – план и встречные обязательства колхоза «Путь коммунизма», и все это под аккомпанемент торжественного марша.

Все… Докуев блестяще сыграл роль… Все поняли, что с трамплина колхозной сцены он прыгнет на пьедестал политической власти. Просто он год-два, но не больше, с тем же шармом отсидит в колхозе, при этом с лихвой восстановит убытки, значительно обогатится и, вполне возможно, займет соответствующий его прыти пост.

* * *

В роскошном отремонтированном кабинете председателя колхоза «Путь коммунизма» прохладно, тишина. Вполсилы работают два кондиционера. Над деревянным книжным шкафом с полными собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма портреты вождей мирового пролетариата. На торцевой стене поскромнее изображение Генерального секретаря ЦК КПСС Черненко К.У. На столе в дорогой рамочке цветная фотография. На ней в центре первый секретарь обкома Брасов, рядом секретарь обкома Ясуев и чуть позади моложавый красавец – хозяин кабинета.

Хозяин любуется удачным снимком, важно курит, говорит, точнее роняет ленивые реплики в телефон.

– Извините, Албаст Домбаевич, – милый голос секретаря в селекторе,- к вам инспектор ОБХСС, лейтенант Майрбеков.

– Какой инспектор? – небрежно повернул Докуев голову в сторону динамика.

– Ваш зять – Арби Майрбеков.

– А-а-а, – пусть зайдет.

Председатель привстал, панибратски обнял зятя, все еще не отводя от уха трубку.

– Ну ладно, Марина… Ага… Хорошо, что позвонила. У меня люди, извини… Да, я сам позвоню… нет, не забуду… Я ведь так занят… Пока.

Албаст Домбаевич бросил трубку, позевывая, сладко потянулся.

– Ну эти девицы – просто диву даешься! То и разговаривать брезговали, а теперь находят пустячный повод – сами звонят.

– Кто это? – улыбается величию брата жены Майрбеков.

– Да-а, ты даже не поверишь!… Дочь Букаева – Марина.

Улыбка с покрытого оспой лица милиционера не сходит, только восторг заменяется удивлением. Даже брови у Майрбекова полезли вверх.

– Неужели?… Так, может, ты хоть теперь женишься?

– Теперь жениться проблем нет! – с надменной усмешкой скривилось холеное лицо Докуева. – Нынче все красавицы сами в невесты лезут.

– Ну и на ком ты остановился?

– Вот список из двадцати трех претенденток, – на большом листке в два столбика известные в республике фамилии. – Вот эти – матери и сестрам нравятся, а эти – по душе отцу.

– Да-а-а, – вырвалось у зятя. – Ну и тяжко тебе!

– Теперь полегче, – широко улыбнулся Албаст, небрежно бросил потрепанный список на стол, – осталось всего две кандидатуры: Букаева и Ясуева.

– Да-а-а, – вновь вырвалось одобрение у зятя, – оба далеко пойдут.

– Кто оба? – удивился Албаст, недовольно скривилась одна бровь.

– Я об отцах.

– При чем тут отцы? – возмутился председатель, в сердцах потянулся к сигаретам. – Ты видишь – сами звонят?

– Конечно, вижу… Сучки… Вот если бы рожу одной к фигуре другой, то было бы ничего, а так обе обезьяны.

– А ты…, – на полуслове осекся Албаст, и оба вспомнили жену одного и сестру другого.

– Шикарный ты ремонт кабинета сделал, – быстро нашелся и сменил тему разговора Майрбеков. – Вот только не пойму, зачем ты такую грандиозную стройку новой конторы затеял? Ведь ты здесь навечно не останешься?… Расти будешь!

– Надеюсь, – важное выражение вернулось на лицо Докуева. – Просто после себя хороший след надо оставить. К тому же я этот колхоз не отдам. Кого-нибудь назначу вместо себя… Ты знаешь, какое это место? Здесь столько возможностей!

– Ну, а зачем для колхоза такая контора? – не унимался инспектор ОБХСС.

– Что тут не понимать? Параллельно с конторой строится и мой дом в городе. Они в одной смете, – лукавством озарилось лицо председателя. – Теперь понял?

– Ну ты молодец, Албаст! Просто гений!

– Гений, не гений, а свое знать должен… Кстати, ты моим поручением занимаешься?

Вмиг озадачилась физиономия зятя.

– Конечно… Просто пока проблем много. На него доносов нет, а по бумагам – все нормально.

– Как может быть нормально? – вскричал председатель колхоза. – Ты пойми, каждый месяц он подписывает тысячи нарядов, без приписок учетчики жить не могут. Он их покрывает, а ты его за это привлеки.

– Так я не разбираюсь в этом.

– Что значит не разбираешься? – грозой надвинулся Докуев. – Я тебя в офицеры перевел, в ОБХСС устроил, наконец, к себе район притащил, и всего одна просьба – прижать какого-то экономиста – Самбиева… А ты и этого не можешь?!

– Все-все… Я понял. Все сделаю. Чуточку погоди, – стоял в подобострастной позе инспектор.

– Простите, Албаст Домбаевич, – голос секретаря в селекторе. – До собрания полчаса осталось. Айсханов спрашивает, можно ли в кабинет занести стулья?

– Да-да, начинайте, – крикнул Докуев в селектор и, поманив за собой зятя, открыл незаметную дверь за своим креслом. Оба оказались в маленькой, но очень уютной комнате.

– Вот это да! – оглядывался Майрбеков.

– Комната для отдыха, – пояснил Албаст, разбрасывая конечности на роскошном диване. Перед ним на журнальном столике начатая бутылка коньяка «Илли», коробка московских конфет, импортные сигареты, фрукты.- Выпьешь немного?… А мне нельзя. Сейчас из города и района приедут. Выездное атеистическое собрание объединения у меня сегодня… Видимо, и отца, как верного атеиста, притащат… Как мне надоели эти собрания! После этих колхозников в кабинете три дня навозом воняет.

– А ты одеколоном, – предложил милиционер, закусывая шоколадом коньяк.

– Хм, «одеколоном», даже дуст не поможет… Ну ладно, – встал Докуев, выпроваживая зятя. – Мне доклад готовить надо… А ты давай возьмись за Самбиева, и как можно круче. Понял?

– Чего не понять, пригвоздим к стенке, как шелковый будет.

… С получасовым докладом выступал на выездном совещании заведующий отделом агитации и пропаганды обкома КПСС. В качестве наглядного примера семьи атеистов и верных строителей коммунизма показывал отца и сына Докуевых. Говорил, что верность диалектических взглядов Докуевых позволила им стать полноценными гражданами общества.

Следом выступал Албаст, так заговорился, что стал ругать тех, кто ходит на похороны и выполняет религиозный ритуал.

– Так как же людей хоронить? – не выдержал один старик в зале.

– «Как-как», – вошел в раж Докуев. – Вон в городе есть похоронное бюро, туда и обращайтесь.

Зал недовольно загудел. Молодежь в углу захохотала.

– Замолчите! – вскочил Айсханов.

– Товарищи, вы не так поняли, – с места, писклявым голосом, подняв руку, попытался исправить ошибку сына Домба.

После шумного совещания заведующий отделом обкома с восторгом тряс руку председателя колхоза.

– А вы, Албаст Домбаевич, идеологически грамотны! Я поражен, вы – прирожденный оратор и пропагандист… Я доложу первому.

– Спасибо, спасибо, – с улыбкой махал головой Албаст. – Мы ведь коммунисты на деле, а не на словах, как некоторые.

… Понурив головы, расходились по домам пристыженные колхозники.

Приезжие, не спеша еще что-то обсуждая, покуривая, потянулись гуськом к столовой.

* * *

В тесном душном кабинете планового отдела колхоза «Путь коммунизма» два рабочих стола, перекошенный шкаф со справочной литературой, на стенах ржавые потеки с прохудившейся крыши, под плинтусами мышиные ходы. Окно раскрыто настежь, и хотя лето на исходе, в каморке – зной. С раннего утра солнце раскаляет кабинет экономистов, и даже после обеда, когда солнце уходит на другую сторону, духота помещение не покидает.

Самбиев сидит за столом, на конторских счетах подбивает итог многочисленных цифр. В кабинете слышен только треск косточек да отчаянный полет большой черной мухи под потолком. Когда мухе надоедает летать, в кабинете воцаряется покой.

Летом, после обеда, мало кто трудится в конторе, все разбегаются по домам (это женщины) и по тенистому ущелью реки (это мужчины). Для Арзо эта роскошь с приходом Докуева непозволительна. Новый председатель всю оперативную отчетность возложил на Самбиева. Одних статистических форм в неделю – пятнадцать. Некоторые необходимо сдавать в ЦСУ *, в райком партии, в райисполком и районный Агропром ежедневно. Эта текучка пожирает массу времени и нервов. Дело в том, что с утра звонят из сельхозотдела райкома КПСС и «сообщают», сколько их колхоз «перелопатил» за прошедшие сутки.

К этим «среднепотолочным» цифрам председатель, в виде встречных обязательств, накидывает еще процентов пять-шесть от себя. Всю эту «липу» Самбиев по телефону сообщает в ЦСУ, а потом, завизировав, отправляет документацию. Казалось бы, экономисту все равно, раз таков порядок сбора информации. Однако наступает конец месяца, и надо отчитаться по расширенной форме показать выпуск конечной продукции. Тогда-то начинаются коллизии, нестыковки, скандалы. Как обычно, «крайним» оказывается рядовой исполнитель – старший экономист Самбиев, и ему начинают «выкручивать руки», летят «шишки на голову».

Как прожженный аппаратчик, Докуев письменно фиксирует все огрехи экономиста. Вначале письменное предупреждение, потом «поставлено на вид», следом выговор и, наконец строгий выговор с занесением в личное дело. В райкоме предупреждают Самбиева, что с выговором в личном деле в члены партии из кандидатов он не пройдет.

Пытаясь бороться с несправедливостью, Арзо рвется на прием к председателю, но секретарь-референт отвечает отказом. Тогда экономист «вылавливает» председателя прямо у входа в контору.

– Эти вопросы в ведении Айсханова, – на ходу бросает Докуев и, даже не оборачиваясь в сторону Арзо, садится в машину.

Рассерженный экономист помчался в кабинет с табличкой «первый заместитель председателя». С ходу он выпалил накопившиеся претензии в адрес всего руководства в целом, и в адрес Айсханова – в частности.

– Да как ты смеешь? – важно парировал заместитель, и еще что-то хотел добавить. Однако длинное, тонкое тело Арзо, резким выпадом склонилось над столом, сжатые кулаки тряслись, и прямо перед лицом Айсханова искривился злобный оскал.

– Смею смею, и буду сметь – завхоз! – прошипел сквозь зубы Арзо и медленно, но неумолимо надвигался на обидчика.

Айсханов вспомнил нрав Арзо: еще одно неосторожное слово, и начнется рукопашная. А Самбиевы в драках бьются до конца, это он осознал еще в детстве.

– Не я, не я Арзо! – взмолился Айсханов Шалах. – Он приказал, – прыгающая, как в ветер лист кукурузы, рука указала в сторону кабинета председателя.

Самбиев влетел в приемную.

– Сообщишь мне, как только появится Докуев, – приказал Арзо секретарю-референту и направился к выходу.

– Что это за тон? – возмутилась хозяйка приемной.

Арзо у порога остановился, только сделал полуоборот, лицо в краске от гнева.

– Тон под стать твоим нравам! – огрызнулся он и уже в коридоре добавил: – Подстилка.

Обеими руками обхватив голову, только приходил в себя Арзо, как настежь раскрылась дверь, в кабинет, в дорогой гражданской одежде, ввалился инспектор ОБХСС Майрбеков, небрежно поздоровался, повалился на стул, закинул ногу на ногу, закурил.

– Мне нужны наряды за прошлый год, – выпуская в сторону Арзо клубы дыма, с сигаретой во рту в приказном тоне сказал он.

– Наряды в архиве, – твердо ответил Самбиев, – а чтобы посмотреть их, надо иметь письменное разрешение на ревизию, завизированное в райисполкоме, и только по согласованию с нашим председателем.

– Ты, наверно, не знаешь, кто я? – криво усмехнулся Майрбеков.

– Знаю, зять Докуевых, – с той же твердой решимостью ответил Арзо, исподлобья бросая ненавидящий взгляд. – Однако есть порядок, и в соответствии с ним – ты наряды не увидишь… Пока не будут соблюдены формальности.

– Хм, так я не посмотреть хочу, а забрать их в отдел, – стал несколько раздраженным голос инспектора.

– А-а, это вовсе не просто. Необходимо представить санкцию прокурора.

– Какой ты грамотный? – важная поза инспектора сменилась на скрюченную, ноги полезли под стул, ноздри вздулись, еще более уродуя осповатое лицо. – Ладно. Завтра к девяти явишься в отдел… Комната четырнадцать, второй этаж.

Ничего не ответил Самбиев, даже не привстал, прощаясь с инспектором.

В тот же вечер, трое – заместитель, секретарь и зять – доложили Докуеву по телефону характер и суть общения с Самбиевым. Албаст призадумался, и всерьез. Самбиевых он не только ненавидел, он просто боялся их физически после той памятной поножовщины. И даже много лет спустя ему снились кошмары того дня, и особенно его преследовало разъяренное лицо Лорсы во время того злосчастного удара ножом. И хотя они помирились, месть все еще разъедала нутро Докуева. Даже сидеть в одной конторе вместе с Самбиевым, делить с ним одну крышу Албаст гнушался. Он мог без особого труда выкинуть Арзо с работы в колхозе, однако были иные обстоятельства, глубинные грезы, о существовании которых никто не знал и не должен был знать.

Зараженный вирусами изысканий профессора Смородинова, Докуев Албаст, как заядлый кладоискатель, упрямо шел к своей цели – овладению богатствами древних завоевателей. И если раньше он действовал наобум, просто верил ничем не подкрепленным доводам историка, то позже, имея массу свободного времени, средств к беззаботному существованию и целью в жизни, он стал скрупулезно изучать объект. Перечитал массу литературы. Заимел доступ в республиканский архив. Днями просиживал в грозненской библиотеке имени Чехова. Поиски привели его в государственную библиотеку в Тбилиси, а оттуда он полетел в Москву и две недели пропадал в библиотеке имени Ленина. В довершение изысканий провел тщательный опрос долгожителей всей округи. Сомнений быть не могло: клад есть, и, видимо, он не прямо под буком, а где-то посередине между буком, горами и рекой. По крайней мере, так он расшифровал сворованную за большие деньги учеником у профессора секретную картограмму Смородинова.

Проблема уперлась в самбиевский надел, на котором теперь располагался заброшенный, никем не вспоминаемый музей-заповедник. Албаст долго мучился над проблемой овладения наделом… И вдруг его осенило. Он узнал, что музей-заповедник по государственному земельному кадастру находится на территории, закрепленной юридически за колхозом «Путь коммунизма», и фактически колхоз, как уполномоченный собственник, передал надел Самбиевых в бессрочную аренду музею-заповеднику. И вот тогда-то и захотел Докуев Албаст стать председателем колхоза «Путь коммунизма».

– Да как я тебя поставлю во главе колхоза? – удивился Ясуев, тогда еще бывший председателем Агропрома. – Ты ведь не имеешь соответствующего образования.

– Будет, – отрапортовал Албаст, бросил истфак и перевелся на экономический факультет со специализацией сельхозпроизводства.

– Зачем тебе этот колхоз? с этими коровами? – отговаривал Ясуев Докуева, уже будучи секретарем обкома КПСС по сельскому хозяйству. – Давай я тебе предоставлю солидный объект в городе.

– Нет, – с комсомольским энтузиазмом в глазах упирался Албаст, – это моя родная земля! Там мои корни, – а про себя добавил: «И клад!!!»

… «Если Арзо потерял самообладание и стал пререкаться со служащими – это очень хорошо, значит хвост ему прищемили, – анализировал ситуацию Докуев Албаст ночью, после звонков подчиненных. – Будет плохо, если он вступит в пререкание со мной… Это недопустимо, теряется весь смысл прежнего дистанцирования. Теперь надо сделать опережающий выпад и в самой вежливой форме пригласить его и поговорить. В моих руках все козыри… Конечно, было бы совсем отлично, если бы имелся на руках факт документального преступления, но этот дурень, зятек Майрбеков, такой остолоп, что ему лучше ничего не поручать… Были бы у Самбиевых деньги, «любимый зять» с удовольствием бы продал информацию о моем заказе на компромат», – терялся в догадках Албаст и далеко за полночь принял окончательное решение по дальнейшим действиям.

Утром следующего дня секретарь-референт заходит в кабинет Самбиева, чего никогда раньше не случалось, и в очень вежливой форме сообщает, что его к телефону вызывает председатель колхоза.

– Арзо, добрый день, – весьма деликатен голос Докуева. – Ты, говорят, хотел меня видеть? Я сегодня по делам должен быть в городе. Приезжай, я за тобой высылаю машину… Тем более, что ты мне нужен по оперативным вопросам.

В городе Самбиев присутствует на беседе Докуева руководства «ЧИвино», после этого в кабинете председателя Госплана республики, следом – кабинет министров и под конец Арзо попадает в таинственное здание обкома КПСС. На всех встречах Албаст представляет Самбиева как своего зама, даже партнера, очень толкового и перспективного экономиста. В небольшой компании респектабельных людей они обедают в роскошном ресторане «Кавказ».

Плотно утолив голод, и жажду спиртным, перед десертом, самый важный за столом, какой-то министр, переходит к новостям закулисной политики. Он полушепотом рассказывает, как первый секретарь обкома недовольно посмотрел в сторону первого заместителя Председателя Совмина Букаева.

Перед кульминацией интригующей речи министр делает многозначительную паузу, косится в сторону Самбиева.

– Он свой, – твердо рекомендует Докуев.

Вечером Албаст лично сопровождает Арзо в Ники-Хита. Они важно, на равных, сидят на заднем сиденье спецмашины. По предложению Докуева сворачивают в сторону и нехотя пожирают шашлыки под коньяк в ресторане «Черная речка». В ранних сумерках машина остановилась недалеко от Ники-Хита. Развеселые, скрепленные навек дружбой и любовью, Арзо и Албаст достают из багажника съестные и спиртные припасы и продолжают гулять до глубокой ночи. Уже темно, прохладно, сыро, а Докуев и Самбиев все говорят, иногда беззлобно спорят, но в целом они уже побратались, прошлое – дрянь, впереди – единение и совместное покорение всех вершин… Сделка началась, предложение сделано и в принципе одобрено… Новое поколение не знает и никогда не узнает, что именно на этом месте, ровно четверть века назад, их отцы вот так же, после стычки, братались, веселились, а в принципе сторговывались, договаривались. Одного из них давно нет, он умер в нищете, в страданиях. А другой благоденствует в уюте и спокойствии, холит свое здоровье.

* * *

Предложение Докуева Албаст столь выгодно и заманчиво, что отказаться от него просто невозможно, однако Кемса с порога отвергает любые притязания на их надел. Но после неумолимых доводов Арзо и Деши покорно смолкает и только себе под нос недовольно ворчит. Все ждут приезда Лорсы, его слово будет решающим. Уже послано нарочным письмо в Калмыкию, и со дня на день ожидают его приезда.

Суть предложения Албаста в следующем. С одной стороны, надел Самбиевым не принадлежит, а находится в ведении музея-заповедника. Пока существует советская власть – это незыблемо. А в вечности страны Советов мало кто сомневается, даже думать об этом боится. Так вот, Докуев предлагает Самбиевым уступить, не ему лично, а колхозу этот надел. Разумеется, сделка будет неофициальной, но скрепленной подписями: Докуева, как правопреемника, и братьев Самбиевых, как уступающих возможность наследования и любого предъявления прав на надел.

С другой стороны, за юридически и фактически не принадлежащий им надел Самбиевы получают в личную собственность нынешний коттедж, из которого они могут быть выселены в любую минуту, так как он принадлежит колхозу. Дополнительно дарится надел Докуевых в Ники-Хита, а это тридцать соток земли в центре села с довольно приличным домом. Плюс, как дополнение к сделке, – две тысячи рублей и возвращение всех расписок отца. И это не все – для ремонта обретенных в собственность коттеджа и дома колхоз выделяет в нужном количестве стройматериалы, вплоть до красок и черепицы, и бригаду строителей сроком до десяти дней. И это не все, и не главное, главное то, что Самбиев Арзо назначается управляющим четвертым отделением колхоза – в его подчинение поступают два недавно присоединенных колхоза. А это – значительный служебный рост и, как следствие, большие материальные возможности и перспективы. И наконец, последнее, Докуев обязуется помочь Самбиеву в приеме в партию и через год-полтора назначить секретарем парткома колхоза. По иерархии – это второй человек в хозяйстве и одновременно номенклатура райкома КПСС. Короче, одним махом Самбиевы решают все свои проблемы…

Через Дуказовых Лорса присылает весточку, что он в целом «за», если все так, как ему сообщили, только просит, чтобы до его приезда подождали с подписанием бумаг ввиду неблагонадежности Докуевых. В конце послания две-три строчки радости старшей сестры Седы.

По планам Арзо, к предстоящей зиме они переедут в просторный дом Докуевых, Лорса с женой приедут обратно в Ники-Хита и поселятся в коттедже. Будучи управляющим, он назначит брата ответственным по заправке горюче-смазочными материалами отделения. Это весьма доходное место.

– У нас будет просторный дом, и ты женишься! – воскликнула Деши.

Арзо смущенно промолчал. После этого Кемса окончательно сдалась, дала свое согласие.

* * *

С зарею Кемса будит Арзо.

– Физкультурник, вставай! – смеется она, слегка теребит плечо сына.

Арзо противится, кутается в рассветной свежести в одеяло, потом вскакивает, как ошпаренный. Вглядываясь в кусок разбитого зеркала, удачно установленного в ответвлениях яблони, намылил лицо, стал энергично скоблить затупившимся лезвием лицо. Из-под навеса Кемса, доившая буйволицу, наблюдает спешку сына, улыбается. Арзо порезал лицо, презренно осмотрел станок, потом ранку и недовольно забубнил. После бритья – тщательные водные процедуры по пояс у большой бочки. Вскоре он одет, причесан, издает запах дешевого одеколона «Шипр».

– Смотри, далеко не убегай, а то заблудишься, – с иронией провожает его мать.

Однако Арзо не до шуток, он критически осматривает себя: форма одежды полуспортивная, полупарадная; низ – кеды и трико, верх – выглаженная белая сорочка с узорчатым платком в нагрудном кармане. Уже за воротами – последний штрих: привычным, волнистым движением приглаживает курчавые волосы и легкой трусцой семенит под уклон к околице.

– Эй, Арзо! – кричит вслед соседка-старушка, – ты хоть с горки-то скорость поддай.

– Арзо! – провожает сосед. – На обратном пути для видимости хоть рубаху смочи, вспотел подумаем.

Самбиеву на шутки наплевать, впереди – ответственное мероприятие. Вначале родственники, да и все село, думали, что Арзо, как и его брат Лорса, решил серьезно заняться спортом, но вскоре выяснилось, что сразу за селом, под грушевым деревом пробежка прекращается, и рано пробудившийся спортсмен, совершая вялую гимнастику, будет поджидать Поллу, идущую на прополку сахарной свеклы.

Сегодня Арзо не в духе, ему кажется, что порез осквернил его лицо, даже весь облик. Прислонившись к мощному стволу, он закурил вторую сигарету. Неожиданно из-за поворота появилась телега. Самбиев резко бросил окурок подальше в траву, начал энергичные телодвижения.

– Эй, Арзо! – кричит с телеги односельчанин. – Ты бы лучше мою делянку покосил – и мне польза и тебе зарядка. А так попросту ветер разгоняешь.

– Давай, давай – проваливай! – недовольно ворчит Самбиев, еще усерднее размахивая руками, а про себя думает, как бы не помялась сорочка, и еще хуже – выступит пот.

Наконец, появилась Полла: высокая, стройная, в легком ситцевом платье. При ней Арзо зарядку не делает, помнит ее уколы, становится совсем серьезным, строгим. А Полла вся сияет, не может скрыть светлой улыбки. За две недели летних каникул она посвежела, вновь алой злачностью зацвели края ямочек на упругих девичьих щеках. Легкий платок соскользнул, густая прядь черных, прямых волос ровной массивной волной скатилась на плечи, плотной бахромой легли вдоль рук, груди. Полла освободилась от платка, высоко задрав голову, обнажая белесую шелковистость кожи на тонкой шее и ключице, привычными, неспешными движениями стала заплетать не длинную, но толстую косу.

– Давно ждешь? – последнюю прядь за розовенькие уши уложила она и тронулась в путь.

– Да нет, – ответил Арзо, приспособляясь в такт ее неспешному движению.

Они молча, с серьезностью на лицах прошли немного по пыльной грейдерной дороге, свернули на проселочную колею меж колхозных полей. Над недалеким хребтом взошло солнце, сбоку осветило путников, оставляя в росистом разнотравье обочины, одну продолговатую, уродливую, как их будущая судьба, тень… Дорога чуть свернула, и тень раздвоилась, вновь легкий поворот, и тень слилась, и так она то сходится, то раздваивается, а они все идут и молчат, о чем-то думают, а может, и не думают вовсе… Они счастливы! Вслух ни единого слова о любви, о преданности друг другу, однако это теперь излишне. У Поллы нет прежней гордыни в отношениях с Арзо, она охотно с ним встречается, подробно делится всеми делами и замыслами, абсолютно не скрывает, что дорожит его вниманием, покровительством и опекунством. Правда, ежедневно меж ними возникает небольшой ревностный диалог по поводу писем. Полла упрекает Арзо, что его послания скупы, холодны, полны дежурных фраз и очень редки. Тем же отвечает и он.

– Ну я ведь девушка, – оправдывается Полла. – Я не могу писать, что думаю и о чем переживаю… А ты должен знать, как я на все реагирую… мне очень больно от некоторых твоих писем… Лучше вообще не пиши, чем так едко.

– А что я сделаю? – оправдывается Арзо. – Если ты пишешь, что я гуляю с бухгалтершей, пропадаю в отделе кадров, увиваюсь за секретаршей… Видимо, тебе подружки или мать пишут всякую чушь!

– Только не мать! – отрезает домыслы Полла. – Нана тебя боготворит! Восторгается тобой! Знаешь, как она тебе благодарна?

– Значит твои подружки – дуры.

– Они не дуры. Просто у тебя репутация после доярок…

– Опять доярки?! – вскричал Арзо, жестикулируя. – Я тебя просил забыть об этом. Тем более, что это было давно и неправда.

– Ой, так ли давно? – ироническая улыбка застыла на лице Поллы. – Но я все равно прошу прощения.

– Ты меня оскорбишь, а потом просишь прощения, – как большой ребенок насупился Арзо. – Я ведь не говорю, что все село восклицает: «Интересно, чем там Полла занимается в чужом, далеком городе?»

На месте застыла Байтемирова, в мгновение улыбка улетучилась, лицо сощурилось в гневе, кривая ложбинка пролегла меж искрящихся глаз.

– Арзо… Пусть люди говорят и думают, что угодно, им не запретишь. Но ты так говорить и даже думать не смей… И я тебя умоляю, если хоть доля сомнения вкрадется в твое сознание – просто не подходи. А говорить даже не смей.

– Прости, Полла! Прости! – поменялись они ролями.

– Да в чем мне тебя прощать? – разгладилось лицо девушки, она открыто, доверчиво посмотрела в его глаза. – Арзо, ты так даже думать не смей… А раз зашел такой разговор, скажу раз и навсегда… Обо мне и речи быть не может, и я не потерплю измены от ближнего, – с наивной непосредственностью она вперед устремила подбородок, и сама подалась вслед, думая, что жизнь так и будет идти по ровной, прямой колее.

– Ну, а если твой муж, будущий муж, – догоняя Поллу, мучился вопросом Арзо, не зная, как корректнее сформулировать крамолу. – Ну, допустим, случайно изменит?

– Никаких случайностей, – даже не глянула в его сторону гордая девушка.

– Ну мало ли чего случается?… Вдруг пьяный… или потянет к разнообразию.

– Не потерплю, – жестче стал шаг Поллы, и внезапно на лице ее появилось неведомое доселе Арзо выражение: переплетение женской покорности, услужливости, нежности. – Если хочешь знать, я мужу уделю столько внимания, что он в разнообразиях нуждаться не будет.

У Арзо глаза расширились, рот раскрылся.

– К твоему сведению, я посещаю специальные курсы по искусству европейского и восточного женского обаяния, поведения, приемов…Ой!… Что я говорю?! – огорошилась она, стала на месте, руками закрыла лицо, отвернулась, и Арзо заметил, как даже сзади на шее у нее выступил яркий крап кровяных пятен.

– И когда я смогу ознакомиться с этим искусством? – с насмешкой, но более с мечтой в голосе таинственным полушепотом спросил он.

Стоя спиной, мотая головой, сквозь ладони она молвила: – Что я несу? Что я делаю – боже?!… Сбилась я с толку… Не то говорю, не то… Совсем распоясалась… Совесть утратила… Арзо, не думай плохо. Расслабилась я вконец.

– Перестань, Полла! – голос Самбиева стал опечаленным, заботливым. – О чем ты говоришь? Что ты такого сказала?

Девушка обернулась, убрала от лица большие кисти; сквозь спекшиеся слезой ресницы, на него устремился молящий взгляд влажных, жалостливых, преданных глаз.

– Расклеилась я, Арзо… Говорю тебе все… А больше некому! – задрожало все ее тело, крупные слезы потекли по щекам.

– Успокойся, успокойся… – только и мог сказать Арзо, он хотел по-братски обнять девушку, погладить ее нежно, прошептать что-либо доброе на ушко, однако строго помнил взятое с него слово – не прикасаться. – Возьми платок! – сунул в руку ей узорчатый платок из нагрудного кармана.

Высоко вздернулось солнце, ослепило Чеченское предгорье красочностью, теплом. Легкие перистые облака, еще на рассвете стайками украшавшие небосвод, под натиском светила растворились в ярких лучах, дымчатой однотонной голубизной окутали равнинный горизонт. И только над вершинами снежных гор вздыбились мятежным табуном лилово-дымчатые шальные облака.

– Ты мне обещала сегодня объяснить, почему только после третьего курса выйдешь замуж? – нарушил долгое молчание Арзо после того, как они продолжили путь.

– Надо точно выражаться – я сказала выйду замуж за тебя, – вновь лукавством засияло ее лицо. – Объясняю… После третьего курса начнется специализация и у меня будет больше свободного времени. Это раз. Во-вторых, я говорила с проректором и мне обещали помочь перевестись в мединститут поближе, например, – в Орджоникидзе или в Махачкалу. И наконец, последнее, четыре года жену-студентку никто не вытерпит, а два – я думаю ты осилишь… Для меня сейчас главное в жизни получить профессию врача. Это мечта, стремление и цель жизни. И ты, Арзо, не пытайся ломать мой выстраданный путь. Не спекулируй на чувствах, потерпи два годика. Ведь ты видишь, как год пролетел, а я уже на втором курсе.

– А если мы через два года поженимся, а ты еще студентка, и… – здесь Арзо замялся, но потом другим голосом продолжил, – ну, дети должны быть.

– Я об этом мечтаю! – воскликнула Полла, опустила покрасневшее лицо.

– А как учеба, ребенок?

– Это мои проблемы… Поэтому и говорю – после третьего курса… Убедила?

– Нет, – сухо парировал Арзо. – Сейчас и через два года – разницы нет. Зачем два года ждать, мучиться? Ты, Полла, иногда такие мысли выдаешь, что мне страшно становится. Когда не видя тебя, я вспоминаю твои доводы и рассуждения – мне кажется, что тебе не девятнадцать лет, а все тридцать девять.

– Ха-ха-ха! – засмеялась девушка и затем неожиданно стала серьезной. – Ты знаешь, Арзо, с двенадцати лет я кормлю себя сама, а с четырнадцати всю семью. Ежегодно возделываю два гектара сахарной свеклы в одиночку. Не тебе объяснять, какой это адский труд – с ранней весны до крепких заморозков. И потом, ваша контора по-человечески расчета не делает… Много пота и слез я пролила, ползая на коленях в этих полях… неужели ты хочешь, чтобы я в этой позе и сдохла, всю жизнь мучилась в грязи, согнувшись в три погибели?

– Так я ведь тебя обеспечу…, – попытался вступить в монолог Арзо.

– Нет, – грубо перебила Полла. – Никто меня не переубедит, я сама себя обеспечу, и я стану врачом. Классным врачом, – упрямая решимость запечатлилась на ее лице, на висках вздулись вены.

– А как семья, дети и работа? Или ты хочешь иметь только одного ребенка?

В мгновение озарилось ее лицо, мечтательная улыбка застыла в уголках рта.

– У меня будет пятеро детей – три мальчика, две девочки.

– Не нужны мне девочки! – в унисон ее тону закапризничал Арзо.

– Ну-у, не говори так! – как бы уже лаская дитя, надулись в нежности губки Поллы, – первая будет девочка и последняя… Первая для хозяйства, а последняя для утех.

– Ой, и как ты все это спланируешь? – беззлобно съехидничал Арзо.

– На женских курсах нас учили… Ой! Что я вновь говорю, – сжала она рот.

– Чему еще вас там учили? – с усмешкой вздернул бровь Арзо.

– Не скажу! – кокетливо повела глазками Полла, а потом все еще улыбаясь, прямо глядя в лицо молодого попутчика, сказала. – А если хочешь знать, мы с тобой подходим друг другу по всем параметрам гороскопа.

– Только поэтому ты соизволила осчастливить меня через два года, а не через четыре, – нотки сарказма засквозили в интонациях голоса Самбиева. – А если я не согласен ждать два года?

Полла задумалась, приуныла, ее взгляд отвернулся, заскользил по обочине. Сочными красками созревали травы лютика и горицвета, над их цветками, стремительно махая прозрачными крыльями парил узорчатый шмель. Заботливо жужжа, он закружил в танце вокруг золотисто-желтого цветоложа лютика, от милых ухаживаний, щедро раскрылись чашелистики с прижатыми волосками, обнажилась завязь, сквозь круг тычинок жадно вонзилось жало хищника в рыльце пестика, в истощении сникли лепестки венчика. Упоенный шмель взмыл над лютиком, в прощальном вираже закрутил взбухшим задом, а затем услужливым жалом навострился к красному побегу горицвета, заплясал в угодливости вокруг пламени цветка… Не горят цветы… Люди тоже не горят, однако обжигают…

– Ты волен поступать как хочешь, – сурово вымолвила она. – Я тебя обязательствами не отягощаю.

– А себя? – жестокость сквозила в голосе Арзо.

– При таком раскладе нет… Мне всегда говорили, что я прямолинейная дура… Гм, не переделаешь… А тебе я все равно благодарна за помощь и поддержку.

– Прости, Полла… Я не хотел…

– А знаешь? – не слушала его извинений девушка. – У меня перед тобой вина. Как ты уехал, я на следующий день продала через комиссионный твои подарки: плащ и зонтик. Долги были… Теперь будет полегче, со второго курса нам можно подрабатывать на «Скорой помощи»… И еще, я взяла никат – как стану врачом, накоплю денег, подарю тебе хорошие часы, и будут они отсчитывать для тебя счастливое время.

Нескрываемую скорбь и горечь выражали ее лицо, голос, осанка.

– Ты обиделась? – поздно спохватился Арзо.

– Нет… Просто девушка должна свои чувства скрывать, а я не могу.

От солнечных лучей утренняя роса испарилась, в смущении, и только в нижних ярусах, в тенечке мелким бисером с озорством поблескивали капельки. Из зарослей лесополосы дружным хором стрекотали цикады, в такт им, в едином аккорде, голосили лягушки из параллельно с лесополосой протекающего канала. Со стороны скошенного пшеничного поля прилетела каштаново-бурая овсянка, опустилась на тоненькую веточку акации и запела «ци-ци-ци ридеридерит». Трель овсянки Полла сравнила с позвякиванием связки ключей и подумала, что замок – самое гнусное изобретение человечества.

– Ничего, – о своем высказался Арзо меняя тему разговора. – Скоро я стану управляющим, вот тогда все изменится.

– Ты веришь этому Докуеву? – согласилась на смену декораций Полла. Она до мельчайших подробностей посвящена в дела Самбиева, отчасти этим и пленена. – Я бы никогда не поверила в его слова… У него взгляд – мерзкий… Кстати, ты раньше тоже на меня так посматривал.

– Это как?

– Стыдно говорить… А если очень мягко сказать, то потребительский. Просто попробовать… Как ты сказал – для разнообразия.

– А сейчас как я смотрю?

– Утром – как родной, а сейчас… я поняла, что срок в два года остудил твой порыв.

– Ты не права, – бесстрастно бросил Арзо фразу и поймал себя на мысли, что действительно обдумывает прелесть предстоящей должности, силу власти… Его потянуло к конторе колхоза.

Дорога сделала крутой поворот, перед ними раскинулся темно-зеленый ковер ухоженного свекловичного поля. Горделиво сидящий на вершине отдельно росшей, молодой, но уже внушительной осины – ястреб-канюк при появлении людей недовольно взлетел, издал гнусавое, протяжное «къях-къях-къях», несколько раз взмахнул мощными, с переливчатой белизной крыльями, набрал высоту и величаво закружил в восходящих теплых потоках утреннего воздуха.

Оба с завистью сопровождали полет птицы: только он восторженно, а она угрюмо.

– Вот кто счастлив и свободен! – воскликнул Арзо.

– Да, – поддержала его Полла. – Все мужчины, как хищники – счастливы и свободны.

– К чему ты это? – обернулся Cамбиев.

– Да так, – нескрываемая печаль омрачила ее лицо. – Я сегодня наверно закончу прополку.

– Я вечером приду проводить тебя.

– Не надо, я со всеми на машине поеду.

– Тогда завтра утром на том же месте, – крикнул Арзо девушке, уходящей сквозь ряды к своему участку. – До свидания, Полла!

– Прощай, – обернулась она, как бы извиняясь, сдержанно махнула рукой, странно улыбнулась. Потеря и грусть затаились в ее сощуренных темно-синих глазах. – Спасибо, что проводил, – были ее последние слова.

Самбиев еще долго глядел, как она удаляется в глубь поля, и все меньше и бесформеннее становятся очертания ее тела. Вдалеке Полла остановилась, обернулась, махнула рукой. Выражения ее лица Арзо видеть не мог, но ему показалось, что оно было таким же скорбным и тоскливым, как при прощании на вокзале в Краснодаре.

Обремененный непонятной печалью, тяжелой поступью Арзо двинулся в обратный путь. Сразу за поворотом навстречу мчался грузовик. В кузове в плотной тесноте стояли женщины-свекловоды. Он выхватил улыбку матери и сестры.

– Куда ты дел Поллу? – голосили женщины.

– Что ты ее в поле провожаешь – веди в дом.

– Я сейчас за тобой вернусь, – выглянул в окно водитель.

Весь день Арзо мрачен, под стать его настроению к вечеру нахмурилось небо. А ночью, когда он пытался заснуть, отгоняя тягостные мысли о Полле, на улице завыл ураганный ветер. Завизжали ставни на ржавых петлях, забились в окно, прося убежища. Однако оконные рамы прочны, отшвыривают они прочь неприкаянную защиту. Кинулись ставни к кирпичной стене – еще хлеще жесткость камня. И так мотаются они под порывами беспощадного ветра от одной вертикали к другой: скрипят, ноют, бьются, ищут покоя, а те, что соприкасаются с ними днем, и те, что укрываются ими ночью, в бурю отторгли их, возненавидели, отчуждили, посчитали врагами… Режут слух Арзо истязания ставень, однако лень ему выйти во двор; на улице холодно, ветрено, темно. Он еще усерднее кутается в одеяло, с радостью ощущает приятное тепло и уют постели, осознает, что в доме лучше, чем на улице, и успокоенный этим контрастом, под убаюкивающий вой ветра и шум начинающегося дождя безмятежно засыпает… А на улице метают молнии, гремит свирепый гром, и в этом вихре стихии потонул жалкий стон ставень. Теперь не режут они расслабленный слух Арзо, не скрежут его душу, они просто незначительный звуковой инструмент в буйном оркестре мироздания…

– Что ты дрыхнешь, вставай бессовестный! – будит на рассвете Кемса сына.

– Что случилось? – испугавшись вскочил Арзо.

– Соседка прибежала, говорит, что Полла прошла за околицу.

– Так ведь ночью был дождь?! – спросонья протирает лицо сын.

– При чем тут дождь, если назначено свидание! – возмущенно закричала мать.

Арзо вскочил, быстро оделся, кое-как умылся, выскочил за ворота.

– Что ж ты девушку позоришь, просыпаешь встречу? – гневится соседка.

– Арзо! Это недостойно мужчины, – кричит из-за забора сосед.

Поскальзываясь в грязи, Арзо стремительно выбежал на окраину села. Пасмурно, безмолвно, уныло. Рванулся к груше. Никого, только четкие вымоины подошв вокруг дерева. Он огляделся, и невольно взгляд упал на предмет в невысоком разветвлении ствола. Это был его узорчатый платок: чистый, выглаженный, пахнущий духами «Красная Москва».

«Не могла она уйти, мне не повстречавшись?» – озадачился Арзо, внимательнее осмотрелся и понял все. Постеснялась Полла идти той же дорогой в село с неприглядного свидания; пошла в обход через высокую мокрую траву, оставляя примятый к земле след и шматки грязи. Кривой змейкой вилась свежая тропинка. Бросился по ней Самбиев, по пояс взмок, пока, обогнув квартал, очутился на улице села. Невдалеке у своих ворот он увидел до боли знакомую фигуру девушки.

– По-л-л-а-а-а-а! – крикнул в надежде он.

Она не обернулась, только уже открывая ворота, мельком бросила взгляд, плотно со скрипом прикрыла ворота, скрежетом вчерашних ставень простонал железный засов.

– Полла! Полла! – крикнул он в отчаянии.

За воротами зарычала собака. Арзо кинулся на забор, заглянул во двор, совсем рядом, плотно прижавшись спиной к воротам, задрав вверх голову, стояла Полла. Ее ноги и платье до пояса в грязи, мокрые. Косы расплелись, пряди безвольно свисли, а сама она мелко дрожит, рыдает.

– Полла! – умоляюще прошептал Арзо.

Она даже не обернулась, спотыкаясь побежала в дом. Собака кинулась к забору, став на задние лапы зарычала у лица Арзо. Что-то до невозможности знакомое было в этом сумасшедшем оскале зверя…

* * *

Еще несколько дней провела Полла в Ники-Хита. Как ни пытался Арзо, она на контакт с ним не шла. По просьбе сына Кемса и Деши попеременно уговаривали Поллу выйти на свидание, однако она категорически противилась, объясняя, что занята ремонтом дома.

Как-то сестра Деши прибежала в контору колхоза и сообщила Арзо, что Полла красит ворота со стороны улицы. Помчался Самбиев в село, всю дорогу сердце колотилось в бешеном ритме.

Крадучись, он приблизился к дому Байтемировых.

– Здравствуй, Полла! – тихо молящим голосом сказал он.

– Здравствуй, – обернулась она к нему, несколько секунд со странным выражением смотрела ему в лицо, потом быстро взяла баночку с краской и, не говоря больше ни слова, удалилась спешно во двор.

В середине августа Байтемирова Полла уехала в Краснодар. Издалека Арзо видел, как она со стареньким, обшарпанным чемоданом рано утром села в рейсовый автобус. Медленно покачиваясь в рытвинах сельской дороги, транспорт увозил ее вдаль. Полла сидела у окна, с жадностью вглядываясь в родной пейзаж, когда автобус поравнялся с Арзо, их взгляды встретились. Сколько вопрошающего осуждения увидел Арзо на лице любимой девушки?! И надо же было такому случиться: именно в этот момент колесо влетело в колдобину, голова Поллы ударилась о стекло, гримасой боли сморщилось ее лицо, она закрыла ладонью глаза, отвернулась.

Унылой походкой направлялся Арзо на работу, в кабинете застал мать Поллы за уборкой.

– Моя дочь не от мира сего, – ответила почему-то уборщица на приветствие экономиста, отвела взгляд и виновато удалилась.

Самбиев взял вчетверо сложенный листок из школьной тетрадки. Крупным красивым почерком три строки по одному слову. Первая – «Арзо» с восклицательным знаком; вторая – «Баркалла» * с жирной точкой; и третья – «Полла» без знаков препинания. Арзо разорвал листок, со злобой кинул в корзину, и в это время в селекторе голос секретаря-референта.

– Самбиев? Вас вызывает председатель.

Докуев с учтивостью встал навстречу Арзо, крепко пожал руку.

– Что-то долго вы думаете? – слащавая улыбка не сходила с холеного лица Албаста.

– В принципе все согласны, только вот ждем, когда приедет Лорса.

– Долго он едет! – покачал головой Докуев. – Может, я за ним машину пошлю?

– Да нет, – оправдывался экономист, – ему не с кем было отару оставить… а сейчас, говорят, он нашел сменщика, не сегодня-завтра приедет.

– Ну, хорошо, – не приглашал сесть председатель. – с моей стороны все готово… Может, чаю попьешь? – признак окончания беседы.

– Нет-нет, спасибо, – потянулся к выходу Самбиев.

В тот же день, к вечеру, Арзо с работы возвращался домой пешком. Его обогнали синие «Жигули», остановились, обдавая густой пылью. Нагло улыбающийся инспектор ОБХСС Майрбеков встал на его пути.

– Ты что это не явился в милицию? – перегаром дыхнул он.

– Некогда было, – с заметным испугом в голосе ответил Арзо.

– Чтобы завтра, в девять утра, был в моем кабинете, – приказал милиционер, сел в машину и, вновь дымя и пыля, умчался.

Самбиев устный приказ не выполнил, и тогда ему местный участковый вручил официальную повестку и попросил расписаться в журнале.

Не на шутку испугался Арзо, побежал с повесткой к председателю, как брату жены Майрбекова.

– Видимо, что-то обнаружили, – с участием говорил Докуев. – Повестку оставь у меня. Пока никуда не ходи, я поговорю с ним. Лорса еще не приехал? Ну, хорошо, иди… А это я проконтролирую.

Пару дней спустя, в воскресенье, возвращался Арзо с ирзо по руслу реки. День стоял теплый, солнечный. Дорога с горы легкая, озорная, дышится легко, свободно. Густой буковый лес охвачен пением молоденьких птенцов, весело журчит на перекатах река. А воздух пьянящий, наполнен ароматом переспевших диких плодов, ягод. У подножия горы величавый лес плавно сменяется подлеском, и до неприятности осязаемо близкое присутствие человека: повеяло дымом и жареным шашлыком.

Арзо обогнул густой кустарник, неожиданно пригнулся: прямо перед ним, в тени боярышника и мушмулы – две машины, одна инспектора Майрбекова. Опасаясь встречи, он ретиво, вброд перешел речку и уже обходил место пикника, как услышал барский окрик:

– Самбиев!

Арзо встрепенулся, молча спустился из лесной чащи в пойму, встал на солнцепеке, между ним и Майрбековым бурлила река.

– Иди сюда, – вновь приказной тон.

Арзо повиновался. Преодолевая холодный поток, спотыкаясь о подводные камни, он бросал ненавистный взгляд в сторону инспектора. Майрбеков, как и еще три его коллеги, сидящие в тенечке у костра, был в одних трусах. В этом обличье его оспяное лицо было куда более зрелищным, чем обвислый большой живот, тонкие руки и ноги.

– Ты почему не явился по повестке? – на берегу встретил Самбиева Майрбеков.

– Мне Докуев сказал…

– Что значит Докуев? – перебил его инспектор. – Для тебя что, закон и власть не существуют? Или ты самый умный?

– Арби, хватит шуметь! – крикнул кто-то из-под дерева, видимо, старший по чину. – Пусть лучше сбегает в село, соль принесет.

Майрбеков обернулся на коллег, угрожающая маска исчезла с его лица.

– Ладно. Сейчас сбегай в село, принеси соль. Да побыстрее… А после поговорим.

Первая, еще трезвая, мысль Арзо – уйти, а соли они не дождутся. Однако огонь в груди в мгновение опалил разум.

– Ты урод, – в презрении выдвинулась нижняя челюсть Самбиева. – На моей земле сидишь, местность поганишь и еще будешь мне приказывать?!

– Что ты сказал? – вылезли из орбит глаза инспектора, кинулся он к охамевшему колхознику, схватил его за ворот рубахи.

На голову высокий Самбиев, довольно легко отстранился от захвата, в свою очередь, с силой толкнул нападающего. Майрбеков отлетел, сжал кулаки, злобой налились его глаза.

– Я твою мать… – страшно выругался он и бросился на Самбиева.

Встречный хлесткий удар сразил его наповал. На помощь Майрбекову подоспел смуглый здоровяк, лет тридцати пяти. Арзо полетел в воду, его потоком понесло вниз. Он вылез метрах в пяти, вооружившись булыжниками, двинулся на противников. Перед ним полукругом стали три человека; у одного в руках табельный пистолет, у другого нож, третий, безоружный, явно сторонился.

– Брось камни! – приказал самый взрослый на вид, тот, что был с пистолетом. – Кому говорю, брось!

За спиной троицы пришел в сознание Майрбеков, поднял огромный камень, усилил фронт.

– Вон отсюда! – заорал в отчаянии Арзо, угрожающе вознес булыжники.

– Последний раз приказываю, бросай! – два выстрела оглушили Арзо, у ног разлетелись камни, многочисленные осколки впились в тело, ниже пояса.

– Га-а-ды! – заорал Арзо и поочередно стал метать свои боеприпасы.

Еще долго по горам вперемежку носилось эхо выстрелов и последний отчаянный крик, а полуголая вооруженная свора по-милицейски умело истязала валяющегося в четырех парах ног тело Самбиева.

Мальчишки из Ники-Хита, ожидавшие объедков и пустой тары после пьянки, невольно увидели всю картину происходящего. Они помчались в село. Группа мужчин преградила путь двум машинам. Угрожая пистолетами, а главное, мундирами, блюстители порядка прорвались, умчались восвояси… Избитого Арзо доставили в районную больницу. В тот же вечер следователь РОВД опрашивал лечащего врача о состоянии здоровья Самбиева, интересовался, когда можно будет допросить, так как пострадавший угрожал с оружием в руках работникам милиции, нанес травмы и против него, возможно, будет возбуждено уголовное дело.

* * *

По воскресеньям Докуев Домба парится в бане с высшими номенклатурными работниками республики. Слегка в подпитии, он к восьми часам вечера возвращается домой, чтобы пораньше лечь спать и быть свежим к началу предстоящей недели.

После бани и легких закусок к спиртному у Домбы разыгрался нешуточный аппетит. Не дожидаясь, пока верный нукер Мараби загонит машину в гараж, он побрел на кухню – любимое место жены Алпату и незамужней старшей дочери Курсани.

– Накрывай на стол! – крикнул Домба прямо с порога кухни.

– Только о животе думаешь! – неласково встретила его жена. – Ты даже не знаешь, что случилось!

– Что? – удивился муж.

– Только что звонила Джансари, – Алпату от волнения тяжело говорит, все вздыхает, машет руками. – Боже мой! Боже мой!… Да что за напасть, нам эти Самбиевы?!

Теперь и Домба встревожился.

– Что случилось, говори!

– Понимаешь?! Этот подонок Арзо напал на нашего…

– Албаста? – вырвалось у Домбы.

– Да нет, на зятя – Арби…

– Давай поесть, – вмиг успокоился муж.

– Тебе даже дела нету! – вскричала Алпату. – А ты о дочери думаешь? Этот ублюдок огромным камнем попал прямо в грудь… Бедный!… Ты знаешь, доченька говорит, что грудная клетка Арби прямо плоская стала.

– Как твоя? – заглядывая в кастрюлю, проронил муж.

– Скотина! Распутник! Пьяница! Ты только о грудях и задницах думаешь, а судьба собственной дочери и жизнь единственного зятя тебя не интересует.

– Да этот зятек столько денег у меня выудил, что за его судьбу мне нечего волноваться.

– Только о деньгах думаешь? – волчицей набросилась теща за права зятя. – А как он нас любит! Просто родной! Как сын!

– По расходам – дороже двух сыновей, – констатировал факт Домба.

– Как тебе не стыдно?!… Разве можем мы не помочь нашей дочери?

– Я не против, – стал не на шутку огрызаться муж. – Просто совесть и меру знать надо… А тебе впору не только его, но и всех его братьев и сестер усыновить. По крайней мере – все они на моей шее. Я представляю, сколько у меня они выудили, да сколько ты им скрыто от меня даешь?! А Арзо сволочь, мазила несчастный.

– Ты совсем одурел к старости! – огорошилась Алпату.

– Перестаньте ругаться, – вступила в спор дочь. – Дада, в данном случае ты неправ. Сестра говорит, что у Арби вся грудь перевязана.

– Хорошо, что грудь, – с сарказмом выдавил Домба, – а то на живот бинтов бы не хватило… Год не прошел, как он женился на нашей дочери. Был – во, – вытянул вперед указательный палец, – простой старшина-участковый: тихий, послушный, подобострастный. А теперь он – во, – Домба развел руки, – лейтенант, инспектор ОБХСС. Теперь даже со мной надменен. Приедет на машине, развалится на диване, а вы вокруг бегаете… Даже при мне в сортир вальяжно заходит… Вконец освинячился. И ты его таким сделала, – уперся он шальным взглядом в жену. – Если хочешь знать, нам с Самбиевыми лучше дружить, чем враждовать. Только-только Албаст с ними наладил отношения, а этот осел, ваш зятек, что-то натворил.

– Да сволочи твои Самбиевы! – вновь пошла в атаку Алпату. – Всех их истребить надо!

– Не шумите, Мараби идет, – глянув в окно крикнула дочь Курсани.

– Вот тоже прихвостень! – на еще не вошедшего Мараби полились обвинения Алпату. – У нас жрет, а с Самбиевыми дружкуется.

– Ой! – воскликнула Курсани, – Арби и Джансари приехали!

Она бросилась к выходу, чуть не сбила с ног Мараби. Следом засеменила мать.

Домба и Мараби с неподдельным интересом наблюдали до боли знакомую, только на сей раз немую сцену объятий дорогих родственников. Несоразмерно брюхатая замужняя дочь яростно жестикулировала, воспроизводя ужас случившегося. Мать и сестра огорченно махали головами, искренне сопереживали. И только зять стоял важный с победоносным видом.

– Так, теперь мне придется есть в спальне, – о своем выразился Домба. – Хорошо, что не в ванной… Как-никак я на шестом месте в списке Алпату.

– Скоро на седьмое скатишься, – усмехнулся Мараби, глядя на живот Джансари.

– Да-а-а, – потянулся к плите Домба, – а ты знаешь, наш зятек с Арзо подрался?

– Когда? – встрепенулся Мараби.

– Видимо, сегодня… Знаю только, что твой дружок камнем ему в грудь въехал… Лучше бы чуть выше или хотя бы ниже.

– Я должен ехать в Ники-Хита! – вырвалось сразу у Мараби. – Можно я возьму машину? Утром буду здесь.

– А-э-э, – растерялся Домба. – Нет… Вдруг ночью машина понадобится.

– Так ведь машина Анасби в гараже стоит, зятя машина здесь паркуется, – пытался переубедить Докуева нукер.

– Это ведь чужие машины, – скрывая от Мараби лицо, полез в холодильник изголодавшийся Домба.

– Да засуньте вы их в одно место, – в сердцах крикнул Мараби, выскочил во двор и с ходу набросился на Майрбекова, – Что с Арзо?

Инспектор пренебрежительно оглядел с ног до головы нукера тестя, чинно ухмыльнулся:

– Я вспомнил, что он твой друг и не прибил…, но калекой он останется.

– Мразь, – рванулся Мараби, несколько ударов кулаками свалили зятя, женщины с отчаянным воплем повисли на руках и шее злодея, ногти впились в него. Рыча, Мараби раскидал женщин, нанес размашистый удар ногой по лежащему, сам от боли в ступне завыл и спешно заковылял к воротам. С двустволкой в руках выскочил на защиту зятя Домба, женщины со скорбью склонились над единственным, пусть даже небескорыстным почитателем их обаяния, запричитали в траурном порядке: здоровья и счастья – одному; проклятий – многим.

* * *

Грозненский особняк Докуевых светится всеми огнями. Из мощных динамиков на всю округу льются заморские ритмы.

– Убери этот барабанный вой! – надрываясь, умоляет Алпату незамужнюю дочь Курсани.

– Ничего ты не понимаешь, мама! – возмущается дочь, – таких записей в городе ни у кого нет.

– Я верю, что нет, такие деньги за эту ерунду вряд ли кто выложит, но у меня перепонки скоро лопнут. Пожалей хоть ребенка!… Выгляни в окно, неужели никто не приехал?

– Никого нет, – огорченно отвечает Курсани. После выхода замуж младшей сестры Джансари она безраздельно властвует «внешним наблюдением» из многочисленных окон. «Алые паруса» еще не появлялись (просто река Сунжа далековата), а так зрелые и не очень почитатели музыкальных вкусов Курсани имеются. И не беда, что в основном темой общения через окошко является музыка. Безусловным фактом, как отмечает Курсани, является явное духовное сближение и весьма вероятная перспектива совместного уединенного прослушивания мелодии, с постепенной неотвратимой трансформацией любви…

– Ой! – воскликнула Курсани, – отец и Саид приехали.

– Ха-ха-ха! – смеется Джансари. – Этот новый шофер отца – явный дебил!

– Ну почему же? – насупилась Курсани, – у него изысканный музыкальный вкус.

– Да откуда у этого колхозника вкус? Ха-ха-ха, он похож на откормленного бычка, – играя младенцем, засмеялась Джансари.

– Зато он очень послушен, – вступается за незамужнюю дочь мать. – А то что придурковат – даже лучше. Вон сколько бед мы от Мараби вынесли.

– Вовсе он не дурковат, – и на это не согласилась Курсани. – Просто нет в нем хитрости и коварства.

– Вот это да-а! – воскликнула Джансари. – Что-то уж слишком рьяно ты защищаешь Саида?… То-то я смотрю, как вы, влюбленно затаив дыхание, слушаете музыку.

– Да! – торжественно согласилась с фактом Курсани. – И если хочешь знать – он мне сделал недвусмысленное предложение.

– Он на это способен? – с еще большей иронией спросила замужняя дочь.

– Способен, и не только на это. По крайней мере он не дурнее твоего вымогателя – Майрбекова.

– Чего ты лишилась из-за моего мужа? – в мгновение исчезла насмешка с лица младшей сестры. – Только и знаете, что деньгами попрекать… Да рассчитается он с вами… Я посмотрю, за кого ты выйдешь?

– Перестаньте! – вклинилась в знакомый спор Алпату, придвигаясь к старшей дочери, с нескрываемой загадочностью, полушепотом спросила. – А как тебе сделал предложение Саид?

Курсани смутилась, стала прятать глаза даже от матери, до того трогательную тему затронули близкие.

– Ну-у-у, сказал…, – она кончиком носка цветастого тапочка очертила очередной полукруг на лакированном паркете. – Сказал, что у нас полная гармония…

– Саид знает такое слово? – съязвила младшая сестра.

– Замолчи! – одернула ее мать. -… А что еще?

– Ну много еще чего… Я всего не помню, музыка мешала… Но по глазам видно.

– Ха-ха-ха! – залилась Джансари.

– Замолчи! – вновь накинулась мать на замужнюю дочь.

– Так что, теперь этого оборванца в люди выводить будем? – насупилась Джансари, крепче прижимая к груди своего ребенка.

– А что, только твоего муженечка и его родню вскармливать надо? – в решительную позу встала Курсани.

– Так мой Арби участковый был, старшина.

– А Саид – профессиональный шофер, если хочешь знать…

– За-мол-чи-те! – на вопль перешла Алпату. – Если ты, – указательный палец матери – властный перст семьи – впился в сторону замужней дочери, – скажешь еще хоть слово в прежнем духе – поплатишься, и основательно… А ты, дорогая, – она ласково обратилась к несчастной незамужней дочери, – обсуждай с Саидом только музыку, а остальное предоставь мне… То-то я смотрю, он белые носки напялил.

– А при чем тут носки? – не выдержала Джансари.

– Я ведь тебя предупредила…

– Не шумите, Дада заходит…

Настежь раскрылась дубовая расписная дверь столовой; усталый сморщенный Домба, тяжело вздыхая, повалился в кресло. Из-за положенного этикета Джансари быстренько передала сына в руки сестры.

– Ну почему ты так задержался? – без злобы в голосе пожурила мужа Алпату. – Сегодня ведь два торжества!… Даже три! Месяц нашему внучонку, и должны прийти свататься Ясуевы с дочерью.

– С каких это пор у чеченцев дочерей приводят сватать? Да к тому же такие начальники, – удивилась Джансари.

– Они приглашены просто в гости, – объясняла ситуацию Алпату.

– Если бы меня ожидал такой подарок, то я бы каждый день в гости ходила, – выдала секрет Курсани.

– Что за подарок? – придвинулась к сестре Джансари.

– Огромное колье! Нам такое и не снилось.

– Хватит шептаться… – оборвала сплетни Алпату. – Это свадебный подарок Албаста… Чтобы такие гости пожаловали! Весь город упадет от зависти.

– Куда еще падать? Ты давно всех сразила, – заметил Домба, пытаясь осторожно взять вишенку с огромного торта.

– Не трожь! – завопила Алпату… – И вообще не порти мне настроение. Я и так потрясена последними событиями. Хоть сегодня дай забыться…

– Слушай, старая! – Домба любовался многочисленными блюдами. – Это все из ресторана?

– А ты хотел, чтобы я здесь горбатила… У меня столько дел! Ведь такие события!

– Кстати, что за третье торжество?

– Это не для тебя, – и Алпату, довольно улыбаясь, посмотрела в сторону незамужней дочери, выхватила у нее ребенка и направилась в сторону Домбы. – Ты лучше посмотри – какой у нас богатырь! Большой стал – ровно месяц! Сегодня к отцу в больницу возили – ну просто копия!

– Да-а-а, еще бы пару оспинок на лицо – и вылитый Майрбеков, – взял на руки ребенка дедушка.

– Вот ты не можешь без этого? – стала возмущаться Алпату. – Хоть сегодня потерпи?!

– А как терпеть? С этим зятем – одни проблемы! Я только что из прокуратуры… Мне дела Анасби хватало, а тут еще Майрбеков на шею свалился. Да с каким позором!

– Так, не болтай, погоди, – Алпату выхватила ребенка из рук мужа, передала его дочери. – Иди, Джансари, покорми ребенка, уложи спать, – выпроводила она дочь. -… Так что конкретнее? – на озабоченный сменился ее тон.

– Дело дрянь! – по коленам шлепнул себя Домба. – Короче говоря, все было так… Наш зятек, его коллега и с ними две девицы из Грозного, одна несовершеннолетняя, гуляли в урочище Гумсо… Надо же до того дойти? Три дня не прошло, как они в том же месте избили Арзо, и их потянуло туда же поразвлечься… Ну так вот, в сумерках подошел человек в маске…

– Это однозначно Лорса, – вставила Алпату и, видя недовольство мужа, быстро бросила, – продолжай, продолжай, я не сдержалась.

– Так вот, этот человек в маске нанес всего по два-три удара каждому из мужчин, вырубил их, забрал табельное оружие и скрылся.

– Так эти девушки дали показания, что был еще один в маске, в стороне. И это был точно – твой нукер – Мараби.

– В том-то и беда вся, что объявились эти проститутки. Пока они не фигурировали в деле, все было нормально, а теперь адвокат Лорсы Самбиева – небезызвестная Марина Букаева, используя подсказки прокурора Россошанской, так закрутила дело, что неизвестно еще кто пострадает.

– Ты слышала, – с шепотом наклонилась Курсани к матери. – Говорят, у Арзо и Букаевой Марины – бурный роман.

– Нам, лошадиная рожа Букаевой не нужна, – громко выпалила Алпату. – Албаст выбрал дочь Ясуева и правильно сделал. – И следом, более раздраженно обратилась к мужу. – Так надо встряхнуть этого Лорсу.

– Как еще встряхнуть? – вскочил Домба. – По моей просьбе, лично министр МВД республики отдал приказ и Лорсу арестовали прямо в степи, в Калмыкии у его отары. Говорят, после этого половина его овец исчезла и колхоз выставил ему счет за понесенный ущерб…

– Мало, – встряла вновь Алпату. – Жаль, что не вся отара.

– Так вот, – продолжал Домба. – У Лорсы железное алиби. Свидетели утверждают, что в этот вечер Лорса, кстати, как и Мараби, были на вечеринке у соседей.

– Такого быть не может! Арзо в больнице после избиения, а Лорса веселится на вечеринке.

– Это по логике, а есть свидетельства сельчан, и ты их никакими деньгами не перекупишь… И ты знаешь, что эти же односельчане дали показания, как милиционеры вместе с нашим зятьком избили Арзо.

– Так неужели невозможно переманить этих голодранцев? Ведь они с голоду пухнут?

– У этих голодранцев, как ты выразилась, есть достоинство…, в отличие от некоторых.

– Что ты хочешь сказать? – подбоченилась Алпату. – Я всегда говорила, что в Ники-Хита живут одни козлы.

– Козлы – не козлы, а когда дело коснулось принципа – все, как один, сплотились… И я даже рад этому в глубине души.

– Ой, ты-то чему радуешься? Думаешь, они и тебя, так же как Самбиевых, поддержат? Неужели нельзя заставить этого Лорсу признаться?

– Говорят, дважды пытали – ни слова… Просто кремень, а не человек!- Домба вновь приблизился к торту. – Кстати, Лорсу сегодня выпустили из следственного изолятора. Россошанская подсуетилась.

– Не может быть! – вскричала Алпату. – Так он может что угодно с нами сотворить?!

– Ничего не будет, – успокоил жену Домба. – Ко мне сегодня приезжали Арзо и Мараби.

– Они к тебе не впервой приезжают.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю! – в победную позу стала Алпату.

– Понял… Значит, Саид проболтался. Больше он работать не будет.

– Как не будет?! – вскричала Алпату. – Не смей его увольнять. Нет, пусть меня возит на машине Анасби. У меня столько дел, а пока у тебя выклянчишь машину!

– Ты что сдурела? – округлились глаза Домбы. – Два шофера в семье завскладом. Да еще Албаст даже в туалет только на служебной машине ездит…Не-е-ет, и так весь город только о нас и судачит.

– Я тебя умоляю, – на груди сжались руки Алпату. – Так надо… Хотя бы на месяц оставь его, а там посмотрим, – она подошла вплотную к мужу, на ухо что-то прошептала.

– Что? – отстранился в гневе Домба… – Еще одного усыновлять?

Курсани выскочила из столовой, хлопнула с шумом дверью.

– Пожалей дочь! – взмолилась Алпату. – Он не такой наглый, как Майрбеков. А Курсани в старых девах останется… Ты хоть знаешь сколько ей лет?

– А-й! – махнул в сердцах отец. – Делай что хочешь. А я возвращаю Мараби себе.

– Как?! -вздулись ноздри Алпату. – Да как ты смеешь? После всего, что случилось? Ты еще и Самбиевых возьми!

– Взял бы – да не пойдут… Кстати, и Арзо из колхоза уволился.

– Ну и слава Богу, хоть Албаст его видеть не будет… А как ты Мараби вернешь? Неужели в городе больше никто колесо крутить не может?

– Колесо крутить все могут. А соображать и молчать – мало кто.

– Так как он с зятем встречаться будет?

– Плевать я хотел на твоего зятя… Я без Мараби – как без рук.

– А Саид что, не устраивает?

– Он может устроить только твою дочь и тебя, и то, если я щедро раскошелюсь.

– Как тебе не стыдно? – насупилась Алпату, она еще что-то хотела сказать в этом роде, но зазвонил телефон. – Курсани, подними трубку, – крикнула мать, хотя стояла рядом.

– Это Албаст, – окончила телефонный разговор дочь. – Говорит, что Ясуевы не приедут.

– Как не приедут?! – развела руками Алпату. – А колье?

– Таких колье у дочери Ясуева теперь валом, – заключил Домба и, предвкушая сладость, пальчиками выхватил вишенку с громоздкого торта.

* * *

Два уголовных дела, возбужденные против Самбиевых и самими Самбиевыми, как две встречные волны, погасили друг друга. Пережив ряд потрясений, обе семьи остались при своих интересах, только еще шире стала расщелина бытия, разделяющая благоденствие Докуевых и убогость Самбиевых. В период ожесточенного противостояния вопрос о сделке между Албастом и Арзо не поднимался. И как только все улеглось, руководствуясь не любовью друг к другу, а простым прагматизмом, председатель колхоза и старший экономист решили встретиться и вновь обсудить все нюансы сделки.

В принципе ни Албаст, ни тем более Арзо не изменили своих позиций. Вот только их матери категорически противились любым формам общения. И если Кемса была одинока в своем возражении, то за спиной Алпату мощным редутом сплотились дочери, муж и, конечно, зять.

– Ты заломил такую цену за этот самбиевский надел с этим перекошенным домом и старым буком, что, конечно, никто не откажется… – читал нравоучение мудрый Домба сыну. – За что такая цена? А ты подумал, как среагирует население? А какова будет реакция властей?… В любом случае все обо всем узнают, и ты погоришь… Послушайся меня, плюнь на этот надел, уволь Арзо из колхоза, и он потянется вслед за своим братом Лорсой в степи Калмыкии, а может, и еще дальше. И через год, а вероятнее даже раньше на коленях приползут они к тебе и уступят все за копейки… Только это не все. Как только уволишь Арзо, подними вопрос о колхозном коттедже, в котором они живут, и под разными предлогами высели их из него. Вот и все дело… Понял? Только все надо делать чужими руками. Правда, не такими придурковатыми, как у нашего зятька Майрбекова… У тебя ведь есть партком, профком, связи, – умело действуй, а в лицо улыбайся… Помни – человека надо так наколоть, чтобы он тебе после этого еще семь раз спасибо сказал и все время кланялся.

Образумился Албаст Докуев, не стал он больше входить в контакт с Арзо Самбиевым; верно и прочно, второпях начал плести ядовитую паутину вокруг экономиста. Секретарь парткома колхоза, осознав, что становится орудием мести Докуева, поделился с домыслами с главным агрономом – Шахидовым. Вместе они посоветовали Арзо срочно уволиться «по собственному желанию». Вначале Самбиев воспротивился, однако пару дней понаблюдав повнимательней за развитием происходящих вокруг него событий, рассчитался с колхозом и в безысходности поехал в Калмыкию к брату, в надежде забыться и устроиться на работу хоть чабаном.

– Ты как в воду глядел! – восхищался Албаст отцом.

– Это еще не все, – самодовольно сиял Домба. – Знаю я эту породу! С ними в открытую нельзя, лаская надо брать их… Там в степях их место, там и осядут, а здесь – нам будет попросторнее.

Однако прогнозы Домбы сбылись лишь отчасти. Только две недели смог прожить Арзо в изоляции пустыни. В первые дни радовался, отсыпался, гулял на просторе. Потом попытался усиленно заняться спортом, как Лорса. После первого же спаренного марш-рывка так заныли все мышцы, что он пару дней еле ходил.

Загрустил Арзо, опечалился, осунулся, оброс, как отшельник, густой щетиной. Прохладными осенними вечерами взбирался он на недалекий песчаный бархан, с тоской вглядывался в однообразный унылый горизонт. И как ни щурился, ни напрягал зрение, не видны были родные горы, буйные леса. Как-то вечером загнал Лорса овец в загон пораньше, присоединился к брату. Долго молчали, Арзо нервно одну за другой курил папиросы.

– Что, тяжко тебе, брат, здесь? – наконец угрюмо усмехнулся Лорса. – Это меня с детства приучили в неволе к одиночеству. И я даже получаю здесь удовольствие… Знаешь, мне очень неуютно в многочисленном обществе, на меня давят всякие условности, нормы этикета… Да и чувствуешь себя каким-то ущербным, обездоленным, второсортным, а здесь простор, свобода, равенство с баранами, и сколько хочешь занимайся спортом.

– Так что, всю жизнь и будешь заниматься спортом и баранами? – продолжая смотреть вдаль, со злобой спросил Арзо.

– А что еще делать? Нищета – испытание, а долги – вовсе пытка… Неужели так и помрем в долгах?

Замолчали. Сухой прохладный северо-восточный ветер понемногу сгонял песчинки с вершины бархана, уносил их безжалостно вниз.

– А знаешь, Арзо, – вдруг удивленно сказал Лорса, – этот бархан был далече от моей точки, а теперь надвигается – просто диву даюсь?! Через год-два и кошару завалит. Жена говорит, был бы золотой песок, от нас в другую сторону двигался бы… До того нам не везет… Видно, на роду так написано.

– Когда я дядей стану? – к другой проблеме перешел Арзо.

– Скоро, – смутился Лорса.

– Может, домой отправишь?

– Да нет, – вздохнул Лорса, – как-нибудь здесь выкрутимся. Там и без того вам тесно. Ты все равно уедешь.

– Не могу я здесь, Лорса.

– Ну и правильно… У тебя высшее образование. На тебя одна надежда. Может, этот сучий сын Албаст согласится за меньшую сумму взять наш надел… Хотя жалко. С тех пор как заговорили об этом, мне по ночам снится наш бук, дом, речка.

– Мне тоже, – жалобно сказал Арзо и внимательно вгляделся в обветренное, не по годам сморщенное лицо младшего брата, и вдруг выпрямив спину, уже другим басовитым голосом он процедил, – наш надел Докуев ни за какие деньги не получит. Он был Самбиевых и будет.

– Арзо, я от тебя скрывал, вчера приехал сын Дуказова, говорит, что к нам приходила какая-то комиссия колхоза, требует освободить коттедж.

– Докуев. Сука… Я должен ехать домой.

– Арзо, я тебя прошу, будь осторожен! Никаких действий и слов. Ты – наша единственная опора. Звони домой к калмыку, он мой друг, вместе служили. Через два часа я буду в курсе дел… Мне не привыкать, да и люблю я это дело.

– Замолчи! – строго глянул Арзо на младшего брата. – Ты и так из тюрьмы не вылезаешь.

– Не по доброй воле.

– Игры закончились. Ты скоро отцом станешь.

– Это верно. Но сделай одно дело… Обещаешь? Встреться лицом к лицу с Албастом и передай от меня пламенный привет. Лично от меня!

Арзо сбоку посмотрел на лицо брата, и поразился: отрешенностью, мрачностью остывшего на наковальне перекованного металла веяло от одичалых глаз Лорсы.

* * *

После буйных проливных дождей взбухает горная река. Рыча несется она в сжатых теснинах скал. А вырвавшись на равнину, разливается в раздольную ширь, сметает все на своем пути, пенится, клубится, пожирает все, и кажется, что нет предела этому сумасбродству стихии, ничто не остановит этот порыв. Однако пошумев, поворчав, наломав дров, река, оскудев возвращается в свои берега и становится по-прежнему быстрой, но не бурлящей, говорливой, но не кричащей, облизывающей камни, но не ворочающей их, устремленной вниз и никогда – вверх…

Уложил Арзо в старенький студенческий портфель три выглаженные сестрой рубашки, туда же аккуратно положил заштопанные носки, бритвенный прибор, зубную щетку и порошок. В который раз пересчитал имеющиеся пятьдесят рублей с копейками. Отдал матери двадцать. Поглядев в зеркало, подумав, выложил еще десять и решительной походкой тронулся к остановке рейсового автобуса до Грозного.

Неужели он, симпатичный, здоровый, имеющий высшее экономическое образование молодой человек, не сможет обеспечить себя и верящих только в него родственников достойным куском хлеба? Конечно, сможет. Он обязан.

Недолго бегал Арзо по объявлениям найма на работу. Рабочим брали везде. Но это конец, жалкая зарплата и никакой перспективы. Кормился дважды в день – утром и вечером, у Россошанских. Там же и ночевал. На выходные ни с чем вернулся в Ники-Хита.

С началом новой недели вновь поехал в город. От прежнего энтузиазма и прыти не осталось и следа. Достойных вариантов не было. Не давая себе отчета, он машинально побрел на автовокзал, на автобус до Калмыкии денег уже не хватало, он мог доехать только до Ники-Хита, и то только в один конец.

Ему было стыдно в который раз проситься в дом Россошанских, но выбора не было. Настала ночь. До Ники-Хита транспорта в это время уже не будет, на улице осенний дождь, сырость, темень. От съеденного всухомятку хлеба мучает изжога, от бестолковой ходьбы ноют ноги, от отчаяния болит голова. Он звонит из автомата другу.

– Дмитрия нет дома, – сухо отвечает Лариса Валерьевна, и когда Арзо, извинившись, уже вешал трубку, услышал запоздало громкое, – Арзо, Арзо! Ты где? Приходи. Мы как раз ужинаем с Андреем Леонидовичем.

Наудачу возле подъезда Арзо повстречал возвращающегося домой друга. От Дмитрия разило водкой, в глазах бесшабашная веселость.

– Хорошо, что тебя встретил, – обнимался Дмитрий в лифте, – а то предки снова пристанут – где был, с кем пил и прочее.

– Ты у Вероники был? – отстранился от объятий Арзо.

– Ну, хоть ты перестань, – возмутился Россошанский. – У каждого свой вкус… Только маме не говори.

Оба родителя встречали молодых людей в коридоре, пристально всматривались в сына, недовольно переглянулись, удалились в свою комнату, включив телевизор, стали смотреть программу «Время».

– Опять пьян! – вырвалось у Андрея Леонидовича наболевшее.

Лариса Валерьевна молчала, делая вид, что поглощена новостями, незаметно смахнула слезу.

– Три дня назад получил зарплату, премиальные, таких денег средняя семья не получает, – уставившись в экран, будто бы сам с собой разговаривал Россошанский, – а сегодня явился в кабинет деньги просить.

– И ты дал? – впилась взглядом в мужа Лариса Валерьевна.

– А что мне делать – наплел какую-то басню.

– Боже мой! Боже мой! – закрыла супруга лицо руками. – Я от тебя скрываю, а у нас деньги пропадают…

– О чем ты говоришь?

– Говорю что есть… Эта мерзавка всю душу мне исковеркала.

– И не только она… Помнишь тот крашеный кавалер, что на дне рождения был? Так он почти каждый день к Мите на работу является.

– Я смотрела его досье, преступник, нигде не работает, от заключения спасся справкой о невменяемости.

– Вот это дела! – снял очки Россошанский, устало протер лицо. – Может, Арзо с ним поговорит? Как-никак он его уважает и даже боится.

– Да-а, – задумалась Лариса Валерьевна, – сейчас же поговорю… Кстати, Андрей, неужели в вашем огромном объединении «Грознефтеоргсинтез» нет одного места для Арзо?

– Ну Ларочка! Я тебе объяснял. На буровую и завод его не устроить – у него нет нефтяной специальности.

– Так ведь он экономист?

– В управленческий аппарат взять не могу. Есть секретное положение – чеченцев и ингушей в аппарат не брать.

– А как же выпускники нашего нефтяного института?

– Всех местных отправляют на север, а нам присылают молодых специалистов из России, они годик здесь пошатаются, получат квартиру в собственность, продают ее, всякими способами выклянчивают открепление и возвращаются восвояси.

– Так это же абсурд?

– Хуже. Это губительно. Видно, какие-то умы в Москве ведут эту имперскую национальную политику… мы еще пожнем плоды этого кощунства и сумасбродства. – Андрей Леонидович еще что-то хотел сказать, однако продолжительный звонок в дверь оборвал его речь. Он вопросительно глянул на супругу.

– Должно быть, соседка-Букаева, – направилась она к двери, чуть приоткрыв, посмотрела, вернулась на место. – Вот еще одна мадам пытается охомутать молодого человека, – едко выдавила она.

– Мне она противна! – насупились брови и лоб Андрея Леонидовича.- Впрочем, так же, как и ее мамаша.

– Я раньше была другого мнения о них, особенно о Марине, а сейчас вижу, как она затерроризировала Арзо – просто поражаюсь. Знаешь, что она мне на днях говорит? – Подражая манере Букаевой с искусным артистизмом, она приняла надменную осанку и искривленное выражение лица. – Это даже хорошо, что Арзо безработный. Всесторонняя зависимость мужа, обеспечит мне его преданность и покорность… И далее, я полностью обеспечена, выйду замуж, уеду в Москву, защищу кандидатскую… Театры, презентации, свет, и поэтому рядом должен быть красивый, представительный мужчина.

– Бедный Арзо! – вырвалось у Россошанского.

– Это еще не все, – вошла в женский раж Лариса Валерьевна. – Утверждает, что еще девственница, а разговоры ведет похотливые, говорит, что главной обязанностью ее мужа будет еженощно холить и лелеять ее страсть.

– Несчастный Арзо! – замотал головой супруг. – Надо помочь ему трудоустроиться.

– Слушай, Андрюша! Ведь твой однополчанин Аралин – управляющий делами Кабинета Министров?

– Ты чудо, Ларочка! – ударил по коленям Андрей Леонидович.

На следующее утро съежившийся от ожидания приговора Самбиев сидел во властном кабинете Совета Министров Чечено-Ингушской АССР напротив маленького подвижного пожилого человека с широкой орденской планкой на груди поношенного пиджака.

– Так, товарищ Самбиев, – Аралин отложил в сторону трудовую и личный листок, – учитывая рекомендации Россошанских и то, что вы кандидат в члены КПСС, поможем. К нам из Москвы направляется уполномоченный по госзакупкам сельхозпродукции. Это новая структура. В нее входят четыре человека по штату. Сам уполномоченный, его зам – эта должность будет за вами, водитель и секретарь-машинистка. Для вас выделено два кабинета в соседнем здании. Уполномоченному – квартира в центре, вас поставим в очередь на жилье. Через пять лет планируем построить дом, тогда, может быть, получите квартиру… И последнее, Ваш оклад – сто семьдесят рублей, к праздникам – дефицитные продукты, импортные товары, небольшая премия.

За пятьдесят рублей Арзо снял комнату в квартире одинокой старушки, подсчитал, что остатка зарплаты как раз хватит на пропитание и не более того. Даже ездить по выходным в Ники-Хита станет накладным. К тому же, если в пути встретятся знакомые женщины из села, приходится и за них платить, соблюдая нормы этикета. Словом, радужного мало, однако это не сказывается на воодушевлении Самбиева: он работник аппарата Кабинета Министров, в кармане солидное удостоверение, копейки денег и заманчивая перспектива: чем-то перед кем-то выделиться, совершить карьерный прыжок.

В целом, Самбиев расценивает случившееся как удачу, тем более что совсем рядом находится юридическая контора, где в пыльном, но в персональном кабинете теснится адвокат Букаева. И не беда, что постоянные ностальгические речи о Москве и о ее одаренности досаждают ему, главное, в этой каморке всегда можно выпить чай со сладостями, и даже насладиться изысканным кофе, последнее – если Марина в настроении. А вообще, юрист Букаева – очень занятой человек. По крайней мере, как только Самбиев садится напротив ее стола, у Марины случается надобность достать запыленные папки из шкафа, за спинкой стула посетителя. И тогда, вольно или невольно, они соприкасаются.

– Какой ты громадный! – сокрушается хозяйка тесного кабинета. – Не пройти, не обойти тебя.

Арзо не знает, как реагировать на эти замечания и телодвижения: с одной стороны, ему приятно осязать мощные выпуклости девичьего тела, а с другой – как-то неловко. В итоге, настрадавшись от одного и насладившись другим, он убегает, в принципе удовлетворенный. Хуже бывает, если Марина вдруг попросит проводить ее до дома или, скажем, до какого-либо суда. Тогда всю дорогу она восторгается прелестью продаваемых цветов и парфюмерией, или что более сноснее, ее мучает жажда испить томатный сок и охладиться мороженым. Несмотря на некоторую затратность, гулять с элегантно одетой Букаевой иногда приятно. Во всяком случае, им обуревает непонятное злорадство, когда их обгоняют молодые люди, с нескрываемой завистью выворачивают шеи, и, разочаровавшись, еще более убыстряют ходьбу…

Несколько дней Арзо обустраивал выделенные кабинеты. В обозначенный Аралиным день спозаранку поплелся на вокзал. Вагон опустел, опустел и перрон, и только какая-то крестьянская семья испуганно озиралась вокруг груды тюков и чемоданов.

– Вы не меня встречаете? – обратился к Арзо коренастый мужик в расползшемся от носки и стирки свитере.

– Я встречаю уполномоченного, – презренно ответил Самбиев.

– Так я и есть уполномоченный Цыбулько, – приезжий достал из-под свитера помятый листок с Постановлением Совета Министров РСФСР.

В выделенной для уполномоченного квартире их ожидал Аралин с ордером на квартиру.

– Вот это да! Вот это дело! – ходил по комнатам Цыбулько в обнимку с женой, за ними в молчаливом недоумении тенью двигались двое детей-подростков. – Вот что значит партия! Вот что значит Родина! Неужели и мебель бесплатно? – восторгался он, глядя на Аралина. – Это дело надо отметить… Тем более что у меня болит голова.

Жена уполномоченного, моложавая приятная женщина с чисто славянскими чертами лица, в косынке, без признаков макияжа, как по команде засуетилась возле тюков. В просторном зале на столе появились маринованные грибы, иссохшая, обломанная с краю буханка хлеба и бутыль ядовито-зеленоватого самогона.

Аралин, сославшись на занятость и возраст, бежал, поручив Самбиеву проявить кавказское гостеприимство. Арзо дословно понял порученное, на равных стал хлестать стаканами самогон.

К полдню решили ознакомиться с городом и заодно с рабочими кабинетами. Несмотря на удостоверения и высокие посты, в правительственное здание их не пропустили. Что было далее, Арзо помнил эпизодически. Только на следующий день он узнал, что уполномоченный остался с какой-то компанией в пивнушке, а он неведомо как очутился в кабинете Букаевой. Вот здесь, после нескольких стаканов чая, он пришел немного в себя.

Как обычно, Марина потянулась к шкафу. Ему показалось, что его плечо сильнее, чем ранее, осязает габариты юриста, и он попытался даже отпрянуть, но давление возросло. Марина пробурчала, что он мешает, Арзо попытался встать, и от этого они пришли к масштабному соприкосновению, и тут началось ощупывание девичьих достоинств… Оплеуху Самбиев не получил, но отпор был решительный, с нагрузкой веских слов.

… Мучительные рвотные позывы привели Самбиева в сознание. Он абсолютно не помнил, как очутился дома, в постели. Вспомнил только, как с Мариной пошел к ее подруге на день рождения. Оказались они в какой-то неприбранной квартире, и почему-то подружка исчезла, а Арзо на спор пытался выпить из горла бутылку шампанского… Далее полный провал в памяти, и только тревожное осознание чего-то содеянного.

Утром, растревоженный всякими домыслами, Самбиев помчался к уполномоченному.

– Милиция его привела, – прижималась к стене коридора жена.

– Ничего, ничего, – появился в дверном проеме румяный, свежий Цыбулько. – А как еще все это обмывать надо! А вот теперь приступим к работе.

На рабочем месте уполномоченный в который раз взад-вперед перелистывал листки должностной инструкции. При этом для удобства он слюнявил о нижнюю толстую губу пальцы рук, умудряясь щедро смачивать всю пятерню.

– Слушай, Арзо, – вдруг уставился Цыбулько отрешенным взглядом на заместителя. – Без пол-литра это не понять… Сбегай, пожалуйста, будь другом! Да, еще газет свежих захвати. Давай скинемся. Может, кто третьим будет?

– Я пить не буду, – категорически возразил Самбиев. Даже от упоминания о спиртном его мутило, однако выполнять просьбу он помчался.

В тот же день в обед Самбиева вызвали к управляющему делами.

– Я вижу, вы уже спелись? – строго встретил Аралин. – Передай Цыбулько, что с его должностью в свитере ходить в Совмин нельзя. И еще, пьянки и тем более похмелки надо оставить. Это Кавказ.

Более полутора месяцев просидел Арзо в кабинете правительственного здания. Процесс акклиматизации Цыбулько проходил с трудом. Уполномоченный жаловался на городской быт. Оказывается, он всю жизнь провел в белорусской глубинке, был секретарем парткома колхоза. Оттуда направлен в высшую партийную школу в Москву, по окончании которой ему поручили контролировать госзакупки на Кавказе.

Функции уполномоченного требовали масштабной деятельности, в его руках находились мощные рычаги контроля и надзора. Однако Цыбулько поставленных задач не понимал, многого просто боялся. Он даже противился поставить подпись на каком-либо документе, избегал совещаний и с трудом общался по телефону.

В принципе вся нагрузка легла на Самбиева, правда, в период становления комиссии ее было маловато, а из-за инертности руководителя вовсе не прибавлялось. Весь штат комиссии в скуке досиживал до окончания рабочего времени, перечитывал газеты и журналы, слушал радио.

Монотонное существование Самбиева разнообразили ежедневные встречи с Мариной. После пьяных притязаний Арзо, Букаева неделю ходила в водолазке, говорила, что Самбиев наследил на шее, на груди. К удивлению экономиста, юрист не предъявила особых претензий к его поведению, а наоборот, негласно, но манерами не противилась и даже поощряла мужские ласки. В запертом кабинете или в подъезде Букаевой он безраздельно господствовал над одурманивающими высотами выше пояса. Попытки проникнуть вниз встречали жесткий отпор.

– Только после свадьбы, – звучал жесткий вердикт юриста, и как после страшного приговора холодели руки Арзо, исчезал пыл, улетучивалась дурость.

И тем не менее, он по привычке или просто от безделья и скуки каждый день встречался с Букаевой. Исключение составляли выходные и праздничные дни. Их отношения протекали спокойно и верно, как полноводная река, неслись они к закономерному устью океана. И если Марина мечтала о безбрежном просторе, то Арзо предчувствовал морскую соль, и полное растление в пластах глубин. И хоть был Арзо в объятиях мощного течения, хоть и знал, что не хватит сил доплыть до суши, все равно он безмолвно восторгался красочностью исчезающих берегов, мечтал доплыть до них, надеялся выкарабкаться на твердый грунт крестьянской жизни… Сепаратство чувств обнаружили, в водовороте течения закружило Самбиева.

– Как ты провел выходные? – поинтересовалась как-то Букаева в кабинете.

Арзо не обнаружил коварства в ее голосе.

– Косил кукурузу в Ники-Хита.

– Врешь! – ряд крупных зубов заскрежетал перед ним. – Ты ездил в Краснодар, к этой бабочке *.

– Откуда ты узнала? – опешил Самбиев.

– Ты просил на дорогу в долг у Дмитрия, а Дмитрий у меня. Что замолчал? Ну и как твоя Полла? Нацеловались или у вас еще глубже взаимоотношения?

– Замолчи! Не смей так о ней говорить! – он вскочил. – Она порядочная девушка.

– Ах! Значит она порядочная, а я кто? Ты негодяй, изменник…

Она что-то еще говорила, оскорбительное, скверное, однако Арзо выбежал прочь.

Неделю они не общались. Первой на уступки пошла Букаева. Она позвонила на работу Арзо и как ни в чем не бывало попросила зайти.

День был погожий, ласковый, теплый. Осень запоздала. По предложению Марины пошли прогуляться в парк имени Кирова. В увядающей траве сидели на берегу полноводной Сунжи. Букаева угощала Самбиева пирожным собственного приготовления. Хвалясь перед ним французской косметичкой, она любовалась собой в миниатюрное зеркальце… И вдруг он услышал скрежет ножниц. Арзо с ленцой обернулся, заметил, как Марина, стушевавшись укладывала пучок волос в свой блокнот.

– Ты что делаешь? – улыбнулся Самбиев.

– Да так, – встрепенулась девушка. – Давай фотографироваться, я забыла фотоаппарат вчера выложить… Случайно остался.

К концу трудового дня разошлись по службам. Не успел Арзо сесть за рабочий стол, как зазвонил телефон.

– Арзо, ты? – гробовой голос Букаевой. – Больше ко мне не приходи. У нас все кончено.

– Ну и слава Богу, – крикнул Самбиев, когда уже послышались гудки.

Два дня он блаженствовал, послал Полле нежное, трогательное письмо, а на третий – странным образом занемог. Тяга к Букаевой овладела всем его существом. Стал он звонить ей домой, на работу, а ее нигде нет. По просьбе Арзо Дмитрий подключился к поискам, и все неудачно, то она у тети, то у дяди, и так пару дней. Самбиев совсем исстрадался, опечалился, ему не спится и не естся.

И наконец как-то вечером Марина подняла трубку телефона.

– Выйди! Я прошу тебя, умоляю! – с жалостливой скорбью просил он.

Она появилась на сорок минут позже условленного времени. На улице было темно, прохладно, моросил дождь.

– Просто я не могла видеть, как ты мокнешь под дождем, – была ее первая фраза.

Марина была недоступной, горделивой, и в то же время что-то печальное сквозило в ее голосе, манере держаться.

– Я тоже страдаю от твоей подлой измены. Ты не только на теле, ты в душе оставил синяки ран, – вторая фраза.

То ли от слез, то ли от дождя их лица взмокли.

– Хорошо… Но знай, если еще когда-нибудь…

– Никогда, никогда! – не дает договорить Самбиев.

– После твоих домогательств я вынуждена смириться с участью быть твоей, – последняя торжественно-скорбная фраза, и следом прощальное резюме, с довольным оскалом. – Возьми зонтик, простудишься…, – и по окончании приказ, – из дома позвони.

Предался Арзо течению, и казалось бы, плыви себе в удовольствие, наслаждайся перспективой простора, однако что-то неосознанное, глубинное тянет его против потока; скрыто косится он на берег и инстинктивно хватается за соломинку…

– Весь город о нас говорит, – на серьезный лад перестроила отношения Марина. – Пора как-то определяться.

– Что значит определяться? – прикинулся дурачком Самбиев.

– Ведь не можем мы всю жизнь так шастать?

– Мы должны жениться?

– Что значит «должны»?

– Я жажду этого, но придется отложить, у меня повестка в военкомат,- и Арзо предъявил документ.

– Что это значит? Я скажу папе!

– Поздно, я прошел медкомиссию, сдал паспорт.

– Ты негодяй! Ты мне все планы разрушил. У меня должны быть вступительные экзамены в аспирантуру… Кто меня теперь в Москву незамужней отпустит?

– Ну, подожди годик. Я ведь не по доброй воле. В колхозе была бронь, а в городе я ее лишился.

– Это подло, – трясет Букаеву злость. – Почему ты раньше не сказал. Мой отец освободил бы тебя.

– Мне отец твой не нужен. Сам способен прожить.

– Ты об этом еще пожалеешь.

Снова раздор, но не надолго. Юрист сжалилась над призывником.

В бурном общении они проводят остаток дней до отправки. Как бы в шутку, в основном под диктовку любимой Арзо пишет прощальное трогательное послание, где есть строка с обязательством блюсти верность и жениться только на ней.

В солдатском вагоне Самбиев – самый взрослый среди юнцов. Он бросил на полку рюкзак с пирогами Букаевой, выглянул в окно. Одинокая, в сторонке, в прохудившемся пальтишке искала его запавшими глазами мать…

Ночью на верхней полке, уткнувшись в стенку, под стук колес он долго не мог заснуть, ворочался, всякие горестные мысли тормошили душу. В тягостной полусонной дремоте ему грезится, что он полез вверх по родному буку. Не успел он преодолеть первое разветвление, как дерево задергалось, закачалось, заколотилось, противясь покорению. Испугался Арзо, в бессилии попытался обхватить толстый ствол, закричал.

– Что с тобой? – дергает Самбиева за плечо парнишка с нижней полки.

Арзо молча мотнул головой, уткнулся ничком в вонь и сырость вагонной подушки. А поезд мчится вдаль на бешеной скорости, весь трясется, как ствол бука во сне, и колотится встревоженное сердце в такт перестуку колес… Вновь оказался Арзо на трясущемся, непокорном буке. Нет, не хочет он высот и простора, по душе ему тишь и спокойствие. С блаженством он бросается вниз и почему-то оказывается в навозной жиже скотной фермы. И ничего, что вонь, и ничего, что грязь, и не так противны укусы жирных мух. Влажные носы коров брезгливо обнюхивают его, недовольно фыркают, а здоровенный бык небрежно боднул его в бок… От толчка Арзо очнулся. Поезд стоял на пустынной, захолустной станции. От укусов блох горели оголенные шея и ноги, в соседнем сортире обильно мочились, воняло отхожестями.

Новый толчок – поменялись локомотивы, как ориентиры в жизни, и состав дергаясь, медленно тронулся, с каждым стуком все дальше и дальше унося от родного села, от нерешенных им проблем.

Арзо, как воочию, увидел сгорбленную мать на вокзале, исхудалых сестер, брата Лорсу в пустыне с плачущим сыном на руках, Поллу в куцем плаще: защемило грудь, едкий комок подкатил к горлу, увлажнились глаза. От стыда и злобы заслонил рукой глаза и только сейчас признал и осознал, что не захотел бороться, не сумел трудиться, не стал опорой – бежал… Он трус и босяк.

Часть IIIa

* * *

В начале 1985 года после смерти Генерального секретаря ЦК КПСС Черненко К.У. страну Советов возглавил Горбачев М.С. В то время Советский Союз находился в повальном кризисе, господствовал дефицит всего необходимого. Новое руководство огромной державы искало причины экономического и морального упадка. Во время мартовского Пленума ЦК КПСС было выявлено, что основой всех бед является пьянство и алкоголизм – словом, народ не работает, а пьет. В ходе дальнейшего анализа выяснилось, что виноваты не те, кто спивается, а те, кто спаивает, иначе – производит зелье.

«Зри в корень», – гласит народная мудрость, и руководствуясь ею, по всей стране стали выкорчевывать тысячи гектаров элитных виноградников и садов, а вместе с ними начали ликвидировать и перепрофилировать специализированные хозяйства.

Виноградарство и виноделие являлись самой доходной отраслью сельского хозяйства Чечено-Ингушской АССР. И тут из Москвы посыпались директивы с приказами: ликвидировать, сократить, упразднить, переспециализировать и так далее. Десятилетиями создаваемая империя «Чеченингушвино» накренилась, депеши из столицы, как смертоносные торпеды, пробили мощную бронь лакомого корыта.

Многие труженики республики остались без средств к существованию, без базы приложения своего труда. В их число попала и семья Докуевых. Правда, средств для безбедного существования у них было предостаточно, но эту кампанию они восприняли как крах семейного благополучия. И честно говоря, поводов для такого состояния было предостаточно.

Во-первых, сославшись на предпенсионный возраст, сократили с работы главу семьи – Докуева Домбу. Во-вторых, виноградарный колхоз «Путь коммунизма», возглавляемый Докуевым Албастом, раздробили, как ранее и было, на три хозяйства, переспециализировали на традиционное мясо-молочное направление. И наконец, что самое гнетущее, заморозили окончание строительства винно-водочного цеха, на создание которого семья Докуевых израсходовала немало усилий.

Попытки Домбы и Албаста отстоять свои позиции успеха не имели, и Докуевы объясняли свои провалы родством со вторым секретарем обкома КПСС Ясуевым. Дело в том, что за несколько месяцев до антиалкогольной кампании Албаст женился на дочери Ясуева. И хотя ожидалось, что всемогущий тесть, лично курирующий Агропромышленный комплекс республики, сможет отстоять интересы новых сватов, на деле произошло абсолютно противоположное. Жертвой яростной конкурентной борьбы между первым секретарем обкома Брасовым и вторым – Ясуевым сразу же стали именно Докуевы, как наиболее разжиревшие на спаивании граждан страны.

В другое время Докуевы бы бросились на поклон к первому секретарю и все, как и раньше, могли бы утрясти. Однако из-за нынешнего родства они не могли обратиться с «челобитной» в высокие хоромы. Московские покровители Ясуева не позволяли первому секретарю снять с работы не умеренного в аппетитах второго секретаря, и тогда Брасов стал ломать опоры, на которых базировался клан Ясуева.

Видя, что в республике помощи и поддержки ждать не от кого, Докуев Домба засобирался в Москву. За несколько дней до своего отъезда он, как обычно, для задабривания москвичей отправил впереди себя верного нукера – Мараби, нагруженного южными яствами и напитками.

В столице нукеру Домбы приходилось развозить мзду не только в «Росвино», но и Шаранову, а также в главное управление исправления наказания, в одном из лагерей которого отбывал срок Анасби Докуев. В этом списке прибавилась еще одна строка – семья младшей дочери Джансари. Изворотливый зять Майрбеков умудрился поступить в академию МВД СССР, и теперь дочь часто звонила матери и жаловалась, что в столице прилавки магазинов пусты, семья голодает, стипендии мужа хватает лишь на одну ходку на базар, жить в общежитии неудобно, даже телефона нет, а санитарные условия ужасны. И если вначале Домба был рад отъезду зятя в Москву, думал – теперь будет жить самостоятельно, на деле оказалось, что расходы на содержание семьи дочери возросли в три раза. И как ни кричал Домба, как ни противился – все было бесполезно: Алпату и тайком и не таясь ссужала дочь в непозволительно крупном объеме…

В столичном аэропорту Докуева встречал зять. Майрбеков еще более раздобрел, лицо просветлело, даже, как показалось тестю, оспяные ранки зарубцевались, из красных превратились в блеклые. «Наверное, к косметологам ходит», – с отвращением подумал Домба, передавая в услужливые руки милиционера маленький атташе-кейс.

– Багажа много? – умиленно расплылось лицо Майрбекова.

– Какой багаж? – возмутился Докуев.

– Э-э-э… Так Алпату звонила, что ты должен привезти…

– Что привезти?… Разве Мараби на днях не тащил вам коробки?

Пару часов Домба побыл у дочери; плотно поел, поиграл с внуком и отправился на другую квартиру, где его должен был поджидать Мараби. С некоторых пор, для удобства и конспирации, Докуев снимал в Москве двухкомнатную квартиру. На квартире вместе с Мараби находился и младший брат зятя.

– Ты для чего этого урода сюда притащил? – злобно прошипел на ухо Мараби Домба, переодеваясь в дальней комнате.

– Так он здесь живет, – развел руками нукер.

– Чтобы с завтрашнего утра духа его здесь не было… Поменяешь ключи и никому не давай… Понял?

Весь вечер Домба сидел у телефона. Была суббота, догорал апрель, многие столичные чиновники разъехались по дачам, и только Шаранов по нездоровью сидел в душном городе. С ним Докуев договорился встретиться в понедельник утром.

На следующее утро Домба по привычке проснулся спозаранку, долго и усердно молился. Бога он вспоминал только в периоды жизненных неурядиц. Теперь же окончательно решил, что обязан подумать о душе, ибо и возрастом не юн, да и окружающим надо показать благопристойность своего нрава.

После завтрака он пребывал в полулежачем положении на диване, бесстрастно созерцая телевизор, крутил беспрерывно четки, выполнял обряд богослужения.

– Вы хоть помолились? – на путь истинный наставлял поздно проснувшуюся молодежь.

На кухне прыснули со смеху, загромыхали посудой, а Домба все так же отрешенно накручивал четки. Казалось, что выцветшие ресницы полностью прикрыли полусонные глаза и он больше дремлет, чем бодрствует. Его тонкий, раздвоенный глубокой расщелиной подбородок в такт пересчету янтарных бусинок качается вверх-вниз, как маятник.И кажется, что этот вытянутый как ковш экскаватора подбородок с каждым разом выковыривает из грешного тела порцию давящих душу многочисленных изъянов и вместе с молитвой уносит их прочь.

Вдруг сморщенные годами веки раскрылись, часто заморгали. Светло-карие мышиные глаза ожили, озарились жизнью, увлажнились; Домба уставился в телевизор, вытянул шею, застыл в восторге с приоткрытым ртом. Картинка на экране поменялась, он с сожалением глубоко вздохнул, заерзал на диване в поисках более удобной позы.

– Что эту грязь вы развели? – неожиданно гнусавым голоском выкрикнул он.

– Вчера к твоему приезду все вылизали, – появилась в дверях голова Мараби.

– Как это вылизали? – Домба свесился, указательным пальцем провел под диваном и тыча им в сторону нукера прокричал, – Посмотри сюда! Какая пыль! Грязь! Да разве можно здесь молиться, даже жить нельзя! Свинство! И пахнет здесь собаками… И что за уборку могут совершить мужчины, тем более такие как вы – два неряхи! Приведи сюда уборщицу, заплати деньги, да поживей!

Досконально изучивший повадки хозяина Мараби, безропотно уселся за телефон; он довольно часто бывал по воле Домбы в Москве и уже имел кое-какие знакомства. После нескольких неудачных звонков Мараби все-таки повезло.

– Так, гостиница «Россия», запад, восьмой этаж, – записывал он в блокноте. – Ага… администратор. Спасибо.

– Только не задерживайся, – кричал вслед Домба, еще усерднее отсчитывая четки, только подбородок его уже не качался. – А ты, – обратился он к брату зятя, – оставайся у Джансари, за тобой нужен уход, ты еще молод.

В полдень заскрежетал замок входной двери. В тесном темном коридоре засуетились люди. Дремавший на диване Домба встрепенулся, как нетерпеливый охотник, стал всматриваться в прихожую через зеркало трельяжа.

– Мараби – ты? – спросил он на чеченском. – Включи свет.

В недовольстве сморщилось лицо Докуева, губы плотно сжались, уголками накренились вниз. – Ты что, с ума сошел? Что за толстую старуху ты притащил? – на родном языке прокричал он.

– Ей всего сорок два года, – стал оправдываться Мараби прямо из коридора.

– При чем тут годы! Да разве сможет такая старь, с такими габаритами под диван полезть. Вон! Неужели во всей Москве нет юных уборщиц? Мы ведь деньги платим! Скупердяй! Да поторапливайся!

К вечеру Мараби вернулся. Молодая длинноногая блондинка, наполнив комнату запахом парфюма и табака, не разуваясь прошла, демонстративно кривляясь, мимо Докуева, уселась важно в кресло, попросила сразу же пепельницу, чего-либо выпить, желательно – вина, и включить видеомагнитофон или музыку.

Домба суетливо вскочил, долго не мог попасть голыми ногами в тапочки.

– Мараби! Мараби! – вежливо окликнул он нукера. – Не разувайся… Вот тебе еще деньги, пойди в кино или еще куда-нибудь, чтобы не мешать во время уборки. Прежде чем прийти, позвони.

В сумерках, в двух шагах от дома, Мараби из автомата говорил с Домбой.

– Ты где находишься? – вновь заботливо интересовался Докуев, – Да-а, далековато… Москва город большой, чужой, страшный. Поэтому в такое позднее время передвигаться по нему небезопасно. Переночуй там, где находишься, и утром, когда будет светло и спокойно, возвращайся. Даже в подъезде в эту темень могут быть бандиты или пьяницы.

– Мне надо девушку отвезти обратно, – не понимал хозяина Мараби.

– Об этом не беспокойся. Она звонила к своим… и уже уехала… А я сплю. Ну, утром жду. А-а-а, постой! Мараби, Мараби, ты зайди в ресторан, возьми импортные сигареты, шоколад и еще что-нибудь поесть.

– У меня нет денег! – в трубку фыркнул нукер.

– Ну зайди. Возьми сколько хочешь, а потом будешь гулять до утра. Ты ведь молод! Я в твое время…

Кое-как перекантовавшись ночью на вокзале, утром рассерженный Мараби явился домой. Домба в смиренной, богоугодной позе по-прежнему восседал на диване, шепотом читал молитву, крутил медленно четки, и подбородок все так же усердно впивался в грудь. В спальне, сидя на измятой постели, лениво натягивая колготки на стройные, с синяками, ноги, сидела заспанная блондинка.

– Очень воспитанной оказалась девушка, – прошепелявил из зала Домба. – Представляешь, утром для уборки вновь пришла.

В лифте Мараби протянул девушке оговоренную накануне сумму.

– Так что, вы еще даете? – удивилась девушка.

…В тот же день, ровно в двенадцать, на Бережковской Набережной, встретились два товарища: Шаранов и Докуев. Они как старые добрые знакомые издали развели в восторге руками, по-чеченски крепко обнялись, по-русски трижды поцеловались. Оба были одного, ниже среднего, роста; только Шаранов чуточку плотнее, коренастее, от возраста сутулей. Некогда добротная одежда москвича поизносилась, выцвела, однако сохранила следы высокого качества и былого благополучия. По сравнению с ним, Докуев выглядел щеголевато, особенно бросалась в глаза модная, молодцеватая обувь. По-приятельски долго осматривали друг друга, говорили комплименты, бодрые слова, и тем не менее Докуев видел, что старый чекист стал явно сдавать: глаза унылые, потускневшие, кожа лица блеклая, бескровная, изо рта запах гнили, да и походка и жесты сдержанные, без гибкости и задора.

Они медленно тронулись вдоль Москва-реки, завязалась оживленная, подкрепленная кивками головы и взмахами рук речь. День был теплый, безветренный, малооблачный. Весеннее солнце многочисленными бликами отражалось в мелкой ряби реки. Столица горела кумачовыми транспарантами, флагами; в воздухе витал дух майских праздников, на высоком здании СЭВ огромный плакат в честь сорокалетия Победы над фашизмом.

Два сослуживца, два пенсионера в центре Москвы обсуждали с животрепещущим интересом проблемы далекой Чечено-Ингушетии. Уже много лет прошло с тех пор, как Шаранов покинул Грозный, однако все его помыслы и грезы остались там, на юге. С восторгом и трепетом, со страстью и любовью он вспоминал свою кипучую жизнь, проведенную на Кавказе. Знал он многое, натворил еще больше; никогда ни о чем не жалел, был в работе, по-своему, честный, принципиальный, жесткий. Сутками, не покладая рук, не давая покоя себе и окружающим, он трудился во благо торжества пролетарской революции. Казалось, что должен был он с честью закончить трудовой путь, уйти на заслуженный отдых с почетом и уважением, с цветами, оркестром и слезами, а случилось вовсе непредвиденное – все окончилось позором, даже кошмаром. И как назло, об этом факте узнали все, даже Докуев.

А дело было так. В то время Шаранов, как секретарь обкома, возглавлял идеологическую работу в республике и одновременно курировал деятельность административных органов, то есть спецслужб. Он обладал полной информацией обо всех руководителях. От одного упоминания его фамилии тряслись коленки у высших номенклатурных работников. Шаранов пользовался незыблемым авторитетом и властью, и вдруг в Грозный прислали нового первого секретаря обкома – Брасова. По старой привычке, или традиции, Шаранов, как-то зашел без спроса в кабинет первого руководителя, безмолвно уселся на почетное место, закурил папиросу.

– У Вас ко мне дело? – после долгого молчания спросил Брасов.

– Да нет, просто решил вас проведать, – снисходительно бросил Шаранов, выдыхая клубы дыма, роняя пепел на ковер.

– Если у Вас нет дел, то я, как видите, занят, и нечего без моего вызова и тем более без спроса лезть в кабинет первого секретаря, – жестко среагировал Брасов, в упор уставившись на Шаранова. – И впредь запомните еще, в моем кабинете курить Вам, – на последнем слове он сделал особое ударение, – категорически запрещено… Освободите кабинет, и если нет дел, то и свой тоже. Постойте, пепел с ковра надо убрать. У нас в стране нет прислуги.

Выходец из крестьян, всю жизнь горбативший Шаранов, добившись безграничной власти, в душе все равно сохранил нрав крепостного. Последние лет десять он только сам отдавал приказы и поручения, и вот неожиданно, услышав первый окрик, он встрепенулся, покорно вытянулся, угодливо побежал в приемную. Когда в поисках веника и совка он рылся в шкафу уборщицы, с ним случился удар. Три недели он пролежал в спецбольнице, а по выписке помощник первого секретаря попросил его подать заявление в связи с уходом на пенсию.

По переезде в Москву, Шаранов долго и упорно пытался нагадить Брасову. Однако из этого ничего не вышло. Тем не менее он не сдался и, покровительствуя, всячески помогая таким, как Ясуев и Докуев, пытался хоть как-то напакостить, насолить Брасову, тем более, что все это делалось небескорыстно, и если ранее Шаранов всегда бывал умеренным, даже брезгливым к подношениям, то в последнее время, к старости, у него разыгралась нешуточная алчность, перешедшая просто в вымогательство. И как Шаранов не загибал планку комиссионных, вайнахи *, армяне, евреи да и грозненские русские волей-неволей по старой привычке обращались за посредничеством к влиятельному пенсионеру. На сей раз у Докуева было много дел к старому покровителю. Во-первых, просил Шаранова обеспечить влиятельный звонок из ЦК КПСС лично Брасову с требованием оградить Ясуева от всяких притеснений и с обозначением явной поддержки в Москве. Во-вторых, порекомендовать тому же Брасову назначить первым секретарем одного из районов республики председателя передового колхоза «Путь коммунизма» – Докуева Албаста. В-третьих, вновь через «Росвино» восстановить Домбу в своей должности или хотя бы назначить кладовщиком на Грозненском винно-коньячном комбинате. В крайнем случае, Домба согласен перейти на периферийный винзавод, сохранив должность. Все эти вопросы мог бы решить на месте и сам Ясуев. Однако в последнее время то ли Ясуев, как второй секретарь обкома, делится неверно, то ли стал наступать на пятки первому секретарю. Короче, из Москвы их надо помирить или четко обозначить сферы влияния и контроля.

И наконец, последний вопрос, это судьба осужденного сына Домбы – Анасби. Проблема обсуждается не впервой, и, как радостно сообщает Шаранов, первого мая, сразу же после демонстрации, член коллегии Верховного суда России должен приехать на его дачу и там в строгой конспирации окончательно обозначить все нюансы сделки.

Вечером первого мая к даче Шаранова подъехала черная «Волга» со спецномерами. Высокий мужчина, как в непогоду, глубоко напялил шляпу, поднял воротник плаща и спешной походкой засеменил в дом. По уговору с хозяином Домба затаился на втором этаже. Докуев долго и безуспешно вслушивался в голоса из гостиной, однако кроме шума телевизора ничего не слышал. Тогда он очень осторожно приоткрыл дверь и босиком, на цыпочках, спустился на полпролета лестницы.

– Да что там говорить, – услышал он красивую дикцию охмелевшего судьи, – я внимательно ознакомился с делом. Э-э-э, как его фамилия? А, да, Докуев… Так вот, этот Докуев, в форме, при исполнении служебных обязанностей во время задержания преступника, при оказании вооруженного сопротивления применил табельное оружие. И правильно сделал… Конечно он виноват, что не сделал предупредительного выстрела и, конечно, четыре выстрела в упор – многовато, но он оборонялся от целой группы во главе с ярым рецидивистом, беглецом. И вся коллегия судей единогласно считает, что он… э-э-э, как его фамилия?… да, Докуев, абсолютно не виновен. Конечно, есть превышение полномочий, так за это полагается год условно, да и то многовато… Давайте выпьем. – Домба услышал звон бокалов, аппетитное почавкивание и следом – с едой во рту. – А если честно, то я этого милиционера не в тюрьму, а на Доску почета повесил бы, и если бы он не одного, а десятерых этих чернозадых убил бы – орден дал бы… Ну и что, что он пристрелил одного чеченца? Мало! Его надо срочно освободить, снова пустить в органы, чтобы и других пострелял, а то развелось этой гнили.

– Ну, нельзя так огульно, нельзя, – сдавленный бас Шаранова.

– Да бросьте Вы, ведь сами рассказывали. Вы этого брата лучше меня знаете… Так что мы готовы, пусть везут бабки.

– Уж больно много, Петр Натанович, побойтесь Бога.

– Да что с Вами? У этих кавказцев деньги на деревьях растут… Мы ознакомились с его досье, там есть кому раскошеливаться. А нас одиннадцать человек. В принципе – это по-божески, учитывая Ваши рекомендации в их лояльности. А если не согласятся, то дело теперь у нас, и мы можем все пятнадцать лет дать, а то и вовсе под расстрел пустить. Так что выбора у них нет, и, как говорится, торг неуместен.

После отъезда важного гостя его место за обильным праздничным столом, накрытым самим Докуевым, занял он сам. Только чувствовал он себя не судьей, а скорее подсудимым; он не услышал главного – суммы и теперь съежился, от нетерпения выпалил сходу:

– Сколько?

Услышав ответ Докуев, не только съежился, но и осел: глаза и рот стали круглыми, непонимающе тупыми:

– Да за такие деньги я сам в тюрьму сяду, – выпалил он.

– Не волнуйся, – злобная усмешка застыла на лице Шаранова, – ты еще успеешь, и не за такие деньги, а за миллионы.

У Докуева несколько раз подряд екнуло сердце, ужасающая волна страха прокатилась свинцовой тяжестью по телу, сдавила мертвой хваткой горло, грудь.

– Это еще не все, – с той же усмешкой продолжал Шаранов, и только сейчас Домба заметил, что глаза хозяина дачи, да и его пожизненного хозяина, по-мертвецки неживые. – Так вот, – продолжил москвич, – и мне за все труды полагается половина этой суммы.

– Зачем Вам такие деньги? – выпалил Домба и даже обрадовался, что машинально не добавил: «Вы ведь уже двумя ногами в могиле».

– Знаешь, Домба Межидович, ты еще относительно молод и не понимаешь; оказывается, деньги нужны только в старости, когда ты беспомощен… Деньги – энергия, движущая и содержащая человека. В молодости у человека столько энергии, что такие стимуляторы, как бумажки, не нужны, а вот когда внутри нет жизни, необходим мощный внешний источник… Понял? Не волнуйся, лет через десять поймешь… Налей нам по чуть-чуть.

Молча чокнулись, выпили. От едкого спазма в горле Докуев еле глотнул.

– А чтобы ты не волновался, – теперь вместо усмешки, хмурая строгость застыла на лице Шаранова, – сообщаю следующее… Вчера я говорил лично с работником сельхозотдела ЦК КПСС. Как пенсионер, ты на прежнюю должность не потянешь, а теплое место получишь… Я думаю, на Червленском винзаводе. Конечно, придется каждый день ездить, но это по нынешним временам даже лучше, чем твоя бывшая должность. И главное, твой сын получит лицензию на выпуск алкогольной продукции в своем цехе.

– Вот это да! – рассияло лицо Докуева, неизвестно куда исчезла вся горечь и спазм. – Вот это спасибо! Как я Вам благодарен! Что бы я без Вас делал?

– Правильно, Домба Межидович, мы друг без друга ничто, и только в единении наша сила и мощь. А этого Брасова мы еще изничтожим, поваляется он еще в наших ногах. Скотина!

На радостях Докуев опорожнил подряд несколько рюмок коньяка, его развезло, и он стал клясться в верности Шаранову, даже обещал убить, если надо, и самого Брасова, готов и сам помереть за дело. Вконец расщедрившись, наобещал вечному покровителю не только требуемую сумму, но даже больше. Совсем охмелев стал рассказывать, как накануне его ублажала молоденькая блондинка, говорил, что она бы и мертвого возбудила. От последних слов в туманных глазах Шаранова забрезжил хилый, завистливый проблеск жизни.

– Доставь ее сюда, – сквозь вставные челюсти процедил хозяин дачи.

– Зачем? – оторопел Домба, но вовремя спохватившись исправился. – Когда?

Через день, третьего мая, Докуев Домба и Мараби вылетели из Москвы в Грозный. Весь полет, как и ночь накануне, Домба думал, как бы не дать денег Шаранову, тем более что пользы больше от него не будет – старым стал, скрягой и болтуном. «Его легче убить, чем содержать», – подытожил свои мысли Докуев.

А буквально на следующее утро он через депутатский зал провожал Мараби обратно в Москву с туго набитым атташе-кейсом в руках для члена коллегии Верховного суда.

Только Домба вышел из здания Грозненского аэропорта, как два невзрачных русских молодых человека, не предъявив никаких документов, попросили его сесть с ними в машину. Зажатый с обеих сторон упругими телами, Докуев всю дорогу до города нескрываемо дрожал, вставные золотые фиксы выбивали неровную дробь, сердце колотилось в затылке, в висках, а в отяжелевшей голове ворочались мысли об огромных деньгах, которые, видимо, отняли прямо на борту самолета у Мараби.

Когда черная «Волга» въехала в служебные ворота до боли знакомого здания на Московской улице и его спешно, в безмолвии повели по потайной, узкой, темной лестнице вверх, он подумал, что согласен заплатить еще столько же, лишь бы замять дело. В панике он не мог нормально соображать, не мог сосредоточиться, успокоиться. Его ввели в светлый просторный кабинет, где раньше восседал Шаранов, а теперь новый председатель КГБ республики – Колганов, и Домба чуточку пришел в себя. Когда его усадили не на жесткий стул, а в мягкое кожаное кресло, он инстинктивно понял, что его дела не так уж плохи, что скорее всего предстоит доверительная беседа в виде торга или очередного заманивания. С открытым ртом, страдая одышкой, он осмотрел не изменившийся со временем интерьер, надолго уставился на строгий портрет первого чекиста. От пристального взгляда глаза увлажнились, и вместо Дзержинского в памяти всплыло лицо Шаранова. «Вот моя пожизненная палочка-выручалочка! – с радостью подумал Докуев. – А я хотел от него избавиться».

В кабинет стремительно вошел хозяин, быстрой походкой приблизился к Домбе, просто кивнул головой, сел в кресло напротив. За его спиной вырос помощник с красной папкой в руках.

«Деньги везли для Шаранова», – определился с главной линией обороны Домба, и в это время прозвучал спасительный вопрос:

– Товарищ Докуев, когда Вы в последний раз видели Шаранова?

Лгать было бессмысленно и глупо, и Домба рассказал, что вместе праздновали Первомай.

– А с этой дамой Вы знакомы? – перед Докуевым появилась фотография блондинки.

– Да, – холодный пот выступил меж лопаток и на лбу. Совершенно в ином русле потек допрос. Не готовый к такому обороту, Докуев выложил в основном все что было, конечно в более-менее пристойном свете отразив себя и свои поступки.

Неожиданно Домба уловил, что в вопросах Колганов пару раз сказал о Шаранове в прошедшем времени.

– А что с ним? – взмолился Докуев.

Колганов, видя, что их информация и сообщения Докуева почти полностью совпадают, рассказал о случившемся. Шаранов с возрастом потерял бдительность, подзабыл, что вокруг него проживают такие же как он старые работники. Одна из соседок позвонила в Москву жене Шаранова. Ирина застала девицу на даче. Воплей супруги Шаранов не вынес, скончался на месте, а может, просто потерял сознание. Проститутка бежала, взбешенная изменой жена не угомонилась, облила голое тело мужа керосином, подожгла вместе с дачей и сама свихнулась.

– Просто трагедия, – подытожил рассказ Колганов, а Докуев закрыв лицо руками, искренне рыдал, все больше и больше стоная.

Позже, оставшись наедине, Колганов и Докуев пили чай. Как подотчетный, больше говорил Домба, печалился о своих производственных неурядицах, жаловался на произвол нового руководства республики, часто вспоминал Шаранова и его неусыпную заботу. В итоге Колганов осторожно сделал предложение: уважая память общего шефа, он обязан опекать «осиротевшего» Докуева и покровительствовать ему. Правда, высказал вроде бы печально мысль, что времена настали иные, и зарплата маленькая, а семья большая и так далее в этом духе. Искренность чекиста до слез растрогала Докуева, и он, идя навстречу новому покровителю, объяснил, что и сам страдает от нужды, хотя все уверены в его богатстве. Однако в знак помощи, дружбы и преданности он возьмет у кого-нибудь в долг большую сумму и облегчит на бескорыстной основе материальные лишения руководителя столь ответственного ведомства.

Прощаясь, Колганов с силой сжал слабую кисть, синие, колючие глаза презренно впились в умиленное лицо Докуева. Спасаясь от этого взгляда, Домба бросился обниматься, тычась в плечо нового покровителя, он вновь всхлипнул, что-то пробормотал о Шаранове. Даже покидая через потайной выход мрачное здание и идя по улице, он еще долго плакал, но теперь это были не слезы сожаления, горечи и утраты, а наоборот – слезы радости и довольства.

В многолюдном месте у площади Ленина Докуев Домба из телефона-автомата позвонил давнему знакомому – Эдишеву Зайнди.

– Слушай, – заговорщически шепелявил Домба в трубку, – этот… ну кого я просил,… сам помер. Так что… Не волнуйся, затраты и прочее я возмещу… Все, не болтай лишнего. Потом поговорим.

Растворясь в толпе, Докуев спешно направился в сторону объединения «ЧИвино». Могущественные звонки от Ясуева и от Колганова должны были решить вопрос о его достойном трудоустройстве.

* * *

В конце мая в семье Докуевых случилось много радостных событий. Неожиданно для всех вернулся из мест лишения свободы младший сын Анасби. Домба ожидал, что Верховный суд России рассмотрит дело сына только осенью, а все оказалось проще и быстрее. Высшая инстанция союзной республики квалифицировала содеянное Докуевым Анасби как «превышение должностных полномочий», и в результате он был осужден на один год, и то с условным наказанием. К дате вынесения последнего приговора, этот срок уже истек, и Анасби, как искупивший свою вину за убийство, вернулся домой.

В эти же дни, будучи пенсионером, Докуев Домба получил должность начальника отдела сбыта Червленского винзавода. И не менее важное событие – заработал на полную мощность цех, построенный в основном на государственные средства Албастом в колхозе «Путь коммунизма».

Цех должен был выпускать крепленое вино и водку, натуральные соки и напитки, сухофрукты и сушеный чеснок, лекарственные травы, шиповник и боярышник, и по прибыли – значительно превосходить весь колхоз.

В дальнейшем выяснилось, что сверхдоходы получались от реализации соков и напитков, а не водки и вина, как рассчитывал Албаст. Оказалось, что при их производстве не используются натуральные плоды и ягоды. Для отвода глаз в специальные контейнеры выгружают несколько машин семечковых и косточковых культур, которые так и лежат на солнцепеке, разнося по округе запах плодового уксуса и гнили. А используется экстракт черной и красной бузины, три-пять процентов которого создают цветовые и вкусовые качества натурального яблочного и виноградного сока. Конечно, при сверхтщательном лабораторном анализе можно уличить подделку, но где имеются эти лаборатории, и если даже имеются, там тоже сидят люди, получающие за честный труд жалкие гроши. А моральная сторона такова, что экстракт бузины – редкое лекарственное средство и его потребление может быть полезнее (во всяком случае безвреднее), чем потребление так называемых консервированных соков.

Это технологическая сторона социалистического жульничества, а самое интересное кроется в экономике цеховиков (именно так назывались ранние предприниматели в стране перестройки и гласности). По предварительному сговору, за большую взятку в Агропромбанке на закупку сельхозпродукции выделяются огромные кредиты, зачастую беспроцентные. Большая часть этих средств сразу же оседает в карманах цеховиков и чиновников из контролирующих органов. А в плановом отделе цеха составляется до предела завышенная калькуляция производства сока, в которой основными статьями затрат фигурируют: сырье и материалы (плоды и ягоды) – 40%, горюче-смазочные материалы и электричество – 15%, труд и зарплата – 30%. В виду того, что эти затраты фактически мизерны – рентабельность производства колеблется около двухсот процентов.

Однако по официальному отчету показывается цифра 15-20%, изредка, у особо совестливых цеховиков она может дойти до 30%. Докуевы к последним не относятся и всегда показывают на бумагах свое жалкое существование. Правда, в реальной жизни, в быту излишки нетрудовых доходов всячески выпираются, особенно заметен в этом Докуев Анасби, которого сразу же по выходе из тюрьмы старший брат назначил начальником сокодавочного цеха.

Строптивый Анасби, получив на производственные нужды первый кредит в Агропромбанке, сразу же купил себе белый «Мерседес» – редкостную роскошь для тех лет в провинциальном городе. Родственники ахнули. Албаст угрожал, что уволит с работы «дурака-братца», Домба в ярости визжал, кричал в злобе, а своенравный Анасби надменно ухмылялся, презренно косился на оторопевшую родню. И хотя все просили, умоляли запрятать машину в гараж и выезжать на ней только изредка, по праздникам, Анасби делал все по-своему, сутками «гарцевал» на роскошном лимузине. Каждый вечер «Докуевский Мерседес» описывал круги по центральным проспектам Грозного. Вот Анасби едет очень медленно, горделиво с длинной сигарой во рту, и музыка льется потоками из раскрытых окон. Следующий круг мчит на бешеной скорости по разделительной полосе, поражая завистливых зевак и простых обывателей. К вечеру роскошный лимузин припарковывается у одного из центральных ресторанов. Вальяжный Анасби с друзьями и подружками всласть гуляет допоздна, в то время как на улице толпа, плотно обступив заморское чудо, пытается вглядеться в роскошь салона.

В полночь, когда рестораны закрываются, Анасби с подружкой, иногда и не с одной, где-то уединяется. Домой возвращается под утро. Пару раз случилось даже так, что пьяный до невменяемости Анасби приезжал домой с проститутками, и прямо на глазах пораженных родителей пытался завести в дом вольных девиц.

– Его надо женить, – как рецепт от всех бед, высказал мысль Домба.

– Да, – редкое единение с мужем в голосе Алпату.

– У тебя есть кандидатура из хорошей семьи?

– Нет, только не это, – в ужасе произносит Алпату. – Нам хватит и одной снохи из «уважаемых». Лучше из простых.

– Ты на редкость права, дорогая! – восторгается женой Домба.- Надо посмотреть в родном Ники-Хита.

– Да, – только на это ныне согласна Алпату.

А дело в том, что с женитьбой Албаста в сознании Алпату произошли кардинальные положительные изменения в пользу некогда «диких» односельчан. После брака старшего сына мать на многие вещи стала смотреть иначе, по крайней мере точка отсчета человеческих ценностей некоторым образом скорректировалась. Причин было много, хотя главный источник один – зловредная сноха, внесшая раскол в их семью, отнявшая у родственников сына и брата.

Как известно, у Докуева Албаста был список предполагаемых невест, который едва умещался на листе бумаги. Список состоял из двух столбиков: в одном были те, кого предпочитали мать и сестры, в другом те, кому предпочтение отдавал отец. Эта градация составлялась по многим признакам, главные из них: кто родители (имеется в виду благосостояние); статус претендентки (или общественное мнение о поведении, воспитании и прочее); далее – внешний вид и умение вести себя в обществе (под обществом в первую очередь подразумевались сами Докуевы); немаловажные критерии (особенно у женской половины семьи) – сколько лет, где учится, с кем общается, как и во что одета, а у отца еще один вопрос – из какого тейпа, какого села и даже, кто ее мать?

Словом, после сложных корреляций список был готов, и в нем изредка происходят изменения: кто-то по «глупости» выходит замуж, у кого-то отца сняли с должности или, не дай господи, и вовсе за растрату посадили в тюрьму. В лидерах Ясуев и Букаев, точнее, их дочери. Дилемма перед Албастом сложная, и кто из двух лидеров со временем вырвется вперед, неизвестно. К тому же, в первый же год работы председателем колхоза Албаст умудрился прикарманить такие суммы, что нет-нет да и просочится в сознание, как при таком раскладе через несколько лет он сможет и сам вступить в конкурентную борьбу за высокий пост. Однако список невест лег под сукно, после того как Албасту показали красавицу-студентку – Исламову. Она действительно, изящна, стройна, более чем привлекательна и, несмотря на то что почти вдвое моложе Албаста, охотно идет на контакт и в беседах по телефону, (в чем Докуев сверхмастер), умно и умело поддерживает долгое общение и недвусмысленно высказывает свое почтение к персоне председателя колхоза. Правда, при этом категорического согласия не дает, все у нее обтекаемо, порой непредсказуемо, а в целом весьма заманчиво.

Все, список Докуевских невест исчез. Албаст полностью очарован и пленен красотой, молодостью и умом Исламовой. Домба и Алпату искренне поддерживают рвение немолодого отпрыска, тем более что отец студентки в числе руководителей республиканского уровня Преуспевающий жених устремляется в атаку: цветы, конфеты, многочисленные подарки почти ежедневно преподносятся выстраданной избраннице, и как апогей ухаживаний – очень дорогой бриллиантовый набор из сережек и кольца.

– Да что это такое?! – возмущается Домба. – У чеченцев принято от девушки брать ценность в знак признания, а наш увалень сам полгорода драгоценностями одарил, да на такие деньги три машины купить можно!

– Ничего, ничего, дорогой, – успокаивала мужа Алпату. – Может, хоть на сей раз определится, а то совсем состарится, пока выберет достойную.

Полным ходом Докуевы готовятся к грандиозной свадьбе. И хотя от Исламовой нет согласия, налицо все признаки взаимности, просто, по мнению Албаста, юная девушка сильно робеет перед ответственным шагом в жизни. А так, многоопытный взгляд председателя колхоза видит пламенный поток встречных чувств, и студентка не раз сообщала ему, что отдает предпочтение кавалерам почтенного возраста, нежели неоперившимся юнцам, ибо ее избранник должен быть человеком достойным, обеспеченным, видным.

Как знак окончательного выбора Исламовой, на прямой контакт с Албастом выходит мать студентки: женщина весьма эмансипированная, почти ровесница Албаста, искренне страдающая от ханжества горожан и еще аллергией на черную икру и шашлык из осетрины. Мать Исламовой взяла у Албаста в долг приличную сумму и, как бы в благодарность, сообщает, что «колхозник» должен быть более решительным и твердым в своих устремлениях, ибо у ее дочери море поклонников.

Немолодой вздыхатель не преминул воспользоваться советом. И вдруг по телефону от Исламовой-дочери услышал, что он, оказывается дерзок, груб, невоспитан и даже старомоден. И вообще желательно (слова студентки) до полного изменения мировосприятия в контакт с ней не входить. Албаст в отчаянии. Любимая трубку бросает, когда бы он ни приехал в институт, стоит, любезничая, то с одним, то с другим молодым человеком. А знакомые преподаватели ему сообщают, что студентка Исламова – бесспорная красавица, однако ветрена, безграмотна и на всех лекциях только и смотрит в окно, наблюдая, какая машина подъезжает к корпусу вуза.

И в это же время мать студентки подсказывала ему, что решительность и хамство – разные категории, и теперешняя молодежь любит только современную музыку, короткие юбки и контрастно выкрашенные волосы.

– А я не против, – бубнит в телефон Албаст.

– Ну и докажи это, – слащаво советует мать Исламовой.

– Так она со мной не разговаривает, – чуть ли не плачет он.

– Я с ней поговорю… Все будет нормально. Просто вокруг нее столько смазливой молодежи, что она потеряла голову… А ты постарайся, ведь такой красы нет в городе. Разве не так?

– Конечно, – рапортует Докуев.

Однако время идет, а ничего не меняется, он в опале. И тогда в ход вступает изощренная в светских делах Алпату. Через посредницу к Исламовым посылается хабар *, что Докуевы желают посетить Исламовых. Ясно – речь пойдет о сватовстве. В оговоренный субботний вечер родители жениха подъезжают на затаренной подарками машине к дому предполагаемой невесты. Домба и Алпату видят, что их никто не встречает, у хозяев царит хаос и паника, и нельзя понять, то ли Исламовы чему-то радуются, то ли печалятся. Раздосадованная неуважением Алпату самолично внедряется в растревоженное семейство и только минут через пять-десять узнает, что дочь-студентка вышла замуж. Озлобленная Алпату покидает негостеприимный двор и прямо у ворот видит кучкующихся женщин – соседок Исламовых.

– Да я своими глазами видела, – говорит одна пожилая русская женщина, – как она на простыни спускалась из окна второго этажа, сорвалась, ударилась о землю, потом сжимая коленку бросилась к забору, вот здесь перемахнула и прямо в руки молодого парня. Я ей еще крикнула, а она в машину и айда, со свистом.

Через пару дней по городу пополз возмутительный слух, что Исламова просто вышла на свидание, и ее насильно похитили. И чуть погодя Алпату от городских сплетниц услышала потрясающую чеченские обычаи новость: возмущенный отец красавицы ворвался в дом новоиспеченных сватов, спросил при всех, согласна ли дочь оставаться здесь, и, услышав отрицательный ответ, за ручку утащил ее домой.

Исламова – жеро, и по канонам гор, девственнику Албасту негоже вступать с ней в брак. Однако он любит, и ему плевать на общественное мнение.

– Я так несчастна! – слышит он печальный, жалобный голос любимой в трубке телефона. – Я хочу покончить с собой… Нет, нет, не отговаривай меня. Если бы меня не охраняли сутками, то я бы пошла бы на это… Конечно, они не слышат нас, просто через окно два человека постоянно наблюдают за мной… Что мне делать? Мне все опротивело. Все, жизнь кончена, я опозорена… Да, да, я не могу тебе врать, – на слове «тебе» многозначительное ударение. – Да, спустилась со второго этажа на простынях, перемахнула через забор…Но это все от нетерпения. Меня не выпускали, я хотела увидеть его ненавистное лицо и сказать все, что о нем думаю, а он… изверг, дикарь!… Как я несчастна! – Албаст слышит рыдание, стоны, он долго успокаивает Исламову, говорит, что она невинная жертва, а он относится к ней с прежней любовью, даже жалеет и готов быть вечно рядом с ней. – Ты хоть не врешь? – сквозь плач слышит он нежный, вопрошающий голосок. – Как ты благороден! Я в этом никогда не сомневалась. А ты меня теперь не считаешь?… Ты говоришь правду? – долгое молчание, снова в трубке плач, и сквозь рыдания с надрывом. – Спасибо, Албаст! Ты настоящий. Ты простишь мне это? Я так рада, ты даешь мне жизнь! Нет, увидеться не могу. Пойми, я не в той форме… Но я чиста перед тобой, я докажу это всей своей жизнью.

В тот день скупили все розы с городских рынков, и личный водитель Албаста внес огромную охапку бордово-черных цветов во двор Исламовых.

Вскоре Албаст объявил, что женится. Родители омрачились, исподлобья, недовольно взирали на позорящего их сына, но перечить взрослому, уже самостоятельному потомку посчитали неблагоразумным.

Объявили срок свадьбы, без энтузиазма Алпату и Домба стали готовиться к важному событию, и вдруг новый позор: Исламова вышла замуж за другого парня – отпрыска одного из бывших высших руководителей республики.

От столкновения противоположных чувств Алпату съедает психоз: с одной стороны, она рада, что сын избежал позора, не женившись на жеро, а с другой – та же жеро опозорила их, выйдя замуж за другого, предварительно дав слово Албасту.

Разъяренная Алпату мчится к Исламовым и требует возвратить бриллиантовый подарок. Мать красавицы противится, и тогда начинаются вопли, крики и ругань на всю округу. На следующий день к Алпату присоединяются ее дочери и подружка семьи – дородная баба, известная в городе спекулянтка. Мать Исламовой тоже не одинока – рядом с ней сестры и племянницы. После кратких, но емких словесных излияний, перешедших в неслыханные оскорбления, начался штурм. Очевидцы не могли найти нужных слов для описания баталии, а соседи еще несколько дней видели, как легкий ветерок носил по округе клочья одежды и пряди разноцветных волос. И все-таки наступавшие победили, отобрали незаслуженный подарок, частично восстановили утраченную честь.

Албаст быстро справился с упадком духа, внял советам родителей, что брак не любовь, а точный расчет, отыскал свой список невест и наугад ткнул в него пальцем (правда, целился ввысь). Как бы случайно, жребий пал на дочь Ясуева. Начался процесс сватовства, и, к удивлению Алпату, они быстро получили согласие.

– А что тут странного! – кичился Домба перед женой. – Ясуевым скандал не нужен, они представляют, что будет, если ты и от них потребуешь возвратить все подношения сына.

Как бы там ни было, вскоре состоялась свадьба. К сожалению Алпату, и здесь не обошлось без досадного казуса. Ясуев, как один из лидеров Коммунистической партии республики, решил показать всем пример достойного гражданина, и по его настоянию сыграли настоящую комсомольскую свадьбу. Это действие происходило не в роскошном ресторане, а в скромном кафе. На свадьбу приглашен узкий круг лиц, и ясно, что это реальная республиканская знать, а молодежь – подрастающая элита.

Позже, даже года два спустя, если кто-то говорил, что был на свадьбе дочери Ясуева, то это признавалось как высшая привилегия и приближенность к миру всесильных и сверхмогущественных. Участники, а их число почему-то с каждым днем увеличивалось, с восторгом описывали торжественность, грандиозность, и в то же время скромность церемониала.

Правда, Алпату, сославшись на острый радикулит, избежала присутствия на важном мероприятии. Зато Домба восседал возле матери невестки, весело и непринужденно общался с Татьяной Ивановной, пил в удовольствие много, к злости не пьянел и от этого страдал. Он хотел напиться, чтобы не видеть этого кошмара, ведь присутствие жениха на чеченской свадьбе – позор. А его сынок сидит на почетном месте с невестой, а рядом родители, и это все как-то терпимо, но вот какая-то «сволочь» крикнула «горько», и молодые встали… Так несчастный Домба не только отрезвел, под стол полез.

– Что вы там делаете, Домба Межидович? – участливо интересовалась Татьяна Ивановна.

– Обувь жмет, – плакался Докуев.

– Так вы разуйтесь, – подсказывала теща сына. – Мне вот тоже новые туфли мозоли натерли, так я их давно сняла, и теперь все не могу найти. Ногами шарю, а их нет. Вы случайно их там не видите? Скоро танцы, а я в одной туфле, словно Золушка…

А потом приглашенные, как на партсобрании, стали наперебой кричать – «горько». И хорошо, что молодые не целуются, а просто поклоном благодарят за внимание, все равно Домбе невтерпеж, и сославшись на боли в желудке, он остаток свадьбы восседает в туалете, чем вызвал массу нареканий у присутствующих, а личный врач Ясуева рвался в уборную для приостановки расстройства.

Как положено у нуворишей, состоялось свадебное путешествие по ряду социалистических стран Европы. Недурственная лицом и в противоположность телом, жена Албаста быстро надоела ему. Привыкший к вольной жизни, он не мог удовлетворяться только лишь ложем неказисто сложенной жены, однако гулять направо-налево, как прежде, было опасно: дочь Ясуевых ревнива, до невозможности строго регламентирует время мужа. Тогда Албаст пошел на вынужденное ухищрение. Верный помощник Докуева, его неизменная секретарь-референт, которая, по мнению многих, выполняла не только служебные, но и мимолетные интимные поручения председателя, в том числе и по обслуживанию важных персон, увольняется, и на ее место назначается молодая и красивая девушка – Малагова.

В свои неполные девятнадцать лет Малагова уже трижды побывала замужем; и не мужья ее выгнали, нет. Она не умеет и не хочет убирать, готовить, чистить, и свекрови гонят ее со двора, обзывая неряхой, бездельницей. А она совсем не печалится, сладостная улыбка еще соблазнительней загорается на ее румяном лице, и она, вольная и счастливая, готова к новой неуемной любви.

Не без труда и средств Албаст овладел ею и стал сочетать полезное с приятным в рабочее время, а подконтрольное, так сказать свободное время, невольно посвятил жене и попытался стать порядочным семьянином.

Вскоре блаженная жизнь председателя колхоза рухнула. Как-то в понедельник с утра Малагова не объявилась на работе. Злой Докуев вел планерку и вдруг, в нарушение строгого порядка, в кабинет ввалился бригадир птицеводческой фермы. Албаст хотел отругать его за опоздание, но вошедший стремительно приблизился, и, склонившись, дыша застоялым чесночным перегаром, стал бубнить над ухом председателя.

– Да не может быть! – вскричал Докуев, глаза полезли вверх.

Вновь басовитый шепот, убедительные жесты, и Албаст, не говоря ни слова, выбегает из конторы. Через полчаса он в палате травматологии районной больницы, где с гипсом на руке и ноге лежит перебинтованная Малагова. Лечащий врач подтверждает версию бригадира: в выходные дни секретарша отдыхала с городской молодежью на высокогорной турбазе «Беной». Возвращаясь с гулянки, подвыпившая Малагова попросилась за руль. Будучи также в нетрезвом состоянии, ее попутчики поддались прихоти красавицы, и в результате на ближайшем повороте машина вылетела в ущелье. К счастью, жертв нет, но ее друзья в таком же виде лежат в мужском отделении. Разъяренный председатель колхоза бросается к ушам пациентки, срывает серьги, потом, несмотря на вопли пострадавшей, хирургическими ножницами, с трудом, потея, разрезает гипс и умудряется сделать то, что накануне не смогли сделать несколько медработников – под душераздирающий крик стягивает массивное кольцо с опухшего пальца… Легендарный бриллиантовый набор во второй раз возвращается в руки Докуевых (однако Бог любит троицу).

Через день сельские новости доходят до города. Опозоренная жена – дочь важнейшей национальной персоны республики, царапает Албасту лицо, рвет сорочку, дергает мужа за галстук и под конец выпихивает за дверь, следом летят ботинки.

Албаст в панике. Перед ним страшная дилемма: или он вовсе распластается перед женой и станет абсолютным подкаблучником или послушает родителей и выдержит достойную паузу. Думать тяжело. В первом варианте несвобода, но карьерный рост и внешнее благополучие, во втором – свобода, но бесперспективность. На очередном совещании в обкоме КПСС Ясуев презрительно осмотрел Докуева Албаста, стоящий рядом председатель республиканского Агропрома даже руки не подал, а во время заседания соседние с ним кресла пустуют – как от чумного, шарахаются от него коллеги и друзья.

В тот же день, вопреки мольбам родственников, он у парадного подъезда – «падает ниц, бьет челом». Все, у него только фамилия остается – Докуев, а так он напросился на теплое пристанище, покорный зять, хочет усыновления, он – тряпка. В один день произошло перерождение, однако шел он к этому давно.

Состарившиеся Домба и Алпату в отчаянии; выращенное, вскормленное, вышедшее в люди великовозрастное дите, исчезло, перешло в другие руки. Внешне ничего не видно, и были бы они молоды, так бы не переживали. А теперь, когда им особенно нужна сыновья забота, опека и ласка, они потеряли опору, и не просто потеряли, у них ее нахально отобрали.

И если бы на этом закончились их страдания! Сноха, и в открытую и за спиной называет Докуевых недоносками, к ним никогда не приходит, и мужу запрещает. Только изредка, раз в месяц придет старший сын в родительский дом, посидит на краешке стула пять минут, к еде, к питью не притронется, все ерзает виновато, на часы посматривает, а семейные проблемы ему в тягость, даже противны – он чужой.

Пропасть отчуждения все больше и больше расширяется между Албастом и родными, и кажется что возврата к прошлому нет. Однако в это время возвращается из тюрьмы младший сын – Анасби, и он, нахальный, как кадровый милиционер, и ушлый, как уголовник, ведет со старшим братом жесткий, требовательный разговор с применением воровских «понятий». Следом Анасби наведывается к снохе; с ней он груб, резок, надменен и требует соблюдения вайнахского этикета и традиций. В итоге разъяснительной беседы недвусмысленно намекает, что для него авторитет ее отца – ноль, и в конце беседы в руки деверя как бы случайно попала красивая кукла – дорогой подарок:

– А иначе будет так, – и Анасби со зверским выражением лица безжалостно оторвал голову игрушки, кинул ее под стол и туда же плюнул.

Жестокая сцена так потрясла сноху Докуевых, что она в нервном шоке бросилась к родителям. Ее отец, прожженный карьерист, прирожденный интриган и психолог, мог спокойно справиться с демаршем любого номенклатурщика типа Албаста, а вот как быть с отщепенцем Анасби он понять не мог, обращаться к кому-либо со столь деликатной просьбой не смел, тем более что сваты в чеченском обществе – дело тонкое и весьма щепетильное. Словом, грубость и беспардонность младшего сына возымели эффект: сноха приголубилась, без любви и улыбки, но с соблюдением приличий стала относиться к родственникам мужа и даже раз в неделю, иногда чаще появлялась в доме Докуевых. Сам Албаст ожил, задышал полноценно грудью. Теперь он вновь ищет поддержки и совета у родителей, сам делится с ними впечатлениями о происходящих тревожных событиях вокруг антиалкогольной кампании и его колхоза. Вновь переродился Албаст, он внимателен и порой даже щедр с родными, и как верный знак исправления – назначает Анасби начальником сокодавочного цеха.

Казалось бы, мир и спокойствие возвратились к очагу Докуевых, и все это благодаря младшему сыну, и не могут родители нарадоваться ему. Так нет, Анасби втянулся в распутную жизнь, гоняет на «Мерседесе», сутками пьянствует, домой возвращается под утро, деньги транжирит тысячами. Как спасение, решают его женить, но только на простой девушке, из родного села. Как раз появляется Албаст, и родители хором спрашивают его, есть ли достойная девушка в Ники-Хита для Анасби.

– Есть, – не задумываясь отвечал Албаст и, как приговор, с досадой в голосе резанул, – Байтемирова Полла.

Теперь председатель колхоза вспомнил, как он вписал в свой список невест на последней строчке – Полла! Потом, узнав, что ее мать простая уборщица его конторы, а отец бывший механизатор колхоза, ныне парализованный инвалид, он нещадно перечеркнул это имя, хотя в душе его она всегда теплилась.

Женившись, ощутив прелесть родства с высшей номенклатурой, он поумнел, и на днях, уезжая с работы, он из окна служебной машины увидел, как идет с прополки горделивая Полла, вернувшаяся на каникулы домой, и едкая горечь навсегда потерянного сдавила грудь, омрачила сознание.

«Я проворонил, так хоть брату достанется», – подумал Албаст, долго, до полного изворота шеи провожая взглядом босоногую односельчанку, с толстой смоляной косой, змейкой извивающейся на ее стройной спине при каждом свободном шаге. Полла!

* * *

Лето в предгорье Кавказа теплое, мягкое, благодатное. К середине июня многие птицы высидели первую кладку и готовясь ко второй, заполнили мир ликующей трелью, переливчатым свистом, гаммой звуков. В тенистых урочищах, на опушках леса, в полях яркими красками зацвели травы, наполняя воздух пьянящим ароматом запахов; свежестью, спокойствием.

К вечеру уставшее за день солнце, нехотя прощаясь с Кавказом, мягко легло на вершине недалеких гор. Точечное днем, к закату оно стало большим, спелым, добрым. На электрических проводах в ряд сели деревенские ласточки, постоянно махая длинными концами хвостов, защебетали скороговорками. Пара диких голубей играючи пронеслась над Ники-Хита, исчезла в темнеющей к сумеркам сочности леса. Заполнив улицы, в сытой дреме ползет возвращающееся с обильных пастбищ сельское стадо. С речки бежит домой голопузая, босоногая детвора, в их лица и руки въелся бордово-фиолетовый сок лесной земляники и черного тутовника. По дворам мычат голодные телята, пахнет костром, пережаренным кукурузным чуреком.

Хоронясь за стадом, бережно объезжая многочисленные колдобины и навозные следы, в Ники-Хита медленно въехал белый «Мерседес», остановился у заброшенного дома Докуевых. Двое мужчин – пожилой маленький, и молодой высокий – вошли во двор, приехавшая с ними худая женщина, опустив голову, словно пытаясь быть незамеченной, спешно направилась к середине села. У дома Байтемировых она замедлила ход, воровато пролизнула в калитку, беглым, оценивающим взглядом пробежалась по двору.

Дом небольшой, даже неказистый, но ухоженный, выбеленный, аккуратный. Кругом чистота, перед фасадом незатейливые, обласканные цветы чайной розы и гладиолусов. Все патриархально, без излишеств, скромно, даже бедно. Однако атмосферой уюта, строгости и достаточности наполнена незатейливая обстановка двора.

В глубине, между домом и скотным сараем, толстоствольный старый орех, под его густой кроной ровный ковер клевера, с островками первоцвета и незабудок. На этой зелени, сидя полубоком к воротам девушка занимается стиркой.

Гостья легкой походкой приблизилась к девушке, долго в упор наблюдала за ней, настороженность на ее лице сменилась блаженной улыбкой.

– Здравствуй, Полла!

Девушка встрепенулась, пугливо глянула на гостью, застыла в немой позе, и в наступившей тишине стало слышно, как еще шипит пена от порошка в корыте.

– Да благословит Бог твой труд! – продолжала улыбаться гостья. – Меня зовут Алпату, я мать Албаста и Анасби Докуевых. Ты знаешь их?

Девушка все в том же молчании встала, только мотнула головой, в глазах ее были рассеянность и испуг, лицо вспотевшее, румяное, гладкое, а руки оголенные, здоровые, по локоть влажные.

С нескрываемым взглядом щепетильного покупателя, Алпату внимательно, изучающе осмотрела девушку: с потрескавшейся коже на пятках до ушных раковин, задержалась на часто дышащей высокой груди, с бесстыдством, накренившись, любовалась видом сзади. Полла хотела возмутиться, однако незнакомая женщина ласково обняла ее, костлявой рукой ощупывая косу, а потом поглаживая упругие спину и ягодицы, обдавая ароматом дорогих духов, глядя в лицо, стала спрашивать о здоровье отца, матери, ее учебе.

От брезгливости часто моргают темно-синие глаза девушки, негодующе сузились ее губки, она насупилась, пытается избавиться от женских объятий, Алпату все это видит, еще шире улыбается, крепче сжимает тонкий, девичий стан.

Еще мгновение и Полла не выдержала бы, взбунтовалась бы, но из-под навеса загона появилась мать с ведром молока в руках.

– Зу-у-ра! – вскричала Алпату и бросилась обнимать ее.

Оказывается, Докуева только о Байтемировых и думает, все переживает за здоровье мужа подружки, и только суета проклятой городской жизни не позволяла ей до сих пор наведаться в столь родное и почитаемое семейство. Это самобичевание длится довольно долго, говорит только гостья, все еще обнимая с любовью мать Поллы, но глядит только на девушку, и довольная, счастливая улыбка удачливого охотника не сходит с ее лица.

– Ой, я совсем голову потеряла! – артистично взмахивает Докуева руками. – Ведь меня ждут, он так хочет повидать твоего больного мужа, ведь как-никак они друзья детства. Каждый день о нем вспоминает. Несчастный! Как он? Все еще лежит? Ну пойду, позову. Мы сейчас вернемся.

Минут через десять к воротам Байтемировых подъезжает роскошный лимузин. Из всех соседских ворот, поверх заборов, десятки глаз наблюдают, как в дом Зуры заносят: огромную баранью тушку, живую белую индейку, свертки с конфетами, подарками и под конец огромный торт в промасленной коробке.

Пересилив себя, с гнетущим, траурным видом Домба и Алпату долго сидят в душной, провонявшей лекарствами и болезнью комнате напротив паралитика. От жалости супруги даже всхлипнули, потом долго вытирали лицо платками, ими же скрытно зажимали носы. Несколько раз Докуевы переглядывались, наконец, когда Алпату слегка кивнула головой, – мол достаточно – Домба тяжело встал, в который раз пожелал не один год лежащему больному скорейшего выздоровления, демонстративно вынул из кармана купюру в пятьдесят рублей, сунул под подушку и, уже сделав пару шагов к выходу, ухватил негодующий взгляд жены, спешно вернулся и подложил еще одну голубенькую ассигнацию.

Во дворе Докуевы глубоко задышали, будучи под тягостным впечатлением от вида больного, еще долго с неподдельной печалью махали головами, разводили в беспомощности руками. Провожающая их Зура с присущей только ей жалостливой, кроткой улыбкой благодарила за оказанную честь, внимание, щедрость.

– А Полла, как будущий врач, что говорит о болезни отца? – плавно перешла к актуальной теме Алпату.

– Да, – опомнился Домба о цели визита, и семенящая к воротам походка застыла.

Невнятные объяснения Зуры по поводу болезни мужа были невразумительны, и Алпату пожелала услышать более квалифицированное резюме прямо из уст будущего врача.

– Да, – подтвердил просьбу жены Домба.

Зура несколько раз окликнула дочь и, когда та не вышла, пошла за ней. До неприличия долго пропадала хозяйка в доме. Домба засуетился, мимикой и жестом показал жене, что пора уходить.

– Стой, – шепотом приказала Алпату. – Вокруг говняшной Ясуевой мы на коленях ползали. Так эта по сравнению с ней – золото.

– Она за отцом ухаживает, не может выйти, – появилась на скрипучем от ветхости, свежевыкрашенном крыльце Зура, все так же виновато улыбаясь, от волнения поглаживая натруженными руками бока выцветшего грязного халата.

– Ничего, мы подождем, – настояла на своем Алпату.

Еще дважды безуспешно ходила Зура в дом, и только после того как все убедились, что заботливая Алпату не уедет, не узнав точного диагноза больного и какие лекарства она должна привезти в следующий раз, на пороге появилась пунцово-красная, строгая Полла.

Брови Домбы взметнулись по-орлиному вверх, и по мере того, как девушка четко и коротко отвечала на досужие вопросы Докуевой, его удивленный рот все шире и шире раскрывался, а осанка из сгорбленной под впечатлением вида больного, стала по-молодецки стройной, грудь выпяченной.

Досконально изучившая мужа, Алпату уловила перемену чувств Домбы, очарование девушкой сменилось на досадную ревность к ней и презрение к мужу. Она закруглила смотрины и, суховато попрощавшись с Поллой, увлекла ее мать за ворота. Домба и Анасби еще долго сидели в машине, пока две женщины о чем-то говорили, сидя на деревянной скамейке у ворот Байтемировых. В основном говорила Алпату, а Зура упорно прятала почерневшие от воспаления вен ноги, обутые в старые, порванные калоши. Мать Поллы только печально качала головой, ее усталый, туманный взгляд говорил, что она все понимает и одобряет, но Полла есть Полла – ей приказать нельзя, а неволить просто невозможно.

Когда, проводив непрошеных гостей, Зура вернулась в дом, дочь набросилась на нее с негодующим упреком.

– Да при чем тут я? – виновато оправдывалась мать, и дело, может быть, дошло до грубости со стороны дочери, но в это время вошел дядя Овта – младший брат отца Поллы, следом тетя – родственница по линии Зуры.

То, что Докуевых не интересовал больной Байтемиров, поняли все сельчане, и нетрудно было догадаться, что цель приезда богатых горожан – красивая дочь.

– Ну и везет же Полле! – шептались соседи, кучкуясь в сумерках у своих ворот.

– Да-а, наделил ее Бог и умом, и красой, а теперь и женихом-богатеем.

– Да и заслуживает она этого.

– Это верно… Однако все одной…

А в это самое время едущий в город Домба, будто бы для жены, а на самом деле для сына, восхвалял красоту и очарование односельчанки. Алпату сдержанно поддакивала ему, а в душе думала: «Старый хрыч, небось с удовольствием сам женился бы – да кишка вялая».

В городе Анасби, сославшись на неотложные дела, высадил родителей у дома, и в нетерпении помчался в ресторан «Кавказ». Далеко за полночь, лежа около потной, пьяной проститутки в дорогом номере одноименной гостиницы, он набрал телефон старшего брата.

– Что случилось, Анасби? – кричал сонным голосом Албаст.

– Да ничего… Просто хотел спросить, кто такая Полла?

– Полла? – старший брат сделал многозначительную паузу, кашлянул. – Дуракам всегда везет… Завтра приедешь в колхоз – сам увидишь.

– Извини, что поздно позвонил.

– Ничего. Она этого стоит. А вот ты ее – вряд ли. И если не изменишь свое поведение, то марать судьбу девушки – не смей.

– А что ты о ней так заботишься? – с ехидцей в голосе ухмыльнулся Анасби.

– Я ведь говорю – что ты дурень… Как тебе не стыдно напившись, в такое время звонить мне… Ты где?

– У друга.

– Смотри, утром к семи часам буду в цехе, если тебя не будет на работе – уволю, а Поллы как ушей своих не увидишь.

Угарными глазами Анасби всмотрелся в свое отражение в гостиничном настенном зеркале. От тоскливого света ночника, черты его лица совсем омрачились, следы тюрьмы и разгульной жизни явно обозначились синевой вокруг глаз, морщинами на лбу, обвислыми щеками. Лежащая рядом девица во сне простонала, меняя позу издала неприятный звук, от этого Анасби сморщился, брезгливо обшарил ее глазами, следом с тем же выражением увидел себя в зеркале, быстро вскочил, оделся, с шумом, как будто напоследок, хлопнул выходной дверью…

На следующий день личный шофер Албаста подкатил к Байтемировым и сообщил, что в кассе колхоза выдают остаток задолженности по сахарной свекле за прошлый год. Матери деньги не дали, сослались на обязательность подписи дочери в расчетной ведомости. Полла, да и все остальные, поняли немудреный трюк, однако деньги, хоть и незначительные, нужны: бедность не порок – пытка.

Явилась она в контору. Издали чувствовала, как нахально рассматривает ее худющий, смуглый мужчина с сигаретой во рту. Получив деньги в кассе, у порога конторы Полла остановилась, и сама искоса глянула на позарившегося на ее судьбу изможденного хахаля. В ее взгляде, в уголках скривленных губ было столько презрения и надменности, что повидавший жизнь Анасби все понял; злобный ток прошиб его тело, под глазом подло задергался нерв.

– Ну что? Как тебе Полла? – странно улыбался в открытое окно кабинета старший брат. – Это тебе не халва за рупь двадцать, на халявном понтерстве ее не возьмешь – зубчики обломаешь.

Промолчал Анасби, только противно сплюнул, сел в свой «Мерседес» и, визжа колесами, оставляя клубы пыли, умчался с центральной усадьбы колхоза. Домой он приехал злым, подавленным. На вопрос матери «как Полла?» ничего не ответил. Как обычно, вечером поехал гулять, но через полчаса вернулся, рано лег спать. В последующие три дня он, как никогда ранее, спозаранку мчался в Ники-Хита на работу, сельчане видели, как его роскошный лимузин по несколько раз на дню медленно проезжал по улице Поллы. Наконец, не выдержав, он послал к девушке свою работницу с просьбой выйти на свидание и получил категорический отказ.

Чванливый, избалованный Анасби после тюрьмы вовсе возомнил себя героем. Не ожидал он к себе презренного отношения от какой-то «нищей соплячки». Он посчитал себя оскорбленным, его самолюбию нанесен тяжкий урон, и поэтому он должен обладать этой смазливой, горделивой девицей.

«Она еще поплачется в моих ногах», – решил он и отдал матери приказ – «фас».

Зачастила Алпату в Ники-Хита. Видя, что сама Полла и ее безвольная мать, абсолютно негостеприимны, она пошла окольными путями, закулисными беседами. Задобренный щедрыми подарками и обещаниями дядя Поллы Овта принял на себя благородную миссию по обузданию «охамевшей кобылицы».

– Вы понимаете, – говорил он Зуре и ее сестре, сидя у изголовья больного брата, – образованный, обеспеченный молодой человек из почетного семейства, наш односельчанин. Да нам честь с ними породниться! Будет жить в отдельной квартире, в центре Грозного. Все условия, роскошь, блага! Алпату и Домба клянутся, что дадут ей возможность окончить свой мединститут. Они даже рады этому. Подтверди это, – обращается он к сестре Зуры, – ведь так я говорю?

– Слово в слово, – подтверждает тетя.

– Да сам Бог послал нам это счастье! Один калым – три тысячи! Ты послушай – три тысячи! Это судьба, божий дар! Это позволит поддержать, а может, даже вылечить ее отца. А она? Нет стыда в ней. Совсем разболталась в чужом городе, среди этих христиан. А вдруг чего недоброго, что случится? Итак все село только и говорит, что девицу в чужой город отпустили. Я ночами не сплю, боюсь от нее позора. А какова репутация моя, моих детей, да и ее братьев… Позор!

Сама Полла этих разговоров не слышит, хотя и догадывается об их смысле. Как только дядя или тетя входят во двор, она убегает в сад или идет к соседям. Она абсолютно тверда в своем решении – замуж она не выйдет, тем более за такого потасканного гуляку.

Во что бы то ни стало, она должна окончить вуз, стать врачом, и главное в ее душе другой… порой «вредный», но милый, дорогой Арзо. Регулярно она получает от него короткие, сдержанные письма: в них всего несколько предложений, но сколько родного, нежного, близкого в этих скупых строчках.

Часто Полла ходит к Самбиевым, и они посещают ее. Кемса жалуется, что Арзо присылает письма раз в два месяца, а бывает и того реже. Полла скрывает, что Арзо еженедельно пишет ей, только загадочно улыбается, сама о нем ничего не говорит, но когда о нем говорят родные – ей приятно, а на нередкий вопрос сестры Арзо – Деши – «Ты дождешься его?» – ничего не отвечает, только от перехлеста чувств вся краснеет, потупляет взгляд. И как ей не дождаться его, если она только о нем и думает, а когда идет на прополку в поле, с любовью гладит старую грушу, под которой Арзо всего год назад поджидал ее.

Теперь о походах в поле и речи быть не может – Полла со всех сторон ждет подвоха. «Докуевы – скоты, и могут что угодно натворить, даже своровать, – думает она ночами. – А за меня заступиться некому. Если своруют, то обесчестят, перед властями – деньгами откупятся. Да сами они и есть власть! Даже если я и не буду жить с этим подонком, то сворованная – я сразу стану жеро… И как я тогда пред глазами Арзо предстану… Тем более связаться с проклятыми врагами Самбиевых!… И откуда эти Докуевы на мою шею свалились? Будь они неладны!»

И не сидит Полла, сложив ручки, не плачется в юбку матери, по-своему борется она всеми доступными ей способами.

Дядю и тетю всячески избегает, зато с их детьми охотно беседует и узнает Полла, что задобрены родственники всякими щедростями, посулены им большие подарки в случае успеха сватовства. И более того, обещано дядю назначить заместителем Анасби в сокодавочном цехе, а тетю – устроить в столовую колхоза.

Полла стыдит родственников, призывает их к добропорядочности, и кажется ей, что она выдержала натиск, отстояла себя. Но Алпату не сдается, подгоняемая младшим сыном, она ищет иные пути, и к Байтемировым направляются почтеннейшие старейшины и муллы со всей округи с просьбой выдать Поллу за сына уважаемого Домбы. Парализованный отец Поллы все слышит, ничего сказать не может, только моргает глазами, стоная раскрывает рот. От посещения дома столь почтительной публикой бедная Зура совсем скрючилась, в сгорбленной виноватой позе, забилась она в темный угол – еле мямлит о воле дочери.

– Что значит – «воля дочери»? – хором возмущаются старцы. – На все есть только божья воля, и мы должны воле всевышнего подчиниться. Где она? Приведите ее сюда! Что это за самодурство и богохульство. Да вы знаете, кто мы такие? И не стыдно – нам отказывать! Где ваши совесть, как вы блюдете традиции и честь вайнахов?! Мало того, что ваша дочь учится в чужом городе, она еще замуж противится выйти! А зачем женщине образование? Тем более медицинское? Все болезни от Бога, он нас ими наказывает за наши грехи, и только он нас может излечить… А женщина обязана дома сидеть, молиться, семью создавать. Позор! Да породниться с такими людьми – честь. Где она? Приведите ее к нам!

– Вы правы, абсолютно правы, – плачет Зура и в тесной комнатенке, протискиваясь между знатными гостями, направляется в соседнюю каморку: там Поллы нет, только окно раскрыто настежь.

– Мы без нее не уедем, – заключает один старец. – Найди ее!

Зура выбегает во двор.

– Ну, хоть увидеть, поспрашивать ее надо, – смягчает позицию другой.

– Может, и здесь окно откроем, – беспокоится третий. – Уж слишком воздух спертый.

– Хоть бы чай принесли.

– Какой-то бред! Я ничего не пойму… Вместо этой лачуги – городские хоромы предложены, а она в окно убегает.

– Да-а-а, что то нечисто здесь.

А отец Поллы безмолвно лежит, про него все позабыли, он тоже самое, что и нары под ним, – неодушевлен, он безмолвен, значит его нет. Только в глубоко впавших глазницах больного скопилась влага, он часто моргает, видно, пытается избавиться от слез, хочет хотя бы глазами привлечь внимание старцев, но они отягощены мирскими заботами, людской грех печалит их, не дает в спокойствии доживать свой век… Сдавшись, больной зажмурил глаза, а влага все накапливается, просачивается сквозь плотно сжатые веки, и вот впадина переполнилась горечью, и крупная, бесцветная слеза стремительно скатилась вниз, оставляя на иссохшей, безжизненной коже блестящий след.

Все ищут Поллу. Полла у Самбиевых. Кемса бежит к свату Наже Дуказову. Старик Дуказов направляется к Байтемировым.

– Ассалам аллейкум, марша дохийла *, – здоровается он с почтенными старцами, подходит к больному, достает из кармана несвежий платок, осушает им глазницы паралитика.

Часто заморгал отец Поллы.

– Как дела? – улыбаясь спросил Нажа, он часто навещает больного и умеет с ним общаться. – Ты все слышишь? – моргание. – Понимаешь? – моргание. – Ты Поллу любишь? – частое моргание. – Что гости хотят – понял? – моргание. – Согласен? – побежали зрачки из стороны в сторону. – Понял… Но гостей мы уважаем.

Дуказов еще раз с любовью вытер глаза больного, по-свойски сел в его ногах, грубой, шершавой рукой погладил холодную кисть.

– Я вас слушаю, – наконец обратился он к гостям.

Старцы замялись, стали переглядываться. Конечно, простой крестьянин Дуказов им, ученым-богословам, не ровня, и в былые времена можно было бы его послать куда подальше, или хотя бы пристыдить за столь вольное общение с уважаемыми гостями, но время идет, и теперь у Нажи Дуказова выросло девять сыновей, и еще двадцать семь племянников по отцовской линии, а весь род не перечислить, и хоть нет среди Дуказовых людей во власти, и не богаты они, а сила у них есть; их столько развелось, что не считаться с ними просто опасно. Вот и «распоясался» на старости лет Нажа – сел перед почтеннейшими старцами в вальяжной позе, закинул ногу за ногу, приосанился.

Это не забитая судьбой Зура, и старцам приходится повторяться о цели визита. И хотя тема та же, тон другой, а речь витиеватая, сложная, со ссылками на Коран и джейны *, и для пущей важности говорят они на арабском, а потом переводят смысл для необразованного Нажи на чеченский язык. Дуказов спокойно слушал, кивал головой. Вдруг лицо его посуровело.

– Слушайте, – бесцеремонно перебил он старца, – веревка должна быть длинной, а речь короткой. Я понял смысл вашей речи. И хочу для вас пояснить кое-что, хоть я и не учен в богословии. Чеченские женщины – свободные женщины, и как не пытайся – паранджу на них не надеть, и нечего им свое лицо прятать, и есть достоинство поведения у нас, у мужчин. А если вы так горите желанием обуздать наших женщин, то от своего очага плясать надо, а не в чужом доме стыдить людей. За наших женщин мы спокойны, а Поллой просто гордимся! А что касается Докуевых, так мы о них лучше вас знаем, в одном селе живем, на одной улице выросли. Так что, вам огромное спасибо за почет и уважение, мы обсудим ваше предложение, и если найдем нужным, сообщим вам о своем решении… Правильно я сказал? – обратился Дуказов к больному и, увидев частое моргание, продолжил. – Здесь больной, и он устал от нашего присутствия. Если вы уважите мой дом, то мы вас угостим чем Бог послал.

Вздохнула Полла в облегчении. Казалось ей, что миновала туча, однако неспокойно на ее душе, муторно. Смотрят на нее все окружающие по-новому: не то осуждающе, не то понимающе, не то отчужденно. Сторонятся ее и соседи и родственники, при ней замолкают, смотрят как на психованную, а за спиной шушукаются, сплетничают. Больше всего ее беспокоят глаза отца – смотрит он на нее вопрошающе, многое он хочет сказать, да не может; она тоже хочет поделиться с ним своими горестями, однако средневековый, горский этикет сдерживает порыв дочери. Одинока она, нет поддержки кругом и понимания. Пару раз, видно, нечаянно мать бросила вслух: «Три ты-ся-чи! Вот это деньги!», а потом младший братик, глядя наивными глазенками на Поллу, выговорил:

– Если бы ты вышла замуж, то мне мама мячик бы купила и еще – вот столько мороженого! – развел он ручонками.

Этого Полла не вынесла, повалилась в постель, зарыдала от отчаяния в подушку. Остаток дня провела в мучениях, затем в последующую ночь ей не спится, тяжело на душе, больно. Неужели она должна жертвой пасть? Неужели не станет она врачом, а станет прислужницей в доме Докуевых? Сызмальства на коленях по два гектара сахарной свеклы возделывает, и до того ей противен этот труд, что и сахар она ест только изредка (здесь сама себе лжет, сладости любит – просто экономит).

Всю ночь не спит Полла, то о младших братьях думает, то о родителях. Сквозь слезы засыпает. От увиденных кошмаров пробуждается в холодном поту, вновь ворочается, в подушку стонет, обессилев в полудреме забывается. И вдруг летят на нее мячики и мороженое: их так много, бесконечно много, ей холодно, больно, дышать тяжело, она задыхается, а вокруг стоят страшные, бородатые старцы и считают мячи и мороженое.

«Я согласна, согласна я выйти замуж!» – кричит Полла, а ей в ответ: «Нет, нет, невежа, искупай грех противления, всего на одну тысячу мячей и мороженого прилетело, а должно быть три! Ведь три тысячи за тебя калым дают! А ты?» И следом видит Полла другой сон – старинную чеченскую байку. Состарилась Полла, совсем дряхлая стала: волосы седые, неухоженные, как у ведьмы развесившиеся, вся она в лохмотьях, беззубая, морщинистая. И хочется ей выйти замуж, а братья стыдят, попрекают, пинают. И вот как условие, загоняют они ее в лютую, зимнюю ночь на промозглый чердак, дают три ореха и твердят: «Поломаешь ртом все три – выходи замуж». Мучается Полла-старушка с первым орехом, весь рот в крови, а она не сдается, приговаривает: «вот один поломаю, всего два останется». А кругом стоны, стоны… Просыпается Полла, вскакивает, и только увидев в полутьме, как сопят в ногах ее спящие братья, и услышав, как стонет в соседней комнате отец, она потихоньку возвращается в такую же, как сон, неласковую действительность.

Полла на цыпочках осторожно вышла во двор. На востоке тонкой лиловой черточкой забрезжил рассвет. Луны не было, звезды померкли, и только на западе ярко, свободно светилась красочная Венера. В ней было столько жизни, радости и задора, что эта энергия, этот запал взбодрил ее, с завистью и восторгом любовалась она сиянием небесной вольницы.

Нет, не видать вам моего уныния, не сверну я на полпути от намеченной цели! Я стану врачом! И буду верной только ему… Арзо!» – с девичьим ликованием думала она, и от этих мыслей стало ей легко, спокойно, с презрением вспоминала она кошмары сна.

Восторженная Полла побежала за дом, развязала сонного огромного пса и, маня его за собой, побежала по еще спящему, тихому селу к реке. С беззаботностью бултыхалась она в освежающем, прохладном потоке и только тогда, когда явно стали обозначаться контуры окружающих гор, закончила купание, с ощущением чистоты и свободы вышла на берег, огляделась. Прямо перед ней огромным загадочным куполом выросла крона величавого самбиевского бука, и казалось, что это не земное создание, а магический шар из космоса, и этот шар вместе с рассветом оторвется от грешной земли и улетит в беззаботное небо, к далекой и прекрасной Венере.

Много раз Арзо рассказывал о колдовской силе их бука, и теперь захотелось Полле приблизиться к нему, потрогать его, а может, и улететь вместе с ним. Улететь туда, где нет проблем, нет нужды и порочных притязаний, где есть добро, правда и… Арзо!

Сквозь высокий густой бурьян, ежась от колючек и прохладной росы, с замирающим от страха сердцем подошла она к кряжистому старому дереву; боязливо погладила его, еще и еще. Потом невольно прислонилась к великану, как к родному прижалась к нему всем телом, и чувствуя силу, осязая природную мощь, ей стало легко, сладостно, приятно. Закрыв глаза, она вдруг ощутила непонятный восторг, какой-то жар в груди, и этот сладостный жар упрямо, до буйства лаская, пополз вниз, она задрожала всем телом, лицо в блаженстве сморщилось, ногти вонзились в кору, а губы, сочные, алые губы, пытаясь угасить взбешенные стоны, страстно впились в шершавый ствол.

Доселе неведомая нега чувств охватила все ее тело, сознание, от приятной истомы подкосились ноги, в состоянии расслабленного восторга она упала на колени, низко опустила голову, и казалось ей, что не бук-великан громоздится над ней, а Арзо, и не на щупальца корневищ оперлась она теперь руками, а на пальцы ног своего защитника, и не стыдно ей от проявленных чувств, только заря смущения обагрила лицо, а любящее сердце рвется наружу.

Села Полла меж корневищ, оперлась спиной к богатырскому стволу, в полном млении сомкнулись глаза, и предстал перед ней ее милый Арзо, такой же высокий, как бук, курчавый, как крона. Говорит он что-то ей, улыбается, и от этих нежных слов, от пережитых чувств все больше и больше погружается она в покой сна, умиротворения.

Лай сельских собак, крики петухов, мычание голодных телят и недоенных коров разбудили Поллу. Село просыпалось. Проснулась и Полла. В эту летнюю, короткую, как жизнь человека, ночь, она пережила все: и кошмары сна и блаженство любви. «Все пройдет», – пронеслось в памяти частое выражение Арзо, еще немного посидела под магической кроной колдовского бука, вновь вспомнила свое одиночество и недобрые притязания. Нет, не поддастся она подлой алчности, не соблазнят ее Докуевские блага и городские хоромы.

… Дома, быстро подоив корову и отогнав ее пастись, она пересчитала свой скудный капитал: двадцать три рубля сорок копеек. Двадцать копеек стоит дорога от Ники-Хита до Автуров, от Автуров до Шали – пятнадцать, от Шали до Грозного – пятьдесят. Место в общем вагоне поезда до Краснодара – одиннадцать рублей шестьдесят копеек. Итого, у нее еще на жизнь остается более десяти рублей. Пять рублей она отдает братикам, чтобы купили себе резиновые мячики, мороженое и конфеты. Когда дом опустел, она подошла к парализованному отцу. Встретились они глазами.

– Я хочу поговорить с тобой, – склонилась над отцом дочь.

Веки больного сомкнулись и сразу же раскрылись.

– Я могу продолжить свое обучение или…?

Зрачки забегали из стороны в сторону.

– Учиться?

Глаза надолго сомкнулись.

– Да? Ты хочешь этого? Ты согласен?

Вновь закрылись глаза, и, как показалось Полле, отец даже улыбнулся.

– Дада, дорогой, родной мой! Я хочу быть врачом, я не хочу быть забитой домработницей. Ты понимаешь меня? Одобряешь? Ведь если бы во время твоего приступа в селе оказался врач, не случилось бы с тобой этого горя. Эти знахари искалечили тебя, в больницу отвезти не дали. Я это только теперь поняла, нельзя всю жизнь быть дикой, необразованной. А вас я не брошу. Я получаю повышенную стипендию – пятьдесят рублей, и работаю на полставки на «скорой помощи» – с шести до десяти вечера. Этого мне хватает на жизнь и учебу. Теперь я устроюсь на полную ставку с двенадцати ночи до восьми утра, и тогда я смогу каждый месяц пятьдесят-шестьдесят рублей вам присылать.

Забегали глаза отца.

– Не волнуйся, Дада, на сон я время найду. Если ты не против, я завтра утром уеду. Здесь мне опасно. А там, пока еще студенты на каникулах, я спокойно устроюсь на работу, до начала занятий и днем и ночью буду работать, к осени рублей двести вам вышлю. Еще три года – и я стану врачом, и мы заживем достойно… Вот увидишь… Не плачь, Дада, не плачь! – а у самой из нежных темно-синих глаз текут слезы потоком. – Дада, не плачь… я построю нам, как у всех, большой каменный дом, и будешь ты лежать на мягкой кровати и смотреть цветной телевизор, – не может скрыть всхлипы дочь, голос ее срывается, – И братьев я на ноги поставлю, в люди выведу. Вот посмотришь… Даю слово… Ничего не пожалею, себя не пощажу.

Страшный стон вырвался у больного, ничего он не может сделать, сказать, только длинный, сухой, желто-зеленый язык рвется беспомощно наружу, а глаза, эти тусклые, унылые глаза налились кровью и слезами, бегают они из стороны в сторону, говорят дочери – береги себя, не изымайся над собой, не стал я тебе отцом, хоть не делай из меня ярмо на девичьей шее, убей, сжалься, сделай укол, ты ведь умеешь… Береги себя, береги!

Этого дочь не понимает. Она обнимает жалкие плечи отца, целует его впалые, бескровные щеки, их слезы сливаются; они одного цвета, одного рода, одной судьбы…

С молчаливым ужасом воспринимают мать и братья новость о завтрашнем отъезде Поллы. Весь день она занимается хозяйством: стирает, чистит, моет, гладит. Только в сумерках собирает свои вещи в дорогу и к полуночи, еще раз долго посидев возле отца, отключается во сне.

– Полла, проснись, – с усердием будит ее мать.

– Что? Уже рассвело? – не может понять дочь – то ли утро, то ли еще ночь на дворе.

– Нет. Приходил сын Овты. Говорит, у твоего дяди сердечный приступ. Плохо ему, тебя зовут.

– Нет, – отвечает дочь, вновь ложится спать, но вспомнив клятву врача, нехотя встала, оделась, взяла аптечку.

– Я с тобой, – засуетилась Зура.

– Да-да, – сонно поддержала ее дочь.

Они вышли за ворота. Ночь была темная, тихая, душная.

За околицей, в приречных водоемах галдели лягушки, грустную, сонную трель выдавала лесная птица, где-то рядом, пискляво выла собака, а в верховье села, видимо, в проеме бука пронеслось многократное, неприятное для слуха «чью-ук, чью-ук» ночной совы.

Полла была еще в полусонном состоянии, когда вдруг от мрака забора отделились тени. Полла очнулась, хватая мать за руку, хотела отпрянуть, но сзади сильно сжали ей рот, талию, оторвали от земли. Завизжала мать, из противоположного проулка послышался гул машин. Теперь уже несколько пар грубых рук подхватили девушку, спешно понесли прочь, до страшной боли ударив Поллу о крышу, затащили в салон. Дружно захлопали двери, не зажигая фар, три машины помчались по ухабам из села. И только одинокая женщина – несчастная мать – еще долго бежала по наклонной дороге в сторону города, пока в очередной раз споткнувшись не пробороздила рыдающим лицом камни грейдерной дороги… Поллу украли!

* * *

«Здравствуй, дорогой брат Арзо!

С братским приветом пишет тебе из степей Калмыкии твой брат Лорса.

Во-первых строках своего письма хочу сообщить, что мы все живы-здоровы и того же желаем тебе.

Арзо, ты всегда жалуешься, что я редко пишу, и все письма мои краткие и о моих баранах. На сей раз я исправлюсь, тем более, что есть о чем сообщить: новостей много, в основном хорошие, однако есть и печальные.

Начну с хороших.

У тебя появился еще один племянник, так что ждем, как от старшего в роде Самбиевых, каким именем ты его наречешь.

Наша младшая сестра – Деши вышла замуж. В связи с этим событием я ездил домой, только вчера возвратился из Ники-Хита. В этом году, как никогда ранее, много настриг овечьей шерсти и сумел заработать приличные деньги. Так что сестру мы смогли выдать замуж более-менее достойно. По крайней мере, все что нужно в первое время для супружеской жизни, приобрели. Из тех же доходов тебе выслал сто рублей еще до отъезда домой. Получил ли ты их? Так что бараны – есть бараны, но на сегодняшний день они нас кормят и содержат.

Наши новые сваты из Шали, зятя я не видел, но говорят, что он окончил московский вуз, работает в Грозном на приличной работе. Может, ты его даже встречал, его зовут Ваха Абзуев. По словам женщин – из достойного рода.

Еще о приятном. Случайно повстречал в Грозном маму Дмитрия Россошанского. Жаловалась, что ты не пишешь. Оказывается, во избежание контактов Дмитрия с какой-то вольной девицей, отец добился для него контракта в Ираке, и твой друг на пять лет укатил в южную страну. Впрочем, ты об этом, видимо знаешь, по крайней мере, Лариса Валерьевна говорила, что ты только с ним ведешь переписку. Еще мать Дмитрия сказала, что какая-то их соседка – Марина – твоя «хорошая знакомая» – обижается на тебя из-за того, что ты мало и редко пишешь ей. В то же время мать Дмитрия говорит, что эта Марина встречается с каким-то подозрительным типом и вообще – она ею очень недовольна, однако из-за деликатности, тебе об этом не сообщает. В общем, думай сам.

Теперь о печальном.

Дорогой брат, я не рад, что мне приходится сообщать тебе о неладном, но наша мать сказала, что шила в мешке не утаишь и рано или поздно ты об этом узнаешь. Я буду краток, тем более что многое мне самому известно только по рассказам, и я застал лишь финал этой гнусной истории.

Словом, где-то в конце июня Докуев Анасби украл Поллу Байтемирову. Мне кажется, что это известие тебя опечалит, но ты должен держаться. Как ни противилась Полла этому замужеству – оно состоялось. Будто бы растревоженный улей, носились по селу заботливые муллы и уважаемые старцы, пытаясь замять это дело и угомонить несговорчивую Байтемирову. В конце концов, не имея никакой поддержки и поддавшись вранью Докуевых, она сдалась, тем более что статус жеро к ней пристал в момент ее насильственного увоза.

Как теперь известно, не последнюю роль в этом грязном деле сыграл дядя Поллы – Овта. Ему Докуевы обещали должность замдиректора в сокодавочном цехе. Арзо, ты помнишь, что они тебе обещали за наш надел? Были еще кое-какие соблазны, в том числе и калым в размере трех тысяч рублей.

В итоге, Овта никакой должности не получил, а калым составил только одну тысячу. Правда, Докуевы подарили Полле дорогой бриллиантовый набор в виде сережек и кольца и еще понакупили несколько дорогих костюмов и обуви.

Говорят, что даже после этого Полла не давала согласия на брак перед муллой и свидетелями, и только громогласные дружные обещания Докуевых – позволить Полле закончить мединститут – побудили ее сказать «да» этому мерзавцу.

Как обычно у чеченцев бывает, после двух недель замужества о мединституте приказали позабыть, а молодые переселились в отдельную квартиру. Медовая сладость девственницы приелась, и гуляка Анасби возвратился в лоно прежней жизни – разгула и разврата. Свои пороки от жены он не скрывал, даже кичился ими, а саму Поллу он презренно попрекал бедностью и колхозным происхождением. Дошло до того, что как-то утром вернулся Анасби с очередной гулянки, и, не выходя из машины, пьяным голосом стал требовать, чтобы Полла немедленно вышла и надраила до блеска «Мерседес». Жена повиновалась, и только во дворе, подойдя с ведрами к машине, увидела, что в салоне рядом с мужем сидит хмельная блондинка с сигаретой во рту.

Полла бросила ведра и двинулась обратно, Анасби стал кричать на нее, звать обратно. Когда жена не повиновалась, он догнал ее и стал прямо у подъезда избивать, таскать за косы.

С посиневшим лицом Полла приехала в Ники-Хита. В тот же день за ней примчались Алпату и Домба и, слезно извиняясь, попросили ее вернуться.

Вновь Полла сдалась, и сдалась не на уговоры Докуевых, а на плач своей матери, которая буквально в ногах ее валялась, умоляла вернуться к «сытому корыту, к крыше над головой, к обеспеченному мужу». Говорят, мать просто выталкивала ее из дому – крича, что не нужна ей жеро и позор развода. При этом присутствовала тетя Поллы: тоже поддакивала, объясняла, что все мужчины гуляки и пусть лучше Полла поборется за супруга, в крайнем случае – родит пару детей, и муженек никуда не денется – остепенится, детьми к очагу привяжется.

Короче, вернулась Полла к мужу, а тот даже в ус не дул, все так же развратничал, и к Полле стал относиться еще презрительнее, даже с похабством.

Несколько дней спустя в родительский дом Докуевых должны были прийти важные, нужные гости. Две снохи, Полла и жена Албаста, хлопотали по хозяйству. Алпату и Домба по-разному относились к невесткам: старшую не любили, а Поллу всячески лелеяли.

Ясуева не вынесла явной дискриминации и, желая унизить золовку, как бы между прочим сообщила Полле историю подаренных ей бриллиантов. Не привыкшая к роскоши, Полла не носила столь дорогие украшения и хранила их в квартире. Грязная судьба драгоценностей до брезгливости потрясла ее, и она решила немедленно пойти домой, забрать их и вернуть свекрови. Вернувшись, она застала мужа с очередной девицей вольного поведения. Появление жены Анасби даже не смутило, более того, он потребовал, чтобы она не мешала процессу «оживленного общения с интересной дамой».

Не раздумывая, Полла вызвала в квартиру двух соседей-мужчин и попросила, чтобы Анасби в присутствии свидетелей совершил йитар *. Разъяренный Анасби с кулаками кинулся на законную супругу, но соседи уняли его прыть. Полла повторила свою просьбу, и когда Докуев вновь принялся кричать, она стала той Поллой, которой мы всегда восхищались и удивлялись: она сама в полный голос твердо сказала: «ас хьо витна» *. Такого поворота событий Докуев не ожидал – это неординарное событие и крайний позор для мужчины. И пока огорошенный Анасби с раскрытым ртом водил удивленными глазами по лицам соседей, Полла быстренько собрала свой нехитрый скарб и без слез и надрыва возвратилась в Ники-Хита.

На следующее утро в село примчалась Алпату и вновь слезно умоляла Поллу вернуться. Полла и слушать не стала, поставила жирную точку на этом отвратительном эпизоде жизни.

Казалось бы, все закончилось – так нет. Пару дней спустя, ровно в полдень в дом Байтемировых ворвался пьяный Анасби и попытался уволочь Поллу с собой. На помощь сопротивляющейся сестре бросились маленькие братья. Докуев всех стал бить. На крики прибежали соседи, Анасби испугался и под удары камней и палок не столько в него, а в основном в его дорогую машину – убрался восвояси.

Когда галдеж и плач угомонились, все вспомнили о больном паралитике. Бросились к постели и обнаружили, что отец Поллы умер. Восемь лет он пролежал, мучаясь от болезни, и под конец увидел и услышал потрясающую сцену избиения детей. От перехлеста оскорбленных чувств, в смертельной агонии, кровь хлынула изо рта, носа, ушей, и теперь вслед за неподвижным телом, застыл на месте тусклый взгляд, расширенные зрачки успокоились, навсегда устремились куда-то ввысь, и только кровавые пузырьки в уголках рта, лопаясь, еще создавали иллюзию жизни.

После недели траура Полла уехала в Краснодар. Я, как и многие жители села, издали наблюдал сцену ее отъезда. Сжав под мышкой старенький пакет с вещами, понурив голову, она шла на автобусную стоянку. От прежней Поллы ничего не осталось. Куда делись горделивая осанка, уверенный, даже надменный взгляд? Как будто бы страшную болезнь перенесла она: вся съежилась, ссутулилась, похудела, а лицо бескровное, посеревшее…

Дорогой Арзо! Вот такие события произошли в последнее время, и мне кажется, что история с Поллой касается и нас. По крайней мере, Докуевы еще раз продемонстрировали свое лицо. Правда на лица люди в последнее время не смотрят – оценивают, сколько власти и денег в руках.

Кстати, на фоне Докуевских мужчин Алпату выглядела достойно, она прилюдно проклинала своего нерадивого сыночка и всячески высказывала свою любовь и уважение к Полле, принимала активное участие в траурном церемониале, и под конец во весь голос объявила что ее сын недостоин иметь такой жены, как Полла Байтемирова…

Дорогой брат, столь длинных писем я никогда не писал и теперь ты не сможешь попрекнуть меня в краткости изложения. Береги себя. Помни, что последние месяцы армейской жизни очень сложны и томительны. Так что наберись терпения, осталось немного.

До свидания. Крепко обнимаю.

07.08.1985 г. Твой брат Лорса Самбиев».

Несколько раз внимательно перечитал Арзо письмо брата, и с каждым новым прочтением на душе его становилось все муторней и печальней. Легкое недомогание, мучавшее его последние несколько дней, явно усилилось, стало сопровождаться рвотными позывами. Двое суток он не мог есть, думал, что отравился. Теперь к этому дискомфорту прибавилась новая боль, несравненно более тягостная, печальная, залезающая в глубину души.

Сейчас Арзо окончательно понял, что в армию он бежал не от Марины Букаевой и тем более не от жизненных проблем, а от самого себя, от своей внутренней раздвоенности и неопределенности. Выбор между Мариной и Поллой, между благополучием и нищетой, между топорностью и изяществом, между искусным политиканством и простодушным доверием, и в конце концов, между забронированным местом под солнцем и беспощадной борьбой на солнцепеке, предопределили его исход в армию. Это был просто побег от жизненных реалий.

И теперь, когда другие, проявив злостное рвение, овладели его любовью, испоганили его мечты, можно сказать, надругались и над его честью, он понял, что покалечена не только судьба Поллы, но и его. Если бы он был дома, то не допустил бы такого беспредела Докуевых, и у Поллы была бы хоть какая-то опора и поддержка, либо просто совет и внимание.

Только теперь, когда Самбиев узнал результат своего малодушия, он стал искренним сам с собой. Да, он действительно трус, и он недостоин был Поллы, но зачем он тогда «пудрил мозги» молодой девушке, ухаживал за ней, требовал взаимности и прочее? От самобичевания ему стало еще хуже, непонятная слабость последних дней овладела не только телом, но и утомила мысль. Лениво раздевшись, прямо в полдень Арзо лег спать.

– Не шуметь! – приказал дневальный у тумбочки. – Самбиев спать будет!

Этих привилегий, или даже прихотей Самбиев добился с превеликим трудом.

С первого дня службы он понял, что служить рядовым срочной службы в двадцать пять лет среди восемнадцатилетних юнцов – дело непростое, а порой, даже нестерпимо жуткое. Не только сержанты, но даже офицеры – командиры взводов были младше него, и выполнять их приказания чеченец Самбиев не всегда считал достойным. Начались конфликты, открытое противостояние, аресты, карцер.

Тем не менее он четко держался своей линии с самого начала службы: ни к кому без надобности не приставал, но и себя в обиду не давал. В первый день службы он взял за шиворот щупленького казаха и потребовал подшить воротничок. Казах безропотно повиновался и уже начал водить иглой, как устыдившись, Арзо выхватил гимнастерку, извинился и стал сам шить. Так и пошло: все положенное исполнял сам и только убирать туалет посчитал зазорным. Сержанты из числа старослужащих решили проучить Самбиева, в одну из ночей договорились устроить непокорному кавказцу «темную». Однако ожидавший подвоха Самбиев нанес упреждающий выпад.

В ночь, когда дежурным по роте был самый здоровый и дерзкий сержант – хохол Горбатюк, Арзо встал после отбоя и поманил для разговора дежурного в тупиковые помещения казармы. Устные внушения рядового прока не возымели, и тогда Самбиев применил пару жесточайших приемов Лорсы, которые завершались удушающим захватом. После этого беседа продолжилась, но говорил только рядовой, делал короткие нравоучения и объяснял, во что они могут обойтись молодому сержанту.

Постепенно все, от рядового до командира взвода, стали делать вид, что Самбиев вне зоны их приказов, и только командир роты капитан Дыскин – гроза всей части внутренних войск города Ростова-на-Дону – неусыпно терроризировал Самбиева. Никто в роте от подъема до отбоя не имел права не только спать – даже сидеть на кроватях, но рядовой Самбиев с тупым упрямством и нахальством ослушивался этого приказа. В неделю раз или два Дыскин «ловил» непокорного чеченца и отправлял в карцер.

Как-то вернулся Арзо с очередного ареста и возился возле своей тумбочки. В это же время возвратился со службы его взвод. Служба заключалась в конвоировании заключенных из тюрьмы до суда, вокзала или зоны. По многовековой традиции конвоиры продавали заключенным всякую снедь, табак, спиртное. Обычно этим занимались отчаянные старослужащие солдаты и сержанты. И вот когда взвод сдает оружие в ружпак, в казарму врываются десять-двенадцать офицеров из особого отдела. Раздается команда «стройся!», «смирно!». Даже Дыскин вытянулся в струнку.

Издали Самбиев увидел, как Горбатюк засуетился, заметался, потом, вынужденно став в строй, пытался спрятать за спиной в штанах пресс денег. Арзо незаметно выхватил пачку, сунул в свой карман и только прошептал:

– Сколько?

– Пятьсот.

Особисты окружили строй, по одному стали шмонать солдат, в итоге Самбиева увели в штаб части. После недолгого допроса выяснилось, что Самбиев как молодой воин еще не ходил в конвой и поэтому в контакт с заключенными вступить не мог, а деньги привез из дому. Для профилактики его отправили вновь в карцер, а деньги изъяли «дабы не было соблазна или пропажи» и пообещали в конце срока службы вернуть, правда, взамен никаких расписок не предложили. Вернулся в роту Самбиев героем, его авторитет среди сослуживцев стал непререкаемым. Сам Дыскин, понимая, что Самбиев рисковал, но ликвидировал ЧП от явного доноса «подсадного» зэка и тем самым отвел угрозу и от конвоира, и от него – как командира роты, выразил устную благодарность, крепко пожал руку Арзо.

Вскоре рядового Самбиева из кандидатов принимают в члены КПСС, избирают секретарем комсомольской организации роты, а когда Дыскин получает звание майора и должность командира батальона, Самбиев становится освобожденным секретарем комитета комсомола батальона. Весь личный состав батальона, разумеется, кроме офицеров и прапорщиков, полностью под строгим присмотром Самбиева. У него не только персональный кабинет, но и персональный стол в столовой, и двое солдат выполняют роль не только официантов, но и личных поваров. И наконец, дело дошло до того, что дневальные при его появлении в роте дают команду: «Рота, смирно!», чем вводят в конфуз многих младших офицеров и старшин.

Он ежедневно после обеда спит, на службу так ни разу не пошел, в любое время суток принимает пищу, стремительно набирает вес, и если бы не усиленные физические упражнения, заплыл бы жирком, а так, стал массивным, мускулистым, широкоплечим. Конечно, до фигуры Лорсы ему далеко, но мощь чувствуется в теле. И кажется, что у Самбиева «не жизнь, а малина». Однако он прекрасно понимает, что является инструментом насилия, подавления непокорности и поддержания строгого порядка в личном составе. Один Самбиев, находясь постоянно в казармах, выполняет прямые функции четырех-пяти офицеров. Последних это устраивает, и они поощряют роль Самбиева и порой смотрят сквозь пальцы на его прихоти. А сами солдаты так усердствуют в холуйстве, что порой возвеличивают Самбиева до небес, ибо от него зависит жизнь в принципе подневольного сослуживца.

Сам Самбиев от своей службы и занимаемого положения далеко не в восторге. Он понимает, что в любой момент все может кардинально измениться. Это только на гражданке армейская жизнь вспоминается как романтика. А на самом деле – это неволя со всеми признаками насилия, унижения, оскорбления.

Конечно, в армейской жизни есть островки радости. Это прежде всего просмотр кинофильмов, редкие увольнения, мечты об отпуске и, разумеется, письма от родных и близких. Из дома Арзо получает строго два-три письма в месяц, отвечает через раз. Иногда присылает весточку Дмитрий, но с отъездом в Ирак переписка с ним прекратилась. А рекорд по количеству посланий принадлежит, несомненно, Букаевой Марине, и как всегда, она была оригинальной и инициативной. Не успел Самбиев переступить порог части – ему вручили срочную телеграмму: «Поздравляю с началом воинской службы. Букаева». И он до сих пор не мог понять, как она узнала адрес части, если он сам его не знал. А потом посыпались письма, словно из рога изобилия: два-три в неделю. И каждое послание объемное, содержательное. И начинается оно со слова «дорогой» а заканчивается «любимый» или наоборот. И в нем все городские, и не только, новости. Марина волнуется, блюдет ли ее «поработитель», как она ему, ей верность, будто бы в армии один Арзо мужчина, а остальные все женщины. Словом, в эпистолярном жанре Букаева, безусловно, сильна.

Однако этот энтузиазм вскоре угас, и слова «дорогой» и «любимый» сменились на «уважаемый» и «друг», а потом и вовсе «товарищ» и просто «Самбиев», даже не Арзо. И сами письма стали приходить все реже и реже. На четвертый или пятый месяц службы переписка с ней полностью прекратилась. В последнее время она утверждала, что в корреспонденции Самбиева вульгарная тональность, и «вообще следовало бы извиниться за все». За что надо извиняться, он не понял, но на всякий случай послал ответ с просьбой о прощении. «Это грубая отписка», – заключила Букаева и попросила Самбиева впредь ее не беспокоить, пока он «полностью не изменит свое вульгарное мировоззрение». По привычке или просто от нечего делать, он еще пару раз писал ей без ответов, а после плюнул и будто бы сбросил с плеч тяжеленный груз.

Другое дело Полла. Вот кому он пишет очень часто. И не беда, что Байтемирова только изредка отвечает, зато это – действительно праздник, ликование в душе Самбиева. И послания ее очень лаконичны, даже скупы, и нет в них слов «дорогой», «уважаемый», тем более «любимый», зато сколько в них тепла, заботы и скрытой нежности. В каждом письме о себе только два слова, а остальное о нем, о его службе. Ее интересует, чем они питаются, сколько спят, не холодно ли в казармах, не сильно ли скучает он по дому. Поллу беспокоит, что Арзо начал регулярно курить, и она просит бросить эту привычку, даже дает рецепты избавления, умоляет хотя бы не курить натощак. Когда Арзо стал жаловаться на «дикий холод» в казарме, она прислала ему собственноручно связанные шерстяные варежки, две пары носков и фабричные зимние кальсоны. А по весне для профилактики авитаминоза он получил от Поллы маленькую бандероль с витаминами.

Арзо чувствовал, как постепенно налаживаются меж ними прежние доверительные отношения. С каждым письмом Полла все больше и больше стала раскрываться, делиться, как и прежде, сокровенным. Арзо после радостного разрыва с Букаевой окончательно определился в своих чувствах и с жизненной позицией. Видимо, Байтемирова уловила это, и, хотя не раскрыла, как раньше, свою душу, но сделала твердый шаг навстречу. Казалось бы, все нормализовалось, как вдруг Полла перестала отвечать, и это совпало с отъездом ее домой на каникулы.

Заволновался Арзо, стали сниться кошмарные сны. Не выдержав, послал письмо сестре с просьбой сообщить о Полле. Сестра не ответила, только пришло письмо от матери с дежурными фразами, и если мать всегда, будто бы ненароком, писала хотя бы словечко о Полле или о ее матери, то теперь – ни слова.

Одурманился Самбиев, места себе не находил, чувствовал неладное, ныло его сердце в неведенье – и тут письмо Лорсы.

Полдня и ночь провалялся Арзо: вдобавок к подавленному настроению его мучила непонятная слабость и тошнота. Невыносимая скорбь толкала его на встречу с Поллой, он хотел ее видеть, слышать, и ему казалось, что она сейчас переживает случившееся гораздо тяжелее него, и ей просто необходима его поддержка, верность, внимание. Только теперь он понял, что значила для него Полла, и как он ее любит. Осознание того, что она вновь свободна, чуточку успокаивало его, и он гнал от себя всякие гнусные мысли о Полле – жеро, для него она всегда была, есть и будет самой чистой и благородной девушкой.

На следующий день, после утреннего развода, Самбиев вошел в кабинет командира батальона с просьбой о предоставлении двух суток увольнительных. Самбиев прямиком сообщил, что хочет поехать в Краснодар.

– Даю тебе две ночи и день, – по-военному четко выговорил Дыскин. – Но если где поймают, я ничего не знаю. Понятно?

– Так точно.

Получив добро командира, Самбиев вызвал всех каптерщиков и приблатненных старослужащих пяти подконтрольных рот, потребовал обеспечить ему гражданскую одежду и по пятьдесят рублей с роты. К вечеру все было исполнено, только брюки были коротковаты, да туфли малы.

В сумерках знакомыми, потайными ходами он покинул воинскую часть и двинулся к железнодорожному вокзалу. От Ростова-на-Дону до Краснодара поезд ехал шесть часов. Всю дорогу Самбиева мучило недомогание. К восьми утра он с трудом доплелся до знакомого общежития мединститута, к телесной слабости добавилась боль от натертых мозолей.

– Куда? Куда? – привыкшим к крику голосом остановила его дежурная бабушка на проходной. – Никого нет. У нас ремонт. Студенты на каникулах.

– А Байтемирова здесь? – с тревогой спросил Самбиев.

– Полла? – изменился голос у дежурной. – А ты кем ей будешь? – подозрительно оглядела она жеванно-куцеватый вид бледного посетителя.

– Родственник, – первое, что пришло на язык, вымолвил Арзо.

– Документы есть? – по всей строгости действовала бабуля и, увидев военный билет, сжалилась. – Пошли провожу.

Сквозь строительный хлам, козлы, пачкаясь в известке, пошли они на третий этаж по узкой лестнице.

– Родственник, говоришь? – с тяжелой одышкой спросила по ходу бабуля. – А до чего вы ее довели дома? Как вам не стыдно? Такую девушку измучили. Она ведь ангел!

– Да я в армии служу, – оправдывался идущий следом Самбиев.

– «В армии», – передразнила бабушка. – Дикари какие-то!

По неосвещенному, мрачному коридору дошли до обитой дерматином двери.

– Полюшка! – постучала бабушка. – Это я… К тебе какой-то молодой человек. Говорит, родственник, Самбиев.

– Кто? – послышался удивленный возглас, щелкнули замки, и дверь раскрылась настежь.

Полла и Арзо молча уставились друг на друга, маленькая бабуля снизу оглядела обоих, все поняв, беззвучно удалилась.

– Проходи, – после долгой паузы очнулась Байтемирова; подавленное удивление застыло на ее лице. – Садись… Ты откуда взялся?

Самбиев сделал несколько тяжелых шагов, грузно опустился на стул, понурив голову, долго молчал.

– Можно я сниму обувь? – наконец спросил он. – Жмут нестерпимо.

– Конечно, конечно, – засуетилась Полла. – Сейчас я чайник поставлю.

– Я не буду есть, я не голодный, – выпалил Арзо.

Скинув туфли, он облегченно вздохнул, воровато, искоса глянул на Поллу.

Мелко дрожащей рукой девушка долго не могла воткнуть вилку чайника в розетку. Она прятала лицо от внезапно явившегося гостя.

Арзо, увидев смущение студентки, впился в нее взглядом. Изменилась Полла: с лица сбежал озорной румянец, кожа нездоровая, увядшая, потерявшая былую розоватую свежесть. На ней поношенный, выцветший, простенький халат и такие же незавидные тапочки. Весь ее вид подавлен, утомлен, и Арзо не может поверить, что перед ним некогда горделивая, своенравная, излучающая здоровье и неугасающий соблазн – Байтемирова Полла.

Долгий взгляд Арзо отуманился, уперся в одну точку, очертания девушки расплылись, и невольно представил он, что до сих пор Полла была чиста, как новая сорочка в целлофане; красивая, нарядная, ненадеванная, и пахла эта сорочка мануфактурной свежестью, накрахмаленной стерильностью, отутюженной грацией и естественным цветом, а теперь эта сорочка многократно ношена, чужим грязным телом провонявшаяся, и под мышками от обильного пота солевые круги, и карманы от частого использования оттопырены, табачком и соринками замусорены, а воротничок промаслен сажею, чужую шею он обхаживал, аж поизносился в невольной услужливости. Муторно на душе Самбиева. Нет, не к такой Полле он мчался, не о такой Полле он думал, не такую Поллу он любил. И представил он, как ублюдок Анасби Докуев наслаждался девственной свежестью его любви, его грез и мечтаний, как противилась Полла его прикосновениям и как отдалась, пусть и не по доброй воле, в объятия его злейшего врага, как демонстрировала перед мужем свою красу, свое стройное тело. Так и это не все… А может она сама с удовольствием ласкала его, наслаждалась его ложем, его страстью… Нет… Нет, не та Полла, не та. Не может он смотреть на нее без брезгливости. Что-то тяжелое, предательски лютое и гадливое особачивает его сознание, делает ядовитым взгляд.

Боковым зрением чувствовала на себе Полла этот долгий, гипнотически тяжелый взгляд. Она испуганно обернулась, всмотрелась в Арзо и надрывным, срывающимся в плач голоском прошептала:

– Как ты смотришь? Как ты смотришь, Арзо?!

Самбиев угрюмо склонил голову, сомкнул веки, и едкая горечь хлынула к горлу, попыталась вырваться наружу. Он босиком бросился к двери, наугад помчался в конец коридора, обнаружил санузел и склонился над раковиной.

Когда прошибленный ознобом Арзо вышел из санузла, он увидел озабоченную Поллу с полотенцем и маленькими женскими тапочками в руках. Она твердо схватила локоть Арзо, решительно повела в комнату. Усадив его напротив окна, она, как заправский врач, бесцеремонно осматривала его: раздвигала веки, заглядывала в рот, измеряла давление, сунула под мышку термометр.

– Ты ведь уже болел желтухой? – спросила Байтемирова.

Широко раскрылись глаза Самбиева, только теперь он понял причину недуга.

– В окружении были больные гепатитом? – продолжала Полла допрашивать пациента. – Тебя надо срочно поместить в инфекционную больницу. У тебя рецидивирующий гепатит. – Она стала надевать туфли. – Я сейчас вызову «скорую».

– Нет, – встрепенулся Самбиев.

– Что значит «нет»? – сухо парировала Полла. – Тебя надо срочно изолировать и лечить.

– Не делай этого, – загородил выход Арзо. – Я дал слово командиру, что завтра утром буду в части.

– Какая часть? Ты – распространитель инфекции, ты болен. Ты что, хочешь цирроз печени заработать? – с этими словами она попыталась отстранить Самбиева с прохода.

– Не смей, Полла, не смей! – взмолился Арзо. – Не ломай мне жизнь, – он крепко обхватил предплечья девушки, слегка тряхнул ее.

– Хм, – странно ухмыльнулась она. – Разве от этого «жизнь ломается»? – и на ее исхудалом лице застыла тоскливая скорбь.

Никогда прежде он не держал ее так, не был к ней так близко, почти вплотную. Он всмотрелся в ее добрые, темно-синие, родные глаза. Полла улыбнулась, знакомые ямочки, как всасывающие в водоворот воронки, появились в уголках ее рта и легкий, доселе скрытый печалью румянец, чуточку выполз наружу, нежной розоватостью покрыл ее приветливое лицо.

Особо не задумываясь, Арзо попытался обнять девушку, но Полла ловко вырвалась, осуждающе насупилась.

– Самбиев, не смей! – для полной официальности назвала она его по фамилии. – То, что я жеро, не дает тебе права на вольности. Запомни это раз и навсегда. Ты болен, и я обязана позаботиться о тебе. Сейчас полежи, а я сбегаю в аптеку.

– Я должен утром быть в Ростове, – обрадовался Арзо смене темы разговора, волна приятных чувств испарилась, болезненное недомогание, вялость и апатия ко всему вновь овладели им.

– Хорошо, – ответила Полла, быстренько собралась, но в дверях надолго задержалась. Закусив верхнюю губу, она о чем-то мучительно думала.

– Полла! – крикнул Арзо. – Возьми деньги.

Она вернулась, с силой сжала в кулаке купюры, и только теперь Самбиев увидел, как зарделось ее лицо.

– Прости, – вымолвила она, – просто я без денег. – Она торопливо двинулась к выходу и, будучи одной ногой за порогом, резко обернулась, виновато потупила взгляд. – Впрочем – это вечная моя участь.

Арзо хотел было что-то ей сказать, успокоить, но дверь захлопнулась, и частый, удаляющийся стук каблуков быстро стал угасать. Он со злостью для себя подумал, что так же стремительно угасают его чувства к Полле. Конечно, он любит ее, даже жалеет, и нет у него на уме больше никого, и быть не может, однако Полла – жеро, и была бы она просто жеро – так это полбеды, это преодолеть нетрудно; можно просто наплевать на общественное мнение.

Все дело в том, что Полла была замужем за Докуевым! Это преодолеть тяжело. Это – не внешние пересуды, это внутренняя борьба, душевное неприятие, будто бы Полла вовек не смоет следы Докуевских рук, будто бы что-то Докуевское, пакостное и низменное навсегда пристало к ней, и она теперь не просто жеро, она жеро от Докуевых. И как он на ней женится? Это хуже, чем Докуевские обноски носить, их объедки есть… Это ужас! Средневековье! Но это есть! Нарушать традиции Арзо не может. Нельзя жениться на бывшей жене врага – это слабость и позор. Не задумываясь, осудил бы он такой шаг любого юноши. А сам задумался, озаботился, обессилел от печали и безысходности. Он любит ее, страдает, мучается, но как теперь быть – не знает.

А может, бросить ее и все. Пусть теперь живет своей жизнью, а я своей. Нет, я без нее не смогу… «А может, она станет моей вечной любовницей?» – от этой мысли ему стало стыдно. Внезапный рвотный приступ прервал эти угнетающие мысли, его охватил жар, потом заколотились зубы в ознобе. Когда чуточку полегчало, он свернулся калачиком на постели Поллы и, с наслаждением вдыхая приятный запах ее подушки, забылся в неодолимом сне.

– Арзо, вставай, – слегка теребила Полла плечо спящего Самбиева. – Поешь. Я приготовила постный куриный бульон.

Под упрямым давлением девушки Арзо без всякого аппетита немного перекусил. Потом Полла установила швабру вверх тормашками между стенкой и кроватью, ловко повесила на нее бутылку с лечебным раствором и, вновь бесцеремонно уложив Арзо, быстренько ввела в вену руки иглу.

Самбиев сомневался в квалификации Байтемировой, все ерзал в постели, кривил лицо, поглядывал на систему.

– Что? Боишься не тем лечу?

– Да нет, – попытался всем видом выразить отчужденность Арзо, но не выдержал, и спросил. – Откуда, Полла, ты все мои мысли читаешь?

– А у тебя глаза выразительные, – улыбнулась Полла, – да и изучила я тебя досконально. А ну, расстегивай рубашку, – приказала она. Пока Арзо, смущаясь, возился с верхней пуговицей, она быстренько расстегнула все остальные, ощупала живот и подреберье больного. Теперь, как ни пыталась она быть хладнокровной, по врачебному бесстрастной, предательская краска выступила на ее щеках.

– Печень на целую ладонь увеличена, необходимо соблюдать строгую диету и режим, – серьезно констатировала Полла, а потом даже неожиданно для себя спросила: – Что, спортом занимаешься?

– Да, – важно ответил Арзо и, увидев, как расплылось в улыбке лицо Поллы, чуточку насупился. – А что ты смеешься?

– Я вспомнила, как ты делал зарядку под грушей в Ники-Хита.

– А-а-а, ха-ха-ха! – захохотал Арзо, и они залились смехом.

– Ой, не дергайся, – очнулась Полла. – Игла может выскочить. Тебе нельзя сильно смеяться, да и любое напряжение теперь противопоказано. Так что о спорте минимум на год позабудь.

– Есть – нельзя, пить – нельзя, заниматься спортом – нельзя, а что можно? – закапризничал Самбиев.

– Все отягощающее организм, и особенно печень, – надо исключить.

– А любовью заниматься? – плутовская искорка мелькнула в пожелтевших глазах Арзо.

– Это не тема для обсуждения со мной, – Полла решительно отвела руки от больного, прикрыла его тело рубашкой.

– Ну ты ведь врач.

– Будущий врач.

– Неважно. Раз взялась за мое лечение, то будь добра – дай полноценные рекомендации и ответь на поставленный вопрос. Для врача, я думаю, этот вопрос не в диковинку.

Мраморная строгость застыла на лице студентки мединститута.

– Хорошо… Я отвечу, и отвечу не только на этот вопрос, но и на все остальные, которые вертятся у тебя на языке, читаются во взгляде.

– Ты о чем, Полла? – попытался ее перебить Арзо, однако девушка жестом остановила его.

– Начну с конца… Этим делом заниматься можешь по мере потребности и возможностей. Ответ понятен? Далее… Я прекрасно тебя понимаю. Теперь я не та Полла, которую ты любил, и если быть грубой как ты, то коротко ответ таков: ныне вместо пломбы девственницы я приобрела клеймо жеро. – При этих словах голос ее задрожал, крупные слезы увлажнили глаза. – Да… теперь я жеро, но это не дает тебе права смотреть на меня как на замаравшую свою честь женщину и тем более задавать провокационные вопросы.

– Полла!

– Не перебивай… Этим вопросом ты хочешь перевести наши отношения на новые рельсы: от любовных ухаживаний за девушкой, на которой можно жениться, к любовным утехам с женщиной, с которой можно развлечься.

– Нет, Полла!

– Да, – слезы уже текли ручьями по ее сморщенному в обиде лицу. – Так знай. Да, судьба моя сломлена, подрублена, но я свою честь сберегу… Да, я жеро, но это не значит, что кто-то сможет со мной вольничать. Я за себя постою, а ты приехал не меня проведать, а себя успокоить. Спасибо… Я выполню свой профессиональный долг и буду сопровождать тебя до самой больницы в Ростове. Я выкупила все купе, так как везти иначе инфекционного больного – преступление. Я выполняю не только долг, но и отдаю честь тебе как земляку и односельчанину. На этом поставим точку в наших взаимоотношениях. Договорились? А теперь постарайся заснуть, я подлила снотворное в капельницу. Сон – лучшее лечение.

Она хотела встать, однако Арзо схватил ее за руку.

– Полла, ты права… Ты абсолютно права. Прости меня! Прости!

Сквозь слезы девушки мелькнула жалкая улыбка.

– Ничего, ничего Арзо, – она не только не вырвала руку, но другой стала гладить его кисть. – Тебе надо поспать, успокоиться. Ты болен, а впереди – долгая дорога… Поспи.

Самбиев хотел что-то сказать, может быть, оправдаться, но сознание обессилело, непонятная истома овладела им, парализовала силу и волю. Он сомкнул веки и блаженно погружаясь в бездну, чувствовал только, как ласковые руки Поллы гладят его, ухаживают за ним.

– Я люблю тебя, – прошептал он в полусне и мигом отключился.

Поздно ночью на такси добрались до железнодорожного вокзала. Самбиев, все еще пребывавший под сильнейшим воздействием снотворного, еле волочил ноги, Полла с трудом поддерживала обессилевшее тело.

– А ты от меня не заразишься? – уже будучи в вагоне забеспокоился Арзо.

– Нет, – успокаивала Полла, укладывая больного. – Я уже давно заражена тобой.

Дернувшись, поезд медленно тронулся. Арзо о многом хотел поговорить с Поллой, однако сон брал верх. Под ускоряющийся перестук колес он засыпал и чувствовал, как девушка бережно разувает его, снимает носки, чем-то смазывает мозоли на ногах. Самбиеву стало неловко от этих хлопот.

– Не дергайся, – сухо скомандовала Полла, бережно укрыв его простыней, нежным голосом прошептала. – Дай Бог тебе выздоровления! Пусть сон твой будет благословенен!

Поезд набрал крейсерскую скорость, за окном замелькали столбы. Представить не мог Арзо, что будучи в отдельном купе с красивой девушкой, тем более с Поллой, он позволит себе первым заснуть, хотя бы не пообщавшись, но вагон качался, убаюкивая молодое тело, невостребованную страсть, и наверное, увядшую любовь…

Пронзительный гудок разбудил Самбиева – за окном громыхал встречный поезд. Он глянул в окно: светало, их поезд стоял в пригороде Ростова-на-Дону. На противоположной полке в неудобной позе полулежала Полла. Видимо, она до утра сидела, но сон одолел ее, и она так и застыла – тело на полке, ноги на полу. В полумраке ночного светильника ее лицо отливало слоновой костью, смоляные волосы расплелись, волной разметались на подушке.

Пытаясь не шуметь, он покинул купе и направился в тамбур. Когда минут через пять он вернулся, Полла находилась в той же неудобной позе. Тогда Арзо решил, что должен позаботиться о ней. Он бережно поднял ее ноги на полку, укрыл простыней.

Полла зашевелилась, сквозь сон простонала и вновь застыла. Как никогда прежде, Самбиев внимательно вгляделся в ее красивое, чуточку скуластое лицо: только теперь Арзо понял, что она после замужества ничуть не испортилась, а наоборот стала более женственной, привлекательной, и эта худоба ярко обозначила строгие линии лица, еле заметную раскосость глаз и характерность, как у капризного ребенка, вспухленных губ.

Состав дернулся, медленно тронулся. Арзо не выдержал, легонько погладил шелковистость щеки, хотел поцеловать, и только наклонился, как в полумраке блеснули глаза, пышные ресницы заморгали спросонья.

– Не смей, – полусерьезно-полушутя сказала Полла. – Даже болезнь тебя не угомонит. Узнаю Самбиева.

Она села, стала заплетать волосы, стоящий прямо над ней в узком купе Арзо часто задышал, опустился на ее полку, их тела соприкоснулись.

– Самбиев, пересядь.

– Почему ты называешь меня по фамилии?

– Ты – мой пациент, – нескрываемая ирония звучала в ее голосе.

– Я тебя люблю, – со всей серьезностью произнес Арзо.

– Хм, когда ты меня любил, ты так не говорил, но я это прекрасно чувствовала. Теперь ты меня как прежде любить не сможешь, и не пожертвуешь честью ради любви ко мне. Если даже совершишь этот подвиг, то паутина чеченских предрассудков опутает тебя на всю жизнь, логика наших традиций ставит непреодолимый барьер меж нами. И ты ни в чем не виноват… Ты найдешь достойную девушку, а я уже порчена. По крайней мере, для тебя.

– Что ты несешь, Полла? – вскричал Арзо, в упор уставился в строгое лицо девушки.

– Я говорю, как есть, – теперь Полла не обращала внимания на близость Самбиева, на то, как она чувствует его частое, горячее дыхание, и как от соприкосновения их тел, ощущает бешеный ритм его сердца; ее глаза устремлены в никуда, в них тоска, бремя судьбы. – Я всю ночь смотрела на тебя и думала… У нас только три варианта развития взаимоотношений. Первый – мы остаемся хорошими знакомыми, при случайной встрече мило здороваемся и спокойно расходимся. Второй – ты жаждешь меня, клянешься в вечной любви, добиваешься своего и рано или поздно бросаешь, а может, мучаешь меня всю жизнь, сделав из меня простую наложницу… Об этом и не мечтай. И наконец, третий. Ты, вопреки всему, на мне женишься. Тогда это вечная ущербность внутри тебя, и вечная виноватость и обременительность для меня.

– О чем ты говоришь? Какие-то дурацкие варианты?… Я ведь знаю, ты тоже любишь меня!

– Все прошло…

– Дура! – прошипел Арзо, крепко обнял ее.

Полла даже не шелохнулась, сидела в той же бесстрастной позе, только когда мужские руки поползли ниже плеч, она резко отстранила их.

– Самбиев, не унижай меня, не втирай в грязь.

– Я люблю тебя, – задыхался он.

– Я верю, – улыбнулась Полла. – Однако, как ты говоришь, все пройдет, а это тем более.

– Станция Ростов… Ростов-на-Дону, – послышался голос проводника и стук в дверь.

– Все, собирайся. Нас на перроне будет ждать «скорая», когда ты спал, я ходила к бригадиру поезда, и мы звонили в медслужбу Ростова.

На станции в купе ввалилось несколько человек, в том числе и милиционер. Местный врач бегло осмотрел Самбиева, перекинулся несколькими фразами с Байтемировой, собрали постель и белье, и все это вместе с больным быстро поместили в «скорую».

Поллу в машину не впустили. Арзо еще долго вглядывался в маленькое оконце «Уазика», однако Полла растворилась в толпе вокзала.

В городской инфекционной больнице, куда вначале привезли Самбиева, его не приняли, как военнослужащего. В тот же день к полудню его перевезли в окружной военный госпиталь.

Когда в машине военной комендатуры он покидал городскую больницу, случайно увидел у ворот Поллу. Арзо крикнул, чтобы остановились, на что сопровождающий офицер пригрозил посадить его в карцер. А на следующее утро нянечка принесла ему передачу – пакет с несколькими бутылками кефира, минеральной воды и яблоками. На дне лежала небольшая записка. С трепетом развернул ее Арзо.

«Самбиеву А.Д.

Только сегодня нашла твой госпиталь. Говорила с лечащим врачом – вежливый полковник. Передала предварительный эпикриз и предпринятые мной лечебно-профилактические мероприятия. Оказывается, у вас в части эпидемия гепатита. Я думаю, что после окончания лечения, а это месяца два, может три, учитывая неспешность военных, тебя по болезни уволят в запас.

Самбиев, обязательно соблюдай предписания врачей. У тебя серьезное заболевание в тяжелой рецидивируемой форме. Береги себя. Строго соблюдай диету.

Больше мы с тобой не встречаемся. Больше не пиши. Впредь любой контакт с твоей стороны я посчитаю за оскорбление. Это будет второй вариант.

Для нас взаимоприемлем только первый вариант.

Прощай, Арзо.

Плохо обо мне не думай. Не вини меня. Я – очередная жертва чеченского двуличия. С одной стороны, мы считаем себя цивилизованными, достойными людьми, а с другой – порой действуем как варвары, особенно по отношению к слабым. Будь за мной хоть какая-то сила – Докуевы не посмели бы притронуться ко мне. И если даже притронулись, то получили бы по мозгам. Жалеть меня тоже не надо, я постараюсь начать жизнь с «чистого листа», правда, обложка у моей тетрадки запятнана несмываемым клеймом – жеро. Ну да ладно – жизнь рассудит.

Прощай. Спасибо за все.

30.08.1985 г. Полла Байтемирова».

Несколько раз перечитал Арзо послание, выучив наизусть, бережно свернул и сунул в обложку военного билета. В тот же вечер, вопреки воле Поллы, не обращая внимания на «возможность оскорбления», послал ей трогательное письмо, в котором утверждал, что первые два варианта категорически отпадают – он «без нее не жилец на этом свете», и вообще жизнь теряет смысл. В конце длинного письма он в очередной раз признается в любви и просит стать его женой. Он торжественно клянется в искренности и неизменности своих пожеланий и даже жирно подчеркивает эти слова.

* * *

В первых числах ноября медицинская комиссия Северо-Кавказского военного округа признала Самбиева А.Д. «не годным к строевой службе». После госпиталя пару недель провел Арзо в части, ожидая оформления документов, и в конце второй декады прибыл в Ники-Хита. Брат Лорса, будучи по переписке в курсе всех дел Арзо, в тот же день прибыл из Калмыкии. Приехали сестры – Седа и Деши. Мать Кемса на радостях то плакала, то смеялась. В последние месяцы жила она одна, и теперь переполненный детьми дом звенел шумом, весельем, шутками. На двух печах постоянно готовилось съестное, односельчане, родственники, гости из соседних деревень толпами приходили к Самбиевым и поздравляли Кемсу с благополучным возвращением сына из Советской Армии.

Три дня спустя вечером, когда поток гостей прекратился, и сестры уехали к мужьям, Кемса с сыновьями осталась одна. В тот день с утра подул холодный северо-восточный ветер; сухой сибирский антициклон, осилив Терский перевал, уперся в Большой Кавказский хребет. Под натиском первых морозов послетали с деревьев прощальные листочки. К вечеру лужицы покрылись тонкой коркой льда, сельская грязь затвердела, пожелтела.

На длинные, во всю стену, деревянные нары, застланные старинным ковром ручной работы, Кемса меж братьев постелила льняную скатерть, на нее поставила широченный поднос. Посреди подноса большая пиала с густой чесночной приправой, вокруг пиалы нежно-желтые кукурузные галушки со следами материнских пальцев при приготовлении, на галушках крупные куски жирного бараньего мяса. Рядом с подносом Кемса ставит три пиалы с бульоном. Классическое вайнахское блюдо «жижиг-галнаш» готово, Самбиевы садятся в кружок, скрестив ноги по-турецки, молча, по рекомендации всезнающего в восточной медицине Лорсы, очень медленно едят, тщательно пережевывают; галушки едят вилками, мясо – только руками. Оставив на подносе жирные куски, переходят к бульону; долго, размеренно пьют, от толстой жировой пленки жидкость долго не охлаждается, и приходится дуть на поверхность.

После еды заговорили о семейных делах: забот много, о вечном безденежье говорят, главное – Лорса погасил все долги. А вот как жить дальше, на сытый желудок думать неохота, но надо. Арзо должен устраиваться на работу, а чтобы выйти в люди, тем более в респектабельном Грозном, зимней одежды у него нет. У Лорсы этих проблем нет, в степях Калмыкии телогрейка – на все случаи жизни лучшая одежда.

Привезенные Лорсой незначительные сбережения ушли на традиционный ритуал; то, что семья Самбиевых могла потреблять несколько месяцев, израсходовали в три дня – кавказское гостеприимство превыше всего.

Теперь соображали, у кого взять в долг. На следующий день Кемсе предстояло перед кем-то унижаться. Сыновья не в восторге от этих поклонов, но как-то прожить надо. Ежегодным спасением был урожай сахарной свеклы, однако в этом году и с ним не повезло.

– Мой участок и участок Зуры Байтемировой были рядом, – делилась своим горем с сыновьями Кемса, – собрали мы урожай в бурты, а технику для вывоза на завод не выделяют. Три дня и ночи мы охраняли урожай поочередно, бегали в контору в день по несколько раз. Завхоз Айсханов божился, что вот-вот выделит машину, но, я знаю, Докуев запретил ему это делать. Эти ублюдки всячески нас притесняют, теперь и Байтемировых тоже, даже Зуру – уборщицу уволили. Ведь Полла их послала к чертям… Молодец!

При упоминании имени Поллы все потупили взгляды, наступила неловкая пауза, и только чуть погодя Кемса продолжила:

– На третью ночь зарядил проливной дождь, даже не дождь, а промозглый ливень. Ну и мы не стали охранять урожай, хотя и предчувствовали неладное. Наутро кинулись в поле, а нашей свеклы нет, и даже трактор сквозь эту грязь вспашкой занялся – следы заметает… Мы расследовали это дело: Докуевские проделки. Хочет нас вконец разорить, на колени поставить, даже такой низостью, как воровство свеклы, не брезгуют, знают, что у нас нет другого подспорья. Братья Докуевы приказали Айсханову, а тот послал своего родственника на гусеничном тракторе. Все абсолютно известно, в маленьком селе ничего не утаишь. Однако я вас прошу, просто умоляю ничего не предпринимать. Этот Айсханов и Докуевы – такая грязь, что руки не отмоешь. Вот только о нашем наделе надо побеспокоиться. Сутками кружится вокруг него Албаст, какую-то табличку к имеющейся повесил. Впритык к наделу, захватив половину нашей земли, построил сокодавочный цех. Прямо напротив нашего надела, в реке соорудил водозабор и через весь участок провел трубопровод. Дороги не ремонтирует, о воде и газе для жителей не беспокоится, а цех, где деньги черпает, возвел в считанные месяцы. Даже свой родовой дом в селе полностью забросили, живут в городе, каждый день туда-сюда мотаются.

То, что мать говорит, сыновьям уже известно. Лорса, как обычно, каждый день по утрам совершает пробежки, при этом обязательно делает гимнастику под родным буком. Арзо в первый же день приезда собрал своих друзей-соседей и устроил на родном наделе маленький пикник в честь окончания службы, с выпивкой и шашлыком.

На следующее утро братья Самбиевы, взяв грабли, вилы и топор, пошли на родовой надел для уборки.

Местный колхоз в лице Албаста Докуева проявляет всяческую заботу и опеку над юридически подведомственной территорией. Ворота и забор свежевыкрашены. Замков нигде нет, так как Самбиевы их срывают, а так все обвязано проволокой. За прошедшие сутки к двум доселе имеющимся табличкам прибавилась еще одна. Братья внимательно, как будто впервые, прочитали надписи. Верхняя: «Министерство культуры ЧИАССР, Министерство образования ЧИАССР. Музей-заповедник». Средняя: «Территория – собственность колхоза «Путь коммунизма» – сдана в аренду». И совсем новая – нижняя: «Вход строго воспрещен. Нарушители караются законом».

Первым делом слетели таблички, из них на краю участка подожгли костер, а потом в огонь полетели бурьян, сучья, мусор. Быстро управились братья с делом, сели на корневища бука.

Арзо с удовольствием закурил.

– Пристрастился ты к этой заразе, – недовольно проворчал Лорса.

– Да-а, – махнул головой Арзо и, глядя на весело играющий костер, спросил. – Как жить-то дальше будем? Что, всю жизнь чабанить собираешься?

– А что мне еще делать?

– Летом будешь поступать заочно в институт, – как утвержденный план постановил старший брат.

– Как я поступлю? Ничего не знаю.

– Готовься… Даже тупорылые имеют дипломы, а ты чем хуже?

– А что мне диплом даст? С моей-то биографией, с судимостью.

– Какая судимость?! – скривилось недовольно лицо Арзо. – Да в нормальном обществе, за то что ты прописал задницу Албаста – орден бы дали.

Лорса засмеялся, а Арзо тем же безапелляционным тоном продолжал:

– Снимем мы с тебя судимость. Вон посмотри: подонок Анасби Докуев человека застрелил, и его не только через год выпустили, еще оправдали, и даже на хорошую работу устроили. Говорят, снова в милицию переходит, а в цехе поставят управляющего, скорее всего этого шелудивого пса – Айсханова.

– Да-а, – печально опустил голову Лорса. – Весь мир эти Докуевы захватили, как пиявки впились во все доходное.

Треснули головешки в костре, в небо устремились резвые искорки, чуть-чуть поиграв, превратились в пепел и безвольно, поддаваясь любому дуновению, грязной сажей ложились на раскисший под неярким осенним солнцем грунт.

– Так значит, говоришь, что Анасби вновь в милицию пошел? – переспросил Лорса, уставившись в лицо брата и увидев утвердительный, молчаливый кивок, продолжил свою мысль. – Значит, Албаст и Домба делают деньги, а Анасби их прикрывает как орган правопорядка… Вот скоты… Так этому Анасби не только в милиции, в тюрьме ему нет места. За одну Поллу я бы его растерзал. – В этот момент в его руки попал мелкий сучок, и он безжалостно искромсал его в жилистых руках.

При упоминании имени Поллы лицо Арзо, как и накануне вечером, резко изменилось, опечалилось.

Осеннее солнце достигло зенита, напоследок с прохладцей согревало мир. Легкий, освежающий ветерок с равнин шаловливо заиграл с редкими, уже отвердевшими в издыхании, пожелтевшими листочками на краях корявых ветвей великана. Как цветок раскрытый, трехгранный красновато-коричневый орешек бука упал между братьями, весело подпрыгнул и покатился к ногам Лорсы. Тот поднял перезрелый, в нежных колючках плод и залюбовался им.

– Арзо, а ты когда в последний раз залезал на наш бук?

– Пару лет назад пытался, но не смог, – признался старший брат.

– Ха-ха-ха, наш бук покоряется только чистосердечным… Полезли, я помогу… А для начала, перед физической нагрузкой, сделаем небольшие дыхательные упражнения.

Лицо Лорсы стало серьезным, целеустремленным.

– Делай, как я тебя учил, – порекомендовал он. – Не торопись.

Совершив медитацию, Лорса разулся, как перекачанный мячик, резво подпрыгнул, легко отжался на самой нижней толстой ветке и с проворностью обезьяны полез вверх.

– Залезай, – крикнул он, будучи уже высоко. – Какой отсюда вид! Просто дух захватывает!

Зараженный удалью брата, Арзо начал было разуваться, но шум двигателя отвлек его к улице. Хлопнула дверь машины, заскрипели ворота, издали показался Айсханов Шалах.

Заместитель председателя колхоза приближался быстрой властной походкой. Айсханов в корне изменился. В прошлое лето вдруг выяснилось, что он заочно окончил сельскохозяйственный институт. Когда он там учился, никто не знал, однако диплом был налицо. И теперь как высококвалифицированный специалист он по достоинству занимал должность первого заместителя. Албаст ценил рьяность помощника, каждое усердие щедро поощрялось. Выросший в нужде высокомерный по природе Шалах, немного обогатившись, с показной нарочитостью стал «козырять» своим преуспеванием. Дорогая, вызывающе-блестящая одежда, лакированные туфли даже в грязь, запах одеколона и дорогие сигареты – все это заимствовано у хозяина. А когда председатель выделил новенький, персональный «пирожковоз», он вовсе завальяжничал, речь с подчиненными запестрела угрозами, матом, барственностью, к пущей важности – отвисло брюшко, и тогда в ход пошли даже оплеухи. Правда, не всем подряд, а кто не даст сдачи.

– Самбиев, – на ходу кричал Айсханов, – как ты посмел войти на охраняемый участок? Это территория колхоза. А кто снял таблички?

Зампредседателя остановился в нескольких шагах от Арзо, так, чтобы и кричать можно было и махать соответственно руками.

– Куда делись таблички? – повторил он еще строже вопрос.

– Вон горят.

– Что-о-о-? – раскрылся в гневе рот Шалаха. В это время орешек бука наискосок пролетел мимо его плеча, он поднял взор, и следующий плод угодил прямо в его умный лоб.

Айсханов только теперь заметил в кроне великана противно-улыбающуюся рожу Лорсы, и от этого его рот еще шире раскрылся. «От этого урода, что угодно можно ожидать», – пронеслось в голове Шалаха, и он изменил властную позу на примирительную.

– Сялям аллейкум, Шялях! – намеренно коверкая слова, с сарказмом поздоровался Лорса.

Айсханов невнятно ответил, попятился к выходу.

– Постой, постой! – с той же насмешкой крикнул Лорса и стал слезать с дерева.

– Нет, нет, я тороплюсь, у меня дела, – выдавил Шалах, развернулся, и, ускоряя шаг, двинулся к выходу.

– Стой! – уже грубо приказал Лорса и чуть ли не слетая спустился на землю, на ходу оттолкнул мешающего брата и, скользя босыми ногами по влажной грязеватой тропе, бросился в погоню.

Когда у самых ворот, схватив Айсханова за локоть, Лорса повел его обратно под бук, Арзо невольно вспомнил, как примерно так же, пробегая по его телу, некогда мчалась ласка за белкой.

С шалой гримасой на лице привел Лорса Айсханова под крону бука.

– Так чья, ты говоришь, это территория? – угрожающе прошипел Лорса.

– Ваша… конечно, ваша, – скороговоркой произнес Шалах.

– Так ты только что говорил – колхозная?

– Нет, нет… Тебе послышалось… Арзо подтверди.

– А что за таблички ты на наш дом понавесил? – из-под густых бровей зверьем блестели глаза Лорсы.

– Ведь я на работе. Подневолен я.

– Еще повесишь?

– Нет.

– Хорошо… А теперь скажи, как ты организовал кражу свеклы у моей матери и Зуры Байтемировой?

– Неправда, – рванулся Айсханов, его руки высвободились, и он с силой толкнул Лорсу, однако сам отлетел. В это время Лорса произвел какое-то короткое, молниеносное движение рукой, и Шалах, хватаясь за живот, задыхаясь, медленно стал оседать; из его глаз выдавились слезы, язык вылез наружу, ему не хватало воздуха.

– Лорса, перестань, – вступился Арзо.

– Уйди, – с металлической жесткостью среагировал брат.

Лорса присел на корточки рядом с Айсхановым.

– Теперь скажешь?

– Не-не… Отстань… Тебе эт-т-то т-так не пройдет, – потихоньку стало нормализоваться дыхание у Айсханова.

– Тебе тоже… Так, рассказывай правду, – вновь шельмовато заблестели глаза Лорсы, а голос, как у лисицы, заискивающий, ласкающий.

– Ты за все ответишь, – осмелел голос Шалаха, он попытался встать, но Лорса двумя пальчиками сжал его гортань. Обеими руками сопротивлялся Шалах, однако сил не хватало, глаза повылазили с орбит, ноздри вздулись, рот до предела раскрылся, обнажая желтые и белые металлические фиксы зубов.

– Лорса, опомнись! – схватил брата за плечо Арзо.

– Уйди, – яростно прошипел Лорса, свободной рукой ударил по ногам старшего брата, да так сильно, что Арзо осел от боли.

Лорса еще сильнее придавил к земле Шалаха.

– Так ты расскажешь или нет?

– Э-э-э, – стонал Айсханов, пытался кивнуть головой.

Лорса отпрянул, сидя на корточках, злобно смотрел, как Шалах, потирая шею рукой, приходил в себя.

– Ты за это ответишь, – первое, что сказал зампредседателя.

– Вот твое вразумление. Вместо того, чтобы извиниться за воровство, ты мне еще угрожаешь.

Лорса глубоко вдохнул, и явно было видно, что сейчас последует всплеск бешеной силы, однако Айсханов его опередил:

– Расскажу, расскажу. Все расскажу… Албаст заставил.

После короткого признания Лорса вынес приговор.

– С Албастом мы отдельно разберемся, а с тебя две тысячи.

Примерно так и оценивался украденный урожай. Однако Айсханов думал иначе.

– Что?! – завопил он.

– Четыре.

– Ладно, ладно, – согласно зажестикулировал Айсханов.

– Сегодня вечером.

– Да. Хорошо, – со всем соглашался зампредседателя, покидая самбиевский надел, на ходу пытаясь очистить одежду.

– Ты поступил неблагоразумно, – только теперь взял право голоса Арзо.

– Конечно, неблагоразумно, – огрызнулся Лорса. – Из дома выселили, надел отняли, с работы в собственном колхозе выгнали, через надел в собственный цех трубопровод провели, твою любимую девушку украли, мы в казенной хибаре, на птичьих правах живем, теперь и несчастный урожай свеклы у матери отобрали… Ты что, хочешь, чтобы они наконец и нас в жен превратили?… Не бывать этому! – затряс кулаками Лорса, – сейчас Шалаха тряхнем, а потом я и к Албасту подойти повод найду… Ты, Арзо, устраивайся на работу в городе и занимайся делом, а я вечно чабанить не собираюсь, терпение на пределе.

… Кемса рыдала, ругала Лорсу за несдержанность, как старший, Арзо оказался виноватым. Он, по словам матери, обязан был сдержать младшего брата.

– Ты попробуй сама его сдержать, – оправдывался Арзо.

– А ты по шее его, по шее, – учила мать.

– Нана, – смеялся старший сын. – Да как ему дать-то по шее? Он ведь могуч и псих к тому же.

– В том-то и беда! – горюнилась Кемса.

Приходили соседи: кто с сочувствием, кто с восторгом, говорили, что Докуевы и Айсхановы долго совещались в конторе колхоза, советовали Лорсе скрыться, ибо вот-вот нагрянет милиция или вовсе КГБ с армией.

Еще не влившись в обыденную колею чеченского села, Арзо, как сторонний наблюдатель, взирал на все происходящее.

Утренняя сцена жизненной борьбы так его потрясла, что он с ностальгией вспомнил армейскую беспечность и бездумье. Все сельчане казались ему нервными, взбешенными, в жадности суетливыми. И только, когда к ним в дом вошли старейшины села и представители рода Айсхановых с претензиями и угрозами, он осознал реальность бытия, ощутил пульс клокочущей действительности и как старший в семье взял в свои руки бразды правления и ответственности.

Почтенно выслушав пришельцев, Самбиев-старший с достоинством, в полный глас ответил:

– Уважаемые старцы! Мы благодарны вашему визиту и вниманию. Однако мне кажется, что вы не владеете полной информацией: Айсханов Шалах – вор. Он в этом признался. У него есть соучастники, и мы с ними разбираемся. А если Шалах до вечера с нами и с Зурой Байтемировой не рассчитается, то мы силой восстановим справедливость… И еще, если кто-то попробует искать поддержки у органов власти – мы примем адекватные меры… Уважаемые односельчане! Я думаю, что если бы вы, как сейчас, знали бы пагубность содеянного Шалахом, вы бы не пришли к нам с его защитой.

– Да мы и не защищаем его, – оправдывался один старец.

– Мы хотели разобраться, – вступился второй.

– Неужели это правда? – возмутился третий.

Проводив посредников, Лорса кинулся к брату, сжал с силой в объятиях.

– Мужчина! – в радости, на ухо воскликнул он.

– Разве можно так грубо говорить со старшими, – вновь недовольно ворчала Кемса.

Казалось, все урегулируется, так нет, вечером, когда по поздней осени быстро сгустился мрак, к воротам Самбиевых явились старший брат Шалаха – вечный пьяница, и его собутыльник. Им навстречу первой выбежала Кемса, на нее посыпалась нетрезвая брань, легкое рукоприкладство. Одолев женщину, пришельцы ворвались во двор с огромным тесаком в руках и напоролись на братьев Самбиевых. Арзо и пальцем не шевельнул, и только в свете электролампочек показалось, что Лорса станцевал перед ворвавшимися, а те от случайных прикосновений танцора упали.

На истерические вопли Кемсы и поверженных пришельцев прибежала вся округа. Осматривая тесак, одни сельчане требовали тщательнее избить пьяницу, другие отпустить до разборок на следующий день, и в это время к воротам подъехал наряд милиции из райцентра. Такого в Ники-Хита в последние годы не случалось, все поняли, что блюстители правопорядка неслучайно катаются по ночному захолустью. Под давлением общественности, милиционерам пришлось заняться своими служебными обязанностями: свидетельские показания никихитцев обязали их арестовать ворвавшихся во двор Самбиевых пьяниц и, как улику, забрать огромный тесак.

Только этот скандал угомонился, и все разошлись по домам, в ворота Самбиевых вновь постучал представитель рода Айсхановых: на сей раз пришелец был тих, вежлив, и в руках его были пятьсот рублей. Арзо хотел было гордо от денег отказаться, но Кемса пачку выхватила, сказав, что в доме Байтемировых есть нечего.

В тот вечер, отдавая деньги, Кемса засиделась у Байтемировых. Когда она вернулась домой, сыновья спали на нарах в ногах друг друга. Уныло горела керосиновая лампа, в дверях Кемсу встретил мурлычащий кот, завертелся в ногах; на краю остывающей печи жалобно пищал вскипевший чайник. Мать с любовью осмотрела детей, как у младенцев поправила подушки, поплотнее укрыла одеялом.

– Лорса, Лорса, – слегка тронула она плечо сына, – уезжай завтра же в Калмыкию. Сегодня от милиции нас эти пьяницы спасли, а завтра Докуев их снова пришлет… Прямо с утра уезжай, с твоим характером здесь жить опасно.

Лорса ничего не ответил, только перевернулся набок, к стене, зато Арзо поднял голову.

– Правильно, – поддержал он мать, – дети, жена одни в пустыне, за ними присмотр нужен.

Кемса полезла под нары, достала несколько поленьев, засунула их в печь на угасающие угли.

– Наконец Полла письмо прислала, – как бы про себя сказала мать; она все еще смотрела на разгорающийся огонь, отблески пламени волнами плыли по ее состарившемуся, обветренному лицу. – Оказывается, около месяца лежала в больнице с желтухой, и никто об этом не знал.

– Как?! – вскочил Арзо, словно ужаленный и, больше ничего не сказав, повалился ничком, суетливо стал кутаться в одеяло.

– Такая жена в доме – счастье, – продолжила Кемса.

– Это точно, – пробурчал в стенку Лорса.

Утром на автовокзале Грозного у Зеленого рынка, Лорса вручил брату красный мохеровый шарф и крашенную в черный цвет ондатровую шапку – горделивые атрибуты вайнахов тех лет.

– Носи на здоровье, – с печалью в голосе от расставания, вымолвил Лорса, – они тебе здесь нужнее, а мне перед баранами нечего красоваться.

Когда автобус уехал, Арзо на трамвае проехал две короткие остановки, и из здания Главпочтамта послал Полле срочную телеграмму с беспокойством о состоянии ее здоровья, и следом, прямо на обратной стороне нескольких телеграфных бланков, написал ей же объемное, теплое, по его мнению, письмо с высказываниями брата и матери в ее адрес. Это было восьмое по счету послание со дня расставания в Ростове, без ответа.

* * *

За год с небольшим деятельность уполномоченного по госзакупкам Цыбулько претерпела значительных изменений в сторону важности и степенности. «Мужичок» Цыбулько, как его вначале прозвали в Совмине, оказался далеко не простым, а нахрапистым малым.

Когда Цыбулько в очередной раз явился на совещание в обком с хмельными глазами, источая алкогольный перегар, первый секретарь обкома КПСС Брасов в жесткой форме обругал его, выгнал вон и рекомендовал немедленно уволить.

Вот тут-то и проявилась «волосатая лапа» из Москвы, толкнувшая Цыбулько в теплые края. Оказывается, его свояк занимал солидный пост в ЦК КПСС – посыпались протекционные звонки, и Цыбулько сохранил пост. А после этого из столицы приехала комиссия с проверкой деятельности местной парторганизации, ее председателем оказался подчиненный свояка Цыбулько, и разумеется, этот председатель всячески должен был лебезить перед самим Цыбулько, как свояком шефа. В то же время все партруководство республики вынужденно трепетало перед председателем комиссии, и по логике партийной иерархии, получилось, что именно Цыбулько стал самой важной персоной в те две недели, пока высокая проверяющая комиссия наслаждалась благами Кавказа.

Потом последовали разительные перемены. Из бокового второстепенного здания Цыбулько переезжает в главный административный корпус Кабинета Министров, и не просто так, а на этаж, где размещаются вице-премьеры, где всегда загадочная тишина, редкие, но очень важные посетители, толстые шумопоглощающие ковры и двойные шумозащищающие, массивные двери.

Именно к такой двери, с солидной надписью «Уполномоченный» и так далее – Цыбулько, подошел с трепетом в груди Самбиев Арзо, после двух дней безуспешного прорыва в здание Совмина.

– О-о, Арзо! – воскликнула секретарь Светлана, которую Самбиев сам когда-то пригласил на работу как бывшую однокурсницу. – Как ты возмужал, похорошел! Ну, словно Аполлон! – они по-дружески поцеловались, крепко пожали руки.

Секретарь по телефону доложила о приходе Самбиева. «Пусть ждет», – сухо отреагировал уполномоченный.

Спустя полчаса, в течение которого однокурсники вспоминали студенческие годы, в приемную вошел респектабельный мужчина, из местных, он мило улыбаясь, галантно поцеловал руку Светлане, вручил пакет с конфетами и еще с чем-то. Секретарь доложила о новом посетителе и получила добро. Посетитель сердечно поблагодарил Светлану, чуть ли не в приемной начав кланяться, на цыпочках, сияя от предоставленной чести, исчез в кабинете Цыбулько.

– Знаешь, кто это такой? – спросила Светлана. – Генеральный директор ЧИвино Бабатханов. Миллионер… Наш забраковал всю их продукцию – вот и бегает каждый день… Это надолго.

Светлана разлила чай, положила на стол подаренные конфеты. Вновь говорили об университете, об общих знакомых и незаметно обратились к персоне уполномоченного, при этом Светлана перешла на шепот.

Первые месяц-два в Грозном Цыбулько не знал, куда попал и что должен делать, пил не просыхая. Постепенно от него стали требовать то одну, то другую справку. Малообразованный уполномоченный не знал, как быть, к тому же и Самбиев, – первый помощник, ушел в армию, а дело не ждало. Местные дельцы агробизнеса быстро раскусили посланника из Москвы, и сами стали составлять справки, а Цыбулько оставалось только ставить печать и расписываться. От этой услуги он получал небольшие чаевые, спиртное, в наилучшем случае приглашение в ресторан. И тут, как обычно бывает на Кавказе, во время одного из застолий пьяный Цыбулько расплакался, что «всю жизнь мечтает иметь трехколесный мотоцикл «Урал» с задним ходом, с противоветровым стеклом» или, на худой конец, к пенсии, к отъезду в родную Беларусь, хотя бы купить двухколесный мотоцикл «Восход».

Вайнахи до наивности кичливы в гостеприимстве – просьба гостя, и тем более начальника, – закон. Новенький блестящий «Урал» появился во дворе Цыбулько. Два выходных дня уполномоченный возился возле подарка: мыл, протирал, смазывал, подтягивал болты. На ночь привязывал мотоцикл к дереву цепью, насаживал огромный замок, хотя в те времена в Грозном о краже транспорта, тем более мотоцикла, редко слышали.

Получив регистрационные номера, напялив на головы шлемы, вся семья Цыбулько днями напролет ездит по зимнему городу. В Грозном такая техника не котировалась, да и вообще въезд в центр города на шумном мотоцикле был запрещен. Строгие автоинспекторы останавливали нарушителя, но, увидев серьезное удостоверение, боясь подвоха, отпускали и советовали впредь в центре не появляться. Тогда скромный Цыбулько стал наслаждаться ездой по окраинам.

Улицы в Грозном были широкие, ровные, по зиме с гололедцем – скользкие. Вот и влетел уполномоченный в фонарный столб, да так, что мотоцикл вдребезги, столб на земле, сам еле живой. И надо же такому случиться, именно в тот день он удостоверение не взял с собой.

Прибывшая на место аварии милиция подумала, что Цыбулько – простой обыватель, да к тому же хмельной, наломала ему бока, закинула в каталажку. Только через двое суток разобрались, с кем имеют дело, дали «задний ход» в возбужденном уголовном деле. После этого инцидента Цыбулько висел на волоске, за ним закрепилась кличка «мужик-алкаш», слух дошел до первого секретаря, и все считали, что его увольняют, а вышло все наоборот; и теперь об авторитете и могуществе уполномоченного слагают легенды. Он неприкосновенен, и даже куратор Агропромышленного сектора республики – второй секретарь обкома КПСС Ясуев не вмешивается в епархию уполномоченного.

После этих начальных перетрубаций уполномоченного вызвали в Москву. Приближался Новый год, и Цыбулько взял с собой всю семью, гостил все праздники у свояка. Как-то напился уполномоченный сверх меры и стал рассказывать свояку, какое удовольствие он получал, управляя подаренным мотоциклом.

– Дурак ты, – заключил москвич и, заканчивая ночное застолье, недовольно сказал. – Иди сегодня выспись, а завтра поговорим… Не за тем я тебя в благодатный край посылал, идиот.

На следующий день, во время утренней похмелки, Цыбулько понял, что должен за пару лет обеспечить не только свое будущее и будущее своих детей, но и делиться со свояком.

– Никто тебя пальцем не тронет. Понял? – подытожил политбеседу партийный босс. – А сегодня пойдешь в ГУМ, на третий этаж, в спецотдел и возьмешь себе достойную одежду, а то ходишь, как мужик из захолустья.

С тех пор начал Цыбулько по рекомендациям из Москвы «шерстить» крупные объединения типа «Скотопром», «Консервплодоовощ», «Птицепром», «Сортсемовощ», «Горплодоовощторг». И вот настала очередь самой могущественной организации – «Чеченингушвино».

Теперь Цыбулько не тот, теперь даже от шума мотоцикла, он презрительно морщится, сидя на заднем сиденье служебной «Волги». Теперь у него две квартиры в одном дворе. К тому же, оказывается, у уполномоченного есть справка из Белоруссии, что он участвовал в партизанском движении, то что ему тогда было всего пять лет подчеркивает раннюю зрелость и сознательность. Как ветерану, ему выделяют участок прямо во дворе и он, единственный, возводит огромный гараж посредине двора в центре Грозного.

Как бывший секретарь парткома колхоза, Цыбулько питает особое пристрастие к земле, к домику в пригороде, или хотя бы к даче. Брать голый участок, строиться ему неохота, да и нет времени. Кто-то подсказал, что у гендиректора одного из крупных объединений есть хорошая дача. Цыбулько навязывается в гости, осматривает загородную виллу и рассказывает историю, как простой директор маленького элеватора, ему, как гостю, подарил понравившийся мотоцикл. Это прекрасная традиция вайнахов!

… А дача ему нравится!

Словом, все переменилось в жизни уполномоченного, только все так же он постоянно во хмелю, правда, теперь не от «самогона ведрами», а от рюмочек коньяка, и не простого, а высококлассного – типа «Илли», изредка может снизойти до «Эрзи», в крайнем случае «Вайнах», а на остальные косится, даже раскрывать при себе не позволяет – «воняет, – говорит, – тараканами и бражкой отдает». «А что такое бражка?» – интересуются сотрапезники-южане. «Да есть такая гадость, – машет небрежно рукой Цыбулько, – алкаши пьют».

Как только в республике объявилась новая «гроза» в лице Цыбулько, богатые виноделы быстренько сориентировались и сами стали доставлять подношения. Их мало беспокоило, что размеры податей возрастают, и маршруты от Грозного потянулись в Москву, а потом и в Минск. И уже не бутылками, не литрами и ящиками измеряются воздаяния, а переполненными грузовиками. И кажется, что уполномоченный с виноделами в великой дружбе и родстве, что никогда он не посмеет покуситься на их деятельность, по крайней мере, так он говорит, даже божится на людях. Поэтому рассказывают ему виноделы, как они обворовывают народ, как «копейку» зарабатывают, а порой даже советуются, ищут у него поддержки. Неведомо им, что «мужик» Цыбулько – рано или поздно «сдаст» их и будет счастлив от своего коварства.

«Ведь во благо государства трудимся, слово партии бережем», – скажет он в оправдание, и с чистой совестью, без тени смущения выпьет рюмочку коньяка, как после самогонки или того хуже, бражки, по привычке сморщит лицо, закусит шоколадом, и закрыв глаза в вечном хмелю, мечтает он, как несется по родному полесью, а под ним – мотоцикла рев, в лицо – быстрый ветер, и бросает его из ухаб в ухабы, а ему весело, раздольно, бесшабашно, и плевать ему на всех; в морду даст он любому, и сам получит – не обидится; просто после драки и ругательств выпьют еще по чарочке, поцелуются, все друг другу простят,… но будет возможность – вилы в бок засадят… Но это присказка, а сказка наяву.

В общем, целый год в немереных количествах шло высокосортное спиртное по «разнарядкам» уполномоченного по всем весям страны. И думали виноделы, что они с Цыбулько «споются» или он сам сопьется. Так не тут то было! Как «ни прискорбно» Цыбулько, а полное досье на «жуликов – виноделов» собрано, из Москвы специальная смешанная комиссия вызвана – ЧИвино «под колпаком».

Конечно, Цыбулько «был не в курсе», «сам удивлен», и он «конечно поможет». Из достоверных источников знает он, что пощады виноделам не видать, грозит им срок великий с конфискацией, и это если «отстегнут» как следует, а может и на «вышку» потянут.

Да, грех велик, тяжело его разгребать, но на то он – Цыбулько и друг, чтобы помочь в трудную минуту. Да, у него есть великий блат в столице, и он действует – просто тяжело; время, деньги, нервы надо потратить… Вот и встречаются почти ежедневно Цыбулько и Бабатханов, пытаются урегулировать процесс. Оба прекрасно все понимают – слишком крупная сделка, но маску доброжелательности не снимают, не первую встречу идут сложные переговоры, гнусный торг.

А в это время секретарь и Самбиев в приемной более полутора часов ожидают окончания беседы. По приказу Цыбулько, никого в приемную не впускают. Самбиеву, как своему, – исключение. На телефонные звонки Светлана отвечает: «Идет совещание». Уже обо всем переговорили, по три стакана чая выпили, даже надоели друг другу, а винодел от уполномоченного не выходит, и секретарь «успокаивает» Арзо, что они еще долго сидеть будут.

Раздается звонок внутренней связи, Светлана лениво поднимает трубку и вдруг, как ошпаренная, вскакивает.

– Ой! Я заболталась, второй день забываю в столовой паек взять. Сейчас столовую закроют. Что делать? Арзо посиди, и никого не впускай. Впрочем, я мигом. Если шеф спросит, я в туалете.

Светлана вылетела, через минуту вернулась – запыхавшаяся, встревоженная.

– Представляешь, кошелек забыла, – снова тронулась к двери, и вновь вернулась. – Лучше я трубку сниму, пусть занято будет.

Она поколдовала над многочисленными кнопками и выбежала.

Минуту Арзо сидел в тишине и вдруг услышал странный шум в селекторе, он хотел его отключить, но не знал, на какую из светящихся кнопок нажать, а потом, как в маленькую ремарку из пьесы по радио вслушался и позабыл обо всем.

Г о л о с а: уполномоченного из Москвы (Цыбулько): «Давай еще по одной».

Г л а в н ы й в и н о д е л и з Г р о з н о г о (Бабатханов): «Давайте».

Слышен перезвон стекла.

У п о л н о м о ч е н н ы й: «О-о-о-х! Хорош! Хорош! Ничего не скажешь». (Чавкает.)

В и н о д е л: «Еще бы, двадцать семь лет в чисто дубовой бочке. Особый коньяк».

Шелест фольги, хруст (видно, шоколадом закусывают – домысливает Арзо).

В и н о д е л: «И все-таки это огромная сумма».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Да, сволочи эти москали, но как им перечить? Да и что ты волнуешься? Вон сколько у тебя предприятий. По копейке собери и все».

В и н о д е л: «Так эти предприятия вовсе не функционируют. С началом антиалкогольной компании их закрыли».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Ну что ты мне говоришь?»

В и н о д е л: «Да честное слово. Это легко проверить… Да Вы знаете это».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Ну перестань, Асхаб Мамедович, а сокодавочный цех в Ники-Хита? Тоже не функционирует?»

В и н о д е л: «Так он в объединение не входит».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Как не входит? А Докуевы? А этикетки с надписью ЧИвино?»

В и н о д е л: «Старик-Докуев у меня, в Червленском винзаводе завскладом. А его дети отдельно цех держат. Они к объединению никакого отношения не имеют. Просто отец, видно, ворует этикетки, а там их наклеивают под наш знак».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «А как ты это терпишь?»

В и н о д е л: «А куда я денусь? Ясуев – тесть Албаста Докуева».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Понятно. Так в чьем ведении этот цех в Ники-Хита?»

В и н о д е л: «По-моему, на бумагах колхозный, короче, коллективная собственность, а на деле – их личная…, когда-то они в наше объединение входили вместе с колхозом. Мы выделяли ссуды, выступали гарантами перед банком, построили цех. А потом с помощью Ясуева они провели какие-то махинации, с нашего баланса ушли, долги посписали… Короче, я за них не в ответе».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Вот это новость для меня! Хм… Так сказать, частная лавочка за счет государства».

В и н о д е л: «Ну, не знаю… Давайте о нашем. Прохор Аверьянович, я смогу только это…»

На бумаге заскрипело перо наливной ручки.

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Нет…Так не пойдет».

В и н о д е л: «Ну то что вы говорите, нереально…»

У п о л н о м о ч е н н ы й (перебивая): «Не я говорю, а комиссия из Москвы, в которую я даже не вхожу, и из дружбы к тебе просто и бескорыстно помогаю. Клянусь детьми! Наливай еще по одной».

Перезвон стекла.

У п о л н о м о ч е н н ы й: «О-о-о-х!… Хорош коньячок! Хорош!»

Шелест фольги, хруст, чавканье, щелчок зажигалки.

В и н о д е л: «Если это отдать, то нам нет смысла работать».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Работать никогда нет смысла, смысл, чтобы заработать».

В и н о д е л: «Я вас прошу, Прохор Аверьянович, давайте вот так».

Заскрипело перо на бумаге. Долгая пауза.

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Ну, ладно… Я постараюсь их уговорить. Но к этому плюс трехкомнатная квартира в Москве… В центре».

В и н о д е л: «Я это не осилю. Ведь есть Докуевы? У них и связи в Москве. Пусть купят, все оформят…»

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Хорошо… с тебя это… А Докуевым – смотри ни слова. С ними отдельная песенка».

В и н о д е л: «Ха-ха-ха, какое «слово»? Рад даже буду. Зажрались гады. За людей никого не считают, за спиной Ясуева что хотят, то и делают».

У п о л н о м о ч е н н ы й: «Разберемся… Ну, за это дело выпить надо».

Долгое молчание. Перезвон стекла, щелчок зажигалки, шелест фольги.

У п о л н о м о ч е н н ы й: «За нашу Родину и партию, которые нас кормят и поят!»

В и н о д е л: «За Вас, Прохор Аверьянович!»

С затаенным вниманием подслушивающий эту речь Самбиев встрепенулся, поняв, что дело состоялось, и воротилы вот-вот выйдут в приемную. Заметался он возле пульта селектора, не знает, на какую кнопку нажать – горят одновременно пять-шесть. Решение пришло неожиданно, он резко вырвал розетку, обесточил систему и только сел на свое место, как вошла Светлана.

– Не спрашивал? – задыхалась она и, услышав отрицание, завозилась возле холодильника.

Потом она уселась на рабочее место, осмотрела себя в зеркальце, успокоилась на мгновение и вдруг вновь зажглась:

– Ты представляешь, жена этого, – она указала на дверь Цыбулько, – там была. Раньше зачуханная, в калошах ходила, а теперь вот на таких шпильках… А ходить не умеет, вот так ковыляет, – Светлана выбежала в центр приемной и засеменила, кривя полусогнутые ноги, виляя неестественно тазом.

– Ха-ха-ха, – от души, несдержанно расхохотался Арзо, и надо же именно в это время открылась дверь уполномоченного.

Цыбулько и Бабатханов, поглощенные своими глобальными мыслями, большими цифрами, не обратили внимания на застывшую в немых позах молодежь. Винодел даже не попрощался – он уже «откланялся», и только уполномоченный в дверях бросил, что будет завтра.

На следующее утро уполномоченный соизволил принять Самбиева. Цыбулько не привстал, руки не подал, смотрел тяжелым взглядом на удивленного дембеля. А удивляться Самбиеву было от чего: просторный, светлый кабинет, красивая строгая мебель, кожаные сиденья и, главное, сам хозяин: совсем другой человек – холеный, надменный, недоступный; в шикарном костюме, с красивыми запонками на белоснежных манжетах, с золоченым гербом СССР на лацкане пиджака.

– У меня штат заполнен, – пробубнил Цыбулько, и на вопрос Самбиева о КЗоТе, об обязательном трудоустройстве после службы, уполномоченный раздраженно рявкнул, – какой «КЗоТ»? Что за вздор? Ты глухой что ли?… Если Аралин даст дополнительную вакансию – посмотрим.

Вспотевший от невнимания Самбиев, проклиная «свинью» Цыбулько, поплелся к управляющему делами Совмина – Аралину.

– Из грязи в князи, – проворчал Аралин, вспоминая Цыбулько, а потом предложил Арзо должности в других подразделениях. – Там и должность выше, и оклад побольше и нет этого «мужичка», – уговаривал он протеже Россошанских.

Однако Самбиев уперся в прежнюю должность, говорит, и по закону положено, и работа знакома, и коллектив свой. Только ему ведомо, что, завороженный вчерашним подслушанным разговором, он всю ночь не спал, представлял, как по указанию Цыбулько, будет проверять работу Докуевского сокодавочного цеха и как будет с ними жесток и беспощаден, и до того замечтался и возбудился, что только под утро заснул с ощущением собственного могущества и величия… Не в той степени, но так же неотступно эти грезы преследовали его и днем, и теперь, когда казалось, что он схватит за горло Анасби Докуева, как Лорса Шалаха Айсханова, ему вдруг бывший шеф отказывает, а фавор предлагает иное подразделение. Нет, Арзо что-то учуял, подсказывает ему интуиция или юношеский максимализм, что он нащупывает тропку к большим финансам, что он будет в сфере дел и событий, что он добьется благорасположения у Цыбулько, и рьяно просит Аралина помочь ему устроиться именно туда, обещает, что в долгу не останется, он не Цыбулько.

– Ладно, – соглашается Аралин и как бы про себя добавляет, – свой человек там нужен… В крайнем случае выбью дополнительную вакансию.

Аралин звонит Цыбулько, и не напрямую, а через секретаря; говорит не как раньше – очень вежливо, даже просяще.

– Ну, может, сегодня? – слышит Арзо, как упрашивает управделами уполномоченного. – Ведь он живет на краю света, в Ники-Хита. Туда-сюда кататься – тоже не… Что? Да, в Ники-Хита. Вы знаете это село? А, слышали?… Хорошо… Спасибо… Большое спасибо.

В тот же день на три часа Самбиеву назначен прием. Уполномоченного нет ни в три, ни в четыре. Раздосадованный Самбиев вышел из здания, на всякий случай решил немного подождать у парадного подъезда, выкурил уже третью сигарету, и наудачу из подъехавшей черной «Волги» вышел Цыбулько, в добротном шерстяном пальто, без головного убора.

Пока Самбиев думал, подойти ему сейчас или следом в приемную, Цыбулько заметил его и поманил слегка пальцем. Скорой иноходью бросился Арзо и с обидой подумал, кто идя к уполномоченному ниже кланяется: винодел – вчера, или он – сегодня; с сожалением понял, что конечно он – нищий, безработный, в перештопанное одетый.

– Завтра в девять будь у меня, – только это сказал Цыбулько и быстро удалился в здание, оставляя после себя непонятно-смешанный, завидный аромат.

Долго смотрел Арзо вслед уполномоченному, видел, как по стойке «смирно», отдав честь, выстроились милиционеры на входе, как кивали головой встречные чиновники. И теперь Самбиев думал о Цыбулько не с отвращением, не с презрением, а с восторгом; смотрел как на кумира, ангела-спасителя, сильного, достойного человека… Власть!

* * *

Энтузиазм, с которым Арзо восстанавливался на прежнее место работы, быстро иссяк. Фантазии на тему всесилия и могущества оказались иллюзией. Он стал одним из пяти рядовых специалистов отдела, к тому же сверхштатным. Его коллеги все были женщины, в возрасте от тридцати до сорока лет, которых он считал старыми.

Над простыми специалистами был начальник – Пасько, человек серый, незаметный, с виду тихий, неразговорчивый, однако его боялись, как змею. Пасько всегда носил один и тот же, мышиного цвета костюм, такого же оттенка галстук и черные невзрачные туфли. При этом сорочка – неизменно светлая, которую, по словам женщин, он строго менял через два дня на третий.

Пасько сидел в дальнем углу общего кабинета и весь день молчаливо оглядывал своих подопечных. Работы было мало, иногда ее вовсе не бывало, но начальник требовал не отвлекаться, и чтобы подчиненные не бездельничали, он заставлял их переписывать какие-то отчеты, ведомости, справки за истекший период. Если подчиненные ворчали, что это все в прошлом, он тихо говорил, «что в архиве – все в настоящем, и у бумаги – очень хорошая память».

В кабинете был только один телефон – на столе Пасько, и если даже из дому звонили, начальник предупреждал, что разговор не более пятнадцати секунд, ибо может позвонить шеф. С Цыбулько связь имел только Пасько, и когда уполномоченный вызывал Пасько или, что совсем радостно, посылал его куда-нибудь с заданием, то в отделе наступал праздник.

Стол Самбиева с трудом пристроили в самом центре, его все вынуждены были обходить, задевали, а начальник сидел прямо напротив, в двух метрах, и Арзо волей-неволей приходилось показывать усердие в чистописании.

В первые дни Самбиев устраивал редкие перекуры, и тогда Пасько тихо сказал, что покидать служебное место в рабочее время – преступление, и если он не может не курить, то коллектив пойдет на жертву здоровья ради него – позволит ему курить прямо в кабинете.

Никто не знал, откуда Пасько пришел, где раньше работал, в каком районе проживает и имеет ли семью. При редком отсутствии начальника среди женщин возникал жаркий спор: одна утверждала, что он кэгэбист, другая доказывала, что иностранный шпион, третья – просто придурок, и только, подустав в споре, приходили к консенсусу – Пасько импотент, в лучшем случае – «голубой», и доказательством этого служило то, что он красавца Самбиева посадил прямо напротив себя, спиной к женщинам. Самбиев смущался от этих разговоров, потом, свыкнувшись, заразительно хохотал.

Чуть освоившись, он плюнул на строгости начальника и, как только Пасько удалялся, следом покидал кабинет, и если начальник покидал здание Совмина, то же самое делал и Арзо. В такие часы Арзо любил шастать по центру Грозного. Когда бывал щедр сам с собой, позволял себе пойти в один из центральных кинотеатров: либо «Юность» на площади Ленина, либо «им.Челюскинцев» на площади Орджоникидзе. В аванс или получку доставлял себе редкое удовольствие – самый дорогой кинотеатр «Космос» на набережной Сунжи. В ожидании сеанса он обходил тир, что за кинозалом, далее бассейн «Садко», и в начале пути к парку им. Кирова – знаменитая пивнушка – «Стекляшка». Когда билеты в кинотеатр «Космос» были очень дороги, Арзо сворачивал левее, там в сквере с живописным фонтаном посредине, была республиканская библиотека им.Чехова, где Самбиев просматривал новые журналы по экономическим наукам.

Вне рабочего времени жизнь была очень скучной и однообразной, в городе друзей не осталось: Дмитрий Россошанский уехал в Ирак, Марина Букаева в Москву. В первые дни он жил у Россошанских. Лариса Валерьевна показывала фотографии невесты Дмитрия, говорила, что сын с ней познакомился в Ираке, и что она дочь главного консула или атташе, короче, настоящая москвичка, владеет языками, готовит вкусно и вообще умница. Правда по фотографии – не красавица, просто мутновато вышла, по словам матери.

Как бы между прочим, рассказала Лариса Валерьевна и о Букаевой. И почему-то говорила о ней шепотом, будто через толстые стены обкомовского дома могут услышать. Завелся у Марины какой-то ухажер – сынок богатого заготовителя (по ком тюрьма плачет), внешне так – ничего, по крайней мере, по сравнению с Букаевой (тоже слова Россошанской). Ну и начал он провожать Марину до дома с цветами, потом подвозить на машине (что для вайнахской девушки позор), видно, дело зашло далеко, и что-то было нечисто, ибо ругался отец Марины на всю округу, потом избил жену и дочь, даже в подъезд выкинул, а в довершение всего Марину остригли наголо. Более месяца она не выходила из дому, а потом в Москву уехала, якобы поступать в аспирантуру.

– Мать Марины Марха, – завершает Россошанская, – говорит, что Букаев из рода особых, а те, заготовители, из простых, и хотят свататься, а это невозможно. Однако все болтовня… Что-то здесь не так. И вообще, Марха и ее дочь Марина – ведьмы.

– Это точно! – воскликнул Арзо, но следом, тоже перейдя на шепот, он рассказывает занимательную историю в подтверждение этого.

В армии пошел Арзо в увольнение на левый берег Дона. А там пристала к нему старая цыганка, говорит: «Солдатик, вижу я по глазам, заворожен ты ведьмой, давай отворожу». Арзо в ответ: «Отстань, откуда у солдата деньги?». «Да не деньги мне нужны, – отвечает цыганка, – хочу освободить тебя, а без денег нельзя – просто пятак дай». Пятак – не деньги, отвела его цыганка в сторону, долго всматривалась в глаза, потом изучала линии рук, затем вырыла в песке ямку, кинула туда три черных камешка из своего кармана. «Фамилия у нее на букву «Б», – неспешно колдует цыганка, – имя на букву «М», отца зовут на букву «Р». «Точно, – вскрикнул Арзо, – Букаева Марина Руслановна!». А цыганка поглощена своим: «Смуглая она, и мать ее такая же. Из древнего рода ведьм эта женская линия». «Да нет, она чеченка», – усмехается Арзо. «Нет, не чеченка, у них древняя нация, только у них женщины верховодят всем, мужчины, как орудие покорения мира, они издревле внедрены во все народы и, обладая колдовским даром, вычисляют особо одаренных молодых людей, женят их на себе и потом всю жизнь в своих интересах используют… Ты скажи, у этой девушки отец при делах? Вот так-то… И ты парень не промах, – продолжает цыганка. – Ты лучше вспомни, твоя фотография и главное, волосы, у нее могут быть?»

Арзо тогда с ходу вспомнить не мог, пожал плечами. Позже, уже в части воспроизвел картину, как в парке им. Кирова Марина сфотографировала его и отстригла прядь волос.

А цыганка попросила показать ее фотографию.

«Хе-хе, – усмехнулась она. – Ладно, я постараюсь кое-что для тебя, солдатик, сделать, но ты берегись ее, обходи за квартал ее дом, а случайно встретишь – вспомни, какая она дрянь и проклинай ее в душе, и ничего не будет». Обрадовался Самбиев, достал из внутреннего кармана глубоко припрятанные последние восемь рублей – протянул цыганке.

«Эх, ты, солдатик, дурачок, – усмехнулась цыганка, – вот и вся твоя натура простецкая. Мы ведь с тобой уже сторговались, что еще мне протягивать? Иди, себе что-либо купи. А мои советы не забывай». Разошлись они, и тут Арзо обернулся, крикнул: «А как моя судьба сложится?» Мотнула недовольно головой цыганка: «Отчаянный ты! Держись середины. Меру знай. Однако ты не сдержишься, огня в тебе много. Берегись! Обуздай безмерную страсть».

Закончил свой рассказ Арзо, в полумраке ночника воцарилась гробовая тишина, и только настенные часы в такт встревоженного сердечного ритма отбивают четкую дробь. С возрастом засуеверившаяся Лариса Валерьевна побежала в угол к образам, стала креститься, шептать: «Свят, свят, свят». Потом они ушли на кухню выпить перед сном чаю с домашним пирогом, конфетами. Все это поглощалось под жуткие рассказы Россошанской, подтверждающей истинность слов цыганки.

То ли от душевных переживаний, то ли от обильной еды, Арзо в ту ночь долго не мог заснуть, а под утро ему приснилась Марина Букаева, да такая страшная, и к тому же лысая, что он с кровати, примыкавшей к стене соседей Букаевых, перелег на пол, боясь, что сквозь стену может просочиться рука ведьмы и утянуть его к себе.

Наутро, несмотря на искренние уговоры Россошанских жить в их огромной, пустой квартире, Арзо решил искать другой угол. Все-таки и проще, и свободнее, и нет рядом Букаевых.

По объявлениям, Самбиев осмотрел три комнаты и выбрал самую невзрачную. Прельстила его дочь хозяйки частного дома – молодая особа, примерно его лет, по имени Антонина. В отличие от низкой, толстой матери, Антонина была высокой, стройной, своеобразно-привлекательной и чем-то напоминала ему Поллу.

Сразу же Арзо попытался ухаживать, даже сделал недвусмысленное предложение, но к позору получил пренебрежительный отпор.

Узнав, что у Антонины муж надолго в тюрьме, да дочь шести лет, он вообще перестал смотреть в ее сторону, жалел, что снял эту «дыру».

Устыдившись, что сравнивал ее со своей божественной Поллой, с головой окунулся в служебную тоску.

К Новому, 1986 году, подчиненные Цыбулько сбросились по десять рублей, решили организовать новогоднюю вечеринку прямо на работе. Ответственный за мероприятие Пасько остался верен себе; как тамада, произнес пять-шесть торжественных тостов в духе партии, в том числе «за советских женщин – достойных тружениц коммунизма», и после этого, поблагодарил всех и попросил расходиться по домам

Скрипя зубами, подчиненные собрали со стола спиртное и съестное и продолжили гулянье в соседнем кафе «Лилия». Единственный в кругу четырех коллег-женщин Самбиев чувствовал себя героем. Расслабившись, он опьянел, уже будучи вне кафе, ближе к полуночи, стал звать всех женщин к себе в гости. Две незамужние не отказались от приглашения. Наутро Самбиев обнаружил рядом с собой самую «старую», сорокалетнюю Шевцову.

Поутру, выпроводив коллегу, Арзо с больной головой сидел на кухне, пил чай. Хозяйка насупилась на поведение квартиранта, в хмельных глазах Арзо она стала еще толще, почти квадратной.

– Под этой крышей три женщины, запах мужика позабывшие, а ты еще потаскух сюда водишь, – наконец прорвало мать Антонины.

Самбиев с похмелья тяжело соображал. Он никак не мог понять откуда «три женщины» и, не сдержав любопытства и желая показать сообразительность, сострил:

– А третья – она? – указал на старую, облезлую кошку.

– При чем тут она? – возмутилась хозяйка, спички упали из рук, – я о внучке, ей отцовская опека нужна.

Когда он через пару часов неспокойного сна к обеду засобирался на праздничные дни в Ники-Хита, хозяйка спросила:

– В новогоднюю ночь приедешь? Антонина для тебя торт готовит… Хозяйственная она у меня и без каких-либо помыслов. Так приедешь? Самогончик-первяч в погребе для тебя храню.

– Приеду, приеду, – пообещал Арзо и представив, что через день придется пить эту гадость, ему стало плохо, а под правым боком больная печень аж забилась в конвульсиях.

На грозненском автовокзале «Минутка» Самбиев пересчитал свои деньги: за ночь гуляний потратил половину скудной зарплаты. В Шали купил большой кусок баранины с курдюком и в ранних сумерках по центральной улице Ники-Хита шел к матери, степенно неся черный дипломат в одной и большой пакет с мясом в другой руке.

– Вот сын Кемсы молодец, настоящий кормилец! – говорили односельчане.

– Говорят, большой начальник.

– Да, в самом Совете Министров работает.

– Арзо! – окрикнули Самбиева. – Не тяжеловата работа?

– Работы много. Очень много, – с озабоченностью молвил он. – Даже на праздники домой брать приходится, – и он перевел усталый взгляд на дипломат, туго набитый грязным бельем и парой автомобильных журналов.

День и две ночи провел он дома и в предновогодний день заскучал по городу, в Ники-Хита жизнь казалась тоскливой, монотонной. Матери наврал, что дежурит на работе, а себя оправдывал тем, что якобы непременно должен поздравить Россошанских и, главное, должен из Главпочтамта послать срочную поздравительную телеграмму Полле.

В секторе телеграмм выстроилась длинная очередь. Дабы как-то убить время, Арзо на всякий случай подошел к отделу «корреспонденция». В последнем письме он просил Поллу писать «до востребования». Не надеясь, показал паспорт, и к безмерному удивлению, получил тощее письмецо из Краснодара.

«Самбиев! – с нетерпением пожирал он красивый почерк Поллы. – Я благодарна твоей матери и брату за добрые слова. Однако в твой адрес я этого сказать не могу. Несмотря на мою просьбу, ты пишешь мне, чем наносишь оскорбление. Ты любишь не меня, а только самого себя. Оставь меня в покое. Я умоляю тебя, больше не пиши.

Прощай! 20.12.1985 г. Полла Байтемирова».

Строгий тон письма не расстроил Арзо, напротив, он ощутил некоторое удовлетворение. Во-первых, если раньше Полла запрещала вступать в любой контакт, то теперь просто писать. Во-вторых, она прислала письмо, оказала внимание, и это огромное счастье. И наконец, в третьих, он прекрасно знает Поллу, впрочем, как и она его, и ему видится, что в коротком послании есть скрытая печаль, тоска, и ее обвинения в себялюбии – не что иное как ревность, просто она сомневается в искренности его любви, но сама любит. Конечно, эти строки можно понимать по-иному, но Арзо уверен, что его острый ум сделал верный анализ.

Вдохновленный любовью, Самбиев с наглостью продемонстрировал свое удостоверение «Кабинет Министров», проник в недра Центрального гастронома и за незначительную переплату приобрел остродефицитное шампанское и коробку шоколада для поздравления Россошанских.

У Россошанских были гости, и Арзо моментально выдумал сказку о том, что его тоже ждет дружеская компания и не раздеваясь попятился к выходу.

– Стой! – хором закричали родители Дмитрия, устремились на кухню.

С огромной сумкой, затаренной Россошанскими всякой праздничной снедью – от заливного языка и селедки до домашних пирогов и коньяка – Самбиев появился в центре города. На радость южан, к Новому году выпал обильный снег. Грозный пестрел огнями. На площади Ленина устремилась ввысь величественная нарядная елка. Под ней – огромные фигуры Деда Мороза и Снегурочки, рядом детские аттракционы, комната смеха. Десятки фотографов снимают «на память». А в самом центре площади широченный людской круг – ликует лезгинка.

Как в чужом городе, бродил Арзо по яркому центру Грозного, частенько звонил из автомата Мараби; друга детства дома не было, и тогда отчаявшись, до предела озябнув и устав, он вынужденно побрел в свое жилище.

Увидев в сенях две пары громоздких мужских сапог, Самбиев хотел было уединиться в своей комнате, однако развеселая, раскрасневшаяся хозяйка силой впихнула его в гостиную. На вид разнорабочие, взрослые мужики, уже дошли до кондиции, вяло протянули ему руки, сонно кивнули головой. Самбиев стал доставать из сумки свои подарки к праздничному столу, множество блюд и изысканность упаковки поразили женскую половину, особый восторг высказывала внучка.

Некоторый эмоциональный всплеск, вызванный появлением Самбиева, быстро угас: один из мужчин заснул прямо за столом, другой бормотал хозяйке пьяный бред, частенько вытирая грубым кулаком слюнявый рот. Пытаясь согреться и войти в компанию, Арзо выпил залпом два стакана коньяка, но эффекта не получилось, ему было грустно, от трезвости противно.

Умудренная жизнью хозяйка быстро сориентировалась, отправила внучку спать, а потом, слащаво улыбаясь, заявила:

– Ну все… У нас своя свадьба, у вас своя.

С этими словами она выпроводила молодых людей в комнату Арзо, следом занесла остатки коньяка и кое-какую закуску, плотно захлопнула дверь.

Антонина и Арзо чувствовали нелепость ситуации, от скованности вначале молчали, потом, произнося пустые тосты, пили коньяк, какое-то кислое домашнее вино, и после этого Самбиева жгуче поманила к себе грудь, «такая же спелая, как у Поллы».

… Рано утром, идя по красочной аллее, пустынной после праздничной ночи Первомайской улице, Самбиев с брезгливостью вспомнил Антонину, следом подумал о Полле, от сравнительного анализа сморщился; ведь Полла тоже не девственница, и кто знает, чем она – теперь уже жеро – там, в Краснодаре, занимается, тем более будущий врач, да еще по ночам на «Скорой помощи» работающая.

Идет Арзо по морозной улице, ежится в легкой курточке, сквозь тонкую подошву туфель ноги стынут, а голова все равно не остывает, дурными мыслями полнится.

«А я тоже хорош, – подлая самокритика, как законная логика его поступков, – связался с этими женщинами. Все они грязные, неверные… А я? Я – мужчина, мне можно, даже положено».

По снежной дороге проехала новенькая машина. Самбиев с завистью посмотрел на ровесников, важно сидящих в теплом салоне, и мысли с порочных женщин переключились на более приятное, со страстью желанное. Представил он, как скоро станет богатым, влиятельным, даже всемогущим. И тогда не эти «старухи», а молодые манекенщицы будут кружиться вокруг него. Конечно, первым делом он заставит государство вернуть ему родовой надел, снесет с лица земли Докуевский сокодавочный цех, возведенный на части их территории, а потом построит около бука громадный дом, нет, дворец, высотой в бук… Нет, не выше бука, а чуточку ниже. И это будет не дворец, а загляденье… А потом он купит машину. Вот такую, как эти красные «Жигули». Нет красный – колхозный цвет, лучше вот такую,… ой, вот ту черную «Волгу». Вот это да! И он уже представил себя за рулем черной «Волги», смотрел ей вслед, и в это время показалась издалека блестящая иномарка. «Волга» – дрянь, а вот эта… Ты смотри – белый «Мерседес»! Арзо аж остановился, будто бы уже в свою впился счастливым взглядом, и только, когда машина с ним поравнялась, заметил, что за рулем сидит Докуев Анасби; смотрит на него в упор и, скривив скулу, презренно ухмыляется.

Разозлился на себя Арзо, горечь сдавила виски, как от места позора рванулся он вперед, на ходу решил обернуться, чтоб плюнуть на это подлое место, и тут он поскользнулся, неловко упал. Несмотря на боль, вскочил, кусая губы, на ходу стряхивая снег, сделал несколько шагов и только теперь заметил, что туфля вдоль подошвы порвалась.

Первая мысль была вернуться обратно, но пьяная атмосфера праздничного дома свела на нет эту идею. Тогда, дойдя до ближайшего телефона-автомата, он позвонил Мараби, и к счастью застал его дома.

– Не холодно тебе в этой куртке, в этих туфлях? – интересовался Мараби, встречая в коридоре Самбиева.

– Теперь нет, – хотел кичливо засмеяться Арзо, демонстрируя другу порванную обувь, но вместо этого вышла жалкая гримаса.

Мараби совсем не среагировал на неудачную шутку: был сух, угрюм, поглощен своими мыслями.

«Да, Мараби заразился Докуевской инфекцией, – вспомнил Арзо высказывание Лорсы, и как бы подтверждая это, друг начал говорить, что спешит, что у него дела, он должен ехать. Сказав что-то невразумительное, Арзо попятился к выходу. Он никак не решался и только в подъезде, когда дверь за ним чуть не закрылась, стыдливо попросил в долг сто рублей. Ни секунды не колеблясь, Мараби достал пачку ассигнаций, быстро отсчитал и, как будто избавляясь от навязчивого нищего, сунул другу купюры.

Раздосадованный Самбиев едва ли не плакал; он ненавидел себя, еще больше ненавидел и проклинал Докуевых, будто бы только они виноваты в его неурядицах. А о Мараби сожалел, видя как друг детства перемещается в их лагерь… Да и как иначе, ведь тоже Докуев, с ними в родстве.

Всю дорогу до Ники-Хита его преследовала презрительная ухмылка Анасби, и проезжая на автобусе мимо оголенной по зиме груши, где когда-то он поджидал Поллу, вместо прежней тоски по тем временам, ощутил новое, непонятное чувство, чувство недоброе, на коварстве замешанное.

«Нет, не войдет в мой дом женой Докуевская жеро! Не буду я любить, ласкать, целовать бывшую жену идиота – Анасби… Не смогу. Не должен, – думал злобно Арзо, а вслед другая мысль лезла в голову: – Так Полла вновь кому другому достанется? А как я это переживу? Красивее и желаннее Поллы нет на свете».

Зашаталась опора под его ногами, заметалась его мысль в смятении. «Середины держись, меру знай! – вспомнил он совет цыганки и следом лицо Поллы. – Ты из трех вариантов средний выбираешь, золотую для себя середину ищешь. Хочешь сделать из меня любовницу… Да, хочу!» – признался в первый раз перед собой Арзо, и от коварства этой мысли, краска стыда залила его лицо. И не знал тогда Арзо, что белый Докуевский «Мерседес», как белая зимняя муха, пролетел мимо, жирные личинки в его неустойчивую душу втравил, а из этих личинок вечно голодные черви вылупятся, и начнут они неустанно грызть молодую поросль, с корнем выжрут все, и своими испражнениями вслед за Поллиной, испоганят и его любовь, и его жизнь…

* * *

В последний вечер новогодних праздников в дом Самбиевых вошел Мараби Докуев. Давно его не видавшая Кемса удивилась, с восторгом глядела на пополневшее лицо, богатый городской вид односельчанина.

– Ты в город едешь? – обратился Мараби к Арзо.

После последней встречи сумрачная тень легла на образ друга в душе Арзо.

– Я наверно утром поеду, прямо к работе, – избегая глядеть в глаза Мараби, ответил Арзо. – Да и мать одна, с ней хотя бы ночь проведу.

– Нечего обо мне думать, – засуетилась Кемса. – Я уже привыкла. Раз машина есть – поезжай с другом.

Когда Арзо обувался, три пары глаз уставились на грубо зашитую туфлю.

– Завтра в магазине куплю, – ответил он на немой вопрос.

– А что в магазинах у нас обувь есть? – усмехнулся Мараби.

– Что-нибудь придумаю, – опустил голову Арзо.

Кемса молчала, ей нечего было сказать – бедность безмолвна.

Огни машины померкли в сумраке ранней зимней ночи. Кемса заперла ворота, оглядела опустевший двор и со слезами в глазах, надрывным голосом прошептала:

– Пятерых родила, вырастила… Одну уже схоронила, одинокой осталась… Бедность страшна, а одиночество – страшнее.

За околицей, припорошенная снегом дорога была ровной, и Мараби, поддав газ, спросил:

– Ты, видно, обиделся?

– Отчего мне обижаться? – повел плечами Арзо, – ты мне помог, в долг денег дал.

– Ладно, прости, – не верил отговоркам друг, – просто суета, бестолковые дела пудрят мозги.

В Грозном Мараби остановился около красочно-расписных ворот.

– Здесь живет знаменитая спекулянтка, – говорил он, – через Алпату я их всех знаю… Пошли.

Пока Арзо разглядывал роскошное убранство частного дома, принесли множество пар обуви, как со склада магазина.

– Сколько они стоят? – шепотом спросил Арзо, примеряя добротный, импортный сапог.

– Не твое дело, – отмахнулся друг.

Потом Самбиев примерял кожаную куртку с меховой подкладкой. Сколько стоят приобретения, Арзо так и не узнал, только понимал, что ему надо сколотить полугодовую зарплату, чтобы рассчитаться с другом.

Эту мысль Арзо высказал вслух.

– Подарок не долг, – широко улыбнулся Мараби, – носи на здоровье.

Эту ночь друзья провели вместе на квартире Мараби, обмывали обновку, вспоминали прошлое, строили планы на будущее. Когда рассказывали, кто как провел Новый год, Мараби неожиданно расхохотался.

– Так, значит, это ты весь вечер сюда звонил? А мне Домба говорит, что какой-то идиот специально беспокоил его, а он трубку не поднимал.

– А что здесь Домба делал?

– Как «что»? Очередную жеро приводил.

– Так он еще…? – на полуслове застыл Арзо.

– Хе, он только сейчас и разошелся. У него и сыновей по одной, а то и по две квартиры для утех. Будто бы с цепи сорвались, не одну юбку ни пропускают. Албаст еще жены побаивается, как-никак дочь Ясуева, а Домба и Анасби – совсем озверели. Такие деньги на распутниц расходуют, а попросишь на ремонт машины сто рублей, – плакаться начнут.

– Откуда у них такие деньги? – не без зависти спросил Арзо.

– Откуда-откуда, – передразнил Мараби. – Домба – всю жизнь завскладом на винзаводах, Албаст колхоз ест, да еще собственный цех впридачу.

– Цех на нашей территории, – злобно бросил Арзо, – и я его снесу.

– Смотри, не надорвись, – съязвил Мараби, – а я думаю, что и ваш участок они приберут.

– Вот им и тебе, – непристойный жест показал Арзо.

Добрые отношения вмиг угасли, дабы далее не обострять ситуацию, решили спать. Утром Арзо хотел отказаться от щедрых подарков, однако понял, что поздно. Они попрощались, разошлись по работам. Январский ночной мороз, льдом нивелировавший их попорченные отношения, к обеду растаял, и оказалось, что чистая дорога детской и юношеской дружбы местами потрескалась, кое-где обозначилась рытвинами, а на крутых поворотах и вовсе расползлась…

После новогодних праздников, как и прежде, скучно и уныло потекла служебная жизнь Самбиева, зато забурлила личная.

В снимаемой им комнате появилась другая, двуспальная кровать. Мать Антонины и ее дочь куда-то уехали на несколько дней, и теперь никто не мешал молодым. Антонина оказалась искусной хозяйкой; она готовила вкусные завтраки-ужины, стирала одежду Арзо, сама постоянно носила подчеркнуто нарядное. Сообщала, что учит чеченский язык и с удовольствием поменяет религию.

Смятение Самбиева усилилось с приездом хозяйки и внучки. Мать Антонины, чуть ли не за уши схватила голову Арзо, резко наклонила к себе, трижды, смачно облобызала, называя «сынок», и в тот же вечер дочь Антонины сказала:

– А можно я буду вас называть папой?

Отказывать детям нельзя, и все понеслось по нарастающей.

– Ой, зятек возвращается, – говорила мать Антонины соседкам, а Самбиев кланялся им, улыбаясь здоровался, и на зависть им же передавал в руки «тещи» сверток с «совминовским» пайком.

Узы любви и родства сгущались стремительно. Мать Антонины сообщила, что ждать еще восемь лет нет смысла (так и жизнь пройдет), и они подают на развод с «прежним зятьком-пьяницей». А Арзо должен выполнить «небольшую формальность» – написать в колонию письмо, как он пылко любит Тоню, желает удочерить дочь, и если этот уголовник будет еще им писать и тем более препятствовать браку, то он (Самбиев) покажет ему «кузькину мать», как ответственный работник Кабинета Министров и коммунист.

– Вот, примерно, так, – показала «теща на перепутье» заготовленную болванку безграмотного текста, написанного красивым почерком Антонины.- Тут, конечно, скромненько, нам несподручно, как-никак жили в родстве, а ты подсоли, покажи силу любви, дай этому негодяю.

– Хорошо, – еле выговорил Арзо, заперся в спальне «молодых», быстренько собрал немногочисленные вещи и, несмотря на трехмесячную предоплату, молча сбежал.

Подыскивая жилище, Самбиев вновь поселился у Россошанских, и тут поступила радостная весть, что Дмитрий с невестой летят из Ирака в Москву, где будет свадьба и официальная регистрация брака. Андрей Леонидович и Лариса Валерьевна засобирались в столицу, поручив Самбиеву присмотреть за квартирой. Арзо погрузился в упоение бытового спокойствия – вдруг узнает, что соседка, Букаева, как назло, прилетела домой. Безмолвной тенью уходил он поутру на работу, так же тихо возвращался, и однажды вечером – звонок в дверь. Самбиев на цыпочках подкрался к двери, смотрит в глазок – Марина.

Так же тихо он вернулся в зал, позабыв о соседке, увлекся телевизором. В телефильме – кульминационный момент, Арзо поглощен любовными событиями экрана, и хотя старался отвечать только на междугородние звонки (должен был позвонить Дмитрий), снял трубку и обмер.

– Арзо? – низкий женский голос. – У тебя совесть нечиста? Почему ты скрываешься?

– Я, я,… я не скрываюсь.

– Открой дверь.

– Я не один… Точнее, мне нельзя чужим дверь отк…

– Я не чужая, нам велено за тобой следить. Так что открывай.

По безапелляционному решению юриста, расположились на кухне.

– Ты будешь чай или кофе? – закрутился вокруг плиты услужливый Самбиев.

– Кофе – растворимый? Нет. Я такой не пью. Только свежемолотый, натуральный… Ну ладно, давай чай.

Пока Самбиев тщательно перемешивал сахар, Марина рассказывала, как она успешно поступила в аспирантуру, говорила, что преподаватели юридической академии были потрясены ее познаниями и умом, рекомендовали не в аспирантуру, а прямо в докторантуру, и вообще все в нее влюблены, и она в короткий срок стала душой кафедры и факультета. В Грозном она пару дней, но ей уже опостылела эта провинциальная скука, и если бы не командировка с целью сбора информации, она бы до лета не показалась бы в этой глуши. По мере монолога, Арзо смелел, стал бросать острые, напористые взгляды, потом еще дерзновеннее и, наконец, нагло уставился в собеседницу, не выдержав, улыбнулся.

– Что это у тебя за прическа? – стал резко развязным Арзо. – «Я у мамы дурочка!»

– Да что ты понимаешь?! – насупилась Букаева, на ее маленький смуглый лоб набежали складки. – Это последняя парижская мода – «Гаврош».

– А я слышал, что тебя обрили?

– Неправда, у меня болели волосы… и все из-за тебя, на нервной почве. Ты такие гадости писал, – она с непередаваемой печалью склонила голову, прикрыла глаза рукой, послышались всхлипы. – Я хотела уйти от светской жизни, как Наташа Ростова у Пушкина, но в нашей дикости нет женских монастырей.

– Так у мусульман вообще нет монастырей, тем более женских, есть мечети, а для женщин – гаремы.

– Вот-вот, все вы дикари!

– Почему дикари? Например, знаем, что Наташа Ростова не у Пушкина, а у Толстого, и ни в какой монастырь она не стремилась, даже наоборот – жила полной жизнью.

– Ой, Самбиев! – свирепость моментально сменилась слащавой улыбкой. – Если честно, я так взволнована, столько переживаний связано с тобой, что я все понапутала… Просто два вечера подряд смотрела постановки Пушкина и Толстого в Большом театре, а это – такая красота, зрелищность! Ну сам понимаешь – классика! Кстати, только у главной солистки балета такая прическа, у нас один мастер, а остальные так, – и она небрежно сморщила лицо.

– Да, она очень идет, – он хотел продолжить «твоей лошадиной морде», но вовремя осекся и сказал: – Твоей прекрасной фигуре.

– Да, – кокетливо смущаясь, потупила глаза Марина, – в академии говорят, что такой фигуры во всем вузе нет.

– И хорошо они глядели? – пытаясь быть серьезным, съязвил Арзо.

– Бессовестный. Разве кроме тебя есть у меня кто?

– Насчет «есть» – не знаю, а то что был – верно.

– Сплетни! – еще больше вздулись растопыренные ноздри Букаевой, выпуклые темно-карие глаза вонзились в него. – Это Лариса Валерьевна тебе наболтала. Я знаю. Она ненавидит меня из-за того, что я более грамотный, современный юрист – нежели она – старая дура… Да и вообще, она всех чеченцев не любит. Знаю я ее.

– Но-но, – остегнул ее Самбиев, – ты особо не завирайся. Лариса Валерьевна здесь не при чем, весь город знает о твоем романе, – врал Арзо, – и о том, как отец тебя обрил.

– Неправда! – вскочила Марина и, крупными конечностями задев стол, опрокинула стаканы с чаем. – Это ложь, – трясла она кулаками, слезы появились на ее глазах. – Ты не знаешь всей правды. Мой отец случайно обнаружил твою расписку с обещанием на мне жениться и понял все.

– Что все? – стоял напротив Арзо. – У нас ничего не было.

– Как это не было? Ты нахал! Ты забыл, какие синяки ты на моей груди, шее оставлял, ты и дальше лез, обещая, что на мне женишься, но я знала…

В это время зазвенели частые гудки междугородней связи, и Арзо бросился в зал к телефону. Звонил Дмитрий, сообщил, что выслал телеграфом деньги, и Арзо должен в пятницу, вечерним рейсом вылететь в Москву. На ближайшую субботу назначена регистрация брака в ЗАГСе, потом свадьба в ресторане, и Арзо будет шафером Россошанского.

Вдоволь наговорившись, Арзо в веселом настроении вернулся на кухню и видит: стол завален всякой едой, даже икра черная блестит зернышками.

– Это ты принесла? – удивился Самбиев. – Так Лариса Валерьевна полный холодильник мне оставила.

– Может быть, – спокойно проговорила Букаева, – просто это свежеприготовленная… Садись. Давай поедим… Я-то на ночь не ем, но с тобой – хоть ты и противный – можно.

Самбиев голодным не был, все его мысли были поглощены предстоящей поездкой в Москву. За три дня до отъезда необходимо было решить кое-какие дела, приобрести соответствующий костюм, поехать в Ники-Хита и предупредить мать.

Зная, что Букаева просто так не отстанет, он без всякого аппетита принялся за еду.

– Ты машину водить умеешь? – вдруг спросила Марина и следом. – Не мог бы меня завтра повозить по моим делам? А то машину купила, а ездить не умею.

– Ты купила машину? – с набитым ртом спросил Арзо.

– А что? Я ведь юристом работала, а не тем, чем ты думаешь, занималась.

Дальше она вела себя строго, официально. Договорились о встрече на завтра, Марина собрала свою посуду, пожелала Самбиеву спокойной ночи. В коридоре несдержанный молодой человек попытался ощупать позабытую контурность фигуры, но получил отпор.

По уговору, встретились в полдень следующего дня. Самбиев без спросу покинул работу. На такси добрались до гаражного кооператива, и Арзо увидел новенькие «Жигули», оформленные на имя Марины. Сразу же поехали к знакомому нотариусу Букаевой, и Самбиев получил генеральную доверенность на автомобиль.

До окончания рабочего дня он возил Букаеву по народным судам города. Когда Марина надолго пропадала, он под звуки модных мелодий, ласково гладил руль, в который раз протирал то блестящую панель, то наружные стекла, то фары. А при езде получал истинное наслаждение.

Вечером поехали за город в селение Урус-Мартан, к родственникам Букаевой. Возвращались поздно. По незагруженной, сухой по морозу дороге Арзо прилично разогнался, и при ярком свете дальних фар и громко звучащей музыки воскликнул:

– Отличная у тебя машина!

– Теперь она больше твоя, чем моя, – не глядя в сторону водителя, постановила юрист.

Самбиев в ответ промолчал, только не без удовольствия почувствовал, что с каждым поворотом руля, он все больше и больше восхищается ездой, машиной, сладостно притягивается к ней, и… не только к ней.

Неодушевленная машина его чувств не воспринимала, и тогда Арзо, припарковав машину, в темном гараже бросился с ласками к Марине.

– Нет, нет, – прятала она лицо, – ты так обманул меня, ты бросил меня, ты мучаешь меня, я не вынесу этого, – тут ее рот стал занят другим и, освободившись: – Как я истосковалась по тебе! Ты так больше не поступишь?… Хоть ворота запри.

То же самое было в подъезде, и на просьбу вконец возбужденного Арзо зайти хоть на минуту в квартиру Россошанских, Марина категорически отказала, пообещав позвонить.

Более часа ждал Арзо ее звонка, не вытерпев, позвонил сам и узнал, что Марина спит. А Самбиев, напротив, потерял покой, под утро забывшись, все равно ему грезилась езда на машине.

На следующий день все повторилось, только под конец Марина согласилась зайти на стакан чая. Прямо в коридоре Россошанских проявилась несдержанность Арзо.

– Нет, нет, только не это, только не так, – испуганно, изо всех сил сопротивлялась Букаева.

– Мне надоели эти школьные поцелуи, – задыхался в страсти Арзо.

– Потерпи, потерпи дорогой. Я люблю тебя. Я ведь достойная дочь почтенных родителей. Вот узаконим все, и тогда… – она с силой прижала его. – Когда?… Когда ты хочешь? – и не услышав вразумительный ответ, продолжила. – Может, этой весной?

– Ага, – промычал Арзо, сразу отпрянул: то ли действительно остудился, то ли одумался, то ли решил подождать.

И на следующий день все шло тем же чередом. К девяти часам Самбиев медленно подъехал на выдраенной до блеска машине к зданию Совета Министров, степенно вышел из машины и, горделиво играя ключами, важно направился в здание. После обеда он снова ездил с Мариной, и только к вечеру жалобно сказал, что желательно бы пораньше поставить машину в гараж, ибо он должен поехать в Ники-Хита перед отлетом в Москву, а последний рейсовый автобус отходит через час.

– Какой автобус? – возмутилась Марина. – Забудь об общественном транспорте, эта машина полностью в твоем распоряжении, езди куда хочешь, когда хочешь.

Сбылась давнишняя потаенная мечта Самбиева: на новенькой машине прибыл он в родное село. И не беда, что машина еще не окончательно его, это – вопрос времени, он, можно сказать, решен. Плохо, что поздновато, в селе рано ложатся спать, и никто не видит его радости, его успеха.

Заехал во двор Самбиев, а Кемса удивляется, гладит машину. Сын на вопрос «откуда машина» важно молчит, рассказывает озабоченно, что в Москву на свадьбу приглашен, что без него бракосочетание не состоится, и что не ехать нельзя, и дел в Грозном невпроворот. И только до отвалу материнской еды наевшись, от блаженной истомы расслабившись, рассказывает он матери о машине, полезая с зевотой в постель.

– Арзо, – стала над ним мать. – Лучше на осле ездить, да на своем, чем на такой машине. До рассвета вставай и затемно убирайся с машиной, чтоб никто не видел этого позора… А вот это кольцо подаришь невесте Мити. Оно на вид невзрачно, но ценно, старинной работы. Это от твоего отца осталось… Больше подарить нечего, а без подарка нельзя.

Даже в городе было темно, когда Арзо подъехал к гаражу Букаевых. Он тщательно вымыл машину, напоследок осмотрел, убедился, что она чиста и без вмятин, и пожалел, что вот также нельзя смыть с себя грязь, сгладить, еще еле заметные по молодости, морщины.

Он разорвал доверенность, бросил ключи и техпаспорт в почтовый ящик Букаевых, избегая с Мариной общения, в тот же вечер вылетел в Москву.

У трапа его встречали Дмитрий и широкогрудый, невысокий полковник.

– Отец Маши, военный атташе в Ираке, – официально представил военного Россошанский и только после этого с улыбкой обнял друга.

В субботу перед поездкой в ЗАГС, где на Самбиева возлагалась ответственная миссия – свидетеля жениха, он познакомился с Машей, девушкой на первый взгляд маленькой, щупленькой, но при общении очень милой, обаятельной.

Молодоженам вручали подарки. Подарки были объемными, красивыми, значимыми. И тут решился выделиться Арзо: с таким видом, будто дарит миллион, вручил Маше еле видимое издалека кольцо. В зале начались вопросы, потом смешки, которые наверняка не относились к подарку, ибо все уже изрядно подвыпили, однако Арзо растерялся, попытался рассказать, что это кольцо старинной работы, память его отца и прочее. В конце концов сам запутался, смутился, и только вмешавшаяся Лариса Валерьевна умело изложила ценность подарка, хотя в первый раз кольцо видела, кинула в зал шутливую реплику и пригласила всех танцевать.

Не в воскресенье, а в понедельник вечером супруги Россошанские и Арзо вылетали в Грозный. Их провожал Дмитрий. В аэропорту два друга впервые уединились в невзрачном кафе.

– Когда в Грозный прилетишь? – интересовался Арзо.

– Наверное, летом, в отпуск… Ты за родителями посматривай, отец сильно сдал. И на пенсию не выходит.

– Говорит, что тебе объединение передаст.

– Мне еще четыре года по контракту пахать. Так что не скоро… Скучаю я по Грозному, ой как скучаю. Во сне вижу… А ты, случайно, Вику не встречал?

– Ты мне это брось! – возмутился Арзо. – Сдалась тебе эта шлюха?!

– Да я так, просто…

– Просто не бывает. Теперь, слава Богу, женат, и мне кажется, вы ждете ребенка.

– Да, – расплылся в улыбке Дмитрий. – Родители так рады… Кумом будешь?

– Конечно, буду! – выпятил грудь Арзо.

– А вам можно?

– Можно, – перебил друга Самбиев, – доброе дело – всегда можно и нужно, и не должно быть в этом преград.

Часть IIIб

* * *

По истечении всего двух месяцев работы Арзо Самбиев полу-чил выговор «за систематические прогулы»; это отразилось на его и без того небольшой зарплате, вдобавок лишили предстоящей квар-тальной премии, отчитали на общем партийном собрании. Автор этих резолюций, шеф отдела Пасько, до предела загрузил Самбиева «чис-тописанием», и несчастному подчиненному днями напролет видяще-му перед собой только «отвратительную морду» начальника, опосты-лело все.

К тому же и женщины-коллеги стали смотреть на него иначе, куда-то исчезло их прежнее приятельство и материнская опека, и как обычно в таких случаях бывает, Самбиев еще не знал, что «старуха» Шевцова на всех углах гордится любовным романом с ним, расска-зывает правду и небылицы, создала ему такой имидж, что одни вос-хищаются, другие возмущаются, все вместе – в душе с завистью меч-тают, и в итоге, на Самбиева неравнодушно смотрят.

Сам Самбиев, выполняя советы управделами Аралина – дабы Пасько окончательно не смешал его репутацию с грязью – усердно высиживал все рабочее время, занимаясь, как в армии, никому не нужным, малоквалифицированным, нудным трудом – переписывани-ем отчетов для непонятных архивов. И только посулы Леонида Анд-реевича Россошанского и того же Аралина о скором переводе на дру-гое место работы питали надеждой усердие писаря.

Уже рука устала выводить бессмысленные слова и цифры, уже не может Самбиев сидеть на одном месте весь день, еще несноснее видеть перед носом рожу Пасько, а сам Пасько, как опытный чинуша, с выдержкой состарившегося охотника ждет, когда Самбиев сорвет-ся, не выдержит, сдадут нервы, и тогда он его либо стреножит капка-ном «строгого выговора с последним предупреждением», либо вовсе уволит, выровняв штат и оставив вокруг себя только покорных жен-щин. В любом случае роль охотника предпочтительнее, и все ждут развязки.

Пасько поедает глазами мечущегося душой подчиненного, женщины-коллеги исподлобья следят, как до предела натянулась меж мужчинами обоюдоострая стрела, ждут, что вот-вот она не выдержит, разорвется, и кого-то, быть может, «ранит», либо «убьет», либо «по-щадит». Кульминация близка, как антракт перед ней – телефонный звонок, и без того выпученные глаза Пасько совсем полезли на лоб.

– Самбиев, – удивлен голос Пасько, – вас к телефону.

– Кто? – не менее удивлен подчиненный.

– Шеф, – подобострастным голоском шепчет Пасько, и вслед за глазами расширяется его рот.

Самбиев уполномоченного не видел со дня восстановления. Цыбулько тот же: так же не привстал, руки не подал, сесть не пред-ложил.

– Ты в Москве бывал? Сейчас получишь командировочные, по нашей брони возьмешь билет на завтрашний вечерний рейс. Мой шофер отвезет тебя завтра в аэропорт, вручит тебе пакет. Пакет сверхсекретный. Во Внуково около справочного бюро тебя будет ожидать мужчина в черной кожаной куртке, с зеленым шарфом. За-помни: шарф зеленый. Он отвезет тебя в город и скажет, как быть те-бе дальше. Пакет отдашь ему только в машине. Вопросы есть?

– А Пасько? – поинтересовался Самбиев.

Уполномоченный нажал кнопку.

– Пасько слушает, Прохор Аверьянович.

– Так, – рявкнул Цыбулько, – с этого часа Самбиев в моем рас-поряжении. До моих особых указаний его не беспокоить.

– Есть! – с четким ударением, по-армейски отрапортовал Пась-ко.

– Все понятно, – так же четко, но вполголоса ответил Самбиев на немой, вопросительный взгляд Цыбулько.

Порешав многие вопросы, в тот же вечер Арзо поехал в Ники-Хита, чтобы предупредить мать о поездке в Москву.

Зима только-только перевалила за середину, а бедность Сам-биевых дала о себе знать. Закончился уголь, на исходе дрова и корм буйволицам. Кур кормить нечем. Сама Кемса живет впроголодь, и только для любимого сына лезет она в закрома: на привычной льня-ной скатерти поверх нар появляются топленое масло, творог, жарен-ные на курдюке яйца, кукурузная лепешка и чеснок.

Перед сном Арзо еще раз пересчитал командировочные и не без страдания отдал матери половину. Потом при свете керосинки, под треск дров и мяуканье голодной кошки Кемса, сидя у изголовья за-сыпающего сына, рассказывала о сельских новостях. В последнюю очередь сообщила, что Полла прислала письмо, жалуется бедной ма-тери, что из-за болезни и пропусков занятий у нее много проблем, а один преподаватель – молодой мужчина – совсем обнаглел, чуть ли не домогается ее, в противном случае грозит отчислить. Услышав это, Арзо вскочил, в калошах на босу ногу долго ходил по двору, вы-куривая одну за другой сигареты…

Командировка шла без сучка и задоринки, и только в зале раз-мещения гостиницы «Россия» с табличками «мест нет» случилось ожидаемое. Управление делами ЦК КПСС забронировало за Самбие-вым резервный номер «люкс». На оплату этого номера денег у него не хватало, даже если бы он и не поделился с матерью. Следом выяс-нилось, что и самый простой номер ему не по карману.

– Может быть, с подселением или раскладушку в фойе? – забо-тилась администратор о бедном визитере от столь могущественных ходатаев.

– Нет, нет, – улыбался вежливо Самбиев, – я к родственникам поеду.

Заполночь добрался до аэропорта. Во Внуково не было места не только прилечь, даже присесть. В зале царило обычное для тех лет столпотворение. Наряды милиции и дружинников перешагивали че-рез спящих, по одному уводили в комнату милиции «подозритель-ных» лиц из числа более-менее платежеспособных. К рассвету Арзо нашел освободившееся сидячее место, крепко заснул и чуть не про-спал регистрацию на свой рейс. Он уже протягивал билет контролеру, как вчерашний встречающий – Сергей с зеленым шарфом дернул его за руку.

– Ты где ночевал? – спросил московский опекун, и пока расте-рявшийся Самбиев собирался с мыслями, продолжил: – Сдавай би-лет, вечером твой шеф прилетает, велено остаться.

Весь день Самбиев слонялся по магазинам столицы, два-три ча-са отсыпался в вагоне метро, а к вечеру, вновь встретившись с Серге-ем, поехал встречать Цыбулько.

Стоит Самбиев в зале прилета, вот-вот должны появиться пас-сажиры грозненского рейса, и тут до ужаса знакомый женский голос:

– Арзо.

Екнуло его сердце, как больной радикулитом, еле повернулся, очумело разинул рот: во все продолговатое лицо раздольно улыбает-ся Марина Букаева, и ее радость так искренна, что видны абсолютно все крупные, белые передние зубы и блестят золотом коронки корен-ных.

И пока Арзо пребывает в прострации, московский правовед на-чинает допрос:

– Ты что здесь делаешь?

– Встречаю шефа.

– Когда прилетел?

– Вчера. Ночью.

– Почему не позвонил?

– Забыл дома блокнот.

– Почему в очередной раз поступил недостойно? Даже не по-мужски.

– Я-я-я,… э-э-э улетел в Москву, на свадьбу Димы.

– Я надеюсь, что эта выходка последняя с твоей стороны?

– Да.

– Или ты хотел, чтобы меня вновь остригли?

– А при чем тут я?

– Как «при чем»? Я тебе доверила все, даже личную машину. А ты? Хоть извинись для приличия.

– Извини.

– Вот моя визитка.

Арзо оглядел глянцевитую карточку: Московская гильдия адво-катов. Очень крупно, жирно: Букаева Марина Романовна. Мельче – кандидат юридических наук. Далее служебные телефоны.

– Ой, чуть не забыла, – Марина бесцеремонно вырвала визитку, – я ведь домашний телефон не написала… Только для самых близких, она возвратила карточку.

– Ты уже кандидат наук?

– Это не за горами, просто формальности, а для клиентуры важно.

– А почему Романовна?

– Чтоб думали, что русская или еще лучше – еврейка, а то Рус-лановна – кавказской горянкой отдает. Ха-ха-ха, – грубо засмеялась она.

– А отец знает?

– Зачем ему все знать? Я не маленькая. А! Вот и папа идет.

Арзо хотел отойти от Букаевой, соблюдая этикет, однако Бука-ев и Цыбулько шли вместе, о чем-то оживленно беседуя, смеясь. Оба были подшофе, особенно уполномоченный.

– Какая парочка! – воскликнул Цыбулько, увидев рядом стоя-щих Марину и Арзо. – Ну прямо созданы друг для друга и ростом, и телом, только мой Самбиев красивее.

Букаевы и Самбиев и так были в смущении от слов Цыбулько, но от последней фразы и вовсе растерялись.

Чеченский этикет уполномоченного не интересовал, и он бес-церемонно стал всех знакомить. По примеру Цыбулько, все пожали друг другу руки, представились, будто видятся впервые.

От аэропорта ехали в одной машине. Марина сидела впереди, Арзо между высокими чиновниками сзади. На Ленинском проспекте Букаевы сошли, уполномоченный и Самбиев остановились в гости-нице «Россия». Цыбулько разместился в номере «люкс», подчинен-ный – в одноместном.

Только Арзо погрузился в желанный сон, как его разбудил те-лефон.

– Арзо, – услышал он знакомый женский голос.

Самбиев никак не мог прийти в себя. Увидев, что уже два ночи, он возмутился.

– Что ты орешь? – спокойно парировала Марина. – Для Москвы это нормальное время жизни.

– Какой жизни? – нервничал Самбиев.

– Светской… Ладно, утром позвони.

По привычке, Арзо проснулся в шесть утра. Ожидая звонка от руководителя, не ходил даже в буфет завтракать. Только в одинна-дцать позвонил телефон. Красивый баритон с четкой дикцией, краси-выми лаконичными фразами сообщил, что его фамилия «Баскин», и они втроем (Цыбулько и Самбиев) встречаются в ресторане второго этажа, на западной стороне ровно в семь вечера. Арзо пошел в буфет, потом долго принимал душ и все это время мучился – звонить ему Букаевой или нет? Пару раз он даже набирал номер, однако в послед-ний момент бросал трубку.

Отрезвляющая мысль, с одной стороны, и пьянящая страсть – с другой, вступили в яростное противоборство. От внутренней борьбы он не знал, куда деться, он прекрасно осознавал, что неудовлетворен-ный соблазн заставляет его засунуть голову в «хомут», и тогда издев-ки насчет «лошадиной головы» божьей карой обернутся против него; и с Букаевой «на шее» он не только по-лошадиному заржет, а по-ослиному завизжит.

С этими мыслями он одевался, чтобы уйти от соблазняющего аппарата, и уже в дверях, с последней, подлой надеждой стал до бле-ска драить чистые сапоги, и в этот момент раздался звонок.

– Арзо, – услышал он столь долгожданный голос.

Он мог спокойно наврать, что занят или не может, однако пре-дательский, сверхчувственный орган – язык – жаждал другого.

– Я до семи свободен.

– Я рядом, в центре. Закажи пропуск. Жди в номере.

Арзо положил трубку, борьба в нем прекратилась. Он жаждал встречи с Букаевой, желанной девушкой. Он глубоко вздохнул, от окончания внутреннего раздрая хотел улыбнуться, и увидел в зеркале отражение кривой гримасы, бледность сдавшегося лица, и почему-то именно сейчас в первый раз в жизни он обнаружил отечность вокруг глаз, осадку щек, а глаза, его светлые глаза, стали угрюмо тоскливы-ми, как некогда глаза старой колхозной кобылицы, доживающей на ферме свой нерадостный век. И тогда он с ехидцей сравнивал эти лошадиные глаза с глазами Букаевой, а оказалось, что в них он видел свое будущее отражение.

Он все прекрасно понимал. Как неизбежную кару за какой-то грех ожидал он появления Марины. Когда раздался стук в дверь, он со страхом встрепенулся, как перед творцом неизбежного правосу-дия, с дрожью в коленках открыл дверь. От его печально-строгого вида Марина аж испугалась.

– Ты один? – первое, что произнесла она и, убедившись в этом, с радостным, победным торжеством надменно усмехнулась, гордели-во прошла в номер, источая одурманивающий запах, колдовское оча-рование.

Нет. Как и прежде, дальше пионерских утех, по воле Букаевой, они не зашли.

Далее после «костра», по велению «пионервожатой», состоялся «походный» обед прямо в номере (Самбиев сбегал в буфет). Потом наступил черед культурно-массовых мероприятий с прогулкой по Красной площади, Васильевскому спуску мимо храма Василия Бла-женного, неспешное преодоление Каменного моста, поднятие тонуса в кафе гостиницы «Бухарест» (здесь вдруг выяснилось, что Самбиев забыл деньги в номере, а вернее, у него их больше не осталось), и под конец, подчеркивая духовность и нравственность встречи – «Третья-ковская Галерея», где у картин средневековых мастеров Самбиев де-лает потрясающее открытие, что фигура его любимой гораздо лучше.

– У них и лица телячьи, – бракует искусство Букаева.

– Да, зато у тебя э-э-э, – он чуть по старой памяти, не сказал «лошадиная», но окончательно передумал, – умное.

Картины современных художников им абсолютно не нрави-лись, и они пришли к единодушному мнению, что на смену классиче-ской полноте пришла тощая убогость, и просто не с кого рисовать, а к ней (Букаевой) каждый день обращаются прославленные мастера (на-зываются фамилии, и Самбиев в знак известности машет головой), а потом он ревниво возмущается:

– Я надеюсь, ты позировать им не будешь?

– Разумеется, дорогой! Это тело только твое! – шепотом на ухо.

– Да? – счастливо улыбается Самбиев и следом умоляет: – Да-вай вернемся в гостиницу.

– Ты неуемен! – смущение на ее лице, со стыдом отводит глаза. – И, если честно, я этому рада, даже горда за тебя. В этом, я думаю, мне повезло… Однако до лета надо подождать. Летом у меня отпуск, все официально оформим и потом – в свадебное путешествие. У тебя есть загранпаспорт? Надо срочно сделать.

У станции метро «Третьяковская» они расстаются, только те-перь Самбиев видит, что седьмой час, бежит в гостиницу.

* * *

На ходу приглаживая мокрые после душа волосы, Самбиев спешной ходьбой, ровно в семь вечера вошел в просторный зал рес-торана. Сидящий у входа чопорного вида метрдотель оценивающе осмотрел Самбиева и опытным взглядом увидя, что перед ним заез-жий провинциал в ветхом костюме и «дырявыми» карманами, важно встал навстречу, преграждая путь, от высокомерия не раскрывал рот, только вопросительно вздернул подбородок.

– Я к Баскину, – волнуясь вымолвил Арзо.

– К Баскину? – моментально преобразился метрдотель, бросил-ся к своему столу и, взяв листок, прочитал. – Вы – Самбиев? Пожа-луйте.

Услужливо изгибаясь, выказывая полную галантность и покор-ность, метрдотель провел Самбиева через весь зал в укромное место возле окна с видом на Кремль и Спасскую башню.

Два официанта закружились вокруг стола, спросили, что поже-лает клиент, и, услышав категорический отказ, поставили только бу-тылку с минеральной водой. Полчаса сидел он один, а ровно в пол-восьмого метрдотель, еще больше изгибаясь, нежели перед Самбие-вым, вел к столу высокого, строго, но добротно одетого, статного мужчину с кожаным дипломатом.

– Баскин, – открыто улыбнулся подошедший, протягивая силь-ную руку, – Борис Маркович. – И садясь, – извините за опоздание. А где Цыбулько? Ну, ладно, семеро одного не ждут. Так, – теперь об-ращался он к официанту, – все: рыбку, зелень, икорку, хлеб черный. А-а-а, – посмотрел он на Самбиева, – что будете на аперитив?

Арзо смешался, он впервые слышал это слово и просто повел плечами.

– Тогда по-русски – холодную водку, «Столичную». Побыстрее.

Пока несли закуску, Баскин оживленно расспрашивал Самбие-ва о Москве, о столичных ощущениях, о погоде. После первой рюмки Баскин спросил, можно ли с Самбиевым на «ты», пожелал и с собой быть попроще. Щедро покрывая очередной кусок хлеба икрой, жало-вался, что сегодня с утра не ел из-за загруженности по работе.

Они опорожнили полбутылки водки и рассматривали меню, ко-гда послышался возглас Цыбулько. Раскрасневшийся уполномочен-ный тяжело ступал, поддерживаемый крупной накрашенной блон-динкой.

– Клара, – представилась дама Арзо, села напротив него и из то-го, что она не обратилась к Баскину, он понял – они знакомы и сего-дня уже виделись.

– Она покушает и свалит, – заплетающимся голосом пояснил Цыбулько, видя насупленный вид Баскина и, глядя на свою даму, до-бавил. – Вот, недоволен мной своячок. А зря! Ведь мы его любим? Да, мышоночек? – он хотел погладить Клару и от неловкости задел стакан с водой. – На счастье! – воскликнул он и небрежно швырнул ногой разбитое стекло в сторону соседнего столика.

– Прохор, веди себя пристойно, – посуровело лицо Баскина.

– Все-все, – развел руками Цыбулько, – мы голодные. Что есть пожрать? Официант!

Меню особым не пестрело: Баскин и Самбиев на первое заказа-ли уху, на второе – осетрину; Цыбулько с дамой – борщ по-украински и свинину.

– Вот видишь, мышонок, – после заказа говорил Прохор Аверьянович, – еврей и мусульманин постное едят.

– Прохор! – злобно фыркнул Баскин.

– Шутка, шутка, дорогой своячок, – в пьяной расслабленности расплылось лицо уполномоченного, и только сейчас, всмотревшись, Самбиев увидел, как массивный двойной подбородок Цыбулько пу-зырем вздулся меж челюстью и грудью, от излишков питья малень-кие кровеносные сосуды всплыли на носу, мясистых скулах, из-за выпуклых щек вовсе не видно ушей, и только, когда он учащенно жу-ет, их кончики чуточку выглядывают, как «ванька-встанька» прыга-ют.

Во время трапезы говорил только Цыбулько, объяснял, как пра-вильно надо есть борщ. Он окунал кусок хлеба в тарелку и, широко раскрыв рот, поглощал его. Клара была в восторге, салфеткой выти-рала жирный томат с лица уполномоченного, по привычке, всем строила глазки, со всеми пыталась быть внимательной, по-женски любезной.

Сидящий напротив Самбиев волей-неволей вглядывался в Кла-ру. Ее крупные черты лица, непомерно обведенные глаза и толстые, в красном губы кого-то ему напоминали. И как он ни противился, уп-рямые глаза частенько устремлялись к увядающей, сморщенной щели меж напоказ выставленных впечатляющих грудей.

После жаркого Баскин тщательно вытер губы, легким покашли-ванием поправил голос, умело привлек к себе внимание.

– Может быть, Клара устала от пьяных мужчин? – деликатно поинтересовался он.

– Да, да, – поддержал эту идею Цыбулько.

Дама недовольно скривила лицо, но не найдя поддержки встала.

– Дорогой, не задерживайся, – не по возрасту кокетничала она, – Я буду скучать, – на прощание последовал воздушный поцелуй.

За чисто мужским столом роль тамады взял на себя Баскин. Произнесли несколько тостов за дружбу, верность, дело. Цыбулько все время морщился, говорил, что не может пить мерзкую водку, привык к коньяку.

– Арзо, сбегай в номер за бутылкой, – попросил он.

Самбиев безропотно повиновался. Он постучал осторожно в дверь, потом решительней, услышал «входите», зашел в номер. На-встречу ему выскочила Клара в одних прозрачных трусиках, в босо-ножках на высоких каблуках. «Ой», – крикнула она, наигранно вски-нула руки, и почему-то ничего не прикрыла; развернулась, артистич-но кривляясь, побежала в апартаменты.

– Я за коньяком, – крикнул вдогонку Арзо.

Через минуту она появилась в бархатном халате, с бутылкой в руке.

– Ты в каком номере? – томно спросила она. – Этот захрапит, а мне скучно, я зайду к тебе попозже. Поболтаем.

– Нет, – отрезал Самбиев, выхватил бутылку и уже в длинном коридоре гостиницы понял, что Клара напоминает ему Марину. От этого совпадения стало противно; он скупо сплюнул, несколько раз глубоко вдохнул, проверяя себя на трезвость. Потом с легкостью вы-кинул женщин из головы, с волнением приготовился к предстоящей беседе. Он многого ожидал от нее, оттого не пьянел, был максималь-но сосредоточен, мобилизован, возбужден.

Возвращаясь к столу, Самбиев услышал концовку оживленного диспута. Сидящий спиной ко входу Цыбулько развязным басом кри-чал:

– Да я передушу всю эту чеченскую мразь! Ведь это не люди, скоты.

Самбиев сделал вид, что ничего не слышал, однако руки его дрожали. От неловкости ситуации Баскин смутился, насупил брови.

– Прохор, так нельзя. Это некрасиво.

– Что некрасиво? Наливай коньяк, – приказал он Самбиеву.

Рюмки показались Цыбулько маленькими, и он потребовал на-ливать в фужер. Он залпом осушил полбокала, стал икать.

– Запей водой, – посоветовал Баскин.

Уполномоченный послушался, вроде ему полегчало, и тут от бурной отрыжки он дернулся в конвульсии, толкнул стол, все полете-ло, облило Баскина, тот вскочил.

– Иди. Отоспись, – вконец рассердился Борис Маркович. Упол-номоченный тоже встал, его качало, он подошел к свояку, стал изви-няться, слюнявым ртом пытался поцеловать его.

– Уйди, уйди, – противился Баскин, – Арзо, отведи его.

– Нет, пока не простишь – не пойду, – стоял на своем Цыбуль-ко.

– Прощаю, прощаю. Пошел прочь, – и уже когда Самбиев под ручку уводил шефа, четко слышали. – Свинья.

Уполномоченный остановился, через плечо Самбиева пьяным взглядом надолго уперся в Баскина и, что-то промямлив в ответ, тя-жело тронулся.

У самого номера Цыбулько остановился, прижался к стене.

– Арзо, – невнятным баском шепелявил он, – этот Боря – жид, еврей. Ты его не слушай. Я – твой начальник. А он – гадюка, хитрый гад, меня свиньей обозвал. Я знаю эту сволочь, хочет награбить нас и умотать в Израиль. Сгноить его надо. Пошли зайдем, выпьем немно-го.

Вновь вернулся Арзо в ресторан. Переполненный зал гудел, как улей. Громко играла музыка, несколько пьяных кавказцев гарцевали возле эстрады. Меж столами носились официанты с подносами в ру-ках. Было весело, развязно.

Бодро выглядевший Баскин сидел за свеженакрытым столом, рядом в смиренной позе застыл официант.

– А, вот и мой друг! – воскликнул Борис Маркович и вновь об-ращаясь к официанту. – Нам холодную водку, водички и ту же закус-ку… Да побольше икорки, пожалуйста.

Пока официант выполнял заказ, Баскин повел непринужденную беседу обо всем, потом вдруг спросил:

– А вы догадываетесь о предмете нашей беседы?

– Думаю, это связано с работой, – уклончиво ответил Самбиев.

– В общем – да. Вам известен сокодавочный цех в Ники-Хита?

– Я оттуда родом.

– Предстоит проверить деятельность этого предприятия.

Два с половиной месяца назад, невольно подслушав разговор Цыбулько и Бабатханова, Самбиев заразился мыслью самолично про-контролировать Докуевский цех. Днем и ночью, как будто бы ему уже поручили это дело, он обдумывал все возможные варианты мас-штабного воздействия на сокодавочный цех, и в его голове уже была готова целая схема оперативного вмешательства для нанесения мощ-ного удара по опорной базе ненавистной семьи. И теперь, когда этот вопрос так неожиданно встал, Арзо вдруг засомневался. Как-никак Докуевы земляки, односельчане, и, зная о предстоящей им угрозе, правильно ли не предупредить их, может, даже помочь, в крайнем случае, просто отойти в тень и стать сторонним наблюдателем? Этот внезапный порыв патриотизма и благородства на время затуманил внимание Самбиева, и он прослушал некоторые предложения Баски-на и только вопрос: «Как ты думаешь?» привел его в чувство реаль-ности.

Прослушав постановку вопроса, Самбиев попал впросак, а Бас-кин подумал, что Арзо собирается с мыслями в очередной раз, на-полнил рюмки.

Арзо весь вечер пил «не пропуская», при этом боялся опьянеть, однако теперь наступил ответственный момент, тот момент, о кото-ром он мечтал, к которому он готовился, и чувствуя, что хмель поти-хоньку берет свое, он попросил позволить ему пока воздержаться от употребления водки.

– Похвально, похвально, – одобрил это Баскин, и поддержав инициативу Самбиева, отставил и свою рюмку, повторил тот же во-прос.

– Я думаю, – медленно начал Арзо, – что все зависит от постав-ленной цели и соответствующих задач.

– Цель ясна, – усмехнулся Баскин.

– Нет, – твердо ответил Самбиев, – проверка проверке рознь. Главное – чего мы хотим добиться этим?

– Прямолинейно, – скривил губы Баскин. – Ну, начнем с того, что, как мне известно, у вашей семьи с Докуевыми натянутые отно-шения, вплоть до поножовщины и уголовных дел.

Краска хлынула в лицо Самбиева.

– Какое это имеет отношение к данному вопросу?

– Прямое… нам нужен принципиально жесткий подход.

Наступило молчание. Его нарушил Самбиев.

– Теперь все понял. Тогда перейдем к конкретике… есть два ис-ходных положения. Первое. Государственные контролирующие ор-ганизации самого высокого ранга проверяют какой-то небольшой цех, кстати, тоже государственный, по крайней мере, по докумен-там… И второе. Группа лиц, наделенных особыми полномочиями госорганов, соизмеряют доходы Докуевых на конкретном предпри-ятии, обеспечивают доказательную базу и требуют поделиться. Ко-роче – вымогательство или шантаж, а по- чеченски – абречество.

– Не вижу разницы между этими, как ты сказал, положениями.

– Разница большая. В первом случае – долгая, нудная процеду-ра ревизии, во время которой подконтрольные успевают подчистить грехи, обеспечить тылы, могут надолго затянуть любое дело. И весь этот огромный фарс закончится, в лучшем случае, уголовным делом, от которого…греют руки только юристы… А учитывая, что за спи-ной Докуевых стоит Ясуев, да и у самих Докуевых связи в Москве, это все усердие лопнет, как мыльный пузырь. И еще надо учесть один факт. Мой покойный отец говорил, что Докуев Домба связан со спец-службами, и они его в обиду не дают, по крайней мере, до сих пор не давали…

– Интересно, – сказал Баскин. – А второе?

– В принципе то же самое. Только здесь мы вначале тщательно собираем весь компрометирующий материал, всю информацию, а потом…

– Она имеется, – перебил Баскин, раскрыл дипломат, передал Самбиеву толстую пачку.

Арзо бегло осмотрел листки.

– Хм, – усмехнулся он. – Видимо, это то что я вез сюда?… Вот эти таблицы лично я переписывал. Досье Пасько. Данную информа-цию можно получить в любом районном статуправлении. Да, по ней можно работать. Допустим, не выполнен план по ассортименту. Так это не грех – подвела сырьевая база; нет нужной тары; вышла из строя техника. По любому поводу составляется акт, и концы в воду. Или вот, вроде криминал. Страдает качество. Ну и что? Отклонения есть, и лабораторный анализ это подтверждает, однако все в пределах нормы, ГОСТу в целом соответствует, есть справки и так далее… То же самое и по другим позициям… С такими данными можно «наез-жать» на крупные объединения, типа Чивино, что Цыбулько и делал. Там каждый день простоя грозит колоссальными убытками, и выгод-нее откупиться, чем лишний раз спорить. На этом Прохор Аверьяно-вич и спекулировал. Однако это примитив, и в случае с единичным предприятием он не сработает. Ну закроют цех на неделю, месяц, ну и что? В это время проведут профилактические мероприятия, плано-вый ремонт. Через месяц все уляжется, кто надо – откупится, и завер-тится та же карусель… Игра не стоит свеч.

– Так в чем смысл твоих предложений?… Что-то я не пойму, – Баскин подливает себе воды, жадно пьет.

– Мы собираем информацию на самом низовом уровне. Этим методом пользуются, например, инспектора ОБХСС. Однако у них узкий диапазон, и они довольствуются малым, как шакалы, а к боль-шому их и не допустят… А мы от малого идем к глобальному. Иссле-дуем тот материал, где непосредственно делаются деньги. Как, на-верное, вам известно, я работал в колхозе «Путь коммунизма» и мно-гое знаю. Начнем с учета. Главный бухгалтер – и в колхозе и в цехе один. Я знаком с методами и приемами его работы. Знаю, кто непо-средственно ведет «белый» и «черный» учет. Докуевых в селе не лю-бят, и я за небольшую мзду получу любую информацию. Главное внезапность, и мы не копаемся в документации, а факты налицо… Дальше – торг… – В этот момент и у Самбиева тоже возникла жажда, отпив глоток, он продолжил. – Это один фронт – низовой. А есть дру-гой – масштабный, он позволит нейтрализовать таких фигурантов, как Ясуев. Я уверен, что Ясуев имеет долю от деятельности цеха, и наша цель – сделать так, чтобы он максимально дистанцировался от него, как от страшного скандала… Я работал в плановом отделе и до-подлинно знаю многое, если не все. Строительство цеха планирова-лось в комплексной Программе создания дополнительных рабочих мест в трудоизбыточном регионе. Это государственная Программа, и под нее выделялись государственные кредиты. Вообще-то, это не цех, а целый завод, со всей необходимой инфраструктурой, с импортным оборудованием, с современной технологией. По эффективности он превосходит многие предприятия отрасли в регионе… Далее, пользу-ясь бардаком антиалкогольной кампании и политикой непонятных реформ, Докуевы с помощью того же Ясуева передают государствен-ный объект с баланса «ЧИвино» на баланс колхоза «Путь коммуниз-ма», а колхоз сдает в аренду «убыточный» цех некоему коллективу, который состоит из семьи Докуевых. Целевое государственное фи-нансирование на капстроительство – списывается. Погашение неко-торых кредитов силовым методом возлагается на «ЧИвино», другие просто забываются, а «чистый» цех становится на деле личной собст-венностью. Все банковские операции по кредитованию проходили через районный «Агропромбанк», там работает мой хороший знако-мый. Я думаю, он мне выложит полную картину. Имея все эти дан-ные, мы добьемся, чего хотим. Только надо четко знать, чего мы хо-тим.

– Арзо, – вступил в беседу Баскин, – а откуда у тебя столь об-ширные познания в таком возрасте? Может, ты осведомлен о предме-те встречи? Может, Цыбулько спьяну сболтнул?

– Все просто. Я варился непосредственно в этой кухне и знаю всю подноготную, сам все щупал, в руках держал. Экономист в кол-хозе находится под постоянным гнетом различных ревизий и прове-рок, и я, как сторона защищавшаяся, хорошо знаю бреши в обороне.

– Это не предательство? – задал провокационный вопрос Бас-кин.

– Нет, – вскипел кавказец. – Теперь у меня нет никаких угрызе-ний совести и этических факторов сдерживания. То, что вы знаете обо мне, это сухое «досье Пасько» типа «убыл – прибыл – сказал -сделал». А есть то, что никакие службы не видят и не увидят, они это не могут оценить. Есть душа, есть мораль, есть совесть и, наконец, просто чувство собственного достоинства и патриотизм. И если вы и Пасько думаете, что я буду руководствоваться чувством личной оби-ды, семейных или клановых интересов, то это не так. Эти вещи мож-но забыть или простить, хотя бы из чувства национальной солидар-ности. Однако Докуевым это простить нельзя. Сегодня они, как люди у власти, как национальная элита, издеваются над народом, губят республику. И я буду рад, я должен стараться любым методом ли-шить их возможности определять политическое лицо республики, характер народа. Докуевы – твари, паразиты. Приведу вам пример. Каждый год один Албаст Докуев ворует в колхозе и цехе, как мини-мум полмиллиона рублей. При этом оба предприятия по официаль-ным годовым отчетам еле-еле выходят на прибыль. И что, вы думае-те, он построил в селе дорогу, медпункт, Дом культуры или детсад? Нет. Он ничего не строит, сам ездит по разбитой колее. Зато пона-строили себе особняков в Грозном, теперь, говорят, и в Москве они овладели недвижимостью, за одну ночь в ресторанах и на проститу-ток тысячи расходуют, а пойдет к нему колхозница с заявлением о матпомощи на сто рублей – кричать начинает, будто из своего карма-на последнее отдает… А представьте, если такой, как Докуев, на рес-публиканский уровень выйдет? А он рвется туда, денег не пожалеет, тем более – тесть второй секретарь обкома, видно, тоже мразь такая же… скоро выборы депутатов в Верховный Совет республики, так Докуев – первый кандидат от нашего района, и кто с ним может тя-гаться? Я знаю точно, что если Докуев и такие, как он, придут к вла-сти в республике, во главе со своим Ясуевым, народ из нищеты они не выпустят. Однако чеченцев и ингушей краснобайством не возь-мешь, мы просто так не поддадимся… Вот и вся мораль моего «пре-дательства», Борис Маркович. Может, длинно говорю, так и бед мно-говато, словом не отговоришься, и от болтовни легче не будет. Вот и думаю я, как обуздать эту чуму Докуевскую.

– Интересно, интересно, – улыбаясь замахал головой Баскин, – от твоих революционных порывов я аж отрезвел. Давай-ка выпьем за тебя, мне импонируют твои мысли и суждения, твой юношеский эн-тузиазм. Я рад, что тебя встретил, хоть в этом Цыбулько не ошибся.

Они с удовольствием выпили, стали жадно закусывать.

Угарное настроение в ресторане достигло своего апогея. Одни и те же незатейливые модные мелодии звучали по несколько раз под-ряд. Каждая композиция посвящалась гостям из Брянска, Грузии, Еревана и Грозного. У эстрады, даже не садясь во время коротких межмузыкальных антрактов, стояла толпа опьяневших, восторжен-ных в расслабленности людей. Глядя на этих беспечных людей, Бас-кин почему-то вспомнил свою нерадостную судьбу, сравнил ее с ана-логичной судьбой собеседника, и, желая хоть с кем-то поделиться своими горестями, своими надеждами и мыслями, он, перекрикивая оркестр поведал Самбиеву о некоторых эпизодах своей жизни.

В эту первую встречу Баскин рассказал о немногом, однако без-граничное воображение Самбиева довольно точно воссоздало всю жизнь нового знакомого.

Баскин Борис Маркович родился за год до Отечественной вой-ны в Белоруссии. Его отец был еврей, мать смешанных кровей: ев-рейских, литовских, польских. Когда фашисты арестовали родителей, младенца Борю спасли соседи. Помогло то, что он родился светлым. Все детство в эвакуации; детские дома, приюты. Как одаренного ре-бенка, Баскина из детдома Перми направляют в Суворовское учили-ще, однако шалящее сердце ставит «крест» на военной карьере, и он поступает в техникум. Потом – армия, работа на заводе. Круглый си-рота, не имея родных, он в вечном поиске своего счастья, и наверное, поэтому получает высшее образование по специальности геолог-разведчик.

В честь двадцатилетия Победы в 1965 году на родине Баскина устанавливают мемориал жертвам фашизма. Баскин, как сын рас-стрелянных евреев, за счет государства приглашается на церемонию. Во время торжества он знакомится с местной девушкой – учительни-цей; первый в жизни поцелуй, первая любовь, ЗАГС.

Потом по комсомольской путевке он едет осваивать Западную Сибирь. Как одинокий человек он ищет опоры в сильных людях, и становится верным «оруженосцем» начальника экспедиции. Баскину повезло – его «хозяин» оказался человеком недюжинных способно-стей, с мощной жизненной хваткой. Шеф растет, и в его тени подрас-тает и Баскин. Тобольск, Федоровка, Сургут, Тюмень, Москва – вот неполная география работы. С каждым наименованием растут долж-ности и влияние патрона Баскина. А в огромной Москве он совсем разбежался: Главк, Министерство, ЦК КПСС. В высшей инстанции страны сердце «великого искателя» остановилось, а его вечный по-мощник без «кроны» над головой – был уже инструктором ЦК. Одна-ко и Баскин не лыком шит, поплыл он по течению, дорос до замести-теля заведующего отделом. Должность вроде высокая, однако кроме квартиры, служебных дачи и машины ничего больше нет. И зарплата вроде высокая, а на жизнь еле хватает. Кинулся он к разным внутри-партийным кланам, а те не берут – не знаком, не свой, к тому же по паспорту – еврей. Тогда Баскин замыслил о переводе в ЦК одной из союзных республик. Хотел стать вторым секретарем Узбекистана, потом Грузии, наконец Молдавии. Бесполезно. Предложили послом в Африку, насилу отказался. Понял он, что без родства, сватства, в крайнем случае, денег, делать нечего. И тут он вспомнил о свояке – Цыбулько. Конечно, мужик – но других нет. И решил Баскин из него сделать брата, верного друга. Как неплохой шахматист, разыграл он молниеносную трехходовку. Колхозник Цыбулько с образованием сельскохозяйственного техникума – секретарь парткома колхоза – учащийся высшей партийной школы (обучение экстерном) – уполно-моченный по Чечено-Ингушской АССР (здесь Баскин планировал в союзную республику, но не смог).

В Грозном Цыбулько дорвался до дармового питья и чуть не за-губил все. С трудом Баскин удержал его в должности, показал, как надо и можно жить. И тут Цыбулько проявил поистине мужицкую сноровку и смекалку, подмял под себя все республиканские объеди-нения, стал шерстить их. И хоть по уговору предполагалось, что весь «навар» будет делиться пополам между свояками, до Баскина дохо-дят копейки. Говорит Цыбулько, что вайнахи скупы и до кровожад-ности опасны, и не только деньги вымогать, а здороваться с ними не-сносно, и вообще тяжело ему в Грозном, тоска с дикарями, бедность во всем. А сам за год с небольшим так переменился: из выцветшего свитера – в английские костюмы; от самогонного перегара – фран-цузский аромат; от грязи под ногтями – до маникюра в салоне; от же-ниной юбки – к проституткам по вызову; от братских поцелуев – до панибратского рукопожатия.

Нежданно-негаданно Прохор Аверьянович так обогатился, та-ким важным стал, такие связи в Москве, в Минске, в Грозном заимел, что ему будущее представляется незыблемо светлым, даже еще более процветающим, по рангу высоким. С крестьянской непосредственно-стью он вступает в контакт с руководством выше, с холопской безот-ветственностью врет всем подряд, лишь бы ему не вредило, с комму-нистическим задором расправляется с неугодными, неверными под-чиненными. И теперь не хочет он жить в провинциальном Грозном, подавай ему Москву, в худшем случае – Минск. И не надо крестья-нину Цыбулько больше ничего: квартира есть, деньжата есть, машина есть, работа есть, выпить-поесть есть – ну, что еще простому челове-ку надо?! Поработал с годик среди «дикарей» снял сливки, и пора во-свояси, так нет, этот идиот Баскин, этот жид гонит обратно и обязы-вает отработать обещанное. И Цыбулько через жен верно знает о планах Баскина. Хочет еврей-своячок за счет него обогатиться и в Израиль умотать. Получили советские евреи добро на эмиграцию и рванули из страны Советов. И он, Цыбулько, даже рад этому – пусть уматывают на все четыре стороны, так нет – свояк упрям, жаден, за-вистлив. Ну что этому Баскину надо? Продай квартиру в центре Мо-сквы, продай дачу, мебель, библиотеку. Плюс, наверно, еще капита-лец есть. Бери свое и вперед, – нам дышать легче будет. Но не тут то было!

Баскин понимает, что свояк его нахально дурит. Он угрожает уполномоченному увольнением и неожиданно через жену узнает, что Цыбулько этому только рад. И тогда Баскин предпринимает экстрен-ные меры, он обращается к приятелю из особого отдела ЦК. Особый отдел – это спецконтроль над спецслужбами, каста особо преданных людей партии, они разбросаны по всей стране, по всему миру. И в Грозном такой человек есть – некто Пасько.

Пасько по природе фанат. Еще в школе в его тугую на мысль голову всадили идеи коммунизма, и он с тех пор верен только им. Его вечные кумиры – Ленин, Сталин, Дзержинский. Он твердо верит в победу мирового пролетариата. Его никто не вербовал, никто не аги-тировал, он сам рвался в услужение партии. Он не умеет думать, ана-лизировать, принимать самостоятельно решения, зато он четко вы-полнит любое поручение – если надо убьет, если надо – выучит наи-зусть весь «Капитал». Так, много лет назад его секретный куратор сказал, что неплохо бы ему иметь высшее образование.

– Какое? – только поинтересовался Пасько.

– Да любое, можно историческое или техническое.

Пасько так и сделал, он вначале окончил заочно истфак Чечено-Ингушского университета, а потом – вечерний механический факуль-тет Грозненского нефтяного института.

Раз в квартал Пасько наведывается в потаенный кабинет обкома КПСС. О роде деятельности работника этого кабинета не знает даже секретарь обкома. Лет через десять-пятнадцать Пасько застает в ка-бинете нового человека (прежний умер), и это его не смущает, глав-ное – тот же кабинет, тоже его начальник, та же идея.

Пасько разведен, жена с ребенком сбежала. Живет с матерью. Аскет. Единственная слабость – обязательно каждый день после ра-боты до краев наполненный стакан водки, всего двести пятьдесят граммов. В праздники и выходные – бутылка водки. На седьмое но-ября – в день Великой Октябрьской революции – можно выпить и две и даже три, а в остальное время он сдержан, знает, что постоянно должен быть мобилизован на дело партии. Очередное задание – рабо-тать замом уполномоченного, начальником отдела он принял, как и следует, со сдержанным энтузиазмом.

Так помимо воли уполномоченного, по неведению управдела-ми, в Совмине появился новый человек: незаметный, незнакомый, пугающий. Работы Пасько не знает, зато подчиненных загружать «работой» умеет. И к сожалению, он не совсем то, чего хотел Баскин, но польза от него, несомненно, есть. И тому свидетельство – успеш-ная работа с «ЧИвино». Конечно, Баскину пришлось для видимости из Москвы прислать комиссию, при этом поделиться изрядно, и эф-фект есть, но этого мало. Не срабатывает Пасько в полной мере, сме-калки нет, даже мужик Цыбулько его за нос водит. И тут приятель из особого отдела рекомендует Баскину Клару. Клара не молода, но изощренна. Как Пасько, фанатизмом не страдает, зато поражена мер-кантилизмом. За деньги Клара готова продать все – и душу и тело. Правда, с продажей последнего – проблемы, молоденьких конкурен-ток развелось в Москве, как мух в столовой. И тут задание с Цыбуль-ко. Как бы между прочим подсовывает Баскин свояку Кларочку, и случается невероятное: уполномоченный влюблен, у него бурный роман, он каждые две недели мчится в Москву. Для удобства Клара готова и сама прилететь в Грозный, однако этого уполномоченный не хочет – жену страсть как боится.

Даже не думал Баскин, что женщины так всесильны. Влюбился Цыбулько в Клару по уши, из Грозного в день по несколько раз зво-нит, потом беспричинно летит в Москву, и наконец, пошли речи о разводе с женой и браке с Кларой. Молодец, Клара! Молодец! Импо-нирует она Баскину, рад он за нее, сумела она приголубить мужичка, обворожить его. И не то что она красавица или в любви разнообразна (Цыбулько к сексу неохоч), просто Кларочка раскусила нутро упол-номоченного: своевременно подливает коньячку и подтверждает, как Цыбулько велик, как умен и благороден, а как он красив, а как в по-стели силен! Лежит уполномоченный, брюшко с ленцой почесывает, как никогда в жизни, кайфует. Ну что еще в жизни человеку надо? Знает Цыбулько себе цену и в подтверждение тому рассказывает Кларочке, как он издевается над «чернозадыми», как деньги стрижет и как еще будет… Вот так он и сболтнул о цехе в Ники-Хита. А Бас-кин тут как тут. И не может понять Цыбулько, откуда свояку все из-вестно, хочет он призадуматься, но Баскин «по секрету» сообщает ему, что «подлые чечены», коих он облапошил, состряпали коллек-тивное письмо куда следует, и теперь Цыбулько не в Москву пере-едет, а на Колыму, и говорит, что видел это письмо, и вот такие и та-кие там факты имеются (Кларочка поработала). Хватается за голову Цыбулько, падает на колени, просит помочь, спасти слепца, глупца, но родственника. Баскин говорит, что это очень не просто, но раз Цыбулько потратится и впредь будет вести себя честно, он сделает все для «родного брата».

На очередь предстает дело Докуевых. Баскин скрупулезно со-бирает информацию от всех агентов, понимает, что именно здесь можно сорвать значительный куш. Однако чего-то не хватает для полноты действа. Плод созрел, его можно сорвать, но как его съесть, чтобы не подавиться! И тут Цыбулько проявляет несвойственную дальновидность – берет на работу человека, который во вражде с До-куевыми, с одной стороны, и как житель села Ники-Хита и бывший работник колхоза – с другой, должен значительно помочь, облегчить выполнение всей операции. Баскин все анализирует, сопоставляет и приходит к выводу, что в случае чего, все шишки падут на голову этого чеченца, он – прекрасный громоотвод.

Собирается досье и на Самбиева. Все как надо: член КПСС, служил в СА, высшее образование, экономист, молод, беден, често-любив, способен, грамотен, физически силен, внешне – привлекате-лен, где-то наивен, даже прямолинеен, не женат. Это о положитель-ном.

Отрицательное: чеченец, не совсем лоялен, чрезмерно чувство национализма, эмоционален, вспыльчив, склонен к анекдотам и воль-ностям в адрес партии и руководства, вольнодумец, изредка курит, к спиртному безразличен, религиозен, к женскому полу слаб, имеет за-крытую судимость; покойный отец, брат – судимы; к сотрудничеству не подлежит.

Самбиев направляется в Москву. К имеющейся информации добавляется отчет шофера: серия «о Самбиеве». Баскин, один из высших чиновников государства, снисходит до того, что лично при-глашает Самбиева в ресторан.

В день встречи, ровно в шесть вечера, Баскин выходит из зда-ния ЦК на Старой Площади, пересекает улицу Разина и по Китайго-родскому проезду подходит к гостинице «Россия». В номере «люкс» он как никогда прежде, любезен с Цыбулько, говорит, что он импо-нирует ему, настоящий друг и брат, и сдается ему, что свояк в по-следнее время значительно изменился в лучшую сторону, даже поху-дел.

– Да-да, – соглашается уполномоченный, – на диете я, ежеднев-но зарядку делаю, соки пью, – он себя с удовлетворением осматрива-ет, голое пузо гладит.

– Я грешным делом подумал, что Кларочка измотала? – с лу-кавством в глазах и с серьезностью в голосе продолжает Баскин

– Ой! – закривлялась Кларочка, повела глазками. – Да разве та-кого мужчину измотаешь? У него силы – «во», и она непристойно сгибает руку в локте, лезет с поцелуем к Цыбулько, и уже в обнимку с ним, его поглаживая, – Борис Маркович, я так благодарна вам, в жизни не забуду! Вы с таким мужчиной меня познакомили! Проша! Прошенька! – целует плечо, руку. – Неужели ты снова улетишь? Что я буду делать? Сбил ты меня с толку, в душу залез, – тихонько всхлипнула, слеза потекла по щеке.

– Ну ладно, ладно, будет тебе, мышонок! Перестань! – успокаи-вает ее Цыбулько.

– Да, что скажешь? – озабоченно констатирует Баскин. – Это жизнь. Судьба. Вот так мотало вас по земле, пока случайно не встре-тились.

– Да, что вы о грустном, – вскочил Цыбулько. – Давайте вы-пьем! Мышонок, наливай!

Выпив сто грамм, Цыбулько удаляется в ванную. Там он долго смотрит на себя голого в зеркало. «Да, вроде похудел… Да, вот здесь на ягодицах, бедрах – просто здорово, здорово. И животик? Да, зна-чительно подтянулся… Даже яички стало видать… Что-то с возрастом я сильнее стал, пробудилась во мне мощь богатырская… А жена дура – меня мерином называет… Конечно, с такой «доской» без ножа каст-рируешься… Одно слово – колхозница!… А Клара! Ну, мышонок! Ну, все как у девочки! А может, она перешила все, сейчас эти врачи что угодно делают?» – о плохом подумал Цыбулько, настроение его ис-портилось, и он полез под душ.

А в это время сидят за стенкой, совсем рядышком, на диване Клара и Баскин. Они друг другу широко улыбаются, довольны, как после хорошо сыгранного спектакля.

– Борис Маркович, – капризничает Клара, – я так больше не мо-гу. Я соскучилась по мужской ласке, мне надоел этот толстый импо-тент.

– Вот и прекрасно, – проводит пальчиком сверху-вниз по ее раскрытой груди Баскин. – Когда этот заснет, займись чеченцем.

– Этим молодым что ли? С удовольствием!

– Только деньги у него не бери. Смотри мне. Сама можешь дать, – и он сует ей пачку купюр.

– Дожила, – наигранно обижается Клара, – теперь самой деньги давать приходится.

– Не переживай, – встает Баскин, – в ресторан приходи с Про-шей, там и познакомишься с новым клиентом. Жду вас к восьми ча-сам, а пока – напои его как следует. – Он небрежно тычет в сторону ванны.

… Уже долго сидят Баскин и Самбиев в ресторане. Борис Мар-кович более чем доволен, чеченец – удивительный экземпляр. И на сей раз, говоря свое привычное «ты мне импонируешь», он на ред-кость искренен, и даже немного жалко ему этого смышленого юнца; ну да что поделаешь – жизнь есть жизнь, выползет – хорошо, нет – не он первый.

Не откладывая, Баскин решает обсудить с Самбиевым детали дела и вновь, подготавливая почву для благоприятной беседы, спра-шивает:

– Так ты значит альтруист?

– Что? – из-за громкой музыки они кричат.

Повторять вопрос спокойным голосом бесполезно – ансамбль разошелся, поток заказов возрастает.

– Официант, – кричит Баскин и, зная, что его не слышат, машет рукой, – позовите мне срочно администратора.

Через минуту прибегает метрдотель.

– Уже двенадцатый час, завтра рабочий день, почему этот гал-деж до сих пор в общественном месте? – по-чиновничьи строг Бас-кин, по-коммунистически ответственен. – Ведь это гостиница? Здесь люди отдыхают. Исправляйтесь!

В резко наступившей тишине Баскин наставляет Самбиева на ратный, полезный обществу труд, сопряженный с подвигом. Функции главных лиц выявлены. Баскин – руководитель проекта. Цыбулько – координатор на месте. Самбиев – главный исполнитель. Связь Сам-биева с Баскиным в редком случае, и то, только через водителя Сер-гея. Сразу оговорено, что Арзо получает десять процентов от общей прибыли. При этом Борис Маркович говорит, что примерно столько же перепадет и им, хотя ответственности и проблем гораздо больше. Однако они знают о тяжелом положении Самбиева и, как друзья, да-же братья обязаны помогать подрастающему поколению.

Под конец скорость тостов убыстряется, тексты одни и те же – о дружбе, о верности, братстве, и как подтверждение этому Борис Маркович достает из дипломата пачку красненьких червонцев – ты-сяча рублей. В виде аванса вручает Самбиеву на разные операцион-ные нужды.

После полуночи Арзо попадает в свой номер. От напряженного вечера и излишка спиртного полностью разбит, обессилен. Вместе с тем, что то новое, эмоционально возбуждающее чувствует он. За этот вечер, пообщавшись с такими персонами в таком ресторане, и будучи абсолютно на равных с ними, он ощутимо приобрел некоторую со-лидность, взрослость, уверенность в себе. Такой государственный муж, как Баскин, с открытым ртом слушал его и потом называл дру-гом, братом, пил за его здоровье, здоровье его матери и семьи. Заме-чательный человек этот Борис Маркович, и недаром он работает в ЦК, столько в нем доброты, щедрости, ума.

Самбиев только лег, блаженно расслабился, как постучали в дверь, да так сильно, что он с испугом встрепенулся.

– Кто там? – натягивая брюки, спросил он.

В ответ невнятный женский голос. Думая, что это дежурная, он немного приоткрыл дверь, а там подвыпившая Клара с бутылкой коньяка «Илли», и какими-то сладостями. Пока Самбиев соображал, она кокетливо улыбаясь, внедрилась в номер.

– Мне так скучно, – как ребенок, капризно сказала она, но не-приятный тембр от курева внес явную фальшь в партитуру голоса.

– Скучай с Цыбулько, – стоял напротив продвижения в номер Арзо.

– Ну давай пообщаемся, посидим немного, – напирая грудью, стреляя глазками в полумраке, Клара попыталась просочиться, одна-ко Арзо грубо схватил ее за локоть и буквально силой вытолкнул за дверь.

Только он лег спать, как зазвонил телефон.

– Арзо? Я звоню от дежурной. Цыбулько храпит, дверь не от-крывает. Я осталась в коридоре, помоги мне.

– Обращайтесь к дежурной, – грубо ответил Самбиев и бросил трубку.

Он чувствует к ней отвращение, однако это не главное. Клара – женщина шефа, теперь, где-то партнера, и земляка, и по кавказским канонам, даже простое общение с ней нежелательно, дурно.

А она снова звонит.

– Как тебе не стыдно, Арзо. Здесь ко мне пристают какие-то мужчины.

Самбиев призадумался, на секунду заколебался, но эта слабость улетучилась. Клара не из тех женщин, к которым просто так приста-ют мужчины.

– Позвони в милицию, – он бросает трубку, и тут снова звонок.

– Арзо?!

– Ты мне надоела, перестань звонить! – вскричал он.

– Кто тебе надоела? – это оказалась Марина. – Вот чем ты за-нимаешься? Нахал!

Гудки, и Арзо с облегчением кладет трубку, но сон разбит.

Он проклинает Клару, заодно и Марину, почему-то они в его сознании на одно лицо, и он теперь пытается обдумать, чем они схо-жи. Оказалось, многим. Долго ворочается, понемногу успокаивается, и тут вспомнилась Полла. Сразу становится тепло, уютно, чисто на душе, и он с красивыми, немного грустноватыми мыслями незаметно погружается в блаженный сон, с воображаемым ощущением нежно-сти присутствия Поллы…

По привычке сельского жителя, Арзо проснулся спозаранку. В гостиничном номере было холодно, за окном дул ветер, густились февральские сумерки. Первым делом он вспомнил в деталях накануне произошедшую встречу, ее итог. При прощальном рукопожатии Арзо спросил у Баскина:

– Когда приступать к делу?

– С этой секунды у вас срок ровно один месяц, – строго сказал Борис Маркович. – Запомни Арзо, упущенное время работает против нас… Удачи!

Зазвонили Кремлевские куранты, Арзо подумал, что это симво-лично, они зовут его в путь, в дорогу, к новой жизни, к удаче, и он не должен терять ни секунды. Ему здесь в Москве больше делать нече-го, его ждет цех в Ники-Хита.

Теперь имея в кармане огромные деньги, Самбиев, как важная персона, поехал в аэропорт на такси. Во Внуково он прибыл за час с небольшим до вылета рейса в семь сорок пять утра. Билетов, как все-гда, не было. Спекулянты предлагали билет в любой конец страны за две цены. Самбиев с присущей ему с этого дня важностью подошел к кассе, показал удостоверение, сказал, что в командировке, пообещал червонец за труды.

Немолодая плотная женщина-кассир не на шутку забеспокои-лась, стала куда-то звонить, наконец, одобрительно кивнула, и в это время по зданию аэропорта прозвучало:

– Объявляется регистрация билетов и оформление багажа на рейс 6836 до Краснодара, секция семнадцать.

– А на Краснодар есть? – внезапно переменил решение Самби-ев.

– Так вам на Грозный или Краснодар? – возмутилась кассир.

– Извините, будьте добры, на Краснодар.

…К радости Арзо, на проходной сидела знакомая бабулька. Он думал, что она его не узнает, однако бабулька выскочила из своей каморки, широко, по-старчески беззубо улыбнулась.

– Ой, радость-то какая! Полюшкин брат приехал. А она ничего не говорила, видать, не знала. Полчаса назад ушла, к двум обещала вернуться. Хорошо, что ты приехал, а то у нас нелады. Когда По-люшка болела, всех старшекурсников переселили в новое общежи-тие, а сюда поселили молодых, а про нашу Полю забыли. Осталась она в воздухе – не туды – не сюды. Вот теперь и живет с нами в ка-морке. Обещают устроить только после лета. А тут еще беда у нее с замдекана. Сволочь у нас тут одна есть. Морду ему набить некому. Так он Полюшку замучил, говорит, отрабатывай пропущенное – не то уволю, – тут низенькая бабуля перешла на шепот. – Полюшка кра-сивая – он ее просто домогается… Все об этом гутарют. Управы на него нет… Ой, да что мы стоим-то здесь на сквозняку. Пойдем, тут рядышком.

Следом за бабулей Арзо вошел в узкую, длинную комнату, на-поминающую котельную или подсобку. Под потолком узкое окно, на потолке две лампы в металлическом абажуре, две кровати, меж ними стол, над одной кроватью небольшая застекленная рама. Самбиев стал против нее: крупная фотография покойного отца Поллы; по-меньше – мать, два младших брата; ниже – черно-белый снимок, где в центре он, а с боков сестра Деши и Полла. Все трое босоногие, юные. Арзо с щемящей болью вспомнил те далекие дни на прополке сахарной свеклы, когда кто-то случайно сделал этот снимок. И нако-нец, в правом нижнем углу рамки, крупное, цветное фото его самого в военной форме, с надписью «на память любимой», и дописано ру-кой, женским почерком – «сестре». Этот снимок Арзо послал Полле, когда получил звание старшины и слова «сестре» на ней не было.

– Любит она тебя как старшего брата, – отвлекла его от фото-графий бабуля. – Говорит, что стесняется тебе рассказывать, а то приехал бы ты – жару всем дал. Молодец, что приехал. Полюшка го-ворит, что ты нынче на хорошей работе, в министерствах… Куртка у тебя богатая, видать, теплая. А бедная сестрица твоя, уж как знаю ее, в одном плаще – и зимой и летом. А тут еще беда, из-за ее заразной болезни – полгода на «скорую» не берут. Кругом обложили бедняж-ку. Да что же я болтаю без умолку? Ты с дороги устал, небось, попей чайку и ложись на кровать сестры, а мне к дверям надо, а то вдруг пройдет кто. Ну, отдыхай.

Оставшись один, он сел на стул, осмотрел угол Поллы. Под кроватью постелены газеты, на них аккуратно сложено множество книг, тетрадей. Там же – туго набитый пакет и рядом в ровный ряд обношенные туфли, босоножки, тапки. На гвозде висят два платья и халат. Вся эта одежда ему знакома уже несколько лет. «Неужели это весь ее гардероб?» – недоумевал он.

Спросив у бабульки, где располагается новое общежитие, Арзо тотчас направился туда. С виду сварливая комендантша равнодушно отнеслась к визиту Самбиева. Разозлился он, показал свое важное удостоверение и стал орать на охамевшую женщину. Испугалась ко-мендантша, говорит, что замдекана добро не дает.

– Так ты ведь сама адыгейка, – перейдя на спокойно-повелительный тон, стыдил Арзо комендантшу. – Почему ты не по-можешь землячке? Живет она в сыром подвале после болезни. Или, может, она в твой личный дом просится, или не студентка, как все?

– Да что я сделаю? Этот хам неровно к ней дышит. Вот в чем дело… Все это знают.

– Сегодня посмотрим, будет ли он вообще дышать, – до предела разозлился он.

Самбиев шел в деканат мимо старого общежития и решил на всякий случай посмотреть – не пришла ли Полла.

– Только что пришла, – выскочила навстречу бабуля. – Ой, как она обрадовалась! Пойдем провожу.

В немой позе они застыли друг перед другом, только тихо по-здоровались. Бабуля, стоящая между ними, удивилась.

– А что это вы, как чужие? Не обнимитесь, не поцелуетесь? Аль что случилось дома?

– Нет, нет, все нормально, – сглаживал ситуацию Арзо.

Он подошел к Полле и, как у чеченцев принято, легонько обнял ее за плечи.

До этого только темно-синие глаза ее излучали радость, а те-перь она засияла во всю ширь своего открытого, гладкого лица. За-манчивые ямочки на упругих щеках зардели притягательными ворон-ками, к ним потянулись края сочных губ, обнажая белый фасад ров-ных зубов. Полла в смущении опустила голову.

– Ну ладно, я пойду, а вы отдыхайте, – избавила их от фальши-вой игры бабуля.

Они молча сели друг против друга. Арзо невольно покосился на рамку – его фотографий уже не было. Он усмехнулся, вслед как-то жалко усмехнулась и она; ее руки мелко дрожали, теребили край пла-тья на коленях, потом она низко склонилась, и Арзо видел только ровную светлую полоску пробора меж расчесанными на две равные стороны черными густыми волосами.

Долго она не показывала лица, и когда взглянула в сторону од-носельчанина, вся была залита алой краской, даже белки глаз порозо-вели с краев.

– Да, – очень грустно выдавила она, добавила тем же голосом. – Теперь поздно.

После этих слов она достала из-под подушки конверт, из него фотографии и, долго мучаясь с рамкой, вставила их на прежнее ме-сто.

Потом устало села на кровать прямо под рамкой, почему-то провинившимся взглядом посмотрела на него, вдруг закрыла боль-шими ладонями лицо.

– Арзо это…, – продолжить она не смогла, голос у нее сорвался.

Арзо встал, сделал шаг к ней, положил руку на плечо.

– Полла, я благодарен тебе за то, что ты поместила мои снимки в ряд с родными… Я постараюсь оправдать это доверие ко мне.

– Арзо, Арзо! – в плаче срывался ее голос, по-прежнему скры-вала она лицо. – Я не ожидала, я не хотела…

– Перестань, – перебил он, успокаивая ее, – лучше пойдем где-нибудь поедим, я голодный, как собака, со вчерашнего дня не ел.

– Ой, – вскочила Полла, – я сейчас кипятильник включу, – сквозь смоченные ресницы на него смотрели ее доверчивые глаза. Только сейчас он осознал, чем отличие Поллы от других, таких же красивых женщин. Полла абсолютно не умеет «строить», «стрелять», «косить» глазками, она, если смотрит, то смотрит прямо, открыто, и никаких отклонений и сомнений, тем более кривляний. Но если она не хочет смотреть в чью-либо сторону – то это тоже до откровенно-сти жутко у нее получается.

– Оставь свой кипятильник, – засмеялся Арзо, – где-нибудь в кафе пообедаем.

– У меня в шесть пересдача экзамена.

– Как раз до экзамена успеем… Одевайся.

Полла одела до боли знакомый выцветший, куцый плащ, такие же сапоги с заплатой на внешней стороне стопы. Чтобы ее не сму-щать и самому не страдать, Арзо первым вышел к проходной, вскоре появилась и Полла.

– Ой, до чего же вы похожи, – говорила бабуля, – ну будто близняшки.

Обедали в каком-то невзрачном заведении под обещающим на-званием ресторан «Счастье»; меню было как в рабочей столовой – первое, второе, компот или кислая сметана на выбор. Особо приве-редливым посетителям объяснили, что все блюда хороши под холод-ную водочку либо с пивком, в виде исключения предложили яични-цу-глазунью.

Разбалованный столичной ресторанной жизнью Самбиев кри-вил лицо, недовольно морщился. Полла говорила, что не голодна, от всего отказывалась и все с аппетитом поедала.

К шести часам подошли к мединституту. Было темно, безлюд-но.

– Почему так поздно экзамен? – поинтересовался Арзо.

– Специально. Чтобы людей не было. Он – замдекана, ссылает-ся на загруженность днем. Если и сегодня не поставит, даже без про-стой стипендии останусь… Ведь я никогда четверок не получала. Все преподаватели, зная, что я болела, навстречу пошли, без проблем, все «отлично» поставили – а этот…

– Ничего, – разнервничался Арзо. – Сейчас разберемся.

К шести они поднялись на третий этаж института. Длинный ко-ридор был мрачен, пустынен, только в самом конце мерцала дого-рающая неоновая лампочка. Возле указанного Поллой кабинета оста-новились.

– Ты жди здесь, – скомандовал Арзо и резко дернул дверь.

Оставшаяся одна Полла нервничала. Как вечность, долгие про-шли несколько минут в тишине, и тут крик Арзо, визжащий голос замдекана, шум падающей мебели. Испуганная Полла рванулась к двери, приоткрыв ее – обмерла: большая кисть Самбиева вцепилась в шею преподавателя, толкала его вверх по стене.

– Арзо! – крикнула Полла.

– Закрой дверь! – рявкнул он, не глядя в ее сторону.

Она прикрыла, спиной прислонилась к ней, дрожала. Ей во-очию представлялось, какой кошмар последует за этим рукоприклад-ством. В душе она уже простилась с мединститутом и думала – лишь бы не посадили Арзо, и в это время дверь слегка толкнули, потом сильней, появилось лицо Самбиева.

– Давай зачетку, – торопясь сказал он, и к удивлению Поллы, лукаво улыбнулся, подмигнул.

На улице Полла еще раз остановилась под уличным фонарем, подставляя под свет, разглядывала зачетку.

– Боже мой! – радовалась она. – Неужели «отлично» поставил?!

– Во сколько поезд? – спросил Арзо.

Счастливое лицо Поллы вмиг опечалилось.

– Ты сегодня уезжаешь? – тоской зазвучал ее голос, широко раскрытые глаза уставились в него.

– Ладно… Завтра решу твой вопрос с общежитием и тогда по-еду… А где здесь гостиница?

– Зачем гостиница? У нашей бабули пустая квартира, она ведь сегодня на дежурстве. Моя мать тоже у нее живет, когда приезжает. А в гостинице мест как обычно не будет… Потом я как-нибудь отбла-годарю ее.

Бабулька беспрекословно отдала ключи от квартиры Полле, еще долго рассказывала, где что съестное лежит.

– Тогда я провожу брата до квартиры, покажу все и обратно, а то уже поздно, – пыталась поскорее избавиться от многословной ба-були Полла.

– Как это обратно? – удивилась дежурная. – Ведь брат приехал! Сколько ты его не видала? Посидите вечерок, пообщайтесь вдоволь, а утром я как раз подойду.

Глаза у Поллы в страхе расширились, гримаса недоразумения застыла на ее лице, она хотела что-то сказать, но не находила слов, в это время Арзо легонько схватил ее под руку, поманил к выходу.

– Что, сестренка, пойдем? – смеялся он на улице.

– Что ж теперь получается? Как теперь быть? Вот что значит врать! – растерянно бормотала Полла. – А где я теперь буду ноче-вать? Я покажу тебе все и вернусь… Пошли быстрее, уже поздно, мне надо еще возвращаться.

– Ты успокойся, – усмехался Арзо, – теперь командую я.

– Нет! – жестко возразила Полла. – Никаких команд! Никаких но…

Она осеклась на полуслове – так сильно сжал ее кисть Арзо.

– Неужели ты сомневаешься в моем достоинстве и благородст-ве? – в упор гневным взглядом блеснули его глаза в полумраке осве-щенной фонарями улице. – Ведь я – чистокровный чеченец. И сего-дня буду тебе братом. По крайней мере, эту ночь. Пошли, и помень-ше возмущайся.

Универмаги Краснодара еще работали, но в них ничего путного не было. На такси они объехали пару центральных ресторанов, в них за переплату отоварились кое-какими продуктами, шампанским, шо-коладом, сигаретами.

Она, как гостеприимная хозяйка, взялась обхаживать Самбиева, и только на предложение выпить шампанского наотрез, грубо отказа-лась.

Как жаждущий в пустыне не может напиться, так и влюбленные не могут наговориться. Говорят обо всем: изредка спорят, даже руга-ются, но в основном смеются. О своих взаимоотношениях не произ-несли ни слова, после долгой размолвки и обнаружения фотографий в рамке – говорить излишне, а со стороны Арзо – даже некорректно.

Только в три часа ночи вспомнили о сне. Комната одна, для от-дыха – кровать и диван. Выключили свет, Арзо лег спать. Полла еще долго возилась на кухне, в ванной.

Как обычно, Арзо спозаранку проснулся. В окне была темень. В коридоре горел свет и, просачиваясь в комнату, разжижал мрак. Арзо тихо встал, боясь разбудить Поллу.

Видимо, Полла долго не ложилась и вконец не выдержав, пова-лилась на кровать прямо в одежде. Теперь она свернулась в калачик, сжалась от холода. Арзо решил укрыть девушку, но не может найти свою одежду. Тогда обернувшись в простынь, он встал, подошел к ней: даже дыхания не слышно, так блаженен ее сон. Накинул он на нее одеяло, вновь лег в постель и незаметно уснул.

– Арзо! Вставай! – крикнула из кухни Полла. – Скоро бабуля придет.

Самбиев вскочил, рядом на стуле выстиранная, выглаженная одежда.

С утра Арзо двинулся в деканат. Деканом факультета оказался довольно общительный профессор послепенсионного возраста. Сам-биев высказал просьбу о переводе Поллы в новое общежитие, и сразу получил добро, следом выразил претензию к морально-этическому поведению замдекана.

– Да, – согласился декан, – эти претензии не впервой, но на сей раз последние.

До обеда Арзо помогал Полле переезжать в новое общежитие. Полла не могла нарадоваться новым условиям: ее разместили в двух-местной комнате аспирантского блока со всеми удобствами. Накану-не пристыженная комендантша обещала скоро установить коммута-торный телефон, помогла взять напрокат телевизор и холодильник.

После обеда ходили по магазинам в поисках одежды для Пол-лы. Купили довольно приличное отечественное пальто, костюм. Зим-них сапог не нашли. На сей раз она покупкам не противилась, только как-то обреченно сказала:

– Делай, что хочешь. Теперь душа моя вскрыта… Ты – хирург.

К вечеру они расстались, Арзо поехал на вокзал покупать би-лет. Вернулся в общежитие с цветами и конфетами.

– Я не хочу быть больше твоим братом, – улыбался он, вручая цветы.

– Спасибо, Арзо. Я так счастлива! – ее лицо покрылось краской, она смутилась, и чтобы как-то выйти из неловкого положения, скоро-говоркой сказала. – Так что ты в дверях? Проходи, чай готов.

– Нет, опаздываю Полла. Я поехал.

Умиленное выражение лица вмиг улетучилось: она стала груст-ной.

– Позволь мне проводить тебя? – молящим полушепотом сказа-ла она.

– Нет, – жестко обрубил он, – обратно одной возвращаться поздно.

– Не переживай, – заблестели надеждой ее глаза, – рядом с во-кзалом – «скорая помощь», где я работала, они меня подвезут.

– Я сказал «нет», – твердо стоял на своем Арзо. Он достал из кармана всю оставшуюся наличность – более двухсот рублей. Ровно половину положил на стол. – По-братски – пополам, – теперь улыб-нулся он.

– Забери, ты и так столько сделал!

– По-братски.

– Теперь ты не брат.

– А кто? – он лукаво улыбался.

– Не скажу, – упрямо насупились ее губки, – ведь я так редко родных вижу, дай мне продлить удовольствие.

– Поехали, – сдался Арзо.

В такси сели вместе на заднее сиденье. Он осторожно взял ее руку – она не противилась, только отвернувшись, смотрела в окно.

На перроне было немноголюдно. Пассажиры уже заняли свои места, редкие провожающие жестами переговаривали с отъезжаю-щими через окна. Наряд милиции выискивал потенциальных нару-шителей. Со стороны Черного моря дул резкий, пронизывающий ве-тер, однако он не мог разогнать въевшийся в округу вокзальный дух: едкий запах жженного угля, заманчивый аромат вчерашних, кислых пирожков, и хлорную вонь общественного туалета.

Уже более пятнадцати минут молча стоят Полла и Арзо, скры-ваясь от людей в тени декоративных елок. Они боятся, что вдруг их увидит кто из земляков, поэтому даже в укрытии меж ними прилич-ное расстояние. За это время только обменялись фразами «Какое теп-лое пальто!» «Я рад – носи на здоровье».

– Поезд Краснодар-Астрахань отправляется через десять минут, – объявили в динамике над их головами.

– Пассажиры, занимайте места! – кричат проводники.

Только теперь Арзо не выдержал, сделал шаг к ней.

– Полла, я могу писать тебе? – серьезно спросил он.

– А ты всегда писал, – слабо улыбнулась она.

– Ты будешь отвечать?

Полла потупила взгляд.

– Да… Обязательно… – она подняла лицо, бисером мелькнули полоски на щеках. – А ты пиши! Пиши! Прошу тебя пиши! Здесь так скучно! Мне так тяжело было! Как я тебе благодарна! Ты даже не представляешь, что ты сделал за эти два дня?!

– Да ничего я не сделал, только пообщался с деканатом, – мягко ответил Арзо.

– А я не только об этом… Совсем не об этом… Я… Ты…

– Полла! – он сжал ее руки, притянул к себе, она еще что-то го-ворила, с испугом, вопрошающе смотрела на его приближающееся лицо, водила широко раскрытыми глазами из стороны в сторону, по-ка он целовал ее щеки, и наконец, блаженно сомкнула их, когда он жадно утоляя выстраданную жажду, впился в ее сочно-ароматные губы, высасывая наизнанку любящий его, неуемный, женский жар…

В купе с Арзо были две солидные по возрасту и габаритам женщины. Они попросили уступить им нижнюю полку, он согласил-ся, выглянул в окно. Полла шутя грозила пальцем, предостерегала, на чеченском крикнула:

– Смотри, чтоб эти дамы тебя не измучили.

Поезд тронулся, Арзо полез наверх, хотел заснуть, но как назло, соседки устроили обильную трапезу, и по купе поползли запахи ку-рицы, яиц, сметаны, пирожков с капустой, селедки, колбасы, сальца. Он не может заснуть, ворочается и только, когда женщины наелись, наговорились, выключили свет и легли спать, он почувствовал облег-чение и покой.

* * *

Вскоре, лежа на верхней полке купе, он как удачливый соблаз-нитель, с удовольствием сравнивал «пионерские» отношения с Ма-риной и Поллой. Хладнокровный анализ привел его к странному ре-зультату: Марина – пожирающая страсть; Полла – тающая от страсти. Что лучше? «Надо докопаться до глубин!» – с похотливым азартом злорадствовал он, и осознавая свой успех у женщин, от этого внут-ренне ликуя, с кривой ухмылкой на лице он заснул под мерный пере-стук колес… И видит, как воочию, сон.

По огромным просторам едет паровоз: пыхтит, коптит, еле движется. За паровозом три вагона. Первый вагон – красивый, лаки-рованный, обитый кумачом и серпами с молотом. Второй вагон – серый, невзрачный, полностью набит людьми, в нем поют «Интер-национал». Что в третьем – неизвестно, он густо обрешечен.

Самбиев одиноко сидит на длинной скамейке в центре первого вагона. Перед ним по углам вагона две трибуны, они изготовлены из распиленной пополам оцинкованной бочки из-под топочного мазута. За этими трибунами стоят Букаев и Баскин. Между трибунами стол: на нем- бутылка зеленой самогонки, стакан; за ним восседает Цыбулько. Прямо за спиной Самбиева еще кто-то находится. Он не знает кто, но кажется ему, что это Пасько.

Ц ы б у л ь к о (наливает полный стакан): «Ну что, товарищи! Начнем! (опорожняет стакан). Я думаю, что вначале послушаем Центр».

Б а с к и н: «Товарищи! Хочу с прискорбием сообщить, что наш паровоз еле ползет, порой даже буксует на месте, и виной тому люди на местах». (Он недвусмысленно смотрит на Букаева).

Б у к а е в: «Рыба с головы гниет».

Б а с к и н: «С головы гниет, но поедают с хвоста… На местах взяточничество, кумовство, воровство».

Б у к а е в: «Это ложь! Это вы обворовываете наш народ и хоти-те убежать на историческую родину».

Б а с к и н: «Да. И это моя малая родина, и я ей тоже хочу слу-жить. Но почему вы мечтаете покинуть свою родину и перебраться в центр, в Москву?»

Б у к а е в: «Это моя большая родина, и я ей служу и этим гор-жусь! И все это потому, что моя большая родина за Ближневосточное урегулирование, за справедливость арабов-мусульман, и я, как ис-тинный мусульманин, участвую в этом процессе».

Б а с к и н: «Хе-хе. Да, то-то и видно по вашему участию в Аф-ганистане».

Б у к а е в: «В Афганистане мы боремся за очищение ислама».

Б а с к и н: «Ковровым бомбометанием?»

Б у к а е в: «Методы всесторонние… Мы, выполняя интерна-циональный долг, распространяем «Интернационал», и теперь, учи-тывая мой опыт, большая родина доверила мне претворение этой миссии на Кавказе. После выполнения задания мне гарантирован вы-сокий пост в центре, куда я перееду… Я предан службе и родине!»

Б а с к и н: «Я тоже предан службе и родине! И я тоже, успешно выполнив задание, перебираюсь в свой Центр».

Ц ы б у л ь к о: «Постойте, постойте (наливает в стакан, пьет). Вас без зелья не поймешь… так если вы оба, выполнив свои задания, куда-то уедете, кто здесь останется? Кому поручим задание, кто нам будет служить? Как паровоз дальше поедет?»

Б а с к и н и Б у к а е в (хором): «Дальше пути нет, мы успешно выполнили свои задания».

Ц ы б у л ь к о: «Будем стоять?»

Б а с к и н и Б у к а е в (хором): «Нет, поедем обратно, в ту сторону, куда теперь движутся все. Туда, где деньги печатают и зада-ния дают».

Ц ы б у л ь к о: «В Пермь? На Гознак?»

Б а с к и н и Б у к а е в (хором): «Нет. На Уол-Стрит, в Нью-Йорк».

Ц ы б у л ь к о: «Боже! А кто теперь на Гознак работать будет?»

Б а с к и н и Б у к а е в (хором): «Он! (указывают пальцами на Самбиева). Он постепенно уполномачивается».

Ц ы б у л ь к о: «Он справится?»

П а с ь к о (из-за спины Самбиева): «Колеблется».

Ц ы б у л ь к о: «Так пусть не колеблется».

П а с ь к о: «Есть!» (Он вскакивает, удаляется в следующий ва-гон, возвращается не один. С обеих сторон от Самбиева тесно-тесно, прямо ложась на него, усаживаются Марина и Клара).

Ц ы б у л ь к о: «Теперь он устойчив?»

П а с ь к о: «Будем наблюдать».

Б а с к и н: «Теперь он так смотрится! Он так импонирует мне!»

Б у к а е в: «А что это за мымра справа?»

П а с ь к о: «Это Марина – наш юрист».

Б у к а е в: «Я говорю, справа от меня, а не от вас».

П а с ь к о: «Это Клара. Она возглавляет женскую лигу защиты педерастов и импотентов. И как все профессиональные руководите-ли-партийцы, ненавидит своих подзащитных, презирает их».

Б у к а е в: «Бедняжка! Сколько у нее работы?!»

П а с ь к о: «Да, все мы под ее защитой, кроме этого (указывает пальцем на Самбиева)».

Ц ы б у л ь к о: «Извините, товарищи! Какой-то непорядок – мой графин пуст».

Б а с к и н: «Кто отвечает за трезвость и алкоголизм?»

П а с ь к о: «Есть! Разберемся!» (Убегает во второй вагон. Воз-вращается с Албастом Докуевым).

Б у к а е в: «Этого надо посадить в третий вагон и немедленно».

П а с ь к о: «Нет, нет, товарищи! Он выполняет важное задание: спаивает народ, обирает его и делится с вами».

Б а с к и н: «Он неправильно делится».

Ц ы б у л ь к о: «Нерегулярно поит».

Б у к а е в: «Не с теми делится».

Ц ы б у л ь к о: «Может, в третий вагон его?»

Б а с к и н: «Для профилактики и обратно. Может, он наш?»

К л а р а: «Давно наш, давно. С тех пор, как брат этого (показы-вает на Самбиева) ему в одно место ножом заехал.

Ц ы б у л ь к о: «В третий вагон его! Пусть исправится и обрат-но».

Пасько хватает Докуева, исчезает, быстро возвращается.

Ц ы б у л ь к о: «Ну что ж, пора нам завершать этот трезвый, конструктивный разговор… Резюмируя, я думаю, мы пришли к кон-сенсусу».

М а р и н а: «Так разве он (показывает на Самбиева) уже наш? Ведь это надо как-то юридически оформить? Пусть он подтвердит свою приверженность нам».

К л а р а: «Он еще не является моим подзащитным, он не про-шел обряда душеотдавания».

Ц ы б у л ь к о: «Ускорьте эту процедуру или верните Докуева со спиртным».

Б а с к и н: «Да что тут долго думать? Предложим ему квартиру в Грозном».

М а р и н а (шепчет Самбиеву на ухо, но слышат ее низкий го-лос все): «В Москве проси, в Москве».

Б у к а е в: «Правильно. Жить надо, если не в Париже, то в Мо-скве».

Ц ы б у л ь к о: «Или хотя бы в Минске».

П а с ь к о: «По нашей разработке, пока только в Грозном».

Б а с к и н: «А где у него нынче жилье?»

П а с ь к о: «В этом плане абсолютно чист. Гол как сокол».

Б а с к и н и Б у к а е в (хором): «Ну, тогда – Грозный, а потом посмотрим».

Ц ы б у л ь к о (смотрит неровно на Самбиева): «Ты согласен?…А что он может?»

М а р и н а: «Юридически он еще не имеет права голоса у нас».

Ц ы б у л ь к о: «А как быть?»

К л а р а: «Кивком головы».

Ц ы б у л ь к о: «Кивни».

Самбиев не кивает.

Б а с к и н и Б у к а е в (хором): «Пасько, помогите ему».

Пасько сзади склоняет Самбиеву голову так, что подбородок чуть ли не пробивает грудь; хрустят затылочные позвонки.

Б а с к и н (Букаеву): «Весь хребет надломлен».

Б у к а е в: «Душа еще не совсем».

Ц ы б у л ь к о (в волнении): «Какой-то кошмар! Что-то я такую процедуру не проходил?! То ли пьян в стельку был?»

М а р и н а: «Вам это не требовалось генетически».

К л а р а: «А теперь и физиологически».

Ц ы б у л ь к о: «Слава Богу! Так когда мы освободим Докуева? Это бесчеловечно! Сколько можно издеваться над ним? И надо мной?»

Б а с к и н и Б у к а е в (хором): «Прохор Аверьянович, еще са-мая малость. Осталось душу изъять».

Ц ы б у л ь к о: «Это как?»

Б а с к и н: «Пусть сдаст родину или мать с отцом».

Ц ы б у л ь к о: «Родителей жалко. И родиной обойдемся».

П а с ь к о: «Для справки… Родины у Самбиева нет. Такие, как Букаев, Докуев и иже с ними – давно ее по частям сдали… К тому же, у Самбиева и своего надела нет – тоже сдано нашей лиге во времен-ную эксплуатацию, сроком на сколько хотим лет… Так что у Самбие-ва есть географическое название: родное село – Ники-Хита, респуб-лика – Чечено-Ингушская АССР, но как таковой родины нет. Впро-чем, из нас ее ни у кого нет, и мы не скучаем… Весь мир наш!»

Б у к а е в: «Как это нет? А кто мечтает на «малую родину», ес-ли не Баскин?»

П а с ь к о: «Для справки… Прошу не путать. Это не родины, это центры стратегических разработок, откуда мы получаем задание, информацию, деньги. Просто иногда интересы центров по частно-стям расходятся, а в глобальном плане – совпадают».

Ц ы б у л ь к о: «Так! Прекратите это бесплодное умствование! Черт с ним – пусть сдает родителей».

П а с ь к о: «Для справки… Отец давно умер. Кстати, был наш злейший супостат. А мать ценности не представляет – без нашей по-мощи скоро Богу душу отдаст».

Ц ы б у л ь к о: «Что ж делать? Может, без этого… как и меня примем».

В с е х о р о м: «Нет!»

П а с ь к о: «Для справки… Есть брат. Тоже потомственный су-постат. Он его любит».

Б а с к и н и Б у к а е в (хором): «Это годится».

М а р и н а: «А я знаю еще одно родное существо».

Ц ы б у л ь к о: «Кто?»

М а р и н а: «Некая Полла».

Ц ы б у л ь к о (к Пасько): «Доставить Поллу».

В центре зала испуганная Полла.

Ц ы б у л ь к о: «Вот это да!»

Б а с к и н: «Нет, это не гуманно – лучше брата. А ее отдать мне на усердное перевоспитание».

Б у к а е в: «Безобразие… Это очередное ущемление прав нац-меньшинств. Нам позарез нужны свои кадры. Я согласен – лучше брат, но ее надо оставить в регионе».

Б а с к и н (Букаеву): «Так вы ведь в Москву перебираетесь?»

Б у к а е в (Баскину): «Я тоже имею право на историческую ро-дину… А там меня Полла будет ждать».

К л а р а (Марине): «Ты посмотри, как мои подзащитные при виде молоденькой красавицы запели – зараз переродились, возмужа-ли. (И на весь вагон – криком): Что это за нарушение норм лиги? Вот истинное лицо мужчин! В топку ее!»

М а р и н а (вскакивая): «В топку ее! Смутьянка. Злостная со-блазнительница!»

Пасько хватает Поллу, мчится мимо трибун, открывает топ-ку за спиной Цыбулько. Полла нема, однако отчаянно сопротивляет-ся, умоляющими глазами смотрит в сторону Арзо с надеждой на помощь.

В с е х о р о м (кроме Цыбулько и Пасько): «Стоп! Стоп! Не смейте! Это должен сделать он! Только так сгорит его душа!»

Ц ы б у л ь к о: «А если он не сделает этого!»

В с е х о р о м (кроме Цыбулько и Пасько): «Тогда в топку пой-дет он, а она в третий вагон!»

В с е С а м б и е в у: «Вперед! Вставай! Смелей! Жизнь будет – рай! У тебя будут деньги! Мы их печатаем, сколько нам надо! Бери – сколько захочешь!»

Самбиев не встает. Полла из последних сил дергается, кричать не может, в этом вагоне право голоса только у избранных в лигу, из ее глаз текут кровяные слезы, язык беспомощно болтается, пышные волосы развязались, щедро спали ниц.

М а р и н а и К л а р а (вместе шепотом на уши Самбиеву): «Иди затолкай… Как бы ты ни сделал, мы ее все равно в топку заки-нем. Видишь, как она совращает лигу? А от наших чар только о день-гах, как мерин-кастрат об овсе, думают».

Жар из топки раскалил вагон. Тяжело дышать, пот течет ручьем с Самбиева, он еще не знает что делать, мучается. Наконец, он надумал подойти к Полле, а там видно будет: либо толкнет ее в печь, либо сам прыгнет… Он тяжело встал, с трудом направился к Полле, глядя в ее широко раскрытые в страхе глаза; они и сейчас прекрасны, наивны, верят в него, умоляют его. А он теперь ни о чем не думает, с усилием движется к ней, преодолевая неведомое сопро-тивление. В это время Клара и Марина шепчут ему с обеих сторон: «Затолкай, затолкай ее в печь. Вишь, какие у нее глаза синие, по Ко-рану, говорят, неблагонадежные». Отталкивают женщин Баскин и Букаев, и в свою очередь на ухо шепотом твердят: «Будь мужчиной – сам в печь полезай. Дураков у нас и без тебя хватает. А Поллу-красавицу мы в свои гаремы возьмем. Молода она, шибко хороша, просто жаль такую красу упускать не поласкаючи… Побалуемся мы с ней лет так пять-десять… Все же жить будет в сытости, в на-рядности. А потом решим, то ли в топку, то ли за решетку… А бу-дет умницей, так и во второй попадет».

«Нет уж! Не мне, так и не вам!» – разозлился Самбиев и толь-ко хотел дотронуться до Поллы, а у нее вдруг прорезался крик: «Ар-зо-о-о-о!!!»

… От страшного воя Самбиев вскочил, и с силой ударился о верхнюю полку, с болью в голове упал обратно, замер. Мимо, унося эхо мощного гудка, сотрясая все, подминая железные рельсы, несся груженый товарняк, оставляя вонь топочного мазута, гарь перетерто-го железа.

Когда товарняк пролетел мимо, он понял, что их поезд стоит. В купе воняло, было жарко, не хватало воздуха. На нижних полках хра-пели, сопели, сквозь сон болтали. Его стало тошнить, он задыхался. В темноте еле нашел обувь, потом долго возился с дверью. Только в холодном сумрачном тамбуре почувствовал некоторое облегчение. Горячим, липким от пота лбом он уперся в стекло двери, вглядывался в пустынную, ночную даль и вдруг не вполне ясно, расплывчато, прямо перед собой увидел глаза Поллы: они были печальны, до боли трогательны, нежно-осуждающи. Он отодвинулся от стекла – и они отпрянули, он прилип – и они навстречу, он наклонился – и они сле-дом. «Может, это мое отражение? – подумал он, и сразу отверг. – Нет, мои глаза не такие. Мои – подлые, алчные, похотливые!».

Он снова прилип к окну, и о чудо! она его вновь простила, улы-бается, рада ему, любит его.

Поезд тронулся, медленно пополз в сторону Грозного. А как бы он хотел вернуться в Краснодар, пасть с извинениями пред ней. Од-нако поезд упрямо увозил его от нее. Он уже выкурил несколько си-гарет, ему стало холодно и потянуло в сон.

В тамбуре было свежо, свободно, но стоять в холоде долго тя-желовато. В купе – вонь, сперто, но зато лежи, спи. Что же делать? Как быть? Надо определяться. Он вернулся в купе, оставил дверь от-крытой, чтобы проветрить.

– Закройте, дует, – скомандовал снизу женский голос, напоми-навший Марину.

– Что вы ходите туда-сюда? Спать не даете, кричите, – недо-вольный голос напоминает Клару.

Он тихонько разулся, осторожно поднялся, свернувшись кала-чиком, уткнулся в стенку. Через пару минут он свыкся с запахами, и ему казалось, что другой атмосферы не бывает, а если и бывает, то хуже. А так тепло, слегка покачивает, женщины начеку, чтоб не об-воровали; спи спокойно под убаюкивающий ритм; скоро Грозный, важное задание, сколько хочешь денег… Он сделал свой выбор? Сде-лает! И никуда не денется! Такова жизнь!… Конечно, можно прозя-бать во втором. Или недолго геройствовать в третьем вагоне. А чтобы ехать в первом – надо хорошо заплатить. Что-то потерять – что-то найти. Это вечный выбор! Это жизнь?

* * *

По возвращении из поездки Арзо первым делом бросился за-нимать деньги; он четко знал, что без подкупа или просто оплаты ни-кто никакой информации не даст. Вначале он обошел всех более-менее богатых знакомых и у всех смело просил в долг сразу пять ты-сяч рублей – огромную сумму. Условные кредиторы поражались масштабной дерзости Самбиева, пожимали плечами, объясняли, что таких денег в жизни сами не видели. Тогда он пошел по второму кру-гу, ровно на порядок уменьшив сумму прошения. К концу третьего дня набрал тысячу восемьсот рублей. Этих денег вполне хватало для начала работы.

Еще два дня он обдумывал ход действий, разрабатывал вариан-ты извлечения информации, чертил одному ему понятные схемы. Все делал медленно, не торопясь, сидя в отдельной комнате квартиры Россошанских. Работал и днем и ночью, определял последователь-ность и сроки выполнения мероприятий, скрупулезно составлял спи-сок лиц и организаций. Из виду ничего не упускалось. Общий план операции был расписан на пятнадцати листах. По сути, планирова-лась крупномасштабная операция в виде негласной ревизии с приме-нением всех методов и форм добычи информации. В ней было столь-ко коварства, подлости, элементарного подкупа и просто воровства, что иногда, особенно ночью, Самбиеву становилось стыдно даже ду-мать об этом. Однако эти угрызения, к его радости, быстро улетучи-вались, и он с новым вдохновением и азартом принимался за свое «правое» дело – мощное ущемление, а при возможности и полное низвержение благополучия Докуевых. При этом он не очень задумы-вался над получением своего гонорара, хотя в его плане итог сводил-ся именно к этому: обведенная в прямоугольник стояла сумма – пять-десят тысяч рублей и перед ней латинский знак – минимум. Если это обещанные ему десять процентов, то деньги, которые должен выло-жить Докуев – полмиллиона. (По подсчетам Арзо, сумма откупа должна быть не менее двух миллионов, в придачу – лет десять тюрь-мы с конфискацией имущества, передача цеха коллективу колхоза, где он может занять пост председателя, и исключение Докуева из партии. Иной исход Арзо считает снисходительным, чересчур щадя-щим).

Схема задействована, и все вроде бы должно идти по плану, однако кругом случились проколы, всюду застопорилось углублен-ное продвижение. Оптимистические помыслы Самбиева Арзо по по-воду сбора компрометирующей информации деятельности Ники-Хитского сокодавочного цеха оказались неверными, схоластически-ми. Он думал, что все очень просто и на виду, что Докуевы, «разжи-рев», потеряли бдительность и контроль. Однако на первичную про-верку выяснилось, что это далеко не так; осторожный Албаст, при-слушиваясь к советам многоопытного жулика – своего отца Домбы – выстроил вокруг своей «золотой жилы» солидную систему безопас-ности и охраны.

К тому же многой документации просто нет: ее изъяли, сожгли, уничтожили. Наиболее важные документы Докуев Албаст хранит дома.

Пригорюнился Арзо, понял, что в одиночку ничего не сможет. Побежал он на прием к уполномоченному.

– Арзик, милый! – оправдывается секретарь Цыбулько Светла-на. – Не примет он тебя. Ты ведь знаешь наши порядки – только через Пасько.

– Светик, ну, пожалуйста, доложи. Вдруг он смилуется, – жало-бит однокурсницу Самбиев.

– Ну, ладно. Будь что будет! Пусть накричит – не привыкать.

– Самбиев? – голос Цыбулько в селекторе. – Где он? Немедлен-но впусти.

В кабинете уполномоченного Самбиев сражен учтивостью ше-фа. Цыбулько не только привстал, он вышел навстречу, подал по-товарищески руку.

– Ты где пропадаешь, Арзо? – приветлив он, как в первый день приезда в Грозный. – А я тебя ищу. Сегодня хотел даже машину в Ники-Хита послать. Света, принеси два чая и еще что есть к нему… Садись. – Цыбулько достает из холодильника бутылку коньяка, шо-колад. Сам разливает в две рюмки. – Давай по одной… Ой, хорош!… Слушай Арзо, ты что это с моим свояком сделал? Он от тебя просто в восторге! А вот Клара – наоборот, говорит, что ты – ядовитая зазно-ба. Что это такое, я не знаю, но не довольна она тобой, хотя тоже уважает, почему-то в день по несколько раз твое имя упоминала. Я даже чуть заревновал… Кстати, позвони Сергею в Москву, Боря про-сил. Давай еще по одной… Света! Ну где твой чай?… Теперь давай о делах, ты что сделал? Баскин утверждает, что ты – природный анали-тик. Только не зазнавайся. Давай, показывай, что принес… Света! Я занят! Для всех!

Более двух часов длится их беседа. Арзо подробно объясняет план действий и, как положено, постоянно ссылается, что это он пе-реписал идеи самого Цыбулько. Уполномоченный верит и не верит, мало что понимает, тем более, что бутылка ускоренно опорожняется, зевота одолевает его.

– Короче, Арзо, что я конкретно должен сделать? – вконец из-мучился Цыбулько.

– Надо подписать эти письма и требования в различные инстан-ции, чтобы допускали к информации и сами помогали нам, и главное, необходимо подключить на этот период к работе весь отдел вместе с Пасько.

– Вот это я понимаю, – обрадовался Цыбулько. – Света! Пасько срочно ко мне.

Кардинально меняется ситуация: деспот Самбиева – Пасько – теперь верный арапник; он до того исполнителен, работоспособен и педантичен, что Самбиев просто восхищен им. У Пасько нет никаких амбиций и честолюбия, как вчера он был суровый начальник, так се-годня – преданный помощник.

Каждое утро Самбиев дает задание Пасько, Пасько – женщинам из отдела, и те разбегаются по инстанциям всего города и республи-ки, и теперь они с умилением вспоминают те времена, когда сидели в тиши кабинета и под звуки «в рабочий полдень» выполняли «мар-тышкин» труд.

Теперь доступ в кабинет Цыбулько у Самбиева свободен «в любое время и желательно почаще». Уполномоченный хочет быть в курсе всех новостей и жалуется (не требует и ругает), а именно жалу-ется, что Самбиев «отчуждается, спелся с евреем-свояком». При каж-дой встрече Цыбулько вновь и вновь интересуется: «А сколько мы сможем с него сорвать?» Самбиев, как старый взяточник, молчит, пишет на листке – пять и пять нулей (пятьсот тысяч рублей). «Боже мой! Боже мой! – хватается за голову уполномоченный, потом за бу-тылку. – Нет, это запить надо, а то с ума сойдешь».

А Самбиев тем временем до того осмелел, что попросил выде-лить ему денежные средства и изредка транспорт для оперативности дела.

– Бери мою машину – когда надо, а деньги – сколько хочешь, я подпишу… Только сформулируй покрасивше, на что мы тратим, что-бы зануда Аралин не приставал.

В тот же день Цыбулько подписал заявление на матпомощь Пасько, Самбиеву и секретарю. Следом, на приобретение канцеляр-ских принадлежностей, представительские расходы и на наступаю-щий праздник Восьмое марта. Через день на командировочные рас-ходы всем сотрудникам по краю. Получив в кассе огромную сумму наличными, Самбиев вспомнил, как Цыбулько сказал «деньги – сколько хочешь», тут же неожиданно в сознании всплыла аналогич-ная сцена из его «сумасшедшего сна», и истерично захохотал (на сей раз – радость?!).

Параллельно с аппаратом уполномоченного Самбиев задейст-вует неосознанно в дело многих людей: от управделами Совмина Аралина и бывшего председателя колхоза «Путь коммунизма», а ны-не председателя районного Агропрома Шахидова, до нукера Докуе-вых – Мараби и своей матери Кемсы. Вовлекая различных людей, используя их, он всем врет по-разному – мол, надо по работе, или пишет кандидатскую диссертацию, готовится к телевизионному ре-портажу, ведет общественный опрос для профсоюза. Где надо – щед-ро раскошеливается, где надо – плачется, а кое-где и нахально прет, используя служебное положение и липовое письмо с гербовой печа-тью Совета Министров ЧИАССР.

В основном, вранью Самбиева все верят, кто не верит – просто молчит. И только Россошанская – у них он теперь живет постоянно, как свой, – изучившая Арзо вдоль и поперек, быстренько раскусила его байку и, как опытный следователь, выудила почти все. Единст-венное, чего Самбиев скрывает от нее – так это конечную цель – вы-могательство. А так признает, что по служебному поручению ведет сбор информации для каких-то сверхважных инстанций.

Это объяснение удовлетворяет Ларису Валерьевну, и она пато-логически ненавидящая жуликов и проходимцев всех мастей и имеющая к Докуевым давнее пристрастие, с рвением подключается к сбору всевозможной информации. Как работнику прокуратуры, ей доставляют криминальные сводки все административные органы республики, и не только на Албаста Докуева, но и на всех членов се-мьи. Информация подчас сверхсекретная, но Лариса Валерьевна в борьбе за правое дело идет на все. Она-то прекрасно знает, что До-куевы юридически неуязвимы, для них закон не писан, и наверное поэтому она особенно усердствует в помощи Арзо, получая от этого большое моральное удовлетворение, соблазняясь возмездием.

Некоторые материалы, добытые Россошанской, столь секретны, что она не может их вынести из здания прокуратуры, Самбиев знако-мится с ними прямо в ее рабочем кабинете. Читая досье на Анасби Докуева, он сгорает от стыда из-за присутствия рядом женщины – Ларисы Валерьевны.

– Вот это мразь! – вырвалось у него от столь аморальных дей-ствий младшего Докуева.

– Его отец не лучше, – подтверждает Россошанская.

– Так ведь за такие дела не только в тюрьму, расстреливать на месте надо.

– Как видишь, не только не расстреливают, а даже обратно в милицию взяли, и не просто в милицию, а в отдел по борьбе с нарко-манией.

– А как это получается? – воскликнул Арзо.

– Как видишь, получается, – с металлической злостью в голосе ответила Россошанская, – кто-то их покрывает, а они этим пользуют-ся и с каждым днем все наглей и наглей действуют. Теперь им не хватает простой аморальщины, они изощряются, и, как видишь, все это сопровождается роскошными оргиями… Живут, как ханы в ста-рину!

– Скоты! Им это просто так не сойдет с рук! – в злобе сжимает кулаки Самбиев.

– Я надеюсь, но беда в том, что это не сойдет с рук и обществу, допускающему такой беспредел.

– Но общество этого не знает.

– Не знает подробностей, но о сути догадывается. Мы катимся в такую пропасть, что просто страшно.

– А куда смотрят специальные службы, хотя бы ваша прокура-тура?

– Ведь не можем мы сажать все руководство. Докуевы не оди-ноки и вообще – пока что пешки в этой игре.

– Но ведь такого беспредела терпеть нельзя?

– Пока откупаются – можно. Но я думаю, что они на чересчур заостренном крючке, и когда-нибудь их по крупному будут исполь-зовать.

– Лариса Валерьевна! А такие досье на всех есть?

– На всех силенок не хватает, но неординарные личности берут под прицел… Например, ты тоже под контролем. Так что будь осто-рожен. За Докуевыми – мощь страны и полная аморальность в прин-ципах… Ты ввязался в далеко не равный бой.

– Так что мне сдаться и идти им в услужение?

Лариса Валерьевна улыбнулась.

– Нет, Арзо. Просто берегись. Попусту никакую бумагу не под-писывай. И смотри на кость не набрасывайся…

Каждый вечер, Арзо подводил итоги, анализировал ситуацию, планировал свои действия на следующий день. Однако этот разговор с Россошанской поколебал почву под его ногами. Почувствовав сильную усталость, он рано лег спать.

Обычно перед сном Арзо вспоминал Поллу, ее нежные объятия, стройный стан, сочные губы и главное, глаза – такие большие, краси-вые, доверчивые. С мыслями о Полле он спокойно засыпал.

Однако сегодня после ознакомления с мерзким досье Анасби, что-то пакостное зашевелилось в нем. «А может, Анасби, будучи му-жем Поллы, вытворял и с ней то же самое?» – с отвращением и доса-дой думал он, ворочаясь в постели. – А ведь я ее люблю, и не просто люблю, мучаюсь». Каждую ночь он представляет ее белоснежное, стройное тело, мечтает, как будет ее ласкать, нежить, холить, а она лежа с ним будет сравнивать, кто же лучше в постели – он (претен-дент в мужья) или бывший муж. И стыдно и противно ему об этом думать, это все представлять, но уйти от этих гадливых мыслей он не может. Сегодня он прочитал, что Анасби Докуев неоднократно ле-чился от венерических болезней, и, по доносам врачей в спецслужбы, ни разу до конца не долечился, просто заглушал болезнь, и впослед-ствии не соблюдал никакой гигиены, не вел профилактики, словом – разлагающийся и разлагающий контактирующих с ним тип.

Муторно Арзо, тошно, что-то противное беспощадно ковыряет его нутро, душу высасывает, и неведомо ему, что те вечно голодные черви, жирные, черные, втравленные в его сознание этой зимой, те-перь к весне пробудились, на благодатной почве Докуевского досье помножились и стали выжирать все, в первую очередь чистую, кра-сивую любовь, а с ней и возможную счастливую жизнь…

* * *

Все не спится Арзо, злоба гложет его, и теперь он зол не только на Докуевых, на совращенную ими Поллу, а на весь этот мир – отвра-тительный, подлый, изнутри – грязный. Все больше и больше кипит его нутро, плохо ему, и он хочет, чтобы всем было так же плохо, что-бы не он один страдал, а все, даже близкие. Мучается он, ворочается. А зимняя ночь длинная, нудная, безрадостная.

Неожиданно он вскакивает, бросается к столу, и при узко изби-рательном свете настольной лампы пишет Полле письмо. Нашел он самую слабую, беззащитную, и на ней хочет выместить всю свою злобу, на ее красивую голову хочет слить все жизненные помои, и кажется ему, что от этого он сам избавится от них, и «вставляет» он клизму Полле надеясь, что сам избавится от «запора».

Пишет он не прямым текстом, а замысловатыми аллегориями. Намекает, что она жеро, бывшая жена Анасби, потом и про него пару емких фраз, и в апогее кощунства сообщает, что она – Полла – умело целуется. А в конце для разбавления красок, или для пущего оскорб-ления пишет, что он очень даже рад ее такому опыту, что имея такой навык, она доставит удовольствие любым мужчинам. И специально подчеркивает – «не любому», а «любым» – подразумевая бесконеч-ное множество.

Закончил он пасквиль, и аж на душе легче стало, злорадством облегчилась душа, «насытились» черви. Лег он вновь спать, а ему вновь не спится. Наказал он Поллу, жестоко наказал, смертельно обидел! А за что? Ведь она – просто жертва, несчастная девушка, си-рота, из бедной семьи, из какого-то захолустного Ники-Хита. И что Полла, он сам – жертва тех же Докуевых. Ведь Лорса прав, что толь-ко они ни натворили с ними! Он вспомнил, как накануне в прокура-туре ознакомился и с досье Мараби Докуева. И здесь Лорса прав – заразили Докуевы друга детства, соблазнили его мирскими соблазна-ми, связали с собой грешными узами. А какой был друг! Какой был мужчина! Просто жаль!

… Россошанские – труженики, рано встают, в семь завтракают. К их графику подстроился и Арзо. Он всегда по утрам весел, своим задором, завидным аппетитом вдохновляет родителей друга, по жиз-ни, фактически, приютивших его. В это утро после бессонной, тяго-стной ночи Арзо хмур, помят, подавлен.

– Ты, случайно, не болен? – беспокоится Лариса Валерьевна, трогает его лоб.

Самбиев молчаливо машет, с кислой миной лица ковыряет, как по принуждению, яичницу.

– Арзо, – вновь отвлекает его от дурных мыслей Россошанская, – я специально не пустила Митю поступать на юридический, хотя он и хотел. Когда имеешь дело со всякого рода отщепенцами, то сам черствеешь, невольно озлобляешься на весь мир, подозреваешь всех вокруг…

– Что-то я в Вас черствости не замечал, – вяло улыбнулся Арзо.

– Есть, и не мало. Просто дома Леня спасает, – она с благодар-ностью положила ладонь на руку мужа. – Ты сейчас, Арзо, ввязался в грязное дело. Обычно от реакции первого контакта зависит дальней-шее существование таких специалистов, как юрист, врач, ревизор. Смотри, берегись очернять всех, не смешивай палачей и их жертвы, всегда представляй себя на месте другого, прежде ищи бревно в сво-ем глазу, нежели соринку в чужом… А вообще Докуевы – род гряз-ный, и наша цель избавить людей от их пагубного влияния.

Слова Ларисы Валерьевны были сказаны в самый раз, попали в самую точку. Ничего не говоря, не извиняясь, Арзо вскочил, побежал в свою комнату, разорвал письмо к Полле на мелкие клочья, раскрыл форточку; последний февральский мороз хлынул в лицо, остудил его, а утренний ветерок подхватил бумажки, как снежинки, понес их по миру. Следом, Арзо смачно плюнул, удачно попал прямо в высоко раскрытый проем, от этого, как дите обрадовался. Однако, как слово не воробей, вылетит не поймаешь, так и мысль – не бабочка-однодневка, заложит личинки в мозгу, и как распечет гнев, на жару они вскроются, сожрут разум…

С просветленным лицом вернулся Арзо к столу, а супруги спо-рят о Докуевых.

– Побойся Бога, Ларочка! – восклицает Леонид Андреевич. – Этот Албаст Домбаевич очень милый человек. Вчера мне прямо в ка-бинет целый ящик коньяка «Илли» принес. Мне аж стало неловко.

– И за что он, интересно, тебе коньяк принес? Они просто так ничего не делают, – лицо супруги строго, как на допросе.

– Ну, я не знаю… Он с моим замом какие-то контракты выпол-няют, – Леонид Андреевич, допивая чай, смотрит на часы.

– А я знаю, за что коньяк он принес, – встрял в перепалку суп-ругов Арзо. – Ваш, Леонид Андреевич, заместитель по сбыту – некто Григорянц. Есть у вас такой? Так вот, вы заключили генеральный до-говор о сотрудничестве с Докуевым. В этом генеральном договоре все в ажуре, и вы его, естественно, подписали. Но к этому договору предусмотрены приложения, в которых оговариваются конкретные предложения, так сказать, нюансы. Контроль за исполнением этих предложений возложен на Григорянца. Вот они и исполняют.

– Арзо! А откуда у тебя эти сведения? – от удивления очки ген-директора «Грознефтеоргсинтеза» сползли на кончик носа. – Наше предприятие ведь закрытое. Мы никому в республике не подотчетны, напрямую подчиняемся Москве.

– Это вам так кажется, Андрей Леонидович. А фотокопия ген-договора с Докуевым у меня здесь имеется, и я бы очень хотел иметь копии официальных приложений и так называемый скрытый договор.

– А это что такое?

– В нем расписывается, кто сколько получит от лакомого пиро-га.

– Конкретнее, – не терпится Россошанскому.

– Ведь сделка у вас бартерная. Там цена завышается, здесь за-нижается, количество продукции тоже самопроизвольно изменяется в любую сторону. Словом – сделка.

– Вот почему у Григорянца и дача, как дворец, и квартиру взял в Кисловодске, дети в Москве, – ударила победно в ладоши Лариса Валерьевна.

– Так, – решительно встал Леонид Андреевич, даже не допив чай, – Арзо, пошли со мной на работу, по пути еще поговорим.

Два дня сидит Самбиев в комнате отдыха Россошанского, ко-выряется в бумагах. Скрытый договор и не нужен, и так все налицо.

Оказывается, Докуев поставляет столько продукции, что все работники объединения больше ничем не должны заниматься, как ее денно и нощно потреблять: пить вино, водку ведрами, натуральными соками запивать. И все во благо трудящихся! Одному объединению «Оргсинтез» поставляется столько продукции, что если бы даже Ни-ки-Хитский цех простую воду из реки Гумсо в тару заливал и то бы не справился с таким колоссальным объемом. А цены на Докуевские алкоголь и соки выше, чем в магазинах города.

С другой стороны, и объединение «Грознефтеоргсинтез» не в долгу перед партнером – щедро расплачивается «за утоление жаж-ды». На нужды сокодавочного цеха поставляются тысячи тонн неф-техимической продукции по бросовым ценам, и более того, объеди-нение обязуется по своей квоте эту продукцию реализовывать на экс-порт с возвращением выручки в виде поставок импортного оборудо-вания, высококлассных технологий, сырья, ширпотреба.

И это далеко не все. Идя в ногу со временем, карликовый по ус-тавному капиталу сокодавочный цех и производственно – финансо-вый конгломерат «Оргсинтез» создают совместное предприятие – кооператив «Колдобина». Прикрываясь лицензией «Оргсинтеза», кооператив строит сеть автозаправочных станций в Северо-Кавказском регионе. А в районе Минеральных вод создается произ-водственная база. Туда уже полным ходом идет передислокация до-рогостоящего оборудования, станков, техники, материалов. Из учре-дительных документов кооператива явствует, что объединение обя-зано обеспечить материально-финансовую базу, а Докуевская сторо-на решает организационно-управленческие вопросы.

В той или иной степени аналогичные отношения у простого со-кодавочного цеха сложились и с другими монополистами республи-ки, такими как объединение «Грознефть», завод «Красный Молот», НПО «Автоспецоборудование» и ВНИИ «Промавтоматика». Вскоре Самбиев узнает, что щупальца бартерных договоров за подписью До-куева распространяются и на Ставрополье, в Ростов и даже в Москву. И только тогда Самбиев понимает, что одному Докуеву все это не под силу, это все может организовать только какая-то влиятельная политическая сила, а Докуевы в ней просто исполнители. Теперь Ар-зо понимает истинный масштаб воровства, и ему становится просто страшно. Ясно, что эту лавину средств должны защищать, оберегать и хранить не какие-то распутники Докуевы, а солидно организован-ная группа, существующая под «крылом» подконтрольных админи-стративных структур.

Неосознанно Самбиев залезает в самые дебри реформаторского беспредела разлагающегося государства.

Горбачевский либерализм дал свободу махинаторам всех мас-тей. Как обычно бывает, в более выгодных условиях оказались те, кто непосредственно находился у руля реформ – будь-то в ЦК КПСС или в простом колхозе.

Как раз при старте реформаторства за успешную работу пере-вели в Москву на ответственный пост первого секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС ЧИАССР Брасова, и на его место присла-ли нового наместника – Месенова, который, в отличие от сильной фигуры Брасова, прошедшего все препоны партхозактива, был вы-скочкой реформаторства, как Цыбулько, чей-то сват или кум, правда, значительно образованнее, внешне представительней.

Местный «старшина» – второй секретарь обкома Ясуев, про-жженный интриган и пожизненный карьерист – довольно быстро раскусил сущность Месенова, подмял его под себя. Теперь фактиче-ски Ясуев ведет все республиканское партстроительство, а вальяж-ный, тучный Месенов заседает в Москве на различных съездах и конференциях. В Грозный Месенов приезжает отдохнуть. Прямо из аэропорта его отвозят на спецдачу, семья его даже не знает, в каком месте находится Чечено-Ингушетия. Чтобы первый секретарь обкома на подведомственной территории, в глухой провинции, особо не ску-чал, местный «старшина», лезет из кожи вон, ублажая наместника, лишь бы тот не вникал в «нудные» дела.

Ясуев ознакомил Месенова с ситуацией в республике, указал возможный годовой доход (если никуда соваться не будет) и уделял огромное внимание личной жизни вынужденного «холостяка». В первые месяц-два Месенов смущался – не привык он к разгульной жизни, к такому размаху. Потом пообвыкся.

Теперь Самбиев понимает, почему высшие чиновники в неделю два-три раза на пикники в разных местах собираются. На официаль-ных мероприятиях пыль в глаза людям пускают, а ночами кучкуются – свои корыстные интересы обсуждают, порешав их, предаются с чистой совестью, со знанием своего достатка и достоинства, безу-держному разврату. А наутро в накрахмаленных сорочках, с «думой» о республике и ее людях наполняют эти чиновники многочисленные административные здания: копошатся в бумагах, звонят по телефону, создают видимость общественного труда, а на самом деле завидуют: «Вот министр Ахмед – сволочь, сумел сестру жены с Месеновым по-знакомить, а Магомеду тоже повезло… Да у меня покрасивше есть, так подойти к нему, представиться, ничего предложить не дают, об-ложили наложницами – гады!»

По ходу дела, Самбиев поближе ознакомился с номенклатурной знатью республики. И он страшно удивлен! Все они на одно лицо: холеные, лощеные, подобострастные. И прошлое у них одинаковое – туманно-невзрачное; с привкусом комсомола, профсоюза, атеизма, с обязательной муштрой в высшей комсомольской или, еще лучше, партийной школе. А посмотришь в родословную – сплошь мутация, не видать ни зги, только басни есть о наследственной верности кол-хозному строю, что дед в гражданскую, а отец в Отечественную вой-ну, защищая коммунизм, погибли, если они еще живы – то сплошь и рядом ветераны, добровольцы, патриоты, орденоносцы; и курят, и пьют, в Бога не верят.

И невольно Самбиев в этот омут заглянул, потрясся, понял он, что Докуевы – мелкие сошки в этой грязной воде, но до остальных дела нет ему, у него четкое, конкретное задание, и он его успешно выполняет. Как последняя точка – третий лабораторный анализ вы-пускаемой в Ники-Хитском сокодавочном цехе продукции. Первый анализ Самбиев получил в лабораториях Грозного, второй прислал Баскин из Москвы (туда через каждые две недели летает Цыбулько к Кларочке), и вот третий – последний, самый тщательный, скрупулез-ный. По рекомендациям Россошанского, Самбиев вышел на секрет-ную химико-бактериальную лабораторию Академии наук СССР и получил подробнейший анализ. Если коротко, то основной ассорти-мент цеха не только вреден для потребления, просто опасен. Некото-рая продукция, например, вино «Вермут», оказывает прямое психо-тропное воздействие и может стать возбудителем многих болезней, в том числе и на генном уровне, вплоть до влияния на наследство. За одно это Докуевых надо судить, но это только толика в досье Сам-биева. Всего набранного материала – четыре папки. Сам Арзо в зата-енном восторге. Правда в месяц он не уложился, но к концу второго Цыбулько вылетел в Москву, загруженный до предела сверхинтерес-ными материалами.

В волнении Самбиев несколько дней ждет реакции руководите-ля проекта Баскина. На связь выходит Сергей и сообщает, что много-го не понять, и что сам Арзо должен вылететь в столицу. Сразу же после этого Самбиев звонит в гостиничный номер Цыбулько. Упол-номоченный пьян, вместо него отвечает тоже изрядно выпившая Клара:

– Арзик! Милый! Борис Маркович говорит, что ты гений! Он прямо сражен! Если честно, он требовал тебе об этом не говорить, но я так люблю тебя! Он утверждает, что такой объем работ могло бы сделать только целое спецуправление за год, и то не в таком ракур-се… Ты когда появишься? Я тебя встречу! Ну позволь! Я с Сергеем приеду в аэропорт. Целую.

Хоть и гложет соблазн Самбиева в Москву срочно вылететь, хоть и есть приказ об этом, не торопится он. Первым делом поехал к матери в Ники-Хита. Как бы ни был загружен, в неделю раз, а то и два раза ездит он к матери. Когда Цыбулько давал машину, на черной «Волге» прямо днем заезжал к ней. И неважно, что надо делать зна-чительный крюк, время терять, по бездорожью мотаться, зато он мать увидит, своей важностью ее порадует, обязательно что-нибудь в по-дарок привезет. Кемса не нарадуется на сына: приодел он ее, при-обул, роскошную бой * купил, а совсем недавно и цветной те-левизор: большой дефицит, даже редкость; по разнарядке Совмина выбил, по льготной, госцене приобрел.

Завершил Арзо тяжеленное дело, предварительную оценку уз-нал, материнской еды вдоволь наелся и лежит теперь на нарах, пол-ностью расслабившись, блаженствуя. Смотрит он глазами в телеви-зор, а ушами мамины байки слушает, улыбается их наивности, рад, что вечер дома проводит. А Кемса под его головушку аж три пуховые подушки подложила, чтоб удобней было, одеялом накрыла, чтоб не простыл, и еще шерстяные носки надеть просит, в печь дрова не жа-леет, поминутно спрашивает, что бы еще поесть приготовить, и что на завтрак он пожелает, и что в дорогу возьмет.

А у печи – его туфли сохнут, над печью – выстиранные сороч-ки, носочки, платочки висят, а на печи – тыква к утренним хин-галш * варится, буйволиное молоко с козли-ным жиром и медом подогреваются. Пару раз кашлянул Арзо, и мать беспокоится, а сама на ногах дважды грипп за зиму перенесла.

Давно выключен свет, Арзо лежит в постели, убаюкивающе ти-кает старый будильник, от электрического ночника (вместо керосин-ки) заманчивый полумрак, а мать все не спит, сидит у изголовья сы-на, все рассказывает, никак не может насладиться им, наговориться вдоволь. И когда Арзо уже сладостно засыпал, она решилась на глав-ное.

– На днях Зура из Краснодара приехала… Тебя благодарит за все, – видит мать, как нога сына нервно дернулась, самой ей не си-дится, идет к шкафу, заводит часы, потом у печи возится, под нарами лазит, там кот от нее прячется, не хочет ночь на улице коротать, и уже, уходя в свою комнату, тихо, но четко твердит: – Арзо?! Полла – достойная девушка… Либо оставь ее в покое, либо относись серьезно, а заигрывать – не смей. Она и без того несчастна. Понял?

Арзо ничего не ответил, только глубоко вздохнул, к стене по-вернулся. Сон пропал, блаженство уплыло…

* * *

С зарей пробудилась Кемса, на цыпочках, боясь разбудить сы-на, вышла во двор. В открытую дверь хлынул поток утренней про-хлады, а вместе с ней проголодавшийся «мартовский» кот, с в кровь поцарапанным носом. Кот принюхался, побродил по мышиным хо-дам под нарами, потом прыгнул на посудный шкаф, опрокинул та-релку, разбудил поздно уснувшего Арзо.

Полусонный Самбиев вышел на улицу. Весна набирала ход. В деревьях заливаются птицы: меж собой соревнуются соловьи, дроз-ды, славки. Воробьи чирикают, носятся стаями. Черные вороны кар-кают, обозначают территорию своего гнездования. На пастбищах пробудилась трава, и жители Ники-Хита повыгоняли скотину на вы-пас, в стадо. По весне животные худые, облезлые, злые, бодаются друг с другом, определяя свое место в стадной иерархии.

Арзо давно не был на родовом наделе и перед важной поездкой в Москву решил наведать святое для Самбиевых место. Чтобы по-меньше болтать с односельчанами, решил пройти по пойме реки.

От тающих в горах снегов река разошлась, помутнела, торопит-ся. Как и не определившийся в жизни Арзо, разбушевавшийся по весне поток бросается то к одному берегу, то к другому, облизывает их говорливыми струями, обещает в знойное лето утолять жажду бе-рега, а сам выбирает маленькие камешки, подтачивает грунт, обнажа-ет доверчивые корневища трав и кустарников, и наглумившись над одним берегом, торопится поток к более заманчивому, другому, по-том надоедают ему прикрасы цветущих берегов и брезгуя ими несет-ся он посередине русла, иногда раздвигается, образуя островки, как колонии, подустав, в поймах замедляется и, вновь набравшись сил, соскучившись по ласкам, бросается поток с облизанием к новому бе-регу. И так до лета жизни, а осенью… смирен, тих, по ангельски чист, и скрыто мечтает поток о берегах, да силы не те, прыть уплыла…

А вот бук-великан никогда никуда не мечется, врос он мощны-ми корневищами в благодатную почву, верен ей, ею кормится, ею поится; в зной ее от солнца защищает, осенью, к зимним холодам своей листвой прикрывает.

Сел Арзо, как обычно, меж широченных корневищ, как в удоб-ное кресло; к могучему стволу спиной прислонился. А над головой, в роскошной, цветущей кроне певчий хор. Многие птицы здесь свои гнезда свили, здесь они живут, размножаются, кормятся. На нижнем ярусе мелкие птички-пеночки трель вьют, чуть выше иволга залива-ется, еще выше дикие голуби воркуют, а на самой вершине орел-беркут гнездо давно свил, наблюдает теперь он за близлежащей тер-риторией, за птичьим порядком следит. И только дятлу здесь делать нечего, не гниет бук, хоть и стар; стучать здесь не на кого и незачем, все пока в природном родстве, в любви и мире живут, имеющимся довольствуются, наслаждаются.

Призадумался Арзо, а думать есть о чем. Накануне Кемса в ду-шу проникла, женским чутьем, материнским инстинктом «учуяла» она муки сына, попыталась оградить его от неверного шага, от по-стыдного действия.

Долго ночью Арзо думал, ничего не надумал, как речной весен-ний поток все мечется, определиться в любви не может.

После того едкого письма, вылетевшего еще в феврале обрыв-ками в раскрытую форточку, послал он Полле всего одно письмо – как никогда, короткое, абсолютно не едкое, но сдержанное, сухое, бесстрастное – по существу – отписка, автоматический знак внима-ния, как затухающий свет выключенного генератора. Тогда решил Арзо, что надо с Поллой порвать. Навязчивая брезгливость к Анасби Докуеву густой тенью ложилась на образ Поллы в душе его. И он по-нимал, что рано или поздно эта брезгливость выползет на язык, выле-тит изо рта, и после этого чистоты в их отношениях с Поллой быть не может. Поэтому он перестал ей писать, а потом до предела загружен-ный делом сокодавочного цеха вовсе позабыл о ней и даже более по-лутора месяцев не был на главпочте, не знал есть ли письма от Поллы «до востребования».

Теперь он понял, что пора определиться, раз и навсегда решить, кто для него Полла, и что он намерен делать. Подарки и знаки внима-ния, доходящие до поцелуев с одной стороны, и Полла, как бывшая жена Анасби, просто как жеро – с другой. Неспроста мать его пре-достерегает, видимо, об этом беспокоится и мать Поллы, побывавшая в Краснодаре.

Сидит Арзо, мучительно думает, а глаза его самопроизвольно благоуханием цветущего леса восторгаются, слух певчей гармонией услащен, и вдыхает он полной грудью нектарный аромат разнотра-вья, а за его молодой, крепкой спиной, исполинская твердыня мудро-го великана.

И потихоньку он одумывается, осознает, чей он и откуда, на-следное благородство напрочь гонит из души мразь ревности. Сво-бодно вдохнув, он улыбнулся… Все! Он окончательно определился: Полла чиста, как окружающая природа, любит его и уважает, и он одну ее любит и будет просить ее стать женой. С этой минуты сомне-ния из головы – прочь! Честь Поллы – его честь! Честь его рода, зем-ли!

Своим умозаключением он обрадовал мать и, благословленный ею, поехал в Грозный. В городе, у площади Ленина, он первым делом по брони выкупил билет на вечерний рейс в Москву, потом пересек проспект Победы и у перекрестка улицы Мира и Красных Фронтови-ков вошел в просторное здание главпочты.

Пришел ответ. Письмо лаконичное, доброе, благодарственное. Однако Полла не глупа: она «раскусила» настроение и смысл сухого послания Арзо, просит его «серьезно заняться важным делом, по-меньше отвлекаться на письма ей, предлагает остаться хорошими друзьями, добрыми односельчанами. Она понимает, что «Арзо нужна девушка более молодая, красивая, не обремененная статусом жеро и учебой в другом городе». В конце письма она искренне благодарит Арзо за братскую помощь и обещает никогда этого не забывать.

Не откладывая, тут же Арзо написал очень короткое послание: «Дорогая Полла! Я прошу (это он зачеркнул, но переписывать жиз-ненно важную корреспонденцию не стал – торопился), умоляю тебя стать моей женой! Срок – когда ты хочешь. Однако я прошу этим ле-том. Учиться будешь – сколько хочешь и где хочешь. Это я тебе га-рантирую. Очень тороплюсь. Сегодня вылетаю в Москву. Постара-юсь оттуда попасть к тебе. Прошу тебя, не отказывай! Люблю, це-лую, скучаю! Твой Арзо. 26.03. 1986 год».

В день отлета дел невпроворот, впритык времени Арзо выхо-дит из квартиры Россошанских. В руках у него модный дипломат (подарок Баскина, доставленный из Москвы Цыбулько) и большой коробок – гостинцы сватам Россошанских. Пока не появился лифт, Лариса Валерьевна еще раз наставляет Арзо:

– Сват тебя встретит. Непременно пойди к ним в гости. Позво-ни Мите (из Грозного заказ на Ирак не принимают). Купи лекарства Леониду Андреевичу. По вечерам из номера не выходи. Особо помни – московские женщины сплошь коварны – не вступай с ними в кон-такт. Мало говори и ничего не подписывай. Каждый вечер перед сном (это в девять часов), звони мне. Никаких ресторанов, кафе, забе-галовок. Москва – город грязный. – Под конец заботливо гладит пле-чо Арзо, шепчет какие-то молитвы, и в это время открывается дверь соседей – Букаева Марха подходит к лифту. «Это не к добру», – од-новременно подумали Арзо и Россошанская. Женщины одними губа-ми «мило» улыбнулись друг дружке, перебросились парой фраз, и когда лифт уже подъезжал, Лариса Валерьевна еще усердней стала нашептывать, с силой дернула его руку. Арзо непроизвольно улыб-нулся, зная, что этим Россошанская сгоняет с него «дурной глаз».

В лифте Самбиева овеял неумеренный аромат французского парфюма. Он вскользь бросил взгляд на мать Марины, подумал, что только смуглым цветом лица и объемом вечно демонстрируемых грудей они схожи.

– В Москву? – неожиданно спросила толстая Букаева, снизу, в упор, вглядываясь строго в Арзо.

– Да, – еще дальше в угол попятился Самбиев.

– Знала бы, Марине кое-что послала бы… Так разве эта проку-рорша подскажет!

К радости Арзо, лифт раскрылся, и пока у парадного входа Марха общалась с милиционером-охранником, он хотел улизнуть, но вслед услышал командное:

– Арзо! Постой! – ну прямо точь-в-точь голос Марины, только немного грубей и властней.

На улице у подъезда Марха полезла в кошелек.

– Вот, передай Марине деньги… Ты ведь знаешь ее телефон?

– Да, да, – не смог соврать смущенный Арзо, признавая контакт с дочерью, в спасении он глянул вверх: Лариса Валерьевна, выгляды-вая с балкона, мотала головой, и даже с такого расстояния он увидел, как расстроено ее лицо.

Предположение о дурной примете – появлении Букаевой – сра-зу подтвердилось. Во-первых, Арзо чуть не опоздал на регистрацию и осчастливленные этим диспетчеры полета, уже продали его место. Только удостоверение Кабинета Министров восстановило справедли-вость. А во-вторых, в переполненном салоне самолета, куда он вошел последним, в первом ряду, рядом с его креслом восседал, важно чи-тая газету – Албаст Докуев.

Односельчане сдержанно поздоровались, в дежурном порядке справились о могаш-паргIат *. Арзо поинтересовался, как поживают Домба и Алпату, Кемса этого внимания не удостои-лась, и Арзо делая вид, что спит, прикрыл глаза.

Только самолет приземлился во Внуково, как подошла стюар-десса.

– Вы Докуев и Самбиев? Заказывали депутатский зал?

– Нет, нет, – встрепенулся Самбиев.

– Значит, встречный заказ, – пояснила бортпроводница, – го-товьтесь первыми на выход.

У трапа стоял широко улыбающийся тесть Дмитрия. Он по-родственному тепло поздоровался с Арзо, думая что Докуев с ним, подал ему руку, представился:

– Полковник Городочинский.

Дежурная провела их в микроавтобус. Самбиев и Городочин-ский сели на переднее сиденье, Албаст за ними. Арзо интересовался, как Дмитрий и Аня, когда ждут пополнения семейства. Полковник живо отвечал и вдруг вовсе рассиял.

– Арзо! Помнишь ты подарил кольцо на свадьбе? Ты еще гово-рил, что это древний экспонат, от отца достался. Так вот, у нас в по-сольстве был прием, после, как обычно, торжественный обед, и один шейх, нефтяной магнат хватает Аню за руку. У них это вовсе не при-нято, а тут такое… Спрашивает, откуда кольцо? Все в замешательст-ве, а шейх оправдывается: он, оказывается, коллекционирует драго-ценности, знаток древних украшений. Стал утверждать, что по цвету, форме и орнаменту узнает золото древней выплавки, «дотимуров-ской» эпохи. Потом попросил сделать экспертизу, все подтвердилось, умолял продать, Митя категорически против. – В это время подъеха-ли к депутатскому залу. – Короче целая история, – уже выходя из машины закончил Городочинский, и перешел к актуальному: – Багаж еще есть? Ну, тогда поехали, тебя дома пироги ждут, и Аня с Митей позвонить должны. А этот с тобой? – прошептал на ухо, глядя на Ал-баста.

Арзо мотнул головой, но Докуев крутился вокруг, сунул пол-ковнику визитку, стал приглашать в гости в Чечено-Ингушетию, стал навязывать коньяк и икру из своей сумки.

– Да я и к сватам поехать не могу, – вежливо отказывался Горо-дочинский, – спасибо, спасибо, не надо.

Поняв, что с полковником тяжеловато, Докуев попытался ус-луживать Самбиеву.

– Ты где остановишься? – из кожи вон лезет он.

– У меня бронь в «России», – теперь важничает Арзо.

– А то у меня трехкомнатная квартира пустует… Может, вместе до города поедем? – предлагает Докуев.

Полковник согласен и уже готов был раскрыть рот, как Арзо опередил его.

– Извини, Албаст, нам надо по пути в одно место заехать.

У Городочинских в гостях были еще какие-то важные персоны; гуляли долго. Ровно в девять Арзо позвонил в Грозный, подробно рассказал Ларисе Валерьевне обо всем, а до этого звонили в Москву Аня и Дмитрий; друзья долго общались, Дмитрий беспокоился о здо-ровье отца, требовал, чтобы Арзо оторвал Леонида Андреевича от «дурной работы» и вывез в Москву на обследование и лечение.

К полуночи, только Арзо переступил порог номера, раздался телефонный звонок.

– Арзо, – низкий женский голос.

– Марина? – от страха отрезвел Арзо.

– Какая «Марина»? Клара!

– А-а, – пьяно рассмеялся Самбиев.

– Ты как мимо нас прошел? – злилась она. Оказывается они с Сергеем ожидали его у общего выхода.

Следом позвонил Сергей, сообщил, что завтра Борис Маркович занят, следовательно, Самбиев предоставлен пока самому себе, и до-полнительно они созвонятся.

Самбиев встревожился, без интереса досмотрел какой-то бес-смысленный фильм и только стал засыпать, как встрепенулся от звонка. Он глянул на часы – два ночи.

– Арзо, – вот это точно Марина. – Я специально ездила в аэро-порт. Мне срочно нужны были деньги, а ты как-то проскочил мимо… Ты это сделал специально.

– Э-э-э… Я утром доставлю куда скажешь, – извинялся Самби-ев.

– А сейчас?

– Ведь третий час ночи?

– Ну, ладно… Ты лучше скажи, что ты там матери наговорил?

– Я? – удивился Арзо. – Ничего. Я вообще молчал.

– Вот-вот. На тебя похоже. Мама прямо плачет. Говорит, един-ственный будет зять, и тот какой-то…

– Ха-ха-ха. А кто зять?

– Как «кто»? Разве не ты?

– Я? – очень долгая пауза. – Э-э-э… А не рано ли меня в зятья определять? – не тверд голос Самбиева.

– Ты это о чем? Самбиев! Это после того, что было? Да ты зна-ешь, чья я дочь?

– Погоди, погоди, Марина, – осторожно перебивает ее Арзо, он еще надеется на что-то, – а что было?

– По твоему, ничего? Хорошо, – Арзо слышит, как она учащен-но, тяжело сопит в трубку, и представляет, как раздулись ее ноздри, словно у лошади после скачки, – я завтра с двенадцати до часу дня позвоню, встретимся. Деньги заберу.

На следующий день с утра Самбиев бегал по аптекам, искал ле-карства для Леонида Андреевича. Без четверти двенадцать, вспотев-ший, вбежал в номер – он страшно боялся не успеть к обозначенному Мариной времени.

Условленный час истек, и вот только во втором часу позвонил телефон. На удивление Самбиева, это был Албаст Докуев.

– Я здесь, рядом с «Россией», – вежливо говорил Докуев, – мо-жет, пообедаем вместе, как-никак односельчане. Да я тоже тороп-люсь. Одному просто скучно. Я в ресторане.

На обед ушел ровно час. Вернувшись в номер, Арзо долго ду-мал, что от него хотел Докуев: расспрашивал о покойном отце, о по-даренном Ане кольце, вскользь предложил вновь продать надел кол-хозу, предлагал вернуться работать в колхоз. В свою очередь, Самби-ев был с Докуевым, как никогда, трусливо-сдержанным. Он побаи-вался, что Албаст как-то «вынюхал» о собранном им досье, и ожидал встречной реакции, поэтому на предложение о продаже надела толь-ко пожал плечами, промямлил: «Может, дома поговорим».

От напряженной встречи и выпитой за обедом водки, у Арзо за-болела голова. Он прилег и вновь задумался над смыслом встречи, ведь Докуевы просто так ничего не делают, тем более в рестораны не приглашают. Он вновь стал прокручивать в сознании весь диалог и тут вспомнил, как, уже выходя из ресторана, Докуев бросил, что он в Москве по депутатским делам. Ему, мол, гарантирован мандат депу-тата Верховного Совета ЧИАССР и РСФСР, а он хочет ЧИАССР и СССР. Загвоздка в том, что выборы в РСФСР раньше, чем ЧИАССР и СССР, он боится просчитаться и, видимо, согласится стать депутатом России.

Под эти воспоминания он незаметно впал в полудремотное со-стояние, от жирной еды и хмеля веки отяжелели. Он еще не спит, яв-ственно слышит шум пылесоса в коридоре, крики уборщиц, стук две-рей – и вдруг он очутился в том же «реформаторском» поезде сума-сшедшего сна. Те же персоны, те же декорации, тот же кошмар, и Цыбулько, указывая пальцем на Докуева Албаста: «Так что это вы правильно не делитесь? Нехорошо. Пасько, в третий вагон его!» Пасько хватает Докуева, а Албаст кричит: «Не имеете права! Нельзя! Теперь я депутат!» Цыбулько удивленно: «Это правда?», на что Кла-ра отвечает: «Да, мы на сутки опоздали». «Не может быть!» – хором завопили Баскин и Букаев.

Арзо от испуга вскочил, стукаясь об его дверь, воет в коридоре пылесос, а сердце его бешено бьется и, кажется, вот-вот вырвется на-ружу.

Самбиев задумался, кряду выкурил несколько сигарет. За свой труд он должен получить как минимум пятьдесят тысяч рублей. Эти деньги уже расписаны по статьям расхода: трехкомнатная квартира в центре Грозного – пятнадцать тысяч; мебель и ремонт в ней – пять; машина «Жигули» – шесть-семь; на свадьбу с Поллой – три. Из ос-тавшихся двадцати – десять брату и сестрам, десять – про запас.

«Сама судьба ко мне благосклонна! – подумал он. – Вот для че-го я встретился с Албастом!»

Торопясь, он звонит прямо в машину к Сергею, просит соеди-нить с Баскиным.

Минут через десять – звонок, красивый баритон интересуется, так ли это важно и срочно.

– Борис Маркович! – заговорщически шепчет Арзо, пытается скрыть, что он подвыпивший. – Я не знаю, насколько это важно, но мне кажется, что это сверхважно… Тем более у меня есть одна идея.

– Хорошо, – задумался Баскин, – спускайся в метро, у памятни-ка Ногина через пятнадцать минут.

Самбиев сумбурно рассказал последние новости, потом по просьбе Баскина, все еще раз повторил, только не торопясь, и пока руководитель проекта обдумывал информацию, Арзо вкрадчиво, очень медленно и тихо произнес:

– Я бы его прямо здесь, в Москве арестовал бы. Зачем в Гроз-ный комиссии посылать, у него там столько заступников, что еще из-виняться придется. Вскоре он может мандат кандидата в депутаты РСФСР заиметь, и все коту под хвост… А так тихонько задержали; в один день ознакомили с материалом, на второй – «по мозгам» дали, чтоб соображал лучше, а на третий он сам все, что нам надо, предло-жит, даже больше, чем мы планируем. Я эту породу знаю…

– Самбиев, – широко раскрылись глаза Баскина, лоб сморщил-ся, – ты случайно, в милиции не работал?

– Нет, – наивно потупился Арзо. – А вы к чему это?

– Да так, – отвел глаза Борис Маркович, уставился в задумчиво-сти в одну точку. – Я тороплюсь. Хорошо, что сразу сообщил. Мы тебе позвоним. Тебе что-нибудь надо?… Ну, до встречи.

С азартом охотника, преследующего крупного зверя, Самбиев с возбуждением погрузился в мысли об аресте Докуева. Он представ-лял картину задержания и первичного допроса, сожалел, что не смо-жет при этом участвовать, и уже обдумывал, что необходимо вновь встретиться с Баскиным, еще лучше непосредственно с тем челове-ком, который будет вести дело Докуева.

Уличающих фактов так много, что любой посторонний человек может просто запутаться, заблудиться в дебрях махинаций, а у Сам-биева есть давно выработанная схема ознакомления Докуева с его преступной деятельностью, и это, по мнению Самбиева, действи-тельно будет процесс ознакомления. Потому что Докуев не знает многих технологических и финансовых нарушений, которые творятся за его спиной, и не вникает, просто боится вникать, в те окологосу-дарственные проделки, которые творят его патроны, пользуясь его фирмой, за спиной которых, в свою очередь, прячется он сам.

Поглощенный этими мыслями, Арзо возвратился в номер, сва-лился в постель. Заложив руки за голову, скрестив ноги, вновь стал обдумывать этапы и очередность подачи Докуеву имеющегося мате-риала. Он считал, что все должно быть дозировано, поэтапно и не на-растающим валом, а каскадно-ступенчатым. Чтобы подследственный не пребывал в шоке до окончания ознакомления, а имел островки на-дежды, притупляющие бдительность, и создавая контрастный фон, полностью деморализовать, и в принципе добровольно-принудительно признать масштаб причиненного народному хозяйст-ву и обществу ущерба.

«Охота и преследование» так увлекли Самбиева, что от теле-фонного звонка он аж подскочил.

– Арзо, – властный голос Марины. – Ты знаешь, что мне поза-рез нужны деньги и назло избегаешь меня.

– Нет, нет, Марина, я ждал, как ты сказала: с двенадцати до ча-су. Даже более того.

– В это время у меня была сверхважная встреча. Прими достой-ный вид и мчись на Театральную площадь. Мы идем в Большой те-атр.

– Э-э-э, Марина. Дело в том, что у меня…

– Что это за разговоры? – жестко прервала Букаева. – Его при-глашают в Большой театр, и к тому же девушка, а он? Арзо, это сверхнаглость. Такое возможно только в Ники-Хита, даже не в Гроз-ном. Да ты знаешь, с каким трудом я достала билеты? И все ради те-бя! А ты?

– Все-все… Я понял. Бегу.

– У тебя есть свежая рубашка? Смотри, меня все здесь знают. Поторапливайся, в шесть тридцать жду.

Покорно бросился Арзо исполнять наказ Букаевой, тщательно навел лоск в своем немудреном гардеробе. Готовясь выскочить, гля-нул в последний раз в зеркало и поразился своему жалкому виду. «Как странен мир!» – подумал он. Только что он мысленно загонял в капкан крупную дичь, а теперь сам стал жертвой преследования. Он прекрасно понимал: если у Албаста есть средства, чтобы откупиться и жить привольно, как и прежде, то в его положении все гораздо пла-чевнее – обратного хода не будет. И зря он насмехался и злорадство-вал в душе над Мариной, сравнивая ее с лошадью. Она не лошадь, на себе ездить никому не позволит, а вот понукать кого-либо, в данном случае его, хочет, и всеми приемлемыми и неприемлемыми способа-ми пытается это сделать; ждет удобный момент, чтобы он «само-вольно» втащил свою безмозглую головушку в девичий хомут, а там по чеченским канонам, как в системе Ниппеля – войдешь с удоволь-ствием, обратно – нельзя.

А потом она искусно взнуздает – будет в какую ей угодно сто-рону ворочать польстившуюся на соблазны башку, а если он захочет вдруг брыкаться – просто стреножит, и тогда он точно – кляча, всю жизнь будет с улыбкой услужливости лямку тянуть, а люди, да мо-жет, и он сам, будут говорить: какой любящий муж, какой заботли-вый семьянин, какой молодец! А он будет мило улыбаться и врать всем и самому себе, что он в семейном спокойствии видит идиллию жизни, именно об этом он мечтал, как мечтают многие.

Конечно, не легко, конечно, со многим надо смириться, просто сдаться. Зато взамен – и общество ценит, и Бог воздает, и дети отбла-годарят стократно: телеграмму вышлют с соболезнованием, а если будет наследство – передерутся, как их родители скрыто дрались…

Нет. Арзо не дурак, зевать не будет, удила в рот сунуть не по-зволит. В любом случае, он должен встретиться с Мариной, чтобы деньги отдать, но больше он с ней и минуты не задержится; никаких «малых» и «больших» театров, больше никакого общения и контакта; ведь в любом случае насильно держать его она не сможет, а будет звонить – бросит трубку.

От такого дерзновенного решения воспрянул он духом, улыб-нулось его отражение в зеркале, заблестели глаза.

На место встречи он явился раньше времени. Перед Большим театром столпотворение, кругом столько знаменитостей, что у Арзо дух захватило. А сколько иностранцев, красивых дам, просто ротозе-ев! Многие спрашивают о лишнем билетике, столько же предлагают купить. Блестящие импортные лимузины все прибывают и прибыва-ют. Арзо даже не знает, на ком остановить свой восторженный взгляд. «Вот это жизнь! Вот это да! – ликовал он. – Даже просто гла-зеть на этих господ, быть среди них – блаженство, избранность! Да, мой сон был не сумасшедший, а праведный – действительно, жить надо если не в Париже, то в Москве!»

Объемную фигуру Букаевой он увидел издали. Она торопливо шла, как показалось Арзо, кому-то из знаменитостей вежливо покло-нилась, по его разумению, даже перекинулась репликой и от этого рассияла, обнажая ровные ряды крупных зубов.

– Иди за мной, мы опаздываем, – на ходу обронила она, и все планы Арзо рухнули разом. Он, как послушный первоклашка, устре-мился за ней, боясь отстать, затеряться в толпе, не попасть в театр… и не быть с ней.

Как и большинство зрителей, они сразу же устремились в бу-фет.

– Я так устала, – жаловалась Марина, – столько клиентов! Ты знаешь, – она произнесла известную фамилию, – он мой клиент, с ним столько хлопот! И понимаешь, он только мне доверяет… Так! Ты возьми мне кофе, два бутерброда с икрой и шампанское. Мне надо стресс снять, и вообще, весь день крошки не глотала… А себе возьми двойной коньяк и еще что-нибудь… Перед балетом следует рассла-биться, отрешиться от дневной суеты… Ты знаешь, с каким трудом я билеты достала?! Сам видишь, что творится! Какая публика!

Только после третьего звонка Марина важно направилась в зал.

– У нас самые лучшие места, – все объясняла она провинциалу. – В зале болтать, чихать, сопеть – нельзя.

При этих словах следующий за Мариной Арзо торопливо дос-тал платок и попытался на всякий случай высморкаться и, как бы для профилактики, кашлянул сдержанно в кулак.

Красочный зал, царская ложа, громадная люстра, занавес сцены с изображением символов социализма, иностранный говор, оркестр произвели на Арзо такое величественное впечатление, что он пред-ставил себе, что попал на расширенное заседание реформаторской лиги, и вот-вот сцена раскроется и покажется все Политбюро во главе с Цыбулько. Самбиев оглядел балконы и совсем растерялся – так много кругом сидело безликих мужчин в серых костюмах, выражени-ем бегающих глаз напоминающих Пасько.

Когда медленно погас свет и женский голос объявил на всех языках, что использовать кино-, фотоприборы нельзя, а внутренняя фантазия Арзо добавила к этому, что и всего прочего тоже нельзя, то от этого «мурашки побежали» по коже Арзо, меж лопаток выступил холодный пот.

И только музыка, красивая, завораживающая музыка, классиче-ский русский балет, эта пластика танца, динамика движения и эмо-циональность жестов, полностью переключили его сознание на уми-ротворенный лад, успокоили и даже растрогали до слез. От этой му-зыки и танца он был в таком восторженно-умиленном состоянии, что ему казалось – он находится на родном Кавказе, под надежной сенью родного бука и поют кругом птички, порхают в танце бабочки и стре-козы.

Все это было во время театрального акта, однако были и другие важные действия меж ними, под названием – антракт.

Первый антракт. Все ринулись в буфет, образовались огромные очереди. Самбиев их по своей природе терпеть не мог, но здесь вы-стаивал с удовольствием, ибо перед ним сияла плешь великого арти-ста, а позади слышалась английская речь.

Купили то же самое.

– Ты не думай, что я потребляю спиртное, – как бы оправдыва-лась Букаева, – ты ведь знаешь, я, как истинная чеченка – не пью, но здесь такой обычай, и вообще положено чуточку расслабиться… Да и шампанское – просто лимонад.

– Да-да, – исправно подливал Арзо.

– Смотри, смотри! Ведь это…! А с ним такая «краля», просто позор… А эти иностранцы все с молоденькими переводчицами – про-ститутками… Зачем на балет переводчиц брать? И так все понятно.

– Да-да.

– А тебе нравится?

– Да-да.

– Смотри, какой вырез!… Вот дура старая! С такими ногами в таком возрасте, а туда же, – сморщилось в презрении лицо Марины, широкие брови опустились, – видишь, а с ней молодой парень – вид-но, тоже купила… И вообще, одно мне не нравится в балете: у муж-чин уж слишком выпячено все – просто некрасиво.

– Да-да, – с готовностью поддержал ее мнение Арзо и пытаясь поддержать тему, высказал: – и у женщин все на виду.

– Дикарь! – сузились губы Букаевой, она даже отвернулась от невежды. – А ты, небось, хотел, чтобы в рейтузах танцевали?

– Да не… Ты не так поняла.

– Что значит – «не так поняла»?

– Нет-нет. Просто я не так выразился.

– Ладно… Я пойду в одно место, а ты допивай и туда, там кури-тельная комната, – командовала Букаева. – Не опаздывай в зал.

Во время второго антракта поток людей в буфет сократился – все хлынули в курительные комнаты. Арзо и Марина повторили свой заказ. От очередной дозы коньяка Самбиев прилично охмелел.

Теперь ему все казалось обыденным, даже несколько пошлым. Он искоса, неприкрыто разглядывал соблазнительных переводчиц и криво морщился на их почтенных господ. Потом презренно уставил-ся на красивого «юношу-Купидона», смирно стоящего около полно-ватой, очень не молодой, разнаряженной женщины. Марина о чем-то говорила, но Арзо ее теперь не слушал: одинокая, очень стройная особа полностью овладела его вниманием. Эта особа откровенно-вызывающе отвечала взглядом на амурные посылы его бесстыжих глаз. Букаева этого не вынесла и потащила своего кавалера в фойе, стала рассказывать о подлости и грязи столичных женщин. Однако Арзо ее не слушал, он в огромном зеркале увидел себя: высокого стройного, кудрявого, с румяным от спиртного здоровым лицом и светлыми глазами. А рядом – смуглая, широкоплечая, всюду крупно-округленная Марина. Она перед ним – стара, и Боже, как вновь напо-минает лошадь! Это вытянутое лицо, тонкий нос со вздутыми нозд-рями, и эти выпученные, темно-карие глаза. И только теперь он обра-тил внимание на ее короткую юбку, непристойный глубокий разрез, обнажающий толстые бедра, и что ее контрастная талия, вовсе не де-вичья талия, а просто анатомическая гладь меж объемными выпукло-стями дородного тела.

А Марина пока не замечает, куда смотрит Арзо, как в усмешке разошлись его губы, сощурились пренебрежительно глаза.

В том же зеркале Самбиев наблюдает, как Букаева жестикули-рует одной рукой, другой подбоченилась, выставила вперед ногу с крупной, будто бы лошадиной коленкой, и ему теперь просто смешно от того, что эта барышня хочет его на себе женить.

– Ты что лыбишься? – грубо толкнула она его в бок. – Я что, тебе анекдоты рассказываю?

– А ты расскажи, – от хмеля распоясался Арзо.

– Ты несносен! – возмутилась Марина, вены вздулись на ее ко-роткой, с продольными складками, шее.

– Ты вот такого купи, – Самбиев кивком указал на «юношу-Купидона», – он все снесет.

Часто задышала Марина, стала беспорядочно мять свою сумку, губы в злобе ссузились, казалось, она вот-вот засвистит, а Арзо, абсо-лютно не обращая на ее реакцию внимания, теперь любовался строй-ненькой «переводчицей».

– Вот это фигурка! – вслух высказал он свое восхищение. – Просто миниатюрная утонченность!

– Вот и купи ее, – процедила сквозь зубы Марина.

– Ее покупают вот такие старики-немощи… А за такими, как я, они сами бегают.

– Хам… Отдай мои деньги.

– Ой! Слава Богу! Забери, от них карман словно горит.

Как чужие вернулись в зал. К началу третьего акта под воздей-ствием коньяка Самбиев полностью освоился в театре, если не с пре-восходством, то на равных оглядывал всех, к Марине ничего не пи-тал, он освободился от ее денег, понял, что это светское общество – просто сборище, и что здесь мало ценителей и почитателей искусст-ва, а просто нувориши и их наложницы. Себя он ни к тем, ни к дру-гим не относил и поэтому был счастлив. Он с восторгом досмотрел постановку, с искренним радушием аплодировал исполнителям и ду-мал, что эти высокие мастерство и талант навсегда избавили его от жизненных соблазнов, побудили к нравственности, к чистоте помы-слов, и он сожалел, что с его рукой соприкасается массивное плечо Марины Букаевой, а не любимой – Поллы Байтемировой. Он поду-мал, как Полла далека от этой светской тусовки, и как она достойна быть на вершине счастья. «Вот получу деньги за дело, женюсь на Полле и привезу ее в Москву, покажу все», – думал Арзо, покидая зал. Он шел впереди Марины и думал, что на улице поблагодарит за театр, сославшись на сверхважный, служебный телефонный звонок, расстанется с ней – на сей раз, навсегда.

На улице было сыро, ветрено, холодно. Зрители молчаливо по-кидали театральную площадь; после красочного зала, буйства эмоций улица ночной перестроечной Москвы казалась пустынной, враждеб-ной, отталкивающей.

Еще пребывая под хмельком, Арзо засунул руки в карманы брюк, небрежно, думая что в последний раз, осмотрел с ног до голо-вы Марину и уже хотел откланяться, но она на секунду опередила его.

– Ты неблагодарен, – выстрелила она первой. – Я мучилась, по-купала билеты, хоть и не подобает девушке – пригласила тебя в те-атр, значительно потратилась, а ты в отместку оскорбил меня прямо в театре и теперь стоишь перед девушкой – «руки в брюки».

Спесь Самбиева улетучилась. Букаева знала честолюбие земля-ка, стала играть на его слабых и одновременно сильных сторонах ха-рактера.

– Так мужчины не поступают, – атаковала Марина. – Тем более чеченцы.

– Я рассчитаюсь с тобой, – тихо ответил Арзо, вытащил руки из карманов, даже ссутулился. – Сколько стоят оба билета?

– Тебе не стыдно? – полностью завладела инициативой она. – Ты хочешь вручить мне деньги?

– А-а-э…, – промычал Самбиев, и из последних сил пытаясь убежать, пробормотал, – у меня дела… Я жду звонка в номере.

– А у меня нет дел?! Что-то в театр ты быстренько побежал и о делах позабыл, а теперь… Небось какая-нибудь сучка должна позво-нить. Как ее зовут? Клара?

– Перестань, – слабо возразил Арзо, – ну что ты хо-чешь?…Давай завтра куда-нибудь пойдем.

– Куда? – Марина стала к нему полу-боком, и теперь она иско-са, презрительно глядела на него. – Ты меня хоть до дому проводи… Больше от тебя проку нет, тоже мне джентльмен, одно название.

– Ну, не говори так, Марина.

– А как мне говорить? Хотя бы такси останови. Весь вечер ис-портил, просто вешайся. Я для него так старалась! А он? – и тут по-следовал жалобно-горький всхлип.

– Успокойся, успокойся, – обнял он ее.

– Если бы тебя не было рядом, я бы под машину бросилась… так мне стыдно, так ты опозорил меня, – плакалась она в его плечо. – Дай мне платок. Мне бы глоток воды – лекарство запить. Мне так плохо. Пошли вон в то заведение, посидим чуть-чуть. Я хоть приду в себя.

«То заведение» оказалось шикарным рестораном «Метрополь» с входом не для всех. По подсказке Марины, Арзо сунул человеку «на дверях» четвертную купюру, и они очутились в мерцающем по-лумраке музыкального шума. Здесь тоже танцевали обнаженные де-вицы, однако в отличие от плоскотелых балерин здесь откровенно демонстрировались пышные достоинства, стриптизерши кривляясь обходили столы. Из-за бешеных цен Арзо заказал только водку, а Марина – кофе, десерт, воду без газа и какой-то коктейль.

Выпив Арзо разгорелся, его взгляд похотливо блуждал по стриптизершам. Букаева этого не вынесла и попросила счет. В сумме значились деньги за вход, еще какие-то непонятные для хмельного Арзо статьи, и в итоге он не смог рассчитаться – не хватало денег. С важностью царицы Букаева отсчитала новенькие бумажки, выслан-ные ей из дому, по-купечески, с лихвой, бросила их на стол и твердой походкой, в такт музыкального ритма, с большой амплитудой виляя пышными бедрами, тронулась к выходу. Полностью укрощенный Ар-зо плелся сзади, теперь восхищаясь ее габаритами.

На улице Букаева сама договорилась с таксистом «за два счет-чика» и надменно бросила Самбиеву:

– Ты хоть проводишь меня?

В машине сидели рядом, молчали. От быстрой езды пьяному Арзо было не по себе, он мечтал побыстрее дойти до дежурной по этажу в гостинице, которая неоднократно накануне предлагала ему лечебный массаж юных жриц. Он знал, что Букаева живет под кон-тролем какой-то старушки – хозяйки квартиры, и теперь на ходу счи-тал минуты, когда вручит свою землячку в опекунские руки.

Когда доехали, Самбиев попросил Марину не рассчитываться, ибо он должен был ехать в гостиницу. Однако Букаева заплатила, от-пустила такси и попросила проводить ее. Она в безмолвии решитель-но отворила дверь квартиры, обернулась и, по-прежнему ничего не говоря, едва уловимым жестом поманила его. С самого балета сдер-живавший порыв яростного вожделения, Самбиев Арзо кинулся к ней, в эту минуту он готов был надеть на шею любое ярмо, лишь бы избавиться от переизбытка энергии.

– Моя старушка в больнице, я одна, – с жаром произнесла Ма-рина над его ухом.

Арзо от радости попытался взять ее на руки, но то ли она была тяжела, то ли он пьян, то ли места мало – покачнувшись, он потерял равновесие, сильно ударился, роняя ее. Марина в темноте ехидно за-смеялась.

* * *

Соблазнительный аромат кофе, спокойная, негромкая мелодия, тонкий запах женской косметики и накрахмаленного белья на про-сторной кровати ощутил Арзо лениво пробуждаясь. Еще не раскры-вая глаз, он в блаженной истоме сладко потянулся, повернулся на бок и только тогда понял, что совершенно гол. Раскрыл глаза, от удивле-ния часто заморгал. Со вкусом меблированная спальная комната, сквозь задернутые гардины просачивается солнечный свет, и кругом в беспорядке валяются его вещи. Он хотел встать, но шуршание оде-жды и мягкие шаги заставили его поплотнее натянуть легкое одеяло. В дверях показалась Марина. Неухоженная, помятая, с растрепанны-ми волосами, но очень счастливая.

На ней был расшитый узорами прозрачный халат, который был узковат в ее сильных плечах и оттого широко расходился на груди, почти что полностью ее оголяя.

– Арзо! Милый! – с хрипотцой звучит контральто Букаевой, она садится рядом с ним, гладит его руки. – Как ты красив, как ты пре-красен! – склоняется, ее короткие, жесткие волосы неприятно щеко-чут его щеки, толстые губы слюнявят все лицо, несвежий, ночной за-пах рта претит дыхание. – Какой ты ласковый, сильный! – шепот меж поцелуев: – мой… Я так этого боялась, а все оказалось просто.

Последние слова кольнули сознание Арзо, он зажмурил глаза от страха и все, как наяву, восстановил…

Накануне, зайдя в квартиру, они попали в зал, где Арзо принял-ся раздевать Марину. Она предложила перейти в другую комнату – для удобства, и как бы нечаянно посетовала, что он-то еще одет… Он хорошо помнит, как хотел ограничиться прежним «пионерством», но Букаева скорректировала траекторию проникновения в западню…

– Я эту простынь сохраню на всю жизнь, – грубым, низким го-лосом шептала она, продолжая слюнявить его лицо, шею.

С некоторым запозданием Арзо понял все. Оттолкнув Букаеву, он вскочил: так оно и есть – кровавое клеймо на простыне, на его судьбе.

– Сука! – крикнул он, с силой грубо схватил ее, кинул в кровать и начал подминать, сжимать, пытаясь сделать ей больно, желая изму-чить.

А она, вообразив, что это новый акт любви, стала торопливо избавляться от халата, и чем жестче действовал он, тем сладостнее стонала она, неосознанно превращая процесс насилия в процесс сои-тия.

– Вот так! Вот так! – взбадривала она его гнев. – Давай! Давай! Ведь я мазохистка.

Что такое мазохизм Самбиев не знал, только окончательно убе-дился, что Букаева – змея подколодная, а он – конченый дурак и про-сто идиот. Иссякнув физически, а главное морально, он ткнулся в по-душку, и теперь ему стали противны вонь белья из химчистки и запах духов – едкий, отвращающий. В висках колотила барабанная дробь, затылок ныл от тяжести, боли, и он реально ощутил бремя охомутав-шего его ярма.

… После ванной пили кофе. Марина села рядом, их колени со-прикасались. Самбиев пытался от нее отстраниться, но она принима-ла это за игру.

– Ну, что ты такой грустный? – печалилась она, по-детски хоте-ла капризничать, это у нее не получалось и, видя насупленность Ар-зо, она гладила его курчавые, взбалмошные волосы.

– У тебя знакомые врачи есть? – впервые за утро заговорил Ар-зо.

– Конечно есть! А что тебя беспокоит?

Долгая пауза. Самбиев неоднократно глотает кофе, глядя в упор строго спрашивает:

– Может, зашьем?

– Скотина! Сволочь! Мерзавец! – громыхает падающий стул, в Самбиева летит кружка, все звенит. Он без носков, с туфлями в руках выскакивает в подъезд, бежит вниз по лестнице, в ушах свист ветра, перехлестный чеченско-русский мат вдогонку…

У входа в гостиницу встретился с Сергеем.

– Самбиев, ты где пропадаешь? Борис Маркович тебя обыскал-ся!

Вскоре в номер явился сам Баскин: бледный, нервный, задер-ганный. В другое время Арзо что-нибудь заподозрил бы, но не сей-час. Ныне он мечтал бежать из Москвы, бежать от Букаевой, бежать от самого себя. И ему надо было хоть немного денег, хотя бы на би-лет до Грозного.

А Баскин все ходил по маленькому номеру, мучил нервные пальцы ужимками, нес всякую ерунду о ранней весне и тяжелой ра-боте. Потом без перехода раскрыл дипломат, кинул на стол десять красненьких пачек.

– Десять тысяч… Твои, – процедил он, и чуть погодя добавил. – Вот только для формальности распишись здесь. Это ведомость… И еще здесь, – он подсунул чистый лист. – Это на всякий случай.

До этого мечтавший попросить в долг сто рублей на дорогу, Самбиев не задумываясь все подписал, даже предложил – «может, еще где?»

После этого будто бы скинули груз с плеч – оба заулыбались. Баскин рассказал пару новых столичных анекдотов. Самбиев облег-ченно вздохнул.

– Можно я поеду домой? – взмолился он.

– Конечно, конечно, – не возражал Баскин. – Сергей отвезет те-бя в аэропорт, – и уже прощаясь. – Ты Самбиев – просто молодец! Импонируешь ты мне здорово! Только впредь будь осторожен с мос-ковскими шлюхами – до греха довести могут. Это мой дружеский со-вет, как молодому! Ну, давай! Прохору привет! Я вам позвоню. И смотри – никому ни слова об этих деньгах, даже Цыбулько.

* * *

На Кавказе весна буйная, стремительная, красочная. Зацвели грозненские парки, зазеленели широкие улицы, птичьим хором на-полнились скверы. Дни стали длинные, теплые, солнечные. В воздухе витал насыщенный аромат цветения, молодого возрождения. Заворо-женные весной горожане по вечерам гуляли по проспекту Революции от старого фонтана на набережной Сунжи до новых музыкальных фонтанов у драматического театра и шли обратно под сводами могу-чих кленов по параллельному проспекту Победы.

Жизнь благоухала!

По возвращении из Москвы Арзо до ужаса боялся встретиться с кем-либо из Букаевых, особенно страшился матери Марины – Мархи. Поэтому, избегая случайного столкновения, как можно раньше ухо-дил от Россошанских и как можно позже возвращался.

Так прошло два-три дня, и не видя никаких признаков для бес-покойства, поддавшись всеобщему весеннему ликованию, он зажил размеренной жизнью молодого обеспеченного мужчины.

Крупная сумма хранилась у матери в Ники-Хита. Арзо сидя в безделье целыми днями на работе, думал сберечь этот аванс до полу-чения основного гонорара и, когда вся сумма будет на руках, присту-пить к проекту переустройства всего уклада своей жизни.

На работе все вернулось в прежнюю колею. После тяжких зада-ний работницы с удовольствием занимались чистописанием. Пасько, не зная чем их загрузить, не имея нового активного задания, впал в депрессию, загрустил. По его утреннему виду можно было понять, что накануне он изрядно выпивал. Степень синевы мешков под гла-зами служила барометром потребления и если доходила до иссиня-фиолетового, то женщины знали: Пасько еще в «отходняке» и могли до обеда болтать, шутить, даже звонить куда угодно. В обед Пасько плотно ел в привилегированном зале министерской столовой и обре-тал прежнюю бдительность, строгость и суровость.

Все это теперь Самбиева не касалось. Хотя он и остался в прежней должности, статус его кардинально изменился, и об этом знали не только в аппарате уполномоченного, но и во всей админист-рации Кабинета Министров. За счет чего произошла такая трансфор-мация, никто из посторонних понять не мог, поэтому на него смотре-ли с удивлением, даже с завистью и восхищением. В кулуарах уже поговаривали о каких-то могущественных связях в Москве, приобре-тенных посредством Россошанских через сватов Дмитрия; другие, что удачно «спелся» и спился с самим уполномоченным, и наконец, самые смелые и дальновидные утверждали, что известны любовные шашни Арзо и Марины, и поэтому Первый Заместитель Председате-ля правительства Букаев, пытаясь выдать замуж великовозрастную дочь с подмоченной репутацией вечной москвички и скандалом, стрижкой налысо, всеми способами ублажает служебное положение потенциального зятя. Вся эта разноголосица исходит в основном из уст конкурентов-завистников. А есть четко вырисовывающееся об-щее мнение – Самбиев далеко не дурак, а скорее умен, грамотен, пре-красный оратор, владеет ситуацией, несмотря на возраст, уже имеет неплохой производственный опыт и главное – смел, даже дерзок.

Однако теперь, все эти служебные коллизии мало волновали Самбиева Арзо. Единственной печалью он считал отношения с Бу-каевой. И когда прошли первые три дня без никаких претензий, а по-том еще три, он почти полностью успокоился, посчитал, что Марина не такая уж и дура. И должна понимать – узы брака меж ними невоз-можны хотя бы потому, что она старше него. Если она станет шанта-жировать его, будет требовать жениться, он в качестве контраргумен-та выставит условие, что его жена – чеченка-горянка должна будет жить в родовом селе, как выражается сама Букаева, в горном захолу-стье, и о никаких аспирантурах, даже работах, тем более в Москве, и речи быть не может. Жена Арзо должна будет жить вместе с его оди-нокой матерью в Ники-Хита. Для высокообразованного юриста в ма-леньком селе места работы нет и выйдя замуж за Самбиева, придется ей позабыть о Москве, о своем дипломе и Большом театре, а лезть с ведерком в руках рано утром и вечерком под брюшко огромных буй-волиц.

Эти выдумки смешили Арзо, и он окончательно уверовал, что с Букаевой он полюбовно расстанется, в крайнем случае, станется не-большой скандал, неприятная перепалка, в которых никак не может быть заинтересована респектабельная семья важного чиновника.

Не совсем, но значительно успокоившись, Арзо стал жить сме-лее; по крайней мере, он перестал оглядываться, выглядывать из-за угла, боясь встретиться с Мархой, словом, задышал свободнее. И тут как раз напоролся на мать Марины – рано утром, когда возвращался с игры в футбол на стадионе «Динамо». Улица была пустынной, бе-жать некуда и бессмысленно, все аргументы Арзо куда-то вмиг уле-тели, и он стал просто растлителем дочери, недостойным соседом. Однако все это внутри него, и он еще надеется, что пронесется позор мимо. От явного смущения и стыда он умерил шаг, лицом горел, ис-подлобья, как попавшийся карманник, поглядывал на упитанную Марху и тут заметил, что она ему радушно улыбается. На его сдер-жанное приветствие женщина как никогда ранее ласково ответила и, к его ужасу, остановилась, принуждая то же самое сделать и его.

– Какие у тебя воспитанные мать и брат, – лукаво сощурились глаза Букаевой.

От этих слов лицо Самбиева перекосилось, он хотел что-то спросить, но не мог, онемел от удивления.

– Слава Богу, люди понятливые, – продолжала Марха в том же тоне, – а то я боялась, что, как и ты, беспринципными будут.

– А-а где ты их видела? – наконец прорезался голос у Арзо.

– Вчера ездили в Ники-Хита, как раз и твой брат Лорса из Кал-мыкии возвратился, – спокойно ответила Марха. Теперь она не улы-балась, ее выпуклые, как и у дочери, темно-карие большие глаза не-добро впились в него. Совсем другим, знакомым Самбиеву тоном она продолжила. – Я от тебя этого не ожидала. Ты что думаешь, что мы босяки безродные, аль моя дочь – кхахьпа? – она сделала шаг вперед, большим бюстом чуть ли не касалась живота Арзо. – Так что ж ты молчишь? – перешла она на угрожающий шепот.

– Нет, нет, я не думаю… она не…, – попятился Самбиев, заика-ясь.

– А может, это от любви? – ядовито-слащавым шепотом. – По крайней мере, твои родные так говорят… И я думаю, ты благородный парень.

– Да-да, – закивал Арзо.

– Я так и знала… Марина здесь. Мы ее не выпускаем – она больна. Так что сам заходи вечером… Откладывать незачем, скоро все видно будет.

– Что все?

– А ты не знаешь? – в злобе сузились губы Букаевой, заблесте-ли ряды золотых коронок в лучах восходящего солнца. – Хочешь, чтобы наша дочь, чистая, доверчивая девушка, выходила замуж из нашего дома брюхатая или на второй день после свадьбы родила? Да если бы она тебя так не любила, не защищала тебя, мы бы тебя сгноили в тюрьме, заживо закопали! Ты что думаешь, мы своих жен-щин трогать позволим? Тем более такому оборванцу! Да я с трудом мужчин сдерживаю. Вечером зайдешь. Понял?

– Да-да, – отступил Самбиев, развернувшись, побежал.

– Ты что такой бледный? – взволновалась Лариса Валерьевна во время завтрака. – Почему не ешь?

– Все нормально, – уходил от правды Арзо, – просто на футболе мячом в грудь попали. – И уже выходя, он пряча лицо сказал: – Лор-са, говорят, приехал, так я сегодня, может, в село поеду.

Не отпрашиваясь на работе, сразу поехал на автовокзал. Там, немного поостыв, поразмыслив, решил, что надо попросить отгулы.

Вначале набрал номер Пасько, однако услышав казенный, су-хой голос, нажал рычаг и позвонил в приемную уполномоченного.

– Арзо! Ты где? – кричала секретарь. – Немедленно приезжай, шеф тебя ищет… Какие-то неприятности.

– Какие могут быть неприятности по сравнению с моими, – по-думал Самбиев. Хотел плюнуть на службу и помчаться в село, но пе-редумал.

Несмотря на утро, Цыбулько был сильно под градусом.

– Самбиев, – закричал он. – Ты знаешь, что этот жид натворил?

– Какой жид? – удивился Арзо.

– Мой свояк. В Москве задержал Докуева Албаста, несколько дней тот провел в тюрьме. Вчера вечером меня вызвал Ясуев и стал орать. Говорит, что мы сфабриковали дело, что наш отдел не тем за-нимается и так далее.

– А где теперь Докуев? – не стерпел Арзо.

– Не знаю. Вроде здесь.

– А при чем тут Вы?

– Не я! – полезли на лоб глаза Цыбулько. – А я и ты. Именно наши подписи стоят под каким-то актом. Я никакого акта не подпи-сывал. По крайней мере, не помню. А ты помнишь? – смягчился го-лос уполномоченного.

Этот вопрос застал Самбиева врасплох. Он понял, что Баскин воспользовался его советом, но не уведомил даже свояка. Таким об-разом, он – Самбиев, как самый низший в этом деле, может постра-дать больше всех и стать просто стрелочником, на которого посы-плется град камней со всех сторон, особенно со стороны Докуева.

– Нет, – твердо ответил он на вопрос шефа, понимая, что теперь придется держать круговую оборону, и что партнеров, и тем более соратников, у него нет.

– Тогда получается, что Баскин подделал наши подписи, или действовал обманом.

– Не знаю.

– Узнаешь, когда прижмут. – Цыбулько тяжело встал, грузный живот и подбородок лениво закачались. Он подошел к холодильнику, налил себе коньяку, залпом выпил. Как будто Самбиева и не было в кабинете, протяжно, противно отрыгнул, и сказал: – Наколол нас жид, – последовал несносный мат, и в конце, – все деньги прикарма-нил.

– Света! Принеси один чай и что-нибудь заесть, – рявкнул Цы-булько в селектор, водружаясь в кресло и презренно глядя на стояще-го Арзо, без сострадания спросил: – Как выпутываться теперь бу-дешь? Гений ты хренов!?

«Ага, – вмиг сообразил Самбиев, – все стрелки на меня пере-вел». А вслух ответил:

– Мне не из чего выпутываться, я на госслужбе и выполнял по-ручение.

– Чье поручение? – заорал Цыбулько. – Я таких поручений не давал.

В один день, спозаранку Самбиев переживал вторую неприят-ность. Нервным тиком задергалось с утра побледневшее лицо. До-подлинно зная сущность Цыбулько, он не сдержался, гнев вскипел: кулаками уперся в стол, навис над уполномоченным коршуном, из-под нахмуренных бровей суровый взгляд.

– Что это Вы сдрейфили? На халяву монетку хотите, а как при-топнули – обкакались?! – сквозь зубы зло процедил Самбиев, а Цы-булько в ужасе отпрянул в глубь кресла. – Вы дали приказ! Вы! По-няли?! Вы – мой начальник, и никуда Вам от ответственности не деться.

Выметнув из души гнев, Самбиев несколько успокоился, вы-прямился.

– Вы – начальник, – уже спокойно сказал он и, применяя такти-ку Мархи Букаевой, слащаво продолжил, – а я – ваш подчиненный. И это все знают. Так что не паникуйте, будем держаться вместе – одо-леем все. Лучше свяжитесь с Баскиным, а мне надо срочно домой, у меня там проблемы поважнее.

– Ты куда? – пришел в себя Цыбулько, – когда вернешься?

– Завтра утром, – крикнул Самбиев уже из приемной.

К полудню Арзо добрался до Ники-Хита. После шумного неф-техимического Грозного здесь было тихо, спокойно, чисто.

Накануне ночью в предгорье прошел дождь, оставив у обочины дороги небольшие лужицы, в которых весело играло ласковое, весен-нее солнышко. Воздух был прозрачный, свежий, наполненный арома-том цветения. Разные голоса птиц ублажали покой деревенской жиз-ни, и даже крик ворон, споры сорок и шум трактора в поле сливались в единой гармонии природного хора.

Весенним днем маленькое село пустынно – все заняты посев-ными работами, возятся в огородах. В час, когда прибывает редкий рейсовый автобус, наступает кое-какое оживление, а потом вновь тишина улиц. И только изредка чья-либо облезлая собака, все обню-хивая, пробежит; со дворов из-под ворот вылезут куры во главе с важным петухом; по арыкам, цедя ил, лазают утки и гуси, а в тени заборов, на мягкой душистой травке дремлют миленькие телята и буйволята.

Мать, увидев Арзо, растрогалась, запричитала. Вышедший на-встречу Лорса сдержанно обнял старшего брата, недовольно косился, его характерный подбородок нервно дергался вверх-вниз. Арзо не знал, как себя вести – чувствовал себя виновным и обиженным одно-временно.

Во время обеда все смягчились. Кемса и Лорса, дополняя друг друга, рассказали, как накануне на трех машинах прибыла целая де-легация Букаевых во главе с Мархой. Как сразу пошли на абордаж, демонстрируя справки судебно-медицинской экспертизы города Мо-сквы и еще какие-то бумаги и документы.

– Короче, брат, больно грамотны они, заманили тебя, обвели вокруг пальца, – заканчивал неприятный разговор Лорса и, подыто-живая, сказал: – Не думал я, что ты такой дурень. Но ничего, зато бу-дешь зятем большого человека. Другие об этом даже мечтают, а на тебя счастье само свалилось.

И не мог понять Арзо, ехидничал ли брат, серьезно ли говорил, но что родные недовольны – было понятно.

– У меня десять тысяч есть! – как о великом кладе сказал Арзо.

Больше он ничего не сказал, но мать и брат поняли, что мечтает откупиться и ничего не пожалеет для этого.

– Успокойся, Арзо! – улыбался Лорса. – У твоей тещи на грудях такое колье, что полсела нашего выкупить можно.

– И не стыдно, взрослая женщина, а полуголая ходит, – о своем высказалась Кемса, потом чуть помолчала и продолжила. – Я пред-ставляю, какова дочь, если мать такая. Эх! Бедный сынок! Поллу жалко!

В сумерках братья направились на родовой надел. Сев на ши-роченные корневища бука-великана, долго беседовали обо всем. В основном говорил Арзо, посвятил брата во все свои дела, без утайки, подробно описал все прошедшие события. Посоветовавшись, поняли, что сватовство с Букаевыми в принципе дело не последнее, брак по любви в жизни редкость, а сам Букаев – отец – человек известный, состоятельный, с достойной родословной. И учитывая, что в случае отказа жениться, Букаевы запросто могут упрятать Арзо за решетку, к тому же со статьей за изнасилование, решили не противиться сва-лившемуся на голову родству, а даже сделать шаг навстречу. Поэто-му обеим сторонам нежелательны толки и сплетни, и хоть сегодня Арзо не пошел к Марине, но завтра он с ней должен созвониться и, если будут требовать, пойти к ним в дом. В данном случае артачиться и юлить бесполезно, если не вредно. Заарканили – удила не порвешь.

А вот другое дело серьезное, даже опасное. Ясно, что Арзо вы-полнял служебное задание с особым рвением. Однако и деньги про-сто так не заработаешь, тем более такие. А нищенствовать всю жизнь, и лебезить перед какими-то Докуевыми, и завидовать их благополу-чию, облизываться их объедками – дело недостойное, не самбиев-ское.

– Арзо, ты сделал все правильно, – поддержал брата Лорса. – Никаких угрызений, поблажек, отступлений. Конечно, на сегодня наши силы неравны – за Докуевыми власть, деньги, связи, но и мы не лыком шиты. Они – трусы и подлые твари. Главное, будь осторо-жен, но не бойся. Страх в любом деле – непобедимый враг… Я пока недели две побуду дома, посмотрим, как разовьются события.

За обстоятельным невеселым разговором не заметили, как сгу-стились сумерки, а потом опустилась на предгорье ночь. Под обшир-ной кроной бука мрак особенно тяжел, беспросветен.

Со стороны Черных Кавказских гор из близлежащего леса по-веяло холодом, сыростью, запахом прелого мха, лишайника, впере-межку с пыльцой папоротника и лежалого ила. В пойме реки ухали совы, где-то рядом завыл волк, подпевая ему, по-детски заплакали шакалы. В ответ деревенские собаки недружно, боязливо залаяли.

Прощаясь с буком, братья Самбиевы легонько похлопали по могучему стволу, прислонились к великану и, попросив у него благо-словения, направились к реке. У стремительного потока долго умы-вались, просто болтали руками в студеной воде, пытаясь набраться хладнокровия в жизненных поступках.

Перед сном сытно поели. Как обычно, братья легли на одни на-ры в ногах друг друга. Кемса еще долго возилась с посудой возле печки, спорила с прожорливым котом. Сыновья ее повзрослели, на-полнили жилище сытостью, деньгами и непонятными для нее новы-ми, большими делами. И не могла она определить, что было лучше – нищета и мелкие семейные неурядицы или какой-то достаток и большие проблемы. Так и не уразумев, что лучше, а что хуже, она беззлобно пнула навязчивого кота ухватом и, зная, что сыновья еще не заснули, громко и твердо сказала:

– Главное – вернуть наш надел.

Братья промолчали, только одновременно глубоко вздохнули, а Арзо отвернулся к стене. Он теперь не думал о наделе, о делах, о чем-либо еще. Все мысли были о Полле. У него болело сердце, ныла ду-ша, он прекрасно понимал, что, став зятем Букаева, он получит мно-гое – протекцию, обеспеченность, принадлежность к элите и многие другие соответствующие привилегии и блага, однако при этом поте-ряет все – потеряет Поллу, а без Поллы жизнь – не жизнь, просто по-стная каша, и не будет в ней немного маслеца, шепотки сахарка и чу-точку соли, зато много, много каши, без вкуса, без запаха, без меры. Ешь сколько хочешь! Только будет она – то обжигать язык, то в глот-ку не лезть, остывши, а ее и только ее надо будет безустанно есть, есть и есть. И от этого станешь жирным, даже холеным, как каша вальяжным, и сторонним неведомо, что заходит каша, что выходит каша и вся жизнь как каша – в итоге дерьмо…

* * *

На следующее утро Арзо Самбиев, никуда не сворачивая, пер-вым делом направился на Главпочтамт. Все мысли были только о Полле. В своем последнем письме он умолял стать его женой, и надо же так случиться, что в короткий срок все перевернулось с ног на го-лову.

Предыдущую ночь и утро этого дня он молил у судьбы, чтобы Полла прислала письмо с отказом или хотя бы с обтекаемой форму-лировкой, в крайнем случае, было бы не плохо, если ответа нет. «А что будет, если даст согласие?» – думал по пути Арзо, и от этой мыс-ли приходил в ужас.

С замирающим сердцем предъявил он паспорт. Сколько раз он злился на работниц связи, когда не было заветной корреспонденции! На сей раз при виде ровного почерка Поллы на конверте, его лицо исказилось. В нетерпении, прямо в огромном зале почтамта распеча-тал конверт.

«Здравствуй Арзо!

Твое последнее письмо оставляет двоякое впечатление: по форме и содержанию.

Начнем с формы. Во-первых, никогда ранее ты не писал мне столь коротких писем. Во-вторых, даже, когда мы с тобой серьезно ругались, и я требовала, чтобы ты не писал, ты присылал мне письма как минимум раз в неделю. На сей раз между двумя последними по-сланиями прошло ровно сорок семь дней. Не думай, что я дни счита-ла, просто это видно по датам. И наконец, в-третьих, в твоем посла-нии всего три строчки, но какие! Ты в этом письме «просишь» и даже «умоляешь» стать твоей женой. (Почему не выйти замуж? Ну это ладно.) И при этом в таком, казалось бы, судьбоносном (по крайней мере для меня) письме что-то зачеркиваешь, перечеркиваешь. Неуже-ли трудно было переписать три строчки заново? И все это на теле-графном бланке, кривым почерком, без объяснений, с ходу, аляпова-то.

Знаешь, о чем это говорит? О твоем неоднозначном отношении ко мне. Ты считаешь меня яблоком сочным, вкусным, но уже надку-санным, может даже червивым. Да, я жеро! Так сложилось, и я в этом не виновата, но и ты не обязан от этого страдать. И я боюсь, что ты под воздействием каких-либо обстоятельств написал мне это спонтанное письмо-предложение. Ты в этом письме так и пишешь, что торопишься. Так что не торопись, еще раз обдумай все, взвесь.

А теперь о содержании.

Арзо, к моему стыду, но не к сожалению, ты знаешь о моих чувствах к тебе. Я не смогла это скрыть, и виной тому даже не те фо-тографии, что ты увидел в моей комнате, а просто моя природная прямолинейность и наивность.

Арзо! Я говорю и не скрываю – ты мне очень дорог! Я тебе многим обязана и искренне благодарна!

Огромное тебе спасибо за все! Ты меня много раз выручал. И еще, признаюсь, твое предложение меня растрогало. Я счастлива! Прямо скажу – я об этом мечтаю! Однако, ни да, ни нет – не скажу. И не от того, что кривляюсь или цену набиваю. Нет. К сожалению, чув-ствую, что ты не тверд. Боюсь!

И последнее, я думаю такие вопросы письмами не решаются. Я хочу посмотреть в твои глаза, когда ты это мне скажешь.

Ох! Как они у тебя выразительны! Ты можешь говорить что хо-чешь, но глаза твои всегда выдают истинные твои мысли и чувства.

С благодарностью и уважением!

Полла. 2.04.1987 год».

Дважды, вначале бегло, а потом очень внимательно, перечитал Арзо это письмо. Казалось, что судьба ему благоволила – Полла от-ветила так, как он молил. Однако никакого облегчения и тем более радости не было. Он окончательно понял, кто такая Полла, и как он ее любил, и как потерял. Только теперь он осознал приключившуюся с ним жизненную трагедию, ощутил степень утраты, оценил расплату за минутную слабость, безволие, похотливость.

Не на телеграфном бланке, а купив чистые листы, он прямо здесь же стал писать ей ответ; последнее, как он считал, письмо. Ис-писал три листка. Писал полную правду, вплоть до ненужных под-робностей. До того расстроился, что прослезился. В конце, наверно как никогда ранее, извинялся, признавался в любви, просил сохра-нить хотя бы дружбу и разрешения хоть изредка писать. «Дорогая, любимая Полла, – последние слова в письме, – ты яблоко не откусан-ное, не надкусанное, тем более не червивое, просто мне не суженное. Я не достоин тебя… – и далее жгучая ревность… – Кого-то ты осчаст-ливишь. Кто-то насладится тобой… А я так тебя люблю! Как я стра-даю!» И даже сейчас он не осознает своего эгоизма, мало думает о страданиях Поллы, о ее унижении, несчастии. Да, до этих строк и по-сле он много раз извиняется, но это больше форма, ритуал письма, жалость о своей потере, и… слабый интерес к ее судьбе. И как окон-чательный признак принадлежности к мужскому полу, он сообщает, что высылает ей деньги в знак дружбы и взаимопомощи. (И хорошо, что не помощи, а взаимопомощи. Чуть покорректнее). А в принципе, мужчины есть мужчины: не думая, нагадят, а потом норовят отку-питься, считая себя благородными, истинно честными.

Самбиев опустил письмо в почтовый ящик и, только теперь не-много успокоившись, встал в очередь денежных переводов.

Утром, только проснувшись, мечтая о таком исходе событий, он намеревался послать Полле пятьсот рублей. И это был не откуп, не подкуп, а чистосердечный порыв. Ныне все закончилось, и он вывел на телеграфном бланке сумму в триста рублей, потом переписал на двести. Вспомнив, что и без этого потратил на Поллу много денег, списал до ста, если бы в уже отправленном письме не было сказано, что вышлет деньги, и этой суммы могло не быть. Когда очередь уже подходила, он, как компромисс со своей совестью, вывел сумму сто пятьдесят рублей и отправил ее не почтовым переводом, а телеграф-ным, в надежде, что деньги значительно «удобрят почву» перед по-лучением недоброго письма и, может быть, хоть как-то сохранят «ни-ву» чувств к нему со стороны Поллы. (Он еще на что-то надеется, окончательно не сдается, ждет снисхождения, и не только).

С чувством значительного искупления и некоторого избавления Самбиев Арзо вышел из здания Главпочтамта. Апрель благоухал! На улице было тепло, солнечно, свежо. Грозный залился зеленью, за-цвел, омолодился. На длинноствольных тополях еще нет листвы, зато нежно-коричневыми гирляндами висят коробочки соцветий, а высо-кие клены всего на день-два приоделись в наряд невесты: стали ярко-желтыми, красивыми, застенчивыми.

В рупорах стадиона «Динамо» приветствуют участников рес-публиканской спартакиады, перекрикивая их, носятся пионеры и ок-тябрята во дворе школы № 41, из здания типографии доносится гул станков, запах бумаги, клея, свинца. Из углового продовольственного магазина на улицу ползет очередь за молоком и маслом. Несмотря на утро рабочего дня чинно гуляют важные, разодетые горожане. Никто никуда не торопится, не суетится, на всех лицах умиротворенность, спокойствие, уверенность в завтрашнем дне.

У Главпочтамта – перекресток улиц Мира и Красных Фронто-виков, по ним в трех направлениях трамвайная развилка. Самбиев видит, как к повороту медленно подъехал красный трамвай, скрипя, до боли в зубах визжа, с металлическим скрежетом он тяжело вошел в полукруг, миновав его, на прямой выровнялся и понесся вдаль, с легкостью ускоряясь.

«Вот на такой же жизненной развилке и я сейчас стою», – по-думал Арзо, с некоторой завистью провожая убегающий вагон. Если бы с Поллой соединял жизнь, то без поворота прямиком пошла колея судьбы, но раз выпало с Букаевой породниться, то придется менять жизненные ориентиры. «Ничего, поворот пройду, и пойдет жизнь в ускоренном, ровном режиме, – успокаивал он сам себя. – Все прой-дет!» – окончательно поставил он точку в своих терзаниях… Да, ко-нечно Марина Букаева перед Поллой Байтемировой, как грязь и чер-нозем. Однако с Букаевой – перспектива роста, разумеется, многое он и потеряет, зато многое и получит; в любом случае что-то находишь, столько же и теряешь, и что лучше – только время покажет…

* * *

Дважды дернул Арзо дверь уполномоченного, потом резко по-стучал – никаких признаков жизни. Удивленный, он торопливо заша-гал к своему отделу, в закраине основного здания, на периферии. Из-дали услышав громкое радио через настежь открытую дверь, понял – что-то случилось. В кабинете только одна сотрудница – самая моло-дая, тридцатилетняя Вера Сергеевна.

– Где народ? – после краткого приветствия спросил в тревоге Самбиев.

– А ты не в курсе? Ведь нас того,… ликвидировали… Долж-ность уполномоченного упразднена, Цыбулько отзывается в Москву, а нам велено подыскивать новое место работы… Света рассказывала, что вчера пьяный Цыбулько тебя поносил, кричал, что ты переусерд-ствовал.

– А где Пасько? – решил перебить ее Самбиев.

– Ты знаешь, удивительный тип! Он еще до Цыбулько узнал, что нас ликвидируют, забрал трудовую и исчез. Даже не попрощался. Идиот!

– Так я ведь вчера утром здесь был и никаких разговоров, даже никаких признаков ликвидации не было, – удивленно развел руками Самбиев.

– В том-то и дело, – поддержала его Вера Сергеевна, – утром работали, а после обеда сообщили. Даже Цыбулько не знал… Но он, по-нашему мнению, даже рад. Света говорит прыгал от счастья, по-том звонил в Москву какому-то родственнику и со слезами благода-рил, плакался, извинялся, что обозвал жидом родного человека… Ко-роче, не знаю… А вот тебя, Арзо, все спрашивают. Цыбулько требо-вал срочно зайти домой, из Москвы какой-то Сергей просил позво-нить, Россошанская несколько раз справлялась, еще какая-то Марина со странным голосом звонила, и еще звонил некто Мараби Докуев, тоже просил с ним связаться.

Арзо сел на место Пасько и первым делом набрал Москву. Трубку поднял Сергей, узнав Самбиева попросил подождать. Вскоре послышался знакомый, приятный баритон Баскина.

– Арзо! Здравствуй!… Цыбулько видел?… Он тебе должен от-дать двухкомнатную квартиру с хорошей мебелью, гараж и недостро-енную дачу в пригороде Грозного. Я этого всего не видел и сколько стоит не знаю, однако других возможностей нет. Сюда больше не звони, этот номер сдается. Когда надо будет, я тебя найду. А сейчас спасибо за все! Ты умница! Импонируешь мне! Прощай!

Куча неожиданных новостей озадачили Самбиева. Обескура-женный, он направился к Цыбулько домой. Дверь открыл, как обыч-но подпитый, Прохор Аверьянович. Арзо был здесь в первый день приезда уполномоченного. С тех пор прошло всего два года, а от пе-ремен квартиру невозможно узнать. Шикарный ремонт, дорогая им-портная мебель и хрустальные люстры, на полу толстые ковры, и во-все нет запаха прежней казенщины.

– Ну что, Арзо Денсухарович, – впервые уважительно обращал-ся довольный Цыбулько. – Из-за твоего усердия нас ликвидировали.

Прохор Аверьянович привычно плюхнулся в кожаное кресло, жестом предложил сесть и гостю.

– Ты не знаешь, как я рад! – продолжал он. – Мне в Москве предложен пост в Министерстве, квартира и прочее… Свояк – моло-дец, подсуетился. А я думал, что он гад… Эту квартиру оставляю за собой. Может, когда-либо пригодится. Ты за ней приглядывай. Хо-рошо?… А теперь о деле… Налей нам по стопарику… В соседнем до-ме хорошая двухкомнатная квартира; старый фонд, высокие потолки, квадратура, ну, сам знаешь, ерунду не имеем. Теперь она твоя. Оформлена она на Свету – мою секретаршу, так что с ней свяжись – переоформим. В квартире такой же ремонт, такая же мебель – все твое… Только одно но; моя жена сдала ее квартирантам, деньги взяла за год вперед, так что до Нового года потерпи… Еще дача в пригоро-де: двухэтажная, недостроенная. Ты ее видел. Вот на нее документы. Тоже твоя… Ну, а насчет гаража… Гараж отдать не могу; ты знаешь, с каким трудом я его выбил, прямо во дворе, под окнами. Пользуйся, береги, а я буду в отпуск приезжать, мне гараж к квартире нужен. Только Баскину об этом не говори. Договорились?… Налей-ка еще… И одно дельце, сделай пожалуйста: не в службу, а в дружбу. Я в от-пуск отсюда с семьей прямиком в Минск поеду, а ты пожалуйста, от-вези кое-что в Москву.

– Что?

– Кое-какие бумаги и немного денег… Клара тебя встретит… Вот тебе на расходы, – Цыбулько небрежно бросил на письменный стол пятьсот рублей.

– Когда лететь?

– Послезавтра… А до этого последнее служебное задание. Тща-тельно полазь в столе Пасько, потом в моем кабинете – вот тебе клю-чи – и уничтожь всю документацию с моей подписью… Сам сориен-тируешься. Чтобы никакого компромата. Я завтра после обеда зайду и сдадим Аралину кабинет и дела. Действуй!

Прощаясь с шефом, Самбиев невзначай заметил в соседней комнате свертки, чемоданы, приготовленные к отъезду. «Баскин уез-жает из Москвы в Израиль, – подумал он машинально. – Цыбулько – из Грозного в Москву, а я из Ники-Хита в Грозный… «Великое» пе-реселение народов! К добру ли это?»

Из кабинета Цыбулько Самбиев позвонил первым делом к Ла-рисе Валерьевне. Россошанская с растроганностью сообщала, что как раз в отсутствие Арзо, накануне ночью с супругом случился сердеч-ный приступ, вызывали «скорую», и несмотря на это муж утром ум-чался на работу.

– Я послезавтра лечу в Москву, – сообщил Арзо. – Надо угово-рить Леонида Андреевича полететь со мной. У меня в столице боль-шие связи, – важничал он; врал самому себе. – Я его положу в крем-левскую больницу.

После этого разговора он осознал, что ложь как всегда обреме-нительна, но выхода нет – надо спасаться, и он несмотря на запрет Баскина, позвонил к Сергею. Просьба с обследованием и лечением Россошанского в кремлевской больнице он считал – мизерная ком-пенсация за недоплату в сделке. По его предварительному подсчету, красная цена «передач» Цыбулько – двадцать тысяч рублей, и то она досталась ему задарма, и если бы он теперь ее продавал, то и полови-ны стоимости не получил. Словом, свояки, чтобы не рассчитываться с Самбиевым наличными, сбросили на него балласт недвижимости, в том числе и недостроенный. По своему чутью Самбиев подозревал, что тоже самое проделал Баскин с Цыбулько в Москве, и этот опыт решили освоить и в Грозном. В любом случае, у Арзо выбора не бы-ло, и он прекрасно понимал, что спокойно могли бы и без этого рас-чета обойтись, по крайней мере, будь все в руках Цыбулько – он так бы и сделал. И теперь считая себя обделенным, Самбиев набрался смелости позвонить еще раз в Москву.

Сергей был недоволен, отвечал сухо, с Баскиным соединить, сказал невозможно. Тем не менее Арзо с завидным упрямством объ-яснял свои проблемы, благо не для себя просил, поэтому не стыдил-ся.

– Хорошо, – отрезал Сергей. – Если что получится, то я пере-звоню. Ты в кабинете Цыбулько?… Больше сюда не звони. Понятно?

Надменность какого-то шофера, будь то и столичного, пусть даже из ЦК КПСС, рассердила Самбиева. Не надеясь на ответ, он в обиде на всех разбирал бумаги, как раздался звонок по прямому мос-ковскому телефону.

– Грозный? – приятный женский голос. – Товарищ Самбиев? Я из медотдела ЦК. Скажите, пожалуйста, возраст больного, его фами-лию, имя, отчество и примерный диагноз или на что жалуется… Он кем работает?… Значит член КПСС? Тогда все отлично. Прибудите в Москву, сразу соединитесь со мной, – далее телефон, фамилия и веж-ливое прощание.

Заликовал Самбиев, вальяжно развалился в кресле уполномо-ченного, и представил себя на его месте. Захотелось ему, чтобы все знали о его величии, господстве. С доминантой этих чувств он позво-нил к Мараби. Друг детства просил его зайти вечерком, мол, есть серьезный разговор.

– Да ты что? – недоволен Самбиев. – Ты что думаешь, время есть по гостям расхаживать?… Если дело столь важное, к Совмину подходи, я минут на пять-десять выйду.

Желая показать свою занятость, Арзо прилично опоздал с вы-ходом. Не по-дружески, а сдержанно, даже степенно подал руку. Бывшие друзья, односельчане спустились к набережной, сели в тени на лавочку. Сунжа по весне разошлась, стала говорливой, несдержан-ной, ее вечно мутные воды, теперь вовсе отяжелились илом и песком. По парку вдоль реки гуляли горожане, носились стайками студенты и школьники из близлежащих нефтяного института и центральных школ.

– Ну? О чем дело? – закурил дорогую сигарету Самбиев и даже предложил собеседнику.

– Ты изменился, Арзо! – вместо ответа сказал Мараби.

– Ты тоже не лучше стал, – урезонил его Самбиев. – Если в этом вся суть, то зря позвал.

– Да нет, – стал ерзать Докуев Мараби.

– Ты себе душу не тереби, и мне мозги не делай, – чуть ли не на жаргон перешел Арзо. – Говори прямо и сжато. И только о деле. Мне твои переходы Докуевские и вступления не нужны. Времени нет, а о чем говорить будешь, примерно знаю.

– Ну, раз знаешь, то мне остается сказать, что Докуевы тебе это так не оставят.

– Хм! Ты ведь тоже Докуев? – в полуоборот, вызывающе сел Арзо лицом к Мараби. – Ну и что вы мне сделаете? Ты что думаешь, что вы вечно будете над нами глумиться, а мы это терпеть?

– Я над вами не глумился!

– Но пособничал.

– Нет… Я всегда защищал вас, и ты это прекрасно знаешь… И сейчас пришел предупредить тебя об опасности.

– Какой опасности? – Самбиев старался казаться как можно бо-лее хладнокровным.

– Ты поступил подло. Сдал Албаста москвичам.

– Хе-хе-хе… Мараби, ты кем-то работаешь? Какие-то функции выполняешь? И я прекрасно знаю, какой низостью ты занимаешься: чеченских и русских девочек Докуевым поставляешь, и не только им, а теперь уже и всему руководству.

– Неправда, неправда! – вскочил как ужаленный Мараби, его смуглое лицо еще более омрачилось, глубокие складки обозначились меж глаз.

– Правда! Правда, Мараби, – злобно усмехался Арзо. – Так вот – это подло, гнусно, позорно. И мой совет, как бывшему другу, как односельчанину, брось это дело, пока не поздно, от Домбы и его де-тей добра не жди.

– Не нужны мне твои советы! – больше не садился Мараби, не скрывая нервничал, одну за другой курил сигареты.

– Раз не нужны, тогда я отвечу на твой вопрос и разойдемся… Запомни и передай… Никого никому я не сдавал. Я честно и добросо-вестно выполнял служебное поручение. И если бы я, как чеченца и односельчанина, не пожалел Докуева Албаста, не скрыл бы многие вопиющие факты из его досье, то он никогда бы не откупился…

– А он не откупился, – вступился Мараби, – его за неимением улик освободили, даже извинились.

– И еще спасибо сказали! – засмеялся Арзо, и переходя резко на серьезный тон продолжил, – Мараби! Короче. Передай им следую-щее. Я выполнял государственную работу – раз. Если бы я не сделал им снисхождения, то сел бы не только Албаст, но и все Докуевы, в том числе и ты. Это два! И последнее, я на ваши угрозы плевал! Ты понял? – теперь и Арзо встал, вплотную придвинулся к Мараби, на-гло выпирая грудь. – Так что иди и передай все… И еще скажи, ма-лейшее движение, и я запущу остальные дела, – с наглостью пошел на «понт» Самбиев, – и Албаст знает мои связи в Москве… А теперь и здесь.

По робко бегающим глазам Мараби, Арзо понял, что Албаст рассказал, как его встречали прямо у трапа полковник, и не зная под-ноготной, по природе заискивая перед начальством, тем более сто-личным, он видимо возвеличил возможности Арзо, и теперь поддер-живая этот фон, Арзо еще более напирает на Докуевых, и не уходит с извинениями в оборону, а наоборот, идет на рожон. От этой дерзости Мараби явно стушевался:

– А здесь у тебя кто? – невольно вырвалось у него, потому что он знал, что Докуевы в сватовстве с самим Ясуевым; и точно отвечая на его вопрос, Самбиев надменно ответил:

– Ведь не на одном Ясуеве свет клином сошелся.

– А-а, я слышал, – заискивающе скривилось лицо Мараби. – Значит правда, что ты на дочери Букаева женишься?

– Я еще не решил… Думаю.

– А что там думать, – ехидно заблестели глаза Мараби; он с прищуром язвительно улыбнулся, – там вроде все уже решено.

– Что? – возмутился Арзо. – Что ты сказал? – сделал он угро-жающий шаг навстречу, весь насупился.

С детства Самбиев Арзо был самый сильный и драчливый сре-ди сверстников, и не раз он мутузил Мараби, и не только его. Все это на уровне рефлекса запечатлелось в памяти Докуева, да к тому же с возрастом Арзо значительно обогнал всех в росте, разошелся в пле-чах, возмужал. Конечно, со своим братом Лорсой – бойцом-профессионалом – он не сравнится, но дурная сила есть, и помня это, Мараби быстро пошел на попятную:

– Да я так – ничего… Что ты Арзо?… Как так можно про тебя, да про дочь Букаева?

– То-то и оно!… Впредь болтай поменьше и не слушай сплетни завистников.

– Да-а, превосходное сватовство! – теперь вполне серьезно кон-статировал нукер Докуева Домбы.

Расставшись с Мараби, Арзо в удовлетворении ощутил пре-лесть родства с важным человеком. И он представил, как бы на него смотрел этот слуга Докуевых, если бы он сейчас женился на Полле Байтемировой – бывшей жене Анасби Докуева. Он представил это, как облизывание чужой миски, и почему-то одновременно прелесть и удовольствие от букаевского сватовства тоже вмиг исчезли, перед глазами предстал печальный образ Поллы, и он, понимая, что дейст-вует как предатель, как низменный, недостойный человек, глубоко огорчился. Возвращаясь по длинным коридорам Совета Министров в кабинет Цыбулько, ему казалось, что все встречающиеся знают о его сделке с совестью, и от этого вся спесь величавости исчезла. Понурив голову, от досады краснея, понимая, что это обман, что это гадкий поступок, в конце концов грех, и от себя никуда не убежишь; а ведь он любит только Поллу, а Марину просто ненавидит. И как же так получается?… Нет, это невозможно!

В кабинете уполномоченного ему стало совсем невмоготу; он живо представил весь негативный образ не только Цыбулько, но все-го аппарата управления, вместе с будущим тестем Букаевым; вспом-нил лакейские ужимки чиновников, слащавые, дежурные речи, по-шлость, интриги, бесчестие и карьеризм, и от этого он впал в подав-ленное состояние, омрачился в тоске.

Боясь сесть в «заразное» кресло Цыбулько, он приютился в сто-ронке, двумя руками сжимая отяжелевшую от букаевского бремени голову, пытался думать, не знал, как выйти из этого позорного поло-жения, что предпринять.

Постепенно краска стыда с лица хлынула в глубь, захватила сознание. Свободолюбивый, молодой дух воспылал, воспротивилась воля взнузданию.

Он четко понял, что надо решиться на один, всего лишь один, отчаянный, дерзкий шаг, послать всех к чертям, и никакие Букаевы с их шантажом об изнасиловании ему не страшны. Вряд ли Букаевы посмеют пойти на открытый судебный процесс, ведь это разглашение аморального поведения дочери, и клеймо на чеченской семье. И в принципе, не столько он виноват в случившемся, сколько сама Мари-на, буквально насильно заманившая его пьяного в свою квартиру, в свою постель.

От этих смелых мыслей воспрянув духом, Самбиев продолжил ковыряться в многочисленных документах; теперь он все делал ма-шинально, без интереса, лишь бы отработать рабочий день. А в голо-ве выстраивал план дальнейших действий; конечно это скандал, это протест, в конце концов это может быть даже нелепо, но что-то пред-принять необходимо, ведь как-то надо бороться за себя, свою судьбу. Все крепчал и крепчал в нем бунтарский дух, и тут зазвонил телефон. Самбиев подошел к креслу уполномоченного, однако специально не сел в него; довлело оно над ним, соблазн «трона» манил его.

– Арзо Денсухарович? – голос управделами Аралина в трубке, и впервые он на «Вы» и по «батюшке», – Вы наверно в курсе, что ваш департамент расформировывают?… Да, но Вас, как ценного специа-листа, мы переведем… Вчера я беседовал с Букаевым, мы для начала Вас назначим на освобождающееся место начальника сельхозотдела, как-никак это Ваш профиль, а потом, – здесь он заискивающе засме-ялся, – и министерский пост не за горами… Я вас поздравляю! Наде-юсь, что пригласите.

– Куда? С чем?

– С бракосочетанием… Ну зачем такое скрывать? Вы ко мне зайдите, необходимо написать заявление о переводе.

Самбиев положил трубку и только тогда догадался, что маши-нально уселся в кресло уполномоченного, и в нем так удобно, даже шикарно, а кругом столько телефонных аппаратов, селектор; все, что угодно. Он закрыл руками лицо – сдался: соблазн велик, сладок, за-манчив. Зачем бороться, когда можно в блаженстве предаться стече-нию жизненных обстоятельств, покориться им. Другие мечтают о та-ком родстве, а он дурак, в нищету упирается, о какой-то любви терза-ется! Да что она – королева? или она одна такая краса на свете?! Ста-нет он министром, и тот же Мараби будет ему еженощно молодень-ких красавиц поставлять, были бы деньги и здоровье! Вперед, Арзо!

Как при пожаре второпях он набрал номер телефона.

До боли знакомый голос: «Ты почему вчера не пришел, мама столько наготовила, – кажется Самбиеву, что на сей раз тон Марины не приказной, а наоборот, просящий, но все равно, не родной, гру-бый. – Заходи сейчас, пока папа на работе».

– Как-то неудобно, ведь у нас это не принято, ходить в дом до свадьбы.

– А то что ты сделал со мной – удобно? Это принято у чечен-цев? – вот теперь он узнает Марину, и как не противно лезть в холод-ную воду, а все равно лезешь, мечтая что потом будет приятно, и да-же насморк не схватишь, а наоборот, закалишься; вот так и Арзо – рванулся вперед!

В огромной, богато, но безвкусно обставленной квартире Бу-каевых он чувствовал себя скованно, стыдливо. Только мельком уви-дел в конце коридорного проема Марину, с ним общалась только Марха.

– У нас только два дитя, – жаловалась она Самбиеву, – поэтому мы очень щепетильно избирали зятя… Я думаю, что станешь нам как сын родной?

Арзо в ответ молчит, в знак согласия кивает, а лицо пунцовое: действительно, его «избрали», а не он выбирал себе жену.

К изобилию стола он даже не притронулся, и никакие уговоры, просьбы, что это плохой знак, его не поколебали; ему хотелось побы-стрее уйти и наверное, поэтому он дал согласие на свадьбу, Марха, как глава семьи Букаевых, а теперь частично и Самбиевых, сказала, что сообщит дату отдельно, и откладывать нельзя «по понятным при-чинам», и когда вконец обескураженный жених уже встал, Марха удалилась в другую комнату и через минуту вернулась: в ее ковшом сжатых ладонях горой, свисая блестели драгоценности.

– Это только часть приданного Марины! – торжественно выго-ворила Марха. – А Марина – у нас единственная дочь!… Повезло те-бе, Арзо! Ой, как повезло! Столько поклонников у нее было; всех от-вергла – только о тебе думала!… Да благослови вас Бог!… Арзо, вслед за мной хоть «Аминь» скажи… Вот так. Ну иди, завтра к обеду позвони. А к Марине, конечно сегодня же. Телефон только она под-нимает, бедняжка, твоего звонка ждет. До свадьбы я вам больше встречаться не позволю, и так натворили дел… Ну да ладно,- она гла-дит его осторожно по плечу. – Ты, как и мой муж, высокий, сильный. Молодцы! – к кому относилось последнее Самбиев не знал, стрем-глав, не ожидая лифта, бросился вниз, даже не повидав Россошан-ских, в спасении помчался в захолустное, тихое, родное село – Ники-Хита.

* * *

Из-за задержки рейса Леонид Андреевич Россошанский и Арзо Самбиев прибыли в Москву заполночь. К их удивлению, Клара, ожи-давшая дипломат от Цыбулько, стойко выстояла десятичасовое опо-здание, и несмотря ни на что выглядела бодро, даже привлекательно. Она с любезной учтивостью, решительно выхватила дипломат из рук Самбиева.

«Видать, много денег я привез», – подумал Арзо.

Сваты Россошанских – Дорогочинские, как и Дмитрий с женой, были в Ираке, поэтому гости столицы собирались поехать в ведомст-венную гостиницу нефтяников, где для них были зарезервированы места.

– Нет, нет, – услужливо засуетилась Клара, – уже поздно. Такси дорого. Я на машине, переночуете у меня, а завтра с утра – по делам.

К радости Самбиева, Россошанский с вежливой категорично-стью отказался, Клара выразила крайнее недоумение и недовольно насупив губки, поводив перед провинциалами оголенными грудями, удалилась, выдрессированной походкой привлекая к себе внимание всех таксистов и запоздалых пассажиров привокзальной площади.

На утро Самбиев набрал телефон медслужбы.

– Вы уже в Москве? – в трубке приятный женский голос. – Дай-те свой адрес. За вами заедет машина «Скорой помощи» и отвезет в кардиоцентр. Товарищ Россошанский будет под личным наблюдени-ем заведующего отделением, академиком Двали.

Без каких-либо проволочек, с поразительной оперативностью Леонида Андреевича поместили в отдельную палату самой привиле-гированной больницы огромной страны. Вокруг тишина, покой, сте-рильность. В палате все удобства – вплоть до телефона и кнопки к дежурному врачу. Персонально приставленная к Россошанскому мо-лодая симпатичная медсестра, просит Леонида Андреевича не сму-щаться, и помогает ему переодеваться в высококачественную боль-ничную пижаму. Присутствующий при этом Самбиев глубоко сожа-леет, что не за ним эти заботы, и уже подумывает, а не болен ли он сам?

Вскоре появляется лечащий врач – академик – в сопровождении ассистентов – докторов и кандидатов медицинских наук, Самбиева просят удалиться, предупреждая, что никаких передач быть не может – всего предостаточно, вплоть до черной икры и сотового меда; по-сещение только по спецпропускам, лишь в выходные дни, общение только по телефону, связь с любым городом и страной – есть.

В номере ведомственной гостиницы, где разместился Арзо, к его разочарованию, никаких удобств нет: только две кровати, столько же стульев, стол с графином стоялой воды. Вечером он пошел на пе-реговорный пункт, чтобы доложить Ларисе Валерьевне ситуацию. Оказывается, супруги уже дважды перезванивались, Леонид Андрее-вич восторгался условиями больницы и вниманием медперсонала.

После этого проголодавшийся Самбиев обошел три гастронома столицы – смог приобрести только кильку в томате, морскую капусту в собственном соку и пересохшие пряники: огромные прилавки про-довольственных магазинов столицы – пусты, даже хлеба нет.

Килька оказалась просроченной, пряники не прокусывались, и голодный, от этого злой, Арзо сидел в продуваемом фойе первого этажа гостиницы, с трудом вглядываясь в неважно работающий, ма-ленький, черно-белый телевизор, установленный за заградительным стеклом стойки администратора.

После информационной программы «Время» диктор телевиде-ния красивым, но бесстрастным голосом читал программу передач на завтра. В такт речи, так же бесстрастно, выстраивал свою программу дел на завтра и Самбиев; в принципе все вопросы уже решены, и ему осталось пройтись по центральным универмагам столицы в поисках подарков для родных и Ларисы Валерьевны, а после можно спокойно возвращаться в Грозный вечерним рейсом.

Обдумав это, он еще некоторое время сидел, уставившись в те-леэкран, нагоняя на себя сон, от просмотра очередного заседания Пленума ЦК КПСС, как по леденящему ноги кафелю вестибюля гос-тиницы послышались чеканящие уверенный шаг женские каблуки. Взоры администраторши и двух-трех постояльцев гостиницы – неф-тяников с Севера – оторвались от экрана, и почему- то только Арзо не шелохнулся, он с ужасом чувствовал, что этот стук направлен именно в его сторону. Крупная женская рука легонько коснулась его плеча, краешком глаза он уловил ухоженность пальчиков, броский мани-кюр, и даже учуял смешанный запах крема, дезодоранта и никотина. «Неужели она еще и курит?» – в окончательном упадке духа подумал Арзо, страшась глянул вверх и о, радость! Оказывается, это не его невеста – Марина Букаева, а увядающая обольстительница – Клара.

– Тебе не скучно в этой дыре? – сияла ее манящая улыбка.

– Просто ужас! – также просиял Арзо, глядя не в ее лицо, а чуть ниже, и сравнивая оголенности грудей правильно оценил, что Клара значительно уступает по параметрам и зрелости Мархе, но превосхо-дит Марину, и зная древнюю мудрость, что крайности вредны, а вы-бирать надо меру или середину, он со счастьем покорился разнуздан-ному гостеприимству…

Телефонный звонок разбудил Самбиева. Прямо у изголовья по-ложен аппарат и рядом записка: «Я позвоню ровно в одиннадцать. Один звонок, обрывается связь и повтор. На другие звонки не отве-чай».

Арзо посмотрел на часы, вновь зазвонил телефон, он снял труб-ку.

– Милый! Я тебя разбудила?… Я без ума от этой ночи!

– Ты где?

– Я на работе.

– А где ты работаешь?

– Ну-у… После расскажу.

– А как я выйду?

– Выпусти из кухни собаку и просто захлопни дверь.

– А этот кобель меня не укусит? – вспомнил Самбиев огром-ную, мохнатую собаку, ворсинки шерсти от которой буквально всю-ду, даже в оперенье подушки.

– Разве это кобель? – томным становится голос Клары и напо-минает чем-то низкий тембр Букаевой. – Вот ты… – Арзо слышит в трубке опротивившее за ночь ненасытное дыхание.

– Можно я сделаю пару звонков: к Россошанскому в больницу и в Грозный – его супруге?

– Все, что хочешь!… Я к шести вернусь, – учащается ее дыха-ние. – Я тебе такой подарок приготовила!… Как назло, сегодня столь-ко дел!… Что ты будешь есть, пить сегодня?

– Я наверное, вечерним рейсом улечу.

– Нет, нет!… Я тебя умоляю!

– Хорошо. До вечера.

Около часа он набирал один и тот же номер, и только к полуд-ню Леонид Андреевич объявился в палате.

– Ой, Арзо! – восхищался Россошанский. – Какое здесь обору-дование! Все американское и японское! А уход! А медперсонал! Я просто в восторге! Вчера ночью я прямо из палаты к Мите звонил, тебе привет!

После этого Самбиев набрал Грозный.

– Ой, Арзо! – радуется Лариса Валерьевна, – Леня такой до-вольный! Говорит, просто сказка, а не больница! Как в раю!… Ой, чуть не забыла. Арзо! К тебе срочная телеграмма из Краснодара.

– Что там? – не выдержав вскричал Арзо.

– Читаю дословно: «Самбиев, прилетай на сутки. Второй вари-ант. Полла».

Наступило долгое молчание. Его нарушил Самбиев.

– Лариса Валерьевна, прочитайте, пожалуйста, еще раз и по-медленней.

После телефонного разговора Самбиев сидел долго в кровати, о чем-то бесполезно думая. Логически мыслить не получалось, в голове был полный кавардак. На отдельном листке он воссоздал текст теле-граммы, внимательно всматривался в него, а взгляд только скользил мимо букв и уносил его в прошедшие годы, когда он провожал Поллу меж колхозных полей, как они ругались и мирились, и под конец по-следняя встреча: его фотографии на стене, как явный признак любви, и нежный, сладостный поцелуй на вокзале, как верность их отноше-ний. И после всего этого его письмо с сообщением о своей свадьбе, и в ответ эта непредсказуемая телеграмма.

Арзо быстро собрался, позабыв о собаке, выскочил из кварти-ры, и уже сидя в такси тягостно подумал, почему же он так же не убежал от Букаевой? Ведь мог… Да и сейчас не поздно.

Аэропорты тех лет, как пульс чахоточного государства. Многие рейсы задерживаются, другие откладываются, полно людей, кучи свертков, пассажиры спят, сидят, едят, где попало. На Краснодар по-летов нет уж второй день, и Арзо решает лететь до Сочи. Оттуда на поезде до Армавира, и потом на автобусе, на рассвете следующего дня достигает Краснодара.

Полла только проснулась, когда он постучал в ее блок в обще-житии. Она настежь раскрыла дверь и долго в безмолвии смотрела на него. Арзо ничего не мог понять в ее широко раскрытых глазах, в ее вроде бы спокойном выражении лица.

– Мне надо прибраться, – наконец выдавила она, и совсем офи-циально, как с чужим. – Подожди, пожалуйста, на улице полчаса, я кое-куда позвоню с автомата и выйду.

Он ждал более часа. От натощак выкуренных с полпачки сига-рет становилось и без того дурно, противно.

Наконец Полла появилась; в строгом, темно-синем под цвет ее глаз, костюме, в абсолютно новых лакированных туфлях. На голове она замысловато заплела толстые косы, став еще выше, и впервые Арзо увидел блекло-розовую, очень нежную, вписывающуюся с цве-том лица помаду на губах, и тени на глазах и тушь в ресницах.

Арзо отметил, что макияж ее не броский, а утонченный, нена-вязчиво-изящный. Правда, он несколько взрослил, но от этого ее кра-сивое лицо стало еще более задумчивым, строгим, недоступным. В ее уверенной, быстрой походке, в горделивой осанке было столько гра-ции, обаяния и чувственности, что Арзо в удивлении разинул рот, будто увидел Поллу впервые. И действительно такой Поллу он видел впервые.

– Извини. Не могла дозвониться, – сухо сказала она, и ему каза-лось, что она смотрит сквозь него, и ее задумчиво-печальные глаза устремлены в непроглядную тоскою даль. – Телеграмму получил? – Теперь ее взгляд стыдливо потупился в землю. – Тогда все понятно.

– Что «понятно»? – еле слышно прошептал Арзо, почему-то го-лос у него пропал, в ногах ныла вялость.

– Раз приехал, – тут Полла сделала многозначительную паузу, теперь ее глаза впились в него, сверлили его нутро, – то будь любе-зен, не задавай лишних, дурацких вопросов. Это просьба, – ее тон был суров. – И еще есть одно непременное условие.

Самбиев молчал, и не потому что боялся задать «дурацкий» во-прос, у него просто отнялся язык, от непонятно-идиотского положе-ния парализовалась воля.

– Ты выполнишь это условие?

Не думая, что за условие, Арзо с готовностью кивнул.

– Тогда поехали в мечеть?

– Зачем? – наконец прорезался голос мужчины.

– Я – не проститутка, – впервые Арзо увидел, как Полла смот-рит не прямо, а искоса; и сколько было брезгливости и презренности в этом взгляде, – Совершим процедуру«там-махъ» *, а через сутки – «йитар»… Если согласен – поехали.

Арзо все еще не соображал. Он молчал.

– Так как? – вновь взгляд искоса.

– Поехали, – еле вымолвил Самбиев.

Местный мулла-адыгеец долго не мог понять, чего хотят ран-ние посетители, а когда увидел крупную купюру в руках Самбиева – быстро сообразил, нашел двух свидетелей и торжественно скрепил брачными узами молодых, пожелал им долгих лет счастливой любви.

Из мечети до знакомой квартиры бабули – дежурной в старом общежитии – ехали в такси. Сидели рядом на заднем сидении. Нако-нец-то Арзо, вполне осознавший реальность происходящего, не сдержался, вспрыснул смехом, затем резко прикрыл лицо рукой, ис-коса, виновато глянул на реакцию «законной супруги». До этого гор-деливо держащаяся Полла склонила лицо, ее профиль сник, безро-потно плакал, на тонкой, длинной шее от напряжения вздулись вены, и по отчаянным прыжкам мембраны, было видно, как часто бьется пульс.

– Зачем ты это сделала? – теперь строг был Самбиев.

Она не сдержала рыданий, отвернулась от Арзо.

– Успокойся, – как можно мягче сказал он, нежно обнял, пома-нил к себе.

Полла, как послушная жена, положила голову на его плечо, вя-лым движением влажной, холодной кисти отвечала на его жаркое ру-копожатие.

Ровно в полдень они остались один на один в знакомой, тесно-ватой квартире.

– Ты пока будешь купаться, я приготовлю поесть, – заботливым голосом беспокоилась Полла, и по ее суетливости, нервности движе-ний и пунцовости лица было видно, как она волнуется, не находит себе места.

Как в прошлый раз, поели, попили чай, смотрели кино по теле-визору, но не беседовали, только изредка перебрасывались фразами, чувствовалась неловкость ситуации, неординарность бытия. И только в ранних сумерках, когда чуточку померк свет, Арзо вплотную подо-шел к Полле. Она молчаливо встала перед ним, смотрела в потолок. Он осторожно отстегнул одну пуговку, потом вторую; легко, только пальчиками стал медленно раздвигать лацканы пиджака, и увидев, что под верхней одеждой оголенное тело, он в нетерпении рванул за-навес, до сих пор скрывавший весь соблазн: перед ним обнажились упругие, устремленные ввысь груди цвета спелого, сочного яблока «белый налив»! Она глубоко, учащенно дышала, и от этого, и еще от напряженного сердечного боя, ее груди животрепеща колыхались, до невозможности истязая мужскую плоть, вызывая яростный неизъе-даемый порыв страсти…

Давно обозначился светом оконный проем, уже и птицы запели за окном, а они еще и глаз не смыкали.

От прошлого напряжения и следа не осталось. Они не могли насладиться друг другом, не могли нарадоваться, были как никогда счастливы. Каждое слово, каждая реплика вызывали смех, улыбку, умиление…

Полла положила голову на его грудь, Арзо вдыхал аромат ее шелковистых, мягких волос, гладил их.

– Как у тебя сердце бьется! – прошептала она.

– Ты встревожила… Спасибо тебе, Полла, я чуть не совершил роковой ошибки… Я никому тебя больше не отдам, и никто мне не нужен… Только ты – Полла… Как я тебя люблю! – он стал гладить ее лицо, она целовала его руку.

– Тебе надо отдохнуть, – ласково прошептала Полла, – давай я сделаю успокоительный массаж, и ты спокойно заснешь.

– А ты и успокоительный делать умеешь? – усмехнулся Арзо.

– Умею, – в такт ему засмеялась Полла, приподняла голову, глянула в его лицо. – Вот теперь вижу, что ты меня любишь! – ее ли-цо вмиг стало серьезным. – Арзо?! – вскрикнула она, прижалась к нему, задрожала всем телом, всхлипнула.

– Полла!… Полла! – он ее нежно обнял. – Моя Полла! – стал целовать, гладить. – Не плачь, дорогая! Не плачь! Мы ведь вместе! Теперь навсегда!… Да, Полла? – зажигаясь, шептал он на ухо.

– Да. Да… всегда! – отвечала взаимностью она.

– Пол-ла! – простонал он, в страсти подминая.

… От резкого звонка Арзо вскочил, не мог понять что-где зве-нит, и вообще – где он. С трудом угомонил старый будильник, что стоял на стуле, прямо у подушки. На том же стуле его вещи; вычи-щены, отутюжены, аккуратно повешены.

– Полла! – крикнул он в страхе. – Полла! – еще громче.

Самбиев резко вскочил, несмотря на полную наготу, о что-то спотыкаясь, бросился в кухню, потом в ванную… Никого. Он вернул-ся, и только теперь заметил, что споткнулся о свои же до блеска на-дранные туфли, возле которых лежал ровно свернутый листок. С ще-мящей тревогой он поднял его.

«Дорогой Арзо!

Впервые пишу тебе «дорогой», потому что действительно до-рог, и в данный момент как бы являюсь законной избранницей.

Ты спрашивал меня, зачем я это делаю? Я и сама себя об этом спрашиваю… Просто я не думала, что ты наберешься наглости и приедешь, после того, как помолвлен с другой девушкой, и не только помолвлен, но и по твоим словам, у вас «далеко все зашло». Но раз ты приехал, то я от своих слов не отрекаюсь, в отличие от некоторых мужчин.

Я всегда знала, что ты на мне не женишься. Что бы ты не гово-рил, в самый последний момент, ты бы от меня отрекся – как от же-ро, тем более – Докуевской жеро. Однако ты меня любил, страстно желал, и мне бывало всегда стыдно и обидно, что ты каждый раз при встрече, мельком смотрел в лицо, а потом нахально впивался ниже, и мог говорить что угодно, глядя только туда. Мне стыдно, но спрошу – не разочаровался? Судя по реакции – нет. Но больше этого не бу-дет. Я удовлетворила твое любопытство, твою страсть, исполнилось то, о чем ты мечтал. А мечтал ты только об этом, о втором варианте, чтобы я была твоя любовница, а жена должна быть из богатой семьи, и чтоб отец у нее был достойный, уважаемый, высокочинный!

А кто такая студентка Полла из нищей семьи?

Не будь я таковой – тронул бы меня хоть пальцем подонок До-куев? Нет! Не посмел бы! А он знал, что я беззащитна, обломал судь-бу. И ты мной брезгуешь. Любишь, но по-своему, это вожделение, неудовлетворенная страсть, просто похоть. Я думаю после этой встречи тебе станет значительно легче, и все по отношению ко мне пройдет.

Тем не менее я тебе, дорогой Арзо, искренне благодарна! Ты меня не раз выручал, буквально спасал, даже от голода. Скажу чест-но, если бы не твоя помощь, я, быть не может, и не смогла бы здесь учиться. Так что считай, что этой ночью я в какой-то степени с тобой рассчиталась. Позорно? Не думаю. Прежде чем вешать ярлык на дру-гого или другую, надо посмотреть «в зеркало», поискать «бревно» в своем глазу. Некоторые мысли грешнее действий. А если до конца быть честной, то я тоже желала… Разумеется, не в такой форме, но раз нет других…

Арзо! Говорят, от любви до ненависти – один шаг. Неправда. От настоящей любви к ненависти не переходят. Мне скрывать теперь нечего: я тебя любила, люблю, а впредь постараюсь разлюбить. Но ненависти нет и быть не может.

Я прошу, прости меня за все, не суди! А я тебя ни в чем не ви-ню! Абсолютно уверена, что ты свою будущую жену не любишь, и не будешь любить, да и никого ты не любишь, любишь только себя. У тебя другие помыслы в жизни, ты много достигнешь, птицу по поле-ту видно, а женщины – это так.

Спасибо тебе за все и за эту упоительно-сказочную ночь!

А теперь конец. Как условились – напиши два слова о йитар и оставь на столе, бабуля мне передаст, чеченского не поймет.

Арзо! Запомни! Впредь, любой контакт со мной для тебя за-прещен. Если ты преступишь это – я посчитаю тебя не мужчиной, и скажу это тебе в лицо.

Давай простим друг друга за все!

Бабуля явится в 10.00. Дверь захлопни.

Прощай! Будь счастлив! Береги себя!

18.04.87 г. Байтемирова Полла».

Прочитав послание, Арзо быстро оделся, ринулся на автобус-ную остановку, мечтая поймать Поллу, потом помчался на такси к общежитию, он думал, что если поймает ее до входа в общежитие, то может сослаться, что еще не читал письмо. Однако он не успел. Еще час простоял он у входа, желая войти и страшась «стать не мужчи-ной». Потом устал, просто ноги подкашивались от бессилия. Ему все надоело, опротивело. Он познал возлюбленную, и теперь в нем воз-никло отвращение, презрение, отторжение ко всем женщинам мира. Он хотел только домой, в Ники-Хита, к маме! А там спать, спать, спать…

В Минеральных Водах, пересаживаясь из одного автобуса в другой, он вспомнил, что не написал о йитар, от этого расстроился, даже подумал вернуться, но сон и леность одолевали его, и он, ре-шив, что пошлет письмом, спокойно стал погружаться в желанный сон, и тут последние мысли:

«А может, Полла увлекается этим делом? Уж больно хороша!… Даже прибарахлилась: новые костюм, туфли напялила! А разукраси-лась как! А как искусна: просто опыт. А что ей терять? На то и же-ро… Да-а-а. Все они твари!»

От этих выводов чуть не пропал сон, но он отогнал их, теперь это его не интересовало, и под убаюкивающее покачивание мягкого автобуса он беззаботно предался сну.

* * *

Свадьба, по велению Мархи, состоялась в начале мая. В отли-чие от Ясуевых, Букаев потребовал соблюдения всех чеченских тра-диций. Однако было и новшество, придуманное чеченской элитой. Обычно в доме невесты не происходит никакого церемониала, все должно быть тихо, даже скрыто; дочь уходит в чужой дом, она долж-на принять все правила и обычаи нового очага, должна отказаться от норм и традиций родного дома и вить новое гнездо в строгом соот-ветствии с заведенным под мужниной крышей законом.

Но ныне у знати иное в моде. В доме невесты тоже торжество: накрыты столы; играет ансамбль народных инструментов, приглаше-ны популярные артисты. Молодые и не очень, разнаряженные люди вьются вокруг элитного обкомовского дома. Те, кто поважнее, захо-дят в квартиру Букаевых, поздравляют их. Если они стоят того, то гостей приглашают за стол; а раз по рангу выше Букаева только не-сколько человек в республике, то и сиденья пустуют. Правда, ста-рейшины рода на строго почетных местах: в этом Букаев консервати-вен, в отличие от Ясуева имеет партийный иммунитет – заслужил службой в Афганистане, да и не только там.

В строго оговоренное время подъезжает кортеж жениха из Ни-ки-Хита. Как он жалок и нищ по сравнению с машинами, заполнив-шими двор Букаева!

Старцы из Ники-Хита заходят в дом невесты, происходит про-цедура там-махъ, надо выводить невесту. Ну нет! Это не красиво! Надо еще часа два подержать друзей жениха. Ведь не кто-нибудь, а дочь Букаева замуж выходит. Ну и что, что она в возрасте? Зато учится в Москве, юрист, отец – сила, мать – сверхсила, а сама она – просто мощь – топнет по земле ногой – из почвы влага сочится. (А может, плачет земля?). Как бы там ни было, Марха слезится, сожале-ет: такую дочь! Вырастила, выучила, на ноги поставила, и вот на тебе – уходит. И куда?! В дремучее Ники-Хита! Да такого названия даже чеченцы не знают?!… Но любовь есть любовь! Букаевы – либералы, чтут волю дочери. Через три часа ожиданий невеста выходит: на ней платье заморское, как брильянты на ушах, руках, и груди, блестящее. И все на ней в обтяжку, а лица не видно – под вуалью, а еще к ее рос-ту – каблуки высоченные; и никихитцы ахнули от восторга! Вот это невеста! Вот это габариты! Вот кто будет помогать Кемсе по хозяйст-ву. Да она одной рукой буйволицу поднимет! Молодец, Арзо! Вот что значит вкус и ум! Просто здорово!

От невесты в дом жениха никто не едет, только одна женщина – сопровождающая. Посему к Ники-Хита отъезжает хилая кавалькада; сливки, а может, излишний навар, или просто спесь, остались в горо-де, и поэтому в селе скромно – всего одна гармонь, да барабан, и раз-нообразия блюд нет: зато вдоволь мясного. А сколько веселья, задо-ра, искренности, танцев до утра!

Пять дней прожила Марина в Ники-Хита. В двух тесных комна-тенках колхозного коттеджа молодожены живут одни, только днем родственники навещают их, а ночуют у соседей.

На шестой день молодые улетают в Москву: то ли в свадебное путешествие, то ли у Марины дела и учеба.

До официальной церемонии нуц-вахар * Марха Марину к себе не впускает – дурная примета, если дочь до этой про-цедуры войдет в родной дом. Зато в аэропорту много Букаевых про-вожает Марину. Наконец, мать и дочь смогли уединиться в машине. Они сидят рядом на заднем сиденье министерской «Волги».

– Мама! Ты не знаешь, как я настрадалась! – жалуется со слеза-ми на глазах Марина. – Это кошмар! Это ужас! Я больше туда не по-еду… Воды нет, газа нет, никаких удобств нет.

– А где они воду берут?

– За сто метров к роднику ходят. Еще рядом река.

– И кто ж тебе воду таскал?

– А я дала соседской девочке червонец, она все дни бегала, еще спасибо сказала.

– Могла бы сама немного потрудиться – может похудела бы.

– Перестань, мама!… Ты знаешь, как тяжело… Все ходят, смот-рят… А как я испугалась этих гомш *! Это видеть надо!… Такие огромные, грязные, вонючие… Тьфу! Этот навоз! Не дай бог еще это увидеть!… Правда, природа там! А вид – просто дух захватывает! И чай вкус-ный… Ты знаешь, я ведь с собой кофе в зернах взяла. Ну я не могу без кофе; так там оно не пьется, совсем другой вкус, дрянной, неестест-венный… а какой там воздух! И люди тоже простые, добрые, что не скажешь – всему верят. Наивные – просто ужас!… Но больше я туда не поеду… Нет, если построим дачу, то идеальней места нет. Ты зна-ешь, какая там вода, а это буйволиное молоко и сметана… Конечно, там много завидного, но быта нет! Больше туда ни шагу!

– И где ты жить собираешься?

– В Москве.

– А когда вернешься?

– Ты знаешь, мама, у него ордер на квартиру в старом обкомов-ском доме. Говорит, до Нового года сдает, а после – его. И гараж во дворе и дача огромная, правда, недостроенная. Мы вчера ездили, он все мне показал.

– А откуда у него все это? Ты ведь говорила, что он нищий.

– Не знаю… Вчера тайком от меня с матерью и братом деньги считали, вот такая пачка! С собой три тысячи взял – остальное мате-ри, брату, сестрам раздал.

– Как раздал?

– Вот так.

– А ты где была… Дура!

– Да откуда я знаю? От меня все скрыто.

– Ненормальная. Я тебя учила – с первого дня под контроль. Смотри, какой он смазливый, просто Аполлон, да еще моложе тебя!. Как ты его удержишь? Быстро рожай детей, быстро.

– Да как рожать, у меня диссертация?

– Ты что, рехнулась? Выбирай – или он или диссертация.

– У меня и то и другое будет.

– Ну, смотри… А откуда у него деньги, недвижимость?

– Не знаю. Говорит, какое-то дело провернул.

– С первого дня надо все под свой контроль подчинить. Поня-ла? Деньги – только у тебя, а ему на карманные расходы, документы на квартиру и остальные тоже прибери, можно даже мне их выслать… То, что он умеет делать деньги – хорошо. Но сейчас у него денег не должно быть. Нищий и голодный лучше поддается дрессировке, а богатый и сытый – свободу ищет. Смотри с первого дня упустишь – потом поздно будет.

– Перестань мама, ты словно в цирке.

– А жизнь и есть цирк – все на фокусах, неожиданностях… А как он с тобой?

– Ну перестань, мама!

– Что перестань?… Смотри мне, сделай так, чтоб на других гла-за пялить сил не было… Укроти. Мораль читай, к чему приводит без-нравственность покажи. Начни молиться и его заставь; религия в этом деле верный помощник, как ни что другое привязывает мужчи-ну к очагу… Годик-два помучаешься, а потом ручной станет, без тебя жить не сможет… Поняла? И главное – дети, мальчиков давай… Де-лай вид, что ревнуешь и на этой почве неожиданная сценка с плачем в конце и с любовью, обязательно с этим… Только не пересоли, все в меру, но без перегиба, чтобы это напряжение его обязывало, но не тяготило… Дай щелчок, а потом ласкай, ухаживай, льсти, снова дай, и вновь ласкай… Только смотри, перегнешь палку, обломаешь мужика, так он либо убежит, либо на всю жизнь на твою шею обвалится, и будет у тебя муж только для постели. А мужчина должен быть в доме – козленок, вне дома – волк. Ты должна его толкать к великому. Он должен быть самым главным, а над ним только ты… Эта методика отработана веками, даже тысячелетиями, у тебя в руках отличный материал, он породистый парень, не то что твой отец – увалень! Так что не ленись, с первого дня он как воспитанный мужчина должен ухаживать за тобой, как за слабой женщиной, а ты ласкай, льсти, язы-ком мети – вот и все дела. А станешь беременной – просто лежи, сто-ни и командуй: ради продолжения рода мужчина на все пойдет… Звони каждый день, когда его нет дома… Ну, пошли, посадка закан-чивается… – уже идя к депутатскому залу аэропорта. – Не забудь, его деньги надо быстренько растранжирить, кстати, только это ты хоро-шо умеешь.

– Ну, перестань, мама.

– Ладно, ладно… Короче, его деньги тю-тю, а потом пусть через тебя у нас в долг просит. Поняла? Вот «крючок», с которого никакой «карась» не соскочит.

До процедуры нуц-вахар сваты еще не общаются, поэтому про-вожающие молодоженов стоят отдельно. Марину провожает целая толпа. Это не только родственники, но и подруги, всякие подпевалы, присутствие которых и радует Марину Букаеву, как общая масса, и раздражает, как лишние сплетни. Вся эта разнаряженная делегация расположилась отдельно в депутатском зале, в помещении для из-бранных персон.

Арзо провожает только мать. Лорса на свадьбу приезжал, по-гостил несколько дней, «полюбовался» невестой, попил «особое» ко-фе из ее рук, и недовольный то ли напитком, то ли еще чем, уехал к своим баранам.

Как ранее Марина рекомендовала, Арзо сдал весь багаж (а его очень много), и прошел на посадку через общий ход. У трапа он дол-го искал мать: нашел в сторонке, сиротливо махала она ему рукой. Издалека она казалась совсем махонькой, тоненькой, старенькой. Чуть ли не последним поднялся он в самолет, а жены еще не было, и видно, когда все сроки прошли, и терпение персонала аэропорта кон-чилось, Букаевы подошли к трапу. Через иллюминатор Арзо видел, как еще долго прощались брат и Марха с его женой, о чем-то еще го-ворили, целовались, плакали. Картина была столь умилительной, что даже Арзо растрогался: как они любят друг друга!

Наконец, две стюардессы и дежурная буквально за руки пота-щили Марину по трапу, грузная супруга Арзо появилась с двумя ог-ромными пакетами в тесном салоне. Обходительный Самбиев вско-чил, пропуская ее к окну, засуетился.

– Мог бы подождать у трапа, – тяжело дышит Марина в кресле, – ведешь себя, как дикарь, нет чтобы попрощаться с мамой, с братом, помочь мне с пакетами, – первый смачный «щелчок». – Нет, забежал в самолет, первый сел, как будто не для тебя мама всю эту еду приго-товила.

– Ну-у, я не знал…

– Впредь знай: мужчина, а тем более супруг, должен быть с достоинством. Ты ведь не с гор спустился, а интеллигентный чело-век. По крайней мере, должен теперь к этому стремиться… Ой, убери эти сумки из-под моих ног. Как тесно!… Бедняжка! – началась ласка. – Ты аж вспотел! Дай-ка я вытру пот с твоего лица, – она салфеткой протирает его лицо. – Хочешь пирог с яблоками? А водички холод-ной?… На жвачку, чтоб уши не закладывало… Мама говорит, что те-бя как сына любит. Говорит, что ты такой деликатный, обходитель-ный. Смотри, не урони репутацию, она ценит порядочных людей, и от ее слов многое в республике зависит – ну ты, пожалуй, и сам зна-ешь… А брат просто в восторге от тебя. Ты ему так понравился. Он у нас один, и о тебе говорит, как о родном. Ты ведь будешь ему, как старший брат?

– Конечно.

– Там нас провожал один министр – ну, ты его знаешь, папина шестерка; так он говорит, что ты очень умен и перспективен… Только не зазнавайся. Помни, в карьере главное – семья. Папа передал, что после моей защиты, мы вернемся, и ты сразу же замминистра сель-ского хозяйства.

– Может, лучше для начала директором совхоза или председа-телем колхоза?

– Ну зачем так мелко?… Ой-ой, посмотри… Вон там, во втором ряду, все на нас смотрит… Это замминистра местной промышленно-сти. Ой, как он за мной бегал! Кого только к отцу и маме не засылал, но я… Ты покорил мое сердце… А вон тот, видишь? Ну чуть дальше… в очках. Это молодой профессор университета, так он на коленях мне в любви объяснялся… Да что я говорю! Ты и так знаешь! Нужны мне эти лысые засранцы, старики!… Ой, ой, сейчас мне плохо будет. Как тяжело я взлет переношу! Я ведь того… от тебя… Говорят, двойня бу-дет: два мальчика!

– Да ты что, Марина!

– Да, дорогой!… Помаши мне газеткой, что-то душно… Мне бы пакет, вдруг вырывать буду.

– Сейчас-сейчас! – Арзо вскочил, невзирая на взлет, бросился в салон к стюардессам.

Лайнер резко взмыл, стоящий на ногах Арзо, чуть не упал, с трудом удержался на ногах, держась за чье-то кресло; у него закру-жилась голова, стало плохо, он почему-то вспомнил, что обычно на взлете он крепко засыпает, а теперь… Эта печаль быстро прошла, жалкой ухмылкой просветлело лицо – ведь у него будет двойня, и надо теперь жить для детей, а о себе думать в последнюю очередь… Ему отец ничего не оставил, кроме долгов, эту ошибку он допустить не может. Теперь он семьянин, и жизнь станет иной.

Часть IIIв

* * *

«О всевышний и всемогущий Бог! Сохрани меня от горя, не-удач, убытков! Убереги меня от дурного глаза, плохих людей и злого умысла! Сохрани мое богатство и приумножь его! О всевышний и всемогущий Бог! Дай мне здоровья и спокойствия! Дай мне долгих лет жизни! О всевышний и всемогущий Бог! Благослови меня, а я – твой раб, буду верен тебе на земле, как никто другой! О Бог! Пошли мне счастья и свободы! Прости меня за прегрешения! Хвала тебе, Господи! Аминь!»

Домба Докуев закончил молитву, кряхтя встал. Теперь он пер-вым делом выпьет настой из горных лекарственных трав. Пьет он не один настой, а три-четыре: один – от потери памяти и для улучшения кровоснабжения; другой – для нормализации давления и стимуляции сердечной мышцы; третий – для хорошего пищеварения и как желче-гонное; и еще от камней, запоров и прочее. Кто-то порекомендовал Домбе одного старика-травника. Этот старичок десятилетиями про-давал на Зеленом рынке Грозного лекарственные травы. Сам же он их и собирал в горах Кавказа. Домба поговорил с травником и дал ему такие деньги, что теперь старику стоять на рынке незачем: за два года вперед уплачено за труды фитопатолога. Он теперь два раза в неделю приходит к Докуевым и собственноручно готовит свежие снадобья. И никто, кроме Домбы, их пить не смеет.

Кроме этого, лучший в республике массажист в неделю три раза делает ему общий и специальный массаж прямо на дому. В ме-сяц раз на три дня он ложится в местный санаторий для различных процедур, обследований и очищения организма от шлаков. В неделю раз – не чаще, но и не реже – в специальную квартиру Мараби дос-тавляет ему молоденьких девиц; обычно разных или чередуя, иногда, по прихоти Домбы, приглашается сразу и пара девиц, но это так, для разнообразия и дополнительной стимуляции, а вообще теперь он пе-чется о своем здоровье, строго поддерживает форму.

Шестьдесят третий год – не шутка – возраст. До сих пор он гу-лял на широкую ногу. Иногда то здесь, то там покалывало, но он от-лежится, попьет какие-то микстуры и снова в бой. Пил по жизни не-много, но регулярно, правда, никогда не курил, зато с девками бало-вался, сутками не спал, в каких-то застольях, в угарном дыму до утра в компаниях «друзей» или «нужных» людей просиживал. «По прихо-ду» мог сесть в машину или в самолет и умчать хоть куда, пока день-ги в кармане не кончатся. А десять тысяч истратить нелегко, если ки-лограмм хлеба всего шестнадцать копеек стоит, лучшая бутылка вод-ки – четыре рубля двенадцать копеек, за сто рублей и духи в придачу самая красивая девушка хоть на неделю влюбится, тем паче с круи-зом по кавказским курортам или в Москву с Ленинградом, а о Юрма-ле и Каунасе и говорить не надо: все дешево, все доступно… И тут бах – удар! Да какой! Да где! Прямо по дороге, в машине, под Наль-чиком. Домой после трех дней гуляний возвращался. И, слава Богу, рядом верный нукер оказался: не растерялся Мараби – расторопно действовал.

У ближайшего поста нанял гаишника за сто рублей и с мигал-кой до больницы довез. Врачи говорили – еще бы десять минут – и паралич, а может, и вовсе хана. Три недели пролежал Домба в Наль-чике. И надо же – ни один из его детей носа не показал, только Алпа-ту сутками сидела возле него, глаз не смыкала, да Мараби жил где-то рядом в гостинице, каждый день наведывался.

Еще с месяц полупарализованный Домба пролежал в Грозном. Врачи сомневались, говорили, может, выползет, может – нет, а Доку-ев-старший всем назло не только выполз – забегал как и прежде; вот только слух на одно ухо да глаз с той же правой стороны не важны, а так – все на месте. Чуточку оклемался и на работу. Но теперь Домба не тот работяга; в аккурат с восьми утра до семнадцати сидит; каж-дую бутылку и копейку с нее считает, все бережет, скряжничает, а об авральном способе жить – и слов нет. Со всеми пагубными делами покончено: никаких «друзей», пьянок, застолий, обильной еды. Все по рекомендациям врачей и знахарей. И вроде все хорошо, прямо из могилы, ну если не из могилы, то из вечной постели выполз, и теперь живи – не тужи; деньги есть, дом есть, работа есть, дети обеспечены – так нет – все не так просто.

Выправился Домба, даже румянец появился, и решил проверить свой капиталец. Припрятано у него деньжат и золотишка на черный день. Точно, где спрятано, никто не знает, только жена примерно в курсе, где что лежит, но она до этого не доберется – надо кое-что тя-желое убрать, поднять, подвинуть. Короче, окреп Домба и полез к одним кладам, что в подвале, а они пусты, ну ничего нет. Чуть было вновь удар не хватил, однако он взял себя в руки, лекарства принял, стал аутотренингом успокаиваться, вызвал массажиста, потом вне графика Мараби побеспокоил, словом, стресс сбил. И не потому что простил, просто держал-то он все свои «яйца не в одной корзине», да к тому же сообразил, что своровали свои дети: никто другой в доме не бывал. Когда он лежал в Нальчике, и Алпату с ним была, четверо детей поочередно стерегли дом. А дом и весь надел под двумя сигна-лизациями, и два пса – кавказские овчарки, на ночь с цепи спускают-ся.

Однако Домба и самому себе не верит, поэтому под подозрени-ем все, и он начинает свое расследование.

Первая о пропаже осведомлена Алпату, и по ее реакции он ви-дит, что она ни при чем и очень взволнована. Тем не менее Домба ее со счетов не сбрасывает, так как она – потенциальный завистник.

С возрастом Алпату изменилась, былого гонора и спеси не ос-талось. Жизнь во многом обломала ее, и вино ваты в этом муж и сы-новья. Домба все тот же распутник, и была бы возможность, давно бы женился на молодой жен щине. Недаром он постоянно твердит: «У несчастного че ловека – конь помирает, у счастливого – жена». А Ал-пату состарилась, скрючилась, но все-таки держится; горбится, сто-нет, не может вести хозяйство в огромном доме, а пыта ется. Силы у нее не те, сляжет она, не может встать, а Домба назло ей садится у зеркала и начинает свои усы под равнивать, да под нос что-то про мо-лодух петь. Не выносит этого жена, вскакивает, как шестнадцатилет-няя, и тоже что-то веселое напевая, носится возле мужа – то погла-дить, то постирать, то приготовить, да мало ли чего капризному, из-балованному истукану надо. А супруг все недоволен и ехидно «забо-тится»:

– Может, дорогая, мне для тебя в дом молодую да красивую домработницу пригласить?

– Кого хочешь приглашай! – оскорбляется Алпату.

– Да я для тебя стараюсь! А ты обижаешься, – зло радствует Домба.

Правда, после удара он с Алпату несколько изме нился, стал бо-лее внимательным, снисходительным, и не от того, что жалеет, а про-сто она его оплот, последний рубеж в жизни. Приведи он молодую жену – все сожрет – его смерти желать будет, это он прекрасно пони-мает и не очень яро, но начинает как-то поддерживать постаревшую боль ную жену.

Следующие под подозрением – дочери – Курсани и Джансари. Что они не виноваты, Домба знал и до беседы с ними; и вообще, к своему удивлению, он обнаружил, что от дочерей он получает значи-тельно больше моральной поддержки, чем от сыновей. И когда он лежал в Нальчике, они рвались к нему, и только Алпату сдерживала их порыв из-за малолетних детей. Правда, у них есть мужья – зятья Домбы, к которым у него пренебрежительное отношение. Оба жени-лись на дочерях из-за его денег и шустрого языка Алпату. Старший – Майрбеков – настоящий милиционер, последнее у нищего заберет. Ныне майор милиции, заместитель начальника одного из РОВД Грозного. Все жалуется, что если бы Анасби не вернулся в органы и не строил бы ему козни, то он давно начальником стал. Этот и отца родного ограбит и кого угодно, но по клятвам Курсани, она его даже в дом не впускала, не то чтобы одного оставлять.

Младший зять – Саид – просто лентяй и обжора. Растолстел, в машину сесть не может. Ему Домба купил должность завмага в не-большом гастрономе – этого предостаточно. Зять клепает ежегодно внуков и никуда не лезет, ничем не интересуется, лишь бы ему не мешали.

Теперь сыновья. Вот здесь собака точно зарыта. Но как разуз-нать, разгадать, призвать к ответу? Старший сын – Албаст – единст-венная надежда Домбы. Однако в последнее время Албаст какой-то не такой, совсем тряпкой стал в руках жены – Малики Ясуевой. Вро-де и умен и красив собой, и в работе активен, никак не скажешь, что лентяй или гуляка, а вот в семейной жизни – просто недоросль! Вро-де взрослый, сильный человек, а с женой справиться не может. Да и как тут уследишь, если в городе выросла плеяда нуворишей, чересчур эмансипированных людей. Идя в ногу со временем, пытаясь стать «современными», европеизированными людьми, они собираются вместе и пьют вместе с женами, даже детей к этому привлекают, и объясняют, что лучше родители и друзья родителей будут потомков учить жить, есть, вести светский разговор и вообще; чем улица и школа.

После пиршеств – танцы; вначале национальные, играют и по-ют лучшие артисты республики; а потом когда приглашенные уходят, и дети спать ложатся, современные танцы, которые в виду усталости от шейка переходят к томному танго при свечах. Здесь проявляется сверхгалантность кавалеров, и они танцуют в обнимку с женой това-рища, о чем-то шепчутся, смеются, потом договариваются; ну чего не сделаешь в пьяном угаре, да к тому же и разнообразия хочется, а они к свободе идут, об этом пекутся.

Словом, не по-вайнахски. По негласному табу, в этом кругу о морали не говорят, но сплетни просочились через плетеную изгородь, и весь город об этом уже знает, насмехается, отвергает их от себя, и тогда этот круг, не любя друг друга, абсолютно не уважая близкого, даже ненавидя его, вынужденно обороняясь, образует свой клуб, свою касту. Первоначальный капитал у них есть, кое-какая власть у них есть, и вот они вынужденно, в защиту своих интересов, объеди-нились и будучи в сговоре, с помощью интриг и подкупа, а главное, при поддержке объединенного капитала, начали занимать главенст-вующие позиции во власти в республике. Народилась новая нацио-нальная элита, это клуб интересов и отдыха, все они, как нувориши, люди малограмотные и неинтеллигентные и посему к себе образо-ванных не подпускают, чтоб не быть на их фоне круглыми дураками; морально устойчивым гражданам здесь делать тоже нечего – сюда вход только взяточникам, ворам, казнокрадам, и если под моралью понимать и более глубокие истины, то без прелюбодеяния в этот клуб не войдешь, следовательно, и в элиту республики не пробьешься.

Правда, есть исключение – это Малика Ясуева, не допускающая кривотолков в свой адрес. Так может, и клуб ей вовсе не нужен, зато она больно нужна, как-никак дочь самого Ясуева!

Однако не все у них допустимо: вот, скажем, на чеченском го-ворить – не очень красиво, тем более что инородцы есть, да и свои, скажем, дочь Ясуева, не совсем в ладах с языком отца, вот и осужда-ют они родную речь, так изредка меткие фразы – можно, их уже все выучили, мат быстро усваивается, а вообще говорить надо на обще-принятом, всеми понятном языке. И еще – отвращение к древним традициям, ну зачем, скажем, знать, кто твой прадед, ездить в родо-вое село, ходить на кладбище, зачем косынки носить женщинам, а мужчинам честь блюсти? Нет у них религии, скоро и национальности не будет. А зачем обременять жизнь свою детьми? Ну один-два ре-бенка, по-европейски, и достаточно, в крайнем случае, по неугляду или со стороны – третий появится, а так, зачем жизнь утруждать, да и что из них вырастет, сами то они что для своих родителей сделали? Вон глава Президиума за то, что отец стал молиться в квартире, с четвертого этажа, с пинками скинул убогого старикашку! Хорошо, что еще до самого села с подсрачниками не гнал, не догадался, а то бы сразу в ЦК КПСС перешел (он этого позже добился).

А возвращаясь к элитарному клубу, заметим, что члены его в то же время выполняют большую гуманитарную миссию: они против наркомании, в защиту животных и дому престарелых средства дают; считают своим долгом посещать театры и концертные площадки для поддержки культуры и своего же духовного обогащения. В общем, что ни говори, а нравственность есть, просто многие оголтелые кол-хозники их не понимают! На то это и серая масса – пролетарии, пусть пашут и в замочные скважины не подглядывают.

К середине восьмидесятых годов клуб сформировался, в нем есть все – и президиум, и политбюро, и члены, и кандидаты в члены клуба. Есть масса сочувствующих и мечтающих попасть в элитарный клуб. Однако отбор жесток, да и количество мест ограничено – где взять в маленькой республике столько руководящих должностей? А не руководителям, то есть не обеспеченным людям, вход воспрещен; так для окраски компании – писателя, профессора, артиста пригла-шают, но только для фона, не более того.

О клубе по интересам – ни одной записи, ни одной бумаги, ни-какого архива – все негласно. Но для полной солидности и уверенно-сти им нужен мощный покровитель – политический деятель. Все члены клуба – люди ординарные, обыкновенные жулики, из их гни-лой среды личность не вырастить, в их среде личность обезличится, и поэтому президиум определяет, под кого из перспективных полити-ков подстроиться, на кого опираться, и кто их будет поддерживать и лоббировать. Без особого ума видно, что всего два потенциальных лидера в республике: Ясуев и Букаев.

Первоначально президиум ставит на Букаева, хотя и должность у него пониже и жесткости побольше и до денег не падок, по крайней мере, «на кость» не бросается – честь имеет. Однако они исходят из чистого прагматизма. Дело в том, что полноправными членами эли-тарного клуба являются и дочь Ясуева – Малика, и ее муж – Албаст Докуев. Следовательно, в случае чего через них на Ясуева можно в любое время выйти и подкупить, тем более, что он алчен до безобра-зия. А вот с Букаевым иначе, он пока недоступен, и начинают с ним вести козни, обрабатывают потихоньку, вовлекают в свой клуб, со-блазняют и лестью, и деньгами, и своей организованностью, и широ-ким женским выбором.

Но Букаев со всей своей харизмой не той закваски, он, в отли-чие от членов элитарного клуба, знает, какого он рода, и чей он по-томок. Единственный раз в жизни он допустил слабость, когда буду-чи в депортации, в Казахстане, женился на Мархе из непонятного се-мейства, а так он – истинный вайнах, и по мере возможностей блюдет нравы и традиции своего народа. О существовании аморального со-общества некоторых руководителей он знает, брезгует ими и даже руку подает с трудом. Он отвергает все их притязания, посылает всех к чертям и не подозревает, какую мощь выстраивает супротив себя.

В противоположность Букаеву, у Ясуева нет национального чувства, он космополит и гордится этим; ему чуждо все патриархаль-ное, ибо он чурается ярлыка религиозности, антисоветчины, само-бытности кавказцев. Для достижения своих корыстных целей и лик-видации потомственной бедности он готов на все, но, как прожжен-ный партийный интриган и карьерист, понимает всю продажность, низменность и в то же время преданность (пока он на коне) членов клуба. Он осознает, что эта уже организованная группа при правиль-ном использовании – просто сила и мощь. И не беда, что этот клуб, как старое дерево – изнутри трухлявое и вонючее, зато вид какой! А под его опекой, его «солнцем» оно может здорово плодоносить. По-ставит он их на ключевые должности – и все: сами будут воровать и с ним будут делиться, а конкуренции от них в иерархии власти ника-кой: ведь они не мужчины, и если у себя дома власть не держат, то что о республике говорить! И что над ними властвовать! И как псов на массы напустить! Главное – не сокращать их чревоугодие и не мешать, как хотят, сношаться, а там живи, как бай, только вовремя командуй и подать собирай! И так для виду, для какого-то устраше-ния иногда особо зажравшегося, чтоб массы радовались, кинь этим псам на съедение! Вот и все руководство! Вся власть в руках!

А тут с приходом нового первого секретаря позиции Ясуева сильно окрепли, и дела самого Албаста резко в гору пошли. Впрочем, он и так жил припеваючи, а теперь и вовсе заплыл жирком. Какой-то еще кооператив фиктивный открыл – «Колдобина» называется, а по-средством него деньги текут не считанные. Даже Домба, с его мас-штабами воровства и непомерным аппетитом, поражается этому раз-маху, этим возможностям, этой безнаказанности. «Эх! – думает Дом-ба, – было бы сейчас лет тридцать-сорок, вот бы я деньги делал, если даже такие увальни, как мой сын и его тесть, миллионы в день дела-ют! В мое время рубль своруешь, ночь не спишь, ждешь из-за какого угла подкараулят, кто из ближних заложит, какая ревизия накроет… А здесь – простор! Воруй сколько хочешь! А еще жалуются – время тя-желое, не устойчивое – время перемен! Вот именно, что перемен, и пока водичка мутная, надо свои дела вершить, а как ил осядет – и ты успокоишься, но с капитальцем за пазухой!»

У Албаста, конечно, нет хватки и прыти отца, но тоже не боль-но отстает: уже два особняка в Грозном, квартира шикарная в Моск-ве, а сколько недвижимости и движимости в республике, он и сам не знает.

Все это количество требует и нового качества, вот и поговари-вают, что Албаст отказался от должности председателя исполкома крупнейшего района, потом и кресло средненького министерства его не устраивает – подавай ему сразу место первого секретаря промыш-ленного района или крупное министерство, или весь Агропром, но в душе он метит на секретаря обкома КПСС. По крайней мере, деньги, чтобы купить этот пост, у него есть, и биография неподмоченная – верно служил партии; вот только с трудовой прокол, уж больно пото-лок низок. Ну что такое председатель какого-то колхоза, да и то убы-точного? Вот если бы он смог удержать хозяйство в объединенном состоянии, то колхоз-гигант «Путь коммунизма» – это и звучит, и по-четно, и в ногу со временем. А его снова расформировали, сам Доку-ев за колхоз, как в первые годы, не радеет – тяжело, куда проще с ма-ленького цеха деньги иметь, а колхоз так – для ширмы. Вот и ползет его хозяйство на последнем месте в соцсоревновании – никакие при-писки не помогают; кругом волки сидят, конкуренция бешеная – и тесть не поможет. А Ясуев беспокоится о судьбе зятя: «Ну хоть по трем позициям план дай – из убытков вылези, и я тебе звезду Героя Социалистического Труда повешу, и жизнь пойдет как по накатан-ной».

Но не может Албаст. Да и зачем ему этот колхоз сдался – одна головная боль. Он лучше по министерствам походит да в обкоме по-тусуется, а вечером очередное сборище элитарного клуба – и до утра. В полдень встает, звонит в колхоз, а Айсханов Шалах ему доклады-вает, как в той песенке: там хищение, там пожар, там потоп и засуха одновременно, а в целом все хорошо, все по графику, все довольны, работают с энтузиазмом, вот только план больно завышен, оттого не выполнен, но впредь исправимся; и так почти каждый день.

Надоело все Албасту, знает он, что давно перерос колхоз, и не маленький – почти сорок лет, а тесть все не дает ходу, всякую дрянь, а не должности предлагает. Ему надо, чтобы работа была не пыльная, но видная и доходная и с перспективой роста. Никто не знает, что он тестя дураком считает и на его место втайне зарится, и будет воз-можность, не пощадит он не только отца жены, но и родного – Дом-бу.

А, как известно, говорить не надо, даже подумаешь нехорошо, и человек об этом догадывается. Вот и Ясуев видит насквозь зятя, чи-тает его мысли, как-никак когда-то до породнения в приятелях были, вместе в Москву не раз ездили, даже по девкам гуляли, и не важно, что тогда Докуев как «шестерка» верен был. Знает умудренный Ясуев его гнилое нутро – вот и не подпускает, держит на дистанции, боится коварства, ведь от своего только и жди предательства.

Вот и застопорился рост Докуева Албаста. Конечно, доходы растут, но разве это дело – в элитарном клубе он – низший по долж-ности, а в кругу богатых и жадных людей все разговоры только о деньгах, о сделках, о карьерном росте, о возможности влиять и лоб-бировать. И здесь, как и в любом обществе по интересам, главное – какая у тебя должность, и от этого зависит строгая иерархия и субор-динация. И даже на межполовых отношениях это сказывается. Ну кому, скажем, нужен какой-то колхозник, когда есть секретари обко-ма и райкомов, министры, гендиректоры, судьи, прокуроры, мили-ционеры? Вот и ютится Докуев на задворках клуба – дешевле обра-щаться напрямую к дочери Ясуева, а не к его зятю.

Рассержен Албаст тестем, на жене зло выметает. К супружеству охладел, погряз в распутстве. В его семье разлад, и только внешне соблюдаются приличия. Обычно Албаст с супругой пойдут на сход клуба, а это долгое застолье под аккомпанемент заслуженных арти-стов. Строго к десяти, в худшем случае, к одиннадцати, Малика воз-вращается домой, к детям. Это сигнал к вольностям для остальных; члены клуба расходятся по прихотям: кто-то в карты поиграть, кто-то дальше пить и гулять, а кто-то просто посудачить. После таких куте-жей Албаст возвращается под утро, а может, и позже. Малика кричит, в доме скандал. Теща угрожает, что всех Докуевых с должностей по-снимают.

И вот потенциал красавца Албаста иссяк, нет желаний к жене-уродине, другие мысли довлеют над ним. Зато жена Албаста не ску-чает: днями напролет по подружкам носится – одна из Парижа прие-хала, шмотки привезла; другая в Москву улетает – заказы сделать на-до; у кого-то кто-то замуж выходит, кто-то разводится. Словом, дел и забот у дочери Ясуева невпроворот, благо, что в доме старая служан-ка, да двое детей уже подросли. Албасту не по душе это броуновское движение, и он, набравшись смелости, стал призывать жену к поряд-ку и даже намекнул на развод.

– Милый Альфред! – так на цивилизованный лад называет Ясуева мужа и при этом двух зайцев бьет: во-первых, по чеченским канонам вроде мужа по имени кликать нельзя, и она хоть это строго выполняет, во-вторых, она терпеть не может это древнечеченское имя – Албаст – как алебастр, если не цемент, вот и стал он Альфредом, хорошо, что в паспорте не поменяла, а то может отчество детям от этого псевдоимени дать. Правда, этим именем она его кличет тоже не часто, только лаская, а теперь вдруг его и «милым» назвала. – Пони-маешь, я ведь не просто так мотаюсь от зари до зари – о тебе пекусь. Знаешь, что мне подсказали, да и я сама домыслила?

– Что? – разинул рот Албаст, он прекрасно знает, что жена мыслить, и тем более домысливать не может, а является проводни-ком мнений отца. Она – его любимица, и в припадке каприза может все выклянчить у всемогущего родителя.

– Я думаю, зачем тебе быть Героем какого-то труда, как кол-хозник или бригадир строителей? Ты лучше станешь депутатом, и не простым, а сразу СССР и ЧИАССР, в крайнем случае – РСФСР! Ты знаешь, сколько от этого возможностей и привилегий?! Кстати, папа одобрил эту мысль: оценил и восхитился моим даром!

– Малика *, ты и вправду ангел мой! Как я тебя люблю! Прелесть моя! – воскликнул Албаст, в нем моментально произошло переосмысление и вследствие этого -чудотворное оздо-ровление; в порыве накопившейся, позабытой страсти он вновь ощу-тил и оценил своеобразную красоту, чистоту и ум своей благонрав-ной супруги, и он так был с ней ласков, что она надолго отторгала подруг, пребывая от супружеской щедрости в блаженной истоме…

В то время выборы депутатов были безальтернативные. Если обком дал добро, то это согласовывалось с Москвой, а далее – по от-работанной десятилетиями схеме: выдвижение коллективом трудя-щихся, их рвение в поддержку единственного кандидата, а там и те-левидение, радио, газеты и прочее.

Обком добро дал, и радостный Албаст для представления поле-тел в столицу с тугим кошельком и там пропал: не звонит день, два. Как в таких случаях бывает: жена думает, что в загуле, мать – что ху-дое случилось. На третий день Домба, Мараби и зять Майрбеков, как милиционер имеющий связи в столице, вылетели на поиски. Ни в ми-лиции, ни в больницах, ни в моргах Докуев А.Д. не числился. Приез-жие начали паниковать, а им из Грозного звонят – только что вышел на связь Албаст, он в своей квартире. Помчались туда – Албаст пону-рый, осунувшийся, с потерянным, испуганным взглядом, с синими мешками под глазами. Штаны с него спадают, просит, чтобы в Гроз-ный из проклятой столицы увезли.

Только жене, как самому близкому человеку, да и отцу он вкратце рассказал о случившемся. В его квартиру вошли четверо в штатском, предъявили ордер на обыск и арест, отвезли в тюрьму и целые стуки под перекрестным огнем вели допрос, ознакомили его с такими деталями его деятельности, и даже личной жизни, что он, и так страшно трусивший, был просто в трансе. В первые сутки с ним вели очень вежливый разговор, ни в чем не отказывали, только спать не давали. Его оставили одного, и он повалился прямо на стол, но сон не шел – он был в нервном шоке. Когда через несколько часов группа допроса вернулась, он сходу предложил – любую сумму. Ему назвали полмиллиона рублей. Албаст в отчаянии схватился за голову, крича, что таких денег в жизни не видывал.

– Тогда продолжим ознакомление с вашим досье, – сказал сухо один из присутствующих.

– Нет. Я согласен! – воскликнул Докуев.

После этого для порядка и дабы не нарушать Устав, Докуева нещадно и умело избили и, заставив подписать какие-то бумаги, дали отлежаться ночь, а наутро искупали, приодели, провели с завязанны-ми глазами по длинному вонючему коридору и на машине довезли до подъезда. Обозначив срок и условия передачи денег, попрощались.

Докуевы понимают: операция проводилась на самом высоком уровне, и по большому счету он легко отделался, ибо по стране идут показательные процессы над взяточниками и казнокрадами всех мас-тей. Понимают они и то, что сброс первоначальной информации шел из Грозного и повинен в этом скорее всего Цыбулько, а Самбиев вы-ступил как исполнитель, но исполнитель рьяный, услужливый.

С уполномоченным из Москвы разбираться, мстить – опасно, хоть Докуевы и рвутся с расплатой; его должность по совету и указа-нию Ясуева упраздняют. Сам Цыбулько только рад такому решению и уехав, исчезает из поля зрения и из памяти Докуевых. А вот Самби-ев Арзо? Как с ним быть? Предлагаются различные варианты вплоть до физического уничтожения обоих братьев. Меж самими Докуевыми нет дружбы и сплоченности, и они сами себя боятся, вдруг кто «рас-колется» – и тогда месть от родственников, да и дело может всплыть – тогда тюрьмой пахнет, к тому же Арзо с Букаевыми сватается, а это тоже сила немалая. Для разведки или простого зондажа посылают к Арзо Мараби. В ответ – никакого чувства вины, никаких извинений и тем более страха, только надменность и даже угрозы.

С юности Албаст патологически боится Самбиевых и, если че-стно, хочет все позабыть, как кошмарный сон. Однако младший До-куев никак не угомонится, он с милицейской непосредственностью предлагает различные варианты возмездия: все они коварны, жесто-ки, и главное, претворяются в жизнь чужими руками. У Анасби к Ар-зо свои счеты, и связаны они с Поллой.

Имея столь противоположные взгляды, братья Докуевы так и не пришли бы к общему мнению, тем более что у них с возрастом поя-вилась взаимная неприязнь, зависть, непонимание и даже отторже-ние. Но меж ними стоит, как связующее звено, умудренный жизнью отец. Он знает, что такие вещи прощать нельзя, что Самбиевы из раз-ряда потенциальных врагов перешли в явное противодействие, и они наверняка догадываются о роли Докуевых в их судьбе. Теперь они чуть окрылились и нанесли такой сокрушительный удар, а что будет позже? «Нет, их надо изничтожить, – думает Домба, – или хотя бы так оглушить, низвести, чтоб они еще долго не могли прийти в себя». Конечно, лучше бы сразу использовать предложение Анасби и навсе-гда от них избавиться, но кому это поручить? Если доверить тому же Анасби, то он постоянно в загуле, где-то по пьянке проболтается или хвастанет, тогда возмездия не миновать. Нет, есть другие, может, не такие кардинальные, но не менее эффективные способы, к тому же зачем грех лишний раз на себя брать? И надо действовать также, как Арзо: собрать на него компромат и вначале тряхануть, а потом заса-дить в тюрьму.

Самбиев несколько лет работал старшим экономистом в колхо-зе, каждый день подписывал сотни нарядов, и пусть он взятки не брал, но нарушения допускались, а при скрупулезном подходе к делу каждому человеку можно что угодно «пришить».

За вознаграждение быстро нашлись пособники и путеводители этого дела. Пожизненный главный бухгалтер колхоза – Хацоев – он за деньги и мать родную продаст (жалко что не жива) – так он за одну тысячу все грехи тех времен рассказывает, документы подыскивает, два рядовых бухгалтера, не зная сути дела, сутками работают над ар-хивными нарядами.

По указке того же Хацоева, обратились к персоне бывшего сек-ретаря парткома колхоза – некого Шамилева, – ныне околачивающе-гося в профсоюзе, человека окончательно падшего, спившегося. Этот и за бутылку водки все расскажет и готов даже в суде дать «досто-верные» показания.

Словом, не так как Докуевым хотелось бы, но дело фабрикует-ся: кое-что находится, кое-что выдумывается, кое-что просто так на-вешивается, а в целом, материал для возбуждения уголовного дела набирается. Правда, есть некоторые загвоздки: Самбиев был не пер-вый, не второй, и даже не третий человек в иерархии колхоза, ответ-ственность на него одного не возложишь, и посему придется сочи-нять коллективное хищение, что по закону строже, а по претворению в жизнь – тяжелее. Но как говорится – «горела хата – горел сарай» – за компанию пусть и другим урок будет, а то завылуплялись все, за-горлапанились. Вон, тот же Шахидов, бывший председатель колхоза, ныне председатель районного АПО и потенциальный подельник Самбиева, на выдвижении Албаста кандидатом в депутаты как стал кричать, мол, он недостоин, нечестен и еще что-то в том же роде, так и дело все чуть не сгубил. Если бы все пустили на самотек, как рань-ше, без предварительной агитационной работы и пропаганды, то де-путатство не состоялось бы. И всему виной эти сумасбродные веяния демократии из Москвы. Народ прямо нюх потерял, совести нет, поза-были, чей хлеб едят, на кого работают, из-за кого живут?! Вот Лорса Самбиев чабанит в Калмыкии, так пусть и чабанит, и за собой и брат-ца своего везет (если вскоре не усадим за решетку), а то на чужой хлеб зарятся, на выстраданное, потом и кровью заработанное претен-дуют, перемен хотят, перестройкой грезят, о равенстве и революции мечтают… Нет! Пока он, Домба, жив – не бывать этому, по крайней мере, Самбиевых – вечных голодранцев – он на свое положенное им место посадит, а то распустились вконец. А виноваты в том его дети. Вырастил он их в парниковых условиях, вот и получается по древней чеченской пословице: кто в овчине рос – мужчиной стал, а кто в шел-ках кутался – тряпкой. Если бы его дети были достойными, не посмел бы Самбиев на них досье собирать, в крайнем случае предупредил бы или просто побоялся, а то посмел, и глазом не моргнул. Но ничего – Домба Докуев еще жив и полон сил. Он кардинально поменял образ жизни и будет жить долго, назло этим голодранцам, и в свое благо. Ко всем мероприятиям по укреплению здоровья ему рекомендовали еще одно – говорят очень важное – это плавание и парная. Для этого надо построить сауну с бассейном, и в этом нет проблем, да и не в чем их не было – жизненные невзгоды по сравнению с теми, что он пережил в свою бурную жизнь, – ничто. И тут надо же – откуда не ждал – подвох, и не просто подвох, а измена, воровство. Такую сум-му стащили – треть состояния уплыло. И если бы кто чужой, а то свой, к тому же кто-то из сыновей… Кто? Вот этого он не знает, му-чается.

Албаст с детства был «кладоискателем», что куда ни запрячешь – найдет, отыщет, утащит. Но он никогда не брал все сразу, а понем-ногу, завуалированно, согласно своим нуждам.

Но это было по молодости, а сейчас Албаст – взрослый мужчи-на, обеспеченный человек, и Домба уверен, что он даже богаче него. И тут после московского ареста Албаст просит у отца в долг триста тысяч (примерно столько и пропало). Кстати, теперь, когда дети по-взрослели, все денежные взаимоотношения в семье Докуевых (а дру-гих в принципе и нет) строятся строго на хозрасчете. И вот, когда Албаст попросил у отца помощи, Домба крайне удивился, как это у преуспевающего человека нет полмиллиона?

– Да откуда? – возмущается сын. – Наличные не держу, все в недвижимости, а ее в ликвидность превратить время надо… Да и рас-ходы у нас немереные.

– Да, жена твоя раз надеванное больше не носит, – подсказыва-ет Домба, – да и ты как франт ходишь… Ну ладно, сколько ты про-сишь – нет, а половиной этого помогу… Только смотри, в течение по-лугода верни, ну и про процент не забудь.

Тогда Домба еще не знал о пропаже, а то бы так не расщедрил-ся, и теперь все мучается, гадает, и все-таки ему кажется, что нынеш-ний Албаст такого сделать не смог бы, да и реакция его на ужасную новость о пропаже была, по мнению отца, откровенно вопиющей, участливо-подавленной, вплоть до того, что Албаст много раз воз-вращался к этой теме, строил свои догадки и без спроса отца налетел с подозрениями к Анасби, чем расстроил процесс планомерного до-проса Домбы.

А что же Анасби? Анасби – особый фрукт. Он в детстве и юно-сти никогда ничего не крал – у него не было в этом надобности. Все, что он хотел и не хотел, у него было. Всеобщий любимец, младший сын чеченских нуворишей жил в достатке, если не в роскоши. В от-личие от Албаста, сухопарый, смуглявый, неброский, даже некази-стый; и еще одно отличие – не трус, порой дерзкий. Пожалуй, по-следнее свойство – не наследственный дар (если не от матери), а при-обретенный за спиной резко обогатившихся родителей.

Сказать, как он учился в школе и в вузе, невозможно, так как педагоги, ублаженные щедрыми подношениями родителей, снисхо-дительно смотрели на смиренного худого мальчишку.

В общем, до прихода в органы внутренних дел – это скрытный, нелюдимый отпрыск с вечно угрюмым, исподлобным взглядом. И только в милиции, на этой благодатной почве насилия и беззакония, о которой он втайне мечтал, проявляются его деспотические черты ха-рактера, обозначаются жизненные кумиры. И почему-то все они – руководители НКВД и ВЧК страны Советов. В сущности, несмотря на диплом о высшем образовании, Анасби человек малообразован-ный, безграмотный, даже в рапорте о приеме на службу допустил шесть ошибок, не умеет правильно говорить ни по-русски, ни по-чеченски; у него какой-то усредненный диалект с примесью густого мата и воровского жаргона. Он не скрывает, даже гордится тем, что за свою жизнь ни одной книги не прочитал до конца, даже букварь, а к художественной литературе он относится презрительно и ненави-дит тех, кто теряет время за чтением. Тем не менее, он собирает и чи-тает, даже перечитывает книги о Сталине, Дзержинском, Ягоде, Бе-рии. И это – не долг профессионализму, это позыв души, это мораль-но-нравственное единение, восторг, зависть и стремление к тем же «порядкам». Особенно ему близок по духу Берия, и не важно, что его кумир его же предков за сутки депортировал с Родины, что за трина-дцать лет ссылки две трети народа погибли в мучениях: «видно, так суждено было Богом», – оправдывает он кумира банальной, схола-стической фразой, часто произносимой абсолютно безграмотными людьми, называющими себя муллами в Чечено-Ингушетии. Самым выдающимся достоинством Берии, по мнению Анасби, было отноше-ние к женщинам. К тому же стремился и он.

После вуза, не попав в структуру ОБХСС, что было по тем вре-менам весьма доходно, почетно и модно на уровне обывателей, он расстроился, но вскоре убедился, что в линейной милиции – масса своих прелестей. Ему доверили контролировать маршрут поезда Грозный-Астрахань. Прямо на вокзале, до отправления поезда он вы-бирал себе жертвы из пассажирок. Во время следования, под предло-гом проверки документов и досмотра багажа, он приглашал пригля-нувшихся ему женщин в свое купе и там, заперевшись, «пользовался служебным положением». В основном в его сети попадались мелкие спекулянтки сушеной воблой, изредка – черной икрой. Несчастные женщины, боясь потерять единственный способ прокормить семью, шли на многое. Благо, ему быстро надоедала «вонючая» торгашка, и он, насытившись, переходил неизменно к новой жертве, по возмож-ности, не возвращаясь к опробованному товару.

Неизвестно куда бы все это завело, но из-за убийства его поса-дили. Из тюрьмы он направлял домой длинные послания с просьбой, с мольбой, с требованием вытащить его из этого ада. «Продайте все, – писал он, – даже дом и одежду, но вытащите меня отсюда… Я даю вам слово, что на свободе я теперь быстро заработаю деньги и вос-становлю все ваши затраты, даже утрою их. Клянусь Богом! Мамоч-ка, папочка, помогите! Ведь я не виноват! Я покончу с собой! Двена-дцать лет в неволе!?… Помогите!»

Письма с таким содержанием приходили дважды в неделю, Ал-пату не давала покоя Домбе, и Анасби вызволили из тюрьмы. И что, у Анасби есть чувство вины, покаяния, смирения? Ничуть. Просто он окончательно осознал и уверовал в силу и мощь денег, в возможность откупиться от всего, даже убийства.

А родные его лелеют, холят, скрыто друг от друга деньги дают, и от этого, а в основном из-за своего пробудившегося дурного харак-тера, он чувствует себя невинно пострадавшим, нечисть уничтожив-шим, национальным героем. В таком настроении он появляется на Петропавловском рынке Грозного, у ярмарки автомашин – крутой подъем; он взбирается на него и кричит во весь голос:

– Чей этот белый «Мерседес»?

Толпа, обступившая эту чудо-машину, глянула вверх.

– Пригони ее по адресу – Крылова, 14… Я ее купил.

– Так ты знаешь, сколько она стоит? – удивлен продавец ино-марки.

– Неважно… Я ее купил.

Недобрые слухи поползли по городу. Докуевы в шоке, а Анасби ударился в разгульную жизнь. Чтобы он как-то присмирел, его уст-раивают директором сокодавочного цеха. Теперь он не только дирек-тор, но имеет оговоренную долю от прибыли. Думали, что это как-то угомонит его, привяжет к работе. Но нет, стало еще хуже, и тогда по-казали ему Поллу… Вот где он загорелся, задумался, а когда узнал, что Арзо Самбиев «к ней не ровно дышит», вовсе покой потерял, применив все подлые методы, завладел ею.

Правда, итог был плачевный, все знают, каким позором все это обернулось. Больше всех от развода страдала Алпату. Ощутила она прелесть доброй снохи в доме, только свыклась к ней, полюбила от души, а «этот урод – весь в отца» не дал места Полле в доме. Ой, как злилась после этого Алпату!

Чтобы как-то реабилитироваться в глазах обывателей, Анасби через пару месяцев женится на прехорошенькой девчонке – дочери горожанина уровня Домбы. Что случилось на сей раз, неизвестно, только три месяца спустя они развелись. Теперь у Анасби, по слухам, не совсем здоровая дочь, растит ее мать, тоже молодая жеро, мать-одиночка.

После этих двух браков никто о женитьбе не заикается, да и сам он об этом молчит, только все знают, что во время запоя, а это стало случаться ежемесячно и длиться не менее трех суток, он, запере-вшись в своей квартире, вначале кричит, все рушит, а потом, ослабев плачется, просит вернуть ему Поллу, грозится убить Арзо. Видно, знает, что Арзо и Полла встречаются, любят друг друга и планируют жениться.

Теперь Алпату ему не помощник, и Анасби через других родст-венников, односельчан пытается навести мосты с Поллой, но все бес-полезно, снова воровать ее бессмысленно. В беспорядочном разврате он глушит похоть, но божественный образ Поллы глубоко засел в его босяцкую душу, и он, познав ее, вкусив этот аромат чистоты, нравст-венности, грезит им, как наркоман к нему тянется, понимая, что та-кой больше не встретит, а хуже нее – ему не надо, блеклость ему и так доступна, приелась, надоела, не возбуждает. Ходят слухи, что Анасби ненормальный, склонен к нетрадиционным контактам (это, видимо, после тюрьмы), и даже от женщин требует каких-то неесте-ственных извращений, к тому же, хронически заразен.

Анасби на все это чихать, он считает себя избранным и посему неординарным. И он прекрасно понимает, что если даже Полла и вернется к нему, он свой образ жизни не изменит. Она ему нужна, как надежный тыл, для самоутверждения и реванша, для удовлетворения амбиций, в конце концов, как женский эталон, как ускользнувшее из рук счастье, как единственная любовь.

И кажется ему, что Полла вернулась бы, но виной всему Арзо. И надо же такому быть, куда ни сунешься – всюду наперекор Сам-биевы! Что за участь такая? Он их вовсе за людей не считает, в душе и даже вслух насмехается, однако физически побаивается. Он считает их страшными варварами, от которых надо держаться подальше, но этого по жизни почему-то не получается, Самбиевы, как злой рок, вечно преследуют их семью. Мало того, так Арзо Самбиев зарится на его любовь, на Поллу Байтемирову. Его не касается, что Полла ушла от него, сама свершила процедуру йитар. Только он имеет право на развод, а женская болтовня – пустые слова. Так что он по чеченским законам еще считает Поллу своей женой, и в случае явных посяга-тельств кого-либо на обладание ею, предпримет жесткие ответные меры – убьет. Это все говорится только в пьяном угаре, только близ-ким и родным, однако, что у пьяного на языке, то у трезвого в уме.

В итоге, имеющий почти все блага в жизни, ведущий праздный образ жизни Докуев Анасби явно недоволен жизнью, считает себя обделенным судьбой.

Должность директора какого-то сокодавочного цеха его не уст-раивает, хоть и доходы солидны, а размаху нет, тем более что глав-ный в этом деле все равно Албаст. И вот просится Анасби вновь в милицию: вот где раздолье, вот где жизнь, вот оно счастье, удовле-творение амбиций, срыв зла. Затрачено много усилий, денег, време-ни, уже и министр согласен, а вот спецпроверка добра не дает. Побе-жал Домба в КГБ к своим покровителям, давно не был, даже соску-чился. Сжалились они вновь – дали Анасби рекомендацию, и он лег-ко вздохнул, а тут медкомиссию пройти не может. Давление, пульс, зрение, слух – все отличное, а эти врачи-зануды во все дыры лезут и ставят диагноз: хроник-сифилитик, психически не нормален, склонен к алкоголизму, в итоге – не годен. Вновь взятки, вновь протекция на уровне Ясуева, и начальник медицинской комиссии МВД ЧИАССР делает заключение: «Здоров. Годен к строевой».

Все думали, что Анасби Докуев из-за испорченной репутации устроится в линейную милицию при железной дороге или в пожар-ную часть, и никто не знал, что заключен многосторонний договор на высшем уровне, совершена сделка, в результате которой Майрбеков переходит в аппарат министерства, а его место – замначальника РОВД – занимает Анасби.

Все! Пути расчищены, оформляются документы, и никто не ве-дает, что теперь Анасби мыслит иначе. Он берет в долг у Албаста значительную сумму под проценты и вместе с отцом, имеющим всю-ду доступ, едет на дачу к министру МВД. Через день выходит приказ «О назначении Докуева А.Д. заместителем начальника управления по борьбе с наркоманией и проституцией».

Наркомания и проституция – самые доходные отрасли неле-гального бизнеса. Правда проституция в Грозном в зачатке: так, есть пара десятков профессиональных жриц, они под контролем Мараби и еще одного сутенера, и от них особого дохода нет, разве что в любое время доступны, и можно подставить нужным людям, гостям.

Другое дело наркомания – набирает размах, ширится клиенту-ра, вовлекаются в нее все новые и новые потребители, ценители сиюминутного кайфа и забытья.

В целом, ситуация еще под контролем, и в управлении знают, кто контролирует этот бизнес. В республике три наркобарона, есть еще с десяток крупных дельцов и масса распространителей – в ос-новном простых наркоманов. Заправилы этого криминала пользуются индульгенцией не только милиции, но и других спецслужб, исправно донося на всех и вся, выплачивая положенную мзду, выполняя разо-вые сверхсекретные и подлые поручения.

В этой ситуации задача управления – не допустить стихийного проникновения на рынок наркотиков зелья в обход баронов, дабы не нарушать стабильности цен, не создавать конкуренции. Однако лю-бителей легкой наживы в республике с огромной безработицей – мас-са. И у Анасби Докуева на новом месте дел невпроворот. Каждый день кого-то ловят, на кого-то устраивают засады, кого-то разыски-вают. Обычно задерживают только «залетных» новичков, до суда де-ло доводят редко, только если арестованный не может уплатить «по-ложенный» штраф.

В общем Анасби удовлетворен: он имеет приличный доход и не скучает. Однако это не то, ему нужен размах, и роль побиралы не для него. Как ни странно, в это время он сошелся со своим кровником – аферистом всех мастей Зайнди Эдишевым (говорили, что Зайнди сам навязался). После нескольких тайных встреч окончательно похоро-нили вражду, позабыли убитого племянника Зайнди, словом, сдру-жились, спелись, разработали очередную аферу.

Анасби Докуев вновь мчится на дачу к министру, получает добро – и вот по всей республике гремит громкое дело о ликвидации крупного преступника, безработного, распространителя наркотиков, очень богатого дельца. В газетах портрет Докуева Анасби, благодар-ность от министра, внеочередное звание, а то он в этом приотстал в связи с отсидкой в тюрьме.

Один из наркобаронов за решеткой, на освободившийся ареал водворяется Зайнди Эдишев, и теперь Анасби получает не мизерные подачки, а имеет половину куша, контролирует треть республики.

Родные не в курсе этих дел, они только видят, что Анасби ку-пил хороший участок земли в самом центре Грозного и собирается строить громадный дом. И еще они замечают, что он встречается и перезванивается с какими-то сумрачными людьми, доселе не видан-ными в его окружении. А Мараби невольно подслушал разговор по-лупьяного Анасби по телефону.

– Слушай, ты, – небрежно-командный голос милиционера. – В эту субботу на загородной базе обкома в Чишках будем отмечать де-путатство моего брата Албаста; пикник с ночевкой. Там будет сынок (Мараби понимает, что речь идет о сыне Ясуева). Хорошенько при-оденься, он шмоточник. Я тебя повезу с собой, с ним познакомлю. Постарайся ему понравиться, льсти, он любит болтать о машинах. Ночью предложили девочек, их доставят, а потом и остальное… Только не торопись, постепенно… Нечего голодранцев вовлекать, а вот такие клиенты нужны – вот где дело. Понял? Готовься.

Пораженный Мараби, как верный нукер, рассказал об услы-шанном отцу.

– Вот шельма! – ухмыльнулся Домба. – Как угодно деньги де-лает!

Зависть и чуточку восторг были в словах отца. Лишь когда он обнаружил пропажу трети своего капитала, подумал, в кого уродился этот недоносок, что за воспитание? Такой и отца на «иглу посадит», а не то что деньги сворует. И жаль, что сам Домба не сообщил ему о пропаже денег, Албаст опередил, а то отец хотел посмотреть на пер-вую реакцию от сообщения. А теперь гадай, кто из сыновей отца-мать ограбил? И хорошо, что все деньги в одном месте не лежали. А целы ли остальные?

В доме Домбы два подвала: один общеизвестный, из которого и совершили кражу, а второй известен только ему и Алпату; точнее им кажется, что лишь им он известен. Это даже не подвал, а скорее, по-тайная яма, появившаяся совсем случайно. Дело в том, что из-за не-добросовестности строителей деревянный пол в спальне сгнил, и ко-гда стали его заменять, Домба подумал, а почему бы здесь не сделать потайное хранилище с замурованным верхом, с вскрытием только в экстренных случаях или для проверки, лет так через пять.

Долго Домба думал, кому бы поручить это сверхважное и фи-зически тяжелое задание. Своим поручать боится, нанимать чужого – опасно, вдруг где проболтается или сам позарится. В одно время даже хотел кого-либо нанять на бирже труда, а потом подумал, а почему бы не взять из воинской части солдатика для этих работ? Ведь солдат не местный и подневольный. Тихо сделает дело, вернется в часть, а после службы – домой, далеко в Россию. Чем не идея?

Знакомый командир части выдал Докуеву на неделю молодого солдата Смагина. Смагин из Сибири, даже по-русски говорит как-то странно, отрывисто, проглатывая окончания; ест за троих, зато рабо-тает за семерых и во всем – знаток.

Выкопал Смагин приличную яму, в нее сейф уложил, к рельсу приварил для сверхнадежности, все это прикопал так, чтобы откры-вая дверь сейфа, вновь пришлось потрудиться. А сверху – доски и никакого входа; хочешь докопаться – ломай все, копай. Словом, если даже знаешь, где сейф, помучиться надо, а потом еще сверхсекрет-ный несгораемый сейф вскрыть.

Делал Домба это дело – радовался, и теперь настала необходи-мость посмотреть, проверить, успокоиться, а не может. Ему по здоро-вью напрягаться нельзя, Алпату еще дряхлее, а кого-то просить боит-ся: вдруг случиться то же, что и в общеизвестном подвале.

В конце концов решил Домба тряхнуть стариной, повозиться с топором и лопатой. К очередному воскресенью предупредил Алпату; и вот с утра помолился, прошел весь лечебный ритуал, и только они приступили к делу – звонок в ворота: младшая дочь с мужем и деть-ми, а потом еще кто-то приехал – день пропал. Пришлось супругам по ночам работать, двое суток не спали, зато добрались: все на месте. Затаив дыхание, проверив все засовы, стали осматривать содержи-мое. Золото и бриллианты еще краше стали – аж блестят в свете хру-стальной люстры, соревнуясь с ней в излучениях. Нарадовавшись, налюбовавшись, погладив, подержав в руках необременительную тя-жесть, перешли к проверке денег… А деньги сопрели! В загнивающей стране все некачественно – казначейские билеты тоже. Три года не выдержали. Домбу чуть вновь удар не хватил – надо же, ровно сто тысяч в грязь превратились. Он в больших дозах поглощает лекарст-ва, заставляет и Алпату делать то же самое, теперь боится за нее, нужна она ему, как никогда раньше, только ей он теперь до конца ве-рит, она – единственно родной и честный человек, сторож.

Супруги Докуевы пытаются просушить бумажки на подокон-никах, под солнцем, направляют вентиляторы для проветривания, утюгом действуют – все бесполезно: гниль неликвидна.

Домба утешается тем, что хоть золота предостаточно, и еще много средств на сберкнижках «на предъявителя», усиленно пьет на-стои из трав, лекарства, делает аутотренинг.

Под утро он вновь спрятал на прежнее место золото, выкинул в летний туалет прелую массу, в строго положенное время стал мо-литься.

«О всевышний и всемогущий Бог! Почему ты не сохранишь меня от горя, неудач, потрясений и убытков? Я прошу тебя, охрани меня от этих неурядиц! Не мучь меня больше! Исстрадался я! Пусть все эти потери будут как сагIа *. Зачти мне это добро! А впредь охрани меня от всяких бед! Я – твой хилый раб! Убереги меня от дурного глаза, плохих людей и злого умысла! Сохрани хоть остав-шееся добро и приумножь его, видя мои страдания! О всевышний и всемогущий Бог! Дай мне здоровья и спокойствия! Дай мне долгих лет счастливой жизни! Благослови меня, а я, твой раб, буду верен те-бе на земле, как никто другой! О Бог! Пошли мне счастья и свободы! Прости мои прегрешения, если они есть! Хвала тебе, господи! Аминь!»

Сидя на ковре, Домба посмотрел по сторонам. Рядом Алпату завершает молитву.

– Эх, беда, беда! – как бы про себя вымолвил Домба. – Как я их тяжело зарабатывал, а они… Просто ужас!

– Хьарам *, – прошептала Алпату, но тяжелый на одно ухо Домба не услышал.

…Много повидавший, не раз битый судьбой Домба думал над новой жизненной стратегией: решил перейти на новое поприще, бо-лее соответствующее его возрасту и здоровью, и не менее значимое и уважаемое. Отныне он займется нравственным, духовным воспитани-ем общества, а не спаиванием его. Дойти до души каждого, помочь человеку, облегчить его страдания и утешить можно не только спиртным, но и ласковым, своевременно сказанным словом, ниспос-ланным нам Всевышним, проводником которого впредь станет Домба Докуев. Теперь это его предназначение, его долг перед людьми!

* * *

– Таких банальных, мещанских традиций, как медовый месяц, у нас не будет, – заявила Марина в первый же вечер по приезде в Мо-скву. – Наша любовь и добрые отношения должны быть перманент-ные, и с каждым днем все более углубленные и не нежные… Да, ми-лый?

Супруг ничего не ответил, он в поте лица занимался многочис-ленным багажом жены, привезенным из Грозного. Жить они стали в той же квартире Марины, в центре Москвы: довольно просторной, меблированной, чистой. Из трех комнат снимали две – спальню и ка-бинет, в третьей жила бабуля с собакой.

С первого дня Букаева начала приучать супруга к столичной жизни. Объявила, что интеллигентная Москва просыпается, в лучшем случае, в десять часов, а то и в полдень. Это связано с тем, что все частные вопросы решаются в основном вечером, а позже, ночью, идут телефонные переговоры со знакомыми и клиентурой; ну и надо перед сном что-нибудь существенное по «телеку» или «видеку» по-смотреть.

Однако буквально на следующий день она выяснила две исти-ны: во-первых, она – никчемный педагог или ее воспитанник – без-дарь; во-вторых, она совсем не мазохистка и категорически против насилия, особенно со стороны законного супруга.

В полдень, когда Арзо пошел прогуляться, она позвонила в Грозный.

– Мама! – с рыданиями, прерывистый у нее голос. – Он просто дикарь! Сегодня ни свет ни заря вскочил, бегает по комнате. Потом заставил и меня встать, говорит, что я должна на час раньше него вставать, чтобы все было чисто, поесть готово и прочее…

– Так сказала бы, что ты беременна! – кричит мать. – Как ему не стыдно? Только женились, и на тебе…

– Сказала, – всхлипывает еще сильнее дочь, чувствуя поддерж-ку матери, – так он говорит, что его мать пятерых родила, и при этом от зари до зари пахала… А его, самого старшего, и вовсе в поле роди-ла во время прополки сахарной свеклы.

– Ха-ха-ха… А ты что?

– А я говорю, то, что твоя мать необразованна и темна – видно, а вот знала бы я, что ты в поле рожден – за тебя не вышла бы. Он молчит, смотрит на меня непонятно, а мне смешно стало, я предста-вила все, ну и сказала, а может, там же в кустах она его и зачала? – сильный плач.

– Ну и что?… Не томи, продолжай.

– Он меня избил… Жестоко бил, мама! У меня все болит…

– Да как он посмел? Дрянь! Паршивец! Беременную женщину? В первый же день…

– Мам, – перебивает дочь, – в том-то и дело, что я не беремен-на.

– Что-о-о? Так ты и мне врала? Вот это да?!

– Мне показалось…

– Ладно… Дай я подумаю… Сама тебе перезвоню.

Не прошло и получаса, как Марха вышла на связь.

– Марина. Я только что звонила Сорокиной, она тебе подыгра-ет. Пока он не вернулся, выходи на улицу и на такси к ней, в больни-цу, прямо в приемное отделение. Тебя положат на пару дней для профилактики. Муженьку ничего не говори, записки не оставляй, пусть помучается, не зная, где ты, а я вечером ему сама позвоню – скажу где ты, объясню, что от его варварства – выкидыш, а ты сама – на грани жизни и смерти. Поняла?… Теперь главное, чтобы он капи-талец свой истратил, и у нас в долг просил. Пока ты не родишь одно-го-двух детей, он должен быть вечно бедным, но сытым… Позвони ему только завтра, попозже, ночью. Деньги за лечение проси, да не жалей. Мы его скрутим в бараний рог, да так, что он не только бить, дышать на тебя не посмеет. Ну, давай, пошевеливайся. Смотри, до завтрашней ночи не звони ему, а позвонишь, как говорить, сама зна-ешь… С упреком, с щелчком, а потом прости, поплачь от потери об-щего наследства… Поняла? Дура! И больше мне хоть не ври…

После выписки из больницы супружеская жизнь наладилась. Единственно, чего не позволил муж Марине, так это заниматься в Москве адвокатской практикой, ему претили звонки незнакомых мужчин и женщин даже в полночь. В этом Марина, хоть и нехотя, подчинилась ему, тем более, что и теща поддержала любимого един-ственного зятя в этом вопросе.

Через месяц молодожены вернулись в Грозный, где должна бы-ла состояться процедура официального знакомства Арзо с родствен-никами жены. Этот ритуал требует значительных затрат от обеих сторон на подарки и организацию щедрого застолья.

У Букаевых интригой этого торжества было не то, что впервые зять навещает дом жены, а то, явится ли специально приглашенный Ясуев с супругой. На радость родителей Марины, важная супруже-ская чета явилась, и не просто явилась, а в сопровождении целой сви-ты, в которую входил и Албаст Докуев.

По ритуалу, молодой зять должен вести себя очень сдержанно, по возможности не болтать, стоять в углу, словом вести себя подо-бающе вежливо, корректно, и даже обязан терпеть некоторые шуточ-ки и колкости в свой адрес.

Албаст не преминул воспользоваться такой возможностью. Слегка выпивший, слащаво улыбаясь, он подошел к смиренно стоя-щему Самбиеву, по-свойски, небрежно ткнул его пальцем в живот.

– Тепленько устроился… Меня обгадил, а сам в Москву удрал? Смотри-ка, какой костюмчик приобрел? А туфли? Прибарахлился сын вечного должника Денсухара… Так ты помнишь, что вы еще по его долгам не расплатились? Расписки-то у меня… Так что ты мол-чишь? Раз такой случай, что встретились, – может, расскажешь, как меня подставил? – с каждой фразой Докуев все ближе и ближе скло-нялся к Самбиеву, и его слащавая улыбка постепенно трансформиро-валась в злую гримасу.

В этот вечер Арзо многое бы стерпел, но упоминание имени его отца Денсухара вывело его из колеи, он чувствовал, как изнутри вскипает, как забилось в учащенном ритме сердце и не стало хватать дыхания.

– Что ж ты покраснел? Аль совесть замучила? – продолжал Ал-баст. – Ничего, скоро ты у меня запляшешь, не так запоешь…

– Да пошел ты… – сквозь зубы прошипел Самбиев матерно.

– Что ты сказал? – отпрянул Докуев.

– Что слышал, – уже громче ответил виновник события.

Брови Докуева полезли на сморщенный лоб; залитые от алкого-ля кровью глаза расширились, часто заморгали. На наглость Самбие-ва он не знал как реагировать, только понимал, что дикий односель-чанин на что угодно горазд, и от невежества даже в такой ситуации может наломать дров.

– Хорошо, хорошо, – сузились губы Албаста, вздулся нос, мел-кая крапинка пота увлажнила лоб. – Ты еще у меня попляшешь, – стал отстраняться Докуев.

– А что откладывать? – сделал шаг навстречу Самбиев, он уже забыл, где он, и какую миссию выполняет. – Пойдем, выйдем да до-говорим, – жестко ухватил он запястье Албаста.

– Отпусти, отпусти, – все еще шипел Албаст.

– Где наш зять? Где зять? – закричали женщины в коридоре.

Самбиев не успел оглянуться, как его схватили несколько пар женских рук и повели на показ. Вначале завели к уважаемым гостям. Здесь тамадой сидел сам Ясуев; он вежливо спросил у зятя о житье-бытье, поблагодарил. Потом Арзо повели к женщинам, на пути стоя-ли дети, которым он должен был давать деньги. Все закрутилось так, что он позабыл об Албасте.

В церемонии нуц-вахар особая ответственность лежит на друге, сопровождающем зятя. Эту роль выполнял Дмитрий Россошанский, прибывший в отпуск к родителям. Он, как ближайший сосед Букае-вых и ныне гость из-за границы, пользовался особым статусом, и по-сему все обошлось без едких застольных острот. Постепенно меро-приятие превратилось в ритуальное чревоугодие, которое продолжа-лось до полуночи. После чего Дмитрий и Арзо спокойно перешли в свою квартиру.

Оставшись одни, друзья продолжили гулять.

– Да что ты такой озабоченный? – беспокоился Дмитрий. – Вы-пей побольше и расслабься, все позади.

Арзо пил, но расслабиться уже не мог. В этот вечер он понял, что у него все «не позади», а впереди. Докуевы что-то замышляют, и от них можно ждать любого коварства, а он, как назло, в Москве и не может хотя бы контролировать ситуацию. Страх за одиноко живу-щую мать, за Лорсу, обитающего в безлюдной пустыне, отягощал его душу, омрачал жизнь. Он хоть и выдавливал из себя улыбку праздно-сти, но глаза его были напряжены, они ожидали подвоха.

Остаток лета Арзо решил провести в Ники-Хита. Марина про-вела в селе всего две-три ночи. Теперь она действительно ожидала ребенка и говорила, что из-за этого у нее масса недомоганий, а посе-му ей лучше быть в городе рядом с мамой и врачами. Арзо этому не противился, даже рад был, он полностью погрузился в крестьянские дела: заготавливал к зиме сено и дрова, возился в огороде, частенько ходил в горы – там, на потомственной лесной делянке были посевы тыквы, фасоли, кукурузы.

Переживания Арзо по поводу угроз Албаста Докуева оказались напрасными: жизнь в селе текла размеренно, блаженно, со скукой. Этот покой так нравился Арзо, что в город он ездил, как на мучение, как на урок обществоведения, преподаваемый больной женой и че-ресчур заботливой тещей. В его честь устраивались обильные засто-лья. Однако есть под взгляды услужливых женщин он стеснялся, и несмотря на протесты букаевских женщин шел к родным – Россо-шанским, и там досыта пил с Ларисой Валерьевной и Леонидом Анд-реевичем чай, поедал нехитрую, но вкусную снедь. Дмитрий, погос-тив всего неделю, уехал в Москву и оттуда направился снова в Ирак, а его родители ласкали снимки внука, к Новому году ожидали, что вся семья приедет в Грозный.

Теперь Арзо в городе не ночевал: у Букаевых не положено; у Россошанских неприлично, тоже из-за тех же Букаевых. Очень позд-но из очередной поездки он возвратился в Ники-Хита. Кемса, ожидая сына, не спала, и была какой-то возбужденной.

– Сказать тебе новость? – игриво улыбнулась она.

– Какую новость? – встрепенулся Арзо, и еще до ответа матери сам понял: Полла приехала.

Все, спокойная, размеренная жизнь Самбиева закончилась! Он, как трусливый охотник, боящийся дичи, но жаждущий ее, ходил во-круг да около байтемировского дома. Потерял он покой: по ночам не спал, есть не хотел, работать не мог. Все мысли были о Полле. Он страстно желал ее увидеть. Всю ночь ерзая в постели, думал, что на-утро пошлет ей записку, но дневной свет отрезвлял его, приглушал страстный порыв, и он, тяжело переживая, не вступал в контакт – ос-терегаясь «стать не мужчиной» в глазах любимой.

Каждый день не по-сельски модно одевался Арзо и бесцельно бродил по селу, угощая двух-трех местных бездельников-алкоголиков спиртным, сигаретами. Кемса, да и вся округа, знала цель прогулок сына. Через несколько дней она не выдержала:

– Хватит тебе шастать по селу, людей смешить, не выйдет она на улицу. Проворонил, теперь оставь и ее и себя в покое.

Сын ничего не ответил, стал теперь днями лежать в тени под деревом, на жару и аппетит жаловаться.

– Может, тебе врача вызвать? – лукаво спрашивала мать.

– О! – озарились глаза Арзо. – А это идея! Нана, а ну-ка при-хворни чуточку, а мы соседку за Поллой пошлем.

– Я тебе «пошлю», – не на шутку рассердилась мать. – Тебе не хватает, как ты ее ужалил своей женитьбой? Оставь ее – будь мужчи-ной!

– О-о, – завыл лежа сын, а про себя подумал, – какой я мужчи-на! Дешево купился, а точнее продался.

Однако мать есть мать, родное дите ей в любом случае ближе и невинней. Вечером Кемса засобиралась в гости к Байтемировым, а Арзо аж заволновался, будто сватов засылает к Полле, с нетерпением ждет он возвращения матери.

Поздно вернулась мать. Тяжело вздохнула.

– Эх! Дурень ты, Арзо, дурень! Такую девушку на кого проме-нял? Твоя Марина разве жена? И мне не сноха, и тебе просто обуза.

– Хватит нотации читать, – не выдержал сын. – Поллу видела?

– Видела… Тебе привет передает, со свадьбой поздравляет. На вид не унывает, а глаза тоску выдают. Зура тайком рассказала, – Кем-са сделала паузу, стала убирать прядь седых волос, вылезших из-под косынки, видно, и ей это нелегко пересказывать. – Оказывается, она не знала, что ты уже женился. Младший брат стал описывать твою свадьбу, а она плакать навзрыд и выбежала на улицу. – Тут Кемса сама прослезилась. – Любила она тебя, а ты…? На кого позарился?

– Хватит! – крикнул Арзо и тоже выскочил на улицу.

Конечно, он не плакал, но душа ныла, страдала. Кто бы знал, как он хотел ее увидеть, просто увидеть?!…

И тут неожиданно, к радости родных, домой приехал Лорса. По заведенному правилу братья пошли на родовой надел, к родному бу-ку-великану.

Под кроной бука прохладно, свежо. От близлежащего леса веет сыростью, ароматом перезревшей земляники и тутовника. В воздухе стоит густой гул насекомых, стремительно кружащих над пестрым ковром разнотравного бурьяна.

Лорса вдохнул всей грудью.

– Как здесь блаженно! – улыбнулся он. – Особенно после зноя пустыни… Наша земля – самое красивое место в мире!

– Да, – поддержал его Арзо.

Они вначале поговорили о житье-бытье, потом перешли к де-лам.

– Ко мне на точку приезжал мой ротный, теперь он подполков-ник, – начал Лорса.

– А как он нашел тебя там? – перебил его брат.

– Сам не знаю… Зовет на год служить. Спецзадание.

– Никаких заданий, – отрезал Арзо. – Ты и так еле выкарабкал-ся из Афгана, вон рану свою вспомни!

– Обещают большие деньги и квартиру в Грозном, – опустил глаза Лорса.

Только сейчас Арзо обратил внимание на его поношенные, не по жаре толстые, с выступившей от пота солью ботинки, такие же штаны и черную, выцветшую рубашку.

– В этом году снова засуха, падеж овец зимой будет, – продол-жал он,- а я никак многое освоить не могу, многое не понимаю… Ты пойми. Арзо, не чабан я, не чабан, это не по мне… Там одно хорошо – уединение. Так от этого уединения зимой волком завоешь… А пахать сколько надо? А дети растут, что мне с ними делать?… Короче, дал я согласие.

– С Афгана раненый вернулся, квартиру должны были дать – дали?

– Это прошлое… Я больше не могу так! Я сгнию там в пусты-не… Будь что будет, а ты, брат, не противься, дай я окунусь в свою стихию.

– Ведь там убить могут?!

– Это везде могут! – шальная ухмылка застыла на обветренном лице Лорсы. – Если что – за детьми присмотри, а так не переживай и не думай, что только за деньги я туда рвусь,… есть что-то другое – это не объяснить, это как твои сигареты – словом, наркотик; азарт, страсть, риск. И к тому же есть боевая солидарность… Так что пойми и прости.

– Чик-чик-чик, – закричал ястреб в кроне бука, – «пинь-пинь-чэржж; пинь-пинь-чэржж» – подпела ему синица. В душистой траве голосил хор кузнечиков, в унисон им из близрастущих кустов сирени солировала цикада. Нарядная, как невеста выбеленная, бабочка-боярышница запорхала под тенью, на лету кокетничала, в игривой беззаботности с легкостью кружилась.

– Ты хоть знаешь, что за задание? – нарушил старший брат лет-ний покой сада.

– Нет… Да и знал бы – не сказал. Нельзя… Да и зачем тебе голо-ву забивать. Одно скажу, вне СССР.

Решили никого более не посвящать в суть дела, а назавтра уе-хать в Калмыкию. Там Арзо поможет Лорсе рассчитаться с колхозом и передать отару. С семьей Лорсы он через три-четыре дня вернется домой, а младший Самбиев прямо из Элисты вылетит в Москву. В пригороде столицы он должен встретить однополчан, и где-то в спеццентре они пройдут переподготовку.

За этими проблемами и сборами к отъезду Арзо совсем позабыл о Полле, и тут соседская девчонка принесла записку.

«Самбиев! Ты обошелся со мной нехорошо. Неужели нельзя было написать два слова о йитар? Сделай это хоть сейчас…» Подпи-си не было, но ясно, что это от Поллы. Последняя фраза оскорбила Арзо, и он решил соблюсти средневековье, написать эти злосчастные «два слова», постараться выкинуть из головы Поллу.

Написать ответную записку не получилось: в гости приехала младшая сестра с ребенком, в двух комнатенках негде было уеди-ниться, да и другие мысли господствовали в его голове – он пережи-вал за Лорсу.

На рассвете братья Самбиевы отправились в Калмыкию. Сдать отару колхозу оказалось делом не простым. Лорса через три дня уе-хал, и все процедурные вопросы приема-передачи легли на плечи Ар-зо. И если бы не его экономическая грамотность, дело бы не только затянулось, но и обернулось бы долгами и штрафами, а так, Арзо со-стряпал задними числами несколько липовых актов, заверил их у коллег – местных экономистов и сумел из колхозной кассы получить значительную сумму: за привес, за приплод, за подготовку к зиме и даже отпускные. По предварительному уговору с коллегами, он этой суммой поделился с ними и только полмесяца спустя вместе с семьей Лорсы вернулся в Ники-Хита.

Дома Кемса сообщила, что на днях приезжала его теща, все жа-ловалась на Арзо, говорила никудышный зять и такой же муж: не предупредил, что уезжает в Калмыкию, а оттуда только раз позвонил, два слова пробурчал и бросил трубку.

Эти претензии Самбиева Арзо мало беспокоили, взволновала его другая новость: вчера Полла уехала и через его мать просила, чтобы он выслал ей какую-то справку.

– Смотри, сынок, – просила Кемса, – не обижай Поллу, отдай ей эту справку… Несмотря ни на что, к тебе она хорошо относится, ни слова плохого не скажет, даже не может скрыть своего удовольствия от одного упоминания твоего имени.

На сей раз Арзо решил непременно исполнить желание Поллы, но блокнот с ее адресом остался в Москве. Прибыв в Москву, он пер-вым делом кинулся к своим вещам, и ничего не нашел: ни старого блокнота, ни записей, ни кое-каких личных секретных документов.

– Куда ты дела мои бумаги? – закричал гневно на жену.

– У тебя прошлого нет и не должно быть, – без страха ответила Марина. – Ты должен был начать жизнь со мной с чистого листа, с чистой совестью.

Теперь он бессилен перед супругой, обязан ей. На сей раз они приехали в Москву, взяв в долг у тещи тысячу рублей, и Марина не раз намекала, что весьма вероятно при пристойном поведении их обоих, эта сумма может быть им прощена. Но они должны постоянно помнить, кто их сейчас кормит, содержит, о них беспрестанно думает и вообще, от кого нынче зависит их жизнь и дальнейшая судьба.

Начать жизнь с чистого листа Арзо не может, угрызения совес-ти перед Поллой терзают его. Посылает письмо в адресное бюро Краснодара с просьбой сообщить ему данные Байтемировой. Свой обратный адрес пишет: «Москва. Главпочтамт. До востребования».

И хоть знает, что это письмо «на деревню дедушке», все равно ходит раз в неделю на Главпочтамт, тратя на это в огромной столице уйму времени, которого у него теперь в обрез. Он в «жесткой упряж-ке» и до мозолей на хребте сутками бегает по Москве, пытаясь быть кормильцем и заодно думая о своем будущем положении, и не только в обществе, но и в собственной семье.

Самбиев Арзо, никогда ранее не помышлявший о дальнейшем обучении, а тем более о науке, женившись на аспирантке Букаевой, решил, что ему недостойно иметь статус ниже, чем у жены. Еще во время «медового» месяца он объездил несколько столичных вузов. Остановился на профильном – Московской сельхозакадемии имени К.А.Тимирязева. Познакомился с земляками, обучающимися в нем, посредством их рекомендаций, вступил в контакт с преподавателями; тогда же подал в приемную комиссию документы, в сентябре успеш-но сдал конкурсные экзамены, и на удивление супруги, получил письменное уведомление, что с первого октября 1987 года зачислен в очную аспирантуру.

Тимирязевская академия – почетнейший вуз страны. Как аспи-рант академии, Самбиев приобрел массу привилегий. Так теперь он прописан в Москве сроком на три года; получает стипендию восемь-десят рублей в месяц; имеет возможность до пяти раз в год в оплачи-ваемую командировку домой, так как объектом его научного иссле-дования является, в целом Северо-Кавказский регион, и Чечено-Ингушская АССР, в частности. Ну и главное преимущество аспиран-туры в том, что он получает бесплатное жилье в виде отдельного блока со всеми необходимыми для учащегося удобствами в семейном общежитии.

Арзо показывает супруге комнату в общежитии. Марина строит недовольную мину, но возражать требованию мужа переехать в об-щежитие не смеет, ибо у мужа есть веские на то доводы: экономия очевидна – сто рублей ежемесячная квартплата и половина этой сум-мы – телефонные переговоры Марины с матерью.

Однако в защиту удобств дочери вступается Марха. Ее доводы следующие: жить надо в центре Москвы, а не на периферии, и иметь надо две комнаты, а не одну «лачужку как в Ники-Хита» (именно так и сказала, и покрасневшему от прилива различных чувств Арзо нече-го было ответить – так было на самом деле), к тому же скоро теща собирается в столицу, и где она будет жить, если не рядом с родной дочерью? И последний постулат – самый важный: как обойтись без телефона? Действительно – как? Если Марина, готовя борщ, кон-сультируется с матерью в Грозном – как будет вкуснее – солить до закипания или после? А теперь Марина на сносях, и вдруг ей плохо станет, как врача вызвать?

– Да и вообще – это дико! Я удивляюсь тебе, Арзо, – наконец заканчивает теща длинную обличительную тираду.

– Так на каждом этаже общежития автоматы есть, – последний робкий аргумент зятя.

– Знаешь ч-что? – кричит теща, и Арзо кажется, что это не по телефону, а прямо из Грозного доносится. – В общежитиях живут од-ни голодранцы, это аморальное сборище, а моя дочь среди тараканов и вони жить не будет… Не можешь обеспечить семью – так и скажи. – Арзо молчит, не знает как ответить, если он откроет рот, то в адрес тещи он теперь сможет сказать только встречную гадость, и тут Мар-ха, видимо, осознав, что перебарщивает – раскошеливается. – Ладно, все телефонные разговоры я оплачу.

Самбиевы никогда не были нахлебниками и дармоедами. Эти колкости для него несносны, но он пока молчит, сжав в злобе скулы; бегает в поисках доходов. Ему повезло: он близко познакомился с замдекана, и тот устроил его на должность лаборанта с окладом во-семьдесят рублей, при этом двадцать Арзо должен ежемесячно отда-вать замдекану. Работа лаборанта не тяжелая, но ответственная. Самбиев должен каждый день, кроме выходного – воскресенья, – от-крывать без четверти восемь утра компьютерный зал и ровно в шест-надцать принимать у студентов аппаратуру, закрывать. Чтобы не опо-здать, он встает в шесть утра, и это для него было бы не в тягость, однако, по протекции аспиранта третьего года обучения он устраива-ется еще и грузчиком на железнодорожную станцию «Люблино-товарная». Работает через ночь, с десяти вечера до четырех-пяти утра – как получится. У них бригада из шести человек, задача – разгрузить вагон с товаром. В зависимости от продукции – сдельная оплата тру-да. Выгружать баллоны с соком или минеральную воду невыгодно – за ночь всего четыре-пять рублей. За сахар, муку, соль – восемь руб-лей; за мясо, колбасы, консервы – шесть рублей. Самое трудоемкое – разгрузка щебня, песка, угля. Об этой работе мечтают, за эту работу дерутся, ибо расценки от десяти до двенадцати рублей за ночь.

Первые недели две он еле передвигал ноги – все тело болело, но потом свыкся и только от выгрузки поваренной соли страдал. Непо-нятно как, соль пропитывалась сквозь любую одежду, кожа на шее и спине немилосердно зудела – не помогал даже душ.

В совокупности Арзо зарабатывает порядка двух с половиной сотен рублей. Для сдержанной аспирантской жизни этих денег долж-но с лихвой хватать, а если стипендию Марины тратить не на доро-гую парфюмерию, а приобщать к семейному бюджету, то можно вполне спокойно жить и даже откладывать деньги на непредвиден-ные нужды или хотя бы для погашения долга теще.

Этих мук, считает Марина, она не заслужила. При полном де-фиците продуктов питания в государственных магазинах она с важ-ностью миллионерши ходит на кооперативные рынки и за баснослов-ные деньги покупает еду. Арзо это вынести не может, но жена хлад-нокровно парирует, что без обилия свежей и калорийной еды жить не может и никогда, в отличие от него (вслух не говорит – «нищего», но намекает), не жила, а теперь хорошо питаться ей необходимо – она беременна.

Чтобы хоть как-то сэкономить, Самбиеву приходится налажи-вать связи с завмагами, просто продавцами, мясниками – очень важ-ными людьми в те времена. Проникая через задний вход в подсобки, он за терпимую переплату приобретает продукты. Однако и этого ма-ло, иногда Марина возжелает торт «птичье молоко» – и он стоит по несколько часов в очереди в кулинарию ресторана «Прага». Потом ее врачам или преподавателям надо подарить шампанское и коробку шоколада, и он после работы бежит в Елисеевский гастроном.

И все это более-менее сносно и понятно, но есть еще одна при-хоть, не решить которую нельзя, опасно для покоя. Марина – заядлый любитель и почитатель кофе, просто кофеман.

И потребляет не какой-то там растворимый, а только свежемо-лотый. Она ни к чему в жизни так не приучена, как к приготовлению кофе. У нее есть свои какие-то потаенные связи, где она за басно-словные деньги приобретает зеленые зерна кофе. Сама их обжарива-ет, непосредственно перед употреблением перемалывает и тут же ва-рит. Последний этап самый важный: тут она стоит у плиты с секун-домером и ровно, ни в коем случае не больше, тридцать одну секунду варит.

Обычно потребляет черный кофе, но иногда, в зависимости от настроения может добавить сливки, лимон, и даже лед.

По выходным и Арзо утром удостаивается чести пить настоя-щий кофе, но в основном он ему достается перед ночной работой грузчиком. Из-за беременности супруга не может иногда готовить ужин и, чтобы он не ворчал, награждает его чашкой изысканного на-питка для поддержания тонуса. Как она объясняет, это гораздо по-лезней, ибо набитый желудок не способствует физическим нагруз-кам, и где-то даже вреден для сердца.

Если к этим чисто бытовым проблемам прибавить и то, что Ар-зо еще сдает успешно экзамены по специальности и кандидатский минимум, то можно с уверенностью сказать, что он не скучает. Да, скучать некогда, но волнение и тоска есть. Волнуется он за брата Лорсу, от которого нет никаких вестей, и никто не знает, где он и как он. А тоскует он по Полле, никогда не выходит она из его головы. И бегая по Москве, и в коротких снах он мечтает о ней, а когда по ут-рам в спешке не успевает выгладить свои брюки, то попеременно ос-матривая свой мятый вид и мирно спящую жену, ему становится жалко самого себя и обидно за свои безвольные поступки.

Правда, есть и светлые полосы в его жизни: он с потаенной ра-достью ждет ребенка, этим тешит себя. И еще приятное – в месяц раз, по выходным, звонит мать, и он очень рад, что она теперь не одинока, с ней жена Лорсы, и ее балуют внуки.

А вот и Новый год, и по желанию Мархи, они летят на праздник в Грозный. По просьбе Марины, Арзо бегает по магазинам и закупает для подарков домой шоколадные конфеты, чай, консервы и печенье. В грозненском аэропорту он с чувством доблести укладывает много-численные коробки с дефицитом в багажник букаевской машины и больше их не видит. И ему нечего подарить супругам Россошанским, с тощим пакетом вещей он едет в Ники-Хита! Зато стол у тещи к его приезду ломился от разнообразия блюд, но он, как обычно, стеснялся у них есть; голодный, на перекладных, в морозную ночь добирался до далекого предгорного села, до родной матери, зная, что она досыта накормит, обогреет, успокоит.

Сразу после Нового Года возвращались обратно в Москву. Провожать Марину и Арзо вызвались не только Марха с сыном, но и многочисленная родня, а может, просто свита. На лестничной клетке до лифта провожала и Россошанская.

– Вот не поверите, Лариса Валерьевна, – широко, благожела-тельно улыбалась Марха, – как родного сына теперь люблю я Арзо.

– Да, – понимающе кивнула Россошанская, и щупая рукав Сам-биева, одновременно оглядывая меха Букаевых, сочувственно про-должила. – Вот только курточка на нем больно легкая, не для москов-ских морозов.

– Да ниче, – стал умирять возникшую неловкость Самбиев. – Мне в ней бегать легче, удобней… Не потею.

Всю дорогу до аэропорта Букаевы молчат, они озлоблены на соседку, и только после регистрации Марха заговорила, прощаясь с зятем.

– Куртка, действительно, худая. Я ведь забыла, что Москва – не Грозный, и там холоднее… Ничего, я вот к нашему пополнению обя-зательно приеду к вам и тогда в подарок куплю стоящее. А то вы не сумеете. Какую-нибудь тряпку купите, деньги на ветер выкинете. А насчет квартиры, дачи, гаража не беспокойся: я все документы про-верю, переоформлю, наведу порядок. Везде замки поменяю, буду еженедельно проверять.

– Спасибо, спасибо, – искренне рад помощи Арзо.

С наступлением Нового года он стал полноправным хозяином всей недвижимости, доставшейся ему от Цыбулько. Накануне они с тещей объездили все объекты, Марха просто в восторге и, идя на-встречу, с готовностью берет на себя все функции содержания, вплоть до оплаты коммунальных и иных издержек.

Последние наставления матери дочери, в том числе и «береги себя» и то же самое к Арзо, и как восхищение им:

– А ты, Арзо, как всегда, прав! В этой куртке не вспотеешь и от перепада температур после метро воспалением не заболеешь. Да и бегать, как ты говоришь, удобней в ней. Молодец, Арзо! Только не ленись!

* * *

Только-только Арзо стал привыкать к бешеному ритму столич-ной жизни, как вдруг на рассвете последовали частые междугородние звонки. Так рано им никто не звонил, и от одного этого он почувст-вовал неладное. А когда в трубке услышал слегка позабытый проку-ренный бас бывшего председателя колхоза Шахидова, понял – дело серьезное: надо срочно вылетать на Кавказ.

Жена возражает против этой поездки. Звонит Марха и говорит, что оставлять дочь одну в таком положении, в чужом городе, как ми-нимум, дикость, уверяет, что сама разберется, и если он так кому-то нужен, то пусть сами вылетают в Москву.

За пару дней Арзо утряс свои дела, перепоручил лаборантскую, по благосклонности руководства кафедры, вновь взял командировку в Грозный и, попросив знакомых земляков приглядывать за женой, вылетел.

Его никто не встречал. Прямо из аэровокзала он позвонил Рос-сошанским, потом Букаевым: у последних телефон все время был за-нят, и, отчаявшись дозвониться, Арзо прямиком поехал в Ники-Хита.

На следующее утро поехал в райцентр Шали. База Шахидов по-прежнему работал председателем районного агропромышленного комитета, здесь же в райцентре жил. Должность звучала громко, но по значимости это было никчемное место. В руках Базы не было ни-какой власти, и его немногочисленный аппарат (всего два человека) просто собирал сведения по району и передавал их в вышестоящую инстанцию, дублируя роль статуправления.

Во время андроповской реакции, когда мздоимство уменьши-лось, и к службе привлекались энергичные, деловые люди, честолю-бивый Шахидов без связей, поддержки и денег сумел вырасти до председателя крупнейшего в районе колхоза. После смерти Андропо-ва буря внезапно улеглась, гниль развитого социализма вновь покры-лась плесенью застоя, и в этих рутинных условиях прелой жизни Ша-хидов не выдержал конкуренции богатых взяткодателей – его с поста председателя сместили. Многие из таких, как он, в этих «болотных» условиях, втянулись в грязь времени: морально сдались, пошли в ус-лужение к людям явно ниже их общечеловеческого уровня, или про-сто спились. Шахидов все же «на плаву» удержался, не засосался, не присосался, тиной не покрылся, и хоть и имел бутафорскую долж-ность, а все-таки из-за своего рвения и жесткого характера вес в рай-оне имел: был членом бюро райкома КПСС и совсем недавно стал еще и зампредседателя райисполкома.

На прошлогоднем выдвижении депутатом Докуева Албаста, Шахидов выступил открыто с резкой критикой кандидата. Как и ожидалось, Докуев тем не менее стал депутатом, и теперь все ожида-ли, что он будет мстить Шахидову. Это вскоре подтвердилось. В ма-леньких деревнях ничего не утаишь, и из конторы колхоза «Путь коммунизма» пополз слух, что собирается обличительный материал на бывшего до Докуева председателя колхоза Шахидова База и стар-шего экономиста Самбиева Арзо.

Самбиев уже был в Москве и ничего не знал, а Шахидов отно-сился к слухам наплевательски, ибо с тех пор три года прошло, столько ревизий пережито, а сколько все списывающих актов состав-лено, словом, поросло все травой, позабыто. И тут вызывают его в прокуратуру, и не в районную, а сразу в республиканскую. Молодой следователь – чеченец, видимо еще не испорченный человек, преду-преждает, что дело сверхсерьезное и находится под личным контро-лем генерального прокурора республики и исходит из обкома КПСС. Только тогда Шахидов заволновался, а когда после второй явки пол-ностью ознакомился с делом, осознал, какая лавина компромата и шантажа несется на него и его «подельника» Самбиева.

По архивной документации колхоза, прямо доказать виновность Шахидова и Самбиева невозможно. В крайнем случае, если без пред-взятости – то это должностная халатность, которая за давностью лет может быть прощена. Но над этим делом работали грамотные юри-сты, и к нему «присобачены» три свидетельских показания от работ-ников колхоза: зампредседателя колхоза Айсханова, главного бухгал-тера Хацоева и бывшего секретаря парткома Шамилева. Все показа-ния идентичны и подробно описывают корыстные злодеяния с опи-санием диалогов, дат, присвоенных сумм. И всюду виноваты только Шахидов и Самбиев. Показания, что отягчающе, не анонимны, и зая-вители настаивают «на восстановлении справедливости, законности, и в любое время готовы подтвердить свои показания в суде».

Все дело базируется на трех фрагментах: завышенное списание по капстроительству, наряды на невыполненные объемы работ, в том числе и на поливе, и махинации с жирностью молока. К последнему делу Самбиев имеет косвенное отношение, и об этих фактах «выпол-нения» плана по надою молока знают все, даже первый секретарь райкома, под личным контролем которого все и исполняется.

Дело в том, что зачет по молоку засчитывается не по количест-ву сданного молока, ибо воды можно добавить сколько угодно, лишь бы белизна сохранялась (такое молоко продается в магазинах того периода), а по жирности продукции.

Механизм операции прост. По липовым нарядам взимаются деньги из кассы колхоза. На эти деньги на маслозаводах Краснодар-ского края закупают сливочное масло в коробках, сдают его на рай-онный молокозавод, и зачитывая в условном переводе как молоко, и план всеми выполнен; и колхозом, и молокозаводом и районом в це-лом. Бывает так, что это же масло, только в местной упаковке, вновь продается на Краснодарский молзавод, и так и гуляет добро, пока не испортится, только тогда на прилавок поступает. А план всюду пере-выполняется…

По сути, если этот процесс дойдет до суда, то при беспристра-стном отношении все обвинение развалится, ибо доказательная база ничтожна, свидетельские показания голословны; если будут глубоко копать, то круг обвиняемых расширится, и в него попадут важные персоны от первого секретаря райкома до многих ревизоров, давно списавших эти дела, документально все заактировав.

Шахидов – не идеалист, он реально воспринимает окружаю-щую действительность и прекрасно понимает, что это не рядовое уголовное дело о расхищении госсобственности, а политический за-каз, исходящий от депутата Верховного Совета РСФСР, ныне перво-го секретаря одного из райкомов КПСС города Грозного, товарища Докуева Албаста Домбаевича.

Шахидов понимает, что силы абсолютно не равные, но сдаться просто так – тоже негоже, и он отчаянно ищет варианты спасения. Кругом зондируя почву, База Шахидов выясняет, что Албаст точит зубы в основном на Самбиева Арзо, а он попал в жернова за компа-нию, но к нему тоже есть претензии за открытую критику.

Для совместного противодействия Шахидов вызывает Самбие-ва из Москвы и надеется, что раз Арзо провернул крупномасштабное дело против Докуева Албаста и изрядно тряхнул его, то Самбиев уже не мальчишка-экономист, и у него имеются значительные связи и «крыша», в конце концов, деньги для откупа.

И вот Самбиев прибыл в Шали на встречу, и Шахидов к разоча-рованию узнает, что у Самбиева нет ни «крыши», ни связей, ни денег, что он простой аспирант-лаборант-грузчик. Шахидов сообщает, что следователь предлагает за десять тысяч замять их дело, пока оно не получило огласки, и не пускать его в судопроизводство.

Конечно, десять тысяч платить ни за что – нелегко, но раз при-спичило, то откупаться надо, и порешили сброситься по пять тысяч. У Самбиева не только пяти тысяч – пяти копеек нет, но он второпях дает добро, полагаясь только на богатых сватов. Единственное, он просит у своего бывшего начальника полмесяца отсрочки взноса, на что Шахидов соглашается и говорит, что заплатит всю сумму сам.

В отличие от Шахидова, Самбиев знает подлинный масштаб нанесенного Докуевым ущерба и поэтому, трезво оценивая ситуацию, осознает, что хотя у него и нет таких денег, но пять тысяч для расчета по грехам оптимальная ставка.

Ища поддержки и просто консультаций, Арзо посвящает в суть дела Россошанскую. Лариса Валерьевна в предпенсионном возрасте и, как принципиальный следователь прокуратуры, не берущий взя-ток, задвинута на задворки реальных событий, дорабатывает стаж в роли статиста. Тем не менее, ей удается кое-что разузнать. Она сооб-щает, что вряд ли молодой следователь, ведущий дело, сможет его закрыть, так как уже есть депутатский запрос от Докуева, и оно нахо-дится на контроле.

Параллельно Арзо посвящает в свои горести и тещу.

– Все это пустяки, – сразу сводит на нет проблему могущест-венная Марха, – отец твоей жены позвонит куда надо, и все уладится. И пять тысяч никому давать ты не обязан. Лучше улетай в Москву и будь рядом с женой. Как ты ее одну бросил в таком положении?

Побыв два дня дома, Арзо возвращается в Москву и там под-робно рассказывает Марине о своих перипетиях, с ней тоже советует-ся, как с юристом.

– Хм, негодник Албаст, – негодует супруга. – Я ему отказала, и он теперь из-за ревности и зависти тебе козни строит… Не волнуйся, мама все расскажет отцу, и он им покажет.

Однако случилось обратное. Отец Марины сам позвонил в Мо-скву, и сидящий рядом с женой Арзо слышит по-военному четкий голос тестя из трубки.

– Не хватало, чтобы я по делам зятя еще по прокуратурам бе-гал! За свои деяния каждый сам должен отвечать! И что это такое? Наворовал – отвечай, не воровал – суд разберется. А меня путать в эти мерзости не надо. Надо же, чтобы в родстве оказался преступник, подсудимый?! Ну и зятек! Ну и будет у меня биография! Только это-го мне не доставало!

Обозлился Арзо пуще, чем на Докуева, на жену дуется, теперь в ней свои беды видит, на ней зло сорвать хочет, но не смеет.

Надежда осталась на одного Шахидова, что он откупится. А как с ним рассчитаться? Где пять тысяч взять? И тут в голову приходит авантюрная мысль. У жены на ушах и руках – дорогой бриллианто-вый комплект. Есть еще один в чемодане запасной, и еще минимум с десяток, как он знает, в Грозном. Надо один комплект продать, и вот тебе деньги.

Целый день бегал Арзо по ювелирным магазинам, дабы узнать, сколько стоят такие драгоценности. А в магазинах такого богатства даже нет – одни безделушки. И в тот же день делясь со своим одно-курсником-армянином, он узнает, что его отец – ювелир и поможет оценить и даже выгодно продать бриллианты.

Напрямую сообщить Марине план Арзо боится и, хитря, гово-рит, что их приглашает в гости однокурсник. Щедро потратившись на торт, цветы и такси, в субботний вечер прибыли к ювелиру. Старый ювелир предупрежден о скрытости оценки; он долго общался с Ма-риной, водил ее по квартире, показывая семейные реликвии, шептал на ушко какие-то смешные реплики, в знак восхищения историче-скими познаниями гостьи целовал пару раз ее руку. После ювелир уединился с Арзо на кухне – якобы покурить, и сходу сказал: «Шесть тысяч – без проблем».

Арзо никогда не обращал внимания на женские украшения, те-перь он осознал магическую, притягательную силу драгоценностей, все их величие, блеск, очарование. Возвращаясь от ювелира, сидя с женой на заднем сиденье такси, он впервые, сквозь сумерки неоно-вых фонарей, любовался большими ушами супруги, отмечал их гар-монию с продолговатым силуэтом ее лица, находил, что без сережек картина была бы не полной, чего-то в ней не хватало: дорогого ему сейчас. В это же время он двумя руками сжимал ее мясистую кисть, забавляясь, пробовал играть с ее кольцом, но оно плотно сидело на толстом пальце.

– Ты так смотришь на меня! – засмущалась Марина.

– Как? – прошептал на ушко Арзо.

– Как я всегда хочу!

В ту ночь Арзо как никогда был ласковым и нежным. Поглажи-вая жесткие, как леска, волосы жены, вкрадчивым, задыхающимся от любви голосом открыл ей свой спасательный замысел.

– Дорогая, любимая Марина, – заканчивал он колдовскую речь. – Я так страдаю от жизненных проблем, что не могу полностью рас-слабившись, ублажать тебя, доставлять нам обоим удовольствие, ус-лащать нашу жизнь. Поверь мне, настанет время, и я взамен этих ку-плю тебе в десять раз красивее драгоценности!… Спаси меня! Помоги мне! Ведь это наше общее дело?!

– Арзо! Милый Арзо! – шептала в ответ Марина. – Что хочешь! Все твое! Твое! Забери их сейчас. Ты ведь жалуешься, что они твое лицо царапают!… Всегда!

Следующий день выходной. Проснувшись, Арзо первым делом осматривает бриллианты, с нескрываемой улыбкой подбрасывает их в руке, бережно кладет на книжную полку. Завтра утром он получит за них шесть тысяч, полетит домой, рассчитается и начнет жизнь сна-чала, с чистого листа, как говорит его любимая жена.

А в это утро, восхищаясь супружеством, страстью прошедшей ночи, смущаясь смотреть друг другу в лицо, пребывая в блаженной истоме, они не торопясь пьют по две порции кофе. Для восстановле-ния сил Марина мужу наливает со сливками, сама предпочитает в это утро только лед – ибо все еще горит от его ласк.

Арзо счастлив, но отдыхать нельзя: ему надо бежать в библио-теку для написания реферата по философии, а к вечеру предстоит рыскать по продовольственным магазинам в поисках провизии.

Как в период «медового» квартала, Марина улыбаясь провожа-ет его, у дверей целуются, влюбленно вглядываются в глаза.

– Не задерживайся, – шепчет она, а потом вдогонку кричит, – у нас пустой холодильник.

В поздних сумерках он возвращается, затаренный сетками с картошкой, яйцами, крупами, молоком. А его никто не встречает. Дверь в спальню закрыта, громко работает телевизор. Арзо прошел на кухню – ничего не приготовлено, даже чашки из-под кофе с утра не вымыты. В это время появляется бабуля, испуганно машет голо-вой, шепотом сообщает:

– Весь день туды-сюды с матерью перезваниваются. О чем-то говорят – не знаю. Но по-моему, тебя поносят, ругаются. И на меня ни с того ни с сего кричать стала. Будто какая муха ее укусила…

У Арзо екнуло сердце. Неужели все рухнуло? Все-таки надежда еще теплится в нем. Он осторожно, чтобы не шуметь, открывает дверь в спальню. Прежде никогда в жизни не замечал и не обращал внимания на сережки, но теперь заметил их сразу: они, громоздкие, гирляндами болтались в больших ушах жены.

Марина не обернулась в его сторону, лежала на кровати, рядом на стуле – огрызок яблока, обертки конфет, а она всецело поглощена экраном. Он почему-то так же как раскрыл, тихо прикрыл дверь. В этот день с утра он ничего не ел, на буфет в библиотеке экономил, каждую копейку считал. Машинально пошел на кухню пить чай, но аппетита не было. В эту ночь он должен был идти на разгрузку ваго-на, хотел уйти из квартиры хоть куда, однако сил даже встать из-за стола не было: он был в крайнем упадке духа. Весь вечер не виде-лись, не общались, и только перед сном, когда Арзо хотел взять в спальне одеяло и подушку, чтобы лечь в другой комнате, четкий, яз-вительный, как обоюдоострый клинок голос резанул слух:

– Эти драгоценности трудом, потом и кровью моих родителей заработаны, и мне как память о них подарены, и никто не позволит чтобы ты их разбазаривал… Сегодня это продашь, завтра на другое позаришься, тебе не хватает, что родители тебя и так содержат?

– Пошла ты к черту, дрянь! Никто меня не содержал и не со-держит, – довольно хладнокровно ответил Арзо и вдруг неожиданно ухмыльнулся. – А труд, пот и кровь в этих камнях действительно есть, только не твоих родителей, а простых людей, которых твой па-почка взятками обирает.

– Что ты хочешь сказать? – приподнялась Марина. – Сам ты дрянь, взяточник, преступник, – он уже вышел из комнаты, с шумом прикрыл дверь, а вслед, – сам расхлебывай свои грехи… Разжирел в Москве, столичным аспирантом стал! Колхозник! Продавай свою землю в селе, свой бук поганый и еще своих буйволиц вонючих про-дайте, – последнее с ехидным смехом. – А на наше добро не рассчи-тывай.

В этот же вечер Арзо хотел уйти, навсегда расстаться с ненави-стной женой, но не посмел, в последний момент подумал, что она бе-ременна и оставить ее одну – просто не по-мужски.

Ни о чем не думая, в полной прострации пребывал он, и тут ровно через сутки после скандала позвонил ему земляк Баци. Они по-знакомились совершенно случайно у касс аэрофлота, потом так же случайно встретились у общежития академии. Баци, как понял Арзо, вел полубродячий образ жизни, ночевал по знакомым, в общежитиях, на хлеб зарабатывал мелкой спекуляцией, посредничеством.

– Арзо! – в трубке тонкий голос Баци. – Слушай, я нашел двух пенсионеров с карточками на румынскую мебель «Мирона». Ее гос-цена три четыреста. Старикам надо переплатить по двести пятьдесят, еще по сто грузчикам и завмагу. А она за шесть тысяч только так уходит.

– А что я могу сделать? – вяло реагирует Самбиев.

– У нас срок до завтрашнего обеда. Я должен сторожить дело прямо в магазине, а ты поезжай на «чеченскую» стоянку у Ботаниче-ского сада и найди покупателей.

Самбиев в эту удачу не верит, но все равно цепляется, посте-пенно загорается легкой наживой, задает вопросы, все записывает, в том числе и адрес магазина где-то в Люблино.

Как обычно, рано утром он помчался в академию, открыв лабо-раторию, на такси поехал до стоянки большегрузных машин. Кругом снег вперемежку с грязью, копоть, сажа, родной говор, но к кому об-ратиться он не знает, все оглядывается и вдруг слышит: «Самбиев!» На радость Арзо, односельчанин, камазист-междугородник. Арзо де-лится со своей проблемой.

– «Мирона»? – удивляется водитель. – Да это лучшая мебель… Вон там грузины ходят, ее спрашивают.

Муж и жена, солидные люди, и Арзо на такси едут по адресу к мебельному магазину. Всю дорогу Самбиев боится, что все это брех-ня и обернется позором перед кавказцами. Подъезжают, издали он видит сутулую фигуру Баци. Больше Арзо ничего не делал, только более двух часов он простоял на том же месте, где встретил Баци, и уже стал сомневаться, не уехал ли его друг с грузинами, как земляк появился, широко улыбаясь, показывая почерневшие от кариеса и табака некрасивые зубы.

Тут же, отойдя немного в сторонку, Баци пересчитал выручку и, хоть и не было никакого предварительного уговора, отдал Самбиеву ровно половину – две тысячи сто рублей. От свалившегося счастья Арзо был просто в восторге. Возвращаясь в центр Москвы по Волго-градскому проспекту, они застряли в пробке. Тронутый благородст-вом земляка Арзо благодарил Баци, по пути рассказал о переживае-мом кризисе. Когда вышли из машины, щупленький Баци с видом, не допускающим возражений, полез в карман.

– Вот тебе и моя доля. Если когда-нибудь сможешь – отдашь. Не отдашь – печалиться не буду… Бог тебе в удачу! Сегодня тебе труднее.

Только четыре года спустя Самбиев случайно встретит Баци, такого же худого, неухоженного, скитающегося, и Арзо, имея воз-можность, многократно рассчитается…

А в тот день он вечерним рейсом вылетел в Грозный. Только из аэропорта «Внуково» позвонил Марине и сказал ей об этом. О «с не-ба свалившемся счастье» даже не обмолвился – больше общих дел у них нет, только по долгу семьянина, по инерции он общается с ней, и это доставляет ему боль, страдание.

* * *

В начале марта родился сын.

По этому поводу звонившая Кемса назвала внука Висита. Од-нако прибывшая к выписке дочери из роддома Марха настояла, что-бы в свидетельстве о рождении написали современное имя – Ринат. Арзо попытался было противостоять, но как и раньше – уступил.

В последний месяц перед рождением ребенка, отношения меж-ду ним и Мариной несколько наладились, а после появления сына, казалось, вовсе нормализовались. К тому же и Марха дозированной агитацией приобщала зятя к порядку, «к покорности судьбе и люб-ви».

Погостив пару недель, Марха уехала, а молодые родители, объ-единенные общей любовью и заботой о сыне, зажили внешне завид-ной жизнью добропорядочных супругов, однако Арзо к жене безраз-личен.

В тот год зима в Москве подзадержалась – было холодно, сыро, ветрено. Ребенок простыл, с неделю болел, и когда ему полегчало, врачи посоветовали вывезти его на юг, где уже весна в полном разга-ре.

В середине апреля Марина вылетела в Грозный; у Арзо был эк-замен на носу, он остался в Москве. Каждый день супруги созванива-лись: Арзо беспокоился о сыне, а Марина – не изменяет ли ей муж. Казалось, что идиллия семейной жизни полностью восстановлена, и звонит Арзо как-то в Грозный, а теща жестко говорит:

– Все… Меж нами все кончено. Больше сюда не звони, – броси-ла трубку.

В недоумении Арзо пребывал более часа, не вытерпел, вновь позвонил.

– Сегодня была у нас твоя мать, – грубый голос жены. – Она невежественная дура. Не знает – кто она, а кто мы? В чей дом ворва-лась и на кого голос поднимает? Она навозом и буйволицами воняет – пусть лучше вымоется прежде чем нас поучать… Больше сюда не звони… Будь проклят тот день, когда я с тобой дикарем, колхозником познакомилась! Она такое родителям наговорила – просто кошмар! Все вы свиньи! – частые гудки.

На следующее утро позвонила Кемса. Всхлипывающим голо-сом она вкратце рассказала о случившемся, и прекрасно знающий Бу-каевых Арзо без особой фантазии представил доподлинную картину.

С жалкими подарками приехала Кемса в город впервые увидеть внука. Подарки были жалкими для Букаевых, а бедная Кемса более часа ходила по базару, не зная, что купить на свои гроши.

Как бы там ни было, Марха и сноха встретили Кемсу с подо-бающими улыбками, трогательными объятиями.

Пока Марина показывала Кемсе внука, Марха на кухне осмот-рела пакет с подарками. Она ничего из него не достала, просто, вгля-дываясь в содержимое, все больше и больше морщилась, презренно крутила носом. Чтобы больше не возиться, она на этот пакет положи-ла какой-то отрез для платья, который с десяток лет лежит в комоде и пропах нафталином и хозяйственным мылом, добавила давно вы-шедшие из моды женские чулки, синтетический носовой платок, де-шевые духи, сверху немного шоколадных конфет.

Выполнив ритуальную часть, Марха присоединилась к любую-щимся ребенком женщинам. Первая встреча Самбиевой с внуком происходила в огромном зале букаевской квартиры. Ей так неловко средь этих богатств, этого хрусталя, ковров, мебели, что она боится сесть в своем единственном выходном платье на золотисто-бежевый бархат дивана. Не меньшее беспокойство вызывает и Марха, и чтобы не наследили, она кладет на диван коврик.

– Вот сюда садись, дорогая гостья, – ласково говорит Марха. – Сколько я тебя звала, не приезжала, и слава Богу, хоть в честь такого случая ты соизволила приехать. Ну, даже некрасиво, – кокетливо на-супилась она. – Ну как тебе наш мальчик? Я прямо не знаю – весь в отца: синеглазый, светлый, и лоб такой же высокий. Нравится тебе карапуз? У-у-у, богатырь ты мой! Дашо къант! *

– Да-а, – от радости еще больше испещерилось обветренное ху-дое лицо Кемсы, она боится открыто смеяться, разбитой трудом ру-кой прикрывает беззубый рот. – Вот только надо бы Висита * в родовой дом привезти, обряд благословения свершить, мовлид прочитать.

– А кто такой Висит? – скривилось лицо Мархи.

– Его зовут Ринат, – поправляет свекровь Марина, – это модное имя, так зовут футболиста в Москве.

– А ездить в Ники-Хита пока нельзя, маленький еще, – вступа-ется Марха. – Да и антисанитария там, не дай Бог, что-либо подхва-тит в этой грязи.

Улыбка вмиг слетела с лица Кемсы. Вот теперь Марина поняла, что Арзо похож на мать – он в гневе такой же.

– Ну, в модах-подах, я не разбираюсь, – твердо вымолвила Кем-са, – а ребенок Самбиев – и имя ему давать пристало нам по всем ка-нонам… Вот когда, дорогая Марха, у твоего сына будет ребенок – вот тогда его и назовешь Ринат, как футболиста-хоккеиста, а моего внука зовут Висита, и не иначе. А что касается «грязи и антисанитарии», то в еще большей «грязи» я вырастила здорового красавца-сына и не одного. И сейчас там живут мои два внука, и слава Богу, не болеют. А грязи у нас нет – в грязи люди не молятся. Бедность, убогость у нас есть, но это не грязь, это участь наша, вот сыновья подрастут, и мы как люди заживем.

– Вот когда, как люди заживете, тогда к вам Ринатик и приедет, – с завидным хладнокровием на гнев гостьи ответила все еще улы-бающаяся Марха, держа в руках внука.

– Мы и сейчас не хуже людей! – стала терять контроль Кемса.

– Ну что ты, Кемса? – ехидно сощурилось лицо Мархи. – Ведь вы сейчас колхозный коттедж занимаете, и мне кажется, это строение как курятник или сарай для твоих буйволиц планировался, а вы в нем живете! И туда ты хочешь моего Ринатика повезти?

Дальнейший диалог участницы не воспроизводят. Известно лишь, что в этот момент Кемса сорвалась, и полемика перешла в пе-ребранку. В результате гостью, с взаимным шумом выдворили, вслед полетел пакет с ее подарками. И когда плачущая Самбиева покидала подъезд, она слышала, как Марха кричала в домофон милиционеру, чтобы он впредь обнюхивал ее гостей и с вонью навоза не впускал, в крайнем случае – только после бани.

Случись это событие раньше, Арзо бы не колеблясь послал бы Марину и ее мать ко всем чертям и даже рад был бы такому повороту событий, при котором без особого его участия они могли бы навсегда расстаться. Однако теперь меж ними ребенок, он с каждым днем все больше скучает по сыну, какая-то неведомая сила тянет его к семье, и он не может не звонить Марине, не знать, как их сын, как его здоро-вье, и какие звуки он теперь издает, чему научился.

Почти каждый день Арзо звонит, и каждый раз трубку берет теща, сухо отвечает, что Марины дома нет, или она спит и прочее. И все-таки ему повезло, Марина на проводе.

– Как там Висита? – с замирающим голосом интересуется Арзо.

– Мне ненавистно это имя, как и та, кто это имя хотела ему дать. А моего сына зовут – Ринат.

– Ты в своем уме?

– В своем, – перебивает его Марина, – верни родителям две ты-сячи долга.

– Откуда две? Одна.

– Возвращай деньги и больше сюда не звони. Ты меня не лю-бишь, ты гад, ты испоганил мне жизнь, здоровье, не дал мне защи-тить кандидатскую, разрушил адвокатскую карьеру в Москве. Мы тебе этого не простим.

Только после этого разговора Арзо серьезно призадумался. Да, он Марину абсолютно не любит, и более того, даже не уважает. По-сле года совместной жизни, после истории с драгоценностями он по-нял, что жить с Букаевой больше не сможет, просто по инерции, по долгу, от любви к сыну лезет в ее общество, но она ему претит, с ней ему тошно, он ей не верит, не может на нее положиться – тогда что это за жена?

– С браком покончено. Это конец, и колебаний быть не может, – принимает он твердое решение и, конечно, страшно скучает по ре-бенку, но терпит, не звонит, не вступает ни в какой контакт.

Видимо, аналогичное решение принято и с противоположной стороны. Самбиеву звонит лично Марха и строгим голосом велит съехать с квартиры, не трогать никаких вещей.

С радостью, Арзо перебирается в общежитие, у него, как у се-мейного, отдельный бокс, и он теперь спокойно может работать над диссертацией, одновременно в кругу сверстников, как холостяк, пре-дается разгулу. По выходным, подвыпив с товарищами, он знакомит-ся все с новыми и новыми студентками и аспирантками, в каждой де-вушке желает найти Поллу, у кого-то что-то общее находится, но чтобы была вся Полла – такого нет. Разочаровавшись в очередной раз в женском поле, в будние дни Самбиев с головой погружается в учебные дела, по ночам штудирует литературу, готовится к сдаче от-чета за первый год обучения.

С работой грузчика покончено, теперь стипендии и зарплаты лаборанта вполне хватает, и он спокойно готовится к сдаче научному руководителю первой части диссертации, как неожиданно получает письмо-уведомление о явке в Грозненский межрайонный суд в связи с заявлением гражданки Букаевой М.А. по поводу развода.

Теперь Самбиев не рад: развод есть развод, а между ними сын, и Марина грозит, что поменяет сыну фамилию на Букаев, «и вообще не допустит никакого общения Ринатика с дикарями».

В июне 1988 года должен состояться бракоразводный процесс, к этому сроку Арзо планирует вылететь в Грозный, и тут новое ка-зенное письмо – повестка явиться в генпрокуратуру ЧИАССР. Арзо хочет думать, что это связано с разводом, однако, прилетев в Гроз-ный, прямо в аэропорту он случайно встретил односельчанина, и ко-гда услышал от него новость – Шахидов База задержан, понял, удар с другой стороны, с Докуевской.

В прокуратуре Самбиева допрашивает мрачный мужчина, чече-нец по фамилии Налаев * – обрюзгший, с надутым лицом, так что еле видны черные, хмурые глаза, глаза извечного палача, насиль-ника. Вид прокурора надменен, властен, он смотрит на Самбиева пре-зрительно, задает вопросы небрежным тоном. В нем столько злобы, что кажется эта злость выпирает из него в виде густого волосяного покрова, да так, что угольная щетина и на носу, и на ушах – везде, кроме узкого, испещренного неровными морщинами лба.

Хриплым от жира голосом, задыхаясь, брызгая слюной, Налаев задает много вопросов в разброс, и даже не искушенный в допросах Самбиев понимает, что следователь не отягощает себя, видно, знает, что дело предрешено, а он выполняет процедурные вопросы. Только в конце Налаев оживает и как большую тайну сообщает, что Шахи-дов уже дал показания, где валит всю вину на Самбиева, и совет про-курора, как молодому и неопытному, в ответ дать правдивые показа-ния против Шахидова.

Самого Шахидова арестовали прямо во время допроса в проку-ратуре, и Самбиев удивлен, что его отпустили. Правда, вызывают вновь на допрос ровно через неделю, и в этот промежуток должен состояться бракоразводный процесс.

У здания суда он встречает Марину. Она с ним общается сухо, высокопарно, о сыне вообще не хочет с ним говорить, а о том, чтобы показать его, и речи быть не может. Сам суд протекал ровно, быстро. Самбиев ничему не удивляется, он понимает, что Марина сама юрист, здесь работала, имеет связи, и у нее папочка во власти. Он, как и супруга, согласен на развод, знает, что надо платить алименты, однако, когда судья (а все протекает в маленьком рабочем кабинете, без свидетелей и даже секретаря) сообщает, что вся недвижимость Самбиева (квартира, гараж, дача) передается бывшей жене – начина-ет возражать, но суд предупреждает, что в случае проявления нацио-нальных пережитков – последствия могут быть хуже, к тому же есть очередное заявление Букаевой о лишении его отцовства и смене фа-милии и отчества ребенка.

Больше чем коллизии с правоохранительными органами, Арзо беспокоят плач, треволнения и причитания матери. Кемса и днем и ночью, таясь от сына, ревет, ходит с красными глазами, а под ними вздулись мешки, лицо отекло, да так, что кажется Кемса чуточку отъ-елась.

Напрямую или хотя бы по телефону, Арзо пытается выйти на связь с Мархой и Мариной, чтобы обсудить вопрос о недвижимости, пытается хоть как-то отстоять ее, однако все тщетно. Тогда он идет на дерзновенный шаг – решает поговорить с бывшим тестем, как с мужчиной, надеясь на понимание, соблюдение хоть каких-то чечен-ских обычаев.

Прямо у входа в Совет Министров Самбиев останавливает Бу-каева.

– У Вас ко мне дело, молодой человек? – официально интересу-ется отец Марины. – Тогда через приемную, пожалуйста.

Используя старые связи, Самбиев в тот же день записывается на прием к заместителю Председателя Совета Министров. Когда настает его очередь, Букаев заканчивает прием граждан по личным вопросам. Но Арзо не сдается и сидит в приемной до конца.

– Вас просят зайти, – сообщает Самбиеву секретарь.

Осада удалась, однако в роскошном кабинете его решитель-ность куда-то улетучилась, ему стало так же неловко, как тогда, когда он восстанавливался на работе и стоял так же по стойке смирно перед Цыбулько.

Невнятно, скомкав половину заготовленных фраз, на чеченском начал посвящать в свою беду Самбиев своего бывшего тестя. Только теперь, глядя на холеное лицо, дорогие очки, прикрывающие пре-зренно-ненавидящий взгляд, и чувствуя аромат дорогого одеколона, он понял всю бесполезность и позорность своей затеи.

– Говорите, пожалуйста, на общепринятом русском языке, – бесцеремонно перебил его хозяин кабинета.

Еще более стушевавшись, Арзо стал бормотать то же самое на русском.

– Все эти вопросы решает народный суд, – жестко, сквозь зубы процедил Букаев, – и прошу впредь не вступать в связь со мной и членами моей семьи… Я это официально довожу до вашего сведения.

– Так у вас мой сын.

– Чей сын? Тоже компетенция суда.

– Какой суд? – резко крикнул Арзо, в мгновение смущение пе-реросло в злость. – Я к вам пришел, чтобы по-мужски обсудить про-блемы.

– Что значит «по-мужски»? – хладнокровно парировал Букаев, искоса поверх очков бросил сжигающий взгляд, да так, что один глаз сощурился. – Мужчина тот, кто может содержать и беречь семью.

– Вы хотите сказать, что я не мужчина и не смог содержать се-мью? – заскрежетали зубы Арзо, губы упрямо сжались, негодующим блеском озарились глаза.

– Пожалуйста, освободите мой кабинет! – изменился голос Бу-каева, и будто ожидая удара, он снял очки. – Иначе я вызову мили-цию.

– Хм, – усмехнулся Самбиев, сделал шаг навстречу, чуточку склонился. – Что, в мире сильных все вопросы решает ваша милиция и ваш суд?

– Немедленно вон! Вон! – в страхе попятился к спинке кресла Букаев.- Еще секунда, и я нажму кнопку.

Покидая здание Совета Министров, Самбиев понял, что окон-чательно лишился недвижимости, а теперь может и сына потерять.

В полном упадке духа вернулся Арзо в Ники-Хита. Под наве-сом сноха доила буйволицу. «Вот такую жену из своего круга надо было брать», – подумал он. Навстречу выскочили племянники, каж-дый вцепился в ногу, чумазыми личиками уставившись на него, гряз-ными руками обтирали его штаны.

– Ваша, Ваша *, ты нам что привез? – спрашивал старший; младший еще не говорил, но о чем-то тоже ворчал.

– Эх, забыл! – еле улыбнулся дядя, а вслед подумал – Действи-тельно, здесь антисанитария, и может даже Марина и права.

Из дома вышла мать; в лучах заходящего солнца ее помятое жизнью лицо казалось сумрачно-мраморным, неживым.

– Я думала, Лорса горяч, а ты оказывается еще хуже, – сходу заговорила Кемса. – Что ты наговорил отцу Марины?

– Что? – удивился Арзо. – Ничего… А ты откуда знаешь?

– Только что уехали вот такие три амбала, – Кемса во всю ширь развела руки, – тебя спрашивали. Сказали, если еще раз сунешься к Букаевым, с ними будешь иметь дело.

– Так что ж они меня не дождались? – злобно ухмыльнулся Ар-зо.

– О горе мне, горе! Сказали что через три дня вернутся, и если две тысячи рублей не будут готовы – разговор иначе пойдет. Что нам делать? Откуда у нас две тысячи? Зачем ты брал у них деньги?

– Не брал я у них денег, – заорал в ответ Арзо, – это их дочь без моего спроса взяла и на свои нужды истратила. А я знаю только об одной тысяче.

– Да и одной тысячи у нас нет, нет и копейки, – запричитала Кемса, переходя на рыдание.

– Хватит мать! И так тошно! Возьми себя в руки! Что ты в тряпку превратилась? Все пройдет! Разберемся! – на высоких тонах голосил Арзо, и от собственного крика ему становилось легко, он по-нимал, что сдаваться ему в данный момент никак нельзя, от него за-висит жизнь и судьба родных, в том числе и малолетних.

Этот дух отчаянного бойца господствовал над ним в течение последующих суток, даже на допросе в прокуратуре. И, может, все было бы иначе, но будучи в таком агрессивном настроении он услы-шал вопрос следователя Налаева:

– Ну, облегчи свою участь, признайся чистосердечно, как ты способствовал в расхищении госсобственности Шахидову?

– Я никому не способствовал и ничего не воровал, – как зажа-тый в угол волчонок огрызался Самбиев.

– Ну как не воровал? – еще шире расплылось в издевательской улыбке мясистое, мрачное от нароста лицо следователя. – По пока-заниям Шахидова – ты главный вор… – он еще что-то хотел сказать, но Самбиев встрял в его речь.

– Сам ты вор! Посмотри в зеркало на свою харю и поймешь – кто из нас вор.

От тучности тяжело дышащий следователь еще чаще и громче задышал, засопел. Его глаза предельно сощурились, на лоснящемся лбу обильно выступил пот, слюнявый язык беспрестанно облизывал толстые губы. Крупной обросшей рукой он вытер лоб, и молча, скри-пя золотым пером ручки, стал что-то быстро писать, потом поднял трубку: «Наряд ко мне», – властно крикнул он.

Тотчас появились два милиционера.

– Арестовать! – гаркнул Налаев и, пока Самбиева уводили, крикнул вдогонку, – до вечера в изолятор не отвозите, я с ним еще поговорю… попозже.

В наручниках более трех часов держали Самбиева в одиночке, в подвальном помещении за решеткой. Его охранял дежурный сержант – немолодой чеченец. Он над ним сжалился: угостил сигаретой, дал воды, проинформировал, что раз не отвозят в изолятор, значит до-прос будет продолжен, и если это произойдет здесь, то Налаев без рукоприкладства не обойдется.

– А удар у него жестокий, – шельмовато улыбался сержант, – годами отработанный… А вес у него какой! Махина! – в удовольст-вии закачал он головой. – Бывает и до больницы не довозим.

Предсказания дежурного подтвердились. Все так же сопя, груз-ной походкой спустился следователь в подвал, кинул небрежно на спинку стула пиджак, деловито подвернул рукава рубашки.

– Открывай! – приказал Налаев, еле протиснувшись сквозь дверь, навис огромной тенью над Самбиевым. – Встать! – на русском гаркнул он.

Со связанными за спиной руками, Арзо тяжело встал, сверху, исподлобья наблюдал за сжатыми кулачищами следователя прокура-туры. От лихости ничего не осталось, дрожали коленки, он силой сжимал скулы, зная, что если расслабит, – застучат зубы.

– Ну? О какой харе ты говорил? – прошипел злобно Налаев, и ожидавший удар с правой руки Самбиев прозевал сотрясающий с ле-вой.

Ноги Арзо оторвались от земли, казалось, вечность он летал в невесомости, потом плечом ударился о стенку, рухнул на пол, весь мир померк, поплыл. Тяжелая кисть впилась в его курчавую шевелю-ру, с корнями вырывала волосы.

– Вставай, вставай, мразь! Я сейчас сделаю из тебя харю, ты у меня еще поплачешься, сука!

Чуточку приходя в себя, Самбиев первым делом ощутил смесь спиртного и чесночного перегара изо рта Налаева, а потом боль в об-ласти правого уха и шеи.

– Вставай! Вставай! – тянул за волосы следователь.

Когда Арзо привстал, последовал удар в живот и снова в голо-ву; он потерял сознание…

Обильный поток ледяной воды стек по голове, за шиворот, по-щекотал ребра, спину Самбиева. Он еще не открыл глаза, только слышал плавающий, бубнящий говор; вновь ледяной поток – и ему полегчало. Перед ним на корточках дежурный сержант:

– О! Очнулся! – крикнул милиционер, обернувшись. За решет-кой вокруг единственного стола толпились мужчины.

Двое двинулись к решетке, и Самбиев увидел на столе бутылку коньяка, две пачки сигарет и еще какие-то предметы.

– Дай я с ним пообщаюсь, – неожиданно узнал Арзо шепеля-вый, как у родителя, голос Анасби Докуева.

– Нет, нет, – беспокоился за Самбиева Налаев, – он свое полу-чил… Дело на контроле, а мне его сдавать надо.

– Ну дай я хоть поговорю с ним, – настаивал Анасби, склоняясь над поверженным, ядовито ухмыляясь.

– Да говори, говори, – сжалился Налаев, – только без рук.

– Я хочу один на один… Кое-что выяснить надо… вы выйдите.

– Нет, нет. Так нельзя, – следует порядку Налаев, – мы там… у стола пока допьем, а ты выясняй. Только без рук.

– Хе, буду я марать их, – Докуев опустился на корточки. – Так что, Арзо, с Поллой встречаешься? – зашептал он вкрадчиво в лицо. – А ты знаешь, что я процедуру йитар не свершил? – резко дернул он ворот рубахи.

От спекшейся на губах крови Самбиеву тяжело ответить, а во рту сухость, смрад. Ему сейчас не до Поллы, ни до чего дела нет, лишь бы оставили его в покое: мир плывет, голова гудит, рвотные спазмы рвутся наружу, наручники до колющей боли сжимают запя-стья. А Анасби не угомонится, вглядывается своими сверлящими гла-зами в душу задержанного. Самбиев отводит туманный взгляд, упи-рается в звезду майора на погоне Докуева.

– Что молчишь? Сука! – ногтями он впивается в массивный, за-остренно-раздвоенный подбородок Арзо, разворачивает его лицо к себе. – Отвечай!

Самбиев в бессилии прикрыл глаза.

– Ну давай, Докуев, заканчивай в любви объясняться, – шутит Налаев из-за решетки, юмор встречен дружным хохотом.

– Ну смотри, гадина, – продолжает злобно шипеть Анасби, – узнаю, что общался с Поллой, даже просто общался – прирежу. Ты давно этого заслуживаешь. А если впредь с ней заговоришь, штаны спущу. Понял? Даже смотреть в ее сторону не смей! Ты слышишь меня? А ну открой глаза! Открой! – смешанный запах шоколада, коньяка и никотина обдает Самбиева. – У голодранец! – удар, под-следственный накренился, а Докуев, вставая, смачно плюнул в лицо, попал в ту же точку, что и кулак. – Теперь то ты скоро не выйдешь, мерзавец!

– Давай, давай, заканчивай, – подошел к решетке Налаев. – По-нятых зовите. Оформляйте протокол. Записывай. Ну, помимо того дела, у Самбиева еще – сопротивление властям во время ареста, при-пиши еще нецензурную брань и прочее, как обычно, и еще при обы-ске в кармане обнаружено вот это… Замначальника управления МВД по борьбе с наркоманией и проституцией майор Докуев А.Д. соста-вил акт, подтверждая что это наркотик, экспертиза будет, и есть ве-роятность, что он их даже распространял… распишитесь… В изоля-тор.

* * *

Первые две недели ареста Самбиев Арзо был в полном смяте-нии. У него болели и душа и тело. Чувство голода, холода, омерзения к обстановке и к сокамерникам господствовали над его сознанием, над его волей. От удара в шею он с трудом говорил и глотал.

Помимо него в камере – узком, мрачном, вонючем помещении с обрешеченным окошком под потолком – было еще семь человек. Вдоль длинной стены сплошные нары под наклоном; на них как раз умещалось восемь человек, если ложились все в одну сторону набок. Всю ночь приходилось лежать на правом боку. У одного заключенно-го, самого старшего узника, болело сердце, и он не мог лежать на ле-вом боку, из-за этого все страдали.

Прямо у входа в камеру, в узком проходе – параша, рядом умы-вальник, и еще глубже что-то вроде стола. Над входной дверью, сут-ками хило светит маленькая лампа, забранная мелкой сеткой.

Все заключенные камеры были вайнахами, и никто не мог объ-яснить, за что его конкретно посадили. Почему-то из этой камеры ни-кого не выводили на допрос и даже на прогулку не выпускали.

Когда Арзо узнал, что один из старожилов камеры провел без-выходно, здесь более четырех месяцев, ему стало еще хуже. Непо-мерный страх овладел им, ему казалось, что он больше никогда не выйдет из этого ада, никогда не увидит солнце, белый свет, родной дом.

В первые дни он был до того сломлен, что готов был что угодно подписать, кого угодно и что угодно продать, лишиться всего, лишь бы выйти отсюда! И однажды он поймал себя на мысли, что даже от-казался бы от родного надела, от дорогого бука-великана взамен на былую свободу.

И что ему мешало? Жил бы спокойно, как любящий муж и вер-ный семьянин, лелеял бы Марину, ублажал бы ее прихоти и мелкие капризы, и Букаевы сейчас его в обиду не дали бы, отстояли бы един-ственного, покорного зятя. А теперь, кто о нем позаботится? Кто его защитит? Кому он нужен?

Примерно с такими мыслями лежал он как-то утром на нарах, как вдруг один сокамерник сказал:

– Арзо, по-моему твое имя называют.

Самбиев вскочил, вслушался. С утра до вечера во дворе тюрь-мы работал динамик радио. Сама грозненская тюрьма находилась в районе Бороновки у реки Сунжа. С ней соседствовали воинская часть и центральное ГАИ. Меж этими учреждениями была маленькая пло-щадка, чуточку на возвышенности, и с нее родственники кричали своим подневольным близким, пытаясь хоть как-то пообщаться, под-бодрить, услышать хоть голос.

От напряженного вслушивания у Арзо раскрылся рот, жестом он попросил не шуметь, и тут услышал надрывное, жалобное, родное материнское:

– А-р-зо-о-о!

– Поднимите, поднимите меня, – вскричал хрипловато Самбиев.

Двое сокамерников приподняли его. Ни он не мог видеть мать, ни она его.

Арзо кашлянул, прочистил нездоровое горло, глубоко вдохнул и так рявкнул, что у держащих его, ноги подкосились.

– На-на! На-на! Обо мне не переживай! Себя береги! У меня все нормально!

– Ну и голос у тебя прорезался! – удивлялись сокамерники, и в это время забряцали засовы двери.

– Кто орал, вашу мать! – показалась физиономия надзирателя.

– Я, – твердо ответил Арзо; мимолетное, секундное общение с матерью вдохнуло в него жизнь, взбодрило, встряхнуло, и он явст-венно ощутил в себе силу, мужской дух, правоту.

Самбиев с такой уверенностью, даже наглостью признался, и так горели его глаза, что надзиратель только спросил:

– Мать звала? – и получив в ответ кивок, с шумом закрыл дверь.

В тот же день Арзо получил записку от Шахидова: «Молчи, ни-чего не помню. Ничего не знаю», – гласила она.

А на следующий день его вызвали. Пройдя длинные сумрачные коридоры с металлическим эхом, он очутился в светлом, просторном помещении. Через минуту туда вошла Лариса Валерьевна: от ее слез, объятий и знакомого запаха духов он полностью и окончательно вос-крес, воспрянул духом. Он понял, что не его молодого и здорового жалко, а жалко бедных, пожилых женщин – мать и Россошанскую – искренне и мучительно переживающих за его судьбу.

После свидания с Россошанской он возвращался в камеру не-понятно ухмыляясь, еле неся огромный пакет передачи, и только сей-час припомнил свое любимое изречение: «Все пройдет. Терпи…»

Посещение Ларисы Валерьевны не прошло бесследно. В тот же день Самбиева перевели в другую камеру, где тоже находилось во-семь человек, но у каждого отдельная кровать на двухъярусных на-рах. А после обеда его пустили на прогулку; во дворе тюрьмы он встретился с Шахидовым, они по-родственному обнялись, около часа обсуждали проблему, подбадривали друг друга, и решили, что они должны любым образом выпутаться из этого дела и непременно отомстить Докуевым.

Между тем, за стенами тюрьмы дела разворачивались нешуточ-ные. Родственники Шахидова оказывали давление на Докуевых, вплоть до угроз, и даже статус Албаста – первого секретаря райкома КПСС – не смущал их. Параллельно, зять Арзо, муж младшей сестры Деши – Абзуев – наивный советский чиновник среднего класса, ве-рящий в справедливость законов и болтовню телевизоров, писал письма во все инстанции республики и страны вплоть до ЦК КПСС и газеты «Правда» о произволе местных начальников.

Не менее наивная, но по долгу службы, прозорливая Россошан-ская действовала иначе – более конкретно. Она в первую очередь встретилась с генеральным прокурором республики.

– Ну что вы так беспокоитесь, Лариса Валерьевна, – разводил руками прокурор Некрасов, – ну пусть эти аборигены сожрут друг друга. Какое вам до этого дело? Доработаем до пенсии и свалим от-сюда. Сдались вам эти уроды?!

– Не говорите так, Геннадий Николаевич! Я здесь родилась и мечтаю умереть. Здесь похоронена моя мать… А этот Самбиев мне как родной сын… Ну, пожалуйста, помогите!

– Да в общем – дело чушь и выеденного яйца не стоит, – бара-банил по лакированному столу пальцами генпрокурор, – вот только с наркотиками надо в МВД разобраться.

– Да не было никаких наркотиков! – вскричала Лариса Валерь-евна.

– Это понятно, – развел руками Некрасов, – но протокол есть протокол… Ну, ладно. Поговорите с министром МВД – пусть повтор-ная экспертиза установит, что это были не наркотики, а микстура от кашля… А если честно, Лариса Валерьевна, то ваш подход нарушает наши вековые устои империи… Наш девиз один – разделяй и власт-вуй, а вы поддаетесь каким-то чувствам сопереживания, как будто они любят нас, впрочем, как и мы их…

– Так это безнравственно, Геннадий Николаевич.

– О какой нравственности вы беспокоитесь, когда речь идет об интересах государства?

– Что-то не пойму я вас.

– Поймете… Вы, видать, тоже заразились идеями перестройки, гласности, плюрализма. Вон, уже о самостоятельности и независимо-сти даже ингуши заговорили. Какие-то кружки, организации создают, съезды созывают.

– Так, насколько я знаю, эти кружки наши люди контролируют, из органов.

– По службе то они наши, но кровь в них течет не наша, в лю-бой момент предать могут. Да и как от них иного ждать, если ради денег народ подставляют.

– Куда подставляют?

– Ой!… Ну ладно, идите Лариса Валерьевна, уважая вас, все как хотите сделаю, но я не бог, и дело заведено.

Встретиться с министром МВД оказалось сложнее, не родное ведомство, хоть и подконтрольное.

– Да знаю я, Лариса Валерьевна, что этот Докуев Анасби – по-следний ублюдок и негодяй. Просто, раз местные считают, что рус-ские узурпируют власть, мы привлекаем таких недоносков в органы, чтобы вайнахи молили бога попасть в руки любого русского блюсти-теля порядка, чем кровожадного чечена… Вы-то должны знать нашу политику – чем хуже им, тем лучше нам… А уважая вас, почитая, пойду на сделку с совестью, нарушу государственную законность, помогу. Однако Докуева к ответственности не привлеку, он – незаме-нимый кадр, отъявленный подонок и плотно сидит на нашем крючке. Он нам нужен… А наркотики с этого, как его, Самбиева, уберем, черт с ним, раз вы так просите.

На этом хлопоты Россошанской не заканчиваются. Она привле-кает для Арзо адвоката – известного в республике человека – доцента Пацена.

Как своего преподавателя по истории КПСС, атеизму и совет-скому праву, Самбиев знает Пацена со студенческих лет.

При первой же встрече в тюрьме, по подсказке Россошанской, Арзо изливает ушат лести в адрес Пацена и сообщает, что имел по всем его дисциплинам только «отлично». На мякине Пацена не про-ведешь, чтобы удостовериться в словах подзащитного, он поднимает свои архивы (а хранит он все, ведь бумага – лучшая память) и удив-ляется, что у него все экзамены кто-то умудрился сдать только на «отлично». Из-за этого он с энтузиазмом принимается за дело Сам-биева.

В сущности Пацен – никудышный специалист. В республике он известен тем, что на суде беззастенчиво может нести любую демаго-гию. А адвокатом вдруг стал, так как это в последнее время модно, выгодно, и его родственник открыл первую в городе частную юриди-ческую контору.

Самбиев теперь с нетерпением ждет Пацена, вслух не говорит, но в душе негодует, что адвокат только изредка (раз-два в месяц) по-сещает его, и он готов даже расцеловать и вечно служить этому излу-чающему зловредность человеку, лишь бы он помог ему выкараб-каться из этого ужаса.

– Гражданин Самбиев, – при первой же встрече говорит Пацен, – Вы обязаны говорить правду, правду и только правду, как я вас учил в университете.

И когда Арзо начинает рассказывать, что конечно, кое-какие нарушения он вынужденно допускал при работе в колхозе, Пацен взревел:

– Да Вы что? С ума сошли! Разве можно в этой стране говорить правду?! Запомните, как мой лучший студент, Вы самый честный и порядочный гражданин в республике. И я, как адвокат, это в суде до-кажу.

В следующую встречу он как бы мимоходом бросил:

– А вам Пасько привет передавал.

– А Вы знаете Пасько? – удивился Самбиев. – А где он теперь? А вы не знаете Баскина и Цыбулько?

– Самбиев, – прервал его резко Пацен и, придвинувшись, шепо-том проговорил, – слишком много вопросов… Я никого не знаю, а здесь даже стены и потолки – и слышат и видят. Понял? – и вновь выпрямляясь, повышая голос спросил: – Лучше скажи, чего тебе хо-чется?

– Выйти отсюда, – зажглись глаза Арзо на исхудалом, сером лице.

– Хе-хе, – усмехнулся Пацен, – советская тюрьма, как утроба матери, раз сюда попал, то месяцев семь-десять посидишь до суда, а там видно будет, в кого ты уродишься.

– Семь месяцев? – воскликнул Самбиев.

– А что? – ухмыльнулся адвокат, – в наших тюрьмах выкиды-шей и абортов не бывает, разве что, ты был бы богат или какой-либо босс, а так, отсиди хоть до недоношенного.

– Не могу я! – страдающе простонал Арзо. – Было бы за что, а так беспричинно мучить…

– Через мучения постигается истина коммунизма, – серьезно сказал Пацен, и видя еще больший ужас на лице подзащитного, сжа-лился. – Ладно, похлопочу чтобы тебя перевели в другой бокс. Есть здесь подходящие камеры.

И действительно, буквально через день Самбиева перевели не только в другую камеру, но даже в другое здание. Оно стояло особ-нячком в глубине тюремной территории, прямо у реки Сунжа. Здесь было чисто, тихо, светло, а камеры были просторные, с умывальни-ком и санузлом. Единственно – мать досюда докричаться не сможет, и хоть он посылает ей записки с просьбами не беспокоиться, не при-езжать к нему, Кемса через два дня на третий появляется и истошно кричит: «Ар-зо-о-о!»

При внешнем уюте в новой камере Самбиев страдает еще больше. Камера рассчитана на просторную жизнь четырех человек, однако кроме него в ней один толстый мужчина – бывший заммини-стра торговли, который только ест, водку пьет и спит. Каждый день сокамернику Арзо приносят с воли щедрые передачи и обязательно одну бутылку водки. В первый день замминистра предложил Сам-биеву выпить, он отказался. Больше таких предложений не поступа-ло, госчиновник в три захода опустошал бутылку, алкоголь аппетит-но заедал и заваливался вновь спать.

В новой камере Арзо не голодал, но от одиночества через пару дней чуть не завыл. И тут улыбнулось ему счастье, оказывается, че-рез два дня на третий в этом боксе дежурит его односельчанин, одно-классник младшей сестры Деши – Гани Тавдиев. Тавдиев – старшина, молодой парнишка, только год назад демобилизовавшийся из армии, и с тех пор служит надзирателем в тюрьме. Несмотря на возраст, Тавдиев держится более чем уверенно, даже властно среди сослу-живцев, как один из лучших учеников Лорсы в спорте, силен, серье-зен, без вредных пристрастий и к старшему брату своего учителя от-носится с почитанием и уважением.

Теперь Арзо в дежурство односельчанина имеет возможность принять душ, а после, попивая чай, покуривая, смотреть прямо в комнате надзирателей по несколько часов телевизор. С волей нала-жена стабильная связь. Мать и сестры посылают ему письма с одина-ковым содержанием, то же самое делает и он. Вскоре это приелось. На словах Гани приносит сообщения, если они есть, а впрочем, осо-бых новостей нет, и Тавдиев просто передает взаимные приветы.

Тем не менее, Арзо каждый раз с трепетом ждет смены одно-сельчанина, тяжело выносит два дня одиночества, и при появлении Тавдиева с надеждой спрашивает:

– Новости есть?

Надзиратель отвечал – «как обычно», но однажды Гани зага-дочно улыбнулся, в молчании поиздевался над Самбиевым и, когда тот, не выдержав, повторил постоянный вопрос, с радостью ответил:

– Полла приехала. Один год в ординатуре, на практике здесь работать будет… Тебе привет передала.

Только час он высидел, глядя на экран, как в пустоту, к своему стыду, раз пять спрашивал, что еще передавала Полла, как выглядит, что делает? Тавдиев понимающе, снисходительно улыбался, но впол-не серьезно отвечал на поставленные вопросы: больше ничего не ска-зала; выглядит еще красивее; ищет, где устроиться на практику; и под конец, что не один, а несколько молодых людей мечтают о ее взаим-ности, даже засылали сватов. Однако, по словам Тавдиева, Полла ни с кем не встречается, и даже побаивается ходить одна, ибо есть слух, что ее бывший муж – Анасби Докуев, вновь, как и прежде, всеми способами пытается вернуть «жену».

За время, проведенное в тюрьме, а это уже около трех месяцев, Арзо тешит себя сладкими грезами о Полле. По много-много раз он вспоминает свои встречи с ней, до мелочей восстанавливает диалоги, взгляды, жесты. Особое удовольствие ему доставляет воспоминание о том, как Полла его провожала на вокзале, и как они тогда впервые поцеловались. А от воспоминания о последней встрече на квартире бабушки, он страшно мучается. Теперь он прекрасно понимает, что в ту ночь он поступил некрасиво, недостойно, однако одновременно осознает, что повторись все вновь – он поступил бы так же; только перед тем, как обессилев, забыться во сне, он привязал бы к себе Поллу; как бы она ни перечила, ни кричала, ни сопротивлялась бы! А Марину послал бы подальше… Но это запоздалый бред. А нынче он женился, развелся, у него сын отобран, и он в тюрьме, и даже, если отсюда выйдет, то кругом долги.

До сих пор, думая о Полле, Арзо мечтательно блаженствовал, однако после сообщения Тавдиева, он по-иному смотрит на нее и свое отношение к ней. В тюрьме чувства ответственности и справед-ливости особо обостренные, и он, только теперь окончательно осоз-навая свой эгоизм, свою несправедливость к Полле, наконец-то пи-шет ей записку о йитар и ни слова более, как она и требовала более года назад.

Все, Полла свободна во всех отношениях перед ним, она вольна поступать, как угодно. И если до сих пор Арзо о чем-то иллюзорно мечтал, не давая ей развод, то теперь надежд мало. Он понимает – Полла на зависть красивая, очаровательная девушка, и Тавдиев, пе-речисляя ее поклонников, называл парней до сих пор не женатых и не брезгующих званием Поллы – жеро. Среди поклонников есть дос-тойные, в отличие от него – смелые ребята, и даже моложе Поллы по возрасту. И как Самбиеву ни тяжело, теперь он желает ей счастья, чтобы ей повезло с замужеством и лишь бы она вновь не досталась Докуеву Анасби.

Находясь в тюрьме, Полла для Арзо была та тихая гавань, куда в мечтах погружаясь, он находил покой, радость, надежду. Теперь неспокойно: озорные волны пригнали сюда массу молодых, игривых поклонников, и каждый норовит окунуться в эту гавань, отдаться ей, чтобы и она только ему отдалась, и от претендентов все кишит, вол-нуется, штормит; а по илистому дну, крадучись, как чудовище-осьминог, вползает в знакомую злачность гавани и ее первый облада-тель – майор советской милиции…

Ужас тюрьмы услащала Полла, а теперь, непременно думая о ней, Самбиев еще больше терзается, места себе не находит, и начина-ет мыслить, как подговорить Тавдиева и сбежать отсюда – от этих ненавистных стен, от вечного храпа пьяного чиновника – к Полле, к любимой Полле, к единственной мечте!

* * *

От площади Минутка, вниз по улице Ленина, к центру Грозного идет Полла Байтемирова. Идет пешком, чтобы не тереться в автобусе, торопится, недовольно морщится от сигналов машин и недвусмыс-ленных взглядов прохожих, даже женщин.

В очередной раз она направляется в министерство здравоохра-нения в надежде быть принятой министром или ее замом. У нее на-правление во вновь образованный республиканский кардиологиче-ский центр, однако главный врач центра – немолодая дама с гибрид-ной внешностью категорически отказала ей в практике. И вот ища поддержки в высокой инстанции, веря в добропорядочность высших руководителей, Полла который раз стремится показаться министру, пожаловаться ей, и по возможности, представить свою программу профилактики здоровья населения.

С каждым неудачным приступом важного кабинета ее опти-мизм угасает, энтузиазм, рвение и высокий порыв теряют амплитуду, и она начинает понимать, что никому до нее и ее программы нет де-ла. Все решают блат и связи. Ее однокурсница, вечная двоечница, за деньги еле окончившая обучение, получила практику в лучшем отде-лении республиканской больницы, а она, Полла, круглая отличница, имеющая четыре года стажа в отделении скорой помощи и специали-зирующаяся именно в кардиологии, везде получила отказ. А министр и ее заместитель в который раз не принимают.

Но стоит ей только появиться в приемной, как каждый мужчина министерства, да и не только мужчина, по делу, а чаще без, заходят в приемную и кто искоса, а кто нагло, напрямую, глазеют на Поллу; и никто не может представить, что она почти дипломированный спе-циалист, их коллега, врач. Всем кажется, что эта девушка не сможет успокоить больное сердце, она наоборот, всколыхнет его, зажжет, заставит бешено биться до предела возбужденности, до греха, до ин-фаркта на ложе любви.

Чтобы особо не привлекать внимания, сегодня Полла надела легкое ситцевое платье – балахончик. Она сама шьет себе платья и знает идеальность размеров своих габаритов, и порой маскируя их, она накидывает на свою злачную фигуру бесформенную мешковину. Однако шила в мешке не утаишь, и некоторая скрытость женского туалета порой еще больше возбуждает интерес, воспламеняет муж-скую фантазию, заставляет сквозь матерчатый покрой, страдающим взглядом пройтись по контурам грациозного тела; и со страхом ду-мать, как бы не сойти с ума, как бы сдержаться, и не броситься к этим точеным ногам, и обхватив их, поглаживая шелковистость, плавную рельефность девичьего стана, пойти вверх, обнажая все тело, прочь выкидывая ненужную ткань, с удовольствием теряя рассудок.

Быть может обремененный такими мыслями и чувствами, в просторной приемной министра напротив нее в противоположном углу, стоит невысокий мужчина с крупными выразительными черта-ми лица, с приличной лысиной, в очках. Мужчина откровенно уста-вился на Поллу, и уже немалое время не может оторвать от нее свой тяжелый задумчивый взгляд. Уже и секретарь министра и другие по-сетители косятся на него, ухмыляются от столь вожделенного осмот-ра, и наверное, в другое время и Полла не сдержалась бы от такого нахальства и любопытства, может быть, тоже снисходительно улыб-нулась бы, но сегодня ей не до этого, у нее сегодня очень скверное настроение, печаль овладела ею. Себе она объясняет свое настроение тем, что последние в жизни каникулы закончились, и лето тоже: ее любимое время года, когда она на равных со всеми девушками и даже краше многих, ведь летом человеческой бедности не видно – на туф-ли и сарафан всегда заработать можно. И еще ей кажется, что это на-строение от хамского отношения коллег, от непонимания ее проблем чиновниками, от этих похабных взглядов, короче, от всего на свете, но только не от того, что случилось накануне вечером…

А накануне вечером сосед Тавдиев Гани принес ей записку о йитар от Арзо. Сколько раз она просила его об этом – он не реагиро-вал. И Полла втайне радовалась: хоть что-то связывало его с ней.

Она никогда не сомневалась, что Арзо, поблуждав, вернется к ней. И вот он развелся с Букаевой, вслед за этим неожиданно попал в тюрьму. К своему стыду, Полла в радости от первого события, но страдает от последующего. Каждый день она порывается послать Ар-зо записку и каждый раз в последний момент не решается, боится че-го-то. А тут и от ухажеров приходится скрываться, и, что самое от-вратительное – Анасби закружил вокруг нее, засылает людей с просьбой вернуться, даже Алпату пару раз к ней в Ники-Хита приез-жала. Вот так все откладывала Полла, не решалась на первый шаг, стыдилась, а Самбиев опередил ее. И еще не прочитав записки, она знает о ее содержании, жжет бумага ее карман.

Поздней ночью, когда все легли спать, Полла пошла в сарай, и при тусклом свете маленькой лампы прочитала три страшных слова… Она не плакала, не стонала – просто мир окончательно опустел. И горевать, печалиться тоже некогда, подросли младшие братья, и ей пора работать, зарабатывать на жизнь, хотя бы на эту померкшую, безрадостную жизнь… Теперь она действительно, свободна, она пол-ноправная жеро, и поэтому так вульгарно на нее зарятся, облизыва-ются мужчины, как этот лысый очкарик…

Резко раскрылась дверь, из кабинета министра стремительно выскочила пожилая низенькая женщина с властным обжигающим взглядом, вслед за ней еще несколько человек.

– Пердос Гиреевна, – кинулись к женщине посетители.

– Мне некогда, – отстранилась от всех министр. – Я опаздываю на совещание в обком. – Она подошла к столу секретарши. – Если что-то срочное – позвони.

– Пердос Гиреевна! – стоя в услужливой позе, просила секре-тарь. – Вот девушка, – она указала на Поллу, – в который раз к Вам просится.

– Кто такая? – обернулась министр. – В чем дело? Быстрее, – с нескрываемой женской ревностью она завистливо осмотрела Поллу.

– Я… я по направлению Краснодарского мединститута… Кар-диолог-специалист…

– Хе-хе-хе, – не дала ей договорить министр, – Девочка! Чтобы стать специалистом, тем более кардиологом, надо лет сорок порабо-тать.

– А как эти сорок лет лечить людей, если ты не специалист и не кардиолог? – как бы наивно озадачилась Полла.

Наступила неловкая тишина, и только лысый очкарик несдер-жанно усмехнулся.

– Оригинально! – сказал он.

Все обернулись в его сторону, министр презренно сморщилась и вновь глянула на выпускницу.

– Из какого ты села?

– Ники-Хита.

– Боже! А где это? Впрочем неважно, обращайся в медучреж-дение по месту жительства, – бросив это, министр и свита устреми-лись к выходу.

– Так там нет ничего, – вслед взмолилась Байтемирова.

– Должно быть, – не оборачиваясь проронила министр, и уже из коридора Полла услышала. – Тоже мне «специалист-кардиолог»! Ма-некенщица!

Пунцовая от стыда и злости Байтемирова покинула здание ми-нистерства, отойдя в сторонку, в угрюмой задумчивости встала под тенью дерева. Пребывая в прострации, она не заметила, как к ней по-дошел лысый очкарик из приемной.

– Извините, пожалуйста, – вывел он ее из забытья.

Полла как бы очнулась, по-новому вгляделась в мужчину. Те-перь он показался ей не совсем лысым, и очки ему шли, а от улыбки обнажились ровные, здоровые зубы, с четким красивым прикусом.

– Позвольте представиться как коллега коллеге, – улыбнулся высокий мужчина, – профессор, доктор медицинских наук – Оздемир Султанов. Я – главврач горбольницы, хирург… Э-э, а как вас зовут, коллега?

– Полла, – она тоже улыбнулась, – Байтемирова Полла.

– Очень приятно, – Султанов протянул для пожатия руку, де-вушка свою не подала, от этого хирург чуточку смутился, но быстро взял себя в руки и как ни в чем не бывало, будто они знакомы уже вечность продолжил,- сама судьба вас мне послала, понимаете, у ме-ня в больнице ни одного врача-кардиолога… Поехали, прямо сейчас я вас устрою на работу. Мне позарез нужен специалист. Здорово вы урезонили эту старую дуру. – Султанов шел впереди, Полла за ним. – Ведь она сама как врач – ноль! Взяточница! Садись, – он открыл пе-ред ней дверь «Жигулей».

– Нет, нет, – воспротивилась Полла, – я на автобусе приеду.

– Да ты что? – удивился Султанов, и очки его сползли вниз по вспотевшему носу. Не как в приемной, а с суровой серьезностью он посмотрел в лицо Поллы и совсем с иным выражением лица и даже голоса, сказал: – Ладно… Тогда сделаем так. Завтра в десять приходи устраиваться.

Окрыленная Полла поехала в Ники-Хита, а на следующее утро, в десять часов стояла у приемной главного врача. К этой встрече она надела свое любимое, туго облегающее грудь, приталенное, легкое цветастое платье. На шею, игриво, вкось повязала замысловатый пла-ток из той же ткани, а вместо косы соорудила очаровательную пыш-ную, богатую прическу из густых, мягких, шелковистых волос. И ес-ли бы не толстые, черные, не по сезону, ботинки на ногах и не такая же ношеная сумка в руках, можно было подумать, что она сошла со страниц журнала мод.

– Добрый день, – сухо поздоровался Султанов на протяжном вдохе, он мгновение любовался Поллой, но потом не без труда отвел взгляд. – Личный листок по учету кадров заполнила? Разведенная? Детей – нет? Хорошо. Халат есть? Тогда пойдем в хирургию.

Они вышли из административного здания, минут пять шли по ухоженному, аккуратному, зеленому парку до другого корпуса. Сул-танов шел торопливо впереди, от вчерашней любезности и следа не осталось: он источал строгость, дисциплину, власть. Полла еле по-спевала, сзади, наблюдая за его твердой поступью, уверенными взма-хами рук и крепко слаженной спиной, она не могла представить, что только вчера брезгливо морщилась от взгляда этого «старого, лысого очкарика».

Перепрыгивая через ступеньки, Султанов вбежал на третий этаж. Теперь Полла за ним не успевала и, когда его догнала, удиви-лась: у главврача не было и намека на одышку, он был натренирован и имел прекрасную физическую форму.

– Вот мои пациенты, – они вошли в палату, – мы их готовим к операции. Так… Вот их кардиограммы. По характерным пометкам на ленте Полла поняла, что кардиограммы обработаны врачом и в дан-ный момент Султанов ее экзаменует.

– Вот вам четыре пациента, сейчас я вас познакомлю с завотде-лением и старшей медсестрой, в твоем распоряжении время до трех часов и все лаборатории, дай мне к этому времени предварительный эпикриз о состоянии сердца к предстоящей операции.

– За четыре часа обследовать четырех пациентов? – поразилась Полла.- Это будет головотяпство.

– Молодец! – скривил довольно губы Султанов. – Тогда вот этого. Послезавтра я его оперирую. История болезни у меня, так что щупай вслепую. В три жду.

Ровно в три Полла сидела в кабинете главврача. Султанов про-сматривал ее заключение.

– Для врача у тебя красивый почерк, – сказал он, и следом. – Ну, что скажешь?

– Не зная истории, не имея лабораторных данных, делать выво-ды нелегко. К тому же, прослушав и сняв еще раз кардиограмму, я побоялась больного обследовать под нагрузкой. Там у меня все запи-сано. И я думаю, что для операции сердце слабовато. Степень риска велика, и надо бы терапией, витаминозно подкрепить сердце хотя бы в течение двух недель.

– Умница Байтемирова! Похвально. Твой эпикриз точь-в-точь совпадает с выводами целого консилиума… Но ждать нельзя, мета-стазы разбегутся. Будешь мне ассистировать послезавтра. А завтра возьми под наблюдение и остальных больных… Кадры, – он нажал кнопку селектора. – Зайдите, пожалуйста… Так, Байтемирова, я хотел взять тебя как стажера на полставки, но сейчас устрою по второй ка-тегории с полным окладом… А где ты жить будешь?

– Э-э-э, – растерялась Полла, – пока буду ездить, а потом что-нибудь найду.

– Ну ты даешь! – впервые за день улыбнулся Султанов. – В на-шем отделении нянечка Масар – моя тетя. Живет одна здесь рядом, пока поживи у нее, а там видно будет… А деньги у тебя есть?

– Есть, – вскрикнула Полла, что главврач аж встрепенулся.

– Хорошо, хорошо… Иди устраивайся на работу и с жильем.

Покидая кабинет, Полла спиной чувствовала, как пожирающим взглядом провожает ее главврач, и ей тяжело понять, что это за чело-век – ее благодетель и спаситель или расставляющий капкан охотник.

В любом случае – выбора нет, и она привыкла к таким взгля-дам. «Все пройдет!» – вспомнила она выражение Арзо, его самого: молодого, красивого, кудрявого, и ей стало нестерпимо грустно, тоскливо.

«Зачем мне эта специальность, эта работа, этот город? – впер-вые подумала. – Давно, когда он предложил мне выйти замуж в пер-вый раз, послушалась бы его, сейчас жили бы, как нормальные люди, и уже детей имела бы… А теперь что? Ну, стала я врачом… Ну и что? Да ничего… Сто семьдесят рублей оклад, ночные дежурства, эти по-хабные взгляды и приставания… Это жизнь врача – молодой красивой девушки… Жеро!»

* * *

Время в тюрьме тянется медленно, очень медленно. Но как бы оно ни тянулось, все равно на месте не стоит, куда-то бежит.

Сидит Арзо целыми днями в камере, бесцельно смотрит в под-потолочное, обрешеченное окно. То видел он голубое летнее небо, и казалось, что это видение не изменится; ну нет, поплыли вскорости облака, а потом плотным слоем легли сумрачные тучи, зачастил бес-прерывный, нудный дождь, и, как напоминание об осени, хлесткий ветер в открытое окно занес измятый, легкий, пожелтевший листок тополя.

Как диковинную редкость подобрал Арзо осенний лист, долго, будто видит впервые, рассматривал его, изучал, потом с чувством сентиментальности, которое все чаще и чаще посещает его в послед-нее время, спрятал желтенький листок под подушку, как письмо лю-бимой девушки.

Уже четыре месяца Самбиев сидит в тюрьме, ему кажется, что он здесь должен провести всю жизнь, и что он больше отсюда не вы-берется. И одна отрада – это встречи с односельчанином Тавдиевым. Каждый раз Арзо с потаенной надеждой спрашивает: «Как там в се-ле?» А что в селе, нормально. Все заняты крестьянским трудом, гото-вятся к зиме, как всегда, боятся суровых морозов. Днем сельчане в поле, а по вечерам кучкуются: кто на майдане, кто у ворот, а моло-дежь и вовсе за селом, у родников.

Разговоры ведутся разные, но одна тема не сходит с уст. Любо-пытно всем, как закончится противостояние тандема – Шахидов-Самбиев – Докуевы. Поначалу казалось, что большой шахидовский род при поддержке дерзких Самбиевых сможет дать отпор богатым Докуевым. Однако время идет, а бедные все в тюрьме сидят, и теперь очевидно, что у Докуевых не только деньги, но и огромная власть в руках. Да и как же иначе, ведь старший сын Албаст – первый секре-тарь райкома КПСС, младший Анасби – замначальника управления МВД, а сам Домба с виноделием покончил, на пенсию вышел, одним из первых в республике благословенный хадж совершил, и теперь ходит к нему на поклон полреспублики, по четвергам, вечером по те-левизору религиозные очерки читает, людей на путь истинный, вер-ный наставляет. Домба даже лицом изменился: благообразная бород-ка украсила его благочестивое лицо, маленькие холеные пальчики, ловко считавшие деньги, теперь так же ловко перебирают четки под неугомонное бормотание – молитвы читает, о людях заботится, не о себе печется! А что ему о себе волноваться – у него всего в достатке, он этого не скрывает, говорит, что теперь, на старости лет, хочет, чтобы и все остальные так же хорошо жили, и будут жить, если его мудрым и благочестивым мыслям будут следовать, ими руководство-ваться.

А люди в основном бедные, но добрые и честные, и искренне верят они в красивые слова Домбы, да и как не верить, если он только о хорошем и говорит, только о них радеет. Оказывается, были у вай-нахов святые старцы (их имена скрываются или умалчиваются; и вполне может быть к их рядам вскоре и сам Домба примкнет), так вот эти старцы – вроде очень ученые люди (впрочем, как Домба) – все нам предсказали: и что будет, и как будет, и почему будет. И вроде они даже предрекли, что будет такой святой Домба-Хаджи – их по-следователь, их потомок, их лучший наследник, чуть ли не божий помазанник. Несколько почтеннейших вайнахских стариков регуляр-но гостят у Докуевых дома и от безграничной щедрости хозяев все больше и больше убеждаются в правоте слов и помыслов Докуева Домба-Хаджи.

Авторитет и почет Домба-Хаджи заслуженно растет, и теперь на всех религиозных ритуалах ему уступают самое почетное место, к его словам прислушиваются, ими руководствуются, ими живут. И вот из уст Домбы-Хаджи летит:

– Наши великие старцы говорили, они предсказали… – и далее на тему дня, в нужной импровизации.

А вокруг стоят люди, и даже вроде высокообразованные, и ки-вают в удивлении головами, восхищаются: и мудрости древних и святости живого, передающего им эту мудрость. И говорит Домба-Хаджи в зависимости от своего настроения, а его настроение зависит от жены Алпату. Вот утром Алпату на него накричит, скажет, что не позволит в дом молодую домработницу привести – злится Домба-Хаджи и в будущем зло предрекает, а вот Алпату с утра хандрит, и ей на все чихать – пусть даже женится – и Домба-Хаджи на словах щедр, добр, улыбчив; ну и наше будущее – просто светится…

И как при таком раскладе сил с Докуевыми тягаться. И хоть знают все, что Докуевы – мразь, но это только про себя или в кругу только самых близких, а на людях им все улыбаются, кланяются, по-читают, считают за честь с ними обняться, побыть в одном обществе, подышать одним воздухом. А если Докуевы еще и пообщаются с кем-либо, то это явное снисхождение, улыбка судьбы, щедрый жест.

А Домба-Хаджи действительно щедр в последнее время: какие он устраивает жертвоприношения, какие массовые зикры * проводит, даже не боится властей, открыто критикует всяких атеистов, коммунистов, партократов. И вот как апогей его величия – Домба-Хаджи решает возвести в Грозном мечеть… Ведь в Грозном нет мечети. Церковь есть, синагога была, и кое-что от нее осталось, а мечети никогда не было.

От бремени высоких помыслов Домба-Хаджи совсем расщед-рился. И как-то на поминках в родном Ники-Хита на досужие сетова-ния односельчан о судьбе Шахидова и Самбиева он выносит свой окончательный, справедливый и щедро-благородный вердикт.

– Конечно, они виноваты; и перед государством, которое обво-ровали, и перед колхозом, который их кормил, и перед нами – Докуе-выми, с которыми они неподобающе себя вели. Но мы – Докуевы, – продолжает шепеляво Домба-Хаджи и, зная, что его слушают, затаив дыхание, абсолютно не повышает голос, – не голодное отродье. Мы знаем, и вы лучше нас знаете, что мы достойного тейпа. Как и наши предки, мы чтим достоинство тейпа и фамилии. И разумеется, даже вражда, как говорится, лучше с благородными людьми, чем с кем по-пало… Хе-хе, я это о ком, вы, небось, знаете?

– Знаем, знаем! – поддакивает пара стариков-приспешников, одетых, как подобает седобородым муллам, ныне Докуевских при-хлебателей, вечно сопровождающих Домбу-Хаджи – группа под-держки и восхищения.

Тем не менее поголовная часть сельчан молчит, холодным взглядом косится на новоявленного муллу.

– Так вот, – продолжает Домба, – исходя из наследственных благородных помыслов, мы можем простить Шахидова и Самбиева.

– А народный суд? – не сдержался кто-то из наивных.

– Хм. Народный суд, – поднял палец Домба-Хаджи, – подчиня-ется справедливым гражданам страны, коими мы, Докуевы, как раз и являемся… И как вы знаете, мы денно и нощно печемся о чести на-шей фамилии, дабы не испоганили некоторые засранцы… О ком я го-ворю – вы, небось, знаете…

– Знаем, знаем… – поддакивают ему.

– Так вот, мы уговорим следствие и все разрешим. Однако, есть и у нас одно желание, условие. Оно абсолютно не обременительное, и я считаю, даже выгодное. Прилюдно говорить не буду, но приезжайте в город, там обсудим.

«Что за условие, что за желание?» – призадумались односель-чане. Да что тут думать, и так все ясно. То, что Докуевым копейки Шахидова и Самбиева не нужны – понятно. А что еще с них иметь? Может, верноподданство? Так о верноподданстве чеченцев могут мечтать только сами верно себя с ними ведущие люди, а на коварство они троекратным коварством ответят, так же, как на верность с со-бачьей преданностью служить будут… Так чего же желают Докуевы?

Логика проста, все взгляды устремляются на самбиевский бук – гордость села и всей округи.

Неужели этот величавый бук на старости лет перейдет в «не-чистые» руки и будет носить имя Докуевых? А что, вполне вероятно! И кто его отстоит? Лорса на год куда-то завербовался, уже полтора прошло, а его все нет и даже весточки он не присылает. Кемса не-сколько раз справлялась о судьбе сына через военкомат, но там раз-водят руками, им неведомо, где служит Лорса. А ходят слухи, что Лорса где-то в Африке или в Америке, а может, и вовсе в Азии рево-люцию свершает, кто-то слышал – его то ли ранили, то ли вовсе уби-ли. Арзо Самбиев, как известно, в тюрьме, и ему от семи до двена-дцати лет светит. Так что бук и надел отстоять некому. А тут посред-ники едут к Докуевым дабы узнать, что за желание и условие они вы-ставляют за освобождение Шахидова и Самбиева. И вдруг происхо-дит невероятное переосмысление, пересмотр истории, а если иначе, то восстановление исторической справедливости.

Выясняется, что верхняя часть села Ники-Хита, где сейчас на-ходится надел Самбиевых с буком и построен сокодавочный цех До-куевых, когда-то до революции принадлежала предкам Докуевых. То место так и называлось Доки-аре *, с приходом большевиков, когда богатые Докуевы были раскулачены, изничтожены, ущемлены, голо-дранцы Самбиевы прихватили себе этот надел. Однако Бог справед-лив, и есть еще живые свидетели, которые этот факт могут подтвер-дить. И вот в доме Домбы-Хаджи на высоких китайских подушках сидят два полувменяемых старца из соседних с Ники-Хита сел и под-тверждают данную версию, восстанавливают справедливость и гото-вы поклясться на Коране в верности своих слов, если вначале в об-ратном поклянутся сами Самбиевы.

От Самбиевых клятву давать некому (женщины не в счет), и все принимается на веру. К тому же Шахидовым все равно, кому будет принадлежать бук и надел – Докуевым или Самбиевым, – лишь бы их родственник вышел из тюрьмы.

В принципе самому Домбе эта затея не по душе, к тому же Ал-пату чуть ли не прилюдно смеется: откуда у пришлых Докуевых свои земли взялись, если они жили в землянке как пастухи тех же Самбие-вых и ее родителей? Муж и взрослые сыновья ею недовольны, гро-зятся вытурить выжившую из ума мать из дому.

Впрочем и сам Домба прекрасно понимает, что все это фарс, и ему старику, лишняя головная боль, очередная афера. Однако Домба нынче в семье не на первых ролях и даже не на вторых. Повзрослев-шие сыновья заняли высокие посты и имеют силу, власть, деньги, те-перь они диктуют политику семьи, и почему-то Албаст просто грезит тем наделом, все готов отдать за обладание этой землей, как будто кругом земли мало. Конечно, место по красоте уникальное, знамени-тое, весомое, но не до такой же степени надо к нему стремиться, что приходится швырять тысячи каким-то полуслепым старикам и вытас-кивать из тюрьмы врагов.

Ведь выйдут на свободу Шахидов и Самбиев, а они самые голо-вастые в семьях, разве они угомонятся? Нет, наоборот, днем и ночью будут думать, как расквитаться с Докуевыми. А так посидели бы лет по семь-десять в тюрьме, больными и старыми вышли бы, и с ними сговориться легче было бы. Ну нет, старика Домбу ныне никто не слушает. Да и Анасби, по мнению того же Домбы, где-то прав: де-шевле было бы прямо в тюрьме обоих или хотя бы одного Самбиева «порешить», и «дело в шляпе», и вражде конец.

«Правда, и это только полумера», – думает старый Домба. Он прекрасно знает эту самбиевскую породу: чего стоят покойный Ден-сухар и ныне пропавший Лорса? У Самбиевых уже три внука растут, у Докуевых – только один мальчик – Албаста. Да этот идиот Анасби все никак не женится, до сих пор все гулял, а теперь вот вновь о Пол-ле страдает, все мать, сестер и других родственников к ней засылает. Что на него нашло, что на ней он заклинился? К тому же даже до Домбы дошел слух, что и Арзо Самбиев вокруг Поллы увивается. И что эти Самбиевы за народ, всюду под ногами путаются, проходу от них нет. Раз попал за решетку, надо бы его сгноить там. Так нет, Ал-баст пошел на попятную, утверждает, что эта «старая ведьма» Рос-сошанская об Арзо хлопочет, и какой-то еврей-адвокат – важная пти-ца – за защиту Самбиева ретиво взялся. Даже карманный судья крив-ляется, говорит, что доказательная база отсутствует, нет состава пре-ступления, и он вынужден будет под давлением неких сил выпустить Шахидова и Самбиева прямо из зала суда.

Теперь Албаст хлопочет, чтобы суд ежемесячно откладывали, а он за это время раздувает страсти, нагоняет страх на родственников подследственных.

Тут неожиданно Арзо в тюрьме заартачился, посылает письма домой, что готов пятнадцать лет сидеть, а надела с буком не уступит. Было время – он за должность управляющего отделением все готов был отдать, а ныне в тюрьме закалился, упрямым стал.

И тогда Докуевы переправили стрелки агитации на бедную Кемсу. Все Шахидовы и просто односельчане советуют ей отказаться от надела, и в обмен за это колхозный коттедж на свое имя оформить, Докуевский участок с домом в Ники-Хита взять и плюс ко всему сво-боду сыну вымолить. Несчастная Кемса не знает, как ей быть. Она всегда была категорически против любых сделок с родным очагом, ведь это память о ее муже Денсухаре. Как она предстанет пред ним в загробной жизни? Что она скажет в свое оправдание?

Страдает Кемса, не знает она как ей быть? Кругом кредиторы на нее косятся, частенько Букаевы людей присылают – свои две ты-сячи требуют, а у нее в доме не только двух тысяч, даже двух рублей нет. Внуки голодают, зима пришла, а им одеть, обуть нечего. И уже давно две буйволицы на базар ушли, и кур продали, одна первогодка-буйволица осталась, ее Кемса продать не может, это как старый бук – символ рода. И тут Тавдиев принес сообщение из тюрьмы – Арзо воспалением легких заболел, и не дай Бог, туберкулез подхватит – этот вирус вольготно гуляет по зарешеченным помещениям. Вот тут-то Кемса и сдалась, со слезами на глазах дала добро на сделку.

Разнаряженный Мараби, выросший с ее сыновьями, на собст-венной красивой «Волге» с важностью возил Кемсу по нотариальным конторам, еще каким-то учреждениям. Она, безграмотная, что-то подписывала, со всем соглашалась, и наконец, в присутствии сель-ского муллы, старосты и еще свидетелей сделка состоялась – велича-вый бук и весь надел вместе со старым домом перешли в личную собственность Албаста Докуева.

После этого Кемсу свалил недуг, затряслась она в лихорадке. Как раз из города на выходные приехала Полла Байтемирова. Два дня молодой врач не отходила от больной, потом, оценив сложность си-туации, отвезла она Кемсу в город, положила в свое отделение под неусыпный врачебный контроль.

И вдруг, когда все уже свершилось, с приходом Нового 1989 года неожиданно для всех прямо с вокзала утром на такси с много-численными подарками объявился живой, здоровый, загорелый Лор-са.

От домашних новостей младший Самбиев в шоке. Сжав кулаки, он сразу же побежал на родовой надел. А там, несмотря на мороз, строители производят новую разбивку территории, строят из боль-ших металлических листов высоченный забор, да так, что прихваты-вают часть общественных земель и вклиниваются прямо в русло ре-ки, огораживая живописные прибрежные места и сам поток.

Строители не местные, Лорсу не знают. Самый здоровый из них грубо обматерил новоявленного хозяина, в ответ получил незаметный нокаутирующий удар. Остальные строители образумились, подхва-тили с земли своего бригадира, в ужасе убежали в сторону сокода-вочного цеха.

Айсханов Шалах, ныне председатель колхоза и управляющий делами Докуевых в Ники-Хита, даже поговорить с Лорсой пойти не посмел, он только лихорадочно стал обзванивать всех Докуевых в Грозном.

Первым на зов помощи откликнулся Анасби. В милицейской форме с двумя сопровождающими работниками он прибыл к обеду в Ники-Хита.

Под оголенной кряжистой кроной старого бука-великана между младшими представителями семьи Докуева и Самбиева состоялся нелицеприятный, жесткий диалог, который наверняка окончился бы кровопролитием. (По крайней мере, Анасби полез в кобуру за та-бельным оружием.) Однако односельчане, знающие суть дела, разве-ли противников, попросили Докуева уехать, пока Лорса не остынет, не свыкнется с потерей, и с ним не поговорят старейшины села. Стоя у машины, Анасби угрожал оружием, кричал, что разберется с Лор-сой, засадит его навечно в тюрьму, и там сгноит.

Обхваченный по рукам и ногам десятками рук односельчан, с пеной у рта в ответ ему Лорса орал, что изведет всех Докуевых. И под конец, когда Анасби уже садился в машину, Самбиев гаркнул во всю мощь здоровых легких:

– Я клянусь памятью предков, убью любого из Докуевых, если они ступят на этот надел.

В ту же ночь взвод автоматчиков-милиционеров окружил кот-тедж Самбиевых. Соседи умоляли Лорсу сдаться властям без сопро-тивления.

Первую ночь на родине Лорса провел не дома, а в КПЗ райцен-тра Шали. А на следующий день Арзо Самбиев посредством тюрем-ной «почты» с ужасом узнал, что сюда же доставлен еле живой от побоев его младший брат, и его сопровождает уголовное дело с пол-ным набором криминала – от вооруженного разбоя до сопротивления властям и хранение наркотиков.

* * *

Тревожные ожидания Поллы Байтемировой не подтвердились. В хирургическом отделении, где она устроилась на работу, господ-ствовали строгая дисциплина, порядок, нравственность.

Завотделением Султанов так спланировал график ночных де-журств, что в одну смену заступали только женщины, а с ними для меньшего соблазна коротали время старенькие медсестры.

Эти ухищрения Султанова не имели под собой питательной почвы, ибо в те годы абсолютно большая часть республиканского общества руководствовалась высокой нравственностью и моралью. А те островки похабства, которые имели место быть, как бородавки на красивом теле, встречались в крайних прослойках общества: в но-менклатурной элите, взбесившейся «от жира»; и в среде нищеты, где распутство и алкоголизм сопутствовали выживанию.

Дабы молодой ординатор Байтемирова лучше усваивала азы практического врачевания, и дабы ей особо не докучали несносные взгляды темпераментных вайнахов, Султанов выделил для нее рабо-чий стол прямо в своем кабинете, где он появлялся изредка, так как основное время коротал в административном корпусе.

Вначале это щекотливое обстоятельство сильно смущало Пол-лу, но постепенно она с этим положением свыклась, ибо главврач не допускал по отношению к ней никакой фамильярности. Ни словом, ни жестом он не высказывал своей симпатии к Полле, и только глаза, карие, пытливые, умные глаза, увеличенные линзами очков, пылко скользили по телу Поллы, и что бы он ни говорил, как бы он ни был с ней строг или ласков по службе, глаза выражали страсть.

И как назло, этот взгляд Султанова заметила не только Полла, но и все работники отделения. В шутку и всерьез о взгляде главврача говорили все. Сам Султанов с невозмутимым видом приносил в ка-бинет незатейливые, недорогие, но обязательно пахнущие цветы, ни-когда не говорил, что это для Поллы, просто ставил их в вазу и даже иногда менял воду.

Вскоре в больнице заговорили, что главврач серьезно влюблен в практикантку и не сегодня-завтра сделает ей предложение, но время шло, ничего не менялось. А коллектив поближе познакомился с Пол-лой, и уже на нее смотрели не как на красавицу-пустышку, а как на умную, серьезную и в то же время очень привлекательную работни-цу. Своим очарованием, скромностью, трудолюбием и безотказно-стью Полла покорила весь персонал и стала душой коллектива.

Поначалу к Полле относились, как к красивой жеро, и поэтому допускали с ней всякие шуточки, игривость, однако она без грубости, без шума и напряжения сумела поставить на место «вольнодумцев».

Словом, Полла умело вжилась в тяжелый, психологически не-совместимый коллектив врачей. Молва о ее внешней неотразимости и внутреннем обаянии быстро разнеслась по округе, и как результат, вскоре почитатели стали увиваться за ней. Дело дошло до того, что некоторые молодые люди под видом посетителей больных проникали в отделение и даже пытались устроить с ней свидание прямо в каби-нете заведующего отделением. Вот тут тактичный доселе Султанов проявил несдержанность и обвинил Байтемирову «в несносном пове-дении на рабочем месте».

Полла сгорала от стыда и считала упрек справедливым. Дабы впредь такое не повторялось, она стала грубо обходиться с поклон-никами и даже пустила слух, что помолвлена и вот-вот должна выйти замуж.

Молодых влюбленных этот факт мало беспокоил, и они с преж-ней настырностью пытались овладеть сердцем красавицы, а вот Сул-танов вдруг переменился, стал грустным, и отныне его глаза поверх очков, исподлобья, осуждающе вглядывались в Поллу. Теперь он ча-сами сидел в кабинете напротив Байтемировой, демонстративно дер-жал дверь настежь раскрытой, делал вид, что читает медицинские журналы, а сам подолгу, не моргая вглядывался в Поллу, будто пы-тался писать с нее картину.

Этот исподлобный, осуждающий взгляд оказался нестерпимей, чем прежний – искоса, вульгарный, и Байтемирова, как только Сул-танов садился с литературой за стол, убегала в палаты к пациентам.

И тогда Султанов не выдержал.

– Полла, – впервые в кабинете заговорил он с ней проникно-венным, загадочным голосом, – скажи мне, пожалуйста, это правда, что говорят?

– А что говорят?

– Что ты помолвлена и выходишь замуж.

– Да, – не моргнув соврала Полла, представив лицо Арзо, – только свадьба откладывается, потому что жених в тюрьме.

– Так он уголовник? – на лоб полезли глаза главврача.

– Нет, – румянец окатил все ее лицо. – Это недоразумение.

– Да, в жизни много недоразумений, – печально выдохнул Сул-танов, с шумом вставая из-за стола.

В тот же вечер тетя Масар, у которой Полла, по рекомендации Султанова, снимала угол, сетовала, что негоже было сеять надежду в душе немолодого человека, если помолвлена была с другим.

– О чем ты говоришь? – вскипела Полла. – Кому я давала наде-жды и намеки? В чью душу я что-либо сеяла? Как тебе не стыдно мне такое говорить? Или все это делалось в корыстных целях, чтобы я была обязана кому-либо?

От искреннего, пылкого отпора Масар смутилась:

– А разве не было меж вами ничего? Ведь эти цветы, внимание, ухаживания…

– Меж нами ничего не было и не могло быть, – вскричала в обиде Полла, – и цветы он мне не дарил, я ведь не виновата, что он их ставит у себя в кабинете… И что, вы все вообразили, если он меня взял на работу, то я ему чем-то обязана иль меж нами была какая до-говоренность? Нет! Завтра же я уволюсь с работы и уйду с твоей квартиры… Скажи мне, сколько я тебе должна, а то и тебе буду обя-зана.

– Нет, нет, Полла, прости, старая стала, болтаю ерунду… Забудь и прости… Клянусь, Оздемир мне слова не сказал. Просто он сегодня был не в духе, а я поинтересовалась отчего, и он мне сказал удручен-но: «Представляешь, Полла-то помолвлена» И все… Клянусь, только это.

Как нередко бывает между женщинами, после всплеска эмоций, они, улаживая отношения, могут выболтать любую тайну и даже са-мое сокровенное. Так случилось и на сей раз. Тетя Масар, поминутно умоляя Поллу никому этого не рассказывать, поведала Полле многое о судьбе племянника Султанова. Некоторые фрагменты из жизни главврача Полла слышала и от других, о некоторых он сам ей, вы-пивши на праздник, рассказывал, о многом она просто догадывалась. Однако Масар в зимнюю ночь под крепкий чай с тортом и конфетами в деталях описала жизнь Султанова.

Оказывается, Султанов никакой не племянник Масар и даже не в родстве с ней. Просто тяжелые годы детства они провели вместе и впоследствии, случайно встретившись, относились друг к другу, как родные.

Султанов Оздемир родился за месяц до выселения вайнахов в Среднюю Азию и Казахстан. Их вагон выгрузили посреди пустыни Кызыл-Кум. Прямо у железнодорожного полотна двенадцать чечен-ских семей встречали местные казахи. Они-то и отвезли переселенцев к месту их временного обитания, в небольшой оазис, вокруг слабого источника.

Чеченцы с трудом пережили летний зной пустыни, а когда на-ступила зима, стало еще хуже. Местные казахи оказались кочевника-ми, с началом первых морозов и ветров они свернули свои юрты и умело, привычно покинули оазис. На прощание они советовали и че-ченцам сделать то же самое.

Депортированные того же самого сделать не могли: не было вьючных животных, не было запаса провианта, не было одежды в до-рогу, да ничего не было. И к тому же без особого предписания за-прещалось перемещаться.

В самом конце ноября из далекого райцентра (за двести кило-метров) приехала машина с начальством. Депортированным пообе-щали, что через неделю прибудет транспорт, и их в организованном порядке перевезут на новое место обитания. А чтобы они это время не голодали, из кузова выгрузили несколько мешков муки и риса.

– Что-то расщедрились наши хранители, – усмехнулся самый старший из чеченцев. – То на все лето по мешку муки на семью дали, а теперь на неделю… Что-то здесь неладно.

Опасения подтвердились. Прошла неделя, вторая, месяц, а ни-кто не объявлялся. К концу декабря подули свирепые ветры, насту-пил лютый мороз, источник воды вымерз.

Чеченцы в юртах жить не могли, и еще летом из глины соору-дили какие-то жалкие жилища. На манер местных казахов печи вы-строили на улице. Теперь, в эту стужу мужчины пытались перенести очаги в жалкие строения. Вскоре выяснилось, что это оказалось на-прасным; запасы дров из саксаула быстро иссякли, кизяка из-за от-сутствия животных не было.

Всего на выживание в пустыне выбросили сорок восемь чело-век; из них двенадцать мужчин, шесть стариков и девять малолетних детей.

Как ни экономили еду, она иссякала. Еще тяжелее было с во-дой. На промерзшем песчаном грунте снег из-за ураганного ветра не задерживался, его по крохам собирали у стен жилищ и в руках согре-вая емкости, превращая снег в жидкость, как-то удовлетворяли по-требность в воде.

Неожиданно в невиданном жару заметалась одна женщина, следом вся ее семья. Кто-то проронил страшное – чума! Больные сто-нали, в редкие минуты просветления кричали о помощи, просили во-ды.

Дееспособные переселенцы кирками и ножами пытались раз-бить лед на вымерзшем источнике. Лед в жилищах не таял, и его про-сто клали в рот больным, на лоб, на горящую в жару хилую грудь. Это усугубило ситуацию, больные начали умирать, эпидемия стала разрастаться, и тогда старший потребовал изолировать больных. Из-за этого возник скандал, переросший в драку с поножовщиной, и двое самых здоровых мужчин, в том числе глава, друг друга смертельно ранили.

После этого начался разброд: голодные, больные, обессиленные люди, вчерашние родственники, односельчане стали в борьбе за жизнь ненавидеть друг друга, грызться, ругаться, драться по каждому пустяку, им казалось, что ближний поедает твой кусок хлеба. И тут случилось самое ужасное – два брата Калаевых побросали всех, и се-мьи, и даже своих детей, почему-то взяли с собой жену одного брата, и своровав последние полмешка муки, под покровом долгой ночи, когда буран чуточку угомонился, сбежали с поселения, оставив всех на произвол голода и мороза.

В те же дни, пользуясь затишьем стихии, пятеро добровольцев – двое мужчин и три женщины – вызвались пойти за дровами. Кто-то из чеченцев приблизительно знал лощину, где вроде бы растет сакса-ул. Считалось, что до места километров семь-восемь и добровольцы были уверены – до вечера они вернутся. С этой группой, отправился на поиски дров и отец Султанова Оздемира, да так вместе с осталь-ными навсегда пропал. Позже казахи-пастухи нашли в пустыне, в разных местах обглоданные человеческие скелеты, и почему-то не пятерых, а шестерых человек. Видимо, проломленный тяжелым предметом, череп принадлежал одному из братьев Калаевых.

Больше поселение никто не покидал. Эпидемия охватила всех. Вначале умерших хоронили, потом просто оттаскивали недалече и укладывали в ряд. Потом обнаружили, что у одного умершего мла-денца съедено мясо на бедре. Из страха людоедства гадали, кто бы это мог сделать. В основном склонялись, что поели звери или крысы. Но нашли на месте откуса пораженный кариесом здоровенный зуб. У кого была цинга и исчез такой зуб, быстро определили. Женщину за-били киркой. Это был последний всплеск эмоций, искра жизни. По-сле этого наступила полная апатия. Оставшиеся вымирали в невыно-симых муках.

Только в начале марта на поселение прибыл военный комен-дант, несколько врачей, вооруженные солдаты. Результат был ожида-ем, поэтому приезжие прикрыли лица дезинфицирующими повязка-ми, на руки надели резиновые перчатки.

Без сознания, но еще дышащая осталась одна женщина. По-следние из умерших от голода, холода и болезни вспухли, и пред-смертные дни доживали в недвижимости, лежа на спинах в жилищах.

Военные облили все и всех бензином, готовились поджечь очаг заразы. И тут одна из врачей во мраке крайнего жилища услышала непонятный шорох, чавканье и даже писк. Она возвратилась, повела фонариком, от брезгливости палкой отодвинула грязное, порванное одеяло и обмерла: на вспухшей женской груди, присосавшись к со-ску, вцепившись ноготками в мертвую мать, дрыгался в недовольстве младенец. Издыхая, мать привязала к себе ребенка, видимо, на что-то надеясь, а может, желая, чтобы он навечно остался с ней… Он не ос-тался, его отвязали. И на удивление всех, ребенок выжил.

В детском приюте сторож – одинокий старик-чеченец пожелал усыновить младенца и, не зная подлинную фамилию и имя мальчика, дал ему свою фамилию – Султанов, а за природную кротость и не-прихотливость назвал Оьздкъант *, на русский манер в метрике записали Оздемир.

Приемного отца Оздемир помнил слабо, правда, у него сохра-нилась его фотография с ним на руках. Даже теперь он нередко видел приятный сон, будто сидит он на коленях старика, и ощущает легкое поглаживание костлявых рук.

Значительно позже Оздемир узнал, что старик ночами не спал, выхаживая его, ставя на ноги, пытаясь продолжить обезлюдевшие фамилии. Говорили, что лучший кусок еды, больший кусок, доста-вался ребенку; и спал Оздемир на мягкой подушке, в тепле в то вре-мя, как старик ютился в его ногах.

О ребенке старик заботился, а сам не выжил. Когда он умер, Оздемира поместили в детский дом, вот там-то он и познакомился с такой же сиротой Масар. Масар была на десять лет старше Султано-ва, и как старшая сестра она ухаживала за ним вплоть до 1957 года, когда примкнула к своим родственникам и вернулась на Кавказ. А Султанова перевели в детский дом Алма-Аты и оттуда призвали в армию. Все три года службы Оздемир переписывался только с одним родным человеком – своей воспитательницей, казашкой Айной. По-сле службы он приехал именно к ней домой и стал у нее жить посто-янно, а не только по выходным, как это было до службы. Когда Айна забеременела, они официально зарегистрировали брак.

Айна – женщина некрасивая, но душевная, добрая – на двена-дцать лет была старше Султанова. Имея только среднее медицинское образование, всю жизнь мечтала о высшем, чтобы стать полноправ-ным врачом. Свою мечту она реализовала в муже. Она помогла Сул-танову поступить в мединститут и шесть лет его обучения работала в двух местах, пытаясь прокормить мужа-студента и малолетнюю дочь.

После окончания вуза Оздемир по распределению попал вновь в армию как военный медик. Будучи семейным, мог остаться в Алма-Атинском военном округе, но напросился служить два года в Герма-нию. Айна поняла, что молодой симпатичный человек больше не за-хочет с ней жить, и без скандала подала на развод, предоставив Сул-танову свободу.

В Германии Оздемиру опять повезло: он стал ассистентом крупного военного врача-хирурга – Шестопалова. Опытный Шесто-палов обнаружил незаурядные природные данные Султанова и стал передавать ему свои навыки фронтового хирурга. Еще во время Оте-чественной войны, в полевых условиях Шестопалов вынужденно шел на любой врачебный риск, и это зачастую срабатывало, спасало без-надежных раненых, сотворялось чудо. Авантюризм военных лет не приветствовался в мирное время, однако Шестопалов без риска жить не мог, наверное, поэтому, несмотря на свои награды и почет, не вы-рос выше звания подполковника и кроме отделения экстренной хи-рургии ему ничего не доверяли.

В Султанове Шестопалов быстро обнаружил не только природ-ный дар, но и целеустремленность, любознательность.

В общем у двух хирургов родство душ, правда, наряду с про-фессиональной общностью, между Шестопаловым и Султановым много и различий. С молоком матери в прямом смысле, Султанов, как никто другой, впитал ужас голода, холода, лишений. Он патологиче-ски боится обездоленности в жизни, инстинктивно осознает, как это тяжело, знает, что еще раз эти мучения не вынесет, и всячески пыта-ется оградить свою судьбу от невзгод.

В Советском Союзе большим спросом пользуются европейские предметы народного потребления. И Султанов видит и слышит, как сослуживцы, отправляясь на родину в отпуск, везут с собой всякое барахло – радиотехнику и часы, одежду и ковры – на этом, спекули-руя, зарабатывают большие деньги.

Шестопалов и в молодости не был меркантильным, а теперь и вовсе не страдает этим. Он как жил с семьей в казарме, так и живет и думает, что другого нет и не будет. Противоположного мнения Сул-танов, он считает, что в год одна поездка в СССР, и то в отпуск, очень мало. И вот благодаря несведущему в этих делах руководите-лю, Султанов ежемесячно мотается в Москву: то сопровождая боль-ных, то по госпитальным делам, то по личным.

Теперь у Султанова две сферы деятельности: экспериментируя, он совершенствуется в хирургии и одновременно развивает навыки спекулянта. Как ни странно, в обоих направлениях он удачлив, полу-чает удовольствие и от медицины – моральное, и от перепродажи – материальное.

И все бы ничего, вот только от связей с женщинами у него воз-никают нежелательные, но предвиденные проблемы. В Западной группе войск свободных женщин нет, по крайней мере, очень мало. Женщины – контрактницы – неудачницы в гражданской жизни – просто уродины, и посему к ним у Оздемира интереса нет. И все же есть красивые женщины, но они все жены офицеров. Вот отсюда и головная боль, и даже драки.

В огромной части Султанов – редкий холостяк, к тому же он не пьет, не курит, в свободное время бегает не по каштетам, как многие офицеры, а ухаживает за чужими женами. В этом деле он преуспева-ет, получает известность обольстителя женских сердец, и однажды дошло до того, что потерявшая от любви к Оздемиру дама со сканда-лом ушла от мужа, надеясь в ту же ночь броситься в объятия молодо-го хирурга, однако они оказались заняты другой. Возмущенные жен-щины передрались, а пострадал Оздемир: он мечтал продлить еще на два года срок службы, но его попросили уволиться.

Султанов уже оформлял обходной лист, и вдруг ему на ум пришла совсем сумасбродная идея. А почему бы не поухаживать за женой самого начальника госпиталя? Правда, она невзрачна и немо-лода. Так Оздемир в свои двадцать девять лет знавал женщин моложе себя только пару раз, и обе они показались ему неопытными, жеман-ными, скучными, не ведающими, чего они хотят от жизни. Другое дело – иметь связь с женщиной опытной, немолодой, вкусившей жизнь. Здесь каждый раз, как в последний.

Репутация Султанова общеизвестна, его вниманием пожилая жена начальника польщена и, зная свою власть она ставит перед влюбленным некоторые условия, приближенные к высокой духовно-сти. В свою очередь и Султанов выдвигает встречные просьбы, ко-нечно, они низменны, но любовь ослепляет, требует жертв и уступок. Этот договор влюбленные скрепляют долгим поцелуем.

Дела Оздемира изо дня в день улучшаются, каждый месяц на специальном военном самолете он летает в Москву, и умудряется в тот же день вернуться обратно – у него уже есть оптовый покупатель.

В хирургическом деле также масса новшеств. Ему надоело ко-паться в брюшной полости. Перейдя в другое отделение, он занялся черепно-мозговыми травмами, и дошел до того, что в экстренном случае, когда у военнослужащего случилась травма глаза, и медики гадали, как отправить пострадавшего в московский госпиталь, Сул-танов вызвался сделать операцию в местных условиях. Вооружив-шись скальпелем, глядя в лупу, пошел на риск и свершил чудо – со-хранил зрение.

Позже комиссия из Москвы признала операцию уникальной, и все заговорили, что Султанов и топором что угодно натворит.

И все бы ничего, вот только общение с женой начальника стало тяготить Султанова, и он нет-нет да и пойдет «на сторону». На замк-нутой территории части ничего не утаишь, и ревнивая любовница выразила открытое недовольство, так же недоволен и ее муж. Чтобы избавиться от молодого врача, вопреки всхлипам жены – нельзя раз-брасываться таким талантом – начальник госпиталя направляет Сул-танова учиться в Москву, в военно-медицинскую академию.

В тридцать лет Султанов Оздемир – капитан медицинской службы, слушатель академии, завидный жених. Со спекуляцией по-кончено, и он всецело отдается учебе.

Научно-технический прогресс широко внедряется в лечебную деятельность, и слушатель академии Султанов, выпускник перифе-рийного вуза и хирург полевого госпиталя, понимает, что в столице иная практика, иной уровень знаний и методика врачевания. И еще он видит, что в Москве сконцентрирован весь передовой медицин-ский потенциал, и все богатые люди из огромной страны едут в сто-лицу для лечения и не жалеют для этого ничего.

Султанов с рвением поглощает знания. Его включают в группу по разработке лазерного аппарата для хирургических операций. В со-став группы помимо врачей и инженеров включена женщина-психолог – Степанова – доцент, одинокая мать пятилетней девочки. Степанова изучает вопросы психологической реабилитации после-операционных больных. Так сложилось, что она и Султанов отвечают за один раздел разрабатываемой темы. По ходу работы у них возни-кают профессиональные споры, трения, нестыковки выводов. Из не-прекращающейся борьбы идей, неожиданно рождаются интересные, даже смелые гипотезы. Научная новизна налицо, и имеющая научную степень Степанова констатирует: «А почему бы все это не обработать и не представить как кандидатскую диссертацию Султанова?»

От идеи Оздемир в восторге, целует непривлекательную колле-гу, тут же приглашает ее в кафе. Продолжением застолья явилась по-стель, и наутро врач понял, что психолог – умная, приятная женщина, живет в Москве в уютной квартире, а ее дочь, проживающая в основ-ном у стариков, ему не помеха.

Вскоре они зарегистрировали брак. К окончанию академии Султанов защитил кандидатскую диссертацию, и в это же время у них родился сын.

В середине семидесятых в период ослабления «холодной вой-ны», для обмена опытом в США направлялась группа молодых спе-циалистов-врачей. Султанов выдержал требования по отбору и по-ехал на годичную стажировку.

За рубежом Оздемир изучил новейшее медицинское оборудо-вание и, вернувшись в Москву, стал ведущим специалистом в облас-ти нейрохирургии.

В это же время он, будучи майором, вышел в отставку и устро-ился в мединститут, параллельно практикуя в одной из научных кли-ник Академии медицинских наук.

В плане личной жизни Султанов, вращаясь в кругу студенток и молодых практиканток, стал убеждаться, что женская молодость – притягательная сила. Теперь опыт зрелых дам его не соблазнял – сво-его опыта было в излишке – и он, как пытливый исследователь, в по-исках женского идеала знакомился все с новыми и новыми будущими и настоящими коллегами, всесторонне общаясь, распространял свой богатый жизненный опыт.

Чтобы им нравиться, Султанов строго следит за своей формой, не допускает вредных излишеств, расхлябанности ни в душе, ни в теле. Он всегда подтянут, аккуратно выбрит, надушен, элегантно одет.

Постоянная мобилизованность создает имидж талантливого врача и способствует постоянному совершенствованию, развитию. К сорокалетию он защищает докторскую диссертацию, что для тех лет редкость, через год получает звание профессора и заведование хирур-гическим отделением клиники. Как к первоклассному хирургу к нему на операцию выстраиваются очереди, и в этих списках есть очень знаменитые люди.

Однажды, взяв на себя огромную ответственность, Оздемир провел очень рискованную операцию. Жена и дочь пациента от души благодарили хирурга, но произошло так, что тяжело заболел сам врач – с первого взгляда он влюбился в дочь, высокую синеглазую блон-динку, подающую надежды художницу-авангардистку.

По природе изящная блондинка, подражая знаменитым худож-никам, экзотически одевалась, вид имела вульгарно-экстравагантный, и под стать внешности – имя – Изабелла.

В сорок с лишним лет Султанов наверное впервые понял, что такое любовь. А влюбился он страстно, от наваждения чувств стра-дал, хотя возраст имел не тот, когда можно потерять голову.

Изабелла не могла не заметить «вздохи» лечащего отца врача, и ей порой откровенно смешно от ужимок взрослого человека. Она от-крыто брезгует его вниманием и удивляется, как этот лысый, почти что вдвое старше, ростом ниже нее несчастный очкарик, профессор может на нее претендовать. Тем более что и он и она состоят в браке.

Надменность любимой раздражает Султанова. Он легко овла-девал женщинами, в последнее время преуспевал и с молодыми, а тут мало того, что как юноша влюбился – нет никакой взаимности, даже уважения. Честолюбивый и целеустремленный доктор не находит себе покоя: овладеть Изабеллой он считает отныне смыслом жизни. Часами он дозванивается до нее, преподносит щедрые дары, пригла-шает в театры и рестораны.

Постепенно, через полгода ухаживаний, Изабелла осознает, что только Султанов сквозь свои толстые линзы с достоинством оценива-ет ее мастерство, талант, оригинальный взгляд художника.

На очередной выставке постмодернизма художества Изабеллы терпят полный провал, теперь над ней открыто смеются, доводят до слез. Только присутствующий здесь же Султанов успокаивает ее, го-воря, что истинный гений оценивается значительно позже, и приво-дит яркие примеры из жизни великих художников, называя имена Ван Гога, Микеланджело, Рафаэля.

Крах собственных произведений – страшное горе! И человек, вопреки всему искренне признающий уровень таланта, – самый ду-ховно близкий друг художнику. Изабелла плачется в плечо своего почитателя, теперь Султанов ей дорог, понятлив, благороден. Она мечтает вырваться из темного ханжеского окружения, плебейской Москвы, и они для ее уединения уезжают в осенний холод, в Юрма-лу.

После Юрмалы оба со скандалами развелись, как свободные художники узы любви официальным браком не закрепили. Жили в одной комнатенке коммунальной квартиры. Несмотря на уговоры Оздемира, Изабелла не бросила курить и частенько попивала, утвер-ждая, что это способствует творческому вдохновению.

Как ни странно, тяга к Изабелле у Султанова не угасала, и на-оборот, молодая художница относилась к врачу все с большей холод-ностью и равнодушием. Вскоре Изабелла нашла себя в дизайне мод-ной одежды; у нее появились новые связи, она поздно возвращалась, часто ездила в командировки. Оздемир небеспричинно ревновал, и однажды, поехав к ней на работу, застал Изабеллу пьяной, в компа-нии мужчины. В ту же ночь после очередной распри любимая жен-щина посетовала на неудовлетворенность со стороны немолодого сожителя.

– Из твоего рта воняет никотином и алкоголем, – оправдывался Султанов.

– А ты лысый гермофродит, – съязвила Изабелла.

Тут доктор не сдержался и впервые признался, что она – без-дарная дура. После этого он извинялся, чуть ли не на коленях объяс-нял, что оговорился, до рассвета лелеял безразличное к нему, краси-вое, стройное тело. Утром Изабелла ушла и потребовала освободить ее комнату.

После этого жизнь Султанова пошла наперекосяк. Теперь он жил в общежитии, частенько выпивал, пьяным искал Изабеллу, все еще ее любил и по ней страдал.

В этот период депрессии к нему на лечение попал земляк-чеченец. В московскую клинику просто так не ложились, и Султанов понял, что его пациент – важная птица. Это подтвердилось, и земляк после выздоровления пригласил Оздемира на историческую Родину.

Впервые приехав в Грозный, Султанов поразился щедрости и гостеприимству сородичей. Как ведущему столичному специалисту, ему предложили трехкомнатную квартиру в центре города и долж-ность замминистра здравоохранения. Он ухватился за жилье, а вместо должности чиновника попросил самую отсталую горбольницу.

Используя московские связи, он сумел завезти в свою больницу списанное в столице медицинское оборудование, достал деньги на ремонт обветшалых зданий, территории. Не церемонясь уволил без-дарных врачей-хапуг, навел дисциплину и порядок в больнице.

Вроде бы все у него наладилось, и он счастлив, вот только че-ченский язык подзабыл и традиций не знает. Как и на прежних мес-тах, он стал ухаживать за красивыми горянками, и чуть было жизнью не поплатился. После этого под разными предлогами каждый месяц уезжал в Москву, по старым связям общался с разными женщинами. Подвыпив, вспоминал Изабеллу. Теперь Изабелла ударилась в офор-мительство театральных сцен. Как и прежде, ее мастерство мало кто признавал, она постоянно нуждалась в деньгах на наряды и космети-ку. Султанов щедро делился с ней и за это мог провести у нее ночь…

С возрастом Султанов стал вспоминать о детях. Дочь от Айны заканчивала институт, сын от Лидии – школу. У него были их фото-графии, в основном он общался с ними по телефону, и на его вопрос любят ли они его, просили прислать денег.

В Грозном жизнь ценят, и за здоровье родственника отдают все, даже в долг деньги берут. У профессора Султанова репутация сто-личного светилы, и к нему на операцию – очередь, а в карманы суют немыслимые суммы. Одновременно все врачи больницы делятся с ним по традиции, как с главврачом.

Отныне дети его любят, и Изабелла согласна вернуться к нему, если он создаст домашний очаг в центре Москвы из трех комнат, что Оздемир и делает.

И когда казалось, что личная жизнь обустраивалась, он вдруг увидел в приемной министра Поллу и понял, что вновь влюбился.

В тот же день Оздемир от счастья напивается, у него единст-венно родной человек в Грозном – тетя Масар; ей он раскрывает пол-ностью душу и обещает вскоре показать ей красавицу Поллу.

В отношениях с Поллой Оздемир не торопится, он влюблен в нее и подумывает, как избавиться от «курящей алкоголички» Изабел-лы.

Теперь часами, исподлобья, наблюдая за Поллой, Оздемир все в большем и большем восторге. Все в ней он находит прекрасным. Ны-не он удивляется, как мог любить и ценить разболтанную художни-цу!

К сорока пяти годам он умудрен жизнью и осознает, что Полла должна стать его последней пристанью, где он найдет свое счастье, покой и любовь. Однако, как назло, эти наглецы-чеченцы стаями вьются вокруг Поллы, и Оздемир понимает, что пора, меняя тактику, переходить в открытую атаку и вместо дежурных цветов дарить зна-чимые вещи: вначале – дорогие духи, следом – золотые часы, и по-следний шквал атаки – бриллиантовые сережки и кольцо и тут же предложить стать женой.

План прост, оттого гениален; уже все подготовлено, и тут вы-ясняется – Полла помолвлена!

Что такое «помолвлена», и что это означает у чеченцев – Сул-танов не ведает. Он только осознает, что это ломает его планы, его мечты, и он рискует остаться без Поллы, без женщины своей мечты.

Дабы излить душу, поплакаться и выслушать совет местной жительницы, бежит, как и прежде, к родной тете Масар. Масар обе-щает ему помочь, думая, что Полла девчонка, и раз у нее живет, под его попечительством работает, а он человек уважаемый и богатый, то можно нахрапом обуздать ее. Из этого ничего не вышло, и теперь Масар даже рада, что у Поллы есть характер.

Масар досконально знает биографию Оздемира, и ей жалко, что Полла может стать очередной жертвой притязаний доктора.

Не вдаваясь в подробности, но соблюдая хронологию, Масар за долгим чаепитием рассказывает амурные дела Султанова и, видя, что Полла в шоке, меняет тему:

– Ты помолвлена с тем парнем что на фотографии?

– Да, – засияло лицо Поллы, она обманывает прежде всего себя и все еще мечтая об Арзо, строит радужные планы совместной с ним жизни. Хоть Арзо и в тюрьме, главное – он разведен, и она верит, что он ее любит.

– А этот милиционер, что к тебе часто приходит, твой бывший муж? – все глубже проникают вопросы Масар.

– Да, – снова подтверждает Полла. Алая краска на ее лице баг-ровеет, мягкость темно-синих глаз исчезает, меж них пролегает лож-бинка избитой судьбы.

– Так, этот милиционер – Докуев его фамилия? вроде от тебя не отрекся и говорят, что он поклялся вернуть тебя.

– Этому не бывать! – вскочила Полла.

– Так что же он каждый день у больницы шастает?

– Не могу же я ему запретить наведываться в государственную больницу? А со мной он общаться не будет.

– А его друг-то к тебе прямо в кабинет заходит, болтает с то-бой?

– Это Мараби – мой сосед, односельчанин. Тоже Докуев, их прихвостень. Так его прогнать я не могу, все болтает на отвлеченные темы. Этот Мараби вместе с Арзо вырос, теперь делает вид, что о нем печется. Устала я. Давай уберу со стола и пойду спать.

– Я сама уберу, – забеспокоилась Масар. – Ой, чуть не забыла. Вот Оздемир передал новый адрес. Завтра после работы проведай больную.

– Спасибо, – взяла листок Полла, – а где эта улица Розы Люк-сембург?

– В самом центре, я тебе утром объясню. Это щедрые люди, внакладе не останутся.

По рекомендации Султанова, Полла в свободное от основной работы время посещает некоторых послеоперационных больных прямо на дому: проверяет состояние, проводит некоторые процедуры, словом, ведет контроль. За это ей пациенты платят по три-пять-десять рублей за приход. Деньги брать Полла стыдится, у некоторых, осо-бенно бедных, категорически отказывается, другие насильно застав-ляют ее взять, суют купюру в карман. Количество пациентов на дому колеблется: иногда слишком много, иногда вообще никого нет. Это очень важное для нее подспорье, и она таким образом зарабатывает дополнительно к своей скудной зарплате еще до пятидесяти рублей, а это десять килограммов свежего мяса для ее родных, с этим не счи-таться нельзя, и она очень рада, ведь в последнее время поток паци-ентов на дому иссяк, неделю она ничего не прирабатывала, и вот только вечером медсестра из соседнего отделения – Карина – попро-сила ее присмотреть за какой-то богатой старушкой.

К трем часам следующего дня Полла освободилась от основной работы и направлялась на улицу Розы Люксембург. Пожилая женщи-на, хозяйка роскошной, по мнению Байтемировой, квартиры больше капризничала, нежели болела. Тем не менее, Полла со всей серьезно-стью отнеслась к пациентке, выполнила весь комплекс процедур, и дополнительно, по прихоти больной, даже общий массаж. Тем не ме-нее, как обычно поступают богатые люди, Полле хозяйка, с важным высокомерием и снисходительно-любезной улыбкой сунула в карман поношенного пальто купюру. Полла заметила, как особа брезгливо вытирает руку о свой халат.

– Спасибо, – со сдержанным гневом сухо выговорила Полла и, достав из кармана деньги – помятые три рубля, презрительно их ог-лядев, кинула небрежно на трельяж, – я деньги не беру, просто по просьбе Султанова, пришла вас проведать.

– Хм, – сконфузилась хозяйка. – Может, это мало?

– Нет, – сказала Байтемирова. – У нас бесплатное медицинское обслуживание.

– Так ты завтра придешь? – уже выглядывала в подъезд особа.

– Я думаю, нет надобности, – спускаясь по лестнице, не обора-чиваясь, произнесла врач.

– А если что со мной случится? – забеспокоилась дама и, све-шиваясь над перилами, искала взгляда уходящей.

– Звоните в «скорую», – заторопилась Полла.

Погода отвратительная, как и настроение Поллы. Стремительно угасают февральские сумерки. На улице промозглая сырость, ветре-но, колюче, наискось, прямо в лицо моросит то ли снег, то ли дождь. Ноги скользят по обильной грязевой жиже. Улица Розы Люксембург упирается в центральный рынок; здесь же автовокзал, трамвайная и автобусная развязка. Сигналят автомашины, всюду толпами снуют съежившиеся, угрюмые горожане.

Полла мучается, прикидывает, идти ей или не идти к новой па-циентке? Были бы в кармане деньги, точно бы не пошла. Однако до зарплаты еще неделя, а ей на дорогу в Ники-Хита надо подзарабо-тать, и с пустыми руками домой возвращаться не хочется.

С другой стороны, что-то неспокойно у нее на душе, кошки скребут, отчего-то она волнуется. Медсестра Карина гарантирует ей до двадцати рублей за посещение больной старушки и говорит, что она лично рекомендовала именно Поллу, как самого внимательного врача. И тем не менее, что-то слишком навязчиво Карина предлагает ей эту щедрую милость. Да к тому же у Карины не совсем достойная репутация, и Полла помнит, как медсестра ревниво гладила ее руку и, не скрывая зависти, говорила:

– Мне бы такую кожу и фигуру, – в Голливуде была бы.

А потом она пригласила Поллу на чай и как бы между прочим сказала:

– Что ты здесь мучаешься? То, что ты на работе за месяц зара-батываешь, можно за час заиметь, получая удовольствие.

– Это как? – удивилась Полла, любопытство застыло на ее гладком румяном лице.

– Разве ты не понимаешь? – Карина встала, с любовью погла-дила ее щеку. Полла ощутила слизкую влажность ее ладони, учуяла вонь никотина.- Ну ты ведь женщина, жеро, и к тому же бог тебя, дурочку, не обделил. Так что ты понапрасну пропадаешь, мучаешь-ся…

– Перестань, – презрительно отстранилась от ее ласк Полла, то-ропливо встала. – Больше не смей даже заикаться об этом при мне.

После этого они не общались, только любезно кивали при встрече, будто бы ничего не случилось. Полла Карину всячески избе-гала, и она случайно увидела в окно, как уходящий Мараби, встре-тившись с медсестрой, по-свойски, даже панибратски общался с ней; зайдя за угол здания, они курили.

И вот Карина предлагает ей выгодную клиентку. Полла утром созвонилась с бабулькой – и новые сомнения: уж больно говорлива больная, и толком не может назвать ни своего лечащего врача, ни точный диагноз, ни даже время перенесенной операции.

Все-таки соблазн велик, и, как последний аргумент на весах со-мнения, она вновь звонит бабульке из телефона-автомата.

– Да-да, непременно приходите, – вежливо отвечает больная, ведь мы на семнадцать договорились, и я отложила все свои дела. Адрес помните? Наша улица перпендикулярна Рабочей. Жду.

Дойдя до места, Полла еще сильнее забеспокоилась. Хоть это и центр, но улица глухая, тупиковая, привокзальная, в частном секторе. Совсем темно, от света редких неоновых фонарей кажется, что давно наступила ночь. Вытянувшись на цыпочках, Полла глянула за дере-вянный, давно не крашенный, местами прогнивший забор. Двор за-брошен, неухожен; дом неказистый, необжитой, хоть и горит свет во всех окнах. Вряд ли жительница этого дома способна платить по два-дцать рублей за прием? От глубоких раздумий Полла даже палец ма-шинально сунула в рот, и уже развернулась, желая уйти, как со скри-пом отворилась калитка.

– Вы – Полла? – в темноте лица не видно, но по движению, жестам, женщина – не бабуля, и не очень больна, – проходите, про-ходи, – мило приглашает она, и Полле ничего не остается, как пови-новаться.

У крыльца дома, в свете лампы, Полла видит, что больная не по-домашнему одета: то ли только пришла, то ли готовится уйти.

– Проходите, проходите, – подталкивает тем временем ее хо-зяйка в сени. – Разуваться не надо, у меня не прибрано.

Вот этому Полла рада, ибо сквозь прохудившиеся сапоги про-сачивается городская жижа, и от этого носки к вечеру увлажняются грязью.

– А почему у вас так накурено? – возмутилась Полла. – Вы ведь сказали, что живете одна.

– Ой, – с явной фальшью в голосе, с наигранной жестикуляцией засуетилась хозяйка, – это я курю… Вы проходите, проходите в ком-нату.

– Как это курите? С таким диагнозом? – вешая пальто, в ярком свете жилища Полла внимательней глянула на женщину и теперь окончательно поняла, что та врет.

Ничего не говоря, Полла тут же сняла с крючка пальто и стала его надевать.

– А что одеваетесь? – всполошилась хозяйка.

– Я не думаю, что вам нужна моя помощь.

На ходу надевая пальто Полла двинулась к выходу, раскрыла дверь, и перед ней, к ее изумлению, прямо на крыльце – Мараби, ото-ропевший от неожиданности.

– Ты что здесь делаешь? – воскликнула в страхе Полла, от вол-нения она не могла попасть в рукав, попыталась обойти онемевшего односельчанина, и в это время кто-то сзади ее с силой обхватил, уме-ло зажав рот, потащил обратно в дом. Обезумевшим взглядом она видела, как бросился к калитке Мараби, и следом с шубой в руках побежала ее «больная».

Как мешок волоча, Поллу притащили в глубь дома; она только слышала сопение возле уха, смрадный запах изо рта мужчины. Ее бросили на диван, высвободившись, она взглянула в ужасе вверх – над ней стоял в милицейской форме Анасби Докуев.

– А-а-а! – закричала Полла, попыталась встать.

– Молчи! Не шуми! – ласково взмолился майор, удерживая ее за плечи. – Послушай, Полла! Я люблю тебя! Ты моя жена, успокойся.

– Нет, нет! Не трогай меня! Отпусти!

– Я люблю тебя! Люблю! – Анасби бросился на колени, обхва-тывая ее бедра, упираясь лицом в ее грудь, пытаясь целовать.

– Не смей! Не смей! – противилась Полла, с ужасом подалась назад.

– Ты моя! Моя! – в возбуждении задыхался Анасби. – Ты моя жена и теперь навсегда со мной… Я тебе отдам весь мир, только уго-монись, – все еще вежлив он с ней.

– Нет, нет, – отчаянно, изо всех сил боролась Полла. Она излов-чилась, оттолкнула Анасби, бросилась к выходу, путаясь в полунаде-том пальто.

В сенях Анасби догнал ее, рванул воротник пальто да так, что оно разорвалось.

– Спасите! – заорала Полла. – Спасите! – она уже раскрыла входную дверь, когда мужские костлявые пальцы с колющей болью впились вновь в ее лицо, шею и, придушивая, потащили обратно.

– По добру, сучка, не хочешь, – над ухом, с одышкой шипела ядовитая угроза, – тогда получишь по заслугам. За все получишь, рассчитаюсь я с тобой, и больше никуда от меня не денешься! Не же-ной будешь, а рабыней! Ждал я, сука, этого момента… что, не лю-бишь меня? Брезгуешь? По Самбиеву вздыхаешь? Его любишь? Ах, ты блядь, еще кусаешься?! Получай! На еще! Что, больно? У ну, не кричи! Кому говорю – не кричи! Я твой муж – и что хочу, то и делаю! – новый пинок в подреберье, и стоящая на четвереньках Полла пока-тилась по дощатому, местами прогнившему полу.

* * *

Когда к девяти вечера Полла домой не вернулась, Масар не на шутку забеспокоилась. Через каждые четверть часа она выходила за калитку на улицу и вслушивалась в каждый шорох, пыталась разгля-деть во мраке ночи движущуюся тень квартирантки.

У Масар дома телефона не было, и вконец заволновавшись, она побежала к соседям через улицу, чтобы от них позвонить Султанову и спросить, не подменяет ли кого-либо на дежурстве.

– Может, она в село поехала? – успокаивал медсестру главврач. – В любом случае, где искать ее, я не знаю, – увиливал от ненужных хлопот Оздемир, хоть и был, как казалось ему, очень влюблен в Пол-лу. – Утром посмотрим… Может, где загуляла жеро?!

К восьми утра Полла должна была заступить на дежурство. Ко-гда она не явилась, даже главврач понял – что-то случилось, просто так не прийти на работу Байтемирова не могла, все знали ее ответст-венность и дисциплинированность.

– А, может, она действительно, в село поехала? – теперь и Сул-танов забеспокоился, как-никак по Полле он страдает, любит ее, но-чами ею грезит.

– Да не ездит она посредине недели домой, – рассуждает вслух Масар. – И если бы поехала, то предупредила бы, записочку остави-ла.

– А, может, что случилось в селе, и она неожиданно уехала, – нервно потирал ладони Оздемир. – А ну-ка, давай, вот тебе деньги на такси, съезди в Ники-Хита… Только панику там не поднимай, как бы между прочим, будто бы ты проездом… Знаю, что не ближний свет, сам бы поехал, так сразу что-либо заподозрят. К тому же у меня через час операция.

Весь день Султанов нервничал, во время операции у него дро-жали руки и он вынужден был попросить ассистента закончить без него. На обед не пошел, не поехал на коллегию в министерство, хотя и должен был, не позвонил Изабелле в Москву, а когда из окна, в ко-торое он весь день с ожиданием выглядывал, увидел удрученно иду-щую Масар, убедился, что с Поллой случилось неладное.

Имея служебный доступ, он в течение часа обзвонил все город-ские травмпункты, отделения «Скорой помощи», морги, а потом сде-лал запрос в милицию. О Байтемировой Полле никаких сведений не было.

Невольно у Султанова пробудился инстинкт сыщика, и он стал допытываться, куда могла пойти Полла. Он позвонил своей пациент-ке, которую она вчера должна была навестить. Ему подтвердили, что Байтемирова была, и около четырех часов пополудни их покинула. Потом Султанов осматривал ее стол и обнаружил журнал. Вот они, аккуратные записи о пациентках, которых она обследовала на дому. И тут странная последняя запись: «Карина (3-е хирургическое отде-ление), пер.Привокзальный, д.12. Попова Мария Ивановна. 62 года. Стенокардия. Тел. 22-14-68. 20 руб. за посещение».

Султанов набрал телефон – никто не отвечает. Перелистывая журнал, он призадумался. Абсолютно всех пациентов он сам реко-мендовал Байтемировой, и только эта Попова неизвестна.

– Масар! – крикнул Султанов. – А ну, позови-ка Карину из третьей хирургии.

– Она уже ушла, – из коридора ответила медсестра.

– Зайди… Кто она такая?

– Какая-то шлюха, вечно курит под лестницей.

– Пойди в отдел кадров, узнай ее домашний адрес, телефон.

– Кадры закрыты, рабочий день-то истек.

– Да, – огорченно глянул на часы Султанов. – Пойдем к тебе, может она объявилась?

– А если нет? – испуганно глянула на него Масар.

– Заявим в милицию, – на ходу ответил главврач.

Дом тети Масар был пуст. Оздемир хотел было вернуться на работу, чтобы оттуда позвонить в милицию, и почему-то захотелось ему самому наведаться в переулок Привокзальный. Внутренний го-лос подсказывает, что здесь что-то не то. Ведь не может такая краси-вая девушка, жеро, жить без соблазнов, без какого-то общения, свя-зей. Ну прожила она у тети Масар более полугода без единого подоз-рения. А теперь, может, не выдержала? А, может, кто из Краснодара объявился? Кто знает, чем она там занималась? Ведь в тихом омуте черти водятся. А вокруг нее столько всяких кружится, зарятся на ее прелесть!

Даже опытный таксист с трудом нашел Привокзальный пере-улок. Дом двенадцать в самом конце, в тупике.

Султанов отпустил машину, осмотрелся. Улица широкая, мрач-ная, глухая. Редкие фонари чуть-чуть освещают ее. Вдоль разбитой ухабистой дороги, широченные грядки; на них, чудовищными скеле-тами, на фоне темно-фиолетового небосклона, толпятся оголенные ветви деревьев.

В конце улицы мрак высокого забора, за ним кипит жизнь же-лезнодорожного узла. Там все в свете мощных прожекторов, беспре-станно в разные стороны уносится медленный перестук колес, из ди-намика слышен приказной голос диспетчера, вонь жженного угля и мазута заполняют округу.

Минут десять постоял Оздемир вслушиваясь, наблюдая. Пус-тынно, будто здесь никто не живет. Дом двенадцать неказист, имеет явно заброшенный вид, и вряд ли здесь кто-либо постоянно прожива-ет в последнее время. В одном окне свет, оно не зашторено, а наглухо занавешено простыней. Из этого Султанов делает вывод, что в доме хозяйничают мужчины.

На крыльце из-под разбитого плафона слабый свет. На вымо-щенной битым кирпичом дорожке к калитке, на покосившемся, де-ревянном крыльце – шматки свежей и высохшей грязи. Осторожно ухватив старую щеколду, Оздемир слегка толкнул калитку; дверь чу-точку поддалась, потом уперлась во внутренний засов. Он уже поду-мывал крикнуть Попову, как в дальнем конце переулка, сверкнул ос-лепительный свет фар: на ухабах лучи дальнего света запрыгали вверх-вниз, из стороны в сторону, высвечивая в плотном, туманно-сыром воздухе моросящую слизь.

Машина медленно повернула к дому двенадцать, у самой ка-литки остановилась. Почему-то именно этого ожидавший Оздемир, заранее отошел в сторонку, чтобы фары при повороте не осветили его, присел на корточки во мраке густого кустарника.

Мотор заглушили, остались светиться только подфарники, хлопнула дверь. Одетый в дубленку мужчина привычно постучал в калитку. Ожидая ответа, он закурил, потом постучал вновь.

Скрипнула дверь.

– Кто это? – властный, чуточку шепеляво-капризный мужской голос.

– Это я, – ответил приезжий.

Зашуршал битый кирпич, заскрежетала щеколда, приезжий ис-чез во дворе.

Оздемир на полусогнутых ногах пересек тротуар, прилип к ще-ли иссохшего от времени деревянного забора. «Бог ты мой!» – от удивления прошептал он вслух. В приезжем он без труда узнал моло-дого человека, частенько наведывавшегося к Полле, вроде односель-чанина, нахально садящегося только на его служебный стул, вечно наряженного на изысканно-провинциальный манер. Вышедшего из дома Оздемир не знал, только видел, что он в милицейской форме, без пальто, в больших калошах на босу ногу.

Султанов напряг слух, однако кроме обрывков фраз и невнят-ного бубнения ничего не различал. Рискуя, он гуськом сделал не-сколько шагов к самой калитке. Здесь щель была уже, и обзор ссузил-ся, зато теперь он отчетливо все слышал.

– Неужели без меня эти козлы справиться не могут? – возму-щался милиционер.

– Видимо, не могут. Говорят, это твой стукач, и если он не из-менит показания, что у Лорсы Самбиева покупал наркотики, то Лорсу выпустят.

– Ведь он уже давал эти показания.

– Давал, но в тюрьме Лорса как-то достал его и чуть не приду-шил. Испугавшись, этот идиот отказался от первичных показаний и теперь утверждает, что Лорсу вовсе не знает, клянется… А это ведь правда.

– «Правда, правда», – съязвил милиционер, – тоже мне право-веды собрались! А как Лорса его достал? Надо бы этого Лорсу самого придушить.

– Хм, его придушишь…

– Что это ты до сих пор так дрожишь перед этими Самбиевы-ми? За кого ты их принимаешь? Здесь в тюрьме тяжеловато, а на зону переведут, закажем, и его порешат в три секунды… И с Арзо так же сделаем.

– Я думаю, – продолжал приезжий, – что если ты сегодня заста-вишь своего агента-стукача переделать показания, то Лорсу непре-менно упекут, а что касается Арзо, то он после суда выйдет. Говорят, какие-то мощные силы за ним.

– Какие там силы?! – усмехнулся милиционер. – Старуха Рос-сошанская и доцент Пацен. Старуху скоро на пенсию отправят, а до-цент уже наш. Понял? Только никому ни слова. Дай сигарету. Бр-р-р. Что-то холодновато!

Оба прикурили, минуту, о чем-то думая, молчали.

– Ну давай, собирайся, третий раз за тобой присылают… Албаст злой.

– Неужели все это сегодня должно случиться? И на сутки покоя нет! Пусть хорошенько дадут этому козлу, он любое показание вы-даст.

– Били, отказывается… Видно, Лорса способнее вас, – усмешка.

– А ты, Мараби, все-таки симпатизируешь этим Самбиевым. Смотри, на двух стульях не усидишь, задницу потеряешь.

– К чему ты это, Анасби? Я вашей семье предан, как никто, а ты вечно меня попрекаешь!

– Ну ладно, ладно, не дуйся, – милиционер смачно сплюнул.

– Так ты едешь? Давай побыстрее, тебя ждут.

– А с этой что? Может, ты с ней останешься?

– Чего? Ты меня в это дело не впутывай!

– Что значит – не впутывай? А кто ее сюда заманил?

– Ты, Анасби, сказал, приведи ее сюда, а здесь с ней сумеешь договориться… А ты вместо уговоров с кулаками полез, думаешь, что она проститутка и ее бить можно.

– Ладно, хватит, просто подпитый был.

– А вернее, обкуренный, – ухмылка, – с наркоманией борешься, а сам…

– Замолчи! Лучше вспомни, что я еще и с проституцией борюсь и тебя дурака покрываю.

– Я с тобой делюсь…

– Теперь и я поделюсь… Ха-ха-ха, вон забирай в свой гарем и Поллу.

– Дурак ты, Анасби, – приезжий резко двинулся к выходу, на ходу крикнул. – Если едешь – выходи.

Султанов до того заслушался, что чуть не проморгал выходя-щего. Уже не обращая внимания на грязь, он на четвереньках пополз к кустам. После услышанного уличная, природная грязь показалась ему стерильной.

– Так что мне с ней делать? – со двора крикнул милиционер и двинулся вслед за приезжим.

– Не знаю, – уже за калиткой был приезжий, за ним сгорблен-ной тенью вышел напарник.

– Ладно, еще ночь побалуюсь, а если к утру шелковой не ста-нет, суну тысячу в зубы и пошлю ко всем чертям… Мараби, а может ее того?

– Ты что с ума сошел? – сорвался голос приезжего.

– Да я пошутил, – ехидный смех, потом кашель. – Вот стерва!… А стоило бы.

– Не шути… Ты подумай, сколько людей знает, что она здесь?

– Хе-хе-хе… Боишься, Мараби?!

Приезжий открыл дверь машины.

– Если ты не едешь, то я уезжаю… – он резко сел в салон.

– Стой, стой, – бросился к нему милиционер, – не уезжай… Хо-чешь меня одного здесь оставить? Не выйдет… Сейчас я приоденусь, с ней разберусь и выйду. – Он тронулся к калитке, и вдруг обернулся: и запомни, Мараби, вместе эту кашу заварили, вместе и расхлебывать будем. Так что думай, как с твоей Поллой быть.

Когда милиционер скрылся, Султанов услышал, как приезжий с натугой собрал слюну, с шумом сплюнул, и вылезая из машины, вы-дохнул:

– Ублюдок!

Минут через десять, поправляя кобуру, показался майор мили-ции, склонившись, он долго возился, запирая калитку. Приезжий за ним, все еще стоит у машины, нервно переминается с ноги на ногу, курит.

– Хе-хе… Я ей такое сделал, что к нашему приезду «шелковой» станет.

– Что? – встревожился приезжий.

– Приедем, вместе пойдем.

– Я не пойду… Не мое это дело.

– Пойдешь, как миленький. Что, решил соскочить?

– Как тебе не стыдно, Анасби? Ведь ты ее любил, женой счита-ешь?!

– Любил, считал, – передразнил милиционер. – Сволочь она!

– Не говори так о Полле, она этого не достойна…

– Ой, ой! Какой он теперь сердобольный! Что, задаром ее сюда притащил?… Три месяца без дани жить будешь…

– Ты хоть подумал, что Алпату и Домба тебе скажут?

– Ой! – даже в темноте видно, как вальяжно развел руками ми-лиционер. – Алпату поворчит, и что толку, а Домба только о деньгах думает. Дам я ему пару тысяч, чтобы стариков обработал.

– А Албаст?… Как-никак секретарь райкома! Репутация!

– Какая репутация? – от каприза еще шепелявей голос. – Пусть лучше за собой посмотрит… Поехали, – он открыл дверь машины.

– Я пойду посмотрю, что ты сделал с Поллой, – приезжий тро-нулся к калитке.

– Стой! – приказал майор. – Не смей! Назад! – он ткнул ука-зующе пальцем в сторону собеседника, и Султанову показалось, что это пистолет. – Полла пока еще моя жена, и я волен делать с ней все, что мне угодно.

– Какая она тебе жена! – откровенно презрительные нотки в го-лосе. – Она давно свершила над тобой йитар при свидетелях.

– Замолчи! – указующий перст сжался в кулак, бабахнулся о крышу машины. – Поехали! Я тебе сказал!

* * *

Уже давно исчезли габариты машины, выхлопной газ раство-рился в вечерней сырости, а Султанов все еще сидит в грязи под впе-чатлением услышанного. Кругом гробовая тишина, и только за во-кзальной стеной, как за сценой – закулисный шум, звуковой фон, за-полняющий паузу между сменой декораций. Оздемир заинтригован, многого он не понимает, но осознает, что пока еще является тайным зрителем этого действа, и может так случиться, что в любой момент он из зрителя вовлечется в это представление, и чем закончится спек-такль для него – неизвестно.

Все еще таясь, воровато вглядываясь в темень, Султанов осто-рожно встал, вытирая грязные руки о такое же влажное пальто, хоро-нясь, сторонясь света иллюминаторов, торопливо тронулся прочь от глухого проулка.

Только выйдя на ярко освещенную привокзальную площадь, увидев массу людей, потоки машин, услышав нормальную человече-скую речь, он будто бы успокоился, взял себя в руки. Сейчас он оце-нил, что был на волоске от нечистот, и мог запросто влипнуть в дерьмовое дело. Он желал побыстрее добраться до квартиры, первым делом вымыть руки, потом, как обычно, напевая незатейливые мело-дии, долго, с наслаждением принимать душ, выбриться, и, выбросив из головы все ненужные заботы, улечься на роскошный диван и, по-едая щедрый ужин, уставиться до спокойного сна в телевизор.

Однако добраться до квартиры не просто. Его новое шерстяное пальто и вся одежда так вымазаны грязью, что не только в общест-венный транспорт или в такси сесть нельзя, но даже пешком идти по освещенному городу неудобно: могут подумать, что он напился и вывалялся в грязи, или его обваляли, словом ему – человеку в городе довольно известному, профессору-интеллигенту, пересуды не нужны.

Размышляя, как ему быть, он спрятался в тень автобусной оста-новки, потом решил, что надо темными проулками от вокзала дойти до базара, а там, в центре, можно дворами проскочить незаметно до своего подъезда. С чувством счастья, испытываемым уцелевшим по-сле стихии, Султанов бодро зашагал по Рабочей улице, в надежде свернуть к центру. Более часа назад он здесь проезжал на такси, в по-исках Привокзального переулка, и вдруг вспоминая увиденное, он с ужасом осознал, что машинально свернул не направо, к центру, а на-лево, к неказистому дому номер двенадцать, где неизвестно в каком состоянии находится вожделенная Полла – его страсть, его мечта по-следних месяцев.

Ему было холодно, он дрожал, боялся, понимал, что лучше туда не идти, однако, какая-то мощная внутренняя сила двигала им. На что-то надеясь, он замедлил шаг, от бодрости и уверенности ничего не осталось, и он со страхом осознал, что из невольного зрителя, пре-вращается в актера, и через десяток шагов ему предстоит выйти на сцену, и играть роль влюбленного спасителя.

И теперь не только любовь к Полле, а азарт сцены, жажда дей-ствий и испытание самого себя влекли его к этим подмосткам. В дан-ную минуту его не интересовало, что скажет зритель, какого будет общественное мнение, и возможный резонанс. Он понимал, что как мужчине, ему не будет покоя, если он не поможет Полле. И дело да-же не в том, что он ее любит, с ней работает. Женщина в беде, он один об этом знает, и он должен ей помочь, вступить в акт событий и переиграть, перебороть насильников…

Он резко дернул калитку; это был первый, жалкий заслон в его действии, – калитка заперта, и от первой преграды, он остановился, борясь с азартом, заставил себя призадуматься.

То что он обязан принять участие в данной ситуации – вопрос решенный. Другое дело – в какой роли? Первое, – он может идти на-пролом, а там будь, что будет. Второе – вернуться к вокзалу и сооб-щить в милицию. И третье – сесть в засаду и ожидать возвращения насильников, и там действовать по ситуации.

Через минуту последние два варианта отпали; его жжет нетер-пение, он жаждет лавров личной славы, ему самому желаемо спасти Поллу, с безрассудным любопытством он хочет понять и увидеть, что же произошло с ней.

Довольно легко Султанов одолел невысокий прогнивший забор. От его веса изгородь накренилась. Не обращая на это внимания, он воровато засеменил к крыльцу – входная дверь тоже заперта. Огля-девшись, Оздемир, набрал в ладони воды из лужи, брызнул на разби-тый плафон – лампочка зашипела и лопнула.

Во мраке он почувствовал себя уверенней. Как он ни бился, с виду трухлявая дверь не поддавалась. Тогда он пошел по периметру дома в надежде проникнуть в окно. С боковой стороны высоко, пря-мо под крышей, настежь раскрыто маленькое оконце, видимо, как вентиляционное в котельной или ванной.

«В крайнем случае пролезу в окно», – подумал Султанов, оги-бая торец и заходя к задней стороне дома. Здесь в кромешной тьме он споткнулся, потом поскользнулся и, падая о что-то ударился: в при-хлопнувшей раме задребезжало стекло, но не разбилось.

Уткнувшись лицом в примерзающую, заиндевелую грязь, сквозь бешеный пульс сердца и тяжелое дыхание он прямо над голо-вой отчетливо услышал приглушенно-надрывный стон. Боязливо Султанов вывернул шею, глянул вверх. На фоне блеклой известковой стены зиял мрак настежь раскрытого окна. Он осторожно привстал, чуточку, не без испуга сунул голову в проем, и теперь прямо под со-бой услышал жалобный стон.

– Полла! – прошептал он.

В ответ снова стон.

Он придал Оздемиру сил и уверенности. Больше не мешкая, он полез в помещение, спрыгивая с окна, наступил на тело, отчего стоны усилились.

– Полла, ты где? Это я, Оздемир… Где здесь выключатель?

Он стал шарить по стене, потом, освоившись в темноте, разли-чил дверной проем. Щелчок допотопного выключателя – и пред ним раскрылась поразительная картина: Полла привязана двумя руками к чугунной батарее, так что она может встать только на четвереньки, во рту у нее кляп, сверху, туго перевязанный. Под глазом синяк, одежда изодрана, на одной ноге сапог.

– Погоди, – он торопливо стал освобождать ей рот.

С трудом он вытащил кляп. Полла, упав набок, задышала ши-роко раскрытым ртом, главврач понял, что она чуть не задохнулась.

– Полла! Бедная Полла! Потерпи, – нервно суетился Оздемир.

Одна рука привязана к батарее жгутом – с ней Султанов быстро справился, а вот вторая скреплена – наручником.

– Где ключ? – закричал он.

Теперь он вспомнил о майоре, вспомнил, что насильники долж-ны вернуться, и запаниковал.

– Где ключ? – вновь заорал он, в страхе оглядываясь на дверь.

Обессиленная Полла валялась на боку, свернувшись в клубочек, и ничего не говорила, даже не стонала, от рыданий все ее тело тряс-лось, из прикрытых глаз обильно текли слезы.

– Ты не знаешь, куда он положил ключ? – потряс он плечо де-вушки и поразился – только сейчас заметил, что она в жару.

– Спаси, – со стоном, первые ее слова.

– Да, да, – вскочил Оздемир.

Султанов ринулся в соседнюю комнату, включил свет, жуткая сцена борьбы: разбросанная одежда, окурки, пустые бутылки, спер-тая вонь анаши вперемежку с пивом. В разных местах он подобрал ее пальто и сапог. У пальто оторван рукав, а сапог, видимо, еще раньше разошелся от износа у подошвы. Одежду и еще одеяло он бросил ей, а сам кинулся искать ключ от наручников.

Оглядев все места, где могли быть спрятаны ключи, он впал в отчаяние, даже выскочил на улицу, подумывая, не бежать ли ему, ведь в любую минуту может вернуться вооруженный милиционер и к тому же не один.

«Сама виновата – дура!» – оправдывал он свое намерение, и уже дотронулся до холодной ручки калитки, дернул ее – бесполезно.

– Будьте осторожны! Скорый поезд Грозный-Москва отправля-ется с первого пути, – эхом разнеслось по вокзалу.

И в это же время яркий свет фар прорезался сквозь сгущаю-щийся туман ночи.

«Какой я дурак! Какой я идиот! – подумал в смятении Султа-нов. – Зачем я сюда приперся? Какого хрена я вообще в этот Грозный приехал, а не жил себе припеваючи в Москве?!… Здесь надо мили-ции остерегаться, а не надеяться на нее»

Вновь довольно легко он перелез забор и побежал в противопо-ложную сторону, прочь от надвигающейся машины. Вскоре он упер-ся в высоченный кирпичный забор вокзала. В голове кружилась единственная мысль: перелезть через этот забор, броситься в уходя-щий поезд и умчаться в столицу от этих дикарей.

В заборе – бреши, видимо, здесь детвора перелезала. Было скользко, со второй попытки Оздемир преодолел больше половины препятствия, отделявшего его от освещенного вокзала, и уже рука достигла покатой мерзлой вершины, он сделал последний рывок, но-га соскользнула, и он, не сгруппировавшись, неудачно плюхнулся оземь. От удара простонал, выматерился и через свою боль момен-тально осознал боль Поллы. Он в мгновение представил, что она вот так же валяется, да еще прикованная, и в нем искрой воспламенилась ярость, от вскипающего гнева он вскочил; теперь он считал, что на-силуют не только Поллу, но и его. Он вспомнил жалкое лицо Поллы, ее красивое тело, и укрепившись в своем желании, со сжатыми кула-ками двинулся обратно. Глубоко вдыхая, он пытался успокоиться, чтобы действовать с хладнокровием, и, уже просчитывая варианты действий, склонился, дабы атаковать исподтишка, внезапно; и в это время фары завернули к другим воротам, с противоположной сторо-ны. Главврач протяжно выдохнул.

Через минуту он возился в чулане. Видимо, в прошлом здесь жили заботливые хозяева: аккуратно уложен многочисленный инвен-тарь, ныне покрытый паутиной и ржавчиной. Вооружившись ломом, зубилом, кувалдой и пилкой по металлу, Оздемир бросился к узнице.

– Моя миленькая! – успокаивал он ее, орудуя инструментом. – Потерпи Полла! Сейчас я справлюсь! Я освобожу тебя! Я их убью всех! Не плачь!

На распилку у него не хватало терпения, и он действовал ку-валдой и ломом. От пота и усилий скинул пальто и пиджак. Наконец, в месте сварочного стыка просочилась ржавая вода; воодушевленный этим Оздемир еще яростнее замахал, и вдруг батарея рухнула прямо на лежащую под ней Поллу. Султанов не растерялся, проявил завид-ную реакцию и успел подставить под чугунную тяжесть собственное бедро, в последний момент спасая голову девушки.

Часто дыша друг другу в лицо, они тяжело поднялись.

– Отвернись, – невнятно пробормотала Полла, кутаясь в одеяло.

– Нашла о чем заботиться, – разозлился главврач. – Давай я по-могу тебе одеться.

– Не надо, – слабо противилась Полла, однако Султанов ее не слушал.

– Хватит кривляться, – орал он, – они вот-вот вернутся… Наде-вай сапог и пальто, – руководил он.

– Схватив за руку, он резко рванул ее за собой, к выходу. Они уже были в сенях, когда сворачивающая к дому машина светом за-глянула в окно.

– Назад, – прошипел Оздемир.

Они выскочили в то же окно, Полла еле волочилась, и Оздеми-ру приходилось тяжело. Она спотыкалась, падала, но он не отпускал ее руку, буквально волочил за собой.

Когда беглецы достигли заднего забора, сад блекло посветлел от загоревшихся во всех комнатах дома ламп. За спиной послышался крик, мат. Не церемонясь, Султанов обхватил бедра Поллы и, как мешок, перекинул ее на другую сторону, следом перескочил сам.

Они бежали наугад, в противоположную сторону. Оба за что-то цеплялись, поскальзывались, падали, вновь вскакивали и бежали. Ветки деревьев и кустарников бились им в лица, бегущий впереди Оздемир в темноте наскочил лбом на дерево, да так, что искры посы-пались из глаз, на минуту помутилось сознание, но руки Поллы он не выпускал.

Потом они уперлись в глухую стену, огибая ее, наскочили на большую лающую собаку: свободной рукой и ногами он отгонял зве-ря. Дверь под навесом оказалась запертой, и, не справившись с ней, он вновь обхватил Поллу и подсадил ее на невысокую крышу какого-то строения, вроде курятника. В это время, его ухватила собака за но-гу, да так крепко, что не выпускала. Султанов сгреб собаку за шерсть возле ушей, со страшной болью оторвал от ноги и с размаху с силой ударил ее о железобетонную стенку навеса. Бросив визжащего пса, он бросился за Поллой.

С крыши курятника они полезли по крутой крыше навеса. Он тащил Поллу за руку и неожиданно, как он ни дергался, движение застопорилось, она о чем-то просила его. Только после нескольких рывков он понял, в чем дело: кольцо наручников попало в какую-то щель, и он напрасно терзал девушку.

Оздемир освоился в темноте, быстро сориентировался. Караб-каясь, они немного прошли по вершине крыши навеса, скатились на плоскую крышу гаража, спрыгнув с нее, главврач очутился на парал-лельном переулке.

– Прыгай, прыгай! – шепотом приказал он Полле.

Она долго не решалась, однако от нарастающего людского кри-ка вокруг бросилась, да так неудачно, что подмяла своим весом под-страховывающего спасителя. Некоторое время валялись в обнимку.

– У-у-у, – вопил Оздемир, под тяжестью Поллы.

– Во-ры-ы!

– Спасите!

– На помощь! – все громче и ближе кричали горожане, лаяли собаки.

На сей раз Полла помогала встать Султанову. В потемках он ошарашенно оглядывался. Луч хилого фонарика осветил их.

– Вот они!

– Держите их! – вопил женский голос.

Султанов схватил руку Поллы и рванув ее, бросился в сторону центра прочь от привокзального тупика.

– Милиция! Звоните в милицию!

– Я – милиция! – услышал за спиной знакомый шепелявый го-лос главврач на бегу. – Куда они побежали?

Беглецы свернули в первый поворот, не чувствуя земли под но-гами, бегом миновали квартал, вновь наобум свернули, и здесь Полла споткнулась, свалилась, еще пару шагов Султанов тащил ее, но обес-силев, сдался.

Лихорадочно оглядываясь, вслушиваясь, Султанов еще раз по-пытался поднять напарницу, однако Полла, вконец сникнув, ткнулась в промерзлую землю. Сквозь барабанный бой в ушах в вечерней ти-ши привокзального захолустья Оздемир четко расслышал нарастаю-щий топот преследователей. Он в мгновение оценил обстановку. Без постороннего принуждения он ввязался в это дрянное дело, и далее отступать и тем более без борьбы сдаваться было губительно, просто трусливо, а он не трус и с каким-то майором-анашистом, пусть даже и вооруженным, должен справиться. «А если их много? – пронеслась предательская мысль. – Главное – внезапность атаки!»- подбадривал он себя, надеясь на удачу.

С жаждой борьбы он, как сжатая пружина, согнувшись, в два прыжка очутился у края забора, слегка выглянул. В нескольких шагах остановилась и, к удивлению Султанова, развернулась и торопливо тронулась обратно тяжело сопящая тень.

Неожиданный поворот событий взбодрил и даже успокоил Сул-танова. Он вернулся к Полле. Она в той же позе лежала на земле.

– Вставай, дорогая, – теперь он был с ней нежен, нетороплив, заботлив.

Обнимая Поллу за плечи, бормоча что-то ласковое ей на ухо, бодро, подстраивая ее под свой ритм, зашагали в сторону центра.

Беспрестанно дрожащая, безропотная, покорная спасителю, Полла повинно семенила по ночному городу, и только когда они во-шли в незнакомый подъезд, она как будто очнулась.

– Куда мы? – взмолилась она.

– Ко мне.

– Не пойду, – сила появилась в ее движении, и теперь она стала противиться прикосновениям главврача.

– Да ты что?! – возмутился Оздемир. – Куда ты такая пойдешь?

– На квартиру… К Масар, – пятилась из остатка сил Байтемиро-ва.

– Так она у меня, – сообразил Султанов.

Только за спиной хлопнула дверь, и хозяин квартиры стал бы-стро защелкивать все замки, Полла поняла, что ее вновь одурачили, и она в новом капкане.

– А где Масар? – вымолвила она.

– Проходи, проходи, – вежливо услащал воздух Оздемир, под-талкивая Поллу в помещение. – Посмотри, какая у меня квартира.

– Нет, – заартачилась Полла, – пожалуйста, отпусти меня! – слезливо просила она.

– Куда отпустить? – начал вскипать он. – Куда ты пойдешь в этом виде? Что люди скажут? Та же Масар что подумает? Посмотри на себя! А с этим как? – и Оздемир дернул наручники.

– Какая я несчастная дура! – простонала девушка и, закрыв ли-цо рукой, рыдая, поползла вниз по стене, будто у нее подкосились ноги.

– Полла! Милая Полла! – сжалился главврач, ловко подхватил ее и с торжествующим видом на руках внес в зал и бросил на диван. – Полежи, отдохни, – засуетился он, подкладывая под голову подушку, накрывая шерстяным пледом. – Спи, спи, – погладил он ее головку, выключил свет, закрыл дверь.

Всхлипывая, Полла уткнулась в подушку. От страданий и бес-сонницы последних дней у нее больше не было сил бороться, не мог-ла кому-либо противиться. Вскоре блаженное тепло, покой и тишина полностью овладели ее телом, и главное – сознанием, и в сладкой ис-томе, покоряясь обстоятельствам, она стала забываться и, все глубже погружаясь в желанный сон, слышала волнообразный крик Султано-ва.

– Так ты завхоз или нет?… Немедленно достань мне пилу по ме-таллу… Немедленно!

… От боли в запястье Полла проснулась. Шевельнула рукой и, ощутив холод металла, все вспомнила, в страхе натянула на голову одеяло… Мрак… Мрак везде, прежде всего в душе. В окно рвется февральский ветер, на железный подоконник падают капли.

– Тах, тах, тах, – как ее сердце, гулко бьются часы, их четкий ритм нарушает прерывистый храп из соседней комнаты.

Может быть, она так и лежала бы, считая мрак и одиночество как блаженный покой. Однако нестерпимая боль в запястье от наруч-ников не давала покоя, усиливала тяжесть мук.

Полла осторожно сдернула одеяло: с улицы комнату слегка ос-вещал мягкий, унылый свет неоновых фонарей. Она на цыпочках двинулась в коридор, там в кромешной темноте попыталась открыть дверь. Ослепительный свет ее вспугнул, она дрожа обернулась. Перед ней, упершись в стенку рукой в одних трусах, непонятно лыбясь, сто-ял Султанов.

– Выпусти меня, – на чеченском взмолилась Полла.

– Куда? Куда ты пойдешь такая? Давай я хоть наручники тебе спилю,- озаботилось лицо главврача, он попеременно переходил то на русский, более знакомый, то на чеченский.

– Спили, – жалобно протянула руку она. – Как в горле давит… Только что-нибудь наденьте!

– Хм… А что это ты забеспокоилась? Я ведь тебя откуда выта-щил? – вновь шельмоватая улыбка искривила лицо Султанова.

Полла, как от нестерпимой боли, простонала, от стыда закрыла лицо руками, отвернулась.

– Ну ладно, ладно, – стал гладить ее плечи Султанов, – досад-ная шутка… Пошли в комнату, мне пилу принесли.

Истекая потом, до крови натерев ладонь, он в течение получаса возился с наручниками.

– Теперь, Полла, ты свободна, – с пафосом заявил Султанов.

– Я могу идти?

– Нет, нет… Вначале искупайся, приведи себя и одежду в поря-док… Да и ночь еще на дворе, – по-отечески заботился хозяин квар-тиры.

– Я дома искупаюсь, – упиралась Полла.

– Как с такой вонью возвращаться!

Краска щедро залила лицо и даже шею девушки.

– Я не так выразился, – неудачно извинился Султанов, а Полла еще ниже склонила лицо. – Ну, – понял неловкость фраз мужчина. – Ведь как-то надо избавиться от этой мрази? – и чуточку погодя. – Вот тебе халат, чистое полотенце.

На совесть, более часа мылась Полла.

Когда она распаренная, румяная, свежая вышла из ванной, Оз-демир обомлел. Ему показалось, что синяк под ее глазом никак не сказывается на ее очаровании.

– Завтрак готов, – гостеприимно развел он руками.

– Нет, нет, я пойду… Огромное Вам спасибо… Отпустите меня.

– Ну, пусть хоть рассветет. Да и остыть тебе надо после ван-ной… А нет ли у тебя температуры? Уж больно распылалась ты.

– Нет, нет, я здорова.

– Не перечьте… Мы, как врачи, должны друг о друге заботить-ся… Давайте я измерю вам температуру и давление, и если все в нор-ме, отпущу.

– Отпустите?

– Что за вздор? Конечно.

Он со всей серьезностью, без спешки, даже записывая, провел поверхностное обследование.

– Так… Ты на редкость здоровая девушка! После таких потря-сений – все в пределах нормы… Детей у тебя ведь нет? А беремен-ность не прерывала?

– Отпустите меня! – вскочила Полла, нервно потирая отек на запястье.

– Меня, как врача-исследователя, интересует этот вопрос, – с тем же бесстрастным лицом говорил Султанов. – Так как насчет бе-ременности? Не стесняйтесь – мы ведь коллеги… Отвечайте правду, и я вас отпущу.

– Нет, – злобно фыркнула Полла.

– Это прекрасно! – на русском воскликнул Султанов, – встал, улыбаясь, дружелюбно тронул ее за локоть и, увидев ее протестную реакцию, в том же торжествующем, безапелляционном тоне продол-жил, – я думаю, после того, что мы с тобой пережили, эти ужимки неуместны. Более того, это неблагодарно с твоей стороны. – Будучи чуточку ниже нее, он снизу, в упор, испытующе пронизывал ее сощу-ренными глазами.

– Я Вам очень благодарна, – впервые на русском вымолвила шепотом Полла, потупив взгляд.

– Ну-у-у! Не стоит благодарности! – отпустил он ее локоть. – Ладно…- потер довольно ладони, – пьем кофе и все.

– Я не могу есть, – умоляюще сказала Полла. – У меня от кляпа до сих пор рот жжет.

– Так, так, так, – скороговоркой затараторил Султанов, – а ну-ка, садись! Дай посмотрю, что там во рту?

– Нет, нет, спасибо… Я пойду.

– Не торопись, – вновь взял он ее локоть, потянул вниз. – Я, как коллега, обязан полностью позаботиться о тебе. Сиди спокойней. Сейчас возьму ложку. Скажи – а-а… Какие зубы! Слушай, а у тебя ни одного больного зуба! Никакого кариеса и парадонтоза! И все на мес-те! Ты прелесть, Полла! Вот почему у тебя изо рта нет тухлого запа-ха!

– При чем тут мой запах? – отстранилась возмущенно Полла.

– Это очень важно! – как опытный лектор, констатировал Оз-демир, – плохой запах из полости рта говорит о нездоровье и старос-ти и, что первостепенно, – портит поцелуй, претит партнеру и, явля-ясь неотъемлемым элементом секса, может сказаться на взаимном влечении…

– Что вы несете?! – взбунтовалась Полла, перебивая нравоучи-теля. – Немедленно выпустите меня! Я не позволю!

– Полла! Полла! Дорогая! – встал поперек дороги Оздемир, учащенно моргая сквозь линзы очков. – Постойте! Вы меня не так поняли.

– Я все прекрасно поняла! Уйдите с моей дороги…

– Полла! Погоди! Выслушай меня! – Султанов хотел схватить ее руки.- Я люблю тебя! Люблю! Слышишь?

– Я не желаю этого слышать! Уйдите с дороги! Откройте дверь! Отпустите меня!

– Так, значит, я зря рисковал жизнью? – металлическая жест-кость появилась в голосе и в выражении лица Султанова. – Ты что, думаешь, я просто так в это дерьмо лез? – он все сильней сдавливал ей руки и нажимал на пораненное запястье. – Ты знаешь, что теперь твои насильники будут меня преследовать? Ты об этом думала, когда я тебя спасал?

– Отпустите! Мне больно! – сдавленно простонала девушка.

А он еще больше раздражаясь, со свирепым лицом, сдавливал ее руки, тянул вниз.

– А-а-а! – заорала Полла, опускаясь от боли коленками на ко-вер.

– Молчи! – сдавил он ее лицо и тонкими от бешенства губами, глядя в упор, сквозь зубы процедил. – Ты хочешь, чтобы они меня теперь убили? Чтобы я один невинно пострадал? Так разве это пра-вильно? Что молчишь? – теперь он схватил в горсть ее пышные, еще влажные волосы и заставил смотреть в свое искаженное лицо.

– Что мне сказать? – плакала она.

– Теперь только ты меня можешь спасти, как я тебя спас до это-го.

– Как?

– Став моей.

– Убей сразу!

– Что? Не мил я тебе? Старый, лысый, низкий! Тогда, хочешь, я тебя возвращу на прежнее место? К батарее, в интересную позу?! – шипел он ей в лицо.

– Да, – сквозь слезы твердо сказала она.

– Сволочь! – заорал он и хлестнул ее ладонью по лицу.

От пощечины она упала.

– Полла! Полла! Извини! Я не хотел! – бросился он к ней.- Я люблю тебя! Люблю! Пойми меня!

– Не трожь, – отстранилась она, чуть ли не по-пластунски пяти-лась от его рук к стене.

– Полла, они убьют меня! Только сказав, что ты была моя, я найду спасение. – Теперь лицо у него жалостливое, только пузырьки слюны в уголках рта напоминают о недавнем гневе.

– Я потаскухой не была и не буду! И все за насилие ответят…

– Так я не потаскухой говорю, а моей женой! Женой, Полла! – и он полез лапать ее, начал целовать в лицо, пытаясь овладеть губами.

– Нет, нет, – вырывалась она.

Они долго на ковре боролись, сдвигая мебель, наконец Султа-нов подмял ее, оседлал, уложив на лопатки.

– Что ж ты так же не противилась менту? Или он сильнее меня?

Полла ничего не отвечала, только отвернула голову, прятала плачущее от бессилия лицо.

– Ладно, – вдруг Оздемир встал, – насильно мил не будешь. Уходи! Ты абсолютно свободна! Пусть они меня убьют, поделом мне… Это женская благодарность.

Полла проворно вскочила, побежала к выходу.

– Вот ключи, – полетели ей вслед ключи, бренча плюхнулись о пол.

Она торопливо надела сапожки, взяла в руки грязное, разорван-ное пальто, дрожащей рукой открыла один замок, взялась за другой.

– Полла, – услышала она за спиной скорбный голос. – Выполни, пожалуйста, мою последнюю просьбу.

Просьба ее не интересовала, она лихорадочно подыскивала ключ от второго запора. Подобрала, отворила дверь и только будучи в подъезде, уже спустившись на пару ступенек лестницы, спросила, обернувшись:

– Какая просьба?

– Передай на работе, что я увольняюсь.

– Так это можно вам самому по телефону сказать.

– Мне стыдно с кем-либо общаться, да и опасность меня теперь кругом подстерегает. Но я не жалею, что спас тебя. Ты достойная де-вушка! Благослови тебя Бог! Прощай и будь счастлива!

– Спасибо вам, Оздемир! – едва заметно улыбнулась она. – Можно я пойду?

– Да-да… А деньги хоть есть у тебя? – склонился он над лестни-цей, до боли в суставах сжимая перила, пытался напоследок налюбо-ваться ею сквозь лестничные пролеты.

– Есть, – услышал он снизу ее счастливый звонкий голос вы-свободившейся из клетки птицы.

Вернувшись в квартиру, с балкона он видел, как Полла озорно бежит, чуть ли не вприпрыжку, с каждым шагом растворяясь в пред-рассветных сумерках.

– Блядина! – выдавил злобно Султанов, не запирая балкон, бро-сился ничком в кровать, борясь с подушкой, скрежетал зубами.

До сей поры он грезил Поллой, а ныне, увидев ее чуть ли не на-гой, изумившись очарованием ее тела, пережив с ней такую перетря-ску, осознав ее со всех сторон, он вконец воспылал страстью к ней, и поняв, что не удержал ее, не покорил, не понравился, он чуть ли не плача стонал, как от страшной боли, от пустоты мира – мучился… От озноба и жжения в месте укуса собаки он проснулся, однако не встал, ему было лень не только встать и закрыть балкон, но даже накрыть себя одеялом. Свернувшись калачиком, он представлял, что жизнь в сорок пять лет потеряла всю прелесть и очарование, что разница бо-лее двадцати лет – есть приговор, и ему становилось все печальнее и печальнее, и он уже хотел заболеть тяжело от простуды, стать беше-ным от укусов, вовсе не жить.

Телефонный звонок заставил его встать. Почему-то ему каза-лось, что Полла непременно должна ему позвонить, хотя бы еще раз поблагодарить, или он вовсе не имеет жизненного опыта и никудыш-ный психолог.

С досадой узнал голос дежурного врача, с нетерпением выслу-шал доклад о прошедшей ночи, быстро окончил разговор.

Закрыв балкон, налив кофе, он думал уже иначе: знал, конечно, что с работы не уйдет, Поллу ни в коем случае не уволит, а будет всеми способами стремиться к ней. Теперь он был рад: граней порока и естества меж ними вроде не существует, и он добьется своего. А что касается ее насильников, то они о нем не знают, да если бы и зна-ли, что они могут ему предъявить? Сами, небось, счастливы, что от Поллы так легко отделались.

Не торопясь, как обычно, тщательно свершив утренний моцион, Султанов, посвистывая, мучился над проблемой – какой галстук со-ответствует нынешней погоде, когда раздался очередной телефонный звонок.

– Алло, – по-барски бросил он. – Полла, это ты? – моментально его голос изменился на жалостливо-обиженный. – Ты где?

– Я возле дома Масар… Я хотела спросить, это правда, что у вас из-за меня могут быть проблемы?

– Не проблемы, – загробным голосом отвечал Оздемир, – а, ви-димо, мой конец… Они только что звонили, угрожают убить… А я твержу, что ты моя жена. Это единственное мое спасение! Ты ведь знаешь, Полла, что я одинок, что нет у меня родни, никого,… кроме тебя. И я, думая только о твоем спасении, о твоей чести и даже жиз-ни, бросился вниз головой в этот омут… Ты не знаешь, а я подслушал. Он хотел еще день-два поиграть с тобой и, если бы ты не согласилась стать его вечной наложницей – убить тебя. А теперь они грозятся ме-ня убить. Только что звонили, у подъезда, может быть, караулят.

– Давайте позвоним в милицию.

– Ты о чем, Полла? Ведь тебя-то, эта же милиция и насиловала!

– А-а… чем я могу вам помочь? Может, я сообщу родным?

– Ни в коем случае… Это огласка и позор для меня и главное, для тебя. Выход только один…

– Какой?

– Стань моей женой!

Долгая, очень долгая пауза.

– А если…, – дрожащий голос девушки.

– Твой отказ – мой смертный приговор. Пойми, если я освобо-ждал свою жену, то я кругом прав. Так ты согласна стать моей же-ной?

Снова долгая пауза, и потом жалкий голос:

– А может совершить имитацию? Я подтвержу, что я ваша же-на.

– Никаких имитаций!… Не издевайся надо мной! Или скажи «да», или мне конец!… Что ты молчишь? Полла! Дорогая! Спаси ме-ня! Пожалуйста! Ведь я тебя из ямы вытащил, ведь я – любя тебя, только тобой живя, пошел на этот рискованный шаг. Я буду тебя на руках носить! Ты видела, как я живу, как богат? Не молчи! Ты со-гласна? Или желаешь моей смерти? Скажи: да или нет?

Долгое, долгое молчание, и потом на выдохе, тихое, унылое:

– Да.

– Ты у Масар? Я мчусь к тебе!

– Только соблюдая все национальные процедуры.

– Все что пожелаешь! Я твой раб!

Придя в свою комнату, Полла сняла со стены непременный ат-рибут ее жилища: рамку с фотографиями покойного отца, матери, двух младших братьев и Арзо.

Сквозь слезы изображение любимого расплылось, но она и без снимка представляла его едва уловимую, по-юношески открытую, милую улыбку, легкий, озорной прищур светло-серых глаз, блеск волнистых, буйных волос, и выхваченные моментом, вздутые в раз-говоре, алые губы…

Казалось, что в следующий момент его уста скажут радостно «Полла!», и скажут так, как никто в мире не может: нежным, мягким, бархатисто-грудным голосом, сладостно-родным тоном, с уважи-тельно-покоряющей интонацией, со страстным ударением на «л»…

Узнав о разводе Арзо, Полла тайно мечтала, что теперь он вер-нется к ней. Этим она в последнее время жила, этим страдала, себя тешила. Теперь эти мечты окончательно стали иллюзорными, навсе-гда похороненными.

Двумя руками, с силой, она прижала фотографию Арзо к своей груди и, дрожа от рыданий, протяжно, в тоске безудержно застона-ла… В соседней комнате послышался радостный смех, восторженные голоса.

– Где невеста?- крикнул кто-то.

– От счастья плачет! – очарованный ответ хозяйки.

– Еще бы! Профессор! Ведущий хирург!

– На все готовое идет!

– Так где же эта счастливица?!

Настежь раскрылась дверь, очертания людей в глазах Поллы были расплывчатые, зато она явно ощутила их праздничный восторг, радость веселья и вместе с этим едкую прелость февральской сыро-сти, угарную вонь, язвительно-приторный аромат свежевыпитого спиртного, кислой закуски…

* * *

Оказывается, и в тюрьме бывают своеобразные праздники, ко-гда на душе легко, радостно, и хочется жить и петь.

Сегодня, впервые за много месяцев, у Арзо действительно, праздник. Уже более недели в обрешеченное оконце Арзо видит тем-но-голубое, по-весеннему восторженное небо. И от ощущения весны в застенках кажется, что и здесь, в камере должна наступить новая пора – пора цветения, обновления, очищения. И в подтверждение этих мечтаний, легкий, потеплевший, задиристый ветерок занес в не-волю маленький, шелковисто гладенький, бледно-розовый, нежный лепесток венчика дикой алычи.

Как изумительную драгоценность, как божий дар и предвестник счастья, Арзо очень осторожно, с умилением на лице взял лепесток, бережно уложил на ладонь и, видя, как он затейливо играет от его встревоженного дыхания, трогательно улыбнулся.

– Осенью ко мне прилетел желтый опавший лист, – подумал он, – и, как следствие, всю зиму я болел, и одно за другим получал дур-ные, если не сказать печальные, вести… Юридически родовой надел перешел в руки Докуевых. Потом арест Лорсы, и по решению суда, семь лет в колонии строгого режима. Должники измучили мать. И наконец Полла, его любимая Полла, выходит замуж за какого-то лы-сого взрослого мужчину. По недомолвкам со свободы, все это сопро-вождалось насилием, по крайней мере, даже он в тюрьме знает, что Полла вышла замуж с синяками на лице, в разорванном пальто… Ка-кие же теперь я получу вести вместе с лепестком венчика?

Долго любуется Арзо ранним «мотыльком». Нежно-розовый цвет напоминает ему бархатистость кожи Поллы. Осторожно, только мизинцем он трогает лепесток, а он гладкий, атласный, чашевидно-выпуклый, как груди Поллы.

Завороженный страстным воспоминанием, Арзо в возбужден-ной тоске глядит на волю, в узенькое оконце – и видит темно-синее, как глаза Поллы, бездонно-глубокое, мягкое весеннее небо. И грезит-ся, что любимая заглядывает к нему, что от ее глаз исходит это тепло, свет, радость, надежда…

Сегодня вечером заступает на службу его односельчанин Тав-диев, и Арзо почему-то уверен, что он принесет ему какие-то радост-ные вести. И навязчиво кажется ему, что они будут касаться Поллы. «А что может быть от Поллы? – в то же время озадачивается он. – Ведь она теперь законная жена важного человека».

И тем не менее, интуиция, а может, просто душевное желание неотвратимо влекут к Полле, чужой жене.

В дреме послеобеденного сна – он, казалось, даже глубоко не спал, а находился в полусознательном состоянии – ему представи-лось, что рядом села печальная Полла, и все время говорила одно и то же:

– Ты не верь этому, не верь! Это неправда! Я тебе расскажу до-подлинную правду. Все расскажу, как есть! Теперь все брезгуют мной, в мою сторону плюются, но ты выслушай меня, пойми, сжаль-ся.

– Не плачь, Полла! – хотел погладить ее Арзо, но видение от его резкого движения исчезло, растворилось.

Арзо вскочил в ужасном настроении, глянул машинально в ок-но, а небо хмурое, низкое, тяжелое. Холодом веет из окна. Кинулся он к тумбочке, где на белоснежном блюдечке схоронил лепесток вен-чика, а пред глазами – сморщенная отжившая дребедень со скрючен-ными, пожелтевшими, как бока таракана, краями. И что он в ней прежде нашел? Чем любовался? Что манило его взгляд и сознание? Что за наваждение, умопомрачение, узость взгляда! Неужели в мире больше нет красот?!

Главная мечта в тюрьме, чтобы время в неволе быстро летело. А тут до встречи с односельчанином Арзо вовсе потерял покой, неиз-вестно от чего сердце колотится, голова гудит, вот-вот расколется.

Как назло, только поздно ночью заявился Тавдиев, и по его гне-тущему виду Арзо понял, что есть новости, и неладные. К своему стыду, заключенный не выдержал, вскочив с нар, спросил:

– Что с Поллой?

– Откуда ты знаешь? – отпрянул в удивлении смотритель.

– Не томи душу, говори! – бешено закричал Самбиев, и будто бы доподлинно зная о случившемся, его лицо исказилось в сострада-тельной муке.

…От приглашения смотреть телевизор Арзо отказался, есть не хотел, после выпытанного рассказа односельчанина больше с ним общаться не мог. От одиночества до сих пор страдавший, он теперь только об этом мечтал.

После скрежета засовов он в отчаянии бросился ничком на на-ры и врывая лицо в жесткую, куцую подушку без особой фантазии восстановил хронологию и масштаб катастрофы судьбы Поллы, и по-чему-то думалось ему, что все это касаемо и его самого…

* * *

… Как профессиональный медик, Оздемир Султанов понимал, что после сорока пяти лет жизненные силы начинают стремительно увядать, и человеческий организм, перешагнув экватор жизни, стре-мительно и неумолимо катится к старости к оскудению сил, сокра-щению потенции. В то же время Оздемир, как и абсолютное боль-шинство людей на земле, считал, что данный факт касаем всех, но только не его.

Делая по утрам гимнастику, любуясь в зеркале своим торсом, прессом и бицепсами, он каждый раз обманывал самого себя, успо-каивал, ублажал.

Ну и что, что у него лысина на голове, что лицо все в морщинах обвислое, да и блеск в глазах не былой, а в уголках губ предательские возрастные ложбинки?

Ну и что, что противные волосяные наросты растут не там где положено, а обильно лезут из ушей, ноздрей; все лицо грубой щети-ной обволокли, и как ни брейся, через час будто небритый? Ну и что, что вокруг тех же ушей, оглядывая в зеркальце профиль, он видит мелкую рябь сморщенной кожи, как верный признак прожитых лет? Все равно – он молод, силен, и вся жизнь у него впереди!

И тем не менее, как бы он себя ни обманывал, ни тешил игрой мускулатуры, – силы не те, и проявляется это, как ни стыдно в этом признаться, в интимном отношении, в постели. А этот фактор в жиз-ни Султанова играет немаловажную роль, если не первостепенную. Да, на первом месте, конечно, дело и финансовое благополучие; од-нако далее идет мужской потенциал. А что еще ему в жизни остает-ся? Родни у него нет, близких друзей тоже, на азартные игры времени не тратит, вредных привычек не имеет. Правда, в Грозном изредка попадает в шальные компании, и от щедрой лести расслабляется, как и все, пьет, а потом несколько суток болеет, отходит. Пить он необу-чен, и поэтому после нескольких рюмок теряет рассудок, несет вся-кую гадость, дебоширит, оскорбляет всех; на «автопилоте» возвраща-ется домой, и когда на следующий день ему сообщают о его неснос-ном поведении – не верит, ничего не помнит, всех стыдится, отмал-чивается, но не извиняется ввиду того, что был пьян.

Отрезвев, он сам себе дает слово, что больше пить не будет, и как высококвалифицированный врач-исследователь, начинает анали-зировать причины выпивки, и делает вывод: внутренняя неудовле-творенность собой. А от чего? В делах все нормально, значит про-блемы в любви. Да, они есть, и первой ему об этом сообщила его по-следнее пристрастие – художница Изабелла. И не просто сообщила и «подколола», а буквально наиздевалась, язвительно усмехаясь.

Султанов огорчился, но долго не унывал. Как умудренный го-дами и любовными похождениями мужчина, он сделал для себя ус-покоительно-оптимистический вывод: годы не те, и не гоже профес-сору тыкаться конечностями куда попало; только избранные могут иметь эту честь. А Изабелла – дрянь, и он уверен, что она ему бессис-темно изменяет. Конечно, так же поступает и он, но как с мужчины – с него взятки гладки.

Вскоре он делает другой революционный для себя вывод: в Мо-скве все женщины развратны, меркантильны и даже в постели дума-ют только о своем удовольствии и благополучии.

Отчасти и от этого Султанов переезжает в Грозный с тайной надеждой, что с темпераментными южанками он возродит свою бы-лую тягу, колорит и мощь.

Пренебрегая старой истиной, он, пользуясь служебным поло-жением, возжелал иметь контакты с подчиненными жеро. Провинци-альный, патриархальный Грозный с его кавказским менталитетом – не Москва, разразилась буря сплетен, доходящая до скандалов, и Султанов в ужасе прекратил романтическую деятельность на рабочем месте.

В то же время его, как столичного светилу, постепенно вовле-кал в свой круг «элитарный» клуб города. И так получилось, что по-сле обильных ночных застолий он без труда сумел пригласить в свою холостяцкую квартиру нескольких пышных женщин, в том числе и замужнюю.

Потом пожимая руку мужу мимолетной любовницы, он ис-кренне страдал, от стыда краснел, и дал зарок больше с замужними дел не иметь, тем более, что удовольствия от общения с этими «жир-ными старухами» он не получает. Вот так самопроизвольно он огоро-дил себя от грозненского женского пола, и уже ходит слух, что он то ли импотент, то ли извращенец, посему и не женат. На всю эту бол-товню ему вроде начихать, однако осадок в душе есть, да к тому же он сам замечает, что то, что ранее, даже не к месту, и не ко времени бунтарски выпирало и направляло его телодвижение в непристойную сторону, ныне угомонилось, тянет к родной земле, верно указывает, откуда он произошел и куда должен возвратиться.

И вот обеспокоенный Султанов консультируется с коллегами, врачами-сексопатологами. Они его успокаивают, говорят, что про-цесс закономерный, и он осознает, что поизносился, что многофунк-циональность органа не вечна. И теперь идя по нужде, высвобождая молнию, не рвется все наружу, как прежде, а с досадой приходится ему глубоко лазить в штанине, отыскивая былую прыть…

И тут, когда после упадка физических сил, Султановым стал овладевать и упадок духа, он случайно увидел в приемной министра Поллу, услышал ее диалог, ее естественную манеру держаться, ее очарование; он от этого видения взволновался, по-юношески возбу-дился, и восторгаясь собой, стал возрождаться. Появилась былая прыть, влечение, несвойственное возрасту целеустремление…

Где бы ни бывал Оздемир, почти что в каждом городе он остав-лял след в виде развода с женой, имел двоих детей, и, как намекала Изабелла в последнем телефонном разговоре, она тоже вроде бере-менна от него. С годами Султанов понял, что любя женщин, он тем не менее ярый женоненавистник и любит свободу общения, нежели обязательства мужа, отца семейства.

Тем не менее, категоричность спасенной им Поллы допекла его, и он выказывая охоту, с радостью женился на ней.

После нескольких дней свадьбы, как-то напившись, он поведал молодой жене о своих прежних супружествах, детях. Протрезвев, ожидал бунта, однако, к его изумлению, Полла с пониманием отне-слась к неурядицам его судьбы и даже пожелала искренне заботиться о его детях, если он вдруг захочет привезти их в Грозный. И это не-смотря на то, что его дочь ненамного младше Поллы.

В отличие от предыдущих жен, Полла оказалась на редкость заботливой и преданной женой. Она безропотно ухаживала за ним, быстро навела в холостяцкой квартире уют и порядок, обогатила и украсила блеклую жизнь Оздемира, и только в одном муж ощущал изъян – Полла к нему бесстрастна, в интиме – фригидна и даже без-молвно выражает апатию. Султанова это мало волнует, главное, что он горит безбрежной страстью, он по-прежнему активен, силен, мо-лод.

Довольно быстро разузнав характер и нрав красавицы – моло-дой жены, Султанов принимает твердое решение жить только с ней и никаких сторонних контактов. Единственно, что нарушает идиллию Султанова, это неразорванность отношений с Изабеллой из-за общей дорогой трехкомнатной квартиры в центре Москвы.

Спустя три недели после свадьбы Оздемир летит в Москву. Это не значит, что медовый месяц сокращен, и Полла ему приелась. Нет, просто он почти что каждый день переговаривает с Изабеллой по те-лефону, догадывается, что в Москве готовится какой-то судебный процесс по отчуждению его от престижного жилья. К тому же Иза-белла наконец-то поняла, что не обладает талантом художника и по связям отца устроилась на весьма доходную и важную должность в Моссовете.

Трое суток провел Султанов в Москве. К компромиссу они не пришли, хоть и провели все это время вместе. Изабелла была в вос-торге от него, как партнера, и даже просила не улетать, высказывала предложение о восстановлении совместного проживания.

В Грозном по вечерам, укутавшись в теплый халат, сидя перед телевизором, он в предвкушении ночи, блаженствует. Ему не терпит-ся, когда же Полла закончит «бестолковые» дела? И он в очередной раз спрашивает – не пора ли спать, а жена отмалчивается, и еще громче звенит посуда на кухне.

Многое ему невдомек, ему кажется, что Полла, как и он, насла-ждается замужеством. А что ей еще надо? Лучшую одежду он ей ку-пил, в следующую поездку в Москву купит драгоценности, еды в доме вдоволь, убранство – шикарное, газ и даже горячая вода – есть. А что еще надо бедной девчонке из дикого захолустья – Ники-Хита? Был он у нее в гостях, ритуал нуц-вахар проходил, чуть с ума не со-шел от бытовых неудобств, нищеты, убогости. И, разумеется, Полла просто в шоке от свалившегося достатка, роскоши. Только потому она молчалива, угрюма, задумчива, не может она быстро вжиться в этот образ бытия, тяжело ей перестроиться. Вот родит ребенка, и все уладится, улыбкой засветится ее лицо, прежним румянцем запылает, и эти дивные ямочки в уголках рта, как признак счастья, отчеканятся на упругих щечках…

– Когда же ночь наступит? – в нетерпении смотрит Оздемир на часы, и в это время телефонный звонок.

Став семейным, Оздемир по вечерам отключает аппарат, чтобы ненароком не позвонили из больницы в неурочное время. А сегодня забыл. Он не хотел брать трубку, но звонки междугородние.

– Срочно вылетай! – ядовитое шипение Изабеллы.

– А что случилось? – озадачился Султанов.

– Немедленно лети. Не то милицией доставят… Ты -разносчик заразы! Ты негодяй! Ты меня опозорил! Мне предложили работу за рубежом, и проходя медкомиссию… – голос срывается в рыдании. – Я опозорена! Что мне делать? Ведь ты врач! Я лишу тебя диплома! У тебя не будет врачебной практики!

– Да в чем дело? – уже стоит, а не вальяжно валяется в кресле Оздемир.

– По телефону не скажешь! Срочно вылетай!

Ровно двое суток спустя вечерним рейсом Султанов возвратил-ся в Грозный и с порога квартиры накинулся на Поллу с кулаками и бранью.

– Ах ты сучка! Ты меня всякой дрянью заразила! Ты – прости-тутка Докуевская! Ты блядь! – сыпались на ее голову удары и мат.

Полла валялась на полу, укрывая окровавленное лицо руками. Когда подустав, Султанов пошел в ванную, она попыталась убежать. Муж догнал ее на лестнице, волоком втащил обратно, а встревожен-ным соседям, открывшим двери, объяснил, что так надо, «заразная жена заслужила».

– Твой первый муж, мент знал, как надо с тобой обращаться, – уже в квартире кричал Султанов. – Я тебя так же на цепь посажу.

Он ее действительно привязал к батарее под настежь раскрытое окно, в клочья разорвал всю одежду и долго пинал оголенное тело.

Правда, вскоре окно он прикрыл, ее не отвязал и от усталости здесь же на диване завалился спать.

Задолго до рассвета он проснулся, немного угомонившись, раз-вязал Поллу, разрешил одеться. Пару часов вел допрос – от кого она заразилась, с кем имела контакт, когда и сколько ему изменяла?

До рассвета он вызвал служебную машину. Чтобы не было ог-ласки, шофера отпустил, сам повел машину с Поллой в Ники-Хита. Всю дорогу молчали, и Оздемир еще больше злился от того, что Пол-ла не плачет. Когда до села осталось минут десять езды, она спокой-ным голосом попросила его сказать два слова о йитар, как конце их отношений. Султанов не задумываясь, с радостью свершил этот об-ряд, взяв в свидетели, по подсказке Поллы, землю и небо.

Дальше все шло своим чередом, как в обычной дороге, и только при самом въезде в Ники-Хита случилось непредвиденное – попали в затор.

В это утро никихитцы впервые, с наступлением весны, выгоня-ли на выпас сельское стадо. После зимнего отстоя скотина буянила: животные бодались, мычали, разбегались. Многие жители сопровож-дали до пастбища впервые выгнанных первогодков. Стадо не двига-лось, ждали заспавшихся хозяев, пастух-аварец вовсе не торопился, переписывал наличную живность.

Минут пять Султанов отчаянно протискивал свой «Уазик» сквозь тучу стада. Упершись в ленивых буйволиц, он окончательно застрял, и никакие сигналы не помогали.

– Вылезай, – приказал он Полле, – и иди дальше пешком.

– Довези до ворот, – попросила она. – Как я пойду в таком ви-де?!

– Чего? Ха-ха-ха! Какой я тебя, кахпа, подобрал, такой и выки-дываю… Вон!

Не дожидаясь, он выскочил из машины, обогнул ее, и в раскры-тую заднюю дверь стал вытаскивать ее. Вот тут впервые Полла зары-дала, ухватилась руками за металлические спинки переднего сиденья. Силы были неравные, и она вскоре полетела на землю. К этому мо-менту удивленные сельчане обступили их. Живущая на самом краю села Кемса была первой.

– Полла! – кинулась она к поверженной наземь девушке.

– Что это значит? – возмутились никихитцы.

Султанов демонстративно прихлопнул дверь, тронулся к своему месту.

– Объясни, – преградил ему путь старик Бовкаев.

– Объясню, – поправил очки взволнованный Султанов. – Эта Полла, – ткнул он в нее небрежно пальцем, – проститутка! Она зара-зила меня грязными болезнями.

– Неправда! Я не проститутка! – ожила Байтемирова. – Он врет!

– Ах ты, гадина! – обернулся Оздемир и плюнул в ее сторону.

– Как ты обращаешься со своей женой при людях?

– Она мне теперь не жена!

– Тогда тем более не смей так обращаться с нашей односельчан-кой.

– Да она позор для вашего села!

– Не смей срамить ее… Поллу мы с детства знаем. Она – самая чистая и верная девушка.

– Да кхахьпа она! – прокричал Султанов и вновь тронулся к месту водителя.

– Я не кхахьпа! – прорезался голос Поллы.

– Пошла ты! – выматерился Султанов, садясь в машину.

– Да как он смеет?

– Бей его!

– Негодяй!

Султанов захлопнул дверь, завел двигатель.

– Бей его! – повторился крик.

Палки посыпались на автомобиль, женщины и старики, именно они выгоняют скотину на выпас, пошли в групповую атаку. У обочи-ны грейдерной дороги – булыжники не редкость. Вслед за палками в ход пошли камни. Бамперами расталкивая скотину и людей, Султа-нов еле развернул полностью побитую машину. Сквозь разбитые ок-на было видно, как слетели его очки, как кровоточил лоб, скула. Все-таки он прорвался, уехал.

Обнимая, Кемса повела Поллу в свой дом.

Стадо угнали на пастбище, а толпа еще больше разрослась, и все обсуждали произошедшее. Здесь, прелюдно, защищая честь села, все хором осуждали Султанова. Но когда разбрелись по домам, за-шептались о Полле.

– Да… Дыма без огня не бывает, – согласились невольно все.

Отныне Полла не просто жеро, как прежде, а гулящая, и к тому же заразная. Это клеймо не только на нее ложится, но и на все не-большое село дурную тень наводит.

– Вот к чему привела учеба в другом городе, без присмотра, – высказался на майдане в тот же вечер один уважаемый старец.

– Да зачем девушке учиться? – поддержал другой.

– А, может, она невиновна? – еще одно мнение.

– Разбираться незачем, – подытоживал местный мулла, – раз муж жену обозвал, значит что-то есть. А нам в селе такие не нужны. Пусть с пороком уходит обратно в развратный город, – окончатель-ный вердикт под машинальный отсчет четок, и чуть погодя: – Не только девушек, но даже ребят нельзя посылать учиться в советские вузы. Пусть у меня лучше арабской грамоте учатся, вовремя молитвы совершают, кукурузой и домашней живностью занимаются. Вот то-гда и греха не будет, и вы родители спать спокойнее будете! Поняли?

– Поняли! – хором, но вразнобой.

– Да благословит нас Бог!

– Аминь!

* * *

От гнетущего известия Арзо всю ночь не спал. Он не верил трепу Тавдиева, но все же темных пятен в этой истории было много.

Под утро он принял окончательное, твердое решение. На при-прятанном клочке бумаги он написал: «Полла, держись! Я тебя люб-лю! Я тебе верю! Прошу, выйди за меня замуж. Твой Арзо».

Утром он надеялся передать записку односельчанину. Однако вместо него явились незнакомые надзиратели.

– Самбиев, готовься на выход… Хватит тебе шиковать в приви-легированной камере. Отныне будешь в общем корпусе. Третьего ап-реля у тебя суд, пора привыкать к зоне. Обыщите его.

Из кармана достали записку.

– Ха-ха-ха… «Полла, я люблю тебя. Верю», – издевательски чи-тал старший надзиратель. – Теперь лет пять будешь верить и любить, пока другие ее будут иметь.

– Ха-ха-ха! А потом она выйдет за тебя замуж… Смотри, – он показал записку стоящему сзади. – «Твой Арзо».

– Ха-ха-ха, – захохотал тот, вглядываясь через плечо. – Так по-стой, постой, по-моему об этой Полле накануне рассказывал Тавдиев, говорил, что она заразная жеро.

– Неправда, – сквозь зубы процедил Самбиев.

– Ты помалкивай, – рявкнул на него старший надзиратель.

Тем временем третий очень худой, длинный надзиратель, угод-ливо улыбаясь, обнажая рот с редкими зубами и мелкими усиками над ними, издевательски ухмыльнулся:

– Тавдиев говорил, что видная она баба, и все у нее на месте!

– Да? – расплылось в умилении лоснящееся лицо старшего. – Так, может, доставим записочку, познакомимся и в очередь встанем.

– Так она ведь заразная…

– По своим женщинам о ней судите? – не сдержался Арзо.

– Чего? – насупился старший.

– А ну, повтори! – подался вперед худой. – Повтори, если ты мужчина!

– Повторю, – злобно выдавил Арзо. – Байтемирова Полла из се-ла Ники-Хита – чистая и честная женщина, – с каждым словом голос его крепчал,- и не вам о ней судить.

– Нет… Ты что-то о наших женщинах говорил, – встал в угро-жающую позу старший надзиратель.

– Да, сказал, то что вы слышали…

Самбиев еще не произнес последний слог, как сильнейший удар сбил его с ног. Потом до одышки, до пота и устали подручными средствами умело били заключенного.

– Составьте протокол: нападение на охрану, попытка к бегству, – выходя, вытирал окровавленные руки о грязный носовой платок старший надзиратель, – переведите его в карцер.

Через полчаса пара надзирателей потащила Самбиева по длин-ному мрачному коридору, оставляя на цементном полу липкий, во-нючий след.

Часть IVа

* * *

В марте 1989 года на Пленуме ЦК КПСС с критикой партии выступил Ельцин Б.Н. С этого момента в истории последних лет Советского Союза и в последующем – независимой России наступил новый этап – время правления Ельцина.

Еще не провозглашен лозунг – глотайте суверенитета, пока не подавитесь, однако другие лозунги: перестройка, гласность, плюрализм, демократия – уже не просто декларации, а руководство к действию.

По указу из Центра, все должности от руководителя предприятия до президента страны – выборные, на альтернативной основе. Весь мир в восторге от начинаний Горбачева М.С., и только закостенелое население СССР с ужасом взирает на происходящее: не понимает, куда все это идет, к чему приведет, и чего следует ожидать. Как обычно, в этой сумятице и неразберихе завидную прыть и оголтелость проявляют те, кто руководит процессом перестройки на местах, кто находится у горнила власти, кто печется о всеобщем процветании, и по этому случаю стремительно облагораживает собственную жизнь. Впрочем, ничего нового в этом нет – во все времена у всех народов, повсеместно это встречается – старо, как мир.

И если грозненская номенклатура проявляет невообразимую оголтелость, то абсолютное большинство населения Чечено-Ингушской Республики прозябает в нищете. Не имея места приложения своих сил в регионе, мужчины вынуждены толпами по весне отправляться на шабашку по необъятным просторам России, а женщины копошатся в земле, возятся со скотиной, занимаются нехитрым домашним хозяйством.

У вайнахов сильно развито чувство соревновательности, и беднота, стремясь за знатью, даже в отдаленных горных селах, тратя последние деньги, нещадно эксплуатируя себя и семью, возводит громадные кирпичные строения под названием дома. А что это за дома? Просто бутафория. В этих жилищах газа – нет, воды, канализации и вентиляции – нет, о телефоне и говорить нечего. По зиме эти помещения не отопить, вот и ютятся вайнахи в прежних лачугах, а на новые строения любуются, ими гордятся, восторгаются, говорят, что не для себя, для детей строили. А если удается рядом с домом личную легковую машину поставить, то это предел мечтаний, это цель жизни. И неважно, что недоедают, болеют, безграмотны, главное – соблюдено внешнее благополучие и благопристойность. И как подтверждение этому – фотография у машины на фоне дома, на память потомкам.

И все-таки вайнахи, пережившие в последние века не одно потрясение, выжившие в жесткой борьбе естественного отбора, пытливые изыскатели, наблюдатели, жизнестойкие люди. Они осознают, что посадить дерево, построить дом и вырастить сына в данный исторический период – полдела. Надо, чтобы сын был не хуже других. И с начала восьмидесятых годов ответственные мужи семейств понимают, что в современном мире людям нужны знания, что только грамотный человек может чего-либо достичь в этом мире, как-то по-человечески обустроиться. И вот соревнование – чей дом на кирпич выше или ниже заменяется соревнованием, чей сын в каком вузе и по какой специальности обучается, кем вырастет, сколько денег заработает.

Правда, отходничеством и огородничеством много средств на обучение детей не заработаешь. Пошлют родители старшего ребенка в город учиться и на этом энтузиазм гаснет, не по карману сельским жителям идти в ногу с городскими. А в городе жизнь кипит! И некогда завидный дом Докуева Домбы, на который люди ходили смотреть, ныне стал обыденным. Не прошло и пяти-шести лет, а критерии существования в корне изменились. И городская элита, хоть и с оглядкой на андроповские времена, с опаской реванша раскулачивания, все-таки рвется ввысь, благоустраивается, изощряется в градостроительстве. И как последнее достижение в этом плане – дом Докуева Албаста в центре Грозного.

Сам дом не громоздкий, есть и поболее. Жена Албаста – Малика, как в свое время Алпату, хотела всех «переплюнуть», но муж – первый секретарь райкома КПСС, и отец – второй секретарь обкома КПСС – не дали ей построиться с размахом. Зато во внутреннем убранстве никто не препятствовал полету фантазии и прихотям супруги Албаста. И вот чудо-дом на Бороновке, прямо в центре Грозного у реки Сунжа засветился огнями.

В начале весны, в теплый воскресный вечер Малика Ясуева устраивает первый прием элитарного клуба в новом доме. Сбор гостей планировался к шести часам вечера, чтобы, как уже заведено, после щедрого застолья провести вечеринку с танцами, с песнями, с прибаутками, а потом, ближе к полуночи, разделиться или даже разъехаться группами, парами по интересам и потребностям. Однако сегодня так совпало, что у хозяина дома очень напряженный день. Он – председатель окружной избирательной комиссии, и именно в этот выходной происходят впервые выборы в Верховный Совет СССР на альтернативной основе. Из-за этого приезд гостей перенесен на восемь вечера в надежде, что по окончании голосования Албаст освободится и сможет на пару часов вырваться домой. Эти надежды не оправдались: по телефону Докуев сообщил жене, что ситуация сложная и просит начать без него.

Со времени негласного создания элитарного клуба ситуация в нем кардинально изменилась. Если ранее Албаст Докуев был просто председателем колхоза и зятем Ясуева, то ныне он депутат Верховного Совета РСФСР и как апогей важности и политического влияния в республике – председатель Центризбиркома. Теперь в его дом просто так не может войти даже рядовой член элитарного клуба, а только сверхэлита, высшая номенклатура, наиболее весомые персоны.

Удостоенные приглашения явились на новоселье без опоздания, как положено, с дорогими подарками.

Подношения не объемные – свободно помещаются в карманах. Это в основном драгоценности, которые с улыбкой королевы принимает Малика, и на виду у всех, как бы даже небрежно, складывает в роскошную, емкую вазу из «древнего византийского хрусталя». В последнее никто не верит, но в солидарность или подражая ей, и в других солидных домах появляются аналогичные вещи, правда, более поздних эпох, менее значимых империй, ибо перещеголять дочь Ясуева небезопасно.

Последним из гостей подходит к Малике Султанов. Он еще не член клуба, и особо приглашен хозяйкой для украшения однообразного общества ученым врачом и придания светской беседе столичного лоска.

Султанов не в курсе обычаев, да и не так он богат и обязан Ясуевым и Докуевым, поэтому он преподносит Малике только роскошный букет роз.

– Какая прелесть! – искренне восторгается Малика, нарочито долго сжимая кисть врача.

Передряги в личной жизни Султанова получили огласку, и Малика надеялась выудить побольше подробностей скандала. Ее не столько волнует судьба бывшей невестки деверя, сколько интересен рассказ из первых уст, для издевательской передачи свекрови Алпату, которая все больше и больше ненавидит ее – Ясуеву и до сих пор с умилением вздыхает по Полле.

О многом хочет переговорить Малика с Оздемиром, но светский этикет предписывает ей как хозяйке всем уделить по возможности равное внимание, начать общий для всех интересный, животрепещущий разговор на актуальную тему. А сегодня тема одна – выборы.

По республике всего три избирательных округа, и ясно, что в сельских округах без особых проблем одержат победы первый и второй секретари обкома КПСС – Месенов и Ясуев. Для этого есть все предпосылки, проведена огромная предвыборная работа, чтобы не допустить в списки претендентов какие-либо колоритные фигуры из национальных авторитетов.

Другое дело – третий округ, по городу Грозному. Здесь республиканские лидеры позволили альтернативные выборы, и все с интересом ожидают результатов голосования. В грозненском округе развернулась нешуточная предвыборная борьба – ведь за мандат депутата схлестнулись не просто влиятельные претенденты, а лучшие представители национальных групп, населяющих столицу республики: первый секретарь горкома КПСС – кандидат от русскоязычных,а их – две трети населения города; армянскую диаспору представляет нефтяной магнат; и наконец, от вайнахов – зампредсовмина Букаев.

В целом предпочтение отдается секретарю горкома – русскому. Есть мнение, что и армянин может обойти всех, ибо за ним маленькая, но сплоченная команда и главный козырь – значительный консолидированный капитал, и не только местный, но и из других регионов. На Букаева мало кто ставит, и хоть он слывет в республике харизматической личностью, однако должность невысока (таких вице-премьеров аж трое), да и средств на агитацию маловато. К тому же и Ясуев, как явного своего конкурента, всячески притесняет Букаева, ставит палки в колеса, принижает его роль. В итоге все согласны с одним – если вайнахи Грозного все как один организованно пойдут на выборы и проголосуют за Букаева, то может произойти чудо – и он победит.

– Я, конечно, патриотка, – уже во время трапезы говорит хозяйка дома Ясуева Малика, – но мне дороже личные симпатии, и посему я голосовала за секретаря горкома. Как-никак он и живет ближе к нам, в нашем подъезде, а Букаев только в соседнем.

Как ни странно, многие мыслили и действовали в этом вопросе иначе, тем не менее сейчас вслух ничего не говорят, делают вид, что рты забиты едой, и только вольнодумец и посему не член клуба Султанов категоричен.

– В этом нет ничего удивительного, ведь вы поддержали своего по крови, и я считаю, что правильно сделали.

– Что за вздор? – насупилась Малика, от гнева у нее вилка вывалилась из рук, пачкая дорогое платье, гулко упала на роскошный ковер. – Я настоящая чеченка, и если кто не верит, может посмотреть в мой паспорт.

– Вы не так меня поняли, – хотел ретироваться Султанов, но было поздно. Малика презренно отвернулась от него, и в последующей застольной беседе несколько раз очень искусно поддевала врача, со смехом упоминая о его злоключениях и, чтобы окончательно сокрушить его, поинтересовалась: «А не могут ли окружающие заразиться?»

Хотя присутствующие и заискивали перед Ясуевой, хоть и готовы они были перед ней «стелиться» в угодливости, тем не менее вайнахи знают, что столь вольное поведение женщины по отношению к мужчине недопустимо. За столом непривычная неловкость и даже замешательство. Наиболее прозорливые пытаются сгладить обстановку, перевести разговор в другое русло, и свести колкости женщины, могущественной женщины, к неудачной шутке.

Не только лицо и шея Султанова, но даже блестящая лысина залились пунцовой краскою. Он больше ничего не ел, просто тыкался в тарелки, скрывая раскрасневшееся, вспотевшее лицо, и сидящие рядом с ним слышали, как его каблуки выбивают на ковре нервную чечетку.

К удивлению всех, он повел себя, как мужчина – не вступил в диспут с хозяйкой и после еды по-английски, тихо удалился.

– Слава Богу! – воскликнула Ясуева.

– Нечего приглашать не членов нашего круга, – теперь дружно поддержали ее все. Никто, тем более Малика, не знал, что в этот вечер в душе Султанова зародилась яростная злость, и не только к Ясуевой, но и ко всем, кто с ней связан, и прежде всего к ее отцу, и что в последующем эта мелкая межличностная неприязнь перерастет в ненависть, в упорное противостояние, и в результате их столкновения, их бахвальства, алчности и властолюбия, пострадают не они, люди обеспеченные, защищенные, а их простые сограждане, те, кто не называет себя чеченцем и является им, те, кто и в радости и в горе живет в Чечне, рожает в Чечне, умирает в Чечне и не мыслит себя вне Чечни… Но это позже, а ныне торжественный прием продолжается.

Между многочисленными блюдами – пылкие тосты, щедро разливается спиртное. Не пьющих, кроме Ясуевой, нет, есть только употребляющие шампанское, коньяк или водку. Наконец, от чревоугодия устали, по примеру Малики, все встали вокруг стола, выжидая, пока прислуга поменяет сервировку и подаст десерт.

Как таковой, класс прислуги отсутствует, к тому же коммунистический режим это запрещает. Тем не менее эту роль выполняют бедные родственники. Чтобы беднота, отъевшись, не зазнавалась, их держат на «коротком поводке», особо не вознаграждая. Родня однако тоже виновата: у вайнахов в прислуге быть позор, и оправдываясь, говорят, что просто помогают обеспеченным родственникам в их нелегкой участи, в их гостеприимстве, в их проблемах, и посему не оговаривают жесткую ставку своих услуг. Богатые, как правило, скупы, из принципа они готовы три цены переплатить таксисту, а наутро жалеют пятак на автобус. Так и с родней-прислугой: изобилие для гостей рекой, а на сумку уходящего родственника косятся, считают, что обирают их, обворовывают, обманывают. От этого – скандалы, размолвки. Однако беднота есть беднота, и чем пахать у чужого станка, лучше облизывать щедрое родственное корыто. Возвращаются они к преуспевающим и с миной угодливости и почитания в три погибели вынужденно склоняются; и вновь ничего не оговаривается. Просто помогают они, и все пошло по новому кругу до нового перехлеста эмоций, до окончательного неприятия друг друга, скрытой вражды, отягощения родства…

Это закулисное отступление гостей не интересует, они до изгиба ребер наелись, по горлышко напились, и тем не менее с любопытством и вечной алчностью ожидают, что же подадут на десерт. А десерт, как и основной обед, разнообразен, красочен. Из обкомовской столовой доставили дефицитные заморские фрукты – ананасы с бананами; из фабрики-кухни – аппетитную выпечку; из ресторана «Кавказ» – шоколадное мороженое со смородиной и малиной; из кафетерия «Столичный» – многоярусный торт с надписью «С новосельем!».

Гости капризничают, вздутые животы потирают и жалуются, что мол, на диете все, и тем не менее ко всему принюхиваются, во все тыкаются, потихоньку все пробуют.

По традиции, десерт должен плавно перейти к танцам и веселью, однако сегодня из-за позднего начала артистов отпустили.

Время к полуночи, и членам элитарного клуба надо обсудить насущные дела. А дела здесь вечно одни; только две движущие силы властвуют в этом обществе (кстати, и не только в этом!) – это деньги и секс. Они боятся только бедности и голода, остальное им безразлично. Ну а если ты богат, здоров, относительно свободен и волен, то о чем еще можно думать на ночь глядя, если не о сексе. Тем более, что за прошедшие выходные, как примерные граждане, все отоспались, отдохнули, набрались сил для предстоящей бурной недели.

И довольно легко определить, какую из важных проблем обсуждают члены элитарного клуба. Если кучкуются и говорят вполголоса, сдержанно жестикулируя, – то о деньгах. А если общается только два партнера (неважно какого пола), говорят только шепотом, а руки у мужчин в основном в карманах штанов, а у женщин – сложенные будто в молитве на груди, то это об ином, тоже инстинктивно насущном. И не надо все опошлять, здесь не только животная страсть, а изредка встречаются и глубокие чувства, мечты и помыслы. Но это потаенная искорка, как слабая надежда, без сочувствия и сострадания быстро гаснет; и если ненароком эту искорку в ком-нибудь другом обнаружат, то посыплется смех, издевки, анекдоты, как к проявлению слабости, заурядности и просто человеческой наивности.

Как в любой стае, есть белая ворона, так и в клубе по интересам есть благонравная особа – дочь Ясуева. С ней и при ней – разговор заискивающий и только о делах. Тем не менее, Малика «не маленькая», об оборотной стороне жизни одноклубников знает или догадывается, и в угоду гостям, заполночь хозяйка сетует, что устала от яркого света: кое-где лампы гасятся, создается милая интимная обстановка. Гости расходятся по этажам, выходят во двор, на веранду, с балкона любуются плавным течением Сунжи.

Некоторые женщины засобирались домой; их готовы подвезти «по пути» кавалеры. Кто-то ходит с колодой карт и зазывает партнеров сесть за преферанс, кто-то вдрызг опьянел и ходит с рюмкой, просит, чтобы с ним еще кто-нибудь выпил.

Все потихоньку определяются, гул и шастанья умеряются, и вдруг это блаженное время всего вечера нарушает резкий звонок. В воротах появляется хозяин дома – Албаст Докуев. Все знают, что роль Албаста номинальна, и верховодит всем жена. Однако на сей раз Докуев более чем решителен; он твердой походкой вступает в дом, включает свет, тяжело осматривает присутствующих. На нем нет лица, он бледен, взъерошенные волосы жирно блестят. Ворот рубашки расстегнут, галстук вкривь безвольно повис. Ничего не говоря, только жестом он поманил за собой супругу в отдельную комнату.

– Да что с тобой? – из-за спины мужа взволнованно спрашивает жена, плотно прикрыв дверь.

– Тебе не надоело? – обернулся Албаст.

Малика встрепенулась – таким суровым она своего мужа никогда не видела, и молнией пронеслась колющая мысль, что такой, он очаровательный, даже желанный.

– Что, вы до сих пор не нагулялись? – привел супругу в реальность новый жесткий вопрос.

– Да что случилось? Что с тобой? – теперь не на шутку взволнована дочь Ясуева, сквозь туман праздности начинает догадываться о чем-то.- Неужели…, – на полуслове зажала она свой рот в ужасе.

– Да, да, – придвинулся вплотную Албаст и едким шепотом, сквозь зубы выбрасывая капельки слюны на ее лицо, выдавил неожиданно-кошмарное: – Твой отец проиграл!

– Не может быть! – отстранилась Малика, ее блеснувшие от тревоги глаза стали еще ярче, расширились.

– Может, может… Это уже случилось.

– Ужас!

– Не кричи! – Албаст до боли сжал запястье жены, склонился над ухом. – Паниковать некогда, я звонить боюсь, заехать тоже, думаю, что за нами следят. По крайней мере, твой отец мне это запретил. Так что немедленно поезжай домой и спроси – что делать?

Холодный пот током прошиб спину Малики, нервным ознобом от лопаток прошелся по всему телу. Она вмиг представила, как может в одночасье перевернуться ее красочный, беззаботный мир, и от этого сникла. Щедрый макияж четко обнажил отечность ее несвежего, мрачного лица.

– Скоты! Скоты! – сжимала она в гневе кулаки. – Папа столько сделал для этой мрази, и вот их благодарность… Сволочи!

– Перестань! – перебил ее муж. – Некогда плакаться! Поезжай домой на моей машине.

Склонив голову, спешной походкой хозяйка дома заторопилась к выходу, не обращая внимания на гостей, не прощаясь ни с кем, ничего не говоря. Ныне ей плевать на эту толпу подхалимов, впрочем, как и им в ее адрес завтра – в случае огласки подлинных результатов голосования.

Бразды правления взял в свои руки вышедший к гостям Докуев. Он выдавил подобие улыбки, сдержанно поблагодарил всех за оказанную честь, давая знать, что пора по домам.

– Что-нибудь случилось? – окружили его встревоженные гости.

– Все нормально, – отнекивался от услуг Албаст, стоя, с жадностью уминая очередное десертное блюдо.

Гости, опережая друг друга, кинулись к выходу, как из прокаженного дома, понимая – что-то случилось сверхсерьезное, неладное, что пребывание в этом доме может негативно сказаться на их дальнейшем благополучии и даже на благопристойности.

– Такие подарки принесли, а нас даже не поблагодарили, – жаловалась за воротами одна гостья.

– А я – дура, любимое колье отдала!

– Просто хамство!

– А что еще от нее можно было ожидать?! Султанов абсолютно был прав.

– Поторапливайтесь, – недовольный мужской голос из машины.

Машины разъехались. Дом погрузился во мрак, и только где-то в глубине внутренней комнаты тускло обозначился свет ночника.

Довольно быстро Малика возвратилась. Не прикрывая калитку, тяжело дыша она ввалилась в дом.

– Альфред! Альфред! – крикнула она. – Папа сказал…

– Не шуми, – резко оборвал ее вышедший навстречу муж.

Держа за локоть, он повел супругу в дальнюю комнату, в спальню. Не успели прикрыть дверь, как Малика начала скороговоркой:

– Оказывается, папа в курсе. У него поднялось давление, и он лежит,- от учащенного дыхания ей тяжело говорить. – Он просит тебя сделать все, что возможно.

– А что я могу сделать? – развел руками супруг.

– Боже! – наверное, впервые в жизни искренне взмолилась Малика. – Ну помоги же ему!

– Оставь Бога в покое… Что он конкретно сказал?

– Сказал, чтобы ты предложил членам комиссии вот столько, – она выдвинула вперед пальцы одной руки.

– Что он с ума сошел? Да я уже столько истратил на агитацию.

– Ну, пообещай в два раза больше!

– Я обещал! Боятся!

Наступила пауза. Супруга впилась в глаза мужа, он отвел взгляд.

– Ладно, постараюсь, – тихо пробурчал Албаст, и очень тяжело вздыхая, – а если и на это не согласятся?

– Я от себя добавлю им еще вот столько! – загорелись глаза Малики.

– Не надо от себя! Откуда у нас такие деньги? Еле-еле этот дом достроили.

– Ну, считай, что папа даст.

– Ради него, и главное тебя, сделаю все, что возможно и невозможно. Ты знаешь, как обрадуется всякая мразь, если наш папа не пройдет? Это ведь конец! Да сам он такого удара не вынесет.

– Конечно, не вынесет, – преданно глядит в глаза мужа Малика; она в восторге от него, ласково прильнула к нему всем телом, теплым дыханием обдает его грудь. – Альфред! Мой милый Альфред! Мы так верим в тебя! Я так люблю тебя! Ты такой…

– Перестань! – негрубо отстраняется муж. – Мне пора ехать, надо до рассвета успеть.

– Да-да… Поторопись… Не жалей сил и самого себя! Ведь папа столько для тебя сделал, так любит тебя!

– Да, он замечательный человек, – двинулся к дверям Албаст. – А я еще раз убедился, что народ просто быдло и сделанного добра не помнит!

Во дворе Албаст неожиданно замешкался, призадумался.

– Малика! – обернулся он. – А ну-ка быстро в багажник всю еду и выпивку. Где мой фонарик? Принеси пистолет, на всякий случай.

Прибыв на окружной избирательный участок, Албаст первым делом вызвал на улицу полусонных членов комиссии, заставил занести в актовый зал райисполкома всю привезенную снедь и выпивку. Члены комиссии – специально подобранные и заранее задобренные Докуевым сельские интеллигенты, живущие на одну зарплату и любившие на халяву выпить – потенциальные алкаши, неудачники в жизни.

После нескольких рюмок Албаст отводит в сторону председателя окружной комиссии. Большой начальник шепотом делает внушения подвыпившему подчиненному.

– Нет, Албаст, – от сна и хмеля заплетается голос. – На это я не пойду, да и никто не посмеет подделывать бюллетени.

– А итоговый протокол?

Долгая пауза.

– Получишь…, – и Албаст шепчет в ухо мистическую для сельского интеллигента – завуча профтехучилища – сумму.

– Протокол смогу, – решительный ответ Докуеву.

– Вот и прекрасно, – свободно вздохнул Албаст и, оборачиваясь к остальным членам комиссии, громко сказал: – Чтобы мы спокойно провели остаток ночи, давайте перенесем все бюллетени на первый этаж в кабинет завхоза.

– Это зачем?

– Там решетки на окнах и дверь металлическая, – объясняет Докуев.

– Надо выполнять советы Албаста, – щедро расплылось изможденное лицо председателя окружкома, высвечивая съевшиеся металлические скобы.- Тогда предстоящую зиму в тепле и в достатке проведем.

Пока члены комиссии и охраняющие их милиционеры переносили пачки бюллетеней на первый этаж, завуч под диктовку Докуева переписывал протоколы с участков и итоговый протокол.

– Шестидесяти двух процентов «за» хватит, – подсказывал Албаст.

– Да-а-а! Гулять так гулять – пусть будет семьдесят, – ставил подписи сельский интеллигент.

– Теперь вы можете идти домой, – командовал председатель республиканского Избиркома. – К девяти утра возвращайтесь для пересчета бюллетеней… Ключи от всех дверей оставьте у себя.

На служебной машине вместе с Албастом уехали завуч и две женщины – местные активистки, старые жеро. Развезя по домам членов комиссии, Докуев вернулся на избирательный участок. Без лишних вопросов сержант, подчиненный зятя Майрбекова, открыл входную дверь. Освещая путь фонариком, Албаст дошел до кабинета завхоза, ключом отворил дверь и, переложив бюллетени поближе к отопительной батарее, открыл вентиль. В узком луче фонарика заблестел грязевато-коричневый поток, заиграли волей клубящиеся пары.

– Вот для чего я не позволял отключать отопление! – усмехнулся Докуев. – А они думали, что я задабриваю избирателей… Хе-хе-хе… Надо за несколько ходов просчитывать ситуацию… На то и дан мне ум! Я – голова! Я – гений! – чуть ли не кричал он, с восторгом любуясь, как льется вода.

К удивлению, на обратном пути в город его не тянуло ко сну, и чувствовал он себя очень бодро. Еще раз в уме Докуев пересчитал итоговый доход от избирательной компании и, сидя на заднем сиденье, в радости так хлопнул в ладоши, что шофер испугался, чуть не загнал машину в кювет.

На подъезде к городу Докуева укачало, и он ощутил усталость, сонливость.

«После столь изнурительной и удачной компании, – думал он, – я могу с чистой совестью поехать на заслуженный отдых… Поеду по путевке в Югославию, на побережье Адриатического моря. И возьму с собой… Боже мой, кого же взять? Ведь они все так молоды, так хороши! Вот тоже мне проблема!… Ну ничего, время есть, разберусь.»

В последнее время Докуев Албаст по личной инициативе и решению бюро обкома КПСС курирует деятельность комсомольской организации республики. Не без его помощи назначен новый первый секретарь обкома ВЛКСМ, подающий надежды, перспективный молодой человек, произведена ротация и обновление кадров аппарата комсомола в сторону равновесия полов, и с некоторых пор Албаст по льготным путевкам молодежного туризма «Спутник», ездит как руководитель по социалистическим странам; он лично формирует группы и выступает как ярый борец за эмансипацию женщин, особенно молодых комсомолок…

Когда доехали до центра Грозного, совсем рассвело. У завода «Красный молот» Албаст увидел толпы спешащих на работу невзрачных рабочих.

– Слава Богу, что я избавлен от этой участи, – подумал Албаст, а вслух сказал шоферу: – Поехали домой.

– Так вы ведь сказали…, – огорошился водитель.

– Я передумал, – резанул Докуев.

Он хотел поехать к любовнице для ублажения своего усталого тела. Но ему не терпелось поскорее поделиться с Маликой и тестем о гениально проделанной махинации и тут с улыбкой вспомнил отца: «Ведь верно он меня учил: надо так уметь наколоть человека, чтобы он потом тебе еще семь раз спасибо сказал, да при этом еще кланялся».

… В тот же вечер председатель республиканского Избиркома Докуев сообщил по местному телевидению итоги голосования. Народными депутатами СССР избраны Месенов, Ясуев и – сенсация! – Букаев.

* * *

Майский день длинный, но и он на исходе. Уже более трех часов прошло с тех пор, как Домбе-Хаджи позвонил старший сын и сказал, что выезжает, а его все нет и нет.

Неспокойно на душе Домбы-Хаджи, нервно крутит он четки, все выглядывает в окно, на каждый шорох реагирует. Казалось бы и нечего ему волноваться, так все равно какое-то гнетущее состояние овладело им. А ведь волноваться ему нельзя, противопоказано, и сторонится он всяких неурядиц, гонит от себя проблемы, по возможности, избегает ненужных мероприятий, шумные места. Так нет, в покое его не оставили, о нем вспомнили, официально по повестке пригласили «на беседу» к старым друзьям на Московскую улицу, на позабытый «огонек». И надо же, как некрасиво поступили! Можно было бы кого-либо прислать, позвонить или еще как-то скрыто это сделать. Так нет, по почте вызвали. Чтобы все – от почтальона до соседа знали, куда Докуева Домбу-Хаджи по повестке приглашают. И давно все спецслужбы в новых зданиях на проспекте Орджоникидзе размещены, а его специально по старой памяти на Московскую вызвали.

Шел Домба-Хаджи к своим пожизненным опекунам, как никогда прежде боялся: старый стал, слабый да немощный. И что им теперь от него надо? К радости, опасения оказались напрасными: с ним беседовал сам руководитель Калганов, был очень вежлив и внимателен. В основном интересовался настроением населения, как будут реагировать вайнахи на тот или иной исход голосования; даже консультировался у умудренного жизнью пожилого человека, что предпринять, более того, какой итог более выгоден для республики и ее населения?

Ответов на эти вопросы Докуев не знал, сам мучился и был польщен, что с ним советуются, к нему прислушиваются накануне столь важного, можно сказать, исторического момента.

Действительно, ситуация непростая, накалена до предела, и всякое может случиться в зависимости от итогов будущего голосования.

А дело в том, что первого секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС назначили председателем комитета в Верховном Совете СССР, и он расстался с должностью в Грозном. Казалось, что наконец-то лидером республики станет кто-нибудь из вайнахов и скорее всего второй секретарь обкома Ясуев. Так нет же, накануне голосования из Москвы поступила телеграмма, что Центр на вакантную должность рекомендует иного кандидата, и он за день до заседания бюро обкома должен прибыть в Грозный в сопровождении высоких чинов из ЦК КПСС.

Пару лет назад никто и пикнуть бы не посмел, все стали бы с рвением исполнять пожелания Центра, однако ныне ситуация иная.

Все национальные образования СССР возглавляют коренные кадры, и только к вайнахам доверия нет. Присылают в Грозный по имперской традиции то одного, то другого наместника. Кажется, если русского назначают, то почему бы не из местных, из уроженцев этого края? Так нет, надо издалека, чтобы чувствовалось, что именно прислан к ним барин, и чтобы он не имел местных корней, а то глядишь – и до панибратства недалече.

Однако, ныне не до этого. То ли Центр ослаб под влиянием перестройки, то ли вайнахи окрепли, осознали зрелость момента. В любом случае Калганов, как руководитель важнейшей госслужбы, беспокоится. Даже он не знает, кого в данный момент из Центра присылают, и он, впрочем как после этого и Докуев, осторожно высказывает мнение, что в данной ситуации желательно бы избрание Ясуева: как-никак «в доску» проверенный, всю жизнь в партструктурах, да еще и женатый на русской.

– Да, да, – с готовностью поддакивает Докуев, – вот только было бы спокойней, если бы знали, кого нам присылают. Ведь, может, весьма достойная личность, а мы поспешим, не так будем действовать.

– Конечно, конечно, – соглашается Калганов. – Да просто сейчас такие времена, что ничего не поймешь. Горбачев с Ельциным во вражде, от того и союзное с российским департаментом в нестыковке. Вот и сижу я здесь, не знаю, кому служить. Утром из союзного аппарата один указ приходит, а вечером из российского прямо противоположный. Просто бардак!… Раньше я за месяц знал, кого сюда присылают, готовился, встречал. А теперь все в тайне, в неразберихе, – он смотрит на часы. – Вот скоро должен приземлиться самолет, и мы тогда узнаем, кого нам предлагают или подсовывают… В любом случае вы должны поговорить с сыном, с Албастом Домбаевичем, чтобы мы действовали при голосовании сообща, так сказать, консолидированно.

– Так куда он денется? Он ведь наш! А вы как члены бюро на месте завтра договоритесь.

– На месте не получится. Там не до разговоров будет. Скажите ему, чтобы до голосования подошел потихоньку ко мне, – Калганов закурил очередную сигарету, отпил глоток чая. – Да, кстати, Ясуев протащил в бюро пять-шесть человек из этого, так сказать, элитарного клуба. Этот народ – куда ветер подует, так что надо сказать, чтобы ваш сын этих «одноклубников» в узде держал.

– Да никакой это не клуб, просто общаются вместе, – стал защищать сына Домба-Хаджи.

– Знаем мы их «общение»! – усмехнулся Калганов. – Ну это ничего, ничего. Я даже рад: дружба никогда не вредит, а компактность облегчает нам наблюдение.

Зазвонил телефон. Калганов подошел к рабочему столу, ничего не говоря, долго слушал, и Домба-Хаджи по сморщившемуся лицу кадрового чекиста понял, что вести неприятные.

– Ну что ж, – вернулся Калганов к Докуеву, и по тому, как не присел, дал понять, что разговор окончен; было видно, что он удрученно думает над последними сообщениями.

Они сухо пожали руки, Калганов, не провожая, направился к столу, и когда Докуев дотронулся до дверной ручки, услышал.

– Хотите знать кого к нам прислали?

Докуев обернулся, по тону понял, что весть страшна.

– Ваш потрошитель! – язвительно ухмыльнулся Калганов.

– Цыбулько? – еле выдохнул Домба-Хаджи.

– Так точно… И еще скажу. Из обкомовского гаража взяли заранее машину «00-01» и подогнали к трапу. Толпа вайнахов и русских кланялись ему. И знаете, кто первый подал руку? Ваш сын Албаст.

Непонятно, как Домба-Хаджи доехал с Мараби до дома, весь остаток дня мучился, размышляя, и не мог ничего понять – все закружилось, в непонятном ракурсе, перевернулось с ног на голову. И главная головоломка, почему его сын встречал конкурента тестя?

В поисках Албаста Домба-Хаджи обзвонил все знакомые номера, посылал за ним Мараби, и только к шести вечера сын сам позвонил и сказал что подъедет, разговор важный есть, и уже десятый час, и Домбе-Хаджи спать скоро пора, а Албаста все нет и нет.

– Да успокойся ты! – волнуется за мужа Алпату. – Мы уже старые и какое нам дело до политики.

– Сама ты старая дура, – не сдержался супруг, по старой привычке, грубо ругнулся, моментально пожалел. – Ну, не хотел, не хотел. Ты у меня не старая… Ты ложись, полежи, а мне что-то не спится. Ты не представляешь, кого нам прислали?!… Цыбулько!!! Он нас всех сожрет! А наш сыночек поехал его встречать. Говорят, первый руку подал.

– Весь в тебя, – кряхтя полезая в постель пробурчала вполголоса Алпату.

Супруг недовольно посмотрел на нее, но не обругал – времена не те. Домба-Хаджи никогда не любил жену, но всегда уважал, а теперь под старость и вовсе без нее жизни не представляет. При всех пороках, Алпату – вернейшая хранительница семейного очага, традиций и чести дома. С распутством мужа, а потом по его примеру и сыновей, она бороться не смогла, но открыто этот грех осуждала. И теперь, когда дети окрылились и, разлетевшись, оставили родителей в одиночестве, кроме Алпату у Домба-Хаджи никого нет. Только под старость Докуев понял ценность жены, ныне он ей верит больше, чем самому себе, знает, что это единственный монолит под его ногами, и поэтому теперь он ее не оскорбляет, бережет и даже заботится о ее здоровье, зная, что с ее потерей он потеряет единственную до конца преданную, хоть и ворчливую, душу.

– Наконец-то едет, – кинулся Докуев-старший к окну на свет фар, но машина проехала мимо. – Если завтра выберут Ясуева, то это будет первый руководитель-вайнах у нас за всю историю… Это начало процесса деколонизации! – продолжая глядеть в окно, мечтательно заявил он.

– Не знаю, о каком процессе ты говоришь, но то что Ясуев не лидер, а простой взяточник, это точно, и как он сможет рулить целой республикой, если даже дочь воспитать не смог.

– Ну перестань! Не мешай все в одну кучу! Не успели его избрать, а ты его уже хаешь! Вот, действительно, не можем уважать своего лидера… чужого – пожалуйста, а своего никак.

– А что, кроме Ясуева, больше нет у нас людей достойных? Возьми того же Букаева.

– У Ясуева жена русская, и он проходной.

– То-то и оно… Лучший из верноподданных.

– Замолчи жена, – стал выходить из себя Домба-Хаджи. – Вот знать бы, зачем Албаст поехал встречать эту сволочь Цыбулько?

– Хм, ясное дело, Ясуев послал. Хитрая лиса.

Домба-Хаджи изумился предположению жены, а когда приехавший сын подтвердил это, и вовсе опешил.

– А зачем это? – уставился он на Албаста.

– Политика, – мрачно вымолвил сын и, усаживаясь за стол, добавил, – грязное дело.

– И что завтра будет? – сел напротив отец.

Хворающая доселе Алпату с появлением старшего сына ожила, закружилась по комнате, стала накрывать стол.

– Да не голодный я, Нана! – отказывался Албаст, – только чай налей и ложись.

– Нет, нет, я сейчас чепелгаш приготовлю, – засуетилась мать у печи.

– Так что же будет завтра? – повторил в нетерпении вопрос отец.

– Многое решится сегодня, ночью… Если Ясуев согласится отдать пост премьера Букаеву, то он, может, выиграет.

– Так в чем же дело?

– А в том, что тогда буквально через полгода – максимум год – Букаев «съест» Ясуева.

– Это почему?

– Если говорить о политике, то сильнее и изощреннее, чем Ясуев – нет. Однако Букаев – сильный хозяйственник, защитил докторскую, нефтяник, за ним сильный род и поддержка в Москве. И главное, он в чистой борьбе выиграл выборы в Грозном, и это многое значит. Он сейчас популярен. А Ясуева, если честно, народ не любит… Конечно, между любым приезжим и Ясуевым народ выберет Ясуева. Но в обком пока что выбирает не народ, а члены бюро, и что там будет – неизвестно.

– Ну, и как ты мыслишь, кроме тебя, кто еще явно поддержит Ясуева?- возбудился Домба-Хаджи, будто его выбирают.

– А с чего ты взял, что я буду за него голосовать?

– Это как? – удивился отец и неожиданно для себя заметил в сыне еще большую вальяжность и даже надменность.

– А вот так! Ныне со мной не считаться не могут… А если по секрету,- здесь Албаст сделал многозначительную, артистическую паузу, – после аэропорта ко мне подходил Бабатханов – гендиректор ЧИвино, так ему Цыбулько предложил пост премьера, а мне – первого зама с любыми полномочиями.

– Вот это да! – воскликнул Домба-Хаджи.

– Не смей так поступать, сынок! – вмешалась Алпату. – Как бы я ни ненавидела твою жену и ее отца, но так поступать недостойно!

– Это политика, – оправдывается сын.

– Я не знаю политик-молитик, а честь превыше всего! У тебя хороший пост и держись от этих торгов подальше. Добра от этого не будет.

– Не лезь не в свое дело, – зашепелявил на нее муж и с азартом в глазах спросил у сына, – а ты что решил?

– Пока не знаю.

– А если Ясуев узнает?

– Он уже знает… Я от него еду.

– А он что? – чуть ли не шепотом спросил Домба-Хаджи, склоняясь в интриге к сыну.

– Понимаешь, Дада! Я теперь не мальчик, у меня вес и авторитет. Семь голосов в бюро – мои. Как скажу, так и сделают.

– Так ведь это твои «одноклубники», как назвал вас Калганов, и всем известно, что именно Ясуев протащил их в бюро, а так бы, им этого в жизни не видать.

– Дада, это все в прошлом. И это я откупил на выборах.

– А твоя жена говорит, что ты за деньги все сделал, – снова вмешалась мать.

– Дура она и болтушка, – вмиг чванливость слетела с лица Албаста.

– Занимайся своим делом! – заворчал на жену Домба-Хаджи и следом вкрадчиво сыну: – Ну, так что же твой тесть?

– Ему я для важности сказал, что мне предложен пост премьера.

– Вот это молодец! – ударил по столу ладонями отец.

– Разве так можно? – тихий голос матери.

– Да замолчи, старая дура! – взбесился муж и вновь в восторге к сыну.- Продолжай.

– Ясуев сказал, что этот пост он должен Букаеву, а мне предложил вице-премьера и курирование Агропрома… Я попросил вице-премьера и весь финансово-экономический блок, плюс одно из силовых министерств.

– Умница! Умница! – вскочил Докуев-старший. – И что он ответил?

– Согласен.

– Теперь он со всем будет согласен, – заворчала Алпату, – а пройдет – пошлет вас подальше… Впрочем тебя – нет, ты зять, но выборы он тебе припомнит. Знаю я эту породу: коварны и злопамятны.

На это муж не огрызается на нее, в этом доля предвидения есть.

– А, может, действительно тебе не лезть в эту чехарду и остаться на своем месте, – жена остудила страсть Докуева-старшего, а он пытается умерить пыл сына, – первый секретарь райкома, что еще тебе надо?

– Нет. Теперь должность, которая мне досталась, стала выборной. А выборы это дело такое… Вон видите, что в нашем колхозе произошло. Столько я денег угробил, всех вроде ублажил, а на выборах Айсханова «прокатили» и Шахидова выбрали.

– Да-а, народ ныне оборзел, – поддержал сына Домба-Хаджи, – совсем оголтелые стали от этой перестройки, нюх потеряли, позабыли сделанное им добро. Вот, раз начал, упрятал бы ты Шахидова, как и братьев Самбиевых, в тюрьму, и колхоз поныне наш был бы.

– Колхоз я верну, – вновь вальяжность появилась в осанке сына, – а до суда дело Шахидова я довести не мог – многое бы всплыло. А Арзо Самбиев сам залетел из-за драки с надзирателями. Да вы, небось, это лучше меня знаете.

– Знаем, – закончила Алпату печь чепалгаш, обмывала в теплой воде, готовясь обдать их топленым маслом и подать к столу. – Говорят, из-за письма к Полле…

– Ой, куда ни ткнись – или Самбиевы или Полла, – перебил жену Домба-Хаджи, – просто белый свет на них клином сошелся… А наш дурень Анасби просто на ней помешался! Это все ты виновата, – развернулся он к жене, – все вздыхаешь по ней, этому идиоту про нее шушукаешь, вот он и творит чудеса.

– А что он теперь натворил? – удивился Албаст.

– Ой, не спрашивай, – огорчилась мать, – просто горе с ним!

– Хотели от тебя скрыть, так твоя жена все равно все узнает, – покачивая головой, скорбно начал отец. – Эта сука Полла работает ныне в районной больнице…

– Не сука она, – вступилась мать.

– Замолчи! Все вы суки! – от злости слюнка выступила на губах Докуева-старшего. – Так вот… Наш оболтус вновь поехал к ней, а там ее второй муж, какой-то врач – Султанов. Вот и началось. Наш был, как всегда, нетрезв… Говорят, обкурен…

– Так это не то, что до этого было?

– Нет. Тогда он тащил Поллу из кабинета. То кое-как замяли. А это вот на днях, до города еще не дошло, а то бы все только об этом и болтали бы.

– Вот идиот! – схватился за голову Албаст. – А я хотел его на пост министра МВД! Представляете, я – в минфине, он – в милиции, вся республика в руках!

– Какой министр?! – чуть ли не плачет мать.

– Так неужели нельзя его на ком-либо женить или эту Поллу насильно привести или вовсе из республики ее выгнать?

– Слава Богу! – вздернул руки Домба-Хаджи. – Говорят, она после последнего кошмара куда-то уехала насовсем. Куда? – обратился он к жене.

– В Краснодар, говорят.

– Туда ей и дорога, – облегченно вздохнул отец семейства, – а лучше бы совсем в Сибирь вслед за Самбиевыми.

– Кстати, сынок, – жалобный голос матери, – раз уж заговорили о Самбиевых. Забор-то ты вокруг их надела возвел, а…

– Это мой надел! – грубо перебил Албаст мать. – Я там хозяин! Я! И забудьте про этих ублюдков! Они оттуда не вернутся. Найдут их тела окоченевшими в Сибири. А еще лучше – в прорубь, к рыбам! Там реки громадные!

После этого всплеска семейная идиллия пропала. Насупленный, гневный Албаст засобирался.

– А чепелгаш готовы, – жалобно сообщила мать.

– На ночь не ем, – буркнул сын, выскочил во двор.

– Ты со своим языком не умолкаешь, – стал добивать Алпату муж.

Проводив сына, Домба-Хаджи обошел двор, спустил собак, выключил везде свет.

Огромный Докуевский дом погрузился во мрак.

Алпату легла спать здесь же, в столовой. Подниматься по ступенькам и идти в ею же обустроенную шикарную спальню теперь тяжело, лень. Да и видит она из столовой весь двор, ворота. По ее просьбе, никихитцы соорудили в столовой на сельский манер деревянные нары во всю длину стены. Здесь же дровяная печь, типа камина. Вот и днюет и ночует Алпату на нарах, как часовой следит за хозяйством.

Ее муж поначалу рад был, что она не спит с ним в спальне, а потом как-то приснился ему кошмарный сон, аж сердце прихватило, и побежал он к Алпату – с ней надежно. С тех пор и спит в ее ногах, как коснется подушки, так и храпеть начинает. А Алпату все не спится. В доме мрак и на ее душе мрак. И только блеклый свет ночника загадочно блестит в капельках масла на горке нетронутых чепелгаш.

… На следующий вечер вайнахи Грозного ликовали. Как в день великого праздника, к старшим Докуевым приехали все дети с внуками. Стояли галдеж, веселье, шутки, играла музыка. Даже сноха – дочь Ясуева – приехала, сама все вкусное готовила, накрывала стол, обо всех заботилась. К полуночи все разъехались. Дочери и сноха все убрали, везде навели порядок.

Вновь огромный дом погрузился во мрак. Только сиплый храп мужа выдает в доме жизнь. И в блеклом свете ночника видит Алпату, что та же горка чепелгаш задвинута под сервант, не блестит как прежде, поиссохла, с краев скрючилась, осела. «Почему, – думает она, – древнее, национальное блюдо, приготовленное матерью, никто не съел? А ведь в Ники-Хита чепелгаш в праздник готовят. Конечно, ныне мука, творог вдоволь у всех есть. А вот с маслом – проблема… Значит мы ожирели? К добру ли это?»

А за окном все еще не угомонился город. Сигналят машины. Ходят вайнахи толпами, радуются. Как сказал Домба-Хаджи, начался процесс деколонизации…

* * *

На заседании бюро обкома, после зачтения итогов голосования, Албаст Докуев, как зять, не стал прилюдно поздравлять Ясуева и решил выполнить эту процедуру торжественно в семейном кругу, поехав к сватам вечером вместе с женой. Однако их не приняли. Теща сообщила по телефону, что у них важные гости из Москвы, и только тогда Албаст с женой пошли праздновать победу к старикам Докуевым.

А когда на следующий вечер Албаст с женой пришел с огромным букетом цветов к Ясуевым, и сияющая теща целовала его, кормила любимого зятя, как никогда ранее, а потом весьма любезно самолично усадила его в гостиной напротив телевизора, и два часа он просидел, вглядываясь в ящик, пока Малика не предложила уходить, и только в лифте сказала, что «папа от усталости спит»; он понял, что отныне его тесть не второй секретарь, не собеседник, как прежде, и где-то даже панибрат, а именно первый секретарь, и между вторым и первым, не секретарем, а Ясуевым – если не пропасть, то колоссальное, коленопреклонное расстояние, непреодолимая расщелина.

Еще неделю не подпускал к себе никого с поздравлениями новоиспеченный секретарь. Все ходил тихий, мрачный, мобилизованный. По шестнадцать часов в сутки пребывал в кабинете. И никто не знал, что он там делает: может, спит, может, работает, а может, телевизор смотрит. И весь чиновничий аппарат в шоке, никаких кадровых изменений, революционных потрясений; все тихо, как прежде, чинно, стабильно.

Наконец поступает депеша из столицы от российского правительства с поздравлением и признанием Ясуева как главы. От этого Ясуев еще мрачнее, еще более он погружен в работу. Что для него, умнейшего политика, российское признание? Ему необходим только союзный уровень, солидный масштаб. И объясняет он это тем, что Чечено-Ингушетия по внутреннему валовому продукту превосходит некоторые союзные республики, нефтехимическая и машиностроительная продукция идет только на экспорт, а количество коренного населения более 70% и, наконец, самое весомое – он, Ясуев, лидер республики, гениальный и трудолюбивый человек, с его кругозором, с его мышлением он выведет регион на невиданный уровень, о нем заговорит весь мир…

Только десять дней спустя после выборов из Москвы, из союзного аппарата, чего Ясуев, томясь, ожидал, за личной подписью Горбачева М.С. поступило признающее его главенство и важность письмо. На заседании расширенного бюро обкома высокий чин из ЦК зачитал поздравительную телеграмму, еще какие-то указы, пожал Ясуеву руку, поцеловал. Вот когда просветлел первый секретарь, широко улыбнулся, воспрянул телом и духом.

Как прожженный, истинный партиец первый секретарь первым делом вспомнил лозунг вождя «кадры решают все» и начал «перепахивать» номенклатурное поле для высадки «окультуренных растений».

Вот когда Докуев Албаст удостаивается чести встретиться с тестем, и эта встреча абсолютно не похожа на все предыдущие, и видно, что встретились не тесть с зятем, и тем более не первый секретарь обкома и первый секретарь райкома, а барин и верноподданный. Разговор сухой, короткий, деловой.

Пост вице-премьера для Докуева исключен, ибо назовут кумовством, клановостью, порукой; его район в числе отстающих, и это терпеть в дальнейшем невозможно. На осень Ясуев назначил перевыборы во всех районах, и они покажут, кто достоин, а кто нет.

– Выборы будут свободные, альтернативные? – робко интересуется Албаст Домбаевич.

– Ну ты ведь был председателем избиркома, что ты у меня спрашиваешь? – недоволен тесть.

Понятно, что новый лидер республики сверхжесткий, принципиальный, честный; он искренне радеет за будущее сограждан, и как яркий пример – он передает новое громадное здание обкома под кардиоцентр, а сам возвращается в старое.

– Хе-хе, – ехидно ухмыльнулся все знающий Домба-Хаджи, услышав это от Албаста, – знает Ясуев, что новое здание, даже в туалетах, напичкано электроникой, вот и обводит вокруг пальца подслушивающих и подсматривающих… Так и это не все. В огромном здании масса людей, а он хочет в маленьком, недоступном, в одиночку сидеть, редко кого впускать… Да и мечтал он всю жизнь именно в старом здании сидеть, а новое для него в диковинку, чересчур громоздко, чудовищно.

– Да, я тоже удивлен, – поддержал отца Албаст, – в самом центре города, где шум, гам, смог, больницу устраивать?! Да и сколько средств надо потратить, чтобы переоборудовать помещение? Лучше бы имеющиеся больницы оснастить. Не пойму я его. А как принципиален стал, строг, недоступен.

– Какие у Ясуева принцип-минцип есть? – как обычно встряла в разговор Алпату, коверкая русские слова. – У него всего два принципа – деньги и власть, и никакой морали. Это я по воспитанию дочки вижу.

– Нана, все ты сводишь к нелюбви к снохе, – еще более раздражен Албаст. – Эта должность его переменила, ко многому обязывает, он не такой, как прежде.

– Клянусь, тот, даже хуже! – не сдавалась мать. – Вот посмотришь!

– А она права, – заулыбался загадочно Домба-Хаджи.

– Не знаю, – отмахнулся от доводов родителей Албаст, – со мной совсем иной. Впрочем, говорят, что со всеми… Очень строг и требователен.

– Гм, – лукаво сощурился отец, – а ты Албаст соверши один эксперимент, и все станет ясно.

– Какой? – загорелись глаза сына.

– Добейся личной встречи, ведь ты зять, и прямиком предложи за пост в два раза больше, чем ты содрал с него на выборах…

– Ничего я не «сдирал»! – нервно дернулся сын.

– Это твоя жена утверждает, – спокойно продолжал родитель. – Посмотришь, все как по маслу пойдет, и ты же первым забьешь еще и пост посредника. Тоже комиссионные будешь сдирать за услугу.

– Хм, – закашлял секретарь, – а если не пройдет?

– Пройдет, – с завидной ехидцей ревниво сказал отец. – А не пройдет, ты ничего не теряешь.

– А красиво ли это? Как-никак какое-то родство.

– У вас все красиво! – ухмыльнулась Алпату. – Ты брату под какие проценты деньги одалживаешь?

– Нана, ты ничего не понимаешь, ведь инфляция… И вообще, не лезь в наши дела.

– Ты с матерью помягче. Да к тому же она права, – на редкость солидарен с женой Домба-Хаджи, – а с моим советом не мешкай, для него зять, сват, родня – нету, у него четко выверенная такса… И помни, тебя в райком не переизберут, как в колхозе «прокатят».

– Да нет у меня столько денег!

– Я подсоблю… Разумеется, под твои же проценты, и буквально через полгодика ты окупишь все сторицей… Эх! Мне бы ваши годы!

Подгоняемый внушением отца, все больше и больше страшась, нервничая, Албаст переборол себя и, будучи в гостях у сватов, выбрал нужный момент и попросил тещу ввести его в домашний кабинет Ясуева.

Тесть по ритуалу чуточку привстал, потом отведя взгляд долго продолжал беседу по телефону. Окончив этот разговор, Ясуев не кладя трубку попросил по прямой связи вновь соединить его с Москвой. Вновь какие-то непонятные Албасту полуфразы, закодированные имена – «лысый», «меченый», «алкаш». В конце Ясуев обещает на днях быть в Москве и там подробнее проблему обсудить.

– Как они мне надоели! – наконец положил он трубку. – Просто голодная стая! Все – дай, дай, дай! А откуда? – встал с кресла Ясуев, насупившись оглядел зятя с головы до ног. – Твой район вновь в аутсайдерах. Подводишь ты меня, не оправдываешь моего доверия, я ждал от тебя помощи, поддержки, а ты?

– Понимаете, – в струнку пытался вытянуться Докуев, – я думаю, что был бы полезен на другом месте.

– Это на каком? – скривившись, искоса глянул Ясуев.

– На том, что вы мне до выборов предлагали.

– Чего? – рявкнул тесть.

Но Докуев знал, что отступать поздно, а замолчать на полуфразе – ущербно, и он невзирая ни на что, умоляющим голосом продолжал:

– Вот где я конкретно Вам буду нужен и полезен. А чтобы не быть голословным, как родной сын, зная ваши издержки, предлагаю помощь – вот столько, – и он неожиданно для себя показал в испуге в два раза большую сумму, чем планировал.

Ночью, дома, попивая снотворное вперемешку с коньяком, он себя нещадно корил, обзывал тупицей, болваном, транжирой. А когда наутро сам Ясуев лично, напрямую позвонил ему и попросил зайти домой, Албаст с благодарностью к тестю, с умилением подумал, что его слегка пожурят, скажут, как ты смел, и бесплатно, ну, в крайнем случае, в полцены (что и хотел Докуев первоначально) предложат то, что положено ему по договору, можно даже сказать – по закону.

Окрыленный бросился Докуев к сватам и через пять минут вышел, как мокрая курица, обвисший: вдвое возросла ставка, и он не вице-премьер, а рядовой министр, и не финансов, а социальной защиты населения, и деньги, наличные, не Ясуеву отдавать, а прямиком в Москву, по обозначенному адресу везти.

Обескуражен Албаст: какой позор, с должности первого секретаря городского райкома КПСС в посредственные министры, и это за такие деньги, без обсуждения условий, без обдумывания, как в армии – по приказу, а в каком тоне и в форме, прямо на ходу, в подъезде, у лифта?!

Плачется Албаст жене, жалуется теще, кричит на отца, вовсе не разговаривает с матерью, а тут еще одна пилюля вдогонку: через дочь Ясуев передает, что он «вовсе дурак и ничего не понимает».

Через несколько дней, в ранге министра, он вылетает в Москву, первым делом избавляется от огромной суммы (практически всего наличного и заимствованного у отца капитала) и следует для представления в столичное министерство.

От одного невзрачного вида здания министерства социальной защиты, от его месторасположения, обшарпанности коридоров и кабинетов, от голодных взглядов «облезлых» чиновников ему становится все хуже, тоскливей. Страшно Албасту из-за беспросветной перспективы, ничего он так не боится, как бедности. Он экономит деньги, в ресторан не ходит, живет в своей квартире отшельником, даже муку, соль, спички про запас купил. До того себя довел, что сам с собой разговаривать начал, а по ночам подсчитывает, как он сможет продать свою недвижимость и сколько на вырученные деньги сможет прожить. И вот беда, сам-то он жить умеренно сможет, а вот как быть с женой-мотовкой и с детьми – избалованными оболтусами?

В таком угнетенном состоянии он ходит в министерство день, два, неделю. Постепенно вникает он в дела, в сущность соцзащиты в СССР, все выше и выше уровень его общения, и видит он, как богато и холено выглядит высшее руководство, и под конец личная беседа с министром, приглашение в ресторан, и, о ужас! Какие возможности! Какая защита?! Кого? Населения? В СССР? С каких пор? А денег для этого выделяется немерено, лишь бы фантазия и совесть не подвели… Вот это Ясуев! Гений! И главное, никакой ответственности, напряжения, отчетности, соцсоревнования.

Вот это жизнь! В радость! Только руку поглубже засунь в бюджет, да вовремя высунь… А то оттяпать могут. Наглецы ж кругом – голытьба и отродье. Словом, соцзащиты требуют. Размечтались, разбаловались, сволочи!

В затаенной радости звонит Албаст в Грозный, хочет поблагодарить он Ясуевых, желает поделиться удачей с родными, но дома настроение иное, накалена обстановка до предела, от короткого взаимовыгодного сотрудничества перешли в открытое противостояние Ясуев с Букаевым. Дело в том, что Ясуев под предлогом национального согласия отдал должность премьера ингушам, тем самым нарушив договор с Букаевым.

Букаев в злобе, он пытается воздействовать на Ясуева, как-то приструнить его. Однако глава есть глава, в ход пошли и рычаги административной власти, и телевидение, и печать, и радио. Букаеву советуют смириться, в противном случае обещают «разобраться» не только с ним, но и с его родными, занимающими не без помощи первого вице-премьера солидные ключевые посты.

К чести Албаста, в период наибольшего обострения обстановки его отец Домба-Хаджи пожаловал в гости к сватам и предложил от имени старейшин, как уважаемый, почтенный чеченец выступить по телевидению с поддержкой позиции Ясуева. Простой люд не знает, что Ясуев и Докуев Домба-Хаджи – сваты. Один вид мудрого старика, его приглушенно-шепелявая, вкрадчиво-доверительная речь, ухоженная, убеленная бородка и главное, редкая по тем временам приставка – Хаджи сделали свое дело: общественное мнение, с которым уже не считаться стало опасным, резко качнулось в сторону избранного лидера.

Не без чувства затаенной мести Букаев отступил, уехал в Москву и вскоре появился на экране центрального телевидения, по делу и без него, с места и с трибуны, подолгу и репликой выступая на съезде народных депутатов СССР. И до того он заболтался, до того надоел, оскоминой у микрофона стал, что, видимо, желая от него избавиться – а, может, действительно, дюже умный он, иль богат и влиятелен – словом, сделали его очень большим чиновником, и не в какой-то ЧИАССР, а прямо в СССР!

Вот когда Ясуев за свое кресло впервые по-настоящему испугался. Что же делать? Нужно собрать вокруг себя верноподданную команду. И не таких умных, честолюбивых людей, как Букаев, потенциальных конкурентов, но соратников, а надежных, вымуштрованных в комсомоле и в партии карьеристов, выскочек, чтобы на его место и не зарились, знали свой потолок, свои способности, перед указующим перстом склонялись бы, от одного взгляда – в карьер мчались, кого угодно за хозяина загрызли бы, да чтоб на их фоне он тигром был, непоколебимым лидером, вечным вождем, символом нации!

Так где ж таких взять? Уж больно все изощренными стали, разогнал он многих за рвение, возомнили себя специалистами. И тут как тут Докуев Албаст, как и предсказывал Домба-Хаджи, на ушко медово сюсюкать начал, отзывается он восторженно о своих «одноклубниках», да впридачу и перспективные комсомольцы есть, надежный оплот партии.

– А верны ли они? – недоверчив Ясуев.

– Еще как верны, верно делиться будут!

– А как бы это проверить? – все же сомневается Ясуев.

– Они первоначальный взнос внесут, и немалый. Рисковать не посмеют.

И вот вызываются по одному на собеседование желающие беспрекословно подчиняться, и как на засыпку, всем один и тот же контрольный вопрос.

– А не будешь ты бояться врага нашего?

– Да что там Букаев, – бьет себя в грудь очередной приспешник, – я, если надо и отца его из могилы достану, на телеграфный столб посажу.

– Слушай, Албаст, а откуда они знают, что я Букаева имею в виду?

– У вас щедрая, и главное, открытая навстречу людям душа!

– А почему одинаковые ответы?

– Верный признак единого мышления, подчинения, цельной команды.

– Нам бы еще преданного министра МВД заиметь, – из-за насущной кадровой проблемы сетует Ясуев. – Это самый важный момент!

– Да, да, – соглашается Докуев и вопреки советам родителей, жалующихся на подлость Майрбекова, предлагает его.

– А достоин ли он? – беспокоится Ясуев.

– Еще как достоин! Вот столько вам и чуточку мне готов выложить.

– А будет ли он исполнительным?

– Еще как будет! Чтобы взнос отработать, полреспублики пересажает! И любит он свое дело!

– А смекалист ли он? Ведь все служаки – тупоголовы.

– Последнее ведь к лучшему! А смекалка есть, есть! От щупленького сержанта-участкового, что кроме милицейской формы и носить нечего было, до полковника дорос, и без никакого блата, а только службой… Ныне его дом больше моего.

– А будет ли он нам всегда верен? – сидя в глубоком кресле, испытующе глянул снизу вверх Ясуев.

– Куда ж он денется? – стоя за спинкой кресла, еще ниже, к самому уху, склонился в доказательстве Докуев, – ведь он тоже зять!

– Да-а, наши женщины – сила! – наконец-то вроде спокоен Ясуев. И все-таки кажется ему, что чего-то не хватает в команде. – Слушай, Докуев, а почему у нас в правительстве нет женщин? Ведь даже в космос без них не летают!

– И такая кандидатура есть! – на все готов министр соцзащиты.

– А достойна ли она?

– Только натурой.

– Не забывайся, ты зять.

– Простите… Но это тоже существенный взнос.

– М-м-да!… А что мы ей поручим?

– Весь финансово-экономический блок.

– А профессия у нее соответствует?

– В этом не сомневайтесь! Древнейшая, беззатратная, экономически вечно выгодная! Она, кстати, как и все остальные, очень порядочный человек, украсит и ублажит всю нашу компанию.

– Не компания, а команда!

– Тем более, по команде.

– Ну слава Богу! – облегченно вздохнул глава республики. – Теперь я спокойно, ни о чем не думая, буду трудиться… А больше и проблем нет!

* * *

Три года вольно-принудительных работ, в просторечии – «химии», а по традиционно-российскому, каторги в Сибирь, схлопотал Арзо Самбиев за неподчинение властям и попытку к бегству.

Две недели, в середине лета в жарком вонючем вагоне его везли от Грозного до Свердловска. Ожидалось, что он попадет в район строительства Байкало-Амурской магистрали, как бесплатная рабочая сила, однако в пункте пересылки, видать, сердобольный, предпенсионного вида седоголовый полковник надолго остановил свой взгляд на «уголовнике» Самбиеве, потом еще дольше знакомился с его личным делом и, вновь глянув, спросил:

– Что, какому-то краснобаю дорогу перешел?

Арзо ничего не ответил, только повел костлявыми плечами.

– И как ты, такой чахлый, до Дальнего Востока доедешь? – будто бы для себя пробурчал полковник, испытующе вглядевшись в осунувшееся лицо арестанта, сделал запись в регистрационном журнале, и вагонзак отправился дальше без Самбиева.

Трое суток Самбиева промурыжили в привокзальном изоляторе, без особого контроля и надзора. Потом еще сутки везли: вначале в автозаке, потом в «Уазике», и под конец в коляске трехколесного мотоцикла местного участкового. По разбитой ухабистой дороге они добрались до кучки полуразвалившихся строений, некогда огороженных внушительным забором. Им навстречу вышли несколько изнуренных не возрастом, а жизнью людей.

– Здорово, уголовники! – крикнул участковый.

– Табачок есть? – хором завопили встречающие, и Самбиеву показалось, что эти люди, к прочему, и не совсем здоровы психически.

Чуть погодя Самбиев узнал, что это и есть место его пребывания – комендатура вольноосужденных. Раньше здесь кипела жизнь, осваивали Зауралье, готовились покорять Западную Сибирь. Потом выяснилось, что этот вариант бесперспективен, все бросили, а бесплатную рабсилу перебросили еще дальше в Забайкалье.

За последние два года сюда никого из новых не доставляли, Самбиев был первый, поэтому на него смотрели, как на диковинку.

Всего в комендатуре доживали свой срок девятнадцать человек. К ним был приставлен для охраны прапорщик-сверхсрочник – вечно хмельной верзила со странной фамилией Тыква.

У шестерых уже давно истек срок, но им некуда и не к кому было ехать, и они, как и остальные, по привычке, прозябали в огромных, опустевших казармах.

С каждым месяцем комендатуре урезали паек, и порой казалось, что их вовсе забыли, и если бы не зарплата Тыкве, после которой он, уходя в запой, по-барски расщедривался, можно было бы подумать, что они никому не нужны и в принципе вольны.

Появление Самбиева возродило кое-какие надежды, но вскоре выяснилось – тщетно. Разваливается огромное государство, а что там комендатура!

Самбиев своему положению рад и не рад. Рад, что спокойно, и никому до него дела нет. Не рад, и даже сильно мучается, особенно по ночам, что хоть и считается вольным поселенцем, на самом деле – каторжник, не свободный, гражданин под номером: без паспорта, без прав, без чего-либо еще, кроме возможности чуточку поесть какой-то баланды, вдоволь, до невмоготы поспать и слоняться по территории без дела.

До жгучей боли в сердце переживает он свой арест. И надо же, в самые молодые годы, когда надо жить и создавать, он сослан в Сибирь. Более всего он страдает от того, что дома в полуголодном состоянии брошенные на произвол судьбы остались одни женщины и дети. Так и это не все! Самое больное – известно ему, что Докуев Албаст огородил их надел высоким забором, огромный дом начал строить, и также знает он, что Кемса пыталась противиться этому, с криками кинулась она на Албаста – тот ее толкнул, да так, что упала мать Самбиевых, больно ушиблась.

Ух! Растерзал бы его Арзо! Так это в гневе. А потом поостынет и вспомнит, что раз попытался – от того и он и брат сидят, и далеко сидят, не в Грозном или хотя бы рядом с Кавказом, а в Сибири.

Казалось, что от этих мучений он с ума сойдет; чувства мести и злобы съедали его, неотступно терзали. Однако неволя есть неволя, и вскоре чисто физические страдания превалировали над моральными, и он, как завязанное к пустому стойлу животное, стал все больше и больше думать о своих невзгодах и болячках, о том, как выжить, как существовать.

А думать есть о чем.

В грозненской тюрьме на более-менее сносных харчах он жил спокойно, особо не терзаясь голодом. После избиения ему стали досаждать резкие боли в животе, обостряющиеся при еде. Во время пересылки в вагоне, где питание совсем несносное, боли совсем прекратились, но замучило расстройство: и есть не ест, а позывы не прекращаются. Ежечасно конвоиры его в туалет не пускали, и от этого он мучился вдвойне.

Самбиев и так был худой, а за две-три недели совсем отощал, на свое тело и ноги ему смотреть страшно: не думал он, что так много ребер на теле бывает, что они так серпообразно закруглены и так же остры, что спать на животе больно.

Думал Самбиев, что с прибытием на место ему станет полегче с питанием, и недуг пройдет, а тут оказалось еще хуже: комендатура позабыта, в остаточном состоянии. В две недели раз доставляют сюда червивую вермишель, такую же муку, соль, спички и почему-то уксус. Вот и ходят вольно-невольные по окрестным лесам – ягоды и грибы собирают, из текущей за забором реки рыбу и лягушек вылавливают.

«А что будем есть зимой?» – с ужасом думает Самбиев и через минуту мечтает о зиме, ибо кругом столько живности летает – от комаров и мошкары до огромных слепней и мух, что порой и неба не видно. Все эти многочисленные насекомые такие кровожадные, в него голодного, костлявого так въелись, что все тело в волдырях, в укусах, в нестерпимом жжении.

Летом от этих кровопийц лишь одно спасение, в неделю раз, реже два, с севера, из-за полярного круга видимым фронтом приползают черные, низкие, густые тучи, принося с собой проливной дождь, холод и страшные, зачастую смертельные, гром и молнии. Кажется, что отяжелевшее небо обвалилось всей массой на грешную землю, и что все стихия сметет, ничего кроме равнин не оставит, а пару часиков проходит, и вновь солнышко, на севере летом не засыпающее, ослепляет прозрачный мир, все воскрешает и кажется, что вся летающая тварь вновь устремляется к вновь прибывшему – к Самбиеву: нет в его теле еще противоядия, не привык он к этим кровососам, слишком нежен. Спустя месяц то ли он к ним привык, то ли он им надоел – все стало безразлично, незаметно. А в начале сентября полил беспрерывный дождь, стало холодно, тихо и даже грустно без этого вечного жужжания, без этой неугомонной жизни. Другие, ползающие твари – блохи, вши и клопы – присосались крепко и надолго, и никуда от них не денешься, тоже свыкаешься.

С приходом осени стало нестерпимо тоскливо. На улице туман, сырость, ветер. В комендатуре не лучше: многие окна не застеклены, разбиты, тряпками и картоном замурованы – это не помогает, гуляет сквозняк; сколько дров ни жги – в огромных помещениях промозгло. И самое невыносимое – рядом двадцать живых душ, а поговорить, отвести печаль не с кем, одни закоренелые уголовники, отжившие личности, с одной только страстью: выпить, покурить, заесть. Только в этом смысл жизни, идея существования. И даже о родных они вспоминают, как о прошедшем лете, как о неодушевленных вещах, ныне им не нужных.

В тоске Арзо, в невыносимой тоске, и тут как спасение для его души – бабье лето: яркое, тихое, теплое. И будто впервые осмотрелся он – красота неописуемая, упоительно-величавая, необъятная. Недалече, на взгорье, пестрый березово-сосновый лес горит лисьим хвостом, манит к себе, очаровывает. А вокруг него уютные, нежно ласкающие его, будто облизывая, вклинивающиеся, еще зеленые опушки. Во все стороны, во всю ширь – простор, раздолье, безбрежность! Разделяя бесконечное холмистое пространство, незатейливой змейкой протекает небольшая река, с заросшими заводями, с болотистыми берегами, с отражением редких кучевых облаков на гладкой, с виду недвижимой поверхности. А за рекой, как на картинке, произвольно разбросанные, резным деревом разукрашенные, деревянные строения, а у околицы чернеет колодец, с вытоптанной тропинкой к нему.

Скирда сена и пасущиеся коровы с телятами застыли в недвижимости, и только неугомонные гуси, крича, взмахивая крыльями, неровной стайкой идут по пологому спуску к реке. Пахнет прелой древесиной, опавшей листвой, свежеспиленной сосной и еще чем-то увядающим, ароматным, пьянящим… Это былинно-добрая, загадочная, бесконечная Русь! Это зачаровывающая, умиротворяющая, грациозная красота!

Промелькнуло бабье лето, и вновь туман, дожди, и все сильнее холод, когда бестолку кутаешься в худенькое, провонявшее одеяло. Целыми днями всматривается Арзо в деревню на другом берегу. Всего двадцать четыре дома на неровно-плавном рельефе склона. Людей почти не видно, только через день, когда приезжает автолавка, какое-то оживление, и то одни лишь женщины. Еще в силе сухой закон, и мужчинам покупать нечего, разве что табаку, а так гонят бражку из порченных пряников (сахара тоже нет) да самогон к праздникам, а о водке позабыли, даже это слово произносят торжественно, как великую благодать.

Деревню называют тридцать четвертое Столбище, а короче просто «Столбище». Откуда произошло название, знают старожилы, есть легенда, связана она, как и многое другое на Руси, с невольниками, с каторжанами. Легенда невеселая, мрачная, и, видно, чтобы убрать ее из людской памяти, административное название другое – «седьмая бригада», или просто бригада, а «Столбище» в простонародье, в людской речи и памяти. От комендатуры к Столбищу пройти нелегко: река хоть и не широка, и не глубока – по пояс, да очень студена. Только в знойное лето можно в нее вступить, да зимой без забот по льду прогуляться.

Но на прогулки к деревне – строгий запрет, участковый предупредил: уход с территории – перевод на зону. Вот и рвется Арзо к людям, а боится, да и старожилы никакой охоты к походу не высказывают, говорят, что сельчане бедней их живут, моментально в милицию заявят, к этому приучены и обязаны. Здесь коренных жителей нет, все в неволю привезенные или от невольников рожденные. Легенда гласит, что издревле сюда ссылали только высокую знать. И в сталинщину по традиции сюда свозили только интеллигенцию, оттого здесь о непорядке сразу донесут, но зато чужого гвоздя не тронут, а если по великой нужде, этот гвоздь попросят, то прежде извинятся, а после поблагодарят с поклоном. Это осталось в крови, это спиртным не вытравишь.

А в общем, Столбище – место тупиковое, только одна дорога от нее отходит. Если по ней на тракторе добираться неспеша, а это основной вид транспорта в здешних местах, то за пару часов можно доехать до большого села Вязовка. Здесь два магазина – продовольственный и хозяйственный, медпункт, почта и главное – правление местного колхоза «Заветы Ильича».

Колхоз – единственное предприятие в округе, а посему вокруг него крутится вся жизнь, все дела, все колхозом кормятся, на колхоз работают. По рассказам прапорщика Тыквы, центральная усадьба колхоза – райский уголок, а когда председателем был ныне покойный ветеран войны, Герой Социалистического Труда – его дядя, то колхоз «с жиру лопался», дотации большие получал. После смерти Героя, из райцентра прислали руководить какого-то пьяницу, разгильдяя, так он развалил колхоз, разворовал.

– Прошедшей весной, – продолжает прапорщик, – были выборы, и народ избрал местного, толкового мужика – Кузьиванова. Вроде пытается он наладить дело, вот только времена тяжелые, да с дотациями не как раньше, но ничего, справляется, правда, не шибко грамотен, да в райцентре связей нет, а с людьми прост, как-никак свой… И бражкой не брезгует, а как прижмет, и к «шипру» приложится. А то что? Есть у нас и такие, все морды вертят, представляешь, за двести верст в райцентр ездят, часами в очереди стоят, чтобы водку купить… Так это что? Есть у нас здесь один шабашник – чечен, так он в Тюмень за коньяком, когда приспичит, мотается! Странный народ, со мной в армии чечен служил – тоже такой же отчаянный был…

Не сдержался Самбиев, с озаренным взглядом перебил прапорщика и забросал его вопросами о земляке.

– Так ты тоже чечен? – удивлен Тыква. – Хорошо, передам… Я его частенько вижу, он вечно по центральной усадьбе слоняется, все подписи на наряды собирает… и водочкой щедро угощает, хе-хе.

Неким смыслом, надеждой встречи украсилась жизнь Самбиева: ждет от земляка хоть какой-нибудь помощи, поддержки: табачку бы немного и хлеба вдоволь-досыта нажраться, угомонить червей в животе, а потом спиртом бы их, спиртом, пока не забудешься в блаженном, пьяном сне… Потом – поговорить на родном, душу излить…

После выходных Тыква пьян, зол, на всех кричит, огромными ручищами, как кувалдами, размахивает, только ко вторнику, к обеду вменяемый и на вопрошающий взгляд Самбиева огорашивается – забыл. Так неделя, две, месяц, а потом ночью выпал обильный снег. Только-только октябрь на календаре, а мороз лютует, законная зима на дворе, и Тыква сообщает, что все шабашники, а там, кроме чеченской бригады, еще армяне и из Западной Украины, уехали восвояси, в теплые края.

– А что им теперь здесь делать? – тупо ухмыляется Тыква, – теперь до апреля у нас зима, покой… На эти выходные кабанчика заколем! Эх, гульнем!

В середине октября, в полный голос заявляя о себе, из заполярья стремительно приползли черные тучи в сопровождении стойкого мороза и свирепого ветра. Вначале чуточку пошалив, пурга не на шутку разыгралась, вмиг разнесла жалкие картонки и тряпки защищающие окна казармы, снежный вихрь, кружась, с задором, щедро облизывал преграды полупустого помещения, оставляя у стен огромные сугробы.

После двух суток разгула стихии арестанты дружно повылезали из-под одеял, лишь двое не шелохнулись.

На следующий день явились участковый и еще два человека в штатском, брезгливо, бегло осмотрели трупы, сделали фотографии и, отдав Тыкве приказ – похоронить, уехали.

Это поручили Самбиеву и еще одному такому же доходяге, как самым молодым. В чистом поле, прямо за забором, окоченевшими руками, еле обхватывая тупые лопаты, с трудом разбивая уже подмерзший грунт, они вырыли небольшую общую могилку, всего в лопату глубиной, так что по весне, с паводком, все раскроется и станет достоянием хищников, если это не произойдет раньше.

Однако сейчас это абсолютно не беспокоит дрожащего от мороза Самбиева, ему страшно смотреть на глинистую почву; ее холод, сырость и болотный цвет пугают его, и ему кажется, что сам себе он могилу роет. А после за ноги приволокли покойников, столкнув их в яму, закапывая, ему показалось, что начавшийся в это время густой, хлесткий боковой снег, как мерзлый грунт, закапывает не отвратительные головы покойных, а его обледенелое, дрожащее в страхе лицо.

В тот же день вечером его нутро запылало жаром, все тело заныло. От нестерпимой жажды металлической кружкой разбил толстый лед в ведре и жадно, обливая грудь, выпил залпом одну и, отдышавшись, еще одну кружку спасительной воды.

Всю ночь он метался – то в поту, то в ознобе, а к утру даже кости заныли, а потом он плохо что помнит, только одно осталось в памяти, как усладился слух родной речью, чуточку вернул его в реальность, и следом гнусавый голос участкового:

– Ну, Ансар, я ведь не знал, что он твой земляк. Ну, клянусь!

– Отойдите, – женский голос. – Я сделаю ему еще один укол.

Белизна халата заволокла мир, и следом провал всех чувств и ощущений.

Из-за жесткого карантина посетителей в районную больницу не пускали, но забота земляка проявлялась в виде нередких передач.

В начале декабря количество процедур и уколов пошло на убыль и Арзо, чувствовавший себя совсем здоровым, во время бритья с потаенной радостью заметил на скулах легкий, застенчивый румянец, а глаза, все еще впалые глаза, заблестели молодостью, силой, и он, не без улыбки вспомнил, что сегодня вечером на дежурство заступает симпатичная, очень внимательная, но строгая медсестра Вера.

Суббота – день посещений, Самбиеву впервые позволено спуститься в фойе первого этажа. Он без труда узнал в толпе земляка: выше среднего роста, плотный, лет сорока, смуглый, с усами; прилично одет и абсолютно не напоминает несчастного шабашника, скорее – удачливого кооператора.

Первая встреча без эмоций, не долгая, с массой благодарностей со стороны Арзо. На следующий день Самбиев не без помощи Ансара покидает здание больницы и на «Жигулях» доставляется в дом земляка. После почти полутора лет жизни в казенных помещениях маленькая квартира воспринимается как блаженство, уют и родной очаг.

Кухонный стол густо накрыт разнообразными, русскими и кавказскими блюдами. Бутылка водки на столе и еще с пол-ящика в углу. Такая же, как Ансар, щедро сбитая, высокая, в возрасте Арзо женщина суетится вокруг стола. Судя по косынке – это не простое сожительство, а что-то серьезное, и весьма может быть, косынка повязана к приходу Арзо. Так оно и оказалось: после двух-трех рюмок Ансар говорит, что у него две жены: чеченка с четырьмя детьми в Чечне и Нина с сыном здесь. Русская о чеченке знает все и даже видела фотографию; чеченка о русской – ничего, но наверняка догадывается, и Ансар побаивается, что из-за его задержки с отъездом на Кавказ чеченка может сама с ревизией нагрянуть и тогда скандала не избежать! А не уезжает он на зиму домой из-за финансовой проблемы.

– Ты понимаешь, – эмоционально рассказывает Ансар, – никогда прежде проблем не было. А в этом году старая экономист на пенсию ушла, какая-то девчонка появилась, вчерашняя студентка, никак наряды не утверждает. Говорит о каких-то нормах, расценках, разрядах. Сучка! Сама ничего не понимает, а от нас что-то требует. Я десять лет здесь шабашничаю и никогда такого не было. Да и новый председатель Кузьиванов – трус, не может цыкнуть на девчонку. Правда, он тоже новый, ничего не соображает, хотя и мой друг. Вот и зимую я здесь… Не знаем, что с ней делать, никого не слушается, даже отца, бригадира колхоза… Я к ней и так и эдак, – на чеченском говорит Ансар, поэтому при жене вольно, – а она никак… А красивая, стерва! Я ей такие духи предлагал, в Тюмень прокатиться приглашал – будто не слышит… Молода еще. После Москвы позу корчит, а годика два-три в этом тупике проживет – по-другому завоет!

Глубокой ночью в больнице Самбиев проснулся от нестерпимой жажды. Взахлеб опорожнил полбутылки минеральной, стало слегка тошнить, голова побаливала, однако на душе как-то тепло, приятно от истекшего дня. Он с радостью вспоминает домашний уют, щедрый стол, гражданскую, свободную жизнь, смакует в памяти все детали и разговоры. Вновь он тянется к остатку минеральной, ему жалко Ансара из-за проблем с расчетом. И тут, он чуть не подавился – ведь проблема с экономистом и с нарядами, а он кто? На этих нарядах, расценках, нормах «собаку съел», до сих пор многое наизусть помнит, даже сейчас заполночь, после пьянки.

Утром из ординаторской Арзо звонит Нине, работающей на почте, где и познакомился с ней Ансар, и просит передать мужу, чтобы срочно к нему зашел. Он улыбается, вспомнив, как земляк накануне рассказывал, что его жена-чеченка тоже пользуется этой связью и, будучи с Ниной не один год по телефону знакомой, передает через нее все, что угодно, и даже ругательства. И как бы жена-чеченка ни ругалась на мужа, она обязательно сердечно благодарит Нину, говорит, что она хорошая и порядочная женщина. Кстати, того же мнения придерживается и Арзо. Хоть и знаком с ней менее суток, он ощутил ее кротость, доброту и безоглядную любовь к Ансару.

В понедельник земляк не появился, зато был участковый, сообщил, что по сведениям врачей, в пятницу Самбиева выписывают, за ним из Столбища приедет колесный трактор. От одного упоминания Столбища и комендатуры, Самбиеву плохо; хочется вновь болеть, высчитывая дни, когда дежурит симпатичная, но недоступная медсестра Вера.

Только во вторник вечером появляется земляк, к идее Самбиева относится снисходительно, твердит, что это бессмысленно, нереально, и вообще он не верит в компетентность чеченцев, ибо на Родине – взяточничество, бардак, подкуп. Арзо задет за живое, вновь и вновь с раздражением в голосе умоляет и под конец требует принести ему наряды.

Через полчаса Ансар возвращается. Пролистав несколько страниц, Арзо начинает хохотать.

– Да за такие наряды если не пятнадцать, то лет десять все вы должны получить! – восклицает он.

– Что ты городишь?! – возмущается бригадир шабашников. – Я десять лет их из года в год переписываю, и другие бригады так же пишут, и до нас так же писали, и все ничего. А эта новенькая стерва всем жизнь испортила.

– Так что, у вас здесь ревизий и проверок не бывает?

– Какие проверки? На весь район один прокурор, он же судья, и с десяток милиционеров. Русские у себя дома и что хотят – то и делают. И правильно делают.

После недолгих консультаций Ансар поверил Самбиеву, тоже загорелся надеждой и на следующее утро явился с чистыми бланками нарядов, калькулятором, со справочниками по тарификации, с проектно-сметной документацией. Из регистратуры Самбиев связался с прорабом колхоза для выяснения некоторых нюансов. Прораб то ли в тяжелом похмелье, то ли по телефону говорить не умеет, а скорее и то и другое. В трубке вместо толковых пояснений, одни «ага», «не», «пойдет», ну, и конечно, их связуют нелексиконные, тоже лаконичные, с чувством, фразы.

Двое суток – днем в палате, ночью в коридоре, тратя на сон только по четыре часа, трудится Самбиев. От соприкосновения с прошлым получает заряд сил и одухотворение – на абсолютно законных основаниях, в строгом соответствии с проектно-сметной документацией, с выпиской всех видов требуемых работ, с соблюдением узаконенных норм времени, труда, объемов, с тарификацией разрядов и расценок, с утверждением объемов работ и приложением актов приемкой комиссии – итог готов. И причитающаяся сумма по сдельно-премиальной форме оплаты не пятьдесят шесть тысяч, как ранее, а семьдесят три, и Самбиев запросто мог ее довести до восьмидесяти, но Ансар и прораб сдерживают его щедрость.

В пятницу в полдень участковый вручил Самбиева промасленному, помятому трактористу, от которого за версту разило соляркой, бражкой и табаком, а Самбиев вручил земляку кипу бумаг с калькулятором.

На двое суток пира в комендатуре хватило закусок Нины, всего на полчаса хватило выпивки Ансара, (Тыква многое прибрал в виде контрибуции), а потом вновь затосковал Самбиев, жутко плохо ему, хочется вновь заболеть, но теперь не простудишься – иные печали. Еще на одного человека сократившиеся «вольно-невольные» перебазировались из огромной, холодной казармы на первый этаж, в маленькую каморку, бывшую каптерку. И теперь, спасаясь, ютятся они в помещении без окон, оттого не холодно, только смрад так густ в спертом воздухе, что в первые ночи, Арзо, задыхаясь, выбегает в проветриваемый со всех сторон, страшный во мраке коридор. Отдышавшись, прозябнув, возвращается, и всю длинную, гнетущую ночь, в полудреме, в полном кошмаре ворочается, соузников расталкивает, их сонный треп и дыхание слушает, до крови укусы клопов расчесывает. А дни короткие, тусклые. От нечего делать сядет у неразбитого окна в огромной казарме, и с азартом охотника выискивает блох в многочисленных швах одежды, и по ходу поражается белизне и обильности их личинок.

В основном, все узники старые, немощные, с потерянной остротой зрения, и просят они Самбиева очистить и их одежду. Кого-то он отсылает подальше, над кем-то сжалится – все равно делать нечего. А чтоб баню организовать – давно водяной насос вышел из строя, на ремонт денег не выделяют, только еле-еле кормят, чтобы умерли не сразу, все вместе. Так участковый рад бы этому, а вот Тыква – не очень, где ж ему еще такую работу найти, ведь у пожарных нет вакансий.

Только неделя прошла, как Арзо в комендатуре, а ему уже невтерпеж, не может он видеть эти мерзкие, беззубые хари. Все больше и больше он крепнет в убеждении, что его окружение – психически ненормальные люди и, вынужденно общаясь с ними, он тоже может сойти с ума. Ему представляется, что эта болезнь заразная и передается посредством вшей и клопов через кровь. От этих фантазий и гнетущих умозаключений ему несносно жить. Вновь, как и прежде, в тягостной мечте он смотрит на убеленные снегом уютные строения Столбища, высматривает там людей, его тянет убежать, напрямик, через сугробы по льду реки, хоть по-пластунски. И от того, что сокаторжники не стремятся туда убежать, не рвутся к людям, абсолютно без охраны безропотно ждут здесь своей кончины, он делает вывод, что они ненормальные или находятся под воздействием чего-то психотропного, наверняка подмешиваемого вместе с едой. Доказательство этому и поведение Тыквы, который не гнушается их скудной едой. От этих треволнений – есть боишься, но голод – не шутка, и лучше психом стать, чем с голоду помереть.

Часами стоит Арзо у разбитого окна второго этажа и высчитывает расстояние до Столбищ: за сколько он управится туда и обратно? И вроде делать ему там нечего, и денег у него нет, и засекут в любом случае, наверняка в зону переведут, а он все сильнее и сильнее хочет прогуляться – просто для самоутверждения, из бунтарства, чтобы психом не стать. Все, завтра суббота, и он выдвинется с утра в поход, а там будь что будет.

Он дал себе крепкое слово, и в этот момент слух его встревожил плавно нарастающий моторный гул. Арзо бросился к другой стороне: вездеход «Уазик» пробирается по едва различимой дороге, и что он видит! Рядом с водителем чернеют усы Ансара.

– Арзо! Ты спаситель! – первое, что издалека воскликнул земляк.

После жарких объятий и приветствий Ансар, как старого друга, представил слегка сгорбленного, пожилого мужчину, с глубокими морщинами на лице:

– Мой прораб, Коврилин.

Под взглядом семнадцати пар глаз (в том числе и Тыквы) приезжие и Самбиев сидят в машине, потихоньку выпивают, закусывают (усерднее всех Самбиев) и, немного поговорив ни о чем, переходят к делу: просьба к Арзо – составить еще наряды на две бригады – армянскую и украинскую, и не просто так, а по пятьсот рублей с каждой, и тут же Ансар передает гонорар за свои наряды. Брать у земляка что-либо Самбиев противится, но, вспомнив про намеченный поход, берет сто рублей, от остального отказывается, ибо в комендатуре воруют все, даже вставные челюсти, и как ни ищи, ни обыскивай всех – бесполезно – опыт.

Когда приезжие говорят, что все необходимые материалы уже привезены, Самбиев не без хитрости жалуется, что нет условий для работы. Тогда прораб Коврилин, немного поразмыслив, покинул машину, внедрился к Тыкве и вскоре, вернувшись, сообщил, что днями работать можно в дежурке (а Самбиев размечтался: его увезут, где-либо в тепле, у бани устроят).

Потом чеченцы заговорили о своем: Ансар уже получил большую сумму на руки, буквально через день-два улетает, дома тяжело больной отец, да и соскучился он до предела.

«А мне каково?» – думает Арзо, с тоской вспоминая родных. И тут ему на ум приходит мысль, он ее неуверенно озвучивает: «Ансар, а не мог бы ты, в счет причитающейся мне тысячи, дать условно в долг, отвезти на Кавказ и отдать матери… Туго им».

– Нет ничего проще в целом свете, чем это! – шутя, улыбается земляк, хотя от родового села Ансара до Ники-Хита не близко.

За долгое время отвыкнув от товарно-денежных отношений, Самбиев еще полностью не осознает масштаба нежданно-негаданно заработанных средств. Он, впервые за последнее время ощутил в себе внутреннюю силу и уверенность, и не от того что заработал деньги, а от того, что он – вновь кормилец семьи, старший из рода Самбиевых.

С новыми нарядами он справляется играючи: память и сноровка восстановлены, да к тому же здесь, не зная заказчиков, он не пытается раздуть итоговую сумму. За трое суток дело сделано, Тыква по рации связывается с бригадой в Столбищах (большее расстояние она не берет), в тот же день прибывший тракторист увозит документацию. Самбиев, ожидающий от приезжего какого-либо подарка, хотя бы бутылки водки – расстроен: наоборот ему пришлось делиться табаком.

Это расстройство оказалось праздником, когда он понял, что Тыква его из дежурки выгоняет, и придется вновь мучиться в каптерке. Теперь у Самбиева укоренившееся неприятие к соузникам, их скотскую жизнь он понять не может: вроде они нормально соображают, имеют хорошую память и даже логику мышления, и в то же время уровень их потребностей столь низок, ограничен, ущербен, что быть рядом с ними тошно. И это не только физическая брезгливость, это морально-психологическое отвращение.

Долго, до посинения губ, не шел Арзо в каптерку – холод загнал. Его место свободно. Лежа он думает об утре, о ста рублях в кармане, которые ему очень пригодятся в завтрашнем походе до Столбищ, а иначе он с ума сойдет.

Дремота овладевает Самбиевым, и тут кажется ему, что лапают его тело. Он вскочил, все спят, из-за плотности вони тусклая лампочка еле освещает каптерку. Впервые Арзо стало страшно, и связывает он это с наличием денег в кармане. Все-таки сон овладевает им, и он то ли во сне, то ли наяву чувствуют, как над ним склонились психи, беззубыми ртами хотят перегрызть его горло – он уже чувствует их смрад, их учащенное, с хронической хрипотцой дыхание. В ужасе он вскакивает, несколько теней разлетаются в стороны, гаснет свет, вновь, теперь уже воочию, какие-то слизкие, ледяные руки лезут к нему. Самбиев не тот доходяга – от витаминов и отдыха в больнице он значительно окреп, и главное моложе всех. Он отчаянно зовет на помощь, борется, то ли с двумя, то ли с тремя доходягами, повисшими на нем. Ему удается встать на ноги, стало легче – размашистые удары, стоны, Самбиев выбегает в коридор.

В жалком свете единственной лампочки Арзо долго стоит, дрожа от пережитого и от холода. Кругом тишина гробовая, никакого шороха, хоть бы ветер дул, вьюга была бы, и то легче было бы, а так как в гробу. От холода нестерпимо, возвращаться в каптерку боится, идти к Тыкве – дверь заперта изнутри и ключ у старшего: вот главный парадокс бытия комендатуры – самоохрана, добровольная неволя.

Самбиев на ощупь по непроглядно темной лестнице поднялся на второй этаж. Здесь посветлее: за разбитыми и изредка уцелевшими окнами сумрак снежной долины. На двух-трех столбах и в редких окнах горит свет в деревне за рекой. В Столбищах спокойно спят, и Арзо подумывает, как бы выпрыгнуть в окно, где снег поглубже.

Немного успокоившись, захотел закурить, а двух пачек сигарет и даже спичек – нет. Он обшарил все карманы: сторублевая купюра наполовину вылезла – чуточку не успели.

И в это время подозрительное шарканье, из мрака лестничного проема выступила тень. Самбиев готов был заорать, в ужасе спрыгнуть в окно, но знакомый, шепеляво-хриплый голос парализовал его:

– Самбиев, это я… Захар Костлявый.

Чиркнула спичка, высветив безобразно-уродливую морду: беззубый, вечно приоткрытый рот, сплющенные скулы и нос, впалые глазницы, большие, оттопыренные уши, лысина.

Спичка погасла, тень приблизилась. Оцепеневший Арзо хочет бежать, но некуда. Захар вплотную приблизился, еще худее он в темноте, только по пояс Самбиеву, а какой нагоняет страх!

– Курить хочешь? – протягивает Захар самокрутку, вновь высвечивает свою физиономию, и теперь Арзо отчетливее видит глубокие борозды, испещряющие не только лицо, но и шею: то ли с бородавкой, то ли с блохой у самого кадыка. – Это Семен, козел, к тебе приставал, завтра мы с ним разберемся, – и как бы успокаивая сокамерника, тень погладила Арзо, даже прижалась, от чего Самбиеву стало вовсе не по себе.

Еще немного ни о чем поболтав, Захар, жалуясь на холод, побрел обратно, зовя за собой Самбиева. Самбиев послушался, и идя вслед подумал то ли он от холода, то ли боясь ослушаться, идет за маленькой тенью.

Ежась, Арзо сунул руки в карманы штанов, а карман вывернут, денег нет. В удивлении он остановился, молнией пронеслась мысль о спасительных Столбищах, бунт вскипел в нем, пробудил зверя:

– Стой! – крикнул он, в прыжке достиг Костлявого, и неосознанно, инстинктивно, руки сами ухватились за тонкую, грубую шею, пальцем он ощутил эту блоху или нарост, может, чтоб убить ее нажал посильнее, а тень обмякла, повисла в руках, издала какой-то протяжный хрип, и когда он ослабил хватку, мешком плюхнулась в сторону лестницы, подпрыгивая слетела в полпролета.

Не думая, Самбиев бросился к поверженному, стал шарить по карманам: нашел свои сигареты, ключи от дверей, еще кое-что, а денег не было. Он зажег спичку: поверженный лежал неестественно наклонив голову, рука откинута в сторону, меж пальцев зажата купюра – как он ее достал, так и уносил.

Остаток ночи Арзо провел в каптерке, спал мертвецким сном. Когда проснулся, вокруг него на цыпочках передвигались тени.

– Здравствуйте, гражданин вождь! Как спали? – чуть ли не хором, заискивающе-шепеляво интересовались они. – Можно завтрак готовить? Как всегда?

– Я остаюсь вашим помощником? – склонился тот, кого звали Семеном.

– В какое время вас ублажать? – фальшивое сопрано у самого уха и поглаживание спины.

– Пошел вон! – гаркнул Самбиев, и все, толкаясь, шипя, еле протискиваясь вылетели из каптерки.

Не зная, во сне это или наяву, Самбиев вышел в коридор, чтобы не сойти с ума, двинулся на второй этаж, дабы полюбоваться мечтой – Столбищами, и, увидев, как полностью оголенный труп-скелет валяется на том же месте, он понял, что это явь и наверняка он сходит с ума.

– Можно открыть ворота? – отвлек его вопрос.

Самбиев отдал ключ, не глядя на труп, пересилив себя, перешагнул, в прохладном просторе казармы задышал легче.

– А где Захар? – сквозь разбитые окна услышал Самбиев голос Тыквы.

Арзо подошел к окну, несколько заключенных беседовали с прапорщиком, заметив Самбиева, побежали гуськом в туалет. Встревоженным взглядом Самбиев отметил, как по-новому, с открытым ртом смотрит на него Тыква, даже выпрямил мощную спину.

За спиной Самбиева – шелест подошв, лакейский кашель. Он обернулся, в протянутой руке – стакан с черно-мутным чефиром.

– А что делать с этим? – взмах в сторону лестницы.

– Закопать… Немедленно, – чувствует как всасывается в роль Самбиев.

Попивая горячий, крепкий чай с сахаром, покуривая сигарету с фильтром, Арзо видит, как за ноги, небрежно вытащили убитого, поволокли по снегу.

– Куда вы его? – выскочил из дежурки Тыква. – Участковый должен приехать, снимок сделать, акт…

Он не договорил, тени бросили труп, как готовые к атаке шакалы, стали наизготовку к броску.

– Вождь сказал, – еле расслышал Арзо.

– Все, все, все, – выставил вперед руки Тыква, соглашаясь, пятясь.

Потом он глянул на второй этаж и с неведомыми доселе Самбиеву нотками в голосе промямлил:

– Прикажи им вернуться, а то убежать могут, ты ведь это им не запрещал.

– Никому не покидать территорию! – так властно и громко закричал Самбиев, что Тыква аж втянул шею, а новый вождь следом захохотал, мысленно задавая себе вопрос, не лишается ли он разума?

В последней надежде Самбиев отпрянул от окна, пересек казарму и, как на уплывающую мечту, глянул на деревню. До боли кусая губу, ощущая бешеный бой сердца и такое же неравномерное дыхание, поглаживая в кармане сто рублей, как рычаг для исцеления и спасения, он все-таки не как прежде стремился к походу: власть, безмерная власть, даже над прапорщиком, предательски слащивала нынешнее существование, подсказывала, что за окном его ожидают побои, пересылка, новые испытания, лишения.

Этот внутренний раздрай пересилил шум двигателя.

– Участковый, – пронеслась отрезвляющая мысль, он глубоко вдохнул, не имея возможности перебороть дрожь в коленках, ухмыляясь осознал, что не «вождь», простой уголовник, убийца и получит еще один срок, да не вольного поселения, а строго режима. – И слава Богу! – поддался он этой судьбе. – Все пройдет! И это тоже! – скривилось в усмешке бледное, худое лицо, и он как в последний раз, теперь ощущая, что сам уплывает, глянул в печали в сторону Столбища.

Странная тишина, потом бег по лестнице, в казарме:

– Гражданин вождь, к вам женщина… Зовет.

Страшно удивленный, насилу пересек Арзо казарму. У некогда мощных ворот – бежевый вездеход, рядом мужчина в тулупе и маленькая девушка в не по-местному в соболиной шапке, в темном пальто с таким же воротником и как местный колорит – большие валенки. Перед ними огромная на фоне девушки фигура Тыквы в тулупе.

– Здравствуйте, – очень приятный, нежный девичий голос. – Вы Самбиев? – нескрываемо смущается она. – Я главный экономист колхоза, Смирнова Светлана… Это вы составляли наряды? А не могли бы вы помочь мне составить промфинплан и годовой отчет? Я первый год работаю, не могу состыковать, нет многих данных. А банк деньги не выдает, к Новому году скандал будет…

– Я готов! – в иную систему координат перенеслось существование Самбиева. – Но где?

– Поехали с нами. Председатель и участковый в курсе, ждут в конторе.

Как на последнее препятствие перед спасением Арзо глянул на Тыкву, тот подтянулся, и Самбиев вспомнил, что он вождь на этой территории. Галопом ринулся в казарму, взял скудные личные вещи: блокнот с письмами, станок бритвенный, зубную щетку, и будто уходит навсегда, не прощаясь – выбежал.

– Самбиев! – взмолился Тыква, – назначь вместо себя главного.

Арзо ничего слышать не хотел, лишь бы уехать.

– Я прошу тебя! – взмолился Тыква. – Бардак будет.

«Вождь» остановился, одумался.

– Ты, Семен, вместо меня! Понял?

– Есть, – выпятил тощую грудь.

– Ха-ха-ха, – захохотал шофер, прыснула смехом и отвернулась, закрыв лицо, Смирнова.

Не обращая на это внимания, как в спасательную шлюпку, кинулся в салон Самбиев.

Долго ехали молча, и только миновав густой лес и выйдя на светлый простор, чуточку обернувшись к сзади сидящему Самбиеву девушка сказала:

– Если бы вы застали здесь врачей, то я с вами контактировать не посмела бы.

– Каких врачей? – удивился Арзо.

– Да брехня это все, – махнул рукой шофер, и больше до конторы ни слова не обронили.

На той же машине, только с председателем Кузьивановым вместо Смирновой, поехали в милицию.

Внутреннее убранство здания, как и фасад, в сдержанных тонах, по-милицейски мрачно. Оставив Самбиева в пустой приемной, председатель и участковый вошли в кабинет начальника местной милиции.

– Да надоели мне эти психи! Когда они сдохнут наконец? – четко поставленный командный голос слышит Самбиев. – Что у вас специалистов нет? Ну и что, что вольноосужденный?

Потом непонятно бубнят посетители.

– Значит, врачей не застал? – еще громче голос, шаги, рывком открывается дверь, вываливается не схожий на местных высокий, крепкий, с мужественными чертами лица капитан. Увидев Самбиева, он явно изменился в лице: подобрел, задумался.

– Ты застал врачей из Москвы? – вопрос к Самбиеву. – Как его туда сунули? – оборачивается к участковому.

– Кто-то «сжалился», ведь там не знают, что здесь творят, – рапортует участковый.

– Где его дело? – уже в другом тоне говорит капитан, он вернулся в кабинет, следом участковый и председатель, и в еще не прикрытую дверь, – хоть этого огородить надо.

– А куда я его дену? – голос участкового, и дверь захлопнули.

Минут через пять первым выходит председатель, участковый еще в кабинете, и Самбиев вновь слышит голос капитана:

– Только на две недели, до Нового года. И только в Столбищах. Сюда, в контору, ни шагу. Понял? Потом обратно… Врачи только летом будут, там посмотрим. – С этими словами два милиционера вышли в приемную, и тут капитан огорошил Самбиева: – Ты этого козла убил? Вождя!… Ха-ха-ха! Задушил?

Самбиев склонил голову, молчал.

– Да не, он сам подох, – вступился участковый.

– И остальных бы так же, – выдохнул капитан, и председателю вдогонку. – Ты мне мясо и картошку к празднику завези, все кончилось.

– Замотался, сделаю, – уже с улицы кричал Кузьиванов.

Обратно ехали без участкового.

– Арзо, – сказал председатель, – я это делаю по просьбе Ансара. Он рекомендовал. Так что не подведи меня, я за тебя поручился… Кстати, от Нины привет, она мне двоюродная сестра.

На эту ночь разместили Самбиева в гостинице колхоза. До ужина он долго мылся в душе, потом оделся во все новое – рабочую одежду, вплоть до сапог.

Наутро в кабинете главного экономиста выяснилось, что Света – выпускница Ярославского филиала Тимирязевской академии, поэтому они быстро нашли тему для разговора, долго пили чай и только к одиннадцати часам приступили к работе.

Самбиев поражен: учет запущен, произволен и не стыкуется по многим статьям, анализ только годовой и тот по трем показателям, без калькуляции себестоимости, без расшифровки по отраслям и видам продукции. Словом, колхоз был дотационный и жил припеваючи. Ныне картина иная: дотации целевые, только на капстроительство, самоокупаемости нет и при таком подходе быть не может.

На обед приехала Нина. Прямо в кабинете ели чеченские жижиг-галнаш, распространяя по конторе пряный запах чеснока и жирного бульона.

А вечером Самбиева и всю отобранную документацию уазиком доставили в Столбище. В селе много нежилых домов, однако для присмотра и обихода его поместили к двум бабулям.

Бабушки оказались хлебосольными, в такой же степени и болтливыми. Арзо поставил на стол две бутылки водки, подарок Нины. После опорожнения их (а пил в основном он один) перешел к бражке, и допоздна разговор только о комендатуре, (бабульки не знают, что он оттуда), о страхе перед ее обитателями и просьбах жителей во все инстанции – убрать эту гадость подальше.

На следующее утро проснулся поздно: тело ныло, как и ветер за окном. Арзо глянул на улицу – вмиг отрезвел: прямо перед ним зияет комендатура. Штор нет, только на сельский манер, по середине занавеска. Это его не устраивает, боясь выглядывать, используя сподручные скрепки, тщательно замуровал окно простыней.

Первоначальный замысел Арзо – упорядочить всю учетно-аналитическую документацию колхоза – за две недели выполнить невозможно, и он мечтает хотя бы справиться с производственно-финансовым планом на будущий год.

Режим дня жесткий – с восьми утра до шести вечера труд, с часом на обед; потом ужин с бражкой, телевизор, спокойный сон. Через пару дней от бражки горькая изжога и сильные боли в нездоровой печени. Стал спать трезвым – не может, кошмары мучают его, и постоянно одно и то же: он спит в комендатуре, а его пытаются задушить эти страшные, маленькие доходяги, полумертвые тени. С ужасом пробуждаясь, он боится вновь заснуть, и все же дремота одолевает, и еще не заснув, только в полусне, будто воочию, вновь обступают его эти беззубые твари. Чтобы хоть как-то избавиться от этого кошмара, он даже по ночам, до ряби в глазах, работает, под утро засыпает и вновь ужас – он боится спать, он со страхом смотрит, как спешит секундная стрелка, неумолимо подталкивая его к тяжелому испытанию, к жизни в комендатуре.

Изнурен Самбиев. И все-таки жизнь однообразной не бывает, в субботу, к обеду на рейсовом автобусе приезжает Света.

– Я этим же рейсом обратно, – сообщает она и, стесняясь, выкладывает на стол гостинцы – пельмени со сметаной и бутылку крепленого вина. – У нас ничего порядочного не достать, – извиняется она за спиртное.

Смирнова не пьет, только пригубляет. Зато Самбиев усердствует, под хмельком осмелев, разглядывает девушку: она щупленькая, миниатюрная, с тонкой кистью, с не очень развитой рельефностью тела. Арзо отмечает, что в отличие от прошлого раза, Света готовилась к встрече – запах духов, завитушки из русых волос, тени на серых, по-детски добрых глазах. Крепленое вино, как умудренная женщина – обманчиво: пьется со сладостью, отдается болью. После второго стакана Самбиев думает: «А зачем она приехала, если не для этого?» – и начинается позабытое желание, пошлые разговоры, рукоприкладство, попытки поцеловать. Насилу вырвалась Смирнова, со слезами ушла. В первый раз Арзо покинул двор, на остановке, среди людей, извинялся, она просила его уйти, не позорить среди знакомых.

Вернувшись, он допил вино, до вечера крепко спал, а ночью терзался, как в искупление – еще усерднее работал.

Вторая неделя пошла – мучительно тяжело ему: не днями, а часами считает он время до возвращения в комендатуру. От усталости и нервного расстройства работа не клеится, и в дополнение ко всему еще он боится не успеть даже промфинплан завершить. И тут вдруг бабульки пронюхали, кто он такой, да откуда (деревня есть деревня – ничего не скроешь). Забелела хлорка – от его кровати до туалета и кухни, дышать невозможно, глаза, нос щиплет. При его виде бабульки крестятся, убегают, образами и иконами жилье спасают, а в комнате Арзо аж во всех углах свечи, следом чем-то кадят воздух.

– Крестись антихрист, крестись, – требуют они.

– Да мусульманин я, – выдавливает жалкую улыбку Самбиев.

– Не мусульманин ты и не христианин – ты из комендатуры! Уходи от нас! Умоляем! Прочь!

Чуть ли не полсела помогало бабушкам с переселением «супостата». Самбиева вселили в заброшенный дом, в низине, у реки, прямо напротив комендатуры. Видимо, в годы большого весеннего половодья дом затапливался: полы прелые, прогнившие, кругом паутина и вольная жизнь грызунов, а холодней, чем на улице, от стен веет стужей.

Хоть и противен узник комендатуры, все равно сельчане сердобольны – понатаскали заснеженных дров, кто-то дал старое одеяло. Дрова не разгораются – сырые, печь отвыкла от огня, дымоход забился. Сообразили принести канистру с бензином: щедро плеснули, а огонь не только в печи, но по полу, по капелькам жидкости понесся.

С криком «Еретик горит!» местные убежали, а Арзо с трудом, до пота борясь, загасил возгорание.

Из удобств в доме только свет, и даже окна выходящие на комендатуру занавесить нечем. В поиске спокойствия, Самбиев приспособил под стол фанерный ящик, спиной уперся в разогревающуюся печь, принялся за итоговый раздел промфинплана.

В ранних сумерках со двора оживленный говор, скрип снега под учащенным шагом, в окне – Нина.

– Ух! Еле нашла. Поехали в Вязовку, сегодня ночью твоя мать звонить будет.

– Я слово дал, – от раздвоенности стонет Самбиев.

– Никто не узнает… Поехали, машина ждет, туда и обратно.

Голос матери… Нет в мире слаще звука, нет в мире искреннее слов! Нет роднее и ближе человека! Мать жизнь отдаст, лишь бы дитя мизинец не порезало.

Голос Кемсы дрожит, со всхлипами прерывается.

– Арзо! Арзо! – беспрестанно повторяет она имя первенца, как самое драгоценное слово.

После слов о здоровье, о житье и бытье, сын забрасывает ее вопросами.

Ансар дважды приезжал; это он организовал переговоры. Передал ей не тысячу (как просил Арзо), а тысячу четыреста рублей. Тысячу она отвезла Букаевым, чтобы погасить злосчастный долг, и случайно напоролась на главу семейства. Букаев совсем не тот, видимо, мандат народного депутата сблизил его с народом: от денег категорически отказался, жену при Кемсе обругал, сказал, что сын Арзо будет носить фамилию Самбиев и, если Самбиевы дали ему имя – Висит – то так оно и есть. В любое время ребенка могут забрать, но желательно, пока маленький – будет с матерью, да к тому же зима надвигается, а Ники-Хита не газифицирован. По пожеланию Кемсы, в тот же день она с ребенком была доставлена в Ники-Хита на персональной «Волге» Букаева (на последнем Кемса делает особое ударение). Неделю жил внук в селе, а затем его забрали. Висита – прекрасный ребенок, кучеряшки, как у отца, такой же нос и подбородок, а глаза – просто копия.

Отвечая на следующий вопрос, Кемса сникла. Бук стоит, надел огорожен, под охраной и даже расширился.

– Так еще лучше, – успокаивает она сына, – в сохранности будет до вашего возвращения.

Еще много вопросов, но время ограничено, и в самом конце Арзо не сдержался:

– А Полла как?

– Поллу, – большая пауза, – допекли бывшие мужья, она из городской перебралась в сельскую больницу, а теперь и вовсе уехала в Краснодар… Несчастная, беззащитная девушка.

– Время окончено, – голос телефонистки.

– Арзо, береги себя!

– Ты себя береги, Нана! – последний крик и обрывающий гул.

Эту ночь он провел у родителей Нины, на рассвете его отвезли в Столбище. Только он вошел в жилище – возился у печи, как сзади появился участковый.

– Ну что, Самбиев? Не сдержал слово, подвел председателя?

– Мама звонила, – ссутулившись, как повинный ребенок, сопя, пробормотал Арзо.

– «Мама-Папа» – что это, детсад?… Ну, ладно, раз мать, не доложу капитану… Завтра к обеду отвезу в комендатуру.

– А я еще дело не окончил, – ожил узник.

– Ну и что? У меня распоряжение.

К вечеру Арзо закончил промфинплан, были готовы основные таблицы к годовому отчету. Не ужиная (есть нечего), усталый и сонный, кутаясь в одно лишь ветхое одеяло, он лег у печи, плотно к ней прижавшись. Ему тяжело от мысли, что завтра он будет в комендатуре, хоть куда он готов пойти, лишь бы не видеть эти мерзкие рожи.

В горестных думах он засыпает и видит кошмарный сон. Подопытные узники костлявыми руками хватают его и хотят кинуть в огонь. Спиной он уже чувствует жар, не может противиться им, кричит. И в это время появляется Кемса.

– Пожалейте его, киньте лучше меня, – умоляет она.

К ней кидаются новые скелеты, и тут Арзо просыпается. В ужасе долго не может найти выключателя, чтобы отдышаться выходит на улицу, страшен ему этот пустой дом. И прямо перед ним на снегу мрак строения комендатуры, только в отдельно стоящей дежурке Тыквы – слабый свет, да у подобия ворот – фонарь. Промерзнув, вернулся он в дом. Чтобы хоть как-то убить время, забыться, уложил всю колхозную документацию, для удобства, в две стопки, связал.

Делать больше нечего, а сон одолевает. Вновь ложится он спать, свет не гасит… и вновь тот же кошмарный сон. Арзо вскочил, и первое что он увидел – канистра: тронул, а она почти полна. Не соображая, по глубокому снегу, с канистрой помчался Арзо к мраку комендатуры.

Самое тяжелое – забраться на крышу бывшей бани и котельной, а оттуда в окно второго этажа. Даже в проветриваемой казарме – трупный смрад, устоявшаяся вонь, исходящая от немытых доходяг.

На цыпочках Арзо спустился по темной лестнице, к каптерке. В памяти – лежащий здесь труп, и он еще боится на него наткнуться.

Кажется, что сердце разорвется, и его бой слышен по всей округе.

У каптерки могильные лопаты, одной из них Арзо подпер дверь, щедро облил бензином и струйкой сливая тронулся обратно. Стоя на подоконнике, он кинул в казарму зажженную спичку – потухла, еще одну – то же самое. Второпях он достал сразу несколько спичек, чирканул о коробок. Вспыхивая поочередно, огонь разросся, заискрился в взбешенных глазах, током прошиб сознание: «Что я делаю?! Ведь они люди!».

Еще больший ужас смятения овладел им, он застыл в оцепенении от борьбы противоположных помыслов; и в это время огонь обжигая дополз до его озябших судорожных пальцев; боль пробудила сострадание и, выкинув спички наружу, следом сам сиганул в снег.

Взмокнув от пота, Арзо бегом добрался до села. Мысль, что не согрешил, ублажила сознание, и он измотанный в беспамятстве завалился спать, и вновь пробудился от шума.

В селе бьют в рельс, кричат «пожар». Он выскочил из дома, в центре села гудит толпа. Самбиев обернулся – вместо прежнего мрака – веселое озарение, зарево пожара – комендатура в огне… Как на божий дар, как исполнение его желаний, с радостью смотрел Самбиев на фейерверк в ночи, и с восхищением поддаваясь восторгу толпы, он осознавал, что больше пути в комендатуру нет, он не подопытный, а нормальный человек. Ему хочется быть среди себе подобных. В ночи он подходит к гудящей толпе.

– Горят! Горят! Слава Богу, горят!

– Бог их покарал! Нас избавил от ереси!

– А у нас один остался!

– Жечь его! Жечь!

– Люди! Вперед!… Наконец-то избавимся от них!

Самбиев попятился, хотел бежать наутек, потом вспомнил о документах, блокноте с письмами. Огибая квартал, сделав крюк, околицей он достиг дома, сунул блокнот в карман, взял две стопки – и к двери, а там уже толпа теней, и ему показалось, что они ничем не отличаются от узников комендатуры. Самбиев ногой вышиб окно, поранив руку выскочил, под наклон устремился к реке, к огню, в сторону маячащей комендатуры.

* * *

– Эй, жена! Жена, включай телевизор! – восторженно кричал Домба-Хаджи, бодро преодолевая ступеньки дома. – Да куда она запропастилась? Неужели замуж вышла?!

– Хе-хе-хе, – хихикнул идущий сзади Мараби.

Алпату заканчивала молитву, читала последний псалом.

– Что ты разорался, будто счастье нашел? – недовольно оглянулась она на входящих.

– А что же, если не счастье? Ты знаешь, что сегодня произошло? Верховный Совет республики провозгласил «Декларацию о суверенитете»! Все говорили, что Ясуев – московский приспешник, взяточник, вор, а он как дал! Это просто здорово!

– Я не знаю, о каком суверенитете ты говоришь, но от Ясуева ни мне ни нашему народу добра ждать не следует, – проворчала Алпату, ставя на плиту чайник.

– О чем ты говоришь, старая дура! От своей нелюбви к снохе такого человека хаешь… А он лидер нации! И наш родственник, сват.

– Какой он лидер? Хапуга!

– Замолчи! Кто услышит! А он лидер, мужественный человек. На такое пойти?! Просто здорово! А потом представляешь, лично меня попросил прокомментировать это историческое событие, как уважаемого человека, по телевидению. Сейчас после новостей запись покажут… Мараби, скажи, как я выступил?

– Удивительно хорошо! – странно сияет лоснящееся жиром лицо Мараби. – Просто оратор – с такой дикцией, с таким смыслом!

– Какая «дикция»? – передразнила Алпату. – Только шепелявить на ухо сплетни да интриги плести – твой голос.

– Замолчи! – на крик сорвался голос Домбы-Хаджи, восторженность исчезла. – Лучше стол накрывай.

– Слушай, Домба-Хаджи, – глядел в телевизор Мараби, – а что это Горбачев и Буш вдвоем на катере в океан уплыли?

– Не знаю… Наверно, для оригинальности, чтобы показать свою смелость и близость в дружбе.

– Ой-ой! – ехидно усмехнулась Алпату. – Разве не понятно? Уплыли подальше в океан, чтобы никто их речи не подслушал. Торг идет, о чем-то сверхсекретном договариваются, видимо, Союз распродают?

– Много ты знаешь, старая, – презренно скосился Домба-Хаджи. – Кто их может подслушать? Президенты сверхдержав!

– Ой, а что ж вы с Албастом аж на задворки уходите, шепчетесь, даже больше жестами объясняетесь? Боитесь? Даже в родном доме своих стен боитесь!

– Замолчи! Давай что-нибудь поесть.

– Да, я что-то тоже очень проголодался, – Мараби подошел к холодильнику, раскрыв долго всматривался, что-то потрогал, понюхал, в недовольстве скривил лицо. – Я наверное, поеду.

– Поешь с нами, – спохватился Домба-Хаджи, видя, что Мараби уходит, крикнул вслед: – Ну ты завтра за мной заедешь?

– Посмотрим… Если успею, – уже со двора сказал Мараби.

– Что, твой нукер барином стал? – съехидничала Алпату. – Теперь ты его упрашиваешь?

– Его услуги мне нужны. Кто-то должен меня возить.

– Знаю я его услуги… Смотри, «довезет» он тебя куда следует. Хе, как отъелся, округлился, как жеро, в дверь не проходит, даже на нашу еду морщится. Раньше за стакан чая сутки пахал. А сейчас раз в месяц на базар отвезти попросишь – на такси деньги сует.

– Ну что я сделаю, сейчас такими все стали, все за деньги, обнаглели, совесть потеряли. А Мараби сейчас не со мной, кооператив Албаста возглавляет, что-то они там выдумывают… Во-во, смотри, сейчас меня покажут.

На экране появилась физиономия Докуева Домбы-Хаджи. Он говорил недолго, вкрадчиво, повелительно. Раз десять назвал фамилию Ясуева, потом читал выдержки из Корана на арабском языке, подтверждающие правильность выбранного пути на суверенитет и роль лидера в этом поистине мирового масштаба событии.

Докуев отмечал исключительность вайнахов в данный исторический момент для развития мировой цивилизации вообще, и для исламского мира, в частности.

– Раньше только мне мозги пудрил, а теперь всем, – съязвила Алпату.

– Ой, тоже мне умная! – ублаженный своей речью расплылся довольный Домба-Хаджи. – Ты лучше слушай, как я говорю!

– Говоришь красиво, а вот что дает нам эта декларация?

– Все! Свободу!

– Свободу воровать?

– Замолчи!

– Так на что еще ты и Ясуев годны?

– Замолчи, я тебе сказал! Вот вышвырну тебя из дому, будешь в своем Ники-Хита в нищете помирать.

– Я не из нищих, в отличие от некоторых, и, может, голодной буду, но нищей – никогда.

– Замолчи, дрянь! – Домба-Хаджи вскочил, для острастки замахнулся, однако бить жену он давно не бил, раньше сам ее боялся, а теперь, хоть и вредная, но преданная, душа. – Великое дело сделали, а ты, дура, ничего не понимаешь! Да мы… – на полуслове телефонный звонок оборвал заготовленную в телепередаче тираду. – Да-да. Албаст – ты? Что так плохо слышно? Из Ники-Хита, по рации? Ты на самбиевском участке? Ой извини, извини! Конечно, твоем… Да, точнее на нашем родовом… А бук как? Стоит?

– Хе, – усмехнулась Алпату. – «Наш, родовой!»

– Да, Албаст, – продолжает Докуев-старший разговор с любимым сыном, взмахами указательного пальца успокаивая жену, – да-да, все сделаю, завтра заеду… А Мараби только уехал…

Домба-Хаджи с умиленной улыбкой положил трубку.

– Хоть с одним сыном нам повезло, – то ли жене, то ли самому себе сказал он. – Достойным вырос человеком.

– Человек-то он достойный; вот только достоинство из семьи должно исходить, да и этот «родовой» надел как бы нам боком не вышел?

– Что ты запричитала, дура. Там мои отцы жили, спроси у людей, у мулл.

– Правильно, жили, в землянках, холуями были. А эти так называемые муллы – твоего фасона.

– Замолчи, гадина! – не на шутку разозлился Домба-Хаджи.

– Ты на меня не кричи и не отмахивайся от правды. Лучше подумай, как от Самбиевых отмахиваться будешь. Не оставят они ваши проделки, не говоря уже о наделе.

– Больше Самбиевы сюда не вернутся, можешь в этом не сомневаться.

– А ты забыл, что у покойного Денсухара три внука растут, против твоего одного. Ты об этом подумал? Дальше своего чревоугодливого носа ничего не видишь!

– Да замолчишь ты или нет? – завизжал Домба-Хаджи, однако в голосе нет той злобы; напоминание о Денсухаре задело какие-то струны, напрягло их, натянуло до предела. – Принеси мне успокоительную настойку, – уже на просящий изменился его тон, а про себя он читает свое заклинание: «Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Я счастлив. Я богат».

От внушений и настойки Докуев немного успокоился. Умом он понимает, что в корне жена права, и действия его сыновей в принципе восторга и у него не вызывают, однако ныне противиться им он не в силах, к тому же от них он понемногу приумножает свой капитал.

– Слушай, жена, подай-ка мою папку… На, вот тебе Албаст передал твою долю, – на стол упала нераспечатанная банковская пачка кредиток.

– Это за что? – удивилась Алпату, с жадностью хватая пачку, любовно осматривая, ощущая милый хруст новеньких банкнот.

– Как «за что»? Ты ведь у нас крупный предприниматель! – говоря это, Домба-Хаджи достал несколько документов из папки, положил на стол. – На-ка, подпиши вот здесь, здесь и здесь.

Не раздумывая, полуграмотная Алпату везде поставила свои подписи.

– Ты хоть объясни, что я делаю, а то вдруг что, как я объясняться буду, – явственно ощущая тепло от пачки денег в кармане халата, от этой неожиданной благодати возбуждаясь, добрея, податливым тоном затеребила она.

– Ну что тут объяснять? – вальяжно раскинулся в кресле муж. – Ты, как сама знаешь, председатель кооператива, директор малого предприятия, а теперь и президент ассоциации крестьянских и фермерских хозяйств горных районов республики. Так вот, из бюджета выделяются деньги на развитие малого бизнеса и предпринимательства, и твои предприятия получают льготные кредиты… Это все присказка! Ну Албаст, просто гений! Весной в горах были оползни, для ликвидации последствий выделена огромная сумма, и ее распределять будет «твоя» ассоциация. Поняла? Во масштаб! Вот это возможности! Просто ничего не делая, ничем не рискуя, – миллионы из бюджета в карман! В мое время это и не снилось!

– Так значит люди пострадали, без жилищ остались, а деньги от моего имени будут разворовываться? – очнулась Алпату.

– Какое тебе дело до этого люда? Они добра все равно не понимают, да и на всех денег нет. Одному дашь – другой обидится.

– Ведь это грех! На чужом горе благодать строим?

– Ныне это называется предпринимательство.

– Не нужно мне это, – на стол полетела пачка денег, – можно жить бедно, но не грязно… Скажи Албасту, чтобы прекратил эту подлость, а то я сама властям пожалуюсь.

– Каким властям? – усмехнулся Домба-Хаджи. – Ведь он ныне сам власть! К тому же – суверенная!

– Ах вот для чего суверенитет нам нужен! – как в былые годы подбоченилась Алпату.

Зная, что данная поза – предвестник бури, муж засобирался в ванную, готовясь ко сну.

– Ты, старый черт! – вдогонку крикнула Алпату. – Ты хоть огороди сыновей от неверного пути, подскажи им! Ведь это к добру не приведет.

– Как не приведет! А это что? – и он поманил ей, как конфеткой, брошенной ею же пачкой. – Что, хочешь верну? Еще не жалеешь? Ничего, к утру передумаешь, и учти, только половину получишь за свои происки… Больше меня не тревожь, сегодня великий день! Я, как гражданин суверенной республики, свободен! Я впервые в жизни ощутил эту независимость, это счастье! Впредь я независим, я свободен, больше я не подневольный, я блаженен!

– Хм, дурень! Размечтался, – проворчала вслед Алпату, но муж из виду исчез, и ее дальнейшие рассуждения были в пустоту: – Декларациями свободу не получают. Для свободы дух нужен, честность нужна, порядок и справедливость.

* * *

В час, когда возбужденный суверенитетом Домба-Хаджи усиленным внушением нагонял на себя сонливую истому, его старший сын устраивал первый прием на «родовом» наделе в Ники-Хита.

На огороженном участке ударными темпами возвели легкие летние постройки, со всеми причиндалами светского пикника. Прямо под буком веранда из резного дерева, здесь же мангал, оборудованная терраса, окаймленная вечнозелеными кустарниками и разноликими цветами; от террасы – аллея, прямо к реке, вдоль нее – скамейки, фонари – словом, все как в красивых фильмах или в городских парках советского застоя. Только запах невысохшей краски и не застывшего цемента чуть-чуть подвел хозяина, а так он вроде доволен, однако важнее реакция сверхжеланного гостя, признанного лидера нации.

Как и положено, Ясуев прибыл позже основной группы, с небольшой охраной. Его ожидает тоже немногочисленная когорта – в основном члены элитарного клуба – ныне члены Правительства, руководители высшего ранга, единомышленники, верные соратники, преданные сподвижники. Это многократно доказано клятвами, если не на Коране, то на хлебе точно, в сопровождении мощных ударов толстых кулаков об такую же грудь во время нередких застолий, в хмельной искренности, и дело уже до того дошло, что Ясуеву поднадоела однообразная лесть, и он просит от голословности переходить к фактам, к делам, к осязаемой верности, преданности навек.

– На сколько веков он запасается? – думают подчиненные, но все равно улыбаются, боятся вслух, даже близкому «одноклубнику» что плохое о Ясуеве сказать.

Вначале, как студент на экзамене, Албаст Докуев демонстрирует достоинства «родового» надела.

– Понимаете, с приходом Советской власти эти голопузые босяки завладели нашей кровной собственностью, однако теперь все, слава Богу, становится на места…

– Ты что, хочешь сказать, что и Советская власть уходит?

– Нет, нет вы не так поняли…

– Что?

– Ой, простите, я не так выразился… Простите, пожалуйста! – задрожал голос хозяина.

– Надо следить за языком, – строго поучает лидер, глубоко вдыхая кристальную свежесть горного воздуха. – Какой воздух! А тишина! Просто блаженство!… Так ты утверждаешь, что этому буку-великану более трехсот лет?

– Ага, – еле выдыхает Албаст; он уже боится лишнее слово сказать.

– Могуч! Могуч! – любуется Ясуев черным силуэтом купола кроны на фоне угасающего в поздних сумерках летнего неба. – Здесь надо хороший особняк возвести, с баней, с бассейном, с другими удобствами.

– Все, все в проекте, уже разбивку сделали.

– Только вот одного я, Албаст, не пойму. Столько лет ты здесь работал, родовое село, а дорогу приличную не построил. Ведь не из собственного кармана раскошеливаешься? За счет государства построишь… А с какой благодарностью односельчане тебя вспоминать будут? Какая поддержка будет?

– Это, конечно, верно, но все руки не доходят, работы невпроворот.

– Кстати, о работе. Очень много жалоб и нареканий в твой адрес. Говорят, месяц в министерстве не показываешься, в Москве сидишь?

– Вы поймите, на мне ведь не только соцзащита, но и фактически все предпринимательство; приходится месяцами в столице сидеть, фонды выбивать, вы ведь знаете этих бюрократов.

– А у меня данные, что ты там шестикомнатную квартиру приобрел, евроремонтом занят.

– Ну, дети, ваши внуки, хоть и неприлично по-вайнахски это говорить, школу заканчивают, а где им в вуз поступать, если не в Москве, вот и стараюсь; все для них, вашего потомства.

– Это конечно, дальновидно… Ну, а дача, огромная в Подмосковье? Это что за блажь?

– Туда я московских чиновников приглашаю. Ведь в ресторане не разговорятся, а на даче, в баньке, под пивко и с массажем у бассейна – все как по маслу получается.

– А правда, что твой родственник… э-э, как его, ну этот носатый…

– Мараби?

– Да, Мараби. Туда по твоей указке девок поставляет?

– Да вы что? Там этого добра и так вдоволь.

– Албаст?! Не забывайся, ты ведь зять…

Повинно склонилась голова Докуева.

– И все-таки работать надо, – недовольно настаивает Ясуев. – Мы такие дела вершим, суверенитет приняли, а ты все в Москве пропадаешь.

– Так я тоже время не теряю – вам вот столько, – разгибаются обе кисти, – приготовил. Вот только мучаюсь: вам в рублях, или деньгами?

– Конечно, долларами, надоели мне эти мешки, – мягче голос Ясуева.

Такие же изменения и на лице Докуева, правда, с оттенком боли: из-за критики он вынужден был вдвое увеличить мзду, а то могли быть, как в прошлый раз, неприятности, типа:

– За кого ты меня принимаешь? Что я – хапуга? Свой народ обирать? Руки пачкать?! Так это не достойно меня, не солидно! Не можешь работать – уходи!

– Могу, могу, вот столько могу! – поднял обе руки зять.

– Вот так и работай, и только смотри золото и рубли не подсовывай, у меня квартира – не мешкоскалад, не тарная база.

Теперь все это в прошлом: с учетом инфляции и должностного роста, веса и авторитета, да к тому учитывая, что лидер не простой, а суверенной республики, обозначена и очерчена новая ставка подношения. В свою очередь, и Албаст откорректирует свои взаимоотношения. В итоге, в этом кругу – проигравших нет, и в целом довольный Докуев робко приглашает к столу первого секретаря обкома КПСС.

За столом тема одна – выдающаяся роль лидера в свободе нации.

Как тамада, Ясуев вынужден свершить нелегкий экскурс в историю о преодолении многочисленных препонов на пути к заветной цели. Все это не раз слышано, общеизвестно, то есть известно им, сподвижникам, а народ глух, нем, неблагодарен.

Каждый подвиг лидера сопровождается хвалебным тостом, дружным восторгом, и вот финальный фрагмент – чего действительно никто еще не слышал.

– Сразу после принятия «Декларации», – тихо говорит Ясуев, – звонит мне наш земляк, вице-спикер Российского парламента, этот вшивый профессор. Говорит, как вы в обход России суверенитет взяли? Это, говорит, сепаратизм! А я ему – да пошел ты!

– Ха-ха-ха! – несдержанный смех быстро умолкает, ибо речь продолжается.

– Я ему говорю, мы в Россию больше не входим, суверенны, и только союзного масштаба. А он снова что-то гавкает, и я ему вновь – пошел…

– Ха-ха-ха!

– А он, я тебе это так не оставлю, ты у меня еще посмотришь. Я говорю – что смотреть, слышишь и видишь, как мы тебя и всю Россию послали, мы суверенны и пошел ты еще раз… Он мне что-то кричал, а я бросил трубку.

– Правильно сделали.

– Зря мы этого ученного в депутаты России пропустили.

– Я-то думал, что он профессор, интеллигент, патриот, а он, оказывается, плебейски мыслит, – продолжает Ясуев. – Ну теперь, после сегодняшней «Декларации о суверенитете», мы наконец-то избавились от этого многовекового рабства.

– И это все благодаря Вам! Давайте выпьем за здоровье нашего великого лидера!

Все встают. Все произносят лаконичные, но пышные аллаверды, в знак верности, до последней капельки осушают бокалы. Только Ясуев и здесь бдителен, сдержан, строг – не пьет, только пригубляет.

– А вице-спикер – гадина! – кто-то более сообразителен. – Как он смеет к вам вообще звонить? Кто он такой? Он ведь в Чечне не жил, а выкаблучивается.

– Говорят, скоро спикером будет.

– Пусть хоть президентом России. У нас своя страна, свой лидер.

– Албаст, ты лучше расскажи, как он с тобой поступил.

– А ну, а ну! – заинтригован Ясуев.

– Короче, – Докуев доедает шашлык из осетрины, вытирает рыбий жир с губ. – Еду я с замом в такси по Москве, и вдруг стон. Оборачиваюсь, у моего зама из носа кровь, сопли, в глазах слезы; оказывается, ковырялся в носу мизинцем, а такси в выбоину угодило. Ну я говорю – стол в ресторане поставишь – никому не расскажу. Он мне три стола поставил, а я всем эту хохму рассказываю, ну ради шутки, от нечего делать в Москве. И вот в Белом доме подсаживается вице-спикер во время обеда к нам за стол…

– Ты говорил, что это у него в кабинете было, – хмельной голос.

– Ты путаешь, – раздражен Албаст. – Когда я к нему в кабинет ходил? Нужен мне он!

– Может, я перепутал, извини…

– Так вот, – продолжает Албаст, – я эту историю рассказал, а он вообще без чувства юмора и говорит серьезно: «Так ты значит слово дал, что будет ресторан и никому не скажешь, и после трех ресторанов еще об этом болтаешь. Разве это достойно?» Встал и ушел.

– Твой зам говорил, – тот же хмельной голос, – что он обозвал тебя не мужчиной и выгнал из кабинета, даже приказал впредь в Белый Дом не впускать.

– Брехня! Брехня! – перебил Албаст, вскочил в раздражении. – Я депутатом был задолго до него, и мне предлагали должности похлеще, но я знал, что должен служить Родине, быть рядом с лидером… А мой зам, сопливый мужлан – больше не зам, и ты, если пить не умеешь – не член нашего клуба, ой, точнее, круга.

– Перестаньте, прекратите, – как на заседании бюро, по стакану с чаем бьет ложкой Ясуев.

Наступает очень долгая пауза, которую нарушает угрожающе-тихий голос Ясуева:

– Значит, ты Албаст, в Белом Доме, у вице-спикера России ошиваешься?

– Да вы что, как бы я посмел?

Вновь гробовая тишина; все понимают, что это даром Албасту не пройдет.

– Да и твой брат Анасби милицию позорит, недостойно ведет, – с сарказмом медленно продолжает Ясуев, он знает, что Докуев-младший прилюдно обзывает сноху, его дочь! – уродиной. – Я думаю, нам надо показывать пример. В своем кругу чтить порядок и достоинство. Иначе народ нас не поймет, уважать не будет. Я думаю, что будет правильно и дальновидно, да полезно и самому Докуеву Анасби, если мы его, как родственники, слегка пожурим, но вслух осудим и уволим из органов МВД. Тем более, что у него «много заслуг»… Как ты на это смотришь, Албаст? Это не ущемляет твою братскую солидарность?

– Никак нет! – вскочил Докуев. – Напротив! Вы мне брат, сват, отец, самый родной человек! Я не знаю, что бы я делал без Вас! Да что там я, весь народ, вся республика!… Давайте выпьем за столь мудрого и прозорливого человека, нашего вождя! За нашего благодетеля! Дай Бог Вам здоровья и долголетия! Это гений! За первого из первых! За суверенную Чечено-Ингушетию! За лидера союзного, да что там скромничать, мирового масштаба!

После тоста тихо сели. Чувствуется напряженность: только что Албаст «скинул» брата, как балласт, даже слова в защиту не сказал, зато сам на ногах устоял, на то и зять. Вот надолго ли? Всему городу известно о разладе между Албастом и Маликой.

В это время Шалах Айсханов, ныне управляющий делами Докуевых в Ники-Хита, согнулся над ухом Албаста, что-то прошептал.

– Можно я отлучусь? – очень вежливо спросил Докуев у тамады и, получив добро одним движением век, направился к воротам.

– Нет, нет, сегодня не получится, – досадует Албаст.

– Как ты просил – свежая ягодка! – нахваливает приехавший Мараби.

– Да? Ут, черт! Ясуев здесь, я должен с ним уехать, по пути поговорить надо… Анасби увольняют.

– А может, ее для Ясуева?

Пауза.

– Умница!… Только как это сделать?

– Пригласи на воскресенье в нашу баню, а сам смотайся, оставь меня или Шалаха.

– Ты просто гений! Давай уматывай и смотри до воскресения береги ее, как зеницу ока.

– Ну, это… э-э.

– Доплачу, доплачу. Не волнуйся.

По темному пустынному селу Мараби направился обратно в город. Очень хотелось зайти домой, но девица в машине – помеха.

В деревне с зарей встают, так же рано и спать ложатся, потому и сонно Ники-Хита. Вот его родной дом – чуть далее – Поллы, у края села – Самбиевых, здесь уныло горит тусклый свет: даже на лампочках экономят. За околицей – поляна, где в детстве он днями напролет играл с Поллой и братьями Самбиевыми. И Полла и Самбиевы с детства были отчаянными, сильными, смелыми и ни раз его защищали, брали под свою опеку. Теперь Поллу изгнали, Самбиевых посадили, над ними навис дамоклов меч, по крайней мере, на днях Мараби слышал, как братья Докуевы спорили из-за суммы «заказа» и все-таки сторговались, Албаст щедро раскошелился. Больше в Ники-Хита Самбиевы не покажутся, навсегда исчезнут. Ныне у Мараби сердце болит, и даже не от того, что Самбиевых жалко, конечно, если честно – очень жалко, и любит он их, а не родственников Докуевых – и знает, что следом может полететь и его голова и без таких крупных затрат. Право, есть от чего беспокоиться. Малика соблазнила его такой суммой, что он, Мараби, не устоял и ныне докладывает, с кем и когда Албаст интимно встречается…

В этот момент сзади вспыхнула зажигалка, девушка закурила, отвлекая его мысли.

«Хрен вам – свежая ягодка!» – подумал Мараби, и, возбуждаясь от задуманного, вглядываясь в темноте зеркала в нежные очертания юной красавицы, поддал газ…

Чуть позже по Ники-Хита медленно, из-за ухаб, прокатилась вереница черных «Волг» в сопровождении милиции. Казалось, это ядовитая змея выползла из-под корневищ бука и извивается по главной улице, извергая пламя.

В страхе и почтении никихитцы повыключали свет и из-за занавесок с любопытством вглядывались в столь внушительную процессию. При этом Кемса просила у Бога наказать коварных Докуевых и дать здоровья и счастья мудрому, честному падишаху – Ясуеву. И только старик Дуказов посмел в этот поздний час выйти за ворота:

– Скоты! – сплюнул он. – Если допоздна пьянствуют, то как днем работать, думать о людях собираются?

Колонна исчезла, оставляя встревоженную пыль, гарь, вонь этила. Село погрузилось в привычную тишину, слабый лунный свет – цвета солености огуречного рассола – нагонял на мир уныние и сонливость… Первая ночь суверенитета!

* * *

Как только из стен милиции, где сидел не признающий вины Самбиев, пополз слух, что он поджег комендатуру, к зданию правопорядка потянулись, как верные прихожане, жители Столбищ во главе с бабульками. «Ходоки» требовали передать «мученику-избавителю» всякую снедь, бутыли со спиртным, даже свечи. Вскоре к немногочисленной толпе подтянулись и местные бездельники. Когда сборище стало перерастать в несанкционированный митинг, начальник милиции быстро сориентировался: зачем ему «ЧП» с оглаской, когда все можно списать на «несчастный случай – короткое замыкание», тем более, что местный пожарник из-за отсутствия бензина (продали-пропили) так до комендатуры не доехал и более него склонен поддержать эту версию.

Словом, Самбиева перестали мучить, ему самому приказали молчать. Учитывая, что вольноосужденный остался один в районе, до особых распоряжений из области решили привлечь его, как и положено, к работе в колхозе.

Вновь, ночь в гостинице колхоза, вновь, как и прежде, без особой фантазии Самбиева посылают в четвертую бригаду, только не в село Столбище, а рядом на ферму. Благо из-за холмистости рельефа развалин комендатуры не видно, но колхозники твердят, что почерневший остов страшен, как скелет чудовища.

Всего на ферме работает сорок четыре человека, из них только восемь мужчин. Весь персонал в основном преклонных лет. Имея богатый опыт прежнего общения с животноводами, Самбиев избегает излишних контактов, особенно с женским полом. К тому же и его тоже обходят, относятся с почтением, но дистанцируются.

В каморке Самбиева та же кипа бумаг, теперь он спокойно составляет годовой отчет, упорядочивает документацию и помогает в учете бригадиру фермы, мужчине на пенсии, добропорядочному маленькому старику – Саврасову.

К Новому, 1990 году, забивали на мясо двух бычков для нужд колхозников. Местный забойщик-забулдыга, как свинью, заколол быка и потом с такой небрежностью разделал тушу, что в итоге мясо вышло все черное, окровавленное, испачканное внутренностями и грязью с навозом. Самбиев не стерпел этого издевательства над заколотой, долго издыхающей в стонах скотиной, и, отстранив нетрезвого работника, сделал все аккуратно. Бригадир фермы и шеф-повар колхозной столовой, что приехала за мясом, аж ахнули. И с тех пор лично председатель колхоза присылает записку Самбиеву с просьбой зарезать, как положено, скотину для столовой, для руководства района и прочих дел.

После новогодних праздников мало кто вышел на работу, а мужчины и вовсе пропали, кроме бригадира; пришлось Самбиеву выручать, сел за трактор – силос, комбикорм развозил, от снега дорогу расчищал. В те же дни лютовал мороз, и он носился с паяльной лампой вдоль оголенных частей водопровода. В общем, приобщился к труду, вписался в коллектив, и отныне – без него нет застолий, в танцах он первый, в песнях заводила, пьет наравне, но не до скотского состояния, ко всем внимателен, и только жалуются прямо в лицо доярки, что паренек он на зависть, а как мужик – ноль. От этого Арзо только лыбится, твердит, что только по любви, а сам помнит свой опыт, знает, на каком он нынче положении, да и чего греха таить – не соблазняют его располневшие бабульки, а если молодая забрела на ферму работать, так это от безысходности. Правда, в две недели раз, а может чаще, появляется экономист Света Смирнова. Он с ней весьма деликатен, боится зариться на ее так и не сформировавшееся тонкое тело и только любуется сочной нежностью, то ли от мороза, то ли еще от чего, алых щек.

Скучно, размеренно, медленно протекает жизнь Арзо. В марте он ожидал появления Ансара, и тут вместо земляка другое событие – письмо от Поллы. На радостях Самбиев расцеловал увядшие щеки доярки, убежал в свою конуру, тщательно закрыл дверь и, несмотря на солнечный свет в окне, включил свет.

«Здравствуй, Арзо!

Я давно хотела написать тебе письмо, но не решалась, и вот теперь не стерпела, собралась с духом.

Арзо, я знаю, что ты из-за меня пострадал, получил такой срок. Боюсь, что ты думаешь теперь обо мне плохо, винишь меня: наверное, это и правильно, поделом. Я не знаю, что тебе по этому поводу сказать – то ли благодарить, то ли извиняться, то ли сочувствовать, а лучше все разом!

Если можешь, прости меня! Я очень прошу! Я такой участи тебе никогда не желала и не пожелаю, тем более из-за меня. Помню и знаю, сколько добра ты мне сделал, и вспоминаю тебя только с теплотой и уважением. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь в такой же мере тебя отблагодарить, но думаю, вряд ли. Я мечтала когда-то купить тебе на первые зарплаты золотые часы в благодарность, так на это надо было работать минимум год, и при этом не иметь затрат. Так что эта мечта не сбылась, впрочем, не сбылись и прочие.

Арзо, ныне я закостенелая жеро, официально дважды побывавшая замужем, и только ты знаешь, что это было трижды. Вокруг меня сплетни, скандалы, недобрая молва ходит за мной, преследует меня. Желая от этого избавиться, я уехала в Краснодар, но без прописки меня там на работу не взяли. Был вариант устроиться в дом отдыха на побережье Черного моря, в районе Лазаревской, так там мне все опротивело: эти вечно оголенные, обвислые тела, что-то есть в них противоестественное. И хотя я, как врач, ко многому привыкла, но дом отдыха есть дом отдыха, и все отдыхающие думают, что врачи должны всемерно их ублажать. Короче, когда через месяц закончились деньги, я вернулась домой. И хоть тяжело мне здесь, но дом есть дом – иного у меня нет.

По специальности работать не могу, всюду оскандалилась, мне стыдно. Председатель нашего колхоза Шахидов предложил мне должность ветеринарного врача, я отказалась. После человека лечить животное – можно, но обратный переход, я думаю, будет не гуманным. Да и не ветеринар я. В итоге я вновь, как и раньше, взяла два гектара сахарной свеклы, стала той же колхозницей, вновь на коленях поля исхожу. И если раньше я шла по колхозному полю горделивая, надменная, красивая, с яркой мечтой, с обогреваемой будущностью, то теперь волочусь, опустив голову, хоть и молода вроде, а все в прошлом… Под нашей грушей я всегда останавливаюсь. Как мне тяжело теперь под ней стоять! Обломалась не только моя, но и твоя жизнь. А ты ведь всегда был моей опорой… Как я ненавижу Докуевых, как я их презираю! Сейчас вовсе разжирели… Ну да ладно, Бог с ними, лучше их не вспоминать.

Арзо, теперь ты бы меня не узнал, я постарела, одрябла, стала некрасивой, и это к лучшему, ведь говорится – не родись красивой, а родись счастливой. И еще, больше нет моих пышных волос, из-за болезни я их дважды обривала, и на удивление они уже на сантиметр-два отросли.

А теперь о главном. Недавно во второй раз привозили в Ники-Хита твоего сына – Висита. Если бы ты знал, какой это славный ребенок, просто прелесть! Весь в тебя! Такой же беленький, курчавый. Удивительно! Это вылитый ты в миниатюре, и характер тоже твой – требовательно-капризный, но добрый, и улыбка твоя – щедрая, простодушная, озаряющая мир. Дай Бог ему долгих, благословенных лет жизни!

В этом плане, тебе Арзо повезло, ты счастливый человек, у тебя есть сын.

Арзо, я никогда тебе не писала длинных писем, а ныне все изменилось. Кто бы мог подумать? Теперь я первой пошла на контакт, исписала столько листков. Это признак упадка, моя гордость сломлена, я обыкновенная жеро. Однако Арзо, я очень хочу, чтобы ты, именно ты, а не кто-либо другой, знал, что я перед Богом и людьми чиста и честна.

Понимают это люди или нет, я не знаю, главное, чтобы ты этому верил и в этом никогда не сомневался.

Будешь ли ты отвечать на это письмо или нет – твое дело, ты как никогда передо мной волен. Только есть у меня к тебе одна очень деликатная просьба. Поэтому, если честно, и пишу, поэтому пошла на унижение (если это унижение?).

Твоя бывшая жена, говорят, уезжает в Москву продолжать учебу. А Висита, как потеплеет, на все лето привезут в Ники-Хита. Можно я буду за ним присматривать это время? Ведь у Кемсы много дел, да и не здорова она; жена Лорсы со своими детьми еле управляется, так что это было бы всем удобно и приятно.

Если посчитаешь должным отвечать, то пиши на главпочтамт, до востребования (в селе много сплетен).

Извини за многословность. Береги себя, следи за здоровьем.

12.03.1990 г. Полла».

По мере прочтения письма, лицо Арзо омрачилось. Скорбь, печаль и одиночество любимого человека были ему близки. Он понимал, что это письмо – очередное признание в любви Поллы, и ныне, после стольких скандалов с замужествами она, ясное дело, отстраняется от Арзо но, увидев маленького Самбиева, не смогла не ухватиться за него, перенеся всю любовь, нежность и тепло на него, на маленького Висита.

Хоть и знает Арзо Поллу досконально, тем не менее что-то новое сквозит в этом послании, чересчур дерганной кажется мысль, даже почерк. Раньше письма Поллы были лаконичными, ясными, четкими, а в этом чувствуется сумбур мыслей, метание души.

Арзо стал медленно перечитывать письмо, вместе с текстом унесся на далекий Кавказ, и тут кто-то грубо, как здесь до этого не смели, постучал в дверь.

– Кто? – встревожился Самбиев.

Еще грубее стук, молчание.

Рассерженный Арзо открыл дверь, а там улыбающийся Ансар. Земляк даже не присел, говорил, что очень торопится. Оказывается, он уже дней десять как прибыл, в район нахлынула масса шабашников со всех концов страны и идет жесткая борьба за объекты строительства и договора.

Пообещав на днях, определившись, заскочить, Ансар быстро уехал, оставив гостинцы с юга: две бутылки дорогого грозненского коньяка – от себя; бараний курдюк, айвовое варенье и письмо – от матери.

Почему-то Арзо не возвратился к прерванному чтению, он вскрыл письмо матери, надеясь найти в нем подсказки. Так оно и оказалось. В конце письма Кемса писала:

«Дорогой Арзо! Недавно во второй раз привозили Висита. Я как раз захворала, и Полла, с приездом ребенка в день по несколько раз наведывавшаяся к нам, предложила поухаживать за ним. Вначале она оставляла его на день, потом на ночь, а после и отдавать не хочет. А когда приехали Букаевы, я ребенка насилу вырвала из ее рук, будто он ее сын.

В тот же день с ней случился припадок, несколько дней она пребывала в угнетенном, подавленном состоянии, потом ожила, заулыбалась, снова к нам зачастила. А как узнала, что ребенок все лето у меня будет, стала просить, потом даже требовать, чтобы я ей его отдала на этот период. Я ей сказала, что у ребенка есть своя мать и подменять ее не надо и бессмысленно, и посоветовала завести своего ребенка. Полла обиделась, надулась и так посмотрела – я ее такой никогда не видела, – будто съесть готова, будто я виновата в ее бедах.

Слушай, Арзо, я думала, что знаю Поллу, однако ошиблась; удивляюсь я ей, поражаюсь. Другая бы на ее месте после стольких потрясений согнулась бы, сдалась, а наша Полла – наоборот. Мне кажется, что она еще краше стала, назло всем ходит горделивее, чем раньше, а осанка – осанка королевы. Ты представляешь, идет на свекловичное поле, в калошах, в телогрейке, а поверх нее толстая коса, вдаль устремленный взгляд, и изумительная грациозность, даже надменность.

Видно, из-за этого, а точнее – ее красоты, кружатся вокруг нее парни, как осы у меда, даже совсем молодые да неженатые есть. Кто-то попытался было вновь ее похитить, но Полла поклялась – кто впредь пальцем без ее согласия тронет – зарежет, больше шутить с собой не позволит. И вот сделал ей официально, как положено, один немолодой, но и не старый, лет сорока, вдовец с ребенком-школьником – предложение. Ну все при нем: и уважаем, и обеспечен, и собой хорош: высокий, сильный, красивый. А она – нет и нет. Кто только ни приходил, как ее ни упрашивали, а она – нет.

Видать, мужчина тоже упрямец, пошел он в атаку: мать ее согласна, братья – уже не юноши – согласны, на вечер намечено, что старейшины всей округи приедут уламывать Поллу, и она как раз в полдень ко мне пришла, спрашивает вкрадчиво – как ей поступить?

Я-то знаю, что у нее на уме. Но, все равно, Арзо, видно, не судьба вам вместе быть, да и есть кое-что, что ныне для нас паскудно, словом, посоветовала я ей выходить замуж, и не раздумывая. Так что ж ты думаешь? Она пошла домой и наголо постриглась! Такую косу! А прилюдно объявила, что волосы болели, сама тоже больная и посему никогда ни за кого замуж не выйдет.

Арзо, Полла на днях взяла у меня твой адрес. Я не знаю, что вы совместно решите, как отношения построите, однако с сыном шутить нельзя, это серьезно, у него есть своя мать, и эти цацканья к добру не приведут.

Я всегда любила и сейчас, может быть, люблю Поллу, тем не менее ее последние выходки мне непонятны, извини, даже кажутся неестественными; она, видимо, действительно, больна».

Эти два письма растревожили размеренную, скучную жизнь Самбиева. Перед Арзо не стояла дилемма – кто прав, кто виноват, все очень просто, по-мужски решаемо. Его беспокоит другое – слова матери о том, что Полла больна, и выходки ее «неестественны», это тяжело воспринимать, в это не хочется верить, а сопоставляя письма – что-то такое есть, ведь Полла пережила за последнее время не одно потрясение.

Всю ночь он пишет Полле длиннющее письмо, чуть ли не философский трактат, объемное нравоучение на тему – как надо жить, что надо делать. Не имея под рукой конверта, он это письмо держал несколько дней в кармане, а когда конверт нашелся, выяснилось, что послание в кармане грязного ватника потемнело с краев, подтерлось. Арзо стал упрямо переписывать поучительное повествование, и ему казалось, что это не он писал, а какой-то столетний мудрец. Дошло до того, что, читая один абзац, он разразился хохотом, – ему ли кого-то наставлять, когда сам свои грешки хорошо знает. Философия пострадала, зато печь озарилась, и главное Полла эту глупость не прочитала. А следом он написал коротко, зато от души:

«Здравствуй, дорогая Полла!

Огромное спасибо за письмо!

Начну с главного для себя. Я тебя любил, люблю и буду любить всегда! Я тобой горжусь и знаю, просто уверен – ты самая чистая, честная, красивая на свете – моя! Только этим я счастлив, этим живу!

Далее. Я получил срок не из-за тебя, а из-за кого – ты знаешь. Будет время – разберемся. Однако желчь в душе я не держу и тебе не советую. Все пройдет!

Милая Полла! Не строй иллюзий по поводу ребенка, не обманывайся, не мучь себя. У нас с тобой будет много детей. Бог нас на это благословит! Так что утешься, и готовься.

Я ориентировочно в курсе твоих дел, твоих проблем, и твоих публичных заявлений и демарша. Рад и не очень. Учитывая все это, зная твой характер, никаких официальных предложений не делаю (тем более, что мы это с тобой уже прошли). Скажу по другому: «Я, Самбиев Арзо, ни на ком, кроме тебя, Полла, не женюсь».

Отныне мы с тобой в патовой ситуации, а впереди цейтнот, ибо «все пройдет», и жизнь тоже. Мы и так с тобой дров наломали, особенно я, так что я прошу тебя, давай наладим, обустроим нашу жизнь.

По правде говоря, будучи в неволе, говорить такие вещи, пожалуй, глупо, однако без этой мечты можно надломиться. Так что давай поддержим друг друга, ведь мы не чужие.

И еще. Плюй на все сплетни, бросай сахарную свеклу и иди работать по специальности или сиди дома, я тебя обеспечу, даже будучи здесь, иначе, какой я мужчина и за что ты меня любить будешь?

И последнее: больше волосы не трожь. Береги себя! Я рад, что ты внешне не сдаешься, подстегни себя и изнутри. Знай – ты мое будущее! Я прошу – пиши.

Искренне, с уважением – Самбиев Арзо.

06.04.1990 г. Поселение Столбище».

* * *

На вечеринку, точнее пьянку, организованную Ансаром в бане гостиницы колхоза в честь успешного подписания договора строительного подряда, помимо председателя колхоза, прораба и участкового, был приглашен и Самбиев, что вызвало шок у местных. Однако после двух-трех стаканов водки грани между вольными людьми и невольным нивелировались, а когда выяснилось, что Арзо не только «эрудит», столичный парень и знаток анекдотов, он стал в доску свой. Еще трижды сторож гостиницы ездил за «огнем» в село. Даже за полночь не могли расстаться, на улице, прощаясь, братались, целовались, признавались в любви и дружбе навек, под конец хором голосили народные песни на всю зацветающую по весне округу.

Наутро, поругавшись в своем кабинете, кое-как отдав некоторые указания, председатель, а вслед за ним и прораб, гуськом, понурив головы, для «лечения» засеменили к бане, где провел ночь и ныне также «подлечивался» Самбиев.

Молча, торопясь, тяжело дыша нездоровая троица только-только опорожнила первую порцию «лекарства», как заявились отоваренный Ансар в сопровождении участкового.

Похмелье дело не легкое, серьезное, сугубо интимное; и вот неизвестно от кого, только не от самого Самбиева, поступило предложение: почему бы с пользой для дела не перевести подневольного с фермы в бригаду шабашников Ансара с месячным окладом в восемьсот рублей и пересчетом итога в конце года. Из этой суммы председатель, прораб и участковый будут иметь по сто рублей ежемесячно, пропорционально – по итогам года, а чтобы не было шершавости, из той же зарплаты в начале и в конце сезона выделять капитану милиции, как главному блюстителю, по пятьсот рублей.

Строитель Самбиев никудышный, а посему он просто подсобный рабочий, у всех прислуга. Неквалифицированный рабочий труд изнуряет его и морально и физически. И бесит его этот «мартышкин» труд: зачем в Столбищах возводить дом культуры на пятьсот человек, овощехранилище на пятьсот тонн, двадцать жилых коттеджей, если людей нет, и, это все знают, не будет? Молодежь стремится в большие города, поселки, к цивилизации. И нельзя сказать, что, допустим, в Столбищах летом плохо, и работы нет, и зарплата мала. В этом плане гораздо лучше, чем в иных крупных центрах.

Однако зимой, а зимы здесь длинные, тоска, хоть волком вой: от села к селу еле проедешь, а в самом селе делать нечего, разве что пьянствовать.

Арзо здесь и летом тоскует.

В бригаде в основном земляки, но поговорить толком не с кем, да и некогда – от зари до зари труд на износ, тяжеленный труд, выходной – если непогода. Ансар, как бригадир, только изредка появляется, он мотается, повсюду выискивая дефицитный стройматериал, а то стройка может стать, как у соседей, и тогда – крах, сезон пропал, и до Кавказа доехать будет не на что. Это не редкость, и все молятся на Ансара – весь колхоз, а не только члены бригады.

Две декады апреля, весь май – сплошь работа без выходных. Как назло, дожди только по ночам, а если днем, то побушует полчаса – максимум час стихия, приполярная гроза умчалась, а простой дождь не помеха – шабашники не отдыхать, а работать сюда приехали.

За это время только два раза по несколько часов отдыхал Арзо – резал бычков по просьбе председателя. А так труд и только труд, и не от зари до зари, зорь-то летом здесь нет, а от шести утра до десяти вечера. Если бы кто сказал ему об этой адской жизни раньше, то он не поверил бы, а все воочию, и именно с ним.

В шесть подъем-завтрак: чай, хлеб, если есть – брынза. В одиннадцать – второй завтрак, как здесь гордо говорят, ланч: картошка или вермишель с мясом, хлеб, чай, если есть – брынза. В два часа – обед: борщ и то же, что на ланч. В шесть вечера – ужин: то же что и на ланч, если остался – борщ. Время на обед – час, на остальные трапезы – полчаса.

В десять вечера, тупо всматриваясь в дребезжащий экран старенького переносного черно-белого телевизора, Арзо выпивает два-три стакана крепкого чая и как убитый засыпает. Утром его с трудом будят, и он до столовой еле волочит ноги, так что на него мастера кричат.

Тем не менее, даже в такой жизни есть место удивлению. Земляки Самбиева, не моложе его, умудряются в «свободное», ночное время уходить куда-то на свидание, зачастую возвращаются только к завтраку и потом спокойно весь день работают. У Самбиева вкус желаний и потребностей перебит, а тут и у него вдруг случился маленький праздник: в начале июня прораб передал записку: «Уважаемый товарищ Самбиев А.Д.! У меня 6 июня день рождения. Если изъявите желание, пришлю за вами на ферму молоковоз. Смирнова С.»

Вся бригада недовольна, а две поварихи – жены мастеров – на правах членов, затараторили:

– На общий котел работаем, нечего праздники устраивать, ночью иди куда хочешь.

Наудачу в тот же вечер приехал Ансар, он и вынес окончательное решение:

– Это стратегически важно! – поднял он указательный палец. – Главный экономист – наш главный контролер. – И выделил Самбиеву двести рублей в счет зарплаты на это мероприятие.

По просьбе Арзо, Нина купила ему синюю импортную рубашку, а для подарка – сверхдефицитные – шампанское, коробку конфет и искусственные турецкие тюльпаны.

Оказывается, Света жила довольно далеко, более часа добирались до села Деревца, или Второй бригады. В отличие от просторного Столбища, Деревцо расположено посреди соснового леса, у небольшой, болотного цвета, прозрачной реки. Село маленькое: домов тридцать старой постройки и те не все жилые; они расположены вдоль дороги, ведущей к звероферме. Здесь разводят кроликов, ондатр, даже норку.

Между дорогой и рекой – ровные наделы сельчан. У некоторых жителей прямо в огородах растут огромные сосны, с щемящей тоской напоминая Самбиеву его бук-великан. Кругом чисто, размеренно, тихо. Воздух – изумительный; в нем – вековое спокойствие, отчужденность от людских сует, умиротворение.

Прямо перед бревенчатым домом – самодельный крепкий стол, на нем самовар. За столом Света, ее мать, две подруги и парень Степан, уже подпитой.

Вначале все чинно, оттого скованно, и только Степан что-нибудь ляпнет такое, что девицы краснеют, а мать возмущается. Потом соседи стали из-за забора поглядывать, вроде поздравлять. Вот наиболее смелые бабульки гуськом, бочком протиснулись во двор. Самбиев расщедрился – всех зовет. Соединили два стола, следом еще принесли, и все: понеслось, пошло, поехало. Танцы, песни, самогон – рекой, а еды, по-русски – вдоволь: и соленья, и грибочки, и селедочка, шпик и крольчатина со стола валятся, а про свежую щуку в печи – чуть не забыли, следом поросенок поспел. Во дворе тесно – на дорогу вышли, благо машин тут вовсе нет, только свои, к ферме, а вся ферма тут гуляет.

И все хорошо, одна беда – мужиков мало. Степан давно слег, где-то сосну обнимает, еще есть три-четыре немолодых мужика, так они все больше к бутыли, чем к бабам тянутся, и приходится Арзо одному отдуваться, и вроде получается у него это здорово, никого он не обидит: с матерью Светы не раз станцевал, с бабульками гопак устроил, в лезгинке гарцевал, в хоре запевалой был, словом, за семерых гулял, так же щедро ел, только пил очень мало и не то чтобы не хотел, просто не мог самогон из картофеля ко рту подносить.

Так это не беда, а счастье для женщин. Но тут случился скандал. Одна местная девушка увела Арзо за изгородь соседского дома покурить. Только они одну-две затяжки сделали, появилась мать Светы – свирепая, красная, глаза навыкат:

– Ах ты сучка паршивая! – зарычала она. – Хош у Светки парня отбить?!

Дальнейшее плохо описуемо, ибо Арзо в страхе зажмурился, уши от визга заложило. Сколько стоял – не помнит, только с легкостью поддался толчку от жесткой хватки у локтя.

За околицей в редком сосновом бору, открыв глаза, увидел широко расплывшееся в улыбке морщинистое, беззубое лицо дедули.

– Ну этих баб к дьяволу! Я такую баньку затопил по-черному, а одному париться скучно.

С верхней полки еле-еле сполз Арзо, хотел совсем на пол лечь, однако хватка у деда костлявая, жесткая: одной рукой держит он его, а другой березовым веником с хвоей вперемешку нещадно хлещет. Невмоготу Самбиеву, уже теряет он сознание, из бадьи ушат воды в лицо, вновь плохо – снова кадкой по голове.

– Эх ты, южанин! Что ж ты за мужик? И как ты с бабами справишься? – кричит старик, обжигая веником. – Ведь с ними бывает и жарче!

Все, уже круги поплыли перед глазами, мутится полностью сознание, из последних сил Арзо пытается вырваться, а тут дед смилостивился:

– Беги за мной!

Пулей вылетел вслед Арзо, опрометчиво ринулся за дедом, а через пару шагов – крутой спуск; он хотел тормознуть – поздно, поскользнулся, ежиком полетел в воду. Всплыл – сказка! Такого блаженства он не помнил: река прохладная, живительная, «мурашками» тело лижет; по ровной поверхности густо большие рыбины полощутся; а в тихих, обросших заводях милыми невестами яркие кувшинки созревают, от легких волн они стыдливо всколыхнулись, в озорном танце, к берегу прижались, а лепестки, как глазки девичьи, косятся, ночной росой, будто слезой девственницы, преданным изумрудом блестят, в жены просятся, по мужской ласке и силе красой мир озаряют. Совсем маленькие, тоненькие рыбешки, что стайкой под камни спрятались, всплыли, с братской преданностью щипят за волосики ноги Арзо, говорят: – «Посмотри, какие у нас сестры-невесты, выбери хоть одну – оставайся иль возьми с собой».

– Ты смотри мошонку береги, – ехидничает дед, – щуки да сомы плавают, свое царство оберегают.

Второй заход в баню продолжительней, но терпимей. Второй нырок в воду попривычнее, раздольней. Плещется Арзо в воде, волны нагоняет, от этих волн испуганные кувшинки к самому берегу прижались; у берега рябь воды совсем неспокойна и поплыли они смущаясь обратно к источнику силы, амплитуды, тепла. А молодец насладился прохладой, фыркая, полез на третий заход: теперь баня не в тягость – в упоение. Вновь к реке, а вода вокруг кипит, пузырится, все вокруг обжигает, и только молодец от этого блаженствует… Долго бултыхался Арзо, дед давно вылез, а он еще не насладится по молодости. Когда наконец надоело, выплевывая мутную воду, убирая тину усов возле рта, полез Арзо наверх, а дед в одних белых подштанниках, сжимая в охапку одежонку, кривой трусцой уходит к селу по неровной тропинке.

– Ты куда, дед? – озаботился Арзо.

– С легким паром! – чуть обернулся уходящий.

Удивленный Арзо вошел в предбанник, совсем изумился – Света в тонком ситцевом платье – балахоне, уже вспотевшем во влажном жару и прилипшем к ее гибкому телу, выявляя девичий позвоночник, – замачивала в тазике его испачканную новую рубашку и носки… Одни в бане…

Не понятно – то ли вторые, то ли рассветные петухи голосили по селу, когда они пришли в дом. За легкой занавеской-простыней сопит мать. В полумраке видна всего одна скрипучая кровать. Почему-то молодым все смешно, они пытаются не шуметь, и от этого тоже смеются. Арзо смущался ложиться на одну кровать, однако Света уверенно потянула вниз.

Когда Арзо вышел из пустого тихого дома, солнце светило прямо над головой.

– Будешь пить свежий чай? – уласкала его слух мать Светы. – За тобой в два на обратном пути молоковоз заедет.

К чаю были вареники со сметаной, блины с медом, морс клюквенный для аппетита, и рыба, жаренная в грибном соусе. Оказалось, что это завтрак.

– Тяжело нам, – жаловалась мать, красиво растягивая слова. – Сын после армии только на неделю приехал и с тех пор десять лет глаз сюды не кажет. В год раз я к нему в поселок за четыреста верст езжу, к зиме кабанчика, грибочков везу. А невестка мною брезгует, будто я к ним что просить пришла… И была бы жизнь как жизнь, а то в двух комнатенках с двумя детьми… И что они там нашли, в этом поселке? Тут простор, дома пустые, зарплата хорошая – ан нет… А теперь вот дочь – только год после института, а туда же… А как иначе? Женихов здесь нет. Да что там женихи, мужика для нужды – нет, а они молоды. Как их усмирить? Даже не знаю…

Через час был обед с густыми щами, с жаренной в малиновом соку уткой.

– Может, останешься? – как бы нечаянно сказала мать Светы, – хотя бы еще на денек.

– Я на работе, – оправдывался Самбиев; торопливо уехал, насладившись, возбудив, встревожив… обуглив страсть…

Совсем нелегко после короткого упоения блаженством окунаться в тягостный беспрерывный труд. Только об одном просит Арзо, чтобы хоть на день установилась непогода.

И небеса услышали его. В середине июня, ближе к вечеру с севера подул резкий, леденящий ветер, и не порывами, как обычно во время грозы бывает, а хлестким шквалом, да таким, что с ног валит, пронизывает все тело. И вроде небо еще ясное, голубое, высокое, а надвигающийся занавес тьмы ощущается во всем. И странное дело, высоко-высоко в небе в беззаботной неподвижности застыли перистые облака, будто камешки на дне морском, а ниже, забурлили барашками облака, клубятся на бешеной скорости, вытворяя всякие замысловатые, порой страшно-выпуклые причуды, а следом прямо по земле – сплошная, пожирающая волна – цунами, смерч.

Несется лавинообразная туча страшной стеной, подминает под себя все пространство, пожирает все, съедает, поглощает во мрак. И цвета она не темно-серого, а пурпурно-сизого с фиолетовым проблеском.

– Тук, тук, тук, – гулко зазвенел рельс в Столбищах.

– У-ра-ган! Спасайтесь! – закричали люди.

Темень окутала землю, шквал ломает деревья, сносит черепицу, ломает столбы, и вслед за ветром осязаемо, волна мрака, раздираемая частыми молниями, как блеск многочисленных глаз, выпирает гул грома, как рев чудовищ. И несмотря на всю эту мощь, эту ширь, этот разгул, где-то на юго-западе еще светло, будто проблеск жизни, надежды, потаенной мечты.

– У-у-гу-гу-м-м! – раздался бешеный гул грома, задрожала земля, совсем рядом уколола взгляд молния, и крупные капли дождя с градом ударили по развеявшейся на ветру курчавости Арзо, который с восторгом постороннего зрителя завороженно следил за разгулом стихии.

– Ты что – дурак? – еле расслышал он у уха, две пары мощных рук подхватили его, потащили в забетонированный котлован под дом культуры.

Под землей было страшнее, казалось – наверху бой гигантов с извержением моря крови. Свет молний лучами проникал в незаделанные отверстия меж плит, туда же сливался поток ливня с градинками, и все беспрестанно содрогалось от непрерывного переката грома.

Женщины-поварихи плакали, дрожали от страха и холода.

– Нас здесь зальет! – завопила одна женщина.

– Все плиты на голову обрушатся, – закричала другая.

– Побежали наружу, – простонал срывающимся на писк голосом какой-то мужик.

Несколько человек в мерцающем мраке тронулись по лестнице вверх, быстро, в навалку, слетели, скучковавшись, умолкли, читая молитвы.

Небесный рев, мрак уплыли, оставляя отголоски удаляющегося раската. Вылез Арзо наружу: небо розовато-белесое, проясняющееся, как на заре; редкие дождинки еще падают, будто с листвы дерева после дождя. Повылезал из укрытий и остальной люд. На первый взгляд – пронесло: судя по мощи стихии, казалось, что камня на камне не оставит, а так вроде ничего. Только отдельные старые деревья повалило, свет отключился – где-то замкнуло, да еще что-то непонятное, какая-то пустота в стороне фермы образовалась. Пригляделись, а на стометровом свинарнике крыши нет.

Позже выяснились печальные вести: у колодца женщину молния сразила, в поле – пастуха застала, и прямо в тракторе еще одного убило.

В бригаде Ансара свой траур – с емкости с цементом шифер снесло, водой залило, работать нечем. Всю ночь бригада пыталась спасти остатки важнейшего стройматериала.

Теперь жалеет Арзо, что накаркал непогоду. Ансар ходит злой, хмурый, достать цемент сверх лимита – дело практически невозможное, да к тому же в колхозе денег нет. В этих местах одна отдушина – пьянка. Вот и кучкуются руководители, изредка позволяют и Самбиеву присоединиться: статус разнорабочего оказался гораздо ниже положения рядового вольно-невольного, имидж не тот, вот и хорохорятся руководители, сторонятся Арзо, как низшего в классе. А Самбиев не отстает, все навязывается, денно и нощно о каком-то государственном страховании говорит.

– Да нет у нас никакого страхования, – отмахивается от него председатель.

– Как нет, если ежемесячно отчисления идут, – упрямо твердит Арзо.

– Да в наших краях нет такого и никогда не было, – уже нервничает Кузьиванов.

– Не было, потому что вы до сих пор сидели на мощной дотации государства, и просить страховку у того же государства бессмысленно, а ныне совсем иное – предприятие на самоокупаемости и застраховано, – не унимается Самбиев, – давайте попробуем, может, это получится… Я думаю, наверняка… Здесь все законно, просто подход нужен. У меня есть опыт.

– Ну попробуйте, авось что выгорит, – нажимает Ансар на председателя.

Два дня вся контора составляет акт. Увидев его, Самбиев не без злорадства усмехнулся:

– Да что это такое? Посмотрите что наворочено кругом, а вы на одной страничке писульку состряпали? Да разве это акт, разве работа, и кто по этой бумажонке вам что даст, что у вас – курицу трактор переехал?

– Действительно, – одумался председатель. – Так, Самбиев, делай, что хочешь и придумай что-либо, – наконец просит Кузьиванов, ибо только со временем ощущается масштаб нанесенного ущерба.

– Дайте мне хоть трактор для объезда территории, – говорит Арзо.

– Бери прораба с его машиной, – командует председатель. – Все равно он ни хрена не делает, только бражку чавкает. Да и любого к делу привлекай.

Вся стройчасть колхоза, плановый отдел и бухгалтерия неделю, буквально сутками напролет выполняет поручения Самбиева, и вот итоговый акт готов. На сорока двух листах напечатан солидный документ, с построчным наименованием объектов, суммой нанесенного ущерба, остаточной стоимостью, кратким описанием. Под документом подписи не только руководителей колхоза, но и милиции, врачей, пожарника, госстройотдела и райархитектуры.

– Так кто ж нам такую сумму даст? – недоумевает председатель. – И если каждому колхозу даже по половине выдать, что у государства останется?

– Вы не знаете мощь государства, – спокоен Самбиев, – а другие колхозы нас не интересуют, да и не у всех была буря, и вряд ли кто такой развернутый акт составит.

В районный центр Байкалово, что за двести верст, где и расположен райстрах, Самбиеву ехать опасно – нет документов. Поехавший один Кузьиванов быстро вернулся, что-то ехидное пробурчал, бросил небрежно акт на стол.

– Давайте я с вами поеду, – взмолился Арзо.

– Едь куда хочешь! – по-барски горд председатель, – а я больше всякому козлу кланяться не буду.

На следующее утро, на планерке, после науськиваний Самбиева вся контора тараном поперла на председателя: не до кичливости, надо испробовать все возможности спасения до конца, колхоз на грани банкротства, все разрушено, зима на носу, а государство помочь обязано.

Получив молчаливое добро капитана милиции, Самбиев и Кузьиванов поехали в райстрах. Председатель райстраха, щупленький старичок, с плешью, с большим мясистым носом и с такими же ушами, бывший партийный функционер, дорабатывает стаж до пенсии. Свою работу он слабо знает, впрочем, как и любую другую, весь день слушает радио, комментирует вслух последние новости, регулярно, от строчки до строчки, читает центральный орган «Правда», который поступает в эту глушь с трехдневным опозданием.

После того как Самбиев положил под стол страхового начальника редкостный литр настоящей водки, разговор стал мягче, отзывчивее.

От совместного обеда в единственном в районе ресторане страховой агент вовсе в восторге, он искренне обеспокоен положением в колхозе, однако денег у него – курам на смех, только, если у частника корова умерла или кормилец умер – он может что-либо дать, и то за литр, а так хочет, но не может. Зато поставить печать, подпись, где угодно – пожалуйста. Нужна выписка взносов участника страхования без выдачи компенсаций за последние двадцать пять лет – тоже нет проблем.

– Так зачем нам эти подписи, справки, печати? – возмущается на обратном пути председатель, – нам деньги нужны, компенсация.

– Вы что думаете, в этой дыре в руках этого пропойцы могут быть деньги? – самодоволен Арзо, – все деньги в области. Туда теперь нам путь открыт.

– Может, из области и в Москву поедем? – злится председатель.

– Посмотрим… Я думаю, навряд ли, – сияет лицо Самбиева, он постепенно окунается в свою стихию, в стихию делать деньги, а не таскать кирпичи и месить бетон, и от этого возбуждается, загорается позабытым азартом.

Подъезжая к Вязовке, Самбиев небрежно бросил:

– Ваши сегодняшние расходы за выпивку и за стол я возмещу из собственной зарплаты.

Это вконец разозлило Кузьиванова, в конторе он бросил акт в дальний угол и требует Самбиева «убрать» в Столбище. В ту ночь Арзо ночует в гостинице и на следующее утро в конторе колхоза, на всех углах твердит, что главное позади, на полдороге дело брошено. Контора недовольна председателем, пошел слух: если не справляется – переизберем, даже Самбиева на эту должность прочат, и вообще претендентов руководить – валом. Тем временем сам Арзо через Ансара передает Кузьиванову что в случае успеха, а кое-что в любом случае выгорит, он может председателю одному ему ведомым образом, обойдя расчетный счет колхоза, наличными отдать от пяти до десяти процентов от общей суммы ущерба. Сумма колоссальная, председатель с Самбиевым мирится и даже хорохорится, энтузиазм проявляет, говоря, что в Свердловске у него тетя – большой начальник в облагропроме.

А тут другое препятствие: капитан милиции на поездку Самбиева в область добро не дает, кричит – погоны дороже. Тогда Арзо предлагает – в случае чего пусть объявляет побег. Собутыльники – председатель, прораб, участковый, а с ними и отец Нины – тесть Ансара, и сам Ансар выступают гарантами и поручителями Самбиева.

Арзо берет в долг у Ансара пятьсот рублей, из скупой кассы по расходному ордеру выписывается еще пятьсот на командировочные председателю и водителю. В райцентре Байкалово Самбиев просит остановить вездеход возле универмага, не заходя в пустые торговые отделы, прямо идет в подсобное помещение.

– Да кто вы такой? – возмущается толстая женщина – завскладом или товаровед.

– Я – шабашник, – улыбается Самбиев. – На днях женюсь, приодеться надо. Магарыч будет.

Через полчаса он выходит, а председатель и водитель рты разинули, признать не могут, однако другого такого же длинного, кучерявого в районе нет. На Самбиеве элегантно сидит светло-серый, легкий, летний костюм производства ГДР, белая сорочка, темный галстук, лаком блестящие туфли.

– Это еще зачем? – вначале недоволен Кузьиванов, но вид Арзо и, главное, блеск в глазах так ослепительны, что он вяло предлагает: – Может, обмоем обновку?

– Нет, – жесткий ответ-приказ, – теперь парадом командует он. – Вперед, в область! И никаких сто грамм, пока не решим дело!

Тетя Кузьиванова никакой не начальник, а простой клерк, и лишь одна польза: не имеющий документов Самбиев может спокойно у нее поспать, принять душ, привести себя в подобающий областному центру вид.

Наутро размашистой, вольной походкой, чеканя длинными ногами твердый шаг, Самбиев направился в облгосстрах, и только потертая, дешевая папка председателя под мышкой портила его импозантный вид. Сам председатель семенил чуть сзади, понурив голову; в области он никто, простой мужик на вид, в отличие от приблатненного невольного разнорабочего.

Вид приемной госстраха обрадовал Самбиева, еще больше воодушевил: строгая, но со вкусом мебель, картина – оригинал местного Ван-Гога, молоденькая секретарша и терпкий, позабытый запах хорошего кофе.

– Чего? Какой колхоз? Я занят, – видать, от жира и холодной водки охрипший голос в селекторе.

– Ничего, ничего, – не тушуется Самбиев, жестом просит Кузьиванова подождать, а сам, вопреки крикам секретаря, нагло ввалился в кабинет.

– В чем дело? – опустив газету, поверх очков глянул начальник; с ног до головы обследовав наглеца, умерил злость. – Что вам надо?

– Я приехал издалека, – начал было Самбиев.

– Я занят, – перебил его хозяин кабинета.

Более чем необходимо стуча каблуками, вошедший уверенно сделал несколько шагов вглубь, вплотную приблизившись, демонстративно пригнулся и вроде вежливо, но с издевкой сказал:

– Мы – добровольно, своевременно уплачивающие взносы государственные юридические лица, а вы – страховой агент, сидящий на наших взносах, от лица государства распоряжающийся ими. В случае наших бед, вы должны не заняты быть, а идти нам всячески навстречу.

– Вы пришли меня поучать? – повысил голос хозяин.

– Нет, – тем же тоном продолжил вошедший, – помочь решить очень важную народно-хозяйственную проблему… причем на взаимовыгодной основе.

– Что? Я взяток не беру…

– Это всем известно, Яков Исаевич! Я имею в виду выгоду государственных служб… Кстати, разрешите представиться – Самбиев Арзо Денсухарович, можно просто Арзо. Кандидат экономических наук, из Москвы, волей судьбы заброшен в ваши края… Позвольте присесть?

– Садитесь, – стал тихим голос хозяина.

Сходу, вкратце Самбиев рассказал свою автобиографию: оказывается, с некоторых пор она претерпела изменения, так, он женат на местной, приехал «на блины» к теще, а тут такое – председатель, что пока в приемной, дядя жены (Кузьиванов в курсе), сердечно просил помочь. Любимый зять Арзо не мог отказать, тем более за комиссионные.

– Так вы чеченец? – получив утвердительный ответ, Яков Исаевич, не вставая, включил телевизор, поддал громкость, и занял позу, подобающую деловому общению.

Пока начальник облгосстраха знакомился с актом, Арзо без перехода раскрыл механизм реализации проекта.

– Если деньги, как положено, упадут на расчетный счет колхоза, то мы ничего не получим, разве что по пол-литра в благодарность, в колхозе тысяча глаз.

– А как же иначе? – отвел взгляд начальник от бумаг, давая понять, что его более интересует именно эта, неофициальная часть, нежели акт.

– Якобы денег у государства нет, а в форме взаимозачета можно помочь колхозу стройматериалами. На самом деле деньги перечисляются на счет кооператива или малого предприятия, которое будет обязано поставлять стройматериалы. Чтобы вас обезопасить, колхоз дает гарантийное письмо, уполномачивающее данную сделку.

– А председатель колхоза не погорит?

– Нет, поставляются материалы, их достать сегодня не легко, а мы играем на ценах, ну и немного на объемах.

– Да-а, – потянул Яков Исаевич, теперь его интересует акт, как формальность, – Такого развернутого, грамотного документа я еще не встречал. Вы автор?

– Исполнитель, – скромен Арзо.

– Больно уж сумма внушительна.

– А зачем мелочиться? К тому же, вы-то чем рискуете? Вот справка, печать, подпись; местный райстрах все утвердил, это законно.

– Вот алкаш! – впервые весел голос начальника. – Дурень! Ну ладно, дайте я ознакомлюсь повнимательней с актом, а через недельку встретимся вновь.

– Пожалуйста, – на все готов Самбиев, – а может, для личного знакомства отобедаем сегодня вместе, тем более сам председатель нас приглашает, Кузьиванов очень хлебосольный человек.

– Ну, что ж! Не откажусь! – Вновь хрипловатость от излишеств появилась в голосе начальника госстраха.

Провожая посетителя, Яков Исаевич встал, и Самбиев поразился маленькому росту начальника и его внушительному животу. У самых дверей они пожали руки.

– Да, вот что, – вдруг озадачилось лицо агента, – учитывая, что вы гости издалека, я на предложение вместе отобедать согласен, а что касается остального, так это, предупреждаю сразу, вряд ли получится.

– Почему? Ведь все законно?

– Я понимаю. Однако у нас масса таких пострадавших, а бюджет мал. К тому же все в компетенции комиссии, и если она даже даст добро, вы получите в лучшем случае десять процентов от суммы: таково положение.

Самбиев был крайне разочарован; тем не менее, не теряя надежды, взбадривал сам себя. Готовясь к повторной атаке, он стал припоминать манеру поведения, саму речь и даже заказываемые Баскиным блюда в ресторане «Россия» в Москве, и до того вошел в роль, что во время обеда в ресторане «Москва», именно его рекомендовал Яков Исаевич как более-менее сносный в Свердловске, упомянул вслух «великого друга», а потом «слово не воробей», и он стал этой дружбой козырять, вплоть до того, что предлагал любые услуги в Москве под патронажем работника ЦК КПСС.

К досаде Арзо, обед тоже не удался, и по его мнению, тому виной колхозник Кузьиванов с его отрыжкой, репликами невпопад, и хлестанием водки фужерами.

После обеда начальник госстраха выглядел утомленным, уставшим от этой компании, и как избавление, он предлагал в дальнейшем консультироваться с его замом, дал его телефон и пообещал выбить до десяти процентов при условии, что дополнительно будет оформлено около четырнадцати обязательных справок и решение комиссии.

Вечером у тети Кузьиванова пили, вновь все стало на свои места, и председатель, с той же преследуемой его весь день с ресторана отрыжкой называл Самбиева пижоном, горе-мафиозо, и еще хуже. От этих оскорблений Самбиев много пил, абсолютно не пьянел и все равно наутро проснулся поздно, с разбитой головой, с никакой перспективой.

После завтрака просто так, не по делу, а чтобы поговорить по позабытому телефонному аппарату и хоть как-то нагнать мишуру на глаза Кузьиванова, для частичной реабилитации, Самбиев набрал номер заместителя начальника облгосстраха.

– Товарищ Самбиев? – очень вежливый тон в трубке. – Яков Исаевич срочно просил вас заехать.

– Когда Вы вчера заговорили о Баскине, то я подумал, что это позерство, – у самых дверей встретил Самбиева начальник, – ведь все знают, что Баскин в Израиле или даже в США.

– Насколько мне известно, недавно был в… э-э Швейцарии, – моментально сориентировался Самбиев.

– Может быть, может быть… Оля, два кофе и остальное, – в прикрываемую дверь. – А вечером в Москву позвонил,… э-э-э.

– Я думаю, лучше без фамилий, – выручил Арзо.

– Да. Так вот. Проходите, пожалуйста… – садятся на кресла у письменного стола, как равные. – Спросил, Самбиев? – не помнят, сказал: «Арзо», аж закричала… Кстати, очень просила вас позвонить.

Подпрыгивая на ходу, с лучезарной улыбкой вылетел Арзо из здания облгосстраха и, подойдя к курящим у машины председателю и водителю, он неожиданно с размаху, с шальной улыбкой на лице влепил по голове низкому Кузьиванову смачный, с треском щелчок.

– У мафии за базар отвечать надо, – запахом хорошего коньяка дохнул он. – Понял? Благодари судьбу, что легко отделался… Поехали.

Всю обратную дорогу Арзо напрягал память, но все было напрасно. Он прекрасно понимал, что знакомой могла быть только Клара, ее телефон, как и записная книжка, исчезли во время ареста, а ныне он даже ее фамилии не помнит, точнее, никогда и не знал.

Несколько дней шли усиленные консультации по телефону между Вязовкой и Свердловском. Дабы особо не выпячиваться, Арзо сидел в кабинете Смирновой Светы, контролируя ход оформления многочисленных справок.

Через неделю целая делегация отправилась в Свердловск. По связям Якова Исаевича быстро зарегистрировали малое предприятие «Надежда», где директором стал доверенный начальника облгосстраха, а главным бухгалтером сестра Нины – Надежда, бухгалтер по специальности (окончила двухмесячные курсы). Также на паритетной основе должна была поделиться прибыль от сделки, только на это, после долгих перетягиваний согласился Яков Исаевич, и для гарантии сунул в сделку своего человека на ключевой пост, – владельца печати и первой подписи. Основная нагрузка сделки должна была лечь на плечи Ансара – официально заместителя директора, а точнее экспедитора.

Пока велись организационные процедуры, Самбиев, не имеющий паспорта, и Кузьиванов жили, как и прежде, у тети председателя. Каждый вечер от нечего делать пили. От спиртного и так разговорчивая хозяйка становилась совсем неугомонной, а поскольку жизнь у нее была блеклой – работа – дом – работа, то вокруг этого и шли уже не раз слышанные пересуды.

– Так значит, вы в отделе животноводства работаете? – однажды перебил ее Самбиев. – Можете нас свести с вашим начальником?

– Да я и домой его могу привести, – засмущалась тетя председателя.

– Веди! – приказал Арзо.

Начальник отдела животноводства – человек сугубо гражданский, но повадками напоминает отставного военного – очень громко, четко, говорит в основном лозунгами, много пьет, больше курит, нежели закусывает. На лацкане пиджака позабытый знак о высшем образовании, ниже, по необходимости снимаемая, так же легко пристегиваемая медаль «За трудовую доблесть». Все же медаль чаще носится, это заметил Арзо, когда главный животновод доказывал подлинность значка: ткань под ним меньше выцвела.

Конечно, это не Яков Исаевич, с ним говорить тяжелее, «не соображает», считает Арзо, однако гость законник, государственник и справедливость восстановить поможет. Так, погибшие от стихии сто двадцать три свиньи (фактически только двадцать три) пойдут в зачет плана сдачи государству мяса, а в последующие три года снижается план (для восстановления поголовья). Разумеется, эта операция прошла не сразу, а после долгих мытарств, изучения начальником инструкций, положений, консультации с вышестоящими начальниками.

Самбиев абсолютно не рад, что это дело затеял, ибо он от этого ничего не имеет, впрочем как и «отставник», зато Кузьиванов сверхсчастлив.

– Арзо – ты гений, ты великий комбинатор! – восклицает он.

… Ближайший железнодорожный тупик только в далеком райцентре Байкалово, и Ансар будучи экспедитором постоянно сидит там на приемке продукции. Ровно треть стройматериалов, а это все – начиная от металла и леса до цемента и кирпича, поступает в колхоз, остальное на месте перепродается: таков уговор.

В отсутствие Ансара его функции бригадира выполняет Арзо, в строительстве он ничего не соображает, поэтому не во что не лезет, зато теперь живет в отдельном доме, когда хочет ест, когда хочет спит, и чеченки-поварихи для него готовят отдельные диетические блюда.

К сентябрю операция с госстрахом завершена, после возмещения расходов подвели итог, получилось, что Самбиев, как и два партнера с этой стороны получил восемь с половиной тысяч. Хотя деньги и большие, Арзо понимает, что его облапошили, в подтверждение этого Ансар и Кузьиванов покупают в Свердловске с базара по «Волге», что стоит 25-30 тысяч, и следом, у Нины новая квартира с новой мебелью. А по Вязовке пошел слух, что то же самое сделал и Кузьиванов для сына.

Вязовка – не Грозный – здесь народ себя дурить не даст, богато жить – тоже. Начались перетолки, сплетни, потом возмущение и открытое обвинение председателя в воровстве. Кузьиванов, испугавшись, слег в больницу в райцентре, через месяц выяснилось, что он уволился из колхоза и устроился в районном агропроме каким-то маленьким начальником.

А Ансар с первым снегом законсервировал незаконченные стройки (они ему ныне не интересны), наспех рассчитался с колхозом и бригадой, и уехал, оставив Нину с сыном в новой обустроенной квартире. С Арзо он вел себя в последнее время отчужденно, видимо, стыдился в глаза смотреть и вместо положенных по расчету за строительство пяти тысяч отдал семь, и то вручил их не сам, а через посредника-земляка. Так и не попрощавшись, через Нину извинившись, «в связи с проблемами на Кавказе» Ансар неожиданно исчез. Зато остальные земляки – члены бригады шабашников, закончив сезон, преобразились; они благодарили Арзо. Сочувствовали, что не может с ними уехать, даже плакали.

В середине октября, по телеграмме Арзо, буквально на день к нему приехал зять – муж младшей сестры Деши – Ваха Абзуев, с ним он отправил домой десять тысяч рублей. Еще тысяча частями ушла в Кировскую область, где отбывал срок Лорса.

Мечтая о благоденствии дотационных лет, в колхозе председателем избрали сына бывшего председателя – Героя, двоюродного брата прапорщика Тыквы, тоже Тыкву. С новым председателем Арзо шапочно знаком: увалень лет сорока, имеет диплом, но никак не образование, до сих пор всю жизнь – простой агроном бригады, и вот на тебе – председатель. Теперь Самбиев никакого отношения к колхозу не имеет, но помнит, как на дне урожая пьяный агроном Тыква уступил ему дорогу и вслед прошамкал: «вождь мафии». По слову «вождь» Арзо понял, что это последствия разговоров прапорщика Тыквы.

С наступлением зимы жизнь у Арзо совсем скучная; в неделю раз, а чаще в две, к нему является участковый, заставляет расписываться в журнале за каждый истекший день, выпивает литра два бражки, купленные Самбиевым специально для него, рассказывает до полуночи последние новости района и здесь же засыпает до утра.

Правда, есть у него и некоторые утехи. За редким исключением, почти каждую неделю, обычно в ночь с пятницы на субботу к нему приезжает Света. А раз в десять-пятнадцать дней, когда очень приспичит, Самбиев за литр самогона нанимает местный грузовик и под покровом ночи едет в Вязовку; там он проводит ночь у Веры, симпатичной медсестры. Вера не замужем, у нее сын (поэтому она не может приехать к нему), живет вместе с родителями. Последнее ни его, ни ее не смущает: прошедшим летом своим роскошным видом и щедрыми подарками Арзо покорил сердце красавицы, и теперь у них любовь. Правда, он знает, что она больше любит подарки, в основном в виде денег, нежели его, но это не помеха. В отличие от щупленькой, тихой Светы, Вера – упруго-габаритная, как пружина страстна, в ночь щедра.

О похождениях Арзо знает вся округа, даже байки слагает. Знают об этом и сами девушки (что в селе утаишь?), Света все время вздыхает и плаксиво говорит:

– Скажи, что больше не пойдешь.

– Не пойду!

– Ты надо мной насмехаешься.

– Нет, я так улыбаюсь!

Иной тон с Верой.

– Твоя селедка еще не отъелась? Смотри, мячик проглотит – с шеи не слезет.

Этого Арзо боится, предупреждает Свету – не смей, а она все плачет, говорит любит, издыхает, думает, что Вера во всем виновата, и не знает, что у Арзо другая любовь; очень далеко находится, очень редко пишет, очень его волнует.

Полла – вот, кто пожирает сознание Арзо, вот о ком он страдает, о ком больше всего думает, кем живет. Летом, когда дела крутились, когда жизнь цвела, было легче, только изредка он тосковал по любимой – все некогда было, а сейчас лютая зима на дворе, сидит весь день дома, так, изредка по селу пройдется, на углу с кем-нибудь посудачит, семечки пощелкает, до изжоги накурится, и когда уж ногам от мороза невтерпеж, идет в свой коттедж – вновь построенный дом со всеми удобствами, только топится дровами. В доме он один, телевизор надоел, читать – все перечитал, даже старые журналы, вот и тяжело ему без любимой длинными, зимними ночами.

Конечно, и Света есть, и Вера для разнообразия, но они как огнетушители – страсть гасить, а любовь и тоску не угасят; тяжело ему, одиноко.

И как назло, Полла очень редко, в месяц раз ему пишет, говорит, что и писать не о чем, жизнь в колхозном поле, меж свекольных рядов нудна, грязна, несносна. Только вот в последнем послании она сообщала, что как Шахидов ни старается, а в колхозе бардак, из Грозного Докуевы ему блокаду во всем устроили, удобрять поля нечем было, а уборка началась – горючего нет, под дожди все попало, еле-еле, с потерями, с трудом, за свой счет на сахзавод продукцию доставили. Теперь Полла ждет марта, когда будет расчет, а так дома сидит, по зиме в Ники-Хита, как и в Столбищах, скучно.

Тогда пишет Арзо ей длинное письмо, сообщает, что очень болен, что сердце шалит, от простуды воспален, и просит, если она его любит, уважает и ценит, пусть обязательно приедет к нему, будет в больнице за ним ухаживать, а как выпишется (если конечно выпишется – так ему плохо!), то она спокойно уедет. О деньгах тоже просит не волноваться, только подсказывает: возьми в долг досюда, даже маршрут указывает: из Грозного прямо в Тюмень – самолетом, а оттуда до Байкалово автобусом и далее Вязовка – Столбище. Чтобы дома не волновались, скажи, что в Краснодар едешь по делам. Короче, дал он ей четкую письменную инструкцию, как надо жить дальше. В конце письма еще раз сообщил, что очень плох, что вообще они могут больше в жизни и не увидеться, и даже не знает он, сможет ли ее простить перед кончиной своей, если она сейчас к нему на помощь не приедет. И в конце письма мелким почерком: «Матери моей и никому более об этом не говори. Сама знаешь, расстроится».

Снедаемый безнадежным ожиданием ее, Самбиев в скуке еле коротал время. Новый год на носу – хоть какое-то развлечение. А тут Нина в Столбище заявилась, Арзо, как одинокому деверю, яств понавезла. Главная тема – жалуется, что Ансар только раз после отъезда звонил, сказал, что доехал, и пропал. Она от тоски помирает, сын скучает, да в добавок какая-то повестка из прокуратуры пришла. Пока Арзо уплетал голубцы, Нина журит его за распутство, говорит, что Вера, хоть и красавица, да с нагулянным под кустом сыном, а Света – не пара ему, слишком тощая. Вот у нее сестра есть двоюродная – Юля зовут, вот это – «конфетка», так что на Новый год его приглашают, там и познакомятся, в век ее он благодарить будет.

– Да не могу я в Вязовку ездить, – упирается Арзо.

– К проститутке Вере – можно, а к чистой девушке нельзя?

Нина обиделась, засобиралась восвояси и только тут вспомнила:

– Так зачем я приехала? Вот дура! Тебе какая-то девушка из Грозного звонила – Полла, назавтра в полдень переговоры заказала.

От этой новости Арзо чуть не подавился. Он уже радостно соображал, как ему добираться до Вязовки, ведь зимой нелегко, и тут другая мысль:

– Нина, скажи Полле, что я очень болен, лежу в больнице и очень прошу ее приехать. Поняла? Если неискренне сделаешь, то ты мне не сноха, – полушутя, полусерьезно заговорщически шантажирует он.

А себя оправдывает тем, что ехать ему в Вязовку средь бела дня опасно. Все село галдит: Кузьиванов и Ансар обворовали колхоз и исчезли, все знают – это плод хитросплетений «вождя мафии» Самбиева. К нему самому да и к беглецам пока особых претензий нет, ибо милиция и местная власть щедро ублажены при разделе навара, однако, если Арзо будет шастать по селу, то оскомину набьет, нажалуются и тогда прощай, хоть и скучная, но привольная жизнь, а ведь ему всего семь месяцев осталось, зиму перезимовать, а лето быстро летит, и он дома. А тут и Полла, глядишь, поддастся его уговорам, поверит «слезе», примчится выручать; вот будет счастье!

Ожидание томительно – на радость Новый, 1991 год, наступил. Поначалу хотел Арзо в Вязовку поехать, с сестрой Нины познакомиться, может, с ней и обратно приехать. Но бабульки его, что теперь по соседству, за забором живут, не пустили, слезно причитали, что Новый год в семье отмечать надо, а он ныне их «родименький», можно сказать, опекун и кормилец. По указу Арзо, еще летом земляки-шабашники бабулькам крышу перестелили, печь новую сложили – старая чадила, гнилые полы заменили. К зиме он с дровами помог, керосину достал. А самое главное, как кажется бабулькам, от соседской дьявольщины избавил. Вот и пекутся бабули о нем: еду приготовят, все приберут, постирают. А на праздники носятся они вокруг него пущей охраною: и не дай Бог, кто в его стакан не ими приготовленный самогон нальет, из вонючей картошки или свеклы, нет, бабульки для него специально из отборного зерна гонят, не дважды, а трижды сверхочистку делают, чтоб не было запаха, дурного привкуса и чтоб градус был не больно высок, а то родименький, когда разгуляется, хлещет водочку ведрами, и может закусить чем попало, а ему свининку нельзя, вера не позволяет, да и к грибам он осторожен, боится отравиться, вот и блюдут бабульки, чтоб он вовремя закусил, да не кабы что, а ими лично приготовленное. И вроде доволен барским положением Арзо, да не всегда. Беда от бабуль – к девицам его ревнуют, не пускают, называют их всех шалавами, вот женись, твердят, и с одной живи, а для этого ему смотрины прямо во время праздников устраивают. А Арзо красив, нахален, девки от него тают, он этим пользуется, под хмельком, прилюдно целуется, из хоровода в хату тащит, обогревшись, раскрасневшийся вновь в круг как орел влетает, следующую обихаживает.

К вечеру третьего января Арзо – не орел, а мокрая курица: лежит, стонет, руку поднять не может, от еды воротит, от запаха спирта – вырывает; все ему противно, весь свет не мил, от всех, даже бабулек – тошно. Бабульки печалятся, знают, что если он три дня гулял, то столько же болеть будет. А тут в тридцатиградусный мороз у калитки Арзо девушка остановилась, видно сразу, не местная, от мороза продрогшая, в легком пальто, в таких же сапогах, с дорожной сумкой.

– Скажите, пожалуйста, Самбиев здесь живет? – прячет девушка голые руки в карманах, а губы аж посинели. – Меня Полла зовут, я к нему из дома приехала.

Одна бабуля вход охраняет, другая в дом пошла.

– Родимый, дорогой, какая-то Полла к тебе приехала.

Только штаны да калоши у дверей надел Арзо, в майке выскочил.

– По-л-ла! – крикнул он, в два прыжка достиг ворот, как пушинку на руки вскинул, понес бережно в дом.

– Вот лекарство! – переглянулись бабули, гуськом потянулись вслед.

– Так-так бабули! Теперь у вас своя свадьба, у меня своя! – плотно пред ними закрыл входную дверь.

В доме Полла сразу же потянулась к печи, а Самбиеву не до этого, обхватил он ее, прямо в пальто, в сапогах повалил на кровать. Руки Поллы, как ледышки, его не подпускают, не сгибаются, он упорствовал, пока не увидел крупные слезы.

– Ну прости, прости, Полла! – заходил он босыми ногами по комнате.- Прости… Только не устраивай банальных сцен, не порть мое счастье, не говори, что дура Что зря приехала! И прочее!

Полла, сидевшая на кровати, пряча в ладонях лицо, чуточку одними темно-голубыми влажными глазами выглянула, потом медленно, спокойно открыла все красивое, гладкое лицо, ослепительно улыбнулась.

– Арзо, Арзо! Я так рада, я так рада что ты такой здоровый. Как бы я не приехала, ведь ты звал? Арзо…

В этот момент речь резко оборвалась, и он едва уловимо заметил – струной напряглась щека, вниз дернулся ее глаз, все выражение лица и даже осанка странно изменились, вся выпрямилась, будто несгибаемый шест через нее продели.

– Полла, что с тобой?

– А ты не знаешь что? – совсем другой тон, другой человек, даже страшно: как бы чувствуя это, большие разбитые трудом ладони, вновь закрыли перекошенное лицо, но тон прикрыть не могут. – Арзо, ты не знаешь, что я пережила, что я перетерпела?!

– Знаю, знаю, Полла! – совсем мягкий голос у него.

– Нет, не знаешь, – перебивает она, – тебе известны голые факты, а что внутри меня, что в моем доме, не знаешь… Самое страшное, мои братья, мои родные братья, которых я растила и вскармливала, ради них по полям на коленях ползала, теперь пинают меня. Говорят, что я жеро, стыдят, упрекают. А старший вот женился, я ему все организовала, все деньги отдала, а теперь его жена меня куском хлеба, углом, что я занимаю, попрекает… – тяжелый всхлип. – Требуют, чтобы я замуж за кого угодно выходила, а я не могу, боюсь я мужчин, боюсь! Сильно издевались надо мной мои мужья, мучили! Арзо! Арзо! Я люблю тебя, люблю!

С этими словами Полла кинулась к нему, прямо на колени, и не показно, не смягчив полет, да так резко и сильно, что от удара ее костей весь дом задрожал. С яростной силой обхватила она его бедра, всем телом, лицом, плотно прижалась, даже стиснулась, и так она дрожит, что эта дрожь трясет его.

– Арзо! Арзо! – кричит она. – Помоги, спаси, если узнают чеченцы, что я здесь, опозорят вконец, убьют, заживо братья закопают! Ар-р-зо! Убереги, ты один у меня остатный, нету больше никого, лучше изнасилуй и убей, никто не узнает… Ар-р-зо!

– Встань! Встань, Полла! – схватил Арзо ее неестественно напрягшиеся плечи, будто током они его бьют, покалывают. – Полла, встань! Успокойся!

А она вместо этого как-то голову уронила, поползла вниз, да так сильно, до боли сжимает его ноги, и вот обхватили ее кисти оголенные щиколотки, да так затряслись, что эта дрожь с еще большей амплитудой отдается не только в теле Арзо, но во внутренностях.

– Полла, вставай, вставай, – наконец решительно взялся он за нее, перевернул сникшую голову – обезумел: губы синие-синие, меж ровно стиснутых зубных рядов пузырится белая пена, а глаз, этих красивых темно-синих, добрых глаз – нет, одни белки.

– Полла! Полла! – в испуге закричал он.

Она вдруг забилась в конвульсиях, застонала, руки себе ломает, головой со страшной силой о пол бьет.

– Помогите! – заорал Арзо.

На счастье, бабульки охраняли родимого, чеченский не понимают, а подслушивают, забежали.

– Голову держи, голову, сильней, – умело заруководили они. – Падучая, черти замучили, нервы съели! Рот открой, рот, язык вытащи, чтоб не задохнулась, голову береги. Держи ее! Держи сильней, убьется насмерть…

* * *

Ослепительно яркий, косой зимний солнечный луч нырнул в окно, лег посредине белоснежной кровати, медленно поплыл, на высокой груди замедлил ход, с легкостью скатился к порозовевшему, красивому лицу, озорством заиграл в густой бахроме ресниц, заблестел в коротких, иссиня-черных волосах. Полла проснулась, удивилась – где она?

Оглянулась, просияла – рядом, сидя на стуле, положив голову на стол, как дитя сопя, спит ее любимый Арзо. Изучающе всмотрелась: те же темно-русые кучеряшки волос, высокий, выпуклый, гладкий лоб, большой нос, выдвинутые скулы, характерный, слегка раздвоенный подбородок, упрямо-рельефные розовые губы. И все-таки есть новое – от сомкнутых глаз побежала морщинка, у губ – такая же ложбинка, да два-три седых волосика в висках.

Не сдержалась она, о чем так долго мечтала – сделала, радуясь, погладила непокорные кучеряшки волос.

Открыл серо-голубые глаза Арзо, от солнца зажмурился, счастливо улыбнулся.

– Полла! – прошептал он, виновато постарался отстранить со стола кипу лекарств, термометр, тонометр.

– Видишь, Арзо, я врач, приехала тебя лечить, а что вышло?

– Ничего, ничего, – скороговоркой заговорил Арзо, теперь он, нежно, слегка погладил ее волосы, – отросли… красивые! – хотел отвлечь он ее.

– Я только помню, как ты взял меня на руки, – виновато сказала она.

– Слишком поздно я это сделал… Сволочь я!

– Нет, Арзо.

– Да… Когда ты о мужьях говорила, то меня пожалела, а я ведь тоже в этом списке.

– Арзо, – тих, еще слаб ее голос, – я не помню, что говорила, но знай, ты никогда в списках не был. Ты один, – она отвернулась к окну.

– Не плачь Полла. Тебе нельзя. Не волнуйся…

Она повернулась, часто заморгала увлажненными глазами, улыбнулась.

– А я теперь не волнуюсь… я в твоих руках… я об этом мечтала, так что делай что хочешь… Только… кто меня купал, переодевал?

– Все бабульки, я пальцем не тронул, не видел…

Полла глубоко выдохнула, устремила взгляд в потолок.

– Арзо, трогай – не трогай, а я здесь. Сверши обряд там-махъ, а потом, когда надоест, сделаешь йитар… Мне не привыкать.

– Где муллу взять? – тих, озадачен голос Арзо.

– Без муллы обойдемся, – жалко улыбнулась Полла. – Я знала, к кому еду. У меня записано, что говорить надо, только пригласи двух свидетелей… Хотя нам всем один Бог свидетель.

Арзо вскочил, ринулся к двери, вдруг вернулся, схватил ее ладонь.

– Полла, не смей даже думать о йитар! Понятно?

– Гм, теперь, к остальным регалиям, я еще и больная… не такая жена тебе нужна, Арзо! Ты…

– Замолчи, – в первый раз груб он. – Больше ни слова! Я хозяин! Теперь я твой муж не понарошку, а всерьез.

– Еще нет, – улыбается Полла, – и все пройдет.

– Скоро будешь, – метнулся Арзо к выходу, – и никогда не пройдет.

– Постой, а деньги на там-махъ, на урдо * – есть?

– Все есть! – в сенях крикнул Арзо и уже с улицы, счастливо: – и все будет!

Скоро вернулся он с бабульками – в комнате никого: кровать застлана, все прибрано, видно – хозяйская рука оютила дом, ко всем немногочисленным предметам притронулась, на место поставила, даже микстуры с приборами исчезли, а вместо запаха лекарств – аромат недорогих духов.

– Полла, ты где? – испугался Арзо.

– Я – в ванной, – только сейчас услышали урчание воды.

Пять, десять минут сидят все трое вокруг стола в напряженном молчании.

– Полла, все нормально?

– Да… Скоро выйду.

Еще столько же времени проходит. Арзо встает, ему не сидится, и тут щеколда щелкнула, дверь отворилась.

– Ба! – хором ахнули бабульки. – Вот это царевна-лягушка!

Стоит Полла высокая, статная, горделивая, от болезни и следа нет: белая косынка, как у невесты повязана, облегающее, соблазнительно-короткое, бирюзовое под цвет глаз платье, белые туфли. Полла – невеста!

Недолгий церемониал, для Арзо – вечность. Сжимая в кулаках по сто рублей – щедрые подарки невесты, – бабульки только вошли в раж поздравления, а он молча теснит их к выходу, торопит, беспардонно выгоняет.

– Не пойдем! – вдруг стойко уперлись бабульки, – пока «горько» не будет… Горько!

Самбиев оторопел, не знает, как быть, в смущении играет он пальцами, будто впервой. Надолго затянулась пауза.

– Горько! – не унимается дуэт бабулек.

Полла улыбается своей лучезарной улыбкой, а он аж вспотел, растерялся. Тогда Полла сама сделала шаг, коснулась его руки, прильнула.

– Боже! Как они смотрятся! Какая пара!

– Все, не будем мешать.

– Да погодь ты, – и громче, – а «горько» где?… Вот теперь мы лишние.

– Благослови вас Бог!

– Любовь вам да совет!

На улице бабульки опешили – конечно, деньги, да такие, в кармане хорошо, но свадьба так не заканчивается.

Зимний день на севере краток; смеркалось, кое-где загорелись окна, зажегся свет и в окне молодоженов. Бабульки переглянулись, с полуслова поняли, бодро ринулись к окну, легко преодолевая сугробы в свой рост.

– Смотри, смотри, до сих пор целуются…

– Ой, я дура, дура, очки позабыла.

– А тебе и не надо… Ой, на руках понес…

– Меня Никола тоже носил…

– Да молчи ты, дура… Ой, как силен наш родимушек, просто богатырь… Вот это да?!

– Мой Никола тоже такой был.

– Да знала я твоего Николу – стыд да срам, больше я его к себе и не подпускала.

– А твой Федор, что?! Всю жизнь ко мне шастал…

– Шастал, когда мерином стал, бражку пить… Да отстань ты… Ой, какое у нее тело! Да она как в кино!

– Я тоже такой была!

– Ой, что он делает, что он делает!

– А она?

– То же самое… Пригнись… Фу ты, черт, кино выключил… Ну ладно поперли в хату.

– А может, еще включит?

– А тебе зачем, все равно не видишь…

– Зато радуюсь, видя как ты томишься; не нагулялась всыть, как я; все морду ворочала, гордилась. А ныне – облизываешься.

– Чего? Вставай, мне нельзя остуживать, мужики жар любят.

– Жар-то любят, только от искры, а не от затухающих углей.

* * *

– Чечен бежал! Мафиозо исчез! – истошно крича, участковый вломился в дом бабулек. – Бабки, где вы? Черт вас побрал! Сдохли что ли?

– Сам ты сдохнешь, черт рыжий!

– Где вы? Что вас на чердак занесло?

– Да не ори! Лучше лестницу попридержи.

– Как не орать, ваш «родимушко»-то исчез, бежал гад! А я вам наказывал присматривать!

– А чем, ты думаешь, мы занимаемся?!

– А что он там делает? – смотрит вверх.

– Ой, и не спрашивай! Поест, в ванную сходит и вновь в кровать.

– У вас на чердаке ванна есть?

– У него ванна, а мы с чердака наблюдаем.

– Значит, до сих пор болен? – помогает второй бабульке слезть.- Так что ж вы – не люди, неужели нельзя поухаживать за больным? Три дня, как последний снег был, а к его дому и следа нет.

– Какой три дня, пятый день, ведь он женился, к нему невеста из дому приехала.

– Фу! Да не может быть!

– Вот тебе крест… Краса – неописуемая, как в кино!

– Даже лучше, – вступает вторая бабуля. – Мироныч, ты меня помнишь в молодости? Примерно такая же, только чуть выше.

– А вы подсматриваете?

– Ты приказал – наблюдаем.

– Невеста, говорите? За мной! Посмотрим.

Не быстро Арзо открыл дверь. Участковый, занося мороз, ввалился в дом, прямо в валенках прошел в комнату.

– Вот это невеста! Так, Самбиев, на моей территории непорядок: жениться, а свадьбу не сыграть – преступление. Я за все отвечаю!

Загудело Столбище, загудела Вязовка – вождь мафии на артистке кино женится. Во вновь построенном Доме культуры гулянье запланировано. Все руководство района желает присутствовать. Колхоз расщедрился: по себестоимости быка, трех свиней, двух баранов выписали, овощи так дали, столовая и ансамбль – в полном распоряжении, грузовик у Самбиева для закупок, отныне может он ездить хоть до Байкалово. Полла тоже не отсиживается, помогает бабулькам во множестве возникших забот, ожила она совсем, обильный румянец играет на щеках, ямочки радости в уголках рта, а в глазах – блеск, восторг, жизнь.

Днями напролет мотается Арзо в поисках дефицитных продуктов, хочет, чтобы свадьба как свадьба была, для Поллы больше всего старается. За день до свадьбы вроде все готово; вечером приходит он усталый домой, а Полла какая-то вялая, усталая, молчаливая. Накормила его хорошо, а вот купает в воде прохладной, обтирает – полотенце валится, перед сном делает массаж спины – руки холодные, костлявые, негнущиеся. И спать желает на другой кровати, даже в соседнюю комнату просится, лицо все от него воротит, скрывает. Вгляделся повнимательней Арзо, обмер – глаза закатываются, буквально сатанеют.

Вскочил Арзо, хотел к бабулькам бежать да одну оставить побоялся.

– Я лечь хочу, – страшен ее тон.

Арзо сам раздел ее, еле уложил с собой; она от него отвернулась, к стене жмется, а он ее обнял, чувствует, как все сильней и сильней ее тело напрягается, выпрямляется, в судороге холодеет. И тут еще грубее ее тон:

– Арзо, какая разница между женой и почти что женой?

– Не знаю, Полла, – не до вопросов ему. – К чему ты это?

– Девушка приходила, маленькая такая. Говорит «кто ты?», отвечаю «жена Арзо», а она: «я тоже почти что жена».

Еще сильнее напрягается ее тело, совсем деревянным, холодным становится, мелко-мелко дрожит.

– Полла! – шепчет он ей на ухо.

– Арзо! Зачем? За что?… Спаси! Помоги!

Она еще что-то невнятно бормотала сквозь стон, и тут он с силой перевернул ее, в прямом смысле стал насиловать. Тяжело ему, сердце бешено стучит, задыхается, вспотел, но не сдается он; все с большим и большим упорством борется, хочет влить в нее свою страсть, свою любовь, свою силу, пытается высосать из нее эту гадость, этот страх, издевательства.

Полла вся одеревеневшая, в прохладном, слизком поту, с твердыми, безжизненными губами, а он мнет ее, гладит, обнимает, до крови впился в губы и вдруг чувствует, как и ее губы смягчились, потеплели; вот и зубы разошлись, язычок на мгновение всплыл, вновь приплыл, с жаром влизался навстречу; ее тело расслабилось, стало мягким, она его пылко обняла, по-иному простонала…

Голова Поллы на груди Арзо, слышит четко она, как сильно бьется его сердце.

– Арзо, слава Богу, сильное, здоровое у тебя сердце… доброе.

– Как врач говоришь? – шутлив голос Арзо.

– Больше врачом не буду – сама больная.

– Полла, – прижал он ее сильнее, – а я ведь нашел противоядие.

– Да, летела я в пропасть – спас… Арзо, зачем я тебе такая? Можно я после свадьбы домой поеду? Мне самой неудобно, изведу я тебя.

– Не изведешь, у меня для тебя много лекарства… А домой я еще вчера телеграмму послал: «Поехал в Краснодар. Женился на Полле. Вернулся в Столбище с женой. Полла и Арзо Самбиевы».

– Правда? – приподняла она голову, блеснули в темноте ее глаза. – Ведь твоя мать, все село знает, что я припадочная.

– Ну и что! Все мы изредка болеем, даже врачи, – иронично-добрый голос Арзо.

– Ты не знаешь главного, Арзо… Я могу оказаться бездетной.

– Знаю, ты во сне только об этом говоришь.

– Как? Так ты ведь мне и спать-то не даешь.

– Да… Поверь мне, ты абсолютно здоровая, самая красивая, теперь навечно моя, любимая жена… и скоро, очень скоро станешь матерью.

Наутро Полла нежно погладила его волосы:

– Жених, вставай, скоро свадьба, иль ты передумал?

Арзо раскрыл глаза, улыбнулся. В комнату заглянуло солнце, пахло вкусной едой. Его Полла сидела рядом: румяная, красивая, с задором в глазах.

– Ты как? – погладил он ее руку.

– Я счастлива! Наконец я твоя невеста!

У Дома культуры уже толпились люди, подъезжали машины, в динамике играла музыка. Ровно в полдень Арзо и Полла вышли из дома, под руку пошли по склону вверх. Две бабульки бережно несли сзади шлейф подвенечного платья, поверх которого Полла накинула новую дубленку, подарок Арзо к свадьбе. На высоких каблуках, ростом чуть ниже высокого жениха, она смотрелась изумительно.

На полпути Арзо вдруг остановился, обернулся. За прошедшее лето жители Столбищ разнесли по кирпичикам обгоревший остов комендатуры, и теперь под снегом виднелись только большие сугробы. Он что-то суеверное прошептал, крепче сжал руку Поллы и, с улыбкой вглядевшись в построенное им белоснежное здание Дома культуры, твердо ускорил шаг… Только об одном он в этот миг жалел, что процедура эта проходит не в Ники-Хита, и нет в его родовом селе Дома культуры, да и ничего нет, даже такой асфальтированной дороги, только грейдер, и тот разбит…

Часть IVб

* * *

В 1990-91 годах от накопившейся внутренней грязи всю страну трясет в лихорадке. И если в Российской империи, переименованной в СССР, сама Россия жаждет свободы и независимости, то что говорить о многострадальной Чечено-Ингушетии.

Вся вайнахская интеллигенция (это не партийно-правящая элита или президиум элитарного клуба) пытается определиться в выборе пути. Сама цель известна – это независимость, свобода, суверенитет.

Чуя политическую конъюнктуру и упреждая многих «выскочек», Ясуев выступает с инициативой и провозглашает Декларацию о государственном суверенитете с прямым подчинением только СССР, но никак не России. В этом плане он допустил первую крупную политическую ошибку в своей долгой карьере. Считая борьбу меж личностями – руководителями Союза и России – борьбой между СССР и РСФСР, он подумал, что это разные административные образования, не зная, что это историческая закономерность и сброс территорий ослабленной империи – неизбежность, как избавление от балласта во время крушения, для сохранения остова базы.

Без Москвы и ее руководства Ясуев жизни не представлял и, сделав ставку на Союз, всячески игнорировал Россию, частью которой являлась вверенная ему Москвой Чечено-Ингушетия.

По двум каналам из Москвы во все ведомства Чечено-Ингушетии идут различные указания, информация, поддержка. И если канал СССР, на который ориентируется Ясуев, уже чахнет (продан, как определила домохозяйка Алпату), то канал России, перегруппировавшись, набирает мощь, силу, размах. К тому же все крупные страны мира давно сделали ставку на Россию, считая, что если в названии страны не будет слов «советский» и «социалистический», то все кардинально переменится и им угроз сибирского медведя удастся избежать.

Не только в масштабах СССР, но даже России, территория карликовой Чечено-Ингушетии с ее полуторамиллионным населением вроде никакой роли не играет. Однако это не так. Всем понятно, (в том числе и покровителям Кремля), что выход из состава стратегически важно расположенной Чечено-Ингушетии будет той энергией диффузии, остановить проникновение которой на другие территории, в том числе, весьма вероятно и на исконно русские, – будет невозможным.

Однако миром правят не люди, а данные свыше законы природы и соответственно строятся законы общественного бытия как составной части этой природы. И могущественные умные люди, хорошо зная эти законы природы, как ошибочно предполагают, не подчиняя их себе, что в сути невозможно, а умело используя их в обществе, и в первую очередь, в общественном сознании, умело или не совсем, пытаются править миром, выискивая для себя (в первую очередь – для себя), а потом и для ближайшего окружения (по расходящейся спирали соседства), наибольшую выгоду.

Выгода от распада СССР есть, и она спокойно просчитана и очевидна. А вот нужен ли «умам» сего мира дальнейший распад России?

Задумались, обратились к естественным законам, прежде всего физики, и видят, что в природе есть строгое «правило отбора» – упрощенно, закон разрешающий или строго нет переходы взаимодействующих элементарных частиц с последующим изменением их физико-химических свойств. Это правило распространяется от молекул, атомов, атомных ядер, до… Стоп. И углубляться не надо: сами слова страшны. Ведь на территории России огромный ядерный потенциал, который, будучи в руках «семи нянек» может спокойно угрожать, или шантажировать идиллию «умов». Пусть лучше эта ядерная «игрушка» будет в одних руках, пусть в руках непристойных, хмельных, беспалых, зато им покорных, верных, дружеских, и пусть эти руки в своей вотчине что хотят, то и делают, хоть друг друга истребляют (это даже лучше), лишь бы кнопочку не трогали, берегли, пока она не окислится, не поржавеет, не заклинит.

А как же лозунги «умов» – о демократии, свободе, праве? Так это ж не для всех, для некоторых, а то кто ж пахать, сеять, жать будет? Мы только думать могем, и то, будучи сытыми и отоспавшимися, а то разозлимся, вас всех лбами сшибем, что мы изредка, как наскучит, делаем.

То, что чеченцы свободы хотят – похвально, но «правило отбора» нарушать, ущемлять жизнь «умов» – дико.

Чеченская интеллигенция этого не знает – верит в демократию, в общечеловеческие ценности, в духовность цивилизованного мира, надеется на помощь. А что такое – чеченская интеллигенция к девяностым годам? Это маленькая горстка людей, которые упорным трудом, в условиях депортации (1944-1958 годов) народа и не лучшего положения в последующие тридцать лет, смогли хоть чего-то добиться, хоть как-то заявить о себе, подумать о народе. И первый результат их забот налицо – есть Декларация о суверенитете. Так это непорядок – думают в Москве и далее. Что же делать? Опыт есть – разделяй и властвуй. И вот ингуши созывают съезд своего народа, да не один, а подряд два; они отделяются.

Следом, казаки в Ставрополь потянулись, ногайцы автономии хотят, армяне свой фонд создают, только евреи организованно съезжают, так изредка, на ключевых постах кое-кого оставляют, да цыгане, у них нюх, обходят республику, чуют недоброе, отгадали, что здесь скоро не до песен и плясок будет.

Это не помогло. Хоть и маловато политического опыта у чеченской интеллигенции, а государственного и вовсе нет; на кость они не бросаются, без скачков, эволюционно, уважая свою честь и соседа, медленно, но упорно идут к цели: в жесточайшей конкурентной борьбе, несмотря на поборы Ясуева и его окружения, овладевают позициями в производстве и науке, культуре и спорте.

Нет, так продолжаться не должно, к тому же и Ясуев, как лидер, не по-российски (но по-московски) думает. И тут как на дрожжах расплодились непонятные, карликовые партии и движения, во главе их стали яркие, на уровне пивнушки, поэты и прозаики, и не беда, что их народ не знает (власти запрещали печатать), зато теперь у них трибуна есть; для этого созывается съезд чеченского народа, и образуется постоянно действующий орган – ОКЧН, что иначе, как – оголтелые клерикалы от чеченского народа – не переведешь.

Ну да Бог с ними, с этим съездом и тем более с этим органом; интеллигенция, как всегда, мягкая, на съезде, в истошном крике «поэтов» стушевалась, отошла от этой грязи, видя, что духовным наставником съезда выдвинут не кто-нибудь, а многоуважаемый, – для этого эфирное время предоставлено – Докуев Домба-Хаджи. Он с трибуны клеймит интеллигенцию, мол, не молитесь, в Бога не верите, к заповедям Корана – глухи, к предсказаниям святых – усмешка, коммунисты вы, значит, враги!

– Вон их из зала! Не включать их в ОКЧН! Они – позор нации! А мы народ свободный, даже по-хорошему – дикий, ведь волчица щенится в ту ночь, когда мать рожает чеченца!

Конечно, съезд удался, но аудитория мала, ведь много в зал не посадишь, а многих и не загонишь, а вот лучше было бы прямо в центре Грозного, да и в других местах, в райцентрах митинги устроить, наставить народ на путь истинный.

И вот появляется партия, в лице одного человека, с экстремистским названием «Народный фронт». Лидер партии – человек здоровый, с виду колоритный, хорошо откормленный, а иначе как целый месяц с трибуны кричать, призывает народ к свободе, к борьбе, к непокорности, и так заболтался, что и на Ясуева «бочку покатил».

Вначале Ясуев «плюнул» на этого дурака; пусть собака лает, кусать не будет, а потом подумал, что ему терять, вызвал к себе «фронтовика».

– На кого работаешь?

– Э-э-э.

– Что хочешь?

– Я безработный инженер, назначь директором «Трансмаша».

– А может, сразу «Красный Молот»? Ладно, бери «Вторчермет» и смотри, делись вовремя.

– Дайте еще «Волгу», мне те хозяева обещали…

– И «Жигулями» обойдешься – пошел прочь, вонючка!

Чеченцы – народ предприимчивый, доходное место быстро чуют. И следом один молодой ученый, но не совсем молодой человек, который между поднятиями рюмок еле-еле, в течение двенадцати лет защитил кандидатскую диссертацию, создал партию патриотов. Ученый – оратор никудышный, ему бы интриги плести, вот он и действует иначе: собрал бездельников, тунеядцев, пьяниц, благо, кто-то дает ему на это средства, и перекрывает движение то на автотрассе, то на железнодорожном полотне, а то и вовсе под трамвай ложится.

– А этот что хочет? – вопит Ясуев, с этим молокососом он встречаться не желает.

– Институт! – подсказывает помощник.

Ясуев – хапуга, но не дурак, знает, что «Вторчермет» разворовывать можно, а институт на откуп давать – его не поймут. Обиженный ученый стал в оппозицию, примкнул к лидерам съезда.

Так в маленькой республике появилось два мощных органа: один официальный – в целом избранный народом Верховный Совет, другой неофициальный – Исполком.

В Верховный Совет входят люди в основном, респектабельные, обеспеченные, высокообразованные. И общий критерий для всех депутатов Верховного Совета – всем известная и легко читаемая генеалогия: отцы и прадеды, пусть не герои, но люди порядочные, благопристойные, думающие хотя бы о своем семени, потомстве, ауле, если не обо всем народе.

Другое дело Исполком: вот где нашли пристанище неудачники, люди, которые не хотели работать и никогда в жизни не работали! Они издали узнают друг друга, по пивнушкам и темным углам кучкуются, попрошайничают, на иждивении своих жен и родных живут, вечно на здоровье жалуются, при этом курят, пьют; близкие их сущность знают, не любят; желчь из них буквально прет, и посему цвет лица у них – глинистый, и живут они только критикой, критикуют всех: в доме – отца-мать, если они известны; вне дома – всех, кто им не налил, сигарету не дал. Вот такие люди, с туманной генеалогией, с положительной характеристикой детдома и «потерянной» трудовой, дружно оккупировали Исполком, рьяно рвутся к работе, радеют за родину, за угнетенный народ, готовы глотку перегрызть любому, даже ближнему в первую очередь, лишь бы никто не узнал.

Словом, собралась голь перекатная (а скорее всего – собрали их), для пущего блеску в свой круг двух-трех наивных интеллигентов впустили, горе-ученых, утверждающих, что мировая цивилизация произошла от чеченцев; пару спортсменов – вечных вице-чемпионов, убеждающих всех, что их засудили как чеченцев; тут же великий писатель, тридцать лет сотворяющий великий роман, который перевернет всю мировую литературу; ну и, как подобает, вместо свадебного генерала – настоящий генерал советской армии.

Как известно, голь на выдумки хитра, средь них сплошные таланты: вот один настоящий оратор, видать, за время двух отсидок за изнасилование несовершеннолетних только этому мастерству обучался, для развития голоса – хорошо кормлен; вот другой – вроде поэт, руководитель художественного кружка от дома политического просвещения, ныне диссидент, революционные марши и лозунги пишет; третий – так изворотлив и прыток, что в условиях полной цензуры готовые листовки, брошюры, плакаты притащил; четвертый – просто фокусник – откуда-то связь, громкоговорители, технику привез; а еще несколько – ну совсем голытьба – теперь в чемоданах деньги доставляют, и не какие-нибудь, а новенькие, прямо с Гознака СССР, видать, станок в аренду взяли.

Без особой фантазии ясно, что каналы финансирования революционеров идут из-за пределов республики, многие из них с «обрезанными» концами, но два-три четко вырисовываются. Так, один общеизвестен – самого Букаева. Ныне он влиятельный человек в Москве, всесоюзного масштаба, однако о родине думает, мечтает ее, родину, от взяточника Ясуева освободить, сам или своего человека на его место посадить и, главное, нефтекомплекс к рукам прибрать.

Другой канал поддержки – от спикера России, тоже ярого врага Ясуева, ныне чуть ли не второго человека в России. Он тоже за родину радеет, правда, не такой алчный, как Букаев, но амбициозность в нем с каждым днем растет.

И вот три чеченца, три неординарные личности, став фигурами всесоюзного, всероссийского и регионального масштаба, решили, что каждый из них достоин быть лидером нации, отцом чеченского народа. Пошла жестокая борьба за власть, а не за чаяния народа, в ход идут все методы и возможности. Как лебедь, рак и щука, в разные стороны раздирают они республику, и неведомо им, что какая-то мощная, ими, да и никем иным из чеченцев, незримая сила подливает масла в огонь, пускает в ход сплетни, нагнетает обстановку, накаляет страсти в истерзанном народе.

Если в этой борьбе Ясуев, как глава республики, опирается на преданный ему Верховный Совет, то остальные всячески ублажают Исполком, подкармливают его, внедряют своих людей, тех, что есть, подкупают. Ясуев тоже не дремлет: будучи на месте, он тоже всяческими способами задабривает членов Исполкома, пытается внести раскол в их ряды. Голытьба есть голытьба; они от всех кормятся, всем в верности божатся, но о своем божестве мечтают.

И как следствие, первая неожиданность для многих. Подлинный организатор съезда, на редкость порядочный член Исполкома, человек умный, грамотный, знающий свою генеалогию и действительно радеющий за судьбу республики, из «скромности», а точнее, под давлением членов Исполкома, соглашается быть замом. А на должность председателя выдвигают советского генерала, человека неизвестного, не знакомого с республикой, с ее бедами и даже народом, позабывшим свой язык, чеченские нравы и традиции, словом, вояку. Ясуев на генерала «плюнул», а противостояние усиливается, и как кульминация – «путч» в Москве, 19 августа. Президента СССР, по традиции, где-то на отдыхе арестовывают, на его место двенадцать лидеров страны претендуют, сценарий наплевательский, у актеров, действующих лиц, от суммы подкупа голос срывается, руки дрожат. Действующие чины державы до того погрязли в грехах, до того их компроматом и посулами к стене прижали, что имея под рукой всю мощнейшую армию, милицию и КГБ, они безвольно несут всякую белиберду, сдают страну, коей присягали, в общем, взяли на себя групповую ответственность, опозорились вместе на пресс-конференции, а потом в спокойствии зажили.

Всего день длилось ГКЧП, к вечеру «концерт» закончился, а Ясуев успел в нем поучаствовать: дал телеграмму в Москву о поддержке путчистов. Эту телеграмму перехватил вице-спикер российского парламента, отныне победителя, он потребовал немедленно убрать с должности Ясуева. В чеченский народ бросается клич, что все беды от Ясуева и возглавляемого им Верховного Совета.

Исполком созывает митинг на центральной площади Грозного. Главный глас – свобода и независимость. Главный враг – Россия. И тут выясняется, что в поддержку митинга приехала большая группа депутатов из самого российского парламента и они занимаются самоедством и самобичеванием, наставляют народ, как и в Москве, избавиться от партократов во главе с Ясуевым, и вообще – джигиты чеченцы или нет – свобода или смерть!

Ротозеи всех мастей хлынули в Грозный. Каждое утро два-три быка режется, мясо в котлах варится, бесплатно народ кормится. Откуда-то появились какие-то списки, и по ним каким-то доселе в центре Грозного не виданным мрачным, маленьким людям раздаются деньги за активное участие в митинге.

Ясуев в страхе, но не сдается. Одного из активистов-поэтов арестовывают за нарушение общественного порядка. Из Москвы, из самых высоких секретных инстанций шлют в милицию и прокуратуру депеши, что это незаконно, активиста выпускают, и он становится кумиром масс.

Ясуев обращается за помощью к армии, армия вне политики. Обращается в КГБ, чекистам отдан приказ из Москвы – самоустраниться. Только вот Домба-Хаджи Докуев почему-то каждый вечер после митинга, где он играет роль обывателя, бегает на знакомую Московскую улицу.

Тогда Ясуев вызывает министра МВД – своего ставленника – Майрбекова. Не знает Ясуев, что Майрбекову тоже отдан приказ не вмешиваться, и более того, после свержения Ясуева обещано сохранение должности.

– Я тебе приказываю! – кричит на милиционера Ясуев. – Ведь я тебя министром сделал! Или ты забыл?

– Ничего не забыл, – спокоен министр. – Я очень дорого купил у вас этот пост и до сих пор затраты не возместил.

– Предатель! – в гневе Ясуев.

И тут появляется другой милиционер – глава городской милиции.

– Товарищ Ясуев, – умоляет он. – Дайте письменный приказ, назначьте меня исполняющим обязанности министра, я за сутки порядок наведу, даю слово!

Ясуев задумался, посоветовался с братьями, с окружением, в том числе и с Албастом Докуевым. Вот их краткое резюме:

– Да вы что?! Разве можно?! Да он таких дров наломает! Разгонит митинг, а потом и за нас возьмется… Кто его знает? Да к тому же бесплатно – министром стать! Вот чего захотел, нахал!

Словом, несколько дней кипит многотысячный митинг на центральной площади, просят, требуют, даже умоляют люди Ясуева выступить перед ними. Пусть Ясуев, как официальный глава, слово держит, народу ситуацию растолкует, на вопросы ответит, да просто пусть хоть раз «в живую» перед своим народом покажется, скажет, что он лидер, он хозяин, он в ответе за все и по правильному пути нацию ведет.

Нет. На это нет у Ясуева воли, нет силы, и главное, нет лица народу в глаза посмотреть, пред ним предстать. Знает он, что рыльце в пуху, и не в простом пуху, а в масленом.

И когда Ясуев категорически отказался выступить перед народом на митинге, в его вотчине – в Верховном Совете началось раздвоение. Члены элитарного клуба, прячась за спину Ясуева, все еще улыбаясь ему, лебезя, твердят:

– Нечего в толпу идти. Народ – быдло. Один раз на поклон пойдем, привыкнут.

– Да что на них внимание обращать! Поорут, подустанут, деньги кончатся и по домам разойдутся… А Ясуев пусть по телевизору выступает, аудитория и поширше, и попонятливее.

Однако не все депутаты Верховного Совета того мнения: есть здесь и здоровые силы, есть мужи, о будущем народа думающие. Этот костяк объединился и требует: пусть Ясуев выйдет на митинг.

– Мы станем стеной вокруг вас, если что – защитим, и никто не посмеет нас пальцем тронуть. Люди знают – кто мы и чьи! Мы за вас в ответе.

– Нет-нет, – упирается Ясуев, чуть ли не под стол президиума в страхе лезет.

– Тогда уходи в отставку! – вердикт здоровой массы Верховного Совета.

– Не имеете права, я избранный.

– Мы требуем проведения перевыборов. Кто за это?

– Постойте, постойте, – кричит Ясуев, – давайте не торопиться. Есть регламент, ведь мы не толпа! Давайте завтра все по справедливости решим.

Всю ночь Ясуев впервые лично звонит «бунтарям», подлизывается, спрашивает совета, консультируется. И это в два, в три часа ночи. А одному, особо непокорному, председателю райсовета говорит:

– Ну что ты так взъелся? Ведь все образуется, вот увидишь. Из Москвы ко мне поддержка уже выдвинулась: день-два и все. И не забывай, ты уже два месяца не отчитываешься.

– А с чего отчитываться, никто не работает, сборов нет?

– Ну да, да, я понимаю. Так, к слову болтнул. Ну ты знай, я по дружбе, раз ты так предан мне, до Нового Года тебя освобождаю, а если хочешь и более. Только ты…

– Боюсь, что за нашу трусость нас навсегда и так «освободят».

– Ну это ты зря, зря, Докуев Албаст, как положено, уже в Москву вылетел, только что звонил, говорит все отлично.

– У Докуевых всегда все отлично: Албаст с нами, его отец – с ними, а братец Анасби – меж нами, ждет, чья возьмет.

– Ну да, гады они. Просто родство, сам понимаешь. Ты-то хоть не предавай меня, ты ведь не гад? Вспомни, как я тебя поддерживал.

– Ладно, завтра посмотрим.

Назавтра, не спавший всю ночь Ясуев, явился в Верховный Совет только к обеду под усиленной охраной. Начались распри. Здоровая оппозиция определилась, сгруппировалась, выявила нового лидера – сильную, незапятнанную фигуру и настояла на перевыборах председателя. Ясуев в панике отпирался и, здесь проиграв, выторговал только одно – перенести выборы на следующий день, якобы для подготовки бюллетеней, мандатной комиссии и прочее (словом, ведь это не митинг).

И когда вопрос о смещении Ясуева стал очевиден и неизбежен, присутствовавший в качестве наблюдателя, депутат Верховного Совета РСФСР от Чечено-Ингушетии – сразу же ринулся на митинг и заорал:

– Ребята! Если вы сегодня не захватите Верховный Совет, не выкинете их из здания – завтра будет поздно! За мной! Вперед!

Толпа ринулась к зданию Политпросвещения; взломали окна, двери, оккупировали зал, и все остальное… Если русский бунт – ужас, то чеченцы не хуже, тоже сила есть!

Тот же депутат грудью защищал Ясуева, лично вывел его целым и невредимым. Остальные выходили сквозь оголтелую толпу. Толпа, с кого посмела, сдирала депутатские значки, кого боялась – не трогала. Члены элитарного клуба сами поснимали значки, засунули подальше, в задний карман брюк, а оказались и такие, что умудрились и в унитаз выкинуть.

Говорят, Ясуев еще несколько дней был в Грозном, не выходил из квартиры, потом уехал в Москву (семья его уже давно там была, а дочь Малика своего мужа Албаста в Грозный и не отпускала).

Вскоре Ясуеву дали высокую должность в аппарате российского президента, хорошую квартиру и дачу, будто их у него в Москве еще не было. Следом за ним потянулась грозненская элита и номенклатура.

Весь этот переворот случился в начале сентября 1991 года, а скоро состоялись «выборы» первого президента независимой Чечни (Ингушетию из состава «выкинули»), провозглашен им генерал советской армии. На выборах присутствовали многочисленные наблюдатели от Верховного Совета РСФСР, они признали выборы легитимными. Революция состоялась.

… Революция – к сожалению приводит. Призыв к борьбе – коварный соблазн зла. А результаты революций – Наполеон, Гитлер, Ленин и Сталин…

* * *

По-барски растранжирив весь наличный капитал на свадьбу и подарки Полле, Арзо несколько приуныл.

Послал он домой телеграмму, чтобы перевод сделали, деньги получил, но скупо, не как он просил, будто бы и не его эти деньги. А вслед за переводом письмо пришло от матери; поздравляет она сына и сноху, но сдержанно, в целом рада она, но интересно ей, как Арзо умудрился в Краснодар поехать, а домой не смог. Раза три она о здоровье сына беспокоится и столько же, не вскользь, а делая акцент, спрашивает о здоровье Поллы.

Меж строчек видно, что Кемса многое хочет спросить, но снохи стесняется, и если ранее она о Полле только с восторгом говорила, то ныне – нет, как бы между прочим пишет, что жена должна быть здоровой, детородной и без шлейфа скандалов за спиной.

Арзо твердит, что он с Поллой единое целое, и никаких тайн между ними быть не должно, единственное табу – это его финансовое состояние: он обязан содержать семью, а беден или богат не дело жены, лишь бы в доме достаток был.

Несмотря на провозглашенный принцип полной открытости и доверия, Арзо письмо матери разорвал, выкинул. Следом пришло письмо от братьев Поллы. Корреспонденцию Арзо получает на ферме колхоза, Поллы рядом нет. Чуя неладное, идя на сделку с совестью, зная, что это подло, но для семейного благополучия, вскрывает письмо к жене.

Два младших родных брата Поллы, как считает Арзо – сопляки, пишут сестре, вскормившей их, на ноги их поставившей, что она позор семьи, позор рода и всего Ники-Хита. Упрекают, за порядочными, уважаемыми людьми замужем не жила, все нос воротила, и после от почтенных замужеств отказывалась, а к уголовнику Арзо на край света сама помчалась. Теперь стыдно им на люди показываться, все в них пальцами тыкают, издеваются. Так что пусть она, их сестра Полла, больше нос в свой дом не показывает, не то они ее заживо закопают, и с Арзо еще тоже разберутся, чтоб чужих сестер не соблазнял. И в конце письма братья совсем распоясались – обозвали Поллу – кахпа.

Это послание Арзо тоже разорвал, еще дальше по ветру кинул, а в оба адреса тут же сел писать ответы. И своей матери и братьям Поллы он твердит одно и то же: отныне Полла – его законная жена и убедительно просит родных уважать ее и их брак, убеждает не скатываться на подозрения и тем более упреки, а братьям в конце приписывает, чтоб попридержали свои языки, ибо он скоро приедет. А если не хотят иметь такую сестру – не надо, но свою жену оскорблять он не позволит, ибо Полла отныне его честь, его совесть и жизнь.

В тот же вечер он рассказывает Полле о случившейся переписке, не цитирует, но суть раскрывает. И по тому, как он ее сильнее к себе прижимает, гладит, ласкает, она понимает, что вести несладкие. Однако плакать она не смеет, Арзо запретил, сказал, что они наконец-то вместе и счастливы, а она на их счастье горе наплакать может… можно в жизни не плакать, а в печали, в скорби тлеть, в душе мучиться, приунывать, и так всю жизнь прозябать, думая, что иного и не бывает. И понимает Полла, что вот так бы она и жила, как и тысячи других женщин, если бы до конца не поборолась бы за свое счастье, за своего Арзо. И теперь ее муж Арзо, плакать не дает, а печалиться с ним – просто некогда.

Мечтала Полла, став женой Арзо, как ребенка, его холить, лелеять, ублажать. Для этого она специальный и общий массаж выучила, еще всякие женские хитрости и премудрости познала, теперь понемногу (на все времени не хватает) в жизнь претворяет. Казалось ей, что ее заботой, теплотой семейный очаг держаться будет, а оказалось, что и здесь муж верх взял. Да, до сих пор она с него валенки, сапоги стаскивает, не всегда, но когда есть время, сама купает, обязательно каждый день с утра голову и шею, а вечером перед сном – спину и ноги массирует, как ребенка укутывая, в постель укладывает, но он не засыпает… мягкими вкрадчивыми вопросами заставляет Поллу выговориться, поделиться с ним, теперь единственно близким человеком, о своих накопившихся болях и страданиях. А их так много, и не было рядом никого, кто бы разделил с ней ее участь, кто бы поддержал, защитил, и оттого, со временем, прямо меж завидных грудей, чуточку ниже, в области солнечного сплетения образовался маленький шарик, потом он превратился в осязаемый ком и отвердел. Днем и ночью, во сне и наяву, во время еды и ходьбы – всегда она ощущала его присутствие. Обратилась к специалистам-врачам, сделала рентгеноскопию и общее обследование – ничего нет, а ком, как кулак, изнутри давит, дыхание сдерживает, душу сжимает, и неизвестно когда, когда ему приспичит, вдруг по бронхам вверх поползет, начнет душить, в болях, в муках, задыхаясь она теряет сознание… и потом ничего не помнит, только по рассказам о кошмарном припадке узнает и несколько дней после этого болеет… А ком не уходит; он наоборот еще больше, еще тверже, еще нахрапистей. И к своему ужасу, Полла осознает, что она начинает привыкать к этой болезни, как к неизбежности судьбы, как к неизлечимому горю. Думала она, что Арзо не вынесет ее припадков, испугается, будет ею брезговать, сторониться, как от чумной. Однако не зря она его знала, от того любила; Арзо красивый, разбитной мужчина, женщинами разболтан, – так это ее вина, вовремя за него замуж не вышла, а как человек он добр, и она знает – щедр и силен телом и, главное, духом.

И вот по ночам выуживает Арзо из нее накипь, а она рассказывает ему все, даже самое дурное, и до того возбуждается в воспоминаниях, что тело ее покрывается рябью, и когда ком начинает шевелиться, Арзо улавливает момент, или инстинктивно чувствует его, он крепче обнимает жену и впивается в ее сочные, чуточку охладевшие губы, высасывая эту чернь, всаженную мужчинами в ее красивую душу, желая обладать ее красивым телом.

И двух месяцев не прошло, ком исчез, растворился, рассосался. Полла в неописуемой радости, как легко ей теперь на душе, как она счастлива. После ночных откровений кажется ей, что Арзо будет по-иному на нее смотреть, будет морщиться, коситься, и не дай Бог, попрекнет, хоть вскользь напомнит. Нет, Арзо не такой, он гораздо выше этой мерзости, а смотрит на нее действительно, по-иному: пожирающая, насилующая страсть первых медовых недель прошла, ныне не голоден взгляд Арзо, зато как он нежен, предан, мил.

Если бы Арзо со временем к ней охладел, то Полла бы не удивилась, физиологию мужчины изучала. Ее беспокоило – лишь бы уважал. А тут случилось то, чем она грезила, о чем по-девичьи мечтала, ее Арзо, ее муж внимателен и заботлив. Полла приготовит для него лучшую еду, а он, лаская, на колено посадит, шутит, играет, веселит и потихоньку появившиеся на талии складки теребит. Полла не на шутку расстраивается, однако муж ее успокаивает – и такой будет нравиться, да и дело не в фигуре, говорит; врет – может фигура и не на первом месте, но Полла знает, ее муж изящество любит и дряблость будет терпеть, только если она родит ему много детей. Пока этого нет, и она даже боится об этом думать, ведь время летит, а признаков никаких нет, а тут еще жирком обрасти не хватало. За счастье бороться надо, лучший в мире мужчина, ее муж Арзо должен иметь все только лучшее, в первую очередь, всегда соблазняющую его, только его, очаровательную жену.

И как бы ни казалась жизнь Поллы сладкой, а дел у нее невпроворот. Во сколько бы спать она ни легла, встает на час-два раньше мужа, чтобы его ранее отстиранные вещи отутюжить, еду приготовить, а после – себя в порядок привести.

К восьми Арзо уходит на ферму. На его свадьбе народ так разгулялся, что после некому было за трактор сесть, и Самбиеву, единственному трезвому, пришлось спасать животных от голода и жажды.

А потом и участковый попросил его на ферме поработать для порядку, как-никак вольно-осужденный и трудовое воспитание ему предписано. В ведомости он не состоит, посему никакой зарплаты нет, зато молока и мяса домой несет сколько хочет.

Арзо думал, что к весне шабашники приедут, и он сможет подработать, однако времена не те, страна в упадке, в колхозе на строительство денег нет, да и на зарплату нет, натуроплату вводят. А Самбиев потихоньку всосался в ферму, без работы скучно, и ферма без него не может, и волей-неволей выполняет он здесь все функции: от сторожа и тракториста до учетчика и бригадира.

А Полла дома тоже не скучает. Как уходит муж, она критически осматривает свое «отъевшееся» тело в зеркале, за обжорство ругая, приступает к усиленной гимнастике до седьмого пота, и не простые упражнения делает, а сложные изгибы вытворяет, на полный шпагат садится, успокоительным дыханием тренировку заканчивает. Здесь весов нет, даже метра нет, и она простой веревочкой с узелками свои габариты измеряет, если недобор – злится, если перебор – радуется.

После гимнастики – хозяйственные дела. Полла не любит и не хочет, чтобы Арзо видел ее во время уборки, стирки, готовки; она не служанка, а любимая женщина и всегда перед мужем должна быть опрятной, элегантной, свежей, чтобы быть желанной и в любой момент готовой ублажать всякую прихоть Арзо.

В будние дни, с двенадцати до трех, у Поллы прием больных прямо на дому. Началось с того, что она осмотрела и подлечила двух бабулек; потом потянулись и остальные соседи. О чудодействии лечения Поллы пошли легенды, и вскоре вся округа записывается на прием, и не только из Столбища и Вязовки, но из других сел.

Арзо вначале недоволен был медпунктом на дому, но потом понял, что Полла этим грезит, от врачевания получает большое удовольствие, да к тому же она принимает только женщин, а вид чужих мужчин до сих пор ее пугает, прикосновение к ним ее коробит, и она напрочь отказывалась осмотреть даже отца участкового, дряблого старика, и только приказной окрик мужа принудил ее к этому.

Деньги Полла не берет, от всего отказывается, но пациентки народ настырный, и потому у нее, как у попадьи, все в доме: от яиц и кур, до самогонки и поросенка.

Пациентки у Поллы всякие, но есть и такие, что просто хотят посмотреть на красавицу-женщину, желают разузнать секрет ее очарования, привлекательности, свежести. А есть и такие, что откровенничают, сетуют, как Полла такого разболтанного мужика взнуздала, чем «всеобщего голубка» заарканила.

Позже Полла без ревности это мужу рассказывает, они дружно смеются, и смеются не только от этого – от полуслова, брошенной реплики и даже в молчаливом мраке ночи от простого движения. И теперь не надо Полле в глаза мужа смотреть, его речи слушать, просто телом к нему прикасаясь, кожей чувствует она, что Арзо без нее жизни не представляет, а она знает, что отныне – без него у нее жизни нет…

* * *

В начале ноября 1991 года Самбиев Арзо и Полла, не доезжая до Грозного, сошли с поезда в Гудермесе и поехали в Ники-Хита. После уже заснеженных Столбищ родина – благодатный юг.

Листва с деревьев еще не опала, но пожелтела. Покрытые густым лесом склоны гор горели пестрыми огнями: бук, дуб и граб – сияли желтизной; липа и осина – обагренной зеленью; дикая груша и боярышник – рдели закатом, и только редкий горный каштан и тисс ягодный в лощинах еще молодились зеленью. А над всей этой красочностью, вдалеке мутноватая белизна остроконечных вершин: вечно седой Кавказ освежился, первым снегом украсился, зимой повеял.

Пока в доме Самбиевых ликовали, Арзо зашел за сарай, сунул под куртку маленький топорик, перемахнул через забор, чтоб никто не приставал с вопросами и, добравшись до обмельчавшей реки, торопливо перескакивая с булыжника на булыжник, направился вверх, в сторону леса, где на фоне склона горы, золотым куполом манил его величавый бук-великан.

Родной надел не узнать: обнесен выкрашенным, высоченным забором: у металлических ворот колея от машин заросла травой – видать, давно сюда не наведывались. Арзо дернул ворота – плотно заперты. Не раздумывая, он перелез через забор, только спрыгнул, как на него бросилась огромная собака. От неожиданности Самбиев испугался: злой оскал в сантиметрах лязгнул клыками у самого лица; толчок в грудь пихнул его к забору; после повторного броска собака вцепилась в защищающую горло руку, и тут жалобно, коротко взвизгнув, рухнула у ног – короткое топорище торчало меж мордой и лопатками зверя.

– Зачем ты это сделал? – услышал Самбиев знакомый голос.

Перед ним с ружьем в руках стоял его тюремный блюститель Гани Тавдиев.

– А ты что тут делаешь? – не здороваясь, грубо спросил Самбиев.

– Я, э-э… охраняю, – взгляд Тавдиева проследил, как Арзо рывком выдернул топорик; темная, густая кровь просочилась каплями на штаны и ботинки пришельца, – э-э-э, ваш надел.

– Молодец! – ехидно сказал Арзо, – правильно делаешь. Где ключи от ворот? Давай сюда… не хохлись, я здесь хозяин… Все ключи давай… А ружье – чье?

– Мое.

– Ладно… Достойно отработал, а теперь проваливай.

– А что я им скажу? – съежился Тавдиев.

– Докуевым?! Хм, – надменная усмешка, – скажи от меня спасибо, что благоустроили надел… Кстати, а где они? Когда здесь появятся?

– Здесь только Албаст бывал, а сейчас он в Москве, убег, в оппозиции. Так что никого не бывает. Домба в телевизоре каждый вечер сидит, теперь он верховный старейшина. Их зять, Майрбеков, как и раньше при Ясуеве, министр МВД, а Анасби, говорят, его зам.

– А тебе платит кто, если Албаста нет?

– Мараби. Ты нынче своего друга и не узнаешь, толстый, важный, каждый день машины меняет.

– Он женился?

– Еще нет. А что ему жениться, говорят, все девки города под его началом, и теперь он их в Москву и даже в Стамбул поставляет.

– Так русские ведь уезжают из Грозного?

– Ну и что, так он теперь чеченок вербует; работы, учебы нет, вот он и соблазняет их долларами.

– Да-а, – задумался Арзо. – А ты сейчас в тюрьме не работаешь?

– Нет, нас, старых работников, всех уволили, новых, своих поставили… Правда, я иногда там бываю. Бардак страшный… Слушай, Арзо, а Лорса-то наверно уже здесь, в нашей тюрьме.

– Да ты что? Это как?

– Всех чеченцев-рецидивистов из российских тюрем переводят в Грозный, и ходит слух, что будут выпускать с какой-то подпиской в верности данному режиму, чтоб служили им. Только какая верность от уголовников – я не знаю.

– А ты откуда это знаешь?

– А что знать, вон даже в газете это пишут… Я только что читал.

На веранде старого самбиевского дома переполненная окурками пепельница, кругом шелуха семечек, раскрытая газета.

– Почитаю – отдам, а сейчас иди.

На лицевой странице газеты «Свобода» большой портрет первого президента в генеральской форме, интервью с ним. Арзо зачитался: ответы по-военному четкие, сжатые, кое-где не дипломатически жесткие и откровенные, но в целом содержание Самбиеву нравится, кое-где вызывает восторг, кое-где стыд за дикость, а есть фрагмент – наивное умиление: «Республика фантастически богата! За счет этой колонии питалась и подпитывается сейчас половина государства… Посмотрите, как живет Кувейт в пустыне, а у нас самая благодатная природа, все полезные ископаемые: от нефти и золота – до цемента и урана… Я обещаю, что в каждой чеченской семье из золотых краников будет течь верблюжье молоко!»

– Почему верблюжье? – улыбнулся Арзо, перевернул лист.

На второй странице поменьше, чем президентская, фотография Докуева Домбы-Хаджи и интервью с ним.

Оказывается, Докуев, ученый-богослов, всю жизнь посвятил служению Богу и республике, денно и нощно он молил Всевышнего о ниспослании свободы и счастья его многострадальному народу и ныне его молитвы возымели действие.

Интервью с Докуевым вызвало у Арзо гадливость и даже испортило хорошее настроение, возникшее от генеральских посулов.

А вот и официальная хроника:

Постановление

Парламента Чеченской Республики

об удовлетворении заявления части осужденных и об освобождении их на время чрезвычайного положения.

Рассмотрев заявление осужденных, отбывающих наказание в учреждении ИС 36/2, Парламент Чеченской Республики ПОСТАНОВЛЯЕТ:

Поручить Генеральному прокурору и министру Внутренних дел Чеченской Республики совместно с администрацией учреждения ИС 36/2 и духовенством, рассмотрев вопрос об удовлетворении заявления части осужденных, отбывающих наказание в данном учреждении, об освобождении их на время чрезвычайного положения, введенного незаконно в Чеченской Республике руководством РСФСР из учреждения.

г.Грозный, ноябрь 1991 г. № 27.

Постановление

Парламента Чеченской Республики

о предоставлении Президенту Чеченской республики

чрезвычайных полномочий

В связи с введением Президентом РСФСР незаконно чрезвычайного положения в Чеченской Республике с 5 часов утра 9 ноября сроком на 1 месяц, что является грубым вмешательством во внутренние дела суверенной Чеченской Республики, в целях защиты суверенитета, свободы и достоинства граждан Чеченской Республики,

Парламент Чеченской Республики ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1.Наделить Президента Чеченской Республики чрезвычайными полномочиями на срок с 8.11.1991 г. с 21 час.00 мин, предоставив ему право принимать любые решения, направленные на защиту интересов Чеченской Республики и ее суверенитета.

г.Грозный, ноябрь 1991 г. №23.

Постановление

Парламента Чеченской Республики

О назначении командира национальной гвардии

В связи с формированием национальной гвардии, для охраны Парламента, Президента и наиболее важных государственных объектов, Парламент Чеченской Республики ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Назначить командиром национальной гвардии тов.Амаева Ш.М.

2. Поручить тов.Амаеву Ш.М. в з-х дневный срок подготовить и доложить предложение в Комитет по делам обороны и госбезопасности по структуре, задачам, штатам, финансовому и материально-техническому обеспечению подразделений Национальной гвардии.

г.Грозный, ноябрь 1991 г. № 20.

Амаев Ш.М., родился в 1965 году в Талды-Курганской области Акжарский район, село Акжар.

В 1979 году окончил 8 классов и поступил в Курганское военно-десантное училище. В 1984 году был призван в ряды СА. Служил в десантно-штурмовой бригаде. В 1985 году был ранен. Уволен со срочной службы в 1986 году.

В 1987 году поступил на сверхсрочную службу в ВС СССР.

Служил в оперативной бригаде, командир штурмовой группы роты спецназа. Участвовал в боевых операциях в Нагорном Карабахе, Баку, Раздане, Ереване, Тбилиси и многих других горячих точках СССР. В этих операциях трижды ранен. Имеет правительственные награды. В конце августа 1991 г. приехал в отпуск в г.Грозный, где после двенадцати лет служения отчизне впервые увидел своих родных и родителей. В начале сентября по решению комитета обороны Исполкома ОКЧН приступил к формированию роты спецназа, которая впоследствии без единого выстрела захватывала здание КГБ ЧИР.

Постановление

Президента Чеченской Республики

г.Грозный, №31

Стремясь проводить политику национального примирения, создавая условия политической и нравственной реабилитации для граждан ранее бывших секретными сотрудниками КГБ, предотвращая возможности шантажа и втягивания этих граждан в провокации против Чеченской Республики, учитывая, что секретное сотрудничество с органами КГБ во многом навязывалось гражданам путем угроз, репрессий, п о с т а н о в л я ю:

1.Запретить публикацию или использование в других формах фактов сотрудничества граждан Чеченской Республики с органами безопасности (КГБ СССР).

2.Исключить какое-либо преследование граждан Чеченской Республики по мотивам их сотрудничества с органами безопасности.

3. По установлению нормальных межгосударственных отношений все документальные свидетельства секретного сотрудничества граждан Чеченской Республики с органами КГБ СССР – у н и ч т о ж и т ь.

4. Установить, что граждане Чеченской Республики, которые продолжат сотрудничество с секретными службами – правопреемниками КГБ СССР, подлежат уголовному преследованию как за совершение государственного преступления против Чеченской Республики.

Президент Чеченской Республики.

С не меньшим вниманием Самбиев прочитал и остальные статьи газеты «Свобода»: улыбка от «верблюжьего молока» сменилась гнетущей подавленностью. Все публикации – призыв к борьбе, поиск врага; и борьба не за созидание, а на коренное разрушение, упразднение, ликвидацию, истребление.

Язык прессы ОКЧН привычно шершав и что-то «мучительно» напоминает: «ревком», «саботаж», «бойкот», «чревато», «час решительной борьбы настал»!», «кругом враги!», встречается «контра», «деструктивные силы» и «непредсказуемые последствия».

Всяк, кто мыслит иначе, чем бюро Исполкома, – враг: он не чеченец, не мусульманин, не патриот, не любит родину, народ, должен быть истреблен, в крайнем случае – выслан за пределы. Показалось, что газета пачкает руки, пальцы разжались, от волны воздуха шелуха и пепел разлетелись по всей веранде.

Впервые за долгое время, войдя в родной дом, Арзо вспомнил, что когда-то, по возвращении отца из тюрьмы, здесь был сельсовет и возглавлял его Докуев Домба.

Третья комната заперта, и ни один ключ из связки к ней не подходит. Он с трудом выломал дверь: видимо, кабинет Албаста. Дорогая кожаная мебель, резные, под старину, комод, стол, стулья. На столе разложен проект дома с подробным описанием, он должен был П-образно огибать самбиевский бук. У комода странный прибор: на нем инструкция по пользованию металлоискателем; здесь же справочник археолога, какие-то учебники. В углу два ящика с разнообразным спиртным, в ящиках комода высохшие от времени конфеты, импортные сигареты, белье, в том числе женское, шприцы, лекарства, в основном от сердца.

По устланной опавшей листвой террасе Арзо дошел до родного бука, с замирающим сердцем обнял, поцеловал, с любовью оглядел его, погладил.

Прямо под буком красивая обустроенная беседка, здесь же мангал. За глухую стену выбрасывался мусор: гора пустых бутылок, бумага, пакеты, еще какой-то хлам. Две-три ленивые, жирные крысы поползли от кучи мусора под беседку.

Заныло сердце Арзо, и не от мусора и его обитателей, а от того, что для прохода подрубили прямо посередине одно из мощных корневищ, выползших наружу.

– Не печалься, бук, – погладил Самбиев свое дерево, – больше тебя никто пальцем не тронет – я дома.

Арзо скинул куртку, снял обувь, захотелось ему на бук залезть, во внутрь его кроны войти, сверху на родной край полюбоваться, осознать, что наконец-то дома, свободен!

Как всегда, первый ярус преодолеть очень тяжело, а потом он вспомнил «тропинку» вверх, полез шустрее. Под нарядной листвой – уже поиссохшие, пожелтевшие листья, звенят, шепчутся, рады, что не забыли их, перед спячкой наведали. Крона поредела, лучами солнца, как фонариками, пронизана; все видать. Пушистая белка удивленно головкой вертит, не боится, но из осторожности по поросшему мягким мхом ветви ускакала вглубь. Чем выше ярус, тем больше гнезд: встревоженные сизые голуби стремительно выпорхнули: певчий дрозд не улетает, но на самый край веточки сел, звучной трелью засвистел, тревожно крыльями задергал. А вот прямо перед Арзо, в развилке толстых ветвей, шарообразное гнездо из зеленого мха, скрепленное паутинкой, покрытое, для маскировки, кусочками лишайника. Из бокового входа бойко выскочила встревоженная длиннохвостая синица, затейливо порхнула в ветвях, из виду исчезла, и ее недовольный крик «чэрр-чэрр» звенит где-то рядом.

На самой вершине – большое гнездо из сучьев, в нем крупный орел-беркут. Хищник презренно глянул на верхолаза, заморгали часто желтые зрачки, мощным клювом он что-то угрожающе поддел у оперенных лап и, широко взмахнув темно-бурыми крыльями, развеяв листву, обдав Самбиева волной воздуха, величаво воспарил в просторы предгорья, освещенные золотистыми лучами заходящего солнца. В блике голубого неба он четко виден, слившись со склонами цветастых гор, теряется, вот и вовсе исчез, и вдруг на фоне вершин седого Кавказа появился его гордый, грациозный силуэт.

С ликованием глядел Арзо на родной край. Трактора пахали поля, следом сеяли озимые. Вдалеке белым бисером отара овец, еще дальше пестрят коровы, а на еще зеленеющей в предлеске поляне – небольшой табун, жеребята резвятся всласть… Действительно, фантастически богатый край, работящие люди! Он свободен, в свободной Чечне!

* * *

Только с наступлением темноты схлынул поток родственников и односельчан, поздравляющих Арзо с освобождением. Пока Полла и жена Лорсы возились с едой, Кемса и сын уединились в огороде.

– Как Полла? Ты доволен? – даже в темноте сын видит – вглядывается в его лицо мать, ждет откровенности.

– Нана, Полла моя жена и мне очень нужный человек.

– Как я рада, сынок! А перед ней я виновата. Ведь на моих глазах выросла, а я поддалась сплетням. Да и сильно болела она. А сейчас как?

– По ней не видно?

– Видно, – засмеялась мать, – и по тебе видно. Я так рада!

После тон изменился, говорили о финансах. Коварство российских денежных реформ прежде всего ударило по таким, как Кемса. Об изъятии из обращения крупных купюр за три дня она узнала поздно: кинулась в город, кое-что успела обменять, на какую-то сумму ее обвели мошенники, кое-что просто пропало. Что осталось от некогда крупной суммы, съела галопирующая инфляция. Что дальше делать – не известно, впрочем, не привыкать, были бы дети живы, здоровы, дома, а остальное – Бог пошлет.

Говорили о сыне Арзо: Букаевы все после революции уехали в Москву, и Висита с матерью там.

Ели все вместе, на коленях Арзо восседали племянники. Кемса хотела их согнать, чтобы ее любимец спокойно трапезничал, однако из этого ничего не получалось, ребята цепко вцепились в дядю, и Арзо с улыбкой защищал их, сам кормил, по ходу играл.

За едой Арзо сообщил, что Лорса может быть уже в грозненской тюрьме, по крайней мере, он так слышал, и завтра же поедет в город для выяснения. В это время на экране появился Докуев Домба-Хаджи.

– Переключите канал, – приказала Кемса снохам.

– Нет, оставь, – вслушался Арзо.

– Граждане республики, чеченцы-мусульмане, – шепелявил Домба-Хаджи с экрана, – сегодня Президент и мы, члены Исполкома, и старейшины свершили чудо! Произошло то, чего мы добивались веками. Российские оккупационные войска изгнаны, они бежали раз и навсегда, сложив все свое оружие! Граждане! Поторопитесь! Необходимо немедленно, в целях мобилизации захватить оставленные врагом склады с оружием. Я со своими сыновьями и внуками тоже сейчас же еду туда. Берите все, хватайте для себя и соседа, вооружайтесь до зубов. Мы должны отразить надвигающуюся извне агрессию… Вперед! Аллаху акбар!

– Сволочь! – прокомментировала Кемса. – Где его дети? Где его внуки? В Москве… разве от оружия – добро бывает? А от Докуевых – тем более.

Следом выступал главный идеолог революции – поэт свободной Чечни.

– Чеченцы, наконец мы свободны! Партократы изгнаны, их дела выжигаются с корнем! Теперь мы можем спокойно молиться, служить Богу!

– А кто тебе раньше мешал? – усмехнулась Кемса.

– Чеченцы! Пожинайте первые плоды свободы! Отныне вы не будете платить за свет, за газ, за воду.

– Значит воды, газа, света не будет, – сообразила Кемса.

– А если будут, то немыслимой ценой, – как экономист рассуждал Арзо. – Только в мышеловке сыр бесплатный.

– Свободные чеченцы! С вас больше никто не будет взимать налоги.

– И пенсий не будет, – продолжила Кемса.

– Чеченцы! Мы освободили вас от гнета прокоммунистической милиции, мы создадим свою, преданную нам службу безопасности. У нас не будет паспортов, не будет прописки, мы свободные граждане Аллаха! Аллаху акбар!

Следом были новости. От них тоже веяло преобразованиями, ликованием победителей, свободных людей. Вдруг в конце сообщили, что из грозненской тюрьмы прошлой ночью совершен групповой побег: двадцать семь рецидивистов исчезли.

От этой новости Самбиевы чуть разом не поперхнулись: аппетит пропал, настроение испортилось; все знали отчаянность и дерзость Лорсы, и если кто бежал, то он первый.

Снохи с детьми ушли спать во вторую комнату, Арзо и Кемса еще о чем-то болтали, когда у их ворот остановилась машина, послышались мужские голоса.

– Стой! – остановила Кемса Арзо, – времена смутные, женщина должна нынче первой выходить.

Это был Лорса. Как будто вчера расстались, скупо обнялись.

– Помоги, – попросил шепотом Лорса брата.

– Что это? Оружие? Зачем столько?

Вдвоем спешно спрятали пулемет, гранатомет и несколько автоматов на чердаке сарая. За ужином Лорса, как изголодавшийся хищник, пожирал все, что подавали, и ел не как раньше – медленно, тщательно пережевывая, а буквально глотал кусками. На вопросы отвечал урывками, междометиями; рот был занят. Лорса иссох, стал меньше, старее, а по землисто-серому, изможденному лицу было видно, что он действительно в тюрьме сидел, а не, как Арзо, отбывал срок. До чая Лорса не смог дотронуться, наевшись, повалился набок и тут же заснул, свернувшись в калачик, издавая невнятные, болезненные стоны.

Проснулся Лорса поздно. Быстро, жадно позавтракал, попросил у старшего брата его одежду.

– Ты куда это засобирался? – озадачилась мать.

– У меня дела в городе, – прятал Лорса пистолет в пояснице.

– Какие дела? – вступил и Арзо.

– Я назначен замкомандира спецназа… командир ждет.

– Если твоя фамилия Самбиев, то твой командир – я. А командира спецназа Амаева я знаю: двенадцать лет по заданиям шлялся, родителей не видел, людей убивал. Ты, за власть Докуева Домбы и его сынков сражаться собрался, за них кровь пролить хочешь? Чтоб они спокойно на нашем наделе замок построили?

– Арзо, я обещал…

– Молчи! Хватит! У нас дети, семьи. Твои дети, мать, жена – голодные, одеть, обуть не имеют, а ты…

– Вот я и хочу что-либо сделать.

– С автоматом семью не кормят. Иль ты в охрану Докуева вновь пойдешь?

– Замолчи! – вскочил Лорса.

– Ты молчи! Посмотри, на кого ты похож! В спецназ собрался! Ты до сих пор в спецназе, и что ты имеешь? Туберкулез? До утра стонешь и кашляешь… Короче, или ты делаешь, что я говорю, как старший, или…

– Что ты мне указываешь? – вскипел Лорса.

– Замолчи, Лорса, – вскричала испуганно мать.

– Пошли все к черту, я не ребенок! – отмахнулся Лорса, тронулся к выходу, хлопнул дверью.

Мать, жена Лорсы, а вслед и его дети громко заплакали, запричитали, все знали его крутой нрав.

– Пусть идет на все четыре стороны! – в гневе закричал Арзо.

В это момент вслед Лорсе бросилась Полла, у самых ворот нагнала:

– Хаз КIант *, дорогой, не ломай барт *, вас всего двое, он старший. Послушайся его. Пожалей нас, сохрани семью, подумай о детях.

– Полла, – бережно обнял ее деверь. – Ты самая достойная девушка, и я счастлив, что вы теперь вместе… пошли, я все понял.

В доме Лорса сел на нары, стал разуваться.

– Арзо, – слабо улыбнулся он, – отныне, ты мой командир.

– Он твой старший брат, – поправила мать.

– А я личный врач, – рядом села Полла. – Давай-ка я тебя послушаю, осмотрю.

– Только что я буду делать с оружием? – озадачился Лорса.

– Раз у других есть, и нам иметь надо, – решил Арзо, – пока пошли подальше припрячем, а то дети ненароком что натворят… да и мало ли что, лучше с ним дело не иметь. Умом действовать будем.

Когда братья вышли, Кемса бросилась к снохе:

– Полла, милая, дорогая, какая ты умница, что бы мы без тебя сделали?

Сбоку в плечо уткнулась жена Лорсы, дрожа, всхлипывала.

Мальчики, не зная, что от тети взрослые хотят, тоже дергали ее за платье. Сама Полла счастливо улыбалась: она влилась в семью, стала неотъемлемой частью Самбиевых.

* * *

Два дня семья Самбиевых, даже маленькие мальчики, занимались уборкой родового надела, на третий перевезли туда свой нехитрый скарб. В последнюю очередь, поздно ночью, братья перенесли оружие. Это не осталось незамеченным, и по Ники-Хита поползли разные толки: кто-то наличие оружия одобрял, кто-то нет, однако все поняли – братья Самбиевы вернулись, и не с пустыми руками, и несмотря на то, что Докуевы при всех режимах у власти, ныне им с Самбиевыми тягаться будет непросто, ибо Самбиевы, как кулак, вместе, а Докуевы меж собой врозь…

На третий день, в связи с освобождением из неволи и возвращением родового надела, в доме Самбиевых провели традиционный мовлид.

Три комнаты старого дома поделили по-братски: в крайних – братья с женами, в средней – Кемса с внучатами. В первую ночь в доме мужа Полла не спала, плакать не смела, но, как ребенок сопела и не думая о другом, умоляла Бога, чтобы хоть теперь забеременеть…

Порешав насущные домашние дела, Арзо засобирался в город. Лорсе ездить в Грозный пока запрещено, к тому же младший брат туда теперь и не рвется, чуточку вкусил он сладость домашней жизни, как и раньше, по утрам убегает в лес, потом под буком утром и вечером выполняет свои замысловатые упражнения, восстанавливает дыхание и физическую кондицию.

В столице свободной Чечни с Самбиевым Арзо случился конфуз: он не может узнать прежний Грозный. Трамваи и троллейбусы не ходят, телефоны-автоматы сплошь разбиты, везде мусор и грязь, знакомых людей практически не видно, город наводнен злыми, обросшими, мрачными, маленького ростом людьми; почти все они вооружены, ходят по городу пешком, рыщут, всматриваются, зарятся. Вот она – их свобода! Свобода без берегов, за которую они боролись, к чему стремились. У них много врагов, которые виноваты в их прошлых бедах: это все нечеченцы, это и те чеченцы, которые в городе иль в пригороде живут, свет, газ, телефон в доме имеют, красиво, чисто, опрятно одеваются, вежливо, интеллигентно, примешивая русские слова в речь, говорят. И им бесполезно объяснять, что это слова и не русские, а уже интернациональные, весь мир их ныне употребляет. Нет, это их не касается, весь мир извращен, продался коммунистам, христианам, евреям, капиталистам, и только они истинные, чистые, только что с гор и с далеких равнин пришедшие, спасут Чечню, спасут мир, служат Богу!

На центральной площади, несмотря на победу революции, все еще продолжается стихийный митинг. Здесь много женщин, над которыми нет мужской руки, среди них Арзо узнает своих доярок, вечно «свободных» женщин, а некогда бывшая его любовница, да и не только его, передовица соцсоревнования, коммунистка Ахметова, ныне в строгом восточном наряде, нет, еще не в парандже, но где-то рядом, с трибуны клеймит прошлую власть, клеймит чеченских женщин, «оголяющих» руки и ноги. Она возглавляет лигу свободных женщин чеченок-мусульманок-горянок, верховодит в религиозном обряде – женский зикр, является ректором женского исламского университета, образцом!

Самое высокое здание Грозного, новый обком КПСС, некогда отданный барской рукой Ясуева под диагностический центр, ныне вновь в первоначальном статусе – это президентский дворец. Врачей и пациентов просто выкинули на улицу, оборудование или разворовали, или раскурочили. На жалобы врачей у лидеров нынешней власти один ответ: чеченцы – здоровая нация, а больные пусть не живут, и вообще здоровье, как и все остальное, от Бога, и если ему суждено, то человек будет жить, не суждено – умрет, а раз это все равно рано или поздно случится, то зачем уходить от предписания судьбы: заболел – умирай, не умер – Бог смилостивился, а врачи, обученные в вузах, – злые демоны, из бюджета зарплату им не платить, и вообще о них, впрочем как и о больницах, следует позабыть.

То же самое относится и к образованию.

– Зачем нам учиться? И чему светская школа научит? – ухмыляется «свободный» экран местного телевизора, – мальчикам три класса образования достаточно, а девочкам и этого не надо – пусть по домам сидят, шерстяные носки вяжут.

На перманентном митинге эти лозунги с восторгом встречаются, с ликованием цитируются. Здесь на площади люди днюют и ночуют, огромные палатки расставлены, портрет лидера вывешен, а напротив флаг свободной Чечни и герб с волком. В огромных котлах беспрерывно мясо варится. Для этого из колхозов и совхозов скотину вывозят, и не дай Бог, кто откажет, сразу врагом нации станет, пособником оппозиции заклеймят, того гляди и на месте расстреляют, все подожгут, по крайней мере, есть у них такие полномочия, есть оружие, есть преданная национальная гвардия.

Поголовье скота ограничено, да и аппетиты митингующих чрезмерны, ведь не только на митинг добро везут, но и домой, а бывает и прямо на рынок; вот и захирело сельское хозяйство, опустели фермы, бурьяном поля поросли.

Есть на митинге стало нечего, да к тому же и зима грядет, в палатках по ночам холодно. Теперь вместо возгласов, бурного приветствия обступают старики подъезжающего ко дворцу лидера нации и просят о них позаботиться, чем-либо помочь.

– Нечего здесь задницы отсиживать, – недоволен Глава. – Расходитесь по домам, по три раза Богу молитесь, грехи замаливайте.

– Не три, а пять молитв у мусульман, – подсказывает ему помощник.

– Чего? Даже пять? Тем более расходитесь.

Неосведомленность, а скорее всего шутка, породили нездоровые толки. Чтобы это замять, наиболее рьяным, оголтело преданным старцам, дабы вразумили народ как положено, подарено по машине «Жигули». Эта милостыня осуществлялась под организационным оком Домбы-Хаджи Докуева. Правда, себе, как верховному старцу, он выделил «Волгу» с водителем да двух охранников из спецназа к себе приставил – народ больно наглый стал. Милиция хоть и своя, но от нее ныне толку мало, ее «в землю вмесили», как вора или бандита поймают, из президентского дворца или Парламента записка приходит: «Отпустить, как доблестного революционера – патриота – борца за веру». Кстати и тюрьма теперь только для оппозиционеров, или просто недовольных, в общем, в свободном мире тоже нелегко, безнаказанность порождает дикость.

В целом, первый лидер свободной Чечни личность неоднозначная; может и есть у него, как у нормального человека, свои слабости, однако, если судить по совокупности качеств – натура противоречивая. Конечно, как кадровый военный он в экономике или политике не больно разбирается, ведь опыта все-таки нет, и приходится ему в этих да и других вопросах на своих многочисленных советников и министров опираться, к ним прислушиваться, их совета ждать. А вокруг него одни революционеры, не созидатели они, а разрушители, и не для народа они власть захватили, а для себя. С аппетитом голодных крыс они в доверенные им лидером и народом отрасли въелись, грабят все, разворовывают, распродают; знают в душе, что таких привилегий не заслужили, что манна небесная на них свалилась, что как только начальник узнает, погонит их в шею; вот они и окружили себя вооруженной гвардией, родней и друзьями поддерживаются, боясь не успеть, все разбазаривают.

Лидер всего этого не может не видеть, он призывает министров и советников к порядку – бесполезно. Тогда он прилюдно, в лицо, прямо по телевизору, называет их котамаш *, и еще хуже; а они сидят, будто с ними шутят – лыбятся. Если честно, то они это и без него знают, зато из духовной и материальной нищеты резко в сытости, в достатке лоснятся, неограниченной властью пользуются, под охраной живут, замки возводят, иномарки в обнесенном забором дворе поставить тесно.

В придачу к внутреннему бардаку – российская блокада; экономика зачахла, работы – нет, зарплаты – нет, недовольство растет.

– Мы вам неограниченную свободу дали, – вещает рупор свободы – телевизор. – Что вы еще хотите? Что, мы вас с рук кормить должны? Вы ведь волки – сами себе хлеб ищите, и не только хлеб. Мы вам все разрешаем, ведь вы теперь свободны, отнимите у тех, кто вас десятилетиями грабил, вас эксплуатировал, вас обманывал.

Абсолютное большинство населения Чеченской Республики себя волками не считает – бережет свою честь, честь рода и покой соседа. Однако есть в любом народе меньшинство, которое при отсутствии людской кары божьего суда не боятся, тем более, что такие святые, как Домба-Хаджи им грехи «спишут», благословят и даже поощрять будут.

Днем воровать тяжело, как-никак хозяева есть, да и кровная месть сдерживает, вот и объявляют чрезвычайное положение, следом комендантский час. Никто без удостоверения Исполкома после восьми вечера выходить не смей, будь рад, что в своем доме еще жить даем, так и это недолго, а так грабь общенародное до утра и вывози, пока не рассвело, из республики, только делись с кем положено, с тем, кто за эту вольность глотки не жалел, брезгливые взгляды соседей выносил, на упреки родственников не обращал внимания. Правда, с родственниками у горлопанов не густо, да и те, кто есть, такие же, от кого сами – не знают, от кого зачали – тяжело понять.

Не только русские, но и чеченцы скопом из Грозного выезжают: спокойствия – нет, связи, тепла, газа – тоже нет, школы – закрываются, больницы еле существуют, поиск врагов усиливается. Неискренность победителей становится для всех очевидной, но от этого не легче – со свободой пришли нищета, повальная безграмотность, потоки беженцев и новое драматическое переселение народов.

Как говорится, свято место пусто не бывает: хлынул люд из самых дальних аулов в некогда респектабельный Грозный – за гроши квартиры выкупают, бывает и так достаются, а если беззащитны хозяева, то можно и вовсе силой выгнать.

В большом городе поток миграции – процесс естественный, неизбежный; он как-то властями и возможностями инфраструктуры регулируется, и немногочисленные новые жители постепенно подстраиваются под жизнь большого города, волей-неволей принимают его нормы жития и общения. А тут Грозный, столицу свободной Чечни, наводнили «борцы» за веру и свободу из самых дальних уголков – высоких гор и бескрайних пустынь. К ним примкнули и те, кто десятилетиями скитался по России в поисках «длинного рубля», у кого на родине нет гнезда, нет надела. Критическая масса новых жителей возобладала – резко изменился облик Грозного.

В квартире нет воды – ну и что, и в селе за гектар таскаем; нет света – ну и что, путь свободы через мрак лежит; нет тепла – ну и что, дровяную печь поставим, нет телефона – а это что за дикость, мы с горы на гору кричать умеем; мусор не вывозят – так зачем, мы его из окна, прямо к подъезду, лишь бы в нашей квартире не вонял; нет канализации – ну и что, мы по нужде, по привычке, во двор бегаем, а коли на седьмом этаже и невтерпеж? – а на что подъезд, ведь он общий, докажи потом, что это я наложил, а мое мне как-то не в гадость; ну, а если сосед морду воротит, так он чистоплюй – партократ, или вовсе козел оппозиции, так он должен знать, что без хьож-мод * революций не бывает, свободы не добьешься.

У новых горожан произошло резкое выветривание крестьянской почвенности, сформировалась идеология переселенца, для которого земля, обычаи, нравы – все чужое. И этот город не их, он чужой, они его отвоевали, в виде контрибуции за прошлые страдания получили… Овшивел Грозный, заразился, заболел, зачах… Ранее широкие, цветущие улицы опустели: днем людей мало, а к вечеру пустота, и даже у кого в руках оружие, в оглядку идут, торопятся, и не мудрено – это полная свобода и независимость! И как производные – беспредел, анархия, хаос…

Так неужели на убеленном сединами Кавказе, в многострадальной Чечне не было достойных, мужественных людей, способных противостоять этому злу, этому насилию?

Конечно, были и сейчас есть. Просто абсолютное большинство населения ограничивает себя нравственным, интеллектуальным и родовым табу, тем, что заранее мыслится как невозможное. Для благопристойного чеченца выступать на митинге, даже присутствовать на сборище – позор; искать деньги, обеспечивать семью – обязанность, однако воровать, грабить, у слабого отнимать – низость; и мужества им не занимать, и сила есть, и оружие, однако из-за угла, в спину стрелять они себе не позволят – честь имеют.

Вот на этом и спекулируют отщепенцы, всякая мелюзга, у чеченцев их емко называют къотIалгIийн хIумш *; для них сдерживающих факторов, таких как стыд, совесть, ответственность – нет, у них границы реальности гораздо шире, для них возможно все – прежде всего вероломство, коварство, подлость.

Так почему же достойные мужи, если их абсолютное большинство, не отстояли свою честь, честь своего народа? Неужели с оголтелой кликой не смогли справиться?

Не смогли… не раз пытались, но не смогли. Мощные, сверхмощные силы извне верховодят в Чечне; свои геополитические, экономические и военные вопросы они решают посредством Чечни и чеченского народа. И дело не в отщепенцах – дело в мировой политике, в аппетитах миллиардеров, в разброде в самой России, в бесчеловечности ее властей.

* * *

В Грозном Самбиев Арзо первым делом пошел к Россошанским. По переписке, он в курсе всех событий: прошлой зимой, прямо на рабочем месте, скончался Леонид Андреевич; Лариса Валерьевна давно на пенсии. Увидев Арзо, она громко заплакала, кинулась на грудь. Некогда принципиальный следователь прокуратуры, бойкая, смелая женщина – ныне придавленная жизнью, сухая, тихая старушка.

Год назад после окончания контракта Дмитрий с семьей вернулся в Грозный. Вскоре его жена Аня с дочерью уехали в Москву. Дмитрий объяснил, что жена уехала из-за тяжелых бытовых условий и отсутствия работы. Лариса Валерьевна утверждает, что тогда, еще до революционных изменений в Грозном, все было нормально, но возобновившаяся связь Дмитрия с Викой стала причиной отъезда снохи. Сам Дмитрий в письмах к Арзо обвинял жену в позерстве, утверждал, что любит и уважает ее, тем не менее много времени проводит у Вики.

Лариса Валерьевна к себе в квартиру Вику категорически не впускает, а посему и Дмитрий редко дома бывает. Теперь огромная квартира Россошанских пустует, и Лариса Валерьевна в одиночестве страшно боится, ибо все соседи – Букаевы, Ясуевы и прочие важные персоны, жители элитарного обкомовского дома квартиры заперли, побросали, уехали в Москву.

Новые хозяева города, обросшие, вооруженные люди, шастают по элитным подъездам, облизываются от вида роскоши, пока только зарятся, вполголоса о претензиях на положенное им жилье шепчутся, однако еще, как говорится, не вечер, все впереди.

К Россошанской новые власти уже два-три раза наведывались, интересовались, почему в такой большой квартире всего два человека прописано, и как бы вскользь намекнули: «не боится ли, почему еще не уезжает?»

С печалью слушает Арзо рассказы родной женщины, не раз в жизни помогавшей ему. Сколько раз на этой кухне жизненно важные советы она ему давала, сколько раз выслушивала, с ним заботу делила, а сколько раз кормила всем изысканным, калорийным. Ныне прошлое, как мираж: для него, второго дитя, последнюю щепотку чая заварила, из глубин шкафа припрятанные карамельки достала, с балкона варенье трехлетней давности принесла.

– Арзо, милый, обеднели мы, – жалуется подавленным голосом Лариса Валерьевна, – пенсии не выдают, Дима вместо денег всякую дрянь получает, мы эти тряпки продать не можем… к тому же и Вика с великовозрастной дочерью у него теперь на шее – вот так еле-еле и живем… В магазинах ничего нет, на рынке дорого. Да и выходить небезопасно… Недавно на улице меня один бородатый тип с автоматом как схватил, кричит: «Это ты меня, стерва, в тюрьму упекла?». Чуть не придушил, хорошо, место было бойкое, добрые люди спасли, еле-еле ноги унесла.

– Может, действительно продадите квартиру, куда-нибудь в Россию переедете? – осторожно советует Арзо.

– Да ты что? – отмахнулась Россошанская, от протеста лицо ее еще больше сморщилось, только в поблекших глазах прежняя решимость. – Мои родители здесь похоронены… теперь и Леня здесь, как я их покину? Каждое воскресенье посещаю, а больше и дел нет. Митя, если ночь здесь проведет, то две-три там, у этой дряни ночует, потихоньку отсюда кое-что уносит, продает, – слезы потекли по ее увядшим щекам. – Это я так, по-свойски… Может, ты с ним поговоришь, повлияешь?

– Когда он придет?

– Сегодня вряд ли. Этой ночью тут был. Утром как раз тебя вспоминал, говорил, что должен ты вот-вот объявиться. Может, ты его на работе застанешь? Он там же работает, инженер, а где эта дрянь живет, не знаю, где-то на окраине. И чем она его приворожила?! Давай еще чайку! Как мне стыдно! Сынок приехал, а подать нечего… дожила.

– Успокойтесь, Лариса Валерьевна, – погладил Арзо ее дряблую руку, и тихо, вглядываясь в реакцию, спросил. – Я с женой все равно в город должен перебираться, может, у вас буду жить?…

– Ой, Арзо! – не дала ему договорить Россошанская. – Сама об этом хотела просить! Посмотри, пять огромных комнат, два санузла, ну, пожалуйста! Кстати, как твоя Полюшка? На фотографии – просто очарование! И как смотритесь вы с ней! Когда вы переедете?

– Сейчас пойду Дмитрия поищу, потом на рынок что-нибудь нам купить, сегодня у вас переночую, а завтра за женой в Ники-Хита поеду.

– Ой, Арзо, отметим твой приезд! Митю найди, телефоны не работают, в дикости живем. А у меня бутылочка коньяка для этого припрятана, под подушкой держу, а то Митя унесет, все ей, заразе, уносит. Слушай, Арзо, – в смущении тих голос Россошанской: – а лекарств мне не мог бы ты купить?

– Все куплю, – уверен молодой голос, хоть и не шибко набит карман, а положение получше, чем у пенсионерки.

Центр города абсолютно безлюден, на бывшей площади Ленина памятника уже нет; на разбитом постаменте – флаг свободной республики. Арзо двинулся в сторону конторы Дмитрия. Дернул дверь, потом позвонил. Пожилой вахтер чуточку приоткрыл дверь.

– Да вы откуда свалились, молодой человек? В исламской республике пятница – выходной день.

– А что это за пальба?

– Ну вы даете! Так ведь сегодня в театре президент приносит присягу.

Чуточку заколебался Арзо, думая вначале пойти в аптеку и на базар, а потом к театру, однако любопытство съедало, и он, боясь опоздать, побежал по проспекту Революции в сторону республиканского театра им.М.Лермонтова.

Театральная площадь наводнена вооруженными людьми, так что яблоку упасть негде. Основное действие происходит внутри, и Самбиев, досконально знавший эту округу, сходу перемахнул через забор воинской части, слегка заросшей тропинкой вышел к пожарному входу: здесь два курящих молодых человека, видимо, артисты театра, хотели у него что-то спросить, однако Самбиев нагло дернул дверь, побежал по лестнице вверх. В зале столпотворение: кто сидит, в основном стоят.

После вступительного слова председателя парламента Чеченской Республики прозвучал новый национальный гимн. Главный старец Докуев Домба-Хаджи торжественно вынес на сцену Коран. К стоящему в стороне микрофону поднялся президент-генерал, зачитал текст присяги. Грянула овация и возгласы: «Аллаху акбар! Дала декъал войла хьо!» *

Прямо в зале раздалось несколько выстрелов.

– Не стреляйте, не стреляйте! Это театр!

– Какой театр?!

– Пошел вон! Мы лучше построим.

Объявили, что Президент выступит перед гвардейцами на балконе.

Народ повалил к выходу, началась давка, крик. Самбиев бросился к своему пути, а там дверь заперта. С основной массой через главный вход его буквально выдавили наружу. На улице все содрогается от оружейных залпов. Арзо поднял голову, прямо над ним с балкона театра президент и Докуев приветствуют ликующую толпу, машут, улыбаясь, руками.

От выстрелов заложило уши. Кого-то ранило в голову: два-три человека склонились над пострадавшим, остальные не обращают внимания – революция без жертв не бывает. Крупная пулеметная гильза больно, до крови, ударила в голову Арзо, зажав ссадину, он побежал прочь. По проспекту идти было бесполезно, и он подался сквозными дворами.

– Да как это можно в небо стрелять? – на ходу слышит он голоса столпившихся старушек. – Ведь они в Бога стреляют, ангелов отгоняют, чертям путь расчищают.

– Что ты городишь? Ведь это салют, такая традиция.

– Откуда – традиция, что-то я этого не знаю? Сегодня в беззащитное небо стреляют, завтра в нас начнут. Ведь оружие не для торжеств, для убийства создано.

– А вдруг этот свинец обратно на головы упадет? Домой пойду.

– Ой, Боже, прости нас, не гневись затмению разума! Не ответь нашей земле тем же.

Аптека закрыта, витрина разбита, прохожая женщина объяснила, что понятие «аптека» – не созвучно свободе, лекарства, как и все остальное, на рынке.

У Зеленого рынка Арзо остолбенел: прямо у входа сидит Пасько, в той же одежде, не изменившийся, перед ним глиняные горшки для цветов.

– О-о, здравствуй, здравствуй, Самбиев! – отвечая на приветствие, Пасько подал холодную, склизко-влажную руку. – Как дела? А я вот горшки продаю.

Неестественно широко улыбается Пасько, улыбка не идет его кислому, грубому лицу.

– Так кому ж ныне горшки, цветы нужны? – удивился Арзо.

– Ой как нужны, – только сейчас Самбиев заметил новое у бывшего начальника – два ряда металлических зубов. – Ведь новая жизнь идет, а цветы как символ – революция продолжается! Постой, постой Самбиев, ты когда освободился? Тебя столько людей спрашивают.

– Кто спрашивает? А откуда вы знаете, что я сидел?

– Все знаю… Хе-хе… Так как тебя найти?

– Я в Ники-Хита.

– До сих пор в Ники-Хита? Так ведь у тебя квартиры Цыбулько в городе.

– Это в прошлом, – выдавил жалкую улыбку Самбиев, – ну я пойду, а то базар закроется.

– Ага… А постой, Самбиев. На обратном пути подойди, – дело есть.

В отличие от остального мира, рынок цвел: все, что хочешь, что душе угодно – от черной икры до снарядов к танку, лишь бы деньги были. Арзо базары не любил, не торгуясь, купил мясо, овощи, хлеб. С лекарствами оказалось сложнее – все есть, но срок годности отсутствует.

Когда, подзадержавшись, Арзо вышел с рынка, Пасько уже не было. Вечерело, народ спешно разбегался по домам, укрытиям. Самбиев двинулся напрямую через дворы, и тут совершенно случайно его взгляд выхватил горшки. Он вернулся, глянул внимательней в вентиляционную яму дома – прикрытая газеткой разбитая корзина, в ней виднеются горшки. Арзо огляделся, вдалеке – сгорбленная, вороватая фигура Пасько, руки в карманах кожаной куртки. Ноги сами понесли Самбиева вслед, он не бежал, он летел скорой иноходью.

Впереди массивное здание бывшего горкома КПСС, за углом скрылась фигура Пасько, буквально секунд через десять за угол высунул голову Самбиев – никого. Арзо бегом вдоль торца здания, перед ним пустынная улица, редкие прохожие, Пасько не видно. Он оглянулся, обрешеченный вход в подвал здания горкома, на старой двери ржавый замок, на первый взгляд, вряд ли здесь в ближайшее время был человек. Однако, приглядевшись, увидел на запыленной лестнице свежий, чуточку влажный от грязи след. Замок только накинут, дверь металлическая, массивная, с трудом открывается, приоткрыл: сплошной мрак, застоялая сырая вонь, вдалеке прорезь света. Тычась о лопаты, метелки и прочий инвентарь, ощупью он медленно дошел до полоски света, долго подсматривал, осторожно расширил полоску, никого нет, вошел. Большое, освещенное, безоконное помещение, работает принудительная вытяжка, запах табака, краски, туши, селедки. В углу, на кумачовых флагах СССР свалены зеленые флаги Чечни. Под потолком красные транспаранты коммунизма, более свежие синие – демократов, и совсем свежие зеленые – свободной нации. Текст почему-то один и тот же, даже трафареты и шрифт не меняют. На стене сплошняком висят портреты классиков марксизма-ленинизма, членов Политбюро, Ясуева и в блеске свежей краски – первого президента.

Насмотревшись, Арзо двинулся дальше, вверх, по узкой, грязной, крутой лестнице: металлическая дверь, видимо, первый этаж. Сверху слышен человеческий голос. Он пошел выше: снова металлическая, не плотно прикрытая дверь, за ней толстый бархат занавеса; дрожащей рукой Арзо чуточку раздвинул ширму: уютный зал с небольшой сценой, на ней стол президиума, трибуна. Освещены только сцена и первые ряды, на этом пятачке немного людей. Арзо никого не может узнать – одни затылки, хилые, сгорбленные спины. В президиуме лицом к нему восседает женщина, к ее уху склонился Пасько, они о чем-то оживленно шепчутся, вот женщина повернула лицо в профиль… авоська выпала из рук Арзо – это Клара!

Несколько мощных рук схватили Самбиева сзади, потащили, с силой приперли к стенке, обыскали:

– Кто такой? Как сюда попал?

– Я-я-я, с базара… там мой пакет, заблудился.

Пакет тоже тщательно обыскали, даже мясо ножом потыкали, потом повели в кабинет с надписью «вход строго воспрещен», там еще раз осмотрели, допросили. Шесть человек кружились вокруг него, двое точно были чеченцы, хоть все и говорили по-русски.

– Да некогда нам, все равно улетаем, – бросил один, после чего его привели в коридор первого этажа, передали гвардейцам-чеченцам. Те, держа с силой за локти, дотащили до главного входа и вышвырнули, вслед полетела авоська. Арзо проворно вскочил. Через проспект Орджоникидзе, прямо перед ним на сумрачном фоне пасмурного небосвода возвышается горделивый громадный контур президентского дворца, на нем плавно колышется флаг, и так смерклось, что не понять, то ли флаг красный, то ли зеленый, а то и вовсе – черный.

А перед дворцом костры, костры, костры и мрачные тени вокруг них; какие-то танцы или бег, крики, возгласы, вопли, а далее палатки или шалаши, и кажется ему, что эти люди голые, что это древние дикари, иль узники комендатуры Столбищ, и они сейчас заметят его, поймают и на костер под танцы кинут, тыкая костылями, на вертеле будут переворачивать, чтоб съестнее стал, лучше прожарился…

Как и ожидалось, Дмитрий в этот вечер не объявился. Все равно был пир: пили коньяк за упокой, потом за здравие, плакали и смеялись. От обильного ужина и нескольких глотков коньяка Лариса Валерьевна почувствовала себя плохо и пошла спать. В одиночестве Арзо смотрел по телевизору, по единственному каналу церемонию присяги. К счастью, телевидение не отражает общий вид, все крики, запахи, пороховую гарь, звон тысяч гильз, ликование, переходящее в экстаз, ужасающую мощь толпы – все чинно, торжественно, красочно. Зарубежные делегации поздравляют президента, и главная здесь – парламентская делегация из Москвы во главе с Кларой.

Как только закончилась передача о церемониале, отключили электричество. В глухой темноте Арзо лежал на диване, заснул и увидел сон: вновь он на Театральной площади, на балконе президент и старейшина, внизу ликование, стрельба, и вдруг кожа с лица триумфаторов медленно сползает, оголяется насмехающийся фосфоритовый, скелетный остов черепа, и только усы и генеральская кепка одного, и борода и папаха другого – остаются прежними.

– Ха-ха-ха, – смеются они в толпу, довольно переглядываются.

…От автоматной очереди Арзо вскакивает, не может понять, что, где и как; он в холодном поту, вновь автоматная очередь прямо под окнами.

– Помогите! Спасите! – на русском и чеченском языках кричит женский голос.

Арзо бросился к окну, ничего не видно. Крик повторился вдалеке, затяжная очередь, гробовая тишина…

– Арзо, ты где? – проснулась Лариса Валерьевна. – Какой кошмар… Сейчас я свечку зажгу.

* * *

Беседа при свече невеселая, отопление отключено, холодно. Свистит вскипевший чайник, мерно тикают старые часы, из износившегося крана надоедливо капает вода. За окном мрак свободной столицы.

В основном говорит Лариса Валерьевна, вспоминает прошлое, маленьким платочком часто вытирает слезы и нос. В чадящем свете ее лицо совсем старое, увядшее, и как тает и скрючивается свеча, так все ниже и ниже горбится ее спина, хребет жизни зачах, струхлявился, осанку не держит, и только во взгляде, беседе, в мыслях – теплота души, разум, добро.

Самбиев молчит, рассеянно слушает, в одиночку допивает коньяк.

Часы пробили полночь. Лариса Валерьевна тяжело вздохнула, будто ей завтра с утра на работу, пошла снова спать. Арзо еще долго сидел на кухне, пока совсем не догорела свеча, потом на ощупь пошел в комнату Дмитрия. Со свадьбы, под нажимом Поллы, он бросил курить, однако сегодня приспичило – в комнате друга он видел распечатанную пачку.

От выкуренных сигарет и до того дурацкое настроение совсем испортилось, вслед за головной болью заныло все нутро, овеяло слабостью, безразличием. Не раздеваясь, он повалился на кровать Дмитрия, впал в забытье, и терзания прошедшего дня отразились в протравленном мозгу сумасшедшим видением…

По узкой, грязной, крутой лестнице тяжело, очень тяжело, как во сне, поднимается Арзо; металлическая, не плотно прикрытая дверь, за ней толстый бархат занавеса; дрожащей рукой он раздвинул ширму – царские хоромы, на троне Цыбулько, красивый, ухоженный, в галстуке; за его спиной два здоровенных охранника – два брата Тыквы – тот, что с веером, бывший прапорщик, ныне в генеральской форме, тот что с бутылкой, председатель колхоза, теперь в строгом английском костюме. Перед троном на толстых коврах всякий люд, в разных позах. Клара на подушках лежит, сигаретой дымит, в компьютер играет. Пасько в коленопреклонной позе, как готовый к старту пес, восседает, рядом Захар Костлявый из комендатуры Столбищ развалился, ножичком играет, самосад курит. А у самого трона, поджав под себя ноги, будто в молитве, сидит Баскин, доклад по бумаге читает. Еще несколько человек в зале, но их лиц Арзо не видит, а кого видит – не знает.

Б а с к и н: «Многоуважаемый Прохор Аверьянович! Дама и господа! Я прошу дать мне еще немного время для выступления».

Ц ы б у л ь к о: «Хорошо, так сказать… Тогда и мне чуть подлейте (он, морщась, пьет, фыркает, руками вытирает мясистый нос, рот, и почему-то Самбиеву кажется, что количество пальцев на его руках неодинаковое)».

Б а с к и н: «Товарищи!»

К л а р а: «Я извиняюсь! Применяйте, пожалуйста, демократическую терминологию».

Б а с к и н: «Извиняюсь! Дама и господа! Наконец-то в мире возобладал порядок. От берлинской стены до Фороса – полный консенсус. Как в мире один Бог, так и на земле ныне одна империя – Америка! И это прекрасно – мы победили! За наше усердие нам Федерацию на двадцать лет отдают».

З а х а р К о с т л я в ы й: «А почему только на двадцать? Это наш родной куян».

Ц ы б у л ь к о: «Не перебивай… А действительно, почему на двадцать?

Б а с к и н: «За это время наши ядерные боеголовки выйдут из строя, не взлетят, и народу на такой территории поменьше будет, да и те, одни старики и, как Захар Костлявый, – придурки».

З а х а р К о с т л я в ы й: «Сам ты придурок – жид пархатый».

К л а р а: «Я протестую! Это расизм, это дикость! Разве это демократия? Ущемление прав человека, антисемитизм! Где пресса? Я сделаю депутатский запрос в суд!»

Ц ы б у л ь к о: «Кларочка, успокойся! Захар, извинись».

З а х а р К о с т л я в ы й: «Извиняйте, пожалуйста (не меняя позы)».

К л а р а: «Разве так перед господами извиняются?»

Ц ы б у л ь к о: «Пасько, помоги Захару извиниться».

З а х а р К о с т л я в ы й: «Ой, ой, ой, простите, простите, я больше не буду».

Ц ы б у л ь к о: «Борис Маркович, вы сказали двадцать лет, а я, так сказать, проживу ли столько?»

Б а с к и н: «Ну, конечно, конечно, Прохор Аверьянович, лучшие врачи из Америки приедут, все что угодно заменят, ведь вы сейчас и думаете лучше, и сердечко вам богатырское посадим».

Ц ы б у л ь к о: «Искусственное не хочу».

Б а с к и н: «Нет, нет, только отборное, сильное, испытанное в борьбе, закаленное».

Ц ы б у л ь к о: «Это чье?»

Б а с к и н: «Есть такой народ – чеченцы, сколько их «дустом» ни пробуем, все равно живут, выживают».

Ц ы б у л ь к о: «А про запас есть?»

Б а с к и н: «Хоть миллион».

Ц ы б у л ь к о: «Ну тогда продолжай доклад, только покороче… а ты, так что-о-о, налей побольше».

Б а с к и н: «Дама и господа! Мы успешно претворяем в жизнь всемирную глобализацию. Весь мир скоро будет думать, жить и даже петь на нашем языке, ибо финансовый мир только на нем существует, компьютеры тоже только им владеют. Однако глобализация необходима в экономике, но не в политике. Посмотрите что делает цивилизованная Европа и возрастающая Азия, объединяются, и объединяются против нас. Наш девиз: «разделяй и властвуй». Поэтому в следующем столетии на земле будет не около двухсот стран, а около тысячи аморфных, сумасбродных, карликовых государств. Правда, в России, из-за наличия ядерных боеголовок этот процесс должен начаться только лет через двадцать, а до этого мы будем готовить плацдарм, используя опыт нашей истории – семибоярщину».

Ц ы б у л ь к о: «Какую боярщину? Я один – царь! И пока я жив, границу трогать не позволю! Я не меченый, и может по-русски пропью, но не продам».

Б а с к и н: «Вот, вот! Поэтому мы вас любим, ценим, избираем и будем избирать. А границ лет двадцать трогать не дадим и непокорных обуздаем».

Ц ы б у л ь к о: «А кто это, непокорные нам?»

Б а с к и н: «Наши колонии. Вы насчет суверенитета изволили пошутить, они шуток не понимают, всерьез за это взялись. А чеченцы – так совсем ретивы. Декларации из пальца высасывают, отделились, говорят, в ООН рвутся, даже свою олимпийскую сборную готовят».

Ц ы б у л ь к о: «Так как они выйдут, кругом наши земли?»

Б а с к и н: «Они на краю живут».

Ц ы б у л ь к о: «Где? Принесите карту… Вот это? Так их и не видно».

Б а с к и н: «Не, не, Прохор Аверьянович, не расхолаживайтесь, народ очень дерзкий, свободолюбивый, своенравный».

Ц ы б у л ь к о: «Так мы их дустом иль, как раньше, в Сибирь».

К л а р а: «Нет, нет, это не демократично. Да и что о нас в мире подумают, есть более изощренные, эффективные технологии».

Ц ы б у л ь к о: «Что за бред, зачем нам технологии? Налей… Цыцкнем, пару бомб кинем и все».

Б а с к и н: «Ну зачем так грубо, надо с пользой для себя».

Ц ы б у л ь к о: «Это как? С пользой…»

Б а с к и н: «По этому вопросу Клара ответственна, дадим ей слово?»

К л а р а: «Уважаемый Прохор Аверьянович! Господа! Конечно, мы за права личности, мы за право наций на самоопределение, но чеченцев на волю отпускать нельзя. Посмотрите, всюду они нас поборами обложили, даже уезжаем мы за рубеж, и там нас преследуют. Это страшная мафия!»

З а х а р К о с т л я в ы й: «Эт точно; без понятий, без разбору, без воров, любого замочат, глазом не моргнут».

К л а р а: «Так это не беда, вымогая, они надежно охранные функции выполняют, а тут, в последнее время на какой уровень поднялись, нас потеснили, кислород перекрыли… Посудите, вот один чеченец, весь нефтегазовый комплекс Союза возглавил, так нам развал Союза ускорить пришлось, пока он все не прихватизировал. А ваш «верный» зам, Прохор Аверьянович, второй человек в Федерации – спикер – так он вовсе деспот».

Ц ы б у л ь к о: «Бросьте, бросьте… Он надежный друг, верный товарищ, правда, пить мне вволю не дает, говорит – трезво править нужно, ну так это не беда, он по-российски мыслит».

Б а с к и н: «Вот это и беда. Страшен обрусевший чечен. Вокруг себя русских генералов собирает, против Америки прет и, главное, вас скинуть с престола мечтает».

К л а р а: «Да вот вам крест. На ваш трон зарится».

Ц ы б у л ь к о: «Да не может быть?!»

К л а р а: «Как «не может быть»? Посмотрите, вот газета в Чечне вышла, по федерации гуляет. Здесь чеченские ученые «доказывают», что спикер от бежавших на Кавказ, отрешенных от престола царей – Рюриковичей происходит. Понимаете куда метит, на что намекает».

Ц ы б у л ь к о: «А ну-ка, дай сюда… Где очки?… Вот это да! Ну нахал! А я его куда посадил! Так я вышвырну, как заразу».

Б а с к и н: «Не получится. Окреп. Да и генералы вокруг него».

К л а р а: «Не все. Наши генералы с вами, верны всегда только вам».

Ц ы б у л ь к о: «Где мои генералы?! Пушками его, танками, прямо в логове…»

Б а с к и н: «Это правильно. Похвально. Вас Америка в этом поддержит. Только пока рановато. На его защиту чеченцы встанут, да и все кавказцы, а они народ дурной, отчаянный».

Ц ы б у л ь к о: «Их тоже танками, пушками…»

К л а р а: «Правильно, только еще рановато, вначале надо корни обрубить, в самой Чечне бардак, неповиновение всему создать».

Ц ы б у л ь к о: «Это как? Налей еще, что-то я совсем отрезвел».

К л а р а: «Есть такая технология – управление посредством хаоса. В Чечне создадим полный бардак, хаос».

Ц ы б у л ь к о: «Как мы будем управлять, если они уже неуправляемы?»

К л а р а: «А мы туда верного нашему Уставу генерала пошлем.»

Ц ы б у л ь к о: «Генералы только воевать и разрушать умеют, этому обучены, об этом мечтают».

К л а р а: «В том-то и дело».

Ц ы б у л ь к о: «А чеченцы его примут?»

П а с ь к о: «Примут, примут. Наши люди уже на месте поработали, имидж создали. Да и с ним поработали; язык подучил, нравы освоил».

Ц ы б у л ь к о: «А он справится?»

К л а р а: «Справится, справится, и мы поможем. Он на свободе помешан, в этом деле фанат. Мы ему говорим, пусть несколько лет правит, ничего пока не строит, кстати, он это и не умеет, только подвалы как бомбоубежища, а потом будет война, он ее выиграет, окончательно свободу для чеченцев завоюет, и после этого весь мир – от арабского Востока до Америки и Японии – с благодарностью миллиарды ему предоставит, и он построит в Чечне благоденствие – с золотыми краниками в каждом доме, с верблюжьим молоком в них».

Ц ы б у л ь к о: «А почему верблюжье?»

К л а р а: «Мы подсказали, для него речи готовим… Утопия, «Город Солнца» обещаем».

Ц ы б у л ь к о: «А-а, налей… Так я не понял, а воевать кто с кем будет?»

К л а р а: «Федерация с восставшей полубандитской Чечней».

Ц ы б у л ь к о: «И мы проиграем? Ну-у, вот позор в мое царствование устраивать не надо».

Б а с к и н: «Прохор Аверьянович, во второй войне мы выиграем».

Ц ы б у л ь к о: «Так это даже две войны будет?»

Б а с к и н: «Так вас ведь два раза переизбирать надо. Не волнуйтесь… Тыква, наливай, для чего тебя, остолопа, поставили?»

К л а р а: «С помощью технологии управления хаосом мы их до того доведем, что все оставшиеся в живых чеченцы будут нас умолять больше не уходить, еще больше и больше танки присылать, беспощадно бомбить, нечеченца в руководство ставить».

Ц ы б у л ь к о: «Ой, хороша! М-да… Так этот генерал в курсе этих дел?»

П а с ь к о: «Отчасти… До кульминации войны».

Ц ы б у л ь к о: «А если он, того, разгадает наш замысел, на попятную пойдет?»

П а с ь к о: «Тогда мы его – того…»

Ц ы б у л ь к о: «М-да, так сказать… Вот только воевать с мизерной Чечней позорно!… ведь посмотрите на карту, есть Азербайджан, Армения, Грузия, Украина в конце концов, а это что, позор, курам на смех».

Б а с к и н: «Пробовали, Прохор Аверьянович, армяне с азербайджанцами не воюют, а селами торгуют. Так мы туда этих чеченцев направляли, чтоб они сегодня на стороне армян село захватывали, а завтра за Азербайджан воевали. И в Грузию к абхазам мы их тоже посылали… Бесполезно. К тому же и Запад нам теперь запрещает вне Федерации воевать, говорят, находите, создавайте у себя горячие точки и воюйте сколько хотите, на своей территории делайте что угодно, свою армию разлагайте. А из Чечни создайте свой мятежный анклав и посредством него, якобы в обход Кремля, в непокорные Америке страны оружие поставляйте, а Америка в отместку их будет бомбить. Так что все просчитано, продумано».

Ц ы б у л ь к о: «И все-таки некрасиво мне с маленькой Чечней воевать. Присоедините к чеченцам и другие народы Северного Кавказа, чтоб вторая Кавказская война была».

П а с ь к о: «Пробовали, бесполезно. Не «клюют».

Ц ы б у л ь к о: «А мы им тоже оружием подсобим».

К л а р а: «Классику надо читать, они-то и кинжала порядочного не носили… Не дураки, как чеченцы».

Ц ы б у л ь к о: «Ну да ладно… А этот генерал наш?»

К л а р а: «Зато жена наша».

Ц ы б у л ь к о: «А это чеченцев не возмутит?»

П а с ь к о: «Нет, нет. Она для чеченцев стихи пишет, картины рисует, песни поет, лезгинку танцует, жижиг-галнаш лучше всех готовит, и…»

Б а с к и н: «Ну это перебор, перестарались… Пасько, стихи и картины оставь, а остальное убери из программы».

П а с ь к о: «Может, хоть жижиг-галниш оставим?»

Б а с к и н: «Ну ладно, оставь, пусть чесноком провоняются».

Ц ы б у л ь к о: «А этот генерал с задачей справится?»

Б а с к и н: «Справится, мы ему в помощь еще одного генерала, только к ингушам, направили».

Ц ы б у л ь к о: «Так вы мне хоть в лицо этого генерала покажите».

Б а с к и н: «Пасько, принеси портрет».

Пасько ринулся к выходу, Самбиеву спрятаться некуда, на шум явилась охрана, подглядывающего кинули к трону.

Ц ы б у л ь к о: «Фу ты черт! Так это Самбиев?»

З а х а р К о с т л я в ы й: «Он, он, сволочь длинная, козел кучерявый. Это он меня замочил и Столбище-24 от его мольбы возгорелось».

П а с ь к о: «А его брат Лорса что сделал? Мы для помощи генералу в Столбищах-18 чеченцев готовили, в грозненскую тюрьму перевели. Последний инструктаж должны были дать и оружие впридачу, чтоб беспредел устраивали как положено. А этот Лорса сам бежал и их с собой увел. Вот и сижу я днями напролет – горшки на рынке караулю».

Ц ы б у л ь к о: «А горшки при чем?»

П а с ь к о: «Из этих горшков их кормили. Я их теперь вылавливаю, вручаю, и они вновь покорны нам, а то могут из Чечни бежать и даже нас заразить, а так в горшке наша похлебка, наши деньги, наши удостоверения, а они все наши полковники».

Ц ы б у л ь к о: «Вот это ужас! Огородить Чечню! Санитарный кордон воздвигнуть, танки по периметру поставить!»

З а х а р К о с т л я в ы й: «А этого можно я ножичком попишу?»

К л а р а: «Пошел прочь, импотент вонючий! (Хватает Самбиева за руку.) Один дееспособный мужчина в округе! Я так ждала тебя, почему ты бежал, Арзик?»

Ц ы б у л ь к о: «Клара, так сказать! Ты мне изменяла? Иль хочешь изменить? Вот, всюду эти чеченцы! Захар! Разберись!»

Б а с к и н: «Нет, нет, Прохор Аверьянович, мой дорогой свояк, Клара только Вас любит, вами грезит и живет. Так это Клара?»

К л а р а: «Вот вам истинный крест! (Бросается пред троном на колени.)»

Б а с к и н: «А этот нам и раньше помогал и сейчас поможет, голова у него варит, импонирует он мне, в деле – силен…»

Ц ы б у л ь к о: «Так что-о-о! Мы ведь решили всех чеченцев того…»

Б а с к и н: «Всех нельзя, их не будет – за нас возьмутся… К тому же, при правильном подходе, они, ой, как полезны, дюже верного верны, очень надежны».

З а х а р К о с т л я в ы й: «Не верьте! Враги они, конкуренты, без понятий, любого замочат, глазом не моргнут…»

Ц ы б у л ь к о: «Да-а-а… Так что-о-о… Если они и девок у нас отнимают, то бомбить – так бомбить всех».

Б а с к и н: «Не торопитесь, а сердце для Вас у кого мы возьмем?»

Ц ы б у л ь к о: «А он отдаст?»

П а с ь к о: «А куда он денется? Наступит срок, ваш приказ, и вырвем с душой».

Ц ы б у л ь к о: «Тогда… пусть некоторые пока живут… и свободный генерал – тоже… Только, проверьте, как у него сердце и душа, в порядке?»

…Холодные, леденящие руки коснулись Самбиева, с криком он вскочил, испугал Ларису Валерьевну.

– Арзо, какой-то мерзкий тип… тебя спрашивает. Я открыть боюсь.

Самбиев глянул в окно – рассвело. Еще не придя в реальность от сна, он, как в бреду, побрел через темный длинный коридор, – машинально прильнул к глазку. Кошмар! – оскал металлических челюстей Пасько.

Арзо отпрянул, не хотел открывать, потом ему стало стыдно за свою трусость перед Россошанской, и он решительно, будто рвался в атаку, раскрыл дверь.

– Самбиев, тебе просили передать… Лифт не работает, тяжело поднялся.

– Постой, – поздно опомнился Арзо, пока оглядывал конверт, – а как вы меня нашли? – в пролет лестницы, вслед удаляющемуся беззаботному свисту.

– Хе-хе, – прекратился свист, – еще увидимся…

В нетерпении, только плотно прикрыв дверь, Самбиев распечатал красивый, заманчиво пахнущий, совершенно белый конверт: «Дорогой Арзо! У меня новые телефоны. Пожалуйста, позвони. Я ту сумасшедшую ночь никогда не забуду. Клара».

И тут же визитная карточка: «Верховный Совет РСФСР, Савина Клара Александровна, народный депутат, председатель комитета по делам национальностей», служебные телефоны, и от руки, жирно – домашний, на даче, в машине.

* * *

Планируя в тот же день вернуться вместе с Поллой в Грозный, Арзо с утра поехал в Ники-Хита. Дома царило тревожное ожидание. Оказывается, еще накануне вечером к Лорсе приезжали какие-то ребята в камуфляжной форме, и он, взяв автомат и еще какое-то оружие, уехал, пообещав скоро вернуться. С кем он поехал, куда – никто, ничего не знал.

Этот день, еще один день, во все возрастающем напряжении, подходил к концу, когда усталый, грязный, со странным запахом, но очень довольный – объявился Лорса.

– Я тебе ведь запретил в дом заносить оружие, – еле сдерживая гнев, встретил его старший брат.

– Дайте поесть, – крикнул Лорса женщинам и, скидывая верхнюю одежду. – Ты представляешь, министр обороны, петух. Я его в свой барак даже не впускал. Ныне важный, мне шепчет: «Лорса молчи, пожалей, ну чего в жизни не бывает, я что хочешь сделаю… А там, на таможне, тоже козел, мой ефрейтор, в погонах полковника сидит и даже мной захотел командовать, говорит, государственная граница, всякую чушь несет, а сам карманы на взятках набил и от меня требует. Я с ребятами подъехал… быстро разобрались, навели контроль и порядок… Давай побыстрее, – жене, – и воду поставь, провонялся… не поверишь, брат, как на боевом задании мотались, все объездили, облазили. А знаешь, кто командир танкового полка? Упадешь… Ну просто в зарницу играют. Этот козел и вправду поверил, что может полком командовать, и на меня что-то промычал, я ему при всех слегка дал, а потом урок стрельбы и подрыва показал… Ха-ха-ха… Не поверишь, Арзо, как упали, мы уже уехали, а они еще не встают… Потом за мной в город приехали, извинялись, братались, в гости зовут. Ну ты ведь знаешь, я ведь не пью, не курю, теперь и режим соблюдаю… Короче, всего двое суток – а это заработал.

На нары упал небрежно брошенный, туго перевязанный пресс, с обсаленными купюрами разного достоинства.

– Это за что? – сух голос старшего Самбиева.

– За дело, – не дожидаясь, пока подогреется еда, Лорса жадно вцепился в хлеб.

– За какое дело? – еще суровее глас старшего.

Лорса аж поперхнулся, с трудом проглотил, настроение его испортилось.

– Я тебя спрашиваю – за какое дело?

– Арзо, перестань, – придвинулась мать.

– Уйди, – прошипел он, лоб нахмурился, весь напрягся, как перед прыжком. – Я тебя спрашиваю – какое дело? Молчишь? Так запомни раз и навсегда, наши родители, ладонью сгребая пот со лба, хоть и впроголодь, но честным трудом вскормили нас и людьми сделали… Я не позволю, чтоб в нашу фамилию кто-нибудь пальцем тыкал, проклинал. Самбиевы на тебе не кончатся, и не тебе нашу фамилию опошлять… Ты о нашем буке подумал?

– Так что я сделал? Ныне все так…

– Кто все? Покажи, кто в этом селе, кроме тебя, с оружием ходит? Разве что выродки наших доярок, ты с этих яс хIумш * пример берешь, нас с ними в один ряд поставить хочешь, если не нас, то детей наших, вскормив их хьарам ахчъ *… нет… С голоду помру, но этого не допущу.

– Я с голоду помирать не собираюсь.

– Но в этот дом ты больше такие деньги не принесешь.

С этими словами Арзо печными щипцами открыл настежь жаровню, так, что от пламени еще краснее стало его обозленное лицо, теми же щипцами, как заразу, взял пачку и с силой, без тени сомнения, закинул в глубь огня.

– Не смей… Ты знаешь, как я их заработал?

– Знаю. Применяя оружие и кулаки. Нам такой хлеб и имя не нужны. И в конце концов, к нам во двор тебя ногами вперед принесут… Ведь автомат у всех стреляет, и ты не железный, а наша фамилия опозорится.

– Ты дурак, Арзо, ты ненормальный! Ты знаешь, сколько было денег?!

– Замолчи! Я больше об этом говорить не желаю, и в этом доме перечить мне никому не позволю. Я за всех в ответе! Я старший!

– Ну и отвечай, идиот, а мной командовать ты не будешь!

– Стой, Лорса, – кинулась было вслед младшему сыну мать.

– Назад! – окликнул ее Арзо.

В это время выскочила Полла.

– А ты куда? – еще грубее голос старшего, но дверь захлопнулась.

С веранды по лестнице Лорса проворно взобрался на чердак, загремел металлом у вытяжной трубы. Тем же путем поднялась Полла, стоя на самом верху лестницы, преградила деверю обратный путь. Лорса вернулся с оружием, уперся в Поллу.

– Слушай, Хаз КIант, – тверд голос невестки, – а если твой младший сын, повзрослев, не будет слушать старшего, каково тебе будет? И нам всем, Самбиевым? А сын Арзо Висита, тогда вовсе будет плевать на твоих сыновей.

– Пойми, Полла, – даже в полумраке видно, как зло горят глаза Лорсы. – Ведь у нас ни копейки нет, мы ведь нищие. Это так, чтобы перебиться.

– Хаз КIант, мы не нищие; в чести, в спокойствии живем, и он в корне прав.

– Полла, ты пойми меня…

– Хаз КIант, – перебила деверя невестка, улыбаясь, теплой рукой схватила его, – твоя жена и я столько блюд приготовили. – Загибая пальцы, как бы играя, она стала перечислять самые примитивные национальные блюда чеченской деревни, от яичницы с курдюком и творожной массы в сметане, до кукурузной лепешки с луком и орехами в меде.

– Так я столько блюд и не съем, – рассиял Лорса.

– А говоришь, что мы бедные… Бросай железки, пошли в дом, твоя мать и дети тебя ждут.

– Полла, ты просто золото! Как я счастлив, что ты у нас есть!

Под руку, улыбаясь, поддразнивая толчками друг друга, они весело пошли по веранде к двери. У самого входа Полла вдруг остановилась, будучи чуточку выше Лорсы, она, как дети перешептываются, склонилась к уху деверя.

– Хаз КIант, – печален стал ее голос, лицо озадачено, – мы с твоим братом в Грозный уезжаем. Как ты думаешь, можно мне пойти работать?

– Что значит «можно»? Ты обязана! Зачем училась? Да и нужны нам добрые, толковые врачи.

– Может, ты скажешь ему, а то он бубнит, мол, мужчина семью кормить должен, а жена должна дома сидеть… Так я бы сидела, – тут ее голос сорвался, – д-да н-не с кем, – она всхлипнула.

– Не волнуйся, не переживай, все будет нормально, – погладил Лорса ее руку.

– Как не переживать, если Нана уже намекает, – и совсем тихо, будто для себя, – и он… чувствую… не тот…

* * *

Встреча друзей была буйной, ненасытной. Рассвет застал их за откупориванием очередной бутылки. Дмитрий в тот день на работу не пошел, вновь общались до полуночи, вылечиваясь крепким чаем. Перед сном Дмитрий угрюмо бросил:

– Завтра меня этот подонок снова мучить будет.

– Кто такой? – удивился Самбиев.

– Ты представляешь, до сих пор нас курировал инспектор милиции Селиверстов – дрянь конченная, так он все ко мне приставал, я от него бутылкой с получки отделывался, а сейчас он бежал, какой-то Бакриев на его месте, бородатый черт. Мне кажется, он и по-чеченски говорить не умеет; так этот наглее прежнего, а я что получаю?

– Что, красные ушли – зеленые пришли? – пошутил Арзо, – не волнуйся, мы к нему Лорсу пошлем, пусть с ним пообщается.

Через несколько дней Дмитрий восторгался.

– Слушай, Арзо, твой Лорса – маг. Бакриев прибежал, чуть ли не ноги целовал, говорит, мы, оказывается, родственники. – И в тот же вечер: – Арзо, у Вики брат выезжает, мебель на таможне не пропускают…

Самбиев не дал договорить другу, с важностью:

– Это тоже в ведении Лорсы.

Так потихоньку Арзо загружал «пустячными» делами младшего брата. Поначалу Лорса молчал, ворчал, что это не его уровень, но постепенно смирился, ибо старший Самбиев целенаправленно, увеличивая день за днем нагрузку, заставлял его бегать по разным не понятным инстанциям, адресам, населенным пунктам, вступая в специфический людской контакт.

Каждое, даже самое пустячное, поручение Лорсе сопровождалось строгим инструктажем, в котором указывалась четкая цель и границы позволительной импровизации. Арзо знал, что Лорса – вымуштрованный судьбой солдат и постарается выполнить задание во что бы то ни стало, действуя напролом, «буром», без особой смекалки, с прямолинейной непосредственностью – что не всегда было удовлетворительно и порой порождало ненужные стычки, проблемы. Поэтому, перестраивая брата, Арзо строго контролировал действия Лорсы и требовал после каждого поручения не только результата, но и отчета, как этот результат получен. В основном Лорса направлялся туда, где на пути Арзо появлялись люди в камуфляжной форме, при оружии, с образованием не выше среднего. А так как революцию такие деятели сотворили, то они и пожинали плоды, посему у Лорсы свободного времени было маловато и, задерживаясь допоздна в Грозном, он тоже частенько оставался ночевать у Россошанских, вызывая радость Ларисы Валерьевны и Поллы, и молчаливое недовольство Дмитрия и Арзо – Лорса запрещал в квартире курить и на спиртное косился.

Сам Арзо, как он с важностью говорил, «пребывал в творческом поиске». В кругу своих он восторженно рассказывал, как вот-вот попадет на «золотую жилу» и «заграбастает» миллионы. Поначалу близкие – от Ларисы Валерьевны до племянников – больше него радовались, потом присмотрелись, призадумались, опечалились: видать, у Арзо «не совсем» с фантазией. Эта мысль в основном выражалась глубокими вздохами и сочувственными взглядами, а у Лорсы – напрямую, вслух. И только Полла, преданная жена, твердила: я верю, знаю, предвижу – птицу по полету видно.

Каждый день, ровно в восемь утра, как на работу, выбегал Арзо и весь день где-то пропадал. Единственное, что он смог сделать – это зарегистрировать собственную фирму «Бук». Еще из полезного – он взял в долг у своего «подельника» Шахидова значительную сумму; большей частью этих денег погасил старые долги, остаток абсолютно не экономил, веря в удачу. Удачи не было, была масса пустых разговоров, бесполезных встреч, ожиданий, расчетов.

В тот период многие чеченцы-«воротилы» были помешаны на банковских махинациях. Московские финансовые магнаты, бросая чеченцам «кость», на них списывали все криминальные грехи, создавали им имидж воров, аферистов, а сами вывозили за рубеж миллиарды отконвертированных долларов. Соблазн был велик, но Арзо в эту русскую «рулетку» не сыграл, и не от того, что побоялся, абсолютно нет, просто он посчитал себя выше этой грязной мишуры, не имеющей никакого отношения к бизнесу, и вообще, по духу он знал, что он игрок, и азартный игрок, но в лотерею играть, ждать удачи фальшивого авизо – не его уровень, не его предначертание. Он верил, что человек добьется только того, к чему он стремится, к чему себя готовит, и никакой манны небесной от судьбы ждать не следует, надо работать, все время чему-то учиться, действовать, активно жить, и ничего не бояться, тем более конкурентов!

Умозаключения, конечно, нужны, но гораздо важнее реальность. И никто бы Самбиева Арзо не судил, если бы он строил свои планы в уме, а он каждый вечер с новыми идеями, уже «обсужденными», в целом «решенными», приходит домой, допоздна на бумаге семизначные цифры пересчитывает, как итог – у Ларисы Валерьевны – все что пожелает уже в принципе есть, а она всю жизнь мечтает об аристократическом норковом полуманто; и ходить в нем ей нынче некуда, но желает она себя в нем хоть в зеркало посмотреть, на память внучке фотографию сделать, чтобы висела рамочка в веках, как раньше положено было, на стене, родословную подчеркивала, а потом, чтобы это полуманто внучка с гордостью носила, о бабушке всем рассказывала.

«Щедрость» Арзо не только на Россошанскую распространяется: так у Лорсы будет любая машина; у Дмитрия – компьютер новейшей модификации; вот только Полла мужа расстраивает – ничего не желает.

– Я тебе собственную клинику построю, – шепчет он ей на ухо.

– Ой, не надо мне клиник, позволь простым врачом устроиться, хоть копейку в дом принесу – уже долг проели.

– Что за чушь ты несешь? – вскипает, вновь к расчетам подается.

– Пошли, поспи, – обнимает его ласково со спины жена. – У тебя все получится, не торопись, ведь только-только мы домой вернулись. Ложись, завтра у тебя много дел, давай я успокою тебя, уложу…

Назавтра оговоренное и уже в принципе «решенное» накануне – испаряется. А это не халям-балям, это сделка, либо с никем никогда не виданной, но всеми предлагаемой и всеми покупаемой «красной» ртутью, либо, еще экзотичнее – яд гюрзы или печень акулы. И все это продается в Японию или в Америку, для тамошних больных, только как это в Чечню «проползает» или «приплывает» – логики мышления нет, ибо видно кругом, как всякие, по жизни нищие, козлы, что и штанов не имели – теперь то на «мерседесах» то на «линкольнах» проспект Ленина «рассекают», в раскрытые окна, под музыку жвачку жуют, девочек возят, на тебя – ныне козла – плюют.

Однако этим Арзо не грезит, абсолютно не завидует. Чеченские нувориши, новые люди, эти халифы на час – не его кумиры, не пример. Ему надо что-нибудь фундаментальное, солидное, неординарное. Вдоволь повитав в «воздухе», «обожравшись» брехни, он приземлился. Его бывший преподаватель, ныне министр экономики и финансов, при случайной встрече пригласил его по старой памяти и репутации к себе, предложил должность начальника отдела.

По сравнению с прошлым, Совет Министров независимой Чечни, как Зимний дворец после Октябрьской революции. Всюду грязь, пыль, разбиты окна. Небритые, неухоженные люди с автоматами и пулеметами на плечах шастают, как завоеватели по коридорам, заглядывают в кабинеты, могут запросто зайти, посидеть, просто так для общения, чайку попить, насвай в рот кинуть.

Если человек побрит, и только пистолет у него на виду, за ремень небрежно засунут, то это явный признак воспитанности, меры, деловитости. С таким и поговорить приятно и по возможности помочь ему. Правда, помочь Самбиеву особо нечем, кругом бардак, произвол, на его депеши никто не реагирует, они пустой звон в эхе революции, и наверное, поэтому и зарплату не плотют (именно так модно нынче говорить, а иначе, как на оппозиционера смотрят).

С болью в душе вспоминает Арзо прежний, респектабельный Совет Министров; с яркими, безлюдными, устланными коврами коридорами, с приятными запахами, с шепотом интриг, с тщательно продуманными, ювелирно сработанными и замаскированными комбинациями чиновников по разбазариванию бюджетных денег. Так ведь это было изящество, острый ум, риск, игра, и в конце концов мера. А сейчас что творят? Точнее, как они могут что-либо творить? Они только все смогут «растворить», даже добрую память.

А какие были чиновники! Избранные, вылощенные, отшлифованные! Чтобы стать влиятельным чиновником, надо было пройти, как минимум, десятилетнюю школу отбора, вытерпеть, выстоять, победить. И конечно, средь них были подхалимы Ясуева – кто ворочал финансами. Однако основные дела вели грамотные, уважаемые люди.

Ныне того и в помине нет, однако Арзо стерпелся, кажется, что прошлое – сон, а настоящее – издержки роста, накипь свободы, и все отстоится, на место станет.

На Новый 1992-й год Самбиев для своего отдела организует незатейливый огонек с маленькой елкой. В его отделе двое мужчин (вместе с ним) и четыре женщины. В разгаре скромного веселья грубо постучали. Несколько вооруженных молодых людей сказали, что Новый год – христианский праздник и вообще пить негоже, тем более женщинам. Самбиев попросил нравоучителей выйти, потом попытался вытолкнуть. Его самого вытащили, вывели «для разбору» во двор Совета Министров, говорили, что один на один будут. Был вечер, темно, его в круговую немного потаскали, поваляли в грязи – женщины отдела не дали в волю над ним натешиться.

В другое время Арзо бы на это дело, может, и плюнул бы, но сейчас, живя средь волков, раз вывалявшись в грязи, можно из нее и не вылезти. На следующий день он без труда выяснил, что это охранники одного из вице-премьеров.

Лорса получил задание.

А Арзо сразу же после праздника от министра получил предложение стать замминистром, заодно своих «борзяг» * в охрану аппарата министерства привлечь и в случае проблем их использовать. Самбиев ответил, что борзяг у него нет, охранников тоже, однако в случае необходимости участие примет, тем более что он отныне замминистра, верный помощник, соратник, сподвижник.

Замов всего четверо. У Самбиева самое отвратительное кураторство – социальное обеспечение населения. Защищать население нечем, сам получает зарплату в виде талонов на бензин, через Дмитрия их за полцены продает, кое-как концы с концами сводит. В принципе есть возможность кое-что урвать, кому-то сверх лимита приписать и получить «откат», где-то просто своровать; однако это ему претит, он верит, что идет тяжелое строительство свободной республики, он, и таких очень много вокруг, верит в возрождение республики, верит в свободу, в светлое будущее.

В то же время у входа в Совет Министров толпа людей: стариков, калек, инвалидов, женщин с детьми. Они просят, чтобы их впустили, чтобы им помогли, чтобы их выслушали. Им кое-что обещают, кое-кому действительно помогают, всем помочь средств нет. А толпа недовольных все растет, и это уже другой митинг, совсем ненужный.

– Да что вы за люди? – вышел к народу наиважнейший чин. – Вы ведь знаете, что мы свободную страну строим, что нам тяжело, что мы в блокаде. Как вам не стыдно? При коммунистах не смели, боялись, а сейчас свободу почувствовали, разошлись! Да не чеченцы вы и вовсе не мусульмане! Вы против свободы, вы подкуплены! Идите в лес шишки кушайте, соломой питайтесь!

– Ах, ты гад, паршивец, холуй, зажрался, голос прорезался, человеком стал! – крики из толпы обездоленных: – Вон его!

Народ, зараженный митинговщиной, от безделья хлынул смотреть на новую толпу, масса людей увеличивается. Кризис вновь нарастает, он быстро назрел, вслед за экономическими начались и политические требования.

Самбиев воочию все это наблюдает, как назло, его окно именно в толпу. День толпа, два – поболее, на третий – совсем перегородили движение на центральной улице. Народ называет новую власть ворами, жуликами, проходимцами. И тут видит Арзо: тенью прошмыгнул Пасько; на той стороне, вдалеке, в папахе, окруженный толпой учеников, Домба-Хаджи; еще дальше – из автобусов выходят мужчины, женщины, средь них его доярки.

С обеда начался крик, драки, взаимные обвинения, выстрелы в воздух. Самбиев не смог работать и перешел в кабинет с окнами во двор.

Вечером Домба-Хаджи Докуев и еще несколько стариков выступили по телевизору с обвинениями в адрес «недовольных», прямо называли фамилии зачинщиков, показали фото главного возмутителя – жалкого старца, оказывается, «агента КГБ», которого Арзо хорошо запомнил по искренним выступлениям. Потом еще и еще обличали толпу лидеры разного калибра, зачитали указ, запрещающий митинги, шествия и прочее, пока действует «ЧП».

Наутро толпа стояла. К обеду начались крики, споры, стычки. Арзо по делам вышел из здания Совмина и уже покидал площадь, как раздался сухой щелчок, крики: «держите, убили!» Он хотел уйти, но ноги сами повели обратно. Он растолкал кучу: по изношенному пальто узнал ничком распластавшегося старика, в седой плеши затылка – сажей дырочка, под головой растеклась кровь.

Придавленный голос рядом.

– То, что мы и думать не смеем, они сделали… Нам конец.

– Будь прокляты вы все! – крикнула простоволосая женщина, с растрепанными космами, со слезами на глазах, исступленно махая кулаком в сторону здания Совмина.

Тотчас Самбиев вернулся в кабинет, написал заявление об уходе «по собственному желанию» и, не дожидаясь резолюции министра, забрал трудовую… Издалека он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на уже обшарпанное здание Совета Министров… Оказалось, не зря…

После нескольких месяцев бесплодных мытарств Арзо сник. Теперь нигде не бегал, от всеобщего вранья и пустых хлопот устал, да и денег в кармане просто не было. И как ему ни было стыдно, кормильцем семьи, вопреки его желанию, оказалась Полла. Случилось то же, что и в Столбищах: вначале подружки и знакомые Ларисы Валерьевны повадились к Полле, потом их знакомые, и круг разросся. В Грозном кур, и тем более яиц, нет – дают деньги, не дают – Полла не в обиде, и даже просит не беспокоиться. Заработанное она складывает в широкую вазу.

Арзо деятельностью жены недоволен, ворчит, тем не менее, к своему стыду, почти каждый день содержимым вазы пользуется, и однажды случилось так, что он поехал в Ники-Хита, там на непредвиденные дела вконец потратился и несколько дней не мог выехать в Грозный – не на что было.

От отчаяния Арзо впал в подавленность, следом, как обратная реакция психики – нервный срыв, с криком на мать и оплеухой Лорсе, и вновь спад, растерянность, угнетенность, внутренний надлом, самоистязание; от душевных пыток – переосмысление реалий бытия и своего места в нем. «С волками жить, по-волчьи выть», – итог его страданий. От этого открытия он воодушевляется, внутренне мобилизуется, со скрежетом в зубах злится на себя, готовится к борьбе, к отчаянной борьбе за жизнь, за достойную жизнь, за завидное существование.

Конечно, мысли хороши, но безденежье сковывает любую инициативу, даже поездку в город. И только когда обеспокоенная задержкой мужа Полла примчалась в село, Арзо с ее помощью смог выехать в Грозный, где кипела «волчья жизнь под Луной» *…

Приехали супруги в Грозный, а у Россошанских гость – родственник покойного Леонида Андреевича, пожилой, крепкий на вид, краснощекий мужчина – Тополев.

Вечером Дмитрий и Арзо обихаживали гостя – щедро наливали. Потом поинтересовались, каким ветром занесло Тополева в эти неспокойные края. Выяснилось, что бывший председатель райпо Одесской области, ныне экспериментирующий предприниматель, согласно бартерному договору отгрузил в район Кисловодска триста тонн мяса в обмен на бензин. Одну цистерну топлива он получил еще до отгрузки: как встречный шаг, знак доверия. От этого жеста начинающий предприниматель так расщедрился, что в ответ отправил всю партию мяса, для ускорения операции под посевную компанию. С тех пор ни капли топлива он не получил, и более того – партнеры, некто Малинин и его фирма, – исчезли.

Под прессом долговой кабалы Тополев выехал в Кисловодск, и будучи дотошным советским торгашом, он с завидным упорством, через железную дорогу, выяснил, что его вагоны, не разгруженные в Кисловодске, были переадресованы в Грозный, на республиканский хладокомбинат.

Прямо с вокзала Тополев отправился на хладокомбинат, без труда выяснил, что его мясо действительно здесь, встретился с директором – женщиной Розой, и после недолгого общения, вооруженная до зубов охрана вышвырнула Тополева за ворота и пригрозила – уноси ноги, пока живой.

Рассказывая все это, гость под воздействием спиртного окончательно растрогался, пустил слезу, твердил, что дороги домой ему нет, за семью страшно.

Будучи также под хмельком, Самбиев стал бить кулаком в грудь, мол, чеченцы не такие, справедливые, что он лично завтра, пусть только рассветет, поедет с Тополевым на хладокомбинат и не только отнимет мясо, но и заставит грубиянов извиниться.

Самбиева и Тополева не вышвырнули, их просто не впустили, послали подальше.

От задетого самолюбия, от стыда перед гостем Арзо, кипя душой, заставил себя призадуматься. Ясно, что на грубую силу надо противопоставить, что-то похлеще. У Лорсы, сбитая в неясных передрягах, сплоченная группа из пяти-шести человек, которых Арзо видел мельком. С двоими общался; и глаза одного – Гарби, ростом – метр с кепкой, наводили на него ужас встречи с убийцей. Конечно, рискуя, можно натравить Лорсу на хладокомбинат, однако какие силы стоят за спиной государственного предприятия – неизвестно, и поэтому идя на затраты, а главное, оберегая людей Лорсы, и его репутацию (о ней Арзо особо печется), Самбиев-старший, по рекомендации младшего брата, встречается с командиром чеченского танкового полка.

Танковый полк есть, набран штат военнослужащих, однако тыловое обеспечение отсутствует. Лидеры республики требуют, чтобы «волки» сами себя прокармливали. Обещанные Арзо пять процентов, а это пятнадцать тонн высококачественного замороженного мяса, на несколько месяцев решат проблему с питанием полка.

На рассвете танк и БТР под командованием Лорсы Самбиева приперли мощные ворота хладокомбината. Не впускать технику – невозможно, ворота вот-вот снесут. Вслед за воротами сдаются и остальные «редуты», Арзо и Тополев без оружия, а с договорами и накладными обошли все холодильники, все выяснили и оккупировали кабинет директора. Вскоре примчалась взмокшая Роза с обескровленным от страха лицом; она ничего не знает, просто приняла продукцию на хранение. Условия хозяина продукции обсуждению не подлежат; за хранение и обслуживание, хладокомбинат получает десять процентов, потворство аферистам – прощается.

Безмерная радость Тополева вскоре сменяется такой же озабоченностью: а куда теперь деть это мясо? Перевозить продукцию невыгодно, да и некуда: юг России – продовольственная житница, а в Чечне предпочитают потреблять парное мясо, и цена его невысока. После очередного застолья решено: по генеральной доверенности хранящаяся продукция поступает в распоряжение Арзо, в течение полугода он обязан рассчитаться с Тополевым, по возможности- нефтепродуктами.

Две недели нанятые Самбиевым люди продают замороженное мясо на рынках и в магазинах республики – реализация мизерна, затраты обращения – велики. Нехитрый анализ подсказывает Арзо – через полгода он может попасть в кабалу к Тополеву. Как ни храни, а мясо – скоропортящийся продукт, к тому же идет хищение, и только одна польза – вдоволь наличных средств для существования.

После консультаций с технологами пищевой промышленности вся партия доставляется на пустующий мясокомбинат. В счет выполнения договоров мясокомбината полученная колбаса отправляется в Тюменскую область, в город нефтяников Нижневартовск. Вскоре экспедитор мясокомбината сообщает, что колбасу продали, даже уже съели, а денег нет, предлагают взамен нефть.

Что такое нефть на мясокомбинате не знают, не знает этого и Арзо, однако он давно об этом бизнесе, от которого зависит современная жизнь, думает, посему дает свое согласие и вылетает в Нижневартовск.

В Нижневартовске бардак: только что ликвидирована государственная монополия – головное объединение «Тюменьнефтегаз»; маленькие, разрозненные нефтедобывающие предприятия предоставлены сами себе, сознательно кем-то расшатываются, идут к упадку, чтобы потом, в процессе акционирования и приватизации быть выкупленными за копейки.

Принадлежащие Самбиеву, а точнее кооперативу «Бук» по бартерной сделке тысяча двести тонн нефти никого не интересуют: нефть течет рекой, стоит копейки и девать ее некуда – график транспортировки по трубе расписан на два квартала вперед, самбиевскими «каплями» никто заниматься не желает, не серьезно, да и не знает он, куда ее транспортировать.

И все-таки дотошность Самбиева до того допекла, что главный инженер НГДУ «Покачинефть» выдал справку о принятии на бесплатное хранение нефти кооператива «Бук» сроком на шесть месяцев.

Без ощутимого результата Арзо вернулся в Грозный, и тут от одного знакомого информация: во Владивостоке японцы за большие деньги покупают кроличьи шкурки – где достать?

Частные телефоны в Грозном не работают, город превращается в дичающий отстойник. С переговорного пункта Арзо звонит в Вязовку председателю колхоза Тыкве. Тыквы на месте нет, секретарь вразумительно ответить не может. Тогда Самбиев догадался позвать к телефону Смирнову Свету. Смирнова от голоса Арзо потеряла свой голос и только твердит – «приезжай». Все-таки он узнал, что и глубинную Вязовку перемены не обошли стороной.

Колхоза «Заветы Ильича» уже нет, есть коллективное хозяйство «Завет» и пять полусамостоятельных арендных бригад. Во всей конторе осталось работать пять-шесть человек, они выполняют функции учета и некой координации. На вопросы Самбиева – есть ли в наличии кроличьи шкурки, Света в ответ – любит ли он ее и когда к ней приедет. Кое-как Арзо объяснил, что перезвонит через день; за это время Света должна подготовить всю информацию о товаре, а он – определить степень своей любви.

Повторный звонок очень эмоционален: Света сообщает, что с тех пор как рухнул Госплан, централизованного вывоза нет, и уже два года продукцией затоварен склад Второй бригады. В свою очередь выясняется, что так же в избытке у Арзо накопились чувства к ней, и он мчится на крыльях любви.

Козыряя справкой о наличии собственной сырой нефти, Арзо вновь берет в долг деньги у Шахидова и летит в места своей вольной неволи.

В тот период ломки советского госрегулирования, царили хаос и бестолковщина в экономике, поэтому, по-старинке, многое строилось на человеческом доверии, многое можно было решить на слове, без предоплаты.

От будущего дохода хозяйства «Заветы», а главное, от объема личного вознаграждения председатель Тыква в восторге:

– Самбиев, ты, действительно, вождь! Неужели это возможно?

– Это минимум! – хладнокровен Арзо. – А будет гораздо больше.

Словам Самбиева Тыква не верить не может – еще свежи в памяти удачные проделки экономиста с юга.

По подсказке Самбиева, для надежности его принимают на работу заместителем председателя по сбыту и снабжению хозяйства «Заветы» – временно, с испытательным сроком в три месяца; наделяют всеми полномочиями, дают командировочное удостоверение, доверенность и даже вторую печать, словом, все что пожелает, кроме денег – их в «Заветах» вождя революции нет.

В товарном вагоне Самбиев в одиночку сопровождает груз. Пятнадцать суток мучений. Где-то под Иркутском отбивался от нападения бандитов; в Чите, выйдя за водой, еле догнал товарняк; последние трое суток жил только на воде и даже сигарет не осталось.

Во Владивостоке его никто не встречал, в одиночку он выгрузил продукцию на товарном складе и только после этого, обзвонив несколько номеров, нашел своего партнера-земляка Усамова. Тотчас встретились. Оказалось, что посредником на месте является какой-то двадцатилетний пацан – то ли студент, то ли бандит, а скорее всего просто проходимец. Объяснив, что в городе с гостиницами напряженка, Самбиеву «по большому блату» предложили койку в грязной гостинице колхозного рынка, с удобствами на самом рынке. Арзо обматерил земляка, презренно глянул на местного воротилу и двинулся к стоянке такси. Он мечтал искупаться, даже сам ощущал вонь тела, со стыдом видел, как прикрывает нос напыщенная администраторша гостиницы «Центральная»; только крупная мзда и командировочное удостоверение возымели действие.

В лифт вместе с Арзо вошел маленький японец. Замдиректора хозяйства «Заветы» не сдержался:

– Вам не нужны кроличьи шкурки?

Недовольный японец сморщился и вышел. Оскорбленный Арзо более часа сидел в теплой ванне, еще долго принимал душ. Борясь со сном, всухомятку, прямо в кровати проглотил чуть ли не буханку хлеба. В неспокойном сне мучился от иссохших хлебных крошек, однако встать и очистить постель – было лень, и не было сил.

Наутро Самбиев достал из походной сумки дорогой костюм, купленный еще на свадьбу с Букаевой, белую сорочку, галстук, все это лично отутюжил, и при полном параде спустился в холл гостиницы. До приезда горе-партнеров оставался час, он решил позавтракать. Цены «кусались» и он ограничился кофе. Продлевая удовольствие от мизерной чашки, Самбиев с важностью великого бизнесмена закуривал третью сигарету, когда услышал:

– Малодой целавек, извэните, – русская речь на японский манер.

Рядом стоял вчерашний японец: он был вровень сидящему Арзо.

– Еще рас, простите. Это ты предлагала вчера зайца скурка?

Арзо ответил легким кивком.

– А образ етц?

Два японца поднялись в номер Арзо, болтая по-своему, долго осматривали, даже нюхали выдубленные шкурки. К этому времени подоспели земляк Арзо и местный студент. Впятером поехали на товарный склад железной дороги.

Вновь выборочный осмотр, и начались торги. Самбиев торговаться не любит, да и не умеет, он знает приемлемую для себя цену, однако его партнеры, владея информацией на месте, значительно подняли планку, чем вызывали эмоциональный диспут, недовольство покупателей. Неуступчивость обеих сторон так велика, что сделка чуть не сорвалась, и только вмешательство хозяина товара привело к затишью. Решено было продолжить торг в гостинице, в более удобной обстановке.

В гостиничном номере Арзо приходят к взаимоприемлемой цене, и тут возникает новый вопрос – о форме оплаты. Студент настаивает на форме расчета наличными и только в долларах. Самбиев доллары никогда в глаза не видел, хоть и знает, что это твердая валюта, тем не менее в Вязовке нужны рубли. Однако партнеры Арзо неумолимо требуют наличный расчет, чего не приемлют японцы.

Неуступчивость студента в форме оплаты настораживает Арзо.

– Слушай, студент, – резок голос Самбиева, – какое твое дело, как я рассчитаюсь с хозяйством? Ты свою долю, как посредника, выяснил? Вот ее и получишь в долларах, а сейчас проваливай, остальное не твое дело.

На следующий день из филиала Приморского Внешэкономбанка уходит платеж в Вязовку, выполняются все положенные процедуры по официальному оформлению акта купли-продажи. Прибыль от сделки – три новенькие пачки по десять тысяч долларов – доставлены японцами в номер Арзо. Самбиев получает двадцать тысяч, студент и Усамов, как посредники, по пять.

Решено вечером обмыть сделку в ресторане, а пока троица партнеров расходится. У Усамова еще какие-то дела во Владивостоке, он остается. Самбиев направился в кассы аэрофлота, за две цены достал билет на завтра до Свердловска.

Вернувшемуся в номер Самбиеву показалось, что кто-то здесь был, и не горничная: вещи неаккуратно положены, сумка не закрыта, что он непременно делает. Деньги и документы при нем, а остальное – плевать; и тут стук в дверь.

– Кто там? – встрепенулся подозрительный Самбиев.

– Милиция, откройте.

Арзо только сделал второй оборот ключа, как мощный удар по двери откинул его назад; он успел ударить и от тупой, тяжелой боли потерял сознание…

– Арзо, Арзо, – приводил его в чувство Усамов, – как ты? Хоть кого помнишь?

Хватаясь за голову, стоная, пострадавший с помощью земляка еле-еле встал, лег на кровать:

– Паспорт не унесли? – выдавил он.

– Нет. За базар во Владивостоке я отвечаю. Это студент Сможешь закрыть дверь? Никому не открывай.

После ухода Усамова Самбиев еще немного отлежался, потом поплелся в ванную, в зеркале – иссиня-фиолетовая шишка на лбу.

В кармане пиджака на прежнем месте паспорт, билет и даже все рубли, вот только двадцати тысяч долларов – нет.

Уже когда окончательно стемнело, вернулся Усамов и с ним еще трое чеченцев. Обнимаясь на чеченский манер с земляками, Арзо у всех троих за поясом почувствовал оружие.

– Вот, пока девять семьсот, – Усамов кинул на стол пачку валюты.

Самбиев взял еще слипшиеся от новизны деньги, догадался, что это доля Усамова и студента.

– Мне и половины этого достаточно, – слабо улыбнулся Арзо.

– Нет, не достаточно. За порядок здесь я в ответе, – тверд голос Усамова, – все восстановим. А сейчас, пошли покушаем в ресторан.

Когда входили группой в ресторан, Арзо услышал перешептывание швейцаров:

– Чеченская мафия!

– Ну, сегодня вновь потолок продырявят.

– Лишь бы не буянили.

– Зато бабки какие получим.

За ужином все вели себя степенно, никто спиртного не пил, и Самбиев чувствовал по напряженности лиц, что у земляков впереди еще нерешенные дела.

Поздно ночью, расставаясь в номере, старший из чеченцев крепко сжал кисть Арзо:

– Теперь можешь дверь и не закрывать. Знали б мы раньше, никто бы в этом городе и не посмел. Ничего, ночь темна и длинна, до твоего рейса что-либо выясним.

Наутро, в роскошном «Мерседесе» Самбиева привезли в аэропорт. Один из сопровождающих сам зарегистрировал его билет, и тот же лимузин доставил его прямо к трапу. Когда самолет набрал высоту, Арзо заперся в туалете; в его кармане было две пачки долларов по десять тысяч, одна с почерневшими купюрами. «Еще не достали, – подумал он. – Однако они достанут… любого… Мафия – барт…»

* * *

Томительно, нудно тянулись дни Самбиева Арзо в Вязовке. Каждое утро и вечер он ходил в банк, там же встречал встревоженного Тыкву: деньги упорно не поступали. Первоначальный восторг председателя от суммы в платежном поручении и огромной взятки в рублях от перевода пяти тысяч долларов сменился косым взглядом, насупленностью. Уже пошел по селу слушок, что надо бы с помощью милиции задержать чеченца, ибо деньги вряд ли поступят, а он сбежит в мятежную республику, и весь доход, надежда сельчан – коту под хвост.

Сам Самбиев не меньше, если не гораздо больше, переживает за задержку платежа, с каждым днем все больше и больше овладевают тяжелые мысли, что японцы его тоже «кинули». Он уже пару раз собирался звонить во Владивосток землякам, однако на переговорном пункте он попадал под мощный, непрекращающийся пресс жены Ансара Нины: ее горе от разлуки с мужем, отцом ребенка, так велико, что Самбиев забывал о своих меркантильных интересах и ждал передышки, чтобы прервать печальный монолог и ретироваться.

Женщин Арзо избегает: не до них, да и семейным стал, а тут случайно заметил повзрослевшую поросль – вчерашнюю выпускницу школы, как он сам отметил, чудо-Зиночку.

Только парой фраз перекинулся вольно шатающийся по центру села Самбиев с молодой девчонкой, только раз ее ножками, затаив дыхание, полюбовался, а председатель Тыква при очередной встрече у банка попрекнул его, и тон так груб, будто Арзо уже вовсе не «вождь» и «спаситель», а растлитель юных душ, развратник. В тот же час, от злости так и не войдя в банк, он встретил участкового, ныне вконец спившегося старшину.

– Самбиев, ты и так всех местных красавиц приголубил, хоть Зинку оставь.

– Да пошел ты со своей Зинкой, – огрызнулся Арзо, и в очередной раз на бутылку старому товарищу надзирателю не дал.

– Ну, Арзо, извини! Ну, прости меня! Ну дай на пузырь, ей богу с зарплаты верну.

Самбиев сжалился. Настроение было вконец испорчено, и он понуро поплелся к гостинице бывшего колхоза. Очередная напасть – повстречал Нину, и она о том же, только с большим упреком, оказывается, Зинка ее двоюродная племянница.

– Да не нужна мне ваша Зинка! – кипит Арзо, – оставьте меня в покое, я ей только «здрасьте» сказал.

– Не обижайся, не обижайся, Арзо! Зачем тебе эта смазливая девчонка – пустышка, дура? Я ведь о тебе забочусь. Помнишь, говорила о сестре Юле, вот это – да! Давай познакомлю.

– Не хочу, отстань! – уже дрожь пробирает его. В это время к тротуару съезжает «Уазик» председателя, скрипят тормоза, поднимается пыль. Все, Арзо на пределе нервного срыва, и виной тому не какая-то Зинка, а гнев на самого себя, на проклятых японцев, на эти никому не нужные, провонявшие кроличьи шкурки, на весь мир. Он со страхом осознает, что не в силах сдержаться, что одно лишнее слово из уст Тыквы – и он не совладает с кулаками, изобьет мясистую махину, выпустит в психозе распирающий нутро жар тревожного ожидания.

– Пришли! Поступили, Арзо! – еще не выходя из машины, в раскрытую дверь крикнул Тыква. – Ты действительно, вождь, ты самый порядочный человек!

– Неужели правда? – заорал в восторге Самбиев, подскочил к машине и в бушующем порыве не дал огромному телу председателя коснуться земли, вознес его вверх на руках. Так же, как и поднял, с легкостью бросил Тыкву наземь, радостно, с силой ударил его ладонью в грудь.

– С меня кутеж за новость! – во весь голос завопил он.

– При чем тут ты? – так же громко пробасил Тыква, ответил ударом в плечо Самбиева. – Я должен устроить кутеж, а не ты! Молчи! Я хочу! Я обязан! – председатель мясистыми красными ладонями обхватил свое лицо, – столько деньжищ?! Кто мог поверить?! Как это представить?!

Нина и еще много сельчан окружили ликующих дюжих молодцов; толком никто не знал, о чем речь, но что будет невиданное разгулье – чувствовалось.

Все это происходило в четверг до обеда. Тут же в окружении односельчан Тыква обещает, что в честь Самбиева в субботу в полдень начнется гулянье в актовом зале хозяйства «Заветы»; лучший бычок и несколько поросят с бочкой самогона будут брошены на алтарь благодарности. В планы Арзо это мероприятие не вписывается; с поступлением денег его долг исполнен, и он, как вольная птица, должен мчаться восвояси. Тыкве этой спешки бизнесмена не понять, схватив Самбиева в охапку, он буквально насильно засадил его в машину, повез в контору. В субботу будет официальная церемония, до этого как дожить? Невтерпеж! На председательском столе, как на скатерти-самобранке, вмиг появляется все, что положено. Очень краткие тосты «за тебя», «ну, поехали», «за здравие!», потом и без тостов все поглощается. Самбиев самогон не пьет, только делает вид, как угодно халтурит, а Тыква все красней, разговорчивей, и не скажешь, что он пьян, просто возбужден сверх меры. Не скоро, однако, всю радость «испили», и тут председатель огорюнился. Надо же, такие баснословные деньги поступили, радоваться надо, а невозможно, хоть плачь: хозяйство, как и все сельское хозяйство России, в долгах, плюс непомерные налоги – и снова на счету ноль.

– Слушай, – как только речь о деньгах, изобретателен Самбиев, – так ведь управляющая в банке – твоя родственница.

– Да тут в Вязовке полсела моя родня, – пьян голос Тыквы.

– В Нижневартовске в банке у моего кооператива «Бук» расчетный счет. Есть складская справка о наличии нефти. Сейчас составим договор задним числом о поставке нефтепродуктов и, как предоплату перегоним туда значительную часть… Во-первых, деньги сбережем, во-вторых, нефтепродукты гарантированно получишь, в-третьих, как обычно, твой личный интерес.

– Не понял, объясни еще раз.

Самбиев повторил, но уже подробнее.

– Все равно не понял, но знаю, что ты умница. Что я должен делать?

– Пусть сегодня Света напечатает пару договоров, и завтра утром мы поедем в банк. А сейчас позвони в банк, операционный день закончен; пусть деньги не приходуют, а повиснут до завтра.

– Милый Арзо, я от твоих идей отрезвел. Ничего не понимаю. Делай что хочь, лишь бы меня не засадили и деньжата, ты прав, не на счету, а в кармане лежали.

– Не просто лежали, а отягощали.

– Тем более ты прав. За тебя, Арзо!

На следующее утро похмелялись; Самбиев вновь симулировал, на это Тыква не обращал внимания и, может, был рад.

В местном отделении банка в захудалой конторе перед управляющей Самбиев выступил с рядом предложений в защиту прав колхозников.

– Да не могу я всю наличку на зарплату отдавать, – жаловалась управляющая, – ведь это детские пособия, пенсия и зарплата бюджетникам.

– Это не гуманно – с умным видом полемизировал Арзо, – работники сельского хозяйства, кормильцы села, пятый месяц ни копейки не получают, а деньги ведь на счету хозяйства теперь есть. Это не законно. Если они обратятся в суд, то вы можете пострадать, даже потерять работу.

– Он прав, – поддакивал Тыква, опорожняя очередной стакан с водой.

– Поймите, – продолжал в том же тоне Арзо, – если обанкротится колхоз, то здесь вашего банка уже не будет, некого здесь обслуживать, других производств нет… Да и села Вязовка не будет. Поймите, вы должны мыслить масштабно, по-государственному, с заботой о районе.

– Он прав, – с отрыжкой пробасил Тыква.

– К тому же колхоз вам кровлю переделает, – и, подавшись вперед, шепотом: – и шубы вам с дочкой будут.

– Вы абсолютно правы, – в сердцах бросила ручку управляющая, – колхоз не может зачахнуть. Мы все за это в ответе! Надо как-то бороться с этой демократией, с этой продажной Москвой!

– Как глубок ваш анализ! Какой у вас прекрасный ум, впрочем, как и внешний вид, вы просто цветете. Нельзя ли вас пригласить вечером в ресторан?

– Ну, отчего же не пообщаться со столь галантным молодым человеком, – управляющая, смущаясь, поправила высокую, замысловатую, старомодную прическу.

– Да зачем в ресторан, в этот сарай, – вмешался Тыква, – лучше у нас в гостинице. Там и банька есть.

– Я обещаю, – аж встал Самбиев, – это будет сказочный вечер, вот только, чтоб совесть не мучила, порешаем все дела разом, а там гуляем…

– Это дело, – пробасил Тыква.

– Вот только платежное поручение подпишите. Это в счет исполнения заключенных договоров. Да, я думаю, не надо забивать красивую головушку столь заурядными делами, тем более у нас бурные дела впереди… Просто подпишите. Ведь вы радеете за хозяйство?

– Он очень порядочный человек, – на немой взгляд управляющей ответил председатель.

На следующее утро Самбиев на председательской машине поехал в Столбище за своими бабульками. В Вязовке, они долго пытались хоть что-то купить бабулькам на подарки в единственном полупустом магазине. Толкового, приемлемого для их возраста ничего не подобрали, и Арзо мудро решил, что лучший подарок – деньги.

Торжественное застолье, официально обозначенное «началом посевной», вел сам председатель Тыква. Самбиев восседал рядом в окружении своих бабулек. Под их бдительным оком он много ел, самогон не пил, только чуть-чуть пригублял некачественную водку местного разлива.

Когда тосты поднадоели, животы наполнились, глаза слегка затуманились, громко заиграла музыка, это было как старт – в актовый зал вломилось чуть ли не все село.

После бессонной ночи вид женщин Самбиеву претит, только бабульки ему милы, с ними спокойней. К счастью, Вера сегодня дежурит в больнице, вежливые притязания Светы урезонили бабульки, обозвав ее «селедкой», а тут в центре зала замаячила в танцах стройная фигура Зины с юными телесными дарованиями; ожил Арзо, загорелись глаза, румянец всплыл в щеках.

– Ой, коза длинноногая, – заревновали бабульки, перехватив взгляд «родимого».

– Ну, почему же, даже очень хороша, – не сдержался Самбиев.

– А Полюшка как? – беспокоятся бабульки.

– Она страдает, когда я скучаю. Даже просила, чтоб я ублажался с кем-либо в общении.

– Ну если только в общении, – согласны бабульки. – Хочешь пригласим ее сюда, посидите рядышком, пообщаетесь?

– Вы просто очаровашки! – потирает руки Арзо, теперь и самогон пьет, раз водка кончилась.

Зинка действительно молода, глупа: уминает все с чавканьем, так же пьет, при этом сидя умудряется танцевать, бабульку и Арзо плечами бьет, бессмысленно хохочет.

– Устали мы, родимушек, отправь нас домой, – пожаловались бабульки, когда электронная музыка, барабанный бой загудели в полную мощь.

– Карету к выходу! – приказал Арзо, сам пошел провожать старушек.

Пока целовались, обнимались, плакали, словом, прощались, свежий вечерний воздух улицы вернул ясность в мысли Самбиева, и он подумывает, как бы теперь отделаться от юной Зинки. Проводив бабулек, он еще постоял на улице, покуривая, сделал гениальный вывод, что во всем необходима мера – не управляющая и не Зинка, а что-то посередине, только с новизной чувств. И как бы, сообразно его мыслям в зале он попадает под новую опеку – Нины.

– Посмотри, посмотри, вон моя сестра Юля! Как она тебе, наша красавица? Как я, крупная, умная, бухгалтером в гастрономе работает. А как она начитана, многогранна.

Действительно, грани есть, и такие контрастные. Вот танцует Юля: белоснежный зайчик бантика на кончике толстой, русой косы с ягодицы на ягодицу раздольно прыгает, неугомонно резвится, и хочется Самбиеву его слегка прижать, погладить, остудить этот пыл, умерить шаловливость.

А вот Юля повернулась лицом, улыбается сестре, рукой машет, и Самбиеву ничего не хочется, даже новизна не прельщает.

– Так ты пей, пей Арзо, – подсказывает Нина, – отчего ж ты не пьешь, в честь тебя ведь праздник.

К полуночи и музыка устала, начались медленные танцы, свет погасили. Попеременно с сестрами танцует Арзо, меж танцами самогон стаканами до потери памяти хлещет. Только свежесть воздуха вновь возвращает его в реальность: у него все болит, тошнит, и буквально висит он на крупных плечах сестер, куда-то ведут его волоком.

Все-таки прогулка на чистом воздухе очищающе действует. В квартире Нины он более-менее вменяем, и тут в сувенирный рог наливают ему шампанское, Нина произносит тост за чеченских мужчин. Рог – осушен, чеченский мужчина – свален.

От позыва к рвоте очнулся Арзо, мир переворачивается, он летит в пропасть. Открыл глаза – полегчало. Свет ночника, лежит он на диване, на краю дивана две сбитые женские спины, пьяные, как в тумане, слова:

– Вообще-то все они сволочи… только в этом деле хороши.

– Да-а.

– Что «да»? А ты откуда знаешь? Небось с Ансаром… То-то я замечала, как я на работе, ты сюда. Ах ты сучка! Падла!

– Сама ты сучка!

Начался крик, галдеж. Самбиев воспользовался перепалкой, бросился в ванную вырывать… Сильные, заботливые руки подняли его, отвели в комнату, раздели, уложили. Все равно ему плохо, особенно когда глаза закроет. А тут спиной к нему, глядя в зеркало, душась, в одной прозрачной комбинации – женщина, и почему-то нет косы. Она легла рядом, задышала жаром в лицо: – «Полтора года как уехал… без мужика я. Думаешь легко?»

«Нина – сноха», – искрой промелькнула грешная мысль, он собрал всю свою волю, с силой оттолкнул ее, стал кое-как одеваться.

В воскресенье он «лечился» у бабулек в Столбищах, в понедельник, с утра, вместе с управляющей местного банка поехал в райцентр Байкалово, чтобы головной банк за долги хозяйства «Заветы» не задержал платежное поручение. За услугу пришлось еще одну ночь париться в бане гостиницы. Только после этого Самбиев уехал в Тюмень, оттуда полетел в Нижневартовск и далее на перекладных сквозь комариные тучи до Покачей.

Теперь Арзо общается не с главным инженером, а с гендиректором нефтегазодобывающего управления.

– Десять тысяч долларов? – удивлен нефтяник. – А может лучше рублями, я ведь не знаю, что с валютой делать, куда деть.

– Узнаете, – важен экономист-бизнесмен Самбиев, – рубли от галопирующей инфляции тают, да и вообще это не деньги, так, для булочной в кармане, а доллары и в Африке доллары.

– Так, значит, и перечисление будет?

– Конечно. Через день-два будут на моем счету, и в тот же день я перечислю их на ваш счет.

– Ладно. Только я насчет этого, – директор косится на пачку валюты,- проконсультируюсь с женой и завтра отвечу.

Через несколько дней Арзо с трудом добился подсадки на вахтовый рейс Нижневартовск-Казань-Ростов. В самолете излишеств нет, меж креслами подлокотник отсутствует, здоровенный, толстый мужчина просто уронил в кресло свою массу, всем весом прижал Самбиева к иллюминатору. Хотел было Арзо возмутиться, да как можно, он на птичьих правах, тайком проведен на борт и не должен рыпаться, а то высадят. Когда самолет взлетел, он хотел было всполошиться, зная что теперь не высадят, но поздно: толстяк храпит, чуть ли не гул моторов перекрывая. Как Самбиев ни дергается, ни ворчит, бесполезно, еще сильнее храп, еще теснее ему. Однако это четырехчасовое неудобство с перерывом в Казани никак не сказывается на его радужном настроении: в его кармане новая складская справка – он владеет отныне двенадцатью тысячами тонн нефти в трубе, на порядок «возрос», и это уже не капля в море, а приличный задел для начинающего нефтепромышленника.

После посадки в Казани Арзо попытался пересесть, однако никто к толстяку не стремился. Тогда, умудренный опытом, он решил заранее отвоевать нужную территорию – тоже напрасно: и Арзо аж засмеялся, до того он хил, что легким движением таза толстяк пригвоздил его вновь к иллюминатору. Не сдаваясь, Самбиев заерзал, и тут громовой глас:

– Стюардесса, что это такое? Я специально два места туда – обратно выкупил.

– Потерпите, – взмолилась стюардесса, – молодой человек очень торопился домой.

– Эх, черт, разбудили, – недоволен бас. – Ладно, тогда неси что положено.

На маленьком столике места мало, еда и питье расставляются и на столике перед Самбиевым. Дабы не мешать обильной трапезе соседа, Арзо прикрыл глаза, пытаясь заснуть.

– Ну, давай по одной, – толкнул его в бок толстяк.

– Спасибо, я не голоден.

– Я тоже, но выпить надо.

– Я не хочу.

– Как это не хочешь? Что я алкаш, чтоб один пить, давай за удачу.

Первую бутылку опорожнили в два захода, без перерыва на закуску. После этого толстяк с аппетитом приступил к еде.

– Так ты что не ешь? – возмутился толстяк.

– Я свинину не ем.

– Что, бусурман? – еще недовольней бас. – Стюардесса, принеси курицу, и сыр, и еще что не русское, а то пить скоро не с кем будет, этот без закуски согнется, а я не алкаш, один пить не могу… Пей-пей! Отличная водка!

Чрезмерно напились, вдоволь наелись; Самбиева на сон потянуло.

– Давайте рассчитаемся, – склонилась стюардесса.

Толстяк неуклюже полез в карман, Самбиев опередил – протянул свеженькую, хрустящую стодолларовую купюру.

– Ой, а что это? – сконфузилась стюардесса.

– Это деньги, – вальяжен голос Арзо, он поясняет курс к рублю, размер сдачи и солидные чаевые.

– Вот моя визитка, – иной тон у толстяка.

– К сожалению, свои все раздал, – не растерялся Самбиев, и разглядывая карточку. – Так вы, Николай Семенович, директор ликероводочного комбината? Ха-ха-ха. На продажу водка остается, или всю выпиваете?

– Ге-ге-ге, кое-что оставляю… А вы чем занимаетесь, молодой человек? – заметно отодвинулся директор, загородил проход, свесившись с кресла.

– Я занимаюсь нефтяным бизнесом, экспортом за рубеж, – Самбиев на клочке бумаги пишет свои данные и телефон – не работающий Россошанской в Грозном.

– Так вы чеченец? А не знаете такого – Ахмиева? Он правда, жил в Орджоникидзе, а сейчас, говорят, скрывается в Грозном.

– А почему он скрывается?

– Меня «кинул»… Представляешь, год без сучка и задоринки работали, а потом он мне на восемь мехсекций «воздух» загнал, и еще четыре я ему без предоплаты отправил… Наколол, гад! – вслед необузданный мат на весь салон, и на ухо, шепотом: – Кто достал бы его – половину отдал бы.

Невзгоду встречают прямо у трапа. Самбиева посадили на переднее сиденье черной «Волги». На заднем сиденье директор и видимо его зам. Минут пять-десять они поговорили о делах, потом последовал храп. За городом, в голой ночной степи, Самбиев тоже вырубился во сне.

Шум открывшейся двери, свежий поток воздуха разбудили Арзо. Они остановились у поста ГАИ. Уже светало, более трех часов ехали.

– Здравия желаем, Николай Семенович, – отдал честь инспектор.

В ответ барский тон и машина тронулась дальше.

– Проснулся, нохчо? * Как тебя кликать?… А Арзо… А ты отчаянный малый, ничего не спросил, сел и едешь.

Самбиев спросонья протирал глаза.

– Я здесь, – продолжал бас сзади, – одиннадцать лет был первым секретарем райкома. Демократы сняли… думают надолго. Хе-хе, скоро вернусь, я им кислород перекрою, на коленях поползают.

Въехали в большое просыпающееся село, у солидного здания с надписью «Ликероводочный комбинат «Раздолье» остановились.

Арзо, как и все, вышел из машины, но его в контору не пригласили.

– Вот все, что о нем известно: договора, счета, корреспонденция, – выйдя из здания конторы минут через пятнадцать, говорил Невзгода: – Такое же досье я передал в милицию… Найдешь, век благодарен буду. А в контору, домой – не приглашаю, зарок дал – вас, чеченов, близко не подпускать.

– А с чего вы взяли, что он чеченец? К тому же, по вашим данным, он из Осетии.

– Мне что осетин, что чечен, что грузин – один хрен-дрова… Так что извиняй, дружок, вот машина тебя до автовокзала довезет.

– Простите, Николай Семенович, – задержал прощальное рукопожатие Самбиев, – неужели в вашей жизни все беды только от нас?

– Ладно, прощай… Устал я.

Обозленный Самбиев сел в машину; только тронулись, от взмаха Невзгоды остановились.

– А вообще-то, нохчо, ты прав. Летал-то я в Сибирь для разборок, меня зять, муж родной дочери, кого я в люди вывел, облагодетельствовал, похлеще этого кинул, да еще дочь обнесчастил и мне в харю плюнул… Вот так… – и далее, глянув на водителя, – отвези его до Ростова, и пока в поезд не сядет, провожай… Прощай, – хлопнула дверь.

В Грозном первым делом за три тысячи долларов куплен новенький «Москвич -2141» для Арзо, и подержанная «Нива» для Лорсы. Еще Самбиеву-старшему необходимы офис и хорошая связь – для оперативности. Однако на это средств пока нет, и он, пока Лорса со своей группой выискивает некого Ахмиева, сутками напролет составляет какие-то «наполеоновские» схемы, просчитывает различные варианты, вместе с Дмитрием мотается по нефтяным объектам республики.

Под стать напряженному графику жизни Арзо и его настроение: он со всеми сдержан, сух, неэмоционален, отстранен в быту, в личной жизни. Родные и близкие с пониманием относятся к его замкнутости, видят, что он другим поглощен, и только Полла не может с этим смириться, пытается найти для себя место в его жизни, однако все бесполезно, муж ныне не нуждается в ее ласках, расслабляться от массажа не желает, наоборот, стремится к полной мобилизации, к концентрации всех сил и чувств на достижение поставленной цели. И цель эта – не только заработать много денег, а организовать свое собственное внушительное дело.

Однако Полла не сдается: украдкой, осторожно ложится она ночью рядом с мужем, пытается прижаться к нему. Арзо отталкивает ее, грубо цедит «я устал», отворачивается.

Наутро в квартире нет света, оттого и воды нет. Арзо злой на весь мир, и прежде всего на ближнего – жену.

Завтракает он машинально, без разбору, без аппетита, просто так положено. Напротив, полубочком села Полла.

– Я звонила Нине, искала тебя, беспокоилась.

– Правильно сделала, молодец.

– Она рассказала, – пауза, глубокий глоток, – что у тебя, помимо «почти что жены» Светы и медсестры Веры, еще и Юля есть и совсем юная Зина появилась.

– Внеси в этот список и Нину, – полетела на пол вилка, муж вскочил,- и себя не забудь!

Он стал спешно обуваться во мраке коридора.

– И я в этом списке? – очень тих голос Поллы.

– Все вы в этом списке! – рявкнул муж, выскочил в подъезд.

За рулем машины он напрочь выкинул из головы неприятный разговор с женой, вновь и вновь обдумывал свою речь на предстоящей деловой встрече, глядя в зеркало, беспокоился о своем не тщательно умытом, не выбритом лице, плохой прическе. Как назло, к проезду президента надолго перекрыли движение по центральным улицам и, пробираясь окольными путями, он попал в толчею людей и машин у базарной площади. Кричать и сигналить оказалось бессмысленным, время бежало, он опаздывал, от гнева дрожал, крутя во все стороны баранку попытался развернуться, и тут в поле его зрения случайно попали цветы: много-много цветов. На секунду он замер, одумался. Бросив в непонятном положении машину, не обращая внимания на окрики других водителей, побежал к ярким соцветиям…

– Как хорошо, что ты вернулся, – встревоженно встретила Арзо Лариса Валерьевна.

– Это вам, – вручил он ей один букет. – Где она?

Полла свернувшись клубочком, тихо лежала на кровати. Глубоко склонившись, Арзо глянул в ее безжизненно-бледное лицо; током прошибло его тело.

– Выйдите, пожалуйста, – попросил Арзо Россошанскую, запер дверь.

… Примерно через час, а может более, он слегка расслабил свои жаркие объятия.

– Как ты, Полла?

Ее разрумянившееся лицо пылало жизнью, сквозь испитые розовенькие губы слышалось еще учащенное, сладостное дыхание, вокруг влажных глаз синева упоительной страсти.

Она стыдливо прикрыла глаза, спрятала лицо в его груди.

– В пропасть летела, – сильнее прижалась она.

– Полла, все это брехня…Ты веришь мне, Полла?

– Арзо! Как не верить?! Не губи, ты ведь один единственный у меня на целом свете. Делай, что хочешь, но не отталкивай, не спихивай меня в пропасть, просто…

– Замолчи, не плачь. Я ведь просил тебя не плакать.

– Как мне не плакать – никого нет и не будет.

– Потерпи, будет у тебя еще много детей. Вот я дело налажу, скоро деньги заработаю и поедем мы в Москву на обследование… А сейчас, лучше туда посмотри.

– Какие розы! Арзо! Мой Арзо! Побудь этот день со мною!

* * *

Растерзанная Россия. Начало девяностых. Время кардинальных перемен, растаскивания госсобственности, нелегкое время. Тот, кто был всем, в одночасье становится никем, тот, кто был никем, но грезил стать всем – рвется к трону. Демократия и демагогия – синонимы времени. И если в России хаос во всем, то на периферии, в независимой Чечне, полный бардак; человек с оружием – норма времени, признак, неотъемлемый атрибут строителя свободной республики…

… Трудно, ой как трудно из нищеты выкарабкаться. Брешей много, и пока все не залатаешь, как через сито, уплывает капитал. Хоть и говорят, что во времена перемен в мутной водице можно, слегка рискнув, свою заводь найти и «икру метать», однако так же легко можно на «щуку» напороться, очередной жертвой пасть, а точнее быть съеденным…

Группа Лорсы не без труда нашла «кидальщика» Невзгоды – Ахмиева. Лорса встретился с аферистом, намекнул о грешке, только чуточку вспугнул ныне вальяжного нувориша на «Мерседесе» и поехал к старшему брату с докладом и консультацией, – как быть далее.

Арзо вновь в безденежье, хоть и носит в нагрудном кармане справку о наличии двенадцати тысяч тонн нефти, а свою машину заправить не может – не на что. И только «Нива» Лорсы, будучи на боевом посту, постоянно на ходу, для нее топливо изыскивают, последнее отдают.

Самбиев-старший днем и ночью выстраивает различные схемы, делает расчеты, пешком мотается по объектам. Он считает, что толстяка Невзгоду ему сам Бог послал, и что найдя Ахмиева, он решит многие финансовые проблемы.

Каждое утро, давая задание Лорсе, старший брат его журил, просил ускорить процесс поиска, а когда Ахмиева обнаружили, он вдруг задумался.

– Слушай, Лорса, а этично ль это? Как-никак земляк, одного этноса мы.

– Что значит – “этично”? – тверд Лорса. – Этот подонок сам наворовался: дом трехэтажный строит, на “Мерседесе” ездит, как сыр в масле катается, о репутации народа не волнуется… Ты думаешь, что такие дела нам боком не выйдут?

– Не горячись, Лорса, – степенен Арзо. – Зачем нам в дерьмо лезть, судьями выступать? Бог ему судья, он с ним разберется.

– На Бога надейся, а сам не плошай. Не хандри, Арзо. Я ведь по твоему заданию, столько времени рыскал. Да видел бы ты его?! Отпетый мошенник! Сволочь он, и мне его не жалко, от таких вайнахов – проку не будет.

– Ладно, тряхнем… Пусть рассчитается, а в Ростов мы его не повезем.

– Арзо, в таких делах надо действовать до конца или вовсе не ввязываться.

– Лорса, это открытая вражда, противостояние, ведь за ним тоже люди стоят.

– Это не люди… Мы боремся за правое дело, восстанавливаем справедливость и доброе имя народа, и не только нашего. Ты вспомни, что тебе Невзгода говорил?

– Ладно… Только дай я вначале с ним поговорю, и если не вразумлю, будем действовать.

Увидеть и тем более поговорить с аферистом Арзо не смог, в тот же день Лорса сообщил, что Ахмиева нашли расстрелянным в собственной квартире.

– Неужели я спровоцировал это? – удрученно вымолвил Арзо.

– Разумеется, нет, – циничен Лорса. – Сам подписал себе приговор. Я вспугнул, его убрали, концы в воду, и все шито-крыто… Нет человека – нет проблемы, нет доказательства воровства.

– Лорса, – Арзо думает о деле, – у нас еще есть кое-какая милиция. Наверное, фотографии, заведенное дело по факту убийства есть. Достань копию материалов, я по возможности, отвезу их Невзгоде. Может, это и не гуманно, но слово беречь надо.

Когда Арзо увидел материал уголовного дела, фотографии живого и расстрелянного Ахмиева, ему стало не по себе. Он считал себя повинным в гибели человека. Не имея возможности с кем-либо поделиться переживаниями, пару дней пребывал в угнетенном состоянии, пока посредством Дмитрия Россошанского не повстречался с заместителем генерального директора «Ставропольнефтегаз» Чемодановым.

Деятельность Чемоданова созвучна помыслам Арзо Самбиева. Моментально из сознания выметается печаль от гибели незнакомого Ахмиева: сам себе могилу рыл – заключение Арзо; сделан окончательный вывод – жить и работать надо по-честному, оттого вновь уравновешенность в душе, рвение к делам.

Проблема Чемоданова в том, что «Ставропольнефтегаз» заключил контракт с Венгерской фирмой на поставку тридцати тысяч тонн сырой нефти в первом квартале 1992 года. Уже произведена пятидесятипроцентная предоплата, квартал закончился, а отгрузили только одну «вертушку» – две с половиной тысячи тонн. И это с огромным трудом, с превеликими издержками. Если и далее в таком режиме работать, то сделка обойдется в ущерб, и виной тому заранее не просчитанные, чисто технические нюансы.

Месторождение в Нефтекумске по объемам невелико, до миллиона тонн в лучший год, и технологически завязано на нефтекомплекс Чечни. Прямого выхода к транзитной трубе у «Ставропольнефтегаза» нет, есть прямая ветка только на НПЗ Грозного. Мятежная республика якобы в блокаде, тем не менее поставка нефти и отгрузка нефтепродуктов не прекращается ни на минуту. Однако Грозный принимает нефть, а отправлять может по продуктопроводу и железнодорожным транспортом, только нефтепродукты, но никак не сырую нефть, что заложено в контракте с Венгрией.

Заключая сделку, Чемоданов надеялся перегонять нефть по трубе до перевалочной станции в Чеченской станице Ищерская, а там заливать ее в цистерны и отправлять далее в порт Новороссийск. Вот тут на перевалках и фрахте он просчитался: все дорого, железная дорога график не соблюдает, да и цистерн нет; в итоге – затраты велики, время просрочено, штрафные санкции по контракту довлеют. Так и это не все: хотя «Ставропольнефтегаз» и государственная контора, а этот контракт – воровской; для личной наживы начальники объединения стараются. Эта информация просочилась, и мафиозные группы всех мастей – от уголовников до работников правоохранительных структур обложили нефтедельцов данью за еще не завершенный контракт. В Новороссийске, в Ищерской и даже в родном Нефтекумске Чемоданову нет прохода, а он уроженец Грозного, с Дмитрием в институте вместе учился, и узнав, что Арзо нефтью интересуется да еще и Лорса у него есть, просит поддержки, помощи или совета; и хотя бы на Чеченской территории в станице Ищерской – оградить от поборов за умеренное вознаграждение.

По просьбе Самбиева, Чемоданов только пересказывал возникшую по контракту ситуацию, а в уме Арзо уже родилась блестящая, как он считал, идея.

– Так, значит, у вас есть на тридцать тысяч тонн нефти экспортная квота и лицензия? – перебил Самбиев.

– Даже на пятьдесят есть, – ответил Чемоданов.

– А транспортные издержки – от Ищерской, до порта и далее – стоят двадцать шесть долларов? – наводящие вопросы задает возбужденный Самбиев. – Я обязуюсь для начала доставить в Венгрию двенадцать тысяч тонн нефти в этом квартале, если вы мне заплатите авансом ровно половину. При этом учтите, у вас никакой головной боли, только официальный договор между нами, и столько же нефти вы доставите на имя моей фирмы в Грозный, на НПЗ.

– Неужели это реально?

– Абсолютно, – идя ва-банк, рискует Самбиев.

– А как быть с мафией? – тих голос Чемоданова.

– В Новороссийске у вас пока дел не будет, а что касается Ищерской и, пожалуй, Нефтекумска, то отсылайте ко мне. Отныне я ваша «крыша». И если меня на месте не будет, мой брат Лорса всегда здесь.

На следующий день Арзо и Чемоданов выехали в Нефтекумск, полдня занимались документацией. Под гарантию складской справки и «слова», Самбиев получил аванс за сделку, в ту же ночь выехал в Минводы, оттуда полетел в Тюмень, далее в Нижневартовск и Покачи.

Только сказка легко сказывается, а обещания Самбиева претворяются в жизнь с превеликим трудом. Еще два раза, меняя все виды транспорта, мотается Арзо из Нефтекумска в Покачи: то проблема с договором и доверенностью; то срок с лицензиями вышел; то перечисление за транспортировку по трубе не поступает, где-то в Москве, в расчетно-кассовом центре, якобы на проверку попало, на самом деле прокручивает деньги центробанк, на одной инфляции деньги делает.

Не мытьем так катанием действует Арзо: кого-то ублажает, кого-то убеждает, кому-то угрожает; в общем, с трудом договаривается, оформляет все экспортные процедуры, и когда казалось – все вопросы решены – выясняется, что есть центральное нефтехранилище в Бугульме, в Татарии, и там решается вопрос о сроках прокачки нефти по трубе. На месте выясняется, что очередь Самбиева наступит не раньше, чем в первом квартале будущего года. Двое суток Арзо атаковал все кабинеты учреждения магистральных нефтепроводов – бесполезно: денег на взятку у него нет, а иначе вопрос не решить.

Из Бугульмы Самбиев вновь мчится в Нефтекумск, а это более суток с пересадками, вновь умоляет нефтяников раскошелиться на взятку. Чемоданов и его партнеры уже не верят Самбиеву, разве может человек столько летать?

«Наверное, ты в Грозном отсиживаешься, а нам липовые документы показываешь», – твердят они. Он достает из карманов кучу проездных билетов; нефтяников поражают маршруты и оперативность передвижения; говоря, что это последний платеж, выдают ему наличные на взятку.

– А чем вы рискуете? – в свою очередь возмущается Самбиев, – я на ваше имя уже переоформил двенадцать тысяч тонн нефти, а ваши платежи и десяти процентов от этой стоимости не составляют.

Вновь Самбиев в Бугульме. Лето, жара. Карманы брюк оттопырены двумя пачками тысячных купюр.

В кабинете главного инженера Шакирова, Самбиев бросает в ящик стола двести тысяч рублей, просит хотя бы на третий квартал этого года включить его в очередь. Шакиров упорствует, «плачется», что может только в начале четвертого квартала. Дальнейший торг бессмысленен, расстроенный Арзо возвращается в убогую гостиницу; до его вылета на Москву еще четыре часа; в кармане билет и минимум денег, даже на еде экономит, пьет из крана сырую воду; мрачно ведет невеселые расчеты: только с прокачкой нефти в Венгрию он получит свою нефть на грозненском нефтеперерабатывающем заводе, и ту с учетом вычета штрафных санкций за период задержки. Этот пункт он сам внес в договор, максимально рискуя, уступая во всем, пытаясь всеми способами соблазнить нефтяников Нефтекумска на сговорчивость, партнерство, доверие.

В целом картина ясна. Учитывая ожидаемый уровень инфляции, Арзо проводит два финансово-экономических расчета: оптимальный – четвертый квартал этого года – и наихудший, если нефть будет прокачана только в первом квартале будущего года. Даже второй вариант сулит некоторые доходы, все-таки нефть – дело выгодное, от этого настроение его улучшается. Он обдумывает, чем будет заниматься полгода вынужденного простоя, на ум приходят всякие навязчивые мысли, и тут сухой стук в дверь.

В лицо Арзо сунули удостоверение, весьма деликатно отвезли в прокуратуру.

– Вот ваши двести тысяч, – на столе именно его пачки с согнутыми краями. – Шакиров уже сознался, так что и вы подпишите протокол и отправляйтесь восвояси.

– Таких денег я никогда в глаза не видел, – более чем надо тверд голос Самбиева, и он, радуясь этому, еще больше наглеет – ни Шакирову, ни кому иному я взятки давать не обязан и считаю это позором. У меня вся документация в порядке, можете проверить.

– Мы тебя за твою строптивость лет так на пять усадим за решетку.

– А за что? – не унывает задержанный.

В ход идут все изощренные способы советских допросов: от ласкающего – кофе с сухарями, до жестких – угроз, пытки и насилия. Несколько следователей ведут перекрестный допрос – Самбиев неумолим. Под вечер его отводят в подвал, в отдельную камеру, и следом «залетает ксива»: «Самбиев: извини, я рассказал всю правду. Ты не волнуйся, я все возьму на себя, а ты подпиши, чего требуют, и уезжай, я один легче разделаюсь. Ф.Шакиров».

Хотя Арзо с почерком Шакирова не знаком, однако знает, что такой интеллигентный человек, как инженер Шакиров, попав под следствие, не догадается, да и не сможет без подсказки прислать записку, к тому же, как бы он ни был хладнокровен и жизнестоек, таким размашистым, вольным почерком сразу после ареста не пишут, рука все равно будет дрожать.

Тщательно обдумывая, Самбиев еще раз ознакамливался с посланием, когда к нему в камеру пиная, за шиворот закинули еще одного подследственного – маленького беззубого татарина с запахом водки и табака, и так он был похож на друзей из комендатуры Столбищ, что по телу Арзо аж дрожь пробежала.

– Русские – свиньи, – прошепелявил новенький, вставая с бетонного пола, – вот так они нас, мусульман, изводят.

«Ты смотри», – подумал Арзо, – меня за лоха принимают, подсадили идиота, и он уже знает, что я тоже мусульманин».

– Хочешь курить? – приблизился татарин.

– Конечно, хочу, – поддался дружескому рукопожатию Арзо и, жадно выкурив дешевую сигарету, таинственно прошептал. – Я сейчас хочу поспать, заодно кое-что обдумать, а утром я с тобой, как с местным, посоветуюсь, поделюсь секретом.

– А ты щас поделись, легче спать будешь.

– Щас, – передразнивает Арзо, – не могу, голова так болит, что ничего не помню… Не шуми, береги мой сон и готовься к утренней беседе.

Спустя недолгое время татарин разбудил Самбиева:

– Давай покурим.

– Я ведь тебе сказал, не буди, охраняй мой сон… Иль ты не понял?

– Понял, понял, все понял… Утром и покурим, и поговорим.

Где-то за полночь, основательно выспавшись, посвежевший Арзо проснулся. Знакомый интерьер камеры, рядом, на деревянных нарах, распластавшись, вяло храпит татарин. Самбиев спокойно задумывается над ситуацией. Взятками в России никого не удивишь, многовековая традиция, историческая данность. Видимо, под Шакирова кто-то «копает», вот и попался он случайной жертвой. Как бы себя ни вел, что бы ни говорил Шакиров, у Арзо должна быть одна четкая, ясная и твердая позиция – никому взяток не давал, ничего не знает. Иного варианта нет, и сели даже Шакиров раскололся, надо, сжав скулы, держаться до конца своей линии. По документации у него все в порядке, и как бы его ни мурыжили, отыгрываться будут только на Шакирове.

Вот только одну оплошность допустил Арзо: в его дипломате есть материалы дела расстрелянного Ахмиева, с фотографиями. Мотаясь по стране, он рассчитывал выбрать момент и заехать к Невзгоде в Ростовскую область. Теперь эта услуга могла выйти боком. Конечно, в целом, ничего ему из-за этого не пришьют, однако подержать, до выяснения, определенное время могут.

Наутро опасения Арзо подтвердились. Видимо, поступил ответ на запрос, и следователи уже знают о «богатом» прошлом Самбиева. Вновь вопросы о даче взятки, и затем резкий переход к делу Ахмиева. Готовый к такому обороту, Самбиев рассказывает все без утайки, только привирает, что Невзгода его товарищ.

– А может, ты его убрал, выполняя заказ? – неожиданный оборот принимает допрос.

– Какой мне смысл? – пытается спокойно держаться Арзо, но чувствует, как предательский мандраж прокатился по телу, овладевает психикой, порабощает сознание, сеет губительный страх.

Молодые следователи вряд ли заметили реакцию Самбиева, зато многоопытный главный прокурор уловил ее, надменно усмехнулся. Наверняка, будь иное время, стали бы «копать» и по этому делу, однако ныне не до этого.

– Нечего нам и в этом дерьме ковыряться, – слышит Арзо охрипший бас начальника в соседнем кабинете, – если он даже и сделал это, то нашу работу выполнил, во всероссийском розыске список уменьшил. И слава Богу: пусть друг друга побольше мочат, нам дышать будет полегче. А Шакирова он не заложит, знаю я эту чеченскую породу. Так что пошел он на…, – последовал спасительный мат.

Не веря в избавление, Арзо помчался в аэропорт, за полцены сдал неиспользованный билет, на последние деньги приобрел новый. В Москве остановился у своего товарища по аспирантуре в общежитии сельхозакадемии. Еле-еле сдерживал порыв позвонить Шакирову, поинтересоваться его судьбой, спустя сутки не утерпел – с переговорного пункта поздно ночью набрал домашний телефон.

– Самбиев? – спросонья, не узнаваем голос инженера. – Мужчина… Твое сегодня ушло… Пока больше не звони. Давай! – гудки. Арзо ничего не понимает: неужели его нефть включили в список транспортировки?

Не веря ушам, от нетерпения Арзо сразу же позвонил в Нефтекумск по домашнему телефону Чемоданова.

– Какой Самбиев? Разве вы не знаете который час? – возмущенная жена, и вслед послышался мужской голос. – Арзо! Ты фокусник! После обеда получили телекс, что наша партия ушла… Слушай, выручай до конца. Еще четырнадцать с половиной тонн надо отправить.

– У меня денег совсем нет.

– Что значит «нет»? Ты обладатель целого состояния. До Минвод можешь вылететь? Я тебя встречу.

– Я вначале в Грозный полечу, порешаю тамошние дела, приму от вас нефть на заводе и потом приеду к вам.

– Арзо, это не проблемы, как дважды два – решаемо, пожалуйста, завтра же лети сюда, генеральный лично хочет тебя увидеть, поговорить, отблагодарить.

– Ладно… Завтра встречай утренний рейс в Минводах.

По спецсвязи нефтяников Арзо из Нефтекумска связался с Дмитрием Россошанским в Грозном, через сутки вновь отправился в Сибирь. Из пятидесятитысячной экспортной квоты «Ставропольнефтегаз» исчерпал только четырнадцать с половиной тысяч, и Арзо вместо положенных по контракту пятнадцати с половиной тысяч тонн пытается отправить в Венгрию тридцать четыре с половиной тысячи тонн нефти, полностью используя квоту.

За очень короткий период в Нижневартовске произошли кардинальные перемены. Они связаны не с обликом города, город тот же: грязный, душный, комариный. В корне изменились люди, точнее руководители нефтяной отрасли. Сотни, а может и тысячи москвичей, иностранцев наводнили таежный регион: цена на нефть резко подскочила, а генеральный директор «Покачинефть», который совсем недавно недоверчиво рассматривал доллары и консультировался по этому поводу с женой, теперь требует стопроцентную предоплату и по пять долларов с тонны наличной валюты лично ему, рыночная экономика торжествует!

По перечислению вопросов нет – московская нефтяная биржа якобы «регулирует» цену на нефть, а вот кэш явно завышен. Самбиев торгуется как за свое и после двухдневных торгов добивается снижения магарыча до трех долларов с тонны, ибо особо «зарываться» тоже не гоже, сволочье кругом, на жирный кусок слетятся, и кто тогда огородит гендиректора от рэкетиров?

Закончив дела в Нижнеавртовске, Самбиев набрался наглости и направился в Бугульму. От его появления в кабинете Шакиров чуть в обморок не упал; ни копейки не взял, только документацию и, пообещав решить вопрос в третьем квартале, буквально вытолкнул визитера, плотно прикрыл дверь. Единожды обжегшись в этом городе, Арзо осторожничает: в гостинице не селится, аэропортом не пользуется, на автобусе приехал, так же уехал до Альметьевска и далее, на Казань. До сих пор с потаенным страхом и риском в душе, возит в портфеле дело Ахмиева, и ничего не нужно ему от Невзгоды, только хочет он реабилитировать свой народ в глазах хотя бы одного человека.

В аэропорту Казани Арзо обнаруживает, что есть рейс до Ростова-на-Дону, и летит туда к Невзгоде, несмотря на катастрофический цейтнот, на массу накопившихся в Грозном интересных дел.

Невзгоды на месте нет, говорят куда-то на несколько дней уехал. Арзо даже рад этому, передает секретарю дело и сверху записку: «Так получилось… Не все мы такие».

Поездом на рассвете, после почти месячных скитаний, прибыл Арзо в Грозный, из ведра (в ожидании верблюжьего молока водопровод капризничает) искупался, за завтраком в течение получаса пообщался с Поллой и Ларисой Валерьевной и на своей машине, в одиночку, вооружившись на всякий случай – времена смутные! – пистолетом, тотчас отправился в Нефтекумск для расчета за оказанные услуги.

До неприличия сухо приняли в Нефтекумске Самбиева – дело сделано, и роль услуги умалена. В кабинете гендиректора Арзо вскипел, замахал в гневе руками. По-бандитски небрежно сунутый за пояс пистолет нечаянно обнажился, восстановил память нефтяников и заодно справедливость договоренностей.

За свои труды к двенадцати тысячам тонн Самбиев заработал еще десять тысяч тонн сырой нефти. При нем отправляется в Грозный телекс: «В первой декаде июня 1992 года ПО «Ставропольнефтегаз» поставило на ПТК – Грозный 56 тыс. тонн нефти, в том числе 22 тыс. тонн – принадлежат кооперативу «Бук».

«ПТК – Грозный» – монополия: пожалуй единственное четко функционирующее предприятие – нефте- и продуктохранилище, – посредством которого принимается и отпускается нефтехимическая продукция республики. С приходом новой власти по велению руководства республики, государственное предприятие стало арендным. Кто арендатор – неизвестно. Правда, известно, что руководит некто Мадагов – бывший заправщик, ныне очень влиятельный, чопорный господин; представитель известного монолитного, дерзкого вайнахского клана, который в жесткой, доходящей до кровопролития, упорной борьбе потеснил другие кланы, в том числе и два родовитых тейпа, финансировавших приход к власти президента-генерала и считающих, что мятежный лидер будет верен им и своим словам…

Еще весной, мечтая о нефтяном бизнес, организовывая схему, Самбиев Арзо без особого труда наладил контакт и заинтересованное взаимопонимание со всеми сопутствующими делу структурами: от Северо-Кавказского магистрального нефтепровода и железной дороги до нефтеперерабатывающего завода, различных министерств и таможни; и только с Мадаговым контакт не получался, никак он Самбиева не принимал, ни на какие рекомендации не реагировал, словом, брезговал общением с «мелюзгой».

Тем не менее Арзо не сдавался: до боли в желваках сжимая в обиде скулы, он порой по полдня ожидал Мадагова то в приемной, то у входа в контору, то вовсе у ворот предприятия. Поздний снег ложился на голову – таял; весенний дождь обливал – стекал; первый майский зной мучил – а Арзо упрямо, до стыда упорно ожидая, выстоял.

– Что ты хочешь? – наконец сжалился Мадагов, принял Арзо.

– Поставить нефть на давальческой основе.

– Да ты что?! В нефтебизнесе – киты, они съедят тебя, раздавят.

– Посмотрим, – очень тих голос Арзо, чуть ли не по стойке смирно стоит он перед вальяжно рассевшимся в кожаном кресле холеным начальником.

– А реализовывать куда будешь?

– За рубеж.

– Покупатели есть?

– Сколько их здесь шастает.

– Смотри, «кинут», глазом не моргнут.

– Подстрахуюсь.

– А как с цистернами, с таможнями, с границами, с портом, фрахтом судна?

– Кое-что обговорено, остальное решаемо.

– Когда поступит нефть и в каком количестве?

– Ваше добро на приемку и в течение месяца до двадцати тысяч тонн.

– Ладно… Иди к заму, подпиши договор. По положению, тридцать процентов от давальческой нефти остается республике, остальное узнаешь у зама.

Самбиев особо запомнил, что тридцать процентов от его нефти достанется не кому-либо, а именно родной республике, и выяснил у зама, что «остальное» – значит доллар за тонну наличным, и только – деньги вперед.

Не имеющий опыта внешнеэкономической деятельности Самбиев Арзо не знал, что экспортные операции необходимо начинать с конца, а именно, с покупателя. Желающих заиметь нефтепродукты хоть отбавляй, даже несмотря на смутное время, иностранцы наводнили Грозный, и это не мудрено – разница цен на нефть и нефтепродукты в России и в Европе колоссальна.

Самбиев Арзо первым в республике «загнал» на переработку давальческую нефть и без каких-либо препонов со стороны окологосударственных структур имеет возможность распоряжаться своей собственной продукцией, посему вокруг него особый ажиотаж. Постоянного места дислокации у него нет, нахальные покупатели рвутся в квартиру Россошанских и даже выискивают его в Ники-Хита.

Арзо не спешит. Простой арифметический подсчет показывает, что он ныне миллионер, а если эту сумму перевести в суррогаты-рубли – то миллиардер. Однако, хоть нефть – безусловный капитал, желательно бы обладать более ликвидным богатством, в виде валюты, а для этого необходимо иметь соответствующий антураж, средства, позволяющие успешно и выгодно произвести обмен одного капитала на другой, чтобы свой капитал был не на заводе, а в кармане, под рукой, а частично и в надежном западном банке.

По просьбе Лорсы, а в основном ввиду необходимости наличных рублей, Арзо одним росчерком пера в заявке, стоя перед нефтезаводом, продал одному грузину всего три цистерны, сто восемьдесят тонн бензина и заимел массу денег.

Далее Арзо перерегистрировал кооператив во внешнеэкономическое объединение «Бук-Барт» с лицензией на экспортные операции, арендовал лучшие помещения в центре города под офис, и самое главное, за мизерные, как он ныне считает, деньги провел прямо с телефонной станции в свой кабинет линию спецсвязи, которой ранее пользовались только высшие руководители республики, помимо этого у него есть аппарат с прямым московским номером. Отныне три телефонистки круглые сутки посменно обслуживают его, знают на память все телефоны в Батуми, в Новороссийске, Баку, Дербенте, Махачкале, Нефтекумске, Нижневартовске, в течение трех минут соединяют с любым абонентом, и даже если номер на том конце занят, вклиниваются в разговор, чем озадачивают партнеров Арзо, создают ауру его всесилия. За это телефонистки получают ежемесячную зарплату, значительно превосходящую их жалование, выраженное, как у госслужащих, талонами на хлеб, сахар, бензин. (Обретая свободу, Чечня катится в обратном направлении развития, стремится к военному коммунизму, идет поиск врагов независимости.)

Многочисленные окна офиса обрешечены, поставлена металлическая входная дверь, внутри помещения из железобетона встроено глухое темное помещение – хранилище, где, помимо будущих капиталов, ныне сосредоточена особо важная документация, всех видов оружие.

Последнее – непременный атрибут времени – находится в строгой иерархии Лорсы, который отныне имеет красивую должность – заместитель генерального директора по связям с общественностью. В подчинении Лорсы семь человек, обеспечивающих круглосуточную охрану офиса.

В отличие от предпринимателя Арзо, вечно вращающийся в непонятных кругах Лорса знает криминогенную ситуацию в республике, требует, чтобы старший брат ездил только с охраной, однако Арзо тяготится присутствием вооруженного человека, сам постоянно при оружии, начеку, тоже ощущает неспокойствие обстановки, но на охрану надеяться не хочет, да и знает, что незачем излишне привлекать внимание; если уж нападут, то один человек не поможет – волков бояться, с волками не жить.

Помимо Лорсы еще два зама у генерального директора Самбиева Арзо: первый – Дмитрий Россошанский, который по указанию Арзо, продолжает числиться в государственной нефтяной организации, и рекомендованный старыми знакомыми бывший комсомольский работник, некто Сускиев, ровесник Арзо – маленький, прыткий, на вид очень молодой человек; полиглот, на «ты» с оргтехникой, галантен, вежлив, прекрасно танцует, неплохо поет, наизусть знает Шекспира, Пушкина, Лермонтова; от его тостов в стихах женщины плачут; из жалости к росту, из-за милого лица и маленьких, нежных ручек – любят, прилюдно ласкают.

Дмитрий и Лорса Сускиева не переваривают, по мнению Арзо, они его просто ревнуют к нему, ибо Арзо часто консультируется с Сускиевым – тот более трех лет прожил в Европе и в Америке, знаком с экономикой и юриспруденцией цивилизованного мира, может многое подсказать и посоветовать. Именно он предложил Арзо надежных, респектабельных покупателей из Англии. Богатые англичане в Грозный лететь боятся. Лететь в Англию – дело хлопотное, требующее затрат времени с визой. И вот Сускиев по телефону предложил англичанам прибыть в Стамбул для знакомства с Арзо и заключения контракта.

Трое суток Арзо живет в пятизвездном отеле «Свисс-Кемпински» на берегу Босфора. Все затраты по роскошному проживанию оплачивает английская фирма. Более того, Самбиева повезли в шикарный магазин и, пока он попивал кофе с сигарой, преподнесли очередной подарок – фирменную одежду с головы до ног, ибо только так должен выглядеть нефтяной делец. За рубежом Сускиев незаменим: он и переводчик, и консультант, и внимательный товарищ, словом, родной человек, земляк, владеющий всем, знающий все.

Щедрый жест англичан не расхолаживает Самбиева. На удивление покупателей, он владеет формулой складывающейся цены на нефтепродукты в день коносамента, исходя из цен на Лондонской или Генуэзской нефтяных бирж. Эти сведения он почерпнул, живя в грязной гостинице Нижневартовска, в ожидании поступления банковских перечислений, общаясь с иностранцами и московскими бизнесменами.

В целом Арзо не торгуется, не умеет, он знает ориентировочную цену, дает возможность прилично подзаработать англичанам, и только по форме оплаты возникает спор – тут он неумолим.

Общая сумма сделки – более двух миллионов долларов. Самбиев требует один миллион доставить наличными в Стамбул, он перевезет их в Грозный. Полмиллиона в рублевом эквиваленте должны быть перечислены в Москву на счета «Ставропольнефтегаз» и «Покачинефть» за поставку новой партии нефти, и полмиллиона будут положены на личный счет, открытый в турецком филиале лучшего английского банка – «Ллойдс-банк».

Англичан все устраивает, кроме одного: возить такие суммы наличными – небезопасно. После вежливого спора остановились на сумме пятьсот тысяч наличными, которая передается в Стамбульском филиале банка в руки Самбиева.

В свою очередь, Сускиев советует со временем специально вылететь в Лондон и открыть там счет в банке, в связи с тем, что Турция страна неблагонадежная, может выдать информацию кому угодно, вплоть до органов власти в России, и тогда последуют большие неприятности с потерей капитала и, весьма вероятно, даже свободы.

К тому же турецкая экономика нестабильна, в любой момент филиал банка может обанкротиться и деньги Самбиева – «тю-тю». Примеры сплошь и рядом, Самбиев об этом слышал, что Англия надежней Турции догадывается, и дает добро на вылет в ближайшее время в Лондон.

В итоге, после трех дней переговоров, обговорив все нюансы сделки, подписали контракт, составленный на английском и русском языках.

Оставшись наедине, Арзо спрашивает у Сускиева, сколько он хочет иметь помимо текущей зарплаты от этой сделки.

– Ну-у, – покраснел Сускиев, смутился. – Может это и не скромно, но я рассчитываю на пятьдесят тысяч баксов.

– Что такое баксы? Доллары… Хе… Ты получишь в два раза больше – сто. Доволен?

– Арзо, дай я тебя обниму! Спасибо!… Можно я тебе тоже сделаю небольшой подарок?

– Какой?

– Сейчас самую красивую девочку приведу!

– Нет, – категоричен Самбиев. – До завершения контракта – никаких девочек, никаких гуляний и выпивок… Строгая дисциплина и мобилизованность во всем. Это приказ по фирме.

Все, подготовительная работа завершена. Не теряя времени, прямо из гостиницы Арзо звонит в Грозный. Россошанский отправляется в Ростов-на-Дону для контроля железнодорожников: ВЭО «Бук-Барт» арендовало две вертушки – сто нефтеналивных цистерн – сроком на полгода. Все цистерны должны быть отмыты паром, быть на ходу и отогнаны в Грозный.

В тот же день Лорса направляется по маршруту Грозный-Махачкала-Дербент-Баку для проверки готовности железной дороги и таможен России и Азербайджана к беспрепятственному прохождению составов с продукцией ВЭО «Бук-Барт».

А Сускиев прямо из Стамбула вылетает в Москву, оттуда в Нижневартовск для пролонгации ранее заключенного договора.

Все три заместителя должны выполнить чисто механическую работу – поприсутствовать, без никакого умственного и физического усилия. В этом нет нужды: до них по несколько раз с «боями», с лаской, с угрозой, подкупом и вознаграждением эти пункты навещал лично Арзо – удобрил почву, усластил отношения, наладил контакт, а кое с кем даже дружбу.

… При заходе на посадку от перепада давления Арзо пробудился, протирая глаза, огляделся. Вокруг него на шести первых рядах крепко спят уставшие в трудах челноки, за ними весь салон битком набит турецким барахлом. «Слава Богу, что я не этим должен заниматься, – подумал Арзо. – Да я бы и не смог».

Лайнер коснулся родной земли, Самбиев прочитал благодарственную молитву. Он впервые побывал за рубежом, да и как побывал! Как надо! Он был горд за себя, за свое дело. Он доказал в первую очередь самому себе, что на многое способен, преодолеет все, без страха пойдет на риск, ибо крупный бизнес тех лет в полубандитской России, и тем более в Чечне, – это мужество, где-то подвиг, и неординарность мышления впридачу.

Было заполночь. Шел проливной дождь. Прямо у трапа Самбиева поджидали ребята Лорсы. По мрачному ночному Грозному довезли до дома Россошанских, проводили до дверей, пока Полла не открыла, ждали.

– Как съездил? Все получилось? – сияла жена. – Как ты красив в этом костюме!

– Полла, – обнимая, зашептал он ей на ухо, – основное позади, все получилось.

– Я не сомневалась. Иначе и быть не могло… Пошли.

– Не туда…

Он взял жену на руки, как в день ее приезда в Столбище, стремительно понес в свою комнату… Вожделенное женское тело – красота красот! После долгих разлук – страсть как порох: ярка, сильна, скоротечна… Блаженство рая иссякло, и если мужчина не торопится в ванную, не отстраняется с брезгливым или хотя бы с равнодушием в движениях, а только чуточку ослабляет объятья, сладостно вдыхает позабытый аромат вспотевшей кожи, пальчиками, нежно играет шелковистыми прядями, вслушивается в ее неутоленное, сквозь приоткрытый рот, жадное дыхание, с не злой иронией шепчет всякую ерунду – значит ценит, дорожит близостью, соскучился… Это искренность, чистота и ненасытность чувств, это взаимная радость, это любовь!… Полла в этот миг счастлива!

* * *

Как только из порта Батуми пришло сообщение, что первый состав с топочным мазутом без сучка и задоринки прибыл на место, Самбиев Арзо вылетел в Москву, где его ожидал Сускиев с многоразовой визой в Англию. Любоваться стариной Лондона не пришлось, Арзо торопился обратно.

Всезнающий Сускиев заранее назначил встречу в банке. Из непродолжительной беседы не владеющий английским Арзо, уловил только одно, когда банковский работник повторяя, медленно спросил:

– Вы братья?

– Все чеченцы – братья, – улыбался Сускиев.

– Да, – подтвердил Самбиев и сделал подписи там, где ему указали, вслед за доверенным лицом Сускиевым.

Несмотря на просьбы партнеров погостить в Лондоне, Самбиев в тот же день под недовольное ворчание Сускиева вылетел вместе с ним обратно.

В Грозном ни на минуту нельзя было снимать руку с пульса. Круглые сутки, только изредка уходя домой, Арзо просиживал в сигаретном смоге рабочего кабинета. Днем и ночью по телефону он контролировал ход операции, в зависимости от специфики проблемы направлял в места «прорыва» своих замов, и только раз вынужден был выехать сам.

По вине железнодорожников, произошла задержка состава; срывался отлаженный график поставки. Грозили немыслимые штрафные санкции за простой танкера в Батуми. И тогда Арзо настоял, чтобы одним составом отгрузили не две с половиной тысячи тонн, как положено по норме, а четыре.

– Локомотив не потянет, – кричал начальник отделения дороги.

– Соединяй два локомотива, – по телефону приказывал Самбиев, зная по подсказке начальника грузоперевозок, что это практикуется.

– Дороги не ремонтировались, ветхие, не вынесут они такого веса.

– За все заплачено – значит вынесут, – настоял на своем Арзо.

В два часа ночи раздался звонок в офисе.

– Что мне делать? Меня снимут с работы, посадят, – гробовым голосом плакался начальник отделения дороги.

– Что случилось? – спросонья ничего не понимает Арзо.

– За Гудермесом состав сошел с рельс, перевернулся. Хорошо, что медленно ехали и не бензин везли, а то взрыва бы не избежали.

– Жертвы есть? Остальное решаемо, я выезжаю.

Из-за «ЧП», хоть и ночь в кабинете начальника дороги много людей.

– Без паники! – невозмутим виновник аварии. – Лучше скажите, что надо делать?

– Из Кизляра железнодорожный кран пригнать.

– Так звони.

– Звонил. Крановщик только к восьми на работу выйдет, а пока сюда направят, еще сутки пройдут.

– Не пройдут, – тверд Самбиев, – дай мне кого-нибудь из работников.

В шесть утра Самбиев разбудил опухшего от пьянки крановщика, к половине седьмого были у железнодорожного крана, и тут крановщик, старый рабочий – забулдыга, заартачился:

– Без похмелья не поеду.

– Как это не поедешь? – придвинулся Арзо, в бок воткнул дуло пистолета, – а ну, вперед… После дела купаться в водке будешь.

С превеликим трудом, попортив нервы, набив «шишки», набрав опыт, заимев влияние и авторитет делового человека, Арзо в строго оговоренный срок выполнил первый контракт в неимоверном напряжении. Как было заранее оговорено, полетел с Сускиевым в Лондон и только, увидев на своем счету шестизначную сумму, впервые за три месяца исполнения контракта широко улыбнулся.

Три дня жизни в Лондоне не были отдыхом, поднаторевший в нефтяном бизнесе Самбиев требовал от партнеров пересмотра многих пунктов нового контракта, и особенно графика поставок, из-за нестабильной политической ситуации не только в Чечне, но и на всем Кавказе.

Из Лондона чеченцы вылетели в Стамбул. Там выяснилось, что на Грозный рейсы отменили, а они уже успели взять в банке полмиллиона долларов наличными. Немного подумав, Арзо решил лететь в Баку и оттуда на машине до Грозного.

– Да ты что, с ума сошел? – закричал Сускиев. – Я на этот риск не пойду, мне жизнь дороже. В аэропорту наши деньги просветят, и нам конец! Убьют! Ведь это полмиллиона, тяжеленная сумка! Все будут знать об этом…

– Если боишься, лети отдельно, – вроде спокоен Арзо. – Лучше боятся от наличия денег, чем от их отсутствия… К тому же Дмитрий сообщил, что поступила вторая партия нефти, тридцать тысяч; второй контракт выполнять надо.

– Арзо! – взмолился Сускиев, – отдай, пожалуйста, обещанные мне сто тысяч. Я не могу больше работать, не могу жить в диком Грозном, да и не нужно мне больше ничего. Арзо, послушай меня, ты миллионер, зачем тебе рисковать, еще работать, с такими деньжищами ты, как сыр в масле, кататься будешь в любой стране мира… Послушай меня, ведь все в Грозном знают, сколько ты заработал, под прицелом будешь, опомнись, угомонись…

– Замолчи! – оборвал нытье Самбиев, – на твои сто тысяч и проваливай. И знай, не деньги меня прельщают, мне много не надо, а дело… достойное дело.

– Арзо, – совсем тих голос Сускиева, – ты ведь в Москве представительство открыть хочешь. Давай я там работать буду, ведь тебе расширяться надо, на новый уровень выходить.

– Нет! Трус – везде трус. А дикости в Москве не меньше, чем в Грозном; и там ты сбежишь, как кто-либо топнет.

– Арзо, – все-таки не хочет расставаться с кормушкой Сускиев, – зачем через три границы такие деньги таскать? Кому нужен этот подвиг?

– Горячую кашу есть – тоже не легко, а деньги мне в Грозном нужны. И как их иначе доставлять, ведь ни один банк в республике не работает; мы в блокаде… А теперь выполни последнее поручение – купи мне билет до Баку, и ты свободен.

Больше Самбиев помощнику не доверяет, сразу же как остался один, позвонил в Грозный в офис. По указанию Арзо, или Дмитрий или Лорса должны постоянно быть у телефона. На сей раз оба оказались на месте: Арзо Дмитрию сообщил результаты, пересказал диалог с Сускиевым.

– Не отпускай его Арзо, – обеспокоен Дмитрий, – раз он владеет всей финансовой информацией и даже его подписи в банке, то без переоформления счетов рассчитываться с ним опасно, от этого подхалима что угодно можно ожидать.

Следом трубку взял Лорса.

– В Баку нет проблем, все схвачено, – уверен его голос, – ты ведь знаешь, что мы с Гарби там вытворяли?

– Лорса, вместе мы ездить не должны. Надо страховаться. Ты пришли две машины, четырех человек с Гарби и лично позвони Гасанову, а потом перезвони мне.

Вскоре Сускиев вернулся, с чувством выполненного нелегкого долга, бросил на стол паспорт и билет Самбиева, облегченно вздохнул, стал собирать свои вещи.

– А где мои сто тысяч? – вдруг вскричал он.

– Я забрал, – смотрит футбол по телевизору Самбиев, – свой паспорт тоже мне давай, – холоден его голос. – В Грозном я с тобой рассчитаюсь.

– Не поеду я в Грозный… не дам паспорт.

– Как это не дашь? – встал Арзо, массой надвинулся на маленького Сускиева. – Подобру отдай… Вот так. И не бзди, в Баку нас министр обороны Азербайджана будет встречать и сопровождать до границы. Ты ведь знаешь, что Гарби, да и мой Лорса в Карабахе были,… то на той, то на другой стороне. Ха-ха-ха!

– Твои Гарби и Лорса – убийцы.

– Они воины; а вот если узнают, что ты так сказал, наверняка станут убийцами.

– Ты деспот, Арзо!… Когда ты со мной рассчитаешься?

– Полетишь с Россошанским в Лондон, вместо твоей подписи поставим подпись Дмитрия, и тогда – свободен, сто тысяч твои.

– Ты что, веришь этому русскому больше, чем мне?

– Видишь ли, мой маленький друг, – от злости щурится Самбиев, – я, по-твоему, деспот, Лорса и Гарби – убийцы, Дима – не свой, а скажи мне, кто ты?

– Я – специалист…

– Никакой ты не специалист, деньги любишь, а как опасность – в кусты. Дрянь ты…

Без приключений добравшись до Грозного, разбогатевший Арзо сказочно расщедрился, всех ублажил; последней осталась Полла.

– А тебя как одарить, дорогая моя? – снисходителен тон преуспевающего бизнесмена.

– Позволь на работу устроиться, – жалобно просит жена, – все врачи – специалисты уехали, людей лечить некому.

– Хочешь, я тебе клинику приобрету? – от богатства меценатством заразился Арзо. – Дмитрий перебирается в Москву, там будет представительство нашей фирмы открывать, поезжай с ним. Жить будешь у его жены Ани. Постарайся их свести… По просьбе Ларисы Валерьевны, я Диме только чуточку денег дал, чтобы Вике не достались, а остальные отдашь лично Ане, скажешь, что свекровь так велела… Заодно выбери для клиники новейшее оборудование, изучи что нового в твоей кардиологии… Кстати, и мне польза, что-то сердце шалить стало, о себе постоянно напоминает.

– Еще бы, Арзо, такая нагрузка, бешеный ритм, столько куришь.

– Ничего, вот второй контракт выполню, отдыхать вместе куда-нибудь далеко-далеко, где тепло и море, поедем.

– Арзо, – печален голос Поллы – можно я в Москве проверюсь?

– Обязательно. Букаевы Виситу зажали. Ну ничего, еще богаче стану – сами отдадут… А жена обязана рожать детей, – будто кинжалом резанул он. – Сколько можно ждать? Мне дети нужны, для кого я стараюсь?

Позже, вспомнив этот разговор, Арзо пожалел о тоне, но не о сути – он хочет иметь много детей. Мать и сестры постоянно затрагивают этот тревожащий его вопрос, и даже Лорса, благоволящий Полле, намекает, что Поллу надо подлечить или… Нет, только не это… Где-то на стороне, по пьянке, он погулять может, но не иметь рядом Поллы, жены, родного, близкого, дорогого человека – даже представить невозможно.

Более месяца Полла провела в Москве. Как обычно, Арзо мотается по всему Кавказу, почти каждый день из любого конца звонит в Москву жене, интересуется ее настроением, делами, однако о лечении, хоть и знает, что это главное, – ни слова; боится лишний раз ранить ее. И даже, когда Полла возвратилась, похудевшая, бледная, с синяками от уколов на теле, он ничего не спросил, только все больше и больше отвлекал, подбадривал на открытие клиники. Постепенно Полла сама заразилась этой идеей, в ней нашла утешение, и соревнуясь в делах с мужем, оказалась упорной и настырной, умудрилась зарегистрировать клинику как подшефную организацию «Бук-Барт», нашла помещение, подобрала медперсонал и до того своими проблемами загрузила Арзо, Лорсу и остальных работников фирмы, что, казалось, клиника первична, а нефтебизнес – потом.

– Так, Полла! – наконец не выдержал генеральный директор. – У нас своих забот предостаточно, – без злобы говорил он, – вот твой бюджет, у тебя есть свои работники, сама занимайся своим делом. И помни, больше денег я не дам, ты на самоокупаемости. И еще, твоя деятельность не должна сказываться на моей личной жизни – ты моя жена.

Этот разговор происходил в кабинете Самбиева. Полла сидела боком к нему на стуле для посетителей. Она вся, вплоть до ушей, зарделась, опустила голову; с кокетством брошенная на заманчивую грудь не длинная, но толстая коса безвольно свисла, сникла, как позабытая, за ненадобностью повешенная на стену, вдоволь избитая плеть.

– Я не смогу быть тебе женой, – тяжело глотая, с трудом, шепотом выдавила она. – Я… не рожу. Стон вырвался из ее груди, еще ниже она склонила голову, прикрыла лицо руками, задрожала всем телом.

– Брось! – вскочил Арзо, обогнул стол, обхватил плечи жены, что-то хотел сказать, но в это время зазвонил телефон.

Самбиев бросился к аппарату, Полла выбежала из кабинета.

Вечером после ужина угнетенно-молчаливая Полла поставила в коридоре приготовленную к поездке дорожную сумку мужа. Арзо должен был выехать в Минводы, оттуда лететь в Нижневартовск.

– Я сегодня не поеду, – сказал он.

– А дело? – удивилась жена.

– Дело – для благополучия нашей семьи. Я не могу тебя в таком настроении оставить… Иди ко мне, – и нежно, на ушко: – Что с тобой?

– Я нормальна, – выдавила она подобие улыбки.

– Эх, Полла, Полла! Что я из тебя сделал? Где твоя лучезарная улыбка? Неужели я тебя довел до такого состояния?

– Нет, Арзо, нет! Ты мне все… Это я… Что мне делать? – лбом уткнулась она в его плечо.

– Любить.

– Ах! Как я люблю, как я страдаю.

– Не страдай и меня не мучь.

– Арзо, тебя мучить не буду, и никому не позволю… Что мне сделать?

– Улыбнись…

Рано утром, провожая мужа, Полла спросила:

– А клиникой мне… заниматься?

В ожидании ответа она затаила дыхание, потупила горящий взгляд. Арзо надолго уставился на нее: с клиникой он поторопился, ему не нужна жена-врач, но раз Полла этим заразилась, в этом находит утешение и отвлекается от горестных мыслей, сквозь зубы, сжалился: «Занимайся».

* * *

У станицы Стодеревской, что на границе Ставропольского края и Чечни, на усиленном контрольно-пропускном пункте машина остановилась, от прокуренных, резких голосов сидящий на заднем сиденье Албаст Докуев проснулся. Уже рассвело, в затемненное лобовое окно заглядывало еще не жалящее летнее солнце. Ретивая оса залетела в открытую дверь, пронеслась по салону, закружилась вокруг облизанных спросонья толстых губ Албаста, от резких взмахов испуганных рук, заметалась, зажужжала, найдя выход – улетела; воцарив тишину.

Албаст со страхом огляделся: колючая проволока, рвы, дзоты, танк и бронетранспортер. Вооруженные до зубов российские солдаты с озверелыми лицами обступили машину. Увидев предъявленное сидящим за рулем Мараби удостоверение, сдобрились, скучковавшись, о чем-то поговорили, угостились его сигаретами, отпустили.

Буквально через пятьсот метров – следующий пост. Никаких дзотов и строений, только откуда-то притащенный, прострелянный вагончик без окон; во что попало одетые, обросшие молодые вооруженные люди. На плакате «Чеченская Республика – Ичкерия» – снизу волк и еще какой-то непонятный символ. Вся эта картина напоминает Докуеву Албасту сцены из старых пиратско-бандитских фильмов; и если на российском посту он только страшился, то здесь это чувство усилилось несдерживаемой дрожью во всем теле. Однако говорливый Мараби и здесь раскрепощен, снова показывает удостоверение, и они продолжили путь.

Когда посты давно остались позади и уже проехали станицу Ищерскую, Албаст окончательно успокоился, глубоко вдохнул, восстанавливая встревоженное дыхание, спросил:

– У тебя, Мараби, удостоверение одно или несколько, на все случаи жизни?

– Хе-хе, – ухмыльнулся бывший нукер Домбы, лукаво лыбясь, ничего не ответил, притопил газ мощной иномарки, сделал громче вульгарно-простецкую песню чеченского исполнителя на русском языке; с высокими словами, с непонятным смыслом.

– Да, Мараби, – пытаясь перекричать бренчание музыки, крикнул Албаст, – только ты от этой ситуации выгадал.

– Х-хе-хе, – вновь ухмыльнулся Мараби. – А ваш отец Домба-Хаджи?- искоса с укором глянул он, больше ничего не проронил. Ныне не стесняясь некогда влиятельного старшего Албаста, без его разрешения закурил очередную сигарету, смачно сплюнул, ветер в приоткрытое окно подхватил капельки, до противности слегка оросил лицо сзади сидящего Албаста.

Больше говорить с Мараби было не о чем, до этого поговорили, поругались насчет политической ситуации в республике, поссорились. Давно не бывший в этих краях Албаст внимательно оглядывался.

– Да-а-а, – как бы для себя сказал он, – раньше здесь все было засеяно, сколько скота паслось, а ныне?

– Свободные волки не сеют, не пашут, – надменно бросил Мараби.

– А воруют, – в тон ему поддразнил Албаст.

– Воровали и грабили – вы, а мы сейчас хотим навести порядок.

– То-то и видно, даже столь доходные виноградники в запустении.

– Шариат запрещает производить и тем более пить вино, – серьезно сказал Мараби.

– А наркотики?

Шофер ничего не ответил, только со сморщенным в неугоду лбом, сурово глянул в зеркало заднего вида, потом до фильтра, глубоко втягиваясь, докурил сигарету, бросил в окно, вслед плюнул; и вновь лицо Албаста ощутило мерзкую росу, пепельно-никотиновую гарь.

За станицей Алпатово до Наурской ровная, прямая дорога. Мараби прикрыл окно, включил кондиционер, приятная прохлада поползла по ногам, освежила тело, а потом сознание Албаста. С тоской вглядываясь в скучно-монотонный пейзаж степи родного притеречья, Албаст глянул на часы: еще час-два и он увидит мать – Алпату. По ней одной он ныне сильно скучает. Только мать осталась самым родным человеком на свете. Конечно, все остальные родственники, слава богу, живы-здоровы, но теперь после стольких пережитых потрясений между членами семьи Докуевых легла незаживающая расщелина, которая никак не стянется, не замуруется – нет для этого предпосылок, нет позывов. Да и как сойтись, если в корне поменялась жизнь, изменилось положение, но не осознание.

Так, к примеру, взять этого Мараби. Ну и что, что он сегодня важный чин в службе национальной безопасности, что-то вроде бывшего КГБ в Чечне? Конечно, он сегодня богат, надменен, важен и своим удостоверением свободно козыряет и в Москве, и в Ставрополе, и тем более в Ичкерии. И бизнес его, некогда порожденный и поощряемый им, Албастом, и его братом Анасби, сегодня, говорят, как никогда процветает, баснословные доходы приносит. А занимается Мараби, как и ранее, проституцией, наркотиками, и если ранее все было на полукустарном, подпольном уровне и был он подмастерьем, исполнителем заказов и прихотей Докуевых, то ныне он босс: совершенно безнаказанный, да и кто его в республике теперь наказать может? С размахом развернул он свое грязное дело и теперь, легализуя капитал, наживая доброе имя благодетеля, раздает щедрую милостыню нуждающимся, особенно односельчанам, открывает и строит магазины, кафе, бензозаправки, словом, одной рукой творит, другой травит. И пусть у него теперь огромный дом в Грозном, такой же строит в Ники-Хита, две молодые жены и еще о двух, как шариат допускает, он мечтает, для Албаста Докуева Мараби Докуев, как был нукер отца и их семьи, так и останется. Доказательство тому – попросил Албаст отца по телефону прислать кого-нибудь понадежней за ним в Ставрополь, Домба-Хаджи прислал именно его – верного слугу Мараби. И как ни богат сегодня Мараби, как ни важен, как нос ни задирает, а Домба-Хаджи приказал: видать, все-таки повыше должностью он в иерархии какой-то службы, хоть и Мараби не пешка, как-никак подполковник СНБ. А для Албаста – пусть он хоть генерал, все равно он тот же нукер с восьмиклассным образованием, вечный холуй их семьи, ныне – отъевшаяся мелюзга. И давно, прямо при встрече в Ставрополе, поставил бы на место Албаст этого идиота – выскочку, в крайнем случае, куда следует «послал» бы, так в стратегическом плане нельзя: поводырь нужен, и как ни крути, в минуту опасности свой – родственник, тоже Докуев. К тому же, если отец Албасту в очередной раз денег не даст, может отказать, надоел, то придется к этому нуворишу за подаянием обращаться… Вот так! Такова жизнь! И кто бы мог подумать?! За какие-то два неполные года некогда преуспевающий Албаст стал не только нищим – в долгах погряз. И сам он так не считает, но даже близкие, не стыдясь, вслух твердят – вконец опустился. Может, так оно и было, но прошло. Албаст твердо уверен, что темная полоса его жизни миновала и он потихоньку, с трудом выползает из трясины. Нет, все станет на свои положенные места, все восстановится, и такие как Мараби останутся в нукерах, а он, грамотный, солидный, еще сохранивший природную красоту, зрелый мужчина, Албаст Докуев, вернется на достойные его ума и мужества позиции.

Под эти мысли подъехали к терскому мосту у Червленой. Многочисленный вооруженный пост, обросшие, дикие для Албаста лица. Мараби даже не вышел и удостоверение не показал; здесь, ближе к городу, его уже в лицо знают, заискивающе улыбаются, обнажая покрытые никотином, а скорее, горечью насвая, почерневшие, не совсем здоровые зубы.

– Как дела? Что нового? – крикнул в окно Мараби.

– Да хреново, митинг оппозиции в Грозном совсем оборзел, нашего президента турнуть хотят…

– А мы для чего?

– Ясно дело – всех козлят-оппозиционеров придушим. Ха-ха-ха, а сигаретка у тебя есть? – постовой, прикуривая, заглянул в богатый салон, с нескрываемой завистью причмокнул губами: – Вот это машина!

– Ты еще не заимел? – пренебрежителен тон Мараби.

– Скоро, ой как скоро! Президент уже команду дал: волк должен грабить, а не с голоду выть! Ха-ха-ха!

– Молодец! Так держать! Ну, я поехал.

За постом, как назло Албасту, вновь прикуривая, Мараби глянул в зеркало заднего обозрения – их ненавидящие взгляды встретились; Албаст уступил, отвернулся, с горечью подумал, что даже в этом не тверд, а о прочем и говорить нечего; вот за эту интеллигентность, якобы воспитанность, пострадали все, в том числе, простой народ.

– Ты смотри, на жизнь генерала-президента зарятся! – перебил мысли Албаста Мараби и вновь отхаркиваясь смачно выплюнул, громко крикнув: – Козлы!

– Да, именно козлы, – мысленно поддержал его Албаст. – Хм, вот и генерал?! – тяжело подумал он, припомнив, как впервые в середине 1991 года, будучи у власти, случайно встретился с генералом, еще не президентом, в доме своего отца. Обшарпанная обувь; невзрачный, абсолютно не похожий на чеченский, облик, нервный, мечущийся взгляд; очень вялая, маленькая кисть; непонятный для слуха получеченский говор, и только переспросив, когда генерал ответил по-русски, Албаст его понял, снисходительно ухмыльнулся… Дурак был.

Как обычно бывает в таких самосудных размышлениях, Албаст быстренько принизил свою роль в истории, перевел, как ныне принято на людях и с самим собой, огонь критики на другого, бывшего лидера республики, своего бывшего тестя – Ясуева.

Да, Ясуев – дрянь. Как его назвать иначе, если не уберег народ, не сохранил республику? Конечно, можно оправдываться, что были силы извне, что они и сейчас есть, и с ними не справиться. Так другие-то справились.

Ведь точь такая, если не похлеще, взрывоопасная ситуация была и в Татарстане, и в Дагестане, и в Кабарде, и в Адыгее. Так лидеры наций с ситуацией справились, сумели противостоять смутьянам, дали отпор злым силам, а Ясуев не посмел, забоялся и другим не позволил; спокойно жить дальше, хоть где, лишь бы сытно, захотел.

Взять хотя бы соседний с Чечней Дагестан. Теперь это Албасту доподлинно известно. В отличие от однородной Чечни в Дагестане с десяток, а фактически и более разных народов проживает. И вот в начале девяностых появились здесь, как и в Чечне, митинги, да у каждого народа свой, и у каждого митинга один-два новоявленных лидера – тоже как в Чечне, то ли генералы, то ли уголовники, а в общем отщепенцы. Тогда, чтобы противостоять этому хаосу и раздраю, который мог привести к страшным последствиям в многонациональном Дагестане, собрались подлинные лидеры народов на загородной даче и решили теми же методами противостоять смутьянам, дабы сохранить порядок в республике, сохранить свою власть, в конце концов сохранить свои жизни. И в этом тайном круге представители разных народов, которые генетически не приемлют друг друга, и тем не менее под общей угрозой они отбросили свои амбиции, крепко сплотились, решили еще неделю, дней десять подождать, выяснить ситуацию, а для поддержки или просто зондажа ситуации, в Москву послали своего представителя. Через день из столицы сообщение – прямо в своем номере гостиницы «Россия» представитель неизвестно кем убит выстрелом в затылок.

Это был удар в назидание. «Или мы, или нас!» – твердо, смело решили лидеры Дагестана и, не дожидаясь недели, сразу собрались, поклялись: каждый разберется со смутьянами от своего народа, срок – одна ночь.

И хотя из-за утечки информации, кто-то донес, за ночь не справились, однако в три ночи волна загадочных, жестоких убийств с обеих сторон, пронеслась над взволнованным Дагестаном. Выкинуло на берега пену, спесь, что-то на дно опустило, а в целом выровняло ситуацию, угомонило политизированный люд, перебило охоту зариться на власть, призывать к борьбе, к революции, к беспорядку.

Разумеется, в Чечне по объективным причинам ситуация была тяжелой; только в советский период, не говоря об ином, истерзанный варварской депортацией вайнахский народ боялся новых издевательств, репрессий и жаждал от первого родного лидера Чечни доброты, порядочности, внимания. Однако Ясуев этой сентиментальностью не страдал, другим был поглощен: усилением своей власти, личным обогащением. Не сумел он стать лидером нации, не сделал существенных начинаний, даже не нашел добрых слов, просто навстречу шагом не ступил. Он с народом не считался, а когда настал решающий момент, оказался трусом – бежал, и не куда-нибудь, а в ругаемую им же Москву…

Теперь с ненавистью глядя на разжиревший, в складках и прыщах, чисто выбритый затылок Мараби, Албаст в глубине души, с укором для себя понимает, что отчасти и он, как и многие другие, помимо одного Ясуева, повинен в случившемся.

В начале сентября 1991 года, когда еще толпа митингующих не выкинула из здания Политпроса законный Верховный Совет и Ясуева, он, Албаст Докуев, тоже депутат, не последний человек в республике, высказал большую заботу о женщинах и детях, и с одобрения тогдашнего тестя вывез в Москву свою жену, детей, тещу, других родственников Ясуева, хоть и говорили, что неспокойно в России после ГКЧП, однако все же не свои, чумазые. И несмотря на обещание всем через сутки вернуться – не смог: обустраивал родню в Москве. Ведь хотя есть в столице и у него, и тем более у Ясуева огромные, благоустроенные квартиры в самом центре, даже дачи есть, а все равно надо прописать, театры, цирки, парки показать, детей в школу устроить. И пока он о семье заботился, Верховный Совет и Ясуев вылетели, власть потеряли.

Тогда тем более Албаст поехать в Грозный не смог; тяжело вспомнить, но то ли понос, то ли запор, словом, несносный недуг скрутил его, задержал в столице. И даже опальный Ясуев еще в Грозном, а все члены элитарного клуба, да и не только они, к удивлению, Албаста, уже давно в Москве, припеваючи в беззаботности живут, ностальгией по грязной Чечне не страдают, квартиры купили, на работу устроились, фирмы пооткрывали.

Вскоре в первопрестольную прибыл и сам Ясуев. Чтобы он сильно не обижался, не гневался, за труды пред родиной ему еще одну шикарную квартиру в элитном доме выделили, на высокую должность, прямо в «супротивном» стане, в администрации президента, устроили.

Видя это, озадаченный зять с поклоном и сочувствием, как «выздоровел», поплелся к сватам, а его не приняли, даже обругали, предателем обозвали. Да и как не обозвать, если его родной отец Домба-Хаджи ныне важный реформаторский орган, комитет старост, возглавляет, каждый вечер по телевизору всякое вранье горланит. А зять Албаста Майрбеков, кто по протекции Докуевых министром МВД стал, в лихую годину в стан врага переметнулся, ту же должность сохранил и Анасби Докуева в заместители назначил.

Разозлился Албаст на сватов, в отместку на жену Малику с кулаками набросился; в ответ то же самое, только с криками, проклятиями, причитаниями, и если в Грозном пошумели бы по привычке и позабыли, то в Москве – нет, все-таки цивилизация сказывается, вызвала Ясуева милицию, показала свои синяки, написала заявление. Албаста увели, бока в отделении помяли, карманы вывернули, предупредили, что оскорблять, тем более бить, женщин в России нельзя, но за деньги все можно.

С тех пор Албаст только изредка появлялся в своей роскошной московской квартире, по детям скучал.

А жена ему:

– Уходи, я не могу позволить, чтобы мои дети, как все Докуевы предателями стали.

– Чего? – замахнулся Албаст.

– Только попробуй, милицию вызову.

Их брак, изначально зачатый и вынашиваемый на представительстве должностей Ясуева, с его падением завершился выкидышем. Как и положено, женившийся по расчету Албаст Докуев пострадал сильно; считая себя благородным, уступая жене во всем, желая поскорее от нее избавиться, он лишился недвижимости в Москве, зато приобрел свободу жизни и политического выбора.

Особо не терзаясь, Албаст легко пошел на поклон к новому кумиру, ныне авторитетному человеку в России – спикеру Верховного Совета России. Некоторые трения, некогда возникавшие между ними – не помеха: родина в опасности, и нет врагов и друзей, есть, как у Англии, интересы.

Спикер, считавший, что лично породил генеральский режим в Чечне, явно просчитался. У президента-генерала кисть мягкая, нежная, а хватка – железная, и, оказалось не пластилиновый он, как обещал, а парообразный, и пар этот несносный – обжигающий, как туман зимой – густой, плотный, и как всякий газ – все ниши, все дыры, все поры занял, полностью подмял, узурпировал Чечню. И если откровенно, по душе, «до лампочки» спикеру эта Чечня, всего пару лет там жил, и то мучился, а ныне, что там мизерная Чечня, когда фактически под пятой почти что вся Россия, и вспоминать о родине негоже, так нет – клика президента-генерала в угоду московским противникам твердит, что Чечня-Ичкерия теперь в Россию не входит, а депутат от Чечни – спикер – нелегитимен; отзывается.

Рвет и мечет спикер, – сам породил, сам и убью – угрожает, и в Чечне начинается мощное оппозиционное движение.

Особых потуг для реванша в Чечне и не надо. За полгода правления революционеры, по традиции, ничего не создали – все кромсают, рушат, грабят. Единственное, в чем преуспел президент-генерал, так это в создании многочисленных полувоенных-полубандитских формирований, в организации парадов и торжественных приемов для восхваляющих его гостей, особенно из Москвы.

Амбициозный лидер, спикер, как и прежде Ясуев, допускает роковую для народа ошибку: собирает вокруг себя не сильных личностей – потенциальных конкурентов, а послушных болтунов, чревоугодников. Из этих, в основном ординарных людей создается координационный совет в количестве двенадцати человек, для них на нужды переворота выделяется сто миллионов рублей (деньги немалые), много оружия; есть информационная и прочая поддержка.

Председателем координационного совета избирается умно говорящий, мало, как спикер, в Чечне проживший толковый интеллигент. Чтобы интеллигент от прилива вдохновения в облаках не витал, к нему секретарем приставлен многознающий Докуев Албаст. И как ни странно, никто не возмущается, что у Албаста вся родня в верхах противника: то ли знают все, что это не фанатизм, а в угоду «ветру», то ли приказ есть, в итоге, Албасту сподручней, как опытному хозяйственнику, не политикой заниматься, а материально-техническим обеспечением, иначе, по-революционному – тылом.

Доверили «козлу оппозиции» капусту, а он распорядился ею как мог, как мыслил, как хотел. Словом, встретились на совещании обнищавший Докуев и его шеф, по традиции, нищий интеллигент, ныне надежда нации. И говорит умудренный секретарь:

– Зачем народу столько денег раздавать? Ведь мы рискуем, а вдруг убьют, кто тогда о наших семьях подумает? Давай, как положено, возьмем сразу аванс по десять миллионов, и… в бой.

Надолго задумался творческий интеллигент. И пока он пребывал в творческом раздрае, опытный взяткодатель Докуев сунул ему в портфель не десять, а пятнадцать миллионов, чтоб меньше колебался. А когда председатель на выдохе, смирился с обогащением, поступило новое, очень человечное предложение.

– А может, и оружие продадим? Ведь стрелять, убивать людей не гуманно!… перекуем «мечи на орала», а ты новые победные стихи для народа создашь, чем будешь убивать брата!

– Да-да, ты прав Албаст! Ты – настоящий патриот! Молодец!… Мы добрым словом и делом возведем здесь порядок, ибо мы древнейший, избранный Богом народ.

В Чеченской Республике простой люд уже недоволен режимом, к обозначенному дню – 31 марта 1992 года – много тысяч людей из притеречных и равнинных районов оккупировали центр Грозного, без труда захватили телецентр, здание правительства, все жизненно важные узлы, и в решающий момент, когда горе-интеллигенту оставалось только сесть в кресло, стукнуть кулаком по столу и гаркнуть: Я, вашу мать, здесь хозяин! Ты министр МВД, ты КГБ, ты в связи, а ты в финансах! – оппозиция забздела, в кабинет не вошла, готовую власть не взяла. В общем затрясся координационный совет, от всего отказался, бежал.

В отличие от лидера, простой секретарь совета Албаст Докуев не трус, не бежал, дождался, пока все оружие на рынках не продалось; и не предал – отказался от уговоров отца дать взятку родственнику президента, ныне старшему кадровику, и стать вице-премьером Ичкерии. Нет, Албаст не такой, не посрамит свое доброе имя – что такое вице-премьер в Грозном, когда за такие же деньги он может стать сразу замминистра целой России? Во всяком случае такой диалог уже по телефону состоялся; в Москве он отдал высокому чиновнику деньги, заполненную трудовыми доблестями анкету и ждет.

Собственного жилья у Албаста в Москве уже нет, снимать дешевые квартиры не к лицу, да и некогда; как назло, «Метрополь» и «Националь» на ремонте. Чтобы не портить имидж и, главное, быть постоянно рядом с Кремлем, он снимает номер «люкс» в «Интуристе».

Проходят недели, месяцы, полгода. Высокий московский чиновник – настоящий друг, честный человек, по крайней мере три раза в неделю он является к Албасту и за роскошным обедом в ресторане «Максим» (иначе Докуеву угощать не солидно), изрядно подпив, плачется, что все инстанции бумага прошла, что он (Албаст) всем нравится, особенно умом, и что уже и жена, и дочь президента России дали добро, просто сам президент то в разъездах, то пьян, то болен. И в доказательство своих речей, чиновник все чаще и чаще является не один, а в сопровождении известных генералов ФСБ, МВД, охраны президента и даже ГРУ. И все эти генералы в восторге от Албаста, от его умных речей, острых анекдотов, щедрости, красоты, лояльности.

Наконец дело решено. С трепетом входит Докуев в Кремль. В большом кабинете – не виданный доселе в телевизоре, но будоражащий фамилией слух, очень высокий чин ведет строгое собеседование. Отбор пройден, но надо доплатить еще столько же, и это не беда, за пару месяцев, будучи в должности, Албаст все восстановит.

Московские реформаторы оказались честными людьми. Албаст законно назначается двадцать вторым заместителем министра России, и вдруг буквально через неделю министра снимают, новый министр всех выводит за штат, а в чеченце Докуеве больше не нуждается. Албаст бросается к другу-чиновнику, требует вернуть деньги (хорошо, что рестораны не отрыгать), и тогда появляются знакомые генералы.

– Тебя обещали замминистром назначить? Назначили? А что ты еще хочешь? Еще только пикни! И вообще, проваливай в свою Ичкерию… пока живой… Понял? Чурка…

В течение многих месяцев, ожидая назначения, еще богатенький Албаст скрашивал свое вынужденное безделье девушками, коньяком, казино. Однако всегда соблюдал меру, дабы к утру, вдруг позвонят, быть в форме, в здравии, с ретивым блеском в глазах… Обманувшись, Албаст запил, загулял, а потом нашел место для срыва своего гнева – казино. Проигравшись вконец, еще дважды у отца и один раз у брата Анасби брал в долг под процент, и это проиграл. Потом стал брать в долг у друзей и знакомых – тоже проиграл. Когда стал не только нищим, а должником, когда жизнь потеряла всякий смысл, в далекой Чечне замаячил огонек надежды, проблеск светлого луча, новый всплеск волны против режима президента-генерала.

Дело в том, что глаголить о государственном суверенитете и независимости Чеченской Республики совсем недостаточно. Мало того, бить себя в грудь и кричать, что свободен, надо, как положено в мире, как сделали при развале СССР многие союзные республики, провести общенародный референдум: «Вы за независимость и суверенитет Чеченской Республики: «да» или «нет»? – или, хотя бы, вопрос по-другому: «Вы за Чеченскую республику в составе России: «да» или «нет»?

Президент-генерал что угодно говорит, только по цивилизованному пути идти не согласен; твердит – мы будем воевать, мы на колени Россию поставим, и при этом в неделю раз, а то и два поздней ночью в аэропорт Ханкала военные российские самолеты приземляются, не скрываясь, разве что ночь, генералы из Москвы прямо в президентский дворец приезжают, с президентом мятежной Чечни, о чем-то общаются, под утро, изрядно охмелев, улетают.

Как Сталин, по ночам работающий президент Ичкерии, утром отдыхает, и только к двум-трем часам пополудни под усиленной охраной на работу приезжает. Недосуг ему референдумы устраивать, он сказал «независимы», значит, достаточно. А на мир и цивилизацию ему чихать; у него в друзьях Ливия, Ирак, Судан, и почему-то Югославия…

За два года существования независимой Ичкерии к середине 1993 года республика в полнейшем кризисе: банковской системы нет, экономика отсутствует, пенсии и пособия на детей не выплачиваются, хаос во всем, преступность процветает. Лидеры республики объясняют все это проделками России, просят народ еще немного подождать, потерпеть, «шишками и соломой питаться, из шерсти носки вязать, готовясь к войне – подвалы рыть, а не дома строить». Однако чеченский народ хоть и малообразован из-за депортации, а все понимает, с холуйством в глазах обман не перенесет. С каждым днем ситуация обостряется, народ недоволен, и даже у президента власть номинальная. Вот и командиры чеченских воинских формирований объединяются, прямо по телевизору ультиматум режиму выдвигают, кажется вот-вот все решится, разум народа возобладает, и тут, как бы для консолидации оппозиционных сил, для правильного руководства народом, появляется мощная, финансово обеспеченная сила из Москвы во главе с общеизвестными лидерами.

На Театральной площади Грозного все разрастающийся, непрекращающийся митинг оппозиции. Поддержка народа колоссальная; есть громкоговорители, есть охрана, есть деньги, четкая организация, масса оружия.

И тут Докуев Албаст не растерялся, проявил расторопность, помчался в Грозный: его обняли, чуть ли не прослезились от радости, приняли сразу в штабе и даже поручили сверхважное, опасное задание – отпечатать в Ставрополе бланки предстоящего референдума. Албаст с заданием справился, правда, сопровождать бланки побоялся, через Домбу-Хаджи попросил подчиненных Мараби, потенциальных врагов, доставить груз в Грозный в штаб оппозиции, и только когда узнал, что бланки благополучно дошли, посмел выехать сам в сопровождении Мараби.

… Вот и Грозный с Терского хребта виден стал, скоро Албаст будет дома, рядом с любимой матерью; от этого радостно на душе, но не до конца – что-то кошки на душе скребут, что-то неладно.

Вроде дураком себя Албаст не считает, а толком понять ничего не может. Так, в прошлую весну, когда координационный совет власть захватывал, его отец, слезно просил сына его пожалеть, мол, старик, ничего в политике не смыслит, обманулся. И знает Албаст, что его отец, как и другие лидеры Ичкерии, говорят, и сам президент, спешно упаковывал чемоданы, вычисляя, в какую сторону бежать. А когда узнали, что председатель оказался трусливее их, они воспряли духом, вернулись во власть. Сейчас совсем иное. Домба-Хаджи одобряет решение сына, снисходительно улыбается, как кот с мышонком, игривые речи ведет, будто все заранее знает, абсолютно за нынешнюю власть не переживает и даже помогает противникам-оппозиционерам в доставке бюллетеней.

Наконец-то родные пенаты, как нигде ныне уютно и спокойно Албасту сидеть меж родителей, сытно есть.

– Как ты похудел, сынок, – жалится Алпату, скрывает слезу. – И это поешь, – пододвигает она первенцу еще одно блюдо. – Поизносился весь… Давай я у Анасби костюм для тебя попрошу.

– Не надо, – с едой во рту отвечает Албаст, – завтра референдум, мы возьмем власть, и мне обещан пост любого министра.

– Хе-хе, – усмехнулся не злобно отец, – вашего референдума не будет.

– Как это не будет? – поперхнулся Албаст.

– Вот так, – улыбается Домба-Хаджи. – Давай я тебя лучше министром здесь поставлю… А то в долгах погряз.

– Да ты что, Дада? Я ведь в оппозиции!

– Какая «позиция-оппозиция», деньги делать надо. Большим ты сынок вырос, а ума не набрался. Черное от черного отличить хочешь. Помнишь, как мы с одной бочки вино разливали, какие угодно этикетки клеили, вот и сейчас с одного кабинета нами руководят, как хотят обзывают, разводят.

– Дада, не все продажны, как ты думаешь…

– Конечно, не все, но кого надо, давно купили,… иначе миллионами ворочать не позволили бы.

– Я не пойму тебя, Дада, – вскочил Албаст. – Сейчас последнее заседание штаба перед референдумом.

– Да сиди дома, – советует отец, – зря идешь, они тебе то же самое скажут.

Албаст трепу отца не верит. «Совсем старый стал», – думает он. Однако попав на заседание штаба передумал; то ли прозорлив отец, то ли все знает.

– Нечего более митинг продолжать, – настаивает новый лидер оппозиции, – это и недемократично. Иностранные наблюдатели могут потом нас обвинить в вооруженном давлении на массы. Сегодня митинг распускаем, расходимся по домам отдыхать, а завтра с утра всех убеждаем идти на референдум.

Домба-Хаджи оказался прав, референдум не состоялся. В четыре часа ночи здание мэрии Грозного, где находится штаб оппозиции и бюллетени в подвале, окружили преданные гвардейцы президента. Артиллерийский залп и взрывы гранатометов сотрясли центр города.

В загоревшемся, окруженном здании находилось человек двадцать вооруженной охраны, в основном молодых ребят. Требованию нападавших сложить оружие и сдаться, юноши, поверив, подчинились, но как только они остались без оружия, их стали расстреливать. Кое-кто в темноте попытался бежать, многих догнали, добили.

– Кто еще митинговать хочет? – появился в телевизоре на следующий день лидер нации. – Вот что будет с врагами народа, – на экране сгоревшая мэрия, кровь на асфальте. – Хе-хе-хе, я для свободы родного народа столицу не пожалею, только каждый третий останется в живых, но он будет счастлив и свободен! И столицу мы в новом месте построим! На то эти руки есть, свободная воля есть, и весь цивилизованный мир за победу над Россией нам миллиарды даст. Поняли? Ждите и терпите! А врагов мы не пощадим, всех накажем.

Видя и слыша это, Албаст в подвал подался, Алпату своей жизнью будет защищать первенца, у двери в погреб села, топор в руки взяла.

– Да ты что?! – смеется Домба-Хаджи. – Ничего не будет, так, двух-трех самых хилых и беззащитных для видимости посадят, а вас – лидеров пальцем не тронут, небось еще спасибо скажут.

– А спасибо-то – за что? – трясется все равно Албаст.

– Как «за что»? Я присутствовал на одной встрече с вашим лидером так называемой оппозиции. Так вот он говорил, что полный чайник вскипит, потом недопитый остывает, а дров и огня уже нет, израсходовали. Он это, как я помню, красивым словом назвал, по-моему, энтропия… Объяснял, что энергия в мире не исчезает, она взаимопревращаясь, теряет работоспособность… Короче, пар выпущен.

– А кто еще, кроме тебя и лидера, при разговоре был?

– Не скажу, – лыбится Домба-Хаджи, – лучше ты скажи, кем в Чечне хочешь быть?

– Нет, сынок! Не поддавайся соблазну! – закричала Алпату. – Хоть ты, Албаст, не лезь в это дерьмо. Я умоляю тебя! Хоть ты человеком останься, не приведут они к добру, ведь ты-то своего отца знаешь…

– Замолчи, дура! Что ты в политике, да и в жизни понимаешь? Разжирела на моем горбу, умной стала. Хочешь, голодай как все, на базарах в мороз и зной сутками стой, своих внучек в проститутки отдай…

– Вот-вот, вот к чему вы народ привели! Ублюдки!

– Замолчи, сука! – замахнулся Домба-Хаджи.

– Не трожь мать! – вступился Албаст, легко оттолкнул отца.

– Хм, тоже мне, защитник! Как нищий стал, облагородился: о матери, народе, родине вспомнил! А чем ты раньше, когда миллионы у народа воровал, думал? Пойдешь министром – долги отработаешь.

– Нет, сынок, уезжай… я тебе деньги дам.

– А у тебя откуда деньги? Значит, ты меня обворовала?

Вопли, проклятия, ругательства и плач наполнили дом, двор Докуевых, и так это долго длится, и все несносней мат, что двое охранников Домбы-Хаджи вышли за ворота, а сторожевые псы, скуля, полезли в погреб… После обличительно-ликующих речей лидеров Ичкерии по телевизору, передачи прекратились, одновременно погас свет в городе. Непроглядный мрак и гробовая тишина овладели столицей, где-то в зарослях Сунжи протяжно, истошно завыл зверь.

– Неужели в городе волк? – испуган голос юного охранника.

– Все мы волки… гордись! – с хрипотцой ответил второй.

И вновь тишина, только изредка в разных концах автоматные очереди, и охранники Докуева гадают, когда выстрелы в воздух, когда в цель… может в живую…

Грозный. 1993 год. Город снова сдан, но еще стоит.

Часть IVв

* * *

В марте 1989 года на Пленуме ЦК КПСС с критикой партии выступил Ельцин Б.Н. С этого момента в истории последних лет Советского Союза и в последующем – независимой России наступил новый этап – время правления Ельцина.

Еще не провозглашен лозунг – глотайте суверенитета, пока не подавитесь, однако другие лозунги: перестройка, гласность, плюрализм, демократия – уже не просто декларации, а руководство к действию.

По указу из Центра, все должности от руководителя предприятия до президента страны – выборные, на альтернативной основе. Весь мир в восторге от начинаний Горбачева М.С., и только закостенелое население СССР с ужасом взирает на происходящее: не понимает, куда все это идет, к чему приведет, и чего следует ожидать. Как обычно, в этой сумятице и неразберихе завидную прыть и оголтелость проявляют те, кто руководит процессом перестройки на местах, кто находится у горнила власти, кто печется о всеобщем процветании, и по этому случаю стремительно облагораживает собственную жизнь. Впрочем, ничего нового в этом нет – во все времена у всех народов, повсеместно это встречается – старо, как мир.

И если грозненская номенклатура проявляет невообразимую оголтелость, то абсолютное большинство населения Чечено-Ингушской Республики прозябает в нищете. Не имея места приложения своих сил в регионе, мужчины вынуждены толпами по весне отправляться на шабашку по необъятным просторам России, а женщины копошатся в земле, возятся со скотиной, занимаются нехитрым домашним хозяйством.

У вайнахов сильно развито чувство соревновательности, и беднота, стремясь за знатью, даже в отдаленных горных селах, тратя последние деньги, нещадно эксплуатируя себя и семью, возводит громадные кирпичные строения под названием дома. А что это за дома? Просто бутафория. В этих жилищах газа – нет, воды, канализации и вентиляции – нет, о телефоне и говорить нечего. По зиме эти помещения не отопить, вот и ютятся вайнахи в прежних лачугах, а на новые строения любуются, ими гордятся, восторгаются, говорят, что не для себя, для детей строили. А если удается рядом с домом личную легковую машину поставить, то это предел мечтаний, это цель жизни. И неважно, что недоедают, болеют, безграмотны, главное – соблюдено внешнее благополучие и благопристойность. И как подтверждение этому – фотография у машины на фоне дома, на память потомкам.

И все-таки вайнахи, пережившие в последние века не одно потрясение, выжившие в жесткой борьбе естественного отбора, пытливые изыскатели, наблюдатели, жизнестойкие люди. Они осознают, что посадить дерево, построить дом и вырастить сына в данный исторический период – полдела. Надо, чтобы сын был не хуже других. И с начала восьмидесятых годов ответственные мужи семейств понимают, что в современном мире людям нужны знания, что только грамотный человек может чего-либо достичь в этом мире, как-то по-человечески обустроиться. И вот соревнование – чей дом на кирпич выше или ниже заменяется соревнованием, чей сын в каком вузе и по какой специальности обучается, кем вырастет, сколько денег заработает.

Правда, отходничеством и огородничеством много средств на обучение детей не заработаешь. Пошлют родители старшего ребенка в город учиться и на этом энтузиазм гаснет, не по карману сельским жителям идти в ногу с городскими. А в городе жизнь кипит! И некогда завидный дом Докуева Домбы, на который люди ходили смотреть, ныне стал обыденным. Не прошло и пяти-шести лет, а критерии существования в корне изменились. И городская элита, хоть и с оглядкой на андроповские времена, с опаской реванша раскулачивания, все-таки рвется ввысь, благоустраивается, изощряется в градостроительстве. И как последнее достижение в этом плане – дом Докуева Албаста в центре Грозного.

Сам дом не громоздкий, есть и поболее. Жена Албаста – Малика, как в свое время Алпату, хотела всех «переплюнуть», но муж – первый секретарь райкома КПСС, и отец – второй секретарь обкома КПСС – не дали ей построиться с размахом. Зато во внутреннем убранстве никто не препятствовал полету фантазии и прихотям супруги Албаста. И вот чудо-дом на Бороновке, прямо в центре Грозного у реки Сунжа засветился огнями.

В начале весны, в теплый воскресный вечер Малика Ясуева устраивает первый прием элитарного клуба в новом доме. Сбор гостей планировался к шести часам вечера, чтобы, как уже заведено, после щедрого застолья провести вечеринку с танцами, с песнями, с прибаутками, а потом, ближе к полуночи, разделиться или даже разъехаться группами, парами по интересам и потребностям. Однако сегодня так совпало, что у хозяина дома очень напряженный день. Он – председатель окружной избирательной комиссии, и именно в этот выходной происходят впервые выборы в Верховный Совет СССР на альтернативной основе. Из-за этого приезд гостей перенесен на восемь вечера в надежде, что по окончании голосования Албаст освободится и сможет на пару часов вырваться домой. Эти надежды не оправдались: по телефону Докуев сообщил жене, что ситуация сложная и просит начать без него.

Со времени негласного создания элитарного клуба ситуация в нем кардинально изменилась. Если ранее Албаст Докуев был просто председателем колхоза и зятем Ясуева, то ныне он депутат Верховного Совета РСФСР и как апогей важности и политического влияния в республике – председатель Центризбиркома. Теперь в его дом просто так не может войти даже рядовой член элитарного клуба, а только сверхэлита, высшая номенклатура, наиболее весомые персоны.

Удостоенные приглашения явились на новоселье без опоздания, как положено, с дорогими подарками.

Подношения не объемные – свободно помещаются в карманах. Это в основном драгоценности, которые с улыбкой королевы принимает Малика, и на виду у всех, как бы даже небрежно, складывает в роскошную, емкую вазу из «древнего византийского хрусталя». В последнее никто не верит, но в солидарность или подражая ей, и в других солидных домах появляются аналогичные вещи, правда, более поздних эпох, менее значимых империй, ибо перещеголять дочь Ясуева небезопасно.

Последним из гостей подходит к Малике Султанов. Он еще не член клуба, и особо приглашен хозяйкой для украшения однообразного общества ученым врачом и придания светской беседе столичного лоска.

Султанов не в курсе обычаев, да и не так он богат и обязан Ясуевым и Докуевым, поэтому он преподносит Малике только роскошный букет роз.

– Какая прелесть! – искренне восторгается Малика, нарочито долго сжимая кисть врача.

Передряги в личной жизни Султанова получили огласку, и Малика надеялась выудить побольше подробностей скандала. Ее не столько волнует судьба бывшей невестки деверя, сколько интересен рассказ из первых уст, для издевательской передачи свекрови Алпату, которая все больше и больше ненавидит ее – Ясуеву и до сих пор с умилением вздыхает по Полле.

О многом хочет переговорить Малика с Оздемиром, но светский этикет предписывает ей как хозяйке всем уделить по возможности равное внимание, начать общий для всех интересный, животрепещущий разговор на актуальную тему. А сегодня тема одна – выборы.

По республике всего три избирательных округа, и ясно, что в сельских округах без особых проблем одержат победы первый и второй секретари обкома КПСС – Месенов и Ясуев. Для этого есть все предпосылки, проведена огромная предвыборная работа, чтобы не допустить в списки претендентов какие-либо колоритные фигуры из национальных авторитетов.

Другое дело – третий округ, по городу Грозному. Здесь республиканские лидеры позволили альтернативные выборы, и все с интересом ожидают результатов голосования. В грозненском округе развернулась нешуточная предвыборная борьба – ведь за мандат депутата схлестнулись не просто влиятельные претенденты, а лучшие представители национальных групп, населяющих столицу республики: первый секретарь горкома КПСС – кандидат от русскоязычных,а их – две трети населения города; армянскую диаспору представляет нефтяной магнат; и наконец, от вайнахов – зампредсовмина Букаев.

В целом предпочтение отдается секретарю горкома – русскому. Есть мнение, что и армянин может обойти всех, ибо за ним маленькая, но сплоченная команда и главный козырь – значительный консолидированный капитал, и не только местный, но и из других регионов. На Букаева мало кто ставит, и хоть он слывет в республике харизматической личностью, однако должность невысока (таких вице-премьеров аж трое), да и средств на агитацию маловато. К тому же и Ясуев, как явного своего конкурента, всячески притесняет Букаева, ставит палки в колеса, принижает его роль. В итоге все согласны с одним – если вайнахи Грозного все как один организованно пойдут на выборы и проголосуют за Букаева, то может произойти чудо – и он победит.

– Я, конечно, патриотка, – уже во время трапезы говорит хозяйка дома Ясуева Малика, – но мне дороже личные симпатии, и посему я голосовала за секретаря горкома. Как-никак он и живет ближе к нам, в нашем подъезде, а Букаев только в соседнем.

Как ни странно, многие мыслили и действовали в этом вопросе иначе, тем не менее сейчас вслух ничего не говорят, делают вид, что рты забиты едой, и только вольнодумец и посему не член клуба Султанов категоричен.

– В этом нет ничего удивительного, ведь вы поддержали своего по крови, и я считаю, что правильно сделали.

– Что за вздор? – насупилась Малика, от гнева у нее вилка вывалилась из рук, пачкая дорогое платье, гулко упала на роскошный ковер. – Я настоящая чеченка, и если кто не верит, может посмотреть в мой паспорт.

– Вы не так меня поняли, – хотел ретироваться Султанов, но было поздно. Малика презренно отвернулась от него, и в последующей застольной беседе несколько раз очень искусно поддевала врача, со смехом упоминая о его злоключениях и, чтобы окончательно сокрушить его, поинтересовалась: «А не могут ли окружающие заразиться?»

Хотя присутствующие и заискивали перед Ясуевой, хоть и готовы они были перед ней «стелиться» в угодливости, тем не менее вайнахи знают, что столь вольное поведение женщины по отношению к мужчине недопустимо. За столом непривычная неловкость и даже замешательство. Наиболее прозорливые пытаются сгладить обстановку, перевести разговор в другое русло, и свести колкости женщины, могущественной женщины, к неудачной шутке.

Не только лицо и шея Султанова, но даже блестящая лысина залились пунцовой краскою. Он больше ничего не ел, просто тыкался в тарелки, скрывая раскрасневшееся, вспотевшее лицо, и сидящие рядом с ним слышали, как его каблуки выбивают на ковре нервную чечетку.

К удивлению всех, он повел себя, как мужчина – не вступил в диспут с хозяйкой и после еды по-английски, тихо удалился.

– Слава Богу! – воскликнула Ясуева.

– Нечего приглашать не членов нашего круга, – теперь дружно поддержали ее все. Никто, тем более Малика, не знал, что в этот вечер в душе Султанова зародилась яростная злость, и не только к Ясуевой, но и ко всем, кто с ней связан, и прежде всего к ее отцу, и что в последующем эта мелкая межличностная неприязнь перерастет в ненависть, в упорное противостояние, и в результате их столкновения, их бахвальства, алчности и властолюбия, пострадают не они, люди обеспеченные, защищенные, а их простые сограждане, те, кто не называет себя чеченцем и является им, те, кто и в радости и в горе живет в Чечне, рожает в Чечне, умирает в Чечне и не мыслит себя вне Чечни… Но это позже, а ныне торжественный прием продолжается.

Между многочисленными блюдами – пылкие тосты, щедро разливается спиртное. Не пьющих, кроме Ясуевой, нет, есть только употребляющие шампанское, коньяк или водку. Наконец, от чревоугодия устали, по примеру Малики, все встали вокруг стола, выжидая, пока прислуга поменяет сервировку и подаст десерт.

Как таковой, класс прислуги отсутствует, к тому же коммунистический режим это запрещает. Тем не менее эту роль выполняют бедные родственники. Чтобы беднота, отъевшись, не зазнавалась, их держат на «коротком поводке», особо не вознаграждая. Родня однако тоже виновата: у вайнахов в прислуге быть позор, и оправдываясь, говорят, что просто помогают обеспеченным родственникам в их нелегкой участи, в их гостеприимстве, в их проблемах, и посему не оговаривают жесткую ставку своих услуг. Богатые, как правило, скупы, из принципа они готовы три цены переплатить таксисту, а наутро жалеют пятак на автобус. Так и с родней-прислугой: изобилие для гостей рекой, а на сумку уходящего родственника косятся, считают, что обирают их, обворовывают, обманывают. От этого – скандалы, размолвки. Однако беднота есть беднота, и чем пахать у чужого станка, лучше облизывать щедрое родственное корыто. Возвращаются они к преуспевающим и с миной угодливости и почитания в три погибели вынужденно склоняются; и вновь ничего не оговаривается. Просто помогают они, и все пошло по новому кругу до нового перехлеста эмоций, до окончательного неприятия друг друга, скрытой вражды, отягощения родства…

Это закулисное отступление гостей не интересует, они до изгиба ребер наелись, по горлышко напились, и тем не менее с любопытством и вечной алчностью ожидают, что же подадут на десерт. А десерт, как и основной обед, разнообразен, красочен. Из обкомовской столовой доставили дефицитные заморские фрукты – ананасы с бананами; из фабрики-кухни – аппетитную выпечку; из ресторана «Кавказ» – шоколадное мороженое со смородиной и малиной; из кафетерия «Столичный» – многоярусный торт с надписью «С новосельем!».

Гости капризничают, вздутые животы потирают и жалуются, что мол, на диете все, и тем не менее ко всему принюхиваются, во все тыкаются, потихоньку все пробуют.

По традиции, десерт должен плавно перейти к танцам и веселью, однако сегодня из-за позднего начала артистов отпустили.

Время к полуночи, и членам элитарного клуба надо обсудить насущные дела. А дела здесь вечно одни; только две движущие силы властвуют в этом обществе (кстати, и не только в этом!) – это деньги и секс. Они боятся только бедности и голода, остальное им безразлично. Ну а если ты богат, здоров, относительно свободен и волен, то о чем еще можно думать на ночь глядя, если не о сексе. Тем более, что за прошедшие выходные, как примерные граждане, все отоспались, отдохнули, набрались сил для предстоящей бурной недели.

И довольно легко определить, какую из важных проблем обсуждают члены элитарного клуба. Если кучкуются и говорят вполголоса, сдержанно жестикулируя, – то о деньгах. А если общается только два партнера (неважно какого пола), говорят только шепотом, а руки у мужчин в основном в карманах штанов, а у женщин – сложенные будто в молитве на груди, то это об ином, тоже инстинктивно насущном. И не надо все опошлять, здесь не только животная страсть, а изредка встречаются и глубокие чувства, мечты и помыслы. Но это потаенная искорка, как слабая надежда, без сочувствия и сострадания быстро гаснет; и если ненароком эту искорку в ком-нибудь другом обнаружат, то посыплется смех, издевки, анекдоты, как к проявлению слабости, заурядности и просто человеческой наивности.

Как в любой стае, есть белая ворона, так и в клубе по интересам есть благонравная особа – дочь Ясуева. С ней и при ней – разговор заискивающий и только о делах. Тем не менее, Малика «не маленькая», об оборотной стороне жизни одноклубников знает или догадывается, и в угоду гостям, заполночь хозяйка сетует, что устала от яркого света: кое-где лампы гасятся, создается милая интимная обстановка. Гости расходятся по этажам, выходят во двор, на веранду, с балкона любуются плавным течением Сунжи.

Некоторые женщины засобирались домой; их готовы подвезти «по пути» кавалеры. Кто-то ходит с колодой карт и зазывает партнеров сесть за преферанс, кто-то вдрызг опьянел и ходит с рюмкой, просит, чтобы с ним еще кто-нибудь выпил.

Все потихоньку определяются, гул и шастанья умеряются, и вдруг это блаженное время всего вечера нарушает резкий звонок. В воротах появляется хозяин дома – Албаст Докуев. Все знают, что роль Албаста номинальна, и верховодит всем жена. Однако на сей раз Докуев более чем решителен; он твердой походкой вступает в дом, включает свет, тяжело осматривает присутствующих. На нем нет лица, он бледен, взъерошенные волосы жирно блестят. Ворот рубашки расстегнут, галстук вкривь безвольно повис. Ничего не говоря, только жестом он поманил за собой супругу в отдельную комнату.

– Да что с тобой? – из-за спины мужа взволнованно спрашивает жена, плотно прикрыв дверь.

– Тебе не надоело? – обернулся Албаст.

Малика встрепенулась – таким суровым она своего мужа никогда не видела, и молнией пронеслась колющая мысль, что такой, он очаровательный, даже желанный.

– Что, вы до сих пор не нагулялись? – привел супругу в реальность новый жесткий вопрос.

– Да что случилось? Что с тобой? – теперь не на шутку взволнована дочь Ясуева, сквозь туман праздности начинает догадываться о чем-то.- Неужели…, – на полуслове зажала она свой рот в ужасе.

– Да, да, – придвинулся вплотную Албаст и едким шепотом, сквозь зубы выбрасывая капельки слюны на ее лицо, выдавил неожиданно-кошмарное: – Твой отец проиграл!

– Не может быть! – отстранилась Малика, ее блеснувшие от тревоги глаза стали еще ярче, расширились.

– Может, может… Это уже случилось.

– Ужас!

– Не кричи! – Албаст до боли сжал запястье жены, склонился над ухом. – Паниковать некогда, я звонить боюсь, заехать тоже, думаю, что за нами следят. По крайней мере, твой отец мне это запретил. Так что немедленно поезжай домой и спроси – что делать?

Холодный пот током прошиб спину Малики, нервным ознобом от лопаток прошелся по всему телу. Она вмиг представила, как может в одночасье перевернуться ее красочный, беззаботный мир, и от этого сникла. Щедрый макияж четко обнажил отечность ее несвежего, мрачного лица.

– Скоты! Скоты! – сжимала она в гневе кулаки. – Папа столько сделал для этой мрази, и вот их благодарность… Сволочи!

– Перестань! – перебил ее муж. – Некогда плакаться! Поезжай домой на моей машине.

Склонив голову, спешной походкой хозяйка дома заторопилась к выходу, не обращая внимания на гостей, не прощаясь ни с кем, ничего не говоря. Ныне ей плевать на эту толпу подхалимов, впрочем, как и им в ее адрес завтра – в случае огласки подлинных результатов голосования.

Бразды правления взял в свои руки вышедший к гостям Докуев. Он выдавил подобие улыбки, сдержанно поблагодарил всех за оказанную честь, давая знать, что пора по домам.

– Что-нибудь случилось? – окружили его встревоженные гости.

– Все нормально, – отнекивался от услуг Албаст, стоя, с жадностью уминая очередное десертное блюдо.

Гости, опережая друг друга, кинулись к выходу, как из прокаженного дома, понимая – что-то случилось сверхсерьезное, неладное, что пребывание в этом доме может негативно сказаться на их дальнейшем благополучии и даже на благопристойности.

– Такие подарки принесли, а нас даже не поблагодарили, – жаловалась за воротами одна гостья.

– А я – дура, любимое колье отдала!

– Просто хамство!

– А что еще от нее можно было ожидать?! Султанов абсолютно был прав.

– Поторапливайтесь, – недовольный мужской голос из машины.

Машины разъехались. Дом погрузился во мрак, и только где-то в глубине внутренней комнаты тускло обозначился свет ночника.

Довольно быстро Малика возвратилась. Не прикрывая калитку, тяжело дыша она ввалилась в дом.

– Альфред! Альфред! – крикнула она. – Папа сказал…

– Не шуми, – резко оборвал ее вышедший навстречу муж.

Держа за локоть, он повел супругу в дальнюю комнату, в спальню. Не успели прикрыть дверь, как Малика начала скороговоркой:

– Оказывается, папа в курсе. У него поднялось давление, и он лежит,- от учащенного дыхания ей тяжело говорить. – Он просит тебя сделать все, что возможно.

– А что я могу сделать? – развел руками супруг.

– Боже! – наверное, впервые в жизни искренне взмолилась Малика. – Ну помоги же ему!

– Оставь Бога в покое… Что он конкретно сказал?

– Сказал, чтобы ты предложил членам комиссии вот столько, – она выдвинула вперед пальцы одной руки.

– Что он с ума сошел? Да я уже столько истратил на агитацию.

– Ну, пообещай в два раза больше!

– Я обещал! Боятся!

Наступила пауза. Супруга впилась в глаза мужа, он отвел взгляд.

– Ладно, постараюсь, – тихо пробурчал Албаст, и очень тяжело вздыхая, – а если и на это не согласятся?

– Я от себя добавлю им еще вот столько! – загорелись глаза Малики.

– Не надо от себя! Откуда у нас такие деньги? Еле-еле этот дом достроили.

– Ну, считай, что папа даст.

– Ради него, и главное тебя, сделаю все, что возможно и невозможно. Ты знаешь, как обрадуется всякая мразь, если наш папа не пройдет? Это ведь конец! Да сам он такого удара не вынесет.

– Конечно, не вынесет, – преданно глядит в глаза мужа Малика; она в восторге от него, ласково прильнула к нему всем телом, теплым дыханием обдает его грудь. – Альфред! Мой милый Альфред! Мы так верим в тебя! Я так люблю тебя! Ты такой…

– Перестань! – негрубо отстраняется муж. – Мне пора ехать, надо до рассвета успеть.

– Да-да… Поторопись… Не жалей сил и самого себя! Ведь папа столько для тебя сделал, так любит тебя!

– Да, он замечательный человек, – двинулся к дверям Албаст. – А я еще раз убедился, что народ просто быдло и сделанного добра не помнит!

Во дворе Албаст неожиданно замешкался, призадумался.

– Малика! – обернулся он. – А ну-ка быстро в багажник всю еду и выпивку. Где мой фонарик? Принеси пистолет, на всякий случай.

Прибыв на окружной избирательный участок, Албаст первым делом вызвал на улицу полусонных членов комиссии, заставил занести в актовый зал райисполкома всю привезенную снедь и выпивку. Члены комиссии – специально подобранные и заранее задобренные Докуевым сельские интеллигенты, живущие на одну зарплату и любившие на халяву выпить – потенциальные алкаши, неудачники в жизни.

После нескольких рюмок Албаст отводит в сторону председателя окружной комиссии. Большой начальник шепотом делает внушения подвыпившему подчиненному.

– Нет, Албаст, – от сна и хмеля заплетается голос. – На это я не пойду, да и никто не посмеет подделывать бюллетени.

– А итоговый протокол?

Долгая пауза.

– Получишь…, – и Албаст шепчет в ухо мистическую для сельского интеллигента – завуча профтехучилища – сумму.

– Протокол смогу, – решительный ответ Докуеву.

– Вот и прекрасно, – свободно вздохнул Албаст и, оборачиваясь к остальным членам комиссии, громко сказал: – Чтобы мы спокойно провели остаток ночи, давайте перенесем все бюллетени на первый этаж в кабинет завхоза.

– Это зачем?

– Там решетки на окнах и дверь металлическая, – объясняет Докуев.

– Надо выполнять советы Албаста, – щедро расплылось изможденное лицо председателя окружкома, высвечивая съевшиеся металлические скобы.- Тогда предстоящую зиму в тепле и в достатке проведем.

Пока члены комиссии и охраняющие их милиционеры переносили пачки бюллетеней на первый этаж, завуч под диктовку Докуева переписывал протоколы с участков и итоговый протокол.

– Шестидесяти двух процентов «за» хватит, – подсказывал Албаст.

– Да-а-а! Гулять так гулять – пусть будет семьдесят, – ставил подписи сельский интеллигент.

– Теперь вы можете идти домой, – командовал председатель республиканского Избиркома. – К девяти утра возвращайтесь для пересчета бюллетеней… Ключи от всех дверей оставьте у себя.

На служебной машине вместе с Албастом уехали завуч и две женщины – местные активистки, старые жеро. Развезя по домам членов комиссии, Докуев вернулся на избирательный участок. Без лишних вопросов сержант, подчиненный зятя Майрбекова, открыл входную дверь. Освещая путь фонариком, Албаст дошел до кабинета завхоза, ключом отворил дверь и, переложив бюллетени поближе к отопительной батарее, открыл вентиль. В узком луче фонарика заблестел грязевато-коричневый поток, заиграли волей клубящиеся пары.

– Вот для чего я не позволял отключать отопление! – усмехнулся Докуев. – А они думали, что я задабриваю избирателей… Хе-хе-хе… Надо за несколько ходов просчитывать ситуацию… На то и дан мне ум! Я – голова! Я – гений! – чуть ли не кричал он, с восторгом любуясь, как льется вода.

К удивлению, на обратном пути в город его не тянуло ко сну, и чувствовал он себя очень бодро. Еще раз в уме Докуев пересчитал итоговый доход от избирательной компании и, сидя на заднем сиденье, в радости так хлопнул в ладоши, что шофер испугался, чуть не загнал машину в кювет.

На подъезде к городу Докуева укачало, и он ощутил усталость, сонливость.

«После столь изнурительной и удачной компании, – думал он, – я могу с чистой совестью поехать на заслуженный отдых… Поеду по путевке в Югославию, на побережье Адриатического моря. И возьму с собой… Боже мой, кого же взять? Ведь они все так молоды, так хороши! Вот тоже мне проблема!… Ну ничего, время есть, разберусь.»

В последнее время Докуев Албаст по личной инициативе и решению бюро обкома КПСС курирует деятельность комсомольской организации республики. Не без его помощи назначен новый первый секретарь обкома ВЛКСМ, подающий надежды, перспективный молодой человек, произведена ротация и обновление кадров аппарата комсомола в сторону равновесия полов, и с некоторых пор Албаст по льготным путевкам молодежного туризма «Спутник», ездит как руководитель по социалистическим странам; он лично формирует группы и выступает как ярый борец за эмансипацию женщин, особенно молодых комсомолок…

Когда доехали до центра Грозного, совсем рассвело. У завода «Красный молот» Албаст увидел толпы спешащих на работу невзрачных рабочих.

– Слава Богу, что я избавлен от этой участи, – подумал Албаст, а вслух сказал шоферу: – Поехали домой.

– Так вы ведь сказали…, – огорошился водитель.

– Я передумал, – резанул Докуев.

Он хотел поехать к любовнице для ублажения своего усталого тела. Но ему не терпелось поскорее поделиться с Маликой и тестем о гениально проделанной махинации и тут с улыбкой вспомнил отца: «Ведь верно он меня учил: надо так уметь наколоть человека, чтобы он потом тебе еще семь раз спасибо сказал, да при этом еще кланялся».

… В тот же вечер председатель республиканского Избиркома Докуев сообщил по местному телевидению итоги голосования. Народными депутатами СССР избраны Месенов, Ясуев и – сенсация! – Букаев.

* * *

Майский день длинный, но и он на исходе. Уже более трех часов прошло с тех пор, как Домбе-Хаджи позвонил старший сын и сказал, что выезжает, а его все нет и нет.

Неспокойно на душе Домбы-Хаджи, нервно крутит он четки, все выглядывает в окно, на каждый шорох реагирует. Казалось бы и нечего ему волноваться, так все равно какое-то гнетущее состояние овладело им. А ведь волноваться ему нельзя, противопоказано, и сторонится он всяких неурядиц, гонит от себя проблемы, по возможности, избегает ненужных мероприятий, шумные места. Так нет, в покое его не оставили, о нем вспомнили, официально по повестке пригласили «на беседу» к старым друзьям на Московскую улицу, на позабытый «огонек». И надо же, как некрасиво поступили! Можно было бы кого-либо прислать, позвонить или еще как-то скрыто это сделать. Так нет, по почте вызвали. Чтобы все – от почтальона до соседа знали, куда Докуева Домбу-Хаджи по повестке приглашают. И давно все спецслужбы в новых зданиях на проспекте Орджоникидзе размещены, а его специально по старой памяти на Московскую вызвали.

Шел Домба-Хаджи к своим пожизненным опекунам, как никогда прежде боялся: старый стал, слабый да немощный. И что им теперь от него надо? К радости, опасения оказались напрасными: с ним беседовал сам руководитель Калганов, был очень вежлив и внимателен. В основном интересовался настроением населения, как будут реагировать вайнахи на тот или иной исход голосования; даже консультировался у умудренного жизнью пожилого человека, что предпринять, более того, какой итог более выгоден для республики и ее населения?

Ответов на эти вопросы Докуев не знал, сам мучился и был польщен, что с ним советуются, к нему прислушиваются накануне столь важного, можно сказать, исторического момента.

Действительно, ситуация непростая, накалена до предела, и всякое может случиться в зависимости от итогов будущего голосования.

А дело в том, что первого секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС назначили председателем комитета в Верховном Совете СССР, и он расстался с должностью в Грозном. Казалось, что наконец-то лидером республики станет кто-нибудь из вайнахов и скорее всего второй секретарь обкома Ясуев. Так нет же, накануне голосования из Москвы поступила телеграмма, что Центр на вакантную должность рекомендует иного кандидата, и он за день до заседания бюро обкома должен прибыть в Грозный в сопровождении высоких чинов из ЦК КПСС.

Пару лет назад никто и пикнуть бы не посмел, все стали бы с рвением исполнять пожелания Центра, однако ныне ситуация иная.

Все национальные образования СССР возглавляют коренные кадры, и только к вайнахам доверия нет. Присылают в Грозный по имперской традиции то одного, то другого наместника. Кажется, если русского назначают, то почему бы не из местных, из уроженцев этого края? Так нет, надо издалека, чтобы чувствовалось, что именно прислан к ним барин, и чтобы он не имел местных корней, а то глядишь – и до панибратства недалече.

Однако, ныне не до этого. То ли Центр ослаб под влиянием перестройки, то ли вайнахи окрепли, осознали зрелость момента. В любом случае Калганов, как руководитель важнейшей госслужбы, беспокоится. Даже он не знает, кого в данный момент из Центра присылают, и он, впрочем как после этого и Докуев, осторожно высказывает мнение, что в данной ситуации желательно бы избрание Ясуева: как-никак «в доску» проверенный, всю жизнь в партструктурах, да еще и женатый на русской.

– Да, да, – с готовностью поддакивает Докуев, – вот только было бы спокойней, если бы знали, кого нам присылают. Ведь, может, весьма достойная личность, а мы поспешим, не так будем действовать.

– Конечно, конечно, – соглашается Калганов. – Да просто сейчас такие времена, что ничего не поймешь. Горбачев с Ельциным во вражде, от того и союзное с российским департаментом в нестыковке. Вот и сижу я здесь, не знаю, кому служить. Утром из союзного аппарата один указ приходит, а вечером из российского прямо противоположный. Просто бардак!… Раньше я за месяц знал, кого сюда присылают, готовился, встречал. А теперь все в тайне, в неразберихе, – он смотрит на часы. – Вот скоро должен приземлиться самолет, и мы тогда узнаем, кого нам предлагают или подсовывают… В любом случае вы должны поговорить с сыном, с Албастом Домбаевичем, чтобы мы действовали при голосовании сообща, так сказать, консолидированно.

– Так куда он денется? Он ведь наш! А вы как члены бюро на месте завтра договоритесь.

– На месте не получится. Там не до разговоров будет. Скажите ему, чтобы до голосования подошел потихоньку ко мне, – Калганов закурил очередную сигарету, отпил глоток чая. – Да, кстати, Ясуев протащил в бюро пять-шесть человек из этого, так сказать, элитарного клуба. Этот народ – куда ветер подует, так что надо сказать, чтобы ваш сын этих «одноклубников» в узде держал.

– Да никакой это не клуб, просто общаются вместе, – стал защищать сына Домба-Хаджи.

– Знаем мы их «общение»! – усмехнулся Калганов. – Ну это ничего, ничего. Я даже рад: дружба никогда не вредит, а компактность облегчает нам наблюдение.

Зазвонил телефон. Калганов подошел к рабочему столу, ничего не говоря, долго слушал, и Домба-Хаджи по сморщившемуся лицу кадрового чекиста понял, что вести неприятные.

– Ну что ж, – вернулся Калганов к Докуеву, и по тому, как не присел, дал понять, что разговор окончен; было видно, что он удрученно думает над последними сообщениями.

Они сухо пожали руки, Калганов, не провожая, направился к столу, и когда Докуев дотронулся до дверной ручки, услышал.

– Хотите знать кого к нам прислали?

Докуев обернулся, по тону понял, что весть страшна.

– Ваш потрошитель! – язвительно ухмыльнулся Калганов.

– Цыбулько? – еле выдохнул Домба-Хаджи.

– Так точно… И еще скажу. Из обкомовского гаража взяли заранее машину «00-01» и подогнали к трапу. Толпа вайнахов и русских кланялись ему. И знаете, кто первый подал руку? Ваш сын Албаст.

Непонятно, как Домба-Хаджи доехал с Мараби до дома, весь остаток дня мучился, размышляя, и не мог ничего понять – все закружилось, в непонятном ракурсе, перевернулось с ног на голову. И главная головоломка, почему его сын встречал конкурента тестя?

В поисках Албаста Домба-Хаджи обзвонил все знакомые номера, посылал за ним Мараби, и только к шести вечера сын сам позвонил и сказал что подъедет, разговор важный есть, и уже десятый час, и Домбе-Хаджи спать скоро пора, а Албаста все нет и нет.

– Да успокойся ты! – волнуется за мужа Алпату. – Мы уже старые и какое нам дело до политики.

– Сама ты старая дура, – не сдержался супруг, по старой привычке, грубо ругнулся, моментально пожалел. – Ну, не хотел, не хотел. Ты у меня не старая… Ты ложись, полежи, а мне что-то не спится. Ты не представляешь, кого нам прислали?!… Цыбулько!!! Он нас всех сожрет! А наш сыночек поехал его встречать. Говорят, первый руку подал.

– Весь в тебя, – кряхтя полезая в постель пробурчала вполголоса Алпату.

Супруг недовольно посмотрел на нее, но не обругал – времена не те. Домба-Хаджи никогда не любил жену, но всегда уважал, а теперь под старость и вовсе без нее жизни не представляет. При всех пороках, Алпату – вернейшая хранительница семейного очага, традиций и чести дома. С распутством мужа, а потом по его примеру и сыновей, она бороться не смогла, но открыто этот грех осуждала. И теперь, когда дети окрылились и, разлетевшись, оставили родителей в одиночестве, кроме Алпату у Домба-Хаджи никого нет. Только под старость Докуев понял ценность жены, ныне он ей верит больше, чем самому себе, знает, что это единственный монолит под его ногами, и поэтому теперь он ее не оскорбляет, бережет и даже заботится о ее здоровье, зная, что с ее потерей он потеряет единственную до конца преданную, хоть и ворчливую, душу.

– Наконец-то едет, – кинулся Докуев-старший к окну на свет фар, но машина проехала мимо. – Если завтра выберут Ясуева, то это будет первый руководитель-вайнах у нас за всю историю… Это начало процесса деколонизации! – продолжая глядеть в окно, мечтательно заявил он.

– Не знаю, о каком процессе ты говоришь, но то что Ясуев не лидер, а простой взяточник, это точно, и как он сможет рулить целой республикой, если даже дочь воспитать не смог.

– Ну перестань! Не мешай все в одну кучу! Не успели его избрать, а ты его уже хаешь! Вот, действительно, не можем уважать своего лидера… чужого – пожалуйста, а своего никак.

– А что, кроме Ясуева, больше нет у нас людей достойных? Возьми того же Букаева.

– У Ясуева жена русская, и он проходной.

– То-то и оно… Лучший из верноподданных.

– Замолчи жена, – стал выходить из себя Домба-Хаджи. – Вот знать бы, зачем Албаст поехал встречать эту сволочь Цыбулько?

– Хм, ясное дело, Ясуев послал. Хитрая лиса.

Домба-Хаджи изумился предположению жены, а когда приехавший сын подтвердил это, и вовсе опешил.

– А зачем это? – уставился он на Албаста.

– Политика, – мрачно вымолвил сын и, усаживаясь за стол, добавил, – грязное дело.

– И что завтра будет? – сел напротив отец.

Хворающая доселе Алпату с появлением старшего сына ожила, закружилась по комнате, стала накрывать стол.

– Да не голодный я, Нана! – отказывался Албаст, – только чай налей и ложись.

– Нет, нет, я сейчас чепелгаш приготовлю, – засуетилась мать у печи.

– Так что же будет завтра? – повторил в нетерпении вопрос отец.

– Многое решится сегодня, ночью… Если Ясуев согласится отдать пост премьера Букаеву, то он, может, выиграет.

– Так в чем же дело?

– А в том, что тогда буквально через полгода – максимум год – Букаев «съест» Ясуева.

– Это почему?

– Если говорить о политике, то сильнее и изощреннее, чем Ясуев – нет. Однако Букаев – сильный хозяйственник, защитил докторскую, нефтяник, за ним сильный род и поддержка в Москве. И главное, он в чистой борьбе выиграл выборы в Грозном, и это многое значит. Он сейчас популярен. А Ясуева, если честно, народ не любит… Конечно, между любым приезжим и Ясуевым народ выберет Ясуева. Но в обком пока что выбирает не народ, а члены бюро, и что там будет – неизвестно.

– Ну, и как ты мыслишь, кроме тебя, кто еще явно поддержит Ясуева?- возбудился Домба-Хаджи, будто его выбирают.

– А с чего ты взял, что я буду за него голосовать?

– Это как? – удивился отец и неожиданно для себя заметил в сыне еще большую вальяжность и даже надменность.

– А вот так! Ныне со мной не считаться не могут… А если по секрету,- здесь Албаст сделал многозначительную, артистическую паузу, – после аэропорта ко мне подходил Бабатханов – гендиректор ЧИвино, так ему Цыбулько предложил пост премьера, а мне – первого зама с любыми полномочиями.

– Вот это да! – воскликнул Домба-Хаджи.

– Не смей так поступать, сынок! – вмешалась Алпату. – Как бы я ни ненавидела твою жену и ее отца, но так поступать недостойно!

– Это политика, – оправдывается сын.

– Я не знаю политик-молитик, а честь превыше всего! У тебя хороший пост и держись от этих торгов подальше. Добра от этого не будет.

– Не лезь не в свое дело, – зашепелявил на нее муж и с азартом в глазах спросил у сына, – а ты что решил?

– Пока не знаю.

– А если Ясуев узнает?

– Он уже знает… Я от него еду.

– А он что? – чуть ли не шепотом спросил Домба-Хаджи, склоняясь в интриге к сыну.

– Понимаешь, Дада! Я теперь не мальчик, у меня вес и авторитет. Семь голосов в бюро – мои. Как скажу, так и сделают.

– Так ведь это твои «одноклубники», как назвал вас Калганов, и всем известно, что именно Ясуев протащил их в бюро, а так бы, им этого в жизни не видать.

– Дада, это все в прошлом. И это я откупил на выборах.

– А твоя жена говорит, что ты за деньги все сделал, – снова вмешалась мать.

– Дура она и болтушка, – вмиг чванливость слетела с лица Албаста.

– Занимайся своим делом! – заворчал на жену Домба-Хаджи и следом вкрадчиво сыну: – Ну, так что же твой тесть?

– Ему я для важности сказал, что мне предложен пост премьера.

– Вот это молодец! – ударил по столу ладонями отец.

– Разве так можно? – тихий голос матери.

– Да замолчи, старая дура! – взбесился муж и вновь в восторге к сыну.- Продолжай.

– Ясуев сказал, что этот пост он должен Букаеву, а мне предложил вице-премьера и курирование Агропрома… Я попросил вице-премьера и весь финансово-экономический блок, плюс одно из силовых министерств.

– Умница! Умница! – вскочил Докуев-старший. – И что он ответил?

– Согласен.

– Теперь он со всем будет согласен, – заворчала Алпату, – а пройдет – пошлет вас подальше… Впрочем тебя – нет, ты зять, но выборы он тебе припомнит. Знаю я эту породу: коварны и злопамятны.

На это муж не огрызается на нее, в этом доля предвидения есть.

– А, может, действительно тебе не лезть в эту чехарду и остаться на своем месте, – жена остудила страсть Докуева-старшего, а он пытается умерить пыл сына, – первый секретарь райкома, что еще тебе надо?

– Нет. Теперь должность, которая мне досталась, стала выборной. А выборы это дело такое… Вон видите, что в нашем колхозе произошло. Столько я денег угробил, всех вроде ублажил, а на выборах Айсханова «прокатили» и Шахидова выбрали.

– Да-а, народ ныне оборзел, – поддержал сына Домба-Хаджи, – совсем оголтелые стали от этой перестройки, нюх потеряли, позабыли сделанное им добро. Вот, раз начал, упрятал бы ты Шахидова, как и братьев Самбиевых, в тюрьму, и колхоз поныне наш был бы.

– Колхоз я верну, – вновь вальяжность появилась в осанке сына, – а до суда дело Шахидова я довести не мог – многое бы всплыло. А Арзо Самбиев сам залетел из-за драки с надзирателями. Да вы, небось, это лучше меня знаете.

– Знаем, – закончила Алпату печь чепалгаш, обмывала в теплой воде, готовясь обдать их топленым маслом и подать к столу. – Говорят, из-за письма к Полле…

– Ой, куда ни ткнись – или Самбиевы или Полла, – перебил жену Домба-Хаджи, – просто белый свет на них клином сошелся… А наш дурень Анасби просто на ней помешался! Это все ты виновата, – развернулся он к жене, – все вздыхаешь по ней, этому идиоту про нее шушукаешь, вот он и творит чудеса.

– А что он теперь натворил? – удивился Албаст.

– Ой, не спрашивай, – огорчилась мать, – просто горе с ним!

– Хотели от тебя скрыть, так твоя жена все равно все узнает, – покачивая головой, скорбно начал отец. – Эта сука Полла работает ныне в районной больнице…

– Не сука она, – вступилась мать.

– Замолчи! Все вы суки! – от злости слюнка выступила на губах Докуева-старшего. – Так вот… Наш оболтус вновь поехал к ней, а там ее второй муж, какой-то врач – Султанов. Вот и началось. Наш был, как всегда, нетрезв… Говорят, обкурен…

– Так это не то, что до этого было?

– Нет. Тогда он тащил Поллу из кабинета. То кое-как замяли. А это вот на днях, до города еще не дошло, а то бы все только об этом и болтали бы.

– Вот идиот! – схватился за голову Албаст. – А я хотел его на пост министра МВД! Представляете, я – в минфине, он – в милиции, вся республика в руках!

– Какой министр?! – чуть ли не плачет мать.

– Так неужели нельзя его на ком-либо женить или эту Поллу насильно привести или вовсе из республики ее выгнать?

– Слава Богу! – вздернул руки Домба-Хаджи. – Говорят, она после последнего кошмара куда-то уехала насовсем. Куда? – обратился он к жене.

– В Краснодар, говорят.

– Туда ей и дорога, – облегченно вздохнул отец семейства, – а лучше бы совсем в Сибирь вслед за Самбиевыми.

– Кстати, сынок, – жалобный голос матери, – раз уж заговорили о Самбиевых. Забор-то ты вокруг их надела возвел, а…

– Это мой надел! – грубо перебил Албаст мать. – Я там хозяин! Я! И забудьте про этих ублюдков! Они оттуда не вернутся. Найдут их тела окоченевшими в Сибири. А еще лучше – в прорубь, к рыбам! Там реки громадные!

После этого всплеска семейная идиллия пропала. Насупленный, гневный Албаст засобирался.

– А чепелгаш готовы, – жалобно сообщила мать.

– На ночь не ем, – буркнул сын, выскочил во двор.

– Ты со своим языком не умолкаешь, – стал добивать Алпату муж.

Проводив сына, Домба-Хаджи обошел двор, спустил собак, выключил везде свет.

Огромный Докуевский дом погрузился во мрак.

Алпату легла спать здесь же, в столовой. Подниматься по ступенькам и идти в ею же обустроенную шикарную спальню теперь тяжело, лень. Да и видит она из столовой весь двор, ворота. По ее просьбе, никихитцы соорудили в столовой на сельский манер деревянные нары во всю длину стены. Здесь же дровяная печь, типа камина. Вот и днюет и ночует Алпату на нарах, как часовой следит за хозяйством.

Ее муж поначалу рад был, что она не спит с ним в спальне, а потом как-то приснился ему кошмарный сон, аж сердце прихватило, и побежал он к Алпату – с ней надежно. С тех пор и спит в ее ногах, как коснется подушки, так и храпеть начинает. А Алпату все не спится. В доме мрак и на ее душе мрак. И только блеклый свет ночника загадочно блестит в капельках масла на горке нетронутых чепелгаш.

… На следующий вечер вайнахи Грозного ликовали. Как в день великого праздника, к старшим Докуевым приехали все дети с внуками. Стояли галдеж, веселье, шутки, играла музыка. Даже сноха – дочь Ясуева – приехала, сама все вкусное готовила, накрывала стол, обо всех заботилась. К полуночи все разъехались. Дочери и сноха все убрали, везде навели порядок.

Вновь огромный дом погрузился во мрак. Только сиплый храп мужа выдает в доме жизнь. И в блеклом свете ночника видит Алпату, что та же горка чепелгаш задвинута под сервант, не блестит как прежде, поиссохла, с краев скрючилась, осела. «Почему, – думает она, – древнее, национальное блюдо, приготовленное матерью, никто не съел? А ведь в Ники-Хита чепелгаш в праздник готовят. Конечно, ныне мука, творог вдоволь у всех есть. А вот с маслом – проблема… Значит мы ожирели? К добру ли это?»

А за окном все еще не угомонился город. Сигналят машины. Ходят вайнахи толпами, радуются. Как сказал Домба-Хаджи, начался процесс деколонизации…

* * *

На заседании бюро обкома, после зачтения итогов голосования, Албаст Докуев, как зять, не стал прилюдно поздравлять Ясуева и решил выполнить эту процедуру торжественно в семейном кругу, поехав к сватам вечером вместе с женой. Однако их не приняли. Теща сообщила по телефону, что у них важные гости из Москвы, и только тогда Албаст с женой пошли праздновать победу к старикам Докуевым.

А когда на следующий вечер Албаст с женой пришел с огромным букетом цветов к Ясуевым, и сияющая теща целовала его, кормила любимого зятя, как никогда ранее, а потом весьма любезно самолично усадила его в гостиной напротив телевизора, и два часа он просидел, вглядываясь в ящик, пока Малика не предложила уходить, и только в лифте сказала, что «папа от усталости спит»; он понял, что отныне его тесть не второй секретарь, не собеседник, как прежде, и где-то даже панибрат, а именно первый секретарь, и между вторым и первым, не секретарем, а Ясуевым – если не пропасть, то колоссальное, коленопреклонное расстояние, непреодолимая расщелина.

Еще неделю не подпускал к себе никого с поздравлениями новоиспеченный секретарь. Все ходил тихий, мрачный, мобилизованный. По шестнадцать часов в сутки пребывал в кабинете. И никто не знал, что он там делает: может, спит, может, работает, а может, телевизор смотрит. И весь чиновничий аппарат в шоке, никаких кадровых изменений, революционных потрясений; все тихо, как прежде, чинно, стабильно.

Наконец поступает депеша из столицы от российского правительства с поздравлением и признанием Ясуева как главы. От этого Ясуев еще мрачнее, еще более он погружен в работу. Что для него, умнейшего политика, российское признание? Ему необходим только союзный уровень, солидный масштаб. И объясняет он это тем, что Чечено-Ингушетия по внутреннему валовому продукту превосходит некоторые союзные республики, нефтехимическая и машиностроительная продукция идет только на экспорт, а количество коренного населения более 70% и, наконец, самое весомое – он, Ясуев, лидер республики, гениальный и трудолюбивый человек, с его кругозором, с его мышлением он выведет регион на невиданный уровень, о нем заговорит весь мир…

Только десять дней спустя после выборов из Москвы, из союзного аппарата, чего Ясуев, томясь, ожидал, за личной подписью Горбачева М.С. поступило признающее его главенство и важность письмо. На заседании расширенного бюро обкома высокий чин из ЦК зачитал поздравительную телеграмму, еще какие-то указы, пожал Ясуеву руку, поцеловал. Вот когда просветлел первый секретарь, широко улыбнулся, воспрянул телом и духом.

Как прожженный, истинный партиец первый секретарь первым делом вспомнил лозунг вождя «кадры решают все» и начал «перепахивать» номенклатурное поле для высадки «окультуренных растений».

Вот когда Докуев Албаст удостаивается чести встретиться с тестем, и эта встреча абсолютно не похожа на все предыдущие, и видно, что встретились не тесть с зятем, и тем более не первый секретарь обкома и первый секретарь райкома, а барин и верноподданный. Разговор сухой, короткий, деловой.

Пост вице-премьера для Докуева исключен, ибо назовут кумовством, клановостью, порукой; его район в числе отстающих, и это терпеть в дальнейшем невозможно. На осень Ясуев назначил перевыборы во всех районах, и они покажут, кто достоин, а кто нет.

– Выборы будут свободные, альтернативные? – робко интересуется Албаст Домбаевич.

– Ну ты ведь был председателем избиркома, что ты у меня спрашиваешь? – недоволен тесть.

Понятно, что новый лидер республики сверхжесткий, принципиальный, честный; он искренне радеет за будущее сограждан, и как яркий пример – он передает новое громадное здание обкома под кардиоцентр, а сам возвращается в старое.

– Хе-хе, – ехидно ухмыльнулся все знающий Домба-Хаджи, услышав это от Албаста, – знает Ясуев, что новое здание, даже в туалетах, напичкано электроникой, вот и обводит вокруг пальца подслушивающих и подсматривающих… Так и это не все. В огромном здании масса людей, а он хочет в маленьком, недоступном, в одиночку сидеть, редко кого впускать… Да и мечтал он всю жизнь именно в старом здании сидеть, а новое для него в диковинку, чересчур громоздко, чудовищно.

– Да, я тоже удивлен, – поддержал отца Албаст, – в самом центре города, где шум, гам, смог, больницу устраивать?! Да и сколько средств надо потратить, чтобы переоборудовать помещение? Лучше бы имеющиеся больницы оснастить. Не пойму я его. А как принципиален стал, строг, недоступен.

– Какие у Ясуева принцип-минцип есть? – как обычно встряла в разговор Алпату, коверкая русские слова. – У него всего два принципа – деньги и власть, и никакой морали. Это я по воспитанию дочки вижу.

– Нана, все ты сводишь к нелюбви к снохе, – еще более раздражен Албаст. – Эта должность его переменила, ко многому обязывает, он не такой, как прежде.

– Клянусь, тот, даже хуже! – не сдавалась мать. – Вот посмотришь!

– А она права, – заулыбался загадочно Домба-Хаджи.

– Не знаю, – отмахнулся от доводов родителей Албаст, – со мной совсем иной. Впрочем, говорят, что со всеми… Очень строг и требователен.

– Гм, – лукаво сощурился отец, – а ты Албаст соверши один эксперимент, и все станет ясно.

– Какой? – загорелись глаза сына.

– Добейся личной встречи, ведь ты зять, и прямиком предложи за пост в два раза больше, чем ты содрал с него на выборах…

– Ничего я не «сдирал»! – нервно дернулся сын.

– Это твоя жена утверждает, – спокойно продолжал родитель. – Посмотришь, все как по маслу пойдет, и ты же первым забьешь еще и пост посредника. Тоже комиссионные будешь сдирать за услугу.

– Хм, – закашлял секретарь, – а если не пройдет?

– Пройдет, – с завидной ехидцей ревниво сказал отец. – А не пройдет, ты ничего не теряешь.

– А красиво ли это? Как-никак какое-то родство.

– У вас все красиво! – ухмыльнулась Алпату. – Ты брату под какие проценты деньги одалживаешь?

– Нана, ты ничего не понимаешь, ведь инфляция… И вообще, не лезь в наши дела.

– Ты с матерью помягче. Да к тому же она права, – на редкость солидарен с женой Домба-Хаджи, – а с моим советом не мешкай, для него зять, сват, родня – нету, у него четко выверенная такса… И помни, тебя в райком не переизберут, как в колхозе «прокатят».

– Да нет у меня столько денег!

– Я подсоблю… Разумеется, под твои же проценты, и буквально через полгодика ты окупишь все сторицей… Эх! Мне бы ваши годы!

Подгоняемый внушением отца, все больше и больше страшась, нервничая, Албаст переборол себя и, будучи в гостях у сватов, выбрал нужный момент и попросил тещу ввести его в домашний кабинет Ясуева.

Тесть по ритуалу чуточку привстал, потом отведя взгляд долго продолжал беседу по телефону. Окончив этот разговор, Ясуев не кладя трубку попросил по прямой связи вновь соединить его с Москвой. Вновь какие-то непонятные Албасту полуфразы, закодированные имена – «лысый», «меченый», «алкаш». В конце Ясуев обещает на днях быть в Москве и там подробнее проблему обсудить.

– Как они мне надоели! – наконец положил он трубку. – Просто голодная стая! Все – дай, дай, дай! А откуда? – встал с кресла Ясуев, насупившись оглядел зятя с головы до ног. – Твой район вновь в аутсайдерах. Подводишь ты меня, не оправдываешь моего доверия, я ждал от тебя помощи, поддержки, а ты?

– Понимаете, – в струнку пытался вытянуться Докуев, – я думаю, что был бы полезен на другом месте.

– Это на каком? – скривившись, искоса глянул Ясуев.

– На том, что вы мне до выборов предлагали.

– Чего? – рявкнул тесть.

Но Докуев знал, что отступать поздно, а замолчать на полуфразе – ущербно, и он невзирая ни на что, умоляющим голосом продолжал:

– Вот где я конкретно Вам буду нужен и полезен. А чтобы не быть голословным, как родной сын, зная ваши издержки, предлагаю помощь – вот столько, – и он неожиданно для себя показал в испуге в два раза большую сумму, чем планировал.

Ночью, дома, попивая снотворное вперемешку с коньяком, он себя нещадно корил, обзывал тупицей, болваном, транжирой. А когда наутро сам Ясуев лично, напрямую позвонил ему и попросил зайти домой, Албаст с благодарностью к тестю, с умилением подумал, что его слегка пожурят, скажут, как ты смел, и бесплатно, ну, в крайнем случае, в полцены (что и хотел Докуев первоначально) предложат то, что положено ему по договору, можно даже сказать – по закону.

Окрыленный бросился Докуев к сватам и через пять минут вышел, как мокрая курица, обвисший: вдвое возросла ставка, и он не вице-премьер, а рядовой министр, и не финансов, а социальной защиты населения, и деньги, наличные, не Ясуеву отдавать, а прямиком в Москву, по обозначенному адресу везти.

Обескуражен Албаст: какой позор, с должности первого секретаря городского райкома КПСС в посредственные министры, и это за такие деньги, без обсуждения условий, без обдумывания, как в армии – по приказу, а в каком тоне и в форме, прямо на ходу, в подъезде, у лифта?!

Плачется Албаст жене, жалуется теще, кричит на отца, вовсе не разговаривает с матерью, а тут еще одна пилюля вдогонку: через дочь Ясуев передает, что он «вовсе дурак и ничего не понимает».

Через несколько дней, в ранге министра, он вылетает в Москву, первым делом избавляется от огромной суммы (практически всего наличного и заимствованного у отца капитала) и следует для представления в столичное министерство.

От одного невзрачного вида здания министерства социальной защиты, от его месторасположения, обшарпанности коридоров и кабинетов, от голодных взглядов «облезлых» чиновников ему становится все хуже, тоскливей. Страшно Албасту из-за беспросветной перспективы, ничего он так не боится, как бедности. Он экономит деньги, в ресторан не ходит, живет в своей квартире отшельником, даже муку, соль, спички про запас купил. До того себя довел, что сам с собой разговаривать начал, а по ночам подсчитывает, как он сможет продать свою недвижимость и сколько на вырученные деньги сможет прожить. И вот беда, сам-то он жить умеренно сможет, а вот как быть с женой-мотовкой и с детьми – избалованными оболтусами?

В таком угнетенном состоянии он ходит в министерство день, два, неделю. Постепенно вникает он в дела, в сущность соцзащиты в СССР, все выше и выше уровень его общения, и видит он, как богато и холено выглядит высшее руководство, и под конец личная беседа с министром, приглашение в ресторан, и, о ужас! Какие возможности! Какая защита?! Кого? Населения? В СССР? С каких пор? А денег для этого выделяется немерено, лишь бы фантазия и совесть не подвели… Вот это Ясуев! Гений! И главное, никакой ответственности, напряжения, отчетности, соцсоревнования.

Вот это жизнь! В радость! Только руку поглубже засунь в бюджет, да вовремя высунь… А то оттяпать могут. Наглецы ж кругом – голытьба и отродье. Словом, соцзащиты требуют. Размечтались, разбаловались, сволочи!

В затаенной радости звонит Албаст в Грозный, хочет поблагодарить он Ясуевых, желает поделиться удачей с родными, но дома настроение иное, накалена обстановка до предела, от короткого взаимовыгодного сотрудничества перешли в открытое противостояние Ясуев с Букаевым. Дело в том, что Ясуев под предлогом национального согласия отдал должность премьера ингушам, тем самым нарушив договор с Букаевым.

Букаев в злобе, он пытается воздействовать на Ясуева, как-то приструнить его. Однако глава есть глава, в ход пошли и рычаги административной власти, и телевидение, и печать, и радио. Букаеву советуют смириться, в противном случае обещают «разобраться» не только с ним, но и с его родными, занимающими не без помощи первого вице-премьера солидные ключевые посты.

К чести Албаста, в период наибольшего обострения обстановки его отец Домба-Хаджи пожаловал в гости к сватам и предложил от имени старейшин, как уважаемый, почтенный чеченец выступить по телевидению с поддержкой позиции Ясуева. Простой люд не знает, что Ясуев и Докуев Домба-Хаджи – сваты. Один вид мудрого старика, его приглушенно-шепелявая, вкрадчиво-доверительная речь, ухоженная, убеленная бородка и главное, редкая по тем временам приставка – Хаджи сделали свое дело: общественное мнение, с которым уже не считаться стало опасным, резко качнулось в сторону избранного лидера.

Не без чувства затаенной мести Букаев отступил, уехал в Москву и вскоре появился на экране центрального телевидения, по делу и без него, с места и с трибуны, подолгу и репликой выступая на съезде народных депутатов СССР. И до того он заболтался, до того надоел, оскоминой у микрофона стал, что, видимо, желая от него избавиться – а, может, действительно, дюже умный он, иль богат и влиятелен – словом, сделали его очень большим чиновником, и не в какой-то ЧИАССР, а прямо в СССР!

Вот когда Ясуев за свое кресло впервые по-настоящему испугался. Что же делать? Нужно собрать вокруг себя верноподданную команду. И не таких умных, честолюбивых людей, как Букаев, потенциальных конкурентов, но соратников, а надежных, вымуштрованных в комсомоле и в партии карьеристов, выскочек, чтобы на его место и не зарились, знали свой потолок, свои способности, перед указующим перстом склонялись бы, от одного взгляда – в карьер мчались, кого угодно за хозяина загрызли бы, да чтоб на их фоне он тигром был, непоколебимым лидером, вечным вождем, символом нации!

Так где ж таких взять? Уж больно все изощренными стали, разогнал он многих за рвение, возомнили себя специалистами. И тут как тут Докуев Албаст, как и предсказывал Домба-Хаджи, на ушко медово сюсюкать начал, отзывается он восторженно о своих «одноклубниках», да впридачу и перспективные комсомольцы есть, надежный оплот партии.

– А верны ли они? – недоверчив Ясуев.

– Еще как верны, верно делиться будут!

– А как бы это проверить? – все же сомневается Ясуев.

– Они первоначальный взнос внесут, и немалый. Рисковать не посмеют.

И вот вызываются по одному на собеседование желающие беспрекословно подчиняться, и как на засыпку, всем один и тот же контрольный вопрос.

– А не будешь ты бояться врага нашего?

– Да что там Букаев, – бьет себя в грудь очередной приспешник, – я, если надо и отца его из могилы достану, на телеграфный столб посажу.

– Слушай, Албаст, а откуда они знают, что я Букаева имею в виду?

– У вас щедрая, и главное, открытая навстречу людям душа!

– А почему одинаковые ответы?

– Верный признак единого мышления, подчинения, цельной команды.

– Нам бы еще преданного министра МВД заиметь, – из-за насущной кадровой проблемы сетует Ясуев. – Это самый важный момент!

– Да, да, – соглашается Докуев и вопреки советам родителей, жалующихся на подлость Майрбекова, предлагает его.

– А достоин ли он? – беспокоится Ясуев.

– Еще как достоин! Вот столько вам и чуточку мне готов выложить.

– А будет ли он исполнительным?

– Еще как будет! Чтобы взнос отработать, полреспублики пересажает! И любит он свое дело!

– А смекалист ли он? Ведь все служаки – тупоголовы.

– Последнее ведь к лучшему! А смекалка есть, есть! От щупленького сержанта-участкового, что кроме милицейской формы и носить нечего было, до полковника дорос, и без никакого блата, а только службой… Ныне его дом больше моего.

– А будет ли он нам всегда верен? – сидя в глубоком кресле, испытующе глянул снизу вверх Ясуев.

– Куда ж он денется? – стоя за спинкой кресла, еще ниже, к самому уху, склонился в доказательстве Докуев, – ведь он тоже зять!

– Да-а, наши женщины – сила! – наконец-то вроде спокоен Ясуев. И все-таки кажется ему, что чего-то не хватает в команде. – Слушай, Докуев, а почему у нас в правительстве нет женщин? Ведь даже в космос без них не летают!

– И такая кандидатура есть! – на все готов министр соцзащиты.

– А достойна ли она?

– Только натурой.

– Не забывайся, ты зять.

– Простите… Но это тоже существенный взнос.

– М-м-да!… А что мы ей поручим?

– Весь финансово-экономический блок.

– А профессия у нее соответствует?

– В этом не сомневайтесь! Древнейшая, беззатратная, экономически вечно выгодная! Она, кстати, как и все остальные, очень порядочный человек, украсит и ублажит всю нашу компанию.

– Не компания, а команда!

– Тем более, по команде.

– Ну слава Богу! – облегченно вздохнул глава республики. – Теперь я спокойно, ни о чем не думая, буду трудиться… А больше и проблем нет!

* * *

Три года вольно-принудительных работ, в просторечии – «химии», а по традиционно-российскому, каторги в Сибирь, схлопотал Арзо Самбиев за неподчинение властям и попытку к бегству.

Две недели, в середине лета в жарком вонючем вагоне его везли от Грозного до Свердловска. Ожидалось, что он попадет в район строительства Байкало-Амурской магистрали, как бесплатная рабочая сила, однако в пункте пересылки, видать, сердобольный, предпенсионного вида седоголовый полковник надолго остановил свой взгляд на «уголовнике» Самбиеве, потом еще дольше знакомился с его личным делом и, вновь глянув, спросил:

– Что, какому-то краснобаю дорогу перешел?

Арзо ничего не ответил, только повел костлявыми плечами.

– И как ты, такой чахлый, до Дальнего Востока доедешь? – будто бы для себя пробурчал полковник, испытующе вглядевшись в осунувшееся лицо арестанта, сделал запись в регистрационном журнале, и вагонзак отправился дальше без Самбиева.

Трое суток Самбиева промурыжили в привокзальном изоляторе, без особого контроля и надзора. Потом еще сутки везли: вначале в автозаке, потом в «Уазике», и под конец в коляске трехколесного мотоцикла местного участкового. По разбитой ухабистой дороге они добрались до кучки полуразвалившихся строений, некогда огороженных внушительным забором. Им навстречу вышли несколько изнуренных не возрастом, а жизнью людей.

– Здорово, уголовники! – крикнул участковый.

– Табачок есть? – хором завопили встречающие, и Самбиеву показалось, что эти люди, к прочему, и не совсем здоровы психически.

Чуть погодя Самбиев узнал, что это и есть место его пребывания – комендатура вольноосужденных. Раньше здесь кипела жизнь, осваивали Зауралье, готовились покорять Западную Сибирь. Потом выяснилось, что этот вариант бесперспективен, все бросили, а бесплатную рабсилу перебросили еще дальше в Забайкалье.

За последние два года сюда никого из новых не доставляли, Самбиев был первый, поэтому на него смотрели, как на диковинку.

Всего в комендатуре доживали свой срок девятнадцать человек. К ним был приставлен для охраны прапорщик-сверхсрочник – вечно хмельной верзила со странной фамилией Тыква.

У шестерых уже давно истек срок, но им некуда и не к кому было ехать, и они, как и остальные, по привычке, прозябали в огромных, опустевших казармах.

С каждым месяцем комендатуре урезали паек, и порой казалось, что их вовсе забыли, и если бы не зарплата Тыкве, после которой он, уходя в запой, по-барски расщедривался, можно было бы подумать, что они никому не нужны и в принципе вольны.

Появление Самбиева возродило кое-какие надежды, но вскоре выяснилось – тщетно. Разваливается огромное государство, а что там комендатура!

Самбиев своему положению рад и не рад. Рад, что спокойно, и никому до него дела нет. Не рад, и даже сильно мучается, особенно по ночам, что хоть и считается вольным поселенцем, на самом деле – каторжник, не свободный, гражданин под номером: без паспорта, без прав, без чего-либо еще, кроме возможности чуточку поесть какой-то баланды, вдоволь, до невмоготы поспать и слоняться по территории без дела.

До жгучей боли в сердце переживает он свой арест. И надо же, в самые молодые годы, когда надо жить и создавать, он сослан в Сибирь. Более всего он страдает от того, что дома в полуголодном состоянии брошенные на произвол судьбы остались одни женщины и дети. Так и это не все! Самое больное – известно ему, что Докуев Албаст огородил их надел высоким забором, огромный дом начал строить, и также знает он, что Кемса пыталась противиться этому, с криками кинулась она на Албаста – тот ее толкнул, да так, что упала мать Самбиевых, больно ушиблась.

Ух! Растерзал бы его Арзо! Так это в гневе. А потом поостынет и вспомнит, что раз попытался – от того и он и брат сидят, и далеко сидят, не в Грозном или хотя бы рядом с Кавказом, а в Сибири.

Казалось, что от этих мучений он с ума сойдет; чувства мести и злобы съедали его, неотступно терзали. Однако неволя есть неволя, и вскоре чисто физические страдания превалировали над моральными, и он, как завязанное к пустому стойлу животное, стал все больше и больше думать о своих невзгодах и болячках, о том, как выжить, как существовать.

А думать есть о чем.

В грозненской тюрьме на более-менее сносных харчах он жил спокойно, особо не терзаясь голодом. После избиения ему стали досаждать резкие боли в животе, обостряющиеся при еде. Во время пересылки в вагоне, где питание совсем несносное, боли совсем прекратились, но замучило расстройство: и есть не ест, а позывы не прекращаются. Ежечасно конвоиры его в туалет не пускали, и от этого он мучился вдвойне.

Самбиев и так был худой, а за две-три недели совсем отощал, на свое тело и ноги ему смотреть страшно: не думал он, что так много ребер на теле бывает, что они так серпообразно закруглены и так же остры, что спать на животе больно.

Думал Самбиев, что с прибытием на место ему станет полегче с питанием, и недуг пройдет, а тут оказалось еще хуже: комендатура позабыта, в остаточном состоянии. В две недели раз доставляют сюда червивую вермишель, такую же муку, соль, спички и почему-то уксус. Вот и ходят вольно-невольные по окрестным лесам – ягоды и грибы собирают, из текущей за забором реки рыбу и лягушек вылавливают.

«А что будем есть зимой?» – с ужасом думает Самбиев и через минуту мечтает о зиме, ибо кругом столько живности летает – от комаров и мошкары до огромных слепней и мух, что порой и неба не видно. Все эти многочисленные насекомые такие кровожадные, в него голодного, костлявого так въелись, что все тело в волдырях, в укусах, в нестерпимом жжении.

Летом от этих кровопийц лишь одно спасение, в неделю раз, реже два, с севера, из-за полярного круга видимым фронтом приползают черные, низкие, густые тучи, принося с собой проливной дождь, холод и страшные, зачастую смертельные, гром и молнии. Кажется, что отяжелевшее небо обвалилось всей массой на грешную землю, и что все стихия сметет, ничего кроме равнин не оставит, а пару часиков проходит, и вновь солнышко, на севере летом не засыпающее, ослепляет прозрачный мир, все воскрешает и кажется, что вся летающая тварь вновь устремляется к вновь прибывшему – к Самбиеву: нет в его теле еще противоядия, не привык он к этим кровососам, слишком нежен. Спустя месяц то ли он к ним привык, то ли он им надоел – все стало безразлично, незаметно. А в начале сентября полил беспрерывный дождь, стало холодно, тихо и даже грустно без этого вечного жужжания, без этой неугомонной жизни. Другие, ползающие твари – блохи, вши и клопы – присосались крепко и надолго, и никуда от них не денешься, тоже свыкаешься.

С приходом осени стало нестерпимо тоскливо. На улице туман, сырость, ветер. В комендатуре не лучше: многие окна не застеклены, разбиты, тряпками и картоном замурованы – это не помогает, гуляет сквозняк; сколько дров ни жги – в огромных помещениях промозгло. И самое невыносимое – рядом двадцать живых душ, а поговорить, отвести печаль не с кем, одни закоренелые уголовники, отжившие личности, с одной только страстью: выпить, покурить, заесть. Только в этом смысл жизни, идея существования. И даже о родных они вспоминают, как о прошедшем лете, как о неодушевленных вещах, ныне им не нужных.

В тоске Арзо, в невыносимой тоске, и тут как спасение для его души – бабье лето: яркое, тихое, теплое. И будто впервые осмотрелся он – красота неописуемая, упоительно-величавая, необъятная. Недалече, на взгорье, пестрый березово-сосновый лес горит лисьим хвостом, манит к себе, очаровывает. А вокруг него уютные, нежно ласкающие его, будто облизывая, вклинивающиеся, еще зеленые опушки. Во все стороны, во всю ширь – простор, раздолье, безбрежность! Разделяя бесконечное холмистое пространство, незатейливой змейкой протекает небольшая река, с заросшими заводями, с болотистыми берегами, с отражением редких кучевых облаков на гладкой, с виду недвижимой поверхности. А за рекой, как на картинке, произвольно разбросанные, резным деревом разукрашенные, деревянные строения, а у околицы чернеет колодец, с вытоптанной тропинкой к нему.

Скирда сена и пасущиеся коровы с телятами застыли в недвижимости, и только неугомонные гуси, крича, взмахивая крыльями, неровной стайкой идут по пологому спуску к реке. Пахнет прелой древесиной, опавшей листвой, свежеспиленной сосной и еще чем-то увядающим, ароматным, пьянящим… Это былинно-добрая, загадочная, бесконечная Русь! Это зачаровывающая, умиротворяющая, грациозная красота!

Промелькнуло бабье лето, и вновь туман, дожди, и все сильнее холод, когда бестолку кутаешься в худенькое, провонявшее одеяло. Целыми днями всматривается Арзо в деревню на другом берегу. Всего двадцать четыре дома на неровно-плавном рельефе склона. Людей почти не видно, только через день, когда приезжает автолавка, какое-то оживление, и то одни лишь женщины. Еще в силе сухой закон, и мужчинам покупать нечего, разве что табаку, а так гонят бражку из порченных пряников (сахара тоже нет) да самогон к праздникам, а о водке позабыли, даже это слово произносят торжественно, как великую благодать.

Деревню называют тридцать четвертое Столбище, а короче просто «Столбище». Откуда произошло название, знают старожилы, есть легенда, связана она, как и многое другое на Руси, с невольниками, с каторжанами. Легенда невеселая, мрачная, и, видно, чтобы убрать ее из людской памяти, административное название другое – «седьмая бригада», или просто бригада, а «Столбище» в простонародье, в людской речи и памяти. От комендатуры к Столбищу пройти нелегко: река хоть и не широка, и не глубока – по пояс, да очень студена. Только в знойное лето можно в нее вступить, да зимой без забот по льду прогуляться.

Но на прогулки к деревне – строгий запрет, участковый предупредил: уход с территории – перевод на зону. Вот и рвется Арзо к людям, а боится, да и старожилы никакой охоты к походу не высказывают, говорят, что сельчане бедней их живут, моментально в милицию заявят, к этому приучены и обязаны. Здесь коренных жителей нет, все в неволю привезенные или от невольников рожденные. Легенда гласит, что издревле сюда ссылали только высокую знать. И в сталинщину по традиции сюда свозили только интеллигенцию, оттого здесь о непорядке сразу донесут, но зато чужого гвоздя не тронут, а если по великой нужде, этот гвоздь попросят, то прежде извинятся, а после поблагодарят с поклоном. Это осталось в крови, это спиртным не вытравишь.

А в общем, Столбище – место тупиковое, только одна дорога от нее отходит. Если по ней на тракторе добираться неспеша, а это основной вид транспорта в здешних местах, то за пару часов можно доехать до большого села Вязовка. Здесь два магазина – продовольственный и хозяйственный, медпункт, почта и главное – правление местного колхоза «Заветы Ильича».

Колхоз – единственное предприятие в округе, а посему вокруг него крутится вся жизнь, все дела, все колхозом кормятся, на колхоз работают. По рассказам прапорщика Тыквы, центральная усадьба колхоза – райский уголок, а когда председателем был ныне покойный ветеран войны, Герой Социалистического Труда – его дядя, то колхоз «с жиру лопался», дотации большие получал. После смерти Героя, из райцентра прислали руководить какого-то пьяницу, разгильдяя, так он развалил колхоз, разворовал.

– Прошедшей весной, – продолжает прапорщик, – были выборы, и народ избрал местного, толкового мужика – Кузьиванова. Вроде пытается он наладить дело, вот только времена тяжелые, да с дотациями не как раньше, но ничего, справляется, правда, не шибко грамотен, да в райцентре связей нет, а с людьми прост, как-никак свой… И бражкой не брезгует, а как прижмет, и к «шипру» приложится. А то что? Есть у нас и такие, все морды вертят, представляешь, за двести верст в райцентр ездят, часами в очереди стоят, чтобы водку купить… Так это что? Есть у нас здесь один шабашник – чечен, так он в Тюмень за коньяком, когда приспичит, мотается! Странный народ, со мной в армии чечен служил – тоже такой же отчаянный был…

Не сдержался Самбиев, с озаренным взглядом перебил прапорщика и забросал его вопросами о земляке.

– Так ты тоже чечен? – удивлен Тыква. – Хорошо, передам… Я его частенько вижу, он вечно по центральной усадьбе слоняется, все подписи на наряды собирает… и водочкой щедро угощает, хе-хе.

Неким смыслом, надеждой встречи украсилась жизнь Самбиева: ждет от земляка хоть какой-нибудь помощи, поддержки: табачку бы немного и хлеба вдоволь-досыта нажраться, угомонить червей в животе, а потом спиртом бы их, спиртом, пока не забудешься в блаженном, пьяном сне… Потом – поговорить на родном, душу излить…

После выходных Тыква пьян, зол, на всех кричит, огромными ручищами, как кувалдами, размахивает, только ко вторнику, к обеду вменяемый и на вопрошающий взгляд Самбиева огорашивается – забыл. Так неделя, две, месяц, а потом ночью выпал обильный снег. Только-только октябрь на календаре, а мороз лютует, законная зима на дворе, и Тыква сообщает, что все шабашники, а там, кроме чеченской бригады, еще армяне и из Западной Украины, уехали восвояси, в теплые края.

– А что им теперь здесь делать? – тупо ухмыляется Тыква, – теперь до апреля у нас зима, покой… На эти выходные кабанчика заколем! Эх, гульнем!

В середине октября, в полный голос заявляя о себе, из заполярья стремительно приползли черные тучи в сопровождении стойкого мороза и свирепого ветра. Вначале чуточку пошалив, пурга не на шутку разыгралась, вмиг разнесла жалкие картонки и тряпки защищающие окна казармы, снежный вихрь, кружась, с задором, щедро облизывал преграды полупустого помещения, оставляя у стен огромные сугробы.

После двух суток разгула стихии арестанты дружно повылезали из-под одеял, лишь двое не шелохнулись.

На следующий день явились участковый и еще два человека в штатском, брезгливо, бегло осмотрели трупы, сделали фотографии и, отдав Тыкве приказ – похоронить, уехали.

Это поручили Самбиеву и еще одному такому же доходяге, как самым молодым. В чистом поле, прямо за забором, окоченевшими руками, еле обхватывая тупые лопаты, с трудом разбивая уже подмерзший грунт, они вырыли небольшую общую могилку, всего в лопату глубиной, так что по весне, с паводком, все раскроется и станет достоянием хищников, если это не произойдет раньше.

Однако сейчас это абсолютно не беспокоит дрожащего от мороза Самбиева, ему страшно смотреть на глинистую почву; ее холод, сырость и болотный цвет пугают его, и ему кажется, что сам себе он могилу роет. А после за ноги приволокли покойников, столкнув их в яму, закапывая, ему показалось, что начавшийся в это время густой, хлесткий боковой снег, как мерзлый грунт, закапывает не отвратительные головы покойных, а его обледенелое, дрожащее в страхе лицо.

В тот же день вечером его нутро запылало жаром, все тело заныло. От нестерпимой жажды металлической кружкой разбил толстый лед в ведре и жадно, обливая грудь, выпил залпом одну и, отдышавшись, еще одну кружку спасительной воды.

Всю ночь он метался – то в поту, то в ознобе, а к утру даже кости заныли, а потом он плохо что помнит, только одно осталось в памяти, как усладился слух родной речью, чуточку вернул его в реальность, и следом гнусавый голос участкового:

– Ну, Ансар, я ведь не знал, что он твой земляк. Ну, клянусь!

– Отойдите, – женский голос. – Я сделаю ему еще один укол.

Белизна халата заволокла мир, и следом провал всех чувств и ощущений.

Из-за жесткого карантина посетителей в районную больницу не пускали, но забота земляка проявлялась в виде нередких передач.

В начале декабря количество процедур и уколов пошло на убыль и Арзо, чувствовавший себя совсем здоровым, во время бритья с потаенной радостью заметил на скулах легкий, застенчивый румянец, а глаза, все еще впалые глаза, заблестели молодостью, силой, и он, не без улыбки вспомнил, что сегодня вечером на дежурство заступает симпатичная, очень внимательная, но строгая медсестра Вера.

Суббота – день посещений, Самбиеву впервые позволено спуститься в фойе первого этажа. Он без труда узнал в толпе земляка: выше среднего роста, плотный, лет сорока, смуглый, с усами; прилично одет и абсолютно не напоминает несчастного шабашника, скорее – удачливого кооператора.

Первая встреча без эмоций, не долгая, с массой благодарностей со стороны Арзо. На следующий день Самбиев не без помощи Ансара покидает здание больницы и на «Жигулях» доставляется в дом земляка. После почти полутора лет жизни в казенных помещениях маленькая квартира воспринимается как блаженство, уют и родной очаг.

Кухонный стол густо накрыт разнообразными, русскими и кавказскими блюдами. Бутылка водки на столе и еще с пол-ящика в углу. Такая же, как Ансар, щедро сбитая, высокая, в возрасте Арзо женщина суетится вокруг стола. Судя по косынке – это не простое сожительство, а что-то серьезное, и весьма может быть, косынка повязана к приходу Арзо. Так оно и оказалось: после двух-трех рюмок Ансар говорит, что у него две жены: чеченка с четырьмя детьми в Чечне и Нина с сыном здесь. Русская о чеченке знает все и даже видела фотографию; чеченка о русской – ничего, но наверняка догадывается, и Ансар побаивается, что из-за его задержки с отъездом на Кавказ чеченка может сама с ревизией нагрянуть и тогда скандала не избежать! А не уезжает он на зиму домой из-за финансовой проблемы.

– Ты понимаешь, – эмоционально рассказывает Ансар, – никогда прежде проблем не было. А в этом году старая экономист на пенсию ушла, какая-то девчонка появилась, вчерашняя студентка, никак наряды не утверждает. Говорит о каких-то нормах, расценках, разрядах. Сучка! Сама ничего не понимает, а от нас что-то требует. Я десять лет здесь шабашничаю и никогда такого не было. Да и новый председатель Кузьиванов – трус, не может цыкнуть на девчонку. Правда, он тоже новый, ничего не соображает, хотя и мой друг. Вот и зимую я здесь… Не знаем, что с ней делать, никого не слушается, даже отца, бригадира колхоза… Я к ней и так и эдак, – на чеченском говорит Ансар, поэтому при жене вольно, – а она никак… А красивая, стерва! Я ей такие духи предлагал, в Тюмень прокатиться приглашал – будто не слышит… Молода еще. После Москвы позу корчит, а годика два-три в этом тупике проживет – по-другому завоет!

Глубокой ночью в больнице Самбиев проснулся от нестерпимой жажды. Взахлеб опорожнил полбутылки минеральной, стало слегка тошнить, голова побаливала, однако на душе как-то тепло, приятно от истекшего дня. Он с радостью вспоминает домашний уют, щедрый стол, гражданскую, свободную жизнь, смакует в памяти все детали и разговоры. Вновь он тянется к остатку минеральной, ему жалко Ансара из-за проблем с расчетом. И тут, он чуть не подавился – ведь проблема с экономистом и с нарядами, а он кто? На этих нарядах, расценках, нормах «собаку съел», до сих пор многое наизусть помнит, даже сейчас заполночь, после пьянки.

Утром из ординаторской Арзо звонит Нине, работающей на почте, где и познакомился с ней Ансар, и просит передать мужу, чтобы срочно к нему зашел. Он улыбается, вспомнив, как земляк накануне рассказывал, что его жена-чеченка тоже пользуется этой связью и, будучи с Ниной не один год по телефону знакомой, передает через нее все, что угодно, и даже ругательства. И как бы жена-чеченка ни ругалась на мужа, она обязательно сердечно благодарит Нину, говорит, что она хорошая и порядочная женщина. Кстати, того же мнения придерживается и Арзо. Хоть и знаком с ней менее суток, он ощутил ее кротость, доброту и безоглядную любовь к Ансару.

В понедельник земляк не появился, зато был участковый, сообщил, что по сведениям врачей, в пятницу Самбиева выписывают, за ним из Столбища приедет колесный трактор. От одного упоминания Столбища и комендатуры, Самбиеву плохо; хочется вновь болеть, высчитывая дни, когда дежурит симпатичная, но недоступная медсестра Вера.

Только во вторник вечером появляется земляк, к идее Самбиева относится снисходительно, твердит, что это бессмысленно, нереально, и вообще он не верит в компетентность чеченцев, ибо на Родине – взяточничество, бардак, подкуп. Арзо задет за живое, вновь и вновь с раздражением в голосе умоляет и под конец требует принести ему наряды.

Через полчаса Ансар возвращается. Пролистав несколько страниц, Арзо начинает хохотать.

– Да за такие наряды если не пятнадцать, то лет десять все вы должны получить! – восклицает он.

– Что ты городишь?! – возмущается бригадир шабашников. – Я десять лет их из года в год переписываю, и другие бригады так же пишут, и до нас так же писали, и все ничего. А эта новенькая стерва всем жизнь испортила.

– Так что, у вас здесь ревизий и проверок не бывает?

– Какие проверки? На весь район один прокурор, он же судья, и с десяток милиционеров. Русские у себя дома и что хотят – то и делают. И правильно делают.

После недолгих консультаций Ансар поверил Самбиеву, тоже загорелся надеждой и на следующее утро явился с чистыми бланками нарядов, калькулятором, со справочниками по тарификации, с проектно-сметной документацией. Из регистратуры Самбиев связался с прорабом колхоза для выяснения некоторых нюансов. Прораб то ли в тяжелом похмелье, то ли по телефону говорить не умеет, а скорее и то и другое. В трубке вместо толковых пояснений, одни «ага», «не», «пойдет», ну, и конечно, их связуют нелексиконные, тоже лаконичные, с чувством, фразы.

Двое суток – днем в палате, ночью в коридоре, тратя на сон только по четыре часа, трудится Самбиев. От соприкосновения с прошлым получает заряд сил и одухотворение – на абсолютно законных основаниях, в строгом соответствии с проектно-сметной документацией, с выпиской всех видов требуемых работ, с соблюдением узаконенных норм времени, труда, объемов, с тарификацией разрядов и расценок, с утверждением объемов работ и приложением актов приемкой комиссии – итог готов. И причитающаяся сумма по сдельно-премиальной форме оплаты не пятьдесят шесть тысяч, как ранее, а семьдесят три, и Самбиев запросто мог ее довести до восьмидесяти, но Ансар и прораб сдерживают его щедрость.

В пятницу в полдень участковый вручил Самбиева промасленному, помятому трактористу, от которого за версту разило соляркой, бражкой и табаком, а Самбиев вручил земляку кипу бумаг с калькулятором.

На двое суток пира в комендатуре хватило закусок Нины, всего на полчаса хватило выпивки Ансара, (Тыква многое прибрал в виде контрибуции), а потом вновь затосковал Самбиев, жутко плохо ему, хочется вновь заболеть, но теперь не простудишься – иные печали. Еще на одного человека сократившиеся «вольно-невольные» перебазировались из огромной, холодной казармы на первый этаж, в маленькую каморку, бывшую каптерку. И теперь, спасаясь, ютятся они в помещении без окон, оттого не холодно, только смрад так густ в спертом воздухе, что в первые ночи, Арзо, задыхаясь, выбегает в проветриваемый со всех сторон, страшный во мраке коридор. Отдышавшись, прозябнув, возвращается, и всю длинную, гнетущую ночь, в полудреме, в полном кошмаре ворочается, соузников расталкивает, их сонный треп и дыхание слушает, до крови укусы клопов расчесывает. А дни короткие, тусклые. От нечего делать сядет у неразбитого окна в огромной казарме, и с азартом охотника выискивает блох в многочисленных швах одежды, и по ходу поражается белизне и обильности их личинок.

В основном, все узники старые, немощные, с потерянной остротой зрения, и просят они Самбиева очистить и их одежду. Кого-то он отсылает подальше, над кем-то сжалится – все равно делать нечего. А чтоб баню организовать – давно водяной насос вышел из строя, на ремонт денег не выделяют, только еле-еле кормят, чтобы умерли не сразу, все вместе. Так участковый рад бы этому, а вот Тыква – не очень, где ж ему еще такую работу найти, ведь у пожарных нет вакансий.

Только неделя прошла, как Арзо в комендатуре, а ему уже невтерпеж, не может он видеть эти мерзкие, беззубые хари. Все больше и больше он крепнет в убеждении, что его окружение – психически ненормальные люди и, вынужденно общаясь с ними, он тоже может сойти с ума. Ему представляется, что эта болезнь заразная и передается посредством вшей и клопов через кровь. От этих фантазий и гнетущих умозаключений ему несносно жить. Вновь, как и прежде, в тягостной мечте он смотрит на убеленные снегом уютные строения Столбища, высматривает там людей, его тянет убежать, напрямик, через сугробы по льду реки, хоть по-пластунски. И от того, что сокаторжники не стремятся туда убежать, не рвутся к людям, абсолютно без охраны безропотно ждут здесь своей кончины, он делает вывод, что они ненормальные или находятся под воздействием чего-то психотропного, наверняка подмешиваемого вместе с едой. Доказательство этому и поведение Тыквы, который не гнушается их скудной едой. От этих треволнений – есть боишься, но голод – не шутка, и лучше психом стать, чем с голоду помереть.

Часами стоит Арзо у разбитого окна второго этажа и высчитывает расстояние до Столбищ: за сколько он управится туда и обратно? И вроде делать ему там нечего, и денег у него нет, и засекут в любом случае, наверняка в зону переведут, а он все сильнее и сильнее хочет прогуляться – просто для самоутверждения, из бунтарства, чтобы психом не стать. Все, завтра суббота, и он выдвинется с утра в поход, а там будь что будет.

Он дал себе крепкое слово, и в этот момент слух его встревожил плавно нарастающий моторный гул. Арзо бросился к другой стороне: вездеход «Уазик» пробирается по едва различимой дороге, и что он видит! Рядом с водителем чернеют усы Ансара.

– Арзо! Ты спаситель! – первое, что издалека воскликнул земляк.

После жарких объятий и приветствий Ансар, как старого друга, представил слегка сгорбленного, пожилого мужчину, с глубокими морщинами на лице:

– Мой прораб, Коврилин.

Под взглядом семнадцати пар глаз (в том числе и Тыквы) приезжие и Самбиев сидят в машине, потихоньку выпивают, закусывают (усерднее всех Самбиев) и, немного поговорив ни о чем, переходят к делу: просьба к Арзо – составить еще наряды на две бригады – армянскую и украинскую, и не просто так, а по пятьсот рублей с каждой, и тут же Ансар передает гонорар за свои наряды. Брать у земляка что-либо Самбиев противится, но, вспомнив про намеченный поход, берет сто рублей, от остального отказывается, ибо в комендатуре воруют все, даже вставные челюсти, и как ни ищи, ни обыскивай всех – бесполезно – опыт.

Когда приезжие говорят, что все необходимые материалы уже привезены, Самбиев не без хитрости жалуется, что нет условий для работы. Тогда прораб Коврилин, немного поразмыслив, покинул машину, внедрился к Тыкве и вскоре, вернувшись, сообщил, что днями работать можно в дежурке (а Самбиев размечтался: его увезут, где-либо в тепле, у бани устроят).

Потом чеченцы заговорили о своем: Ансар уже получил большую сумму на руки, буквально через день-два улетает, дома тяжело больной отец, да и соскучился он до предела.

«А мне каково?» – думает Арзо, с тоской вспоминая родных. И тут ему на ум приходит мысль, он ее неуверенно озвучивает: «Ансар, а не мог бы ты, в счет причитающейся мне тысячи, дать условно в долг, отвезти на Кавказ и отдать матери… Туго им».

– Нет ничего проще в целом свете, чем это! – шутя, улыбается земляк, хотя от родового села Ансара до Ники-Хита не близко.

За долгое время отвыкнув от товарно-денежных отношений, Самбиев еще полностью не осознает масштаба нежданно-негаданно заработанных средств. Он, впервые за последнее время ощутил в себе внутреннюю силу и уверенность, и не от того что заработал деньги, а от того, что он – вновь кормилец семьи, старший из рода Самбиевых.

С новыми нарядами он справляется играючи: память и сноровка восстановлены, да к тому же здесь, не зная заказчиков, он не пытается раздуть итоговую сумму. За трое суток дело сделано, Тыква по рации связывается с бригадой в Столбищах (большее расстояние она не берет), в тот же день прибывший тракторист увозит документацию. Самбиев, ожидающий от приезжего какого-либо подарка, хотя бы бутылки водки – расстроен: наоборот ему пришлось делиться табаком.

Это расстройство оказалось праздником, когда он понял, что Тыква его из дежурки выгоняет, и придется вновь мучиться в каптерке. Теперь у Самбиева укоренившееся неприятие к соузникам, их скотскую жизнь он понять не может: вроде они нормально соображают, имеют хорошую память и даже логику мышления, и в то же время уровень их потребностей столь низок, ограничен, ущербен, что быть рядом с ними тошно. И это не только физическая брезгливость, это морально-психологическое отвращение.

Долго, до посинения губ, не шел Арзо в каптерку – холод загнал. Его место свободно. Лежа он думает об утре, о ста рублях в кармане, которые ему очень пригодятся в завтрашнем походе до Столбищ, а иначе он с ума сойдет.

Дремота овладевает Самбиевым, и тут кажется ему, что лапают его тело. Он вскочил, все спят, из-за плотности вони тусклая лампочка еле освещает каптерку. Впервые Арзо стало страшно, и связывает он это с наличием денег в кармане. Все-таки сон овладевает им, и он то ли во сне, то ли наяву чувствуют, как над ним склонились психи, беззубыми ртами хотят перегрызть его горло – он уже чувствует их смрад, их учащенное, с хронической хрипотцой дыхание. В ужасе он вскакивает, несколько теней разлетаются в стороны, гаснет свет, вновь, теперь уже воочию, какие-то слизкие, ледяные руки лезут к нему. Самбиев не тот доходяга – от витаминов и отдыха в больнице он значительно окреп, и главное моложе всех. Он отчаянно зовет на помощь, борется, то ли с двумя, то ли с тремя доходягами, повисшими на нем. Ему удается встать на ноги, стало легче – размашистые удары, стоны, Самбиев выбегает в коридор.

В жалком свете единственной лампочки Арзо долго стоит, дрожа от пережитого и от холода. Кругом тишина гробовая, никакого шороха, хоть бы ветер дул, вьюга была бы, и то легче было бы, а так как в гробу. От холода нестерпимо, возвращаться в каптерку боится, идти к Тыкве – дверь заперта изнутри и ключ у старшего: вот главный парадокс бытия комендатуры – самоохрана, добровольная неволя.

Самбиев на ощупь по непроглядно темной лестнице поднялся на второй этаж. Здесь посветлее: за разбитыми и изредка уцелевшими окнами сумрак снежной долины. На двух-трех столбах и в редких окнах горит свет в деревне за рекой. В Столбищах спокойно спят, и Арзо подумывает, как бы выпрыгнуть в окно, где снег поглубже.

Немного успокоившись, захотел закурить, а двух пачек сигарет и даже спичек – нет. Он обшарил все карманы: сторублевая купюра наполовину вылезла – чуточку не успели.

И в это время подозрительное шарканье, из мрака лестничного проема выступила тень. Самбиев готов был заорать, в ужасе спрыгнуть в окно, но знакомый, шепеляво-хриплый голос парализовал его:

– Самбиев, это я… Захар Костлявый.

Чиркнула спичка, высветив безобразно-уродливую морду: беззубый, вечно приоткрытый рот, сплющенные скулы и нос, впалые глазницы, большие, оттопыренные уши, лысина.

Спичка погасла, тень приблизилась. Оцепеневший Арзо хочет бежать, но некуда. Захар вплотную приблизился, еще худее он в темноте, только по пояс Самбиеву, а какой нагоняет страх!

– Курить хочешь? – протягивает Захар самокрутку, вновь высвечивает свою физиономию, и теперь Арзо отчетливее видит глубокие борозды, испещряющие не только лицо, но и шею: то ли с бородавкой, то ли с блохой у самого кадыка. – Это Семен, козел, к тебе приставал, завтра мы с ним разберемся, – и как бы успокаивая сокамерника, тень погладила Арзо, даже прижалась, от чего Самбиеву стало вовсе не по себе.

Еще немного ни о чем поболтав, Захар, жалуясь на холод, побрел обратно, зовя за собой Самбиева. Самбиев послушался, и идя вслед подумал то ли он от холода, то ли боясь ослушаться, идет за маленькой тенью.

Ежась, Арзо сунул руки в карманы штанов, а карман вывернут, денег нет. В удивлении он остановился, молнией пронеслась мысль о спасительных Столбищах, бунт вскипел в нем, пробудил зверя:

– Стой! – крикнул он, в прыжке достиг Костлявого, и неосознанно, инстинктивно, руки сами ухватились за тонкую, грубую шею, пальцем он ощутил эту блоху или нарост, может, чтоб убить ее нажал посильнее, а тень обмякла, повисла в руках, издала какой-то протяжный хрип, и когда он ослабил хватку, мешком плюхнулась в сторону лестницы, подпрыгивая слетела в полпролета.

Не думая, Самбиев бросился к поверженному, стал шарить по карманам: нашел свои сигареты, ключи от дверей, еще кое-что, а денег не было. Он зажег спичку: поверженный лежал неестественно наклонив голову, рука откинута в сторону, меж пальцев зажата купюра – как он ее достал, так и уносил.

Остаток ночи Арзо провел в каптерке, спал мертвецким сном. Когда проснулся, вокруг него на цыпочках передвигались тени.

– Здравствуйте, гражданин вождь! Как спали? – чуть ли не хором, заискивающе-шепеляво интересовались они. – Можно завтрак готовить? Как всегда?

– Я остаюсь вашим помощником? – склонился тот, кого звали Семеном.

– В какое время вас ублажать? – фальшивое сопрано у самого уха и поглаживание спины.

– Пошел вон! – гаркнул Самбиев, и все, толкаясь, шипя, еле протискиваясь вылетели из каптерки.

Не зная, во сне это или наяву, Самбиев вышел в коридор, чтобы не сойти с ума, двинулся на второй этаж, дабы полюбоваться мечтой – Столбищами, и, увидев, как полностью оголенный труп-скелет валяется на том же месте, он понял, что это явь и наверняка он сходит с ума.

– Можно открыть ворота? – отвлек его вопрос.

Самбиев отдал ключ, не глядя на труп, пересилив себя, перешагнул, в прохладном просторе казармы задышал легче.

– А где Захар? – сквозь разбитые окна услышал Самбиев голос Тыквы.

Арзо подошел к окну, несколько заключенных беседовали с прапорщиком, заметив Самбиева, побежали гуськом в туалет. Встревоженным взглядом Самбиев отметил, как по-новому, с открытым ртом смотрит на него Тыква, даже выпрямил мощную спину.

За спиной Самбиева – шелест подошв, лакейский кашель. Он обернулся, в протянутой руке – стакан с черно-мутным чефиром.

– А что делать с этим? – взмах в сторону лестницы.

– Закопать… Немедленно, – чувствует как всасывается в роль Самбиев.

Попивая горячий, крепкий чай с сахаром, покуривая сигарету с фильтром, Арзо видит, как за ноги, небрежно вытащили убитого, поволокли по снегу.

– Куда вы его? – выскочил из дежурки Тыква. – Участковый должен приехать, снимок сделать, акт…

Он не договорил, тени бросили труп, как готовые к атаке шакалы, стали наизготовку к броску.

– Вождь сказал, – еле расслышал Арзо.

– Все, все, все, – выставил вперед руки Тыква, соглашаясь, пятясь.

Потом он глянул на второй этаж и с неведомыми доселе Самбиеву нотками в голосе промямлил:

– Прикажи им вернуться, а то убежать могут, ты ведь это им не запрещал.

– Никому не покидать территорию! – так властно и громко закричал Самбиев, что Тыква аж втянул шею, а новый вождь следом захохотал, мысленно задавая себе вопрос, не лишается ли он разума?

В последней надежде Самбиев отпрянул от окна, пересек казарму и, как на уплывающую мечту, глянул на деревню. До боли кусая губу, ощущая бешеный бой сердца и такое же неравномерное дыхание, поглаживая в кармане сто рублей, как рычаг для исцеления и спасения, он все-таки не как прежде стремился к походу: власть, безмерная власть, даже над прапорщиком, предательски слащивала нынешнее существование, подсказывала, что за окном его ожидают побои, пересылка, новые испытания, лишения.

Этот внутренний раздрай пересилил шум двигателя.

– Участковый, – пронеслась отрезвляющая мысль, он глубоко вдохнул, не имея возможности перебороть дрожь в коленках, ухмыляясь осознал, что не «вождь», простой уголовник, убийца и получит еще один срок, да не вольного поселения, а строго режима. – И слава Богу! – поддался он этой судьбе. – Все пройдет! И это тоже! – скривилось в усмешке бледное, худое лицо, и он как в последний раз, теперь ощущая, что сам уплывает, глянул в печали в сторону Столбища.

Странная тишина, потом бег по лестнице, в казарме:

– Гражданин вождь, к вам женщина… Зовет.

Страшно удивленный, насилу пересек Арзо казарму. У некогда мощных ворот – бежевый вездеход, рядом мужчина в тулупе и маленькая девушка в не по-местному в соболиной шапке, в темном пальто с таким же воротником и как местный колорит – большие валенки. Перед ними огромная на фоне девушки фигура Тыквы в тулупе.

– Здравствуйте, – очень приятный, нежный девичий голос. – Вы Самбиев? – нескрываемо смущается она. – Я главный экономист колхоза, Смирнова Светлана… Это вы составляли наряды? А не могли бы вы помочь мне составить промфинплан и годовой отчет? Я первый год работаю, не могу состыковать, нет многих данных. А банк деньги не выдает, к Новому году скандал будет…

– Я готов! – в иную систему координат перенеслось существование Самбиева. – Но где?

– Поехали с нами. Председатель и участковый в курсе, ждут в конторе.

Как на последнее препятствие перед спасением Арзо глянул на Тыкву, тот подтянулся, и Самбиев вспомнил, что он вождь на этой территории. Галопом ринулся в казарму, взял скудные личные вещи: блокнот с письмами, станок бритвенный, зубную щетку, и будто уходит навсегда, не прощаясь – выбежал.

– Самбиев! – взмолился Тыква, – назначь вместо себя главного.

Арзо ничего слышать не хотел, лишь бы уехать.

– Я прошу тебя! – взмолился Тыква. – Бардак будет.

«Вождь» остановился, одумался.

– Ты, Семен, вместо меня! Понял?

– Есть, – выпятил тощую грудь.

– Ха-ха-ха, – захохотал шофер, прыснула смехом и отвернулась, закрыв лицо, Смирнова.

Не обращая на это внимания, как в спасательную шлюпку, кинулся в салон Самбиев.

Долго ехали молча, и только миновав густой лес и выйдя на светлый простор, чуточку обернувшись к сзади сидящему Самбиеву девушка сказала:

– Если бы вы застали здесь врачей, то я с вами контактировать не посмела бы.

– Каких врачей? – удивился Арзо.

– Да брехня это все, – махнул рукой шофер, и больше до конторы ни слова не обронили.

На той же машине, только с председателем Кузьивановым вместо Смирновой, поехали в милицию.

Внутреннее убранство здания, как и фасад, в сдержанных тонах, по-милицейски мрачно. Оставив Самбиева в пустой приемной, председатель и участковый вошли в кабинет начальника местной милиции.

– Да надоели мне эти психи! Когда они сдохнут наконец? – четко поставленный командный голос слышит Самбиев. – Что у вас специалистов нет? Ну и что, что вольноосужденный?

Потом непонятно бубнят посетители.

– Значит, врачей не застал? – еще громче голос, шаги, рывком открывается дверь, вываливается не схожий на местных высокий, крепкий, с мужественными чертами лица капитан. Увидев Самбиева, он явно изменился в лице: подобрел, задумался.

– Ты застал врачей из Москвы? – вопрос к Самбиеву. – Как его туда сунули? – оборачивается к участковому.

– Кто-то «сжалился», ведь там не знают, что здесь творят, – рапортует участковый.

– Где его дело? – уже в другом тоне говорит капитан, он вернулся в кабинет, следом участковый и председатель, и в еще не прикрытую дверь, – хоть этого огородить надо.

– А куда я его дену? – голос участкового, и дверь захлопнули.

Минут через пять первым выходит председатель, участковый еще в кабинете, и Самбиев вновь слышит голос капитана:

– Только на две недели, до Нового года. И только в Столбищах. Сюда, в контору, ни шагу. Понял? Потом обратно… Врачи только летом будут, там посмотрим. – С этими словами два милиционера вышли в приемную, и тут капитан огорошил Самбиева: – Ты этого козла убил? Вождя!… Ха-ха-ха! Задушил?

Самбиев склонил голову, молчал.

– Да не, он сам подох, – вступился участковый.

– И остальных бы так же, – выдохнул капитан, и председателю вдогонку. – Ты мне мясо и картошку к празднику завези, все кончилось.

– Замотался, сделаю, – уже с улицы кричал Кузьиванов.

Обратно ехали без участкового.

– Арзо, – сказал председатель, – я это делаю по просьбе Ансара. Он рекомендовал. Так что не подведи меня, я за тебя поручился… Кстати, от Нины привет, она мне двоюродная сестра.

На эту ночь разместили Самбиева в гостинице колхоза. До ужина он долго мылся в душе, потом оделся во все новое – рабочую одежду, вплоть до сапог.

Наутро в кабинете главного экономиста выяснилось, что Света – выпускница Ярославского филиала Тимирязевской академии, поэтому они быстро нашли тему для разговора, долго пили чай и только к одиннадцати часам приступили к работе.

Самбиев поражен: учет запущен, произволен и не стыкуется по многим статьям, анализ только годовой и тот по трем показателям, без калькуляции себестоимости, без расшифровки по отраслям и видам продукции. Словом, колхоз был дотационный и жил припеваючи. Ныне картина иная: дотации целевые, только на капстроительство, самоокупаемости нет и при таком подходе быть не может.

На обед приехала Нина. Прямо в кабинете ели чеченские жижиг-галнаш, распространяя по конторе пряный запах чеснока и жирного бульона.

А вечером Самбиева и всю отобранную документацию уазиком доставили в Столбище. В селе много нежилых домов, однако для присмотра и обихода его поместили к двум бабулям.

Бабушки оказались хлебосольными, в такой же степени и болтливыми. Арзо поставил на стол две бутылки водки, подарок Нины. После опорожнения их (а пил в основном он один) перешел к бражке, и допоздна разговор только о комендатуре, (бабульки не знают, что он оттуда), о страхе перед ее обитателями и просьбах жителей во все инстанции – убрать эту гадость подальше.

На следующее утро проснулся поздно: тело ныло, как и ветер за окном. Арзо глянул на улицу – вмиг отрезвел: прямо перед ним зияет комендатура. Штор нет, только на сельский манер, по середине занавеска. Это его не устраивает, боясь выглядывать, используя сподручные скрепки, тщательно замуровал окно простыней.

Первоначальный замысел Арзо – упорядочить всю учетно-аналитическую документацию колхоза – за две недели выполнить невозможно, и он мечтает хотя бы справиться с производственно-финансовым планом на будущий год.

Режим дня жесткий – с восьми утра до шести вечера труд, с часом на обед; потом ужин с бражкой, телевизор, спокойный сон. Через пару дней от бражки горькая изжога и сильные боли в нездоровой печени. Стал спать трезвым – не может, кошмары мучают его, и постоянно одно и то же: он спит в комендатуре, а его пытаются задушить эти страшные, маленькие доходяги, полумертвые тени. С ужасом пробуждаясь, он боится вновь заснуть, и все же дремота одолевает, и еще не заснув, только в полусне, будто воочию, вновь обступают его эти беззубые твари. Чтобы хоть как-то избавиться от этого кошмара, он даже по ночам, до ряби в глазах, работает, под утро засыпает и вновь ужас – он боится спать, он со страхом смотрит, как спешит секундная стрелка, неумолимо подталкивая его к тяжелому испытанию, к жизни в комендатуре.

Изнурен Самбиев. И все-таки жизнь однообразной не бывает, в субботу, к обеду на рейсовом автобусе приезжает Света.

– Я этим же рейсом обратно, – сообщает она и, стесняясь, выкладывает на стол гостинцы – пельмени со сметаной и бутылку крепленого вина. – У нас ничего порядочного не достать, – извиняется она за спиртное.

Смирнова не пьет, только пригубляет. Зато Самбиев усердствует, под хмельком осмелев, разглядывает девушку: она щупленькая, миниатюрная, с тонкой кистью, с не очень развитой рельефностью тела. Арзо отмечает, что в отличие от прошлого раза, Света готовилась к встрече – запах духов, завитушки из русых волос, тени на серых, по-детски добрых глазах. Крепленое вино, как умудренная женщина – обманчиво: пьется со сладостью, отдается болью. После второго стакана Самбиев думает: «А зачем она приехала, если не для этого?» – и начинается позабытое желание, пошлые разговоры, рукоприкладство, попытки поцеловать. Насилу вырвалась Смирнова, со слезами ушла. В первый раз Арзо покинул двор, на остановке, среди людей, извинялся, она просила его уйти, не позорить среди знакомых.

Вернувшись, он допил вино, до вечера крепко спал, а ночью терзался, как в искупление – еще усерднее работал.

Вторая неделя пошла – мучительно тяжело ему: не днями, а часами считает он время до возвращения в комендатуру. От усталости и нервного расстройства работа не клеится, и в дополнение ко всему еще он боится не успеть даже промфинплан завершить. И тут вдруг бабульки пронюхали, кто он такой, да откуда (деревня есть деревня – ничего не скроешь). Забелела хлорка – от его кровати до туалета и кухни, дышать невозможно, глаза, нос щиплет. При его виде бабульки крестятся, убегают, образами и иконами жилье спасают, а в комнате Арзо аж во всех углах свечи, следом чем-то кадят воздух.

– Крестись антихрист, крестись, – требуют они.

– Да мусульманин я, – выдавливает жалкую улыбку Самбиев.

– Не мусульманин ты и не христианин – ты из комендатуры! Уходи от нас! Умоляем! Прочь!

Чуть ли не полсела помогало бабушкам с переселением «супостата». Самбиева вселили в заброшенный дом, в низине, у реки, прямо напротив комендатуры. Видимо, в годы большого весеннего половодья дом затапливался: полы прелые, прогнившие, кругом паутина и вольная жизнь грызунов, а холодней, чем на улице, от стен веет стужей.

Хоть и противен узник комендатуры, все равно сельчане сердобольны – понатаскали заснеженных дров, кто-то дал старое одеяло. Дрова не разгораются – сырые, печь отвыкла от огня, дымоход забился. Сообразили принести канистру с бензином: щедро плеснули, а огонь не только в печи, но по полу, по капелькам жидкости понесся.

С криком «Еретик горит!» местные убежали, а Арзо с трудом, до пота борясь, загасил возгорание.

Из удобств в доме только свет, и даже окна выходящие на комендатуру занавесить нечем. В поиске спокойствия, Самбиев приспособил под стол фанерный ящик, спиной уперся в разогревающуюся печь, принялся за итоговый раздел промфинплана.

В ранних сумерках со двора оживленный говор, скрип снега под учащенным шагом, в окне – Нина.

– Ух! Еле нашла. Поехали в Вязовку, сегодня ночью твоя мать звонить будет.

– Я слово дал, – от раздвоенности стонет Самбиев.

– Никто не узнает… Поехали, машина ждет, туда и обратно.

Голос матери… Нет в мире слаще звука, нет в мире искреннее слов! Нет роднее и ближе человека! Мать жизнь отдаст, лишь бы дитя мизинец не порезало.

Голос Кемсы дрожит, со всхлипами прерывается.

– Арзо! Арзо! – беспрестанно повторяет она имя первенца, как самое драгоценное слово.

После слов о здоровье, о житье и бытье, сын забрасывает ее вопросами.

Ансар дважды приезжал; это он организовал переговоры. Передал ей не тысячу (как просил Арзо), а тысячу четыреста рублей. Тысячу она отвезла Букаевым, чтобы погасить злосчастный долг, и случайно напоролась на главу семейства. Букаев совсем не тот, видимо, мандат народного депутата сблизил его с народом: от денег категорически отказался, жену при Кемсе обругал, сказал, что сын Арзо будет носить фамилию Самбиев и, если Самбиевы дали ему имя – Висит – то так оно и есть. В любое время ребенка могут забрать, но желательно, пока маленький – будет с матерью, да к тому же зима надвигается, а Ники-Хита не газифицирован. По пожеланию Кемсы, в тот же день она с ребенком была доставлена в Ники-Хита на персональной «Волге» Букаева (на последнем Кемса делает особое ударение). Неделю жил внук в селе, а затем его забрали. Висита – прекрасный ребенок, кучеряшки, как у отца, такой же нос и подбородок, а глаза – просто копия.

Отвечая на следующий вопрос, Кемса сникла. Бук стоит, надел огорожен, под охраной и даже расширился.

– Так еще лучше, – успокаивает она сына, – в сохранности будет до вашего возвращения.

Еще много вопросов, но время ограничено, и в самом конце Арзо не сдержался:

– А Полла как?

– Поллу, – большая пауза, – допекли бывшие мужья, она из городской перебралась в сельскую больницу, а теперь и вовсе уехала в Краснодар… Несчастная, беззащитная девушка.

– Время окончено, – голос телефонистки.

– Арзо, береги себя!

– Ты себя береги, Нана! – последний крик и обрывающий гул.

Эту ночь он провел у родителей Нины, на рассвете его отвезли в Столбище. Только он вошел в жилище – возился у печи, как сзади появился участковый.

– Ну что, Самбиев? Не сдержал слово, подвел председателя?

– Мама звонила, – ссутулившись, как повинный ребенок, сопя, пробормотал Арзо.

– «Мама-Папа» – что это, детсад?… Ну, ладно, раз мать, не доложу капитану… Завтра к обеду отвезу в комендатуру.

– А я еще дело не окончил, – ожил узник.

– Ну и что? У меня распоряжение.

К вечеру Арзо закончил промфинплан, были готовы основные таблицы к годовому отчету. Не ужиная (есть нечего), усталый и сонный, кутаясь в одно лишь ветхое одеяло, он лег у печи, плотно к ней прижавшись. Ему тяжело от мысли, что завтра он будет в комендатуре, хоть куда он готов пойти, лишь бы не видеть эти мерзкие рожи.

В горестных думах он засыпает и видит кошмарный сон. Подопытные узники костлявыми руками хватают его и хотят кинуть в огонь. Спиной он уже чувствует жар, не может противиться им, кричит. И в это время появляется Кемса.

– Пожалейте его, киньте лучше меня, – умоляет она.

К ней кидаются новые скелеты, и тут Арзо просыпается. В ужасе долго не может найти выключателя, чтобы отдышаться выходит на улицу, страшен ему этот пустой дом. И прямо перед ним на снегу мрак строения комендатуры, только в отдельно стоящей дежурке Тыквы – слабый свет, да у подобия ворот – фонарь. Промерзнув, вернулся он в дом. Чтобы хоть как-то убить время, забыться, уложил всю колхозную документацию, для удобства, в две стопки, связал.

Делать больше нечего, а сон одолевает. Вновь ложится он спать, свет не гасит… и вновь тот же кошмарный сон. Арзо вскочил, и первое что он увидел – канистра: тронул, а она почти полна. Не соображая, по глубокому снегу, с канистрой помчался Арзо к мраку комендатуры.

Самое тяжелое – забраться на крышу бывшей бани и котельной, а оттуда в окно второго этажа. Даже в проветриваемой казарме – трупный смрад, устоявшаяся вонь, исходящая от немытых доходяг.

На цыпочках Арзо спустился по темной лестнице, к каптерке. В памяти – лежащий здесь труп, и он еще боится на него наткнуться.

Кажется, что сердце разорвется, и его бой слышен по всей округе.

У каптерки могильные лопаты, одной из них Арзо подпер дверь, щедро облил бензином и струйкой сливая тронулся обратно. Стоя на подоконнике, он кинул в казарму зажженную спичку – потухла, еще одну – то же самое. Второпях он достал сразу несколько спичек, чирканул о коробок. Вспыхивая поочередно, огонь разросся, заискрился в взбешенных глазах, током прошиб сознание: «Что я делаю?! Ведь они люди!».

Еще больший ужас смятения овладел им, он застыл в оцепенении от борьбы противоположных помыслов; и в это время огонь обжигая дополз до его озябших судорожных пальцев; боль пробудила сострадание и, выкинув спички наружу, следом сам сиганул в снег.

Взмокнув от пота, Арзо бегом добрался до села. Мысль, что не согрешил, ублажила сознание, и он измотанный в беспамятстве завалился спать, и вновь пробудился от шума.

В селе бьют в рельс, кричат «пожар». Он выскочил из дома, в центре села гудит толпа. Самбиев обернулся – вместо прежнего мрака – веселое озарение, зарево пожара – комендатура в огне… Как на божий дар, как исполнение его желаний, с радостью смотрел Самбиев на фейерверк в ночи, и с восхищением поддаваясь восторгу толпы, он осознавал, что больше пути в комендатуру нет, он не подопытный, а нормальный человек. Ему хочется быть среди себе подобных. В ночи он подходит к гудящей толпе.

– Горят! Горят! Слава Богу, горят!

– Бог их покарал! Нас избавил от ереси!

– А у нас один остался!

– Жечь его! Жечь!

– Люди! Вперед!… Наконец-то избавимся от них!

Самбиев попятился, хотел бежать наутек, потом вспомнил о документах, блокноте с письмами. Огибая квартал, сделав крюк, околицей он достиг дома, сунул блокнот в карман, взял две стопки – и к двери, а там уже толпа теней, и ему показалось, что они ничем не отличаются от узников комендатуры. Самбиев ногой вышиб окно, поранив руку выскочил, под наклон устремился к реке, к огню, в сторону маячащей комендатуры.

* * *

– Эй, жена! Жена, включай телевизор! – восторженно кричал Домба-Хаджи, бодро преодолевая ступеньки дома. – Да куда она запропастилась? Неужели замуж вышла?!

– Хе-хе-хе, – хихикнул идущий сзади Мараби.

Алпату заканчивала молитву, читала последний псалом.

– Что ты разорался, будто счастье нашел? – недовольно оглянулась она на входящих.

– А что же, если не счастье? Ты знаешь, что сегодня произошло? Верховный Совет республики провозгласил «Декларацию о суверенитете»! Все говорили, что Ясуев – московский приспешник, взяточник, вор, а он как дал! Это просто здорово!

– Я не знаю, о каком суверенитете ты говоришь, но от Ясуева ни мне ни нашему народу добра ждать не следует, – проворчала Алпату, ставя на плиту чайник.

– О чем ты говоришь, старая дура! От своей нелюбви к снохе такого человека хаешь… А он лидер нации! И наш родственник, сват.

– Какой он лидер? Хапуга!

– Замолчи! Кто услышит! А он лидер, мужественный человек. На такое пойти?! Просто здорово! А потом представляешь, лично меня попросил прокомментировать это историческое событие, как уважаемого человека, по телевидению. Сейчас после новостей запись покажут… Мараби, скажи, как я выступил?

– Удивительно хорошо! – странно сияет лоснящееся жиром лицо Мараби. – Просто оратор – с такой дикцией, с таким смыслом!

– Какая «дикция»? – передразнила Алпату. – Только шепелявить на ухо сплетни да интриги плести – твой голос.

– Замолчи! – на крик сорвался голос Домбы-Хаджи, восторженность исчезла. – Лучше стол накрывай.

– Слушай, Домба-Хаджи, – глядел в телевизор Мараби, – а что это Горбачев и Буш вдвоем на катере в океан уплыли?

– Не знаю… Наверно, для оригинальности, чтобы показать свою смелость и близость в дружбе.

– Ой-ой! – ехидно усмехнулась Алпату. – Разве не понятно? Уплыли подальше в океан, чтобы никто их речи не подслушал. Торг идет, о чем-то сверхсекретном договариваются, видимо, Союз распродают?

– Много ты знаешь, старая, – презренно скосился Домба-Хаджи. – Кто их может подслушать? Президенты сверхдержав!

– Ой, а что ж вы с Албастом аж на задворки уходите, шепчетесь, даже больше жестами объясняетесь? Боитесь? Даже в родном доме своих стен боитесь!

– Замолчи! Давай что-нибудь поесть.

– Да, я что-то тоже очень проголодался, – Мараби подошел к холодильнику, раскрыв долго всматривался, что-то потрогал, понюхал, в недовольстве скривил лицо. – Я наверное, поеду.

– Поешь с нами, – спохватился Домба-Хаджи, видя, что Мараби уходит, крикнул вслед: – Ну ты завтра за мной заедешь?

– Посмотрим… Если успею, – уже со двора сказал Мараби.

– Что, твой нукер барином стал? – съехидничала Алпату. – Теперь ты его упрашиваешь?

– Его услуги мне нужны. Кто-то должен меня возить.

– Знаю я его услуги… Смотри, «довезет» он тебя куда следует. Хе, как отъелся, округлился, как жеро, в дверь не проходит, даже на нашу еду морщится. Раньше за стакан чая сутки пахал. А сейчас раз в месяц на базар отвезти попросишь – на такси деньги сует.

– Ну что я сделаю, сейчас такими все стали, все за деньги, обнаглели, совесть потеряли. А Мараби сейчас не со мной, кооператив Албаста возглавляет, что-то они там выдумывают… Во-во, смотри, сейчас меня покажут.

На экране появилась физиономия Докуева Домбы-Хаджи. Он говорил недолго, вкрадчиво, повелительно. Раз десять назвал фамилию Ясуева, потом читал выдержки из Корана на арабском языке, подтверждающие правильность выбранного пути на суверенитет и роль лидера в этом поистине мирового масштаба событии.

Докуев отмечал исключительность вайнахов в данный исторический момент для развития мировой цивилизации вообще, и для исламского мира, в частности.

– Раньше только мне мозги пудрил, а теперь всем, – съязвила Алпату.

– Ой, тоже мне умная! – ублаженный своей речью расплылся довольный Домба-Хаджи. – Ты лучше слушай, как я говорю!

– Говоришь красиво, а вот что дает нам эта декларация?

– Все! Свободу!

– Свободу воровать?

– Замолчи!

– Так на что еще ты и Ясуев годны?

– Замолчи, я тебе сказал! Вот вышвырну тебя из дому, будешь в своем Ники-Хита в нищете помирать.

– Я не из нищих, в отличие от некоторых, и, может, голодной буду, но нищей – никогда.

– Замолчи, дрянь! – Домба-Хаджи вскочил, для острастки замахнулся, однако бить жену он давно не бил, раньше сам ее боялся, а теперь, хоть и вредная, но преданная, душа. – Великое дело сделали, а ты, дура, ничего не понимаешь! Да мы… – на полуслове телефонный звонок оборвал заготовленную в телепередаче тираду. – Да-да. Албаст – ты? Что так плохо слышно? Из Ники-Хита, по рации? Ты на самбиевском участке? Ой извини, извини! Конечно, твоем… Да, точнее на нашем родовом… А бук как? Стоит?

– Хе, – усмехнулась Алпату. – «Наш, родовой!»

– Да, Албаст, – продолжает Докуев-старший разговор с любимым сыном, взмахами указательного пальца успокаивая жену, – да-да, все сделаю, завтра заеду… А Мараби только уехал…

Домба-Хаджи с умиленной улыбкой положил трубку.

– Хоть с одним сыном нам повезло, – то ли жене, то ли самому себе сказал он. – Достойным вырос человеком.

– Человек-то он достойный; вот только достоинство из семьи должно исходить, да и этот «родовой» надел как бы нам боком не вышел?

– Что ты запричитала, дура. Там мои отцы жили, спроси у людей, у мулл.

– Правильно, жили, в землянках, холуями были. А эти так называемые муллы – твоего фасона.

– Замолчи, гадина! – не на шутку разозлился Домба-Хаджи.

– Ты на меня не кричи и не отмахивайся от правды. Лучше подумай, как от Самбиевых отмахиваться будешь. Не оставят они ваши проделки, не говоря уже о наделе.

– Больше Самбиевы сюда не вернутся, можешь в этом не сомневаться.

– А ты забыл, что у покойного Денсухара три внука растут, против твоего одного. Ты об этом подумал? Дальше своего чревоугодливого носа ничего не видишь!

– Да замолчишь ты или нет? – завизжал Домба-Хаджи, однако в голосе нет той злобы; напоминание о Денсухаре задело какие-то струны, напрягло их, натянуло до предела. – Принеси мне успокоительную настойку, – уже на просящий изменился его тон, а про себя он читает свое заклинание: «Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Я счастлив. Я богат».

От внушений и настойки Докуев немного успокоился. Умом он понимает, что в корне жена права, и действия его сыновей в принципе восторга и у него не вызывают, однако ныне противиться им он не в силах, к тому же от них он понемногу приумножает свой капитал.

– Слушай, жена, подай-ка мою папку… На, вот тебе Албаст передал твою долю, – на стол упала нераспечатанная банковская пачка кредиток.

– Это за что? – удивилась Алпату, с жадностью хватая пачку, любовно осматривая, ощущая милый хруст новеньких банкнот.

– Как «за что»? Ты ведь у нас крупный предприниматель! – говоря это, Домба-Хаджи достал несколько документов из папки, положил на стол. – На-ка, подпиши вот здесь, здесь и здесь.

Не раздумывая, полуграмотная Алпату везде поставила свои подписи.

– Ты хоть объясни, что я делаю, а то вдруг что, как я объясняться буду, – явственно ощущая тепло от пачки денег в кармане халата, от этой неожиданной благодати возбуждаясь, добрея, податливым тоном затеребила она.

– Ну что тут объяснять? – вальяжно раскинулся в кресле муж. – Ты, как сама знаешь, председатель кооператива, директор малого предприятия, а теперь и президент ассоциации крестьянских и фермерских хозяйств горных районов республики. Так вот, из бюджета выделяются деньги на развитие малого бизнеса и предпринимательства, и твои предприятия получают льготные кредиты… Это все присказка! Ну Албаст, просто гений! Весной в горах были оползни, для ликвидации последствий выделена огромная сумма, и ее распределять будет «твоя» ассоциация. Поняла? Во масштаб! Вот это возможности! Просто ничего не делая, ничем не рискуя, – миллионы из бюджета в карман! В мое время это и не снилось!

– Так значит люди пострадали, без жилищ остались, а деньги от моего имени будут разворовываться? – очнулась Алпату.

– Какое тебе дело до этого люда? Они добра все равно не понимают, да и на всех денег нет. Одному дашь – другой обидится.

– Ведь это грех! На чужом горе благодать строим?

– Ныне это называется предпринимательство.

– Не нужно мне это, – на стол полетела пачка денег, – можно жить бедно, но не грязно… Скажи Албасту, чтобы прекратил эту подлость, а то я сама властям пожалуюсь.

– Каким властям? – усмехнулся Домба-Хаджи. – Ведь он ныне сам власть! К тому же – суверенная!

– Ах вот для чего суверенитет нам нужен! – как в былые годы подбоченилась Алпату.

Зная, что данная поза – предвестник бури, муж засобирался в ванную, готовясь ко сну.

– Ты, старый черт! – вдогонку крикнула Алпату. – Ты хоть огороди сыновей от неверного пути, подскажи им! Ведь это к добру не приведет.

– Как не приведет! А это что? – и он поманил ей, как конфеткой, брошенной ею же пачкой. – Что, хочешь верну? Еще не жалеешь? Ничего, к утру передумаешь, и учти, только половину получишь за свои происки… Больше меня не тревожь, сегодня великий день! Я, как гражданин суверенной республики, свободен! Я впервые в жизни ощутил эту независимость, это счастье! Впредь я независим, я свободен, больше я не подневольный, я блаженен!

– Хм, дурень! Размечтался, – проворчала вслед Алпату, но муж из виду исчез, и ее дальнейшие рассуждения были в пустоту: – Декларациями свободу не получают. Для свободы дух нужен, честность нужна, порядок и справедливость.

* * *

В час, когда возбужденный суверенитетом Домба-Хаджи усиленным внушением нагонял на себя сонливую истому, его старший сын устраивал первый прием на «родовом» наделе в Ники-Хита.

На огороженном участке ударными темпами возвели легкие летние постройки, со всеми причиндалами светского пикника. Прямо под буком веранда из резного дерева, здесь же мангал, оборудованная терраса, окаймленная вечнозелеными кустарниками и разноликими цветами; от террасы – аллея, прямо к реке, вдоль нее – скамейки, фонари – словом, все как в красивых фильмах или в городских парках советского застоя. Только запах невысохшей краски и не застывшего цемента чуть-чуть подвел хозяина, а так он вроде доволен, однако важнее реакция сверхжеланного гостя, признанного лидера нации.

Как и положено, Ясуев прибыл позже основной группы, с небольшой охраной. Его ожидает тоже немногочисленная когорта – в основном члены элитарного клуба – ныне члены Правительства, руководители высшего ранга, единомышленники, верные соратники, преданные сподвижники. Это многократно доказано клятвами, если не на Коране, то на хлебе точно, в сопровождении мощных ударов толстых кулаков об такую же грудь во время нередких застолий, в хмельной искренности, и дело уже до того дошло, что Ясуеву поднадоела однообразная лесть, и он просит от голословности переходить к фактам, к делам, к осязаемой верности, преданности навек.

– На сколько веков он запасается? – думают подчиненные, но все равно улыбаются, боятся вслух, даже близкому «одноклубнику» что плохое о Ясуеве сказать.

Вначале, как студент на экзамене, Албаст Докуев демонстрирует достоинства «родового» надела.

– Понимаете, с приходом Советской власти эти голопузые босяки завладели нашей кровной собственностью, однако теперь все, слава Богу, становится на места…

– Ты что, хочешь сказать, что и Советская власть уходит?

– Нет, нет вы не так поняли…

– Что?

– Ой, простите, я не так выразился… Простите, пожалуйста! – задрожал голос хозяина.

– Надо следить за языком, – строго поучает лидер, глубоко вдыхая кристальную свежесть горного воздуха. – Какой воздух! А тишина! Просто блаженство!… Так ты утверждаешь, что этому буку-великану более трехсот лет?

– Ага, – еле выдыхает Албаст; он уже боится лишнее слово сказать.

– Могуч! Могуч! – любуется Ясуев черным силуэтом купола кроны на фоне угасающего в поздних сумерках летнего неба. – Здесь надо хороший особняк возвести, с баней, с бассейном, с другими удобствами.

– Все, все в проекте, уже разбивку сделали.

– Только вот одного я, Албаст, не пойму. Столько лет ты здесь работал, родовое село, а дорогу приличную не построил. Ведь не из собственного кармана раскошеливаешься? За счет государства построишь… А с какой благодарностью односельчане тебя вспоминать будут? Какая поддержка будет?

– Это, конечно, верно, но все руки не доходят, работы невпроворот.

– Кстати, о работе. Очень много жалоб и нареканий в твой адрес. Говорят, месяц в министерстве не показываешься, в Москве сидишь?

– Вы поймите, на мне ведь не только соцзащита, но и фактически все предпринимательство; приходится месяцами в столице сидеть, фонды выбивать, вы ведь знаете этих бюрократов.

– А у меня данные, что ты там шестикомнатную квартиру приобрел, евроремонтом занят.

– Ну, дети, ваши внуки, хоть и неприлично по-вайнахски это говорить, школу заканчивают, а где им в вуз поступать, если не в Москве, вот и стараюсь; все для них, вашего потомства.

– Это конечно, дальновидно… Ну, а дача, огромная в Подмосковье? Это что за блажь?

– Туда я московских чиновников приглашаю. Ведь в ресторане не разговорятся, а на даче, в баньке, под пивко и с массажем у бассейна – все как по маслу получается.

– А правда, что твой родственник… э-э, как его, ну этот носатый…

– Мараби?

– Да, Мараби. Туда по твоей указке девок поставляет?

– Да вы что? Там этого добра и так вдоволь.

– Албаст?! Не забывайся, ты ведь зять…

Повинно склонилась голова Докуева.

– И все-таки работать надо, – недовольно настаивает Ясуев. – Мы такие дела вершим, суверенитет приняли, а ты все в Москве пропадаешь.

– Так я тоже время не теряю – вам вот столько, – разгибаются обе кисти, – приготовил. Вот только мучаюсь: вам в рублях, или деньгами?

– Конечно, долларами, надоели мне эти мешки, – мягче голос Ясуева.

Такие же изменения и на лице Докуева, правда, с оттенком боли: из-за критики он вынужден был вдвое увеличить мзду, а то могли быть, как в прошлый раз, неприятности, типа:

– За кого ты меня принимаешь? Что я – хапуга? Свой народ обирать? Руки пачкать?! Так это не достойно меня, не солидно! Не можешь работать – уходи!

– Могу, могу, вот столько могу! – поднял обе руки зять.

– Вот так и работай, и только смотри золото и рубли не подсовывай, у меня квартира – не мешкоскалад, не тарная база.

Теперь все это в прошлом: с учетом инфляции и должностного роста, веса и авторитета, да к тому учитывая, что лидер не простой, а суверенной республики, обозначена и очерчена новая ставка подношения. В свою очередь, и Албаст откорректирует свои взаимоотношения. В итоге, в этом кругу – проигравших нет, и в целом довольный Докуев робко приглашает к столу первого секретаря обкома КПСС.

За столом тема одна – выдающаяся роль лидера в свободе нации.

Как тамада, Ясуев вынужден свершить нелегкий экскурс в историю о преодолении многочисленных препонов на пути к заветной цели. Все это не раз слышано, общеизвестно, то есть известно им, сподвижникам, а народ глух, нем, неблагодарен.

Каждый подвиг лидера сопровождается хвалебным тостом, дружным восторгом, и вот финальный фрагмент – чего действительно никто еще не слышал.

– Сразу после принятия «Декларации», – тихо говорит Ясуев, – звонит мне наш земляк, вице-спикер Российского парламента, этот вшивый профессор. Говорит, как вы в обход России суверенитет взяли? Это, говорит, сепаратизм! А я ему – да пошел ты!

– Ха-ха-ха! – несдержанный смех быстро умолкает, ибо речь продолжается.

– Я ему говорю, мы в Россию больше не входим, суверенны, и только союзного масштаба. А он снова что-то гавкает, и я ему вновь – пошел…

– Ха-ха-ха!

– А он, я тебе это так не оставлю, ты у меня еще посмотришь. Я говорю – что смотреть, слышишь и видишь, как мы тебя и всю Россию послали, мы суверенны и пошел ты еще раз… Он мне что-то кричал, а я бросил трубку.

– Правильно сделали.

– Зря мы этого ученного в депутаты России пропустили.

– Я-то думал, что он профессор, интеллигент, патриот, а он, оказывается, плебейски мыслит, – продолжает Ясуев. – Ну теперь, после сегодняшней «Декларации о суверенитете», мы наконец-то избавились от этого многовекового рабства.

– И это все благодаря Вам! Давайте выпьем за здоровье нашего великого лидера!

Все встают. Все произносят лаконичные, но пышные аллаверды, в знак верности, до последней капельки осушают бокалы. Только Ясуев и здесь бдителен, сдержан, строг – не пьет, только пригубляет.

– А вице-спикер – гадина! – кто-то более сообразителен. – Как он смеет к вам вообще звонить? Кто он такой? Он ведь в Чечне не жил, а выкаблучивается.

– Говорят, скоро спикером будет.

– Пусть хоть президентом России. У нас своя страна, свой лидер.

– Албаст, ты лучше расскажи, как он с тобой поступил.

– А ну, а ну! – заинтригован Ясуев.

– Короче, – Докуев доедает шашлык из осетрины, вытирает рыбий жир с губ. – Еду я с замом в такси по Москве, и вдруг стон. Оборачиваюсь, у моего зама из носа кровь, сопли, в глазах слезы; оказывается, ковырялся в носу мизинцем, а такси в выбоину угодило. Ну я говорю – стол в ресторане поставишь – никому не расскажу. Он мне три стола поставил, а я всем эту хохму рассказываю, ну ради шутки, от нечего делать в Москве. И вот в Белом доме подсаживается вице-спикер во время обеда к нам за стол…

– Ты говорил, что это у него в кабинете было, – хмельной голос.

– Ты путаешь, – раздражен Албаст. – Когда я к нему в кабинет ходил? Нужен мне он!

– Может, я перепутал, извини…

– Так вот, – продолжает Албаст, – я эту историю рассказал, а он вообще без чувства юмора и говорит серьезно: «Так ты значит слово дал, что будет ресторан и никому не скажешь, и после трех ресторанов еще об этом болтаешь. Разве это достойно?» Встал и ушел.

– Твой зам говорил, – тот же хмельной голос, – что он обозвал тебя не мужчиной и выгнал из кабинета, даже приказал впредь в Белый Дом не впускать.

– Брехня! Брехня! – перебил Албаст, вскочил в раздражении. – Я депутатом был задолго до него, и мне предлагали должности похлеще, но я знал, что должен служить Родине, быть рядом с лидером… А мой зам, сопливый мужлан – больше не зам, и ты, если пить не умеешь – не член нашего клуба, ой, точнее, круга.

– Перестаньте, прекратите, – как на заседании бюро, по стакану с чаем бьет ложкой Ясуев.

Наступает очень долгая пауза, которую нарушает угрожающе-тихий голос Ясуева:

– Значит, ты Албаст, в Белом Доме, у вице-спикера России ошиваешься?

– Да вы что, как бы я посмел?

Вновь гробовая тишина; все понимают, что это даром Албасту не пройдет.

– Да и твой брат Анасби милицию позорит, недостойно ведет, – с сарказмом медленно продолжает Ясуев, он знает, что Докуев-младший прилюдно обзывает сноху, его дочь! – уродиной. – Я думаю, нам надо показывать пример. В своем кругу чтить порядок и достоинство. Иначе народ нас не поймет, уважать не будет. Я думаю, что будет правильно и дальновидно, да полезно и самому Докуеву Анасби, если мы его, как родственники, слегка пожурим, но вслух осудим и уволим из органов МВД. Тем более, что у него «много заслуг»… Как ты на это смотришь, Албаст? Это не ущемляет твою братскую солидарность?

– Никак нет! – вскочил Докуев. – Напротив! Вы мне брат, сват, отец, самый родной человек! Я не знаю, что бы я делал без Вас! Да что там я, весь народ, вся республика!… Давайте выпьем за столь мудрого и прозорливого человека, нашего вождя! За нашего благодетеля! Дай Бог Вам здоровья и долголетия! Это гений! За первого из первых! За суверенную Чечено-Ингушетию! За лидера союзного, да что там скромничать, мирового масштаба!

После тоста тихо сели. Чувствуется напряженность: только что Албаст «скинул» брата, как балласт, даже слова в защиту не сказал, зато сам на ногах устоял, на то и зять. Вот надолго ли? Всему городу известно о разладе между Албастом и Маликой.

В это время Шалах Айсханов, ныне управляющий делами Докуевых в Ники-Хита, согнулся над ухом Албаста, что-то прошептал.

– Можно я отлучусь? – очень вежливо спросил Докуев у тамады и, получив добро одним движением век, направился к воротам.

– Нет, нет, сегодня не получится, – досадует Албаст.

– Как ты просил – свежая ягодка! – нахваливает приехавший Мараби.

– Да? Ут, черт! Ясуев здесь, я должен с ним уехать, по пути поговорить надо… Анасби увольняют.

– А может, ее для Ясуева?

Пауза.

– Умница!… Только как это сделать?

– Пригласи на воскресенье в нашу баню, а сам смотайся, оставь меня или Шалаха.

– Ты просто гений! Давай уматывай и смотри до воскресения береги ее, как зеницу ока.

– Ну, это… э-э.

– Доплачу, доплачу. Не волнуйся.

По темному пустынному селу Мараби направился обратно в город. Очень хотелось зайти домой, но девица в машине – помеха.

В деревне с зарей встают, так же рано и спать ложатся, потому и сонно Ники-Хита. Вот его родной дом – чуть далее – Поллы, у края села – Самбиевых, здесь уныло горит тусклый свет: даже на лампочках экономят. За околицей – поляна, где в детстве он днями напролет играл с Поллой и братьями Самбиевыми. И Полла и Самбиевы с детства были отчаянными, сильными, смелыми и ни раз его защищали, брали под свою опеку. Теперь Поллу изгнали, Самбиевых посадили, над ними навис дамоклов меч, по крайней мере, на днях Мараби слышал, как братья Докуевы спорили из-за суммы «заказа» и все-таки сторговались, Албаст щедро раскошелился. Больше в Ники-Хита Самбиевы не покажутся, навсегда исчезнут. Ныне у Мараби сердце болит, и даже не от того, что Самбиевых жалко, конечно, если честно – очень жалко, и любит он их, а не родственников Докуевых – и знает, что следом может полететь и его голова и без таких крупных затрат. Право, есть от чего беспокоиться. Малика соблазнила его такой суммой, что он, Мараби, не устоял и ныне докладывает, с кем и когда Албаст интимно встречается…

В этот момент сзади вспыхнула зажигалка, девушка закурила, отвлекая его мысли.

«Хрен вам – свежая ягодка!» – подумал Мараби, и, возбуждаясь от задуманного, вглядываясь в темноте зеркала в нежные очертания юной красавицы, поддал газ…

Чуть позже по Ники-Хита медленно, из-за ухаб, прокатилась вереница черных «Волг» в сопровождении милиции. Казалось, это ядовитая змея выползла из-под корневищ бука и извивается по главной улице, извергая пламя.

В страхе и почтении никихитцы повыключали свет и из-за занавесок с любопытством вглядывались в столь внушительную процессию. При этом Кемса просила у Бога наказать коварных Докуевых и дать здоровья и счастья мудрому, честному падишаху – Ясуеву. И только старик Дуказов посмел в этот поздний час выйти за ворота:

– Скоты! – сплюнул он. – Если допоздна пьянствуют, то как днем работать, думать о людях собираются?

Колонна исчезла, оставляя встревоженную пыль, гарь, вонь этила. Село погрузилось в привычную тишину, слабый лунный свет – цвета солености огуречного рассола – нагонял на мир уныние и сонливость… Первая ночь суверенитета!

* * *

Как только из стен милиции, где сидел не признающий вины Самбиев, пополз слух, что он поджег комендатуру, к зданию правопорядка потянулись, как верные прихожане, жители Столбищ во главе с бабульками. «Ходоки» требовали передать «мученику-избавителю» всякую снедь, бутыли со спиртным, даже свечи. Вскоре к немногочисленной толпе подтянулись и местные бездельники. Когда сборище стало перерастать в несанкционированный митинг, начальник милиции быстро сориентировался: зачем ему «ЧП» с оглаской, когда все можно списать на «несчастный случай – короткое замыкание», тем более, что местный пожарник из-за отсутствия бензина (продали-пропили) так до комендатуры не доехал и более него склонен поддержать эту версию.

Словом, Самбиева перестали мучить, ему самому приказали молчать. Учитывая, что вольноосужденный остался один в районе, до особых распоряжений из области решили привлечь его, как и положено, к работе в колхозе.

Вновь, ночь в гостинице колхоза, вновь, как и прежде, без особой фантазии Самбиева посылают в четвертую бригаду, только не в село Столбище, а рядом на ферму. Благо из-за холмистости рельефа развалин комендатуры не видно, но колхозники твердят, что почерневший остов страшен, как скелет чудовища.

Всего на ферме работает сорок четыре человека, из них только восемь мужчин. Весь персонал в основном преклонных лет. Имея богатый опыт прежнего общения с животноводами, Самбиев избегает излишних контактов, особенно с женским полом. К тому же и его тоже обходят, относятся с почтением, но дистанцируются.

В каморке Самбиева та же кипа бумаг, теперь он спокойно составляет годовой отчет, упорядочивает документацию и помогает в учете бригадиру фермы, мужчине на пенсии, добропорядочному маленькому старику – Саврасову.

К Новому, 1990 году, забивали на мясо двух бычков для нужд колхозников. Местный забойщик-забулдыга, как свинью, заколол быка и потом с такой небрежностью разделал тушу, что в итоге мясо вышло все черное, окровавленное, испачканное внутренностями и грязью с навозом. Самбиев не стерпел этого издевательства над заколотой, долго издыхающей в стонах скотиной, и, отстранив нетрезвого работника, сделал все аккуратно. Бригадир фермы и шеф-повар колхозной столовой, что приехала за мясом, аж ахнули. И с тех пор лично председатель колхоза присылает записку Самбиеву с просьбой зарезать, как положено, скотину для столовой, для руководства района и прочих дел.

После новогодних праздников мало кто вышел на работу, а мужчины и вовсе пропали, кроме бригадира; пришлось Самбиеву выручать, сел за трактор – силос, комбикорм развозил, от снега дорогу расчищал. В те же дни лютовал мороз, и он носился с паяльной лампой вдоль оголенных частей водопровода. В общем, приобщился к труду, вписался в коллектив, и отныне – без него нет застолий, в танцах он первый, в песнях заводила, пьет наравне, но не до скотского состояния, ко всем внимателен, и только жалуются прямо в лицо доярки, что паренек он на зависть, а как мужик – ноль. От этого Арзо только лыбится, твердит, что только по любви, а сам помнит свой опыт, знает, на каком он нынче положении, да и чего греха таить – не соблазняют его располневшие бабульки, а если молодая забрела на ферму работать, так это от безысходности. Правда, в две недели раз, а может чаще, появляется экономист Света Смирнова. Он с ней весьма деликатен, боится зариться на ее так и не сформировавшееся тонкое тело и только любуется сочной нежностью, то ли от мороза, то ли еще от чего, алых щек.

Скучно, размеренно, медленно протекает жизнь Арзо. В марте он ожидал появления Ансара, и тут вместо земляка другое событие – письмо от Поллы. На радостях Самбиев расцеловал увядшие щеки доярки, убежал в свою конуру, тщательно закрыл дверь и, несмотря на солнечный свет в окне, включил свет.

«Здравствуй, Арзо!

Я давно хотела написать тебе письмо, но не решалась, и вот теперь не стерпела, собралась с духом.

Арзо, я знаю, что ты из-за меня пострадал, получил такой срок. Боюсь, что ты думаешь теперь обо мне плохо, винишь меня: наверное, это и правильно, поделом. Я не знаю, что тебе по этому поводу сказать – то ли благодарить, то ли извиняться, то ли сочувствовать, а лучше все разом!

Если можешь, прости меня! Я очень прошу! Я такой участи тебе никогда не желала и не пожелаю, тем более из-за меня. Помню и знаю, сколько добра ты мне сделал, и вспоминаю тебя только с теплотой и уважением. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь в такой же мере тебя отблагодарить, но думаю, вряд ли. Я мечтала когда-то купить тебе на первые зарплаты золотые часы в благодарность, так на это надо было работать минимум год, и при этом не иметь затрат. Так что эта мечта не сбылась, впрочем, не сбылись и прочие.

Арзо, ныне я закостенелая жеро, официально дважды побывавшая замужем, и только ты знаешь, что это было трижды. Вокруг меня сплетни, скандалы, недобрая молва ходит за мной, преследует меня. Желая от этого избавиться, я уехала в Краснодар, но без прописки меня там на работу не взяли. Был вариант устроиться в дом отдыха на побережье Черного моря, в районе Лазаревской, так там мне все опротивело: эти вечно оголенные, обвислые тела, что-то есть в них противоестественное. И хотя я, как врач, ко многому привыкла, но дом отдыха есть дом отдыха, и все отдыхающие думают, что врачи должны всемерно их ублажать. Короче, когда через месяц закончились деньги, я вернулась домой. И хоть тяжело мне здесь, но дом есть дом – иного у меня нет.

По специальности работать не могу, всюду оскандалилась, мне стыдно. Председатель нашего колхоза Шахидов предложил мне должность ветеринарного врача, я отказалась. После человека лечить животное – можно, но обратный переход, я думаю, будет не гуманным. Да и не ветеринар я. В итоге я вновь, как и раньше, взяла два гектара сахарной свеклы, стала той же колхозницей, вновь на коленях поля исхожу. И если раньше я шла по колхозному полю горделивая, надменная, красивая, с яркой мечтой, с обогреваемой будущностью, то теперь волочусь, опустив голову, хоть и молода вроде, а все в прошлом… Под нашей грушей я всегда останавливаюсь. Как мне тяжело теперь под ней стоять! Обломалась не только моя, но и твоя жизнь. А ты ведь всегда был моей опорой… Как я ненавижу Докуевых, как я их презираю! Сейчас вовсе разжирели… Ну да ладно, Бог с ними, лучше их не вспоминать.

Арзо, теперь ты бы меня не узнал, я постарела, одрябла, стала некрасивой, и это к лучшему, ведь говорится – не родись красивой, а родись счастливой. И еще, больше нет моих пышных волос, из-за болезни я их дважды обривала, и на удивление они уже на сантиметр-два отросли.

А теперь о главном. Недавно во второй раз привозили в Ники-Хита твоего сына – Висита. Если бы ты знал, какой это славный ребенок, просто прелесть! Весь в тебя! Такой же беленький, курчавый. Удивительно! Это вылитый ты в миниатюре, и характер тоже твой – требовательно-капризный, но добрый, и улыбка твоя – щедрая, простодушная, озаряющая мир. Дай Бог ему долгих, благословенных лет жизни!

В этом плане, тебе Арзо повезло, ты счастливый человек, у тебя есть сын.

Арзо, я никогда тебе не писала длинных писем, а ныне все изменилось. Кто бы мог подумать? Теперь я первой пошла на контакт, исписала столько листков. Это признак упадка, моя гордость сломлена, я обыкновенная жеро. Однако Арзо, я очень хочу, чтобы ты, именно ты, а не кто-либо другой, знал, что я перед Богом и людьми чиста и честна.

Понимают это люди или нет, я не знаю, главное, чтобы ты этому верил и в этом никогда не сомневался.

Будешь ли ты отвечать на это письмо или нет – твое дело, ты как никогда передо мной волен. Только есть у меня к тебе одна очень деликатная просьба. Поэтому, если честно, и пишу, поэтому пошла на унижение (если это унижение?).

Твоя бывшая жена, говорят, уезжает в Москву продолжать учебу. А Висита, как потеплеет, на все лето привезут в Ники-Хита. Можно я буду за ним присматривать это время? Ведь у Кемсы много дел, да и не здорова она; жена Лорсы со своими детьми еле управляется, так что это было бы всем удобно и приятно.

Если посчитаешь должным отвечать, то пиши на главпочтамт, до востребования (в селе много сплетен).

Извини за многословность. Береги себя, следи за здоровьем.

12.03.1990 г. Полла».

По мере прочтения письма, лицо Арзо омрачилось. Скорбь, печаль и одиночество любимого человека были ему близки. Он понимал, что это письмо – очередное признание в любви Поллы, и ныне, после стольких скандалов с замужествами она, ясное дело, отстраняется от Арзо но, увидев маленького Самбиева, не смогла не ухватиться за него, перенеся всю любовь, нежность и тепло на него, на маленького Висита.

Хоть и знает Арзо Поллу досконально, тем не менее что-то новое сквозит в этом послании, чересчур дерганной кажется мысль, даже почерк. Раньше письма Поллы были лаконичными, ясными, четкими, а в этом чувствуется сумбур мыслей, метание души.

Арзо стал медленно перечитывать письмо, вместе с текстом унесся на далекий Кавказ, и тут кто-то грубо, как здесь до этого не смели, постучал в дверь.

– Кто? – встревожился Самбиев.

Еще грубее стук, молчание.

Рассерженный Арзо открыл дверь, а там улыбающийся Ансар. Земляк даже не присел, говорил, что очень торопится. Оказывается, он уже дней десять как прибыл, в район нахлынула масса шабашников со всех концов страны и идет жесткая борьба за объекты строительства и договора.

Пообещав на днях, определившись, заскочить, Ансар быстро уехал, оставив гостинцы с юга: две бутылки дорогого грозненского коньяка – от себя; бараний курдюк, айвовое варенье и письмо – от матери.

Почему-то Арзо не возвратился к прерванному чтению, он вскрыл письмо матери, надеясь найти в нем подсказки. Так оно и оказалось. В конце письма Кемса писала:

«Дорогой Арзо! Недавно во второй раз привозили Висита. Я как раз захворала, и Полла, с приездом ребенка в день по несколько раз наведывавшаяся к нам, предложила поухаживать за ним. Вначале она оставляла его на день, потом на ночь, а после и отдавать не хочет. А когда приехали Букаевы, я ребенка насилу вырвала из ее рук, будто он ее сын.

В тот же день с ней случился припадок, несколько дней она пребывала в угнетенном, подавленном состоянии, потом ожила, заулыбалась, снова к нам зачастила. А как узнала, что ребенок все лето у меня будет, стала просить, потом даже требовать, чтобы я ей его отдала на этот период. Я ей сказала, что у ребенка есть своя мать и подменять ее не надо и бессмысленно, и посоветовала завести своего ребенка. Полла обиделась, надулась и так посмотрела – я ее такой никогда не видела, – будто съесть готова, будто я виновата в ее бедах.

Слушай, Арзо, я думала, что знаю Поллу, однако ошиблась; удивляюсь я ей, поражаюсь. Другая бы на ее месте после стольких потрясений согнулась бы, сдалась, а наша Полла – наоборот. Мне кажется, что она еще краше стала, назло всем ходит горделивее, чем раньше, а осанка – осанка королевы. Ты представляешь, идет на свекловичное поле, в калошах, в телогрейке, а поверх нее толстая коса, вдаль устремленный взгляд, и изумительная грациозность, даже надменность.

Видно, из-за этого, а точнее – ее красоты, кружатся вокруг нее парни, как осы у меда, даже совсем молодые да неженатые есть. Кто-то попытался было вновь ее похитить, но Полла поклялась – кто впредь пальцем без ее согласия тронет – зарежет, больше шутить с собой не позволит. И вот сделал ей официально, как положено, один немолодой, но и не старый, лет сорока, вдовец с ребенком-школьником – предложение. Ну все при нем: и уважаем, и обеспечен, и собой хорош: высокий, сильный, красивый. А она – нет и нет. Кто только ни приходил, как ее ни упрашивали, а она – нет.

Видать, мужчина тоже упрямец, пошел он в атаку: мать ее согласна, братья – уже не юноши – согласны, на вечер намечено, что старейшины всей округи приедут уламывать Поллу, и она как раз в полдень ко мне пришла, спрашивает вкрадчиво – как ей поступить?

Я-то знаю, что у нее на уме. Но, все равно, Арзо, видно, не судьба вам вместе быть, да и есть кое-что, что ныне для нас паскудно, словом, посоветовала я ей выходить замуж, и не раздумывая. Так что ж ты думаешь? Она пошла домой и наголо постриглась! Такую косу! А прилюдно объявила, что волосы болели, сама тоже больная и посему никогда ни за кого замуж не выйдет.

Арзо, Полла на днях взяла у меня твой адрес. Я не знаю, что вы совместно решите, как отношения построите, однако с сыном шутить нельзя, это серьезно, у него есть своя мать, и эти цацканья к добру не приведут.

Я всегда любила и сейчас, может быть, люблю Поллу, тем не менее ее последние выходки мне непонятны, извини, даже кажутся неестественными; она, видимо, действительно, больна».

Эти два письма растревожили размеренную, скучную жизнь Самбиева. Перед Арзо не стояла дилемма – кто прав, кто виноват, все очень просто, по-мужски решаемо. Его беспокоит другое – слова матери о том, что Полла больна, и выходки ее «неестественны», это тяжело воспринимать, в это не хочется верить, а сопоставляя письма – что-то такое есть, ведь Полла пережила за последнее время не одно потрясение.

Всю ночь он пишет Полле длиннющее письмо, чуть ли не философский трактат, объемное нравоучение на тему – как надо жить, что надо делать. Не имея под рукой конверта, он это письмо держал несколько дней в кармане, а когда конверт нашелся, выяснилось, что послание в кармане грязного ватника потемнело с краев, подтерлось. Арзо стал упрямо переписывать поучительное повествование, и ему казалось, что это не он писал, а какой-то столетний мудрец. Дошло до того, что, читая один абзац, он разразился хохотом, – ему ли кого-то наставлять, когда сам свои грешки хорошо знает. Философия пострадала, зато печь озарилась, и главное Полла эту глупость не прочитала. А следом он написал коротко, зато от души:

«Здравствуй, дорогая Полла!

Огромное спасибо за письмо!

Начну с главного для себя. Я тебя любил, люблю и буду любить всегда! Я тобой горжусь и знаю, просто уверен – ты самая чистая, честная, красивая на свете – моя! Только этим я счастлив, этим живу!

Далее. Я получил срок не из-за тебя, а из-за кого – ты знаешь. Будет время – разберемся. Однако желчь в душе я не держу и тебе не советую. Все пройдет!

Милая Полла! Не строй иллюзий по поводу ребенка, не обманывайся, не мучь себя. У нас с тобой будет много детей. Бог нас на это благословит! Так что утешься, и готовься.

Я ориентировочно в курсе твоих дел, твоих проблем, и твоих публичных заявлений и демарша. Рад и не очень. Учитывая все это, зная твой характер, никаких официальных предложений не делаю (тем более, что мы это с тобой уже прошли). Скажу по другому: «Я, Самбиев Арзо, ни на ком, кроме тебя, Полла, не женюсь».

Отныне мы с тобой в патовой ситуации, а впереди цейтнот, ибо «все пройдет», и жизнь тоже. Мы и так с тобой дров наломали, особенно я, так что я прошу тебя, давай наладим, обустроим нашу жизнь.

По правде говоря, будучи в неволе, говорить такие вещи, пожалуй, глупо, однако без этой мечты можно надломиться. Так что давай поддержим друг друга, ведь мы не чужие.

И еще. Плюй на все сплетни, бросай сахарную свеклу и иди работать по специальности или сиди дома, я тебя обеспечу, даже будучи здесь, иначе, какой я мужчина и за что ты меня любить будешь?

И последнее: больше волосы не трожь. Береги себя! Я рад, что ты внешне не сдаешься, подстегни себя и изнутри. Знай – ты мое будущее! Я прошу – пиши.

Искренне, с уважением – Самбиев Арзо.

06.04.1990 г. Поселение Столбище».

* * *

На вечеринку, точнее пьянку, организованную Ансаром в бане гостиницы колхоза в честь успешного подписания договора строительного подряда, помимо председателя колхоза, прораба и участкового, был приглашен и Самбиев, что вызвало шок у местных. Однако после двух-трех стаканов водки грани между вольными людьми и невольным нивелировались, а когда выяснилось, что Арзо не только «эрудит», столичный парень и знаток анекдотов, он стал в доску свой. Еще трижды сторож гостиницы ездил за «огнем» в село. Даже за полночь не могли расстаться, на улице, прощаясь, братались, целовались, признавались в любви и дружбе навек, под конец хором голосили народные песни на всю зацветающую по весне округу.

Наутро, поругавшись в своем кабинете, кое-как отдав некоторые указания, председатель, а вслед за ним и прораб, гуськом, понурив головы, для «лечения» засеменили к бане, где провел ночь и ныне также «подлечивался» Самбиев.

Молча, торопясь, тяжело дыша нездоровая троица только-только опорожнила первую порцию «лекарства», как заявились отоваренный Ансар в сопровождении участкового.

Похмелье дело не легкое, серьезное, сугубо интимное; и вот неизвестно от кого, только не от самого Самбиева, поступило предложение: почему бы с пользой для дела не перевести подневольного с фермы в бригаду шабашников Ансара с месячным окладом в восемьсот рублей и пересчетом итога в конце года. Из этой суммы председатель, прораб и участковый будут иметь по сто рублей ежемесячно, пропорционально – по итогам года, а чтобы не было шершавости, из той же зарплаты в начале и в конце сезона выделять капитану милиции, как главному блюстителю, по пятьсот рублей.

Строитель Самбиев никудышный, а посему он просто подсобный рабочий, у всех прислуга. Неквалифицированный рабочий труд изнуряет его и морально и физически. И бесит его этот «мартышкин» труд: зачем в Столбищах возводить дом культуры на пятьсот человек, овощехранилище на пятьсот тонн, двадцать жилых коттеджей, если людей нет, и, это все знают, не будет? Молодежь стремится в большие города, поселки, к цивилизации. И нельзя сказать, что, допустим, в Столбищах летом плохо, и работы нет, и зарплата мала. В этом плане гораздо лучше, чем в иных крупных центрах.

Однако зимой, а зимы здесь длинные, тоска, хоть волком вой: от села к селу еле проедешь, а в самом селе делать нечего, разве что пьянствовать.

Арзо здесь и летом тоскует.

В бригаде в основном земляки, но поговорить толком не с кем, да и некогда – от зари до зари труд на износ, тяжеленный труд, выходной – если непогода. Ансар, как бригадир, только изредка появляется, он мотается, повсюду выискивая дефицитный стройматериал, а то стройка может стать, как у соседей, и тогда – крах, сезон пропал, и до Кавказа доехать будет не на что. Это не редкость, и все молятся на Ансара – весь колхоз, а не только члены бригады.

Две декады апреля, весь май – сплошь работа без выходных. Как назло, дожди только по ночам, а если днем, то побушует полчаса – максимум час стихия, приполярная гроза умчалась, а простой дождь не помеха – шабашники не отдыхать, а работать сюда приехали.

За это время только два раза по несколько часов отдыхал Арзо – резал бычков по просьбе председателя. А так труд и только труд, и не от зари до зари, зорь-то летом здесь нет, а от шести утра до десяти вечера. Если бы кто сказал ему об этой адской жизни раньше, то он не поверил бы, а все воочию, и именно с ним.

В шесть подъем-завтрак: чай, хлеб, если есть – брынза. В одиннадцать – второй завтрак, как здесь гордо говорят, ланч: картошка или вермишель с мясом, хлеб, чай, если есть – брынза. В два часа – обед: борщ и то же, что на ланч. В шесть вечера – ужин: то же что и на ланч, если остался – борщ. Время на обед – час, на остальные трапезы – полчаса.

В десять вечера, тупо всматриваясь в дребезжащий экран старенького переносного черно-белого телевизора, Арзо выпивает два-три стакана крепкого чая и как убитый засыпает. Утром его с трудом будят, и он до столовой еле волочит ноги, так что на него мастера кричат.

Тем не менее, даже в такой жизни есть место удивлению. Земляки Самбиева, не моложе его, умудряются в «свободное», ночное время уходить куда-то на свидание, зачастую возвращаются только к завтраку и потом спокойно весь день работают. У Самбиева вкус желаний и потребностей перебит, а тут и у него вдруг случился маленький праздник: в начале июня прораб передал записку: «Уважаемый товарищ Самбиев А.Д.! У меня 6 июня день рождения. Если изъявите желание, пришлю за вами на ферму молоковоз. Смирнова С.»

Вся бригада недовольна, а две поварихи – жены мастеров – на правах членов, затараторили:

– На общий котел работаем, нечего праздники устраивать, ночью иди куда хочешь.

Наудачу в тот же вечер приехал Ансар, он и вынес окончательное решение:

– Это стратегически важно! – поднял он указательный палец. – Главный экономист – наш главный контролер. – И выделил Самбиеву двести рублей в счет зарплаты на это мероприятие.

По просьбе Арзо, Нина купила ему синюю импортную рубашку, а для подарка – сверхдефицитные – шампанское, коробку конфет и искусственные турецкие тюльпаны.

Оказывается, Света жила довольно далеко, более часа добирались до села Деревца, или Второй бригады. В отличие от просторного Столбища, Деревцо расположено посреди соснового леса, у небольшой, болотного цвета, прозрачной реки. Село маленькое: домов тридцать старой постройки и те не все жилые; они расположены вдоль дороги, ведущей к звероферме. Здесь разводят кроликов, ондатр, даже норку.

Между дорогой и рекой – ровные наделы сельчан. У некоторых жителей прямо в огородах растут огромные сосны, с щемящей тоской напоминая Самбиеву его бук-великан. Кругом чисто, размеренно, тихо. Воздух – изумительный; в нем – вековое спокойствие, отчужденность от людских сует, умиротворение.

Прямо перед бревенчатым домом – самодельный крепкий стол, на нем самовар. За столом Света, ее мать, две подруги и парень Степан, уже подпитой.

Вначале все чинно, оттого скованно, и только Степан что-нибудь ляпнет такое, что девицы краснеют, а мать возмущается. Потом соседи стали из-за забора поглядывать, вроде поздравлять. Вот наиболее смелые бабульки гуськом, бочком протиснулись во двор. Самбиев расщедрился – всех зовет. Соединили два стола, следом еще принесли, и все: понеслось, пошло, поехало. Танцы, песни, самогон – рекой, а еды, по-русски – вдоволь: и соленья, и грибочки, и селедочка, шпик и крольчатина со стола валятся, а про свежую щуку в печи – чуть не забыли, следом поросенок поспел. Во дворе тесно – на дорогу вышли, благо машин тут вовсе нет, только свои, к ферме, а вся ферма тут гуляет.

И все хорошо, одна беда – мужиков мало. Степан давно слег, где-то сосну обнимает, еще есть три-четыре немолодых мужика, так они все больше к бутыли, чем к бабам тянутся, и приходится Арзо одному отдуваться, и вроде получается у него это здорово, никого он не обидит: с матерью Светы не раз станцевал, с бабульками гопак устроил, в лезгинке гарцевал, в хоре запевалой был, словом, за семерых гулял, так же щедро ел, только пил очень мало и не то чтобы не хотел, просто не мог самогон из картофеля ко рту подносить.

Так это не беда, а счастье для женщин. Но тут случился скандал. Одна местная девушка увела Арзо за изгородь соседского дома покурить. Только они одну-две затяжки сделали, появилась мать Светы – свирепая, красная, глаза навыкат:

– Ах ты сучка паршивая! – зарычала она. – Хош у Светки парня отбить?!

Дальнейшее плохо описуемо, ибо Арзо в страхе зажмурился, уши от визга заложило. Сколько стоял – не помнит, только с легкостью поддался толчку от жесткой хватки у локтя.

За околицей в редком сосновом бору, открыв глаза, увидел широко расплывшееся в улыбке морщинистое, беззубое лицо дедули.

– Ну этих баб к дьяволу! Я такую баньку затопил по-черному, а одному париться скучно.

С верхней полки еле-еле сполз Арзо, хотел совсем на пол лечь, однако хватка у деда костлявая, жесткая: одной рукой держит он его, а другой березовым веником с хвоей вперемешку нещадно хлещет. Невмоготу Самбиеву, уже теряет он сознание, из бадьи ушат воды в лицо, вновь плохо – снова кадкой по голове.

– Эх ты, южанин! Что ж ты за мужик? И как ты с бабами справишься? – кричит старик, обжигая веником. – Ведь с ними бывает и жарче!

Все, уже круги поплыли перед глазами, мутится полностью сознание, из последних сил Арзо пытается вырваться, а тут дед смилостивился:

– Беги за мной!

Пулей вылетел вслед Арзо, опрометчиво ринулся за дедом, а через пару шагов – крутой спуск; он хотел тормознуть – поздно, поскользнулся, ежиком полетел в воду. Всплыл – сказка! Такого блаженства он не помнил: река прохладная, живительная, «мурашками» тело лижет; по ровной поверхности густо большие рыбины полощутся; а в тихих, обросших заводях милыми невестами яркие кувшинки созревают, от легких волн они стыдливо всколыхнулись, в озорном танце, к берегу прижались, а лепестки, как глазки девичьи, косятся, ночной росой, будто слезой девственницы, преданным изумрудом блестят, в жены просятся, по мужской ласке и силе красой мир озаряют. Совсем маленькие, тоненькие рыбешки, что стайкой под камни спрятались, всплыли, с братской преданностью щипят за волосики ноги Арзо, говорят: – «Посмотри, какие у нас сестры-невесты, выбери хоть одну – оставайся иль возьми с собой».

– Ты смотри мошонку береги, – ехидничает дед, – щуки да сомы плавают, свое царство оберегают.

Второй заход в баню продолжительней, но терпимей. Второй нырок в воду попривычнее, раздольней. Плещется Арзо в воде, волны нагоняет, от этих волн испуганные кувшинки к самому берегу прижались; у берега рябь воды совсем неспокойна и поплыли они смущаясь обратно к источнику силы, амплитуды, тепла. А молодец насладился прохладой, фыркая, полез на третий заход: теперь баня не в тягость – в упоение. Вновь к реке, а вода вокруг кипит, пузырится, все вокруг обжигает, и только молодец от этого блаженствует… Долго бултыхался Арзо, дед давно вылез, а он еще не насладится по молодости. Когда наконец надоело, выплевывая мутную воду, убирая тину усов возле рта, полез Арзо наверх, а дед в одних белых подштанниках, сжимая в охапку одежонку, кривой трусцой уходит к селу по неровной тропинке.

– Ты куда, дед? – озаботился Арзо.

– С легким паром! – чуть обернулся уходящий.

Удивленный Арзо вошел в предбанник, совсем изумился – Света в тонком ситцевом платье – балахоне, уже вспотевшем во влажном жару и прилипшем к ее гибкому телу, выявляя девичий позвоночник, – замачивала в тазике его испачканную новую рубашку и носки… Одни в бане…

Не понятно – то ли вторые, то ли рассветные петухи голосили по селу, когда они пришли в дом. За легкой занавеской-простыней сопит мать. В полумраке видна всего одна скрипучая кровать. Почему-то молодым все смешно, они пытаются не шуметь, и от этого тоже смеются. Арзо смущался ложиться на одну кровать, однако Света уверенно потянула вниз.

Когда Арзо вышел из пустого тихого дома, солнце светило прямо над головой.

– Будешь пить свежий чай? – уласкала его слух мать Светы. – За тобой в два на обратном пути молоковоз заедет.

К чаю были вареники со сметаной, блины с медом, морс клюквенный для аппетита, и рыба, жаренная в грибном соусе. Оказалось, что это завтрак.

– Тяжело нам, – жаловалась мать, красиво растягивая слова. – Сын после армии только на неделю приехал и с тех пор десять лет глаз сюды не кажет. В год раз я к нему в поселок за четыреста верст езжу, к зиме кабанчика, грибочков везу. А невестка мною брезгует, будто я к ним что просить пришла… И была бы жизнь как жизнь, а то в двух комнатенках с двумя детьми… И что они там нашли, в этом поселке? Тут простор, дома пустые, зарплата хорошая – ан нет… А теперь вот дочь – только год после института, а туда же… А как иначе? Женихов здесь нет. Да что там женихи, мужика для нужды – нет, а они молоды. Как их усмирить? Даже не знаю…

Через час был обед с густыми щами, с жаренной в малиновом соку уткой.

– Может, останешься? – как бы нечаянно сказала мать Светы, – хотя бы еще на денек.

– Я на работе, – оправдывался Самбиев; торопливо уехал, насладившись, возбудив, встревожив… обуглив страсть…

Совсем нелегко после короткого упоения блаженством окунаться в тягостный беспрерывный труд. Только об одном просит Арзо, чтобы хоть на день установилась непогода.

И небеса услышали его. В середине июня, ближе к вечеру с севера подул резкий, леденящий ветер, и не порывами, как обычно во время грозы бывает, а хлестким шквалом, да таким, что с ног валит, пронизывает все тело. И вроде небо еще ясное, голубое, высокое, а надвигающийся занавес тьмы ощущается во всем. И странное дело, высоко-высоко в небе в беззаботной неподвижности застыли перистые облака, будто камешки на дне морском, а ниже, забурлили барашками облака, клубятся на бешеной скорости, вытворяя всякие замысловатые, порой страшно-выпуклые причуды, а следом прямо по земле – сплошная, пожирающая волна – цунами, смерч.

Несется лавинообразная туча страшной стеной, подминает под себя все пространство, пожирает все, съедает, поглощает во мрак. И цвета она не темно-серого, а пурпурно-сизого с фиолетовым проблеском.

– Тук, тук, тук, – гулко зазвенел рельс в Столбищах.

– У-ра-ган! Спасайтесь! – закричали люди.

Темень окутала землю, шквал ломает деревья, сносит черепицу, ломает столбы, и вслед за ветром осязаемо, волна мрака, раздираемая частыми молниями, как блеск многочисленных глаз, выпирает гул грома, как рев чудовищ. И несмотря на всю эту мощь, эту ширь, этот разгул, где-то на юго-западе еще светло, будто проблеск жизни, надежды, потаенной мечты.

– У-у-гу-гу-м-м! – раздался бешеный гул грома, задрожала земля, совсем рядом уколола взгляд молния, и крупные капли дождя с градом ударили по развеявшейся на ветру курчавости Арзо, который с восторгом постороннего зрителя завороженно следил за разгулом стихии.

– Ты что – дурак? – еле расслышал он у уха, две пары мощных рук подхватили его, потащили в забетонированный котлован под дом культуры.

Под землей было страшнее, казалось – наверху бой гигантов с извержением моря крови. Свет молний лучами проникал в незаделанные отверстия меж плит, туда же сливался поток ливня с градинками, и все беспрестанно содрогалось от непрерывного переката грома.

Женщины-поварихи плакали, дрожали от страха и холода.

– Нас здесь зальет! – завопила одна женщина.

– Все плиты на голову обрушатся, – закричала другая.

– Побежали наружу, – простонал срывающимся на писк голосом какой-то мужик.

Несколько человек в мерцающем мраке тронулись по лестнице вверх, быстро, в навалку, слетели, скучковавшись, умолкли, читая молитвы.

Небесный рев, мрак уплыли, оставляя отголоски удаляющегося раската. Вылез Арзо наружу: небо розовато-белесое, проясняющееся, как на заре; редкие дождинки еще падают, будто с листвы дерева после дождя. Повылезал из укрытий и остальной люд. На первый взгляд – пронесло: судя по мощи стихии, казалось, что камня на камне не оставит, а так вроде ничего. Только отдельные старые деревья повалило, свет отключился – где-то замкнуло, да еще что-то непонятное, какая-то пустота в стороне фермы образовалась. Пригляделись, а на стометровом свинарнике крыши нет.

Позже выяснились печальные вести: у колодца женщину молния сразила, в поле – пастуха застала, и прямо в тракторе еще одного убило.

В бригаде Ансара свой траур – с емкости с цементом шифер снесло, водой залило, работать нечем. Всю ночь бригада пыталась спасти остатки важнейшего стройматериала.

Теперь жалеет Арзо, что накаркал непогоду. Ансар ходит злой, хмурый, достать цемент сверх лимита – дело практически невозможное, да к тому же в колхозе денег нет. В этих местах одна отдушина – пьянка. Вот и кучкуются руководители, изредка позволяют и Самбиеву присоединиться: статус разнорабочего оказался гораздо ниже положения рядового вольно-невольного, имидж не тот, вот и хорохорятся руководители, сторонятся Арзо, как низшего в классе. А Самбиев не отстает, все навязывается, денно и нощно о каком-то государственном страховании говорит.

– Да нет у нас никакого страхования, – отмахивается от него председатель.

– Как нет, если ежемесячно отчисления идут, – упрямо твердит Арзо.

– Да в наших краях нет такого и никогда не было, – уже нервничает Кузьиванов.

– Не было, потому что вы до сих пор сидели на мощной дотации государства, и просить страховку у того же государства бессмысленно, а ныне совсем иное – предприятие на самоокупаемости и застраховано, – не унимается Самбиев, – давайте попробуем, может, это получится… Я думаю, наверняка… Здесь все законно, просто подход нужен. У меня есть опыт.

– Ну попробуйте, авось что выгорит, – нажимает Ансар на председателя.

Два дня вся контора составляет акт. Увидев его, Самбиев не без злорадства усмехнулся:

– Да что это такое? Посмотрите что наворочено кругом, а вы на одной страничке писульку состряпали? Да разве это акт, разве работа, и кто по этой бумажонке вам что даст, что у вас – курицу трактор переехал?

– Действительно, – одумался председатель. – Так, Самбиев, делай, что хочешь и придумай что-либо, – наконец просит Кузьиванов, ибо только со временем ощущается масштаб нанесенного ущерба.

– Дайте мне хоть трактор для объезда территории, – говорит Арзо.

– Бери прораба с его машиной, – командует председатель. – Все равно он ни хрена не делает, только бражку чавкает. Да и любого к делу привлекай.

Вся стройчасть колхоза, плановый отдел и бухгалтерия неделю, буквально сутками напролет выполняет поручения Самбиева, и вот итоговый акт готов. На сорока двух листах напечатан солидный документ, с построчным наименованием объектов, суммой нанесенного ущерба, остаточной стоимостью, кратким описанием. Под документом подписи не только руководителей колхоза, но и милиции, врачей, пожарника, госстройотдела и райархитектуры.

– Так кто ж нам такую сумму даст? – недоумевает председатель. – И если каждому колхозу даже по половине выдать, что у государства останется?

– Вы не знаете мощь государства, – спокоен Самбиев, – а другие колхозы нас не интересуют, да и не у всех была буря, и вряд ли кто такой развернутый акт составит.

В районный центр Байкалово, что за двести верст, где и расположен райстрах, Самбиеву ехать опасно – нет документов. Поехавший один Кузьиванов быстро вернулся, что-то ехидное пробурчал, бросил небрежно акт на стол.

– Давайте я с вами поеду, – взмолился Арзо.

– Едь куда хочешь! – по-барски горд председатель, – а я больше всякому козлу кланяться не буду.

На следующее утро, на планерке, после науськиваний Самбиева вся контора тараном поперла на председателя: не до кичливости, надо испробовать все возможности спасения до конца, колхоз на грани банкротства, все разрушено, зима на носу, а государство помочь обязано.

Получив молчаливое добро капитана милиции, Самбиев и Кузьиванов поехали в райстрах. Председатель райстраха, щупленький старичок, с плешью, с большим мясистым носом и с такими же ушами, бывший партийный функционер, дорабатывает стаж до пенсии. Свою работу он слабо знает, впрочем, как и любую другую, весь день слушает радио, комментирует вслух последние новости, регулярно, от строчки до строчки, читает центральный орган «Правда», который поступает в эту глушь с трехдневным опозданием.

После того как Самбиев положил под стол страхового начальника редкостный литр настоящей водки, разговор стал мягче, отзывчивее.

От совместного обеда в единственном в районе ресторане страховой агент вовсе в восторге, он искренне обеспокоен положением в колхозе, однако денег у него – курам на смех, только, если у частника корова умерла или кормилец умер – он может что-либо дать, и то за литр, а так хочет, но не может. Зато поставить печать, подпись, где угодно – пожалуйста. Нужна выписка взносов участника страхования без выдачи компенсаций за последние двадцать пять лет – тоже нет проблем.

– Так зачем нам эти подписи, справки, печати? – возмущается на обратном пути председатель, – нам деньги нужны, компенсация.

– Вы что думаете, в этой дыре в руках этого пропойцы могут быть деньги? – самодоволен Арзо, – все деньги в области. Туда теперь нам путь открыт.

– Может, из области и в Москву поедем? – злится председатель.

– Посмотрим… Я думаю, навряд ли, – сияет лицо Самбиева, он постепенно окунается в свою стихию, в стихию делать деньги, а не таскать кирпичи и месить бетон, и от этого возбуждается, загорается позабытым азартом.

Подъезжая к Вязовке, Самбиев небрежно бросил:

– Ваши сегодняшние расходы за выпивку и за стол я возмещу из собственной зарплаты.

Это вконец разозлило Кузьиванова, в конторе он бросил акт в дальний угол и требует Самбиева «убрать» в Столбище. В ту ночь Арзо ночует в гостинице и на следующее утро в конторе колхоза, на всех углах твердит, что главное позади, на полдороге дело брошено. Контора недовольна председателем, пошел слух: если не справляется – переизберем, даже Самбиева на эту должность прочат, и вообще претендентов руководить – валом. Тем временем сам Арзо через Ансара передает Кузьиванову что в случае успеха, а кое-что в любом случае выгорит, он может председателю одному ему ведомым образом, обойдя расчетный счет колхоза, наличными отдать от пяти до десяти процентов от общей суммы ущерба. Сумма колоссальная, председатель с Самбиевым мирится и даже хорохорится, энтузиазм проявляет, говоря, что в Свердловске у него тетя – большой начальник в облагропроме.

А тут другое препятствие: капитан милиции на поездку Самбиева в область добро не дает, кричит – погоны дороже. Тогда Арзо предлагает – в случае чего пусть объявляет побег. Собутыльники – председатель, прораб, участковый, а с ними и отец Нины – тесть Ансара, и сам Ансар выступают гарантами и поручителями Самбиева.

Арзо берет в долг у Ансара пятьсот рублей, из скупой кассы по расходному ордеру выписывается еще пятьсот на командировочные председателю и водителю. В райцентре Байкалово Самбиев просит остановить вездеход возле универмага, не заходя в пустые торговые отделы, прямо идет в подсобное помещение.

– Да кто вы такой? – возмущается толстая женщина – завскладом или товаровед.

– Я – шабашник, – улыбается Самбиев. – На днях женюсь, приодеться надо. Магарыч будет.

Через полчаса он выходит, а председатель и водитель рты разинули, признать не могут, однако другого такого же длинного, кучерявого в районе нет. На Самбиеве элегантно сидит светло-серый, легкий, летний костюм производства ГДР, белая сорочка, темный галстук, лаком блестящие туфли.

– Это еще зачем? – вначале недоволен Кузьиванов, но вид Арзо и, главное, блеск в глазах так ослепительны, что он вяло предлагает: – Может, обмоем обновку?

– Нет, – жесткий ответ-приказ, – теперь парадом командует он. – Вперед, в область! И никаких сто грамм, пока не решим дело!

Тетя Кузьиванова никакой не начальник, а простой клерк, и лишь одна польза: не имеющий документов Самбиев может спокойно у нее поспать, принять душ, привести себя в подобающий областному центру вид.

Наутро размашистой, вольной походкой, чеканя длинными ногами твердый шаг, Самбиев направился в облгосстрах, и только потертая, дешевая папка председателя под мышкой портила его импозантный вид. Сам председатель семенил чуть сзади, понурив голову; в области он никто, простой мужик на вид, в отличие от приблатненного невольного разнорабочего.

Вид приемной госстраха обрадовал Самбиева, еще больше воодушевил: строгая, но со вкусом мебель, картина – оригинал местного Ван-Гога, молоденькая секретарша и терпкий, позабытый запах хорошего кофе.

– Чего? Какой колхоз? Я занят, – видать, от жира и холодной водки охрипший голос в селекторе.

– Ничего, ничего, – не тушуется Самбиев, жестом просит Кузьиванова подождать, а сам, вопреки крикам секретаря, нагло ввалился в кабинет.

– В чем дело? – опустив газету, поверх очков глянул начальник; с ног до головы обследовав наглеца, умерил злость. – Что вам надо?

– Я приехал издалека, – начал было Самбиев.

– Я занят, – перебил его хозяин кабинета.

Более чем необходимо стуча каблуками, вошедший уверенно сделал несколько шагов вглубь, вплотную приблизившись, демонстративно пригнулся и вроде вежливо, но с издевкой сказал:

– Мы – добровольно, своевременно уплачивающие взносы государственные юридические лица, а вы – страховой агент, сидящий на наших взносах, от лица государства распоряжающийся ими. В случае наших бед, вы должны не заняты быть, а идти нам всячески навстречу.

– Вы пришли меня поучать? – повысил голос хозяин.

– Нет, – тем же тоном продолжил вошедший, – помочь решить очень важную народно-хозяйственную проблему… причем на взаимовыгодной основе.

– Что? Я взяток не беру…

– Это всем известно, Яков Исаевич! Я имею в виду выгоду государственных служб… Кстати, разрешите представиться – Самбиев Арзо Денсухарович, можно просто Арзо. Кандидат экономических наук, из Москвы, волей судьбы заброшен в ваши края… Позвольте присесть?

– Садитесь, – стал тихим голос хозяина.

Сходу, вкратце Самбиев рассказал свою автобиографию: оказывается, с некоторых пор она претерпела изменения, так, он женат на местной, приехал «на блины» к теще, а тут такое – председатель, что пока в приемной, дядя жены (Кузьиванов в курсе), сердечно просил помочь. Любимый зять Арзо не мог отказать, тем более за комиссионные.

– Так вы чеченец? – получив утвердительный ответ, Яков Исаевич, не вставая, включил телевизор, поддал громкость, и занял позу, подобающую деловому общению.

Пока начальник облгосстраха знакомился с актом, Арзо без перехода раскрыл механизм реализации проекта.

– Если деньги, как положено, упадут на расчетный счет колхоза, то мы ничего не получим, разве что по пол-литра в благодарность, в колхозе тысяча глаз.

– А как же иначе? – отвел взгляд начальник от бумаг, давая понять, что его более интересует именно эта, неофициальная часть, нежели акт.

– Якобы денег у государства нет, а в форме взаимозачета можно помочь колхозу стройматериалами. На самом деле деньги перечисляются на счет кооператива или малого предприятия, которое будет обязано поставлять стройматериалы. Чтобы вас обезопасить, колхоз дает гарантийное письмо, уполномачивающее данную сделку.

– А председатель колхоза не погорит?

– Нет, поставляются материалы, их достать сегодня не легко, а мы играем на ценах, ну и немного на объемах.

– Да-а, – потянул Яков Исаевич, теперь его интересует акт, как формальность, – Такого развернутого, грамотного документа я еще не встречал. Вы автор?

– Исполнитель, – скромен Арзо.

– Больно уж сумма внушительна.

– А зачем мелочиться? К тому же, вы-то чем рискуете? Вот справка, печать, подпись; местный райстрах все утвердил, это законно.

– Вот алкаш! – впервые весел голос начальника. – Дурень! Ну ладно, дайте я ознакомлюсь повнимательней с актом, а через недельку встретимся вновь.

– Пожалуйста, – на все готов Самбиев, – а может, для личного знакомства отобедаем сегодня вместе, тем более сам председатель нас приглашает, Кузьиванов очень хлебосольный человек.

– Ну, что ж! Не откажусь! – Вновь хрипловатость от излишеств появилась в голосе начальника госстраха.

Провожая посетителя, Яков Исаевич встал, и Самбиев поразился маленькому росту начальника и его внушительному животу. У самых дверей они пожали руки.

– Да, вот что, – вдруг озадачилось лицо агента, – учитывая, что вы гости издалека, я на предложение вместе отобедать согласен, а что касается остального, так это, предупреждаю сразу, вряд ли получится.

– Почему? Ведь все законно?

– Я понимаю. Однако у нас масса таких пострадавших, а бюджет мал. К тому же все в компетенции комиссии, и если она даже даст добро, вы получите в лучшем случае десять процентов от суммы: таково положение.

Самбиев был крайне разочарован; тем не менее, не теряя надежды, взбадривал сам себя. Готовясь к повторной атаке, он стал припоминать манеру поведения, саму речь и даже заказываемые Баскиным блюда в ресторане «Россия» в Москве, и до того вошел в роль, что во время обеда в ресторане «Москва», именно его рекомендовал Яков Исаевич как более-менее сносный в Свердловске, упомянул вслух «великого друга», а потом «слово не воробей», и он стал этой дружбой козырять, вплоть до того, что предлагал любые услуги в Москве под патронажем работника ЦК КПСС.

К досаде Арзо, обед тоже не удался, и по его мнению, тому виной колхозник Кузьиванов с его отрыжкой, репликами невпопад, и хлестанием водки фужерами.

После обеда начальник госстраха выглядел утомленным, уставшим от этой компании, и как избавление, он предлагал в дальнейшем консультироваться с его замом, дал его телефон и пообещал выбить до десяти процентов при условии, что дополнительно будет оформлено около четырнадцати обязательных справок и решение комиссии.

Вечером у тети Кузьиванова пили, вновь все стало на свои места, и председатель, с той же преследуемой его весь день с ресторана отрыжкой называл Самбиева пижоном, горе-мафиозо, и еще хуже. От этих оскорблений Самбиев много пил, абсолютно не пьянел и все равно наутро проснулся поздно, с разбитой головой, с никакой перспективой.

После завтрака просто так, не по делу, а чтобы поговорить по позабытому телефонному аппарату и хоть как-то нагнать мишуру на глаза Кузьиванова, для частичной реабилитации, Самбиев набрал номер заместителя начальника облгосстраха.

– Товарищ Самбиев? – очень вежливый тон в трубке. – Яков Исаевич срочно просил вас заехать.

– Когда Вы вчера заговорили о Баскине, то я подумал, что это позерство, – у самых дверей встретил Самбиева начальник, – ведь все знают, что Баскин в Израиле или даже в США.

– Насколько мне известно, недавно был в… э-э Швейцарии, – моментально сориентировался Самбиев.

– Может быть, может быть… Оля, два кофе и остальное, – в прикрываемую дверь. – А вечером в Москву позвонил,… э-э-э.

– Я думаю, лучше без фамилий, – выручил Арзо.

– Да. Так вот. Проходите, пожалуйста… – садятся на кресла у письменного стола, как равные. – Спросил, Самбиев? – не помнят, сказал: «Арзо», аж закричала… Кстати, очень просила вас позвонить.

Подпрыгивая на ходу, с лучезарной улыбкой вылетел Арзо из здания облгосстраха и, подойдя к курящим у машины председателю и водителю, он неожиданно с размаху, с шальной улыбкой на лице влепил по голове низкому Кузьиванову смачный, с треском щелчок.

– У мафии за базар отвечать надо, – запахом хорошего коньяка дохнул он. – Понял? Благодари судьбу, что легко отделался… Поехали.

Всю обратную дорогу Арзо напрягал память, но все было напрасно. Он прекрасно понимал, что знакомой могла быть только Клара, ее телефон, как и записная книжка, исчезли во время ареста, а ныне он даже ее фамилии не помнит, точнее, никогда и не знал.

Несколько дней шли усиленные консультации по телефону между Вязовкой и Свердловском. Дабы особо не выпячиваться, Арзо сидел в кабинете Смирновой Светы, контролируя ход оформления многочисленных справок.

Через неделю целая делегация отправилась в Свердловск. По связям Якова Исаевича быстро зарегистрировали малое предприятие «Надежда», где директором стал доверенный начальника облгосстраха, а главным бухгалтером сестра Нины – Надежда, бухгалтер по специальности (окончила двухмесячные курсы). Также на паритетной основе должна была поделиться прибыль от сделки, только на это, после долгих перетягиваний согласился Яков Исаевич, и для гарантии сунул в сделку своего человека на ключевой пост, – владельца печати и первой подписи. Основная нагрузка сделки должна была лечь на плечи Ансара – официально заместителя директора, а точнее экспедитора.

Пока велись организационные процедуры, Самбиев, не имеющий паспорта, и Кузьиванов жили, как и прежде, у тети председателя. Каждый вечер от нечего делать пили. От спиртного и так разговорчивая хозяйка становилась совсем неугомонной, а поскольку жизнь у нее была блеклой – работа – дом – работа, то вокруг этого и шли уже не раз слышанные пересуды.

– Так значит, вы в отделе животноводства работаете? – однажды перебил ее Самбиев. – Можете нас свести с вашим начальником?

– Да я и домой его могу привести, – засмущалась тетя председателя.

– Веди! – приказал Арзо.

Начальник отдела животноводства – человек сугубо гражданский, но повадками напоминает отставного военного – очень громко, четко, говорит в основном лозунгами, много пьет, больше курит, нежели закусывает. На лацкане пиджака позабытый знак о высшем образовании, ниже, по необходимости снимаемая, так же легко пристегиваемая медаль «За трудовую доблесть». Все же медаль чаще носится, это заметил Арзо, когда главный животновод доказывал подлинность значка: ткань под ним меньше выцвела.

Конечно, это не Яков Исаевич, с ним говорить тяжелее, «не соображает», считает Арзо, однако гость законник, государственник и справедливость восстановить поможет. Так, погибшие от стихии сто двадцать три свиньи (фактически только двадцать три) пойдут в зачет плана сдачи государству мяса, а в последующие три года снижается план (для восстановления поголовья). Разумеется, эта операция прошла не сразу, а после долгих мытарств, изучения начальником инструкций, положений, консультации с вышестоящими начальниками.

Самбиев абсолютно не рад, что это дело затеял, ибо он от этого ничего не имеет, впрочем как и «отставник», зато Кузьиванов сверхсчастлив.

– Арзо – ты гений, ты великий комбинатор! – восклицает он.

… Ближайший железнодорожный тупик только в далеком райцентре Байкалово, и Ансар будучи экспедитором постоянно сидит там на приемке продукции. Ровно треть стройматериалов, а это все – начиная от металла и леса до цемента и кирпича, поступает в колхоз, остальное на месте перепродается: таков уговор.

В отсутствие Ансара его функции бригадира выполняет Арзо, в строительстве он ничего не соображает, поэтому не во что не лезет, зато теперь живет в отдельном доме, когда хочет ест, когда хочет спит, и чеченки-поварихи для него готовят отдельные диетические блюда.

К сентябрю операция с госстрахом завершена, после возмещения расходов подвели итог, получилось, что Самбиев, как и два партнера с этой стороны получил восемь с половиной тысяч. Хотя деньги и большие, Арзо понимает, что его облапошили, в подтверждение этого Ансар и Кузьиванов покупают в Свердловске с базара по «Волге», что стоит 25-30 тысяч, и следом, у Нины новая квартира с новой мебелью. А по Вязовке пошел слух, что то же самое сделал и Кузьиванов для сына.

Вязовка – не Грозный – здесь народ себя дурить не даст, богато жить – тоже. Начались перетолки, сплетни, потом возмущение и открытое обвинение председателя в воровстве. Кузьиванов, испугавшись, слег в больницу в райцентре, через месяц выяснилось, что он уволился из колхоза и устроился в районном агропроме каким-то маленьким начальником.

А Ансар с первым снегом законсервировал незаконченные стройки (они ему ныне не интересны), наспех рассчитался с колхозом и бригадой, и уехал, оставив Нину с сыном в новой обустроенной квартире. С Арзо он вел себя в последнее время отчужденно, видимо, стыдился в глаза смотреть и вместо положенных по расчету за строительство пяти тысяч отдал семь, и то вручил их не сам, а через посредника-земляка. Так и не попрощавшись, через Нину извинившись, «в связи с проблемами на Кавказе» Ансар неожиданно исчез. Зато остальные земляки – члены бригады шабашников, закончив сезон, преобразились; они благодарили Арзо. Сочувствовали, что не может с ними уехать, даже плакали.

В середине октября, по телеграмме Арзо, буквально на день к нему приехал зять – муж младшей сестры Деши – Ваха Абзуев, с ним он отправил домой десять тысяч рублей. Еще тысяча частями ушла в Кировскую область, где отбывал срок Лорса.

Мечтая о благоденствии дотационных лет, в колхозе председателем избрали сына бывшего председателя – Героя, двоюродного брата прапорщика Тыквы, тоже Тыкву. С новым председателем Арзо шапочно знаком: увалень лет сорока, имеет диплом, но никак не образование, до сих пор всю жизнь – простой агроном бригады, и вот на тебе – председатель. Теперь Самбиев никакого отношения к колхозу не имеет, но помнит, как на дне урожая пьяный агроном Тыква уступил ему дорогу и вслед прошамкал: «вождь мафии». По слову «вождь» Арзо понял, что это последствия разговоров прапорщика Тыквы.

С наступлением зимы жизнь у Арзо совсем скучная; в неделю раз, а чаще в две, к нему является участковый, заставляет расписываться в журнале за каждый истекший день, выпивает литра два бражки, купленные Самбиевым специально для него, рассказывает до полуночи последние новости района и здесь же засыпает до утра.

Правда, есть у него и некоторые утехи. За редким исключением, почти каждую неделю, обычно в ночь с пятницы на субботу к нему приезжает Света. А раз в десять-пятнадцать дней, когда очень приспичит, Самбиев за литр самогона нанимает местный грузовик и под покровом ночи едет в Вязовку; там он проводит ночь у Веры, симпатичной медсестры. Вера не замужем, у нее сын (поэтому она не может приехать к нему), живет вместе с родителями. Последнее ни его, ни ее не смущает: прошедшим летом своим роскошным видом и щедрыми подарками Арзо покорил сердце красавицы, и теперь у них любовь. Правда, он знает, что она больше любит подарки, в основном в виде денег, нежели его, но это не помеха. В отличие от щупленькой, тихой Светы, Вера – упруго-габаритная, как пружина страстна, в ночь щедра.

О похождениях Арзо знает вся округа, даже байки слагает. Знают об этом и сами девушки (что в селе утаишь?), Света все время вздыхает и плаксиво говорит:

– Скажи, что больше не пойдешь.

– Не пойду!

– Ты надо мной насмехаешься.

– Нет, я так улыбаюсь!

Иной тон с Верой.

– Твоя селедка еще не отъелась? Смотри, мячик проглотит – с шеи не слезет.

Этого Арзо боится, предупреждает Свету – не смей, а она все плачет, говорит любит, издыхает, думает, что Вера во всем виновата, и не знает, что у Арзо другая любовь; очень далеко находится, очень редко пишет, очень его волнует.

Полла – вот, кто пожирает сознание Арзо, вот о ком он страдает, о ком больше всего думает, кем живет. Летом, когда дела крутились, когда жизнь цвела, было легче, только изредка он тосковал по любимой – все некогда было, а сейчас лютая зима на дворе, сидит весь день дома, так, изредка по селу пройдется, на углу с кем-нибудь посудачит, семечки пощелкает, до изжоги накурится, и когда уж ногам от мороза невтерпеж, идет в свой коттедж – вновь построенный дом со всеми удобствами, только топится дровами. В доме он один, телевизор надоел, читать – все перечитал, даже старые журналы, вот и тяжело ему без любимой длинными, зимними ночами.

Конечно, и Света есть, и Вера для разнообразия, но они как огнетушители – страсть гасить, а любовь и тоску не угасят; тяжело ему, одиноко.

И как назло, Полла очень редко, в месяц раз ему пишет, говорит, что и писать не о чем, жизнь в колхозном поле, меж свекольных рядов нудна, грязна, несносна. Только вот в последнем послании она сообщала, что как Шахидов ни старается, а в колхозе бардак, из Грозного Докуевы ему блокаду во всем устроили, удобрять поля нечем было, а уборка началась – горючего нет, под дожди все попало, еле-еле, с потерями, с трудом, за свой счет на сахзавод продукцию доставили. Теперь Полла ждет марта, когда будет расчет, а так дома сидит, по зиме в Ники-Хита, как и в Столбищах, скучно.

Тогда пишет Арзо ей длинное письмо, сообщает, что очень болен, что сердце шалит, от простуды воспален, и просит, если она его любит, уважает и ценит, пусть обязательно приедет к нему, будет в больнице за ним ухаживать, а как выпишется (если конечно выпишется – так ему плохо!), то она спокойно уедет. О деньгах тоже просит не волноваться, только подсказывает: возьми в долг досюда, даже маршрут указывает: из Грозного прямо в Тюмень – самолетом, а оттуда до Байкалово автобусом и далее Вязовка – Столбище. Чтобы дома не волновались, скажи, что в Краснодар едешь по делам. Короче, дал он ей четкую письменную инструкцию, как надо жить дальше. В конце письма еще раз сообщил, что очень плох, что вообще они могут больше в жизни и не увидеться, и даже не знает он, сможет ли ее простить перед кончиной своей, если она сейчас к нему на помощь не приедет. И в конце письма мелким почерком: «Матери моей и никому более об этом не говори. Сама знаешь, расстроится».

Снедаемый безнадежным ожиданием ее, Самбиев в скуке еле коротал время. Новый год на носу – хоть какое-то развлечение. А тут Нина в Столбище заявилась, Арзо, как одинокому деверю, яств понавезла. Главная тема – жалуется, что Ансар только раз после отъезда звонил, сказал, что доехал, и пропал. Она от тоски помирает, сын скучает, да в добавок какая-то повестка из прокуратуры пришла. Пока Арзо уплетал голубцы, Нина журит его за распутство, говорит, что Вера, хоть и красавица, да с нагулянным под кустом сыном, а Света – не пара ему, слишком тощая. Вот у нее сестра есть двоюродная – Юля зовут, вот это – «конфетка», так что на Новый год его приглашают, там и познакомятся, в век ее он благодарить будет.

– Да не могу я в Вязовку ездить, – упирается Арзо.

– К проститутке Вере – можно, а к чистой девушке нельзя?

Нина обиделась, засобиралась восвояси и только тут вспомнила:

– Так зачем я приехала? Вот дура! Тебе какая-то девушка из Грозного звонила – Полла, назавтра в полдень переговоры заказала.

От этой новости Арзо чуть не подавился. Он уже радостно соображал, как ему добираться до Вязовки, ведь зимой нелегко, и тут другая мысль:

– Нина, скажи Полле, что я очень болен, лежу в больнице и очень прошу ее приехать. Поняла? Если неискренне сделаешь, то ты мне не сноха, – полушутя, полусерьезно заговорщически шантажирует он.

А себя оправдывает тем, что ехать ему в Вязовку средь бела дня опасно. Все село галдит: Кузьиванов и Ансар обворовали колхоз и исчезли, все знают – это плод хитросплетений «вождя мафии» Самбиева. К нему самому да и к беглецам пока особых претензий нет, ибо милиция и местная власть щедро ублажены при разделе навара, однако, если Арзо будет шастать по селу, то оскомину набьет, нажалуются и тогда прощай, хоть и скучная, но привольная жизнь, а ведь ему всего семь месяцев осталось, зиму перезимовать, а лето быстро летит, и он дома. А тут и Полла, глядишь, поддастся его уговорам, поверит «слезе», примчится выручать; вот будет счастье!

Ожидание томительно – на радость Новый, 1991 год, наступил. Поначалу хотел Арзо в Вязовку поехать, с сестрой Нины познакомиться, может, с ней и обратно приехать. Но бабульки его, что теперь по соседству, за забором живут, не пустили, слезно причитали, что Новый год в семье отмечать надо, а он ныне их «родименький», можно сказать, опекун и кормилец. По указу Арзо, еще летом земляки-шабашники бабулькам крышу перестелили, печь новую сложили – старая чадила, гнилые полы заменили. К зиме он с дровами помог, керосину достал. А самое главное, как кажется бабулькам, от соседской дьявольщины избавил. Вот и пекутся бабули о нем: еду приготовят, все приберут, постирают. А на праздники носятся они вокруг него пущей охраною: и не дай Бог, кто в его стакан не ими приготовленный самогон нальет, из вонючей картошки или свеклы, нет, бабульки для него специально из отборного зерна гонят, не дважды, а трижды сверхочистку делают, чтоб не было запаха, дурного привкуса и чтоб градус был не больно высок, а то родименький, когда разгуляется, хлещет водочку ведрами, и может закусить чем попало, а ему свининку нельзя, вера не позволяет, да и к грибам он осторожен, боится отравиться, вот и блюдут бабульки, чтоб он вовремя закусил, да не кабы что, а ими лично приготовленное. И вроде доволен барским положением Арзо, да не всегда. Беда от бабуль – к девицам его ревнуют, не пускают, называют их всех шалавами, вот женись, твердят, и с одной живи, а для этого ему смотрины прямо во время праздников устраивают. А Арзо красив, нахален, девки от него тают, он этим пользуется, под хмельком, прилюдно целуется, из хоровода в хату тащит, обогревшись, раскрасневшийся вновь в круг как орел влетает, следующую обихаживает.

К вечеру третьего января Арзо – не орел, а мокрая курица: лежит, стонет, руку поднять не может, от еды воротит, от запаха спирта – вырывает; все ему противно, весь свет не мил, от всех, даже бабулек – тошно. Бабульки печалятся, знают, что если он три дня гулял, то столько же болеть будет. А тут в тридцатиградусный мороз у калитки Арзо девушка остановилась, видно сразу, не местная, от мороза продрогшая, в легком пальто, в таких же сапогах, с дорожной сумкой.

– Скажите, пожалуйста, Самбиев здесь живет? – прячет девушка голые руки в карманах, а губы аж посинели. – Меня Полла зовут, я к нему из дома приехала.

Одна бабуля вход охраняет, другая в дом пошла.

– Родимый, дорогой, какая-то Полла к тебе приехала.

Только штаны да калоши у дверей надел Арзо, в майке выскочил.

– По-л-ла! – крикнул он, в два прыжка достиг ворот, как пушинку на руки вскинул, понес бережно в дом.

– Вот лекарство! – переглянулись бабули, гуськом потянулись вслед.

– Так-так бабули! Теперь у вас своя свадьба, у меня своя! – плотно пред ними закрыл входную дверь.

В доме Полла сразу же потянулась к печи, а Самбиеву не до этого, обхватил он ее, прямо в пальто, в сапогах повалил на кровать. Руки Поллы, как ледышки, его не подпускают, не сгибаются, он упорствовал, пока не увидел крупные слезы.

– Ну прости, прости, Полла! – заходил он босыми ногами по комнате.- Прости… Только не устраивай банальных сцен, не порть мое счастье, не говори, что дура Что зря приехала! И прочее!

Полла, сидевшая на кровати, пряча в ладонях лицо, чуточку одними темно-голубыми влажными глазами выглянула, потом медленно, спокойно открыла все красивое, гладкое лицо, ослепительно улыбнулась.

– Арзо, Арзо! Я так рада, я так рада что ты такой здоровый. Как бы я не приехала, ведь ты звал? Арзо…

В этот момент речь резко оборвалась, и он едва уловимо заметил – струной напряглась щека, вниз дернулся ее глаз, все выражение лица и даже осанка странно изменились, вся выпрямилась, будто несгибаемый шест через нее продели.

– Полла, что с тобой?

– А ты не знаешь что? – совсем другой тон, другой человек, даже страшно: как бы чувствуя это, большие разбитые трудом ладони, вновь закрыли перекошенное лицо, но тон прикрыть не могут. – Арзо, ты не знаешь, что я пережила, что я перетерпела?!

– Знаю, знаю, Полла! – совсем мягкий голос у него.

– Нет, не знаешь, – перебивает она, – тебе известны голые факты, а что внутри меня, что в моем доме, не знаешь… Самое страшное, мои братья, мои родные братья, которых я растила и вскармливала, ради них по полям на коленях ползала, теперь пинают меня. Говорят, что я жеро, стыдят, упрекают. А старший вот женился, я ему все организовала, все деньги отдала, а теперь его жена меня куском хлеба, углом, что я занимаю, попрекает… – тяжелый всхлип. – Требуют, чтобы я замуж за кого угодно выходила, а я не могу, боюсь я мужчин, боюсь! Сильно издевались надо мной мои мужья, мучили! Арзо! Арзо! Я люблю тебя, люблю!

С этими словами Полла кинулась к нему, прямо на колени, и не показно, не смягчив полет, да так резко и сильно, что от удара ее костей весь дом задрожал. С яростной силой обхватила она его бедра, всем телом, лицом, плотно прижалась, даже стиснулась, и так она дрожит, что эта дрожь трясет его.

– Арзо! Арзо! – кричит она. – Помоги, спаси, если узнают чеченцы, что я здесь, опозорят вконец, убьют, заживо братья закопают! Ар-р-зо! Убереги, ты один у меня остатный, нету больше никого, лучше изнасилуй и убей, никто не узнает… Ар-р-зо!

– Встань! Встань, Полла! – схватил Арзо ее неестественно напрягшиеся плечи, будто током они его бьют, покалывают. – Полла, встань! Успокойся!

А она вместо этого как-то голову уронила, поползла вниз, да так сильно, до боли сжимает его ноги, и вот обхватили ее кисти оголенные щиколотки, да так затряслись, что эта дрожь с еще большей амплитудой отдается не только в теле Арзо, но во внутренностях.

– Полла, вставай, вставай, – наконец решительно взялся он за нее, перевернул сникшую голову – обезумел: губы синие-синие, меж ровно стиснутых зубных рядов пузырится белая пена, а глаз, этих красивых темно-синих, добрых глаз – нет, одни белки.

– Полла! Полла! – в испуге закричал он.

Она вдруг забилась в конвульсиях, застонала, руки себе ломает, головой со страшной силой о пол бьет.

– Помогите! – заорал Арзо.

На счастье, бабульки охраняли родимого, чеченский не понимают, а подслушивают, забежали.

– Голову держи, голову, сильней, – умело заруководили они. – Падучая, черти замучили, нервы съели! Рот открой, рот, язык вытащи, чтоб не задохнулась, голову береги. Держи ее! Держи сильней, убьется насмерть…

* * *

Ослепительно яркий, косой зимний солнечный луч нырнул в окно, лег посредине белоснежной кровати, медленно поплыл, на высокой груди замедлил ход, с легкостью скатился к порозовевшему, красивому лицу, озорством заиграл в густой бахроме ресниц, заблестел в коротких, иссиня-черных волосах. Полла проснулась, удивилась – где она?

Оглянулась, просияла – рядом, сидя на стуле, положив голову на стол, как дитя сопя, спит ее любимый Арзо. Изучающе всмотрелась: те же темно-русые кучеряшки волос, высокий, выпуклый, гладкий лоб, большой нос, выдвинутые скулы, характерный, слегка раздвоенный подбородок, упрямо-рельефные розовые губы. И все-таки есть новое – от сомкнутых глаз побежала морщинка, у губ – такая же ложбинка, да два-три седых волосика в висках.

Не сдержалась она, о чем так долго мечтала – сделала, радуясь, погладила непокорные кучеряшки волос.

Открыл серо-голубые глаза Арзо, от солнца зажмурился, счастливо улыбнулся.

– Полла! – прошептал он, виновато постарался отстранить со стола кипу лекарств, термометр, тонометр.

– Видишь, Арзо, я врач, приехала тебя лечить, а что вышло?

– Ничего, ничего, – скороговоркой заговорил Арзо, теперь он, нежно, слегка погладил ее волосы, – отросли… красивые! – хотел отвлечь он ее.

– Я только помню, как ты взял меня на руки, – виновато сказала она.

– Слишком поздно я это сделал… Сволочь я!

– Нет, Арзо.

– Да… Когда ты о мужьях говорила, то меня пожалела, а я ведь тоже в этом списке.

– Арзо, – тих, еще слаб ее голос, – я не помню, что говорила, но знай, ты никогда в списках не был. Ты один, – она отвернулась к окну.

– Не плачь Полла. Тебе нельзя. Не волнуйся…

Она повернулась, часто заморгала увлажненными глазами, улыбнулась.

– А я теперь не волнуюсь… я в твоих руках… я об этом мечтала, так что делай что хочешь… Только… кто меня купал, переодевал?

– Все бабульки, я пальцем не тронул, не видел…

Полла глубоко выдохнула, устремила взгляд в потолок.

– Арзо, трогай – не трогай, а я здесь. Сверши обряд там-махъ, а потом, когда надоест, сделаешь йитар… Мне не привыкать.

– Где муллу взять? – тих, озадачен голос Арзо.

– Без муллы обойдемся, – жалко улыбнулась Полла. – Я знала, к кому еду. У меня записано, что говорить надо, только пригласи двух свидетелей… Хотя нам всем один Бог свидетель.

Арзо вскочил, ринулся к двери, вдруг вернулся, схватил ее ладонь.

– Полла, не смей даже думать о йитар! Понятно?

– Гм, теперь, к остальным регалиям, я еще и больная… не такая жена тебе нужна, Арзо! Ты…

– Замолчи, – в первый раз груб он. – Больше ни слова! Я хозяин! Теперь я твой муж не понарошку, а всерьез.

– Еще нет, – улыбается Полла, – и все пройдет.

– Скоро будешь, – метнулся Арзо к выходу, – и никогда не пройдет.

– Постой, а деньги на там-махъ, на урдо * – есть?

– Все есть! – в сенях крикнул Арзо и уже с улицы, счастливо: – и все будет!

Скоро вернулся он с бабульками – в комнате никого: кровать застлана, все прибрано, видно – хозяйская рука оютила дом, ко всем немногочисленным предметам притронулась, на место поставила, даже микстуры с приборами исчезли, а вместо запаха лекарств – аромат недорогих духов.

– Полла, ты где? – испугался Арзо.

– Я – в ванной, – только сейчас услышали урчание воды.

Пять, десять минут сидят все трое вокруг стола в напряженном молчании.

– Полла, все нормально?

– Да… Скоро выйду.

Еще столько же времени проходит. Арзо встает, ему не сидится, и тут щеколда щелкнула, дверь отворилась.

– Ба! – хором ахнули бабульки. – Вот это царевна-лягушка!

Стоит Полла высокая, статная, горделивая, от болезни и следа нет: белая косынка, как у невесты повязана, облегающее, соблазнительно-короткое, бирюзовое под цвет глаз платье, белые туфли. Полла – невеста!

Недолгий церемониал, для Арзо – вечность. Сжимая в кулаках по сто рублей – щедрые подарки невесты, – бабульки только вошли в раж поздравления, а он молча теснит их к выходу, торопит, беспардонно выгоняет.

– Не пойдем! – вдруг стойко уперлись бабульки, – пока «горько» не будет… Горько!

Самбиев оторопел, не знает, как быть, в смущении играет он пальцами, будто впервой. Надолго затянулась пауза.

– Горько! – не унимается дуэт бабулек.

Полла улыбается своей лучезарной улыбкой, а он аж вспотел, растерялся. Тогда Полла сама сделала шаг, коснулась его руки, прильнула.

– Боже! Как они смотрятся! Какая пара!

– Все, не будем мешать.

– Да погодь ты, – и громче, – а «горько» где?… Вот теперь мы лишние.

– Благослови вас Бог!

– Любовь вам да совет!

На улице бабульки опешили – конечно, деньги, да такие, в кармане хорошо, но свадьба так не заканчивается.

Зимний день на севере краток; смеркалось, кое-где загорелись окна, зажегся свет и в окне молодоженов. Бабульки переглянулись, с полуслова поняли, бодро ринулись к окну, легко преодолевая сугробы в свой рост.

– Смотри, смотри, до сих пор целуются…

– Ой, я дура, дура, очки позабыла.

– А тебе и не надо… Ой, на руках понес…

– Меня Никола тоже носил…

– Да молчи ты, дура… Ой, как силен наш родимушек, просто богатырь… Вот это да?!

– Мой Никола тоже такой был.

– Да знала я твоего Николу – стыд да срам, больше я его к себе и не подпускала.

– А твой Федор, что?! Всю жизнь ко мне шастал…

– Шастал, когда мерином стал, бражку пить… Да отстань ты… Ой, какое у нее тело! Да она как в кино!

– Я тоже такой была!

– Ой, что он делает, что он делает!

– А она?

– То же самое… Пригнись… Фу ты, черт, кино выключил… Ну ладно поперли в хату.

– А может, еще включит?

– А тебе зачем, все равно не видишь…

– Зато радуюсь, видя как ты томишься; не нагулялась всыть, как я; все морду ворочала, гордилась. А ныне – облизываешься.

– Чего? Вставай, мне нельзя остуживать, мужики жар любят.

– Жар-то любят, только от искры, а не от затухающих углей.

* * *

– Чечен бежал! Мафиозо исчез! – истошно крича, участковый вломился в дом бабулек. – Бабки, где вы? Черт вас побрал! Сдохли что ли?

– Сам ты сдохнешь, черт рыжий!

– Где вы? Что вас на чердак занесло?

– Да не ори! Лучше лестницу попридержи.

– Как не орать, ваш «родимушко»-то исчез, бежал гад! А я вам наказывал присматривать!

– А чем, ты думаешь, мы занимаемся?!

– А что он там делает? – смотрит вверх.

– Ой, и не спрашивай! Поест, в ванную сходит и вновь в кровать.

– У вас на чердаке ванна есть?

– У него ванна, а мы с чердака наблюдаем.

– Значит, до сих пор болен? – помогает второй бабульке слезть.- Так что ж вы – не люди, неужели нельзя поухаживать за больным? Три дня, как последний снег был, а к его дому и следа нет.

– Какой три дня, пятый день, ведь он женился, к нему невеста из дому приехала.

– Фу! Да не может быть!

– Вот тебе крест… Краса – неописуемая, как в кино!

– Даже лучше, – вступает вторая бабуля. – Мироныч, ты меня помнишь в молодости? Примерно такая же, только чуть выше.

– А вы подсматриваете?

– Ты приказал – наблюдаем.

– Невеста, говорите? За мной! Посмотрим.

Не быстро Арзо открыл дверь. Участковый, занося мороз, ввалился в дом, прямо в валенках прошел в комнату.

– Вот это невеста! Так, Самбиев, на моей территории непорядок: жениться, а свадьбу не сыграть – преступление. Я за все отвечаю!

Загудело Столбище, загудела Вязовка – вождь мафии на артистке кино женится. Во вновь построенном Доме культуры гулянье запланировано. Все руководство района желает присутствовать. Колхоз расщедрился: по себестоимости быка, трех свиней, двух баранов выписали, овощи так дали, столовая и ансамбль – в полном распоряжении, грузовик у Самбиева для закупок, отныне может он ездить хоть до Байкалово. Полла тоже не отсиживается, помогает бабулькам во множестве возникших забот, ожила она совсем, обильный румянец играет на щеках, ямочки радости в уголках рта, а в глазах – блеск, восторг, жизнь.

Днями напролет мотается Арзо в поисках дефицитных продуктов, хочет, чтобы свадьба как свадьба была, для Поллы больше всего старается. За день до свадьбы вроде все готово; вечером приходит он усталый домой, а Полла какая-то вялая, усталая, молчаливая. Накормила его хорошо, а вот купает в воде прохладной, обтирает – полотенце валится, перед сном делает массаж спины – руки холодные, костлявые, негнущиеся. И спать желает на другой кровати, даже в соседнюю комнату просится, лицо все от него воротит, скрывает. Вгляделся повнимательней Арзо, обмер – глаза закатываются, буквально сатанеют.

Вскочил Арзо, хотел к бабулькам бежать да одну оставить побоялся.

– Я лечь хочу, – страшен ее тон.

Арзо сам раздел ее, еле уложил с собой; она от него отвернулась, к стене жмется, а он ее обнял, чувствует, как все сильней и сильней ее тело напрягается, выпрямляется, в судороге холодеет. И тут еще грубее ее тон:

– Арзо, какая разница между женой и почти что женой?

– Не знаю, Полла, – не до вопросов ему. – К чему ты это?

– Девушка приходила, маленькая такая. Говорит «кто ты?», отвечаю «жена Арзо», а она: «я тоже почти что жена».

Еще сильнее напрягается ее тело, совсем деревянным, холодным становится, мелко-мелко дрожит.

– Полла! – шепчет он ей на ухо.

– Арзо! Зачем? За что?… Спаси! Помоги!

Она еще что-то невнятно бормотала сквозь стон, и тут он с силой перевернул ее, в прямом смысле стал насиловать. Тяжело ему, сердце бешено стучит, задыхается, вспотел, но не сдается он; все с большим и большим упорством борется, хочет влить в нее свою страсть, свою любовь, свою силу, пытается высосать из нее эту гадость, этот страх, издевательства.

Полла вся одеревеневшая, в прохладном, слизком поту, с твердыми, безжизненными губами, а он мнет ее, гладит, обнимает, до крови впился в губы и вдруг чувствует, как и ее губы смягчились, потеплели; вот и зубы разошлись, язычок на мгновение всплыл, вновь приплыл, с жаром влизался навстречу; ее тело расслабилось, стало мягким, она его пылко обняла, по-иному простонала…

Голова Поллы на груди Арзо, слышит четко она, как сильно бьется его сердце.

– Арзо, слава Богу, сильное, здоровое у тебя сердце… доброе.

– Как врач говоришь? – шутлив голос Арзо.

– Больше врачом не буду – сама больная.

– Полла, – прижал он ее сильнее, – а я ведь нашел противоядие.

– Да, летела я в пропасть – спас… Арзо, зачем я тебе такая? Можно я после свадьбы домой поеду? Мне самой неудобно, изведу я тебя.

– Не изведешь, у меня для тебя много лекарства… А домой я еще вчера телеграмму послал: «Поехал в Краснодар. Женился на Полле. Вернулся в Столбище с женой. Полла и Арзо Самбиевы».

– Правда? – приподняла она голову, блеснули в темноте ее глаза. – Ведь твоя мать, все село знает, что я припадочная.

– Ну и что! Все мы изредка болеем, даже врачи, – иронично-добрый голос Арзо.

– Ты не знаешь главного, Арзо… Я могу оказаться бездетной.

– Знаю, ты во сне только об этом говоришь.

– Как? Так ты ведь мне и спать-то не даешь.

– Да… Поверь мне, ты абсолютно здоровая, самая красивая, теперь навечно моя, любимая жена… и скоро, очень скоро станешь матерью.

Наутро Полла нежно погладила его волосы:

– Жених, вставай, скоро свадьба, иль ты передумал?

Арзо раскрыл глаза, улыбнулся. В комнату заглянуло солнце, пахло вкусной едой. Его Полла сидела рядом: румяная, красивая, с задором в глазах.

– Ты как? – погладил он ее руку.

– Я счастлива! Наконец я твоя невеста!

У Дома культуры уже толпились люди, подъезжали машины, в динамике играла музыка. Ровно в полдень Арзо и Полла вышли из дома, под руку пошли по склону вверх. Две бабульки бережно несли сзади шлейф подвенечного платья, поверх которого Полла накинула новую дубленку, подарок Арзо к свадьбе. На высоких каблуках, ростом чуть ниже высокого жениха, она смотрелась изумительно.

На полпути Арзо вдруг остановился, обернулся. За прошедшее лето жители Столбищ разнесли по кирпичикам обгоревший остов комендатуры, и теперь под снегом виднелись только большие сугробы. Он что-то суеверное прошептал, крепче сжал руку Поллы и, с улыбкой вглядевшись в построенное им белоснежное здание Дома культуры, твердо ускорил шаг… Только об одном он в этот миг жалел, что процедура эта проходит не в Ники-Хита, и нет в его родовом селе Дома культуры, да и ничего нет, даже такой асфальтированной дороги, только грейдер, и тот разбит…

* * *

В 1990-91 годах от накопившейся внутренней грязи всю страну трясет в лихорадке. И если в Российской империи, переименованной в СССР, сама Россия жаждет свободы и независимости, то что говорить о многострадальной Чечено-Ингушетии.

Вся вайнахская интеллигенция (это не партийно-правящая элита или президиум элитарного клуба) пытается определиться в выборе пути. Сама цель известна – это независимость, свобода, суверенитет.

Чуя политическую конъюнктуру и упреждая многих «выскочек», Ясуев выступает с инициативой и провозглашает Декларацию о государственном суверенитете с прямым подчинением только СССР, но никак не России. В этом плане он допустил первую крупную политическую ошибку в своей долгой карьере. Считая борьбу меж личностями – руководителями Союза и России – борьбой между СССР и РСФСР, он подумал, что это разные административные образования, не зная, что это историческая закономерность и сброс территорий ослабленной империи – неизбежность, как избавление от балласта во время крушения, для сохранения остова базы.

Без Москвы и ее руководства Ясуев жизни не представлял и, сделав ставку на Союз, всячески игнорировал Россию, частью которой являлась вверенная ему Москвой Чечено-Ингушетия.

По двум каналам из Москвы во все ведомства Чечено-Ингушетии идут различные указания, информация, поддержка. И если канал СССР, на который ориентируется Ясуев, уже чахнет (продан, как определила домохозяйка Алпату), то канал России, перегруппировавшись, набирает мощь, силу, размах. К тому же все крупные страны мира давно сделали ставку на Россию, считая, что если в названии страны не будет слов «советский» и «социалистический», то все кардинально переменится и им угроз сибирского медведя удастся избежать.

Не только в масштабах СССР, но даже России, территория карликовой Чечено-Ингушетии с ее полуторамиллионным населением вроде никакой роли не играет. Однако это не так. Всем понятно, (в том числе и покровителям Кремля), что выход из состава стратегически важно расположенной Чечено-Ингушетии будет той энергией диффузии, остановить проникновение которой на другие территории, в том числе, весьма вероятно и на исконно русские, – будет невозможным.

Однако миром правят не люди, а данные свыше законы природы и соответственно строятся законы общественного бытия как составной части этой природы. И могущественные умные люди, хорошо зная эти законы природы, как ошибочно предполагают, не подчиняя их себе, что в сути невозможно, а умело используя их в обществе, и в первую очередь, в общественном сознании, умело или не совсем, пытаются править миром, выискивая для себя (в первую очередь – для себя), а потом и для ближайшего окружения (по расходящейся спирали соседства), наибольшую выгоду.

Выгода от распада СССР есть, и она спокойно просчитана и очевидна. А вот нужен ли «умам» сего мира дальнейший распад России?

Задумались, обратились к естественным законам, прежде всего физики, и видят, что в природе есть строгое «правило отбора» – упрощенно, закон разрешающий или строго нет переходы взаимодействующих элементарных частиц с последующим изменением их физико-химических свойств. Это правило распространяется от молекул, атомов, атомных ядер, до… Стоп. И углубляться не надо: сами слова страшны. Ведь на территории России огромный ядерный потенциал, который, будучи в руках «семи нянек» может спокойно угрожать, или шантажировать идиллию «умов». Пусть лучше эта ядерная «игрушка» будет в одних руках, пусть в руках непристойных, хмельных, беспалых, зато им покорных, верных, дружеских, и пусть эти руки в своей вотчине что хотят, то и делают, хоть друг друга истребляют (это даже лучше), лишь бы кнопочку не трогали, берегли, пока она не окислится, не поржавеет, не заклинит.

А как же лозунги «умов» – о демократии, свободе, праве? Так это ж не для всех, для некоторых, а то кто ж пахать, сеять, жать будет? Мы только думать могем, и то, будучи сытыми и отоспавшимися, а то разозлимся, вас всех лбами сшибем, что мы изредка, как наскучит, делаем.

То, что чеченцы свободы хотят – похвально, но «правило отбора» нарушать, ущемлять жизнь «умов» – дико.

Чеченская интеллигенция этого не знает – верит в демократию, в общечеловеческие ценности, в духовность цивилизованного мира, надеется на помощь. А что такое – чеченская интеллигенция к девяностым годам? Это маленькая горстка людей, которые упорным трудом, в условиях депортации (1944-1958 годов) народа и не лучшего положения в последующие тридцать лет, смогли хоть чего-то добиться, хоть как-то заявить о себе, подумать о народе. И первый результат их забот налицо – есть Декларация о суверенитете. Так это непорядок – думают в Москве и далее. Что же делать? Опыт есть – разделяй и властвуй. И вот ингуши созывают съезд своего народа, да не один, а подряд два; они отделяются.

Следом, казаки в Ставрополь потянулись, ногайцы автономии хотят, армяне свой фонд создают, только евреи организованно съезжают, так изредка, на ключевых постах кое-кого оставляют, да цыгане, у них нюх, обходят республику, чуют недоброе, отгадали, что здесь скоро не до песен и плясок будет.

Это не помогло. Хоть и маловато политического опыта у чеченской интеллигенции, а государственного и вовсе нет; на кость они не бросаются, без скачков, эволюционно, уважая свою честь и соседа, медленно, но упорно идут к цели: в жесточайшей конкурентной борьбе, несмотря на поборы Ясуева и его окружения, овладевают позициями в производстве и науке, культуре и спорте.

Нет, так продолжаться не должно, к тому же и Ясуев, как лидер, не по-российски (но по-московски) думает. И тут как на дрожжах расплодились непонятные, карликовые партии и движения, во главе их стали яркие, на уровне пивнушки, поэты и прозаики, и не беда, что их народ не знает (власти запрещали печатать), зато теперь у них трибуна есть; для этого созывается съезд чеченского народа, и образуется постоянно действующий орган – ОКЧН, что иначе, как – оголтелые клерикалы от чеченского народа – не переведешь.

Ну да Бог с ними, с этим съездом и тем более с этим органом; интеллигенция, как всегда, мягкая, на съезде, в истошном крике «поэтов» стушевалась, отошла от этой грязи, видя, что духовным наставником съезда выдвинут не кто-нибудь, а многоуважаемый, – для этого эфирное время предоставлено – Докуев Домба-Хаджи. Он с трибуны клеймит интеллигенцию, мол, не молитесь, в Бога не верите, к заповедям Корана – глухи, к предсказаниям святых – усмешка, коммунисты вы, значит, враги!

– Вон их из зала! Не включать их в ОКЧН! Они – позор нации! А мы народ свободный, даже по-хорошему – дикий, ведь волчица щенится в ту ночь, когда мать рожает чеченца!

Конечно, съезд удался, но аудитория мала, ведь много в зал не посадишь, а многих и не загонишь, а вот лучше было бы прямо в центре Грозного, да и в других местах, в райцентрах митинги устроить, наставить народ на путь истинный.

И вот появляется партия, в лице одного человека, с экстремистским названием «Народный фронт». Лидер партии – человек здоровый, с виду колоритный, хорошо откормленный, а иначе как целый месяц с трибуны кричать, призывает народ к свободе, к борьбе, к непокорности, и так заболтался, что и на Ясуева «бочку покатил».

Вначале Ясуев «плюнул» на этого дурака; пусть собака лает, кусать не будет, а потом подумал, что ему терять, вызвал к себе «фронтовика».

– На кого работаешь?

– Э-э-э.

– Что хочешь?

– Я безработный инженер, назначь директором «Трансмаша».

– А может, сразу «Красный Молот»? Ладно, бери «Вторчермет» и смотри, делись вовремя.

– Дайте еще «Волгу», мне те хозяева обещали…

– И «Жигулями» обойдешься – пошел прочь, вонючка!

Чеченцы – народ предприимчивый, доходное место быстро чуют. И следом один молодой ученый, но не совсем молодой человек, который между поднятиями рюмок еле-еле, в течение двенадцати лет защитил кандидатскую диссертацию, создал партию патриотов. Ученый – оратор никудышный, ему бы интриги плести, вот он и действует иначе: собрал бездельников, тунеядцев, пьяниц, благо, кто-то дает ему на это средства, и перекрывает движение то на автотрассе, то на железнодорожном полотне, а то и вовсе под трамвай ложится.

– А этот что хочет? – вопит Ясуев, с этим молокососом он встречаться не желает.

– Институт! – подсказывает помощник.

Ясуев – хапуга, но не дурак, знает, что «Вторчермет» разворовывать можно, а институт на откуп давать – его не поймут. Обиженный ученый стал в оппозицию, примкнул к лидерам съезда.

Так в маленькой республике появилось два мощных органа: один официальный – в целом избранный народом Верховный Совет, другой неофициальный – Исполком.

В Верховный Совет входят люди в основном, респектабельные, обеспеченные, высокообразованные. И общий критерий для всех депутатов Верховного Совета – всем известная и легко читаемая генеалогия: отцы и прадеды, пусть не герои, но люди порядочные, благопристойные, думающие хотя бы о своем семени, потомстве, ауле, если не обо всем народе.

Другое дело Исполком: вот где нашли пристанище неудачники, люди, которые не хотели работать и никогда в жизни не работали! Они издали узнают друг друга, по пивнушкам и темным углам кучкуются, попрошайничают, на иждивении своих жен и родных живут, вечно на здоровье жалуются, при этом курят, пьют; близкие их сущность знают, не любят; желчь из них буквально прет, и посему цвет лица у них – глинистый, и живут они только критикой, критикуют всех: в доме – отца-мать, если они известны; вне дома – всех, кто им не налил, сигарету не дал. Вот такие люди, с туманной генеалогией, с положительной характеристикой детдома и «потерянной» трудовой, дружно оккупировали Исполком, рьяно рвутся к работе, радеют за родину, за угнетенный народ, готовы глотку перегрызть любому, даже ближнему в первую очередь, лишь бы никто не узнал.

Словом, собралась голь перекатная (а скорее всего – собрали их), для пущего блеску в свой круг двух-трех наивных интеллигентов впустили, горе-ученых, утверждающих, что мировая цивилизация произошла от чеченцев; пару спортсменов – вечных вице-чемпионов, убеждающих всех, что их засудили как чеченцев; тут же великий писатель, тридцать лет сотворяющий великий роман, который перевернет всю мировую литературу; ну и, как подобает, вместо свадебного генерала – настоящий генерал советской армии.

Как известно, голь на выдумки хитра, средь них сплошные таланты: вот один настоящий оратор, видать, за время двух отсидок за изнасилование несовершеннолетних только этому мастерству обучался, для развития голоса – хорошо кормлен; вот другой – вроде поэт, руководитель художественного кружка от дома политического просвещения, ныне диссидент, революционные марши и лозунги пишет; третий – так изворотлив и прыток, что в условиях полной цензуры готовые листовки, брошюры, плакаты притащил; четвертый – просто фокусник – откуда-то связь, громкоговорители, технику привез; а еще несколько – ну совсем голытьба – теперь в чемоданах деньги доставляют, и не какие-нибудь, а новенькие, прямо с Гознака СССР, видать, станок в аренду взяли.

Без особой фантазии ясно, что каналы финансирования революционеров идут из-за пределов республики, многие из них с «обрезанными» концами, но два-три четко вырисовываются. Так, один общеизвестен – самого Букаева. Ныне он влиятельный человек в Москве, всесоюзного масштаба, однако о родине думает, мечтает ее, родину, от взяточника Ясуева освободить, сам или своего человека на его место посадить и, главное, нефтекомплекс к рукам прибрать.

Другой канал поддержки – от спикера России, тоже ярого врага Ясуева, ныне чуть ли не второго человека в России. Он тоже за родину радеет, правда, не такой алчный, как Букаев, но амбициозность в нем с каждым днем растет.

И вот три чеченца, три неординарные личности, став фигурами всесоюзного, всероссийского и регионального масштаба, решили, что каждый из них достоин быть лидером нации, отцом чеченского народа. Пошла жестокая борьба за власть, а не за чаяния народа, в ход идут все методы и возможности. Как лебедь, рак и щука, в разные стороны раздирают они республику, и неведомо им, что какая-то мощная, ими, да и никем иным из чеченцев, незримая сила подливает масла в огонь, пускает в ход сплетни, нагнетает обстановку, накаляет страсти в истерзанном народе.

Если в этой борьбе Ясуев, как глава республики, опирается на преданный ему Верховный Совет, то остальные всячески ублажают Исполком, подкармливают его, внедряют своих людей, тех, что есть, подкупают. Ясуев тоже не дремлет: будучи на месте, он тоже всяческими способами задабривает членов Исполкома, пытается внести раскол в их ряды. Голытьба есть голытьба; они от всех кормятся, всем в верности божатся, но о своем божестве мечтают.

И как следствие, первая неожиданность для многих. Подлинный организатор съезда, на редкость порядочный член Исполкома, человек умный, грамотный, знающий свою генеалогию и действительно радеющий за судьбу республики, из «скромности», а точнее, под давлением членов Исполкома, соглашается быть замом. А на должность председателя выдвигают советского генерала, человека неизвестного, не знакомого с республикой, с ее бедами и даже народом, позабывшим свой язык, чеченские нравы и традиции, словом, вояку. Ясуев на генерала «плюнул», а противостояние усиливается, и как кульминация – «путч» в Москве, 19 августа. Президента СССР, по традиции, где-то на отдыхе арестовывают, на его место двенадцать лидеров страны претендуют, сценарий наплевательский, у актеров, действующих лиц, от суммы подкупа голос срывается, руки дрожат. Действующие чины державы до того погрязли в грехах, до того их компроматом и посулами к стене прижали, что имея под рукой всю мощнейшую армию, милицию и КГБ, они безвольно несут всякую белиберду, сдают страну, коей присягали, в общем, взяли на себя групповую ответственность, опозорились вместе на пресс-конференции, а потом в спокойствии зажили.

Всего день длилось ГКЧП, к вечеру «концерт» закончился, а Ясуев успел в нем поучаствовать: дал телеграмму в Москву о поддержке путчистов. Эту телеграмму перехватил вице-спикер российского парламента, отныне победителя, он потребовал немедленно убрать с должности Ясуева. В чеченский народ бросается клич, что все беды от Ясуева и возглавляемого им Верховного Совета.

Исполком созывает митинг на центральной площади Грозного. Главный глас – свобода и независимость. Главный враг – Россия. И тут выясняется, что в поддержку митинга приехала большая группа депутатов из самого российского парламента и они занимаются самоедством и самобичеванием, наставляют народ, как и в Москве, избавиться от партократов во главе с Ясуевым, и вообще – джигиты чеченцы или нет – свобода или смерть!

Ротозеи всех мастей хлынули в Грозный. Каждое утро два-три быка режется, мясо в котлах варится, бесплатно народ кормится. Откуда-то появились какие-то списки, и по ним каким-то доселе в центре Грозного не виданным мрачным, маленьким людям раздаются деньги за активное участие в митинге.

Ясуев в страхе, но не сдается. Одного из активистов-поэтов арестовывают за нарушение общественного порядка. Из Москвы, из самых высоких секретных инстанций шлют в милицию и прокуратуру депеши, что это незаконно, активиста выпускают, и он становится кумиром масс.

Ясуев обращается за помощью к армии, армия вне политики. Обращается в КГБ, чекистам отдан приказ из Москвы – самоустраниться. Только вот Домба-Хаджи Докуев почему-то каждый вечер после митинга, где он играет роль обывателя, бегает на знакомую Московскую улицу.

Тогда Ясуев вызывает министра МВД – своего ставленника – Майрбекова. Не знает Ясуев, что Майрбекову тоже отдан приказ не вмешиваться, и более того, после свержения Ясуева обещано сохранение должности.

– Я тебе приказываю! – кричит на милиционера Ясуев. – Ведь я тебя министром сделал! Или ты забыл?

– Ничего не забыл, – спокоен министр. – Я очень дорого купил у вас этот пост и до сих пор затраты не возместил.

– Предатель! – в гневе Ясуев.

И тут появляется другой милиционер – глава городской милиции.

– Товарищ Ясуев, – умоляет он. – Дайте письменный приказ, назначьте меня исполняющим обязанности министра, я за сутки порядок наведу, даю слово!

Ясуев задумался, посоветовался с братьями, с окружением, в том числе и с Албастом Докуевым. Вот их краткое резюме:

– Да вы что?! Разве можно?! Да он таких дров наломает! Разгонит митинг, а потом и за нас возьмется… Кто его знает? Да к тому же бесплатно – министром стать! Вот чего захотел, нахал!

Словом, несколько дней кипит многотысячный митинг на центральной площади, просят, требуют, даже умоляют люди Ясуева выступить перед ними. Пусть Ясуев, как официальный глава, слово держит, народу ситуацию растолкует, на вопросы ответит, да просто пусть хоть раз «в живую» перед своим народом покажется, скажет, что он лидер, он хозяин, он в ответе за все и по правильному пути нацию ведет.

Нет. На это нет у Ясуева воли, нет силы, и главное, нет лица народу в глаза посмотреть, пред ним предстать. Знает он, что рыльце в пуху, и не в простом пуху, а в масленом.

И когда Ясуев категорически отказался выступить перед народом на митинге, в его вотчине – в Верховном Совете началось раздвоение. Члены элитарного клуба, прячась за спину Ясуева, все еще улыбаясь ему, лебезя, твердят:

– Нечего в толпу идти. Народ – быдло. Один раз на поклон пойдем, привыкнут.

– Да что на них внимание обращать! Поорут, подустанут, деньги кончатся и по домам разойдутся… А Ясуев пусть по телевизору выступает, аудитория и поширше, и попонятливее.

Однако не все депутаты Верховного Совета того мнения: есть здесь и здоровые силы, есть мужи, о будущем народа думающие. Этот костяк объединился и требует: пусть Ясуев выйдет на митинг.

– Мы станем стеной вокруг вас, если что – защитим, и никто не посмеет нас пальцем тронуть. Люди знают – кто мы и чьи! Мы за вас в ответе.

– Нет-нет, – упирается Ясуев, чуть ли не под стол президиума в страхе лезет.

– Тогда уходи в отставку! – вердикт здоровой массы Верховного Совета.

– Не имеете права, я избранный.

– Мы требуем проведения перевыборов. Кто за это?

– Постойте, постойте, – кричит Ясуев, – давайте не торопиться. Есть регламент, ведь мы не толпа! Давайте завтра все по справедливости решим.

Всю ночь Ясуев впервые лично звонит «бунтарям», подлизывается, спрашивает совета, консультируется. И это в два, в три часа ночи. А одному, особо непокорному, председателю райсовета говорит:

– Ну что ты так взъелся? Ведь все образуется, вот увидишь. Из Москвы ко мне поддержка уже выдвинулась: день-два и все. И не забывай, ты уже два месяца не отчитываешься.

– А с чего отчитываться, никто не работает, сборов нет?

– Ну да, да, я понимаю. Так, к слову болтнул. Ну ты знай, я по дружбе, раз ты так предан мне, до Нового Года тебя освобождаю, а если хочешь и более. Только ты…

– Боюсь, что за нашу трусость нас навсегда и так «освободят».

– Ну это ты зря, зря, Докуев Албаст, как положено, уже в Москву вылетел, только что звонил, говорит все отлично.

– У Докуевых всегда все отлично: Албаст с нами, его отец – с ними, а братец Анасби – меж нами, ждет, чья возьмет.

– Ну да, гады они. Просто родство, сам понимаешь. Ты-то хоть не предавай меня, ты ведь не гад? Вспомни, как я тебя поддерживал.

– Ладно, завтра посмотрим.

Назавтра, не спавший всю ночь Ясуев, явился в Верховный Совет только к обеду под усиленной охраной. Начались распри. Здоровая оппозиция определилась, сгруппировалась, выявила нового лидера – сильную, незапятнанную фигуру и настояла на перевыборах председателя. Ясуев в панике отпирался и, здесь проиграв, выторговал только одно – перенести выборы на следующий день, якобы для подготовки бюллетеней, мандатной комиссии и прочее (словом, ведь это не митинг).

И когда вопрос о смещении Ясуева стал очевиден и неизбежен, присутствовавший в качестве наблюдателя, депутат Верховного Совета РСФСР от Чечено-Ингушетии – сразу же ринулся на митинг и заорал:

– Ребята! Если вы сегодня не захватите Верховный Совет, не выкинете их из здания – завтра будет поздно! За мной! Вперед!

Толпа ринулась к зданию Политпросвещения; взломали окна, двери, оккупировали зал, и все остальное… Если русский бунт – ужас, то чеченцы не хуже, тоже сила есть!

Тот же депутат грудью защищал Ясуева, лично вывел его целым и невредимым. Остальные выходили сквозь оголтелую толпу. Толпа, с кого посмела, сдирала депутатские значки, кого боялась – не трогала. Члены элитарного клуба сами поснимали значки, засунули подальше, в задний карман брюк, а оказались и такие, что умудрились и в унитаз выкинуть.

Говорят, Ясуев еще несколько дней был в Грозном, не выходил из квартиры, потом уехал в Москву (семья его уже давно там была, а дочь Малика своего мужа Албаста в Грозный и не отпускала).

Вскоре Ясуеву дали высокую должность в аппарате российского президента, хорошую квартиру и дачу, будто их у него в Москве еще не было. Следом за ним потянулась грозненская элита и номенклатура.

Весь этот переворот случился в начале сентября 1991 года, а скоро состоялись «выборы» первого президента независимой Чечни (Ингушетию из состава «выкинули»), провозглашен им генерал советской армии. На выборах присутствовали многочисленные наблюдатели от Верховного Совета РСФСР, они признали выборы легитимными. Революция состоялась.

… Революция – к сожалению приводит. Призыв к борьбе – коварный соблазн зла. А результаты революций – Наполеон, Гитлер, Ленин и Сталин…

Часть IVг

* * *

По-барски растранжирив весь наличный капитал на свадьбу и подарки Полле, Арзо несколько приуныл.

Послал он домой телеграмму, чтобы перевод сделали, деньги получил, но скупо, не как он просил, будто бы и не его эти деньги. А вслед за переводом письмо пришло от матери; поздравляет она сына и сноху, но сдержанно, в целом рада она, но интересно ей, как Арзо умудрился в Краснодар поехать, а домой не смог. Раза три она о здоровье сына беспокоится и столько же, не вскользь, а делая акцент, спрашивает о здоровье Поллы.

Меж строчек видно, что Кемса многое хочет спросить, но снохи стесняется, и если ранее она о Полле только с восторгом говорила, то ныне – нет, как бы между прочим пишет, что жена должна быть здоровой, детородной и без шлейфа скандалов за спиной.

Арзо твердит, что он с Поллой единое целое, и никаких тайн между ними быть не должно, единственное табу – это его финансовое состояние: он обязан содержать семью, а беден или богат не дело жены, лишь бы в доме достаток был.

Несмотря на провозглашенный принцип полной открытости и доверия, Арзо письмо матери разорвал, выкинул. Следом пришло письмо от братьев Поллы. Корреспонденцию Арзо получает на ферме колхоза, Поллы рядом нет. Чуя неладное, идя на сделку с совестью, зная, что это подло, но для семейного благополучия, вскрывает письмо к жене.

Два младших родных брата Поллы, как считает Арзо – сопляки, пишут сестре, вскормившей их, на ноги их поставившей, что она позор семьи, позор рода и всего Ники-Хита. Упрекают, за порядочными, уважаемыми людьми замужем не жила, все нос воротила, и после от почтенных замужеств отказывалась, а к уголовнику Арзо на край света сама помчалась. Теперь стыдно им на люди показываться, все в них пальцами тыкают, издеваются. Так что пусть она, их сестра Полла, больше нос в свой дом не показывает, не то они ее заживо закопают, и с Арзо еще тоже разберутся, чтоб чужих сестер не соблазнял. И в конце письма братья совсем распоясались – обозвали Поллу – кахпа.

Это послание Арзо тоже разорвал, еще дальше по ветру кинул, а в оба адреса тут же сел писать ответы. И своей матери и братьям Поллы он твердит одно и то же: отныне Полла – его законная жена и убедительно просит родных уважать ее и их брак, убеждает не скатываться на подозрения и тем более упреки, а братьям в конце приписывает, чтоб попридержали свои языки, ибо он скоро приедет. А если не хотят иметь такую сестру – не надо, но свою жену оскорблять он не позволит, ибо Полла отныне его честь, его совесть и жизнь.

В тот же вечер он рассказывает Полле о случившейся переписке, не цитирует, но суть раскрывает. И по тому, как он ее сильнее к себе прижимает, гладит, ласкает, она понимает, что вести несладкие. Однако плакать она не смеет, Арзо запретил, сказал, что они наконец-то вместе и счастливы, а она на их счастье горе наплакать может… можно в жизни не плакать, а в печали, в скорби тлеть, в душе мучиться, приунывать, и так всю жизнь прозябать, думая, что иного и не бывает. И понимает Полла, что вот так бы она и жила, как и тысячи других женщин, если бы до конца не поборолась бы за свое счастье, за своего Арзо. И теперь ее муж Арзо, плакать не дает, а печалиться с ним – просто некогда.

Мечтала Полла, став женой Арзо, как ребенка, его холить, лелеять, ублажать. Для этого она специальный и общий массаж выучила, еще всякие женские хитрости и премудрости познала, теперь понемногу (на все времени не хватает) в жизнь претворяет. Казалось ей, что ее заботой, теплотой семейный очаг держаться будет, а оказалось, что и здесь муж верх взял. Да, до сих пор она с него валенки, сапоги стаскивает, не всегда, но когда есть время, сама купает, обязательно каждый день с утра голову и шею, а вечером перед сном – спину и ноги массирует, как ребенка укутывая, в постель укладывает, но он не засыпает… мягкими вкрадчивыми вопросами заставляет Поллу выговориться, поделиться с ним, теперь единственно близким человеком, о своих накопившихся болях и страданиях. А их так много, и не было рядом никого, кто бы разделил с ней ее участь, кто бы поддержал, защитил, и оттого, со временем, прямо меж завидных грудей, чуточку ниже, в области солнечного сплетения образовался маленький шарик, потом он превратился в осязаемый ком и отвердел. Днем и ночью, во сне и наяву, во время еды и ходьбы – всегда она ощущала его присутствие. Обратилась к специалистам-врачам, сделала рентгеноскопию и общее обследование – ничего нет, а ком, как кулак, изнутри давит, дыхание сдерживает, душу сжимает, и неизвестно когда, когда ему приспичит, вдруг по бронхам вверх поползет, начнет душить, в болях, в муках, задыхаясь она теряет сознание… и потом ничего не помнит, только по рассказам о кошмарном припадке узнает и несколько дней после этого болеет… А ком не уходит; он наоборот еще больше, еще тверже, еще нахрапистей. И к своему ужасу, Полла осознает, что она начинает привыкать к этой болезни, как к неизбежности судьбы, как к неизлечимому горю. Думала она, что Арзо не вынесет ее припадков, испугается, будет ею брезговать, сторониться, как от чумной. Однако не зря она его знала, от того любила; Арзо красивый, разбитной мужчина, женщинами разболтан, – так это ее вина, вовремя за него замуж не вышла, а как человек он добр, и она знает – щедр и силен телом и, главное, духом.

И вот по ночам выуживает Арзо из нее накипь, а она рассказывает ему все, даже самое дурное, и до того возбуждается в воспоминаниях, что тело ее покрывается рябью, и когда ком начинает шевелиться, Арзо улавливает момент, или инстинктивно чувствует его, он крепче обнимает жену и впивается в ее сочные, чуточку охладевшие губы, высасывая эту чернь, всаженную мужчинами в ее красивую душу, желая обладать ее красивым телом.

И двух месяцев не прошло, ком исчез, растворился, рассосался. Полла в неописуемой радости, как легко ей теперь на душе, как она счастлива. После ночных откровений кажется ей, что Арзо будет по-иному на нее смотреть, будет морщиться, коситься, и не дай Бог, попрекнет, хоть вскользь напомнит. Нет, Арзо не такой, он гораздо выше этой мерзости, а смотрит на нее действительно, по-иному: пожирающая, насилующая страсть первых медовых недель прошла, ныне не голоден взгляд Арзо, зато как он нежен, предан, мил.

Если бы Арзо со временем к ней охладел, то Полла бы не удивилась, физиологию мужчины изучала. Ее беспокоило – лишь бы уважал. А тут случилось то, чем она грезила, о чем по-девичьи мечтала, ее Арзо, ее муж внимателен и заботлив. Полла приготовит для него лучшую еду, а он, лаская, на колено посадит, шутит, играет, веселит и потихоньку появившиеся на талии складки теребит. Полла не на шутку расстраивается, однако муж ее успокаивает – и такой будет нравиться, да и дело не в фигуре, говорит; врет – может фигура и не на первом месте, но Полла знает, ее муж изящество любит и дряблость будет терпеть, только если она родит ему много детей. Пока этого нет, и она даже боится об этом думать, ведь время летит, а признаков никаких нет, а тут еще жирком обрасти не хватало. За счастье бороться надо, лучший в мире мужчина, ее муж Арзо должен иметь все только лучшее, в первую очередь, всегда соблазняющую его, только его, очаровательную жену.

И как бы ни казалась жизнь Поллы сладкой, а дел у нее невпроворот. Во сколько бы спать она ни легла, встает на час-два раньше мужа, чтобы его ранее отстиранные вещи отутюжить, еду приготовить, а после – себя в порядок привести.

К восьми Арзо уходит на ферму. На его свадьбе народ так разгулялся, что после некому было за трактор сесть, и Самбиеву, единственному трезвому, пришлось спасать животных от голода и жажды.

А потом и участковый попросил его на ферме поработать для порядку, как-никак вольно-осужденный и трудовое воспитание ему предписано. В ведомости он не состоит, посему никакой зарплаты нет, зато молока и мяса домой несет сколько хочет.

Арзо думал, что к весне шабашники приедут, и он сможет подработать, однако времена не те, страна в упадке, в колхозе на строительство денег нет, да и на зарплату нет, натуроплату вводят. А Самбиев потихоньку всосался в ферму, без работы скучно, и ферма без него не может, и волей-неволей выполняет он здесь все функции: от сторожа и тракториста до учетчика и бригадира.

А Полла дома тоже не скучает. Как уходит муж, она критически осматривает свое «отъевшееся» тело в зеркале, за обжорство ругая, приступает к усиленной гимнастике до седьмого пота, и не простые упражнения делает, а сложные изгибы вытворяет, на полный шпагат садится, успокоительным дыханием тренировку заканчивает. Здесь весов нет, даже метра нет, и она простой веревочкой с узелками свои габариты измеряет, если недобор – злится, если перебор – радуется.

После гимнастики – хозяйственные дела. Полла не любит и не хочет, чтобы Арзо видел ее во время уборки, стирки, готовки; она не служанка, а любимая женщина и всегда перед мужем должна быть опрятной, элегантной, свежей, чтобы быть желанной и в любой момент готовой ублажать всякую прихоть Арзо.

В будние дни, с двенадцати до трех, у Поллы прием больных прямо на дому. Началось с того, что она осмотрела и подлечила двух бабулек; потом потянулись и остальные соседи. О чудодействии лечения Поллы пошли легенды, и вскоре вся округа записывается на прием, и не только из Столбища и Вязовки, но из других сел.

Арзо вначале недоволен был медпунктом на дому, но потом понял, что Полла этим грезит, от врачевания получает большое удовольствие, да к тому же она принимает только женщин, а вид чужих мужчин до сих пор ее пугает, прикосновение к ним ее коробит, и она напрочь отказывалась осмотреть даже отца участкового, дряблого старика, и только приказной окрик мужа принудил ее к этому.

Деньги Полла не берет, от всего отказывается, но пациентки народ настырный, и потому у нее, как у попадьи, все в доме: от яиц и кур, до самогонки и поросенка.

Пациентки у Поллы всякие, но есть и такие, что просто хотят посмотреть на красавицу-женщину, желают разузнать секрет ее очарования, привлекательности, свежести. А есть и такие, что откровенничают, сетуют, как Полла такого разболтанного мужика взнуздала, чем «всеобщего голубка» заарканила.

Позже Полла без ревности это мужу рассказывает, они дружно смеются, и смеются не только от этого – от полуслова, брошенной реплики и даже в молчаливом мраке ночи от простого движения. И теперь не надо Полле в глаза мужа смотреть, его речи слушать, просто телом к нему прикасаясь, кожей чувствует она, что Арзо без нее жизни не представляет, а она знает, что отныне – без него у нее жизни нет…

* * *

В начале ноября 1991 года Самбиев Арзо и Полла, не доезжая до Грозного, сошли с поезда в Гудермесе и поехали в Ники-Хита. После уже заснеженных Столбищ родина – благодатный юг.

Листва с деревьев еще не опала, но пожелтела. Покрытые густым лесом склоны гор горели пестрыми огнями: бук, дуб и граб – сияли желтизной; липа и осина – обагренной зеленью; дикая груша и боярышник – рдели закатом, и только редкий горный каштан и тисс ягодный в лощинах еще молодились зеленью. А над всей этой красочностью, вдалеке мутноватая белизна остроконечных вершин: вечно седой Кавказ освежился, первым снегом украсился, зимой повеял.

Пока в доме Самбиевых ликовали, Арзо зашел за сарай, сунул под куртку маленький топорик, перемахнул через забор, чтоб никто не приставал с вопросами и, добравшись до обмельчавшей реки, торопливо перескакивая с булыжника на булыжник, направился вверх, в сторону леса, где на фоне склона горы, золотым куполом манил его величавый бук-великан.

Родной надел не узнать: обнесен выкрашенным, высоченным забором: у металлических ворот колея от машин заросла травой – видать, давно сюда не наведывались. Арзо дернул ворота – плотно заперты. Не раздумывая, он перелез через забор, только спрыгнул, как на него бросилась огромная собака. От неожиданности Самбиев испугался: злой оскал в сантиметрах лязгнул клыками у самого лица; толчок в грудь пихнул его к забору; после повторного броска собака вцепилась в защищающую горло руку, и тут жалобно, коротко взвизгнув, рухнула у ног – короткое топорище торчало меж мордой и лопатками зверя.

– Зачем ты это сделал? – услышал Самбиев знакомый голос.

Перед ним с ружьем в руках стоял его тюремный блюститель Гани Тавдиев.

– А ты что тут делаешь? – не здороваясь, грубо спросил Самбиев.

– Я, э-э… охраняю, – взгляд Тавдиева проследил, как Арзо рывком выдернул топорик; темная, густая кровь просочилась каплями на штаны и ботинки пришельца, – э-э-э, ваш надел.

– Молодец! – ехидно сказал Арзо, – правильно делаешь. Где ключи от ворот? Давай сюда… не хохлись, я здесь хозяин… Все ключи давай… А ружье – чье?

– Мое.

– Ладно… Достойно отработал, а теперь проваливай.

– А что я им скажу? – съежился Тавдиев.

– Докуевым?! Хм, – надменная усмешка, – скажи от меня спасибо, что благоустроили надел… Кстати, а где они? Когда здесь появятся?

– Здесь только Албаст бывал, а сейчас он в Москве, убег, в оппозиции. Так что никого не бывает. Домба в телевизоре каждый вечер сидит, теперь он верховный старейшина. Их зять, Майрбеков, как и раньше при Ясуеве, министр МВД, а Анасби, говорят, его зам.

– А тебе платит кто, если Албаста нет?

– Мараби. Ты нынче своего друга и не узнаешь, толстый, важный, каждый день машины меняет.

– Он женился?

– Еще нет. А что ему жениться, говорят, все девки города под его началом, и теперь он их в Москву и даже в Стамбул поставляет.

– Так русские ведь уезжают из Грозного?

– Ну и что, так он теперь чеченок вербует; работы, учебы нет, вот он и соблазняет их долларами.

– Да-а, – задумался Арзо. – А ты сейчас в тюрьме не работаешь?

– Нет, нас, старых работников, всех уволили, новых, своих поставили… Правда, я иногда там бываю. Бардак страшный… Слушай, Арзо, а Лорса-то наверно уже здесь, в нашей тюрьме.

– Да ты что? Это как?

– Всех чеченцев-рецидивистов из российских тюрем переводят в Грозный, и ходит слух, что будут выпускать с какой-то подпиской в верности данному режиму, чтоб служили им. Только какая верность от уголовников – я не знаю.

– А ты откуда это знаешь?

– А что знать, вон даже в газете это пишут… Я только что читал.

На веранде старого самбиевского дома переполненная окурками пепельница, кругом шелуха семечек, раскрытая газета.

– Почитаю – отдам, а сейчас иди.

На лицевой странице газеты «Свобода» большой портрет первого президента в генеральской форме, интервью с ним. Арзо зачитался: ответы по-военному четкие, сжатые, кое-где не дипломатически жесткие и откровенные, но в целом содержание Самбиеву нравится, кое-где вызывает восторг, кое-где стыд за дикость, а есть фрагмент – наивное умиление: «Республика фантастически богата! За счет этой колонии питалась и подпитывается сейчас половина государства… Посмотрите, как живет Кувейт в пустыне, а у нас самая благодатная природа, все полезные ископаемые: от нефти и золота – до цемента и урана… Я обещаю, что в каждой чеченской семье из золотых краников будет течь верблюжье молоко!»

– Почему верблюжье? – улыбнулся Арзо, перевернул лист.

На второй странице поменьше, чем президентская, фотография Докуева Домбы-Хаджи и интервью с ним.

Оказывается, Докуев, ученый-богослов, всю жизнь посвятил служению Богу и республике, денно и нощно он молил Всевышнего о ниспослании свободы и счастья его многострадальному народу и ныне его молитвы возымели действие.

Интервью с Докуевым вызвало у Арзо гадливость и даже испортило хорошее настроение, возникшее от генеральских посулов.

А вот и официальная хроника:

Постановление

Парламента Чеченской Республики

об удовлетворении заявления части осужденных и об освобождении их на время чрезвычайного положения.

Рассмотрев заявление осужденных, отбывающих наказание в учреждении ИС 36/2, Парламент Чеченской Республики ПОСТАНОВЛЯЕТ:

Поручить Генеральному прокурору и министру Внутренних дел Чеченской Республики совместно с администрацией учреждения ИС 36/2 и духовенством, рассмотрев вопрос об удовлетворении заявления части осужденных, отбывающих наказание в данном учреждении, об освобождении их на время чрезвычайного положения, введенного незаконно в Чеченской Республике руководством РСФСР из учреждения.

г.Грозный, ноябрь 1991 г. № 27.

Постановление

Парламента Чеченской Республики

о предоставлении Президенту Чеченской республики

чрезвычайных полномочий

В связи с введением Президентом РСФСР незаконно чрезвычайного положения в Чеченской Республике с 5 часов утра 9 ноября сроком на 1 месяц, что является грубым вмешательством во внутренние дела суверенной Чеченской Республики, в целях защиты суверенитета, свободы и достоинства граждан Чеченской Республики,

Парламент Чеченской Республики ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1.Наделить Президента Чеченской Республики чрезвычайными полномочиями на срок с 8.11.1991 г. с 21 час.00 мин, предоставив ему право принимать любые решения, направленные на защиту интересов Чеченской Республики и ее суверенитета.

г.Грозный, ноябрь 1991 г. №23.

Постановление

Парламента Чеченской Республики

О назначении командира национальной гвардии

В связи с формированием национальной гвардии, для охраны Парламента, Президента и наиболее важных государственных объектов, Парламент Чеченской Республики ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Назначить командиром национальной гвардии тов.Амаева Ш.М.

2. Поручить тов.Амаеву Ш.М. в з-х дневный срок подготовить и доложить предложение в Комитет по делам обороны и госбезопасности по структуре, задачам, штатам, финансовому и материально-техническому обеспечению подразделений Национальной гвардии.

г.Грозный, ноябрь 1991 г. № 20.

Амаев Ш.М., родился в 1965 году в Талды-Курганской области Акжарский район, село Акжар.

В 1979 году окончил 8 классов и поступил в Курганское военно-десантное училище. В 1984 году был призван в ряды СА. Служил в десантно-штурмовой бригаде. В 1985 году был ранен. Уволен со срочной службы в 1986 году.

В 1987 году поступил на сверхсрочную службу в ВС СССР.

Служил в оперативной бригаде, командир штурмовой группы роты спецназа. Участвовал в боевых операциях в Нагорном Карабахе, Баку, Раздане, Ереване, Тбилиси и многих других горячих точках СССР. В этих операциях трижды ранен. Имеет правительственные награды. В конце августа 1991 г. приехал в отпуск в г.Грозный, где после двенадцати лет служения отчизне впервые увидел своих родных и родителей. В начале сентября по решению комитета обороны Исполкома ОКЧН приступил к формированию роты спецназа, которая впоследствии без единого выстрела захватывала здание КГБ ЧИР.

Постановление

Президента Чеченской Республики

г.Грозный, №31

Стремясь проводить политику национального примирения, создавая условия политической и нравственной реабилитации для граждан ранее бывших секретными сотрудниками КГБ, предотвращая возможности шантажа и втягивания этих граждан в провокации против Чеченской Республики, учитывая, что секретное сотрудничество с органами КГБ во многом навязывалось гражданам путем угроз, репрессий, п о с т а н о в л я ю:

1.Запретить публикацию или использование в других формах фактов сотрудничества граждан Чеченской Республики с органами безопасности (КГБ СССР).

2.Исключить какое-либо преследование граждан Чеченской Республики по мотивам их сотрудничества с органами безопасности.

3. По установлению нормальных межгосударственных отношений все документальные свидетельства секретного сотрудничества граждан Чеченской Республики с органами КГБ СССР – у н и ч т о ж и т ь.

4. Установить, что граждане Чеченской Республики, которые продолжат сотрудничество с секретными службами – правопреемниками КГБ СССР, подлежат уголовному преследованию как за совершение государственного преступления против Чеченской Республики.

Президент Чеченской Республики.

С не меньшим вниманием Самбиев прочитал и остальные статьи газеты «Свобода»: улыбка от «верблюжьего молока» сменилась гнетущей подавленностью. Все публикации – призыв к борьбе, поиск врага; и борьба не за созидание, а на коренное разрушение, упразднение, ликвидацию, истребление.

Язык прессы ОКЧН привычно шершав и что-то «мучительно» напоминает: «ревком», «саботаж», «бойкот», «чревато», «час решительной борьбы настал»!», «кругом враги!», встречается «контра», «деструктивные силы» и «непредсказуемые последствия».

Всяк, кто мыслит иначе, чем бюро Исполкома, – враг: он не чеченец, не мусульманин, не патриот, не любит родину, народ, должен быть истреблен, в крайнем случае – выслан за пределы. Показалось, что газета пачкает руки, пальцы разжались, от волны воздуха шелуха и пепел разлетелись по всей веранде.

Впервые за долгое время, войдя в родной дом, Арзо вспомнил, что когда-то, по возвращении отца из тюрьмы, здесь был сельсовет и возглавлял его Докуев Домба.

Третья комната заперта, и ни один ключ из связки к ней не подходит. Он с трудом выломал дверь: видимо, кабинет Албаста. Дорогая кожаная мебель, резные, под старину, комод, стол, стулья. На столе разложен проект дома с подробным описанием, он должен был П-образно огибать самбиевский бук. У комода странный прибор: на нем инструкция по пользованию металлоискателем; здесь же справочник археолога, какие-то учебники. В углу два ящика с разнообразным спиртным, в ящиках комода высохшие от времени конфеты, импортные сигареты, белье, в том числе женское, шприцы, лекарства, в основном от сердца.

По устланной опавшей листвой террасе Арзо дошел до родного бука, с замирающим сердцем обнял, поцеловал, с любовью оглядел его, погладил.

Прямо под буком красивая обустроенная беседка, здесь же мангал. За глухую стену выбрасывался мусор: гора пустых бутылок, бумага, пакеты, еще какой-то хлам. Две-три ленивые, жирные крысы поползли от кучи мусора под беседку.

Заныло сердце Арзо, и не от мусора и его обитателей, а от того, что для прохода подрубили прямо посередине одно из мощных корневищ, выползших наружу.

– Не печалься, бук, – погладил Самбиев свое дерево, – больше тебя никто пальцем не тронет – я дома.

Арзо скинул куртку, снял обувь, захотелось ему на бук залезть, во внутрь его кроны войти, сверху на родной край полюбоваться, осознать, что наконец-то дома, свободен!

Как всегда, первый ярус преодолеть очень тяжело, а потом он вспомнил «тропинку» вверх, полез шустрее. Под нарядной листвой – уже поиссохшие, пожелтевшие листья, звенят, шепчутся, рады, что не забыли их, перед спячкой наведали. Крона поредела, лучами солнца, как фонариками, пронизана; все видать. Пушистая белка удивленно головкой вертит, не боится, но из осторожности по поросшему мягким мхом ветви ускакала вглубь. Чем выше ярус, тем больше гнезд: встревоженные сизые голуби стремительно выпорхнули: певчий дрозд не улетает, но на самый край веточки сел, звучной трелью засвистел, тревожно крыльями задергал. А вот прямо перед Арзо, в развилке толстых ветвей, шарообразное гнездо из зеленого мха, скрепленное паутинкой, покрытое, для маскировки, кусочками лишайника. Из бокового входа бойко выскочила встревоженная длиннохвостая синица, затейливо порхнула в ветвях, из виду исчезла, и ее недовольный крик «чэрр-чэрр» звенит где-то рядом.

На самой вершине – большое гнездо из сучьев, в нем крупный орел-беркут. Хищник презренно глянул на верхолаза, заморгали часто желтые зрачки, мощным клювом он что-то угрожающе поддел у оперенных лап и, широко взмахнув темно-бурыми крыльями, развеяв листву, обдав Самбиева волной воздуха, величаво воспарил в просторы предгорья, освещенные золотистыми лучами заходящего солнца. В блике голубого неба он четко виден, слившись со склонами цветастых гор, теряется, вот и вовсе исчез, и вдруг на фоне вершин седого Кавказа появился его гордый, грациозный силуэт.

С ликованием глядел Арзо на родной край. Трактора пахали поля, следом сеяли озимые. Вдалеке белым бисером отара овец, еще дальше пестрят коровы, а на еще зеленеющей в предлеске поляне – небольшой табун, жеребята резвятся всласть… Действительно, фантастически богатый край, работящие люди! Он свободен, в свободной Чечне!

* * *

Только с наступлением темноты схлынул поток родственников и односельчан, поздравляющих Арзо с освобождением. Пока Полла и жена Лорсы возились с едой, Кемса и сын уединились в огороде.

– Как Полла? Ты доволен? – даже в темноте сын видит – вглядывается в его лицо мать, ждет откровенности.

– Нана, Полла моя жена и мне очень нужный человек.

– Как я рада, сынок! А перед ней я виновата. Ведь на моих глазах выросла, а я поддалась сплетням. Да и сильно болела она. А сейчас как?

– По ней не видно?

– Видно, – засмеялась мать, – и по тебе видно. Я так рада!

После тон изменился, говорили о финансах. Коварство российских денежных реформ прежде всего ударило по таким, как Кемса. Об изъятии из обращения крупных купюр за три дня она узнала поздно: кинулась в город, кое-что успела обменять, на какую-то сумму ее обвели мошенники, кое-что просто пропало. Что осталось от некогда крупной суммы, съела галопирующая инфляция. Что дальше делать – не известно, впрочем, не привыкать, были бы дети живы, здоровы, дома, а остальное – Бог пошлет.

Говорили о сыне Арзо: Букаевы все после революции уехали в Москву, и Висита с матерью там.

Ели все вместе, на коленях Арзо восседали племянники. Кемса хотела их согнать, чтобы ее любимец спокойно трапезничал, однако из этого ничего не получалось, ребята цепко вцепились в дядю, и Арзо с улыбкой защищал их, сам кормил, по ходу играл.

За едой Арзо сообщил, что Лорса может быть уже в грозненской тюрьме, по крайней мере, он так слышал, и завтра же поедет в город для выяснения. В это время на экране появился Докуев Домба-Хаджи.

– Переключите канал, – приказала Кемса снохам.

– Нет, оставь, – вслушался Арзо.

– Граждане республики, чеченцы-мусульмане, – шепелявил Домба-Хаджи с экрана, – сегодня Президент и мы, члены Исполкома, и старейшины свершили чудо! Произошло то, чего мы добивались веками. Российские оккупационные войска изгнаны, они бежали раз и навсегда, сложив все свое оружие! Граждане! Поторопитесь! Необходимо немедленно, в целях мобилизации захватить оставленные врагом склады с оружием. Я со своими сыновьями и внуками тоже сейчас же еду туда. Берите все, хватайте для себя и соседа, вооружайтесь до зубов. Мы должны отразить надвигающуюся извне агрессию… Вперед! Аллаху акбар!

– Сволочь! – прокомментировала Кемса. – Где его дети? Где его внуки? В Москве… разве от оружия – добро бывает? А от Докуевых – тем более.

Следом выступал главный идеолог революции – поэт свободной Чечни.

– Чеченцы, наконец мы свободны! Партократы изгнаны, их дела выжигаются с корнем! Теперь мы можем спокойно молиться, служить Богу!

– А кто тебе раньше мешал? – усмехнулась Кемса.

– Чеченцы! Пожинайте первые плоды свободы! Отныне вы не будете платить за свет, за газ, за воду.

– Значит воды, газа, света не будет, – сообразила Кемса.

– А если будут, то немыслимой ценой, – как экономист рассуждал Арзо. – Только в мышеловке сыр бесплатный.

– Свободные чеченцы! С вас больше никто не будет взимать налоги.

– И пенсий не будет, – продолжила Кемса.

– Чеченцы! Мы освободили вас от гнета прокоммунистической милиции, мы создадим свою, преданную нам службу безопасности. У нас не будет паспортов, не будет прописки, мы свободные граждане Аллаха! Аллаху акбар!

Следом были новости. От них тоже веяло преобразованиями, ликованием победителей, свободных людей. Вдруг в конце сообщили, что из грозненской тюрьмы прошлой ночью совершен групповой побег: двадцать семь рецидивистов исчезли.

От этой новости Самбиевы чуть разом не поперхнулись: аппетит пропал, настроение испортилось; все знали отчаянность и дерзость Лорсы, и если кто бежал, то он первый.

Снохи с детьми ушли спать во вторую комнату, Арзо и Кемса еще о чем-то болтали, когда у их ворот остановилась машина, послышались мужские голоса.

– Стой! – остановила Кемса Арзо, – времена смутные, женщина должна нынче первой выходить.

Это был Лорса. Как будто вчера расстались, скупо обнялись.

– Помоги, – попросил шепотом Лорса брата.

– Что это? Оружие? Зачем столько?

Вдвоем спешно спрятали пулемет, гранатомет и несколько автоматов на чердаке сарая. За ужином Лорса, как изголодавшийся хищник, пожирал все, что подавали, и ел не как раньше – медленно, тщательно пережевывая, а буквально глотал кусками. На вопросы отвечал урывками, междометиями; рот был занят. Лорса иссох, стал меньше, старее, а по землисто-серому, изможденному лицу было видно, что он действительно в тюрьме сидел, а не, как Арзо, отбывал срок. До чая Лорса не смог дотронуться, наевшись, повалился набок и тут же заснул, свернувшись в калачик, издавая невнятные, болезненные стоны.

Проснулся Лорса поздно. Быстро, жадно позавтракал, попросил у старшего брата его одежду.

– Ты куда это засобирался? – озадачилась мать.

– У меня дела в городе, – прятал Лорса пистолет в пояснице.

– Какие дела? – вступил и Арзо.

– Я назначен замкомандира спецназа… командир ждет.

– Если твоя фамилия Самбиев, то твой командир – я. А командира спецназа Амаева я знаю: двенадцать лет по заданиям шлялся, родителей не видел, людей убивал. Ты, за власть Докуева Домбы и его сынков сражаться собрался, за них кровь пролить хочешь? Чтоб они спокойно на нашем наделе замок построили?

– Арзо, я обещал…

– Молчи! Хватит! У нас дети, семьи. Твои дети, мать, жена – голодные, одеть, обуть не имеют, а ты…

– Вот я и хочу что-либо сделать.

– С автоматом семью не кормят. Иль ты в охрану Докуева вновь пойдешь?

– Замолчи! – вскочил Лорса.

– Ты молчи! Посмотри, на кого ты похож! В спецназ собрался! Ты до сих пор в спецназе, и что ты имеешь? Туберкулез? До утра стонешь и кашляешь… Короче, или ты делаешь, что я говорю, как старший, или…

– Что ты мне указываешь? – вскипел Лорса.

– Замолчи, Лорса, – вскричала испуганно мать.

– Пошли все к черту, я не ребенок! – отмахнулся Лорса, тронулся к выходу, хлопнул дверью.

Мать, жена Лорсы, а вслед и его дети громко заплакали, запричитали, все знали его крутой нрав.

– Пусть идет на все четыре стороны! – в гневе закричал Арзо.

В это момент вслед Лорсе бросилась Полла, у самых ворот нагнала:

– Хаз КIант *, дорогой, не ломай барт *, вас всего двое, он старший. Послушайся его. Пожалей нас, сохрани семью, подумай о детях.

– Полла, – бережно обнял ее деверь. – Ты самая достойная девушка, и я счастлив, что вы теперь вместе… пошли, я все понял.

В доме Лорса сел на нары, стал разуваться.

– Арзо, – слабо улыбнулся он, – отныне, ты мой командир.

– Он твой старший брат, – поправила мать.

– А я личный врач, – рядом села Полла. – Давай-ка я тебя послушаю, осмотрю.

– Только что я буду делать с оружием? – озадачился Лорса.

– Раз у других есть, и нам иметь надо, – решил Арзо, – пока пошли подальше припрячем, а то дети ненароком что натворят… да и мало ли что, лучше с ним дело не иметь. Умом действовать будем.

Когда братья вышли, Кемса бросилась к снохе:

– Полла, милая, дорогая, какая ты умница, что бы мы без тебя сделали?

Сбоку в плечо уткнулась жена Лорсы, дрожа, всхлипывала.

Мальчики, не зная, что от тети взрослые хотят, тоже дергали ее за платье. Сама Полла счастливо улыбалась: она влилась в семью, стала неотъемлемой частью Самбиевых.

* * *

Два дня семья Самбиевых, даже маленькие мальчики, занимались уборкой родового надела, на третий перевезли туда свой нехитрый скарб. В последнюю очередь, поздно ночью, братья перенесли оружие. Это не осталось незамеченным, и по Ники-Хита поползли разные толки: кто-то наличие оружия одобрял, кто-то нет, однако все поняли – братья Самбиевы вернулись, и не с пустыми руками, и несмотря на то, что Докуевы при всех режимах у власти, ныне им с Самбиевыми тягаться будет непросто, ибо Самбиевы, как кулак, вместе, а Докуевы меж собой врозь…

На третий день, в связи с освобождением из неволи и возвращением родового надела, в доме Самбиевых провели традиционный мовлид.

Три комнаты старого дома поделили по-братски: в крайних – братья с женами, в средней – Кемса с внучатами. В первую ночь в доме мужа Полла не спала, плакать не смела, но, как ребенок сопела и не думая о другом, умоляла Бога, чтобы хоть теперь забеременеть…

Порешав насущные домашние дела, Арзо засобирался в город. Лорсе ездить в Грозный пока запрещено, к тому же младший брат туда теперь и не рвется, чуточку вкусил он сладость домашней жизни, как и раньше, по утрам убегает в лес, потом под буком утром и вечером выполняет свои замысловатые упражнения, восстанавливает дыхание и физическую кондицию.

В столице свободной Чечни с Самбиевым Арзо случился конфуз: он не может узнать прежний Грозный. Трамваи и троллейбусы не ходят, телефоны-автоматы сплошь разбиты, везде мусор и грязь, знакомых людей практически не видно, город наводнен злыми, обросшими, мрачными, маленького ростом людьми; почти все они вооружены, ходят по городу пешком, рыщут, всматриваются, зарятся. Вот она – их свобода! Свобода без берегов, за которую они боролись, к чему стремились. У них много врагов, которые виноваты в их прошлых бедах: это все нечеченцы, это и те чеченцы, которые в городе иль в пригороде живут, свет, газ, телефон в доме имеют, красиво, чисто, опрятно одеваются, вежливо, интеллигентно, примешивая русские слова в речь, говорят. И им бесполезно объяснять, что это слова и не русские, а уже интернациональные, весь мир их ныне употребляет. Нет, это их не касается, весь мир извращен, продался коммунистам, христианам, евреям, капиталистам, и только они истинные, чистые, только что с гор и с далеких равнин пришедшие, спасут Чечню, спасут мир, служат Богу!

На центральной площади, несмотря на победу революции, все еще продолжается стихийный митинг. Здесь много женщин, над которыми нет мужской руки, среди них Арзо узнает своих доярок, вечно «свободных» женщин, а некогда бывшая его любовница, да и не только его, передовица соцсоревнования, коммунистка Ахметова, ныне в строгом восточном наряде, нет, еще не в парандже, но где-то рядом, с трибуны клеймит прошлую власть, клеймит чеченских женщин, «оголяющих» руки и ноги. Она возглавляет лигу свободных женщин чеченок-мусульманок-горянок, верховодит в религиозном обряде – женский зикр, является ректором женского исламского университета, образцом!

Самое высокое здание Грозного, новый обком КПСС, некогда отданный барской рукой Ясуева под диагностический центр, ныне вновь в первоначальном статусе – это президентский дворец. Врачей и пациентов просто выкинули на улицу, оборудование или разворовали, или раскурочили. На жалобы врачей у лидеров нынешней власти один ответ: чеченцы – здоровая нация, а больные пусть не живут, и вообще здоровье, как и все остальное, от Бога, и если ему суждено, то человек будет жить, не суждено – умрет, а раз это все равно рано или поздно случится, то зачем уходить от предписания судьбы: заболел – умирай, не умер – Бог смилостивился, а врачи, обученные в вузах, – злые демоны, из бюджета зарплату им не платить, и вообще о них, впрочем как и о больницах, следует позабыть.

То же самое относится и к образованию.

– Зачем нам учиться? И чему светская школа научит? – ухмыляется «свободный» экран местного телевизора, – мальчикам три класса образования достаточно, а девочкам и этого не надо – пусть по домам сидят, шерстяные носки вяжут.

На перманентном митинге эти лозунги с восторгом встречаются, с ликованием цитируются. Здесь на площади люди днюют и ночуют, огромные палатки расставлены, портрет лидера вывешен, а напротив флаг свободной Чечни и герб с волком. В огромных котлах беспрерывно мясо варится. Для этого из колхозов и совхозов скотину вывозят, и не дай Бог, кто откажет, сразу врагом нации станет, пособником оппозиции заклеймят, того гляди и на месте расстреляют, все подожгут, по крайней мере, есть у них такие полномочия, есть оружие, есть преданная национальная гвардия.

Поголовье скота ограничено, да и аппетиты митингующих чрезмерны, ведь не только на митинг добро везут, но и домой, а бывает и прямо на рынок; вот и захирело сельское хозяйство, опустели фермы, бурьяном поля поросли.

Есть на митинге стало нечего, да к тому же и зима грядет, в палатках по ночам холодно. Теперь вместо возгласов, бурного приветствия обступают старики подъезжающего ко дворцу лидера нации и просят о них позаботиться, чем-либо помочь.

– Нечего здесь задницы отсиживать, – недоволен Глава. – Расходитесь по домам, по три раза Богу молитесь, грехи замаливайте.

– Не три, а пять молитв у мусульман, – подсказывает ему помощник.

– Чего? Даже пять? Тем более расходитесь.

Неосведомленность, а скорее всего шутка, породили нездоровые толки. Чтобы это замять, наиболее рьяным, оголтело преданным старцам, дабы вразумили народ как положено, подарено по машине «Жигули». Эта милостыня осуществлялась под организационным оком Домбы-Хаджи Докуева. Правда, себе, как верховному старцу, он выделил «Волгу» с водителем да двух охранников из спецназа к себе приставил – народ больно наглый стал. Милиция хоть и своя, но от нее ныне толку мало, ее «в землю вмесили», как вора или бандита поймают, из президентского дворца или Парламента записка приходит: «Отпустить, как доблестного революционера – патриота – борца за веру». Кстати и тюрьма теперь только для оппозиционеров, или просто недовольных, в общем, в свободном мире тоже нелегко, безнаказанность порождает дикость.

В целом, первый лидер свободной Чечни личность неоднозначная; может и есть у него, как у нормального человека, свои слабости, однако, если судить по совокупности качеств – натура противоречивая. Конечно, как кадровый военный он в экономике или политике не больно разбирается, ведь опыта все-таки нет, и приходится ему в этих да и других вопросах на своих многочисленных советников и министров опираться, к ним прислушиваться, их совета ждать. А вокруг него одни революционеры, не созидатели они, а разрушители, и не для народа они власть захватили, а для себя. С аппетитом голодных крыс они в доверенные им лидером и народом отрасли въелись, грабят все, разворовывают, распродают; знают в душе, что таких привилегий не заслужили, что манна небесная на них свалилась, что как только начальник узнает, погонит их в шею; вот они и окружили себя вооруженной гвардией, родней и друзьями поддерживаются, боясь не успеть, все разбазаривают.

Лидер всего этого не может не видеть, он призывает министров и советников к порядку – бесполезно. Тогда он прилюдно, в лицо, прямо по телевизору, называет их котамаш *, и еще хуже; а они сидят, будто с ними шутят – лыбятся. Если честно, то они это и без него знают, зато из духовной и материальной нищеты резко в сытости, в достатке лоснятся, неограниченной властью пользуются, под охраной живут, замки возводят, иномарки в обнесенном забором дворе поставить тесно.

В придачу к внутреннему бардаку – российская блокада; экономика зачахла, работы – нет, зарплаты – нет, недовольство растет.

– Мы вам неограниченную свободу дали, – вещает рупор свободы – телевизор. – Что вы еще хотите? Что, мы вас с рук кормить должны? Вы ведь волки – сами себе хлеб ищите, и не только хлеб. Мы вам все разрешаем, ведь вы теперь свободны, отнимите у тех, кто вас десятилетиями грабил, вас эксплуатировал, вас обманывал.

Абсолютное большинство населения Чеченской Республики себя волками не считает – бережет свою честь, честь рода и покой соседа. Однако есть в любом народе меньшинство, которое при отсутствии людской кары божьего суда не боятся, тем более, что такие святые, как Домба-Хаджи им грехи «спишут», благословят и даже поощрять будут.

Днем воровать тяжело, как-никак хозяева есть, да и кровная месть сдерживает, вот и объявляют чрезвычайное положение, следом комендантский час. Никто без удостоверения Исполкома после восьми вечера выходить не смей, будь рад, что в своем доме еще жить даем, так и это недолго, а так грабь общенародное до утра и вывози, пока не рассвело, из республики, только делись с кем положено, с тем, кто за эту вольность глотки не жалел, брезгливые взгляды соседей выносил, на упреки родственников не обращал внимания. Правда, с родственниками у горлопанов не густо, да и те, кто есть, такие же, от кого сами – не знают, от кого зачали – тяжело понять.

Не только русские, но и чеченцы скопом из Грозного выезжают: спокойствия – нет, связи, тепла, газа – тоже нет, школы – закрываются, больницы еле существуют, поиск врагов усиливается. Неискренность победителей становится для всех очевидной, но от этого не легче – со свободой пришли нищета, повальная безграмотность, потоки беженцев и новое драматическое переселение народов.

Как говорится, свято место пусто не бывает: хлынул люд из самых дальних аулов в некогда респектабельный Грозный – за гроши квартиры выкупают, бывает и так достаются, а если беззащитны хозяева, то можно и вовсе силой выгнать.

В большом городе поток миграции – процесс естественный, неизбежный; он как-то властями и возможностями инфраструктуры регулируется, и немногочисленные новые жители постепенно подстраиваются под жизнь большого города, волей-неволей принимают его нормы жития и общения. А тут Грозный, столицу свободной Чечни, наводнили «борцы» за веру и свободу из самых дальних уголков – высоких гор и бескрайних пустынь. К ним примкнули и те, кто десятилетиями скитался по России в поисках «длинного рубля», у кого на родине нет гнезда, нет надела. Критическая масса новых жителей возобладала – резко изменился облик Грозного.

В квартире нет воды – ну и что, и в селе за гектар таскаем; нет света – ну и что, путь свободы через мрак лежит; нет тепла – ну и что, дровяную печь поставим, нет телефона – а это что за дикость, мы с горы на гору кричать умеем; мусор не вывозят – так зачем, мы его из окна, прямо к подъезду, лишь бы в нашей квартире не вонял; нет канализации – ну и что, мы по нужде, по привычке, во двор бегаем, а коли на седьмом этаже и невтерпеж? – а на что подъезд, ведь он общий, докажи потом, что это я наложил, а мое мне как-то не в гадость; ну, а если сосед морду воротит, так он чистоплюй – партократ, или вовсе козел оппозиции, так он должен знать, что без хьож-мод * революций не бывает, свободы не добьешься.

У новых горожан произошло резкое выветривание крестьянской почвенности, сформировалась идеология переселенца, для которого земля, обычаи, нравы – все чужое. И этот город не их, он чужой, они его отвоевали, в виде контрибуции за прошлые страдания получили… Овшивел Грозный, заразился, заболел, зачах… Ранее широкие, цветущие улицы опустели: днем людей мало, а к вечеру пустота, и даже у кого в руках оружие, в оглядку идут, торопятся, и не мудрено – это полная свобода и независимость! И как производные – беспредел, анархия, хаос…

Так неужели на убеленном сединами Кавказе, в многострадальной Чечне не было достойных, мужественных людей, способных противостоять этому злу, этому насилию?

Конечно, были и сейчас есть. Просто абсолютное большинство населения ограничивает себя нравственным, интеллектуальным и родовым табу, тем, что заранее мыслится как невозможное. Для благопристойного чеченца выступать на митинге, даже присутствовать на сборище – позор; искать деньги, обеспечивать семью – обязанность, однако воровать, грабить, у слабого отнимать – низость; и мужества им не занимать, и сила есть, и оружие, однако из-за угла, в спину стрелять они себе не позволят – честь имеют.

Вот на этом и спекулируют отщепенцы, всякая мелюзга, у чеченцев их емко называют къотIалгIийн хIумш *; для них сдерживающих факторов, таких как стыд, совесть, ответственность – нет, у них границы реальности гораздо шире, для них возможно все – прежде всего вероломство, коварство, подлость.

Так почему же достойные мужи, если их абсолютное большинство, не отстояли свою честь, честь своего народа? Неужели с оголтелой кликой не смогли справиться?

Не смогли… не раз пытались, но не смогли. Мощные, сверхмощные силы извне верховодят в Чечне; свои геополитические, экономические и военные вопросы они решают посредством Чечни и чеченского народа. И дело не в отщепенцах – дело в мировой политике, в аппетитах миллиардеров, в разброде в самой России, в бесчеловечности ее властей.

* * *

В Грозном Самбиев Арзо первым делом пошел к Россошанским. По переписке, он в курсе всех событий: прошлой зимой, прямо на рабочем месте, скончался Леонид Андреевич; Лариса Валерьевна давно на пенсии. Увидев Арзо, она громко заплакала, кинулась на грудь. Некогда принципиальный следователь прокуратуры, бойкая, смелая женщина – ныне придавленная жизнью, сухая, тихая старушка.

Год назад после окончания контракта Дмитрий с семьей вернулся в Грозный. Вскоре его жена Аня с дочерью уехали в Москву. Дмитрий объяснил, что жена уехала из-за тяжелых бытовых условий и отсутствия работы. Лариса Валерьевна утверждает, что тогда, еще до революционных изменений в Грозном, все было нормально, но возобновившаяся связь Дмитрия с Викой стала причиной отъезда снохи. Сам Дмитрий в письмах к Арзо обвинял жену в позерстве, утверждал, что любит и уважает ее, тем не менее много времени проводит у Вики.

Лариса Валерьевна к себе в квартиру Вику категорически не впускает, а посему и Дмитрий редко дома бывает. Теперь огромная квартира Россошанских пустует, и Лариса Валерьевна в одиночестве страшно боится, ибо все соседи – Букаевы, Ясуевы и прочие важные персоны, жители элитарного обкомовского дома квартиры заперли, побросали, уехали в Москву.

Новые хозяева города, обросшие, вооруженные люди, шастают по элитным подъездам, облизываются от вида роскоши, пока только зарятся, вполголоса о претензиях на положенное им жилье шепчутся, однако еще, как говорится, не вечер, все впереди.

К Россошанской новые власти уже два-три раза наведывались, интересовались, почему в такой большой квартире всего два человека прописано, и как бы вскользь намекнули: «не боится ли, почему еще не уезжает?»

С печалью слушает Арзо рассказы родной женщины, не раз в жизни помогавшей ему. Сколько раз на этой кухне жизненно важные советы она ему давала, сколько раз выслушивала, с ним заботу делила, а сколько раз кормила всем изысканным, калорийным. Ныне прошлое, как мираж: для него, второго дитя, последнюю щепотку чая заварила, из глубин шкафа припрятанные карамельки достала, с балкона варенье трехлетней давности принесла.

– Арзо, милый, обеднели мы, – жалуется подавленным голосом Лариса Валерьевна, – пенсии не выдают, Дима вместо денег всякую дрянь получает, мы эти тряпки продать не можем… к тому же и Вика с великовозрастной дочерью у него теперь на шее – вот так еле-еле и живем… В магазинах ничего нет, на рынке дорого. Да и выходить небезопасно… Недавно на улице меня один бородатый тип с автоматом как схватил, кричит: «Это ты меня, стерва, в тюрьму упекла?». Чуть не придушил, хорошо, место было бойкое, добрые люди спасли, еле-еле ноги унесла.

– Может, действительно продадите квартиру, куда-нибудь в Россию переедете? – осторожно советует Арзо.

– Да ты что? – отмахнулась Россошанская, от протеста лицо ее еще больше сморщилось, только в поблекших глазах прежняя решимость. – Мои родители здесь похоронены… теперь и Леня здесь, как я их покину? Каждое воскресенье посещаю, а больше и дел нет. Митя, если ночь здесь проведет, то две-три там, у этой дряни ночует, потихоньку отсюда кое-что уносит, продает, – слезы потекли по ее увядшим щекам. – Это я так, по-свойски… Может, ты с ним поговоришь, повлияешь?

– Когда он придет?

– Сегодня вряд ли. Этой ночью тут был. Утром как раз тебя вспоминал, говорил, что должен ты вот-вот объявиться. Может, ты его на работе застанешь? Он там же работает, инженер, а где эта дрянь живет, не знаю, где-то на окраине. И чем она его приворожила?! Давай еще чайку! Как мне стыдно! Сынок приехал, а подать нечего… дожила.

– Успокойтесь, Лариса Валерьевна, – погладил Арзо ее дряблую руку, и тихо, вглядываясь в реакцию, спросил. – Я с женой все равно в город должен перебираться, может, у вас буду жить?…

– Ой, Арзо! – не дала ему договорить Россошанская. – Сама об этом хотела просить! Посмотри, пять огромных комнат, два санузла, ну, пожалуйста! Кстати, как твоя Полюшка? На фотографии – просто очарование! И как смотритесь вы с ней! Когда вы переедете?

– Сейчас пойду Дмитрия поищу, потом на рынок что-нибудь нам купить, сегодня у вас переночую, а завтра за женой в Ники-Хита поеду.

– Ой, Арзо, отметим твой приезд! Митю найди, телефоны не работают, в дикости живем. А у меня бутылочка коньяка для этого припрятана, под подушкой держу, а то Митя унесет, все ей, заразе, уносит. Слушай, Арзо, – в смущении тих голос Россошанской: – а лекарств мне не мог бы ты купить?

– Все куплю, – уверен молодой голос, хоть и не шибко набит карман, а положение получше, чем у пенсионерки.

Центр города абсолютно безлюден, на бывшей площади Ленина памятника уже нет; на разбитом постаменте – флаг свободной республики. Арзо двинулся в сторону конторы Дмитрия. Дернул дверь, потом позвонил. Пожилой вахтер чуточку приоткрыл дверь.

– Да вы откуда свалились, молодой человек? В исламской республике пятница – выходной день.

– А что это за пальба?

– Ну вы даете! Так ведь сегодня в театре президент приносит присягу.

Чуточку заколебался Арзо, думая вначале пойти в аптеку и на базар, а потом к театру, однако любопытство съедало, и он, боясь опоздать, побежал по проспекту Революции в сторону республиканского театра им.М.Лермонтова.

Театральная площадь наводнена вооруженными людьми, так что яблоку упасть негде. Основное действие происходит внутри, и Самбиев, досконально знавший эту округу, сходу перемахнул через забор воинской части, слегка заросшей тропинкой вышел к пожарному входу: здесь два курящих молодых человека, видимо, артисты театра, хотели у него что-то спросить, однако Самбиев нагло дернул дверь, побежал по лестнице вверх. В зале столпотворение: кто сидит, в основном стоят.

После вступительного слова председателя парламента Чеченской Республики прозвучал новый национальный гимн. Главный старец Докуев Домба-Хаджи торжественно вынес на сцену Коран. К стоящему в стороне микрофону поднялся президент-генерал, зачитал текст присяги. Грянула овация и возгласы: «Аллаху акбар! Дала декъал войла хьо!» *

Прямо в зале раздалось несколько выстрелов.

– Не стреляйте, не стреляйте! Это театр!

– Какой театр?!

– Пошел вон! Мы лучше построим.

Объявили, что Президент выступит перед гвардейцами на балконе.

Народ повалил к выходу, началась давка, крик. Самбиев бросился к своему пути, а там дверь заперта. С основной массой через главный вход его буквально выдавили наружу. На улице все содрогается от оружейных залпов. Арзо поднял голову, прямо над ним с балкона театра президент и Докуев приветствуют ликующую толпу, машут, улыбаясь, руками.

От выстрелов заложило уши. Кого-то ранило в голову: два-три человека склонились над пострадавшим, остальные не обращают внимания – революция без жертв не бывает. Крупная пулеметная гильза больно, до крови, ударила в голову Арзо, зажав ссадину, он побежал прочь. По проспекту идти было бесполезно, и он подался сквозными дворами.

– Да как это можно в небо стрелять? – на ходу слышит он голоса столпившихся старушек. – Ведь они в Бога стреляют, ангелов отгоняют, чертям путь расчищают.

– Что ты городишь? Ведь это салют, такая традиция.

– Откуда – традиция, что-то я этого не знаю? Сегодня в беззащитное небо стреляют, завтра в нас начнут. Ведь оружие не для торжеств, для убийства создано.

– А вдруг этот свинец обратно на головы упадет? Домой пойду.

– Ой, Боже, прости нас, не гневись затмению разума! Не ответь нашей земле тем же.

Аптека закрыта, витрина разбита, прохожая женщина объяснила, что понятие «аптека» – не созвучно свободе, лекарства, как и все остальное, на рынке.

У Зеленого рынка Арзо остолбенел: прямо у входа сидит Пасько, в той же одежде, не изменившийся, перед ним глиняные горшки для цветов.

– О-о, здравствуй, здравствуй, Самбиев! – отвечая на приветствие, Пасько подал холодную, склизко-влажную руку. – Как дела? А я вот горшки продаю.

Неестественно широко улыбается Пасько, улыбка не идет его кислому, грубому лицу.

– Так кому ж ныне горшки, цветы нужны? – удивился Арзо.

– Ой как нужны, – только сейчас Самбиев заметил новое у бывшего начальника – два ряда металлических зубов. – Ведь новая жизнь идет, а цветы как символ – революция продолжается! Постой, постой Самбиев, ты когда освободился? Тебя столько людей спрашивают.

– Кто спрашивает? А откуда вы знаете, что я сидел?

– Все знаю… Хе-хе… Так как тебя найти?

– Я в Ники-Хита.

– До сих пор в Ники-Хита? Так ведь у тебя квартиры Цыбулько в городе.

– Это в прошлом, – выдавил жалкую улыбку Самбиев, – ну я пойду, а то базар закроется.

– Ага… А постой, Самбиев. На обратном пути подойди, – дело есть.

В отличие от остального мира, рынок цвел: все, что хочешь, что душе угодно – от черной икры до снарядов к танку, лишь бы деньги были. Арзо базары не любил, не торгуясь, купил мясо, овощи, хлеб. С лекарствами оказалось сложнее – все есть, но срок годности отсутствует.

Когда, подзадержавшись, Арзо вышел с рынка, Пасько уже не было. Вечерело, народ спешно разбегался по домам, укрытиям. Самбиев двинулся напрямую через дворы, и тут совершенно случайно его взгляд выхватил горшки. Он вернулся, глянул внимательней в вентиляционную яму дома – прикрытая газеткой разбитая корзина, в ней виднеются горшки. Арзо огляделся, вдалеке – сгорбленная, вороватая фигура Пасько, руки в карманах кожаной куртки. Ноги сами понесли Самбиева вслед, он не бежал, он летел скорой иноходью.

Впереди массивное здание бывшего горкома КПСС, за углом скрылась фигура Пасько, буквально секунд через десять за угол высунул голову Самбиев – никого. Арзо бегом вдоль торца здания, перед ним пустынная улица, редкие прохожие, Пасько не видно. Он оглянулся, обрешеченный вход в подвал здания горкома, на старой двери ржавый замок, на первый взгляд, вряд ли здесь в ближайшее время был человек. Однако, приглядевшись, увидел на запыленной лестнице свежий, чуточку влажный от грязи след. Замок только накинут, дверь металлическая, массивная, с трудом открывается, приоткрыл: сплошной мрак, застоялая сырая вонь, вдалеке прорезь света. Тычась о лопаты, метелки и прочий инвентарь, ощупью он медленно дошел до полоски света, долго подсматривал, осторожно расширил полоску, никого нет, вошел. Большое, освещенное, безоконное помещение, работает принудительная вытяжка, запах табака, краски, туши, селедки. В углу, на кумачовых флагах СССР свалены зеленые флаги Чечни. Под потолком красные транспаранты коммунизма, более свежие синие – демократов, и совсем свежие зеленые – свободной нации. Текст почему-то один и тот же, даже трафареты и шрифт не меняют. На стене сплошняком висят портреты классиков марксизма-ленинизма, членов Политбюро, Ясуева и в блеске свежей краски – первого президента.

Насмотревшись, Арзо двинулся дальше, вверх, по узкой, грязной, крутой лестнице: металлическая дверь, видимо, первый этаж. Сверху слышен человеческий голос. Он пошел выше: снова металлическая, не плотно прикрытая дверь, за ней толстый бархат занавеса; дрожащей рукой Арзо чуточку раздвинул ширму: уютный зал с небольшой сценой, на ней стол президиума, трибуна. Освещены только сцена и первые ряды, на этом пятачке немного людей. Арзо никого не может узнать – одни затылки, хилые, сгорбленные спины. В президиуме лицом к нему восседает женщина, к ее уху склонился Пасько, они о чем-то оживленно шепчутся, вот женщина повернула лицо в профиль… авоська выпала из рук Арзо – это Клара!

Несколько мощных рук схватили Самбиева сзади, потащили, с силой приперли к стенке, обыскали:

– Кто такой? Как сюда попал?

– Я-я-я, с базара… там мой пакет, заблудился.

Пакет тоже тщательно обыскали, даже мясо ножом потыкали, потом повели в кабинет с надписью «вход строго воспрещен», там еще раз осмотрели, допросили. Шесть человек кружились вокруг него, двое точно были чеченцы, хоть все и говорили по-русски.

– Да некогда нам, все равно улетаем, – бросил один, после чего его привели в коридор первого этажа, передали гвардейцам-чеченцам. Те, держа с силой за локти, дотащили до главного входа и вышвырнули, вслед полетела авоська. Арзо проворно вскочил. Через проспект Орджоникидзе, прямо перед ним на сумрачном фоне пасмурного небосвода возвышается горделивый громадный контур президентского дворца, на нем плавно колышется флаг, и так смерклось, что не понять, то ли флаг красный, то ли зеленый, а то и вовсе – черный.

А перед дворцом костры, костры, костры и мрачные тени вокруг них; какие-то танцы или бег, крики, возгласы, вопли, а далее палатки или шалаши, и кажется ему, что эти люди голые, что это древние дикари, иль узники комендатуры Столбищ, и они сейчас заметят его, поймают и на костер под танцы кинут, тыкая костылями, на вертеле будут переворачивать, чтоб съестнее стал, лучше прожарился…

Как и ожидалось, Дмитрий в этот вечер не объявился. Все равно был пир: пили коньяк за упокой, потом за здравие, плакали и смеялись. От обильного ужина и нескольких глотков коньяка Лариса Валерьевна почувствовала себя плохо и пошла спать. В одиночестве Арзо смотрел по телевизору, по единственному каналу церемонию присяги. К счастью, телевидение не отражает общий вид, все крики, запахи, пороховую гарь, звон тысяч гильз, ликование, переходящее в экстаз, ужасающую мощь толпы – все чинно, торжественно, красочно. Зарубежные делегации поздравляют президента, и главная здесь – парламентская делегация из Москвы во главе с Кларой.

Как только закончилась передача о церемониале, отключили электричество. В глухой темноте Арзо лежал на диване, заснул и увидел сон: вновь он на Театральной площади, на балконе президент и старейшина, внизу ликование, стрельба, и вдруг кожа с лица триумфаторов медленно сползает, оголяется насмехающийся фосфоритовый, скелетный остов черепа, и только усы и генеральская кепка одного, и борода и папаха другого – остаются прежними.

– Ха-ха-ха, – смеются они в толпу, довольно переглядываются.

…От автоматной очереди Арзо вскакивает, не может понять, что, где и как; он в холодном поту, вновь автоматная очередь прямо под окнами.

– Помогите! Спасите! – на русском и чеченском языках кричит женский голос.

Арзо бросился к окну, ничего не видно. Крик повторился вдалеке, затяжная очередь, гробовая тишина…

– Арзо, ты где? – проснулась Лариса Валерьевна. – Какой кошмар… Сейчас я свечку зажгу.

* * *

Беседа при свече невеселая, отопление отключено, холодно. Свистит вскипевший чайник, мерно тикают старые часы, из износившегося крана надоедливо капает вода. За окном мрак свободной столицы.

В основном говорит Лариса Валерьевна, вспоминает прошлое, маленьким платочком часто вытирает слезы и нос. В чадящем свете ее лицо совсем старое, увядшее, и как тает и скрючивается свеча, так все ниже и ниже горбится ее спина, хребет жизни зачах, струхлявился, осанку не держит, и только во взгляде, беседе, в мыслях – теплота души, разум, добро.

Самбиев молчит, рассеянно слушает, в одиночку допивает коньяк.

Часы пробили полночь. Лариса Валерьевна тяжело вздохнула, будто ей завтра с утра на работу, пошла снова спать. Арзо еще долго сидел на кухне, пока совсем не догорела свеча, потом на ощупь пошел в комнату Дмитрия. Со свадьбы, под нажимом Поллы, он бросил курить, однако сегодня приспичило – в комнате друга он видел распечатанную пачку.

От выкуренных сигарет и до того дурацкое настроение совсем испортилось, вслед за головной болью заныло все нутро, овеяло слабостью, безразличием. Не раздеваясь, он повалился на кровать Дмитрия, впал в забытье, и терзания прошедшего дня отразились в протравленном мозгу сумасшедшим видением…

По узкой, грязной, крутой лестнице тяжело, очень тяжело, как во сне, поднимается Арзо; металлическая, не плотно прикрытая дверь, за ней толстый бархат занавеса; дрожащей рукой он раздвинул ширму – царские хоромы, на троне Цыбулько, красивый, ухоженный, в галстуке; за его спиной два здоровенных охранника – два брата Тыквы – тот, что с веером, бывший прапорщик, ныне в генеральской форме, тот что с бутылкой, председатель колхоза, теперь в строгом английском костюме. Перед троном на толстых коврах всякий люд, в разных позах. Клара на подушках лежит, сигаретой дымит, в компьютер играет. Пасько в коленопреклонной позе, как готовый к старту пес, восседает, рядом Захар Костлявый из комендатуры Столбищ развалился, ножичком играет, самосад курит. А у самого трона, поджав под себя ноги, будто в молитве, сидит Баскин, доклад по бумаге читает. Еще несколько человек в зале, но их лиц Арзо не видит, а кого видит – не знает.

Б а с к и н: «Многоуважаемый Прохор Аверьянович! Дама и господа! Я прошу дать мне еще немного время для выступления».

Ц ы б у л ь к о: «Хорошо, так сказать… Тогда и мне чуть подлейте (он, морщась, пьет, фыркает, руками вытирает мясистый нос, рот, и почему-то Самбиеву кажется, что количество пальцев на его руках неодинаковое)».

Б а с к и н: «Товарищи!»

К л а р а: «Я извиняюсь! Применяйте, пожалуйста, демократическую терминологию».

Б а с к и н: «Извиняюсь! Дама и господа! Наконец-то в мире возобладал порядок. От берлинской стены до Фороса – полный консенсус. Как в мире один Бог, так и на земле ныне одна империя – Америка! И это прекрасно – мы победили! За наше усердие нам Федерацию на двадцать лет отдают».

З а х а р К о с т л я в ы й: «А почему только на двадцать? Это наш родной куян».

Ц ы б у л ь к о: «Не перебивай… А действительно, почему на двадцать?

Б а с к и н: «За это время наши ядерные боеголовки выйдут из строя, не взлетят, и народу на такой территории поменьше будет, да и те, одни старики и, как Захар Костлявый, – придурки».

З а х а р К о с т л я в ы й: «Сам ты придурок – жид пархатый».

К л а р а: «Я протестую! Это расизм, это дикость! Разве это демократия? Ущемление прав человека, антисемитизм! Где пресса? Я сделаю депутатский запрос в суд!»

Ц ы б у л ь к о: «Кларочка, успокойся! Захар, извинись».

З а х а р К о с т л я в ы й: «Извиняйте, пожалуйста (не меняя позы)».

К л а р а: «Разве так перед господами извиняются?»

Ц ы б у л ь к о: «Пасько, помоги Захару извиниться».

З а х а р К о с т л я в ы й: «Ой, ой, ой, простите, простите, я больше не буду».

Ц ы б у л ь к о: «Борис Маркович, вы сказали двадцать лет, а я, так сказать, проживу ли столько?»

Б а с к и н: «Ну, конечно, конечно, Прохор Аверьянович, лучшие врачи из Америки приедут, все что угодно заменят, ведь вы сейчас и думаете лучше, и сердечко вам богатырское посадим».

Ц ы б у л ь к о: «Искусственное не хочу».

Б а с к и н: «Нет, нет, только отборное, сильное, испытанное в борьбе, закаленное».

Ц ы б у л ь к о: «Это чье?»

Б а с к и н: «Есть такой народ – чеченцы, сколько их «дустом» ни пробуем, все равно живут, выживают».

Ц ы б у л ь к о: «А про запас есть?»

Б а с к и н: «Хоть миллион».

Ц ы б у л ь к о: «Ну тогда продолжай доклад, только покороче… а ты, так что-о-о, налей побольше».

Б а с к и н: «Дама и господа! Мы успешно претворяем в жизнь всемирную глобализацию. Весь мир скоро будет думать, жить и даже петь на нашем языке, ибо финансовый мир только на нем существует, компьютеры тоже только им владеют. Однако глобализация необходима в экономике, но не в политике. Посмотрите что делает цивилизованная Европа и возрастающая Азия, объединяются, и объединяются против нас. Наш девиз: «разделяй и властвуй». Поэтому в следующем столетии на земле будет не около двухсот стран, а около тысячи аморфных, сумасбродных, карликовых государств. Правда, в России, из-за наличия ядерных боеголовок этот процесс должен начаться только лет через двадцать, а до этого мы будем готовить плацдарм, используя опыт нашей истории – семибоярщину».

Ц ы б у л ь к о: «Какую боярщину? Я один – царь! И пока я жив, границу трогать не позволю! Я не меченый, и может по-русски пропью, но не продам».

Б а с к и н: «Вот, вот! Поэтому мы вас любим, ценим, избираем и будем избирать. А границ лет двадцать трогать не дадим и непокорных обуздаем».

Ц ы б у л ь к о: «А кто это, непокорные нам?»

Б а с к и н: «Наши колонии. Вы насчет суверенитета изволили пошутить, они шуток не понимают, всерьез за это взялись. А чеченцы – так совсем ретивы. Декларации из пальца высасывают, отделились, говорят, в ООН рвутся, даже свою олимпийскую сборную готовят».

Ц ы б у л ь к о: «Так как они выйдут, кругом наши земли?»

Б а с к и н: «Они на краю живут».

Ц ы б у л ь к о: «Где? Принесите карту… Вот это? Так их и не видно».

Б а с к и н: «Не, не, Прохор Аверьянович, не расхолаживайтесь, народ очень дерзкий, свободолюбивый, своенравный».

Ц ы б у л ь к о: «Так мы их дустом иль, как раньше, в Сибирь».

К л а р а: «Нет, нет, это не демократично. Да и что о нас в мире подумают, есть более изощренные, эффективные технологии».

Ц ы б у л ь к о: «Что за бред, зачем нам технологии? Налей… Цыцкнем, пару бомб кинем и все».

Б а с к и н: «Ну зачем так грубо, надо с пользой для себя».

Ц ы б у л ь к о: «Это как? С пользой…»

Б а с к и н: «По этому вопросу Клара ответственна, дадим ей слово?»

К л а р а: «Уважаемый Прохор Аверьянович! Господа! Конечно, мы за права личности, мы за право наций на самоопределение, но чеченцев на волю отпускать нельзя. Посмотрите, всюду они нас поборами обложили, даже уезжаем мы за рубеж, и там нас преследуют. Это страшная мафия!»

З а х а р К о с т л я в ы й: «Эт точно; без понятий, без разбору, без воров, любого замочат, глазом не моргнут».

К л а р а: «Так это не беда, вымогая, они надежно охранные функции выполняют, а тут, в последнее время на какой уровень поднялись, нас потеснили, кислород перекрыли… Посудите, вот один чеченец, весь нефтегазовый комплекс Союза возглавил, так нам развал Союза ускорить пришлось, пока он все не прихватизировал. А ваш «верный» зам, Прохор Аверьянович, второй человек в Федерации – спикер – так он вовсе деспот».

Ц ы б у л ь к о: «Бросьте, бросьте… Он надежный друг, верный товарищ, правда, пить мне вволю не дает, говорит – трезво править нужно, ну так это не беда, он по-российски мыслит».

Б а с к и н: «Вот это и беда. Страшен обрусевший чечен. Вокруг себя русских генералов собирает, против Америки прет и, главное, вас скинуть с престола мечтает».

К л а р а: «Да вот вам крест. На ваш трон зарится».

Ц ы б у л ь к о: «Да не может быть?!»

К л а р а: «Как «не может быть»? Посмотрите, вот газета в Чечне вышла, по федерации гуляет. Здесь чеченские ученые «доказывают», что спикер от бежавших на Кавказ, отрешенных от престола царей – Рюриковичей происходит. Понимаете куда метит, на что намекает».

Ц ы б у л ь к о: «А ну-ка, дай сюда… Где очки?… Вот это да! Ну нахал! А я его куда посадил! Так я вышвырну, как заразу».

Б а с к и н: «Не получится. Окреп. Да и генералы вокруг него».

К л а р а: «Не все. Наши генералы с вами, верны всегда только вам».

Ц ы б у л ь к о: «Где мои генералы?! Пушками его, танками, прямо в логове…»

Б а с к и н: «Это правильно. Похвально. Вас Америка в этом поддержит. Только пока рановато. На его защиту чеченцы встанут, да и все кавказцы, а они народ дурной, отчаянный».

Ц ы б у л ь к о: «Их тоже танками, пушками…»

К л а р а: «Правильно, только еще рановато, вначале надо корни обрубить, в самой Чечне бардак, неповиновение всему создать».

Ц ы б у л ь к о: «Это как? Налей еще, что-то я совсем отрезвел».

К л а р а: «Есть такая технология – управление посредством хаоса. В Чечне создадим полный бардак, хаос».

Ц ы б у л ь к о: «Как мы будем управлять, если они уже неуправляемы?»

К л а р а: «А мы туда верного нашему Уставу генерала пошлем.»

Ц ы б у л ь к о: «Генералы только воевать и разрушать умеют, этому обучены, об этом мечтают».

К л а р а: «В том-то и дело».

Ц ы б у л ь к о: «А чеченцы его примут?»

П а с ь к о: «Примут, примут. Наши люди уже на месте поработали, имидж создали. Да и с ним поработали; язык подучил, нравы освоил».

Ц ы б у л ь к о: «А он справится?»

К л а р а: «Справится, справится, и мы поможем. Он на свободе помешан, в этом деле фанат. Мы ему говорим, пусть несколько лет правит, ничего пока не строит, кстати, он это и не умеет, только подвалы как бомбоубежища, а потом будет война, он ее выиграет, окончательно свободу для чеченцев завоюет, и после этого весь мир – от арабского Востока до Америки и Японии – с благодарностью миллиарды ему предоставит, и он построит в Чечне благоденствие – с золотыми краниками в каждом доме, с верблюжьим молоком в них».

Ц ы б у л ь к о: «А почему верблюжье?»

К л а р а: «Мы подсказали, для него речи готовим… Утопия, «Город Солнца» обещаем».

Ц ы б у л ь к о: «А-а, налей… Так я не понял, а воевать кто с кем будет?»

К л а р а: «Федерация с восставшей полубандитской Чечней».

Ц ы б у л ь к о: «И мы проиграем? Ну-у, вот позор в мое царствование устраивать не надо».

Б а с к и н: «Прохор Аверьянович, во второй войне мы выиграем».

Ц ы б у л ь к о: «Так это даже две войны будет?»

Б а с к и н: «Так вас ведь два раза переизбирать надо. Не волнуйтесь… Тыква, наливай, для чего тебя, остолопа, поставили?»

К л а р а: «С помощью технологии управления хаосом мы их до того доведем, что все оставшиеся в живых чеченцы будут нас умолять больше не уходить, еще больше и больше танки присылать, беспощадно бомбить, нечеченца в руководство ставить».

Ц ы б у л ь к о: «Ой, хороша! М-да… Так этот генерал в курсе этих дел?»

П а с ь к о: «Отчасти… До кульминации войны».

Ц ы б у л ь к о: «А если он, того, разгадает наш замысел, на попятную пойдет?»

П а с ь к о: «Тогда мы его – того…»

Ц ы б у л ь к о: «М-да, так сказать… Вот только воевать с мизерной Чечней позорно!… ведь посмотрите на карту, есть Азербайджан, Армения, Грузия, Украина в конце концов, а это что, позор, курам на смех».

Б а с к и н: «Пробовали, Прохор Аверьянович, армяне с азербайджанцами не воюют, а селами торгуют. Так мы туда этих чеченцев направляли, чтоб они сегодня на стороне армян село захватывали, а завтра за Азербайджан воевали. И в Грузию к абхазам мы их тоже посылали… Бесполезно. К тому же и Запад нам теперь запрещает вне Федерации воевать, говорят, находите, создавайте у себя горячие точки и воюйте сколько хотите, на своей территории делайте что угодно, свою армию разлагайте. А из Чечни создайте свой мятежный анклав и посредством него, якобы в обход Кремля, в непокорные Америке страны оружие поставляйте, а Америка в отместку их будет бомбить. Так что все просчитано, продумано».

Ц ы б у л ь к о: «И все-таки некрасиво мне с маленькой Чечней воевать. Присоедините к чеченцам и другие народы Северного Кавказа, чтоб вторая Кавказская война была».

П а с ь к о: «Пробовали, бесполезно. Не «клюют».

Ц ы б у л ь к о: «А мы им тоже оружием подсобим».

К л а р а: «Классику надо читать, они-то и кинжала порядочного не носили… Не дураки, как чеченцы».

Ц ы б у л ь к о: «Ну да ладно… А этот генерал наш?»

К л а р а: «Зато жена наша».

Ц ы б у л ь к о: «А это чеченцев не возмутит?»

П а с ь к о: «Нет, нет. Она для чеченцев стихи пишет, картины рисует, песни поет, лезгинку танцует, жижиг-галнаш лучше всех готовит, и…»

Б а с к и н: «Ну это перебор, перестарались… Пасько, стихи и картины оставь, а остальное убери из программы».

П а с ь к о: «Может, хоть жижиг-галниш оставим?»

Б а с к и н: «Ну ладно, оставь, пусть чесноком провоняются».

Ц ы б у л ь к о: «А этот генерал с задачей справится?»

Б а с к и н: «Справится, мы ему в помощь еще одного генерала, только к ингушам, направили».

Ц ы б у л ь к о: «Так вы мне хоть в лицо этого генерала покажите».

Б а с к и н: «Пасько, принеси портрет».

Пасько ринулся к выходу, Самбиеву спрятаться некуда, на шум явилась охрана, подглядывающего кинули к трону.

Ц ы б у л ь к о: «Фу ты черт! Так это Самбиев?»

З а х а р К о с т л я в ы й: «Он, он, сволочь длинная, козел кучерявый. Это он меня замочил и Столбище-24 от его мольбы возгорелось».

П а с ь к о: «А его брат Лорса что сделал? Мы для помощи генералу в Столбищах-18 чеченцев готовили, в грозненскую тюрьму перевели. Последний инструктаж должны были дать и оружие впридачу, чтоб беспредел устраивали как положено. А этот Лорса сам бежал и их с собой увел. Вот и сижу я днями напролет – горшки на рынке караулю».

Ц ы б у л ь к о: «А горшки при чем?»

П а с ь к о: «Из этих горшков их кормили. Я их теперь вылавливаю, вручаю, и они вновь покорны нам, а то могут из Чечни бежать и даже нас заразить, а так в горшке наша похлебка, наши деньги, наши удостоверения, а они все наши полковники».

Ц ы б у л ь к о: «Вот это ужас! Огородить Чечню! Санитарный кордон воздвигнуть, танки по периметру поставить!»

З а х а р К о с т л я в ы й: «А этого можно я ножичком попишу?»

К л а р а: «Пошел прочь, импотент вонючий! (Хватает Самбиева за руку.) Один дееспособный мужчина в округе! Я так ждала тебя, почему ты бежал, Арзик?»

Ц ы б у л ь к о: «Клара, так сказать! Ты мне изменяла? Иль хочешь изменить? Вот, всюду эти чеченцы! Захар! Разберись!»

Б а с к и н: «Нет, нет, Прохор Аверьянович, мой дорогой свояк, Клара только Вас любит, вами грезит и живет. Так это Клара?»

К л а р а: «Вот вам истинный крест! (Бросается пред троном на колени.)»

Б а с к и н: «А этот нам и раньше помогал и сейчас поможет, голова у него варит, импонирует он мне, в деле – силен…»

Ц ы б у л ь к о: «Так что-о-о! Мы ведь решили всех чеченцев того…»

Б а с к и н: «Всех нельзя, их не будет – за нас возьмутся… К тому же, при правильном подходе, они, ой, как полезны, дюже верного верны, очень надежны».

З а х а р К о с т л я в ы й: «Не верьте! Враги они, конкуренты, без понятий, любого замочат, глазом не моргнут…»

Ц ы б у л ь к о: «Да-а-а… Так что-о-о… Если они и девок у нас отнимают, то бомбить – так бомбить всех».

Б а с к и н: «Не торопитесь, а сердце для Вас у кого мы возьмем?»

Ц ы б у л ь к о: «А он отдаст?»

П а с ь к о: «А куда он денется? Наступит срок, ваш приказ, и вырвем с душой».

Ц ы б у л ь к о: «Тогда… пусть некоторые пока живут… и свободный генерал – тоже… Только, проверьте, как у него сердце и душа, в порядке?»

…Холодные, леденящие руки коснулись Самбиева, с криком он вскочил, испугал Ларису Валерьевну.

– Арзо, какой-то мерзкий тип… тебя спрашивает. Я открыть боюсь.

Самбиев глянул в окно – рассвело. Еще не придя в реальность от сна, он, как в бреду, побрел через темный длинный коридор, – машинально прильнул к глазку. Кошмар! – оскал металлических челюстей Пасько.

Арзо отпрянул, не хотел открывать, потом ему стало стыдно за свою трусость перед Россошанской, и он решительно, будто рвался в атаку, раскрыл дверь.

– Самбиев, тебе просили передать… Лифт не работает, тяжело поднялся.

– Постой, – поздно опомнился Арзо, пока оглядывал конверт, – а как вы меня нашли? – в пролет лестницы, вслед удаляющемуся беззаботному свисту.

– Хе-хе, – прекратился свист, – еще увидимся…

В нетерпении, только плотно прикрыв дверь, Самбиев распечатал красивый, заманчиво пахнущий, совершенно белый конверт: «Дорогой Арзо! У меня новые телефоны. Пожалуйста, позвони. Я ту сумасшедшую ночь никогда не забуду. Клара».

И тут же визитная карточка: «Верховный Совет РСФСР, Савина Клара Александровна, народный депутат, председатель комитета по делам национальностей», служебные телефоны, и от руки, жирно – домашний, на даче, в машине.

* * *

Планируя в тот же день вернуться вместе с Поллой в Грозный, Арзо с утра поехал в Ники-Хита. Дома царило тревожное ожидание. Оказывается, еще накануне вечером к Лорсе приезжали какие-то ребята в камуфляжной форме, и он, взяв автомат и еще какое-то оружие, уехал, пообещав скоро вернуться. С кем он поехал, куда – никто, ничего не знал.

Этот день, еще один день, во все возрастающем напряжении, подходил к концу, когда усталый, грязный, со странным запахом, но очень довольный – объявился Лорса.

– Я тебе ведь запретил в дом заносить оружие, – еле сдерживая гнев, встретил его старший брат.

– Дайте поесть, – крикнул Лорса женщинам и, скидывая верхнюю одежду. – Ты представляешь, министр обороны, петух. Я его в свой барак даже не впускал. Ныне важный, мне шепчет: «Лорса молчи, пожалей, ну чего в жизни не бывает, я что хочешь сделаю… А там, на таможне, тоже козел, мой ефрейтор, в погонах полковника сидит и даже мной захотел командовать, говорит, государственная граница, всякую чушь несет, а сам карманы на взятках набил и от меня требует. Я с ребятами подъехал… быстро разобрались, навели контроль и порядок… Давай побыстрее, – жене, – и воду поставь, провонялся… не поверишь, брат, как на боевом задании мотались, все объездили, облазили. А знаешь, кто командир танкового полка? Упадешь… Ну просто в зарницу играют. Этот козел и вправду поверил, что может полком командовать, и на меня что-то промычал, я ему при всех слегка дал, а потом урок стрельбы и подрыва показал… Ха-ха-ха… Не поверишь, Арзо, как упали, мы уже уехали, а они еще не встают… Потом за мной в город приехали, извинялись, братались, в гости зовут. Ну ты ведь знаешь, я ведь не пью, не курю, теперь и режим соблюдаю… Короче, всего двое суток – а это заработал.

На нары упал небрежно брошенный, туго перевязанный пресс, с обсаленными купюрами разного достоинства.

– Это за что? – сух голос старшего Самбиева.

– За дело, – не дожидаясь, пока подогреется еда, Лорса жадно вцепился в хлеб.

– За какое дело? – еще суровее глас старшего.

Лорса аж поперхнулся, с трудом проглотил, настроение его испортилось.

– Я тебя спрашиваю – за какое дело?

– Арзо, перестань, – придвинулась мать.

– Уйди, – прошипел он, лоб нахмурился, весь напрягся, как перед прыжком. – Я тебя спрашиваю – какое дело? Молчишь? Так запомни раз и навсегда, наши родители, ладонью сгребая пот со лба, хоть и впроголодь, но честным трудом вскормили нас и людьми сделали… Я не позволю, чтоб в нашу фамилию кто-нибудь пальцем тыкал, проклинал. Самбиевы на тебе не кончатся, и не тебе нашу фамилию опошлять… Ты о нашем буке подумал?

– Так что я сделал? Ныне все так…

– Кто все? Покажи, кто в этом селе, кроме тебя, с оружием ходит? Разве что выродки наших доярок, ты с этих яс хIумш * пример берешь, нас с ними в один ряд поставить хочешь, если не нас, то детей наших, вскормив их хьарам ахчъ *… нет… С голоду помру, но этого не допущу.

– Я с голоду помирать не собираюсь.

– Но в этот дом ты больше такие деньги не принесешь.

С этими словами Арзо печными щипцами открыл настежь жаровню, так, что от пламени еще краснее стало его обозленное лицо, теми же щипцами, как заразу, взял пачку и с силой, без тени сомнения, закинул в глубь огня.

– Не смей… Ты знаешь, как я их заработал?

– Знаю. Применяя оружие и кулаки. Нам такой хлеб и имя не нужны. И в конце концов, к нам во двор тебя ногами вперед принесут… Ведь автомат у всех стреляет, и ты не железный, а наша фамилия опозорится.

– Ты дурак, Арзо, ты ненормальный! Ты знаешь, сколько было денег?!

– Замолчи! Я больше об этом говорить не желаю, и в этом доме перечить мне никому не позволю. Я за всех в ответе! Я старший!

– Ну и отвечай, идиот, а мной командовать ты не будешь!

– Стой, Лорса, – кинулась было вслед младшему сыну мать.

– Назад! – окликнул ее Арзо.

В это время выскочила Полла.

– А ты куда? – еще грубее голос старшего, но дверь захлопнулась.

С веранды по лестнице Лорса проворно взобрался на чердак, загремел металлом у вытяжной трубы. Тем же путем поднялась Полла, стоя на самом верху лестницы, преградила деверю обратный путь. Лорса вернулся с оружием, уперся в Поллу.

– Слушай, Хаз КIант, – тверд голос невестки, – а если твой младший сын, повзрослев, не будет слушать старшего, каково тебе будет? И нам всем, Самбиевым? А сын Арзо Висита, тогда вовсе будет плевать на твоих сыновей.

– Пойми, Полла, – даже в полумраке видно, как зло горят глаза Лорсы. – Ведь у нас ни копейки нет, мы ведь нищие. Это так, чтобы перебиться.

– Хаз КIант, мы не нищие; в чести, в спокойствии живем, и он в корне прав.

– Полла, ты пойми меня…

– Хаз КIант, – перебила деверя невестка, улыбаясь, теплой рукой схватила его, – твоя жена и я столько блюд приготовили. – Загибая пальцы, как бы играя, она стала перечислять самые примитивные национальные блюда чеченской деревни, от яичницы с курдюком и творожной массы в сметане, до кукурузной лепешки с луком и орехами в меде.

– Так я столько блюд и не съем, – рассиял Лорса.

– А говоришь, что мы бедные… Бросай железки, пошли в дом, твоя мать и дети тебя ждут.

– Полла, ты просто золото! Как я счастлив, что ты у нас есть!

Под руку, улыбаясь, поддразнивая толчками друг друга, они весело пошли по веранде к двери. У самого входа Полла вдруг остановилась, будучи чуточку выше Лорсы, она, как дети перешептываются, склонилась к уху деверя.

– Хаз КIант, – печален стал ее голос, лицо озадачено, – мы с твоим братом в Грозный уезжаем. Как ты думаешь, можно мне пойти работать?

– Что значит «можно»? Ты обязана! Зачем училась? Да и нужны нам добрые, толковые врачи.

– Может, ты скажешь ему, а то он бубнит, мол, мужчина семью кормить должен, а жена должна дома сидеть… Так я бы сидела, – тут ее голос сорвался, – д-да н-не с кем, – она всхлипнула.

– Не волнуйся, не переживай, все будет нормально, – погладил Лорса ее руку.

– Как не переживать, если Нана уже намекает, – и совсем тихо, будто для себя, – и он… чувствую… не тот…

* * *

Встреча друзей была буйной, ненасытной. Рассвет застал их за откупориванием очередной бутылки. Дмитрий в тот день на работу не пошел, вновь общались до полуночи, вылечиваясь крепким чаем. Перед сном Дмитрий угрюмо бросил:

– Завтра меня этот подонок снова мучить будет.

– Кто такой? – удивился Самбиев.

– Ты представляешь, до сих пор нас курировал инспектор милиции Селиверстов – дрянь конченная, так он все ко мне приставал, я от него бутылкой с получки отделывался, а сейчас он бежал, какой-то Бакриев на его месте, бородатый черт. Мне кажется, он и по-чеченски говорить не умеет; так этот наглее прежнего, а я что получаю?

– Что, красные ушли – зеленые пришли? – пошутил Арзо, – не волнуйся, мы к нему Лорсу пошлем, пусть с ним пообщается.

Через несколько дней Дмитрий восторгался.

– Слушай, Арзо, твой Лорса – маг. Бакриев прибежал, чуть ли не ноги целовал, говорит, мы, оказывается, родственники. – И в тот же вечер: – Арзо, у Вики брат выезжает, мебель на таможне не пропускают…

Самбиев не дал договорить другу, с важностью:

– Это тоже в ведении Лорсы.

Так потихоньку Арзо загружал «пустячными» делами младшего брата. Поначалу Лорса молчал, ворчал, что это не его уровень, но постепенно смирился, ибо старший Самбиев целенаправленно, увеличивая день за днем нагрузку, заставлял его бегать по разным не понятным инстанциям, адресам, населенным пунктам, вступая в специфический людской контакт.

Каждое, даже самое пустячное, поручение Лорсе сопровождалось строгим инструктажем, в котором указывалась четкая цель и границы позволительной импровизации. Арзо знал, что Лорса – вымуштрованный судьбой солдат и постарается выполнить задание во что бы то ни стало, действуя напролом, «буром», без особой смекалки, с прямолинейной непосредственностью – что не всегда было удовлетворительно и порой порождало ненужные стычки, проблемы. Поэтому, перестраивая брата, Арзо строго контролировал действия Лорсы и требовал после каждого поручения не только результата, но и отчета, как этот результат получен. В основном Лорса направлялся туда, где на пути Арзо появлялись люди в камуфляжной форме, при оружии, с образованием не выше среднего. А так как революцию такие деятели сотворили, то они и пожинали плоды, посему у Лорсы свободного времени было маловато и, задерживаясь допоздна в Грозном, он тоже частенько оставался ночевать у Россошанских, вызывая радость Ларисы Валерьевны и Поллы, и молчаливое недовольство Дмитрия и Арзо – Лорса запрещал в квартире курить и на спиртное косился.

Сам Арзо, как он с важностью говорил, «пребывал в творческом поиске». В кругу своих он восторженно рассказывал, как вот-вот попадет на «золотую жилу» и «заграбастает» миллионы. Поначалу близкие – от Ларисы Валерьевны до племянников – больше него радовались, потом присмотрелись, призадумались, опечалились: видать, у Арзо «не совсем» с фантазией. Эта мысль в основном выражалась глубокими вздохами и сочувственными взглядами, а у Лорсы – напрямую, вслух. И только Полла, преданная жена, твердила: я верю, знаю, предвижу – птицу по полету видно.

Каждый день, ровно в восемь утра, как на работу, выбегал Арзо и весь день где-то пропадал. Единственное, что он смог сделать – это зарегистрировать собственную фирму «Бук». Еще из полезного – он взял в долг у своего «подельника» Шахидова значительную сумму; большей частью этих денег погасил старые долги, остаток абсолютно не экономил, веря в удачу. Удачи не было, была масса пустых разговоров, бесполезных встреч, ожиданий, расчетов.

В тот период многие чеченцы-«воротилы» были помешаны на банковских махинациях. Московские финансовые магнаты, бросая чеченцам «кость», на них списывали все криминальные грехи, создавали им имидж воров, аферистов, а сами вывозили за рубеж миллиарды отконвертированных долларов. Соблазн был велик, но Арзо в эту русскую «рулетку» не сыграл, и не от того, что побоялся, абсолютно нет, просто он посчитал себя выше этой грязной мишуры, не имеющей никакого отношения к бизнесу, и вообще, по духу он знал, что он игрок, и азартный игрок, но в лотерею играть, ждать удачи фальшивого авизо – не его уровень, не его предначертание. Он верил, что человек добьется только того, к чему он стремится, к чему себя готовит, и никакой манны небесной от судьбы ждать не следует, надо работать, все время чему-то учиться, действовать, активно жить, и ничего не бояться, тем более конкурентов!

Умозаключения, конечно, нужны, но гораздо важнее реальность. И никто бы Самбиева Арзо не судил, если бы он строил свои планы в уме, а он каждый вечер с новыми идеями, уже «обсужденными», в целом «решенными», приходит домой, допоздна на бумаге семизначные цифры пересчитывает, как итог – у Ларисы Валерьевны – все что пожелает уже в принципе есть, а она всю жизнь мечтает об аристократическом норковом полуманто; и ходить в нем ей нынче некуда, но желает она себя в нем хоть в зеркало посмотреть, на память внучке фотографию сделать, чтобы висела рамочка в веках, как раньше положено было, на стене, родословную подчеркивала, а потом, чтобы это полуманто внучка с гордостью носила, о бабушке всем рассказывала.

«Щедрость» Арзо не только на Россошанскую распространяется: так у Лорсы будет любая машина; у Дмитрия – компьютер новейшей модификации; вот только Полла мужа расстраивает – ничего не желает.

– Я тебе собственную клинику построю, – шепчет он ей на ухо.

– Ой, не надо мне клиник, позволь простым врачом устроиться, хоть копейку в дом принесу – уже долг проели.

– Что за чушь ты несешь? – вскипает, вновь к расчетам подается.

– Пошли, поспи, – обнимает его ласково со спины жена. – У тебя все получится, не торопись, ведь только-только мы домой вернулись. Ложись, завтра у тебя много дел, давай я успокою тебя, уложу…

Назавтра оговоренное и уже в принципе «решенное» накануне – испаряется. А это не халям-балям, это сделка, либо с никем никогда не виданной, но всеми предлагаемой и всеми покупаемой «красной» ртутью, либо, еще экзотичнее – яд гюрзы или печень акулы. И все это продается в Японию или в Америку, для тамошних больных, только как это в Чечню «проползает» или «приплывает» – логики мышления нет, ибо видно кругом, как всякие, по жизни нищие, козлы, что и штанов не имели – теперь то на «мерседесах» то на «линкольнах» проспект Ленина «рассекают», в раскрытые окна, под музыку жвачку жуют, девочек возят, на тебя – ныне козла – плюют.

Однако этим Арзо не грезит, абсолютно не завидует. Чеченские нувориши, новые люди, эти халифы на час – не его кумиры, не пример. Ему надо что-нибудь фундаментальное, солидное, неординарное. Вдоволь повитав в «воздухе», «обожравшись» брехни, он приземлился. Его бывший преподаватель, ныне министр экономики и финансов, при случайной встрече пригласил его по старой памяти и репутации к себе, предложил должность начальника отдела.

По сравнению с прошлым, Совет Министров независимой Чечни, как Зимний дворец после Октябрьской революции. Всюду грязь, пыль, разбиты окна. Небритые, неухоженные люди с автоматами и пулеметами на плечах шастают, как завоеватели по коридорам, заглядывают в кабинеты, могут запросто зайти, посидеть, просто так для общения, чайку попить, насвай в рот кинуть.

Если человек побрит, и только пистолет у него на виду, за ремень небрежно засунут, то это явный признак воспитанности, меры, деловитости. С таким и поговорить приятно и по возможности помочь ему. Правда, помочь Самбиеву особо нечем, кругом бардак, произвол, на его депеши никто не реагирует, они пустой звон в эхе революции, и наверное, поэтому и зарплату не плотют (именно так модно нынче говорить, а иначе, как на оппозиционера смотрят).

С болью в душе вспоминает Арзо прежний, респектабельный Совет Министров; с яркими, безлюдными, устланными коврами коридорами, с приятными запахами, с шепотом интриг, с тщательно продуманными, ювелирно сработанными и замаскированными комбинациями чиновников по разбазариванию бюджетных денег. Так ведь это было изящество, острый ум, риск, игра, и в конце концов мера. А сейчас что творят? Точнее, как они могут что-либо творить? Они только все смогут «растворить», даже добрую память.

А какие были чиновники! Избранные, вылощенные, отшлифованные! Чтобы стать влиятельным чиновником, надо было пройти, как минимум, десятилетнюю школу отбора, вытерпеть, выстоять, победить. И конечно, средь них были подхалимы Ясуева – кто ворочал финансами. Однако основные дела вели грамотные, уважаемые люди.

Ныне того и в помине нет, однако Арзо стерпелся, кажется, что прошлое – сон, а настоящее – издержки роста, накипь свободы, и все отстоится, на место станет.

На Новый 1992-й год Самбиев для своего отдела организует незатейливый огонек с маленькой елкой. В его отделе двое мужчин (вместе с ним) и четыре женщины. В разгаре скромного веселья грубо постучали. Несколько вооруженных молодых людей сказали, что Новый год – христианский праздник и вообще пить негоже, тем более женщинам. Самбиев попросил нравоучителей выйти, потом попытался вытолкнуть. Его самого вытащили, вывели «для разбору» во двор Совета Министров, говорили, что один на один будут. Был вечер, темно, его в круговую немного потаскали, поваляли в грязи – женщины отдела не дали в волю над ним натешиться.

В другое время Арзо бы на это дело, может, и плюнул бы, но сейчас, живя средь волков, раз вывалявшись в грязи, можно из нее и не вылезти. На следующий день он без труда выяснил, что это охранники одного из вице-премьеров.

Лорса получил задание.

А Арзо сразу же после праздника от министра получил предложение стать замминистром, заодно своих «борзяг» * в охрану аппарата министерства привлечь и в случае проблем их использовать. Самбиев ответил, что борзяг у него нет, охранников тоже, однако в случае необходимости участие примет, тем более что он отныне замминистра, верный помощник, соратник, сподвижник.

Замов всего четверо. У Самбиева самое отвратительное кураторство – социальное обеспечение населения. Защищать население нечем, сам получает зарплату в виде талонов на бензин, через Дмитрия их за полцены продает, кое-как концы с концами сводит. В принципе есть возможность кое-что урвать, кому-то сверх лимита приписать и получить «откат», где-то просто своровать; однако это ему претит, он верит, что идет тяжелое строительство свободной республики, он, и таких очень много вокруг, верит в возрождение республики, верит в свободу, в светлое будущее.

В то же время у входа в Совет Министров толпа людей: стариков, калек, инвалидов, женщин с детьми. Они просят, чтобы их впустили, чтобы им помогли, чтобы их выслушали. Им кое-что обещают, кое-кому действительно помогают, всем помочь средств нет. А толпа недовольных все растет, и это уже другой митинг, совсем ненужный.

– Да что вы за люди? – вышел к народу наиважнейший чин. – Вы ведь знаете, что мы свободную страну строим, что нам тяжело, что мы в блокаде. Как вам не стыдно? При коммунистах не смели, боялись, а сейчас свободу почувствовали, разошлись! Да не чеченцы вы и вовсе не мусульмане! Вы против свободы, вы подкуплены! Идите в лес шишки кушайте, соломой питайтесь!

– Ах, ты гад, паршивец, холуй, зажрался, голос прорезался, человеком стал! – крики из толпы обездоленных: – Вон его!

Народ, зараженный митинговщиной, от безделья хлынул смотреть на новую толпу, масса людей увеличивается. Кризис вновь нарастает, он быстро назрел, вслед за экономическими начались и политические требования.

Самбиев воочию все это наблюдает, как назло, его окно именно в толпу. День толпа, два – поболее, на третий – совсем перегородили движение на центральной улице. Народ называет новую власть ворами, жуликами, проходимцами. И тут видит Арзо: тенью прошмыгнул Пасько; на той стороне, вдалеке, в папахе, окруженный толпой учеников, Домба-Хаджи; еще дальше – из автобусов выходят мужчины, женщины, средь них его доярки.

С обеда начался крик, драки, взаимные обвинения, выстрелы в воздух. Самбиев не смог работать и перешел в кабинет с окнами во двор.

Вечером Домба-Хаджи Докуев и еще несколько стариков выступили по телевизору с обвинениями в адрес «недовольных», прямо называли фамилии зачинщиков, показали фото главного возмутителя – жалкого старца, оказывается, «агента КГБ», которого Арзо хорошо запомнил по искренним выступлениям. Потом еще и еще обличали толпу лидеры разного калибра, зачитали указ, запрещающий митинги, шествия и прочее, пока действует «ЧП».

Наутро толпа стояла. К обеду начались крики, споры, стычки. Арзо по делам вышел из здания Совмина и уже покидал площадь, как раздался сухой щелчок, крики: «держите, убили!» Он хотел уйти, но ноги сами повели обратно. Он растолкал кучу: по изношенному пальто узнал ничком распластавшегося старика, в седой плеши затылка – сажей дырочка, под головой растеклась кровь.

Придавленный голос рядом.

– То, что мы и думать не смеем, они сделали… Нам конец.

– Будь прокляты вы все! – крикнула простоволосая женщина, с растрепанными космами, со слезами на глазах, исступленно махая кулаком в сторону здания Совмина.

Тотчас Самбиев вернулся в кабинет, написал заявление об уходе «по собственному желанию» и, не дожидаясь резолюции министра, забрал трудовую… Издалека он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на уже обшарпанное здание Совета Министров… Оказалось, не зря…

После нескольких месяцев бесплодных мытарств Арзо сник. Теперь нигде не бегал, от всеобщего вранья и пустых хлопот устал, да и денег в кармане просто не было. И как ему ни было стыдно, кормильцем семьи, вопреки его желанию, оказалась Полла. Случилось то же, что и в Столбищах: вначале подружки и знакомые Ларисы Валерьевны повадились к Полле, потом их знакомые, и круг разросся. В Грозном кур, и тем более яиц, нет – дают деньги, не дают – Полла не в обиде, и даже просит не беспокоиться. Заработанное она складывает в широкую вазу.

Арзо деятельностью жены недоволен, ворчит, тем не менее, к своему стыду, почти каждый день содержимым вазы пользуется, и однажды случилось так, что он поехал в Ники-Хита, там на непредвиденные дела вконец потратился и несколько дней не мог выехать в Грозный – не на что было.

От отчаяния Арзо впал в подавленность, следом, как обратная реакция психики – нервный срыв, с криком на мать и оплеухой Лорсе, и вновь спад, растерянность, угнетенность, внутренний надлом, самоистязание; от душевных пыток – переосмысление реалий бытия и своего места в нем. «С волками жить, по-волчьи выть», – итог его страданий. От этого открытия он воодушевляется, внутренне мобилизуется, со скрежетом в зубах злится на себя, готовится к борьбе, к отчаянной борьбе за жизнь, за достойную жизнь, за завидное существование.

Конечно, мысли хороши, но безденежье сковывает любую инициативу, даже поездку в город. И только когда обеспокоенная задержкой мужа Полла примчалась в село, Арзо с ее помощью смог выехать в Грозный, где кипела «волчья жизнь под Луной» *…

Приехали супруги в Грозный, а у Россошанских гость – родственник покойного Леонида Андреевича, пожилой, крепкий на вид, краснощекий мужчина – Тополев.

Вечером Дмитрий и Арзо обихаживали гостя – щедро наливали. Потом поинтересовались, каким ветром занесло Тополева в эти неспокойные края. Выяснилось, что бывший председатель райпо Одесской области, ныне экспериментирующий предприниматель, согласно бартерному договору отгрузил в район Кисловодска триста тонн мяса в обмен на бензин. Одну цистерну топлива он получил еще до отгрузки: как встречный шаг, знак доверия. От этого жеста начинающий предприниматель так расщедрился, что в ответ отправил всю партию мяса, для ускорения операции под посевную компанию. С тех пор ни капли топлива он не получил, и более того – партнеры, некто Малинин и его фирма, – исчезли.

Под прессом долговой кабалы Тополев выехал в Кисловодск, и будучи дотошным советским торгашом, он с завидным упорством, через железную дорогу, выяснил, что его вагоны, не разгруженные в Кисловодске, были переадресованы в Грозный, на республиканский хладокомбинат.

Прямо с вокзала Тополев отправился на хладокомбинат, без труда выяснил, что его мясо действительно здесь, встретился с директором – женщиной Розой, и после недолгого общения, вооруженная до зубов охрана вышвырнула Тополева за ворота и пригрозила – уноси ноги, пока живой.

Рассказывая все это, гость под воздействием спиртного окончательно растрогался, пустил слезу, твердил, что дороги домой ему нет, за семью страшно.

Будучи также под хмельком, Самбиев стал бить кулаком в грудь, мол, чеченцы не такие, справедливые, что он лично завтра, пусть только рассветет, поедет с Тополевым на хладокомбинат и не только отнимет мясо, но и заставит грубиянов извиниться.

Самбиева и Тополева не вышвырнули, их просто не впустили, послали подальше.

От задетого самолюбия, от стыда перед гостем Арзо, кипя душой, заставил себя призадуматься. Ясно, что на грубую силу надо противопоставить, что-то похлеще. У Лорсы, сбитая в неясных передрягах, сплоченная группа из пяти-шести человек, которых Арзо видел мельком. С двоими общался; и глаза одного – Гарби, ростом – метр с кепкой, наводили на него ужас встречи с убийцей. Конечно, рискуя, можно натравить Лорсу на хладокомбинат, однако какие силы стоят за спиной государственного предприятия – неизвестно, и поэтому идя на затраты, а главное, оберегая людей Лорсы, и его репутацию (о ней Арзо особо печется), Самбиев-старший, по рекомендации младшего брата, встречается с командиром чеченского танкового полка.

Танковый полк есть, набран штат военнослужащих, однако тыловое обеспечение отсутствует. Лидеры республики требуют, чтобы «волки» сами себя прокармливали. Обещанные Арзо пять процентов, а это пятнадцать тонн высококачественного замороженного мяса, на несколько месяцев решат проблему с питанием полка.

На рассвете танк и БТР под командованием Лорсы Самбиева приперли мощные ворота хладокомбината. Не впускать технику – невозможно, ворота вот-вот снесут. Вслед за воротами сдаются и остальные «редуты», Арзо и Тополев без оружия, а с договорами и накладными обошли все холодильники, все выяснили и оккупировали кабинет директора. Вскоре примчалась взмокшая Роза с обескровленным от страха лицом; она ничего не знает, просто приняла продукцию на хранение. Условия хозяина продукции обсуждению не подлежат; за хранение и обслуживание, хладокомбинат получает десять процентов, потворство аферистам – прощается.

Безмерная радость Тополева вскоре сменяется такой же озабоченностью: а куда теперь деть это мясо? Перевозить продукцию невыгодно, да и некуда: юг России – продовольственная житница, а в Чечне предпочитают потреблять парное мясо, и цена его невысока. После очередного застолья решено: по генеральной доверенности хранящаяся продукция поступает в распоряжение Арзо, в течение полугода он обязан рассчитаться с Тополевым, по возможности- нефтепродуктами.

Две недели нанятые Самбиевым люди продают замороженное мясо на рынках и в магазинах республики – реализация мизерна, затраты обращения – велики. Нехитрый анализ подсказывает Арзо – через полгода он может попасть в кабалу к Тополеву. Как ни храни, а мясо – скоропортящийся продукт, к тому же идет хищение, и только одна польза – вдоволь наличных средств для существования.

После консультаций с технологами пищевой промышленности вся партия доставляется на пустующий мясокомбинат. В счет выполнения договоров мясокомбината полученная колбаса отправляется в Тюменскую область, в город нефтяников Нижневартовск. Вскоре экспедитор мясокомбината сообщает, что колбасу продали, даже уже съели, а денег нет, предлагают взамен нефть.

Что такое нефть на мясокомбинате не знают, не знает этого и Арзо, однако он давно об этом бизнесе, от которого зависит современная жизнь, думает, посему дает свое согласие и вылетает в Нижневартовск.

В Нижневартовске бардак: только что ликвидирована государственная монополия – головное объединение «Тюменьнефтегаз»; маленькие, разрозненные нефтедобывающие предприятия предоставлены сами себе, сознательно кем-то расшатываются, идут к упадку, чтобы потом, в процессе акционирования и приватизации быть выкупленными за копейки.

Принадлежащие Самбиеву, а точнее кооперативу «Бук» по бартерной сделке тысяча двести тонн нефти никого не интересуют: нефть течет рекой, стоит копейки и девать ее некуда – график транспортировки по трубе расписан на два квартала вперед, самбиевскими «каплями» никто заниматься не желает, не серьезно, да и не знает он, куда ее транспортировать.

И все-таки дотошность Самбиева до того допекла, что главный инженер НГДУ «Покачинефть» выдал справку о принятии на бесплатное хранение нефти кооператива «Бук» сроком на шесть месяцев.

Без ощутимого результата Арзо вернулся в Грозный, и тут от одного знакомого информация: во Владивостоке японцы за большие деньги покупают кроличьи шкурки – где достать?

Частные телефоны в Грозном не работают, город превращается в дичающий отстойник. С переговорного пункта Арзо звонит в Вязовку председателю колхоза Тыкве. Тыквы на месте нет, секретарь вразумительно ответить не может. Тогда Самбиев догадался позвать к телефону Смирнову Свету. Смирнова от голоса Арзо потеряла свой голос и только твердит – «приезжай». Все-таки он узнал, что и глубинную Вязовку перемены не обошли стороной.

Колхоза «Заветы Ильича» уже нет, есть коллективное хозяйство «Завет» и пять полусамостоятельных арендных бригад. Во всей конторе осталось работать пять-шесть человек, они выполняют функции учета и некой координации. На вопросы Самбиева – есть ли в наличии кроличьи шкурки, Света в ответ – любит ли он ее и когда к ней приедет. Кое-как Арзо объяснил, что перезвонит через день; за это время Света должна подготовить всю информацию о товаре, а он – определить степень своей любви.

Повторный звонок очень эмоционален: Света сообщает, что с тех пор как рухнул Госплан, централизованного вывоза нет, и уже два года продукцией затоварен склад Второй бригады. В свою очередь выясняется, что так же в избытке у Арзо накопились чувства к ней, и он мчится на крыльях любви.

Козыряя справкой о наличии собственной сырой нефти, Арзо вновь берет в долг деньги у Шахидова и летит в места своей вольной неволи.

В тот период ломки советского госрегулирования, царили хаос и бестолковщина в экономике, поэтому, по-старинке, многое строилось на человеческом доверии, многое можно было решить на слове, без предоплаты.

От будущего дохода хозяйства «Заветы», а главное, от объема личного вознаграждения председатель Тыква в восторге:

– Самбиев, ты, действительно, вождь! Неужели это возможно?

– Это минимум! – хладнокровен Арзо. – А будет гораздо больше.

Словам Самбиева Тыква не верить не может – еще свежи в памяти удачные проделки экономиста с юга.

По подсказке Самбиева, для надежности его принимают на работу заместителем председателя по сбыту и снабжению хозяйства «Заветы» – временно, с испытательным сроком в три месяца; наделяют всеми полномочиями, дают командировочное удостоверение, доверенность и даже вторую печать, словом, все что пожелает, кроме денег – их в «Заветах» вождя революции нет.

В товарном вагоне Самбиев в одиночку сопровождает груз. Пятнадцать суток мучений. Где-то под Иркутском отбивался от нападения бандитов; в Чите, выйдя за водой, еле догнал товарняк; последние трое суток жил только на воде и даже сигарет не осталось.

Во Владивостоке его никто не встречал, в одиночку он выгрузил продукцию на товарном складе и только после этого, обзвонив несколько номеров, нашел своего партнера-земляка Усамова. Тотчас встретились. Оказалось, что посредником на месте является какой-то двадцатилетний пацан – то ли студент, то ли бандит, а скорее всего просто проходимец. Объяснив, что в городе с гостиницами напряженка, Самбиеву «по большому блату» предложили койку в грязной гостинице колхозного рынка, с удобствами на самом рынке. Арзо обматерил земляка, презренно глянул на местного воротилу и двинулся к стоянке такси. Он мечтал искупаться, даже сам ощущал вонь тела, со стыдом видел, как прикрывает нос напыщенная администраторша гостиницы «Центральная»; только крупная мзда и командировочное удостоверение возымели действие.

В лифт вместе с Арзо вошел маленький японец. Замдиректора хозяйства «Заветы» не сдержался:

– Вам не нужны кроличьи шкурки?

Недовольный японец сморщился и вышел. Оскорбленный Арзо более часа сидел в теплой ванне, еще долго принимал душ. Борясь со сном, всухомятку, прямо в кровати проглотил чуть ли не буханку хлеба. В неспокойном сне мучился от иссохших хлебных крошек, однако встать и очистить постель – было лень, и не было сил.

Наутро Самбиев достал из походной сумки дорогой костюм, купленный еще на свадьбу с Букаевой, белую сорочку, галстук, все это лично отутюжил, и при полном параде спустился в холл гостиницы. До приезда горе-партнеров оставался час, он решил позавтракать. Цены «кусались» и он ограничился кофе. Продлевая удовольствие от мизерной чашки, Самбиев с важностью великого бизнесмена закуривал третью сигарету, когда услышал:

– Малодой целавек, извэните, – русская речь на японский манер.

Рядом стоял вчерашний японец: он был вровень сидящему Арзо.

– Еще рас, простите. Это ты предлагала вчера зайца скурка?

Арзо ответил легким кивком.

– А образ етц?

Два японца поднялись в номер Арзо, болтая по-своему, долго осматривали, даже нюхали выдубленные шкурки. К этому времени подоспели земляк Арзо и местный студент. Впятером поехали на товарный склад железной дороги.

Вновь выборочный осмотр, и начались торги. Самбиев торговаться не любит, да и не умеет, он знает приемлемую для себя цену, однако его партнеры, владея информацией на месте, значительно подняли планку, чем вызывали эмоциональный диспут, недовольство покупателей. Неуступчивость обеих сторон так велика, что сделка чуть не сорвалась, и только вмешательство хозяина товара привело к затишью. Решено было продолжить торг в гостинице, в более удобной обстановке.

В гостиничном номере Арзо приходят к взаимоприемлемой цене, и тут возникает новый вопрос – о форме оплаты. Студент настаивает на форме расчета наличными и только в долларах. Самбиев доллары никогда в глаза не видел, хоть и знает, что это твердая валюта, тем не менее в Вязовке нужны рубли. Однако партнеры Арзо неумолимо требуют наличный расчет, чего не приемлют японцы.

Неуступчивость студента в форме оплаты настораживает Арзо.

– Слушай, студент, – резок голос Самбиева, – какое твое дело, как я рассчитаюсь с хозяйством? Ты свою долю, как посредника, выяснил? Вот ее и получишь в долларах, а сейчас проваливай, остальное не твое дело.

На следующий день из филиала Приморского Внешэкономбанка уходит платеж в Вязовку, выполняются все положенные процедуры по официальному оформлению акта купли-продажи. Прибыль от сделки – три новенькие пачки по десять тысяч долларов – доставлены японцами в номер Арзо. Самбиев получает двадцать тысяч, студент и Усамов, как посредники, по пять.

Решено вечером обмыть сделку в ресторане, а пока троица партнеров расходится. У Усамова еще какие-то дела во Владивостоке, он остается. Самбиев направился в кассы аэрофлота, за две цены достал билет на завтра до Свердловска.

Вернувшемуся в номер Самбиеву показалось, что кто-то здесь был, и не горничная: вещи неаккуратно положены, сумка не закрыта, что он непременно делает. Деньги и документы при нем, а остальное – плевать; и тут стук в дверь.

– Кто там? – встрепенулся подозрительный Самбиев.

– Милиция, откройте.

Арзо только сделал второй оборот ключа, как мощный удар по двери откинул его назад; он успел ударить и от тупой, тяжелой боли потерял сознание…

– Арзо, Арзо, – приводил его в чувство Усамов, – как ты? Хоть кого помнишь?

Хватаясь за голову, стоная, пострадавший с помощью земляка еле-еле встал, лег на кровать:

– Паспорт не унесли? – выдавил он.

– Нет. За базар во Владивостоке я отвечаю. Это студент Сможешь закрыть дверь? Никому не открывай.

После ухода Усамова Самбиев еще немного отлежался, потом поплелся в ванную, в зеркале – иссиня-фиолетовая шишка на лбу.

В кармане пиджака на прежнем месте паспорт, билет и даже все рубли, вот только двадцати тысяч долларов – нет.

Уже когда окончательно стемнело, вернулся Усамов и с ним еще трое чеченцев. Обнимаясь на чеченский манер с земляками, Арзо у всех троих за поясом почувствовал оружие.

– Вот, пока девять семьсот, – Усамов кинул на стол пачку валюты.

Самбиев взял еще слипшиеся от новизны деньги, догадался, что это доля Усамова и студента.

– Мне и половины этого достаточно, – слабо улыбнулся Арзо.

– Нет, не достаточно. За порядок здесь я в ответе, – тверд голос Усамова, – все восстановим. А сейчас, пошли покушаем в ресторан.

Когда входили группой в ресторан, Арзо услышал перешептывание швейцаров:

– Чеченская мафия!

– Ну, сегодня вновь потолок продырявят.

– Лишь бы не буянили.

– Зато бабки какие получим.

За ужином все вели себя степенно, никто спиртного не пил, и Самбиев чувствовал по напряженности лиц, что у земляков впереди еще нерешенные дела.

Поздно ночью, расставаясь в номере, старший из чеченцев крепко сжал кисть Арзо:

– Теперь можешь дверь и не закрывать. Знали б мы раньше, никто бы в этом городе и не посмел. Ничего, ночь темна и длинна, до твоего рейса что-либо выясним.

Наутро, в роскошном «Мерседесе» Самбиева привезли в аэропорт. Один из сопровождающих сам зарегистрировал его билет, и тот же лимузин доставил его прямо к трапу. Когда самолет набрал высоту, Арзо заперся в туалете; в его кармане было две пачки долларов по десять тысяч, одна с почерневшими купюрами. «Еще не достали, – подумал он. – Однако они достанут… любого… Мафия – барт…»

* * *

Томительно, нудно тянулись дни Самбиева Арзо в Вязовке. Каждое утро и вечер он ходил в банк, там же встречал встревоженного Тыкву: деньги упорно не поступали. Первоначальный восторг председателя от суммы в платежном поручении и огромной взятки в рублях от перевода пяти тысяч долларов сменился косым взглядом, насупленностью. Уже пошел по селу слушок, что надо бы с помощью милиции задержать чеченца, ибо деньги вряд ли поступят, а он сбежит в мятежную республику, и весь доход, надежда сельчан – коту под хвост.

Сам Самбиев не меньше, если не гораздо больше, переживает за задержку платежа, с каждым днем все больше и больше овладевают тяжелые мысли, что японцы его тоже «кинули». Он уже пару раз собирался звонить во Владивосток землякам, однако на переговорном пункте он попадал под мощный, непрекращающийся пресс жены Ансара Нины: ее горе от разлуки с мужем, отцом ребенка, так велико, что Самбиев забывал о своих меркантильных интересах и ждал передышки, чтобы прервать печальный монолог и ретироваться.

Женщин Арзо избегает: не до них, да и семейным стал, а тут случайно заметил повзрослевшую поросль – вчерашнюю выпускницу школы, как он сам отметил, чудо-Зиночку.

Только парой фраз перекинулся вольно шатающийся по центру села Самбиев с молодой девчонкой, только раз ее ножками, затаив дыхание, полюбовался, а председатель Тыква при очередной встрече у банка попрекнул его, и тон так груб, будто Арзо уже вовсе не «вождь» и «спаситель», а растлитель юных душ, развратник. В тот же час, от злости так и не войдя в банк, он встретил участкового, ныне вконец спившегося старшину.

– Самбиев, ты и так всех местных красавиц приголубил, хоть Зинку оставь.

– Да пошел ты со своей Зинкой, – огрызнулся Арзо, и в очередной раз на бутылку старому товарищу надзирателю не дал.

– Ну, Арзо, извини! Ну, прости меня! Ну дай на пузырь, ей богу с зарплаты верну.

Самбиев сжалился. Настроение было вконец испорчено, и он понуро поплелся к гостинице бывшего колхоза. Очередная напасть – повстречал Нину, и она о том же, только с большим упреком, оказывается, Зинка ее двоюродная племянница.

– Да не нужна мне ваша Зинка! – кипит Арзо, – оставьте меня в покое, я ей только «здрасьте» сказал.

– Не обижайся, не обижайся, Арзо! Зачем тебе эта смазливая девчонка – пустышка, дура? Я ведь о тебе забочусь. Помнишь, говорила о сестре Юле, вот это – да! Давай познакомлю.

– Не хочу, отстань! – уже дрожь пробирает его. В это время к тротуару съезжает «Уазик» председателя, скрипят тормоза, поднимается пыль. Все, Арзо на пределе нервного срыва, и виной тому не какая-то Зинка, а гнев на самого себя, на проклятых японцев, на эти никому не нужные, провонявшие кроличьи шкурки, на весь мир. Он со страхом осознает, что не в силах сдержаться, что одно лишнее слово из уст Тыквы – и он не совладает с кулаками, изобьет мясистую махину, выпустит в психозе распирающий нутро жар тревожного ожидания.

– Пришли! Поступили, Арзо! – еще не выходя из машины, в раскрытую дверь крикнул Тыква. – Ты действительно, вождь, ты самый порядочный человек!

– Неужели правда? – заорал в восторге Самбиев, подскочил к машине и в бушующем порыве не дал огромному телу председателя коснуться земли, вознес его вверх на руках. Так же, как и поднял, с легкостью бросил Тыкву наземь, радостно, с силой ударил его ладонью в грудь.

– С меня кутеж за новость! – во весь голос завопил он.

– При чем тут ты? – так же громко пробасил Тыква, ответил ударом в плечо Самбиева. – Я должен устроить кутеж, а не ты! Молчи! Я хочу! Я обязан! – председатель мясистыми красными ладонями обхватил свое лицо, – столько деньжищ?! Кто мог поверить?! Как это представить?!

Нина и еще много сельчан окружили ликующих дюжих молодцов; толком никто не знал, о чем речь, но что будет невиданное разгулье – чувствовалось.

Все это происходило в четверг до обеда. Тут же в окружении односельчан Тыква обещает, что в честь Самбиева в субботу в полдень начнется гулянье в актовом зале хозяйства «Заветы»; лучший бычок и несколько поросят с бочкой самогона будут брошены на алтарь благодарности. В планы Арзо это мероприятие не вписывается; с поступлением денег его долг исполнен, и он, как вольная птица, должен мчаться восвояси. Тыкве этой спешки бизнесмена не понять, схватив Самбиева в охапку, он буквально насильно засадил его в машину, повез в контору. В субботу будет официальная церемония, до этого как дожить? Невтерпеж! На председательском столе, как на скатерти-самобранке, вмиг появляется все, что положено. Очень краткие тосты «за тебя», «ну, поехали», «за здравие!», потом и без тостов все поглощается. Самбиев самогон не пьет, только делает вид, как угодно халтурит, а Тыква все красней, разговорчивей, и не скажешь, что он пьян, просто возбужден сверх меры. Не скоро, однако, всю радость «испили», и тут председатель огорюнился. Надо же, такие баснословные деньги поступили, радоваться надо, а невозможно, хоть плачь: хозяйство, как и все сельское хозяйство России, в долгах, плюс непомерные налоги – и снова на счету ноль.

– Слушай, – как только речь о деньгах, изобретателен Самбиев, – так ведь управляющая в банке – твоя родственница.

– Да тут в Вязовке полсела моя родня, – пьян голос Тыквы.

– В Нижневартовске в банке у моего кооператива «Бук» расчетный счет. Есть складская справка о наличии нефти. Сейчас составим договор задним числом о поставке нефтепродуктов и, как предоплату перегоним туда значительную часть… Во-первых, деньги сбережем, во-вторых, нефтепродукты гарантированно получишь, в-третьих, как обычно, твой личный интерес.

– Не понял, объясни еще раз.

Самбиев повторил, но уже подробнее.

– Все равно не понял, но знаю, что ты умница. Что я должен делать?

– Пусть сегодня Света напечатает пару договоров, и завтра утром мы поедем в банк. А сейчас позвони в банк, операционный день закончен; пусть деньги не приходуют, а повиснут до завтра.

– Милый Арзо, я от твоих идей отрезвел. Ничего не понимаю. Делай что хочь, лишь бы меня не засадили и деньжата, ты прав, не на счету, а в кармане лежали.

– Не просто лежали, а отягощали.

– Тем более ты прав. За тебя, Арзо!

На следующее утро похмелялись; Самбиев вновь симулировал, на это Тыква не обращал внимания и, может, был рад.

В местном отделении банка в захудалой конторе перед управляющей Самбиев выступил с рядом предложений в защиту прав колхозников.

– Да не могу я всю наличку на зарплату отдавать, – жаловалась управляющая, – ведь это детские пособия, пенсия и зарплата бюджетникам.

– Это не гуманно – с умным видом полемизировал Арзо, – работники сельского хозяйства, кормильцы села, пятый месяц ни копейки не получают, а деньги ведь на счету хозяйства теперь есть. Это не законно. Если они обратятся в суд, то вы можете пострадать, даже потерять работу.

– Он прав, – поддакивал Тыква, опорожняя очередной стакан с водой.

– Поймите, – продолжал в том же тоне Арзо, – если обанкротится колхоз, то здесь вашего банка уже не будет, некого здесь обслуживать, других производств нет… Да и села Вязовка не будет. Поймите, вы должны мыслить масштабно, по-государственному, с заботой о районе.

– Он прав, – с отрыжкой пробасил Тыква.

– К тому же колхоз вам кровлю переделает, – и, подавшись вперед, шепотом: – и шубы вам с дочкой будут.

– Вы абсолютно правы, – в сердцах бросила ручку управляющая, – колхоз не может зачахнуть. Мы все за это в ответе! Надо как-то бороться с этой демократией, с этой продажной Москвой!

– Как глубок ваш анализ! Какой у вас прекрасный ум, впрочем, как и внешний вид, вы просто цветете. Нельзя ли вас пригласить вечером в ресторан?

– Ну, отчего же не пообщаться со столь галантным молодым человеком, – управляющая, смущаясь, поправила высокую, замысловатую, старомодную прическу.

– Да зачем в ресторан, в этот сарай, – вмешался Тыква, – лучше у нас в гостинице. Там и банька есть.

– Я обещаю, – аж встал Самбиев, – это будет сказочный вечер, вот только, чтоб совесть не мучила, порешаем все дела разом, а там гуляем…

– Это дело, – пробасил Тыква.

– Вот только платежное поручение подпишите. Это в счет исполнения заключенных договоров. Да, я думаю, не надо забивать красивую головушку столь заурядными делами, тем более у нас бурные дела впереди… Просто подпишите. Ведь вы радеете за хозяйство?

– Он очень порядочный человек, – на немой взгляд управляющей ответил председатель.

На следующее утро Самбиев на председательской машине поехал в Столбище за своими бабульками. В Вязовке, они долго пытались хоть что-то купить бабулькам на подарки в единственном полупустом магазине. Толкового, приемлемого для их возраста ничего не подобрали, и Арзо мудро решил, что лучший подарок – деньги.

Торжественное застолье, официально обозначенное «началом посевной», вел сам председатель Тыква. Самбиев восседал рядом в окружении своих бабулек. Под их бдительным оком он много ел, самогон не пил, только чуть-чуть пригублял некачественную водку местного разлива.

Когда тосты поднадоели, животы наполнились, глаза слегка затуманились, громко заиграла музыка, это было как старт – в актовый зал вломилось чуть ли не все село.

После бессонной ночи вид женщин Самбиеву претит, только бабульки ему милы, с ними спокойней. К счастью, Вера сегодня дежурит в больнице, вежливые притязания Светы урезонили бабульки, обозвав ее «селедкой», а тут в центре зала замаячила в танцах стройная фигура Зины с юными телесными дарованиями; ожил Арзо, загорелись глаза, румянец всплыл в щеках.

– Ой, коза длинноногая, – заревновали бабульки, перехватив взгляд «родимого».

– Ну, почему же, даже очень хороша, – не сдержался Самбиев.

– А Полюшка как? – беспокоятся бабульки.

– Она страдает, когда я скучаю. Даже просила, чтоб я ублажался с кем-либо в общении.

– Ну если только в общении, – согласны бабульки. – Хочешь пригласим ее сюда, посидите рядышком, пообщаетесь?

– Вы просто очаровашки! – потирает руки Арзо, теперь и самогон пьет, раз водка кончилась.

Зинка действительно молода, глупа: уминает все с чавканьем, так же пьет, при этом сидя умудряется танцевать, бабульку и Арзо плечами бьет, бессмысленно хохочет.

– Устали мы, родимушек, отправь нас домой, – пожаловались бабульки, когда электронная музыка, барабанный бой загудели в полную мощь.

– Карету к выходу! – приказал Арзо, сам пошел провожать старушек.

Пока целовались, обнимались, плакали, словом, прощались, свежий вечерний воздух улицы вернул ясность в мысли Самбиева, и он подумывает, как бы теперь отделаться от юной Зинки. Проводив бабулек, он еще постоял на улице, покуривая, сделал гениальный вывод, что во всем необходима мера – не управляющая и не Зинка, а что-то посередине, только с новизной чувств. И как бы, сообразно его мыслям в зале он попадает под новую опеку – Нины.

– Посмотри, посмотри, вон моя сестра Юля! Как она тебе, наша красавица? Как я, крупная, умная, бухгалтером в гастрономе работает. А как она начитана, многогранна.

Действительно, грани есть, и такие контрастные. Вот танцует Юля: белоснежный зайчик бантика на кончике толстой, русой косы с ягодицы на ягодицу раздольно прыгает, неугомонно резвится, и хочется Самбиеву его слегка прижать, погладить, остудить этот пыл, умерить шаловливость.

А вот Юля повернулась лицом, улыбается сестре, рукой машет, и Самбиеву ничего не хочется, даже новизна не прельщает.

– Так ты пей, пей Арзо, – подсказывает Нина, – отчего ж ты не пьешь, в честь тебя ведь праздник.

К полуночи и музыка устала, начались медленные танцы, свет погасили. Попеременно с сестрами танцует Арзо, меж танцами самогон стаканами до потери памяти хлещет. Только свежесть воздуха вновь возвращает его в реальность: у него все болит, тошнит, и буквально висит он на крупных плечах сестер, куда-то ведут его волоком.

Все-таки прогулка на чистом воздухе очищающе действует. В квартире Нины он более-менее вменяем, и тут в сувенирный рог наливают ему шампанское, Нина произносит тост за чеченских мужчин. Рог – осушен, чеченский мужчина – свален.

От позыва к рвоте очнулся Арзо, мир переворачивается, он летит в пропасть. Открыл глаза – полегчало. Свет ночника, лежит он на диване, на краю дивана две сбитые женские спины, пьяные, как в тумане, слова:

– Вообще-то все они сволочи… только в этом деле хороши.

– Да-а.

– Что «да»? А ты откуда знаешь? Небось с Ансаром… То-то я замечала, как я на работе, ты сюда. Ах ты сучка! Падла!

– Сама ты сучка!

Начался крик, галдеж. Самбиев воспользовался перепалкой, бросился в ванную вырывать… Сильные, заботливые руки подняли его, отвели в комнату, раздели, уложили. Все равно ему плохо, особенно когда глаза закроет. А тут спиной к нему, глядя в зеркало, душась, в одной прозрачной комбинации – женщина, и почему-то нет косы. Она легла рядом, задышала жаром в лицо: – «Полтора года как уехал… без мужика я. Думаешь легко?»

«Нина – сноха», – искрой промелькнула грешная мысль, он собрал всю свою волю, с силой оттолкнул ее, стал кое-как одеваться.

В воскресенье он «лечился» у бабулек в Столбищах, в понедельник, с утра, вместе с управляющей местного банка поехал в райцентр Байкалово, чтобы головной банк за долги хозяйства «Заветы» не задержал платежное поручение. За услугу пришлось еще одну ночь париться в бане гостиницы. Только после этого Самбиев уехал в Тюмень, оттуда полетел в Нижневартовск и далее на перекладных сквозь комариные тучи до Покачей.

Теперь Арзо общается не с главным инженером, а с гендиректором нефтегазодобывающего управления.

– Десять тысяч долларов? – удивлен нефтяник. – А может лучше рублями, я ведь не знаю, что с валютой делать, куда деть.

– Узнаете, – важен экономист-бизнесмен Самбиев, – рубли от галопирующей инфляции тают, да и вообще это не деньги, так, для булочной в кармане, а доллары и в Африке доллары.

– Так, значит, и перечисление будет?

– Конечно. Через день-два будут на моем счету, и в тот же день я перечислю их на ваш счет.

– Ладно. Только я насчет этого, – директор косится на пачку валюты,- проконсультируюсь с женой и завтра отвечу.

Через несколько дней Арзо с трудом добился подсадки на вахтовый рейс Нижневартовск-Казань-Ростов. В самолете излишеств нет, меж креслами подлокотник отсутствует, здоровенный, толстый мужчина просто уронил в кресло свою массу, всем весом прижал Самбиева к иллюминатору. Хотел было Арзо возмутиться, да как можно, он на птичьих правах, тайком проведен на борт и не должен рыпаться, а то высадят. Когда самолет взлетел, он хотел было всполошиться, зная что теперь не высадят, но поздно: толстяк храпит, чуть ли не гул моторов перекрывая. Как Самбиев ни дергается, ни ворчит, бесполезно, еще сильнее храп, еще теснее ему. Однако это четырехчасовое неудобство с перерывом в Казани никак не сказывается на его радужном настроении: в его кармане новая складская справка – он владеет отныне двенадцатью тысячами тонн нефти в трубе, на порядок «возрос», и это уже не капля в море, а приличный задел для начинающего нефтепромышленника.

После посадки в Казани Арзо попытался пересесть, однако никто к толстяку не стремился. Тогда, умудренный опытом, он решил заранее отвоевать нужную территорию – тоже напрасно: и Арзо аж засмеялся, до того он хил, что легким движением таза толстяк пригвоздил его вновь к иллюминатору. Не сдаваясь, Самбиев заерзал, и тут громовой глас:

– Стюардесса, что это такое? Я специально два места туда – обратно выкупил.

– Потерпите, – взмолилась стюардесса, – молодой человек очень торопился домой.

– Эх, черт, разбудили, – недоволен бас. – Ладно, тогда неси что положено.

На маленьком столике места мало, еда и питье расставляются и на столике перед Самбиевым. Дабы не мешать обильной трапезе соседа, Арзо прикрыл глаза, пытаясь заснуть.

– Ну, давай по одной, – толкнул его в бок толстяк.

– Спасибо, я не голоден.

– Я тоже, но выпить надо.

– Я не хочу.

– Как это не хочешь? Что я алкаш, чтоб один пить, давай за удачу.

Первую бутылку опорожнили в два захода, без перерыва на закуску. После этого толстяк с аппетитом приступил к еде.

– Так ты что не ешь? – возмутился толстяк.

– Я свинину не ем.

– Что, бусурман? – еще недовольней бас. – Стюардесса, принеси курицу, и сыр, и еще что не русское, а то пить скоро не с кем будет, этот без закуски согнется, а я не алкаш, один пить не могу… Пей-пей! Отличная водка!

Чрезмерно напились, вдоволь наелись; Самбиева на сон потянуло.

– Давайте рассчитаемся, – склонилась стюардесса.

Толстяк неуклюже полез в карман, Самбиев опередил – протянул свеженькую, хрустящую стодолларовую купюру.

– Ой, а что это? – сконфузилась стюардесса.

– Это деньги, – вальяжен голос Арзо, он поясняет курс к рублю, размер сдачи и солидные чаевые.

– Вот моя визитка, – иной тон у толстяка.

– К сожалению, свои все раздал, – не растерялся Самбиев, и разглядывая карточку. – Так вы, Николай Семенович, директор ликероводочного комбината? Ха-ха-ха. На продажу водка остается, или всю выпиваете?

– Ге-ге-ге, кое-что оставляю… А вы чем занимаетесь, молодой человек? – заметно отодвинулся директор, загородил проход, свесившись с кресла.

– Я занимаюсь нефтяным бизнесом, экспортом за рубеж, – Самбиев на клочке бумаги пишет свои данные и телефон – не работающий Россошанской в Грозном.

– Так вы чеченец? А не знаете такого – Ахмиева? Он правда, жил в Орджоникидзе, а сейчас, говорят, скрывается в Грозном.

– А почему он скрывается?

– Меня «кинул»… Представляешь, год без сучка и задоринки работали, а потом он мне на восемь мехсекций «воздух» загнал, и еще четыре я ему без предоплаты отправил… Наколол, гад! – вслед необузданный мат на весь салон, и на ухо, шепотом: – Кто достал бы его – половину отдал бы.

Невзгоду встречают прямо у трапа. Самбиева посадили на переднее сиденье черной «Волги». На заднем сиденье директор и видимо его зам. Минут пять-десять они поговорили о делах, потом последовал храп. За городом, в голой ночной степи, Самбиев тоже вырубился во сне.

Шум открывшейся двери, свежий поток воздуха разбудили Арзо. Они остановились у поста ГАИ. Уже светало, более трех часов ехали.

– Здравия желаем, Николай Семенович, – отдал честь инспектор.

В ответ барский тон и машина тронулась дальше.

– Проснулся, нохчо? * Как тебя кликать?… А Арзо… А ты отчаянный малый, ничего не спросил, сел и едешь.

Самбиев спросонья протирал глаза.

– Я здесь, – продолжал бас сзади, – одиннадцать лет был первым секретарем райкома. Демократы сняли… думают надолго. Хе-хе, скоро вернусь, я им кислород перекрою, на коленях поползают.

Въехали в большое просыпающееся село, у солидного здания с надписью «Ликероводочный комбинат «Раздолье» остановились.

Арзо, как и все, вышел из машины, но его в контору не пригласили.

– Вот все, что о нем известно: договора, счета, корреспонденция, – выйдя из здания конторы минут через пятнадцать, говорил Невзгода: – Такое же досье я передал в милицию… Найдешь, век благодарен буду. А в контору, домой – не приглашаю, зарок дал – вас, чеченов, близко не подпускать.

– А с чего вы взяли, что он чеченец? К тому же, по вашим данным, он из Осетии.

– Мне что осетин, что чечен, что грузин – один хрен-дрова… Так что извиняй, дружок, вот машина тебя до автовокзала довезет.

– Простите, Николай Семенович, – задержал прощальное рукопожатие Самбиев, – неужели в вашей жизни все беды только от нас?

– Ладно, прощай… Устал я.

Обозленный Самбиев сел в машину; только тронулись, от взмаха Невзгоды остановились.

– А вообще-то, нохчо, ты прав. Летал-то я в Сибирь для разборок, меня зять, муж родной дочери, кого я в люди вывел, облагодетельствовал, похлеще этого кинул, да еще дочь обнесчастил и мне в харю плюнул… Вот так… – и далее, глянув на водителя, – отвези его до Ростова, и пока в поезд не сядет, провожай… Прощай, – хлопнула дверь.

В Грозном первым делом за три тысячи долларов куплен новенький «Москвич -2141» для Арзо, и подержанная «Нива» для Лорсы. Еще Самбиеву-старшему необходимы офис и хорошая связь – для оперативности. Однако на это средств пока нет, и он, пока Лорса со своей группой выискивает некого Ахмиева, сутками напролет составляет какие-то «наполеоновские» схемы, просчитывает различные варианты, вместе с Дмитрием мотается по нефтяным объектам республики.

Под стать напряженному графику жизни Арзо и его настроение: он со всеми сдержан, сух, неэмоционален, отстранен в быту, в личной жизни. Родные и близкие с пониманием относятся к его замкнутости, видят, что он другим поглощен, и только Полла не может с этим смириться, пытается найти для себя место в его жизни, однако все бесполезно, муж ныне не нуждается в ее ласках, расслабляться от массажа не желает, наоборот, стремится к полной мобилизации, к концентрации всех сил и чувств на достижение поставленной цели. И цель эта – не только заработать много денег, а организовать свое собственное внушительное дело.

Однако Полла не сдается: украдкой, осторожно ложится она ночью рядом с мужем, пытается прижаться к нему. Арзо отталкивает ее, грубо цедит «я устал», отворачивается.

Наутро в квартире нет света, оттого и воды нет. Арзо злой на весь мир, и прежде всего на ближнего – жену.

Завтракает он машинально, без разбору, без аппетита, просто так положено. Напротив, полубочком села Полла.

– Я звонила Нине, искала тебя, беспокоилась.

– Правильно сделала, молодец.

– Она рассказала, – пауза, глубокий глоток, – что у тебя, помимо «почти что жены» Светы и медсестры Веры, еще и Юля есть и совсем юная Зина появилась.

– Внеси в этот список и Нину, – полетела на пол вилка, муж вскочил,- и себя не забудь!

Он стал спешно обуваться во мраке коридора.

– И я в этом списке? – очень тих голос Поллы.

– Все вы в этом списке! – рявкнул муж, выскочил в подъезд.

За рулем машины он напрочь выкинул из головы неприятный разговор с женой, вновь и вновь обдумывал свою речь на предстоящей деловой встрече, глядя в зеркало, беспокоился о своем не тщательно умытом, не выбритом лице, плохой прическе. Как назло, к проезду президента надолго перекрыли движение по центральным улицам и, пробираясь окольными путями, он попал в толчею людей и машин у базарной площади. Кричать и сигналить оказалось бессмысленным, время бежало, он опаздывал, от гнева дрожал, крутя во все стороны баранку попытался развернуться, и тут в поле его зрения случайно попали цветы: много-много цветов. На секунду он замер, одумался. Бросив в непонятном положении машину, не обращая внимания на окрики других водителей, побежал к ярким соцветиям…

– Как хорошо, что ты вернулся, – встревоженно встретила Арзо Лариса Валерьевна.

– Это вам, – вручил он ей один букет. – Где она?

Полла свернувшись клубочком, тихо лежала на кровати. Глубоко склонившись, Арзо глянул в ее безжизненно-бледное лицо; током прошибло его тело.

– Выйдите, пожалуйста, – попросил Арзо Россошанскую, запер дверь.

… Примерно через час, а может более, он слегка расслабил свои жаркие объятия.

– Как ты, Полла?

Ее разрумянившееся лицо пылало жизнью, сквозь испитые розовенькие губы слышалось еще учащенное, сладостное дыхание, вокруг влажных глаз синева упоительной страсти.

Она стыдливо прикрыла глаза, спрятала лицо в его груди.

– В пропасть летела, – сильнее прижалась она.

– Полла, все это брехня…Ты веришь мне, Полла?

– Арзо! Как не верить?! Не губи, ты ведь один единственный у меня на целом свете. Делай, что хочешь, но не отталкивай, не спихивай меня в пропасть, просто…

– Замолчи, не плачь. Я ведь просил тебя не плакать.

– Как мне не плакать – никого нет и не будет.

– Потерпи, будет у тебя еще много детей. Вот я дело налажу, скоро деньги заработаю и поедем мы в Москву на обследование… А сейчас, лучше туда посмотри.

– Какие розы! Арзо! Мой Арзо! Побудь этот день со мною!

* * *

Растерзанная Россия. Начало девяностых. Время кардинальных перемен, растаскивания госсобственности, нелегкое время. Тот, кто был всем, в одночасье становится никем, тот, кто был никем, но грезил стать всем – рвется к трону. Демократия и демагогия – синонимы времени. И если в России хаос во всем, то на периферии, в независимой Чечне, полный бардак; человек с оружием – норма времени, признак, неотъемлемый атрибут строителя свободной республики…

… Трудно, ой как трудно из нищеты выкарабкаться. Брешей много, и пока все не залатаешь, как через сито, уплывает капитал. Хоть и говорят, что во времена перемен в мутной водице можно, слегка рискнув, свою заводь найти и «икру метать», однако так же легко можно на «щуку» напороться, очередной жертвой пасть, а точнее быть съеденным…

Группа Лорсы не без труда нашла «кидальщика» Невзгоды – Ахмиева. Лорса встретился с аферистом, намекнул о грешке, только чуточку вспугнул ныне вальяжного нувориша на «Мерседесе» и поехал к старшему брату с докладом и консультацией, – как быть далее.

Арзо вновь в безденежье, хоть и носит в нагрудном кармане справку о наличии двенадцати тысяч тонн нефти, а свою машину заправить не может – не на что. И только «Нива» Лорсы, будучи на боевом посту, постоянно на ходу, для нее топливо изыскивают, последнее отдают.

Самбиев-старший днем и ночью выстраивает различные схемы, делает расчеты, пешком мотается по объектам. Он считает, что толстяка Невзгоду ему сам Бог послал, и что найдя Ахмиева, он решит многие финансовые проблемы.

Каждое утро, давая задание Лорсе, старший брат его журил, просил ускорить процесс поиска, а когда Ахмиева обнаружили, он вдруг задумался.

– Слушай, Лорса, а этично ль это? Как-никак земляк, одного этноса мы.

– Что значит – “этично”? – тверд Лорса. – Этот подонок сам наворовался: дом трехэтажный строит, на “Мерседесе” ездит, как сыр в масле катается, о репутации народа не волнуется… Ты думаешь, что такие дела нам боком не выйдут?

– Не горячись, Лорса, – степенен Арзо. – Зачем нам в дерьмо лезть, судьями выступать? Бог ему судья, он с ним разберется.

– На Бога надейся, а сам не плошай. Не хандри, Арзо. Я ведь по твоему заданию, столько времени рыскал. Да видел бы ты его?! Отпетый мошенник! Сволочь он, и мне его не жалко, от таких вайнахов – проку не будет.

– Ладно, тряхнем… Пусть рассчитается, а в Ростов мы его не повезем.

– Арзо, в таких делах надо действовать до конца или вовсе не ввязываться.

– Лорса, это открытая вражда, противостояние, ведь за ним тоже люди стоят.

– Это не люди… Мы боремся за правое дело, восстанавливаем справедливость и доброе имя народа, и не только нашего. Ты вспомни, что тебе Невзгода говорил?

– Ладно… Только дай я вначале с ним поговорю, и если не вразумлю, будем действовать.

Увидеть и тем более поговорить с аферистом Арзо не смог, в тот же день Лорса сообщил, что Ахмиева нашли расстрелянным в собственной квартире.

– Неужели я спровоцировал это? – удрученно вымолвил Арзо.

– Разумеется, нет, – циничен Лорса. – Сам подписал себе приговор. Я вспугнул, его убрали, концы в воду, и все шито-крыто… Нет человека – нет проблемы, нет доказательства воровства.

– Лорса, – Арзо думает о деле, – у нас еще есть кое-какая милиция. Наверное, фотографии, заведенное дело по факту убийства есть. Достань копию материалов, я по возможности, отвезу их Невзгоде. Может, это и не гуманно, но слово беречь надо.

Когда Арзо увидел материал уголовного дела, фотографии живого и расстрелянного Ахмиева, ему стало не по себе. Он считал себя повинным в гибели человека. Не имея возможности с кем-либо поделиться переживаниями, пару дней пребывал в угнетенном состоянии, пока посредством Дмитрия Россошанского не повстречался с заместителем генерального директора «Ставропольнефтегаз» Чемодановым.

Деятельность Чемоданова созвучна помыслам Арзо Самбиева. Моментально из сознания выметается печаль от гибели незнакомого Ахмиева: сам себе могилу рыл – заключение Арзо; сделан окончательный вывод – жить и работать надо по-честному, оттого вновь уравновешенность в душе, рвение к делам.

Проблема Чемоданова в том, что «Ставропольнефтегаз» заключил контракт с Венгерской фирмой на поставку тридцати тысяч тонн сырой нефти в первом квартале 1992 года. Уже произведена пятидесятипроцентная предоплата, квартал закончился, а отгрузили только одну «вертушку» – две с половиной тысячи тонн. И это с огромным трудом, с превеликими издержками. Если и далее в таком режиме работать, то сделка обойдется в ущерб, и виной тому заранее не просчитанные, чисто технические нюансы.

Месторождение в Нефтекумске по объемам невелико, до миллиона тонн в лучший год, и технологически завязано на нефтекомплекс Чечни. Прямого выхода к транзитной трубе у «Ставропольнефтегаза» нет, есть прямая ветка только на НПЗ Грозного. Мятежная республика якобы в блокаде, тем не менее поставка нефти и отгрузка нефтепродуктов не прекращается ни на минуту. Однако Грозный принимает нефть, а отправлять может по продуктопроводу и железнодорожным транспортом, только нефтепродукты, но никак не сырую нефть, что заложено в контракте с Венгрией.

Заключая сделку, Чемоданов надеялся перегонять нефть по трубе до перевалочной станции в Чеченской станице Ищерская, а там заливать ее в цистерны и отправлять далее в порт Новороссийск. Вот тут на перевалках и фрахте он просчитался: все дорого, железная дорога график не соблюдает, да и цистерн нет; в итоге – затраты велики, время просрочено, штрафные санкции по контракту довлеют. Так и это не все: хотя «Ставропольнефтегаз» и государственная контора, а этот контракт – воровской; для личной наживы начальники объединения стараются. Эта информация просочилась, и мафиозные группы всех мастей – от уголовников до работников правоохранительных структур обложили нефтедельцов данью за еще не завершенный контракт. В Новороссийске, в Ищерской и даже в родном Нефтекумске Чемоданову нет прохода, а он уроженец Грозного, с Дмитрием в институте вместе учился, и узнав, что Арзо нефтью интересуется да еще и Лорса у него есть, просит поддержки, помощи или совета; и хотя бы на Чеченской территории в станице Ищерской – оградить от поборов за умеренное вознаграждение.

По просьбе Самбиева, Чемоданов только пересказывал возникшую по контракту ситуацию, а в уме Арзо уже родилась блестящая, как он считал, идея.

– Так, значит, у вас есть на тридцать тысяч тонн нефти экспортная квота и лицензия? – перебил Самбиев.

– Даже на пятьдесят есть, – ответил Чемоданов.

– А транспортные издержки – от Ищерской, до порта и далее – стоят двадцать шесть долларов? – наводящие вопросы задает возбужденный Самбиев. – Я обязуюсь для начала доставить в Венгрию двенадцать тысяч тонн нефти в этом квартале, если вы мне заплатите авансом ровно половину. При этом учтите, у вас никакой головной боли, только официальный договор между нами, и столько же нефти вы доставите на имя моей фирмы в Грозный, на НПЗ.

– Неужели это реально?

– Абсолютно, – идя ва-банк, рискует Самбиев.

– А как быть с мафией? – тих голос Чемоданова.

– В Новороссийске у вас пока дел не будет, а что касается Ищерской и, пожалуй, Нефтекумска, то отсылайте ко мне. Отныне я ваша «крыша». И если меня на месте не будет, мой брат Лорса всегда здесь.

На следующий день Арзо и Чемоданов выехали в Нефтекумск, полдня занимались документацией. Под гарантию складской справки и «слова», Самбиев получил аванс за сделку, в ту же ночь выехал в Минводы, оттуда полетел в Тюмень, далее в Нижневартовск и Покачи.

Только сказка легко сказывается, а обещания Самбиева претворяются в жизнь с превеликим трудом. Еще два раза, меняя все виды транспорта, мотается Арзо из Нефтекумска в Покачи: то проблема с договором и доверенностью; то срок с лицензиями вышел; то перечисление за транспортировку по трубе не поступает, где-то в Москве, в расчетно-кассовом центре, якобы на проверку попало, на самом деле прокручивает деньги центробанк, на одной инфляции деньги делает.

Не мытьем так катанием действует Арзо: кого-то ублажает, кого-то убеждает, кому-то угрожает; в общем, с трудом договаривается, оформляет все экспортные процедуры, и когда казалось – все вопросы решены – выясняется, что есть центральное нефтехранилище в Бугульме, в Татарии, и там решается вопрос о сроках прокачки нефти по трубе. На месте выясняется, что очередь Самбиева наступит не раньше, чем в первом квартале будущего года. Двое суток Арзо атаковал все кабинеты учреждения магистральных нефтепроводов – бесполезно: денег на взятку у него нет, а иначе вопрос не решить.

Из Бугульмы Самбиев вновь мчится в Нефтекумск, а это более суток с пересадками, вновь умоляет нефтяников раскошелиться на взятку. Чемоданов и его партнеры уже не верят Самбиеву, разве может человек столько летать?

«Наверное, ты в Грозном отсиживаешься, а нам липовые документы показываешь», – твердят они. Он достает из карманов кучу проездных билетов; нефтяников поражают маршруты и оперативность передвижения; говоря, что это последний платеж, выдают ему наличные на взятку.

– А чем вы рискуете? – в свою очередь возмущается Самбиев, – я на ваше имя уже переоформил двенадцать тысяч тонн нефти, а ваши платежи и десяти процентов от этой стоимости не составляют.

Вновь Самбиев в Бугульме. Лето, жара. Карманы брюк оттопырены двумя пачками тысячных купюр.

В кабинете главного инженера Шакирова, Самбиев бросает в ящик стола двести тысяч рублей, просит хотя бы на третий квартал этого года включить его в очередь. Шакиров упорствует, «плачется», что может только в начале четвертого квартала. Дальнейший торг бессмысленен, расстроенный Арзо возвращается в убогую гостиницу; до его вылета на Москву еще четыре часа; в кармане билет и минимум денег, даже на еде экономит, пьет из крана сырую воду; мрачно ведет невеселые расчеты: только с прокачкой нефти в Венгрию он получит свою нефть на грозненском нефтеперерабатывающем заводе, и ту с учетом вычета штрафных санкций за период задержки. Этот пункт он сам внес в договор, максимально рискуя, уступая во всем, пытаясь всеми способами соблазнить нефтяников Нефтекумска на сговорчивость, партнерство, доверие.

В целом картина ясна. Учитывая ожидаемый уровень инфляции, Арзо проводит два финансово-экономических расчета: оптимальный – четвертый квартал этого года – и наихудший, если нефть будет прокачана только в первом квартале будущего года. Даже второй вариант сулит некоторые доходы, все-таки нефть – дело выгодное, от этого настроение его улучшается. Он обдумывает, чем будет заниматься полгода вынужденного простоя, на ум приходят всякие навязчивые мысли, и тут сухой стук в дверь.

В лицо Арзо сунули удостоверение, весьма деликатно отвезли в прокуратуру.

– Вот ваши двести тысяч, – на столе именно его пачки с согнутыми краями. – Шакиров уже сознался, так что и вы подпишите протокол и отправляйтесь восвояси.

– Таких денег я никогда в глаза не видел, – более чем надо тверд голос Самбиева, и он, радуясь этому, еще больше наглеет – ни Шакирову, ни кому иному я взятки давать не обязан и считаю это позором. У меня вся документация в порядке, можете проверить.

– Мы тебя за твою строптивость лет так на пять усадим за решетку.

– А за что? – не унывает задержанный.

В ход идут все изощренные способы советских допросов: от ласкающего – кофе с сухарями, до жестких – угроз, пытки и насилия. Несколько следователей ведут перекрестный допрос – Самбиев неумолим. Под вечер его отводят в подвал, в отдельную камеру, и следом «залетает ксива»: «Самбиев: извини, я рассказал всю правду. Ты не волнуйся, я все возьму на себя, а ты подпиши, чего требуют, и уезжай, я один легче разделаюсь. Ф.Шакиров».

Хотя Арзо с почерком Шакирова не знаком, однако знает, что такой интеллигентный человек, как инженер Шакиров, попав под следствие, не догадается, да и не сможет без подсказки прислать записку, к тому же, как бы он ни был хладнокровен и жизнестоек, таким размашистым, вольным почерком сразу после ареста не пишут, рука все равно будет дрожать.

Тщательно обдумывая, Самбиев еще раз ознакамливался с посланием, когда к нему в камеру пиная, за шиворот закинули еще одного подследственного – маленького беззубого татарина с запахом водки и табака, и так он был похож на друзей из комендатуры Столбищ, что по телу Арзо аж дрожь пробежала.

– Русские – свиньи, – прошепелявил новенький, вставая с бетонного пола, – вот так они нас, мусульман, изводят.

«Ты смотри», – подумал Арзо, – меня за лоха принимают, подсадили идиота, и он уже знает, что я тоже мусульманин».

– Хочешь курить? – приблизился татарин.

– Конечно, хочу, – поддался дружескому рукопожатию Арзо и, жадно выкурив дешевую сигарету, таинственно прошептал. – Я сейчас хочу поспать, заодно кое-что обдумать, а утром я с тобой, как с местным, посоветуюсь, поделюсь секретом.

– А ты щас поделись, легче спать будешь.

– Щас, – передразнивает Арзо, – не могу, голова так болит, что ничего не помню… Не шуми, береги мой сон и готовься к утренней беседе.

Спустя недолгое время татарин разбудил Самбиева:

– Давай покурим.

– Я ведь тебе сказал, не буди, охраняй мой сон… Иль ты не понял?

– Понял, понял, все понял… Утром и покурим, и поговорим.

Где-то за полночь, основательно выспавшись, посвежевший Арзо проснулся. Знакомый интерьер камеры, рядом, на деревянных нарах, распластавшись, вяло храпит татарин. Самбиев спокойно задумывается над ситуацией. Взятками в России никого не удивишь, многовековая традиция, историческая данность. Видимо, под Шакирова кто-то «копает», вот и попался он случайной жертвой. Как бы себя ни вел, что бы ни говорил Шакиров, у Арзо должна быть одна четкая, ясная и твердая позиция – никому взяток не давал, ничего не знает. Иного варианта нет, и сели даже Шакиров раскололся, надо, сжав скулы, держаться до конца своей линии. По документации у него все в порядке, и как бы его ни мурыжили, отыгрываться будут только на Шакирове.

Вот только одну оплошность допустил Арзо: в его дипломате есть материалы дела расстрелянного Ахмиева, с фотографиями. Мотаясь по стране, он рассчитывал выбрать момент и заехать к Невзгоде в Ростовскую область. Теперь эта услуга могла выйти боком. Конечно, в целом, ничего ему из-за этого не пришьют, однако подержать, до выяснения, определенное время могут.

Наутро опасения Арзо подтвердились. Видимо, поступил ответ на запрос, и следователи уже знают о «богатом» прошлом Самбиева. Вновь вопросы о даче взятки, и затем резкий переход к делу Ахмиева. Готовый к такому обороту, Самбиев рассказывает все без утайки, только привирает, что Невзгода его товарищ.

– А может, ты его убрал, выполняя заказ? – неожиданный оборот принимает допрос.

– Какой мне смысл? – пытается спокойно держаться Арзо, но чувствует, как предательский мандраж прокатился по телу, овладевает психикой, порабощает сознание, сеет губительный страх.

Молодые следователи вряд ли заметили реакцию Самбиева, зато многоопытный главный прокурор уловил ее, надменно усмехнулся. Наверняка, будь иное время, стали бы «копать» и по этому делу, однако ныне не до этого.

– Нечего нам и в этом дерьме ковыряться, – слышит Арзо охрипший бас начальника в соседнем кабинете, – если он даже и сделал это, то нашу работу выполнил, во всероссийском розыске список уменьшил. И слава Богу: пусть друг друга побольше мочат, нам дышать будет полегче. А Шакирова он не заложит, знаю я эту чеченскую породу. Так что пошел он на…, – последовал спасительный мат.

Не веря в избавление, Арзо помчался в аэропорт, за полцены сдал неиспользованный билет, на последние деньги приобрел новый. В Москве остановился у своего товарища по аспирантуре в общежитии сельхозакадемии. Еле-еле сдерживал порыв позвонить Шакирову, поинтересоваться его судьбой, спустя сутки не утерпел – с переговорного пункта поздно ночью набрал домашний телефон.

– Самбиев? – спросонья, не узнаваем голос инженера. – Мужчина… Твое сегодня ушло… Пока больше не звони. Давай! – гудки. Арзо ничего не понимает: неужели его нефть включили в список транспортировки?

Не веря ушам, от нетерпения Арзо сразу же позвонил в Нефтекумск по домашнему телефону Чемоданова.

– Какой Самбиев? Разве вы не знаете который час? – возмущенная жена, и вслед послышался мужской голос. – Арзо! Ты фокусник! После обеда получили телекс, что наша партия ушла… Слушай, выручай до конца. Еще четырнадцать с половиной тонн надо отправить.

– У меня денег совсем нет.

– Что значит «нет»? Ты обладатель целого состояния. До Минвод можешь вылететь? Я тебя встречу.

– Я вначале в Грозный полечу, порешаю тамошние дела, приму от вас нефть на заводе и потом приеду к вам.

– Арзо, это не проблемы, как дважды два – решаемо, пожалуйста, завтра же лети сюда, генеральный лично хочет тебя увидеть, поговорить, отблагодарить.

– Ладно… Завтра встречай утренний рейс в Минводах.

По спецсвязи нефтяников Арзо из Нефтекумска связался с Дмитрием Россошанским в Грозном, через сутки вновь отправился в Сибирь. Из пятидесятитысячной экспортной квоты «Ставропольнефтегаз» исчерпал только четырнадцать с половиной тысяч, и Арзо вместо положенных по контракту пятнадцати с половиной тысяч тонн пытается отправить в Венгрию тридцать четыре с половиной тысячи тонн нефти, полностью используя квоту.

За очень короткий период в Нижневартовске произошли кардинальные перемены. Они связаны не с обликом города, город тот же: грязный, душный, комариный. В корне изменились люди, точнее руководители нефтяной отрасли. Сотни, а может и тысячи москвичей, иностранцев наводнили таежный регион: цена на нефть резко подскочила, а генеральный директор «Покачинефть», который совсем недавно недоверчиво рассматривал доллары и консультировался по этому поводу с женой, теперь требует стопроцентную предоплату и по пять долларов с тонны наличной валюты лично ему, рыночная экономика торжествует!

По перечислению вопросов нет – московская нефтяная биржа якобы «регулирует» цену на нефть, а вот кэш явно завышен. Самбиев торгуется как за свое и после двухдневных торгов добивается снижения магарыча до трех долларов с тонны, ибо особо «зарываться» тоже не гоже, сволочье кругом, на жирный кусок слетятся, и кто тогда огородит гендиректора от рэкетиров?

Закончив дела в Нижнеавртовске, Самбиев набрался наглости и направился в Бугульму. От его появления в кабинете Шакиров чуть в обморок не упал; ни копейки не взял, только документацию и, пообещав решить вопрос в третьем квартале, буквально вытолкнул визитера, плотно прикрыл дверь. Единожды обжегшись в этом городе, Арзо осторожничает: в гостинице не селится, аэропортом не пользуется, на автобусе приехал, так же уехал до Альметьевска и далее, на Казань. До сих пор с потаенным страхом и риском в душе, возит в портфеле дело Ахмиева, и ничего не нужно ему от Невзгоды, только хочет он реабилитировать свой народ в глазах хотя бы одного человека.

В аэропорту Казани Арзо обнаруживает, что есть рейс до Ростова-на-Дону, и летит туда к Невзгоде, несмотря на катастрофический цейтнот, на массу накопившихся в Грозном интересных дел.

Невзгоды на месте нет, говорят куда-то на несколько дней уехал. Арзо даже рад этому, передает секретарю дело и сверху записку: «Так получилось… Не все мы такие».

Поездом на рассвете, после почти месячных скитаний, прибыл Арзо в Грозный, из ведра (в ожидании верблюжьего молока водопровод капризничает) искупался, за завтраком в течение получаса пообщался с Поллой и Ларисой Валерьевной и на своей машине, в одиночку, вооружившись на всякий случай – времена смутные! – пистолетом, тотчас отправился в Нефтекумск для расчета за оказанные услуги.

До неприличия сухо приняли в Нефтекумске Самбиева – дело сделано, и роль услуги умалена. В кабинете гендиректора Арзо вскипел, замахал в гневе руками. По-бандитски небрежно сунутый за пояс пистолет нечаянно обнажился, восстановил память нефтяников и заодно справедливость договоренностей.

За свои труды к двенадцати тысячам тонн Самбиев заработал еще десять тысяч тонн сырой нефти. При нем отправляется в Грозный телекс: «В первой декаде июня 1992 года ПО «Ставропольнефтегаз» поставило на ПТК – Грозный 56 тыс. тонн нефти, в том числе 22 тыс. тонн – принадлежат кооперативу «Бук».

«ПТК – Грозный» – монополия: пожалуй единственное четко функционирующее предприятие – нефте- и продуктохранилище, – посредством которого принимается и отпускается нефтехимическая продукция республики. С приходом новой власти по велению руководства республики, государственное предприятие стало арендным. Кто арендатор – неизвестно. Правда, известно, что руководит некто Мадагов – бывший заправщик, ныне очень влиятельный, чопорный господин; представитель известного монолитного, дерзкого вайнахского клана, который в жесткой, доходящей до кровопролития, упорной борьбе потеснил другие кланы, в том числе и два родовитых тейпа, финансировавших приход к власти президента-генерала и считающих, что мятежный лидер будет верен им и своим словам…

Еще весной, мечтая о нефтяном бизнес, организовывая схему, Самбиев Арзо без особого труда наладил контакт и заинтересованное взаимопонимание со всеми сопутствующими делу структурами: от Северо-Кавказского магистрального нефтепровода и железной дороги до нефтеперерабатывающего завода, различных министерств и таможни; и только с Мадаговым контакт не получался, никак он Самбиева не принимал, ни на какие рекомендации не реагировал, словом, брезговал общением с «мелюзгой».

Тем не менее Арзо не сдавался: до боли в желваках сжимая в обиде скулы, он порой по полдня ожидал Мадагова то в приемной, то у входа в контору, то вовсе у ворот предприятия. Поздний снег ложился на голову – таял; весенний дождь обливал – стекал; первый майский зной мучил – а Арзо упрямо, до стыда упорно ожидая, выстоял.

– Что ты хочешь? – наконец сжалился Мадагов, принял Арзо.

– Поставить нефть на давальческой основе.

– Да ты что?! В нефтебизнесе – киты, они съедят тебя, раздавят.

– Посмотрим, – очень тих голос Арзо, чуть ли не по стойке смирно стоит он перед вальяжно рассевшимся в кожаном кресле холеным начальником.

– А реализовывать куда будешь?

– За рубеж.

– Покупатели есть?

– Сколько их здесь шастает.

– Смотри, «кинут», глазом не моргнут.

– Подстрахуюсь.

– А как с цистернами, с таможнями, с границами, с портом, фрахтом судна?

– Кое-что обговорено, остальное решаемо.

– Когда поступит нефть и в каком количестве?

– Ваше добро на приемку и в течение месяца до двадцати тысяч тонн.

– Ладно… Иди к заму, подпиши договор. По положению, тридцать процентов от давальческой нефти остается республике, остальное узнаешь у зама.

Самбиев особо запомнил, что тридцать процентов от его нефти достанется не кому-либо, а именно родной республике, и выяснил у зама, что «остальное» – значит доллар за тонну наличным, и только – деньги вперед.

Не имеющий опыта внешнеэкономической деятельности Самбиев Арзо не знал, что экспортные операции необходимо начинать с конца, а именно, с покупателя. Желающих заиметь нефтепродукты хоть отбавляй, даже несмотря на смутное время, иностранцы наводнили Грозный, и это не мудрено – разница цен на нефть и нефтепродукты в России и в Европе колоссальна.

Самбиев Арзо первым в республике «загнал» на переработку давальческую нефть и без каких-либо препонов со стороны окологосударственных структур имеет возможность распоряжаться своей собственной продукцией, посему вокруг него особый ажиотаж. Постоянного места дислокации у него нет, нахальные покупатели рвутся в квартиру Россошанских и даже выискивают его в Ники-Хита.

Арзо не спешит. Простой арифметический подсчет показывает, что он ныне миллионер, а если эту сумму перевести в суррогаты-рубли – то миллиардер. Однако, хоть нефть – безусловный капитал, желательно бы обладать более ликвидным богатством, в виде валюты, а для этого необходимо иметь соответствующий антураж, средства, позволяющие успешно и выгодно произвести обмен одного капитала на другой, чтобы свой капитал был не на заводе, а в кармане, под рукой, а частично и в надежном западном банке.

По просьбе Лорсы, а в основном ввиду необходимости наличных рублей, Арзо одним росчерком пера в заявке, стоя перед нефтезаводом, продал одному грузину всего три цистерны, сто восемьдесят тонн бензина и заимел массу денег.

Далее Арзо перерегистрировал кооператив во внешнеэкономическое объединение «Бук-Барт» с лицензией на экспортные операции, арендовал лучшие помещения в центре города под офис, и самое главное, за мизерные, как он ныне считает, деньги провел прямо с телефонной станции в свой кабинет линию спецсвязи, которой ранее пользовались только высшие руководители республики, помимо этого у него есть аппарат с прямым московским номером. Отныне три телефонистки круглые сутки посменно обслуживают его, знают на память все телефоны в Батуми, в Новороссийске, Баку, Дербенте, Махачкале, Нефтекумске, Нижневартовске, в течение трех минут соединяют с любым абонентом, и даже если номер на том конце занят, вклиниваются в разговор, чем озадачивают партнеров Арзо, создают ауру его всесилия. За это телефонистки получают ежемесячную зарплату, значительно превосходящую их жалование, выраженное, как у госслужащих, талонами на хлеб, сахар, бензин. (Обретая свободу, Чечня катится в обратном направлении развития, стремится к военному коммунизму, идет поиск врагов независимости.)

Многочисленные окна офиса обрешечены, поставлена металлическая входная дверь, внутри помещения из железобетона встроено глухое темное помещение – хранилище, где, помимо будущих капиталов, ныне сосредоточена особо важная документация, всех видов оружие.

Последнее – непременный атрибут времени – находится в строгой иерархии Лорсы, который отныне имеет красивую должность – заместитель генерального директора по связям с общественностью. В подчинении Лорсы семь человек, обеспечивающих круглосуточную охрану офиса.

В отличие от предпринимателя Арзо, вечно вращающийся в непонятных кругах Лорса знает криминогенную ситуацию в республике, требует, чтобы старший брат ездил только с охраной, однако Арзо тяготится присутствием вооруженного человека, сам постоянно при оружии, начеку, тоже ощущает неспокойствие обстановки, но на охрану надеяться не хочет, да и знает, что незачем излишне привлекать внимание; если уж нападут, то один человек не поможет – волков бояться, с волками не жить.

Помимо Лорсы еще два зама у генерального директора Самбиева Арзо: первый – Дмитрий Россошанский, который по указанию Арзо, продолжает числиться в государственной нефтяной организации, и рекомендованный старыми знакомыми бывший комсомольский работник, некто Сускиев, ровесник Арзо – маленький, прыткий, на вид очень молодой человек; полиглот, на «ты» с оргтехникой, галантен, вежлив, прекрасно танцует, неплохо поет, наизусть знает Шекспира, Пушкина, Лермонтова; от его тостов в стихах женщины плачут; из жалости к росту, из-за милого лица и маленьких, нежных ручек – любят, прилюдно ласкают.

Дмитрий и Лорса Сускиева не переваривают, по мнению Арзо, они его просто ревнуют к нему, ибо Арзо часто консультируется с Сускиевым – тот более трех лет прожил в Европе и в Америке, знаком с экономикой и юриспруденцией цивилизованного мира, может многое подсказать и посоветовать. Именно он предложил Арзо надежных, респектабельных покупателей из Англии. Богатые англичане в Грозный лететь боятся. Лететь в Англию – дело хлопотное, требующее затрат времени с визой. И вот Сускиев по телефону предложил англичанам прибыть в Стамбул для знакомства с Арзо и заключения контракта.

Трое суток Арзо живет в пятизвездном отеле «Свисс-Кемпински» на берегу Босфора. Все затраты по роскошному проживанию оплачивает английская фирма. Более того, Самбиева повезли в шикарный магазин и, пока он попивал кофе с сигарой, преподнесли очередной подарок – фирменную одежду с головы до ног, ибо только так должен выглядеть нефтяной делец. За рубежом Сускиев незаменим: он и переводчик, и консультант, и внимательный товарищ, словом, родной человек, земляк, владеющий всем, знающий все.

Щедрый жест англичан не расхолаживает Самбиева. На удивление покупателей, он владеет формулой складывающейся цены на нефтепродукты в день коносамента, исходя из цен на Лондонской или Генуэзской нефтяных бирж. Эти сведения он почерпнул, живя в грязной гостинице Нижневартовска, в ожидании поступления банковских перечислений, общаясь с иностранцами и московскими бизнесменами.

В целом Арзо не торгуется, не умеет, он знает ориентировочную цену, дает возможность прилично подзаработать англичанам, и только по форме оплаты возникает спор – тут он неумолим.

Общая сумма сделки – более двух миллионов долларов. Самбиев требует один миллион доставить наличными в Стамбул, он перевезет их в Грозный. Полмиллиона в рублевом эквиваленте должны быть перечислены в Москву на счета «Ставропольнефтегаз» и «Покачинефть» за поставку новой партии нефти, и полмиллиона будут положены на личный счет, открытый в турецком филиале лучшего английского банка – «Ллойдс-банк».

Англичан все устраивает, кроме одного: возить такие суммы наличными – небезопасно. После вежливого спора остановились на сумме пятьсот тысяч наличными, которая передается в Стамбульском филиале банка в руки Самбиева.

В свою очередь, Сускиев советует со временем специально вылететь в Лондон и открыть там счет в банке, в связи с тем, что Турция страна неблагонадежная, может выдать информацию кому угодно, вплоть до органов власти в России, и тогда последуют большие неприятности с потерей капитала и, весьма вероятно, даже свободы.

К тому же турецкая экономика нестабильна, в любой момент филиал банка может обанкротиться и деньги Самбиева – «тю-тю». Примеры сплошь и рядом, Самбиев об этом слышал, что Англия надежней Турции догадывается, и дает добро на вылет в ближайшее время в Лондон.

В итоге, после трех дней переговоров, обговорив все нюансы сделки, подписали контракт, составленный на английском и русском языках.

Оставшись наедине, Арзо спрашивает у Сускиева, сколько он хочет иметь помимо текущей зарплаты от этой сделки.

– Ну-у, – покраснел Сускиев, смутился. – Может это и не скромно, но я рассчитываю на пятьдесят тысяч баксов.

– Что такое баксы? Доллары… Хе… Ты получишь в два раза больше – сто. Доволен?

– Арзо, дай я тебя обниму! Спасибо!… Можно я тебе тоже сделаю небольшой подарок?

– Какой?

– Сейчас самую красивую девочку приведу!

– Нет, – категоричен Самбиев. – До завершения контракта – никаких девочек, никаких гуляний и выпивок… Строгая дисциплина и мобилизованность во всем. Это приказ по фирме.

Все, подготовительная работа завершена. Не теряя времени, прямо из гостиницы Арзо звонит в Грозный. Россошанский отправляется в Ростов-на-Дону для контроля железнодорожников: ВЭО «Бук-Барт» арендовало две вертушки – сто нефтеналивных цистерн – сроком на полгода. Все цистерны должны быть отмыты паром, быть на ходу и отогнаны в Грозный.

В тот же день Лорса направляется по маршруту Грозный-Махачкала-Дербент-Баку для проверки готовности железной дороги и таможен России и Азербайджана к беспрепятственному прохождению составов с продукцией ВЭО «Бук-Барт».

А Сускиев прямо из Стамбула вылетает в Москву, оттуда в Нижневартовск для пролонгации ранее заключенного договора.

Все три заместителя должны выполнить чисто механическую работу – поприсутствовать, без никакого умственного и физического усилия. В этом нет нужды: до них по несколько раз с «боями», с лаской, с угрозой, подкупом и вознаграждением эти пункты навещал лично Арзо – удобрил почву, усластил отношения, наладил контакт, а кое с кем даже дружбу.

… При заходе на посадку от перепада давления Арзо пробудился, протирая глаза, огляделся. Вокруг него на шести первых рядах крепко спят уставшие в трудах челноки, за ними весь салон битком набит турецким барахлом. «Слава Богу, что я не этим должен заниматься, – подумал Арзо. – Да я бы и не смог».

Лайнер коснулся родной земли, Самбиев прочитал благодарственную молитву. Он впервые побывал за рубежом, да и как побывал! Как надо! Он был горд за себя, за свое дело. Он доказал в первую очередь самому себе, что на многое способен, преодолеет все, без страха пойдет на риск, ибо крупный бизнес тех лет в полубандитской России, и тем более в Чечне, – это мужество, где-то подвиг, и неординарность мышления впридачу.

Было заполночь. Шел проливной дождь. Прямо у трапа Самбиева поджидали ребята Лорсы. По мрачному ночному Грозному довезли до дома Россошанских, проводили до дверей, пока Полла не открыла, ждали.

– Как съездил? Все получилось? – сияла жена. – Как ты красив в этом костюме!

– Полла, – обнимая, зашептал он ей на ухо, – основное позади, все получилось.

– Я не сомневалась. Иначе и быть не могло… Пошли.

– Не туда…

Он взял жену на руки, как в день ее приезда в Столбище, стремительно понес в свою комнату… Вожделенное женское тело – красота красот! После долгих разлук – страсть как порох: ярка, сильна, скоротечна… Блаженство рая иссякло, и если мужчина не торопится в ванную, не отстраняется с брезгливым или хотя бы с равнодушием в движениях, а только чуточку ослабляет объятья, сладостно вдыхает позабытый аромат вспотевшей кожи, пальчиками, нежно играет шелковистыми прядями, вслушивается в ее неутоленное, сквозь приоткрытый рот, жадное дыхание, с не злой иронией шепчет всякую ерунду – значит ценит, дорожит близостью, соскучился… Это искренность, чистота и ненасытность чувств, это взаимная радость, это любовь!… Полла в этот миг счастлива!

* * *

Как только из порта Батуми пришло сообщение, что первый состав с топочным мазутом без сучка и задоринки прибыл на место, Самбиев Арзо вылетел в Москву, где его ожидал Сускиев с многоразовой визой в Англию. Любоваться стариной Лондона не пришлось, Арзо торопился обратно.

Всезнающий Сускиев заранее назначил встречу в банке. Из непродолжительной беседы не владеющий английским Арзо, уловил только одно, когда банковский работник повторяя, медленно спросил:

– Вы братья?

– Все чеченцы – братья, – улыбался Сускиев.

– Да, – подтвердил Самбиев и сделал подписи там, где ему указали, вслед за доверенным лицом Сускиевым.

Несмотря на просьбы партнеров погостить в Лондоне, Самбиев в тот же день под недовольное ворчание Сускиева вылетел вместе с ним обратно.

В Грозном ни на минуту нельзя было снимать руку с пульса. Круглые сутки, только изредка уходя домой, Арзо просиживал в сигаретном смоге рабочего кабинета. Днем и ночью по телефону он контролировал ход операции, в зависимости от специфики проблемы направлял в места «прорыва» своих замов, и только раз вынужден был выехать сам.

По вине железнодорожников, произошла задержка состава; срывался отлаженный график поставки. Грозили немыслимые штрафные санкции за простой танкера в Батуми. И тогда Арзо настоял, чтобы одним составом отгрузили не две с половиной тысячи тонн, как положено по норме, а четыре.

– Локомотив не потянет, – кричал начальник отделения дороги.

– Соединяй два локомотива, – по телефону приказывал Самбиев, зная по подсказке начальника грузоперевозок, что это практикуется.

– Дороги не ремонтировались, ветхие, не вынесут они такого веса.

– За все заплачено – значит вынесут, – настоял на своем Арзо.

В два часа ночи раздался звонок в офисе.

– Что мне делать? Меня снимут с работы, посадят, – гробовым голосом плакался начальник отделения дороги.

– Что случилось? – спросонья ничего не понимает Арзо.

– За Гудермесом состав сошел с рельс, перевернулся. Хорошо, что медленно ехали и не бензин везли, а то взрыва бы не избежали.

– Жертвы есть? Остальное решаемо, я выезжаю.

Из-за «ЧП», хоть и ночь в кабинете начальника дороги много людей.

– Без паники! – невозмутим виновник аварии. – Лучше скажите, что надо делать?

– Из Кизляра железнодорожный кран пригнать.

– Так звони.

– Звонил. Крановщик только к восьми на работу выйдет, а пока сюда направят, еще сутки пройдут.

– Не пройдут, – тверд Самбиев, – дай мне кого-нибудь из работников.

В шесть утра Самбиев разбудил опухшего от пьянки крановщика, к половине седьмого были у железнодорожного крана, и тут крановщик, старый рабочий – забулдыга, заартачился:

– Без похмелья не поеду.

– Как это не поедешь? – придвинулся Арзо, в бок воткнул дуло пистолета, – а ну, вперед… После дела купаться в водке будешь.

С превеликим трудом, попортив нервы, набив «шишки», набрав опыт, заимев влияние и авторитет делового человека, Арзо в строго оговоренный срок выполнил первый контракт в неимоверном напряжении. Как было заранее оговорено, полетел с Сускиевым в Лондон и только, увидев на своем счету шестизначную сумму, впервые за три месяца исполнения контракта широко улыбнулся.

Три дня жизни в Лондоне не были отдыхом, поднаторевший в нефтяном бизнесе Самбиев требовал от партнеров пересмотра многих пунктов нового контракта, и особенно графика поставок, из-за нестабильной политической ситуации не только в Чечне, но и на всем Кавказе.

Из Лондона чеченцы вылетели в Стамбул. Там выяснилось, что на Грозный рейсы отменили, а они уже успели взять в банке полмиллиона долларов наличными. Немного подумав, Арзо решил лететь в Баку и оттуда на машине до Грозного.

– Да ты что, с ума сошел? – закричал Сускиев. – Я на этот риск не пойду, мне жизнь дороже. В аэропорту наши деньги просветят, и нам конец! Убьют! Ведь это полмиллиона, тяжеленная сумка! Все будут знать об этом…

– Если боишься, лети отдельно, – вроде спокоен Арзо. – Лучше боятся от наличия денег, чем от их отсутствия… К тому же Дмитрий сообщил, что поступила вторая партия нефти, тридцать тысяч; второй контракт выполнять надо.

– Арзо! – взмолился Сускиев, – отдай, пожалуйста, обещанные мне сто тысяч. Я не могу больше работать, не могу жить в диком Грозном, да и не нужно мне больше ничего. Арзо, послушай меня, ты миллионер, зачем тебе рисковать, еще работать, с такими деньжищами ты, как сыр в масле, кататься будешь в любой стране мира… Послушай меня, ведь все в Грозном знают, сколько ты заработал, под прицелом будешь, опомнись, угомонись…

– Замолчи! – оборвал нытье Самбиев, – на твои сто тысяч и проваливай. И знай, не деньги меня прельщают, мне много не надо, а дело… достойное дело.

– Арзо, – совсем тих голос Сускиева, – ты ведь в Москве представительство открыть хочешь. Давай я там работать буду, ведь тебе расширяться надо, на новый уровень выходить.

– Нет! Трус – везде трус. А дикости в Москве не меньше, чем в Грозном; и там ты сбежишь, как кто-либо топнет.

– Арзо, – все-таки не хочет расставаться с кормушкой Сускиев, – зачем через три границы такие деньги таскать? Кому нужен этот подвиг?

– Горячую кашу есть – тоже не легко, а деньги мне в Грозном нужны. И как их иначе доставлять, ведь ни один банк в республике не работает; мы в блокаде… А теперь выполни последнее поручение – купи мне билет до Баку, и ты свободен.

Больше Самбиев помощнику не доверяет, сразу же как остался один, позвонил в Грозный в офис. По указанию Арзо, или Дмитрий или Лорса должны постоянно быть у телефона. На сей раз оба оказались на месте: Арзо Дмитрию сообщил результаты, пересказал диалог с Сускиевым.

– Не отпускай его Арзо, – обеспокоен Дмитрий, – раз он владеет всей финансовой информацией и даже его подписи в банке, то без переоформления счетов рассчитываться с ним опасно, от этого подхалима что угодно можно ожидать.

Следом трубку взял Лорса.

– В Баку нет проблем, все схвачено, – уверен его голос, – ты ведь знаешь, что мы с Гарби там вытворяли?

– Лорса, вместе мы ездить не должны. Надо страховаться. Ты пришли две машины, четырех человек с Гарби и лично позвони Гасанову, а потом перезвони мне.

Вскоре Сускиев вернулся, с чувством выполненного нелегкого долга, бросил на стол паспорт и билет Самбиева, облегченно вздохнул, стал собирать свои вещи.

– А где мои сто тысяч? – вдруг вскричал он.

– Я забрал, – смотрит футбол по телевизору Самбиев, – свой паспорт тоже мне давай, – холоден его голос. – В Грозном я с тобой рассчитаюсь.

– Не поеду я в Грозный… не дам паспорт.

– Как это не дашь? – встал Арзо, массой надвинулся на маленького Сускиева. – Подобру отдай… Вот так. И не бзди, в Баку нас министр обороны Азербайджана будет встречать и сопровождать до границы. Ты ведь знаешь, что Гарби, да и мой Лорса в Карабахе были,… то на той, то на другой стороне. Ха-ха-ха!

– Твои Гарби и Лорса – убийцы.

– Они воины; а вот если узнают, что ты так сказал, наверняка станут убийцами.

– Ты деспот, Арзо!… Когда ты со мной рассчитаешься?

– Полетишь с Россошанским в Лондон, вместо твоей подписи поставим подпись Дмитрия, и тогда – свободен, сто тысяч твои.

– Ты что, веришь этому русскому больше, чем мне?

– Видишь ли, мой маленький друг, – от злости щурится Самбиев, – я, по-твоему, деспот, Лорса и Гарби – убийцы, Дима – не свой, а скажи мне, кто ты?

– Я – специалист…

– Никакой ты не специалист, деньги любишь, а как опасность – в кусты. Дрянь ты…

Без приключений добравшись до Грозного, разбогатевший Арзо сказочно расщедрился, всех ублажил; последней осталась Полла.

– А тебя как одарить, дорогая моя? – снисходителен тон преуспевающего бизнесмена.

– Позволь на работу устроиться, – жалобно просит жена, – все врачи – специалисты уехали, людей лечить некому.

– Хочешь, я тебе клинику приобрету? – от богатства меценатством заразился Арзо. – Дмитрий перебирается в Москву, там будет представительство нашей фирмы открывать, поезжай с ним. Жить будешь у его жены Ани. Постарайся их свести… По просьбе Ларисы Валерьевны, я Диме только чуточку денег дал, чтобы Вике не достались, а остальные отдашь лично Ане, скажешь, что свекровь так велела… Заодно выбери для клиники новейшее оборудование, изучи что нового в твоей кардиологии… Кстати, и мне польза, что-то сердце шалить стало, о себе постоянно напоминает.

– Еще бы, Арзо, такая нагрузка, бешеный ритм, столько куришь.

– Ничего, вот второй контракт выполню, отдыхать вместе куда-нибудь далеко-далеко, где тепло и море, поедем.

– Арзо, – печален голос Поллы – можно я в Москве проверюсь?

– Обязательно. Букаевы Виситу зажали. Ну ничего, еще богаче стану – сами отдадут… А жена обязана рожать детей, – будто кинжалом резанул он. – Сколько можно ждать? Мне дети нужны, для кого я стараюсь?

Позже, вспомнив этот разговор, Арзо пожалел о тоне, но не о сути – он хочет иметь много детей. Мать и сестры постоянно затрагивают этот тревожащий его вопрос, и даже Лорса, благоволящий Полле, намекает, что Поллу надо подлечить или… Нет, только не это… Где-то на стороне, по пьянке, он погулять может, но не иметь рядом Поллы, жены, родного, близкого, дорогого человека – даже представить невозможно.

Более месяца Полла провела в Москве. Как обычно, Арзо мотается по всему Кавказу, почти каждый день из любого конца звонит в Москву жене, интересуется ее настроением, делами, однако о лечении, хоть и знает, что это главное, – ни слова; боится лишний раз ранить ее. И даже, когда Полла возвратилась, похудевшая, бледная, с синяками от уколов на теле, он ничего не спросил, только все больше и больше отвлекал, подбадривал на открытие клиники. Постепенно Полла сама заразилась этой идеей, в ней нашла утешение, и соревнуясь в делах с мужем, оказалась упорной и настырной, умудрилась зарегистрировать клинику как подшефную организацию «Бук-Барт», нашла помещение, подобрала медперсонал и до того своими проблемами загрузила Арзо, Лорсу и остальных работников фирмы, что, казалось, клиника первична, а нефтебизнес – потом.

– Так, Полла! – наконец не выдержал генеральный директор. – У нас своих забот предостаточно, – без злобы говорил он, – вот твой бюджет, у тебя есть свои работники, сама занимайся своим делом. И помни, больше денег я не дам, ты на самоокупаемости. И еще, твоя деятельность не должна сказываться на моей личной жизни – ты моя жена.

Этот разговор происходил в кабинете Самбиева. Полла сидела боком к нему на стуле для посетителей. Она вся, вплоть до ушей, зарделась, опустила голову; с кокетством брошенная на заманчивую грудь не длинная, но толстая коса безвольно свисла, сникла, как позабытая, за ненадобностью повешенная на стену, вдоволь избитая плеть.

– Я не смогу быть тебе женой, – тяжело глотая, с трудом, шепотом выдавила она. – Я… не рожу. Стон вырвался из ее груди, еще ниже она склонила голову, прикрыла лицо руками, задрожала всем телом.

– Брось! – вскочил Арзо, обогнул стол, обхватил плечи жены, что-то хотел сказать, но в это время зазвонил телефон.

Самбиев бросился к аппарату, Полла выбежала из кабинета.

Вечером после ужина угнетенно-молчаливая Полла поставила в коридоре приготовленную к поездке дорожную сумку мужа. Арзо должен был выехать в Минводы, оттуда лететь в Нижневартовск.

– Я сегодня не поеду, – сказал он.

– А дело? – удивилась жена.

– Дело – для благополучия нашей семьи. Я не могу тебя в таком настроении оставить… Иди ко мне, – и нежно, на ушко: – Что с тобой?

– Я нормальна, – выдавила она подобие улыбки.

– Эх, Полла, Полла! Что я из тебя сделал? Где твоя лучезарная улыбка? Неужели я тебя довел до такого состояния?

– Нет, Арзо, нет! Ты мне все… Это я… Что мне делать? – лбом уткнулась она в его плечо.

– Любить.

– Ах! Как я люблю, как я страдаю.

– Не страдай и меня не мучь.

– Арзо, тебя мучить не буду, и никому не позволю… Что мне сделать?

– Улыбнись…

Рано утром, провожая мужа, Полла спросила:

– А клиникой мне… заниматься?

В ожидании ответа она затаила дыхание, потупила горящий взгляд. Арзо надолго уставился на нее: с клиникой он поторопился, ему не нужна жена-врач, но раз Полла этим заразилась, в этом находит утешение и отвлекается от горестных мыслей, сквозь зубы, сжалился: «Занимайся».

* * *

У станицы Стодеревской, что на границе Ставропольского края и Чечни, на усиленном контрольно-пропускном пункте машина остановилась, от прокуренных, резких голосов сидящий на заднем сиденье Албаст Докуев проснулся. Уже рассвело, в затемненное лобовое окно заглядывало еще не жалящее летнее солнце. Ретивая оса залетела в открытую дверь, пронеслась по салону, закружилась вокруг облизанных спросонья толстых губ Албаста, от резких взмахов испуганных рук, заметалась, зажужжала, найдя выход – улетела; воцарив тишину.

Албаст со страхом огляделся: колючая проволока, рвы, дзоты, танк и бронетранспортер. Вооруженные до зубов российские солдаты с озверелыми лицами обступили машину. Увидев предъявленное сидящим за рулем Мараби удостоверение, сдобрились, скучковавшись, о чем-то поговорили, угостились его сигаретами, отпустили.

Буквально через пятьсот метров – следующий пост. Никаких дзотов и строений, только откуда-то притащенный, прострелянный вагончик без окон; во что попало одетые, обросшие молодые вооруженные люди. На плакате «Чеченская Республика – Ичкерия» – снизу волк и еще какой-то непонятный символ. Вся эта картина напоминает Докуеву Албасту сцены из старых пиратско-бандитских фильмов; и если на российском посту он только страшился, то здесь это чувство усилилось несдерживаемой дрожью во всем теле. Однако говорливый Мараби и здесь раскрепощен, снова показывает удостоверение, и они продолжили путь.

Когда посты давно остались позади и уже проехали станицу Ищерскую, Албаст окончательно успокоился, глубоко вдохнул, восстанавливая встревоженное дыхание, спросил:

– У тебя, Мараби, удостоверение одно или несколько, на все случаи жизни?

– Хе-хе, – ухмыльнулся бывший нукер Домбы, лукаво лыбясь, ничего не ответил, притопил газ мощной иномарки, сделал громче вульгарно-простецкую песню чеченского исполнителя на русском языке; с высокими словами, с непонятным смыслом.

– Да, Мараби, – пытаясь перекричать бренчание музыки, крикнул Албаст, – только ты от этой ситуации выгадал.

– Х-хе-хе, – вновь ухмыльнулся Мараби. – А ваш отец Домба-Хаджи?- искоса с укором глянул он, больше ничего не проронил. Ныне не стесняясь некогда влиятельного старшего Албаста, без его разрешения закурил очередную сигарету, смачно сплюнул, ветер в приоткрытое окно подхватил капельки, до противности слегка оросил лицо сзади сидящего Албаста.

Больше говорить с Мараби было не о чем, до этого поговорили, поругались насчет политической ситуации в республике, поссорились. Давно не бывший в этих краях Албаст внимательно оглядывался.

– Да-а-а, – как бы для себя сказал он, – раньше здесь все было засеяно, сколько скота паслось, а ныне?

– Свободные волки не сеют, не пашут, – надменно бросил Мараби.

– А воруют, – в тон ему поддразнил Албаст.

– Воровали и грабили – вы, а мы сейчас хотим навести порядок.

– То-то и видно, даже столь доходные виноградники в запустении.

– Шариат запрещает производить и тем более пить вино, – серьезно сказал Мараби.

– А наркотики?

Шофер ничего не ответил, только со сморщенным в неугоду лбом, сурово глянул в зеркало заднего вида, потом до фильтра, глубоко втягиваясь, докурил сигарету, бросил в окно, вслед плюнул; и вновь лицо Албаста ощутило мерзкую росу, пепельно-никотиновую гарь.

За станицей Алпатово до Наурской ровная, прямая дорога. Мараби прикрыл окно, включил кондиционер, приятная прохлада поползла по ногам, освежила тело, а потом сознание Албаста. С тоской вглядываясь в скучно-монотонный пейзаж степи родного притеречья, Албаст глянул на часы: еще час-два и он увидит мать – Алпату. По ней одной он ныне сильно скучает. Только мать осталась самым родным человеком на свете. Конечно, все остальные родственники, слава богу, живы-здоровы, но теперь после стольких пережитых потрясений между членами семьи Докуевых легла незаживающая расщелина, которая никак не стянется, не замуруется – нет для этого предпосылок, нет позывов. Да и как сойтись, если в корне поменялась жизнь, изменилось положение, но не осознание.

Так, к примеру, взять этого Мараби. Ну и что, что он сегодня важный чин в службе национальной безопасности, что-то вроде бывшего КГБ в Чечне? Конечно, он сегодня богат, надменен, важен и своим удостоверением свободно козыряет и в Москве, и в Ставрополе, и тем более в Ичкерии. И бизнес его, некогда порожденный и поощряемый им, Албастом, и его братом Анасби, сегодня, говорят, как никогда процветает, баснословные доходы приносит. А занимается Мараби, как и ранее, проституцией, наркотиками, и если ранее все было на полукустарном, подпольном уровне и был он подмастерьем, исполнителем заказов и прихотей Докуевых, то ныне он босс: совершенно безнаказанный, да и кто его в республике теперь наказать может? С размахом развернул он свое грязное дело и теперь, легализуя капитал, наживая доброе имя благодетеля, раздает щедрую милостыню нуждающимся, особенно односельчанам, открывает и строит магазины, кафе, бензозаправки, словом, одной рукой творит, другой травит. И пусть у него теперь огромный дом в Грозном, такой же строит в Ники-Хита, две молодые жены и еще о двух, как шариат допускает, он мечтает, для Албаста Докуева Мараби Докуев, как был нукер отца и их семьи, так и останется. Доказательство тому – попросил Албаст отца по телефону прислать кого-нибудь понадежней за ним в Ставрополь, Домба-Хаджи прислал именно его – верного слугу Мараби. И как ни богат сегодня Мараби, как ни важен, как нос ни задирает, а Домба-Хаджи приказал: видать, все-таки повыше должностью он в иерархии какой-то службы, хоть и Мараби не пешка, как-никак подполковник СНБ. А для Албаста – пусть он хоть генерал, все равно он тот же нукер с восьмиклассным образованием, вечный холуй их семьи, ныне – отъевшаяся мелюзга. И давно, прямо при встрече в Ставрополе, поставил бы на место Албаст этого идиота – выскочку, в крайнем случае, куда следует «послал» бы, так в стратегическом плане нельзя: поводырь нужен, и как ни крути, в минуту опасности свой – родственник, тоже Докуев. К тому же, если отец Албасту в очередной раз денег не даст, может отказать, надоел, то придется к этому нуворишу за подаянием обращаться… Вот так! Такова жизнь! И кто бы мог подумать?! За какие-то два неполные года некогда преуспевающий Албаст стал не только нищим – в долгах погряз. И сам он так не считает, но даже близкие, не стыдясь, вслух твердят – вконец опустился. Может, так оно и было, но прошло. Албаст твердо уверен, что темная полоса его жизни миновала и он потихоньку, с трудом выползает из трясины. Нет, все станет на свои положенные места, все восстановится, и такие как Мараби останутся в нукерах, а он, грамотный, солидный, еще сохранивший природную красоту, зрелый мужчина, Албаст Докуев, вернется на достойные его ума и мужества позиции.

Под эти мысли подъехали к терскому мосту у Червленой. Многочисленный вооруженный пост, обросшие, дикие для Албаста лица. Мараби даже не вышел и удостоверение не показал; здесь, ближе к городу, его уже в лицо знают, заискивающе улыбаются, обнажая покрытые никотином, а скорее, горечью насвая, почерневшие, не совсем здоровые зубы.

– Как дела? Что нового? – крикнул в окно Мараби.

– Да хреново, митинг оппозиции в Грозном совсем оборзел, нашего президента турнуть хотят…

– А мы для чего?

– Ясно дело – всех козлят-оппозиционеров придушим. Ха-ха-ха, а сигаретка у тебя есть? – постовой, прикуривая, заглянул в богатый салон, с нескрываемой завистью причмокнул губами: – Вот это машина!

– Ты еще не заимел? – пренебрежителен тон Мараби.

– Скоро, ой как скоро! Президент уже команду дал: волк должен грабить, а не с голоду выть! Ха-ха-ха!

– Молодец! Так держать! Ну, я поехал.

За постом, как назло Албасту, вновь прикуривая, Мараби глянул в зеркало заднего обозрения – их ненавидящие взгляды встретились; Албаст уступил, отвернулся, с горечью подумал, что даже в этом не тверд, а о прочем и говорить нечего; вот за эту интеллигентность, якобы воспитанность, пострадали все, в том числе, простой народ.

– Ты смотри, на жизнь генерала-президента зарятся! – перебил мысли Албаста Мараби и вновь отхаркиваясь смачно выплюнул, громко крикнув: – Козлы!

– Да, именно козлы, – мысленно поддержал его Албаст. – Хм, вот и генерал?! – тяжело подумал он, припомнив, как впервые в середине 1991 года, будучи у власти, случайно встретился с генералом, еще не президентом, в доме своего отца. Обшарпанная обувь; невзрачный, абсолютно не похожий на чеченский, облик, нервный, мечущийся взгляд; очень вялая, маленькая кисть; непонятный для слуха получеченский говор, и только переспросив, когда генерал ответил по-русски, Албаст его понял, снисходительно ухмыльнулся… Дурак был.

Как обычно бывает в таких самосудных размышлениях, Албаст быстренько принизил свою роль в истории, перевел, как ныне принято на людях и с самим собой, огонь критики на другого, бывшего лидера республики, своего бывшего тестя – Ясуева.

Да, Ясуев – дрянь. Как его назвать иначе, если не уберег народ, не сохранил республику? Конечно, можно оправдываться, что были силы извне, что они и сейчас есть, и с ними не справиться. Так другие-то справились.

Ведь точь такая, если не похлеще, взрывоопасная ситуация была и в Татарстане, и в Дагестане, и в Кабарде, и в Адыгее. Так лидеры наций с ситуацией справились, сумели противостоять смутьянам, дали отпор злым силам, а Ясуев не посмел, забоялся и другим не позволил; спокойно жить дальше, хоть где, лишь бы сытно, захотел.

Взять хотя бы соседний с Чечней Дагестан. Теперь это Албасту доподлинно известно. В отличие от однородной Чечни в Дагестане с десяток, а фактически и более разных народов проживает. И вот в начале девяностых появились здесь, как и в Чечне, митинги, да у каждого народа свой, и у каждого митинга один-два новоявленных лидера – тоже как в Чечне, то ли генералы, то ли уголовники, а в общем отщепенцы. Тогда, чтобы противостоять этому хаосу и раздраю, который мог привести к страшным последствиям в многонациональном Дагестане, собрались подлинные лидеры народов на загородной даче и решили теми же методами противостоять смутьянам, дабы сохранить порядок в республике, сохранить свою власть, в конце концов сохранить свои жизни. И в этом тайном круге представители разных народов, которые генетически не приемлют друг друга, и тем не менее под общей угрозой они отбросили свои амбиции, крепко сплотились, решили еще неделю, дней десять подождать, выяснить ситуацию, а для поддержки или просто зондажа ситуации, в Москву послали своего представителя. Через день из столицы сообщение – прямо в своем номере гостиницы «Россия» представитель неизвестно кем убит выстрелом в затылок.

Это был удар в назидание. «Или мы, или нас!» – твердо, смело решили лидеры Дагестана и, не дожидаясь недели, сразу собрались, поклялись: каждый разберется со смутьянами от своего народа, срок – одна ночь.

И хотя из-за утечки информации, кто-то донес, за ночь не справились, однако в три ночи волна загадочных, жестоких убийств с обеих сторон, пронеслась над взволнованным Дагестаном. Выкинуло на берега пену, спесь, что-то на дно опустило, а в целом выровняло ситуацию, угомонило политизированный люд, перебило охоту зариться на власть, призывать к борьбе, к революции, к беспорядку.

Разумеется, в Чечне по объективным причинам ситуация была тяжелой; только в советский период, не говоря об ином, истерзанный варварской депортацией вайнахский народ боялся новых издевательств, репрессий и жаждал от первого родного лидера Чечни доброты, порядочности, внимания. Однако Ясуев этой сентиментальностью не страдал, другим был поглощен: усилением своей власти, личным обогащением. Не сумел он стать лидером нации, не сделал существенных начинаний, даже не нашел добрых слов, просто навстречу шагом не ступил. Он с народом не считался, а когда настал решающий момент, оказался трусом – бежал, и не куда-нибудь, а в ругаемую им же Москву…

Теперь с ненавистью глядя на разжиревший, в складках и прыщах, чисто выбритый затылок Мараби, Албаст в глубине души, с укором для себя понимает, что отчасти и он, как и многие другие, помимо одного Ясуева, повинен в случившемся.

В начале сентября 1991 года, когда еще толпа митингующих не выкинула из здания Политпроса законный Верховный Совет и Ясуева, он, Албаст Докуев, тоже депутат, не последний человек в республике, высказал большую заботу о женщинах и детях, и с одобрения тогдашнего тестя вывез в Москву свою жену, детей, тещу, других родственников Ясуева, хоть и говорили, что неспокойно в России после ГКЧП, однако все же не свои, чумазые. И несмотря на обещание всем через сутки вернуться – не смог: обустраивал родню в Москве. Ведь хотя есть в столице и у него, и тем более у Ясуева огромные, благоустроенные квартиры в самом центре, даже дачи есть, а все равно надо прописать, театры, цирки, парки показать, детей в школу устроить. И пока он о семье заботился, Верховный Совет и Ясуев вылетели, власть потеряли.

Тогда тем более Албаст поехать в Грозный не смог; тяжело вспомнить, но то ли понос, то ли запор, словом, несносный недуг скрутил его, задержал в столице. И даже опальный Ясуев еще в Грозном, а все члены элитарного клуба, да и не только они, к удивлению, Албаста, уже давно в Москве, припеваючи в беззаботности живут, ностальгией по грязной Чечне не страдают, квартиры купили, на работу устроились, фирмы пооткрывали.

Вскоре в первопрестольную прибыл и сам Ясуев. Чтобы он сильно не обижался, не гневался, за труды пред родиной ему еще одну шикарную квартиру в элитном доме выделили, на высокую должность, прямо в «супротивном» стане, в администрации президента, устроили.

Видя это, озадаченный зять с поклоном и сочувствием, как «выздоровел», поплелся к сватам, а его не приняли, даже обругали, предателем обозвали. Да и как не обозвать, если его родной отец Домба-Хаджи ныне важный реформаторский орган, комитет старост, возглавляет, каждый вечер по телевизору всякое вранье горланит. А зять Албаста Майрбеков, кто по протекции Докуевых министром МВД стал, в лихую годину в стан врага переметнулся, ту же должность сохранил и Анасби Докуева в заместители назначил.

Разозлился Албаст на сватов, в отместку на жену Малику с кулаками набросился; в ответ то же самое, только с криками, проклятиями, причитаниями, и если в Грозном пошумели бы по привычке и позабыли, то в Москве – нет, все-таки цивилизация сказывается, вызвала Ясуева милицию, показала свои синяки, написала заявление. Албаста увели, бока в отделении помяли, карманы вывернули, предупредили, что оскорблять, тем более бить, женщин в России нельзя, но за деньги все можно.

С тех пор Албаст только изредка появлялся в своей роскошной московской квартире, по детям скучал.

А жена ему:

– Уходи, я не могу позволить, чтобы мои дети, как все Докуевы предателями стали.

– Чего? – замахнулся Албаст.

– Только попробуй, милицию вызову.

Их брак, изначально зачатый и вынашиваемый на представительстве должностей Ясуева, с его падением завершился выкидышем. Как и положено, женившийся по расчету Албаст Докуев пострадал сильно; считая себя благородным, уступая жене во всем, желая поскорее от нее избавиться, он лишился недвижимости в Москве, зато приобрел свободу жизни и политического выбора.

Особо не терзаясь, Албаст легко пошел на поклон к новому кумиру, ныне авторитетному человеку в России – спикеру Верховного Совета России. Некоторые трения, некогда возникавшие между ними – не помеха: родина в опасности, и нет врагов и друзей, есть, как у Англии, интересы.

Спикер, считавший, что лично породил генеральский режим в Чечне, явно просчитался. У президента-генерала кисть мягкая, нежная, а хватка – железная, и, оказалось не пластилиновый он, как обещал, а парообразный, и пар этот несносный – обжигающий, как туман зимой – густой, плотный, и как всякий газ – все ниши, все дыры, все поры занял, полностью подмял, узурпировал Чечню. И если откровенно, по душе, «до лампочки» спикеру эта Чечня, всего пару лет там жил, и то мучился, а ныне, что там мизерная Чечня, когда фактически под пятой почти что вся Россия, и вспоминать о родине негоже, так нет – клика президента-генерала в угоду московским противникам твердит, что Чечня-Ичкерия теперь в Россию не входит, а депутат от Чечни – спикер – нелегитимен; отзывается.

Рвет и мечет спикер, – сам породил, сам и убью – угрожает, и в Чечне начинается мощное оппозиционное движение.

Особых потуг для реванша в Чечне и не надо. За полгода правления революционеры, по традиции, ничего не создали – все кромсают, рушат, грабят. Единственное, в чем преуспел президент-генерал, так это в создании многочисленных полувоенных-полубандитских формирований, в организации парадов и торжественных приемов для восхваляющих его гостей, особенно из Москвы.

Амбициозный лидер, спикер, как и прежде Ясуев, допускает роковую для народа ошибку: собирает вокруг себя не сильных личностей – потенциальных конкурентов, а послушных болтунов, чревоугодников. Из этих, в основном ординарных людей создается координационный совет в количестве двенадцати человек, для них на нужды переворота выделяется сто миллионов рублей (деньги немалые), много оружия; есть информационная и прочая поддержка.

Председателем координационного совета избирается умно говорящий, мало, как спикер, в Чечне проживший толковый интеллигент. Чтобы интеллигент от прилива вдохновения в облаках не витал, к нему секретарем приставлен многознающий Докуев Албаст. И как ни странно, никто не возмущается, что у Албаста вся родня в верхах противника: то ли знают все, что это не фанатизм, а в угоду «ветру», то ли приказ есть, в итоге, Албасту сподручней, как опытному хозяйственнику, не политикой заниматься, а материально-техническим обеспечением, иначе, по-революционному – тылом.

Доверили «козлу оппозиции» капусту, а он распорядился ею как мог, как мыслил, как хотел. Словом, встретились на совещании обнищавший Докуев и его шеф, по традиции, нищий интеллигент, ныне надежда нации. И говорит умудренный секретарь:

– Зачем народу столько денег раздавать? Ведь мы рискуем, а вдруг убьют, кто тогда о наших семьях подумает? Давай, как положено, возьмем сразу аванс по десять миллионов, и… в бой.

Надолго задумался творческий интеллигент. И пока он пребывал в творческом раздрае, опытный взяткодатель Докуев сунул ему в портфель не десять, а пятнадцать миллионов, чтоб меньше колебался. А когда председатель на выдохе, смирился с обогащением, поступило новое, очень человечное предложение.

– А может, и оружие продадим? Ведь стрелять, убивать людей не гуманно!… перекуем «мечи на орала», а ты новые победные стихи для народа создашь, чем будешь убивать брата!

– Да-да, ты прав Албаст! Ты – настоящий патриот! Молодец!… Мы добрым словом и делом возведем здесь порядок, ибо мы древнейший, избранный Богом народ.

В Чеченской Республике простой люд уже недоволен режимом, к обозначенному дню – 31 марта 1992 года – много тысяч людей из притеречных и равнинных районов оккупировали центр Грозного, без труда захватили телецентр, здание правительства, все жизненно важные узлы, и в решающий момент, когда горе-интеллигенту оставалось только сесть в кресло, стукнуть кулаком по столу и гаркнуть: Я, вашу мать, здесь хозяин! Ты министр МВД, ты КГБ, ты в связи, а ты в финансах! – оппозиция забздела, в кабинет не вошла, готовую власть не взяла. В общем затрясся координационный совет, от всего отказался, бежал.

В отличие от лидера, простой секретарь совета Албаст Докуев не трус, не бежал, дождался, пока все оружие на рынках не продалось; и не предал – отказался от уговоров отца дать взятку родственнику президента, ныне старшему кадровику, и стать вице-премьером Ичкерии. Нет, Албаст не такой, не посрамит свое доброе имя – что такое вице-премьер в Грозном, когда за такие же деньги он может стать сразу замминистра целой России? Во всяком случае такой диалог уже по телефону состоялся; в Москве он отдал высокому чиновнику деньги, заполненную трудовыми доблестями анкету и ждет.

Собственного жилья у Албаста в Москве уже нет, снимать дешевые квартиры не к лицу, да и некогда; как назло, «Метрополь» и «Националь» на ремонте. Чтобы не портить имидж и, главное, быть постоянно рядом с Кремлем, он снимает номер «люкс» в «Интуристе».

Проходят недели, месяцы, полгода. Высокий московский чиновник – настоящий друг, честный человек, по крайней мере три раза в неделю он является к Албасту и за роскошным обедом в ресторане «Максим» (иначе Докуеву угощать не солидно), изрядно подпив, плачется, что все инстанции бумага прошла, что он (Албаст) всем нравится, особенно умом, и что уже и жена, и дочь президента России дали добро, просто сам президент то в разъездах, то пьян, то болен. И в доказательство своих речей, чиновник все чаще и чаще является не один, а в сопровождении известных генералов ФСБ, МВД, охраны президента и даже ГРУ. И все эти генералы в восторге от Албаста, от его умных речей, острых анекдотов, щедрости, красоты, лояльности.

Наконец дело решено. С трепетом входит Докуев в Кремль. В большом кабинете – не виданный доселе в телевизоре, но будоражащий фамилией слух, очень высокий чин ведет строгое собеседование. Отбор пройден, но надо доплатить еще столько же, и это не беда, за пару месяцев, будучи в должности, Албаст все восстановит.

Московские реформаторы оказались честными людьми. Албаст законно назначается двадцать вторым заместителем министра России, и вдруг буквально через неделю министра снимают, новый министр всех выводит за штат, а в чеченце Докуеве больше не нуждается. Албаст бросается к другу-чиновнику, требует вернуть деньги (хорошо, что рестораны не отрыгать), и тогда появляются знакомые генералы.

– Тебя обещали замминистром назначить? Назначили? А что ты еще хочешь? Еще только пикни! И вообще, проваливай в свою Ичкерию… пока живой… Понял? Чурка…

В течение многих месяцев, ожидая назначения, еще богатенький Албаст скрашивал свое вынужденное безделье девушками, коньяком, казино. Однако всегда соблюдал меру, дабы к утру, вдруг позвонят, быть в форме, в здравии, с ретивым блеском в глазах… Обманувшись, Албаст запил, загулял, а потом нашел место для срыва своего гнева – казино. Проигравшись вконец, еще дважды у отца и один раз у брата Анасби брал в долг под процент, и это проиграл. Потом стал брать в долг у друзей и знакомых – тоже проиграл. Когда стал не только нищим, а должником, когда жизнь потеряла всякий смысл, в далекой Чечне замаячил огонек надежды, проблеск светлого луча, новый всплеск волны против режима президента-генерала.

Дело в том, что глаголить о государственном суверенитете и независимости Чеченской Республики совсем недостаточно. Мало того, бить себя в грудь и кричать, что свободен, надо, как положено в мире, как сделали при развале СССР многие союзные республики, провести общенародный референдум: «Вы за независимость и суверенитет Чеченской Республики: «да» или «нет»? – или, хотя бы, вопрос по-другому: «Вы за Чеченскую республику в составе России: «да» или «нет»?

Президент-генерал что угодно говорит, только по цивилизованному пути идти не согласен; твердит – мы будем воевать, мы на колени Россию поставим, и при этом в неделю раз, а то и два поздней ночью в аэропорт Ханкала военные российские самолеты приземляются, не скрываясь, разве что ночь, генералы из Москвы прямо в президентский дворец приезжают, с президентом мятежной Чечни, о чем-то общаются, под утро, изрядно охмелев, улетают.

Как Сталин, по ночам работающий президент Ичкерии, утром отдыхает, и только к двум-трем часам пополудни под усиленной охраной на работу приезжает. Недосуг ему референдумы устраивать, он сказал «независимы», значит, достаточно. А на мир и цивилизацию ему чихать; у него в друзьях Ливия, Ирак, Судан, и почему-то Югославия…

За два года существования независимой Ичкерии к середине 1993 года республика в полнейшем кризисе: банковской системы нет, экономика отсутствует, пенсии и пособия на детей не выплачиваются, хаос во всем, преступность процветает. Лидеры республики объясняют все это проделками России, просят народ еще немного подождать, потерпеть, «шишками и соломой питаться, из шерсти носки вязать, готовясь к войне – подвалы рыть, а не дома строить». Однако чеченский народ хоть и малообразован из-за депортации, а все понимает, с холуйством в глазах обман не перенесет. С каждым днем ситуация обостряется, народ недоволен, и даже у президента власть номинальная. Вот и командиры чеченских воинских формирований объединяются, прямо по телевизору ультиматум режиму выдвигают, кажется вот-вот все решится, разум народа возобладает, и тут, как бы для консолидации оппозиционных сил, для правильного руководства народом, появляется мощная, финансово обеспеченная сила из Москвы во главе с общеизвестными лидерами.

На Театральной площади Грозного все разрастающийся, непрекращающийся митинг оппозиции. Поддержка народа колоссальная; есть громкоговорители, есть охрана, есть деньги, четкая организация, масса оружия.

И тут Докуев Албаст не растерялся, проявил расторопность, помчался в Грозный: его обняли, чуть ли не прослезились от радости, приняли сразу в штабе и даже поручили сверхважное, опасное задание – отпечатать в Ставрополе бланки предстоящего референдума. Албаст с заданием справился, правда, сопровождать бланки побоялся, через Домбу-Хаджи попросил подчиненных Мараби, потенциальных врагов, доставить груз в Грозный в штаб оппозиции, и только когда узнал, что бланки благополучно дошли, посмел выехать сам в сопровождении Мараби.

… Вот и Грозный с Терского хребта виден стал, скоро Албаст будет дома, рядом с любимой матерью; от этого радостно на душе, но не до конца – что-то кошки на душе скребут, что-то неладно.

Вроде дураком себя Албаст не считает, а толком понять ничего не может. Так, в прошлую весну, когда координационный совет власть захватывал, его отец, слезно просил сына его пожалеть, мол, старик, ничего в политике не смыслит, обманулся. И знает Албаст, что его отец, как и другие лидеры Ичкерии, говорят, и сам президент, спешно упаковывал чемоданы, вычисляя, в какую сторону бежать. А когда узнали, что председатель оказался трусливее их, они воспряли духом, вернулись во власть. Сейчас совсем иное. Домба-Хаджи одобряет решение сына, снисходительно улыбается, как кот с мышонком, игривые речи ведет, будто все заранее знает, абсолютно за нынешнюю власть не переживает и даже помогает противникам-оппозиционерам в доставке бюллетеней.

Наконец-то родные пенаты, как нигде ныне уютно и спокойно Албасту сидеть меж родителей, сытно есть.

– Как ты похудел, сынок, – жалится Алпату, скрывает слезу. – И это поешь, – пододвигает она первенцу еще одно блюдо. – Поизносился весь… Давай я у Анасби костюм для тебя попрошу.

– Не надо, – с едой во рту отвечает Албаст, – завтра референдум, мы возьмем власть, и мне обещан пост любого министра.

– Хе-хе, – усмехнулся не злобно отец, – вашего референдума не будет.

– Как это не будет? – поперхнулся Албаст.

– Вот так, – улыбается Домба-Хаджи. – Давай я тебя лучше министром здесь поставлю… А то в долгах погряз.

– Да ты что, Дада? Я ведь в оппозиции!

– Какая «позиция-оппозиция», деньги делать надо. Большим ты сынок вырос, а ума не набрался. Черное от черного отличить хочешь. Помнишь, как мы с одной бочки вино разливали, какие угодно этикетки клеили, вот и сейчас с одного кабинета нами руководят, как хотят обзывают, разводят.

– Дада, не все продажны, как ты думаешь…

– Конечно, не все, но кого надо, давно купили,… иначе миллионами ворочать не позволили бы.

– Я не пойму тебя, Дада, – вскочил Албаст. – Сейчас последнее заседание штаба перед референдумом.

– Да сиди дома, – советует отец, – зря идешь, они тебе то же самое скажут.

Албаст трепу отца не верит. «Совсем старый стал», – думает он. Однако попав на заседание штаба передумал; то ли прозорлив отец, то ли все знает.

– Нечего более митинг продолжать, – настаивает новый лидер оппозиции, – это и недемократично. Иностранные наблюдатели могут потом нас обвинить в вооруженном давлении на массы. Сегодня митинг распускаем, расходимся по домам отдыхать, а завтра с утра всех убеждаем идти на референдум.

Домба-Хаджи оказался прав, референдум не состоялся. В четыре часа ночи здание мэрии Грозного, где находится штаб оппозиции и бюллетени в подвале, окружили преданные гвардейцы президента. Артиллерийский залп и взрывы гранатометов сотрясли центр города.

В загоревшемся, окруженном здании находилось человек двадцать вооруженной охраны, в основном молодых ребят. Требованию нападавших сложить оружие и сдаться, юноши, поверив, подчинились, но как только они остались без оружия, их стали расстреливать. Кое-кто в темноте попытался бежать, многих догнали, добили.

– Кто еще митинговать хочет? – появился в телевизоре на следующий день лидер нации. – Вот что будет с врагами народа, – на экране сгоревшая мэрия, кровь на асфальте. – Хе-хе-хе, я для свободы родного народа столицу не пожалею, только каждый третий останется в живых, но он будет счастлив и свободен! И столицу мы в новом месте построим! На то эти руки есть, свободная воля есть, и весь цивилизованный мир за победу над Россией нам миллиарды даст. Поняли? Ждите и терпите! А врагов мы не пощадим, всех накажем.

Видя и слыша это, Албаст в подвал подался, Алпату своей жизнью будет защищать первенца, у двери в погреб села, топор в руки взяла.

– Да ты что?! – смеется Домба-Хаджи. – Ничего не будет, так, двух-трех самых хилых и беззащитных для видимости посадят, а вас – лидеров пальцем не тронут, небось еще спасибо скажут.

– А спасибо-то – за что? – трясется все равно Албаст.

– Как «за что»? Я присутствовал на одной встрече с вашим лидером так называемой оппозиции. Так вот он говорил, что полный чайник вскипит, потом недопитый остывает, а дров и огня уже нет, израсходовали. Он это, как я помню, красивым словом назвал, по-моему, энтропия… Объяснял, что энергия в мире не исчезает, она взаимопревращаясь, теряет работоспособность… Короче, пар выпущен.

– А кто еще, кроме тебя и лидера, при разговоре был?

– Не скажу, – лыбится Домба-Хаджи, – лучше ты скажи, кем в Чечне хочешь быть?

– Нет, сынок! Не поддавайся соблазну! – закричала Алпату. – Хоть ты, Албаст, не лезь в это дерьмо. Я умоляю тебя! Хоть ты человеком останься, не приведут они к добру, ведь ты-то своего отца знаешь…

– Замолчи, дура! Что ты в политике, да и в жизни понимаешь? Разжирела на моем горбу, умной стала. Хочешь, голодай как все, на базарах в мороз и зной сутками стой, своих внучек в проститутки отдай…

– Вот-вот, вот к чему вы народ привели! Ублюдки!

– Замолчи, сука! – замахнулся Домба-Хаджи.

– Не трожь мать! – вступился Албаст, легко оттолкнул отца.

– Хм, тоже мне, защитник! Как нищий стал, облагородился: о матери, народе, родине вспомнил! А чем ты раньше, когда миллионы у народа воровал, думал? Пойдешь министром – долги отработаешь.

– Нет, сынок, уезжай… я тебе деньги дам.

– А у тебя откуда деньги? Значит, ты меня обворовала?

Вопли, проклятия, ругательства и плач наполнили дом, двор Докуевых, и так это долго длится, и все несносней мат, что двое охранников Домбы-Хаджи вышли за ворота, а сторожевые псы, скуля, полезли в погреб… После обличительно-ликующих речей лидеров Ичкерии по телевизору, передачи прекратились, одновременно погас свет в городе. Непроглядный мрак и гробовая тишина овладели столицей, где-то в зарослях Сунжи протяжно, истошно завыл зверь.

– Неужели в городе волк? – испуган голос юного охранника.

– Все мы волки… гордись! – с хрипотцой ответил второй.

И вновь тишина, только изредка в разных концах автоматные очереди, и охранники Докуева гадают, когда выстрелы в воздух, когда в цель… может в живую…

Грозный. 1993 год. Город снова сдан, но еще стоит.

Content

Канта Ибрагимов
Седой Кавказ

Часть I

Часть II

Часть IIIa

Часть IIIб

Часть IIIв

Часть IVа

Часть IVб

Часть IVв

Часть IVг